Тренировочный День 10

Глава 1

Глава 1

Стадион «Пахтакор» гудел, как растревоженный улей. Сентябрьское солнце Ташкента не знало пощады — оно висело в безоблачном небе раскалённым медным тазом, заливая ослепительным светом открытую волейбольную площадку в центре арены. Красная синтетическая дорожка вокруг поля излучала марево, от которого фигуры людей на дальних трибунах дрожали и расплывались, словно миражи в пустыне.

Бетонные ступени амфитеатра были почти заполнены публикой. Почти пять тысяч зрителей — небывалая цифра для женского волейбола — превратили трибуны в пёстрое лоскутное одеяло. Обычно такие цифры тут собирались на футбольные матчи, однако и Ташкентский «Автомобилист» был весьма уважаем местными болельщиками, женский волейбол может быть весьма зрелищным видом спорта, не говоря уже о том, что волейболистки из местного клуба сами по себе были приятным для глаз зрелищем.

Белые рубашки и платья перемежались яркими узбекскими тюбетейками, пёстрыми платками и атласными халатами. Кое-где в толпе мелькали красные флаги с серпом и молотом, транспаранты «Автомобилист — гордость Узбекистана!», «Даешь победу, девчонки!» и «Каримова — наш кумир!». Где-то в самом углу ютился одинокий плакат «Мы за Колокамск!», привезенный немногочисленной группой поддержки, приехавшей в Ташкент ради этого матча. На первый взгляд болельщиков от сибирского города было едва ли десяток-другой.

Над восточной трибуной, где расположилась местная команда поддержки, натянули огромный тент из полосатой парусины — единственное спасение от безжалостного солнца. Под ним, как под шатром восточного базара, расположился духовой оркестр Ташкентского производственного предприятия имени Чкалова.

Сама волейбольная площадка выглядела оазисом порядка посреди этого праздничного хаоса. Обычное футбольное поле сегодня было перестроено в угоду соревнованиям, нанесена белоснежная разметка, начерченная, кажется, по линейке самим главным архитектором города. Сетка натянута струной — ни единого провисания. По углам площадки стояли линейные судьи в белых панамах, похожие на колониальных чиновников из старого кино.

Западная трибуна, куда падала тень от козырька, была отдана партийному начальству и передовикам производства. Здесь царила относительная прохлада и чинность — мужчины в светлых костюмах обмахивались программками, женщины прятались под зонтиками от солнца. В самом центре, в ложе, украшенной кумачом и гербом Узбекской ССР, восседали секретарь обкома и директор автозавода — главный спонсор «Автомобилиста».

Воздух дрожал не только от жары, но и от напряжения. Это был первый матч сезона, и весь Ташкент, казалось, собрался здесь, чтобы поддержать своих. Запах пота, горячей самсы из буфетов, сладкой дыни и пряной пыли смешивался в густой, почти осязаемый коктейль. Где-то на верхних рядах уже запели «Учкудук — три колодца», и песня волнами покатилась по трибунам.

Из-за бокового прохода, как раз под звуки «Учкудука», первыми вышли волейболистки ташкентского «Автомобилиста». Девушки в светло-синих футболках с белыми номерами и полосами шли уверенно, сдержанно приветствуя трибуны короткими взмахами ладони. Следом, появились гостьи из далекого Колокамска, в строгой красно-белой форме.

На середину площадки по ровной охряной дорожке уже выдвинулись арбитры, и под их призывные жесты обе команды выстроились в линию, лицом друг к другу. По традиции последовал обмен рукопожатиями.

Капитаны шагнули вперед. Каримова из «Автомобилиста» — высокая, статная, уверенная, с черной капитанской повязкой на плече, уверенная и спокойная. Из рядов «Стальных Птиц» вперед шагнула Мария Волокитина, по-спортивному собранная и серьезная. Судья в белой панаме вынул особенную монету — по одной стороне нарисован волейбольный мяч, по другой — фирменная эмблема чемпионата. Разыгрывалось право первой подачи.

— Орел. — говорит Гульнара Каримова.

— Решка. — пожимает плечами Мария Волокитина.

В воздух серебряной рыбкой взмывает крутящаяся монета, падает в подставленную ладонь, судья с звонким шлепком прилепляет монету к предплечью и осторожно — разводит пальцы, демонстрируя всем результат.

— Право первой подачи у «Автомобилиста» — сухо роняет он: — право выбора стороны площадки у «Стальных Птиц».

— Восточная сторона. — ни капли не поколебавшись отвечает Мария Волокитина. Судья кивает. Выбор сделан — начальная церемония завершилась. Каримова сделала шаг вперед и протянула раскрытую ладонь своей сопернице. Волокитина в ответ протягивает свою руку и они обмениваются рукопожатиями.

— Не расстраивайся ты так. — улыбается Гульнара Каримова: — у вас еще все впереди. Жалко что вылетите с турнира на первом матче, но я уверена что вы сможете показать себя в области.

— Это мы еще посмотрим. — отвечает ей Мария: — кто с турнира вылетит…

— Что же… удачи. Вам она понадобится. — Каримова поворачивается к ней спиной и уходит, давая понять, что разговор окончен.

— И тебе удачи. — говорит ей вслед Волокитина и отходит к своим, где ее встречает Виктор и девчонки.

— Наша восточная сторона. — говорит она: — выбрала сторону, Каримова выиграла подачу.

— Ничего. — говорит Виктор: — ничего страшного. Зато мы играем на стадионе, покрытие лучше, чем я ожидал, не песок. На твердом было бы лучше, зато Лиля не ушибется, когда опять падать и кататься по полу будет.

— Это точно. — усмехается Волокитина и поднимает голову, прищуриваясь на яркое солнце: — хорошо что ты второй комплект формы взял, не только красно-черное. В красно-черном мы бы тут зажарились.

— Ладно. — Виктор хлопает в ладоши, привлекая внимание: — девчата, играем, как и говорили. На первую партию полный состав от Комбината — Волокитина, Маслова, Салчакова, Федосеева, Изьюрева и Чамдар. Помните особенности открытой площадки, делайте поправку на ветер. Алена, старайся подбирать выше, приседай чуть пониже и можешь себя не беречь, мы тебя все равно заменим во второй партии. Все всем ясно? Ну, в добрый путь! Надеемся на вас. — он снова хлопает в ладоши.

— Ждите нас на скамейках, «сырники». — роняет Маслова: — сейчас мы Каримовским жопку надерем.

— Ты сперва мяч принимать научись и надиралку отрасти. — советует ей Светлана Кондрашова: — ни пуха вам там.

— К черту. — девушки занимают свои места на площадке. Напротив них уже встали игроки «Автомобилиста».

— Ага. — говорит Наташа Маркова, поправляя очки: — они основным составом сразу вышли. Каримова-Воронова-Рахимова-Пак.

— У них тоже своя Лилька есть. — указывает Арина Железнова: — поглядите, тринадцатый номер, мелкая совсем!

— Это Усманова Малика, ей девятнадцать, она либеро, берет «мертвые мячи», в этом она на нашу Бергштейн похожа. — кивает Наташа Маркова, сверяясь со своими записями: — Железнова! Я же позавчера и вчера вам всем про них рассказывала, ну! Ты чего, спала что ли на лекциях? Усманова Малика, девятнадцать лет, самая младшая в команде, застенчивая, краснеет от комплиментов, при звуках флейты теряет волю…

— Серьезно? — интересуется вставшая рядом Лиля: — где бы флейту добыть? Интересно что с ней можно сделать пока она волю потеряла…

— Это шутка, Бергштейн, не начинай тут планы строить. Нет, правда, я вам все про них рассказала, а вы ничего не помните! — возмущается Наташа.

— Да тише, вы, сороки! Матч сейчас начнется! — шипит на них Света Кондрашова и все обращают внимание на площадку. Тем временем судья коротким свистком оповещает о начале матча, с трибун несутся выкрики и слова поддержки местной команде.

Гульнара Каримова в строгой светло-синей форме с белыми полосами — взвешивает мяч в руке, прищуриваясь и вглядываясь в команду соперников.

— Ей двадцать четыре года, значит по восточному гороскопу она — Бык. — бормочет себе под нос Наташа Маркова: — к гадалке не ходи силовая подача будет. Она из тех кто к цели идет как бульдозер…

Удар! И белый мяч исчезает в глубокой синеве неба над стадионом. Марина Миронова подается чуть вперед и трогает за плечо Маркову: — Наташа? Это не похоже на силовую подачу…

— Твою за ногу! — хватается за голову Наташа, когда мяч стремительно возвращается с небес и беспрепятственно падает на край площадки, Салчакова пытается что-то сделать, но поскальзывается и едва не падает, замерев в неудобной позе.

— Я чего-то не понимаю… — говорит Марина: — что вообще происходит-то?

— Тайм-аут! — кричит Виктор и для убедительности ставит одну ладонь над другой, образуя букву «Т»: — тайм-аут! Пять минут!

— Тайм-аут происходит. — объясняет Наташа Марине, пристально глядя как Виктор выходит на площадку и о чем-то говорит с судьей: — Витька чего-то заметил не то. Так и знала, что просто так мы с Каримовскими не разойдемся. Вот же стерва…

— Это же была не силовая подача, а свечка. Зачем она свечку запулила? Да еще и так высоко? — гадает Марина.

— Это особенности открытых площадок. — поправляет очки Юля Синицына: — здесь нет потолка, а в правилах соревнований ничего не сказано об ограничении высоты подачи. В теории ты его хоть в стратосферу можешь запустить… однако, чем выше летит мяч, тем труднее предсказать его траекторию, плюс на открытых площадках присутствует ветер. Однако если ты все же сможешь рассчитать траекторию мяча так чтобы он упал в пределах площадки противника, то чем выше ты пошлешь мяч — тем большую скорость он наберет в падении. Тем сложнее его принимать — когда он летит отвесно вниз, вертикально вниз. Рассчитать куда именно он упадет намного сложней. Скоростной, падающий под углом в девяносто градусов к поверхности площадки мяч… взять такой очень сложно.

— Не только в этом дело. — вмешивается в разговор Светлана Кондрашева: — солнце. Когда мяч висит высоко, то все вынуждены головы задирать, а солнце в зените. Мало того, что ни черта не видать из-за этой свечки, так еще и глаза все напрягают, посмотри-ка вверх несколько секунд, сразу слезы навернутся. Грязно играет «Автомобилист»… она так будет свечку за свечкой посылать, у наших девчонок солнечные зайчики в глазах плясать будут. Смотри как Каримова подала — выставила свечку, а сама потом вверх не смотрит, смотрит как принимать будут и все ее девчонки тоже. После такой свечки наши ни черта внизу видеть не будут. Открытая площадка…

Тем временем к команде возвращается расстроенный Виктор, он вытирает руки о штаны и вполголоса поминает всех святых. Мяч возвращается в руки капитана «Автомобилиста», и она с легкой улыбкой подбрасывает его перед собой.

— Вот тебе бабушка и Юрьев день. — говорит Виктор, глядя как очередная «свечка» выстреливает в воздух сразу после свистка судьи. Мяч снова исчезает в синеве, снова возвращается вниз, набрав скорость и появившись из ниоткуда, но внизу его все же успевает перехватить Анна Чамдар, в падении, в последний момент, вытянув предплечье… мяч вылетает за площадку, его возвращает на место Алена Маслова, направив в сторону Салчаковой, которая пробивает мяч на сторону противника, ничего иного с ним она не может сделать, уж больно неудобный мяч получился. На стороне «Автомобилиста» мяч принимает невысокая девушка с номером «тринадцать» на футболке, она аккуратно вывешивает его в центре, к мячу разбегается высокая и мощная девушка с номером «семь», но вместо того, чтобы переправить его через сетку мощным ударом — она подвешивает его прямо над самой сеткой! Со стороны «Стальных Птиц» в воздух взмывают Салчакова и Федосеева, перекрывая полет мяча… но «семерка» и не собиралась направлять его через сетку, а просто подвесила в воздухе…

И когда Салчакова и Федосеева подчиняясь неумолимой гравитации — опускаются вниз, тогда над сеткой выпрыгивает девушка с черными косичками и в тюбетейке на голове, с номером «восемь» на футболке, она взмахивает рукой и…

— Аааа! — взрывается криком стадион: — ааааа! — несутся отдельные неразборчивые выкрики, стадион ликует.

— Очко команде хозяев. — кивает судья и счет на табло меняется. Виктор с досадой щелкает языком.

— Семерка у них — это Воронова Надежда, тоже кстати сибирячка, из Новосибирска. Нападающая, мощная и сильная девушка. Говорят, что стихи пишет, как наша Юлька Синицына. — подает голос Наташа Маркова, сверяясь со своими записями: — а восьмерка, доигровщица — Зульфия Рахимова, у нее прозвище «Газель», быстрая и высокая, хорошо добивает, ну вы видели. Про нее шепчутся что она с тренером мужской команды по футболу встречается, а он женатый.

— Ты, Маркова, сплетница в масштабах всей страны оказывается, а не только Колокамска!

— Я, между прочим, сведения собирала! Как разведчица!

— Как-то наши сегодня странно двигаются. — говорит Марина: — на тренировках они по-другому себя ведут…

— Это потому, что покрытие — травяное. — говорит Виктор и вздыхает: — и трава какой-то гадостью смазана, типа масла… скользко там. Я думал, что они нас на песок выгонят, а они вон как решили… спорт высоких достижений. Формально ничего не нарушено, судья сказал, что трава пестицидами опрыскана, дескать никаких нарушений.

— Но… а как же тогда они играют? — моргает Марина, глядя на сторону «Автомобилиста», где Гульнара Каримова снова прокручивает мяч в руке, готовясь к подаче: — им же тоже скользко?

— А ты им на ноги посмотри. — советует Виктор: — у них на ногах футбольные бутсы с шипами. И мы как раз на футбольном поле стоим. Для футболиста трава с пестицидами значения не имеет, у них шипы прямо в землю впиваются. А мы в кроссовках для зала, с плоской подошвой…

— Вот негодяи! Но… на это надо жалобу подать!

— Уже пытался. — отвечает Виктор: — видела же, тайм-аут объявил, пытался все судье объяснить, но толку-то. Судья местный, от федерации тут какой-то сморчок, который и слышать ничего не хочет, дескать правила для всех одинаковы и условия тоже, играете на одной площадке, после партии поменяетесь местами. Обувь… обувь каждая команда самостоятельно выбирает, хоть в кирзовых сапогах играйте.

— И что теперь делать? — удивляется Марина: — так же нечестно!

— Что делать? Играть. — отвечает Виктор: — играть так, чтобы выиграть несмотря ни на что. Убедительно и однозначно. — он смотрит как Каримова снова подает свою невероятную свечу и качает головой: — и как у нее получается в пределах площадки попадать? Ветер же!

— Надо Лильку выпускать. — говорит Светлана Кондрашова: — ничего против Масловой не имею, но она не справится. Скользкое покрытие, сверхвысокие свечки, солнце в лицо, скорость возврата мяча на площадку… надо Лильку выпускать.

— Я готова! — подпрыгивает от нетерпения Лиля: — выпустите меня!

— Мы ж решили, что первую партию Маслова отыграет… а то Лиля потом устанет. Играем как есть. — отвечает Виктор.

Светлана не говорит ни слова, складывает руки на груди и смотрит на площадку. Каким-то невероятным способом Алена Маслова все же принимает мяч, но он вылетает за пределы площадки так, что никто не может его перехватить. Стадион ликует, еще одно очко команде «Автомобилиста»!

— Так мы всухую сейчас продуем… — бормочет она себе под нос: — три ноль уже…

— Может мы тоже сумеем футбольные бутсы достать? С шипами? — спрашивает Марина, повернувшись к Виктору: — чтобы по траве бегать?

— Новая, не разношенная обувь… с непривычки все себе мозоли натрут и еще хуже будет. Нагрузка на голеностоп изменится… не вариант. Вот если был бы способ шипы к нашим кроссовкам прикрутить, к привычной обуви…

— Может мы девчонкам солнцезащитные очки выдадим? — предлагает Наташа Маркова: — чтобы глаза берегли, когда за свечкой в небо смотрят?

— Тоже нет. — отвечает Виктор: — очки у нас есть, но толку от них не будет. Мяч сверху возвращается вниз, и тут уже очки только мешать будут. Нет. Но кое-что можно сделать, да. Секундочку! Я сбегаю, Николая найду!

— Передай ему что он хам и я на него обиделась, — говорит Марина, скрещивая руки на груди: — все равно же в Ташкент приехал, а говорил дела у него! Могли бы все вместе приехать. И в одном номере остановиться. Романтическая поездка вышла бы!

— Это ты ему сама передавай, он мне сейчас совсем для другого нужен…

Глава 2

Глава 2

Мария Волокитина, капитан команды «Стальные Птицы»

— Тунц! — звонкий шлепок по мячу и тот взмывает свечой высоко в воздух, пропадая из виду в густой синеве неба.

— Ленка! — коротко бросает Маша Волокитина, делая шаг назад: — сама, не трогай!

— Поняла! — так же коротко звучит ответ. Увидеть темное пятнышко мяча в синеве неба, да еще и против солнца — нелегкая задача. Точно определить куда именно он падает — задача еще сложнее. Она ищет темное пятнышко вверху, прищуривая слезящиеся глаза и стиснув зубы. Ага, вот он! Определить куда именно упадет — сложно, но она уже поняла, что мяч с подачи Каримовой «свечой» — никогда не падает у сетки на первой линии и практически всегда падает у самого края площадки… где стоит она и Аня Чамдар. Упадет левее — к Ане, правее — к ней. Потому она и приказала Алене Масловой стоять на месте и не дергаться, не путаться под ногами. Да, Алена сумела отбить такой мяч дважды, но оба раза они с ней чуть головами не столкнулись, а во второй мяч и вовсе за площадку улетел…

— Чамдар — стоять! — выкрикивает она, наконец заметив темное пятнышко в небе, присаживается чуть ниже, готовая передвинуться в любую сторону, чувствуя, что не успевает! Мяч уже набрал скорость и летит к земле словно маленькая комета!

Решение принимается мгновенно, и она не колеблется. Такие вот решения принимаются за долю секунды и колебания тут смерти подобны, брать мяч, падающий на край площадки или нет? Если ты верно рассчитала траекторию и убрала руки, замерла как в детской игре «Морская фигура замри!», если не шевельнулась в ситуации, когда на тебя несется бешеный бык а ты стоишь одна-одинешенька в поле… и если мяч все же пролетит мимо площадки, ударится о землю за линией разметки, а последним кто притронулся в нему будет игрок другой команды — то ты выиграла. Честь тебе и хвала, молодец, возьми с полки пирожок. Но если ты вот так замрешь, а мяч ударится внутри линии разметки, на площадке, если яростный бык снесет тебя — то ты проиграешь подачу. Снова. Очень трудно сохранить ясность в голове и не дернуться в сторону мяча, когда ты не уверена — пролетит тот мимо площадки или нет… но не может же эта Каримова так точно и безошибочно просчитывать траекторию своей подачи «свечой», мяч вверх едва ли не на двадцать метров летит, достаточно легкого дуновения ветра и все — траектория изменится. Никто не может вот так просчитывать… это невозможно. Тем более — столько раз подряд, она должна когда-нибудь ошибиться!

Она успевает зажмурить слезящиеся от солнца глаза и слышит тихий свист и удар мяча о травяное покрытие. Где-то там далеко за пределами ее восприятия — взревел стадион. Радостно? Одобрительно? Или все же — огорченно?

Она открывает глаза и видит, что все девчата из команды — смотрят на нее. Сглатывает комок в горле. Она — просчиталась? Мяч снова упал на площадке? Она сглупила и скомандовала всем стоять, а потом сама замерла как вкопанная и они проиграли еще одно очко? Подвела всех…

— Аут! Очко команде гостей! — громкий крик судьи возвращает ее в реальность: — переход подачи!

— Машка ты гений! — выкрикивает Алена Маслова: — так стояла! Хладнокровная как форель!

— Волокно молодец. — похлопывает ее по плечу Валя Федосеева: — сдвигаемся по кругу.

— Молодчина. Наш капитан. — говорит Айгуля Салчакова: — я в тебя верила.

— Все, хватит. — Маша прерывает похвалы: — играем. Сдвигаемся. Валя — с тебя подача. Как мы и думали… — она кивает на мяч, который им подают из-за разметки: — гелий. И перекачан.

— Поняла. — кивает Валя Федосеева и принимает белый мяч, пару раз подкидывает его в воздух на ладони, привыкая к весу: — сколько ж тут атмосфер? Как литой…

— Я себе руку отбила. — жалуется Алена Маслова и демонстрирует здоровенный синяк на предплечье: — бьет как молотком.

— Играть сможешь? — забеспокоилась Маша: — что с рукой? Связки?

— Смогу. — пожимает плечами та: — это ж предплечье. Но еще парочка таких ударов и все… особенно если связки потяну или крупные мышцы отобьет. Витька сказал, что мне нужно первую партию отстоять.

— Героизма не надо. — говорит Маша, выпрямившись: — не хватало нам тут героизма. Может все же тебя на скамейку отправить?

— Не… — мотает головой Алена: — тогда Лильке в два раза тяжелей придется. Ей тогда всю игру стоять, а ты знаешь как она энергию на площадке тратит.

— Смотри. Если что — сразу руку поднимай. — Маша хлопает в ладоши: — по местам. Валя — твоя подача!

— Сделаем, капитан! — коротко кивает Валя и встает в угол, взвешивая белый мяч на ладони. Маша уходит на свою позицию и оглядывается. Из-за разметки на них смотрят взволнованные девчонки, она видит как нетерпеливо подпрыгивает на месте Лиля Бергштейн, как неподвижной статуей рядом с ней стоит Юля Синицына, скрестив руки на груди сидит Светлана Кондрашова. Рядом с ней с озабоченным лицом стоит Жанна Владимировна и в груди у Маши легко колет шип сомнения — нужно было эту Маслову ей показать, она же медик в команде, а не самостоятельно решения принимать. Она специалист, ей за это деньги платят, а ну как сломает себе что Маслова… да и насколько хорошо она играть сможет, такой синяк, наверняка больно. А боль сковывает движения даже у самых волевых людей, мешает концентрации… надо было с Жанной Владимировной посоветоваться. Но они уже встали в позицию… и где этот Витька? Почему его нет среди всех, куда он опять подевался?

Короткий свисток судьи и она поворачивает голову обратно, снова вовлекаясь в игру. Валя Федосеева, думает она, неочевидный выбор для первой подачи, очень неочевидный. Она и сама неплохо подает, звание «лучший бомбардир области» у нее давным-давно, она может и срезать, и закрутить. Юля Синицына тоже отличный выбор, ее подачи математически точные и даже какие-то коварные, что ли, брать их — сплошная морока. А первая подача в игре задает тон. Каримова ошиблась, буквально на пять-десять сантиментов, но ошиблась. Еще когда Алена Маслова на предплечье приняла подачу, выбросив мяч за пределы площадки и заработав себе здоровенный синяк, еще тогда она поняла, что не так с подачей Каримовой. Три подачи… и два раза мяч приземлялся на грани, на самом краю площадки, буквально на линии разметки. Впечатлённые первым разом они старались принимать эти мячи, полагая что противник не ошибается. На самом деле такие подачи «свечой» на открытой площадке имели свои недостатки и даже такой виртуоз мяча как Гульнара Каримова — не могла полноценно просчитать траекторию и управлять полетом мяча. Подача такой высокой свечой — это всегда риск. Они могли бы даже не смотреть вверх, не суетиться, а просто стоять на своих местах, не тратя время и силы… вероятность что Гульнара промажет своей «свечой» — достаточно велика. Рано или поздно она ошиблась бы… но так как мяч падает сверху, то факт ошибки не очевиден, стоящему на земле трудно рассчитать траекторию мяча и предсказать аут. Для игрока на площадке мяч падает прямо на него, прямо в голову и решение принимать мяч — очевидное. Когда же мяч приближается, то он уже набрал скорость и даже если игрок видит, что мяч пролетит мимо — он не успеет принять решение «не брать мяч» — потому что решение уже принято. Скорость падения мяча и особенность траектории — вертикально вниз, все это вкупе — делает точное попадание не обязательным. Игроки все равно потянутся к мячу, инстинктивно.

Она потопала ногами по травяному покрытию, расставила ноги пошире и слегка поморщилась от того, что кроссовки немного скользили на этой траве. Они не подстригли траву как полагается, оставив ее чуть длиннее и опрыскали каким-то желтым, маслянистым составом… издалека не видно, но если присесть и приглядеться, то заметно. В результате гладкие, резиновые подошвы кроссовок, приспособленные для игры в зале — слегка проскальзывали. Не так уж сильно, чтобы падать и кататься как на льду, но достаточно чтобы отвлекать дополнительное внимание. Возникает неуверенность в своих силах, в том, что ты сможешь в нужный момент дернуться, сорваться с места, оказаться там, где ты нужна… внутри нее снова поднялась волна раздражения и злости, но она привычным усилием справилась с ней, преобразуя злость и раздражение в силу и спокойствие.

Ну и ладно, подумала она, ну и пусть. Мы сделаем все, что должны сделать и ни каплей меньше, а то может и больше…

— Капитан? — спрашивает у нее Валя и Маша — кивает ей головой. Валя поднимает руку, давая судье понять, что готова подавать. Раздается свисток. Неочевидный выбор — Валя Федосеева с правом их первой подачи… с первого взгляда. Но это если не знать, что мячи накачаны гелием и не просто накачаны, а перекачаны. Такой мяч намного быстрее чем обычный, обычным мячом «свечку» Каримовой никак не сделать, даже если очень постараться. Обычный мяч в падении не набирает такую энергию, не летит подобно пушечному ядру. И никто в команде, ни сама Маша Волокитина, ни Юля «Черная Птица» Синицына, ни эта «гений поколения» Железнова — не смогут ударить так как Валя.

— ТУНЦ! — звонкий шлепок по мячу и тот словно исчезает в воздухе! Исчезает, чтобы появится уже на половине площадки соперниц!

— Хэк! — отбивает подачу высокая «семерка», не принимает, а именно — отбивает! Маша выпрямляется, удовлетворенно хмыкнув про себя. Такую подачу принять… даже у Лильки проблемы были бы. Слишком быстрая, слишком силовая… Валя научилась бить предплечьем, подавать срезанную подачу, прямо над сеткой в прыжке. Принять — значит контролировать куда мяч полетит после приема, а в идеале — направить туда, куда нужно команде. Доигровщице или нападающим. Отбить — значит просто не дать мячу упасть в пределах площадки, а куда после этого мяч полетит…

— Аут! Очко команде гостей! — заявляет судья, когда мяч, отбитый «семеркой» команды соперников — вылетает далеко за пределы площадки.

— Молодец Валюша, — говорит Маша, краем глаза отмечая счет на табло. Три-два. Как она и думала — трюк сработал.

— Собрались! Ну! — кричит на той половине площадки Каримова: — Воронова! Твой фол! Не видишь куда летит⁈

Тем временем улетевший далеко мяч возвращают на площадку и передают Вале Федосеевой. Она вопросительно смотрит на Машу, и та кивает головой. Валя кивает в ответ и подкидывает мяч на ладони, становится в позицию, поднимая руку.

Маша разминает шею, ожидая новой подачи и внимательно изучая соперниц. Тем временем капитан команды «Автомобилиста» — что-то командует, но вполголоса, за гулом стадиона не разобрать. Что бы она, на месте Каримовой скомандовала? Внезапное озарение мелькает у нее в голове, и она поворачивает голову назад, ловит вопросительный взгляд Вали и качает головой. Нет, Валюша, не надо. Все, с силовыми подачами закончили, по крайней мере пока. Каримова поняла, что силовая подача Вали — такой же риск как ее «свеча», из-за скорости и силы удара траектория мяча перестает быть пологой, он летит практически прямо, а это значит, что, если никто не станет его принимать, никто его не коснется — он вылетит за пределы площадки. «Семерка» команды соперников, Надежда Воронова — совершила ошибку, приняв такую подачу. И Гульнара Каримова тут же обратила внимание на эту ошибку, она наверняка сказала своим чтобы не принимали силовые подачи… что же на этот случай у них есть еще один финт в рукаве. Сперва она думала, что пройдут как минимум две силовые, а уже потом Валя переключится, но судя по скорости реакции Каримовой и ее командам — у них нет такой возможности.

Валя тем временем показывает судье что готова подавать, звучит свисток и она подкидывает мяч вверх… взмывает вслед за ним в воздух, прогнувшись в пояснице так что всем становится очевидно — будет силовая подача! Будет мощный, сметающий удар по мячу, со всей силой и энергией заряженного, натянутого как боевой лук тела!

Звонкий шлепок по мячу! Маша следит как тот — летит на сторону противников, чувствуя что все удалось. Валя сделала вид что зарядит со всей дури, а на самом деле мяч пролетел «сопелькой», едва коснувшись сетки и сразу же начав падать вниз… отлично! Перехватить такой мяч, когда только что поступила команда «не трогать силовые подачи!» — это…

— Иииии! — под падающий мяч с тихим писком бросается «тринадцатая», невысокая либеро и отбивает его! Не просто отбивает, а перенаправляет мяч в среднюю зону

— Алди! — мяч принимает Каримова и мягко подвешивает его над сеткой на своей стороне: — килнэ!

— Блок! — выкрикивает Маша и сама бросается к сетке, шаг, другой и прыжок! Краем глаза она замечает как рядом с ней в воздух взмывает Салчакова, выставив руки вверх, над сеткой!

— Ха! — одновременно с ними в воздухе оказывается «восьмерка» «Автомобилиста», удар! Мяч отлетает от выставленного блока, от рук Айгули, отлетает назад на сторону соперниц, но там его снова подбирает «тринадцатая»!

— Алди! — мяч перенаправляет номер «четыре», Светлана Пак, она передает его назад, за спину, Каримовой! Каримова заносит руку и Маша вдруг понимает, что она уже видела эту стойку, видела как она вот так — замахивается… удар!

— Все назад! — командует она: — назад! Свеча! Не трогать!

— Тск! Снова! — выплевывает слова Салчакова, задирая голову. С места срывается Алена Маслова, она прыгает вперед и… принимает мяч! Времени раздумывать нету, и Маша делает два шага назад, подхватывает мяч и перенаправляет его к сетке. Там примут, должны принять… и правда, мяч принимает Аня Чамдар и тут же, не делая паузы — отправляет его через сетку. Времени на планирование сложных комбинаций нет, они и так выбрали свой лимит на передачу мяча на своей половине… так что выбирать не приходится. Такой вот мяч — подарок другой команде, и он сразу же подвешивается над сеткой, а с места берут разбег сразу три девушки! «Четверка», «восьмерка» и «тринадцатая». Исключив либеро «тринадцатую», Маша тут же смещается чуть назад, будет сильный и резкий удар, будут резать… но как? Пайп?

— Блок! — кричит она, в то же время сама смещаясь назад, чтобы перехватить мяч если блок не сработает, если девчонок обманут…

Тем временем над сеткой взмывают Салчакова и Чамдар, выставив руки в блоке, а со стороны соперника в воздух, вслед за мячом взлетают «четверка» и «восьмерка». Маша задержала дыхание, в этом было что-то неправильное, так не делают! Пайп — это атака игрока задней линии, когда один спереди делает вид что прыгает за мячом, но на самом деле отвлекает внимание и «обезоруживает» блок соперников, разряжая его на себя, а когда блокирующие опускаются на землю, то выпрыгивает и настоящий бомбардир, вбивая мяч в площадку… но для этого они прыгают по очереди! Сперва отвлекающий, а потом атакующий! А эти двое выпрыгнули почти одновременно… ошиблись? Или…

«Восьмерка» замахивается и… пролетает мимо мяча, значит сейчас ударит «четверка»! Они просчитались, думает Маша, выпрыгнули одновременно, блок еще в воздухе, девчата не дадут ударить…

Но «четверка» не бьет по мячу, не замахивается, не режет в закрытую для нее блоком площадку. Вместо этого она, все еще находясь в воздухе — мягко подталкивает мяч вверх… и конечно сама падает вниз вместе с опускающимися с другой стороны сетки Салчаковой и Чамдар!

— Алди! — выкрик! Из ниоткуда появляется Каримова, которая будто бы умеет летать, запоздало Маша понимает почему «восьмерка» и «четверка» выпрыгнули одновременно, они закрывали своими спинами обзор, а Гульнара Каримова, капитан команды — готовила свою атаку!

Удар! Они не успевают, не успевают… они только приземлились, а мяч белой молнией сверкает в воздухе, Алена Маслова пытается успеть перехватить, но поскальзывается и…

— Очко команде хозяев. Переход подачи! — кричит судья и дует в свой свисток. Маша выпрямляется и кладет руки на бока. С той стороны площадки на нее бросает торжествующий взгляд Каримова. Уделали.

— Аленка? С тобой все в порядке? — слышит она и отворачивается от Каримовой, обращая внимание на свою половину площадки. Маслова лежит на траве и держится за ногу, лицо у нее белое как простыня.

— Аленка? Играть сможешь? — интересуется у девушки Салчакова: — что с ногой?

— Тайм-аут! — говорит Маша, поднимая руку и привлекая внимание судьи: — у нас травма на поле! Айгуля, Жанну Владимировну кликни, не видишь у нее лицо бледное и губу кусает. Значит серьезно.

— Простите, девчата. — говорит Алена, поднимая голову: — я… ну думала, что возьму.

— Где болит? — тут же появилась Жанна Владимировна в белом халате, шапочке и со своим саквояжем: — тут? Вот тут? Ясно все… ага. Связки целы, кости тоже… но у тебя растяжение. Давай я тебе обувь сниму и зафиксирую повязкой. И укол сделаю.

— Тут площадка скользкая. — говорит Маша: — вот сволочи. Играли бы на твердом покрытии, размазали бы их как мягкое масло по сухарю. А Витька где?

— Он какой-то вопрос побежал решать. — откликается Жанна Владимировна: — сказал что скоро будет и велел держаться. Время потянуть. Сказал, что первую партию можно и проиграть, чтобы вы не расстраивались.

— Ну уж нет. — говорит Маша: — не будем мы первую партию проигрывать. Дудки. У нас замена! Лилька! А ну хватит там булки мять, дуй на площадку!

Глава 3

Глава 3

Тем временем к Жанне Владимировне подбегают местные медики, они быстро раскладывают рядом с лежащей Аленой Масловой носилки.

— Вы чего? — удивляется Алена: — я сама могу… встать. И допрыгать…

— Куда⁈ — шипит на нее Маша Волокитина: — а ну прижала жопу, Вазелинчик! На носилках, значит на носилках!

— А… — Алена быстро понимает, что к чему: — хорошо. И правда чего-то не очень себя чувствую… — она откидывается назад и кривит лицо: — правда раньше я всегда сама с поля уползала.

— Алена, прекрати. — строгим голосом говорит Жанна: — у тебя серьезное растяжение, ты чего, хочешь на два месяца на скамейку запасных загреметь? А то и в больничку!

— Не, не, не! — поднимает ладони вверх девушка: — как скажете, док Жанна. Вы тут начальник. Вы же знаете, что я вас люблю?

— Ой балаболка. Все, я тебе ногу приморозила, затянула. — Жанна выпрямляется и делает знак местным сотрудникам комплекса, которые синхронно приподнимают Алену (она морщится от боли) и укладывают на носилки. Выносят с площадки. Жанна Владимировна поворачивается к Маше.

— Мария. — говорит она и прикасается к ее плечу, не хлопает, не трясет, но прикасается, деликатно, почти нежно: — я знаю что этот матч для вас важен, но пожалуйста — поберегитесь тут. Ладно?

— Все только начитается, док. — отвечает ей Маша: — не переживайте. Посмотрим еще кого с поля выносить будут.

— Лучше бы никого не выносили. — Жанна хмурится и качает головой: — удачи. Берегите себя. — она уходит.

Маша поворачивается назад. Эта Бергштейн, конечно, уже выскочила на площадку, быстро размялась, попрыгала на месте, нахмурилась, наклонила голову, присела на корточки, потрогала травку кончиками пальцев. Оторвала несколько травинок и попробовала их на вкус, засунула в рот…

— Фу на тебя! — не выдержала Маша и немедленно дала ей по рукам: — ну-ка прекрати! Ты почему все в рот тянешь, тебе что четыре года⁈ Это же пестициды! Яд! Тьфу!

— Гадость. — кривится Лиля и топает ногой по травяном покрытию: — трава слишком длинная и слишком скользкая. И на вкус не очень. — она моргает и смотрит в небо, шевеля губами.

— Бергштейн! — Маша повышает голос: — а ну в себя пришла! Ты на замену Масловой вышла, у нас перерыв на две минуты, а ты траву ешь! Лучше покрутись на месте, привыкни к сколькой поверхности, попрыгай… постарайся привыкнуть к этому.

— А? Скользко… — говорит Лиля, прыгая из стороны в сторону: — не сильно, но мешает при прыжках… скользко.

— … spieler! — во время перерыва стадион смолк и потому выкрик привлек внимание. Маша оглянулась. В передних рядах кто-то размахивал теннисной ракеткой. Приглядевшись она узнала ту самую теннисистку из парка, которая приложив одну руку ко рту крикнула непонятную фразу на немецком: — Barfuß-Volleyballspieler!

— Катарина пришла! — просияла Лиля, взмахнув в ответ рукой: — Danke schön!

— Все время забываю, что Лилька — немецкий знает и вообще белокурая бестия. — доверительно сообщает Маше Салчакова Айгуля: — мы с Масловой тот раз говорили, что в ней от немецкого порядка ничего нет. Ты же у нее дома была?

— Вы готовы? — нетерпеливо спрашивает судья и Маша поворачивается к Лиле, проглотив строгий выговор Салчаковой о том, что не время сейчас про родословную Лильки рассуждать и о том, что у нее дома и в шкафчике бардак. Придирчиво смотрит на эту Бергштейн, потом поворачивается к судье: — замена произведена, мы готовы.

— Одна из шести возможных замен произведена. — кивает судья: — у вас осталось право только на пять замен в течение этой партии.

— Это исключительная замена — в связи с травмой. — возражает Маша Волокитина: — у нас должно остаться шесть замен. Исключительные замены не идут в счет.

— … хорошо. Я отмечу это в протоколе. — говорит судья, открывая журнал. В журнал заносится время замены, причина, согласование с судьями и конечно имена, фамилии и номера игроков, которые произвели замену — кто выбыл и кто встал на замену, а также место и роль на площадке. Тем временем Лилька вовсю продолжает разминаться, крутит шеей, тянет вверх руками и сверкает белозубой улыбкой в сторону трибун, где сидит ее знакомая теннисистка.

— Право подачи у «Автомобилиста». — напоминает судья, закрыв журнал и передав его помощнику: — все готовы? — он придирчиво осматривает обе команды. Со стороны хозяев поля на подачу встает высокая девушка с кучей тоненьких и черных косичек, та самая «восьмерка», Зульфия Рахимова. Маша вспоминает что Маркова про нее говорила… что-то насчет того, что она пользуется славой не самой целомудренной девушки в команде… и что за чушь в голову лезет! Сейчас важно, как она подает, какая у нее подача, а не то с кем она вечера проводит, а Наташка Маркова — сплетница.

— Лилька! Внимательней! — командует она, расставляя ноги пошире и чуть приседая, не сводя взгляда с мяча, который подбрасывает на ладони «восьмерка» команды соперников.

Звучит свисток судьи, дающий команду к возобновлению игры, «восьмерка» чуть медлит, задержав мяч на ладони. Маша приседает чуть ниже, готовая сорваться с места, но подачи пока нет. Восемь секунд с момента свистка — ровно столько дается подающему для того, чтобы ударить по мячу, восемь секунд, так мало… но не в тот момент, когда ты напряжена и следишь за малейшим движением подающей, Юлька Синицына обожала вот так нервы мотать — то поднимает мяч в руке, то опустит, то еще что придумает. Вот и «восьмерка», Зульфия Рахимова — тоже не сразу подает, она примеривается к мячу, тянет время… но вот мяч в воздухе и следом — звонкий шлепок ладонью! Мяч мелькает в воздухе над сеткой и…

— Мой! — мяч, который должен был коснуться площадки — вдруг останавливается как живой и мягко подвешивается прямо над сеткой! Ай да Лилька!

— Пайп! — выкрикивает Маша, разбегаясь со второй линии. На первой линии в воздух взлетает Салчакова, которая взмахивает рукой, целясь по мячу и заставляя соперников блокировать удар… но падает вниз, давая Маше открытый сектор в то время, как «четверка» и «десятка» опускаются вниз, прогадав время…

— Хэк! — Маша с размаху режет мячом над самой сеткой!

— Алди! — на пути мяча возникает невысокая «тринадцатая», она берет мяч у самой земли и отшатывается, падает на спину, а мяч взлетает высоко вверх, и все задирают головы, прищуриваясь прямо на палящее солнце.

— Назад! — коротко командует Маша, распределяя команду по площадке: — откатились назад, ну!

Мяч опускается вниз и его перехватывает «четверка», Светлана Пак, она мягко подбрасывает его к сетке, вывешивая в самом удобном для атаки месте. Маша краем глаза отмечает, что Лилька тут же смещается к сетке… видимо что-то решив для себя. Зачем? Ведь сейчас в воздух взлетит Каримова! Вперед, к сетке уже разбегаются «восьмерка» и «тринадцатая», но Маша уже не купится на этот трюк, «тринадцатая» все равно не ударит, а «восьмерка» пролетит мимо мяча, они просто закрывают Каримову своими спинами! Вот сейчас, когда «восьмерка» начнет опускаться вниз — из-за ее спины появится сама Каримова, грозная словно богиня войны!

— Алди! — не обманывает ее ожиданий капитан команды «Автомобилиста», возникая в воздухе прямо из-за спины «восьмерки» с занесенной для удара рукой и Маша приседает, готовясь принять режущий удар по второй линии… невовремя Лилька вперед ушла, ой невовремя… но Гульнара — пролетает мимо мяча с занесенной рукой и лишь в последний момент — поправляет траекторию мяча, буквально пальцами, заставив его упасть вдоль сетки, вниз!

Маша с замершим сердцем смотрит туда, понимая, что ничего не успевает сделать… но мяч снова взлетает в воздух! Снова Лилька! Она спасла ситуацию… и как она смогла прочесть намерения Каримовой⁈ Впрочем… мяч летит в ее сторону!

— Валя! — Маша подправляет мяч, выравнивая траекторию так, чтобы в своей высшей точке, в апогее полета мяч замер перед Федосеевой в том самом месте, где ей удобно… но чуть промахивается и с досадой отмечает, что Вале пришлось сделать шаг назад, теряя концентрацию…

— Хэк! — удар Вали по мячу сотрясает пространство! По земле катится невысокая «тринадцатая», которая попыталась было встать на траектории, мяч практически снес ее с места, но ей удалось не допустить касания! Снова перехват, снова в воздух взмывает «восьмерка» и «четверка» соперников, чтобы прикрыть своими спинами атаку своего капитана!

— Алди! — в этот раз режет Каримова и мяч с звонким шлепком отражается от предплечий Лили Бергштейн, которая умудряется взять его в настильном прыжке, тут же перекатившись в сторону, чтобы на нее не наступила Валя Федосеева, которая перенаправляет мяч к сетке.

— Мой. — в воздух выпрыгивает Айгуля Салчакова и ее удар сталкивается с двойным блоком от «четверки» и «семерки» соперников! Сила удара и скорость приводят к тому, что звук удара Айгули, звук отражения от рук соперниц, звук удара о травяное покрытие — все сливается в один «ту-ту-тунц!», словно очередь из пулемета. И конечно же мяч ударился у самой сетки…

— Очко команде хозяев! — выкрикивает судья, повысив голос, чтобы перекричать взвывший от радости стадион: — счет пять — два! Право подачи у «Автомобилиста»!

— Вот ведь. — слышит Маша бормотание Лили Бергштейн, которая смотрит под ноги: — неудобно так играть… хм… а что если…

Маша упирает руки в колени и выдыхает. Все это ее раздражает. Скользкое покрытие… опять-таки не слишком скользкое, они тут не совсем как коровы на льду, но достаточное чтобы излишне напрягаться при каждом движении. Даже сейчас это доставляет неудобства, даже Лиле Бергштейн, про которую они все уже привыкли думать, как о капельке ртути на площадке, стремительной и неудержимой. А что же будет ко второй партии? К третьей? Они так выдохнутся намного быстрее чем планировалось… кроме того палящее солнце и манера Каримовой запускать свечки — сказывается на восприятии, глазам трудно привыкать к особенностям открытой площадки. А еще эти крики с трибун… она старается не обращать внимания, но все это накапливается, вызывая глухое раздражение в груди. Она выдыхает и снова ищет глазами Витьку среди своих, не находит и стискивает зубы. Куда он подевался, сволочь такая? Сейчас ей нужен совет…

— Так! — повышает она голос, обращаясь к своим девчатам: — собрались. Не расслабляемся. После игры расслабитесь. Или в гробу.

— Спасибо на добром слове, капитан. — откликается Салчакова. Слышатся смешки. Маша открывает было рот, чтобы спросить Лилю о готовности, но так и замирает с открытым ртом. Потому что эта Бергштейн быстро скидывает с ног кроссовки, стягивает белые носки, выкидывает их за пределы площадки и встает на траву босыми ногами, закрывая глаза и улыбаясь как блаженная.

— Ты… ты чего⁈ Обуйся немедленно! — шипит на нее Маша: — у нас матч, не время для твоих странностей!

— Так мне удобнее. — открывает глаза Лиля и несколько раз подпрыгивает на месте: — да, я так буду играть.

— Ты… никто так не играет! — Маша оглядывается на судью. Тот хранит молчание.

— Разве это запрещено? Я как-то у Витьки спрашивала, он сказал, что можно хоть в валенках играть. — отзывается Лиля, распрыгиваясь на месте: — мне так правда удобнее, я готова.

— Так-то Лилька на теннисном корте ничего себе не стерла, а там хардгрунт был. — напоминает Салчакова: — может и правда пусть? Может она так лучше сыграет?

— Ай, да и черт с тобой! — закатывает глаза Маша Волокитина: — черт с тобой играй босиком! — она поворачивается к судье и кивает: — мы готовы!

Судья бросает вопросительный взгляд на босоногую Бергштейн, потом пожимает плечами и поднимает руку: — право подачи у «Автомобилиста»! Игра! — и дает короткую трель в свисток. Со стороны соперников снова поднимает мяч «восьмерка» и коротко, почти без замаха — посылает мяч в полет. На траектории мяча возникает Лиля Бергштейн, она выправляет его полет и аккуратно, почти ювелирно — подвешивает его у сетки на пайп. Салчакова снова подпрыгивает за мячом, изображая что вот-вот ударит, но со стороны соперников никто уже не ведется на обманку и когда Валя Федосеева появляется из-за ее спины — ее встречает дружный тройной блок!

— Хэк! — выдает Валя и ее удар пробивает блок, отбрасывая руки в сторону, а мяч падает на площадку выдавая ту же пулемётную очередь — «ту-ту-тумс!». Удар Вали, удар об блок и удар об землю — все происходит так быстро, что три звука сливаются в один! У номера «тринадцать», невысокой либеро «Автомобилиста», Малики Усмановой, которая было дернулась в сторону сетки — не было и шанса.

— Очко команде гостей. Счет становится пять — три! Право подачи переходит к «Стальным Птицам»! — объявляет судья, дунув в свисток.

— Молодец Валька. — бросает Маша: — молодец Лилька. Все молодцы. Смена позиций. Айгуля — на подачу.

Матч продолжается, партия в самом разгаре, Маша не ожидает чудес от подачи Айгули, но на розыгрыше они могут вырвать драгоценные очки… Лиля играет выше всяких похвал, почти всегда берет мяч. И передвигается по площадке уверено.

— Готовы? — говорит судья и Маша кивает, но со стороны соперников поднимает руку Каримова, подходит к судье и что-то ему говорит. Само по себе это нарушением не является, однако правилом хорошего тона в таких случаях будет позвать и капитана другой команды, чтобы не разговаривать с судьей наедине. Маша привычным усилием гасит раздражение в груди. Ладно, думает она, ладно. Мы не можем изменить какие-то вещи, мы проигрываем пять-три, но есть что-то, на что мы можем повлиять. Не на травяное покрытие, ни на палящее солнце, ни на предвзятость местного судейства… хотя пока судьи вели себя прилично, явного уклона в сторону хозяев поля, чтобы в глаза бросалось — не было. Но на это повлиять мы не можем, я не могу — думала она, выпрямившись и положив руки на бедра, пользуясь моментом чтобы немного отдышаться. Если на что мы и можем повлиять, так это на свою игру, играть лучше. Еще лучше. Сосредоточиться, не раскисать, не думать о несправедливых преимуществах, это ослабляет волю, это дает лишнее оправдание не стараться.

