Юстис Рей

Желая Артемиду

«Люди, к которым испытываешь наибольшую привязанность, не всегда вызывают наибольшее уважение».

Жорж Санд. Орас

© Рей Ю., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пропавшая без вести

Мэри Энн Крэйн

Лидс, Суррей

Возраст: 16 лет

Пол: женский

Место рождения: Англия, Нерсборо

Волосы: каштановые, вьющиеся, ниже лопаток

Глаза: голубые

Рост: 5,5 футов

Вес: 117 фунтов

Мэри Энн Крэйн, ученица частной школы-пансиона Лидс-холл, была объявлена пропавшей 17 июня. В последний раз Мэри видели в стенах школы в ночь с 16 на 17 июня. На ней было синее платье и черные кеды. Мэри оставила все вещи в комнате в резиденции школы. Тщательный обыск здания и близлежащих районов и последующее расследование не увенчались успехом. С тех пор как Мэри пропала, она не связывалась с семьей и друзьями. Полиция продолжает расследование.

Если у вас есть какая-либо информация об исчезновении Мэри Энн Крэйн, рекомендуется связаться с офисом полиции по телефону или сообщить посредством личного обращения в отделение.

Часть I

Майкл

Горько плачет он ночью, и слезы его на ланитах его.

Нет у него утешителя из всех, любивших его; все друзья его изменили ему, сделались врагами ему.

Плач Иеремии 1:2

В моей душе живет нечто непонятное мне самому.

Мэри Шелли. Франкенштейн, или Современный Прометей

1

В начале было Слово [1]. И этим Словом была Ярость.

С колотящимся сердцем, все еще трепеща от ужаса и потрясения, Майкл спрятал руки в карманы и сжал челюсти, подавив приступ тошноты, что сопровождал его всю дорогу на кладбище: липкая духота, назойливое жужжание матери, бесконечная тряска и его безвольно болтающееся тело на заднем сиденье. Подсвеченная солнцем зелень резала глаза, билась в такт сердца.

Ярость набухала. Майкла распирало от злобы и невысказанной тоски, отчего он каждый раз вспыхивал из-за сущих пустяков: новые запонки никак не застегивались, черную ткань костюма припекало, ветер обдавал пылающие щеки нагретым воздухом, собственное отражение расплывалось в окнах машин. Даже от правильности старшего брата тошнило чуть больше обычного. Как и всегда, Эдмунд вызвался сопровождать его, чтобы поддержать в главной жизненной цели – не опозориться, хотя сегодня все причины для опасений померкли: Майкл был слишком измотан утренним приступом рвоты, слишком устал для экстравагантных выходок, слишком трепетал перед покойником. С тех пор как исчезла Мэри Крэйн, он мучился бессонницей, постоянно клевал носом, страдал от ничем не убиваемой мигрени, едва ел – в желудке все предательски скрутило, заурчало, и он втянул живот, а после сунул руки еще глубже в карманы брюк.

– Ты как? – спросил Эдмунд с привычной беспокойной ноткой и внезапно появившейся в голосе хрипотцой.

Майкл обещал себе держаться стойко, а если и плакать, то с достоинством, как Ахилл, провожающий Патрокла в последний путь: «Радуйся, храбрый Патрокл! и в Аидовом радуйся доме! Все для тебя совершаю я, что совершить обрекался» [2]. Или как герой оскароносной драмы, выдавая одну запоминающуюся реплику за другой, но в голове точно возвели новые стены, переставили всю мебель, надымили – ни слез, ни слов – все застыло в тупом онемении. Порой он просыпался в душной комнате, утопающей в молочном свете, и с минуту соображал, существует ли, а если и существует, то где.

– Почему мы здесь? – не унимался Эдмунд, полы его пиджака дрожали на ветру.

– Он был моим лучшим другом.

– Не обманывай себя. Хотя бы сегодня.

Майкл впервые за день внимательно взглянул на брата: на молодое, но мужественное лицо, что расплывалось перед глазами, точно на плохо проявленной фотографии. Обычно золотистые волосы Эда светились подобно нимбу, голубые глаза смотрели со вниманием и пониманием, но в тот день он как зеркало отражал Майкла, будто между ними не пролегала пропасть в семь лет. Брови Эдмунда сдвинулись к переносице, под глазами залегли тени, отчего лицо приобрело страдальческий, болезненный вид, и если бы Майкл знал брата чуть хуже, то решил бы, что тот намеренно копирует, дразнит его.

Неспешным шагом братья брели мимо серых надгробий, покрытых мхом и плесенью. На всех была выбита одна фамилия, великая, как бездна между Англией и США, вечная, почти как Господь Бог. Фамилия с историей – Лидс, – которая веками взращивала репутацию; частное кладбище – апогей их отрешенности от мира.

Майкл резко остановился, словно внезапно налетел на край пропасти, долго подавлял комок в горле и резь в глазах, набирал воздуха в легкие и сжимал кулаки, искал смелость, чтобы войти в толпу черных костюмов и платьев, душных приветствий и пластмассовых соболезнований: умирать таким молодым, как несправедлив мир, пусть земля ему будет пухом. Он закусил щеку до крови – солоновато-железный привкус застыл во рту, точно он жевал горстку монет, – и обвел присутствующих неживыми глазами – он презирал и ненавидел их всех.

Эд по-отечески похлопал его по спине, после ободряюще стиснул плечо:

– Прорвемся.

Майкл одернул себя, сдержав язвительную колкость, – за последнее время это был самый подбадривающий поступок, который кто-либо совершал по отношению к нему. Не «прорвешься», но «прорвемся» – всегда вместе, вдвоем, несмотря ни на что. Ну что за человек? Нельзя быть таким добрым, подумал он, это просто патология. В последние годы Майкл только и стремился вывести Эда из себя, но тот с достоинством принимал удар, и оттого он все гадал, сможет ли хоть что-то переломить его спокойно-благостный настрой, стены невидимого буддистского храма, где никто не слушает дурного, не говорит дурного и не смотрит на дурное. Третья мировая? Спуск всадников Апокалипсиса на землю? Пропасть, внезапно разверзшаяся под ногами? Эд точно рос за год на пять и к двадцати пяти познал жизненную мудрость, как монах или вождь племени, отказавшийся от всего мирского, – он все подмечал и без труда завоевывал расположение людей. Его можно было только любить или обожать – негативных чувств он не вызывал. Втайне Майкл мечтал походить на него хотя бы на сотую долю, но верил, что для этого ему нужно было родиться от другого мужчины – от отца Эда.

Вытащив вспотевшие руки из карманов, Майкл беспокойно сжал их в кулаки, и так несколько раз, пока не унял дрожь. Пробрался через белый шум к черной пасти, зияющей в ослепительной зелени подстриженной травы. Могила с невероятно ровными стенками, точно сделанная с помощью формы для выпечки, – идеальная могила для идеального человека.

Гроб все еще везли – посылка без адресата.

Припекало. Он сильнее стиснул челюсти и кулаки. Язык присох к небу – ни вздохнуть, ни выдохнуть. За воротником рубашки взмокло – он оттянул его, расстегнул верхнюю пуговицу. Дышать, стоять прямо, не рухнуть в обморок. Окутанное безмолвием, время погрузилось в знойное марево, замерло в неверии. Фредерик Лидс – исключительный юноша из исключительной семьи. Почему человек, подобный ему, добровольно расстался с жизнью? И если это произошло, может (и должен ли) Майкл дышать, ходить по земле и разговаривать?

Это твоя вина. Все твоя вина, шептал Фред или то, что от него осталось, где-то за ухом. Даже мертвым он знал больше, чем многие живые. Он был худшим из всех. Он был лучшим из всех. Почему это осознание всегда приходит так поздно? Отчего он пропитан этой неутихающей, щемящей виной, сквозящей во всем, что он делал? Он оглянулся по сторонам в страхе, что кто-нибудь заметит, увидит, узнает, подбежит и вспорет брюхо, и из него зловонным потоком вывалятся личинки постыдных, грязных тайн. Но никто не обращал внимания. Никто, кроме нее…

Сердце ухнуло вниз, и он едва не сложился пополам в приступе ужаса, встретившись с ее прямым холодным взглядом. Глаза Фреда. Но не совсем. Проблеск жизни в глубине? Облаченная во все черное – лишь кусочек длинной шеи из-под воротника-стойки и мраморные руки белели на фоне, – точно призрак старого замка, она стояла на противоположной стороне могилы, словно на другом берегу, до которого он отчаянно желал, но не мог добраться. Смотрела беззастенчиво и прямо, впервые смотрела на него так долго. Она – Грейс Лидс, – как и полагается наследнице великого человека, держалась с выученной бесстрастностью и фамильной гордостью, с натянутой как струна спиной и лицом, не выражающим эмоций, – так же, как когда-то ее брат и отец. Только набухшая жилка у виска выдавала в ней живого человека.

Неуверенность? Оцепенение? Ступор! Как и всех учеников Лидс-холла, преподаватели заставляли его отыскивать идеальное слово для выражения своих мыслей. Идеальным словом, чтобы описать тот миг, было «ступор».

Черное платье полностью скрывало ее фигуру, придавая ей излишней бледности и болезненности, выделяло тени под глазами и сами глаза, испещренные красными прожилками. Она словно парила над землей, а учитывая длину платья – ног не видно, – возможно, так оно и было. Как капля на кончике ножа, она грозилась упасть в любую минуту, затеряться в траве, погаснуть, как пламя свечи, раствориться в сильном порыве ветра, присоединившись к брату.

В сознании Майкла застыл ее образ в форме Лидс-холла. Грейс Лидс, тонкая и нездорово бледная, как умирающая балерина, изящная девушка со страниц пыльных романов, но заглянешь в глаза – и невольно отшатнешься. Неумолимая сила – во всем, что она делала и говорила, – именно она помогала ей выглаживать с лица страх, сомнение и вину – все, что мучило его после самоубийства друга.

Вот бы она умерла вместо него. Устроил бы меня такой расклад?

Он крутил эти мысли в голове то так, то этак, представляя, что на том краю стоит Фред, а Грейс иссохшим цветком укладывают на его место, но и этот вариант не пришелся ему по душе. Жизнь в целом не приходилась ему по душе. Уже очень давно.

– Мы собрались, чтобы благоговейно и искренне проститься с близким нам человеком. – Священник, уже немолодой, лысоватый и высокий мужчина, читал прощальную проповедь, время от времени поправляя очки, обращаясь взглядом ко всем и никому.

Отголоски его речи едва доносились до неслышащих ушей Майкла. Он едва дышал, едва соображал, словно уродливый младенец, бултыхался в духоте и воспоминаниях, но тяжелая ладонь Эда опустилась на его плечо, и пелена занавесом спала с глаз.

– …Тайна смерти глубока и величественна, поскольку с ней связано завершение земного жизненного пути и будущее предстояние перед судом Божиим…

Перенять хотя бы каплю невозмутимости Грейс – в бесстрастности есть свои плюсы, сказал он себе, никто не знает, о чем ты думаешь, – можно нападать с любой стороны.

– …Тело человека есть место, где обитает вечно живая душа, которая на земле, как в плену, томилась, объятая плотью…

Жертвой его внимания теперь стала Агнес Лидс – тетя Грейс и Фредерика. На ее фарфоровом лице в обрамлении охровых волос застыла горькая печаль, откровенная подавленность, как и полагается родственнице усопшего. Майкл видел цвет этой прекрасной, еще молодой женщины – графит с легким оттенком берлинской лазури, был у нее и запах, но гораздо менее приятный, чем цвет, – запах тины.

– …Наша жизнь есть время приготовления к жизни вечной…

В строгих костюмах в стенах Лидс-холла Агнес представлялась кем-то более мудрым, взрослым, несокрушимым, теперь же его поразила ее молодость, беззащитность и уязвимость. Сломленность редкого растения, которое некогда было человеком («Отец, помоги! Коль могущество есть у потоков, лик мой, молю, измени, уничтожь мой погибельный образ!» [3]).

– …Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира [4]. Богу нашему слава, ныне и присно и во веки веков! Аминь.

Грейс обняла Агнес за плечи – объятие походило на стягивание жертвы удавом.

Белоснежные руки с сеткой голубых вен…

Майкл в спешке покидал кладбище, задыхаясь от ужаса безысходности.

– Майкл! Майкл, постой. Да стой же ты! – кричал ему вслед Эд, но он лишь ускорил шаг. – Ты всегда убегаешь.

Наша жизнь есть время приготовления к жизни вечной…

Он отвинтил крышку бутылки – жидкость плескалась о стенки, – влил в себя виски.

Тайна смерти глубока и величественна…

В темноте вспыхнул рыжий глаз зажигалки. Он прикурил.

Вечно живая душа, как в плену, томилась, объятая плотью…

Он тоже томился. В оболочке, которую ненавидел.

Богу нашему слава, ныне и присно и во веки веков!

Все вокруг гремело, пылало, неслось, как за окнами скоростного поезда.

Ненавижу тебя. Я ненавижу тебя, Грейс Лидс.

Темнота под веками пульсировала и кружилась. Его снова вырвало. Горло саднило кислотой.

Аминь.

2

Облезлый потолок с рыжими потеками по углам давил на него, тишина звенела. В удушливой пелене сигаретного дыма и тревожных мыслей Майкл сел и огляделся, увидев свое мутное отражение в пузатом телевизоре. Протерев глаза, чтобы стянуть невидимую муть с головы, он огляделся уже более осознанно.

Сумрачная комната, едва освещенная одинокой лампой на прикроватном столике, напоминала декорации для низкобюджетного инди-хоррора, действие которого происходило в дешевом мотеле: скрипучие полы, едкий запах моющего средства, потрескавшиеся ручки, пластиковые цифры со стертой позолотой, из-за чего каждый номер превращался в один и тот же. Мини-отель, ставший фоном для его отчаяния, назывался то ли «В гостях у Джо», то ли «В гостях у Бо», что-то про гостей – это точно. Он лег и закрыл глаза, желая спрятать во мраке свое горе. С силой помассировал виски, надавил на веки в попытке прокрутить события прошлой ночи, но из памяти все подчистую стерто – пленка вырвана из кассеты.

фред

Гроб, как пазл, вошел в идеально ровную могилу.

В дверь постучали. Сердце забилось быстрее, стены сужались, грозясь раздавить, голова кружилась до тошноты, точно он на огромной скорости катался на карусели. Стук раздался снова, на этот раз более настойчивый – Майкл не удивился бы, если бы на третий раз дверь вышибли ногой. Скатившись на пол, выругался, прислонился спиной к кровати и спрятал лицо в ладонях. Все кружилось даже под темнотой век. Выдохнув, он поднялся на ноги и, опираясь на мебель – деревянную, липкую, обитую тканью, – добрался до двери и дернул ручку.

На пороге стояла Шелли с расплывшимся лицом, как у неоткрытого персонажа в компьютерной игре, но длинные латексные сапоги блестели в слабом свете коридорных ламп. Шелли. Красивое имя. И значение у него было не менее благородное – жемчужная, однако оно ей не подходило, как будто на овчарку натянули башмачки чихуахуа. Шелли не напоминала ни жемчуг, ни какой-либо иной драгоценный камень. Она была подделкой низшей пробы и, подобно знаменитой тезке, превращала его в монстра[5].

– Приветик, американец, – прощебетала она одним из своих искусственных голосков и кокетливо помахала пальчиками, унизанными дешевыми кольцами.

– Тебе… тебе не обязательно было так выряжаться. – Он прочистил горло, но его стенки все равно ощущались как листы наждачной бумаги.

– Еще бы вы, мужланы, не были такими гребаными фетишистами, – уже своим голосом ответила она и, кольнув карими глазами, толкнула его плечом и вошла в номер. Покой коридора нарушало бешеное мигание и зуд лампы, и в темноте, вспыхивающей синеватым флуоресцентным светом, Майклу привиделся до боли знакомый силуэт. Он захлопнул дверь. Он не хотел видеть.

– Неужто соскучился? – В настоящем голосе Шелли всегда сквозили обвиняющие нотки, и хоть Майкл не любил, когда она натягивала маску, в этот миг он предпочел бы притворство.

Усевшись на диванчик, Шелли закинула одну ногу на другую. Пожалуй, ноги были лучшей ее частью – больше ни у одной женщины он не видел таких подтянутых, длинных и стройных ног. Впрочем, их красота быстро меркла на фоне ее откровенной вульгарности и ошеломительной прямоты.

– Так что, не нашел себе подружку? Ну, из ваших. – Под «из ваших» она подразумевала богатых – она презирала всех, у кого карманы пухли от денег, даже Майкла.

С минуту он апатично стоял у двери, не в силах пошевелиться и отвести взгляд от ее блестящих сапог. Шелли не вызывала в нем никаких особенных чувств, но ее появление разбавило мрак комнаты, как кисточка, испачканная красками и опущенная в стакан с водой, и он смотрел на нее, надеясь, что от мрака избавится и он.

– Господи, какая духота тут у тебя, – возмутилась она, стянув косуху – под ней оказался обтягивающий крошечный топ, – и небрежно кинула в кресло. Майкл устроился возле Шелли на диване, сел на пятно, которое когда-то могло быть как выпивкой, так и кровью. Из бюстгальтера – большого, но ненадежного сейфа – она выудила краски и бросила на столик.

Немного погодя он нашел свой пиджак, достал деньги и передал их Шелли. С видом опытного дельца – каким она и была – она быстро перебирала купюры длинными пальцами с черным облезшим лаком.

– Не доверяешь мне?

– Я никому не доверяю.

Под тихий шелест фунтов он откинулся на спинку дивана и, запрокинув голову, рухнул в темноту под веками, впал в медитативный транс, и все окружение, как и его мысли, приняло оттенок артхаусной драмы с элементами криминала: в мотель врываются люди в масках, изрешечивают дверь и его тело из автомата, насилуют Шелли, убивают ее особенно жестоким образом.

Шелли, девушка-дворняга, отлично знала законы реального мира. Они познакомились благодаря Фреду. С ней Майкл потерял свою девственность и стыд, позже переспал с ней еще пару раз, а может, пару десятков раз, но никогда не воспринимал ее любовницей, ему вообще не нравилось думать о ней – въевшееся пятно на рубашке: ни постирать, ни выкинуть. Майкл давно не звонил и не писал ей, ведь все воспоминания о ней мостиком вели его к Фреду…

Пересчитав деньги, Шелли встала и спрятала их в карман косухи, а после закурила, как обычно, держа сигарету между большим и указательным пальцами, сильно вдыхая. Ничего элегантно-эротичного, как в старых фильмах, – куря, она походила на уголовницу-рецидивистку, хотя Майкл сомневался, что Шелли когда-то сидела в тюрьме, разве что так, в обезьяннике за дебош по пьяни. Он никогда не спрашивал о ее прошлом, но порой представлял со сжимающимся сердцем, как она, еще совсем девочка: острые коленки, блеск в глазах, некрашеные волосы, – бросает школу и, за неимением иных вариантов, сбегает из дома от отчима-ублюдка и матери-алкоголички, спит где придется, мечется из одного клоповника в другой, доедает объедки, продает себя, и хоть он и не знал, правда ли это, но ссадины и шрамы по всему ее телу подсказывали, что он недалек от истины.

– Смотрю, наше расставание не пошло тебе на пользу, – с усмешкой отметила она, кивая подбородком на полупустую бутылку виски. – Что на этот раз?

Шелли придвинулась ближе, пробежалась пальчиками по его груди и положила на нее руку, отчего он весь сжался.

– Что, опять к рисованию потянуло?

Он с предательской неуверенностью сглотнул, покачав головой, и невольно пошарил по закоулкам памяти, где его прежнюю версию размазало этими красками по стенам. Он хотел быть размазанным.

– Девушка, что ли, кинула?

– С чего ты взяла?

Она улыбнулась снисходительно-знающей взрослой улыбкой и сбросила пепел на пол, по-бунтарски игнорируя пепельницу.

– А по какой еще причине молоденькие мальчики так убиваются?

Шелли едва перевалило за тридцать – она скрывала точный возраст, – но вела себя так, словно разменяла шестой десяток, и не упускала случая напомнить, что у Майкла еще молоко на губах не обсохло.

– Фред умер.

Он никогда прежде не говорил об этом вслух. Простые слова – тяжкое значение. Гром среди ясного неба. Земля разверзлась под ногами. Пузатый экран телевизора дал трещину. В ванной сорвало кран. Днище кровати проломилось и вспороло матрас. Стены крошились и падали, за ними – бездонный тоннель, из которого он в отчаянии смотрел на мир, черная пустота, бескрайний вакуум неизвестности, как в космосе. Это должно было произойти, мир полыхал, все погибало, охваченное адским пламенем. Стоны и крики, вонь горящей плоти, собственной плоти. Но комната, город, страна, как и прежде, жили своей никчемной безынтересной жизнью.

Ухмылка соскользнула с позеленевшего лица Шелли, но от соболезнований она воздержалась, и он мысленно поблагодарил ее за это.

– В Афинах он даже не успел бы стать эфебом [6].

– Чего? – старчески-негодующим тоном отозвалась Шелли. – Опять эта ваша заумная хрень.

Он шмыгнул носом и вытер его рукавом.

– Есть кое-что еще более паршивое… в последний вечер, когда мы говорили… – Он запустил пятерню в волосы и с силой потянул. – Я все испортил. Я охеренно плохой человек.

– Ты себя переоцениваешь, дорогуша. Но да, со мной ты ужасен. Не позвонишь, не напишешь…

– Я никому не звоню. Теперь мне все безразличны.

– Прямо-таки все? А как же твоя малышка Кэти? Сколько ей уже?

– Тринадцать.

– И сколько еще она будет твоей малышкой? Ляжет под какого-нибудь пижончика в красном пиджачке и забудет о своем большом страшном брате.

Он сжал челюсти. Молчание висело над ним, как копье на ниточке, которая норовила порваться от любого опрометчивого слова, дуновения ветра. Шелли докурила, потушила окурок в пепельнице и обрубила нитку:

– Так что случилось?

Наконечник вонзился ему в грудь – он задержал дыхание.

– Покончил с собой.

Каждую ночь воображение Майкла рисовало яркие, пугающие картины того, как Фред носился по мрачному, извилистому, подернутому дымкой лабиринту там, в мертвой глубине, и пытался найти выход, не зная, что ему некуда вернуться.

– Он даже… даже не оставил записки, – сдавленно произнес он и только в тот миг окончательно осознал, что это не сон, он не очнется весь в поту посреди дня в измятых простынях и груде шелестящих страниц, задыхаясь от жары, – это произошло: Фредерик умер.

Шелли задумалась, поджав губы, отчего стала настоящей собой – той Шелли, какой она была за фасадом дурного вкуса и вынужденной грубости: думающей и чувствующей молодой женщиной, у которой, в должных условиях, могло бы сложиться прекрасное будущее.

– Думаешь, это из-за той девчонки? – спросила она на манер опытного детектива.

– Девчонки?

– Мэри Крэйн. Они же вроде мутили или как? Сейчас в Суррее не найдешь газету без ее фотки.

– Не знал, что ты читаешь газеты. – Майкл рывком подвинулся вперед – это походило на полноценное упражнение, – схватил пачку и, снова откинувшись на спинку, вытащил сигарету, но долго не мог прикурить. Руки не слушались, голова, впрочем, тоже.

– Голубоглазик покончил с собой… Я бы охотнее поверила в то, что с собой покончишь ты.

Майкл затянулся до жжения в легких.

– Почему он это сделал? Ты не хочешь выяснить?

– Боюсь, если я открою эту дверь, назад дороги не будет. – Невидящий взгляд беспокойно забегал по темным пятнам вокруг. – Я не смогу управлять тем, что из нее выйдет.

– Какие метафоры! Да ты прирожденный поэт, Майкл Парсонс, – шутливо ткнула она его под ребра, и Майкл окатил ее взглядом «а ты дурочка, да?» – порой изо рта Шелли выскакивала отборная чушь, да такая, что свет туши.

Она встала – латекс сапог неприятно заскрипел, – схватила со столика бутылку, в ней все еще что-то плескалось, и отпила жадный глоток, виски потек в вырез обтягивающего топа, который скрывал меньше, чем открывал.

– Что же ты будешь делать? – спросила она внезапно гнусавым голосом, так, будто это был далеко не первый глоток сегодня.

– Что ты имеешь в виду?

– Не знаю, – повела плечом она. – Без него тебя будто не существует. – Осознав, как странно и двусмысленно это прозвучало, она добавила: – По крайней мере, ты сам так думаешь.

– Он говорил, что без него я останусь навеки одинок.

– Потому что ты заноза в заднице?

Он полоснул ее суровым взглядом.

– Потому что я уникален.

– Он просто хотел, чтобы в твоей жизни не было никого, кроме него. Он хотел этого от всех.

Она отставила бутылку и принялась тоненькими артериями размазывать краски перед ним с помощью скидочной карты «Теско» [7]. Майкл подался вперед, затушил сигарету, завороженно наблюдая за ловкими движениями тонких пальцев, от предчувствия, предвкушения, нетерпеливого ожидания заслезились глаза.

– Еще не поздно остановиться, – предупредила Шелли, но это замечание прозвучало так же неуместно, как если бы она вылила воду в дырявое ведро, ожидая, что та не прольется на пол.

Мрачное прошлое подмигивало ему, зазывало к себе, как сирены на скалах, – и вина, что душила годами и, казалось бы, уже износилась и вышла, снова обвилась вокруг него пульсирующей пуповиной. Он мигом нагнулся к столешнице и бездумно вдохнул краски: глаза повлажнели, в затылке закололо, сердце болезненно зашлось, пульс клокотал в ушах – его тщедушное тело, измученное болью и горем, едва не разорвало на части. Сознание взмыло под потолок в лучистой радости, и наконец он, сын человеческий, отгороженный от мира стеной из яблока, получил несколько упоительных секунд. Секунд тишины. Полной и всепоглощающей.

Он едва ощущал, как Шелли сжала его колено пальцами.

– Он был моим другом. – По виску потекла слеза. – Он был моим лучшим другом…

– Знаю, мой мальчик. – Она погладила его по щеке и спустилась на колени, устроившись между ног.

– Нет, – прохрипел он и дрожащими руками взял ее за запястья в попытке поднять. Он отчаянно нуждался в заботе, хотел, чтобы Шелли просто обняла его, прижала к груди и гладила по волосам, пока он не уснул бы в слезах, а вовсе не ощущать ее пальцы, расстегивающие его ремень, тянущие язычок молнии.

Стеклянный взгляд уставился на потеки на потолке, и он вообразил себя этой рыжей размазанной линией, увидел все как бы со стороны: Шелли, возившуюся с едва живым телом, полоску кожи на ее спине, где из-под пояса юбки выглядывали, скорее всего, крылья бабочки, но он отчего-то видел их крыльями падшего ангела. Ангела, унесшего сотни жизней. Представил на месте Шелли Грейс Лидс – только так он мог переносить вечера, когда хотелось пустить пулю в лоб.

Грейс. Та самая Грейс Лидс, которую он обещал себе ненавидеть. Он напрягся и схватил ее за волосы. Ее глаза, язык, теплый рот, влажный жар. Он содрогнулся – липкий, краткий миг, а потом его снова нагнали тени. Повалили на пол и били носками ботинок.

Напряжение между ними рассеялось после второго захода, а может, третьего? После третьего вести счет просто неприлично, говорила Шелли. Задыхающиеся от счастья и любви ко всему живому, они пели и танцевали, пили и курили – как в старые недобрые времена. Все потеряно. Все возможно.

Потные тела скрутились на полу, хватаясь за животы, едва не умирая от смеха, а смешило их все на свете: «Какой маленький телевизор, ты посмотри!» «Слышишь, как скрипит?» – сидя на кровати, Шелли подпрыгивала, и матрас действительно истошно скрипел, приводя их в неописуемый детский беспорядочный восторг.

Уголки рта Елизаветы опустились, Черчилль еще сильнее нахмурился[8].

вы не имеете права меня осуждать ублюдки да я вас да я вам

Что именно Майкл с ними сделает, он так и не придумал.

Извилины в мозгу падали и рассыпались подобно костяшкам домино – одна за другой, голова трещала – он едва видел. Проблевавшись в ванной, уснул на голой плитке – холод к щеке, дрожь на кончиках пальцев, кислота во рту.

Очнулся, стоя на коленях у телика, прижавшись к экрану лбом.

Трясущимися пальцами он набрал Кэти сообщение – сине-белесый свет резал глаза – и проверил его с десяток раз, чтобы не выдать себя глупой ошибкой: «Я в порядке, нужно немного времени. Справишься?», и получил ответ: «Конечно. Жду тебя. Береги себя». И как его тринадцатилетняя сестра умудрялась быть самой умной женщиной, какую он только знал?

Прикончив бутылку, Шелли беззаботно посапывала, раскинувшись звездой на кровати: расстегнутые сапоги, задравшийся топ, всклокоченные волосы, мерно вздымающаяся грудь – видя ее спящей, Майкл испытывал к ней щемящую нежность и вину за то, как эгоистично пользовался ее положением. Он пропустил последнюю сигарету и вышел за новой пачкой, по крайней мере, так объяснил себе желание сбежать.

В конце коридора все так же беспокойно мигал свет, но внезапно совсем потух, погрузив его в темноту, шедшую кругами и ромбами. Его бросало от одной шершавой стены к другой, словно неопытного моряка на корабле в шторм. Когда свет снова замигал, он обнаружил, что номера указаны не только на двери, но и на ковриках, будто на случай, если гость напьется до такого состояния, что придется добираться ползком. От частого моргания подступил новый приступ тошноты – внутренности содрогались от спазмов.

Побив себя по карманам, он не нашел денег и поплелся обратно в номер в надежде их отыскать. Никак не мог избавиться от ощущения, что из темноты коридора за ним кто-то следил, два голубых глаза – красивые и пугающие в своей холодности. И вот свет снова исчез, загорелась лишь последняя лампа в конце коридора. Вдали чернел силуэт. Майкл шагнул, но уперся в невидимую стену. Колотил по ней, стирая руки в кровь, задыхался и молил о прощении – бился за ней что есть силы, бился за этой вечной стеной непонимания.

Ты приползешь, как сейчас, и будешь молить принять тебя обратно, ползать в ногах, задыхаться и захлебываться слезами. Ты приползешь, потому что без меня ты не существуешь.

И это было правдой. Фред был прав.

Стена рухнула волной, и пена из осколков пронзила его насквозь. Бессилие свалило его на пол. Из запястий, изрезанных вдоль, пульсирующими рывками билась кровь, темно-сангиновая, почти бурая, и его трясло, как в припадке эпилепсии. В густой жидкости копошилось нечто живое, дергало лапками в отчаянной, но тщетной попытке спастись. Коридор расплывался, кружился, замирал и двоился, будто в причудливом калейдоскопе или сразу в десятках зеркал в комнате смеха. Но никто не смеялся.

я буду умолять я буду умолять только прими меня обратно

Вылилась внутренность вся, и глаза его тьмою покрылись [9].

Гроза

Молнии сверкали за стеной свинцовых облаков, заливая комнату дрожащим кристальным светом. Напуганный Майкл притаился в темноте, в гнездышке под одеялом, в призрачной надежде скрыться от всевидящего ока громовержца Зевса, которым, как и другими богами, пугал его отец. Майкл усилием воли пытался заставить сердце биться реже, тише, перестать биться вовсе. Несмотря на возраст – всего четыре, – благодаря отцу он не питал иллюзий насчет дружелюбия реальности, которая подчинялась взрослым, по большей части плохим взрослым, но теперь все стало как никогда зыбким, словно он повис на краю пропасти, не в силах ни откатиться, ни спрыгнуть. Раскат грома, злобный, гневный, жуткий, раз за разом вынуждал маленькое сердце проваливаться в желудок, а после быстро взмывать, ударяясь о ребра. Может, недаром отец говорил, что гром свидетельствует о проступках Майкла и нисходит на землю наказанием за его неподобающее поведение? В то утро он стащил с кухни ореховые трюфели – его любимый десерт – и съел их, не дождавшись обеда и ни с кем не поделившись.

Джейсон Парсонс пугал сына не только в воспитательных целях – с извращенным садизмом он превратил это дело в хобби, едва ли не вид спорта, изобретал все новые выдумки, вылетавшие из его рта с деланым спокойствием и мудростью, о притворности которых в силу возраста Майкл не догадывался, веря в то, что слова обладают лишь одним, известным всем смыслом. «Если ты не доешь обед, к нам в дом ворвутся люди в масках и убьют всех до единого. Слышишь? Всех до одного. Перережут маме горло (проводит большим пальцем по шее) – вот так вот». «Когда заходишь в мой кабинет без спроса, в мире умирает один человек (щелчок пальцев) – вот так вот». «Болит, да? Врачам придется сломать ее снова, ведь ты плачешь каждую ночь, а мальчики так не делают» (касается гипса и сжимает, отчего Майкл, стянув губы в нитку, едва сдерживает слезы).

В его сознании плавала картина прошлого лета: отдых на юге Франции – лучистое небо, синева, режущая глаза, стрекотание цикад разрезает воздух, листья говорят друг с другом на собственном языке, присущем только деревьям…

Он долго стоял у кромки бассейна, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу. Это был очень глубокий бассейн – для взрослых, но «если будешь плавать в лягушатнике, то навсегда останешься маленьким» – а это был самый ужасный страх Майкла: остаться таким же глупым, никчемным и навеки зависящим от отца.

Каждый день он не решался войти, с тоской и сожалением наблюдая за прозрачной гладью воды, которую с такой бездумной простотой разрезали загорелые отцовские руки. В тот раз – солнце уже в зените, и ему не по себе чуть больше обычного – его внезапно толкнули. Сердце пропустило удар. Все неслось перед глазами цветастой, яркой, но пугающей круговертью, и он трепыхался, размахивая руками и ногами в попытке избежать смертельной опасности. Что скажет мама, когда на другой конец света по проводам ей принесут новость о его смерти? Будет ли плакать? Он отчаянно пытался взлететь, не раз видел такое в мультиках – нарисованные конечности Тома и Джерри порой двигались так быстро, что превращались в смазанные пятна: почему он так не мог? Он погружался на дно, беспомощно и растерянно барахтаясь, глотая воду, судорожно дергался и захлебывался.

Его подхватили тонкие, но сильные руки и выволокли на поверхность – все еще бледные, они всегда прятались в тени с книгой – руки Эда. Он посадил брата на борт бассейна, и пока тот кашлял, выплевывая воду, и тихо плакал, уткнувшись лицом в ладони, сверкнул глазами на отчима – недетский, полный решимости взгляд. Решимости отомстить.

– Он справился бы сам, – отметил Джейсон с заносчивой ноткой, задрав подбородок так высоко, что Эдмунд не уловил грозного блеска в глазах, но ощутил в голосе тот привычный тихий гнев, который ощущал каждый раз, когда расстраивал планы отчима, и, чтобы не навлечь на себя гнев реальный, промолчал, сжав руки на старенькой обложке «Властелина колец». «Эти твои книжки – напрасная трата времени».

Раскаты грома усиливались, едким дымом проникали под одеяло, и, как бы Майкл ни кутался, от этого звука, а главное – от наказания, было не спастись. Что, если признаться? Попросить помощи? Майкл не обратился бы к отцу, даже если бы в самом деле висел на краю пропасти – ее неумолимая чернота затягивала неизвестностью, но неизвестность лучше, чем мир, созданный для него Джейсоном. Майкл страшился реакции отца на все – за четыре года жизни он так и не научился ее предугадывать. Когда они с Эдом залезли на дерево, откуда Майкл свалился, сломав руку, отец пожурил его с непривычным, пугающим дружелюбием, потрепав большой пятерней по волосам: «Каков разбойник, а?» Но когда дело доходило до сущих глупостей: разбитых чашек и пролитого сока, смятых покрывал и открытых книг, оставленных на журнальных столиках, отец, подобно оборотню в полнолуние, терял человеческий облик.

Минуты шли, а сон – нет. Легкие сдавливало от духоты, болел бок – Майкл лежал смирно слишком долго, в горле пересохло. Неужели Эду сейчас так же страшно? Говорят, супергерои носят плащи и обладают сверхсилами, но у Эда не было ни того ни другого, однако Майкл с детской искренностью верил, что Эд, как рыцарь из книжки, ничего не боится, ведь он призван в мир, чтобы защищать слабых. Нужно рискнуть и добраться до героя!

От холода деревянных полов по его телу пробежала дрожь, но искать носки или тапочки в темноте не набралось смелости. Он прокрался в коридор, закусив щеку, чтобы не стучали зубы. Белесый заряд молнии – и чуткие глаза ухватили в темноте приоткрытую дверь. Дверь в кабинет отца, которую тот всегда запирал, и никому – даже маме – не было позволено входить без разрешения. Богатое детское воображение рисовало ужасные картины того, что за ними скрывалось, но то были не четкие кадры, а расплывчатые, едва уловимые наброски всего жуткого, что Майкл когда-либо видел. Такая недоступная и секретная, комната манила его каждый раз, когда он встречался с ее одиноким маленьким глазом – замочной скважиной, в которую никогда не заглядывал до той ночи.

Вдруг дверь со скрипом закрылась, словно невидимая рука, толкнувшая ее, стремилась защитить Майкла от того, что происходило внутри. На ней была лепнина, из лабиринта которой он никак не мог выбраться, хотя часто пробегался по нему глазами. Теперь он ощущал узоры под пальцами. Комната, едва освещенная тусклым светом настольной лампы и отблесками молнии, вселяла тревогу: золотые буквы на корешках книг, тяжелые гардины, намертво присохшие к стенам, копошение на столе – трепыхание жизни.

Майкл отпрянул, решив, что увиденное ему почудилось – как в жутком калейдоскопе, но внутри все кололо и чесалось: посмотри, посмотри, посмотри – он заглянул снова.

На отцовском лице застыла гримаса ярости – как на тех зловещих венецианских масках, что показывал ему Эд на страницах книг. Он не сразу признал в этом мужчине своего отца, мать тоже казалась незнакомкой, лежала на животе поперек стола, зажмурив глаза. Отец двигался позади нее, словно пытался забить ее в столешницу, как гвоздь, – внутренности ящиков гремели, настольная лампа так и норовила, добравшись до края, повалиться на пол. Все замерло, как на стоп-кадре, навеки врезавшись в хрупкое, податливое сознание.

Вмешаться, по всем ощущениям нужно вмешаться, но стоит ли: взрослые зачастую говорили и делали странные вещи. Сдавленный стон, будто подстреленное животное просит о помощи, шорох, лампа с грохотом падает на пол – раскат грома поглотил все звуки. Майкл обмяк возле двери. В штанах намокло, потекло по ногам, лужицей разлилось на пол. Он едва не расплакался от этой ужасной несправедливости, влажности и мерзкой теплоты. Рука зажала ему рот и оттащила в глубь коридора, туда, где молния освещала пол вытянутыми стальными прямоугольниками. Майкл безуспешно отбивался.

– Тихо. Не кричи, – шикнул ему знакомый голос. – Я отпущу, только не кричи.

Эд резко повернул брата лицом к себе, молча кивнул, как бы говоря «я не знаю, что происходит, но со мной ты в безопасности». Майкл едва видел его за пеленой подступающих слез.

– Знаю-знаю, дружок. – Лицо Эда сияло белым пятном в темноте, как лист бумаги на черном бархате.

– Мы… мы поможем ей?

– Майк…

Сверкнула молния, очертив светом правую часть лица Эда. Слезы хлынули из глаз Майкла, и мрак вокруг поплыл кругами, острые плечики затряслись.

– Эй… – Эд присел, и их лица оказались на одном уровне. – Человечек, не плачь, я не дам тебя в обиду. Хочешь, поспим в моей комнате?

Майкл очень хотел, но боялся, что отец узнает и накажет, что Эд узнает и будет ругаться, если он испачкает его кровать.

– У меня мокро, – сказал он так, как говорил год, а то и два назад, – плохо выговаривая слова.

Эд обнял его и приказал идти в ванную. Майкл поплелся в спальню брата, растирая дрожащими руками глаза, и сделал все так, как он просил.

В чрезмерно большой, но чистой пижаме Эда забрался в кровать, где прильнул щекой к приятно холодной подушке, где одеяло было теплее, а простыни свежее, где окна защищали от дождя и грома – та же планировка, та же мебель, но все казалось приветливым и возможным. Здесь, в этих четырех стенах, все было так, как и должно быть. Как дома.

3

Бессмыслица. Хаос. Полнейшее непонимание.

Майкл бултыхался в пелене лихорадочного бреда, вагонетка которого неслась прямиком в ад. Какое-то время он еще собирал себя в охапку: причесывался пятерней, натягивал свежую одежду, размазывал чем придется краски и отправлялся на занятия в академию, разрешения на которые выбивал у отца раболепным унижением и покорностью несколько месяцев.

Отец считал Майкла «не от мира сего», что на его языке означало беспросветное сумасшествие, доказательством чего служило его желание стать художником, которые в итоге, как и все творческие личности, «тонут в шизанутости». И чтобы вытравить из Майкла бесполезную тягу к искусству, Джейсон стремился превратить его жизнь в схему без лишних ответвлений: обучение в Имперском колледже (программа по экономике и стратегии бизнеса), летние стажировки, должность за столом в совете директоров, брак с дочерью англичанина с богатой родословной – почетный и уважаемый член общества, недостаточно великий, чтобы занять отцовское место, но вынужденный выполнять одну главную задачу – не сесть в лужу. Правда, с этим Майкл справлялся с треском, кубарем скатываясь по ступенькам жизни. Он лез на стенку от цифр и скучных учебников – голова пухла от сухих знаний. Только в студии он обретал человеческий облик: деревянные мольберты, скрипучие этюдники, плотные холсты, потрепанные временем кисти и грушевидные, овальные и алмазные мастихины, тонкий льняной, едва уловимый запах масляных красок и едкий – разбавителя служили ему вполне осязаемым щитом, ненадолго, но все же отвлекая от удушающих мыслей, приглушая болезненные воспоминания о прошлом.

– Порядок? – спросил мистер Ларсон, опустив руку Майклу на плечо, да так резко, что тот едва не подскочил, но молча сглотнул испуг, чувствуя, что взгляд преподавателя устремлен не на него, а на холст. Прежний учитель, мистер Хайд, заметил бы его меланхолично-пьяное состояние, а вот Ларсона так поглотили тщеславные мысли о его месте в высоком искусстве, что он не обратил бы внимания, даже если бы Майкл отрезал себе ухо, а если бы и обратил, то посоветовал бы не заниматься членовредительским плагиатом.

– Не знаю, что с тобой, но продолжай в том же духе.

И без того тонкий рот Ларсона растянулся в улыбке так, что едва ли не исчез с лица. Наверняка он решил, что Майкл вдохновлялся картиной «Безумие» Мориса Утрилло: тот же зеленовато-серый мрак, недостижимые полосы света, черный силуэт, едва напоминающий человека, сидящий спиной к зрителям и жизни, – в какой-то степени так оно и было.

Рассвет каждый раз заставал Майкла в самом неприглядном виде – пьяным, грязным, бледным, измученным, до отупения отрешенным от реальности. Со временем Майкл посещал занятия все реже – просыпал, не услышав будильника, или, обессилевший после рвоты, дрожал в мучительной лихорадке на холодном кафеле. Тщетность. Пустошь. Бесконечный простор. Слишком большая свобода – тоже клетка. Раз за разом приходя в себя, он думал, а не остаться ли в кровати навечно – просто спать и, просыпаясь, снова закрывать глаза, до тех пор, пока они не перестанут открываться. С устрашающим упорством он изучал себя в зеркале в надежде найти какой-то говорящий изъян, непостижимую печаль, которые могли бы выдать его пагубные пристрастия миру, но ничего не находил, проводя в изнуряюще бесполезном самоистязании часы и дни.

Он кивнул бармену – уже знатно захмелел, голова раскалывалась – и попросил повторить. Одним резким движением опрокинул в себя стакан, и по телу разлилось уже не такое ощутимое, но все еще приятно-успокаивающее тепло. Иллюзия всемогущества: он способен на что угодно. Мир не настолько удручающий и враждебный, разве что совсем чуть-чуть. Кровь прилила к щекам, лицо вспыхнуло, руки тряслись. Он играл в прятки с зеркальными поверхностями барных шкафов, подсвечивающих его лицо искусственным цветным светом, в ужасе понимая где-то на задворках затуманенного сознания, если с отражением все же удавалось повстречаться, что оно ему не принадлежит.

Он рылся в памяти, подобной старому сундуку, выбрасывая из него гнилье и вытряхивая пыль, но в нем не убывало: как назывался клуб? как он в нем оказался? кто он? что он? Фред? Музыка безжалостно била по ушам, он не слышал собственных мыслей. И лишь аромат хвои даммарного лака тонкой ниточкой связывал его с тем человеком, каким он хотел быть, и миром, в который так отчаянно стремился вписаться. Когда-то он брал в руки кисть или мастихин, и мир вокруг окрашивало красками, как тушью, – лучистое великолепие. Ничего, кроме образов, которые постепенно возникали на бумаге и полотнах. Теперь же все рассыпалось на части: бумага рвалась под напором грифеля, сам грифель ломался, тени утрачивали объем, перспектива терялась. Он искренне верил, что лишился некогда многообещающего таланта, а значит, и занятия можно пропустить – что уж переживать, если ему оторвало конечности и голову на поле боя. На поле боя с собственной семьей.

– Как тебя зовут? – спросил девичий голос за плечом.

Майкл отозвался не сразу, сраженный цветочным запахом, слишком искусственным и сладким, – он так и представил этот безвкусный пошлый флакон в виде розы.

– Как тебя зовут?

Не без усилий он повернул голову – в шее хрустнуло, будто внутри у него, как у игрушечного солдатика, что-то надломилось.

– Это ты мне?

– Кому же еще?

На него смотрели два густо подведенных и блестящих карих глаза.

– Проститутка?

Она отпрянула, точно возмутилась, но скорее ради приличия – в глазах все так же пылали нотки симпатии.

– Ну прости. – Он схватил незнакомку за запястье, усадил на круглую сидушку рядом с собой и состроил давно выученную гримасу сожаления, помогающую создавать впечатление чуть ли не девственника, хотя от этого звания его отделяло как минимум несколько десятков перепихонов разной степени неудачности.

Он знал, что она не проститутка, у таких, как Шелли, быстро затухало желание жить, но намеренно обидел ее, как обижал и истязал каждую женщину, что проявляла к нему внимание, чтобы вынудить ее оставить его и в очередной раз убедиться в давно понятой истине – ни одной из них нельзя верить. Причина этого обманчивого убеждения крылась в его представлении о мире, где все женщины, встречающиеся ему на пути, вопреки всем трудностям и его несносности, должны помогать, жалеть, заботиться. Вселенная задолжала ему слишком много, отобрав женщину, от которой когда-то зависела его жизнь.

– Я тоже шлюха, – без веселья улыбнулся он, попытавшись прикрыть недостаток дружелюбия самоуничижительным цинизмом.

И почему, думал Майкл, этой бедной – никто из его окружения ни за что не натянул бы на себя эту безвкусную футболку и джинсы с дырками и пузырями на коленках, – но все же симпатичной девушке пришло в голову знакомиться с ним?

– Хочешь выпить? – спросил вдруг он.

– Нет. Я и так накидалась, иначе не подошла бы.

– Я тоже. Носа не чувствую…

Ее горящие глаза забегали по его карманам с таким нетерпеливым, страстным любопытством, что ему показалось, словно она запустила в них руки.

– Ты так и не сказал, как тебя зовут.

Фред говорил, древние люди верили в магическую связь человека с его именем. В шумерской мифологии Нергал, бог смерти, войны и разрушения, спустился в загробный мир и скрыл свое настоящее имя от Эрешкигаль, владычицы подземного царства, надеясь не поддаться ее чарам. Не зря он вспомнил об этом и, раз уж вспомнил, солгать будет правильным, даже необходимым…

– Фред.

– Фред? Очень приятно. А я…

– Nomina sunt odiosa [10].

После смерти Фреда Майкл с маниакальным упорством, граничащим с помешательством, вцепился в англо-латинский словарь. Сколько он себя помнил, Фред великолепно знал латынь – читал и говорил на давно умершем языке как на родном, и Майкл часто подшучивал над ним за претенциозную манеру давить на людей этим редким, на первый взгляд бесполезным знанием, а Фред лишь отвечал: «Учи латынь, в аду по-английски никто разговаривать не будет». Что ж, подумал Майкл, по крайней мере, он сможет спросить дорогу.

Уголки рта девушки неловко поднялись, лобик сморщился, даже в цветном, быстро меняющемся неоновом свете ее лицо выглядело невероятно живым, и Майкл еще острее почувствовал себя не очень удачным, сделанным наскоро манекеном.

– Чего?

– Говорю, давай без реальных имен.

– А, так ты любишь ролевые? Что ж, ладно… – Она постучала ноготками с облезшим лаком по столешнице. – Брижит.

– Как Бриджет Райли? [11] – Он как раз ощущал себя так, словно попал внутрь одной из ее картин: изогнутые геометрические линии, создающие иллюзию глубины и пространства.

– Нет, как Брижит Бардо [12]. – Она закинула ногу на ногу в той манере, в которой умеют только красивые девушки, и он окончательно понял – его пытаются соблазнить. – Ты здесь один?

– Да. У меня нет друзей. – Он осушил стакан. – А ты?

– Я с подругами. – Она кокетливо указала на столик у стены. Две девушки захихикали и помахали Майклу, когда он обернулся.

– На самом деле мы с ними поспорили на тридцатку, что у меня хватит смелости к тебе подойти.

– Почему ко мне?

Брижит пожала плечом.

– Ты здесь самый симпатичный.

Сказать что-то приятное, польстить ей… Поиск слов, составление предложений, – его учили этому в Лидс-холле, но надобность вытянуть из себя что-то вежливое повлекла за собой лишь тошноту.

– Значит, теперь ты стала богаче на тридцатку. Поздравляю.

– Хочешь, закажу тебе еще? – кивнула она заостренным подбородком на его пустой стакан.

– Нет.

– Чего же ты хочешь?

Он мягко покачал головой, пытаясь как на карнизе удержаться в состоянии мечтательной отрешенности, чтобы в нем не нашел себе обитель другой Майкл – предатель и трус.

– Ну же, скажи, – лукаво улыбнулась она, протянув к нему руку через столешницу. – Хоть буду знать, о чем думают красавчики.

Картинки в одночасье всплыли немыми, но ясными образами в сознании: он и Кэти гуляют по залитому солнцем пляжу, где их голые лодыжки омывает морская пена. Мир, где его отец врач или учитель, а мать любит их. Они живут в маленьком домике, обвитом плющом, в котором пахнет выпечкой и свежевыстиранным бельем, вдали от общества, где подбирают салфетки в тон к скатерти. Эти сцены, полные света и тепла, так живо заиграли в воображении, что он бы без зазрения совести скормил ей историю счастливой семьи – удобоваримую и легкодоступную для незнакомцев. Но голова у него раскалывалась. Он знал, что больше никогда не увидит ее снова, как и десяток ее предшественниц.

– Да какая разница… – буркнул наконец он.

– Хочешь потусить с нами?

– Потусить? В смысле трахнуться?

