Диас Валеев

СТУК РЕЗЦА ПО КАМНЮ

РАССКАЗЫ

РАДИ ТЕБЯ

Мелькали знакомые и полузнакомые лица. Он кланялся, пожимал чьи-то руки. Лились слова, кто-то нашептывал ему свое восхищение. Он слушал вполуха. Еще раз обошел выставку. Потом, присев в стороне на диванчик, еще раз бросил внимательный, испытующий взгляд. Поденщина. Отчет. Клочки действительности, выписанные с разной степенью простодушия и хитрости. Искусство, его тайна там, где встречаются миры. Мир, который вне, и мир, что внутри. Их не было. Вместо двух Вселенных — протокол того, что ушло, что есть только сегодня и то где-то сверху, близко и чего не будет уже завтра. Никогда. Сделано ли что-то для красоты, чтобы иметь право говорить о ней? Быть ее послом?

С враждой смотрел он на холст, висевший на центральной стене. Труд рук, не души, озаренной высшим началом. Бедность духа и глаза. И он вдруг почти физически ощутил боль своего собственного отсутствия в мире. Не потому ли и ушла она? Жить с человеком, которого нет? Какой-то переворот совершался. Сердце ударилось о свою бедность, а ударившись, билось и билось. Заболевал ли он или, наоборот, исцеленный видел то, чего долго перед этим не видел, не хотел видеть, будучи больным?

А кто-то, такой же отсутствующий еще больше, еще безнадежней, все нашептывал свое восхищение:

— Я буду писать о вашей работе... Лучший холст на выставке!

Он засмеялся.

Он часто смеялся, когда ему бывало тошно. И сейчас смех тоже зажил на лице мгновенным поселенцем, но зажил, как гримаса.

— Велика честь!

Морщась, махнув рукой, он спешил уже к выходу...

Дома было пусто, тихо. Старшая сестра — она всю жизнь с ним — сидела у телевизора, вязала.

— Ты был у нее?

— Нет, сестра, нет.

У изголовья тахты, прямо на обоях — портрет женщины, писанный маслом. Прядь белых волос на лбу. Глаза. Смеющийся рот. Все рваными резкими мазками.

— Нет, — повторил он. — Нет.

Мастерская примыкала к квартире. Ударом кулака он распахнул дверь.

Мольберт. Холсты, завешанные черным сатином. Льняное масло. На полу разрезанный ножом этюд и палитра. Так, реквизит. Для соответствующей композиции, демонстрирующей неустанный творческий поиск. Под ногами что-то хрустнуло. Он нагнулся. Это была его кисть. Он глядел вокруг с недоумением. Не мог отчетливо вспомнить, сколько времени уже не прикасался к краскам. Дня два-три? А может быть, месяц?

Лицо женщины и прядь белых волос, сброшенная на лоб, ее глаза — все представало нереально, смутно, становилось каким-то навязчивым видением. Он не мог забыть вчерашней ночи, ее голоса, ее лица.

— Ты обвешан регалиями, званиями, должностями, но ты перестал быть художником. Лучше умереть, чем перестать быть! И боже ты мой, как ты завистлив!

— Мне некому завидовать!

— Нет, всегда есть люди, которые работают. И ты завидуешь им, потому что знаешь, что сам ничего уже не напишешь, что весь в прошлом. Ты разменял свой талант!

— Ради тебя!..

— Ради меня?

Она была жестока тогда.

Она рубила наотмашь...

Она была его товарищ по работе, друг, неназванная жена. И больше, чем друг. Больше, чем жена.

Он говорил ей что-то. Он убеждал ее, взывал к ней...

На холсте, натянутом на подрамник, был прорисован умброй групповой портрет. Обыкновеннейшие, заурядные лица. Всего лишь этюд, набросок... Да, потом, может быть, будут говорить, да и наверняка будут — о его неизменной верности традициям. О необыкновенной материальности, пластической конкретности и живописном многообразии реального мира, отраженного им. О монументальности композиции и масштабности мышления. О точно найденном ритмическом строе!.. Но кто будет говорить?

Ему вспомнилось вдруг, как когда-то он занимался производством одних и тех же копий-двойников. Как он радовался тогда, выбив этот заказ!.. Как праздновал победу и позднее, когда срывал солидный куш!.. Все это было давно. Так давно, что казалось, что и не было. Но было, было!..

Он размешал машинально краски и, усмехаясь, привычными резкими ударами кисти обработал одно из лиц на первом плане холста. Лицо обрюзгло, стало жестче, стало похожим на его собственное. Таким он будет в старости. Он широко выписал лоб и скулу, затем, словно тоже играя, небрежно и свободно стал писать рядом с собой, старым, себя, молодого...

Уже несколько лет он не предпринимал ничего серьезного. Страх таился где-то внутри, сковывал волю. Дрогнув, рука невольно шла в проторенном ритме движений. Он чувствовал, что его кистью водит уже не рука художника, а рука ремесленника. Пусть и блистательного, в высшей степени профессионального. Часто он боялся писать. Боялся до конца убедиться в бессилии, в своей собственной немочи. Но, встречаясь со знакомыми в Союзе художников, расплескивая на пол коньяк на каком-нибудь официальном банкете или на чьем-нибудь дне рождения, он по-прежнему многоречиво и с тонким видом говорил о том, что работает над очередной картиной, плел вокруг нее кружева, скупо и вскользь отзывался о работах других, — все это в дымном угаре, в интимном окружении, когда пьяна тщеславием душа, когда она все настойчивей просит хвалы и ласки, а правда все чаще, все больнее стучится в сердце.

— А был ли мальчик? — глухо сказал он. — Может, мальчика и не было? Не было...

Нет, он был. В простенке, у окна, висела старая картина. Он завидовал тому, кто писал ее. Завидовал его свободе, безденежью, его мощи. И, завидуя, боялся обычно смотреть на старый холст. Там была его молодость, там с необычайной силой блистал и пел его талант.

Но теперь он подошел к картине ближе и долго, не отрываясь, смотрел на нее.

Потом взял в руки нож.

— Нет, я не умер еще как художник. И я не нищий, чтобы дрожать над этим холстом как единственным своим достоянием! Я не мертв еще, я — жив!

Снова зажила на губах мгновенным поселенцем улыбка. Улыбка, похожая на гримасу. С этой гримасой на лице он бросил руку с ножом вперед и вверх. Лезвие вспороло холст по диагонали. Потом человек отшвырнул и холст, и нож на пол. По лицу его блуждала уже другая улыбка.

— Все в прошлом? Я докажу, — шептали его губы. — Я докажу, что сильнее себя, вчерашнего! Сильнее себя, молодого! Ты права, лучше умереть, чем перестать быть художником...

Всю ночь он писал. Но не хватило ночи, и он писал днем. Но не хватило и дня. Время перестало существовать для него, дни сливались с ночами, явь переходила в сон, а сон в явь, а он все продолжал работу.

Он оброс, осунулся, почти совсем перестал показываться на людях. Никого не пускал он и к себе в мастерскую.

— Слава, деньги, успех — какая все это чепуха! Человек делается мельче, а ему нужно быть большим... Меньше эгоизма, тогда маленькое «я» превратится в огромное «мы». Она права: каждый из нас рожден, чтобы делать человеческие дела, и надо успеть реализовать в себе человека. Главное, дать ему выход в себе. Человек бесконечен, если ощутит себя свободным...

Знакомые, приятели, друзья при случайных встречах не узнавали его. Он отказывался от участия в выставках и выгоднейших заказов, он отошел от всех дел, в которых прежде был первым лицом, он почти не появлялся в Союзе художников, где его слово раньше было часто законом. Он добровольно сложил с себя всю власть, которой годами добивался прежде. И странные непонятные речи иногда срывались с его уст. Он походил порой на сумасшедшего, и такая слава постепенно утвердилась за ним в художнических кругах. Постепенно его перестали воспринимать всерьез. Стали говорить о нем как о художнике и человеке в прошлом времени. Стали забывать. Тем более, что никто и не знал, что делает он, находясь сутками за запертыми дверями своей мастерской, — никакого выхода во внешний мир его жизнь не имела...

Прошло три года.

Однажды утром сестра нашла его в мастерской мертвым. Врачи констатировали, что художник умер от нервного и физического истощения. Десятки новых законченных и полузаконченных холстов, написанных удивительно свежо и свободно, загромождали огромное пространство мастерской. Необыкновенная виртуозность исполнения, абсолютная рука, легкость и непринужденность каждого мазка кисти отличали работы. Отражая свое время, они несли еще в себе и какой-то извечно присущий человеку порыв преодолеть невозможное. Были среди этих холстов и портреты любимой им женщины. Его женщины.

Она пришла в его мастерскую. Она рассматривала его картины. Она узнавала и не узнавала в портретах себя — узнавала и не узнавала его... Живопись, очищенная от всего мелочного и будничного, дарила душе урок какого-то небывалого равновесия. Она словно источала свет...

ВСЕ ВЫШЕ, ВЫШЕ...

Памяти брата

Агеев лежал, не двигаясь, смотрел на дочь и улыбался. Из мокрых, затекших окон палаты тускло шел свет, незаметно чернело в комнате, и только смятая постель и худые руки казались неестественно белыми.

— Солнышко раскололось. И начали его раздавать. А оно как мед и жгет сильно. Жгет! — повторяла радостно дочь. — Такой сон!

Мужчина, который лежал у окна, вдруг застонал. Девочка испуганно вздрогнула.

— Морфия, — обессиленно хрипел он, тускло смотря на нее. — Морфия... Сестра...

Она схватилась за руку отца, но пальцы его были ледяные, и ей стало холодно.

— Ему больно, пап, да?

— Ты не смотри, не надо.

— А тебе... больно?

Он глядел на нее, и теплая грусть обняла душу. Прекрасна была жизнь, прекрасна своими мелочами — вкусом хлеба или свежего молока на губах, коркой светлого хрустящего льда на закраинах луж, когда выходишь из дома ранним осенним утром, да мало ли чем была она хороша!

— Нет, мне не больно, — отозвался Агеев.

Ему действительно не было сейчас больно.

Уже ночь...

Вот тогда-то и раздался в дальней вышине тонкий и протяжный крик. А потом опять упала тишина, снова этот едва слышный стеклянный скрип донесся до него. Кто это, журавли, гуси летят? И не боятся города, огней... Как же они не боятся! И вдруг что-то стиснуло сердце, перехватило горло.

— Ведь летят! Опять летят!

Вспомнились радостные, бесконечные дни, когда бродишь с ружьишком по озерам, лугам, глухим и сумрачным борам, и ничего тебе больше не надо в жизни, оставь только навсегда в глазах этот простор, эти великие минуты, когда сторожишь рассвет в каком-нибудь шалашике у болота, когда, раздевшись донага, лезешь в ледяную прозрачную воду за подстреленным чирком, раздвигая руками крепкие, гибкие стебли кувшинок, и таишь, давишь в себе крик, готовый вырваться от восторга и холода... Тянет из лощины предрассветным ветром. Над сырыми низинами расплылся по самой земле туман, трава поседела от обильной росы, еще немного — и она покраснеет, нальется ранним светом солнца. И птицы уже будят новый день. Забываешь тогда о ружье, охваченный пробуждением утра, чувствуешь себя такой же вот птахой, что глядит на тебя сейчас с ветки бусинками глаз.

Ему вдруг припомнилась первая охота, на которую ходил вместе со старшим братом. Светлое, чистенькое озерко лежало неподалеку от деревни, куда они приехали. Таких заросших камышами озер было немало рассеяно там по низине, они сияли на солнце, как окна. Как хорошо было тогда дышать и слушать проснувшуюся землю, пить росу с травы! Брат вдруг пригнулся, стал налаживать свое ружье, в глазах уже блестел азарт, и руки горели. И тут он тоже увидел среди кувшинок чирка.

— Дай я, дай! — жалостно просил он. — Ведь ты уже, а я первый раз, дай!..

Брат с неохотой отпустил ружье. С бьющимся сердцем он подполз к густому мокрому кусту, зарылся в высокую траву, стал старательно прицеливаться, но не смог, отложил ружье в сторону...

— Летят ведь! Летят, милые! — шептал он теперь, лихорадочно и радостно шаря глазами по темному потолку и снова пытаясь услышать далекий тоненький живой крик, по которому так томилась душа...

Город спал и работал. Город был там — в реве машин, в простреленной огнями путанице улиц, в светящихся сотах домов.

Агеев прикрыл бессонные глаза, повернул голову к стене. Сегодня всю ночь он во сне бродил по мостовым. Ясно и чисто помнилась улица, где прошло детство. Узкие темные дома, дровяные склады. И грязь. Разлившееся половодье грязи солнечной апрельской весной. Бумажные кораблики, плывущие по огромным лужам. Невдалеке гремел, полыхал огнями вокзал. И улица пахла вокзалом, пахла угольной гарью и стоном паровозных гудков... Его дом ветвился буквой «Г». До революции в нем была ночлежка. «Ночлежный дом Гардина и К°» — на фронтоне, на красном, потемневшем от пыли кирпиче полустертой, еле проглядывающей надписью...

Он сжал скулы, слабой рукой отер с холодного лба пот. Он задыхался от бездействия, от неподвижности и одиночества, в которое внезапно был брошен. Только теперь, здесь, на больничной койке, понял он вдруг цену каждому прожитому мгновению, каким бы незначительным и мелким оно ни казалось раньше. Он открыл глаза, повернулся снова лицом к темному окну. Воспоминания будили душу. В них были люди. В них была его жизнь. И во всем этом заключался какой-то смысл, какая-то великая необходимость.

Отчетливо рисовалась ему в памяти и та улица, которую увидел он, вернувшись домой с войны. Сухая ветреная зима. Канун Нового года. Тогда он только что демобилизовался и приехал из Германии. После долгих дней чужбины — свое, близкое! Летел снег. Дома тянулись темные, немые. Было тихо. В пустых провалах окон слезилось размытое снегом небо. Низенького дома у перекрестка, где жил до войны, где осталась мать, не было. Были развалины. На них, посасывая из бутылки какое-то винцо, не вытирая слез, бегущих по лицу, он и скоротал ту свою первую послевоенную ночь...

И все-таки то была жизнь. Хорошая ли, плохая, но жизнь, только теперь в дальнем, последнем конце своем обнажившая вечную душу. Что-то иное великое приоткрывало свои врата. Но по привычке человека дела, по привычке, выработанной годами, он отступал поспешно, уходил мыслью в мир конкретный, более знакомый, испробованный на ощупь...

И ушла, накренилась круто земля, ветер коснулся опаленного солнцем лица, провел по нему прохладной ладонью, сбросил на лоб волосы. И захолодело сердце, остановилось вдруг на мгновенье. Все выше, выше, и вот уже видно узкую полоску реки там, за низеньким косогором, она блестит нестерпимо под солнцем, а вот и луга уже, как зеленые зарницы, вспыхивают в глазах каким-то необыкновенным ощущением простора и воли. И кажется уже, что ты здесь и там, что ты всюду, так широк внезапно явившийся мир. И так непривычен. Все словно сдвинуто со своих граней, все до боли остро... А ветер бьет уже по лицу, и в глазах качается небо. Звонко шумит листва тополей. И приходит словно второе зрение. Не тогда ли пришло ощущение, что черта горизонта не неподвижна?

— Ну смотри же, смотри! — кричал он.

А она смеялась. Маленькое, светлое в веснушках лицо ее раскраснелось, короткие косички с розовыми лентами трепыхались на ветру, тонкие рыжие от солнца руки, которыми она вцепилась в канат, были сжаты так, что побелели суставы на пальцах, и глазенки сияли восторгом и страхом.

— Ну давай же! Выше, выше! — испуганно и радостно молила она. Выше!

Минули годы, но в памяти все еще звенел тот давний голосок: «Выше! Вы‑ше!..» В нелегкие минуты, какие случались иногда в жизни, он, как эхо, будил уставшую было душу. «Выше‑е!..» — слышал он тогда чей-то далекий голос. И это был, видимо, голос детства. Голос земли, которую он увидел когда-то большой, явившей для него в себе откровение неведомого раньше мира.

А в минувшую весну все вновь повторилось. Он задумался о чем-то своем и вдруг услышал:

— Ну выше же, выше! Выше‑е!

Он стоял с женой у детской площадки в парке. И вдруг этот детский пронзительный голосок... И снова он увидел светлое, конопатое, раскрасневшееся личико — то была его дочь, снова увидел глаза маленького человека, сиявшие восторгом и страхом от соприкосновения с миром, вдруг дохнувшим на него своим легким простором...

В палате стало еще темней. Открылась дверь, и женщина с худым властным лицом зажгла свет.

— Ну? Как себя чувствуем?

Женщина подошла, села на стул возле его кровати.

— Видите ли, — растерянно начал Агеев, — я хочу знать, много ли мне еще осталось... Вы извините меня, — говорил он, — вам это неприятно, но мне как-то... понимаете?.. хочется знать. Вы простите, что я хочу знать...

— Мы вас скоро выписываем. Дело явно идет на поправку.

Он почувствовал в голосе неправду, сказал:

— Выписываете, потому что уже не в силах ничего сделать. Понимаю. Но, может быть, лучше, чтобы я остался пока здесь? Если это возможно, конечно. И сильно не обременит вас... Я не хочу, чтобы... это происходило дома, где дети.

Женщина не ответила. Она знала, что люди все же слабы и порой сами хотят слышать ложь. Она знала, что в нем нет страха, но все равно не имела права ничего говорить. И не могла лгать, глядя в эти ясные спокойные глаза.

— Понимаете, младшая дочь у меня совсем еще маленькая, — медленно и отчетливо объяснял Агеев, — И я вот думаю, может быть, ей лучше не видеть меня больше? Не приходить сюда?

— Вы попробуйте заснуть, — вставая, сказала женщина. — Попробуйте... заснуть. Все будет хорошо.

На улице, в дождливой темени, сияли огни. На землю упала ночь, и каждый встречал ее по-своему. Он подумал снова о дочери. Она, наверное, сейчас уже витала в легких прозрачных снах. Дай-то бог, чтобы всегда ее сны были прозрачными и легкими...

Стены. Белые стены — чертой, пределом жизни. Мир, сузившийся необыкновенно, остановившийся на мысли, на воспоминании, на воспоминаниях ощущений...

Нашарив папиросы, он с трудом закурил. Пальцы мелко тряслись, будто скатывали пилюлю. Дни, как дни обыкновенной житейской суеты. И лицом к лицу с собой...

Теперь он словно заново проходил по своей жизни — не участником, наблюдателем — там, раньше, некогда было думать, обступали дела, заботы, он совсем не знал себя. Сейчас же словно открылась огромная жизнь духа, словно расцвела спящая до того душа. Он был всегда человеком дела. Действенности, собственно, требовала всегда та жизнь, которой он жил, и он следовал ее велению без ропота, ибо все в ней являлось к нему в лице самой обычной необходимости. Но теперь все это было далеко позади, и в нем проснулось какое-то расточительное воображение. Он понимал, что это жизнь спасает в нем саму себя. И он подумал, что, быть может, никогда не принадлежал сам себе и что его воля была всегда ее волей.

Где-то в памяти оставалась и девочка в синем свитере с раскрасневшимся от бега лицом. Девочка с оранжевыми варежками... Припоминался сосновый бор у Кадышева под Казанью. В городе мартовская слякоть, почерневшие сугробы снега, черные колдобины ям на дорогах, заполненные водой. Облезлые после зимы заборы, и какое-то узкое тусклое небо, взятое в плен громадами зданий... Там же была тишина. Белый чистый снег. И сосны, старые рыжекорые сосны под голубым небом. Хватать губами воздух и пить его, или припасть щекой к теплой шершавой коре и слушать, как дерево дышит, как тянется к мартовскому солнцу. Он смотрел тогда на разрумяненное лицо с чуть припухшими губами, на густые пряди русых волос, выбивающиеся из-под белой шапки. Она покусывала пересохшие губы, теребила оранжевые варежки. И казалась совсем маленькой рядом с сосной.

— Слушай, варежки у тебя, как четки. Видела старух, которые молятся с четками? Ты тоже варежки так перебираешь.

— А я молюсь. Я молю, чтобы мы вместе были всегда, — сказала она.

Потом эта девочка — все та же девочка детства — стала его женой и матерью его детей. Он любил ее. Он привык видеть ее всегда занятой, всегда что-то делающей. И еще думал он, что совершенно не заметил, как она превратилась из восторженной и дикой девчонки в такую вот хозяйственную, сметливую и ровную характером женщину, заботы и доброты сердца которой хватало на все. Как она жила все эти годы, как живет теперь, довольна ли своей жизнью с ним, счастлива ли?..

Несколько месяцев назад в своей старой военной планшетке он обнаружил два билета в оперный театр — на «Шурале». В конце войны планшет пробило осколком. Два голубеньких рваных билета на 11 августа сорок четвертого года лежали у него на ладони.

Летом сорок четвертого года он лежал в казанском госпитале, потом, когда стал немного ходить, его, тогда еще молоденького капитана, направили лектором на курсы медсестер... День тот был высок и полон августовского зноя. Сухая земля. Трилистники земляники. И рядом женщина — большой рот, морщинки у глаз, рыжие белесые веки, черты лица с первого взгляда казались грубыми, но потом в них появилась какая-то неуловимая прелесть. Она кусала травинку. И когда он спрашивал что-то, только усмехалась, не всегда отвечая. Он лежал вниз животом и смотрел на низкую траву, листья. И смотрел на черного муравья, копошившегося в прошлогодних иголках. Он ничего не знал о жизни муравья. И не знал, любил ли он эту женщину, привязана ли к нему она. Лес, щелкая, свистел голосами птиц. Он смотрел на цветок — это была тонкая метелка, выбросившая незаметные беленькие лепестки. И о жизни цветка он ничего не знал...

— Ты любил ее? — спросила жена, беря в руки ветхие билеты. — Почему ты хранил их столько лет?

— Мы знали друг друга мало, — отвечал Агеев. — Билеты на одиннадцатое августа. Десятого августа я ее проводил на фронт. Через месяц ее убили.

— Ты никогда не говорил мне об этом. Я... просто так говорю... Я не упрекаю, — добавила жена с грустной улыбкой.

И не тогда, в тот миг, а только теперь он подумал, что, собственно, не до конца знал он и женщину, с которой бок о бок прожил всю свою жизнь. Что было с нею все эти годы? Что таит эта горестная морщинка у рта?

В размеренности дней, когда все обязанность, — место лишь простому действию. И он, Агеев, все свои дни тоже полностью подчинял общим законам. Но теперь, выпав из прежнего круговорота, он смотрел на все откуда-то издалека... Гораздо важнее теперь были воспоминания прекрасного — в них как бы прояснялась суть мира... Узкая полоса реки за низеньким косогором, луга, как зеленые зарницы, вспыхивающие в глазах ощущеньем простора и счастья... Важнее было и то, что казалось прежде совсем не существенным. Метелка белого незаметного цветка, о жизни которого он ничего не знал. Голоса птиц, языка которых он не понимал... Но что так и не открылось ему в этом мире? Узнал ли он главное? Понял ли самое главное?

Светало. Утро осторожно входило в палату. Город просыпался. В доме напротив все чаще вспыхивали окна. Скоро прозвенит, прогрохочет первый трамвай. Потом косяком повалят по автостраде машины. Пульс города станет частым, нервным. И мир будет так же полон всем, как всегда...

«Улицы... — подумал он. — Теперь осталась только одна, последняя. Это даже не улица. Улица — это работа, это свое дело, это бег времени, это свет солнца и свет радости на родном лице. Здесь же идти одному...»

Он устало прикрыл глаза. Долго лежал неподвижно. Потом складка прорезала лицо — полоснуло болью.

Надо было учиться жить последним. И он дорожил каждой каплей жизни, как бы мала она ни была... Какой смысл? Зачем все это? О, как хорошо, что это все было! Было!

— Почему ты не попробуешь виноград? Он вкусный. Это ведь дамские пальчики, — с тяжелой одышкой, торопливо говорила жена. — Сходила перед работой на базар, и деньги как сдуло... Мы еще Соне туфли вчера купили. Она так радовалась, видел бы ты... Может, тебе воды подать? Или лучше винограда? Поешь, попробуй...

— Спасибо... Ничего, я потом, — отвечал Агеев. — Мне трудно глотать.

Прозрачный в своей худобе, с огромными впадинами глаз, он смотрел на жену, улыбался, успокаивая ее. Ему хотелось сказать ей что-то важное, хотелось говорить о том, что открылось в эти дни. И в то же время он чувствовал, что заговорил бы на чужом для нее языке и еще больше напугал бы ее. Да и невозможно было высказать то, что слышала душа. Этому не было слова. Что слова? Их содержанием вовсе не служила подлинная жизнь. И Агеев чувствовал себя беспомощным, страдальческая немота светилась в его глазах...

— Я хочу тебе сказать, — говорил он, с трудом двигая пересохшими и уже какими-то чужими, каменеющими губами. — Я был счастлив с тобой. Я не понимал раньше. Я был счастлив. Я хочу, чтобы ты это знала... Знала...

ПИСЬМА ИЗ XIX ВЕКА

В тот день я написал ей первое письмо.

«Милостивая государыня! Давно я желаю сказать Вам, как страстно люблю Вас, но из боязни получить отрицательный ответ, я до сих пор медлил со своим изъяснением. Да, я люблю Вас и единственное мое желание сделаться достойным сложить у ног Ваших мою почтительную привязанность...»

Ее лицо с русой прядкой волос на лбу, с прекрасными лучистыми глазами. Ее полуоткрытые губы, словно она хотела что-то сказать или выдохнуть испуг, страх, радость и не могла сказать, не могла выдохнуть...

А, может, я в ту минуту уже действительно любил ее?

Впервые я увидел ее в теплый майский день в троллейбусе. Она была уже в летнем платьице — зеленые елочки, желтый фон — и с голыми гибкими руками. Она ехала куда-то с подружкой, длинной и неуклюжей девчонкой, и чему-то счастливо смеялась, и что-то шептала ей на ухо. Выражение лица ее постоянно менялось, лучистые глаза сияли. И вся эта непроизвольная игра движений лица, глаз, всего ее гибкого тела, которому, видно, не сиделось на месте и которое куда-то рвалось и тянулось, была так хороша, и так хорошо было слышать ее теплый, взволнованный какими-то детскими пустяками счастливый голос, что я сошел тогда вслед за ней с троллейбуса и незаметно проводил до дома. Номер ее квартиры я узнал, поднявшись вслед за ней по лестнице, имя услышал еще в троллейбусе, фамилия же была выведена на табличке, висевшей у входа в подъезд.

У меня дома валялся письмовник-самоучитель за 1909 год, который я купил как-то у одного букиниста. Образцы различного рода прошений, деловые письма по поводу наследства, письмо к даме, потерявшей мужа, и письмо любящего сына к отцу и т. д., и т. д. и, конечно, около десятка вариантов письменных признаний в любви.

Я раздобыл пожелтевшую от старости мелованную бумагу, сделал гусиное перо, купил в магазине флакончик туши. Письма, естественно, получались изысканно классические и страстные, хотя страсть была, разумеется, в рамках приличия и даже с оттенком строгой и добродетельной печали. Многочисленные «яти», пожелтевшая старая бумага, лирическая взволнованность странного письма — я не слепо копировал Письмовник, а брал оттуда лишь стиль и некоторые, особо понравившиеся выражения, — должны были говорить, что письма писаны из девятнадцатого века. О том же свидетельствовали и самые лучшие розы, которые я находил в городских садах в ночь на пятницу. Изысканные письма и прекрасный букет красных роз по пятницам раз в неделю в точно, до минуты, определенное время приносил в ее дом соседский мальчишка, которому я строго-настрого запретил говорить обо мне, как бы его ни выпытывали и ни просили.

Это была прекрасная игра!

Веселой игрой показались письма сначала и ей. Но лето шло, давно отцвели розы, а каждую пятницу утром в восемь часов в дверь стучались и молча протягивали письмо в пакете, заделанном сургучом, и букет свежих, кажется, только что срезанных цветов.

Иногда, не выдержав ожидания, стремясь понять и узнать причину всего этого, она спускалась на улицу, ждала посланца там, но выследить его ей никогда не удавалось. Она боялась уходить в это время из дома. Боялась уехать на каникулы из города. Письма и цветы все равно бы приходили. О них бы узнали соседи, отец, с которым она жила, весь дом...

Свадьба была тоже в пятницу... Какой славный тогда получился букет цветов, и сколько радости было на лице!..

Передо мной на письменном столе лежит старый письмовник.

На дворе вновь поздний май, солнце.

«Снова цветут розы», — говорю я себе. Потом достаю лист пожелтевшей бумаги, открываю флакончик с тушью и пишу письмо. «Милостивая государыня!..» — каллиграфически вывожу я пером, но дальше перо не идет.

Я встаю из-за стола и зачем-то останавливаюсь перед зеркалом. С каждой весной человек, смотрящий на меня из этого зеркала, все меньше нравится мне. Он становится для меня все более незнакомым, но я еще узнаю его. «Опять цветут розы. Прекрасная игра, — говорю я этому человеку. — И эта игра, оказывается, не кончается». Губы человека тоже что-то шепчут в ответ, но у меня уже нет времени общаться с ним. «Все дело в том, что не все проходит. Кое-что и вечно», — говорю я ему и выхожу из дома.

Сначала я иду на рынок. Кое-кто из женщин, продающих цветы, меня знает, и мой букет роз уже стоит в маленьком ведерке с водой. Потом я долго еду на трамвае. На окраине города, где начинается большая роща, я выхожу. Весна здесь чувствуется еще сильнее. Деревья уже выбросили крупные листы и как-то особенно полны жизни. Я миную ограду. И все более тороплюсь.

Я знаю, меня ждут...

ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНАРЬ

Этот рассказ, несколько странный по форме, написан мною более двадцати пяти лет назад. Это было время, когда еще проводились испытания ядерного оружия в атмосфере. Рассказ издателям тех лет показался мрачным и, отвергнутый, много лет пролежал в моем архиве...

Один ковыль и огромное пустое небо. Земля, ссохшаяся от солнца, белесая, будто старая облезлая шкура с пролысинами солонцов. И двое, две точки в степи.

Иногда люди останавливались, описывая выходы пород. Скоро уже возвращаться в лагерь. Стрелка радиометра вдруг заплясала, метнулась за шкалу. Второй диапазон. То же самое — треск, шорох и свист разрядов. В наушниках клокотала буря.

— Слушай, какая-то аномалия!

— Подожди. Проверь, — сдавшим, внезапно охрипшим голосом сказал другой.

Делали новые замеры, и опять зудел счетчик и скакала стрелка. А под ногами — лишь седые метелки кипчака да гроздья свежего овечьего помета. Они стояли на солонце.

— Неужели нам повезло?

На следующий день здесь били шурфы, вели канавы, но с каждым пройденным метром радиоактивность падала. В коренных породах в наушниках слышались уже только тихие, редкие щелчки.

— Черт знает что!.. Ничего не поймешь.

Размеры аномалии, ее направление, ее тяготение к геологическим структурам — все было неясным. Гамма-активность пород резко исчезала с глубиной, и никто не мог этого объяснить. Снова включали радиометр. И опять раздавалось частое щелканье счетчика, трепетно и нервно плясала стрелка. А вокруг — пустое, выжженное солнцем небо, груды выброшенной с забоя земли да гроздья помета.

Их называли первооткрывателями новых месторождений урана, этот казус стал в геологическом управлении чем-то вроде ходячего анекдота. Над ними смеялись. Но потом история начала повторяться...

Женщина сидела у двери в лоджию, запахнувшись в халат. Дочь царапала грудь и, тихо посапывая, сосала молоко. Пальцы ее, как коготки у котенка, были легонькие и прозрачные.

Женщина целовала девочку в сморщенное личико, смеялась:

— Чудная ты моя! Солнышко мое!

Она учила дочь разговаривать, рассказывала ей сказки, но девочка ничего не понимала. Она была какой-то старенькой, крохотной и лежала всегда, не двигаясь. Только глаза тускло и ровно светились. Несколько раз женщине казалось даже, что дочь умерла.

Соседи и близкие жалели ее.

Но она озлобленно глядела на них, кричала:

— Неправда! Она такая же, как все! Вот увидите!

На подоконник, на простенькие занавески упали брызги солнца. Они осветили кроватку, личико девочки.

В дверь постучали. Женщина поднялась, пошла в прихожую.

— Проходите, — отшатнувшись, чуть слышно прошептала она.

В комнату вошли двое.

Ребенок был маленький, желтый и худой. Тельце тихо дрожало, когда его ощупывали. Белые халаты. Чужие, холодные и равнодушные пальцы. В анкетах появлялись данные: вес тела, длина ног, продольный и поперечный диаметры черепа, их соотношение...

Записывали: столько-то сантиметров, миллиметров...

Когда с него сняли противогаз, его лицо было восторженным.

Он тихо прошептал:

— Как было красиво...

Смеясь, все смотрели на него, ожидая острот. Солдат был легким на слово. Но теперь он повторял, тупо глядя на всех, одно и то же. Позиции находились милях в десяти от эпицентра, и издали все казалось действительно грандиозным и красивым.

Солдат улыбался, не переставая. Он лежал на носилках в числе других, и лицо его было восторженным.

Он бормотал тихо и бессмысленно:

— Как было красиво...

Остро пахло рыбой. Под ногами серебром горела крупная синяя чешуя. Старик усмехнулся и, отойдя от прилавка, трясущимися пальцами стал пересчитывать деньги.

— Дурачье, — бормотал он. — Главное — это полный желудок. Желудок переварит всякую гадость.

Рыбный рынок был пуст. В глаза били броские плакаты, пришпиленные на стенах:

«Мы не торгуем кричащей рыбой! Всего 60 импульсов в минуту!»

Огромные, словно кованные из голубого олова, тунцы лежали на стершихся листах, лоснясь и отливая металлом. Даже сырые они казались вкусными. Рядом слитками блестящей слюды стыла черная кефаль, тут же голубела испанская макрель. И все было как никогда дешевым.

— Вместо мозгов у людей каша. Сошли с ума. А живот не подведет. Всю заразу в унитаз, и ты чист... Дурачье!

Когда к тунцам подносили счетчик, они кричали, и люди боялись брать рыбу, но старик только радовался этому. Цены падали с каждым днем, а почти дармовая пища — редкость. Надо пользоваться, пока можно.

Старик брел с рынка не спеша, пьяный, хромой. Глаза его видели уже плохо. В руках была палка. Он брел и думал о внуках. Их у него целая куча. Попробуй прокормить всю эту ненасытную ораву. Теперь хоть не будут орать и плакать!..

— Не надо, прошу тебя, — сказал человек. — Не надо ни о чем говорить.

Он служил на полигоне, и у них всегда было много денег. И вообще все было внешне нормальным: семья, дети, достаток. Но ей отчего-то временами казалось, что в доме пахнет мертвечиной.

Человек приходил домой пьяным и не говорил ни слова. Глаза его воспаленно слезились. Казалось, что он беспрестанно щурится, что его обжигает пламя. Порой она пугалась его взгляда — что-то незнакомое, страшное было в нем.

Приходя со службы, он садился у камина и молчал.

А она думала:

«Почему он не спросит даже о детях?»

Но он молчал, бессмысленно глядя куда-то. А ночами бредил в тяжелых снах, метался по постели. И лицо его становилось каким-то детским, ранимым, жалким.

Иногда его вызывали среди ночи и, одевшись, он уходил в темень и возвращался домой лишь через несколько суток. И снова садился у камина и молча смотрел на огонь.

Глаза его ничего уже не видели, кроме огня.

— А ты почему такой? — спросила девочка.

Я засмеялся.

Я никому не рассказывал о себе. У людей всегда много своих бед и неприятностей. Разве услышат они тебя? Я подошел к цветнику и сорвал несколько белых роз.

— Вот возьми, — протягивая их, сказал я.

— А кто ты? — спросила она.

— У меня нет имени. Нет лица. Я — это каждый из людей. И ты есть во мне. Даже ты.

И девочка долго глядела ему вслед. А его ждали колокола. Колокола!.. И он бил в колокола. И широкий густой звон их плыл над обезумевшей землей.

— Кто я, — думал он. — Кто я? В самом деле? Наверное, звонарь мира, — решил он. — Наверное, я последний звонарь.

Давно умолкли колокола соборов, церквей. В высь, в бездну небес глядели лишь боеголовки ракет.

Колоколом стало сердце человечества, и он часами бил в него, не переставая. Удары, еще удары! Еще!..

Самолет пронесся, не заметив их.

Человек лежал, следя за тонущей во мгле точкой. Было жарко, и по лицу стекал пот. Он стер его рукой, посмотрел на спутников. Ветер кружил песок, опалял литым зноем. Поднявшись на колено, человек отстегнул от пояса флягу, медленно отпил два глотка.

— Теперь нам осталось сделать главное. Зона оцеплена, подступы патрулируются, — он секунду помедлил. — У каждого есть еще время, чтобы принять другое решение.

Никто не ответил.

— Мы расскажем миру обо всем. О том, что ждет каждого. Это будет репортаж из пекла. Репортаж смертников. С рацией все в порядке?

— Да, — кивнул головой радист.

Все стояли молча. Лишь теперь каждый до конца осознал свой шаг.

— Надо идти.

Испепеляющая солнечная мгла таила в себе миражи. Пустыня светилась и тлела от зноя. Патрульный самолет исчез, затерявшись в песках, в их белом безбрежии. Они поднялись на бархан.

Люди подходили молча. Ветер рвал одежду, обдавая холодом. Брусчатка мостовой матово отливала под ногами.

— Весна, — сказал кто-то.

Темное небо, застекленная немота зданий. Свет дня не зажег красок, не извлек из серой натекшей хмари солнца, и все вокруг было погружено в туман — и кованая решетка забора, и деревья. Скованная глыбами домов, площадь, как губка, впитывала наплывы людских масс.

Никто не видел в толпе меня. А я шептал:

— Это я призвал вас сюда. Это на мои удары по колоколу пришли вы. Я ваш страх, ваша боль, ваша надежда...

ПУСТЬ ТЫ УЙДЕШЬ СНОВА

1

Я лежу на терраске.

Тетка только что вымыла ее, выскоблила косарем, и доски свежо и чисто пахнут. Лелька топчется подле меня:

— Пошли. Девчонки там приехали. Весело.

У него толстые губы. Он шлепает ими, надоедливо бубнит.

«Идет к девчонкам, а ноги, как спички, — с издевкой думаю я. — А еще влюбленный!»

Потом говорю нехотя:

— Нужно очень... Тоже невидаль.

— А чего?.. Все равно нечего делать!

Голос просящий, прерывистый, точно милостыню вымаливает, и улыбается жалко. Сам стоит длинный, сутулый. Руки палками висят по бокам.

— Последний раз, Радька, прошу. Айда, что ли? Пойдем?

— А на кой черт мне?..

На полу терраски, в маленьком загоне из прутьев, бегают два муравья. Один красный, другой черный, немного поменьше. Это испанская коррида. Бой быков.

Я встаю, одеваюсь, бормочу раздраженно:

— Целый час дрессировал, а теперь вот на! Тащись куда-то! И картошку еще не окучивали. Тетка вопить будет.

Мне самому тоже хочется идти, но я не говорю об этом. В деревне скучно, а там, на Старом участке, много ребят. Там должно быть весело.

Зимой в школе иногда бывают танцы. Кое-кто из однокашников приходит уже со знакомыми девчонками. И я прихожу тоже, но один и почти не танцую, курю сигареты в уборной или стою в зале, «подпираю» стены. Это тоже интересно — глядеть со стороны. Я уже не дергаю девчонок за косички, не дразню до слез — все они стали незнакомыми и чужими. Я даже, наверное, боюсь их. Но теперь надо идти. Идти самому. Я заправляю рубашку, нахлобучиваю кепку.

— Только ради тебя, понял? Не то бы чихал! Таскаться еще за какими-то! Больно надо!

Мы уже далеко, когда от крыльца слышится крик:

— Куда-а? Опять до ночи! А картошку кто, картошку?..

Тетка кричит громко, низким сварливым голосом. Так она обычно ругается с соседками.

Тропинка в огороде. Низкое прясло, заросшее лопухами и крапивой, а там, за ним — пыльной, растрепавшейся бечевкой дорога.

Мне вдруг становится не по себе. Вот сейчас придем к девчонкам, а что я буду там делать с ними, о чем говорить? Рассказывать о своих камнях, о ракушках или о вечной мерзлоте? Отдерешь мох, а под ним синей глыбиной лед, и тут же под ногами ягоды, цветы. А может, говорить о Нансене, о Скотте? Или о том, как ловить язей? И вообще, о чем нужно говорить с ними?

Деревня маленькая, всего дворов сорок. Ее уже не видно, только шифер белеет на крайних избах. Потом дорога валится в буерак и, простучав по мостку со сгнившими мокрыми бревнами, выбегает на вырубку, в безлесый жаркий простор, прохваченный до самого последнего листа шорохом и трескотней кузнечиков.

Где-то высоко над головой жаворонки. Они как крохотные звенящие камешки, и небо оттого кажется глубоким, бездонным. Еще по вырубке с полкилометра, и будет участок. Прежде там добывали торф, но теперь бараки пустуют, и только летом туда наезжают дачники.

— Стильные, наверное, все. Выпендриваться еще станут, — стегая прутом по ноге, бормочу я. — И вообще!..

Я сплевываю сквозь зубы, взглядываю искоса на Лельку. Он шагает рядом, важный, торжественный. На ногах старые начищенные до блеска ботинки.

«Дурак. Самый определенный дурак», — думаю я.

Но только ли о Лельке я думаю?

Дорога. Морщинистые лапы корней. Большое желтое солнце. Я запеваю:

Мы идем по Уругваю,

Ночь хоть выколи глаза,

И никто из нас не знает

Языка!..

Лучше ни о чем не думать. В конце концов, что должно быть, то и случится. И я тяну хриплым голосом какую-то галиматью о том, что мы великаны, новые Гулливеры или открыватели Америки и пробираемся в республику, населенную девчонками. Надо быть только самим собой, и что бы ни было — не дрейфить.

А дорога ползет, извивается, твердая, спекшаяся, потом вдруг падает под ноги рыжей пылью, густой холодноватой патокой трав.

Мне как-то не по себе.

Где-то далеко стучит дятел. Где-то кукушка. Кукует: сколько нам жить, сколько любить. Милая, одинокая, что она может мне сказать?

Наконец, мы приходим. Все начинается, как в театре, как в незнакомой пьесе. Вместо декораций — белые бараки, развешенное на веревках белье, а на заднем плане — торфяник и черные, покрытые ряской ямы с водой.

Из действующих лиц: старые мамы, старые папы. Мальчик в очках. Несколько девочек.

Я пожимаю чьи-то руки, бормочу свое имя. Все как бы ненастоящее, будто вытолкнули на сцену и заставляют играть. Кругом люди, все смотрят, и трудно сказать слово, трудно свободно двинуть рукой.

— Брат двоюродный, родственник, так сказать. Он давно уж хотел. И вот надумали прийти сегодня, — басит Лелька.

Я озираюсь, смотрю на него, потом судорожно глотаю, говорю отрывисто:

— Ага, родственник. Давно хотел...

И сам не узнаю своего голоса. Он стал каким-то чужим и странно тихим. Точно там, у меня под одеждой, другой человечек, и он, как робот, повторяет то, что принято говорить в таких случаях, — бесстрастно, машинально:

— Очень рад... Очень хорошо...

Я не поднимаю глаз, вижу только руки. Мне приятно чувствовать их в своей ладони, приятно касаться пальцами, и не хочется отпускать. И в то же время неловко и страшно.

— Ира.

— Аня

— Тамара.

Кто они такие? И когда все кончится? Я стою молча, красный, не зная, куда деться, куда глядеть. Все какие-то разные. Две белесых. Три черных. Одна с рыжинкой, и волосы как солома — словно подпаленные на огне. И все тонкие и цветастые. На нас простые штаны и рубахи, а они — будто из голубого или красного. И еще одна — вся белая. В сарафане с колокольчиками, босая.

Тамара. Назад если буквы перевернуть, а‑ра-мат получится. «Арамат», — вдруг отчего-то думаю я и густо краснею, боясь взглянуть еще. Становится стыдно.

Мы стоим среди сосен. Они пиками уходят в вышину. Мы очень маленькие среди этих сосен. Откуда-то сверху на песок падает коричневая шишка, и я вижу ее. И вижу, как по тонкой высохшей былинке ползет муравей. Он залезает наверх и после так же деловито спускается вниз, исчезая в траве. Тут же, под ногами — набухшей голубой каплей незабудка. Больше я ничего не вижу. И больше ни о чем не могу думать. Потом мы садимся на раскладушки. Солнце косое, оно бьет сквозь сучья, и мы сидим полосатые, словно в солнечных тельняшках, сидим чинно и вежливо, положив руки на колени.

Потом девчонок зовут обедать.

— Дети! Дети! Кушать идите, суп простынет, — кричит какая-то женщина.

И все.

Девчонки уходят, и мы снова остаемся вдвоем. Пахнет ромашкой. От раскаленной земли веет теплом.

Я поднимаю шишку. Я тоже, наверное, жду чуда. Я думаю о девчонках давно. По крайней мере, уже целый год, и вот теперь я пришел к ним, и должно что-то случиться.

Лелька сидит сгорбясь, хмуря брови. Хрустит пальцами, мнет кепку.

— Ты только приличней, Радька, когда вернутся. Не выделяйся особо. После ногти вот надо тебе постричь. Грязные совсем. Мать ее говорила, что не любит, когда ногти длинные и грязные. Негигиенично и некрасиво. И вообще, не выделяйся.

— Ладно. Отстань, — отмахиваюсь я.

— Радик? А она понравилась?

— Вроде ничего. Вроде понравилась. Они все здесь... А сейчас что будем делать, когда вернутся? — спрашиваю я.

— Не знаю. Играть, может, будем. В карты или в домино. Они любят. В пинг-понг особенно.

Мы ждем молча. В голову лезет какая-то чепуха. «Хоть бы поесть пригласили. А то и не пригласили даже», — думаю я, хотя мне есть совсем не хочется и я бы ни за что не пошел, даже если бы они пригласили пообедать.

Под кроватью, на траве, валяется открытая книга. Я поднимаю ее. Зеленая обложка, зачитанные до дыр страницы. Н. Атаров. «Повесть о первой любви».

— Любовь, любовь! — бормочу я. — Вон смотри, и книжка.

Девчонок нет, но вместо них приходит пацаненок лет шести. На макушке у него кепка, глаза широкие, вопрошающие. Он стоит, не подходя к нам, худенький, как спичка, беленький, икает и смотрит исподлобья.

— Брат ее, — хрипло шепчет Лелька. — Видишь, похож. Русый тоже. Тамара его очень любит.

Он лезет в карман, достает семечки.

— Вова, это я тебе... Возьми, пожалуйста.

Пацан показывает язык и долго стоит молча, не сделав даже шага. Потом презрительно щерится, пинает ногой шишку.

— Женихи! Женихи!..

Сейчас антракт, но через несколько минут занавес распахнется, прибегут девчонки, придет еще кто-нибудь. Начнется второе действие, а я не знаю ничего. Не знаю своей роли, не знаю ни одного слова. О чем говорить с ними? О чем?!

«Вы учитесь, наверное?» — спросит кто-нибудь. — «Конечно, учусь. Буду в десятом классе осенью». — «А что вы сейчас читаете?» — «Ничего вообще не читаю, — скажу я. — Река, рыбалка. Ни одной свободной минуты. Я вообще терпеть не могу читать, — скажу я. — Особенно про любовь».

— Идут, идут! — больно ткнув меня в бок, шепчет Лелька.

Я вздрагиваю.

Они рассаживаются на раскладушках. Одна идет к гамаку и, забравшись, кричит:

— Ирка, покачай! Покачай, пожалуйста. А блины сегодня были вкусные!

— И ничего не вкусные. Я люблю, когда они хрустят и когда масла мало. А эти мокрые от масла.

Они говорят о чем-то своем: о платье, примерка которого будет завтра, и о том, что надо поспеть на утренний поезд; о каком-то парне из пионерского лагеря, что на Боровой опушке. После о какой-то книге, которую рвут с руками, так трудно достать ее, а на самом деле она совсем неинтересная и скучная. Искоса я гляжу на них. Я не знаю, что происходит со мной. Будто какая-то паутина оплетает душу, вяжет ее. Сейчас бы домой. Там хорошо. Доски чистые, прохладные. Из бочонка нацедить квасу, взять ломоть хлеба с луком. И не надо выламываться, не надо корчить из себя кого-то. Не надо сидеть, как нищему, с просительной миной на застывшем лице. Но я не могу встать. Я не могу поднять руку. Я сижу как истукан, не двигаясь. И никуда не хочу идти... Потом мы играем в домино: сидим за врытым в землю высоким столом и громко стучим костяшками. Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мы здесь. Я делаю все автоматически: стучу, говорю, гляжу...

Она смеется.

Я не смотрю на нее. Трудно смотреть, когда незнакомый человек смеется тебе в лицо. Я молчу и тихо кладу костяшку на стол, не поднимая головы. Но отчего-то я чувствую каждое ее движение, чувствую нутром, что ли. Меня никто не спрашивает ни о чем, никто не спрашивает, кто я, словно меня и нет, словно я какой-нибудь пустой сосуд или столб, на который можно не обращать внимания. Стоит — ладно, не стоит — тоже ладно.

Кто-то ставит пластинку. Треск, шорох иглы, хрипловатый затасканный тенорок:

Все хорошо, прекрасная маркиза,

Дела идут, и жизнь легка!

Патефон шипит, тяжко вздыхая, захлебываясь, словно утюг, на который брызгают воду. Потом пластинка кончается. Становится тихо и хорошо. Но крутят другую. «Лунная серенада».

А она смеется.

Я не знаю, над чем она все время смеется.

Я взглядываю на Лельку. Все та же бессмысленная улыбка. А в глазах и восторг, и боль. Улыбка, словно против воли, стынет на губах. Он, наверное, устал уже улыбаться. Наверное, забыл о ней, об улыбке. Забыл, что и не нужно вовсе улыбаться, глупо улыбаться, когда нечему улыбаться.

— У тебя глаза странные. Блестящие, новенькие, как пятнадцать копеек, — вдруг тихо говорит мне Тамара. — Дай их мне позвонить.

— Глаза как глаза, — я пожимаю плечами, краснею, бормочу что-то под нос.

— А почему ты все время молчишь?

— Не знаю. Молчится как-то.

Она бросает костяшку на стол.

Я тоже делаю ход. Хожу машинально, совсем не задумываясь — вижу на конце шеренги «четыре», ставлю «четыре», и все — но мне уже нравится играть и сидеть за столом. Я играю в паре с белесой Ирой. У нее толстые и пухлые щеки, глаза крохотными бусинками. Мне уже не страшно глядеть на ее лицо и играть. И я сижу и играю, но где-то внутри все еще бьется страх.

— Та-ма-ра. Назад если буквы повернуть, арамат получится, а‑ра-мат...

Прошла неделя.

Дни схожи друг с другом, как близнецы. Утром ледяная роса, а потом день-деньской солнце, и — красными дымными закатами вечер.

Сейчас солнце. Я сижу на берегу, и от песка пышет жаром, как от натопленной печи. Неподалеку лежат мальчишки, все черные, будто жаренные на противне семечки. Они лежат плашмя и соревнуются, кто плюнет дальше.

Лелька целыми днями пропадает на Старом участке. Но я не хожу туда больше. К черту. «Глаза как пятнадцать копеек. Вы дадите их мне позвонить?..»

Зачем все это? Прийти и, унижаясь, ломать себя, сюсюкать что-то! Лучше обыкновенная свобода...

Я лежу. Берег узкой полоской песка уходит в воду, точно это желтый лист бумаги. Длинный, неровно порванный листок, на котором нарисовано все — и старая плоскодонка, и сучковатое толстое бревно, оставшееся с половодья, и разноцветными кляксами — скинутые брюки, рубашки.

Я закинул руки за голову и смотрю в небо. Считаю облака. Они легкие, как утиный пух, и плывут куда-то, грудясь в кучу. Их много. Целые косяки, стаи, даже армии облаков.

Мальчишки барахтаются в речке, топя друг друга, бьют досками по воде, и в брызгах крохотным расписным коромыслом то повисает над водой у кустов, то гаснет радуга.

«И она тоже как радуга или как облако, — вдруг думаю я. — Меняется быстро». И уже с завистью: «А Лельки нет. Сидит, наверное, влюбляется».

На душе тяжело. Ничего не случилось. Все вокруг прежнее, знакомое, но прибавилась тоска. Откуда она налетела?

Я совсем не думаю о Тамаре. Я не знаю ее. Я знаю только ее имя и голос. Сарафан с колокольчиками. Темные глаза. А вся вместе — тонкая и красивая. Тамара. Тамара Макарова. Вот и все. Неизвестный, чужой человек. Мне, наверное, просто страшно идти туда, к ней, и потому тяжело на душе.

Лелька приходит неожиданно. Он с треском, как-то пятясь, вылезает из кустарника, останавливается, тяжело дыша, красный, изморенный. Накрахмаленная, чуть полинявшая от стирки рубашка, брюки со стрелкой, на левой руке отцовские часы с огромным потрескавшимся циферблатом.

«Расфрантился, индюк», — с каким-то злорадством и облегчением думаю я.

Он стоит, качаясь, тупо и угрюмо оглядывая все. Потом, мотнув головой, начинает раздеваться. Брюки, рубашка, — все летит в песок. Он пинает их, топчет и, стащив ботинки, ложится на живот.

— Ты чего, Лёха?

— Так, ничего.

— Ну, а все-таки, случилось что-нибудь? — тихо спрашиваю я.

— Ничего не случилось. В порядке все, — с угрюмой покорностью, монотонно басит он. — Ушла она куда-то. Я сидел-сидел, ждал-ждал. Там эти во флирт опять дулись, в цветы. И все.

— Я же предупреждал, — говорю я.

Он отвечает нехотя, не оборачиваясь.

— Вчера, когда в лесничестве встретил, звала. Приходите, мол, у нас хорошо, весело. А сама ушла куда-то. И вообще надоело...

Еще несколько дней назад жить было легко и просто. Тянуло рыбачить, шататься бог знает где, возиться с коллекцией, с ребятами. Я клеил бумажных змеев и рассказывал о путешественниках и шпионах. Но теперь ничего этого делать не хочется — что-то ушло. Набеги на огороды, тяжелые куканы с рыбой, игры в «клек», в «муху»... Зачем теперь все это?

Лелька лежит молча, горестно вздыхая. Потом вдруг цедит с каким-то страхом, даже надрывом, бессмысленно глядя в одну точку:

— Мопассана они читают, понял? А он как раз про всякие такие шутки писать мастак. И вообще... известно. А они — ничего! В одном месте даже карандашом подчеркнуто. И она читала тоже.

Он хлюпает носом, тяжело дышит.

— Дон-Кихот ты, Леха, больше ничего.

— Как Дон-Кихот?

— Не знаю. Дон-Кихот только, и все.

2

Сосновый бор, черная колея дороги, дождик. Дорога идет по буераку, потом выплескивается на вырубку. Дождик сыплет, мелкий, слепой. Он даже не прибивает пыль. Капли только скатываются в горошинки. Трава чуть дымится. Белый пар висит над ней. Куда ни глянь, все мокрое, яркое. Все в дожде и солнце.

На дороге двое. Оба босиком. Тапки перекинуты через плечо.

Тамара стоит, зажмурив глаза, и ловит ртом капли.

— Какая ты мокрая!

— Ты сам мокрый!

Дождик, дождик, пуще,

Дам тебе гущи,

Хлеба каравай!..

На русых косах светятся капельки дождя.

Мне тогда было шестнадцать лет. Годы прошли, и многое стерлось, выцвело в памяти. Но та пора на всю жизнь запомнилась солнцем. И навсегда запомнилась дорога, сосновый бор, выглядывающие из травы ромашки, узловатые лапы корней, пыль... Первый поход в страну неведомого. До этого я не слышал, как пахнут цветы и травы, как слетает снег на землю, как падают ночью звезды.

История эта, конечно, старая. Мальчик был слепым. И вот сорвали повязку, и мир хлынул в глаза. Он увидел его в красках, в запахах, в звуках. Он открыл мир. Открыл в себе и в других, сам еще не догадываясь об этом. До сих пор в памяти вырванный из тетради листок, трепещущий на ветру в ее руках.

Она сунула его, уже прощаясь, прошептала:

— Прочтешь в Казани!..

На столе чугунок вареной картошки, большой, пузатый медный самовар. Я не хотел есть. Я не мог ничего есть, но тетка накладывала полную миску.

— Давай, наедайся на всю зиму, уезжаешь ведь, — вздыхала она.

Я сидел красный. Письмо лежало в нагрудном кармане, жгло сквозь рубаху. Я не знал, что в нем. Может быть, только «до свидания»? Это был маленький белый треугольник, заклеенный хлебным мякишем, и открыть его я должен в городе. Только там. Но если будет уже поздно? Я смотрел на конверт на солнце, но ни одно слово не просвечивало. Ждать надо было два дня. Это целых сорок восемь часов муки. Два дня тяжелой, жестокой борьбы с самим собой: открыть письмо или дотерпеть, выдержать.

Я выдержал.

Точка, точка, тире, тире, тире...

На листке какие-то иероглифы. Азбука Морзе... Но зачем она написала так?

Потом уже медленно, буква за буквой:

«28 августа в 7 часов у моста через Казанку. Тамара».

Тот вечер был и обыкновенным и необыкновенным. Все, наверное, было тогда необыкновенным. Я пришел к мосту через Казанку за час раньше, но она уже ждала, облокотившись на парапет. Коричневое форменное платье, на ногах туфельки на высоких каблуках, пышная прическа. И вся какая-то незнакомая, ужасно красивая.

— Здравствуйте, — пробормотал я.

— Вот тебе и на? Почему «вы»? Ты что?

— Не знаю. Так. Приехала?

— Ага, приехала, — тихо ответила она.

Мы стояли, почти не глядя друг на друга. Я — заложив руки за спину. Она — сосредоточенно глядя себе под ноги. Я был в каком-то кургузом пиджаке, в уже коротких мне штанах.

«Она-то вон какая, а я? Костюм надо купить. Настоящий нормальный костюм», — думал я с отчаянием.

— Пойдем куда-нибудь сейчас, да? — вдруг как-то строго сказала она.

— Да, нужно идти, — обреченно ответил я.

Небо с красным закатом. Пыльные, притихшие к вечеру улицы. Мы шли, будто бы не зная друг друга. Шли и шли по улицам, которые попадались навстречу. Молчали, словно что-то случилось за те дни, что не виделись, и мы стали совсем иными.

Или вспоминаю другой вечер...

Тихо падал снег. Это был первый снег, и потому все казалось новым. На ладони снег таял, свертываясь в капли.

— Смотри, первый снег... иней такой, — тихо говорила она.

Мы сидели в пустом саду. Голые лозины акаций. Кучи опавших листьев. Забитые на зиму лотки и киоски. На ее ресницах пылинки снега. На пряди волос, вырвавшейся из-под берета, — тоже снег. Все лицо мокрое от снега. И глаза. Чистые глаза.

Она спросила тихо:

— Хорошо ведь, правда? Я совсем не знала раньше, что может быть так хорошо. Я дурная сейчас какая-то, бесстыдная. Ты сердишься, наверное, что я так говорю?..

— Вовсе ты не дурная, — сказал я. — Ты хорошая, а я вот плохой.

— Нет, ты не плохой. Ты что? Ты добрый, очень-очень добрый. И у тебя очень хорошие гордые глаза.

— Ну, вот тоже. Брось. Выдумала.

— Я не выдумываю, — возразила она.

Вокруг никого, только белым обвалом снега хрупкая тишина. Ветви низко нависли над скамьей.

Мы ели снег. И руки остро пахли снегом. Он хрустел на зубах, как морковь. С колен упала варежка. Снег был, как мороженое, белым, а варежка — маленькая и красная.

— Какой вкусный снег! — она улыбнулась. — Смотри, красное на белом. Красиво, да? Очень красиво!

— А ты... Ты пахнешь снегом, — глухо сказал я.

Она засмеялась.

Я глядел на нее, водил пальцем по скамье. Потом поднялся, нашел прут, стал чертить на снегу:

ТАМАРА

Она вдруг окликнула меня. Окликнула странным, несмелым голосом:

— Радька, Радик?

— Ну?

— Только это очень важно. Не смей улыбаться, ладно? Ты... Ты уже любил кого-нибудь?

Я поперхнулся, сглотнул слюну. Стало трудно дышать, словно остановилось сердце. Оно было сейчас чужим, колотилось глухо, неслышно. Вдруг захотелось пить.

— Ну, любил? — вскинув голову, выпалила она снова.

— Нет.

По дереву ударил ветер, и на снег слетели листья. Они легли вокруг скамьи желтыми, почти сгоревшими на холоду струнками.

— Снег... На белом снегу все красиво, — смущаясь, пробормотал я. — А ты...

Я отвернулся.

Хотелось сказать что-то. Сказать, может, что мне очень хорошо и никогда прежде не было так хорошо. Или взять ее руки и засунуть за пазуху, положить на грудь, чтобы потеплели они там, чтобы сама все услышала и догадалась. И молчать, молчать. И пусть бы глядела удивленно, пусть бы тянула руку, а самому бы только крепко держать ее и молчать. Ах, если бы нарвать где-нибудь подснежников! Найти и нарвать сейчас, поздней осенью...

Я сам не знал, чего хотел.

Подошел, ткнул пальцем в плечо, буркнул глуховато:

— Озябла, наверно. Может, пальто? Мне не надо вообще-то. И без него смогу.

— Ну вот. Не надо. Я же не о том!..

Потом мы лепили снежную бабу. Катали ком за комом, наваливали их друг на друга. Вместо рук — корявые морщинистые сучья, вместо глаз — кленовые листья. Три огромных белых валуна, и баба готова. Снега было много, и ноги вязли по щиколотку. В ботинках хлюпало. Сначала мы смастерили одну бабу, но она вышла косой, некрасивой, стали лепить еще.

— Может, придет кто-нибудь и удивится, и обрадуется, — дергая меня за рукав, смеялась она.

Пустые аллеи. Лозины кустов, торчащие из снега. В глубине тополя белыми привидениями. И среди них снежные бабы, похожие на толстых дородных дворников. Они стояли, растопырив ветви-руки.

А снег все падал и падал.

И еще одна минута затаилась в памяти.

Мы сидели у меня дома. У окошка письменный стол, на столе — ящики с коробочками. В каждой этикетка, образец.

— Это из кишечнополостных. Кораллы, — рассказывал я. — А вот мшанки, плеченогие. Ракушки из нашей Казанки. Из пластинчатожаберных моллюсков.

Коралловые полипы были как мыльная застывшая пена. Мшанки — как белый мох. Раковины — то скрученные в тугие толстые витки, словно маленькие тележные колеса, то, как бычьи рога, — глянцевитой трубкой. Был и зуб акулы — предмет особой гордости. Но самым дорогим была коллекция камней — черные ониксы, агаты, еврейский камень, похожий на древние письмена.

— А вот лабрадор! Посмотришь с одной стороны — синий. А с другой — обдает жарким красным цветом.

Она смеялась, болтала ногами, сидя на диване. Глаза сияли шальным блеском. Я нагнулся к ней. Губы скользнули по щеке и, не удержавшись, я ткнулся плечом в спинку дивана. Она вскочила.

— Глупый! Ты как вор! Украдкой!..

Мы долго сидели молча. Она отрешенно глядела в окно, теребила косынку. Я рылся в образцах, ватой очищал пыль.

Потом тихо, чуть слышно, она позвала меня:

— Радик!

— А ты? Ты не сердишься?

— Нет.

— Я больше никогда не буду так! — клялся я.

— Да.

— Я обязательно стану геологом, ты не думай. Столько еще ненайденного...

— Я хочу, чтобы ты... меня поцеловал.

— Да?

— Да...

— Но я... не могу так сразу! Я потом, ладно?.. Потом! Когда-нибудь!

3

Первая любовь, первые стихи. Неумелые, корявые, наивные, как наивна душа шестнадцатилетнего. Как встречаются люди? Как становятся они близкими? И как рождается счастье?

На деревьях белая паутина. Тротуары и мостовые в белых простынях. Крыши домов в белых, свисших на лоб шапках. Окна темные. Уже глубокая ночь, и никто не проскрипит мимо валенком. Только ветер шуршит, простреливая пустынную улицу. Но у одного дома стоят два маленьких, продрогших, закоченевших вконец человечка, которые никак не могут расстаться.

Жизнь запоминается разным: запоминается встречами и разлуками, счастьем и горем, запоминается людьми, которые принесли с собой это счастье и горе...

Сосновый бор. Ромашки выглядывают из травы. Узловатые, черные лапы корней. Это детство. И в нем начало начал всей жизни. Потом оно уходит, размениваясь на другие дни. Уходит, чтобы никогда не вернуться. Но что-то остается от него на всю жизнь...

По земле ходил слепой мальчик. И я помню до сих пор, я очень хорошо помню, как впервые потянулась у него рука к чистому белому листу бумаги...

...Он сидит за столом. В комнате никого. В ручку двери всунута щетка, и к нему никто не может войти. По стеклу каплями стекает дождь. И дома напротив, и улица — все кажется размытым. Деревья, которые были посажены осенью, торчат из грязи тоненькими, мокрыми и какими-то веселыми хлыстиками. По дороге, проваливаясь в колдобины, медленно ползет машина, с натужным воем проходит мимо дома, и долго еще слышно, как, лязгая, бьется прицеп. Потом идет другая, а он все сидит и сидит.

На бумаге одни вензеля:

МТН

Их можно писать бесконечно. И он пишет, разрисовывая орнаменты из квадратов, треугольников. Но тетрадка почти совсем чистая. Он ничего не может выдумать.

Морща лоб, он смотрит на потолок, на стены. Потом, склоняясь над столом, пишет мелким корявым почерком:

Маленькая и в то же время

Огромная, как небо.

И чистая и ясная, как солнце,

Она пришла...

Вдруг в дверь торкается мать. Он вскакивает, быстро прячет бумаги в стол... Нужно обедать. Все уже готово. Ему страшно, что мать может узнать, догадаться о том, что он делает, и он хрипло бормочет что-то, уставясь глазами в одну точку.

— У тебя ничего не болит? — спрашивает мать, касаясь рукой его лба.

Нет, он не болен. Просто жарко и душно. Поест он после. И он опять садится за стол.

На улице моросит. Дождинки прыгают по тротуару, рассыпаясь в пыль. Лужи ломко светятся от белых пузырей. Все небо — одно громадное облако.

Весна.

И он пишет, старательно выводя буквы:

«Повсюду ощущается дыхание весны — поры волнений и надежд! Слежавшийся, местами черный снег тает, и перед глазами предстает земля, поры и трещины которой жадно впитывают влагу. Все оживает. Да и люди стали веселыми, радостными...»

На заглавном листе тетради квадратными печатными буквами название:

ПЕРВОЕ ЧУВСТВО

И слева на полях:

27/1 1955 г.

рассказ через «я»

Больше ничего он не может выдумать. А надо связать слова, как-то красиво их поставить. Он не знает, что происходит с ним, только кажется, будто в душе какая-то страшная тайна, вырвать которую из себя невозможно. Да и как вырвать любовь?..

Он сидит и вспоминает все. Вспоминает лето, деревню, их знакомство.

«Надо, наверное, написать, что мчусь мимо нее наметом на лошади», — вздыхая, думает он. Этого вовсе не было на самом деле, но так получается красивее и интересней.

Потом он вспоминает, как сидели вчера. Она притащила с собой целую сумку книг. Карл Маркс, Людвиг Фейербах, еще и еще что-то...

— Надо нам вместе вырабатывать мировоззрение. Все-таки жизнь сложная.

В прихожей хлопает дверь, и через минуту он видит в окно, как мать идет по улице. Зонт пляшет над головой легким темным грибком. Сейчас она зайдет в поликлинику, потом — на участок, по домам, будет щупать пульс, измерять давление, делать уколы.

Он один.

А вечером приходит девчонка, и они снова сидят вдвоем локоть к локтю и читают вслух Фридриха Энгельса.

— Давай каждый день страниц по тридцать, — устало говорит он.

— Не меньше, конечно. Это ведь очень нужно. Сколько всяких вопросов возникает, — тихо произносит она. — Надо на все иметь твердый ответ...

— Ну да.

Он кивает утвердительно головой. Ему очень хочется сказать обо всем, открыться, но он не может. Отчего-то стыдно и неловко. И он только смотрит на стол, в котором спрятана тетрадь. Там тайна...

4

В окна всю ночь светила гроза.

Он проснулся от внезапной тишины. Раздетый, босой, вышел в сад. С деревьев, взблескивая на солнце, с тихим шорохом срывались капли дождя. Вчера вечером сад был еще голым, пустым, только набухли почки и, помолодев, налились жадным соком ветки, а сегодня уже чистое белое свечение, белый огонь яблоневого света.

Синева неба, жаркая желтизна солнца и белые, в цветах, ветки.

Было тихо.

И тихим был дом, окутанный молодой листвой. И были тихи, ясны от солнца уходящие в пустынную рассветную рань улицы. Только изредка где-нибудь дворничиха скребла метлой тротуар, изредка встречался прохожий.

«Томка!» — думал он радостно.

Ее дом красной громадой возвышался на берегу Кабана. По асфальту волокло обрывки бумаг. Солнце было в воде и в небе, и синева была тоже рассеяна всюду. На берегу озера, в траве, ярко горели желтые огоньки одуванчиков.

Кто-то вдруг узкими прохладными ладонями закрыл ему глаза.

— Тамарка?!

Смеющееся радостное лицо, белое платье и косы по плечам.

— А ты чего здесь?

— А вот просто пришел сюда... к тебе... Проснулся рано. А ты?

— И я! А ты куда смотрел?

— На окошко, на твое.

— А я уже давно вышла и во дворе пряталась, за тобой следила. Гляжу, стоишь, как гусак, задрав голову, ну и я смотрю тихонько, думаю, что дальше делать будешь. Да вот не вытерпела!

— А ты умывалась?

— Нет еще. А ты?

— Нет. Давай вместе...

Замкнутые на приколах белобокие ялики и чистый свет воды. Город с его приземистой, каменной армадой зданий растворился в ослепительной прозрачности утра. Протерев водой глаза, сидели на мостках, болтали ногами, брызгались. Солнце било сбоку, и ее лицо алело и светилось, и чисто светились на ветру русые косы.

— Ночью гроза прошла. А сейчас расцвело все в саду, — груши, яблони. Весь сад у нас белый сегодня — рассказывал он. — И ты сегодня белая в этом платье.

— Сад белый, я сегодня белая, а ты болтливый!

— Я же серьезно.

— А я не хочу. — Она засмеялась. — Вчера, знаешь, в парке сидели с девчонками на траве. И вдруг три парня. И к нам. Ну, думаем, сейчас приставать будут, говорить всякое. А они прошли мимо, только один парень подошел... Громадный такой, лицо доброе, а руки черные и мятые такие. На заводе, наверное, работает. И вот, извините, пожалуйста, говорит, и букет черемухи возле нас на траву положил. После даже неловко стало, что плохо думали. Все-таки все люди хорошие, да? Только они не всегда счастливые, наверное, да?

— Я счастливый!

— Я тоже счастливая. Вчера было так хорошо от этой черемухи.

Он словно нечаянно коснулся ее руки.

— Какая у тебя узкая ладонь. Узкая и слабенькая, — дрогнувшим голосом сказал он. — Как здорово все же — яблони, гроза, солнце и ты вышла, будто знала, что приду. Тамарка!..

Потом он медленно шел домой.

Все (даже случайная малость мысли, уловленное взглядом лицо прохожего) вязалось, как в узел, в теплую, наполненную светом радость. И он шел по светлым улицам. Шел по светлому городу.

А ночью снова белыми мучнистыми сполохами светила гроза. Они стояли под черным вязом, прячась от дождя, прижавшись к корявому его толстому стволу.

— У меня уже ноги в туфлях плавают, — возбужденно говорила она. — Дождь теплый, не простудимся.

— Ты, может, мой пиджак накинешь?

— Нет, что ты? Не надо!

— Как хорошо, что мы тогда там, в лесу, на Старом участке встретились. Уже скоро два года будет. Я дни считаю. Два года, а кажется, всю жизнь, сколько помню себя. Я больше ничего и не помню...

— Конечно, хорошо, — улыбнулась она. — Но все равно так случайно все. И то, что в одном городе живем, и то, что в то лето отдыхали вместе на Казанке... Иногда мне даже страшно становится, что все в жизни случайно. Как будто нами играет кто-то.

— Но почему случайно? — испугался он. — Вовсе не случайно. Мы встретились, потому что должны были встретиться, должны.

Глухо шумела листва над головой. И когда молнии пронзали ночь, он видел ее мокрое радостное лицо...

5

Я пишу эту повесть о себе. Да и повесть ли это? Он — это я. А она — это, конечно, она... Ведь только я знаю, кто она... Какой-нибудь случай или судьба (судьба?) уносит твою любовь за тридевять земель, время режет все связи... Нет, все это не то... Не то, что я хочу сказать. При чем здесь судьба, при чем время? Просто до боли жаль чего-то. Просто жаль...

Первый снег,

Как первая любовь...

Тогда все было в первый раз. В первый раз солнце. В первый раз дождь. В первый раз слово, упавшее на бумагу... Думал ли я тогда, что это слово станет потом для меня судьбой, станет мукой и трудным, невозможно трудным счастьем, которое неуловимо, которое только кажется совсем близким? Тогда я хотел лишь одного — сказать, что люблю... Сказать об этом я хочу и сейчас, спустя годы.

Годы...

Они как легкий удар весла. Да, я стал тем, кем хотел быть когда-то в детстве. А оно, веселое детство, ушло. От прошлого остались только пачка старых писем да воспоминания. И воспоминания о недавней последней встрече. Иногда я думаю, что если бы не было этих воспоминаний... Но нет, лучше помнить о том, что было, всю жизнь...

Вот ночь сейчас, сижу за письменным столом, за пишущей машинкой. «И когда молнии пронзали ночь, он видел ее мокрое радостное лицо...» Это предложение я написал только что. Но разве я написал его?.. Я просто отчетливо, до мельчайших подробностей, вспомнил ту минуту... Я снова был там. Одно мгновенье. И я снова был там! Я видел ее лицо, лицо женщины, которую встретил недавно. И лицо девочки, которую любил когда-то. Но всего лишь одно короткое мгновенье!..

И вот я опять здесь, в маленькой комнатке, за письменным столом, за своей пишущей машинкой, к которой привык как к своим рукам. Хочется курить, но надо искать еще папиросы. И я думаю, где они. Думаю и смотрю на белый лист бумаги, что зажат под валиком машинки. Ничего, кроме этого белого листа бумаги, у меня сейчас нет. И жаль чего-то. Но чего? Й, Ц, У, К, Е... — это начинается верхний ряд букв на пишущей машинке. Букв, кажется, всего тридцать три или тридцать четыре. Я уже забыл школьную грамматику. Листа бумаги и тридцати трех букв вполне хватает, чтобы быть счастливым. А что еще нужно душе?.. Что?

6

Стукнувшись бортом, пароход причалил к дебаркадеру. Постепенно затихая, били по воде плицы колес, дрожала палуба. Все в нем, в пароходе, словно было начинено лязгом, тяжелыми неторопливыми вздохами, застарелой усталостью. Посудина напоминала старого, больного зверя.

Ухватившись за мокрые скользкие поручни, я ступил на дощатый помост, медленно, натыкаясь в темноте на тюки, спины, чемоданы, поднялся на берег. Рядом стучал костылями по асфальту одноногий. Было черно. Моросил дождь.

— Ну вот, еще немного. Сеструха у меня здесь живет. Комнатка тесная. В каждом углу по пацану напихано, да и с мужем ее не в ладах. Сухой мужик, бесцветный. Лучше уж на вокзале ночь с себя смыть, — человек хрипел, судорожно выдыхая слова. — Городок ничего, тихий. А сеструху полтора года в глаза не видел, хоть и рядом. Жизни разные, у каждого свое.

Я не отвечал.

«Скорее, скорее бы...»

Мы шли по ночной осенней Костроме, по ее залитым дождливой мглой улицам, по асфальту, засыпанному истлевшими черными листьями. Резкий, сырой ветер гнал их, облеплял ими ноги. Долго стучали в огромную, тяжелую дверь вокзала. Дождь уже лил. Лужи на выщербленных под ногами плитах подъезда пузырились и мелко вскипали. Плащ вымок. Холод подползал, подбирался к телу.

Вышел сержант.

— Чего гремишь? Нет поездов сейчас, завтра!

— Чаво, чаво!.. — передразнил одноногий. — А ночь где? Здесь, что ли, милостыню выпрашивать? Открывай ворота свои, унесем их, что ли?

Зал ожидания был холодным, темным и пустым. Под потолком тлела лишь одна люстра. Сквозь тишину резкой фистулой пробивался чей-то надсадный храп.

— Пригородный только в час дня отходит, — пробормотал я, взглянув на расписание. А пешком? Туда нельзя пешком, чтобы к утру быть там?

— Пешком? По шпалам-то? Эх, салага-молодость... Не торопись, потихоньку-полегоньку... не убежит. В угол, любовь, садись. Там батареи, тепло.

Человек хмыкнул, развязывая пропотевшие ремни на ноге, потом, швырнув папироску в урну, сплюнул на пол.

— Тоже ведь когда-то, кажется, было, — словоохотливо забубнил он, — а теперь уж забыл, с чем любовь эту едят, и лицо ее забыл. Так, вертится какая-то маета, рассыпается. Помню, тихая была, покорная. Любила вроде, стерва... А после войны... Ну, и жил бобылем. Культя вместо ноги, выпить опять же не дурак...

Одноногий ухмыльнулся. В выцветших голубых глазах пряталась тоска.

— Ладно, спать надо. Завтра утречком в баню, а? На улице холодина, а в бане теплее, ждать приятней.

Позевывая, он лег головой на протез; свернувшись в комок, прикрывшись тонким, сильно поношенным пальто, сонно выронил:

— Выпить бы.

Я неподвижно сидел на скамье, потом поднялся, снял с себя мокрый плащ, повесил его осторожно на спинку дивана. Завтра к ней, завтра надо быть красивым!..

Одноногий спал. Широкое черное лицо, заросшее щетиной, блестело в полумраке и казалось неживым. «Томка, — шептал я, — Томка».

Имя высвечивалось страхом и надеждой.

И опять железнодорожный вокзал, где бредил встречей накануне ночью, опять мглистые улицы и пустые сады Костромы с черными, будто выжженными деревьями, опять бесконечная ночь, пахнущая холодом.

Словно обеспамятевший, он долго сидел в речном порту. Все представлялось сном, какой-то нереальностью, и хотелось проснуться, чтобы все было так, как раньше, когда ехал в Нерехту... Пароход на Казань запаздывал, и время, казалось, не двигалось. Оно словно замерло...

Под фонарем на скамье сидели пожилой грузный человек и девочка. Девочка теребила его за широкий рукав, настойчиво спрашивала:

— А бабушка там будет? Будет?

— Не мешай, — отмахиваясь, бормотал отец.

Маленькая каютка четвертого класса, мутное стекло иллюминатора. По нему медленно вниз ползли крупные черные брызги. Берега не было видно. Одна черная мертвая зыбь плескалась почти рядом с лицом. Он забился на верхнюю полку и, укрывшись с головой плащом, отвернулся к стене.

«Томка...»

Он проснулся от голоса. Сквозь приоткрытую дверь узкой полоской сочился желтый свет. У двери стояла женщина.

— Вы не спите? Тогда я к вам. Можно? Везде так набито! Мы, наверное, уместимся двое. Не на полу же валяться... Ну, подвиньтесь, подвиньтесь!

Он послушно подвинулся, прижался к стенке.

Прошел, наверно, час. Нога затекла, онемела. Ему уже давно хотелось повернуться на другой бок, но он все не решался, боясь потревожить ее, женщину. А потом вдруг нечаянно коснулся пальцами ее шеи и тут же испуганно отдернул руку, отпрянул. От волос женщины пахло чем-то неуловимо тонким и опасным. Женщина проснулась, повернула голову. Рядом во тьме блестело мокрое от слез лицо. Пытаясь сдержаться и не выдать себя, он до боли стиснул зубами кожу на руке. Он плакал от отвращения к себе. От ощущения одиночества, своей ненужности.

— Ты чего? Странный какой! Что случилось? Почему тебе плохо? — мягко говорила женщина, заглядывая ему в лицо.

— Что случилось? Ничего, ничего не случилось. Я просто к ней ездил. К ней!

— Ну тише, тише, — попробовала успокоить она. — Выйдем лучше.

Он медленно и послушно встал и, машинально надев плащ, вышел из каюты. Ночь залила реку серой рассветной мглой. Дымящимся столбом стелился по воде лунный свет. Где-то далеко справа, то вспыхивая, то потухая, воспаленно и одиноко мерцал красный глаз бакена.

Женщина держала его руку, успокаивая, шептала:

— Мальчик ты мой, мальчик... Человек и греется около человека, и замерзает. А ты не замерзай. Старайся не замерзать. Старайся опять подняться на ноги.

Бледное, серое лицо, тонкие усталые руки. Успокаивали даже не слова, а голос, странная незнакомая теплота, проступавшая в слове.

— Не плачь. Каждый через нее проходит, через любовь свою первую. Что, больно, когда ты не нужен? Да, больно. А почему не должно быть больно? — говорила она. — Но ты все равно... Все равно в нее, в свою нелюбящую, верь, хотя вы, может, и не встретитесь больше. И помни, и храни ее в памяти. Трудно будет — память спасет.

— Я люблю ее, — говорил он. — Я люблю ее, и никого мне не надо больше... Она уехала. Родители ее уехали. Я ждал писем. Она писала, конечно, но потом все реже, реже. А я люблю ее! Я люблю ее!!

На горизонте чистой узкой полоской обозначался рассвет.

Туман редел.

Они сидели на корме, на свернутых в бухты канатах.

На газете — хлеб, яйца и помидоры.

— Ты ешь, ешь, — заботливо и тихо угощала женщина, устало глядя на воду. — Ты ешь...

— Кто вы? — негромко спросил он.

— Кто? Человек. Человеком родилась. Все мы люди...

7

Я пишу эту повесть о себе. И я пишу-то ее потому, что снова встретил ту, которую любил. Эта повесть — словно признание в любви. Но кому? Я не знаю. Быть может, никому...

«Не жалею, не зову, не плачу — все пройдет»... Да, но пройдет ли?..

Снега и сны,

И дни в снегах,

И снова сны —

В далеких детских берегах...

Я не знал долгое время, где она. Я ничего не знал о ней уже много лет. Я почти забыл ее. Порой трудно было уже припомнить ее лицо. Оно уходило куда-то, таяло. Память глаз становилась бессильной. Не бессильна была только память сердца.

Почему встречаются люди? Почему они становятся близкими? И почему они расстаются?

Никто, наверное, не сможет ответить на это.

Я давно хочу написать сказку. Сказку о какой-то невероятной фантастической любви. Но вот пишу повесть...

Я не знаю и сейчас, где она, не знаю, счастлива она или нет и вспоминает ли обо мне. Я ничего не знаю о ней. В душе только чувство благодарности, благодарности за то, что она жила, за то, что была на той же земле, на которой был и я.

Детство уходит, чтобы никогда не вернуться. Но что-то все равно остается на всю жизнь. Может быть, ожидание счастья? Может быть, жажда прекрасного?

«Не жалею, не зову, не плачу — все пройдет, как с белых яблонь дым...» Да, но этот яблоневый дым, этот белый дым!..

8

— Трое суток мыкаться по палубе, добираясь из Казани до твоей Нерехты, валяться на лавках, а потом какой-то час просидеть у тебя дома, попить чаю, и опять улица. Ты шла куда-то. Торопилась. Ты торопилась так же, как когда-то раньше торопилась ко мне. Я ночевал тогда в саду, около базара. Потом меня повели в милицию, проверяли документы... Потом опять костромская пристань. Грязный пароход...

— А что же мне делать было? Я влюбилась тогда. Даже не влюбилась. Это было... другое.

— Писать тебе после я уже не мог. Знал, письма не нужны. Но в твой день рождения, в праздники я мог тебя поздравить. Как я ждал тогда этих дней, глупец! Пять дней в году были мои. Четырнадцатое декабря — твой день рождения. Новый год, Восьмое марта, два праздника... Ты никогда не отвечала мне. Я и не ждал. Отвечать было бы жестоко. Но потом одна из открыток — это была майская открытка — вернулась обратно. Тебя уже не было в Нерехте. Ты уже уехала. А куда? А помнишь, я взял тогда у тебя деньги на дорогу? У меня были свои, но я взял и у тебя. Лишний повод послать потом тебе их и хоть таким жалким образом, но все-таки напомнить о себе. Маленькие хитрости! Я был здорово хитер тогда, только проку от этой хитрости...

— Если бы мы не переехали в Нерехту. А может быть... Сколько мы с тобой бродили, два года с лишним, а ты только раз поцеловал меня.

— Не знаю, не помню. Мне видеть тебя было нужно. Слышать тебя было нужно.

— И меня тоже тянуло к тебе. Ты светлый был весь, чистый. Как зернышко. Посади только это зернышко в землю... Но так уж все случилось, да?

Сыпался мелкий теплый дождик. Сад был еще пуст, гол. Голыми были мокнущие деревья. Голой была сырая земля, лишь кое-где затянутая пухом новой травы, а дождь шуршал, скребся, неприхотливый, извечный. Блестели садовые скамьи. И тускло сияли под ногами лужи.

Черный, бровастый, он сидел на скамье, сгорбясь, хороня в ладони папиросу, изредка затягивался, носком ботинка чертил что-то на песке. Им овладело вдруг чувство отрешенности. Он уже не вслушивался в то, что она говорит, а просто сидел, слушая ее голос. Низкий, теплый. Приятно было слышать этот почти забытый голос. И никуда не торопиться. И ничего не ждать.

В последние годы он уже совсем не вспоминал о ней, и если вспоминал, — то редко и случайно. Все было забыто, все осталось в прошлом. Прошлое прожито, перемыто временем и людьми, мертво. Но сейчас прошлое неожиданно оживало, входило в него. Встретилась та, которую он любил когда-то, встретилась уже не девочкой, женщиной. Встретилась, как и в первый раз, случайно. Он вспомнил, как когда-то там, под Казанью, пришел вместе с двоюродным братом в сосновый бор, где стояли бараки... Деревня Большая Раковка, стрекот кузнечиков, Старый участок, где прежде добывали торф, шишки в траве... Это было давно, давно. Там, где-то в другом времени. И он чувствовал в себе странное волнение.

Он искоса посмотрел на нее.

Волосы ее были затянуты на затылке в тугой узел, но от дождя немного спутались, сбились. Она торопливо говорила что-то, облизывая потресканные ненакрашенные губы, близоруко и как-то беззащитно щурилась, иногда подносила руку к глазам. Он смотрел на ее руку со сбитыми ногтями, смотрел на бледное лицо, смотрел, как она словно бы приминает пальцами покрасневшие усталые глаза, и его все больше и больше наполняло чувство жалости и какой-то утраты. И вся она, огрузневшая, поблекшая и какая-то неестественно оживленная, в сером ворсистом пальто, из-под которого выбивался фланелевый халатик, казалась ему усталой, угасшей и необласканной жизнью; он с болезненным любопытством смотрел на нее и с трудом узнавал в ней ту, что любил, и это узнавание было грустным, мучительным. Он вдруг понял, что она все еще дорога ему.

«Милая, — подумал он. — Какая ты сейчас некрасивая». Когда-то, давно, она казалась ему прекрасной. «Быть может, она и была прекрасной? Конечно, была».

— Что ты смотришь все?

Он улыбнулся смутно, коробком спичек почесал нос, потом взглянул на нее опять.

— Привыкаю. Пошли, вымокнем насквозь.

— А пусть вымокнем, — она улыбнулась. Нам некуда идти.

Она встала, высокая, полная.

Он глядел на нее все с той же улыбкой.

— Экой ты, Томка, стала. Гранд-дама!

Она рассмеялась. Но в смехе он услышал горечь.

— Что, плоха?

— Нет, — серьезно и тихо ответил он. — Просто время движется, а мы проходим по нему...

— Да, все идет куда-то.

— Может, посидим где-нибудь в кафе или в ресторане?

— Я плохо одета. Не пустят.

Он нашарил в кармане плаща папиросу и, прикуривая, смотря на нее из-под огня, выговорил с улыбкой:

— Как раньше. Та только разница, что тогда мы были наивными сосунками. Помнишь, бродили? Ты была совсем девчонкой.

Темнело. В окнах домов уже теплился свет. Улица была тиха, пустынна. А дождь все моросил, сеялся по земле. Он был каким-то мягким, неслышным. Надвигалась ночь. И было хорошо, не торопясь, медленно брести в эту ночь под дождем по мокрой безлюдной мостовой. Светили редкие фонари, светили окна домов, и свет ложился на землю, и на этом свету они видели две своих тени.

Она вдруг встрепенулась, сказала, оглядываясь испуганно:

— Только не сюда.

Они свернули в проулок и почему-то долго стояли около темного дощатого забора.

— Я сегодня много не могу с тобой быть, — торопливо говорила она. — Ладно? А то он начнет расспрашивать, доискиваться. А врать я не люблю, не умею. Да и противно все это очень. Я уже знаю, и что он будет говорить, и как смотреть... нет, ты не подумай, что мы плохо живем! Но так уж просто... Ты завтра придешь ко мне. Днем. И будем говорить, говорить. Я тебе покажу, где живу... Я так рада.

Он не отвечал.

— А ты зачем приехал сюда?

— В командировку. Дела...

— Ах да, забыла! Ну, а все же, как ты? Вот, говоришь, ребенок где-то есть, дочь. А почему один?

— Но ведь и ты одна.

— Да. Одна. И все же не одна. Оля у меня рядом, дочь. А одному совсем плохо.

Он улыбнулся скупо.

— А помнишь, мы как-то ночью ездили в лес, тогда цвели ландыши. Ландышей, правда, не нашли. Я тогда очень боялась чего-то. Тогда еще под дубом ночевали. А потом вымокли, в болото попали... Слушай, это тебе я засовывала руку в карман, когда мы гуляли? У тебя было такое широкое теплое пальто и карман с дыркой, да?

Он усмехнулся.

— Нет, Томка. Карманы у меня раньше были всегда без дырок. Это потом я стал незаштопанным. Человек меняется. У меня есть твоя фотокарточка. Там тебе семнадцать лет, и ты стоишь у дерева. Года четыре назад, роясь в старых бумагах, я снова нашел ее. И там, на этой карточке, впервые увидел твои ноги. Меня поразило, что раньше я не замечал их, не видел, не видел ничего, кроме твоего лица. Странно, какая-то случайность, и видишь, что ты уже другой человек. Не хуже, конечно, чем был, и не лучше. Просто другой. А старый — тот маленький, наивный, самоотверженный и смешной в своей любви, — давно умер. И умер-то тихо, неслышно.

Он потер кулаком подбородок.

— Я подумал тогда, помню, что в нас, быть может, очень часто умирают люди, но мы даже не подозреваем об этом. Отмирают в теле клетки, заменяются новыми. Выпадают молочные зубы, выпадает старая душа... И жаль чего-то. Жаль этих мертвых человечков.

Он говорил тихо, потом, бросив искоса взгляд на нее, замолчал. Ему показалось, что она не слушает его, а думает о чем-то своем, и это свое не в прошлом, которое он ворошил, а где-то здесь, рядом. И когда она сказала, что ей нужно сейчас быть дома, обязательно быть дома сейчас, он понял, что был прав. Она не слушала его, она думала о доме, о муже, она боялась, наверное, чьих-то слов, чьих-то глаз. Он понимал это и, понимая, прощал. Прошлое давно уже умерло, и бессмысленной надеждой была эта попытка вернуться к нему. Каждый в руках повседневных забот, повседневных обязанностей, и эти обязанности принадлежат только настоящему, в котором свой устоявшийся круг людей и вещей, но в нем нет тебя, ибо ты из забытого, мертвого, ибо ты лишь тень. И вся эта прихоть случайности, эта негаданная встреча прошлого с настоящим, где прошлое бессильно и слепо. К чему, какой смысл?

Он поморщился вдруг.

Стало неприятно, нехорошо.

Какой к черту смысл? Просто жизнь. Дождь. Ночь. Чистые тихие улицы. И рядом женщина, милая, родная. Какой еще смысл?

Он посмотрел на нее, остановился.

— Ты что? — спросила она.

Он взял ее руки, поднеся одну за другой к губам, поцеловал их. Узкие руки ее были озябшими и мокрыми. И озябшим и мокрым было смеющееся лицо.

— С чего это ты вздумал? — смеясь, повторила она.

— Не знаю, — говорил он. — Второй раз в жизни тебя целую. Наверное, в последний. Но как это хорошо тебя целовать! Это все, понимаешь? Это очень много.

— Ты все такой же. Ты не изменился, — грустно сказала она.

— Да. Я все врал. Врал и тебе, и самому себе. Я люблю тебя, — говорил он. — Я никогда не говорил тебе этого прежде. Все эти годы, сколько я знал тебя, я любил тебя. Я не знаю, за что я люблю тебя. Но разве можно любить за что-то... Любят потому, что любится. И я люблю тебя потому, что мне любится. И еще, наверное, потому, что ты первая и единственная. И мне с тобой хорошо. А. когда человеку хорошо, он любит!..

— Мы не зря встретились. Не впустую, — говорил он. — Пусть ты уйдешь снова... Куда, зачем — неизвестно. Да это и не важно. Уйдешь, и все. И уйду я. Но ты мне близка. Ты все равно так мне близка!

— Да, — говорила она. — Да!

— И я не жалею. Вернись прошлое, все шло бы, наверное, также. Жизнь сама уж такова, что многое перечеркивает. И пусть как было!.. Было хорошо!..

— Да, да...

А дождь моросил, сеялся, хлюпал. Светились в ночном тумане потные окна. И медленно шли по мокрой пустынной улице двое, чтобы навсегда разойтись на одном из ее перекрестков.

ГРУША

Дом стоял, смотря широкими окнами на деревья, и был старый и очень теплый. Когда ветер залезал под крышу, дом, казалось, шатался и, брюзгливо покряхтывая, словно пробуждался ото сна.

Она любила дом. И любила маленький сад. Весною там все цвело и густо, незнакомо пахло цветущими вишнями, грушами и яблонями. Она говорила: «Я вся-вся пропахла грушей. Вот понюхайте, правда! Я прямо вся такая грушевая сейчас». И протягивала руки, глядела открыто, удивляясь сама. Белые цветы деревьев высоко и буйно уходили в небо.

А зимой груша стояла в снегу. На ветках суетливо, совсем по-детски, ссорились воробьи. Синицы же были похожи на маленьких старух: сердито тинькали, бранились и скакали по сучьям. И всегда им не хватало чего-то. А девочка смеялась и, запрокинув голову, кричала: «Сплетницы! Сплетницы!»

Все казалось ей живым. И земля, и старое большое дерево. И даже плачущие в ненастье окна.

Потом пришла любовь. Бились на ветру прозрачные ночи. Гремел ветвями сад, а они стояли под грушей и держались за руки.

— Хочу косы отрезать. Смешно в них, — говорила она.

— Не отрезай! Ты же с косами такая красивая! Ты что? — возмущенно говорил он.

— А когда я была совсем маленькой, одна женщина назвала меня дурнушкой.

— Я бы ей... Сама она дурная!

— Это я сейчас так, а весной ничего, лучше, — благодарно шептала она. — Веснушки выйдут, и я даже симпатичная становлюсь! Правда!

У нее были легкие руки. Она ласково гладила его по плечу, трогала пальцы. А ночью лежала без сна и беспричинно, тихо смеялась.

Дядя приехал осенью.

Груша стояла во дворе голая и некрасивая, крючьями раскинув серые ветви. Кора у нее была вся в болячках и морщинах. Ночью слышалось, как трудно, будто больная, она дышит.

«Это перед зимой», — думала девочка.

Дядя стал жить в их доме. Он работал на хлебозаводе и был большелобый и неуклюжий. Когда он клал руки на стол, они казались пуховыми — такие были огромные и мягкие. От них всегда пахло ванилью.

Каждый день, возвращаясь с работы, он останавливался у дерева.

«Бесполезное и отжившее существование», — думал старик о нем огорченно, но и без жалости.

Ветки старой груши нависали над окнами, не пропуская свет, и она стояла в его глазах точно нищенка — корявая, жалкая. И однажды под утро старик не выдержал, срубил ее.

Когда, проснувшись от ударов топора, девочка выбежала на крыльцо, было уже поздно. Голые ветки лежали на земле и словно от судорог вздрагивали.

— Зачем же? Ведь она живая? — выкрикнула девочка.

Дядя засмеялся.

— Живая? Какая живая?

Он стоял — нижняя белая рубаха виднелась из-под телогрейки, — толстый, потный, радостный от удовольствия, полученного от работы. Сучья цеплялись за его ноги, и он наступал на них. Тут же валялась кормушка для синиц. Оскалясь, тускло блестел топор. А девочка недоуменно глядела на старика и не понимала, зачем убили дерево.

Ночью, размазывая по щекам слезы, она неслышно плакала.

Как-то был болен Фарид, мальчик, которого она любила. Она принесла ему в больницу ветку с почками, сказала: «Это тебе от нее». Ветка долго стояла в банке с водой, а после распустила листья, запахла, как в саду.

Теперь Фарид жил уже в другом городе, далеко. «Если бы он был здесь», — думала она. В одной рубашке, она спрыгнула с кровати, зажгла настольную лампу и долго, не отрывая взгляда, смотрела на себя в зеркало.

— Некрасивая, да? — шептала она.

Утром она взяла бумагу. Она не писала Фариду о том, что ночью ей было страшно. Только сказала, что срубили их грушу. А перед школой сбегала на почту, бросила письмо...

Весной в саду снова все цвело.

Дядя приходил с работы под вечер и, иногда не раздеваясь, пыльный, голодный, ласково трепал ее по плечу, протягивая кулек с конфетами. Он был одинок, а у нее не было отца, только мать, и старик жалел ее сиротство.

А у окна торчал пень. Корни все еще вспарывали землю и были узловаты, черны, как вены с застывшей кровью.

Девочка все еще ждала писем...

ВОСПОМИНАНИЕ

Дине

Дни вдруг стали туманными, тусклыми, будто и не светает совсем. Дороги сделались скользкими и мокрыми. По ним трудно ходить, трудно спускаться с горы.

Не различая ни дня, ни вечера, кричали петухи, заходясь в хриплом клекоте. Пахло сырым теплым снегом. А на небольшом колченогом столе в простой банке — верба. Ветка в прозрачных желтых комочках.

Хозяйка ругалась: «К добру бы только это, а то всяко...»

А она смеялась. Пила ледяное молоко. Зубы были крепкие, белые. Говорила, задыхаясь:

— Зима кончилась. Лето — сразу!

Стояла перед зеркальцем, расчесывалась гребнем. И сама, как ветка. А за окном был декабрь. За окном лежала деревня в голубых тающих снегах. За окном простирался мир с половодьем заледенелых полей. Изба маленькая, горбатая. Русская печь, загородка, за нею топчан, и — не повернуться. На столе сиял медный начищенный самовар. Пыхтел, поплевывал паром.

— Сейчас! Сейчас!

Склонясь над тазом, умывалась, вскрикивала от холода, потом полотенцем докрасна — и плечи, и шею, и ноги.

— И не боишься холода?

— Ничего! А чего бояться? Пусть он боится.

Потом сидели локоть о локоть, хлебали вчерашний суп, долго пили чай. Губы у нее были красные, сладкие от варенья. Она дула на блюдечко, жмурилась, дышала часто.

Старуха снова ворчала:

— Дрова надо пилить. Из школы домой беги.

— Все распилим! Все...

Поднялась уже тихо, с ленцой, потянулась, потом накинула быстро пальто, покрутилась снова перед зеркалом.

Школа в бывшей мечети, в голых стволах берез. До нее близко, только скатиться с горы, перейти замерзшую речку. Узкие стрельчатые окна, башенка минарета, а у входа надпись: «Добро пожаловать!» — красными буквами на белом. По-русски и по-татарски.

Мальчишки. Девчонки. Все в валенках, красные от ветра. Шум, крики.

Она прошла мимо них тихо, степенно. Не кто-нибудь — учительница...

Я сидел один в комнате и фантазировал.

Плыл, возносился к потолку сигаретный дымок, я возлежал в стареньком креслице, и мне ничего не хотелось делать.

«Динка», — думал я.

Я думал о ней, и мне становилось хорошо, словно она, — сейчас даже не она, а только мысли о ней, — возвращали меня к ощущениям жизни, к простым и незамысловатым радостям.

И я смотрел сквозь пелену сигаретного дыма, сквозь стекло, залитое ночной мглой...

«Динка», — думал я...

Тоненькие тетрадки. То буквы, как невесты на смотринах, то валятся кособоко.

Но в каждой тетрадке одно и то же:

«В Индии в одной семье жила слониха. Эта огромная няня очень хорошо ухаживала за ребенком. Случалось, ребенок уползал за ворота. Слониха нежно брала его хоботом и переносила к крыльцу...»

Ошибки. Обмолвки.

Сидит одна в пустой учительской. Размашисто гуляет по страницам красное перо в руке...

2... 3... 5...

И каждый раз: «Эта огромная няня очень хорошо ухаживала за ребенком».

Потом снова урок.

Она ходит по рядам в темном, строгом платьице, произносит строго: «Наши деды сражались на бар... рикадах. На бар... рикадах».

Над белыми тетрадками склоненные головы.

Она останавливается у первой парты, заглядывает сверху, говорит сердито:

— Ну вот, опять! Смотрите хоть в рот мне, когда я слова выговариваю. Опять двоек нахватаете!

На лбу острая морщинка. Голос требовательный, громкий.

С каким-то удовольствием выделяя каждое слово, она повторяет:

— Наши деды сражались на бар... рикадах. Там они изучали грам... матику боя.

И все смотрят ей в рот.

А ей вдруг становится смешно. Она задумывается, слушает себя. Смотрит невидящими радостными глазами на ребят.

Неужели правда? Неужели все, что во мне, правда?

Голоса:

— А дальше что? Диктуйте, Дина Каримовна! Дальше давайте!

— Дальше? А что дальше?

Она смеется. Читает, снова забывается. Снова смеется.

А ночью письма. Каждую ночь письма. Хозяйка посапывает на печи. На окнах колышутся белые занавески. На столе керосиновая лампа. Тихо. Только ветер. Она сидит, накинув на голову платок, и пишет. И у ее писем нет ни конца, ни начала...

«Из других деревень приходят многие мои ребята и девочки, — читал я. — Я всегда думаю, как они идут каждое утро в такую мглу. Иногда они мне так близки, и я тогда с ними разговариваю, как с младшими братишками. А часто бывает плохо. И они как чужие. Хочется кричать на них, драть за уши»...

«На горе, подле дома, поселился самый сильный из ветров. По ночам он бродит по улице, мимо окошек. Что он шепчет сквозь щели и стены? Какие слова? Чьи? Иногда я слышу в этом шепоте твой голос... А однажды я сидела в учительской, занималась с двоечниками-пятиклашками, была страшно зла на них, ругала — и вдруг принесли письмо. Я сначала положила его перед собой и хотела дождаться, когда уйдут мальчишки. А потом не вытерпела, прочла. Они увидели, что я улыбаюсь, и спрашивают: «Вы хорошее что-нибудь получили, да?» Потом мы вместе вышли из школы. Было уже темно. Я простилась с ребятишками и стала подниматься в гору. Все небо в облаках, не видно ничего, мрак, туман. Вдруг девчонка догнала меня, говорит: «Дайте руку, так лучше идти». И мы так и шли, держась за руки...»

Она писала еще о том, как шумят деревья и что тепло сейчас, как весной. О том, что очень много дел — больше всего в школе, потом в агитпункте и в клубе. Писала о том, что жизнь это радость... Что она должна быть радостью...

«Иногда я думаю: неужели все это правда? Неужели ты — правда? Ведь не было прежде ничего. А теперь даже дышать трудно. И непонятно, что происходит. Будто в душе рождается какая-то прекрасная мелодия. И я чувствую ее рождение...»

Тихо в избе. Чуть колышутся занавески на окнах.

Она засыпает, уронив голову на письмо. На столе, на стертой зеленой клеенке, тонкие руки. Рядом банка с водой. В ней тонкие ветви, как руки.

Во сне она видит старого слона и девочку. Девочка сидит посреди дворика на песке и что-то говорит, задирая вверх голову. И вокруг никого.

А дни стоят странные, совсем незимние. С крыш свисают сосульки, и на дорогах обледеница. В валенках нельзя ходить. Мокро. Ночи же удивительно темные. Протянешь руку и не видишь ее. Ничего не видно. Только желтые окна в избах мерцают, как звезды в небе. Только голоса где-то.

«Выбегу, оглянусь. Может, весна уже? Может, и на самом деле случилось что-нибудь необыкновенное?.. — читал я. — Может, кусочек солнца упал где-нибудь? Я, наверное, сумасшедшая просто! Или очень счастливая?»

Добираться из города до деревни, где она учительствовала, надо было сначала поездом, а потом больше десяти километров — по степи мимо одиноких ометов соломы, сторожащих голые, задутые снегом поля, — лишь низкое темное ночное небо висит над головой да разъезженная санями дорога ползет куда-то к еле угадываемой глазами черте горизонта.

Был одиннадцатый час, когда я рванулся на вокзал.

Был первый час ночи, когда я вышел со станции и редкие ее огни остались за спиной, и безмолвие голых снежных полей окружило и поглотило меня... Летел легкий снег. И чернел лес, надвигавшийся справа, и слабо мерцала дорога.

Однажды осенью я тоже брел так ночью по бездорожью, по жирной чавкающей грязи. Я ввалился тогда к ней в избенку уже за полночь, насквозь мокрый, залепленный ошметьями грязи. Тикали ходики на стене, потрескивал где-то за громадной теплой печью сверчок, и мы лежали на полу и ели виноград, который я привез с собой, раздавливая его на губах друг у друга...

«Динка! — думал я. — Виноградные твои губы».

Я заметил ее у околицы деревни, в овраге, там, где через замерзшую речку переброшен настил моста. Я не видел, что это она, но я знал, что это она.

И, побежав навстречу друг другу и столкнувшись, мы смеялись, хохотали. Мы перебивали друг друга.

— Почему ты здесь?

— А я вышла встречать.

— А как ты узнала, что я приду?

— А вот так узнала! Проснулась и почувствовала!

— А я устал без тебя, — говорил я, — и захотел к тебе. Я захотел к тебе и поехал.

— А у меня верба в банке.

— Верба? — радостно пугался я. — И в таких прозрачных желтых комочках?

— Да.

— И вы сегодня писали диктант про удвоенные согласные? Наши деды сражались на баррикадах?

— Да, а откуда ты знаешь? — испуганно удивлялась она...

— Знаю... Знаю!..

Было ли все это? Было ли?.. Было ли...

Да, было. Было. Есть.

— Ты что-то шепчешь. С кем ты разговариваешь?

— С тобой. С тобой. Помнишь?

— Помню. Деревню, да?

— Да, да... Да!..

ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

Ворохи бурых листьев шелестели под ногами. В лицо дул сухой ветер. Сквозь листву древних тополей пробивался, мерцая, жидкий свет луны. Маленький, приземистый, словно зарывшийся в землю домишко, горбился невдалеке, там еще, еще. Это был старый город — с тихими уютными двориками, стройными минаретами полуразрушенных мечетей, старухами, медленно доживающими свой век на завалинках и лавочках.

Он чиркнул спичкой. Крохотное пламя, как обезьянка, запрыгало в ладонях.

— Уже пришли? — спросила она.

Они вошли в калитку. Тропинка была узкая, заросшая травой.

— У меня паек с собой. Поедим, — сказал он.

Обитая войлоком дверь. Маленькая комната. Где-то у вешалки он нашарил рукой выключатель, зажег свет. Притянул ее к себе, целуя, стал сушить губами слезы.

— Только возвращайся, — шептала она через два часа на перроне. — Хоть какой, но только живой, слышишь? Ты знаешь, ты как будто что-то невозможно хрупкое и нежное, что нужно очень беречь, — она тихонько погладила его руку. — Я буду ждать тебя, сколько бы ни длилась эта война...

Часто, слишком часто в его память входила та последняя мирная ночь, и она, девочка, угловатая, вся будто из тугих пружин, из острых углов, с короткими толстыми косичками за спиной, со счастливыми глазами на узком припухшем от слез лице.

Все это и многое другое в мелких, казалось, совсем неважных подробностях припоминалось ему сейчас...

Он сидел за пустым столиком и вглядывался в лицо женщины, сидевшей в другом зале вагона-ресторана, за стеклянной переборкой.

— Сто пятьдесят коньяку еще! — громко, но каким-то чужим голосом попросил он.

Женщина, задумавшись, глядела в черное ночное окно. Что она пыталась увидеть в нем? Огни деревенек, проносившихся мимо? Себя?

Исчезла, ушла с ее лица детская расплывчатость. Резче, определеннее и значительнее стали черты. Он долго смотрел на нее, на ее полные руки, на еще стройную фигуру, затянутую в строгий черный костюм. Он помнил ее худенькой, порывистой и теперь, глядя на женщину, давно уже забывшую в себе девочку, которую он знал когда-то, с трудом верил памяти.

А поезд гремел. За окном налившимся мраком плыла ночь.

«Сколько прошло с тех пор лет?»

Ахунов привстал и, решившись, шагнул, прихрамывая, к ее столику:

— Здесь свободно у вас? Простите, можно?

— Пожалуйста, — отозвалась женщина, мельком и безразлично взглянув на него.

О чем-то говорили люди, перекрывая шум, жестко гремело радио. Улыбаясь бессмысленно и ненужно, Ахунов неловко ткнулся локтем в окно, уселся грузно, с трудом размещая свое тело в узком пространстве между столом и креслицем, вытащил пачку сигарет, щелкнул зажигалкой. Мимо просеменила официантка, неся на блестящем подносе коньяк.

— Сюда, пожалуйста, — сказал Ахунов. — Сюда.

«Она или не она? Не узнала даже... или не захотела узнать? — растерявшись, не зная, что делать, размышлял он. — А, может, мало ли... Нет, конечно, она!»

На мгновенье представил себя, нынешнего... Может, совсем и не надо было подходить? Так хоть была память о чем-то прекрасном и несбывшемся, о чем-то невозможном.

«А может, все-таки не она? Нет, она, она!»

— А ведь это я, Надя, — сказал он вдруг хрипло. — Это я. Давай... выпьем за встречу.

Медленно повернувшись на голос, женщина сначала с легким, затем уже с каким-то мучительным недоумением глядела на него мгновенье, другое, прежде чем поняла, узнала в человеке, севшем напротив, в его обожженном, сильно изменившемся лице его и свое прошлое. Глаза, в которых сквозил сначала холод, блеснули вдруг светом тихой, нестремительной, но глубокой радости.