Она переводит взгляд на Лилю Бергштейн, глядя как та переминается с ноги на ногу и мысленно удивляется. Лиля как будто стала быстрее, как будто скользкая трава перестала влиять на ее передвижения… но как это возможно? Подошва кроссовок и кожа стопы — одинаково гладкие, нет, на подошве кроссовок даже больше рубчатой резины для лучшего сцепления с покрытием в зале, кроссовки как будто присасываются к покрытию при каждом шаге издавая те самые скрипучие звуки, надежно фиксируя стопу на месте при движениях. Так почему же Лилька стала лучше двигаться, оставшись босиком? Что изменилось? Честно говоря, Маша была уверена, что в кроссовках, что босиком — нет разницы. Что в лоб, что по лбу. Что пеньком по сове, что сову о пенек — все одно сове каюк… но нет. В чем секрет?

Маша опускает взгляд вниз, на Лилькины босые ножки. Всматривается. Под ногами у нее — несколько полос в травяном покрытии…

— Лилька! — подает голос Айгуля, которая согнулась вперед и уперлась ладонями в колени, отдыхая: — тебе босиком нормально? Не скользко?

— Неа… — Лиля вытягивает вперед ногу и шевелит пальцами на ней: — все пучком. Только есть почему-то захотелось. Сейчас бы шашлычка покушать… и салатик из помидоров как в той чайхане. Ачучук кажется…

— Ачик-чучук. — поправляет ее Салчакова, но Маша уже не слушает их, уставившись на босые ноги Лили и ее пальчики. Вот в чем дело, думает она, вот оно… и у подошвы кроссовок и у босой стопы — гладкая поверхность, это да. Но…

— Она хватается пальцами… — бормочет себе под нос Маша, вглядываясь в полосы под ногами у Бергштейн: — ты хватаешься пальцами за грунт! Ты… мутант, вот ты кто Бергштейн, тебя в секретных лабораториях третьего рейха выращивали, а после войны тайком вывезли в СССР… тебя на голову потенциального противника с самолета нужно сбрасывать…

— Если трава — то почва мягкая. — оповещает ее Лиля, несколько раз подпрыгнув на месте: — когда резкие движения делаешь, то зарываешься пальцами поглубже и все. Это же просто.

— Никто это не сможет, никто кроме тебя. — качает головой Маша: — это для тебя просто. Чертова мутантка…

— Может нам тоже кроссы снять? — хмуриться Айгуля Салчакова: — тоже будем как Лилька — пальцами за траву хвататься?

— Она не за траву хватается, трава скользкая. Она пальцами в грунт зарывается… а для этого нужно чтобы пальцы на ногах крепкие были, как у орангутанга. — поясняет Валя Федосеева.

— Эй! — обижается Лиля: — сами вы… орангутанги! У меня красивые пальцы на ногах! И педикюр! «Бедра испуганной нимфы» между прочим оттенок называется, из самой Франции!

— Хорошо, что она на нашей стороне. — говорит Салчакова: — я замаялась против нее в области играть. О! А вон и Витька на трибуны вернулся… рукой машет…

Глава 4

Глава 4

Наполи Саркисян, он же Николай Иванов,

он же Юсуф Шахин, он же обычный советский снабженец.

— Тормозни тут! — коротко командует Наполи таксисту и тот — сворачивает к обочине, притормаживая. Обычная желтая «Волга» с черными шашечками на боку и пластиковым знаком на крыше останавливается у проходной завода.

Наполи выскакивает из машины и стремительным шагом подходит к дремлющему вахтеру на входе. Стучит согнутым указательным пальцем в окно. Вахтер, пожилой дедок с длинными седыми усами — встрепенулся и заморгал глазами, уставился на прижатый к стеклу листок.

— Командированный к вам с металлургического Комбината. — говорит Наполи: — по вопросам снабжения. Мне бы с ОРСом связаться.

— Что? — дедок уставился на листок, потом поднял глаза на посетителя, некоторое время изучал, потом махнул рукой: — проходи. Административное здание прямо и налево, кабинеты ОРСа на втором этаже, на обратном пути отметься.

— Спасибо. — Наполи проскользнул через турникет, не ожидая пока тот провернется окончательно и поспешил дальше. У него была очень простая задача — найти конкретное изделие с требуемыми параметрами. Причем найти быстро, чем быстрее — тем лучше, потому что матч между Ташкентским «Автомобилистом» и Колокамскими «Стальными Птицами» уже в разгаре, идет первая партия. Виктор, конечно, потянет время, сколько возможно, но даже по самым оптимистическим прогнозам у него в запасе максимум полчаса, не больше. Найти за полчаса в незнакомом городе порядка ста пятидесяти готовых изделий и инструменты к ним… нет, если бы задача была поставлена как «найти за день» — любой бы нашел. Но найти за полчаса и успеть вернуться на стадион… вот это точно было практически невозможно. Для начала нужное ему изделие — это обычный болт и гайка. Длина болта — не менее двух сантиметров, диаметр — по его Наполи усмотрению, но если будут совсем тонкими, тогда, во-первых, грунт будут плохо захватывать, а во-вторых, нужны будут гровера и широкие шайбы. И не совсем толстые тоже, иначе будут мешаться. В идеале ему бы разных диаметров найти… но тут возникает другой вопрос — где?

Нет, вообще можно было бы найти болты и гайки в каким-нибудь магазине «Сто мелочей» или там «Юный Техник» и даже «Автомобист», вот только матч начался в двенадцать и в выходной день. Многие магазины были закрыты — кто на обед, а кто и вовсе не работал, выходной же. Побывав за Железным Занавесом, Наполи даже немного привык, что на загнивающем Западе магазины были открыты всегда, некоторые даже круглосуточно, а уж по выходным и вовсе. Ведь в выходной день люди идут за покупками, это в будни они работают. Но в Советском Союзе все было совсем не так, в Советском Союзе заботились не о каких-то капиталистических ценностях, вроде выгоды или дохода. В Советском Союзе партия заботилась обо всех людях, а продавцы — такие же граждане СССР, как и все другие и тоже заслуживают восьмичасового рабочего дня и двух дней выходных в то же самое время. Так что в выходной день, да еще и в обед найти открытый магазин было сложно, а в незнакомом городе можно было бы просто прокататься по закрытым, поцеловать двери и вернуться несолоно хлебавши.

Именно поэтому, едва получив от Виктора задачу Наполи тут же принял решение не тратить время попусту на попытку найти искомые предметы в магазине, тем более что в магазине могло и не быть того, что ему нужно. Но вот на заводе… а вернее на Ташкентском авиационном производственном объединении имени В. П. Чкалова («ТАПОиЧ»), тут с болтами и гайками наверняка полный порядок.

Выйдя из проходной Наполи быстро огляделся по сторонам, Был обед и по территории тянулись стайки работяг и административных служащих — кто в столовую, кто из столовой. Некоторое время, буквально две секунды — Наполи изучал закономерности этих передвижений, а затем — решительно двинулся наперерез. Завернул за угол столовой и удовлетворенно кивнул самому себе. Курилка. Не официальная площадка для курения, со скамейками, крышей от дождя и урнами-пепельницами, а стихийно организованная, за углом, подальше от взглядом начальства, с консервной банкой из-под «Бычков в томате» вместо пепельницы и бетонными блоками вместо скамеек. Конечно никакого навеса, зато в укромном месте.

В стихийной курилке стояли несколько человек, все в синих комбинезонах разной степени помятости и засаленности, они курили и гоготали словно стая гусей. Заводилой был широкоплечий мужчина в сбитой на затылок кепкой и выбивающимся из-под нее рыжим чубом. Он разводил руками, рассказывая о чем-то, передавая лицом гамму эмоций почище любого актера провинциального театра.

— … а я своей мартышке говорю — вот такой глаз у нее был! — продолжает он, стоящие рядом работяги с готовностью хохочут. Кто-то сплевывает в сторону, кто-то качает головой.

Наполи подходит к курящим и на него начинают оборачиваться. Кто настороженно, а кто — с вызовом.

— Новое начальство пожаловало? — говорит тот самый весельчак с рыжим чубом: — дак мы в свой законный перерыв, все как положено… у нас все-таки страна Советов, все для народа.

— Не угадал. — говорит Наполи: — я не начальник. Я из ОРСа металлургического комбината в сибирской провинции. Мне кое-что в край достать нужно и очень быстро.

— Отдел рабочего снабжения? — прищуривается рыжий с чубом, окинув его быстрым взглядом с головы до ног: — дак тебе в администрацию, второй этаж, там девки из ОРСа сидят. — он отхаркивается и шумно сплевывает в сторону.

— Я тут человек новый. — говорит Наполи и достает из наплечной сумки газетный сверток. Обычный газетный сверток, но его очертания выдают что в «Известия» завернута бутылка: — я человек новый, а ты я вижу тут везде свой. Может подскажешь как мне болтов и гаек на крепления найти… и ключей к ним, штук шесть, наверное. А это вот… сувенир из Сибири. — и сверток перекочевывает из рук в руки. Если бы Наполи не поджимало время он бы отдал бутылку только после сделки, но сейчас он торопился и ему нужно было продавить мужика-заводилу как можно быстрее. По манерам поведения и по тому как к нему относились окружающие Наполи безошибочно определил этого рыжего как неформального лидера общественного мнения, а такой точно все вокруг знает и может ему помочь.

Тем временем рыжий осторожно развернул газету и довольно улыбнулся, увидев бутылку «Посольской».

— В Сибири знают толк в сувенирах. — говорит он и поворачивается к своим собеседникам: — вот только маловато на нас всех будет, даже не по пятьдесят грамм… чего мараться.

— Если быстро достанем что надо — то у меня есть еще два сувенира. — говорит Наполи, поправляя наплечную сумку, в которой что-то звякает, издавая музыкальный «дзинь!», звук который возникает при соприкосновении двух стеклянных бутылок.

— Другое дело! — расплывается в широкой улыбке рыжий и протягивает свою руку, больше похожую на большую лопату: — меня Игорем зовут.

— Николай. — Наполи пожимает протянутую руку.

— Пошли за мной, Николай. — рыжий передает газетный сверток одному из своих собеседников в курилке: — братуха, подержи пока, вернусь — прихлопнем. А пока мы с братом Колей за болтами сходим в сборочный.

— Не вопрос. — кивает ему другой рабочий, высокий и с загорелым до черноты лицом: — скажу Вальке чтобы закусь в столовке достал у поварих.

— Ага, ага. Только попробуйте без меня начать — головы откручу. — беззлобно угрожает рыжий. Они с Николаем выходят за угол, поворачивают налево по усыпанной гравием дорожке и идут прямо.

— Сколько говоришь у тебя сувениров из Сибири? — спрашивает рыжий: — два еще? Давай с нами посидишь? Валька со столовки бутербродов натаскает, выпьем, за жизнь побалакаем, парень ты нормальный, ровный…

— Да времени сейчас нет. Потом — обязательно. — говорит Николай: — а сейчас вот прямо срочно надо. Если за пять минут управимся, то я тебе всю сумку отдам. Тут у меня две бутылки «Посольской», один «Арарат» пять звездочек и рижский бальзам, тоже сорокаградусный.

— Ого! — присвистнул рыжий: — так срочно надо? А что случилось?

— Да вот, понимаешь… — и Николай мастерски расставляет акценты, рассказывая, что именно произошло.

— Ничего себе! Вот твари! — искренне возмущается рыжий работяга, ускоряя шаг: — да я тебе и так помог бы, ты бы мне сказал! — они входят в огромное здание сборочного цеха, рыжий останавливается, вкладывает два пальца в рот и оглушительно свистит, перекрывая шум машин и грохот инструментов.

— Эй! Марат! — кричит рыжий и машет рукой: — а ну подь сюда!

— Чего тебе, Немиров? — к ним подходит невысокий, коренастый татарин, вытирая руки куском промасленной ветоши: — опять с компрессором нелады? Сколько я говорил, хватит с настройками хероборить, раз настроили и все. Нет же, кривыми лапами своими лезете…

— Марат, дружище! — рыжий хлопает татарина по плечу, да так, что от комбинезона пыль летит во все стороны: — надо двести болтов и гаек нужного диаметра, срочно. И десять ключей к ним.

— Болты найдутся, да и гайки тоже. — Марат аккуратно убирает руку рыжего со своего плеча: — а вот с ключами проблемы, сам знаешь. Четыре найду, но больше…

— Надо десять. — проникновенно смотрит рыжий на татарина: — я же знаю ты можешь, Марат. А Коля тебе бутылку рижского бальзама организует. Сорок градусов. Правда, Коля?

— Правда. — кивает Наполи и открывает свою сумку, доставая оттуда очередной газетный сверток: — вот.

— О как. — татарин быстро прячет газетный сверток и оглядывается по сторонам: — а ну пошли за мной. Быстро!

— Это мое любимое слово сейчас. — признается Наполи: — быстро. — они идут за татарином в какую-то подсобку, до самого потолка заполненную стеллажами и ящиками. Тут же ниоткуда появляются гайки, болты, ключи к ним и… три граненных стакана, нарезанные огурчики и ломти хлеба, а также плавленый сырок «Янтарь». Несмотря на отнекивания Наполи и на уверения что время не ждет — ему протягивают стакан, наливают туда того самого рижского бальзама и прямо спрашивают — уважает ли он работников «ТАПОиЧ» или просто погулять пошел.

Так что Наполи выпивает вместе с татарином и рыжим, после чего татарин пытается налить еще, но рыжий останавливает его, в двух словах объясняет ситуацию и обещает, что вечером заскочит. Наполи благодарит татарина и рыжего, забирая тяжелые свертки с болтами и гайками.

— Погоди. — говорит ему рыжий: — ты как собрался это через проходную пронести? Тебе накладная нужна. Ты ж такой же ОРСовец как я — балерина Большого Театра, брат. Давай я тебе подсоблю. Есть тут дырка в заборе, метров пятьдесят от проходной, сразу за гаражами… давай за мной, брат.

Как и обещал, рыжий ведет его по территории завода, по дороге здороваясь со всеми встречными, приводит за гаражи, где пробита небольшая тропинка и показывает на дыру в бетонном заборе. Дыра закрыта сеткой-рабицей, но в ответ на вопросительный взгляд Наполи рыжий молча откидывает рабицу в сторону, она открывается словно дверь на петлях.

— Спасибо. — с чувством говорит Наполи, бросая взгляд на часы — управился в семь минут, отлично. Он протягивает рыжему наплечную сумку и тот принимает ее. Сделка завершена.

— Ну, я побежал. — продолжает он, но рыжий останавливает его.

— Погоди, я с тобой, — говорит он: — помогу там.

— Зачем? — удивляется Наполи.

— Ну… как зачем? Считай там ты и тренер, два мужика, а кроссовок у ваших девчонок сколько? Четырнадцать пар? На каждый по пять болтов пробить, продеть да закрутить… у тебя десять ключей… то есть на пять мужиков рассчитано. Все, я с тобой, помогу.

— Но… ты разве не с «ТАПОиЧ»? Там же ваши сейчас играют…

— Я за справедливость и игру по правилам. — упирается рыжий: — чтобы побеждал сильнейший, а не как сейчас. Я ж бывший футболист, там тоже, бывало, всякое… короче не мороси, Колян, давай, поехали.

Некоторое время Наполи колеблется, а потом — машет рукой. Они запрыгивают в ждущее их такси (шеф, три счетчика!), десять минут стремительной поездки по городу и вот уже они забегают в тень крытого прохода.

Выбежав на стадион Наполи, бросает взгляд на табло и морщится, увидев счет, команда хозяев уверенно ведет, но, к счастью, все еще продолжается первая партия.

— Достал? — спрашивает его Виктор и он кивает в ответ. Достал. Тут же достает свертки, ключи. Достает из кармана перочинный нож и берет протянутую Виктором обувь, белые кроссовки югославской фирмы. Садится на скамейку и переворачивает ее подошвой к себе. На подошве отметины синим фломастером. Три на носке и две на пятке.

— Тут вкручиваем. — говорит Виктор, изучая болты, принесенные Наполи: — по длине как раз будут, сантиметр с чем-то на подошву и на сантим торчать будут. Сперва стельки вынимаем, пробиваем дырку, потом вкручиваем. Желательно заподлицо, чтобы ноги сильно не натирало. Почва мягкая, подошвы тоже, надеюсь не сотрут они ноги… но цеплять будет что надо. Виктор. — он протягивает руку для рукопожатия.

— Игорь. — рыжий в кепке и комбинезоне пожимает руку в ответ и садится рядом с Николаем, берет в руку белый кроссовок и достает из кармана сапожный ножик: — сейчас мы все организуем. — он вынимает стельку и ловко орудует ножом: — типа бутса сделать? Сейчас…

— Давайте пробовать. — говорит Виктор: — а то на поле все хуже некуда. Мы за счет Лильки пока держимся, но девчата устают быстро и ошибки делают. Первую партию мы сейчас все равно продуем, наша задача во второй выиграть.

Наполи вынимает стельку из кроссовки и проковыривает дыру в подошве своим перочинным ножиком, радуясь тому, что это настоящий «Викторинокс», швейцарский армейский нож с куче дополнительных инструментов, в том числе небольшим шилом и сверлом. Рядом с ним садится Марина и берет в руку другой кроссовок. В ответ на его вопросительный взгляд она пожимает плечами.

— Я, между прочим, в деревне выросла. — говорит она: — давайте конвейером. Коль, ты дырки пробивай, а я болты вставлять буду и гайки наживлять. Ну и… вон Юля Синицына пусть затягивает ключом. Вызываем Витьку и… как там тебя? Игорь?

— Игорь Иванович. — подмигивает рыжий Марине, уже вставляя болт и затягивая гайку на подошве кроссовка: — но для такой красотки можно просто Игорь.

— Но-но, Ташкентский Казанова. — говорит Николай: — Марина занята.

— А и ладно… — усмехается рыжий, пробивая еще одну дырку в подошве: — от этого она меньше красавицей не стала. Да и… — он оглядывается на сторонам на стоящих у кромки поля девушек в коротких шортиках и футболках: — команда у вас большая. Наверняка найдутся свободные девушки который обратят внимание на одинокого парня.

— А кто в курилке говорил «моя мартышка»? — качает головой Николай.

— Эх ты, Коля, а еще друг называется! — зубоскалит рыжий, вкручивая третий болт в подошву: — вот кто ты после этого, а?

— В общем социалистическое соревнование! — перебивает их Марина: — я, Коля и Юля против Витьки и Игоря!

— Вас трое, а нас двое. — справедливо указывает Игорь, затягивая гайку: — и потом, если соревнование, то приз должен быть.

— Если победите, то тебя потом Юлька поцелует. В губы. С языком. Вот прямо по-французски. — говорит Марина. Игорь бросает взгляд на Синицыну.

— Мы что в сказке что ли? — говорит рыжий: — хотя ладно. Символически. Полцарства и поцелуй прекрасной волейболистки… хорошо, договорились, малая.

— Осталось только Юльке об этом сказать. — вздыхает Марина.

— Марина, ты что не видишь — он тебе зубы заговаривает. — говорит Наполи, пробивая еще одно отверстие в подошве кроссовка: — пока ты с ним болтаешь — он уже за вторую пару взялся, а у нас еще и одна не готова!

— Ой!

— Шевелитесь товарищи, скоро первая партия закончится, нам к перерыву успеть нужно!

Глава 5

Глава 5

— В первой партии выиграла команда хозяев, «Автомобилист» Ташкент! — поднимает руку судья: — объявляется короткий перерыв!

Девушки из команды «Стальных Птиц» тянутся к краю поля, бросая взгляды на табло. 25−20, гласят цифры.

— У нас есть пять минут. — говорит Виктор: — на поле выйдут Синицына, Кондрашова и Железнова. Они уже переобуты, больше никакого скольжения. Останутся в составе Федосеева, Бергштейн и Салчакова. Маш, ты похоже связку потянула, посиди на скамеечке, отдохни. Лиля, твои кроссовки мы уже подковали, быстро ноги помой, носки надень и обуйся уже. Николай, прикрути Вале болты на подошву. Айгуля — мы тебе запасные твои кроссовки подковали, надевай.

— Ого! — Лиля разглядывает подошву своих кроссовок: — прикольно. Как бутсы. Будем футболистками.

— Чертова Каримова. — жалуется Аня Чамдар, откидываясь на спинку скамейки: — вылетает из ниоткуда как невидимка и бьет сверху вниз. Если бы не Лилька мы бы всухую продули.

— У них еще «семерка» и «восьмерка» сильно играют. А мелкая «тринадцатая» — подбирает. Но больше всего меня покрытие бесит. — отзывается Маша Волокитина, вытирая шею полотенцем: — какие планы на игру, Вить? — Виктор оглядывается по сторонам и делает жест рукой, девушки собираются вокруг него кучкой.

— С шипами на подошве вы перестанете скользить по траве. — говорит он: — однако передвигаться в такой обуви тоже надо уметь, слишком хороший зацеп мешает быстро сменить позицию, особенно это к тебе относится, Лиля. Ты когда с места на место перелетаешь, у тебя поверхность стопы над поверхностью покрытия в миллиметре скользит, все выверенно. С шипами тебе придется выше ноги поднимать, так что…

— А может я босиком продолжу играть? — предлагает девушка, смешно наморщив нос: — я уже привыкла.

— Прямо сейчас пока есть время — надень кроссовки, покрутись, попрыгай. — предлагает Виктор: — сама выбери как тебе удобнее. И босиком и в кроссовках с шипами ты уставать больше будешь, а у нас по условиям пятисетовый матч, матч на рейтинг. Было бы три сета, сказал бы да и хрен с ним, но нам дыхание беречь. — он обводит всех взглядом. Лиля тем временем напяливает кроссовки и начинает прыгать на краю поля — из стороны в сторону, словно мячик.

— Надо ей сказать, чтобы дыхание берегла. — предлагает Марина Миронова: — она ж сейчас выдохнется.

— По остальному. «Автомобилист» играет по большей части у сетки, играет агрессивно и на резах, у них силовая игра. — продолжает Виктор: — берегите пальцы в блоке, Айгуля, Валя — к вам относится. Ставим блок как я учил — не выпрямляйте пальцы, не тяните их. Медвежья лапа, помните? Слегка согнутые пальцы, а то если этим мячом прилетит со всей дури… даже думать об этом не хочу. Счет на табло… это хороший счет.

— Двадцать пять — двадцать? — подает голос Светлана Кондрашова.

— Да. В таких условиях двадцать очков вырвать — это отличный результат.

— Какая разница какой счет, главное кто три сета выиграл. — ворчит Юля Синицына, разминая коленки.

— И этим мы сейчас будем заниматься. Второй сет мы не сдадим так легко. В первом нас застали врасплох покрытием, это моя вина. Нужно было тщательней разведку провести. Однако сейчас мы нивелировали эту разницу в условиях. То, что мяч гелием перекачан — мы уже так играли, помните? Во втором сете остаются Лиля и Айгуля. Остается Валя. Валя, как ты?

— Нормально. — кивает Валентина Федосеева и поводит своими мощными плечами: — даже не устала.

— Помните наши схемы, но не зацикливайтесь на них. Импровизируйте. И наконец самое главное… — Виктор переводит взгляд на Лилю, которая уже распрыгалась в своих новых кроссовках с шипами на подошвах и теперь делала «колесо», словно заправская гимнастка.

— Что у нас в команде есть парочка сумасшедших? — спрашивает Синицына, проследив за его взглядом.

— Что играть — весело. — отвечает Виктор, глядя как Лилька машет рукой какой-то своей знакомой на трибунах. Среди девчат раздаются смешки. Серьезные, сосредоточенные лица озаряют улыбки.

— Точно. — говорит Айгуля Салчакова: — как на нашу попрыгунью взглянешь, так сразу вспоминаешь.

— Вот кому как с гуся вода. — качает головой Светлана Кондрашова, стараясь говорить серьезно и даже сурово, но на ее губах играет улыбка: — блаженная Лилька.

— Вот серьезно, я рада что больше против нее не играю. — отзывается Айгуля: — против всех вас. Тебя, Света и тебя, Юля. Чувствую себя чертовски странно сейчас…

— Игра! — повышает голос Виктор, бросив взгляд на часы и хлопает в ладоши: — игра! Вперед, «Стальные Птицы»! Покажите кто вы такие!

— Так точно, тренер! — и девушки гурьбой высыпают на поле.

Кабинка комментаторов на стадионе «Пахтакор»

— И вот, после первого сета и перерыва игроки возвращаются на поле. Напоминаю, что первый сет закончился победой хозяев поля со счетом двадцать пять — двадцать. С вами снова спортивный комментатор Сергей Михайлов, мастер спорта международного класса по боксу в тяжелом весе, рядом с которым я чувствую себя совсем маленькой девочкой…

— И журналист местной газеты «Трудовая Правда Ташкента» товарищ Родионова Светлана.

— Скажите мне Сергей, как настроены команды после перерыва? И как вообще перерыв влияет на собранность и вовлеченность игроков в процесс? В первом сете обе команды показали впечатляющие результаты, зрителей особенно впечатлила девочка из сибирской команды, которая скинула обувь и продолжает играть босиком!

— Сложно сказать, сложно сказать, Светлана, в боксе все просто, нельзя выкладываться на ринге без перерыва, перерывы нужны для того, чтобы восстановить дыхание, без перерывов мы не увидим красивой игры на поле. Так и тут, игроки…

— Свисток! Мяч в руках у номера «шестнадцать» на футболке… скажите, Сергей, я слышала, что в списках команды могут быть только четырнадцать человек, не больше. Почему же на футболке есть такие цифры?

— Номера на футболках не порядковые числительные, а скорее что-то вроде позывных. Никто не удивится если вы выйдете на поле с номером «шестьдесят девять» или… Удар! Ай-яй-яй! Ай-яй-яй, скажу я нашим девчатам из «Автомобилиста»! Какая подача! Какая подача! Вы видели⁈ Шестнадцатый номер, эта девчушка в команде гостей поражает воображение! Вы видели⁈ Мяч полетел по дуге, ниже сетки, огибая ее сбоку! Конечно же никто у нас не смог взять такой сложный мяч, девчата просто не ожидали такого!

— Но… разве это не нарушение правил? Формально мяч не перелетел через сетку…

— Правила гласят что нарушение — это заступ линии подачи или подача в аут, или касание мяча на своей площадке, недолет до сетки. Прямого запрета на такую подачу нет… впрочем это скорее на откуп судьям и… да! Это считается нарушением и не засчитывается за подачу, а жаль. Такая красивая подача! Номер шестнадцать закрутила мяч так, что тот полетел по дуге, огибая стойку волейбольной сетки справа и потом — возвращаясь на площадку и ударившись прямо между ног у Малики Усмановой! Красивая подача, красивая игра, но, к сожалению, нарушение правил…

— Но ранее наша Гульнара Каримова подавала чрезвычайно высокие свечи, Сергей, вы сами сказали что это тоже на грани нарушения правил и что…

— Да, как я уже говорил это все на откуп судейства. В игре полно деталей, которые не урегулированы в правилах, например то, что либеро «Стальных Птиц» играет босиком, нарушение правил или нет? В каждом отдельном случае судьи принимают взвешенные и обоснованные решения, которые и заносятся в протокол матча. И… переход подачи.

— Шестнадцатый номер, девушка, которая так поразила нашего Сергея Сергеевича — это Юлия Синицына. Ранее играла в областной команде города Колокамска, выступая за местный гормолзавод.

— Жаль. Конечно жаль, подача была красивая, но таково решение судей. Девушка конечно же расстроена… хотя и не выглядит такой. Поверьте мне, Светлана в таких случаях трудно сохранить хладнокровие, когда вся команда рассчитывает на тебя… мяч в руках Гульнары Каримовой, она замахивается и… удармячлетитотбивпасудари! Гол! Гол, товарищи! Вернее — очко команде гостей! С какой невероятной скоростью перемещается по площадке эта босоногая девушка!

— Во втором сете она уже обутая.

— Да, но в нашей памяти она так и останется босоногой девушкой из сибирской провинции! Это она спасла свою команду, оказавшись в месте удара мяча и приняв на себя подачу Гульнары! А я напоминаю нашим слушателям что подачи Каримовой недаром зовутся пушечными, взять такую подачу даже угадав направление удара — нелегкая задача! Но эта белобрысая и босоногая оторва отбила и даже направила мяч прямиком в руки одиннадцатого номера… кто это такая?

— Уже смотрю… одиннадцатый номер — это некая Арина Железнова. Ой, это же та самая Арина Железнова, я про нее заметку в газете писала! Она гений грядущих поколений женского волейбола, так в «Советском Спорте» про нее писали! Но что она делает в «Стальных Птицах»? Я думала что ее в высшую лигу взяли…

— Железнова? Неудивительно что эта девушка так владеет мячом, словно иглой для вышивания! С ее легкой руки счет на табло сравнялся, один — один и подача снова переходит к сибирским гостям, к гостям из суровых и холодных краев, думаю можно смело назвать их варягами.

— Сергей, пока мяч передают «Стальным Птицам», я хотела бы напомнить слушателям что это команда из далекого сибирского города, что это их первая игра в первой лиге страны, что игра идет до пяти сетов и что про скандальные секретные тренировки в этой команде ходят слухи по всей стране!

— Светлана, ну что ты повторяешь всякие сплетни! Мы советские люди и спортивные комментаторы, никаких секретных тренировок не существует… а если бы и существовали, то не в боксе. В боксе наоборот нужно практиковать воздержание перед боем, для повышения тестостерона и такой, знаете, спортивной злости! Нам, боксерам, свидания перед поединком категорически противопоказаны!

— Правда? А после поединка?

— Ну… после поединка можно. Хотя это зависит от того…

— Выиграл боксер или проиграл?

— В состоянии ли боксер ходить на свидания после поединка. Вот помнится однажды был у меня поединок в Алма-Ате со здоровым таким парнем, тоже сибиряк…

— Мяч в игре!

— Подает номер четырнадцать, Салчакова А. Кстати, знакомая фамилия… местная.

— Салчакова Айгуля, номер четырнадцать, действительно родилась в Узбекской ССР, странно. Было бы логично видеть талантливую девушку в команде Каримовой, а не в далеком сибирском городе, но в Советском Союзе нет границ для трудящихся!

— Верно, Светлана. Мяч у Салчаковой, она подбрасывает его в воздух и… удармячлетитпрямоперехват! Отбив! Пайп! Пайп, товарищи! Нет, не пайп! Усманова, Воронова… Каримова! Удар! Знаменитая «колесница Каримовой»! Но нет, снова сибирская босоножка принимает мяч! Я начинаю влюбляться в эту девушку, она успевает подбирать даже мячи из мертвой зоны! И… снова одиннадцатая! Да что ты будешь делать!! Куда вы все смотрите⁈ Ай-яй-яй! Ай-яй-яй, Гульнара Каримова! Ай-яй-яй, Малика Усманова! Как так, девчата? Как так?

— Сергей, но это же снова одиннадцатая, та самая Арина Железнова. У нее мяч словно на радиоуправлении — летит туда, куда она захочет, я вот только что сама видела, как он в воздухе вильнул как живой! Будто рыбка хвостом ударила — раз и в сторону!

— Надо сказать, что я расстроен, Светлана. Расстроен и в то же самое время — вдохновлен. Расстроен за нашу местную команду «Автомобилист», за Ташкентских девчат, а вдохновлен общим уровнем игры на площадке. Честно сказать я такого даже в высшей лиге не видел. Действительно Арина Железнова дает прикурить Малике Усмановой, у бедняги нет и шанса… кстати ты заметила, что во втором сете гости стали чувствовать себя намного уверенней на площадке? Как будто перестали поскальзываться и теряться в пространстве… стали тверже стоять на ногах, что ли…

— Действительно. Наверное привыкли. В первой партии они даже пару раз поскользнулись на траве. Как вы думаете, почему? Сергей?

— В первом сете босоногая потому и скинула кроссовки — надо полагать что девушкам из Сибири привычней работать в закрытом помещении, а не на открытой площадке, просто в силу погодных условий. У нас можно играть на улице даже поздней осенью и ранней весной, да даже порой и зимой можно. А девчонки из Сибири никогда, наверное, на открытой площадке под солнцем да на траве не играли. В Сибири, наверное, и травяных покрытий нет, слишком короткий сезон. Так что гостям поневоле пришлось привыкать к новым условиям и как мы видим к второму сету они уже вполне освоились. Три — один счет на табло, счет в пользу гостей из далекого Колокамска, и мы ожидаем от девчат Каримовой что они наконец соберутся и начнут показывать настоящую игру.

— Да, мяч снова в руках у номера четырнадцать, это наша землячка, Салчакова Айгуля, родилась и выросла в Узбекской ССР, но переехала в Колокамск и сейчас вернулась на родину в составе команды северных варягов. Удивительная штука жизнь.

— Снова подача!

— Да, мяч летит по прямой, его беретдиагональнаяпереходпереходпайп! Нет, снова Каримова! Удар! Блок! Мяч не касается земли, Малика Усманова молодец! Красавица! Клянусь, я б женился на ней! Снова переход! Удар! Босоножка берет мяч, подвешивает его и… удар! Номер двадцать три, товарищи! Номер двадцать три! Вы видите, какая она… большая! Высокая и мощная… да у нее нога в обхвате как две Малики Усмановых, чего удивляться что наша бедная девочка от удара отлетела! Если бы в волейболе были весовые категории, то этих двоих на площадке одновременно никак нельзя было бы увидеть. Но увы, весовые категории в волейболе еще не ввели и потому двадцать третья команды гостей, Валентина Федосеева — буквально сносит с площадки Малику Усманову. Четыре -один, товарищи, четыре один. Пора бы уже Гульнаре Каримовой задуматься куда именно ведет второй сет и как отыгрывать упущенные очки. Глядя на такое, поневоле задумаешься о этих секретных тренировках… хотя это конечно только слухи. А с другой стороны что бы Каримова не делала она сейчас как о стенку бьется. Даже ее знаменитая «колесница» не помогает.

— Колесница? Что это за прием, Сергей? Я не все еще знаю в этом виде спорта…

— Светлана, у нашей Гульнары есть свой фирменный трюк — «колесница Каримовой». Это что-то вроде двойного пайпа с обманкой, это когда стоящий впереди игрок выпрыгивает к мячу, но не бьет, а бьет по мячу разбежавшийся со второй линии… с разбега у него получается прыгнуть выше и пробить сильнее чем с места. А еще прыгающий первым игрок отвлекает на себя блокирующих, как правило выманивая их на себя и заставляя прыгнуть раньше времени. Есть и двойной пайп — когда к мячу выпрыгивает сперва один, потом второй и только потом — игрок с задней линии. Но в редакции Каримовой на пайп выпрыгивают сразу двое одновременно. Они не только сбивают с толку блокирующих, но и закрывают своими спинами разбег самой Гульнары, которая словно бы взлетает из ниоткуда, вздымаясь над полем как богиня войны! Обычный пайп внимательный блокирующий — может предсказать по разбегу игрока второй линии, но «колесницу Каримовой» предсказать невозможно — ее попросту не видно.

— А почему «колесница»?

— Поэтическое название дано, потому что взлетающие в воздух две девушки впереди и сама Каримова — позади, спереди выглядит так, словно бы колесница, запряженная двумя… эээ… кхм…

— Девушками?

— Нельзя, конечно, запрягать в колесницу девушек… и вообще людей, но если бы они были лошадьми…

— Сергей Сергеевич!

— Я говорю — если бы! Не я это придумал! Но и правда выглядит как будто упряжка на горке — сперва две красивых лошади в прыжке, а потом — сама колесница с Каримовой!

— Лошади? Серьезно, Сергей Сергеевич?

— Ээ… кобылы?

— И мы возвращаемся к игре, уважаемые слушатели! На площадке тем временем объявлен тайм-аут, Гульнара Каримова, колесничная и богиня войны — объявила тайм-аут. Скорее всего «Автомобилисту» нужно время чтобы собраться и выработать собственную стратегию… и да! Судя по всему, Каримова проведет замену. Но кого же она выведет на площадку? Сергей?

— О, а вот и долгожданное явление нашей героини! Секретное оружие Каримовой! На площадку выходит ураганная парочка — Дильбар Ахметова в паре с Ольгой Семеновой! Вечер перестает быть томным! Все только начинается, товарищи! Эти литые мускулы, эта природная стать, эти…

— Вы опять девушек с лошадьми сравниваете, Сергей Сергеевич?

Глава 6

Глава 6

Арина Железнова,

«гений грядущих поколений» по версии журнала «Советский Спорт»

Чувство тревоги не проходило, звенело в висках серебряными колокольчиками, сосало под ложечкой и мелко-мелко треморило в коленках. Она терпеть не могла этого чувства, потому и лезла вперед — преодолевая его. Что она, Арина Железнова, делала тут — на стадионе «Пахтакор» в славном городе Ташкенте? Зачем она тут? Очков в карьерном рейтинге игра за какую-то заштатную команду из Сибири в первой лиге ей точно не добавит. После того как она уже была включена в основной состав «Крыльев Советов», команду национального уровня, команду высшей лиги эта игра для нее скорее падение, а не рост.

Но тем не менее она здесь. Переминается с ноги на ногу в шипованных кроссовках, привыкая к новым ощущениям и готовясь принять мяч. Она бросает взгляд на эту Бергштейн, та как обычно пританцовывала на месте, напевая что-то себе под нос. Чудная. Странная. Не от мира сего, наверное так бы ее назвали в ее старой школе. Там не любили… странных.

— Тай-аут! — объявляется судья, подняв руку и продублировав себя коротким свистком: — тайм-аут пять минут. Запрос команды «Автомобилист»!

Арина расслабляется. Встает в полный рост, кладет руки на бедра. Пять минут. Это много. Нужно расслабиться, нужно суметь выдохнуть и отдохнуть, восстановиться по максимуму в эти пять минут. Основной фактор перегорания игрока — это нагрузка на центральную нервную систему, а не недостаток кислорода или молочная кислота в мышцах. Волейбол — высококоординированный командный спорт, в секунду времени на площадке игроку приходиться принимать много решений, основываясь на постоянно меняющихся вводных и действиях как противника, так и собственной команды. От этого быстро устаешь, потому пять минут — это хорошо. Пусть она еще и не устала и даже не приблизилась к порогу усталости, но нужно отдыхать пока можешь, такова мудрость бывалых ветеранов. Она прикрывает глаза и выдыхает, представляя как вместе с выдохом из ее организма выходит черная прана, унося с собой негатив, усталость и слабости…

— Эй! Ээээээй! — раздается крик рядом, и она стискивает зубы. Ну конечно, эта Бергштейн… она не может помолчать и постоять молча, всего пять минут тайм-аута, а она снова бесит всех вокруг своими выкриками и выходками. Помолчать. Дать окружающим выдохнуть.

— Привет! — снова крики. Арина не выдерживает и открывает глаза. Лиля прыгает у кромки площадки и машет рукой трибунам. На трибунах в ответ — машут руками ей. Арина вздыхает. Она самая младшая на площадке, ей всего семнадцать, в октябре стукнет наконец восемнадцать, но почему-то рядом с этой Бергштейн она порой ощущает себя такой старой…

— Бесит. — коротко роняет Арина себе под нос: — как можно быть такой…

— Меня она тоже порой из себя выводит. — задумчиво говорит стоящая рядом Айгуля Салчакова: — а уж когда я против нее в области играла и подавно. Сейчас хоть на одной стороне… так что я довольствуюсь тем, что она бесит наших противников куда больше. Вон, посмотри… — и она кивает на сторону противников: — какие кислые физиономии.

— Хм. — Арина смотрит туда, куда указывает Айгуля, за сетку и видит, что лица у девушек в светло-синей форме и впрямь не самые радостные. Конечно, думает она, эта Бергштейн… именно из-за нее она и решила остаться в Колокамске, отпросилась у Казиевой, обещала, что к началу сезона обязательно вернется и даже попросила ее замолвить словечко перед Волокитиной и тренером «Птиц», Виктором Борисовичем. Уж себе-то она признаться в этом. Снаружи, там, где другие люди, о там она могла быть какой угодно, она прекрасно умела играть роли, если нужно она была пай-девочкой, если нужно — стервой, если нужно — примерной ученицей, наивной старшеклассницей из провинции, столичной штучкой, да кем угодно. Людям снаружи нужны были маски. Дома она была одной, в школе другой, с друзьями — третьей.

Снаружи она сказала Сабине что ей нужно побыть в провинции, что ее восхитила игра «Стальных Птиц» и ей нужно научиться командному взаимодействию и вообще многому нужно научиться. Арина знала как именно манипулировать Сабиной Казиевой, та считала Арину молодой выскочкой и стервой и конечно же с удовольствием устроила ей «ссылку в Сибирь»…

Волокитиной она сказала что восхищается ее командой и хочет вырасти как командный игрок, а Виктору Борисовичу состроила глазки, показав что якобы заинтересована в нем самом… нехитрый трюк, который гарантировал что он будет держаться от нее подальше и не станет лезть в ее дела.

Но на самом деле… на самом деле у нее внутри плескалось странное чувство. Сперва это была чистая, ненависть. Нет, с самого начала это была даже не ненависть, а скорее удивление… даже ступор. Она была ошеломлена когда эта Бергштейн унизила и опустила ее во время матча, сделав это походя, легко, словно играючи. Арина помнила, как она лежала на покрытии площадки, пытаясь встать и наконец сфокусировать взгляд после удара мячом прямо в лицо. Удар был короткий и безжалостный, этот удар был умышленным и направленным на то, чтобы сделать ей больно. Ей, Арине Железновой! Она помнила с каким удивлением она подняла руку, чтобы потрогать свое лицо, а когда отвела ладонь в сторону, то увидела на кончиках пальцев кровь. Она разбила ей нос! Все вокруг было каким-то… нереальным. Никто и никогда не смел ее трогать! Никто и никогда не обращался с ней так! Как… как она посмела!

Арина сжала кулаки, наблюдая за тем, как Лиля машет трибунам. Внутри нее клокотал целый котел противоречивых чувств, которые она сама не могла до конца распутать.

После того удара мячом в лицо что-то в ней сломалось. Или наоборот — проснулось? Всю свою жизнь Арина привыкла быть лучшей. Самой талантливой, самой перспективной, самой-самой. Люди либо восхищались ею, либо завидовали, либо боялись. Но никто — никто — не смел относиться к ней как к равной. А уж тем более — как к той, кого можно просто взять и… победить. Не просто победить как сильный игрок на площадке, нет. Арина не была наивной и осознавала свои пределы, были люли которые играли лучше чем она, которые были быстрее и сильнее, так что тех кто мог бы ее превзойти было много. И на национальном уровне, и на международном. Но не так! Ведь эта Бергштейн не просто победила ее, а унизила, растоптала, повергла в пыль. Походя. Легко. Словно Арина была не «гением грядущих поколений», а обычной соплячкой.

Сначала была ярость. Чистая, обжигающая, как кислота. Как она посмела? Арина часами прокручивала в голове тот момент, придумывая сотни способов отомстить, унизить в ответ, растоптать. Она представляла, как Бергштейн будет лежать на площадке, глядя на нее снизу вверх с поражением и страхом в глазах.

Но потом… потом произошло худшее. Арина увидела Лилю после матча — та смеялась, болтала с подругами, и было очевидно, что она уже забыла об инциденте. Для нее это было ничего не значащим эпизодом. Мимолетным моментом игры.

Арина Железнова, вокруг которой вращался мир, оказалась для Лили Бергштейн… никем. Пустым местом. Одной из многих.

Это было невыносимо.

— Дура, — прошептала Арина, не отрывая взгляда от прыгающей у кромки площадки девушки. — Несерьезная, легкомысленная дура. Идиотка. Имбецилка.

Но даже произнося эти слова, она понимала, что лжет себе. Потому что эта «дура» обыграла ее. Эта «несерьезная» девчонка оказалась сильнее.

И тогда ненависть начала трансформироваться во что-то иное. Во что-то, чему Арина не могла дать название. Это было похоже на… голод? Жажду? Необходимость доказать — не столько Лиле, сколько самой себе — что она чего-то стоит?

Впервые в жизни Арина встретила того, чье внимание нужно было заслужить. Чье признание нужно было завоевать. И это одновременно бесило и… притягивало?

Она покачала головой, пытаясь прогнать наваждение. Нет, она просто хотела победить. Взять реванш. Доказать свое превосходство. Именно поэтому она осталась в этой дыре. Именно поэтому терпела провинциальные неудобства и играла за команду, которая была ей не по уровню.

А Виктор… Арина поймала себя на том, что машинально поправляет волосы и облизывает губы, когда тренер проходит мимо. Это началось почти сразу после ее приезда — она автоматически включала режим соблазнения, когда он был рядом. Сначала она думала, что это расчет — способ манипулировать мужчиной, держать его на расстоянии. Но потом поняла, что делает это… для Лили? Чтобы та заметила? Разозлилась? Отреагировала хоть как-то?

Официально он и Бергштейн были парой — все в команде это знали, хотя никто не говорил об этом вслух. Арина видела, как они обменивались взглядами, как Лиля улыбалась ему особенной улыбкой, как он старался не смотреть на нее слишком долго во время тренировок.

И именно поэтому Арина бросила все силы на его соблазнение. Сначала она убеждала себя, что это стратегия. Способ вбить клин между ними, заставить Бергштейн наконец-то обратить на нее внимание. Арина знала свою силу — она умела очаровывать мужчин с четырнадцати лет, когда впервые поняла, какую власть дают ей длинные ноги, точеная фигура и умение смотреть из-под ресниц. С Виктором она использовала весь арсенал: случайные прикосновения, долгие взгляды, просьбы о дополнительных тренировках, во время которых она надевала самую короткую форму.

Но Бергштейн… эта идиотка просто не замечала! Или делала вид, что не замечает. Продолжала смеяться, дурачиться, вести себя так, словно весь мир — это большая игровая площадка.

А потом Арина заметила кое-что еще. Маша Волокитина смотрела на Лилю совсем не так, как смотрят на подругу по команде. И что самое странное — Бергштейн отвечала ей тем же. Особенные улыбки, прикосновения, которые длились чуть дольше необходимого, шепот и смех в раздевалке… а еще все эти разговоры про «особые тренировки» с Виктором, она же не ребенок в конце концов, она все прекрасно понимает! Особые тренировки, гормональный отклик после определенного вида контакта между мужчиной и женщиной, использование природных бустеров и анаболиков, запрещенные методики… она все знала. Потому что она много читала, была умной и наблюдательной. Ну и что из того, что все ее знания были скорее теоретическими? Для того чтобы создать атомную бомбу не обязательно подставляться под гамма-излучение, она и так знает что происходит за закрытыми дверями у Виктора и других членов команды, например с той же Салчаковой.

Это открытие должно было обрадовать Арину. Значит, у нее есть реальный шанс с Виктором, значит она тоже может претендовать на «особые тренировки». Значит, Бергштейн сама разрушает свои отношения! Но вместо радости Арина почувствовала… злость? Разочарование? Словно ее обокрали, лишили чего-то важного.

И тогда она удвоила усилия. Теперь это было уже не просто желание досадить Бергштейн — это превратилось в настоящее соревнование. Пусть даже соперница не знала, что участвует в нем. Правда Виктор пока не поддавался, но она-то точно знала, что рано или поздно и эта крепость падет, потому что она — лучшая. Должна быть лучшей.

Но Бергштейн только смеялась своим дурацким смехом и продолжала вести себя так, словно Арины вообще не существовало. Точнее — словно она была просто еще одной девчонкой в команде. Не особенной. Не исключительной. Просто… одной из.

И это сводило с ума.

Арина стиснула зубы сильнее. Она заставит эту идиотку признать ее. Заставит увидеть в ней соперницу. Равную. А потом… потом она ее уничтожит. Обязательно уничтожит.

Просто пока не знала как. Но месть — блюдо, которое подают холодным, не так ли? Однажды… однажды ты оступишься, пообещала она, глядя как Лиля прыгает на кромке поля и машет своим поклонникам рукой, как перекрикивается о чем-то со своей подругой-теннисисткой из ГДР, как напяливает на голову чью-то кепку, которую бросили ей с трибун.

— Бесит, ага. — кивает рядом Айгуля Салчакова, глядя на эту вакханалию: — она же так все силы потратит, дурочка.

— И не говори… — вздыхает подошедшая Валя Федосеева: — порой так охота ей подзатыльников надавать. Блаженная. Вот просто зажать ей голову между коленок и по заднице ладонью… — она показывает, как именно, взмахивая рукой. По всему выходило что будет больно.

— И… тебя она тоже бесит? — моргает Арина, глядя на могучие плечи Вали, достойные кисти Бориса Валеджио.

— Еще как. — подтверждает валькирия: — она же весь настрой сбивает. У нас серьезная игра, а она прыгает… дыхание сбивает. Пять минут тайм-аута, а она все в цирк превращает.

Краем глаза Арина замечает, как к ним подходит Светлана Кондрашова и мысленно напрягается, снова включаясь в роль «пай-девочки», наверняка Кондрашова сейчас эту Бергштейн защищать будет. В конце концов она была ее капитаном в «Красных Соколах», команде городского молокозавода… защитить коллегу по команде это ее первейший рефлекс. А значит сейчас будет лекция о товариществе в команде и все такое. Советский спорт объединяет, давайте жить дружно и помогать товарищам по команде в игре и в жизни. Она приготовилась выслушивать весь этот бред, который порой взрослые несли на совершенно серьёзных щах.