Летний вечер обдал разгоряченное лицо прохладной массой. Где-то вдали кометой пронесся тошнотворный бит, а потом все стихло. Огонек зажигалки разбавил монотонную тьму беззвездной ночи. И зачем он пошел с ней, зачем стоял и перекидывался бессмысленными фразами, зачем позволил себе взять у нее сигареты и прикурить ей? Он дымил как паровоз с пятнадцати и, даже учитывая бизнес семьи, получал за это нагоняй: его дед занял почетный пьедестал мужчины с деньгами и связями благодаря продаже сигарет, и до сих пор Парсонсы были обязаны всему, что у них есть, табаку. «Ты хоть понимаешь, какую дрянь они туда суют?» – говорил никогда не курящий Эд. Майкл слепо пренебрегал знаниями, но только в отношении себя самого, а вот девушек, которые следовали тому же пути, зажимая медленное орудие убийства между пальцами, терпеть не мог. В его представлении девушка, которая могла бы его заинтересовать, пахла лесом: свежей травой, прелыми листьями, землей после дождя и полевыми цветами – всем сразу. Она пахла как Грейс Лидс. Так пахла только Грейс Лидс.

Заначка во внутреннем кармане. Он солгал, хотел приберечь ее на завтра, но уже через десять минут с пьяным великодушием разделил ее с Брижит. В тягостном дурмане вбивался в нее жесткими толчками, но, как бы сильно ни старался представить на ее месте другую – ту, чьей копией по его замыслу Брижит должна была стать, – ничего не получалось: табачная вонь, сладкий запах духов, смешанный с потом, – бессмыслица, хаос, полнейшее непонимание. И он утопал в вязком болоте вины, презирая себя за то, что пришел в этот клуб, что напился, что курил с ней. Ему вполне хватило бы тоскливого обмена любезностями и пошлого флирта. Перед глазами плыло, он обливался потом и задыхался, словно на голову надели целлофановый пакет.

Они с Брижит больше никогда не виделись, и Майкл так и не узнал ее реального имени. Влил в себя пару-тройку шотов. Холод плитки. Брезжущий рассвет.

бриджит блядь джонс что за ересь

Все дни слились в один – музыка, шелест купюр, шорох пакетиков. Алкоголь тек рекой. Его трясло, рвало, разрывало на части и выворачивало наизнанку. Он потерял счет своим встречам с фаянсовым другом в барах, клубах и мотелях, которые все как один укоризненно смотрели на него темным глазом. Грохочущий бит, изогнутые окурки, сдувшиеся шары использованных презервативов, смрад окружения и собственного тела.

Благодаря молодости, горечи потери, безразличию родителей и большому опыту в таких делах он успешно скрывал свое состояние, попутно превращаясь в невидимку, за что расплачивался рассудком – ему казалось, что однажды он присядет где‐нибудь на улице и незнакомец с легкостью устроится на том же месте, сквозь него.

Утром, опустошенный после беспокойной ночи, он спускался к завтраку и молчал, а если спрашивали – отвечал уклончиво и односложно, как молодой попугай, что выучил еще недостаточно слов. Желудок у него крутило даже от самых искусно приготовленных блюд – ел он неохотно, насильно, чтобы не исхудать. Днем запирался в комнате, отсыпался, если сон все же шел, и курил. До одури, до кругов перед глазами, до головной боли. Отцовский дом спрессовывал одиночество, и Майкл не находил сил ни думать, ни читать, ни подняться на ноги – лежал мертвецом, уставившись стеклянным рыбьим взглядом в потолок. Выкуривал одну сигарету за другой. Подростковый бунт, который некому подавить.

Премьер-министра – золотистого лабрадора-ретривера – возмущал образ жизни хозяина, и он лаял и выл, стягивал одеяло и пьяное тело с кровати, но толком ничего не мог поделать, продолжая обрастать жирком – прислуга гуляла с ним мало и без дорогих собачьему сердцу игр: ни палки, ни мячика.

Неподвижность и духоту спальни разрезал стук. Майкл убрал со лба уже теплую повязку – на его голове все кипело, как на сковородке, – встал и, задевая всю мебель на пути, отгоняя руками, словно мух, дурманящие остатки дремы, открыл дверь, у которой, благодаря Дорис, как по расписанию появлялся поднос с обедом. Он присел на корточки и запихнул в себя куски курицы и овощей, не заботясь об аккуратности и чистоте, – в этом сквозила какая-то дикость: хищник, раздирающий жертву, и совершенная бесполезность – есть не хотелось, но и оставлять полную тарелку было опасно.

– Проводить со мной время сейчас не самая разумная идея, – отметил он, энергично работая челюстями. Эд молчаливо возвышался над ним тенью.

– Что это с тобой?

Майкл вызывающим движением кинул остатки курицы на тарелку, вытер руки о брюки и жестом позволил Премьер-министру доесть. Перед глазами плясали круги. Как ни в чем не бывало он свалился на кровать и уставился в англо-латинский словарь, как делал каждый день, с тех пор как умер Фред. Лидс совершенно точно был не от мира сего, как сказал бы он сам, rarior corvo albo est [13].

Эд осмотрелся с видом опытного туриста, прибывшего в неизвестный до этого захолустный городок.

– Ты бы хоть проветривал, – возмутился он и открыл окно, впустив немного свежего воздуха. Занавеска затрепетала.

– Я выкурил сигарету.

– Сигарету? – Эд полоснул его взглядом.

– Ну, возможно, десяток.

– Что еще? – спросил он, но, так и не дождавшись ответа, принялся рыскать по ящикам стола, гремя бесполезным содержимым: огрызками карандашей, кистями без ворса, старыми блокнотами, книгами и учебниками. В желудке у Майкла болезненно свело, когда он представил, как Эд поднимает матрас и обнаруживает его постыдный тайник, – он подвинулся на середину кровати в попытке занять как можно больше места.

Так ничего и не отыскав, Эд захлопнул дверцу последнего ящика и повернулся.

– Не верю.

– Только сигареты.

Эд недоверчиво склонил голову.

– Много сигарет.

Снова этот укоризненный взгляд.

– Только никотин, клянусь.

– Не надо – мы оба знаем, что ты атеист. – Эд устало провел рукой по лицу.

– Я просто курю – это не преступление. Хоть что-нибудь вы можете мне оставить? Не после того, как он…

– Не используй его смерть как прикрытие для подобного поведения. Он не был тебе другом. Думаешь, он сидел бы вот так и убивался, окажись ты на его месте?

Майкл притих. Они оба прекрасно знали ответ на этот вопрос.

– Его больше нет. Он – прошлое. Ты не обязан подчиняться призраку прошлого.

Но именно из-за прошлого Майкл висел над пропастью между потерянностью и сумасшествием – таким сумасшествием, из которого не возвращаются.

– Мы столько прошли, чтобы ты вернулся к нормальной жизни…

– Я прошел. Я! Тебя не было рядом. Тебя никогда нет рядом. Чем ты, мать его, занят?

Эд так сильно сжал челюсти, что заходили желваки, в синеве глаз блеснул холод.

– Что тебе нужно? – спросил Майкл уже спокойнее и помассировал виски в попытке унять мигрень. После ярких приходов боль накатывала не менее интенсивная – он бы не удивился, узнав, что в черепе у него куча отверстий, как в пчелиных сотах.

– Окажешь мне услугу? – Голос Эда резко стал ниже и строже. Это был тот самый голос, каким он, как полагал Майкл, общался со взрослыми дядями в костюмах, когда играл роль важного человека.

– Это зависит от ее масштабов.

– В общем… – рывком выдохнул он, – если ты вдруг забыл, сегодня день рождения близнецов.

Он в самом деле забыл. Забыл, что Фред и Грейс были близнецами – одно целое, сплетенное в тугой узел…

им бы исполнилось восемнадцать

– У Лидсов состоится праздничный ужин для самых близких друзей. Ты приглашен.

– Ты сам сказал, что я не обязан подчиняться призраку прошлого.

– Сделай это не ради прошлого – ради будущего.

– Какая глупая и лишенная смысла причина, не находишь?

– Это не глупее, чем сидеть тут и накуриваться. – Эд обвел комнату рукой таким пренебрежительным жестом, словно Майкл валялся в хлеву – по ощущениям так оно и было. В итоге он промолчал, и Эд воспринял его безмолвие как знак покорности.

– Не говори им, – попросил Майкл, остановив брата у двери. – Не говори родителям. Я в порядке. Мне нужно… мне просто нужно немного побыть одному.

Эд обернулся, и его всевидящий взгляд, тот самый, которым он смотрел на мир, сказал куда больше, чем слова. Предательская краска прилила к щекам Майкла, стыд и вина, вина и стыд – в голове у него забулькало и задымилось, точно ядовитые травы в ведьмином котле.

– Собирайся поживее. Не заставляй Лидсов ждать.

Чемоданы

Толчок. Майкл повернулся, зевнул и протер непонимающие глаза, отгоняя сон. Плотные шторы позволяли заглянуть в спальню лишь тонкой полоске лунного света. Эд включил ночник, щелчок – и по стенам под плавную музыку закружились зеленые человечки.

– Вставай, дружок, – шепнул Эд, обдав лицо Майкла разгоряченным дыханием. – Ну же, просыпайся. – Он вырвал из его рук медведя, без которого тот не засыпал, и метнулся к шкафу.

Майкл сел в кровати, свесив ноги, еще раз зевнул и убрал челку со вспотевшего лба. Сонные глаза наблюдали за торопливыми и отточенными движениями Эда, который вытащил из черноты шкафа чемоданы – судя по пузатому виду, доверху полные, – один из них он открыл и запихнул туда плюшевого мишку.

– Мама звонила, – поспешно добавил он, садясь на чемодан, чтобы закрыть.

Мама редко звонила, когда родители, натянув лучшие наряды и улыбки, уходили притворяться счастливыми людьми. В этот раз они посещали мероприятие, подталкивающее отца к пропасти такого неистового волнения, что перед выходом он без устали кричал, чтобы ему подали очередной стакан, обернутый в салфетку. Однажды Майкл понюхал эту карамельную жидкость и даже опустил в нее палец, но, облизав, поморщился.

– Она сказала убрать игрушки к их приезду.

Майкл быстро обвел спальню взглядом – игрушки были убраны. Впрочем, он никогда не разбрасывал их ни по комнате, ни по дому, иначе не смог бы играть еще неделю, как и сидеть.

– Ты не понял. – Брат присел на корточки, сжав его плечи. – Это значит, что мы уезжаем. – Безумные, пылающие глаза горели даже во мраке спальни.

– Куда?

– Отсюда. От него.

– От папы?

Эд кивнул.

Комната теряла контуры и очертания. Инопланетяне неслись по стенам все быстрее, превращаясь в яркие зеленые вспышки. И что все это значит? Да какая разница! Главное, что они будут вместе и только втроем: он, Эд и мама. Его неопытный мозг уже понял: папа не изменится, этому не бывать – в сказках злодеи никогда не исправляются, даже с помощью магии, а у папы не было магии, только деньги. Некоторые люди подобны порядку дней недели – не могут, не хотят и не будут меняться, как ни переставляй. Иногда это хорошо, но с папой это было нехорошо.

Откинув покрывало, Майкл снял пижаму и натянул вещи, которые для него подготовил Эд: джемпер со взлетающим Суперменом и джинсы.

Майкл попытался запихнуть в чемодан поменьше робота Микки.

– Вещей и так будет слишком много, – сказал Эд.

Майкл положил Микки на подушку и накрыл одеялом.

– Чтобы ему не было холодно, – с грустью ответил он на немой вопрос брата.

Эда поражала способность Майкла заботиться обо всех вокруг, даже несмотря на то, что о нем, кроме самого Эда, было некому позаботиться.

Эд столкнул чемоданы – их было два, – и те с грохотом приземлились у подножия лестницы. Прислуга не сбежалась на шум, как порой бывало, когда они дурачились, – сегодня они в доме одни. Майкла трясло, и только тепло руки Эда удерживало его от истерики, пока они сидели на нижней ступеньке.

– Она придет… придет, вот увидишь.

Живые звуки дома вспарывали тревожную тишину: тиканье часов, скрип мебели, раздающийся сам по себе, мерное капанье воды из крана. Вдруг дверь отворилась, Кэтрин, принеся с собой прохладу улицы, быстро забежала в дом и спрятала чемоданы под лестницу.

– Наверх, поднимайтесь, – беспокойно шепнула она.

Эд вцепился в брата, когда на нетвердых ногах во мрак вплыл силуэт отца: не видно ни выражения лица, ни одежды, но его шаг, покачивающаяся манера – он был мертвецки пьян. Эд сжал руку Майкла так, что тот едва не заплакал от боли.

– Почему они не спят? – спросил Джейсон гнусавым, заплетающимся голосом. – А ну марш в комнаты!

– Они ждали нас, милый, – сказала Кэтрин и стянула с него пиджак в раболепной манере прислуги. – Они очень скучали, – продолжила она, будто смазывая его медом, и, перекинув руку Джейсона через свое плечо, повела его наверх.

Эд ослабил хватку, и Майкл непонимающим наивным взглядом уставился на брата, но тот лишь молча сжимал челюсти и кулаки, устремив глаза в никуда.

Вернувшись, Кэтрин поцеловала светлую голову Эда, а потом и темную макушку Майкла – и тот, любящий маму без меры, с удовольствием окунулся в ту заботу и ласку, которых так жаждал, в сандаловый аромат ее волос и кожи, в ее тепло и силу, прижался к ней, дрожа всем телом. Кэтрин была очень хрупкой, но даже на ее фоне Майкл казался игрушечным, однако она хваталась за него, как за спасательный круг, как когда-то хваталась за Эда, потому что больше было не за кого.

– Нужно поднять чемоданы. Сегодня, пока он спит, – сказала наконец Кэтрин. – Поможешь?

Брови Эда сошлись к переносице.

– Ты обещала, – произнес он холодным, суровым тоном.

– Он тоже. Он исправится. Он пообещал.

– Он всегда обещает.

Она облизнула губы – у нее постоянно пересыхали губы, когда приходилось отчаянно лгать.

– Вдвоем было тяжело, вчетвером будет невыносимо.

– Вчетвером?

Кэтрин взяла его ладонь и заставила коснуться пока еще плоского живота. И все планы Эда: накричать, взбунтоваться, с топотом унестись прочь, с жаром хлопнуть дверью, сбежать из дома (почему ты не сказала? почему не сказала? ты обещала!) – посыпались как карточный домик.

Он дрожал и задыхался от подступающих слез. Внутри бурлил огонь безвольного негодования. Надежда ускользнула, оставив от души Эда лишь кровавое пятно на ступенях.

4

Башни с ажурными проемами, арки, образованные дугами пересекающихся окружностей, остроконечные крыши, резные эркеры и высокие стрельчатые окна – все здесь было отмечено печатью страданий, возведенное на костях и крови. Поместье Лидсов – пристанище неизбывной тревоги по будущему и вечной печали по прошлому. Даже в летние ясные дни от особняка, представляющего собой впечатляющий пример готической архитектуры, веяло грозным могуществом. Внушительный и старинный, он обладал богатой историей, длинным списком мертвых хозяев и тайн, которые когда-то Майкл с трепетом в сердце стремился разгадать. Теперь этот дом, сад, чаща и все, что их окружало, было, помимо мрачного далекого прошлого, отравлено недавними отголосками внезапной смерти Фредерика. Во всем темными пятнами проглядывал его всемогущий призрак, и Майкл так и представлял навеки бездыханное тело и его части в самых неожиданных местах: онемевшие ноги, торчащие из ровно подстриженных кустов, голову, скатывающуюся с бесконечных ступенек, руки, сжимающие старинные вазы, и пальцы, поданные вместо блюд.

Филипп Лидс, отец Грейс и Фреда, любил свое поместье и гордился им, как и великими родственниками, и поэтому с фанатичным упорством запрещал менять его в угоду модным веяниям, в надежде законсервировать в стенах дух прошлого, веря в то, что таким образом поддерживает связь с предками.

Владения Лидсов: фамильный особняк, опоясанный классическим английским садом, гостевые коттеджи, дома для прислуги, ферма, конюшня, а также близлежащие леса, поля и озера – бесценные акры земли, которые Филипп почитал как святыню, вынуждая близнецов изучать каждый закуток. В попытке принять Майкла в семью Фред учил этому и его, впрочем, эти времена выцвели, как фотографии из детства – испорченные, засвеченные добела негативы. Когда он был там в последний раз? Уже и не вспомнить, но и через четверть века он все так же знал бы, что, если пойти на север, миновав чащу Лидсов, уткнешься в главный корпус Лидс-холла – детище семьи, которое выпустило не одно поколение будущих политиков, юристов и писателей.

– Прошу, Майкл, если не можешь сказать ничего умного, то не говори вовсе, – наставляла мама по пути к Лидсам, поправляя идеально сидящее платье – скромное серое, не очень приметное, на другой женщине оно бы повисло мешком, но не на Кэтрин.

– Тогда я буду молчать весь вечер, – пробурчал Майкл, теребя заусенцы – большой палец уже кровил. Сердце колотилось быстро и часто, как у кролика, в желудке пекло.

Кэти, сестра Майкла, отреагировала на их выпады нежным подрагиванием ресниц, призраком несмелой улыбки, и Майкл метнул в нее гневный взгляд. Порой она так сильно походила на мать, что он забывал, насколько любил ее. Точно искусная копия шедевра, сестра унаследовала от матери совершенно все: алебастровую кожу – цвет дорогого полотна, темные вьющиеся волосы, слегка отливающие осенью на солнце, и большие серо-зеленые глаза с такими яркими ресницами, что казалось, будто они всегда накрашены, – кукла с картинки, и Джейсон не скупился на поддержание этого образа, наряжая дочь в платьица с рюшами и плиссированные юбки, туфельки с бантами и гольфы с исключительно девчачьими принтами вроде цветов или бабочек – отчего Майкл несколько потерялся, застыв в лабиринте прошлого, все еще видя ее малышкой, что бегала по заднему двору с сачком, и стремился уберечь от всех невзгод, главными из которых были нрав отца и преступное равнодушие матери. Во избежание путаницы сестру, названную в честь Кэтрин, звали Кэти. Да уж, порой взрослые совершенно не понимают, что делают.

Перед выходом Майкл выкурил пару сигарет и теперь разминал языком утратившую вкус жвачку. Белый яд притупил его беспричинный гнев и раздражительность, но приятная степень отрешенности от мира таяла на глазах, его сильно укачивало, и он снова становился подавленным, злым и гневливым – темной копией себя.

– Знаешь, что мама купила Грейс в подарок? – вдруг спросила Кэти.

Майкл непонятливо уставился на нее, на секунду забыв, что когда-нибудь они куда-то приедут.

– Колье с синим сапфиром.

– Сапфиры?

Кэтрин полоснула его неодобрительным взглядом, как бы говоря: «Оставьте этот снисходительный тон, молодой человек». Но синий старушечий цвет сапфиров и украшения, которые обычно из него делали, вызывали у Майкла как минимум зевоту – тяжелые, чересчур броские и в самом ужасном смысле старомодные, наиболее неподходящего подарка на совершеннолетие и не придумаешь.

– Сапфиры носила сама Елизавета Вторая. Даже у принцессы Дианы в помолвочном кольце был сапфир, – настаивала Кэтрин.

– Оттого они обе и отъехали, – пробурчал Майкл.

– Иногда ты просто невыносим, – отметила Кэтрин с уже привычной высокомерной манерой богатой матушки и устремила взгляд в окно, замкнувшись в ледяном безмолвии.

Майкл и Кэти заговорщицки переглянулись, и он впервые за день растянул рот в улыбке. Тень ярости поблекла в свете любви.

Оставшийся путь Парсонсы тонули в неуютной тишине и угрюмо прибыли к ужину ровно в шесть. В столовую их проводили через коридор, увешанный портретами мертвых Лидсов, следящими за всеми выразительными глазами. Эхо шагов раздавалось и тут же уносилось в глубину дома, навсегда в ней исчезая. Солнце еще не скрылось за горизонтом, но внутри царил зловещий полумрак – все портьеры закрыты: не проскользнет ни ветерок, ни лучик света. Сводчатые потолки уходили ввысь, и от темноты, что собиралась где-то на грани видимого, кружилась голова. Все, окутанное пыльной дымкой, тонуло в готической полумгле.

Парсонсы устроились за длинным столом, с пугающей педантичностью накрытом на пять персон: все приборы выложены как по линейке, начищенные, все равно что зеркала, тканевые салфетки, позолоченные канделябры, вазы с асфоделями – мертвая роскошь. Асфодели – любимые цветы Фреда. По легенде – одной из ее версий, – именно этот цветок хотела сорвать Персефона, когда ее увидел Аид и утащил в свое подземное царство, где цветут бескрайние поля асфоделей, символизирующих лимб, по которому бродят заблудшие души, не нашедшие места ни в раю, ни в аду.

Стены были обшиты дубовыми панелями – точно бочка, богато обставленная, но все же бочка. Свечи уже зажгли; их пламя, вкупе с тишиной, бесплотными тенями, разлившимися по багрово-красному ковру, и пристальным вниманием мертвых глаз бывших владельцев Лидс-хауса, придавало действу религиозно-ритуальный оттенок.

Повисло тягостное молчание. Убранство дома как будто не позволяло глупых разговоров; в таких домах должны вестись только серьезные беседы о политике, философии и религии – темы, которые Парсонсы никогда не обсуждали между собой – они вообще ничего не обсуждали.

Тишину вспороли приглушенные голоса, один из них принадлежал Агнес Лидс, второй – мужской – говорил со странным акцентом, произнося гласные слишком мягко, а согласные – слишком твердо, глотая буквы там, где они должны быть произнесены, и выделяя то, что обычно проглатывалось. Валлиец? Ирландец? Шотландец? Даже спустя столько лет жизни в Англии Майкл не смог бы сказать точно, но невольно почувствовал единение с незнакомцем.

– Я оставлю вам визитку. Если вспомните что-то еще – обязательно звоните.

– Непременно.

У Майкла в животе заклокотали отголоски прошлого, но слегка выцвели, когда шаги и голоса постепенно стихли в глубине дома.

Через пару минут Агнес вплыла в столовую белее мела, беспокойно поправляя прическу и платье – лесной зеленый выгодно оттенял и подчеркивал осень в ее волосах. Она была очень красивой и все еще молодой женщиной, но что-то в ней не позволяло ею любоваться – это было так же глупо и бессмысленно, как смотреть на некогда прекрасную, но разбитую вазу.

Кэтрин подскочила с места и раскрыла для Агнес объятия – у ее радушия всегда был налет искусственности, который помогал ей производить впечатление. Майкл едва не чертыхнулся. Приняв жест напускного дружелюбия, Агнес опала на стуле во главе стола, миссис Парсонс устроилась по ее правую руку.

– Что случилось? На тебе лица нет. Кто это был?

– Семья Мэри наняла частного детектива. Его зовут Генри Стайн.

Майкл сжал губы, теребя заусенец на большом пальце – на этот раз на левой руке. Каждое упоминание Мэри Крэйн теснило грудь тревогой. Через пелену оцепенения проглядывали струйки жгучей паники. Он до крови прикусил щеку, отчаянно захотелось пропустить сигаретку, затянувшись до острого жжения.

Мэри Крэйн училась в Лидс-холле, так же как Грейс, Фред и Майкл, но месяц назад бесследно исчезла после выпускного бала. Живая и здоровая Мэри – бедная девочка без титула и именитых родственников – не представляла ни для кого интереса, но после исчезновения стала жертвой для малоимущих, иконой для феминисток и святой для родителей таких же девочек – это дело всколыхнуло страну: репортажи крутили по национальному телевидению, сайты и газеты пестрели громкими заголовками: «Что случилось с Мэри Крэйн?», только ответа никто не давал – никто не знал.

– Что говорит полиция? Неужели они до сих пор не нашли ни одной зацепки? – спросила Кэтрин и с надеждой взглянула на Майкла, а после и на Кэти.

– Сплошной тупик, а газеты продолжают подливать масла в огонь.

– Да кто сейчас читает газеты? – отмахнулась Кэтрин.

Если об исчезновении Мэри знала даже Шелли, подумал Майкл, это означало, что о нем известно каждой крысе в самом темном углу.

– Все, – в поддержку его мыслям отчеканила Агнес. – Журналисты, эти проклятые стервятники, уничтожают репутацию Лидс-холла. «Отправьте сюда своего ребенка – и можете больше никогда его не увидеть», – продекламировала она один из заголовков. – Если Мэри вскоре не найдут, в следующем году значительно снизится количество учеников. Мы этого не заслужили, мы никогда не хотели ничего дурного ни для Мэри, ни для кого-либо другого. И я уверена, наши ученики не имеют отношения к ее исчезновению. – Агнес с силой выдохнула и притихла.

– А где Грейс? – поинтересовалась Кэти, когда разговор исчерпал себя.

– И правда, где именинница? – подхватила миссис Парсонс, благодарно взглянув на дочь.

– После похорон Грейс молчит.

– Мы сможем привести ее в чувство. Верно, Майкл?

Под напором выжидающего взгляда Майкл поднялся, ножки стула заскрипели по полу.

– Она в оранжерее, – сказала Агнес. – Туда можно попасть из кухни.

– Вы не представляете, как меня это радует. – Майкл растянул рот в самой вежливой улыбке, на какую был способен, но та сползла с лица, как только он покинул столовую.

Минуя одну картину за другой, он поймал себя на мысли, что, несмотря на мастерство, с каким они написаны, его душу не всколыхнет ни одна из них. Голова шла кругом, руки тряслись, и он прятал их в карманы, но потом, забывая о скрытности, расчесывал ладони и запястья.

Сад лучился светом, что полоснул по чувствительным глазам, клокотал ослепительными красками. Сощурившись, Майкл двинулся по дорожке из плитняка, которую обступила живая изгородь ровно подстриженных кустов тиса. Солнце золотило зелень, в воздухе витал запах скошенной травы и сладости неизвестного цветка. Со временем от дорожки начали отходить мелкие артерии – они двоились в глазах, и Майкл каждый раз сворачивал не туда – все время приходилось возвращаться на главную дорогу. Листья деревьев и растений размеренно шелестели и издавали звук, похожий на причмокивание. Он тщетно силился понять, о чем они предостерегали. Лицо неприятно горело, лоб взмок, в носу пекло. То тут, то там в зелени деревьев и кустов его взору попадались скульптуры, покрытые налетом времени: прекрасные и целомудренные женщины, навеки застывшие в каких-то странных, тревожных позах.

Майклу не сразу удалось разглядеть оранжерею, спрятавшуюся от глаз в листве в глубине сада. Он приставил ладонь козырьком ко лбу. Оранжерею – строение из стекла и черного дерева – густо обвил плющ, и только кое-где виднелись вытянутые мутные окна; купольная крыша придавала ей внушительный вид.

Он переступил порог и будто переместился на три века назад. Такое впечатление производило все поместье, но в оранжерее это чувство утратило беспокойную нотку. Внутри все зеленело, цвело буйным цветом, пахло сладко, дурманяще и пьяняще. Тишь, благодать, спокойствие. То самое спокойствие, к которому он стремился, которого так жаждал. Лучи солнца едва проникали внутрь, рассеянный полумрак укрывал здешних обитателей. Грейс возилась с розами и напоминала одну из скульптур, что он видел в саду. Она стояла спиной, и на миг Майкл подумал, что она не шевельнется, словно ее зачем-то принесли сюда, разлучив с остальными, навечно окаменевшими женщинами. На ней было чайное платье в эдвардианском стиле: шелк, длинные рукава, воротник-стойка, лиф, расшитый цветами – воплощение невинности, – но внимание привлекли не ткань и не крой, а цвет: кремовый, почти белый, за которым ощущался едва уловимый внутренний изъян хозяйки. От негодования у Майкла невольно сжались кулаки.

– Ты в курсе, что неприлично заставлять гостей ждать? – спросил он, удивившись собственному небезразличию. Он-то намеревался сохранять спокойствие, неприступную холодность.

Грейс как ни в чем не бывало продолжила работу. Майкл скрестил дрожащие руки на груди. Грейс всегда была бледной и очень худой, сдержанной, отрешенной от мира, словно через прозрачные трубки из нее выкачали душу, но он находил в этом какой-то необъяснимый, особый шарм. Однако теперь, подойдя ближе, Майкл отметил, что в ней божественной искрой загорелся непривычный намек на жизнь: ресницы и брови потемнели, щеки слегка порозовели – она несомненно посвежела после смерти брата, словно его нерастраченная сила, подобно жидкости, перетекла из одного сосуда в другой – перетекла в оставшегося навеки одиноким близнеца.

– Давай повежливее. – Голос, что клинок, безжалостно отрезал каждое слово, выражая бесстрастностью куда больше, чем могли эмоции.

Она взяла лупу и, нагнувшись над бутоном, рассматривала его с интересом ювелира, подобно тому, как рассматривают редкий и очень драгоценный камень.

– Я не намерен провести тут вечность. Нас все ждут.

По спине пробежал холодок, когда он еще раз, но уже про себя, произнес это странное, такое неподходящее слово – нас.

Грейс положила лупу на столешницу, испещренную мелкими трещинками, и начала медленно стягивать рабочие перчатки.

– Сегодня отличная погода, не правда ли?

Их глаза встретились через зеленый сумрак впервые после похорон. Ее глаза. Там, в глубине, ничто не дрогнуло. С другими девушками он успешно играл в гляделки, вынуждая их трепетать, хихикать и заливаться краской, но Грейс знала, как заставить его моргнуть. Он пораженчески потупил взгляд в пол, ослепленный немым, но яростным напором, и невольно обратил внимание на ее обувь, которая удивительно контрастировала с легкостью платья, – кожаные ботинки, слишком теплые для лета, слишком грубые для женщины.

– У меня сейчас чертовски неподходящее настроение для светских бесед, – сказал он в сторону.

– Почему?

Он с силой сжал челюсти. Его обволакивало дурманом, затягивало в медленно застывающее вязкое болото. Растения шевелились, но в оранжерее не было и намека на ветер. Листья и бутоны смотрели с укором.

что уставились

– Недавно умер мой лучший друг.

– И мой брат.

Майкл снова осмелился взглянуть на нее и невольно вообразил, как они, запертые в запахах и цветах, спорят до хрипоты в попытке доказать, кто пострадал сильнее от смерти Фреда. Как ни крути, лишь родившись, Грейс обрела больше прав, однако он не уступил бы ей пальму первенства так легко.

– Кажется, я любила его больше, чем представляла.

– Я завидую твоей любви.

Она смотрела куда-то сквозь плющ, обвивший стеклянную стену с обратной стороны, а он – на нее. Внезапно его захлестнул пугающий резкий прилив дикого желания вжать ее в столешницу и разорвать на части среди благоухающей зелени.

Я хороший человек… Я хороший человек…

– Давай быстрее покончим с этим, – почти умоляюще произнес он, голос предательски захрипел.

– Этим?

– Празднованием. Не хотелось бы расстраивать планы Агнес, она и без того выглядит несчастной.

– Это была моя идея. – Признание произвело нужное впечатление – Майкл замер на несколько секунд.

– Еще скажи, что по собственному желанию включила меня в список гостей?

Молчаливое согласие, выраженное пристальным взглядом, привело его в еще большее замешательство.

– Почему?

– Он был твоим лучшим другом. Это что-то да значит.

– Бывшим другом.

– Не бывает бывших лучших друзей.

Она использовала запрещенный прием – внимательно слушала (это он усвоил давно – Грейс была из тех, кто слушал чутко, впитывая все, выжигая каждое слово в сознании, записывая, словно на кассету, – с такой не забалуешь), и он растерялся, надолго затих, чтобы не привести самого себя к положению, где каждый следующий ход невыгоден для него же. Цугцванг. Кажется, это так называется.

– Отмечать приближение смерти, – продолжила Грейс, – в этом есть какая-то абсурдная безысходность, почти как в религии.

Если бы Филипп Лидс услышал ее, то наверняка умер бы во второй раз, ведь подчинил религиозности свой дом и Лидс-холл, поддерживал в первозданном виде церковь на территории школы, развесил по коридорам картины с библейскими сюжетами. Истинный верующий. Он и выглядел так же. Непогрешимым. Святым.

– Твой отец выпорол бы за такие слова. – Майкл живо представил ее перед собой на коленях и до крови закусил щеку, чтобы затушить этот опасный, но такой восхитительный образ. Продолжать вести эту светскую беседу становилось все труднее и невыносимее, как засыпать с переполненным мочевым пузырем.

– Он предпочитал иные способы наказания, – ничуть не смутившись, ответила Грейс. Его кольнуло оттого, что он не смог ее ранить. – Он умер, зная, что в мое мировоззрение не вписывается идея существования Творца, создавшего нас по образу своему и подобию. Все не так. Люди придумали Бога, потому что боятся неизвестности.

– А ты не боишься?

– Все зависит от угла обзора. Какого цвета эта роза?

Майкл взглянул на цветок, потом на Грейс, а потом снова на цветок.

– В чем подвох?

Грейс молчала, и он, пожав плечами, дал очевидный обоим ответ:

– Красная.

– А если я скажу, что она белая?

– Я отвечу, что ты неправа.

Она отступила, позволив ему занять свое место. Снаружи лепестки в самом деле были алыми, но сердцевина полностью побелела, словно ее выкрасили, как в книге Кэрролла.

– Что с ней?

– Мутация. Она единственная из всех, с кем это произошло. Я хочу изучить ее.

Не будь Майкл так беспричинно зол и чудовищно возбужден, он сказал бы, что эта роза напоминает ему ее, и втайне он давно мечтал сорвать с нее все лепестки, чтобы посмотреть, из чего она сделана. Но не смел – как и у брата, у нее были шипы.

– Да, – неловко кивнул он, опершись на столешницу. – Отмечать приближение смерти – полнейший бред.

– Этого я не говорила.

– Разве?

– Например, мексиканцы считают смерть продолжением жизни в ином мире. Смерть – важный и ничуть не горький аспект их культуры. Они встречают мертвых с радостью.

– Поэтому ты в белом? Собираешься с радостью встречать мертвецов?

– Думаешь, сегодня мне это удастся?

Один из них стоял перед ней, но он посчитал лишней и постыдной такую степень откровенности.

– Я не мексиканец, – глупо сказал он.

– Ты ведь из Аризоны [14].

– Вы, англичане, такие чопорные, но порой ужасные невежи.

– А вы, американцы, – невежды. Чопорный и грубый – не антонимы.

– У меня английское образование, – запальчиво отозвался он и потер переносицу, вообще пожалев, что пришел сюда, что наговорил все это. Придурок, кретин, самонадеянный идиот… Холодность и отстраненность – только так он победит. Победит того, кто не соревнуется.

– До встречи с тобой Фред презирал американцев, – продолжала Грейс с ее мертвецки спокойной интонацией, – считал их дикарями: шумными, назойливыми, не отличающимися вкусом и манерами, а американское деланое дружелюбие его и вовсе сердило – открытость претила ему в людях. На умном лице, говорил он, улыбки, как правило, не бывает.

– Моя мама из Беркшира.

– Что ж, повезло.

Грейс стала на носочки, прогнулась вперед – все движения преисполнены плавности и грации – и отставила горшок с розой к окну. Подол платья качнулся, открыв взору Майкла белизну ее ног, совсем немного, лишь пару дюймов над ботинками, но даже этого хватило, чтобы внутри у него все сладостно стянуло.

Согласно европейским нормам приличия прошлых веков подол платья закрывал женские ноги, оставляя на виду только обувь. Во избежание конфуза и позора женщины, помимо длинных платьев, носили ботинки, закрывающие лодыжки, пряча все, что каким-либо образом будоражило мужские сердца и души. Майкл высмеивал эти пуританские, ханжеские взгляды, не понимая, насколько отчаявшимся и сумасшедшим должен быть мужчина, чтобы возжелать женщину и оказаться в ее власти, увидев лишь кожу ее ног, но теперь смех внутри него утих. Не осталось даже эха. Он невольно представил, как обхватывает ноги Грейс и поднимается выше, юбка с шорохом скользит вверх, собираясь вокруг него пеной. Он смочил сухие губы, прогоняя это неуместное, но такое будоражащее видение.

Роза! Смотри на розу, сказал он себе. Может, Грейс накроет ее стеклянным куполом, как в сказке? Она этого не сделала. Ей самой тоже нужен купол. Он бы хотел, чтобы она была спрятана под куполом – вся она, целиком и полностью. Чтобы никто, кроме него, не касался ее.

– Фред говорил тебе об этом?

Он совершенно выпал из реальности, несколько секунд не отводил взгляда от ее губ, робко поджимая собственные.

– Ты… ты последний человек на земле, с которым я хочу это обсуждать.

– Понимаю, – ответила она так, будто в самом деле понимала.

Его щеки предательски обожгла кровь. Он опьянел от ее взгляда, голоса, запаха – запаха леса. Был обвит ее паутиной, бесповоротно очарован и околдован. Сердце неистово колотилось. В тщетной попытке спастись он отступил, и непослушный луч солнца, проникнув в бездонный мрак через стеклянную крышу, ударил ему прямо в глаз.

– Да, – поморщился он, – сегодня отвратительно хорошая погода.

– И у меня сегодня день рождения.

– Что ж, с днем рождения.

Младенец

С той ночи, когда ослепительные изломанные полосы едва не разорвали небо в клочья, когда мир Майкла раскололся надвое, приобретя четкую границу До и После, прошла вечность – все припылилось однообразием будней. Пролетела череда завтраков и ужинов, солнечных и пасмурных дней, ореховых трюфелей и пресной овсянки, периодов затишья и наказаний, прежде чем живот мамы раздулся до таких размеров, что скрывать новость не было никакого смысла – она ждала ребенка. Он хочет продолжаться, услышал как-то Майкл на кухне шепоток прислуги. Он все крутил фразу в голове, да так и не понял, о чем шла речь. Больше походило на то, что продолжаться и шириться хотела Кэтрин: внутри нее рос надувной шар. Ждет ребенка. Это как? Его доставят по почте? По морю или по воздуху? А если не понравится, можно вернуть? Странные эти взрослые. Мама же нигде не сидела и ничего не ожидала, как и прежде удовлетворяя все порывы отца, тщетно пытаясь унять его жестокий нрав, а в перерывах все так же вела бессмысленные беседы с такими же богатыми дамами, прикрываясь то блюдечками и чашками с золотыми ободками, то платьями, то книгами. Женщины любили щипать Майкла за щечки, ворошить его волосы, угощать десертами и приговаривать: какой же красивый мальчик! – и впиваться длинными наманикюренными коготками в его щеки.

– Извини, Эдмунд, – уже более серьезным голосом говорила тетя. – Не хочу тебя обижать, но твой младший брат – это что-то с чем-то. Ты у нас что-то с чем-то, да? – пролепетала она и уже по-взрослому продолжила: – Тебе будет ох как непросто, когда он подрастет и начнет разбивать девичьи сердца. Боже, какие глаза!

Воспользовавшись благосклонностью восторженной дамы, Майкл стянул кексик, который давно подмигивал ему шоколадной начинкой с ее тарелки.

– Как замечательно, что у вас будет малыш. Какая сладкоежка, вы посмотрите! – хохотнула она, глядя на то, как Майкл, точно хомяк, запихал выпечку за щеки. – Кушай, дорогой, кушай! Хочешь еще? – Она всучила ему еще один.

Молодые и не очень тети приходили от него в безудержный восторг, но все же что-то шло не так. Майклу исполнилось пять лет, а между пятью и четырьмя – целый океан. Он перестал быть тем малышом, каждый шаг и слово которого вызывали аплодисменты и улыбки. Они сменились на восторженные комплименты незнакомцев и равнодушие матери. Она больше не читала ему, позволив положить голову к себе на грудь (он любил, когда слова шли из глубины, из самого сердца), не бежала к нему по первому зову и сердилась, когда он громко плакал, разодрав коленку. Детство безвозвратно ушло, что-то слегка пошатнулось, когда он произнес первое слово, и навеки изменилось, когда он начал осваивать предложения: требования отца становились слишком жесткими, а главное, он терял внимание матери – оно могло достаться кому-то другому…

Трагедия разразилась внезапно. Живот мамы так распух, что казалось, ее разрывает изнутри. Эд говорил, что это естественный ход вещей, – он читал об этом в книгах, но Майкл был не способен постичь эту жизненную ветвь и лишь с нетерпением ждал, когда она вернется, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Все было в порядке, но теперь в доме стало на одну Кэтрин больше. Ее имя сразу же исковеркали, придумав сокращения и прозвища. Какой смысл повторяться в именах, если это вызывает такую путаницу? Порой взрослые совершенно не понимают, что делают.

Джейсон ни разу не взял дочь на руки. Разочарование в ее появлении тянулось шлейфом за разочарованием, которое он испытывал по отношению к Майклу, но все же было несравнимо с ним, ведь Кэти, которая на всех УЗИ казалась мальчиком, родилась девочкой – а это та еще печаль. Третий ребенок. Им нужен третий ребенок. Мальчик. И, конечно же, достаточно мужественный, умный, смелый, деятельный и сильный, как отец. Собственно, такой молодой человек уже жил в доме – двенадцатилетний Эдмунд Парсонс соответствовал всем требованиям отчима, но из-за отсутствия кровного родства Джейсон безжалостно смел его фигуру с доски потенциальных наследников.

Кэтрин тяжело перенесла роды, с многочисленными разрывами и обострениями заболеваний, – о следующем ребенке в ближайшие годы не может быть и речи. Джейсон отгородился от жены, переселив ее в дальнюю спальню для гостей, спрятав измученную и резко осунувшуюся, точно узницу концлагеря, женщину подальше от гостиной, где ненароком ее могли увидеть люди, на которых во что бы то ни стало нужно произвести хорошее впечатление. И он хотел его производить, но мнимые приличия, деньги и связи проигрывали жестокой натуре, и пока Кэтрин мучилась болями во мраке одинокой спальни, выбирал окольные пути, проводя свободное время с другими, более молодыми женщинами. В их компании Джейсон выжидал, когда Кэтрин, подобно солдату, вернется на передовую, чтобы как следует исполнить свое главное предназначение.

– Она милая, – шепнул Эдмунд, нависнув над кроваткой.

Девочка точно с первого дня поняла, в какой семье родилась, и поэтому почти не плакала, пытаясь не докучать отцу, который возненавидел ее, не успев узнать. Майкл глядел на малышку через перила кроватки как на неизвестную зверушку в клетке: сосредоточенно и озадаченно. Его длинные ресницы подрагивали.

– Хочешь посмотреть поближе? – спросил Эд.

Майкл качнул головой, но под настойчивым взглядом брата все же сдался. Эд придвинул голубое кресло вплотную к кроватке, Майкл забрался на него и уставился на младенца с видом признанного ученого, исследовавшего неопознанный объект. Да, ее звали Кэтрин, но он никогда не называл ее так, даже про себя. В его жизни была всего одна Кэтрин, к которой он стремился.

Он оперся на перила и нагнулся ниже, и девочка, почувствовав его присутствие, распахнула глаза, вобравшие в себя цвет неба. Она открыла ротик, и Майкл замер, решив, что она сейчас закричит или заплачет. В те редкие минуты, когда она все же хныкала, он вспоминал или, скорее, додумывал собственную младенческую беспомощность: как спал целыми днями, а когда открывал глаза, его приветствовало бескровное лицо матери, и он мечтал вернуть то беззаботное время, когда она прислушивалась к каждому его вздоху.

Малышка не издала ни звука, и он коснулся ее мягкой розовой щечки, нежной, словно крыло бабочки. Девочка подняла ручонку и схватила его за палец, сама того не ведая, погубив братскую ревность и предвзятость младенческой непосредственностью. Майкл онемел, он и не представлял, что это существо способно совершать такие фокусы. Кэти растянула рот в беззубой улыбке, и Майкл, окончательно растаяв, робко улыбнулся в ответ.

5

Миссис Парсонс привлекла всеобщее внимание деликатным покашливанием, прервав неловкую затянувшуюся тишину, разрезаемую лишь скрежетом столовых приборов.

– Раз все собрались, полагаю, я могу вручить имениннице подарок.

Кэти выпрямилась струной в ожидании, не сводя блестящего, полного симпатии и почтения взгляда с Грейс, пока та в манере неприлично богатой вдовы разворачивала подарочную упаковку, в которой нашла футляр в темно-синем бархате.

– Тебе нравится? – поинтересовалась Кэти.

Впервые за долгое время уголки рта Грейс приподнялись, впрочем, она быстро оставила попытку улыбнуться.

– Спасибо. Очень красиво.

Майкл, подобно сестре, не сводил с Грейс глаз, тщетно ожидая ошибки, которой стал бы ее восторг. Если бы только она захотела надеть колье на себя и весь вечер напрашивалась на комплименты, у него наконец-то появился бы веский повод перестать метаться между злобой и очарованностью, в котором он отчаянно нуждался, ведь вопреки желанию неизбежно тянулся к благосклонности, симпатии и страсти, давно переросшим в одержимость. Он страдал от одержимости ею несколько долгих лет, пока был учеником Лидс-холла, болел ею: тосковал, иссыхал, мучился, раз за разом искал ее силуэт в длинных коридорах, ее глаза – в мрачных читальных залах, ее запах – в освещенных солнцем лекториях, но увлекаясь ею, боготворя ее, он предавал память о Фреде, заботившемся о сестре с преданностью религиозного фанатика.

Все рухнуло, задев Майкла осколками, – Грейс не подпитала его мнимой ненависти, выученно поблагодарила Кэтрин, передала футляр прислуге и больше о нем не вспоминала, оставшись холодной, как ледышка, и гордой, как принцесса [15].

что с ней черт возьми такое

Даже Фред любил дорогие вещицы – он был с детства ими окружен. Разве она жила не так же?

она не фред

Но ее умные, всезнающие и внимательные глаза, до прозрачности белая кожа, вьющаяся осень в волосах, манера держаться, осанка, голос – на всем расплывалась уродливым пятном смерть Фредерика, все в ней сквозило дыханием потери, и Майкл с трудом натягивал маску притворного спокойствия, сидя за столом с мертвецом, восставшим из могилы.

Его тело било судорогой, нетерпение и тоска нарастали. Он буквально закипал, закусывая щеки и губы, сминая скатерть и жестоко расправляясь с мясом – приборы так и скрипели, – пока женщины вели бессмысленные вежливые беседы, которые ведут лишь люди, не имеющие ничего общего. Призраки прошлого проникали в каждое слово, как ядовитый вездесущий газ.

– Может быть, зажжем свечи на торте? – предложила Кэтрин, когда десерт внесли в столовую.

– Или поедем на кладбище и откопаем Фреда, – отозвался Майкл, окончательно разняв мертвую хватку приличия, и намеренным резким жестом бросил приборы в тарелку. Внутри все зудело, и он, забыв обо всех обещаниях, которые давал брату, матери и себе самому, вскочил из-за стола. – Ему-то там тоже наверняка невесело.

Миссис Парсонс полоснула его «что ты творишь» взглядом.

– Прекрати вести себя как ребенок.

– Это вы как дети притворяетесь, что кто-то нуждается в этом лицемерном праздновании, пока он гниет там.

– Сейчас же сядь и извинись перед Грейс.

– Кэтрин, для начала всем нужно успокоиться, – миротворчески отметила Агнес.

– Мы спокойны, и Майкл тоже спокойно вернется на место и извинится, как и подобает настоящему джентльмену.

– И не подумаю. – Его кулаки сжались сильнее, и он был так беспричинно зол, напряжен, заряжен, как оголенный провод, что мог пустить их в дело. – Он же перед тобой не извиняется.

Лицо Кэтрин обратилось в пепельно-серую маску без деталей в виде губ и носа, остались лишь глаза, и там, в их глубине, вспыхнула цветом боль и ненависть. Ненависть к неудержимой натуре Майкла, так походившей на ту, что была у его отца. Кэти покорно опустила глаза, сцепив пальцы под столом. И только Грейс Лидс, ни капли не тронутая внезапной вспышкой гнева, изучала Майкла внимательным, пристально‐покойным взглядом. Казалось, еще минута, и она достанет из-под стола лупу и направит на него.

Мутация. Она единственная из всех, с кем это произошло.

Майкл вылетел из столовой в спешке, которую едва ли встретишь за пределами отделения скорой помощи.

Забота

От твида и старой роскоши щипало в носу – все было пропитано пылью. Туманный Альбион не поддавался пониманию Эда, как и пониманию Джейсона, который настоял на переезде, чтобы занять пост в главном филиале табачной компании в Лондоне – официальная версия для прессы. На самом деле Джейсон бежал из Америки стирая ноги в кровь из-за разногласий с отцом, что был подобен Кроносу [16], пожиравшему своих детей. Джейсон, пережеванный и выплюнутый, сломленный и разорванный в клочья, все же выжил и в попытке окончательно не потерять расположение отца и его деньги – предпочел переплыть океан. Будучи взрослым, он всеми силами отрицал собственное незнание, бессилие и поражение, пренебрегал неудачами, пользуясь главным американским принципом: «Притворяйся, пока это не станет правдой». Стоит отметить, в притворстве он преуспел.

Первым ростком новой жизни пробился классический английский дом, окруженный дикой природой, которую с удовольствием изучали дети, впрочем, гулять по лесу и купаться в озере без присмотра им запретили. Имение старший Парсонс приобрел у разорившегося по глупости и беспечности титулованного англичанина, готового продать землю практически за бесценок. Джейсон перекроил все по не отличающемуся изысканностью вкусу – наичуднейший дом, этакий архитектурный монстр Франкенштейна – с эркерными окнами и вальмовой крышей (стандартно английский) снаружи и замысловатый и экстравагантный (стандартно американский) внутри – такой же, как и хозяин, изнемогающий от противоречий и дисгармонии. Со временем игра в роскошь, собственная значимость вдали от могущественного отца и мнимая, но упоительная принадлежность к высшему английскому обществу так увлекли Джейсона, что он провалился в яму сладостных иллюзий, откуда видел мир под редким, удобным лишь ему углом. Монумент американской вычурности утонул в неотступном океане английских традиций и правил, породив не самую удачную, но старательную репродукцию англичанина. Джейсон тщательно перенимал английские интонации и культурные традиции, спуская баснословные суммы на правильную одежду и обустройство дома. Именно поэтому – назло отцу – Майкл с упорством и стойкостью культивировал и приумножал в себе все американское, увлекаясь настолько, что порой становился похожим на безграмотного жителя американской глубинки.

Пририсовав своей карикатуре забавные усики, Майкл повернул блокнот и показал ее Эду, вызвав у него одобрительный смешок. Желая получить еще больше внимания, Майкл вскочил с кровати, для пущего эффекта выпятил живот и зашагал по комнате, переминаясь с ноги на ногу, изображая их экономку Дорис.

– Овсянка, сэр, – пародировал он ее британский акцент и тяжелую походку.

– У тебя хорошо выходит, – признал брат, еще раз взглянув на рисунок.

В раннем детстве Майкл рисовал так же, как и все дети, но стремление к одиночеству и уединенности, безразличие родителей и поддержка Эда подарили ему время и силы, которые вкупе со старанием и упорством проросли умением: его рисунки обратились в осмысленные картины, отличавшиеся не профессионализмом – пока нет, – но невольным пониманием, чувством цвета и композиции. В тщедушном тельце мальчишки разгоралась искра бессмертного гения.

Майкл продолжал шествие, проводя шутливую лекцию о полезности чая, и так увлекся, что не заметил мать, тенью замершую в проеме.

– Что тут происходит? – спросила она, сведя брови к переносице и скрестив руки на груди.

– Это же Дорис.

– Вот как? – Морщины сильнее залегли у нее на лбу, и Майкл понял, что его выступление не пришлось ей по душе, – выпрямился и плюхнулся на кровать, подтянув к животу подушку.

– А если бы кто-то решил изобразить тебя и твой акцент, как бы тебе это понравилось?

Майкл будто безразлично пожал плечами, но лицо побелело в пристыженности. Кэтрин прошла в комнату, стуча каблуками в тишине, и изучила карикатуру: плотная дама, какой и была Дорис, в переднике, верхом на метле, а в кружочке, как в комиксах, написано: «Овсянка, сээээр». Уголки рта Кэтрин опустились, губы дрогнули.