— Постарел, да? Постарел я?

Но и эти его слова не нарушили сковавшего ее молчания. И только спустя некоторое время, словно окончательно очнувшись, женщина заговорила поспешно и бессвязно, уже прямо глядя на Ахунова:

— Ты? Ты... Напугать ведь можно! И правда — ты! Я ничего не понимаю. Ничего! Ты?

Ахунов придвинул к ней ближе рюмку.

— Что ж... выпьем?

— А у меня ведь дочь родилась. Твоя дочь.

— Дочь?

— Да, уже взрослая совсем и на тебя похожа... Сейчас сюда должен прийти муж. Он доигрывает в шахматы... Я есть захотела... Так рада тебя видеть, правда! — но что-то уже вдруг погасло в ее голосе. — Наверное, вас надо познакомить? Человек он очень порядочный, — растерянно продолжила она.

Ахунов посмотрел на нее:

— Мне... удалиться прикажешь?

— Не знаю, — женщина робко взглянула на него. — Не знаю. — Ее глаза вдруг наполнились слезами. — Ты жив! Главное, ты жив!

— Я тебя искал после войны... Вернее, не после войны, а после того, как вышел из госпиталя. Оказывается, дочь...

— Я тоже... искала.

— Да, жизнь прожита, — он на минуту задумался, словно впервые понял все в себе... Я сейчас там же, на заводе. В том же городе. Вот, выжил. Несколько лет после войны в госпиталях. Выжил все-таки...

— Ты поседел.

— Может быть. Да... Конечно. У каждого теперь своя партия. Доиграть...

Она с тревогой следила за его глазами.

— Как ты живешь?

— Ничего, Надя, — он выдавил улыбку. — Ничего. Была первая группа инвалидности. Два года уже как дали вторую. Чувствую себя получше. Все хорошо. Зрение вернулось. Коньяк вот... Все хорошо... Из санатория сейчас. Все наладилось, можно сказать.

Взгляд женщины вдруг переместился куда-то вверх, дальше через него. Ахунов оглянулся. За спиной стоял высокий человек в распахнутом офицерском кителе; у висков блестели острые залысины, крупное, еще сравнительно молодое лицо несло резкую усталую складку у рта, из тонких жилистых пальцев вился дымок сигареты.

Мельком покосясь на Ахунова, он посмотрел на жену, полусказал, полуспросил недовольно:

— Ты заказала уже что-нибудь?

— Нет. Еще нет.

Человек полуобернулся к Ахунову:

— Свободные места есть и за другими столиками.

С застывшей на губах улыбкой Ахунов приподнялся, стараясь высвободить свое тело из хрупкого креслица.

— Почему бы, майор, — словно с большим трудом, выговорил он. — Почему бы тебе не сесть за другой столик самому? А?

Человек оглядел его еще раз, словно подержал в глазах и оценил, попросил тихим твердым голосом:

— Ладно, друг, иди! Выпил — и ступай, спи.

Ахунов бросил взгляд на Надю. По лицу ее текли слезы.

Он медленно вытащил из кармана деньги, положил их на стол, припечатав пустым графинчиком.

— Ну что ж, будь счастлив, майор, — уже не глядя ни на кого, сказал он. — Будь счастлив и извини...

Он рванулся с места и стал поспешно выбираться в проход между столиками.

В вагоне внезапно стало тихо. В папиросный чад, в угар шумных разговоров ворвалась тишина. Лишь только грохот колес, ночь, плывущая за окном, и плачущая молча женщина.

Майор был по-прежнему холоден и сдержан.

— Пойдем в купе, — приказал он жене.

В тамбуре Ахунов отер платком лицо, долго стоял, прислонившись к окну, потом, очнувшись, побрел из вагона в вагон, машинально открывая и закрывая двери.

Соседи по купе перекидывались в картишки.

— Не сыграете? А то бы два на два! — приветливо метнул ему навстречу взгляд белобрысый парень в солдатской гимнастерке.

— Нет, спасибо...

Ахунов сел у окна, оглядел всех посторонним взглядом, задержался на старике, сидящем напротив. Все эти два дня пути старик время от времени допекал его долгими разговорами о своей жизни, о сыне, который затерялся где-то и вот забыл, не пишет ему. И вся эта жизнь, которую узнал Ахунов, была такой же нелегкой и непростой, как всякая человеческая жизнь. И она была, эта жизнь, жила на свете свой срок и что-то говорила собой миру, наверное, то же, что говорила его, ахуновская, собственная жизнь.

Он вытер платком мокнущие глаза, придвинулся вплотную к окошку и уткнулся в черное стекло, не различая ничего, кроме своего лица. Поезд гремел. Иногда во тьме мелькали редкие огни, меркли, и опять наплывал лишь едва угадываемый глазами голый простор полей.

Соседи легли. Густо всхрапывал наверху белобрысый парень. Рукав его гимнастерки, свешиваясь, болтался перед лицом Ахунова. Во мгле белела рука старика. А он сидел в темноте и при синем свете ночника снова и снова вспоминал свою молодость, девочку, любившую его, — косы за спиной, светлое лицо.

Поезд мчался и мчался сквозь пространства ночи.

И ему вдруг захотелось бесконечно продолжать этот стремительный бег, этот полет, чтобы не было никогда впереди остановки, чтобы не нужно было нигде сходить...

В пустом черном окне сиял кривой осколок луны. Старик, свесив голову и сонно позевывая, спросил:

— Что не спишь? Задумчивый ты больно! Спи давай!

— Да-да, надо... — неуверенно сказал он. — Я сейчас, только схожу покурить...

Он осторожно встал. Шаркнув протезом, прихрамывая, вышел из купе в коридор, в тамбур и медленно, как лунатик, открыл дверь. В лицо хлестнуло грохотом и плотным ветром.

Сверкающий, пронзительно-ровный, манящий своей бесконечностью, переливался внизу целик рельса. Короткое мгновение Ахунов стоял, судорожно вцепившись пальцами в скользкие поручни, потом резко откинулся назад...

Утром в умывальнике он долго обливался холодной водой, тщательно и сильно соскребал с подбородка бритвой выступившую за ночь щетину.

— Ничего... — шептал он. — Ничего!.. Ничего...

Через неделю Ахунову позвонили из отдела кадров и попросили выйти к заводской проходной. Ничего не подозревая, шел он по огромному заводскому двору, по пролетам корпусов. Ни о чем постороннем — шли дни последней декады месяца — не думалось ему и тогда, когда он вышел из проходной. Не заметил Ахунов сначала и женщины, ожидавшей его.

— Салих, — позвала она его тихо.

Он медленно обернулся и долго — сначала с недоумением, не веря глазам, потом с какой-то жалкой неуверенной улыбкой — смотрел на нее.

Что-то оборвалось в нем, упало. Он словно забыл себя, забыл, каким был только что, о чем думал, куда шел...

— Ты?.. Разве это может быть? — бормотал он. — Ты?..

— Он отпустил меня. Он понял и... отпустил. И я — вот... Я вернулась.

— Такого не может быть! Не может быть! — повторял Ахунов; слезы, смех, радость, отчаяние — все вместе — звучали в его голосе.

...Ворохи бурых листьев под ногами. В лицо дул сухой ветер. Они пришли на окраинную улочку города, идущую вдоль реки. Сквозь листву древних тополей пробивался, мерцая, вечный свет солнца.

ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ

Весь день сеяли на дальней делянке лиственницу.

Замшелые пни, мочежины, заполненные коричневой болотной ряской, кучи почернелых сучьев. А над головой — пустое небо да тоненькая, как нить, жавороночья песнь.

Лес обступал вырубку со всех сторон, огромный, просквоженный ветром, и не верилось, что из семени, из маленькой твердой дольки пойдет он снова, потянется, прорывая землю, острой зеленой иглой, а там запушится, зашумит ветвями, нальется светом. Сколько лет еще расти ему!..

В поселок вернулись только в шестом часу на мотовозе.

Она шла, не торопясь, вразвалку, бухала по деревянному настилу тяжелыми, прокисшими от воды сапогами — шаровары заправлены под голенище, широкая куртка по ветру, и лицо, как в пыли, припорошено усталостью.

У конторы крик:

— Морька! Тетя Тося купаться хочет...

Вздрогнула, глянула исподлобья на реку, и точно плетью по лицу. Мать стояла на берегу, у самой воды, в нижней белой рубахе.

— Опять?

— А-а, ты? Никуда я не пойду.

— Пойдем, мама. Зачем так? Не надо, пойдем.

Она уговаривала терпеливо, тихо, гладила пальцами ее руки и лицо, спокойная с виду, ясная. Кто-то прошел мимо по мосту и засмеялся. Она не обернулась. И только голос напряженней, звонче:

— Пойдем, мама.

Потом шли домой. Морька вела мать, поддерживая, обхватив ее сбоку рукой.

Дом, рубленный из толстых бревен. Широкая, крутая лестница в сени. Все надо переступить, перейти. Морька уложила мать в постель, прибралась. Комната была небольшая, только белая русская печь помещалась, кровать да старый диван в углу — материна лежанка.

Сказала строго:

— И мне плохо от этого, и тебе. Не надо, мама, больше.

— Уйди! Что ешь глазами? Уйди!

Морька прибрала стол: пролитая водка, кожура от картофелин, ломоть хлеба. Вытерла клеенку. Потом долго сидела, уронив руки на стол, глядя в окно, на дорогу. Сидела просто так, не думая.

Отец. Какой он был?

Помнилось только все страшное.

Однажды он загнал мать в подпол. Лампа разбита. Осколки, как взятый морозом снег, хрустят под ногами. Тогда он расстрелял в пол чуть ли не весь патронташ.

В горле пересохло — пить, пить.

Поднялась резко, пошла в сени за ковшом.

Пришел вечер. Солнце свалилось за крыши поселка, опаляя небо. Казалось, что где-то далеко горит лес — отсветы плясали в окнах домов.

Она стояла перед зеркалом, закалывала шпильками волосы. В платье была она тонка, красива.

— А мне в какие-такие края поплыть?

Мать неподвижно сидела на кровати.

— Ну, хочешь, никуда не пойду? Вместе посидим? — мягко сказала Морька.

— Иди, иди... Только подол где в кустах не оставь! Будешь лазить!

И долго еще и во дворе все слышалось — хрипящим задыхающимся голосом:

— Дура! Дура!

На улице было пустынно и тихо.

Бежала, громко стуча тонкими каблуками по доскам тротуара. Платье рвал ветер, косы летели за спиной.

Потом изжелта-белый, как сливочное масло, появился сруб клуба. Загремела радиола:

«Марина, Марина, Марина‑а...»

Душа — не белый плат. Но кому до этого дело? И вошла веселая, ярая на все и броская, какой всегда была на людях, с неопределенной полуулыбкой — полуусмешкой на губах.

Подбежал Сашка Замотаев. Пиджак внакидку, под ним наглаженная рубашка белеет.

— Потанцуем, что ли?

Радиола гремела.

Сашка рассказывал что-то пустое, и она смеялась — хотелось смеяться. Она глядела на его губы, в глаза, и не слышала ничего, и сама не знала, над чем хохочет. Стало весело.

— Странная ты, — густым тенорком заливал Сашка. — То пасмурная какая-то, то рай в глазах. Зачем?

— А зачем ты? И зачем «зачем»?

Ловила на его губах ответную усмешку и опять смеялась шальным нервным пустым смехом...

Пошел первый час ночи, но было светло. Все обложено белым, будто молоко разлито, и воздух пронзительный, сырой. Расходились из клуба по притихшим хрустким улицам.

Она говорила с ленцой:

— Вчера сон цветной видела. Ты видел когда-нибудь, чтобы они цветные были?..

Ей совсем не хотелось домой, где духота, одиночество. Так бы идти и идти и говорить про что-нибудь, и чтобы рядом был кто-то, все равно — кто; надоело уже говорить только себе, ночи, лесу.

Он взял вдруг ее за руки:

— Пошли... Все равно — не сегодня, так завтра...

Она отшатнулась, вырвалась из жестких, судорогой сведенных пальцев. Глянула, еще не понимая.

— Пойдем! Все равно...

— Уйди, дурак... Ножом полосну!

Всю эту ночь она плакала. И только на следующий день в лесу сердце отошло — то ли от воздуха, то ли от разноголосого гомона птиц, свистевших неумолчно, то ли от неба, которое открывалось глазам где-нибудь на полянке, чистое, спокойное, несуетное...

Поезд пришел поздно вечером.

Сначала издалека, из-за реки и болотистой поймы донесся гудок сирены. Затем, прорезав сгустившиеся сумерки, в глаза ударил свет, потек по рельсам, заплясал на земле.

Их было одиннадцать человек.

Семеро сразу пошли к голове поезда, к багажному вагону. Четверо остались. Было темно. Свет от станционного фонаря заливал пути тусклым желтым дымком. Начали разгружаться.

Работали быстро. На перроне росла гора — ящики с консервами, спальники, мешки с мукой, с сахаром, свернутые в тюки палатки, надувные лодки. Где-то сзади отцепляли платформу с машиной.

Маленький поселок — несколько десятков накиданных как попало домов, — стоял на берегу узкой, как поясок, лесной речки. А вокруг на сотню верст — глухомань, рыжие омутцы болот, где ни человека, ни даже его следа, только зверь да кедровка. С приездом геологов на лесоучастке стало шумней и многолюдней. В новых людях было что-то от большого и далекого мира...

В тот день было яркое солнце. И был в то же время дождь. Дождь падал почти отвесно, разбиваясь в брызги. Парень медленно шагал и, задрав лицо кверху, ловил ртом капли.

Потом она увидела его в лесу.

Трава на поляне была измята, забрызгана грязью. У опушки стояла тренога скважины, на земле валялись трубы, штанги. А он стоял в каком-то измызганном комбинезоне, отмахивался от комаров, ругался.

— Ладно, — вставлял кто-то.

— Ладно, ладно, — передразнил он. И вдруг, словно не выдержав, засмеялся.

Она шла медленно, то и дело оглядываясь, и еще долго слышала его голос.

Вот и все. И ничего не было больше. Но чувствовала, случилось что-то. Долго боялась этого «что-то». И лишь когда увидела его во сне, поняла себя. И в тот же день, робея, с колотящимся сердцем пришла к нему.

— Я потом вам все объясню! Я просто так к вам пришла. Мне нужно знать, как жить. Я не знаю, как вам все это сказать...

И говорила, говорила что-то, сбиваясь, дрожащим высоким голосом.

— Во мне радость есть? Я добрый и сильный? — он не сдерживаясь, смеялся и с любопытством, отодвинув в сторону бумаги, глядел на нее. — А если я самый обыкновенный? Странная ты девочка...

Он глядел на ее курносое лицо, освещенное тихим светом несмелых глаз, глядел на маленькую грудь, вздымавшуюся при каждом вздохе, и, окидывая всю ее, молоденькую, ладную, свежую, как весенний дождик, беглым приветливым взглядом, все дальше и дальше отходил от своих каждодневных дел. Они отпускали его от себя на волю. Они словно оставляли его наедине с ней, и высвобождение из их пут было хорошо чувствовать.

В простой комнатке, служившей временной конторкой отряда, с щелястым, ходившим ходуном полом и маленькими окошками, смотрящими на пыльную улицу, стояла она, незнакомая девушка, странный человек, пришедший к нему.

— Кто ты такая? — спросил он.

— Я?.. Я здесь живу.

— Я помню. Видел тебя.

— Это, конечно, глупо все, что я вот так... Но мне все равно. Пусть будет глупо.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать. Уже восемнадцать.

— И что же, понравился, значит, я тебе? — серьезно и пристально глядя на нее, допрашивал он. — Так понравился, что даже не побоялась прийти?

— Да, очень, — робко, но вместе с тем и с готовностью отвечала она. Я люблю, когда люди смеются. А вы часто смеетесь. Значит, вы добрый человек и мне поможете.

— А в чем тебе нужно помочь?

— Не знаю... Я сама не знаю!

— У тебя еще все впереди. Больше, чем у меня. Не знаю, смогу ли я дать тебе то, чего ты ищешь. А если не смогу?

Он говорил, глядя на нее сухими глазами. Она кусала пересохшие губы, улыбалась смутно.

— Что же сейчас нам делать? Что делать будем? — и усмешка задержалась на его лице. — Чай пить? У меня здесь чайник и плитка есть.

— Я чай люблю. Давайте попьем...

— А ты что? Одинокая что ли какая? Или такая наивная, доверчивая?

Он смотрел на нее все с большим любопытством.

— Я? Я не знаю. Я... не умею о себе говорить. Но я как раз недоверчивая.

Какие-то незнакомые чужие глаза, и чужое лицо, и чужая жизнь жили рядом. И в лице этом широком и курносом, а главное же — в черных расширившихся, остановившихся зрачках, он вдруг увидел себя, сидящего на табурете, маленького, с поднятым кверху лицом. И так некоторое время он и сидел, вцепившись рукой в край стола, и глядел в них, в глаза, и с любопытством глядел на себя, маленького.

Потом очнулся, сказал буднично:

— Ладно. Чай в другой раз попьем. Я собирался идти купаться. У меня есть час времени. Пойдем на речку, а? И поговорим?

Она улыбнулась мягко и доверчиво:

— Пойдемте.

Вода на реке была теплая, ласковая. Выйти мокрым из нее, брести по горячему песку, а потом упасть, зарыться в нем и, забыв о всякой жизненной маете, забыв обо всем, просто лежать и смотреть на бабочку, порхающую над тихой водой, на густеющий высокий купол неба или на паутинку следа, оставленного над вершинами сосен каким-то самолетом, превратившимся в острую сверкающую точку, но все уходящим куда-то выше в зенит. Смотреть бездумно на траву, полощущуюся в воде. Смотреть, как быстро течет из ладони тонкая струйка золотого песка...

— Хорошо, — улыбался он.

Вдыхая свежий речной запах и гладя широкой ладонью свои растрепавшиеся волосы, лицо, он говорил ей что-то бессвязное, доброе. Она лежала на песке рядом, повернувшись к нему, и он слышал, как тяжело бьется сердце за тугой гладкой кожей, как пульсирует кровь в ее длинном теле. Рядом было что-то живое, огромное, — целый мир, и, нечаянно коснувшись невидящим лицом ее влажных сильных и неумелых рук, он захмелел от радости и какого-то первобытного наслаждения жизнью.

Это был словно день их близости и родства, день узнавания друг друга. Жизнь случайно перемешала их пути и заставила встретиться здесь, в этом глухом таежном поселке, стоявшем на берегу реки, текущей по маленькой морщинке планеты. И они словно знали, что эта встреча должна была случиться именно здесь, где сосны, солнце и бесконечное великое небо. Их было будто двое теперь на земле, и вся жизнь, природа сосредоточилась в них.

Пришел вечер, а они все еще сидели на каком-то старом бревне на берегу реки. Напал туман, и все вокруг было дымно, смутно. Из черной воды глядели звезды. Лежала мягкая тишина. И только эхо доносило звуки. Избы поселка были далеко, смотрели в лес слепыми желтыми окнами.

Сидели рядом, говорили о том, что сейчас ясные дни, что белые ночи заходят сюда краем — в мае бывает светло, будто от цветущих черемух идет белизна; о том, что от мошки и комаров совсем нет покоя и что многие лишь из-за этого уезжают отсюда насовсем.

Он рассказал о себе.

О том, как работал на шахте, как служил в армии, учился в техникуме. Потом два года по договору он работал в Монголии, теперь вот здесь. Любил? Конечно, любил...

Она слушала его, глядела, как говорит он, как усмехается, как разминает пальцами папиросу.

— Мама... Не знаю, что с мамой, — говорила она. — Отец сломал ее. Иногда так жалко ее. Давно бы уже уехала. Хочу туда, где много людей, где много жизни и она разная. Но как оставишь ее одну?

Было серо уже кругом от рассветной рани. И в серое уходили кусты и деревья. Она вдруг прижалась к его плечу. Оттолкнула, поднялась.

— Я как пьяная сейчас. Немного пьяная и ненормальная...

Пришел июль. Цвели и пахли лесные травы. Горели вечерами закаты. И в них, в травах, в закатах, набиралась силы, крепла радостью душа.

Иногда Морька уходила в тайгу и подолгу блуждала там одна. Запах смолы, сухой ветер, что, запутавшись в ветвях, вдруг падая, приникал к ногам и бил по ним платьем, — пьянили, кружили голову. И порой то ли от запаха, то ли от воспоминаний сладко сжималась грудь, холодели руки, и не хотелось уже никуда идти. Тогда она падала в траву и лежала, плача непонятно от чего, а потом затихала, долго в бездумье глядя сквозь слезы на небо, на облака. Она считала их, провожала глазами, смеялась, разговаривала сама с собой.

Но где-то за путанной и счастливой сумятицей чувств гнездился страх:

«Конец... Скоро конец».

А лес гудел вокруг, истекал зноем. Казалось, уйди в него и исчезнешь, навсегда растворясь в листьях, в траве, в пятнах солнца, что жарким огнем бежало по стволу.

Наступил день отъезда.

Они медленно прошли мимо эстакады за железнодорожный мост, свернули на старую лежневку, тянущуюся к заброшенным лесосекам. Где-то далеко тарахтел трелевщик, таская бревна, монотонно гудели бензопилы. Мир прежних звуков и запахов окружал их.

— Давай, посидим здесь, — сказала она.

— Давай.

Он тяжело и угрюмо уселся на сено, вытащил папиросы. Пепел, осыпаясь, падал на брюки. Он стряхивал его, снова забывался.

— Сначала была игра. Просто игра. А сейчас... Я не могу без тебя! Я приеду за тобой, — говорил он. — Я приеду.

— Нет! Я и так виновата перед твоими... Я не смогу!.. Ты мне дал все. Самое главное, знаешь, я поняла, что люди могут быть не чужими, а близкими! Ведь это же чудо, что мы, два человека, прежде даже не видевшие, не знавшие друг друга, так близки. Что мы не чужие! Все эти дни такой радостью были, таким невозможным счастьем... И я знала — не только для меня. И для тебя! Я чувствовала это... Мы были счастливы, — сказала она удивленно, прислушиваясь к себе. Мы были счастливы, — повторила она, улыбаясь и глядя на него блестящими глазами. — Но почему «были»? Почему это слово — «были»?

— Не знаю, — с трудом сказал он. — Не знаю.

— Я так хотела любви, — говорила она. — Я так хотела, чтобы меня любили. И чтобы я любила. И это случилось. Я так рада, что это случилось!.. Ты ни в чем не виноват. И я, наверное, не виновата? Просто мы живые, да? И каждый хочет тепла? Да? Ты дал мне его. Ты дал мне все, что может дать человек человеку.

— Я приеду за тобой. Я вернусь.

— Нет, милый, нет, — шептала она. — Нельзя отнимать жизнь ни у кого.

— А твою жизнь? Мою?

— Нашу?.. Пусть! Пусть! Но не чужую! Да и нет чужой жизни. Нет. Все равно эта отнятая жизнь войдет в нашу жизнь! И тоже что-то отнимет! Не надо... Не надо, милый. Не надо отнимать! Не надо...

Упадут на жухлую вянущую траву последние листья, затяжным ненастьем грянут дожди, — съежится мир, уйдет в тепло, под крыши. А там снег повалит, заметет землю, и совсем станет в поселке пусто и тихо. Только издалека донесется вдруг звук бензопилы или трактора. Только изредка пройдет кто-нибудь по улице от дома к дому. Да собака заскулит где-нибудь, завоет от ветра.

В такие дни она любила слушать лес.

Уйти в снега, в ряды тонких осин. Скупое солнце, голубые тени от стволов лежат на снегу, а снег бел, свеж, ярок. Прижаться к дереву, гладя щекой смерзшуюся морщинистую кору, слиться с тишиной, и вдруг в этой тишине где-то рядом со своим сердцем услышать робкое биенье другого сердца, чистое, ровное и такое новое еще для этого прекрасного бесконечного мира...

БОЛЬШИЕ КОМНАТЫ, ЧЕЛОВЕК И СОБАКА

— Взя-а-ли-и, ребята!

Путейцы разбирали дорогу. Несколько человек волокли куда-то избитые о камни старые расщепленные шпалы. Голоса с хлестким матом, уханье взрывов. Над карьером, дрожа, бурым заревом висело ослепшее от пыли солнце.

Солоницын сидел, устало и равнодушно смотрел на людей. По соседнему пути шел состав. Платформы с глыбами бурого железняка медленно ползли одна за другой. Узкой полоской на землю упала тень, поползла по карьеру, накрыла его. Стало прохладнее. Тень бывала в карьере только вечером, а днем над желтой каменистой твердью всегда висело, не двигаясь, желтое небо.

Завыла сирена.

Он поднялся и, цепляясь за камни, полез вверх по осыпи. Голоса слабели, звучали глуше.

Дома было тихо. Широкий письменный стол с образцами руд, пыльным. ворохом карт и схем, выгоревшие обои — и никого, только собака.

Он ходил по квартире, вытирал полотенцем пыль, распахивал настежь окна. Шаги гулко отдавались в пустых комнатах. Потом он сел за обеденный стол, достал из буфета сыр, кастрюлю со вчерашним супом и начал есть, время от времени бросая собаке куски вареного мяса. Собака взвизгивала, тяжело и жадно дышала, ластилась к нему.

За окном опустилась ночь. Высыпали звезды. Остро пахло липой и ветром.

Вдруг короткий и резкий звонок в дверь разорвал тишину. Поморщившись, Солоницын поднялся, накинул на плечи пиджак и медленно пошел к двери.

— Кто там еще? — резко спросил он.

— Скажите, пожалуйста, Солоницын здесь живет?

Солоницын открыл дверь. На лестничной площадке стоял незнакомый молодой человек. На полу, у стены, притулился новенький чемоданчик.

— Вы Солоницын? — нерешительно и тихо спросил незнакомец.

Солоницын не ответил. Он никогда не видел этого высокого большеглазого парня...

В большой пустой комнате за столом сидели двое. Двое, которые никогда раньше не видели друг друга. Эти двое — отец и сын.

— Перед смертью мама обо всем мне рассказала. И что ушла, бросила вас... Она знала, что вы один и что вам плохо... Она сказала, чтобы я ехал сюда, к вам. Она часто говорила о вас, часто вспоминала. Она говорила, что всю жизнь испытывала... вину перед вами...

Солоницын сидел, сжавшись, будто от удара, молча глядел на незнакомца. Слова доходили медленно, с трудом он понимал их значение: «Она бросила меня! Почему она так сказала? Она и потом любила меня, и потом вспоминала... Чувство вины?.. Почему она так сказала?!»

Все это началось весной. Был холодный, дождливый май. По утрам лужицы на дорогах схватывало ледком, и пустой лежала степь, коченея от ветра.

Он пришел к лагерю под утро. Возле речонки, почти до дна обнажившейся на косах, ютилось несколько палаток. Вдалеке, за густыми зарослями ивняка, за пахотой виднелась какая-то деревня. Тонкие клочья тумана путались в камыше. Вода светлой полоской уходила вдаль. У палаток — груда мокрых поленьев, пятна автола на траве, ворот, намертво опутанный ржавым тросом.

Медленно оглядев все, Солоницын скинул на землю рюкзак, не спеша размял сигарету, закурил.

Всю ночь искал он лагерь. Прокисшая от дождей земля прилипала к сапогам, глаза терялись в мокрой, рваной хляби. И только под утро, когда, уже устав проклинать все и вся, он шел просто потому, что привык идти, из сутеми неожиданно вылезли палатки. И, наверное, оттого, что сильно устал, что не хотелось ехать и принимать чужую партию — заново с кем-то здесь свыкаться, срабатываться, — все окружающее казалось ему тогда не тем, не таким, каким ему хотелось бы видеть. И эта степь... До этого он всегда работал в горах. Горы были ближе, роднее.

Угли в костре были еще теплыми. Надрав с полена бересты, он раздул огонь, придвинулся ближе, потом, немного отогревшись в тепле, устало лег на плащ. Будить кого-то и идти в палатку не хотелось.

Солоницын очнулся, когда небо, уже тронутое солнцем, наливалось первыми красками утра. Рядом, сгорбившись, накинув на себя телогрейку, сидела на бревнышках какая-то женщина и с любопытством смотрела на него.

— Вы Солоницын? А мы ждали вас, — тихо сказала она, заметив, что он открыл глаза.

Солоницын приподнялся.

— А вы смешной, когда спите. Лицо совсем другое, не такое, как сейчас. Мне казалось даже, что я знаю, какие вы видите сны.

Он с недоумением посмотрел на нее. Дымный день вставал над степью, над холодной землей. Прозрачными бусинками высыпала на траве роса. Груда сучьев, палатки, какая-то женщина. Откуда все это? Зачем?

— Почему не прислали на станцию машину? — не глядя на нее, сухо спросил он.

— Сломалась она. Вас на лошади поехали встречать. Да, видно, разминулись. — Женщина вскинула голову, тряхнула косами, улыбнулась дружелюбно. — А я вышла, гляжу — человек на земле. Села и думаю, кто вы? Раньше вы в нашем управлении не работали. Потом уже догадалась.

Она говорила как-то очень легко, будто знала Солоницына давно.

Сизое небо, затянутое облачной накипью, у горизонта почти сливалось с землей. Чуть темное по краям, приближаясь, оно оплывало все сильнее и густой синью ложилось косо на степь.

— Меня Ольгой зовут, — как бы спохватившись, сказала женщина и протянула руку. — Малышева.

— Солоницын, — ответил он сухо.

— Вы сердитесь? Почему? Не надо...

Она вдруг засмеялась и, схватив полотенце, кинулась к реке.

Солоницын посмотрел ей вслед. Он вспомнил ее слова, вольную, словно летящую с лица улыбку и подумал с раздражением: «Дура, что ли?.. Или мужика ей надо?» Потом поднялся, встряхнул плащ и пошел к палаткам.

— Солоницын, — однотонно повторял он, вглядываясь в каждое лицо.

Руки, выжженные ветром, чье-то худое костистое лицо, опухшие со сна лица, глаза.

— Вчера за преферансом засиделись, — тихо и сконфуженно объяснял кто-то. — Вот и проспали...

Когда Солоницын выглянул из палатки, снова сыпал мелкий дождь. Женщина бежала с реки, простоволосая, мокрая.

А что было потом? Что?... Он никак не мог вспомнить. Лилии? Да, охапка белых лилий.

Он шел по маршруту и в какой-то протоке увидел лилии. Они высовывались из воды и, точно крохотные фарфоровые чашки, лежали на широких листьях-блюдцах. Он скинул только полевую сумку и как есть, грязный, в штанах, в мокрой от пота куртке, вошел в воду. Он нарвал их много. Вода капала с лилий.

Но вечером, когда, вернувшись в лагерь, он вынул лилии из рюкзака, на них уже нельзя было смотреть, и он только буркнул, сухо усмехнувшись:

— Вот... хотел подарить... — и бросил букет в сторону, на выгоревшую траву.

Но она вдруг кинулась, подняла:

— Зачем же? Это ведь не важно, что завяли. Главное — цветы и что вы подарили. Зачем же? — повторяла она. — Спасибо...

На столе, врытом в землю, лежала рубашка, он стоял, раздетый по пояс, грязный, небритый, лицо в мыльной пене, стоял и глядел на нее, на лилии в ее руках, а она молча смотрела вниз, на землю и что-то беззвучно шептала...

Через два года он перевелся в родной город. И в старый дом на окраине стали приходить письма. На всех конвертах был один и тот же почтовый штемпель. Он не отвечал, но письма все приходили и приходили. В них было: «Очень нужно, чтобы ты был рядом». В них было: «Жду, жду...» Он попросил сестру написать, что его нет, что он уехал. Сестра написала, и вскоре письма перестали приходить. Но никто в доме не знал, что у него где-то остался сын.

— Почему она так сказала? — снова растерянно повторил он. — За что? Ведь я...

Он хотел сказать, что предал ее, что никогда не любил ее и.. не смог сказать. «Дать сына, простить все! Почему?..»

— Да, я... любил ее, — сказал он.

Это было неправдой, раньше было неправдой, но сейчас, сейчас только эти слова могли быть правдой, иначе, какой смысл имеет вся его жизнь? Какой смысл был в ее жизни? Какой?!

Солоницын подошел к зеркалу. Крупные черты лица, запавшие глаза, спутанная грива седых волос. Он смотрел на себя, потом испуганно оглянулся: может быть, все это ему показалось? Нет, не показалось. Тот запах, тот горький, затхлый запах гнильцы и одиночества, который многие годы свободно гулял по комнатам, вдруг исчез.

Большие комнаты, человек и старая собака. В последние годы они так и жили втроем: комнаты, человек и собака, а теперь... Теперь был сын.

СТРАХ

Весь день моросил хлипкий дождик. На плотный листок телеграммы, когда Иван Силин вышел из почтамта, шлепнулась капля воды. Он старательно отряхнул бумажку, потом, скомкав, сунул в карман.

«6 августа поезд 142 вагон 5».

Подписи не было. Кого встречать?

Он пришел на почту, надеясь получить деньги, — с прежнего места работы должны были прислать небольшой должок премиальных, — но разжиться пришлось не деньгами, а этим неожиданным клочком бумаги, посланным из Свердловска, где даже и из знакомых никто не жил.

С почты Иван завернул в забегаловку, ютившуюся в бывшей церквушке.

Толстая продавщица в белом переднике улыбнулась ему, подавая тяжелую кружку с пивом.

— Устала стоять?

— Будешь сидеть — не наработаешь, — отмахнулась она. — Что редко заходишь? Иль пиво не нравится?

— Соскучилась?

— Ну да.

— Ну-ну, и я по тебе скучаю.

Силин неторопливо отхлебнул пиво, сунул в рот ребрышко припасенной специально для него воблы, и жизнь снова показалась спокойной и беззаботной.

Рядом за столиком, косясь на рыбу, мочил в пене седую бороденку деревенский дед в старом, видно с сыновьих плеч, пиджаке.

— Давай, отец, присоединяйся, жуй, — снисходительно, почти ласково, пригласил его Силин.

— Сладка, сладка! — забормотал старик. — А с пивом прямо в точку. Третьего дня одна бумажонка на глаза попалась, — заинтересовывая долгим разговором, поднял он глаза на Ивана. — Так в ней ученый один подсчитал, что человек за шесть десятков лет выпивает около девяносто тонн воды, употребляет три с половиной тонны белка и три тонны жира. В этом можно утопить большое стадо скота, ежели в одно место все слить.

— Или косяк вобл в нем развести, а?

— Во-во! И я вот и думаю, — увлеченно продолжал старик, — ученый подсчитал. Взял, так сказать, пример с научной точки зрения. А ежели не с научной, так воды, может, мы и больше выпили?

Иван поглядел на него.

— Ты, дед, философ, мыслитель... А я вот идеи пока в сундук положил... с клопами.

— Это как же так, положил? — удивился старик. — Нельзя никак класть!

— Ну, если нельзя, дед, то выну. Пойду сейчас и выну.

И, прощаясь навсегда с мелькнувшим в своей судьбе стариком, он вышел на малознакомую еще улицу.

Судьба всю жизнь мотала его по стране. За спиной оставались города, люди. В душе всегда было ощущение бесконечности настоящего, удовлетворение сиюминутным переживанием жизни, а все, что копилось временем, что было в прошлом, лежало уже без надобности у порога новой жизни. Не имея в душе чувства собственности к предметам и людям, он и не жалел ни о чем, оставляя их. Ему ничего не хотелось сделать своим — ни какое-то положение с более или менее приличным окладом, ни понравившуюся женщину, ни устоявшийся быт. Вещи не владели им, и не владели им люди, и потому он чувствовал себя равным всему и берег свою обособленность в жизни от всякой жалости и любви — как единственное богатство. Не потому ли и бежал сюда, на другой край страны, почувствовав опасность, хотя в этот раз пришлось все-таки вырвать себя из прошлой жизни с болью?

Около двух месяцев только жил он здесь, в этом сибирском городе, и отдыхал душой, наслаждался покоем. И как что-то уже далекое вспоминались ему последние дни там, на западе.

К восьми утра у автовокзала всегда бурлили добытчики, буровики: в сапогах, в просаленных робах, продутых ветрами, ополоснутых и нефтью, и водой. А там — поля, перелески, утонувшие по колено в снегу, качалки скважин, как лошади, качающие в пустой степи головами... Жизнь в сути своей была тогда похожа на поединок. И это нравилось ему. Нравилось ощущением постоянной победы, которую нес он в себе сквозь будничность дней победы, бывшей куском хлеба для его оголодавшей души...

Имя его гремело. И многочисленные портреты довольно сильно желтели и выцветали от долгого хранения под стеклом на всякого рода Досках Почета. Необузданной настырностью, нахрапом брал он славу и выговоры... Но все это было теперь далеко, еще живое, но отжитое... Какой-то город, случайно попавшийся на пути. Какое-то ЖКО при локомотивно-ремонтном заводе, где устроился инженером по эксплуатации домов. И старый барак, словно отставший от времени, на окраине города, где ему дали по этому случаю комнату и кровать с проржавевшей панцирной сеткой.

Да кем он только не работал все эти годы! Где ни жил! Всякая работа, в конце концов, одинаково тешила сердце, и любую работу он делал хорошо, на совесть, потому что считал, что если уж мастерить табуретку, то надо сотворить такое произведение, чтобы самому было приятно потом ласкать его взглядом.

Был он вполне доволен своей судьбой и сейчас, — по крайней мере пытался уверить себя в этом, — и своей должностью инженера по эксплуатации домов, и своим небольшим окладом, и комнатой, в древнем, как Мекка, бараке, где он вел упорную войну с клопами, и старой кроватью с проржавевшей панцирной сеткой, и проводившими на тихой работе дни своей жизни людьми. И с удивлением вживаясь в новую для него неприхотливую растительную тишину, полный от всего этого благодушия, нес в себе ощущение легкости и какой-то бесконечности бытия...

Но прошлое все же не отпускало. И тоска, неодолимая, как зевота, тоска наваливалась порой на душу, когда вечерами, лежа на кровати, вспоминал он слившиеся во что-то единое вокзалы чужих послевоенных городов, кишащие людьми, суетливые, с пирожками лоточниц, с беготней, с криками и кислым запахом уборных; долгие зимние ночи, когда прикорнув на жесткой детдомовской подушке, ежась от холода, он тихо и неслышно плакал, а перед глазами стояла мать, где-то потерявшая его; он звал ее, умоляя вернуться, и иногда ему казалось, что она приходит на самом деле, что тянутся к нему ее руки.

Давно это было — там, в оборванном войной детстве.

И думая о себе, о других людях, о всех, и думая о том, что привело его сюда, он вдруг впервые нашел в себе ощущение какой-то непоправимости свершившегося...

Через два дня он встречал поезд.

Кто-то бежал мимо и кричал, и махал рукой. Кто-то целовался, утирая радостные слезы. А он, потому что никого не ждал и никого не хотел видеть, спокойно стоял среди всей это толчеи. Спокойно смотрел Иван и на маленькую, упругую женщину с широкоскулым лицом. В клетчатом пальтишке, в косынке, съехавшей на затылок, она тихо и осторожно спускалась по ступенькам, а в руке, спеленатый одеялом, плакал ребенок, и она порывисто взглядывала то на ребенка, то через маету лиц на него, стоявшего в стороне. А потом пошла через толпу как сквозь воду, не замечая их, изгибаясь под тяжестью громоздкого узла, и шептала что-то ребенку, и улыбалась одновременно ему, Ивану, счастливая, словно светящаяся изнутри.

— Куда это вы с узлами? — спросил Силин.

— К тебе... Мы к тебе приехали, — с какой-то неуверенной радостью ответила она.

Силин растерянно засмеялся.

Это была Гульсум, жена старшего оператора, работавшего в его бригаде. Около двух месяцев назад у них в доме праздновали день рождения дочери. Вся бригада тогда шумела, веселились, орала: «Бракоделы!», и было в этой дурашливости, в этом веселье что-то роднящее всех, сплачивающее в одну семью: моя радость есть и твоя радость, моя беда — и твоя беда.

Новорожденная, этот маленький кусочек человеческой плоти, спала, завернутая как луковичка в сто одежек, в коляске, в темной крохотной комнатке за закрытой дверью, а она, женщина, мать, одарившая мир новым человеком, а значит, еще одним страданием, одной радостью, сидела за столом вместе с ними усталая, гордая и грустная. Она улыбалась, угощала ребят, была приветлива, ласкова, и в то же время он знал, что она живет сейчас где-то в себе, далекая, чужая и этому дому, и этому веселью.

— Я уйду от него... Не могу! Душа плачет... Хоть выпей за нас за двоих!.. Выпей! За меня и за дочь, — улучив минуту, сказала она ему в тот раз.

И он, у которого не было никого, промолчал, потому что не знал, что ответить, не знал, что такое «дочь», что такое «мать», «жена», и только погладил ее как несмышленого ребенка по плечу своей тяжелой грубой ладонью и вышел из комнаты. Она работала в конторе нефтепромысла машинисткой. Именно в тот день, увидев ребенка, он и решил уехать, вдруг осознав до конца, что главная причина разлада в семье друга — он, он сам. Каждый день он встречал взгляд ее печальных глаз. Да и сам в непонятной тоске, вдруг нашедшей его, ловил ее своими глазами.

Накануне отъезда она остановила его на улице, не опасаясь косых взглядов, взяла за руку, а потом, так и не сказав ничего, пошла куда-то, низко опустив голову.

Ничего между ними не было. И было все. И теперь Силин растерянно глядел на нее. Он жалел ее, как жалел самого себя, как жалел все нуждавшееся в любви и заботе, и не находившее ни того, ни другого.

— Что же... Рафаэля ты, значит, бросила?

— Да, — ответила она просто. — Он во вторую смену пошел, а я на автобус — и на поезд. Вот взяла только, что нужно в дорогу. Билет у меня был заранее куплен, а по дороге телеграмму тебе дала.

— Ну ладно, пошли, — сказал Иван. — После дороги отдохнуть надо.

И, взяв в руки узлы, неторопливо зашагал по опустевшему перрону.

Спустя час Силин привел ее в свою комнату на окраине города, пустую, только что побеленную, с шатким столом у окошка, с кроватью, застланной матрацем и грубым желтым одеялом. В темном коридорчике барака дымилась чья-то керосинка, и в комнате пахло жареным луком, картошкой и рыбой. А за окном стелился пустырь весь в битом кирпиче, в кучах мусора, белело развешанное на веревках белье.

Он пододвинул к ней единственную табуретку.

— Садись, устала, наверное.

— А у тебя хорошо здесь. И комната собственная. И светло, — улыбнулась Гульсум.

— Нашел, — усмехнулся Иван. — Один тип, помню, на Урале... Почему, говорит, ты, имевший хороший оклад, квартиру и все прочее, побрел вдруг по стране? Может, украл что-нибудь, а? А сам на всякий случай кресло отодвигает подальше.

— Почему ты уехал? Все бросил и уехал. Почему? — перебила вдруг она. — Ладно, хоть письмо в контору написал, чтобы деньги послали. Хоть город узнала!

— Откуда я знаю? Не знаю, — уходил он от разговора. — Просто взял и уехал. — И стал хлопотать по хозяйству: надо было сходить за молоком, достать где-то у соседей манки, раздобыть корыто и марганцовку, чтобы искупать ребенка, сделать множество других мелких, но важных дел.

Так в молчаливых заботах и прошел этот вечер.

Ночью он долго ворочался на гладком полу, сунув под голову ватник. Не спалось, и он глядел в черное окно, на сияющий в небе ковшик Большой Медведицы. Рядом на кровати лежала женщина. Он слышал ее беспокойное дыхание и думал о том, что она, быть может, долгие месяцы ждала втайне этого часа, но вот он настал и не принес обещанной радости. Он чувствовал ее страх перед ним, перед его молчанием, таившим в себе неизвестность. В его руках была сейчас ее жизнь, ее судьба и судьба ее ребенка. И это унижение, которому он был свидетель, эта слепая зависимость от него камнем лежала на сердце. Как подачки она ждала, что он позовет ее к себе, приласкает, утешит в тревоге. И, понимая всю боль ее сердца и зная себя, он не звал ее...

И пробудился к жизни новый день.

Но и в дне новом пахло в комнате прожаренным луком, картошкой и рыбой. И стелился за окном дома пустырь. Белело развешанное на веревках белье. Куры бродили по сырой глине, выискивая себе какое-то пропитание. И женщина глядела в окно на белье, на пустырь и собиралась потихоньку в обратную дорогу. Она еще не понимала, что происходит, и жила сейчас не собой, а простыми заботами о ребенке и потому внешне казалась спокойной и деловитой. На столе лежало немного денег и железнодорожный билет, который Иван принес перед работой. И эта его забота без слов сказала все.

— Мне ведь никаких регистраций не надо, — молила она его утром. — Делай что хочешь, живи как хочешь. А нам бы лишь быть рядышком с тобой. Галия не помешает тебе, увидишь. Ведь я бросила все — мать родную, отца, мужа, дом!..

— А мне зачем это? Я сам знаю, как своей жизнью распоряжаться, — отводя глаза, перебил ее Иван. — У каждого своя дорога... Я иду своей.

— Но постирать, погладить, обед приготовить... И вообще... Тебе уже за тридцать давно, волосы седеют. Не парень же, и без женщины одиноко будет.

— Ну, приходящую бабу для такого случая я всегда найду...

Ему хотелось скорее уже кончить все эти ненужные объяснения, кончить и проводить ее с богом, — все перемелется, все пройдет! — и она прочла это на его лице, поняла, притихла.

Теперь, оставшись одна, Гульсум прощалась с ним, с его домом, вещами. Накормив ребенка грудью, она постирала кое-какое белье, скопившееся у него под кроватью, потом села у окна и, смирившись со своей участью, стала ждать его, чтобы вместе идти на вокзал.

По перрону сновали люди. Крикливо попискивал, пыхтел колесный трактор, таща за собой длинную вереницу груженных посылками тележек. Неподалеку от Ивана, держась за старуху, прыгала на одной ноге маленькая девочка в синем с горошинами пальтишке. Она смотрела вверх, на женщину в вагоне, видимо мать, и кричала ей, чтобы та купила ей игрушку. А он глядел в другое окно, где плыло размытое слезами лицо женщины, вторгшейся на миг в его жизнь, она тоже что-то беззвучно кричала ему за оконным стеклом, и ощущение того, что он не понимает ее, не слышит и никогда не услышит, вдруг резануло его болью. Слова, которые произносила она, умирали, не доходили до него, и в его груди снова ворохнулась теплая жалость к этой женщине, не имевшей теперь в жизни, как и он, пристанища и покоя, — та жалость и боль за себя, за нее, что приходила к нему ночью, когда они были так близко и так недостижимо далеко, что возникла в нем в ту минуту, когда среди такой же вокзальной неразберихи она шла к нему, улыбающаяся и светящаяся счастьем встречи с ним. И когда поезд медленно поплыл, унося ее навсегда в неведомое, в жалкое, стирающееся со временем воспоминание, когда ее лицо исчезло и умерло в глазах, оставшись лишь в памяти, в него незаметно вошла боль утраты. И, остро чувствуя ее сердцем и бессознательно ощущая, что в ней, женщине этой, он мог бы обрести спасение, он понял, наконец, то, что давно слышал в себе, что таилось всегда где-то внутри. Он боялся, боялся жизни и потому рвал все, что связывало или могло связать его с ней. Страх перед утратой владел им, безродным, бездомным, но сейчас чувство свободы, которым он дорожил обычно, пересиливала тоска по любви, тоска по человеческому теплу, поднявшаяся вдруг в нем и замутившая ясность души. А перед глазами все стояло и глядело на него заплаканное и ставшее вдруг необходимым лицо женщины, уехавшей только что в неизвестность.

Растерянный, поникший, он вышел на привокзальную площадь, махнул рукой таксисту, усаживаясь, буркнул сухо:

— Давай... гони за поездом! Где он там останавливается?

Светилось белое небо. Солнце било в глаза. А дорога все пропадала и пропадала, жадно втягиваясь под колеса машины.

Промелькнул пустырь, потом двойная колючая изгородь какого-то завода, уходили и оставались позади дымящиеся паром и словно вросшие в землю конуса градирен городских теплоэлектроцентралей. Потом пошел березовый лесок, почти голый, прозрачный, и снова он увидел в чистейшей снеговой белизне мелькающих стволов, в зеленой дымке травы светлое лицо женщины, любившей его.

И слыша и видя ее все время каким-то внутренним зрением, он угрюмо и с напряжением глядел на дорогу, не зная еще, зачем он едет и что будет делать, когда встретит ее.

СЛАВА — СОЛНЦЕ МЕРТВЫХ

Вблизи можно было разглядеть, что лицо его, сухое, белое, как мел, источено хронической многолетней усталостью.

— Господа!..

От долгого сидения затекла нога, и, не удержав болезненной гримасы, он поднялся с кресла и прямой, но слегка подшаркивающей походкой прошел мимо огромного стола для совещаний в другой его конец. Шеи, засунутые в стоячие воротники мундиров, равномерно развернули затылки в другую сторону. Крылья его носа чутко вздрогнули, еле уловимая брезгливая гримаса искривила сухое лицо. Да, именно они, эти шеи, источали сейчас в его кабинете какой-то специфический запах. Сжатой в кулак маленькой рукой он сделал какой-то непонятный жест возле уха, дернув и указав большим пальцем куда-то себе в спину, и помощник, пожилой штурмбанфюрер, тут же, подскочив к окнам и дернув за шнуры, открыл фрамуги.

— Так вот, господа, фюрер предоставил мне генеральные полномочия в таком размере, в каком он еще не предоставлял до сего времени. В настоящий момент мы владеем самыми плодородными землями, какие только вообще имелись в Европе. Такие житницы, как Франция и Нидерланды, имеют непревзойденную плодородность. Бельгия является также чрезвычайно плодородной. Далее, в наших руках Белоруссия, чернозем Украины... Но передо мной лежат отчеты о намеченных вами поставках, и когда я рассматриваю ваши страны, цифры, нарисованные вами, мне они представляются совершенно недостаточными.

Той же слегка подшаркивающей неторопливой походкой человек в форме генерала СC прошел к своему креслу. Огромная овчарка серой масти, лежавшая у столика с телефонами, подняла голову, ударила по ковру хвостом. Человек слегка нагнулся, коротко потрепал ее голову.

— Раньше все называлось проще. Разбоем. Это соответствовало законной формуле — отнимать то, что завоевано. Теперь формы стали гуманнее. Несмотря на это, я намереваюсь грабить. И грабить эффективно! Я сделаю следующее! Я заставлю вас выполнить поставки, которые я на вас возлагаю, а если вы не сможете этого сделать, тогда я поставлю на ноги органы, которые при всех обстоятельствах вытрясут в ваших странах все, что нужно. Совершенно несуществен должен быть для нас тот факт, что какая-нибудь француженка будет бегать вокруг опустевших лавок, как размалеванная проститутка, крича о своих голодных детях. — И снова едва уловимая гримаса скользнула по засушенному лицу человека в мундире. — Пусть идет на панель и зарабатывает себе на пропитание там. Прежняя статистика ввоза и вывоза уже не может удовлетворить нас.

Человек в мундире замолчал, поднял стакан с уже остывшим чаем, сделал глоток.

Был тот переходной час, когда день сменялся наступающим вечером, и в огромном кабинете, где он проводил совещание по продовольственному вопросу с рейхскомиссарами оккупированных стран и областей, сумерки уже сгущались. Он ненавидел этот переходный час: электричество зажигать было еще рано; смешение дневного света, который падал из окон и был еще силен, и искусственного его раздражало, и вместе с тем без света люстр было уже темно. Поколебавшись, человек в форме генерала СС поднял руку, и тут же вспыхнул свет, и с мягким шорохом дрогнули и поползли плотные шторы, медленно закрывая проемы широких окон.

Заговорил Лозе, рейхскомиссар Прибалтики и Белоруссии:

— Я не жалуюсь. В Прибалтике дела у меня обстоят хорошо. Люди от полноты страдают даже легкой одышкой, когда выполняют свою работу... — И Лозе рассыпался в бисере смеха, показывая свои новые зубы. — Но в Белоруссии, господин рейхсминистр... Могу я коротко высказать свое мнение?

— А для чего вы находитесь здесь?

— Я хочу давать больше. Более того, я могу дать больше, но для этого должны быть созданы предпосылки. Действительно, урожай у меня хорош. Но с другой стороны, на половине территории Белоруссии, где неплохо проведены посевные работы, вряд ли может быть собран урожай, если не будет, наконец, покончено с бесчинствами партизан и прочих бандитов. Я уже четыре месяца непрерывно кричу о помощи!

— Вы не можете обеспечить известную защиту от этих шаек?

— Как это сделать? Это полностью исключено. Они контролируют почти две трети территории.

Человек в генеральском мундире устало и равнодушно смотрел на рейхскомиссара:

— Дорогой Лозе, мы знакомы уже давно. Вы всегда являлись большим сочинителем.

— Я отказываюсь от этого эпитета. Я никогда не сочиняю.

Человек в форме генерала войск СС засмеялся:

— Мысль фюрера о том, что лишний человеческий материал следует истреблять максимальным использованием на работах, является лучшей из всех возможных по этому вопросу. Вместо этого вы кричите о помощи? У вас есть власть. У вас есть вермахт. Есть полиция, отряды эйнзатцкоманд. Избавление от вшей не вопрос для дискуссии, это вопрос элементарной санобработки вверенной вам территории. Но вернемся к теме разговора. Что могут поставить остальные русские области?! Я думаю, Рикке, что со всей русской территории можно взять три миллиона тонн хлеба и фуражного зерна.

Рейхскомиссар Рикке кивнул головой:

— Они будут получены.

— Помимо того, что возьмет на свои нужды армия.

— Но то, что находится в прифронтовой полосе, то идет только армии.

— Ну, хорошо. Тогда два с половиной миллиона, — неожиданно легко согласился рейхскомиссар. — Кстати, сколько масла вы, Лозе, поставляете сейчас?

— Тридцать тысяч тонн.

— Мало. Представьте предложения на шестьдесят тысяч тонн.

Лозе задвигался, закрутил шеей:

— Конечно, вы правы. Отряды эйнзатцкоманд, санобработка... Но для того, чтобы я мог взять эти шестьдесят тысяч, мне нужны части, на которые можно положиться. А мне присылают черт знает что! С такими эйнзатцкомандами вроде национальных батальонов, которые, кстати, формируются во вверенном вам министерстве...

— Что?!

— Простите. — Лозе остановился. — Простите, господин рейхсминистр. Я выразился недостаточно аккуратно. Я приложу все силы.

Нога снова слегка онемела, и человек в мундире, утомленно прикрыв глаза, стал выгибать и сжимать ногу под столом, потом жестко попальпировал ее пальцами. Сказывалось непроходящее нервное перенапряжение. На мгновенье он перестал даже ощущать присутствующих, словно выключившись из действительности. Наступило тяжелое молчание.

— Господа, совещание закончено, — наконец вяло проговорил он. — В недельный срок представить предложения, как будут производиться поставки в текущем году.

Шум отодвигаемых стульев, шаги, голоса. Он сидел неподвижно, почти не реагируя на слова, продиктованные ритуалом минуты. Сухое белое лицо его стало еще белее, осунулось, помертвело. Приступы какой-то непонятной тоски находили порой на него, и тогда человеку в мундире генерала СС все делалось безразличным. С равнодушием, овладевшим душой, надо было бороться, но единственным оружием в этой борьбе могла быть только работа. Еще более напряженная, чем раньше. Более напряженная и результативная.

Жестким усилием воли он подавил гнев, вызванный словами рейхскомиссара. Загнал его внутрь.

Было четыре часа пополудни. После совещания он выслушал несколько докладов по обстановке. Затем просмотрел, сделав на полях редакторские пометки карандашом, ряд важных, заготовленных заранее различными отделами его ведомства документов. Ряд секретных директив не нуждался уже более в правке, и он поставил на них свою подпись.

Настало время короткой паузы.

Мундир висел уже на плечиках в обширном гардеробе рядом с другими мундирами и штатскими костюмами. Молодой человек небольшого роста, коротконогий, но широкий в плечах, в одной из комнат отдыха, примыкавших к служебному кабинету, помог ему раздеться, и тут же появились два массажиста, которые в течение пятнадцати минут со всем возможным тщанием обрабатывали его белое худое тело, возвращая ему молодость и силу. Затем он принял душ и, облачившись уже в штатское платье и выпив крепкого чая, еще в течение двух часов продолжал работать.

Однако работа продвигалась с трудом.

Глубоко неудовлетворенный, — глава очередной книги не давалась ему — он тем не менее положенное время просидел над рукописью, полагаясь на виртуозность собственного стиля и многолетний опыт политика. Перо вроде бы с привычной скоростью двигалось по страницам, однако чувство непосредственности и силы так и не пришло к нему. Прежняя убежденность превратилась в нечто заученное, в своего рода прием. Прежняя убежденность не была уже убедительной. Не была убежденностью.

И снова его сковала какая-то непонятная усталость.

Работа не шла. Не хотела идти. Противилась даже нажиму воли. Колесо уже не двигалось, не катилось. При всех колебаниях и иногда кажущихся положительных отклонениях, оно неизменно оказывалось вновь в той же точке, из которой стремилось уйти. Слабое, но все более ощутимое предчувствие какого-то конца словно подтачивало и разрушало твердую еще вчера волю.

Откинувшись на спинку кресла, он долгое время сидел неподвижно, прикрыв глаза. Затем выдвинул один из ящиков стола, и в руке его оказался самодельный блокнот. Страницы его были густо исписаны арабским и латинским шрифтом.

Мертвыми невидящими глазами окидывая пространство кабинета, он нажал на кнопку звонка. Дверь тут же тихо приоткрылась, и на пороге неподвижно застыл помощник.

— Пригласите Райнера.

— Слушаюсь.

Райнер Ольцша, сорокалетний человек в мундире гауптштурмфюрера СС, тюрколог, специалист по Азии и Востоку, спустя три минуты вошедший в кабинет рейхсминистра по делам оккупированных территорий, возглавлял Восточный Реферат Главного имперского управления безопасности.

— Присаживайтесь, Райнер, — ответив на приветствие, тихо произнес хозяин кабинета.

Накинув на себя мундир, он снова слегка подшаркивающей походкой медленно прошелся вдоль длинного стола для совещаний.

— Мобилизация на борьбу с большевизмом соединений, сформированных из народов России, — важный военный и политический эксперимент. — Рейхслейтер медленно обогнул край стола, остановился. — К сожалению, приходится констатировать, что он совершенно не удался. Порой я слышу в свой адрес упреки...

Человек в мундире гауптштурмфюрера непроизвольно дернул головой, опустил глаза.

— И я начинаю думать, реальна ли в принципе сама идея расчленения народов России?

— Мы не нашли лидеров, которые могли бы действительно возглавить националистические движения, — произнес гаупштурмфюрер. — Порченные молью люди не могут быть лидерами. Правильнее было бы использовать народные и только во вторую очередь религиозные противоречия в национальной политике Советов. Великорусскую империю можно ослабить, способствуя образованию больших националистических блоков. Идее большевизма внутренне может противостоять только идея крайнего национализма.

Хозяин кабинета, человек с белым высушенным лицом, медленно положил руку на стол. Сознание его опять словно выключилось, и он уже не слышал ничего из того, что говорил Ольцша. Где-то далеко, на уровне подсознания, словно бродила тень какой-то своей — томительной, всепоглощающей — мысли, и это была даже не мысль, а слабый отзвук чего-то бесконечно далекого, неуловимого. Он словно мучительно пытался поймать в свои сети то, что было как бы неосязаемо по своей природе.

— Ставка на национальный эгоизм должна быть главной в нашей игре. Я думаю... — не договорив, гауптштурмфюрер неуверенно замолчал.

— Да, возможно. Кстати, я внимательно изучил досье этого человека и его тюремные стихи, — рейхслейтер внезапно остановил свой взгляд на гауптштурмфюрере. — Сегодня после первых лет натиска мир в некоем равновесии сил. Больше того, кривая успеха порой идет даже на убыль... Я знакомился со стихами, которые вы мне доставили, с желанием всецело познать умонастроение враждебной стороны. С желанием понять природу противостоящей идеи!.. Хочется совершенства, дорогой Райнер! Я страдаю от несовершенства этого мира. Подобно Иксиону, прикованному Зевсом к вращающемуся колесу, мы заперты в вечном круговороте действий. Но колесо уже не катится, не идет. Оно остановилось. Я убежден, — костяшки пальцев рейхслейтера громко застучали по блокноту, — я убежден, если идея где-то, пусть даже в одном пункте, проявляет бессилие, значит, возможно поражение и больших масштабов. Значит, не все с ней обстоит идеально?

— Человек в принципе таков, каким его делают обстоятельства, — гаупштурмфюрер позволил себе выразить в тоне своего голоса некоторое несогласие. — Мы, к сожалению, позволили этому человеку пребывать в роли лидера или одного из лидеров подполья, вместо того, чтобы использовать его в качестве лидера националистического движения. Но перемена знака в человеке всегда возможна.

— Что ж, посмотрим. С поэтами обыкновенно заигрывали и цари. — В голосе рейхслейтера прозвучала откровенная насмешка. — Вы почему-то очень хотите, Райнер, видеть меня в роли мецената по отношению к этому человеку?

— Когда жизнь и счастье предлагают из первых рук, господин рейхсминистр, человеку трудно устоять.

— Посмотрим, посмотрим. Этот человек здесь?

— Да, мы каждый день доставляем его.

— Введите, — приказал рейхслейтер.

Человека, которого спустя несколько минут ввели в кабинет рейхсминистра, каждый день уже в течение недели привозили в правительственное здание, стоявшее на Гегельплац, из маленького особняка, затерявшегося в пригородах и отгороженного от мира высокой кирпичной стеной... Позади у человека была война, плен, скитания по лагерям, двойная работа в комитете легиона «Идель-Урал». Первый батальон легиона, перебив офицеров, с полным вооружением перешел к партизанам в Белоруссии в феврале 1943 года. Судьба второго, брошенного в Карпаты, оказалась трагичной. Отряд, выдавший себя за одно из партизанских соединений, оказался бандой бандеровцев. Разоруженные, легионеры были скошены пулеметным огнем. Третий батальон, из-за ненадежности направленный уже не в Россию, а во Францию, растаял там: жалкие остатки его были переведены в Голландию, на остров Остворне. Готовилось восстание и в четвертом штабном батальоне, дислоцировавшемся в местечке Едлино, в Польше. Но за четыре дня до даты восстания прошла волна арестов. Страшная, длившаяся почти год, игра завершилась. Два месяца человека непрерывно допрашивали и пытали, но месяц назад неожиданно все прекратилось, его вдруг отвезли в госпиталь, а затем в небольшой, отгороженный от мира особняк, где оставили в полном покое под надзором какого-то унтер-офицера. Недавно же события приняли еще более загадочный оборот. Он стал ежедневно проходить через руки массажиста, умащавшего всяческими мазями и благовониями его лицо. Его даже слегка гримировали. Глядя на себя в зеркало, он все больше узнавал себя. Облаченного в костюм, шитый первоклассным мастером, его привозили в здание на Гегельплац, там под конвоем проводили по длинным запутанным коридорам и запирали в одной и той же скромно обставленной комнате, похожей на гостиничный номер. В комнате стояли короткая кушетка, стул и маленький письменный стол, на котором всегда лежали свежие немецкие газеты и журналы. Вечером — обычно это происходило около двадцати двух часов — его тем же маршрутом и на той же машине препровождали обратно в особняк. Никто не объяснял ему, какую цель преследуют эти выезды, и все это, естественно, вызывало в нем недоумение и любопытство. Явно затевалась какая-то игра. Но какая бы игра впереди его не ждала, он был доволен. Безрезультатные, пусть ничем и не кончающиеся поездки вносили в его жизнь пленника какое-то разнообразие. Но самое главное, в комнате на Гегельплац имелась бумага, там можно было писать стихи, не держа постоянно рвущийся наружу рой образов в голове. Он любил черновую работу, когда слова клубились, выплывали из темноты, и надо было поймать среди них самое точное, уловить, сделать своим. В руках была бумага, он мог свободно зачеркивать то, что не нравилось, искать другие варианты, не дрожа от страха, что не на чем писать. Порой он настолько забывался — тогда из его комнаты доносился счастливый смех, — что терял представление, где находится.

В такую минуту к нему и вошли.

Пришел час, когда загадка его жизни в особняке и странных поездок стала близка к разрешению.

Его повели по каким-то уже совершенно незнакомым коридорам мимо бесчисленных дверей.

А в это время человек в генеральском мундире еще раз перелистывал блокнот.

Дверь открылась, и офицер охраны ввел в кабинет невысокого коренастого человека. Рейхслейтер неторопливо вышел из-за стола. Кивком головы отпустив сопровождающего и изобразив на своем лице вежливую улыбку, он указал своему гостю рукой на кресло. С холодным интересом в глазах смотрел на вошедшего человека и гауптштурмфюрер.

— Прошу вас, — сказал рейхслейтер по-немецки.

Красивая поджарая овчарка с широкой грудью и мощными лапами с ровной профессиональной настороженностью следила за каждым жестом вошедшего. Рейхслейтер притянул ее к себе, слегка приласкал.

— Чашечку кофе?

Вошедший человек не отказался ни от чашечки кофе, ни от сигареты. Как тень, неслышно появилась и исчезла женщина с подносом. С нескрываемым удовольствием, но не спеша поднял гость и фужер сухого вина.

— Я вижу, вы несколько удивлены тем фактом, что я пригласил вас? — произнес рейхслейтер, говоря на странной смеси тюркских наречий.

— Все это крайне мало похоже на приглашение. Но, конечно, в некотором роде парадокс. Меня уже целую неделю ежедневно возят сюда, но я не мог предположить, что этим обязан вам.

— Почему же? — Хозяин кабинета перешел на русский язык. — Мы с вами почти соотечественники. Вы с Волги, с Урала, а я из прибалтийских немцев. Но мы оба из России, — рейхслейтер вновь изобразил на своем лице доброжелательную вялую улыбку. — И к тому же коллеги. Вы закончили курс в Московском университете по гуманитарному отделению, и я отбыл таковой же в этом университете. Правда, я покинул Россию давно.

— Не знал таких подробностей. Они меня бесконечно трогают.

Пленник вел себя слишком свободно, и раздражение готово было уже вспыхнуть, но рейхслейтер усилием воли подавил его.

— Как государственному деятелю, отвечающему за политику на оккупированных территориях, мне приходится размышлять над целым рядом проблем. Как вы думаете, должна ли оккупация определяться лишь чисто военными и экономическими нуждами? Или же ее пределы должны необходимо включать в себя и закладку политического фундамента для будущей организации данных территорий?

— Меня привезли сюда, чтобы вы смогли обсудить этот вопрос со мной? Любопытно. Жизнь богата парадоксами.

— Политическая цель — сейчас я все более склоняюсь к этому мнению, — есть главная цель, — пояснил рейхслейтер. — Вся проблема СССР, если иметь в виду обширные пространства, анархический от природы склад характера народов, населяющих страну, и трудности управления, возникающие из одного этого, а также условия, созданные большевизмом, которые являются совершенно отличными от условий жизни и быта Западной Европы, требуют совершенно иного подхода к ней. Отличного от того, который соответствовал отдельным странам Западной Европы.

— Такой реализм мышления вам, очевидно, нужно было иметь перед началом войны.

— Возможно. Тут вы правы. Но реализм мышления необходим также и на любой стадии войны. Кстати, к вопросу о парадоксах. Я представитель режима, ведущего ныне свою решающую операцию, но, как ни странно, врагов рейха лицом к лицу вижу чрезвычайно редко.

— И вы решили, наконец, доставить себе это удовольствие?

Рейхслейтер поднялся, подошел к своему столу, затем вернулся, держа в руках самодельный блокнот.

— Вы хотели передать эти стихи на волю? Но тюремные стены — прекрасный фильтр, который задерживает все, — хозяин кабинета снова неторопливо уселся в кресло, поудобнее пристроил немеющую ногу. — Дорогой Райнер, — повернувшись к молчаливо сидевшему гауптштурмфюреру, кивнул рейхслейтер, — сделал мне этот подарок. Он знает мою слабость. Война, кстати, весьма хороша некоторыми своими сторонами. Вчера, например, моя коллекция пополнилась рукописями персидской, абиссинской и китайской письменности. А также русскими и украинскими летописями. Среди них оказались редчайшие раритеты. Но я собираю и некоторые современные редкости. У меня, скажем, имеется, и также в оригинале, интереснейшая коллекция писем французских коммунистов, написанных ими перед казнью, — рейхслейтер какое-то время помолчал. — Я внимательно изучил и ваши стихи.

Чувство тайного и жадного интереса испытывал он в эту минуту. Нет, не для того, чтобы завербовать на свою сторону этого человека, вел он свою игру. Для этой цели существовали другие люди. И не пустой забавы, не злого садизма ради... И это было бы недостойно положения, которое он занимал. Иное руководило рейхслейтером в его действиях: мир, охваченный пожаром небывалой войны, после первых лет успешного натиска словно застыл в каком-то равновесии сил, кривая успеха явно шла на снижение, и желание всецело познать умонастроение враждебной стороны, желание подвергнуть природу противостоящей идеи эксперименту на прочность было для рейхслейтера желанием утвердиться, сбросить с себя возникающие сомнения, изгнать из души появившийся страх. И потому наблюдателен и испытывающ был его взгляд, устремленный на своего собеседника. Это был его враг. И враг нерядовой, неординарный. Этот враг будет казнен на гильотине. Но гильотина не поражала дух. Она оставляла дух свободным. Она могла умертвить только тело. Но не физическая смерть этого человека была нужна теперь рейхслейтеру. Его могла удовлетворить только его духовная смерть. Полный, предельный распад его духа, смерть духа лишь могла излечить больного министра от злых страшных болей, от непонятной глухой тоски.

Он поднял голову, и взгляд его невольно выразил неподдельное искреннее страдание, мучающее его душу.

— Мне все известно о вашей подпольной деятельности в лагерях военнопленных, в национальном легионе. Естественно, что вместе с вашими единомышленниками вы будете приговорены к смертной казни. Но есть один вариант. Вы лично можете избежать данного приговора. Мы лишаем всякой правовой защиты врагов рейха, но еще Макиавелли сказал, что политику не следует становиться рабом собственного слова. Я, как политический деятель, готов подтвердить истинность и этого парадокса.

— За что же такое исключение из правил? — с какой-то тяжелой неживой усмешкой на лице поинтересовался гость.

— Считайте это моим капризом, — рейхслейтер улыбнулся. — Волей случая я стал вашим почитателем. И мне бы хотелось, чтобы вы занимали в рейхе то место, какое предусматривает для поэта целостность нашей политической идеи. Здесь, не скрою, у меня есть и своя корысть. Тогда идея, которой я служу, пусть в каком-то своем незначительном фрагменте, будет еще совершеннее! — рейхслейтер говорил со всей видимой искренностью. — Это моя болезнь. Я уже говорил своему старому другу Райнеру, что я страдаю от несовершенства. Больше того, оно доставляет мне чисто физические страдания.

— Вы загадочная личность, — тяжело усмехаясь, сказал человек. — Оказывается, и вы страдаете. Но боюсь, что я даже не смогу посочувствовать вам.

— Вы не русский. Какое отношение имеет к вам Россия? — перебил вдруг Райнер Ольцша. — Мир не забыл, да и сами русские до сих пор не забыли, под чьей зависимостью их государство находилось более трехсот лет.

— Да, были эти триста лет. Были потом и последующие четыре с лишним столетия. И все за эти семьсот — восемьсот лет перемешалось. Я не различаю даже по лицу, где татарин и где русский. Может быть, все дело в этом? — холодно улыбаясь, ответил человек. — А может, не только в этом? В наше время людей разделяет не столько то, что один немец, а другой русский или француз... Может быть, все дело в том, что нас с вами разделяет то, что вы, гауптштурмфюрер, нацист, а я... — он не договорил. — Принято думать, что наше время является вершиной цивилизации, — вдруг усмехнулся он. — Вершиной, с которой мы можем гордо взирать на недостатки предшествовавших веков в свете того, что считается «прогрессом». В чем-то мы заблуждаемся.

— Каждой из борющихся сторон приятнее отождествлять себя с ангелом и взваливать всю вину на дьявола. Нацизм и большевизм ныне ищут всемирного дьявола друг в друге. — Рейхслейтер встал, прошелся по кабинету. — Это предмет для интересного философского спора. Но давайте переведем разговор на практическую почву. В комитете «Идель — Урал» вам как поэту было доверено дело пропаганды и культуры. Это довольно незначительная и неопределенная должность. Я предлагаю вам роль главы этого комитета.

— Боюсь, что эта роль мне не по плечу.

— Мы позволили вам, к сожалению, стать одним из лидеров подполья, — сухо уточнил рейхслейтер. — Я признаю ошибку своих подчиненных. И готов закрыть глаза и на ваши ошибки. В Волго-Татарском комитете нам нужен человек, известный среди всех тюркоязычных народов России.

— Извините, у меня есть уже профессия.

— Какая профессия?

— Вы ее упоминали. Я поэт.

— Разве кто-то призывает вас отказаться от поэзии? Политика тоже по своей природе высочайшая поэзия! Это то поле деятельности, в котором новые комбинации непременно создаются, а не просто открываются и фиксируются. Мир будущего в значительной степени станет миром, сделанным художниками-политиками!

— Кроме того, результат! — не выдержал снова гауптштурмфюрер. — Если бы был результат?!

Резкий поворот головы человека:

— Какой результат?

— Вы создали организацию, но она разгромлена. Чем уравновесятся ваши потери? Жалкие листовки? А чем окупится гибель авторов, их распространителей? Вы вовлекли в свою организацию множество людей. Вы беззастенчиво эксплуатировали их простодушие, их нетерпение! Вы разжигали в них ненависть!

— Мы вернули, гауптштурмфюрер, в их руки оружие. Вернули им имя, родину. В условиях плена и обработки люди сохранили верность. Четыре батальона, которые вы сформировали из моих земляков, не принадлежат и не будут принадлежать вам. Они вне вашей власти.

— Вы пожертвовали тысячами своих соплеменников! Обрекли их на гибель! Так ли уж нуждалась в этой гибели ваша грядущая победа?

— Победа будет обеспечена и без нас. Но возможно ли человеку перелагать на плечи других бремя своего спасения? По крайней мере, мы доказали, что мы были в этом мире.

Лицо рейхслейтера все более мертвело. Разговора не получалось. Встреча не имела никакого смысла.

— Слава — солнце мертвых. Так говорили древние. Возможно, вы надеетесь, что это солнце взойдет над вашей могилой? Осветит ее своими золотыми лучами? Смею вас уверить, ваша родина будет знать вас лишь как предателя.

Человек неожиданно улыбнулся:

— Уж не гадаете ли вы мне на картах, господин министр? Быть может, вы не из прибалтийских немцев, а из цыган? Вы полагаете, что в силах приговорить меня к смерти, к бесславию, к позору? К чему угодно? Что мы все в ваших руках? Что в ваших руках и наше прошлое, и даже наше будущее? Жизнь парадоксальна, да! Но что самое парадоксальное, именно в тот час, в ту минуту, когда вы пошлете нас на гильотину, под топор, к нам придет бессмертье. И это наше бессмертье будет еще одной вашей смертью, еще одним вашим поражением. Причем приговор этот вы также не сможете отменить... — человек уже откровенно издевался. — Я много думал в последний год о жизни и смерти. О бессмертье. О назначении человека. О смысле его бытия на земле. И никогда не жил так напряженно и так счастливо, как в эти последние месяцы! Мы стали бы предателями, если бы отказались от борьбы. Но мы от нее не отказались. Если бы у судьбы были другие варианты? Их нет! И к чему этот нелепый разговор? Он был бы уместен в вашем ведомстве, гауптштурмфюрер, где ваши коллеги пытают сейчас моих товарищей. Так везите меня туда! Будем вести разговор там! Видимо, мой бывший соотечественник действительно болен, иначе чем объяснить?.. — не договорив, человек пренебрежительно махнул рукой, резко поднялся.

Лицо рейхслейтера окончательно побелело.

— Вы сами подписываете себе свой приговор, — еле сдерживая подступавшее бешенство, но внешне пытаясь сохранить свою обычную тускло-бесцветную манеру речи, произнес он.

Гость какое-то мгновенье молчал, потом усмехнулся:

— Я всегда все делал сам в своей жизни.

Рейхслейтер нажал кнопку звонка.

— Увести, — почти не разжимая губ, подкрепив жестом ставший неслышным голос, приказал он вбежавшей охране.

Глухая тоска снова пронизала все его существо. Но она стала словно еще плотнее, еще тяжелее. Острые злые шипы ее, казалось, вонзились в самые недра больного, ставшего еще более бессильным духа.

«Если где-то в одной точке, в одном пункте... Неужели игра проиграна?»

Мысль рейхслейтера отказывалась подчиняться логике.

— Какие будут указания? — откуда-то издалека, словно из чужого пространства, донесся тихий посторонний голос гауптштурмфюрера.

— Для врагов рейха у нас один закон, — словно самому себе, едва слышно, почти шепотом, ответил человек в генеральском мундире.

* * *

В тот же вечер гостя рейхсминистра отвезли в следственную тюрьму. Работа с ним продолжалась три часа. Но в сознание он пришел лишь через несколько дней.

— У вас есть бумага? Дайте ее мне, — сказал человек к исходу дня, смутно различая, что находится в незнакомой камере.

— Вам нужна не бумага, а вода.

Один из заключенных приподнял его голову и поднес ко рту кружку с водой.

— Так, прекрасно! Вода — лучшее лекарство. У него не в порядке с головой. Все время говорит о какой-то бумаге. Но как видите, господин полковник, вы проиграли, — заключенный обращался уже к кому-то другому. — Он жив.

— Какое сегодня число? — спросил вдруг человек.

— Вы были без сознания довольно долго. Мы с господином полковником даже заключили небольшое пари! И я выиграл! Да, господин полковник, я выиграл!

— Кто вы? — спросил человек снова.

— Это камера смертников, милейший, и все мы здесь... Впрочем, позвольте представиться. Номер семьсот семь, бывший мэр... бывшего французского города. Господин полковник?.. Я хочу рекомендовать и вас нашему новому другу. Номер пятьсот двадцать шесть, бывший полковник генерального штаба, член нацистской партии с 1927 года. Вы же, как я полагаю, из России? Господин полковник, не правда ли, весьма любопытное общество собралось под одной крышей? Либерал, сторонник традиционной буржуазной демократии, впрочем, называйте меня как угодно, вы член СС и СД, и наконец он, по всей вероятности, коммунист? Ради этого стоит даже попасть сюда! Такие случайности, как редкие цветы, украшают жизнь.

Второй заключенный, не останавливаясь, продолжал ходить по кругу:

— Оставьте свои нелепые шутки, Деллатри.

— Господин Деллатри, господин полковник!

— Да, господин Деллатри.

— Я всего лишь, господин полковник, объясняю ситуацию нашему новому другу, — продолжал семьсот седьмой. — Одно крыло тюрьмы разрушено во время бомбежки, мой друг. Англичане не нашли ничего более умного, как сбросить бомбу именно на нас. Они, видимо, решили помочь нам. Во всяком случае, прекратить наши страдания. Но не получилось. Поэтому от лица администрации я приношу вам извинения за некоторую перенаселенность. Я лично не против! Наоборот, после девяти месяцев одиночки меня радует возможность общения. С кем бы то ни было! Даже хотя бы с самим Люцифером!.. Господин полковник, вы прошли сегодня уже двадцать километров! Давайте передвинем нашего нового друга, чтобы ему было удобно лежать. Хотя бы на несколько сантиметров... Вот!.. Благодарю вас, господин полковник!.. Вам угодно выпить еще воды?

— Мне бумагу... и карандаш, — снова твердо попросил человек. — У меня отбито все, кроме памяти. Но мне нужна бумага.

— Память? Извините, мне трудно понять вас. Впрочем, вот клочок бумаги. Пожалуйста. Сейчас уже удобно, не правда ли?.. Я не сторонник большевизма, господин полковник... — Семьсот седьмой был разговорчив. — Отнюдь! Но и тем более не поклонник нацистов. Вообще-то мы все трое — представители разных станов. И тем не менее... Господин полковник не в духе, мой друг. Его больше всего беспокоит тот факт, что он должен терпеть общество своих врагов и разделить с ними общую судьбу. Это ему кажется нестерпимым оскорблением. По его мнению, наци, а он считает себя более правоверным наци, чем... Да, господин полковник, не по этой ли именно причине вы попытались накануне катастрофы вместе с другими участниками вашего нелепого заговора спрыгнуть с поезда, мчащегося к пропасти?

Второй заключенный замедлил шаг, затем остановился.

— Ваш город, господин Деллатри, заняла часть барона фон Хайдеггера. И знаете, о чем я думаю сейчас? Я думаю о том, что весьма жаль, что командир этой части не повесил тогда на первом попавшемся столбе мэра этого города.

— Да, да, это была ваша ошибка! Вам надо было сразу повесить весь мир. Но вы, очевидно, раздумывали, где у него шея? Вы, очевидно, искали ее и не нашли? Если весь мир будет лежать в развалинах, к черту! Нам на это наплевать! Мы все равно будем маршировать дальше, потому что сегодня нам принадлежит Европа, а завтра — весь мир! Чей это гимн, господин полковник? Вы заставляли петь его своих солдат? Где они, ваши солдаты? Они сгнили, а вы еще маршируете по земле? И вот он, ваш мир, — стены, решетка! Так меряйте же скорее, меряйте его! Двадцать километров, тридцать — из этой клетки уже нет выхода. Ха-ха!.. Последний наци покоряет пространство! Почему же вы не поете свой гимн? Он застрял у вас в глотке? Пойте свой дрянной гимн, полковник!.. Будь проклят этот век! Он покоится уже на какой-то механической основе и не нуждается больше в человеке, как в опоре! Будь проклято все!

Цементный пол. Кирпичные неоштукатуренные стены.

Один сходил с ума. Второй мерил шагами мир. Третий, теряя сознание и силы, но снова поднимаясь, старался что-то написать на клочке бумаги.

Слетел на пол листок бумаги. Выпал из рук огрызок карандаша.

Француз поднял листок.

— Арабские буквы. Похоже на стихи... Стихи? Здесь?

Из коридора доносились жесткий лязг открываемых дверей, брань, чьи-то шаги...

* * *

Через двадцать четыре года в загсе западноберлинского округа Шарлоттенбург среди документов военных лет одним историком была найдена регистрационная карточка следующего содержания:

«№ 2970

Берлин, Шарлоттенбург, от 26 августа 1944. Писатель Муса Гумеров-Джалиль, мусульманин, проживающий в Берлине, Шарлоттенбург, Хафельштрассе, 9, умер 25 августа 1944 года в 12 часов 18 минут в Берлине, Шарлоттенбург, Кенигсдамм, 7.

Заполнено на основании устных показаний помощника надзирателя Пауля Дюррхауэра, проживающего в Берлине, Мантейфельштрассе, 10. Сообщивший эти данные известен и заявил, что является личным свидетелем смерти.

Соответствие с подлинником заверено. Исполняющий обязанности служащего загса Глюк. Причина смерти: обезглавлен».

ПОРТРЕТ ДОН-ЖУАНА

1

Был полдень, асфальт плавился от жары, и бульвар, вознесенный на высокий холм и опоясывающий белые стены Кремля, совсем обезлюдел. Он словно парил в нагретом воздухе и первым подставлял себя потокам солнца. Ниже холма простиралось желтое тело реки с мелькающими там и сям пятнами моторок и тянулись к дамбам, прорезающим воду, городские улицы. Тающие в горячем полдне очертания города уходили за реку и далеко вправо от холма.

Зуденье моторок, шум машин долетали на бульвар глухо, невнятно. Звуки большого города тоже как бы подтаивали и съедались полдневной жарой.

Сначала на бульваре появился мужчина. Он шел неторопливо, но держась чрезвычайно прямо и словно бы не чувствуя жары. Он был высокого роста, в белых брюках и белой рубашке с закатанными рукавами; в левой руке его была метелка полыни, и он похлестывал ею себя по ноге, не замечая этого. Дойдя до конца бульвара, он некоторое время постоял, смотря на желтую реку, потом так же неторопливо и уверенно пошел назад. В тени широкого тополя стояла садовая скамья, и он уселся на нее, закинув ногу на ногу, разбросив руки и закрыв глаза.

Потом на бульваре показалась женщина. Она шла, опустив голову и играя сумкой. Ржаные, почти рыжие волосы ее были мокры от купанья. Движения тела — свободные и быстрые, легкое цветастое платье не стесняло их. Заметив в тени скамью, женщина остановилась, все еще раскачивая на вытянутом пальце сумочку, потом решительно шагнула и тоже опустилась на скамейку.

И прошло еще некоторое время, в течение которого два человека сидели рядом, не видя друг друга.

Мимо пробежали три девочки. Потом тихо и неслышно проплыла старуха в черном. Женщина проводила ее медленным взглядом, и тут-то вот только, когда она обернулась вполоборота, блестящие глаза ее остановились на лице мужчины.

Она со все возрастающим удивлением глядела на него, он же, почувствовав этот взгляд, открыл глаза, тоже повернулся, и здесь они уже увидели друг друга.

Где-то в небе прошел самолет, его далекий звук на миг слабо коснулся древних стен Кремля, ушел в землю. Полная лени и праздности природа поглотила его. И прошло еще некоторое время, в течение которого два человека сидели молча, не сводя глаз друг с друга. Сгустившийся неподвижный воздух — такое обычно бывает перед грозой — с трудом пропускал сквозь себя и свет, идущий от предметов, и звук; деревья тоже были недвижны, вялые широкие листья их не могли уловить хоть слабое дуновенье ветра.

Мужчина видел перед собой незнакомую молодую женщину, глядящую на него открыто и с ничуть не таимым любопытством. Казавшиеся темными от густых ресниц глаза ее переполнял внутренний свет, они лучились и сияли. Блестели и мокрые ржаные волосы. Свет, словно исходивший из глубин ее существа, как будто выражался и в еле заметной и неуверенной улыбке, скользившей по лицу. И в тоже время тень тревоги и даже невольного испуга обозначилась во всем ее облике. Мужчина успел еще заметить белую шею, выглядывавшую из-под платья, и сильную руку с длинными пальцами, возбужденно трогавшими и сминавшими то подбородок, то полные губы, — рука словно хотела подняться до глаз, быть может, притушить их блеск или совсем закрыть к ним доступ, но не смогла сделать этого и растерянно упала потом на колени. Все это увидел вдруг мужчина.

Женщина же увидела человека с бледным и спокойным лицом. Он сидел прямо и, казалось, совершенно не замечал жары. В левой руке его была метелка полыни. И это-то было самое удивительное: метелка полыни, бульвар, город, жара — все эти обычные, будничные реалии жизни, и — он, человек, словно находящийся вне всяких реалий. Она со все возрастающим изумлением вглядывалась в его лицо.

— Вы так похожи!..

— На кого? — спросил он.

— На себя. Да-да.. Да! — И женщина вдруг нервно засмеялась.

Мужчина невольно тоже ответил ей скупой улыбкой. Странная логика обнажилась в нечаянном вскрике женщины и в ее растерянном смехе. Да не была ли просто она, эта женщина, больна душой? Об этом он подумал, снова взглянув на нее. Но нет, свет глаз был ясен, чист.

Женщина вдруг зябко повела телом, словно продрогла. Голос ее ломался:

— Я сказала, что вы похожи... на самого себя, — как бы отвечая его мыслям, проговорила она. — Я хотела сказать... Я не знаю даже, как все это объяснить — всю эту невозможность... Вы здесь, на бульваре, и у вас белая рубашка, и вы такой же, как все? То есть я хочу сказать: время, которое бьется на наших часах, — одно? Сейчас обед, я ходила на пляж купаться... Какая случайность! Я хотела пойти к себе в институт низом, и только в последний момент что-то меня толкнуло подняться сюда, на бульвар, — говорила она, не зная сама уже, что произносят ее губы, и все не спуская с него взгляда. — И здесь — вы... Как странно, что это вы! Так странно, что мне даже страшно стало в первую минуту.

Глаза ее блестели. Это были глаза любящей женщины. Он не мог обмануться. Он знал этот блеск. Но мужчина знал и то, что никогда в жизни судьба не сводила его даже на мгновенье с этой женщиной.

— Я не понимаю. Вы, очевидно, путаете меня с кем-то?

— Нет-нет!

— Вы знали меня раньше?

— Да! Вот именно. Я знаю вас очень давно!

— Это какое-то недоразумение. Я всего лишь первый день здесь. Я приезжий...

— Я никогда не видела вас. То есть вот так — чтобы вы были в белой рубашке, и метелка полыни в руке... И чтобы вы говорили!.. Но я очень давно вас знаю! Очень! Как странно, да? — перебила она себя. — Это совсем невозможно, но это так!

Женщина опять засмеялась; душа ее словно была переполнена счастьем и вот должна была излиться теперь в смехе, и она радостно и свободно засмеялась, а потом схватила его за руку и потянула за собой, — он невольно подчинился ее порыву, — но вдруг остановилась, смеясь уже над своей счастливой рассеянностью, потому что забыла на скамье сумочку. Метнулась за ней. Прибежав назад, радостная, решительная, снова свободно и просто взяла руку мужчины.

— Я сейчас все-все объясню, — шептали ее губы.

Жара пылала еще сильнее, и пока они шли по бульвару мимо древних, изъеденных временем стен Кремля, они больше не встретили никого.

2

То, о чем я сейчас пытаюсь рассказать, произошло много лет назад. Когда вокруг царят короткий здравый смысл, будничность отношений, с трудом и сам веришь в возможность невероятного. Да и как доверять даже действительно случившемуся, когда это случившееся выходит за черту всего, что уже нажито опытом жизни, освоено до последних подробностей чувствами и разумом?..

Она была еще совсем девочкой, когда в картинной галерее городского исторического музея, в зале, где висели полотна западноевропейской живописи, вдруг впервые увидела этот портрет.

Почему не к кому-то из сверстников, не к живому человеку, потянулась тогда душа? И возможно ли в мире такое безумие?

Но кто может объяснить, каким образом великое искусство пронзает душу и человек, плененный им, оказывается в его власти? Чудо, сотворенное рукой мастера, порой навсегда входит в жизнь.

Так случилось и с ней.

Были месяцы, когда она приходила в музей ежедневно и подолгу стояла возле портрета. В иные минуты ей казалось, что разница, разделяющая их, разрушается. Губы на портрете начинали шевелиться, и глаза были полны совсем живого, необыкновенного выражения... Смотрительницы музея уже знали ее. Тоскуя, она часами слонялась в пустых залах, и взор ее был постоянно прикован все к одному и тому же лицу. Проходили годы, но неестественная любовь эта жила, как несбывшаяся мечта.

Однажды портрет исчез, его убрали в фонды, и полтора года он отсутствовал в экспозиции. Для нее это была трагедия, словно она рассталась с близким человеком. Потом картина снова появилась на стене, и это было уже как встреча после долгой разлуки. А потом пришло время, когда человек, изображенный неизвестным мастером на старинном холсте, стал почти каждую ночь возникать и в ее снах. Что это было, что ее привлекало в портрете, — она не знала и сама. Но чувство нерасторжимой связи прочно и навсегда скрепило ее жизнь таинственными скрепами с жизнью человека, чей облик был запечатлен на тяжелом старинном полотне.

Тайная надежда поступить когда-нибудь на работу в картинную галерею и всегда быть рядом с портретом увела ее после школы в Ленинград, в Академию художеств, откуда она вернулась уже искусствоведом, но устроиться в музей ей не удалось: резко воспротивились родители. Отец был профессором мединститута, и знакомые светила городской медицины не раз раньше пользовали ее странную болезнь своим знанием, — неукротимое же ее желание работать именно в музее свидетельствовало о рецидиве прежнего недуга... И свою страсть ей пришлось затаить, спрятать.

Власть портрета над всем внутренним строем ее мыслей и чувств не ослабела и тогда, когда позднее она вышла замуж. Даже когда родился ребенок и его впервые принесли к ней для кормления, она, глядя на него, вдруг поймала себя на том, что ищет в сморщенном личике сына не черты мужа... Именно в ту минуту блаженства, счастья и какой-то пронзающей искры ужаса она поняла уже до конца, что роман ее с человеком, изображенным на холсте неизвестного мастера, — роман вечный.

И вот теперь этот человек стоял рядом. Живой и такой, как все. Можно было даже как бы нечаянно дотронуться до его руки и ощутить тепло кожи, а не холод холста. Можно было даже заговорить с ним и не думать уже, что это всего лишь сон.

Да, это был он. Как это ни странно и невозможно было, но это был он... Мыслимо ли такое сходство?

Терзаемый замыслами, гибнущий от перенапряжения и снова воскресающий благодаря жажде превзойти сделанное до него, не знающий отдыха в своих безмерных усилиях, — таков был другой герой этой истории, стоявший теперь перед портретом своего двойника.

Поиск абсолюта роковым образом определял судьбу этого человека. Идея абсолюта владела им, она владычествовала над ним не только в его внешних поступках и занятиях, но словно воплотилась в него самого, перейдя в натуру, поселившись в душе. Жизненные обстоятельства, случайности судьбы, встречи с женщинами не влияли на него. Он живо предавался новым впечатлениям и чувствам, но его собственная природа обнаруживала независимость от них, когда он оказывался перед лицом выбора. И теперь, глядя на портрет своего двойника, он видел в его глазах ту же вечную жажду, что снедала и его собственную душу. Это был портрет вечного беглеца и вечного искателя.

— Я могу даже до вас дотронуться, — услышал он вдруг слова женщины. — Странно. Могу даже дотронуться, — повторила она удивленно.

Ему стало вдруг не по себе. Какой-то холод пронзил его, он вздрогнул. Неужели бывает такое сходство? Словно ища подтверждения, он оглянулся, увидел рядом пылающее лицо женщины — правдивые глаза жили в нем каким-то отчаянно-счастливым выражением узнавания, да, узнавания, — и он снова взглянул на портрет.

Он видел перед собой самого себя — и вместе с тем какого-то странного чужого человека. Чужого потому, что это не мог быть он, и все-таки это был он, именно он. Словно два «я» глядели друг на друга, не сводя глаз, — на стене и в действительности, — и он не мог уловить черты, разделявшей эти два мира; все — и предметы, и ощущения — потеряло привычную связь, смешалось в пространстве и времени. Правая рука, опиравшаяся на рукоять меча, устала, и ему хотелось уже поднять ее, но что-то его держало. Тяжелая золотая цепь, спускавшаяся с плеч на грудь, давила.

Человек очнулся. В серых глазах двойника стыла затаенная печаль и словно стоял вопрос о чем-то важном. Черты лица были правильны и красивы, но в то же время в них, подобно набегающей тени, проступала жесткость, даже непреклонность. Небольшой рот, плотно сжатые губы... Но был ли это двойник? Это его рука держала рукоятку меча! Он узнал свои пальцы. И это было его лицо! Его собственное лицо!

«Неизвестный художник XVI века. Итальянская школа. Портрет Дон-Жуана (?). Холст, масло. Картинная галерея государственного исторического музея...» — снова и снова читал он этикетку, приклеенную к тяжелой раме.

Да, это был он. Те же волосы. Даже та же привычка смотреть чуть исподлобья. Дон-Жуан?.. Да, так и его называли иной раз. Худая, но сладкая слава эта витала и над ним. Но так его называли те, кто совершенно не знал его! Не понимал! Да понимали ли они и Дон-Жуана?.. Его жадные глаза не пропускали тоже ни одного прекрасного женского лица. В каждой встречной он надеялся найти ту, которая стала бы для него сестрой и матерью, женой, помощницей, дочерью, другом. Это был поиск того же абсолюта. Но каждая новая встреча несла в себе проклятье односторонности. Он находил в женщинах то одно, то другое, и никогда все, и каждый раз тут же бежал прочь.

Если бы кто-нибудь знал, что ему нужна лишь одна-единственная, та, не найденная, не обретенная...

— Странно, — наконец, проговорил он. — А что, Дон-Жуан был лицо историческое? Странно, что этот портрет совершенно неизвестен. Прекрасная работа.

— Да, очень хороший портрет, — сказала женщина.

Они вышли на улицу. За стенами музея стоял тот же жаркий, налитый белым маревом день.

— Я не знаю, что такое мир. У меня больше вопросов, чем ответов. Но я очень благодарен вам за это неожиданное мгновенье. Еще один вопрос без ответа. Как сон, — помедлив, добавил он.

— Я сойду с ума, если все это окажется опять сном!

Он вытащил пачку сигарет.

— Вы молчите? Я столько вам уже рассказала, а вы молчите. Но вы... вы ведь есть? Вы на самом деле есть? Дайте мне эту зажигалку, — вдруг попросила женщина. — Я буду знать, что вы действительно есть, и мне не будет страшно.

Легкая серебряная зажигалка была еще в руках. Он протянул ее женщине.

— Что ж, возьмите... Я думаю, что нам делать? — с некоторой долей растерянности сказал он спустя мгновенье.

Раскаленная площадь глухо разнесла два удара, которыми возвестили о времени часы на Спасской башне.

— Я понимаю, что для вас значит встреча со мной. Человек на старинном портрете, и вдруг встреча... Со мной или с ним, не знаю... Я сам не понимаю, что означает это двойничество.

Они еще постояли молча. Подкатили автобусы с экскурсантами, и, глядя куда-то мимо них и мимо женщины, он проговорил:

— Все это трудно представить и в воображении. Но что дальше? Да, вы встретили меня, а я встретил себя на старинном холсте, но дальше что?

— Не знаю, — растерянно сказала женщина.

— И я. Тоже.

— Как вас зовут? Вы сказали, что вы приезжий. Кто вы?

— Кто? — непонятно усмехнувшись, переспросил он. И продолжал, уже не улыбаясь: — Давайте договоримся вот о чем. Сейчас вы пойдете к себе на работу. Все, чем вы жили до сих пор, — неправда.

— Да! Да!

— Вы не поняли меня. Работа, дом, обручальное кольцо на вашем пальце — это правда, это ваша действительная жизнь. Как у всех людей. Неправда же — я! Все, что было, что произошло сегодня... Ничего не было! Никогда ничего подобного в вашей жизни не было!

— Зачем? — прошептали ее губы. — Я не понимаю... Зачем?..

— Зачем?.. Вы не найдете во мне того, кого ищете, а я не найду в вас ту, которую, быть может, тоже ищу. К разному мы стремимся, хотя и к одному! Вы видите во мне человека, в которого влюбились еще в детстве, встретив его портрет. Ваш идеал в чем-то конкретном. А мой? В чем мой?! Если бы я не понимал вас, но между нами слишком много общего... Вы — человек одной мысли, одного чувства, но ведь и я — мономан! Поймите, и я мономан! Что я вам могу дать? Что вы мне дадите?! Если бы мы искали что-то одно!..

— Я не понимаю. Не понимаю!.. Как вас зовут? Скажите!..

— Если бы мы искали одно! — повторил он. — Это было бы, наверное, счастье... Как зовут? — он вдруг грустно улыбнулся. — Наверное, Дон-Жуан. Разве вы забыли? Возможно... Да, возможно, что меня зовут именно так. Не очень это радостно, конечно... (Кому он говорил? Самому себе? Ей?) Но есть еще обыкновенная реальность, — он взглянул ей в глаза. — Вернитесь в нее. Попробуйте! Я не хочу, чтобы вас постигла... — он не договорил. — Внушите себе, что ничего не было. Не было...

Он повернулся и как-то внезапно исчез за углом дома. Женщина, ошеломленная, стояла неподвижно, чувствуя только свое сильно бьющееся сердце. Кто-то из группы экскурсантов обратился к ней с вопросом, она машинально ответила. Потом еще кто-то спросил ее о чем-то, но она не поняла и только недоуменно глядела в широкое бурое лицо с каплей пота, ползшей по лбу. Но это было не то лицо, не то! — и, отшатнувшись от него, расталкивая людей, сошедших еще с двух автобусов и загромоздивших все пространство у входа в музей, она бросилась за этот забитый людьми круг, в тот клочок пространства, где только что был он, Дон-Жуан, где мелькнула в последний раз его белая рубашка. Она не слышала ни возмущенных возгласов, ни ругани.

Человек исчез. Его не было на улице. Может, он смешался с толпой? Может, он в том такси, что сейчас на крутом вираже заворачивает за угол? И был ли он? Было ли вправду все это? Ведь прошло всего каких-то несколько секунд! Не может же человек далеко уйти за несколько секунд! Совсем исчезнуть?.. Не был ли это снова сон, страшный и прекрасный сон?

Легкая серебряная зажигалка выпала из рук на асфальт...

3

Она долго шла по улицам. Прошла почти через весь город и остановилась на каком-то перекрестке, с трудом вспоминая, где находится. Она смотрела на дом, перед которым стояла, и до нее не сразу дошло, что она стоит возле своего дома и смотрит на свои окна. У нее было ощущение, что все вокруг — чужое. Но что-то ее бессознательно вело сюда, и она вошла в подъезд, поднялась по лестнице. Открыла дверь ключом.

Заслышав шум, из гостиной выбежал ее сын.

— Мама! Ты уже никуда больше не пойдешь?

— Я?.. Да, — отозвалась она, как в полусне. — Никуда. Только ненадолго... Потому что надо, наверное, идти...

— Тогда давай сейчас играть! — глаза сына сияли восторгом.

Она обняла его, прижала к себе, стала гладить волосы. Почему-то ей казалось, что все, что случилось с ней в этот день, сын уже знает.

Вода... Она затопит весь остров!..

— Пойдем играть! Что ты такая неживая?

Голос сына...

— В кубики. Из кубиков можно построить дом.

— Да, маленький... Кубики...

И она поняла вдруг, что пришла только для того, чтобы попрощаться с этим домиком из разноцветных кубиков, который они любили с сыном складывать вдвоем, а теперь складывали в последний раз. Вода затопила уже остров, на котором она жила раньше. Вода была у сердца и поднималась все выше, выше. И она знала: эта вода затопит всю ее прежнюю жизнь.

Она ходила своим легким шагом по желтому паркету освещенной солнцем гостиной, потом зашла в свою комнату, присела у зеркала, машинально перебирая красивые и уже ненужные безделушки.

Сын, в белой майке, в трусиках, стоял у подоконника и пускал в небо бумажные самолетики. Потом он обернулся к ней и засмеялся, но смех тут же смолк:

— Почему ты плачешь?

Она вытирала глаза, но слезы все выступали.

— Какая-то соринка, наверное.

— А ты умойся! Или уголком платка, — и он кинулся за платком.

— Кровинка ты моя! Кровинка маленькая. Мне плохо без тебя... Если я ненадолго уеду, а потом вернусь за тобой, ты будешь ждать меня? Ты не забудешь меня?

— А ты не уезжай!..

— Да... Может, это в самом деле болезнь? Но я же не виновата, что сделана такой, правда? Или все равно виновата? — спрашивала она сквозь слезы.

Выход был один, и это был выход в бездну, в невозможное, в невероятное. Неодолимую, почти мистическую власть человека, изображенного на старинном холсте, ее душа почувствовала много лет назад, но сейчас эта власть стала еще необоримей. Она материализовалась, приняв живой облик. Она понуждала к действию.

Кто знает, — думала женщина, — вдруг именно сила ее любви, смешанной с безумием, заставила его покинуть плен холста?

У нее уже не было собственной воли. Как бы ни старалась, она не сможет стать выше давней своей любви, служить которой призвана случаем или судьбой.

И она плакала, жалея, что станет причиной горя. Она понимала и то, что, расставшись с жизнью, которую вела прежде, будет теперь и сама неприкаяна, и сама лишится последней реальной опоры. Но тот, кого она полюбила однажды, — был и есть! Это уже не фантом воображения. Он живет на той же земле... И она должна быть где-то рядом. Это все, что она знала: быть рядом...

Обед накрыли в гостиной.

Человек, который был ее мужем, видел, что с нею происходит что-то особенное. В блестящих глазах, устремленных мимо него, билась какая-то напряженная мысль, движения же рук были случайны. Она то брала солонку, но, взяв, словно не знала, что с ней делать, и ставила назад, то трогала салфетку и тут же откладывала. Руки жили конкретным и необязательным действием; глаза же, непроницаемые в своем блеске, были слепы, словно глядели куда-то внутрь.

— Тебя видели на улице. Один знакомый проезжал на машине... За кем ты бежала?

— Знакомый? Какой знакомый? Не знаю, о ком ты говоришь!

Она сказала первое, что пришло в голову, и сама удивилась легкости, с какой ложь соскользнула с ее губ. Она могла сказать и правду, в ней не было страха, но ложью она как бы отодвигала от себя самой последнюю черту.

— Что с тобой?

— Уже, оказывается, четвертый час... Разве ты не идешь на работу?

— На какую работу? Я же тебе сказал, что пришел совсем. Ты даже не слышала? Что с тобой? — и он остановился, упершись взглядом в ее блестящие, страшные своей непроницаемостью глаза.

Стена. Между ними была уже стена. Стена разворачивалась, окружала каждого из них, и каждый оказался в своей действительности. Ничего общего уже не было между этими мирами. Стены, везде стены, и только один выход... Вот что она почувствовала. Иной мир влек ее, и она слышала его неодолимый зов.

— Ты вышла за меня замуж, не любя. У меня всегда было ощущение, что ты не со мной. Со мной ты словно изменяла кому-то. И за эту измену ненавидела меня...

— Ненавидела? Почему ненавидела? Я была тебе верной женой. Ты не прав. И я бы, наверное, и осталась такой. Но ты должен понять меня! Сегодня я встретила его. Да, его! Того, кто на портрете...

— Не сходи с ума! Сколько можно выдумывать!

— Да. Но это так.

— Это невозможно! Полежишь в больнице, успокоишься.

— Если ты любишь меня, ты поймешь. Разве мы враги? Ты муж мой был... Не мой — той женщины, какой я казалась, какой хотела быть для вас для всех... Но сейчас я другая женщина.

— О чем ты говоришь? Мы прожили вместе столько лет... Разве это возможно? Что ты придумала! Завтра же я положу тебя в больницу... И все потом будет опять хорошо! Вот увидишь, хорошо!

Везде были стены. А сейчас за стеной сиял выход в бездну. Это была гибель, но это был и выход. Вот и все, что она думала.

— Что я думаю? Я думаю, что бездна бесконечна. И меня тянет туда. Меня тянуло туда всю жизнь.

— Ты сошла с ума!

— Я давно сошла с ума. Ты взял меня уже сумасшедшей. Я и осталась сумасшедшей.

Неполнота, недействительность прежней жизни стала очевидной. Словно это была какая-то недожизнь, которая теперь только могла стать жизнью. Но какой ценой?!

Но она была уже не в своей воле. Высшая, иная воля творила ее поступки, обрекая на свободу ухода.

...В те дни, когда женщина ходила по всем казанским гостиницам в поисках человека, словно взявшего ее жизнь в плен, — администраторы отмахивались от ее вопросов, дежурные по этажам смотрели подозрительно или с откровенной насмешкой, этот человек был уже далеко от Казани.

Тогда, в тот день, прочитав доклад на научной конференции в университете, он опять пришел в музей. Проблемы, обсуждавшиеся на конференции, его больше не интересовали. В залах картинной галереи по-прежнему было пусто и тихо. Иногда забредало несколько человек, кто-то случайный останавливался сзади, бросая равнодушный взгляд на старинный портрет, висевший против широкого окна, шел дальше, совершая ритуал кратковременного обхода, а он все стоял перед своим двойником.

Поездка в Казань была обычным, рядовым эпизодом, и он, конечно, никак не предполагал здесь встречи с непознаваемым. Действительность предстала вдруг странной, таинственной — в ней были скрыты связи явлений, в ее ходах не было мотивировки. Непостижимое двойничество вставало как загадка. Загадкой была и алогичная любовь женщины.

Им постоянно владело раздвоение. С одной стороны, он живо предавался новым впечатлениям и чувствам, с другой же — словно сохранял в душе неподдающуюся и неколеблющуюся точку, с которой смотрел на самого себя и на жизнь. Первый человек был потрясен. Он готов был даже остаться. Его тянуло к настоящему. Но для второго бесконечно было одно только будущее, вечно зовущее, вечно новое. И второй, как всегда, победил.

Вечером того же дня этот человек уехал поездом из Казани. А странная женщина еще долго разыскивала его. Часами бродила по улицам, стояла у подъездов гостиниц. Как на дежурство, являлась в музей... Затем исчезла из города и она...

4

Я не пишу о дальнейших перипетиях жизни этих людей. Всякая жизнь — это тайна, и не всегда можно коснуться того, что принадлежит не тебе. Прикосновение посторонней руки может нарушить гармонию, привнести в естественный строй вещей ноту чуждую, неверную. Да и одно дело, если бы все это было только плодом моего воображения, — тогда я был бы полностью властен над своими героями и не испытывал бы чувства неловкости; авторская отстраненность от течения событий дала бы мне привилегию всезнания и вседозволенности; но я — всего лишь хронограф реальных человеческих чувств, случайный свидетель. Не обо всем я могу сказать, да и далеко не все мне известно.

Если быть до конца точным, свидетельствовать я могу лишь о последнем штрихе, замкнувшем всю эту историю. Все же предшествующее — не более как попытка воссоздания какого-то целого из отдельных обломков. Я не могу даже утверждать, что все произошло именно так, как это здесь мной описано. Да, есть немалая доля вероятности, но ручаться за отдельные детали, за тон подробностей? Такой смелости во мне нет.

...За часами безумия и узнавания друг друга наступил миг разлуки — сколько долгих лет, сколько дней и ночей вместил для нее этот миг? Он стал для нее жизнью: надежда на новую встречу, отчаяние, поиски, одиночество — все было в этом миге разлуки. И такой же была его жизнь — та же надежда, то же отчаяние, поиск, одиночество были и его пожизненными спутниками.

Что-то не случилось в тот день. Не произошло. Не было понято, узнано. Лицом к лицу — лица не увидать, и лишь в последнем дальнем пределе обнажился до конца трагизм этой встречи двух людей, рожденных друг для друга...

В 1974—1975 годах я учился в Москве на Высших литературных курсах. На первом этаже Книжной лавки писателей, что на Кузнецком мосту, в букинистическом магазине на Арбате, в иных книжных местах мне часто — еще в первую зиму своего жития в столице — доводилось видеть одного человека. Прошло лето, минула осень, наступила новая зима. И в одну из очередных случайных встреч мы познакомились. Потом сошлись ближе.

Профессор (его имя сейчас достаточно известно, и потому я не пишу его) — жил один. Только раз в неделю к нему приходила пожилая женщина — прибраться в квартире, постирать белье, сделать запас продуктов. Он называл ее несколько старомодно: «Моя экономка». Аскет, фанатик, он жил в огромной квартире, до отказа забитой книгами. Более богатой и разнообразной библиотеки в личном собрании я ни у кого не встречал.