— Как же она меня раздражает порой. — говорит Кондрашова, останавливаясь рядом с ними и упирая руки в бока: — вот ни капли серьезности. Так бы и надавала по жопе.

— И… и тебя она бесит⁈ — моргает от неожиданности Арина.

— Она всех бесит. — встревает в разговор Юля Синицына, и ее рука тянется вверх, в привычном жесте — поправить очки. Спохватывается, убирает руку, они на поле, очков на ней нет.

— И… что вы с этим будете делать? — осторожно спрашивает Арина.

— А что с этим сделаешь? — пожимает плечами Салчакова, глядя как Лиля пританцовывает на краю площадки: — Будем беситься. И раздражаться. На самом деле она неплохая девчонка, просто слишком энергичная. Ее изнутри распирает энергией. Как там — в каждой маленькой девчонке, а особенно в нашей Лильке есть по двести грамм взрывчатки, а быть может полкило. Должна она скакать и прыгать, все хватать, ногами дрыгать, а иначе она взорвется, трах-бабах и нет ее!

— Если ее к месту привязать и кляп в рот засунуть, то она точно взорвется. — кивает Света Кондрашова: — она молчит и не шевелится разве что во сне.

— Да и во сне она так же себя ведет… — задумчиво говорит Айгуля Салчакова и увидев, что все поворачиваются к ней с вопросительными взглядами на лицах — тут же выставляет вперед руки: — э-это не то что вы тут подумали! Я… я в тот раз с Масловой и Волокитиной у нее на квартире ночевала!

— А что мы должны были подумать? — моргает Юля Синицына: — я так и подумала, что ты у нее ночевала.

— Да я не про тебя! Ты все правильно подумала! Я про этих! Они точно что-то не то подумали!

— Если ты говоришь о том, как она спала — значит видела ее спящей. — говорит Синицына: — чего тут думать-то? Все логично. Или ты имеешь в виду сексуальную активность? В этом случае…

— И ты туда же! Юлька! Не ожидала от тебя такого!

— С учетом физической активности Лили Бергштейн могу предположить, что и в личной жизни ей маловато одного партнера, так что не удивительно что вы с Волокитиной, Масловой и Полищуком… — серьезно говорит Синицына и ее рука снова тянется к отсутствующим очкам — поправить.

— Юлька! Все! Давайте Лильку обсуждать! Это она всех бесит! И… про нее сплетничать интересно!

— Как сказать… — поводит плечами Валя Федосеева: — я бы еще про тебя послушала, Салчакова… когда это вы опять меня с собой не взяли?

— А… вон, давайте про Железнову говорит! — Айгуля тычет пальцем в Арину: — у нее вообще гарем из мужиков!

— Во-первых не гарем, а коллектив. — поправляет ее Арина, упирая руки в бока и почему-то чувствуя себя хорошо. Как будто в теплую воду окунулась, легко, приятно и… безопасно? Девушки из этой команды были какими-то особенными, другими. Между ними не было подковерных интриг и серьезных ссор. Нет, они ругались и даже обзывали друг друга, но все это как-то беззлобно, что ли… скорее подкалывая друг друга, чем желая обидеть или задеть. Вот как сейчас — все до одной признались, что эта Бергштейн их бесит. Может быть у нее все же действительно больше общего с ними чем с командой из высшей лиги?

— … коллектив единомышленников! — продолжает она, подняв палец: — и у меня с ними ничего нет! Я еще несовершеннолетняя!

— Как к Витьке колеса подкатывать, так «возраст согласия с четырнадцати», а как что так несовершеннолетняя…

— Давайте лучше поговорим о том, как нас всех Лилька бесит!

Глава 7

Глава 7

— Замена, серьезно? — Светлана Пак с номером «четыре» на светло-синей футболке упирает руки в бока и вопросительно смотрит на своего капитана: — Гуля, не рановато? Второй сет только. Ты же знаешь, что…

— Мое решение. Моя ответственность. — коротко бросает Гульнара Каримова: — Цой! Усманова! На скамейку! Ахмедова! Семенова! На площадку!

— Как скажешь кааапитааан! — мягко тянет гласные Елена Цой, взмахивая длинными черными волосами, убранными в «конский хвост»: — все равно игра отстой. Хоть посижу… — она «дает пять» стоящей рядом Малике Усмановой и уходит с площадки. Вслед за ней молча идет и сама Малика, она запрокидывает голову вверх, восстанавливая дыхание и упирая руки в бока.

На смену этой паре со скамейки запасных встает Дильбар Ахметова и Ольга Семенова. Ураганная парочка, как их еще называли в местных газетах.

Дильбар Ахметова с пятеркой на спине выходит на площадку упругой походкой танцовщицы. Невысокая для волейболистки — всего метр семьдесят два — она компенсирует рост феноменальной прыгучестью. Смуглая кожа, иссиня-черные волосы, заплетенные в тугую косу, карие глаза с легким прищуром. Плечи широкие, бедра узкие — фигура пловчихи. На левом предплечье виднеется небольшой шрам — память о детстве в кишлаке. Дильбар играет на позиции либеро, но не просто принимает мячи — она их ловит, как кошка мышей, бросаясь в немыслимые кувырки и перекаты.

Рядом с ней — полная противоположность. Ольга Семенова, номер двенадцать, возвышается на сто восемьдесят семь сантиметров. Белокурые волосы собраны в короткий пучок на затылке, открывая мощную шею. Плечи как у гребчихи, руки длинные, с выступающими венами. Голубые глаза холодные, сосредоточенные. Нападающая от бога — ее удары пробивают блоки, как таран ворота.

«Ураганной парочкой» их прозвали после памятного матча в Алма-Ате, когда они вдвоем вытащили проигранную, казалось бы, партию. Тогда «Автомобилист» играл на поле хозяев, против «Буревестника», а Казахстан славился своей волейбольной школой, стабильно показывал высокие результаты, Людмила Чернышева, которая входила в состав сборной СССР ранее играла именно за «Буревестник». Тогда они вытянули игру, впрочем, это не сильно-то и помогло, «Буревестник» все равно ушел в высшую лигу, а «Автомобилист» так и остался в первой. А ведь в Алма-Ате было полно и других интересных команд, чего только «АДК» стоит, та самая «АДК», что выиграла «золото», став чемпионом СССР, выиграла в противостоянии с «Уралочкой»!

Светлана поджимает губы. Они все еще в первой лиге, столько лет, столько усилий и они все еще в первой лиге. Если бы не прибалты и не Ленинград со Свердловском — они бы точно уже были бы в высшей. Та же самая «АДК» — выстрелила за сезон, выстрелила словно ракета, прошла первую лигу навылет, вышла в высшую, разбила наголову всех и в финале встретилась с «Уралочкой», которая на тот момент сколько? Три раза подряд уже «золото» домой с чемпионата СССР увозила. Мечта каждой спортсменки — вот так вот «выстрелить» в золото, одержать победу на чемпионате страны.

И ведь не сказать, что они не стараются. Стараются. Постоянные тренировки, шефы из «ТАПОиЧ» достают все что нужно, кроссовки на них американские, а не деревянные синие «фестивальки» и уж тем более не резиновые кеды фабрики «Большевичка». Сегодня — футбольные бутсы, потому что покрытие травяное, чтобы не скользить. И надо сказать, оправданное решение, Светлана видела, как девушкам из команды соперников было трудно приспособиться под условия травяного покрытия и открытой площадки с палящим солнцем, бьющим прямо в глаза, с ветром и отсутствием потолка над головой. В то же время их команда, девушки из «Автомобилиста» — упакованы на все сто, на ногах футбольные бутсы с шипами, на голове — солнцезащитные козырьки синего цвета, легкие светло-синие хлопчатобумажные футболки, шортики не стесняющие движения, кожа смазана специальным кремом чтобы не получить солнечных ожогов, на кромке поля стоит холодильник с напитками. Электролиты, вода, кофеин плюс глюкоза.

Они — подготовлены. Они заранее знали о том какая будет площадка и выстраивали игру вокруг этого знания. И свечки Гульнары действительно было сложно брать, кроме того, после свечи, после поиска мяча в небе напротив солнца, игроки команды соперников на какое-то время буквально слепли и становилось не в пример легче пробить им удар в площадку. Однако пробить такую свечу и не выпулить мяч в аут могла разве что сама Каримова, да и у той раз на раз не сходился. Тем не менее этот прием оставался грозным оружием, он не только менял счет на табло, но уничтожал мораль соперников, раздавливая их уверенность в себе, заставляя ощущать себя беспомощными перед лицом обстоятельств. А еще если постоянно искать темную точку мяча в синеве неба, пытаясь разглядеть его в то время, когда солнце бьет прямо в глаза… то эти повреждения — накапливаются. Если пару раз взглянуть на вспышку электрической сварки, то ничего особенного не произойдет. А вот если глядеть на нее хотя бы пять минут подряд, то через некоторое время все что человек будет видеть — это вспышки и искры, оставшиеся на сетчатке глаза. Сварщики говорят про таких «пушнины наловился». Почему пушнины? Да потому что все эти красно-синие искры на сетчатке напоминают мех какого-то диковинного зверя. Эти вот повреждения не перманентны и конечно же пройдут со временем, в конце концов кто не заглядывался на солнце хотя бы раз в своей жизни? Однако для того, чтобы все прошло нужен покой для глаз. В иных случаях люди «наловившие пушнину» даже и заснуть могут с трудом, так эти вспышки перед глазами мешают. А на поле если накопил повреждения зрения такого рода — точно не успеешь оправиться. Потому-то Светлана и предложила поберечь выход ураганной парочки, придержать их хотя бы до третьей партии, когда повреждения накопятся и когда непривычные играть на открытой площадке соперницы «наловятся пуха», глядя на солнце.

Вот тогда «Автомобилисту» следовало бы надавить на них всей своей мощью и уничтожить с разгромным счетом, тогда на площадке были бы нужны Ахмедова и Семенова, они хороши в атаке, но в обороне предпочтительней была бы Усманова и Цой…

— … ладно. — говорит Светлана себе под нос, глядя как разминается Дильнара Ахметова. К ней поворачивается капитан Каримова и хмурит свои черные брови.

— У нас нет выбора. — говорит она: — эта их дылда здоровенная нашу Малику с площадки мячом выкидывает. Тут нам самим сила нужна. И потом, видишь же что они начали вытворять на мои «свечи».

— Вижу. — кивает Светлана. Она и в самом деле видела. «Стальные Птицы», а вернее их капитан, Мария Волокитина решила не брать свечи. Совсем не брать. Не искать взлетевший высоко вверх мяч взглядом, подсаживая зрение и утомляя нервную систему. Поняв, что такая подача несет в себе риски вылететь в аут она решила не обращать внимание на них, чтобы сохранить зрение всем членам команды. Расчет был на то, что такая вот «свеча» вверх скорее уйдет в аут чем упадет точно на площадку. И пока рейтинг подач Каримовой в пятидесяти процентов случаев падал за пределами площадки. Наверное, это было лучшим решением со стороны «Стальных Птиц», но оно было смелым, очень смелым и целиком зависело не от умений команды, а от случая и умения Каримовой все же попасть мячом в площадку противника с такой вот «свечи».

Светлана прищурила глаза, изучая команду «Стальных Птиц», которые собрались у кромки поля, пользуясь пятиминутным тайм-аутом. Решение не брать «свечи» было верным, но насколько было трудно ему последовать? Стоять на месте, не моргнув глазом, не дернувшись и мускулом, когда все существо кричит что нужно что-то делать чтобы не проиграть? В этой команде принято безоговорочно верить своему капитану. И они стояли, а подача Каримовой в конце концов все же ушла в аут.

— Ты можешь продолжить свои подачи. — говорит Светлана: — когда очередь дойдет до тебя — снова заряди «свечу» но пониже, контролируемо, так чтобы гарантированно на площадку мяч упал. Они не будут даже голову задирать, а ты так сможешь очко-другое взять — до того момента пока они снова тактику не сменят. Им придется опять начать следить за мячом и тут ты снова вернешься к тому, чтобы посылать гарантированные мячи.

— Знаю я. — откликается Гульнара Каримова: — но пока право подачи ко мне перейдет…

— Не обязательно дожидаться. Гарантированные мячи может любая из нас послать, если «свечку» невысокую делать. «Птицы» не знают, что высокие свечи только ты подавать можешь, они среагируют на свечу так как им капитан сказал — не будут ее брать. Это уже очко. Причем я уверена, что так будет три раза минимум прежде, чем они начнут тактику менять. Моя подача следующая, давай я так и сделаю.

— Хорошая мысль. Делай. — кивает Гульнара и поворачивается к другим: — Дильнара, Семенова. Работаете, как всегда, только ноги повыше поднимайте, покрытие сами видите какое. Все, тайм-аут закончился, игра! — она хлопает в ладоши: — все по местам, живо, живо! Подача у противника!

Девушки рассыпаются по площадке, чуть приседают, внимательно глядя на готовящуюся к подаче «четырнадцатую» в красно-белой футболке. Та взвешивает мяч в руке, дожидаясь свистка судьи. Светлана смеривает ее взглядом. Айгуля Салчакова, думает она, Салчакова, Салчакова… знакомая фамилия… уж не дочка ли того самого Салчакова, что… свисток прерывает ее мысли и белый мяч взлетает в воздух! Удар!

— Алди! — мяч перехватывает Дильнара Ахметова, ее феноменальная ловкость позволяет ей не только взять мяч, но и обработать его, аккуратно подвесив рядом с сеткой.

— Здесь! — выкрикивает Светлана, начиная разбег к мячу со второй линии, она знает что не будет бить по мячу, видит что впереди заряжается «колесница», что к мячу уже выпрыгивают Рахимова и Воронова, две призовые «лошадки», закрывая своими спинами разбег Каримовой, но она тоже разбегается, сбивая противников с толку, пусть гадают кто именно ударит по мячу… она отталкивается от травы и взмывает вверх с откинутой в сторону рукой, как будто вот-вот ударит!

— Алди! — крик совсем рядом! Уже опускаясь вниз, Светлана видит, как прямо над ней пролетает грозная тень Каримовой, она падает и тут же — откатывается в сторону, чтобы ее не затоптали, перекатывается и вскакивает на ноги, готовая отбивать мяч в случае, если…

— Очко команде хозяев! — выкрикивает судья и Светлана облегченно опускает руки и выпрямляется, выравнивая дыхание. Короткие рывки на такой скорости даются нелегко. Девушки из Сибири все-таки купились на «колесницу», противостоять Каримовой, которая выпрыгивает из-за спины своих «лошадок» тяжело. Вдвойне тяжело если вместе с Каримовой прыгает и она… это сбивает прицел, раздергивает внимание…

— Как круто! — слышится возглас и сперва она принимает его за голос с трибун и морщится, привычный слух отсекает выкрики с трибун, но этот возглас пробился…

— Правда здорово! Как ты прыгнула! — голос продолжает говорить, и она с удивлением смотрит на команду противника. Вернее, на эту белобрысую мелочь, что стоит перед сеткой и чешет в затылке, смотря прямо на нее.

— Ты молодец. — говорит эта белобрысая: — сбила меня с толку. Но больше этого не повторится. — в ответ Светлана только бровь поднимает. На площадке, особенно на рейтинговых матчах не принято разговаривать с соперницами, за это могут и замечание сделать. Прямого запрета нет, но это что-то вроде правил хорошего тона. Да и о чем говорить? Если только попытаться вывести противников из себя… но спортсмены, которые играют в первой лиге уже профессионалы и их не так-то просто раздергать. А за оскорбления или что там еще в разряд неспортивного поведения входит — точно можно с турнира вылететь.

— Моя подача! — поднимает руку она. Ей передают мяч. Все что ей нужно сейчас — запустить «свечу», вернее — подобие Каримовской свечи. Наученный горьким опытом сибирячки наверняка не станут поднимать головы вслед за мячом, не зная, что такие высокие «свечи» может подавать только сама Каримова. Но она и не будет пытаться запустить мяч в стратосферу, это будет обычная свеча, метров на пять не больше. С такой траекторией она сможет попасть в пределы площадки, это совершенно точно. Счет пять-три, за свои подачи она может выровнять счет, убрав разницу в два очка. Первый мяч они точно пропустят, привычные к тому, что «свечи» лучше не брать, надеясь, что улетит в аут.

Она берет мяч в руку, несколько раз подбрасывает его, привыкая к весу. Дожидается свистка судьи и вскидывает руку. Удар! «Свеча» уходит вверх, а она делает шаг вперед, вглядываясь в лица соперниц. Они не смотрят вверх! Не смотрят вверх, а вон та — сжимается, втягивая голову в плечи, а значит они не будут ее брать! Мяч обязательно достигнет цели!

— Мой! — звонкий шлепок и мяч уходит назад, на вторую линию! Белобрысая малявка взяла-таки подачу! Как⁈ Но сейчас не время об этом думать! Светлана выбрасывает все мысли из головы, приседая и перемещаясь вперед. Сейчас будет атака, хорошо, что у них на подборе Дильнар, она возьмет, должна взять… но почему мяч ушел на вторую линию? Каждый раз когда эта белобрысая Босоножка брала мяч она тут же подвешивала его над сеткой, так чтобы атакующим и добивающим было легче, а сейчас вдруг назад отправила. Зачем?

— Взяла! — выкрик от высокой девушки с черными волосами, которая постоянно делает такой жест, будто очки поправляет, хотя у нее нету никаких очков. Светлана читала про нее в заметках тренеров. Синицына Юлия, «Черная Птица», прозвана так за то, что, когда она взмахивает своими руками — в какой-то момент похожа на птицу, а официальные цвета у команды «Стальных Птиц» — красно-черные. Что за дурацкое прозвище — мелькает в голове у Светланы, пока девушка замахивается и… она неправильно замахивается! Снизу! Но…

Удар! И мяч взлетает в небо! В яркую синеву, практически пропадая из виду! Светлана невольно следит за ним взглядом и тут же опускает глаза вниз, словив «пушнину» на солнце. Не смотреть, вспоминает она, нельзя смотреть на «свечу», если хочешь продолжать играть с нормальным зрением. Но как не смотреть⁈ Эта Синицына… она не могла запустить Каримовскую «свечу», сама Каримова тренировалась полгода чтобы так научиться, а тут девчонка, которая всегда раньше в зале играла… нет, нет! Она не может отправить такую свечу, скорее всего это невысокая подача, просто чтобы нервы потрепать, а значит — нужно поднять голову и ловить мяч взглядом, он не мог улететь высоко!

Она вскидывает голову и ищет взглядом проклятый мяч, прищуривая слезящиеся глаза… где же он⁈ Вот? Или… секунды тянутся словно часы, в глазах уже мелькают яркие зайчики от полуденного солнечного света, вынуждая зажмуривать их… говорят что в колбочках и палочках на глазном дне нет нервов что передают болевые импульсы, но это только говорят. Смотреть прямо на солнце… ее веки сами собой зажмуриваются и она стискивает зубы, вытирая слезы, текущие из глаз.

— Шлеп! — слышит она, протирая глаза. Открывает их и некоторое время ничего не видит кроме ярко-синих и зеленых зайчиков перед глазами. Наловилась «пушнины», ну конечно.

— Очко команде гостей! — слышит она возглас судьи: — общий счет во втором сете шесть — три в пользу команды «Стальные Птицы» Колокамск. Право подачи переходит к гостям.

— Как это случилось? — слышит она голос Дильнары Ахмедовой, которая выпрямляется и кладет руки на бедра, вглядываясь в номер «двенадцать» команды соперников: — кто она такая вообще? Как она может на такую высоту мяч запулить? Ни черта себе у нее рука сильная…

— Юлия «Черная Птица» Синицына. — отзывается Светлана, протирая слезящиеся глаза: — говорят у нее в голове баллистический калькулятор. И меня больше волнует не то, что она может на высоту подать и даже не то, что при этом может еще и направить траекторию в пределах площадки…

— Как по мне так этого уже достаточно…

— Ты не понимаешь, Дина. — вздыхает Светлана и оглядывается на своего капитана. Гульнара Каримова стоит как статуя, ее взгляд упирается в «двенадцатый» номер соперников, ее глаза превратились в щелочки, словно бойницы на бетонном доте, вкопанном в землю на линии Мажино. Светлана думает о том, что Ахметова ничего не понимает конечно же, молодая дурочка. А вот Каримова сразу все поняла. Подать «свечу» не так уж и сложно. Подать «свечу» так чтобы мяч из виду в небе пропал — чуть сложнее, но тут просто нужна сила и скорость. А вот подать высокую «свечу» так чтобы мяч потом не вылетел за границы площадки, за границы целевой зоны — это уже сложно. Очень сложно. Так сложно, что из всей команды так только Каримова и умеет, да и та пятьдесят на пятьдесят мячи кладет. Однако это — подача. Когда мяч у тебя в руке, когда ты контролируешь на какую высоту его подбросить и ты можешь подготовиться к подаче. Но выполнить такой трюк в игре? Когда ты не контролируешь ни высоту мяча, ни его вращение, ни скорость, когда мяч прилетает тебе от твоих товарищей… так не смогла бы даже Каримова. И дело тут не только в том, что эта Синицына — гений и вундеркинд, нет. Дело в том, что эта белобрысая Босоножка подвесила мяч ей так, что Синицыной не пришлось подстраиваться, она уже заранее замахнулась! Эти двое сработали как единый механизм, при этом каждая доверяла другой безгранично, малейшая ошибка и все пошло бы прахом, но ошибки не было… в успехе «свечи» Синицыной половина заслуги Босоножки. И уж Гульнара Каримова это понимает совершенно точно.

— Они все поняли. — роняет Светлана, выпрямляясь: — боюсь, что мы теперь на равных, капитан.

— Это ты так думаешь. — рычит Каримова, раздувая ноздри: — хотят играть по грязному? Я устрою им грязную игру! Воронова! Рахимова! Мне не нужна эта мелкая на площадке. Усадим ее на скамейку запасных. Работаем!

Глава 8

Глава 8

— Ты чего вытворяешь, Каримова⁈ — спрашивает у нее тренер во время короткого тайм-аута, который взяла команда сибирячек: — где план игры? Играй по плану, как договаривались!

Гульнара Каримова молча делает пару глотков из бутылки с специальным спортивным коктейлем (электролиты, вода, глюкоза, кофеин), бросает бутылку в «помогайку» и протягивает руку за полотенцем. Вытирает шею и затылок. Разминает плечи, выдыхая. Ей нужно беречь дыхание. Если бы не это она бы сказала Левченко чтобы тот заткнулся и не лез куда не надо, потому что «война план покажет». Все эти планы со стрелочками на доске не имели ничего общего с настоящей игрой, потому что реальность отличается от теории так же сильно как рисунок винограда от настоящей виноградной кисти. У нее пять… нет уже четыре минуты на тайм-аут, и она собирается как можно лучше восстановиться за это время а не оправдываться за принятые решения.

— Гульнара Тимуровна! — «помогайка» протягивает ей шоколадный батончик: — подкрепитесь пожалуйста.

— Каримова! Ты меня слышишь вообще⁈ Зачем Рахимову и Усманову посадила? Если мы проиграем второй сет то ничего страшного не случится. Ты вывела Семенову и Ахметову, они нам в третьем сете нужны были! — горячится Левченко, размахивая руками: — ты что творишь опять⁈ Первый сет мы выиграли, поставили планку, второй сет нужно играть тем же составом, они привыкнут, да и устанут. А в третьем и четвертом мы бы Ахметову с Семеновой вывели! Тем более когда счет восемь-три выводить этих двоих… зачем? Сколько раз тебе говорить — не стоит вытягивать заведомо проигранный сет, нам нужно выиграть всю игру! Ты усложняешь девочкам задачу, никто не плюсует общий счет, мы могли бы всухую этот сет проиграть и все равно выиграть игру!

— Борис Михайлович, — говорит она вслух: — помолчите пожалуйста. Мне нужно восстановиться.

— Каримова, я тебя умоляю, прекращай самодеятельность. — отвечает ей Левченко: — у нас и так преимущество открытой площадки и твоих феноменальных подач. Я уже не говорю о покрытии и…

Гульнара закрывает глаза, борясь сама с собой. Раздражает. На площадку выходит она со своими девчатами, а этот продолжает советы из-за линии разметки подавать. Вся работа, весь настоящий труд, все риски на ней и на девчатах, а тренерский состав ей палки в колеса вставлять будет.

— … знаешь каких трудов мне стоило договориться о покрытии? Чтобы траву не стригли и обработали? А трех судей подобрать чтобы глаза закрывали на твои художества? — продолжает тем временем Левченко: — придерживайся плана, и мы победим. А еще…

— Ты все не унимаешься… — она открывает глаза и поворачивает к нему голову. Делает шаг вперед, так, чтобы приблизится к тренеру вплотную. Понижает голос до шепота, так, чтобы слышал только он: — заткнись, слышишь⁈ Заткнись. Никто не просил тебя с покрытием заморачиваться, твоя дурацкая трава больше нашим мешает чем им! Думаешь мы честно не смогли бы победить⁈ Думаешь я не смогла бы в зале это все сделать⁈ Ты и твои интриги! Вот почему мы до сих пор не в высшей лиге, тренер — из-за тебя! Ты как тот лис, который сам себя перехитрил! Взгляни на площадку, старая ты перечница, разуй глаза! Твой план коту под хвост пошел, вот как только Босоножка на площадке появилась, так и пошел! Хочешь играть по плану? Вот иди и попробуй! Сам. А мне лекции читать не смей. Заткнись и не отсвечивай. Мы с тобой еще после матча поговорим. — она бросает полотенце в «помогайку», который ловко ловит его на лету. Берет у него шоколадный батончик и откусывает кусочек, прожевывает и выдыхает, успокаивая себя. Борис Михайлович неплохой человек, но он не понимает, что сейчас происходит на площадке, не понимает, что вражеская Босоножка — это ключевой элемент игры команды соперников. Если вывести ее из строя, то играть сразу станет легче. И чем раньше — тем лучше. Поэтому она и вывела на площадку ураганную парочку Ахмедова-Семенова, поэтому дала команду сосредоточиться на том, чтобы вывести ее из строя, посадить на скамейку запасных. Не на счете, тут тренер прав, второй сет они уже проиграли и пес с ним. Нужно вывести Босоножку из игры — любой ценой. Даже если кого-то из ее девчат за такое посадят на скамейку до конца сета или даже матча — ничего страшного, размен одной из ее пешек на королеву соперника того стоит.

— … ладно. — Левченко делает шаг назад. Гульнара бросает недоеденный батончик «помогайке» и выходит на площадку. Тайм-аут закончился.

Она жестом подзывает к себе Надю Воронову, высокую и сильную девушку из Новосибирска.

— Воронова. — говорит она ей: — если улучишь удобный момент уходи на скамейку. Вместе с Босоножкой.

— Даже так? — девушка через плечо оглядывается на сторону соперников, находит взглядом Босоножку и смеривает ее с головы до ног: — это возле сетки нужно играть.

— Я позабочусь об этом. — кивает Гульнара: — сделай все как следует и уходи.

— Как скажешь, капитан. — отвечает Воронова: — все для команды.

— Вот именно. Ступай. — Гульнара хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание: — играем на ресивера! Оттянулись! Все слышали? Ахмедова, хватит ушами хлопать! Семенова — на ресивера, оттянулась!

— Да, капитан! — звучит нестройный хор голосов. Гульнара оглядывается. Вывести из строя игрока чужой команды не так-то просто, волейбол не контактная игра, вот был бы баскетбол или футбол, все было бы намного легче. Да, мяч перекачат и наполнен гелием и такой мяч лучше в лицо не получать, но чтобы попасть Босоножке в лицо мячом — это нужно такой класс игры иметь, так уметь управлять этим самым мячом… такое разве что она сама может сделать или Семенова. И гарантий никаких нет. Но если выманить Босоножку к сетке, заставить играть у сетки, а потом Воронова выгадав момент «совершенно случайно» заедет ей локтем в голове при приземлении… На такое даже свои судьи глаза закрыть не смогут, им придется Надю до конца матча на скамейку приземлить, но оно того будет стоить.

Свисток судьи возвещает о возобновлении игры. Счет не в их пользу, но Гульнару это не волнует. Она занимает позицию на подаче, крутит в руках мяч, изучая расстановку соперников. Босоножка стоит в третьей зоне, готовая в любой момент выйти на передачу. Слишком далеко от сетки.

Гульнара подбрасывает мяч и подает, на этот раз не «свечу» — сильная планирующая подача уходит в первую зону, заставляя принимающего изрядно попотеть. Мяч отлетает криво, но Босоножка каким-то чудом успевает поднять его, выправляет передачу точно на четвертую зону. Их нападающая бьет в обход блока, но Семенова на подстраховке — мяч в игре.

— Алди! — кричит Гульнара, принимая мяч. Специально направляет его ближе к сетке, заставляя Ахмедову выйти на передачу из глубины площадки. Та пасует на Воронову, которая идет на удар…

Босоножка и еще одна девушка из команды соперников с номером «четырнадцать» на футболке — прыгают в блок, вытягивая руки над сеткой. Воронова бьет мимо блока, но мяч уходит в аут. Хороший, сильный удар, как всегда у Вороновой, но… аут.

— Надя! Внимательней! — кричит Гульнара. Нужно быть точнее, аккуратнее. Воронова кивает, понимая.

Следующий розыгрыш. Подают соперники — короткая подача на Рахимову. Девушка принимает чисто, мяч летит точно в третью зону. Гульнара выходит на передачу, делает вид, что пасует на четвертую, но в последний момент скидывает через сетку. Босоножка реагирует мгновенно, успевает поднять мяч.

— Семенова! — командует Гульнара. Семенова атакует с края, сильный удар по диагонали. Босоножка снова на блоке, касается мяча, тот отлетает за пределы площадки. Аут. Снова. Гульнара сжимает кулаки. Эта девчонка везде успевает, читает игру как открытую книгу. Нужно что-то менять. Счет уже не имеет значения, по крайней мере в этом сете.

— Воронова, Ахмедова, меняемся! — командует она. — Воронова на вторую зону!

Теперь Воронова будет ближе к центру, там, где чаще всего играет Босоножка. Подача соперников. Длинная, под заднюю линию. Усманова еле достает, мяч летит за пределы площадки, но Семенова в невероятном прыжке спасает ситуацию, отбивая мяч обратно. Гульнара подхватывает его, пасует на Воронову. Та идет в атаку…

И тут происходит то, чего она так ждала. Эта белобрысая Босоножка выпрыгивает на блок одновременно с «четырнадцатой» красно-белых. Воронова бьет в блок, мяч отскакивает обратно. Обе блокирующие приземляются, Босоножка чуть раньше, делает шаг вперед, чтобы не дать мячу скользнуть вниз вдоль сетки, теперь она сама стоит у самой сетки! Воронова приземляется неуклюже, ее правая нога соскальзывает на влажной от пота площадке. Она теряет равновесие, машет руками, пытаясь устоять, и ее локоть со всего размаха врезается в висок Босоножки, прямо через сетку!

Все замирают на месте, затаив дыхание. От неожиданности — волейбол неконтактная игра и тут нечасто увидишь физическое столкновение игроков разных команд. Скорее можно со своими собственными товарищами по команде на площадке столкнуться, чем с чужими игроками. Случаи, когда игроки сталкиваются лбами или натыкаются друг на друга пытаясь принять мяч — не так уж и редки, но чтобы столкнуться с игроком чужой команды…

Гульнара прищуривает взгляд, Босоножка не упала на землю как ожидалось после такого удара и даже не схватилась за голову. Но почему? Как⁈ После такого мощного акцентированного удара в голову она должна была на траве валяться, а из-за разметки уже должны были бы медики спешить…

— Замечание игрокам «Автомобилиста»! — выкрик судьи: — грубая игра! Будьте внимательней на площадке, так и травмироваться недолго!

— Эй, а ничего что эта дылда чуть нашей Лильке голову не снесла⁈ — раздается протестующий возглас со скамейки запасных сибирской команды: — судью на мыло!

— Точно! Сулью на мыло! — свист и недовольный гул с трибун. Гульнара игнорирует и то и другое. Судья свистит, призывая к порядку, делает замечание сибирской команде. В этот момент мимо нее проходит Воронова.

— Она голову убрала. — говорит девушка шепотом: — как будто ждала такого. Подставила ладошку. Как железная.

— Кто? — не понимает Гульнара.

— Ладонь у нее как железная. — добавляет Воронова: — я попробую еще раз.

— Нет. — командует Гульнара: — одного раза хватит. Больше она к сетке не выйдет. Дальше я сама.

Игра возобновляется. Счет не в их пользу, второй сет практически потерян. Но Гульнару это больше не волнует — у нее есть более важная цель. Она внимательно наблюдает за Босоножкой. После инцидента с Вороновой та действительно держится дальше от сетки, играет осторожнее. Умная девочка. Но недостаточно умная.

Подача соперников. Короткая, на Семенову. Та принимает чисто, мяч летит к Гульнаре. Она делает передачу на Ахмедову — высокую, удобную. Ахмедова бьет по диагонали, сильно, но Босоножка на приеме — поднимает мяч одним движением, даже не сдвинувшись с места. «Железная», — вспоминает Гульнара слова Вороновой. Что ж, посмотрим, насколько железная.

Следующий розыгрыш. Мяч переходит туда-сюда через сетку, никто не может завершить атаку. Гульнара выжидает. Вот — Босоножка выходит на прием в шестой зоне, далеко от сетки. Мяч летит к ней после неудачного блока. Она готовится принять его на руки снизу. Гульнара делает два быстрых шага вперед и в прыжке перебивает мяч на сторону соперников. Но не ладонью, как обычно при атаке — она бьет предплечьем, коротким, резким движением. Перекачанный гелием мяч получает странную траекторию — резко уходит вниз по прямой. Босоножка уже выставила руки для приема, но мяч идет ниже! И…

* * *

Если бы у Арины Железновой спросили, как она поняла, что именно сейчас произойдет — она бы не смогла ответить. Как поняла? Как догадалась? По взгляду капитанши команды соперников — тяжелому, не сулящего ничего хорошего взгляду, по тому, как девушки из «Автомобилиста» переглянулись между собой и одна из них, та что с номером «четыре» на футболке — покачала головой. И даже сам воздух вокруг будто стал тяжелее. Эта блаженная Бергштейн конечно же ничего не заметила, но нападающая «Автомобилиста», рослая девушка с семеркой на футболке явно хотела вывести ее из игры, ударить локтем в голову! А судья как будто и не заметил ничего, сделал замечание. Замечание! По-хорошему за такие штучки дисквалификация до конца матча, а то и рассмотрение неспортивного поведения на комиссии Федерации. Но тут, в Ташкенте, в первой лиге — замечание.

Как именно Лилька избежала удара локтем в висок она даже толком не заметила, у нее аж сердце чуть не остановилось, когда глухой звук «шмяк!» раздался. Отвратительный звук, с таким звуком повар говяжьи котлеты отбивал алюминиевым молоточком. Сперва в голове мелькнула мысль что ее убили прямо вот тут на площадке, и она растерялась, потому что без Лильки все что она тут делала становилось каким-то бессмысленным. Потом она увидела, что та сумела подставить ладошку под удар и этот звук был звуком удара локтя о ладонь. Сильный удар, у нее аж зубы заболели, когда она попыталась представить себе скорость и силу для того чтобы такой звук получился. Вот тут-то бы и остановить игру и убрать эту агрессивную дылду с площадки, она же опасна для окружающих! Это же явное нарушение правил, неспортивное поведение, опасная игра, грубая игра, да все что угодно. Но нет, игру не остановили, дылду из команды «Автомобилиста» не посадили на скамейку запасных, все продолжилось так, будто ничего и не было.

Арина сперва ничего не поняла, продолжая играть вместе со всеми. Но в душе у нее происходил какой-то раздрай. Как так, значит не она одна такая? Кто-то еще желает Лильку уничтожить? Но… эти вот, которые из «Автомобилиста», они же ее совсем не знают! Они ее в первый раз на площадке видят вообще! А она, Арина Железнова, она потратила столько времени и сил чтобы узнать ее, чтобы втереться в доверие, она даже забросила свою команду из высшей лиги, она переехала в Колокамск, несмотря на робкие возражения родителей, она взяла академический отпуск на учебе, она терпела все эти подначки в раздевалке и на тренировках, она в конце концов поехала в этот вшивый, душный Ташкент! Жила в гостинице, в тесном номере! Пила чай, который и чаем-то не назвать! Да какое они имеют право ненавидеть Лильку⁈ Что они сделали чтобы ее ненавидеть⁈ Они ее и не знают вовсе!

— Арина? Держи себя в руках. — говорит ей Синицына, поправляя несуществующие очки. Арина в ответ только оскаливается. Синицына думает, что она ее понимает. Маркова думает, что она ее понимает. Тренер Виктор Борисович думает, что он ее понимает.

— Ты не понимаешь. — цедит Арина, глядя на стоящую впереди Лилю: — никто не понимает. — она стискивает зубы, переживая бурю, которая бушует у нее в груди. Наконец все становится ясным и понятным. Эта Каримова и ее «басмачи», эта ее рослая деваха, которая чуть Лильку не покалечила, все они — всего лишь мусор под ее ногами, как они смеют поднимать руку на… на ее соперницу! И если до сих пор Арина не пыталась прыгнуть выше головы и играла скорее на «отвали», больше наблюдая за Лилей и другими, то теперь… теперь она покажет на что способна та, кого называют «гением грядущих поколений»! В конце концов она играла в высшей лиге! Если тут и есть кто-то способный бросить ей вызов, то это Лилия «Железный Канцлер» Бергштейн, а не эти инвалиды из первой лиги!

— Ты не понимаешь, — повторяет Арина сквозь зубы: — они… им нужно указать на их место!

— Арина… — говорит было Синицына, но Арина уже не слушает ее. Свисток судьи и мяч в воздухе, сейчас не время слушать кого-либо. Она смещается вперед, мысленно снимая все предохранители. Лиля уходит назад, каким-то звериным чутьем понимая куда именно полетит мяч, Арина смотрит на взлетевшую вверх Каримову, видит, как та разворачивает предплечье для удара и понимает как именно та ударит. Короткий резок вниз, в лицо, так же как она сама била в свое время… короткий и жесткий удар предплечьем по перекачанному гелием мячу. Такой удар…

Она не успевает додумать, как ноги сами собой посылают ее в полет, наперерез траектории удара! Мир переворачивается и темнеет в ее глазах…

— … в порядке? — она открывает глаза и пытается сфокусироваться на расплывчатых пятнах перед собой. С трудом моргает и узнает склонившихся над ней девушек из команды. Федосеева, Бергштейн, Синицына… Жанна Владимировна, медик команды, Виктор Борисович. Все с обеспокоенными лицами.

— Я… в порядке. — говорит она, пытаясь встать: — все в порядке.

— Лежи спокойно. — мягко опускает руку ей на плечо Виктор Борисович: — сейчас Жанна Владимировна тебя осмотрит… такой удар прямо по лицу получить. Так и сотрясение получить можно… игра приостановлена.

— Я им покажу высшую лигу. — грозится она, чувствуя слабость во всем теле.

— Обязательно покажешь. — кивает тренер: — а пока отдохни.

Глава 9

Глава 9

Арина Железнова моргнула глазами. Раз, другой. Сфокусировала зрение, собирая себя в кучу и огляделась. Она лежала на траве, во рту отчетливо чувствовался металлический привкус. Мир вокруг качнулся и замер. Над ней склонилось несколько лиц — обеспокоенная Жанна Владимировна с медицинским саквояжем, нахмуренный Виктор Борисович, встревоженные девчонки из команды.

— Ариша, как ты? — Жанна Владимировна аккуратно прощупывала ее скулы и переносицу. — Больно здесь? А здесь?

— Нормально, — она попыталась сесть, но тренер мягко придержал ее за плечо.

— Лежи спокойно. Дай доктору тебя осмотреть.

— Я в порядке. — Арина все же села, отстранив его руку. Вытерла тыльной стороной ладони кровь из носа и посмотрела на красное пятно. Хмыкнула. Упрямо выпятила челюсть, наклонив голову вперед: — Продолжаем игру.

— Ты что, с ума сошла? — Айгуля Салчакова присела рядом на корточки. — Ты мячом в лицо получила! Со всей дури Каримовской. Тебе нужно в больницу. Вить, ну это ж явное нарушение, а? Куда судьи смотрят… ладно на товарищеском матче, но тут…

— Мне нужно продолжить игру. — Арина поднялась на ноги, игнорируя легкое головокружение, чуть пошатнулась и взялась за плечо Салчаковой, восстанавливая равновесие: — Жанна Владимировна, я в порядке. Серьезных повреждений нет, я же чувствую. Так… синяк будет.

Медик нахмурилась, но после быстрого осмотра нехотя кивнула: — Нос не сломан, зрачки в норме, сотрясения вроде нет… и все же тебе лучше посидеть на скамеечке, Ариша.

— В высшей лиге доигрывают несмотря ни на что. Можешь стоять — значит играешь. В высшей лиге нет больных и здоровых, есть живые и мертвые. — перебила ее Арина, внимательно приглядываясь через всю площадку на стоящую как ни в чем не бывало Гульнару Каримову. Нехорошо прищурила глаз. Ощупала указательным и большим пальцем опухшую переносицу: — Это? Это просто царапина.

— Я тебя заменю в любом случае, Арина. — вздыхает Виктор: — нам травмы в составе не нужны, а ты еще и не наша, да вдобавок несовершеннолетняя. Как я Сабине Казиевой потом в глаза смотреть буду, если что с тобой тут случится? А уже случилось. Все, на скамейку. Заменю тебя на Миронову.

— Виктор Борисович! — повышает голос Арина, сталкивается с ним взглядом и отступает, меняя тон на пониженный: — Виктор Борисович… пожалуйста! Это как… ну как просто по роже получить и не ответить! Вы же в прошлый раз Лильку выпустили чтобы она на мне отыгралась! Требую справедливости! Ей можно, а мне⁈

— Во-первых не Лильку, а Лилию Фридриховну. — гудит Валя Федосеева: — соблюдай субординацию, мелочь. Во-вторых не спорь с тренером.

— Вить. — трогает тренера за плечо Лиля Бергштейн: — в самом деле, играть она пока может, а если ты ее сейчас усадишь, то она так и останется с обидой в душе. Спать еще не будет.

— У нас тут спорт, а не личные разборки. — ворчит Виктор и переглядывается с Жанной Владимировной. Та пожимает плечами:

— С медицинской точки зрения — противопоказаний нет. Ей бы, конечно, посидеть, а то и полежать, но играть она еще может. Это ваше решение, Виктор Борисович.

— Пожалуйста! — тянет Арина: — не усаживайте меня! Я… я хочу остаться. Если я сяду сейчас, то вроде как проиграла, даже если команда выиграет. Пожалуйста. Это для меня важно.

— Развели тут. — вздыхает Виктор, внимательно изучая Арину, потом кивает: — ладно. Уговорила, языкастая. Кровь из носа перестала идти и то хлеб. Дышать сейчас будешь через рот, так что устанешь быстрее, береги дыхание, без нужды резко не двигайся. Если тошнить начнет или головокружение появится — немедленно останавливай игру и зови Жанну Владимировну. Учти, если ты все же сотрясение заработала, то последствия могут быть отложенными во времени, так что лучше не рисковать. Да и восстанавливаться потом трудней и дольше. У тебя на носу матчи в высшей лиге с «Крылышками», не рискуй почем зря.

— Не буду. — Арина вытерла остатки крови салфеткой, которую протянула ей Жанна Владимировна, и повернулась к Лиле Бергштейн.

— Лилия Фридриховна? — говорит она: — серьезно?

— Можно просто Федоровна. — пожимает плечами девушка: — ты и в самом деле решила остаться и… порядок навести?

— Да. — твердо говорит Арина и шмыгает носом, чувствуя, как ей мешает ватный шарик в правой ноздре, вставленный Жанной Владимировной для того, чтобы кровь остановить.

— Хорошо. — кивает Лиля: — помощь нужна?

— Твоя? — Арина некоторое время смотрит на нее, потом в голове у нее мелькает мысль что лучшего партнера для того, что она запланировала не найти. Если кто и может тебе так мяч подвесить что только ударить и остается, так это Лилька. Лилия Фридриховна, «Железный Кайзер» команды Колокамского гормолзавода. У нее врожденный талант к тому, чтобы мяч в нужное место и в нужное время подвешивать, словно бы сама подаешь, а не приспосабливаешься к партнеру, играя в паре с Бергштейн можно не подстраиваться и даже не искать глазами мяч, а просто выпрыгнуть вверх и ударить… а мяч сам собой окажется именно там, где нужно. Эта Лилька по-прежнему остается ее соперницей номер один, но по крайней мере она достойная соперница, а этим выскочкам из «Автомобилиста» нужно указать на их место в пищевой пирамиде спорта высоких достижений и лучшей напарнице для этого чем она — не найти. Даже в высшей лиге.

— Мне не нужна ничья помощь. — упрямо выпячивает челюсть Арина: — но раз уж ты предлагаешь… то ладно. Не подведи.

— Смотри-ка. — крутит головой Салчакова: — а вот и истинный характер из Железновой полез наконец. Надоело пай-девочку из себя строить?

Арина некоторое время колеблется как ей ответить, она же столько сдерживалась для того, чтобы стать своей в команде, чтобы влиться в коллектив, но похоже ей это так и не удалось.

— Ну тебя в пень, Салчакова. — в конце концов отвечает она: — завались, не до тебя сейчас.

— Наконец-то ты говорить, что думаешь начала… — улыбается Айгуля и хлопает ее по плечу: — глядишь скоро совсем человека из тебя сделаем! Давай, зажги им тут, звездочка столичная.

— Постарайтесь обойтись без травм. — сухо роняет Синицына: — это все же игра в волейбол а не гладиаторские игрища.

— Лично от меня разница ускользает. — ворчит Арина, обмениваясь взглядом с Лилей Бергштейн, которая коротко кивает ей, мол все в порядке, поддержу, не переживай.

— Все, хватит лясы точить, время! — говорит Виктор и хлопает в ладоши, испытующе смотрит на Арину: — точно остаешься? Никто не будет возражать если ты на скамейку сейчас сядешь, у тебя уважительная причина…

— Точно остаюсь. — кивает Арина: — спасибо.

Свисток судьи призвал команды вернуться на площадку. Арина заняла свою позицию у сетки, чувствуя себя необыкновенно спокойно. Мир наконец стал простым и ясным, вот она, а вот, напротив, через сетку — ее враги. Рядом, по эту сторону — ее союзники. Она на своем месте, среди своих. Что может пойти не так? Она еще раз обменивается взглядами с Лилей Бергштейн. Спокойный и уверенный, твердый взгляд, а в глубине глаз, на самом дне — те самые веселые искорки что раньше так ее бесили. Раньше. Она прислушалась сама к себе. Точно. Сейчас эти искорки ее почему-то больше не бесят. Потому что… почему? Она почувствовала, как уголки ее рта сами собой растягиваются в широкой улыбке. Она знала, что она не сможет улыбнуться так как Бергштейн — искренне и широко, от всей души. Ее улыбка будет другой.

Арина размяла шею, наклонив голову влево и вправо, переступила с ноги на ногу, проверяя зацеп грунта кроссовками и поймала настороженный взгляд Гульнары Каримовой. Улыбнулась навстречу этому взгляду. Веселая ярость взвихрилась из глубины ее души.

Подача «Автомобилиста»! Короткая, на Синицыну. Юля приняла чисто, мяч летит вперед, к Бергштейн. «Железный Кайзер» не подводит, чуть приседает и аккуратно принимает его, чуть развернув корпус. Вот он, момент! Арина разбегается, решив довериться своей сопернице, своей Немезиде, той, которая когда-то посмела втоптать ее в пыль… но почему-то она была абсолютно уверена что та ее не подведет. В конце концов это же Лилька.

Прыжок! Арина оказывается высоко в воздухе, с отведенной за голову рукой, с мощных замахом и на какую-то долю секунды ее охватывает паника — а вдруг Лиля промахнется, вдруг не успеет, не подвесит мяч там, где надо, опоздает… но времени для рефлексии нет, она рубит воздух рукой, предплечьем, сверху вниз — раааз! Даже если мяча нет, она не может сдерживать энергию прыжка и… мяч оказывается на месте, прямо под ее рукой! Время как будто замирает для нее и она успевает увидеть площадку и выражения лиц противников.

— Хэк! — коротко выдыхает Арина в воздухе, видя как «семерка» и «восьмёрка» противников готовятся к блоку, как «семерка» — та самая, что пыталась ударить Лилю локтем — выставляет руки вверх. Правильно, инстинктивное движение во время блока — вытянуть руки как можно выше вверх в прыжке, пытаясь достать высокий мяч, потому что нападающий обычно старается обойти блок, послать мяч выше или сбоку. Но если срезать мяч не ладонью, а костью предплечья, послав его ниже — никто не успеет сгруппироваться и закрыть рукой лицо. Потому что просчитать за долю секунды такой мяч, когда все твое тело подчиненно тому, чтобы вытянуться, успеть сгруппироваться и закрыться от удара…

Удар! Арина опускается на травяное покрытие, привычно самортизировав коленями и бросает взгляд за спину. Мяч в пределах площадки, а Воронова согнулась в три погибели, держась за лицо. Крепкая девушка, думает она, в следующий раз ударю посильнее. Впрочем, так может даже лучше…

— Очко команде гостей! — объявляет судья и тут же свистит в свой свисток: — Замечание игроку номер одиннадцать команды «Стальные Птицы»! Опасная игра!