– Я знаю, вам трудно привыкнуть к этому месту, – сказала она, кинув блокнот на кровать, – но теперь это наш дом. Эта страна – моя родина, высмеивая этих людей и их привычки, вы высмеиваете и меня.

– Он высмеивал Дорис, а не англичан, – со взрослой холодностью заметил Эд.

– Ты считаешь правильным высмеивать людей?

– Считаю, что в моей комнате он вправе делать все, что не обижает ее хозяина.

– Тебя это не обижает?

– Ни капли. У Майкла талант. Ты бы тоже это заметила, не будь так сосредоточена на самой себе.

Кэтрин покинула спальню в презрительном безмолвии – стук каблуков затихал в глубине коридора, звуча как маленькие пощечины, но Эд как ни в чем не бывало уставился в «Повелителя мух», глаза забегали по строчкам. Майкл толком не понял, что случилось, Эд и мама никогда не переходили на крик, но в их беседах всегда было что-то неприятное, что-то тревожное.

– Можешь нарисовать еще кого-нибудь. Садовника.

– Что-то не хочется…

Майкл с остервенением, которое вспыхивало в нем так же резко, как затухало, вырвал рисунок, смял в комок и кинул в угол комнаты, а после притянул к себе вторую подушку и схватился за них, как за спасательные круги.

– С каждым днем ненавижу ее все больше, – процедил он.

– Маму или Англию?

– Обеих.

И пока в доме царило молчаливое военное положение, Кэти вступила в тот возраст, когда интерес вызывало все на свете, а в их новом доме и за его пределами было на что посмотреть, в отличие от шума города с его одинаковыми зеркальными коробками. С тех пор как Кэти научилась ходить, ее любимой игрушкой стал сачок, она хваталась за ручку и носилась по заднему двору, крича, визжа и заливисто смеясь. Бабочки приводили ее в неописуемый восторг, и когда они попадались в сачок, Кэти внимательно рассматривала их крылышки и просила Эда сфотографировать, а потом они торжественно отпускали пленниц на волю.

В конце лета Кэти так же беззаботно бегала за бабочками, в то время как Майкл совершенно потерял сон и покой. Джейсон решил отправить пасынка в школу-пансион и на учебу не поскупился, выбрав одно из самых престижных учебных заведений Англии – Лидс-холл. В будущем Джейсон собирался отдать туда и родных детей, в том числе и правильного наследника, на появление которого все еще надеялся.

Майкл с подчеркнутым пренебрежением рассматривал буклет школы, где все ученики носили форму по уставу: пиджаки с золотыми нашивками, полосатые галстуки, дурацкие шляпы с крошечными полями («Это канотье», – поправлял его Эд, но, как ни назови, дурацкими они быть не переставали). Прописали даже длину носков – ни лазейки для полета фантазии! Этого Майкл не слышал, но наверняка все эти павлины еще и изъяснялись со своим принятым произношением [17].

– Я буду приезжать. Обещаю. – Эд ткнул пальцем в текст. – Учебный год – это всего три триместра, а между ними каникулы, – сказал он, сжав плечо брата, но Майкл сбросил руку и разорвал буклет – кусочки снегопадом приземлились на траву.

– Слушай, я знаю, что ты злишься, но в этом нет моей вины.

Весь мир восстал против Майкла: яркое небо резало глаза, в траве истошно гудели кузнечики, в рот норовили залететь мошки, испещренные ссадинами ноги кусали муравьи, и он с неоправданной злобой сбивал их с себя.

– Я приеду на Рождество…

– Сейчас август! – выпалил он, карие глаза недобро вспыхнули.

– Я приеду на Рождество на две недели, – настаивал Эд.

– Ты хочешь этого?

– Уехать?

В уголках теплых глаз Майкла предательски блеснули слезы, и летняя краснота, подернутая пеленой, дрожала и плыла, окончательно теряя очертания. Даже под веками было не спрятаться – солнце выжигало светом картинки неприглядного будущего, в котором Эд навеки покидает дом и находит друзей среди толпы кровавых костюмов.

– Я совру, если скажу, что не хочу, – начал Эд с присущей ему спокойной мудростью, – я бы очень хотел взять тебя с собой. И Кэти тоже. – Он повернул золотистую голову. На небе ни облачка, в жизни ничего не подозревающей Кэти – тоже.

– Я… я не понимаю, что делать, – едва не плача, признался Майкл, взглянув на Кэти – ее вьющиеся волосы, собранные в хвостики, пружинили при малейшем движении.

Эд тяжело выдохнул и положил руку на плечо брата.

– Когда я уеду, ты займешь мое место.

– Но я…

Эд наставительно поднял палец, совсем как взрослый, и Майкл тут же утих.

– Когда я уеду, ты станешь старшим братом, на которого Кэти сможет положиться, будешь помогать ей и заботиться о ней, оберегать и подставляться под удар, чтобы ей не пришлось.

– Я не такой умный, как ты. Я вообще ничего не знаю, – возразил Майкл, впившись в колено грязными ногтями.

– Ты все знаешь. Мы столько лет это проходили. Все здесь, – коснулся он его лба, – и тут, – спустился к груди, к месту, где билось небольшое испуганное сердце. – Самое главное – оставаться хорошим человеком…

– Но почему я?

Эд едва заметно улыбнулся – это была улыбка щемящей печали, – обратив взор на сестру, а потом уже серьезно – на брата, который все еще был ребенком, нуждающимся в заботе и защите точно так же, как малышка Кэти.

– Потому что, кроме тебя, никто не станет.

6

Агнес провела Генри Стайна по главному корпусу Лидс-холла, что местные обитатели называли Тронным залом Артура, показала большую и малую библиотеки с редкими собраниями сочинений Шекспира, Диккенса и Стивенсона, актовый зал со старинными фресками, лектории, лаборатории, классы и комнаты отдыха. Последним пунктом в программе значился корпус для старших девочек, где когда-то жила Мэри Крэйн. Агнес остановилась у очередной массивной двери, отыскала в связке ключей нужный и, повернув в скважине, открыла.

– Прошу, – сказала она, пропуская Генри вперед.

В этой комнате, как и во всех остальных, не было ничего явно свидетельствующего об обеспеченности учеников и их родителей, но она производила приятное, благостное впечатление – спокойствие нарушали только пляшущие в воздухе частички пыли и солнечный свет, растянувшийся прямоугольниками по полу и стенам. Мэри пропала совсем недавно, а вещи уже покрыл такой слой пыли, словно она покинула школу несколько лет назад.

– Похоже, здесь давненько не прибирались, – отметил Генри, со скрипом надев виниловые перчатки.

– Когда Мэри исчезла, полиция провела обыск, больше никто не заходил. Мы будем держать комнату запертой, пока Мэри не найдут.

Генри присел на корточки у стола и выдвинул каждый ящик один за другим.

– И каков был их вердикт?

Агнес прошла в комнату, приглушенный стук ее каблуков одиноко отскакивал от стен. Генри обернулся, и его взгляд невольно задержался на ее щиколотках.

– Они сняли отпечатки пальцев с мебели и ручки двери, но нашли только отпечатки самой Мэри и ее соседок, которые обнаружили пропажу.

В ящиках стола покоились привычные атрибуты ученической жизни: конспекты, учебники, пенал, закладки, листки с карандашными зарисовками и акварельные краски. В потрепанной временем и частыми перечитываниями «Джейн Эйр» Генри нашел выцветшую ромашку – заботливо высушенная, она походила на раздавленное насекомое.

– Что в итоге? – спросил Стайн, выпрямившись и проследовав к кровати. – Что сейчас делает полиция?

– Эти делом занимается детектив Инейн. Приходит каждую неделю, задает одни и те же вопросы – как по мне, видимость работы.

В ящике прикроватного столика лежали не менее ожидаемые предметы: зеркало, расческа, платок и резинки для волос.

– Инейн, значит?

– Он знает, что теперь вы тоже занимаетесь этим делом?

– Думаете, стоит посвятить его в это?

– Возможно, он знает больше, чем говорит мне.

Генри покачал головой, снисходительно улыбнувшись уголком губ.

– Все работает иначе: обычно полиция знает даже меньше, чем говорит.

Он задержал взгляд на окне: чаща Лидсов в ее диком, нетронутом великолепии.

– Школа охраняется?

– Территория ограждена по периметру, вход только по пропускам. В обязанности наших смотрителей входит, помимо прочего, ночной обход территории. Управляющие присматривают за порядком в корпусах.

– И в ночь бала?

– Конечно.

– Камеры?

– Только на входе, у главных ворот, но они не зафиксировали ничего необычного. Филипп был против, да и родители считают, что внутри не должно быть подобной слежки.

– Великолепно, – отозвался Генри, не потрудившись скрыть едкий сарказм.

– В каждом корпусе поддержанием порядка занимается управляющий и дежурные ученики, – парировала Агнес. – Таким образом мы воспитываем в детях ответственность.

– И что ваш управляющий говорит о той ночи?

– Не он – она. Миссис Таррел утверждает, что все проверила – в Будуаре Элеонор все было спокойно.

– Где, простите?

– Жилой корпус для старших девочек. Порой мы так его называем.

Генри с комичной снисходительностью покачал головой, мол, ох уж эти богачи.

– Похоже, он точно знал время, – подытожил наконец он.

– Извините, о чем вы?

– Преступник точно знал время, когда совершаются обходы, – уже в полный голос сказал он. – Отлично знаком с местностью. Будуарами Элеонор и всем остальным… Ночью ворота ведь были заперты?

– Да.

– То есть, чтобы покинуть территорию ночью, нужно перелезть через забор, сломать замок ворот или…

– Пройти через лес.

– Его обыскали?

– Да, сначала мы обыскали его своими силами – решили, что Мэри забрела в лес и потерялась. Вход туда запрещен и карается отстранением от занятий, а порой и исключением, о чем я говорю всем родителям и детям, когда они только приезжают на обзорную экскурсию, но это не всех останавливает…

– Оградили бы забором – и все.

– Чаща видна из всех окон, ограждение создало бы впечатление тюрьмы.

– По крайней мере, ей можно было бы придумать красивое название, – не без шутки отметил Генри.

– В любом случае Фред настаивал, что Мэри не пошла бы сама, и я тоже так думаю, поэтому мы и вызвали полицию. Впрочем, когда они захотели войти, чаща… противилась.

Генри сморщил лоб.

– Как это?

– Поисковые собаки странно себя вели, их словно что-то сбивало. Мы думаем, все дело в ядовитых растениях – чаща кишит ими.

– Кто-нибудь из детей вызвался помочь?

– Да, всех учеников очень взволновал этот случай. Многие остались, чтобы принять участие в поисках.

– Помните всех поименно?

Складка у нее на лбу выдавала обеспокоенность не только за мертвых, но и за еще живых учеников.

– Составьте список. Преступники часто возвращаются на место преступления.

Агнес уязвленно подобралась, выпрямив спину.

– Прошу, мистер Стайн, не называйте моих воспитанников преступниками.

– Ах, вон оно что? Так вам название не по душе? А как насчет Джека Гриффина [18] или Гая Фокса? [19] Достаточно иносказательно? Как еще прикажете их называть, мисс Лидс? Не думаете же вы, что Мэри испарилась по взмаху волшебной палочки?

– Я заинтересована в раскрытии этого дела так же, как и вы.

– Кто обнаружил пропажу? – Он так резко вернул деловой тон, точно захлопнул дверь у нее перед носом – дверь в его истинное я, – что она невольно отступила.

– Фред, мой племянник. В день отъезда он пришел попрощаться, но, так и не дождавшись ее, попросил управляющую, миссис Таррел, подняться к ней в комнату. Они с Мэри были… друзьями.

– Друзьями?

– Они встречались, но я не знаю деталей. Мы никогда не говорили об этом, он не любил рассказывать о своей личной жизни, и я уважала его границы. Ее исчезновение подкосило его. – С ее лица сошли краски, но она возместила эту потерю, поддав в голос силы: – Я составлю список, если вам угодно, мистер Стайн. Но знайте, что я не позволила ни одному ученику выйти в лес. Они принимали участие в обыске только на территории кампуса.

– Почему же? Разве это был бы не отличный урок для их ответственности? – съязвил он, но на этот раз Агнес и бровью не повела.

– Чаща Лидсов – священное место для нашей семьи, но оно опасно. Никаких правил, никакой логики – в него невозможно просто так войти и затем выйти. Мне пришлось сопровождать поисковую группу полицейских, и все равно несколько из них потерялись.

– Кто еще знаете эти места?

– Отец учил нас этому с братом, а Филипп, в свою очередь, учил своих детей.

– И Грейс знает. Кто еще?

Агнес свела брови к переносице.

– К чему вы клоните?

– Мисс Лидс, вы ведь не глупы. Если Мэри или тот, кто похитил ее, не открывал ворота, то ушел через лес.

Казалось, в этот миг даже ее рыжие волосы утратили цвет.

– Вы довольно сильно сужаете круг подозреваемых.

– Это моя работа. Ну так что, кто еще знает чащу?

– Я и Грейс, – ответила она не без ощутимого воинственного напора. – Как теперь будете сужать ваш и без того небольшой круг? – Ее челюсти судорожно сжались, и, не будь у Генри совершенно никакого представления о том, кто такая эта женщина, он счел бы это подозрительным.

– Хорошо, я задам вопрос иначе. Кто еще знал чащу? – Он сделал акцент на слове «знал».

– Мой брат, мой племянник и еще десятки мертвых Лидсов.

– Не такой уж узкий круг, верно?

– Только не говорите, что верите, будто нам явилась тень отца Гамлета.

– Зачем же? У каждого из них наверняка были близкие, с кем они могли поделиться тайной чащи.

– Нет никакой тайны. Единственная из них давно не тайна: после Первой мировой в сердце леса построили фамильный склеп.

– Почему там?

– Моя прапрабабушка мечтала, чтобы ее похоронили со всеми украшениями, которые были ей дороги, и ее муж, наш с Филиппом прапрадед, был намерен исполнить ее волю, но опасался, что нечистые на руку люди попытаются посягнуть на содержимое могилы, тогда он возвел в ее честь склеп, а чащу превратил в огромный лабиринт, смертельную ловушку. С тех пор до начала Второй мировой там хоронили всех Лидсов.

– Почему только до Второй?

– Он сильно пострадал во время военных действий. Его восстановили, но решили, что это не лучшее место для захоронения: мрак, плесень, да и добираться неудобно.

– Вы были там с полицией?

– Ничего не нашли.

Генри умолк в попытке совладать с грузом неудачи – очередная ниточка надежды оборвана.

– Я могу поговорить с Грейс? – спросил он, не без труда перебрав в голове немногочисленные варианты.

– Зачем? Она не знает ничего такого, чего не знала бы я.

– Понимаю, вы пытаетесь ее защитить, но ей ничего не грозит, я просто хочу побеседовать.

– Она не станет говорить. С тех пор как умер Фредерик, она даже мне едва пару слов сказала.

– Что ж, с этим мы повременим, но на список я бы взглянул.

– Сейчас каникулы, все ученики разъехались по домам.

– Значит, придется их побеспокоить.

Генри продолжил обыск: залез под кровать, проверил под матрасом – лишь мрак, пыль и неприметные отголоски жизни, которую ведут девочки-подростки в частных заведениях, подобных Лидс-холлу. Мэри расчесывалась гребнем, писала старомодным почерком с завитушками, читала готические новеллы, классическую поэзию и романы нравов; на ее полках пылились потрепанные томики Шекспира, Диккенса, Остин, Бронте, путеводитель по изобразительному искусству девятнадцатого века и учебник по мировой истории. Внимание Генри привлекло «Преступление и наказание» – единственная новая книга, впечатляющий образчик достижений книгоиздания в коже.

– Что скажете? – Он повернул ее лицом к Агнес.

– Очень редкое издание. Должно быть, стоит целое состояние, – отметила она.

Генри открыл книгу, ощутив сухими пальцами гладкость и холод мелованных листов. Ни подписей, ни закладок – ничего подозрительного, кроме стоимости.

– Может быть, ее подарил Фредерик? – предположила Агнес.

– Вам лучше знать.

Стайн вернул роман на место, сделав мысленную пометку.

Открыл шкаф, где пустые вешалки отозвались лязгом на железной штанге. Заняты лишь одни плечики – форма: галстук, перекинутый через крючок, темно-красный пиджак с эмблемой школы – дубом, глубоко пустившим корни, – белая хлопковая блузка и серая юбка. Генри прощупал карманы пиджака, в одном из них прятался какой-то продолговатый твердый предмет: зажигалка с гравировкой обнаженного мужчины, держащего собственную отрубленную голову, – изображение походило на иллюстрацию из книги.

– Мэри курила?

– На кампусе запрещено курение и распитие спиртных напитков, – сказала Агнес непривычно строгим тоном, точно самого Генри с сигаретой за углом поймала.

Стайн посмотрел на нее исподлобья взглядом «давайте не пороть чушь».

– Я не знаю, – уже своим голосом ответила Агнес. – Я никогда не ловила ее за этим и никогда не слышала, чтобы от нее пахло табаком.

На дне пылился небольшой потертый чемодан – одежда. Значит, на каникулы Мэри собиралась вернуться в Йоркшир, в родительский дом. Генри обыскал полки в шкафу и все ящики стола, но сигарет не нашел.

Мэри получила грант на обучение в одной из самых престижных школ Англии, вырвавшись из захолустья, в котором жила с родителями, младшими братьями и сестрами, днями и ночами корпела над учебниками, и эта зажигалка – вспышка бунтарской натуры – выросла, словно кактус посреди цветущего яблоневого сада. Генри покрутил ее в руках, еще раз присмотрелся – кому понравится видеть такую жуткую вещицу перед тем, как прикурить, чтобы расслабиться.

– Бессмыслица какая-то, – пробубнил он.

– Это иллюстрация Гюстава Доре к «Божественной комедии», – профессорски отчеканила Агнес, заглянув через его плечо.

В дверь постучали. Генри живо обернул зажигалку платком и сунул ее в карман: неотчетливое – он не знал, что будет с ней делать, – но необходимое действие. В комнату вошла полная женщина в старомодных туфлях на низком каблуке и деловом твидовом костюме в гусиную лапку, кирпично-бордовый цвет которого сильно старил ее, подчеркивая морщины на уже немолодом, но приятном лице.

– Мисс Лидс, к вам детектив Инейн. Я просила его подождать, но…

Не позволив договорить, Инейн, точнее, сначала его живот, нависший над ремнем, вошел в комнату. Голубые глазки блестели на невыразительном лице.

– Добрый день, мистер Инейн, – нарочито вежливо сказала Агнес. – Все в порядке, Кара, – кивнула она секретарю, и та молча удалилась.

Инейн с видом хозяина жизни почесал усы и оглядел комнату и присутствующих, словно они заявились без предупреждения в его загородный дом посреди отпуска. Остановился у изножья кровати.

– Детектив.

– Детектив Томас Инейн, – дополнил он. – А вы, должно быть, Генри Стайн? – Он просканировал его взглядом с прищуром.

– Так и есть. Я здесь по поручению семьи Мэри.

– Странно, что никто из семьи Мэри не приехал сам и не поучаствовал в ее поисках, когда нам нужны были люди.

– Для этого я и прибыл.

– Полиция Суррея справится без помощи частных агентов.

– Неужели? И на каком же этапе находится расследование? Лицезрения?

Инейн поджал губы, сунул руки в карманы пиджака и шагнул ближе.

– Поверьте, мистер Стайн, мы сделали все – и я имею это в виду – все, что было в наших силах, и я склонен верить, что криминала здесь нет. Мы провели обыск, опросили учеников, сняли пальчики, битую неделю рыскали по лесам и окрестностям – ничего. В комнате все на местах – ни следов крови, ни борьбы, к тому же в тот вечер одна из учениц видела, как Мэри в одиночестве и по собственной воле покидала Будуар… этот… как его… – Он нетерпеливо защелкал пальцами.

– Элеонор, – подсказала Агнес.

– Вот-вот, именно, – кивнул Инейн. – Девчонка ушла своим ходом, воспользовалась возможностью, под шумок, как говорится.

Генри почувствовал, как его невозмутимость дала трещину, казалось, еще минута, и он познакомит Инейна со своими кулаками.

– Она сбежала, – продолжил детектив. – А что вы хотели? Тут вечные занятия, умные книги, дети из обеспеченных семей с совершенно иными взглядами на жизнь – в общем, скука – простите, мисс Лидс, – сказал он в сторону, склонившись в театрально-почтительном поклоне. – Не для записи, но девчонка не из самой благополучной семьи: ее брат покончил с собой, у родителей куча ртов, которые нужно кормить, и долгов, которые нужно платить. Что я рассказываю, вы и сами знаете. Яблочко от яблони далеко не падает. Смотрите, а не то станете следующим, кто будет бегать за ними с протянутой рукой. К тому же ей шестнадцать лет – такой уж возраст. Помяните мое слово, она объявится где-нибудь в Саффолке…

– Рабочая версия, несомненно. Только почему она не забрала вещи? И не оставила, скажем, записку?

– Спонтанное решение, – бросил он. – Подростки часто совершают что-либо не подумав. Да и кому ей было писать…

Генри с такой силой сжал зажигалку в кармане, что едва не сломал ее.

– Я вижу скепсис на вашем лице, – отметил Инейн. – У вас есть версии?

– Я не строю версий без зацепок.

– Тогда вас ждет разочарование, потому что, говорю вам, и это не шутки, – зацепок в этом деле нет. Комната пуста и ничем не примечательна. Врагов у Мэри не было. Да ее все обожали, черт побери. Даже ваш парнишка, – перевел он взгляд на Агнес, – мои соболезнования.

– Очень чистая работа для спонтанного решения, не находите? – Вопрос так и повис в воздухе, разбившись вдребезги о напряжение, вспыхнувшее с самого начала между Стайном и Инейном.

– Господа, я ценю ваши усилия, – примирительно сказала Агнес, – но у меня тоже есть дела, поэтому, если вы не намерены осмотреть комнату еще раз, я проведу вас к выходу.

Генри снял перчатки, сунул их в карман и взглянул на Инейна: и без того тонкие губы детектива вытянулись в ниточки, но долго держать зрительный контакт он не смог и, потерпев поражение, проследовал к двери. Агнес уставилась на карман, куда Генри спрятал зажигалку, и в ее ясных умных глазах читался лишь один-единственный вопрос. Генри качнул головой.

– Список, Агнес, – припомнил он, склонившись над ее ухом, и покинул комнату вслед за детективом.

Кошка

Джейсон сидел за столом и, несмотря на уставший вид – галстук снят, верхняя пуговица рубашки расстегнута, бокал виски, обернутый в салфетку, пуст, – казался не менее внушительным и властным, чем обычно. Майкл сжался под его ровным темно-карим взором. Открыв ящик, Джейсон достал письмо – на бумаге мелькнула печать Лидс-холла – и вызывающим движением кинул на стол.

– Как это понимать? Я спускаю состояние на твое обучение.

– Я не очень хороший ученик. – Майкл вперился взглядом в носки ботинок.

– Значит, ты недостаточно стараешься.

Вступительные экзамены в Лидс-холле отличались сложностью, но не такой, которую Майкл не мог бы преодолеть, однако он с самого начала решил, что завалит все тесты. Я нужен дома, нужен дома, нужен дома, повторял он словно мантру – вечное заключение, наказание, которое он сам себе присудил, чтобы не покидать Кэти. В сознании яркими картинками раз за разом всплывали жуткие сцены, в которых отец калечит ее душу, и Майкл просыпался в холодном поту и дрейфовал в темноте спальни часами, ощущая, как дом втягивает его в себя и замуровывает навечно в стенах.

– Позови Кэти, – приказал отец и принялся с демонстративным спокойствием палача листать газету.

Майкл замер, пригвожденный к полу очередным жутким осознанием.

– Это ведь я… Я плохой ученик… Это я… Я во всем виноват… – не утихал он, надеясь усмирить жестокий нрав отца, подпитав его наслаждение собственным унижением.

О такой дочери, как Кэти, можно было только мечтать, она заняла пьедестал Майкла среди маминых подруг («Какие глазищи, вы посмотрите!», «А какие ресницы – загляденье», «Я возьму эту куколку с собой, ну прелестница, какая прелестница»). И девочка была не просто красивой, ведь в мире живут тысячи красивых девочек с вьющимися волосами и длинными ресницами, она отличалась недетским терпением, силой, внимательностью и проницательностью, каких не было у большинства взрослых. Никогда не доставляла проблем: прилежная ученица, послушная дочь – наказывать ее мог только сущий дьявол.

– Не надо, – шепнул Майкл, к горлу подступил ком, – пожалуйста…

– Ты все еще здесь? – поинтересовался отец с напускным безразличием, но Майкл уже успел уловить недобрый блеск в его глазах: все живое сгорит в этом пламени. План не сработал.

– Накажи меня.

В доказательство покорности, которой редко отличался, он схватил кошку-девятихвостку с узлами на концах и положил перед отцом. Джейсон всегда хранил ее на барном шкафу; англичане знают толк в наказаниях, говорил он, переплетая хвосты кошки между пальцами – его любимый питомец, способный превратить кожу в лоскуты. Ранее кошка использовалась в английской армии и на флоте, и получить наказание солдат или матрос мог за установленные регламентом проступки: плохо вымытая палуба, увлечение азартными играми, пьянство, воровство, бунт – за все, что подрывало порядок, но закрепленных правил в доме Парсонсов не существовало, число ударов определялось Джейсоном, который без разъяснений и жалости подгонял под безнравственные поступки все, что было угодно его душе.

Отец сложил газету, пальцы двигались преступно медленно, но лицо пылало, горело нетерпением в предвкушении триумфа – он уже начал пытку и продолжал ее, стягивая с себя пиджак, закатывая рукава рубашки.

В индуизме пунарджанма – круговорот рождения и смерти – естественный ход природы. Майкл не верил в христианского бога и был склонен считать, что именно индусы приблизились к разгадке всего существования – он так и видел, как его отец век за веком перерождался из одного монстра в другого: из рабовладельца с револьвером на юге Джорджии в надзирателя с пистолетом в Аушвице, а из него – в афганского моджахеда с автоматом. Может быть, поэтому он и был так зол, вынужденный на этот раз довольствоваться кнутом.

Майкл нагнулся поперек стола, отец провел хвостами по его спине и не преминул добавить:

– Брюки.

Джейсон всегда бил только по голой коже, но Майкл каждый раз наивно полагал, что тот забудет. Когда это случилось впервые, Майкл лежал распластанным на столе со связанными руками, слезы собирались на столешницу в лужицу, но теперь он никогда не плакал.

Первый удар отозвался нестерпимой болью, но Джейсону не удалось вырвать из Майкла ни звука. Он держался, убеждал себя, что должен быть мужчиной, каким, несмотря на возраст, всегда был его брат. Чем сильнее сопротивляешься, тем сильнее изобьют – это он уяснил рано и поэтому обмякал на столе подобно мертвому телу: его это все ни капли не заботит. Но переборщить с безразличием нельзя – нужно найти золотую середину: не показывать, что тебе слишком больно, но и не притворяться, что не больно совсем, иначе отец бил жестче, выпуская наружу всех своих демонов. Удары сочно отскакивали от стен, разрезая тишину кабинета. Физическая боль и животная жестокость раздирали Майкла в клочья. Стол жалобно скрипел под ним.

Пятый. Шестой. Седьмой…

Он всегда считал про себя, и если он не кричал, то обычно отец ограничивался десятью – сжимая зубы, он отчаянно ждал десятого, самого болезненного удара, после которого бесформенной массой стекал на пол, с облегчением провожая удаляющуюся спину отца.

В тот день Джейсон не остановился. За десятым последовал одиннадцатый. Майкла знобило и трясло, лоб покрылся влажной пленкой, крик застрял в горле, и он открыл рот, как рыба, выброшенная на берег, в попытке вобрать воздух в легкие. Кожа горела. Он горел в этом пламени.

Пятнадцатый, шестнадцатый, семнадцатый…

Майкл научился лежать, дышать и замирать так, чтобы эффективнее справляться с разными видами боли: ремень, хлыст, даже трость, – но когда дело доходило до кошки, ничего не помогало. Потеряв счет времени и ударам, он поднял взгляд к потолку и представил себя рисунком на обоях – черточкой, которую никто не замечал, но которая составляла часть большого целого. Французы называют это пуантилизмом – живопись точками. Вблизи они так и останутся точками, но, если чуть отойти, сольются в картину. Он – тоже точка. Разрушится ли единство полотна после его исчезновения?

– Ты можешь все прекратить, – предупредил Джейсон, его дыхание сбилось, и Майкл с силой зажмурился, испугавшись того, чего подспудно боялся с тех пор, как ему исполнилось восемь. – Хочешь прекратить?

Он не сразу понял вопрос – слова булькали, точно в воде, – ожидал подвоха. Всегда был подвох.

– Хочешь прекратить? – Отец склонился над ним и, схватив за волосы, поднял его голову над столом.

– Хочу, – шепнул Майкл.

– И обещаешь быть хорошим мальчиком?

– Обещаю.

– Не позорить меня?

– Обещаю.

– Не слышу, – потянул он сильнее.

– Обещаю!

– В следующем семестре ты поедешь в Лидс-холл.

– Поеду.

– Вот так. – Джейсон отпустил его, и Майкл с силой ударился подбородком о дерево, прикусив язык. Металлический вкус разлился во рту. Голова шла кругом.

Плеть глухо приземлилась на столешницу прямо перед лицом Майкла, как орудие убийства перед бездыханным телом.

– Тебе нужно чаще напоминать, кто здесь главный, а не то ты забываешься.

Отец как ни в чем не бывало пригладил волосы, раскатал рукава рубашки и вернулся на прежнее место во главе стола. Майкл привстал, поднял брюки, несмотря на боль, натянул на себя и, с трудом развернувшись, поковылял к двери. Лучше испытывать боль, чем унижение – он уже давно казался себе слишком взрослым, чтобы стоять полуголым перед отцом.

– Позови Кэти, – приказал отец вслед, разрезав Майкла надвое – рука замерла на ручке.

– Ты же сказал…

– Я не говорил, что ты можешь уменьшить количество ударов, но можешь выбрать, с кем их разделить.

Превозмогая боль, Майкл двинулся обратно к столу, затуманенным взглядом выловив блеск бутылок за стеклом барного шкафа, и на краткий миг представил, как хватает одну из них, разбивает о стол и перерезает отцу горло – эта мысль так захватила его, так живо заиграла в воображении, что боль почти отступила.

– Закончи со мной, – сказал он и, спустив штаны, снова лег поперек стола.

7

Утро было немым и застывшим. Солнце ярким шаром медленно поднималось из-за кроны деревьев – сплошная темно-зеленая извилистая линия, словно ночное море. Майкл лежал на сбитых пропотевших простынях, раскинув руки крестом: возьмите Его вы и распните; ибо я не нахожу в Нем вины [20]. Едва дышал – в носу запеклась кровь.

Подняв себя с кровати, дрожа и моргая воспаленными глазами, он принялся за нервный, дерганый поиск воспоминаний о Фреде. Перерыл всю комнату, перевернул ящики – встревоженный Министр гавкнул и забрался на кровать, спрятавшись в простынях, – ожесточенно порылся в шкафу, скинув все с полок. Стены сомкнулись вокруг, мир сузился до одной точки, до одного имени. Отчего так трудно отыскать материальные свидетельства их дружбы? Он без труда находил нематериальные в самом себе.

Он нашел лишь перьевую ручку, которую Фред подарил ему на шестнадцатый день рождения. Почему он не вернул ее, как сделал с остальными подарками, когда их отношения дали трещину?

забыл просто забыл

Истинная же причина, постыдно малодушная, крылась в глубине души: он оставил ручку у себя намеренно, в надежде, что без его участия она вернет все на круги своя. Бестолково вертел ее в руках, думая о том, что когда-то гладкого корпуса касались его руки, его идеальные пальцы скрипача и фехтовальщика.

Майкл выкурил несколько сигарет одну за другой, и его беспощадно сморило в душной спальне. Он проснулся с тяжелой головой, все такой же измотанный и выцветший, ближе к обеду и, неохотно умывшись, заглянул в комнату Кэти. Подобно ученому, она сидела в лучах лампы, склонив голову над мертвой бабочкой. На столе, помимо учебников, лежала открытая книга по лепидоптерологии: на полях заметки круглым почерком без наклона, загнутые страницы – почти дневник.

Плотные портьеры зашторены, точно занавес на сцене театра, где давно не проходили спектакли. Спальня Кэти производила странное впечатление: старинная мебель, винтажные украшения и приглушенные глубокие цвета превращали ее в комнату, где последние дни доживала лишенная сил женщина, которую подкосила смертельная болезнь. На прикроватном столике всегда стоял наполовину пустой стакан воды – Майкл готов был поклясться, что тот стоял там, сколько он себя помнил.

Он подошел ближе и присел на краешек стола. Бабочки всегда увлекали Кэти каким-то непостижимым образом – сильнее, чем люди. Она взяла короткую булавку и проколола грудку трупика, затем булавку с нанизанной на нее бабочкой воткнула в пенопласт. Майкл видел, как она делала это десятки, если не сотни раз, но ему вдруг стало не по себе. Он невольно дернулся, представив себя в теле этой бабочки.

– Помнишь, когда-то ты их отпускала?

– Я нашла ее мертвой.

Кэти взяла полоску бумаги, положила поперек правого переднего крыла и наколола по булавке возле краев. С левым крылом и двумя задними она проделала то же самое.

– Фред бы сказал, что теперь она похожа на Иисуса.

– У твоего Фреда были странные понятия о мире.

– Чем он очень гордился.

– Мы же атеисты, – улыбнулась она уголком губ.

Они никогда не говорили о религии за пределами собственных спален, зная, с каким неистовым рвением Джейсон Парсонс пытался вписаться в консервативное высшее общество и что бы он сделал, прознав об их бессмысленном бунте.

Кэти зафиксировала брюшко и усики, а после подняла печальные глаза и обвела взглядом других бабочек, навсегда приколотых и замурованных под стеклом.

– Мама говорит, что в этом году я не вернусь в Лидс-холл на полный пансион. Но мне нравится в школе. Больше, чем тут.

Майкл внимательно взглянул на бабочек, которых она так трепетно собирала: здесь были мелкие и крупные, цветные и черно-белые, пятнистые и полосатые – кладбище несбывшихся надежд.

– Иногда я чувствую себя так, словно меня тоже проткнули насквозь и поместили за стекло, – отстраненно сказала она. – Без тебя совсем тоскливо.

– Я больше никуда не уйду.

Он не посмел обещать ей, что все будет хорошо, – она бы все равно не поверила.

– Что будешь делать с ней дальше? – кивнул он подбородком на приколотую бабочку, стремясь замять этот разговор, упрятать его поглубже в темный, пыльный сундук, где он хранил все беды и напасти, пифос Майкла Парсонса [21], – внутри все стягивало от чувства неумолимой лихорадочной вины.

– Оставлю на пару дней сушиться.

– И поместишь к остальным?

Она согласно промычала в ответ.

В тот день Майкл нарушил свое неписаное правило трезвости до обеда, но пагубная эйфория быстро угасла, и в нем снова закипела злоба, граничащая со смертельной усталостью.

– Классический черный чай с маслом бергамота, – послышался мамин голос из кухни. Указания предназначались для Дорис, которая работала в семье Парсонсов с тех пор, как они пересекли океан, но Кэтрин нравилось повторять одно и то же с умным видом знатной дамы – это придавало ей чувство собственной значимости. Ей доставляли какое-то немыслимое удовольствие невидимые утомительные занятия: так, она часами с упоением и дотошностью выбирала оттенки тканевых салфеток и скатертей – слоновая кость или цветочный белый? – форму для прислуги и бумагу для карточек рассадки гостей.

Майкл прошел на кухню, уселся на высокий стул у островка и словил себя на неожиданной мысли, что ничего не ел и не пил со вчерашнего дня – еду с подносов он смывал в унитаз. Но запах свежей выпечки сладко плыл по дому, и он, не противясь ему, потянулся за маффинами.

– Что касается десерта, то, конечно же, бисквиты и сконы. И обязательно ореховые трюфели…

Почти не жуя, он запихнул маффин в рот с детской жадной непосредственностью. Потом второй, третий… Голод. Неутолимый голод. Пустота внутри, что бы он в себя ни забрасывал, никак не затягивалась, в желудке все сводило и горело.

– У наф будут гофти? – поинтересовался он, когда Кэтрин, отдав все распоряжения, полоснула его сердитым взглядом. – Я приглафон? Ефли Дориф фделает йофширский пафкин, то обефаю быть паинькой.

– Йоркширский паркин – осенний десерт, тебе пора бы это запомнить. – Она вырвала у него из рук очередной маффин и вернула на тарелку к остальным. – Так же, как и запомнить, что в приличном обществе не говорят с набитым ртом. И да, у нас будут гости. И нет, ты не приглашен.

– Как это? – Майкл слизал крошки с пальцев. – Как я могу быть не приглашен? Я вообще-то все еще тут живу.

Кэтрин подошла ближе и склонилась над ним, синева глаз пылала, грозясь сжечь его на месте.

– Что с тобой, черт возьми, такое? – Ее нос презрительно дернулся.

– Проголодался.

Если не знаешь, что отвечать, лги и изворачивайся – они с радостью заглотнут наживку, какой бы глупой, наивной и невероятной та ни была. Преступное равнодушие и тупое безразличие накрыли дом Парсонсов куполом.

– Завтра на чаепитие приедут Лидсы, – продолжила Кэтрин уже не своим голосом – голосом для светских приемов и бесед с чужаками, не посвященными в то, как все устроено в их доме. – Я не хочу, чтобы ты снова все испортил.

– Признайся, тебе плевать на то, что я сказал о Фреде. Ты злишься потому, что я задел тебя.

– Ты не настолько глуп, чтобы так считать.

– Ты хочешь, чтобы я исправился, но не даешь мне и шанса это сделать.

– Я давала тебе шансы с тех пор как ты родился, всегда тебя прощала, выгораживала перед отцом, но ты обидел Грейс – это было последней каплей.

– В кои-то веки мужчина повел себя недостойно по отношению к женщине. Какой скандал. Где же это видано? Тебя-то ни один хер в этом доме никогда не унижал.

– Не выражайся.

– Прости, а что именно я сказал не так? Это задевает твои светские манеры? Я, наверное, что-то упустил – когда этот дом стал воплощением учтивости?

– Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, почему я сделала такой выбор.

– Выбор? Да он уехал, и ты светишься от счастья, но он вернется, и ты снова будешь плакать в подушку и призраком бродить по дому. Ты спросила, нравится ли Кэти такой выбор? Так вот, я скажу, что по десятибалльной шкале ее одобрение, впрочем, как и мое, равно примерно минус тысяче. И пусть ты и считаешь ее ребенком, она все понимает. Ты хоть представляешь, как это отразится на ней?

– Она знает, что я хочу для вас лучшего. У меня всегда были только благие намерения…

– Тогда, надеюсь, ты знаешь, куда вымощена дорога благими намерениями.

Фредерик

Майкл ступил на припорошенную снегом дорожку и тут же забыл, что приехал на машине; казалось, за спиной закрылся портал, переместивший его в иное время – в далекое и туманное прошлое. Он сделал шаг, еще один и попал в девятнадцатый век, а может, и в более ранний – он никогда не видел ничего подобного и был уверен, что не впишется в общество учеников этой школы с ее готической роскошью, атмосферой интеллектуального расцвета, пыльной тиши и неизбывной печали. Он изучил буклеты Лидс-холла вдоль и поперек, но они не отдавали должного реальности: перед ним открылись сады и поля – голые, замерзшие, заиндевевшие, но Майкл вполне мог представить, как они выглядят в цвете – и мрачные здания в стиле перпендикулярной готики. Он стоял перед самым внушительным, солидным и впечатляющим – главным корпусом Лидс-холла, изначально построенным как мужской монастырь. Благодаря состоянию Лидсов здание поддерживалось в первозданном виде вот уже несколько столетий. Новые корпуса построили по образу и подобию главного.

Лидс-холл – светская школа-пансион, которая к концу двадцатого века стала смешанной: раньше здесь учились исключительно юноши, и, хотя этот порядок вещей канул в Лету, иные традиции соблюдались и по сей день. Все корпуса, помимо официальных названий, обросли здешними прозвищами в честь прежних хозяев, вроде Тронного зала Артура или Палаты Альберта, и так как всех Лидсов через одного нарекали Артуром, Альбертом или Филиппом, понять, кого именно так почитали, не представлялось возможным. Не только аристократизм и титулованность, но и религиозность Лидсов, а в частности нынешнего директора Филиппа, патиной въелась во все корпуса: украшениями коридорам и залам служили изображения сцен из библейских сюжетов, даже стены комнат ученикам не позволялось осквернять постерами и личными фотографиями.

Незнакомая, пугающая обстановка вынуждала Майкла наглухо закрываться до последней пуговицы, мрачное волнение никогда не покидало, перемешиваясь с какой-то тоскливой, тревожной печалью. Однако Лидс-холл не оставлял ему ни тени шанса быть потерянным – тянул из промерзшего темного подземелья прошлого в яркий лучистый мир возможного будущего. В старой школе использовали лозунг, отражающий понятный коммунистический идеал: «От каждого по способностям, каждому по потребностям», у Лидс-холла же был свой: «Крепчаем с каждым днем» – вышитый под школьным гербом, представляющим собой дуб, глубоко пустивший корни.

Впервые Майкла окружало так много людей, голосов, звуков, запахов и событий – возможности обступали его, дружески протягивая руки. Школьная круговерть подхватила его, как ветер – упавший лист, и он плыл по течению, не в силах ему противостоять. Однако прошлое и воспоминания об отце, подобно настырному, гнилому гвоздю, разъедали мозг, с наступлением сумерек жизнеутверждающее разнообразие меркло и проносилось мимо, словно за окном скорого поезда. Его охватило страшное, мертвое безразличие ко всему на свете – фигура, навечно вмерзшая в глыбу льда. Несмотря на настойчивые уговоры, просьбы и приглашения учителей, вся деятельность казалась бессмысленной и обреченной, и он не выполнял ни капли больше положенного, залег на дно в стремлении пережить это все.

Раз за разом во сне и наяву он вспоминал тот день, когда ему пришлось покинуть дом: отец силой запихнул его в машину, сел сам и приказал отправляться. Благоговейный ужас застыл на побелевшем личике Кэти. Она бежала за машиной в полной решимости остановить ее, но в конце концов, плача от поражения, замерла, и худенькие ручки повисли вдоль тела. Машина все набирала скорость, и Кэти стремительно расплывалась, уменьшалась, превращаясь в крошечное пятнышко вдалеке…

В общей комнате для младших мальчиков, Лакейской Филиппа, наконец осела пыль и воцарилась тишина, но Майклу не спалось: слишком устал, чтобы думать о прошедшем дне, и слишком волновался, чтобы спать. Он закинул руки за голову и начал рассматривать потолочные балки, видя лишь их очертания – было темно, – но представляя, как там появляется знакомая картинка: лицо сестры.

«Нужно поспать, нужно поспать», – шептал за ухом голос Эда, когда Майкл проваливался в воспоминания чересчур глубоко, но все равно засыпал лишь под утро и потом весь день клевал носом.

В свободное время он тайком рисовал, забиваясь в углы библиотеки и галереи. Все залы Лидс-холла и даже деревья за его окнами предоставляли чистое вдохновение, но он никому не показывал свои рисунки – стыдился их – и не решался пойти на уроки живописи, продолжая с сожалением краем глаза посматривать в дверной проем художественной студии мистера Хайда, робко проникая в мир мольбертов, красок и высоких окон.

Друзей у него не появилось, несмотря на то, как отчаянно он нуждался в человеке, который помог бы ему вынести дыхание серости. Найти друга значило предать Кэти, и он мучился неизбывным, тягостным одиночеством, которого прежде не испытывал. Да и с кем дружить, когда все такие чопорные и претенциозные, холодные и далекие, как неизведанные планеты. Никто не представлял интереса для его израненного разума – никто, кроме него.

Фредерик Лидс. Даже имя звучало по-особенному, и Майкл раз за разом повторял его, пробуя на вкус. Фред был не просто прекрасен, а до боли непостижим, как герои картин, которых Майкл изучал с пристальным и неослабевающим упорством, но даже юноши с шедевров Морони, Вечеллио и дель Гарбо меркли перед красотой и величием Лидса – мальчика из мрамора, подобного богу, но не тому, которому поклонялся Филипп.

Прямая спина, умные глаза, непроницаемо спокойное выражение лица, мерный шаг – казалось, воздух расступался перед Фредом, будто высокие волны, – истинное воплощение старой Англии. Он заслоняя собой все, точно главный элемент на полотне, оттесняя в сизое марево остальных, маленьких и незначительных. Вокруг него все светилось, искрилось, подсвеченное неким секретом, в наличии которого Майкл не сомневался и отчетливо видел его цвет – кроваво-красный или, как он называл его, королевский красный. Впрочем, держался Фред всегда особняком – у короля не было свиты. Обычно Майкл искренне презирал таких мальчишек, считая их зазнавшимися и эгоистичными, но не Лидса.

В столовой и на уроках Майкл садился сзади и чуть сбоку, чтобы, онемев в благоговении, иметь возможность следить за ним. В каждом кабинете у Фреда было свое место, третья парта у окна – никто не смел занимать ее. Майкл переставал дышать, трепеща от восторга, когда в шорохе страниц, под мерное объяснение учителя незаметно для остальных наблюдал за своим божеством. Впервые за несколько дней показалось зимнее солнце, очертившее профиль Фредерика – он пылал в золотистом свечении, и можно было рассмотреть каждую ресницу, обрамляющую его глаза.

Фред был левшой, и Майклу это ужасно льстило. Отец всегда говорил, что это недостаток, дефект, изъян, и, видя свой почерк – хаос неподдающихся расшифровке закорючек, – Майкл был склонен согласиться. Наверное, у Фреда тоже отвратительный почерк, думал он. Когда все покинули класс, он нашел его работу. Нет. Безукоризненный, изящный, слегка старомодный, с затейливыми, уверенными завитушками почерк – идеальный, как и все остальное в нем.

По ночам лицо сестры на потолке не исчезало, но время от времени превращалось в другое – мальчишеское. Майкл снова отругал себя, повернулся на бок и попытался последовать совету Эда – поспать. Скрип кроватей. Мерное дыхание других мальчиков. Сопение. Храп. Вдруг с него рывком стянули одеяло – он вскочил, тщетно рассматривая сонными глазами силуэты в темноте. Четверо. Как всадников Апокалипсиса.

– Ну что, американец, – сказал Артур, самый высокий из них, скинув одеяло на пол. Он всегда стремился выделиться на занятиях, казалось, его ненавидели даже учителя. – Пора проверить, чего ты стоишь.

Сон как рукой сняло, сердце забилось чаще, губы пересохли, он будто облизывал наждачку – привкус крови во рту.

– Да ты не переживай, – почти дружелюбно произнес полноватый мальчишка, который поглощал сконы с изюмом – они никому больше не нравились. Майкл не помнил, как его на самом деле зовут, ведь все звали его Крепышом. – Это все проходят. Мы тоже прошли.

– Только не кричи. Если кто проснется, придется повторять заново, – объяснил долговязый в очках, кажется, Том. – Ты так просто не отвяжешься.

Стоявшие по бокам от кровати схватили Майкла за руки и потащили по дощатому полу к двери, а потом вниз. Он попробовал вырываться и, вопреки предупреждениям, вскрикнул. Ему тут же запихали в рот тряпку, пропахшую плесенью, – он закашлялся. Пятый, худощавый и рыжий, Брент, вратарь футбольной команды, присоединился к ним на первом этаже у выхода.

– Получилось? – спросил молчавший до этого светлый мальчик, чересчур бледный, словно выцветший от смертельной болезни.

– А сам не видишь? – В руках Брента звякнули ключи, в глазах сверкнул озорной огонек.

Мальчишки выволокли Майкла на улицу. На дворе стоял январь, ночью температура в Суррее падала до нуля, а на Майкле только пижама, зато со школьным гербом – по крайней мере, полиция сможет опознать труп, подумал он, – холод проворно забрался под ткань, его трясло. Хотя бы на ногах оказались носки, иначе они бы так и тащили его по земле босиком.

Когда он ударился коленкой о лестницу, острая боль заставила его замычать. Следующий удар он получил уже намеренно – Артур дал ему подзатыльник, неприятный, но слишком легкий, чтобы сделать больно. Дилетанты, им нужно взять пару уроков у Джейсона Парсонса.

Они протащили его по гравию за Лакейскую Филиппа, а после потянули через голый заиндевевший луг к бескрайнему лесу, черневшему вдали, – темень, точно тушью закрасили. Ученики любили придумывать байки о чаще Лидсов, сидя в общих комнатах у камина, таким образом настоящая история обросла кучей леденящих кровь подробностей. В сердце чащи притаился фамильный склеп Лидсов (это официальная информация, говорил каждый, кому возражали), и теперь ненавидящие все живое привидения бродили среди деревьев в поисках жертв (Сущая выдумка! – А вот и нет!). Майкл не верил этим небылицам, однако помнил наказ директора, строгий и категоричный: в лес ни ногой. Запрещено уставом школы и повлечет не просто отстранение от занятий, но и исключение. Отец убьет его, если он вылетит, не продержавшись и месяца. Майкл заерзал, Артур схватил его за рубашку, вырвав из рук товарищей, кинул на промерзшую землю и ударил по животу носком ботинка.

– Да заткнешься ты или нет? – прикрикнул он. – Вы все, америкашки, такие? – Он жестом приказал светлому и Тому подхватить Майкла снова, что они и сделали.

На этот раз удар разрезал его надвое, вырвал стон боли. Это напомнило Майклу о тех днях, когда отец порол его плетью, нагнув поперек стола, и он по привычке попытался зацепиться за что-то взглядом, мысленно перенестись в это, как делал в кабинете, но в черном бархате неба ничего не разглядел – ночь была застывшей и безлунной.

– Здесь? – шепнул Крепыш.

– Да, – ответил Артур.

Только тогда взгляд Майкла выхватил веревку в руках Тома – странную веревку, сделанную из множества разных: потоньше и потолще. Они привяжут его? Повесят? Майкл снова забрыкался, но мальчишки уже не обращали внимания, кинули его на землю и собрались вокруг него плотным кольцом, как перед решающим матчем.

– Кто останется? – спросил Артур, явно полагая, что не он.

– Я, – тут же вызвался Крепыш.

– Ты всегда остаешься, – усмехнулся Брент, – как девчонка.

– Ничего не девчонка, я ответственный.

– В этом деле уж точно, – признал Том и передал ему веревку.

– Только не отпускай, – пригрозил пальцем Артур.

Майклу связали руки и потащили дальше, в самую темень чащи, светлый включил фонарик, а Том схватился за один из концов веревки, другой – остался в руках Крепыша, задачей которого было стоять на месте. Майкл мысленно выдохнул – веревка предназначалась не для него.

– Чуть не забыл, – сказал Артур и, вытащив из кармана платок, завязал Майклу глаза.

– Ну ты псих, – неодобрительно буркнул Том.

Артур сильнее впился в руку Майкла, перед глазами которого мало что изменилось – лес будто соткали из черных нитей. Даже с фонариком мальчикам приходилось ступать почти наугад. Напряженное молчание вспарывали живые звуки леса: трескающиеся под ногами ветки, шорох и гул, раздававшийся неподалеку. Майкла било дрожью от холода и ужаса неизвестности.

– Это мертвецы, – загробным голосом зашептал Артур, – они вылезли из склепа и теперь рыскают по чаще в поисках свежей крови.