Натура эта была поразительная, даже фантастическая. Фантастическим казалось мне тогда многое. Ночью, на громадной кухне, опять же заваленной книгами, за чашкой чая или кофе — нередко в бесконечных разговорах об искусстве, философии, о науке у нас проходили целые ночи, — я подчас словно видел наяву мысль человека, бросающего вызов чему-то непомерному. Эта мысль билась над проблемами, охватывающими все мироздание, всю историю космоса, весь его смысл, всю гармонию и дисгармонию. Наиреальнейшая обстановка — громадная кухня, выходящая окном куда-то в глухую стену, пепельница, полная окурков, закопченный чайник, огромный спящий город за толстыми стенами — вдруг начинала просвечивать, через нее становились видными космические коллизии.

Чего он хотел — в этой вечной жажде узнать, проверить, решить? Это были какие-то трагические поиски гармонии. В мироздании, в человеке. Во всем. Это были и какие-то извечные страдания ума, охваченного гнетом мысли, стремящейся покорить внеличный мир... Позже я узнал, что в научных кругах мой новый знакомый также пользовался славой несколько особенного характера. О нем ходили всякого рода легенды. Он был в какой-то мере изгоем. Его вызывающая манера поведения и всеобъемлющий интеллект ставили его вне круга.

Таков был этот человек и таково было мое представление о нем, когда я после некоторого перерыва пришел к нему снова.

Он сидел за письменным столом с видом необычайно растерянным и расстроенным. Перед ним лежала репродукция его портрета, но в каком-то странном одеянии, с мечом в руке... Написан был портрет в старой классической манере. Рядом лежали конверт, легкая серебряная зажигалка, еще какие-то вещи...

— Умерла моя... экономка. Я не узнал ее, — тихим, почти неслышным шепотом проговорил он. — Не узнал, когда много лет назад встретился с ней... Она была бы тогда мне сестрой, другом, женой, любимой... Она была, но я... не узнал ее... И не узнал, когда два года назад она вновь пришла ко мне. Она была в этом доме помощницей, матерью моей, опекуном моим, но я опять не узнал ее! Я никогда ее не узнавал. Всю вечность искал ее, всю свою жизнь ждал... Когда-то я ей сказал: если бы мы искали что-то одно, но мы ищем разное... Мы искали одно, но я не узнал... Какая-то слепота! Вечная слепота! Узнаю ли я ее потом? Буду ли помнить?..

Я ушел под утро.

Мог ли я тогда знать, что эта встреча будет последней...

СТУК РЕЗЦА ПО КАМНЮ

Согласно, но словно нехотя приняла тело земля. Стояли морозы. Трудно было долбить землю. Но выдолбили. У гигантской отвесной стены, вознесенной над створом двух рек, у самого ее подножия, появилась первая могила.

Слишком красно горе на людях. Слишком заботами убито. Но отошел, угас в ночной тьме шум, и стало так, ровно хозяина избы, странного человека с тоскующими глазами и не было. Все, что раньше было, так в мире и осталось, а его не было.

Прилила тишина, остро и резко обнажилось его отсутствие. Непривычно пустая и чисто, без морщинки, застланная рядном, стояла кровать, на которой еще два дня назад он лежал полуживой. Сюда принесли его, всего переломанного, ушедшего в беспамятство. В радостном угаре своего художества потерял он опаску — нога, что ли, подвернулась, а может, веревка не выдержала крика блаженства. Принесли и инструмент, каким он скалу в створе рек превращал в красоту.

Был Блажной человеком пришлым в этих местах и жил не тем, чем испокон веков жил мир, потому и похоронили его отдельно. Может, душа нечеловеческая у пришлого? Станет ли человек огромный камень чуть ли не в версту длиной, какой сотворила природа в створе двух рек, и в дождь ли, в холод ли истязать бессмысленным непонятным трудом? Вырезал бы, как было поначалу, из дерева всякую мелкую всячину. И то баловство, когда о нем все думы, а работа на земле — лишь бы не помереть с голоду. Но удаль еще большая ударила мужика в темя — люди в округе только качали головами — вечный камень вознамерился резать, целый сколок коренного берега в неописуемую якобы красоту превращать. По силам ли человеку переделывать сотворенное Богом? Свою красоту противопоставлять красоте, которую он уже создал?

Двадцать лет ползал по отвесу стены Блажной. Сам постарел, жена состарилась, а блажь все крепче. Может, веревка не выдержала, а может, терпение человеческое кончилось. Так это или не так, но и в последние три дня земной жизни, проведенные им в совершенном беспамятстве, руки его шевелились. Память о начатом великом труде жила в них. В работе и умер — последний раз вроде бы ударив по невидимому резцу.

И теперь резец, по которому сделан был им последний удар, держал в руках его сын.

— Чего ты молчишь? Все эти дни ни слова. Не молчи! — говорил он матери.

Она посмотрела на него спокойными глазами.

— Ты поплачь лучше, пореви немного. Пореви и отпустит, — сказал ей сын еще раз.

Но глядела напряженно мать — в прошлое ли, в будущее ли? — и не сдвинулась с места.

— Любовь свою хотел твой отец на земле оставить. Навечно оставить, — тихо сказали ее губы, забывшие было слова. — Бог наказал. Нельзя навечно.

И рухнула вдруг старая женщина, уронила голову. Плечи только мелко затряслись. Так плакали все в ее роду. Только плечи подрагивали. Мелко-мелко. Но плакала теперь она уже не по мужу. По сыну. И он родился на свет с поющими глазами. И теперь уже ему, сыну, надо было думать и заботиться о красоте на земле. Старая женщина плакала, а сын ее, высокий парень, в шапке черных волос, но белолицый, и глаза как две капли льда, вдруг улыбнулся чему-то. Руки его были давно заражены нетерпением, а теперь еще крепче сжали резец. Свой рисунок зазвучал, загорелся в душе, встал видением, и он улыбался судьбе, которую оплакивала его мать.

Словно гонимый чем-то, он ступил за порог.

Луна сияла, окруженная утренним кольцом, и бесконечно лились, когда открылось на взгорье поле, белые снега в ее слабом свете, покрытые ледяной блестящей коркой. Молчание и неизвестность несли в себе необоримые снежные пространства. Знакомой тропой бежал он к скале. Но здесь страх, что не сможет, не выдержит, вдруг нашел на него посреди онемевшего ночного простора — две скованные льдом реки, как две стрелы в вечность, и над ними, в свете луны, словно летящее куда-то гигантское изображение... Хватит ли жизни? Но запело имя. Имя и будет водительствовать. И свою любовь он оставит навечно миру. Навечно — в этом все... Ибо вечнее вечного только любовь. В ней начало и венец всего на земле и на других землях, которые в небе.

И на следующий день люди увидели, что уже снова кто-то висит на веревках на скале и бьет молотком по резцу. И побежали по округе слухи, что Блажной и своего несчастного пащенка заразил болезнью, какой болела его собственная душа. Привычный стук возник и на следующий день, и на другой. Три десятилетия с лишним, год за годом, раздавался над створом рек звон ударов по камню. Он прекратился только — и то на время, — когда у подножия скалы появилась вторая могила.

Лист отрывается от ветки и летит, чтобы дать место молодому листу следующей весной. Был и нет, снегом запорошило. Земля совершает круг по небу — и у нее, наверно, свои утраты и новости. Слышит ли она за ними, чувствует ли, когда ее тела касается последним прикосновением упавший лист или человек?

Разрывалась в свой срок связь с деревом жизни и, подобно листу под порывом ветра, опадала, отрывалась от ствола земной красоты и любви и жизнь мастеров из рода Блажных. Была жизнь, и вроде уже нету. Нет, но стук резца по камню продолжался. Реки, слившись, бились волнами о берег, унося песчинки одна за другой. Река жизни, накатывая волны рождений и смертей, оставляла свой след: на огромной стене — линии, полные таинственной красоты и очарования, у подножия ее — могилы. Мечта, труд, смерть — все шло по кругу. Переплавлялось из века в век в любовь, в ее знаки...

Гигантские, словно летящие изображения парили над водной гладью. А внизу, у подножия стены — спящие мастера.

ПЬЕСЫ

ОХОТА К УМНОЖЕНИЮ

ТРАГЕДИЯ

Д Е Й С Т В У Ю Щ И Е Л И Ц А

А р с л а н о в

А з г а р

Г а р и ф

Н а и л я

Р а ш и д а Г а л е е в н а

Р а з у м о в с к и й

Л и н а

К а л г а н о в

Р у с т е м А х м е т о в и ч

Г а й ш и н

П о п о в

Ж у р н а л и с т к а.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I.1

Гостиная в квартире профессора Арсланова. А р с л а н о в и его сын Г а р и ф.

Г а р и ф (лежа на тахте). Тогда повезло мне крупно. В жилу попал.

А р с л а н о в (сидя в глубоком кресле). В жилу... Когда-то я тоже попал в жилу. И вот — жизнь прошла. М-да!

Г а р и ф. Деньги есть. Титулы, звания есть. Но я еще молод. Сил до черта. Хочу двинуть в Восточную Сибирь. Здесь я исчерпал все. Жить на проценты?.. Сейчас обо мне по инерции еще шумят... Да, а как селедочка сосьвинская? Специально к твоему юбилею выловлена!

А р с л а н о в. Бочоночек не тронутый. Сегодня на стол выставим. Заходил сюда какой-то молодой человек.

Г а р и ф. Специально в командировку его послал. Такими бочоночками, отец, да еще слабосоленым муксуном я, знаешь, иногда бреши в лимитах на фондированные материалы пробиваю. Вместо визитной карточки они у меня.

А р с л а н о в. А жизнь прошла... Быстро...

Г а р и ф. Гостиницу-профилакторий сейчас строю: шик-модерн! Очутился в Москве. Попался на глаза деревообделочный комбинат. Захожу. Так и так, из Сибири, нефтяник. Из глуши, нужду в красном дереве имею для отделки интерьера. Отвечают: лимитов нет, фондов нет. Ну нет так нет. Я — телеграмму. Вертолетом три бочонка рыбного деликатеса срочно доставляют в Тюмень, затем рейсовым самолетом — в Москву. А комбинат уже грузит вагон сверхдефицитной древесины. Да еще всякую мелочь в придачу. (С удовольствием потянувшись.) Давно дома не был. Хорошо!

А р с л а н о в. Хорошо, что прилетел. Здоровьем брызжешь — хорошо. Я ждал тебя, когда отец умер. Тяжело было тогда. Почему-то очень тяжело.

Телефонный звонок.

Г а р и ф. Опять поздравления. Замучают!

А р с л а н о в (взяв трубку). Да, да, дорогой... Спасибо, спасибо. Нет, торжественное заседание ученого совета, кажется, через три дня. Сегодня просто день рождения... В узком семейном кругу. Да, да, очень мило, тронут... Жду в семь... Да.

Г а р и ф. Не мог тогда прилететь. Всесоюзное совещание было. По быту. Со всей страны геологи съехались смотреть, какой я поселок в тайге отгрохал...

Телефонный звонок.

Что они там, взбесились?

А р с л а н о в (берет трубку, сразу же кладет на рычаг; направляется к книжному шкафу, что-то там ищет). Он шел в пятницу в мечеть, упал, и... «Скорая помощь» подобрала.

Г а р и ф. Он же никогда не ходил в мечеть.

А р с л а н о в. Стал в последнее время компрометировать меня, так сказать. Вот... Коран его. Ночью приезжаю в больницу — он уже мертвый. Лежит покрытый простыней. В руках — вот этот коран... В последние дни все с собой носил. С ним и в больницу попал.

Г а р и ф. Ну?

А р с л а н о в. Видно, как застали смертные судороги, так коран и остался в руках. Насилу высвободил из пальцев, вырвал почти... Гляжу... на раскрытой странице ногтем отчеркнута сто вторая сура. «Охота к умножению».

Г а р и ф. Ну и что? Ничего не понимаю.

А р с л а н о в. Что-то он хотел этой сурой сказать мне! (Читает.) «Увлекла тебя охота к умножению, пока не навестил ты могилы. Так нет же, ты узнаешь. Потом, нет же, ты узнаешь. Если бы ты знал знанием достоверности... Ты непременно увидишь огонь. Потом непременно ты увидишь его оком достоверности... Потом ты будешь спрошен в тот день о наслаждении».

Г а р и ф. Стареешь, что ли, отец? Или измотался с этими своими юбилеями? Ищешь смысл в дурацком наборе фраз!

А р с л а н о в. Отец, видно, знал, что не увидит меня перед смертью! Не увидит никого!.. И вот свое слово оставил... Что я должен узнать? «Пока не навестил ты могилы...» Ну, навестил! Не один раз уже на могиле его побывал!

Г а р и ф. Настроение у тебя... Ты давай ванну прими пока. Отдохни.

А р с л а н о в. Видно, не мог простить... Он всю жизнь сомневался! Не простил.

Г а р и ф. Чего?

А р с л а н о в (словно очнувшись). Да, да, нервы. Переволновался. Трудно все время держаться, Гариф. Предчувствие какое-то...

Телефонный звонок.

Принеси эту... штуку. (Берет трубку.) Да!.. А, Аркадий Семенович!.. Тронут, тронут. Не пробился даже, хе-хе! Да, облепили. Спасибо, спасибо. (Бросает трубку.) Поздравляют! Если бы им нужен был я! Нужны мои чины, звания, титулы... А у себя дома — голые мы! Голенькие, когда наедине с собой!..

Г а р и ф. Ладно, отец, полежи до гостей. Телефон я унесу. Погрузись в нирвану... Что-то нашего следователя не видно, черт его дери! Не изменился? Все такой же сухарь?

А р с л а н о в. Не знаю, не знаю... Тебя я тоже не узнаю... Сухарь... Впрочем... Пусть коньяку еще прикупит по дороге, позвони.

Входит Р а ш и д а Г а л е е в н а.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Корреспондент из газеты.

А р с л а н о в (безразлично). Корреспондент? Я устал, Рашида. (Взорвавшись.) Могу я хоть в день своего рождения устать или нет?

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Ты же сам назначил ей это время. Водишь за нос. Неприлично.

А р с л а н о в. Ну, извинись как-нибудь. (Взглянув на часы.) Скажи, что болен.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Ты как капризный ребенок! Зачем же ты тогда кокетничал с ней по телефону?

А р с л а н о в. Настроение было такое! Сейчас у меня другое настроение. Некокетливое! (Гарифу.) Видишь, как твоя мачеха с твоим отцом обращается?

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Ты ничего не скрываешь от меня?

А р с л а н о в (обнимая ее). Когда ты поседела? Ты, оказывается, седая уже? (Гарифу.) Дай мне... Закурить дай...

Г а р и ф. Прессу надо любить, отец. Реклама никогда не помешает. У меня в поселке восемь футбольных команд, несколько хоккейных. (С усмешкой.) Всех своих буровиков футболистами сделал. Финал областного первенства у себя провожу иногда. Мелочь вроде бы, чепуха — а все равно вокруг имени определенный климат создается. И дела легче проворачиваются.

А р с л а н о в. Всякие банальности говорить?.. (Поморщившись, машет рукой.) Ну, проси, проси!..

Рашида Галеевна с Гарифом выходят из комнаты. Потом она возвращается с ж у р н а л и с т к о й.

(Радушно.) Очень рад, очень! Наконец-то мы с вами встретились. Дела, понимаете, спешка, суета сует... Прошу в кресло. (Широким жестом придвигает пепельницу.) Сигареты? Виноват... Рашида, чего-нибудь горяченького... Чаю или кофе. (Взглянув на собеседницу.) Ну, что? О чем будем говорить? «Не торопитесь! Величайшие тайны натуры близки нам, и простота находит их скорее, нежели высокомерие!» Вместо эпиграфа к нашему интервью! Подойдет?

Р а ш и д а Г а л е е в н а. А может, на самом деле отложить разговор? Мансур? (Журналистке.) Вы извините меня...

А р с л а н о в. Ничего, Рашида, не беспокойся.

Рашида Галеевна выходит.

Ж у р н а л и с т к а. А чьи это слова?

А р с л а н о в. Слова? Какие слова?.. А‑а, был такой чудак француз. В восемнадцатом веке. Хотите посмотреть? (Ставит на полку коран, достает другую книгу, листает.) Можно сказать, первый популяризатор науки. Вот... (Читает.) «Счастлив тот, кто знает буквы, коими натура написана; еще счастливее, кто их складывать может; пресчастливейший тот, кто умеет читать ее». (Захлопывает книгу.)

Ж у р н а л и с т к а. Вы, я вижу, находка для журналистов. Обычно из людей слова клещами вытягиваешь.

А р с л а н о в. И что — клещи с собой носите?

Ж у р н а л и с т к а. Да. (С улыбкой.) Во-первых, Мансур Исмагилович, от лица редакции хочу поздравить вас с присвоением высокого звания...

А р с л а н о в (машинально). Тронут, очень тронут. (Живо.) А вот и кофе!

Появляется Р а ш и д а Г а л е е в н а с подносом. Затем уходит.

Ж у р н а л и с т к а (после паузы). Давайте вместе с вами вспомним для начала все ваши титулы, звания и должности.

А р с л а н о в (удивленно). Для чего?

Ж у р н а л и с т к а. Но это же все говорит о круге ваших забот, обязанностей. Мне для преамбулы нужно. Для врубки в интервью. Итак: профессор, доктор биологических наук, член-корреспондент Академии наук...

А р с л а н о в. Если вам это нужно... Ну, пишите... Заслуженный деятель науки...

Ж у р н а л и с т к а (записывая). Сегодня, значит, вам присвоено еще одно высокое звание. Кроме того, вы директор института генетики...

А р с л а н о в. Да-да...

Ж у р н а л и с т к а. Затем вы — член общества... Французского биологического общества, да?.. И почетный член Антропологического института Великобритании, так ведь?

А р с л а н о в. Этих бирок на мне около пятнадцати. Жену лучше спросите! Она у меня вроде домашнего секретаря и лучше знает обо всем. Рашида! Впрочем, может, достаточно?

Ж у р н а л и с т к а. Конечно, конечно. Мне хотелось бы, Мансур Исмагилович, чтобы в интервью были затронуты проблемы не только лично вашей, столь модной теперь специальности. Любопытно узнать мнение такого крупного ученого, как вы, вообще о современной науке и ее перспективах.

А р с л а н о в. О перспективах? Пишете. (С усмешкой.) Они ошеломляющи!

Ж у р н а л и с т к а. Только, пожалуйста, не очень быстро.

А р с л а н о в. Сейчас в науке так много горячих мест, что даже трудно отдать предпочтение чему-то одному. Что есть, например, высшая задача искусства? Оно в той мере велико и значительно, в какой позволяет обогатить человеческую душу имитацией страдания. Очищение страданием не только через красоту, но и через безобразие. А наука? Она занимается поисками имитации истины... Я изъясняюсь достаточно популярно?

Ж у р н а л и с т к а. Извините, но это не совсем... Мне бы...

А р с л а н о в. Да, да! Конечно же безобразие, имитация истины! Какое у вас безошибочное, выверенное чутье!..

Ж у р н а л и с т к а. Извините... Извините, а если остановиться на вашей специальности?

А р с л а н о в. На моей специальности? Научная дисциплина, которую я представляю, мой молодой, всезнающий друг, прошла путь, отнюдь не усеянный розами. Роз не было. Не было совсем! Не было!

На крик вбегают Р а ш и д а Г а л е е в н а и Г а р и ф.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Что? Что с тобой?

А р с л а н о в (ровно). Я говорю, что не было роз. А что?

Р а ш и д а Г а л е е в н а (журналистке). Выпейте кофе, пожалуйста. Пойдем, Гариф.

А р с л а н о в. Она мне не жена! Она меня даже не ревнует! Она меня совершенно не ревнует к вам!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Не смущайтесь...

Г а р и ф. Ну, отец...

Уходят.

Ж у р н а л и с т к а. Мансур Исмагилович...

А р с л а н о в. Что?

Ж у р н а л и с т к а. Мне бы хотелось, чтобы в нашем интервью были затронуты проблемы...

А р с л а н о в. Какие еще проблемы?.. Давайте все же отложим этот разговор, а? Рад был познакомиться. Польщен вниманием газеты.

Ж у р н а л и с т к а. Но мы же только начали... Я ничего еще не записала. А материал идет в номер.

А р с л а н о в. Но вы же журналистка. Вы же умеете все это... художественно изобразить. Почему обязательно в форме интервью?.. Ну, что там? Пожалуйста: создана оригинальная научная школа, работает большой слаженный коллектив, хорошо работает... Поговорите с моими заместителями... Ну, и — прошу завтра в институт. Посмотрим, завизируем.

Ж у р н а л и с т к а. Материал идет в номер. Пожалуйста! (Хватаясь за соломинку.) Ваш первый научный результат? Когда вы в первый раз почувствовали себя ученым, поверили в свои силы?

А р с л а н о в. Один мой знакомый — зимой мы на Волгу рыбачить вместе ходим, — так вот он однажды представлял, как я творю. А именно: сную по кабинету, беспрерывно курю, то и дело хватаюсь за голову и другие части тела. Насмотрелся подобных мук творчества в кинофильмах! А жизнь проще и сложнее. Большую часть времени я провожу на всяческих заседаниях. Не для прессы? Хорошо. Для прессы мы вот что запишем... Записывайте! Творчество — это труд! Труд, растянутый на годы и десятилетия. И — редкие или частые озарения, которые приходят совершенно необъяснимо... Первое озарение я помню, конечно. Но это опять же не для прессы, мой молодой и опытный друг. Неприличный случай! Поэтому... давайте придумаем что-нибудь банальное... Да! Пишите. Решая важные народнохозяйственные задачи, коллектив института проводит целый ряд исследований... Целый ряд!..

I.2

Один из кабинетов областной прокуратуры. А з г а р А р с л а н о в и Р а з у м о в с к и й.

А з г а р (у телефона). Чего не хватает? Куплю, куплю, конечно. Да нет нигде армянского. Этот есть, как его... Какой еще блат? Как там отец? Да приду, приду. Лина знает, мы вместе... Всего! (Кладет трубку.)

Р а з у м о в с к и й. Семейный праздник, Азгар?

А з г а р. Продолжим, Николай Семенович. Как вы, следователь с немалым опытом?..

Р а з у м о в с к и й (перебивая). Ты стал мне «выкать», потому что нас разделяет этот стол?

А з г а р. Не будем выяснять, что нас отделяет и что сближает.

Р а з у м о в с к и й. «Вопросы здесь задаю только я!» Так, что ли?

А з г а р. Именно так.

Р а з у м о в с к и й. Меняются же люди.

А з г а р. Я вызвал вас на допрос.

Р а з у м о в с к и й. Я чувствую, что на допрос. Я это очень хорошо чувствую!

А з г а р. Вот и прекрасно. Меня интересует такая ничтожная деталь... Почему все-таки вы, опытный следователь, остановились тогда, семь лет назад, на довольно зыбкой версии о самоубийстве?.. Хотя факты говорили явно об ином.

Р а з у м о в с к и й. Я и сейчас убежден, что имел место факт самоубийства! И сейчас!

А з г а р (записывая показания). А вот эксперты, которые помогли вам прийти к такому выводу, уже не убеждены.

Р а з у м о в с к и й. Под монастырь задумал меня подвести? Ты что? Мы же вместе учились!

А з г а р. Отвечайте на вопросы, Николай Семенович.

Р а з у м о в с к и й (с апломбом, резко). Я могу лишь повторить то, что описано в протоколе осмотра! Ничего нового я вам не скажу. Там все описано совершенно точно.

А з г а р. Вы осматривали другие комнаты в квартире Ватагиных?

Р а з у м о в с к и й. Да.

А з г а р. Почему же это не зафиксировано в протоколе?

Р а з у м о в с к и й. Значит, там не было ничего интересного.

А з г а р. А что? Вы должны описывать место происшествия только тогда, когда там наблюдается что-то интересное?.. За годы работы вам много раз приходилось выезжать на место происшествия?

Р а з у м о в с к и й (с ненавистью). Вы бы поработали в районе!

А з г а р. Я работал и в районе. Я спрашиваю, много ли раз приходилось вам выезжать на место происшествия?

Р а з у м о в с к и й. Выезжал много.

А з г а р. Почему же у вас такое некачественное описание места происшествия?

Р а з у м о в с к и й. Вы считаете некачественным. Я считаю качественным. У каждого свой стиль в работе.

А з г а р. Стиль может быть разным, закон один. Почему вы не сняли отпечатки пальцев с малокалиберной винтовки?

Р а з у м о в с к и й. Ошибка... Это была моя ошибка. Винтовка успела побывать в руках у многих.

А з г а р. Откуда вам это стало известно?

Р а з у м о в с к и й. Не помню.

А з г а р. Не помните. Может быть, в таком случае, вспомните, почему Ватагин-старший не был вами допрошен?

Р а з у м о в с к и й. Из его объяснений ничего вразумительного для дела взять было нельзя.

А з г а р. Своеобразный у вас метод. Не допрашиваете свидетеля, может быть и участника убийства, только потому, что он ничего хорошего не дает по делу. Вас никто не просил прекратить расследование?

Р а з у м о в с к и й. Вы что?!

А з г а р. Отец убийцы был в то время начальником районной ГАИ. Какие у вас были с ним отношения?

Р а з у м о в с к и й. Чисто служебные отношения!

А з г а р. Хорошо. Я зачитаю вам показания свидетеля, бывшего работника милиции Слесаренко. (Читает.) «Когда я вошел в кабинет начальника ГАИ, Ватагин плакал, вытирая слезы. Разумовский же ходил по кабинету взад-вперед. (Окидывает взглядом Разумовского, шагающего по кабинету; тот останавливается.) Затем Разумовский сказал: «Ладно, Василий Сергеевич, не расстраивайтесь, все будет в полном порядке». Заместитель начальника райотдела милиции Калганов тоже добавил: «Иди, отдыхай. Если Разумовский сказал, значит, все будет в ажуре». Вспоминаете такой разговор?

Р а з у м о в с к и й (после паузы). Я не помню такого разговора. Не помню! Если бы он и был!.. Я просто успокаивал человека. Попал в беду человек, и я успокаивал! Не знаю, как бы вы вели себя, если бы у вашего коллеги по работе случилось несчастье. Эти слова никак не могли относиться к уголовному делу!

А з г а р (закуривая). Понятно.

Р а з у м о в с к и й. Впрочем, я не помню такого разговора! Слесаренко оклеветал всех. Его уволили — он и клевещет.

А з г а р (ровно, сухо). Ладно, хватит на сегодня. Подпишите протокол и можете идти.

Р а з у м о в с к и й (подписывая каждую страницу протокола). Вот здесь только я не могу подписаться. Под этими словами...

А з г а р. Какими словами?

Р а з у м о в с к и й. Относительно разговора... «Если и имелся разговор, то я просто успокаивал человека». Я припоминаю: такого разговора вообще не было!

А з г а р. Хотите очную ставку?

Р а з у м о в с к и й (помедлив, подписывается). Может, впрочем, он и был, этот разговор. Но я категорически утверждаю, что просто успокаивал человека.

А з г а р. Да, да. Конечно. (Встает из-за стола.)

Р а з у м о в с к и й. Все, Азгар Мансурович?

А з г а р (подписывая повестку). Завтра к пяти.

Р а з у м о в с к и й. Доказать недоказуемое хочешь! Нет, дорогой, за случайные ошибки не судят! Служебного преступления здесь не было!

А з г а р. Случайные?

Р а з у м о в с к и й. Не выйдет у тебя ничего! Не выйдет.

Звонок телефона.

А з г а р. Да, да. Я. Ты, Лина?

Р а з у м о в с к и й (уже у двери). Все такой же? Принципиален, как первоклассник? Дважды два четыре, да? А в жизни...

А з г а р (в трубку). Подожди. (Кладет трубку на стол.) Ну, и что же происходит в жизни?

Р а з у м о в с к и й. Конечно, я послабей... Я, так сказать, сгибаюсь! Но зато такие, как ты... Такие, как ты, ломаются! Хребет себе сломать хочешь?

А з г а р (выдвинув ящик стола и бросив на стол письмо). Ваша работа? Анонимки эти, с угрозами?

Р а з у м о в с к и й. Ты мне чужое добро не приклеивай!

А з г а р (вновь смахнув письмо в стол и задвинув ящик). Завтра к пяти.

Р а з у м о в с к и й. Всего доброго! Всего самого доброго! Но учти, карьеры на нас не построишь. Не тот фундамент. Как бы наоборот не вышло! (Уходит, резко захлопнув дверь.)

А з г а р (постояв и не сразу беря трубку). Да... Нет, никто не кричал. Что ты?.. Работаю просто... Да... Приходи, и вместе — к отцу. Ты что-нибудь купила? Да нет же, никто не кричал! Ладно! Жду!

Входит начальник следственного отдела П о п о в.

П о п о в. Ну, как дела?

А з г а р. Много еще темного. Хотя кое-что и прояснилось.

П о п о в. Ну, ну. (Листает протокол допроса.) Небогато пока.

А з г а р. Кое-что есть.

П о п о в. Кое-что и есть кое-что. Срок следствия на исходе. Надо перед генеральным прокурором возбуждать ходатайство о продлении. Пиши бумагу.

А з г а р. Хорошо. Иван Кузьмич, я хочу сегодня пораньше уйти. У отца день рождения.

П о п о в. Ну, ну. Ходатайство завтра мне на стол. (Уходит.)

Азгар начинает убирать со стола бумаги. Входит архивариус прокуратуры Р у с т е м А х м е т о в и ч — пожилой мужчина. В руках у него — папка.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Как делишки, Азгар? Есть что-нибудь подымить?

А з г а р. Что-то ты, Рустем Ахметович, ласкательные, уменьшительные суффиксы любишь?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Искурился весь, а душа... просит. Вот и ласкательные суффиксы.

А з г а р (придвигая сигареты). Кури.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Ну и как? Раскололся?

А з г а р. Кто?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Я про этого следователя. Про Разумовского.

А з г а р. Возьми сигареты. (После паузы.) Не та публика, чтобы в стриптиз быстро играть.

Р у с т е м А х м е т о в и ч (закуривая). Народ тертый, что и говорить... Сонька замуж вышла, совсем один остался. Скучно дома, пусто. Как сыч, сижу каждый вечер у телевизора. Может, Азгар, по рюмашечке после работы, а? По дороге? День рождения у меня сегодня.

А з г а р. Поздравляю. У отца сегодня тоже день рождения. Черт, коньяк еще надо купить! У кого бы занять рублей сорок до завтра?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Это можно. Я профвзносы сегодня собирал. Взносы растрясти можно.

А з г а р (усмехаясь). Взносы? Зачем?

Р у с т е м А х м е т о в и ч (направляется к двери). Опять, значит, у телевизора одному с рюмашечкой сидеть. (Останавливаясь.) Да, совсем забыл! Дельце ведь тебе старинное, архивное принес! Может, заинтересует?

А з г а р (запирая сейф и не глядя на Рустема Ахметовича). На кой она мне черт, пыль твоя архивная?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. В познавательном смысле... По-моему, тоже убийство, инсценированное под самоубийство. Срок давности только похлеще... И вообще в старых делах какой-то аромат есть.

А з г а р. Что это тебя так старые дела интересуют?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Просто в руки попало, когда всякий бумажный хлам списывали. Поглядел — любопытным показалось. И не сжег. Думаю, пусть полежит еще. А вчера полез на стремянку, а папка с полки — на голову! Стряхнул пыль: она. (Смеется.) Ну, думаю, отдам тебе — для расширения кругозора. Ароматное дело.

А з г а р (беря дело). Ты, я вижу, уже прикладывался?

Р у с т е м А х м е т о в и ч (весело). Тут, наискосок, недалеко!..

А з г а р (листая бумаги). А что это?.. Начала нет, титульного листа нет... (Бросает.) Зачем оно мне?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Я и говорю, выкинуть давно пора. Старье. Кстати, про однофамильца твоего.

А з г а р. Мне бы в своем деле разобраться.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Вот и я говорю. Удивился даже. Полностью идентично с тем делом, которое ты ведешь сейчас. Ничего не докажешь, конечно, к ответственности никого не привлечешь, срок давности истек, но, думаю, в познавательном смысле...

А з г а р (снова тянется за папкой). У меня своей пыли, своих бумаг...

Входит Л и н а.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Линочка, здравствуйте! Вот, развлекаю вашего супруга.

Л и н а. Добрый день. Моего супруга развлечь трудно...

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Серьезность — это достоинство, Линочка. Достоинство. (Азгару.) Так деньжонки занесу?

А з г а р. Не надо... (Листая дело и остановившись взглядом на одной из страниц.) Ну, оставь дело, пусть полежит.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Если заинтересует?.. Так сказать, в познавательном смысле!.. До свидания, Линочка. У вас сегодня семейный праздник. Торжества! Желаю приятно провести время. (Уходит.)

Л и н а. Ты освободился? Пойдем?

А з г а р (перебирая страницы дела). Да. Сейчас. Хотел еще посидеть. Ты слишком быстро... пришла.

Л и н а. Опять кого-то допрашивать? Господи!

А з г а р. Да нет.

Л и н а. Я прическу сделала.

А з г а р (не глядя на нее). Да, да.

Л и н а. Мне идет?

А з г а р. Ага.

Л и н а. И вот — часы купила... Смотри, какой циферблат. И еще шарф. Понравится отцу?

А з г а р (не глядя). Да.

Л и н а. В парикмахерской такая очередь. Я тебе оттуда звонила. У меня там Клавка, одноклассница, работает... Ты даже не видишь, что у меня новое платье!

А з г а р. Ничего вроде, красивое. Оно красивое потому, что ты сама... красивая.

Л и н а. Это же я для тебя все!

А з г а р (взглянув на нее). Спасибо, если для меня. Но у меня дома рубашки нестираные.

Л и н а (резко). Ты не любишь меня! Почему ты такой сухой, такой...

А з г а р. Ну, я пошутил... Ну, не умею, видно. Не получается. (Оправдываясь.) Опять не то сказал? (Снова листая дело.) Вообще-то любопытное дело... Сколько это было лет назад? Стихи...

Л и н а. Какие еще стихи? Пойдем!

А з г а р. Сейчас. Сейчас...

Молчание.

(Листая записную книжку, вынутую из дела.) Вот, слушай! «Как утра хороши, их приход необычен и светел. Как мне хочется жить, потому что живешь ты на свете! Это времени вой или шепот задумчивых кленов... Я как будто с тобой прохожу по земле обновленной...»

Л и н а. Что это за стихи? Откуда они?

А з г а р. Ты слушай! «И в каком бы краю, как бы близко — далеко ты ни был, я всегда узнаю это синее-синее небо, блеск грозовых атак и улыбку чистую неба... Я люблю тебя так, что не надо ответа. Мне поют о тебе даже камни. О тебе даже грусть никому ни за что не отдам я, и любви этой знак — быть взыскательней, лучше и выше. Я люблю тебя так... Нет, я просто люблю тебя, слышишь?»

Л и н а. Искренне. Не профессионально, конечно.

А з г а р. При чем здесь профессионально или непрофессионально!.. Это стихи о любви. Женщина, написавшая их, любила...

Л и н а. Ты все время мучаешь меня и себя. Я же люблю тебя!

А з г а р (после паузы). Стихи написаны за полгода до смерти. Меня всегда поражает... Вот такие следы чьей-то жизни поражают! Разве знала она, когда писала эти строчки, что через полгода к ней придет смерть? Что ее записная книжка будет десятки лет лежать в каком-то уголовном деле, заведенном прокуратурой после ее самоубийства, что... совсем чужие люди будут читать эти ее записи? (Вынимает из дела фотографию.) А вот и сама она. Красивая?

Л и н а. Красивая.

А з г а р (после паузы). Адрес... улица Гоголя, дом семь, квартира одиннадцатая. Это... дом, где живет Наиля! Наш старый дом!..

Л и н а. Какой еще дом? Пойдем!

А з г а р (листая дело). Ничего не понимаю! Большая комната, у окна стол... Там стоял диван... И сейчас диван у Наили. В ста тридцати семи сантиметрах от пола — пулевая пробоина... Ничего не понимаю! (Снова смотрит на фотографию.) Странно! На кого-то эта женщина похожа? Очень похожа! Я как будто ее видел!

Л и н а. Она на тебя похожа!

А з г а р. Ничего не понимаю!

Л и н а. Пойдем! Ведь у отца день рождения!

А з г а р. Да. Да... Да! (Листает дело.) Сейчас пойдем!.. Сейчас!

Л и н а. Что с тобой?.. (Почти кричит.) Что с тобой?!

А з г а р (кричит). Это мама!.. Это дело о самоубийстве матери! (Тихо.) Зачем он мне дал это дело? Этот наш Рустем Ахметович?.. Зачем... все?.. Зачем?..

I.3

Квартира профессора Арсланова. Г а р и ф и Р а ш и д а Г а л е е в н а.

Г а р и ф. Я был на многих юбилеях, но никогда не хотелось так есть, как сейчас. Чем это пахнет?

Р а ш и д а Г а л е е в н а (задерживаясь у двери). Жареными гусями.

Г а р и ф. А-а, гуси! Как в детстве! Я всегда плачу, когда ем этих злодейски умерщвленных гусей! А вдруг придет время, когда даже гусь приобретет возможность защищать свои права по суду? Чем ты будешь тогда нас кормить?

Р а ш и д а Г а л е е в н а (смеясь). Придумал! (В дверь.) Наиля! Гариф здесь.

Г о л о с Н а и л и. Да видела я его! Сейчас!

Г а р и ф. Мы уже облобызались.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Я так рада... Все вместе сейчас. Как раньше.

Появляется Н а и л я, подходит к зеркалу. Рашида Галеевна выходит.

Н а и л я. Всю прическу мне испортил!

Г а р и ф. Хорошеешь, сестра. Хорошеешь! (Берет с полки коран, подносит к носу, морщится, ставит на место.) А что твоего Ильдара нет? (Насвистывает.)

Н а и л я. Не взяла. На людях он меня раздражает.

Г а р и ф (располагаясь на тахте). Ага... Раздражает? (Хохочет.) А кто ж тебя не раздражает? Увивается, наверное, целый табун вокруг? Большой табун, а?

Н а и л я. А что... ты считаешь своих любовниц?

Г а р и ф. Я же хозяйственник! Мне нужно уметь считать.

Н а и л я. Самолюбие тешишь? (По-прежнему стоя у зеркала.) Все романы одинаковы. Начинает кто-нибудь строить куры, а ты строишь ответные куры. Забавно какую-нибудь важную личность в дурака, в ничтожество превратить, чтобы не соображал ничего. Тебя в дурака еще никто не превращал?

Г а р и ф. Меня? Ха-ха! Я же не твой Ильдар. Как он вообще?

Н а и л я. Полы моет. Белье стирает. Домохозяйка. Диссертацию защищу — вообще дома буду его держать.

Г а р и ф. Что в нашей арслановской породе есть хорошего, так это — сила. (Хохочет.) Я бы на его месте тебя — ремнем!

Н а и л я (присев на тахту и обняв брата). Может, и надо ремнем...

Г а р и ф. Ну-ну, ну... Чего ты?

Н а и л я. Ложь. А убери эту ложь? Может, и правда любовника завести? Ты тоже как я, да?

Г а р и ф. Что?

Н а и л я. Я ведь не любила, Гариф. Я никого не любила раньше. Я только сейчас! Недавно!

Г а р и ф. Что... недавно?

Н а и л я. А может, у нас нет силы говорить то, что думаешь? Жить так, как хочешь?

Г а р и ф. Ну, зачем обобщать, деточка? (Обнимает ее.) Кому нужна вся эта психология?

Н а и л я. Я ему верна, мужу. А люблю другого! А кокетничаю с третьим! Сколько может это продолжаться?

Г а р и ф. Ах, ах, какие мировые сложности!

Входят А з г а р и Л и н а.

(Поднявшись.) Вот и они! Наконец-то. Детективу всегда некогда. Коньяк принес?

А з г а р. На кухне.

Г а р и ф. А то старик вроде забеспокоился, что коньяка не хватит, в скупости еще обвинят.

Здороваются. Обнимаются.

А з г а р. В командировку или специально?

Г а р и ф. Юбилей отца — не шутка.

А з г а р. Да, без юбилеев мы теперь не можем. Привыкли юбилеить. Не думаешь справить юбилей по случаю десятилетия появления лысины?

Г а р и ф. Экий ты юмористически мрачный! Неприятности?

Н а и л я. У него неприятности, когда кого-нибудь посадить не удается.

Заглядывает Р а ш и д а Г а л е е в н а.

Мама, тебе не помочь? (Лине.) Пойдем.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Нет, нет! Я так заглянула... на вас посмотреть. (Уходит.)

А з г а р. Где отец?

Н а и л я. Его оседлали корреспонденты.

Г а р и ф (оглядывая всех, жизнерадостно, бодро). Да, хоть отдохну, черт возьми! А то ни одного выходного несколько лет подряд. (Наиле.) На твою психологию у меня времени не хватает! Если бы быть только начальником экспедиции! Но ты там же еще и райздрав, и роно, и пищеторг, и суд, и твоя прокуратура! Все, что угодно. Ты — первая и последняя инстанция!

Н а и л я (засмеявшись). Слышим, слышим о твоих успехах. В газетах регулярно читаем. Своего пресс-атташе еще не завел?

Г а р и ф. Стране деловые люди нужны. Сейчас мы первая скрипка — не вы! (Толкая в бок брата.) Не всякие там... юристы!

А з г а р. Деловые люди нужны. Нужны ли дельцы?

Г а р и ф. Именно дельцы. Верно. Дельцы... Я тоже рос, наверное, идеалистом. Тоже, возможно, плакал над сказками, над сентиментальными индийскими фильмами. И тоже, вероятно, личной ненавистью ненавидел Дантесов, которые Пушкиных убивали... О нас пеклись, как о старых девах, чтобы мы тащили барахло своей книжной добродетели сквозь жизнь. Но кто знал, что захлопнется книга, и каждым движением своей ноги... мы должны будем давить в себе...

Н а и л я. Ты это к чему ведешь?

Г а р и ф. А к тому, что надо реально смотреть на вещи. С детства.

А з г а р. Уже учишь жить? Конечно, с высоты твоей карьеры тебе открылись горизонты.

Г а р и ф. Учись... У младшего брата. Ха-ха!

А з г а р (улыбаясь). На тебя хорошего прокурора, может, нет. Телецентр выстроил у себя в поселке, еще что-то... Пыль в глаза пускаешь? А откуда берешь деньги? Лимиты ограничены. Откуда берешь стройматериалы?

Г а р и ф. Откуда деньги беру?

Н а и л я. Как допрашивать привык. (Лине.) Он что, и дома следователем остается? И ночью? (Смеется.) Родную мать такой не пощадит.

А з г а р. У нас с Гарифом уже двадцать пять лет нет матери!

Л и н а. Азгар!

А з г а р. Ладно... Это так. Пустое все...

Г а р и ф. В рамки твоих законов не вмещаюсь? В букву? В параграф? (Хохочет.) Эх ты, сухая душа! Да дело важней любой буквы! Я нефть даю, нефть разведываю, милый! Я дело делаю! А дело не всегда в букву закона впишешь.

А з г а р (ввязываясь в спор словно против воли). Сам же в прошлый приезд говорил, что площади, которые ты считал перспективными и о которых трубил на каждом перекрестке, оказались сухими. Ты уже три года буришь вхолостую. Впрочем, неважно...

Г а р и ф. А что важно? Твоя работа, что ли? У меня, мой милый, хоть есть кое-что. Три месторождения... Это мало... для одного человека? Я заткнул глотки всем, кто орал о неэффективности поисковых работ в Сибири! У меня первая же скважина дала двести сорок тонн нефти в сутки. Это кляп, которым я забил рты всем, кто стоял на моем пути! Мне многое позволено, братец! Многое! Когда перед матчем мне надо высушить футбольное поле, я поднимаю в воздух «МИ-6» и несколько часов кручу над стадионом его винты, платя за каждый час по тысяче шестьсот рублей экспедиционных денег. Я могу позволить себе эту роскошь — плевать! Пусть утираются другие, поскромней! Я же рожден плевать на все, что мешает мне. Я не мелочен! Я знаю: праздник, который я устроил для своих буровиков, какой-нибудь финал областного первенства, окупится завтра же, на буровых! Сторицей! Люди знают, для кого я стараюсь! Я не боюсь риска! Не боюсь, когда надо идти ва‑банк! И поэтому я терпеть не могу вас, законников!

Н а и л я. Хватит, Гариф! Все словно с цепи сорвались!

Л и н а. Давайте выпьем! Давай, Азгар, организуй!

Г а р и ф (смеясь). Сухарь ты, Азгар. Засушенная, пересушенная душа. Ты честно выполняешь свои обязанности. Аккуратно платишь долги и аккуратно их взимаешь. Так я тебе скажу: это та честность, поблизости от которой нельзя на стене заводить крюка. Повесится сразу кто-нибудь. Слабый повесится. А у того, кто посильней, желание появится хватить тебя дубиной по голове: «Не будь честным! Будь живым!»

А з г а р (хмуро). Ладно, все это неважно.

Входит Р а ш и д а Г а л е е в н а.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Еще не выпили, а расшумелись. Чего не поделили?

А з г а р. Бессмысленный спор.

Г а р и ф. Я знаю одно: деятельный характер всегда добьется успеха в жизни. Деятельность, собственно, есть добро, а недеятельность — зло. Деятельность превращает зло в добро.

Н а и л я. Садись, мама.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. И правда, устала. (Усаживается, снова вскакивает.) Пироги посмотреть надо.

Н а и л я. Да сиди. Все равно съедят.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Почему ты одна?

Н а и л я. А ребенка с кем оставить?

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Сюда бы принесли.

Н а и л я. Да ничего!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Не нравишься ты мне, Наиля.

Н а и л я. Ну что ты, мама!..

Входит профессор А р с л а н о в.

А р с л а н о в. Ну вот, отмучился. Могу теперь пировать до утра. Здравствуй, Линочка! Цветешь. (Треплет ее по плечу, затем Азгара.) Дочку — в щечку. (Целует Наилю.)

Н а и л я (улыбаясь). Колючий ты!

А р с л а н о в. Отцы всегда колючие. А не отцы? (Оглядывает всех.) Вся семья в сборе. Мило! Мило и мило. Время? (Смотрит на часы.) Гости, по-моему, уже должны подходить. (Азгару.) А ты... почему-то немилый сегодня.

Наиля уходит в другую комнату, приносит отцу костюм.

Г а р и ф (зашнуровывая туфли). Все меня тут воспитывал! Я обычно таких воспитателей матом — и за порог! А старшего брата... Законы родства и почитания!

А з г а р. Устал. Дело запутанное веду. Шесть раз судом слушалось. Я уже седьмой по счету следователь, который им занимается. Убийство, инсценированное под самоубийство.

А р с л а н о в. А-а... Да, да! (Отмахиваясь.) Давай только не будем сегодня об этом... Закурить бы!

Г а р и ф. Ну, а ты, конечно, клубок размотал?

А з г а р. Разматываю.

Г а р и ф. И что там? В этом клубочке?

А з г а р. Да так... В одном райцентре семь лет назад сын начальника ГАИ двумя выстрелами из малокалиберной винтовки...

А р с л а н о в. Малокалиберной?..

А з г а р (протягивает отцу сигарету). Да, двумя выстрелами из малокалиберной винтовки... убил свою жену.

Н а и л я. А дальше?

А з г а р. До того, как приехала «скорая помощь», все было сделано, чтобы инсценировать самоубийство. К этой версии приложили руку эксперты, следственные органы. Дело было прекращено. Через три года в другом городе выстрелом из охотничьего ружья он убил другую женщину.

Н а и л я. Садист он, что ли?

А р с л а н о в. Нет... У тебя не те сигареты... У тебя что, Гариф?

Г а р и ф (протягивает пачку, весело). В расход надо таких пускать с ходу. Зуб за зуб — и весь разговор. А то разводят гуманизм на киселе, слушать тошно.

А з г а р (усмехаясь). Ты бы гуманизм не разводил, конечно?

Г а р и ф (весело). Нет, не разводил бы.

А р с л а н о в. И что? И первое убийство доказать можно? Доказано все?

А з г а р. Новой экспертизой. Все оставляет след.

А р с л а н о в. Увлекла тебя страсть к умножению богатств, пока не навестил ты могилы. Так нет же, ты узнаешь... Но что мы должны узнать, что?

А з г а р. О чем ты?

Звонок в прихожей.

А р с л а н о в. Кто-то пришел? (Словно стряхивая с себя наваждение, обрадованно.) Рашида!

Рашида Галеевна выходит.

(Оживленно.) Да, очень интересно! (Расхаживая по комнате.) Очень интересно. И все-таки... (Останавливается, смотрит на сына.) Жаль, что ты не пошел по моим стопам! Каждый день сталкиваться с изнанкой жизни...

А з г а р. Душно сегодня. Погода какая-то!

Г а р и ф (роясь в кипе приветственных адресов). Что это тебя до официальных торжеств кожей завалили?

А р с л а н о в. Привез один дурак: показать, обрадовать... (Резко.) Наиля, убери куда-нибудь!

Г а р и ф. Дожить бы до такой кожаной горы! (Наиле.) Подожди, не уноси...

А р с л а н о в. Гора у тебя будет еще выше. Если не свалишься...

Г а р и ф. Не свалюсь! (Раскрыв один из адресов.) Посмотрим, посмотрим, что о тебе пишут!.. Та‑ак... «Вами лично, дорогой профессор, и под Вашим руководством выполнены работы, имеющие непреходящее значение...» Ясно! (Раскрывая другой адрес.) «В Вашем лице, лице крупного ученого, известного во всем мире, мы, научные работники, находим в то же время достойный пример скромности, простоты и беспредельной любви к работе. Мы глубоко уважаем, любим и ценим Вас не только как крупнейшего ученого, но и как чуткого и обаятельного человека...» Это, так сказать, из области эмоций. Непременно женщина сочинила.

А р с л а н о в (с усмешкой). По слогу, кажется, мой зам по науке.

Г а р и ф. Мильон подписей! Точно, твои институтские!

А р с л а н о в. Вообще-то он, верно, несколько женоподобен, мой зам. Особенно со спины.

Все смеются.

Г а р и ф. Я же говорю! У меня нюх на слабый пол! Та‑ак! (Листает другой адрес.) «В Вашем лице мы видим одного из пионеров нового направления в биологии». Ясно! (Из другого адреса.) «Эта огромная работа оказалась Вам по плечу благодаря выдающейся научной интуиции, колоссальной энергии и врожденному организаторскому таланту...» А эта папочка!.. Что-то потертая малость? Использовалась уже, видно? Ха-ха! Ты прижучь их, гадов, прижучь, отец! Чтобы не жалели пятерки на дорогого учителя! Прижучь!

Общий смех. Смеется — но чему-то своему — и Азгар, стоящий в стороне.

Есть хочу! Хочу жареного гуся! Слушай, отец, ты можешь ответить, что такое гусь? Ты же биолог, черт возьми! С научной точки зрения ответить?

А р с л а н о в. Гусь — это... это из семейства...

Г а р и ф. А еще доктор наук! Из семейства!.. Это символ! Символ благополучия в доме и сытости. Символ и реальное воплощение идеальных стремлений человеческой натуры! Пока мы созерцаем жареного гуся на столе, мы совершенно спокойны за все возвышенное в мире! В шестьдесят лет на столе десяток жареных гусей, а за столом — десятка три самых дорогих гостей, которые тоже, в общем-то, хорошие гуси! Ха-ха!

А з г а р. Душно!.. (Вынув записную книжку.) «Как утра хороши, их приход необычен и светел. Как мне хочется жить, потому что живешь ты на свете! Это времени вой или шепот задумчивых кленов, я как будто с тобой прохожу по земле обновленной». Помнишь эти стихи, отец? Мне кажется, хорошие стихи. Правда, Лине они показались в литературном отношении не совсем...

Л и н а. Ты что? Ты что, Азгар?!

А р с л а н о в. Когда-то я слышал, кажется. Что-то знакомое...

А з г а р. Знакомое? (Наиле.) А Ильдар дома, значит, остался?

Н а и л я. Дома. Что вы все о нем?

А з г а р (усмехаясь). Так... Подумал вдруг, что давно не видел его. Он у тебя хороший парень. Хороший парень просто.

Р а ш и д а Г а л е е в н а (войдя). Мансур, Аркадий Семенович пришел. И Козыревы.

А р с л а н о в. Иду! (Направляется к двери.)

А з г а р. Подожди... Ты извини, пожалуйста, отец. Я... сейчас должен уйти...

Л и н а. Куда?

Г а р и ф. То есть как уйти?

А з г а р. Я... дежурю ночью в прокуратуре. По городу дежурю...

Г а р и ф. Ты не мог ни с кем поменяться?

А з г а р. Не мог. Ты думаешь, это так легко? (Смеется.) Не мог.

Г а р и ф. Непонятный ты человек. У отца день рождения. Я приехал.

Н а и л я. Я так и чувствовала, что что-нибудь произойдет!

А з г а р. Ты что? Что произошло? Ничего не произошло. (Отцу.) Я дежурю сегодня по городу. Извини. Я пришел только поздравить тебя. (Целует отца.) Вот часы мы купили с Линой. (Вынимает часы.) И еще шарф... (Лине.) Где шарф? Мама, где шарф? Я должен идти.

А р с л а н о в (после долгой паузы). Что ж, дежурство есть дежурство. Жаль. (Всем.) Гости собираются. Идемте в зал.

Г а р и ф (глядя брату вслед). Что-то в них жалкое есть, в этих законниках. Комплекс неполноценности. (Обнимает отца.) Пойдем.

А р с л а н о в. У каждого своя непонятная жизнь.

Г а р и ф. Да брось, отец. Ну действительно, дежурство. Такая уж сволочная работа и... такой характер.

А р с л а н о в. Вконец испортил настроение.

Г а р и ф. Брось! Сейчас пить будем! Жареных гусей есть будем. (Уходит.)

А р с л а н о в (оставшись в гостиной один). Спрошен будешь в тот день о наслаждении... О наслаждении!

Звучит музыка в магнитофонной записи. А з г а р выходит в прихожую, начинает одеваться. Следом за ним выходит Р а ш и д а Г а л е е в н а.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Не каждый день отцу шестьдесят лет исполняется... И ничего не поел! Я так старалась, столько всего вкусного наготовила.

А з г а р. Не хочу, мама.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Пойдем на кухню, я тебя накормлю. Пять минут! Перемячи горяченькие есть.

А з г а р. Нет... Ты мне чего-нибудь с собой заверни. Я ночью поем. Вот — портфель... Я, правда, все съем, мама.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Ну ладно. (Уходит.)

Л и н а (в дверях). Что ты еще выдумал! У тебя же нет сегодня никакого дежурства!

А з г а р (не глядя на нее). Ты оставайся... Мне надо побыть одному. Подумать...

Л и н а. О чем? Что ты задумал?

А з г а р. С одной стороны, анонимки с угрозами. С другой — шантаж? Но какая связь между Разумовским и Рустемом Ахметовичем? Для расширения кругозора? В познавательном смысле? (Вынимает из кармана фотографию.) Она была моложе тогда, чем я теперь.

Л и н а. Нет! Нет! Ты сошел с ума! Ты с ума сошел!

А з г а р. Сейчас кажется, что я ее помню, что никогда не забывал ее лица... Сколько мне было лет, когда она умерла?.. Нам с Гарифом всегда говорили, что она умерла! (Пауза.) И вдруг дело о ее самоубийстве... Я сам ничего не понимаю.

Л и н а. Не надо, Азгар, не надо. Прошу тебя!

А з г а р. Дело велось неграмотно. А неквалифицированное следствие можно повернуть сейчас как угодно. Ведь не случайно же мне подсунули это дело? Именно в этот день! Сегодня. Это не случайно!

Л и н а. Не уходи! Куда ты сейчас идешь? Не надо!

А з г а р. А что, если они решили шантажировать? Мне надо подумать, Лина. Подумать.

Л и н а. Втемяшится что в голову — свернуть не можешь! Завтра же верни эти бумаги. Не прикасайся к ним. Не трогай!.. Нельзя прикасаться к прошлому! Оно не наше!

А з г а р. Не наше?

Л и н а. Оно — их! И не прикасайся к нему! Что бы там ни было, ты ни при чем!

А з г а р. Ты хочешь, чтобы я предал отца? А если они пойдут на шантаж? Почему ты никогда не понимаешь меня? Почему мы часто бываем такими чужими друг другу?

Л и н а. Я боюсь, Азгар, боюсь.

А з г а р. Пойми же, я не могу. Ведь это моя мать. И мой отец.

Л и н а. Речь идет и о нас! Не только о них. О нас!

А з г а р. Мне нужно знать, что там было... Знать истину.

Л и н а. Ты испортил всем вечер... Ты испортишь все! Да и можно ли сделать счастье из тех истин, которые ты выяснишь для себя? Что получится из твоих истин? Они у тебя иногда бывают такими, что в приличном обществе о них не упоминают...

А з г а р. Зачем ты так говоришь? Я не могу жить дальше, пока не узнаю! Пойми же это! Мне надо быть готовым ко всему, если кто-то задумал скомпрометировать имя отца. Ведь не случайно же мне это дело подсунули! Они думают, что спасут себе шкуру, если «расширят мой кругозор»! Я должен!..

Л и н а. Не делай ничего. Не ходи никуда. Я боюсь! Поверь мне. Поверь моему страху!..

Входит Р а ш и д а Г а л е е в н а.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Что с вами? Поссорились?

А з г а р. Нет, нет, ничего. Да, перемячи... (Берет портфель.) Спасибо. (Целует ее.) Вы веселитесь. Веселитесь! (Уходит.)

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

II.4

Служебный кабинет. А з г а р А р с л а н о в и К а л г а н о в. Звонит телефон.

А з г а р (берет трубку). Да. Ты, Лина? Ну!.. Слушай, сейчас не место и не время!.. Перестань!.. Ладно!.. (Бросает трубку на рычаг, какое-то время сидит молча.) Продолжим... Давайте продолжим. (Сухо, ровно.) Из материалов следствия видно, что осмотр производился не во всех комнатах квартиры Ватагина. Почему?

К а л г а н о в. Не знаю. Это дело следователя районной прокуратуры.

А з г а р. Вы были тогда заместителем начальника райотдела милиции по оперативной части. Разве не ваша задача — установление истины?

К а л г а н о в. Установлением истины по этому делу занимался следователь Разумовский. Я не занимался.

А з г а р (записав показания). Чем же вы тогда занимались?

К а л г а н о в. Я попрошу... попрошу не издеваться! Я не позволю оскорблять себя! (Вынимает поспешно из кармана таблетку, глотает.) Нечего давить на мою психику!

А з г а р (налив воды из графина). Пожалуйста. (После паузы.) Вы в состоянии продолжать наш разговор?

К а л г а н о в. Да.

Телефонный звонок. Азгар берет трубку, слушает — бросает на рычаг.

А з г а р (после паузы). Если вы не занимались установлением истины, то в таком случае на основании каких фактов, едва следствие началось, у вас сложилось мнение, что в квартире Ватагиных произошло самоубийство? Именно самоубийство?

К а л г а н о в. Тогда все склонны были видеть в трагедии, разыгравшейся в квартире Ватагиных, самоубийство. Кто мог предположить убийство в квартире начальника ГАИ? Никаких данных для этого не было.

А з г а р (записав показания). Однажды вы вызвали Слесаренко и сделали ему внушение за то, что в разговорах с другими он высказывал мысль, что жена Ватагина-младшего убита. Почему вас встревожили эти разговоры?

К а л г а н о в. Этого не было. Никого из своих работников я не вызывал и ни с кем на эту тему не говорил.

А з г а р. А о чем шел разговор с Разумовским и Ватагиным у вас в кабинете? Что вы говорили тогда Ватагину?

К а л г а н о в. Я не помню такого случая.

А з г а р (записывая показания). Еще вопрос... Чем был вызван инструктаж работников милиции, на котором вы, ставя точку над «и», утверждали, что сноха Ватагиных застрелилась на почве ревности?

К а л г а н о в (после паузы). Я, очевидно, проинструктировал работников уголовного розыска и работников паспортного стола для того, чтобы они разъяснили жителям, что произошло. Несчастный случай сразу же вызвал во всем районе нездоровый интерес. Конечно, в то время я еще не знал со всей степенью достоверности, что именно произошло в квартире Ватагина, но нужно было успокоить людей. Конечно, мы проявили халатность — с недостаточной тщательностью подошли к раскрытию истины. Согласен, в этом деле допущено много ошибок. Но поймите, для нас это было несчастье, случившееся в семье нашего товарища по работе! В конце концов, мы тоже люди!.. А вы... Я знаю, что такое ошибка и что такое должностное преступление. Между ними громадная дистанция!

А з г а р. Логично.

К а л г а н о в. Что логично?! Вы хотите опорочить честных работников? Что логично? Где конкретные факты? Прошло семь лет. Что у вас есть, кроме сплетен и собственных измышлений?!

А з г а р. Вот вода... Пожалуйста.

К а л г а н о в. Я... Я!..

А з г а р. Вы говорите, где факты? Следователь Разумовский не допрашивает своего коллегу по работе. Он не снимает отпечатки пальцев с малокалиберной винтовки. Не принимаются во внимание показания врача «скорой помощи» о том, что смерть снохи Ватагиных наступила как минимум за шестьдесят — восемьдесят минут до его приезда. Я не говорю о массе других «ошибок», допущенных Разумовским во время расследования этого дела. Но благодаря главной из них — заведомо неправильному, как установлено следствием, определению траекторий полета пуль, обнаруженных в стене, — версия самоубийства получила тогда, семь лет назад, научное обоснование. Так действовал следователь Разумовский, который, как вы говорите, занимался установлением истины по этому делу.

К а л г а н о в. При чем тут Разумовский? Я отвечаю за себя, не за Разумовского!

А з г а р. Не только Разумовский. Не только... Районный судебный медик...

К а л г а н о в. При чем здесь медик?!

А з г а р. И вы. В частности, и вы!

К а л г а н о в. Что я? Что?

А з г а р. Что? Вы фотографировали место происшествия в квартире Ватагиных. В частности, почему-то именно вы сделали снимки погибшей женщины. На ее спине, по данным судебного медика, была выходная рана от пули. Потом, когда появились сомнения в результате его экспертизы, эти важные снимки найти было трудно. Пропали и негативы.

К а л г а н о в. Повторяю, не я вел следствие. Откуда я знаю, где теперь могут быть негативы?

А з г а р. Но вы контролировали следствие.

К а л г а н о в. Это все слова! Дайте мне факты! Факты!

А з г а р (записав показания). Была ли эта выходная рана? Кто извлек пулю из тела?

К а л г а н о в (после паузы). Слушай, Азгар Мансурович, давай в открытую играть. Я тебе в отцы гожусь. Давай — в открытую! Любая палка о двух концах. И один конец...

А з г а р. Я регулярно получаю анонимки с угрозами. (С иронией.) Только что мне звонили и чей-то незнакомый мужской голос... Благодарю за напоминание! Так, кто извлек пули?!

К а л г а н о в. Понимаю... Угрозами, запугиванием, шантажом и подтасовкой фактов взятки вымогать хочешь?

А з г а р. Что?!

К а л г а н о в. Не выйдет! Я сегодня же, сейчас же напишу жалобу прокурору о неправильных методах следствия!

А з г а р. Ваше право жаловаться. Заявление тщательно проверят. Меня же интересует...

К а л г а н о в (перебивая). Я не буду отвечать. Я не буду подписываться под этими грязными инсинуациями! Я сейчас же напишу жалобу прокурору! Подтасовкой фактов, фальшивками и угрозами вымогать то, чего в действительности не было? Это не метод! Это все так просто вам не пройдет! (Направляется к двери.) Порочить заслуженных опытных работников!..

А з г а р. Не торопитесь! Там конвой!

К а л г а н о в. Конвой? Какой конвой?

А з г а р. Вот постановление на ваш арест.

К а л г а н о в. Меня? Меня... арестовать?

А з г а р. Ознакомьтесь и распишитесь.

К а л г а н о в (прочитав и отпихнув от себя бумагу). Санкционировали арест? У меня же семья! У меня дети!.. Дочь!..

А з г а р. Вы в состоянии продолжать наш разговор?

К а л г а н о в. Пусть меня уведут!.. Но ты заплатишь! Своей шкурой заплатишь. Жизнью своей заплатишь, щенок!

А з г а р (в дверь). Уведите арестованного. (Возвращается к столу, сидит не двигаясь.)

Звонит телефон. Долго, настойчиво. Арсланов идет к сейфу, вынимает дело матери. Снова звонит и замолкает телефон.

«Увлекла тебя охота к умножению, пока не навестил ты могилы. Так нет же, ты узнаешь...» Может, здесь, в этих словах, дед оставил свое свидетельство? Не мог в минуту смерти молчать — и оставил?.. (Берет газету, где напечатано интервью с отцом.) Интервью... (Отодвигает ее в сторону. Сидит, сжимая голову руками.)

Г о л о с о т ц а. Я проснулся от боли в плече. И тут увидел жену с малокалиберной винтовкой. Я закричал: «Что ты делаешь?» — и бросился в соседнюю комнату. И тогда щелкнул еще выстрел. Меня сковал ужас. Когда я заглянул в спальню, она лежала на полу. Детей тогда не было дома, они были в деревне. Был только мой отец. Он тоже выбежал. Мы подумали, что она умерла. Стали звонить в «Скорую помощь», потом, когда обнаружилось, что жена жива, я позвонил профессору Лапшину и попросил его нас прооперировать... Обоих... Какие причины побудили ее покончить жизнь самоубийством?.. Не знаю... Она очень переживала смерть своего отца. Это был не только мой тесть, но и мой научный руководитель, профессор Луковский. Он умер незадолго перед тем от инфаркта... Нет, никаких видимых причин не было...

Г о л о с Р а ш и д ы Г а л е е в н ы. Она была моей самой близкой подругой. Уже в больнице, в приемном покое, я спросила ее: «Зачем ты сделала это? Ведь ты такая молодая, красивая... и так любишь Мансура». Она вздохнула: «Не спрашивай ни о чем. Я не хочу жить после этого. Он изменил...» — «Тебе изменил?» — спросила я. Она сжала мою руку. «Я никого не хочу сейчас винить. Безумно жалко всех. Особенно детей. Позаботься о них». В эту минуту подошел хирург. Она сказала: «Вы опоздали. Не трогайте меня. Займитесь мужем, у него что-то с рукой». Больше она уже ничего не могла сказать...

А з г а р (встав из-за стола и расхаживая по кабинету). Что произошло там тогда?.. «Пока не навестил ты могилы». Но что мы должны узнать?

Открывается дверь. Входит начальник следственного отдела П о п о в.

(Резко оборачиваясь.) Что? Кто?

П о п о в. Какой вы взвинченный сегодня, Азгар Мансурович. Добрый день.

А з г а р. А, это вы, Иван Кузьмич?.. Добрый день.

П о п о в. Что с вами?

А з г а р (не сразу). Не спал ночью. Устал. Юбилей у отца.

П о п о в. Юбилей... Нет, вы не на юбилее были.

А з г а р. Почему вы так решили?

Молчание. Звонит телефон.

Меня нет.

П о п о в. Да. Прокуратура... Позвоните попозже. (Кладет трубку на рычаг.) Не знаю. Опыт, наверное... Ну, как Калганов?

А з г а р. Отправил сейчас с конвоем. Хочет писать жалобу прокурору. Оказывается, я занимаюсь вымогательством... Три дня назад допросил бывшего начальника райотдела милиции. Ушел рассвирепевшим, тоже обещал кому-то там жаловаться. Грозился выгнать с работы. Так что имейте в виду.

П о п о в. Звоночки были.

А з г а р. Ну и что — в этих звоночках?..

П о п о в. Сетовали на то, что слишком вы жестки. Что ищете злой умысел там, где была просто следственная ошибка. Что следовало бы заниматься выяснением вины самого преступника, а не лиц, которые не смогли в свое время обнаружить его вину.

А з г а р (равнодушно). Демагогов еще хватает. (Резко.) Я, кстати, за место не держусь. Имейте это в виду. Я за себя держусь.

П о п о в (тоже резко). Что это за тон?! Никто не давит на тебя. (Мягче.) Вам доверяют. Делайте то, что положено по закону... Но японцы в иных случаях говорят так: потерял лицо, потерял, как бы выразиться точнее?..

А з г а р. Потерял лицо?

П о п о в. Мне всегда нравилось твое лицо. Нравится и сейчас. И мне хотелось бы работать с тобой и впредь.

А з г а р. Зачем все эти неопределенности?

П о п о в. Дело, порученное тебе, сложное. Я не зря дал его именно тебе. По объему общественно опасных последствий должностные преступления не имеют себе равных. Они подчас убивают в людях чувство справедливости, веру в правосудие. Пусть спустя семь лет, но закон в этом деле должен победить! Я рад, что еще один сильный человек работает у меня. Но... противники — не дай бог другому... Встать поперек их карьеры, их положения, их благополучия? Они могут выкинуть неожиданный фокус.

А з г а р. Короче, вы даете понять, что сами уходите в сторону?.. Потерял лицо... А вы, Иван Кузьмич, часто теряете свое лицо? Часто?

Молчание.

П о п о в. Хорошо. Доказывай. В обиду тебя не дам, но предупреждаю — поработай основательно.

А з г а р. Не знаю... Ничего я не знаю! (Резко.) Дорого стоит истина! Очень дорого! Вам приходилось платить за истину?

Входит Р у с т е м А х м е т о в и ч.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Не помешаю? (Смотрит то на Азгара, то на Попова.) Три дня назад, Иван Кузьмич, бросил курить, сигарет не покупаю, а не курить не могу. (Смеется.)

А з г а р (улыбаясь). А, Рустем Ахметович.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Покорнейше прошу извинить, Азгар, за подобное систематическое мздоимство. (Попову.) Он меня, Иван Кузьмич, на табачное содержание взял.

А з г а р. Много говоришь. Это хорошо. Закуривай. (Смеется.) А иногда плохо, а?

Р у с т е м А х м е т о в и ч (Попову). Веселый человек. Люблю веселых. Эх, Азгар... Мансурович. Дома — один я. На работе тоже один. Среди бумажек, в архиве. От одиночества не то что говорить, заговариваться начинаешь. Вчера вот чайник купил. Сижу и слушаю, как булькает. Музыка... для души. Целый год чайник искал — нету! Больших кастрюль — пруд пруди, а чайников... Оказывается, показатель по валу большими кастрюлями легче достигается, чем мелочью всякой.

П о п о в (равнодушно). Показатель, Рустем Ахметович, вещь важная.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. А я бы, Иван Кузьмич, так сказал, что важнейшая из важнейших! (Глядя то на Попова, то на Азгара.) Как-то приятель заболел, сосед мой бывший. Естественно, пришел участковый врач. Милая деликатная женщина, а он тоже одинокий. Ну, смотрит обрадованно ей в лицо, показывает язык... Грипп? Грипп. А на больничном листке? А на больничном листке — катар. Катар верхних дыхательных путей. Вот я ему и говорю: дурак, чему удивляешься? Грипп — болезнь все-таки инфекционная. И что же получится, если показатель заболеваемости по участку, который обслуживает больница, по району в целом, по области в целом будет слишком большим? Значит, профилактика ведется плохо! Значит, плохо кое-кто работает! (Смеется.) А заболел-то он опять же отчего? Отчего в носу у него захлюпало? Без шапки оказался в промозглую ночь. Содрали с головы любимый и единственный «пыжик». И опять — весь фокус в том, что произошло это на самой середине улицы, на границе двух районов. Конечно, в обоих райотделах от души готовы были помочь. Но — показатель! Ведь из-за какой-то несчастной шапки вырастет процент преступности в районе! И вообще — в городе! А если так, то, в конце концов, что важнее? Какая-то поношенная шапка, быть может даже и не пыжиковая и наверняка не пыжиковая! И вообще, где доказательства, что сия шапка существовала на белом свете?.. Где? Ха-ха! Шучу, шучу, конечно, Иван Кузьмич. Для остроты разговора чего не скажешь?..

П о п о в (направляясь к двери). Ну ладно, байки байками, а дело стоит... А ты, Рустем Ахметович, все-таки не ради сигареты пришел. (Азгару.) Истина стоит дорого, верно. (Уходит.)

А з г а р (сухо). Ну! Что?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Я на минутку, Азгар Мансурович. Я насчет дельца пришел полюбопытствовать. Того, старинного... Калганова, значит, арестовал?

А з г а р. Что это оно тебя интересует?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Интересует. Очень интересует. Я ведь так иногда считаю, что во мне, быть может, великий сыщик умер. Следовательский дар в себе ощущаю, Азгар Мансурович. А вот не нашел ему применения, с бумажками сижу, архивариус несчастный. А дар-то?.. Живет, душу волнует! Конечно, следовательских кадров тогда опытных не было — за войну перевелись. Тем более потерпевшая ничего перед смертью не сказала. Да и как сказать? Как сказать, если двое детей осталось? Там в деле их имена вроде упоминаются. Живы, наверное, и теперь. И давно забыли все!

А з г а р (пристально глядя на него). Да, интересный ты фрукт, Рустем Ахметович. Ждал я тебя. (С улыбкой.) Садись, садись.

Р у с т е м А х м е т о в и ч (добродушно улыбаясь). Ах, Азгар, Азгар. Один ты мне добрые слова говоришь. Люблю я тебя. Ведь я — что? У меня жизнь без интереса прошла. А человеку что надо? Думаешь, отдельная квартира, кусок мяса? Не‑ет! Надо, чтобы в стене щель была. И чтобы в эту щель дуло! А я — чтобы ворочался во сне и ругался. Я когда что потеряю — носки или галоши — радуюсь: искать надо. Теперь вот об этом деле все думаю, ворочаюсь, не сплю. Все думаю.

А з г а р. И что же ты думаешь?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. А думаю я, Азгар, над тем, что мне мой приятель, то есть бывший сосед, рассказывал. Это у которого шапку-то с головы сорвали.

А з г а р (беря ручку и лист бумаги). И по какому же адресу этот бывший твой сосед проживает?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Не знаю, Азгар. Чего не знаю, того не знаю. Вроде бы в другой город уже уехал. К детям. Чего не знаю, того не знаю. Знаю только то, что он рассказал.

А з г а р (напряженно). Ну и что же этот твой бывший сосед рассказал?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Да ничего особенного. Так сказать, некоторые домыслы... Относительно твоего однофамильца. Конечно, только предположения, никаких достоверных фактов.

А з г а р. Короче!

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Заинтересовало, Азгар Мансурович? Я же сказал, что это дело тебя заинтересует. Друзьями они были когда-то, сосед мой и твой однофамилец. Друзьями не друзьями, но что-то в этом роде. Вместе у одного крупного ученого в аспирантах ходили. Ученый этот биолог был. И вот в одно время всех их, бедных, кто его направления придерживался, на сессии Академии сельскохозяйственных наук покритиковали немножко. И ученого этого тоже против шерсти погладили. Обычная научная свара, какая человеку всегда свойственна. Да и как не подсидеть, как в ереси кого-то не обличить, ежели это нужно для какой-нибудь пользы. Ничего особенного, конечно.

А з г а р. Ты про Луковского говоришь?

Р у с т е м А х м е т о в и ч (смеясь). Может, про него, а может, про другого! Кто их разберет? Да, а вот когда вернулся он с сессии, здесь тоже в переплет попал! В обструкцию! И очень уж крепко, говорят, твой однофамилец против него ополчился. В учениках его любимых ходил, на дочери его был женат, а все же принципиальным оказался, когда соответствующие принципы силу обрели. Ну, и старик, естественно, не выдержал, от инфаркта почил. Много неопубликованных трудов осталось. Очень, мой сосед говорит, были эти труды капитальными. Много в себе новых идей содержали. Ну и, понятно, вся эта картина на глазах у дочери происходила. Какой-то крупный скандал — и самоубийство... А может, и убийство? (Смеется.)

А з г а р. Дальше? Ну!

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Потом, говорят, когда конъюнктура изменилась, этот твой однофамилец на трудах покойного тестя очень быстро сделал научную карьеру. Предположения, конечно! Сосед мой — что? В общем-то, неудачник. Может, и клевета это, Азгар? Так ведь? Кто научную карьеру себе сделал, а кто никакой. А завистливые глаза черны!

А з г а р (улыбаясь). Деликатен ты, Рустем Ахметович. Очень деликатен. Боишься поранить мою душу? Моего отца все однофамильцем называешь. Деда по матери Луковского тоже как-то так числишь... Почему?

Р у с т е м А х м е т о в и ч (после паузы). Ну, Азгар Мансурович...

А з г а р (по-прежнему улыбаясь). Не понимаю пока еще только, в чем твоя корысть? Чего хочешь?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Какая же корысть, Азгар? Я вообще... Я жалею даже, что дал тебе это дело. Тебя мне жалко, Азгар! Люблю я тебя. Как сына, люблю. За человечность твою, доброту люблю. Мне вообще всех жалко. У родственника одного тоже вот неприятность случилась. Племянница неделю назад прибегает, а она за Разумовским замужем, за этим... бывшим следователем... Такой, понимаешь, ничтожный человек, слякоть! Но — муж все-таки. И любит ее. И она любит. И вот заливается, плачет, что Арсланов якобы сажать ее мужа хочет. Я уж уговаривал ее: дура ты, дура, говорю, Азгар Мансурович, говорю, добрый и справедливый человек. Опытный, говорю, и талантливый следователь. Он, говорю, разберется во всем. Всех жалко, Азгар Мансурович, всех! Может, оттого, что у меня самого жизнь неудачно сложилась? И каждому помочь хочется...

А з г а р (после долгой паузы). Ясно. Ясно. (Встает из-за стола.) Ну, и как же ты думаешь помогать тем, кого жалеешь?

Р у с т е м А х м е т о в и ч (другим тоном). Я, Азгар Мансурович, так думаю. Кроме меня и тебя, о старом архивном деле пока еще никто не знает. В конце концов, его списать пора. Его еще несколько лет назад надо было списать. За давностью. А тут как раз ты к нам в прокуратуру работать поступил. Ну, я и оставил его. Одни, Азгар, марки коллекционируют, а я — тайны. Ценный капитал — человеческие грехи, Азгар Мансурович. В любой момент могут пригодиться. Ну вот мы эти грехи давние и спишем по акту, как полагается в хорошем учреждении. И тихо будет, спокойно. Ну, и родственник мой, конечно, успокоится. Муж племянницы.

А з г а р. Ну, ну? Дальше?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Его грешки, образно говоря, тоже спишем. Да и какие грешки? Намудрили, конечно, в том деле, которое к тебе на доследствие попало. По неопытности, по незнанию отдельных вопросов попортили картину происшествия. Но ведь без умысла.

А з г а р (с улыбкой). Опыт у тебя есть такой?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Какой?

А з г а р. В коллекционировании?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Есть.

А з г а р. И не боишься даже мне такое предлагать?

Р у с т е м А х м е т о в и ч (тоже смеясь). А что, у тебя магнитофон включен?

А з г а р. Нет здесь магнитофона.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Чего же бояться? Что мы — дети? От слов краснеем? Слова следов не оставляют.

А з г а р. Значит, коллекционируешь?

Р у с т е м А х м е т о в и ч (объясняя). Это же как филателия! Увлечься надо!

А з г а р. Ты чем занимался раньше?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Ты мне мораль не читай! Ты об отце лучше подумай, пока не поздно! И о себе!

А з г а р. Об отце я думаю. Все время думаю. (Идет на Рустема Ахметовича.) Ну иди, иди, мразь! И советую... в мой кабинет больше... не заходить! Бить морду буду, Рустем Ахметович! Невзирая на твой почтенный возраст! И не предупреждая! И даже при людях!

Р у с т е м А х м е т о в и ч (отступая). Дороже заплатишь, Азгар Мансурович. Много дороже. Я по-человечески с тобой договориться хотел. По-свойски.

А з г а р. Я уже плачу́. Дороже некуда. (Снова взрываясь.) Вон!

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Знакомый у меня был в молодости. Следователь. Одно дело попытался распутать. И однажды не пришел домой...

А з г а р. Пугать вздумал? В меня уже стреляли два года назад. Ничего!

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Конечно, кое-кому в жизни везет. Отцу твоему всегда везло. Слишком даже! И тебе. А брат твой?.. А завистливые глаза черны! (С ненавистью.) Я бы весь ваш род, всю вашу фамилию!!! (После паузы.) Впрочем, зайду чуть позже. (С усмешкой.) Бросил курить, а не могу без сигареты... Я зайду, Азгар, зайду еще. Потому что черны завистливые глаза! Очень черны! (Уходит.)

Азгар один. Стук в дверь. Входит Г а р и ф.

А з г а р (резко). Что еще тебе здесь надо?!

Г а р и ф. Ты что? Очумел?

А з г а р. Да, да... Извини. Извини...

Г а р и ф. Почему на телефонные звонки не отвечаешь? Почему бросил трубку, когда я с тобой говорил?

Молчание.

А з г а р. На, читай. (Кладет перед ним папку.) Читай. Это дело о... самоубийстве нашей матери.

Г а р и ф. Лина мне рассказала. На досуге как-нибудь... (Отодвигает папку.) Сейчас не о том речь!

А з г а р. Не о том? А о чем?.. Ну, хорошо, что пришел... Ты помнишь то лето, когда матери не стало? Мы еще жили в деревне... Осенью, когда вернулись в город, нам еще сказали, что она в командировке, так ведь? В командировке она была очень долго. Потом нам сказали, что она умерла... Потом, через два года, в доме появилась Рашида-апа... Потом родилась Наиля. Отец сделал быструю карьеру... Нам надо сейчас все вспомнить... Все, все вспомнить!

Г а р и ф. Зачем ты все это копаешь?

А з г а р. То, что я узнал сегодня ночью...

Г а р и ф. Ты болен, наверное. Больной человек? Дело было прекращено. И пусть оно лежит там, где лежало двадцать пять лет. Испортил вчера весь праздник.

А з г а р. Пойми, мне и так трудно.

Г а р и ф. Тебе трудно? А нам всем?!

А з г а р. Что ж... Хороним родственников, хороним свою совесть, честь свою, принципы, друзей, любовь... И спешим, спешим! Надо скорее похоронить, скорее! И только потом поднимаем глаза к небу, когда наги, нищи! Как жить без схороненного? Пойми, я не могу так!.. К сожалению, прошлое не всегда принадлежит только истории. Иногда оно возвращается! Мне подсунули дело о самоубийстве нашей матери.

Г а р и ф. Ну?

А з г а р. Сделку предлагают. Я закрываю дело Разумовского и Калганова, они же... хоронят это дело.

Г а р и ф. Ну? И что... ты?

А з г а р. Я сам теперь боюсь, сам не хочу ничего знать... Но что бы я ни делал сейчас, как бы ни стремился уйти, каждый шаг приближает меня!.. Мне нужно было самому убедиться...

Г а р и ф (взрываясь). В чем? В чем, черт тебя дери, убедиться? За каким дьяволом ты ездил ночью на старую квартиру? Расковырял стену?

А з г а р. Если бы не было этой стены... Этой пули?.. Пуля, которая фигурирует в деле о самоубийстве матери, вошла в стену почти под прямым углом, углубившись в нее на два с лишним сантиметра... Ты понимаешь, что это значит?.. Так не могло случиться с пулей, пробившей тело человека! Это был инсценированный выстрел! Стреляли просто в стену!!

Г а р и ф. Мне плевать на твои углы и твои сантиметры.

А з г а р. Мне нужно понять, что там произошло. Эта пуля!.. Этот угол полета!.. Получается, мать погибла не по своей воле!

Г а р и ф. Что?

А з г а р. Неграмотное следствие... Сейчас можно толковать прошлые события и так и этак... Отец, понимаешь? Я не верю, не хочу верить, но... Объективно — этот след пули, оставшийся в стене, свидетельствует против него. Если ему бросят сейчас обвинение в убийстве?!

Г а р и ф. Психология заела, дурак? Спокойно жить не хочешь?

А з г а р. Хочу. Хочу спокойной жизни! Я думал, что можно устроить себе счастливый, уютный мирок. Спокойно жить. Без ошибок. Без путаницы. Делать свое дело. Но чтобы жить честно, оказывается, надо чего-то лишаться. Ты пойми! Я хочу, чтобы ты понял...

Г а р и ф. Что понять?

Телефонный звонок.

А з г а р (взяв трубку). Да... Я Арсланов... Кто говорит? Что?.. (Меняется в лице, резко кладет трубку на стол, тут же набирает номер по другому телефону.) Арсланов. Из прокуратуры. Номер телефона 21-71-09. Немедленно проверьте, откуда звонят... (После долгой паузы.) Из автомата? Номер, адрес? (Пауза.) Спасибо. (Кладет обе трубки на рычаг.)

Г а р и ф. Кто такой?

А з г а р. Очередной доброжелатель... (Снимает трубку, набирает номер.) Девяносто седьмой... Пожалуйста, адрес Гайшина Анвара Каримовича, год рождения тысяча девятьсот восемнадцатый. (Ждет.) Спасибо. (Кладет трубку, записывает адрес.)

Г а р и ф. Чей это адрес?

А з г а р. Бывшего приятеля отца. Проходил свидетелем по делу. Хочешь, сходим к нему вместе?

Г а р и ф. Зачем?

А з г а р. Не знаю. Поговорим... Я ничего сейчас не знаю.

Г а р и ф. Ничтожество! (Направляется к двери.)

А з г а р. Постой!

Г а р и ф. А пошел ты!..

А з г а р. Я прошу тебя! Ты мне нужен сейчас!..

Г а р и ф. Зачем тебе надо было брать в руки это дело, черт возьми! Сам поднимаешь архивную пыль...

А з г а р. Я подумал, шантаж. Я подумал, надо быть готовым. А теперь у меня у самого зародилось сомнение. Зачем? Не знаю.

Г а р и ф. За отца не волнуйся. Он, как никогда, твердо стоит на земле.

А з г а р. В уголовном порядке ему, конечно, ничего уже не грозит: дело давнее. Но существует еще ответственность нравственная, гражданская. Она срока давности не признает... (Нервно.) Во мне сломалось что-то! Жизнь вопит и кричит, когда ее допрашиваешь вот здесь! Но сейчас она кричит во мне самом, потому что тоже приговорена!!

Г а р и ф. Ну хорошо! Давай раскинем на весах! Завтра становится известно, что наш отец преступник. Что происходит с ним? Наступает его моральная смерть. А может, и физическая... И... общество теряет крупного ученого. Теряет человека, которого трудно заменить, который единствен!.. Дальше. Я, начальник нефтеразведочной экспедиции, который живет не здесь, за тысячи километров, который вовсе не отвечает за отца... Так вот, и я завтра тоже теряю многое. И общество теряет меня. Теряет, смею сказать, — а я очень нескромен в этом отношении — одного из своих талантливых хозяйственников, великолепного администратора, которых сейчас не так уж много, которые нужны стране как воздух! Которые знают, что делать и как делать дело! Я уже не смогу работать в полную силу. Исчезнет самое дорогое — уверенность! Все мои титулы, звания, вся моя слава, все, что я заработал, — не помогут. Всегда может найтись какая-нибудь прыщавая бездарность, которая будет тыкать в меня пальцем и кричать: «А король гол!» И этому пальцу будут верить! Выгодно это обществу? А что произойдет с тобой, с Рашидой-апа, с сестрой, с твоей женой?! И кому все это нужно? Да если бы еще было точно известно, что отец... Этого ведь нет! Двадцать пять лет назад был доказан факт самоубийства. Именно самоубийства! И пусть дело лежит там, где лежало все эти годы! Поднимется шум, машину вспять будет вертеть уже гораздо трудней. И давай тогда думать, где КПД больше! Нравственность, справедливость, истина — это понятия и экономические. Так давай считать, на счетах считать, на арифмометрах, если хочешь, что экономичней?! Считать, исходя не из своих шкурных позиций, а из общих интересов!

А з г а р. Я не знаю, Гариф... Я знаю только, что обречен пройти этот путь до конца. Я чувствую это.

Г а р и ф. Тебя уже раздавили... Слюнтяй! Я сам договорюсь с твоим архивариусом.

А з г а р. Не смей!..

Дверь со стуком захлопывается.

(Стоит неподвижно, подходит к столу, убирает бумаги. Вынимает из ящика стола служебный пистолет.) Выход? Неужели только один этот выход? Иногда за истину платят ценой жизни... Что, если это такой случай?..

II.5

Небольшая квартира. На столе чемодан. Раскрытый чемодан и на стуле. По комнате снует Л и н а, складывая вещи. Раздается звонок. Она уходит в прихожую, возвращается с Н а и л е й.

Л и н а. Думала, Азгар. Ну и хорошо, лишних разговоров не будет. Всех этих выяснений отношений.

Н а и л я. Каких выяснений? (Озираясь и недоуменно глядя на разбросанные вещи.) Он что? В командировку уезжает? Я звонила ему на работу, там его нет. Где он?

Л и н а. Это я в командировку уезжаю, я! Бросил вчера меня одну там, у вас, всю ночь где-то шлялся, в шесть утра только пришел. А я, дура, бежала вчера после гостей через весь город!.. А если бы со мной что-нибудь случилось?

Н а и л я. О чем ты говоришь? Я утром домой пришла, матери убираться ночью помогала. Оказывается, он у нас был. Всю ночь с Ильдаром стену ковыряли, какие-то углы мерили. Мне надо с ним поговорить.

Л и н а. Все это меня уже не касается. Я ухожу.

Н а и л я. Как уходишь? Куда?

Л и н а. Чтобы я еще за следователя замуж выходила!

Н а и л я. Ты что? На самом деле уходишь?

Л и н а. Я все на самом деле делаю. Мне все на самом деле нужно. Муж так муж! Жизнь так жизнь! Это ты все подделками пробавляешься!

Н а и л я. Он же любит тебя! И ты!.. Ты же сама по нему сохла.

Л и н а. Вот и высохла! Какая любовь! Не можешь ничего купить. Клетка эта. Разве это квартира? У других!.. Вчера шли к отцу, и я же должна думать, что купить в подарок, я же должна целую неделю искать, у кого можно занять деньги.

Н а и л я. Вас двое, вы оба работаете!

Л и н а. И обзывать еще дрянью? Вчера золотой перстень с рубином мне ваш отец подарил, сказал, что поможет трехкомнатную квартиру построить. Я, как дура, бежала через весь город, а он меня — дрянью. Идеалист несчастный!.. Ну хорошо. Если я дрянь, так и живи без дряни. Посмотрим, до чего его эти углы доведут... А я еще молода!

Н а и л я. О какой ерунде ты говоришь!

Л и н а. Пусть, пусть... я обычная, слабая. Если бы это только сейчас! Он всегда так! Он ничего никому не прощает! Он не умеет прощать людям их слабости. Нет более жестоких и бесчеловечных людей, чем бессребреники. Счастье, что у нас нет еще детей!

Н а и л я. А ты ведь точно — дрянь. Несчастье в семье, а у тебя на уме — золотой перстень, квартира... Свое собственное благополучие на беде построить хочешь? Вся семья наша может рухнуть.

Л и н а. А вы чистенькие? Вы все чистенькие? Я хочу жить, как живут все! А он пусть... Пусть со своими кодексами в постели лежит! Со своими законами!

Молчание.

Н а и л я. Тебе не помочь собрать вещи?

Л и н а. Что?.. Ты меня из моей же собственной квартиры выгнать хочешь? Вещи, говоришь, собрать? (Хватает чемоданы, вываливает все, что в них, на диван — бросает в них костюм, рубашки Азгара.) Помоги! Помоги, конечно! А я, дура святая, сама хотела уйти. Но квартиру нам обоим дали, обоим! Не ему только. Пусть сегодня же убирается отсюда! Может, у вас всех наследственное? Может, он меня тоже убьет?

Н а и л я. Бог ты мой, на каком тонком волоске висит мир! Будь же ты проклята! Проклята! (Уходит, хлопает дверью.)

Л и н а (вслед). Он никогда ничего не добьется! Он слепой! Он не видит жизни! (Садится на стул, вынимает снова вещи Азгара из чемодана; в руках рубашка, гладит ее рукой, плачет.) Я ему даже не сказала, что ребенок! Что у нас будет ребенок!.. А вдруг он и сам не придет? Если и сам больше не придет?

II.6

Небольшая комната в одно окно. Стол, два стула. За ширмой в полумраке виден угол тахты, на которой кто-то лежит. Стук в дверь.

Г а й ш и н. Открыто. Открыто, говорю!

Входит А з г а р.

А з г а р. Простите, Гайшин здесь живет?

Г а й ш и н (вставая). Да, да... А вы кто? Чем обязан?

А з г а р. Арсланов. Следователь областной прокуратуры.

Г а й ш и н. Следователь? (Невольно отступая.) Арсланов, говорите?

А з г а р. Да, Арсланов.

Г а й ш и н. Арсланов... Ну что ж! Тогда сейчас вместе и поужинаем. Правда, у меня... небогато! Если бы я знал... Арсланов... Пожалуйста, присаживайтесь. (Накрывает стол газетой.) Прошу. Впрочем, может, я сбегаю? А? Здесь — рядом!

А з г а р (присаживаясь у стола). Нет, нет, что вы?

Г а й ш и н. Но — ничего! Магазинчик под боком — всегда успеем. (Вынимает из-под стола и разглядывает недопитую бутылку.) К сожалению — дешевка. Мне-то все равно, мне — что водка, что коньяк, что шампанское — один черт. Действие одно, хе‑хе!.. Поэтому самое дрянное беру. Все равно — алкоголь. Хе‑хе! (Выставляя небогатые припасы.) Это какой же вы Арсланов? Старший, младший? Азгар? Гариф?

А з г а р. Вы знаете нас всех? Меня зовут Азгаром Мансуровичем.

Г а й ш и н. Хе-хе, вот, пожалуйста, килька... Вы чрезвычайно похожи!.. Да, чрезвычайно похожи на свою мать. Конечно, смешно сейчас говорить: старик, пенсионер... Но когда-то ведь и мы были молоды! Эта комната у меня еще со студенческих лет. Вся жизнь здесь. И ваша мать когда-то сюда захаживала. С вашим отцом. Не один раз. Да!.. Давайте выпьем за прошлое!

А з г а р. Ваше здоровье.

Г а й ш и н. Нет, нет, никаких трагедий. Женился, дети соответственно... Жена умерла, дети разъехались. Хе‑хе! Зовут к себе, а я... Рад вас видеть! Знак прошлого. Но... чем обязан? Столь неожиданный визит.

А з г а р. Видите ли, мне нужно, чтобы вы как можно подробнее... Вы ведь дружили и с моим отцом, и с матерью. Расскажите о матери.

Г а й ш и н. Что именно? Что именно я должен рассказать?

А з г а р. Меня интересуют события... В сорок восьмом году погибла мать. Тогда же умер от инфаркта мой дед, профессор Луковский. Вы можете рассказать мне об этом?

Г а й ш и н. Нет, давайте сначала мы выпьем! У меня еще бутылочка есть. Не беспокойтесь!.. Что? А, да, да! Мы с вашим отцом оба были аспирантами у профессора Луковского. Знаете, после фронта; еще в гимнастерках. Хе‑хе!.. Странно!

А з г а р. Что странно?

Г а й ш и н. Недавно встретился с одним давним знакомым. Выпили, разговорились. Он вдруг тоже стал вспоминать. Когда-то, до войны еще, мы все вместе — отец ваш, я и он — жили в одном дворе. Тоже выпытывал подробности. А теперь — вы? Закон парности случаев?

А з г а р. Его зовут Рустемом Ахметовичем?

Г а й ш и н. Вы знакомы? Да, бывшие друзья... Все бывшее.

А з г а р. У вас случайно не срывали с головы пыжиковую шапку?

Г а й ш и н. Что? Какая шапка? Никогда не имел такой!

А з г а р. Я внимательно читал ваши показания двадцатипятилетней давности. Ведь все происходило на ваших глазах. Я прошу вас...

Г а й ш и н. Когда вы сами перешагнете некий рубеж, вы поймете, что очень многое в жизни происходит на глазах каждого. История выкидывает коленца. Дети становятся взрослыми. Взрослые погружаются в младенчество. Цена на вино меняется. И цена на человека... (Снова разливает вино.) Интересно наблюдать. Да! Да! Именно только наблюдать!

А з г а р. Вы давно ни с кем не разговаривали?

Г а й ш и н. Мне не нужны посторонние собеседники... Не нужны! Я сам — в самом себе — являю целое человечество!

А з г а р. Меня интересует все, что связано с моим отцом и матерью. Если можно? Я прошу вас.

Г а й ш и н. Прошло столько лет. И вдруг являетесь вы... Зачем? Прошлое не должно возвращаться. (Роется в шкафу, достает альбом.) Вот карточки. Вот здесь мы все трое... Ваша мать, ваш отец, я...

А з г а р. Дело в том, что мне в руки попало дело о самоубийстве матери. Я хочу знать, что произошло тогда.

Г а й ш и н (засунув альбом в шкаф). Все уже поросло быльем. Все это уже никому не интересно! Какой ответ вы хотите получить?

А з г а р. Любой, но только правду.

Г а й ш и н. Вы считаете, правда — всегда благо? Иногда лучше не знать ее, потому что, узнав правду, потом не будешь знать, что делать с ней. Я любил вашу мать. Да, любил. Впрочем, это никого не интересует! И никогда никого не интересовало! Что тогда произошло? Хорошо, если хотите!.. Так вот! Да! Резко обострившаяся борьба, разделившая биологов на два непримиримых лагеря, разгорелась тогда вокруг старого вопроса. Зависит ли изменение природы организма от изменений условий жизни? Можно сформулировать этот вопрос, простите за вульгаризм, даже так: что раньше возникло — яйцо или курица? Одни давали четкий или категорический ответ: яйцо! Другие столь же категорически заявляли: курица! Хе‑хе! Считалось, что сторонники «куриной концепции» стоят на правильных, материалистических позициях. И напротив, ученые, отстаивающие «концепцию яйца», стоят на позициях метафизических. А вообще-то природа мудрее, и истина была за обоими направлениями. Глуп человек! И всегда, во все века, думает, что истина только одного цвета. А истина бывает разного цвета, самого разного! Кстати, сегодня в газете я с удовольствием прочел интервью вашего отца... Ха‑ха! С огромнейшим удовольствием! (Срывает газету со стола, рвет ее в клочья, сминает, в кулаке.)

А з г а р. Извините, я не совсем в ладах с чувством юмора.

Г а й ш и н. Юмора? (Снова взрываясь.) Какой юмор? Конечно, вы можете счесть меня за неудачника. Да, я ничего не добился! Так сделайте на это скидку! На зависть! На черную зависть сделайте скидку! Я не мог удержаться в науке. Я стал простым школьным учителем биологии. Потом докатился до сторожа. Как говорят, не состоялся!.. Зачем вы пришли? Что вы хотите у меня выпытать?

А з г а р. Я должен все знать.

Г а й ш и н. Что?! Что знать?!

А з г а р. Успокойтесь. Ради бога, успокойтесь!

Г а й ш и н. Вы думаете: я — ничтожный человек? Никто и ничто, так?! Хе‑хе! Личность, не имеющая лица? Нет! Ваша мать верила в меня! Я занимался тогда нейробиологией, пересадкой памяти. Тогда еще никто этим не занимался. Я пробовал пересаживать клетки, носительницы памяти, из одной части мозга в другую. От одного животного к другому. Я как бы передавал этому второму животному комплекс чувств, восприятий и ощущений, которые принадлежали первому.

А з г а р. Я не вполне понимаю...

Г а й ш и н. Я думал, что я избавлю людей от некоторых неизлечимых психических заболеваний! Я считал, что уже близок к решению проблемы излечения умственно отсталых людей. Но потом я вдруг понял, что могу прийти и к обратному результату. Да-да! Следуя моим разработкам, можно было научиться синтезировать химические соединения, соответствующие любым эмоциональным состояниям мозга! То есть как угодно менять психику человека, вносить в нее насильственно не только своеобразные вытяжки добродетели, но и зла!

А з г а р. Я хочу все знать об отце. О своем отце.

Г а й ш и н. Предательство друга. Смерть учителя. Ее гибель... А я... Я отказался от науки, забросил свои эксперименты. Я захотел просто остаться человеком. И не жалею! (Наливает себе в стакан вино, пьет.) Об отце, говорите?.. В его мозг тогда словно ввели экстракт трусости и безволия!

А з г а р. Вам нельзя много пить. (Раздраженно.) Перестаньте пить!

Г а й ш и н. Ха-ха! Теперь об экспериментах, которые я забросил, пишут даже в популярных очерках! А я мог бы на этих экспериментах сделать себе имя! Но я принес все в жертву, потому что знал: в природе что-то должно оставаться недоступным разуму человека. Есть границы, которые нельзя преступать! (Выдвинув из-под кровати чемодан.) Вот! Вот здесь мои расчеты, выкладки, результаты экспериментов! Вы думаете, все это устарело? Нет! Пожелтела только бумага!.. (Роясь в бумажках.) А вот — золотая медаль Академии наук за студенческую работу! Хе‑хе! Когда мне не на что выпить, я закладываю ее! Хе‑хе... Сколько дадите? Если бы была жива ваша мать... Она бы поняла меня! Она бы меня оправдала! Хе‑хе! Сколько дадите мне за мою молодость?.. (Яростно.) Ты думаешь, я буду поить тебя на свои деньги?!

А з г а р (растерянно). Вот, возьмите... Извините, пожалуйста...

Г а й ш и н (отшвырнув деньги). Вы что?! Меня никто не покупал! Никогда не покупал! Никогда! Ха‑ха! У меня теперь у самого не своя, а пересаженная память.

А з г а р. Вы начали с анекдота про яйцо и курицу. Но мне не до анекдотов. Мне нужно знать, что было на самом деле.

Г а й ш и н. Это не анекдот! Это совершенно научная постановка вопроса! Биология разделила организм надвое — наследственную плазму и сому, то есть тело. И это деление является одним из основных положений современной биологии. Больше того, это одно из крупнейших ее обобщений!

А з г а р. Оставим теорию в покое. Вопрос такой. Почему отец, как вы говорите, предал Луковского? Как это произошло? Меня интересуют причины?

Г а й ш и н (непонимающе смотрит на него). Отец?.. Ах, да, речь ведь о вашем отце... С сессии Академии сельскохозяйственных наук профессор Луковский вернулся уже больным. Но убила его не болезнь, а предательство Мансура. Ваш отец был любимым его учеником! Так сказать, наследным принцем. Луковского доконало предательство...

А з г а р. Как это произошло?

Г а й ш и н. Как было? Хе‑хе! Очень просто: Арсланов объявил во всеуслышание, что решительно отмежевывается от порочных концепций своего бывшего учителя и бывшего ученого Луковского. Да, да, он так и назвал его — бывшим ученым! Луковский умер на улице, не дойдя до дома. От инфаркта. А ваша мать вскоре покончила с собой. А я... Я не мог больше работать там... рядом с ними. Я хотел быть просто человеком! И вообще!.. (Хохочет.)

А з г а р. Я слышал, что монографии отца, сделавшие ему имя не только у нас, но и за рубежом, созданы в основном по рукописям Луковского. Выходит, что отец не только предал, но и обокрал его? Это правда?

Г а й ш и н. Что? Чушь!

А з г а р (зло). Это правда или нет? Отвечайте!

Г а й ш и н. Абсолютная чушь.

А з г а р. Все перемешалось...

Г а й ш и н. Арсланов во многом развил идеи Луковского. Обогатил их. Но обокрасть? Нет, нет! Он сам по себе крупный ученый. Сам — фигура незаурядная. Нет, я не думаю, конечно, чтобы он был талантливее меня! Но все-таки не случайно же он ходил в любимчиках Луковского. Он только предал — и все... (С наслаждением.) Предал. Мы с ним оба фронтовики. Он начал войну молоденьким лейтенантом, а когда его демобилизовали по ранению, был уже полковником! О рейдах его танковой бригады по тылам врага писали газеты! Но здесь он струсил! Однажды в жизни. Это большой ученый. С оригинальнейшими идеями!.. Но он предал. Он предал! А я — никого не предавал. Я никогда никого не предавал!..

А з г а р. А себя?

Г а й ш и н (после паузы). Да, вы правы. Себя я как раз предал. Я не нашел тогда в себе сил для борьбы. Себя я предал! Когда время изменилось, было уже поздно возвращаться в науку... Я ненавижу его. Ненавижу вашего отца до сих пор! Так много... Так много он сделал, а я — ничего! Ничего!

А з г а р. Но вы защищали тогда Луковского от нападок?

Долгое молчание.

Г а й ш и н. Нет. Мы оба предали его. Оба. Вы правы... Только каждый по-своему.

А з г а р. Вы хотели стать просто человеком, говорите?

Г а й ш и н (страстно). Да! Да!.. Да!! Я хотел быть просто человеком.

А з г а р (задумавшись). Все нашли тогда для себя выход. Хороший выход... Отличный выход!.. Где мне теперь только выход искать?.. Вы никем не были. И человеком... тоже.

Г а й ш и н. Зачем вы пришли?! Уходите отсюда! Никогда не являйтесь ко мне! Прошлое не должно возвращаться! Вон!.. Во‑он!.. Зачем вы пришли?

А з г а р. Душу спасать я пришел! Истину спасать я пришел! Жизнь спасать я пришел!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

III.7

Квартира Рустема Ахметовича. Светится экран телевизора, какой-то мультфильм. Р у с т е м А х м е т о в и ч в кресле, ноги на маленьком стульчике. Входит Р а з у м о в с к и й.

Р а з у м о в с к и й. Добрый вечер! (Подходит к телевизору.)

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Не трожь!

Р а з у м о в с к и й. Я только звук убавлю немного.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Не трогай!

Р а з у м о в с к и й (вынимая две бутылки коньяку). Вот, подумал, посидим, выпьем.

Р у с т е м А х м е т о в и ч (глядя на экран и заходясь от смеха). Прибежал? Поджилки трясутся?

Р а з у м о в с к и й. Да так... вот...

Р у с т е м А х м е т о в и ч. А я думал, один с рюмашечкой посижу. Но это хорошо, что беспокойство тебя треплет. Хорошо! Крепче меня любить будешь! (Делает жест рукой, чтобы убавил звук.)

Р а з у м о в с к и й. Повышение ожидалось. А если сейчас дело так повернется, как Арсланов поворачивает, с работой прощаться надо. Диссертацию начал писать, два кандидатских экзамена сдал уже... Все, все рушится!

Р у с т е м А х м е т о в и ч (смотря в телевизор и смеясь). Разнюнился! (С презрением.) Держаться надо — не помню, не знаю! (Ставя чашку с чаем, спокойно.) Сопляк. Не люблю сопляков. Ради тебя не стал бы. Племянницу жалко. Розку жалко. (Ногой швыряет стульчик.)

На него и садится Разумовский.

Р а з у м о в с к и й. Это была ошибка. Просто ошибка. По неопытности. Что же мне, всю жизнь расплачиваться за одну ошибку?.. Если Арсланов не пойдет, не согласится?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Шелковеньким станет. Об отце речь. Читал сегодня в газетах, как расписывают?.. И в этот самый распрекрасный торжественный миг вдруг старое дельце вынырнет, а? В апогее чествований и славы! Контрастно. Люблю на контрастах работать. Конечно, срок давности истек. Да и не докажешь. Но огласка? Сплетни, шум.

Р а з у м о в с к и й. Тебе бы надо с ним еще поговорить.

Р у с т е м А х м е т о в и ч. А зачем торопиться? Торопливость нужна только при ловле блох. Житейская мудрость. (С наслаждением.) Пусть крючок поглубже вопьется! Пусть он заглотит его хорошенько, осознает. Все в свой срок. И расплата... Чем только ты мне платить будешь?

Р а з у м о в с к и й. Рустем Ахметович, мы с Розой...

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Вы с Розой! С вас-то по-родственному я ничего не возьму. Но ведь не один ты такой хороший оказался? Эксперты!.. Этот, как его, гоголевский тип, с глупой рожей? Зам по оперативной части... Все цену имеет. Любое участие. (Ставит бутылки коньяка под стол, вынимает бутылку какого-то вина — все это не поднимаясь с кресла, глядя на экран.) Налей себе. Ну, что? (Подняв чашку с чаем.) За здоровье профессора Арсланова?! И его сыночка, который в таком же жалком виде, как и ты, окажется. (Хохочет, смотрит в телевизор.)

Р а з у м о в с к и й. За то, чтобы обошлось. (Пьет, но вино, видно, не идет в него, Разумовский давится им.)

Р у с т е м А х м е т о в и ч (презрительно). А если бы не обошлось, руки бы не марал! Компромиссиками все грешат. Все!.. У меня здесь еще чистый интерес есть. Не только тебя как некоторым образом случайного родственника обелить, не только комиссионные с других за помощь содрать, нет!.. Я еще и художник, и чистый интерес у меня имеется! Так сказать, высший художественный интерес! (С презрением глядя на Разумовского.) Люблю наблюдать, как чужая душа извивается, как она смердит вокруг тебя, а ты ее мнешь, как глину, пальцами и лепишь, лепишь...

Р а з у м о в с к и й. За вас, Рустем Ахметович! Может, выпьете? На брудершафт?

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Ха‑ха! Нет. Здоровье берегу! А ты пей! Ты плебей, тебе полезно пить. Нужно пить. Пей!

Р а з у м о в с к и й. Ваше здоровье!

Р у с т е м А х м е т о в и ч. Ха‑ха! Если бы ты знал, каким бывает художественное наслаждение духа! Как сладок полет мечты!.. Таинство власти!.. (Презрительно.) Босяк!

Разумовский с трудом пьет, кашляет, вино льется на пол. Потом, увидев нетерпеливый жест Рустема Ахметовича, включает звук телевизора. Раздаются голоса героев мультфильма. Но их перекрывает хохот, счастливый хохот Рустема Ахметовича... Стук в дверь.

Р а з у м о в с к и й. Это еще кто? (Выходит в прихожую и возвращается с Гарифом Арслановым.)

Г а р и ф (жизнерадостно улыбаясь). Мир дому сему!

III.8

Гостиная в квартире Арслановых. Р а ш и д а Г а л е е в н а и А р с л а н о в.

Р а ш и д а Г а л е е в н а (с рубашкой в руках). У тебя здесь одной пуговицы не хватает. Сейчас поглажу.

А р с л а н о в. А галстук этот мой любимый?.. — Вчера я куда-то его забросил...

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Поищу...

А р с л а н о в. Опять у тебя глаза красные. Что, в конце концов, происходит?

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Это так, Мансур. Палец вот уколола сильно. Я сегодня прическу даже сделала. А платье я то надену. Твое. Оно ведь мне к лицу?

А р с л а н о в (направляясь к двери и задержавшись, чтобы обнять жену). К лицу, Рашида, к лицу...

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Ты так редко... редко со мной...

А р с л а н о в. Редко?.. Ты всегда занята чем-то. (Отходит от нее, смотрит.) А ты счастлива со мной? Ты довольна жизнью со мной?

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Ты что? Что так вдруг?

А р с л а н о в. Быстро время идет.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Я люблю тебя, Мансур. Люблю. Ты...

А р с л а н о в. Да, да... Серебряная свадьба скоро. Двадцать пять лет скоро будет.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Да.

А р с л а н о в (гладит ее лицо). Ладно, пойду, полежу пока... Что-то не по себе... (Уходит.)