Арина поворачивается к судье и разводит руками, показывая, что она тут не причем. Идет игра, порой мячи могут в лицо прилететь, чего уж тут. Кто виноват, что эта рослая дылда сама лицо под удар подставляет?

— Железнова. — негромкий шепот рядом. Она поворачивает голову. Рядом с ней останавливается Светлана Кондрашова, она смотрит на сторону соперников, где появляется медик и осматривает пострадавшую. Арина морщится, готовясь к тому, что ей сейчас опять лекции читать будут. Кондрашова бывший капитан команды «Красных Соколов», весьма авторитарная особа, да и возрастом намного ее старше, сейчас начнет авторитетом давить… за правильный спорт и высокий моральный облик советского спортсмена.

— В лицо больше не бей. — спокойно говорит Светлана, глядя мимо нее на площадку: — мяч тут перекачан и с гелием… лучше в корпус. А еще лучше — в ноги. Силовой с подкруткой. Сможешь?

— … смогу. — чуть поколебавшись она все же кивнула. Кондрашова хочет, чтобы она продолжала?

— Давай покажем, что с нами лучше играть вежливо. — говорит Светлана Кондрашова: — удар у тебя что надо, девочка. Умеешь резать. Бей в ноги. Мы пока выигрываем, а точку поставить нужно, иначе не отстанут,

— От тебя не ожидала такого. Спасибо. — Арина выдохнула и приготовилась к следующему розыгрышу мяча. Краем сознания заметила, что как и она — Воронова осталась на площадке, несмотря на удар в лицо. Усмехнулась, чуть-чуть уголками губ. Вот и отлично, подумала она, сперва Воронову, потом Каримову. Да и вообще, никто ее не ограничивал в выборе… целей. Мало кто мог бы нанести такой удар как она — короткий срез предплечьем. За счет особенностей нанесения удара мяч шел ниже, чем привыкли брать, ниже и намного жестче. Как правило этого было достаточно для того, чтобы попасть не в блок, а в лицо. Однако если попадать в корпус или тем более в ноги — нужна еще и подкрутка — чтобы пройти между рук в защите, например. Или… отбить эти руки.

Снова свисток судьи, снова белый мяч в игре, на этот раз подача «Стальных Птиц», подает Валя Федосеева, которая пробивает длинную подачу, но «пятерка» соперниц принимает мяч и перекидывает его к сетке, позволяя Каримовой снова разыграть свою «колесницу», выпрыгивая из-за спин «восьмерки» и «семерки», но на этот раз прием получился смазанным, кривым. Потому что «семерка», та самая дылда что только что получила мячом в голову — прыгнула вверх с легким запозданием, не сумев закрыть разбег своего капитана. Результат — мяч был легко взят Лилей, которая тут же перекинула его назад, Синицыной. «Черная Птица» Колокамского гормолзавода вновь взмахнула своими крыльями и мяч ушел в высокую свечку, пропадая в синеве неба!

Несмотря на это соперники сумели взять эту свечу, но взять еле-еле, «пятерка» едва подняла мяч, отправив его куда глаза глядят и «восьмерке» пришлось изворачиваться чтобы мяч не ушел в аут, выбивая его к сетке и у «семерки» не осталось места для маневра, ей пришлось просто перекинуть мяч на сторону гостей без лишних изысков, практически подарив легкий мяч «Стальным Птицам».

— Мой! — выкрикивает Айгуля, перехватывая мяч и вывешивая его в середину площадки: — Лилька, бери!

— Здесь! — пока мяч висит в воздухе Бергштейн быстрой капелькой ртути перемещается в центр и бросает взгляд на Арину, дескать чего ты мешкаешь. Арина кивает и чуть приседает, готовясь к короткому рывку. Как только мяч касается пальцев «Железного Канцлера» — она разбегается с места, рванув как спринтер на сто метров, оттолкнувшись шипованными кроссовками от покрытия, оставляя за собой клочья вырванной с корнем травы!

Прыжок! Она не видит мяча, да и не может видеть, она уже в полете и если сейчас Лиля ошибется, то прыжок будет зазря, впустую. Но она уверена что та не ошибется, ее же задача — выбрать цель и определить куда именно бить, а уж мяч сам собой перед ней появится, как по волшебству… а вот и ее цель — замешкавшаяся «семерка» команды соперников, Надежда Воронова, которая вскинула руки вверх, чуть присев на месте. Уже не рискует выпрыгивать в блок, мелькнула мысль с каким-то злорадным удовлетворением.

Она ничуть не удивилась, когда белый мяч вдруг возник перед ней — как раз в нужный момент и в нужном месте. Теперь выбрать место, примерится и…

— Хэк! — удар обрушивается на мяч, придавая тому ускорение и тот мелькает, исчезая в воздухе!

— Тунц! — звонкий шлепок.

— Очко! — крик судьи и свисток. Приземлившись и легко отыграв коленями, Арина с удовлетворением смотрит как Воронова сгибается в три погибели, схватившись за живот. Солнечное сплетение, думает Арина, она конечно же выставила руки и была готова принять этот мяч, но он полетел быстрее, он полетел ниже и еще — с сильным правым спином, обойдя ее защиту. Все тот же короткий резок, но с вращением, по сильно закрученной горизонтальной дуге. Получить мячом второй раз… Арина улыбается. Она знает, что ее улыбка не похожа на улыбку Лили Бергштейн, которая улыбается открыто и светло. Ее улыбка не такая. Когда она переставала прикидываться и улыбалась искренне — от нее отшатывались одноклассники и друзья.

Два раза получить мячом, думает она и улыбается. Она и сама недавно получила вот так же… после такого начинаешь испытывать невольный, подсознательный страх перед мячом, это сковывает движения… если каждому из игроков «Автомобилиста» причинить боль мячом — они начнут его боятся. Следующая ее цель — Каримова. Мяч все еще на их стороне, отскок от игрока считается очком. А там уж Лилька его подвесит, а она… она сотрет это высокомерное выражение с лица Каримовой. При этой мысли ее губы непроизвольно растягивает в стороны широкая улыбка.

— Вы чего творите? — выкрикивает «семерка» соперников, уперев руки в бока: — это что за фокусы⁈

Арина ничего не отвечает. Разговаривать с париями из первой лиги, с теми, кто годами не может в вышку пробиться… пфеф. Их там шестеро на площадке, пусть сами с собой и дискутируют. Она выше этого.

— Замечание! Опасная игра! Номер одиннадцать! — выкрикивает судья: — осторожнее на площадке.

— Ты чего такая дерзкая, а? — звучит голос с той стороны площадки: — слышь, мелкая, ты в нашем городе. До гостиницы можешь и не доехать потом.

— Ты кому там угрожать вздумала? — подрывается Валя Федосеева: — станешь ее задирать, значит со мной будешь дело иметь!

— Слышь, горилла, не к тебе обращаются! Ты за себя… — свисток судьи прерывает спорящих.

— Замечания обеим командам! Прекратить препирательства на поле! — судья демонстративно открывает журнал в котором ведется протокол игры: — хотите чтобы ваши номера в протокол занесли?

— А чего она первая начала… — голос «восьмерки» соперников утихает. Арина смотрит в ту сторону, ловит взгляд недовольной «восьмерки», Зульфии Рахимовой.

— Принцип талиона, детка. — говорит она, чувствуя себя совсем взрослой.

— Чего? — хмурится «восьмерка».

— Принцип талиона. Око за око, зуб за зуб. Только с поправкой на коэффициент Синицыной. — поясняет Арина и улыбается широкой, светлой улыбкой: — Два к одному.

Глава 10

Глава 10

Второй сет катился к завершению. Почти каждый розыгрыш заканчивался одинаково — сперва мяч неведомым образом оказывался в руках у Лильки «Железный Кайзер» Бергштейн, которая будто мысли читала — подвешивала его с ювелирной точностью, словно вкручивала в пространство туда и тогда, когда это необходимо. Как только мяч касался пальцев Лили — Арина уже брала разбег прямо со второй линии, остальные расступались перед ней, освобождая пространство. Взвиваясь в воздух, она рубила воздух перед собой мощным ударом, целясь туда, куда хотела, словно снайпер на войне — рука, плечо, нога, корпус…

Мяч сам собой появлялся там, где нужно и — летел вперед от ее удара, словно пушечное ядро, со звонким шлепком ударялся в цель!

Нет, нельзя сказать, что девчата из «Автомобилиста» были просто золотыми рыбками в аквариуме или манекенами для избиения, они пытались отбивать мячи и порой им это даже удавалось. Особенно в этом преуспевала пятый номер, Дильбар Ахметова, она брала даже откровенно «мертвые» мячи, однако перед Ариной стояла цель не попасть в площадку, а попасть в конкретного человека и этим человеком не была «пятерка» команды соперника. В первую очередь это была Воронова, высокая девушка славянской внешности с широкими бедрами и плечами, с русой косой. Она пыталась ударить Лилю локтем в голову! Поэтому мячи с завидным постоянством прилетали в нее, в бедро, в корпус, в голову… командная игра предполагала, что у каждого игрока есть своя доля ответственности, так что, если мяч летит к кому-то прямо в руки (голову или корпус) остальные не должны вмешиваться, не должны мешаться под ногами. Это простое правило привело к тому, что, когда Арина бьет прямо в Воронову — Ахметова не пытается перехватить мяч.

Арина уже поняла, что Дильбар Ахметова может брать даже короткие агрессивные резы, пущенные ниже, быстрее и резче чем обычные. Потому она и не выцеливала «пятерку» на площадке. У нее была своя цель и она ее добивалась. Спокойно, методично, размерено. Удар за ударом.

— Арина! Хватит. Играй в волейбол! — услышала она голос Виктора из-за кромки поля. Она выпрямилась и бросила взгляд на табло. Счет в нашу пользу, двадцать на четырнадцать, хороший отрыв. Она еще может продолжать, сила в руках и ногах еще есть, накопилась легкая усталость в спине, стало чуть трудней дышать ровно из-за постоянных спринтов к мячу, но в целом — она еще может играть в свою игру. Судья больше даже не делает ей замечания, потому что никто не сможет доказать, что она попадает в игроков команды соперника намерено. Она уже сталкивалась с таким в высшей лиге, попадать в ту точку, которую ты хочешь, при этом попадать точно, так словно ты мячом силой мысли управляешь — таких игроков даже в высшей лиге мало. А она… ее недаром прозвали гением, остальные игроки на своей площадке только мешали ее, заставляли ее постоянно думать о своей зоне ответственности, а не выкладываться на полную. Тут же ей дали оторваться, девчата освобождали ей полосу для разбега каждый раз как мяч попадал Лильке в руки, а уж та — вывешивала мяч ровно там, где нужно, оставалось только разбежаться и ударить!

Она мысленно прокачала ситуацию, поставив себя на место этой Бергштейн и покачала головой — она бы так не смогла. Лильке точно место в высшей лиге… таких даже там нет. Может на международном уровне найдутся…

— Я еще могу! — отзывается она, повернув голову к краю площадки: — Виктор Борисович, у нас есть запас!

Нельзя останавливаться, думает она, надо давить. Просто давить противников силой, как железным катком сминать их волю, уверенность в себе, нужно показывать свое превосходство, показывать собственную неуязвимость и их слабость. Причинять боль каждым ударом, сбивая дыхание, заставляя двигаться медленней, вызывая неуверенность в себе и своих собственных силах. Улыбаться, улыбаться так как Лилька улыбается, еще шире! Весело! Она прикусывает губу, чувствует, что по подбородку течет что-то горячее, вытирается предплечьем и с недоумением смотрит на ладонь. Кровь?

— Железяка, хватит. — на ее плечо опускается тяжелая ладонь Вали Федосеевой: — посмотри на них. По-моему, им хватит уже. Да и ты… чего угодно с катушек слетишь, малая.

— Да погоди ты… — она убирает руку с плеча, морщится от досады: — наш мяч, наша подача… чего моросим?

— Тайм-аут. — говорит Лиля: — вон Витька нас к себе зовет. Пошли. — и они подтянулись к краю площадки. Арина пошла вслед за всеми, утирая кровь с подбородка. Идти было тяжело, ноги едва поднимались.

— Арина — на скамейку. — сходу озадачивает ее тренер: — Жанна, посмотри на нее, у нее губа разбита… или прокушена. Маша, выйдешь вместо нее?

— Сейчас обработаю. — кивает Жанна Владимировна: — постой тихо, не шевелись…

— Виктор Борисович! Я еше могу играть! — Арина попыталась отстраниться от Жанны Владимировны, но та придержала ее за локоть.

— Не дергайся. Губу прокусила от усердия. — Жанна промокнула ранку перекисью. — И взгляд у тебя нехороший. Как у загнанной лошади.

— Никакая я не лошадь! — огрызнулась Арина, но тут же поморщилась от боли.

— Никакая ты не лошадь, — спокойно согласилась Жанна Владимировна, продолжая обрабатывать рану. — Ты упрямый осел. Садись на скамейку, Арина. Это не обсуждается.

Трибуны гудели как растревоженный улей. Пять тысяч глоток то взрывались возмущенными криками, то затихали в напряженном ожидании. Солнце все так же безжалостно висело в зените, превращая стадион в раскаленную сковороду. На восточной трибуне, под полосатым тентом, местные болельщики обмахивались чем попало — газетами, платками, самодельными веерами из картона. Кто-то начал скандировать: «Ав-то-мо-би-лист! Ав-то-мо-би-лист!», но скандирование быстро затихло, как-то само собой сдулось.

— Виктор Борисович! — Арина попыталась обойти медика, но ноги предательски подкосились. Кровь стучала в висках, перед глазами плыли цветные пятна — последствия перенапряжения и палящего солнца. Валя Федосеева подхватила ее под локоть, не давая упасть. — Я могу играть! Нам осталось всего пять очков до победы в сете!

Она чувствовала, как дрожат мышцы ног, как саднит содранная о траву кожа на коленях, как пульсирует прокушенная губа. Но сильнее физической боли было другое ощущение — азарт охотника, загнавшего добычу. Она видела страх в глазах Вороновой, видела, как та двигается, что ей приходится прикладывать усилия чтобы рвануть навстречу мячу, она уже больше не чувствовала себя так уверено, как прежде, насторожено поглядывала в их сторону. Это… было приятно. Давало ощущение силы. Она чувствовала, что сейчас выйдет на площадку и разорвет соперниц, даже эту Каримову. Вот просто выйдет и…

— Именно поэтому ты и садишься на скамейку, — твердо сказал Виктор. — Мы доиграем этот сет без тебя. А ты нужна нам свежая в третьем сете. Маша, готова?

— Готова, — Волокитина уже разминала плечи. — Хотя после такого шоу будет сложно соответствовать. Ну ты даешь, Железяка.

Арина хотела возразить, но тут неожиданно вмешалась Лиля:

— Прижми уже хвост, Аринка. Ты и так сделала все хорошо. Твоя игра… ты конечно крутая, но… это не весело.

— Чего? — вскидывается Арина и шипит от боли в прокушенной губе: — ты чего, Лилька⁈ Я же… за тебя!

— Ты все правильно сделала. — тихо говорит Лиля и отводит глаза в сторону: — просто, когда ты такая… то играть не весело становится. Посмотри на девчонок из «Автомобилиста».

Арина проследила за взглядом Лили. На той стороне площадки царил разлад. Воронова действительно стояла сгорбившись, придерживая рукой бок. На ее светлой коже уже наливались синяки — на предплечьях, на бедре, багровое пятно расплывалось на животе там, где мяч попал в солнечное сплетение. Остальные девушки старались держаться от нее подальше, словно боялись заразиться ее неудачей. Даже неутомимая Ахметова выглядела растерянной.

Каримова стояла в центре, скрестив руки на груди. Ее лицо было маской холодной ярости. Арина узнавала это выражение — так выглядят капитаны проигрывающих команд, когда понимают, что теряют контроль над ситуацией. Только конец второго сета, а команда «Автомобилиста» выгляди так, что краше в гроб кладут. Но… ведь этого они и добивались, разве нет⁈

— Я не люблю, когда играть становится грустно. — говорит Лиля: — Вить, меня тоже поменяй пожалуйста, посижу на скамейке.

— Я… не понимаю. — честно признается Арина: — они же первые начали! Они первые! Эта вон дылда, «семерка» — локтем пыталась Лильку убить! Каримова ей в лицо… если бы я не прыгнула! Они первые начали! Так им и надо!

— Наверное ты права. — вздыхает Виктор: — если враг не сдается, то его уничтожают. Но мы же не на войне, Железнова. Это просто волейбольный матч между женскими командами первой лиги, побойся бога. Ты же и правда покалечить кого можешь… а если у «семерки» кровоизлияние в мозгу откроется от твоих ударов? Знаю, что ты еще можешь продолжить, вижу, что силы есть, но от греха подальше — садись на скамейку. Вон с Лилей посидите вдвоем, поговорите. Значит так! — повышает голос он: — Железнова, Бергштейн — замена! Выходят Маслова и Волокитина!

— Ха. И на моей улице праздник будет. — бросает Алена Маслова, выпрыгивая на площадку: — Аринка их для меня размягчила, смотри и учись, малая!

— Завались, Вазелинчик. Этот сет нужно выиграть. — кивает Маша Волокитина, сбрасывая с плеч белое полотенце и натягивая кепку с солнцезащитным козырьком

— Стоять. — Виктор быстро наносит девушкам на скулы темные, широкие полосы: — это тушь, после матча смоете.

— Спасибо тренер. — кивает Маша и толкает Алену в бок: — давай, покажи что тоже не пальцем деланая, Маслова.

— Умеешь ты подбодрить товарищей, Волокно… — девушки выходят на площадку.

Арина тяжело опустилась на скамейку, чувствуя, как ноги благодарно расслабляются. Лиля села рядом, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Некоторое время они молчали, наблюдая за игрой.

Свисток судьи возвестил о возобновлении матча. Алена Маслова на подаче — короткая, резкая, но Ахметова берет. Мяч в игре. Каримова пытается организовать атаку, но получается вяло — команда расклеилась. Маша Волокитина легко блокирует удар Рахимовой. Двадцать один — четырнадцать. Арина же сидит на скамье, между ног на земле — открытая бутылка с водой, на плечи накинуто белое полотенце с красно-черным символом команды — хищной птицей. Она смотрит на площадку, ощупывая кончиком языка прокушенную губу и морщится.

— Ты злишься на меня? — тихо спрашивает Лиля, не поворачивая головы. Арина косится в ее сторону, берет бутылку с водой, делает глоток, закручивает крышку и ставит ее на место. Отрицательно качает головой.

— С чего бы? Ты же мне помогала. Каждый мяч идеально подвешивала.

— Я не об этом. — Лиля покачала головой, наблюдая, как Синицына делает хитрую скидку за блок. Новое очко гостям.

— Я же Витьку попросила тебя приземлить. — продолжает она, глядя на площадку.

— А, это… — Арина откинулась на спинку скамейки, выдохнула, натянула кепку поглубже: — Не понимаю я тебя, Бергштейн. То помогаешь мне их уничтожить, то жалеешь. Определись уже, чего ты хочешь.

Лиля повернула к ней голову, и Арина с удивлением увидела что обычно всегда веселая Бергштейн как-то осунулась и даже как будто меньше стала. И в глазах у нее привычных веселых искорок не было. Тех самых, что ее так жутко бесят.

— Знаешь, когда я играю, мне всегда весело. Даже когда проигрываю. Даже когда больно. Это как… как танцевать под дождем. Мокро, холодно, но весело же.

— И что? — Арина не понимала, к чему она клонит.

— А когда ты так играешь… — Лиля снова отвернулась к площадке, где Валя Федосеева мощным ударом пробила двойной блок «семерки» и «восьмерки» соперниц: — Когда ты специально в людей бьешь, когда хочешь причинить боль… это перестает быть игрой. Это становится… прямо вендеттой какой-то.

— Они первые начали! — вспыхнула Арина. — Эта Воронова… и Каримова!

— Знаю. — кивнула Лиля. — Я почувствовала. Когда она замахнулась локтем, я успела голову убрать и ладонь подставить. Больно было, кстати. До сих пор рука ноет. — она трясет ладошкой: — крепкая девчуля эта Воронова, вот что я тебе скажу. Сибирячка.

Арина подается ей навстречу: — Так почему ты меня останавливаешь⁈ Я же за тебя мстила!

Лиля улыбнулась — той самой солнечной улыбкой, от которой у Арины что-то переворачивалось внутри, которая обычно так ее раздражала.

— Спасибо. Правда, спасибо. Никто раньше за меня так не заступался. Никто за меня не мстил. Ты прямо как неуловимая мстительница из кинофильма. Но… — она помолчала, подбирая слова. — Смотри. Вон Воронова. Видишь, как она двигается?

Арина проследила взглядом. Воронова действительно передвигалась по площадке, держась в стороне от активных действий и заметно экономя силы.

— Она боится, — продолжила Лиля. — Боится мяча, боится двигаться, боится играть. Ты отняла у нее радость игры. И у остальных тоже. Посмотри на трибуны.

Арина огляделась. Местные болельщики сидели притихшие, подавленные. Некоторые уже уходили, не дожидаясь конца матча. Даже духовой оркестр замолчал.

— Это же не весело, — грустно сказала Лиля. — Когда никому не весело — ни им, ни нам, ни зрителям. Какой смысл тогда играть?

— Смысл — победить! — резко ответила Арина: — эти люди бросили вызов нам! Тебе! Мне! Пускай все видят, что бывает с теми, кто пытается встать против меня! Против нас! И пусть уходят, не жалко, это спорт, а не театр, я не обязана их развлекать. Моя задача — победить. Любой ценой, Лилька! Только так побеждают!

— Прямо-таки любой? — девушка смотрит на трибуны: — а если цена слишком высока?

— Это победа. А они — враги. Они должны страдать, Лиля… — Арина задыхается в растерянности от того, что эта Бергштейн простых истин жизни не понимает, а ведь она ее старше!

— А потом что? — Лиля повернулась к ней всем телом. — Ты победила, растоптала их, унизила. И что дальше? Будешь одна стоять на вершине, а вокруг — пустота? Такая у тебя мечта? Этого ты хочешь? У тебя класс игры на порядок выше, чем у них, Арина, ты действительно гений, не зря про тебя в журнале писали. Но… если ты так делать будешь, то люди от тебя отвернуться.

— Ну и пусть!

— Победа это как… ну как торт. Большой торт. Приятно когда можешь разделить его с друзьями. — тихо говорит Лиля, опустив голову.

Арина открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Она вспомнила свои последние месяцы в «Крыльях Советов». Как от нее отвернулись товарищи по команде. Как она оставалась одна в раздевалке. Как никто не хотел с ней играть в паре на тренировках. Как несмотря на то, что она играла лучше многих — ее не ставили в «основу», оставляя сидеть на скамейке запасных. «Девочки тебе не доверяют, Железнова» — так говорила Сабина Казиева — «работай в команде, работай на команду, а не играй в свою игру».

— Я… я просто хотела защитить тебя, — наконец выдавила она. — Они не имели права…

— Я знаю. — Лиля неожиданно взяла ее за руку. — И это… это очень важно для меня. Серьезно. Просто есть разница между защитой и… уничтожением. Ты же их в грязь втоптала.

На площадке тем временем счет стал двадцать три — пятнадцать. «Автомобилист» окончательно рассыпался. Каримова кричала на своих, но безрезультатно.

— Знаешь что? — вдруг сказала Лиля: — извини, не хотела тебе мораль читать. Все равно спасибо тебе. И… ну ты сегодня сделала что-то очень важное. Для меня. Для нас всех.

— Что именно? Подвела тебя и разрушила игру? — резко говорит Арина.

— Нет. — Лиля покачала головой, и ее светлые волосы взметнулись. — Ты показала, что готова за нас драться. За команду. За меня. Обычно я за всех дерусь, а тут… спасибо.

Арина почувствовала, как в груди разливается непривычное тепло. Она не привыкла к такой откровенности, не знала, как реагировать.

— Только в следующий раз, — продолжила Лиля, сжимая ее руку, — давай попробуем по-другому? Выиграть красиво, а не страшно. Чтобы всем было весело — и нам, и даже им. Чтобы они уходили с площадки не сломленными, а… ну, просто проигравшими достойному сопернику. Как и положено в спорте — побеждает сильнейший а не тот кто всех поубивал.

— Это какая-то философия дзен? — фыркнула Арина, но без злости.

— Я люблю играть, играть всегда весело. Давай играть… так как хочется. Чтобы все были веселыми, а не грустными, — говорит Лиля: — меня конечно тут некоторые чокнутой называют… ну и пусть. У меня вон друзья есть. Ты, Маша, Витька, Валька, Юлька со Светкой и вообще все. Домой вернемся — приходи в гости, отметим. Я тебе косметичку подарю новую, настоящая французская.

Трибуны снова гудят, Арина бросает взгляд на табло. Двадцать четыре — шестнадцать. Еще одно очко, и сет закончится.

— Слушай, — вдруг говорит она. — А почему ты… почему ты мне так доверяла? Подвешивала мячи идеально, каждый раз. Ты же могла ошибиться, подставить меня.

Лиля пожала плечами:

— А зачем? Мы же в одной команде. И потом… — она замялась. — Когда ты прыгаешь, у тебя такое лицо… сосредоточенное, решительное. Красивое.

Арина почувствовала, как краснеет. Хорошо, что лицо и так было красным от жары и напряжения.

— Бергштейн, ты что, флиртуешь со мной? — попыталась она отшутиться от неловкой ситуации. Как-то они близко сидят, да и за руки держаться, надо бы отодвинуться, люди же смотрят!

— А что, нельзя? — невинно спросила Лиля, и в ее глазах вдруг заплясали такие знакомые веселые искорки. Арина поспешно отодвинулась и убрала свою руку из ее рук. Как же все-таки эта Бергштейн ее бесит!

Свисток судьи прервал их разговор. Светлана Кондрашова забила победное очко элегантной подачей в самый угол площадки.

— Второй сет завершен! Победа за командой «Стальные Птицы», двадцать пять — шестнадцать!

Девчонки потянулись к кромке поля. Алена Маслова подпрыгивала на одной ноге, размахивая руками:

— Видела, Железяка? Я тоже умею! Кто чемпион? Я чемпион! Вот про кого надо было статью писать, про меня! Совсем не ловят мух в этом вашем «Советском Спорте»!

— Молодец, Вазелинчик, — устало улыбнулась Арина.

Виктор собрал всех в круг для обсуждения третьего сета. Арина слушала вполуха, все еще переваривая разговор с Лилей. Рука, которую сжимала Бергштейн, все еще хранила тепло ее прикосновения.

Может быть, думала Арина, может быть, есть другой способ быть сильной. Не через страх и боль, а через… через что? Она еще не знала. Но рядом сидела девушка с солнечной улыбкой, которая, кажется, знала ответ.

Может быть… да ну нет конечно! Нет! — подумала Арина, отчаянно помотав головой.

Глава 11

Глава 11

Виктор стоял у кромки площадки, наблюдая за своей командой. Девушки расселись кто где — Арина и Лиля на скамейке, остальные прямо на траве, обливаясь водой из бутылок и обмахиваясь полотенцами. Пятнадцать минут перерыва между вторым и третьим сетом — время отдохнуть, восстановиться, перегруппироваться. Но Виктор видел то, чего не замечали его подопечные, увлеченные эйфорией от победы во втором сете.

Он видел, как на противоположной стороне площадки девушки из «Автомобилиста» собрались тесным кругом вокруг своего капитана. Видел сжатые кулаки Вороновой, багровые пятна на ее коже. Видел холодную ярость в глазах Каримовой. Это была уже не спортивная злость, не здоровая конкуренция. Это было что-то более темное, более опасное.

Он обменялся взглядом со стоящим рядом Николаем.

— Ты видишь? — спросил он вполголоса. Николай посмотрел туда же, куда и он. Помолчал, потер подбородок.

— Во время перерыва много лимонада купили. — сказал он: — в стеклянных бутылках. От трибуны до площадки добросить… не так легко, но можно. У нашего автобуса какие-то парни крутились… и у дверей раздевалки. Самое противное что это не организованно. Если бы за этим кто стоял — можно было бы вычислить и поговорить… а так. — Николай пожимает плечами: — это же толпа, тут ничего предсказать нельзя. Предлагаю автобус к второму входу подогнать, а девчат сразу после матча через технические помещения вывести, чтобы не случилось чего.

— Ясно. Значит видишь. — кивает Виктор. Действительно, натворила Арина дел. С одной стороны нужно было «Автомобилисту» показать, что не на тех напали, чтобы притормозили немного в своей эскалации конфликта, но ведь Железнова не остановилась, она же дожала до такой степени что теперь весь стадион праведной ненавистью в их сторону пышет. Тут не только шины у автобуса проткнуть могут или там бутылкой с трибун запустить… тут и до линчевания недалеко. Прав Николай, было бы это организованно, если бы кто-то специально все пытался сделать, было бы легче. Поговорить с теми, кто заказывает и найти выход из ситуации, но если толпа действует… у нее же ни плана нет, ни понимания что палку перегибает. Не стоит недооценивать толпу на стадионе, в свое время император Юстиниан так же недооценил болельщиков, а в результате Вторая Римская Империя пала под крики «Ника!».

На стадионах страсти кипят, люди объединяются в общем порыве, будь то ликование или горе… или ненависть. И если дать этой ненависти кристаллизироваться, если дать ей направление…

— Маша, — негромко позвал он. Волокитина подняла голову, вопросительно глядя на него. — Подойди-ка сюда.

Капитан «Стальных Птиц» поднялась, отряхнула шорты от травы и подошла к тренеру. Виктор отвел ее чуть в сторону, туда, где их не слышали остальные.

— Что-то не так? — спросила Маша, сразу уловив его настроение.

— Посмотри на них, — Виктор кивнул в сторону «Автомобилиста». — Что видишь?

Маша прищурилась, изучая соперниц.

— Злые. Растерянные. Воронова еле стоит, синяки по всему телу. Аринка их морально раздавила. Как катком переехала. Все-таки Железнова… может удивлять.

— Именно. И это меня беспокоит.

— Беспокоит? — удивилась Маша. — Вить, мы же выигрываем. По крайней мере в этом сете, в третьем их добьем и…

— Загнанный зверь опаснее всего, — перебил ее Виктор. — Арина их слишком сильно унизила. Теперь они будут играть не на победу, а на уничтожение, так же как Арина. Кого-то точно покалечат, во всяком случае постараются. Скорее всего — Арину или Лилю. И не факт, что на площадке. Мы с Николаем, конечно, не дадим, но… — он качает головой: — в общем надо градус противостояния снижать. Для них, для нас и для болельщиков на трибунах в первую очередь. Даже если мы и выиграем, то послевкусие останется… пиррова победа, вот как это называют.

Маша нахмурилась, переваривая услышанное.

— Так что давай пойдем поговорим с ними. С Левченко и Каримовой. Попробуем договориться о честной игре в оставшихся сетах.

— Ты серьезно? — Маша недоверчиво покачала головой. — После всего, что было? Они же нас пошлют… в лучшем случае. А то и в драку полезут.

— Не стоит недооценивать мои дипломатические навыки, Волокитина. Ты похоже не веришь в своего тренера, а?

— В твои навыки я верю. Я не верю, что с этими… — Маша морщится, не находя слов: — с этими мамелюками можно о чем-то договориться.

Они двинулись через площадку к скамейке соперников. По мере их приближения разговоры в стане «Автомобилиста» стихли. Гульнара Каримова выпрямилась, скрестив руки на груди. Борис Левченко поправил очки.

— Чего вам? — спросила Каримова, вставая со скамейки и выпрямляясь: — чего надо?

— Поговорить, — ровным голосом ответил Виктор, ровным и спокойным, на контрасте с вызывающим тоном Каримовой: — просто поговорить. Можно? На два слова.

— О чем нам с вами говорить? — Каримова сложила руки на груди: — видели, чего ваша Железнова с Надей сделала? Синяки по всему телу. После матча мы обязательно запрос о дисквалификации напишем, это же не случайность. Еще и улыбается… вам бы намордник на нее надеть!

— Согласен, Арина немного… перестаралась. — кивает Виктор: — я с ней уже поговорил насчет этого. Бедная девочка сильно переживала из-за того, что Надежда Воронова чуть голову нашей либеро не снесла локтем.

— Случайность! — вспыхнула Воронова. — Я поскользнулась!

— Я так и сказал. Но она же еще совсем молодая, не верит в случайности. Вбила в себе голову какие-то глупости. — говорит Виктор все тем же ровным тоном: — представляете? Говорит мол будто вы специально все подстроили — и площадку открытую и травяное покрытие какой-то гадостью опрыскали и у ваших девчат на ногах бутсы шипованные, а в кроссовках с подошвами для игры в зале на такой траве скользить будешь. И что «свечки» вверх запускаете якобы чтобы ослепить и мячом в лицо специально…

— Неправда!

— Вот и я говорю ей что неправда. — Виктор поднимает руки перед собой примиряющим жестом: — не может быть чтобы такая сильная команда как «Автомобилист» из Ташкента нуждалась в таких дешевых и грязных трюках. Знаете, как вас в первой лиге называют? «Убийцы молодых». Вы, «ТТУ» и «Радиотехник», Ташкент, Ленинград и Рига — никому не даете пройти в финал. А мы — в первый раз на таком уровне. Так что я сразу ей сказал, что уж кто-кто а Ташкент в грязных трюках не нуждается. — его глаза находят глаза старшего тренера «Автомобилиста». Некоторое время они смотрят друг другу в глаза, потом Левченко отводит взгляд.

— … действительно. — говорит он тихо.

— Вот я и решил с вами поговорить. — продолжает Виктор: — чтобы недоразумений не было больше. Чтобы мячи по голове не прилетали… случайно разумеется. Так же случайно, как и все остальное. И это только Арина бьет. А что, если Валя Федосеева так же себя начнет вести? Пока я их удерживаю.

— Не запугаете, — процедила Каримова: — еще посмотрим кого с поля унесут, провинциалы.

— Слышь, ты! — выдвинулась вперед Маша: — я тебе сейчас глаз на жопу натяну, не посмотрю, что ты мастер спорта международного класса!

— Гульнара! — повышает голос Левченко: — погоди. Давай хоть выслушаем их. Всегда успеешь в бутылку залезть.

— Маш. — морщится Виктор: — ты тоже охолони чуток. Борис Михайлович… давайте третий сет сыграем чисто. Без подстав, без этого всего. Никаких закулисных драм. Как и положено, по Гамбургскому счету.

— Виктор, вы еще молоды. — немного снисходительно отвечает старший тренер «Автомобилиста»: — с чего вы взяли что с вами играли нечестно? Или как там — не чисто? У вас есть доказательства того, что были какие-то… как вы там сказали — «подлянки»? Наша команда играет в рамках правил, установленных Федерацией волейбола.

Виктор смотрит на Левченко и вздыхает. Старший тренер «Автомобилиста» конечно же прав, никто не запрещал игру на открытой площадке, в правилах ничего не говорится об ограничении высоты «свечи» или о том какая газовая смесь должна быть закачана в мяч и под каким давлением… опять-таки не обговаривалось и покрытие площадки. Но если смотреть с такой стороны…

— В таком случае все что делала Арина тоже в рамках правил. — сухо говорит он: — и если в следующем сете мячи будут прилетать в голову… она же не может контролировать траекторию, не так ли? Ну и, наверное, Валя Федосеева тоже к ней присоединится. В рамках правил, установленных Федерацией волейбола.

Левченко поморщился, сняв очки и протерев их краем своей рубашки. На его лбу блестели капельки пота — не от жары, а от напряжения. Виктор заметил, как тренер «Автомобилиста» бросает быстрый взгляд на трибуны. Там, под полосатыми тентами, местные болельщики уже не скандировали, как раньше. Они сидели, сгрудившись в небольшие группки, и о чем-то горячо переговаривались. Кто-то показывал в сторону площадки, кто-то размахивал свернутой в трубочку программкой матча. Атмосфера была накалена, как воздух перед грозой.

— Борис Михайлович, — Виктор понизил голос, — посмотрите на трибуны. Вы же опытный человек, понимаете, к чему это идет. Сейчас болельщики на взводе. Еще немного, и кто-нибудь бросит бутылку. А там и до массовой драки недалеко.

Одна из девушек «Автомобилиста» — Дильбар Ахметова — подошла к своей скамейке и взяла бутылку с водой. На бутылке был наклеен скотчем листок с ее номером — «5». Она сделала несколько глотков, потом вылила остатки себе на затылок. Вода потекла по ее смуглой шее, впитываясь в светло-синюю футболку с эмблемой клуба — стилизованным изображением автомобиля. Рядом с ней Семенова вытиралась полотенцем — большим, махровым, с вышитой золотыми нитями надписью «Автомобилист Ташкент».

— А еще говорят, что это на востоке говорят экивоками. Сибиряки я смотрю ничуть не лучше. Давайте говорить прямо, — вмешалась Каримова. Она сдернула с головы синий козырек и швырнула его на скамейку. Ее черные волосы, собранные в тугой хвост, блестели от пота. На запястьях у нее были широкие напульсники — тоже синие, с белыми полосами: — чего вы хотите?

— Честной игры, — просто ответил Виктор. — Без грязи с обеих сторон. Вы прекращаете свои… случайности. Мы держим Арину на коротком поводке. Играем в волейбол, а не в гладиаторские бои.

— Что такое честная борьба? — задает вопрос Каримова: — двойной пайп или там когда ваша Синицына нервы с подачей треплет — это честная игра?

— Честная. — твердо отвечает Виктор.

— Как определить, что такое честная игра? Все что в правилах написано? Так ведь и в лицо мячом тоже в правилах не запрещено. — капитан команды «Автомобилиста» разводит руками в стороны: — как мы тут договоримся? Смысла в том нет. Будем потом ругаться что договаривались, а толку-то? У вас Федосеева двойной блок пробивает прямо между рук — это честно? А моя «колесница»? Честно? «Свеча» в небеса — честно? Нет, мы с вами не договоримся тут…

С трибун донесся резкий свист. Кто-то из болельщиков заметил переговоры и явно был недоволен. Послышались выкрики.

Воронова нервно теребила белый напульсник на левой руке. На ее правом предплечье наливался лиловый синяк — след от одного из ударов Арины.

— Ты права. — говорит Виктор Гульнаре Каримовой: — с точки зрения правил и общего смысла — абсолютно права. Мы не сможем договориться об общим правилах, потому что правила уже есть и каждый раз мы будем спорить, произошло нарушение или нет. Случайно мяч в лицо прилетел или нет. Нарушение ли «свеча» в небо или нет.

— Значит и разговору конец. — бурчит Каримова, складывая руки на груди: — удачи на площадке.

— Это если договариваться и друг друга контролировать — бесполезно. — соглашается Виктор.

— А есть способ сделать по-другому?

— Есть. — кивает Виктор: — давайте так. Мы в одностороннем порядке обещаем, что не будем использовать грязные трюки или силовую игру. Случайности… они бывают. Но намеренно так делать мы не будем. Даю в том слово.

— Вот и отлично. Держите свою Железнову на поводке. И намордник нацепите. — фыркает Каримова.

— Погоди, Гуль. — вздыхает Левченко: — Виктор Борисович, а от нас вы чего ждете? Я тоже могу пообещать. Я считаю, что и раньше мы чисто играли. Как определить, где начинается грязная игра?

— Знаете нет более строгого судьи чем сам человек. Сам себе. — отвечает Виктор: — если ты сам знаешь, что ты играешь грязно — прекращай так делать.

— Виктор Борисович, прошу меня простить, но вы на редкость наивны для тренера команды первой лиги. — поправляет очки Левченко: — вы хотите сказать, что единственным критерием тут будет… что? Собственная совесть? В рейтинговом матче первой лиги?

— На самом деле мы все знаем что такое грязная игра. — пожимает плечами Виктор: — просто давайте не будем так делать и все.

— Какие у нас гарантии что ваша… Железнова не сорвется?

Виктор обернулся и посмотрел на свою скамейку. Арина сидела, откинувшись на спинку, и пила воду маленькими глотками из пластиковой бутылки. На бутылке маркером было написано «№11 ЖЕЛЕЗНОВА». Рядом с ней Лиля крутила в руках свое полотенце — красное с черной каймой и вышитой стилизованной птицей. Она что-то говорила Арине, жестикулируя свободной рукой.

— Я гарантирую, — твердо сказал Виктор. — Личным словом. И вот еще что… — он сделал паузу, подбирая слова. — В блокадном Ленинграде, в сорок втором году, провели футбольный матч. Игроки едва стояли на ногах от голода, но играли честно, технично. Этот матч поднял дух всему городу. Если они смогли сохранить достоинство спорта в таких условиях…

— Хватит агитировать, — перебила его Каримова, но уже без прежней злости. Она посмотрела на Левченко, потом на своих девушек. Воронова сидела на корточках, массируя ушибленное бедро. Остальные старались не смотреть в их сторону, делая вид, что заняты — кто поправлял шнуровку на кроссовках, кто проверял натяжение напульсников.

Где-то на восточной трибуне заиграл духовой оркестр — бодрый марш, призванный поднять настроение болельщикам. Но музыка звучала фальшиво, словно музыканты тоже были выбиты из колеи происходящим.

— Знаете, — неожиданно подал голос Борис Левченко, — когда я начинал тренерскую карьеру, мой наставник говорил мне: «Борис, запомни — можно выиграть матч и проиграть уважение. А можно проиграть матч, но выиграть уважение. Что важнее — решать тебе». Ладно…

Он повернулся к Каримовой:

— Гульнара, давай попробуем. Один сет. Третий. Играем чисто, по-спортивному, как в товарищеском. Если не получится — в четвертом возвращаемся к… прежней тактике.

Каримова некоторое время молчала. Потом резко выдохнула:

— Ладно. Но если ваши нарушат договор…

— Не нарушат, — заверил Виктор. Он протянул руку Левченко. Тот, поколебавшись, пожал ее.

— И мы, — Маша шагнула вперед, протягивая руку Каримовой. Та смерила ее оценивающим взглядом, но руку пожала.

В этот момент с трибун донесся одобрительный гул. Кто-то начал аплодировать — сначала робко, потом громче. Видимо, зрители поняли, что команды договорились о чем-то хорошем.

Возвращаясь к своей скамейке, Виктор услышал, как Маша бормочет себе под нос:

— Не думала, что сработает. Серьезно не думала.

— Знаешь притчу про двух петухов? — спросил Виктор. — Дрались они на навозной куче. Победитель взлетел на крышу кукарекать, а его унес ястреб. Проигравший остался жить. Иногда надо уметь проигрывать мелкие битвы, чтобы выиграть войну.

Подойдя к команде, Виктор хлопнул в ладоши:

— Так, девочки, внимание. У нас новые вводные.

Девушки подтянулись. Валя Федосеева отставила в сторону свою бутылку — на ней было написано «23». Юля Синицына сняла с шеи мокрое полотенце и повесила его на спинку скамейки. Света Кондрашова перестала массировать икры и выпрямилась.

— Мы договорились с «Автомобилистом» играть чисто. Без грязи, без провокаций, без намеренных травм. Это касается всех, но особенно тебя, Арина.

Железнова вскинулась:– Но они же…

— Знаю. И ты молодец, что защищала товарища. Но хватит. Мы доказали, что можем дать сдачи. Теперь давайте покажем, что можем побеждать красиво. Арина, ты сидишь третий сет на скамейке. Отдыхаешь, восстанавливаешься. Если понадобится — выйдешь в четвертом.

— Это нечестно! — возмутилась Арина.

— Это решение тренера, — отрезал Виктор. — Лиля, ты тоже пока посидишь. Вы обе слишком на эмоциях. Третий сет начнут Маша, Юля, Света, Валя, Айгуля и Аня Чамдар.

На трибунах тем временем обстановка начала разряжаться. Духовой оркестр заиграл что-то веселое, почти танцевальное. Кто-то из болельщиков достал огромный флаг «Автомобилиста» и начал им размахивать. С противоположной стороны, где сидела небольшая группа поддержки «Стальных Птиц», тоже оживились — достали свои красно-черные флажки, начали скандировать:

— Сталь-ные Пти-цы! Сталь-ные Пти-цы!

— Смотрите, — кивнула Юля на трибуны. — Народ успокаивается.

— И правильно, — сказал Виктор. — Они пришли смотреть волейбол, а не уличные разборки. Давайте покажем им волейбол. Настоящий, красивый, техничный. Чтобы запомнили этот матч не из-за драки, а из-за игры.

Раздался свисток судьи, призывающий команды готовиться к третьему сету. Девушки начали разминаться. Маша надела свою капитанскую повязку — черную с красной полосой. Юля в последний раз протерла ладони о полотенце и отложила его в сторону.

Виктор сел на скамейку между Ариной и Лилей.

— Вы обе смотрите и учитесь. Смотрите, как можно играть без злобы, но с полной отдачей. Это урок для вас обеих.

— Да какой урок, — буркнула Арина. — Мы их размазали во втором сете.

— Размазать противника — это не победа, — покачал головой Виктор. — Это унижение. А унижение рождает месть. Месть рождает новое унижение. И так по кругу. Настоящая победа — это когда проигравший пожимает тебе руку и говорит: «Ты был лучше сегодня. Но в следующий раз я постараюсь больше». Вот это победа.

На площадке команды выстроились друг напротив друга. Прозвучал свисток. Третий сет начался.

И с первых же розыгрышей стало ясно — это будет другая игра. Чистая, техничная, красивая. «Автомобилист» больше не пытался бить в людей, «Стальные Птицы» не целились в болевые точки. Просто волейбол. И от этого игра стала только интереснее.

Трибуны это почувствовали. Аплодисменты звучали после каждого красивого розыгрыша — неважно, кто забивал очко. Болельщики наслаждались игрой, а не жаждали крови.

— Видишь? — тихо сказал Виктор, обращаясь к Арине. — Вот ради чего мы играем. Не чтобы уничтожить противника. А чтобы показать красоту спорта.

Арина промолчала, но Виктор видел, что она внимательно следит за игрой. И в ее глазах уже не было той холодной ярости, что была во втором сете. Только сосредоточенность и… может быть, понимание?

Рядом Лиля подпрыгивала на месте, болея за своих. На ее лице играла улыбка.

— Вот теперь весело! — воскликнула она. — Теперь это настоящая игра!

И Виктор не мог с ней не согласиться. Да, теперь это была настоящая игра.

Глава 12

Глава 12

— Плов — это дело высококультурное, и даже я бы сказал объединяющее! — говорит Виктор и многозначительно поднимает вверх острый нож-пичак с украшенной рукоятью: — это некоторые невежды думают что плов это каша рисовая, но таких мы на пушечный выстрел к плову не подпустим. Таких мы будем безжалостно карать, свяжем и будем кормить пока они не поймут всю глубину своих заблуждений, а их слезы, стекающие по небритым щекам, не превратятся в реку! Поистине эта история, настолько поучающая что заслуживает быть написанной иглами в уголках глаз!

— Какой ужас. — вздыхает Наташа Маркова и вытирает слезы, морщится и откладывает нож в сторону: — не могу, лук прямо злой-злой слезы так и текут. Так о чем ты там? Что-то про глаза и иглы?

— О жемчужина моего сердца и надежда будущих побед! Слушай слова мои, ибо они — как драгоценные зерна мудрости, выпавшие из уст бывалого наставника, видавшего радости триумфа и горечь поражения. Знай же, что жизнь, как и великая игра волейбол, требует не только силы руки, но и мудрости сердца, отваги в действиях и стойкости духа! Точно так же и… кха-кха! — Виктор закашливается.

— Вот теперь я понимаю почему все девушки на тебя западают, Вить. — говорит Маркова, запрокидывая голову вверх и часто моргая: — потому что у тебя язык без костей.

— Витька! Наташка! Айда с нами в бассейн! — рядом со столом появляется Лиля Бергштейн, уже мокрая с головы до ног, в белой футболке, которая прилипла к телу и с веселыми чертенятами в глазах: — чего стоите тут?

— Во-первых кто-то должен готовить начать. Плов сам себя не сделает, а повара сегодня тут нет, забыла? — поднимает нож Виктор: — а во-вторых ты чего в футболке купаешься? Иди переоденься, купальник не взяла?

— А меня Аринка в бассейн в одежде бросила! — сияет улыбкой Лиля: — потому что стерва малолетняя!

— Сама стерва! — раздается крик от бассейна: — Виктор Борисович не верьте ей! Она первая начала!

— Ну… не без этого. — тут же сознается Лиля: — но там же бассейн! Настоящий! И вода такая прозрачно-синяя! И вообще здорово тут! — она кружится на месте, с ее волос и одежды во все стороны летят капли.