– Да нет никаких мертвецов, – буднично отозвался Том.

– Вот об этом наш новый друг нам завтра и расскажет, – заключил Артур.

– Или не завтра, – хохотнул Брент.

– Да, завтра мы его точно не увидим, – подтвердил светлый. – Мой брат говорил, что когда они испытывали одного новичка, лет десять назад, то тот еще три дня бродил по лесу, прежде чем его нашли.

– Да-да, Альберт, все знают, что ты потомственный лидсхолловец, – возмутился Артур, – не обязательно так часто об этом напоминать.

– Просто сказал.

Их разговор едва добирался до испуганных ушей Майкла, острые ветки и иголки кололи через носки, одна из них впилась в правую пятку.

Вдруг мальчики притихли, словно разом приняли обет молчания. Прошла целая вечность в нехорошей тишине, прежде чем раздался голос Брента:

– Долго еще?

– Пока не закончится веревка, – объявил Том.

– Ты что, боишься? – спросил Артур.

– Я же не Крепыш.

– Тогда не задавай глупых вопросов.

Позади плыл шепоток и треск веток.

– Слышали? – шепнул Альберт.

– Это белки, – ответил Том.

– Или мертвецы, – зловеще произнес Артур.

Шорох и треск веток приближались, накатывали тревожной волной. Майкл напрягся и почувствовал, как насторожился Брент, сильнее впившись в его плечо.

– Долго там еще? – не выдержал он.

– Футов пятьдесят, – ответил Том.

Звуки сзади неумолимо надвигались на них. Майкл не сообразил, кто или что их издавало, шорох превратился в рычание. Все остановились и прислушались. Том, державший конец веревки, учащенно задышал, видимо, полагая, что его, идущего в арьергарде, утащат первым.

Артур ослабил хватку и повернулся на звук.

– Эй! – крикнул он. – Кто бы ты ни был, выходи и покажись или прекращай спектакль.

Рык утих, и они отправились дальше. Несколько минут прошло в сковывающей тишине, которая напрягала даже Артура – Майкл ощущал это по тому, как невольно расслаблялась и сжималась рука, обхватившая его плечо.

Внезапно, нарушив напускное спокойствие, с дерева упала толстая ветка, прямо за спинами Майкла, Артура и Брента.

– Куда? Куда пошел?

Крики, гул, хаос – полнейшая растерянность и первобытный ужас вспыхнули на мрачной карте леса. В манере побежденного военачальника Артур с остервенением приказывал Тому остановиться, но тот в испуге уносил ноги, а вместе с ними и веревку – их единственный ориентир. Толкнув Майкла на землю, мальчишки бежали прочь, выцветший Альберт, неразборчиво мыча и кряхтя, увязался за ними.

Майкл, выплюнув тряпку изо рта, отплевывался, чтобы избавиться от привкуса плесени и пыли, после хотел схватиться за узел на затылке, но не дотянулся. Не в силах вернуть зрение, он пробежал несколько футов и спрятался за стволом дерева, хватаясь за звук – ниточку, связывающую его с реальностью. Рык стих, но тишь все еще разрезал треск. Сердце беспокойно колотилось в горле. В голове всплывали самые глупые, впрочем, теперь не такие уж неправдоподобные сцены из фильмов ужасов, в которых его навеки утаскивает в темноту чащи некий монстр; в которых из-за стволов появляется человек с топором; в которых над лесом замирает неопознанный объект и затягивает его, освещая ярким белесым светом.

Шаги размеренно приближались, но не дикие – аккуратные, вдумчивые, человеческие. В Майкла прилетела то ли ветка, то ли сосновая шишка, и он вздрогнул и выставил руки вперед в тщетной попытке защититься, но, как и обещал себе, не закричал, стоически удерживая страх внутри – этому его невольно научил отец.

Шаги прошлись вокруг него, изучая, а потом отдалились.

– Идиоты, – сказал кто-то надменным, почти скучающим тоном.

По голосу Майкл понял, что он принадлежал его ровеснику.

– Я не причиню тебе вреда, – продолжил голос уже дружелюбнее, но все равно точно держал тайну за пазухой, и добавил: – Пока что.

Слова незнакомца откалывали лед от образовавшейся в нем льдины, превращая ее в крошево.

– Почему ты не убежал?

– Это непросто с завязанными глазами.

– И со связанными руками.

Говоривший прекрасно видел беспомощное состояние Майкла, но не спешил помочь, и это порождало в нем яростную волну негодования. Вдруг дыхание оказалось ближе – Майкл замер – его руки были свободны. Развязать платок не удалось, он с трудом стянул его, и тот повис на шее – глаза все равно ничего не видели, будто Артур и его прихвостни унесли с собой не только его гордость, но и зрение.

Призрак молча протянул ему что-то, Майкл пощупал холодную вещицу – складной нож.

– Зачем он мне?

– Ты же не хочешь носить на шее удавку.

Майкл долго возился продрогшими руками с ножом, прежде чем открыл – у него никогда не было ничего подобного, – залился краской, но, к счастью, во тьме ночи лицезреть его позор никто не мог. Когда нож поддался, он разрезал платок и, как паука, в омерзении откинул подальше.

Он не видел лица своего спасителя, но чувствовал, что тот с неослабевающим упорством следит за ним.

– Почему ты здесь? – спросил Майкл.

– А ты?

Майкл застыл в растерянности.

– В Англии, – дополнил голос.

– Это все из-за моего отца.

– Американцы?

– Переехали пять лет назад.

– Но ты все так же плохо говоришь…

– В Америке тоже говорят на английском.

– Ты ошибаешься, – ответил голос, а потом продолжил: – У меня было предчувствие, – многозначительно произнес он. Майкл, как ни старался, терял нить разговора. – У меня свободное время.

Это признание ввело его в еще большее замешательство, и он закрыл рот, прикусив губу, чтобы не сболтнуть лишнего. Зубы у него предательски стучали от холода и страха.

– Что они хотели сделать? – спросил он, подумав.

– Провести испытание.

– Испытание?

– Согласно ему ученика оставляют в лесу и проверяют, как быстро тот выберется. Из-за этой невинной, на первый взгляд, шалости некоторые ученики проводили до трех дней в чаще, не имея шанса выбраться.

– Поэтому у них была веревка… – шепнул Майкл сам себе. – Но зачем? За это могут исключить.

– Это традиция, старая и глупая, как и многие традиции. Обычно такое проворачивают потомственные лидсхолловцы, наслушавшись баек от старших братьев.

– Ты проходил испытание?

– Да, но не это.

– Тоже бродил по лесу, пока тебя не нашли?

– Нет.

Майкл презрительно поджал губы – больше, чем тиранов, он не любил только хвастунов.

– Почему у тебя нет друзей? – спросил голос.

– Что?

– Ты всегда держишься особняком. Почему, Майкл?

Кровь схлынула в конечности, пульсировала в кончиках пальцев.

– Ты знаешь мое имя?

– Я многое знаю.

– И как выбраться отсюда?

– Да. Но ты должен ответить на вопрос.

– Я… здесь нет никого интересного.

Удовлетворившись ответом, он начал собирать ветки и склонился над ними, сложив особым образом.

– Нужно тебя согреть, – сказал он, поддав в голос непривычной, такой чуждой для той ночи теплоты.

Майкл, уже не чувствующий пальцев на ногах, проникся такой щемящей благодарностью, что пришлось сморгнуть влагу в глазах.

– Ты призрак? – Вопрос вырвался сам собой, и он мысленно пнул себя за глупость, едва не проглотив язык от стыда.

– Нет, пока нет.

Он развел костер ловко и умело, будто родился в лесу, – мягкое оранжевое мерцание позволило разглядеть его, и Майкла ударило вспышкой осознания: он впервые видел его так близко, впервые остался с ним наедине, и это было гораздо страшнее и страннее, чем все, что происходило до этого, словно мальчик – герой, покинувший картину.

– Подбирайся, – не сказал, но приказал он, и Майкл подполз к живительному огню, но не слишком близко, выставляя вперед ладони.

– Тебе не страшно? – спросил он, разрезав напряженную тишину.

Была в этом какая-то дьявольщина, что-то не на шутку леденящее душу, даже пуще шорохов в темноте, и оттого, несмотря на тепло, он дрожал.

– Здесь?

– Одному. Ночью. В лесу.

– В лесу нет ничего страшного. Страшное за его пределами, – ответил он с каким-то опасным, насмешливым лукавством.

Майкл сглотнул, сложил нож – только сейчас вспомнив, что до сих пор сжимал его в руках, – и протянул призраку.

– Оставь себе. Каждый уважающий себя человек должен иметь нож.

Майкл не спорил, хватал каждую секунду, запоминал каждый миг, чтобы потом, когда вернется в серую и скучную круговерть, перематывать воспоминание, как пленку, но все попытки разбивались о скалы удивления и трепетного благоговения перед ним.

– Так ты хочешь выйти?

Майкл кивнул. Призрак обогнул костер и присел так близко, что их лица оказались вровень, обдав Майкла ароматом хвои и мирта – он пах зимой больше, чем сама зима. Зимой с металлическими нотками… крови.

– А хочешь научиться выбираться самостоятельно?

– Они снова заставят меня проходить через это?

– Это не будет иметь значения.

Майкла сковали ледяные струи беспокойства – это было опасно, но в призраке таилась какая-то темная и вместе с тем притягательная сила, которую Майкл жаждал получить.

– Хочу.

– В таком случае добро пожаловать в Лидс-холл, – сказал мальчик и протянул руку. – Меня зовут Фредерик Лидс.

8

К прибытию Лидсов Майкл почти опустошил пачку «Мэйфэйр». Голова трещала по швам. Весь он точно состоял из пораженных клеток, какой-то недочеловек, ничего не делающий, но вечно уставший. Руки дрожали, глаза слезились от сигаретного дыма, и он плыл в нем и в песне, звучавшей на грани слышимости. Слова едва касались стен, залитых солнцем, но их смысл, отскакивая от них, ускользал в зазор под дверью («Но мне очень интересно узнать, как ты собираешься просить прощения у мертвых, когда твой нимб соскальзывает. Твой нимб соскальзывает, чтобы задушить тебя» [22]). Сердце то скакало галопом, то почти переставало биться. Все было неподвижным, тревожно-гнетущим.

К входу подъехала машина, и Майкл резко вскочил с кровати – в глазах потемнело, на миг он потерял равновесие, его повело вправо. Спрятавшись за портьерой, он боязливо выглянул в окно. Казалось, весь мир состоит из него – он будет виден, даже если превратится в песчинку, в муравья в траве. Дверца открылась – блик скользнул по начищенной поверхности, – и из машины вышла Агнес, строгая и внушительная, в классическом костюме цвета граната. Грейс выплыла из салона подобно ангелу, воздушная, молочная, прохладная, как летние сумерки.

боже как хороша

Майкл зарылся в складки портьеры, закусил ткань, тихонько завыл, исходя желчью от гнева и обиды. Неосуществимости желания.

– Ну и дел ты натворил.

Премьер-министр, изголодавшийся по вниманию, устроился на кровати, положив голову на колено Эда, и тот почесал его за ухом.

– О чем ты? – Майкл отпустил ткань.

– Твоя истерика у Лидсов. Ты выходишь из-под контроля. Пропускаешь занятия. Думаешь, родители не заметят?

– Думаю, им плевать.

Эд немного помолчал, ссутулившись от груза ответственности, возложенного на его плечи, а после, уже тише, сказал:

– Не будь так жесток, она ведь потеряла брата.

Грейс и Агнес исчезли из поля зрения, и Майкл заметался по комнате, охваченный внезапным жарким приливом.

– Я тоже потерял друга, но почему-то никто не заботится о моих чувствах.

– Мне кажется, ты растешь в обратную сторону.

Майкл подскочил к прикроватному столику, заваленному книгами, в том числе англо-латинскими словарями, схватил пачку сигарет, выудил последнюю и закурил, затянувшись до жжения в легких.

– Она знала его как никто другой, – шепнул он сам себе, нервно тряся головой. – Она знает, почему он это сделал. Я заставлю ее заговорить…

Приударю за ней, подумал он, или выбью силой. На миг он спрятал лицо в прокуренных ладонях.

– Тебя ведь не волнует, почему он это сделал, – ответил Эд – голос разума в дерганой дымке. – Ты лишь хочешь, чтобы кто-то сказал, что это не твоя вина.

– Я знаю, что это моя вина.

Эд ушел молча, потрепав Министра за ухом. По всем ощущениям нужно было вернуть его, вцепиться в брючины, сопливо разреветься и молить остаться, но что-то в напряженной спине Эда, уверенном шаге и звенящей тишине не позволило Майклу этого сделать.

Дорис принесла ужин и поставила поднос на стол, покрывшийся пылью. Когда-то Майкл подшучивал над ее акцентом и внешностью, рисуя обидные карикатуры, но со временем проникся к ней если не любовью, то уважением. Разрешал ей без спроса заходить в его комнату, сколько угодно отчитывать и квохтать – он бы не сказал ни слова поперек. Он никогда не знал, как должна вести себя настоящая мать, но почему-то представлял, что именно так. Дорис принялась прибираться и по-старчески ворчать, ругая его за беспорядок и спертый воздух. Майкл притянул ее к себе и смачно поцеловал в морщинистую щеку, отчего уставшее лицо польщенно расцвело, радостно раскраснелось. «Иди-иди, ты, несносный мальчишка», – в ее голосе не было ни капли того, что означали слова.

Он спустился в библиотеку и, миновав стеллажи с книгами, поставил поднос с едой на подоконник, распахнул окно – стрекотание в траве, блеск паутины в воздухе, – уселся рядом, умял мясо и овощи, а потом принялся за сконы со смородиной. Дорис часто пекла их, когда Кэти была совсем крошкой. Майкл хотел вернуть те чудесные дни, подсвеченные солнечной дымкой, блаженную праздность и незнание – и они вернулись, только без очарования. Вот бы остаться в них навеки. Жизнь давно раскрошилась на сотни осколков: светлое неведение младенчества, призрачная полуявь детства, мучительное осознание юности, сонно-пьяная реальность молодости – тысячи частиц, плывущие в вязком мозгу, в каждой из которых он был разным человеком.

Майкл сунул руку в тайник, устроенный в книжном шкафу, достал полупустую пачку «Мальборо» и зажигалку, прикурил, сунул сигарету между губ и вернулся к окну, но та едва не выпала изо рта, когда раскаленный, неумолимо двигающийся к закату горизонт выхватил из размытого пейзажа изящную, как ствол молодого дерева, фигуру Грейс Лидс. Увидеть ее здесь было сравни прыжку со скалы в ледяную воду, но Грейс была уверена в своем одиночестве и наконец сбросила маску невозмутимости: стояла, согнувшись пополам, одной рукой упершись в колено, а другой схватившись за живот, и выглядела так, словно вот-вот упадет в обморок, а то и вовсе замертво – бескровно-бледная, изможденная, как узница, сбежавшая из Тауэра.

– Только на дорожку не блюй, – сказал Майкл, зажав сигарету между изодранными костяшками. В его голове фраза звучала забавно, но он почувствовал себя полным придурком, когда произнес ее вслух.

Грейс резко выпрямилась и обернулась, сузив глаза. Перламутровые пуговицы блеснули на груди.

– Твоя мать сказала, что тебя нет дома.

– Всегда так делает. Боится, что я опозорю ее перед гостями. – Майкл сбил пепел и с упоением затянулся, прячась за сигаретой и деланым безразличием.

Грейс окинула его проницательным взглядом и серьезным тоном сказала:

– Полагаю, ее опасения не напрасны.

– Если хочешь сбежать, придется обогнуть дом.

– Думаешь, мне стоит сбежать?

– Моя мать может быть той еще занозой.

– Она здесь ни при чем. – На миг Грейс прикрыла глаза, словно ей было больно смотреть на мир. – Моя тюрьма всегда со мной.

От ее ног в грубых ботинках тянулись тени, и, если прищуриться, казалось, что она прикована к земле цепями, как измученное животное, что может исследовать свою клетку лишь по периметру, от одного вытоптанного угла к другому. Она молчала, и он тоже молчал, и эта минута напряженной, томительной тишины длилась вечность – сущая пытка, как и любая минута рядом с ней, но в этот раз Майкл покорился изощренному издевательству, использовав это время, чтобы вдоволь налюбоваться ею. Сигарета тлела между пальцев. Волосы Грейс пылали в ярком свете медленно увядающего солнца, несколько тонких волосков выбились из общей массы и слегка трепетали в воздухе невесомой паутинкой.

– Если ты ждешь извинений, то их не будет. – Вызывающе резким движением он бросил окурок в траву. Спор с Грейс Лидс – это единственный способ взаимодействия с ней, исключающий вину. Перед ним.

– У вас красивый сад, – сказала Грейс, судя по всему, ни капли не задетая его словами.

– Ты была тут раньше?

– Нет. Разве что во сне…

Майклу было не по силам разгадать ее, как он ни пытался, как ни смотрел. Понять ее мысли – все равно что проникнуть в голову фарфоровой куклы.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала Грейс, и Майкл соскользнул с края, упав в обрыв постыдных чувств: он думал лишь о выемке между ее ключицами и о том, как запускает в нее язык. – Мы не слишком хорошо начали, но это не значит, что так и должно продолжаться.

Его лицо тронула тень смущенной, но облегченной улыбки.

– Мы не будем друзьями, – почти благосклонно произнес он.

– Но и враждовать нам ни к чему.

Вражда. Майкл хотел бы враждовать с Грейс, ненавидеть ее, но трудно испытывать ненависть к тому, кого так безрассудно желаешь.

Не дождавшись ответа, Грейс засобиралась в дом.

– Что с тобой? – спросил он вслед в безотчетном стремлении удержать ее, почти не пытаясь бороться со своей симпатией.

Она обернулась. Сердце у него тягостно замерло и упало.

– В последнее время я неважно себя чувствую.

– Из-за него? – Он попытался придать голосу невозмутимости, но вышло скверно, его притязания на притворство были куда больше его способностей.

Грейс наклонила голову набок, с пристальностью непонятного характера изучая его.

– Игра в безразличие – мучительная пытка, Майкл. Не стоит так напрягаться.

Она сделала это впервые – назвала его по имени, и на миг он потерялся, военные укрепления дали трещину.

– Почему он умер? – уже своим голосом спросил он.

– Он убил себя, ты ведь знаешь.

– Я не спросил как – я спросил почему. Он сделал это из‐за Мэри? Он любил ее?

На лбу у Грейс вздулась жилка, и Майклу до боли захотелось прикоснуться к ней губами, так сильно, что он поджал их, чтобы не признаться в этом вслух.

– Игра в безразличие – мучительная пытка, Грейс. Не стоит так напрягаться.

Ее губы изогнулись в едва заметной улыбке.

– Что ж, полагаю, наши разногласия остались в прошлом. Можешь присоединиться к чаепитию. К десерту подадут бисквит.

– Ненавижу бисквит.

– И ореховые трюфели.

– Терпеть не могу. – Он ощутил, как краска предательски прилила к щекам.

– У тебя аллергия на орехи?

– Нет. С чего ты взяла?

– Еще не родился тот человек, который не любит трюфели, – сказала она и вернулась в дом.

Любопытство Майкла пересилило гордыню. Повержен. Он отправился в гостиную, где вел себя, подобно Премьер-министру, как послушный мальчик: тихо пил чай под милое щебетание матери.

Вина, обвившаяся скользкой змеей вокруг него, стянула кольца плотнее.

Грибы

После занятий Майкл нашел тихий уголок в одном из читальных залов, залитом зимним свечением, забрался на подоконник эркерного окна и сделал набросок Тронного зала Артура – главного корпуса Лидс-холла с резными окнами, напоминавшими скелет, и остроконечными крышами, проткнувшими серость небосвода. Дальше наброска дело не пошло – скука и сонливость навалились на него плотной волной. Чернее черного.

Рядом с Майклом приземлился пакет с обедом – он дернулся, словно при падении, – и на подоконнике устроился Фредерик Лидс, окруженный каким-то колдовским, трепетным мерцанием. Майкл закрыл альбом и прижал к груди – до сих пор никому не показывал рисунки, – но когда Фред молча протянул руку, он, словно загипнотизированный мелодией редкого инструмента, передал ему альбом. Белоснежные листы подсветили точеное лицо. Неморгающие проницательные глаза изучили рисунки со спокойствием и внимательностью опытного коллекционера. Вернув альбом, Фред спросил:

– Почему не ходишь на уроки мистера Хайда?

Майкл пожал плечами, ядовитый плющ нестерпимого стыда и страха, что давно сковал его сердце, затянулся сильнее.

– Plus in metuendo mali est, quam in ipso illo, quod timetur [23].

– Я не знаю латынь.

– Кто владеет латынью, тот владеет миром, а я лишь говорю, что ты должен попробовать.

Фред оставил пакет с обедом – Майкл был тронут его бескорыстной заботой – и вышел. Он обладал феноменальной способностью выражать нечто очень существенное и важное короткими фразами, убеждая тем самым в нерушимости своей правоты. В тот день Майкл больше не рисовал, душевное равновесие пошатнулось и бесследно исчезло. «Ты должен попробовать». Не «тебе стоит» или «может быть, попробуешь» – Фред не признавал полумер, и это была не дружеская просьба и не праздное предположение – это был приказ.

На следующий день он впервые переступил порог студии мистера Хайда, находившейся в Зале Фредерика – корпусе искусств, что расцвечивало все происходящее в еще более волнующие тона. Писали акварелью, и Майкл попятился к выходу, готовый бросить эту затею, но учитель настоял, усадив его за мольберт.

Когда занятие закончилось и в зале никого не осталось, Хайд оценивающе оглядел результат.

– Сколько? – спросил учитель.

– Что – сколько? – С кисточки капнуло на пол.

– Сколько рисуешь?

– Полжизни, сэр.

– А акварелью?

– Несколько раз пробовал.

Глаза Хайда перестали моргать за линзами очков в проволочной оправе, а залысины на голове, казалось, пошли еще дальше.

– Четыре раза в неделю, – отрезал он. – Тебе придется заниматься как минимум четыре раза в неделю, если хочешь нагнать программу.

– Все так плохо?

Хайд потрусил к выходу, но остановился в проеме.

– Обычно я назначаю пять.

С тех пор Майкл ходил в студию по будням, кроме среды, это были его любимые занятия. И все благодаря ему. Фредерик Лидс, подобно джинну, всегда появлялся, когда Майкл в нем нуждался, и говорил то, что ему нужно услышать.

– Это гений, – сказал Фред.

– Что?

– Не джинн, а гений. Он был у каждого римлянина: дух, что хранит жизнь человека и делит с ним все радости и горести.

Так оно и было. Фред стал его гением. Майкл невольно воспринимал себя персонажем Мэри Шелли, монстром, ненужным и нелюдимым, которого час за часом, день за днем обращал в человеческую особь Фредерик Лидс. Весь мир превратился в полотно с воздушной перспективой – все за спиной Фредерика размылось и утратило четкость, прежнюю контрастность цветов.

Безоговорочное доверие привело Майкла в чащу ночью, после отбоя он выбирался из комнаты, и ни один мальчишка не смел и пикнуть об этих вылазках. В глубине души он не понимал, зачем совершать их с наступлением темноты, однако привычки спорить Фред в нем не выработал, и Майкл покорно шел за другом.

Нужно уметь не только видеть, но и слышать лес, говорил Фред, и его личность приводила Майкла в такой благоговейный трепет, что он не осмеливался признаться в том, что видит в ночной чаще так же плохо, как и слышит. Вакуум. Беспросветная темень. Тишь, разрезаемая случайным треском.

Спустя три месяца, когда полосы лугов за Лакейской Филиппа и Палатой Альберта залило солнечным светом, а молодые и не очень деревца обросли зеленью, они впервые отправились в чащу днем, в прекрасный и дикий, но чарующий своей первобытной спокойной красотой мир. Майкл наконец увидел широкие стволы дубов и вязов, жесткую кору которых, словно вторая кожа, покрывал мох; пугливых серо-рыжих белок, скрытных землероек и слепых кротов. В самой глубине леса они наблюдали за косулей, что вздрагивала, улавливая малейшее движение. Фред рассказывал, что в чаще обитают лисы, но встретить их не удалось.

Майкл представил, как придет сюда с блокнотом и нарисует эту кору, испещренную шрамами; листву, густым куполом скрывающую небо; возможно, даже белок – только бы не спугнуть их. Фред снова оказался прав.

Нежные чистые звуки воды послышались задолго до того, как они вышли к ручью, обрамленному свежей зеленью и мхом. Ничего не подозревающие выдры вылизывали и вычесывали друг друга. Майкл с щемящей горечью завидовал тому, как эти глупые зверьки заботились о сородичах, – сердце сжалось от воспоминаний о далеком доме, куда ему теперь не хотелось возвращаться.

Особенно сильно его манили растения ярких цветов и необычных форм, он почти терял голову, охваченный неутолимым любопытством, пытался запечатлеть их в памяти, чтобы позже нарисовать. На ярко-красном кусте росли чудные глянцевые семена, покрытые шубками, точно пушистые пауки.

– Похоже на улей.

– И тоже может убить.

Майкл пугливо отпрянул.

– Смотри какое, – сказал он через пару минут, указывая на удивительное растение с ярко-рыжими плодами.

– Ядовитое.

В стыдливой уязвленности Майкл спрятал руки в карманы.

– Чаща была создана убивать, – сказал Фред, и прозвучало это примерно так же, как страшилки, что мальчишки мастерили для потехи в свете камина. – В глубине леса, как ты уже, вероятно, слышал, мой предок построил склеп. Когда его жена умирала, она попросила похоронить с ней ее украшения, но он понимал, что могилу разворуют, и тогда решил возвести склеп в чаще и превратить ее в ловушку, чтобы защитить любимую от посягательств любого рода.

– Это легенда?

– Нет, это правда.

– Он построил целый склеп для одного человека?

– Разве в твоей жизни нет человека, который был бы этого достоин?

Майкл сглотнул, и крона зашелестела, забилась в такт смущенному сердцу.

– Ты покажешь мне его?

– Он заперт, покрыт мхом и плесенью. Я покажу тебе кое-что намного более занимательное.

Тьма сгущалась, медленно, но неотвратимо. И казалось, что они уже пересекли пределы дозволенного, но двигались все дальше, в зловещую, недружелюбную глубь леса, обступившую их невидимыми зоркими глазами, и Майкл готов был поклясться, что они бродили по чаще весь день, что солнце давно село, но через несколько минут на краткий миг настойчивый луч проскользнул через зазор в куполе, сошедшемся над их головами, и ощущение опасности слегка выцвело. Они долго следовали вдоль ручья, продирались через гибкие ветви и бурелом и наконец свернули на тропинку, заросшую мхом, – она вела в другой мир, не предназначавшийся для людей, по крайней мере для живых. С двух сторон тропку обступали деревья и растения. Майкл ускорил шаг – отстать и потеряться здесь означало быть потерянным для мира навсегда. Трели птиц стихли, стволы жались друг к другу в попытке защититься. Майкл обратился в одно колотящееся сердце и два уха – слушать лес.

– Отец говорит, – вдруг начал Фред, и все исчезло, кроме его голоса, – что род Лидсов особенный. Он верит, что мы сверхлюди.

– Лучше других?

– Нет, он предпочитает скромность и смирение, но, если мир настигнет война, мы будем знать, что делать. Наш род не прервется, как остальные.

Майкл сглотнул, когда Фред резко обернулся, обдав его лицо морозным дыханием.

– Я хочу, чтобы ты стал одним из нас.

– Почему?

– Потому что тебе это под силу.

Майкл закусил щеку. Прежде чем ступить за другом, он вытер вспотевшие ладони о брюки и облизнул пересохшие губы.

Сколько он себя помнил, отец втаптывал его в грязь, ломал волю, калечил душу, сжимал сердце и запихивал вглубь, подкармливая его темную сторону, вытягивая ее наружу. Джейсон превращал его в озлобленное, мелочное и трусливое существо, каким был сам. И Майкл мечтал стать кем-то вроде Фредерика, кем-то вроде Филиппа Лидса – мужчин, которые заполняли собой комнату, не произнося ни слова. Он жаждал стать одним из них. И теперь Фредерик Лидс, этот красивый и умный парень, хотел быть его другом, братом, открыть ему непостижимую тайну и впустить в мир сверхлюдей. Глаза Майкла повлажнели, он весь дрожал в мучительно‐трепетном предвкушении, так отчаянно он жаждал этого. Но почему же ему так плохо? Как унять этот страх? Что сделать? Возможно, ему просто не суждено стать особенным и получить ту притягательную силу, которой обладали Лидсы.

– Я не посмею заставлять, если не хочешь.

– Я хочу.

– Потребуются жертвы.

– Я готов.

– Тебе придется умереть. И воскреснуть.

– Воскреснуть? Ты же не веришь в Бога.

– Бог не имеет к этому никакого отношения, – сказал Фред отстраненным бесцветным тоном, обратив взгляд куда-то вдаль, а потом снова на него. – Порой ты будешь не в силах понять.

– Я согласен, – ответил Майкл, сжав кулаки, сдерживая необъяснимое, но отчетливое предчувствие беды, что окружало его невидимой, но вполне осязаемой завесой – он и Фред, они будут укрыты от мира вечность. Губы Фреда тронула легкая невеселая улыбка, обнажая кончик какого-то редкого знания, к которому стремился Майкл.

– Что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне, а ты должен быть на моей.

– И я буду.

Узкая тропка оборвалась, но они продолжали путь. Фред с грацией и аккуратностью обходил ядовитые кустарники, как очень красивое и редкое животное, намного превосходящее человека. Майкл едва не вскрикнул, ступив на что-то мягкое.

– Это мох, – сказал Фред.

Под ногами буйным ковром росли причудливые черные цветы, вбиравшие в себя немногочисленный свет, просачивающийся через крону. В самой середине цветочного буйства раскинулся дуб-исполин, из дупла которого, как язык, выползала дорожка из ползучих цветов. Дупло, сформировавшееся в стволе, манило, затягивало и одновременно отпугивало, напоминая пасть чудовища, – казалось, язык из цветов вот-вот вытянется и схватит обоих.

Фред погладил кору, провел по краям дупла, словно по иссохшим старческим губам.

– Что это за место?

– Сердце леса.

– Откуда оно взялось?

– Дупло? – Фред обернулся. – Естественный процесс разрушения древесины, по большей части ядовитыми грибами.

– Я думал, это цветы.

Фред присел, сорвал один из них и положил в раскрытую ладонь Майкла.

– Fungus letalis [24]. Очень редкий и опасный вид грибов.

Майклу не давалась латынь, но это название он перевел. Причудливая шляпка – точно гибрид пентаса и флокса. Сперва показалось, что гриб черный, но на самом деле он был темно-фиолетовым, а шляпку испещрили прожилки всевозможных оттенков от сиреневого до вишневого – они походили на вены больного человека. Ножка оставалась матовой, серой, скользкой, как отрезанный и обескровленный палец. Совершенно без запаха.

– А что в дупле? Там кто-то живет?

Ответа не последовало. Майкл обернулся, испуганные глаза забегали по чаще. Гриб вылетел из рук.

– Фред! Фред! – Его голос метался по лесу жутковатым эхом, но никто не отзывался.

Он бросался из стороны в сторону, даже осмелился заглянуть в дупло – пусто. В ушах звенело, к горлу подбирался съеденный обед, рот заполнила кислая горечь. Деревья сжимались в такт дыханию, стремясь расплющить его. Тьма льнула к лицу, с силой сдавливала виски. Все кружилось и плыло, и в этом пустынном мрачном молчании, в зеленой дымке явно ощущалась угроза. Что делало это с ним? На нетвердых ногах он двинулся через кусты прочь от поляны, ветки, точно лапы, хватались острыми когтями за штанины. Ему удалось выйти на тропинку, заросшую мхом, однако когда она – его единственный ориентир – прервалась, Майкл забыл, как дышать. Бессилие, ужас, подступающая тошнота повалили на колени, и он прижался лбом к земле, замер – весь обратился в слух.

Будешь хорошим мальчиком? Не расстраивай отца!

Он вскочил, помчался куда глаза глядят. Располосовал щеку веткой. Падал – ноги совсем ослабели. Легкие горели, звенело в висках. Обессилевший, он укрылся за камнем, спрятал голову в коленях и разревелся. Рана на щеке защипала сильнее. Кроны деревьев ближе подбирались друг к другу, тесно сплетаясь вокруг него, как мальчишки, что темной стеной обступили его в ту ночь.

Может, отец прав? Он мальчик, первый наследник Парсонса, но Джейсон не возлагал на него больших надежд. В его глазах Майкл всегда был слишком слабым, хрупким, тонко устроенным – слишком похожим на девочку. Когда он родился, то весил не более пяти футов, не кричал, не шевелил ни ручками, ни ножками – сам Майкл впоследствии объяснял это младенческой неосознанной дальновидностью, он уже тогда понимал, что не желает появляться на свет, – велика вероятность, что он погибнет, говорили врачи. И он не дышал – минутная клиническая смерть. Наверное, именно тогда отец поставил на нем крест, и, хотя Майкл, подобно Иисусу, вернулся с того света, он так и не реабилитировался. Самый никчемный, жалкий и слабый щенок в помете заслуживает только унижения и порок. «Почему я не умер, – думал он, – почему вынужден быть здесь, страдать и ненавидеть все вокруг…» Фред удерживал его на этой стороне, верил в него – мог дружить с кем угодно, но выбрал его. Почему?

Утерев слезы, Майкл сел прямо, выдохнул и вобрал в себя воздух леса, легкие, сдавленные страхом, раскрылись. Он прислушался к живой чаще, вернул себе ясность восприятия и задумался. Мысли об отце схватил твердой рукой, как ядовитую кобру, и сунул в старый пифос, тот самый, где хранил все болезненные воспоминания.

Я хороший человек… Я хороший человек…

Он поднялся на ноги и отряхнулся. «Будь мужчиной», – говорил ему Джейсон, дурацкая фраза, ведь он уже родился им. «Не дури» – вот так получше, сказал он себе. Зажмурившись, он вдохнул, ощутив где-то вдалеке хвойный аромат – красивый запах, – и открыл глаза. Мрак, что притаился в закоулках сознания, снова вышел в свет, обретя плоть и силу. Фредерик Лидс, прекрасный как бог и ужасный как дьявол, долго наблюдал за ним с недоброй пристальностью. Даже издалека Майкл уловил блеск в его глазах. Нечеловеческий. Острый. Опасный. Пасть на колени перед ним, как перед божеством. Но что-то внутри, очень тихо – он не услышал слов, но почувствовал, как дыхание, – просило этого не делать. Он увидел его истинное лицо. Или ему померещилось? В нем не было ничего прекрасного. Уродлив так же, как прежде красив.

Фредерик сделал шаг навстречу.

Майкл – назад.

Фредерик сделал еще шаг.

Майкл побежал.

Пустота. Вокруг совершенно ничего, кроме густого, невозмутимого и неподвижного леса, который всегда представлялся ему чем-то страшным и угрожающим. Здесь терялся не один ученик Лидс-холла – смертельный лабиринт, в который он никогда не зашел бы по своей воле. Но теперь он бежал. Бежал в него, спасаясь от чего-то более ужасного.

Деревья подрагивали в такт крови, бьющейся в ушах. Все плыло, рвалось, искрилось, расползалось пятнами, как пленка, в которую ткнули сигарету. Этот страх, этот леденящий душу ужас проникал все глубже, прорастал в нем корнями. Был с ним. Был в нем. Такой всеобъемлющий, что валил его с ног, звенел, бил молоточком в затылок, но он раз за разом вставал. Зрение застыло в горле, крик – в глазах, дыхание хрипело в легких, юркнуло в живот. Ветки хлестали лицо, обжигая кожу, а он все мчался. Шаги настигали.

Ветка полоснула его по лбу с такой силой, что кровь застила левый глаз. Крик – все покрыло красной пеленой. Пот тек с него ручьем. Волосы прилипли ко лбу, лезли в глаза. Мрак чащи окончательно запутал его – он едва успел остановиться на краю обрыва, проехав подошвами по камешкам, жалобно зашуршавшим под ногами. В приступе ошалелого смятения он искал пути отхода. Слишком поздно. Бежать некуда, кроме как навстречу шагам позади. Однако его прошил всепоглощающий страх, и он был готов спрыгнуть, пусть это и означало смерть. И он попытался, но сильная рука схватила его за рубашку и оттащила от края, уткнула лицом в землю. Он не видел нападавшего, но ему не нужно было видеть лицо, чтобы знать – у него был цвет: кроваво-красный. Королевский красный. И пах он так же – как кровь, тяжелый металлический, слегка солоноватый и одновременно сладковатый запах. Жуткий аромат.

Он не позволил ему поднять голову, и Майкл тщетно махал руками, хватал воздух ртом. Сдаться. Нет, так не будет. Не с ним. Не в этот раз. Он предпринял еще одну попытку вырваться, но тут же получил удар по голове. Лес утратил четкость, темнота наплывала с боков.

Вдруг руки схватили его, и он замер, ощутив, как всепоглощающий страх перерождается в набирающую силу надежду. Зачем он бежал? В глубине души он хотел быть пойманным, побежденным, раздавленным и растерзанным. Разбитым вдребезги. Разорванным в клочья. Убитым. Чтобы все прекратилось. Он хотел смерти.

Майкл не шевелился. Не дышал. Ждал. Сдаться. Внезапно это обрело смысл. Рука приподняла его за волосы и ударила головой о землю. Все исчезло, укрыв его покоем неведения.

Открыл глаза. Сглотнул. Земля скрипела на зубах. За ним наблюдала лишь бесстрастная крона. Он стал на колени, и его вывернуло – желудок опустел, но позывы продолжались вхолостую. Он вытер рот рукавом, отполз к дереву и лег под ним. Что-то было не так. Все было не так. И он больше был не тем. Ничем. Нигде. В тупом бессилии и гулком опустошении он лежал на земле, безучастно смотря в небо, режущее глаза синевой. Не осталось ничего в этом лесу, чего бы стоило бояться.

Он поднялся – тело пронзила острая боль, словно его колотили ногами весь день. Преимущество. Никакого страха. Что-то произошло. Но что? Если бы он осознал это, если бы попытался восстановить крупицы воспоминаний, это разорвало бы его, разрушило до основания, погубило бы ту часть души, до которой не дотягивался даже отец, но он не думал, не позволил себе думать. Ничего не было. Всего лишь сон. Припадок. Всего лишь истерика. Он сделал это сам. Он сделал это сам с собой.

Он долго бродил по лесу, путаясь в ветках, получая новые ссадины, считал про себя шаги, подмечал деревья с причудливыми узорами на коре и растения с листьями необычной формы. Каждый раз ему казалось, что выход здесь, уже близко, за углом. Прошло несколько часов – он петлял кругами.

Гнев застил глаза красным маревом, накрыл удушающей пеленой. Майкл с яростью давил муравьев камнями, отрывал ветки, ломал их поперек колена, топтал грибы и кидался шишками, пытаясь сбить гнезда с деревьев. В желудке урчало от голода. Ноги гудели. Гудело все тело. Все было чужим, враждебным, и он решил, что если не выберется, то разрушит лес до основания, но тот стоял, все такой же могущественный и великий, безразличный к его мучениям.

Нужно уметь не только видеть, но и слышать лес. Что это вообще значит? Как слушать лес, когда сердце, подобно запертой в клетке птице, бьется о ребра в отчаянной попытке выбраться. Майкл поднял с земли иссохшую длинную ветку, закрыл глаза и побрел, куда вело сердце. Сначала спотыкался и чертыхался, однако со временем слух обострился: под ногами трескались ветки и иголки, шуршала листва; вдали обнадеживающе щебетали птицы; цокот, шорох, жужжание, шелест – копошение жизни.

Свежее журчание ручья раздалось внезапно и едва различимо. Он не поверил своим ушам – не раз слышал нечто похожее прежде. Однако в этот раз звук на самом деле лился: мягкий, дарящий надежду. Он тихо крался к нему, чтобы не потерять, не спугнуть, не разорвать нить, которую так долго нащупывал. У ручья он открыл глаза. Семейство выдр поспешило скрыться, заметив человека. Майкл сполоснул лицо, смыл с него кровь и пот – не узнал себя в отражении.

Он долго шел вдоль ручья, а когда тот начал уходить в низину, взял другую ветку, вновь закрыл глаза и доверился слуху, сердцу, душе – чему-то неосознанному, неосязаемому. Воздух пропитан хвоей. Майкл защищал лицо рукой от длинных лап. Со временем деревья редели, мрак – нет. День умер. На смену ей вышла ночь. Застывшая и безлунная.

Словно стрелой его пронзил звон колокола из церкви Лидс-холла. Он аккуратно двигался на звук, пока тот не стал совершенно отчетливым, и тогда Майкл понесся что есть мочи, всхлипывая от беспомощного отчаяния. Кровь клокотала в ушах, дыхание свистело в горле, но он бежал, превозмогая боль. Весенний луг, раскинувшийся во все стороны за жилыми корпусами, уже приветствовал его шелестом молодой травы, и даже тьма, притаившаяся в низинах, показалась ему другом.

Безопасность мирной зелени. Майкл согнулся пополам и уперся руками в коленки – в боку кололо, грудь разрывалась. Почувствовав чье-то присутствие, он выпрямился, обернулся, рывком выдохнул, обессиленно опустил руки, и те безвольно повисли вдоль тела, как старые перетертые провода.

Зачем? За что?

Фред стоял, прислонившись к дереву спиной, приподняв подбородок с элегантностью и высокомерием, какие были присущи только ему. Царила зловещая тишина и мрак – они навеки оторваны от реального мира.

– Вот теперь ты один из нас.

9

В веренице изматывающих, похожих друг на друга дней: туалеты на заправке, тонкая полоса дороги в ближнем свете фар, горький кофе в забегаловках, назойливые голоса и запахи, часы мертвой тишины, безразлично скользящие взгляды – Генри Стайн волей-неволей задавался одним и тем же вопросом: как долго это продолжится? А главное: сколько еще я выдержу? В сознании то и дело мелькали киношно-невероятные сцены, в которых он, опрашивая очередного свидетеля, докапывается до правды, уловив царапину на картинной раме, цветочный узор обивки кресла или дорогую безделушку вроде статуэтки алебастрового коня, на котором восседал всадник в шляпе Наполеона, но без лица, по крайней мере, так казалось, поэтому было совершенно непонятно, как он забрался в седло и куда отправится дальше.

В пути от одного свидетеля до другого Генри все гадал, из какого же теста сделаны эти люди, обладающие такими несметными богатствами и день ото дня просыпающиеся окруженные ими. Можно ли доверять хоть одному слову тех, кто видит реальный мир через окошко размером с игольное ушко?

– Я не отниму много времени, Элизабет, – сказал Генри, сев в кресло в очередной богато обставленной гостиной в неовикторианском стиле – мертвая роскошь. – Тебе нужно ответить лишь на несколько простых вопросов, чтобы помочь в деле исчезновения Мэри Крэйн, хорошо?

Она кивнула. Генри намеренно говорил вежливым, рассудительно-повелительным тоном, производя впечатление человека, с которым шутки плохи.

– Ты знала Фредерика Лидса, верно?

– Фамилия его семьи вышита на наших пиджаках. Он особенным образом подчеркивал свой… – она помолчала в попытке подобрать слово, – статус.

– Как же?

– Всегда держался особняком, всегда знал, что сказать и сделать. C ним никто не спорил…

– Почему?

Оливер с усмешкой качнул светлой головой, будто бы говорил: «А вы не очень умны, да?» В этом доме Генри пустили лишь на порог. За спиной Оливера темнел бесконечный коридор.

– Знаете выражение veni, vidi, vici? [25]

– Слыхал.

– Так вот, это про Фреда. Он был лучшим во всем, что делал. Не существовало ничего такого, чего бы он не умел.

– Его любили или, наоборот, недолюбливали?

Оливер пожал плечами.

– Никто толком не знал его. Он со всеми держался отстраненно.

– Был одиночкой?

– Скорее ему никто не был ровней, – сказала Сэди и наколола на вилку кусочек мяса, но в рот не запустила. Выглядела она так, словно никогда не ела ни мяса, ни овощей, ни вообще чего бы то ни было.

– Этот его флер таинственности и загадочности всех девчонок с ума сводил, – продолжил Оливер.

– А Майкл Парсонс?

– Они дружили, и довольно долго, – ответила Эмма, ее рыжие волосы светились в закатном солнце, голова точно пылала в огне. В зелени сада стрекотали кузнечики. – Хотя у них не было ничего общего, но Фред его почему-то выбрал.

– Выбрал?

– Конечно, – кивнул Оливер. – Он всегда выбирал. Он же Лидс.

– Не хочу сплетничать, – Сэди понизила тон голоса и подалась вперед, – но поговаривали, что… впрочем, забудьте.

– Да это все слухи, – повела плечом Сэди. – Думаю, их в шутку пустил кто-то из парней. Завидовали.

– Вместе они шли по коридору Тронного зала, и казалось… – Амелия умолкла, перекинув темные волосы через плечо. Она сидела, говорила и вела себя как девушка из высшего общества, но Генри всем нутром ощущал, что она пропитана грязью. Помимо прочего, он напрягал слух и память, чтобы понять, о каком здании идет речь.

– Они были популярны в школе?

– Популярны – слишком простое слово, – отметил Оливер. – Все, кто общался с Фредом, становились божествами. Та же участь со временем постигла и Мэри.

– Что связывало Мэри и Фреда?

– Они встречались. Но в это до сих пор мало кто верит, до бала их почти не видели вместе, – призналась Элизабет.

– Его ни с одной девушкой, кроме Грейс и меня, не видели, – сказала Амелия и, поддав яду в голос, добавила: – Но я, конечно, отвергла его.

– Вы видели ее в ту ночь?

– Да, я сказала полиции, скажу и вам. Все жутко устали после танцев, уже спали, а я вышла, чтобы выпить воды, и увидела, как ее тень мелькнула на лестнице.

– Почему вы уверены, что это была она, если видели только тень?

– Синее платье.

– Мэри была единственной девушкой в синем?

Она вздохнула, как бы устав от таких плебейских расспросов, сквозящих незнанием.

– Цвет школы – красный, поэтому существует традиция: красный наряд или хотя бы деталь, скажем, бутоньерка или галстук-бабочка, – дань Лидс-холлу. Мэри в тот вечер была в синем. Хотя она и не выпускница, так что ее не должно было там быть вовсе… – Амелия презрительно закатила глаза. – В общем, она покинула корпус.

– Как? Двери ведь запираются.

– Понятия не имею.

– Куда она направилась?

– Откуда мне знать? Я подумала, что это странно, но делать мне нечего – следить за ней. Мы не были подругами. Она мне даже завидовала…

– Какие отношения были у Фреда с Грейс?

– Фред заботился о сестре, – отметила Сэди. – С ней что-то случилось после смерти отца. Фред очень усердно, даже, можно сказать, фанатично опекал ее.

– У Грейс проблемы с головой, серьезные такие проблемы, – отчеканила Амелия. – Скажите, кто еще в здравом уме будет носить теплые колготы в мае?

– Грейс всегда была чудачкой, но после смерти отца стала просто чокнутая. Она и недели в школе не протянула – опять перешла на домашнее обучение.

– Вы никогда не замечали ничего странного между ними?

– Уже то, что они разнополые, а выглядят как одно, довольно странно. Я даже не видел, чтобы они общались, я имею в виду словами. Бред, конечно, но говорили, что они обладают этой близнецовой телепатией, в общем, читают мысли друг друга.

– Ой, вы их больше слушайте, – отмахнулась Эмма. – Да, Грейс была не совсем обычной, но разве ей не полагается такой быть? Учитывая влияние ее семьи. И с Фредом они были не разлей вода, даже когда появился Майкл.

– Фред начал встречаться с Мэри и тогда же поссорился с Майклом?

– Нет, не думаю, – качнул головой Оливер. – Их не видели вместе задолго до Мэри.

– Ты знала Мэри? Какой она была?

– Мы почти не общались, – признала Эмма. – Она какое-то время ходила на тренировки по крикету, там мы и разговорились. Она была очень милой, расспрашивала про Лидсов, но они всем интересны.

– Мэри занималась крикетом?

– Я же говорю, какое-то время. Потом они с Амелией поцапались, точнее, Милли на нее накричала.

– Они враждовали?

– Нет, Мэри не такая. Она просто ушла. Вы не подумайте, я на Амелию не наговариваю. Она бы никогда не сделала ничего подобного, очень дорожит репутацией своей семьи и своим будущим, к тому же она, несмотря на весь этот флер, та еще трусиха: помню, она как-то увидела белку и так верещала, подумала, что это крыса, – у нас чуть перепонки не полопались, даже боюсь представить, что бы она сделала, увидев настоящую крысу.

– Мэри – тихушница, – сказала Сэди, – про таких говорят: в тихом омуте… Никто даже и подумать не мог, что такая, как она, завертит с кем-то вроде Фреда. Когда Амелия узнала об этом, она была вне себя от ярости. Она-то считала, что Фред так или иначе будет с ней.

– У нее были причины так думать?

– Господи, нет, конечно. Фред ей, наверное, за все время и десятка слов не сказал и вообще никогда не был заинтересован в ней.

– Этот вопрос может показаться необычным, но ты видела, чтобы Мэри курила?

– Нет. Вы что? Она была паинькой, этакая Джейн Эйр, зачем-то вышедшая из книги. Даже если дать ей сигарету, она не знала бы, с какой стороны прикурить.

– Зато Майкл дымил как паровоз, – сказала Амелия. – Мы с ним ходили на осенний бал, так он постоянно выбегал из зала, чтобы, как он говорил, пропустить сигаретку. У него даже пальцы пожелтели, и несло от него нестерпимо. Я ему так и сказала, что мы расстанемся, если он не бросит, а он сказал «ну и ладно» и ушел, просто взял и ушел, представляете?

– На кампусе можно курить?

Оливер усмехнулся.

– Официально, конечно, нельзя. Но распивать спиртные напитки до совершеннолетия тоже нельзя, однако вы видели хоть одного подростка, кто ждал восемнадцати? Если да, то, наверное, им и была Мэри.

– У него еще была эта ужасная зажигалка с де Борном и его отрубленной головой. – Эмма дернула плечиком и сморщила курносый носик. – Он постоянно ею жонглировал, когда сидел на веранде, в смысле Майкл, не де Борн. Мистер Лидс исключил бы его за это – он вообще ни с кем не церемонился, но он к тому времени уже умер, а мисс Агнес слишком снисходительна.

– Как думаешь, почему Фред и Майкл перестали дружить?

– Никто точно не знает, но… – Амелия карикатурно закатила глаза, – но думаю, что из-за меня. Помните, я говорила про бал? Так вот, Майкл пригласил меня, и я согласилась, а Фред приревновал.

– Не знаю, – ответила Эмма. – Амелия, конечно, скажет вам, что из-за нее. По ее мнению, все в этом мире происходит из-за нее: наводнение в Таиланде, выборы в США, ссора Майкла и Фреда.

– Скажем прямо, Парсонс – далеко не пример добродетели, – сказал Оливер. – Он был на реабилитации прошлым летом, и с тех пор их великой дружбы как не стало. Самого Фреда даже с сигаретой ни разу не видели, он не мог позволить себе общение с таким человеком – нужно поддерживать репутацию, в том числе репутацию семьи. Если бы директором был мистер Лидс, он Майкла и на порог не пустил бы после всего этого.

– Думаю, это было неизбежно, – продолжала Эмма. – Они слишком разные. Фред – сын Филиппа Лидса, а Майкл – кажется, у него не все дома. Он не отлипает от своего блокнота, а если и отлипает, то постоянно дымит и смотрит на всех так, словно готов навалять. Я даже толком не знаю, как звучит его голос.