Спустя мгновение входят Г а р и ф и Н а и л я.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Ну, что?! Где Азгар?

Г а р и ф. Отец дома?

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Он плохо чувствует себя сегодня... Как же теперь? Через два часа специальное заседание ученого совета по случаю юбилея.

Г а р и ф (раздраженно). Я спрашиваю, дома он или нет?

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Тише! Услышит...

Н а и л я. Где же Азгар? Ему на работу звоню, телефон не отвечает. К ним домой пришла, Лина как безумная. Складывает вещи в чемоданы, уходить хочет!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Что же это она?.. Неужели все это правда?.. Нет, Мансур не мог! Не мог!

Г а р и ф. Тебе лучше знать, мог или не мог! Правда это или неправда?!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Что я могла знать? Я была подругой вашей матери... Двое вас, сирот, осталось. Обстирать, обмыть, накормить. Я даже недоучилась... Нет, Мансур не мог! Но я понимаю Азгара: все-таки мать... Нет, нет, я была и счастливой. Я и сейчас люблю Мансура. Но сколько раз я плакала по ночам! Во сне он часто произносил ее имя. И я плакала оттого, что он не может забыть ее... Но, может быть, это совесть его мучила? Ее тень, тень Веры, приходила к нему? Не сразу я стала Мансуру женой...

Г а р и ф (перебивая). Для нас — ты мать. Ты нас воспитала.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Я старалась заменить вам мать. Я хотела быть для вас матерью. И все-таки сколько раз вы все — хотя бы ты — подчеркивали, что я не родная вам.

Г а р и ф (насвистывая). Ну ладно, ладно!

Р а ш и д а Г а л е е в н а (Гарифу). Я взяла не только вас с Азгаром, его детей, но взяла на себя и его грех. Тогда Мансур не выдержал. Просто не выдержал. И только в этом его вина. Это было самоубийство, а не убийство! Иначе бы я...

Н а и л я. О чем ты, мама? Чего не выдержал?

Г а р и ф. Ладно. Все это бессмысленный разговор!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Все вы выросли, добились чего-то в жизни. А оказывается, все на песке построено. Маленький толчок, и прошлое...

Г а р и ф. Ничего страшного. Статус-кво есть статус-кво!

Н а и л я. Какой статус-кво?

Г а р и ф. Отец слишком известный и уважаемый человек, чтобы зря трепать его имя. Для чего? Давать пищу для пересудов и сплетен? Подарочек устроил в день рождения, гад! Таких бы!..

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Я знаю Мансура... Он не мог. Что-то здесь не так.

Н а и л я. Я знала, знала, что должно что-то случиться. Это дед беду накликал кораном! Он напророчил!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Тише, Наиля.

Н а и л я. Потому что — ложь! Когда я выходила замуж, я ведь тоже знала, что не люблю. Зачем? Тоже по расчету, выходит? Брак с удобствами. Как квартиры есть — с удобствами и без. Это наказание за нашу ложь! За то, что мы все время лжем себе! Во всем!

Г а р и ф. Деточка! Твоя сексуальная драма сейчас никого не интересует.

Н а и л я. Ложь! Ложь! Господи!

Р а ш и д а Г а л е е в н а (обнимая Наилю). Не надо так грубо, Гариф. Что бы ни случилось, вы родные.

Г а р и ф. Ты, мать, как клушка. Хочешь, чтобы все цыплята живы остались и возле тебя зерно клевали. А так не бывает, потому что зерно, зернышко... одно! (Резко, с яростью.) Законники, сухие процентные души! Они вот у меня где сидят! Широта нужна человеку! Законы для мелких людей писаны, не для нас! Когда я харкнул тогда своей нефтью...

Р а ш и д а Г а л е е в н а. При чем тут нефть, когда об отце речь?..

Г а р и ф. А‑а, брось! Ты для кухни родилась и на кухне же... Прости!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. На кухне...

Г а р и ф. Ну да ладно!! Я поговорил с Рустемом Ахметовичем. Все будет нормально! Надо только, чтобы Азгар понял, что все нормально, и угомонился наконец.

Н а и л я. Новая ложь!.. Как все перепуталось! И сколько грязи! Грязь и ложь!

Г а р и ф (с усмешкой глядя на Наилю). Конечно, каждый день мы видим мир таким, каков он есть, и это нам надоедает! Поэтому мы хотим видеть его таким, каким он должен быть. (Кричит.) Но каким он должен быть?! Кто знает, каким он должен быть?! Ты хоть это пойми, девочка!

Н а и л я. Мы все чужие! Я не могу! Не могу!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Где же Азгар?

Г а р и ф. Когда-то вместе в футбол играли, рыбачили. А сейчас я бы его!.. Пинком, вместо мяча!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Я не дам его обижать. Он от скарлатины умирал, на моих руках умирал, и я его выходила... Сына... (Плачет.) Ведь вы все мои дети...

Входит А р с л а н о в.

А р с л а н о в. В чем дело? Что такое?

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Ничего, Мансур... Я же часто плачу... Ничего!

Появляется А з г а р. Долгое молчание.

А р с л а н о в. Итак, и ты здесь. Хорошо.

А з г а р (вздрогнув). Что?

А р с л а н о в. Надо поговорить.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Но, Мансур, ты ведь хотел немного отдохнуть.

А р с л а н о в. Накрой на стол. (Ядовито.) Ко мне пришли дети.

Рашида Галеевна выходит.

(Гарифу.) Какие у тебя сигареты? (Беря сигареты.) Не люблю с фильтром...

Н а и л я (Азгару). Иди домой. Лина там как безумная. Иди, успокой. Господи, что же это происходит?

Никто не слышит ее. Молчание.

А р с л а н о в. Так вот... Слышал, что тебя шантажируют. Вытащили старое дело о смерти матери с тем, чтобы ты сгладил острые углы в деле, которое ведешь сейчас. Слышал, беспокоишься. Не беспокойся, защищать меня необходимости нет никакой: мелкие укусы. Поступай, как велит совесть и закон.

Входит с подносом Р а ш и д а Г а л е е в н а.

(Жене.) Ты иди. (Наиле.) И ты выйди.

Н а и л я. Никуда я не пойду!

Р а ш и д а Г а л е е в н а (обнимая ее). Пойдем. У нас свои секреты есть.

Н а и л я. Я никуда не пойду. Не пойду!

Молчание.

А р с л а н о в. Ну? Так в чем дело?

Г а р и ф. Он считает, что ты... У него, видите ли, есть новые факты.

А р с л а н о в. Какие могут быть новые факты спустя двадцать пять лет? В свое время все было расследовано! Какие-то сволочи взяли тебя в оборот — и ты готов бросить тень на своего отца?!

А з г а р (хрипло). Вчера ночью в квартире у Наили я восстановил пулевую пробоину. Я замерил угол, под которым пуля вошла в стенку. Это почти прямой угол...

Телефонный звонок.

А р с л а н о в (беря трубку). Да... А, Иван Кириллович... Юбилей? Нет, не забыл, конечно... Машину? Пришли чуть позже, я еще не готов. Нет, в преферанс в эту среду я не игрок. Спасибо, спасибо. (Бросает на рычаг трубку, но тут же снова раздается звонок. Арсланов вырывает шнур из гнезда.)

А з г а р (продолжая). Такая траектория полета и такая пробоина характерны для выстрела без прицеливания. С расстояния в несколько метров. При таком угле и таком расположении пулевой пробоины в стене мать покончить жизнь самоубийством не могла. Выстрел в стену был сделан ради инсценировки самоубийства.

А р с л а н о в. Замерил углы?.. В квартире столько раз производился ремонт!

А з г а р. Пробоина была просто замазана шпаклевкой. Если бы она была загрунтована, то шпаклевка была бы прихвачена намертво. А так она легко вываливалась из дыры. Сохранился даже след пули в ее последней точке. Кроме того...

А р с л а н о в. Что кроме того? Что? Твоя мать скончалась в больнице. На операционном столе. Она была в полном сознании и могла бы сказать все, что хотела...

А з г а р. Если бы у нее не оставались мы, дети... Пуля, пройдя через тело, вошла в стену на два сантиметра. Экспертная же практика говорит, что для выстрелов из малокалиберной винтовки в упор в область грудной клетки характерны, как правило, слепые ранения...

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Этого не может быть. Мансур, ведь этого не может быть!..

Н а и л я. Нет, нет... Нет!

А р с л а н о в (после паузы). Спасибо... Своеобразный подарок! Хороший подарок преподнес ты мне в день рождения...

А з г а р. Ты был тогда тоже ранен. Из твоих показаний вытекает, что мать стреляла в тебя. Кто ранил тебя в руку? Ты сам или твой отец? Он был единственным свидетелем происшедшего... Не потому ли он и в мечеть зачастил в последние годы? «Увлекла тебя охота к умножению богатств, пока не навестил ты могилы...» Сура из корана! Он молчал об этом всю жизнь. Но в минуту смерти, видимо, молчать не мог.

А р с л а н о в. Не трогай его. Он мертв. И ответить не может.

А з г а р. Он ответил. Теперь отвечать должны мы все.

А р с л а н о в. Что же ты тогда не ведешь протокола допроса? Веди!

А з г а р. Это не допрос, отец. Я сейчас не следователь, не юрист. Я пришел... Не знаю, зачем я пришел...

А р с л а н о в. У тебя сейчас такие же глаза... Как у нее! Как у твоей матери тогда!.. Перед тем...

Н а и л я. Какие глаза?

Р а ш и д а Г а л е е в н а. О чем вы говорите?!

А р с л а н о в. Хорошо! Хорошо!.. Я расскажу, как это было! (Быстро.) Когда после выстрела я вбежал в комнату, она уже лежала на полу. Неподвижно. Я почему-то схватил винтовку, и тут вошел отец. Он тоже проснулся. Он сразу же стал кричать о том, что я сделал. Он подумал, что это я... Он выхватил винтовку из моих рук, он был взбешен, но в последний момент я успел ударить по стволу, и пуля впилась в стену, лишь задев меня. Экспертная практика здесь ни при чем!.. Потом приехала «скорая помощь», мать пришла в сознание. А отец так и не поверил мне, что я... не стрелял. До самой смерти он не верил. Сомневался... Я был рад... рад... Да! Когда он умер, я был рад!!

Н а и л я. Нет!.. Нет!

А з г а р. Почему же ты на следствии говорил, что в тебя стреляла мать?

А р с л а н о в. Пулю в стене надо было как-то объяснить. Если бы я сказал правду — арестовали бы отца. И на вопрос: «Почему вы стреляли в сына?» — он бы ответил, что стрелял в убийцу. Тогда бы взяли нас обоих... А я думал о вас! Конечно, мне в голову не приходило, что не только перед своим отцом, но и перед вами я предстану как... как убийца.

Г а р и ф. А почему... мать пошла на это?

А р с л а н о в. Почему? Не знаю.

А з г а р. Почему ты выступил против профессора Луковского, обвинив его во всех смертных грехах? Он был твоим учителем. Ты полностью разделял его научные взгляды. Почему же ты пошел на такое предательство?

А р с л а н о в. Та-ак!.. Целое досье, значит, на отца собрал?! (С яростью.) В хорошие времена быть хорошим легко. Все просто! Все ясно!.. Но когда честность дорого стоит? Ты называешь мое выступление против Луковского предательством, а я называю это... слабостью духа. Ты называешь смерть матери убийством, а это был просто несчастный случай. Конечно, сейчас здесь, в теплой комнате, легко рассуждать о том, как это нехорошо. Но когда ты стоишь перед чертой?.. Горбатого ты судишь за то, что он горбат? Я тоже не хотел никому зла. Но человек не из железа, иногда ему присуща слабость. А можно ли судить за слабость? Мы вовсе не ищем случая непременно кого-то предать. Мы даже и не тогда предаем, когда нас прямо вынуждают к этому — в такие минуты к нам приходит мужество и стыд! Мы если и предаем друг друга, так скорее по инерции, из желания покоя! Твоя мать не могла простить мне этой трусости! Не могла простить мне инфаркта и смерти Луковского, своего отца! Она не была взрослой, твоя мать! Она не была готова к тому, что в мире существует и подлость. Не могла понять, что зло — тоже основа жизни, как и добро! Жизнь, мой милый, это борьба! Борьба всегда, всюду, везде. Вслед за Луковским его противники легко расправились бы и со мной, если бы я дал им эту возможность. А я им этой возможности не дал! Кто знает о том, что я пережил, когда умер Луковский, когда погибла жена? Когда умер отец? Кто был со мной в эти ночи! Кто знает о том тяжком разговоре с Луковским, когда он мне сказал, сказал сам: «Отрекайся!.. Ты должен отречься от меня!» Да, я отрекся! Но я... не прекратил наших исследований, я только сменил тактику! Посмотрел бы я, как бы ты поступил на моем месте?

А з г а р. Сейчас я на твоем месте. Перед выбором — как и ты двадцать пять лет назад. В той же ситуации. (Взглянув на Гарифа.) И он — на твоем месте. Все мы.

А р с л а н о в. Многого твоей матери нельзя было сказать. Она была слишком молода. Да, все в мире связано! Одно вытекает из другого. Какой-то английский поэт сказал: «Тронешь на земле незабудку, дрогнет в небе звезда...» Да! Да! Жизнь есть жизнь, и я шел ее путями.

А з г а р. Ты должен был поступать согласно своим взглядам.

А р с л а н о в (взрываясь). Я поступил согласно тем условиям, которыми были мои действия предрешены!

А з г а р. Ты не должен был впадать во власть этих условий, потому что они были...

А р с л а н о в. Я не мог выйти из-под их власти!

А з г а р. Ты не хотел.

А р с л а н о в. Я не мог!

Н а и л я. Я тоже пошла на компромисс. Маленький компромисс, и все. Я тоже, тоже! Одни компромиссы!

А р с л а н о в (после паузы). Я не знаю: предавал ли я? Потому что не знаю, что сильнее... Власть совести? Или власть над совестью?

А з г а р. Да. Ты человек, и ты поступил так, а не иначе, потому что иначе поступить не мог. Ты предал своего учителя. Ты сделал потом себе блестящую научную карьеру. Ты убил мою мать. Неважно, кто в данном случае нажал на спусковой крючок — ты или она сама. Все это ты делал в силу обусловленности твоих действий. Обусловленности страхом, корыстью, талантом, силой, которые ты в себе чувствовал и боялся потерять. Пусть так. Пусть оттого, что ты горбат, ты не виновен и не несешь за свои действия никакой ответственности. Ты не виновен, потому что нет в мире того, что мы называем истиной, и совестью, и высшим судом, а есть одна голая природа! Но поскольку ты не должен был поступать так, как поступал, поскольку ты не имел права быть «горбатым», то безразлично, мог ли бы ты поступить иначе или не мог, отец. И поэтому ты виновен! Виновен, потому что есть в мире то, что мы называем истиной, и совестью, и свободой. Есть высший суд. Так ты не понимаешь этого даже теперь? Я пошел в свой путь, не зная, что выйду на твою вину и она станет и моей виной.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Остановись! Азгар! Остановись хоть сейчас!

А з г а р. Закон здесь ни при чем. Это преступление, которого нет в уголовном кодексе.

А р с л а н о в (перебивая). Ты зачем пришел? Разрушить всю мою жизнь? Ее не разрушишь! Прочь из моего дома! Ты мне не сын! Вон! Не сын!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Мансур!.. Азгар!..

Н а и л я (с ней — истерика: плач, смех). Голова!.. Голова... болит. Какая-то пустая голова!

А з г а р. Я люблю тебя, отец.

Н а и л я. Ненавижу! (Азгару.) И тебя ненавижу! Будьте вы все прокляты!

Г а р и ф (поймав ее у двери). Бежать хочешь? Нет уж, поучаствуй, поучаствуй в этой комедии!

Н а и л я. Отпусти! Не хочу! Отпусти! (Плачет, хохочет.)

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Как мы будем теперь жить?

А з г а р. Я тоже боялся правды. Я тоже боюсь ее...

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Пусть будет правда... Только пусть она не убивает нас, как убивала ложь.

Г а р и ф (с яростью). Кому она нужна сейчас, твоя правда?! Прошло двадцать пять лет! Давно все забыто! Неужели ты не понимаешь, что толкнул в пропасть всю нашу семью? Отца в первую очередь! Вот ее, мать! Меня! Сестру! Себя, наконец! Ты думаешь, твоя правда нужна людям? Людям нужна другая правда — светлая, здоровая! Вот, читай. (Сует ему в лицо газеты.) Отец является крупным ученым! Гордостью, славой города, республики, всей страны! Это — тоже правда. И она переломит хребет и твоей правде, и тебе самому.

А з г а р. При чем здесь... люди?

Г а р и ф. При чем? Ты думаешь, они простят тебе, если ты будешь всем тыкать в нос свою куцую, никому не нужную правду? Несколько дней назад у тебя еще было все. Сегодня у тебя уже нет дома, нет жены. Лина правильно поступила. Жить с таким идиотом... У тебя нет теперь уже сестры, она прокляла тебя!

Н а и л я. Я ничего не хочу! Оставьте меня! Оставьте!

Г а р и ф. С сегодняшнего дня у тебя нет отца, нет брата! Никого и ничего!.. Юбилей у отца кончается, пора за дело! Завтра я улетаю к себе. Но сначала будет поставлена точка. Я встречался с твоим архивариусом... Человек он современный, мы поняли друг друга сразу. Так вот, никаких сплетен, никаких слухов не будет! Но и тебе, уважения ради, придется пойти на незначительный компромисс. Я имею в виду экспертов и следователей, которых ты хотел упрятать за решетку. Ты не должен их трогать. Они ошиблись, и все. (Загораживая дорогу.) И ты никуда не уйдешь отсюда, пока не дашь мне слова!

А з г а р. Они не ошиблись.

Г а р и ф. Они ошиблись! Дело о смерти матери будет списано и уничтожено. Так что ничего не случилось.

А з г а р. Да, ничего не случилось, и у всех нас совесть чиста... Не было самоубийства матери. Не было отцовского предательства. Мы не стали с тобой врагами. Меня не предала жена. Ничего не произошло. Все прекрасно.

Н а и л я. Спрятать лицо!.. Убрать его, убрать...

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Вы не враги, о чем ты говоришь?!

А р с л а н о в (после паузы). Он прав!.. Все эти годы... Пусть все развяжется!

Г а р и ф. Не будь тряпкой, отец! Запомни, ничего не случилось. Никто никого не предавал и не убивал!

А р с л а н о в. Не убивал? Я?.. А ты ведь на самом деле думаешь, что я убийца! Ты даже уверен в этом. Он — нет, а ты уверен? У тебя нет даже тени сомнения? Ты... Ты даже ненавидишь меня!

Г а р и ф. Сейчас не время для выяснения отношений! Не будь размазней! Хоть сейчас найди в себе мужество! Ничтожества! Испачкаются с головы до пят, а потом оторопь охватывает! Все зарубите себе на носу: ничего не случилось! Ничего не было! Все! Все! Повторяю: ничего не было. Забыть, забыть все! Вырубить из памяти! Саму память вырубить!

А з г а р. Вырубить память?.. Но когда твое ремесло — истина, и ты пришел в мир, чтобы остановить зло?.. И когда смысл каждого поступка глубок, как бездна? И когда за все надо платить! И не только за то, что сделал или не сделал сам. Но и за тех, кто рядом сделал что-то или не сделал... И вырубить память? Но кто мы есть без этой памяти?

Входит Л и н а, бросается к Азгару.

Л и н а. Ты прости меня, прости.

А з г а р (жестко). Оставь!

Л и н а. Твой пистолет? Он всегда был заперт в столе. Ты никогда его не брал! Почему ты его взял? Зачем?!

Г а р и ф (сквозь зубы). Я никогда не забуду этого дня! Не будь ты мне братом, я бы!..

А з г а р (перебивая). А ты езжай! Суши с вертолета свой стадион, пускай пыль в глаза! Зарабатывай политический капитал, греби лопатой славу, власть. И с высоты деляческой карьеры учи, учи жить. Но когда-нибудь ты тоже будешь платить... А пока... заплачу я. Я заплачу и за тебя!.. Когда-то за всех заплатила наша мать.

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Людей прощают. За раскаяние! За давность срока! Людей прощают!

Звонок в дверь. Молчание.

Это... Это машина пришла! (Уходит, тут же возвращается.) Машина.

Г а р и ф. Какая еще машина?!

Р а ш и д а Г а л е е в н а. Юбилейный вечер. В институте. Мы забыли.

Г а р и ф. Праздник! Ха-ха! Вот именно! Все идет так, как положено! Надо только понять, что ничего не случилось! Надо понять!..

А р с л а н о в. К черту! Не хочу! К черту все юбилеи, все торжества. Не хочу. Впрочем, сегодня будет отменный юбилейный вечер! Из ряда вон! Сегодня я не дам заскучать моим дорогим гостям: увлекла тебя охота к умножению, пока не навестил ты могилы! (Хохочет.)

Г а р и ф. Ты что, отец?! Марать свое имя?

Л и н а. Мы просто все сошли с ума!!!

А р с л а н о в. Мне это нужно. Мне! Мне самому. Люди мы или не люди? Он прав. Человек не имеет права быть горбатым. Нет у нас этого права... Свободным!.. Без горба!.. Свободным...

Г а р и ф. Вы все сумасшедшие! (Внезапно обратив внимание на Наилю — ее лицо, словно в маске, в толстом слое белого крема.) Она же сходит с ума! (Обнимая ее, лаская, теребя за плечи — внезапный острый порыв в забытое для себя, человеческое.) Наиля, Наиля!.. Успокойся, успокойся!.. Это все сон, сон! Неправда, сон!.. Проснись же, проснись!

Все бросаются к ней. И только Арсланов, как-то вдруг сгорбясь, пытаясь удержаться за стену немеющей рукой, сползает вдруг по стене. Медленно, медленно сползает, лицом и грудью скользя по стене вниз, вниз... Никто не видит этого, только Азгар в первую же минуту бросается к нему.

А р с л а н о в. Пока не навестил ты могилы... Узнаешь!.. Что? Что?

ПРОРОК И ЧЕРТ

ТРАГИКОМЕДИЯ В 2 ДЕЙСТВИЯХ

Д Е Й С Т В У Ю Щ И Е Л И Ц А:

Магфур — счастливец, человек по призванию

Клава — его жена

Виктор — их сын

Древняя Мигри

Худой мужчина по имени Хабуш

Толстый мужчина по фамилии Баянов

Арина

Эльза

Женщина, которая или чрезвычайно толста, или чрезвычайно тонка

Двое прохожих

Трое длинноволосых парней

Дети, которые появляются только в финале, но голоса которых слышны на протяжении всего спектакля

Неизвестный

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

I.1

Пустырь возле нового дома. На скамейке в тяжелом зимнем пальто сидит старая М и г р и. Сколько ей лет, автор, право же, не знает, но иногда думает, не живет ли она вообще вечно...

М а г ф у р (работая лопатой). Ну что, древний человек, солнышко светит? А говорила, не доживешь. Дыши больше. Может, валенки принести?

Мигри не отвечает.

(В раздумье поглядывает на небо, чешет затылок, потом начинает забрасывать корни яблони землей.) Вот еще одну жизнь в землю воткнул. Может, вырастет?

Появляется Н е и з в е с т н ы й.

Н е и з в е с т н ы й. Копает.

М а г ф у р. А тебе что?

Н е и з в е с т н ы й. Опять копает... Докопается! (Исчезает.)

М и г р и. Пупок... Какие теперь у людей пупки?

М а г ф у р. Пупки? Какие еще пупки?

М и г р и. Пупок. На животе. (После паузы.) Если пупок наружу торчит, плаксивый человек... будет... А если внутрь втянут — никого, значит, не любит.

М а г ф у р. Ну?

М и г р и. Нормальный пупок у тебя... И не наружу. И не внутрь.

М а г ф у р. Аа-а...

М и г р и (после паузы). Когда пупок правильный, хорошо...

Д е т с к и й г о л о с (во всю глотку). Э-гей! Плешивый! Почем волосы?

В т о р о й г о л о с. Дядя, дядя — голова! А на ней растет трава!

П е р в ы й г о л о с. Отдай кошку! Это была ничья кошка!

М а г ф у р (смеясь). Вот я вас!

В т о р о й г о л о с. Дяденька, дяденька, сядем-ка, сядем-ка! А куда, а куда? Никуда! Никуда!

П е р в ы й г о л о с. Не отдашь кошку, папе скажу...

М а г ф у р. Эта кошка будет жить теперь у меня.

Влетает комок земли.

П е р в ы й г о л о с. Не догонишь, не догонишь!

В т о р о й г о л о с. Атас! Кикимора ползет!

И появляется чрезвычайно толстая Ж е н щ и н а. Довольно-таки расфуфыренная, молодящаяся, моднейшим образом одетая. Впрочем, женщина эта может быть при всех остальных своих прелестях и чрезвычайно тонка.

Ж е н щ и н а. Копаете? Опять копаете?

М а г ф у р (машинально). Копаю.

Ж е н щ и н а. Две недели уже копаете.

М а г ф у р. Две недели копаю.

Ж е н щ и н а. А на той стороне дома детская площадка будет?

М а г ф у р (подняв голову и впервые посмотрев на женщину). Наверное.... А что?

Ж е н щ и н а. Детская площадка — это пыль, шум, визг!

М а г ф у р. Визгу, конечно, будет много. Да ведь жизнь без визга не может... Обязана, должна сильно визжать.

Ж е н щ и н а. Безобразие! ждешь, ждешь квартиру, а получишь — у черта на куличках... Пыль, грязь, ни одного насаждения. Совершенно неинтеллигентные соседи. Воды вчера целый день не было. Вы здесь должны навести порядок.

М а г ф у р. Да вот стараюсь. Как-нибудь.

Ж е н щ и н а. Что значит как-нибудь? Так ты до смерти копаться будешь. Надо взяться как следует! В организованном порядке, индустриальными методами! Дедовская лопата — позор! И пьешь, наверное? А? За воротник закладываешь? Почему нос красный?

М а г ф у р (невольно дотрагиваясь до носа). Нос как нос. Обыкновенный.

Ж е н щ и н а (перебивая). Ладно, ближе к делу! Смотри, вон подъезд! Мои окна — слева. Вон те, с цветными занавесками. Видишь? Посади там что-нибудь, да погуще! Я люблю, когда под окнами что-нибудь зеленое есть. Одним словом, пейзаж какой-нибудь, природа! (Расстегивает сумочку и вынимает деньги.) Вот за труды. На бутылку...

М а г ф у р. Да посажу я. Посажу ваше зеленое. Без денег посажу.

Ж е н щ и н а. Не морочь голову. А потом втридорога запросишь? Знаю я вас, вымогателей... (Снова сует деньги.) На большее не рассчитывай!..

М а г ф у р (отстраняя их). Поговори с кем-нибудь о любви, на смех поднимут... Только одно у всех на уме — деньги.

Ж е н щ и н а. Что-что? Что ты мелешь?

М а г ф у р. Я говорю, все мы очень много думаем о деньгах! Даже когда спим — думаем. А сколько людей, которые за деньги отдали свою радость, смех свой и счастье свое? Почти все отдают за них здоровье. Кто любит деньги, тот служит и отдает им все свои силы и все радости, пока жив. А зачем?

Ж е н щ и н а. Вы... (Мигри.) Он... (Магфуру.) Вы, случайно, на учете не состоите?

М а г ф у р. На каком... учете?

Ж е н щ и н а. В психоневрологическом диспансере не состоите на учете?

М а г ф у р. Не состою еще... пока. Ну, ладно, извиняюсь. Мне вот еще сколько копать!.. Извиняюсь!

Ж е н щ и н а. Не понимаю! Разве вы не дворник? Почему же вы тогда копаете здесь вторую неделю? Эти... непонятные растения... садите?

М а г ф у р (доверчиво). Отпуск у меня. Хочу, чтобы сад здесь был. Руки по электрической части трудятся, а душа... Специально отпуск сейчас взял. Очень люблю, когда цветет все.

Ж е н щ и н а. Сад? Здесь?..

М а г ф у р. Вы, извиняюсь, может, в милиции работаете? Так я с участковым по этому поводу...

Ж е н щ и н а. Я не в милиции работаю!

М а г ф у р. Вы допрашиваете как бы... Вот я и подумал... Извините, конечно...

Ж е н щ и н а. Так-так! Сад, значит?

М а г ф у р. Сад.

Ж е н щ и н а. Сад?

М а г ф у р. А что?

Ж е н щ и н а (после долгой паузы). Понятно. Все понятно! (Пауза.) Частнособственническая психология покоя не дает!.. Средь бела дня! В новом квартале! Что за наглый народ. Никакого порядка, никакой дисциплины. Жулье какое-то поселили. Ни магазинов, ни милиции, ни аптеки! (Идет, останавливается на мгновение.) Завтра же!.. Завтра же твоего духа здесь не будет. (Стремительно уходит, почти столкнувшись с Клавой, женой Магфура.)

К л а в а (смотрит то вслед женщине, то на Магфура. В руках у нее кошелка). Лучше для дома бы что-нибудь делал, чем людей дразнить! Без конца скандалы!

М а г ф у р. Да не скандалю...

К л а в а. У других мужья как мужья. Дачу для семьи строят...

М а г ф у р (серьезно). Не понимаешь ты меня, Клава.

К л а в а. А чего понимать? Вон опять жаловаться приходили. Хорошо еще Виктора дома не было. Зачем ты в молочный-то магазин с кошкой пошел? Ну, зачем?.. Да еще просишь, чтобы в грязную бутыль молоко налили! Кошка за пазухой драная, грязная. С профессорской женой обморок случился. Зачем тебе кошка? Зачем молоко?

М а г ф у р. Я вежливо попросил молока.

К л а в а. Что ты, какой-нибудь капиталистический миллионер? Драную кошку тебе с собой надо таскать?

М а г ф у р (тихо, но непримиримо). Пусть тоже живет, Клава. Кошка, так ей и жить нельзя, что ли? Я ее у детей отнял. (Пауза.) Она в подвале... пока... Я ее домой возьму! Ее лечить надо.

К л а в а (тихо, на тонкой нервной ноте). Знай: или кошка, или я!.. Ой, мутит меня что-то... От тебя мутит! От всего мутит! (Уходит.)

М а г ф у р (Мигри). Вот видишь... А ты говоришь — пупок... Пупок тоже не всегда помогает. Особенно в семейной жизни...

Мигри молчит.

Спишь? Ну, спи. (Отходит, начинает работать. Про себя.) Многие люди всю жизнь спят... Что с ними делать?..

Доносятся крики: «Мадам, мадам!» Потом появляется уже знакомая Ж е н щ и н а, за ней д в о е м у ж ч и н.

П е р в ы й. Мадам, что вы бежите? В расстроенных чувствах... Я хотел утешить, хотел приятное вам сделать! По простоте души... Комплимент, так сказать!.. (Требовательно.) Мадам!..

В т о р о й (запыхавшись). Да пошли! Ну ее начисто!..

П е р в ы й. Нет... Почему она бежит? От меня женщины никогда не бегали!.. Мадам!..

Ж е н щ и н а (резко останавливается — ее трясет как в лихорадке). Вы... вы — сексуально распущенная личность!..

П е р в ы й. Я — личность?

В т о р о й. Да пойдем! Ну ее начисто!..

П е р в ы й (обиженно). А чего она меня личностью обзывает? Я к ней по простоте души, а она!..

М а г ф у р (загораживая Женщину). Извиняюсь. Извиняюсь...

П е р в ы й (отшвырнув Магфура). Пошел! (Женщине.) Я по простоте души — и личность, выходит?

М а г ф у р (снова оттесняя прохожих от Женщины). Вы — хорошая личность... Возможно даже, вы — лучшие из людей на земле...

П е р в ы й. Что?! Что?!

М а г ф у р (продолжая). И тем более, тем более стыдно — набивать желудок водкой, а мозги всяким мусором, а о разумности, о добре не заботиться!..

Ж е н щ и н а (издали). Мерзавец на мерзавце! Шпана на шпане!

М а г ф у р. Женщина — это цветок. Даже самая глупая женщина и та — драгоценный цветок природы!

П е р в ы й. Цветок? (Второму.) Какой еще цветок?

В т о р о й. Да пойдем! Ну их начисто!..

П е р в ы й. Нет, но что он лезет? Я комплимент женщине говорю, а он лезет!.. С цветком! (Хватает Магфура за плечи и в сердцах начинает трясти.) Ну, последнее слово свое говори! А уж потом я тебя приговорю! Я тебя хорошо приговорю!..

Ма г ф у р. Зачем трясти? Не надо трясти. Человек все-таки более хрупкий сосуд, чем бутылка.

П е р в ы й. Сосуд? (Ошарашенно.) Он что? (Крутит пальцем у лба.) Ты понимаешь что-нибудь?

В т о р о й. Да пойдем, а то магазин закроется... Ну его начисто!

П е р в ы й. Видать, синхрофазотрон у тебя... Связываться!

М а г ф у р (останавливая Первого, встревоженно). Опять пить? А о душе когда думать? Самое дорогое в себе не ценим, а плохое, дрянь всякую ценим превыше всего. Душу свою когда будем поить и кормить? Душу?...

П е р в ы й (со слезами в голосе). Кто ты такой?

М а г ф у р. Человек я. Человек! Человек!

П е р в ы й. Издеваться?.. Ты издеваться?!.

Разгорается драка. М а г ф у р небольшого роста, полный... Он обороняется, но сам не бьет. Его мироощущение не позволяет ему причинить боль человеку Но обороняется он старательно.

В т о р о й. За угол его, за угол... И... начисто!

В с е скрываются за углом дома. Какое-то время оттуда доносятся крики, пыхтенье, и вдруг — внезапная тишина. Затем слышен незнакомый, невнятный голос. Его перебивает голос Первого: «Да, товарищ лейтенант! Он сам первый полез. Вон нос красный, как свекла! Это же пьяница, алкаш известный. Пристает ко всем... Да, товарищ лейтенант!» Голоса постепенно замолкают. М и г р и поднимается со скамейки, тревожно смотрит по сторонам, медленно ковыляет по пустырю.

М и г р и. Те, которых нет сейчас на земле, они были? А которые есть сейчас на земле — их не было? А пупки... разные.

I. 2

Спустя несколько часов. Квартира. Клава занята домашними делами. Входит сын В и к т о р.

В и к т о р (сурово). Отец не появлялся?

К л а в а. В милицию, говорят, забрали.

В и к т о р. Ну вот... Чего от него ждать? (После паузы.) Медаль за спасение утопающих получил... Лучше бы сам утонул тогда.

К л а в а (оправдываясь). Вчера же опять била.

В и к т о р. Пользы от этого!.. (Безнадежно.) Нет, такие не тонут... В прошлом году с шестого этажа упал, ничего — встал, пошел. Такси наехало, весь передок помят, радиатор трещину дал, а ему — хоть бы что! Еще шофера успокаивал, извинялся, что машину повредил... (Возбужденно.) Другие детей своих учат, чтобы судьбу свою хватали, а он только компрометирует и компрометирует!.. Нашла с кем связать жизнь!.. За другого не могла замуж выйти?

К л а в а. А от другого, может быть, и не ты бы родился.

В и к т о р. Да лучше и не родиться вовсе!.. (Шепотом.) Это все старая бабка! От нее все идет! (Еще тише.) Мне кажется, ей уже тысяча лет. Я ее боюсь...

К л а в а. Т-сс.

Виктор замолкает.

(Уходит на кухню. Вскоре возвращается.) Давай. Кашу поешь.

В и к т о р. Каша? Тебе бы только кормить меня кашей... Ничего ты не понимаешь! У меня, может, призвание к государственной деятельности... Нет, никто ничего не понимает. Здесь все важно! Пойми! Каждая мелочь! Любой ваш шаг бросает тень на мое имя! (Долго и пронзительно приглядывается к матери.)

К л а в а. Ты чего?.. Что смотришь?

В и к т о р (возбужденно). Хабуш ходит к нам каждый день! К кому, интересно, он ходит.

К л а в а. Он к отцу ходит.

В и к т о р. Я все знаю!

К л а в а. Что ты знаешь?

В и к т о р. Все!.. Все... знаю!

К л а в а (смущенно). Когда был маленький — плакал, смеялся...

В и к т о р (перебивая). Я никогда не плакал. И никогда не смеялся. Ты мне зубы не заговаривай!..

К л а в а. Теперь только и знаешь — всех подозревать. (Уходит.)

В и к т о р. Распустились... Все распустились! (Встает со стула, ходит взад — вперед, останавливается перед огромным настенным зеркалом). Сто шестьдесят сантиметров... (С горечью и отчаянием.) Хоть бы еще двадцать сантиметров!.. А ведь кто-то из великих людей был маленького роста? Наполеон? Обычный лейтенант. А потом... Улыбка вообще-то обаятельная. Зубы ничего. Белые — все как один. Зубы для общественного деятеля — вещь важная... Так! А если сделать вдохновенное лицо? (Изменяет выражение лица.) Ну, а если... лукавинку подпустить? Допустим... «Рад приветствовать вас, дорогие друзья!» (Снова сгорбившись — с горечью, трагично.) Хотя бы еще десять сантиметров! И здесь насолил, гад! Отец называется!..

Звонок в дверь. Появляются К л а в а и А р и н а, красивая девушка небольшого роста.

К л а в а. К тебе. Кнопка.

А р и н а. Я не кнопка!

К л а в а. Ну, не кнопка, — значит, звонок...

А р и н а. Я не звонок!

К л а в а. Ух ты, маленькая — и такая настырная!..

А р и н а. Мы оба с Виктором маленькие.

В и к т о р (сидит за столом, ест). Я не маленький!

А р и н а. Я просто хотела сказать: маленькое к маленькому больше подходит.

В и к т о р (взорвавшись, ударяя ложкой по столу). Я не маленький!..

А р и н а (после паузы Клаве). Я одного автора читала. Фамилии не помню. Так у него в книге средние женились на средних, толстые на тонких, а длинные только на маленьких. Это чтобы гармония была. А по-моему, неправильно. По-моему и души, и рост должны соответствовать. Я даже хотела этому автору написать, а потом узнала, что он жил четыре века назад. По-моему, про гармонию у него неправильно...

К л а в а. Да, гармоны. Гармонист бабе нужен в жизни... хороший.

А р и н а. Вы — мама Виктора? Я именно такой вас и представляла. (Виктору.) А где твой папа? Я хочу и с ним познакомиться.

В и к т о р. Папа... Тебе еще и папу надо!

К л а в а. Не груби. К тебе пришли гости. (Уходит.)

В и к т о р. Чего явилась?

А р и н а. А что тут такого?.. Что же мне делать, если... если я тебя вдруг безумно полюбила!

В и к т о р (прерывая). У человека... (Рассудительно.) У человека, посвятившего себя большой цели, нет времени на любовь.

А р и н а. Я же тебя за это... за это как раз и люблю. Что к себе не подпускаешь! Другие сразу намеки разные делают, на ноги нехорошо смотрят. (Пауза.) Но я же... Я ведь уже физически сформировавшаяся! Во мне импульсы, токи всякие бродят. Я не могу наедине с этими токами оставаться все время...

В и к т о р. А что, во мне они не бродят? (Встает из-за стола.) Но я себя укрощаю... Сколько замыслов погибло из-за женщин!..

А р и н а. Но я же... Смотри, какая я красивая.

В и к т о р. Лучше бы ты была уродом! Эльза вдохновляет меня, а ты... Отвлекаешь на разную ерунду!..

А р и н а. Она тебя любит?

В и к т о р. У нас чисто товарищеские отношения! Не все такие сформировавшиеся, как ты!

А р и н а. Она сухарь, твоя Эльза!

Входит М и г р и, стоит, смотрит на них.

Здравствуйте. Я... я — товарищ Вити. (Виктору.) Это папина мама?

В и к т о р. Вроде бы. А кто на самом деле — неизвестно.

М и г р и. Никто... Никто меры не знает. В еде, в питье, в смехе, в хитрости — во всем мера... Все, что сверх меры...

А р и н а. Чего это она такая? Старая, да?

В и к т о р. Откуда я знаю? Всегда накаркает, а потом неприятности. (Взглянув на часы.) Ладно, пошли. Пятнадцать минут на любовь я могу выделить.

Уходят. Исчезает и Мигри. Появляется К л а в а. Подходит к зеркалу, долго смотрит на себя, поглаживая рукой живот. В дверях очень высокий и очень худой мужчина — Х а б у ш.

Х а б у ш. Мое почтение, Клавдия Федоровна. Дверь открыта, я уж без стука. А Магфур Хузеич дома? (Пауза.) Магфур Хузеич!..

К л а в а. Нету Магфура Хузеича.

Х а б у ш. Жарко. Упарился. Пива выпил. Нету, значит, Магфура Хузеича?

К л а в а. Тебе кто, он нужен или я?

Х а б у ш. Дорогая моя, обожаемая. Пока мы одни... (Пытается обнять.)

К л а в а (отталкивая Хабуша). Тебе бы только лизаться!..

Х а б у ш. Конечно, я золотарь... ассенизатор, так сказать... человек исчезающей профессии. Всю жизнь от меня отворачивались женщины. И вы... Вы тоже меня постоянно отталкиваете. Как это больно!..

К л а в а. Жалеешь тут всяких прохвостов, а потом... потом в положении оказываешься!

Х а б у ш. О, как я несчастлив!.. Как мне трудно теперь смотреть в глаза Магфуру Хузеичу!

К л а в а. Пожалела тебя, дура непутевая!.. Пожалела, что так умрешь, не узнав счастья... (Плачет.) На кой шут жалеть тебя надо было! Магфуру сказала, так он, дурачок, обрадовался...

Х а б у ш (отступив, с внезапным металлом в голосе). Магфур Хузеич — не дурачок! Это — самородок, мыслитель, Клавдия Федоровна! А то, что он рабочий человек, обыкновенный электрик, а не штатный философ, — это все ничего не значит.

К л а в а. Был бы мыслитель...

Х а б у ш. Спиноза всю жизнь шлифовал стекла! Для очков. Это сейчас он — Спиноза!.. А тогда был так... шантрапа... Магфур Хузеич, можно сказать, современный Сократ. И даже почище! Конечно, иногда... своими поступками... он... роняет себя...

К л а в а. Был бы умный человек, так не допустил бы в свой дом такую пакостную рожу! О, блудливые твои глаза!

Х а б у ш. Да-да. Я очень страдаю. Я теперь часто плачу, Клавдия Федоровна. Я предал своего учителя. Если бы вы только знали, как я страдаю из-за того, что вошел в грех! Если бы кто-нибудь измерил страдания человека, предающего самое драгоценное в своей жизни, но не имеющего сил не предавать!.. Я чистосердечно признаюсь, совершенно чистосердечно... (Падает на колени.) Я так себя казню за то, что потерял с вами... невинность.

К л а в а. Ну, встань, встань. Штаны все измажешь!.. Глаза бы мои на тебя не смотрели... (Пауза.) Ну поцелуй, поцелуй. (Пауза.) Если бы мы были помоложе лет на двадцать пять...

Х а б у ш. На тридцать... На тридцать, Клавдия Федоровна!..

К л а в а. Я бы бросила своего дурака, своего помешанного...

Х а б у ш (вырвавшись из ее объятий, рассерженно и принципиально). Ради любви я готов на все, но этих слов, этих слов, Клавдия Федоровна!.. Магфур Хузеич — мой учитель, и ваш муж... Да, ваш законный супруг... И даже ради дружбы народов нельзя нарушать этот священный союз. Моя любовь тайная, а кроме того, я убежден досконально... (Взглянув на двор.) Магфур Хузеич?

Входит М а г ф у р.

М а г ф у р. Задержался, Клавочка, задержался! Здравствуй, Хабуш.

Долгая пауза.

Х а б у ш. Здравствуйте, Магфур Хузеич. Я... вот, так сказать... Восхищен, потому что... потому что... (Наткнувшись на взгляд Клавы.) унижен. Мы сейчас спорили с Клавдией Федоровной. Я говорил, что ваши гениальные наблюдения над человечеством...

К л а в а. Где ты был?

М а г ф у р. О, где я только не был!.. Где я только не был, Клава!

К л а в а. Опять избили. Да, видно, мало!

М а г ф у р. Я смотрел на людей, Клава. Я думал о жизни. Интересно ведь понять, откуда пришла она и куда идет!..

Х а б у ш (загораживая Магфура). Клавдия Федоровна, я не позволю!..

К л а в а (хватая половник). Я вас обоих сейчас!..

Х а б у ш (самоотверженно загораживая Магфура). Клавдия Федоровна! Такое пренебрежение к мужскому достоинству — это... это почти оскорбление!..

К л а в а (Магфуру, с внезапной жалостью). Опять синяк под глазом!

М а г ф у р. Пустяки, не больно, Клавочка... Люди нервные какие-то пошли... В милиции-то сразу разобрались, что к чему, и выпустили. Иду домой, и ребята... совсем еще зеленые... в садике. Стал в пристрастии к пьянству их уличать. «Не учить, говорю, я в жизнь пришел, а любить...» Ну, а парень один...

К л а в а. Ты так голову себе сломаешь!

М а г ф у р (с улыбкой). Все равно из жизни живым не выйти.

К л а в а. Сейчас примочку сделаю... Надо же, какой синяк... Голодный, наверное!.. Мы все уже поели.

М а г ф у р. Давай, давай, я проголодался, вообще-то!.. Пойду руки помою... (Уходит.)

Х а б у ш (после паузы). Клавдия Федоровна! Серенькое мышление, серенькое устремление воли и сердца потому-то именно и трудно победить, что в нем не торчит никакой гениально-выдающейся или гениально-уродливой мысли, от которой можно было бы отказаться или которой... восхититься. А Магфур Хузеич... он — индивидуум! И, как всякий гений, он хрупок! Нам пока надо совместно беречь его для человечества.

К л а в а (оглянулась). Это как же ты дорогого Магфура Хузеича беречь надумал? Обнимая меня в его постели?

Х а б у ш (возмущенным голосом). Клавдия Федоровна, я очень уважаю вас, но иногда вы бываете вульгарны. Невозможно вульгарны! Порой ваши речи отдают такой безвкусицей! Я от почтения к Магфуру Хузеичу не могу вас называть даже на «ты», а вы? Поймите, гений... Он вечно между «есть» и «нет». Он вечно болен... идеей!..

Входит М а г ф у р.

К л а в а. Ох, я же хотела тебе примочку для глаза... Сейчас. (Берет кастрюлю.) Я тебе суп подогрею...

М а г ф у р. Да ничего, Клавочка, я и холодненького поем. И холодненького можно.

К л а в а уходит.

М а г ф у р. Вот, Хабуш, родит Клава скоро! Нового человека родит... Не у каждой бабы, конечно, это святое дело в такие годы выйдет, не каждая на такой страх пойти решится. А если решилась — значит, героическая женщина. Уважаю это ее решение.

Х а б у ш. Да! Да!

М а г ф у р. Неплохая она женщина. Всякая душа человеческая о добре тоскует... В каждом человеке обязательно что-нибудь хорошее есть.

Х а б у ш. Да!..

М а г ф у р. Садись, Хабуш. Садись за стол.

Хабуш подсаживается к столу. Входит К л а в а, хлопочет вокруг М а г ф у р а, подает еду. Старается хорошо накормить мужчин, тем более что каждый из них достоин ее жалости.

Знаешь, Хабуш, о чем я думал, когда шел сейчас домой? Вот мы говорим, что у животного есть головной мозг, сердце, нервная система и так далее. И вот поэтому-то оно и считается животным.

Х а б у ш (задумавшись о своем, не слушает Магфура). Какое животное?

М а г ф у р. Ну, всякое животное. Собака, коза, комар, например.

Х а б у ш. Да-да! (Ничего не понимая.) Понятно.

К л а в а накладывает на глаз Магфуру повязку, затем уходит.

М а г ф у р (с повязкой на глазу). А что такое полип?

Х а б у ш. Полип? Это, это... что?

М а г ф у р. У полипа, например, нет ни одного из органов, которые есть у животных. Ни мозга, ни желудка, ни нервов. А может, камень — это тоже как бы замаскированное животное? А? Не такое, конечно, как, например, кошка, но...

Х а б у ш (перебивая). Кстати, о кошке, Магфур Хузеич! О кошке! Я должен с вами серьезно поговорить! Зачем вам эта одноглазая кошка? Зачем вам эти разговоры с пьяницами? Какой в этом смысл? Вы постоянно во все вмешиваетесь, а от этого — одни неприятности. Так нельзя! Ваша жизнь должна быть посвящена главному.

М а г ф у р. Ты тоже не понимаешь меня, Хабуш.

Х а б у ш. Я? Не понимаю? Нет человека, который бы вас так понимал и ценил, как я. Человечество ждет от вас новых, образно говоря, догматов веры! Я записываю все ваши мысли, все изречения, беседы с людьми. Это будет книга. Наши потомки когда-нибудь будут учиться по ней и поклоняться вашему имени, вашей мудрости. Вот почему я, ваш ученик, не могу спокойно смотреть на то, как вы отвлекаете свои мысли на всяких ничтожных полипов и кошек!

М а г ф у р. Ты что, Хабуш? Как я могу спокойно пройти мимо человека, если вижу, что он — несчастен, что жизнь его полна огорчений и страданий? Как я могу пройти мимо кошки, если вижу, что ей надо помочь? Как я могу не думать о полипах, если эти мысли приходят мне в голову?

Х а б у ш. Когда я слушаю вас, Магфур Хузеич, сердце у меня бьется, а из глаз почти... льются слезы. Но иногда... иногда мне хочется, чтоб вас вообще не было на свете. Да! Трудно дышать одним воздухом с вами.

М а г ф у р. Ай, брось, Хабуш, не говори чепухи! Единственное что я вижу — это я вижу земной шар зеленым, Хабуш. Земля должна стать зеленой от растений. А то во многих местах она сейчас красная от крови. Поэтому вот... и сад на пустыре сажаю. Мелочь, конечно... А единственное, что я говорю всем, говорю, что надо любить друг друга и делать друг другу добро. А про это люди тысячу лет говорят. Но говорить — мало! Вот что я понял! Мало... только говорить!..

Х а б у ш. Вы, Магфур Хузеич, даже не осознаете своего значения! Да!..

Входят В и к т о р, Э л ь з а, К л а в а.

В и к т о р (Эльзе). Вот, смотри... Видишь, опять разукрасили!

Незаметно, как тень, в дверях появляется древняя М и г р и.

Х а б у ш (Виктору и Эльзе). Нужно, наверное, сначала поздороваться со старшими?

В и к т о р. Слушай! (Матери.) Он что, будет еще здесь права качать?

К л а в а. Хабуш!

Э л ь з а (Магфуру). Мне хотелось бы с вами поговорить... Я не случайно сюда пришла. Я пришла собственными глазами посмотреть на вас, Магфур Хузеевич.

М а г ф у р. Чего на меня смотреть? Видишь, Клава, какой я красавец! Даже специально смотреть на меня ходят...

Э л ь з а. Здесь нет ничего смешного. Дело слишком серьезно. У вас такой сын! У него — огромное будущее! А вы... вы... так безответственно обращаетесь с фамилией, которая ему принадлежит!

М а г ф у р. Разве он меня родил? (Глядя на Клаву.) Ведь я его родил?

Э л ь з а. Вот-вот, эти постоянные речи с душком нездоровой философии! Необдуманные поступки, скандалы! Подумайте сами, какое вы имеете право?.. Ну почему, почему вы не можете быть как все? (Виктору.) Ты согласен со мной?

В и к т о р. Да. Полностью.

Э л ь з а. Короче говоря, как сугубо конкретная социальная личность вы очень беспокоите меня и вот его, вашего сына. Я как представитель...

М а г ф у р. Ай, не обижайся, прошу тебя! Когда гость обижается — я обижаюсь! В моем доме как? Придет холодный, голодный, нищий, бездомный — согрею, накормлю, спать уложу. Враг придет с нуждой — последний рубль отдам. Дурак приходит — сам дураком становлюсь. На время, чтобы гость умным себя чувствовал! Давай лучше поешь чего-нибудь! Худая! Тебе потолще надо быть!..

В и к т о р (безнадежно). Что ему объяснять? Я воспитательную работу с самого детства с ним провожу.

К л а в а (Магфуру). Другие — вон как живут! (Жалуясь Эльзе.) Сделал в детском саду проводку, а денег за работу не берет. Из детского сада за ним бегают.

М а г ф у р. Ну да. Буду еще с детей деньги брать!

К л а в а. Не с детей, а за работу.

В и к т о р (Эльзе). Вот... видишь? В этом моя трагедия. Разве можно хоть чего-то добиться, если все знают, что ты сын такого человека... Я не хочу быть сыном помешанного!.. Сыном дурака!.. Это всегда будет висеть надо мной!..

Х а б у ш. Я протестую!

В и к т о р. Слушай, ты!

М а г ф у р (с болью). Ничего, Хабуш. Ничего... Жизнь сложная. Сложная жизнь, а жить надо!

Общее молчание.

Э л ь з а (Виктору). Да, ты прав. Болезнь зашла слишком глубоко. Необходимо предпринять какие-то меры. (Уходит, на пороге останавливается.) Да, чуть не забыла. (Вынимает из сумочки несколько листков бумаги.) Завтра... Будешь выступать третьим по счету.

В и к т о р. Я на этой неделе только два дня работал...

Э л ь з а. Надо, Виктор. Себе мы не принадлежим. Фигура у тебя видная, голос громкий. Сейчас наша главная задача — повсеместно проявлять свое общественное лицо. Вот, галстук тебе купила... (Вынимает из сумочки галстук.) Твой мне не нравится — слишком крикливая расцветка, а этот построже. (Перелистывая бумаги.) Текст выступления. Прошлогоднее, но очень актуально...

В и к т о р. Все — на одной орбите. Пора уже на более высокую выходить.

Э л ь з а. Надо быть скромным. Все так начинают... Да, садись опять прямо в президиум! Пусть народ привыкает видеть нас там. (Уходит.)

М а г ф у р (после паузы Хабушу). Вот видишь! К общественной деятельности у человека призвание... Шлифовальщик, расточник, с металлом дело имел. (Виктору.) Зачем на бумаги переключился?

К л а в а. Молчи уж! Сам ничего не добился, сыну не мешай. Другие с завода хоть что-нибудь домой несут, а ты вон эту лампочку, лампочку эту несчастную (тычет пальцем в потолок) и то в магазине купил. Хоть бы что-нибудь по дому делал!

М а г ф у р. Ну, что ты привязалась? Чего я по дому не делаю? Мне и руки-то для того даны, чтобы что-то делать.

В и к т о р. А что тобой в жизни сделано? В жизни?!

М а г ф у р. Людям электричество даю, огонь даю, энергию даю.

В и к т о р. Говорить с тобой! (Бросается к шкафу, вынимает из него папку, лихорадочно развязывает ленточки.)

На пол сыплются десятки, сотни газетных вырезок. Все они очень однообразны по форме.

Вот! Пятьсот сорок два некролога! Десять лет собираю. На, на почитай. Поймешь, быть может, как люди живут! Вот. (Читает.) «Родился в деревне Старая Клюква в семье крестьянина...» Свою трудовую деятельность начал, как и я... рабочим! Как активный производственник был выдвинут... А умер? Умер генералом армии! А вот — министр! Вряд ли его отец компрометировал сына! Двумя министерствами за жизнь заведовал. (Презрительно.) А ты? Какие подписи! Вот как живут люди! А ты?! Умрешь, о тебе даже одной строки не напишут! Ни одной строчки! Никто, понял, никто не выразит мне соболезнования!

Х а б у ш. Я не согласен! Наследие Магфура Хувеевича будут изучать веками! Я постараюсь. Я оставлю человечеству свои диалоги с ним!

В и к т о р (матери). Пусть этот вонючий ассенизатор заткнется.

К л а в а. Хабуш!

В и к т о р (показывая на папку). Здесь у меня — отборные... Я всякую мелочь не вырезаю. Почитай, посмотри, как люди живут! А у тебя не то что памятника, даже доски на могиле не будет! Потому что не заслужил! Ты как будто вовсе не жил, не был на свете! А я, я — буду!.. Я хочу быть! Меня тоже выдвинут... И я не позволю... не позволю мешать мне!

К л а в а. Да! Не мешай. Сын он тебе!

В и к т о р. Когда-нибудь и обо мне напишут!.. (Читает.) «От нас ушел пламенный человек, неутомимый труженик... Светлая память... В наших сердцах...» (Не выдержав, плачет, вдруг видит себя в зеркале.) Сто шестьдесят сантиметров! (Плачет еще сильнее.) Вы же мешаете мне... строить жизнь.

К л а в а (возмущенно). Ребенка до слез довел! Хулиган!

М и г р и (вновь появляется в дверях). Пупки. Пупки плохие.

М а г ф у р. Пойдем, Мигри. Пойдем куда-нибудь. Может, увидим женщину, которая плачет, или... ребенка, у которого отняли игрушку... Или пьяного человека, заснувшего на холодной земле... Кто-то все равно нас ждет...

Х а б у ш. Я тоже с вами, Магфур Хузеевич.

К л а в а. Хабуш!

Х а б у ш. Да-да! Я люблю вас обоих. У меня сердце разрывается. Я обоих вас люблю!

I. 3

Пустырь, вечер. Хлыстики посаженных деревьев торчат из земли. Появляется М а г ф у р, останавливается, любовно поглаживает веточку яблони.

М а г ф у р (обращаясь к яблоне). Хочешь, чтобы я тебя еще полил? Водички хочешь! Хе-хе! Живая ты, знаю!.. Сейчас я... Сейчас. (Уходит.)

В наступающей тишине вдруг слышится смех Арины. Появляются В и к т о р и А р и н а.

В и к т о р. Тарантулы величиной... вообще... Вот!.. Только прикоснувшись, доводят людей до безумия!

А р и н а. Они же что-то выпускают при укусе.

В и к т о р. А вы... женщины, при поцелуях разве не выпускаете чего-то? Вы — страшнее тарантулов, страшнее мухи цеце! Вы даже без прикосновения... Если на вас, женщин, смотреть даже издалека, и то в вас есть что-то такое, что сводит человека с ума. (Осуждающе.) Вон ноги у тебя раздетые, голые. А Эльза... она — другая. А ты ходишь с такими голыми ногами, с таким... ртом!

А р и н а. Я хочу быть красивой. Я должна быть красивой — я только для этого и родилась. (Увидев скамью.) Давай посидим. (Молчание.) А ты... наш город любишь? Кустики какие хорошие.

В и к т о р. Отец посадил... Расстроился из-за него сегодня.

А р и н а. Хочешь, я тебе стихи почитаю?

В и к т о р. Стихи? И охота тебе тратить время на эту муть?

А р и н а. Они тебе посвящены. Про сказочного принца. Другой бы на твоем месте от радости прыгал, что такая женщина, как я, о тебе стихи пишет.

В и к т о р (усаживаясь на скамейку и глядя на ноги Арины). Ну, давай.

А р и н а (вставая). Значит, так... стихи про сказочного принца... Только не смотри на меня.

Дождик льет и льет,

Нет ему конца.

Неужель моя юность

Пройдет без сказочного принца́

В и к т о р. Принца, наверное, а не принца́?

А р и н а. Это для рифмы, не перебивай!

Может, умерли принцы все,

А такого, как ты, не будет?

Но блеснет мечта впереди,

И нальются жаром груди.

В и к т о р. Груди?

А р и н а. Ну как? Здорово? Понравилось?

В и к т о р (хмуро). Про груди... ничего. А вообще...

А р и н а. Плохо?

В и к т о р. Разве так обо мне надо писать?

А р и н а. Правда, значит. (Пауза.) В редакцию посылала. Ответили: «Уважаемый товарищ, опубликовать ваше стихотворение не можем, так как в художественном отношении оно несовершенно. С приветом». И подпись. Неделю назад другое послала и опять привет получила.

В и к т о р (поднимаясь со скамьи). Я... я пойду.

А р и н а (поспешно). А у меня другое еще есть!

В и к т о р. Что?

А р и н а. Оно, по-моему, совершенней! Я как раз на совершенство внимание обращала...

В и к т о р. Не хочу!.. Я... Рот у тебя какой-то... Губы. Я пойду лучше...

А р и н а. Ну, пожалуйста! Ну, послушай!

Буду настойчиво дятлом долбить

сердца твоего кору...

В и к т о р. Какая еще кора? (Неловко пытаясь обнять.) Где у тебя эти токи... импульсы, о которых днем говорила?

А р и н а (увертываясь). Ты что?

В и к т о р. А что?..

А р и н а. Думаешь, простодушная я, так все со мной сразу можно? Без предисловий?

В и к т о р (растерянно). А какие нужны предисловия?

А р и н а. Я строгая. Хоть я тебя и люблю, ты все равно должен еще меня добиваться. Моей благосклонности добиваться. Я хочу, чтобы ты ради меня подвиги совершал!.. Я сразу решила, что ты будешь моим рыцарем.

В и к т о р. Чего-чего?

А р и н а. Ты должен будешь постоянно доказывать мне свою любовь.

В и к т о р. Нет, ты не та номенклатура. (С презрительной насмешкой.) Тебе надо не со мной любовь крутить, а с кем-нибудь поничтожнее... Мало ли всяких, которые растрачивают себя, свое свободное время на болтовню, на хулиганство!.. Ты вообще отдаешь себе отчет, с кем ты говоришь? Мне не исполнилось еще пятнадцати лет, когда я поставил уже перед собой цель! Меня зовут Виктор. По латыни — победитель. Посмотри на людей, перебери всех знакомых! Кто из них имеет цель?

А р и н а. Я...

В и к т о р. Что — я?

А р и н а. Я хочу, чтобы у меня... чтобы у нас потом были... детки.

В и к т о р. Детки? (Вставая.) Ладно! Все это трата времени! Себе я не принадлежу! У меня программа-минимум стать через десять лет...

Слышатся голоса, затем громкий смех приближающейся веселой компании.

А р и н а. Ой, ребята какие-то!

В и к т о р. Мало ли кто по улицам шляется.

Появляются т р о е п а р н е й. Один из них — с гитарой.

П е р в ы й п а р е н ь (удивленно). Мальчик и девочка? (Живо.) Мальчик любит девочку, а девочка любит мальчика. Что будем делать?

В т о р о й п а р е н ь. А ну, марш отсюда! Ноги устали.

А р и н а (прижавшись к Виктору). Я боюсь.

В и к т о р (одновременно). Что за тон?! Я попрошу!..

Г и т а р и с т. Ну, зачем так грубо? Нехорошо! (Виктору и Арине.) Они шутили. Они извиняются. (Ребятам.) Извинитесь перед дамой и ее кавалером.

П е р в ы й и в т о р о й. Извините.

Г и т а р и с т. Места на земле, и в частности на скамейке, хватит всем.

В и к т о р (Арине). Пошли.

П е р в ы й (загораживая дорогу). Торопитесь? А куда?

Усаживаясь с двух сторон на скамейку, парни усаживают Виктора и Арину. Гитарист стоит — переборы струн, аккорд.

Г и т а р и с т. Лунная весенняя ночь. Прекрасная незнакомка. Бледный рыцарь и три музыканта. (Пауза.) Бледный рыцарь споет прекрасной незнакомке какой-нибудь романс? Например, «Я помню чудное мгновенье...»

Перебор струн, аккорд. Виктор пытается встать, но снова плюхается на скамейку.

Рыцарь не имеет желания спеть романс в честь прекрасной дамы?

П е р в ы й. Пой, друг. Чего ты? Стесняешься, что ли?

В т о р о й. Шеф дважды не просит.

А р и н а. Гадкие!.. Трое на одного? Гадкие вы, гадкие!

В и к т о р (вырываясь). Да какое вы имеете право?

Г и т а р и с т. Никакого, никакого. (Арине.) О нет, вы дурно о нас подумали. Никакого насилия. Бледный рыцарь по своей, по доброй своей воле споет романс в вашу честь. Потом он спокойно отправится домой. А мы... мы всего лишь исполним его поручение, почтительно проводив вас. (Взглянув на Виктора.) Итак... «Я помню: чудное мгновенье...»

В и к т о р (вырываясь). Я!.. Я!..

Г и т а р и с т (поспешно). «Я помню чудное мгновенье»...

В и к т о р. Я!..

Г и т а р и с т. «... помню чудное мгновенье»...

В и к т о р «Я... (невольно, под аккомпанемент) помню чудное мгновенье...»

Г и т а р и с т. Вот и чудненько!.. (Быстро подсказывая.) «Передо мной явилась ты». Смотрите на свою даму, пожалуйста.

В и к т о р. «Передо мной явилась ты...»

Г и т а р и с т. «Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты».

В и к т о р. «Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты».

Пауза.

Г и т а р и с т (морщась). Фальшивите. Очень фальшивите. Повторим. (Снова аккомпанирует.)

В и к т о р. Я помню чудное мгновенье.

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты!..

А р и н а (вскакивая, с яростью). Ты что?.. Поешь?.. А вы... вы издеваться?.. (Всем дает пощечины: пощечину Виктору, пощечину гитаристу, по пощечине — парням.) Гадкие, гадкие!

В т о р о й (растерянно). Ты чего? Чего дерешься?

А р и н а. Волосатик несчастный! Все волосы у тебя повыдеру! (Подпрыгнув, чтобы дотянуться, таскает его за волосы.)

В т о р о й (жалобно). Чего дерешься?

А р и н а (бросив его и повернувшись к Виктору). Влюбилась в тебя как дура!.. Недоносков испугался!

В и к т о р. Вон как ты раскрылась! Ничтожная личность!

А р и н а. Я — ничтожная? Эти яблони отец, говоришь, посадил? А ну-ка ломай! У меня душа сломана. У меня любовь погублена! Ломай! (Г и т а р и с ту.) Пусть ломает!.. Все яблони!.. Пусть здесь все вытопчет!..

Г и т а р и с т. Кончай, и так противно...

А р и н а. Мелкую пакость сделал, крупной боишься? А ты крупную подари! Пусть ломает!.. Эти яблони мне не нравятся! Мне не нравятся, как они торчат из земли! Они неправильно торчат!

Г и т а р и с т (морщась и не глядя на Виктора). Ну ладно, давай, только поскорее!.. Давай!..

В это время чуть в стороне появляется М а г ф у р с ведром в руке. На его глазах падает на землю первое деревце. Он стоит, смотрит, как гибнет будущий сад. Потом отворачивается, уходит.

А р и н а (с отчаянием). Отец посадил, а ты ломаешь?! Перестань!..

Но трещат молодые деревца и одно за другим падают на землю. Уже никого не остается возле Виктора, а он в остервенении все ломает и ломает яблони. Подходит Э л ь з а.

Э л ь з а. Успокойся, Виктор, успокойся!.

В и к т о р. Ты?..

Э л ь з а. Я видела все!.. Теперь ты понял, что с женщинами нельзя связываться? Никаких женщин! Они действуют разлагающе! Ты должен быть совершенно свободен от них. Только — дело! Одно дело!

В и к т о р. Ты права.

Э л ь з а. Впереди ответственные дни!

В и к т о р. Да, да... Ты знаешь, во мне такая ярость была, такая ярость сначала! Я хотел сразить их словом, но они же ничтожества... Они не понимают слов. А потом я подумал: если ради идеи я не смогу переступить через себя, то что же я тогда вообще смогу сделать? Синяк под глазом — мелочь. Но такая мелочь может перечеркнуть все!

Э л ь з а. Правильно. Совершенно правильно. Наше лицо должно быть неприкосновенно.

В и к т о р. Я даже рад, что произошла эта провокация! Я проверил себя! Я убедился, что принципы мне дороже всего! (Смеется.) Они, эти ничтожества, думают, я пел из трусости. Нет! Из принципа!

Вдруг появляется чрезмерно толстая Ж е н щ и н а, та, которая может быть и чрезмерно тонка.

Ж е н щ и н а (с восхищением). Только сегодня сигнализировала, и — такая оперативность! Спасибо! Большое спасибо от лица всей общественности дома.

В и к т о р (очнувшись). Что? Вы о чем?

Ж е н щ и н а. Вы дружинник? Я в домоуправление сигнализировала, в милицию, в редакции двух газет... Какая оперативность! А может быть, вас командировали из Москвы? Я телеграфировала туда, прямо в правительство.

В и к т о р. Обо мне?.. Обо мне в правительство?

Ж е н щ и н а. Да, с этим надо бороться! Самым решительным образом! (Оглядывая поле боя.) Уничтожать, уничтожать! В корне! Что правительство думает предпринять по отношению к этому субъекту?

В и к т о р. Простите... Эсфирь Ноевна? (Облегченно. ) Вы не узнали меня? Вы были воспитательницей в нашей группе. В детском саду, номер тридцать. (Эльзе.) Это же Эсфирь Ноевна!

Ж е н щ и н а. Да-да... Я вспоминаю! Как же я рада, что мой труд не пропал даром, что зерна, посеянные мною, взошли. Я сигнализировала, товарищ... Частнособственнические посадки. Я прошу вас как бывшего воспитанника, доложите. Отметьте. Я всю жизнь сигнализирую. Столько лет никто не реагировал на мои сигналы, и вдруг теперь наконец-то... Значит, это — симптом? Симптом!..

В и к т о р (Эльзе). В самом начале... так сказать, на пороге деятельности — получить благословение от старого воспитателя... Я рад, Эсфирь Ноевна!

Ж е н щ и н а. Да-да. Это симптом. Симптом и символ.

В и к т о р. А вы... вы не узнаете Эльзу! Она тоже воспитывалась в нашем детском саду.

Уходят. Снова появляется М а г ф у р. Его, как нашкодившего школьника, тащит за руку на место преступления старая М и г р и. В руках у него ненужное уже теперь ведро. Он вытирает слезы. Поднимает с земли тонкий прутик, гладит его, шепчет что-то. В эту минуту он похож на ребенка, у которого сломали любимую игрушку.

М и г р и. Зачем плакать? Добро любишь, зло до конца узнавай. Человек сына своего воспитать не сумел, в семье порядок навести сил нет... Зачем тогда слово? Сын деревья с корнем вырывает, себя корней лишает, а человек молчит, бежит... Тьфу!.. Если человек твердый, вода из глаз не течет. Тьфу!..

М а г ф у р. Понимаю, старая. Понимаю! Не буду больше, не буду!

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

II. 4

Пустырь возле дома. Саженцы яблонь опять торчат из земли. Рядом с ними лежит лопата. М а г ф у р и М и г р и. М и г р и в зимнем пальто, в валенках.

М а г ф у р (подводя Мигри к скамейке и усаживая). Дыши давай, дыши, древний человек.

Появляется К л а в а с кошелкой в руках.

К л а в а. Все отпускные... На деньги Хабуша живем. На его деньги тебя кормлю.

М а г ф у р. Не надо нервничать, Клавочка. Деньги есть, денег нету... А человека родить — дело святое... Душевной тишины требует. (Заботливо.) Ты в тишине теперь живи.

К л а в а. Ты в мою природу не лезь. Мое дело — рожать, не рожать... (Уходит, оборачивается.) Еще учить будешь, как рожать. (Уходит.)

М а г ф у р. Трудно ей со мной, старая. Мне с людьми легко, а им со мной... (Начинает работать.) Но ничего: кто-то ломает, кто-то сажает.

М и г р и. Все к одному и тому же идут. К одному и тому же стремятся. И разными дорогами к одному и тому же идут...

М а г ф у р. Я ведь знаешь, когда первую яблоню в землю посадил? На войне. Самый настоящий ад был, горело все от огня. А старик землю копал. Дом его горел, а он сад, огнем выкорчеванный, снова сажал. Когда последнюю яблоню посадил, его и убило... А для меня она первой была.

Мигри молчит.

Тогда я истину узнал. Не догадывался только сначала, что истина.

П е р в ы й д е т с к и й г о л о с. Ой, ты опять тут!

В т о р о й г о л о с. Дядя, дядя, ноги носишь,

У людей чего ты просишь?

М а г ф у р (подняв голову и улыбаясь). А‑а, вы. А платье у тебя какое красивое.

В т о р о й г о л о с. Папа купил. Помнишь, он тебя побил?.. А потом пошел в магазин и купил. А у тебя такого платья нет. А хочешь, я еще про тебя стихотворение сочиню?

М а г ф у р. Сочиняй!.. Я вот чего не могу, того не могу. Складно сочинять не могу. Идите сюда. Поближе.

П е р в ы й г о л о с. Хитрый!..

В т о р о й г о л о с. Дяденька, дяденька!

На штанах нет пуговицы!

Как же ты, как же

Шагаешь по улице?

М а г ф у р. Ах, чертенята!.. Ух ты, верно! (Смеется.)

П е р в ы й г о л о с. Беги! Кикимора!

Появляется уже знакомая нам Ж е н щ и н а. И вместе с ней М у ж ч и н а неопределенных лет и неопределенной наружности.

Ж е н щ и н а. Вот, опять!.. Видите? В прошлый раз, когда я просигнализировала, сразу же все вырвали. С корнем. Я этого так не оставлю! Я доведу дело до конца! Я не позволю ограничиваться полумерами!

М у ж ч и н а. Понятно, разберемся.

М а г ф у р. Хорошая такая женщина — и опять сердитесь! Если словами воздух сотрясать, пыли больше.

Ж е н щ и н а (перебивая). Молчать!.. Вы вообще лишены права голоса. (Мужчине.) Я телеграфировала в Москву. (Магфуру.) Вы головой ответите за эти безобразия!.. (Мужчине.) А вы, если не наведете порядка...

М у ж ч и н а. Прежде всего, Эсфирь Ноевна, спокойствие.

Чуть в стороне появляются Х а б у ш и Н е и з в е с т н ы й. Последний — весьма странное и донельзя ничтожное лицо в какой-то серой одежде. Кто он, автор решительно не знает. Возможно, прораб из какого-нибудь СМУ или житель одного из соседних домов. Возможно, работник какой-нибудь коммунальной службы, а то даже и какой-нибудь помешанный, которому до всего есть дело; а возможно, — автор допускает даже и такое — и сам черт. Во всяком случае, и облик, и речь его весьма странны.

Н е и з в е с т н ы й. А Сальери Моцарта отравил!..

Х а б у ш. Что?

Н е и з в е с т н ы й. Отравил! Отравил!

Хабуш бежит.

(Вслед ему.) Отравил! (Смотрит на Магфура.) Хе‑хе копает... Докопается. (Исчезает вслед за Хабушем.)

Ж е н щ и н а. Спокойствие? Таких, как он, надо травить гексахлораном! Его мало отдать под суд. Частный сад, который он разводит среди кварталов новых домов, — не просто сад! Это факт, свидетельствующий о возрождении частнособственнических инстинктов, это наглая реставрация... За этим частным случаем, товарищ Баянов!..

М у ж ч и н а. Разберемся.

М а г ф у р (вздыхая). Без них, без людей всяких-разных, и жизнь, наверное, вкусна не будет? Скучна покажется, как стоптанная подошва? А яблоневый дух, когда им весной повеет, напряжение в затвердевших мозгах снизит...

М у ж ч и н а (Магфуру). Разберемся. (Женщине.) Уверяю вас, разберемся.

Ж е н щ и н а. У вас честное лицо. Я верю вам, хотя меня часто обманывали. Я одинока, а вокруг (с ненавистью взглянув на Магфура) столько жуликов, проходимцев!..

М у ж ч и н а. Я сегодня же загляну к вам... Чтобы сообщить о результатах!..

Ж е н щ и н а. У вас честное лицо, но порога моей квартиры еще никогда не переступала нога мужчины.

М у ж ч и н а. У меня совершенно честные намерения! Так сказать, по долгу службы!

Ж е н щ и н а. До свидания. (Уходит.)

М у ж ч и н а (глядя ей вслед). Если бы люди занимались филателией... (Магфуру, грустно.) Баянов — работник домоуправления.

М а г ф у р. Магфур Хузеевич.

Пожимают друг другу руки.

М у ж ч и н а. Баянов Баян Баянович. (Осматриваясь.) Производительно поработали. Производительно.

М а г ф у р. Да... Так вот... Люблю в земле копаться. От металла и оборудования устаешь, а от земли душевностью веет... На другой фазе жизни как бы живешь.

Б а я н о в. Сад имеете где-нибудь, дачку?

М а г ф у р. Нет... Как-то не получилось...

Б а я н о в. Не имеете? Понятно.

М а г ф у р. Хорошо ведь работу делать там, где живешь. Приятней, знаете ли, без личной выгоды. Для души!

Б а я н о в (после паузы). Понимаю. Я человек широких взглядов и... понимаю... (Лирически.) У меня, можно сказать, уникальное собрание марок. Конечно, может быть, это нескромно. Переписываюсь со многими филателистами!.. Из других стран!.. Из других городов!.. Так вот — по коммунальному хозяйству... а душа тоже... (Вздыхая.) Но вообще-то не положено...

М а г ф у р. Что не положено?

Б а я н о в. По плану благоустройства здесь, как и везде, положено одно древонасаждение породы американский клен на каждые пятьдесят квадратных метров. К концу текущей пятилетки... Я, кстати, недавно присутствовал на одном... весьма узком совещании в горзеленхозе... Конфиденциально!.. Так вот, смею вас уверить, уже к концу текущей пятилетки одно древонасаждение будет приходиться в городе на сорок восемь и три десятых квадратных метра!.. Большой прогресс! Ну, а это все, что вы здесь посадили, это придется...

М а г ф у р. Что?..

Б а я н о в. К сожалению, мы не успели в этом квартале договориться с горзеленхозом относительно саженцев. Спрос большой, поэтому мы не стали писать заявку. Но в следующем квартале...

М а г ф у р. В следующем квартале лето будет.

Б а я н о в. Мне совершенно конфиденциально обещали удовлетворить заявку...

М а г ф у р (ничего не понимая). Сажать летом нельзя!

Б а я н о в. Ничего, посадим.

М а г ф у р. Все погорит, засохнет.

Б а я н о в. Это неважно.

М а г ф у р. Неважно?

Б а я н о в. Времени у нас много, чтобы должным образом удовлетворить все потребности трудящихся. Когда я работал в системе Госснаба...

М а г ф у р (перебивая). Товарищ Баянов, саженцы у меня есть. Московскую грушовку, например, я достал. Анис, белый налив, боровинку, золотой ранет, антоновку. И ранние сорта есть и поздние. Несколько сортов вишен, смородина, сирень, рябина. Подъезды хочу диким виноградом оплести. У меня свояк в плодопитомнике. Еще обещал подбросить, когда машина будет. Насчет торфа и навоза договорился. Все есть. Экскаваторщика попросил ямок наковырять... Сам бы справился разве? Ничего мне не надо, только бы не мешали. А вон там, посмотрите, цветники разобью. Бульдозер надо будет достать часа на два. Но я уже почти договорился... Хорошие люди отзываются, откликаются... Посадочный материал тоже в наличии. Маки, астры, георгины, дельфиниум, мальва, золотые шары...

Б а я н о в (проникновенно). Понимаю! Понимаю и в душе одобряю. Не думайте, что я человек узких взглядов. Но поймите меня и вы, Магфур Хузеевич. Плодово-ягодные культуры, а также и зерновые культуры в жилых массивах не положены! В инструкции о них, к сожалению, не сказано ничего!..

М а г ф у р. Но инструкция — это что? Слова.

Б а я н о в. Слова?.. Без яблони, извините, человек может прожить, а без инструкции? Когда в молодости я работал укротителем зверей...

М а г ф у р. Но, товарищ Баянов!..

Б а я н о в. Я понимаю вас. Как обладатель уникального собрания марок, я очень капитально понимаю вас, Магфур Хузеевич. Но видите, и общественность протестует. Всякая самодеятельность, знаете ли, должна иметь определенные организационные формы, утвержденные и одобренные. Иначе будет анархия. Наше учреждение, как ни говорите, — ведомственное, имеющее определенные планы по благоустройству. Вы же хотите осуществить свою индивидуальную, эгоистическую мечту, не согласовав ее предварительно с нами, не посоветовавшись...

М а г ф у р. Но, товарищ Баянов!..

Б а я н о в (перебивая). Я понимаю вас! Но поймите меня и вы! Видите ли, если расхождения ваших планов благоустройства с планами благоустройства домоуправления перевести на категорию... (Очнувшись.) Какая странная бабушка... Она так внимательно и пристально смотрит на меня. Здравствуйте, бабушка!

М а г ф у р. А, Мигри. (Мигри.) Не холодно тебе? Ты дыши, дыши.

Б а я н о в. Ваша близкая родственница? (Кланяется Мигри.) О, очень приятно познакомиться.

Мигри молчит.

(Громче.) Я говорю, очень приятно познакомиться.

М а г ф у р. Она не всегда слышит.

Б а я н о в. Понятно. Очень хорошо.

Появляется Х а б у ш, бережно неся в руках две кружки с пивом.

Х а б у ш. Магфур Хузеевич! Пивка вам принес!

М а г ф у р. Спасибо, Хабуш.

Х а б у ш. Ваш новый ученик, Магфур Хузеевич?

М а г ф у р. Какой ученик! Что ты болтаешь?

Б а я н о в. Ну что ж, все ясно. Поверьте, я отлично вас понимаю. Иногда сидишь с марками, тишина, ночь... и куда-нибудь в Гималаи уносишься... От прозы жизни. Вы, конечно, понимаете, Магфур Хузеевич, что в душе я — ваш сторонник. Кстати, у меня за городом сад имеется, дачка. Как вы думаете, в плодопитомнике вашего уважаемого свояка выращиваются какие-нибудь действительно уникальные сорта?

М а г ф у р. Наверное, выращиваются.

Б а я н о в. Да, да, я думаю, мы поставим ваш вопрос в домоуправлении. В конце концов, на вашу инициативу, если вы не будете сами беспокоить нас, плюс некоторые детали, которые мы обговорим с вами лично, можно будет закрыть глаза. А на выходки этой недалекой женщины, которая вас беспокоила, не обращайте внимания. Филателия, знаете ли, Магфур Хузеевич, приучает человека к спокойной созерцательности... (Обнимает Магфура за плечи.) Можно вас на две секунды тет-а-тет?

Баянов и Магфур уходят.

М и г р и. Слепнет тот, кто смотрит прямо на солнце, но проходит время, и возвращается свет воскресшим глазам. Но навсегда слепнет тот, кто смотрит во тьму, кто клятвы свои в обман превращает... Поскользнется нога после того, как стояла твердо... Слова в воде полощут... Зачем... в воде?

Х а б у ш (ставя бокалы на скамейку). Час пробил. Они правы. Они не понимают его, но они правы. (Лихорадочно.) «Когда бессмертный гений не в награду любви горящей, самоотверженья, трудов, усердия, молений послан, а озаряет голову безумца!..» Тьфу!.. Стихи еще откуда-то!.. Но что толку, если он будет жить?.. Какая польза для человечества? Только скомпрометирует все своим поведением! Одно дело сказать слова добра, другое — донести их до сознания всего человечества!.. (Поспешно вынимает из карманов разные пакетики, что-то пересыпает из одного в другой. Потом рука его замирает над одной из пивных кружек. Мгновение — и золотистый порошок летит в пивную пену.) Нравственное совершенство должно существовать лишь в идее!.. (Увидев Магфура.) Жарко!.. Вот пиво, Магфур Хузеевич.

М а г ф у р. В том-то беда, Хабуш, что мы охотнее десять раз на дню пойдем выпить пива, чем один раз сходим к своей душе... Что за человек попался! Так ни о чем не договорились!

Х а б у ш. Я договорюсь, Магфур Хузеевич. Я договорюсь!

М а г ф у р. Да, у тебя это как-то лучше получается, Хабуш.

Х а б у ш. Надо говорить с человеком на языке поллитра, на языке взаимообмена услуг.

М а г ф у р. И с экскаваторщиком ты так разговаривал?

Х а б у ш (смешавшись). Да-да, люди корыстны. (Берет кружку с пивом и протягивает Магфуру ту, в которую всыпал яд.) Жара, Магфур Хузеевич. Пиво.

В это время Мигри, встав за их спинами со скамейки, тычет палкой в воздух, силится что-то сказать и не может. Слышится только какое-то нечленораздельное бормотанье.

М а г ф у р (выпив и поставив кружку, оборачиваются к Мигри). Ты чего? (Обняв ее.) Домой хочешь?

М и г р и. Пупок... Нехороший пупок!

М а г ф у р. Чего ты? Что с тобой?

Х а б у ш (обеспокоенно). Женщина тут какая-то... Приходила, ругалась, напугала ее.

М а г ф у р (улыбаясь Мигри). Ничего, ничего. Ты сиди. Дыши. (Пауза.) Бери лопату, Хабуш. Осталось уже совсем немножко!.. (После паузы.) Но ты меня огорчил, Хабуш, огорчил. На языке поллитра разговаривать нетрудно, а вот на языке совести...

Х а б у ш. Да! Да!

М а г ф у р (работая). Красота и любовь должны быть вокруг человека! Начав с отдельного проявления прекрасного, вот хотя бы с посадки этой яблоньки, человек может подняться и к прекрасным большим делам, а? А то мы часто носим слова любви только во рту.

Х а б у ш. Моя душа кровоточит от ран, когда вы говорите такие слова, Магфур Хузеевич. (Вынув записную книжку.) Я должен записать ваши последние слова.

М а г ф у р. Что у тебя за привычка! Записываешь, записываешь...

Х а б у ш. Это уже мое дело, Магфур Хузеевич. Мой долг. Я все вот... думаю, почему у каждого человека должен быть непременно свой предатель? А у великого человека тем более? Иуда предал Христа. Платон, говорят, донес на Сократа, а потом записал беседы с ним, которые вошли в историю мировой культуры. Не только Сальери... Словно какая-то объективная закономерность проглядывает во всем этом. А жизнь Фирдоуси? Сколько всяких легенд в истории человечества...

М а г ф у р. Значит, так должно быть. Но нам это не грозит, мы не великие. Знаешь, в чем смысл этой вот гайки? (Поднимает с земли гайку.) А в том, что она огромную металлическую жизнь воедино собой скрепляет. А смысл маленького человеческого пути? Земная ось чувствует вес каждого из нас.

Х а б у ш (про себя). Человечество оправдает меня... Оправдает... (Плачет.)

М а г ф у р. Ты что, Хабуш?

Х а б у ш (глотая слюну). Да, просто я сам... так боюсь смерти.

М и г р и. Нехороший человек. Очень нехороший!

М а г ф у р. Кто?

М и г р и. Нехороший человек — зрячий человек. Хороший человек слепой бывает. Прогони, прогони!..

М а г ф у р. Ты что, старая! Это же Хабуш!.. Эх, старая... (Вытирает пот со лба.) Все мы рано или поздно придем к цели, Хабуш. Всех нас природа отзовет, знаем мы или не знаем число своих месяцев... Что-то меня в пот кидает. (Снова вытирает пот.) А все-таки между восходом и заходом солнца всегда есть время для счастья.

Х а б у ш. Каждое ваше слово, Магфур Хузеевич, как яд... Как яд...

М а г ф у р. Экий ты сегодня.

Х а б у ш. На душе тяжело. (С трудом.) Если бы вы знали, Магфур Хузеевич, как вы дороги мне. Уже столько лет я хожу в ваш дом.

М а г ф у р (после паузы). Пиво, что ли, тяжелое попалось? (Кладет на землю лопату.) Живот что-то пучит... Черт! (Пауза.) Я скоро вернусь... (Держась за живот, поспешно уходит.)

Мигри в тревоге тычет палкой то в воздух, то в землю, поспешно ковыляет за ним.

Х а б у ш (оставшись один). Нет, это не зависть, Магфур Хузеевич. Не стремление унаследовать ваше ложе!.. Просто бренная человеческая оболочка унижает дух, идею! Человек более велик, когда он мертв! Я сделал это ради твоего бессмертия!.. Ты был мне единственным другом, Магфур! Учитель!.. (Плачет.) А ложе... Чтобы лучше узнать, чтобы проникнуться всем духом твоей жизни! А душа... Знай, душа у меня всегда будет в трауре!.. И знай, твои мысли, твои идеи, твоя будущая слава — в надежных руках твоего ученика! Я сделаю из тебя нового святого! Нового пророка! А то, что ты был обыкновенным человеком, маленькой гайкой в великой колеснице жизни, лишь увеличит твою славу. Кто помнит сейчас, что Спиноза просто шлифовал стекла, что Омар Хайям был просто пьяницей?.. Горьким пьяницей?! Человечеству всегда нужны новые примеры для подражания... Ради человечества я пошел на этот тяжкий подвиг!..

II. 5

Квартира. Никого нет. На столе — папка, разложены некрологи. Из другой комнаты выходит В и к т о р с газетами и ножницами в руках, садится за стол.

В и к т о р (радостно). Все меньше и меньше конкурентов. (Любовно рассматривая снимок в газете.) Ничего, пожил.

В дверях, неслышно как тень, появляется старая М и г р и.

Ну, чего встала! Иди, спи себе.

М и г р и. Из капли создан человек. Колеблющимся. Когда коснется его зло — печальным бывает... Когда добро коснется — недоступным для зла. Убытка никто не чувствует. Убыток... большой. (Медленно ковыляя, уходит.)

В и к т о р (вслед ей). Хоть бы одно слово нормальное сказала! Ворона тысячелетняя! (Вырезает из газеты некролог, читает.) «На всех постах, куда бы его не посылали, работал с полной отдачей сил. Трудолюбие и деловитость, внимание к людям и отзывчивость были отличительными чертами его характера»... (Вырезает второй некролог.) «Неустанным трудом, разносторонними знаниями, богатым жизненным опытом, вниманием и чуткостью к людям он завоевал всеобщее уважение и признательность... Светлая память... навсегда сохранится в наших сердцах». (Любовно.) Сейчас вас положу вот сюда — в папочку. Здесь лежать теперь будете. У меня.

Входят К л а в а и Х а б у ш. Хабуш тащит тяжелую сумку с продуктами.

К л а в а. Отец не приходил?

В и к т о р. Где газеты?.. Я просил тебя купить все сегодняшние газеты!..

К л а в а. Забыла я, сынок.

В и к т о р. Забыла! Все забываешь!.. (Собирает некрологи в папку, берет газеты и ножницы, уходит к себе.)

К л а в а. Опять пропал, значит. (Хабушу.) И ты как вареная рыба сегодня.

Х а б у ш (обессиленный, падает на стул). Да, да. (Отрешенно смотрит на Клаву, занимающуюся домашними делами, затем достает записную книжку. Читает сначала про себя, потом вслух, с благоговением.) «У большинства людей мысли — без гордости и силы»... (Смотрит невидящим взглядом на Клаву.) Как это удивительно верно!

К л а в а. Что?

Х а б у ш (продолжает читать). «Если спросить любого, почему ты так много думаешь, то каждый ответит: потому, что я не хочу быть глупым. Глупым считается всякий, кто не думает. Хотя на самом деле именно он мудр, раз он не думает, а все же находит свою дорогу».

К л а в а (глядя на Хабуша). Что ты там бормочешь?

Х а б у ш (очнувшись). Это одно из последних изречений Магфура Хузеевича!.. Вот, Клавдия Федоровна, вот, послушайте!.. «Людьми овладел бес наживы. Они гоняются за холодильниками, за полированными столами, за никчемными сервантами!..»

К л а в а. А как же без холодильника? И сервант тоже нужен... У других дачи, машины... (Голос ее доносится уже из кухни.)

Х а б у ш (продолжает читать, но уже тихо, как бы про себя). «Люди хватают вещи всю жизнь, все больше и больше и не замечают при этом, как тускнеют их глаза. Никогда не нужно забывать, что мы нуждаемся совсем в немногих вещах, и человеческой жизни не хватит, чтобы их все даже пересмотреть...»

Входит К л а в а.

Кто знает... Кто знает, Клавдия Федоровна, может быть, мы больше никогда не услышим его голоса.

К л а в а. Чьего голоса? О чем ты?

Х а б у ш. Конечно, и вы правы. Блаженство жизни в невозмутимом состоянии духа... Но выбор? Проблема выбора? (Смотрит на Клаву.) В вас сама жизнь! Унаследовать у своего учителя все — и его философию, и... его жену. Как это высоко и как низко! О, если бы я еще так сильно не любил вас, Клавдия Федоровна!

К л а в а. Тише! С ума сошел!

Х а б у ш. Мне кажется, что самый счастливый среди нас — это он... Магфур Хузеевич. Теперь ему хорошо. Всегда... будет теперь хорошо. А мы... несчастно рожденные люди.

К л а в а. Ладно, сиди. Разболтался! Пьяный, что ли? Мне обед надо готовить.

Х а б у ш. Не уходите, Клавдия Федоровна! (Приближаясь к ней.) Все эти дни я был как в огне! Я не знал, как мне быть, что делать! Я люблю вас обоих, Клавдия Федоровна! Магфура... Хузеевича... как учителя жизни — я преклоняюсь перед его гениальностью, а вас... вас как женщину. Какая... у вас прекрасная линия ноги!

К л а в а. Двоих сразу любить нельзя.

Х а б у ш. Можно... Очень можно!.. Ведь мне так дорога философия и возвышенные интересы. В Магфуре Хузеевиче я любил проявление великого духа жизни, а в вас — самую жизнь. В моей памяти... вот закрою только глаза — и ваш бок!

К л а в а. Что?

Х а б у ш. Бок. Вот здесь. (Показывает бедро.) Теплый. И так хочется к нему, прикоснуться и забыть... все! (Обнимает Клаву.)

К л а в а. Не придави! Я же в положении. Вот скажу Магфуру. Допоешься. А то распелся... Соловей! Вот Магфурка придет...

Х а б у ш (не выдержав). Магфур Хузеевич не придет! Он никогда... больше не придет! (Плачет.) О, Клавдия Федоровна, есть ограниченные люди одного цвета — черные или белые. Но есть еще несчастно-рожденные пегие души... Они очень возвышенные... и совершенно искренне отзываются на все. Такие они чувствительные!.. Они готовы любить все и... служить всему! Во мне больше благородной стали, но зато она гнется... Так гнется! Если бы вы только знали, как я страдал в ту минуту, когда сыпал в пивную кружку Магфура Хузеевича порошок!.. Я сознавал свой долг, а сам в это время немел от любви и благоговения.

К л а в а. Какой порошок? Что ты болтаешь! Какой такой еще порошок?

Х а б у ш (падая перед ней на колени). Я чистосердечно вам признаюсь, Клавдия Федоровна. В ваших руках теперь моя судьба. И судьба наследия Магфура Хузеевича. У меня нет другого выбора: или в тюрьму, или сюда, в этот дом, на его ложе. Сегодня у пивной бочки, что расположена недалеко от вашего дома, я совершенно намеренно приобрел две кружки пива. Подчеркиваю, совершенно намеренно! Я решил поступить по примеру... Есть всякие легенды, и я вдохновился примером некоторых моих предшественников в истории мировой культуры... Когда-то в детстве я увлекался химией. По рецепту древних алхимиков я стремился получить яд. Да, яд чрезвычайной силы воздействия на живые организмы! Я решился! Я признаюсь чистосердечно!.. Идеал значителен только в идее, ибо, осуществившись, он только компрометирует сам себя. И ради человечества, ради будущего бессмертия Магфура Хузеевича... я исполнил свой долг! Я... отравил его! Поэтому сейчас я — вы совершенно точно это подметили — действительно, как вареная вобла.

К л а в а. Отравил!.. Ты Магфура отравил?!

Х а б у ш (стоя на коленях). Его уже нет теперь, Клавдия Федоровна! А я... я могу пойти добровольно в тюрьму, если вы... если вы... Сейчас же пойду с повинной!

К л а в а. Ну, зачем же сразу в тюрьму! Зачем в тюрьму! Из-за меня никто еще других людей ядом не травил... Где он сейчас?

Х а б у ш. Его тело увезли в вытрезвитель.

К л а в а. В вытрезвитель? Почему в вытрезвитель?

Х а б у ш. Я долго боролся с собой! Гуманистические идеалы боролись во мне с сознанием долга... Его, говорят, забрали как пьяного, нарушившего порядок в общественном месте. Он не успел добежать! И его увезли в вытрезвитель.

К л а в а. В вытрезвитель?

Х а б у ш. Видимо, предсмертный бред приняли за пьяную икоту! Грубые люди!.. Ему было очень плохо... (Пауза.) И там он умер. Наверняка. (Плачет.)

К л а в а. Я так и знала. Так я и знала, что он плохо кончит... (Плачет.) Теперь и бить некого будет. Ну, встань, встань. Брюки надо беречь. Вещь... все-таки.

Х а б у ш (поднимаясь с колен). Так мне не идти в милицию с повинной? Вы меня прощаете?.. Ведь ради человечества, ради бессмертия Магфура Хузеевича... Теперь мы вместе будем хранить память о нем.

К л а в а. Тебя посадят!

Х а б у ш. Если вы сохраните все в тайне, Клавдия Федоровна, никто в мире ни о чем не узнает...

К л а в а. Судьба, значит.

Х а б у ш. Судьба! И он думал так же... Я запомнил его последние слова, когда его увозили... «Так и должно быть», сказал он. О, это был великий человек!.. А его мечта превратить пустырь в яблоневый сад, его грандиозные опыты в исследовании основ человеческой души!.. Это был человек неизбывного оптимизма и бесконечной веры! И я его отравил!.. Но я продолжу его дело!

К л а в а. Так сильно, значит, ты меня любишь! (Плачет на груди Хабуша.) Я привыкла к нему, дураку. Жалко!..

Х а б у ш (обнимая Клаву). И мне жалко. Но он не был дураком, Клавдия Федоровна! Я его ученик, и я знаю его. Конечно, на первых порах и мне он казался смешным. Вечно на уме какая-то чепуха! Вечно талдычит одно и то же... Но потом я разобрался. Потом я понял, как содержательны его слова! Они таили в себе высшее благородство! (Снова взрыв рыданий.) Я уверен, если отворить Магфура Хузеевича, открыть его изнутри, то внутри... внутри у него окажутся изваяния древних богов! И я уверен, даже изваяние самого Сократа!

К л а в а. Уж отворили, наверное, в морге-то... Открыли живот-то... (Плачет.) Но мне... мне капитальный человек нужен для жизни, Хабуш. И чтобы... витамины были. А то — вон врач гормоны какие-то выписывает... О покойном нельзя говорить плохо... Мне гармонист нужен!

Х а б у ш. (поспешно). Я буду стараться, Клавдия Федоровна. (Обнимает ее.) Я постараюсь вам соответствовать.

Входит В и к т о р. Потом появляется М и г р и.

В и к т о р. Что это такое? Что это еще за обнимания?..

М и г р и (зовет). Магфур! Магфур!

К л а в а (продолжая плакать.) Отец у тебя умер. Магфур мой умер. (Оставляя Хабуша, идет к сыну.) Столько раз я его обманывала! Бедный! (Плача на груди сына.) И что он во мне, дуре, нашел? И на кого он меня оставил?.. (Глядя то на Хабуша, то на сына.) Такого доброго человека нет больше на земле, никогда не будет! Кого я бить теперь буду!..

Х а б у ш. А я на что, Клавдия Федоровна?

В и к т о р. Как умер? Когда умер?..

Х а б у ш. Умер.

В и к т о р. Точно умер? Окончательно?

К л а в а. Он отравился пивом... Какое пиво плохое варят! Безобразие! Люди травятся! (Плача.) А у него организм тонкий! Другие бочку денатурата выглохтят, и хоть бы что!.. Я знала, я ему не раз говорила... сломаешь себе голову, сломаешь!..

М и г р и. Магфур!..

В и к т о р. Па-па! (Вытирает слезы.) Мы не понимали друг друга. Я думал, что такие, как он, не тонут. (Пауза.) Я хотел его исправить, хотел, чтобы он был достоин своего сына. (Пауза.) Но светлая память о нем навсегда сохранится в моем сердце!

Х а б у ш. Сын. Взрослый сын уже у вас, Клавдия Федоровна.

В и к т о р. Значит, я теперь... не сын дурака? И не сын сумасшедшего? Мертвые все равны. (Матери.) Не плачь! Ты не знала женского счастья, но ты узнаешь материнское счастье, когда твой сын, которого ты недостойна, возвысит тебя... Теперь я уже — не сын дурака. Что ж, может быть, люди когда-то поставят памятник и ему, моему отцу. Все-таки с его помощью я родился! (Вдруг снова плачет.) Па‑па!

М и г р и. Магфур!

К л а в а (встрепенувшись). Пойдем, Виктор! Пойдем, Хабуш. Надо узнать все. Пойдемте из автомата позвоним в вытрезвитель, в морг. Пойдем, Витя.

Уходят. Одна старая Мигри остается в комнате. Ее томит беспокойство, нервны ее движения... Но... входят М а г ф у р и Э л ь з а.

М и г р и. Пупки! Нехорошие пупки! И тебя нет.

М а г ф у р. Здесь я, старая, здесь. Куда я денусь?

М и г р и. Чужой дом. Плохой дом.

М а г ф у р (смеясь). А жить надо! Все равно жить надо!

М и г р и (смотрит на Эльзу). Тот, кто творит, такой же снаружи, как тот, кто не творит. (Уходит к себе.)

Э л ь з а. Виктора нет? Опять, наверное, с женщинами? (С болью.) Как он не поймет, что с женщинами нельзя связываться! Я его выдвигаю... Стараюсь!..

М а г ф у р. Что? Любишь его?

Э л ь з а. Вы что? У нас чисто деловые отношения! (Пауза.) Поймите, ваш сын — прирожденный политик. Не каждого человека влечет такое призвание! У Виктора должна быть чистая безупречная биография. (По-женски, с тоской.) Пожалуйста, я прошу вас!..

М а г ф у р. Вон, значит, как! Ух ты! Ну, а кем он хочет стать? Председателем горсовета, что ли? А?

Э л ь з а. Не надо понимать все так буквально! На любом посту...

М а г ф у р (не слушая). Хорошее дело! Если ему это удастся, ясно, и себя будет возможность показать, а главное — наш славный город еще больше возвеличить! Вообще глаза всех будут обращены на него! Вон, значит, как?

Э л ь з а (садится поближе к Магфуру за стол). Вот видите... Вы же, оказывается, можете понять!..

М а г ф у р (смеясь). Ну, не скрывай, не скрывай, а с чего вы с Виктором начнете свое служение городу? Наверное, будете застраивать окраины? Чтобы люди жили получше... и вообще?

Э л ь з а. Забота о благе горожан, конечно, главная задача, но сейчас не о том речь... И Виктор мечтает о другом! Совсем о другом.

М а г ф у р. Постой, постой! А вот мне, например, интересно, на сколько времени хватает картошки с одного урожая в пригородной зоне, чтобы прокормить население? И сколько картошки надо откладывать в запас, а? Ты, наверное, обдумала этот вопрос с Виктором?

Э л ь з а (еле сдерживая себя). Этот вопрос мы не обсуждали.

М а г ф у р. Вопрос о картошке вы должны были обдумать! Вдруг случится такая неприятность, что население останется без картошки? А вы с полным знанием дела могли бы в таком случае прийти на помощь, помогли бы своим советом городу. Обязательно надо было подумать!

Э л ь з а (вскакивая из-за стола). Вам безразлична судьба вашего сына!

М а г ф у р (успокаивая). Я разве сказал тебе обидное что? Я ведь как думаю... Просто своим кривым умом думаю — хозяйство даже в одной семье, в одной квартире никогда вести невозможно, если не знать наперед всех будущих нужд. И не заботиться о них заранее. А в нашем городе сколько семей, сколько квартир? Сотни тысяч.

Э л ь з а. Да причем тут город? Что вы прицепились к городу! Повторяю, ваш сын...

М а г ф у р. А я вот думаю, может, вы с Виктором попробовали бы сначала свои силы на какой-нибудь одной квартире? Хоть на твоей! Посоветовали бы чего-нибудь матери? Польза была бы, может?

Э л ь з а. Матери! Что она понимает? Она только ворчит, чтобы я бросила свою общественную деятельность и выходила скорее замуж.

М а г ф у р. Ну вот!.. Правильно говорит. А ты и мать не можешь уговорить, а думаешь, что сможешь заставить слушаться тебя всех граждан нашего древнего города.

Э л ь з а. Да при чем тут город?!

М а г ф у р. Да еще вместе с твоей сварливой матерью?

Э л ь з а. Я всегда подозревала, что вы — не так уж глупы!.. Теперь мне ясно... мне все ясно!.. Вы маску надели... Маску! Вы хуже, чем просто глупый человек!.. Вы, вы... (Стремительно выходит, сталкиваясь в дверях с Виктором. Виктору.) Жду, жду тебя здесь! Ходишь со всякими...

В и к т о р. У нас несчастье! Умер мой папа. (Увидев отца.) Ты живой?..

Входят К л а в а и Х а б у ш.

К л а в а (Хабушу). Магфур?.. Он живой?

Х а б у ш. Живой...

К л а в а. Почему ты живой?..

В и к т о р. Почему он живой?!

М а г ф у р. А что такое? Почему я должен быть... мертвым?

В и к т о р. Почему он живой, я спрашиваю?!.

Общее молчание.

Х а б у ш. Непостижимо... Но я понимаю! Я очень понимаю! Кто вскормил в себе истинное совершенство, тому дается в удел и истинная любовь природы! И она делает этого человека бессмертным! (Пауза.) Ведь десять лет тому назад я пробовал порошок на мышах! На живых мышах и кошках!

М а г ф у р. Что на мышах... ты пробовал?

Х а б у ш. И даже живот у вас прошел, Магфур Хузеевич? Не пучит?

М а г ф у р. Да нет... Было, но прошло.

Х а б у ш (потрясенно). Значит, яд за долгие годы хранения превратился в слабительное. В слабительное чрезвычайной силы воздействия.

В и к т о р. Яд?

М а г ф у р. Какой яд?..

Х а б у ш (потрясенно). Чрезвычайной силы воздействия... на живые организмы.

М а г ф у р (увидев Мигри, снова появившуюся из своей комнаты). Старая, скажи, я в самом деле дурак, или они все — сумасшедшие? Яд? Какой яд? Ты дал мне яд, Хабуш? То-то меня после твоего пива...

Х а б у ш. Я... я хотел... предать вас, Магфур Хузеевич, в руки смерти. Ради будущего бессмертия вашего! Я чувствовал свой священный долг перед человечеством!.. Но яд превратился в слабительное. Значит, это судьба! Рок!.. Поверьте, я хотел убить вас искренне, от всей души!.. Я так увлекся вашей философией... но потом... долг перед человечеством!.. Ведь идеал значителен только в идее... Поэтому только в идее он и должен существовать!.. Иисус Христос не был бы богом, если бы вовремя не умер на кресте! Ради человечества, Магфур Хузеевич!..

Молчание. Вдруг доносится рокот мотора.

К л а в а (Хабушу). Обманщик, шпана несчастная! Золотарь вонючий! Не мог по-настоящему отравить, а теперь нюни распустил! Вон!.. Оба вон! Ни бывших мертвецов мне не нужно, ни отравителей! Мне положительный человек нужен! Чтобы все было как у людей! С витаминами!.. Положительная жизнь мне нужна!

В и к т о р. Да. Надо кончать эту историю.

Э л ь з а. Виктор, я с тобой.

В и к т о р (подойдя к шифоньеру и вынув старую рубашку и плащ, отцу). Вот твоя рубашка, плащ. (Матери.) Принеси ему его зубную щетку.

М а г ф у р (прижимая к груди рубашку и плащ). Что? Зачем мне сейчас зубная щетка?

К л а в а (вернувшись и швыряя в него зубной щеткой). Вот все твое имущество. Больше ничего не получишь! Кошку только свою драную забирай. Выброшу! Не мог умереть, уходи! Никого больше мне не надо!..

Рокот наполняет квартиру. Звук густой, сильный несется из открытого окна. Кажется, будто рушится не только привычный, хотя и неважный, быт, но и весь мир.

М а г ф у р. Что?.. Что там?!

Э л ь з а (глядя в окно). Траншею прокладывают. Роторный экскаватор.

М а г ф у р (подбежав к окну). Опять... Траншея... (растерянно.) Там же посажено!

К л а в а. Сколько ты денег туда закопал. Тебя бы туда закопать!

М а г ф у р. Не закопаешь! Истину я увидел, когда старик яблоню под огнем сажал. Эта истина и держит меня на земле. Держит, чтобы я каждого будил, уговаривал, увещевал. Иначе всю свою жизнь вы в спячке проведете, во сне своем фальшивом, если только истина, заботясь о вас, не пошлет к вам еще кого-нибудь. Думаешь, я ничего не видел, ничего не знал? Все видел, все... все знал... Старая, где ты? Старая?! (Наклоняется за зубной щеткой, прижимая к груди плащ и рубашку. Ищет кошку.) Кис-кис-кис... (Кошка под диваном. Он вытаскивает ее, гладит.) Пойдем, мать. Котятки у тебя скоро должны родиться... Пойдем, маленькая!..

К л а в а. Ну вот, «пойдем». Мало, что ли, тебя раньше выгоняли? Гордость свою показываешь?.. У меня тоже нервы есть! Я тоже могу свою гордость показать. Но я же не показываю! (Магфуру.) Зубную щетку положи на место. Положи, говорю!

М а г ф у р. Старая? Где ты?

М и г р и (тяжело опираясь на палку, ковыляет к Магфуру). Плохие люди... Думают, ничего не слышу. Думают, ничего не вижу. Зачем плохое видеть?.. Зачем плохое слышать?

Входит А р и н а.

В и к т о р. Ты? Тебе еще чего здесь надо? Вон! И передай своей шпане...

А р и н а. Это... это очень хорошие мальчики! Они все стали моими поклонниками!

В и к т о р (перебивая). Не выставляй свои ноги! Отныне все эти провокационные штучки на меня не действуют! Уходи!

Э л ь з а тоже принимает позу, подчеркивающую линию ее ног. Правда, сравнение не в ее пользу.

А р и н а (презрительно). Я не к вам пришла. Вы уже для меня не существуете. Я вас даже в упор не вижу, хотя и смотрю, допустим, на вас! Я вот пришла к нему! (Магфуру.) Вы папа... этого субъекта?

М а г ф у р (потрясенно). Я знал только слова добра, любви! А жена помыкала мной! Сын туп, но стыдится собственного отца. Друг подсыпает яд в пивную кружку. Да хоть бы яд — какую-то гадость. И все равно, даже видя все это, я буду знать только слова добра! И говорить только их! Все равно! (Клаве.) И лампочки с завода я не буду таскать домой никогда!

А р и н а (воспользовавшись паузой). Я давно вас искала. А сейчас иду, вижу — экскаватор!..

М а г ф у р (очнувшись). Экскаватор?

А р и н а. Канализацию, говорят, к какому-то дому проложить забыли.

М а г ф у р. Да. Пусть. Канализация земле нужна. Очень нужна.

А р и н а. Вы не знаете меня, а это я приказала тогда вырвать ваши деревья. Я сказала тогда, что они неправильно торчат. А они не торчали... Они очень правильно росли. Очень красиво росли. (Плачет.)

В и к т о р (Арине). Еще раз повторяю: вон!

А р и н а (с презрением). Я вас не вижу. И даже не слышу! (Магфуру.) Я ведь не думала, что так будет. Я совсем не думала, что он станет вырывать саженцы. Я всю ночь тогда плакала. Всю ночь. (Плачет.) Не сердитесь, пожалуйста. Я скажу... Я прикажу... У меня около двадцати поклонников. Я их всех приведу сюда, вы не думайте! Они получше экскаватора будут работать... Я и этого сейчас... изругала... экскаваторщика...