— Кыш! Брысь отсюда, Бергштейн! — прикрывается от нее рукой Наташа Маркова: — ступай вон Железяку укуси или Машку с ума сведи, уйди от столов, все водой зальешь! Брысь!

— Ну и ладно! — Лилька убегает к бассейну, шлепая босыми ногами и Маркова качает головой, глядя ей вслед.

— Хорошо, что Соломон Рудольфович у нас такой продуманный. — говорит она: — такую базу отдыха нам организовал. Это потому, что мы победили?

— База отдыха была зарезервирована еще вчера. — отвечает Виктор: — так что от победы в игре это не зависело. Руководство Комбината позаботилось о нас.

— Погоди-ка. — прищуривается Наташа, оставив в покое луковицу: — так мы могли еще вчера тут остановиться, перед матчем?

— Тут бассейн и до города далеко. И поваров нет. — спокойно отвечает Виктор: — после купания вас бы развезло, а еще готовить нужно. После матча — самое то. До него… — он качает головой: — всему свое время. И давай режь уже лук, Маркова.

— И почему всегда я что-то режу… вон сколько девчат кругом.

— Ты помощник тренера, Маркова, мы с тобой — тыл команды. Давай, режь, не жалуйся. — Виктор смотрит на девушек у бассейна. Кто-то уже устроился на лежаках, надев солнечные очки и расслабляясь, кто-то плескался в воде, кто-то сидел в тени деревьев. Слышался звонкий хохот и возбужденные девичьи голоса.

— Вот! Виктор Борисович! — возле стола нарисовался невысокий, но плечистый парнишка лет девятнадцати, в яркой красной майке с номером «99» и вечно сбивающимися на глаза спутанными чёлками. — А где дрова складывать — к казану поближе или в тень? У меня ещё одна охапка!

Джоржи, как его все звали, (на самом деле просто Гриша) из состава «проводников» Железновой. Именно он первым вызвался таскать сухие ветки и поленья, не щадя белой рубашки, готовый помочь всем и сразу.

Улыбался он часто и немного растерянно, но когда приходилось решать задачу («Джоржи быстро воду! Джоржи, сбегай за солью!»), мчался с невиданным энтузиазмом. У него были крепкие руки, на которых остались следы работы — мозоли, припёки, один палец туго замотан пластырем. При этом на лице почти всегда сияло восторженное выражение — будто попал в особый волейбольный рай. Быть может, он был самым младшим и вовсе не спортсменом, но возле Арины держался с достоинством — для всех остальных являлся «официальным мальчиком на побегушках Гарема», а для самой Арины — «Джоржи, хороший мальчик».

— Костер разведи. Вон там, где место для казана, видишь? Вот там и разведи. — говорит Виктор: — кому бы другому костер не доверил, остальные в вашем… км… «коллективе» — городские парни. Еще обожгутся. Или занозу посадят себе, она у них загниет, а они помрут. А вот по тебе видно, что с костром справишься.

— Конечно, Виктор Борисович! — сияет парень широкой улыбкой: — я ж в деревне рос!

— И каким ветром такого парнишку в гарем Железновой занесло? — рассуждает вслух Наташа Маркова: — такой правильный. И симпатичный. Джоржи, знаешь, что такое «голландский штурвал»?

— Я… извините! — паренек стремительно краснеет и уносится разводить костер.

— Что за молодежь пошла. — качает головой Наташа, глядя ему вслед: — чуть что так сразу в кусты…

— Маркова! А ну прекрати к моим парням приставать, шалашовка! — кричит от бассейна Арина Железнова: — сама себе гарем заведи и делай что хочешь, а к Джоржи не лезь! Он мой! Я тебе дам «голландский штурвал»! Ай! Лилька! Отстань! — и хохот, потом всплеск воды в бассейне. Снова хохот.

— Я смотрю Арина немного растаяла. — говорит Маркова, задумчиво глядя на возню девушек у бассейна: — ты на это рассчитывал? Специально их с Лилькой в пару поставил?

— Есть многое на свете друг Горацио что и не снилось нашим мудрецам. — загадочно говорит Виктор: — например мудрецам не снилось что ты так мелко лук крошить будешь. Это тебе не котлеты, лук ощущаться должен, на языке. Все равно он раствориться в зирваке, но не в пудру же его крошить. Маркова, режь потолще. И заканчивай уже с луком, переходи к морковке. Ай, нет, не доверю я тебе морковку, Маркова. Ты еретичка.

— Это еще почему? — удивляется девушка: — что за недоверие партии и правительства? Товарищ Маркова, между прочим, ответственный и активный член коллектива.

— Именно что член. — ворчит Виктор: — морковку пока почисти. А какая ты именно часть коллектива потом разберемся. Это лук растворяется, а морковка в плове всегда видна, а если ты ее сейчас как через терку натрешь это же позор будет на мою седую голову. Ошибка в нарезке морковки неисправима, Маркова. Это клеймо. Тебе хорошо, ты бесстыжая, а у меня репутация. Член она…

— Не будет тебе позора. У тебя голова не седая. А еще — какой позор? Матч мы выиграли. Хорошо так выиграли, убедительно. И потом какая у тебя репутация, Вить? Ты же бабник, все это знают.

— Но, но, но! — поднимает палец Виктор: — я не бабник. Я супербабник. Я самый бабник среди бабников. Кстати, это называется — донжуан и казанова. И герой-любовник. И не надо тут путать мягкое с теплым. Я о своей репутации как создателя плова!

— Как повара? — морщит нос Наташа.

— Как Создателя! Плов не варят — его создают! А ты своими кривульками чуть мне морковку не испортила, женщина! Отстраняю тебя от готовки, иди вон Джоржи помогай с костром, он как раз раздувать начал… глядишь и сойдетесь на чем-нибудь.

— Ага. Сейчас. Железяка мне волосы повыдергает. Она молодая, но резкая. Половину команды «Автомобилиста» чуть не поубивала. — хмыкает Наташа: — не, я с ней ссориться не собираюсь. Это вон Лилька может себе позволить. Ну или Светка Кондрашова, та ее побаивается. А я сразу же отхвачу по бестолковке. Оно мне надо? Я лучше морковку почищу. Резать не буду, если ты считаешь, что это святотатство.

— Святотатство и богохульство. И еще много разных слов.

— Готовите? — к ним подходит Николай, он несет под мышкой арбузы — по одному в каждой руке. За Николаем стоит тот самый рыжий работяга, что так здорово помог с болтами на стадионе, он тоже держит в руках арбузы.

— Готовим. — соглашается Виктор: — можешь помочь, если хочешь.

— Говно вопрос. — отвечает Николай и пристраивает арбузы рядом со столом на траве. Рыжий кладет свои арбузы рядом, вытирает ладонь-лопату о спецовку и протягивает ее Виктору.

— Игорь. — говорит он: — ничего что я так… без приглашения?

— Точно. Мы ж так и не познакомились путем. — Виктор откладывает нож-пичак в сторону. Вытирает руки белым вафельным полотенцем и пожимает протянутую руку: — Виктор. Спасибо за помощь с болтами, очень выручил. И да, будем только рады что решил присоединиться. Правда, Маркова?

— Дискриминация. — говорит Наташа: — ты вот даже не знаешь как он морковь режет, а сразу «давай помогай». Просто, потому что Николай — мужчина! — она выверенным жестом протягивает руку рыжему, протягивает так, как императрица протягивает длань своим подданым для поцелуя: — Наташа. Люблю красное вино, осенний дождь и поэзию Серебряного Века.

— Игорь. Можно Игаша. Ну… некоторые Гариком кличут. — рыжий осторожно пожимает кончики пальцев, трясет и убирает руку назад. Вытирает о спецовку.

— Ну и дурак ты Гарик. — сразу же надувается Наташа.

— Да чего я сделал-то⁈ — возмущается тот.

— Женщины, — философски замечает Николай, взяв нож и встав за стол рядом с Виктором: — кто же их разберет? Истинная загадка природы. Вот как-то раз был я в командировке…

— Командир! Помочь? — Валентина Федосеева уверенной поступью подошла к столу. Высокая — едва ли не выше любого из присутствующих мужчин, вылепленная спортивной судьбой из стали и солнца, она легко выделялась на фоне других девушек. Широкие плечи, мощные руки, идеально очерченный пресс, длинные ноги — в ней всё было наполнено энергией движения, но без лишней грубости: каждое движение, даже случайное, выглядело грациозно и цельно. На ней был спортивный раздельный купальник простого кроя, и по мокрой, чуть покрытой мурашками коже россыпью стекали блестящие капли. Волосы, тёмные и тяжелые, убраны в тугой хвост, несколько прядей сбились ко лбу, но и эти непослушные пряди ей шли — придавали дерзости. Она повела плечом и в этом простом движении было столько сдержанной силы и гармонии, что у рыжего работяги Игоря отвисла нижняя челюсть. Отвисла и осталась в таком положении.

— Все ясно. — закатила глаза Наташа и сложила руки на груди: — думала, что счастье, а оказалось снова опыт. И почему у нас в команде столько красивых девушек, а? Вить, у меня предложение — давай набирать страшненьких. Ну пожалуйста. Страшненькие и играть лучше будут. Наверное.

— Вай, какая красавица! — Николай поднял пальцы, сложенные щепотью: — Валя, ты просто услада для усталых глаз! Сколько грации. Наши советские девушки, спортсменки — самые красивые в мире!

— Смотри-ка, а у тебя конкурент растет под боком, Вить. — Валентина кладет руки на бедра и плавно поворачивается боком, выставив одну ногу чуть вперед, будто бы демонстрируя себя во всей красе: — правда если Маринка узнает то выпишет на тебе на орехи, Коля. — она бросает быстрый взгляд на восхищенного рыжего: — а ты кто такой? Видела, что помог с обувью. Ты что, сапожник?

— Я… — рыжий чешет в затылке: — ну так и сапожником могу быть. Тут когда вот этот, — он кивает на Николая, который с насмешливым взглядом наблюдает за этими двумя, одновременно нарезая морковку: — когда этот вот на завод заявился… вот я и решил помочь. Чтобы честно все было. А потом… а это… классно выглядишь, вот. Просто супер. Советский спорт. Угу.

— Красноречивый ты наш. — говорит Наташа и в ее голосе ощущается явно выраженный сарказм. Возможно чуть больше, чем нужно было бы: — Валя, возьми нашего оратора и сходите в дом, там вода и напитки в сумках. Покажи, пусть принесет сюда.

— Игорь? — Валентина вопросительно наклоняет голову, с ее волос вниз стекает капля, ударяется о мокрую кожу и прокладывает дорожку вниз — в ложбинку между двумя сочными плодами, стянутыми тканью купальника.

— … можно просто Гарик. — севшим голосом говорит рыжий.

— Пойдем, Гарик. — Валя протягивает руку, берет его за запястье и тянет за собой: — я все тебе покажу.

Виктор смотрит им вслед и крутит головой. Переводит взгляд на Наташу, которая моет чищенную морковь в эмалированном тазике.

— Ты это специально? — полуутвердительно спрашивает он.

— Нет у меня счастья в личной жизни. — вздыхает Наташа: — у всех есть, а у меня нет. А Валька — красивая. Нет, она, конечно, здоровенная дылда и ручищи у нее ого, но все равно красивая. Как валькирия. Или как амазонка. Воительница. Лилька тоже красивая, но как феечка на цветочке. Аринка тоже красивая, но как юная розочка. Все, сука, красивые. Одна я не удалась. — она снова вздыхает.

— Ты тоже красивая. — роняет Николай, нарезая морковку ровной соломкой: — красивая и умная. Мне Марина так и говорит, мол на Марковой вся команда держится.

— Ты смотри. — девушка сливает воду и ставит тазик с мытой морковью на стол: — вот же хитрый тип Николай. Вроде и комплимент сказал и сразу же в одном предложении — Марину вставил. Чтобы значит не испытывала иллюзий. А что, если ты мне нравишься, а? Коля-Николай…

— Да и ради бога. — пожимает плечами Николай и улыбается: — я как Витька буду. Или как Арина Железнова — гарем себе заведу. Правда есть вариант что меня убьют и тебя вместе со мной… потому что Марина не Лиля, терпеть не будет.

— Нет в жизни счастья. — грустит Маркова: — пойду вон сторожа здешнего соблазню. Он хоть и старенький, но ого-го еще! Наверное.

— Сторож домой ушел. — говорит Виктор: — нарезали все? Отлично. Воду нужно.

— Есть же вода?

— Это из-под крана вода, Маркова! Кто рис замачивает в воде из-под крана? Богохульство!

— Да всегда я так делаю!

— Еретичка! Вот привяжу тебя к столбу и…

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересовалась Наташа: — что там дальше по плану?

— Само собой раздену, смажу маслом… и накормлю пловом. Чтобы плакала от счастья и понимала, что такое настоящий плов! — поднимает палец вверх Виктор: — рис в первые же минуты впитывает воду! Вкус наполовину от воды зависит! Плов это не про мясо! Не про морковь! Это — родниковая вода! Чистая как помыслы юной девушки на рассвете! Вода, которая излучает любовь!

— Ты просто шовинист. Вот Николай режет морковь, я тоже так могла бы! Откуда ты знал что он умеет резать а я нет? Что за дискриминация?

— Я видел, как ты режешь лук, Маркова! Святотатство! С луком это еще может пройти, но не с морковью. И я видел, как Николай обращается… с ножом. — Виктор бросает взгляд на Николая. Тот хмыкает и кивает головой.

— В тот раз не очень вышло. — говорит он: — обычно я работаю… аккуратней.

— Вот! Вот! Он аккуратный, Маркова!

— Нет в жизни счастья. — грустит Наташа: — ни мужика тебе, ни плов готовить не дают. Обижают. Одна надежда что к столбу привяжут. И накажут как следует…

— Тебе бы мужика нормального… — осторожно советует Николай: — а то совсем уже.

— А я о чем⁈

— Так. Тихо. — Виктор выпрямляется и вытирает руки полотенцем: — а это кто пожаловал? — ворота открылись и на территорию въехала черная «Волга».

— Каримова. — ахнула Наташа, глядя как двери автомобиля открылись.

Глава 13

Глава 13

— Каримова приехала. — протяжно присвистывает Наташа Маркова, глядя на то, как из черной «Волги» выходит сперва сама Гульнара Каримова, капитан команды Ташкентского «Автомобилиста», а вслед за ней еще две девушки. Гульнара Каримова выглядела так, как и полагается настоящему капитану и чиновнице с рабочих собраний: вышла из «Волги» уверенно, чуть придерживая рукой дверь — в строгом тёмно-графитовом пиджачном костюме с классической прямой юбкой до колена. Пиджак сидел по фигуре безупречно, подчёркивая её статную осанку, плечи — ещё шире воздета руки на груди в привычном для Гульнары жёстком, почти командирском жесте. Светлая хлопковая блузка с аккуратным острым воротником, строгие лакированные туфли на невысоком устойчивом каблуке, тёмные колготки, на запястье серебристые часы. Из-под рукава выглядывает черная капитанская повязка с белой полосой. Волосы убраны назад в идеальный пучок, ни одной выбившейся пряди, у лица огромные чёрные очки, которые она плавным движением снимает, открывая выразительные, пристальные карие глаза.

В след за ней — Надежда Воронова, настоящая сибирская красавица из тех что коня на скаку остановит и в горящую избу войдет: под два метра роста, фигуристая как гитара. На ней темное спортивное платье, фасон подчеркивает спортивную фигуру: широкие бедра, крепкие, почти «резные» ноги, сильные руки. Светло-русая длинная коса теперь убрана в аккуратный пучок, но несколько прядей выбились и свисали по щекам. Надя не умела стоять, чтобы не пошевеливать пальцами рук: то поправляла плечо, то почесывала висок — всё двигалось, всё играло. На лице — несколько свежих синяков и ссадин, следы последнего матча; взгляд голубых глаз настороженный и внимательный.

Замыкала троицу Светлана Пак, незаметная на фоне этих двоих. Среднего роста, очень стройная, с точёной талией и длинными загорелыми ногами, она выглядела почти «невесомо» рядом с рослой Вороновой. На Светлане довольно лаконичный светлый сарафан в деловом стиле. Тёмные волосы до плеч просто и строго уложены, на переносице аккуратные круглые очки в тонкой серебряной оправе. Рядом с жесткой Каримовой и массивной Надей, Света смотрелась почти «серой мышкой», но что-то в ней настораживало, заставляя предположить что она тут самая опасная.

Издалека эта троица напоминала делегацию из министерства, а не спортивную команду: Каримова — генерал с неизменной «пафосной» статью и чуть ироничной улыбкой, Воронова — первый зам, готовый проломить стену, если потребуется, Пак — мозг и секретарь в одном лице, чей взгляд умел резать льдом.

Теперь атмосфера возле бассейна напоминала ледяной сквозняк — даже солнце, кажется, заслонило облако…

— Это «семерка» и «четверка» из основного состава. — говорит Виктор, вытирая руки вафельным полотенцем: — Надежда Воронова, Новосибирск и Светлана Пак, местная.

— Каким ветром их сюда занесло? — гадает Наташа, глядя на вновь прибывших. Тем временем атмосфера у бассейна резко меняется, девушки как по команде поворачивают голову, шум и смех стихает. На краю бассейна медленно выпрямляется Арина Железнова, рядом с ней — Лиля Бергштейн.

— Вальку позовите. — роняет Алена Маслова, спуская вниз очки и наблюдая за гостями со своего шезлонга: — если это силовая акция, то нам Валька нужна. Куда Вальку дели, ироды? Вот как надо так ее нет.

— Здравствуйте! — Виктор идет навстречу Гульнаре Каримовой, которая на мгновение замерла у открытой двери машины, оглядываясь вокруг: — проходите, не стойте там. Пока правда ничего не готово, но скоро будет! Плов будете? И арбузы есть.

— Чего заявились? — за его спиной встала Маша Волокитина, измеряя Каримову взглядом: — мало выхватили? Сейчас организуем…

— Я смотрю у тебя на половину команды нужно намордники надеть чтобы не перекусали. — говорит Каримова, глядя на Виктора: — как ты с ними уживаешься вообще? Как они тебя не сожрали еще?

— Не такие уж они и страшные. — пожимает плечами Виктор: — и потом, какие бы ни были — они наши. Как говорит Айгуля порой — хорошо, что они на нашей стороне. А она против Бергштейн и Синицыной в области играла, так что знает о чем говорит.

— Айгуля? Салчакова? Знакомая фамилия… и лицо ее кого-то мне напоминает. — морщится Каримова: — ладно, в общем мы чего приехали… — она становится перед Виктором и складывает руки на груди: — сказать вам что играли вы безобразно. Грубо. Особенно эта ваша… — она ищет взглядом в толпе: — Железнова.

— А траву смазывать не грубо? А свечи пускать? — раздается возмущенный голос Масловой откуда-то сзади: — пустите меня, я ей втащу!

— Так тебя никто и не держит, Солидольчик. — насмешливо говорит Маша Волокитина: — вон она, иди, втаскивай.

Каримова прищуривает глаза, за ее спиной делает шаг вперед Надя Воронова, напрягается Светлана Пак.

— Больно надо… — раздается ворчание сзади: — тоже мне друзья. Могла бы меня поддержать, Волокно. Сказать что-нибудь типа «мы ее сами еле держим, бегите»…

— Меня держать не надо. — выходит вперед Арина Железнова, выходит, как была — в купальнике и резиновых сланцах на босу ногу: — у вас какие-то претензии ко мне?

— К тебе? — Каримова смеривает ее взглядом с головы до ног: — да никаких на самом деле. Играешь ты грубо, очень грубо… но в рамках правил. Купальник у тебя безвкусный как по мне, но это не претензия, это твои проблемы что у тебя вкуса нет.

— Чего⁈

— А ну тихо! Тихо я сказала! — Маша Волокитина оттаскивает Арину в сторону. Виктор укоризненно смотрит на Каримову.

— Хороший у нее купальник. — твердо говорит он: — очень ей идет.

— Ой, вы правда так считаете, Виктор Борисович⁈

— Это все ты виновата! — тычет пальцем в Каримову Наташа Маркова: — она ж теперь из этого купальника не вылезет!

— Чего вы к капитану пристали! Отстаньте от нее! — не выдерживает Надежда Воронова, рослая девушка из Новосибирска: — правильно она все говорит! Я на тебя… — она бросает быстрый взгляд на Железнову: — не в обиде. Игра есть игра, правила есть правила. Если бы мы закончили как начали, то вряд ли потом приехали бы к вам. Ну то есть… — она чешет в затылке: — всегда же так играем. Все для победы. Домашние матчи у нас никто не выигрывал еще. Даже Ленинград с Ригой.

— Потому что вы жулите! — не выдерживает Маслова: — кто-нибудь держите меня уже!

— Остынь, Вазелинчик, не позорься. — роняет Маша Волокитина, отпуская наконец Железнову, которая злобно пыхтит и смотрит на Каримову исподлобья.

— Так. — говорит Виктор и все смолкают: — мы сейчас договоримся же до цугундера. У меня есть предложение. Ясно что девушки из «Автомобилиста» не просто так приехали и хотят нам что-то сказать. Но кто же гостей на пороге держит. Так что давайте сделаем вот как — до того как поедим — никаких разговоров о деле. То бишь об игре. Говорим только на нейтральные темы. Вот после того как все поедят и успокоятся, после того как все вознесут осанну великому Создателю Плова, то бишь мне — после этого и поговорим. Возражения есть? — он обводит взглядом притихших девушек.

— Мы в общем-то ненадолго. — говорит Каримова: — у нас встреча и…

— Восточное гостеприимство. — разводит руками Виктор: — проходи, раздевайся.

— Чего⁈ — глаза у девушки округляются, она непроизвольно делает шаг назад и краснеет: — в смысле⁈

— Ты же запаришься в своем пиджаке. — говорит Виктор: — он у тебя еще и черный. Скидывай все это и… ну можешь футболку взять, у нас футболок полно. Тут же бассейн есть, посидим, поговорим…

— Вот уж раздеваться перед тобой я точно не буду. — говорит Каримова, отступая еще на шаг назад и оглядываясь в поисках своих подруг: — так это правда что про тебя говорят? Мало тебе целой команды, так ты теперь на нас хочешь переключиться? Имей в виду, у меня жених есть!

— Да кто ж на твоего жениха покушается? — разводит руками Виктор: — кому он нужен? Проходи, устраивайся… я тут рядом плов готовлю, все уже нарезано, нужно процесс контролировать. Так что — остаетесь? Поговорим после ужина… тут времени минут сорок не больше.

— Если сорок минут, то ты точно плов готовить не умеешь. — говорит Гульнара Каримова и скидывает с плеч свой пиджак, бросает его на руки Надежды Вороновой и закатывает рукава своей белой блузки: — сорок минут. Хороший плов два часа готовится. Имей в виду, Полищук, что я остаюсь только для того, чтобы твои шух кизлар потом не говорили, что «ели в Ташкенте плов, такая гадость!»

— Так что, мы остаемся? — не понимает Надя Воронова, все еще держа в руках черный пиджак Каримовой.

— Ты смотри, как он морковку режет! Это же поленья, а не соломка! — всплескивает руками Каримова и отстраняет Николая от нарезки, забирая у него нож: — кто так режет⁈

— Меня, между прочим, в Турции научили настоящий пилаф готовить. — осторожно говорит Николай, отступая в сторону и позволяя капитану команды «Автомобилиста» занять его место: — так что я кое-что знаю.

— Пилаф и плов — две большие разницы. — поднимает указательный палец Виктор: — а я-то думаю, что с тобой не так, Николай. Хорошо, что у нас настоящий специалист появился. Пилаф вообще из булгура варится. Ну или из длиннозерного, пропаренного, басмати. А у нас… у нас краснодарский, круглый, нешлифованный.

— Слышь, ты, дылда. — перед Вороновой появляется Алена Маслова, уперев руки в бока и разглядывая ее с головы до ног: — арбуз будешь? Валька сейчас напитки принесет.

— А… — девушка насторожено посмотрела на Алену, потом бросила быстрый взгляд на Арину Железнову, которая тут же вздернула нос и отвернулась: — но…

— Ай, не переживай, мы сами Железяку терпеть не можем! — Алена хватает Воронову под руку: — пошли к бассейну. У тебя купальник есть или голая будешь купаться? Хочешь с классным парнем познакомлю? Из Железяковского гарема!

— Маслова! Не вздумай, убью!

— Не обращай внимания, — машет рукой Алена: — она только с виду грозная. А ты вон какая здоровая, нашла кого бояться.

— Пожалуй я рядом с вами постою. — говорит Светлана Пак, вставая к столу: — я могу мяса нарезать. И… давайте я салат сделаю. Вон у вас и помидоры есть и лук с огурцами…

— Нашего полку прибыло! — радуется Виктор: — давай-давай. Я хотел аччик-чучук Николаю доверить, но он лицо, испорченное западной идеологией, морально так сказать разложившийся, так что берись!

— Я морально разложился? — хмыкает Николай: — ну-ну.

— Так все-таки это правда? — Гульнара Каримова ловко нарезает морковку соломкой со скоростью кухонного комбайна: — все что про вас в высшей лиге говорят? Насчет особых тренировок?

— Конечно правда. — поправляет очки Светлана Пак: — взгляни, сплоченность команды у них достигает максимума, никто никого не стыдится, никто никому не завидует, все вместе как одна семья. Такого в командах профессиональных спортсменов не бывает. Всегда кто-то кому-то да завидует, а уж в женских командах… — она качает головой: — в женских командах на отдыхе, когда есть несколько мужчин…

— Что за инсинуации? — вскидывается Наташа Маркова: — Витька! Ты слышал! Все считают, что мы с тобой спим! Самое обидное что это не так.

— Тебе все равно никто не поверит. — прищуривается Виктор: — все, Маркова, конец твоей репутации как целомудренной девы.

— У меня такой репутации и не было никогда. Но все равно обидно. — вздыхает Наташа: — главное, что все минусы репутации падшей женщины у меня есть а плюсов никаких нет!

— А… какие плюсы в репутации падшей женщины? — осторожно уточняет Светлана Пак.

— Ну как… много мужского внимания. Подарки. Секс. Много секса. Вот. — говорит Наташа: — да только нету у меня ничего.

— Я тебе часы дома подарю. — обещает Виктор: — от Комбината с дарственной надписью «лучшему помощнику тренера!».

— Я — твой единственный помощник тренера! И потом — это же от Комбината!

— Вредная ты, Наташ. — рядом со столом появляется Лиля Бергштейн, она с любопытством смотрит на гостей и протягивает руку: — Лиля. Бергштейн. Я в роли либеро на площадке.

— Уж я тебя запомнила. — прищуривается Каримова, но откладывает нож, вытирает руки о полотенце и обменивается с девушкой рукопожатием: — тебя забыть сложновато, Босоножка. Я — Гульнара Каримова.

— Босоножка? — морщит нос Лиля, потом вспоминает и кивает головой: — да! Я первый сет босиком бегала! И на корте тоже!

— На корте? Так ты еще в теннис играешь?

— Иногда!

— Порой мне кажется, что ты в любую игру, где есть мячик играть умеешь. — говорит Наташа Маркова: — ты, Бергштейн как золотистый ретривер — всегда улыбка до ушей, всех любишь и хочешь с мячиком играть. Или как колли. Так же носишься с этим мячиком туда-сюда. Я когда на тебя долго смотрю у меня голова кружиться начинает.

— Мне нравится Лэсси. — серьезно говорит Лиля: — она хорошая собака. Но у меня только хомяк дома. Интересно живой или нет.

— Живой. — уверяет ее Виктор: — Лиза Нарышкина очень ответственная девушка, в этом году обязательно комсомолкой станет. Уж она на твоего хомяка не сядет. И голодом морить не будет.

— Хорошо. — кивает головой Лиля: — а то я как только их не называла, а все равно мрут. Ты хорошо играла. — поворачивается она к Светлане Пак, и та от неожиданности едва нож не роняет.

— Спасибо. — говорит девушка: — но я вроде ничего такого и не сделала. И передач у меня голевых не так много, а атаковать я и вовсе не атаковала ни разу.

— Пф. Как закончите — айда к бассейну. — говорит Лиля: — а то сейчас там Железяка взорвется. И… Валя! А ты куда пропала?

— Я⁈ Никуда не пропала! — появившаяся на дорожке Валя Федосеева отводит глаза в сторону и чешет в затылке.

— Морда лица красная, дышит тяжело. — констатирует факты Наташа Маркова и встает на цыпочки, чтобы разглядеть мужчину за спиной у Вали: — а наш уважаемый Гарик и вовсе дар речи потерял. И что же там произошло в тишине домика, что вы…

— Мы напитки принесли! — перебивает ее Валя: — вот. И у… Гарика есть еще две сумки. И… и вообще, а что тут Каримовские делают⁈

— Ты мне тему разговора не переводи, Федосеева… — мурлычет Наташа, уперев руки в бока: — чует мое девичье сердце что не все ладно в Датском Королевстве. А ты нам ничего не хочешь сказать, Игорь-Гарик с завода имени Чкалова, а?

— Чего я-то сразу… — Гарик краснеет и ставит ящики с напитками у стола: — я же… ну и не говорил ничего. И… вот.

— Оратор. — кивает Наташа: — сразу видно, что оратор. Прямо музыка для ушей. Настоящий мужчина, а не эти два… — она кивает на Виктора с Николаем: — которые мед в уши льют ушатами. Вот он — мужик! Пошел с Валей за напитками и… пропал на полчаса. Учитесь, пионэры, полчаса с Валей!

— Да ну тебя… стрекоза. — машет рукой-лопатой Гарик: — я если что и жениться готов. Я парень честный.

— Вот тебе раз. — моргает Наташа: — Валь тебе предложение только что сделали!

— Гарик, заткнись и пошли за мной. — говорит Валя: — там еще… сумка осталась. С напитками. А ты Маркова — усохни вообще, а то я Маслову на тебя натравлю с ее «голландским штурвалом».

— Это был мой штурвал! — кричит Наташа им вслед: — мой! — она поворачивается к стоящим у стола и разводит руками: — все переврут.

— Весело у вас тут. — говорит Каримова, одним движением ножа сметая нарезанную морковку в эмалированный таз.

— Девчата! — кричит Лилька в сторону бассейна: — наша Валька замуж выходит!

Глава 14

Глава 14

Вечернее солнце окрасило мраморный фасад базы отдыха «Ташкентский коммунист» в медово-розовые тона. Над садами плыл густой аромат абрикосовых деревьев, смешиваясь с запахом хлорки от бассейна и дымком от остывающих мангалов.

У кромки воды, на белых шезлонгах, лежали несколько девушек, всё ещё в купальниках, с влажными волосами, наслаждаясь редкой возможностью просто ничего не делать. Не бежать, не прыгать, не бороться за победу. Просто лежать, подставив лицо последним тёплым лучам солнца.

— Лилька, лови! — раздался смех, и по водной глади полетели брызги. Две девушки всё ещё веселились на мелкой части бассейна, не в силах оторваться от прохлады после знойного дня. Их голоса эхом отскакивали от кафельных стен, сливаясь с щебетанием воробьёв в кронах деревьев.

На широком столе под беседкой высилась гора арбузных долек — алых, переспелых, сочащихся сладким соком. Валя вгрызлась в очередной ломоть, и сок потёк по подбородку. Она смахнула его тыльной стороной ладони и прикрыла глаза от удовольствия. Откинулась на спинку шезлонга и потянулась.

— Жить хорошо. — сказала она в пространство.

— А хорошо жить — еще лучше. — откликнулась неугомонная Алена Маслова с соседнего шезлонга: — Валька, ну колись — было что-то? И чего вообще? И… ты серьезно замуж собралась⁈

— Отстань ты от нее. — вмешалась в разговор Наташа Маркова, которая собирала пустые тарелки со стола: — не видишь — хорошо человеку. Лицо вон как у кошки, которая сметаны объелась, значит все было. Гарик отсюда свалил в туман с огорченной мордой, значит продолжения не будет.

— Да? А почему? Если понравилось? — Аленка наклоняется к Вале, опираясь локтем и грудью на подлокотник шезлонга: — так-то он здоровый и плечи — во! Взяла бы его к себе домой, ну или там письма друг другу писали бы, а потом он бы на Комбинат перевелся, жили бы в одном городе. А там и свадьбу… я на свадьбах всегда слезы лью! Вон, Николай с Маринкой собираются свадьбу делать, в конце октября.

— А на мой взгляд не пара они… — задумчиво сказала Надя Воронина, отрываясь от арбузной дольки. Все переглянулись и уставились на нее, и она чуть не подавилась: — чего⁈ Я конечно не из вашей команды, но я же не слепая. У вашей Вали вон какая стать, а кто такой этот Гарик? Слесарь с завода. Валентина, наверное, уже мастер спорта СССР международного класса…

— Нет. — отвечает Валя: — пока просто мастер спорта. Мы ж в области раньше играли.

— Да какая разница. — пожимает плечами Надя: — вы вон как вверх идете. Если нас в домашнем матче выиграли, значит Ленинграду и Риге приготовиться. Вынесете их в одну калитку, выйдете в финал, а там и высшая лига — если Федерация разрешит. Не разрешит — значит на следующий год. Команда, которая первое место в лиге заняла — получает право на переход в высшую.

— А чего вы до сих пор в первой лиге? — задает вопрос Маслова: — про вас же говорят, что «убийцы новичков», что всех выметаете из первой лиги и постоянно в финал выходите. Вы, «ТТУ» из Ленинграда и «Радиотехник» из Риги.

Надя помолчала, крутя в руках арбузную корку. Потом вздохнула и откинулась на спинку шезлонга, поморщилась при этом движении.

— Все тело болит, — сказала она, бросив взгляд в сторону бассейна: — и чем вы вашу Железнову кормите что она так лупит? Ей бы в бокс, а не в волейбол. Ну или в регби какое… а что до твоего вопроса, то… Попасть в высшую лигу и удержаться в ней — это две большие разницы, как говорят в Одессе. Мы вот три раза туда выходили. И три раза вылетали обратно. Понимаете, там совсем другой уровень. Там не прощают ошибок.

— Ну и что? — не унималась Алёнка. — Играть надо лучше.

— Легко сказать, — усмехнулась Надя: — это вы нас «убийцами новичков» называете. Так там есть команды, которые настоящие «убийцы новичков». Вот «Спартак» из Ленинграда — те вообще зверюги. У них связующая Людмила Булдакова — золотые руки. Может дать пас так, что нападающая с закрытыми глазами попадёт. Комбинации у них такие, что не разберёшь — откуда мяч прилетел. Пока думаешь, уже два очка проиграла. Они новичка так раскатают, что мало не покажется. Счёт 25:3, 25:2, позорный счет, хорошо хоть не всухую. — она помотала головой, отгоняя воспоминания: — так что мы с вами теперь в одной лодке. Правда на следующий год уже.

Алена Маслова приподнялась на локте, оперев его на подлокотник шезлонга: — А ещё кто есть?

— «Буревестник» из Одессы, — продолжила Надя, глядя в темнеющее небо. — Те хитрые до невозможности. Южная школа, понимаешь. Обманут так, что сама не поймёшь, как мяч мимо пролетел. И психологически давят — шуточки там всякие, подколы. Выведут из себя, и всё — играешь на эмоциях, а они спокойно набирают очки.

— Ещё «Динамо», Москва, — раздался голос. Девушки обернулись. К бассейну подошла Гульнара Каримова, она была в белой блузке с закатанными рукавами, расстегнутой на груди на три пуговицы. Впрочем, внизу была все та же юбка-карандаш строгого офисного кроя, черные же туфли и чулки телесного цвета. Капитан команды ташкентского «Автомобилиста» оставалась такой же строгой и неприступной, как и всегда.

— Да! — оживляется Надя: — Точно! Это вообще легенда. Там девчонки как из конвейера — одна ушла, другая пришла, а уровень тот же. Школа у них поставлена. И не любят они новичков. Считают, что в высшей лиге делать нечего тем, кто место занимает. Так что играют жёстко, на вылет сразу.

— Вы хороши. — признается Каримова, садясь на краешек пустого шезлонга: — правда анархия у вас в команде цветет и пахнет, но хороши. Ваша Босоножка и Железнова — уже на уровне высшей лиги, хотя даже там таких нечасто увидишь. Однако у вас школы нет, нет последовательности. Вы на таланте некоторых игроков и на тренере своем выезжаете. Этого маловато для высшей лиги.

— Третий раз. — кивает Надя Воронина: — третий раз мы оттуда вылетаем по итогу сезона.

— А правила какие? — спросила Валя. — По вылету?

— Просто, — Надя отложила корку и вытерла руки о полотенце. — В высшей лиге двенадцать команд. По итогам сезона три последних места — вылет в первую лигу. Без вариантов. И не важно, сколько у тебя было травм, какие обстоятельства. Заняла десятое место — до свидания, приходи в следующем году, если сможешь снова выбраться.

— Мы в прошлом году одиннадцатыми были, — тихо добавила она. — Играли последний матч с «Динамо» из Москвы. Нужно было выиграть, чтобы остаться. Проиграли в пяти партиях. Счёт в решающей — 17:15. Две ошибки на подаче — и всё. Год в высшей лиге, а вылетели.

Воцарилось молчание. Только журчал рядом фонтан, да в деревьях неподалеку запела какая-то птичка.

— Зато теперь знаем, чего ждать, — нарушила тишину Алёнка. — Значит, надо так готовиться, чтобы этих «убийц» самим убить.

— Вот это правильно, — кивнула Каримова: — У вас, кстати, есть шанс. Команда молодая, злая, голодная. А самое главное — тренер у вас толковый. Знает, что делает. Если он решит, что вы готовы к высшей лиге, значит готовы. Но сперва вы «ТТУ» и «Радиотехник» должны одолеть. Рига и Ленинград… даже и не знаю то ли злиться на вас за то, что нас с турнира вышибли, то ли радоваться, что в этом году мы с ними не встретимся.

Валя снова легла на шезлонг, закинув руки за голову. Где-то над беседкой зажглись первые лампочки гирлянды, окрасив лица девушек мягким жёлтым светом.

— Лично я рада что этих белобрысых дылд не увижу. — говорит Надя Воронина: — если подумать так они меня больше бесят чем ленинградские. Еще и разговаривают свысока, через губу…

— В самом деле, о высшей лиге говорим, а сами только начали в первой лиге играть. — говорит Наташа Маркова: — я сейчас буду, тарелки унесу только. А потом Витька речь толкнет.

— Ух ты! — подбирается Алена Маслова: — будет опять очередь на доступ к телу расписывать? Чур я первая!

— Завались, Вазелинчик. — подает голос Маша Волокитина, которая лежит в дальнем шезлонге, закрыв лицо журналом «Советский Спорт»: — сейчас гости и правда подумают, что у нас тут свальный грех, Содом и Гоморра, и вообще выигрываем мы только потому, что оргии по ночам устраиваем.

— А что — не потому? — озадаченно моргает Алена: — значит мы оргии просто так устраиваем? Не ради победы? А… зачем тогда?

Маша убирает «Советский Спорт» с лица и приподнимается на локте, смотрит на Алену серьезным взглядом.

— Из-за таких как ты, — говорит она: — у нас теперь репутация ни к черту. Достали все уже про «особые тренировки» спрашивать. — девушка переводит взгляд на Каримову и Воронову: — вы ее не слушайте. Врет она как дышит. Никаких особых отношений у нас с тренером нет. Все как у всех в командах, только вот почему-то некоторым особам видимо весело слухи всякие распространять… а другие эту ситуацию еще и усугубляют. Хлебом их не корми, дай гусей подразнить. Мы теперь не областная команда, Маслова. Все серьезно. Хватит глупости говорить.

— Ой, точно. — Алена зажимает себе рот и говорит из-под ладоней: — мне же сказали никому про оргии не рассказывать. Это секрет. Нет никаких оргий. Скажи, Валя?

— Нету. — кивает Валентина: — и не было никогда. Только меня все никак не запишут, если кто и должен сегодня первым быть так это я.

— Нечестно! Ты вон Гарика сама спровадила! У тебя вон какая возможность была! Тебе замуж предлагали!

— Да женатый он, отстань уже, Маслова. — отмахивается Валентина.

— Как женатый⁈

— Так женатый. — Федосеева пожимает могучими плечами: — сразу сказал, не стал скрывать, молодец. Так что никаких обязательств.

— Но… а почему он тогда жениться предлагал⁈

— Говорит разведется. Но мне такое не нужно. — машет рукой Валя: — и вообще, что за внимание к моей личной жизни? У меня ее и нет вовсе, все для команды.

— Неет, Валь, вот вернемся домой я тебе точно мужика найду! — говорит Алена: — ты же красотка. Большая красотка. Я бы сказала — огромная красотка.

— Щас как дам.

— Ой, ну ладно тебе.

— И все-таки. — говорит Надя Воронова: — мне-то можете рассказать про «особые тренировки» и «гормональную настройку на игру». Как это у вас происходит? И кто участвует? Один тренер или эти мальчики, которые вокруг вашей Бешеной крутятся?

— Классная погоняла. — кивает Алена: — Бешеная. Лучше, чем Железяка. А про оргии я же сказала уже что нет никаких оргий. И не было никогда. У нас в команде все строго и по-пуритански. Никакого секса. Только вон, Маркова однажды Холодкова под лестницей…

— Аленка! Сто лет этому «голландскому штурвалу»! — всплескивает руками Наташа Маркова: — ты какая злопамятная! И я не знала, что ты с Холодком ходишь тогда!

— Что я должна была на лбу написать⁈

— Как-то не верится… — говорит Надя Воронова: — вы конечно все отрицаете, но как-то… уж слишком рьяно…

— Как сидится? Арбуз еще остался? — к ним подбегает мокрая Лиля Бергштейн и шарит взглядом по остаткам на столе: — ага! Вот!

— Эм… Лиля? — подает голос Надя. Та — вопросительно смотрит на нее, одновременно засовывая в рот дольку арбуза.

— Мгм?

— Слушай, у меня тут вопрос. — говорит Надя: — извини что я тебя… ну, чуть не ударила.

— Нет тебе прощения, собака! Молись! Сейчас я тебе!

— Арина! Стой! Да хватит тебе уже! Матч прошел, чего ты бесишься⁈

— Она Лильку хотела ударить!

— Господи, да успокойся ты уже! Ты и сама в первый раз Лильке по лицу…

— Это другое! Пусть молится, тварь!

— Железнова, успокойся! Валя, пожалуйста…

— Как скажешь капитан… — все проследили взглядом как Валя Федосеева неторопливо удалилась в сторону главного корпуса унося с собой под мышкой брыкающуюся и плюющуюся Арину Железнову, «гения грядущих поколений волейбола».

— Какая она… горячая… — осторожно говорит Надя: — и где вы такую нашли…

— Подарили. — фыркает Маслова: — Сабина Казиева из «Крыльев Советов» с ней справиться не могла, вот и задарила. Как там — на тебе боже, что нам негоже. Но бьет она как из пушки.

— Это… да. — Надя потрогала наливающиеся синяки на предплечье: — бьет как из пушки, точно. Надеюсь, в следующем году с вами не встретимся… по крайней мере в первом же матче.

— Арина хорошая девчонка. — говорит Лиля, наконец справившись с арбузной долькой: — но грустная. А играет просто как богиня! Видели, как она — раз! Она мне с первого раза понравилась!

— С первого раза она тебе в лицо мячом засандалила. — напоминает ей Алена Маслова: — не гони, Бергштейн. Ты же ее чуть не закопала там же на площадке. Даже майку либеро сняла чтобы иметь возможность по ней бить. Хорошо, что в товарищеском матче такое прокатило.

— Ну и что. — пожимает плечами Лиля: — она мне понравилась, но особенной такой любовью. Как там у Лермонтова — «люблю отчизну я но странною любовью». Вот и Аринку я люблю странной любовью. Хочется порой ей кааак врезать…

— Это называется садо-мазо, а не странная любовь. — кивает Наташа Маркова: — извращенка.

— А меня Маркова «голландскому штурвалу» научила. И «Маске Фантомаса». И «Бабушкиным очкам». — тут же выдает Лиля: — раньше я не знала, а Наташка показала, как все делается. И тогда под лестницей с Холодковым…

— Так, все! — прерывает ее Маркова: — ладно, не извращенка. Бесишь ты меня своим энтузиазмом, Бергштейн, но не извращенка.

— Да ладно. — пожимает плечами Лиля: — все мы космонавты. Так о чем ты меня спросить хотела? — она поворачивается к Наде Вороновой.

— А… ну я хотела спросить, правда ли что у вас в команде оргии практикуются, но… пожалуй я уже знаю…

— Оргии? Серьезно? Когда, сегодня⁈ — вскидывается Лиля: — блин, а я не готовая! Почему мне не сказали⁈ Все, меня нет, я готовиться! — она убегает в сторону главного корпуса, звонко шлепая босыми ногами по мощенной тропинке. Наступила тишина.

— Кхм. — кашлянула Каримова, вставая: — ладно, в самом деле засиделись мы тут. Давайте я скажу что хотела и поедем. А то у людей тут… занятия скоро, а мы мешаемся.

— Вот же… — вздыхает Маша Волокитина и качает головой: — я же теперь тебя ни за что не смогу убедить что нет никаких оргий у нас, да?

— Ну что ты. — не моргнув глазом отвечает Каримова: — я тебе конечно же верю. Никаких оргий.

— Тск. — огорченно цыкает зубом Волокитина: — чертова Лилька!

— На будущее. — говорит Каримова: — используйте принцип «Потерянного Письма» Эдгара По, скрывайте на виду. Шила в мешке не утаишь и дыма без огня не бывает. Если хочешь, чего скрыть — как раз не скрывай. Шутите на эту тему и делайте вид что наоборот у вас оргии постоянно и все такое. Тогда вам не поверят. Но когда вы так неумело скрывать пытаетесь…

— Я уже поняла, что борьба за нашу репутацию — проигранная битва. — вздыхает капитан команды «Стальных Птиц»: — а все эти хохотушки, Маркова с Масловой. Еще и Лилька масла в огонь подливает.

— Ладно. В общем я чего сказать хотела. — говорит Каримова: — насчет игры. И вас.

— А Витьку не подождешь?

— Ему уже все понятно. — отвечает девушка: — я ведь сперва, и сама не могла понять, чего меня сюда потянуло. Вроде проиграли мы честно, винить некого. Раньше я с противниками никогда не сидела за одним столом после матча. Слишком много… — она морщится: — всего.

— Понимаю. — тихо говорит Маша Волокитина.

— Да. Горе побежденным. — кивает Каримова: — в профессиональном спорте проиграл — значит проиграл. Все эти «победила дружба» или там «обе команды выиграли» — бред. Так что и говорить не о чем. Вы победили, мы проиграли. Все. — она складывает руки на груди. Наступает короткая пауза. Алена Маслова открывает было рот, но наткнувшись на строгий взгляд Волокитиной — тут же закрывает его обратно.

— Но… как будто что-то было не завершено. — тихо говорит Каримова: — как будто что-то я вам не сказала. И вот я приехала. Думала, что выскажу в лицо какие вы твари… что меня порвет от злости…

— Ну так чуть не порвало…

— Вазелинчик, завались!

— Да ладно. Действительно чуть не порвало. — хмыкает Каримова: — но потом… вы сидите тут. Я с вами. Вон Надька даже с Босоножкой нормально общаются. И… в общем спасибо за игру. Было красиво. Как говорит ваша Босоножка — было весело. Так что в следующем году предлагаю обязательно встретиться. Даже если в турнирной таблице не сойдемся — товарищеский матч провести. Неважно, где — у вас или у нас. Никаких больше подстав, примем как гостей. Как своих друзей. Что скажете? — она обводит взглядом всех присутствующих.

— Если на этой базе отдыха места забронируете — то я лично буду. — отзывается Алена: — и нам бы еще парочку работяг с завода имени Чкалова.

— О. А это кто приехал? Твои, Каримова? — Маша приподнимается, разглядывая подъехавший к воротам автомобиль: — ты кого-то ждешь? Приглашай всех, раз уж такая пьянка у нас пошла.

— Нет. Мои все отдыхают. Восстанавливаются. Без понятия кто это такие… — хмурится Каримова, глядя на гостей. Из черной «Волги» неторопливо вышли четверо мужчин. Первым — высокий, широкоплечий, лет сорока пяти, в темном костюме и белой рубашке без галстука, расстегнутой у ворота. Лицо обветренное, скуластое, с крупным носом и тяжелым подбородком. Волосы зачесаны назад, густые, с проседью. На руке — массивные золотые часы, которые поблескивали в лучах заходящего солнца.

За ним — трое помоложе. Все трое — в одинаковых темно-синих пиджаках поверх светлых рубашек, брюки отглажены до стрелок. Лица смуглые, восточные, с характерными чертами — узбеки или таджики. Один — коренастый, с густыми черными бровями, сросшимися на переносице. Второй — повыше, жилистый, с тонкими усиками. Третий — самый молодой, лет двадцати пяти, но уже с жестким, настороженным взглядом.