– Майкл был знаком с Мэри? Общался с ней?

– Я не видела их вместе, – ответила Амелия.

– Нет, – сказала Сэди. – К тому времени они с Фредом даже не смотрели друг на друга.

– Вам лучше спросить об этом у Майкла, – отметил Оливер.

– Майкл и Фред были на балу в тот вечер?

– Фред – да.

– Я видел только Лидса, – подтвердил Оливер.

– Но я слышала, что… – Амелия подалась вперед, облизнув губы, – что Майкл не пришел, потому что они с Фредом подрались.

– Кто сказал?

– Я услышала от Лиззи, – ответила Эмма.

– А я от Мередит, – признала Элизабет.

– От Оливии.

Генри потратил четыре часа, чтобы добраться до дома Оливии Сандерсон, и еще минут пятнадцать, чтобы ее мать позволила дочери ответить на его вопросы.

– О чем говорили Майкл и Фред перед балом?

– Я в основном видела, а не слышала – мне стало нехорошо в зале, со мной такое бывает, когда вокруг много людей, и я вышла. Это была очень странная беседа.

– Отчего же?

– Язык тела. Знаете, в какой-то миг показалось, что… – Она спрятала смешок за покашливанием в кулачок, но так и не продолжила фразу. – В общем, в итоге все это вылилось в драку. Майкл не рассчитал силу. Фред упал навзничь, и у него кровь из носа пошла, а потом Майкл крикнул, что убьет его, если он приблизится к ней.

– К ней? В смысле, к Мэри?

– К Кэти. Кэти Парсонс.

Ритуал

После вылазки в чащу шел шестой день молчания. Коридоры и галереи Лидс-холла застыли, утопая то во мраке, то в весеннем солнечном свете. Мистер Хайд нахмурил брови, увидев новый эскиз. Буквы в книгах превращались в мешанину чужих идей, которые Майклу были недоступны. Все погибло. Он был соединен с Фредом пуповиной, но отрезал ее, и та гнила и смердела, и вместе с ней гнила и смердела их… дружба? Или то, что все называли дружбой? Едва ли в английском или каком-либо другом языке придумали слово для того, что у них было. Он ждал траурной процессии, представляя себя идущим во главе: флаги подняты, гроб накрыт флагом, короной и скипетром, возложен венок из мирта, роз, пеларгоний и гвоздик – все цветы источали запах крови. Из гроба тоже сочилась кровь, капли размером с вишни с шипением падали на дорогу, припыленную багряным налетом сумерек, оставляя после себя облачко пара и разводы самых различных форм. Со временем они расплывались, превращаясь в буквы. В имя.

Фред.

Он снился ему каждую ночь и каждый день (порой он забывался дремой прямо на занятиях). Невыносимость разлуки. Он увядал от невыразимой тоски. Иссыхал без их разговоров, ночных вылазок и просто часов, когда он молча рисовал, сидя у ног Фреда. В последнее время он, подобно домашнему животному или преданному рабу, всегда сидел у его ног. Всякий раз, когда они оставались одни, Фред устраивался в кресле, а Майкл хватал учебники и конспекты и тут же занимал место на полу. И как можно с таким неустанным рвением и тихим восторгом, так жалко прогибаться, думал Майкл, но быть с Фредом на одном уровне казалось преступлением, словно, садясь рядом, он пытался натянуть перчатку на голову. Со временем зверек сознательности в нем зачах, и это перестало задевать его гордость, напротив, это было привилегией, наградой, благословением.

Конфликт исчерпал себя. Майкл, изголодавшийся по вниманию, с покорностью пошел на примирение, уверившись в том, что, если бы сердце Фредерика прекратило биться, его собственное остановилось бы в ту же секунду.

– Принято считать, что ориентироваться в лесу несложно, если обладать нужными знаниями, – сказал Фред, откусив глазированное яблоко без капли удовольствия. Мозаика света и тени, образовавшаяся под кроной горящего свежей листвой ясеня, таинственно играла на его белом лице.

Пасха в Лидс-хаусе, по настоянию Филиппа, всегда проходила с небывалым размахом, поэтому Фред великодушно притащил огромную корзину угощений, и теперь Майкл уминал их за обе щеки.

– Опытные лесники, – продолжал Лидс, – делают это по положению солнца, луны и звезд, по мхам, муравейникам и кроне деревьев, но в чаще это не поможет.

– Почему? – Майкл откусил медово-чесночную фрикадельку и проглотил, почти не пережевывая, чтобы не мешать рассказу.

– Слишком густая крона – невозможно ориентироваться по небесным телам. К тому же много ядовитых растений. Они выделяют токсичные испарения, поэтому с непривычки может поплохеть.

– Но тебе хоть бы что?

– За столько лет вырабатывается иммунитет.

– Так вот откуда слухи про призраков и мертвецов?

– Едва ли. В той части леса бывали лишь избранные. Обычный человек туда не доберется.

Майкл засунул в рот остатки фрикадельки.

– Не переживай, Майки, привыкнешь.

Фред покончил с яблоком, вырыл ямку, уложил туда огрызок и накрыл землей, как одеялом, заботливо, нежно, точно мертвого младенца. Ничто не берется из ниоткуда, говорил он, и ничто не должно пропадать в никуда.

– Прости меня, – шепнул Майкл. Внутри у него ныло.

– За что? Ты даже и половину не съел.

– Да нет, я не о том, – он выпрямился, – что обиделся на тебя… Я ведь понял.

– Что же ты понял?

– Насколько это место тебе дорого, что ты хотел показать его мне, потому что доверяешь.

Чаща была наследием Фредерика, его семьи с богатой историей и родословной, и он поделился этим с ним. Знание таилось в глубине леса, билось в сердце чащи и прошивало душу, прорастало в нее глубокими корнями. Только оказавшись там, пережив всю палитру противоречивых чувств, скитаясь среди ужаса и страха, боли и отчаяния, он вышел на ослепительный белый свет.

– Я не понял бы, если бы ты не оставил меня.

Фред долго думал о чем-то, устремив холодные глаза вдаль.

– Я знал, что ты поймешь.

Майкл облегченно выдохнул – между ними снова восстановился мир. Фред достал из кармана складной нож, лезвие лукаво блеснуло, и, зажав его в ладони, провел по коже – с металла капала кровь. Рот Майкла наполнился стальным привкусом – он с силой прикусил щеку. Боль Фреда чувствовалась как своя собственная.

– Нет ничего сильнее кровных уз. Семья – превыше всего. И ты моя семья. – Фред плюнул на порез, и где-то на задворках сознания в Майкле что-то дрогнуло. – Кровь и слюна – две живительные жидкости, – объяснил Лидс, и Майкл позволил вложить окровавленное лезвие в свою ладонь и сжал его. Порез горел, пульсировал, сердце билось в ладони. Потом Майкл еще несколько недель прятал его от любопытных глаз, как последователь тайного культа, придумывая все новые оправдания, если кто-то заметит: зацепился за ветку во дворе, за гвоздь, торчащий из перил. Но никто не спросил.

Капли окрасили цветки вереска в красный цвет. Майкл тоже плюнул на порез, и тот загорелся болью отчетливее, а потом они взялись за руки. Лицо Лидса оставалось непроницаемо серьезным, словно улыбнись он – и вся магия рассеется. Майкл почувствовал, как кровь Фреда побежала по венам, и казалось, они запылали, наполняясь невиданной до этого силой. Блаженство и удовольствие, могущество и боль тесно сплелись в дурманящую, вязкую эйфорию. Больше чем боль. Больше чем удовольствие. Экстаз, мучительный и глубокий.

– Ты знаешь, что это значит? – Фред, как и полагается преподобному или жрецу, сохранял стоическое спокойствие.

– Ты – мой лучший друг. Ты – мой единственный друг.

Он не лгал, разве что немного, ведь Фред был гораздо больше этого.

– Я доверяю тебе как самому себе. Не заставляй меня пожалеть об этом.

Окровавленным лезвием Фред нацарапал на суровой коре ясеня свое имя, а потом передал нож Майклу, тот мог выбирать любое местоположение и выбрал низ, под именем Фреда – так естественно, так закономерно. Его переполняло лихорадочное нетерпение, голодное желание быть еще умнее, еще лучше, еще более… Фредом. Если бы только ему позволили поселиться в доме Лидсов, стать не просто другом, но братом Фреда, как бы он был счастлив иметь такую семью, где из него воспитали бы высшее существо.

От яркости мига и переизбытка чувств он быстро обессилел, утонул в дымчатом, землистом аромате вереска и блаженной дремоте, где зеленая листва на ясене над их головами обратилась в черно-белых бабочек – ни одной цветной – и, покинув ветви, облепила его изнуренное, расслабленное тело, присосалось к порезу на ладони, а после и к лицу, с силой кусая губы. Волной его накрыл удушливый жар. Вынырнув на поверхность реальности, Майкл сел рывком, отгоняя от себя несуществующих насекомых, коснулся чувствительных губ, и те в самом деле кровили – он безжалостно искусал их во сне. Фред же, величественный, как ночь, спокойный, как зимнее озеро, почти призрак, неуловимый дух, нежился рядом в вереске, подставляя нежному солнцу свое выразительное, правильное со всех сторон лицо. У него на животе питомцем покоилось канотье.

– Проснись и пой, спящая красавица.

– Я не спал, – отозвался Майкл с неоправданной грубостью и тут же покраснел, пристыженный вспышкой собственной ярости.

Фред сел, согнув ноги в коленях, и оперся на них руками. Вернувшись на голову, шляпа прикрывала тенью половину его лица.

– Тебе нравится кто-нибудь? – спросил вдруг он.

– Нет. – Слово прозвучало до боли странно – совсем не похоже на то, что было на самом деле, и сердце Майкла ухнуло вниз, но отчего-то он ощущал, что так будет правильно, что Фред жаждет от него безразличия и холодности ко всем, кроме него, и с самоотверженной готовностью услужить добавил: – Может, я вообще на это не способен.

– Оно и к лучшему.

– Это еще почему?

– С такими-то губами.

Это заявление почти задело Майкла, но бесстрастно снисходительный – безопасный – тон Фреда заставил его серьезное выражение лица треснуть. Он с облегчением засмеялся и никак не мог остановиться, хотя с каждым разом его губы пронзала все новая колючая волна боли.

10

– Миссис Парсонс, меня зовут Генри Стайн. Я бы хотел задать вашей дочери пару вопросов по поводу исчезновения Мэри Крэйн.

Майкл до боли кусал щеки. Железная рука стянула его внутренности, и из них полился кровавый сок, точно из переспелого граната. Кровь шумела в ушах, слова матери не добирались до них. Он поймал себя на мысли, что не дышит уже добрые десять секунд, и, поняв, как подозрительно это выглядело со стороны, тут же задышал, но очень медленно, в попытке не выдать захлестнувшую его мрачную безнадежность и нестерпимое желание исчезнуть из этой реальности. Он коснулся носа, проверяя воспаленную кожу. Только не кровотечение, с ужасом думал он, только бы не сейчас.

Редкие полицейские в Суррее отличались энтузиазмом: ленивая манера говорить и передвигаться, откидываться на спинку дивана, широко расставив ноги, задавать пустые вопросы для приличия, – но Стайн был настроен серьезно, подготовлен, как первый студент на потоке.

– Полиция уже допрашивала нас, – отметил взъерошенный и помятый Майкл, полоснув Генри далеко не дружелюбным взглядом.

– Что за тон, молодой человек? – отозвалась Кэтрин и виновато улыбнулась Генри вежливой улыбкой хозяйки непутевого пса.

– Допрашивают подозреваемых. Вас же, я полагаю, опрашивали, – доверительным тоном ответил тот. – А я с вами и вовсе просто побеседую. Не переживайте, это стандартная и совершенно безобидная процедура.

– Вы уже говорили с другими? – спросила Кэтрин.

– Да, и никто еще не пострадал. Позволите начать?

Парсонсы молча покорились. Генри кивнул, рука юркнула в карман пиджака. В комнату вбежал Премьер-министр и миролюбиво обнюхал брюки и руки Стайна.

– Привет, дружок. Привет! – сказал Генри с теплотой в голосе и потрепал его за ухом с такой нежностью, словно знал пса вечность, – до Майкла тоже будто добралась частичка тепла, и он невольно расслабился, все же Министр кое-что понимал в людях, обладая некой чуйкой, присущей только собакам. Он доверчиво улегся у ног детектива, подложив лапы под голову.

– Какой хороший мальчик.

– Он не к каждому так льнет, мистер Стайн, – подчеркнула Кэтрин.

– Сочту за комплимент.

– Этот пес кого угодно любит больше, чем меня, – буркнул Майкл и, оставив знатно раскрасневшийся нос, принялся жевать нижнюю губу.

– Он просто дружелюбный, – примирительно отметила Кэти.

– Ладно, давайте начнем. – На этот раз Стайн вытащил из кармана основательно потрепанный блокнот и огрызок карандаша. Страницы шелестели под пальцами. В животе у Майкла маленьким, но активным зверьком свербило беспокойство. – Кэтрин, насколько мне известно, ты была одной из тех, кто вызвался на поиски Мэри. Почему?

Кэти обратила настороженный взгляд на мать, как бы спрашивая разрешения говорить, и та медленно кивнула, точно старая сова.

– Сначала никто не воспринял ее исчезновение всерьез, решили, что она заблудилась в лесу. Такое иногда случается, правда, обычно с мальчиками – они туда на спор ходят. Но когда все поняли, что это не шутка, полиция и мисс Лидс устроили поиски, и многие вызвались помочь.

– Ты была знакома с Мэри?

– Мы виделись пару раз на тренировках по крикету. Но… если бы это случилось с моим другом, я бы хотела, чтобы мне помогли.

– Может, в последнее время о Мэри ходили слухи? Она делала что-то из ряда вон или упоминала, что собирается куда-то поехать?

– Нет, в те недели говорили только о бале и… – она замялась, – о Мэри с Фредом.

– А Фред – это… – протянул Генри, позволяя одному из Парсонсов завершить предложение.

– Фредерик Лидс, – продолжила Кэтрин.

– Вы же явно знаете, кто это! – выпалил Майкл, оторвав очередной заусенец.

Кэтрин метнула в него холодный взгляд, но на этот раз удержалась от замечаний.

– Сейчас важно то, что знаете вы, – парировал Генри. – Кэти, ты общалась с Фредом?

– Нечасто, он помогал мне с химией.

Майкл положил одну ногу на другую, сжав колено в приступе немого, но отчетливого беспокойства. Черт! Нельзя скрещивать ни руки, ни ноги, нельзя садиться в закрытую позу – важные негласные правила, которые он мигом позабыл.

– Кэтрин, – обратился Генри к матери семейства, – почему Майкл покинул кампус раньше дня отъезда?

Теперь о нем нередко говорили в третьем лице, как о питомце, но в тоне Генри проскальзывало что-то неуютное, и Майкл поджался.

Кэтрин не нашлась с ответом, ее пластиковая стать и сила сдувались, как продырявленный шар.

– Это были последние дни, и ему хотелось домой, – нашлась Кэти и с любовью взглянула на брата.

А она хороша, подумал Майкл, прирожденная шпионка, отцовский гнев вытравил из нее привычку трепетать перед взрослыми, но Генри не верил, ни капли не верил, продолжал Майкл про себя, хотя лицо детектива оставалось непроницаемым, точно высеченным в граните.

– Когда он вернулся?

– В день бала. Часов в одиннадцать. Я еще не легла спать, – отвечала Кэти, четко и спокойно.

– Что делал?

– Я работала над новой бабочкой – я собираю коллекцию, – а он сидел рядом, мы болтали почти до рассвета. Разговорились и не заметили, как прошло время.

– Вы очень дружны, верно?

– Он мой лучший друг. – Ее голос дрогнул, будто она лгала, но то была правда, такая правда, от которой внутри все обрывается, и у Майкла оборвалось – глаза у него предательски наполнились слезами. Он не достоин ее преданной дружбы и бескорыстной любви. Он не достоин и ногтя с ее мизинца.

– Майкл, – глаза Генри уже направлены на него, – может быть, вы расскажете о Фреде? Вы были близки?

– Вам ведь наверняка донесли, какими великими друзьями мы были.

Оба переглянулись через стол так, что стало понятно: шутки кончены.

– Кэти, ты можешь идти. – Генри достал визитку из внутреннего кармана пиджака и протянул старшей Кэтрин: – Я даю твоей маме номер, на случай если ты что-нибудь вспомнишь. Даже незначительное. Хорошо?

Кэти робко кивнула и, сочувственно посмотрев на брата, покинула комнату. Ее аромат, легкий и сладкий, последовал за ней.

– Нам есть о чем поговорить, мистер Парсонс. – Отцовская теплота в голосе Генри резко исчезла.

От обращения Майкла передернуло. Кэтрин села ровнее.

– Можно просто Майкл.

– Почему тебя не было на балу?

Разрозненные кадры пятнами пронеслись в сознании: сизый свет, пустой зал, одинокий сгусток в слабо освещенных рядах – редкостная артхаусная чушь. Как он ни старался, обрывки воспоминаний о том вечере булькали в мозгу кашей.

– Я заходил, но быстро ушел.

– Почему?

– Мы с Фредом повздорили и…

– Повздорили – в смысле подрались?

– Дрался я. Он бы так не сделал.

Кэтрин едва удерживалась от привычных колких замечаний, Майкл явственно ощущал эту немую злобу, что пылала огнем негодования вокруг нее.

– Почему?

– Ему не по статусу.

– Почему ты ударил его?

– Сейчас думаю, что… мне просто хотелось привлечь его внимание.

– И ты не просил его оставить твою сестру?

откуда он это знал разве кто-то видел их в тот вечер

– Просил.

– Почему?

– Потому что она ребенок и я переживал за нее. Не впутывайте ее в это. – Он сглотнул и в непривычно вкрадчивой для себя манере добавил: – Пожалуйста.

Генри быстро написал что-то в своем блокноте.

– Разве были причины для беспокойства? Фред опасен?

Вопросы Стайна – закономерные, но оттого сложные – сквозили таким поразительным непониманием личности Фреда, что Майкл медлил с ответами, не зная, как облечь все мысли, чувства и ощущения в слова.

– С ним нужно аккуратно, – он пожал плечами, – не знаю, как с коброй. Если просто так подойти, укусит.

– Что было потом, после стычки?

Он снова сглотнул, набравшись смелости, чтобы солгать.

– Я вернулся домой.

– Как ты открыл ворота?

– Они еще были открыты, а на посту – никого. Все были заняты балом.

– Что дальше?

– Поймал попутку.

– Сколько людей было в машине?

– Двое.

Стайн приподнял брови, мол, продолжай.

– Супружеская пара. За пятьдесят.

– Куда они ехали?

– Откуда мне знать? Я заплатил им, и… мы почти не говорили.

– Тогда как ты понял, что они супруги?

– Кольца. У водителя было кольцо.

– Почему не остался в школе?

– Соскучился по Кэти. – Он потупил взгляд, ища опору в черточках на ковре. – И мне было стыдно, я не хотел лишний раз ни с кем встречаться. Я даже не поехал за вещами в день отъезда, попросил маму послать кого-нибудь.

– Да, это правда, – подтвердила Кэтрин, хотя было не похоже, что ей нравилась эта идея.

– Почему?

– Боялся, что увижу Фреда и что… не знаю. Я просто не хотел туда возвращаться.

Майкл скрестил руки на груди, а Генри кивнул, будто поставил мысленную галочку.

– Ты знал Мэри?

– Не лично.

– Но слышал о ней.

– Учитывая ее громкое исчезновение, любой, кто скажет вам обратное, соврет.

– Как так вышло, что ты не общался с девушкой лучшего друга?

– К тому времени он уже не был моим другом.

– Почему?

Майкл провел языком по пересохшим губам, но те сразу же высохли, точно вода ушла в песок.

– Это не связано с делом об исчезновении. И это личное, знаете?

– Ты, наверное, думаешь, почему я так активно интересуюсь…

На самом деле мысли Майкла уносились куда-то далеко, за грани реальности и сознания – к ядовитому топливу, что убивало его, но превращало мир в выносимый, а порой и приятный.

– А дело вот в чем…

Стайн достал из второго кармана пиджака какой-то небольшой предмет, завернутый в белый платок, положил на кофейный столик и, придвинув к Майклу, откинул ткань.

Лоб Майкла пошел полосами, как гладь озера, в которую бросили камушек. Зажигалка. Его зажигалка.

– Что это, Майкл?

– Зажигалка, – просипел он.

– Твоя?

Нужно отпираться, лгать до последнего, думал Майкл, но уже выдал себя с потрохами – кровь отлила от лица.

– Да.

Кэтрин в немом ужасе зажала рот рукой, будто его уже выводили из дома в наручниках в свете мигалок полицейских машин.

– Каким образом она оказалась в комнате Мэри?

– Я не знаю. – Он почесал нос. – Не знаю…

– Майкл… – начала было Кэтрин.

– Я его ни в чем не обвиняю, – примирительно вскинул руки Генри. – Пока что.

– Как вы узнали, что она моя?

– Я опросил более двух десятков учеников, и никто из них не подтвердил, что Мэри курила, но хочешь угадать, кого чуть ли не каждый день видели расхаживающим с этой зажигалкой по кампусу?

– Это ничего не доказывает.

– Так что, она не твоя?

– Моя… Была моей. Это подарок. От Фреда.

Майкл спрятал лицо в ладонях на пару секунд и выдохнул в них, кожу обдало горячим дыханием. Руки предательски тряслись. Тьма накатывала с боков. Затяжка. Хотя бы тоненькая. Хотя бы одна.

ну пожалуйста

Кэтрин придвинулась ближе, положила руку ему на плечо, но он дрогнул, точно бездомная собака, не привыкшая к прикосновениям, и забился в угол дивана.

– Когда мы поссорились, я был зол и отдал ему все подарки, которые он дарил мне. Можете не верить, но так и было.

Генри подался вперед, облокотившись на колени.

– Что ты ему вернул? Кроме зажигалки.

– Да ничего такого. Перочинные ножики, бинокль – всякие мелочи, ерунда…

– Были свидетели, которые могут это подтвердить?

– Нет, это было лишь между нами. И, слушайте, это было почти год назад.

– Если ты не докажешь, что передал ее Фреду, мои подозрения станут далеко не иллюзорными. Знаешь, что означает это слово?

– Мистер Стайн, вы забываетесь, – встряла Кэтрин.

– Да… но я… Можно спросить у Агнес или… может, кто-то в доме Лидсов видел эту коробку. Я не знаю… Я не… – Майкл с силой прикусил язык и, обхватив себя руками, попытался заставить себя замолчать.

– Миссис Парсонс, не хочу вас расстраивать и беспокоить, но я обязан проверить его слова. – Генри звучно шлепнул себя по коленям и встал. – Поднимайся, Майкл. Мы едем в Лидс-хаус.

– Я поеду с вами. – Она вскочила пружиной и поправила жакет, потянув его за полы. – А также наш адвокат. Мой сын не обязан свидетельствовать против себя.

– Это решать Майклу – он уже совершеннолетний.

Две пары глаз испытующе уставились на него, молчаливо перетягивая на свою сторону.

– Все нормально – я поеду. – Он нехотя встал и сказал Кэтрин: – Я поеду один.

Чем больше она знает, тем больше выболтает отцу, подумал он, а ему не хотелось вмешивать в это дело Джейсона и его адвокатов. Будь его отец судьей, он бы давно гнил в камере.

– Думай, что говоришь, – шикнула Кэтрин, прихватив его за локоть, и уже мягче шепнула: – Пожалуйста.

– Скажи Кэти, что я люблю ее, – ответил он и, освободившись, последовал за детективом с рвением ягненка, идущего на заклание.

За ними хвостом увязался Премьер-министр, и Майкл похлопыванием по мохнатому боку поблагодарил пса за поддержку. В мареве солнечного света перед глазами плыли круги разных цветов и размеров, он увяз в летних лучах и звуках – линии причудливо изгибались и расползались – сюрреализм «Постоянства памяти». На подъездной дорожке был припаркован старенький темно-синий седан «Форд». Майкл открыл дверцу Министру, а сам уселся на переднее сиденье, рядом со Стайном.

– Я-то думал, крутые детективы ездят на «Шевроле» или чем-то вроде такого.

Генри встретился взглядом в зеркале заднего вида с Премьер-министром.

– Ты предпочитаешь его собственной матери? – поинтересовался он, пропустив мимо ушей предыдущую фразу.

– Я кого угодно предпочитаю моей матери.

Стайн призадумался, сведя брови к переносице, и завел машину. Вибрация двигателя прошлась по ним, а после повисла неловкая, томительная тишина, в стоячей воде которой росло напряжение, и Майкл мог бы разглядеть в этом стратегический ход со стороны Генри, если бы не был так взвинчен и одновременно отстранен от мира. Зелень проносилась за окном все быстрее.

– Откуда ваш акцент? – спросил наконец Майкл, распоров бессвязное молчание.

– Я из Уэльса. – Лицо Стайна смягчилось. – А твой?

– Я из Аризоны.

Генри окинул его мимолетным недоверчивым взглядом.

– Не больно ты похож на американца, – выдохнул он смешок. – Так странно, что вы всегда называете штат, словно весь мир обязан знать, как устроена ваша страна.

Не найдя признания своему происхождению, Майкл притих, едва не разодрав заусенцы в кровь, пока Генри сосредоточенно уставился на дорогу, распластавшуюся перед ними серой лентой.

– Что, если… если Фред выкинул эти вещи?

На миг Генри слегка пригнул голову, чтобы поймать потупленный взгляд Майкла.

– Ты что, и вправду не понимаешь? Кто бы что ни говорил, Мэри Крэйн мертва. Ее тело найдут – это лишь вопрос времени. И когда это случится, полиция, СМИ и все обеспокоенные родители таких же девочек, как Мэри Крэйн, встанут на уши – и будут правы. Они схватятся за любую возможность, любой намек – и будут правы. И зажигалка окажется этой возможностью.

– Вы нашли в комнате Мэри зажигалку, которая когда-то была моей. Это ничего не доказывает. Полиция ее не нашла. Может, вы ее подложили? Да и как они узнают, если вы не скажете?

– Во-первых, Агнес Лидс видела, как я нашел ее у Мэри в пиджаке, во‐вторых, доказать, что она твоя, не составит никакого труда – тебя видела с ней половина школы. На ней мужик с отрубленной головой – такое не забудешь.

– Это Бертран де Борн, – буркнул Майкл.

– Знаю. Иллюстрация сделана Гюставом Доре к «Божественной комедии». Де Борн был трубадуром, которого Данте поместил на восьмой круг ада. Но о чем это я? – призадумался он, с притворным благодушием добавив: – А, точно – с чего ты взял, что я не скажу полиции?

Майкл закусил губу, от слова «полиция» скрутило желудок – от него так и веяло запахом дешевого кофе, духотой кабинетов с табличками на двери, размеренным жужжанием старых кондиционеров, колючим забором и небом в сеточку.

– И все равно… это ничего не изменит.

– Что ты сказал Инейну о Мэри?

– Инейн? – Память на имена в последнее время его страшно подводила, да что там, он едва помнил, что делал вчера.

– Детектив, который ведет дело.

– А, этот… он как бы далеко не гений.

– Скорее как бы полный тупица. Но это не отменяет моего вопроса. Что ты сказал ему о Мэри?

– То же, что и вам. Я не знал ее.

– И какой из этого мы можем сделать вывод? – по-учительски спросил Стайн.

Майкл пожал плечами.

– Ты соврал. Я доберусь до истины, какой бы она ни была. И если пойму, что ты мешаешь мне, препятствуя расследованию, то стану тем, кто отвезет тебя в полицейский участок. Смекнул?

– Слишком глуп для этого.

– Не глуп. Просто хочешь таким казаться – вот только не пойму зачем.

Оладьи

Рождество в доме Парсонсов проходило, как и все остальные праздники, согласно четкому расписанию. Дом украшали профессиональные декораторы – блестящее безумие, в которое превратили бы елку дети, только раззадорило бы суровый нрав Джейсона. Все, что было призвано придать уют, появлялось благодаря труду и усердию чужаков и оттого оставалось безжизненным и лишенным приятных воспоминаний.

В то предрождественское утро Парсонсы завтракали в столовой. Отец ел молча, и все смиренно довольствовались тем, чем обеспечил их глава семьи. За окном все затянуло снежным туманом, и казалось, они навеки заперты друг с другом в этом холодном доме без заботы и любви. Майкл долго собирался с силами, чтобы нарушить тишину:

– Я просил тебя подписать разрешение, чтобы я мог на выходные покидать Лидс-холл…

– Зачем? – спустя долгую минуту с напускным безразличием поинтересовался Джейсон.

– Нас часто возят на экскурсии, в том числе в Лондон, и все такое…

– И все такое, – со снисходительным презрением усмехнулся отец. – Чему вас только учат в этих ваших пансионах?

Сегодня, в канун Рождества, у Майкла, как и у всех членов семьи, были вполне веские основания рассчитывать на расположение Джейсона, однако одной робкой фразой Майкл все безвозвратно испортил, и теперь в нем плескались мучительное смущение и злоба, от которых предательски зарделись щеки.

Разговор тут же иссяк. Лязганье приборов. Стрелки дальше кряхтели по циферблату. Кэти притихла и клевала носом, лениво размазывая еду по тарелке. Железная рука сжимала сердце Майкла, как шарик с водой, и тот каждый раз лопался, когда он представлял, как она справлялась со всем в одиночку. Раньше он считал, что быть средним – проклятие, истинное наказание, но все же у него было преимущество: он никогда не оставался единственным ребенком в доме.

– Еду надо есть, – отрезал отец, смерив дочь глазами.

Кэти подняла голову – острый, уверенный взгляд, как ни посмотрит, точно ножом к стене пригвоздит. Майкл поймал себя на мысли, что сегодня он, усталый и заторможенный, пожалуй, расплакался бы, если отец посмотрел бы на него таким образом, но Кэти уже выучилась немому сопротивлению. И когда она успела обзавестись этим навыком, спрашивал себя Майкл, он тоже хотел научиться: Кэти не пропускала отцовские слова через себя – только сквозь, никогда не перечила, не спорила, словно его не существовало, оставалась заледенело безразличной ко всем его порывам, превращая каждый из них в несусветную чушь.

Отец поставил чашку с кофе на стол, и та со звоном ударилась о блюдце, придав действу тревожную нотку. У Майкла внутри все болезненно сжалось.

– Ты хоть знаешь, что твоя мать голодала, когда была молода? Она молила о куске черствого хлеба, в то время как ты пренебрегаешь свежим. Черная неблагодарность! Она сыграет с тобой злую шутку. Со всеми вами!

Майкл часто слышал об этом из уст отца, но матери – никогда, и в этом тоже крылся какой-то злорадный, намеренно унижающий оттенок, словно Кэтрин стремилась навеки забыть прошлое, а Джейсон, почуяв, что рана затягивается, безжалостно срывал с нее корочку, и та начинала кровоточить вновь. Когда-то Кэтрин, не имевшей ни семьи, ни друзей, приходилось голодать и работать не покладая рук, попутно зализывая раны после того, как беспощадно била ее жизнь, – пока она не встретила Джейсона. Ее первый муж, отец Эдмунда, был небогат. Они поженились совсем молодыми, и через пару лет он погиб, спасая чужие жизни в пожаре, не оставив ей ничего, кроме истерзанной души и долгов. Мечты о том, как отец горит в огне, живо вспыхивали в воображении Майкла, он даже чуял этот омерзительный, тошнотворный запах горящей плоти.

Моисей был скромен и косноязычен, и за него говорил старший брат его, Аарон. У Майкла тоже такой имелся – Фред без труда поставил бы Джейсона на место, не боясь ни наказания, ни изгнания. Как бы он хотел быть таким же умным, проницательным и всемогущим, но он был всего лишь Майклом и жаждал вернуться в комнату и уснуть. Он всегда очень много спал, до головной боли, до рези в боках – мечтал спать днями, неделями и даже месяцами, а после проснуться, посмотреть в зеркало и увидеть взрослого человека, чтобы уже никто не управлял его жизнью.

– В одну из особенно холодных зим она чуть не лишилась пальцев. Знаешь, что она ела в это время? – Отец с садистским удовольствием смаковал подробности прошлой жизни матери, рассказывая их, как другим детям рассказывали сказки. – Все, что такие, как ты, выбрасывают в мусорные баки. Пора повзрослеть и осознать, что значит быть благодарной.

Майкл представлял, как Кэти сжимает кулаки под столом, и попытался найти ее ноги своими, но отец метнул в него свирепый взгляд, и он прекратил.

– Ешь.

Он кожей ощущал, как в отце закипает неистовое пламя. Так часто становился его жертвой, что чувствовал в зародыше.

Кэти поставила локти на стол и подперла голову ладонями.

– Мне очень плохо.

Мать дернулась к ней.

– Сядь! – рявкнул отец, тут же усмирив ее браваду, с легкостью пробив броню – не толще скорлупы. Он нередко яростно и жестоко подавлял ее малейшие порывы, так злостно придирался к ней по поводу бытовых мелочей, что даже Дорис становилось не по себе, и, несмотря на природное добродушие, она нещадно гоняла прислугу, чтобы те выполняли все без сучка без задоринки.

– Она, наверное, заболела, – промямлила мать, побледнев до самых губ, но со стула больше не двинулась, словно натолкнулась на невидимую стену, словно Джейсон пригвоздил ее к месту, и она таяла под ним на глазах у детей, растекаясь бесформенной массой.

– Ты же не хочешь, чтобы в этом доме выбрасывали еду?

Ответа не последовало.

– Я все съем, – предложил Майкл.

– Ты хочешь все съесть? – Лоб Джейсона прошили глубокие морщины.

Майкл ждал, что отец превратится в зверя, в дикое животное, хищника, но нет, это все еще был мужчина средних лет, которого многие нашли бы привлекательным: темные волосы, распахнутые карие глаза, волевой подбородок, идеально очерченное лицо – по спине Майкла прошелся холодок – он смотрел в зеркало будущего.

Джейсон жестом попросил прислугу принести еще, и уже через пару секунд Майклу положили тройную порцию оладий, возвышающуюся горкой.

– Вы не выйдете из-за стола, пока я не увижу пустых тарелок. Никто в этой семье не знает, что такое благодарность.

Майкл принялся за еду. Кэти не двинулась с места.

Закончив завтрак, отец в гневливом безмолвии покинул столовую и увлек мать за собой.

– Мне нехорошо, – шепнула Кэти.

– Что болит?

– Голова и горло.

Перегнувшись через стол, Майкл коснулся ее лба, разгоряченного, как масляная лампа. Он стянул с ее тарелки оладьи и мигом запихнул в себя.

Когда отец вернулся, тарелка Майкла все еще была полна – оладьи стали поперек горла, он едва дышал.

– У Кэти температура, – сказал Майкл.

– Не вижу пустых тарелок.

– У нее жар!

Джейсон с остервенением ударил по столу – посуда и приборы отозвались робким звоном.

– Не смей повышать голос в этом доме. Ешь!

Майкл схватил очередную оладью, со злостью запихнул в рот, кое-как пережевал и запил соком. Внутри все стянуло, точно в музыкальную шкатулку пытались затолкать живую балерину. Засунув в себя еще кусок, он не сдержал рвотных позывов – его вывернуло на стол.

– Можно идти? – прохрипел он – от кислоты резало в горле – и вытер рот салфеткой. Если бы он сделал это рукавом, распечатки с его фотографией уже висели бы на каждом столбе с заголовком «пропал без вести».

– Все еще не вижу пустых тарелок, – заключил отец и вышел.

Стрелка часов медленно плыла по циферблату к полудню. К двум. К шести. Майкл и Кэти чахли за столом в мертвой тишине. Его мутило от одного вида этих чертовых оладий, покрытых кашей из вишневого варенья и рвоты. От кислого запаха, исходящего от тарелки, горло снова стягивало, но Майкл взял вилку в руки.

– Не вздумай, – воинственно прошептала Кэти. – Это слишком унизительно. Даже для нас.

И он вернул вилку на место. Они просидели за столом до самого вечера, пока за окнами сплошной стеной не повисла темнота. Каждый час Майкл порывался сдаться, но пристальный, сверлящий взгляд сестры вынуждал держаться, напоминая о негласном договоре: содержимое тарелок останется нетронутым.

В полночь раскрасневшаяся Дорис торопливо влетела в комнату. Подгоняла их выйти из-за стола, будто они застряли в пещере и счет шел на секунды, прежде чем ее затопит.

– В комнаты, в комнаты… – шептала она, хватаясь за плечи и спины. – Господи, детка, у тебя жар, – сказала она, прижав Кэти к большой груди. – Мы все исправим, дорогая, все исправим…

11

Темные коридоры Лидс-холла, портреты мертвых Лидсов, Генри Стайн – все расплывалось у Майкла перед глазами. Он шел по мрачному тоннелю в пьяном, вязком бреду. Сердце бешено колотилось в горле, виски стягивало тупой болью, трясущиеся руки юркнули в карманы.

Прислуга проводила гостей в большую гостиную, где когда‐то Майкл писал портрет Лидсов – самое счастливое и мучительное лето в его жизни – и где теперь они с Генри тонули в тишине, окруженные мертвой роскошью.

Генри Стайн.

кто он мать его такой

Дешевый костюм, легкая небритость, тени под измученными глазами, темные волосы уже тронула седина, но недостаточно, чтобы назвать его старым, – детектив с картинки. Но, что самое главное, у Стайна не было цвета – ни ярко слепящего, ни слабого мерцания – живой труп. Глаза-ледышки смотрели на мир с постоянным подозрением, неверием и… болью. Майкл знал этот взгляд – встречал его каждый день в зеркале. Кем бы ни был Генри Стайн, он тоже потерял кого-то, и поэтому на краткий миг Майклу захотелось устроиться рядом, довериться, пылко и бессвязно рассказав все, что мучило его, подобно затяжной болезни, долгие недели, но после этого Генри скрутил бы его и отвез в участок, поэтому Майкл лишь подозвал Премьер-министра и погладил по голове, желая почувствовать что-то живое, благосклонное к нему.

Внимание Стайна привлек портрет над камином – еще молодой Филипп Лидс (совсем юноша, едва старше Майкла) уже тогда лучился силой и статью зрелого мужчины: светло-русые волосы, волевые черты, всегда приподнятый подбородок. У Грейс и Фреда были его глаза – цвета неба на восходе пасмурной зимой. Обычный человек назвал бы их голубо-серыми, но это описание не отдавало должного их уникальности. Добра в глазах Филиппа не было, но и зла тоже. Ходили слухи, что Филипп без колебания отнимал руки и ноги, когда служил в Афганистане. Истинный руководитель, бывший военный врач – сломленный, но возродившийся из пепла и ставший еще сильнее. Майкл помнил, какое впечатление он производил, появляясь в коридорах Лидс-холла, – весь искрящийся золотом, видный и суровый, – немедленное желание сдаться. Это было бессмысленно, совершенно бессмысленно, но Майкл хотел, чтобы Филипп стал его отцом, и это желание было таким сильным, таким всеобъемлющим, странным и необузданным, похожим на веру, что он нередко корил себя за него.

– Здравствуйте, господа. Чем могу помочь? – спросила Агнес, пройдя в гостиную.

Слова приветствия и извинения застряли в горле, и Майкл с пылающими щеками отвернулся, уставившись в окно. Тело его невольно подрагивало.

– Добрый день, Агнес. Выяснились новые обстоятельства дела, поэтому я бы хотел… – Голос Стайна стремительно затухал, доносился до него все тише и глуше, точно он уходил под воду. Так оно и было. Топливо. Ему нужно топливо! Разве он так уж много просит?

И тут вдали в зелени сада сверкнула светлая точка. Лица не видно – лишь сгусток, бледно-голубой, почти белый, но это была она. Больные глаза сощурились, чтобы разглядеть лучше, тело подалось вперед в нестерпимом желании приблизиться к ней. Министр привстал, склонил голову набок, потом на другой, подкрался к окну, а после, как ужаленный, помчался вон из гостиной. Майкл вяло окликнул его, но Министр уже юркнул в темноту коридора.

– Я… мне нужно… вернуть его, – промямлил Майкл и вышел следом, спиной чувствуя, как обжигает спину взгляд недовольных глаз Генри.

Каким-то чудом ему удалось не заблудиться в лабиринте темных коридоров, он покинул дом и двинулся по дорожке из плитняка. Живая изгородь из кустов тиса медленно поредела и совсем оборвалась – так далеко он еще не заходил. Перед его взором открылось зеленое поле, поросшее травой, в которой яркими пятнами горели лютики и ромашки. За ним вставала могущественная чаща.

Министр, высунув язык и радостно виляя хвостом, носился за палкой, которую ему бросала Грейс. Ее беззаботность, легкость, грация заворожили Майкла, и, прежде чем выдать себя, он спрятался в тени листвы, следил за ней, не в силах отвести глаз. В светло-голубом, почти белом платье – рюши, цветочное кружево, пышные рукава – она походила на перышко; если бы подул небольшой ветерок, ее совершенно точно унесло бы назад в лес, где ее уже никогда бы никто не отыскал. Темные волосы, собранные на затылке, придавали ее облику непривычную мягкость, но она была все той же – стальной прут, укутанный в шелка. Ему хотелось бы обладать хоть каплей смелости, чтобы наконец решиться снять первый слой, вдохнуть его запах, сохранить под подушкой. Он дернулся и невольно отступил, когда их взгляды встретились через поле. Щеки Грейс пылали, глаза блестели, из прически выбились волнистые пряди, но за видимым благополучием крылся какой-то больной, неизбывный надрыв. Майкл робко улыбнулся, поджав губы, так она была хороша.

– Как ее зовут? – спросила Грейс, подойдя ближе. Министр бился в ее ноги, виляя хвостом.

– Это он. Я назвал его Министром. Но ему больше нравится, когда его зовут Премьер-министром. Никак не пойму почему.

Грейс взяла палку изо рта пса, кинула, и он с благодарным гавканьем унесся.

– Премьер-министр?

– Да. Мне нравится ощущать себя хозяином премьер-министра.

Она не улыбнулась остроте, впрочем, та вышла довольно тухлой.

– Ему не хватает внимания, – сказала Грейс, и в доказательство этому Министр подбежал снова и послушно отдал ей палку. Он прыгал под руки, чтобы его погладили, заметили, и Грейс, потакая его желаниям, склонилась к нему и потрепала за уши. Министр с радостью и рвением облизывал ее руки и гавкал, крутясь вокруг своей оси. Внутри у Майкла кольнуло. Да, он не заслуживал любви этого пса. Он не заслуживал любви.

– Я не лучший хозяин, но я люблю его, – сказал он так тихо, что был не уверен, услышал ли кто-то, кроме него.

Но она услышала. От нее вообще ничего не ускользало?

Грейс почесала затылок Министра и снова кинула палку.

– Я пришел по делу. Точнее, – прочистил горло он, – по делу пришел Стайн, а я просто… за компанию.

– Что ему нужно?

– Он нашел мою вещь в комнате Мэри. Я отдал ее и кое-что еще твоему брату.

– Фредерику.

– Да, я… – Он струсил произнести его имя вслух. Сила имени. Она существует.

– Мирный правитель.

– Что?

– Значение имени – мирный правитель.

– Не очень-то ему подходило.

– Править мирно. Хотелось бы и мне нечто такое же великое, нежели грация [26].

Еще более великое? Ее грация – все, что было в ней, лишало его способности четко мыслить, связно говорить и дышать. Ее близость невыносима, но… пусть это длится вечно.

– Я отдал эту вещь Фреду.

– Вещь? Как неопределенно.

– Зажигалку. На ней де Борн…

– Из «Божественной комедии»?

– Да. Видела ее у Фреда?

– Нет.

Грейс выпрямилась еще сильнее, словно ее задевали разговоры о брате.

– Стайн перевернет все вверх дном и, если не найдет того, что нужно… – Майкл обессиленно выдохнул, проведя дрожащей рукой по лицу. – Грейс, я в такой заднице. – Кровь отлила от щек, когда он сказал это вслух.

Он хотел быть особенным для нее – неуловимым, сильным, могущественным, но пусть это признание далось тяжело, оно ощущалось правильным – он слишком ослабел и не мог больше скрывать этой усталости, беспросветной печали, мучительной тревоги, что принимались пожирать его каждое утро, как только он приходил в себя. Его выкручивало и ломало. Он хотел спать вечность и проснуться, когда все это закончится.

– У него есть на тебя что-то еще?

Майкл невольно поморщился.

– Нет… я не знаю. Не думаю.

– Тогда тебе не о чем беспокоиться.

Она погладила Премьер-министра еще раз и вместе с ним направилась к тропинке, Майкл семенил следом.

– Не беспокоиться? Я даже ни разу не говорил с Мэри, а теперь мою зажигалку находят в ее комнате. Как думаешь, как я буду выглядеть в глазах людей? – запальчиво тараторил он, не в силах утихнуть, точно чей-то палец жал на кнопку внутри него.

Грейс резко остановилась, и Майкл едва не налетел на нее. Холод глаз. Теплое дыхание. Веснушки на щеках. Слишком близко. Но ему не хотелось отступать.

– Как преступник. Если будешь вести себя так же, как сейчас.

Майкл сглотнул. Сталь в ее глазах испугала его.

– Я и есть преступник. Все так считают. И все это лишь формальности.

– Не надо, Майкл. Я здесь не для того, чтобы утешать тебя.

– Мне не нужно твое утешение. Стоит лишь свистнуть, и за мной выстроится очередь желающих утешить.

Он едва не забился головой о дерево, так нелепо это прозвучало – совсем не то, что было на самом деле, но nescit vox missa reverti [27]. В желании скрыть израненного мальчишку он раз за разом играл роль бездушного плейбоя, ловеласа, Казановы перед каждой девушкой, которую встречал, и, даже если это не срабатывало, они ценили его попытки, считая их милыми и трогательными, как выступление детсадовца в картонных доспехах, но на Грейс это не произвело желаемого впечатления. Она ускорила шаг. Уходила, ускользала… Опять.

– Если бы выбор стоял между тобой и Фредом, никто бы не выбрал тебя!

Слова пригвоздили Грейс к земле. Что-то беспокойное и смутно пугающее было в колыхании ее украшенного травинками подола. По конечностям Майкла пробежался неприятный холодок. Если кто и мог вырыть ему могилу, так это он сам. Зачем он сказал это? Грейс обернулась, прекрасное лицо оставалось все таким же непроницаемым, таким же невозмутимым.

– Не пытайся задеть меня, Майкл Парсонс. У тебя ничего не выйдет, – сказала она, отделяя слова, точно знала, что сейчас все доходило до него преступно медленно.

Она подошла ближе.

– Думаешь, я сумасшедшая?

– Да, – солгал он, упорно хватаясь за призрачную возможность ранить ее.

– Сумасшествие, – произнесла она бесцветным тоном. – В психиатрии нет такого диагноза, это слово ничего не значит. Подумай лучше, Майкл Парсонс.

Думать? Он лишь изучал цвета, испещрившие ее радужку: от небесно-голубого до темного телегрея, – и тонул, тонул без надежды на спасение.

– Знаешь, каков мой диагноз?

Он сглотнул.

– У меня его нет. А знаешь, что это значит? – Она подалась ближе. – Я такая ненормальная, что даже врачи не могут определить, что со мной.

Ожидая очередного броска, Премьер-министр беспокойно носился вокруг с палкой в пасти.

– Поэтому настоятельно советую сменить тон беседы. – В ее размеренном голосе явно читалась угроза.

Как ни в чем не бывало с искренней нежностью Грейс наклонилась и потрепала пса по загривку.

– Пока, малыш.

После взгляд пронзил Майкла, и уже без капли дружелюбия она отчеканила:

– Прощайте, мистер Парсонс.

Все десять пальцев невольно сжались в кулаки. Майкл молча провожал ее глазами в тщетной попытке подавить дрожь в теле. Министр залаял, предчувствуя неладное, и Майкл шикнул на него и жестом приказал сесть. Пес проскулил, но подчинился.

Грейс уже скрылась за тисовой оградой, скоро она исчезла бы совсем в стенах Лидс-хауса. Майкл сорвался, кинулся за ней. Зелень и тропинка плыли.

Грейс вошла в кухню, взялась за ручку, но Майкл сунул ногу в проход, с силой толкнул дверь вперед и, не дав Грейс опомниться, припечатал спиной к стене, схватил за подбородок и поднял, чтобы насладиться тем, как в ее глазах мелькнет страх – ее холодность, вечная отстраненность от мира ранили его.

– Никогда не называй меня мистером Парсонсом. Слышишь? Мистер Парсонс – мой отец. – Рука опустилась ниже, сжав белоснежную шею. – Он монстр.

– Как и ты.

Глаза Грейс остались мертвыми, стоячая вода: ни возмущения, ни страха, ни удивления. Что не так с этой девчонкой?

– Ты меня ненавидишь?

Ее пульс бился под его ладонью.

– Я сломаю тебе ребра.

– Лучше не сопротивляйся, Грейс Лидс. Не хочу оставить синяки. – Он чуть сильнее сдавил ее шею. – Давай сначала. Ты меня ненавидишь?

– Нет.

– Ты меня презираешь?

– Нет.

– Но ведь ты меня на самом деле и не боишься?

– Я от тебя в ужасе, – прошептала она, и впервые ее голос сорвался. Вот оно.

Преграда не пала, но по ней пошли трещины. Он едва коснулся щеки Грейс. Миг. Секунда. Безудержный порыв. Красная вспышка, и он уже целовал ее, совершенно забыв, о чем они говорили и почему он почти наказывал ее через этот поцелуй. Незапланированный, но такой желанный. Глубокий, основательный. Майкл так давно хотел этого и так долго обещал себе, что не станет. Сопротивление. Я сломаю тебе ребра. Он ждал его, но оно не последовало. Прохлада, сладость и свежесть ее рта. Ее губы.

моя моя моя

Смущение. Сломлен и поражен. Поражен тем, что этот поцелуй состоялся, тем, что он оказался гораздо лучше, чем он представлял, а делал он это сотни, если не тысячи раз. Этот поцелуй менял его безвозвратно, выреза́л в нем что-то и создавал совершенно новое, как нож в древесине, и это что-то не стерло бы ни время, ни люди, ни Бог. Лед. Жар. Все не так. Но так и должно быть.

Он задыхался, хватался за нее… Ее сила. Он нуждался в ней и получал ее. Коснулся ее лица, очертил линию подбородка, потянул за мочку уха и спустился ниже, снова к белоснежной шее, пуговицам и кружевам на груди. Вдруг Грейс уперлась рукой ему в грудь, испугав сопротивлением, и шепнула, кивнув на черноту коридора:

– Идут.

Он отшатнулся, точно задетая шаром кегля. Перед глазами все залило сизым маревом, и через биение крови в ушах услышал стук каблуков. Опьяненный поцелуем, отвернулся, оперся руками на столешницу и закрыл глаза, запечатлевая в памяти таявший на губах привкус зимнего леса.

– Вот вы где, – сказала Агнес, даже по голосу чувствовалось, что она удивлена. – Детектив Стайн хочет осмотреть комнату Фредерика, но я нигде не могу найти ключ.

– Он у меня, – ответила Грейс. Майкл обернулся. Румянец на щеках, блеск в глазах, зацелованные губы, растрепанные волосы, растерянность, беспомощность – ничего. Выжженная пустыня. Ее манера держаться, как и прежде, ничем не выдавала ее мыслей и чувств. Майкл отвернулся.

– Пойдемте.