М а г ф у р (засовывая руку в карман). На вот конфетку. Собака есть у меня одна знакомая. Для нее купил. Но ничего, ты поешь.

А р и н а. Я ведь думала, он — сказочный принц!..

М а г ф у р. Принца хочешь найти?

А р и н а. Да. (Взрыв рыданий.) Папка пьет у меня, мамку бьет. Я мечтала, чтобы красиво было. У каждой дамы должен быть рыцарь — защитник... И чтобы он колено преклонял. В книжках пишут. А я что, хуже? (Плачет. )

М а г ф у р. На-ка вот, слезы вытри... (Дает Арине платок.) Сейчас пойдем, я тебе мороженого куплю.

А р и н а. Маленькая я, что ли?

М а г ф у р. Ну, шоколадку... Или духи, может? У меня пять рублей есть, и на духи хватит. Пойдем, старая. Устроимся где-нибудь. И тебе куплю шоколадку...

Х а б у ш. Магфур Хузеевич!..

Не отвечая, М а г ф у р уходит. Вместе с ним уходят М и г р и и А р и н а.

В и к т о р (поймав взгляд Эльзы). У тебя ноги ничего... Хорошие. Даже не тянет на них смотреть.

Э л ь з а. Как я рада, что ты, наконец, совсем порвал с ней!.. С этой! Она такая безнравственная!..

Хабуш нерешительно смотрит на дверь, делает к ней шаг.

Х а б у ш. Я... пойду тоже...

К л а в а. Что?

Х а б у ш. Я...

К л а в а. Куда?!

Х а б у ш. Я... я...

К л а в а (подняв с пола зубную щетку). Выронил... щетку. Вот! Твоя будет щетка. Иди, положи на место.

Х а б у ш. Я...

К л а в а. На место!

Хабуш покорно берет зубную щетку, несет ее в ванную.

(Виктору.) Мы решили с Хабушем пожениться.

Вдруг из ванной доносятся приглушенные рыдания.

(Бросается туда, тут же выволакивает Хабуша, вырывая из его рук брючный ремень.) Я тебе дам вешаться! Я тебе повешусь!..

Х а б у ш. Магфур Хузеевич... Вы... Не хочу!

К л а в а (хлещет его ремнем). Я тебе повешусь! Дурак! Ассенизатор несчастный!.. Я тебе так повешусь!..

II. 6

Пустырь возле дома. Обезображенная земля. Тяжело опираясь на палку, ковыляет старая М и г р и. Появляется мужчина по фамилии Б а я н о в.

Б а я н о в (кланяясь в спину Мигри). Здравствуйте! Рад вас видеть в добром здравии. Мне бы Магфура Хузеевича!

Мигри молчит, не оглядывается.

Я пришел сообщить радостную новость: домоуправление положительно решило ваш вопрос. (Забегает вперед и говорит уже в лицо Мигри.) Я — товарищ Баянов. Работник домоуправления. Мы недавно с вами познакомились.

Мигри молчит.

В таком случае простите за беспокойство. В следующий раз. (Увидев Магфура, несущего табуретку и лопату.) А, вот вы где! А я только что беседовал о вас с вашей милой родственницей!

М а г ф у р. Салям, Баян Баянович!

Б а я н о в. Долго жить будете! Легки на помине!.. Я пришел сообщить вам радостную весть!

Пожимают друг другу руки.

М а г ф у р. Вот, ушли отсюда... а она (кивает на Мигри) говорит, надо закончить дело, которое начал. Надо, мол, победить! Победить надо!.. Вот так!

Б а я н о в (оглядывает двор). А как хорошо будет дышаться здесь, Магфур Хузеевич, когда всеми запахами весны заблагоухает наш сад!.. (Восторженно улыбаясь.) Филателия, знаете ли, так развивает воображение, мечтательность!.. Вот смотрю я на вашу маму или тетю и думаю. Психология старого человека — и кварталы новых домов... формы нового быта, конечно, перековывают характер. Но ведь это сад... цветущие яблони — это и ее мечта, вашей родственницы, — убежден! И давно жила в ней эта мечта!.. Давно!.. Да‑да, это мысль! И только в условиях нашей действительности, при содействии нашего домоуправления она может осуществиться.

М а г ф у р. Саженцы я снова достал. Только бы опять не погубили.

Б а я н о в. Все это не так страшно! Не будьте пессимистом, Магфур Хузеевич! (В деловом возбуждении спешит выпалить свою сногсшибательную новость.) Из коммунхоза пришло указание — в каждом домоуправлении организовать дом образцового быта, понимаете? А мы тут как тут с нашей великолепной инициативой! Я доложил о нашем вопросе. Положительная реакция! Больше того, начальник коммунхоза на районном совещании уже привел работу нашего домоуправления как пример! Видите, какую я развил деятельность... И теперь для нашего замечательного сада открываются великолепные перспективы!..

М а г ф у р (работая лопатой). Сейчас по ту сторону дома траншею для канализации прокладывают. Здесь, говорят, по ошибке проложили!.. А вдруг — там по ошибке! Вы не в курсе?

Б а я н о в. Это все несущественно, Магфур Хузеевич. Пусть роют, прокладывают. Главное — наш почин одобрили! Кстати, вы как-то изволили заметить, что в плодопитомнике вашего свояка...

Появляется Ж е н щ и н а — та, конечно, которая чрезвычайно толста или чрезвычайно тонка.

Ж е н щ и н а. Товарищ Баянов!

Б а я н о в. А, Эсфирь Ноевна!.. (Чуть отступая.) Почтение мое... Мое почтение!..

Ж е н щ и н а (оглядывая обезображенный пустырь). Прекрасно! Вы не обманули моих надежд. Именно так — с корнем, до основания!..

Б а я н о в. Да-да. Я никого никогда не обманывал.

Ж е н щ и н а. На протяжении всей жизни, я — на страже общественных интересов. Я всегда сигнализировала. Того, что мещане и обыватели (с ненавистью бросает взгляд на Магфура) называют пошлым словом «личная жизнь», у меня не было. И не могло быть. (Взглянув на Баянова.) И вот, видите, оценили! Прислушались! Это симптом, товарищ Баянов!

Б а я н о в. Да. Конечно, конечно.

Ж е н щ и н а (оглядывая поле брани). Совершенно верно. Именно так надо бороться с такими элементами. (С ненавистью смотрит на Магфура.) Но сам факт, что эти элементы находятся еще на свободе...

Б а я н о в. Видите ли, Эсфирь Ноевна, поскольку филателия...

Ж е н щ и н а. Нет, не спорьте! Не спорьте! Лишняя гуманность ни к чему! Вы очень мудро использовали великолепную технику, выпущенную нашей промышленностью. Все эти частнособственнические инстинкты, все эти пережитки прошлого надо выкорчевывать с нашей прекрасной земли именно могучей техникой! Бульдозерами, экскаваторами, тракторами... и... не знаю, какая еще есть техника! Двадцатый век на дворе, и что бы ни говорили, а технический прогресс должен и обязан диктовать свои условия в борьбе с такими гнусными явлениями! (Снова — взгляд на Магфура.) Я убеждаюсь в этом снова и снова!.. И со своей стороны...

Б а я н о в. Видите, ли Эсфирь Ноевна, дом построили, а траншею... для канализации...

Ж е н щ и н а. При чем тут канализация? Надо просто всемерно распространять этот опыт, пропагандировать его, мне предлагают другую работу, и я подумаю, товарищ Баянов, даю вам честное слово, я подумаю, каким образом можно будет использовать технику... Сегодня у меня радостный день!.. (Достает из сумочки какую-то повестку.) Вот. Приглашают прийти.

Б а я н о в (взглянув в повестку.) Психоневрологический диспансер? (Отступая.) Да‑да. Понятно. Это очень значительно, поскольку... очень, очень приятно...

Ж е н щ и н а. Я всегда утверждала, что среди нас много ненормальных людей, которых надо изолировать от общества. Целый ряд материалов на эту тему со статистическими выкладками, с конкретными предложениями был направлен мной в центральные учреждения. (Торжествующе.) Я предложила, товарищ Баянов, весьма целостную и обширную программу! Не сомневаюсь — мои факты убили и потрясли. Познакомившись с ними, ничем иным больше нельзя заниматься. И вот — приглашают. Видимо, хотят, чтобы я возглавила. Поняли, наконец, что я не могу находиться в роли воспитателя в рядовом детском саду?

Б а я н о в (отступая от нее все дальше и дальше). Я... я поздравляю вас, Эсфирь Ноевна. Да‑да. От всей души поздравляю!..

Ж е н щ и н а (с признательностью и великодушием). Я — одинокая женщина. Мужская нога никогда не переступала порога моего дома. Голых мужчин — какое, правда, гадкое слово? — я видела только во сне! Но у вас честное лицо, товарищ Баянов. Я верю вам. Приходите в семь. Посидим как коллеги. За чашкой чая.

Б а я н о в. Как коллеги? Да‑да... Видите ли, некоторые дела... Надо заботиться о... трудящихся. Се...мейные заботы. Да, да! Заботы!..

Ж е н щ и н а. Никаких возражений. Жду вас в семь! (Магфуру.). Как только я приму дела, я брошу на вас всю технику. (Стремительно уходит.)

Б а я н о в. Кко...ллеги... Почему она меня назвала коллегой? (Пауза.) У меня что-то... с головой! Я пойду! Что-то у меня... с головой... (Уходит. )

М и г р и. Ходят, бегают. Тот, кто творит, такой же снаружи, как тот, кто не творит. Не поймешь, кто творит, а кто не творит. Кто пустой, кто полный.

М а г ф у р. Хорошо, что ты привела меня сюда, старая. Нельзя отступать. Нельзя!..

В это время с разных сторон выходят В и к т о р и Э л ь з а. В руках у Виктора газета.

В и к т о р. А я к тебе как раз шел.

Э л ь з а. Ты знаешь, сегодня собрание... было. Меня там вслух обозвали... тупой дурой!

В и к т о р. Тупой?

Э л ь з а. Да. Тупой...

В и к т о р. Ничего, мы еще поборемся. (Потрясая газетой.) Вот... опять некролог!.. Столько вакантных мест освобождается каждый день. Мы будем нужны!

Э л ь з а. Я давно заметила, что на меня как-то странно смотрят.. Но то, что произошло сегодня!.. Стараешься, стараешься ради людей... и никакого понимания!..

В и к т о р. Большим, великим людям всегда трудно. Часто их не понимают.

Э л ь з а. Спасибо, Виктор!

В и к т о р. Эх, хоть бы токи у тебя были! Жалко, токов никаких нет!

Э л ь з а (ошеломленно). Каких токов?

В и к т о р. А! Хоть бы в каких-нибудь импульсах... забыться!..

Уходят.

М и г р и. Ходят, говорят. А чего говорить? Кто идет прямым путем, тот... для всех идет... Кто заблуждается, тот заблуждается во вред себе... Ходят все, говорят. А к душе не ходят.

М а г ф у р. Ничего, вечная совесть ты человеческая! И земля будет зеленой, и дураков станет меньше! Меньше станет!.. Время, отпущенное на жизнь, — не наша собственность. Я так понимаю! Оно отпущено для исполнения долга. И в этом — главная радость жизни. И смысл. А, спишь?... Ну спи, спи... Из дому уйдешь, а с земли своей куда уйдешь?.. Надо... исполнять.

Появляются М а л ь ч и к и Д е в о ч к а. Они вдвоем несут ведро с водой.

Д е в о ч к а. Дядя Магфур!

М а л ь ч и к. Вот, ведро воды принесли. Из дома.

М а г ф у р. Вода нужна! Хорошо. Вода очень нужна.

Появляются двое прохожих.

П е р в ы й (обрадованно). Друг! Ты! Ух ты! (Второму.) Ну, я ему двинул тогда, а? (Магфуру.) Слушай, не обижаешься? Что я тебе саданул тогда? По простоте души же! Растравил ты меня...

М а г ф у р. Что на тебя обижаться?

В т о р о й. Да пойдем... Ну его... начисто!..

П е р в ы й. Сейчас, сейчас! (Магфуру.) Ты скажи, правильно ведь я тогда тебе по роже заехал, а? Меня совесть чего-то скребет. А? Правильно?

В т о р о й. Закроют же магазин!..

П е р в ы й. Нет, пусть он скажет! А, друг?

Д е в о ч к а. Папа, не бей его больше!

П е р в ы й. Брысь! У нас мужской разговор. Не мешай!

М а г ф у р. Я тебе так скажу. Каждый человеческий организм имеет определенный энергетический запас. Я как электрик это хорошо понимаю. Так вот, запас свой надо ко всей энергетической системе жизни подключить... Не поймешь ты меня сейчас. Когда поймешь приходи. Завтра... поймешь. Завтра и приходи!..

Д е в о ч к а. Папа, иди домой!.

П е р в ы й. Брысь, я те сказал! Родителей не слушается совсем! Постой, постой!.. Вот у нас спор с ней. Каждый день. Она говорит, что ты умный, а я говорю, что дурак. Почему она не слушается родителей? Искренне, так сказать, душевно... Как друга прошу, скажи ей сам, что дурак. Я ведь ей отец, а она на мой родительский авторитет плюет. (Девочке.) Слышь, иди сюда!

Д е в о ч к а. Фигушки тебе!

П е р в ы й. Слышь, друг, я по-дружески прошу!

М а г ф у р. Ты познаешь мир только через желудок... Попробуй хоть раз пойти на поклон к своей душе и тогда узнаешь сам, кто ты и кто я, и кто дурак в этом мире.

П е р в ы й. Я же к тебе как к другу!..

В т о р о й. Да врежь ему по-настоящему! И — начисто! Закроется же!..

М и г р и (поднявшись с табуретки, грозя им палкой). Ходят, бегают... Убытка в себе не знают. Палку... Палку... только знают. Глупые люди!..

Появляется А р и н а с т р е м я п а р н я м и. У парней в руках лопаты.

А р и н а. Дядя Магфур! Вот! Поклонники!

П е р в ы й. А что? Я — ничего. Я же... ничего... (Отступая от Мигри.) Старая, а палкой машешь! В милицию захотела?

В т о р о й. Да ну их начисто! (Убегают.)

Д е в о ч к а (со слезами глядя вслед отцу). Пьяница!

Магфур. Дядя, дядя, ноги носишь,

У людей чего ты просишь?

Так, да?

Д е в о ч к а. Да.

М а г ф у р (гладя ее по голове). Чего прошу? Невозможного прошу. А может, возможного?.. Сад... на пустыре поднимется, и будут сидеть в саду красивые и счастливые люди...

М и г р и. Кто идет прямым путем, тот — для всех идет. Придут.

А р и н а (дергая Магфура за рукав). Я, видите... их сама постригла. Они уже не страшные, да?Правда?.. Даже симпатичные... Я сейчас еще ребят приведу. У меня есть еще поклонники.

Г и т а р и с т. А может, мы одни, Арина? Одни все сделаем, а, Арина?!

В т о р о й. Конечно! Сами управимся. (Магфуру.) Что делать надо?

М а г ф у р (ребятам). Раньше думал — один справлюсь. Один ничего не сделаешь. (Арине.) Сейчас бульдозер придет. Кто-то сажает, кто-то ломает. На этом уже вечно мир стоит. И еще постоит, так ведь? (Берет лопату.) Все равно: тот, кто сажает, победит. На войне еще эту истину узнал.

М и г р и (опираясь на палку, медленно бредет к скамейке). Когда пупок правильный, все будет.

Появляется Н е и з в е с т н ы й. Странное лицо в серой одежде. Да, наверное, это все-таки прораб из какого-нибудь СМУ (строек так много повсюду), но, возможно — жизнь настолько фантастична, что автор порой готов не верить даже собственным глазам, — и какой-нибудь завалявшийся в закоулках бесконечной материи Черт, разуверившийся в силе своих бесчисленных подручных и теперь уже сам, собственной персоной вышедший на борьбу с нашим героем.

Н е и з в е с т н ы й (не обращая ни на кого внимания). Так! Копать будем здесь, здесь будет большая яма! (Одному из парней с лопатой.) Ну, что стоишь? Копай!

Немая сцена.

А р и н а. Какая яма? Для чего яма?

Н е и з в е с т н ы й (деловито). Яма для ямы. С дырой.

А р и н а. С какой еще дырой?..

Н е и з в е с т н ы й. Туда...

А р и н а. Куда... туда?

Н е и з в е с т н ы й (деловито). Здесь будет большая яма. Прошу разойтись! (Магфуру.) Вас прошу освободить территорию!

М а г ф у р (выпрямляясь). Всю жизнь я боролся с тобой, всю жизнь... (Наступая на Неизвестного.) Все равно я посажу яблони... Никакой ямы и никакой дыры здесь не будет. Здесь вырастет сад. Сад здесь поднимется! И это говорю я! Я это говорю!

Н е и з в е с т н ы й. Освободить территорию для строительства ямы.

М а г ф у р. Врешь! Сад здесь будет!

Н е и з в е с т н ы й. Здесь будет дыра!

М а г ф у р. Сад, сад!..

Н е и з в е с т н ы й. Дыра!..

ЭССЕ

СТРАННЫЕ ЛЮДИ

Встреча с человеком, который сначала был выдуман

Читатель, наверное, уже познакомился с трагикомедией «Пророк и черт», точнее, с ее главным героем, неким Магфуром, согласно авторской ремарке, «счастливцем, человеком по призванию».

Обычно авторы никаких пояснений к своим произведениям не делают. Но... все бывает, оказывается, в этом мире, и я готов заключить пари с любым из читателей, что смогу убедить его в том, что авторский комментарий в данном случае возможен. Когда я заканчивал пьесу и одновременно повесть на этот сюжет, ставя в рукописи последнюю точку, я, конечно, такого оборота событий не предполагал.

Материалом для постройки пьесы послужил анекдотический сор обыденных житейских ситуаций, всякого рода площадные и фельетонные реалии полуфантастического свойства, какими порой богата жизнь.

Рождение рассказа или пьесы всякий раз происходит по-разному. Иногда замысел во всех своих малейших ответвлениях появляется в голове мгновенно, возникая подобно электрическому разряду, иногда же он вырастает медленно — словно из какого-то маленького семени, давшего росток. Порой настолько медленно, что даже не замечаешь этого роста. Возникают отдельные сцены, куски, ты их небрежно фиксируешь на бумаге, не придавая им особого смысла, потому что ум в этот момент, может быть, занят другой работой, и вдруг в один прекрасный день, сделав очередной случайный набросок, ты с удивлением обнаруживаешь, что, оказывается, готова новая пьеса, что она даже почти уже написана. Осталось... — так, ерунда. Доводка, доделка. В общем-то самая приятная часть работы.

Может быть, с «Пророком» дело происходило именно таким образом? Ничего подобного по сюжету я лично прежде не наблюдал, ничего целиком из жизни не копировал и каким образом сюжет о Магфуре, создателе сада, отчасти уличном философе, отчасти юродивом, пришел мне в голову, я теперь даже и не помню. По-видимому, я этот сюжет просто выдумал. Или же он сам медленно и незаметно вырос в моей душе.

Для меня это была пьеса об идеальном или, как еще говорят, положительно-прекрасном человеке. Том самом человеке, какого уже писал, например, Сервантес в своем Дон-Кихоте или Достоевский в князе Мышкине.

Перезвон колоколов в литературе возникает вольно и невольно.

Другой резонансный перезвон — на уровне легкой иронии — возникал у меня, когда я думал о библейских пророках. Есть евангелия от Матфея, Марка, Луки, Иоанна, почему бы не быть евангелию от Магфура? Здесь, конечно, присутствовала и легкая тень пародии.

Был в этой пьесе и еще один главный герой, правда, появляющийся эпизодически, — Неизвестный. Последний был весьма странным и донельзя ничтожным лицом. Этот Неизвестный появлялся в саду Магфура в финале пьесы: «Копать будем здесь. Здесь будет большая яма!» — «Какая яма?» — «Яма для ямы. С дырой». — «С какой еще дырой? Куда?» — «Туда!»

Как автор, я готов был допустить даже, что этот Неизвестный был какой-нибудь завалявшийся в закоулках бесконечной материи Черт, разуверившейся в силе своих бесчисленных подручных и уже сам, собственной персоной вышедший на борьбу с моим положительно-прекрасным человеком. Короче говоря, я с улыбкой, с удовольствием писал комедию о борьбе идеального человека с чертом. Такова была моя сверхзадача.

Я бы не стал приводить все эти обстоятельства частного порядка, если бы они не выводили меня непосредственно на тему разговора. О наших фантазиях и тоске по бескорыстному человеку, обнимающему весь мир своим чувством и одновременно о неприятии такого человека нашим бытовым сознанием.

Можно ли «поверить» саму идею такого человека реальностями конкретной жизни?

Прошло много лет, как я написал пьесу, и однажды в воскресенье жена, вернувшись с прогулки на рынок, вдруг заявила мне: «Хватит сидеть и читать! Иди лучше, посмотри на своего Магфура!» — «На какого Магфура?» — «Как на какого? На своего пророка! Десять минут от дома. Два высотных здания на проспекте знаешь? Там еще парикмахерская. А внутри квартала — пятиэтажка. Увидишь!»

Подойдя к дому, о котором говорила жена, я сразу же понял, что она имела в виду. Земля возле одного из торцов дома, прежде захламленная строительным мусором, утопала в цветах. Всюду вокруг был песок, валялись разбитые плиты, земля была в буграх и ямах, а здесь, у дома, поднимался сад — торчали хлыстики яблонь, тут и там топорщились кусты вишни, черемухи. Тропинка — чистый желтый песок среди травы — вела от низенькой калитки к скамейке. Возвышалась небольшая беседка от дождя со столиком; на нем лежала груда журналов и свежих газет. Две девочки играли неподалеку от беседки в большой, пестро раскрашенной песочнице.

Во всем ощущалась печать чьих-то добрых и непритязательных рук, печать какой-то «домашности».

Я распахнул калитку, прошел к одной из скамеек, сел, закурил. Помню, вдруг какая-то улыбка поползла у меня по лицу. Я никак не мог остановить ее. Лицо будто улыбалось само собой, помимо моей воли.

«Добрый день, люди! Будьте счастливы! Сегодня 6 сентября 1981 года».

Это было что-то вроде календаря. Число и название месяца менялось, остальной же текст был старательно написан на фанере краской.

Все это было и похоже, и непохоже на сад Магфура, который он заложил на огромном пустыре и который я так отчетливо видел в своем распаленном воображении, когда писал трагикомедию. Но атмосфера чего-то трагикомического витала в воздухе и этого сада.

Двое парней — они остановились за оградой уже давно — один постарше, другой помоложе, оживленно гоготали. Разговор — с пришептываньями, с хохотом, с округлениями глаз — шел у них о каких-то штанах, о коже, которую можно достать. Слова лились неудержимо.

— Ребята, а кто все это придумал?

Лицо старшего, сырое, размазанное, все отдавалось переживаниям минуты. Другой, поуже, позаконченней, удовлетворенно и сыто улыбался — ему, судя по всему, удалось какое-то выгодное дельце. Судьба выкинула ему счастливую карту.

Мне пришлось повторить вопрос еще два раза, прежде чем меня услышали.

— Ну, и чего надо? Чего тебе надо-то? — из кармана плаща молодого торчала бутылка водки.

— Я спрашиваю, кто автор этого сада?

— Какой еще автор? Мало ли малохольных! Нашелся дурак!

— Дурак? А где он живет? В этом доме?

— А зачем он тебе?

— Посмотреть.

— Нашел на кого смотреть! — молодой захохотал. — Что он, баба? На таких дураков гляделки свои зря тратить.

— Смотри, цветы посадил, — вдруг с неприязнью протянул тот, что постарше. — Вчера иду с пузырем мимо, — не обращая уже на меня внимания, продолжал он. — Копается. Давай, говорю, спрыснем? Освятим садик?

— А он? — загоготал молодой.

— Аллергия, говорит, у меня к водке. Есть, говорит, Такое научное слово «аллергия». Желтый дом по нему плачет!

Я уже не слушал, смотрел на окна, на балкон.

Мелькнула мысль: позвонить в любую квартиру, узнать. Откроется дверь... Но нет, зачем? Лучше сначала посмотреть на этого человека, когда он работает здесь, в саду. Познакомиться можно всегда... Вначале надо взглянуть издали — понять и угадать человека по жестам, по походке. Наверное, во мне жила еще просто и боязнь разочарования. Мое воображение уже работало, уже рисовало какой-то странный загадочный образ абсолютно бескорыстного человека, не боящегося проявления вовне своей доброты. Конечно, для того, чтобы публично адресовать свой труд, свою душу людям, нужно наивное мужество. Проявления альтруизма приветствуются в определенных дозах. Выйди за пределы — и тебя сочтут сумасшедшим. Наверное, мне хотелось этого выхода за черту, за последнюю, крайнюю черту?! Но он ли это все-таки? Магфур ли? Вдруг все-таки не он? А кто-то другой, быть может, и чем-то похожий, но мельче?

Я боялся разочарования.

Но на следующее утро меня снова потянуло к дому, где жил этот неизвестный мне человек. «Добрый день, люди! Будьте счастливы!» По моему лицу снова бродила широкая неопределенная улыбка. В саду опять никого не было. Что делать? Прийти еще раз? На лавочке у подъезда сидели две пожилые женщины и старик, видимо, дворник, в старой вельветовой куртке с метлой в узловатых, привыкших к грубой работе руках.

— Сад здесь у вас такой... Кто сажал эти деревья? — обратился я к ним.

— А почему это вас интересует? — подняла голову одна из женщин, татарка.

— Вы сами кто будете? — протянула другая женщина, с вятским говором. — Портфельчик у вас загрязнился. Из милиции вы или райисполкома?

— Я так... Прохожий. Почему вы подумали, что я из райисполкома?

— Тут уж прохожих много было. Подойдет как прохожий, а потом письмо напишет!

Мне все больше казалось, что грань, разделявшая мир, созданный воображением, когда я писал пьесу, и реальный мир, в котором я находился теперь, исчезает, теряется.

— Фатхулла-абзый, к тебе пришли! — наклонившись к уху старика, кричала женщина-татарка. — Комиссия!

Так я познакомился с реальным героем моего воображения, с реальным прототипом Магфура.

Совпадения с выдуманным персонажем были и в самом деле поразительные. Вся разница: Магфур, герой пьесы, был заводской человек, а Фатхулла Шабанов, человек реальный — из рода хлебопашцев и сам хлепашец. Но и тот, и другой сошлись в одном, в действии: «Хочу, чтоб земля садом стала...»

Эта мысль родилась у обоих еще на войне. Оба посадили свою первую яблоню там. Среди крови, среди гульбища смерти.

Сидя на скамейке в саду, старик рассказывал мне о себе:

— Восемнадцатого июля сорок первого года я на войну пошел. Сначала в связи работал, потом дали семь повозок, в хозроте работал. В сорок втором ранило, восемь месяцев лежал. Отлежался, в сорок третьем и сорок четвертом годах опять работал. Под Гомелем дело было. Мешок на земле лежит, с зерном. Думаю, зачем такому добру пропадать, в хозроте пригодится. Взялся за мешок, а меня пули хоп — в ногу и живот. Оказывается, немец мешок под твердым прицелом держал. Опять девять месяцев отдыхал в госпитале. Потом здоровый стал, до самого конца уже на войне работал. Всю Европу прошел.

В самые трудные годы — с тысяча девятьсот тридцать шестого по сорок первый, а потом с сорок шестого по пятьдесят второй — он председательствовал в родной деревне Кулле-Кими, что находится неподалеку от Казани. С пятьдесят шестого по шестьдесят первый там же представлял местную власть в сельсовете. Исполнял еще на земле этот человек роль кассира-счетовода, бухгалтера, заведующего хозмага, бригадира строителей.

Словом, работал на земле. Производил хлеб для людей. Строил дома. Ничего не нажил. Никакого богатства.

Я был у него дома — это одна комнатка в двухкомнатной квартире, где он жил вдвоем с женой, за стеной — соседки.

Обыкновенная жизнь, наполненная одним трудом. Но трудом не ради труда и не ради утехи собственного желудка — был в этом труде какой-то свой потаенный, небытовой смысл. Даже участие в войне было для этого человека работой во имя жизни.

И вот последнее дело. Уже на «финишной прямой» — возникла мысль о саде на пустыре. Заходи, прохожий, сядь, если устал, подыши, посмотри на небо. Может, доброе чувство придет тебе в душу да так навсегда и останется в ней? И душа родит что-то необыкновенное, прекрасное?

Велики ли пенсионные деньги и так ли легко найти в них излишек? Но каждый месяц излишек находился — шел то на новую скамейку, то на новые саженцы.

Но любое красивое дело — это всегда еще и борьба со всякого рода дураками, безумцами, которые по причине бескорыстности твоих действий именно тебя почитают за подозрительного субъекта. Так называемый идеальный герой — часто «персона нон грата», лицо не совсем желательное или, скажу мягче, не совсем привычное для нашего сознания.

Об этой стороне жизни, о борьбе со злом, с «чертом», старик, сидя на скамейке, говорил мне так:

— Мусор здесь был, плиты, песок. Трава не росла. Я торф привез, чернозем. Разбил сад. Одна женщина со второго этажа стала меня к нему ревновать. Жалобы всюду стала слать — туда, сюда. Кто только не приходил! Участковый инспектор пришел. — «Ты Шабанов?» — «Я Шабанов». «Почему ты беседку сделал?» — «Журналы лежат, люди читают. От дождя». «Ломай!» — «Нет, не буду ломать». «Какое ты имеешь право? Кто разрешил? Домоуправление разрешило? Райисполком разрешил? Живешь на четвертом этаже и яблони сажаешь?» — «Я могу и на десятом этаже жить». «Ломай!» «Сам ломай, а я потом опять все посажу». «Ах, вот как! Не подчиняться?» — «Я ветеран войны и труда, почетные грамоты имею, шесть наград имею, ничего в жизни не ломал, только сажал», — говорю. Плюнул под ноги и в исполком пошел. На другой день два начальника милиции в саду стоят. — «Что, говорю, ломать приехали?» — «Зачем ломать? Молодец», — говорят. «Молодец молодцом, говорю, а вот участковый привязывается». — «А мы его попросим, говорят, чтобы не привязывался».

— И что же? — спрашиваю уже я. — Больше не привязывался?

— Честь теперь мне отдает, на «вы» называет.

— А женщина, которая жалобы писала?

— А женщину кто попросит? Кто ей команду даст? Собственный бог только должен попросить. Вот жду.

— И что, попросит? Долго надо ждать?

— Сам интерес имею. Здесь главный — труд, — старик смотрел на меня серьезно, спокойно. — Саженцы везде в рост идут. В разные сроки, видно. Труд нужен.

Был какой-то момент, когда я внутренне ахнул. Передо мной сидел не старик в старом вельвете с метлой в набрякших от работы руках, а великий и безвестный социальный утопист и экспериментатор. Он не выбирал между добром и злом, а незаметно и с великим терпением, в меру отпущенных сил избавлял мир от зла. Истреблял зло, превращал его своим трудом в ничто. В качестве индивидуального человека в своей эмпирической жизни, в своем индивидуальном труде и индивидуальных отношениях к миру он был уже словно и «родовым человеком», поняв и организовав свои собственные усилия как силы общественные.

Человек обладает реальной властью в мире предметов постольку, поскольку он сам предметное существо и способен действовать как силы природы предметным образом. Способность быть действующим субъектом, изменяющим окружающий мир, достигает в человеке своего предельного и глубокого раскрытия. И мой знакомый словно знал об этом, обнаруживая и раскрывая в своем повседневном, не бросающемся в глаза труде какую-то уже не только свою, а и общечеловеческую родовую сущность. Соединяя свое реальное случайное существование с идеальной сущностью бытия человека. А, может, и не знал об этом. И наверняка не знал, а просто жил, своими способностями испытывать нужду и страдание, чего-то хотеть или любить, воспринимая и усваивая мир как целостный человек.

«Добрый день, люди! Будьте счастливы!» — в этом обращении проглядывала деятельная доброта и непритязательное бескорыстие человека, не боящегося проявлений вовне своего «я».

Вскоре я переехал жить в другую часть города и пришел навестить старика, поговорить с ним лишь года через три. Пришел и с трудом узнал место. Все в его бывшем саду было перекопано, перерыто. Не осталось ни деревца, ни травинки. Сразу пришла мысль, что со стариком что-то случилось. Будь он жив, сад непременно существовал бы.

Так и оказалось: у старика не выдержало сердце.

Все произошло, как в пьесе. По его саду по ошибке проложили траншею, и этот человек умер.

Я сидел в его доме, разговаривал с его женой, слушал старую женщину и думал: был ли смысл в его бескорыстном труде? Ведь ничего не осталось, Неизвестный победил. Он сумел-таки выкопать в его саду яму... с дырой, ведущей неизвестно куда. И все же смысл в работе старика, наверное, был. Осталась память. В моей душе и душах других людей сад безвестного утописта не уничтожен. Каждую весну он зацветает вновь.

— Добрый день, люди! Будьте счастливы, — мне кажется, я все еще слышу иногда голос этого человека.

Мой капитан

Однажды — это было несколько лет назад — в Казанском доме актеров состоялся мой авторский вечер. Вопросов было много, встреча затянулась, и я был уже крайне измотан, когда, наконец, сошел со сцены в зал. Тут, пробившись через людей, ко мне приблизился незнакомый пожилой человек. Попросил о встрече. Мы обменялись телефонами, и через два дня уже сидели у меня дома за чашкой чая.

Незнакомец оказался бывшим следователем, подполковником милиции в отставке...

Где-то на Среднем Урале в излучине узкой реки разбросала свои дома небольшая деревня со странным названием Татарская Еманзельга. Основали эту деревню в середине XVI века, после взятия Казани Иваном Грозным, выходцы с Волги или, как в древности ее называли, Итиля, отошедшие после войны сюда, на далекий тогда Урал, с кое-каким скотом и скарбом.

Переселенцы всегда народ особый. Не каждый отправится в путь, сулящий опасности и неизвестность. Но пустой, не занятой земли в мире было еще много, дорога манила, звала, пламя войны обжигало ноги, и такую землю переселенцы из казанского края нашли у речки, которую назвали Еманзельгой, что означает в переводе «Дурная речка». Проложили первую борозду, распахали первые поля, поставили первые срубы.

Потянулся век за веком. Одно поколение людей сменялось здесь другим. Татарская Еманзельга была известна в округе как деревня, где живут люди крепкие и независимые. Конокрады обходили ее стороной. Мужики из окрестных деревень тоже старались по пустякам не беспокоить. Скандалы и споры всегда им дорого обходились, а любая неразбериха обязательно находила в еманзельгинцах себе опору. Когда при Екатерине II на землях Приуралья и Поволжья поднялась великая пугачевская смута, немало еманзельгинцев влилось в отряды ближайшего сподвижника главаря восстания, «полковника» Канкаева. Немало их и кончило тогда жизнь на плахе.

В архивах сохранились любопытные исторические свидетельства и о крупных волнениях, охвативших татар этой округи в семидесятые годы XIX века, — и здесь, как говорят архивы, еманзельгинцы были как порох, по-прежнему выказывая свой будто «генетически» заданный «дурной» норов. Несколько человек за «неповиновение властям» были отправлены тогда в Сибирь на каторжные работы да так и сгинули там.

В одной из таких вот семей, оставшихся тогда в Еманзельге без хозяина, без мужской руки и слова, и родился в тот год Абзал Исламов, об одном из потомков которого пойдет речь.

Оказался основатель рода Абзаловых человеком сильным, умным. Упорством и трудом выбился в люди, и слово его имело для односельчан вес. Поэтому не случайно после революции еманзельгинцы избрали его первым председателем деревенского комитета бедноты. Но едва успел комбед приступить к делу, к дележу земель, — было это в начале лета 1918 года, — как поднял мятеж Чехословацкий корпус, занявший все транспортные магистрали от Поволжья до Сибири. По селам стали рыскать карательные отряды. Не минул один из таких отрядов под командованием подпоручика Кобякова и Татарскую Еманзельгу. Председатель комбеда Абзал Исламов, не издавший ни звука, отказавшийся выдать других комбедовцев, был запорот кобяковцами принародно до смерти.

Первая дочь Абзала вырастила семерых детей. Старший ее сын погиб на фронте под Сталинградом. От второй дочери, рано умершей, остался один сын, погибший при взятии Кенигсберга.

Первый сын Абзала в 1914 году за убийство лесника был осужден к семи годам. Освободившись после февральской революции из Александровского централа, вернулся в деревню, участвовал в установлении новой власти. В 1918—1919 годах был командиром партизанского отряда на Урале. Умер от ран в 1926 году. Второй сын запоротого председателя комбеда участвовал в первой мировой войне, попал в плен. Вернулся в 1919 году из Германии в родную деревню, был одним из организаторов коммуны «Новая жизнь». У него было пять сыновей, двое из которых участвовали в Великой Отечественной войне и пропали без вести. Третий сын Абзала осенью 1919 года добровольно вступил в Красную Армию и в составе татаро-башкирской бригады участвовал в гражданской войне в России, а затем в боях против басмачей в различных районах Средней Азии. Демобилизовавшись по ранению в 1924 году, одним из первых вступил в кооператив «Новая жизнь» и до начала Великой Отечественной войны трудился в деревне на тяжелых физических работах. В сентябре 1941 года добровольно ушел на фронт и через два месяца, в декабре, погиб в боях под Москвой. У него остались две дочери и три сына. Четвертый сын после революции учился на курсах по подготовке учителей, затем избирался председателем сельсовета, учительствовал, а с первых дней образования колхоза «Новая жизнь» в течение пятнадцати лет был его первым председателем. У него было одиннадцать детей. Пятый сын погибшего комбедовца в двадцатых годах работал секретарем, затем председателем сельсовета, учился в Уральском коммунистическом университете. После учебы работал секретарем райкома партии, председателем райисполкома. В 1938 году был репрессирован, а в 1957 году реабилитирован посмертно. Шестой сын, окончив школу крестьянской молодежи, учился на рабфаке в Свердловске, учительствовал, затем служил в Красной Армии. После армии работал в райотделе НКВД, директорствовал в средней школе. Назначенный в 1938 году инструктором райкома партии, в начале войны с белофиннами добровольно ушел на фронт и в 1940 году погиб в боях. У него остались дочь и два сына.

Здесь я расскажу лишь об одном из потомков Абзала Исламова, сыне Бадретдина Абзалова, погибшего под Москвой, — Наиле Абзалове... Но я не случайно пытаюсь нарисовать — пусть скупо и схематично — генеалогическое древо всего рода Абзаловых.

Мы почему-то никогда не пишем о генеалогическом древе обыкновенных человеческих семей — крестьянских или рабочих, а древо это иногда бывает ветвистым, мощным, уходящим в глубь веков. И в самом деле, род Абзаловых — род любопытнейший. Род бунтовщиков, переселенцев, каторжан, причем потомственных, в нескольких поколениях, партизан и комбедовцев; род первых организаторов новой жизни, учителей, упрямых партийцев, солдат-добровольцев, воевавших и погибавших только в наше время — и в первую мировую, и в гражданскую, и с финнами, и в Великую Отечественную. Словом, род сильных, живучих людей, всегда первыми принимающих на себя основную тяжесть проживаемого времени — будь то война или тяжелый мирный труд.

Я не буду давать подробностей. Не буду описывать, например, как погибали Абзаловы на войнах, в которых они участвовали вместе со страной. Это особый сюжет и крайне любопытнейший тоже. Впрочем, в двух словах... Первый из них, например, тот, что погиб под Сталинградом, потеряв весь расчет, в течение нескольких часов один держит со своей пушчонкой оборону на танкоопасном направлении; его ранят первый раз, он лупит в ответ по танкам прямой наводкой; его ранят второй раз, он бьет прямой наводкой; его ранят в третий раз...

Есть документальные свидетельства. Человек погибает, а свидетельства остаются.

Другой из рода Абзаловых, тот, что погиб под Москвой, — отец нашего героя, пулеметчик. Похожая картина, не буду описывать. Месиво скошенных немцев, и четырежды пробитое тело...

Такое ощущение, что Абзаловых можно убить, для верности даже их нужно прострелить не один раз, а трижды, четырежды, но пройти сквозь них, если они живы, невозможно. Аналогичный сюжет последних минут человека — какая-то потрясающая родовая черта — рисуется в моем воображении, когда я читаю документы о гибели того из Абзаловых, что пал под Кенигсбергом. Дважды раненный, человек в третий раз поднимается в атаку. Ему мало двух пуль, нужна третья пуля, последняя.

Невозможное упорство, какое-то непостижимое и словно родовое желание подвигнуть свою жизнь как можно ближе к предельной черте. То ли человек ищет опасность, то ли опасность ищет его?

И еще одна — тоже общая родовая черта: чрезвычайная сила жизни. Тратят себя, не жалея, не прячась от событий в щели, добровольцами уходят на войну, погибают, а детей оставляют помногу. Здесь, видимо, и сила жизни, и какая-то вера в ее силы. Будут побеги, — не пропадут, сама жизнь их вырастит и поднимет, словно бы думает человек этого корня. И что любопытно, так оно все и происходит. Вроде нищета, безотцовщина, страна вся в разоре и мертвых руинах, холодный ветер стрижет землю, а нет, абзаловские побеги поднимаются. И вновь — такие же жесткие, упрямые. И тот же природный оптимизм в них, та же стихийная мощь. И опять все сначала. Новый виток родового сюжета бытия.

Обозначив природу души героя, обозначу теперь контуры проблемы, которую он пытался решить.

Следователь, капитан милиции... Читатель ждет выстрелов и погонь? Нет, хотя в жизни Абзалова было и то, и другое, речь пойдет о других вещах. Не о погоне одного человека за другим человеком, а, пожалуй, о погоне за истиной...

В восьмидесятые годы в стране проводилась огромная и серьезная работа по улучшению деятельности правоохранительных органов. И я думаю, что определенный вклад в эту работу сделал мой капитан.

Не «замечать» преступлений, не регистрировать их, конечно, легче, чем искать преступников или, найдя, доказывать их вину, но легче ли от этого обществу? Соответствующая «цифирь» или «букет» определенных статистических выкладок могут, разумеется, ласкать чей-то слух и глаз, — премию можно за это получить и даже награду, очередное звание — но станет ли от этого лучше жизнь? В конце концов, все это приводило к возникновению преступности в самой системе органов правопорядка.

Капитан Абзалов, рядовой следователь, одним из первых (было это еще в шестидесятых годах) задумался над этими вопросами. И не только задумался, но и начал действовать. Игра в «красивую отчетность» процветала и в отделе милиции, где он работал, и он выступил на собрании. Положение дел не изменилось, привычная игра продолжалась, но сразу же изменилась атмосфера: если раньше следователя часто хвалили за «безупречную» работу на всякого рода совещаниях и собраниях, то теперь начали поругивать. Прозвучали и первые предупреждения, высказанные, правда, пока еще в дружеском тоне: не плюй против ветра. Но голос совести звучал сильнее, чем голос, предупреждающий об опасности, и капитан выступил снова... Конечно, люди, которые бьют вдруг «в набат», бывают разного рода. Одни руководствуются частной обидой или корыстью. Но есть среди них такие, которых хочется назвать ходатаями по общественным вопросам. Своего рода это рыцари определенной, общественной, социальной идеи. И чудо — их словно не пугает возможность личных поражений, стопроцентная гарантия того, что все это может обернуться немалыми личными неприятностями.

Неприятности последовали незамедлительно.

Из докладной Н. Абзалова:

«Проверка моего заявления по непонятной причине затянулась. За это время руководство отдела занималось сверкой журналов, отдельные преступления, незарегистрированные ранее, поспешно регистрировалась задним числом. Полковник Деревянко, возглавивший комиссию, прибыл через месяц и сразу же стал оказывать на меня грубый нажим. Не проверив фактов, он голословно заявил, что факты незарегистрированных преступлений не подтверждаются, обвиняя меня в клевете, всячески оскорбляя и угрожая уволить из органов. В настоящее время я фактически отстранен от работы, и руководство отдела и полковник Деревянко доводят расправу со мной до конца, добиваясь моего увольнения...»

Целый месяц капитан ходил на работу и весь день сидел за пустым столом. Зарплата ему все еще шла, но от расследования дел он уже был отстранен. Через месяц перестала идти и зарплата. После трех лет службы в армии и семнадцати лет «безупречной» работы человек оказался за бортом своей профессии. Формулировка в приказе об увольнении была самой неприятной — «по служебному несоответствию».

Началась изнурительная многомесячная дуэль.

Из письма Абзалова: «Я считаю, что вопрос о моем увольнении решен предвзято и односторонне, без учета действительного положения дел...»

Из официального письма к нему: «Ваша жалоба с просьбой о восстановлении на работу получена и рассмотрена. Вы уволены правильно, в связи с чем удовлетворить Вашу просьбу не можем».

Из его заявления: «Вы даже не удосужились сами прочитать мое письмо. Вас не интересует судьба человека, отдавшего лучшие годы своей жизни работе в органах милиции. Как мог Ваш заместитель, не зная истинного положения дел...».

В ответ: «Вторично сообщаем, что Ваше заявление получено и рассмотрено. В просьбе Вам отказано».

Между каждым письмом и ответом на него проходил месяц, а то полтора-два. И каждый день этого месяца, каждая ночь были пронизаны ожиданием, надеждой, нетерпением. Каждый час этого месяца был как костер, в котором горела душа.

Какого ответа он ждал на свои письма?

Вот один из этих ответов: «Рассмотрением Вашего дела неоднократно занимались. Результаты проверки Вам известны. Мы не видим, что можно сделать, если Вас не удовлетворила проверка органов, которые решают вопросы, затронутые Вами».

Из рассказа жены капитана:

— В эти девять месяцев, когда его уволили и он оставался без работы, нам было, конечно, очень трудно. Вечерами и ночами сидит, пишет. Я тоже сижу с ним. Я боюсь даже вспоминать, трудно вспоминать эти дни. Я лаборантка, средний медицинский работник. Оклад у меня был по-нынешнему семьдесят пять рублей. А незадолго до этого мы как раз кооперативную квартиру построили. В большие долги влезли. Своих детей у нас нет. Но без детей мы никогда не жили. Его младший брат у нас воспитывался. Дочка его сестры жила три года. Моя племянница живет у нас с двух лет. Отец у нее умер, у этой девочки, а сестра снова вышла замуж, и Света, как ее к нам привезли, так у нас и осталась. И вот нас четыре человека, а зарплата семьдесят пять рублей. Старались, чтобы дети ничего не заметили, а как от них скроешь: стол пуст.

Конечно, можно было отступиться, поискать другую работу, но капитан был убежден: правда, за которую он ратует, нужна людям, стране, обществу, и борьбу не считал оконченной. Проблем в жизни много. И как часто мы сетуем: то не «так» и это — не «эдак». И как часто наши сетования и вздохи носят при этом лишь «кулуарно-коридорный» характер. Но взять на себя личную ответственность за решение каких-то острых вопросов, выйти с ними вовне — упаси боже! Зачем? Иной человек в этих случаях откровенно восклицает: «А где гарантия, что меня ждет здесь победа?» Что же заставляет крутить (иногда в одиночку) тяжелые маховики общественных колес и порой даже ложиться под них людей типа Абзалова?

Из письма Н. Абзалова: «Нанесена непоправимая моральная травма мне и моим близким. Нанесен ущерб моему здоровью. Но это частности. Более страшный моральный вред можно нанести окружающим, которые могут понять, как обертывается и во что превращается обыкновенный честный поступок простого человека. Вот почему я не могу считать вопрос закрытым».

Бюрократическая машина все еще продолжала штамповать известные ответы, но в ней уже наметились признаки усталости и растерянности.

Из официального письма к Абзалову: «Проведенной по Вашему заявлению проверкой некоторые факты нарушения законности подтвердились. Принимаются соответствующие меры по устранению недостатков в этой работе».

И таких ответов было все больше и больше.

В общем-то противники капитана, как ни были они сильны, просчитались. Они не приняли во внимания тот человеческий «материал», из которого человек был создан, соткан, сотворен. Я недаром писал о том, как погибали Абзаловы на войнах. Их нужно было прошить пулей не один раз, а трижды, четырежды, но пройти сквозь них, пока они живы, было невозможно. Так мог ли капитан при таком «генетическом» запасе прочности не выстоять, не выдержать?

В течение девяти месяцев продолжалась изнурительная жесточайшая дуэль. Оставшийся без работы, оклеветанный, ошельмованный человек бился буквально в одиночку. Его борьба против туфты, бессмысленной процентомании, цифровой дичи, обмана и самообмана не ослабла, что удивительно, ни на йоту. Борьба не далась даром, но показала еще раз: правый человек необорим. Медленно, но ощутимо чаша весов склонялась в его пользу. Наконец, партийная комиссия при ЦК КПСС полностью реабилитировала его имя и поставила вопрос о немедленном восстановлении его на работу.

Через девять месяцев, надев форму, волнуясь, капитан Абзалов утром снова подошел к зданию линейного отдела станции Казань, где работал прежде, переступил порог своего кабинета. Можно было попроситься на работу в другой отдел, да, собственно, этого хотело и руководство, но он настоял на возвращении на прежнее место. Борьба за «истину» не закончилась, завершился лишь один из ее этапов, и капитан не чувствовал себя победителем. Да и о какой победе могла идти речь? Все осталось на своих местах. Все «действующие лица» по-прежнему пребывали на «своих» позициях. К тому же за это время он уже собрал «на проблему» подробное досье и понял, что она имеет не только местную прописку и для ее решения нужны кардинальные меры общего порядка.

Наивно полагать, что твое выступление в защиту истины сразу же увенчается лавровым венком. Указывая на недочеты, ошибки, на небрежение интересами общества, ты неизбежно и естественно вступаешь в борьбу с людьми, которые в этом небрежении повинны или которых эти ошибки устраивают. Никто тут же не займется самобичеванием. Напротив, будет выстроена мощная система защиты, будут пущены в ход средства в борьбе с тобой самые неожиданные. Одним из таких средств стала фальшивка, которую состряпали Деревянко и К°. Для проверки этой фальшивки, за которой стояла попытка возбудить против капитана уголовное дело, дважды приезжала бригада. Короче говоря, борьба продолжалась, принимались все меры для того, чтобы расправиться со строптивым капитаном, но ничего не вышло. Не получилось.

Приступая к работе на прежней должности, капитан понимал, что ему как следователю потребуется работать предельно четко, не допуская даже самых малейших ошибок. И он работал с ювелирной точностью. Потом его переведут все-таки на работу в другую область. Ему присвоят позже звание майора, затем подполковника. Быть может, человек успокоится, перестанет бить в набат?

Нет, нерешенная важная социальная проблема будет тревожить его вновь и вновь.

Когда ему исполнится сорок восемь, спустя одиннадцать лет после начала событий, ВТЭК признает его инвалидом. Абзалов внезапно ослепнет. Многолетняя борьба действительно не пройдет даром, она неожиданно ударит по глазам. Он выйдет в отставку. Месяцы и годы лечения, поездки по глазным клиникам. Наверное, человек все-таки утихомирился? Как-никак инвалид, пусть воюют другие. Наверное, и общественные чувства его притухли и приугасли? Но нет, как и много лет назад, этот человек снова и снова будет настойчиво и безбоязненно бить в одну точку: игра в «красивую отчетность» противостоит борьбе с преступностью в стране, с «бациллой» обмана и самообмана должно быть покончено самым решительным образом...

Я листаю документы, пришедшие Абзалову из высоких инстанций:

«Поставленные Вами вопросы находятся в центре постоянного внимания...», «Ваши предложения по улучшению учетно-регистрационной дисциплины рассмотрены», «Нами внесены соответствующие предложения, в том числе аналогичные Вашим...».

В стране действительно начала проводиться серьезная работа по улучшению деятельности органов правопорядка. И когда я слышал об этом, то думал о человеке, рядовом капитане, который на свой страх и риск в полной безвестности в течение двадцати с лишним лет в одиночку решал важную, на его взгляд, социальную проблему, одним фактом своего существования заставляя решать ее других.

За что в конечном счете боролся наш капитан? За какую «идею»? Была у него какая-нибудь верховная идея или не была?

Спрашиваю его об этом.

Спрашиваю уже не тридцатисемилетнего капитана, каким он был в начале своей борьбы за «истину», а пятидесятидевятилетнего человека, каким он стал потом.

— За что? Дом, в котором живет человек, должен быть чистым.

— А не раскаивались? Что лично вам дала эта история? Стали инвалидом, почти ослепли. Нога парализована. — Я был жесток.

— Я увидел, что истина все-таки есть.

— А что дороже? Свет в глазах, в собственных глазах, или истина?

Человек глядел сквозь меня. В темных полузрячих глазах его горел свет его идеи, его веры.

За что он в конечном счете боролся? Наверное, за чистоту принципов, за целостность оснований, на которых возводится здание того исторически нового мира, с которым он связал свою жизнь и судьбу. И этот мир питал его своей силой.

Года через два после знакомства с Абзаловым я сам неожиданно для себя был втянут в тяжелую конфликтную ситуацию. Она продолжалась длительное время, в ней участвовало много действующих лиц, еще больше было наблюдателей, а на моей стороне была, пожалуй, только одна истина да вера в правоту тех принципов, на которых я стоял. И нередко в трудные критические минуты, а их было немало, духовной поддержкой для меня служил пример моего капитана, неординарная судьба одного из моих читателей. Если он выдержал, значит, и я выдержу. Значит, и мне необходимо выдержать. Не только для себя, но и для других...

Дело об альтруисте

Приведу сначала некоторые документы.

Из справки заведующего столовой № 13 ОРСа Казанского отделения Горьковской железной дороги:

«От гр-на Галимзянова А. Г., проживающего по адресу: Казань, Ухтомского, дом №…, квартира № 24, принято в столовую комиссионно свиней общим живым весом 1468 килограммов. Сумма в 1622 р. 90 коп. перечислена по заявлению Галимзянова платежным поручением № 91 райздраву в Ленинском отделении Госбанка СССР».

Из письма члена общественного совета при Доме ребенка № 1 г. Казани младшего научного сотрудника ИОФХ им. А. Е. Арбузова АН СССР, кандидата химических наук Р. Сагеевой:

«Вначале нас всюду принимают радушно, желая помочь, но потом все отказываются, ссылаясь на букву закона, на то, что нет соответствующей статьи, или на то, что вообще непонятно, как отнестись к данному вопросу.

Речь о Галимзянове А. Г., работающем возчиком в магазине № 117 Бауманского райпищеторга г. Казани. Заработок у этого человека небольшой — 110 рублей, правда, он имеет возможность подзаработать лишний рубль, охраняя товары приезжих на колхозном рынке или подвозя их, но деньги сами по себе никакой ценности для него не представляют. Детство его прошло в военное время, получить образование ему не удалось, но всегда у него было желание в чем-то выразить себя, оставить след. Благодаря помощи общественности, Бауманским райисполкомом А. Галимзянову был выделен участок в конце улицы Межлаука, который он расчистил и засадил ягодным кустарником. Это была территория стихийно образовавшейся городской свалки. Он разровнял ее, вывез весь мусор, покрыл болотистую землю щебенкой, песком, отвел воду от разобранной колонки, которая в течение многих лет затопляла всю улицу, за что ему стали благодарны жители этой улицы. На участке из дешевых стройматериалов, бывших уже в употреблении, он построил дом-кормокухню и свинарник.

Только за последние годы этот человек перечислил в Фонд мира шестьсот рублей, детскому дому — тринадцать тысяч рублей. Казалось бы, вклад в общее дело немалый, причем совершенно бескорыстный. Работает он, не щадя сил, здоровья, а мы, к сожалению, ничем не можем ему помочь; хозяйство его неузаконено: никому не принадлежит, и подвинуть решение этого вопроса ни ему, ни нам никак не удается. Большие трудности испытывает А. Галимзянов, особенно в зимнее время, с добыванием корма. Мы, члены общественного совета при Доме ребенка № 1, побывали в главном управлении общепита, жилищном коммунальном хозяйстве, просили помочь районную и городскую администрации, соответствующие министерства, но везде — отказ. Сейчас неясно будущее этого подсобного хозяйства, являющегося своеобразным неузаконенным филиалом Дома ребенка и положение самого тов. Галимзянова. Было бы большой несправедливостью, если бы общественность проявила равнодушное отношение к этому незаурядному человеку».

Из докладной председателя исполкома Бауманского райсовета г. Казани:

«Гр-ну Галимзянову А. Г. было дано устное разрешение на содержание не более пяти свиней. В настоящее время он содержит двадцать две свиньи, что является нарушением санитарных норм. Кроме того, он самовольно построил хозяйственные постройки и дом на этом участке. Гражданин Галимзянов письменно предупрежден о сносе дома...»

Из заявления главного врача Дома ребенка № 1:

«На деньги, которые безвозмездно перечисляет детям Дома ребенка № 1 А. Галимзянов, за последнее время были приобретены: оборудование для физиотерапевтического кабинета, музыкальные инструменты, в том числе пианино, цветной телевизор, электрокамины, детская мебель, нательное белье, верхняя одежда и т. д. Бауманским исполкомом народных депутатов тов. Галимзянову был выделен участок в тупике ул. Межлаук возле железной дороги на месте бывшей свалки. Построив там свинарник и дом-кормокухню, А. Галимзянов решил выращивать свиней в еще большем количестве с целью перечисления выручаемых за них денег в дар детям Дома ребенка.

Столкнувшись с трудностями в обеспечении свиней кормами, он обратился ко мне и общественному совету Дома ребенка с просьбой о юридическом закреплении этого участка как подсобного хозяйства Дома ребенка. Мы обращались в управление общественного питания, в горжилуправление, в министерство коммунального хозяйства, в райисполком с просьбой: а) об официальном закреплении за тов. Галимзяновым выделенного ему участка; б) об оказании ему помощи в приобретении кормов.

От юридического же закрепления этого участка за нами и оформлении его как подсобного хозяйства Дом ребенка категорически отказывается...»

Медленно, внимательно смотря под ноги, пробирался я по одной из самых расхристанных, затрапезных улиц города. Собственно, это почти в центре Казани, рядом — рынок, железнодорожный вокзал. Свернешь с какой-нибудь более или менее благополучной улицы в проулок, и вдруг перед тобой — море. К тому же была весна, пора половодья. Но в Казани такие парадоксы, как огромные непроходимые лужи на улицах, встречаются порой даже и летом. Город древний, большой, немного безалаберный, без хозяйского глаза, и вообще богат на всякие парадоксы. И вот к одному из ее жителей, судя по всему, великому парадоксалисту, я и шел знакомиться. Где-то в дальнем заброшенном тупичке этой самой улицы Мартына Межлаука должен красоваться зеленый забор и белый домик, слитый из гипса и опилок.

Что мне было известно тогда об этом человеке?

Это позже, через несколько месяцев, я зайду в горисполком, и в приемной по жалобам мне дадут посмотреть довольно толстую папку с документами: «Дело № 2891. А. Галимзянов». Но до папки с документами было еще далеко, и тогда я знал только, что этому человеку за сорок, возраст самый активный, что он возчик винного магазина, но никогда в жизни не брал в рот ничего спиртного. Слышал я еще, что этот возчик (в прошлом он был еще милиционером, шофером, слесарем) какой-то непонятный альтруист: последние пятнадцать лет занимается своего рода благотворительными делами, попечительствует над брошенными родителями детьми. Перевел, по слухам, на их счет бог знает сколько денег, заработанных посредством откорма свиней. Но слухи слухами, а насколько все, что я слышал, соответствует правде?

Открываю калитку. Лают собаки — маленькие, большие. Бродят курицы. Коза с козлятами. Кошки. В загоне — крупные стокилограммовые чушки, роют своими твердыми пятаками землю. Какой-то человек в телогрейке, сапогах бросается навстречу. На голове чудом держится шапчонка, глаза горят живым блеском. Стремительно протягивает руку, улыбается.

— Вот пришел взглянуть.

— Хорошо! Давайте! Артур! Фу! — кричит он собаке, мешающей нам разговаривать.

Через две минуты мне уже кажется, что мы знакомы целую вечность. Новый знакомый показывает свое хозяйство, жестикулирует, смеется. Веселый, радостно-доверчивый человек.

— Вот тут пруд будет, а тут деревья посажу. Песок надо еще привезти. Болото было, свалка! Неделю назад два начальника входят. Смотрели-смотрели, потом один говорит: сносить тебя будем. Я говорю: вот здесь пруд выкопаю, рыб разведу. А другой говорит: ему про снос, он про рыб, что с дураком разговаривать?

— И что? — улыбаюсь я.

— А что? Пошли.

— А вы что?

— Я песок привез. Хорошо, чисто стало, а?

И новый знакомый опять засмеялся, словно подтрунивая над самим собой и над людьми, пришедшими с проверкой. И позже, где бы я его ни встречал — на улице ли, когда он ехал на своей телеге, возле магазина ли, когда случайно проходил мимо и видел, как быстро и ловко он грузит на телегу ящики или на его «свиноферме», всегда передо мной оказывался человек уверенный, радостный, счастливый и словно бы даже какой-то беззаботный.

— Хорошо, а? Солнышко какое светит, а?

Другого бы напугала угроза, нависшая над «делом» жизни. Его — нисколько.

Человек «дон-кихотского» настроя души — человек загадочный. Давно приглядываюсь к нему. Давно пытаюсь его понять. Не просто распознать, что стоит за таким человеком в жизни, случайно его появление или означает существование какого-то закономерного явления, что за течения времени, или, быть может, протест против каких-то течений породили его странную бесконечную душу.

В самом деле, подумайте, в течение пятнадцати лет, помимо работы, нести на себе еще тяжесть тяжелейшего физического труда, но не брать себе за этот труд ни копейки? Зарабатывать крупные суммы денег, но часто даже не видеть их? Деньги обычно даже не появлялись у Асхата Галимзянова в руках, а по его заявлению перечислялись в детские дома. И никто не принуждает его вести такую жизнь, никто не понукает, кроме собственной души.

Природа корысти ясна. Но природа бескорыстия в какой-то мере непонятна, странна. Где причина отсутствия в человеке естественного эгоизма?

Помню, я смотрел на свиней Галимзянова и думал о количестве затрачиваемого труда. Двадцать пять свиней — это пятьдесят ведер еды ежедневно. Где-то эти пятьдесят ведер надо найти. Найти, привезти, сварить в котле.

Весной и летом для Галимзянова это, наверное, не проблема, рядом рынок с горами отходов, а зимой? Была у него еще и лошадь, помощник в работе, две овчарки со щенками и громадный ньюфаундленд; дома, где жил с семьей, болонка и кошка с котятами да какие-то певчие птицы.

Как-то прихожу на «свиноферму» на улицу Межлаука и вижу: две новых собаки — дворняжка и овчарка. Откуда? Оказывается, привел их Асхат Галимзянов из вивария ветеринарного института. Были собаки подопытными, подверглись операциям, а теперь вот не нужны...

«Всю жизнь с животными», — сказал он мне мимоходом.

Позже я узнал, что два года назад воспитывал он у себя еще и волчонка. Восемь месяцев жил волчонок в его семье, а потом Галимзянов отвез его в лес. Пишу об этом не для того, дабы подчеркнуть чудаковатость моего героя (человек, он, конечно, с неожиданностями), а для того, чтобы сказать, что такая «абсурдная» с точки зрения здравого смысла жизнь для него, видимо, норма. Если уж он попечительствует над животными, то как же не позаботиться ему о детях, брошенных родителями? Детях, определяемых государством в Дом ребенка?

Естественно, эта попечительская деятельность даром не дается. В час ночи приходится ложиться, а в пять утра быть уже снова в деле. И так десятки лет.

Конечно, все это немного фантастично, неправдоподобно. Но у каждого человека своя собственная «форма жизни», которую он находит и которой следует. «Форма жизни», которую нашел для себя Галимзянов, по-видимому, его устраивала, во всяком случае он производил впечатление счастливого человека. Хотя другой бы на его месте... Семнадцать лет назад с его женой случилось несчастье, и все эти годы она — на первой группе инвалидности, из дома не выходит. А это значит, что все домашние хлопоты лежат опять же на нем. Правда, тут, конечно, первые помощники — дети. Сын Радик работает уже на заводе, а Ляля учится на швею в техническом училище. Они, надо сказать, и единомышленники отца. Сын, когда принес первую получку домой, отсчитал тридцатку: «Будешь посылать деньги детям, переведи и эти».

Необычный человек — необычная семья. Галимзянову не жалко перевести чужим детям сразу три-четыре тысячи денег, заработанных тяжелейшим трудом, а купить своим на «толкучке» фирменные джинсы за двести рублей — жалко. На такую «безумную» трату Галимзянов никогда не пойдет. Не пойдут на это, что удивительно, и сами дети. На это им тратить деньги тоже «жалко».

Есть люди, идеи у которых находятся как бы на кончиках пальцев. Мысль у них может немедленно превращаться в результат, в дело.

Раньше в течение многих лет Асхат Галимзянов держал свиней под гаражом во дворе дома, где жил. В этом гараже находилась его казенная лошадь, с которой он работал в магазине возчиком. И вот в этом-то гараже-конюшне он и вырыл глубокий подвал, в котором и стал держать свиней, придумав хитроумные устройства для механизированного кормления и уборки навоза. По ночам на двух овчарках или на ньюфаундленде вывозил навоз на свалку. Все это в буквальном смысле «подпольное» и совершенно фантастическое предприятие много лет существовало с единственной целью: чтобы вырученные от сдачи свиней деньги можно было переводить на счет Дома ребенка.

Наивно думать, что эта деятельность сопровождалась громом оваций. Напротив, какой-нибудь жулик может, как мы видели, остаться незамеченным, дабы не «попортить отчетность», «процент», но добрый человек иным деятелям наверняка покажется сверхподозрительным.

Проверяемый со всех сторон альтруист-возчик просил у властей района, чтобы ему дали какой-нибудь участок — ему хотелось выйти из «подполья». Как раз была принята в стране Продовольственная программа, и по ходатайству общественного совета Дома ребенка ему выделили, наконец, место. Собственно, не место, а, как уже говорилось, свалку. Мусора там было навалено с двухэтажный дом. Но что такое свалка для Галимзянова? Он нашел бульдозер, машину, за неделю все расчистил, привез щебень, песок, глину, торф, за два дня из опилок и гипса слепил дом-кормокухню. Где-то нашел полусломанный котел, в котором варят битум. Отремонтировал его, приспособил для готовки еды свиньям. Короче, через две недели благотворительное «предприятие» странного человека начало полностью функционировать на новом месте.

Расширяя свою свиноферму, Галимзянов мечтал в первую очередь о том, что превратит он ее в подсобное хозяйство для Дома ребенка, что будет здесь Дом ребенка хозяином, а он, Асхат Галимзянов, — бесплатным работником. Видел в своих мечтах, как разобьет пруд и разведет в нем карпов, чтобы и свежая рыбка была у детей.

В гаражный, «подпольный» период он держал обычно семь-восемь свиней. На новом месте завел на первых порах двадцать две чушки, потом двадцать пять. В качестве ближайших планов была у мечтателя-свинаря с улицы Межлаука цель посадить ели на территории Дома ребенка, а у входа в него поставить памятник детям. Самый настоящий памятник, созданный самым настоящим скульптором!

Но право, порой так комична или даже трагикомична жизнь. Она сама по себе гениальный художник и выписывает порой совершенно фантастические узоры, какие не придумает и писательское воображение.

Все мечты и планы Галимзянова оказались никому не нужными. Председатель райисполкома, разрешивший Галимзянову занять клочок до предела захламленной земли, теперь, увидев его, срывался: «Ты меня своими свиньями в гроб загонишь!» Главный врач Дома ребенка была тоже в панике: «Не надо ни карпов, ни памятника, ни подсобного хозяйства!»

Если в прежние годы размеры «благотворительных» взносов Галимзянова были сравнительно небольшими (где-то восемьсот — тысяча рублей в год), то с выходом «предприятия» из «подполья» на белый свет и с увеличением масштабов (в эти годы ежегодные взносы перевалили уже за четыре тысячи) — результаты его попечительской деятельности людям переваривать становилось почему-то все труднее. И ломали головы районные и городские власти, не знали, что делать с ним. Не вписывался ни сам Галимзянов, ни его «свиноферма» в существующие параграфы, нормы, инструкции, положения. Оформить свиноферму как подсобное хозяйство? Но какой администратор возьмет на себя такую обузу? Он сам будет там бесплатным работником? А если заболеет? Да и что такое — бесплатный работник? Такого вообще нет в природе вещей и никогда не существовало в природе ни одного общества. Нельзя, невозможно.

А что же возможно? Что нужно?

А нужно, оказывается, еще раз проверить этого человека. И вот мечтателем-свинарем снова интересуются ОБХСС и уголовный розыск — на предмет «обоснованности» его благотворительной деятельности. Им интересуется пожарная служба — как там у него с «электрической проводкой»? Санэпидстанция тоже озабочена — как у него там с «выплодом мух»? Его проверяют и перепроверяют все районные инспектирующие службы. А служба главного архитектора города вдруг пускает даже в ход версию о самовольном захвате участка. Часто над головой веселого альтруиста собираются внезапные грозы. Однажды пригоняют бульдозер с приказом: пустить все под откос. И только немедленное вмешательство общественности спасает его «благотворительное предприятие» от полного физического краха.

Иной недоверчивый читатель здесь, чувствую, может даже пожать плечами: а не придумывает ли все эти подробности автор, не заносит ли его? Бывает ведь так, увлечется человек, а там пошло-поехало... В самом деле, с одной стороны, иконообразная фигура какого-то странного непонятного «практика добра», а, с другой стороны, не менее странная, можно сказать, гротесковая реакция на это добро? Возможно ли это? Так ли это?

Но вот передо мной вновь материалы дела № 2891.

Что там есть еще в этом фантастическом деле?

Из справки начальника УВД Казанского горисполкома:

«По ул. М. Межлаук Галимзянов А. Г. в настоящее время держит двадцать пять голов свиней и пять собак. Свиней Галимзянов начал держать, не имея на то разрешения. Впоследствии ему якобы разрешили держать их, но документов на руки не выдали. Ежегодно он осуществлял продажу свиней на центральном рынке Бауманского района г. Казани по три рубля пятьдесят копеек и по четыре рубля за килограмм. Деньги от продажи он переводил на расчетный счет Детского дома, расположенного по пр. Ямашева, дом 88‑а. Это продолжалось до 1983 года. В детдом Галимзянов за это время перечислил более десяти тысяч рублей.

Весной 1983 года Галимзянов обратился в Бауманский исполком с просьбой узаконить его подсобное хозяйство для содержания свиней. Осмотром помещения занимались архитектор Э. Дубивко и главный врач санэпидстанции района Р. Караулова, которые якобы разрешили ему содержать свиней, но не более одиннадцати голов, однако это разрешение Караулова впоследствии у Галимзянова изъяла. Установлено, что пищевые отходы для кормления свиней он собирал во дворах жилых домов, на колхозном рынке, а также в столовой № 1, расположенной по ул. Лево-Булачная, столовой № 44 при педагогическом институте и в детсаде № 151, расположенном по ул. Нариманова. Пищевые отходы Галимзянов похищал обычно в ночное время, как заявляют администратор столовой Н. Сайфуллина и заведующая детсадом Н. Бушуева. Кроме того, розыскными мероприятиями установлено, что Галимзянов использует государственную лошадь и на колхозном рынке Бауманского района занимается подвозом сельхозпродуктов торгующим гражданам, которые с ним расплачиваются наличными. Так, 16 апреля 1984 г. Галимзянов подвез три мешка урюка колхознику Джураеву О. А., приехавшему из Ленинабадской области, с улицы Межлаук до рынка, получив 3 (три) рубля. 18 апреля 1984 года Галимзянов подвез десять мешков урюка Роджобову М. Р., жителю Исфаринского района Ленинабадской области, с ул. Тукаевской до рынка, получив 10 (десять) рублей. Каких-либо документов на стройматериалы, из которых построено подсобное хозяйство для содержания свиней, Галимзянов не предъявил, объяснив, что строительный материал он брал где придется, в основном с домов, которые шли на слом или капитальный ремонт...»

Из акта по проверке режима работы возчика магазина № 110/117:

«Нами, работниками торга, инспектором отдела кадров Сулеймановой, старшим бухгалтером отдела зарплаты Кудрявцевой и старшим бухгалтером финансового отдела Бакировой 4 мая проверена работа возчика А. Галимзянова. В момент проверки с 15 до 16 ч. на рабочем месте Галимзянова не было».

Из объяснительной записки директора магазина № 117:

«Довожу до сведения, что 4 мая 1984 года возчик Галимзянов с 9 до 10 часов 30 минут вместе со мной находился в Управлении внутренних дел с целью дачи объяснений. После этого из магазина № 110 привез ящики для приемного пункта стеклопосуды и должен был ехать за пряниками...»

Вот такие дела.

Разочаровавшись одно время в театре, я было перестал писать пьесы, а после знакомства с Галимзяновым поневоле стал думать: уж не написать ли все-таки еще одну? И именно в жанре трагикомедии. Представляю одну из сцен: сотрудники уголовного розыска разрабатывают операцию по поимке его с «поличным». Самый опытный розыскник-снайпер в течение трех суток не сводит с него глаз. И вот она — долгожданная минута! Три мешка урюка подвез! Поймали мошенника!

Из докладной записки заместителя председателя исполкома Казанского горсовета:

«Исполком городского Совета считает недопустимым оформление скотного двора гр. Галимзянова, расположенного в городе, как подсобного хозяйства. Самовольно воздвигнутые строения подлежат сносу, а территория — благоустройству».

Во многих документах, находящихся в деле № 2891, я ощущал какое-то скрытое недоброжелательство. Оно таилось не только в содержании. Оно проступало наружу в первую очередь сквозь стиль, тональность фраз.

Странно, почему мы, люди, так недоброжелательны к добру? Почему оно словно даже оскорбляет нашу природу? Нет пророка в своем отечестве? Нет пророка в своем времени?

Рассказываю о Галимзянове своим знакомым. Наблюдаю реакцию. Почему он для многих как соринка в глазу? Рассказывал и вдруг ловил какое-то недоверие к рассказу. Оказывается, неправдоподобен. Его главный поступок, оказывается, нуждается в каких-то дополнительных обоснованиях. Своим неправдоподобным присутствием в мире он словно как-то даже обижает людей. В самом деле, два полюса: свиньи и недостижимо (и непостижимо) высокая духовность. А какой «мостик» их соединяет?

— Пусть он сначала меня убедит, что это нормальный поступок, лишенный всякой задней мысли, — вдруг заявил мне один из моих собеседников.

— А почему он должен тебя еще и убеждать?

— А потому, что иначе он проходимец!

Одни вдруг называли его скрытным, тайным кулаком. Другие объясняли его склонность к «попечительству» тем, что он, Галимзянов, вероятно, из породы неудачников. Логика здесь была такая. Нормальный, здоровый человек не будет заниматься всеми этими делами так долго. Самым распространенным объяснением было? что он — человек с «приветом». Фигурировало и такое мнение: своим альтруизмом он якобы хочет замолить какие-то свои грехи. Судя по тому, что человек не успокаивается много лет, грехи эти, вероятно, ужасны. Не потому ли его все проверяют и перепроверяют? Надо бы проверить по-настоящему. И, наконец, некоторые считали, что казанский возчик переводит крупные суммы денег на счет Дома ребенка и в другие детские организации всем назло. Был же Герострат, почему бы не быть и его антиподу, но по сути своей такому же Герострату? Несовершенный еще мир можно унижать добром так же, как и злом. Стоит только ткнуть миру в нос это добро как некий недостижимый идеал!

— Кто его просил заботиться о детях? Что, государство о них не заботится, что ли? Нашелся благодетель! Выполз откуда-то из навоза и решил мир удивлять!

— Почему же не заботится? — улыбался я. — Государство о детях, у которых по какой-то причине не оказалось родителей или от которых они отказались, заботится. Но разве будет лишней еще и забота о них какого-нибудь обыкновенного человека? Может, этот человек и родился только для того, чтобы о ком-то заботиться?

— А что, эти дети помрут без него? И без него обойдутся!

— Для того же Дома ребенка в Казани выстроили новый дом. Кстати, подарок детям от государства. Дети переехали, но вдруг пришли внезапные холода, а с отопительной системой что-то неладно. Галимзянов на своей телеге тут же привез десятки рефлекторов. Закупил сразу в магазине на триста-четыреста рублей. Разве может противоречить заботе государства чья-то человеческая забота?

— Все равно дурак этот твой Галимзянов или спекулянт!

Чувствовалось, в любую из этих версий некоторым людям поверить почему-то было легче. Принять же, что человек просто добр, изначально бескорыстен и добр, почему-то было крайне трудно. Что ж, и решению знаменитого Швейцера, врача и музыканта, ехать в Африку отказывали в разумности, усматривая в нем нечто патологическое. Ну, а как же сам альтруист с улицы Межлаук, сам «новый» человек в лице Галимзянова, объяснял философию своего поведения, смысл своего «попечительства?» Что он сам говорил?

А он в общем-то почти и не говорил об этом. И в этом заключается, пожалуй, главный парадокс. Он больше говорил, извините, о свиньях и о том, как их выходить и прокормить. Как навоз вывезти. Об этом были все заботы.

Как-то, все-таки не выдержав, я спросил его:

— Слушай, Асхат, а зачем ты все это делаешь?

— Зачем? — он улыбнулся. — Мать у моей жены в детдоме воспитывалась. Надо помнить. Потом, когда в деревне мы жили... После войны туго было в деревне. Колхоз нам помогал!

В одну из других встреч он как-то обронил, что и он, и его жена, и дети «не любят деньги». Как-то вспомнил, что когда первый раз послал деньги, родители — тогда еще они были живы — этот его поступок одобрили. В другой раз сказал, что «так» жить ему «нравится».

— Холодильник полный! Телевизор есть! Жена пенсию получает, — он загнул палец. — Дочка — стипендию, сын зарплату приносит. У меня оклад. А зачем лишние деньги? Лишние деньги счастья не дают. От больших денег человек портится.

Удовлетворят читателя все эти объяснения? Меня они в общем-то удовлетворили.

Летом 1984 года Галимзянов сдал выращенных свиней заготконторе. Из 4168 рублей, причитающихся ему, пятьсот рублей было перечислено им на счет казанского Дома ребенка № 1, своим старым знакомым, а ровно три тысячи рублей бухгалтерия заготконторы, по его заявлению от имени его семьи, перевела на счет Интернациональной школы-интерната им. Стасовой в Иваново, в которой воспитываются дети-сироты различных национальностей, оставшиеся без родителей — маленькие палестинцы, ливанцы, дети из Афганистана, Никарагуа. Остальные деньги (минус еще почтовые расходы) пошли на приобретение новой партии поросят.

Здесь жизнь — это часто бывает с Галимзяновым — снова показала свою трагикомическую маску. Больше половины поросят, проданных ему колхозом «Победа» Лаишевского района при содействии Лаишевской заготконторы — тут же погибло. Были они кашляющие, простуженные, дохленькие. Пришел ветеринарный врач, увидел огорчение человека: «Давай, я тебе справку напишу, что они продали тебе бракованных! Вытребуешь у них деньги!» — «Зачем вытребовать? Не в чей-то карман ушли, колхозу, государству». Не о том болела душа у человека, что деньги потеряны. Душа болела у него о другом, о том, что плохо дело поставлено в колхозе «Победа». И об этом стал он толковать с ветеринаром. Никакую справку не взял, конечно. Махнул рукой, а в ближайшее воскресенье прикупил на рынке пятнадцать поросят. Надо ли говорить, что каждый поросенок на рынке стоит 35—40 рублей.

Что дальше? То же самое. Новый круг. Столь же трагикомический.

Как интереснейший роман о великом энтузиасте-одиночке, своего рода Дон-Кихоте наших дней, читал я материалы дела № 2891, заведенного на Галимзянова в приемной по жалобам Казанского горисполкома. Одним из интереснейших впечатлений жизни стало и знакомство с ним.

Я рассказал о нем читателям журнала «Смена»[1]. После публикации очерка в редакцию хлынули сотни писем.

«Я завидую ему, этот человек нашел свой путь. Пойти на почту и отправить телеграфом какую-то сумму не так уж обременительно, такие люди встречаются, но этот человек отдает не только свои сбережения, а практически всю свою жизнь, все свое время тому, чтобы у брошенного родителями ребенка прибавилась лишняя (не по «смете», не по «утвержденному бюджету») игрушка. Конечно, обманщик понятнее, он весь на ладони, а такой человек — загадка...» (Н. Карпенко, Макеевка). «Первоначально я подумал, что передо мной материал из «социальной экзотики». Но вы правы, за конкретным поступком, за реальным человеком стоит явление, которое требует философского осмысления. Интересный, любопытный, интригующий воображение тип человека. Кто знает, может быть, попав в Казани на улицу Межлаука, люди, особенно приезжие, будут спрашивать, а где здесь дом Асхата Галимзянова? Этот человек — достопримечательность города, причем в лучшем смысле слова. Дело не только в том, что он помогает детям-сиротам. Он помогает, сам того не зная, и многим другим людям, утверждая в своей правоте одних и выправляя искалеченные души других. Мы слышим о нем, и нам становится легче...» (В. Лебедев, Гусь-Хрустальный.) «Это человек нового, коммунистического общества, человек, для которого работа на благо общества — простая естественная потребность. Удивительно и другое. Он как будто бы и не видит, и не ощущает черных сторон жизни, весь освещенный своей целью. И я, кажется, его понимаю: он боится, наверное, что ему не хватит его жизни, чтобы все свои мечты воплотить в реальность...» (В. Чемурзиев, село Дубовское).

Так примерно оценило модель жизни, которую избрал для себя казанский возчик-альтруист Асхат Галимзянов, общественное мнение страны в лице многочисленных читателей журнала. И почти в каждом письме вопрос, как дальше сложилась судьба его дела? Над его «фермой», которую он устроил на месте выделенной ему районными властями бывшей свалки мусора, постоянно висела угроза сноса. Как обстоят дела с ней? Продолжает ли он свою «меценатскую» деятельность? Имеет ли возможность продолжать?

Новый круг его жизни, повторяю, был так же величествен и комичен.

Случилось неожиданное. Раньше ему не давали кормовых отходов — добывал их сам, где придется, — а тут вдруг дали. Целых два бачка. Проявил отзывчивость бригадир службы, собирающей отходы в районе. Произошло это на третий день, как купил Галимзянов новую партию поросят, и в тот же день пять поросят лежали уже на его ферме мертвыми. Исследование показало: погибли они от крысиного яда. И дальше шло все как наваждение: поросята гибли один за другим. Он покупал на базаре новых, и новые погибали. Уже не брал корма, который ему предлагали, сам искал. Но открытый бачок стоит на телеге, а к телеге ведь не прикован: то в магазин надо зайти, то еще куда-нибудь...

Многое пережил за эти месяцы Асхат Галимзянов, о многом передумал. Часто вспоминалась ему фраза, брошенная одним деятелем районного масштаба:

— Больше свиней не держи. Купишь — отравлю!

Когда обратился к этому деятелю с вопросом, услышал:

— Вот до чего ты своей антисанитарией соседей довел! Свиней у тебя травят!

Крысиным ядом ударили по «благотворительной» деятельности нашего героя, направленной им на благо детей-сирот. Другой бы, может быть, озлобился, отступил, махнул рукой. Но Галимзянов из «непробиваемых». Снова и снова покупал он поросят. Залезал в долги, вырастил очередную партию. Правда, на этот раз не так много. Расходов на всей этой операции потерпел на три тысячи рублей, а выручил всего тысячу четыреста. Казалось бы, надо о себе подумать, но подходила дата — 22 апреля, день рождения В. И. Ленина, — когда обычно Галимзянов привык вносить свой очередной взнос на счета детских организаций. И тысячу рублей он опять переводит на счет Ивановской интернациональной школы-интерната, а четыреста рублей на счет казанского Дома ребенка № 1. И тут же заключает договор на выращивание бычков со знаменитым колхозом «Серп и молот» в пригородном селе Шапши.

— Быков уж никто отравлять не стал, — рассказывал он, словно посмеиваясь и над самим собой, и над причинявшими ему беды людьми. — Договор есть. Боятся, шум пойдет. В Шапшах свой ветеринарный врач есть.

Помню, я спросил несколько позднее обо всей этой истории главного врача санэпидстанции Бауманского района Р. Караулову:

— Раиса Васильевна, что это была за странная история с отравлением свиней у Галимзянова? Как вы ее объясняете?

— Я услышала об этом впервые от Галимзянова, когда пришла к нему с обследованием. По-видимому, дезинфекционная станция раскладывала приманки. Там же частный сектор. Может быть, крыс травили?

— А что, такую операцию производят без спроса, не ставя даже в известность людей?

— Нет, обычно это делают по договоренности! Здесь деньги надо платить. Вы поинтересуйтесь в городском отделе профилактической дезинфекции...

Оставим этот детективный сюжет, впрочем, один из многочисленных сюжетов-отростков в жизни нашего Дон-Кихота с улицы Межлаука. Вернемся к главному сюжету его бытия.

Публикация статьи в журнале сняла лишние неприятности, но не изменила жизни Галимзянова. Днем, как и прежде, он со своей телегой обслуживал магазины, к которым был прикреплен. Утром и вечером кормил быков, ухаживал за больной женой. Но приехали две женщины из Одесской студии телевидения — снимать сюжет о нем. Казанская студия телевидения тоже не прошла мимо его «идеи» — приходилось Галимзянову порой уже не быть собой, а изображать себя. Надо сказать, это у него не очень получалось.

— Надо быков кормить, — озабоченно вздыхал он, стоя перед кинокамерой. — На работе ругаются.

Только «отсняли» Галимзянова одесситы с казанцами, приехали два кинематографиста из Новосибирска — с мыслью сделать о нем фильм. На работе в самом деле ругались. Торговым работникам было обидно, что телевизионщики и кинематографисты интересуются простым возчиком Галимзяновым, а не ими, занимающими в торговой сфере более крупные, серьезные и ответственные должности. Шла своя борьба и здесь — раздавались телефонные звонки, звучали басовые интонации в голосе, возникало искреннее недоумение.

Приходили письма к Галимзянову. В одном из писем незнакомая женщина из Орловской области просила у него взаймы полторы тысячи рублей, а у авторов другого письма аппетит был больше — они просили сразу три тысячи. Зато в другом письме была радость открытия человеческого в человеке: бывшая учительница из Воронежа Г. Кондрашова прислала пятнадцать рублей — «для детей» — и написала, что будет присылать такую сумму ежемесячно. Галимзянов восхищался этим человеком: «Какие есть на земле благородные люди! Как только подсказать, чтобы высылали прямо на счет Дома ребенка!»

Один из дней принес и вовсе трагикомический сюрприз. На пороге его квартиры появилась незнакомая русская женщина с ребенком. Приехала из Тюмени — и именно к нему. Трудное безвыходное положение. Не поможет ли он, Галимзянов, на год-полтора определить девочку в казанский Дом ребенка. Дом ребенка в Казани отказал женщине. Сфера его действия — Татария. В Тюменской области есть свои детские дома. Но женщина приехала в Казань к Галимзянову именно потому, чтобы никто в Тюмени не догадался и не узнал, что она оставляет ребенка.

Дома у Галимзянова состоялся домашний совет. Жена, инвалид первой группы, высказывалась за то, чтобы оставить девочку у них дома. Не против этого были ни дочь Ляля, ни сын Радик.

— Красивая девочка, — рассказывал мне Галимзянов в это время. — Полтора годика. Надо по-крестьянски решать. Все дети — наши! Здесь хоть немецкие дети, хоть китайские, хоть тюменские! Дети есть дети — безвредные, помощи просят. Уж если в нашу семью человек попал, накормим, место найдем!

Квартира у Галимзяновых обыкновенная — двадцать семь квадратных метров, две комнаты. Кухни нет, печное отопление, газ. Асхат Галимзянов собрался уже идти в магазин покупать деревянную кроватку — «рядом с женой поставить хотели», — но Дом ребенка № 1, видимо, пожалел своего давнего «мецената», определил в порядке исключения девочку к себе. Но и тут наш Дон-Кихот не успокоился. Написал заявление в Дом ребенка, чтобы деньги на содержание девочки (где-то двадцать-двадцать пять рублей в месяц) в течение будущих полутора лет взимали с него: женщина убедила его, что действительно находится в трудном положении, и он счел необходимым ей помочь.

Между тем своя драматургия, свой сюжет разворачивались вокруг Галимзянова в местных органах власти. После публикации очерка в «Смене» главный редактор журнала А. Лиханов направил руководству республики письмо с просьбой разобраться в истории с Галимзяновым и по возможности помочь ему, дабы он в своей благородной деятельности был избавлен от неожиданных неприятных казусов. Но на районном уровне власти упорно продолжали вести прежнюю политику.

В деле № 2891 появлялись новые документы:

«Проверкой установлено: гр. Галимзянов А. Г. содержит на своем участке 16 голов крупного рогатого скота, а также коз и кур. Расстояние от построек, где содержатся животные, до двухэтажных жилых домов по ул. Межлаук составляет соответственно 29 и 38 метров... Навоз собирается прямо на территории двора и служит выплодом мух. Между тем содержание скота в городах допускается лишь в районах индивидуальной застройки. На основании вышеизложенного санитарная служба считает содержание животных на данной территории в центре города недопустимым».

Это мнение уже знакомой читателю Р. Карауловой. Его подкрепляли подписи энтомолога В. Соколовой и помощника энтомолога Р. Мамонтовой.

Асхат Галимзянов так прокомментировал появление новой комиссии:

— Пришли комаров искать. Наш район самый запущенный в городе. Помоек в каждом дворе они не видят, мух не видят, у меня трех мух увидели. На улицу посмотрите! Завяжите любому глаза и сюда привезите. И поставьте. Кто скажет, посмотрев на улицу, что это город, а тем более центр города? Вон, один из домов, до которых они расстояние мерили. Развалины одни, а завтра и их не будет, на дрова растащут. В аварийное состояние барак пришел, людей выселили, а эти комароискатели расстояние меряют. Я еду на телеге, меня то и дело просят: «Асхат-абы, довези! Асхат-абы, через лужу перевези!» Если бы умный какой начальник нашелся бы, спросил бы меня: вы животных, Галимзянов, любите? Люблю. Давайте мы вам позволим не шестнадцать голов держать, а сто. Место вам отведем хорошее. Сможете? Смогу! В воскресенье на базаре спроси, откуда мясо на рынок привозят? Из Ульяновской и Горьковской областей! Только они кормят нас. Из Татарии ничего не поступает.

По-государственному мыслил наш Дон-Кихот, по-необычному жил и работал. Как о манне небесной мечтал об «умном начальнике». Придет «умный начальник» и разрешит все сомнения, ликвидирует все напрасные беспокойства и тревоги. Останется только одна большая чистая пожизненная работа, направленная на благо детей. Много трагикомического было в его жизни. По-своему как-то трагикомична, пожалуй, была и его «мечта» об «умном начальнике».

Но... жизнь — не сказка, хотя все же в ней иногда встречаются моменты, порой похожие на сказку: «умные начальники» все-таки нашлись и придумали они примерно то же самое, о чем мне говорил сам Асхат Галимзянов.

Разговариваю с заместителем председателя исполкома Казанского горсовета Р. Насыровым:

— Случай с Галимзяновым — случай трудный, особый. Мы все оказались в очень любопытном положении. Жизнь разнообразна, и все в ней, конечно, в каноны не входит. С нравственной стороны мы в нем не копаемся, мы не хотим ни хулить его, ни в чем-либо обвинять. Мы знаем, это абсолютно хороший человек. Больше того, человек странного нравственного склада с каким-то уникальным национальным чувством. Но есть одно «но». Надо выносить его ферму на другое место. Мы думаем по согласованию с ним отвести ему хороший участок. Словом, обижать его никто не собирается.

Встречаюсь с председателем Казанского горисполкома Р. Идиатуллиным:

— Мне импонирует доброта Галимзянова. Наше отношение к нему отражено в решении Совета Министров ТАССР и решении исполкома. Эти дела ему надо продолжать. Мы — не против. Наоборот, всецело — за. Но надо найти более приемлемый для всех вариант. Казань — это еще и тридцать восемь поселков, где мы поощряем содержание людьми скота и птицы. А для такой цели, какая у Галимзянова, тем более! Пожалуйста, мы ему поможем построить дом, усадьбу, отведем соответствующую территорию, поможем с кормами. Может, он хочет держать не шестнадцать голов, а сто? Пустим все в узаконенное русло. Улица Межлаука в её окончании, конечно, сегодня крайне плоха. Но эта улица носит имя революционера, павшего у нас в городе от белогвардейской пули, и мы ее не хотим оставлять в прежнем положении. Мы ее капитально благоустроим. Весь этот вопрос — и с улицей, и с фермой Галимзянова — надо решать капитально именно сегодня. Зачем откладывать на завтра?

Что же, решение мудрое, ничего не скажешь, не ущемляющее ни интересов города, ни интересов одного из ее наиболее замечательных жителей.

Но вернусь к главному сюжету галимзяновского житья-бытья — к его быкам и связанной с ними мечте. Я уже писал о ближайших планах Галимзянова посадить на территории Дома ребенка № 1 большие голубые ели и сделать самый настоящий памятник. Больших голубых елей в Горзеленхозе (может быть, и к лучшему) не оказалось, посадили ели маленькие и зеленые, а мысль о памятнике стала еще более реальной. Как-то прихожу к Галимзянову на его «ферму» и вижу его озабоченным:

— Быки хорошие, серьезные. Драться уже начинают. Мы тут как матадоры! Зоотехник на днях был: Скоро сдавать. Думаю, на четыреста шестьдесят килограмм некоторые вытянут. Четыреста двадцать килограммов — норма. Значит, каждый бык принесет тысячу двести. Общая сумма, считай, тысяч двадцать. За корм вычтут, я брал семь-восемь машин. Значит, тысяч шестнадцать можно на памятник отдать. Памятник пора делать. Быки хорошие! — убеждал он меня.

Еду к известным в Татарии скульпторам Раде Нигматуллиной и Виктору Рогожину. Муж с женой, они иногда работают вместе. Рада Нигматуллина прекрасно владеет детской темой, ее композиции всегда неожиданны и подлинно художественны, а Виктор Рогожин — художник социально мыслящий. Читали они или не читали очерк в «Смене»? Заказ необычный, невиданный — простой возчик заказывает монумент для Дома ребенка, расположенного вблизи одного из главных проспектов города. Власти не против. Не будут ли против художники? Не испугает ли их необычный заказ? Поверят ли они в реальность, в осуществимость этого дела?

Убеждать, слава богу, не надо. Заказ вызывает любопытство и интерес.

На следующий день знакомлю художников с заказчиком — с Асхатом Галимзяновым. Ласково гладя черного свирепого быка по морде, он говорит:

— Мое дело — быки, а ваше — памятник настоящий сделать. Из бронзы! Дети к красоте должны приучаться, — смеется, во рту торчит одинокий зуб. — После как сделаем, зубы пойду лечить. Сейчас некогда!

Памятник — дело не простое. Один из самых важных и препятствующих моментов — отливка модели. Где отливать скульптуру? Отливку в стране производят на Мытищинском заводе художественного литья и в Ленинграде — на заводе «Монумент-скульптура». Но там все забито заказами. Пойдут ли на каком-нибудь из этих заводов навстречу необычному заказу? Есть еще один вариант — обратиться к руководству Литейного завода КамАЗа. Пойдут ли там навстречу?

Работа над памятником началась. А Галимзянов мечтает — поставить памятник в Казани, а потом другой поставить в Иванове, на территории Интернациональной школы-интерната им. Стасовой. Предположим, на тему: «Дружба детей разных народов». Мечтает, но как человек дела уже договаривается с колхозом «Серп и молот» в селе Шапши о новой партии бычков в тридцать голов.

Удастся ли реализовать эту идею?

В один из дней к нему снова приходит главный врач районной санэпидстанции Р. Караулова в сопровождении майора и лейтенанта милиции. В руках предписание — очистить территорию от построек и скотины. О новом участке речи нет. Галимзянов должен подписать бумажку, и точка. Так на районном уровне стали, видимо, выполнять по-своему, «по-районному» зафиксированное в документах решение руководителей республики и города о передислокации по согласованию с Галимзяновым его «фермы» на новое место.

Галимзянов, человек ко всему привычный, только засмеялся, отмахиваясь от протянутой ручки с бумажкой. Бросился искать халаты.

— Хорошо, что пришли! Мундир снимай, майор. Ограду надо передвинуть, поможешь, — потом обернулся к растерянно стоящим Карауловой и молоденькому лейтенанту. — И вам работа найдется!

Члены очередной комиссии решили поспешно ретироваться. Галимзянов не успел и оглянуться, как услышал стук захлопнувшейся калитки. Он подошел к ней, недоуменно выглянул на улицу. Но размышлять особенно долго было некогда. Надо было кормить быков...

После публикации очерков о Галимзянове в редакцию и мне домой нескончаемым потоком все шли и шли письма.

«Конечно, эта история необычна. Все мы в основном стараемся что-то сделать для своего дома и семьи. Этот же человек особой души — фанатик альтруизма, действительно человек новой эры, новых побуждений и великой доброты. Он работает, не зная покоя и отдыха, для того, чтобы как-то улучшить жизнь ребятишек в Доме ребенка. Вне такой жизни он себя не мыслит, по-другому жить не может. Как бы хотелось взглянуть на этого человека, увидеть его лицо.» (К. Машукова, Ноябрьск Тюменской области.)

И снова и снова почти в каждом письме вопрос, как обстоят дела у этого человека, не сломили ли трудности его духа, остался ли он верен своей идее активного добра?

23 февраля 1987 года в Казани произошло событие, я думаю, неординарное — на территории Дома ребенка № 1, что находится на проспекте Хусаина Ямашева, был открыт памятник, созданный на средства казанского возчика. В самом деле, ситуация невиданная и необыкновенная: простой мужик заказал скульпторам монумент и вот дарит его городу, республике, детям.

Скульптор Виктор Рогожин и сам Асхат Галимзянов осторожно освободили памятник от закрывавшего его полотнища, и глазам сотен людей, пришедших на процедуру открытия, предстала большая многофигурная композиция «Сказка» — женщина-воспитательница в окружении детей, персонажей сказок и животных. В «штате» Дома ребенка появилась еще одна воспитательница и несколько детей.

Признаюсь читателям, минута открытия памятника была минутой и моей радости. Два года назад я свел Асхата Галимзянова со скульпторами. За эти два года было все — и споры, и ссоры враздрызг, и трудности, приходилось подчас вмешиваться, поправлять положение дел. Поставить крупный памятник в городе — не простое дело. И, глядя на осунувшееся, исхудавшее лицо Галимзянова, я думал об этом снова. Буквально накануне, выступая в одной из передач по Татарскому телевидению, я пригласил жителей Казани прийти на открытие необычного монумента, и было радостно видеть, что казанцы откликнулись на приглашение. Рядом со мной стоял пожилой человек, как оказалось, директор школы из далекой Рыбной Слободы, райцентра, отстоящего от Казани за сотню с лишним километров — несколько часов добирался он в город, волнуясь, что не успеет к открытию. Добро все-таки заразительно, мы все истосковались по нему в атмосфере рвачества, безразличия, равнодушия, воцарившихся было в какие-то годы в нашем обществе, и необычный духовный посыл Галимзянова, в принципе отвергнувшего границу между «моим» и «общим», пробуждал в душе каждого человеческое начало. И вдвойне было радостно, что этот духовный посыл увенчался по-настоящему большой, художественно-значимой работой.

Приятно было видеть среди выступавших на митинге официальных лиц — председателя райисполкома, заместителя министра здравоохранения ТАССР, секретаря райкома комсомола... До этой минуты во все долгие годы подвижнической деятельности Асхата Галимзянова официальные лица добрых слов по его адресу публично не произносили. Почему-то всех раздражало подсобное хозяйство, которое организовал этот человек в тупичке одной из самых захудалых городских улиц на месте бывшей свалки. Фантастично, непостижимо, но фактическая сторона преследований и гонений, которым он подвергался за свою благородную деятельность, зафиксирована в десятках протоколов, докладных и справок, подшитых в толстом томе. Я привел лишь их крайне малую часть. Об этих драматических и трагикомических обстоятельствах, предшествующих мигу победы, не следует забывать. Они много крови попортили нашему герою. И об этом я напомнил собравшимся, выступая на процедуре открытия памятника. По существу только публикации «Смены», мощная поддержка, какую оказали казанскому возчику сотни читателей, живущих во всех концах страны, их гневные письма спасли его «предприятие» от ножа бульдозера. Тогда ведь еще не был опубликован Закон об индивидуальной трудовой деятельности, не вступили еще в силу его идеи и положения. Отбиваться приходилось, сообразуясь с велениями совести, со своими представлениями о движении общества, а не со статьями закона, еще не существовавшего.

Прошла неделя со дня открытия памятника, и я снова в его хозяйстве. Сидим за столом в его доме-кормокухне. Рядом, отгороженные кроватью, стоят два бычка. Заболели, нужно домашнее тепло. На другой кровати, положив морду на подушку, лежит старая овчарка, давний член семьи Галимзяновых. Четырнадцать лет собаке, пришла последняя пора, и хозяин подворья заботливо кормит ее, держа миску у морды. Вечер, лошади Орлик и Васька — одна Асхата, другая его брата Талгата, который тоже работает возчиком — стоят еще нераспряженными после дневной работы. По маленькому двору носится жеребенок Буян. В загоне — сорок бычков канадской породы. Тут же собаки, кошки, бродят курицы. Большое население в семье Галимзяновых. И всех надо накормить, напоить.

— Развернуться хочется, — мечтает сын Асхата Галимзянова Радик, убежденный сторонник отца, его последователь. — Мы во всем зависимы. А нужен свой фураж, свои машины, чтобы не бегать по каждому пустяку. Чтобы получить полтонны барды, бегаешь целый день, высунув язык. Устаешь не от работы. От глупости. А если бы развернулись, смогли бы больше отдавать людям.

— А не жалко все время отдавать?

— А мы уж привыкли. У нас как бы обязанность появилась, долг лежит на душе — отдавать.

— Но ведь часто даже благодарности не услышишь в ответ. Как люди относятся к вам?

— По-разному. Большинство до сих пор не может понять, что никаких денег мы у себя не оставляем. Подозревают, что хитрим. Нормальный человек, мол, не может отдавать. Нормальный человек устроен, мол, так, что должен только брать.

— Ну, а что ты? Споришь?

— Нет, а зачем? Мы же никому свой образ жизни не навязываем. Они живут по-своему, мы — по-своему.

Разговариваю с Лялей, дочерью Галимзянова. Тоже убежденная последовательница идей отца. И помощница во всем.

— Чем я занимаюсь? — улыбается она. — Собаками занимаюсь, попугаев, канареек, домашних голубей кормлю. Клетки их чищу. Маленький жеребенок тоже на мне. Но главное — мама. Она ведь у нас инвалид первой группы вот уже семнадцать лет, а квартира у нас без всяких удобств. Дел дома хватает. Накормить мужчин надо, обстирать. Работа ведь у них грязная.

В последний год в доме у Асхата Галимзянова живет и его младший брат Талгат. Так уж случилось — не задалась у брата семейная жизнь. Как и все из рода Галимзяновых, человек он работящий, надежный, странный. Спрашиваю его о дальнейших планах.

— Дальше? Побольше бы быков держать! Да негде, участок маленький, задыхаемся. И вот еще хочу брату совет дать. Надо всем детям в первом детдоме заказать через казанский мехкомбинат шубы. Сразу большую партию на весь Дом ребенка. Теплые шубы из натурального меха! А то для заграницы шьют, а для детей не шьют.

— Это во сколько же рублей обойдется вся партия?

— Да они недорого стоят, — включается в разговор и сам Асхат Галимзянов. — Ну, тысяча, ну полторы! А то я ни разу не видел детей в шубах! Что это такое? Непорядок!

Вот такая команда помощников у казанского возчика-мецената. Подарил он в 1987 году Казанскому Дому ребенка № 1 новую машину «Нива» стоимостью одиннадцать тысяч рублей. На счет этого же Дома ребенка перевел две с половиной тысячи рублей, вырученных от продажи тарной базе нескольких тысяч деревянных ящиков, собранных в течение года на рынке. Сдав совхозу сорок быков, перевел в фонд чернобыльской трагедии десять тысяч рублей. Создание и установка памятника «Сказка» обошлась Галимзянову и его помощникам в восемь тысяч рублей. Но вот не перевели еще дыхания, а мечтают уже сообща о партии шубенок для детей-сирот (у каждого ребенка-сироты есть живые родители, между прочим), ищут номер счета, на который затем переводят восемь тысяч рублей народу Грузии, пострадавшему в том году от стихийного бедствия. Странные люди, заражающие и других людей своей добротой и бескорыстием.

Признаюсь читателям: в 1985 году, когда я писал первый очерк об альтруисте, дабы до конца понять мотивы его поступков, я решился на своеобразный эксперимент. Тогда у меня в одном из казанских театров шла пьеса «День Икс» о Джалиле, и я — хотя денежное положение у меня в то время было нелегким, приходилось занимать в долг — распорядился, чтобы гонорар за мои спектакли бухгалтерия театра перечисляла в Фонд мира. За год было перечислено около пятисот рублей. Но что такое эти пятьсот рублей по сравнению с десятками тысяч казанского возчика-альтруиста — копейки! Но я через эти копейки, пожалуй, лучше вгляделся в душу своего героя.

Часто люди бывают ограниченными какими-то параметрами, легко измеримы. Преследуют ближайшую выгоду, корысть, и эта корысть сразу же определяет их масштаб. Тип же бескорыстного человека являет собой какую-то духовную бесконечность, он неизмерим и потому таинствен, интересен, загадочен.

— Почему мне не жалко этих денег? — переспрашивает этот человек. — А чего их жалеть? На свои силы мы надеемся. Вон, еще сорок быков растут. Новые деньги будут. У меня мысли не о деньгах, а о быках и детях.

Читаю письма, пришедшие от читателей. Своего рода это коллективное размышление о природе добра.

«Как много еще в жизни людей, у которых нет ни сердца, ни чувства любопытства к живой жизни. Вместо того, чтобы радоваться, что на нашей земле появляются странные альтруисты, с которых, собственно, и начинается коммунизм, они порой заводят на такого человека «дело». Галимзяновы между тем — это как бы часть природы, окружающей нас, и, подобно самой природе, они, защищая других и помогая другим, мало заботятся о себе, а потому фактически беззащитны перед грубой чужой силой. В житейской суете мы, люди, можем грешным делом часто и обидеть такого человека, посмеяться над ним. Но как только такой человек покидает нас, мы остро ощущаем его отсутствие и долго жалеем о нем, поминая всегда добрым словом. В Москве есть улица, носящая имя Федора Гааза. Кто он такой? Известный поэт, полководец? Нет, скромный тюремный врач в царской России, большой подвижник, заслуживший благодарность потомков тем, что, не щадя сил и здоровья, старался облегчить страдания всем больным и несчастным, которых было тогда немало среди тех, кого гнали по этапу на каторгу. А в украинском городе Ромны есть улица замечательной русской женщины Александры Деревской. Имя города вообще ассоциируется с именем этой женщины, спасшей и пригревшей в годы войны сорок двух сирот. Она стала матерью двадцати шести сыновей и шестнадцати дочерей разных национальностей. Ныне ее уже давно нет в живых, но народная память о ней не угасает. В этом же ряду находится и Асхат Галимзянов...» (В. Синицин, Псков.)

«В то время, когда большинство людей занято заботами о своем собственном материальном положении, когда вещи часто становятся не предметами, необходимыми человеку, но все же второстепенными, а скорее препятствиями, ограждающими людей друг от друга и порождающими подчас вражду и равнодушие, конечно же, чистое бескорыстие выглядит чем-то странным, подозрительным, необычным. Если не глупым! Но как хороша, как прекрасна эта «глупость»! В самом деле, можно, оказывается, не брать деньги, а отдавать их и чувствовать себя счастливым. Можно трудиться с утра до ночи и не получать за этот труд ни копейки, ни благодарности и радоваться такой жизни, можно не покупать своим детям на «толкучке» импортное барахло и не слышать в ответ их ругательств, а, наоборот, получать от них постоянную помощь, духовную поддержку! Внутренняя природа этих людей совершенно иная. Ваш герой является человеком нового, коммунистического общества. Оказывается, такие люди уже родились, уже живут среди нас. Само рождение этих счастливых людей дает жизни замечательную перспективу». (А. Серков, Красноярск.)

Да, А. Серков, пожалуй прав. Во всяком случае, я, кажется, не встречал более счастливого человека, чем Асхат Галимзянов.

Но, наверное, утопично призывать всех следовать основным принципам его жизни. Кто-то, возможно, пойдет за ним, а большинство откажется. Путь Галимзянова — из труднейших.

Странна человеческая жизнь. Чем больше живешь, тем больше вопросов. И порой странен, загадочен, непостижим человек.

Теперь, когда я устаю порой от мелкого человеческого эгоизма, я, спасения ради, иду к моему Дон-Кихоту.

Как прекрасно оказывается, что есть люди, которые абсолютно ничего не боятся, которые знают жизнь в ее самой черной изнанке и тем не менее не потеряли даже частицы веры в нее. И как это здорово! Мы сидим с возчиком Галимзяновым за совершенно пустым столом в его доме-кормокухне, говорим не о политике, не о будущем человечества, не об искусстве — о свиньях или быках, но уже через полчаса я чувствую, что у меня прибавилось бодрости и силы.

За минувшие десятилетия мы наговорили и написали на тему о новом человеке, наверное, эвересты слов! И вот парадокс — этот человек пришел, живет рядом с нами, а мы почему-то не узнаем его. Мы пробуем его на зуб — тот ли, мы перепроверяем его — не обманщик ли, не самозванец ли?

Не обманщик. И то, что это действительно так, то, что такой человек действительно живет на земле, документально подтверждает уникальное «Дело № 2891», которое я отыскал в приемной по жалобам казанского горисполкома. Впрочем, понять людей можно: как сразу узнать нового человека в его случайном эмпирическом облике? Ведь узнать-то не так просто! Смотрите: порой и фигура неказистая, и штаны от нескончаемой работы смяты, и шапчонка на голове каким-то чудом держится, а профессия вообще какая-то исчезающая — возчик.

В Москве знакомлюсь с молодым португальским коммунистом Жузе Серра. Журналист, заканчивает МГУ, будет работать в газете португальской компартии «Аванте». Его родители, известные португальские коммунисты, при Салазаре долгое время находились на нелегальном положении, в подполье. Со своей родной сестрой Жузе Серра впервые увиделся, когда ему исполнилось уже тринадцать лет. Она воспитывалась в другой стране. Он сам — в СССР, шесть лет им проведено в Ивановской школе-интернате им. Стасовой. Рассказываю ему о возчике Асхате Галимзянове, о памятнике, который он сделал на свои деньги в Казани, о памятнике, который он хочет поставить в неведомой ему интернациональной школе-интернате в Иванове. На глазах у молодого португальца выступают слезы...