Двигались они не спеша, уверенно, как люди, привыкшие, что их пропускают без вопросов.

— Кто это? — тихо спросила Маша Волокитина, невольно подтягивая полотенце на плечах, прикрывая купальник.

— Без понятия, — Каримова нахмурилась: — если я их не знаю — значит не такие уж и шишки.

Четверка направилась прямиком к бассейну. Шли молча, взгляды скользили по девушкам — оценивающе, но без улыбок. Главный остановился в нескольких метрах от беседки, окинул взглядом компанию. На его лице мелькнула тень усмешки.

— Салом, — сказал он негромко, но голос был глубоким, басовитым. — Извините, что беспокоим. Ищем одну девушку.

Говорил он по-русски правильно, но с характерным мягким акцентом, растягивая гласные. Взгляд его задержался на Каримовой — узнал, что ли? — потом скользнул дальше, по Маше, по Наташе, по Алене.

— База закрыта для посторонних, — Каримова поднялась с шезлонга, выпрямившись во весь рост. Голос ровный, спокойный, но в нем появилась та самая командная нотка, которую девушки слышали на площадке. — Здесь спортивная делегация отдыхает. Если вам нужен кто-то из администрации — обратитесь в главный корпус.

Главный чуть прищурился, рассматривая её. Потом медленно кивнул.

— Мы в курсе, что здесь спортсмены, — сказал он. — Как раз из-за этого и приехали. Нужен разговор. С одной девушкой. Ее зовут Айгуля. Теперь — Салчакова. Раньше была Салимовой.

Воцарилась тишина. Даже птицы в кустах перестали щебетать. Алена Маслова, которая только что хихикала над очередной шуткой, замерла с открытым ртом.

— Так вот почему она мне знакомой показалась… — пробормотала Гульнара Каримова себе под нос.

Глава 15

Глава 15

Из черной «Волги» неторопливо вышли четверо мужчин. Первым — высокий, широкоплечий, лет сорока пяти, в темном костюме и белой рубашке без галстука, расстегнутой у ворота. Лицо обветренное, скуластое, с крупным носом и тяжелым подбородком. Волосы зачесаны назад, густые, с проседью. На руке — массивные золотые часы, которые поблескивали в лучах заходящего солнца. На мизинце — перстень с крупным темным камнем.

За ним — трое помоложе. Все трое — в одинаковых темно-синих пиджаках поверх светлых рубашек, брюки отглажены до стрелок. Лица смуглые, восточные, с характерными чертами — узбеки или таджики. Один — коренастый, с густыми черными бровями, сросшимися на переносице, руки в шрамах, костяшки пальцев утолщены. Второй — повыше, жилистый, с тонкими усиками. Третий — самый молодой, лет двадцати пяти, с умными настороженными глазами и потёртым на локтях пиджаком.

Двигались они не спеша, уверенно, как люди, привыкшие, что их пропускают без вопросов.

— Кто это? — тихо спросила Маша Волокитина, невольно подтягивая полотенце на плечах, прикрывая купальник.

— Без понятия, — Каримова нахмурилась. — Если я их не знаю — значит не такие уж и шишки.

Четверка направилась прямиком к бассейну. Шли молча, взгляды скользили по девушкам — оценивающе, но без улыбок. Главный остановился в нескольких метрах от беседки, окинул взглядом компанию. На его лице мелькнула тень усмешки. Когда он улыбнулся, блеснула золотая коронка на переднем зубе.

— Салом, — сказал он негромко, но голос был глубоким, басовитым. — Извините, что беспокоим. Ищем одну девушку. Говорил он по-русски правильно, но с характерным мягким

акцентом, растягивая гласные. Взгляд его задержался на Каримовой — узнал, что ли? — потом скользнул дальше, по Маше, по Наташе, по Алене.

— База закрыта для посторонних, — Каримова поднялась с шезлонга, выпрямившись во весь рост. Голос ровный, спокойный, но в нем появилась та самая командная нотка, которую девушки слышали на площадке.— Здесь спортивная делегация отдыхает. Если вам нужен кто-то из администрации — обратитесь в главный корпус.

Главный чуть прищурился, рассматривая её. Зрачки узкие, жёсткие. Потом медленно кивнул. Достал из внутреннего кармана пачку «Мальборо» — импортные! — не спрашивая разрешения, закурил. Щелчок зажигалки прозвучал громко в наступившей тишине. Дым поплыл над бассейном.

— Мы в курсе, что здесь спортсмены, — сказал он, выпуская дым через ноздри. — Как раз из-за этого и приехали. Нам нужна Айгуля. Салчакова. Раньше была Салимовой.

Воцарилась тишина. Даже птицы в кустах перестали щебетать. Алена Маслова, которая только что хихикала над очередной шуткой, замерла с открытым ртом. Наташа Маркова осторожно поставила тарелки на стол, руки её слегка дрожали. Фарфор тихо звякнул.

— Так вот почему она мне знакомой показалась… — пробормотала Гульнара Каримова себе под нос.

Маша Волокитина поднялась со своего шезлонга и встала рядом с Каримовой. Две капитана, плечом к плечу. Сердце Маши колотилось, но она не подала виду.

— Её отец — Акил Умурзакович Салимов, — продолжил главный, стряхивая пепел прямо на плитку у бассейна. Движение небрежное, демонстративное. — Мы по семейному делу. Родственники.

— Салимова посадили, — ровно сказала Каримова, глядя ему в глаза. Не моргая. — Что вам от его дочери?

— У нас есть вопросы, — ответ был коротким. Главный не сводил взгляда с Каримовой. В его глазах было что-то хищное, оценивающее. Как у человека, привыкшего получать то, что он хочет. — Личные. Семейные.

Коренастый с бровями сделал шаг вперед. Руки его висели свободно вдоль тела, но пальцы были растопырены, готовы сжаться. Взгляд скользнул по Маше — оценивающе, с усмешкой. Он облизнул губы.

— А ты смелая, — хмыкнул он. Голос хриплый, с придыханием.

Маша не отступила, хотя в животе что-то сжалось холодным комком. Надя Воронина тоже поднялась, инстинктивно отступая к беседке, прижимая полотенце к груди.

В главном корпусе, у окна второго этажа, Николай стоял с бутылкой минералки в руке, глядя на бассейн. Виктор рядом разбирал бумаги на столе — составы на следующие матчи, заявки.

— Гости, — негромко сказал Николай, не отрываясь от окна. Голос ровный, но в нём появилась та особая нотка, которую Виктор уже научился распознавать. Он поднял голову.

— Какие гости?

— Не из наших. Ведут себя как опера, хамовато. Но не… не наши. И не конторские. Эмвдэшники на выпасе… скорее всего.

Виктор подошёл к окну, посмотрел вниз. Четверо мужчин у бассейна. Девушки встали, напряглись. Одна из фигур — коренастая, широкая — двинулась вперёд.

— Местные ребята, — сказал Николай, ставя бутылку на подоконник: — пойду-ка я… словечком перекинусь.

Он уже шёл к двери. Виктор молча последовал за ним. Они вышли из главного корпуса, когда разговор у бассейна уже шёл полным ходом. Николай двигался спокойно, но каждый его шаг был выверен — особая выучка, которую не скроешь. Плечи расслаблены, руки свободны, ноги ступают мягко, бесшумно. Виктор чуть позади, руки в карманах спортивных брюк, лицо непроницаемое. Челюсть сжата.

* * *

Рашид почувствовал их раньше, чем увидел. Что-то изменилось в воздухе, в атмосфере. Он обернулся.

Двое. Мужчины. Оба выглядят весьма спортивно, подтянутые, мускулистые, готовые к тому, чтобы взорваться движением. На первый взгляд — непростые ребята. Один из них молча вышел и остановился между гостями и девушками. Не сказал ни слова. Просто встал. Взгляд жёсткий, оценивающий, пустой. Глаза светлые, почти бесцветные в вечернем свете. Зрачки — узкие точки. Второй — остановился рядом, чуть сбоку. Его взгляд был другим — тяжёлым, давящим, как взгляд человека, который умеет делать людям больно и ему это нравится.

Рашид окинул первого оценивающим взглядом — фигуру, осанку, взгляд. Военный? Ну явно не срочник. Спецназ или разведка. На шее у него, чуть выше ворота футболки, виднелся край шрама — старого, белого. Рашид таких видел. Потом перевёл взгляд на второго. Тот смотрел так, что Рашид инстинктивно напрягся, почувствовал, как на лбу выступает пот. Этот — опаснее. У этого глаза как у палача.

— Меня зовут Николай, — спокойно, без эмоций сказал первый: — я помощник тренера на добровольных началах. База — закрыта. Проблемы? — Голос негромкий, но каждое слово чёткое, отрывистое. Военная дикция.

— Нет проблем, — Рашид оценивающе смотрел на него. Прикинул — лет двадцать пять, может двадцать семь. Рост метр семьдесят пять, вес килограммов восемьдесят пять. Но двигается как егерь в лесу — аккуратно, плавно, словно большое хищное животное.

— Разговор нужен. С одной девушкой. — решил сбавить обороты Рашид. Пока тут были только девушки — можно было газовать, но если схватиться с этими двумя… то возможно придется доставать оружие. Доставать и применять, потому что люди с такими глазами не пойдут на попятную только при виде ствола. Не нравились ему эти взгляды, не нравились эти двое. Дел-то было на полшишечки — сгонять на базу отдыха, забрать Салимовскую девчонку и вывезти в укромное место, тем более что все уже подготовили. Тимур сказал, что «там одни девчонки, молодые ссыкухи, да тренер ихний, тоже сопляк молодой», не понимает ни черта в людях. Этому Николаю достаточно в глаза посмотреть, чтобы понять — такой не отступит. А если такой отступит… то только для того, чтобы потом в спину ударить. Затевать конфликт на базе отдыха при такой куче свидетелей… лучше попробовать по-доброму. Он сделал жест рукой, ладонью, как будто прижимая что-то, удерживая своих людей от резких движений и фраз.

— Какой разговор? — Николай не моргнул. Стоял абсолютно неподвижно, как изваяние.

— Семейный. Личный. Я уже сказал, что мы родственники Салимовой Айгули. Можно сказать коллеги отца.

Второй мужчина сделал шаг вперёд. Движение небольшое, всего один шаг, но Рашид его заметил. Все заметили. Фарух, жилистый с усиками, нервно затянулся своей сигаретой, пепел посыпался на его пиджак. Он смахнул его дрожащей рукой.

— Семейные разговоры — дома, — тихо, но отчётливо сказал второй. Голос низкий, ровный, но в нём была сталь. — Здесь — государственная база отдыха. Режимный объект. А еще — вы мне активно не нравитесь. Отдыхать мешаете.

Он произнёс «режимный объект» так, что Рашид понял что мужчина непрост. Такие вот слова на автомате вырывались в том случае, если ты привык их говорить. «Режимный объект, тащмайор, такточно».

Рустам, коренастый с сросшимися на переносице бровями, сделал шаг вперед. Кулаки его сжались, жилы на шее вздулись. Он был на голову выше всех присутствующих, настоящая гора мышц и жира, тяжеловес.

Николай мгновенно оказался перед ним. Не коснулся, не толкнул — просто встал так близко, что Рустам замер. Николай смотрел ему в лицо снизу вверх — был ниже ростом, но от его взгляда Рустам невольно отступил на полшага. В глазах Николая не было ничего — ни злости, ни страха, ни азарта. Пустота. Как у человека, для которого убить — такая же работа, как забить гвоздь.

— Усохни, сявка, — тихо сказал Николай. Почти шёпотом, но все слышали: — хвост прижми.

Расстояние между их лицами — сантиметров двадцать. Николай дышал ровно, спокойно. Рустам — чаще, ноздри раздувались. На виске у него вздулась вена. Руки дрожали — от сдерживаемой ярости или от чего-то другого. Рашид откашлялся.

— Постой, Рустам. — сказал он, останавливая своего человека. Со стороны выглядело так, будто он затевающийся конфликт гасит как миротворец. На самом деле Рашид каким-то звериным чутьем понял, что если Рустам сейчас сделает еще шаг вперед или замахнется, то… случится что-то непоправимое. Рашид не был мальчиком, повидал в своей жизни всякого и не боялся ни драки, ни поножовщины, бывал и там, и там. Однако бывали моменты, когда лучше было сдать назад, а не бычить, тем более что он ничего не знал про этих людей. Обычный тренер и его помощник? Быть такого не может, обычный тренер бы уже хвостиком тут вилял… или на мраморной плитке валялся с разбитой головой.

Рустам тем временем отступил на шаг назад — стараясь не выдавать облегчение. Постоял, отступил ещё на шаг. Пот блестел у него на лбу.

— Мы из республиканского МВД, — Рашид попытался взять инициативу. Голос чуть дрогнул. — По делу Салимова Акила Умурзаковича. Дочь его здесь, мы знаем. Пусть выходит… Тимур, Фарух. — он кивнул головой и эти двое двинулись было к главному корпусу, но на их пути снова возник Николай.

— Удостоверения покажете? — он усмехнулся. Одним уголком рта. Без тепла.

Рашид колебался. Молчал. Руки его сжались в кулаки, перстень впился в палец. Показать удостоверения? Если они сейчас увезут девушку, то потом их найдут, удостоверения-то подлинные.

— Нет удостоверений — нет разговора, — сказал второй.Он все еще держал руки в карманах. Он стоял расслабленно, но каждая линия его тела говорила: попробуй тронь. Попробуй. Мне всё равно. Я делал это раньше. Сделаю снова.

Повисла пауза. Фарух, жилистый с усиками, нервно затянулся, стряхнул пепел. Рука дрожала. На нём были милицейские ботинки — хорошо видно. На брюках — красная ниточка лампас. Сам он стоял боком, готовый реагировать.

Рашид медленно затушил сигарету о подошву ботинка, бросил окурок в урну рядом с беседкой. Движение показное, демонстративное. Но пальцы его подрагивали. На верхней губе — мелкие капельки пота.

— Ладно, — сказал он. Голос чуть хриплый. — Мы уходим. Но передайте девочке — мы хотим поговорить. О семейных делах. И чем раньше — тем лучше. Вот телефон… пусть наберет. Ничего страшного с ней не произойдет, зададим пару вопросов и все.

— Передадим, — ровно ответил Виктор. — Через официальные каналы.

Рашид усмехнулся. Золотая коронка блеснула. Но усмешка не коснулась глаз.

— Не через те каналы, товарищ, — сказал он. — Не через те.

— Тамбовский волк тебе товарищ. — так же ровно говорит второй: — удостоверение в следующий раз захватите.

— А ты смелый… в чужой республике, на чужой земле… — наклоняет голову Рашид: — может представишься? Меня Рашид зовут. Я — двоюродный дядька Салимовой.

— Полищук. Виктор. Тренер. — отвечает второй: — чтобы не парились по базам пробивать. А насчет того, что на чужой земле и в чужой республике… как там в песне поется? Мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз. Я советский гражданин и это все… — он обводит взглядом окружающее: — мой дом. Так что… уматывайте из моей гостиной, я вас не звал.

— … дерзкий ты парень. Ладно, мы еще поговорим. Потом. Еще встретимся. — закончил разговор Рашид. Повернулся, кивнул своим. Рустам и Фарух двинулись к машине. Рустам шёл быстро, не оглядываясь, плечи напряжены. Фарух почти бежал. Тимур, молодой в потёртом пиджаке, задержался. Оглянулся на Рашида — тот уже садился в «Волгу», не смотрел в их сторону. Быстро подошёл к Каримовой, заговорил торопливо, тихо.

— Передай девчонке — пусть отдаст то, что взяла. Или скажет где спрятано. Тогда оставят в покое.

— Какая девчонка? — Каримова нахмурилась. — О чём ты?

— Салчакова, — Тимур оглянулся через плечо. Адамово яблоко дёргалось. — Дочка Салимова Акила. Её вычислили на стадионе — лицо отцовское, не скроешь. Мы… — он оглянулся на машину: — мы и правда из МВД. И… родственники. Дальние.

— Так чего вам надо-то? — спросила Каримова, нахмурив брови: — Салимова же посадили.

— Пусть по-доброму расскажет. — настаивает молодой: — не отстанут они. Скажите ей.

— Пшел вон, сявка. — раздается голос Николая, и Тимур поспешно отходит к машине. Заводится мотор и «Волга» уезжает, провожаемая взглядами девушек из команды.

Девушки молчали, ошеломленные событиями вечера. Алёна первая нарушила тишину, голос дрогнул:

— Что это было?

— Неприятности, — коротко бросил Виктор. Достал руки из карманов. Пальцы были сжаты в кулаки, костяшки белые. Разжал их медленно, с усилием.

— Я объясню, — Каримова опустилась на шезлонг: — Салимова арестовали в прошлом году. Чиновник высокого ранга. Председатель Президиума Верховного Совета республики.

— Ого! — выдавила из себя Алена: — ни фига себе! Наша Айгуля его дочка? Но ведь у нее папа в ресторане работает. В «Плакучей Иве», она нам в тот раз места выбила вечером…

— Этого я не знаю. — качает головой Каримова: — почему у нее теперь фамилия Салчакова и почему она за Колокамск играет. Это вы должны знать, а не я. А этих фофелов… — она кивает вслед уехавшей «Волге»: — в первый раз вижу. Если я их не знаю — значит не такие они и значимые. Я в этой республике всех по-настоящему значимых знаю… но я за них уточню.

— Погоди, — поднимает руку Маша Волокитина: — Алена, не лезь. Гульнара… я не поняла при чем тут Салимов и за что его посадили-то?

— Посадили его по «хлопковому делу». Не помните? На всю страну же гремело. — говорит Каримова: — массовые аресты по всей республике. Начали с Узбекистана, потом Таджикистан, Туркмения. Он миллионы разворовал, ну или помогал разворовывать или глаза закрывал на то, что разворовывают. Приписки по хлопку, взятки, вымогательство. Говорили, что у него в подвале золото и валюта были зарыты в бидонах из-под молока. Знаете, такие большие алюминиевые на сорок литров? Во время обыска нашли десять таких бидонов, по самое горлышко заполненные золотом и валютой. Да и не его одного — почти все верховное руководство республики посадили. Группа следователей Гдляна и Иванова.

— И что, всё забрали? — спросила Маша, обхватив себя руками.

— А что было с эти делать? — удивляется Каримова: — конечно все конфисковали. Дом, машины, счета. Три «Волги», две «Чайки», одна импортная — «Мерседес». Жену и дочь вывезли из Ташкента до ареста. Чтобы не позорили. Мать у девочки — русская, из интеллигентной семьи. Говорили, что Салимов её любил по-настоящему, это была не показная жена. Но расписаться не мог — уже был женат официально, на узбечке. Айгуля — незаконнорождённая… ходили слухи что у Салимова любовниц было много.

— Но… получается, что у Айгули не отец а отчим?

— Когда Салимов еще при должности был — ему не с руки было дочку признавать, скандалы закатывать. — продолжила Каримова. — говорят отправил обоих в аул. Там их приютили. Мать девочки вышла замуж за местного. Хороший человек, говорят. Взял чужого ребёнка как своего. Их там прикрывал… — она запнулась, — один человек. Влиятельный. Ахмаджан Одилов. Его «хозяином долины» называют. Он сказал — никого не трогать. И не трогали. Но это еще лет десять назад было… а арестовали Салимова два года назад.

— Почему они решили, что Айгуля что-то знает? — Наташа Маркова обхватила себя руками, как будто замёрзла, хотя воздух был тёплым.

— Наверное, думают, что батя ей сказал, где ещё тайники, — Каримова пожала плечами. — Кто ж его знает. Салимов умный был. Хитрый. Десять бидонов нашли, а там… сколько всего добра не найдено? Если бидоны полные золота были…

— Или мать знает, а дочь — способ на мать надавить, — мрачно добавил Николай. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони. Виктор повернулся к Маше:

— Где Айгуля?

— В корпусе. Переодевается.

— Хорошо. Пойду за ней и… Дверь главного корпуса распахнулась. На пороге стояла Айгуля. Лицо белое. Губы сжаты до тонкой линии. Она была в спортивном костюме, волосы ещё мокрые после душа. Босиком. На ногах — резиновые сланцы. Мокрые следы, тянулись за ней по плитке.

— Я знала, что они придут, — тихо сказала она. Айгуля посмотрела на Виктора. Глаза покраснели, но слёз не было. Губы дрожали. Голос срывался, но она заставляла себя говорить:

— Я ничего не знаю. Честно. Мать ничего не говорила. Этот человек — Салимов — он мне не отец. Мой отец работает поваром в «Плакучей иве» вы же знаете. Он меня растил. Он меня в школу водил. Он мне форму спортивную и кроссовки покупал, когда денег не было. Он — мой отец. — Голос её окреп, стал жёстче: — А Салимов — это чужой человек. Он нас бросил. Я его и не помню путем, мама рассказывала. Одилов нас к себе увез, дядя Ахмаджан. Он сказал — уезжайте, здесь вам нечего делать. И мы уехали. Мама вышла замуж. Я еще маленькой была.

Руки её сжались в кулаки: — Я не хочу ничего от Салимова. Ни денег, ни золота. Ничего. Я отреклась от него. Я взяла фамилию отчима. Я — Салчакова. Не Салимова.

Виктор подошёл, положил руку на плечо. Крепко сжал. Айгуля вздрогнула, но не отстранилась.

— Для меня ты все та же Айгуля. — сказал он: — даже если выяснится, что на самом деле твой отец японский микадо или там Рошильды с Рокфеллерами у тебя в родне.

— С-спасибо. — Айгуля прижалась к нему, обняла руками: — я… я знала, что вы поддержите. Вы же моя команда.

— Ну не скажи. — говорит Алена Маслова: — если ее отец японский микадо, то я Хоккайдо хочу! Айгуля, подари Хоккайдо! Ай! Машка!

— Завались, Вазелинчик. — говорит Маша Волокитина, потирая руку: — какой у тебя лоб каменный…

— Машка права. — подает голос Лиля Бергштейн: — если Айгуля — дочка микадо, то нужно у нее просить, чтобы спорные острова уступила и подписала мирный договор. А то СССР и Япония до сих пор в состоянии войны. Нельзя только о себе думать, Алена! Нужно сперва о мире во всем мире, а уже потом — Хоккайдо! Хотя лучше Окинаву, он южнее…

Глава 16

Глава 16

Айгуля лежала на спине, глядя в потолок. Над головой, в углу у окна, тянулась тонкая трещина — она заметила её ещё в первый день, когда заселялись. Трещина напоминала молнию. Или реку на карте. Сейчас, в темноте, при слабом свете луны, пробивающемся сквозь занавеску, она казалась живой, как будто ручей тек, извиваясь и периодически пропадая из виду.

Айгуля моргнула. Трещина, конечно, не двигалась. показалось. В голове крутились мысли — бестолково, по кругу, возвращаясь к одному и тому же.

«Салом. Извините, что беспокоим.»

Голос Рашида. Низкий, вкрадчивый, с мягким акцентом. Золотая коронка блеснула, когда он улыбнулся. Запах дорогого одеколона. Руки с перстнем. Взгляд, который скользил по девушкам — оценивающий, собственнический.

«Нам нужна Айгуля. Салчакова. Раньше была Салимовой.»

Айгуля зажмурилась, но это не помогло. Картинка всплывала снова и снова, как кадры плохого фильма, который прокручивают по кругу. Коренастый с бровями. Рустам. Его усмешка, когда он смотрел на Машу. «А ты смелая». Руки в шрамах, костяшки утолщены. Она уже видела таких… в детстве, в окружении дяди Ахмаджана.

Айгуля повернулась на бок. Простыня была влажной от пота — ночь выдалась душной, несмотря на открытое окно. Лёгкий ветерок шевелил занавеску, но прохлады не приносил. Только запахи — абрикосовых деревьев, хлорки от бассейна, ночного Ташкента.

Рядом, на соседней кровати, посапывала Алёна Маслова. Она спала, раскинувшись на всю кровать — одна рука свесилась, почти касалась пола, вторая запуталась в волосах. Простыня сбилась в комок у ног. Алёнка всегда спала как убитая, ничего её не будило. Даже храп из соседней комнаты, который иногда прорывался сквозь стену.

Айгуля посмотрела на часы на тумбочке. Стрелки светились в темноте — зелёным, тревожным светом. Половина первого ночи.

Она закрыла глаза. Попыталась дышать ровно, считать вдохи-выдохи. Раз, два, три, четыре. Так учил папа, настоящий папа, когда ей было плохо, когда снились кошмары. «Дыши, доченька. Ровно. Вдох — раз-два-три. Выдох — раз-два-три. Всё пройдёт».

Но не проходило.

Вместо темноты за веками всплывало лицо Салимова. Она почти не помнила его — обрывки, детские впечатления. Большой мужчина. Громкий голос. Дорогой запах — одеколон, сигары. Блеск золота на руках. Страшно было. Она пряталась за маму, а мама гладила её по голове и шептала: «Не бойся, это же… это же твой отец».

Но он не был отцом. Отец — это Миша. Вернее — Мансур Парвизович Салчаков, повар ресторана «Плакучая ива». Невысокий, с вечно красными от жара плиты руками, в белом колпаке, который он стирал сам, каждый вечер. Добрый. Терпеливый. Он научил её лепить манты, раскатывать тесто до прозрачности. Научил резать лук, чтобы не плакать. Купил первый волейбольный мяч, когда денег почти не было.

«Папа, а можно мне в секцию?»

«Конечно, доченька. Только не бросай на полпути». Мать, конечно, была против, она всегда против «играют в одних футболках и трусах, какой стыд!».

Айгуля открыла глаза. Трещина на потолке была всё на том же месте. Не двигалась. Алёнка посапывала. Часы тикали тихо, мерно. За окном — цикады стрекотали. Обычная ночь.

Но уснуть не получалось.

Что они хотят? Что я должна отдать?

Мама никогда ничего не рассказывала. Она Салимова и не помнила толком, он же был женат и у него семья своя была. Дядя Ахмаджан, Одилов, вывез их из Ташкента в аул, то ли по просьбе Салимова, то ли мама его попросила. Там было тихо, спокойно. Виноградники, абрикосовые сады, глинобитные дома. Мама плакала по ночам, Айгуля слышала — тихо, в подушку. Но ничего не говорила.

Потом мама вышла замуж за папу Мансура. Они переехали в Колокамск. Новая жизнь. Новая фамилия. Айгуля стала Салчаковой. Забыла про Салимова. Папа стал Михаилом Петровичем.

Бидоны с золотом, подумала она, сорокалитровые бидоны с золотом. Какая чушь. В алюминиевой фляге тридцать восемь литров, а не сорок, не бывает сорокалитровых бидонов. Что же до золота… оно же тяжелое, да? Если бидон с водой тяжелый, то с золотом и вовсе неподъемный. И потом — а что с бидоном золота делать? Продать? Кому? Как подпольный миллионер Корейко отлить из него гири и продолжать жить жизнью обычного советского человека? Какой бред. Кому вообще в СССР золото нужно? Ну есть у тебя много денег, но ты не машину не купишь, ни даже книгу хорошую — все по очереди, все по распределению. Нет, конечно, есть еще спекулянты, можно купить джинсы, кроссовки и часы «Монтана», но все это она и так по спецраспределению от Комбината получает, спасибо Соломону Рудольфовичу. Или валюта… интересно, а откуда Гульнара Каримова столько всего знает — что и у кого нашли при обыске? Непростая девушка эта Каримова…

Она перевернулась на другой бок. Сна не было ни в одном глазу. Она сердито уставилась в стену. Даже если он что-то оставил маме или сказал — ей от него ничего не нужно. Она уже из дома ушла, не выдержала маминого постоянного ворчания. Папа Мансур, конечно, хороший человек, но слишком уж мягкий, из тех, что потакают своим женам, закрывая глаза на сбор подснежников в январе. Нет уж, она взрослая женщина, сама себе хозяйка, в конце концов в Стране Советов живем, а не в средневековье каком-то!

Айгуля села на кровати. Резко, словно от толчка. Сердце колотилось. В горле — комок. Дышать стало трудно.

Нужно было отвлечься. Руки должны быть заняты. Когда руки заняты — голова отдыхает.

Айгуля встала. Ноги коснулись прохладного пола — приятно. Она прошла к стулу, где лежала её спортивная форма. Надела костюм — штаны, футболку. Босиком. Кроссовки не стала обувать — не хотелось шуметь.

Алёнка перевернулась на другой бок, пробормотала что-то неразборчивое. Не проснулась.

Айгуля тихо вышла из комнаты. Прикрыла дверь. Коридор встретил тишиной и полумраком — только ночники горели у пола, тусклым жёлтым светом. Мраморный пол был прохладным под босыми ногами — почти холодным. Приятно.

Она шла медленно, прижимая кроссовки к груди. Мимо закрытых дверей — за ними спали другие девчонки. Мимо столовой — столы накрыты белыми скатертями, стулья задвинуты. Пахло чем-то сладким — вчерашней выпечкой. Мимо бассейна — вода светилась голубым от подсветки, неподвижная, как стекло. Здесь, у бассейна, днём стоял Рашид. Здесь он улыбался своей золотой улыбкой и говорил: «Нам нужна Салимова».

Она ускорила шаг.

Прошла мимо комнаты Виктора. Дверь закрыта, но в щели под дверью — полоска света. Он не спит. Наверное, разбирает тактику, готовится к следующим матчам. Рига, Ленинград. Финал первой лиги. Высшая лига. То, о чем они все раньше только мечтали.

Айгуля остановилась у двери. Хотела постучать. Сказать… что? «Мне страшно?» Она же не маленькая. Она взрослая девушка, уже живет сама, в общежитии Комбината, она даже кота решила себе завести. Она мастер спорта в конце концов.

Рука опустилась. Айгуля пошла дальше.

Спортивный корпус находился в конце базы, отдельное здание. Дверь не заперта — днём здесь тренировались разные команды, закрывали только на ночь. Но сегодня забыли. Или не забыли — может, кто-то ещё не спит.

Айгуля толкнула дверь. Та открылась с тихим скрипом. Внутри — темнота. Пахло потом, резиной, лаком для пола. Знакомый запах спортзала. Домашний.

Она нащупала выключатель. Щёлкнула. Свет ударил по глазам — яркий, белый, от ламп под потолком. Зал огромный, пустой. Сетка натянута — не убрали после дневной тренировки. Пол блестит. Под потолком — флаги, вымпелы каких-то соревнований. У стены на скамейках — лежит несколько мячей.

Айгуля прошла на площадку. Встала у линии. Мяч в руках, привычная тяжесть, гладкая кожа. Она подбросила его вверх. Поймала, снова подбросила. Начала набивать, мягко, контролируя падение и вращение кончиками пальцев. Вверх, вниз. Спокойно, легко, ночь на дворе, не надо себя разгонять, она же потом не заснет… нужно работать вполсилы, просто чтобы отвлечься, успокоится и потом — лечь спать. Это называется «заминка». Так что… спокойно.

Но потом в памяти всплыло лицо Рашида. Золотая коронка. «Родственники». Какие они ей, к черту, родственники⁈

Айгуля подбросила мяч вверх, как при подаче и тут же — взмыла вслед за ним в воздух. Удар! Мяч отскочил от пола, от стены, с грохотом, взлетел к потолку. Она поймала, ударила снова. Ещё раз. Родственнички, мать их… зря она не вмешалась. Нужно было выйти и… что? Она и сама не знала, что нужно было сделать, но почему-то была совершенно уверена, что Виктор обязательно смог бы ее защитить. Виктор и Николай, который за Маринкой Мироновой ухаживает, даже не ухаживает, а жених. Свадьба у них в октябре, пригласили всех.

Она покачала головой, усмехнувшись. Дожила, Салчакова, на чужих мужиков рассчитывает. Подняла мяч, снова подбросила, снова резанула его со всей силы, так что тот несколько раз отразился — от пола, от стены, от потолка. Покатился в угол.

Мужчины, которые пришли за ней были страшными, глядя на них, казалось, что такие — способны на что угодно, рядом с ними было неуютно даже просто стоять. И если бы она была одна — то, наверное, испугалась бы сильнее. Но Виктор и Николай и вообще вся команда — вступились за нее. Может быть, если бы дело дошло до драки или чего похуже они бы и не смогли ничего сделать… все же с той стороны были мужчины. Четверо мужчин.

Айгуля вспомнила свои чувства в тот момент и вдруг подумала, что нет, ничего бы не случилось. Потому что она видела, как остановился этот… Рашид. Встретился взглядом с Виктором, увидел Николая и остановился. А ведь пер вперед как бульдозер. И тогда ей почему-то захотелось чтобы этот Рашид — продолжал идти. Чтобы спровоцировал Николая или Виктора. Почему-то захотелось увидеть, как его…

Она выдохнула, закрыла глаза. Она же комсомолка, о чем она только думает. Нельзя. Если Виктор кого покалечит тут — у него потом неприятности будут. В том, что Виктор или Николай в состоянии покалечить кого угодно она почему-то не сомневалась. Но что будет потом? Мама бежала — сперва в аул под Ташкентом, потом аж в Колокамск, сменила фамилию… а она приехала и ее тут же нашли. Теперь они не отстанут… что же опять переезжать? А спорт? Команда?

— Не спится? — раздался голос за спиной. Спокойный, негромкий.

Айгуля замерла. Обернулась.

В дверях стоял Виктор. В спортивных штанах, футболке, кроссовках. Руки в карманах. Смотрел на неё ровно, без жалости, без беспокойства в глазах. Просто смотрел.

Айгуля вытерла лицо рукавом. Попыталась улыбнуться. Не вышло.

— Да… то есть нет… я просто… — голос сорвался. Она сглотнула. Отвела взгляд в сторону.

Виктор кивнул. Прошёл на площадку. Поднял мяч, который откатился в угол. Повертел в руках.

— Давай вместе, — сказал он: — мячик покидаем.

Айгуля моргнула. Слёзы всё ещё текли, но она кивнула.

— Да. Давай.

Виктор перешёл на другую сторону сетки. Подбросил мяч, поймал. Посмотрел на Айгулю.

— Готова?

Она вытерла лицо ещё раз. Встала в стойку. Согнула колени, руки перед собой.

— Готова.

Мяч взлетел.

Они играли минут десять. Может, пятнадцать. Время растянулось, потеряло очертания. Зал огромный, пустой — только их дыхание, удары мяча об пол, скрип кроссовок Виктора. Лампы под потолком гудели тихо, монотонно.

Постепенно она стала успокаиваться. Дыхание выровнялось. Айгуля приняла очередной мяч — чисто, точно, мяч взлетел ровной дугой, — передала Виктору. И вдруг поняла — легче. Не хорошо, но легче. Как будто что-то тяжёлое вытекло вместе со слезами и потом, освободило место внутри.

Виктор поймал мяч, не стал отбивать. Стоял, держа мяч в руках, смотрел на неё. Лицо спокойное, но глаза внимательные.

— Лучше?

Айгуля кивнула. Вытерла лицо ладонью — влажная, липкая от пота и слёз.

— Да. Немного.

— Хорошо.

Он снова подбросил мяч — невысоко, дал ей время подготовиться. Айгуля согнула колени, выставила руки. Приняла.

В дверях зала возникла фигура.

Высокая, широкоплечая, силуэт чёткий на фоне тусклого коридорного света. Валя Федосеева стояла на пороге в мятых спортивных штанах и серой майке без рукавов, в тапочках на босу ногу. Волосы растрепаны, тёмная копна торчит во все стороны. Глаза сонные, припухшие, но взгляд цепкий, оценивающий.

Она молча смотрела на площадку — на Виктора, на Айгулю, на летающий между ними мяч. Сколько стояла — секунд десять, двадцать? Виктор заметил её первым. Поймал мяч, кивнул — коротко, без слов.

Валя прошла внутрь. Шаги тихие, но уверенные. Скинула тапочки, осталась босиком. Подошла к стенке, где стояла плетёная корзина с мячами — белыми, потёртыми, с облупившейся краской. Взяла один. Повертела в руках, проверяя накачку. Подбросила, поймала. Хороший.

Вышла на площадку — на сторону Айгули.

Айгуля обернулась, услышав шаги. Увидела Валю. Открыла рот, хотела что-то сказать — извиниться? объяснить? — но Валя качнула головой. Не надо.

Айгуля сглотнула. Кивнула. Комок в горле не давал говорить.

Виктор перешёл на противоположную сторону сетки. Подбросил мяч, поймал. Посмотрел на обеих — на Валю, которая встала у сетки, готовая блокировать, и на Айгулю, которая отступила на заднюю линию.

— Готовы?

— Готовы, — ответила Валя.

Мяч взлетел — высокая дуга, неспешная.

Теперь их было двое. Валя стояла у сетки — руки чуть согнуты, пальцы растопырены, готовая выпрыгнуть. Айгуля на задней линии, в стойке — колени согнуты, руки перед собой, вес на носках.

Виктор бил сильнее — не в полную силу, но ощутимо. Мяч свистел над сеткой, летел быстро, с вращением. Валя выпрыгивала — высоко, резко, мышцы бёдер напряглись — подставляла руки. Блок. Мяч врезался в её ладони с глухим хлопком, отскакивал, летел вниз. Айгуля подбирала — нырок вправо, руки под мяч, — отправляла обратно.

Ритм изменился. Стал жёстче, быстрее, злее. Виктор разыгрывал комбинации — обманные удары в обход блока, скидки за спину. Валя читала, реагировала. Её большое тело двигалось удивительно быстро — шаг влево, прыжок, блок. Айгуля металась по площадке, доставала всё — летела на пол, вскакивала, снова в стойку.

— Молодец, — бросила Валя после особенно сложного приёма, когда Айгуля едва дотянулась до мяча одной рукой. — Чисто.

Голос ровный, без особых эмоций. Просто констатация факта.

Айгуля не ответила. Только выдохнула, стёрла пот со лба тыльной стороной ладони. Встала в стойку. Готова к следующему. Пот тёк по спине, пропитывал футболку. Дыхание сбилось, лёгкие горели. Но это была хорошая боль. Честная. Не как та, что грызла внутри.

Прошло ещё минут пять. Может, десять. Счёт никто не вёл.

Дверь зала открылась снова — тихо, осторожно.

Маша Волокитина вошла, прикрывая за собой дверь. В коротких чёрных шортах, серой толстовка на ногах тоже тапочки. Волосы собраны в небрежный хвост, выбившиеся пряди обрамляли лицо. Лицо сонное, но глаза уже проснулись — острые, внимательные.

Она остановилась у двери, окинула взглядом площадку.

Виктор один на одной стороне сетки — в мокрой от пота футболке, волосы влажные, прилипли ко лбу. Валя и Айгуля — на другой. Играют. Лицо Айгули красное, мокрое, но не от слёз. От работы. Губы сжаты, глаза сосредоточены.

Маша молча скинула свои тапочки — босые ноги на холодном полу, приятно. Стянула толстовку через голову — под ней обтягивающая майка, влажная в ложбинке между грудей. Вышла на площадку лёгкой походкой, пружинистой, на носках. Встала рядом с Виктором.

— Кавалерия пришла, — бросила она, разминая плечи — круговые движения, суставы похрустывали: — а то они тебя тут совсем загоняют.

Виктор поймал мяч, молча кивнул. Маша повернулась к Вале и Айгуле: — Ну что, два на два?

Виктор отступил к линии подачи. Подбросил мяч — невысоко, поймал. Взгляд на противоположную сторону. Подача.

Теперь игра стала серьёзной.

Маша принимала, крутилась, оценивала расстановку, давала пасы Виктору. Точные, высокие, чтобы у него было время на разбег и удар. Он бил — не убийственно, но сильно, мяч летел со свистом. Валя блокировала — выпрыгивала высоко, руки над сеткой образовывали стену. Айгуля подбирала то, что пролетало мимо блока — падала, перекатывалась, вскакивала.

Розыгрыши становились длиннее. Мяч летал над сеткой туда-сюда — удар, блок, подбор, пас, снова удар. Отскакивал от рук, царапал пальцы, оставлял красные следы на предплечьях.

Счёт всё ещё никто не вёл. Не важно.

Маша дала пас Виктору — высокий, метра три над сеткой, чуть в сторону от края. Идеальный. Он отступил на два шага, разбежался — три шага, на третьем прыжок, мах руками вверх. Взлетел, замахнулся. Удар.

Валя выпрыгнула на блок — руки над головой, пальцы растопырены, кисти напряжены. Мяч врезался в её руки — глухой хлопок, звук, как удар в барабан. Отскочил, полетел вниз, почти вертикально.

Айгуля нырнула — выпад вперёд, колено согнуто до предела, задняя нога вытянута. Подставила руки в последний момент — мяч коснулся манжет, взмыл вверх, почти к потолку. Высоко, но неточно.

— Есть! — выдохнула Валя, отступая от сетки.

Подбежала, подхватила падающий мяч, отправила обратно — не сильно, просто через сетку, навесом.

Маша приняла снизу — чистый приём, мяч взлетел перед ней. Пас самой себе — невысоко, контроль. Потом быстрое движение кистями — скинула мяч через сетку обманом, мягко, почти без замаха.

Мяч упал рядом с Айгулей, в полуметре. Она не успела среагировать. Замерла на мгновение, потом выдохнула.

Маша подняла кулак.

— Один-ноль.

— Начала считать только сейчас? Волокитина, а ты коварная…

Дверь зала снова открылась — на этот раз шумно, с грохотом.

Лиля Бергштейн. В пижамных штанах в мелкий горошек — розовые на белом фоне, смешные, детские. Футболка с выцветшей надписью «ЦСКА» и огромным красным конём. Босиком, волосы торчат во все стороны — светлые, кудрявые, как будто её током ударило. Глаза широко раскрыты, в них — смесь удивления и возмущения.

— Ого! — выдохнула она, останавливаясь на пороге. — Без меня начали⁈

Все обернулись.

Маша поймала мяч, зажала под мышкой.

— Бергштейн, ты чего не спишь?

— А вы⁈ — Лиля прошла внутрь быстрыми шагами, почти бегом. Оглядела площадку — Виктор, Маша, Валя, Айгуля. Взгляд задержался на Айгуле. Лицо Лили смягчилось мгновенно — от возмущения к беспокойству.

Она подбежала, обняла Айгулю. Лиля заметно ниже Айгули, так что лицо либеро команды погрузилось между грудями девушки. Лилька покрутила головой, наслаждаясь процессом, глубоко вдохнула воздух.

— Ты вкусная. — сказала, оторвавшись от нее: — не грусти.

— Да я уже не грущу. — отозвалась Айгуля.

Лиля отстранилась, взяла её за плечи, посмотрела в глаза — внимательно, изучающе. Глаза Айгули красные, опухшие, но спокойные. Лиля кивнула — удовлетворённо.

— Ну и славно.

Повернулась к остальным, руки в боки.

— Так! Я тоже играю! Куда меня?

Маша подумала, прикидывая расстановку.

— К нам. Будет три на два. На ночь глядя оставим Федосееву и Салчакову с горьким вкусом поражения.

Виктор покачал головой — неодобрительно, но без злости.

— Нечестно.

Лиля выставила подбородок — упрямо, вызывающе.

— Жизнь нечестная, Витька! Ты же про Марка Аврелия сам рассказывал!

Прошла на сторону Виктора и Маши. Заняла позицию на задней линии — присела, руки перед собой, готова. Покачивалась на носках.

Валя и Айгуля переглянулись. Айгуля вдруг улыбнулась — слабо, краешком губ, но улыбнулась. Первый раз за весь этот вечер после визита «родственничков».

— Ну что, Валь? Порвём их?

Валя хмыкнула — низкий звук, довольный.

— Базаришь.

Мяч снова взлетел.

Теперь трое против двоих.

Лиля металась по площадке как заводная — принимала всё подряд, удачно и не очень. Падала, вскакивала, снова падала. Колени и локти покраснели от трения об пол. Маша руководила — командным голосом, чётко: «Лиль, левее! Вить, твоя! Лиля, задняя!» Виктор бил — контролируемо, но сильно. Валя блокировала — прыгала снова и снова, не уставая. Айгуля подбирала то, что пролетало мимо блока — работала как машина, отдавала Вале. Та добивала — мощно, в пол.

Игра превратилась в хаос — весёлый, азартный, живой. Зал наполнился звуками: удары мяча, скрип кроссовок и босых ног по полу, выдохи, вскрики, смех.

— Есть! — кричала Лиля, когда удавалось принять сложный мяч. Голос звонкий, торжествующий.

— Блин! — выдыхала Маша, когда мяч падал на их стороне. Руки в боки, качала головой.

Айгуля молчала. Но играла. Бегала, прыгала, доставала мячи. Лицо красное, мокрое, дыхание сбитое. Но глаза живые. И на лице — улыбка. Маленькая, но настоящая.

Дверь скрипнула в четвёртый раз.

Алёна Маслова стояла на пороге, зевая во весь рот. Глаза полузакрыты, слипаются. Волосы — настоящее птичье гнездо, торчат в разные стороны. Спортивный костюм надет наизнанку — швы снаружи, бирка болтается под подбородком.

— Вы чего не спите⁈ — возмущённо выдохнула она, голос хриплый, сонный: — два часа ночи!

Все обернулись. Маша закатила глаза.

— Только тебя не хватало, Маслова. Спать иди.

— У вас тут чего? Масонское собрание? Или заговор какой? — Алена снова зевнула и протерла глаза кулаком. Моргнула несколько раз. Остановила взгляд на Айгуле: — а… ну понятно. Валя, я с вами.

— Вазелинчик, ты хоть глаза-то открыла?

— Щас открою. Ты меня не беси, Волокно, решили втроем Вальку с Гулей закатать? Не, я за справедливость… — она почесала свой живот и зевнула еще раз: — щас…

Промаршировала на площадку — шаги неровные, пошатывалась. Встала между Валей и Айгулей, покачнулась влево, потом вправо. Выровнялась, руки в стойку.

— Ну? Чего встали? Играем!

Валя посмотрела на неё — сверху вниз, прищурившись.

— Ты вообще проснулась?

— Почти, — честно ответила Алёна. Потёрла глаза кулаками.

Айгуля вдруг рассмеялась. Тихо, но рассмеялась. Звук неожиданный, чистый. Впервые за всю эту бесконечную ночь. Виктор подбросил мяч высоко, поймал. Посмотрел на всех шестерых — на мокрые лица, растрёпанные волосы, босые ноги.

— Ладно. Три на три. Играем до пятнадцати. Идёт?

— Идёт! — хором ответили девчонки.

Айгуля бегала по площадке, принимала всё. Лицо горело, лёгкие горели, ноги гудели. Но глаза — живые, горящие. Она не думала о Рашиде. О Салимове. О бидонах с золотом. Просто играла.

Глава 17

Глава 17

КНИГА

ЖАЛОБ И ПРЕДЛОЖЕНИЙ

артикул 1476 цена 70 коп.

Всем «птичкам». Берете и пишете чего хотите. Я читаю. Передаю ВБП. Он принимает меры, карает невиновных и награждает непричастных. Почему журнал, а не ящик? А вы пробовали ящик с собой таскать? Кроме того, в ящик некоторые фантики от конфет засовывают, а ящик вам не мусорка, Бергштейн! И не склад с нижним бельем, Федосеева! Про Маслову вообще молчу. В общем теперь сюда все пишите. На ночь буду оставлять журнал на столе в общем доступе, а днем можно у меня взять.

Богиня Бастет

Проба пера. Проба пера. Проба пера. Это и правда читать будут? Если будут, то вот — как называется животное серого, бурого и малинового цветов, с восемью ногами и семью половыми органами? Загадка.

Беззаботная

Наташка! Во сколько завтра вылетаем? Сегодня экскурсии же по Ташкенту? Я на рынок хотела забежать, сладостей восточных купить для мамы и братьев! Знаешь сколько они пахлавы и парварды они съесть могут?

Минни Маус

Да, завтра вылетаем только вечером, Валь. Времени у тебя завались. Только возьми с собой Николая или Витьку, в одного по городу не шарьтесь, сами видите какие «варяги» к нам на базу завалились вчера. Ты, конечно, баба здоровая, но все равно. И да — у твоего Митяя зубов почти нет, сладости ему вредно.

Богиня Бастет

Без зубов он уже полгода ходит, как со слободскими подрался, сладости тут не при чем. Никто не видел мои тапочки? Вчера ночью в зале оставила. Кто найдет — дайте знать.

Минни Маус

В общем так. Все расслабились, как будто чемпионат мира выиграли в олимпийский год. А у нас на носу, между прочим, новый матч, пусть и домашний. Либо «Текстильщик» из Иваново, либо Буревестник из Горького — они сегодня как раз играют. Кто выиграет — с теми и встречаемся. Обе команды — сильные середнячки, «Автомобилисту» в прошлом году «Текстильщик» проиграл, но раз на раз не приходится. Они техничные, но не выносливые, да и средний рост по команде невысокий, однако амбициозные. Выступают в сине-белом. Что до «Буревестника», то это команда от спортивного общества профсоюзов Нижнего. Они как раз сильные, в отличной физической форме. Цвета совсем как у нас — красно-черные, так что придется жребий тянуть в каких выступать… но не о цветах я сейчас. Первый матч в лиге, и вы уже все расслабились. Вчера вон видела, что в три часа ночи свет в зале горел! Маша, ты же капитан команды, куда смотришь?