Мерный стук каблуков Агнес удалялся и вовсе затих в глубине дома, остался лишь испытующий взгляд Генри Стайна.

– Не знаю, что вы думаете, но все не так, как вы думаете, – прохрипел Майкл.

– Мужчину определяют поступки. Слыхал о таком?

Майкл промолчал.

– Даже если отец не научил тебя этому, рано или поздно жизнь заставит отвечать за свои.

– Вы меня арестовываете?

– Есть за что?

– Я не виноват.

– Конечно, тюрьмы переполнены невиновными. Мне понадобится твое сотрудничество, если не хочешь стать одним из них.

Грейс

Майкл помнил. Помнил, как увидел Грейс впервые, точнее, как впервые увидел в ней нечто большее, чем сестру Фреда.

Он ждал его на веранде во время перерыва. Близились летние каникулы – весна перетекала в лето. Синева неба резала глаза, облака горели изнутри, подсвеченные молочным сиянием. Воздух напоило теплой свежестью, ветерок шелково льнул к лицу – пейзаж с картины Моне: небрежные мазки, пастельные тона, захват света, импрессионистская манера создания впечатления от изображаемого объекта.

Майкл открыл альбом, чтобы сделать набросок. В неумолимо ярком свете весеннего дня казалось, что за спиной Грейс – она сидела в полном одиночестве посреди зеленого луга, раскинувшегося за Тронным залом Артура, – распускались крылья.

Облаченная в строгую школьную форму: белую рубашку, серую юбку и темно-бордовый пиджак, на котором красовалась эмблема Лидс-холла – огромный раскидистый дуб и девиз школы «Cotidie robustiores fiamus» [28], – Грейс выглядела как никогда спокойной. Тонкая и изящная, но резкая и сильная (Майкл почти ощущал эту силу, как некий шар, сферу, что навеки окружила ее). Гольфы натянуты до странного высоко, несмотря на прописанную в уставе длину: до колен. Однако выше не короче, так что никто ей ничего не скажет, да и в этом был свой шарм – все остальные девочки стремились открыть как можно больше кожи, хотя бы на дюйм, Грейс же, напротив, спрятаться от мира в раковину, как красивая и очень редкая жемчужина. У нее, подобно облакам, был молочный цвет с оттенком василькового.

Грейс сдувала пушинки с одуванчиков и завороженно наблюдала, как разлетаются семена. Она сама походила на одуванчик: ее длинные темно-каштановые волосы казались рыжими, трепетали на ветру, и даже он смотрелся на ней как украшение. Красота в умиротворении. Майкл так и застыл, оцепенел с карандашом в руке, повисшей над бумагой, – он не вернулся к рисунку. Вокруг все померкло, ушло под воду. Ничего, кроме Грейс Лидс. И оттого тот день, который, как и многие другие, грозил пройти незамеченным, растворившись во времени, навечно впечатался в память.

Фред появился из-за спины и сел рядом, неотразимый даже в дурацком канотье (солома, точно золотой песок, по периметру лента цвета венозной крови) – Майкл до сих пор на дух их не переносил, постоянно забывал и получал нагоняй за нарушение устава. Копошение, дергание, возня. Альбом захлопнулся – ветерок обдал пылающие щеки. Но внимательные глаза Фредерика успели уловить набросок и судорожную неловкость друга. Вместе они смотрели на Грейс, думая о своем. На миг Майкл почувствовал какое-то гадкое, беспокойное напряжение, тревогу, повисшую между ними острым копьем.

– Даже не думай об этом, Парсонс. Она моя сестра, и она сумасшедшая.

Майкл не раз слышал об этом, но в глубине души понимал: слово «сумасшедшая» не совсем ей подходило, ему больше нравилось «не от мира сего». Ее мягкость, изящность и тонкость вкупе с опасностью, непохожестью на других, чудаковатостью и даже дикостью вынуждали его желать ее еще сильнее, отчего он окончательно убедился, что он такой же, если не хуже: потерял голову, хотя любой другой уносил бы ноги сверкая пятками.

– Не понимаю, о чем ты. – Голос выдал волнение, и он мысленно отругал себя: не за то, что солгал, а за то, что сделал это так неумело.

– Я любил, был любим, мы любили вдвоем, / Только этим мы жить и могли. / И, любовью дыша, были оба детьми / В королевстве приморской земли.

Майкл заглянул в светлые глаза Фреда, проваливаясь в пучину которых порой забывал, где находится, – именно они позволяли Лидсу успешно играть в Игру – только так, с заглавной буквы, – у которой не было названия, но в которую Майкл соглашался играть. Игра – понятие очень размытое, про себя Майкл называл ее «Правда или действие»: нужно придумать вопрос и озвучить, если соперник не знает на него ответа, то выполняет любое желание выигравшего. Фреду в ней, впрочем, как и во всем остальном, не было равных – Майкл отчаялся придумывать вопросы. С помощью Игры Фред присваивал себе мечты и фантазии Майкла и, умело сплетая их с реальностью, создавал мир где-то на грани тьмы и света, в котором Майкл безоговорочно служил ему.

Сейчас вопрос заключался в том, кому принадлежали строки.

– Блейк?

Фред качнул головой. Майкл пораженчески вздохнул – он не знал ответа, но никогда не сдавался без провальной попытки.

– Эдгар Аллан По. Стихотворение называется «Аннабель Ли», он написал его в честь своей жены, скончавшейся от туберкулеза в двадцать четыре года.

– Он даже не британец! – возмутился Майкл, сказав это с самым что ни на есть британским акцентом. Порой он срывался на английское произношение, с каким говорили ученики Лидс-холла, но одергивал себя, снова возвращаясь к некогда родному, но по большей части получалась некая странная смесь. Ему нигде не было места: ни среди англичан, ни среди американцев. Застрял где-то посередине, дрейфовал в океане, не в силах прибиться ни к одному из берегов.

– Вот именно. Тебе стоит оценить мою поблажку.

Глаза Фреда переместились ниже, на альбом, и Майкл нехотя передал его другу. Фред тут же открыл его на нужной странице, словно положил туда закладку, взгляд прошелся по карандашному наброску, точно рука – медленно и основательно. После он перевернул еще несколько листов и изучил другие рисунки.

– Бессмертное пламя гениальности пылает в груди этого англичанина [29].

Американца, мысленно прошипел Майкл, впрочем, он так и не понял, шутил Фред или нет. Неловко-то как – он уже давно не показывал свои работы вне класса мистера Хайда – и поэтому отвел взгляд, вспомнив, как увидел Грейс впервые. Ее острый, воинственный, но при этом притягательный образ привел его в онемение, в животе все обмякло, ведь он не представлял, что лицо Фреда может с такими незначительными изменениями так гармонично превратиться в девичье. Ему понадобился не один месяц мимолетных взглядов украдкой, чтобы найти между ними различия, и ему это удалось: молочно-белая кожа как у брата, но щеки Фреда не были усеяны бледными веснушками, его скулы выступали сильнее, волосы отливали серебром, в то время как у Грейс – рыжиной. Но смерть матери, несметное богатство и чуть ли не телепатическая связь друг с другом придавали обоим близнецам в равной степени таинственной притягательности.

– Она задушила собаку, когда нам было девять, – сказал Фред, вернув альбом, словно вознаграждая его этим фактом.

Майкл слышал немало пугающих историй о Грейс, но его они не трогали. Ее вечное одиночество и молчаливость подсказывали ему, что она либо по природе очень замкнута, либо пережила какое-то страшное потрясение. Мысль о ее полном сумасшествии, в котором его упорно убеждали, никак не умещалась в голове и не вязалась с обликом Грейс.

– Почему? – Что бы Фред о ней ни рассказывал, Майкл никогда не просил подробностей, но в тот день изменил этой привычке.

– Что – почему?

– Почему она ее убила?

Фред поднял взгляд к небу – глаза вобрали в себя его цвет.

– Если хочешь, можешь спросить у нее. Только она вряд ли ответит. И я не обещаю, что она не свернет шею и тебе.

Майкл и не собирался спрашивать. Он никогда не говорил с Грейс. Они даже не были представлены. Интересно, Фред тоже играет с ней в Игру? – мысль возникла так внезапно, что Майкл стыдливо закусил губу.

– Ты знаешь, я люблю свою сестру. Мы – семья. Но ты тоже семья, поэтому я обязан предупредить.

Забота Фреда о Грейс всегда носила тревожный, практически животный характер. Майкл уважал это – делал бы то же самое по отношению к Кэти, если бы мог, но все же Фред не знакомил их, и это его задевало – разрасталось, пухло и ныло под кожей.

С того дня Майкл часто представлял разговор с Грейс, но фейерверк блистательных и искрометных фраз, заготовленных для первой встречи, с каждым днем выцветал и в итоге вовсе исчез. Проходили недели и месяцы, а официального знакомства так и не случилось. И пока Фредерик сидел во главе стола, наслаждаясь лучшими блюдами (вниманием Грейс, беседами с Грейс, тишиной с Грейс), Майкл довольствовался жалкими объедками, молчаливо сталкиваясь с ней глазами в коридорах, столовой и библиотеке. После этого по ночам ему обычно снился один и тот же сон, где расцветала часть души, что была неведома ему самому: он возвращался в тот весенний день. Умиротворенная Грейс сидела на траве посреди зеленого луга и сдувала семена одуванчиков. За ней распускались крылья. Молочное сияние. Майкл шагал к ней, но никогда не добирался.

Все страницы нового альбома заполнили изображения Грейс Лидс.

12

Дом Парсонсов стоял на ушах, и за его пределами все – вопросы Генри Стайна, исчезновение Мэри, ленивое расследование полиции – померкло в подрагивающей предпраздничной дымке хаоса. В этом году Джейсон и Кэтрин планировали пышное торжество, посвященное годовщине их брака – двадцать лет. Последняя неделя приготовлений выдалась особенно тяжелой, но, как обычно, Джейсон вернулся домой, не отметив даже скромным словом ничьих стараний. Майкл укрепил оборону – новые тайники, новые методы – не выдать себя.

После обеда на кровати его ожидал черный чехол. Майкл Парсонс, каллиграфически выведено на карточке. Порой он забывал, с каким апломбом звучит их фамилия, отец и вовсе произносил ее так, будто они были членами королевской семьи. Мама всегда заказывала ему новый костюм для важных событий, пыталась скрыть за внешним видом отсутствие выдающихся внутренних добродетелей, прекрасно осознавая, как начищенные туфли и удачный костюм вот уже десятилетия служили Джейсону в сокрытии его неприглядной, уродливой стороны.

Виляя хвостом, Премьер-министр забрался на кровать, обнюхал чехол, но, не отыскав ничего съедобного или хоть сколько-нибудь занимательного, устроился рядом, показывая всем своим видом, печальным и усталым, что ему тоже не по нраву бесцельная шумиха.

– И не говори, – сказал ему Майкл, натянув брюки и рубашку, выглаженную Дорис, с запонками возникли трудности: руки тряслись, и он никак не мог собрать себя в кучу. Он подошел к зеркалу. Кипенно-белый цвет выедал глаза. Костюм слегка висел на нем – сшит по старым меркам, – но удачный фасон и отменное качество ткани сглаживали потерю в весе.

– Неужели этот красавец мой сын? – спросила Кэтрин, войдя в комнату. Их взгляды встретились в отражении.

Он помнил, какой она могла быть: искренне заботливой, невероятно трогательной, по-женски доброй и по-человечески чуткой, – но отец вытравил из нее эти качества, выпотрошил, как дохлую рыбу, и поместил в нее то, что было нужно ему, и теперь эту маску вечного дружелюбия, притворной вежливости и маниакальной деятельности с нее не содрать. Разве что вместе с головой.

– Хочешь прочитать очередную лекцию хороших манер?

– Нет. Я просто хотела посмотреть на тебя в новом костюме. Тебе они всегда так шли. Ты выглядишь в них…

– …как придурок, – выплюнул он, очень зло, очень по‐детски – все не то, он-то собирался сохранять спокойствие, сквозить холодом, как глыба льда – неприступная и заиндевевшая.

– Я хотела сказать, что ты выглядишь в них так же изумительно, как и твой отец.

Лоб Майкла расчертило полосами: хуже, чем страдать от похмелья, было осознавать схожесть с собственным отцом, которого на дух не переносишь. Если бы он был уверен, что сможет рисовать вслепую, то выколол бы эти карие глаза, хотя давно осознал, что отец вечен – вот он: в его лице, в его руках, в его манере откидываться на спинку дивана от усталости и прятать светлые чувства (хотя в их наличии у отца Майкл сомневался) за плотной завесой гнева и жестокости.

– Помочь? – Кэтрин кивнула на запонки, и Майкл пораженчески протянул ей руку.

– Сколько лет ты уже это делаешь?

– Сколько себя помню.

Когда все было готово, Кэтрин провела руками по лацканам его пиджака. Он опустил глаза, чтобы не выдать себя – зрачки набухли до краев радужки. Ее юбка чуть задралась, и в отражении ему открылся вид на синяк. Желто-зеленый. Уже старый. Раньше они пугали его, теснили грудь, приводили в ярость, но теперь, после стольких лет, он лишь с безучастным малодушием подумал: редкий цвет.

– Не забудь про часы, – бросила она в деятельной манере хозяйки дома и покинула спальню.

Майкл замер, онемел, сердце у него буквально выпрыгивало из груди, его подташнивало – он и не помнил, когда кто-то касался его в последний раз. Он едва добежал до ванной, как его вырвало бесцветной жидкостью, и обмяк на полу в идеальном костюме, прикидывая, сколько за него можно выручить…

Его заставляли надевать фамильные часы на все важные события, но он ненавидел их. Отец называл их фамильными, пытаясь превратить род Парсонсов в уважаемый и старинный, только ничего фамильного, кроме гравировки с именем, в них не было. Майкл открыл нижний ящик комода, где хранил коробку с часами – пуста. Пошарил по ящику, заглянул еще в один, перевернул все остальные – ничего. Если бы только он сбыл их с рук… Сколько денег, сколько порочных возможностей, даже мысли о которых так радовали темную сторону его души, обступили бы его ликующей толпой. Но нет. Слишком опасно. Он бы помнил, если бы сделал это.

правда же

С ошалевшей от паники головой он судорожно перерыл всю комнату. Запрятав коробку среди носков и белья, сел за стол переговоров с собственной совестью: совещание прошло успешно – оба договорились молчать о пропаже. В компании белого яда, запоздавшего на встречу, Майкл и вовсе потерял стыд и страх, решив не мелочиться и продать запонки. Снявши голову, по волосам не плачут, как говаривала Дорис. И как удачно Эд уехал разбираться с отцовскими делами в Лондон – горизонт чист. Снова окинув взглядом свое отражение в зеркале, Майкл мазнул рукавом по воспаленному носу. Причесал волосы пятерней, поправив лацканы пиджака, закинул в рот леденец – закусил зубами, чтобы не скрипеть ими, – и спустился.

Дом предстал перед ним в коричневато-охровой гамме, разбавленной пятнами глубоких красноватых оттенков: бургунди, кармин, бордо, сангрия – цвета зарева с полотна «Данте и Вергилий в аду». Он словно оказался в чьих-то венах, где мелькали светлые пятна – лица гостей, некоторые он видел впервые, а вот другие вполне узнавал.

В главном зале и коридорах сновали официанты с подносами – точно пришельцы с обломками от летающей тарелки, такие деятельные, беспричинно улыбчивые или, напротив, чересчур серьезные. Основа всех композиций в фарфоровых вазах – белые лилии, мамины любимые цветы, символ верности, чистоты и невинности. Майкл запустил нос в один из букетов – тщетно, но это честная сделка, он пошел на нее добровольно.

Энергия бурлила в нем фонтаном, выплескивалась кругом, и он попытался забиться в угол, чтобы не привлекать всеобщего внимания – не вышло: его то и дело цепляли за рукава дамы постарше, те самые, из его детства: какой же красивый мальчик! Ты у нас что-то с чем-то, да? Боже, ну и глаза! А какие ресницы! Конечно, тети были другие, но мало чем отличались от тех, из его прошлого, что остались за океаном. Его деятельная копия – тот, другой Майкл – без разрешения вышла на свет, с радостью общалась с гостями, плыла в толпе, с успехом поддерживая светские разговоры о всякой, по его же мнению, тупой, бессмысленной, изматывающей херне, и даже очаровывала леди с дряблыми декольте, что, в свою очередь, очень нравилось Кэтрин. Но со временем концентрация ослабевала, мысли разлетались в кучу, эйфория рассеивалась. Стенки горла как наждачка, лицо пепельно-бледное. Сердце бухало за ушами. Во рту у него с самого утра не было ни крошки – он все смыл в унитаз и теперь буквально разваливался на части посреди сверкающей толпы.

Ядовитый прилив сил, а вместе с ним и энтузиазм, отступал, оставляя за собой шлейф духовного бессилия и физического истощения. Он не сомкнул глаз ночью, клевал носом, виски взмокли – ужасно устал и только тогда услышал вездесущие щелчки фотоаппарата.

фотографы где зачем

Он судорожно торопился вернуться в комнату, чтобы пригубить из бутылки, спрятанной в шкафу, порисовать еще, но снова и снова увязал в беседах, разжижавших мозг. Он терпеть не мог бессмысленную трепотню Шелли, но и та, что мозолила уши сейчас, была ненамного лучше – разговоры, не имеющие ничего общего с реальностью. Потерян навеки. Ему нет места ни на одном континенте, ни в одной социальной группе. Не англичанин и не американец, не богач и не бедняк – сгусток крови, повисший в воздухе.

Вдруг, как луна в ночной прогалине, появился лучик нежного сливочного цвета – Грейс Лидс. Короткие рукава, глубокий вырез – он впервые видел столько ее кожи и на миг перестал дышать. На бледной груди сверкало колье с синим сапфиром – подарок от Кэтрин на день рождения. Синий цвет особенным образом подчеркивал цвет ее глаз – те изучали толпу со снисходительным ленивым безразличием. Ее отец умер… Ее брат покончил с собой… Лидс-холл на грани краха… Она походила на место жестокого преступления, на которое неприлично смотреть в открытую, но очень хочется исподтишка; ядовитой дымкой за ней тянулись взволнованные и удивленные шепотки, пренебрежительные и заинтересованные взгляды, и она держала их на себе, пока любому, кто смотрел достаточно долго, не становилось дурно, и продолжала с невозмутимой статью плыть через зал, словно и не замечая, какой молчаливый фурор произвела. Ни с кем не перемолвившись и словом, она прилипла к окну – то, что происходило за ним, увлекало ее намного сильнее, чем обрывки бесполезных разговоров об отдыхе, лете, нарядах, детях, политике, новых домах на побережье, прошедших в этом сезоне свадьбах…

– Хочешь… потанцевать? – спросил Майкл, опершись о стену у окна, портьера натянулась под ним – на ногах он держался с трудом. Невольно закусил верхнюю губу. Вспотевшие руки юркнули в карманы брюк.

– Здесь никто не танцует.

Простор для бунта – кровь Майкла вскипела, и, не дождавшись ответа, он схватил ее за запястье и потянул на танцпол. На ощупь она походила на статую: жесткая и холодная, но ткань платья мягкая, а на шее билась жилка – все же живая.

– Не твой стиль. – Майкл задержал взгляд на колье.

– Агнес сказала, что миссис Парсонс будет приятно, если я его надену.

– Думал, ты не придешь.

– Я ведь получила приглашение.

Майкл кивнул – накренившаяся кипа конвертов цвета слоновой кости, что мать лично подписывала черными чернилами, – он убедился, что приглашение Лидсов было отправлено раньше остальных, а после с замершим сердцем ждал звонка, ответного письма, гостей. И теперь в компании Грейс ощущал себя как человек, прыгнувший на несколько веков назад: вечный мрак и недосказанность, полунамеки и смысл между строк – совершенно непонятно, как жить в этом мире готического романа.

– Ты ведь вознамерилась меня избегать.

– Да. И я бы с удовольствием сбежала отсюда и шла бы дни и недели, а потом плыла и снова шла, пока не достигла бы дикого леса.

– Почему? – Майкл услышал лишь «да». – Из-за поцелуя? – Внизу живота у него все свело.

– Это не было поцелуем.

Его брови сдвинулись к переносице.

– Чем же это, по-твоему, было?

– Приступом, это же очевидно. Так бывает с теми, кто любит порисовать.

Она говорила на их с Фредом языке, и Майкл затих, опал, потерялся, мысли окончательно перестали подчиняться ему – он сказал ей? сказал ей? – вся кровь волной отхлынула от головы, запульсировала в кончиках пальцев, а реальность вокруг продолжала блестеть, звенеть и смеяться. Колючий ком приземлился в желудке. Треск собственной гордости и самоуважения – и без того ненадежная конструкция пала, похоронив его под обломками.

– Ничего подобного, – просипел он тихо, такая очевидная это была ложь. Но в глубине души, где-то там, на дне, зашевелилась смутная нежная признательность к ней.

– Иначе ты не говорил бы «вознамерилась» и «ничего подобного» вместо «собиралась» и «нет» и не делал бы мне комплименты.

– Я часто делаю тебе комплименты. Просто не вслух.

– Ты зубами скрипишь.

– …так меня это все достало.

– У тебя зрачки размером с луну, знаешь?

– Говорят, они расширяются, когда смотришь на того, кто нравится.

– Как и от страха.

Это Майкл тоже стремился скрыть, но что отрицать – она была воплощением сладкого ужаса, и он столь же сильно боялся ее, как и хотел, до дрожи, до тошноты. Точнее, не ее, ведь переломил бы ее как щепку, если бы возникла такая необходимость, а того, что подспудно ощущал в ней.

Внезапно раздавшийся звон резанул по ушам, взмыл над всеобщим гамом, приятная туманная дымка, что окружила их, растворилась. Майкл поморщился, огляделся, сомневаясь, слышал ли звон кто-то еще, но он в самом деле звучал: отец стучал по начищенному бокалу, привлекая внимание гостей. Грейс отпрянула и не моргая уставилась на старшего Парсонса.

– Хочу поблагодарить всех за то, что пришли. Для нас это невероятно важно. – Он приобнял маму, и та безвольно ему покорилась, как делала всегда, точно хилое животное. – Я буду краток, так что совсем скоро вы сможете вернуться к празднованию. Хочу лишь обратиться к своей жене, – он посмотрел на нее с нежностью, – дорогая, ты знаешь, что я люблю тебя и буду любить, что бы ни случилось.

Челюсти Майкла сжались. Облаченный в идеально сидящий костюм, такт и неспешность, Джейсон лучился обаянием – актер из фильма, что вливает в себя бутылку виски из горла, как только съемочный день подходит к концу.

– Он что, бьет ее? – Вопрос Грейс ударил его под дых. Еще одно откровение, и она бы совершенно точно нокаутировала его словами. – Не спрашивай, как я догадалась.

– Тогда не спрашивай у меня, бьет ли он ее.

– Сегодня ровно двадцать лет с того момента, как мы поженились, – продолжал отец. – Мы многое прошли вместе. У нас замечательные дети, и я невероятно рад, что все так сложилось. Однако мы хотели не просто отметить годовщину, но и объявить важную новость, которая в ближайшее время изменит жизнь нашей семьи навсегда. – Он многозначительно затих. – Мы ждем пополнения в семействе.

По толпе гостей волной прошелся шепоток. Раздались нестройные аплодисменты. Звон бокалов. Мир поплыл у Майкла перед глазами. Еще один ребенок? Еще один? Разве им недостаточно искалеченных душ, что у них есть? Его взгляд метался по присутствующим, и не без труда, но он нашел ее. Фарфоровая куколка в кружевном платье, которые она втайне ненавидела, побелела как мрамор и встала прямо, как струна, в тщетной попытке защититься от этой новости.

Ни на кого не взглянув, Кэти покинула зал.

Рапира

Фредерик Лидс был лучшим во всем, за что брался. В его ослепительном сиянии Майкл претендовал лишь на роль бледной неотступной тени: вечно растрепанный, мятый, красноглазый, дерганый и далекий от мира, прячущийся за блокнотом или мольбертом, – его видели все, но смотрели как бы сквозь, позволяя оставаться вещью в себе. Он жил на грани двух миров – рядом с Фредом нежился в его славе, но стоило отойти на пару шагов, и он обращался не просто в тень, но в человека-невидимку, наслаждаясь спокойствием и одиночеством. Однако за все хорошее рано или поздно приходится платить, и время расплаты неумолимо близилось. Неприятный период прыщей, пушка над губой и ломки голоса почти минул, и Майкл приобретал то, на что никогда не рассчитывал, но то, о чем так часто говорили ему в детстве, – привлекательность, чувственность и чувствительность, которых не было у его божества. Теперь девчонки обращали внимание и на него. Медленно, но верно он достигал величия завершенности – как скульптура, над которой почти закончили работу.

В ту ночь Фред впервые позволил Майклу порисовать – так он, великий мастер прятать все важное на видном месте, это называл… Подобно божественному свету рисование спасет тебя от бренности мира, подарив иной, далекий и недоступный смертным, так он говорил, и каждое его слово Майкл трепетно хранил в альбоме памяти, как редкие цветы и растения.

– Почему сам не рисуешь?

– Я – Лидс. От меня зависит репутация семьи и школы, но ты… – он тяжело выдохнул и, положив руки на плечи Майкла, прикоснулся к его лбу своим, – ты свободен. И ты можешь. Я почувствую все то же, что и ты. Одна судьба у наших двух сердец: замрет мое – и твоему конец [30]. – Уголок губ Фреда слабо приподнялся. – Мы одно целое, Майкл. С того дня мы – одно.

Тем днем он называл день, когда они провели ритуал на крови в вересковом поле. Детская шалость, сущая глупость, но Майкл истинно верил, что они соединились особым образом. Фред раз за разом впускал его в святая святых – закулисье учебных и жилых корпусов. День за днем они призраками скитались по руинам прошлого, изучая редкие книги в читальных залах и полустертые надписи на столах в лекториях, чердак в часовне и погреб в трапезной, шкафчики в раздевалках и запертые ящики учительских столов – в карманах Фреда таились ключи от всего на свете. Тот, кто владеет информацией, владеет миром, и если это так, то Фред владел Лидс-холлом и, приоткрывая завесу знаний перед Майклом, скреплял их магическую связь, обращая ее в камень. Пугало Майкла лишь то, что Фред почувствует не только их духовное единство, но и то, что висело над ним дамокловым мечом, – его одержимость Грейс.

В последнее время жизнь, навалившаяся на Майкла грузной плитой, давила слишком сильно, и рисование он воспринял как сошествие ангела с небес, посланного его божеством. Пока остальные ученики мирно спали, отдыхая от дневной сумятицы, Фредерик, используя свои знания и преимущества наследника, проводил Майклу экскурсии по темным коридорам и потаенным уголкам Лидс-холла. Длинные, вытянутые тени двигались по стенам, подобно редким животным, туфли шуршали по полу. В лекториях и читальных залах скамьи и шкафы скрипели сами по себе – здание свистело и дышало, манило к себе прохладой кирпичных стен.

Они вошли в зал для фехтования, шаги отдавались эхом. Во мраке ночи зал походил на пасть большого зверя, такой же темный и пустой. Свет луны проникал внутрь через высокие прямоугольные окна, их сложный орнамент оставлял причудливую тень на полу.

Фред взял рапиры из подставки, одну из них протянул Майклу.

– Зачем мне шпага? Я ведь не умею.

– Это рапира.

– Я не в форме, у меня и шлема нет.

– У меня тоже, американец. Не переживай, я не буду выкалывать тебе глаза. – Он кинул Майклу рапиру, и тот кое-как ухватил ее, едва не выронив. – Пока что.

– Я не за себя волнуюсь…

Фред поднял рапиру и встал в стойку – исходное положение в фехтовании, показывающее готовность к началу боя.

– Не выделывайся! – попросил Майкл, усмехнувшись, и тут же испугался этой неожиданной, чрезмерной фамильярности. «Это я сказал», – с ужасом подумал он.

Майкл видел тренировочные бои сотни раз и попытался скопировать позу.

Фред пошел в атаку, Майкл в испуге попятился, словно на него с огромной скоростью несся поезд, но он не имел права сойти с рельсов или бежать. Лидс двигался подобно тени, духу, призраку – тихо, легко, но неотвратимо. Неловко отбивая удары, Майкл отступал на север и в итоге уперся спиной в стену.

– Нужно наступать, а не только отбивать.

– Я видел это столько раз, но смотреть было легче.

Фред наступал снова. Рапира стала продолжением его руки, и он опять откинул Майкла к стене – клинок оказался в нескольких дюймах от его левого глаза.

– Будь это реальный бой, ты бы умер.

– Будь это реальный бой, я бы в него не вступил.

На лице Фреда сверкнула тень улыбки, но, когда он отвернулся, Майкл ударил его клинком по пятой точке, отбежал, заняв место Фреда, и атаковал, не ожидая, пока тот сориентируется.

– Думаешь, это честно?

– А что прикажешь делать? Как еще мне сражаться с лучшим фехтовальщиком Суррея? Я даже шпагу толком держать не умею.

– Я не сразу стал лучшим. Перед этим я пережил сотню поражений. – Рапиры рассекали воздух. – Они преподали мне важный жизненный урок: нападай, только если убежден, что не придется отступать.

Лидс дал слабину, чтобы немного продлить бой, и сказал:

– Слышал, тебя пригласили на бал.

Майкл растерялся, и Фред с легкостью отбил удар. Эта тема: отношения, девушки, секс – казалось, интересовала Фреда как мертвого припарки, настолько он был погружен в свой далекий и древний мир империй, богов и героев. Между тем Майкл не раз замечал, что внешнее безразличие Фреда сопровождалось глубоким знанием обо всех, и он сбрасывал его на головы, как бомбы, в самый неподходящий момент.

– Тогда ты должен был слышать, что я отказался.

– Почему?

– Это же Карсон.

– Да. Ты ведь предпочитаешь постарше и с формами.

Как-то Майкл обмолвился, что ему нравится преподавательница истории мисс Эйден, блондинка с пышной грудью, которую она прятала за бантами на блузке, и теперь Фред не упускал возможности подколоть его на этот счет. Майкл не переубеждал друга в ошибочности впечатлений: формы учительницы его ни капли не волновали – у нее были глаза того же цвета, что у Кэтрин, и мягкий, по-матерински добрый голос. Он был уверен, что если скажет об этом вслух, то его нещадно засмеют, но он тянулся к мисс Эйден лишь потому, что хотел, чтобы она стала его матерью.

– Она пытается подобраться к тебе через меня последние полгода. Я не настолько дурак. – У Майкла появилась возможность отбросить Фреда назад.

– Не стоит себя так недооценивать. Думаешь, ты не можешь понравиться даме?

– Даме, может, и могу, но я-то знаю, что Карсон нравишься ты.

Как и всем девчонкам в школе, добавил он про себя.

Фред атаковал уже по-настоящему. Понадобилось два удара, чтобы отбросить Майкла в сторону. Он присел, хотел блокировать верхний удар – это было ошибкой: он свалился на спину.

Фред навис над ним, направив рапиру к его шее.

– У меня не было шансов, – признал Майкл, прикрыв на миг глаза, пытаясь отдышаться и восстановить сбившееся дыхание.

– В бою или с Карсон?

– В бою. Карсон мне не нужна.

– Кто же тебе нужен, Майки?

Он сглотнул, и клинок изогнулся чуть сильнее. Его бросило в жар – на миг показалось, что Фред знал ответ, знал его страшную тайну.

– Может, уберешь от меня эту штуку?

– У этой штуки есть название.

– Может, уберешь от меня шпагу?

– Еще раз назовешь рапиру шпагой, и я проткну тебя.

– Придется сильно постараться. Вы же сделали их гибкими, чтобы не поубивать друг друга. Ты сам говорил.

Фред с комичным высокомерием надавил сильнее.

– Ай!

– Уберу, как только ответишь.

– Тот, кто достанет мне еще немного красок.

На лицах обоих мелькнула тень заговорщицкой улыбки. Фред едва не отрезал пуговицу на его рубашке, провел в яремную ямку. Веселье на лице Майкла выцвело, и он замер, застигнутый врасплох. Фред одарил его таким знающим, таким проницательным взглядом, что внутри у Майкла все мучительно свело… Знает… знает… знает… он знает… – с предательским малодушием стучала кровь у него в ушах.

Убрав рапиру, Фред подал Майклу руку, тот ухватился за нее и поднялся на ноги.

– Это всегда пожалуйста.

– Да ну? Ты только что чуть не убил меня, – возмутился он и ощутил, как к щекам прилила кровь.

– Но не убил же.

Фред вернул рапиры на место.

– Если хочешь, я могу что-нибудь передать Карсон, – сказал Майкл.

– Ничего я не хочу ей передавать.

– Она тебе не нравится?

– Пустышка. Свет горит, а дома никого.

– У нее один из самых высоких средних баллов. Да и лицо вроде ничего…

Фред полоснул его выразительным взглядом.

– Оценки здесь ни при чем. Ничему, что стоит знать, научить невозможно [31]. – Фред поправил ворот рубашки. – С кем же ты пойдешь на бал?

– С тобой. Если ты не передумал.

– С чего я должен передумать?

Майкл неуверенно пожал плечами. Филипп реже появлялся в коридорах Лидс-холла, и оттого беспокойные слухи о его болезни витали все чаще – Лидсы не подтверждали их, но и не опровергали.

– Я иду.

– Я тоже.

Майкл нуждался во Фреде, искал Фреда, жаждал одобрения и внимания Фреда, но невольно вспоминал о волнистых каштановых волосах, обладательница которых снилась ему последние месяцы. Она была у него под кожей. Грейс Лидс оказалась у него под кожей.

Как бы Майкл ни старался, как бы ни боготворил Фреда, со временем фокус внимания переместился вправо: на Грейс. Сама того не ведая, она бушевала в его венах, как океан, кидала его в свои пучины – было не вырваться. Он ненавидел ее за это, и себя тоже, ненавидел за то, что они ускользали из возраста, когда мальчики по глупости дразнят девочек, а девочки не пытаются понравиться мальчикам. Впрочем, Грейс не пыталась, в отличие от остальных девочек, продолжала носить плотные колготки и длинные гольфы даже в теплые дни и туфли без каблуков, не пользовалась ни косметикой, ни духами, собирала волосы в скромную косу – лесная нимфа. Все ее движения, даже те, что отличались притягательной грацией и красотой, совершались неосознанно. Майкл это понимал, и его неистовое влечение, симпатия, одержимость – чем бы это ни было – были лишь его горем. И это снедало его тем сильнее, чем дольше он украдкой следил за ней, чем дольше молчал, чем дольше давил и топил это в себе. Его чувство превращалось в тревожную, темную, навязчивую и уязвимую боль, от которой не найти спасения, – чистое желание.

Что, если бы он подошел к Грейс и пригласил на осенний бал? Согласилась бы она? Что сказала бы? Как прозвучал бы ее голос? Майкл никогда не слышал ее голоса. Даже этим летом, пока он, по настоянию Фреда, писал их семейный портрет, краснея и бледнея в гостиной, залитой солнечным маревом, пристально изучая ее лицо, она не произнесла ни слова.

Мысли и мечты о Грейс посещали его все чаще, накатывали волнами, накрывая с головой. Он не мог думать ни о чем другом, пока шторм не стихал, выкидывая его – измученного и уставшего – на берег. Но он не признался бы в этом другу ни под клинком рапиры, ни под дулом пистолета. Он поклонялся Фреду, своему кумиру – юноше из мрамора, а тот, в свою очередь, поклонялся Грейс – молчаливой деве.

Фред и Грейс. Грейс и Фред – части одного целого, стороны одной монеты. Порой казалось, что они так и будут до гроба сплетены в тугой узел, как когда-то в чреве матери… Осирис и Исида полюбили друг друга еще во чреве матери, вспомнил Майкл увиденную приписку в одной из книг Фреда, и эта интимность – то, что он написал это своей рукой, – беспощадно выбила Майкла из колеи, прошлась по нему густой волной. Фред и Грейс? Вместе? Это допущение было настолько невероятным, но в то же время таким естественным для старой души Фреда – он нередко метафорично изъяснялся, подобно поэту Ренессанса, никогда не опускаясь до мерзких словечек вроде «присунуть», «трахнуть» или «выебать», и даже если бы он делился подробностями – чего он не делал, – он бы сказал что-то вроде «слились воедино», поэтому Майкл убедил себя, что все напутал – псих чертов! – и не стал расспрашивать, в страхе выдать себя как последнего извращенца.

Великий Фредерик Лидс, вечный и единственный спутник Грейс: сдержанный, уверенный, изысканный, невозмутимый – про Майкла такого никто не сказал бы, и даже будь у Грейс выбор, она бы никогда не выбрала Майкла. Шансы выиграть равны нулю. Шансы выйти живым из этого противостояния равны нулю. Чувства к Грейс, как бы они ни назывались, обрекали его на нестерпимые муки, поэтому куда проще было найти недостатки в ней и, сосредоточившись на них, победить эту болезнь, выбраться из темницы, душной и мучительной, и Майкл с первобытным упорством принялся за поиски: такая угловатая, плоская, холодная, дикая, суровая и далекая, с тщедушным тельцем и высоким лбом, с одними глазами на лице – что, черт возьми, такого он в ней нашел? Перемолотый всеми стадиями принятия, он снова и снова пытался взрастить в себе ненависть, но, как бы ни старался, все в ней так притягивало, так манило его, и даже то, что другие назвали бы изъянами, он лелеял больше, чем все правильное и складное в ней.

– Значит, снова вместе?

– Снова вместе, – тише привычного ответил он, опасаясь ненароком выдать непозволительные чувства неосторожным действием или тоном, и двинулся за своим божеством безмолвным и преданным пажом.

13

Дверь с резьбой. Майкл так давно не открывал ее…

Кабинет освещал слабый свет луны, едва продиравшейся через груды плотных облаков, – мебель чернела во мраке, как кляксы. Кэти – тонкая, поникшая, изломанная, точно кукла, выброшенная на свалку, – сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и невидящим взглядом смотрела в темноту. Охваченная неимоверной грустью сумрачного кабинета, она походила на голодающую девочку-сироту со страниц классических романов. Майкл знал, что найдет ее здесь – в эпицентре боли. Она всегда так делала: не бежала от ужаса, а неслась ему навстречу в упрямой решительности если не предотвратить, то, по крайней мере, не пасть жертвой. Он свалился на пол рядом и тяжело выдохнул, молчаливо поддерживая все, о чем она думала.

– Порядок?

Кэти качнула головой – такой бессильно-чистый кивок; Майкл виновато опустил глаза, прячась за мыслями о том, что ни о чем не подозревал, но, как старший, должен был предвидеть.

– Я подмешивал бы ей противозачаточные в чай, если бы знал, что они пытаются, – сказал он, но идея, не отличаясь осуществимостью, тут же износилась, и он не решился копать в эту сторону.

– Думаешь, с ним они все сделают правильно?

– Для этого им придется все правильно сделать с собой.

– Что со мной не так?

Он поднял глаза и смотрел в ее душераздирающе-детское лицо долго, глубоко, со смыслом.

– Кроме того, что ты самая умная, понимающая, добрая и красивая девочка на свете?

Майкл улыбнулся, и Кэти, пусть и нехотя, тоже растянула рот в улыбке. Пляж, прошитый оранжевой дымкой закатного солнца, лодыжки лижет океан, крошечный домик на берегу, по которому духами плывет аромат свежеприготовленной выпечки, – с упрямой надеждой они тянули эту светлую мечту через свои недолгие жизни тонкой, но прочной нитью, и он знал, что когда-нибудь ему придется отпустить свой конец, просто чтобы дать ей возможность сбежать, быть счастливой, найти того, кто искренне полюбит ее, – и она не обернется, как и условлено, хотя где-то в глубине души, ее постыдной темной сердцевине, он будет мечтать, чтобы этого никогда не случилось: ни один мужчина не достоин ее. Ни ее красоты, ни ее ума. Кэти Парсонс обречена на одиночество в своей идеальности.

– Ты тут ни при чем. Это… – Он затих – все слова звучали совершенно одинаково.

Майкл достал из барного шкафа бутылку виски, из которой попивал, когда на душе скребли кошки.

– Он тебя накажет, – сказала Кэти, когда Майкл приземлился рядом и открутил крышку.

– Как? Нагнет поперек стола? Я уже слишком большой, чтобы прогибаться. – Майкл сделал глоток и выдохнул.

– А мне?

– Ни за что!

– Сам же пьешь.

– Я потерянный человек – ты такой не станешь.

– Запретный плод сладок, так говорят.

– В восемнадцать вся жизнь впереди, так тоже говорят.

Он поглядел в темноту горлышка, как в бездну, потом – на сестру.

– Только понюхай, – приказал он, протянув ей бутылку. В ее тоненьких руках она казалась намного больше, чем на самом деле. – Ладно, все! – дернулся он, когда она, нарушив уговор, запустила внутрь палец и слизнула с него.

– Мне жаль, что тебе пришлось это сделать. Соврать полиции из-за меня, – сказал он, когда тема прошлого разговора выветрилась.

– Мы семья. Ты сделал бы для меня так же.

И он кивнул, он сделал бы все и даже больше, чтобы уберечь ее, и эта любовь, невыразимая нежность, сопровождаемые вечной тревогой, разом прогнали страх за самого себя.

Они долго сидели в ночной тиши, два сгустка в призрачном свете луны. Его мутило, рот наполнился кислой горечью.

– Тебе не обязательно быть со мной, – сказала Кэти.

– Но я хочу быть с тобой.

Уголки ее рта многозначительно поползли вверх, в глазах сверкнул огонек.

– Ты и Грейс.

Он сжал стеклянное горлышко с такой недюжинной силой, что оно чуть не треснуло.

– Нет никаких нас, Кэти.

– Но между вами что-то есть.

Майкл удивился тому, как точно она подобрала слово – «что-то», потому что именно этим оно и было – «чем-то».

что это мать его такое

– Это у меня с ней что-то есть, не у нее со мной. Да и разве это имеет значение?

– А разве нет?

– Ученые давно доказали, что эволюционным отбором управляют женщины, а Грейс от меня не в восторге. Она меня презирает. – Он поднял бутылку, словно произносил тост, и хорошенько приложился к горлышку. Алкоголь разливался теплом по пищеводу, а далее точно испарялся, утекал в песок – опьянение запаздывало. Придет ли оно вообще? Его накрыл внезапный обременительный поток сознательности – нескончаемый мост, с которого не прыгнуть и который не перейти.

– Она мне нравится. Думаю, она… – Кэти умолкла в попытке подобрать слово, – интересная.

Майкл сделал еще глоток. Она всегда была хороша в подборе слов. «Интересная» – про Грейс лучше и не скажешь, но он погряз в тонких эмоциональных окрасках: плохо это или хорошо?

– Ты только подумай, ей всего восемнадцать, а в ее руках репутация всей семьи. Огромное поместье, несметное состояние…

– А еще целое кладбище мертвых родственников.

– Когда-нибудь я хочу стать такой же, как она. Хотя все говорят, что она сумасшедшая.

– Кто – все?

– Ты совсем не слушаешь, о чем говорят у нее за спиной?

– Да что они знают о нормальности? – шепнул Майкл. – Она…

Он так и не продолжил, мысль умерла. Кэти позволила себе положить голову ему на плечо, и только тогда он погладил ее по волосам. Никогда не касался ее без разрешения – она до дрожи ненавидела прикосновения, и чем старше становилась, тем реже стремилась коснуться кого-либо. Майкл пользовался временем, что ускользало сквозь пальцы, пока Кэти не выросла и окончательно не отвернулась от него, а в том, что она это сделает, никаких сомнений не было.

– Можно еще… понюхать? – спросила она.

Вдруг Майкл взглянул на себя и сестру как бы со стороны, и ему не понравилось то, что он увидел.

– Один раз – таково было условие.

– Ты никогда не подчиняешься правилам.

Что бы он ни делал, он всегда нарушал правила – забывал о них.

– Хочешь уехать?

– Совру, если скажу, что не хочу.

– Тогда почему не уезжаешь?

Кэти отстранилась, чтобы увидеть его. Майкл уже захмелел, но не посмел отшутиться.

– Теперь я всегда буду там, где ты.

– Ты не должен жертвовать собой ради меня.

– Это не жертва. Я не жертва. Это мой выбор. И я буду выбирать тебя, сколько потребуется. Я только хочу… хочу попросить тебя кое о чем. Не жертвуй ради меня. Если вскроется правда, если придется сказать – скажи. Я не обижусь.

Он дал ей понюхать горлышко еще раз.

До Майкла в комнату Кэти прокрался лунный свет, робко отсвечивал в стеклах рам, открывая взору мертвых, молчаливо наблюдающих бабочек. Майкл положил полусонную сестру на кровать, заботливо укрыл одеялом, наивно полагая, что завтра она проснется и волшебным образом забудет о том ущербе, который нанес ей вечер. Она скрутилась калачиком и не глядя протянула к нему руку, в дремоте бормоча:

– Ты мой любимый брат, Майк…

Как и в детстве, он остался с ней ангелом-хранителем, слушая ее медленное доверчивое дыхание.

– Я знаю, как все будет, – сказал он, – когда тебе исполнится восемнадцать, мы уедем, вернемся в Америку, купим новый дом. Никто и ничто не сможет омрачить наше счастье.

Кэти уже не слышала, но ему нравилось говорить это вслух, пусть он и не видел ни малейшей возможности воплотить эти мечты в жизнь.

Внизу по-прежнему сновали официанты и болтали гости – раздражающая мешанина голосов, запахов и цветов удручала его. Главной новостью вечера стала беременность миссис Парсонс, и теперь все живо ее обсуждали. Женщина на пятом десятке решилась родить после стольких выкидышей. Сама. Какой ужас. Какой скандал! Даже мысли об этом приносили Майклу злорадное удовлетворение.

От бессмысленных разговоров он спрятался во мраке библиотеки, где по привычке устроился на подоконнике эркерного окна. Изорванная стена облаков медленно, едва заметно ползла по небу, и наконец, на время победив тьму, выглянула луна, печально посеребрив клочки пола у окон и бесконечный лабиринт книжных шкафов. Раньше он всегда прятался здесь, когда возвращался домой на каникулы, и днями рисовал. Но сейчас даже не мог вспомнить, когда брал карандаш в руки в последний раз. Он бы снова нарисовал Грейс. Грейс… Грейс… Грейс… Что сделать? Как это остановить? Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, чтобы ослабить давление – ворот стремился задушить его.

Ножом местный покой вспорол скрип дверных петель, и Майкл спрыгнул с подоконника и скрылся за шкафом. Тень, длинная и вытянутая, маячила по стенам, от шкафа к шкафу, от полки к полке, а потом он увидел и ее обладательницу. Она вжалась лбом в книги, восстанавливая сбившееся дыхание. Зажмурилась, легонько побилась головой о корешки, постукивая кулаком по бедру. Было в этом столько притягательного противоречия и странности, что язык Майкла прирос к небу: паника и спокойствие, сумасшествие и уравновешенность. Он наблюдал бы за ней часами, но в горле у него до боли першило и, прочистив его, он обозначил свое присутствие. Грейс подняла голову, так изящно и томно, что от удовольствия у него внутри сладко кольнуло.

– Ты преследуешь меня?

– Вообще-то это дом моего отца.

Он мог бы сказать «это мой дом», но не сказал.

– Тебе опять нездоровится?

– Я хочу побыть в тишине. Пожалуйста.

Всего одно слово – пожалуйста, искреннее и обреченное. Оно было произнесено с чувством, и Майкл тут же капитулировал. Когда Грейс Лидс делала что-либо по отношению к нему с чувством, которые были так несвойственны ее холодной душе, он тут же сдавался ее власти.

– Я буду молчать. – Он провел пальцами по губам, точно застегивая невидимую молнию. – Побуду призраком.

Неуверенным шагом, будто бы плывя в чем-то вязком, Грейс пересекла проход между шкафами и устроилась на диванчике у окна, где ее лицо, лишь наполовину освещенное светом, приобрело первобытную таинственность, подкрепляемую подрагивающим блеском сапфира в колье на ее белой груди. Из гостиной доносились тяготившие отголоски смеха и музыки, словно их двоих, как прокаженных, лишили общего веселья.

– Там тебе будет лучше, – вдруг сказала она в пространство, непроницаемая маска далекой викторианской девушки треснула.

– Помру там от скуки.

– Ты вышел из образа. Ты уже мертв.

я умру и отправлюсь за тобой в ад грейс лидс

и ниже

В попытке скрасить неловкость он потрусил к пианино, которое безуспешно мучила Кэти последние пять лет – он боготворил эту девчонку, но ее таланты к музыке были куда скромнее притязаний Джейсона, мечтавшего увидеть дочь за классическим инструментом.

С серьезной миной Майкл покружил вокруг пианино, а потом уселся на банкетку и открыл крышку, краем глаза заметив, что Грейс наблюдала за ним, ее лицо белым пятном выделялось в темноте, вся она была словно соткана из лунного света. Он долго настраивался и картинно вздыхал, но в итоге с видом профессионала занес руки над клавишами и забил по ним в приступе внезапной непоседливой радости. Грейс осталась безучастной, но все же на миг ему показалось, что уголки ее рта приподнялись – он заставил ее улыбнуться. Он никогда прежде не видел улыбки на ее лице, Фред тоже редко улыбался. Неумение или нежелание проявлять эмоции – фамильное проклятие Лидсов, и Майкл мечтал быть тем самым прекрасным принцем из сказки, который разрушит его.

– Ну же, не будь занудой. – Он повернулся к Грейс и улыбнулся обворожительной юношеской улыбкой – искренней и пьяной. – Сыграй мне.

– Не умею.

– Знаю, что умеешь.

Он не знал. Но был уверен в этом, как и в том, что Земля крутится вокруг Солнца. У нее были руки пианистки, изящные, с тонкими длинными пальцами. Грейс долго не поддавалась на уговоры, но все же устроилась рядом – плечом к плечу. Майкл ощутил, как ток прошел по телу.

– Я давно не играла, – предупредила она озабоченным тоном, словно ее вынуждали проводить операцию на сердце. – Ты любишь играть?

– Я даже не умею.

– Что же ты любишь?

– Музыку.

– Потому, что в ней так мало нравственности? [32] – Ее вопрос повис в воздухе без ответа. – Что еще?

– Спать.

– Спать?

– Это единственное время, когда я не осознаю себя.

Грейс надолго задумалась, а потом сказала, вернув сталь в голос:

– Только не мешай.

Майкл примирительно вскинул руки, предоставляя инструмент в ее полное распоряжение. Она долго собиралась с силами, на лбу вздулась тоненькая вена.

Ее пальцы спокойно опустились на клавиши [33]. Музыка зазвучала тихо и размеренно, так обычно рассказывают сказку. Пальцы неспешно и плавно танцевали вдоль клавиш, полностью оправдывая имя хозяйки. Грация. Ничто в ее движениях не выдавало волнения, кроме той самой венки на лбу.

Темп нарастал. Напряженнее, резче, тверже. Майкл кожей ощущал томление, мольбу, животную потребность – они бились в каждой ноте. Он хотел закрыть глаза и позволить музыке держать его подобно спокойному морю, но был не в силах отвести взгляд от Грейс. Кто она? Что она? Какое-то поистине мифическое существо. Звуки продолжали обволакивать и нести, поглощать и впитывать, и не осталось ничего, кроме них и девушки, благодаря которой они появлялись.

Внизу живота все скрутило, он летел, взмыл ввысь, как воздушный шарик – легкий и свободный, а Грейс тянула за струнки души, и он вздрагивал всякий раз, когда она надавливала чуть сильнее. По спине пробежала дрожь.