«Сейчас требуется моя помощь...»

«Приемное отделение института Склифосовского. Я впитывал в себя случайные фразы, несдержанные реплики, поспешные прогнозы отдельных врачей, способных добить последние надежды и у более крепких людей, чем я. С нетерпением ждал рентгеновских снимков... Постоянная ноющая боль вдоль позвоночника, горение стоп и голеней. Жгучие боли в ногах создавали полное впечатление, что меня ошпарили кипятком — горение переходило в озноб, ноги остывали, потом заледеневали, будто пальцы вморозили в лед. Путаница в ощущениях: касаются левой ноги, кажется, что трогают правую. Прикосновение горячего воспринимаю как холод. Стало ясно — мое положение из тех, что называют безнадежным. Мне это уже высказывают. Прямо и косвенно...»

Это строки из дневника Леонида Красова, тридцатичетырехлетнего врача-хирурга, спортсмена и тренера.

Очередной прыжок с трамплина закончился для него катастрофически. Занесенный снегом бетонный столбик на пути. Внезапный удар, опрокинувший всю его жизнь в прошлое.

Когда к нему подбежали люди, этот человек, превратившийся в сплошной комок боли, приказал:

— Меня нельзя трогать. Позвоните в институт Склифосовского, запишите номер телефона, — и стал диктовать номер.

В больнице, услышав диагноз — согласно этому диагнозу его ждала впереди полная неподвижность, — он просит медсестру принести ему тетрадь. Так он начинает вести свой дневник. И начинает свой эксперимент.

На четвертый день после катастрофы он решил изучать иностранный язык. В те промежутки времени, когда свободен от занятий гимнастикой, которым сразу же предался нещадно. На девяносто седьмой день его впервые одели в пижаму, к ногам прибинтовали гипсовые лангеты, перевернули на живот и, подтянув к краю кровати, опустили на ноги. Своих замурованных в бинты и гипс ног он не чувствовал. Суставы надламывались, казалось, вот-вот разорвутся сухожилия. Он боялся дышать, чтобы не рассыпаться «по косточкам» и не грохнуться на пол. Тем не менее с помощью приспособления, изготовленного друзьями, дошел в тот день до кабинета своих коллег-врачей, с которыми учился в институте. На четыреста пятидесятый день впервые сделал несколько самостоятельных шагов, уже не опираясь ни на что.

Нещадным тренажом, бесконечными упражнениями, доходя до нервного стресса, до сердечных болей, поражая своим упорством даже специалистов, этот человек совершил невозможное: победил неподвижность, стал ходить.

Но не это самое интересное в его истории. Таким инстинктом и такой силой жизни может обладать человек. Любопытно, к каким далеким от личного эгоизма мыслям и выводу приходит в Красове, приготовленном было пожизненно к больничной койке, его общечеловеческая ипостась, его внутреннее «я».

«Судьба распорядилась жестоко, но этим, быть может, она дала мне уникальную возможность. Искусственные повреждения спинного мозга... — подобные эксперименты на людях немыслимы. Но если случилось — надо воспользоваться этим», — такая мысль — и это поразительно — появилась у Красова в первые же часы.

Из истории медицины известно, что некоторые врачи во имя спасения людей иногда ставили эксперименты, подвергая смертельной опасности самих себя. Так Нотначель подробно описал свою последнюю ночь, когда его одолевал приступ грудной жабы. Заболотный привил себе чуму. Петенкофер выпил холерную вакцину.

Человек в Красове делает подобное же: свое израненное, парализованное, обратившееся в комок боли тело он превращает в поле для экспериментов.

Все его титанические усилия были направлены не просто на преодоление собственной болезни, но подчинены «сверхцели»: извлечь из своего катастрофического положения максимум пользы для науки, для человечества. Для людей.

«Цель — не поддаваться панике, не растерять свой единственный, но надежный резерв — волю к жизни. Человеческий организм способен непрерывно совершенствоваться. Человеку положено быть сильнее случайных обстоятельств. Неудачи, несчастья поднимают слабых. А человека делают умнее, сильнее, лучше».

«Удивительно устроен человек — чем меньше у него радостей в жизни, чем меньше он с ней связан, тем сильнее инстинкт самосохранения. Я никогда не подозревал у себя такой любви к жизни, как сейчас, когда я могу с ней расстаться. Это самый мощный врожденный рефлекс всего живого на Земле. Этим природа сохраняет и продолжает вид. Прекрасно, что жизнь дала мне возможность почувствовать всю силу этого рефлекса!..»

«Я вырываюсь на простор, на воздух из душной комнаты. Теперь для меня нет никаких преград. Постепенно, не сразу, я завоюю весь мир, который чуть не ускользнул от меня. Нет, мы еще что-нибудь сделаем в жизни. Человек — самое совершенное произведение природы и исполнен был ею для преобразования мира. А вмешиваясь во все и изменяя мир, человек изменяется и совершенствуется сам».

Едва добившись на себе самом первых положительных результатов, этот человек тут же делится ими с товарищами по несчастью, на которых официальная медицина поставила уже крест. Его комплексы, разработки упражнений, проекты самых различных тренажных сооружений тут же идут в дело, помогая другим подниматься на ноги. Он откликается на просьбы о помощи и спешит в дальний конец Москвы или в другие города, разучивая с больными упражнения, собственную восстановительную методику тренировок и мобилизуя и укрепляя их волю. Он отвечает на десятки писем, перепечатывает на своей машинке в сотый раз методики тренировок. Среди больных, которым он помогает, — люди не только из СССР, но и из Польши, Чехословакии, Австрии, Кубы, США.

Возвращение к активной жизни человек в Красове сумел пронизать идеей научного и человеческого подвижничества.

Любопытно, что пишет об этом человеке пресса страны:

«Метод доктора Красова себя оправдывает. Представление о роковой неподвижности больных с поражением спинного мозга после эксперимента Красова следует считать устаревшим».

«Вряд ли нормально такое положение, когда для продолжения своих наблюдений Красов фактически вынужден заниматься самодеятельностью. Ведя подлинно научную работу, он живет только на инвалидную пенсию. Последние годы о нем вообще забыли, хотя, кажется, совсем нетрудно понять, кто такой Красов. Человек, живущий в особом измерении, не видящий ничего необычного в том, что, существуя на инвалидную пенсию, можно бескорыстно мчаться кому-то на помощь, не принимая гонораров за услуги»[2].

Татарин Асхат Галимзянов, русский Леонид Красов... Различны сферы приложения их сил в жизни, индивидуален путь каждого, отличны обстоятельства, окружающие их, но есть что-то объединяющее обоих.

Мне кажется, эти люди «сделаны» из одного общего, но особого материала, и мир, который есть среда их обитания, бесконечный, бескрайний, лишенный всяких форм эгоизма — мир особой морали, своих собственных нравственных каких-то «неэвклидовых» по своему характеру норм и законов жизни.

«Я» и «все чужое» — великая непреодолимая стена меж ними. И вот эта стена падает, субъективное «я» человека в конкретном действии, в научном и художественном мышлении, в практике социального строительства, во всем строе мыслей и чувств выходит в бесконечный внешний мир, переставая ощущать его внешним, отождествляя себя с ним, растворяясь в нем и растворяя его в себе.

Человек — не часть природы, отныне он и мир — единое целое, мир есть «я», говорит такой человек. Мое «я» есть природа, мир. Мое тело огромно, мой дух бесконечен. Все, что лежит вокруг, — мое тело, тело моего бесконечного «я».

Это говорит человек, не творимый обстоятельствами его внешнего бытия; напротив, сам творящий их и себя.

Кажется, что мир есть лишь инобытие его собственного «я», инобытие, ставшее его собственным бытием. Границы, переборки падают, принимают относительное значение. Человек как существо конечное, ограниченное собственным эгоизмом, очерченное пределами, превращается в свою новую возможную ипостась — человека бескорыстного, бесконечного, безграничного.

Откуда появляются эти люди, наделенные даром не брать, а отдавать, в «чужом» видеть продолжение самого себя, в другом человеке своего брата — не по крови, не по расе, не по национальности — по духу? Наделенные талантом служения идее — не какой-то своей узколичной, частной и даже не корпоративной, групповой, — а общечеловеческой?

Еще одна «странная» судьба — из другого круга жизни. Из другого, но вместе с тем из этого же.

Помню, известие о гибели Че Гевары (это было в годы моей молодости) сразу же тронуло меня, как смерть близкого человека.

Попробую отдельными короткими штрихами воссоздать его путь.

Из интервью, взятого у этого человека в 1959 году:

— Ваша национальность, ваше происхождение?

— Я родился в Аргентине.

Любопытная и не случайная деталь, сразу же бросающаяся в глаза: этот человек не называл своей национальности, для него данный момент не столь уж важен.

Другой эпизод из его молодости... Он любит дочь одного из богатейших помещиков Кордовы, и она любит его. Но куда он зовет свою любимую? В Венесуэлу, в один из глухих захолустных лепрозориев, где намеревается лечить прокаженных, людей, забытых и родными, и обществом. И влюбленные расстаются: она остается со своим богатством, а он, двадцатичетырехлетний альтруист с дипломом врача-дерматолога в кармане пиджака, прощается с родиной. На вокзале в Буэнос-Айресе он говорит своим родителям и друзьям с несколько шутливой улыбкой: «С вами прощается солдат Америки». В одной из писем он назовет себя еще «любителем приключений и астматиком».

Он едет в Боливию, Колумбию, затем в Перу...

Целью его маршрута является один из лепрозориев Венесуэлы, но вмешиваются судьба или случай, и он через Коста-Рику попадает в Гватемалу. Для чего? Чтобы действительно стать солдатом Америки. Чтобы принять участие в гватемальской революции, которая в это время там происходит.

Этот человек вызывается поехать в самый отдаленный район, в джунгли, чтобы работать в индейских общинах. Он готов выполнять любую другую работу. Но из Гондураса на территорию Гватемалы вторгаются проамериканские банды. Начинается война. Молодой альтруист — в группе противовоздушной обороны столицы Гватемалы — несет караульную службу среди пожаров и разрывов бомб, перевозит оружие. Не случайно, что в картотеке ЦРУ его сразу же заносят в черный список. Он подлежит немедленной ликвидации в случае удачи переворота. Демократическое правительство падает, опасность нависла над головой, и он спасается в аргентинском посольстве. Час его смерти еще не настал. Этот час впереди.

Затем он бежит из Гватемалы в Мексику. В кармане ни гроша. Приятель покупает дешевый фотоаппарат, и они делают снимки в парках Мехико. Этим ремеслом молодой врач кормится несколько месяцев. Затем находит работу в аллергологическом отделении Института кардиологии, женится, и у него рождается дочь. Опять жизнь на какой-то миг дает ему шанс на обычный, но спокойный и надежный вариант судьбы: работать, быть семьянином, растить дочь, лечить свою астму. Но «любитель приключений» в своем амплуа — он думает о новых авантюрах.

Один из его друзей позже будет вспоминать: «Встречаясь с ним, мы говорили об Аргентине, Гватемале и Кубе, рассматривая их проблемы сквозь призму Латинской Америки. И уже тогда он возвышался над узким горизонтом креольских националистов и рассуждал с позиций континентального революционера»[3].

В это время другими такими же любителями приключений готовится вооруженная экспедиция на Кубу. Наш герой встречается с ее руководителем. Позже он вспомнит: «Я беседовал всю ночь. К утру я уже был зачислен врачом в отряд будущей экспедиции. Собственно, после пережитого во время моих скитаний по Латинской Америке и гватемальского финала не требовалось многого, чтобы толкнуть меня на участие в революции против любого тирана... Нужно было делать дело, предпринимать конкретные меры, бороться. Победа казалась сомнительной, но я считал, что не так уж плохо умереть на прибрежном пляже чужой страны за возвышенные идеалы».

И вот после долгой нелегкой подготовки наступает день «Икс».

Аргентинец с саквояжем, забитым под завязку медицинскими принадлежностями, забегает домой, целует жену, спящую дочь, пишет прощальное письмо родителям — его мысли уже не здесь, не дома.

Через два часа вместе с восьмьюдесятью другими такими же искателями приключений он должен быть на яхте «Гранма».

История революции на Кубе известна. Известен и ее результат.

«Любитель приключений» становится директором Национального банка страны, затем его назначают начальником промышленного департамента, министром промышленности.

Он пишет в эти годы работы по теории, стратегии и тактике партизанской войны, воспоминания, политические статьи, лекции по вопросам истории, внешней политики, экономического, государственного и партийного строительства. Работает, как никогда, много — на пределе духовных и физических сил.

Его жалованье, как офицера Повстанческой армии, составляет 125 песо, у него семья, уровень жизни более чем скромный, но он не берет никаких гонораров за книги, опубликованные на Кубе, а гонорары, которые он должен получать за границей, передаются им прогрессивным общественным организациям.

Семья у него в это время значительно увеличивается. Он разводится с первой женой и соединяет жизнь с жизнью своего товарища по оружию, бывшей партизанкой. За пять лет совместной жизни у них рождается четверо детей — две дочери и два сына. Дочь от первого брака также живет с ним. В это время на Кубе каждая семья получает продовольствие по карточкам — существует так называемая продуктовая квота, довольно скудная по размеру. Ему, как одному из руководителей страны, выделяется повышенная квота, но он сторонник «уравнительных идей» и в этом вопросе, и, устроив скандал, он кончает «с этим безобразием».

Жизнь богата эксцессами. Вторгаются наемники, и этот человек возглавляет одну из армий в провинции Пинар-дель-Рио. Наступают еще более тревожные дни так называемого карибского кризиса, и он снова на боевом посту командующего армией. И все же эти пять лет его работы на Кубе были годами триумфа. Судьба выкинула ему счастливый билет — он был в числе победителей и мог до конца жизни спокойно, с сознанием исполненного долга растрачивать золотой капитал обрушившейся на него славы и известности.

И вдруг добровольно отказаться от всего этого? Отказаться от поста министра, от семьи? Сменить опять все на дым ненадежного партизанского костра в чужой стране, на жесткую лямку автомата? Снова ринуться в поиск приключений? Затеять игру с судьбой, со смертью? И это ему, астматику?

Странен бесконечный бескорыстный человек с точки зрения обыденного здравого смысла. Всегда неожидан в своих поступках. Непредсказуем в своих действиях.

Однажды Че Гевара скажет: «Где бы я ни находился в Латинской Америке, я не считал себя иностранцем. В Гватемале я чувствовал себя гватемальцем, в Мексике — мексиканцем, в Перу — перуанцем, на Кубе — кубинцем».

Когда, каким образом в душу этому действительно настоящему «любителю приключений» приходит мысль стать боливийцем?

Куба — эпизод в его жизни, он — солдат Америки, солдат всего мира. Революция на Кубе должна быть поддержана революциями в других странах латиноамериканского континента, и это его личное кровное дело... Последний раз его увидят в Нью-Йорке во главе кубинской делегации на Генеральной Ассамблее ООН. Именно там в США в одной из полемических бесед он заявит: «Я чувствую себя не менее патриотом Латинской Америки, чем кто-либо из вас, и в любое время, как только понадобится, я готов отдать свою жизнь за освобождение любой из латиноамериканских стран, не прося ни у кого ничего взамен, не требуя ничего».

И это была не пустая фраза.

На его «исчезновение» сразу же обратят внимание все агентства мира. Его следы будут находить в разных странах. В связи с восстанием и военным переворотом в Доминиканской Республике газеты будут писать, что он принимает активное участие в событиях в этой стране. Другие источники станут указывать, что он пребывает в Китае. Уже значительно позже мировая печать станет утверждать, что он находился в Черной Африке, участвуя в гражданской войне в Конго. Девятнадцать месяцев о нем не будет ничего точно известно миру — лишь слухи, легенды, домыслы будут питать различные версии об исчезновении и месте пребывания этого человека. И лишь через девятнадцать месяцев его следы действительно обнаружатся в Боливии.

Вот его последние письма.

Из письма другу: «Я чувствую, что я частично выполнил долг, который связывал меня с кубинской революцией на ее территории, и я прощаюсь с тобой и товарищами. Я официально отказываюсь от своего поста в руководстве партией, от своего поста министра, от звания майора, от моего кубинского гражданства. Обозревая свою прошлую жизнь, я считаю, что работал достаточно честно и преданно... Сейчас требуется моя скромная помощь в других странах земного шара, и поэтому настал час расставанья».

Из письма к родителям: «Я вновь чувствую своими пятками ребра Росинанта и вновь, облачившись в доспехи, пускаюсь в путь».

Из письма детям: «Если когда-нибудь вы прочтете это письмо, значит, меня не будет среди вас. Знайте, ваш отец был человеком, который действовал согласно своим взглядам и жил согласно своим убеждениям. Главное, будьте всегда способными чувствовать любую несправедливость, совершаемую где бы то ни было в мире. Это самая прекрасная черта человека...»

Знал ли он, чувствовал ли, что в этот раз ему не удастся переиграть смерть? Мне кажется, да. В письмах есть какое-то затаенное предчувствие конца. Но долг, идея души толкают, зовут его в новый путь.

На этот раз «приключение» должно было вылиться в большое по масштабу предприятие. В Венесуэле, Колумбии и Перу уже действовали партизанские отряды. Должны были начаться боевые действия в Аргентине и Боливии.

Удача такого же «эксперимента» на Кубе вдохновляла.

Казалось, что все должно удачно сложиться и здесь.

Но все сложилось по-другому.

Из дневника за 14 августа 1967 года: «Черный день. Ночью из последних новостей узнали, что армия открыла тайник, к которому мы направлялись. Сообщены детали, не вызывающие сомнения в правдивости сообщения. Радио сообщило также, что найдены различные документы и фотографии. Нам нанесен самый сильный удар. Кто-то нас предал».

Во время одного из боев с частями «рейнджеров» его, раненого, взяли в плен. Это происходит 8 октября 1967 года в ложбине Юро. Его увозят на вертолете в местечко Игере, помещают в здание школы, подвергают допросам. Ничего не добившись, на следующее утро в него выпускают очередь из автомата прямо в классной комнате школы.

Врачи и журналисты, которых допускают посмотреть на его труп, свидетельствуют, что на его теле обнаружено девять пулевых ран, из них две смертельных.

По одним заявлениям официальных властей, тело искателя приключений подвергают кремации, по другим — тайному захоронению. Согласно другим слухам, его труп был увезен в американскую зону на Панамском канале.

Но прежде чем окончательно избавиться от него, как это станет известно позже, с его лица снимут маску и отрубят, а затем заспиртуют кисти его рук. Видимо, нужны были вещественные доказательства, что убитый действительно тот, кто уже давно был занесен в «черные списки». И, вероятно, доказательства эти необходимы были для предъявления в какие-то инстанции.

Через много лет произойдет так, что и его посмертная маска, и кисти его рук, тщательно и тайно хранимые, окажутся все-таки на Кубе. И его друг скажет: «Вот руки, в которых он держал оружие, ведя борьбу за освобождение, руки, которыми он писал, излагал свои блестящие мысли, руки, которыми он работал... Этот человек не принадлежит нашей стране. Он принадлежит миру»[4].

Я привожу эту цитату ради последних двух фраз. Такие люди действительно принадлежат человечеству.

И вот еще одна цитата:

«Я не знаю, кто меня послал в мир, я не знаю, что такое мир, что такое я. Я в ужасном и полнейшем неведении. Я не знаю, что такое мое тело, что такое мои чувства, что такое моя душа, что такое та часть моего я, которая думает то, что я говорю, которая размышляет обо всем и о самой себе и все-таки знает себя не больше, чем все остальное... Я вижу со всех сторон только бесконечности, которые заключают меня в себе, как атом; я как тень, которая продолжается только момент и никогда не возвращается...»

Это Блез Паскаль[5].

Да, кто я, человек? И зачем я пришел в этот мир?

История мировой мысли знает немало подобных вопросов. И даже не вопросов, а мольбы, стенаний, воплей и криков. А между тем лодка, влекомая неудержимым потоком мировой жизни, все несет и несет человека; в руках его весло, и вечна работа, и вечно желание достичь берега обетованной земли.

Исполнится ли эта его мечта? Придет ли человечество к единению истины, добра и красоты? Станет ли это триединство фундаментом его повседневной практической деятельности?

«Странная» жизнь «странных» людей обещает это...

ДВА ДИАЛОГА С СОВЕСТЬЮ

Он стоял у кинотеатра, прислонясь к стене; его шатало. Все вокруг было каким-то мягким, ватным, перед глазами текли лица людей. Потом из толпы вынырнула женщина, показала билеты. Он глянул на нее, не узнавая. Кто она такая? Да не все ли равно, кто. Неделю назад познакомился случайно.

В кино идти было еще рано — билеты на самый поздний сеанс. Он побрел безвольно по улице: томила, наваливалась зверем всегдашняя скука. А потом уж и помнил слабо, что было. Бутылка красного вина, раздобытая на рынке. Какие-то парни в сквере, Валькины знакомые, которым пожимал руки. Стакана не было, и вино пили из горлышка. Потом в глазах затуманилось, возникло чье-то широкое старое лицо. Человек брел с вокзала на базар, а может, и наоборот, с базара на вокзал — не все ли равно?

Попросил:

— Закурить дай, старый.

Увидел мосластые руки, копошащиеся в пачке. Терпеливо ждал. Вдруг кто-то из парней, стоявших сзади, бросил:

— Да врежь ты этому охламону. Копается, морда!

И — со всей силой врезал. Кулаком по лицу. Увидел, как Валька расстегивала ремешочек часов, что желтели на руке у старика. Кто-то засмеялся:

— Пьяная же, дура, потеряешь.

Отобрал часы, сунул себе в карман. Протрезвление наступило, когда показался милицейский «уазик». В эту-то минуту ясности швырнул украдкой часы на дорогу. Потом была обыкновенная комната с канцелярским столом. Резал глаза свет. Дрожало в пальцах перо. И приходил страх.

А через три дня пожилой человек, которого он ударил и ограбил, плотник из какой-то ремконторы, и он, Юрий Качалин, встретились снова — на очной ставке в кабинете следователя.

Я листаю протокол допроса.

Стереотипный бесстрастный вопрос следователя:

— Скажите, Качалин, как долго вы знаете сидящего напротив вас человека, имеете ли к нему личный счет и что произошло между вами?

— В первый раз я его увидел в тот день. До того дня не знал.

Следователь, человек прежде мне незнакомый, с лобастым лицом, пояснял мне:

— Дело, знаете ли, заурядное, самое банальное.

Да, банальней некуда. Для моего нового знакомого оно не представляло никакого, даже малейшего профессионального интереса. Но меня в этой банальной истории, помню, заинтриговал другой сюжет — нравственный. И вот я в одном из кабинетов следственного изолятора. Стол, два стула, деревянная скамья со спинкой. Рядом бритый наголо парень с большими руками. Кстати, внешне довольно приятный.

Он рассказывал о себе и о том, что случилось. Рассказывал с полным доверием ко мне — многословно, открыто, вспоминая какие-то порой совершенно ненужные подробности своей жизни.

Да и обычная, вроде бы, была эта жизнь. И вызывало любопытство в этой его жизни не фабула эпизода с ограблением — действительно, обыкновенное уголовное дело, — любопытным был путь, которым шел человек к этому эпизоду, любопытной была его всегдашняя готовность быть «всяким».

Работа на заводе, служба в армии. Оттуда вернулся с сиявшим на груди знаком «Отличника». Служил хорошо. Требовалось, и — служил. Снова работа на заводе. Занялся спортом, поступил в техникум... Но пьянка, сначала когда выпадет случай, потом чаще, чаще. И уже определенного сорта знакомые... И настала минута, когда поднял на незнакомого человека руку, взял чужие часы. Вполне вероятно, что эти часы ему были не нужны и взял он их «просто так», не отдавая себе отчета, как говорил он позже. Может быть, и верно, что не хотелось бить человека, но «уж так», подвернулось чье-то лицо под руку. Возможно, что желание избить и ограбить старика и не было еще осознанным в ту минуту желанием. Возможно, что желание это могло вовсе и не возникнуть...

— За что я ударил? — удивленно переспрашивал он меня. — Не знаю. Честное слово, не знаю, почему ударил. Подзюзюкнул сзади кто-то: «Вмажь ему». Ну, я и вмазал. Я не знаю!

Он был искренним. Он действительно не знал.

И это было, как мне показалось, самым любопытным в его истории.

А вот другое такое же банальное дело. Вся разница, что в данном случае ответственность должны были нести пятеро подростков.

Следователь районной прокуратуры говорил с усмешкой:

— Симпатичные парни.

Да, верно, парни, как парни. Ухарство и «геройство» на темных улицах (еще бы — не один, и даже не двое, не трое... есть перед кем «повыделываться», «попредставляться»), а затем предельная косноязычная откровенность на допросах. Я знакомился с протоколами их допросов, и надо сказать, они перезакладывали друг друга с потрохами. «Герои», попав в милицию, превращались в свою противоположность.

Серия блиц-интервью:

— Почти каждый вечер драка. Бутылка не проблема. Иногда думал: «Зачем мне все это?» К хорошему такая жизнь не приведет, ясно. Порой говорили об этом. Но что делать, как избавиться друг от друга, никто не знал.

— Без соответствующих штанов и фирменных маек ты не человек. И если кто-то не знает состава модного ансамбля, что он за человек? Почему так? А почему девушка, не знающая еще, что такое своя семья, готова пойти с первым «фирменным» мальчиком? Важна обертка, упаковка. Без упаковки ты теряешь «лицо».

— Я сам не могу объяснить, как случилось это. Шел парень. По улице. В зимнем пальто, шапке, в обычных брюках. Навстречу мы. Парень, видно, не приглянулся. Ну, началось: «Что, деловой, да? Ушанку надел? Давай разберемся...» Разобрались. Со всеми вытекающими последствиями. Я был в «кайфе». Остальное все вышло само собой.

— Дело в том, что мы стадо. Нас нет. Я четыре месяца пролежал в постели, и никто из них ни разу ко мне не пришел. Почему? Потому что меня не было! Мы пытаемся выделиться из общей массы, из общего стада, но создаем свое стадо. И из него не выйти! Почему? Очень просто. Боишься насмешек, придирок, а то и побоев прежних друзей. Волей-неволей начинаешь добывать деньги, перепродавать дефицит. На дискотеках таких называют «королями». Им завидуют, восхищаются. Но на самом деле их тоже нет.

— Одеваться, как все, думать, как все, а потом пенсионером сидеть на лавочке у подъезда? Я не хотел быть, как все, но куда от этого уйдешь? Да и быть, как все, легче...

Один и тот же в общем-то звук, одна и та же психологическая тональность.

«Нет человека, который был бы, как остров, сам по себе», — так сказал английский поэт XVI века Джон Донн. Да, только что родившийся человек приходит всегда в готовый мир. Волны омывают остров бытия всегда. С рождения. С пеленок. Волны исторических и локальных событий, волны чужих мнений и характеров, общих и конкретных ситуаций. Они обкатывают человека, как голыш, шлифуют его.

Человек находится одновременно во многих общностях. Он чей-то сын или отец. Он сотрудник института или член какой-то бригады. Он гражданин своей страны и гражданин мира. А кроме того, член той или иной общественной организации. Свой человек в какой-то компании. Наконец, чей-то приятель, друг.

Каждая из этих общностей, большая и малая, влияет на его поведение, своим одобрением или осуждением направляет человека в свое русло.

Все эти влияния словно напряжение магнитного поля, устанавливающие меня, человека, по отношению к миру в каких-то определенных направлениях. Если я сложился, если состоялся как личность, то какими бы ни были волны, набегающие на остров моей жизни, мои отношения с миром будут вполне ясными и четкими. Независимо — ни от погоды в мире, ни от микроклимата, царящего в тех или иных общностях, где я живу. Ведь помимо волн, набегающих на остров, есть и сам остров, есть и некая постоянная константа, именуемая душой человека, его внутренним «я». И это маленькое внутреннее «я» не такая же незаметная величина, напротив, она способна создать равновесие сил и, даже больше того, стать величиной, в какой-то мере определяющей погоду и в мире, и в любом его фрагменте.

Но если во мне нет этой постоянной константы, если моя душа мягка и текуча, как воск, из которого можно лепить какой угодно образ, если мое половинчатое внутреннее «я» находится на распутье, как бы в некотором оцепенелом раздумье, и ждет только толчка извне, если я лишь слепок с матрицы социального или любого асоциального организма, и для меня нет ничего дорогого в мире, а дороги только моя телесность, мое чисто физическое существование, то я — подданный всех религий и всех верований, всех политических и аполитических систем.

Я готов откликнуться и откликаюсь на все, что угодно. Я служу всему. Я могу «примкнуть» к добру, но равно и ко злу. Для меня нет особой разницы между этими понятиями.

Хорошо работают рядом, и я, примыкающий, буду работать. И даже стараться. Пьют рядом водку, и я буду хлестать ее. Нужно кровь свою отдать, подвиг нужен? Отдам! Нужно чужую кровь пустить, чужую пролить? Пролью! Хвалят кого-то сверх меры необычайно, и я возношу. Клянут, и я кляну. Крестят, наконец, лоб рядом, встают на колени, и я, я первый на колени брошусь!

Ибо я — примыкающий гражданин мира! Я вне сословий, вне классов. Я принадлежу всему, и все принадлежит мне.

Личность здесь стерлась, она здесь уничтожается, растворяется. А мне и не нужно никакой вашей «личности», словно бы говорит такой человек, мне нужно только, чтобы я жил. А с «личностью» или без — разницы нет. Да, я та самая знаменитая «чистая доска», продолжает он, на которой без особых усилий выдавливаются любые слова, мнения, взгляды. «Чистая доска», на которой могут быть выведены знаки любого достоинства — и добра, и зла, и веры, и безверия. На которой одни знаки могут легко заменяться другими. В зависимости от конкретной ситуации.

Признаюсь, мне стало немного не по себе, когда следователь оставил меня наедине с Качалиным, и разговор у нас пошел еще более откровенный:

— Все-таки почему вы, именно вы, ударили этого человека? Он был вам совсем незнаком. Им мог быть я, кто угодно. Почему?

— Ну, я же говорю, сзади подзюзюкнул кто-то: «Врежь ему!»

— Хорошо. Через год, два, три, — не знаю, какой мерой платы удовлетворится суд, — вы снова выйдете на волю. И опять могут возникнуть обстоятельства...

— Нет, я не буду!

— Ну, а если кто-то попросит? — наступал я. — Заставит?

Качалин молчал.

— Прикажет! Так сложатся обстоятельства. Предположим, незнакомым случайным человеком окажусь я. Да что я! У вас есть брат?

— Есть.

— Вот! Это будет ваш брат. А сзади кто-то будет кричат вам в ухо: «Врежь ему, врежь!»

— Не знаю.

— Вы даже не будете видеть того, кто кричит, но вы будете слышать только одно: «Врежь!»

— Я не знаю! Я, как все... Я ни в чем не виноват! — вдруг закричал он. — Я всегда, как все!

На меня смотрел симпатичный голубоглазый молодой человек...

Речь в этом эссе не о Качалине. Сам по себе он не настолько уж интересен. Речь о человеке, постоянно идущем на какие-то сделки и соглашения с микрообстоятельствами жизни, окружающими его. О человеке, у которого отсутствует «внутренняя идея», который готов быть «всем» и «всяким».

Вот воображаемый диалог такого человека с совестью.

— Ты должен жить согласно идеалам! — говорит она ему.

— Я живу, согласуясь с теми обстоятельствами, которыми обусловлены мои действия, — отвечает он.

— Но ты не должен приспосабливаться к этим обстоятельствам! Ты можешь жить согласно идее, которая никем и ничем не обусловлена, потому что свободна, — требует она.

— А как я выйду из рамок обстоятельств? Я не могу поступать как-то иначе, чем того требуют внешние обстоятельства, — отвечает он.

— Ты не хочешь?

— Я не могу...

Любопытнейшее письмо одного паренька из Златоуста опубликовал в начале 1983 года в «Советской России» известный публицист-международник Эрнст Генри. «...Вот уже несколько лет я мечтаю стать революционером, — писал парень. — Нет, революционер — это слишком громкое слово для этого случая. Просто я готов с оружием в руках сражаться там, где это сейчас необходимо... А началось все с уроков истории в школе. История всегда представлялась непрерывной цепью мятежей, восстаний, революций, а имена штурмовавших небо запоминались лучше, чем имена королей и министров, казнивших их. Но революционеры были для меня людьми прошлого. Все изменилось, когда я узнал историю Че Гевары. Оказалось, что борьба не прекращается ни на минуту, и в этой борьбе не существует государственных границ. Я стал читать статьи Ленина по баррикадной тактике... занялся стрельбой. Но все это было полуигрой. Понимая, что моя мечта нереальна, я продолжал жить этой раздвоенной жизнью. У меня все хорошо. Но я готов оставить все и поехать. Правда, теперь я точно знаю, куда. В Палестине, в движении сопротивления сражаются добровольцы не только из афро-азиатских стран, но и из европейских. ПДС понесла большие потери в последних боях... И вот оказалось, что решить вопрос «куда?» намного легче, чем получить ответ на вопрос «как?»

Под этим письмом стояла подпись — Н. Дружинин.

Я списался с Эрнстом Генри, чтобы узнать его адрес. Дело в том, что в столе у меня уже три года лежал недописанный роман именно о таком типе человека. О человеке, который в качестве частного лица хочет отдать себя общему делу. И ищет пути к нему. Для меня это была встреча с реально существующим двойником собственного персонажа.

Внимательно, пристально вглядывался я в этот анти-качалинский тип человека.

Из письма Николая Дружинина ко мне: «...Вы просите написать об эволюции всех этих идей во мне? Эволюция, как я понимаю, это развитие от простого к сложному. Так вот, эволюции как таковой не было. Мне кажется, что родилось это внезапно, хотя и копилось долго. Причина всему, конечно, книги. Вы заметили, что к книгам относятся с двух крайне противоположных точек? С одной стороны, книги — «учителя жизни», с другой, книжная мудрость — что-то оторванное от реальности. Вначале, конечно, были книги. В книгах писалось о Спартаке, о Робине Гуде, о Яне Жижке, о Котовском. Так возникала и укреплялась мысль о том, что брать в руки оружие для защиты бедных и униженных — чистое, благородное дело. Потом была Испания. О ней думают, наверное, все, для кого боевой интернационализм не просто затасканное донельзя слово из утомительных речей и докладов. Потом было много разных других книг и героев. Каша в голове стояла невообразимая: и народовольцы, и Огюст Бланки, и неукротимые гереро, и готтентоты. До сих пор не могу понять, как в XIX веке можно было от скуки гибнуть хорошим людям?

Однажды я прочитал рассказ Грина. Жил в уездном городке мелкий чиновник. Жил не хуже и не лучше других. И как-то в журнале он увидел картинку: погонщики скота в Кордильерах. Он бросил все, но добрался до Южной Америки. И был счастлив, что осуществил задуманное. Попытаться вырваться из круга, взять судьбу за рога — это должен, наверное, сделать каждый? Не знаю, как пришло, но пришло относительно серьезное увлечение политикой. Цель мою в настоящее время можно сформулировать так: противостоять силе, которую Эрнст Генри называет «профессиональным антикоммунизмом». Противостоять, конечно, можно по-разному. Стать журналистом, политическим деятелем или дипломатом я не смогу, так, может быть, буду просто хорошим солдатом? Послав письмо Э. Генри, я не рассчитывал на газетную публикацию. Надо было посоветоваться, что-то выбрать между небом и землей... И вдруг стали приходить письма со всей страны. Что я мог ответить ребятам? Ведь кое-кто понял меня и так: мол, убегаю от трудностей жизни в страну грез. Нет, жизни я не боюсь и для своего возраста знаю ее, думаю, неплохо, даже очень неплохо. Вообще у меня странное отношение к жизни — какой-то романтический реализм... Так вот, не от жизни я бегу. Наоборот, я как раз хочу жить. Только не хочу одного: как все, спокойно, размеренно, от звонка до звонка проживать время в «тихом счастье», или подобии его. Пусть будет и тепло, пусть будет и уют, но лишь после бури...»

Рассказывая о Качалине, я пытался набросать портрет человека как бы одного измерения. Человека, не знающего, да и не ищущего выхода из мира частного в мир всеобщего.

Таким — одномерным, примыкающим равно к добру и ко злу, готовым «без разбора всё слушать, все смотреть, всячески одеваться, всем наесться, все купить и все продать», — это слова Герцена — человек бывает.

Но человек бывает и другим. Живущим в мире общего, когда личные цели, личный эгоизм (я употребляю это слово, ибо оно вполне применимо при описании различных типологий человека) помножены уже на интерес социальный, классовый, а в идеале — на общечеловеческий.

Если одномерный человек, примыкающий ко всему и вся, есть всегда подданный микроситуаций, каких-то микромиров, если он, переходя из одной ситуации в другую, меняет и свое лицо, и свои убеждения, если он в каждом сегменте действительности всегда иной, чем в предыдущем, рождаясь как бы заново, чтобы тут же умереть и вновь родиться уже в другом обличии, то человек второго типа опирается уже не на микромиры, не на маленькую эгоистическую выгоду. Опорой его духа служат более крупные фрагменты действительности. Вся его практическая деятельность, вся его духовная жизнь определяется идеей более крупного и масштабного порядка.

Читая письма Николая Дружинина, в общем-то сверстника Качалина, ясно видишь, что тут перед нами предстает не столько другой человек, сколько уже совершенно другой тип человека. Здесь другие краски и совсем другой рисунок духа.

Мы вообразили диалог человека качалинского типа с совестью. Можно представить и разговор человека дружининского типа с жизнью.

— Ты должен жить согласно тем обстоятельствам, которые я предлагаю, — говорит она ему.

— Я живу, согласуясь с той внутренней идеей, которая рождена обстоятельствами, но вовсе не подчинена им, — отвечает он.

— Но ты не должен подпадать под власть пустых химер и иллюзий! Ты можешь жить только согласно обстоятельствам, которые обуславливают и предрешают все действия человека!

— Но я ищу в жизни не химеры, а смысл бытия. И я не могу поступать иначе, чем того требует идея, которую я нашел.

— Ты не хочешь?

— Я не могу.

Не знаю, как сложатся в дальнейшем судьбы Качалина и Дружинина. Будет ли Качалин всегда верен «требованиям момента», или вдруг в один из дней душа его возмутится, восстанет, и он неожиданно увидит, что есть и небо над головой?

Не знаю, будет ли до конца верен своей внутренней идее и Дружинин, найдет ли он пути к ее реализации или жизнь своим обыденным, но мощным течением снесет все мосты, которые возводила его душа в надежде сделать цель достижимой?

Но не о них только конкретно веду я разговор. Разве те пути, которые на сегодняшний день выбрали они, не наши, не мои пути тоже?

Человек — арена борьбы. Он не состояние, а процесс.

Куда направлен этот процесс? Вот что надо понять.

Человек часто размышляет над тем, кем ему быть? Об этом мы часто пишем, говорим. Этот вопрос ежегодно мучительно встает перед миллионами молодых людей. Выбор пути... Но о другом выборе пути, основном, главном — не профессиональном, а нравственном — мы размышляем значительно реже.

Каким мне быть? Как жить?

Жить согласно внутренней идее или внешним обстоятельствам? Если согласно идее, то какой идее? Идеи могут быть разными.

А если согласно обстоятельствам, то каким обстоятельствам? Всяким, любым?

Здесь множество вопросов, и в каждом из них много тонкостей и ловушек, жизнь же не прощает человеку неправильного ответа. Но, с другой стороны, где она, истина в последней инстанции, где этот правильный ответ?

Каждый поступок, а шире — дело, деяние человека, направленное либо во зло, либо к добру, — всегда слагаемое комплекса причин и условий. Но центральной проблемой, я убежден, является все же проблема личности самого человека. Кто ты, человек? В чем твое призвание? Твоя роль в жизни? Способен ли ты подняться над ходом событий, оказаться сильнее сложившихся обстоятельств или от тебя ничего не зависит, и ты лишь глина, воск, слепок чьей-то чужой формы? Иными словами, победитель ли ты, человек, или червь ползающий?

Каждый собственной жизнью отвечает на этот последний вопрос. Отвечает на него — и цена, как это выяснилось В ХХ веке, тоже жизнь — и все человечество в целом. Это естественно, ибо жизнь — это бой, тысячекилометровый путь испытаний нашего духа на прочность, на излом. Она — постоянное становление, и каждый миг этого становления — сражение, определение себя. Есть ли в тебе сила для победы?

Кто я, человек? Кто ты, прохожий? Ты, читающий, работающий, смотрящий, идущий, воюющий, летящий?

Каждое человеческое поражение, кого бы оно ни коснулось конкретно, умаляет меня. Делает и меня мельче, ничтожнее, бессильнее.

И так же любая победа человеческого начала растит и мне крылья, делает и меня непобедимым.

Та или иная концепция человека, тот или иной взгляд на его сущность, — это тот или иной взгляд на мир, на его перспективы. Это тот или иной смысл, который дарит каждый человек жизни, которым он наполняет ее.

Любое действие человека, даже самое ничтожное, есть сейчас определенная политическая акция. Таковы условия «игры» человека в мировую жизнь на пороге III тысячелетия.

Пограничная линия, которая разделяет действующие в мире гигантские силы, — мира, жизни и гуманизма, с одной стороны, и силы антигуманизма, с другой, — проходит не только по границам тех или иных государств. Эта линия рассекает в первую очередь сердце каждого человека, своего рода точку пересечения добра и зла.

Каждый шаг современного человека политизирован, и нет в жизни не только нейтральных событий, но и нейтральных действий. Разве нейтральна бездарная работа или чье-то посредственное решение? Они наносят урон. Они отбрасывают человечество назад. Хотим мы этого или не хотим, отдаем себе отчет или не отдаем, но в каждую секунду своего бытия мы все — участники великой борьбы, которой ныне охвачен весь мир. Сотни крупных и мелких событий, заполняющих колонки газетных новостей, — это не отдельные фрагменты пестрой политической картины мировой жизни, а знаки мощных глобальных процессов, происходящих в ней. И арена этих процессов не только пространства земного шара, то есть внешнее пространство человека, но и внутреннее его пространство — космос его души.

Больше того, человеческая душа — сегодня, пожалуй, главное поле сражений.

Как жить? Роковой вопрос...

О ВРЕМЕНИ

Наше время —

Время чудес.

Жмет прогресса

Тяжелый пресс.

Искусственный шелк,

Искусственный блеск,

Искусственных кож

Искусственный треск...

Это одно из определений сегодняшнего дня, данное поэтом[6].

Конечно, категорично и однозначно определить лицо переживаемой минуты — вещь невозможная. Да, наверное, и не нужная. Поэтому, не стремясь преодолеть личный характер мнений каждого на подобную тему, я лучше попытаюсь в своих размышлениях оттолкнуться от достаточно общих положений.

Да, «прогресса тяжелый пресс». Да, «искусственных кож искусственный треск». А что еще? Срезом каких социальных, экономических, политических процессов является нынешнее время? Куда ведет мировая тенденция развития жизни и где на этой бесконечной линии располагается та точка, которая являет собой сегодняшний день?

Без постановки этих вопросов невозможен мало-мальски серьезный разговор о жизни. Лишь проникая в суть происходящего, — а она обусловлена громадным историческим рядом бывшего, прошлого, минувшего — можно, наверное, отыскать ту систему отсчета, те критерии, с помощью которых только и можно дать более или менее истинную оценку тем или иным явлениям, отрешась при этом от вкусовщины, от субъективности и конъюнктуры момента, от прочих преходящих интересов.

В самом деле, что происходит ныне? Что такое, например, такие явления, как КамАЗ, Атоммаш? Колоссальная материальная энергия страны, сконцентрированная на маленьком клочке земли и давшая за чрезвычайно короткий срок ощутимый результат? Гигантские промышленные проекты конца ХХ века. Но какими заурядными, рядовыми покажутся эти проекты уже через несколько десятков лет!

Дело, наверное, не в масштабах. Часто вещи интересны не столько сами по себе, сколько тем, провозвестником каких процессов в будущем они являются. И вот в этом смысле эти промышленные проекты означают, конечно же, многое. Это первые ласточки качественного изменения, первые вехи или знаки начавшейся грандиозной революции в промышленности, которая охватывает ныне весь мир. В конце XVIII — начале XIX столетий человечество перешло очередной Рубикон — мануфактурно-ремесленный способ производства сменился фабрично-заводским. И как изменилось тогда лицо мира — экономическое, социальное, политическое! И как изменил свои черты лик культуры!

Сейчас, на рубеже ХХ и XXI веков, мы вступаем в не менее редкий и уникальный момент мировой истории.

Первые десятилетия XXI века будут, очевидно, годами постепенного перехода — но уже от машинно-заводского способа производства к комплексно-автоматизированным системам производства — к новому фундаментальному этапу развития человеческой цивилизации. А «за техническим переворотом», я цитирую в данном месте уже Ленина, «неизбежно последует и самая крупная ломка общественных отношений». Именно, в этом, наверное, суть научно-технической революции, она — предвестник грандиозных социальных изменений.

Кроме того, уже родилось, уже живет, а в ближайшие десятилетия выйдет на сцену всемирной истории в качестве полноправного действующего лица первое общее дитя человечества — думающая машина. Искусственный интеллект (не только «искусственный шелк и искусственный блеск») стал уже реальностью. Ныне по-другому звучит даже само понятие о машине. Еще, вроде бы, совсем недавно считалось, что машина — это искусственное устройство для замены и облегчения производственных функций человека. Теперь машина — искусственное устройство для замены и облегчения не только производственных, но и интеллектуальных функций человека.

Каким оно будет, это дитя? Как сложатся наши взаимоотношения с ним?

Как сложатся в глобальном масштабе взаимоотношения человеческого и искусственного Разума в целом? Какими будут наши взаимоотношения с космосом?

Человечеству, конечно же, не суждено быть прикованным к одной точке Вселенной и пребывать в одиночном заключении на одной планете, где оно будет вырождаться само и истощать ее ресурсы. И не находимся ли мы уже сейчас на самых первых стадиях перехода и к космическому этапу развития земной цивилизации?

Какие бы страхи апокалипсического характера ни мучили нашу консервативную душу, в какое бы непримиримое противоречие ни вставал опыт нашего сердца с поколением людей, которые родятся уже в новом мире, быть может, более живом, более одухотворенном и более населенном другими разумными цивилизациями, но этот переход человечества от существования в мире, ограниченном тонкой пленкой биосферы, к новому необъятному миру, к жизни в открытом космосе, этот глобальный разрыв пуповины, связывающей человека и его разум с материнской планетой, будет рано или поздно совершен. Иначе прошлое человечества станет единственным выбором, единственным вариантом и его будущего.

Таково содержание жизни человечества на пороге III тысячелетия в научно-техническом плане. А каково оно в плане духовном, социальном?

Угасают, теряют значение некогда великие мировые религии. Монотеизм — христианского или мусульманского типа, индуистской или буддистской разновидности, — тысячелетия назад одержавший победу над языческим многобожием древнего мира, сейчас подобно четырехликому мертвеющему сфинксу с ужасом и бессилием глядит в лицо нового властителя — то уже сам Человек, примеряющий на себя одежды Бога.

Мощный интегративный процесс все рельефнее прорисовывает в лице человечества новые черты. В мельнице времени медленно, но неуклонно перемалываются религии, прежние кастовые, расовые, национальные и классовые человеческие ограничения.

Мир постепенно, но все более ощутимо социализируется и коммунизируется.

Новая модель мира находила свои очертания еще в размышлениях Томаса Мора, мечтаниях Кампанеллы, она прошла сквозь наивный опыт фурьеризма и сенсимонизма, Гракха Бабефа и Парижской Коммуны; она обретала свой облик в формулах Маркса и Ленина, она выплеснулась, наконец, во вне драматическим восстанием масс в России в революциях 1905 и 1917 годов. Пройдя сквозь разнообразные, порой даже трагические испытания на прочность, переборов и сбросив с себя какие-то исторически закономерные, но преходящие формы, на рубеже III тысячелетия эта модель уже не просто мечта, во многом она — политическая реальность дня.

Этому интегративному процессу, все более объединяющему человечество, противостоят тоталитарные или тотализирующиеся системы разных мастей, в которых порой откровенно проглядывает и лик фашизма, какие бы окраски и маски он ни принимал. Налицо, словно последнее противостояние двух мировых принципов, двух тенденций развития жизни; за одной тенденцией — огромное прошлое, за другой — еще более огромное будущее. Революции в Португалии и Иране, Кубе, драматическое положение в Китае, чилийская трагедия, ближневосточный или центральноамериканский клубки событий, — я беру первые попавшиеся полярно направленные вещи, — и все это борьба, выбор. Трудный выбор миром своего ближайшего будущего. Родовые кровавые схватки, в которых рождается новая реальность III тысячелетия. Все это не отдельные разрозненные фрагменты пестрой политической картины мира, а единые знаки мощных глобальных процессов, идущих в нем.

Таковые новейшие — незнакомые и неизвестные прежде — великие сюжеты, которые предлагает человеку творимая нами и творящая нас действительность. В этом смысле наше время, быть может, более событийно, чем все предшествующие эпохи, да и силы, действующие в мире, стали гигантскими по мощи. По последствиям, по отражению на жизни каждого отдельного человека.

По силам ли человеку с его личным или групповым эгоизмом участие в этих новых сюжетах? Выдержит ли он ту историческую тяжесть, которую взваливает на его плечи по мере своего развития мир?

Не исчерпала ли прежде существовавшая модель человека всех своих социальных возможностей? А следовательно, и своих функций в мире?

Притчи ныне стали делом модным. Вот еще одна. О садовнике.

Однажды ученик Конфуция увидел садовника, который вылезал из колодца с ведром воды. Сначала из колодца показалось ведро, потом появилась голова, а потом и сам человек. Садовник был стар, доставать воду ему было нелегко, но тем не менее он и раз, и другой спускался по шаткой лестнице на дно колодца, чтобы самому зачерпнуть там воды.

Старику надо было полить свои грядки.

— Зачем ты туда лезешь? Разве трудно найти деревянный рычаг, передний конец которого легче, а другой тяжелее? Тогда тебе будет легко черпать воду! Такой колодец называется колодцем с журавлем, — ученик Конфуция, молодой монах, был даже раздосадован глупостью старика.

Но старый садовник был мудрецом.

— Я слышал, как мой учитель говорил, — сказал он, — что если человек пользуется машиной, то он все свои дела выполняет, как машина. У того, кто выполняет свои дела, как машина, образуется машинное сердце. Тот же, у кого в груди бьется машинное сердце, навсегда теряет чистую простоту.

Непритязательные притчи имеют порой емкий смысл.

Опасности, о которых думал, о которых уже догадывался садовник древнего мыслителя Чжуан-цзы, жившего еще в V веке до н. э., стали в наше время реальностью.

Во все века, в течение всей истории своего существования человек был участником великой трагедии незнания мира. Но где-то сейчас, по-видимому, наступает переломный момент. Человек вдруг обнаруживает себя действующим лицом новой и не менее великой драмы. Драмы знания.

Быть может, отсюда самой острой проблемой, рожденной новейшей эпохой, является проблема ответственности человека? И не столько даже перед прошлым и настоящим, сколько перед будущим. Снежный ком знаний становится все больше и больше. Порой рождается ощущение, что наука и производство развиваются уже сами по себе, совершенно спонтанно. Как весь этот процесс удержать в руках? Как не выпустить его из-под власти человеческого разума, воли? Как сделать, чтобы кривая развития цивилизации не обернулась своим острием против самой жизни как таковой?

Первая промышленная революция изменила лицо мира. Вторая научно-промышленная революция, которую мы называем научно-технической, изменит лицо мира еще резче.

«Технократы» заняты вроде бы решением сугубо технических проблем. Превратить какой-нибудь блок размером в чайник в такое же устройство размером в спичечную головку — конечно, в таком поиске для ума, склонного к инженерному мышлению, есть своя поэзия, свой полет. Но узкий арифметический ум функционера от науки или производства оказывается при этом гораздо глупее ума древнего садовника. Машинный ум такого человека, соединенный с узкоэгоистическим ведомственным интересом, часто не думает, больше того, не способен думать об элементарных последствиях...

Искусство уже давно подает сигнал опасности, которую таит в себе растущий в геометрической прогрессии и почти неуправляемый в своем развитии груз прикладных знаний, находящийся в руках у эгоистического человека, которому он уже не по силам.

Речь не о приостановке прогресса.

Напротив, об обращении к фундаментальнейшим категориям бытия, к основаниями знания. К переориентации прогресса в сторону человека и жизни вообще.

Куда идет мировая жизнь в целом? Какую модель будущего она вырабатывает в себе сейчас? Способен ли человек, носитель этой жизни, всегда оставаться выше продуктов своего творения? Выше себя, вчерашнего? И себя, сегодняшнего?

Нравственные силы человека должны быть не ниже уровня его знаний, как бы ни велик этот уровень не был, иначе... Иначе человечество не заметит, как превратится в самоубийцу, как нажмет на экологический или какой-либо другой курок, подводя тем самым роковую черту под собственным существованием.

Так что вопрос, по плечу ли мировому человеку решение современных глобальных проблем, не праздный.

Именно потому новый универсальный человек, наверное, и стучится в двери мира. Он нужен миру. Наступает его время.

Сколько мы кричали о человеке будущего! О новом человеке! Что ж, этот крик оправдан.

Наша душа не однородна.

Да, она одномерна и двухмерна. Но она и многомерна!

Какой слой души победит? Какой одержит верх?

Именно от исхода этой борьбы зависит, куда дальше двинется каток той же самой научно-технической революции — будет ли она стелить дорогу в будущее человеку или употребит этого самого человека в качестве щебенки, чтобы вымостить дорогу какому-нибудь кибернетическому гомункулюсу?

Исход ее предрешит всю дальнейшую судьбу земной цивилизации. Быть или не быть? Вопрос Гамлета. Но сейчас он касается судьбы не одного принца Датского — судьбы всего человечества.

Борьба двух принципов жизнеустройства, словно силовое магнитное поле, пронизавшая все пространство ХХ века, завершает историю II тысячелетия. Эта борьба намного шире узкоклассового конфликта, давшего ей первоначальный импульс и ее породившего. Сводить борьбу только к конфликту собственников и носителей власти и капитала с собственниками и носителями труда значит сужать проблему, превращать гору в мышь. Нет, на этот раз дело не в перемене декораций, не в том, что двухмерная человеческая душа лишь меняет свой знак. Да, этот момент есть. Но в этот раз речь идет и о большем, — не просто о низвержении одного господствовавшего раньше классового человека и воцарении на престоле мировой жизни другого классового человека с иной философией жизни. В этом смысле действительно многие революции прошлых эпох сводились лишь к перемене флага. Ныне же идет борьба многомерного человека с институтом собственничества как исторически полностью исчерпавшим себя явлением вообще. С одномерностью и двухмерностью человеческого существования в целом, какие бы лики и маски они на себя ни надевали.

Эпоха классовых и национальных обществ завершается, а это — выход всего человечества на горизонты совершенно иных измерений, на горизонты принципиально иного духа.

Бесконечный человек сбрасывает с себя шкуру конечной корысти — корысти классовой, национальной, религиозной, местнической. Он становится человеком Земли. Подданным Вселенной. Он осуществляет в самом себе и вовне свое высшее признание.

Образ этого человека непрестанно встает со страниц теоретических высказываний Горького. Видимо, этот человек находился у него в стадии осмысления. Беспокоил его, требовал разрешения. С ним связаны, думается, и интенсивные поиски Горького в области новых форм обобщения, соответствующих масштабам духовности нового героя, выработка самого метода будущего социалистического искусства.

«Мы живем в эпоху коренной ломки старого быта, в эпоху... сознания человеком самого себя как силы, действительно изменяющей мир»[7]. И далее он же отмечал, что эстетика нового искусства «утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей... Ради великого счастья жить на земле, которую человек сообразно непрерывному росту его потребностей хочет обработать всю как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью»[8].

Горький не успел написать этого человека. А, может быть, и не смог. Бросая ретроспективный взгляд на путь, пройденный мировым словесным искусством за все века его существования, и в частности, советским искусством, в общем-то видишь постоянное усилие взять эту труднейшую высоту. Абрис этого третьего человека, человека многомерного, человека, живущего не в микро-, не в макро-, а уже как бы в глобальном времени и пространстве — в мега-мире, проступает лишь с чрезвычайно редких страниц.

Произведение искусства, как, впрочем, и любой акт мысли, ощущения, действия человека, есть, вероятно, точка встречи двух миров — субъективного мира художника и мира объективной действительности. И жизнь третьего уровня являет собой, по-видимому, тот последний вариант, когда субъективный мир человека-художника как бы равновелик с объективным миром, равнопротяжен с ним, равномощен. Субъективное «я» человека-творца в этом случае равномасштабно бесконечному миру объективной действительности.

Вот простая, но богатая по глубине суждения мысль Маркса из его «Экономическо-философских рукописей 1844 года»: «Частная собственность сделала нас столь односторонними, что какой-нибудь предмет является нашим лишь тогда, когда мы им обладаем, т. е. когда он существует для нас как капитал или когда мы им непосредственно владеем, едим его, пьем, носим на своем теле, живем в нем и т. д. Поэтому на место всех физических и духовных чувств стало простое отчуждение всех этих чувств — чувство обладания...» — и вывод; «Упразднение частной собственности означает полное освобождение всех человеческих чувств и свойств»[9].

Действительно, на предшествующих стадиях развития человека в субъективное «я» входило только, чем он обладал: его тело, руки, мозг, одежда, дом, его действия, его мысли, его классовые и национальные пристрастия, а дальше начинался уже чужой объектный мир, часто враждебный ему. Но он чужой лишь в силу относительной бедности духа, бессильного еще вырваться из плена ограничений. Бессильного, но способного, но уже вырывающегося в новом человеке.

И рывок этот происходит в наше время...

Мессия (по древнееврейски — Мошиах) означает буквально помазанник бога. Его приход, согласно Ветхому завету, второе пришествие согласно новозаветным мифам — спасут мир. Но мифы есть мифы. Это наивная мечта, тоска человека, выраженная в синкретичных формах древних сказаний. Бог умер, и спасение Мира не в руках его помазанника, а в руках человека.

Когда-то Анри Бергсон определил время как непрерывный прогресс прошлого, жадно пожирающего будущее и растущего по мере движения вперед[10].

Прошлое позади и прошлое, таким образом, впереди, всегда. Здесь обычная временная последовательность перевернута с ног на голову и поэтому выглядит непривычной для слуха и ума. Но от парадоксов, хотя данный парадокс есть одна из древних концепций жизни[11], хочется вернуться к естественному ощущению течения времени, — к настоящему, пожирающему, всасывающему в себя прошлое и творящему из него хлеб будущего дня.

Жизнь рвется наружу с вечной новизной — и что было, то уже не бывает, и что делалось, то уже не делается. Все ново под солнцем!

Жизнь — постоянное творчество новых форм и новой сути. Даже в нас, настоящих, живых, она сильной точной рукой скульптора набрасывает каждый день уже какой-то иной абрис духа!

Жизнь человека напоминает мне порой еще и груду черновиков.

Мы постоянно переделываем, переписываем жизнь набело, выкидывая отдельные строки, отдельные страницы, а порой и зачеркивая все, чтобы по прозрачному листу пройтись новым пером.

Поколения людей как листья громадного мирового дерева. Облетая каждую свою осень, душа человечества, эта своего рода кантовская «вещь в себе», ждет зеленой непроходящей весны, чтобы наконец выбросить из себя навстречу солнцу накопленный в тайниках подсознания, в муках исторического прогресса чистый свет добра, истины и красоты.

Каждый день несет в себе что-то новое, прибавляющее к тому, что было. Новое и часто непредвиденное. Создаваясь нами, оно в то же время незаметно изменяет и наше «я» и, как роженица, творит его. Творит нас. Вся эта цепь превращений, метаморфоз человека началась тысячелетия назад, звено прибавляется к звену, цепь метаморфоз бесконечна. Куда я, человек, иду? Что там, за моим сегодняшним состоянием? Жизнь в рамках космического сообщества, многовековая работа во Вселенной?

Говоря о многомерном, универсальном бескорыстном и безграничном человеке и о его борьбе с одномерностью или двухмерностью человеческого существования, мы тем самым говорим и об идеале жизни, о тех грандиозных конфликтах, которые воплощает искусство. Или должно воплотить.

Лесть времени, увы, непостоянна,

Сезон прошел — герой уже не тот.

Я цитирую в данном случае Байрона. Да, герой словесного и иных искусств часто оказывается не тем, часто умирает чуть ли не в самом апогее своей славы (все был-был и вдруг нет, навечно нет), а кто же оказывается тем? Кто тот? Какой герой все-таки тот? Навсегда?

«Как само общество производит человека как человека, так и человек производит общество»[12].

Обычная текущая беллетристика, описывающая единичность, случайность человеческого существования, а также то искусство, которое в наших глазах предстает в ранге классического, ибо изображает уже не единицу из статистического ансамбля, а весь социальный ансамбль в целом, так сказать, типологию личности в ее связи с той или иной социальной материей, часто весьма талантливейшим и блестящим образом показывают, описывают одно, а именно, как «общество производит человека». Поэтому дар выявления каких-то сверхтипов человеческого духа, шествующих сквозь века, — не прерогатива искусства этих уровней. Не внешняя среда только, но и круг переживаний героя, его страдания, поиски, его одержимость той или иной крупной идеей, принимающая самодовлеющее значение, вся сумма мотивов его внутренней жизни — вот что диктует ход событий, раскручивает пружину действия в произведениях высшего типа. Приглядимся к «Дон-Кихоту» Сервантеса. Пружина этого романа начинает раскручиваться не в силу действия внешних обстоятельств на героя. Внутреннее состояние, бескомпромиссность духа заставляет не играющего в давно отжившее рыцарство, а живущего рыцарством Дон-Кихота принимать те или иные решения. Внутреннее состояние духа превращает его в вершителя и творца всех событий этой великой и грустной трагикомической истории.

На высшем уровне творчества мы видим самоосвобождение рвущейся к абсолюту личности. Пути часто разные. У Достоевского — человек в «Преступлении и наказании» пробивается к абсолюту добра через зло. У Сервантеса — к абсолюту красоты герой идет, полностью тратя себя, свой потенциал бескорыстия. Абсолют истины — боль шекспировского Гамлета, и путь этот тоже не без жертв. Вот почему великая литература словно символизирует драматический, полный трагизма, а порой и комизма путь самого человечества к триединому абсолюту добра, истины и красоты! Сознание, по Ленину, «не только отражает мир, но и творит его». И великие мастера как раз и заняты делом творения миров, творения героев.

«В современном мире есть, бесспорно, жизнь разлагающаяся... Но есть, необходимо, и жизнь вновь складывающаяся на новых уже началах. Кто ее подметит и кто укажет? Кто хоть чуть-чуть может определить и выразить законы и этого разложения, и нового созидания?» Только «шекспировских размеров художнику», считал Достоевский, по силам осветить светом идеала «хотя бы часть этого хаоса»[13].

К идеалу нас приближает искусство того только уровня, которое, наряду с тем, что описывает, как «общество производит человека как человека», так и ставит своей главной целью создание образа человека, который «производит общество». Который есть не только продукт общества, а и его творец, созидатель. Идеал как в жизни, так и в искусстве находит свой адекватный образ в идее бесконечного всеохватывающего субъекта, равного объекту, то есть миру. Тождественного ему. Конечно, это грандиозный образ человека-космоса. Создание такой мощной фигуры, способной осветить светом идеала хаос мировой жизни, способной к творчеству новых миров, мечта человечества. Но реальное движение действительности все осязаемее выявляет его облик, все чаще говорит о закономерности его прихода. К этому идеалу вечно стремились жизнь и искусство и в своих высших созданиях — будь то создания анонимного коллективного гения (легенды о Прометее) или гения единичного (произведения Микеланджело, Сервантеса, Бетховена, Заболоцкого) — они максимально приближались к нему.

Золотой первообраз этого универсального безграничного человека, выкованного из духа и неразрывно слитого с материальностью мира, создаст, очевидно, гений будущей эпохи. Новые представления о человеке он претворит в художественные образы небывалого звучания. Это поможет сделать ему сама развивающаяся действительность. Поможем и все мы, ибо наша задача — готовить почву новому миру, радикально менять духовный климат эпохи, растить великий непобедимый дух будущего человека.

ТРИ ОТРИЦАНИЯ ЗАКОНА СМЕРТИ

Прежде чем «выйти» на судьбу одного из поэтов ХХ столетия, я хочу вспомнить судьбу Сократа. Что это было? Документ жизни или факт искусства? Очевидно, и то, и другое вместе. Его собственная личная жизнь, какой она была, и та жизнь, о которой мы узнаем из диалогов Платона, из воспоминаний Ксенофонта — все это какой-то целостный великий пластический характер, который словно сам есть завершенное произведение искусства высшего порядка. И прав Гегель, говоривший, что такие личности не только созданы природой, но самостоятельно сделали себя тем, чем они стали.

Они были тем, чем хотели быть, оставшись верными своему устремлению до конца жизни.

Жизнь и Смерть — вечные персонажи мира. Их взаимоотношения, диалектика их постоянной борьбы, олицетворенные в человеке, — таков, собственно, главный и основной сюжет мировой жизни и искусства.

Когда, согласно афинским законам, Сократу вынесли обвинительный приговор, у него был, как известно, выбор. Он имел право противопоставить наказанию, предложенному обвинителями, иную оценку собственных поступков, и у него имелась еще возможность смягчения наказания.

Как бы поступил на его месте другой человек? Представить не сложно, Сократ же отказывается от выбора наказания, потому что формальностью противооценки, как сообщает Ксенофонт, он признал бы свою вину. Объявив себя оправданным перед судом своей совести, он не счел нужным считаться с судебным приговором. Больше того, приговоренного к смерти, его уговаривают совершить побег, но он отказывается и от этой возможности. И гибнет, выпив чашу с ядом.

Столкнулись две силы, отмечает Гегель. Афинский народ исполнением этого приговора отстаивал право своего закона от посягательств отдельного лица. Сократ же явился силой, сознательно высказавшей новый принцип духа. И потому он пришел в столкновение с существующим умонастроением афинского народа. Ибо принцип греческого мира еще не мог перенести принципа субъективной рефлексии. Два противоположных права — право мира и право отдельного лица — выступили друг против друга, и одно, не отступив, не маневрируя, не идя на компромисс, разбилось о другое. Вроде бы поражение? Но поражение, таящее в себе плод будущей победы. Не случайно были подвержены позже суду и обвинители Сократа. Одни приняли смерть, другие — изгнание. Принцип, который исповедовал Сократ, — введения новых богов и непочитания старых устоев — пустил уже корни и в собственном духе афинян. И последовавшее затем наказание обвинителей Сократа означало торжество этого принципа.

Трагическая судьба Сократа, порожденная его собственной волей, пришедшей в противоречие с окружающим его миром и не желающей подчиниться этому миру, трогает нашу душу и до сих пор. Но разве только древний мир порождает великие характеры, нравственная сила которых способна проникать сквозь века и даже тысячелетия? Не так же ли трогает нас и не будет ли так же трогать душу позднейших поколений людей не менее трагическая, чем у Сократа, судьба Джалиля, поэта ХХ века? Что такое его стихи? Факт искусства или потрясающий документ жизни? Опять же, наверное, и то, и другое вместе. Древнегреческий мудрец, улыбаясь, подносит к губам чашу с ядом. У новейшего поэта жизнь обрывается под ножом гильотины. И тоже в этот момент мы видим на его губах улыбку. А стихи, написанные им в застенках и чудом дошедшие до нас? Может быть, это был сплошной вопль, крик убиваемого человека? Нет, в них то же спокойствие, та же странная загадочная улыбка.

У этого человека тоже был выбор. Попав тяжелораненным в плен, он мог избрать роль пленника. И, возможно, выжить. Но выбрать роль пленного — значило признать себя побежденным, вычеркнуть себя из борьбы, участником которой он являлся. И поэт избирает другой путь. Отказывается от роли, которую диктуют ему обстоятельства, одевает на лицо маску, на тело чужую одежду и одновременно ведет активную подпольную деятельность. Этот путь в любом случае сулил ему смерть — силы подпольщиков были слишком несоразмерны с противостоящей им силой, — и больше того, путь этот сулил смерть и для его поэтического имени. Кто мог дать тогда гарантию, что правда об их деятельности дойдет когда-нибудь до родины? Но оправданный перед судом собственной совести, он уверенно делает гибельный для себя шаг.

Литая тяжесть гильотинного тесака и такая ранимая, такая безоружная, вроде бы, плоть человеческого духа... Здесь тоже столкнулись две силы. В стальном тесаке, обрушившемся на шею поэта, воплощался старый собственнический мир, обернувшийся своей последней расистской, националистической разновидностью. Поэт же был представителем другого, нового мира. И поэтому их столкновение было неизбежно. И здесь, как и в случае с Сократом, два противоположных права — право старого, уходящего мира, но еще полного силы и невероятной жестокости, и право нового мира, несущего ростки иной будущности человека — выступили друг против друга, и одно в лице поэта, также не отступив ни на йоту, не идя на малейший компромисс, разбилось о другое.

Тоже вроде бы поражение лица, выказывающего собой новый принцип духа. Поражение лица, но не поражение его духа.

В самой гибели поэта, как ни странно, таилось предвестие будущей победы. Уже сам факт существования такого типа людей и непоколебимости их духа предвещал торжество нового принципа в страшной глобальной войне.

Как Кришна из «Бгахаватгиты», такой человек может сказать о себе: «Я дыхание, живущее в теле живых существ. Я начало и середина всего живого и в то же время его конец... Нет ни одной вещи, которая была бы без меня. На мне держится вся вселенная...»

Великое чувство ответственности за все происходящее в мире лежит на этом человеке тяжестью долга, который необходимо исполнить, несмотря ни на что. Поэтому ему претит участь пленника, изгнанника, ненавистна роль безучастного свидетеля или созерцателя событий. С открытым забралом он идет в самый эпицентр трагических коллизий и, даже настигаемый смертью, не бежит от нее, а бросается ей навстречу.

Редко бывает, когда испытываешь потрясение при втором — третьем чтении каких-либо вещей. Душа привыкает и не так просто взволновать ее. Но и в этот раз чудо случилось. С каким-то жаром и нетерпением снова и снова я вчитывался в знакомые уже строки:

Науку смерти постигай —

Тебе страшна ли смерть?

Желанью темному не дай

Твой разум одолеть.

Это первое, дошедшее до нас стихотворение поэта.

Если б грудь обожгло мне горячим свинцом,

Если б пуля засела бы в сердце моем,

Если б смерть, не давая подняться с земли,

Придавила меня кулаком, —

Я бы счастьем считал эту гибель в бою... —

эти строки поэт пишет через год.

Он еще мальчик. Ему тринадцать лет. В шестнадцать (до гибели под ножом гильотины ему останется двадцать два года):

Вошла стрела под сердце...

Нараспашку

Открыта мне неведомая новь.

Течет на белоснежную рубашку

Моя еще бунтующая кровь...

Через год, в семнадцать, в стихотворении, обращенном к любимой, этот человек скажет:

С твоих красивых рук взлетают мотыльки,

И нежные цветы цветут в твоих садах.

Но если преградит тебе дорогу вдруг

Лежащий человек — лицо и грудь в крови,

Ты сердцем победи нахлынувший испуг

И мужество свое на помощь призови.

Сомненьям овладеть собою не позволь,

Пусть будет в этот миг небесна скорбь твоя.

Еще струится кровь, еще не стихла боль.

Но человек смирил судьбу — и это я!

Что все это? Невероятное прозрение, дар провидца, ясновидящего, чувствующего, осязающего впереди собственную судьбу? И не только свою судьбу. Но видящего порой и судьбу народа? Судьбу истории?

В мае опять состоится сбор,

Съедутся все друзья.

Звучно ударит в дно хрусталя

Алой дугой струя...

Это пишет в камере-одиночке одной из тюрем Берлина смертник, задушенный камнем, совершенно отрезанный от мира. В октябре 1943 года, арестованный за подпольную деятельность в лагерях военнопленных, в промежутке между пытками и бесконечными допросами он галлюцинирует будущим, которого уже сам никогда не увидит. Галлюцинирует на удивление точно — до деталей, до мелких подробностей.

В «Моабитской тетради» у него есть особый цикл так называемых «послевоенных» стихов. Другие поэты будут писать о послевоенном времени позже. Этот человек пишет в разгар войны, на пороге собственной смерти. На случайном клочке бумаги — этот клочок потом, спустя годы, пройдет через десятки, а может быть, сотни рук и все-таки дойдет до родной земли, — появляется это поразительное стихотворение, в котором он предвещает, что война завершится в мае. Тут же стихотворение о солдате, потерявшем на войне и мать, и отца, и дом. Солдат возвращается после победы через разоренную страну к любимой, единственной, кто у него остался. Стихи о безногом: «Вернулся я! Встречай, любовь моя!»

Бытие поэта — бытие не личное, не частное. И, навсегда отторженный от жизни, приговоренный к смерти, он пишет о жизни, которая будет. Тело смертно, конечно, и духу поэта тесно в границах собственной телесности. И потому этот дух предстает и в других оболочках; мы видим магию перевоплощения плененного поэта в солдата, в инвалида, в строителя, которому выпало восстанавливать страну, и нет уже границ между бытием индивидуальным, частным и бытием общим, всечеловеческим.

Границы стерлись, исчезли.

Зная, что смерть рядом, поэт пишет так, будто остался жив. И это, наряду с другими стихами, когда он пишет, словно его уже нет на земле, а собственная смерть — давно свершившийся акт, столь же естественный, как и многое другое в этом мире. Вообще отношение этого человека к жизни, к смерти, ко Времени (будущее у него часто меняется местами с прошлым или настоящим и наоборот) — роман особый, крайне интригующий воображение. Так, есть реальное свидетельство очевидца о том, что перед самой казнью, когда он уже знал, что утром ему откроется путь на Голгофу, он всю ночь читал по-немецки «Фауста» Гете. Жизнь, Смерть, Время, словно одушевленные существа, действующие персонажи его судьбы, — вечные спутники и собеседники, с которыми его душа вступает в постоянный диалог. И странно ли, что накануне казни у него шел разговор с Мефистофелем и Фаустом?

Воображение поражают контрасты. В самом деле, с одной стороны, необыкновенная жизнерадостность, ощущение силы, невероятного богатства бытия (все это проступает в каждой его строчке), с другой — давнее, чуть ли не с рождения, чувство катастрофичности собственного пути. Откуда он знал наперед все, что произойдет с ним? Будущее, когда ему приходил срок стать настоящим, имело всегда именно тот облик, каким он описал его много лет назад. Поэзия ли все эти исполнившиеся пророчества или уже что-то иное?

И вот роковая, давно предчувствуемая, давно ожидаемая встреча со смертью.

Сто четырнадцать шагов (исследователи потом подсчитают эти шаги с точностью) — по чисто подметенному дворику от камеры до блока № 4, до зала казней, где стоит тщательно смазанная гильотина и главный палач фашистского рейха Эрнст Раендаль, владелец мыловаренного завода из Магдебурга, потомственный мастер палаческого дела, добропорядочный отец семейства, уже ждет со своими четырьмя подручными (три марки за отрубленную голову автоматически прибавится к его банковскому счету в тот день), и всё — диалог поэта с жизнью, со Смертью, с Судьбой, со Временем будет окончен. Шаги, топот ног, лязг затворов дверей. К кому приближаются эти шаги? И что в эти минуты, часы и дни происходит в душе?

До нас дошло свидетельство из четырех строчек, оставленных самим поэтом:

Пускай мои минуты сочтены,

И ждет меня палач. И вырыта могила.

Я ко всему готов. Но мне еще нужны

Бумага белая и черные чернила[14].

Все это уже находится где-то за гранью привычного порядка вещей, за гранью логики, понимания. Мысль здесь уже бессильна проникнуть в это состояние. Смертный, конечный человек не может вести себя так в этой ситуации. Такое спокойствие, такая сила духа невероятны, невозможны. В миг перед казнью думать о бумаге, о чернилах? Поэт словно заставляет меня, читателя, закрыть глаза и без оглядки броситься в бездну высочайшего Абсурда — туда, где разум говорит, что все возможности кончились, но где все-таки каким-то образом возможно невозможное.

Я листаю страницу за страницей его книги, и стихи складываются в единое повествование, в какую-то фантастическую невероятную сагу о человеке, уже с самой ранней юности знавшего свою роковую судьбу и сознательно, свободно и с улыбкой шедшего всегда ей навстречу. Вспомним совершенно не укладывающиеся в разум слова священника, патера Юрытко, бывшего свидетелем казни: «Они умерли с улыбкой».

Священника, видевшего по долгу службы сотни и тысячи казней, потрясла улыбка на лице поэта и его товарищей. Улыбка на предсмертном лице потрясает и меня. Она вроде бы бесцельна, бессмысленна, никому не адресована и так слаба по сравнению с довлеющей над ней силой, но она светит нам до сих пор из самой тьмы мира. Это улыбка человека, отрекающегося от конечного ради вечного, и в ней словно открывается какое-то новое, неведомое ранее измерение мышления.

В этой книге я часто говорю о новом человеке. О человеке целостном. Но даже и вольное, ничем не стесненное воображение подчас может нарисовать только какую-то худосочную бледную схему. А между тем этот человек, невероятно богатый и непостижимый в своей странности, в своем бессмертии, уже есть. Он уже живет на земле.

Прорвавший блокаду мелкого частного существования, смявший и подавивший в себе напор эгоистических страстей. Открывший свое «я» бесконечностям мира. Не страшащийся ни жизни, ни смерти. Оплачивающий каждое свое слово, каждый шаг по земле не чужой жизнью, не чужой кровью — своей.

Мировая поэзия на исходе второго тысячелетия осуществляет как бы рывок за рывком к этому человеку, являет все новые и новые рисунки его духа.

Теперь он знал, куда ему стремиться:

С женой и с домом должен он проститься

Во имя счастья всей родной земли!

И в тот же день ушел он в путь далекий,

И ни мольбы, ни слезы, ни упреки

Сломить его решимость не могли.

Все, что давно переполняло душу,

Могучей песней вырвалось наружу,

Как аромат бесчисленных цветов,

В груди все выше поднимались волны,

И голос хлынул радостно и вольно,

Освободившись от мирских оков.

Он людям пел:

О, пробудитесь, братья!

Ночь разомкнула черные объятия,

И на Востоке — водопад лучей.

О, в темноте блуждавшие, воспряньте,

Алмазами сверкающими станьте,

Над Азией заря — все горячей!

И как из поколенья в поколенье

Со слепотою борется прозренье,

Бороться должен в наши дни поэт,

Чтоб мир наполнить истиной святой,

Чтоб за земною, тленной красотою

Открылся всем ее нетленный свет.

Пусть этот свет зажжется в миллионах

Печальных, угнетенных, распыленных,

Разъединенных, истомленных душ!

О, голос мой! Руками исполина

Их собери навеки воедино

И все преграды на пути разрушь!

Да, это уже другой поэт нашего века — Нирала.

Его поэма о поэте средневековья Тулсидасе, отрывок из которой я привел, как бы автобиографична. Подобно Тулсидасу, и он сам томим страстной жаждой освободить землю от насилия и зла, объединить людей узами мирового братства. «Сейчас наступило время широкого обмена и развития культурных связей между всеми народами мира», — и это не мысль, а убеждение.

Один из ярчайших представителей на мировой ярмарке наций так называемого «индийского духа», он в то же время не умещался в его пределах, постоянно выходя за его рамки.

Основная особенность индуизма заключена, пожалуй, в стремлении видеть единое сквозь многое, находить в тленном, переменчивом, текучем мире нечто вечное, неизменное. Единое — сверхъестественная сила, беспредельная мощь безграничного и вечного властелина всего сущего, или Параматма[15] — обычно мыслится индуизмом вне круга земного бытия. Даже вне пределов самого мышления.

Но поэт, подобно своему герою Тулсидасу, хочет именно земного воплощения этого Единого, считая наиболее достойным воспреемником его на земле человека. Древнеиндийские духовные традиции, таким образом, входят в контакт в его творчестве с духовным климатом цивилизации нового времени, рождая какой-то иной, третий сплав.

Сколько стихотворцев писало и пишет стихи о речках, о ручейках... Вот «Поток» поэта:

Пусть гремит,

Пусть бежит, непокорный,

Кипит, сокрушая гранит,

Этот мощный поток,

Чье течение вечная юность пьянит!

Пусть по воле своей

Мчится вдаль он, красив и сердит.

Все, что нам говорит, клокоча,

Пусть всегда говорит.

Посмотри, как, прибрежные глыбы круша,

Размывая песок,

Вся от бешеной силы трепещет и бьется вода!

О стремительноструйный, о буйный поток!

Разрушеньем грозя,

Пляшет он свой гремящий тандав,

Разрывая окрестную тишь.

И его увидав,

Закрываются сами глаза —

Скован страхом, стоишь!

Волны кружатся в танце сверкающем

Передо мной.

Удержать их прибой

Разве хватит всей силы земной?

Эй, стремительный!

Кто ты такой?

Отвечай!..

И, кипя,

Клокоча,

Хохоча, как безумный,

Мне рокочет в ответ многошумный поток: «Я живой!

Мой порыв — ликование жизни самой!

Я к единому, вечно любимому, необозримому

Путь пролагаю прямой»[16].

Человек поэта — существо космическое.

И так же космична, грандиозна в своих масштабах и природа — обрамляющее душу человека вечное кольцо его бытия. В объятьях этой вечной красоты заключены увядание и рождение, смерть и бессмертие. И лишь тот, кто титаническим усилием разорвет кольцо и выйдет за его пределы, в безбрежный океан, словно бы побеждает смерть и становится бессмертным.

Иная национальная и социальная почва, иное мировое древо цивилизации, под сенью которого выросло конкретное человеческое «я» поэта, но природа подлинно великого человеческого духа едина — та же тяга к бессмертию, то же стремление слить свою волю с волей бесконечного целого. И тот же выход на горизонты иных измерений.

Искусство — это всегда еще и точка встречи двух огромных миров. Мира жизни, мира объективной действительности и субъективного мира художника. Я снова говорю об этом, потому что считаю этот момент важным. Подлинность встречи этих миров, ее действительная значимость обнаруживаются лишь в том случае, когда миры достойны друг друга. Когда они в какой-то степени равнозначны. По величине. По мощи.

Недостаточно владеть чисто ремесленным искусством стихосложения, недостаточно в сотый, а то и в тысячный раз описывать уже описанное. Мозаика отдельных стихотворений слагается в единый рисунок лишь тогда, когда из ткани стихов проступает личность самого автора, и чем шире его связи с миром, тем мощнее ложится на лист линия его души. Все же иное — лишь попытки тиражирования уже знакомой стилистики, уже известных обстоятельств, мотивов, мыслей и ощущений, лишь имитация поэзии, способная обмануть, но не способная дать человеку то, в чем каждый из нас нуждается.

Я беру в руки еще один сборник, и передо мной предстает еще одна ипостась великого человеческого духа.

Человеческое «я» здесь как бы еще более увеличенно. Это отдельное «я» не хочет признавать уже своей отдельности, полностью лишает себя права на обладание частным статусом!

И нестерпимая тоска разъединенья

Пронзила сердце мне, и в этот миг

Все, все услышал я — и трав вечерних пенье,

И речь воды, и камня мертвый крик[17].

Человеческое «я» словно бы ищет себя в этом камне и находит: «и проступал в нем лик Сковороды». Оно ищет и обретает «скользящий мир сознанья» всюду.

Согласно поэту, сознание рождается в мире не на какой-то так называемой высшей ступени развития органической материи. К свету сознания не надо взбираться по длинной исторической лестнице откуда-то из его абсолютного небытия, оно есть вообще свойство материи как таковой. Свойство органичное, естественное, неотъемлемое от нее.

В этом смысле поэт был строгим «монистом», разумея под «монизмом» по воспоминаниям людей, общавшихся с ним, понятие, противоположное всякому противопоставлению духовного начала материальному. Всякому непониманию их тождества, полной и абсолютной слитности.

И у него всю жизнь были свои особые романические отношения со смертью. Он признавал ее власть лишь в относительном смысле, ибо считал, что все духовные и телесные свойства бессмертны, потому что в природе ничего не исчезает, а лишь меняет форму. Всеобщему закону сохранения подчинена не только материальная, вещественная сторона мировой энергии, но и ее психическая сторона.

Поэтому мир, в котором живет человек, это мир вечной жизни, мир вечного бытия и его постоянного обновления, где сам человек уже

...не детище природы,

Но мысль ее! Но зыбкий ум ее!

Поэт, больной тоской по воссоединению всего сущего на земле, постоянно ищущий в природе Единое (вспомним здесь Ниралу), размыкал, взламывал границы между человеческим «я» и миром.

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!

Лишь именем одним я называюсь, —

На самом деле то, что именуют мной,

Не я один. Нас много. Я — живой.

Чтоб кровь моя остынуть не успела,

Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел

Я отделил от собственного тела!

И если б только разум мой прозрел

И в землю устремил пронзительное око,

Он увидал бы там, среди могил, глубоко

Лежащего меня. Он показал бы мне

Меня, колеблемого на морской волне,

Меня, летящего по ветру в край незримый.

Мой бедный прах, когда-то так любимый,

А я все жив!..

Вот она, вечность бытия!

Подвластны ли логическому пониманию эти бесконечные превращения жизни, в которых время имеет уже не однолинейный, единственный и полностью умопостижимый характер рядом с определенной направленностью и смыслом, а являет собой грандиозные и повторяющиеся циклы? Пространства же, в которых протекает эта космическая жизнь, охватывает не только наш привычный эвклидов мир, но и миры неэвклидовых характеристик?

Заснет мой ум, но в квантовых мирах

Откроет крылья маленький кузнечик.

Жизнь и смерть здесь, на земле, и — рождение какого-то кузнечика там, в иной галактической цивилизации; смыкание, связь миров. Отождествление себя, своего «я» с любым, даже малейшим проявлением живого, — «я на земле моей впервые мыслить стал, когда почуял жизнь безжизненный кристалл». Таковы масштабы бытия одного «я», не ограничивающиеся какими-то конкретными сроками рождения и смерти, а вбирающие в себя все временное пространство развития живой изменчивой материи.

Интересное и любопытное мироощущение нового человека открывается вдруг в таком мышлении поэта.

Для конца второго тысячелетия такое ощущение мира уже не редкость, оно встречается, как мы видим, не у одного Заболоцкого или Ниралы, но встречается еще все-таки спорадически; оно еще не превращено в клише общего мнения.

В XXI веке или в XXII, в которых человек постепенно уже станет по роду деятельности, вероятно, существом действительно космическим и будет способным свободно оперировать своим действием не только в эвклидовом мире, но и в мирах иных измерений, и когда родится и новая философия его бытия, диктуемая уже полноправным членством человека во Вселенной, такие умонастроения превратятся, возможно, в господствующие, академичные. Но пока эти строчки — одно из первых свидетельств появления на сцене мира принципиально нового, по сравнению с предыдущим периодом развития, самосознания человека.

Душа универсального человека, целостного человека все чаще дает свои крупные всходы.

Сопоставим мышление человека первой трети XIX века и второй половины XX века.

У Пушкина:

Нет, весь я не умру: душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит.

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

У Заболоцкого:

Я не умру, мой друг. Дыханием цветов

Себя я в этом мире обнаружу.

Многовековый дуб мою живую душу

Корнями обовьет, печален и суров.

В его больших листах я дам приют уму,

Я с помощью ветвей свои взлелею мысли.

Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли

И ты причастен был к сознанью моему.

Над головой твоей, далекий правнук мой,

Я в небе пролечу, как медленная птица.

Я вспыхну над тобой, как бледная зарница,

Как летний дождь прольюсь, сверкая над травой.

Бессмертие лирического героя первого поэта — в благодарной человеческой памяти, в жизни человечества. Из всего круга земного и круга небесного он отождествляет себя только с человечеством.

Бессмертие же героя второго поэта лежит уже не только в пределах бытия человечества. Процесс космизации человеческого сознания, размыкания границ между «живым» и «неживым», начавшийся в XX веке, сказался в его творчестве в полной мере. Его бессмертие — это бессмертие мира вообще.

В этом процессе можно увидеть, конечно, опасность нивелирования (для маломощных художников и маломощных культур), но, с другой стороны, он представляет собой и совершенно другой масштаб измерения человека, выходящего за старые, порой весьма узкие пределы, дает миру принципиально иную эстетику и этику. И если говорить о диалектике национального и интернационального, то дело, наверное, в индивидуальности художника-творца, в наличии или отсутствии в его даровании той нити, которой он соединяет временное с вечным и национальное с общечеловеческим.

Несомненно, в современных условиях каждая зрелая национальная культура может претендовать на звание таковой только в том случае, если тенденция ее развития вполне соотносима с общемировым прогрессом культуры. Масштабом вклада в мировую культуру, весомостью его только и измеряется авторитет как отдельных культур, так и отдельных художников; факт их присутствия в мире и их влияния. Истинное произведение искусства — это всегда подвиг человеческого духа, и ему, естественно, уже не по росту прежние рамки.

Ежедневная хроника мировых событий, которой пестрят колонки газет, которая заполняет экраны телевизоров, говорит об одном: все мы — участники великого всемирного конкурса.

И это конкурс на лучшую человеческую надежду.

Возможно ли ее осуществление в принципе? Человек, прорвавший блокаду мелкого, частного, эгоистического существования, ограниченного национальными, расовыми и классовыми пределами, человек, чей первый абрис я вижу, в частности, и в произведениях Джалиля, Ниралы, Заболоцкого, свидетельствует: да, победа возможна, реализация надежды возможна.

Три поэта — три выхода за границы частного, индивидуального «я», три отрицания закона смерти, три похода в вечность.

Любопытно: все они почти ровесники друг другу и ровесники XX века. Один татарин, другой индус, третий русский — и три корня, три древних ствола цивилизации проглядывают за спиной у каждого. У одного загадочный тюркский мир, у другого — имеющая богатейшую историю, полная прекрасных мифов идеология индуизма, у третьего — православная, не расставшаяся до конца с реликтами язычества, византийская ветвь христианства. По разным путям и разным орбитам, совершенно не соприкасаясь друг с другом, двигались в течение тысячелетий миры, к которым они принадлежали по рождению, и на разной исторической почве взошли ростки их собственного духа, но плод — один!

Чрезвычайно интересно наметившееся ныне резкое сближение различных в прошлом линий духовного развития человека.

Первые едва ощутимые контакты Востока и Запада в области культуры наметились, пожалуй, в XIII веке.

К XX столетию они крайне углубились. Наряду со взаимодействием культур по широте между Востоком и Западом, — ныне все более явственно различим и другой, условно говоря, меридианный процесс взаимообмена культурными ценностями — контакты между Севером и Югом. Причем, уровень художественных ценностей, вырабатываемых в различных регионах мира, уровень экспортируемой и импортируемой культуры выравнивается, поднимается к какой-то единой мировой отметке. Процесс интернационализации, каким отмечено развитие мировой культуры, дополняется активным процессом децентрализации. Художественная мысль мигрирует. Этот процесс начался в мире еще в прошлом веке, когда в полной мере во всех областях искусства раскрылся гений русского народа. Тогда же появилась и сильная северо-американская литература. Старые культурные центры в Западной Европе стали терять свое первенствующее значение. В XX веке этот процесс продолжился. В СССР, наряду с активно-действующей русской литературой, стали конкурентоспособными и во всемирном масштабе целый ряд инонациональных литератур: белорусская, прибалтийская, киргизская, грузинская, казахская, татарская. На мировой арене появилась звездная россыпь латино-американской литературы. Новым материком в мировом искусстве явилась африканская романистика, первые же произведения кенийского и нигерийского варианта вывели ее на уровень общечеловеческого интереса. Чрезвычайный импульс развития получили в XX веке древние литературы Азии — индийская, китайская, японская.

Явления интернационализации и децентрализации мирового литературного процесса, конечно, не случайны. Это тоже один из признаков, сигналов роста и выпрямления мирового человека.

Универсальный человек создает всемирную универсальную литературу. Причем фундаментом новейших произведений искусства становится не только современный культурно-поисковый эксперимент, осуществляемый в рамках человечества, но и все былое временное пространство человеческого развития. С жадным интересом вглядывается универсальный человек в знаковое искусство языческой древности, в полное своеобразной красоты искусство восточного и западного средневековья. Даже опыт ранних синкретических форм долитературного искусства из эпохи палеолита и неолита становится необходимым элементом его творчества.

Идет своеобразная аккумуляция, тщательное просеивание грунта и отбор золота из всего, что создано человечеством за тысячелетия существования.

Процесс, я думаю, далеко не случайный.

В свете этого не предстанут ли в будущем культуры старых цивилизаций, развивавшиеся под знаком тех или иных мировых религий, расовых и национальных особенностей, не столько в своих разительных отличиях, сколько как ответвления единого древа? Возможно, человечество развивалось в прошлом по законам многовариантности, по законам воплощения и перевоплощения одной и той же сути в различные ее модификации, а ныне эти бесконечные варианты путей складываются воедино (конечно же, не арифметически), сближаются, сливаются?

Джон Донн, поэт XVI века, писал: «Нет человека, который был бы, как остров, сам по себе». Не знаю, насколько были применимы эти слова для XVI века. Сомневаюсь в их утилитарной значимости для той поры. Но для человека, начинающего на рубеже III тысячелетия свою историю, формула поэта наполняется совершенно реальным смыслом. Былая островная психология, питаемая эгоистическими, классовыми, национальными или расовыми интересами, переживает ныне тотальный кризис, и в новом человеке полностью исчерпывает себя.

Чтобы выжить в современном мире, мировой человек не должен уже быть посредственным, быть рабом каких-то островных частных интересов. Другими словами, человек на пороге III тысячелетия уже лишен историей права пребывать в социальном отношении в качестве только микро- и макрочеловека. В этих состояниях он обречен на вырождение, а, следовательно, на гибель. Перспективу жизни человечеству отныне может дать только мегачеловек — человек новой духовной формации.

Вспомним древний, столь потрепанный от частого употребления миф о Сизифе.

Этой античной сказкой, соответственным образом интерпретированной, человечество кормилось целые тысячелетия. Камю в своем сравнительно недавнем известном трактате о Сизифе, написанном им незадолго до своей гибели, также разрабатывал старое русло. Его представления о конечной судьбе человека носили, насколько я помню, характер, заданный традиционной интерпретацией. Но отвечает ли старый вариант осмысления мифа сегодняшним степеням свободы мирового человека? И тем более завтрашним?

Царь из Коринфа Сизиф, прославившийся по всей Греции своим умом и хитростью, и в свой смертный час, как известно, вступил в спор с неизбежным. Бога смерти Таната он, как свидетельствует миф, заковал в цепи. Судя по всему, он был шутник из шутников. Когда Танат вырвал все же душу из его тела и увел ее в царство мертвых, Сизиф и здесь сумел возвратиться на землю живым. Именно за попытку уйти от неизбежного и тем самым нарушить извечный ход вещей, боги осудили его на то, чтобы он вечно вкатывал в гору тяжелый камень.

Смысл старой известной интерпретации мифа — в тщетности усилий человечества, в призрачности, абсурдности его бытия. Человечество приговорено к несвободе, говорит миф. Но он говорит это устами древнего человека-раба. Целостный универсальный человек перепишет и заново переосмыслит древний миф! И это, кстати, будет показателем того, что человек вырос, что он уже не может мириться с представлением о своей рабской сущности.

Всякий раз, когда Сизифу ценой неимоверного напряжения сил удавалось приблизиться к вершине горы, камень вырывался из рук и скатывался вниз. И опять все повторялось, но всякий раз с новой надеждой и непоколебимой верой в успех. Да, — и в этом все дело — Сизиф давно забыл и о богах, и о каком-то наказании! Боги перестали существовать для него. Существовала только Гора. И желание покорить ее. Всю жизнь он стремился преодолеть неизбежное, сделать невозможное возможным и что же там, в Аиде, он станет другим? Нет, он стоит лицом к лицу с невозможным вечно. Он сильнее богов! Сильнее Камня! Сильнее Горы!

Можно представить, как в последний раз по неимоверно крутому склону поднимается Сизиф. Я вижу оскал его зубов, застывшее и в то же время корчащееся от невероятного напряжения лицо, мощно напружинившиеся руки и ноги. И вот он кладет свою ношу на крышу мира и упирается в нее руками, потом встает, поднимается во весь рост, и раздается смех, счастливый смех победившего все пределы свободного человека.

Что там дальше? Очевидно, работа во Вселенной. У пределов нет предела.

Нет предела и воплощению в искусстве такого человека — Сизифа, ставшего сильнее самого себя, побеждающего богов, побеждающего Камень, побеждающего Гору, — не жалкого раба, приговоренного к вечному абсурдному труду, а героя.

Историческое самоосвобождение Сизифа — сюжет великий и колоссально трудный. Создавать такой образ стремилось и стремится великое искусство. Это неосуществленная мечта человечества, давняя и тайная мука его художественных исканий.

Иногда в своем воображении я представляю встречу освободившегося Сизифа с Диогеном. Один целую вечность находился в заключении, обреченный вкатывать камень на гору, другой всю вечность бродил по пустынному миру с зажженным фонарем в руке, безуспешно разыскивая человека.

И вот встреча. Я думаю, Диоген увидит в Сизифе того человека, которого искал при свете дня... Я вижу сегодня этого человека в трех наших поэтах...

ИДУЩИЙ НА ГОЛИАФА

Он вспыхнул подобно яркой сверхновой звезде. И быстро угас. Тридцати семи лет. От туберкулеза легких.

Свет от вспышки заметили. Его чтят: называют классиком татарской литературы. Но весь ли блеск его души дошел до нас? И до всех ли он дошел?

Драматург мирового уровня, он все еще достояние пока лишь одной татарской культуры.

Перед главным детищем его сердца, героем его странной фантастической драмы «Две мысли» Даутом, лежат три пути. Первый — мелкоживотное существование в параметрах быта, заданной извне микроситуации, жизнь эгоистическая, стихийная, бессознательная, серая; так живет все окружение Даута, его бывшие друзья. Второй путь — нирвана, ведущая к небытию, к абсолютному отказу от жизни; к этому призывает Даута его Черная мысль. Третья возможность — борьба за бытие, борьба за право быть в этом мире человеком и за то, чтобы этот мир стал прекрасным; вступить на эту дорогу зовет Даута его Красная мысль. Он же, Даут, чувствует, что все эти пути лежат не только вне его, но находятся и в нем самом — как три возможности, три ипостаси человеческого духа. Словно три человека заключены в его душе, в его теле, и борются в нем за первенство. Он же не сводим ни к одному из тех: ни к Красной мысли, ни к Черной, ни к Серой, которую олицетворяют его бывшие товарищи. Он — олицетворение жизни, а она всегда разная, и всегда совокупность тенденций, путей, возможностей. Не какая-то одна линия спектра, а — весь спектр. И вот ему, совместившему в себе верхи и низы человеческой природы («Хочу... тремя путями этот мир рассечь или обнять», — скажет поэт нашего времени[18]), надо сделать последний выбор, найти единственно верный путь, и при этом не пойти против природы, не разрушить жизнь. Напротив, — придать ей высший смысл и красоту.

«Две мысли»[19] — драма символическая. И в образе Даута (Давида, по библейским сказаниям, дерзкого пастуха, вышедшего с пращой и посохом на борьбу с Голиафом, филистимлянским великаном, воплощением черного мирового зла, закованным в тяжелый панцирь и с мечом в руках) писатель рисует само человечество, страстно ищущее выхода. Голиаф, побежденный библейским Давидом, снова грозит жизни, и Даут, человек начала ХХ века, уже не библейский, а современный человек, снова находит в себе решимость вступить с ним в смертельную борьбу.

Имперский абсолютизм с его разветвленным и всепроникающим аппаратом чиновничества, сетью тайной полиции и жандармерии, мощной армией, с его сложившимися в течение долгих столетий и словно навсегда окостеневшим укладом жизни и... одинокий независимый человек — вот то противостояние, в котором находится герой Г. Кулахметова.

«Если мы живые, если мы не бездушные твари, то как мы должны жить?! Мы живем на свете, не понимая своего предназначения, своей судьбы! Живем, не зная своих возможностей!»

Человеку Кулахметова важно разобраться в самом себе. Понять себя и понять мир.

«Неужели мы не можем проснуться? Неужели нам не дано понять того, что мы способны на большее? И, главное, понять друг друга? Ведь даже звери, живя вместе, понимают друг друга. В их мире больше мира и согласия, чем в нашем. А мы наделены разумом! Мы разумны?»

И он, как бы разложенный на части, видящий в себе каких-то двойников, раздираемый ими, страстно и яростно ищет в себе целостного человека. Не сразу приходит понимание, что истина недоступна, когда идешь к ней в одиночку, что в этом поиске он не может быть один. Но приходит и это понимание. И приходит, возникает на его пути тот человек, который становится его первым товарищем, первым спутником. Это тоже странный образ. Галия вроде бы выхвачена из реальности, она вполне земная. Но связаны они как бы узами уже неземными. Не плоть, а дух бросает их навстречу друг другу. «Я люблю... — говорит она. — Но люблю не женской любовью, нет! Люблю не так, как женщина любит мужчину, не так, как жена любит мужа!» Среди тьмы мира находят они друг друга. Среди тьмы мира встречаются их руки, заключая союз. И они идут, исчезают.

Куда уходят? Что найдут на избранном пути эти Адам и Ева ХХ века?

Далеко не случайно, читая драмы Кулахметова (это, как увидим позже, относится и к другой его пьесе «Молодая жизнь»), в памяти возникают ассоциации с героями древних мифов. Истинное искусство — всегда резонатор, всегда перекличка с другими эпохами и временами. Ветки реалистического, а с точки зрения обыденного, здравого смысла, даже бытового сюжета (с этой точки зрения история исканий Даута не более как история «выхода» человека за пределы бытового разума, «сумасшествия» его), складываются в тугую спираль философских размышлений о мире.

Поразительна новизна мышления этого художника. Пьеса «Две мысли» написана им в 1905 году, в начале столетия. Но, читая ее в последней четверти века, удивляешься пророческой силе писателя, его видению грядущих событий. Вот одна развернутая ремарка из пьесы... В ней говорится о снах Даута. Снах кулахметовского человека.

К р а с н а я м ы с л ь. Человек уснул... Что видит он?

Задняя стена раздвигается, и одна за другой возникают картины классовой борьбы. Кровь, разъяренные лица, поднятые гневно руки. Булыжник и винтовка. Смятый в крике рот и глаза, покрывающиеся ледяной коркой смерти. Звенят кандалы, раздаются стоны, Даут вместе с народом... Народ и противостоящие ему регулярные войска. Колышутся массы, гремят орудийные выстрелы. Трупы на улицах городов, дымные пожары... Лицо человека, разодранное победным криком радости...

Да, но что видит кулахметовский герой? Не буквально ли то же, о чем мы читаем ежедневно в газетной хронике? Что доносят до нас ныне ежечасно телетайпы и телекамеры мира?

С десяток строк, написанных на заре века, проходная для драматурга ремарка, но в ней — точное предвидение событий, которые станут определяющими для ХХ столетия. 1905 год, еще 12 лет до Февральской и Октябрьской революций, но в этих строках — и 1917 год в России, и Куба, и Вьетнам, и Иран, и битвы с фашизмом... В них весь человеческий мир, стремительно переделывающий в течение ХХ века свою судьбу, решительно меняющий ее. Кинематограф еще только зарождался, едва только делал свои первые робкие шаги, а драматург уже удивительно свободно оперирует его изобразительными средствами — методом монтажа, наплыва, крупного и мелкого планов; его мышление строго сюжетно, последовательно — все в реалиях обычной жизни и ассоциативно, совершенно свободно — в бросках в ирреальность. Даже в чисто стилистических исканиях он как бы опережает свое время, и поэтому часто рождается ощущение, что ты читаешь пьесу, написанную не в начале ХХ века, а где-то в его конце или даже дальше — в XXI веке. Здесь, пожалуй, можно провести параллель лишь с лермонтовским «Героем нашего времени», романом, написанным поразительно современно, в духе новейших исканий прозы ХХ века.

О многом говорят эти стилистические прорывы художников в будущее. И в первую очередь, наверное, о том, что настоящее рождается и незаметно зреет задолго до того, как действительно получает статус настоящего и все вытекающие отсюда права. В этом смысле искусство это, пожалуй, всегда будущее в настоящем, будущее, уже реализованное — пока еще не во всей жизни, но уже в одной из ее форм — в мифе.

«...Мои мысли раздвоились... Они раскололись надвое, разделились, разошлись и с тех пор враждуют друг с другом... А где я! В какой мысли весь я?»

Это терзания Даута. Но не услышит ли, не узнает ли в этих размышлениях всезнающий читатель ноты, которая сильно зазвучит в мире позднее во всех областях человеческого знания — особенно в науке?

Классический разум, своего рода способ «монологического» мышления, столетиями питающийся аристотелевскими силлогизмами «или-или», на рубеже ХХ века приходит в тупик. Как в самом деле совместить в единое целое казалось бы несовместимые и полярно противоположные по природе реальности? Попытки изобразить, скажем, ход атомных процессов в классическом духе привели к кризису в физике. Спасение пришло лишь тогда, когда для описания элементарных частиц стали применять и волновые, и квантовые понятия как дополняющие друг друга. Лишь взятые вместе, они исчерпывали существенные сведения об атомных системах. Появление на арене принципа дополнительности, принципа совмещения несовместимого явилось как бы логическим выражением новой ситуации, ставшей характерной для мышления человека нового века. Не отказываясь полностью от прежнего монолога (где истина противостояла лжи), человек главным своим оружием в познании мира избирает теперь как бы диалог различных логик (где одна истина диалектически противостоит уже другой истине). Но ко всему этому наука пришла много позднее. Искусство же, этот всегдашний разведчик будущего, первым заняло новые позиции, и одно из частных свидетельств тому — «Две мысли» Г. Кулахметова. Глубочайшие изменения в мышлении человечества, отставка, которую получили прежние абсолютистские, догматические или, как принято их называть теперь, «классические» представления о мире, о человеке (не случайно в эти же годы возник и первый набросок общей теории относительности), ярко и сильно отразились в его творчестве. Образом Даута, этого тройственного человека, расщепленного на свою красную, черную и серую ипостаси, его драматургия как бы говорила, что космос человеческой души неоднороден, бесконечен, и для его описания необходимо именно совмещение несовместимого, диалог различных его составляющих, их спор, их борьба. Согласно концепции драматурга, человек — это некое плюралистическое многообразие, не арифметическая, но алгебраическая сумма различных «я». И не случайно, что в финале пьесы, когда Даут вместе с Галией уходят вслед за Красной мыслью, они уходят обогащенные еще опытом Черной и Серой мыслей. Для предстоящей впереди борьбы этот опыт также необходим.

Старые формы реализма исчерпывали себя, и в «Двух мыслях» на арену пришел тот «реализм в высшем смысле слова», о котором говорил и который развивал в своем творчестве еще Достоевский, заставлявший своих героев беседовать со своими двойниками, с чертом и даже, как отмечал исследователь его творчества М. Бахтин, со своей собственной карикатурой. Интересно и то, что наука в лице своих психологических дисциплин, также в эти годы постепенно приходит к мысли, что сознательное «я» и тот мир, который человек познает разумом, — лишь остров в океане бессознательного; неисчерпаемость человеческого «я», несводимость космоса его духа к какому-то одному «этажу» станут постепенно общим местом; о жизненности этих идей все больше будут свидетельствовать и позднейшие разработки науки о человеке.

Драмы Кулахметова, драмы философские и символические по своему характеру, обладают в то же время удивительным свойством: они не находятся вне времени и пространства, не лишены плоти и деталей, а напротив, как бы погружены в поток времени, в быт, в его злободневность. Две реальности — реальность конкретная, бытовая, даже обыденная и порой чисто жанровая, и реальность символическая, знаковая, обе лицом к лицу, сводимые друг к другу — и составляют вместе суть его эстетики. С точки зрения здравого смысла, как уже говорилось, пьеса «Две мысли» это история о «сумасшествии» человека. Этим реальным здравым смыслом полна жизнь бывших друзей Даута, и в их глазах, естественно, он — сумасшедший. Но с точки зрения иного, высшего смысла драма рассказывает об истории страстных духовных исканий мирового человека вообще; выход за «ум» здесь есть, но за ум человека, короткий, обыденный, пошлый, тусклый, эгоистический.

Такова же и пьеса «Молодая жизнь», написанная драматургом в 1908 году. С одной стороны, это вполне реалистическая история (с каким-то даже трагическим рисунком) любви молодой Зулейхи и молодого революционера Гали; власть обычаев, предрассудков, которую не хотела принять Зулейха, и власть тупой внешней силы, олицетворенной в абсолютистском государстве, против которой боролся Гали, — эти две силы, слитые вместе, оказываются сильнее. Гали заточен в тюрьму, Зулейха — в дом к мужу-изуверу. Но это одна сторона. С другой же, не вырывая своих героев из рамок бытового сюжета, писатель в то же время опять удивительно свободно превращает быт в полет над бытом и на этом уровне драма становится уже сагой о молодой жизни России, о молодой жизни мира. Жизни пестрой, разной, крайне противоречивой, где финальный трагический момент звучит уже как символ. Символ предостережения.

Вот они — молодые переустроители мира: Гали, Юсуф, Вали. Они решили освободить мир от зла, а на их глазах идет на заклание живая женская душа. Опутанная предрассудками, обычаями, она не может вырваться, и путь ее, судьба предрешены. Сможет ли спасти ее любовь Гали? Помогут ли ему его товарищи?

Для Вали важно прежде всего Дело. Он думает об общем, о целом. Жизнь отдельного человека значит для него крайне мало, и он готов принести Зулейху в жертву. В России много несчастных, читает он, и частная благотворительность всех не спасет. Надо делать революцию. Для Гали же (его любовь к Зулейхе — это любовь-жалость, любовь-сострадание) революция есть и борьба за отдельного человека. Но он словно болен или до предела отягощен болезнью размышления, размышление не успевает перерасти в нем в конкретное действие. И лишь один Юсуф, странная фантастическая фигура, своеобразный уличный философ (снова три пути и, кстати, здесь снова мы сталкиваемся со своеобразной интерпретацией драматургом образа библейского Иосифа[20]) готов — в любой час дня и ночи — и к борьбе за Дело, и к борьбе за отдельного человека. И лишь случайность мешает ему спасти девушку.

Опять диалог. Опять столкновение. Опять спор различных точек зрения.

Разное отношение революции к человеку — участнику ли движения, попутчику, равнодушному соглядатаю событий или противнику — это и разные пути, разные модели переустройства мира на другой день после победы. Еще не победив царизма, человеческая мысль уже думала о том, что делать на другой день после победы. И, естественно, не могла не думать, не спорить, не выдвигать альтернативных предложений.