С. Кондрашова

Идея! Точно, надо завтра с Валькой в город выбраться, гостинцев прикупить! Эту страшнючую Каримову попросить сопроводить на своей «Волге», чтобы не пристал никто, и потом она же местная, знает где чо-почем купить. Блин, она ж не такая старая, а у нее уже «Волга» своя, а у меня даже «Запорожца» нет. Как вы думаете, нам Соломон Рудольфович премии выпишет за игру? Вить, попроси у него для меня «Жигули»!

Беззаботная

Ничего себе ты рот раскрыла, Маслова! «Жигули» ей. Твоим бы хлебальничком да медку хапануть. Окстись, ты первый матч в лиге выиграла… а что будешь просить, как в высшую выйдем? Памятник из золота на площади Ленина в Колокамске? Или «быть владычицей морскою, и чтобы ты, Наташ — у меня на посылках была!»⁈

— и кстати — кто свет в спортзале не выключил ночью? Электричество нужно беречь!

Богиня Бастет

Грубая ты, Маркова. Мне машина — вот как нужна, я же живу за городом, мне каждый раз с утра на тренировку автобус в шесть часов ждать, а он забитый до отказу, меня там даже как-то раз облапали всю. Думала, что по половой части, а они двадцать копеек стырили… и билет на фильм. «Чингачгук — Большой Змей» с Гойко Митичем. Вот у Каримовой есть «Волга», а у меня нет. А чем мы отличаемся? Дискриминация.

— и насчет света — никто не разбазаривал народное электричество. Тренировка же была.

Беззаботная

Тренировка? Извините, я новенькая в команде… я конечно все понимаю. Что я еще слишком молодая и что меня тут недолюбливают и что начала я не с той ноги… Лилька! Я думала, что мы друзья! Ты почему меня на «особую тренировку» не разбудила⁈ Это потому, что я несовершеннолетняя? Возраст согласия с четырнадцати, а мне в октябре восемнадцать будет! Я же старалась! Выкладывалась на площадке! Обидно!

Лолита

Упс. Так вот что там в зале происходило… вот почему свет горел. Так вы оказывается при свете этим занимались? Тааак, а мне никто не сказал, а ведь я помощник тренера. Я знать должна кто уже получил доступ к телу, кого вычеркивать из графика. Нет, серьезно, Аленка, кто там был еще? Чем занимались? Давай, напиши, а то любопытно же!

Богиня Бастет

А… что такое ВБП? В начале так и написано — «передаю ВБП». Это чего? Военная Большая Полиция? Или Вероломное Бюрократическое Положение? Вероятность Братоубийственного Промискуитета?

Девушка-без-имени

В городе Ташкент волейбол гремит,

Девчонки — команда рубит в зенит.

Виктор тренер — наш кумир!

В мыслях съезд партии формирует мир.

Мирный атом сияет в окне,

Свобода, как мяч, улетает вовне.

В вихре свобод — разливанный смех,

Промискуитет сегодня —

комсомольцев успех!

Канарейкина Ю. — это псевдоним!

Ну вы даете! ВБП — это же Виктор Борисович Полищук! Наш с вами тренер! А тебе, Синицына, должно быть стыдно! Или… или ты тоже ночью в «особой тренировке» участвовала?

Богиня Бастет

А что такое промискуитет?

Анонимно

Девчата, расписание вывешено в холле, у нас еще день сегодня и завтра. Кто хочет на экскурсию — смотрите за временем, автобус ждать не будет. Кто с Валей завтра в город за покупками — Гульнара Каримова сказала, что поможет. Приедет на заводском «РАФике», потому что наверняка больше трех будет, да еще и покупки складывать нужно будет. Сегодня вечером всем пройти проверку у Жанны Владимировны — насчет травм и восстановления, особенно тебя касается, Маслова! И Железнова — опять тебя на сотрясение проверять будем, как тебя потом Казиевой отдавать? Брали нормальной, а вернули встряхнутую… и да, насчет вчерашней ночи — те, кто участвовали могут и рассказать, что ничего такого не было. Просто мяч покидали. Если кто хотел ночью мяч покидать — ну извините что не разбудили. В следующий раз вот буду ходить по корпусу и в два часа ночи всех поднимать на ночную тренировку. Это сарказм если что.

В. Б. П.

Точно! Нам же Аринку еще «Крылышкам» возвращать, а мы ей по лицу настучали и дурному научили. Ничего, крепче будет. И да, Виктор Борисович прав, ничего ночью в зале не было.

Минни Маус

Точняк. Ничего не было.

Беззаботная

Как капитан команды и ответственное лицо (а также прочие части тела) могу заверить всех, кто ночью дрых, что ничего не было, курицы. Кто будет лишние вопросы задавать — получит по бестолковке, а у тебя и так сотрясение, Железнова, так что лучше хвост прижми.

Волокитина М.

Ага. Ничего-ничего не было. Даже меньше, чем ничего.

Бегущая по Волнам

Совсем ничего. Подтверждаю. Я даже разочарована, хотя была же на той самой первой вечеринке после парка культуры и отдыха, когда Машка здоровенному монтажнику в морду каак залепила! Помните? Я тогда еще в зал захожу, а там Лилька, Машка и Витька все вместе дрыхнут в обнимочку. Тогда тоже ничего не было, потому что портвейна у Лильки дома был целый ящик. Массандра. А Аленка на хомяка тогда наступила.

Принцесса Будур.

Это потому, что я еще маленькая, да⁈ Вот вы… а я же в вас поверила! Думала, что вы не такие как все! Между прочим, младших нельзя обижать! И дискриминировать нельзя! Если на то пошло, то я как младшая первая должна была быть!

Лолита

И… как ты себе это представляешь, Железяка? Типа, ты еще пионерка, тебе доступ к оргии без очереди? Ты в своем уме вообще? Тебе вон Машка сказала, чтобы ты хвост прижала, тут вообще литература от восемнадцати лет и старше, в октябре и прочитаешь. Ступай к своему гарему лучше, вон Джорджи помучай.

А по теме могу сказать, что подозрительно. Очень. То есть… давайте мыслить логически. Круг участников примерно установлен — все, кто сказали, что ничего не было. То есть — Волокитина, Маслова, Федосеева и Салчакова. Хм… а еще Лилька Бергштейн и Витька. Поздней ночью все собираются вместе, оставляя за бортом большую часть команды, оставляя меня, главного помощника старшего тренера — в неведении. Чтобы просто поиграть? Если вдуматься, почему именно такой состав? Почему этих поощрили, а остальным не сказали?

Богиня Бастет

Наташка! Не выдумывай! Это получилось… стихийно! Раз и вдруг посреди ночи все решили поиграть в волейбол! Ага, так и было. Я вот лежу с открытыми глазами и думаю — а не сыграть ли мне в волейбол? А чего? В свободной стране живем, в СССР! Это где-нибудь на загнивающем западе ты мне бы такие претензии могла бы выкатить — мол я твой начальник, а ты бедная негритянская девушка, получай кнута за то, что ночью играешь в волейбол! А я такая — нет! Ты не сломишь мой дух! Я буду играть в волейбол по ночам! Но у нас в команде не так! Ты мне не начальник, а товарищ. И я не обязана отчитываться почему мне вдруг ночью в волейбол захотелось играть!

Беззаботная

Товарищ негритянка из Гарлема,

Ты там, за океаном, в капиталистическом аду,

Капиталисты тебя угнетают системно,

Но ты все равно играешь в игру!

Днём — эксплуатация, угнетение, расизм,

Вечером — голод, нищета, беспредел.

Но ночью — ты берёшь мяч, как большевизм,

И идёшь на площадку, где твой удел!

Фидель Кастро курит сигару в Гаване,

Долорес Ибаррури с трибуны кричит: «¡No pasarán!»

А ты бьёшь мяч в ночи, как партизаны,

Против гнёта Запада, как советский шаман!

Империализм сгниёт, как прогнили Рим и Карфаген,

Доллар рухнет, НАТО падёт!

А ты будешь играть в волейбол, как Спартак в Колизее,

И победа за тобой — это народ!

Так держать, товарищ! Мы с тобой — одна команда,

Через океан, через континенты и моря!

Ты с мячом, я с мячом — это наша пропаганда,

Спорт объединяет трудящихся, ура!

Канарейкина Ю. — это псевдоним!

Юлька, ты меня пугаешь.

Анонимно

Я поняла. Ходили про это слухи, но я не верила! Наташа! Маркова! Это же запретная Ночная Лига игры в волейбол! Та самая, где спортсменки собираются безлунными ночами под кровавой луной на болотах, раздеваются догола и играют совершенно обнаженные… а кто проиграл — тех наказывают самыми извращенными фантазиями! Ночная Лига — это тайное общество волейбольных извращенок!

Лолита.

Во-первых, если они собираются безлунными ночами, то откуда взялась «кроваво-красная луна»? Во-вторых, как на болоте играть в волейбол можно? В-третьих, разве фантазиями можно наказывать? Их исполнением — да. В общем, садись, два, Железнова, не умеешь ты легенды придумывать. Учись у лучших, вон у Масловой. Она в свое время легенду про Добрую Вожатую и Особые Тренировки запустила. До сих пор по городу хотят. Кстати, про Холодкова и его дурной глаз — тоже она. Мастер!

Богиня Бастет

Арина! Ты не переживай, я тебя в следующий раз обязательно с собой возьму, ты же моя подруга теперь. И Витьке скажу, что ты со мной. Тем более что тебе в октябре уже восемнадцать исполнится, а уже конец сентября скоро. Все что мы будем с тобой делать станет уголовно не наказуемым.

Бегущая по Волнам

Девчонки! Напоминаю про режим и здоровье! Ничего не имею против ваших… ночных утех, но хотя бы тапочки надевайте! Валя вон чихает все утро — пол в спортзале холодный был. Неужели так трудно парочку матов подстелить, если уж собрались… играть. Алена — береги руку. Арина — береги голову. Обе — поменьше резких движений.

Жанна

Кажется, я поняла, чего Лилька этой Железяке на день рождения подарит. Обряд инициации, так сказать вступление в взрослую жизнь путем промискуитета. Что же… весьма по-фрейдистски. А нам потом «Крылышки» и лично Казиева голову не поотрывает? Дескать отдала вам девочку, а вы ее по морде два раза и испортили. Вернули уже не девочку. Вить?

Богиня Бастет

Как же вы задолбали со своей половой жизнью! Маркова, хватит разгонять! Не было у них там ничего, тебе же сама Маша ответила! Все ответили. Лучше отдохните как следует, восстановитесь, у нас всего десять дней и следующий матч. Кстати, чтоб вы знали — играть будем с «Текстильщиком» из Иваново, только что новости пришли, они «Буревестник» выиграли. Готовьтесь к тяжелому матчу, хватит тут хиханьки и хаханьки. Запомните — у советской спортсменки нет личной жизни, есть ответственность! Перед командой! А ты, Маша, если на самом деле хочешь все отрицать, то делаешь это неубедительно! Крайне неубедительно! В следующий раз — всех будите, чтобы вся команда точно знала, чем вы там занимаетесь. Хватит тут тайком собираться. У нас — команда! Коллектив! Такие вот действия ведут к расколу внутри команды, к подрыву единства и товарищеских отношений! От тебя, Маша — не ожидала! Насколько эти вот твои действия соотносятся с твоим капитанским титулом?

Кондрашова С.

Светка опять капитаном хочет стать. Проиграла выборы — смирись.

Анонимно

Никто не будет дарить Железновой на день рождения никаких промискуитетов, девочке всего семнадцать, побойтесь бога и съезда ЦК КПСС!

В. Б. П.

Ты не переживай, Арина, я его уговорю

Бегущая по Волнам

Не хочу я капитаном быть в этой команде! Тут же анархия почище чем на пиратском судне! Я просто за коллектив! Если что делать — так только всем вместе! Я конечно же любой промискуитет осуждаю как партийный человек, как бывший капитан команды гормолзавода нашего города и как глава партийной ячейки. Здесь у нас не там, тут у нас высокие моральные стандарты. Так что если вы там действительно по ночам собираетесь для… всякого, то хватит! Прекратите! А если не сможете… значит надо всем вместе собираться! Чтобы это не было узкомещанской буржуазной оргией, а стало бы организованным мероприятием с назначенными ответственными лицами! Под мудрым руководством партии и правительства, а не как на пиратской шхуне! Всем вместе! Строем! Тогда не будет недомолвок и всего этого…

Кондрашова С.

БАЛЛАДА О ТОВАРИЩЕ НЕГРИТЯНКЕ И ПИРАТАХ КАПИТАЛИЗМА

(революционная поэма в духе социалистического реализма)

На шхуне пиратской, где правит разбой,

Где доллар и фунт — единственный бог,

Плывут капиталисты с грязной душой,

Везут они товар — людской поток.

На палубе — беспорядок и срам,

Бутылки с виски, кокаин и разврат,

Империалисты пляшут по ночам,

А днём угнетают трудящихся в ад.

Но в трюме, в цепях, сидит она —

Товарищ негритянка, дочь Африки свободной,

В руках волейбольный мяч — её судьба,

Она не сломлена, она — народной!

Пираты-капиталисты к ней идут,

Хотят сломить её волю, дух и тело,

Но она — дочь революции, она не продана,

Она товар? Нет! Она — борец за дело!

Они её берут — грубо, по-звериному,

Как берут всё — ресурсы, землю, труд,

Но в глазах её — огонь Ленина,

Она знает: эксплуататоры падут!

И что же? Она не плачет, не стонет,

Она улыбается в темноте трюма сырого,

Ибо знает: каждый акт насилия —

Лишь топливо для пламени нового!

Промискуитет? Нет! Это тактика!

Классовая борьба в условиях плена!

Она берёт их силу, их семя буржуазное,

И превращает в энергию — для победы несомненной!

Фидель Кастро сказал бы: «¡Hasta la victoria siempre!»

Долорес Ибаррури: «¡No pasarán, фашисты!»

А товарищ Ленин бы добавил: «Учиться, учиться, учиться!» —

Даже у врага брать опыт — вот путь коммуниста!

И вот — шхуна причаливает к берегу,

В капиталистическом порту, где неон и разврат,

Но негритянка выходит на волю — с мячом,

Она свободна! Она — пролетариат!

Идёт она на площадку волейбольную,

Где команда капиталистов ждёт её в строю,

Белые, сытые, в форме фирменной, модной,

Но она — голодная, злая, в бою!

И бьёт она мяч — как Спартак бил мечом!

Как Че Гевара бил из автомата!

Каждый удар — это месть за народ,

За Африку, Азию, Латинскую Америку — до ада!

Капиталисты падают, как подкошенные,

Их мяч летит в аут — как их империя в пропасть,

А она — товарищ негритянка — стоит, непокорённая,

Её тело использовали, но дух — не сломать, не украсть!

Промискуитет? Пусть буржуи кричат про мораль!

Мы знаем: мораль — это классовый инструмент!

Она взяла их силу, их энергию — как сталь,

И переплавила в победу — вот революции момент!

Матч выигран! Капитализм повержен!

Флаг красный взмывает над площадкой!

Товарищ негритянка поднимает кулак к небу —

«Трудящиеся всех стран — вперёд, без оглядки!»

МОРАЛЬ:

Товарищи! Даже в плену у врага,

Даже когда тело твоё — в их руках грязных,

Дух революции не сломить никогда!

Бери их силу — и громи капиталистов — разом!

Волейбол — это метафора борьбы!

Мяч — это пролетариат в полёте!

Сетка — это границы классовой войны!

Победа — наша! В спорте и в работе!

Канарейкина Ю. — это псевдоним!

Так, я Синицыной больше журнал в руки не даю, имейте в виду! И, да, Маслова — ответ — серо-буро-малиновый восьминогий семих…й!

Богиня Бастет

Глава 18

Глава 18

Оксана «Ксюша» Терехова,

ученица восьмого класса «А»

Колокамской Средней Школы № 3

Она шла по пустым улицам Колокамска, прижимая к груди потрёпанную школьную сумку. Вечерело. Фонари зажигались один за другим, бросая на асфальт жёлтые круги света. Где-то вдали гудел заводской гудок — смена закончилась, рабочие расходились по домам.

Она не оборачивалась. Ушла из дома просто так — взяла сумку с учебниками и ушла. Мама не заметила. Сидела на кухне, курила, смотрела в окно. Плакала тихо, чтобы никто не слышал. Отчим пришел с работы, и она сразу же все поняла, едва взглянув ему в лицо и увидев покрасневшие белки глаз, почуяв тяжелый, резкий запах изо рта. А еще — злой оскал рта, чуть приподнятую верхнюю губу. То, как он ворочал шеей в тесном воротнике, как бросил в угол свою кепку…

Она думала, что сегодня нормальный день, не аванс и не зарплата, обычный день, когда отчим придет домой нормальным. Не пьяным. Значит, не будет орать. Не станет угрожать что поставит на горох голыми коленками. Не надо слушать все его бредни про психушку, про палаты, про смирительные рубашки и уколы, от которых люди становятся овощами. Не станет заставлять стоять перед ним навытяжку и гимн пионерии петь с пьяных глаз.

Но едва она открыла дверь — поняла, как ошибалась. Она подождала пока он пройдет мимо, пока не устроится на кухне, пока не повысит голос на мать и быстро подхватила портфель, выскочила за дверь.

Оксана ускорила шаг. Не вернусь, думала она. Никогда. Пусть хоть сдохнет там со своей психушкой и дедовским самогоном. Добавить бы ему в банку денатурата и все. Хоть мама от него избавится, перестанет плакать.

Она поежилась. Холодно. Уже сентябрь, днем все еще было тепло, но вечера в Колокамске всегда прохладные — город на севере, рядом тайга. Оксана натянула курточку поплотнее. Худенькие плечи, тонкие руки — никакой защиты от холода. Лиза всегда говорила: «Оксан, ты ешь мало. Совсем худая.» А Инна добавляла: «Дунуть на тебя — улетишь.» Смеялись. Но сейчас Оксана действительно чувствовала, что вот-вот улетит под порывами осеннего ветра — как желтые листья в парке. Села на скамейку. Обхватила себя руками.

Куда идти? Близких родственников у них в городе нет, да и нигде в мире нет. Может к подругам? У Инны мама строгая, Яна — новенькая, Оксана даже не знает, где она живёт. Лиза… у Лизы тоже мама. Но та наоборот — слишком уж участливая, сразу же начнет в милицию звонить, еще заявление напишет на отчима, а тот потом опять на ней сорвется. Нет, при милиционерах будет себя в руках держать и головой кивать… день-два еще продержится, не глядя ей в глаза. А потом достанет дедовского самогона и все позабудет. «А ну иди сюда, ссыкуха! Руки по швам! Фанеру к осмотру!»

Нет, к Лизке она точно не пойдет, ну ее мамку к черту. Та если раздухарится, то потом ее в детский дом уконопатят, а что в детских домах происходило она не знает и знать не хочет, но судя по ее жизненному опыту — ничего хорошего. А чего? Раз плюнуть, родители у Лизки непростые, если ее мамаша шум поднимет, то ее маму мигом родительских прав лишат, она узнавала. У отчима никаких прав на нее нет, он же просто с мамой живет. Если у нее потом синяки найдут… особенно на ногах, на бедрах… она сглотнула. Маме точно скажут, что она не проследила, а отчима посадят. И кому от этого легче будет? У нее ж ни кола ни двора ни родных, добро пожаловать в детский дом имени Марата Казея, Оксаночка. Не хотела в квартире отдельной жить, не хотела отчима терпеть — получай. Неет, нельзя к Лизе. И к Инне тоже нельзя, ее мама разрешит конечно переночевать, но спросит «а родители Оксаны знают, что она у нас ночевать будет?». И вообще — она не хочет никого утруждать. Зачем? Ей просто нужно переждать… день-другой. Потому что потом он обязательно остынет. Завтра у него уже голова болеть будет и он, наверное, после работы сразу спать отправится… правда маму жалко.

Холод напомнил о себе, и она повернула направо, к железнодорожному вокзалу. Там тепло, подумала она, можно и переночевать. Тепло, открыто круглосуточно, и самое главное — никто вопросов задавать не будет. Может она едет куда-то? Может у нее в портфеле не учебники и тетради, а вещи — зубная щетка, дорожная мыльница, смена белья и спортивка чтобы ехать в поезде. Может быть, она поедет куда-то далеко, где всегда тепло и люди улыбаются друг другу. Она грустно улыбается, опустив голову. Ей не так много лет, но она уже знает что так бывает только в сказках.

Старый вокзал встретил её теплом и запахами.

Табак, пиво, что-то кислое и затхлое, что въедается в бетонные стены и линолеум десятилетиями. Запах человеческого ожидания, усталости и равнодушия. Запах тех, кто приехал и тех, кто уезжает, кто спит на лавках, и кто торопится к перрону, хватая чемоданы и сумки.

Оксана вошла и остановилась у дверей, пропуская мимо себя поток людей. Зал ожидания был большой — высокие потолки, длинные деревянные лавки вдоль стен, огромное окно с расписанием поездов, где белыми буквами на чёрном фоне мелькали названия городов: «Москва — 23:45», «Свердловск — 01:20», «Челябинск — 02:35». Под окном — касса, за стеклом — женщина в форменной фуражке, равнодушно отсчитывающая билеты.

Справа — буфет. Стеклянная витрина, за которой лежали пирожки с мясом, повидлом и капустой, стояли трёхлитровые банки с компотом, громоздились пачки печенья «Юбилейное». За прилавком — тётка в белом халате, с усталым лицом и сигаретой в углу рта. Она смотрела в никуда, изредка отпуская кого-то из очереди с бумажным стаканчиком чая.

Слева — ряды скамеек со спинками. Народу было немного — не сезон, не праздники. Несколько бабушек дремали, укрывшись платками, прижимая к себе огромные клетчатые сумки. Мужик в телогрейке храпел, раскинув руки на всю лавку, из кармана торчало горлышко бутылки. Рядом — молодая женщина с ребёнком на руках, качала его, тихо напевая колыбельную. Ребёнок хныкал, не засыпал.

На стене висел плакат: «Берегите чистоту вокзала! Не сорите!» Под ним валялись окурки, обрывки газет, пустая бутылка из-под пива. Из репродуктора под потолком звучал голос диктора — медленный, усталый, как будто он сам давно устал от этих объявлений: — Внимание! Поезд номер сто двадцать три сообщением Москва — Владивосток прибывает на второй путь. Поезд номер сто двадцать три…

Оксана прошла в дальний угол зала. Там было тише. Меньше людей. Села на край деревянной лавки — холодной, твёрдой, с облезлой краской. Прижала сумку к груди.

Тут тепло.

Она огляделась. В углу напротив неё сидел старик в потёртом пальто, читал газету «Правда». Рядом — двое парней в кожаных куртках, курили, громко смеялись, переговаривались на каком-то непонятном жаргоне. Один сплюнул на пол. Второй достал из кармана фляжку, отпил, передал товарищу.

Оксана отвела взгляд. Ей было неуютно. Не от этих парней — от всего вокруг. Она тут как будто на витрине, как будто все вокруг знают, что она ушла из дома и вот-вот начнут на нее пальцами показывать, мол дура какая. В детдом ее. Она закрыла глаза, борясь с тревогой. Можно переночевать, подумала она, ничего страшного. Тут тепло и люди есть, если бы у нее были деньги — она бы даже пирожок себе купила. Пирожок и горячего чаю с сахаром. В животе отчетливо заурчало — она убежала из дома не поужинав. Хотя какой там ужин, когда мама у окна плачет и курит… если мама так делает, значит ужина не будет.

Утром что-нибудь придумаю, утром можно в школу пойти пораньше и в столовой поесть, или просто потерпеть до обеда. Или у Яны бутерброд попросить, ей мама с собой всегда бутерброды дает, заворачивает их в вощеную бумагу или газету и дает. С колбасой. С яйцами. С солеными огурчиками. Рот тут же наполнился слюной, она сглотнула, закашлялась. Барыня конечно же на маму жаловалась, говорила «вот опять мама накидала всякого — кто хочет? И главное, знает же, что я огурцы не люблю». Оксана подумала, что ей бы такая мама очень пригодилась. И почему у всех родители как родители, а у нее…

В груди образовался горький ком. Она обхватила себя руками и уставилась в стену напротив, прямо на плакат «Соблюдай безопасность на путях!». На плакате глупая девчонка едва не попадала под несущийся поезд, из окна поезда выглядывали машинисты с искаженными лицами. Наверное, художник хотел показать, что машинистам страшно, а девочка — дурочка, но получилось так, что девочка вышла слишком жизнерадостной и улыбалась так, будто в салочки играет. А машинисты вышли такими, как будто кто-то их там, в кабине поезда — страшно мучает или же щекочет им пятки. Глупый плакат. Как будто без этого плаката она не поймет что можно под поезд попасть…

Репродуктор снова ожил:

— Внимание, пассажиры! Скорый поезд номер девяносто один сообщением Свердловск — Москва отправляется с третьего пути. Посадка окончена. Поезд отправляется. Будьте осторожны и внимательны.

Где-то вдали загудел состав. Потом — тишина. Оксана открыла глаза. Посмотрела на часы над кассой. Девять вечера. Ещё рано. До утра долго. Очень долго. Она поёжилась. Холодно. Куртка тонкая, греет плохо. В зале ожидания вокзала конечно же было теплее чем на улице, но и комфортной эту температуру не назовешь. Наверное, надо устраиваться поудобнее… подумать о чем-нибудь приятном. Например, о том, как она завтра со своими подругами встретиться и они снова будут болтать о всяких пустяках. О том, что Инна в летнем лагере нашла себе старшеклассника, выпускника из другой школы и они целовались на берегу во время прощального костра, о том, что фото Виктора Борисовича в газете напечатали и Лизка Нарышкина конечно же фотку вырезала и себе в тетрадку приклеила. О том, что англичанка, «Мэри Поппинс» всем своим кавалерам отлуп дала и теперь даже не ходит по ресторанам, за ум взялась? О том, что директор новый в школе, тетушка похожая на черепаху Тортиллу, ей бы платок на голову повязать и все, вылитая Тортилла. О том, что Борисенко и Лермонтович снова подрались и на этот раз говорят — из-за девчонки. Оксана точно знает, что из-за Нарышкиной. Нужно ли об этом говорить? У Лизы к Лермонтовичу ноль внимания, фунт презрения, а парень старается. Лизка она же на Викторе Борисовиче уколотая, но ей про это лучше не говорить, а то она шипеть начинает и плеваться как кошка в стиральной машинке. Говорит, если ты моя подруга, то должна меня принимать как есть, да, люблю Витю своего и все тут. Бесполезно ей напоминать, что у Виктора Борисовича девушка уже есть и какая! Лилия Бергштейн, или как ее сама Оксана зовет — Ирия Гай! Потому что Лиля как-то уронила фразу Ирии «совершенно гладких стен не бывает». И ладно бы просто так сказануть, эрудицией блеснуть, что Кира Булычева читала, но нет. Она сказала это сидя на учительском столе, а в класс она через окно забралась, на второй этаж! А там метра четыре от земли, ведь внизу еще полуподвал с помещениями для трудов и НВП. Такая вот у Виктора Борисовича девушка… как и любая девушка Оксана разбиралась в женской красоте почище любого мужчины и совершенно точно могла сказать, что Лиля Бергштейн — красивая. И рядом с ней всегда легко и весело. Но Лизка как трактор или танк — с пути не свернет. Сказала «ну и что? Мы с Лилькой как сестры — старшая и младшая. Она же даже на одной лестничной клетке со мной живет! И потом — она вырастет и состарится, а я — только лучше стану!». В ответ на что Инна заметила, что Лилька и постарше будет ого-го какая, а вот какой Лизка вырастет — вопрос вообще. Вон прыщик выскочил…

Оксана улыбнулась, чувствуя, что ей стало немного полегче. Думать о своих друзьях всегда помогает, подумала она, интересно что они сейчас делают?

— Оксана? — раздался голос совсем рядом, и она вздрогнула. Голос был тихий, удивлённый. Она подняла голову. Перед ней стояла Яна Баринова. Яна выглядела именно так, как всегда — не заметной, но заметной одновременно. Большие круглые очки в тонкой металлической оправе, за которыми её серые глаза казались ещё больше, чем были на самом деле. Прямые тёмные волосы, чуть ниже плеч, аккуратно заправленные за уши. Никаких косичек, никаких хвостиков — просто волосы. Лицо бледное, чуть вытянутое, с острым подбородком. На ней была старая курточка — не модная, не джинсовая, а какая-то нейтральная, серо-коричневая, с потёртыми рукавами. Под курткой — школьная форма: коричневое платье, белый воротничок. Чёрные колготки. Туфли на низком каблуке, начищенные до блеска.

Через плечо — сумка. Не портфель, а именно сумка, мягкая, тряпичная, с длинной лямкой.

А в руках — авоська.

Старая, верёвочная, растянутая. В ней лежали булочки — несколько штук, круглые, румяные, посыпанные сахаром. Пахло от них сладко, тепло, домом. Оксана посмотрела на булочки.

И в животе тут же — громко, предательски — заурчало.

Так громко, что Яна услышала. Удивлённо моргнула. Посмотрела на Оксану. Потом на авоську. Потом снова на Оксану. Оксана вспыхнула. Отвернулась. Прижала сумку к животу, как будто это могло заглушить звук.

Стыдно. Так стыдно.

Яна молча села рядом. Поставила авоську между собой и Оксаной. Поправила очки — привычный жест, когда она волновалась или не знала, что сказать.

— Я за булочками пошла — тихо сказала Яна. — мама попросила купить, а мы рядом с вокзалом живем. Магазины закрыты, я обычно сюда бегаю. Тут всегда открыто. Правда буфет в одиннадцать все равно закрывается.

Оксана кивнула. Не посмотрела на Яну. Смотрела на пол — на окурки, на пятна от пива, на обрывок газеты с заголовком «Пятилетку — досрочно!».

Молчание.

Яна поправила очки ещё раз.

— А ты? — спросила она. — Что ты тут делаешь? Вечером. Одна.

Оксана пожала плечами.

— Гуляю.

— На вокзале? — В голосе Яны не было осуждения. Только удивление. — Оксан, что случилось?

Молчание.

Оксана сжала сумку сильнее. Не хотела говорить. Не хотела, чтобы кто-то знал. Стыдно. Страшно. Но Яна не торопила. Просто сидела рядом. И ждала.

Из репродуктора снова полетел усталый голос:

— Внимание! Поезд номер сорок семь сообщением Москва — Новосибирск прибывает на первый путь…

Оксана сглотнула.

— Я ушла из дома, — тихо сказала она.

Яна не ахнула. Не воскликнула «как⁈» или «почему⁈». Просто кивнула. И спросила — всё так же тихо, осторожно:

— Почему?

Оксана покачала головой.

— Не хочу говорить.

— Ладно, — просто сказала Яна. И положила руку ей на плечо. Тёплая. Лёгкая. Успокаивающая. — Не говори.

Она помолчала. Потом добавила:

— Но на вокзале ночевать нельзя.

Оксана посмотрела на неё.

— Почему?

Яна кивнула в сторону парней в кожанках. Один из них как раз обернулся, посмотрел на девочек — долгим, оценивающим взглядом. Усмехнулся. Сказал что-то товарищу. Тот тоже посмотрел. Засмеялся.

— Видишь? — тихо сказала Яна. — Тут опасно.

Оксана поняла. Стало ещё страшнее.

— Тогда куда? — прошептала она.

Яна задумалась. Посмотрела на часы. Потом на Оксану. Потом на авоську с булочками.

— Пойдём ко мне? — предложила она.

Оксана покачала головой.

— Не хочу никому мешать.

— Тогда… — Яна помолчала. — Пойдём к Лизе.

— К ней я точно не пойду! У нее мама… — Оксана осеклась.

— Да не к ней. — качает головой Яна: — Лиля… ну ее соседка, которая Ирия Гай — она же вместе с Виктором Борисовичем и всей командой в Ташкент улетела на соревнования. Просила ее за Ильичом проследить. То есть за хомяком ее. Так что у Лизы ключи есть от ее квартиры. Там и переночуешь.

— А… удобно ли будет? — сомневается Оксана, хотя сама уже хочет ночевать не на жестких скамейках под звуки усталого голоса из динамиков.

— А на вокзале спать — удобно? — задает встречный вопрос Яна: — чего ты дуру гонишь? Вставай давай.

Оксана колебалась. Но выбора не было.

— Ладно, — тихо сказала она.

Яна встала. Взяла авоську. Протянула Оксане руку.

Оксана посмотрела на эту руку — тонкую, бледную, с короткими ногтями. Потом на Яну — на её серые глаза за круглыми очками, на серьёзное лицо, на которое будто не ложились улыбки.

И взяла её за руку.

Яна помогла ей подняться. Не отпустила руку сразу — подержала ещё немного, чуть сжала. Всё будет хорошо.

— Пойдём, — сказала Яна. — Маме от Лизы позвоню, скажу что у нее, чтобы не волновалась

Оксана кивнула.

Они пошли к выходу.

У дверей Яна остановилась. Оглянулась на Оксану. Посмотрела на неё внимательно — так, как умела смотреть только она: видя.

— Ты голодная, — негромко сказала Яна. Не вопрос. Констатация.

Оксана вспыхнула. Отвернулась.

— Я… нормально.

— Возьми, — Яна протянула ей авоську. — Булочку. Мама всё равно не все съест.

— Не надо, — Оксана покачала головой. — Я… я не хочу.

— Оксан, — Яна сняла очки. Протерла их краем курточки. Надела обратно. Посмотрела прямо в глаза. — Я знаю, как это. Когда стыдно. Когда не хочешь, чтобы кто-то знал. Но… — Она помолчала. — Ты моя подруга. И подруги помогают друг другу. Правда?

Оксана почувствовала, как в горле встал ком. Горький. Тёплый.

— Правда, — прошептала она.

Яна кивнула. Достала из авоськи булочку — самую большую, с сахаром. Протянула Оксане.

— Держи. И не спорь.

Оксана взяла булочку. Тёплая. Мягкая. Пахла домом, маминой кухней, заботой.

Она откусила.

И закрыла глаза.

Вкусно.

На глаза почему-то навернулись слезы. Она не плакала, когда уходила из дома, не плакала когда отчим поднимал на нее руку, не плакала, когда сидела в жестком кресле на вокзале… но сейчас от доброты подруги почему-то не могла сдержать слезы.

Глава 19

Глава 19

Оксана «Ксюша» Терехова,

ученица восьмого класса «А»

Колокамской Средней Школы № 3

— Ого! Вы чего так поздно шляетесь? — с такими словами встретила их Лиза Нарышкина, открывая дверь. На ней был японский шелковый халатик с розовыми листьями сакуры, летящими по ветру, а на лице нанесена маска из какого-то импортного крема, так что Лизка была больше похожа на Фантомаса из французского кинофильма, чем на будущую комсомолку. Она отступила в сторону, пропустив девочек в прихожую, и осмотрела их с головы до ног. — Так. Выкладывайте.

— Кто там пришёл? Это папа? — послышался голос из зала, и Лизка поморщилась, повернула голову в сторону голоса.

— Это ко мне! — крикнула она. — Девочки пришли! И вообще не твоё дело!

— Лизавета! — огорчённо отозвались из зала. — Ты всё ещё дуешься? Лиза… хочешь, я тебе торт-пломбир достану? Ты же любишь…

— Не надо мне твоего торта! Ничего мне от тебя не надо! — кричит Лиза, и в зале замолкают. Она поворачивается к Яне с Оксаной и складывает руки на груди. — Чего случилось-то? Вы чего такие… странные?

— Ксюха из дома ушла, — говорит Яна. — Я её на вокзале встретила, она там ночевать собралась, рядом с урками какими-то, прямо на лавочке.

— Да ладно? — Лиза смотрит на Оксану. — Правда, что ли?

— Ну… не совсем так драматично, — та отводит глаза в сторону, слегка краснея, и теребит край своей курточки. — Ничего страшного, я бы просто до утра перекантовалась в зале ожидания. Там тепло и милиция ходит… и даже буфет есть.

— С ума сошла! — всплёскивает руками Лиза. — Ты что⁈ Нет, нет и нет! Ты не будешь ночевать на вокзале! Давай я тебе у себя в комнате постелю и…

— Она беспокоится, что твоя мама её родителям позвонит. Или милицию вызовет. Твоя мама… ну она же… — на этот раз уже Яна опускает глаза в пол, стараясь не встречаться взглядом с подругой.

— Терпеть её за это не могу… — шипит Лиза. — Стукачка. Я ей как другу рассказала, а она! Сдала меня! Из-за неё Виктора Борисовича из школы вышибли!

— Лизавета! Чего ты гостей в прихожей держишь? Давай я чай поставлю? С конфетами! — снова слышится голос из зала. — И не поздно ли по гостям ходить? Как они потом домой пойдут, по темноте?

— Не твоё дело! — повышает голос Лиза, повернув голову в сторону зала. — Это мои подруги!

— Лизавета!

— Всё! Слышать тебя не желаю! — Лиза поворачивается к девочкам. — Точно! У меня же ключ есть от Лилькиной квартиры. Давайте там и заночуем.

— Я и думала, что мы Ксюху… Погоди, в смысле «заночуем»? — озадачивается Яна. — Я думала, что она одна там переночует и всё.

— Знаете что? Я тоже из дома уйду, — заявляет Лиза. — Сейчас только маску с лица смою и переоденусь. Всё вместе. У Лильки телефон же есть, оттуда позвонишь своей маме и скажешь, что у меня осталась. А я маме скажу, что у Лили буду ночевать. Давайте девичник сделаем!

— Девичник?

— Честно говоря, Лилька — та ещё бардачница, у неё дома такой кавардак… но на кухне я прибралась. В зале у неё там чёрт ногу сломит, а в спальню я даже не заглядывала. Хомяка кормила… ну, как кормила — воду ему меняла и корм насыпала. Ладно, ждите! — Она исчезает в комнате, оттуда доносится грохот, что-то падает и Лизкино, сдавленное: «Блин! Куда опять она запропастилась⁈»

— А… — Яна оглядывается на Оксану. — Ты не против? Может, ты одна хотела побыть, а Лизка тут со своим девичником… Если что, я ей скажу, что…

— Да нет, — говорит девушка, прислонившись к стенке. — Так даже лучше будет. Одна я буду думать… о всяком. А когда вместе — веселее.

Лиза вернулась через пять минут — без маски, в джинсах и свитере, с небольшой спортивной сумкой через плечо. Волосы собраны в хвост, лицо чистое, розовое после умывания. На губах — блеск. Даже уходя из дома в гневе, она не забыла накраситься.

— Готово, — сказала она. — Пошли.

Мама не вышла. Из зала доносился приглушённый звук телевизора — программа «Время», дикторский голос читал сводки о выполнении плана. Лиза прошла мимо двери зала, не оглядываясь. Оксана и Яна молча последовали за ней.

На лестничной клетке пахло вечером — холодным бетоном, краской на батареях, чьим-то ужином. Из соседней квартиры доносился детский плач, потом — успокаивающий женский голос. Лиза остановилась у двери напротив.

— Вот, — Лиза достала из кармана ключи. Связка звякнула. — Это её квартира.

Оксана замерла.

— Квартира Ирии Гай, место, где живёт инопланетянка с планеты Вестер… — прошептала она.

— Смотри, не разочаруйся в своём кумире, — насмешливо говорит Лиза, вставляя ключ в замочную скважину. — Лилька та ещё бардачница, даже хуже, чем я.

Яна поправила очки. Посмотрела на дверь. Потом на Лизу.

— А она точно не будет против? Мы вроде как… ну, врываемся и хозяйничаем.

Лиза повернула ключ в замке, усмехнулась.

— Лилька-то? — Она толкнула дверь. — Да она вообще пофигистка. Главное — хомяка не забыть покормить. А остальное… — Лиза пожала плечами. — Ей всё равно. Она же знает, что я тут прибираюсь. Скажу — подруги помогали. Обрадуется ещё.

Дверь открылась.

Первое, что ударило в нос — запах. Не плохой. Просто… жилой. Каждая квартира пахнет по-своему, по-особенному. И это был запах квартиры, чья хозяйка много работает, мало бывает дома и не всегда успевает убираться. Лёгкий табачный дым (хотя Лиля не курила — наверное, гости?), что-то сладкое — духи? — и ещё что-то неуловимое. Запах спортивной одежды, пота, резины от кроссовок, сладковатый парфюм…

Лиза отступила в сторону, сделала приглашающий жест рукой.

Оксана вошла первой.

Прихожая была широкая — не узкая, как в хрущёвках, где двоим не разойтись, а просторная, метра три в ширину. Потолок высокий — Оксана подняла голову, пытаясь оценить. Метра три с половиной, наверное. Или даже больше. В углу потолка виднелась лепнина — старая, местами облупившаяся, но всё равно красивая. Завитки, розетки.

Вешалка справа — не убогий крючок на стене, а полноценная деревянная вешалка с полкой сверху. На ней — куртка (джинсовая, с нашивками), несколько спортивных курток с эмблемой «Стальные Птицы», шапка. На полу — кроссовки. Много кроссовок. «Adidas», «Nike», «Puma» — все импортные, все в разном состоянии: одни новые, другие потёртые, со следами зала.

— Ого, — выдохнула Оксана. — Она что — сороконожка? Зачем так много кроссовок?

— Обуви много не бывает, — откликается Лиза. — Всему-то тебя учить нужно, Терехова.

Лиза прошла мимо неё, щёлкнула выключателем. Под потолком загорелась люстра — не голая лампочка, а настоящая люстра, стеклянная, с тремя плафонами. Один плафон был с трещиной. Свет разлился по прихожей — яркий, ровный.

Свет упал на стены. Обои — коричневые, с золотистым узором, старые, кое-где отклеились. На стене — плакат: какой-то азиат в чёрной куртке и с взлохмаченными чёрными волосами, чётко очерченным подбородком, с гитарой в руке, сигарета в углу рта. Рядом с ним — хозяйка квартиры, улыбается в камеру. Чёрно-белое фото. Подпись внизу, от руки: «Мы ждём перемен».

— Это Виктор Цой, — говорит Лиза, откидывая волосы назад плавным жестом. — Лилька вообще везде успевает.

— Не знаю такого, — честно признаётся Оксана. — Но ничего такой. Симпатичный. Артист?

— Деревня ты, Терехова. Певец. Группа «Кино». «Перемен, требуют наши сердца!» Не слышала?

— Не, не слышала.

— Тогда у тебя впереди музыкальный ликбез. У Лильки классная стереосистема, японская. Включу тебе Цоя, будем просвещать. О! И видик у неё есть, «Шарп», тоже японский. Или американский? — Лиза задумывается.

Яна молча сняла туфли. Поставила их аккуратно у порога. Оксана последовала её примеру.

— Я бы на вашем месте туфли бы не снимала, — говорит Лиза. — Она дома так и ходит — в кроссах, ну или в шанхайках.

Они прошли в зал.

Комната была большая — метров двадцать пять, не меньше. Не то что в хрущёвках, где всё втиснуто в пятнадцать квадратов. Здесь было просторно. Потолок — высокий, метра три с половиной, с той же лепниной по углам — завитки, розетки, местами облупившиеся. Окно — огромное, почти во всю стену, с широким подоконником, на котором можно было сидеть. За окном — темнота, редкие огни окон в соседних домах, силуэт детской площадки с качелями. Луна пряталась за облаками.

Лиза включила свет — торшер в углу. Жёлтый, тёплый свет разлился по комнате, высветив… хаос.

Вещи. Везде. На диване (широком, с деревянными подлокотниками) — свитер, майка, спортивные штаны. На столе (тоже старом, сталинском, массивном) — пустая бутылка из-под пива, пепельница с окурками (значит, всё-таки курит? или гости?), стопка газет, раскрытая книга — Кир Булычёв, «Сто лет тому вперёд». На полу — кроссовки, скакалка, волейбольный мяч.

На стене (высокой, с остатками старых обоев) — постеры. Ещё один Цой. Рядом — постер с чемпионата области по волейболу, 1982 год. Девушки в сине-белых майках, с мячом. Рядом — фотография самой Лили, видимо студийная. Чёрно-белый снимок, профессиональная работа.

Лиля снята со спины, совершенно обнажённая — но снимок не выглядел пошлым или вызывающим. Скорее… завораживающим. Художественным.

Она сидела на простом деревянном стуле, спиной к камере. Голова повёрнута влево, профиль чёткий — высокий лоб, прямой нос, чуть приоткрытые губы. Волосы собраны в небрежный пучок на затылке, открывая линию шеи. Несколько прядей выбились, падают на плечо. Спина — длинная, изящная. Позвоночник прорисован чётко, как струна. Лопатки — лёгкий рельеф под кожей. Линия талии плавно переходит в бёдра.

Но самое поразительное — на спине, чуть ниже лопаток, были нарисованы эфы. Чёрной тушью или краской — два изогнутых резонаторных отверстия, точь-в-точь как на скрипке. Изящные завитушки, симметричные, словно вырезанные резцом мастера. Они превращали её спину в деку музыкального инструмента. В живую скрипку.

Свет падал справа — мягкий, студийный. Он ложился на кожу полосами, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, каждый завиток нарисованных эфов. Тени — глубокие, бархатные. Контраст — как в старых итальянских фильмах. Фон — абсолютно чёрный. Ничего лишнего. Только она. Только тело. Только свет. Только эти чёрные завитушки, превращающие девушку в произведение искусства.

Фотография была в простой чёрной раме, под стеклом. Висела на стене, на уровне глаз — не спрятана, не стыдлива. Как картина в галерее. Внизу справа, на белом паспарту под стеклом — автограф: «Моей музе. Л. Шерстенников. 1984».

Оксана остановилась перед фотографией. Не могла оторвать взгляд.

— Ого, — выдохнула она. — Это же… это же как скрипка. У неё на спине… эфы нарисованы.

— «Скрипка Энгра», — сказала Лиза. — Видела я такое в каком-то музее за границей. Такой же снимок почти. Только там девушка толстая и некрасивая. Не то что Лилька. И почему ей так везёт?

— Леонид Шерстенников, — прочитала Лиза. — Это известный фотограф. Из Москвы. Он моделей снимает, актрис. Лилька как-то попала к нему в студию. Через знакомых. Он её снял, влюбился, за ней ухаживал. — Она хмыкнула. — И, конечно же, Лилька ему от ворот поворот дала.

— И как так можно — сперва сниматься перед ним голой, а потом — от ворот поворот? — удивилась Яна.

— Запросто. Это ж Бергштейн. Про неё чего только в городе не говорят. Если всех слушать, так она с половиной города уже переспала, да только неправда это всё. Я ж напротив живу, вижу… — Она махнула рукой. — Ладно, хватит пялиться на голую задницу. Идёмте дальше, покажу, что тут ещё есть.

Оксана оторвалась от фотографии. Последний раз посмотрела на эфы, на изгиб спины. Красиво, — подумала она. Как в музее.

Лиза подошла к книжному шкафу (высокому, старому, сталинскому, с резными дверцами). Провела рукой по корешкам.

— Вот, смотрите. Библиотека у неё приличная. Всё читает подряд — от детективов до фантастики.

Яна заглянула через её плечо. Пробежалась взглядом по полкам.

— Булычёв, Стругацкие, Лем, Брэдбери… — перечислила она. — Агата Кристи, Конан Дойл… Ничего себе. Как в библиотеке, только в библиотеке таких книжек не найти, всегда на руках.

— Ух ты! — Оксана тут же схватилась за первую попавшуюся книгу. — Желязны! «Девять Принцев Амбера»! Это же… такое не достать! Брэдбери! Азимов!

— Лилька — упакованная девушка, — пожимает плечами Лиза. — Всё у неё есть, везде связи.

Яна перевела взгляд на кассеты. Их было много — два ряда, плотно стоящих в пластиковых коробках. Надписи — от руки, разным почерком.

— «Кино. Начальник Камчатки. 1984», — прочитала Яна. — «Аквариум. День серебра». «ДДТ. Периферия». «Queen». «Pink Floyd». «Depeche Mode». Я ничего в этом не понимаю, но, наверное, модно? — Она осторожно достала одну кассету. «Queen. A Night at the Opera. 1975». Покрутила в руках. Вставила обратно.

— А магнитофон у неё какой?

— У неё не просто магнитофон. Это целая стереосистема от «Sharp», — гордо сказала Лиза. — Японский. Стереозвук, все дела. Я вам потом включу, послушаете. Ладно, пошли в спальню, посмотрим, где Ксюха спать будет.

— Я… я не знаю. Это всё-таки кровать Ирии Гай! — восклицает Оксана. — Может, я в зале на диване? Или вон в кресле…

— Вот ещё. Давай хоть посмотрим…

СПАЛЬНЯ (СТАЛИНКА)

Дверь спальни была закрыта. Лиза подошла к ней, взялась за ручку. Толкнула дверь. Дверь поддалась со скрипом, словно не хотела открываться. Лиза нащупала выключатель, щёлкнула. Люстра под потолком вспыхнула — яркая, резкая, бьющая прямо в глаза. Оксана зажмурилась, потом медленно открыла глаза.