Он никогда не ощущал музыку так, как ощутил в тот вечер: словно может дотянуться до нот, летавших в воздухе, схватить и проглотить, оставив навсегда внутри. У них был цвет – молочный. И у Грейс был цвет – молочный, она светилась. Он не слышал ничего прекраснее, и причиной тому была не Грейс, не только Грейс, которую он так страстно желал, – музыка лучилась чувствами. Чувствами, которые он так жаждал пробудить в ней, в наличии которых до этого сомневался.

Когда мелодия стихла, Майкл обмяк и замер. Его словно сбросили с крючка, разорвали в клочья и кинули на пол. Он хотел быть поднятым снова и опять разорванным. Они долго сидели в тишине в тщетной попытке собрать себя воедино.

– Грейс Лидс… – Он сосредоточился на одной точке где-то на клавишах. – Можешь еще?

Мокрая дорожка блестела на ее бледной щеке. Ее пальцы снова повисли над клавишами. Он наблюдал за ними, за ее напряженным и одновременно умиротворенным лицом. Музыка пригвоздила его к банкетке, к полу точно так же, как его руки прижимали ее запястья к кровати в его воспаленных фантазиях. Он мчался вниз по тоннелю, освещенному белым светом, где время от времени цеплялся за стены, а движения отзывались гулким эхом. Он все падал и падал, и не было ничего прекраснее этого падения. Падать вечность.

Вечность с ней.

Вино

После долгой прощальной церемонии с Филиппом гости собрались в поместье Лидсов. Трупно-бледные лица близнецов светлыми пятнами выделялись на фоне еще более помрачневшего Лидс-хауса, словно дом тоже скорбел от потери хозяина. Грейс и Фред походили на мраморные статуи, что украшали голый зимний сад. Одна из них, Дева Мария, уже несколько столетий держала руки в молитве – остальные были вынуждены последовать ее примеру.

В сизом мареве горечи Майкл, улучая минуту, тут же прятался по углам и пропускал сигаретку – теперь он не выходил из комнаты, не прихватив пачку «Бенсон и Хеджес» и зажигалку. В последний раз он был здесь летом, но вот, спустя столько времени, снова оказался в темных коридорах, в доме, где вырос в сверхчеловека его лучший друг. Порой Майкл не верил, что Фред вообще когда-то был ребенком, точно он, подобно метеориту, упал на землю, одинокий и полностью сформированный.

Грейс не проронила ни слезинки, но пустилась в молчаливое горевание – навеки отрезана от мира. С тех пор как мистер Лидс слег, она не появлялась в Лидс-холле. Воспоминания Майкла о ней померкли, покрылись пылью – долгие месяцы он встречал ее лишь во снах, – но быстро вспыхнули с новой силой, когда он увидел ее лицо, которое, окончательно покинув стадию эскиза, достигло величия готового полотна.

Фред сносил шумиху вокруг смерти отца в спокойном презрении. Майкл мог бы поместить его поведение в рамочку, как идеальный пример самообладания на похоронах, написать пособие «Как пережить смерть отца и не сойти с ума от радости?». Жаль, Джейсон лучился здоровьем, и Майклу такое пригодилось бы не скоро.

Когда Фред увлек его за собой из гостиной, он встрепенулся, оживился. Траурные наряды, заунывные речи, серые лица в темных коридорах топили его в болезненной отрешенности, вынуждали как никогда сильно ощущать конечность жизни.

– Святая святых, – объявил Фред, отперев дверь, и пропустил Майкла вперед. – Кабинет великого и ужасного Филиппа Лидса, – продолжил он, простым, но элегантным жестом кинув пиджак в кресло у камина.

Первым впечатлением от этой комнаты были испуг и благоговейное изумление, ее можно было бы принять за старинную библиотеку эпохи Возрождения – двухэтажный кабинет заставлен книжными стеллажами до потолка – они подпирали его и словно выполняли функцию стен. У окна, завешенного плотными портьерами, мирно стоял огромный глобус. Пока Фред разводил огонь в камине, небрежно и с озорством, Майкл завороженно осматривал комнату в страхе прикоснуться к чему-либо, таким древним, таким старинным и потому хрупким все казалось. Обессилев, он осел на диване, придавленный величием.

Бревна трещали, наполняя комнату густым ароматом дыма и горящего дерева. Фред уселся на диван, лицо осветило оранжевое мерцание, его взгляд, холодный и цепкий, ухватил во мраке картину – тот самый портрет в золоченой раме, который прошлым летом написал Майкл. Оба изучали его в тишине.

– Ты в порядке? – спросил Майкл, мысленно отругав себя за этот дурацкий американский вопрос.

– А ты как думаешь?

В порыве неловкости Майкл робко улыбнулся, но в глубине души ответ ранил его – он ожидал, что сейчас-то Фред откроется ему.

– Я не признаю поминок, – продолжил тот. – Не думаю, что в этом мире существует человек, который в самом деле заслуживает подобного чествования. В конце концов, со временем живые всегда приходят к выводу, что обойтись, в сущности, можно без кого угодно. – Хлопнув себя по коленям, он с непривычной активностью встал, едва ли не подпрыгнув, как пружина, сжимаемая слишком долго. – Хочешь выпить?

Настойчивые голубые глаза не приняли бы отказа – в легком отупении Майкл кивнул. Фред поднялся по передвижной деревянной лестнице, которая предназначалась для того, чтобы добираться до самых высоких полок, и, остановившись на одной из верхних ступенек, обитой, как и остальные, бархатом цвета венозной крови, взял пару книг с полки, засунул руку в образовавшееся отверстие и достал оттуда бутылку.

Вернувшись на место, он извлек из внутреннего кармана пиджака штопор и ввинтил его в пробку – шло туговато, но пробка все же поддалась и с характерным причмокиванием выскользнула из горлышка. Фред отпил из горла и протянул бутылку другу. Майкл ни черта не смыслил в вине – в Лидс-холле его проблематично, если вообще возможно, достать, – но ему понравился сладкий и терпкий вкус, понравилось, как жидкость спустилась по пищеводу, как вспыхнули щеки, особенно когда он подумал о том, что этого же горлышка секунду назад касались губы Фреда.

– Мой отец купил виноградник на юге Италии, чтобы производить это вино.

– Не знал, что твой отец любил выпить.

– Это для причастий. Кровь Господня.

Сделав еще глоток, Майкл осмелился спросить:

– Ты любил его?

Оба замерли в ожидании ответа, поблек даже треск дров в камине.

– Он сделал меня таким, какой я есть.

– Значит, он заслуживает очень сильной любви.

Будь у Майкла такой же отец, возможно, он тоже стал бы сверхчеловеком. А может, дело было не в Филиппе? Может, Фред вырос бы таким независимо от среды обитания? Майкл сделал еще глоток и запустил руку в карман за сигаретами, но прежде взглянул на Фреда и, не встретив сопротивления, закурил и задал вопрос, который крутился у него в голове весь день:

– Как Грейс? – Сердце забилось быстрее.

Фред полоснул его таким испепеляющим взглядом, будто поразился тому, что Майкл сказал это вслух.

– Она была с ним в ночь, когда он умер, – вернувшись к полной невозмутимости, ответил он сухим, ровным тоном. – Видела, как из него практически вылетали легкие. После этого она не совсем в себе.

Майкл почувствовал, как стянуло кожу в районе груди, и затянулся с такой силой, что внутри запекло.

– Мне жаль.

– С тех пор она слышит голоса. Они не дают ей спать.

– Голоса?

– Они просят ее… убивать.

– Убивать?

– Она сходит с ума.

Брови Майкла поползли вверх – эта мысль всегда витала где-то в воздухе, но еще ни разу Фред не говорил об этом так прямо.

– Ты должен знать, – продолжал он. – Ты ведь моя семья. Мой друг, мой брат. Мы одно целое. Почти.

– Почти?

Майкл отдавал ему всего себя, свою жизнь, свой разум, свою душу – был его частью, такой же, как его рука или нога. Как они могли быть едины лишь почти?

– Родственников связывает кровь и фамилия. У нас будет кое-что большее.

– Что же?

– Девушка.

– Девушка?

– Мы будем обладать ею. Оба. А она – нами.

Майкл промолчал. Смогла бы смертная женщина обладать Фредериком Лидсом? Это звучало как сказка, легенда, но он уже захмелел, и ему было интересно послушать. Сигарета дотлевала в пепельнице, под которую Майкл приспособил блюдце.

– Она будет красивой, как…

– Афродита? – Майкл решил поддержать шутку – а именно так он расценил это предложение.

– Афродита, – выдохнул смешок он, – богиня красоты и любви, какая смертельная скука.

– Афина?

– Нет, чересчур воинственна. Она – Артемида. Вечно юная и целомудренная богиня Луны, охоты и дикой природы.

– Целомудренная? Как же она будет принадлежать нам?

– О, мы найдем способ. Это будет больше чем секс, поверь мне. Она будет покорной и одновременно неудержимой, умнее нас и глупее. И она будет понимать нас. Нас обоих.

– Как она будет выглядеть?

– С длинными волосами.

– Темно-каштановыми, – Майкл запнулся, – почти черными.

– И голубыми глазами. Такими большими, что в них будет отражаться луна, которой она владеет.

Майкл сглотнул – Грейс, та, что была на портрете, слушала их.

– С такой тонкой и бледной кожей, что через нее будут просвечивать вены, – продолжил Фред, – и она будет стройной. Очень. Но не тощей. У нее будут формы: упругая грудь, округлые бедра. Она расцветет для нас…

По телу Майкла пробежала дрожь. Хождение по углям, падение в бездну. Фред резал его без ножа, проникал к нему под кожу, ведь такая девушка существовала – и не только на картине, Майкл боготворил ее месяцами, уединясь в ванной на непозволительно долгое время, мечтая о ее голубых глазах, бледной коже и груди. Да, у Грейс была небольшая, но даже на вид упругая грудь, и Майкл хотел коснуться ее. И пальцами, и губами. Он замер. Побоялся выдать себя. Зачем Фред говорил это? Зачем мучил его?

– Зачем ей мы? – прошептал Майкл, решившись взглянуть на друга, – голос полон печали и неверия. Ты никогда не отдашь ее мне.

– Потому что мы станем ее жизнью.

– Она могла бы быть равной тебе, но не мне.

– Пока нет. Но, может, однажды мне будет суждено стать Гераклом, а тебе – Иолаем [34].

Майкл поклялся, что перечитает миф, как только вернется домой. Совсем потерялся, летел в пропасть, катился по бесконечной темной спирали. Сначала полагал, что Фред разыгрывал его, но голос был лишен легкости мечтательности. Значило ли это, что он догадывался обо всем? Что он позволит ему обладать Грейс? Ее телом. Ее душой. Это обещание? Майкл был слишком поражен, слишком испуган, чтобы упомянуть о Грейс напрямую.

– Что, если она не захочет?

Это был единственный вопрос, который когда-либо ставил Фредерика Лидса в тупик. Но ненадолго.

– Она уже хочет этого. Просто пока не понимает. В этом будет ее предназначение.

– Какое?

– Сделать нас одним. Раз и навсегда.

Майкл снял пиджак. Фредерик приглушил огонь.

– Ты же не умрешь, если я оставлю тебя на пару минут? Спущусь, покажусь гостям.

Он хотел сказать, что погибнет, даже если тот перестанет на него смотреть, но Фред уже покинул кабинет. С бутылкой в руках Майкл бродил по комнате, водя трясущимися пальцами по корешкам книг – золотое тиснение пылало в огненном свете, – открыл пару из них: строчки дрожали, буквы разбегались, превращаясь в колючую проволоку, собираясь в слова, которых первоначально не было в книге.

Он намеренно избегал картины, но все же, как только остался с ней наедине, устроился у портрета. Летние дни, шорох кисти по холсту, призрачное марево, едва колышущаяся занавеска, кресло, обитое гобеленом, на котором сидел Филипп, и его дети, стоявшие по его плечи: Фред – по левое, Грейс – по правое, в привычном для себя светлом платье длиной в пол. Майкл перестал дышать, глядя в ее глаза – такие же, как в реальности, – мудрые и внимательные. Не отдавая себе никакого отчета в том, что делает, он коснулся пальцами своих губ, а потом – губ Грейс, очертив их с такой нежностью, такой трогательностью, что едва не почувствовал их как настоящие. Прислонившись лбом к ее юбке, он вдохнул ее запах. Так он и стоял, минуту, а может, пять, гладя ее ноги через ткань платья, мечтая оказаться у реальных, чтобы поцеловать носки ее ботинок, а потом опомнился, спохватился, отпрянул – он не часть картины.

Сбежав в другой конец кабинета, он покрутил глобус у окна и с закрытыми глазами ткнул в него пальцем, чтобы отправиться в ту страну, на которую укажет. Сомали. На уроках географии и истории им рассказывали, что жизнь людей, а в особенности женщин, в этой стране невыносима. Из-за отсутствия больниц смертность взлетает до небес, а варварская традиция женского обрезания довершает и без того безрадостную картину. Он подумал о матери.

В одиночестве старые стены теснее сходились вокруг, сдавливая его. Дурные мысли и воспоминания лезли из всех щелей сознания, пульсировали и жгли. Майкл сделал один глоток, другой, третий; выкурил сигарету: одну, вторую. От табака и терпкой жидкости голова шла кругом, и все становилось таким смазанным, приглушенным, возможным. Даже этот странный день и закрытость Фреда больше не удручали. Грейс. Он даст ему Грейс? Отдаст ее ему? Боже, он уверовал бы во что угодно, если бы Грейс Лидс стала его. Но захочет ли она? Да она, скорее всего, даже имени его не помнит! Она ничего о нем не знает.

Майкл поставил пустую бутылку на пол, потушил очередной окурок, вжав его в блюдце, и откинулся на спинку дивана. Осоловелые глаза слипались, тело обмякло, треск и тепло камина убаюкивали не хуже колыбельных.

Он проснулся, ощутив ладонь, сжавшуюся на колене. Мраморно-бледный, словно призрак, но прекрасный Фредерик Лидс сидел рядом с ним, белая рубашка шла ему ничуть не меньше, чем черная, в которую он был вынужден облачиться из-за траура.

Огонь давно погас.

Майкл никак не мог сообразить, спал он или бодрствовал, балансируя где-то на грани между реальностью и сном.

– Ты вернулся? – пролепетал он в пьяной отрешенности. – Я выпил все твое вино.

Фред молчал и оттого еще больше походил на лихорадочную фантазию, далекую мечту, которая грозилась вмиг раствориться туманом. Мысли в голове никак не собирались, ускользали песком через пальцы. Золоченая рама, а вместе с ней и портрет мерно рассыпались на части и обратились в рой черно-белых бабочек, окутав его пьяное тело саваном, едва позволяя дышать. Все смешалось и поплыло, и он, как ни пытался, не пробил стеклянную стену, за которой его разум и душа кричали, моля о помощи…

Открыв глаза, Майкл содрогнулся, рывком выпрямился. В камине горел огонь. Фред зашел в комнату в глубокой задумчивости. В черной рубашке.

– Похоже, тебе на сегодня достаточно, – сказал он в манере мудрого наставника и, освежающе похлопав его по щекам, подал непонятно откуда взявшийся стакан воды. – Давай приведем тебя в порядок, пока твой отец не увидел.

Майкл отпил, смыв кисловато-горькую слизь со стенок горла, и с облегчением выдохнул – его тело и разум наполнила легкость, какая наполняет человека, который совершил что-то ужасное и постыдное, но успешно скрыл это от остальных.

14

Майкл застал спальню Кэти в полном хаосе. Полки в шкафу вычищены – юбки в клетку, платья пастельных тонов, блузки с рюшами, гольфы в цветочек, шелковые и шерстяные шарфы – все скинуто на пол. Книги и учебники распотрошенными птицами валялись на кровати. Майкл точно очутился в своей комнате в Лидс-холле. Разбросанные вещи можно сложить в шкаф, мусор выкинуть, пыль вытереть, а вот себя в мусорку уже не запихнешь, как ни пытайся: то ноги торчат, то голова, то прошлое расплывается в сознании кровавыми пятнами.

Скрестив руки на груди, он оперся плечом о дверной проем и долго наблюдал за сестрой, бабочки из-под стекол делали то же самое.

– Что за ураган тут прошелся?

Кэти и бровью не повела, продолжая с методичной решительностью складывать все неугодное в большую картонную коробку: из нее уже торчала бита для крикета, Майкл подошел поближе и покрутил ее в руках. Без царапин и вмятин. Еще не подбитая. Совсем новенькая.

– Я не видел ее раньше.

На дне коробки, помимо прочей мелочовки, лежал прошлогодний учебник химии и палитра.

– Это хорошие вещи. Зачем ты хочешь их выкинуть?

– Я от них устала, – ответила она, руки-веточки вцепились в коробку, прижав ее к плоской груди.

– Не слишком ли рано тебе быть уставшей?

– Иногда мне кажется, что ты как заезженная пластинка.

Майкл и сам не знал, зачем постоянно подчеркивал ее возраст. Может, хотел, чтобы она оставалась маленькой, тогда он бы мог защищать ее вечно. Еще в начале девятнадцатого века Мэри Шелли написала, что ничто так не успокаивает дух, как обретение твердой цели – точки, на которую устремляется наш внутренний взор. Другой точки в его жизни не было.

– Поможешь?

– Продать?

– Сжечь.

Она протянула ему коробку, и он с легкостью взял ее, словно та весила не больше перышка. Втроем – коробка стала полноценным членом компании – они в твердой решимости выполнить намеченное покинули дом и вышли на задний двор. Солнце огненным шаром поднималось из-за горизонта. Кэти развела огонь в кострище, а Майкл поставил коробку на землю.

– Это из-за нового ребенка? – спросил он.

Языки пламени плясали в его темных глазах, такие же танцевали и в светлых глазах Кэти. Он мечтал о глазах такого же цвета – селадоновых, или, как называли его остальные, серо-зеленых. Если он писал людей, то чаще всего с селадоновыми глазами, за что его ругали все учителя, что у него были. Таким же цветом лучилась и сама Кэти, а пахла она мятой, ванилью, грейпфрутом и стевией – очень тонкий запах, нежный, сладковато-горький.

– Это не я. Это он хотел, чтобы я занималась крикетом. – Кэти вытащила биту из коробки. Огонь поглотил ее первой. – Чтобы рисовала. – За ней отправились палитра, краски и кисти. Кэти предпочитала карандаши – меньше вероятность ошибиться. – Чтобы играла на фортепиано. – Языки пламени искусали ноты, за ними полетел учебник химии, потрепанный сборник стихотворений – Майкл даже не знал, что она их читала. Блузка с оборками на груди – Майкл даже не помнил, чтобы она ее носила.

В какой-то миг ему показалось, что, охваченная решимостью, сестра скормит пламени и велосипед – подарок Джейсона, как и все его подарки, призванный мучить: из-за размеров – он предназначался для взрослых – пару лет назад она могла ехать лишь стоя, но, минув период разбитых в кровь коленок и локтей, научилась ездить и уносилась на нем прочь от ссор родителей и жестокости отца. Майкл с грустью подумал, что тот ей еще пригодится.

– Бабочки?

– Бабочки – это мое. Одно из немногого, что всегда было моим. Он ненавидел их. До сих пор ненавидит. Говорит, девочке не пристало возиться с трупами. Когда ты уехал в Лидс-холл, он приказал снять все рамы и кинуть в огонь.

– Но не кинул?

– Я не позволила.

– И что ты сделала?

– Открыла окно, стала в проем и сказала, что выброшусь, что с таким же успехом он может избавиться и от меня.

Брови Майкла беспокойно свелись к переносице.

– Это опасно. Что, если бы ты в самом деле упала?

– Разве ты не знаешь? Это единственный способ выходить победителем в общении с ним.

– Какой же?

– Использовать его же оружие.

Подобно Джейсону Парсонсу, языки пламени с удовольствием поглощали и уничтожали все, что им давали. Вещи все чернели и чернели, пока не превращались в пепел.

– Добавишь что-нибудь? – спросила Кэти.

Майкл больно закусил щеку, ощутив острое желание прикурить от этого огня. Красное на белом мелькнуло в его сознании, и он болезненно сглотнул. Что-то было не так: нос постоянно кровил, голова гудела, он потерял остроту обоняния и аппетит. Но его стремление к саморазрушению лишь возрастало – он каждый раз перемалывал обещания, что давал себе, в пыль и возвращался к прежнему. Без топлива его трясло, он уже не смог бы продеть нить в игольное ушко, даже размером с вишню.

– У меня ничего нет.

И это было правдой. Его рисунки, его страсть к творчеству утратили волшебную красоту и созидательную силу. Фред ушел, и в его жизни остались лишь жалкие попытки занять голову хоть чем-то, чтобы не думать о том, как много он потерял.

– Маме нездоровится. Я слышала, как ее рвало утром.

– Так обычно бывает, когда носишь монстра под сердцем.

– Думаешь, он станет монстром?

– У него нет выбора.

Майкл уловил во взгляде сестры не боль, не жалость, но какую-то тоскливую, неизбывную обреченность. Она пыталась выразить что-то еще, очень личное и тайное, но вместо этого спросила:

– А если родится девочка?

Он не позволит ей родиться, спустит мать кубарем с лестницы. Так бы и сделал, будь чуть смелее. И милосерднее.

– Мы будем любить ее так же, как любим друг друга, потому что, кроме нас, никто не станет.

Майкл не удержался, хотя обещал себе не курить при Кэти, выудил из кармана пачку «Мэйфэйр», в которой болталась лишь одна сигарета – он никак не мог постичь, куда деваются остальные, – прикурил и с силой затянулся.

– Честно говоря, я бы отдал остатки души, чтобы на это посмотреть.

Кукольные черты Кэти оживились заговорщицки озорной улыбкой, и Майкл ответил ей тем же. Джейсону нужен был новый сын и наследник, но не просто сын и не просто наследник, а кто-то, похожий на него самого, как отражение из прошлого.

Последней Кэти кинула в огонь коробку и вытерла чистые ладони о платье так, словно возилась в грязи.

– Майкл, дорогой, к тебе пришли, – послышался голос Дорис за спиной.

Он обернулся, кинув сигарету языкам пламени.

– Кто?

– Тот детектив. Он сейчас разговаривает с мистером Парсонсом. Просят тебя…

На миг внутри у него все заледенело. Он догадывался, что Стайн вернется, но старательно откладывал мысли об этом в дальний ящик. Что он наговорит отцу? Что теперь будет?

Стайн и Джейсон беседовали в кабинете, но Майкл отправился прямиком в спальню. Словно набитая ватой, голова туго соображала. Собраться с мыслями. Он расчертил волшебную пыльцу, так ее называл Фред, и вдохнул, обретя краткосрочную возможность толкать речи и ворочать умными словечками, об истинном значении которых понятия не имел.

В ноздрях щипало. В затылке закололо. Его комнату, не отличающуюся яркостью и остротой оттенков, размыло, и казалось, все четкие линии потекли, слегка подрагивая и извиваясь, как в пустыне, где все подернуто жаркой дымкой горячего воздуха. Красивый мир. Сердце подскочило к горлу, когда в комнату постучали. Он лихорадочно мацнул ладонью по брюкам. Не дожидаясь ответа, в спальню вошел отец, а за ним Генри Стайн, усталый и помятый, как птица, проделавшая долгий путь домой, но не потерявшая рвения и настойчивости.

Майкл привстал.

– Сядь, – приказал Джейсон, как всегда, строгий и деловой.

Майкл ненавидел его манеру держаться достойно, потому что, кроме нее, ничего достойного в нем не было, но тут же опустился.

– Что ты делаешь? Разве тебе не сказали, что мы ждем?

– Я был занят, – ответил Майкл намеренно холодным тоном, но внутри огнем полыхала тревога. Они сговорились. Сговорились против него.

– Занят? Чем же? Избеганием нас?

Майкл судорожно шарил глазами по отражающим поверхностям. Не осталось ли на нем следов? На брюках? На столе?

Джейсон и Генри сели напротив. Диван вдруг показался Майклу непривычно большим для него одного. Почему никто не сел рядом? Почему он один? Снова.

– Я обыскал комнату Фредерика Лидса вдоль и поперек, – сказал Стайн.

Майкл невольно представил картину, где они втроем остаются в этой душной, унылой комнате и их странная беседа навеки зацикливается, как реклама на живом билборде: «Сядь. – Я обыскал комнату. – Что ты делаешь? – Я обыскал комнату».

– Я кое-что нашел. Кое-что странное…

Стайн выудил из кармана фотографию и кинул на журнальный столик перед Майклом. Старый снимок. Грейс Лидс вышла из ванной, была завернута в полотенце и походила на русалку с влажными волосами и тревожным взглядом.

– Его тайник за шкафом полон подобных фотографий, – сказал Генри.

– Позвольте спросить, при чем здесь мой сын? – вдруг встрял Джейсон, не ожидавший такого исхода.

Защита и нападение, нападение и защита – Майкла укачивало от его реакций, он никогда не знал, чего ждать от отца.

– Насколько мне известно, ваш сын и Фредерик Лидс были очень близки.

Это был не просто снимок, который делают братья, это был снимок любовника. Майкл с легкостью представил, что произошло после: Фред отложил камеру, сделал несколько шагов вперед, и Грейс позволила полотенцу упасть у ее ног. Он почувствовал мучительную ненависть, которая предательски уступила сладостной дрожи и желанию.

– Что именно вы хотите знать? – спросил он, с трудом отведя глаза – ему хотелось на нее смотреть.

– Фредерик спал с собственной сестрой?

Майкл так и обмер. Соврал бы, сказав, что никогда не думал об этом сам. Думал, и намного чаще, чем позволяло благоразумие, на подобные мысли его наводило то дикое упорство, с которым Фред охранял честь сестры, но в итоге он пришел к выводу, что у него разыгралось воображение, что добрые помыслы Фреда были истолкованы неверно испорченностью и бесстыдством, которые не раз порождали в нем фантазии о том, как Фред и Грейс занимались под покровом ночи совсем не тем, чем подобало брату и сестре, и, несмотря на безумность этих мыслей, они не вызывали в нем отвращения, только стыд, испытываемый скорее ради приличия перед судьями в собственной голове. Однако теперь, когда кто-то, подобный Генри – вполне разумный человек, в отличие от него самого, – задавался таким вопросом, Майкл уже не думал, что эта мысль настолько безумна, но не выдал этого. Попахивало предательством.

– Я в это не верю. Фред… он никогда не хотел ей плохого.

– А ты?

– Я?

– Вы с Грейс близки?

– Нет, мы едва говорили. – Отец не должен знать – он уничтожит все, что ему дорого.

Генри потупил взгляд в пол и кивнул, поджав губы.

– Где ты был в тот вечер? – спросил он.

– Я уже говорил.

– Ну а я тебе не поверил.

– Пошел на бал, мы с Фредом повздорили, и я вернулся домой. – Он так долго репетировал эту историю, что произнес бы даже посреди ночи.

– Как ты вернулся?

– На попутке.

– Почему не позвонил, чтобы за тобой прислали машину?

– Это долго, – он взглянул на отца, – и они бы не прислали.

– Кто может подтвердить, что ты вернулся в тот же день?

– Кэти.

– Вы с Кэти в хороших отношениях, верно?

– Я умру за нее.

– А она за тебя?

– Я не попрошу ее об этом.

Генри встал, начал мерить комнату шагами, мечась из стороны в сторону подобно безумному ученому, который оказался на пороге великого открытия.

– Полиция считает, что у Майкла алиби на вечер, когда пропала Мэри, – отметил отец, но Генри уже поселил в нем зерно сомнения, и оно, не будь он дураком, прорастет.

– Ты хотел отомстить Лидсу?

– Нет. Зачем мне это?

– Отомстить ему, убив Мэри.

– Я ничего не имел против Мэри.

– Устранить конкурента.

– О чем вы?

Лицо Джейсона дрогнуло, и Майкл заерзал, но с силой прикусил язык и лишь ответил:

– Они просто завидовали, что он выбрал меня, а не их.

– Выбрал для чего?

– Ваши намеки низменны и возмутительны, – встрял Джейсон, и Майкл опал, сдался, позволив отцу впервые за долгие годы заступиться за него.

– Пожалуй, – кивнул Генри и одернул себя, потянув за полы пиджака.

– На вашем месте я бы покинул этот дом по собственной воле, – сказал Джейсон куда-то вдаль.

– Знаю, ваше время дорого стоит, – ответил Стайн. Майклу показалось, что не без сарказма. – Спасибо за оказанную честь, – откланялся он.

Упругим шагом, злой и до крайности разочарованный в беседе, Генри направился к выходу.

– Вы задолжали мне примерно тридцать тысяч.

Реплика Джейсона заставила детектива остановиться в проходе.

– Но сегодня, – с высокомерной снисходительностью продолжил он, – у меня хорошее настроение, и я позволю вам уйти бесплатно.

– Это верное решение, мистер Парсонс, – сказал Стайн вполоборота. – На вашем месте я потратил бы их на хорошего адвоката.

Детектив ушел – последнее слово осталось за ним, и отчего-то, несмотря на расстановку сил, Майкла это победно кольнуло. Он не сразу сообразил, что адвокат потребуется ему, плыл в напряженной тишине и золотом свечении комнаты, думая обо всем и ни о чем. Отец застыл камнем в кресле напротив. Все тускнело и бледнело, выцветало, замедляло бег, и даже частички пыли падали все медленнее и в итоге зависли. Как и Майкл. Точно засушенный цветок в смоле.

– Что у него есть на тебя? – деловито спросил Джейсон, вперив в него взгляд, окончательно сняв маску вежливости. Что-то не просто проросло, но дало плоды.

– Ничего, – только и смог шепнуть он, рассудив, что в полный голос ложь прозвучала бы менее правдоподобно.

– Так что? Ты спал с этой девчонкой?

Нестандартные вопросы – а все они нестандартны, если исходят от человека, которого не переносишь, – приводили Майкла в глубокое замешательство, но в этот раз его так сморила усталость – резко, точно копьем, – что он даже не дернулся. Его, как яблоко, пригвоздили ножом к стене. Оно висело там так давно, что утратило первоначальную форму и цвет.

– Ты спал с Мэри Крэйн?

– Нет.

– Грейс?

– Нет. Я ни с кем не сплю.

– Да, ты у нас монах. И в одиночку ездил с этим детективом к Лидсам?

– Да.

– Трепался с ним и отвечал на вопросы, будто он твой давний друг?

– Все было не так. Что еще я должен был делать? Он опрашивает всех – это его работа.

– Не смей больше говорить с ним. Ни о Лидсах, ни о Мэри. – Он встал, подошел к окну, долго о чем-то размышлял. Руки в карманах, подбородок высоко, спина прямая. – Но он прав – тебе нужен адвокат. Я договорюсь о встрече, ты расскажешь, как все было, и тебя научат правильно отвечать на вопросы.

– Но у него ничего нет!

– Не считая той зажигалки!

Рассказала, пораженчески подумал Майкл, Кэтрин все ему рассказала.

– Как она оказалась в комнате мертвой девочки?

– Пропавшей, – шепнул Майкл.

– Что?

– Мы не знаем, мертва ли она…

– Ох, лучше бы ей быть мертвой и пропавшей, черт возьми. Для твоего же блага.

– Зажигалку и другие вещи я отдал Фреду, поэтому мы и ездили к Лидсам.

– Это все привлекает к нам лишнее внимание – мне это не нравится. И мать переживает из-за твоего состояния – это мне тоже не нравится.

– Будто тебе не плевать на ее чувства.

Джейсон полоснул его укоризненным взглядом – первая эмоция, которая что-то значила. Что-то опасное. Майкл сел ровнее, как марионетка, подтянутая на ниточках.

– Снова взялся за старое?

– Нет.

– И это останется правдой, даже если я осмотрюсь?

Майкл вяло пожал плечами, и Джейсон принял вызов. Открыл ящик стола – зашуршало содержимое одного, другого: баночки и тубы красок, карандаши и кисти без ворса, – но не так, как делал прежде, на этот раз лениво и медлительно, точно его ни капли не заботила возможная зависимость Майкла. Ничего не обнаружив ни под матрасом, ни на полках в ванной, Джейсон, величавый и отстраненный, остановился у двери.

– Мне плевать, что ты уже совершеннолетний – все разговоры с прессой через меня и твоего будущего адвоката, все траты – через мать.

– Хорошо. – Он как раз присмотрел новую позолоченную безделушку в комнате для гостей – птица, то ли коршун, то ли ястреб, расправляющая крылья, – и прикидывал, сколько за нее выручит, а если найдет ей товарища – такая безвкусица наверняка продается в паре, – то наживется впрок.

– Если снова втянешь нас в историю…

– Что, изобьешь меня?

– Я тебя распну.

– Ты уже, – шепнул Майкл удаляющемуся костюму и открутил крышку баночки, предназначавшейся для акриловой краски, – красная снаружи, волшебно белая внутри.

Подарок

На шестнадцатый день рождения Майклу подарили часы с гравировкой, внушительные и несовременные: огромный циферблат, стрелки с наконечниками-«яблоками», римские цифры. Новые часы – ни единой потертости на внутренней стороне ремешка, только снаружи, чтобы с гордостью называть подарок фамильными часами. Джейсон Парсонс всегда тяготел к иллюзиям, которые создавали пластиковый образ уважаемой и достопочтенной семьи, этот образ он старательно выстраивал и поддерживал годами, и сегодня его частью стал пышный прием в честь сына и главный подарок – отсутствие наказаний, ради которого Майкл взрослел бы на год ежечасно.

В тот день Фредерик Лидс, совсем юный, но уже внушительный – это читалось во всем: взгляде, осанке, позе, манере говорить, – впервые ступил на порог дома Парсонсов.

– Ты пришел!

Охваченный трепетным восторгом, Майкл до последнего в это не верил, таким маленьким, простым, ничем не примечательным были он и их дом для Лидсов.

– Я не нарушаю обещаний.

– И никогда не приходишь вовремя.

– Время относительно.

– Не для моего отца. Он потратил целое состояние на этот вечер. Список гостей похож на список продуктов, только я здесь никого не знаю.

– Ведь твой отец из тех, кто позирует даже перед мухами [35], – бесстрастно сказал Фред. – А что за безвкусица у тебя на руке?

– Он считает, что такое носят подобные тебе.

Фред неразборчиво хмыкнул.

– Так вот он какой, знаменитый Фредерик Лидс! – прозвучал громогласный голос Джейсона Парсонса, появившегося на верхней ступеньке лестницы.

Рядом с ним, точно кол проглотил, стоял Ричард Кроум – бескровный молодой человек. Пару месяцев назад отец представил его своим помощником и теперь повсюду таскал за собой. Тяжелая рука Джейсона небрежно шлепнулась на плечо Ричарда, и тот спустился на ступень ниже.

Майкл сжался, поник, но на Фреда их появление не произвело никакого впечатления. Джейсон просканировал взглядом Лидса-младшего, о котором ходило столько слухов – и ни одного дурного, – и в ответ непривычно напрягся. Рука с силой сжала перила. Майкл не понял причины, но явственно почувствовал перемену в отце, точно в нем резко что-то перегорело.

– Мистер Ричард Кроум, – представил Джейсон молодого человека рядом с собой. – А это друг моего сына, аристократ, лучший ученик Лидс-холла, победитель соревнований по фехтованию среди школ Суррея и сын почившего Филиппа Лидса, Фредерик.

С каждым новым званием Майкла словно в землю вколачивали, ненависть к отцу прошила его насквозь – за последние шестнадцать лет Джейсон не сказал ему ни одного доброго слова.

– Я много слышал о тебе, Фредерик.

– Как и я о вас. Майкл щебечет, не затихая.

– Надеюсь, только хорошее? – благодушно поинтересовался Джейсон.

– Ex auribus cognoscitur asinus [36] – это безусловно о вас, мистер Парсонс.

Лицо Джейсона, не обремененного всесторонним образованием, озарила натянутая улыбка, за которой, впрочем, сквозило понимание проигрыша, но гордыня не позволила ему этого признать. Майкл потупил взгляд в пол, прикусил щеку, применив нечеловеческую выдержку, чтобы подавить предательский смех. Именно за это он любил Фредерика: его врожденное, таким филигранным оно было, умение закатывать в асфальт словами, вынуждая жертву, какой бы сильной и могущественной та ни была, капитулировать в отсутствие жизнеспособных аргументов.

– Для нас честь, что такой исключительный молодой человек оказался сегодня здесь, – продолжил Джейсон, все еще изучая Фреда с пугающей неподвижностью рептилии, которая ни капли не смущала гостя.

– Я ценю ваше гостеприимство, но мы с моим исключительным другом не намерены задерживаться. – Несмотря на значение слов, что выходили изо рта Фреда, в его тоне не было ни страстного желания угодить, ни даже элементарной вежливости, к которой привык Джейсон по отношению к своей важной персоне, напротив, это был тон снисходительного презрения и слегка прикрытой дерзости, отчего внутри у Майкла все замерло, сердце соскочило в пятки. Он мысленно ликовал от того, как его ровесник – совсем мальчишка – с легкостью утюжил гордыню Джейсона, укладывая его на лопатки, однако из-за этого же Майкл покрывался коркой льда, живо представляя, что, как только Фред ступит за порог, на лопатки отец уложит уже его.

– Полагаю, вы отлично проведете время.

Майкл не верил ни ушам, ни глазам, ошалело провожая удаляющуюся спину Ричарда, хвостом следовавшего за отцом, пока они не скрылись в темноте коридора.

– Что это было?

По лицу Фреда скользнула тень улыбки человека, знающего себе цену, но быстро выцвела – собственная значимость была ему не в новинку.

– Важнее то, что будет дальше.

Майкл не выдавил ни слова. Фред в самом деле божество, дьявол или волшебник. Он владел гипнозом, магией, черной магией? Почему Джейсон сдался? Скажи ему нечто подобное Майкл, и уже загремел бы в больницу, а то и в морг.

– Спроси.

– Спросить?

После этой странной сцены в голове Майкла точно накурили: мысли путались, скручиваясь в узел в сизой дымке.

С грациозной медлительностью Фред поднялся по лестнице, остановился на верхней ступеньке, погладил перила, не остывшие от руки Джейсона, – примерил место старшего Парсонса, словно отцовские туфли или пальто, и оно пришлось впору.

– Знаешь, почему тебе так паршиво? – спросил Фред.

– Потому что отец использовал знакомство с тобой, чтобы унизить меня?

– Потому что ты стоишь внизу.

Майкл привык к этому: сидеть у ног, идти позади, прислуживать, угождать, молчать. В тот день он впервые поднялся, став рядом с другом, – неравенство между ними никуда не испарилось, но магическим образом стало менее ощутимым.

– Так куда мы идем? – спросил Майкл, робко улыбнувшись.

– Из этого места.

– Лучший подарок за сегодня.

– О нет, Майки… – Фред качнул головой, а после вытянул рубашку, заправленную в брюки, достал из-под ремня кожаный чехол и передал другу.

– Даже не хочу знать, в какие еще места ты его совал, – сострил Майкл, делано поморщившись.

Складной нож. Не та дешевка, которую Фред оставил ему при знакомстве. Нет. Дорогая вещица: дамасская сталь, рукоять из крепкого дерева, ближе к лезвию выгравировано имя именинника – без фамилии, мозолившей глаза. Майкл провел рукой по буквам, почувствовав подушечками пальцев, как они отличаются от всей остальной поверхности. Он потерял и сломал десятки ножей, но этот поклялся беречь до конца жизни.

– Это… – сглотнул он, – это точно лучший подарок за сегодня.

Фред выудил из внутреннего кармана пиджака красную прямоугольную коробочку, обтянутую бархатом, – в ней, перевязанная красной лентой, лежала перьевая ручка.

– Ею писал мой прапрапрадед, вхожий в королевскую семью, – сказал Фред.

– А мне она зачем?

– Покажешь отцу, когда он спросит, что я подарил, – ответил Фред, заправив рубашку в брюки. – Он ведь в восторге от пафосных безделушек.

15

На вашем месте я потратил бы их на хорошего адвоката.

Порой очевидные вещи становятся таковыми, только прозвучав из уст другого человека. Майкл проваливался в беспокойный лихорадочный сон вместе со страхом и просыпался с ним же, и чтобы забыться, погружался в сладостный дурман, наслаждаясь теплотой, силой, принадлежностью к миру и оторванностью от него. Почему он не может чувствовать себя так всегда? Если кто-то вроде бога существует, то наверняка это одно из его наказаний – вечное ощущение мрака, тщетности и бессмысленности бытия, которые подавляются только тем, что вызывает смертельную зависимость.

Капли крови окрасили раковину. В носу у него пекло и болело, обоняние все теряло чувствительность, а вот зубы, наоборот, приобрели, десны со временем тоже начали ныть и кровоточить.

Совершенный мир выцветал, и Майкл уже не лежал на поверхности, не плыл, мерно разрезая гладь, но тонул, неотвратимо идя ко дну. Напряжение в теле нарастало, его распирало, как вода старую дамбу. Что-то должно было случиться – он знал это, как и то, что семья возненавидит его, если придется пройти через все это снова. Джейсон не выдержит очередного кровавого пятна на репутации Парсонсов – и без того тонкое полотно их семьи расползется на нитки.

– Это точно будет мальчик. Еще нет и пятнадцати недель, а какой большой живот. Ты только посмотри! – сказала Кэтрин, гладя выпуклость под платьем с трогательным умилением.

И тот в самом деле рос как на дрожжах, и она уверовала в это существо как в источник мира и безопасности, покоя и любви. Но его больше не трогало ее незавидное положение. Его мысли, путаные и беспорядочные, занимало его собственное божество: как и где достать, сколько принять, где хранить, чтобы никто не нашел, – где-то между этими вопросами проскальзывали лучиками света воспоминания о Грейс Лидс.

– Майкл. – Непривычно мягкий голос матери заставил его вернуться и посмотреть на нее через проем двери. На нее удивительным образом падала полоса света, как на святую на религиозной картине.

– Мне звонили из академии. Ты не ходишь на занятия.

Он не оправдывался – просто несся в пропасть, в глубине души надеясь, что кто-нибудь заметит.

– Ты ведь так хотел этого. Так выпрашивал у отца…

– Это было давно.

– Ты вернешься? Рисование могло бы отвлечь тебя… от дурных мыслей.

Ты и не представляешь, насколько оно меня отвлекает, подумал он.

– Все мои мысли дурные, – произнес он, едва заставив себя не сжать зубы. – Не притворяйся, будто тебе не плевать на это.

– Мне не все равно, Майкл. Я беспокоюсь.

– Будь это так, ты бы не позволила ему сделать это с тобой, – кивнул он подбородком на ее живот. Кэтрин погладила тот, как бы защищая. – Ты хоть представляешь, на какой ад его обрекаешь?

– Это все, о чем твой отец когда-либо просил меня.

– Я не пожелаю вам счастливой семейной жизни. И легких родов – тоже. – Он желал этому ребенку смерти, быстрой и безболезненной, прямо у нее в чреве, ради его же блага.

– Полагаю, деньги тебе теперь тоже не нужны?

Он в отупении уставился на нее через пропасть комнаты, точно она обратилась в лань.

– На занятия ты не ходишь, – ответила она на немые вопросы, блеснувшие в его глазах.

– Нет, они мне нужны. – У него заходили желваки.

– Зачем? Все есть здесь.

Он молчал.

– У тебя появилась девушка?

– Нет.

– Друзья?

– Что за допрос?

– Тогда где ты пропадаешь? Срываешься куда-то, убегаешь. Отец очень недоволен.

– Он всегда недоволен.

– Зайди.

Он не двинулся с места.

– Ну же, Майкл, пройди, – настойчивее попросила она. – Сядь.

Их взгляды схлестнулись, и он нехотя вошел в спальню, сел в кресло. Ненавидел эту спальню, этот дом за то, что был вынужден оставаться, прогибаться и просить, унижаться и подчиняться.

– Сними рубашку.

– Ты шутишь? – Внутри у него все обмерло.

– Прошу, не спорь.

И он снял, стискивая челюсти, так это было унизительно, но в то же время обнадеживающе – она ничего не найдет, дав ему повод злиться еще сильнее. Она закрыла шторы, погрузив комнату во мрак, щелкнула по выключателю, направив свет лампы прямо на него, точно в шпионском фильме. Майкл вздрогнул, глаза обожгло вспышкой, и он закрыл их, укутанный в красный саван под веками. Каблуки подошли ближе, с врачебной суровостью и холодностью мать осмотрела его шею, руки, пальцы и даже между ними.

– Не забудь голову, – съязвил он. – Под волосами.

Его кожа, бледная и покрытая пленкой пота, но чистая уязвила ее. Она осела с чувством стыдливого поражения, непонятливости. Упущения. Что-то происходит, она это чует, но что? Слишком мало опыта, подумал Майкл, в прошлый раз его сразу заперли в клинике, кинули в палату, отец даже не сказал ей, что он принимал и каким образом, а она не посмела перечить и настаивать – ее знания обрывочны, поверхностны, осталась лишь интуиция, ошметки неравнодушия.

– Ты не знаешь, как я жила раньше, – сказала она, выключив лампу и вернув в комнату дневной свет, пока он застегивал пуговицы. Руки, только бы не дрожали руки.

– Знаю. Когда мы были маленькими, отец рассказывал о твоем прошлом каждый вечер в качестве сказки на ночь. После них я не мог спать.

Она села напротив, чуть более откровенная и доверяющая, чем прежде.

– Если ты снова… если ты пропускаешь занятия из-за… них, – она так и не произнесла этого слова, – не надо. Он будет в бешенстве… Все, что я делаю, я делаю ради вас. Только ради вас. Если понадобится, я стану на колени и буду слизывать грязь с его туфель.

– Это слишком большая жертва, мама.

– Мы с Эдмундом выживали. Я работала как проклятая, чтобы не умереть от голода. Однажды мы оказались на улице. Я думала, это никогда не закончится. У меня ничего не было: ни родителей, ни денег, ни образования – ни черта. Опекуны выкинули меня из дома, как только мне исполнилось восемнадцать. Я всю жизнь все вырывала зубами. Я была никем. Ничем.

– Зачем же ты была нужна великому Джейсону Парсонсу?

– Он любил меня. Он любит меня.

Майкл выдохнул намеренно уничижительный смешок.

– Да ты издеваешься.

– Я сделала все. Все, что от меня зависело… Ты живешь в этом потрясающем доме, у тебя великолепное образование, ты носишь лучшую одежду, ешь свежую еду, общаешься с умными и успешными людьми. Перед тобой открыты все двери. Ни ты, ни Кэтрин никогда не знали нужды, никогда не голодали, никогда не спали на улице…

– Не прикрывайся нашим благом! Ты не имеешь на это права. Тебя волнуют лишь твои приемы и вечеринки, высшее общество, но даже оно знает, что этот чертов брак давно прогнил до основания.

– Ты не представляешь, каково спать на улице, отдавать свою порцию сыну, в то время как сам не ел уже вторые сутки, прижимать его к себе и согревать его пальцы в страхе, что он замерзнет настолько, что их придется отрезать.

– Лучше бы я жил без чертовых пальцев. Лучше бы я умер в младенчестве, чем видеть, как отец насилует мать, и не иметь возможности сделать ровным счетом ничего.

Это признание обезоружило Кэтрин на долгие минуты, погребя под обломками. Судя по лицу, поджатым губам – вот-вот расплачется, – она начала судорожно представлять, что еще он мог видеть и знать.

– Этот ребенок тоже плод насилия? Он взял тебя силой? Конечно, ты не расскажешь. Я слишком молод и глуп, и это не мое чертово дело. Но, знаешь, что-то мне подсказывает, что, если бы он спросил, чего ты хочешь, ты бы не забеременела на пятом десятке, учитывая количество детей, которых ты потеряла, и тех, кому повезло меньше, и они все же вышли из тебя живыми.

Майкл поднялся, но замер в проходе и обернулся, так ему стало паршиво от самого себя, оттого, что все им сказанное звучало в стенах этого дома не так уж страшно, как могло бы в любом другом, и от того, как родители и он сам безжалостно и непоправимо изрезали его жизнь. Мать едва не растеклась лужей по полу, побледнела, осунулась – от нее ничего не осталось, кроме живота. Не будь между ними этой непробиваемой отвесной стены, Майкл обнял бы ее, любовно прижался, но это казалось таким же неуместным, как принести торт на похороны.

– Ему нужен наследник. Мы не подходим. Кэти – женщина, а я недостаточно мужчина, но и этот ребенок не будет достаточно хорош, потому что ему не нужен ребенок, ему не нужен человек. Ему нужен монстр, подобный ему самому. Осторожнее – если ему повезет, этот гаденыш высосет тебя до капли.

Майкл покинул дом и вернулся лишь ночью, восторженный и взвинченный, опьяненный добытым. Его моральные устои, за которые ранее он так крепко цеплялся зубами, поизносились. Люди… он их ненавидел, он их любил – каждый день по-разному. Рисование любило его всегда. Он выносил вещи, вычищая закрома, начал с безделушек у себя в шкафу – запонки, галстуки, ремни, туфли, костюмы, потом переключился на библиотеку, малую гостиную, столовую. Забыл об осторожности. Он ни о чем не думал. Он лишь хотел счастья. Эйфории. Тосковал и мучился, метался и страдал. С трудом сдерживал порыв. Он стремился к иному миру… Каждой клеточкой.

В тот день он взял в руки карандаш, но тут же отложил, когда в столовую вихрем вбежала встревоженная Кэтрин, нарочито развернулась к нему спиной и осмотрела сервант.

– Где же он? – прошептала она себе под нос и обернулась. – Ты не видел французский сервиз? – буднично спросила она, словно последние несколько дней он всем своим видом не источал пылающую ауру презрения к ней. – Раньше он стоял на верхней полке, но мы с Дорис никак не можем его найти.

Поиски утомили ее, но она великолепно играла роль – роль занятой и важной дамы, в жизни которой нет больших забот, чем выбор сервиза для чаепития. Несмотря на неважное самочувствие, Кэтрин продолжала ходить на высоких шпильках и обтягивать себя юбками-карандашами. Майкл мысленно усмехнулся, но промолчал. Превратился в тень человека, в циничное существо, безразличное к миру, – в того, каким ему и полагалось быть, в того, каким все хотели, чтобы он был.

– С тех пор как он умер, я изменился?

Вопрос поставил Кэтрин в тупик.

– Немного, – ответила она, сглотнув. Какая-то грань, он что-то пересек внутри нее. Это было ошибкой. – Впрочем, как и всегда. Ты всегда меняешься…

Меняться. Он никогда не будет прежним. Как бы отчаянно она ни мечтала законсервировать их в памяти теми детьми, которые принадлежали миру, где все было хорошо. Каждый день, проведенный в рисовании, в искаженной вселенной сюрреализма, лепил из него нечто новое, совершенно другого человека. Человека ли? Меняться – отличная стратегия для того, кому есть что скрывать, и он использовал ее, говоря совсем не то, что думал, ведь так никто не узнает, что с ним что-то не так. И что-то было чертовски не так. Признаться. Слова правды жрали его изнутри, подтачивая больную решимость таить свой недуг. Скажи, скажи, скажи, – ты погибнешь – и он даже открывал рот, делая вдох, но всегда пасовал. Да нет, ничего ты не скажешь. Лучше умереть. Не им.

– У нас их с десяток, – сказал наконец он.

– Нет, мне нужен именно этот. К нам приедет Грейс Лидс…

Сердце Майкла екнуло. Он вперил немигающий взгляд в стол.

– И ты решила покрасоваться?

– Произвести хорошее впечатление.

– Не думаю, что ты можешь произвести впечатление на наследницу такого состояния французским сервизом.

– На нем ручная роспись, это очень редкая и ценная вещь. А ты просто невыносим! – вскинула она руки, снова натянула маску живой деятельности и вылетела из столовой.