Начальная сторона революционной программы была ясна всем — свержение самодержавия. Дальнейшее, положительная сторона — пути построения нового общества — вызывала споры, размежевание, дифференциацию участников революционного движения. Острой полемикой вокруг этого вопроса пронизана идеология народничества, не прошла мимо него позднее и российская социал-демократия[21]. Все это в общем-то та же вечная проблема, которой мучился еще Достоевский, не желавший орошать фундамент будущего рая даже одной «слезинкой невинного ребенка». И вот эту-то проблему, в целом одну из крайне сложных проблем любой революции, — история ХХ века, богатого революционными потрясениями во всех концах мира, доказала это в достаточной степени — и решает в своей пьесе художник. Смогут ли они — Вали, Юсуф, Гали — освободить мир и принести счастье всему человечеству, если они не смогли спасти одного человека и сделали его несчастным? Вот тот круг проблем, пробить брешь в котором — брешь к человеку — стремится татарский драматург.

Как и в пьесе «Две мысли», и в драме «Молодая жизнь» его интересует образ нового человека, и он снова и снова пытается нарисовать его портрет. Образы Даута и Гали, интеллигентов, дополняют образы Вали и Юсуфа, рабочих, рядовых подпольщиков. Партия, поставившая себе целью свержение старого общества, необходимо должна подумать о том, каким обществом заменить старое — каким обществом и каким человеком?

В «Двух мыслях» Кулахметов дает портрет друзей Даута, портрет жизни пустой, никчемной, бессмысленной. Он беспощадно рисует людей и в «Молодой жизни», сюжет пьесы включает в себя множество эпизодических персонажей, и свободная композиция вещи позволяет увидеть предреволюционное общество как бы в разрезе. В разрезе многих его составных пластов и психологических слоев: здесь и звериный оскал, и хитрость, и продажность, и равнодушие. Таково, за небольшими исключениями, все окружение Гали, Юсуфа и Вали. Революция имеет своего противника не только в лице внешних институтов власти, ее противник — и, быть может, наиболее серьезный — старый, маленький, пустой, эгоистический человек, взращенный прежним порядком в течение столетий. И на второй день после победы начинается второй этап революции, и этап самый сложный: борьба за переделку маленького эгоистического человека, за оттеснение его с ведущих позиций. Ибо только тогда, когда ему на смену придет новый человек, отбросивший от себя, как ветошь, частный ли, групповой или классовый эгоизм, можно только говорить о действительной победе. Революция — это не только изменение внешнего рисунка жизни, ее быта, ее экономических и политических форм. Арена ее борьбы — и сознание человека. И драматург пристально всматривается не только в старого человека, но и в человека нового, в ком революция сознания уже произошла или происходит. Образы Гали, Юсуфа, Вали, как и прежде в «Двух мыслях» образ Даута, — это попытки нарисовать именно портрет нового человека. Того человека, которому принадлежит будущее. И здесь интересно то, что драматург набрасывает этот портрет, не прибегая даже к малейшей идеализации. Да это и не случайно. Сам профессиональный революционер, рядовой подпольщик, он смотрел на своих товарищей по подпольной работе не извне, а изнутри. И писал их такими, какими видел.

Фиалки, как говорят, распускаются одновременно. Конец XIX, начало ХХ вв. характерны появлением в мировом искусстве символизма, причем цветы символизма всходят на разной почве. Взошли они, как мы видим, и на почве татарского национального духа.

Но символизм символизму рознь. Фиалки, хотя и распускаются одновременно, не похожи друг на друга. Персонажи Кулахметова — характеры конкретные. Будучи, с одной стороны, неотторжимы от окружающего их быта, от частной и мировой злобы дня, они в то же время символизируют собой человечество, стоящее на пороге великих, перемен, то есть ту же реальность, уже налично присутствующую в мире и меняющую свой прежний лик. Персонажи, предположим, Мориса Метерлинка, напротив, действуют в условной среде, они — знаки, символы, выражающие скорее не реальность, а какое-то состояние придавленности, беспомощности, страха, ожидание чего-то неотвратимого. Человек Метерлинка — жалкая жертва неизвестного, отданного без видимой цели «во власть безразличной к нему ночи». Ночь царит в его «Слепых», где двенадцать персонажей олицетворяют собой человечество. И таков же человек в символических драмах Леонида Андреева («Царь-голод», «Человек»), так же появившихся примерно в эти же годы и так же носящих несколько абстрактный, вневременной характер.

Драматургия этих талантливых писателей — драматургия ночи. Драматургия татарского писателя — драматургия дня. В ней человек бросает вызов собственной слепоте. Он срывает с глаз повязку. И, сорвав, обнаруживает, что глаза его не слепы, что он видит мир, и что мир этот можно сделать лучше. Не случайно свою вторую пьесу драматург предваряет посвящением Горькому, писателю необычайного оптимистического настроя, — с героями его пьес в первую очередь идет духовная перекличка персонажей драм художника. Кто из литературоведов и театроведов рассматривал горьковскую драму «На дне» как символическую? А в какой-то мере возможен, вероятно, и такой взгляд. Не символизирует ли кучка людей, собравшихся в ночлежке, — выходцы, отбросы всех сословий, всех классов — все человечество, оказавшееся на дне собственнического мира, на дне жизни, гибнущее там, убивающее друг друга и страстно ищущее выхода из тупика? Знаменитый спор Луки и Сатина — не спор ли это тоже о различных путях человеческого «я» в мире? «Молодая жизнь» Кулахметова это хроника жизни, не желающей больше пребывать «на дне», это «дно», поднимающееся на борьбу, на бунт.

Великая эпоха начала века, драматическими потрясениями российских революций возвестившая близящийся глобальный распад старой собственнической мировой системы и возникновение принципиально нового мира, рождала и слепых, и провидцев. Одни видели в ней наступление ночи, другие ощущали, что новая эпоха несет в себе свет дня. Безвестный тогда Кулахметов, как и его знаменитый современник Горький, был певцом и строителем этого нового дня и одним из первых его летописцев. И потому, наверное, его произведения и поныне дарят читателю обещание надежды, несут в себе запахи весны...

Уже не первый день сижу я в Центральном Государственном архиве ТАССР. Груды папок то вырастают на столе, то уменьшаются. Тысячи слов толпятся в глазах, пальцы перебирают пронумерованные листы, где почти каждый — начало какого-то сюжета. Доносы, данные агентурного наблюдения, секретные и совершенно секретные циркулярные указания Казанского губернатора, Департамента полиции, прокламации, рукописи, конфискованные при обысках, документы Цензурного комитета — и где-то во всем этом необъятном мире бумаг (в нем вся картина жизни России на рубеже века) проглядывает, просвечивает жизнь отдельного человека. То тут, то там мелькает его фамилия, пунктирно прочерчивая свой след.

Вот первый из документов, попавшийся на глаза:

«27 сентября 1902 года Г. Директору народных училищ Казанской губернии.

Имею честь препроводить при сем документы окончившего курсы во вверенной мне школе и определить на должность учителя начального татарского училища в Пороховой слободе Габдулл-Гафура Кулахметова...

Инспектор Казанской татарской учительской школы»[22].

Здесь же свидетельство об окончании этой школы. В магометанском вероучении успехи удовлетворительные, по другим предметам — хорошие и отличные. А вот документ, написанный на небольшом клочке бумаги мелким, торопливым почерком. Это — рука самого Г. Кулахметова. 9 июня татарская учительская школа сгорела, сгорели все дела, и для восстановления документации потребовались определенные сведения.

«Его Высокородию Господину Инспектору Казанской татарской учительской школы.

Ныне окончившего курс в Казанской татарской учительской школе Гафура Кулахметьева.

На отношение от 9 июля 1902 года за № 419 честь имею сообщить, что я родился в 1881 году, 22 апреля в городе Пенза. По метрике сын второй гильдии купца. Обучался в Казанской татарской учительской школе четыре года на казенный счет. Поступил в школу 1 августа 1898 года, кончил курс 29 мая 1902 года. Казань, 12 июля 1902 года. Г. Кулахметьев»[23].

Так начиналась его жизнь. Впереди его ждала карьера учителя, и она была, эта учительская работа, — более 10 лет стоял этот человек за учительской кафедрой, но помимо нее шла и другая деятельность.

«30 марта 1906 года.

Секретно

Начальнику Казанского Губернского Жандармского Управления полковнику Калинину

Сего числа во вверенное мне Полицейское Управление явился проживающий в Пороховой на Мещанской улице в своем доме запасный фейерверкер из крестьян Самигулла Хабибуллин и заявил, что прошлой зимой по случаю татарского праздника Уразы к проживающему в Пороховой слободе на Караваевской улице в собственном доме Т. Нигматуллину были приглашены гости, в числе которых — он, заявитель, мулла второй мечети Мукминов, азанчей Мингалей Бибичев и многие другие, а также учитель местной татарской школы при первой мечети Гафур Кулахметьев, который во время октябрьских беспорядков был взят в здании Казанской Городской Управы. Во время разговоров Кулахметьев на вопросы, за что он был арестован, отвечал, что он пошел в Городскую Управу к студентам для того, чтобы получить оружие и сделать восстание... При дальнейших разговорах о том, что будет теперь в России, Кулахметьев сказал: «Все будет по-нашему! Государя императора возьмем за ворот, а студенты будут исправлять дело... На днях, пожалуй, заберут императора, так как люди из партии уехали в С.‑Петербург». При этом Хабибуллин присовокупил, что своевременно об этом он не заявил из опасения быть убитым.

О чем сообщаю Вашему Высокоблагородию и присовокупляю, что об этом донесено также Его Превосходительству Казанскому Губернатору и Прокурору Казанского Окружного Суда»[24].

Следующий документ, который я держу в руках, помечен 5 апреля 1907 года. В это весеннее утро полицейский надзиратель Пороховой слободы Казанского уезда доводит до сведения начальника жандармского управления полковника Калинина о фактах противоправительственной агитации со стороны учителя местной татарской школы Гимагуллы Фахрутдинова. В этом же рапорте надзиратель ставит в известность свое руководство о том, что

«...Фахрутдинов ведет дружбу с учителем министерского училища Пороховой слободы Абдул-Гафуром Кулахметьевым, живущим при училище на Караваевской улице. Каждый четверг на пятницу они вместе уходят в Казань и приходят только в субботу утром, — докладывает он. — Где они бывают, неизвестно. Такая деятельность Фахрутдинова и Кулахметьева многим учителям не нравится, вследствие этого между учителями идет скрытая вражда...»[25]

Из КГЖУ следует приказ казанскому уездному исправнику о проведении тщательного расследования отмеченных фактов противоправительственной агитации. Сбор агентурных сведений, акты дознания, новые докладные... Бумаги гуляют по инстанциям, и в итоге появляется еще один документ за подписью начальника КГЖУ полковника Калинина, хранящийся в секретной переписке жандармского управления «о лицах, обвиняемых в государственных преступлениях»:

«1 мая 1907 г.

Секретно

Г. Прокурору Казанского Окружного Суда

Имею честь препроводить при сем на благоусмотрение Вашего Превосходительства переписку Казанского Уездного Исправника от 29 минувшего апреля за № 66 о противоправительственной агитации учителей татарской школы в Пороховой слободе Гимагуллы Фахрутдинова Мустафина и Абдул-Гафура Кулахметьева...»[26]

Все документы привести невозможно. Это — сюжет для особого исследования.

К тому же документы весьма неоднородны, пестры, рассеяны по десяткам различных дел. Это может быть простая констатация факта, как в деле 1913 года: «Кулахметьев Гафур, упоминается в агентуре 9,9 а, 34 и 34 а». Это может быть всего лишь одна строчка в обширном донесении: «...собрание состоялось в квартире учителя Гафура Кулахметьева», а сбоку, на полях рапорта, примечание, отметка для памяти. «Проходит по Особому Отделу Департамента Полиции», в конце же докладной уведомление: «...имею честь присовокупить, что агентурное наблюдение за означенным лицом продолжается». Это может быть, наконец, вообще маленький листок бумаги со списком фамилий, в числе которых стоит и фамилия Кулахметова, а наверху листа небрежно, размашистым почерком, простым карандашом одно слово: «Вызвать!» Да еще стоящие против каждой фамилии, разные по количеству таинственные кресты, но уже красным карандашом[27]. Черновик, заготовка судебного следователя, исправника, начальника жандармского управления? Кто сейчас определит это?

Но оставлю в покое архивы жандармского управления и других подобных служб. Вот еще два документа, относящиеся уже к делам литературным.

13 февраля 1908 года член Казанского Временного Комитета по делам печати, известный арабист, востоковед, профессор Казанского университета и Духовной академии Н. Ф. Катанов пишет председателю Казанского цензурного комитета М. Н. Пинегину:

«Глубокоуважаемый Михаил Николаевич!

К великому своему огорчению, я не могу явиться сегодня в Комитет, так как инфлюэнция удерживает меня дома. Дочь поправляется, но на улицу еще не выходит...»

И далее, сообщая, что он не лентяйничает и во время инфлюэнции, профессор Катанов докладывает своему начальству:

«...в просмотренной рукописи «Яшь гумер» («Молодая жизнь»), драме в 5 действиях, 77 страницах, мной исключены некоторые места о рабочих союзах и социализме...»[28].

А вот еще один интересный документ, составленный 13 января 1909 года уже цензором Санкт-Петербургского цензурного комитета профессором В. Д. Смирновым:

«Яшь гумер», драма в пяти действиях. Автор Абдулгафур Кулахметьев... Бродяги-персонажи, очевидно, по замыслу автора, должны изображать собою достойных всякого сочувствия героев, хотя весь героизм их в пьесе заключается в сидении в полицейском участке... Вероятно, для придания большей правдоподобности подобных социальных явлений в татарской среде в пьесу привлечены и русские пролетарии-пропойцы. И в этом, очевидно, должно быть усматриваемо подражание автора «великому русскому писателю Максиму Горькому», о чем торжественно заявлено на обложке печатного издания пьесы. Едва ли нужно доказывать, что эта «драма», конечно, никоим образом не может быть допущена для постановки ее на сцене. И несколько странно, что данное произведение печати тотчас же при выходе в свет не обратило на себя внимания местной цензуры и не было изъято ею из обращения при самом его появлении»[29].

Не дремало жандармское управление. Не дремала и цензура.

Вообще надо сказать, что профессора Катанов и Смирнов были одними из самых первых «читателей» многих произведений татарской литературы. И, в большинстве случаев, самыми первыми их «переводчиками» на русский язык. Архивные дела из канцелярии Казанского Отдельного Цензора и Петербургского цензурного Комитета буквально пестрят требованиями жандармского управления и Департамента полиции о переводе татарских прокламаций, песен, печатных изданий и рукописей на русский язык, разумеется, для служебного пользования и под грифом «секретно».

«Всем татарам! Россия охвачена революцией. Между народом и правительством завязалась война. Сколько крови льется сейчас на земле!..»[30]

Это подстрочный перевод с татарского Н. Катанова. Но кто писал все эти прокламации, выходящие на гектографе под грифом Казанского комитета РСДРП? Быть может, и здесь не обошлось без Г. Кулахметова?

«...Свободу надо брать посредством оружия. Только благодаря восстанию мы сможем снести с лица земли нашего врага...»

«Друзья рабочие! Всюду закрываются фабрики и заводы. В Казани закрыли фабрику Алафузова. Сколько рабочих и членов их семей останутся из-за этого без хлеба! В этом виновато государство, а голова всему — капиталисты. Для увеличения своих капиталов они идут на все, останавливают заводы!..»[31].

Читаешь эту последнюю листовку (она тоже дается в подстрочном переводе цензора Н. Катанова), а в памяти невольно возникает разговор точильщика со стекольщиком в финале «Молодой жизни»:

«— Чудно! В прошлом году все фабрики без перебоя работали, а нынче одна за другой закрываются. Народу, что ли, поубавилось на земле?»

Прокламации татарских социал-демократов и идеи пьесы — связь здесь устанавливается удивительно близкая.

Вопрос сверки мотивов, высказываний, идей, философии, которыми живут герои Кулахметова, с мотивами и идеями, которыми полна подпольная политическая литература той поры, — тоже сюжет особый и интересный. Пьесы погружены в злобу дня, вырастают из нее. Вечные вопросы предстают в одежде времени. Это, повторяю, особая тема; материалов для нее в фонде вещественных доказательств Казанской судебной Палаты, отбираемых при обысках и арестах, в секретной переписке казанского отдельного цензора с жандармским управлением «о проверке печатных изданий, рукописей, частных писем в политическом отношении» более чем достаточно. Архивные документы, таким образом, не только пунктирно прочеркивают биографию драматурга; все они — свидетельство и автобиографичности его произведений.

И в этом смысле образ Даута из «Двух мыслей», как и образ Гали из «Молодой жизни», — в определенной мере портрет самого писателя. Портрет, набросанный им самим. Автопортрет.

Трагизм положения таких художников, как Кулахметов, заключался и в том, что им приходилось вести войну на два фронта. Не только внимание со стороны полиции и жандармерии сопровождало каждый их шаг; непременными спутниками являлись и сплетни, нелепые слухи, злобная травля со стороны окружения, даже со стороны бывших друзей.

— Не татарин и не европеец. От одних ушел, к другим не пришел! — веселятся, травят Даута его бывшие товарищи.

Но также травила «среда» и самого драматурга. Не только его героев. Как реальный документ, например, воспринимаю я стихи Тукая, современника Кулахметова:

...Неужели я ими на вечную тьму обречен?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Умереть не дадут! А умру — в тот же день прибегут

Гроб ногами пинать!..

Или еще:

Пусть в крови захлебнется душа, онемеет язык —

Бейте пуще, собаки!..

Сколько таких пронзительно-горьких строк в его лирике!

События развивающейся революции, с одной стороны, вызывали в российском обществе резкий подъем социалистических и интернационалистических идей и настроений; с другой же, близящийся развал старого порядка рождал в определенных слоях общества резкую вспышку националистических чувств, а в мелкобуржуазных кругах татарского общества, в частности, — взрыв всякого рода пантюркистских и панисламистских настроений. Каждая из существовавших тогда в России партий и групп хотела печь постреволюционный пирог на свой вкус. А если учесть еще существование всякого рода оттенков, фантастических партий в партиях, бешеную игру амбиций, личных самолюбий и честолюбий, то картина борьбы принимала еще более драматический, а часто и трагический характер.

Людям третьей категории духа, интернационалистам по своей природе, как Кулахметов, противостояли два фронта.

Первым противником была собственническая природа общества со всем его еще достаточно мощным репрессивным аппаратом; вторым противником, не менее опасным, не менее жестоким по своему характеру был мелкобуржуазный национал-революционизм. Дальнейшая история ХХ века показала, во что могут выливаться при определенных обстоятельствах подобные течения. В Италии, в Германии, позже в Кампучии полпотовских времен, в Чили после переворота они переродились — на основе ли монополистической собственности, государственно-монополистической или чисто государственной — в различные чудовищные по характеру модификации социал-фашизма. Не случайно и деятели панисламистского движения дореволюционной эпохи в России, бежавшие после революции 1917 года за рубеж, также «доэволюционировали» в своем развитии до прямого союза с германским фашизмом. Логическим «концом» на этом пути стала их деятельность по созданию под эгидой нацистской Германии (уже не Турции, как это мыслилось в начале девятисотых годов) панисламистского государства «Идель-Урал» тоталитарного образца. Но история и на этот раз не прислушалась к их расчетам.

Но вернемся в эпоху, в которой жил драматург.

Департамент полиции и его органы на местах, высшие чины правительственной администрации настороженно и внимательно следили за развитием революционного процесса в России. Тщательному — и надо сказать — довольно глубокому анализу подвергались и тенденции, характеризующие динамику развития татарского общества. В этом отношении интересен приводимыми наблюдениями и выводами секретный циркуляр казанского губернатора Стрижевского от 21 мая 1911 года, направленный полицмейстеру и уездным исправникам Казанской губернии.

«Наиболее глубоким течением современной мусульманской жизни, — говорится в этом обширном по объему документе, — является борьба между новым и старым направлениями... Борьба эта принимает все более острую форму, и озлобление с обеих сторон доходит до крайности... «Старые» имеют мало сторонников среди татарской интеллигенции, литература в одной своей части создана усилиями «новых», в другой — подпала под их влияние. В то же время влияние «старых» весьма велико: они действуют всем укладом установившейся жизни, они подавляют массой своих сторонников из среды простого народа, авторитетом слепого повиновения корану и преданиям, не прощая мусульманину рационалистических вольностей в исполнении требований того, что они с народом считают истинной верой... Усилия Начальников полиций в этом отношении должны быть прежде всего направлены к самому внимательному изучению означенного движения на местах, а затем к ослаблению деятельности «новых»... За их деятельностью должно вестись неослабное, неотступное наблюдение, и всякая агитация и пропаганда с их стороны должна встречать всегда и всюду решительный отпор правительственных властей и неизбежное преследование. От Начальников полиций я ожидаю самого правдивого освещения всех фактов... и полагаю, что отныне не встречу стереотипных рапортов, что «все обстоит благополучно...»[32]

Да, состояние борьбы. Борьбы ежечасной, повседневной. Пожизненной.

Борьбы с внешним врагом, со старым порядком, опирающимся на отработанные институты власти. И борьбы с внутренним врагом, — с эгоизмом, жестокостью и злом, живущим уже непосредственно в людях. Борьбы за их души. За общечеловеческие цели. Сколько болезненных, нестерпимых ударов суждено было получить ему на этом пути! И от каких ран душа болела сильнее?

Усилия полиции, как это видно из циркуляра губернатора, в первую очередь направлялись на ослабление «деятельности новых», к числу коих относился и Кулахметов. Но такую же цель преследовали и усилия националистов, этой серой своры, сплоченной торгашеством и эгоизмом посредственности, стремящейся строить на надвигающихся событиях свои политические «гешефты». И для них — не только для начальника казанского жандармского управления полковника Калинина — Кулахметов был «преступником» и «отступником». Так что совершенно не случайно ни одна из пьес драматурга не увидела при его жизни сцены[33]. Первые шаги татарского театра, возникшего в эти же годы, — в качестве актера и одного из организаторов Кулахметов участвовал даже в первом его представлении — предопределила поэтому не его драматургия, а противоположная ей по характеру бытовая драматургия иных писателей.

Боль неосуществленных замыслов, боль несбывшихся надежд...

Эту боль пришлось вкусить ему также в полной мере.

Не потому ли так тянулась в будущее его душа? Не потому ли, что он знал: там и только там, впереди, — его истинная родина?

В десятых годах он, уже глубоко больной человек, продолжает активно работать, как свидетельствует агентура КГЖУ[34], в молодежных кружках, среде студенчества, некоторых мусульманских организациях вроде «Восточного клуба».

Вся жизнь — цепь конфликтов, борьбы, препятствий и преследований. Эта цепь все туже наматывалась на его горло.

Он заболел туберкулезом в 1906 году. Легкие сгорали, и нездоровый румянец все чаще вспыхивал на его щеках. Иногда от долгого изнурительного кашля алел платок от крови, иногда слабость, настигнув, пригвождала к постели, но было столько работы! До болезни ли было, когда вот-вот должна была вспыхнуть в огне потрясений вся Россия? Он писал листовки, сотрудничал в легальной печати, ночами переводил на татарский язык революционную литературу. Митинги, демонстрации, конспиративные встречи — тяжелая, нервная, требующая предельного напряжения сил работа профессионального революционера брала у него все его время. До рукописей ли было?.. Он писал сразу, не отделывая вещи, не правя: после... Потом, когда будет время! Когда можно будет их напечатать!.. А пока — так, черновики, лишь бы успеть записать, зафиксировать...

Между тем смерть подкрадывалась к нему все ближе.

Каждый день, как бешмет, латаю лекарствами тело,

А проснувшись — опять его рваным и старым вижу, —

писал в это время умирающий Тукай.

Латал, но не мог залатать свое тело и Гафур Кулахметов.

Умерли четыре его брата. В 1912 году от туберкулеза легких умер Зариф Садыков, его товарищ по подполью. Угас, сгорел Хусаин Ямашев, давний друг, близкий товарищ по партии, член казанского комитета РСДРП. С них он писал образ Вали. Тукай, отозвавшийся на кончину Ямашева стихотворением, пережил его тоже лишь на год — смерть унесла поэта в 1913 году. Чахотка, — профессиональная болезнь поэтов и революционеров, — косила друзей и родных одного за другим, подбираясь и к нему.

Терпеливый, хладнокровный, привыкший смотреть на жизнь открытыми глазами, Кулахметов, как отмечали его современники[35], переносил все, что дарила ему судьба, без внешнего ропота, не показывая никому вида. Как всегда, он был замкнут, предельно сдержан. Любопытна в этом отношении строчка из письма его младшего брата сестре: «...До сих пор не могу до конца понять его. Мне кажется, что он ушел в себя, как будто непрерывно что-то ищет»[36].

Верной, никогда не изменяющей ему спутницей жизни была и бедность, граничащая порой с нищетой.

Вот записка, адресованная им своему другу: «...Где угодно найди и пошли мне хотя бы три рубля денег... Если нет своих, постарайся у кого-нибудь занять. Иначе дела плохи... Твой друг Гафур...»[37].

Три рубля, которые были нужны позарез и которых не было... И это была тоже его жизнь. 1 апреля 1918 года было последним днем этой жизни.

Саз мой нежный и печальный, слишком мало ты звучал.

Гасну я, и ты немеешь...

Горькое сожаление, вырвавшееся у Тукая, можно полностью отнести и к Кулахметову. Слишком недолго звучал и его саз. Занятый практическим переустройством мира, он укрощал свою музу. Смерть навсегда замкнула его уста. Невысказанным осталось многое.

Наследие, оставленное писателем, крайне невелико. Одна небольшая новелла — «Сон правоверного имама» («Зачем я проснулся»), парафраз «Разрушенный мол»[38] и две драмы — «Молодая жизнь» и «Две мысли». Несколько публицистических статей, разысканных исследователями его жизни и творчества в татарской газете «Азат халык». Школьный учебник «Методы обучения арифметике». Заметки по истории и культуре Египта, древним государствам и народам, изданные книжным магазином «Сабах» — часть неоконченного труда по всеобщей истории мира. Вот все, что известно. Рукописи пьес «Абуджахиль» и «Кто виноват», конфискованные в свое время полицией, утеряны[39]. Возможно, утеряны и до сих пор не найдены и какие-то другие вещи. Словом, мало, что осталось. Художественных вещей набирается на тонкий сборник. Но и по тому, что осталось — по тонкой книжице, — можно судить, какой огромный талант вспыхнул на рубеже века в татарской литературе. Подобно быстро сгорающему метеору он промчался по небу... Не все даже успели обратить внимание на его появление. Но слепота не есть исчезновение без следа. Все крупное и яркое, что случается в истории, отложившись где-то в глубинах жизни, рано или поздно возвращается на арену времени — и уже не уходит из него.

Любопытно и другое: когда размышляешь, предположим, о Пушкине, порой чем-то фантастически-необъяснимым кажется, что он своим творчеством явил такой высокий уровень искусства, по сравнению с которым даже несколько веков предыдущего существования русской литературы становятся словно чем-то незначительным, — да, были авторы «Повести временных лет» и «Слова о полку Игореве», были Карамзин, Державин, таланты крупного порядка, была уже распаханная почва, но не было писателя мирового масштаба! И вдруг в Пушкине — взрыв общечеловеческого гения! Чем он вызван? Движением новой эпохи, тем, что русский народ в скором времени должен будет сказать и скажет, быть может, главное свое слово в мировой истории? И этим словом явятся потом революции 1905 и 1917 годов. А подготовка к этому слову, первый сигнал, что это слово явится — там, в Пушкине, через Пушкина? И не такой ли первый сигнал будущего невиданного расцвета национальных культур мира — феноменальный, фантастический взлет сразу к вершинам мирового художественного духа на рубеже ХХ века поэзия Тукая и драматургия Кулахметова в татарской литературе?

Внезапный звездный взлет латино-американского романа в 50—70‑х годах ХХ века, резко и громко на весь мир заявившая о себе в первые же годы своего рождения во второй половине 60‑х годов африканская романистика — что означают все эти феноменальные явления? Что они несут с собой в будущее? И где их истоки? Где тот первый начальный сигнал, по которому можно было бы давно уже предсказать все это? В этом смысле образ Даута из «Двух мыслей» Кулахметова, образ человека, безоружным идущего на Голиафа и побеждающего его, сейчас, в наши дни, — это не только модель души татарского интеллигента начала ХХ века и не только образ молодого революционера России. Это символ всего разноплеменного, многонационального человечества, борющегося — в Азии ли, в Африке, на латиноамериканском или европейском континентах — за право быть на земле.

Какой путь выбрать? Какой дорогой идти? Черным путем? Серым? Красным? Миллионы людей во всех концах пылающей в пламени сражений земли делают ныне этот выбор. Выбор, от которого будет зависеть будущее планеты.

Изображение российского быта не было для этого человека целью. Быт для большого художника всегда лишь средство для изображения вечного человеческого бытия. Уничтожая обыденное существование персонажа на сцене, драматург заменял его порой невероятным броском в необыденность, в символ. В такой драматургии обыватель, любящий, чтобы его развлекали, не найдет дешевого юмора, не отыщет легко узнаваемых, повторяющихся, «типических» ситуаций. Для определенной категории зрителей такая драматургия, пожалуй, несколько необычна. Но глубокий обобщенный взгляд художника на действительность насущно нужен. И такой взгляд может быть интересен для совсем разных людей. И в разные времена. Поразительно новаторские в момент своего рождения, общечеловеческие по звучанию, его драмы и ныне звучат удивительно современно (порой гораздо современней, чем многие новейшие пьесы). Но пока они — все еще достояние лишь одной татарской культуры.

Чрезвычайно долог иногда путь писателя к читателю... Но здесь, наверное, есть и какая-то своя закономерность. Творчество Кулахметова, в частности, рассматривалось обычно лишь в контексте революционной ситуации начала века, в контексте только татарской литературы. Такой взгляд правомерен и необходим. Но недостаточен. Для большого художника нужна и соответствующая большая рама. Применительно к Кулахметову, например, — контекст идеологических, политических, художественных исканий мирового искусства ХХ века. Любая иная «рама» для человека большого масштаба, естественно, мала.

Художник может остаться непонятным. Неузнанным.

ДВИЖЕНИЕ И СМЫСЛ

«В наших душах выбито клеймо. Мы связаны далеко не одной классовой принадлежностью, — размышлял в первой четверти ХХ века Акутагава Рюноскэ. — Мы связаны и географически — местом рождения, начиная от своей страны и кончая родным городом или деревней. А вспомнив еще о наследственности, среде, сами поразимся, насколько сложными образованиями мы являемся... Мы растения, живущие под разным небом, на разной земле»[40]. Все обстоит именно так, и, конечно, прав Рюноскэ: мы почему-то крайне редко говорим о различиях в национальной психологии, порой совсем не учитываем ее как весомый фактор в наших политических расчетах и действиях, а между тем «цвет» земли и «цвет» неба над головой — величины, конечно же, соответствующим образом влияющие на формирование национального психического склада и определенной модели поведения и в нашем прошлом, насчитывающем тысячелетнюю историю и различные пути развития, и даже в новейшую эпоху, когда и земля для разноплеменного человечества становится общей, и небо над головой — единым, несущим всем одну судьбу.

Попробую набросать ряд беглых эскизов — своего рода портреты-зарисовки нескольких национальных типов. Разумеется, не претендуя на полную объективность. Любой взгляд, в том числе, и мой, конечно же, взгляд субъективный.

Пожалуй, главное, что бросается в глаза, скажем, в славянском типе человека, это, наверное, общинное начало. Общинность, я думаю, выступает как осевая черта этого национального характера. На это начало в частности уповали в свое время славянофилы, на него, как известно, опирались и народники, выстраивая свои теории об особом, некапиталистическом пути развития России. И в самом деле сообща, миром, новгородским «вече» привык решать какие-то дела русский человек. Целыми деревнями переселялся он, допустим, в Сибирь. «На миру и смерть красна», — говорил он, умирая. Или ударялся опять же всей общиной в хлыстовство, в раскол, в бунты. Этот народ жил на обширных, мало заселенных пространствах. Много земли — как этот факт отразился на его национальном характере, модели поведения? Необъятны равнины, леса, необозримы в своем течении реки, сурова природа. Как различить в дали ту линию, где кончается земля и начинается небо? Огромная протяженность, а она окружала славянина как внешняя данность, порождала в его душе и определенное добро, но рождала и определенное зло: «Земли много, а силы одолеть ее всю — нет!» И, может быть, отсюда в душе — клубок противоречивых чувств. С одной стороны, великое чувство беспечности, хлестаковщина, гордость неимоверная: «Все мое! Все эти пространства мои! Хочу — спалю, хочу — плюну!», с другой, одновременно, чувство уничижения: «Велика земля, а я так мал!»

Былина об Илье Муромце, сидящем сиднем тридцать три года, точно выражает этот своеобразный характер. Славянин мог долго сидеть сиднем. Но когда надо было делать что-то крупное, он неспешно вставал, объединялся и решал свои задачи сообща, миром и надолго. Так было во всех критических моментах истории славянского мира (при монголо-татарском нашествии, в эпоху преобразований Петра I, в Отечественной войне 1812 года, в позднее время). И, видимо, оттого, что была сильна в славянском мире эта великая тенденция к объединению, он распался только на несколько крупных национальных единиц (и каждая единица, что тоже примечательно, добилась государственности или формы, близкой к ней); среди западных славян — на чехов, словаков, поляков, болгар, югославов, среди восточных — на русский подмир, украинский и белорусский. Да и можно ли сказать, что распался? Не случайно уже в 1654 году войсковая рада, созванная в Переяславле Богданом Хмельницким, в присутствии послов от Московского государства торжественно провозгласила воссоединение Украины с Россией. Думаю, что не случайно опять же в ХХ веке после второй мировой войны почти все славянские государства стали во многом сообща строить свою дальнейшую судьбу. Здесь сказалась, видимо, не только общность внешних исторических обстоятельств, сходство экономических и политических интересов, но и внутренняя тенденция к объединению, к союзу, к «миру», вероятно, изначально присущая славянскому типу характера. Не случайно опять-таки русский народ стал основой сложения такого невиданного конгломерата, как многонациональная Россия. Вероятно, есть что-то в славянском типе и, в частности, в русском национальном характере, способствующее консолидации, и эта черта характера есть, наверное, его основная, корневая национальная черта...

Попытаюсь набросать теперь эскиз к портрету западноевропейского человека — датчанина, француза, британца.

Наверное, было бы скучно, если бы мировой человек был повсюду одинаковым. Да это и не способствовало бы развитию человечества. Многовариантность жизни, очевидно, закономерна. Посредством существования различных моделей мировой человек осуществляет свою сущность, идет к идеалу. Две тысячи пятьсот наций и национальных групп, существующих ныне на земле, это две тысячи пятьсот различных попыток, «проб» осуществления идеала. Две тысячи пятьсот путей к нему.

Западно-европейски регион, окаймленный с севера, запада и юга морями и океаном, не имел обширных пространств, но народу здесь в силу благоприятных климатических и географических условий сосредоточивалось издревле немало. Человек на этих землях рано почувствовал себя собственником, купцом, торговцем. Он рано был разъят здесь, разделен на всякого рода национальные, классовые, религиозные, сословные и цеховые перегородки. С рождения и до смерти его всюду окружали какие-то границы. Если в гигантском славянском мире человек не мог порой различить, где кончается земля и где начинается небо, то тут границы оказывались под боком. Земли издавна было мало, народу же было много, и западно-европейский человек привык «вколачивать» в каждый квадратный метр своего участка максимальное количество труда. Иначе было не прокормиться. Отсюда и в «национальном» характере ставка на экономию, бережливость, расчет, нормированность во всем, исповедование своеобразной философии вещизма, ибо вещь, предмет, капитал есть символ того, чего достиг данный человек. Любопытно отношение западноевропейского человека к истории, к прошлому. Скажем, в провинции Гренада в Испании в соборе, где похоронена королева Изабелла, уже более пятисот лет на ее надгробии горит свеча. Каждый день служители костела зажигают новую свечу. Подобное в том же славянском мире невозможно в принципе. Для славянина прошлое чаще всего жертва настоящего, оно стирается, заменяется каждый раз новым настоящим. Такова форма его жизни, диктуемая внешними условиями и национальным характером. Скажем, чтобы освоить леса для посевов, для пашни, ему надо было уничтожать их. После царствования Петра I уже было не узнать прежнюю боярскую Русь. Не стало, собственно, и Руси, возникла Россия. Таким образом, в восточном славянском мире созидание нередко шло путем уничтожения прошлого, в западно-европейском — чаще всего путем прибавления к прошлому. Потому-то уже и в современном мире все еще горит свеча на надгробии королевы Изабеллы.

Многое в мировой и региональной истории объясняется психическим складом того или иного народа. У нас будущее больше довлеет над прошлым и даже настоящим, в западно-европейском регионе прошлое больше довлеет над будущим и настоящим. К чему та или иная «национальная» психология приводит в социальном плане? Я думаю, что тот факт, что перестройка человеческого общества глобальных масштабов, начавшаяся в мире в 1917 году, берет своим пунктом отсчета именно Россию, имеет, наряду с другими обоснованиями, и психологическое обоснование. Ветер будущего, который гулял на просторах мира, в славянском регионе дул с гораздо большей силой, чем в западно-европейских лагунах, более устроенных, более экономически усовершенствованных к тому времени, но, с другой стороны, и более проникнутых филистерским духом выгоды и конкретной близкой пользы, обсчитанной вдоль и поперек.

Привычка «вбивать» в каждый клочок земли максимальное количество труда и снимать с него определенные доходы выработала характер, с одной стороны, активный, цепкий, невероятно изобретательный и гибкий; с другой — несколько приземленный и мелочный. Романы Толстого и Достоевского, особенно последнего, продемонстрировавшие способность человека к «безумным проектам», явились поэтому для западноевропейца в свое время полным и неожиданным откровением. Сделав огромный ранний вклад в культуру человечества, в его экономику, науку, в социальное и политическое творчество, этот человек к ХХ веку стал, пожалуй, излишне осмотрительным. Его любимое занятие, своего рода «национальная» черта — все считать и обсчитывать.

Все это, конечно, лишь отдельные штрихи к портрету. Попробую такими же беглыми штрихами нарисовать теперь портрет человека, живущего на латино-американском континенте.

Латино-американский перекресток мирового пространства интересен тем, что здесь всегда происходило и до сих пор происходит смешение рас — черной, белой, желтой, красной; и смешение культур — африканской, индейской, европейской. «Индейская кровь, европейские легкие», — такой формулой определяют порой своеобразие этого континента в целом и человека, населяющего его, в частности. Не отсюда ли наблюдающееся в характере латиноамериканца тяга к прошлому, к мифу, воссоздающему былое, и одновременно постоянное ожидание будущего, которое изначально присутствовало в людях колонизованной земли и которое потом закрепилось в душе латиноамериканца как некая константа. На землях этого континента происходят не только встречи разных рас, но и разных временных эпох. Человек суператомного ХХ столетия может встретиться в джунглях Амазонки с человеком чуть ли не каменного века. Прошлое и будущее здесь нередко как бы совмещены вместе, в одной точке пространственно-временного универсума, и воплощением этого единства является человек. К чему все это приводит практически? Видимо, к возникновению в душе латиноамериканца понятий о естественном интернационализме, к рождению в боливийце, чилийце, бразильце не «чилийского», «боливийского» или «бразильского» сознания, а общего «континентального» сознания. Не случайно аргентинец Че Гевара начал свою революционную деятельность в Гватемале, затем успешно продолжил ее на Кубе, а погиб, сражаясь за свободу боливийского народа. Не случаен и тот факт, что памятник этому революционеру был воздвигнут после его гибели не только на Кубе, но и в Чили в эпоху Сальвадора Альенде...

Необозримые просторы пампы, бесконечности, открывающиеся глазу с вершин Анд, с берегов Тихого и Атлантического океанов, как бы съедали и уничтожали всякое индивидуальное действие, заставляли объединяться человека этой земли, вырабатывали в нем характер созерцательный, стойкий, страстный.

Эдуардо Мольеса, аргентинец, писал: «Вся эта дикая, бесконечная даль только одним могла быть завоевана — нравственной силой такой же шири и определенности, идеей, чувством, страстью»[41]. Если для европейского человека характерны некоторый эмпиризм в делах, ставка на тщательно выверенный расчет, если его лозунг: «Время — деньги», то для латиноамериканца время не деньги, а, пожалуй, размышление о сущности бытия. Он более эмоционален и менее прагматичен. В этом смысле он чем-то похож на человека, населяющего СССР. В пользу некоторого сходства говорит и жажда объединения, которой живет человек этого мира, континентальность его сознания, стремление к коллективному решению задач.

По воле исторических судеб в общем-то получилось так, что на земном шаре ныне есть две точки, где процесс всемирной интернационализации жизни (процесс объективный, сложный, длительный) идет с наибольшей интенсивностью: это многонациональный СССР и многонациональная разнорасовая Латинская Америка.

Вполне вероятно, что именно на этих своего рода экспериментальных, лабораторных пространствах мира человечество, прежде разделенное на враждующие части, разъятое, конфликтующее друг с другом, впервые по-настоящему переплавится, воссоединится и переработается в какое-то новое единое человечество, чьим внутренним законом станет не вражда, а мир, совместная работа во Вселенной. Лично для себя в том факте, что революция в первой трети ХХ века произошла в России, а во второй половине столетия «прошлась» по странам латино-американского континента (иногда удачно, иногда нет) — Кубе, Чили, Гренаде, Никарагуа, — я вижу несомненное влияние, наряду с прочими, и «национального» фактора. На процессе всемирной глобальной перестройки, начавшемся в ХХ столетии, конечно же, сказывается «национальный» характер народов, «исполнителей» и первых «творцов» этой перестройки, их генетическая и социальная предрасположенность к переменам...[42]

Таковы несколько «национальных» портретов человека, — конечно, с поправкой на субъективную точку зрения. Какие-то краски положены, может быть, недостаточно густо, какие-то моменты проработаны, возможно, не совсем полно. Естественно, каждый может внести свои дополнения и уточнения. Но я старался обойтись без ненужной идеализации, не впадая во время портретирования ни в приумаление достоинств того или иного народа, ни в их преувеличение. И здесь я подхожу к проблеме, которая меня интересует.

Думается, что когда мы говорим о национальном своеобразии искусства, о том, что национально в нем и что нет, мы должны иметь в виду, наверное, главное — что именно отражают в себе «национальные» моменты сегодня: обрядовую сторону жизни, былую архаику, какие-то ритуальные действия или основное — национальную модель поведения человека? Если за конкретным образом в литературном произведении встает образ всего народа, то такое верное и точное воссоздание национального характера и будет истинным проявлением национального в искусстве, а есть ли в этом произведении элементы фольклора, мифа, какой-то обрядовой литургии — право, все это не столь уж важно. Главное, что должна быть отражена национальная духовная структура человека.

Сейчас на дворе совсем иная эпоха: все больше вступают в действие интернациональные факторы, тот или иной «национальный» человек все более становится обязанным солидаризовать (в этом и проявляются требования интернационализма) свою выгоду, корысть с интересами, корыстью, выгодой другого «национального» человека, — дабы выжить в мире, отстоять право на свое бытие. Интересы национальные необходимо включаются в интересы общечеловеческие, и для литературы, искусства любопытно проследить, как меняются сложившиеся за тысячелетия своего развития более или менее стабильные национальные модели человека в новых, современных, можно сказать, экстремальных условиях. Время и история — творцы любого национального характера. Что изменяется в нем теперь? Какие новые черты появляются?

Национальный характер есть некая духовная константа, но константа, конечно же, способная к развитию. «Клеймо», о котором говорил Акутагава Рюноскэ, может менять свой рисунок.

Мир все резче и определеннее поворачивается сейчас в направлении к интеграции все более высоких степеней. Об этом говорит повышение уровня интегрированности прежде всего в сфере макро- и мегаэкономики, происходящее в социалистических, развитых капиталистических, равно как и в государствах третьего мира, развивающихся странах. В жизни государств (мононациональных и многонациональных), как отмечают современные экономисты[43], совокупность наднациональных элементов все еще сильно ограничена по сравнению с национальными, но бесспорным фактом является то, что с усилением роли межгосударственных соглашений и союзов всякого рода, когда народы мира все чаще вынуждены принимать общие решения, важные для глобальных судеб мира и жизни всего человечества, на национальные государства все весомей «накладывается» серия международных или наднациональных (точнее, интернациональных) обязательств. И число, и значимость таких объединяющих человечество моментов год от года возрастают.

Человеческий мир медленно, но неуклонно — через жестокую борьбу, через зигзаги, отступления и тупики — движется к единой, видимо, в будущем полностью интегрированной объединенной мировой экономической и идеологической системе. И, конечно, далеко не прост и драматичен вопрос, в какой мере интегративный «объединительный» процесс, происходящий ныне в мире и постепенно коммунизирующий его, и связанное с этим рождение в душе человека общепланетарного сознания влияют на «старые» человеческие чувства, в частности, на национальное самосознание человека.

«Национальная обособленность и противоположности народов все более и более исчезают уже с развитием буржуазии, со свободой торговли, всемирным рынком, с единообразием промышленного производства и соответствующих ему условий жизни. Господство пролетариата еще более ускорит их исчезновение», — эта мысль, как известно, принадлежит авторам «Манифеста Коммунистической партии»[44]. Не успела минуть еще первая половина XIX столетия, а изменения в хозяйственной, политической и духовной жизни человечества, выходит, были уже наглядны и очевидны для наблюдательного ума. Пройдет еще полвека с небольшим, и В. И. Ленин опять акцентирует внимание читающего человечества на действенности новой «всемирно-исторической тенденции... к ломке национальных перегородок», подчеркнув, что, учитывая неизбежную закономерность этого процесса, человек будущего станет со все большей естественностью и внутренней свободой поддерживать «все, помогающее стиранию национальных различий, падению национальных перегородок, все, делающее связи между национальностями теснее и теснее, все, ведущее к слиянию наций»[45].

В некоторых эссе этой книги я пытался набросать и эскизы трех портретов человека.

Первый человек, — подданный микромира, заботящийся лишь о своем телесном благополучии, «исполнитель» всех верований и всех требований внешнего мира, с равнодушием отнесется к перемене мировой погоды в этом вопросе. Его чувства как бы не дорастают до чувств «национального» человека. Тем более, до чувств универсального целостного человека. Ему все равно, чему молиться — флагу национализма или постулатам интернационализма. Он по своей природе «примыкающий». Третий человек, гражданин земли, подданный Вселенной, подданный мегамира, универсальный коммунистический человек, чьи чувства уже перерастают чувства национального человека, будет, конечно же, как это уже отмечалось Лениным, только приветствовать изменения климата в этом деле в сторону интернационализации мировой жизни. Но зато для второго человека, чья суть, внутренняя и внешняя, определяется лишь классовыми и национальными моментами, для этого подданного определенного микромира, четко очерченного социального целого, над которым сейчас, на исходе второго тысячелетия, нависает серьезная опасность, этот вопрос — вопрос крайне болезненный.

Три типа человека — а художник по своим внутренним задаткам или по своей зависимости от конкретных условий жизни тоже всегда подданный какого-то определенного социального круга — и три решения проблемы национального и общечеловеческого в искусстве. Но если учесть, что в чистом, беспримесном виде любые элементы в природе встречаются чрезвычайно редко, что гораздо чаще мы имеем налицо различные и порой совершенно непредвиденные сочетания их друг с другом, то разнобой мнений и пестрота оценок открываются при этом широчайшие. Количество подходов к проблеме увеличивается в невероятной степени. Возникают нюансы, оттенки, иногда чрезвычайно тонкие, порой почти неуловимые, неосязаемые, но и вокруг каждого оттенка идет жесточайшая борьба.

Любопытна природа человека. Она словно бы тройственна — триединый союз различных «я» составляют ее суть, эти «я» борются друг с другом за первенство, и арена борьбы — не только дух и тело всего человечества, но душа и тело каждого человека в отдельности. Естественно, и художника в том числе.

Вернусь к основной нити размышлений.

Многие слова и словоблоки стали для нас уже привычными. Мы употребляем их столь постоянно, что часто, кажется, уже совершенно не вдумываемся в их суть. Иногда я даже думаю, а знаем ли мы тот предмет разговора, о котором говорим? О нем ли мы говорим?

Возьмем, например, известный в эстетике сюжет о национальном своеобразии; и здесь, разумеется, в наличии пестрота мысли и взглядов в зависимости от типологического круга, к которому принадлежит автор. Одни призывают видеть, допустим, нечто вроде национальных художественных святынь в иконах или архаичных формах фольклора[46]. Другие — скажем, из исторических романистов — подробно прописывая экзотику феодализма и чуть ли не впадая в его идеализацию, порой до хрипоты спорят, «чей царь лучше»[47]. Некоторые же практики искусства до сих пор усматривают национальное в том, что лежало когда-то на самой поверхности жизни, а ныне давно уже не лежит. Скажем, если автор романа «работает» под старину (он может любовно выписать сцену, когда герой романа, допустим, сидит в национальном халате на кошме и ест бишбармак, причем все действие романа или повести может происходить неподалеку от космодрома), если герой повествования участвует еще в каких-то обрядах, праздниках, признается в любви к народной песне, выслушивает от кого-то древние легенды и мифы (и сам автор может пробавляться этим ремеслом в качестве рассказчика), то мы все — и читатели, и всезнающая критика — уже полагаем, что в этом произведении мы имеем дело с ярко выраженным «национальным» образом. Но национальное ли в современном его понимании в полной мере отражено здесь — в данном романе, повести? Все это — обряды, песни, какие-то ритуальные действия — не более чем одежда (и одежда часто уже обветшавшая, вышедшая из употребления), в которую может наряжаться национальный дух, в которую он порой наряжается (ныне все реже и реже), но отнюдь не само проявление этого духа.

Ныне коренным образом изменился весь внешний социальный интерьер человека. Громадные многомиллионные, даже миллиардные массы разнонационального народа, заключенного прежде в условия изолированного однообразного сельского быта и труда, ныне, на рубеже второго и третьего тысячелетий, переработаны или активно и усиленно перерабатываются Великим Городом. И пусть этот процесс всеобщей интернационализации жизни идет в мире не всюду равномерно (на любой реке есть тихие заводи), но действие его глобально и неостановимо.

Индивидуальное «я» художника вмещает в себя многое: и частные мотивы, и национальные, и общечеловеческие. Каждый творческий акт это живая подвижная диалектика этих понятий. Мала, ничтожна душа художника, и его творчество будет выражением лишь частных интересов, вкусов, целей. Другое «я» вместит в себя и частные, индивидуальные понятия, и национальные. Это уже более высокий уровень. И, наконец, на еще более высоком, универсальном уровне творческое «я» может охватить собой как микромир человеческой души с ее индивидуальными, частными, «узкими» страстями и интересами, как макродействительность жизни, отливающуюся в какие-то крупные национальные, классовые, социальные формы, так и интернациональный и интерклассовый мегамир человеческого бытия, не знающий границ и рамок.

Очевидно, не будет большой ошибкой, если мы будем говорить о низших формах проявления национального в искусстве и о высших. Первые совпадают с микроискусством, являют собой искусство аклассическое. Последние совпадают с мегаискусством, являют собой уже искусство суперклассики.

Я думаю даже, что художник, стоящий на подлинных интергрупповых, интернациональных позициях, т. е. художник универсального мирочувствования и мышления и всеобъемлющего художественного дарования только и способен по-настоящему, во всей объективной полноте и с широчайшим регистром субъективной окраски, воссоздать картины жизни национальных миров. Причина проста. Он способен смотреть на эти миры не только изнутри, как частный человек или как гражданин некоего социума, но и извне, как, условно говоря, бог. Причем художник-универсал может воссоздать и понять национальные миры любого народа. «Национальное» каждого народа для него необходимый фрагмент общечеловеческого. Фрагмент, понятный только в «интернациональной» системе координат. Так все, собственно, есть и на самом деле. Судьба и характер любого народа могут быть действительно поняты и раскрыты только в сопоставлении с национальными характерами других народов.

Время в нашу эпоху — фактор, необратимо интернационализирующий мировую жизнь. Оно объединяет все большие массы людей во все более широкие и прочные союзы, и истинный писатель, выступая от лица определенной общности, от имени определенного народа, вступает ныне (по крайней мере, в своей идее, в потенции) в диалог со всем человечеством.

Есть общераспространенная точка зрения, согласно которой художник выражает время, духовный опыт своего народа. Но, очевидно, можно сказать и иначе: не только художник выражает время, а время и народ в его каждый раз новом, современном состоянии выражают через художника себя — свое настроение, мелодию жизни, свое назначение в мире и свое миросозерцание.

Национальный мир того или иного народа и ход истории — один из основных сюжетов современной мировой литературы. Романы латиноамериканца Маркеса, египтянина Юсуфа Идриси, японца Ясунари Кавабата, североамериканца Фолкнера, киргиза Чингиза Айтматова, татарина Аяза Гилязова — в них я слышу примерно одну песню. Мотивы земли, природы, национального целого и региональной или всемирной истории.

Это естественно: пора изолированного развития и существования наций и отдельных национальных литератур осталась в прошлом. Процесс интеграции жизни и культуры развивается все шире, и потому, в частности, любая национальная литература, достаточно развитая, конечно, есть сейчас элемент и даже вариант единой мировой литературы. Я думаю, мы давно вправе уже говорить об общемировых знаках развития искусства в целом.

Общечеловеческие мотивы в искусстве — о них мы поминаем все чаще. Но возникает серьезный вопрос — будет ли интернациональное искусство будущего нести в себе национальную окраску или оно есть уже некий безнациональный, космополитический феномен?

Размышляя на эту тему, я почему-то вспоминаю роман «Комиссия» С. Залыгина: восемнадцатый год, сибирская деревня Лебяжки, находящаяся на отшибе от мира, крестьяне, избирающие свое деревенское «правительство»... Мужики Лебяжки вроде бы решают чисто свои, локальные проблемы, но в своих размышлениях и действиях они не погружены в быт, а вырываются из быта к бытию. Их проблемы превращаются из локальных и частных в вечные: лежит ли путь к добру через зло, что такое насилие в революции, как будет развиваться она на всем земном шаре? И события, происходящие в далекой сибирской деревне, вдруг становятся моделью событий, изменяющих мир вообще. Что любопытно — художник, оставаясь очень национальным в этой вещи, в то же время предельно интернационален. «Самобытное мировоззрение, — пишет парагвайский писатель Роа Бастес, — это такой взгляд на собственную действительность, при котором она предстает как особая, но неотъемлемая часть всемирной действительности, истории всего человечества»[48]. Что ж, это так. Универсальное самобытное мировоззрение наделяет художника способностью «двойного» зрения: видеть и общее, и частности. В залыгинском романе налицо «особость» русского мира, это именно русский мир, но он неотъемлем, неотторжим от всемирно-исторических событий, происходящих в ХХ веке. Он моделирует их в себе, «национальное», «русское» становится средством для выражения интернационального, общечеловеческого.

То или иное произведение только тогда, видимо, совершает свой выход на арену мировой литературы, а значит, и мирового сознания, когда выражает через жизнь своих героев, через миросозерцание автора не только духовный опыт какого-то одного народа, но и попытку решения всечеловеческой проблематики. Время в этих произведениях, оставаясь сугубо «местным», локальным, сопрягается в то же время с историческим глобальным движением эпохи. И поэтому это искусство, в духовном плане интернационалистски ориентированное, хотя и рассказывающее об отдельных национальных мирах, способно обогатить представления о жизни всего человечества. Естественно, место, которое принадлежит той или иной национальной культуре в мировом культурном универсуме, зависит не от ее претензий, а единственно от способностей ее «носителей» (художников, писателей, музыкантов) вносить в культуру мирового сообщества те ценности, в которых оно нуждается.

Приведу мнение еще одного латиноамериканца — Хосе Карлоса Мариатеги, философа, основателя коммунистической партии Перу: «Мы не должны игнорировать национальную действительность, но наш долг не игнорировать также и всемирную действительность. Перу — часть мира, который движется по общей траектории»[49].

В этом, наверное, и разгадка для художника вопроса о соотношении национального и общечеловеческого в творчестве. Надо писать национальную действительность, как и любую другую макродействительность, но писать ее не в статике, а в движении по «общей траектории». Но в этом, наверное, заключается и вся трудность — уловить движение и уловить траекторию. И трудность гигантская.

В этом плане интересен опыт русского романа XIX века, а затем унаследовавшего многие его завоевания советского многонационального романа, родившегося в двадцатых годах и с какими-то перерывами развивавшегося в ХХ столетии, а также опыт латиноамериканского романа, расцвет которого наступил в шестидесятых годах ХХ века, и бурное рождение, происходящее сейчас, африканской романистики. Литературы этих регионов выражают ныне, быть может, в наиболее концентрированной форме локальный национальный дух, рвущийся к интернациональной, общебытийной сущности. Национальные культуры мира все в большем числе поднимаются к своим высшим формам. Формам, способным уловить движение и его смысл.

ОБ ИСКУССТВЕ СУПЕРКЛАССИКИ

Стрекот моей пишущей машинки тонет в музыке из «Кольца Нибелунгов». Стереопроигрыватель включен в соседней комнате, и до меня доносится клич Брунгильды. Размышления о Вагнере сливаются с его музыкой.

Я прислушиваюсь, звуки законченны, они имеют плавные очертания. Они словно даже сферичны, какая-то космическая сверхчеловеческая мощь проступает в них. Ты входишь словно в грандиозный храм, в котором разыгрывается действие, повествующее о столкновении основных идей и сил человечества. Ни одной бытовой интонации, интерес не к эмпирическим моментам и случайным эпизодам жизни, а к коренным началам бытия. Тема постоянного испытания духа опасностью, риском, смертью, утверждение человека через борьбу с внешним миром и победу над проявлениями собственной слабости...

Из Рихарда Вагнера:

«Силы, мне присущие, не поддаются никакому подчинению, никакой ломке. Они отвечают буйным взрывом мести, если я пытаюсь подчинить их внешнему давлению... Быть всецело тем, чем быть хочу и быть должен, я могу только тогда, когда окончательно изменяю всему внешнему, всему, что может быть наложено на меня путем насилия... Мы должны позаботиться об одном: сохранить наше достоинство, нашу свободу и в чисто-человеческом, и в чисто-художественном смысле этих слов. В собственном нашем кругу покажем, что человек представляет определенную ценность»[50].

Вот еще одна его мысль, высказанная, на мой взгляд, более чем прекрасно:

«Обливаясь кровавым потом, духом творю самое тяжелое дело — творю образ несуществующего мира»[51].

Размышляя об искусстве сверх или суперклассическом, нельзя одновременно не размышлять и о типе личности его творцов, ибо творчество и личность неотделимы друг от друга. Они взаимно порождают друг друга, взаимно друг друга определяют. Вагнер подчеркивает повелительнейшую необходимость в истинном, подлинном художнике высокого творящего начала. Начала борцовского, героического.

Но одно дело — интеллектуальные декларации. Другое — насколько эти декларации материализуются в живой практике искусства. Насколько должное согласно идее обретает свое физическое бытие в сущем.

Я переворачиваю пластинку. Третье действие из «Гибели богов» — смерть Зигфрида...

Герой Вагнера даже перед лицом смерти не имеет права замутить внутреннего пенистого потока, рвущегося на поверхность, никогда не подчиняет себя и свои действия ничему, кроме этой бьющей изнутри, необходимой и неутолимой стихии жизни. Он был для Вагнера, — в этом художник признавался сам, — духом вечного инстинкта жизни, творческим символом всякой активности.

Но таков не только Зигфрид из «Кольца Нибелунгов», таковы и Моряк-скиталец, Тангейзер, Лоэнгрин. Глубокая трагичность и тесно связанная с нею поэтическая правда заключены в этих сюжетах — художник словно освобождается в них от формы созерцания непосредственных явлений, поднимается куда-то за пределы непосредственно данной действительности, в область чистой духовности человека, его сущности. В «Лоэнгрине» — трагический круг встречи, разрыва и гибели двух любящих друг друга существ... Точно отметил один из исследователей, что Лоэнгрин и его возлюбленная — это как бы две стрелы, пущенные навстречу друг другу, столкнувшиеся друг с другом и погибшие, взаимоуничтожившиеся, но вместе с тем давшие необходимое воплощение чистейшей свободы человеческих чувств.

Музыка других уровней искусства характеризует человека в различные моменты его жизни, используя жанровые, бытовые интонации. Здесь же композитор подает человека крупно, лейтмотивно, через постоянные ритмические возвращения темы. Он, как орел, большими кругами парит над своей темой, добиваясь огромного напряжения и мощи в этом полете. Его интересует не повседневная жизнь человека, погруженная в микровремя, а «бытийная» сторона человеческой сущности, диалог человека с мегавременем. Такое ощущение, что художник, как и действительный герой истории, руководствуется в своей деятельности и своем творчестве не побуждениями частного характера и не преходящими внешними обстоятельствами — дух, великий дух зовет его и руководит им.

Вспомним, что говорил композитор, страдающий от безденежья, от непонимания: «В собственном нашем кругу покажем, что человек представляет ценность».

Попытаться проникнуть в ядро мировой действительности, взвалить на себя тяжесть мира — меньшей задачи, чем эта задача-максимум, художник-суперклассик перед собой и не ставит. И потому музыка, рождающаяся по законам высшего, третьего уровня искусства, есть уже не просто музыка, а звуковое воплощение духовности мирового человека.

Ставлю другую пластинку. Хор и Берлинский филармонический оркестр под руководством Карла Бема исполняет «Торжественную мессу» (ре мажор, соч. 123) Людвига ван Бетховена...

Числитель у каждого из художников, у Бетховена и Вагнера, свой, особый, но не общий ли знаменатель? Не та же ли стихия героического питает почву его сонат и симфоний?

И здесь, у Бетховена, мы видим ту же попытку возвысить дух человека до духа мирового. Каждая его симфония — развернутая историко-философская повесть, купель, в которой субъективное «я» человека проходит обряд испытания объективным миром и как бы посвящение в «человека», утверждая свою волю в этом мире через борьбу.

Красота внешнего звучания для многих композиторов-инструменталистов является преобладающей, к ней они тянутся всей душой, но и у Бетховена на первый план выступает духовная и идейная значимость звукового материала.

Об этом писал еще Вагнер. Приведу снова цитату из него: «В чисто музыкальный период моей юности я, помнится, часто думал о том, как бы изобрести такие очень оригинальные мелодии, которые носили бы особый, свойственный мне одному отпечаток. Чем больше я приближался к зрелому периоду, тем больше исчезала забота о своеобразности мелодии и, наконец, угасла совсем... Причиной этого освобождения был дух всего того направления, на которое я вступил»[52]. Да, лучшая манера — это не иметь никаких манер, вернее, все манеры содержать в себе, видя их перед собой не как цель, а лишь как средство. Лучшую манеру, лучший стиль — и обыкновенно это бывает всегда великий стиль — мы наблюдаем тогда, когда красота внешнего звучания, внешнего слова, внешней живописи не лезет нам в уши, в мозг, в глаза назойливо и бесцеремонно, а является воплощением, звуковым, словесным и живописным оформлением каких-то монад духовного и идейного порядка. Будь это материал звуковой, живописный, словесный или понятийный, речевые, изобразительные, средства в искусстве третьего высшего ряда всегда выявляются в качестве только языковых средств, но никогда не превращаются в самоцель.

Это же я вижу и у Бетховена. Свою внутреннюю речь, полную эмоций и мыслей, он передает таким образом, дабы участие слушателя возбуждалось не мелодической формой как таковой, а теми ощущениями, которые в ней выражаются. Оттого мелодия возникает как бы сама собой — из его внутреннего монолога, обращенного к слушателю.

Как чистая мелодия, она не возбуждает к себе в художнике никакого интереса. Она привлекает его внимание лишь постольку, поскольку является чувственной оболочкой ощущения, заложенного в самой речи. При таком понимании мелодии, ритма, гармонии, когда все они подчинены внутреннему смыслу и превращены как бы в голос духа, Бетховен, а за ним и Вагнер, совершенно отступали от обычной и симфонической, и оперной практики. Их современники старались придать новизну и особенность шаблонной симфонической или оперной мелодии, но не могли скрыть убожества и внутренней стереотипной неподвижности своего «я». А Бетховен и Вагнер, не заботясь об ухищрениях, — их заботило совсем другое — давали звуку простую гармоническую характеристику, которая, действуя на слух, делала его непосредственным носителем чувств. Мелодия приобретала способность к неограниченному выражению внутреннего душевного состояния.

Естественно, такое случается лишь тогда, когда внутренний субъективный мир художника-творца бесконечен и может на равных встать против внешнего мира. Не случайна поэтому мысль Рубинштейна: инструментальные произведения Бетховена, с его точки зрения, есть своего рода музыкальный отклик, музыкальная вариация трагедии, которая называется Свобода, Равенство и Братство.

Под музыку знаменитого «Болеро» Равеля, которую можно слушать бесконечно, а затем под яростные драматические вспышки Восьмой симфонии Шостаковича я долго вглядываюсь в репродукцию фресок Микеланджело.

«Святое семейство», «Сотворение Адама», «Страшный суд» — не живописные ли это вариации все той же великой драмы, которую мы ощущаем в музыке великих композиторов и которая называется человеческая жизнь? И все чаще кажется, что великие мастера различными речевыми средствами — в мраморе и бронзе, словом, звуком, легким касанием кисти, философскими постулатами — пишут один и тот же грандиозный сюжет. Коллизии этого сюжета, драматические, часто трагические в своей основе, обнажают мир протестующий, борющийся, размышляющий. Это мир героев, разрешающих не свои личные и не групповые, а общечеловеческие, исторические вопросы.

Этот же великий сюжет, разрабатываемый всем искусством суперклассического уровня, я вижу и в могучих фресках и скульптурах Микеланджело.

Не эмпирический бытовой человек предстает перед глазами в его произведениях, а человек как явление мировой космической силы.

Обычно художник изображает как бы момент взятого в предельном обобщении надиндивидуального пути человека сквозь тысячелетия истории. Фабула «Святого семейства», когда сидящая Мария принимает младенца Иисуса, привлекла, как известно, и Рафаэля. Но у Рафаэля получилась реалистическая бытовая сцена семейной жизни — он осуществил этот сюжет на витке другого уровня искусства, собственно, написал по сути дела картину и на совершенно другой сюжет, — тогда как у Микеланджело мы видим не бытовую сценку, пусть и изящно исполненную, а словно какой-то ритуал, обряд священнодействия. Момент появления Нового человека на земле, по Микеланджело, — момент исторического значения. И прав был один из давних исследователей его творчества, писавший, что Микеланджело в «Святом семействе» изобразил не Марию-мать, которой вообще не знал, и не царственную Марию, а героиню истории.

Я вглядываюсь в «Сотворение Адама»... Опять никакой единичности, никакой конкретной портретности. Снова мощное идеальное человеческое тело. Где-то на склоне холма полулежит-полусидит первый человек земли. Все в нем еще умиротворенно, великие силы не проснулись к действию, не обрели движения, мощь еще скрыта в покое, но левая рука уже с любопытством тянется к одушевляющей руке бога.

Манера Микеланджело, как и манера Бетховена, Вагнера, это — отсутствие манеры. Отсутствие быта, отсутствие мелких временных, преходящих деталей. Адам, по Микеланджело, — это первый человек земли. Это прекрасный человек, который навсегда, навечно пришел на землю. И та же лейтмотивность, те же круговые парения над главной темой — в различных фресках, в различных скульптурных композициях, то же мощное утверждение — через контрастные движения рук, головы, глаз. Какой-то жизнедеятельный восторг, далекая забытая мощь просыпаются в тебе, когда в творении мастера две мощные стихии, субъективный мир его «я» и мир объективной действительности, сливаются друг с другом, когда субъективный мир творца словно одним объятием охватывает мировую действительность, лежащую вне его, а эта действительность входит, проникает и оплодотворяет внутреннее пространство — время художника. В этих случаях внутреннее пространство — время смыкается с внешним объективно существующим пространством — временем, и словно возникает модель самого универсума, самого нашего мира, мыслимого и воображаемого нами.

Субъективный мир художника в зависимости от дарования, масштаба его человеческого «я» бывает разного объема.

Он может быть одномерным, двухмерным или многомерным.

Каждая душа отражает мир, но отражает его всегда преображенно. Весь мир как бы поляризуется в ней, и каждая душа, естественно, отражает его по-разному — с разной степенью глубины, широты, яркости, подобно монадам или неким духовным единицам бытия Лейбница. При этом любое произведение, к какому бы виду искусства оно ни относилось, всегда есть как преображенная матрица действительности, так и преображенный слепок души художника. Ритуальные, литургические страсти героев Микеланджело — это страсти самого Микеланджело. Душа художника проецирует героев, отпечатывается в них и в общем строе произведений. Масштаб личности творца определяет личностный масштаб его героев.

И еще один закон, еще одна эстетическая закономерность, присущая эстетике сверхклассического искусства, обнаруживает себя: не только грандиозный великий сюжет наблюдаем мы в произведениях этого уровня, но читаем постоянно еще и великую душу их творцов.

Я ищу в этом эссе об искусстве какой-то общий знаменатель. Отдельные произведения, творчество отдельных великих художников проанализированы в тысячах работ. Иные — чуть ли не на всех языках мира. Сколько написано о Достоевском, о том же Микеланджело, Бетховене, Еврипиде или Софокле, о Шекспире, Пушкине! И как много в этих работах чрезвычайно тонких, умных наблюдений, блестящих находок. Подобно энтомологам-натуралистам, литературоведы, искусствоведы и музыковеды многих поколений описали и зафиксировали разнообразный мир художественных явлений полностью. Под тщательным присмотром находится каждый уголок, почти каждая пылинка. Что уж говорить о крупномасштабных художественных мирах. Эти миры, подобно корешкам капусты, находятся под целыми слоями и даже пластами различных истолкований временного и пространственного порядка — с точки зрения, предположим, восточной мысли или западной, с точки зрения начала XIX века или, скажем, конца ХХ. И существуют уже, и будут существовать вместе с этими истолкованиями. Претендовать на какие-то новые открытия в анализе творчества Микеланджело или, предположим, Достоевского просто смешно, все сказано до меня в десятках интереснейших и кропотливых исследований. Но, анализируя творчество того или иного художника, почему-то никто не ищет аналогов, общий этический и эстетический знаменатель, объединяющий в одну группу художников различных времен и народов, подчас работающих даже в различных видах искусства, но в силу определенной общности духа близких и родственных друг другу по результатам творчества. Никто не пробует почему-то рассмотреть в одном ряду Раскольникова, Дон-Жуана, Кориолана, Гамлета, Дон-Кихота или, скажем Бруно Фернана Кроммелинка. Нет, в сотый, тысячный раз пишут только о Раскольникове, только о Гамлете, только о Дон-Кихоте. А между тем — на пути поиска каких-то типологических схождений, обнаружения, повторяю, какого-то эстетического общего знаменателя — могут выявиться совершенно не населенные мыслью белые пятна и открыться очень любопытные перспективы для исследования.

Эстетика сверхклассического искусства, эстетика искусства классического и эстетика искусства аклассического или обыкновенного — это принципиально разные вещи, и разность эта как раз и обнажается, когда в хаотическом бурлящем смешении, каким на первый «натуралистический», «описательный» взгляд представляется мировое искусство, — феерия всяческих имен и самых различнейших уровней дарования, при втором «концепционном» взгляде обнаруживаются определенные закономерные ряды, своего рода четкая иерархия уровней.

Своя периодическая система, подобная менделеевской, есть, видимо, всюду, не только в мире химических элементов, и понять ее структуру, те начала, на основании которых она строится, предположим, в искусстве, в высшей степени любопытно. Собственно, все это я и пытаюсь в меру своих сил сделать сейчас, хотя бы в каких-то первых, пусть весьма и схематических набросках. Исходя из этого творчество того или иного действительно великого мастера интересно мне в данном случае не столько в персонально-описательном плане (из этого плана, весьма разработанного различными исследователями, можно только черпать и черпать отдельные точные наблюдения и характеристики), а с точки зрения того, насколько его персональное «я» и производные этого «я» — романы, музыка, произведения архитектуры или живописи — характеризуют самую эстетическую формулу суперклассического искусства.

Очень интересен с этой точки зрения Достоевский. Тем более, что в его лице перед нами предстает не только художник, но и сильный мыслитель, не раз поверявший свою художественную практику прямым высказыванием своих эстетических принципов.

Его имя появилось на сцене жизни, когда вокруг, как известно, господствовали, а потом стали даже все более усиливаться принципы эмпирического натурализма. Теория среды, ее решающего влияния на жизнь и умонастроение человека тогда доминировала.

Достоевского же — его собственную жизнь и основной сюжет всего его творчества — определяло, напротив, всепоглощающее внимание к идеям, к какой-то духовной стержневой сущности человека. «...Торжествуют не миллионы людей, — писал он, — и не материальные силы, по-видимому столь страшные и незыблемые, не деньги, не меч, не могущество, а незаметная вначале мысль, и часто какого-нибудь, по-видимому, ничтожнейшего из людей»[53]. Можно соглашаться с этим или не соглашаться, можно, например, говорить о социальной обусловленности идей, но в данном случае важно понять взгляд Достоевского. И в самом ничтожнейшем из людей он прозревал ростки бунтарства, возможность духовной свободы.

То же самое мы видели у Микеланджело, Бетховена, Вагнера.

Внимание к идеям, к духовной сущности человеческого бытия бросает, как известно, своего рода отблеск даже на стилистику Достоевского. Для его произведений в высшей степени характерно отсутствие детальных изображений среды, или, точнее, небольшое внимание к этим моментам. Ибо главный объект его внимания не человек, формируемый средой, а взаимоотношения человека и среды, тот извечный поединок, в каком всегда сопряжены человеческий дух и внешний мир. В принципе влияние среды писатель не отрицал, но его мышлению свойствен интерес не к причинным связям явлений, а скорее, к связям каждого рассматриваемого им явления с сущностью, по возможности, мировой.

Любопытно, что художник такого типа, как Достоевский, понимал, например, под типическим. В рамках классического искусства под типическим понимается наиболее распространенное. Достоевский же часто наблюдал исключительное, редкое, но обнаруживающее скрытую корневую сущность действительности. Последний аспект чрезвычайно характерен для художников, стоящих на третьем, высшем уровне искусства и являющих своим творчеством высший, верховный смысл искусства.

Не принимать постулаты абсолютизации среды у Достоевского был ряд веских оснований. Он считал такую теорию социально опасной, с ее помощью можно было объяснить любое насилие над нравственным законом. И в самом деле, протоколы Нюрнбергского процесса, например, пестрят объяснениями тех, на чьей совести умерщвление различными способами десятков, а порой даже сотен тысяч людей в лагерях уничтожения, подобных Освенциму и Бухенвальду. Чувствуя себя винтиками гигантской фашистской машины, руководствуясь в своей деятельности инструкциями и приказами, аппарат зондеркоманд и лагерей смерти в своих самооправдательных объяснениях то и дело снимает с себя ответственность за преступления перед человечеством. Главный их аргумент — безграничная власть среды, власть машин, а они — якобы пленники, они жертвы, такие же жертвы машины, как и миллионы задушенных ими в газвагенах, сожженных в печах крематориев, расстрелянных и повешенных, отравленных и зараженных. Теория власти среды и человека, ее пленника, может оправдать все. Поэтому защита художником принципа свободы выбора, свободы воли, — это всегда выступление против обезличения человека, против машинизации жизни, а такое возможно, когда поступки человека фатально обусловлены, и он сам уничтожается как личность, обращаясь в функцию. Достоевский же защищал человеческое в самом человеке. В этом, кстати, заключена и высокая главная правда сверхклассического искусства.

«Чтобы уничтожить личность, выдумали среду, законы»[54], — издевался Достоевский. Или в другом месте: «Не уничтожайте личность человека, не отнимайте высокого образа борьбы и долга»[55]. Не удержусь, чтобы не привести еще одну мысль: «Основные нравственные сокровища духа в основной сущности своей по крайней мере не зависят от экономической силы»[56].

Так никогда не скажет художник, работающий в классическом или аклассическом (обыкновенном) кругах искусства. Теория зависимости человека от макро- или микросреды в мышлении и мирочувствовании художников этих уровней царит тотально, и иного взгляда на человека не признает. В этом пункте как раз — в принципиально разных взглядах на природу и назначение человека, с одной стороны, как существа независимого от внешнего мира, самоценного и самодостаточного в сверхклассическом искусстве, с другой же, как фигуры, полностью подвластной социальным и национальным мирам в искусстве классическом, а в случае искусства аклассического — и бытовым локальным мирам жизни, и происходит то размежевание мирового искусства на разные уровенные типологические типы, что и является сейчас предметом моего внимания. И как перекликаются великие художники, какой резонансный перезвон исходит от слов, оставленных не рукой, а их душой. Вспомним опять Вагнера: «Обливаясь кровавым потом, духом творю самое тяжелое дело: творю образ мира».

Как это, наверное, было близко Достоевскому! Для его творчества также характерно, что его герои действовали и вступали в жизненные конфликты уже сложившимися, сформировавшимися людьми — вся только разница, что их окружала не мифологическая действительность и сами они были не герои мифов, как у Вагнера, а герои реальнейшей, обыкновенной, а подчас даже какой-то мусорно-фантастической российской повседневности второй половины XIX века.

Их предыстория обыкновенно не дается писателем вообще или же дана в виде незначительных примечаний. Это обстоятельство отмечалось многими исследователями. «...В романе Достоевского нет причинности, нет генезиса, нет объяснений из прошлого, из влияний среды...», — отмечал М. Бахтин[57]. Об этом же пишет в своей интересной книге о Достоевском и Н. Кашина[58]. Конечно, неверно думать и заключать, отмечает она, что влияние внешних обстоятельств на формирование личности Достоевским полностью отрицалось. Ясно, например, что душа Настасьи Филипповны изломана ее прошлым, а добровольные шуты в его романах (Максимов, Скуратов и др.) не только родились такими, но и изуродованы условиями, в которых прожили жизнь. Но эти моменты не были для него существенными. Не были важными.

Внимание Достоевского как художника было целиком устремлено на личность человека. Причем парадоксально, но именно его романы, как никакие другие, были связаны всегда с конкретной социальной средой, дышали ее атмосферой. Но в них никогда и не было подробного описания быта. В искусстве, сознательным сторонником и практическим строителем которого был сам Достоевский, внимание всегда сконцентрировано как бы на первоначальных качествах человеческой души, на людях-первообразах. Человеческое «я», по Достоевскому, содержит в себе все-все возможности, все «за» и «против» (pro и contra, по его терминологии), все добро и зло мира, и внешняя социальная ситуация лишь обнаруживает в нем эти слагаемые. Человек бесконечен, и он не формируется средой, а приспосабливается к ней в той или иной степени. Часто, например, говорят, что стало уже банальностью: «Власть портит человека». Нисколько — власть не портит, а выявляет в человеке те качества, которые в других условиях были незаметными, существовали не как действительность, а как возможность.

Концепция бесконечного человека вообще характерна для суперклассического искусства; больше того, его любимый или, вернее, излюбленный герой тот, в ком способность противостоять среде или по крайней мере выступать с ней на равных тоже как бы близка бесконечности. Поведение людей — это мы видим у Достоевского, это же мы видели у Вагнера — не обязательно детерминировано средой, скорее, оно детерминировано их внутренней «субстанциональной» сущностью, идеей. Идея овладевает человеком, всеми его чувствами, становится его страстью, и тогда уже не обстоятельства определяют событийный ряд его жизни, а он сам. Позже этот же сюжет человеческого поведения мы увидим у Шекспира, Сервантеса, Пушкина, но сейчас необходимо сказать, что для эстетики сверхклассического искусства это чрезвычайно важная и весьма характерная деталь. Идея, которая способна роковым образом определить судьбу человека, а через него и общества, у художников этого типа всегда есть высшая социальная идея. Даже больше того, — как отмечает, например, в указанной уже книге Н. Кашина, она всегда крайне актуальна. Есть эпохи, когда одна и та же идея охватывает одновременно многие умы, есть времена, когда наблюдается определенная мода на идеи вообще. Идеи, как известно, бывают разные. Бывают ошибочные, ведущие к тупику, к краху. Такова, например, идея Раскольникова — «сильному все позволено». Ее сменяет в финале другая идея, ведущая к возрождению духа: «встать на колени на площади, отдать себя миру». Это идея работы на человечество, идея слияния духа своего с коллективным духом. Все эти идеи — это важно отметить — не есть идеи индивидуального сознания, а общественного. Если бы они только принадлежали чьему-то индивидуальному сознанию, они были бы не столь интересны. Идея, овладевшая человеком, непременно выливается в мощное действие, в поступок, — таким образом, в искусстве этого ряда идея становится обычно и сюжетообразующим узлом произведения.

Вот что писал по этому поводу Достоевский: «Идея обхватывает человека и владеет им, но имеет то свойство, что владычествует в нем не столько в голове его, сколько воплощается в него, переходя в натуру, когда сострадание и беспокойство, уже раз поселившись в натуре, требует немедленного приложения к делу»[59]. О том же писал в свое время и Кант: «Эстетический энтузиазм возвышен, так как он есть напряжение сил через идеи, вызывающие такой порыв души, который действует гораздо сильнее и длительнее, чем побуждение, получаемое от чувства представления». Иными словами, от чувства, вызываемого внешней действительностью. Наблюдения Канта относятся не ко всему кругу нашего чтения, а лишь к тому, в котором изображается человек, противостоящий обстоятельствам, независимый от них.

Разумихин был «тем замечателен, что никакие неудачи его никогда не смущали и никакие дурные обстоятельства, казалось, не могли придавить его. Он мог квартировать хоть на крыше, терпеть адский голод, необыкновенный холод, был очень беден и решительно сам один содержал себя»[60]. Ну а что, например, Шатов из «Бесов»? «Трудно представить себе, какую нищету способен он переносить, даже не думая о ней вовсе?»[61]. Твердость человеческого духа, его способность активно противостоять внешнему давлению — характерная черта героев Достоевского. В «Идиоте», например, его заинтересовывает человек, который не может перестать быть добрым. Который до конца верен своей изначальной сущности. Задаться целью изобразить положительно-прекрасного человека, т. е. создать эстетически-идеальную фигуру, как уже не раз отмечалось исследователями, — задача непомерно трудная. Кант, например, считал, что попытки реализовать идеал, то есть надеть на сущность одежды конкретного явления, совершенно неосуществимы. Мало того, они в какой-то степени абсурдны и негативны по своему характеру, поскольку естественное ограничение, какое есть во всяком явлении, на даст возможности развернуться сущности и подвергнет сомнению само добро, заключающееся в ней. Иными словами, он считал, что всякая реализация великого замысла — в области художественной или социальной практики — неизбежно приводит к опошлению этого замысла.

И все-таки Достоевский — и в одном этом уже проступает печать его гениальности — ставит и решает эту непомерно трудную задачу.

Явление, оказывается, может быть совместимо с сущностью.

Ни в каких иных кругах искусства, классическом или же аклассическом, подобного мы, конечно, не наблюдаем.

Гегель, например, тоже считал, что в новом времени мало материала для создания идеального героя, так как «в нашем современном состоянии мира» человек всегда зависит от обстоятельств и «выступает не как самостоятельная, целостная и индивидуально живая фигура этого самого общества, а лишь как ограниченный в своем значении его член»[62]. Чуть позже я вернусь к этой мысли — она настоятельно требует альтернативы, — здесь же просто скажу, что Гегель, считая так, просчитался. Творчество некоторых его современников, а также тех, кто пришел в искусство позже, например, того же Достоевского, проломило броню его концепции искусства. Естественно, что такой задачи, как попытки реализовать идеал на примере, художник первого или второго уровня даже и не ставит перед собой, а если и ставит, то терпит неудачу: мировоззренческая ординарность его, несмотря на порой необычайную пластичность художественного дарования и сильный «технический» талант, ограничивает его способности к синтезированию великой идеи. И в отношении такого класса искусства Гегель целиком прав. Но эстетический идеал художников третьего, высшего уровня искусства совершенно другой. Не «ограниченный в своем значении член общества» их интересует, а целостная неделимая личность, несущая высокие идеалы человеческого братства, гармонии личного и общественного. Личность, у которой есть мощное волевое начало, у которой мысль всегда переходит в действие.

Эстетика суперклассического искусства предъявляет очень высокие требования к личности и самого писателя. Она требует от него максимальной осведомленности, высокого чувства общественного долга, интеллектуальной и волевой мощи его «я». Чрезвычайно важна значительность мировоззрения художника.

Это один из первостепенных факторов, в какой-то мере тождественный или равный чисто художественной способности. Это понятно, действительность загадочна, таинственна, неизмеримо сложна, связи явлений скрыты, поэтому на первый взгляд не мотивированы, сущность, как «вещь в себе», под замком, а задача художника — отыскать мировой закон, руководящий жизнью, отыскать ключ к тайне человеческого бытия. При немощности мировоззрения, при его узости, при групповой морали, которую он исповедует, сможет ли он отыскать этот руководящий и все открывающий ключ? При немощности мировоззрения художник с той или иной степенью художественности будет описывать лишь фрагменты жизни. А «задача художественного произведения состоит в том, чтобы постигнуть предмет в его всеобщности и опустить в его внешнем явлении все то, что с точки зрения выражения содержания представляется чем-то внешним и безразличным»[63]. Здесь цитата из Гегеля весьма уместна, и мысль, выраженную в ней, необходимо также положить в основание эстетики сверхклассического искусства.

Эстетическая программа, в которой индивидуальное, единичное становится достойным быть предметом искусства только в том случае, если оно выражает нечто бесконечное и может таким образом дать знание действительности в целом, — это программа именно супер-классического круга искусства.

Это не желание, как писал Достоевский, «идеальничать». Это работа мировоззрения, которому близка идея личности, всегда являющейся целью и никогда не подлежащей рассмотрению как средство.

Общая эстетическая установка на предельное обобщение сказывается в произведениях этого рода во всем.

Взять такой частный стилистический вопрос, как индивидуализация языка. На суперклассическом уровне мы видим не ту привычную индивидуализацию языка, характерную для уровней искусства, когда язык того или иного персонажа обусловлен его профессией, положением, классом, короче говоря, средой в ее широком или более мелком понимании. Язык героев суперклассического уровня искусства индивидуализирован и обусловлен их страстями. Индивидуализация, как отмечают исследователи творчества Достоевского, идет на уровне синтаксиса в области многочисленных речевых реминисценций со всего мирового запаса речевых образов, но формирует речь, придает ей вкус и запах логика или алогизм страсти.

Достоевский даже прямо говорил о нехудожественности литературных персонажей, создатели которых заставляют говорить их «эссенциями», своего рода концентратами «типичности», свойственными для представителей определенной общественной среды, лексики и фразеологии, — «что ни слово, то типичность»[64]. Из такого нагромождения языковых характерностей выходила, на его взгляд, типично фальшивая, непропорционально раздутая народность, приводящая к антихудожественности.

Эстетическая программа суперклассического искусства — программа внутренне целостная и непротиворечивая, в первую очередь она ставит своей задачей создание характера, способного к действию, а в идеале к великому действию перед лицом самой неприглядной ситуации. Свидетельство этому — творчество Достоевского.

Все оно — постановка и разрешение с большим или меньшим успехом вопроса о человеке, о его абсолютной ценности. Собственно, каждый роман — это столкновение противоположных точек зрения на человека. В «Легенде о Великом инквизиторе» этот диалог мы слышим из уст Христа и Антихриста. Инквизитор, или Антихрист, это опошленный Христос, это Христос, первоначально продавший себя, по Достоевскому, руками своего ученика за тридцать иудиных сребреников, а потом в течение веков вывернувший свое великое учение наизнанку, благодаря чему от него осталась только одна пустая видимость, — здесь, кстати, применима мысль Канта о невозможности поверки идеала действительностью. Да, вроде бы ход событий мировой истории, в частности, драматическая история христианства, его первоначальных побед, всемирного распространения, а затем разложения, извращения и постепенного угасания, подтвердила точку зрения Канта, но правда Канта не есть еще полная абсолютная правда. В данном случае я уподобил бы такого рода правду правде Великого инквизитора Достоевского. Позиция инквизитора — позиция снисхождения к человеку как к существу бесконечно слабому, суетному и ничтожному. Единичное не может, не вправе стать всеобщим. Конечному, смертному не дано разделить судьбы бесконечного. И человек слаб, и ему тяжелы любые духовные усилия, в особенности осуществление свободного выбора, потому что он конечен и смертен, потому что любые его усилия бессмысленны. И потому он предпочитает бездумное обеспеченное существование. Ему нужен хлеб и освобождение от ответственности... Это правда. Это большая, тяжелая и вроде бы неоспоримая правда о человеке. Но другую, антиномичную правду в «Легенде о Великом инквизиторе», по Достоевскому, несет Христос, а в «Идиоте» — князь Мышкин.

И эта, другая правда тоже неоспорима. Она заключается в том, что человек может и должен сам, не полагаясь на чудо и авторитет, выбирать между добром и злом, что только в этом постоянном выборе, в постоянном поиске выхода из лабиринта и проявляется его человеческая сущность, что вся его жизнь, все его бытие между двумя границами внешнего небытия есть светлый луч во тьме, есть непрерывное духовное усилие по поддержанию огня.

Ход мировой истории, с одной стороны, созвучен размышлениям Великого инквизитора, но, с другой стороны, он же подтверждает точку зрения Христа из легенды Достоевского.

На обломках христианства, пусть еще и достаточно сильного, на развалинах других мировых религий, на пепелище прежней нравственности все более и более растет и крепнет мощное древо социалистического учения. Стыдиться никаким родством не грешно, недаром первых христиан называли некогда первыми фурьеристами; несомненно, где-то в идеалах братства, в гармонии общественного и личного, в мечте о совершенном человеке и достойном ему совершенном обществе социализм есть приемник некоторых идей раннего христианского утопизма. Или, вернее, некоторых мечтаний об исполнении всемирного счастья, тысячелетиями живущих в душе человечества.

Одна правда мировой истории — это правда опошления великих социальных замыслов, другая правда — это новая титаническая попытка человечества найти выход из замкнутого круга, разорвать его пределы. Мировая жизнь требует от человека новых духовных усилий, обнаружения в себе, в своем «я» новых безграничных возможностей, и любопытно: человек эти возможности в себе обнаруживает, находит. Идет постоянный рост человека. Продолжается его постоянное движение, условно говоря, от раба к богу. Великое искусство — и в том-то и заключено его величие — вторит голосу мировой жизни: человек способен быть не только богоборцем, но и богом.

Зависимость личности от среды, социальной обусловленности, давление необходимости — эти принципы лежат в основе человеческой жизни на ее долгом докоммунистическом этапе существования. Тысячелетия минули одно за другим под знаком зависимости человека от внешних сил, выработался прочный стереотип мышления, мирочувствования, и не так просто душе человеческой сбросить с себя груз привычек. Тем более, что мир далек еще от совершенства, и иго необходимости порой и сейчас есть элементарная реальность. Но всегда, во все века, будило надежду, что возможна иная жизнь, иные, более гармонические отношения свободы с необходимостью — великое искусство. Всегда в противовес этике, утверждающей зависимость человека от среды, этике человека-раба искусством, ее высшим, третьим, суперклассическим уровнем выдвигалась противоположная альтернатива, исходящая из того, что личность имеет свободу выбора между добром и злом. Ответственность полностью возлагалась на нее, на эту личность. Свобода выступала при этом как высшее проявление человеческой природы. Где отвага и величие мысли побеждали несчастье, свобода выходила из борьбы, грозящей уничтожить субъект, в качестве абсолютной свободы[65].

Естественно, что, описывая жизнь героического духа, художник и сам становится героем. Он не может родить из недр своей души подлинного героя, если в самом себе не будет трепетно ощущать счастья присутствия этого пьянящего, божественного, героического начала. Тот же Достоевский, пережив смертный приговор, предстоящую публичную казнь, отмену приговора, обреченный на каторгу, пишет в Петропавловской крепости полное веры в будущее письмо: «Брат, я не уныл и не упал духом. Жизнь везде жизнь. Жизнь в нас самих, а не во внешнем»[66].

При рассмотрении сверхклассических сюжетов нельзя, конечно, обойтись без Шекспира.

Последний был не одинок, находясь в великом окружении. Это и Кристофер Марло, судьба которого оказалась трагической. Вспомним его трагедии «Тамерлан», «Фауст», «Мальтийский еврей», в центре которых тоже представала титаническая личность, на пределе возможного ведущая борьбу с окружающим миром. Марло убили, когда ему было двадцать девять лет. К тридцати четырем годам спился и умер Роберт Грин, в том же возрасте не стало драматурга Неше. Каждый писал этот великий сюжет. Немногим больше прожил Джордж Пиль. Все они умерли рано, не успев создать, быть может, главных своих произведений и словно по какому-то року освободив от своего присутствия арену театра для славы Шекспира. Можно жалеть о чем-то большом и несвершенном этими художниками, но для искусства оказалось важным то, что Шекспир сумел и один сделать главным содержанием английского театра своей эпохи потрясенный великой страстью дух человека. Тем самым его драматургия во времена иных эпох стала необходимой уже и для мирового театра.

Вряд ли, перебирая и перелистывая страницы его трагедий, я прочитаю в них то, что не прочитано уже легионом исследователей во всех частях мира, сделавших шекспироведение своей пожизненной узкой специальностью, ни на какие открытия в этой области я — все открыто, все прочитано, перечитано сотни раз и заклишировано — не претендую. Больше того, мне придется повторять уже сказанное, заимствовать уже наблюденное, но, производя все эти операции, я думаю не забыть опять основного, а именно не забыть посмотреть, как соотносятся частные, личные открытия и излюбленные художественные приемы Шекспира, чистого практика драматургии, с эстетикой сверхклассического искусства. Она уже в какой-то мере обрисована и о ней уже дают представления имена Микеланджело, Бетховена, Достоевского, Вагнера. А что Шекспир? Чем обогащает его художество эту эстетику?

Истинная цена всему частному находится всегда в соотношении с общим.

Насколько частное, конечное, в данном случае, Шекспир и все связанное с ним, отражает общее — круг ценностей суперклассического искусства?

Это опять главный вопрос, и он далеко не скучен.

Вспомним для начала одну реплику Лира: «Король, до кончиков ногтей король!» Да, и героям Шекспира, как видно уже даже по этой реплике, свойственна одержимость одной идеей. Эта реплика: «Король, до кончиков ногтей король!» — отнюдь не случайна. За ней ощущается определенная этическая и эстетическая программа автора, соответствующий настрой его «я», определенный подход к описанию героя. Не только сознание Лира, но и сознание Гамлета пронзено одной болью, одним ужасом, одним стремлением до конца, пусть ценой и собственной и чужих жизней, разгадать загадку. А Отелло? И он оказывается перед выбором, и он охвачен мукой нравственных поисков.

Сюжет трагедии о Гамлете заимствован, как известно, из средневековой легенды, описан до Шекспира и другими драматургами, но не потому ли он привлек внимание Шекспира, что был сродствен, соблизок, сопричастен его духу, что и на материале этого сюжета он мог превратить душу своих зрителей в арену вечной борьбы добра и зла.

Фабула проста: принц обманут, оскорблен, он должен отомстить за убийство отца, за поруганную добродетель — таковы внешние стержневые узлы трагедии. Но какие бы личные задачи ни решал Гамлет, какими бы муками ни мучился, для нас прежде всего интересны проявления его общечеловеческого «я» в плане верности своей собственной субстанциональной сущности. «Я не хочу того, что кажется», — вот одна из его первых реплик. И опять же она не случайна. Гамлет одержим стремлением дойти до тайны окружающей его жизни, достичь ясности; потребность в истине, как отмечали многие исследователи, стимул его жизни и деятельности. Именно эта внутренняя потребность его духа разворачивает действие, ведет его по напряженной кривой.

Часто Гамлета сравнивают с Дон-Кихотом. В общем-то это правомерно. Они близки — обоими руководит в жизни бестрепетная одержимость идеей, которая ими овладевает. Оба они берут на себя обязанность, говоря словами Тургенева, исправлять зло.

«Век расшатался, и скверней всего, что я рожден восстановить его», — вот еще одна характерная реплика Гамлета.

То, что, по средневековым представлениям, доступно было одному богу, берет на себя человек. Не людские массы в их статистическом единстве устремлений, а возвысившаяся до бога человеческая личность. И это закономерно — искание героями произведений нравственного абсолюта вообще характерно для эстетики суперклассического искусства.

Характерно то, что герои Шекспира, Достоевского, Пушкина, Вагнера во многом противоположны друг другу, все они, к тому же, дети своего времени, своих эпох, таких разных, таких пестрых, но в то же время между ними, королями, принцами или разночинцами, живущими в затхлых углах Петербурга, в каких-то комнатках и мансардах, или мифологическими героями, пришедшими вообще откуда-то из древних сказаний, ощущается огромная психологическая и даже генетическая связь. Все они как бы очерчивают границы своей природы, хотя и считаясь с действительностью и историческими условиями, но не подчиняясь ни ей, ни им. Их человеческая составляющая выше положения, которое они занимают в социальной структуре общества. Содержание своего внутреннего «я» им значительно дороже даже тех благ, которые им может дать внешний мир.

Так, после смерти отца Гамлет имеет право на престол. Он достиг совершеннолетия, и ссылки на незрелость не могут оправдать узурпацию престола Клавдием. Но Гамлет даже не заявляет о своих правах. Не на трон он стремится сесть, а хочет большего — воздать, как уже говорилось, злу то, что ему причитается, исправить несовершенный мир. Придворное интриганство ради трона было бы мелкой и недостойной его духа игрой. Кто-то из исследователей верно отметил, что включи Шекспир этот мотив в трагедию, она бы потеряла многое, не столь отчетливо выявилась бы сущность борьбы Гамлета. Но я думаю даже, что разработай Шекспир этот мотив в сюжете о Гамлете подробнее, сделай его основным, и трагедия бы потеряла все, что делает ее произведением из ряда вон выходящим, — она бы превратилась в пьесу, может быть, и неплохого, но в принципе ординарного толка.

Здесь как раз и сказался масштаб Шекспира.

В основание интересующего его характера он положил внутреннюю, нравственную составляющую — борьбу за истину, а не внешнюю интригу, не борьбу за корону. И не случайна другая реплика Гамлета. Когда кто-то сказал ему об умершем монархе, об отце, что это «истый был король», он уточнил: «Он человек был, человек во всем». Такова истинная мера, таков критерий оценки Гамлетом мира отношений, созданного людьми. Это человек идеи и, как мы уже видели также в других произведениях сверхклассического искусства, человек действия.

Гете говорил: «Мне ясно, что хотел изобразить Шекспир: великие деяния, возложенные на душу, которой деяния эти не под силу»[67].

Не знаю, как объяснить этот взгляд Гете, но, думается, что в сюжете о Гамлете он увидел не его сюжет, а свою собственную личную драму художника. Великий замысел о Фаусте, взятый им из средневековых легенд, оказался ему не по силам. Он не справился с ним. Нас порой умиляет, что Гете работал над воплощением его пятьдесят семь лет, но сам срок столь долгой работы свидетельствует о том, что замысел не находил абсолютного воплощения. Больше того, с течением времени между замыслом и воплощением все глубже разверзалась пропасть.

«Фауст» велик идеей, велик мыслью, но мысль эта, рожденная народным фольклором, явилась как бы посторонней для Гете, оказалась возложенной на душу художника, явно не способного вынести ее тяжесть. Гете сам не раз признавался в разговорах с Эккерманом, что всю жизнь руководствовался здравым смыслом. Здравый же смысл — не та почва, на которой могут взойти великие всходы. Художник и его герой оказались принадлежащими разным мирам жизни: первый был приписан к макро-, а порой даже к микромиру, второй — к мегамиру. И не случайно, что вторая часть «Фауста» — набор сцен, не связанных друг с другом единством сюжета и мысли, — просто плоха. Немецкая трезвость духа, бывшая основой характера Гете, в особенности зрелого и позднего периодов жизни, сыграла свою роль. Разумеется, это только мое частное мнение, и оно полярно противоположно общепринятому, согласно которому данная пьеса Гете «принадлежит к бессмертным памятникам мировой культуры»[68]. Ответ на вопрос, так это или не так, может дать каждому читателю самостоятельное обращение — минуя посредничество комментаторов — к тексту пьесы, особенно к руинам второй части. Феномен голого короля, ставший в свое время сюжетом одной из сказок Андерсена, я думаю, и здесь еще раз найдет подтверждение своей прочной жизненной основы. Но не об этом, не об истинной цене того, что дружно почитается миром за шедевр, сейчас речь. Я размышляю в данном случае о герое суперклассического искусства, в частности, о Гамлете, — о главных генетических, «породообразующих» чертах великого характера, которому всегда под силу и великие деяния. И в этом отношении образ шекспировского Гамлета, в который мы всматриваемся сейчас, предстает перед нами в своих волевых устремлениях еще рельефнее и еще осязаемее при его сопоставлении с гетеанским Фаустом. Вот один из последних, финальных монологов его Фауста. К чему пришел Фауст Гете в течение долгой жизни, к какому итогу? С чем он уходит из мира?

...Живу обдуманно, разумно.

Достаточно познал я этот свет,

А в мир другой для нас дороги нет.

Слепец, кто гордо носится с мечтами,

Кто ищет равных нам за облаками!

Стань твердо здесь — и вкруг следи за всем:

Для мудрого и этот мир не нем.

Что пользы в вечность воспарять мечтою!

Что знаем мы, то можно взять рукою.

И так мудрец весь век свой проведет[69].

Этот монолог — монолог саморазоблачения. Перед нами предстает образ человека, чьи желания в жизни были многочисленны и мелки, а воля к осуществлению столь ничтожна, что многое ускользнуло из рук и даже не вызывает сожаления в душе. Закон его жизни — расчетливая трезвость, его сердцу скучно в познанном до конца мире. В другой мир для нас дороги нет, говорит он, и поносит тех, кто еще о чем-то мечтает, кто ищет чего-то в поднебесной выси. Предел мудрости, итог любого познания и действия — не воспарять мечтой, а суметь удержать земную синицу в руках. Чья вся эта философия? Не обыкновенного ли филистера, чей статус жизни так клеймил Вагнер, чья всегдашняя религия — подчинение обстоятельствам? И этот обыкновенный филистер носит имя Фауста? Но как разительно противоречит он образу средневековой легенды, откуда вообще пришел в мир искусства! Как разительно не сходится он в речах и поступках, в воле к жизни со своими двойниками из трагедий Марло и Байрона, также использовавшими фаустианский сюжет в своем творчестве! Да и Фауст ли это? Не самозванец ли, исказивший сущность великого образа, рожденного народной поэзией средневековья, укравший у нее силой какой-то дьявольской хитрости имя и славу? И, благодаря этой краже, обманувший мир? И что означает восклицание этого самозванца в другом финальном монологе, смежном с только что приведенным?

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идет на бой!

Прекраснейший афоризм, но не продолжение ли обмана сия блистательная фраза? Ведь мы судим о Фаусте Гете именно по этой поэтической формуле героизма. Эти две строки сразу же приходят нам на ум, мы их бесконечно цитируем. Они отвечают нашим представлениям о героизме. Но как не сходится эта формула человеческой отваги с монологом, приведенным мной выше! Как не сходится она с внутренним убогим «я» «филистероподобного гражданина», ее произнесшего! С его поступками, его бытием, другими речами! Как красиво, но лживо звучит эта формула в его немощных устах!..

Закономерно возникает вопрос, может ли такой фразистый филистер, такой многосоставный, чисто механический образ быть героем суперклассического искусства, героем великой литературы? Боюсь, что нет. Он из другой компании. Из тех, кому большие деяния действительно не по плечу.

Но вернемся к Гамлету. Его действия есть протяжение в пространстве его воли. Великие деяния ему как раз по плечу. Он хочет «покончить с морем бедствий» — это ли не великая задача? Гамлет четко видит другой мир. И видит дорогу туда. И идет по ней, даже если этот путь требует в качестве платы его собственной жизни.

Трагические герои Шекспира гибнут, но зрелище их деяний, сопричастность к ним вызывает в читателе, зрителе, слушателе особый подъем духовных сил. Они словно заражают нас своим пафосом. Постоянно проявляя готовность к действию, герои Шекспира, как и герои Достоевского и иных художников их круга, много думают, много размышляют. Выстрадывая свои истины, они словно стремятся постичь тайный смысл бытия. Не только игра страстей, но и работа мысли, столкновение идей в произведениях этого типа становятся необходимой частью сюжета. Все эти вещи — самоценность человеческого «я», зависимость фабулы произведения от внутренней жизни героя, отсутствие детальных изображений среды и вместе с тем теснейшая связь творчества с жизнью эпохи — все это и многое другое не раз отмечалось теми, кто комментировал творчество и Шекспира, и Достоевского, и других художников их ранга. Но все это отмечалось как-то мимоходом, вскользь[70]. Отдельные частные наблюдения не соотносились друг с другом, не суммировались, не становились эстетическим законом произведений определенного типа. Наблюдения носили локальный, «одноименный», персональный характер, выводы, извлекаемые из них, характеризовали творчество того или иного художника, но не более. Не распространялись вовне. Большее внимание уделялось поиску черт самобытности и оригинальности, выяснению частных эстетик отдельных художников, нежели установлению типологического сходства в рамках «многоименности» и «интегрированию» частных эстетик с целью выработки какой-то общей эстетики, обнимающей своим законом произведения одноуровневого плана.

Вот монолог из Кристофера Марло, из его «Тамерлана»: «Из четырех враждующих стихий создав людей, природа в них вложила тревожный и неукротимый дух. Он постигает стройный хор созвездий и дивную гармонию вселенной, пылает ненасытной жаждой знаний, мятется, как далекий рой планет. Он нам велит идти, искать, стремиться, пока мы не достигнем тайной цели, единственного полного блаженства, земной короны на своем челе».

Разве этот монолог характеризует только эстетические взгляды Марло и некоторых его современников, в том числе и Шекспира? Нет, тревожный и неукротимый дух есть персонаж всей великой литературы. Страсти человека, несущего в своей груди горячий сплав добра и зла и пытающегося разбить железные преграды бытия, дабы проникнуть из мира явлений в мир сущностный, в мир небесный, есть содержание — и формообразующее начало — и обстоятельств, и событий, и идей всего сверхклассического круга искусства. Не повторяющиеся явления повседневности изображают здесь художники, а катастрофические сдвиги, преобразующие жизнь, вечное брожение и искание высшей правды человеческим духом. Потребность в этой правде, потребность в свободе есть, видимо, необходимая составляющая человека. Удовлетворению этой высшей потребности и служит великое искусство, причем, как отмечал Гегель, удовлетворению этой потребности иногда с большим успехом служат произведения, созданные века и тысячелетия назад, нежели иные произведения, созданные недавно. И это естественно. «Знак качества» произведения определяется не годом его создания, а той красотой и духовностью, не поддающимися распаду, которые вложил в него мастер. По мысли Гегеля, и с ней, я думаю, следует согласиться, эти произведения искусства содержат в себе, видимо, нечто общее для большого круга людей, отдаленных друг от друга веками и даже тысячелетиями, находящихся на различных ступенях общественного развития и уровня культуры, принадлежащих к разным национальным и социальным слоям, а именно содержат то предельное обобщение свободы, которое понятно, значительно и необходимо для человека, через смену многих поколений на всем протяжении мировой истории предпринимающего новые и новые попытки реализовать эту свободу и на практике. Поддержка искусства ему необходима. В великих героях человек черпает силы для борьбы. И становится понятно, почему Наполеон как-то сказал, что дал бы Корнелю княжество, если бы тот был его современником. Драмы Корнеля пробуждали дух, увеличивали жизнеспособность народа. Вот этого дара великого героического искусства — поднимать дух человечества, — видимо, не чувствовал, не понимал и принципиально не принимал Толстой, предпринявший серьезную, но безуспешную атаку на Шекспира в своем известном критическом очерке «О Шекспире и о драме». Это была не причуда гения, как иногда говорят, а мировоззренческая установка, сложившаяся не вследствие «случайного настроения»[71], а выработавшаяся в результате долгих раздумий «в продолжение пятидесяти лет»[72]. Установка, принципиально отвергающая героическое начало в искусстве. И силой своего авторитета, весьма высокого уже при жизни, Толстой, человек, наделенный природой, вероятно, характером диктатора, пытался стереть с лица земли в общем-то целое направление, целую область искусства, причем самую значительную. Он во всеуслышание заявил о своем непризнании Шекспира «не только великим, гениальным, но даже самым посредственным сочинителем»[73]. Известны его столь же уничтожающие отзывы о Данте. «Ниже всякой критики» были для него многие произведения Софокла, Гомера, Бетховена, Баха, Микеланджело [74], «Борис Годунов» и «Маленькие трагедии» Пушкина, исторические драмы его современника Алексея Толстого.

Любопытен подбор имен. Все это художники, в своем творчестве героизирующие человека. Потребность, порождающая искусство этого рода, есть, вероятно, потребность в обобщении фактов и явлений повседневной действительности, в сведении их к каким-то сущностным характеристикам человека, важным для жизни человеческого рода вообще, самым важным. Вот почему и не удалась атака Толстого, несмотря на его авторитет. Недоумевая относительно причин славы Шекспира, он нашел, что объяснение этой славы есть только одно, а именно, что она есть эпидемическое внушение, которым всегда подвергались и подвергаются люди[75], своего рода болезнь духа, распространяющаяся временами, подобно пандемиям гриппа, по лику всей земли. Но в том-то и дело, что не болезнь, а, наоборот, как бы наиболее животворящий эликсир нравственного и духовного здоровья находит человечество в произведениях этого круга! Можно согласиться, что трагедия «Король Лир», подвергнутая Толстым беспощадному разгрому, не из лучших пьес Шекспира (я бы на первое место поставил «Гамлета», так же, как у Достоевского, скажем, «Преступление и наказание» и «Игрока» — вещи наиболее отделанные и соразмерные в смысле литературной техники), но и в том же «Лире» перед нами предстает великий завораживающий душу сюжет, который я все наблюдаю в этом эссе, и в котором я все не могу дойти до последних глубин. И здесь перед нами сага о бессмертном человеческом духе — не о конформистском человеческом духе, не о рабском начале в человеке, не о приспособляющейся к обстоятельствам душе, а о свободном духе. Свобода — идеал человека, к ней тянутся, ее ждут, ее жаждут, и художники мегауровня удовлетворяют потребность человечества в этой жажде, и потому их произведения не стареют в течение веков, даже тысячелетий, ибо в них мы видим как бы осуществление свободы, ее воплощение в конкретные образы. Так что не так просто даже человеку столь высокого авторитета, как Толстой, поднять руку на эти ценности. Человечество их не отдаст. Самое смешное, что оно даже не обратит особого внимания на эту поднятую руку. Потрясает какой-то бессознательный художественный инстинкт народа, человеческих масс, проявляющийся в отборе того, что нужно или, напротив, не нужно для будущей жизни. Все, что не нужно, что разрушает единение, что однобоко и односторонне, в том числе и всякие экстремистские действия, субъективно направленные во благо, но объективно не служащие благу целого, человечество забывает, отбрасывает, переступает (к этому числу, кстати, относится многое и в публицистике Толстого), и, напротив, все, что служит созиданию, строительству целого, что стимулирует человеческую деятельность, что делает людей богаче, сильнее, лучше (в том числе — возвращаясь опять к Толстому — его художественная проза), человечество помещает в свой «банк» памяти. Там, в этом громадном банке, — все, что нужно для жизни современной и жизни будущей. Но в первую очередь, память о великих творениях человеческого духа.