И замерла.

ПЕЩЕРА СОКРОВИЩ (СТАЛИНКА)

Первое, что бросилось в глаза — коробки. Картонные коробки, повсюду. Они стояли вдоль стен штабелями — одна на другой, почти до самого потолка. Оксана подняла голову, пытаясь разглядеть, где заканчивается эта башня из картона. Потолок был высоким — метра три, наверное, и верхние ряды коробок терялись в полумраке под самым потолком, где свет люстры уже не доставал.

Она шагнула вперёд. Медленно, не веря своим глазам.

Штабеля коробок занимали всё пространство у стен. Вдоль правой стены — пять, шесть, семь рядов, она сбилась со счёта. Вдоль левой — ещё больше. У окна (большого, сталинского, с широким подоконником) — тоже коробки, коробки, коробки, загораживающие подоконник, так что в комнату проникал только узкий луч уличного фонаря.

К кровати вёл узкий проход — едва человек пройдёт, если повернуться боком. Остальное пространство было забито.

Оксана присмотрелась к ближайшей коробке. Картон серый, потёртый по углам. На боку — чёрным маркером:

«Raffaello. Италия.»

Рядом — ещё одна коробка, побольше:

«Ferrero Rocher.»

Ещё одна:

«Toblerone.»

— О. Мой. Бог, — выдохнула Оксана. — Лизка… это… это же…

— Конфеты, — закончила Лиза. Голос звучал странно — то ли восторженно, то ли испуганно. — Импортные. Итальянские. Швейцарские. Я такие за границей пробовала, когда с папой на отдых ездила.

Яна вошла следом. Остановилась рядом с Оксаной. Сняла очки, протёрла их краем свитера, надела обратно. Посмотрела на коробки. Потом снова сняла очки. Протёрла ещё раз.

— Я… я не сплю? — спросила она. — Это правда?

Оксана не ответила. Она уже подошла к стене с коробками. Руки сами потянулись к верхней коробке с надписью «Raffaello». Осторожно сняла её. Тяжёлая. Запечатана скотчем.

— Можно? — обернулась она к Лизе.

Лиза кивнула.

— Лилька сказала — бери что хочешь. Потом сочтёмся, сказала. Я ж говорю, она пофигистка та еще. Так что… давай. Открывай.

Оксана подцепила край скотча ногтем. Потянула. Скотч отклеился с тихим шелестом. Она открыла коробку.

Внутри — ряды маленьких золотых шариков. Аккуратно уложенные, в белых бумажных подставках. Конфеты. Настоящие итальянские конфеты «Raffaello».

Оксана взяла одну. Развернула золотую обёртку. Внутри — белый шарик, посыпанный кокосовой стружкой. Она понюхала. Сладко. Нежно. Пахло кокосом и ванилью.

Положила в рот.

Закрыла глаза.

Конфета таяла на языке — нежная, воздушная, с хрустящим орехом внутри. Вкус был… неземной. Ничего подобного она никогда не пробовала. Даже праздничные конфеты из «Красного Октября» не шли ни в какое сравнение.

— Ирия Гай, — прошептала она. — Это вкус планеты Вестер.

Яна подошла. Заглянула в коробку. Оксана протянула ей конфету. Яна взяла, развернула, попробовала. Глаза расширились.

— Вкусно, — выдохнула она. — Очень вкусно. Я такие в жизни не пробовала.

Лиза тоже подошла. Взяла конфету. Попробовала. Улыбнулась — впервые за весь вечер.

— Да уж. Не «Мишка на Севере».

Оксана поставила коробку обратно. Огляделась. Глаза разбегались. Столько всего. Столько… сокровищ.

— А что там? — она кивнула на длинные плоские коробки у противоположной стены.

Лиза подошла. Присмотрелась к надписи.

— «Levi’s 501», — прочитала она. — Джинсы. Американские.

— Можно посмотреть? — Оксана уже шла к коробкам.

— Да бери, говорю! — Лиза рассмеялась. — Я тут полномочная Лилькина представительница, в отсутствии хозяйки распоряжаюсь всем. Она мне сказала «главное Лиз, чтобы Ильич выжил». А я хомяка кормлю. Просто потом всё аккуратно упаковать и на места поставить.

Оксана присела на корточки. Нашла край скотча. Отклеила. Открыла коробку.

Внутри — джинсы. Синие, новые, аккуратно сложенные. Настоящие американские «Levi’s». С заклёпками. С красной биркой на заднем кармане.

Она достала одну пару. Развернула. Ткань была плотной, жёсткой, пахла новым денимом и чем-то ещё — заграницей, свободой, Америкой.

— Примерить можно? — спросила она. Голос дрожал от волнения.

— Конечно! — Лиза уже рылась в других коробках. — Вот, смотрите! Куртки! Джинсовые куртки! — Она достала куртку, встряхнула. — «Levi’s Trucker Jacket». Классика!

Яна тоже подошла к коробкам. Осторожно, словно боялась, что всё это исчезнет, если дотронется. Открыла одну коробку. Внутри — косметика. Тюбики, баночки, флаконы.

— Тушь для ресниц, — прочитала она. — «Lancôme». — Достала маленький футлярчик. Повертела в руках. — Мама такую хотела. Год назад. На день рождения. Но нигде не было.

— Возьми, — махнула рукой Лиза. — Ей подаришь.

— Правда можно?

— Ну я же говорю! Лилька не против. Она сама мне предлагала — если что нужно, бери. Потом рассчитаемся.

Оксана уже стаскивала свои старые школьные брюки. На какой-то момент ей стало неуютно, вдруг девочки заметят синяки на бедрах… но они были слишком увлечены исследованием пещеры с сокровищами, чтобы обратить на нее внимание. Так что она быстро натянула джинсы. Они были чуть велики в талии, но сидели хорошо. Плотно облегали бёдра, прямые по ногам. Настоящие американские джинсы.

Она подошла к зеркалу — старому, в деревянной раме, стоящему у стены между коробками. Повернулась боком. Потом другим боком. Провела рукой по ткани.

— Ирия Гай, — прошептала она. — Я… я в настоящих «Левайсах».

Яна открыла ещё одну коробку. Достала что-то яркое, красное. Развернула. Свитер. Ангорский, мягкий, пушистый. С v-образным вырезом.

— Красиво, — сказала она. — Такие в «Советской Моде» не продают.

— Примерь! — скомандовала Лиза.

Яна сняла свой старый школьный свитер. Натянула красный. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Поправила очки. Улыбнулась — застенчиво, неуверенно.

— Мне… идёт?

— Красотка, — сказала Оксана. — Правда.

Они стояли перед зеркалом втроём — Оксана в американских джинсах, Лиза в джинсовой куртке, Яна в красном ангорском свитере. Три девочки из советского провинциального города, одетые как картинки из западных журналов.

— Фотку бы сделать, — мечтательно сказала Лиза. — Чтоб запомнить.

— У Лильки фотоаппарат есть? — спросила Оксана.

— Есть. «Зенит». Но я не умею.

— Ничего, — Оксана повернулась к коробкам. — Я и так запомню. Навсегда.

Яна присела у открытой коробки с косметикой. Достала флакон духов. «Dior». Открыла крышечку. Понюхала.

— Пахнет… как цветы. Но не как наши. Как… как заграничные цветы.

— Побрызгай на себя, — предложила Лиза.

— Можно?

— Да сколько можно спрашивать! Бери, говорю!

Яна осторожно брызнула на запястье. Поднесла к носу. Вдохнула.

— Красиво пахнет, — сказала она. — Дорого.

Оксана вернулась к коробкам с конфетами. Открыла следующую — «Ferrero Rocher». Внутри — золотые шарики в фольге. Она взяла одну, развернула. Внутри — шоколад, орех, вафельная крошка. Попробовала.

— Мммм, — закрыла глаза. — Это… это даже лучше, чем «Раффаэлло».

Лиза подошла. Взяла конфету. Попробовала. Кивнула.

— Неплохо. Но мне «Раффаэлло» больше нравится.

Они рылись в коробках, открывая одну за другой. Доставали джинсы, свитера, куртки. Примеряли. Смеялись. Крутились перед зеркалом.

Оксана нашла коробку с кроссовками. «Nike». Белые, с красной галочкой. Размер вроде подходящий. Она стянула свои старые туфли. Натянула кроссовки. Зашнуровала. Встала. Попрыгала на месте.

— Мягкие, — сказала она. — Как на облаках. Мама говорила, что в импортных кроссовках ноги не устают. Правда!

Лиза нашла коробку с косынками и платками. «Hermes». Шёлковые, с яркими узорами. Она повязала один платок на шею, посмотрела в зеркало.

— Как французская актриса, — сказала она. — Из кино.

Яна открыла маленькую коробочку. Внутри — помада. «Yves Saint Laurent». Яркая, красная. Она открыла футлярчик. Покрутила. Понюхала.

— Пахнет… воском. И ещё чем-то.

— Накрась губы, — предложила Оксана.

— Я не умею.

— Попробуй!

Яна поднесла помаду к губам. Осторожно провела. Посмотрела в зеркало. Губы стали ярко-красными. Она моргнула.

— Я… я как взрослая.

— Балда ты Баринова, тебе ж уже пятнадцать, конечно ты взрослая, — кивнула Лиза: — жалко Инны с нами нет, но ее вечером мама не отпустит.

— Ой! Мама! — хватается за голову Яна: — мне же ей позвонить надо!

— Позвонишь. Телефон в прихожке, потом позвоним.

Оксана подошла к углу, где стояли деревянные ящики. В отличие от картонных коробок, эти были сколочены из грубых досок, с выжженными надписями на боках:

«Массандра. Портвейн белый.»

«Кагор церковный.»

«Мадера.»

Она присела на корточки. Провела рукой по дереву. Холодное, шершавое.

— Тут вино, — сказала она.

Лиза подошла. Присмотрелась.

— Да. Много вина. — Она помолчала. — Лилька говорила, что это знакомые попросили спрятать. Проверка была на торговой базе, ОБХСС какая-то. Нужно было срочно… ну, в общем, она согласилась.

— А сколько тут? — спросила Яна.

Лиза оглядела ящики. Пожала плечами.

— Не знаю. Много. Несколько ящиков точно. Может, десяток.

Оксана встала. Обернулась к комнате. Посмотрела на коробки, на ящики, на девочек в импортной одежде перед зеркалом.

— Это как… как пещера Али-Бабы, — сказала она. — Помните сказку? Сорок разбойников. И пещера с сокровищами.

— «Сезам, откройся», — улыбнулась Яна.

— Вот именно, — кивнула Оксана. — Мы в пещере. С сокровищами.

Лиза подошла к ящику с вином. Постучала по доске.

— Знаете что? — сказала она. — А давайте откроем бутылку. Одну. Лилька же сказала — бери что хочешь.

— Вино? — Яна сняла очки. Протёрла. — Ты серьёзно?

— А чего? Мы уже джинсы примерили, конфеты съели, косметику открыли. Чем вино хуже? Тем более что виски в тот раз мне не понравилось. Помните в походе? Слишком крепкий. И… о! А тут и ликер есть… с персиком.

Оксана посмотрела на ящик. Потом на Лизу.

— А… не страшно?

— Чего бояться? — Лиза пожала плечами: — пошли на кухню. Будем есть конфеты и пить вино. И говорить о нашей тяжелой доле.

Яна надела очки обратно. Посмотрела на Оксану.

— Ты как? Будешь?

Оксана подумала. Вспомнила дом.

— Хочу, — сказала она. — Хочу. Чтобы… — она не закончила.

Лиза кивнула. Подошла к ящику. Нашла край крышки, поддела ногтями. Крышка поддалась со скрипом. Внутри — бутылки, уложенные рядами, обёрнутые газетами.

Она достала одну. Стряхнула пыль. Повертела в руках.

— «Массандра. Портвейн белый», — прочитала она. — Ну что. Пошли на кухню?

Оксана и Яна переглянулись.

Потом кивнули.

— Пошли. Там и поговорим…

Глава 20

Глава 20

Оксана «Ксюша» Терехова,

ученица восьмого класса «А»

Колокамской Средней Школы № 3

— Ты не понимаешь, Ксюха. Современный андеграунд — это модно, — поднимает палец вверх Лиза Нарышкина. — А ты что предлагаешь слушать? Бетховена?

— Я просто чтобы сделали потише, — машет рукой Оксана. — Поздно уже, сейчас твои соседи будут стучаться, а у тебя соседи — твоя мама, которая в зале телик смотрит.

— Да ладно, — отмахивается Лиза. — Во-первых, у нас стены толстые, не хрущёвка какая-нибудь. Во-вторых, мама в зале, а мы тут, на кухне. Не услышит. А соседи… — Она пожимает плечами. — Соседи и так знают, что Лилька музыку слушает. Привыкли.

— Конфеты — улёт, — неожиданно заявляет Яна. — Откуда у Лили столько всего? Это же… ну правда, как в пещеру Али-Бабы попала…

— Кто её знает? — Лиза делает легкомысленный жест рукой. — Папка порой домой тоже ящиками чего-то приносит. Бананов там ящик или икры красной…

— Всё-таки мажорка ты, Лиза, — говорит Яна. — Вот и не понимаешь. Там же вещей… ну не знаю, две машины купить можно. Или три. Сколько машина стоит?

— Тут неважно, сколько стоит, тут важно, где достать! — важно отвечает Лиза. — Деньги может и есть, а где купить? Папка у меня в «Берёзке» закупается, он же по заграничным командировкам ездит, ему там купоны на покупки выдают. А Лиля… ну это Лиля. Вы же её видели. У неё всегда что-то не так, как у людей, вон фотка голая в зале висит. В зале, на секундочку! То есть придёт кто-то, а там — нате, здрасьте — её голая жопа. Вот ты бы свою фотку такую в зале повесила? Неееет! — Лиза поводит пальцем из стороны в сторону. — Никогда бы не повесила! Стыдно же…

— Была бы я такая красивая… и фотка такая красивая, как у неё получилась — повесила бы! — Яна вздёргивает подбородок. — Ещё как повесила бы! С её фигурой вообще в одежде ходить — преступление! Красота должна принадлежать народу, вот пусть ходит без одежды… Вы вообще замечали, что вот если на пляже кто некрасивый, то кутается, а если с хорошей фигурой, то может хоть голый ходить. Вот… — она тычет в открытый журнал «Плейбой» с девушкой в красном бикини. Верхнюю часть бикини девушка сняла и держала в откинутой руке, ослепительно улыбаясь в камеру.

— А если из школы кто придет? Или там… ну мама твоя в гости? — говорит Лиза, прищуриваясь на журнал: — вот этой девушке должно быть стыдно будет когда ее родные этот журнал увидят.

— Ну и пусть. — пожимает плечами Яна: — вон в древности все атлеты на Олимпийский играх вообще без одежды выступали и ничего. Я ж говорю — если ты красивая, то можно, как угодно, ходить, хоть одетой, хоть нет. Лилька точно может в этом «Плейбое» сниматься.

— Конечно она красивая. Она же Ирия Гай, дочка знаменитого изобретателя Самаона Гая, инопланетянка с планеты Вестер. У нее шесть пальцев на ногах и она владеет всеми боевыми искусствами в мире, может управлять космическими кораблями и свергать правительства планетарных тиранов, — говорит Оксана и ее глаза блестят от возбуждения: — Я вообще в неё влюблена, вот. Была бы я мальчиком — я бы давно ей письма слюнявые писала со стихами и признавалась в любви. Пятистопным ямбом.

— Почему ямбом? — моргает Лиза: — и вот прямо пятистопным?

— Потому что этот размер больше всего подходит, чтобы выразить горечь, отчаяние и печаль, — говорит Оксана. — Как там товарищ Лоханкин писал: «Волчица ты, тебя я презираю, к любовнику уходишь от меня, к Птибурдукову ты уходишь…» Чувствуешь глубину отчаяния?

— Ты мне лучше вот чего скажи, Ксюха, — Лиза вдруг становится серьёзной и наклоняется вперёд. — Вина ещё будешь?

— Это не вино. Это… мадера, вот. Или массандра? — моргает Оксана. — И… а нам не хватит уже? Мы и так уже две коробки шоколадных конфет съели под закусь.

— Три! — Яна поднимает початую коробку «Ferrero Rocher».

— Три, — соглашается с ней Оксана. — И намусорили на кухне. Хотя… — Она оглядывается. — На такой кухне вроде, как и не заметно.

Кухня у Лили была просторная — метров десять, не меньше. Не то что в хрущёвках, где развернуться негде. Здесь можно было свободно ходить, не задевая мебель локтями. Потолок — высокий, метра три с половиной, с лепниной по углам — старой, местами облупившейся, но всё равно красивой. В центре потолка висела люстра — советская, стеклянная, с тремя плафонами. Один плафон был с трещиной.

Окно — большое, почти во всю стену, с широким подоконником. За окном виднелись силуэты деревьев во дворе, редкие горящие окна в соседнем доме. Луна пряталась за облаками, и только уличный фонарь бросал жёлтый свет на асфальт внизу.

Оксана оглядывалась по сторонам, пытаясь охватить взглядом всё сразу. Кухня была похожа на саму Лилю — странная смесь старого и нового, советского и заграничного, порядка и хаоса.

Стол стоял у окна — обычный, деревянный, покрытый клеёнкой с выцветшим рисунком: красные яблоки на белом фоне. Клеёнка местами протёрлась, по краям отклеилась. На столе — три граненных стакана, початая бутылка портвейна «Массандра», ещё одна — пустая, с этикеткой «Мадера крымская». Рядом — открытые коробки конфет: золотые обёртки от Raffaello разбросаны по столу, пустые подставки от Ferrero Rocher, початая плитка швейцарского шоколада Toblerone с надкушенным треугольником.

На клеёнке — крошки, капли вина, отпечатки пальцев. Буфет стоял у стены напротив окна — старый, довоенный, наверное. Тёмное дерево, потрескавшаяся эмаль на ручках. Дверцы неплотно закрывались, одна вообще висела криво — петля расшаталась. Внутри, сквозь мутное стекло, виднелась посуда: тарелки, чашки, стаканы — всё разномастное, ничего комплектами. Сверху, на буфете, стояла старая хлебница из пластика, пожелтевшего от времени, рядом — сахарница (тоже советская, с отбитой ручкой) и солонка.

А на широком подоконнике, рядом с буфетом, стоял кухонный комбайн. «Braun Multipractic». Западногерманский. Белый пластиковый корпус, хромированные насадки, которые блестели в свете люстры. Новенький. В заводской плёнке — её даже не сняли до конца, только надорвали край. К комбайну прилагалась инструкция на немецком языке, аккуратно сложенная рядом.

Оксана смотрела на комбайн и не могла оторвать взгляд. Такие показывали по телевизору в программе «Время» — как пример «загнивающего капитализма», где техника делает всё за человека, превращая людей в ленивых потребителей. А здесь он стоял. Просто стоял. В плёнке. Нетронутый.

Холодильник «Бирюса» стоял в углу, рядом с дверью. Белый, приземистый, с округлыми углами. На дверце — магнитики. Много магнитиков. Один — с видом Ялты, другой — с эмблемой Олимпиады-80 (Мишка машет лапой), третий — просто цветной кружок, без надписей.

Оксана прищурилась — ей показалось, что один из магнитиков дёрнулся.

— Какие интересные магнитики на холодильник, — сказала она. — Особенно вон тот… прямо как живой. Пушистый такой…

— Где? — хмурится Лиза, оборачиваясь, всматривается, всплескивает руками. — Ильич! Так вот ты где! А я-то тебя искала!

— Ильич? — Оксана осторожно отодвигается в сторону, пока Лиза подбегает к холодильнику и хлопочет там над «магнитиком». — Что за Ильич?

— Да хомяк Лилькин! Ах ты ж… Он, оказывается, магнит за щёку положил, решил, что съедобное, наверное, вот его к холодильнику и притянуло! А я думала, куда делся! А он, оказывается, всё это время по холодильнику полз! Упорный какой… Да выплёвывай ты уже!

— Хомяка притянуло к холодильнику… — флегматично замечает Яна, подперев щёку рукой: — магнитом. В другое время я бы смеялась до истерики, наверное. А тут что-то даже не тянет смеяться. Тянет философствовать. Вот, например, — все мы в каком-то роде Ильичи… все со своими магнитиками прилипли к холодильнику реальности и ползём по эмалированной поверхности в экзи… экза… экзистенциальном ужасе бытия. Вот.

— Янка уже пьяная, — вздохнула Оксана. — Кривая, как турецкая сабля. А ведь только в восьмом классе учится, как не стыдно, Баринова? И какими словами обзываешься умными… Думаешь, мы тут все дуры, да? Между прочим, я половину Большой Советской Энциклопедии прочитала. От «З» до «К».

— А… а почему от «З» и до «К»? — Лиза пальцем вытащила магнит из-за щеки хомяка, вытерла его носовым платком и придирчиво оглядела свою работу. — Как вы думаете, Лилька заметит, что он три дня не ел уже?

— А потому что других томов энциклопедии у меня нет, — разводит руками Оксана. — Слушайте, а давайте яичницу пожарим, а? А то конфеты, конечно, вкусно, но…

— Боже, какая же я дурочка! — хлопает себя по лбу Яна. — Ты же голодная! А мы тебя конфетами и вином… Нет, если мы хотим тебя споить и воспользоваться, то последовательность верная, но… Сейчас-сейчас… Лиза, я похозяйничаю тут?

— Да ради бога, — говорит Лиза, всё ещё разглядывая хомяка. — И Ильич тоже голодный, кстати. Надо бы его накормить…

В прихожей звенит входной звонок: «Тинь-дилинь!». Девушки замерли на месте, глядя друг на друга. Оксана сжалась на стуле. Лиза недоуменно моргнула.

— Ты кого-то ждёшь? — осторожно спрашивает Яна. Лиза отрицательно качает головой.

— Говорила я, что надо музыку потише включать! — говорит Оксана: — наверное соседи…

— Да при чём тут музыка⁈ Стены у нас толстые, метр кирпича, наверное. Не хрущёвка. Не услышат. Это… это кто-то другой. Но кто? Уже поздно же…

Звонок повторился. Девушки переглянулись.

— Ну… что делать. Наверное, моя мама. Увидела, что меня дома нет. — говорит Лиза, вставая: — пойду поговорю… — она выходит с кухни, все еще держа хомяка в руке. Следом за ней тянется любопытная Яна, а за ней — за компанию — и Оксана.

Звонок повторился. Потом ещё раз. Потом кто-то застучал в дверь — громко, настойчиво.

— Лиза! Открывай! Это я! — донесся глухой голос из-за двери. Голос был знакомый.

— Инна? — недоверчиво спросила Яна.

— Да что ж такое! — донеслось из-за двери. — Открывайте, говорю! Замёрзла вся, ноги отваливаются! Лиза подбежала к двери. Распахнула. На пороге стояла Инна Коломиец — вся красная, растрёпанная, в куртке нараспашку, под курткой — школьная форма, в кроссовках на босу ногу. Волосы торчали во все стороны, как будто она пальцы в розетку сунула. В руке — школьный портфель.

— Ты что, с ума сошла⁈ — выдохнула Лиза. — Как ты…

— Через окно! — гордо заявила Инна, влетая в прихожую. — Вылезла через окно и побежала! Мама спала, я подождала, пока захрапит, вылезла — и вперёд! — она сбросила куртку, швырнула кроссовки в угол, поставила авоську на пол.

— Я бы на твоем месте кроссовки не снимала. — меланхолически заметила Лиза: — Янка тут уже решила полы вымыть, насилу удержала…

— А… а чего удержала? — Инна прыгает на одной ноге, отряхивая с подошвы босой стопы мелкий мусор: — тут и правда… грязновато.

— А смысл два раза вставать? — пожимает плечами Лиза: — все равно намусорим, а завтра с утра все и вымоем сразу. За раз. Семь бед — один ответ.

— В чистой квартире приятней сидеть. — осторожно замечает Яна сзади: — хотя мне уже сейчас все равно. Я пьяная. Меня напоили… О! Инна! А ты голую Лильку видела? Хочешь — покажу?

— Голую Лильку? — моргает глазами Инна: — ух ты! Бергштейн уже приехала из Ташкента? Вы ее раздели⁈ И… что это у тебя в руках, Лизка?

— Это хомяк. Ильичом звать. И не слушай Яну, нету тут Лильки, есть фотка ее на стене с голой попой. В стиле «Скрипки Энгра». Ты лучше скажи, чего ты с дома сбежала? Завтра тебе будет на орехи…

— Вы меня звали или нет? — спросила Инна, упёрев руки в боки. — Говорите: «Иннуся, приходи, тут итальянские конфеты, вино, девичник!» А потом — тишина! Не, я такое пропускать не намерена… а мама завтра подумает, что я уже в школу ушла, я записку оставила.

— Ээ… ну я, честно говоря, не думала, что ты сорвешься. — признается Лиза: — у тебя мама строгая и вообще. Завтра школа.

— Школа-шмола. У меня лучшая подруга из дома сбежала. Думали я не поддержу? Я не предательница какая, я одна из Совета Мудриц и Дворянского Квартета.

— Чего? Это что еще за… — озадачивается Лиза: — Дворянского Квартета?

— Так нас мальчишки в классе называют. — сообщает ей Яна: — потому что я Баринова, значит Барыня, а ты Нарышкина, значит Боярыня. Вроде как мы тут все аристократы.

— Ладно, ведите. — говорит Инна: — где тут у вас конфеты, вино и голая Бергштейн? Я пришла морально разлагаться. И конечно Ксюху поддержать. Ксюх, ты как?

— Уже нормально. — пожимает плечами Оксана: — спасибо что все пришли. Правда я бы и так справилась. Не в первый раз. А ночевать на вокзале не страшно, просто неуютно и пахнет… всяким.

— Кстати! — подкидывается Яна: — надо же тебе покушать приготовить. Пошли на кухню. Лиза, хомяка тащи, накормим.

Они гурьбой пошли на кухню. Инна так и прошлепала прямо по грязному полу босиком, на кухне — села на стул, рукой стряхнув прилипший мелкий мусор с босых ступней и поджав их под себя — устроилась по-турецки. Оглядела кухню и присвистнула.

— Ого. — сказала она: — а это чего такое?

— Кухонный комбайн. Наверное немецкий. Или итальянский. — говорит Яна, открывая холодильник: — говорят классная штуковина. И режет и мясо рубит и чистит и даже сок выжимает.

— И стоит тут как памятник, — добавила Лиза, ставя хомяка на стол. — В плёнке. Лилька его год назад достала, а распаковать всё руки не доходят.

Инна потянулась к столу, взяла какую-то конфету, развернула, закинула в рот. Зажмурилась.

— Вкусная. — вынесла она вердикт. Наклонилась вперед: — но вы меня своими конфетками с пути не собьете. Что случилось-то? Ксюха? Лизка?

— Чего? — Лиза поднимает бутылку с портвейном и глядит через нее на свет, взбалтывает, проверяя осталось ли еще. Яна молча ставит на стол очередной граненный стакан.

— Вот казалось бы… — рассуждает она, наливая портвейн в стакан: — все у Лильки есть, вот прямо коробками в спальне все стоит. Я ожидала хрустальный сервиз чешский увидеть, ну как у нас дома в стенке стоит, а у нее одни граненные стаканы как в столовке и вилки алюминиевые.

— Так и чего? Будете запираться? — прищуривается Инна: — или фы деффочки забыть штандантерфюрера Инну? Сейчас я фас пуду пытать!

— Ты сперва выпей. — предлагает ей Яна: — на трезвую голову такое не решить. Вот выпьешь, расслабишься, согреешься, там и поговорим. Как добрый молодец в сказках, там если не накормили, не напоили и в баньке не попарили — то и говорить никто не будет. А ты вон, бежала, запыхалась.

— Да! — говорит Оксана: — точно. Выпьем. — она поднимает свой стакан: — за вас, девчонки. Спасибо… — она сглотнула: — ну… что… вот.

— Тшш… — Яна обняла ее и погладила по голове: — конечно вот. Как иначе. Мы же подруги.

— Таааак. — протянула Инна, бросив на Оксану быстрый взгляд: — с ней все ясно. Как всегда значит, да? А ты чего из дома ушла, товарищ Боярыня? Али армия мала, али служба не мила? Али в пушке обнаружила повреждения ствола? Докладай без всяких врак, отчего на сердце мрак. Я желаю знать подробно, кто, кого, куды и как!

— За друзей. — поднимает стакан Лиза: — Барыня, не отлынивай!

— Мне хватит… наверное. — говорит Яна: — надо же еще поесть приготовить.

— Нечего. Ты меня уважаешь, Баринова? — упирает руки в бока Лиза.

— Ох. Если я потом дел натворю — это ты виновата будешь. — Яна поднимает свой стакан: — у меня вон половина осталась еще.

— Не смеши мои колготки, Барыня, чего ты тут натворишь? Мы в хате одни, чего ты сделать можешь? — фыркает Лиза: — Ксюха? Инна? За друзей! — и она лихо опрокидывает в себя полстакана портвейна. Давится, закашливается, подбегает к раковине и выплевывает все туда.

— Классно тосты двигаешь, Нарышкина. — кивает Инна и отпивает из своего стакана, щелкает языком: — а ниче так. Сладкий. Не то что виски, который ты приносила в школу.

— Кха! Кзха-кха! Это бренди был. «Слынчев бряг». — отзывается Лиза от раковины. Включает воду, полощет рот. Яна тем временем открывает дверь холодильника. Заглядывает внутрь. Холодильник загудел громче, словно приветствуя её. Внутри горела лампочка, освещая полки.

— Так, — пробормотала Яна. — Что тут у нас… ага кефир. Судя по дате, там уже разумная жизнь должна развиться и построить коммунизм в одной отдельной бутылке. Сыр. О, сыр это хорошо. Ксюша, ты сыр ешь? И… оливки. Никогда оливки не пробовала… — она запустила пальцы в открытую банку, достала одну, бросила в рот и поморщилась: — фу, какая гадость! И люди это едят?

— Ксюша. — говорит Инна: — может ты все-таки к учителям обратишься? Ну или там… не знаю… у нас поживаешь?

— Вот еще. — буркает Оксана: — если до такого дело дойдет… комиссию по делам несовершеннолетних могут вызвать. Родительских прав лишить. Здравствуй детдом. Не, я лучше потерплю еще пару лет, а там и выпускной. Поступлю в техникум и в общагу съеду. Буду взрослая, буду сама по себе. Я в детдом не хочу.

— В детдом никто не хочет. — поежилась Инна.

— Говорят, что в одном детдоме девочек по ночам убивали и в подвал прятали. Чтобы потом фарш на пирожки делать и на вокзале продавать. — замечает Яна: — а потом одна женщина в пирожке нашла ноготь своей дочери и…

— Вот не надо пожалуйста! — прерывает ее Оксана: — это я тебе и рассказывала! Девочка не из детдома была! Если бы она была детдомовская — откуда у нее мама была бы?

— Это ж сколько труда — из человека фарш делать. — задумывается Лиза: — видела я как в деревне поросенка забивали, столько крови, грязи и возни… и поросенка жалко. Чушь это все.

— Может и чушь. — пожимает плечами Инна: — но никому в детдом неохота. Там своего и нету почитай. И… мальчишки эти детдомовские — страшные. Лучше подальше держаться.

Тем временем Яна выложила стол свою добычу из холодильника. Сыр, салями, яйца, масло, оливки. Оглядела добычу. Почесала затылок.

— Ну, — сказала она. — С овощами туго. Картошки нет, моркови нет, лука нет. Но… — Она задумалась. — Можно и так что-то сварганить.

— Хозяюшка ты наша. — говорит Лиза: — Ксюха, а может я с папой своим поговорю, а он с твоим отчимом поговорит, а? Это же неправильно…

— Не надо. — мотает головой Оксана, глядя в пол: — и вообще хватит обо мне. Не хочу об этом говорить. Давайте о другом.

Девочки переглянулись. Кивнули друг другу.

— Так, где тут ты говоришь голая Лилька висела? — преувеличенно заинтересованно сказала Инна: — как не посмотреть если такое предлагают…

— В зале фотка висит. Сразу под фотографией команды. — откликается Яна: — сходи посмотри, а потом Лизка тебя еще в спальню проведет, вот где обалдеешь. А я пока яичницу сварганю. С салями и сыром. И помидорами. Вкусно и быстро.

— Кстати! — Инна повернулась к Лизе: — а ты чего в бега ударилась, аболиционистка? Что случилось? Ладно Ксюша… но ты?

— Ай. — морщится Лиза: — терпеть маму не могу. Она же Виктора Борисовича сдала, а сейчас такая «все ради твоего же блага, доченька!» и «это же ненормально, такая влюбленность в таком возрасте!». А между прочим Ромео и Джульетта еще младше меня были! Мне уже шестнадцать скоро будет!

— Нет повести печальнее на свете… — вздыхает Инна: — ты же знаешь как я к этому отношусь.

— И не такая уж у нас большая разница в возрасте!

— Знаешь… — задумчиво произносит Инна: — тебе надо его соблазнить!

— Чего⁈ — раздалось от плиты и на пол шлепнулось сырое яйцо. Яна повернулась и замерла — с ножом в одной руке: — Инна!

— Тиха! — поднимает руку девушка: — короче! Слушать сюда! Без паники. Вот сами смотрите — она его соблазнит и… разочаруется. Все, пошли дальше, живем. Боярыня наша такая — если чего получить не может, то гневаться изволит. Вот и запала на Виктора Борисовича, потому как до сих пор все получала что хотела. Куртку джинсовую хотела — папа купил. Магнитофон крутецкий, двухкассетник — тоже. И вообще. А тут — коса на камень. Так что все что ей нужно сделать — соблазнить. А потом — разочарование. Сама знаю. У меня в лагере так было… — Инна вздыхает: — ничего хорошего.

— А… а если ей понравится? — осторожно спрашивает Яна от плиты.

— Да что там может нравиться! — машет рукой Инна: — больно и неприятно. И вообще… чего люди в этом находят?

— Тааак. — говорит Лиза: — вечер перестает быть томным. Коломиец, колись, значит ты с этим старшеклассником не только целовалась? Что-то еще было?

— Инна? — Оксана подается вперед: — правда, что ли⁈ И ты молчала⁈

— Да и рассказывать особенно не о чем… — говорит Инна, обводит взглядом своих подруг, их горящие от любопытства глаза и вздыхает: — хорошо. Расскажу сейчас все… только вот напьюсь сперва хорошенько.

— Яна! У тебя на полу хомяк яйцо ест!

— Ах ты зараза!

Эпилог

Эпилог

Аэропорт города Колокамска, строго говоря, аэропортом действительно назывался лишь на схемах большого воздушного движения Советского Союза, а фактически представлял собой прямоугольное здание из желтого кирпича с облупившимися наличниками, архитектурным замыслом аккуратно разделенное на две части: «Вход» и «Выход». На крыше, немного накренившись набок, покоились огромные красные буквы «АЭРО», пятая — «П» — пала в борьбе с сибирским ветром ещё в начале восьмидесятых и лежала под забором, придавая всей композиции почти философскую недосказанность. За пределами здания с одной стороны лежала бетонная взлетная полоса, а с другой — бескрайнее поле, летом расцветающее незабудками и ромашками, а осенью желтеющее пожухлой травой. Посреди поля лежала обычная проселочная дорога.

Несмотря на то, что Колокамский Металлургический Комбинат являлся довольно важным и крупным объектом тяжелой промышленности страны, все его потребности в логистике закрывались железной дорогой. Комбинат, как градообразующий гигант — взял на себя и освещение улиц и городской транспорт и оборудование остановок, а также патрулирование улиц дружинниками. Вот только аэропорт города оставался на балансе Министерства Транспорта и Путей Сообщения, а потому ни город, ни Комбинат ничего не могли поделать с его состоянием. А у Министерства своих забот хватало, потому здание аэропорта годами оставалось в плачевном состоянии.

Однако сегодня тишина вокруг одинокого здания была нарушена событиями, которые, пожалуй, встретишь лишь раз в десятилетие и то если повезёт. С утра у входа столпились встречающие делегации каждая из которых считала себя абсолютно незаменимой в деле культурного наследия родного города.

У самого входа, прямо перед начишенными и сверкающими на солнце трубами бас-гелионов, валторном и тромбонов, маялся Соломон Рудольфович, первый заместитель директора Металлургического Комбината. Он то и дело бросал взгляд на часы, вытягивал шею, вглядываясь в синее, безоблачное небо, пожимал плечами и потирал руки. Сразу за ним стояла девушка в которой все, хоть раз заходившие в приемную большого начальника без труда опознали ту самую Леночку, секретаря Соломона Рудольфовича и, как шептались в узких кругах — серого кардинала Комбината. Её невозможно было представить без безупречно выглаженного светлого плаща и аккуратного тёмно-синего платка, повязанного чуть сбоку. Леночка излучала жёсткую, но вежливую собранность: она виртуозно отслеживала каждый жест начальства, взглядом мотивируя окружающих держаться прямо и не забывать о «важности момента».

Злые языки говорили, что Леночка на самом деле искусно совмещала две должности — секретаря по штату и «ночной кукушки», которая дневную завсегда перекукует — вне штата. По крайне мере должности ночной кукушки в штатном расписании Комбината конечно же не было. Впрочем, надо учесть, что эти злые языки как правило принадлежали утомленным дамам из бухгалтерии, которые и сами бы с удовольствием стали бы «ночными кукушками» вне штата, если бы Соломон Рудольфович обратил на них внимание. Что же думала сама Леночка по этому поводу — никто не знал, потому что Леночкой она была только для Соломона Рудольфовича, а для остальных оставалась Еленой Анатольевной, холодной и бесстрастной стервой.

За спиной Леночки, выстроившись в плотную шеренгу, переминались оркестранты сводного оркестра Дома Культуры Комбината. Большинство из них были облачены по случаю либо в свежевыглаженные белые рубахи и строгие чёрные костюмы. Медные трубы, с аккуратным блеском натёртые в последний момент носовыми платками, ловили солнечные отблески.

Музыканты выглядели не очень, щурились на солнце и явно тяготились необходимостью стоять так долго на свежем воздухе.

— Долго там еще? — сиплым голосом интересовался тромбон у одутловатого барабанщика с кустистыми бровями: — трубы горят! Нас же с подшефного выдернули… у нас концерт…

— Вам, Васенька, опохмелится бы. — сочувственно кивнул ему барабанщик и полез за пазуху, извлек оттуда плоскую фляжку: — вот, Васенька, но прошу заметить — с отдачей.

— Да не оскудеет рука дающего! — фляжка тотчас оказывается в руках тромбона и его кадык начинает ходить вверх-вниз на худой шее.

В центре шеренги возвышался дирижёр — худощавый, седой, с лицом всегда чуть трагическим и чёлкой, падающей набок. Он ревниво прижимал к себе папку с партитурой, а другой рукой энергично размахивал, призывая оркестрантов не растерять рабочий настрой.

— Телегин! Пришвин! К порядку! — стучал он дирижерской палочкой по услужливо подставленному пюпитру: — если кто в ноты опять не попадет — поставлю вопрос о соответствии на собрании! Думаете я не вижу кто после вчерашнего? Просил же потерпеть!

Рядом с ним стояла местная знаменитость — та самая Тамара Каренина, актриса, телеведущая и местная дива. Она стояла чуть в стороне и курила сигарету, пользуясь невероятно длинным мундштуком. С ней разговаривал оператор, поставивший камеру на штатив.

— … серьезно! — говорил он: — Тамара Викторовна, случайно получилось. Я ж случайно зашел. И рассказывать никому не хотел, Наташке только и рассказал, которая на звуке сидит.

— Ну подлец. — качала головой местная дива и телеведущая: — я к нему всем сердцем, а он эту шансонетку за кулисами… хоть бы постыдился. Кто такая вообще?

— Кругликова Вера Николавна, молодая актриса из провинции… недавно из института, она еще Соню Мармеладову играла в постановке Кривина.

— Ну подлец. Я ему это припомню. — сигарета падает под ноги и безжалостно давится каблуком.

С другой стороны от дороги стояла делегация городского молокозавода, во главе с Гектором Петровичем, который в свою очередь бросал обеспокоенные взгляды на часы и качал головой.

В рядах молокозаводской делегации царил особый, немного провинциальный, но искренний энтузиазм: в первых рядах — работницы в белых халатах и белых же фартуках, накрахмаленные бюсты гордо вздымались под пионами и гвоздиками. Вторая шеренга — пенсионеры-флагманы, бывшие доярки и мастера смены, каждый со своей медалькой «Ударник социалистического труда» как ее прозвали в народе — «Орденом Сутулого». Еще дальше — пятый молочный цех, совсем молоденькие девушки в миди-юбках, белых блузках с приколотыми к груди гвоздиками и в черных же туфельках. Юбки едва-едва достигали коленок, выставляя на всеобщее обозрение крепкие лодыжки тружениц молочного фронта.

Чуть сбоку, возле свежевыбеленного бетонного цветника, приткнулась группа школьников — младшие, ещё в красных галстуках, рассматривали чужие букеты, старшие — ноги стоящих впереди работниц гормолзавода, перебрасываясь оценками этих самых ног по шкале, выведенной советскими учеными Петькой Пить и Слоном. По всему выходило что самые высокие оценки были даны молодому коллективу пятого цеха, где трудились девушки из местного техникума.

В стороне от этой густой массовки стоял человек, явно чуждый общей эйфории — директор подшефного подсобного хозяйства молокозавода. В свое время Гектор Петрович озаботился тем, что уж больно много отходов получается от производства и принял решение организовать подсобное хозяйство, а именно — свиноферму, потому как «хорошей свинье все впрок!».

Гавриил Иванович накануне получил приказ сверху, который звучал безапелляционно: — «На встрече команды — быть всем, нарядными и без отговорок!»

Человек ответственный, бюрократически воспитанный, он и вывез, как сказано, «всех». То есть — и себя, и заведующую складом (с вёдрами молочной сыворотки), и даже… дюжину поросят породы «белая крупная», аккуратно уложенных в скрипучую телегу, запряжённую свежевымытым трактором «Беларусь».

Поросята, ошалев от смены обстановки, разглядывали провинциальный пейзаж своими мокрыми пятками, с тревогой похрюкивали на праздничную суету, периодически визжали, распространяли вокруг себя аромат свинарника, беззастенчиво гадили прямо в телегу и явно чувствовали себя лишними в этом параде социалистических достижений.

— Что, Иванович, с поросятами приехал? — не без ехидства спросила статная девушка с гвоздиками, технолог пятого цеха.

— Приказ же, — обречённо вздохнул директор. — «Всех на встречу!» Я вот и размышляю, на какой секции их поставить — к спортсменкам или к оркестру?

— Ну и дундук ты Иванович, — покачала головой девушка: — команду же встречаем. На черта им твои поросята?

— Дак а я откуда знаю? — разводит руками Гавриил Иванович: — сказано всех… я это еще не всех собрал, борова на хозяйстве оставил и свиноматок… и потом — это ж не просто поросята!

— Не просто поросята? — прищурилась его собеседница: — а кто еще? Они у тебя чего, в космос летали?

— Это же порода — белая крупная… ну йоркширская…

— Дундук ты Иванович…

— Летят! Летят! — раздается крик над толпой, и все задирают головы, встречая самолет взглядами. Тамара Каренина торопливо бросает очередной окурок «Герцеговины Флор» на землю и давит его каблуком, выдыхая дым через ноздри и забирая у оператора микрофон, поправляет на себе пиджак. Гектор Петрович и Соломон Рудольфович — переглядываются. Школьники галдят, в оркестре кто-то выдувает звонкую ноту «фа».

Самолёт, тяжело жужжа винтами, медленно снижался над полем с выпущенными закрылками, задрав нос вверх. Вот уже колёса коснулись бетонной полосы, раздался короткий взвизг тормозов, кто-то в толпе ахнул, а самолет — покатился по взлетно-посадочной полосе.

Толпа встречающих мгновенно заметно оживилась. Кто-то затёрся у самой сетки-рабицы, протянув шею как журавль, взрослые и дети повскакали на цыпочки — каждый высматривал что-то впереди, хотя пока и рассматривать-то нечего было.

* * *

— Смотри-ка! Нас с оркестром встречают! — вытянула шею Алена Маслова выглядывая в иллюминатор и толкнула локтем свою соседку: — Анька! Всю дорогу спала!

— У меня акклиматизация всегда плохо проходит, Маслова, отстань. — буркнула Ай-Кыс Чамдар, которую для удобства все называли просто Аней, но темную маску для сна с лица стянула и тоже шею вытянула, разглядывая делегацию встречающих в иллюминатор: — с ума сойти сколько народу. Уезжали так почти никого не было.

— Ну ты сравнила. Уезжали мы — никто и звать никак, а приехали как победительницы! Со щитом! И на щит приколотили голову Каримовой! — подбоченилась Алена: — или как там у Пушкина — прибили свой щит к вратам Царьграда!

— Вот если Гульнара Каримова тебя бы слышала — голову бы открутила. — хмыкает Аня.

— А я чего? Так-то она нормальная девка, только злая как наша Железяка…

— Виктор Борисович! А Маслова обзывается! Опять!

— О, господи, они опять…

— Наш самолет совершил посадку в аэропорту города Колокамск. Было приятно лететь с вами, девчата, постарайтесь ничего не забыть и поздравляю с победой!

— Спасибо! А вы классно летаете!

— А кто нас встречает? О, и правда оркестр!

— Два оркестра. Лилька, давай завтра у тебя соберемся? Все вместе?

— Давайте! Отметим победу! Ура!

— Я к Лильке больше не ногой. У меня травматические воспоминания.

— Так! Потише, пожалуйста, девчата. Ничего не планируем, завтра нам руководство банкет заказало в «Плакучей Иве». Торжественная часть, выступление пионеров, развернутые знамена и посвящение нашей победы текущему съезду ЦК КПСС. Все как положено.

— Виктор Борисович! Не хочу торжественную часть! Там же скуууучно! Давайте лучше все ко мне! Мне папа дом снял в городе, там два этажа!

— Железнова — мажорка, в «Дворянском Гнезде» живет со своим гаремом. Мальчиков жалко.

— Виктор Борисович! А Маслова обзывается! Опять!

— Алена, в самом деле оставь ты ее в покое уже. Сама знаешь какой у нее характер, вот выхватишь от малолетки, потом не прибегай жаловаться «Наташка, а она меня ударила!».

— Эй, это чья сумка? Кто забыл?

— Валька! Ты чего такая здоровенная, мимо тебя не протолкнуться!

— Я чего-то кушать хочу как из пулемета… есть у кого что пожевать? Давайте в нашу столовку зайдем сразу же?

— Аринка! Твой кроссовок вот! Под кресло закатился!

— Маслова! Аленка! А что за травматические воспоминания у тебя от квартиры Лильки?

— А, ты ж новенькая, не знаешь… короче еще до всего этого объединения команд Лилька играла за «сырников», а…

— «Красные Соколы!» В области стабильно призовые места занимали. Шестьдесят два с половиной процента победный рейтинг! Никакие не «сырники». Считаю это название дискриминационным и даже оскорбительным.

— Да, да, да. Сгоняй за газировкой, Синицына. Так вот, Лилька, я, Машка Волокитина и Айгуля Салчакова… ах, да и Виктор Борисович твой любимый — в парке встретились. Еще Маринка была. Маринка!

— Чего?

— Помнишь встречу в парке? Когда Машка монтажникам прикурить дала?

— Еще бы! Потом все в милицию загремели, хорошо хоть милиционер попался нормальный… а то бы заперли в обезьянник до утра…

— Да хватит уже языками трепать, собирайтесь, курицы!

— Маркова, думаешь, что ты такая модная, раз помощник тренера? Лилька!

— А?

— Помнишь, как мы у тебя на квартире зависали?

— Ага. Было весело. Правда Машка тогда на меня обиделась, но потом мы помирились.

— Кстати, Лиль, а у тебя помада еще осталась? Ланком?

— Дома посмотрю. Должна быть…

* * *

Когда девушки с сумками через плечо вышли из здания аэропорта — им навстречу дружно грянула музыка. Два оркестра пытались сыграть в унисон, получалось не очень, оркестр Дома Культуры Комбината явно обладал более выдающимися физическими данными и переигрывал оркестр нанятый гормолзаводом.

Гектор Петрович только сплюнул и в затылке почесал. Конечно, у Комбината собственный оркестр, а они наняли городской, который из оперного театра, на «халтуру» они обычно по похоронам и свадьбам играли… чего ожидать?

— Добро пожаловать домой! — грянул голос Соломона Рудольфовича: — вы привезли нам победу! И в этот светлый день…

Рядом с заместителем директора Комбината уже вырос оператор с камерой и Тамара Каренина с микрофоном, выставленным в руке как оружие. Где-то отчаянно завизжали поросята йоркширской породы.

— Беспокоюсь я чего-то — сдвинула брови Лиля Бергштейн: — как там мой хомяк…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тренировочный День 10

Content

Тренировочный День 10

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Nota bene