В отличие от чисто научной, познавательной потребности человек, по Гегелю, в произведениях искусства проясняет для себя свои потребности в должном, желательном, совершенном.

Произведения классического уровня, или даже иной раз и аклассического, могут вызвать чувства радости, восторга, очарования, печали, грусти, но произведения мегауровня, о которых я говорю сейчас, сформированные как бы из фактов окружающей действительности, но в то же время неизмеримо поднявшиеся над этими фактами и одаряющие человека чувством предельной полноты жизни, вызывают в читателе, зрителе, слушателе не только чувства радости или восторга, но и высшие чувства прекрасного, возвышенного, комического или трагического. И прав Гегель, говоривший, что эти две группы чувств существенно отличаются друг от друга. Первый строй чувств — радости, восторга и т. д. — в зависимости от предмета и направленности может приобретать разную окраску: нравственную, интеллектуальную и пр. Содержание и форма проявления эстетических чувств этой группы каждый раз определяются характером тех предметов и явлений, той конкретной микро- или макроситуацией, которая их порождает. Уйдет в небытие эта конкретная ситуация, сменится другой, и сменятся содержание и форма этих чувств. В отличие от эстетических чувств первой группы, которыми оперирует искусство микро- и макроуровня, чувства прекрасного, возвышенного, комического или трагического, которыми оперирует уже искусство мегауровня, являются эмоционально обобщающими чувствами. Их содержание во многом определяется широким и мощным по силе охвата действительности мировоззрением, эстетическими и этическими установками и идеалами личности художника-творца, сопрягающего, умеющего сопрячь свое конкретное бытие во времени с поисками вневременной сути. Поэтому и восприятие эстетических чувств второй группы читателем, слушателем, зрителем происходит лишь на определенном уровне искусства, обеспечиваемом соответствующим по высоте масштабом духовности автора. Не случайно внимание художников мегауровня так обращено на внутренний мир человека, на выявление предельной полноты и богатства личности. Где-то здесь, наверное, лежит идеал искусства, а они близки к тому, чтобы достичь его.

Мы часто говорим о том, что современные художники должны любовно и бережно разматывать нить традиций, длить их в будущее, дабы не обрывалась связь времен, но традиций целый букет. Их немало, всяких и разных, и в первую очередь, мы, наверное, должны следовать не чему иному, как самой великой традиции искусства — традиции восторга художника-творца перед индивидуальной силой личности, соизмеримой масштабом духовности и силой волевого начала с внешним миром.

Пути этой традиции пролегают, в частности, через основание новейшего гуманизма, основание всей борьбы человека за общество, где свободное развитие каждого будет условием и свободного развития всех. Маркс, отмечая коренное отличие революционной концепции мира от предшествующих философских теорий, писал: «Мы развиваем миру новые принципы из его же собственных принципов. Мы не говорим миру: «перестань бороться; вся твоя борьба — пустяки», мы даем ему истинный лозунг борьбы... Реформа сознания состоит только в том, чтобы дать миру уяснить себе свое собственное сознание, чтобы разбудить мир от грез о самом себе, чтобы разъяснить ему смысл его собственных действий». И чуть дальше: «...Речь идет не о том, чтобы мысленно провести большую разграничительную черту между прошедшим и будущим, а о том, чтобы осуществить мысли прошедшего»[76] . Социалистическое учение, по Марксу, таким образом, развивает миру новые принципы из его же собственных старых принципов; оно дает миру лозунг борьбы, оно разъясняет ему смысл его собственных действий, оно не проводит резкой черты между прошлым и будущим, а осуществляет в настоящем мысли, мечты, тоску прошедшего по истинной жизни.

Ничто не возникает из пустого небытия. У всего есть свои исторические корни. Есть корни многовековой глубины и у лозунга борьбы, зовущего к осуществлению «мыслей прошедшего». Разве не читаем мы этот призыв к борьбе буквально на каждой странице великой литературы? Разве образ героя-мироборца и богоборца, главного персонажа сверхклассического рода искусства, не будит мир от грез о самом себе и не разъясняет ему смысл его деяний?

Как известно, по Ленину, три источника, три составных части составили плоть и дух современного коммунистического учения: диалектика Гегеля или вообще немецкая классическая философия, политэкономия Адама Смита и утопический социализм Сен-Симона, Фурье и Оуэна. В этом же ряду духовных моментов, способствовавших развитию человечеством коммунистических идей, находятся, собственно говоря, и творения великих художников, поставивших достоинство человеческой личности во главу угла, увидевших прежде всего героическое начало в человеке и отвергнувших концепцию рабской личности. И, естественно, что современные художники, те из них, перед которыми встает задача на основе знания закономерностей общественного развития вскрыть сущность реальности, указать миру идеал, создающие образ многомерного человека, творящего новый мир, продолжают эту всемирно-историческую работу по переделке духа человека, начатую предшествующими мастерами.

Что еще можно продолжать, что иное длить в будущее?

Шиллер в свое время отмечал, что каждый индивидуальный человек носит в себе задатки идеального человека. Искусство суперклассического уровня как раз и описывает этого идеального целостного человека, живущего в недрах человека конкретного, эмпирического. Естественно, что создание такого образа не связано с чувственным изображением быта, оно как бы освобождено от этого непосредственного бытия; оно, напротив, даже подвергает это бытие отрицанию, преодолевает его подобно тому, как должен преодолеть силу земной реальности объект, направляемый в космическое пространство.

Главным предметом данного рода искусства является свободная конкретная духовность — не повседневное бытие эмпирической жизни в ее физической, преходящей, постоянно избывающей саму себя реальности, а именно конкретная свободная духовность человека.

Мир души здесь торжествует победу над внешним миром, а в самых высших созданиях эта победа оборачивается уже гармонией человеческого «я» и внешней необходимости, синтезом внутреннего и внешнего, в котором вечное, сущностное приобретает конкретную реальность через единичную волю лица, а «единичный и особенный субъект находит прочную основу и подлинное содержание своей действительности в рамках всеобщего»[77].

Рассуждения Гегеля на эту тему очень интересны. Коль уж я отвлекся от анализа конкретных явлений сверхклассического искусства, занявшись вдруг теорией, приведу в силу необходимости некоторые рассуждения Гегеля о действительном герое с возможной полнотой. Лучше, пожалуй, не скажешь, да и нет нужды, коль сказано, а повторить чью-то мысль применительно к своей идее, особенно если эта мысль хорошо и полно разработана, не только не грешно, а просто необходимо. Важна истина, и менее важны авторы, носители ее. Так вот, по Гегелю, идеальный индивид как бы замкнут внутри себя. Объективное принадлежит ему, а не совершается само по себе в качестве чего-то отрешенного от его индивидуальности; в противном случае, субъект отступил бы на задний план как нечто второстепенное по сравнению с самим по себе уже готовым миром. Все общее присутствует здесь в индивиде как нечто теснейшим образом ему принадлежащее. И притом не в качестве мыслей, а как свойство его характера и чувства, непосредственно. И что интересно, все это мы весьма наглядно видим в произведениях суперклассического искусства — возьмем ли мы героев трагедий Пушкина или романов Достоевского, обратимся ли к Софоклу, Шекспиру, Вагнеру — всюду в этом круге искусства всеобщее, проникающее собою духовную жизнь, непосредственно присутствует в персонаже в качестве его субъективного чувства. Оно выступает здесь как решение, выполнение или произвольный отказ от выполнения, которые исходят всегда от опирающегося лишь на себя героя, его чувств, задатков, способностей, силы, хитрости и навыков. И, естественно, что в том типе человеческой личности, который дает нам это искусство, единичная индивидуальность героя и субстанциональное начало общемировой жизни неразрывно сливаются между собой. Действительные герои, также отмечает Гегель, это индивиды, которые по самостоятельности своего характера и своей воли берут на себя бремя всего действия, и даже если они осуществляют требования права и справедливости, последнее есть дело их индивидуального произвола. Так, например, греческие герои действуют в эпоху, когда еще нет законов, и потому сами становятся основателями государств, так что право и порядок, закон и нравы исходят от них и существуют как их индивидуальное дело, неразрывно связанное с ними. Уже Геракл восхваляется древними греками в качестве такого героя и выступает как идеал первобытной героической добродетели. Похожи на него, как отмечает Гегель, и гомеровские герои. Такими же самостоятельными, не связанными раз и навсегда установленным порядком и не являющимися лишь частицами этого порядка, выступают богатыри древнейшей арабской и среднеазиатской поэзии. Если уж мы уходим в древность, я бы добавил к этому списку богатырей и героев якутского героического эпоса, монументального киргизского эпоса «Манас», тюркского народного эпоса «Урал-батыр», «Акбузат», «Заятуляк и Хухылу». Выше уже говорилось, что действительно герои берут на себя бремя всего действия, а также целиком отвечают за все последствия своих действий. Герой классического искусства и искусства аклассического, как это мы уже видели, не берет на себя ответственности за весь объем содеянного им. Он снимает с себя ответственность за ту часть своего деяния, которая из-за неведения или неправильного понимания самих обстоятельств вышла иной, чем он этого хотел. Он вменяет себе в вину лишь то, что он знал и в связи с этим знанием совершил умышленно и намеренно. Героический же характер, как справедливо отмечает Гегель, совершенно не проводит этого различия. Он в ответе за все свое деяние всей своей индивидуальностью. Эдип, например, продолжает Гегель, отправившись вопрошать оракула, встречает на своем пути какого-то человека и в ссоре убивает его. Во времена этого поединка такой поступок сам по себе не был преступлением: убитый Эдипом человек сам хотел совершить над ним насилие. Однако этот человек был его отцом. Эдип женится на царице, но жена оказывается его матерью; не ведая этого, он вступил в кровосмесительный брак. И тем не менее он признает себя ответственным за всю совокупность этих преступлений и наказывает себя как отцеубийцу и кровосмесителя, хотя он не хотел убивать отца и вступать на ложе матери. И даже не знал, что совершает эти преступления.

Самостоятельный, крепкий и цельный героический характер не хочет делить вины и ничего не знает о противопоставлении субъективных намерений объективному деянию и его последствиям. И такая установка действительного героя находит, по мысли Гегеля, прекрасное объяснение. Такая личность по существу составляет нераздельное единство с исходящим от нее и потому принадлежащим ей объективным миром, и потому такой герой хочет быть исключительным виновником всего, что он совершил, и, больше того, считает себя единственным источником всего совершившегося. Иным он быть и не может. Такова его внутренняя природа. И поэтому столь же мало он отделяет себя от того нравственного целого, которому принадлежит, сознавая себя только в субстанциональном единстве с этим целым.

У Гегеля чрезвычайно много очень тонких и прекрасных наблюдений.

Здание его эстетики, как и все здание его философии, это огромное гармоническое целое, где отдельные части смело пригнаны друг к другу и вытекают одно из другого. Он художник в глубоком смысле слова, творец своего собственного великого мира, и, пожалуй, редко кого из философов (сюда бы я причислил еще только Платона и Маркса) читаешь с таким наслаждением, как его. Порой захватывает дух от перспективы, которая открывается перед глазами только от одного его рядового вроде бы замечания. И все же, несмотря на чрезвычайную точность и глубину анализа, согласиться с его общей концепцией искусства трудно. При всем невероятном богатстве и тонкости мысли его крупные постановочные идеи, образующие структуру эстетического мира, представляются, с моей точки зрения, не всегда обоснованными. В монолитном здании его эстетики обнаруживаются плохо сшитые швы, а порой и разрывы. О его делении искусства на символическую, классическую и романтическую формы и о другой концепции, противоречащей такой периодизации истории мирового искусства я скажу, возможно, позднее, в эссе об эволюции языка искусства, об исторических формах художественного мышления в цепи мирового развития. Здесь же, соглашаясь с его тонким анализом, пользуясь прекрасно разработанной, полной характеристикой героического характера, я не могу согласиться с тем, что время мирового бытия этого характера, а следовательно, и великой литературы, его образ создающей, следует относить только к так называемой «героической эпохе». Согласно точке зрения Гегеля, у мира было два состояния: состояние века героев, давно минувшее, когда нации, государства и религии еще только складывались и мировой человек был в принципе сам законодателем, основателем государств и вероучителем, что давало художникам этой эпохи прекрасную возможность претворения этого человека в образы мощного вневременного звучания, и позднейшее прозаическое состояние развитой государственной жизни, когда человек потерял возможность самостоятельного существования, утратил свою автономию и стал выступать лишь в качестве ограниченного в своем значении члена общества, подчиненного обычаям, условностям, законам, порядкам, полностью зависимого от них и от всех других внешних, в том числе экономических, обстоятельств социальной жизни. Естественно, ничтожный человек, ставший рабом этой новой жизни, а, следовательно, и персонаж нового искусства, принизил и искусство до своего уровня. Посему время великих творений духа, по Гегелю, осталось в далеком прошлом, в веке героев.

Я думаю, это не так. Лицо мировой жизни всегда примерно одинаково в своем отношении к человеку. Повседневная жизнь всегда прозаична, основной поток мировой жизни не блещет радугой красок, но герои, несмотря на всю прозу жизни, а вернее вопреки ей, всегда в ней присутствуют. Это подтверждает, в частности, и реальный ход движения искусства. Куда деть в таком случае Шекспира? Величина гигантская, подобная великим трагикам античного мира, но жившая уже в позднейшую эпоху развитой государственной жизни. Как объяснить его появление? Чувствуя, видимо, что реальная история искусства не подтверждает его положений, Гегель пытался объяснить феномен Шекспира тем, что английский драматург сюжеты своих исторических хроник и трагедий черпал из материала, взятого из эпох общественных потрясений, когда законы государства снова как бы ослаблялись и у человека опять появлялась временная возможность проявить своеволие. Ну, хорошо, пусть так, а как объяснить появление такого художника, как Шиллер? И здесь у Гегеля были оговорки. Можно только восхищаться поэтическим устремлением молодого Шиллера, писал он, его попыткой вновь обрести утраченную самостоятельность образов поэзии в рамках условий нового времени. Но разве только один Шиллер из современной Гегелю действительности ставил знаменем своего творчества самостоятельность образов поэзии, а потому и не помещался в схеме, предложенной Гегелем? А Кант, живший чуть раньше, а Шеллинг и Фихте, а безумный великий Гельдерлин, а Моцарт и Бах, Гендель и Бетховен, да и тот же молодой Гете? Наконец, если руководствоваться тем, что ничтожная бюргерская жизнь с притушенными устремлениями и заглушенной волей, на которую обрекает всякого человека, в том числе и художника, давящий на него пресс обычаев и законов, не может питать душу художника великими чувствами, как объяснить феномен самого Гегеля, по мощи и красоте своего духа сравнимого с величайшими художниками мира? Сколько великих имен дала Германия за столь ничтожный отрезок времени, а действительность в ней была между тем самая обыкновенная, прозаическая, пошлая. Разбитая на мелкие княжества и герцогства, страна находилась словно на обочине мировой истории. Великие события небесными раскатами гремели на весь мир во Франции, немецкий же бюргер со страхом взирал на французов, вздумавших вдруг заняться переделкой европейского мира. Душа рядового филистера требовала тишины. И вдруг в этой тишине (не в безумной Франции, где был в те годы только один «художник» — Наполеон, не терпящий соседства других), а в прозаической филистерской Германии мы наблюдаем такой мощный, подобный взрыву, взлет духа к каким-то общечеловеческим высшим пределам. Нет, видимо, лебединая песнь не только в прошлом, во все века существовало великое искусство и во все века рождались и рождаются художники, способные синтезировать великую идею, а потом положить ее в качестве основания для действия великому герою. «В героическом состоянии общества субъект, оставаясь в непосредственной связи со всей сферой своей воли, своих действий и свершений, целиком отвечает за все последствия своих действий»[78]. Но дело, я думаю, отнюдь не в героическом состоянии общества, которое порождает субъектов, отвечающих за все поступки, а, видимо, в отсутствии или наличии этих субъектов, способных взять на себя ответственность за все последствия своих действий. И вряд ли здесь один лишь греческий мир может служить нам образцом. И вряд ли правильно будет думать, что этот греческий мир, донесший до нас произведения Гомера, трагедии Эсхила, Софокла и Еврипида, скульптуру Фидия, философские поэмы Сократа, Платона и Аристотеля, был таким уж золотым из золотых. Золотым делают время великие творцы. Связывая характер действительного героя с героическим состоянием, короче говоря, со средой, Гегель тем самым этого действительного героя как бы сам и дегероизировал, сводил его на нет. Действительного героя по Гегелю порождала так называемая героическая среда.

Как Гегель не смог понять, что попал в силки простого и в общем-то лежащего на поверхности противоречия? Хорош герой, если среда заставляет его стать героем!

В обыкновенной беллетристике, где человек является слепком с какой-либо микроситуации, где человека, собственно, нет, а есть лишь человекоподобная функция каких-то внешних обстоятельств, с литературным персонажем могут происходить разные метаморфозы. Среда может заставить его временно попребывать и в качестве героя, а может и тут же показать нам его в роли, допустим, предателя. Психика микрочеловека — а о нем я уже писал достаточно подробно, — настолько гибка, что может выкинуть самое неожиданное коленце. Этот человек может легко вывернуться наизнанку и, наоборот, обернуться героем и тут же превратиться в антигероя — его всегда ведет единственный рефлекс, рефлекс выживания.

Совсем другого человека мы видим в искусстве мегауровня, герой которого по существу составляет нераздельное единство с исходящим от него и потому всецело принадлежащим ему объективным миром. Этого человека ведет совсем другой рефлекс — рефлекс цели. И чем крупнее человек, тем всечеловечнее его цель.

Гегель видел такого человека в далекой и скорее мифической, чем реальной, эпохе героев.

Я же такой героический характер вижу в каждой эпохе.

Каждая эпоха рождает людей большого масштаба.

Но мало лишь увидеть таких людей, почувствовать их, ощутить. Только гении, несущие в самих себе заряд высшей духовности и высшей художественной способности, могут высечь из эмпирической тьмы фактов подлинно героический характер. Художники же-рабы творят персонажей-рабов.

Героическая индивидуальность это, конечно, идеал. Она идеальна, потому что не удовлетворяется формальной свободой и бесконечностью внутри себя, а остается в постоянном, непосредственном тяготении к тожеству, к гармонии со всем субстанциональным содержанием окружающей ее действительности. Думать, что греческий или догреческий мир дал наибольшее приближение к этому идеалу, вряд ли верно. Каждая эпоха дает свой вариант реализации идеала в мировом человеке, и история человеческого мира — это именно история развертывания способностей в человеке, история его полета к идеалу. Поэтому золотой век у человечества не позади. Вряд ли оно идет от света к тьме, напротив, тьма рассеивается все более и более. Тьма в самом человеке и тьма в мире, составляющем органическое единство с его все более растущим «я».

У Гегеля, видимо, был другой взгляд на мировую историю и человека в ней. Поэтому-то он считал, что в новое время великое искусство невозможно. «Рассмотрев со всех точек зрения современное состояние мира с его развитыми правовыми, моральными и политическими условиями, мы убедимся, что в пределах действительности нашего времени возможности для создания идеальных образов очень ограничены, ибо ничтожны число и объем тех кругов общества, в которых остается свободное поприще для самостоятельных решений частных лиц»[79].

Подлинная великая литература — и не только литература, но и искусство в целом, возьмем ли мы живопись, музыку, любые другие жанры искусства — всегда, в любые времена и эпохи, имеет дело с идеальным героем.

Обычно, когда говорят о действии в произведении, как отмечал тот же Гегель, то представляют себе, что действие неисчислимо разнообразно. Однако для искусства, я подчеркну, в особенности для искусства суперклассического, круг действий, подходящих по своему характеру для изображения, в целом всегда ограничен, ибо оно воплощает только тот круг действий, необходимость которых обусловлена идеей. Содержание идеи, с которой вступает герой на арену действия, должно быть существенным само по себе. В нем должен воплощаться определенный идеал, единая и всеобщая истина, вечные и великие мотивы. И интересно, что любая попытка того или иного художника приблизиться к этому, показать не только оригинальность, но и самостоятельность образов, их духовность, любая такая попытка уже словно бы придает их творчеству свойство бессмертия. Роман «Овод» Войнич — обычный вроде бы роман, но какова сила обаяния и притягательности героя этой книги. Уверен, и новым поколениям людей будет дорога эта книга. Рассказ Джека Лондона «Мексиканец» я готов перечитывать снова и снова. Он поднимает дух, распрямляет плечи. Роман Николая Островского «Как закалялась сталь» — тоже роде бы из обычного ряда, не блещет богатством языка, изощренностью стилистики. Но в чем заключена необыкновенная сила его воздействия? Не в том ли, что и здесь мы видим человека, который держит жизнь в тисках необоримых, — не раба, а творца собственной трагической судьбы?

Изображение великого характера затрагивает струну, находящую отклик в каждом человеческом сердце.

Для искусства аклассического и в какой-то мере даже классического характерна половинчатость в изображении характеров. Там типичны бесконечные колебания, переходы от одного настроения к другому, то, что иной раз называют диалектикой души, полагая, что эта разноголосица человеческого «я» как раз и должна сама по себе представлять интерес. Если какой-нибудь персонаж в начале повествования выступает с определенным устремлением, то оно, конечно же, должно обратиться в свою противоположность, а характер тем самым должен обнаружить богатство своих возможных потенциальных состояний. Человек там «выходит» из произведения не таким, каким «входит» в его. Он должен пройти через процедуру превращения в какого-то иного человека. Тонкое слежение за всеми этими бесконечными переливами его настроений, непосредственная зависимость их от преходящих интересов дня, минуты, описание ситуативной (в зависимости от ситуации) многовариантности литературного персонажа почитаются иными художниками и исследователями моментами высшего порядка, высшей диалектики.

Но идеальное наблюдается тогда, когда человек не противопоставляется действительности и не матрицируется ею, а органически сливается с ней в прочное внутри себя единство.

Поэтому характер действительного героя — это согласующиеся между собой черты, сливающиеся в волю, не разрушающую, а созидающую себя в процессе действия. Эстетика сверхклассического искусства утверждает внутреннюю бесконечность личности человека. Во всяком случае это искусство исходит из такого определения. Все то, чем обладает герой, то, что он делает и совершает, он черпает непосредственно из собственной природы. Эта природа такова, какова она есть, и она не хочет быть обоснованной какими-то превходящими обстоятельствами, моментами, мотивами. Не хочет быть растворенной в них, ибо она обоснована высшим, субстанциональным началом. Дух и тело действительного героя как бы продолжаются вовне, весь мир есть его бесконечное «я». И весь мир обосновывает его волю, его решения и поступки. Герой опирается на самого себя и на мир. Он либо утверждает себя, либо гибнет. Но гибель его есть не что иное, как его утверждение.

Здесь нет процедуры обращения человеческого духа в иную ипостась. Налицо процедура последнего и крайнего испытания человеческого «я» на прочность, на разрыв. Человек «выходит» из произведения таким же, каким он «вошел» в него. Либо вовсе «не выходит», достигая в момент своего высшего взлета последнего предела жизни. Вот почему суперклассическое искусство это искусство, говорящее всегда о главном — о жизни и смерти.

Что еще может быть главнее и важнее в нашем бытии? И сверхклассическое искусство словно пытается здесь обнаружить какую-то тайну, открыть неоткрываемое.

Но не символизирует ли герой суперклассики движение самого человечества сквозь пространство и время истории? Может быть, совпадение этого главного сюжета великого искусства с аналогичным сюжетом, четко просматривающимся в мировой истории человечества, и делает произведения данного уровня произведениями, не подлежащими закону увядания, тления, смерти?

«Содержание каждой греческой трагедии есть нравственный вопрос, эстетически разрешаемый»[80], — писал Белинский, указывая на несостоятельность мнений о том, что целью древнего искусства было одно, якобы, стремление — к воплощению изящества.

Я думаю, эту формулу Белинского можно отнести не только к произведениям древнегреческой словесности, но и ко всему кругу суперклассического искусства вообще. Каждое великое произведение поднимает какой-то важный нравственный вопрос и эстетически и этически разрешает его. В идеале мы видим здесь единство добра, истины и красоты, выражаемое в активном действии героя произведения.

Я уже поднимал вопрос о традициях искусства прошлого, к которым в первую очередь следует, пожалуй, присмотреться художникам новейшей эпохи.

Вернусь к этому вопросу еще раз. Великий урок сверхклассического искусства — урок создания образа человека, утверждающего свободу человеческого духа, кладущего конец разобщению и разъединению мирового человека, расщеплению его целостной природы на мелкие, дробные, зависимые от внешней необходимости составляющие. Этот урок соответствует идее мирового человека, идее всестороннего гармонически развитого бесконечного «я» человека, идее, утверждаемой через попытки практического осуществления социалистического и коммунистического образов развития мировой жизни.

Типы людей, выводимые искусством других уровней, в этом отношении отнюдь не могут служить «нормой и недосягаемым образцом»[81]. Но тип человека, выписанный в лучших произведениях древней словесности (не сомневаюсь, что и эта литература в целом представляла собой искусство совершенно разных уровней, в том числе и далеких от уровня Эсхила или Софокла), как и тип человека, данный суперклассическим искусством иных эпох, это одновременно всегда и идеал, и норма, и обещание предельного раскрытия всех возможностей человека, и их воплощение в образе конкретного человека.

Конечно, каждый художник находит свою точку в прошлом, к которой тянется его сердце, отыскивает свою линию, которую считает необходимым продолжить в будущее, но здесь я говорю не о субъективной рефлексии, имеющей частное значение.

Взглянем теперь, как эстетические принципы суперклассического искусства проявляют себя в комическом. В основном до сих пор я рассматривал вещи трагического плана, будь то романы Достоевского, произведения античной словесности или пьесы Шекспира, но интересно посмотреть на работу тех же принципов и в том случае, когда трагическое как бы выворачивается наизнанку и перед нами предстает противоположная сторона. Древние греки говорили, что комедийное, комическое есть «отражение бога в дурных людях». Наверное, это не совсем точно сказано. Будет, пожалуй, точнее, если заметить, что комическое есть «отражение бога в кривом зеркале». Бывает, что мы отчего-то грустим, когда смотрим на себя в обычное зеркало, когда вглядываемся в каждую морщинку, оставленную на лице временем или судьбой. Но отчего же мы начинаем смеяться и даже хохотать, когда, заплатив пятак, входим где-нибудь в парке в павильончик, именуемый «Комнатой смеха»? Со всех сторон, из различных зеркал на нас смотрят карикатурные подобия нас же самих, то утолщенные до невероятных размеров, то утонченные до волоса. Нас смешат не столько другие люди, сколько смешит «искажение» собственного лица. Мы узнаем себя, видим себя, но только как бы уже в другом образе. Так же и в произведениях комического плана, созданных душой художников, работающих на сверхклассическом уровне искусства, мы наблюдаем все тот же тип человека, не подчиненного обстоятельствам, а подчиняющего их, одержимого и словно наделенного каким-то рефлексом цели, малой или большой, но тоже как бы в совершенно ином образе.

В типе действительного героя жизни, изображаемого в состоянии совершенства, перо великих творцов порой достигает неустранимой неразличимости трагического и комического. Трагическое и комическое сплавляются здесь в один сплав, просвечивают сквозь друг друга.

Вспомним героев Мольера и Гоголя или князя Мышкина Достоевского, «идиота» и «положительно-прекрасного человека» одновременно. Писатели здесь показывают нам как бы совершенное или близкое к совершенству взаимопроникновение или воссоединение того и другого.

Давно уже отмечено, что степень совершенства любой вещи, в том числе и произведения искусства, и образа человека, описываемого в нем, возрастает по мере того, как вещь (произведение, образ) приближается к выражению абсолютной идеи, к полноте бесконечного утверждения идеала[82]. Этому постулату Фридриха Шеллинга, конечно же, в первую очередь отвечает Дон-Кихот Сервантеса.

Стареет, пожалуй, все. Стареет и роман Сервантеса. Нельзя сказать, что на пороге XXI века читать этот роман так уж легко. Нужно терпение, чтобы продираться сквозь описательность, огромные монологи и прочие излишества стиля с точки зрения нынешнего времени. Стареет ткань романа, но не стареет и действительно никогда не постареет его идея. Будут написаны тысячи романов, птица славы отметит вроде бы тысячи имен авторов, но все это канет в Лету, уйдет в небытие, а старый роман Сервантеса так и будет стоять на книжной полке человечества. Почему?

Причина простая: и здесь, как и в произведениях других великих творцов, мы видим на арене действия героя мегауровня и героя действительно действующего.

В самом деле, посмотрим на отдельные сюжеты этой легенды о Дон-Кихоте: Дон-Кихот и Дульсинея Тобосская; посвящение Дон-Кихота в рыцари; его страшная и доселе неслыханная битва с ветряными мельницами; приключение идальго, случившееся с ним на постоялом дворе, который он принял за некий замок; находка шлема Мамбрина; освобождение несчастных, которых насильно вели туда, куда они не имели не малейшего желания идти; происшествие, случившееся с рыцарем Ламанчским в Сьерре Морене... Далее, можно было бы вспомнить эпизоды, как мнимая инфанта Микомикона умоляет Дон-Кихота вернуть ей трон, как Дон-Кихот, думая, что он сражается с великанами, прокалывает мех с вином, как он принимает марионеток за мавров и отважно борется с ними... Дон-Кихот и погонщик мулов, приключение со стражниками, эпизод с волшебной головой — и всюду предельная жажда добра, потребность остановить зло, преданность идеалу, для которого он готов подвергнуть свою жизнь всевозможным лишениям и даже смерти.

Жить для себя, характеризует Дон-Кихота Тургенев, Дон-Кихот почел бы постыдным. Он весь живет вне себя, для других, для своих братьев, для противодействия враждебным человечеству силам; в нем нет и следа эгоизма, он весь — одно самопожертвование. Смиренный сердцем, продолжает дальше Тургенев; он смел и велик духом. Умилительная его набожность не стесняет его свободы. Чуждый тщеславия, он не сомневается в себе, в своем призвании, в своих силах.

Вот мнение Белинского: «Идея Дон-Кихота не принадлежит только времени Сервантеса. Она общечеловеческая, вечная идея. Дон-Кихоты были возможны с тех пор, как явились человеческие общества, и будут возможны, пока люди не разбегутся по лесам».

Заключая свой разбор, он снова подчеркивал, что «достоинство сервантесовского романа в идее; идея сделала его вечным, неумирающим, никогда не стареющим поэтическим произведением. В идее заключается причина того, что, несмотря на испанские имена, местность, обычаи, частности, люди всех рас и всех веков, читают и будут читать Дон-Кихота»[83].

Размышляя об уроках, подаренных душе искусством высшего уровня, которое я называю искусством суперклассическим или мегаискусством, снова и снова приходишь к мысли: главное в этих уроках — создание великого образа, великого характера. Кроме того, здесь всегда есть движение, полное страсти и мощного искания выхода из тупиков жизни. Идеал, движущий героями, может быть разным: от любви к человечеству до любви к одной женщине. Идеал, таким образом, относителен, но движение героя к нему и наличие его абсолютно.

Если в произведениях искусства других уровней сюжет и события закручивают персонажей словно в воронку, и они полностью подчинены внешнему движению, то в произведениях суперклассики герой сам является как бы начальной точкой вихреобразования. Движение исходит от него, и только от него. Сюжет произведения и цепь событий в нем образует напряженная кривая исканий героя; трагического или комического свойства эти искания — неважно. Важно то, что они есть.

Читаю пьесу бельгийского драматурга Фернана Кромеллинка «Великолепный рогоносец». Приметы фарса, веселого балаганного представления — конечно же, с гротескными преувеличениями, грубыми шутками, маскарадом переодеваний. Линия своего рода изысканной простонародности, в общем-то идущая, наверное, от бельгийской традиции, может быть, еще от старых фламандских мастеров.

Главный герой комедии — Бруно. Жизненная его задача — поиск абсолютной любви. Любовь — это плод его воображения, результат собственного словотворчества. Он поэт, во всяком случае признан в своей деревне как сочинитель любовных писем, приводящих в экстаз тех, кому они адресованы. Что уж говорить о Стелле, его жене? И она безмерно любит своего сочинителя. Но Бруно, «сочинив» свою любовь, «сочиняет» и любовь других к своей жене. Больше того, он забывается, он раздевает свою жену, раздевает перед собственным неукротимым воображением, перед воображением бургомистра, писца, моряка Петрюса, вернувшегося из дальнего плавания, перед воображением всех мужчин деревни. «Сочинив» любовь, «сочинив» ревность, он «сочиняет» и обстоятельства «проверки любви» на абсолют. Все исходит от него, Бруно. Парадоксальный комедийный сюжет подчиняется характеру, уходящему в бесконечность своей страсти. Бруно не видит очевидного, отказывается принять в расчет действительное. И проверка идеи любви «на абсолют» оборачивается трагикомическим выворачиванием ее наизнанку, «фарсовым» «убиением любви».

Разговор о произведениях, эстетика которых требует выведения на первый план и сильной прорисовки личности, не подчиняющейся обстоятельствам, а творящей их в согласии с идеалом, можно было бы продолжать и далее.

Бегло просуммирую свои наблюдения по данному эстетическому ряду.

Теория среды и ее крайних вариантов здесь, на суперклассическом уровне описания человека, не имеет никакого значения.

Быт отодвинут. Внешние подробности — только фон, не более того. Характеры героев не меняются. Меняется — и в корне, радикально — под воздействием человека ситуация. Произведения, относящиеся к словесному ряду искусства, можно порой уподобить описанию химической реакции. Описанию состава до и после введения вещества. Художник-суперклассик всегда заранее знает судьбу своих героев. Судьба героя есть производная его характера. Она, так сказать, генетически заложена в него. Каков бы ни был внешний материал, действие всегда исходит от самого героя. Каковы бы ни были обстоятельства, ситуация порождается внутренним мощным волевым импульсом человека. Его страстью, его идеей. Потому искусство суперклассического уровня — всегда искусство страсти и идей. Его основной сюжет — борьба человека с интересами, обычаями, законами окружающей среды, социально-правовыми, государственными или религиозными нормами жизни. Часто это восстание против бога, против абсолютного закона — во имя другого бога и во имя другого закона, который для героя столь же абсолютен.

Как правило, герой этого уровня искусства в своем стремлении к цели идет до конца. Его ничто не может остановить, даже смерть. Вот Дон-Жуан из «Маленьких трагедий» Пушкина. Его последняя реплика: «О, донна Анна!» Страсть не отпускает его и перед смертью. Даже в момент погружения в смерть. Вот Скупой Рыцарь. Его последний возглас: «Где ключи? Ключи, ключи мои!» Особый рефлекс цели, стремление к обладанию определенным раздражающим душу предметом, понимая и обладание, и предмет в широком бесконечном смысле слова, — этим персонаж суперклассического искусства наделен безмерно. Он, как проклятие, несет в себе жажду деятельности, неодолимость влечения. Жизнь бьет в нем через край. Полнота жизни царит и вокруг него. Поэтому-то он удовлетворяет нашу тоску по какому-то идеалу деятельности. Жизнь осуществила в нем свои намерения. Он несет в себе отсвет вечности, отсвет добра, радости, уверенности, несмотря на то, что часто судьба обрывает его начинания.

Если основной сюжет этого ряда искусства — человек, находящийся в критических обстоятельствах и ищущий выхода из их лабиринта, то основная тема — переосмысление коренных вопросов человеческого и мирового бытия.

Эстетическая реальность, которая создается при столкновении бесконечного субъективного мира великого художника с бесконечным миром объективной действительности, это новый третий мир. Мир великого обобщения, лежащий уже и в пределах и за пределами опыта.

Искусство суперклассического уровня дает человеку возможность возвыситься над эмпирией фактов жизни и одновременно мыслить шире и неизмеримо тоньше и глубже, чем это может быть выражено в понятии. Оно переводит, пусть не совсем ясно, но широко, принципы и идеи разума в сферу чувственно постижимого.

Бесконечное здесь предстает конечным. Невидимое становится доступным, недоказуемое — очевидным.

Это искусство открывает человечеству как бы потаенный смысл мировой жизни, ее главные ценности.

ВИДЕТЬ МИР «ГЛАЗАМИ ИДЕИ»

Мир, в котором мы живем, — поразительное творение, он вылеплен всеми предшествующими веками мировой истории, но как еще это творение далеко от совершенства!

«Я попал в непроходимый кустарник... Я спокойно прогуливался, занятый своими мыслями, и вдруг очутился здесь! Будто кустарник внезапно разросся вокруг меня. Я не могу выбраться, я погиб.

«— Дитя! Вы ступили на запретный путь. Вы сами же вошли в этот ужасный кустарник и теперь жалуетесь?»

Почему я вспоминаю эту притчу Кафки из его новеллы «Горящий кустарник»? Горит современный мир! Горит человек!

Однажды мне на глаза попался план дворца в Кноссе на острове Крит.

Дворец в Кноссе строился в течение нескольких столетий, но главное строительство осуществлялось в 16 в. до н. э. В эпоху царя Миноса.

В центре дворца был своего рода плац, а со всех сторон к этому плацу или двору примыкали, расположенные на разных уровнях поистине бесчисленные покои, залы и помещения, которые вели неизвестно куда. Не знаю, в чем заключался смысл этой грандиозной странной постройки. Она напоминала какой-то хаос, в котором нельзя было ощутить никакой ясной мысли, в ней проступало нечто иррациональное. Планировка дворца на Крите до сих пор считается, пожалуй, самой запутанной и самой «дикой» из всех дворцовых планировок в мире.

В рассказе Кафки героя вдруг окружал непроходимый лес стволов. Во дворце человека окружал непроходимый лес стен. Тронный зал дворца украшала когда-то эмблема в виде секиры-лаброса, священной на острове, и это дало повод еще в древности назвать это странное сооружение Лабиринтом.

Лабиринт, построенный древними средиземноморцами в далекие времена, с вереницей непонятных переходов и помещений стал общечеловеческим символом тех подчас очень сложных, тупиковых ситуаций, в которые иногда попадает человек на дорогах своей жизни и которые он словно создает сам, прилагая для этого немалые усилия.

Притча Кафки — это также притча о человеке, попавшем в лабиринт.

Ситуация с лабиринтом реальна. И встречается не только на беговых дорожках самого обыденного быта, но и на дорогах политической истории. Человек или какой-то народ, или человечество, «занятые своими мыслями», порой не чувствуют, что вход в лабиринт — некая роковая для них черта — уже позади...

Что нас так влечет туда? Что заставляет с какой-то неодолимой силой идти все дальше и дальше?

Путь извилист, прихотлив, головоломен, а человек делает шаг за шагом. Как помочь ему потом найти выход из этой тупиковой ситуации, что связала его, как паутина, и нависла стенами со всех сторон, лишив луча света? Как вдохнуть в него, предельно уставшего, силы?

«Хочу поведать вам свою горькую повесть... Выросла я в хорошей семье, родители мои — труженики и настоящие люди, из тех, что никогда не пройдут мимо человека, попавшего в беду. Школу я окончила с медалью, окончила и институт, была жизнерадостна, окружена друзьями, верила людям, хотя бывало, что не раз и не два меня обманывали — и по пустякам, и более крупно. И вот прошло несколько лет, и я сама не верю, что когда-то была такой. Интерес к жизни угас, его словно смыло холодной водой, и я живу лишь потому, что обязана вырастить дочь, которой дала жизнь.

Что же случилось? После окончания института я пришла на работу и увидела своего будущего мужа. Сейчас, спустя годы, я только диву даюсь, как можно было быть такой оглохшей и слепой, чтобы, не послушавшись никого, наперекор родителям, выйти замуж за вдовца с двумя детьми.

С первых же дней нашей совместной жизни начали вспыхивать ссоры, а когда мы взяли детей от их бабушки по матери, к домашним скандалам добавилась война с бабушкой и золовками, разгоревшаяся по поводу их воспитания.

Родилась дочь, и стало еще хуже.

Не сложилась наша жизнь, не сложились, к сожалению, и судьбы детей. Старшая дочь в девятнадцать лет осталась одна с полугодовалым ребенком, сын озлоблен до предела и усердно ищет лишь легкий хлеб. Отца они ненавидят. Кто виноват, я не знаю. Бабушка жалеет, что отдала в свое время детей нам, считая, что у нее они стали бы людьми. Наверное, так оно и было бы. По крайней мере, у нее хватило бы на них тепла и доброты. Того тепла, которого они не получили от нас. Теперь я была бы и рада что-нибудь сделать для них, но на протянутую руку они уже не отвечают рукопожатием. И совершенно нет выхода...»

Письмо это пришло из Новосибирска.

Не буду пока ничего комментировать. Предложу еще один сюжет. Вот исповедь, пришедшая из одного из поселков Магаданской области.

«Если у вас есть время, ответьте. Хотя вряд ли вы дадите мне хороший совет, но все равно я буду ждать его.

Что делать, когда тебе всего шестнадцать, а у тебя — уже ни прошлого, ни настоящего, и что самое ужасное, под вопросом и будущее? Я сама не знаю, как я живу и как буду жить дальше. Стараюсь отыскать ответ в книгах, но, увы, в них ничего не сказано о том, что делать и как жить мне. Не людям вообще, а именно мне.

Людей, будь они знакомыми, близкими по крови или вовсе чужими, я не люблю. Я с трудом выношу их улыбки, их разговоры. Меня раздражает, когда они — особенно это относится к бывшим учителям и подругам — начинают о чем-то расспрашивать меня или что-то советовать. В школе я толком не училась, правда, все объяснения укладывались в голове помимо воли. Даже сейчас я могу решить любой пример, вывести любую формулу. Но могу ли я изменить формулу жизни, складывающуюся в моей душе? Я не заметила, как оказалась на первой ступеньке нравственного падения... Правда, мама однажды попыталась поднять свой давно упавший родительский авторитет, но, увы... Может быть, это ужасно, но она для меня давно уже ничего не значит. Я не помню ее ласк, в памяти лишь окрики да подзатыльники. Впереди у меня ничего нет. И я не вижу ни малейшего просвета. Мне говорят: «Уезжай! На материке устроишься на работу! Там окончишь школу!» А разве это поможет? Что даст перемена места? Переменит ли она мою жизнь? Даст ли счастье?»

За строчками многих читательских писем видишь людей, которым больно. Вот девочка из Магаданской области. Умна, за некоторыми ее словами ощущаешь неординарность мышления, душу, способную многое прочувствовать. Конечно, чуть жестковата, эгоизм молодости застилает глаза. Душа не установилась, не оформилась, вся в движении, в бесконечных спорах с самой собой, в вопросах и требованиях — в росте и... в тупике. Слова, сказанные, возможно, под горячую руку матерью, она помнит, другие же словно выцвели в ее памяти. Чувствует ли она ее боль, задумывалась ли хоть раз о том, а была ли счастлива в жизни ее мать? Драма девочки налицо, но, несомненно, рядом еще и драма другого человека, живущего рядом с ней...

Есть что-то очень трогающее и в первом письме. Как тихо и виновато печалится женщина, что не сложилась судьба ее неродных и нелюбящих ее детей...

И все-таки в чем суть, в чем главная причина, что внезапно вокруг человека вырастают «стены» или разрастается «непроходимый кустарник»?

«Мне двадцать семь лет, закончил вечернюю школу, служил, работал. Был женат. Месяца через два после свадьбы жена сказала: «Знаешь, я уволилась». «Но ведь ты не отработала и года?» «А я показала свидетельство о браке, объявила, что уезжаю, меня и уволили. Я устроюсь на работу года через два, когда подрастет наш будущий малыш».

Через две недели я не застал ее дома. Поехал к теще — нет. К своим — тоже. Жду у себя. Час ночи, три, пять. В семь утра открывается дверь, появляется жена. Ноги не слушаются, язык — тоже.

Простил. Думал, опомнится, поймет. Через месяц, когда нас послали в колхоз на картошку, звоню — никто не открывает. Обнаруживаю, что в квартире нет магнитофона, гитары. Жены не было дома пять дней. Заявил в милицию, но в тот день она явилась сама.

— Ударь меня.

Она долго просила о прощении. Я простил. Но у меня пропал интерес к жизни. Раньше я занимался спортом, не пил, не курил, а тут уже дня не мог прожить без вина.

В тот день у винного отдела стоял мужчина лет тридцати, я предложил взять бутылку коньяка на двоих.

— Нас уже двое, — ответил он, — пойдем ко мне домой, выпьем культурно.

Пришли. Он пригласил на кухню. Налил стакан, крикнул:

— Таня, принеси нам яблок!

Открылась дверь, и вошла моя жена.

Все остальное помню плохо. Помню, что ударил его и ее, что били меня. Везде, где можно, я искал ее — безрезультатно. Вечерами сидел дома. Если были деньги, пил. Ездил в ресторан. Там-то и встретил однажды ее с четырьмя ребятами. Не сдержался, полез в драку. В итоге — убийство, суд.

Сейчас ночами, лежа на нарах, я думаю обо всем этом. Я мучительно пытаюсь все время отыскать ту грань, ту черту, за которой моя жизнь дала первый необратимый крен. В чем причина, что я стал убийцей или убитым? Я думаю обо всем этом, и мне трудно ответить на эти вопросы.

Недавно я узнал, что у меня родился сын. Какая судьба ждет его?»

Судить человека, уже осужденного, уже лежащего на плахе внутреннего самосуда и самоказни? Нет, не желание суда над человеком, а желание что-то понять в нем, а значит, и в самом себе, в жизни двигают пером.

Война друг с другом, часто с самым ближним, эгоизм, равнодушие, а в итоге — ощущение личного тупика.

В чем причина, спрашиваем потом мы самих себя. И это главный вопрос. Действительно, в чем основная причина того, что случилось с этими людьми?

Может быть, нам не хватает любви? Не хватает любви, и мы без нее задыхаемся, становимся несчастны? Не было любви в сердце этого человека и сердце женщины, бывшей его женой. Не было чувства ответственности за жизнь — чужую ли, свою. Все было, а любви не было. Но действует закон бумеранга, и игра в частный «эгоизм» закономерно оборачивается крахом.

Легенда о Сизифе, волочущем на вершину горы тяжелый, срывающийся вниз камень, — это сага о самом человеке. Надо решить вопрос, кто сильнее: человек или гора с камнем. Причем, этот вопрос нельзя выяснить для себя однажды и навсегда. Сегодня ты, возможно, победил гору, а завтра?.. Завтра снова предстоит тот же путь, и как часто на нем нас подстерегают различного рода ловушки, как нередко мы теряем ориентиры и скатываемся вниз, остаемся одни в необъятном ночном мраке, мучительно пытаясь найти выход из паутины лабиринта.

Я всматриваюсь в реку собственной жизни, в поток бытовой жизни окружающих меня людей.

Многие наши беды, многие, если не все, приходят к нам и неотвратимо настигают нас из-за отсутствия любви в наших взаимных отношениях. Нам не хватает доброты, и мы теряемся, мы сбиваемся без нее с пути. В отношениях воцаряется голый взаимообмен рыночными ценностями, законы общего дома подменяются законами плохого общежития. Разумеется, я говорю сейчас не только о любви мужчины к женщине и наоборот. Это лишь одна из «любовей» человека. Я говорю о любви человека к другому, «чужому» человеку в широком смысле слова, как о лишенной эгоизма любви к жизни в целом.

Быть может, этого света любви был когда-то лишен и легендарный Минос, в эпоху правления которого на Крите и был построен странный дворец-лабиринт? Возможно, этот лабиринт символизировал положение, в которое попал царь Крита, одиноко бродящий по запутанным переходам?

Но с этим гигантским дворцом-лабиринтом в Кноссе связана, как известно, и легенда об Ариадне, дочери Миноса, и Тезее, сыне афинского царя.

Согласно мифу, в построенном лабиринте стал жить Минотавр, полубык-получеловек, рожденный якобы Пасифаей, царицей Крита. В народе ходили слухи, что она родила его от быка. Конечно, говорить об этом вслух было опасно, но говорили. Люди, попавшие в лабиринт, никогда не возвращались назад. Минотавр пожирал всех. А может быть, его не было, и людей, попавших в лабиринт, просто сжирал страх? Можно предположить даже, что в этом дворце-лабиринте помещался, возможно, какой-то несчастный урод царского происхождения, и, чтобы спрятать его от людских глаз, царь Минос и построил этот странный нелепый дворец в Кноссе. Те же, кто так или иначе прикасались к его семейной тайне, приносились им в жертву.

Не буду гадать. Исторически известно следующее. Афиняне в свое время убили сына Миноса и в ответ вынуждены были платить подать: ежегодно семь самых красивых афинских юношей и семь самых прекрасных девушек приносились в жертву мифическому человеко-быку.

И вот с одной из партий на Крит прибыл и Тезей. Он должен был разделить судьбу тех, кто уже раньше входил в лабиринт и не возвращался оттуда. Но взгляд, случайно брошенный им на Ариадну, вдруг пробудил в ее сердце незнакомое доселе чувство. Свет свечи, с которой она стояла у входа в лабиринт, осветил его лицо, и мгновенная жалость пронзила ее. Прошла секунда, но она успела дать Тезею клубок ниток. И Тезей, убив в лабиринте Минотавра, т. е. убив страх, благодаря нити Ариадны нашел потом выход из лабиринта и сумел выйти на волю.

Когда мне в детстве впервые прочитали этот миф или рассказали его, мне было лет восемь-десять. Но, видимо, я был тогда закоренелым реалистом, возможно, даже бо́льшим, чем сейчас. Я спросил:

— А из каких ниток был клубок? Ведь нитка могла порваться.

И я до сих пор помню ответ матери:

— Это была нить особой прочности. Ее Ариадна свила из своей любви. Такая нитка не могла порваться. Если человек любит и его любят, ничего не страшно. Он выйдет из любого лабиринта.

Много позже, став уже взрослым, я как-то снова с интересом прочитал этот миф. В нем ничего не говорилось о крепости нити, которую Ариадна дала Тезею и которая его вывела из мрака. Но, видимо, моя мать была права.

Возможно, каждый человек болен какой-то утопией. Быть может, и я, ища в этой книге в какой-то мере «рецепт» гармонической жизни, ищу нечто вроде квадратуры круга или той единственной, всеобнимающей «формулы» физического мира, которую со времен Эйнштейна безуспешно ищет физика элементарных частиц? Брать на себя роль всеблагого, всевидящего провизора, ведающего рецептурой «счастья» для всех случаев и времен, думаю, вряд ли кто решится. Такой универсальной рецептуры, подходящей на все случаи жизни, возможно, и нет. Но то, что нет и по природе вещей не может быть даже элементарного согласия с жизнью, равновесия с ней на путях эгоизма — в этом я убежден бесконечно. Тупики лабиринта, несвершившиеся цели, ощущение полного личного краха, петли самопредательства и предательства — закономерный финал тех, кто идет этой дорогой.

Я перелистываю только что пришедшие газеты. Чем, какими новостями порадует мир? Что произошло в нем за истекшие сутки?

«Военные приготовления в зоне Панамского канала свидетельствуют о подготовке Вашингтона к прямой вооруженной агрессии против Никарагуа. На авиабазе Говард, расположенной на Тихоокеанском побережье...»

«В хвостовой части авиалайнера «Боинг‑747», выполнявшего рейс по маршруту Монреаль — Лондон — Бомбей, произошел мощный взрыв бомбы. Крупнейшая в истории гражданской авиации Индии катастрофа произошла...»

Достаточно?

Мир щедр на подобную информацию. Трагедий, случившихся только за одни сутки, не исчерпать.

«Профашистские «эскадроны смерти» совершили новую акцию в Гватемале. Жертвами стали...»

«Японская корпорация «Хитати киндзоку» поставляет в военные лаборатории в городе Лос-Аламос специально разработанные магнитные блоки для боевого лазера...».

Все это — пути эгоизма.

Расовый, национальный, религиозный, классовый эгоизм, застилающий глаза пеленой взаимной ненависти, приводит человека и человечество, следующих его путями, к еще более страшному тупику.

Каково в этом классовом или религиозном лабиринте обыкновенному человеку?

Свидетельствует Пэт Чиверс, чудом оставшийся в живых.

«Пять утра. Стук в дверь. Встал, открыл. Солдаты, шесть-семь человек. «У тебя пять минут на одевание». Посадили в джип. Я не знал, куда везут.

Руки на стену, ноги врозь. Голова в мешке откинута. Так продолжалось 12—14 часов, пока не потерял сознание. Рот высох. Слюны нет. Пульс упал. Подумал о сыне, умершем в шестимесячном возрасте. Начал молить бога, чтобы дал мне силы не сойти с ума. Несколько раз упал. Рывком поднимали снова. Так — два или три дня. Потерял чувство времени. Без сна, без еды... В чем я виноват?»[84].

Это свидетельство человека из ольстерского тупика. А есть еще ближневосточный тупик. Есть ирано-иракский, афганский, кипрский и центральноамериканский тупики. И повсюду — человеческая кровь, страдания, страх.

А еще не изжит нашей памятью страшный кампучийский вариант лабиринта с его тремя миллионами задушенных, обезглавленных, зарытых живыми...

Пути социального эгоизма — пути расистского, националистического, религиозного, государственного, классового геноцида и войн, и на этих путях нет для человечества будущего.

Создание тоталитарных, полувоенных, профашистских режимов; накопление определенной «критической массы» и в итоге — ядерный апокалипсис, сжирающий планету? Таково вероятное будущее, если человек продолжит свою деятельность на арене мировой жизни на принципах эгоизма.

На земле накопилось слишком много трудных, сложных мегапроблем, которые возможно решить только общими коллективными усилиями, выходя на межгосударственный и межсистемный уровни сотрудничества — проблемы эти психологические, социальные, экономические, технические, военные, политические.

Абсолютная бедность во многих регионах мира, огромные количества недоедающих, неграмотных, не получающих медицинской помощи — число их превышает сотни миллионов человек. Возможности «химической», «биологической», «лазерной» видов смерти в расчете на каждого жителя планеты — как дублирующие варианты термояда. Демографические несообразности и связанное с этим перенаселение планеты, расслоение мирового сообщества на различные стратифицированные, враждующие друг с другом слои и макрогруппы. Постоянные, доходящие до кризиса напряжения классового и национального характера. Безработица, все увеличивающаяся в своих масштабах и ежегодно бросающая на произвол судьбы новые миллионы «лишних людей», инфляция, энергетический кризис. Постепенное истощение природных ресурсов и «ресурсные» кризисы, доходящие до вооруженных конфликтов. Экологическая деградация внешней среды, диспропорции в международной торговле и финансах и диспропорции в промышленном и социальном развитии различных регионов мира. Непонимание этих проблем в их взаимопереплетенности и взаимности.

Клубок мегапроблем, как видим, чрезвычайно серьезный. Может ли распутать его человек?

Больше того, назревшие, нарывающие, кровоточащие узлы неразрешенных вопросов, которых становится все больше и больше, — свидетельство порой уже полной его некомпетентности и недееспособности на сегодняшний день. Это несоответствие старого мышления и старой политической практики требованиям живой жизни становится все более видно даже невооруженным глазом.

Между тем современный уровень науки и техники в принципе во многом позволяет найти выход из лабиринта глобальных тупиков, связанных с дефицитом сырья, ресурсов, энергии, продовольствия. Ничто, кроме макроэгоизма, питаемого классовой, националистической и расистской ненавистью, не мешает в принципе, например, всеобщему разоружению. Корни проблем лежат в несовершенстве, в моральной изношенности многих социально-политических механизмов, и это закономерно, ибо эти механизмы соответствуют прежним уровням человеческой деятельности. Они устарели.

Выход — в выходе на пути социализации и коммунизации мировой жизни.

Но и здесь есть свои опасные тупики. История социалистического общества знает их немало. Прекрасно, что мы можем уже свободно говорить об этих явлениях. Не боимся это делать. Не превращаем беды и провалы в «достижения». Серьезнейшая, действенная попытка выйти из очередного исторического тупика предпринята в 1985 году.

Читаю Маркса, его «Экономическо-философские рукописи 1844 года».

«...Коммунизм в его первой форме является лишь обобщением и завершением отношения частной собственности... Господство вещественной собственности над ним так велико, что он стремится уничтожить все то, чем, на началах частной собственности, не могут обладать все; он хочет насильственно абстрагироваться от таланта и т. д. Категория рабочего не отменяется, а распространяется на всех людей... Этот коммунизм, отрицающий повсюду личность человека, есть лишь последовательное выражение частной собственности, являющейся этим отрицанием».

Какой смысл несут в себе ныне эти слова Маркса?

Думаю, что его теоретическое предвидение — точная философская характеристика первого крупного периода нашей социалистической истории с 1922 года по 1956.

А вот его характеристика коммунизма второй формы (в нашей истории это период с 1956 года по 1985), когда коммунизм, «еще незавершенный и все еще находящийся под влиянием частной собственности... уже мыслит себя как возвращение человека к самому себе, как уничтожение человеческого самоотчуждения».

Как бы мы в порыве самобичевания не называли позже этот период — «застойным», «затхлым», не будем забывать: в это время наше общество стало жить в принципиально иных экономических, социально-политических и нравственных условиях, чем раньше. Да, немало негативных явлений, от которых надо избавляться в процессе перестройки, которые надо безжалостно изживать, но огромный объективный позитив этого периода по сравнению с предыдущим этапом налицо.

И вот новый исторический цикл в жизни общества, берущий отсчет с весны 1985 года. Я думаю, он тоже займет тридцать-сорок лет исторического времени. Какие задачи придется решать в этот период? Опять же по Марксу, согласно его характеристике третьей фазы коммунизма? В это время нам нужно будет приблизиться к «подлинному разрешению противоречия между человеком и природой, человеком и человеком, подлинному разрешению спора между существованием и сущностью, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом»[85]. Задачи чрезвычайно интересные, гигантские по трудности воплощения, но объективно достижимые.

Естественно, приход новой, более гуманизированной жизни в страну и на мировую сцену в целом невозможен без обновления всей социальной организации мирового человеческого сообщества, модернизации и коренной реконструкции многих существовавших ранее общественных механизмов, законодательств, принципов, институтов, в первую очередь, института частной собственности. Но в этом и смысл происходящей в конце II тысячелетия глобальной мировой перестройки, перманентно перекидывающейся и на XXI столетие.

Только на этом пути, собственно, и обнаруживается единственный выход из тупика современной истории.

Горит ли пламя свечи в душе человека? Горит ли оно в его доме? Горит ли в том мире, в котором он обитает? Если пламя свечи не задуто холодным ветром эгоизма, выход из лабиринта обнаружится. Свет свечи укажет его.

Но выход этот, вероятно, открывается только тому, кто берет на себя исполнение должности хранителя света на земле. Хранителя и созидателя красоты и человечности.

К ПОНЯТИЮ ГЕНИЯ

«На мой взгляд, нет ни одного крупного явления в современной российской поэзии и прозе, — писал как-то один критик (не буду уточнять его имени, это неважно), — которое не было бы своевременно, по достоинству — и на весьма высоком уровне — оценено критической мыслью» («ЛГ», 1978).

Мы ищем истину. Мы жаждем света

И жертвами становимся законов,

Открытых нами... Это ль не забавно?

В эпохе собираются века,

А мы не отошли от мотылька,

Летящего в огонь!.. О мирозданье,

Нас мучащее жаждою познанья,

Ты человечеству ломало крылья

за дерзость мысли...

Нет ни одного крупного явления в литературе, которое не было бы оценено?

...Одна свобода

Из всех навек дана мне. То свобода

Дрожащей кисти над металлом синим.

Ее отнять нельзя...

Свобода эта —

Затянутое самоубийство

Творца над матерьялом неподатным.

Мне ей дышать и упиваться всласть.

Не буду называть имени современного поэта, чьи строки здесь привожу.

Аналогичные явления можно встретить и в живописи, и в музыке. Имя художника... Впрочем, не буду приводить и его. Что оно скажет сознанию читающего эти строки? А между тем этот восьмидесятилетний мастер, в прошлом театральный художник, жил не где-нибудь в далекой Чухломе, а в Москве — в Фурманном переулке, в доме, что стоит чуть наискосок от музея Васнецова. Его мир — портреты-картины вечных людей, вечных персонажей мировой истории и искусства: Жанны д’Арк, Толстого, Леонардо да Винчи, Будды, Ломоносова — поражал меня всегда какой-то своей необыкновенной духовностью. В своих наездах в Москву я часто пытался заинтересовать творчеством и судьбой этого художника многих «критиков». Но безрезультатно. Конечно, моих собеседников можно было понять: художник такого примерно ранга, как Леонардо? Сейчас, здесь?! В каком-то заурядном Фурманном переулке, в обыкновенном пятиэтажном доме с темной, пахнущей кошками лестницей? И совершенно неизвестен? Да что вы? Этого не может быть!

С такой логикой, конечно, не потратишь пятак на то, чтобы проехать на метро до станции «Красные ворота», что рядом с Фурманным переулком, пройти квартал и постучаться в мастерскую художника.

Старый мастер ежедневно работал с кистью у мольберта по восемь, по десять часов. Что ему слава, она была далеко от него всю жизнь и не так уж нужна в последние годы. Что ему чья-та логика, бог с ней; надо успеть высказать невысказанное, успеть реализовать себя. «Одна свобода из всех дана мне. То свобода дрожащей кисти...»[86].

При всей любви к комплиментам, при всем их щедром расточительстве массовая критика во все времена уверена в одном: гениальный художник в текущей современной действительности что-то вроде нонсенса.

Во всяком случае, явление, не имеющее права (по каким причинам неизвестно) на реальность существования. В этом отношении взоры общественного мнения обращены обычно в прошлое или в какие-то иные пространства, — там вершины, а в настоящем и в этом пространстве лишь ровный, скучный процесс. Часто лишь взгляд «со стороны» — история культуры знает немало таких моментов — вскрывал подлинное значение того или иного художественного явления. Вспомним хотя бы общеизвестный факт: на мировое значение русской литературы впервые обратил внимание Запада в последних десятилетиях XIX века французский академик Эжен Мелькиор де Вогюэ. Примерно в это же время академик П. Пекарский, специалист в области литературы, придирчиво указывал, что русская словесность по своей значимости, к сожалению, далеко не равномасштабна другим великим национальным литературам. И это было не только его личным мнением. Такова была оценка русской литературы, в том числе романов Достоевского, Толстого, с точки зрения «общественного мнения» той эпохи.

Итак, с одной стороны, в искусстве налицо талантливые люди (в отдельных, исключительных случаях талант даже может быть равномощен гениальности), чей дар вовсе не очевиден для мира и может быть не очевиден для него чрезвычайно долго. Как один из вариантов, — до бесконечности. С другой стороны, в нем наблюдается и объективное присутствие дутых, порой совершенно ничтожных самих по себе фигур. Иногда фигур среднего или даже значительного дарования, но не абсолютного, которые в центрифуге «общественного мнения» раздуваются подчас столь неимоверно, что превращаются уже в гениев областного, национального или даже мирового порядков.

В чем причина, в чем природа в обоих этих случаях общественного обмана и самообмана? Почему лжегений, порой нам милее, ближе натурального гения?

Гений еще с доантичных времен знал одну цель — катарсис, очищение, высокое напряжение души. Лжегений знает другую цель — облегчение, предельное снижение напряжения, развлекательность, эпатаж, погружение души в пустоту.

Гигантское значение получили ныне средства массовой коммуникации (сфера управления и распространения культуры). У людей, имеющих доступ к этим средствам и способных манипулировать ими, есть все возможности «лепить» любых идолов в кратчайший срок. Повысилась значимость данной прослойки людей. Кроме того, доминирующей ныне стала и сфера «потребления» искусства, возросла роль аудитории. Налицо, например, динамизм, активность, даже некоторая агрессивность современной молодежной аудитории, с ненасытной жадностью потребляющей один вокально-инструментальный ансамбль за другим. Где ей в бешеной гонке за короткой модой, в этой «обжираловке» отличить истинное от неистинного, художника от самозванца? Плохое к тому же — это давно подмеченный закон — всегда легче понять и принять. Ему легче уподобиться.

Значение сфер «управления», «распространения» и «потребления» таким образом резко возросло, сфера же собственно творчества, т. е. «производства» культуры, в общем балансе, стала меньше. И она все уменьшается подобно шагреневой коже. К тому же, и в этой последней сфере, наряду с созданием подлинной культуры в ее суперклассическом и классическом выражениях, стала во все больших масштабах «производиться» акультура или даже антикультура.

Границы искусства, как и границы государств, требуют тщательной охраны. Но стоим ли мы часовыми на его границах?

Между тем все прекрасное, что создано гением каждого народа, все истинные ценности, произведенные мировым человеком на всем бесконечном пространстве его развития — в далеком ли прошлом, в настоящем ли — должны неотъемлемой частицей входить в современную культуру. Принадлежать каждой национальной культуре и культуре мира в целом.

Все богатство объективного предметного мира содержится, конечно, не во всяком субъективном «я». Практически налицо весьма сложная иерархия уровней тождества.

Для художника аклассического уровня весь мир как бы сокращен. Масштабом измерения здесь служит эгоистическое, индивидуальное существование человека — существование в «малом» времени и в «малом» пространстве. Человек, которого описывает художник-аклассик, чаще всего человек единичный, внесословный, внеклассовый, в широком смысле — внесоциальный.

Классическое искусство, как известно, не пренебрегая вниманием к типу человека, живущего в «микромире», главным объектом своего внимания имеет уже человека, обитающего в «большом», историческом времени и в «большом» пространстве. Поле исследования художника-классика, таким образом, «макромир» человеческого бытия, характеризуемый национальными, классовыми, словом, историческими, социально обусловленными признаками.

Каков же с этой точки зрения мир суперклассика или гения? Его объектами художественного исследования являются и «микромир», и «макромир», но еще — и главным образом — «мегамир» человека.

Гений рассматривает мирового человека уже на фоне «глобального» времени и «глобального» пространства, и, естественно, зрение у него имеет глубокие интерклассовые и интернациональные особенности. Он как бы полностью выходит из плена частной или какой-либо групповой субъективности (сословной, национальной, классовой), и его субъективный мир по мощи и силе становится словно равным бесконечному объективному миру. В гении мы, таким образом, видим как бы полное тождество, полное слияние его мышления и всеобщего бытия.

Именно в его деятельности любой творческий акт мысли, ощущения, восприятия, представления есть уже как бы совместное произведение природы и мирового человека в его сущности. Суперклассик или гений не есть уже только субъект, не есть некий, условно говоря, большой или чрезвычайно развитый талант. Он нечто большее любого субъекта, являя собой одно неразрывное единое целое с объектом, т. е. с конечно-бесконечным миром.

Глобальное «время-пространство», в котором живет суперклассик, которое он осваивает своей мыслью, чувством, своим универсальным творчеством, имеет двойственную природу: оно и смертно в своих фрагментах, и бессмертно как целое. И преходяще, и вечно. И конечно, и безгранично.

Аклассические и классические представления теряют свое значение у входа в этот неэвклидов мир. В него может войти, видимо, только творец-художник, чьи творческие силы могут быть уподоблены мощным контрастным силам самой природы.

Сделаю отступление.

Действуя на глаз различными внешними раздражителями: пучком света, электричеством, механическим воздействием, можно получить, как известно, один и тот же эффект светового ощущения. Этот же эффект достигается и при возбуждении коры головного мозга.

Многочисленные эксперименты в области психохирургии показывают, что центральные отделы мозга возбуждаются не только при воздействии внешних раздражителей на органы чувств, но и при прямом влиянии на мозг электрического тока или слабого раствора кислоты. И в этих случаях у человека возникают сложные психические образования в форме целостных представлений.

Так при раздражении корковых отделов зрительного анализатора появляются четкие зрительные предметные образы. Человек «видит» реальные предметы, людей, какие-то события. При воздействии на слуховой центр возникают акустические образы. Человек «слышит» как отдельные звуки, слова, так и целые фразы.

О чем говорят эти факты? Имеют ли они какое-либо философское трактование?

В самом деле, целостные восприятия и представления могут, оказывается, быть переданы в мозг как от внешних физических объектов через органы чувств, так, выходит, и порождаться непосредственно как бы самим мозгом, исходить из внутреннего субъективного «я».

Но не обладает ли в таком случае частное субъективное «я» человека теми же атрибутами и свойствами, что и бесконечный объективный физический мир?

Я размышляю на эту тему, и мне приходят в голову мысли уже совершенно фантастические. Возможно, бесконечный внешний мир, который находится вне меня в развернутом, полном, непредсказуемом многообразии и который я так ясно вижу, ощущаю, осязаю и слышу, одновременно в сжатом, свернутом состоянии находится и во мне?

Какой характер носят зрительные и слуховые представления, возникающие при раздражении корковых отделов мозга? Нам думается, что апостериорный, «послеопытный», но, возможно, и априорный, «дочувственный», «доопытный»?

Идея бесконечного, всеохватывающего субъекта, равного бесконечному объекту, тождественного с ним, находит свой адекватный логический образ в образе точки. В ней в сжатом, свернутом состоянии находится круг и треугольник, и шар, и бесконечная прямая линия, то есть самые разные фигуры одного, двух, трех измерений. Если взглянуть более обобщенно, в точке можно найти фигуры не только эвклидового, но и неэвклидового мира, то есть фигуры совершенно непредставимых измерений.

Иными словами, эта всеохватывающая, тождественная с миром, равно как и с каждой отдельной малой его частью, точка все имеет внутри себя, поскольку все вещи «вжаты» в нее, и в то же время все имеет вне себя, то есть как бы равна бесконечному объективному миру, находящемуся вне ее.

Таким же бесконечным числом является, например, единица. На это ее свойство обратил внимание еще Галилей.

«В самом деле мы находим в ней условия и необходимые признаки, которым должно удовлетворять бесконечно большое число, поскольку она содержит в себе столько квадратов, столько кубов, сколько чисел есть вообще. Единица является и квадратом, и кубом, и квадратом квадрата; точно так же и квадраты, и кубы и т. п. не имеют никакой существенной особенности, которая не принадлежала бы единице... Отсюда заключаем, что нет другого бесконечного числа, кроме единицы»[87].

Чувствую, читатель-гуманитарий вправе ужаснуться: бог мой, куда мы полезли — какие-то «единицы»: «подкорка», «точка»... Зачем?

Для аналогии. Для того, чтобы мысль стала более осязаемой.

Подобно тому, как в точке круг тождествен шару или прямой линии, и подобно тому, как в единице квадрат квадрата тождествен кубу, так, возможно, и человек, некое субъектное «я», находящееся в объективном мире, несет в себе (по крайней мере, в своей идее, или если быть еще точнее — в идеале, в гении) такое же единство, такое же органическое внутреннее тождество объективного и субъективного?

Произведение искусства, как и любой другой акт творчества, возникает при контакте субъекта и объекта, в процессе их тесного соавторства, их взаимодействия.

Это совместное, общее произведение субъекта и объекта, и залогом тому — признаки обеих этих реальностей, объективной и субъективной, содержащиеся в каждом истинном произведении. Но дело в том — к этой мысли я прихожу опять, — что эти реальности, с одной стороны, вроде бы полярные по отношению друг к другу, как реальности-антиподы — и не только на взгляд холодного, анализирующего рассудка, — на самом деле, возможно, полностью идентичны друг другу. Сродственны и взаимотождественны. А художник-творец — я имею в виду прежде всего гения — есть, вероятно, наглядное воплощение этой чрезвычайной сродственности бытия и мышления.

Рассмотрим снова все посылки.

Первая: чувственные восприятия и представления возникают как от внешних раздражителей, так и порождаются раздражением внутреннего субъективного «я».

Вторая посылка: внешний объективный мир и одна из бесчисленных малых частиц этого мира, субъективное «я», возможно, тождественны друг другу, содержатся друг в друге.

Третья посылка: произведение искусства, как и любой акт творчества, есть не только отражение объекта в субъекте, как считают, скажем, сторонники «натуралистического воспроизведения действительности», или, напротив, моделирование субъектом объекта, за что ратуют допустим, адепты «модернистского своеволия»; возможна и третья точка зрения на произведение искусства, а именно как на воплощение единства объекта-субъекта. Как на некое единое объектно-субъектное целое.

И в произведениях гения это единство, возможно, достигает последних мыслимых пределов, а объектно-субъектное целое — максимально возможных, вероятностных масштабов.

Гений, наверное, подобен неэвклидовой точке или некоей иррациональной единице, всеохватывающей, всепроникающей, всетождественной...

Вся мировая история есть своего рода пульсация, постоянная смена ритмов: состояния распада и цементирования последовательно сменяют друг друга в истории человечества.

Эпохам цементирования сопутствует появление религий и мировых политических учений, эпохам распада — дух отдельности, расслоение общества по национальным, классовым, сектантским признакам, умаление силы и влияния общих системных объединяющих учений. Мы наблюдаем в мировой истории как бы явления своеобразного притяжения и отталкивания. Телесная плоть и дух мирового человечества словно пульсируют в каком-то специфическом ритме; периодически центростремительные, стягивающие человечество в один узел силы сменяются центробежными силами, разрывающими его на части. И все это великое действие длится бесконечно. В сменах ритмов, переменах знака, в обновлении сил человечество словно получает толчки для развития. Умирая, оно снова тут же рождается в новом качестве. Рождаясь, отбрасывает свои прежние, «умершие» состояния.

Наверное, и ближний космос, и бесконечная мегагалактическая вселенная руководствуются такими же законами: состояние сжатия сменяется состоянием расширения, и наоборот. В эпохи синтеза растет, собирается некое целое, затем в миг своего высшего развития оно распадается. И вновь начинается синтезирование уже на какой-то новой основе. Почему момент высшего расцвета есть одновременно и начальный миг распада? У образовавшегося целого нет больше возможностей для развития, и миг его торжества есть вместе с тем его смерть. Начинается расчленение целого, наступает ступень развития аналитическая, проходящая под знаком полного описания, инвентаризации мира, дробления видов человеческой деятельности, ее специализации. Эта ступень также необходима для развития и совершенствования, и когда прекращает действовать последний импульс, толкающий к расчленению, дробности, распаду, анализу, начинается обратное движение, проходящее уже под знаком «собирания» мира.

Мир, я думаю, можно уподобить яблоку.

Все существующее отдельно — вода, солнце, земные соли, ветер — собирается вместе, синтезируется, превращается в плод. Весь окружающий мир (соли, солнце, вода) находится в плоде в преображенном виде, в каком-то новом сочетании. Но вот жизнь не выдерживает последнего толчка напряжения, и яблоко падает на землю, начинается распад целого на компоненты, происходит разрушение тела на отдельные части. Снова целое уходит в тот космос, из которого оно возникло: испаряется, высыхает, гниет, распадается. Остаются семена, и в них — новая жизнь, завязь нового синтеза.

Какие-то общие законы, вероятно, управляют движением и развитием и яблока, и народов, и культур, и галактических систем.

Это закон вечно пульсирующей жизни — смерти, рождения — гибели. Ничто не исчезает бесследно. Количество материи остается постоянным, но идет бесконечный процесс ее преобразования. Новое яблоко не полностью тождественно бывшему, но в чем-то подобно ему. И в этом, наверное, заключена причина постоянства процесса жизни — смерти и возможность непрерывного обновления мира. И, вероятно, гении — стихийно ли, сознательно ли — нащупывают своим творчеством (научным, этическим, художественным) основы бытия, какие-то вечные глобальные законы, управляющие миром. В этом плане их глаз — это «божий» глаз, т. е. глаз самой природы, глаз всего человеческого рода.

Если человек, живущий в микромире, ощущает себя «государством в самом себе», а его эгоизм ограничивается телесными, узколичными интересами, нуждами, если человек макромира ощущает себя принадлежащим к какой-то одной эпохе, одной нации или классу, то гений, суперклассик — обитатель мегамира.

Все значения прежних эпох живут в нем живой напряженной жизнью в сплаве со значениями последней эпохи. Он посол и полномочный представитель всех наций и сословий, и всех времен и культур. Само человечество в своем прошлом, настоящем и будущем развитии словно соединяется в единой ослепительной вспышке и, породив гения, проникает через него, через его «божий» глаз к тайнам своего назначения и смысла.

Дух количества, дух отдельности противопоказан гению. Его наполняет дух синтеза.

Художника аклассического круга питает обычно микросреда, окружающая его. Движения большого времени передать он не в состоянии. Творец-классик приписан обычно к какой-то крупной эпохе и культуре — уходящей либо наступающей. Эта культура мощным потоком входит в него и овеществляется, закрепляется в его творениях. Когда та или иная эпоха стабилизируется, она становится односторонней. Другой, противоположный поток культуры, противоположный принцип мышления находятся в эти периоды в тлеющем, свернутом виде, и творец-классик даже при феноменальных художественных способностях не может уловить импульсов, поступающих с «обратной стороны» жизни. Питающая почва его духа принадлежит всегда только этой стороне, этой культуре, аналитической либо синтетической; но в любом случае она, несмотря на свою гигантскую широту, все-таки однородна, однообразна. В ней нет каких-то важных компонентов. И, естественно, не переходят эти важные компоненты и в творчество художника-классика. Иное дело — суперклассик или гений, стоящий своими ногами обычно сразу на обеих эпохах (Сократ, Платон, Шекспир, Пушкин, Достоевский). Разные культуры, уходящая и наступающая, принципиально разные способы мышления, аналитический и синтетический, одновременно питают его «я», океанами вливаются в него и, смешавшись, становятся сутью его творчества. Если художник-классик обычно свидетель и летописец каких-то одних, так или иначе стабилизированных эпох, то гений всегда, в любые времена, выступает уже в роли летописца глобальных ломок и перестроек человеческого бытия, летописца, свидетельствующего всякий раз о той и этой сторонах мира. В его творениях жизнь и смерть сплавлены воедино, разрушение есть вместе с тем оборотная сторона созидания. Его дух контрастен и одновременно свободно обнимает все противоположности любого момента. Он и единичен, и всеобщ. И конечен, и бесконечен. И поэтому он всегда и эпитафия прошлому, и великая надежда будущему.

С чем уподобить его? С таким бесконечным числом, как единица? С таким парадоксальным пространством, как точка, содержащая в себе неэвклидову вселенную?

«Человек есть тайна. Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время...»

Эти слова принадлежат Достоевскому, одному из редких бесконечных людей. Если всякий человек есть тайна, то тайна гения, наверное, особенно непостижима.

ЖАЖДА СИНТЕЗА

Иногда я думаю, что́ есть история искусства? История ли отдельных художников, выражающих посредством своего «я» человеческий дух на разных стадиях его развития, или история этого духа, выражающего некоторые свои идеи и формы через художников? Наверное, и то, и другое вместе. На развитие искусства, формирование его тенденций оказывается воздействие и извне — из общества, из природы, и одновременно импульс исходит всегда и изнутри — из глубин психического «я» человека-художника. Из «я», которое тоже, как и внешний мир, постоянно эволюционирует в своем развитии, пульсирует и изменяется.

Жанровая чистота в основном потоке современного искусства видна нечасто. Мы в ХХ веке почему-то не всегда склонны соблюдать эту чистоту, и вместо чистых жанров традиционного искусства из-под нашего пера порой появляются какие-то странные — межжанровые и межвидовые — образования, в которых есть всего понемножку... Невольно в голову приходит мысль: а может, все это — объективный процесс? Не свидетельствует ли, не предвещает ли жанровая нечистота закат искусства? Ведь что такое эта нечистота как не признак вырождения? Но, с другой стороны, быть может, это не вырождение, а вырабатывание какой-то новой эстетики? И все эти признаки не свидетельство заката искусства, а только предвестие его радикального обновления? Ход развития искусства может рождать и принципиально новые виды искусства, творческая энергия художников, естественно, не пройдет мимо перспективных направлений.

Наверное, надо быть широким и щедрым. Приверженцы традиционных форм отражения действительности вряд ли должны ставить под сомнение правомерность поиска новых форм ее выявления. Точно так же, как и авангардистам самого последнего «выпуска» не пристало высокомерно отворачиваться от классических приемов, с честью и славой выдержавших длительную проверку времени. Развитие образа может диктоваться как рациональными сюжетными ходами, так и ассоциативностью мышления. И тот, и другой прием одинаково элементарны и необходимы. Все — и продуманная интрига, и закрученный сюжет, и реалистически проработанный характер, и в том числе приемы монтажа, сдвига по времени, броски в ирреальность, в метафору, в миф, опора на мысль или интуитивное пророчество — все это и многое другое нужно художнику-творцу, чтобы адекватно своему эволюционирующему «я» и параллельно изменяющемуся миру выражать реальность. И думаю, чем художник крупнее как личность, мощнее духовно, тем шире и разнообразнее изобразительные средства, которые он использует. Гений в принципе может применять средства, даже взаимоотрицающие друг друга, как бы полярные по своей внутренней природе, диалектически перетекающие друг в друга.

Мышление, которое ныне постепенно нарождается в мире — мышление синтетическое, объемное, а не плоскостное. И любопытно, что происходящая на рубеже II и III тысячелетий некоторая подвижка жанровых и видовых границ в искусстве, определенная эволюция в целом языка всего мирового искусства все больше отвечает именно синтетическому, объемному типу мышления.

Возьмем ли мы живопись, музыку, литературу, театр или кино — всюду наблюдается некое «желание синтеза».

Необычайно разветвлена, разношерстна структура современной мировой жизни, масштабна и многособытийна борьба, в ходе которой решается вопрос о дальнейших судьбах земной цивилизации — в этих условиях человеку, вероятно, мало уже видеть внешнее жизнеподобие каких-то явлений, их натуралистическую модель, равно как и их абстрактную формулу. Его тянет в самую суть жизни, в тайну бытия. И язык искусства — а ход его развития на кривой мировой истории подчинен столь же строгим законам пропорций, как и математические законы, формирующие, положим, структуру какого-нибудь кристалла — естественно, эволюционирует в сторону того, что художник пишет уже действительность не только такой, какой он ее видит глазами, а одновременно и такой, какой он ее мыслит, знает, чувствует.

Мысль, прорицание, наблюдение, предчувствие, знание, видение сливаются вместе в одно единое слово.

В старые мехи жанров вливается новое вино. Идет бесконечный поиск форм внутри их, и закономерно возникают новые жанры и виды искусства. Осуществляется по законам контрапункта синтетическое «сцепление» различных видов искусства, выход на грань и даже за грань обыденного — к «реализму в высшем, третьем смысле слова».

Естественно, появляются и первые пророки нового искусства, «фанаты» новых идей, в которых всеобщая жажда синтеза выражается с особой силой и рельефностью.

В 1976 году произошло одно событие: в скромной суперобложке в Казани вышла в свет довольно солидная по объему книга Булата Галеева «Светомузыка: становление и сущность нового искусства». Ничтожный тираж в три тысячи экземпляров разошелся быстро, и для большой читательской массы появление работы, конечно же, осталось незаметным. Но вскоре вышли другие книги этого автора, обращенные уже к более широкой аудитории, и будущие историки культуры отныне будут вынуждены отмечать данный факт — выход в свет в семидесятых — восьмидесятых годах ХХ века первых в СССР, а возможно, и в мире крупных теоретических работ, несущих в себе, наряду с обобщением фактического материала, идеи новых видов синтетических искусств[88].

ХХ век породил целый ряд новых искусств. Новые выразительные средства получил в свои руки человек-художник; среди них — такое мощное изобразительное и выразительное средство, как световая проекция.

Я вспоминаю далекую теперь весну 1962 года, когда в актовом зале Казанского авиационного института впервые в Советском Союзе была исполнена симфоническая поэма Скрябина «Прометей» со световым сопровождением. Надо сказать откровенно, новации со светом не произвели на меня особого впечатления, но одним из восторженных, фанатичных слушателей и зрителей этого необычного концерта был тогда студент физико-математического факультета педагогического института Булат Галеев, человек «хулиганистого», раскованного ума. Еще в детстве он упорно пытался рисовать музыку, используя абстрактные образы. Чуть позднее потрясением явилась для него «сонатная» живопись и одновременно тяготеющая к живописности музыка Чюрлениса. А однажды у букиниста ему на глаза попалось редчайшее послереволюционное издание сабанеевских «Воспоминаний о Скрябине». Прочтя их, этот человек понял, для чего ему нужно жить.

Случается иногда так, что история прошепчет кому-то на ухо какой-то свой секрет, и если этот секрет падает на подготовленное «ухо души», то человек идет уже до конца.

Я перелистываю страницы его книг: о Скрябине и о его не до конца осуществленных замыслах, о первых неофитах нового искусства, первых его безумцах, поверивших «в рай золотой», о тех, кому искусство света обязано дальнейшим развитием... Я читаю строки, полные радости перед возможностями человеческого разума и предвосхищениями будущего. Ожиданием будущего, работой во имя него.

Проблем в новом явлении много, и самая первая из них, наверное, — осмысление теоретических основ возникающих видов искусства. Осмысление их содержания, их форм.

Скрябин, один из первых практиков и теоретиков нового искусства, видел его будущее в синтезе музыки и слова, пения, хореографии, света. Синтезе, «дающим новое не расчленяемое произведение, в котором все силы искусства являются отдельными штрихами или линиями», исполняют лишь «определенную партию в этом грандиозном ансамбле». Он мечтал о «контрапунктировании отдельных веток искусств между собой», когда они протягивают, по выражению уже Р. Вагнера, «руку друг другу».

«Я пришел к убеждению — писал Вагнер, — что каждое искусство стремится к бесконечному развитию своей области, что такое стремление приводит нас, наконец, к пределу искусства, которое оно перейти не может под страхом сделаться непонятным, странным и нелепым; от этого убеждения я пришел к другому, а именно, что всякое искусство, достигшее своих пределов, должно подать руку другому — сродному»[89].

Вагнер и Скрябин не успели осуществить своих замыслов в полной мере. Вся же дальнейшая практика нового искусства основывалась пока лишь на унисонном дубляже одного искусства другим, в частности, в области светомузыки творчество не поднималось выше уровня создания световых сопровождений к уже существующим музыкальным произведениям, «самостоятельным, — как пишет Галеев, — и вне союза со светом». И основной пафос галеевских книг — пафос борьбы именно с этими различными теориями однозначного физического «перевода» звука в свет и наоборот. Механическая аналогия между «спектром» и «октавой», предложенная более двухсотпятидесяти лет назад И. Ньютоном и отнесенная впоследствии к искусству Л.‑Б. Кастелем, находила наибольшее число приверженцев — в силу своей тривиальности и видимой простоты. Казанский же теоретик искал психологические, «контрапунктические» по своему характеру основания синтеза, пытаясь найти истину в потемках межчувственных и межжанровых ассоциаций.

Эпоха НТР явила собой рождение не только кинематографа, телевидения, голографии, но и таких новых экспериментальных форм, как представления «Звук и Свет», электронная музыка, светомузыка, кинетическое искусство, световая архитектура и т. д. Как музыка связана с речью в ее генезисе и несет в себе интонации человеческой речи и других природных звучаний, так и светопластика своим происхождением обязана интонациям человеческого выразительного жеста и других природных, а ныне и искусственно созданных видимых явлений. И, естественно, в эпоху всеобщей жажды синтеза интонация звука и интонация видимого, преодолевая существующий долгое время трагический разрыв, должны были встретиться в человеке, в его восприятии мира и протянуть друг другу руки.

Начальное искусство мирового человека было синкретично по своей природе, и разве невозможна на новых витках развития новая встреча, генетически связанная не только с «возвращением» в обновленном варианте к древнему синкретизму, но и с «возвращением» к непосредственной целостной полноте возможно наиболее широкого восприятия действительности?

Вроде не все ли равно, как назвать рождающееся явление? Но судьба ребенка как человека, как ни странно, порой зависит от данного ему имени. Галеев, особенно в своих первых книгах, был яростным адвокатом нового искусства именно как светомузыки.

«Сам термин «светомузыка» только в последнее время стал приживаться как общезначимый. Кастель называл свое искусство «музыка для глаз», Скрябин — «световой симфонией», Баранов-Россине — «оптофонией», Ремингтон — «цветовой музыкой», Гидони использовал термин «Искусство Света и Цвета», а Уилфред — «люмиа»...[90]

Я же делаю акцент на другом — на предощущении прихода на мировую сцену синкретичного искусства вообще. Того искусства, которое будет наполнять все ощущения человека. Которое будет работать на все его органы чувств. На его мозг.

Что было раньше в руках художника-творца? Какие изобразительные средства? И в какие жанры искусства они превращались? Цвет дал живопись, звук — музыку, слово — литературу, объемная форма — скульптуру и архитектуру, пластика, жест — хореографию. В ХХ веке появилось новое выразительное средство — свет. Свет управляемый, свет, организованный в формы. В ХХ столетии дало свои первые ростки и забытое синкретичное искусство. Оно начало выделяться в самостоятельный жанр, а отдельные его виды — в самостоятельные типы. И, конечно же, это искусство, приближающее будущее, должно свободно и раскованно оперировать всеми изобразительными и выразительными средствами, какие ныне есть у человека: светом и цветом, словом и звуком, объемными массами и их живой пластикой. Традиционные жанры этим синкретичным искусством не зачеркиваются, но, наряду с ними, будет, видимо, существовать и оно — в своем идеале являя в каждом своем произведении как бы синтез всех искусств, его видов, а в частных случаях — синтез некоторых жанров. Собственно, примеры такого симбиоза отдельных видов искусств мы имеем давно. Что такое балет, как не звукожест? Что такое опера, как не звукослово? Что такое фреска на стене, как не объеможивопись? И в ряду этого множества появляется светоживопись и светомузыка, светослово. В ряду, но не более, ибо светомузыка лишь один из подвидов нового искусства, один из возможных его ликов. Только одна из партий грандиозного ансамбля будущего искусства.

Каждый подлинный акт творчества, творя своего рода вселенную в специфических формах своего словарного фонда, всегда несет в себе в скрытом потенциальном состоянии черты других искусств. Например, скульптура — музыку и пластическое движение, поэзия — краски, ту же музыку, мысль. Жажда синтеза, возможность органического слияния с другими видами искусств заложены как бы в самой внутренней сути любого действительно истинного произведения искусства. Больше того, внутренняя синтетичность произведения искусства, его внутренняя сообщаемость с другими жанрами и видами искусства — не что иное порой, как мерило и его подлинности.

Жажда синтеза — одно из духовных настроений конца II и начала III тысячелетий. Настроений не случайных: в них отражается определенная тенденция в эволюции мышления и мирочувствования человечества. Этой жаждой проникнуты искания и современной науки, и современного искусства.

Расцвет синкретичного искусства — искусства действительно освобожденных масс, искусства миллионов, придется, наверное, на первые века нового тысячелетия. И это будет, конечно же, искусство синтеза, взрыва в новых невиданных формах всех средств и методов изобразительности, какие имеет человек-художник. Новое искусство, на сегодняшний день скорее еще «мозговое» и существующее больше на кончике теоретического пера, чем в реальности[91], возможно, художественно заявит о себе как об эстетической ценности совершенно в непредсказуемых сейчас формах.

Более широкий взгляд на вещи поможет снять пелену с глаз, и новое искусство, делающее ныне первые неуверенные шаги, станет неуязвимым перед скепсисом и критикой. К нему сильнее потянется душа художников.

Широта взгляда немаловажна; мы несем ответственность не только за сегодняшний день, но и отвечаем перед историей, перед будущим. Своими теоретическими положениями, которые мы высказываем сегодня, своими взглядами на те или иные вещи мы участвуем в дискуссиях и полемике будущего; наши же потомки будут прекрасными полемистами, — у них веское преимущество их времени и большого опыта, — и нам в диалоге с ними надо выстоять. Авторитет времени, эпохи определяется сейчас не их эгоистической силой, не их способностью к самолюбованию, к нарцисцизму, а ценностью духовного вклада, вносимого их художниками и учеными в общее духовное достояние человечества, способностью эпохи, беря, отдавать. И в этом смысле мы обязаны быть супер-современными представителями культуры своего времени.

Нам не хватает еще порой мечтаний, фантазий о завтрашнем дне, раскованности воображения, дерзости духа. Мы часто ограничиваемся скучным репортажем о текущем дне или эпитафией наивному прошлому, рассказом о давних пионерах, давних безумцах, увидевших далекий берег, но душе человека, особенно молодой, нужны и пророчества, и видения будущего, и безумцы сегодняшнего дня. Пусть не все утопические пророчества сбудутся, пусть не все прогнозы реализуются точно и в срок, но и в наивности наших мечтаний, в нашей жажде схватить идеал или запечатлеть его в какой-то ясной формуле, которая кажется нам сейчас идеальной, — тоже отражается и наше время, и наш дух.

Скрябин мечтал о грандиозном преобразовании мира посредством искусства. Скорее даже о мире, ставшем искусством. Искусством не в традиционном понимании, а «соборным» искусством всеобщего соучастия, где не будет уже рампы и зала, не будет разделения на исполнителя и творца. Искусством, где синтезируются воедино музыка, слово, танец, свет, архитектура, промышленная и социальная деятельность человека, краски и действительность.

Утопия ли все это или реальность, которую создаст третий человек, которую он уже начинает создавать?

Прекрасно, что в наши дни находятся проводники идей всеискусства, почувствовавшие объективную неизбежность прихода в мир новых явлений, а самих себя ощутившие орудиями этой неизбежности. Их мышление преодолевает и силу земного притяжения. Они ощущают себя уже людьми Вселенной.

«Не надо бояться наступления новой эры в искусстве, — писал С. Эйзенштейн. — Надо готовить место в сознании к приходу небывалых новых тем, которые, помноженные на возможности новой техники, потребуют небывалой новой эстетики... в поразительных творениях будущего»[92].

Эта эстетика и этика нового мира активно вырабатываются сейчас. Ее первыми пионерами. Мышлением и сердцем развивающегося человека.

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ

Диас Валеев. Известный современный писатель — прозаик, драматург, эссеист. Родился в 1938 году в деревне Казанбаш Татарской АССР. Окончил казанскую школу № 6 и геологический факультет Казанского университета. Работал инженером-геологом в поисково-съемочной партии в Горной Шории (Западная Сибирь), затем журналистом. Начал писать в 1955 году, печататься в 1959 — в республиканской печати, в журналах «Сибирские огни», «Молодая гвардия», «Смена», «Сельская молодежь». В 1971 году на сцене Татарского Академического театра им. Г. Камала состоялся драматургический дебют (трагедия «Охота к умножению»), в 1972 году московский театр им. М. Н. Ермоловой осуществил постановку драмы «Дарю тебе жизнь». В 1974 году окончил Высшие литературные курсы при Союзе писателей СССР в Москве. С 1973 года член Союза писателей СССР. Первая книга «Погода на завтра» вышла в Киеве на украинском языке (1974). Автор пьес «У последней черты», «Пророк и черт», «1887», «День Икс», трилогии «Дарю тебе жизнь», «Диалоги», «Ищу человека» и др. произведений, шедших во многих театрах страны. Автор двенадцати книг прозы и драматургии, среди которых «Старики, мужчины, мальчишки» (1975), «Суд совести» (1978), «По вечному кругу» (1981), «Диалоги» (1982), «Сад» (1984) и др. Отдельные произведения переведены на туркменский, узбекский, якутский, чешский, украинский, белорусский, болгарский языки. Заслуженный деятель искусств РСФСР, ТАССР. Лауреат Государственной премии ТАССР им. Г. Тукая.

Из отзывов прессы: «Герой в произведениях Валеева необычен. Да, он такой же, как и другие строители, следователи, инженеры, ученые, такой и не такой: есть в нем одновременно и узнаваемость, и неузнаваемость. Таких, как он, много; таких, как он, нет вовсе — он особая неповторимая индивидуальность. Писателя занимают сильные и в то же время жертвенные натуры... Таинственную цепь событий в «Охоте к умножению» распутывает молодой следователь. Почти очевидно, что еще один шаг, и взрыв потрясет собственную его семью, замешанными в страшных преступлениях вот-вот окажутся самые близкие ему люди. Все просят его остановиться, остановиться полезнее и для него самого, но он не может не идти до конца, до той черты, за которой разрушение любви, дружбы, семьи, собственной жизни, до той черты, за которой истина. Разрушительный максимализм героев Валеева обращается против них же самих». (Вишневская И. Что назвать премьерой? «Театр», 1976, № 1.)

«Хотя действие каждой из пьес и происходит в наши дни, кажется, что многих из героев отделяют друг от друга целые исторические пласты. Пьесы эти отличны одна от другой по темам и жанрам, событиям, движущим развитие сюжета. Кажется, не будь на титульном листе имени автора, мы никогда не посчитали бы их произведениями одного писателя. И все же это только на первый взгляд. В его пьесах, при всей их несхожести, можно обнаружить то общее, что и отличает произведения одного писателя от произведений другого. Человек живет ради высшей цели — эта мысль пронизывает все творчество Валеева». (Зубков Ю. Драматурги России. М., 1979.)

«Открывая рукопись Диаса Валеева, признаюсь, я пребываю в настроении напряженного ожидания. Я знаю, что она уведет меня в мир нелегких размышлений, сложных мировоззренческих проблем и неотступно — до последней страницы — будет пытать мою душу, не раз заставляя задуматься о себе: Кто я? Зачем я? Читать Д. Валеева не так-то просто, такое чтение — труд. Но разве легко читаются Достоевский, Горький? Разве легко мы читаем Г. Бёлля, К. Абэ, Маркеса? Разве можно бегло читать Ю. Бондарева, Ф. Абрамова, В. Распутина?». (Магдеев М. Высвечивая человеческие души. В кн.: «Сад». — Казань, 1984.)

«Масштабность конфликта и его напряженность проявляются прежде всего в столкновении этих людей с первозданной природой. Уже первые строки выражают подлинно эпический размах, романтический пафос этой борьбы. В художественном отношении Валеев следует традиции Погодина. Эпическая широта, многочисленность и многообразие персонажей, чьи биографии обычно наделены романтическими чертами, художественный темперамент, сквозящий в ткани произведения, душевная страстность героев, а в построении — быстрая смена коротких эпизодов, набегающих друг на друга и несущих все новые конфликты и новых героев, — все это приводит на память творчество выдающегося зачинателя темы труда в советской литературе. Нам, однако, даже не придет в голову упрекать Валеева в подражании Погодину. Ибо глубоко отличен и жизненный материал Валеева, и характеры героев. Сходство вызвано близостью эстетической задачи — создания эпической драмы...» (Оснос Ю. Герой современной драмы — М., 1980.)

«Валеев интересен тем, что в большинстве случаев конфликты создает из вопросов жизни — как внешней (социальной), так и внутренней (нравственной), — из вопросов, все более теснящих сознание человека в самой реальности. Сам он — скрывший себя за событием — протагонист хора своих героев, выходящих на большой спор. Спор же затрагивает в той или иной степени самое важное — условие наиболее полного духовного выражения, или, вернее, реализации нравственно-духовных сил человеческого существа... (Велехова Н. День Икс, или Будущее, которое вне нас. Театр, 1986, № 12.)

«Валеев — писатель публицистического и вместе с тем философского плана. Центр созидания сегодня более чем когда-либо лежит внутри человека, в каждом из нас. Писатель умеет всматриваться в жизнь. Сегодня его мучают новые вопросы, решать которые надо именно через человека». (Копосов Р. Искать человека. «Советская Татария, 1987, 19 июля.)

Примечания

1

Очерк опубликован в № 8 «Смены» за 1985 г.; отклики читателей, ответ Совета Министров ТАССР с комментарием редакции — в № 16 и 20; последние очерки — в № 24 за 1985 г., № 1 за 1987 г.

2

Здесь и ранее цит.: Советская Россия, 1984, 1 апреля; Наука и религия, 1984, № 12.

3

Цит. по кн.: Лаврецкий И. Эрнесто Че Гевара. М., 1978.

4

Цит. по кн. Лаврецкий И. Эрнесто Че Гевара, М., 1978.

5

Паскаль Блез. Мысли. Цит. по сб.: У истоков классической науки. М., 1968, с. 301—302.

6

Баянов Ахсан. Зимние цветы / Пер. с тат. М., 1975.

7

Горький М. О литературе. М., 1955, с. 747.

8

Там же, с. 753.

9

Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956, с. 592.

10

Бергсон А. Творческая эволюция. Собр. соч., т. 1. С.‑Петербург, 1911.

11

«Суета сует, все суета!.. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем». Из книги Екклезиаста, или Проповедника. Библия, с. 454.

12

Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956, с. 591

13

Достоевский Ф. Полн. собр. соч., т. XII. М., 1926—1930, с. 36

14

Здесь и ранее: Джалиль Муса. Избранное. Л, 1979

15

Каждый элемент индийской культуры удивительно многолик и неоднозначен, поэтому, например, понятие Параматмы можно определить каким угодно образом — все эти определения (Единое, Бог, Высший разум и т. д.) будут и достаточными, и недостаточными.

16

Здесь и ранее: Нирала Сурьякант Трипатхи. Поток. Пер. С. Северцева. М., 1961.

17

Здесь и далее: Заболоцкий Н. А. Избранное. М—Л., 1965

18

Кузнецов Юрий. Поэма «Золотая гора».

19

Пьеса «Две мысли» Гафура Кулахметова, как и все остальное литературное наследие писателя, опубликована на русском языке в моем переводе в книге «Разрушенный мол» (Казань, 1981). Цитаты, которые дальше последуют, приводятся мной по этому изданию.

20

К образу Юсуфа издавна обращались поэты многих восточных народов, в том числе булгаро-татарские и татарские: Кул Гали в поэме «Юсуф и Зулейха» (XIII в.), М. Булгари (XIV в.), У. Имяни (XVIII в.) и др. Основой сюжетов их поэм являлась египетская, а затем иудейско-христианская и мусульманская легенда о страдальце и мученике Иосифе или Юсуфе.

21

См., например, работы В. И. Ленина «Шаг вперед, два шага назад», «Две тактики социал-демократии в демократической революции».

22

ЦГА ТАССР, фонд 1477, оп. 1, арх. 41, с. 62.

23

Там же, с. 9.

24

ЦГА ТАССР, ф. 199, оп. 1, арх. 1212, с. 61.

25

ЦГА ТАССР, ф. 199, оп. 1, арх. 1221, с. 300.

26

ЦГА ТАССР, ф. 390, оп. 2, арх. 117, с. 38.

27

ЦГА ТАССР, ф. 199, оп. 1, арх. 3612, с. 36, 68, 75.

28

ЦГА ТАССР, ф. 420, оп. 1, арх. 107, с. 7.

29

ЦГИА СССР в Ленинграде, ф. 776, 1909 — 1916 гг., о. 26, арх. 85, с. 2—3.

30

ЦГА ТАССР, ф. 420, оп. 1, арх. 53, 35.

31

ЦГА ТАССР, ф. 420, оп. 1, арх. 53, с. 36, 42.

32

ЦГА ТАССР, ф. 199, оп. 1, арх. 2097, с. 251, 252.

33

Публикация рассказа «Сон правоверного имама», полного издевки и едкой сатиры в изображении образа муллы Адбураззака, вызвала взрыв ненависти со стороны фанатичных приверженцев «старого» направления; издание исторической драмы «Абуджахиль» — о Магомете, ныне утерянной, было конфисковано полицией по доносу мулл; конфискация уже отпечатанных комплектов пьесы «Молодая жизнь» после запрета, вынесенного петербургской цензурой, также явилась для них праздником.

34

ЦГА ТАССР, ф. 199, оп. 1, арх. 2097, с. 156; арх. 3612, с. 36.

35

Ф. Агиев, журналист, детский писатель. В предисловии к книге «Гафур Кулахметов». Сборник. На тат. яз. М., 1925.

36

Ф. Агиев, журналист, детский писатель. В предисловии к книге «Гафур Кулахметов» Сборник. На тат. яз. М., 1925.

37

Там же.

38

Свободный, вольный перевод одноименного стихотворения в прозе Гр. Гершуни («Чтец-декламатор», т. 1, Киев, 1905) — данные Б. Гиззата.

39

Один из первых исследователей творчества писателя Г. Нигмати в своем предисловии к «Избранному» Г. Кулахметова (Казань, 1932) приводит — и причем довольно подробно — изложение содержания пьесы «Абуджахиль»; им же цитируются и две страницы текста из финала этой пьесы. Значит, даже еще и в 30‑х годах эта драма существовала в списках. Думается, частные, личные архивы и государственные архивы страны таят в себе еще огромные неизученные богатства, и кто знает, не придет ли час, когда удачливая рука какого-нибудь исследователя вдруг отыщет исчезнувшие рукописи.

40

Цит. по кн. Гривнин В. С. Акутагава Рюноскэ. М., 1980, с. 218.

41

Прогрессивные мыслители Латинской Америки. М., 1965, с. 104.

42

Эта моя мысль не претендует на новизну. В исследовании К. Брутенца «Современные национально-освободительные революции» подчеркивалась мысль о том, что национальный момент, наличествующий в революционном движении народов, поднимающихся к активной социальной деятельности, часто не просто его форма, а нередко сущность самого движения. «Для возникновения и развития национально-освободительной революции, — писал К. Брутенц, — особенно большое значение имеют факторы идеологического, культурного и психологического порядка, «той психологии, которая особенно важна в национальном вопросе» (В. И. Ленин, т. 14, с. 29). Цит. по кн.: Концепция историко-культурной самобытности Латинской Америки. М., 1978, с. 156.

43

См. работу будапештского экономиста: Шимаи М. К третьему тысячелетию. М., 1977, с. 108—109.

44

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч. т. 4, с. 444.

45

Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 24, с. 125, 133.

46

Справедливо пишет об этом, приводя конкретные примеры, К. Гизатов («Национальное и интернациональное в советском искусстве», Казань, 1974, с. 22).

47

Там же, с. 23.

48

Концепция историко-культурной самобытности Латинской Америки. М., 1978, с. 167.

49

К. Маркс и Латинская Америка. М., Ин‑т Латинской Америки АН СССР, 1970.

50

Вагнер Р. Собр. соч., т. IV, 1911, с. 6, 41

51

Там же, с 90.

52

Вагнер Р. Собр. соч., т. IV, 1911, с. 414—415.

53

Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. М., 1926—1930, т. 11, с. 486 (далее будет указываться лишь том и с.).

54

Литературное наследие. М., 1972, т. 83, с. 146.

55

Там же, с. 538.

56

Там же, т. 12, с. 372.

57

Бахтин М. Проблемы творчества Достоевского. Л., 1929, с. 46.

58

Кашина Н. Эстетика Ф. М. Достоевского. М., 1975, с. 68.

59

Записные тетради Достоевского. М. — Л., 1935, с. 90.

60

Достоевский Ф. М. т. 5. с. 57.

61

Там же, т. 7, с. 33.

62

Гегель. Эстетика. М., 1968, т. 1, с. 203.

63

Гегель. Эстетика, с. 203.

64

Достоевский Ф. М. Т. 11, с. 90.

65

Шеллинг. Философия искусства. М., 1966, с. 398.

66

Достоевский Ф. М. Письма, т. I, с. 129.

67

Гете. Собр. Соч., т. 7, М, 1935, с. 248.

68

Гете. Избранные произведения. Предисл. Н. Вильмонта. М., 1950, с. 3.

69

Перевод Н. Холодковского.

70

Так, например, Гегель высказывал мысль, что коллизии в исторических трагедиях Шекспира «вызываются внутренними мотивами страстей — характеров, которые хотят и принимают во внимание лишь самих себя». (Гегель. Логика. М., 1938, т. 14, с. 245.)

71

Толстой Л. Н. О Шекспире и о драме. Полн. собр. соч. М., 1950 т. 35, с. 216.

72

Там же. с. 217.

73

Там же.

74

Толстой Л. Н. О Шекспире и о драме. Полн. Собр. соч. М., 1950, т. 35, с. 683.

75

Там же, с. 260.

76

Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 381.

77

Гегель. Эстетика. М., 1968, т. 1, с. 189.

78

Гегель. Указ. соч., с. 196.

79

Гегель. Эстетика, т. I, с. 202.

80

Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1956, т. 4, с. 277.

81

Маркс К. и Энгельсе Ф. Соч., т. 12, с. 737.

82

Шеллинг. Философия искусства. М., 1966, с. 81.

83

Белинский В. Г. Собр. соч., 7, с. 104—105.

84

Цит. по кн.: Чепоров Э. Ольстер: время остановилось? М, 1983, с. 139.

85

Маркс К. и Энгельс Ф. Из ранних произведений. М., 1956, с. 586—588.

86

Все-таки не удержусь, назову имена. Имя поэта — К. Скворцов, имя художника — Е. Спасский.

87

Галилей. Избр. труды, т. II, с. 145.

88

Галеев Б. Светомузыка: становление и сущность нового искусства. Казань, 1976; Галеев Б. Поющая радуга (рассказы о светомузыке и светомузыкантах). Казань, 1980; Ванечкина И., Галеев Б. Поэма огня. Казань, 1981; Галеев Б. Содружество чувств и синтез искусств, М., 1982; Галеев Б. Человек, искусство, техника. Казань, 1987.

89

Цит. по кн: Ванечкина И., Галеев Б. Поэма огня, с. 22.

90

Галеев Б. Светомузыка: становление и сущность нового искусства, с. 168.

91

Такое в ХХ веке не в новинку — можно вспомнить эпизод с нейтрино, элементарной частицей, родившейся первоначально тоже именно на кончике пера.

92

Эйзенштейн С. М. Избр. соч. в 6‑ти т. М., 1964—1971, т. 3, с 483.

Content

Диас Валеев
СТУК РЕЗЦА ПО КАМНЮ

РАССКАЗЫ

РАДИ ТЕБЯ

ВСЕ ВЫШЕ, ВЫШЕ...

ПИСЬМА ИЗ XIX ВЕКА

ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНАРЬ

ПУСТЬ ТЫ УЙДЕШЬ СНОВА

ГРУША

ВОСПОМИНАНИЕ

ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ

ВЕЧНАЯ ЖИЗНЬ

БОЛЬШИЕ КОМНАТЫ, ЧЕЛОВЕК И СОБАКА

СТРАХ

СЛАВА — СОЛНЦЕ МЕРТВЫХ

ПОРТРЕТ ДОН-ЖУАНА

СТУК РЕЗЦА ПО КАМНЮ

ПЬЕСЫ

ОХОТА К УМНОЖЕНИЮ

ПРОРОК И ЧЕРТ

ЭССЕ

СТРАННЫЕ ЛЮДИ

ДВА ДИАЛОГА С СОВЕСТЬЮ

О ВРЕМЕНИ

ТРИ ОТРИЦАНИЯ ЗАКОНА СМЕРТИ

ИДУЩИЙ НА ГОЛИАФА

ДВИЖЕНИЕ И СМЫСЛ

ОБ ИСКУССТВЕ СУПЕРКЛАССИКИ

ВИДЕТЬ МИР «ГЛАЗАМИ ИДЕИ»

К ПОНЯТИЮ ГЕНИЯ

ЖАЖДА СИНТЕЗА

КОРОТКО ОБ АВТОРЕ

Примечания