За него удалось выручить всего пятьсот фунтов – не такая уж редкость, подумал Майкл.

Он с остервенением чесал нос, в открытую следя за подъездной дорожкой. Грейс появилась в кремовой шелковой блузке и полосатой черной юбке – непривычный, сквозящий напускной строгостью выбор.

Пока Кэти, Кэтрин и Грейс щебетали и пили чай в гостиной, куда Майкла предусмотрительно не пригласили, он караулил на ступеньках, кусая заусенцы в кровь, – его трясло, и казалось, вода вот-вот пробьет дамбу – он ворвется в этот импровизированный будуар и похитит Грейс, навсегда унесет ее в свою пещеру, и она наконец станет его.

И вот она покинула гостиную, Майкл молча схватил ее за запястье, потащил через коридор в библиотеку. Грейс вырвалась, очень ловко, без усилий – могла и раньше. Их взгляды встретились, но она не убежала, не закричала – добровольно последовала за ним. Майкл привел ее к дальним стеллажам. Пыль и бумага. Истории под обложками. Грейс тоже история – под складками ткани.

– Ты всегда находишь такие странные способы приветствия?

– Не притворяйся, что тебе не нравится.

– Схватишь меня еще раз, и это будет наш последний разговор.

В ее глазах что-то сверкнуло, и он совершенно явственно ощутил, что она не шутила, она была из тех редких людей, кто мог исполнить даже самую страшную и невероятную угрозу – в испуге он отступил.

– Я хотел увидеть тебя…

– Почему?

– Ты мне нравишься, ты же знаешь это. – Он сам одурел от того, что сказал это вслух, ведь столько месяцев, столько лет просыпался и засыпал с мыслями о ней.

– Неправда.

– Да, неправда. «Нравишься» – слишком слабое слово.

– Недавно ты сказал, что лучше бы я была мертва.

– Со мной это впервые.

– Неправда.

– Правда. Поэтому я не знаю, как вести себя правильно. Я совершенно сбит с толку. Ты сбиваешь меня с толку. Ты сводишь меня с ума.

– Насколько мне известно, обычно в таких случаях приглашают на свидание.

– Ты пойдешь со мной на свидание?

– Нет.

Майкл усмехнулся, почесал нос, облизнул губы, знал, что так и будет. Грейс Лидс никогда не опустилась бы до кого-то, подобного ему, но попытаться стоило.

– Я просто… как чертов Маугли в этих стенах. Мне очень одиноко. Всем плевать на меня.

– Как и тебе на всех.

Он прислонился спиной к противоположному шкафчику, их отделял друг от друга лишь треугольник света, раскинувшийся на полу, и ее надменная холодность.

– Мне не победить в этой игре, да?

– Это не игра. Но мы все проигравшие.

– Почему ты здесь? Моя мать не самая интересная собеседница.

– Иногда нужно слушать человеческие разговоры, чтобы оставаться человеком.

– Я учился этому у Фреда. Правда, обычным человеком он не был.

– Нельзя научиться человечности у того, кто ею не обладает.

– Разве ты не любила его?

– Любила. Но любовь не должна заставлять нас забывать разницу между добром и злом.

– А она есть?

– То, что ты делаешь с собой, – зло.

– Что же я делаю?

Ее глаза затянуло поволокой, они посерели, хотя еще несколько минут назад сияли голубым. Ответа не последовало.

– Так странно говорить с кем-то. В последнее время никто, кроме Кэти и Эда, этого не делает…

– Что же он говорит тебе?

– В основном учит уму-разуму. Но я его не слушаю.

– Это заметно.

Эд всегда учил Майкла правильным вещам, но в то же время будто брал на слабо.

– Тебе нравится играть со мной?

– Я никогда не играла с тобой.

– Бросать меня на землю в грязь, раз за разом ставить ботинок мне на горло, проверяя, как долго я смогу выдержать… – Он взглянул в глубь коридора. – Мне страшно.

– Что я задушу тебя?

– Что я не стану сопротивляться.

я не стану грейс прошу убей меня я буду счастлив умереть от твоей руки

Его рот дернулся в беспокойной улыбке, походившей на судорогу.

– Он тебе нравится?

– Кто?

– Эдмунд.

Грейс призадумалась.

– Я его не знаю.

– Отец сильно запряг его. Не хочет, чтобы мы общались.

– Ты его очень любишь, – твердо заключила она. И почему она сделала такой вывод?

– Он заноза в заднице, – усмехнулся Майкл, – не ходи туда, не делай того… Но это потому, что он лучше меня во всем. Наверное, из-за этого я его немного не выношу. Он бы тебе понравился.

– Мне нравишься ты.

Он застыл на месте, уверовав, что это сон.

Позволил себе подобраться ближе, восхитительно, томительно близко. Ее глаза на уровне его губ. Желудок выворачивало, голова шла кругом, ладони вспотели. Ее неморгающие глаза смотрели в его, словно они играли в гляделки – она победила. Майкл робко коснулся золотой ленты, повязанной причудливым узлом вокруг ее шеи, склонился и едва не накрыл ее губы своими, и Грейс тоже подалась к нему навстречу, но в последний миг остановила его, упершись кулаком ему в грудь, на который капнула кровь. Его кровь. Он отпрянул, нервно утер нос, покраснев до самых ушей.

Она поднесла руку к лицу, рассматривая каплю на белоснежной коже, словно редкий экспонат, а потом поцеловала себя в тыльную сторону ладони, слизнув кровь. Было в этом что-то животное и жуткое, но вместе с тем возбуждающее и интимное. Точно она вобрала его в себя без остатка.

Краски

До Лондона они добрались на поезде. Даже во время остановок Майклу казалось, что здания и деревья продолжали с шумом нестись за окном в немом бархате безразличной ночи.

Они ступали по брусчатке темной подворотни – стук колес все еще отдавался в ушах, – едва различая местность в тусклом свете разбитого фонаря, оставшегося в одиночестве за их спинами. Пахло дождем. Над головами плыло грозное небо, сотканное из рванья облаков, а за ними, осторожно пробираясь, завис безликий серп, окутывающий улицу слабым зыбким маревом. Майкл курил, чтобы унять дрожь в теле, вел подушечками пальцев по шершавым каменным стенам. Заземлиться. Немного реального мира, который казался лишь очередным уровнем в игре, вынуждая его дуреть еще сильнее. Как назывался этот район Лондона? Он не бывал здесь раньше. В такие обычно с завязанными глазами и руками приводят не самых честных ребят, чтобы попугать, отрезав пару конечностей, а то и все. Он сжимал рукоять ножа в кармане, ощущая холод лезвия под кожей.

Завернув во мрак арки, они минули непроглядную темноту и остановились у железной двери с маленьким окошком. Закрыто. Над дверью слабо светилась неоновая вывеска. Майкл уставился на нее, прочитав:

– «Врата ада».

– Не обращай внимания, – сказал Фред, – внутри не так уж плохо…

– Я думал, Лидсы ходят только в элитные заведения.

– Единственное заведение, которое посещают Лидсы, – церковь, но вряд ли ты захочешь провести день рождения, преклонив колени перед распятием.

Майкл бросил сигарету на землю, затушил носком ботинка. Фред постучал в дверь. От музыки с той стороны содрогались стены, она била по земле и гладила подошвы ботинок. Никто не услышит, подумал Майкл. Но железная створка открылась, и за ней появилось черное лицо.

– Апокалипсис, – сказал Фред, и дверь как по волшебству отворилась.

Майкл молча покусывал щеку, его уязвило, что Фред уже бывал здесь без него.

– Оставь надежду, всяк сюда входящий.

Проход в клуб чернел, затягивая водоворотом, – Фред ступил в него первым. Как только они вошли, дверь закрылась, отделяя их от внешнего мира, словно за ними навеки упал черный занавес. В длинном узком коридоре Майкл двигался почти наугад – пылающий, бьющий по ушам, пьяняще искривленный дурман, разгоряченные и проспиртованные тела, облепившие стены. В липкой духоте смешался калейдоскоп самых разных запахов: пота, мерзкого одеколона, сладкого парфюма, мятных сигарет, крепкого алкоголя, травки и секса. Музыка гремела, и сердце дрожало, поднималось к горлу. Выход на танцпол пульсировал краснотой, бешено мигал, и Майкла все явственнее окружали сомнения – невидимый стакан внутри него переполнялся, и, почувствовав это, Фред мертвой хваткой вцепился в него, потащив вперед, к красной полыхающей точке.

Они двинулись к барной стойке через месиво человеческих тел, уселись на высокие стулья – сидушки липли к ткани брюк. Фред заказал два коктейля с говорящим названием «Сотрясение мозга», один из главных ингредиентов – абсент. Готовый напиток поджигали, поэтому пить его приходилось через трубочку, и Майкл, несмотря на горечь и крепость, втянул его в себя как воду, чтобы побыстрее расстаться с той частью своей личности, которую его отец и друг считали детской. Фред выпил, даже не поморщившись, и жестом попросил повторить, но без огня.

Второй шот. Майкл осваивался. Адская смесь рома и абсента рьяно ударила в голову, по конечностям полилось тепло и сила. Он огляделся: никто не стеснялся в проявлении чувств, ни на диванчиках, ни на танцполе, – и ощутил себя чуточку более нормальным, слегка распробовав атмосферу порока, который впервые в его жизни никто не прятал, как дети сигареты в наивной попытке скрыть пагубное пристрастие от взрослых.

– В самом деле врата ада, – сказал он без осуждения.

– Не надо, Майки! Не строй из себя неженку. Сегодня и на твоей улице будет праздник.

Майкл лихо опрокинул в себя голый абсент – все приняло новые краски. И чего он душнил? Не так уж мерзко. Еще через минуту – почти выносимо, через десять – даже приятно.

– Осмотрись получше! – прокричал Фред, подаваясь ближе. – Выбирай кого угодно, и я сделаю так, что она уйдет с тобой.

– Думаешь, я сам не способен закадрить кого-нибудь?

– Конечно, способен, но нам нужно, чтобы это случилось сегодня, а не через пятьдесят лет.

– Пошел ты!

– Пойду, – с присущим ему завидным самообладанием согласился Фред, – как только выберешь.

Майкл провел рукой по лбу, вытирая липкую пленку, и надавил. Лицо горело от спиртного, жара тел и духоты. Кровь бурлила, в висках стучало. Мысли плавали в сознании, как рыбки в аквариуме, но когда он запускал руку, чтобы поймать хоть одну, те тут же бросались врассыпную и прятались.

– Давай, Парсонс, возраста согласия ты уже достиг, пора понять, что такое женщина.

– То же, что и мужчина, только с вагиной?

– Лучше, чем мужчина.

– Мой отец говорит, что ни одна женщина не сравнится даже с самым хилым мужчиной.

– А еще твой отец из Аризоны, – припомнил он, поддав в голос яду. – Самая никчемная женщина в большинстве своем лучше мужчины.

– Почему?

– Дольше живут, устойчивее к генным мутациям, имеют высокий болевой порог и гибкую иммунную систему. Восприимчивые, участливые, творческие. Есть чем поживиться.

Майкл помолчал, пытаясь облечь в слова вопрос, вертевшийся на языке.

– Почему же у них так мало власти?

– Заняты рождением мужчин. – Фред кивнул бармену, чтобы тот повторил.

Майкл отодвинул от себя стопку, его накрывало безвозвратно и неумолимо, погребало под колодой карт размером с человека. Сев вполоборота к танцполу, он лениво подпер голову рукой и посмотрел на толпу – безумное месиво людских тел двигалось под выворачивающий наизнанку бит.

А потом он увидел ее в противоположном конце зала, на кожаном диванчике. Она вальяжно курила, подергивая ногой, смотря на ту же толпу, но, судя по взгляду, видела в ней что-то другое. Она не была милой, аккуратной и скромной, как девушки, которых Майкл привык видеть в Лидс-холле; не была особенно таинственной и завораживающей, как Грейс Лидс. Прокуренные пальцы, старая косуха с потертостями в самых неожиданных местах, чрезмерный макияж, но в то же время что-то в ней цепляло: неуемная энергия, животная мощь, развязное безразличие к миру. Она курила так же, как Майкл, держа сигарету между большим и указательным пальцами. Ее ноги обтягивали длинные латексные – почти до самых бедер – сапоги.

Фред перехватил взгляд друга и внимательно изучил ее. Что бы он ни подумал, лицо осталось плоским, твердым и безжизненным, как гранит.

– Я знал, что ты любишь постарше.

Майкл торопливо закачал головой, схватил Фреда за предплечье, как бы прося его ничего не предпринимать – он просто зацепился за нее, как за яркую травинку на асфальте, – но Фред всегда оставался глух к его просьбам, со стеклянным взглядом рептилии обдумывая, как воплотить в жизнь задуманное.

– Ты же понимаешь, кто она?

Майкл поморщился, наклонив голову набок.

– Проститутка.

– Некрасивое слово.

– Отчего же? Образовано от латинского prostitutio, которое составлено из двух: pro и statuo, что буквально означает «выставлять вперед». Вполне безобидно.

– Ты знаешь, что небезобидно. Мы не в Древнем Риме.

Фред обернулся, с высокомерно-снисходительной манерой оглядев зал.

– Разве? – хмыкнул он. – Легко спутать. Не будь ханжой, Майки. Проститутка – это очень древняя и важная для общества профессия, – серьезно произнес Фред. – Думал, ты выберешь цель посложнее.

– Я не выбирал!

Однако Фред уже не слушал и, уверенным шагом обогнув толпу – идти в нее снова казалось сущим самоубийством, – подошел к диванчику и вплотную присел рядом с девушкой, долго шепча ей что-то на ухо. Майкл дернулся, будто почувствовал его дыхание на коже.

К барной стойке они вернулись вместе.

– Шелли, – представилась девушка, протянув Майклу руку.

– Майкл, – пожал он ее руку в ответ.

– Знаю. Твой друг рассказал. Приятно познакомиться, Майкл.

– Мне тоже… – Майкл смутился, отведя взгляд. – Мне тоже приятно познакомиться.

– Что за акцент? – поинтересовалась Шелли.

– Майкл давно живет в Англии, но все никак не может выучить английский, поэтому вынужден пользоваться жалким аналогом, – не без издевки пояснил Фред.

Майкл свел брови к переносице. Фред знал, что он намеренно сохраняет акцент, но не упускал возможности подколоть его на этот счет. «Американцы считают себя пупом земли, полагая, что они не похожи на остальных, что в них есть неординарность, но в самом-то деле у них нет ни одной собственной мысли», – заявлял Фред, и Майкл никак не мог постичь, почему он это делал, понимая, как сильно его это задевало.

– Ты не говорил, что твой друг американец. – Рот Шелли растянулся в слабой улыбке.

– Он не американец, – парировал Фред.

– Американец!

– Так что, американец, идем? – спросила Шелли, перекинув блондинистые волосы через плечо. Темные глаза блестели и в свете софитов обретали кроваво-алый оттенок.

Майкл взглянул на друга – ужас вперемешку с искренней и отчаянной мольбой. Игра началась. Но он редко выходил из нее победителем, и это злачное, прокуренное место, и музыка, бившая по ушам, не прибавляли ему шансов. Во рту резко пересохло, горло сдавило, язык потяжелел.

Фред взял уже наполненную стопку.

– Крепость этого абсента? – спросил он деловым тоном.

– Шестьдесят.

– Семьдесят.

Фред привлек внимание бармена, и тот подтвердил правильность второго варианта. Обида кольнула Майкла – неправота впервые уязвила его. Но ведь это же его друг. Брат. Какими бы странными ни казались его задания, с Фредом он в безопасности, с ним он принадлежал к могущественной тайной армии, которая состояла всего из двух человек.

– Ну же, я здесь, с тобой, – словно читая его мысли, сказал Фред и сжал его плечо. – Вдвоем мы пойдем против Господа со всем его воинством! [37]

Выпив залпом стопку, Майкл с вялым послушанием, покорившись желанию Фреда как судьбе, последовал за латексными сапогами. Плечи невольно опустились, точно он ступал к эшафоту. Бред помилования – он читал об этом – испытывали многие заключенные, приговоренные к смертной казни, слепо веря, что в последний миг, когда на них наденут петлю, занесут топор над головой или выставят у стены для расстрела, им объявят помилование, все кончится, и они вернутся к мирной жизни. Когда-то он тоже на это надеялся, но Фред никогда не отказывался от собственных планов.

– Куда мы? – спросил он в спину Шелли.

– Ты же не хочешь трахаться на людях. Хотя, если хочешь, только скажи…

Она прошла в очередной темный коридор, на этот раз более короткий, сапогом толкнула дверь в туалет, где черные кабинки освещал тусклый свет лампочки, висевшей на одиноком тонком проводе. Взяв Майкла за руку, она затащила его в одну из кабинок и прижала к стенке. Музыка стихла, но бит все еще отдавался в теле, пульсировал в конечностях. Шелли выудила сигарету из голенища сапога и уставилась на Майкла.

– Огонька не найдется? – спросила она, когда неловкость молчания превысила допустимые границы.

Он вытащил зажигалку из кармана и дал ей прикурить. Она так глубоко затянулась, что грудь, приподнявшись упругими полушариями над топом, увеличилась вдвое.

– Что за штуковина?

Майкл в робкой растерянности покрутил зажигалку в руках, словно видел ее впервые.

– Зажигалка.

– Я вижу, Эйнштейн. Почему на ней голый мужик с отрубленной головой?

– Это Бертран де Борн. – Бровь Шелли недовольно изогнулась, и он добавил: – В «Божественной комедии» он попал на восьмой круг ада и теперь держит свою отрезанную голову за то, что сеял раздоры и ссоры при жизни.

– Сомнительный кумир, а?

– Не кумир. Просто зажигалка классная. Мне ее Фред на прошлое Рождество подарил.

– Засыпа́ет тебя подарками?

В каждом ее слове, в каждом предложении сквозило какое-то снисходительно-насмешливое отношение, словно она считала всех богатых такими ограниченными, а их проблемы – такими неважными и глупыми, что воспринимала их как экспериментальную расу по ту сторону стекла, расу, которая никогда не постигнет настоящую жизнь.

– Он хороший друг.

– Друг, значит… – Уголки ее рта загадочно поднялись. – Так зачем такому парню, как ты, все это гребаное дерьмо?

Что именно она имела в виду под сочетанием «гребаное дерьмо»: этот клуб, алкоголь, секс с проституткой в грязном туалете, провонявшем мочой?

– Сколько тебе? – спросила она, не дождавшись ответа на предыдущий вопрос, и выпустила изо рта сизую струйку дыма.

– Восемнадцать.

Она осуждающе звучно прищелкнула языком и закачала головой.

– Так не пойдет, дружок.

– Шестнадцать, – нехотя признался он под ее укоризненным взглядом, – у меня сегодня день рождения.

– Что ж, поздравляю, лапуля. Но зачем?

– Это Фред. Он хочет, чтобы я… – он помялся, – познал женщину.

Шелли усмехнулась.

– Ну и выражения. Ты не только симпатичный и богатенький, но еще и умный? Наверняка учишься в одной из этих гребаных школ, где все натягивают модные пидорские пиджачки…

– И ничего не пидорские, – буркнул он.

– …на которые нашивают орлов, оливковые ветви и прочую дребедень.

– Нет, – качнул головой Майкл. – Дерево.

– Что?

– Наш герб – дерево. Дуб, если точнее. Cotidie robustiores fiamus.

– Чего? – Ее лоб пошел полосами. – Впрочем, забей, – небрежно отмахнулась она и затянулась еще.

– Я не… – Глаза забегали, но грязный ободок унитаза вызвал в нем лишь приступ тошноты. Он вперил взгляд в Шелли. – Мы можем просто подождать здесь… нам не обязательно что-то делать. Фред все равно заплатит тебе.

– Так ты что, не хочешь познавать женщину?

Майкл словно покрылся коркой льда, опасаясь, что сломается, как ножка бокала, если пошевелится. Он давно хотел заняться сексом, о котором все столько говорили и которым будто бы занимались все, кроме него. Больше не гадать, каково это, перестать так часто возиться под одеялом, представляя Грейс Лидс. Но не так, не в туалете, не с Шелли – ни с кем, кроме той, кого не мог получить.

Шелли запустила руку в чашку бюстгальтера, достала краски и протянула Майклу.

– Сахар? – отшутился он.

– Ты за кого меня принимаешь? – Она дернулась от возмущения, и грудь дернулась вместе с ней.

Майкл давно рисовал и страдал от головной боли, сухости во рту и падения успеваемости. Но это ничего не значит. Все под контролем! Совершенный порядок! Он не верил в смертельную опасность, о которой им, подросткам, с заученным упорством и монотонностью отовсюду рассказывали взрослые, точнее, полагал, что губительные свойства сильно преувеличены. Что-то его все равно убьет, не сигареты и алкоголь – так что-нибудь другое. В том и прелесть жизни: что ни делай, она ведет к смерти. Шелли подняла рукав, подставила свое запястье, и Майкл, размазав краски, склонился над ним. Глаза повлажнели. Крепко зажмурившись, он надавил на веки и запрокинул голову. В затылке закололо, точно кто-то лечил его иглоукалыванием без его разрешения, но быстро отпустило.

– Не понимаю, из-за чего весь сыр-бор, – сказал он наконец.

– Попридержи коней, американец.

Легкость и невиданная энергия разливались по венам, заставляя сердце безумной птицей колотиться в груди – пульс стучал в ушах. Нёбо немело, а в носу при каждом вдохе и выдохе холодело. На пару секунд мир затих, исчез, растворился. Майкл закрыл глаза, и ничего не осталось. Наконец-то ничего не осталось. Его больше не было. Именно этого он и хотел – не быть.

Спустя минуты тягучего безумия грязный потолок туалета устлали неоновые цветы и, ширясь и распускаясь, поглощали без остатка и уносили в свой мир. Звуки вокруг искажались и усиливались. Невидимые, но ощутимые пальцы растянули его рот в улыбку.

– Видел бы меня сейчас отец, – произнес он не своим голосом, пьяный от удовольствия, задыхающийся от любви ко всему на свете, – как бы я хотел, чтобы он видел меня таким…

счастливым свободным всемогущим

Слов не осталось. Да и какое они имели значение? Легкость переполняла его, точно вода ванну, и никто не закрывал кран.

На минуты, казавшиеся вечностью, он стал совершенно счастлив, молча изнывая от наслаждения и полноты, от которых весь мир и его сердце стеснились шириной в ладонь [38]. Впервые за долгие годы он ни о чем не беспокоился и чувствовал себя значимым, даже великим, словно король, готовый отправить армию в бой. Неужели Фред чувствовал себя так всегда? Он убил бы, чтобы чувствовать себя так всегда.

Открыв глаза, он дернулся – Шелли стояла на коленях перед ним. Как ее ноги согнулись в этих длинных сапогах? Она расстегнула его ремень, потянула бегунок ширинки, опустила брюки и трусы. Майкл ударился головой о стену кабинки, но Шелли не обратила внимания. Ее теплый рот обхватил все его тело, а язык двигался вокруг самой горячей точки. Ноги подкосились, он потянул ее за волосы, и она издала стон, отозвавшийся в его теле.

Невидимый стакан переполнился, дал трещину – вода лилась со стола на пол, через перекрытия на нижний этаж. Каждый должен брать на свои плечи труд, соразмерный его силам, так как если тяжесть его окажется случайно чрезмерной, то он может поневоле упасть в грязь [39]. И он, взяв на себя непосильную ношу, упал, став частью грязи и толпы. Все померкло, тьма стирала его, словно формулу с доски.

Я хороший человек… Я хороший человек…

Он мигом натянул штаны, дергано застегнул ширинку, на ходу возился с ремнем – несся вон из кабинки, назад в прокуренное марево. Фред сидел там же, у барной стойки, лениво отвечая на флирт какой-то пьяной блондинки. Музыка гремела, все краснело, пульсировало в такт беспокойного сердца.

– Хочу домой.

На обратном пути, в убаюкивающем стуке колес, он плыл в огнях и мраке ночи, охваченный печалью и ужасом, тревогой и страхом, падая под рельсы, прямиком в ад – в один из тех болезненных снов, о которых никому не рассказывал. Его хладную плоть пожирал рой черно-белых бабочек, а через их удушающую пелену пробирался лед глаз, морозное дыхание, руки, скользящие по телу, пальцы, обхватывающие шею, острый язык, горько-сладковатый привкус… Уставший, сломленный и подавленный, Майкл позволял себе раствориться в этом лихорадочном наслаждении и не задаваться вопросами о природе этих видений после…

Он дрейфовал во мраке спальни, не в силах прибиться к берегу. Дурман давно выцвел, и его заботы и страхи бледными трупами всплывали на поверхность сознания, окружая его плотным кольцом. Зажмурившись, он накрылся одеялом с головой в тщетной попытке защититься.

Он прятался в темноте под веками от лучшего друга.

16

Грейс ступила в комнату. Глаза Майкла обеспокоенно забегали в поисках грязных носков, окурков, чеков – ничего не обнаружив, он мысленно поблагодарил Дорис. Но все же комната производила не самое приятное впечатление: сваленные на прикроватном столике книги, духота, смятые простыни, пляшущие в воздухе частички пыли – не так он мечтал принять у себя Грейс Лидс. Это напоминало приезд королевы в захудалую деревеньку на краю мира, и Майкл, взбудораженный и взволнованный, ожидал вердикта, но его не последовало. Дева из стали. Дева изо льда. В ее лице ничто не дрогнуло. Он едва сдержал рык яростного гнева и разочарования – он хотел от нее чувств, нуждался в них, даже недовольство, даже пренебрежение были бы предпочтительнее, чем это вечное тупое молчание, отрешенность от мира. От него.

Открыв окно, он впустил внутрь немного свежего воздуха, странички книги, мифы Древней Греции, зашелестели. Грейс присела на краешек кровати и приказала:

– Показывай.

Он медлил, но ее пристальный настойчивый взгляд, полный решимости, не оставлял места для лжи. Подошел к столу, открыл ящик и взял баночку для акриловых красок. Устроился рядом с Грейс и положил то, что так долго прятал, ей на ладонь. Грейс открутила крышку и села еще прямее, словно проглотила саблю.

– Краски.

– Ты знал, что краски, – она нажала на слово так, словно надавила ему пальцем на лоб, – культивировали в империи инков, считая их даром богов? В ту пору срочные сообщения доставляли не с помощью животных, а благодаря гонцам, которым приходилось преодолевать огромные расстояния в короткие периоды времени, и поэтому для повышения выносливости, борьбы с усталостью и истощением они использовали краски. То же самое делали воины, жрецы и представители знати.

Слышать ее, слушать ее голос с примесью рая.

– После того как империя была завоевана, испанцы пытались запретить их, но не смогли.

– Почему?

– Люди взбунтовались. И со временем европейцы поняли, что нет смысла бороться со злом – гораздо проще примкнуть к нему. С тех пор они взяли торговлю ими в свои руки и уже не разжимали их. Ты хочешь быть в их руках?

– Я не в их руках. Брошу, как захочу.

– Порисуем?

Он вырвал у нее баночку, вскочил, кинул в ящик стола к остальным.

– Тебе это не нужно.

Она подошла ближе – легкая, свежая, как утренняя роса, лесной воздух. Ее дыхание на лице.

– Ну же, – шепнула она, вдруг превратившись в него. Змея, что обвивается вокруг тела. – Я спущусь в твой мир, если пожелаешь.

Майкл отпрянул, уперся в стол.

– Там больно и одиноко. Тебе не понравится.

– Но что-то же ты в этом находишь.

Он замотал головой.

– Так любишь их. Буквально упиваешься…

– Вовсе нет.

– Жадничаешь?

– Это здесь вообще ни при чем.

– Это убьет тебя, – сказала она уже своим голосом, человеческим, но не совсем живым.

– Я себя контролирую. Скоро брошу.

– Это убивает тебя. Неужели ты не понимаешь?

– Брошу, когда станет получше. – Он потянулся дрожащей рукой к носу, но тут же остановился.

– Ты сам себя слышишь?

– Твою мать, Грейс. Блядь! – На миг он спрятал лицо в ладонях. Его давила невысказанная ярость. – Я сказал правду. Я пытаюсь пережить его смерть, ясно? Как могу! Пытаюсь понравиться тебе. Неужели это не очевидно? – Его трясло и корежило, его прошило ненавистью. К себе. – Но это невозможно, верно? Ты такая же, как твой брат, – слишком идеальная, чтобы кому-то принадлежать.

– В этом мире никто никому не принадлежит. Тебе стоит уяснить это раз и навсегда.

– Если я… если… Меня разорвет на части, если брошу сейчас.

– Это и есть зависимость. Из года в год она превращает тебя в того, кем ты не являешься. Но ты не хочешь быть тем, кем не являешься. Ты хочешь стать тем, кем был.

Майкл ударил по столешнице – костяшки пронзило болью. Крик. Казалось, еще минута, и он заплачет. Он так жаждал ее внимания и понимания, симпатии и любви, но маска на ее лице не шла трещинами. Ее близость… Голод. Пресыщение. Уходи. Останься.

– Не делай этого со мной. Я не вынесу этого сейчас.

Слова застряли в горле – он лишь хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, трепыхался, а толку? Провел рукой по волосам, с силой потянул. Шмыгнул носом. Ладони вспотели, язык что наждачка, во рту пересохло. Пустота теснила грудь. «Она не любит меня, – думал он, – нисколько не любит. Будь я ей дорог, – продолжал он в молчаливом исступлении, – хоть сколько-нибудь небезразличен, она бы просила, она бы молила прекратить, плакала и стенала». Он же убивает себя! И он бы послушал, увидь ее слезы, он бы послушал – магический пазл для снятия проклятия: слезинка в израненное сердце. Но нет, она холодна. Быстрее, чем любовь, убивает лишь ее отсутствие. Раз мне не дано вселять любовь, я буду вызывать страх[40], подумал он, схватил мольберт и с силой ударил им об пол – еще раз и еще, пока от него с треском не начали отлетать части.

– Я ничего не чувствую! Ничего. Мать. Его. Не чувствую! – кричал он, откидывая обломки в сторону. Сгреб все со стола – вещи с грохотом упали на пол. Сорвал шторы, они приземлились вместе с карнизом – лучи солнца ударили по восприимчивым глазам. Все пошло пятнами, стены запульсировали. Он сметал предметы с привычных мест, разбивая вдребезги. Молил, кричал за этой стеной непонимания, которая с годами становилась все выше и толще. Вскоре он стал бы совсем невидимым, незримым для мира. Для себя.

– Ты боишься?

Он хотел не пугать ее, но увидеть эмоции и чувства на прекрасном лице. Вызвать ее чувства. Но Грейс покрылась коркой льда – глыба, что навеки уносит течением, – и наблюдала за сценой безутешного отчаяния и унизительной мольбы с непоколебимым спокойствием.

– Да.

– Неправда.

– Боюсь. За тебя.

– Да ну? Ты только посмотри на себя. Видела бы ты сейчас свое лицо. Ты что-нибудь чувствуешь? Чувствовала? Знаешь, каково это? Ты вообще человек? Ты не выглядишь как человек.

Сирена, русалка, ведьма – мифическое существо, призванное уничтожить его. Кто угодно, но не человек.

– Я необычный человек.

– Сука, как это достало!

– На твои вопросы нет верных ответов, не так ли?

– Не проверяй меня, Лидс! – угрожающе ткнул он пальцем в воздух. – Не играй со мной. Я больше не буду в это играть.

– Я не он.

– Так и не веди себя как он, черт возьми!

Пропасть между ними росла. Еще немного, и им было бы уже не докричаться друг до друга.

– Он знал… все знал… все, что я чувствую, но не хотел, чтобы мы общались, – сказал он. – Хотел тебя для себя. Фотографировал в чем мать родила. Стайн все нашел.

– Я была в полотенце, и я не давала на это согласия.

– Он любил тебя. – Ревность билась в кончиках пальцев. – А ты его?

Грейс промолчала. Майкл с мрачным злорадством усмехнулся, и ему стало противно от самого себя, когда он представил, как эта мерзенькая ухмылка исказила его изуродованное гневом лицо.

– Я мог бы сказать что-нибудь очень мерзкое, но не стану.

– Ты не можешь сказать или совершишь ничего такого, что застанет меня врасплох.

Майкл сглотнул, тревога сжала грудь, но сам он увеличивался, его буквально распирало, разрывало от острой жалости к себе.

– Стайн думает, что это сделал я. Что это я сделал. Знает, что я убил его.

– Он здесь не за этим. Его не волнует смерть Фреда. – Голос ровный и сухой – ничем не пронять.

– Что с тобой, черт возьми, такое? Это наследственное? Это тупое очерствение, безразличие к миру? Что с вами не так?

Показалось, что на миг Грейс перестала дышать. Почуяв мимолетную слабину, Майкл продолжил наседать:

– Он был таким же. Я ни черта не добился от него. От тебя тоже не добьюсь?

– Сейчас ты видишь мир черно-белым…

– Мой мир? Да нет никакого гребаного мира! Все серое. И этому ни конца ни края. Вот что он делает со мной, твой хваленый мир. Все, что ты видишь… Боже! – Он прикрыл рот ладонью – губы предательски дрожали, и он прикусил язык, так у него скрежетали зубы.

– Я вижу человека, которого вынудили принять неправильное жизненное решение, но ты больше не обязан ему следовать.

– Все вечно твердят, что я не прав. Будто я сам сплошная ошибка.

– Наркотики – ошибка. Разве они делают тебя счастливым?

Две личности раздирали его изнутри, рвали друг друга на части, жаждая выбраться в свет прожектора: мальчик в щегольском пиджачке, цитирующий Шекспира по памяти, и позорно опустившийся человек, через слово выплевывающий скабрезности. И проблема крылась лишь в том, что обе личности вросли в него корнями, но ни одной из них он быть не хотел. Настоящая же – та, что тлела на дне души, – казалась слишком странной, больной, безумной, такой, которую уже не впихнуть в имеющиеся рамки.

– Нет, они… не делают меня счастливым. Я не чувствую счастья и не чувствую горя. Я не чувствую себя. Не слышу и не вижу себя. Погружаюсь в темноту под веками, и ничего не остается. Мир затихает и исчезает. Все исчезает.

даже ты я сыт тобой по горло

– Разве это то, чего ты хочешь? Не быть?

– Это единственное, что я могу получить.

– Ты тот, кем выбираешь быть. Или за тебя выберут другие.

– Убирайся.

будь рядом

Грейс не ответила, направилась к выходу. И эти шаги, призрачные и тихие, это тупое молчание было оскорбительнее пощечины.

кричи бей топчи меня только не уходи

– Грейс…

прошу останься ты нужна мне я не могу дышать не оставляй меня господи не оставляй меня грейс я хочу тебя я влюблен в тебя я люблю тебя люблю тебя так давно что уже не помню как быть без этого чувства без тебя все ничтожно без тебя я вернусь к ним я вернусь к ним и это убьет меня

Она остановилась в проходе, складки платья настороженно колыхнулись. Точеный профиль, очерченный солнечным светом. Молочное сияние над головой – точно нимб. Святая с картины. И она ускользала… а он все молчал. Может, тишина смогла бы причинить ей боль? Он хотел, чтобы ей стало больно.

– Неважно. Удачной поездки на твоей шикарной машине обратно в твой огромный готический замок, где ты сможешь и дальше упиваться богатством и святостью своей семьи, которая не имеет ко мне никакого отношения.

Она ушла.

Он осел на пол. И ничего не осталось.

Картина

Майкл дрейфовал в океане слов, цифр, цветов, шумов и голосов. Несся по наклонной все быстрее, спускался по зловещей лесенке прямиком в ад: и долго мне, лишенному ума, казался раем ад, а светом – тьма! [41] Безвольное тело с эхом падало в черноту бесконечного колодца, в сладостный дурман всех видов и оттенков – выбраться самостоятельно уже не под силу.

Он брел, едва волоча ноги, словно вернувшийся с поля боя, по мрачному коридору главного корпуса Лидс-холла, расчерченному солнечными полосами, и ничто, кроме спасительных мыслей о красках у него в кармане, не имело значения – ничто, кроме Грейс Лидс, что рассеяла тьму, столпившуюся вокруг него. Он замер, с силой прикусил губу, нервно потеребил заусенец.

Грейс стояла у одной из картин, украшавших стены коридора, и внимательно ее изучала. С тех пор как заболел Филипп, Грейс не появлялась в школе – после его смерти она тоже перестала существовать для мира. Сперва ему показалось, что она – приятное, но мимолетное видение. Она стояла там, вся белая, словно сотканная из солнечных нитей. В тягучем бреду, без остановки рисуя, он приходил к ужасающему выводу, что Грейс не существовало вовсе, что он придумал ее, так часто он видел ее во снах и так редко наяву, но потом с облегчением вспоминал, что связан с ней через Фреда, и следовал за ним со сладостной покорностью, которая предназначалась не только ему. Эта особенная девушка не походила на других, которые, возможно, были и красивее, и умнее, но Грейс… она была диковинкой, редким цветком, мечтой. Его мечтой.

Мысли разбегались в стороны, скатывались в шарики и выпрыгивали из головы – нужно было срочно подкрепиться. Он сжал руку в кармане, почувствовав тепло собственной крови – он порезался канцелярским ножом, чтобы уйти с урока, но Грейс заставила жажду ослабнуть.

Они были знакомы лишь заочно – взглядами, – и он понимал, что в таких случаях в приличном обществе обычно что-то говорят, какие-то заготовленные банальные фразы, чтобы лед тронулся, но никак не мог сообразить, какие именно. Проследив за взглядом Грейс, он уставился на полотно, на Христа в терновом венке перед неумолимой толпой. Картина Чизери «Се, Человек» – одна из самых приятных по данному сюжету. Все остальные были слишком мрачными, как у Тициана, или недостаточно реалистичными, как у Босха. Впрочем, Майкл не питал любви ни к одной из них – их безвыходность и непобедимая предначертанность угнетали его.

– Возьмите Его вы и распните; ибо я не нахожу в Нем вины, – произнесла Грейс невозмутимым голосом, звучавшим словно с другой планеты. Ранее Майкл не имел возможности оценить его редкость и богатство. Услышал его впервые – по крайней мере, так близко – тот был выразительным, спокойным и твердым и интонациями походил на голос Филиппа. Плененный этим сходством, Майкл растерялся, судорожно думая, как ее порадовать, как запомниться, ведь он был совершенно убежден, что воспоминание о нем выветрится из ее головы, как только он исчезнет из ее поля зрения – настолько незначительным и заурядным он был.

Он неделями и месяцами пытался придумать удачные фразы, с помощью которых собирался произвести правильное первое впечатление, но в основном в голове крутились лишь строки из сонетов Шекспира:

Зови меня, когда тебе угодно,

А до того я буду терпелив.

Удел мой – ждать, пока ты не свободна,

И сдерживать упрек или порыв [42].

– Твои волосы, – нарушив нависшую тяжким грузом тишину, вдруг невпопад сказал он, охваченный внезапным приливом лицемерия, – мне не нравится.

Он ругал себя в страхе, что каждое сказанное им слово отдалит их еще больше – несмотря на то, что они замерли буквально в футе друг от друга, – Грейс говорила и делала все с такой отстраненной манерой, что ощущалась как Нептун. Раньше у нее были длинные волосы, теперь же они слегка спускались на плечи. Но их длина не имела никакого значения. Таким странным способом он стремился пробудить в ней эмоции, увидеть незначительные изменения на бесстрастном лице.

Лидс медленно повернула голову, окатив его ледяным взглядом, как ведром холодной воды. Эти глаза. Она украла их у дьявола, не иначе. И там, за стальной пеленой, восстал бессмертный, неизбывный образ Филиппа, на каркас личности которого до сих пор была насажена жизнь близнецов. Перед Майклом мелькнул призрак женщины, в какую она вырастет через несколько зим, с ее величественной неприступностью, готическим обаянием, магическим шармом, что расцветут буйным цветом и задушат его ядовитым плющом, если он не найдет в себе сил противостоять. Его захлестнуло чувство к ней – пугающе взрослое, всепоглощающее, болезненное, как удар клинка, – и даже если она захочет избавиться от него таким образом, он сам наскочит на лезвие.

– Эта картина… – начала она всезнающим тоном, снова обратив на нее взгляд.

– Висит здесь, сколько себя помню.

– Но посмотри, какие яркие цвета…

Майкл сглотнул в страхе спугнуть ее. Он едва не упал в обморок, осознав, что говорил с Грейс Лидс. И она отвечала.

– Пилат приказал бичевать Христа, что означало избиение хлыстом, испещренным стеклом и камнями, но… он цел. Ни одной раны. Художник обращает внимание только на чистоту Иисуса. И его смирение. Распявшие же Его делили одежды Его, бросая жребий[43]. Его раздевают, чтобы переполнить стыдом, прежде чем это сделает боль… Я чувствую ее сквозь полотно.

Его шокировала смелость, с которой она делилась сокровенными мыслями; поразило, с каким знанием и чувством она произносила каждое слово и как была увлечена тем же, чему он посвятил себя, – искусством, бессмертным и непостижимым.

Образы прошлого невольно всплыли у него в памяти. Он лежал поперек стола со спущенными штанами, а отец стоял с плетью, хлыстом или тростью в руках, но он видел все будто бы издалека, словно глазами той черточки на обоях. Отец всегда бил по голой коже. Не только для того, чтобы вызвать физическую боль, но чтобы стыд и унижение захватили его без остатка. И это работало.

– Я тоже.

Их взгляды встретились. Она была похожа на брата – почти его копия, – но в то же время совсем иная. Глаза – одна из тех бесспорных деталей, что не позволила бы спутать ее с Фредом, даже будь они одного пола: светлые ресницы, не черные, как полагается брюнеткам, а серые, сизо-голубая радужка, слегка нависшие веки и приподнятые внешние уголки; и, в отличие от Фреда, который пылал королевским красным, она светилась приглушенной белизной, как солнце, едва поднявшееся из-за горизонта морозным утром.

– Что ты такое?

Слова вырвались на грани слышимости, но чуткие уши Грейс их уловили.

– То, от чего стоит держаться подальше… – Она перевела взгляд на картину.

– Почему?

– Ты знаешь почему, – ответила она строгим и в то же время родным, дружественно-заговорщицким тоном, словно они проводили каждый день бок о бок и говорили обо всем на свете, достигнув той близости, когда уже не нужны слова. В какой-то степени так оно и было, ведь их прочно связывало существование Фреда, точно двух родителей – наличие общего ребенка, и благодаря ему до Майкла добирались какие-то жалкие обрывки ее жизни, и он был уверен, что с той стороны к Грейс тоже что-то проскальзывало, но никогда не знал, что именно.

Он онемел, но дернулся, как птица, клюющая чужое зерно, когда дверь директорского кабинета отворилась. Стук каблуков отозвался эхом по коридору.

– Майкл? – удивилась Агнес. – Что с тобой случилось?

Он проследил за ее взглядом. Карман его брюк, куда он сунул руку, пропитался кровью – на ткани расползалось пятно неопределенной формы. Он не решился осматривать рану при них.

– Это случайность. Я как раз шел, чтобы…

Он не придумал оправдания – слова никак не собирались в предложения.

– Что же ты стоишь? Тебе срочно нужно в медпункт.

Майкл сунул руки поглубже в карманы и, вжавши шею в плечи, с горящим от стыда лицом зашагал дальше по коридору, едва сдерживая себя от того, чтобы побежать.

17

Майкл расплылся лужицей на холодном кафельном полу. Мысли переключались, запутывались друг в друге, рвались, как провода при штормовом ветре, шумели, как полосы на экране неисправного телевизора. Вот бы сунуть их в измельчитель – и дело с концом! Лоб покрыла испарина, он сам покрылся потом, с него текло градом.

Краски испытующе смотрели на него, окружали, подмигивая и протягивая руки, и Майкл, окончательно подавленный и измотанный, поддался им, погрузившись в смертельный дурман. Он потерял счет секундам и минутам, но они его – нет. И его личный ад пришел за ним. Все началось с дрожи и тошноты. Зыбкость мира. Боль простреливала виски. Он утрачивал баланс, стоя на лезвии ножа. Стены ванной бились в такт измученному сердцу, постепенно сходились вокруг, комната все сужалась, сдавливала, зажимала его. В уголках глаз невольно пузырились слезы. Тело, разум, воспоминания, мысли – все разваливалось на куски, растекалось пятнами перед глазами.

В шкафчике он нашел флакон парфюма, хотел выпить, но не смог открыть. Разбил его о раковину, и содержимое выплеснулось на пол – о чем он только думал? гравитация сука – в нос ударил запах с резкими шипровыми нотами. Он никогда ему не нравился. Кровь пульсировала в пальцах. Министр лаял, буквально захлебываясь, скрежетал когтями по двери.

– Закройся, слышишь? Заткни пасть! – открыв дверь, пригрозил Майкл, и пес, заскулив, утих.

Капли крови падали на белую плитку, образовывая жуткий, уникальный узор. Почти красиво.

Но ничто не приносило желанного покоя и тишины. А ему нужно было именно это – не думать. Не быть. Ускользнуть в магическое, прохладное, туманное забытье.

Тьма, беспросветная и глазастая, любовно прильнула к самому его лицу. Холод ванны. Какая твердая. Свернуться калачиком. Руки и ноги непроизвольно подрагивали. Подстреленное животное, бьющееся в последних секундах агонии. Его тело не принадлежало ему. Спертый воздух. Горло сдавило. Вздохнуть бы! Грудь стягивали спазмы. Жажда. Во рту пересохло. Он годами бродил по пустыне в поисках… чего? Все те умные словечки, которым его учили в Лидс-холле, расплылись, просочившись через стыки плитки, а на их место пришла боль – дикая, ноющая, острая и нестерпимая. Ей нет конца. Ей не будет конца.

хватит пожалуйста хватит эта боль прошу

Закрыть глаза. Если ты не видишь мир, значит, мир не видит тебя. Но разрывал его не мир – он сам. Разрывало изнутри. Темнота кружилась под веками. Безнадежный, вязкий, густой мрак тянул его на ту сторону. Вмиг в нем вспыхнул священно‐мистический ужас и вспорол его сознание, распахнув перед ним необъятную бездну. Чаща Лидсов. Он плыл в ее дикой, первобытной, нетронутой красоте. Все бежал, мчался в тени листвы, щебетании птиц, журчании ручья, искал призраков прошлого. Или бежал от них. Но в одночасье все стихло. Покой. Кто-то плакал. Кто-то стонал от боли. Кровь монетками проложила дорожку. Из дупла раскидистого дуба сверкали два глаза. Фред знал, что он выберется, оставил его, потому что был уверен, что он выберется.

Но не в этот раз.

Темнота дупла затянула водоворотом.

Крик

По окнам машины хлестал дождь. Тучи затянули набухшее небо, небо с картины Айвазовского – ужасный ночной шторм, который не оставит в живых ни корабль, ни экипаж. Майкл вперил взгляд в окно. Чем дольше отец молчал, тем тяжелее и угрюмее становился день и тишина, тягучая и вязкая, повисшая между ними с тех пор, как они сели в машину.

Майкла лихорадочно знобило – из школы, помимо вещей, он прихватил тошноту и бессилие, которые теперь сливались в мрачное предчувствие чего-то ужасного. Рубашка повлажнела от пота. Лоб покрылся пленкой, он вытер ее трясущейся рукой.

Ворвавшись в дом, Майкл спешным шагом, в котором присутствовала истеричная нотка, пересек коридор и тут же отправился наверх, повернул налево, направо, открыл дверь, закрыл, снял пиджак, кинул на спинку кресла, сел на кровать и замер. Словно машина, он был заведен на ограниченное количество действий, а после требовалась пауза – перезагрузка. Неистовое биение сердца заглушало его мысли, будто внутри него кто-то колол дрова.

Он дернул ящик прикроватного столика, вывернул его, выкинув весь скопившийся хлам на пол. Волшебные друзья, которых он припрятал на Рождество, куда-то запропастились. Полез в ящики стола, перевернул матрас и книги – ничего. Все в нем – остатки разума и здравого смысла – подсказывало, что нужно сбавить обороты, но терпение истощилось.

Джейсон вошел в комнату и огляделся. Спальня вызывала лишь одно чувство – отвращение. Тишина звенела. Майкл готов был поклясться, что отец слышит, как бьется его сердце.

– Что ищешь? – спросил Джейсон, прозвучав так, словно воспользовался громкоговорителем.

Майкл не ответил. Он боялся вопросов. Боялся того, что может невольно сказать правду.

– Что ищешь? – Вопрос повторился настойчивее.

Он обязан выдумать, смастерить что-то, какую-то ложь, пусть даже неправдоподобную, ведь отец с присущим гневу эгоизмом не стал бы копать глубже. Но Майкл так устал, что не смог ничего придумать – стены смыкались и пульсировали вокруг него.

– Случайно не это? – Джейсон достал из кармана краски. Те самые со стикером альбома Three Days Grace «One-X».

блядь зачем зачем оставил их здесь

Лицо Джейсона расслабилось, морщины разгладились, он даже будто обрадовался – его догадка подтвердилась.

– В школе говорят, ты рассеян, невнимателен, непривычно молчалив. Агнес Лидс полагает, что ты устал к концу года. Знаю, она не настолько глупа, чтобы в это верить. Говорит, тебе нужен отдых и внимание. Но я-то понимаю, в чем дело…

– Ты никогда не понимал, в чем дело…

Джейсон зашагал в ванную, забрав с собой все, что было нужно Майклу, – его смысл, друга, божество.

– Что ты делаешь? Что ты творишь?

Без сомнений и сожалений Джейсон смыл их в унитаз, безжалостно надавив на кнопку слива, и с чувством выполненного долга и самодовольной гордости взглянул на сына.

– Что ты, мать его, сделал?

В приступе жгучей обиды Майкл попытался схватить отца за грудки, но тот увернулся и тенью покинул ванную. Майкл упал, ударился о раковину, простонав. По его лицу прошлась гримаса боли. Крови не было, но голова гудела, в ушах гулко стучал пульс. А потом на него нахлынул гнев, безудержный и пьянящий, как алкоголь. Пределы есть всегда, даже тому, что способен вынести самый безропотный человек. Можно годами и десятилетиями мучить и пытать его всевозможными способами, а после довести какой-то совершенной глупостью: неосторожным словом, чересчур горячим чаем или смятой салфеткой на столе. И имя этой глупости – последняя капля. Это была последняя капля.

Майкл вылетел из комнаты и заколотил в дверь родительской спальни с такой силой, словно от того, попадет ли он туда, зависела его жизнь.

– Открой мне! Открой, сука! Иначе я войду сам!

– Проспись, а позже поговорим. – Голос сквозил безразличием, но оно было напускным. Майкл слышал его тысячи раз и научился отличать малейшие изменения.

– Нет, блядь, ты откроешь мне сейчас. Ты хоть знаешь, что ты, блядь, сделал? – Майкл двинул в дверь ногой – та не поддалась, но и боли он не чувствовал. Он мог бы разбить колени, руки и лоб в кровь, написать ею письмо – на бумаге, на стене, даже у себя на теле, но отец не стал бы его читать.

– Там было еще, – всхлипнул Майкл, едва не плача, во внезапно нахлынувшей жалости к самому себе. Умолять и прогибаться, снова умолять и снова прогибаться, чтобы получить хоть немного, еще немного… – Под матрасом…

Ответом с той стороны послужило молчание, более унизительное, чем любые слова, и тогда Майкл вернулся к гневу, безудержному и неукротимому.

– Какого хера ты прячешься там? Тебе страшно? Ты боишься? – От этой мысли уголки губ поползли вверх. Впервые в жизни он имел власть над кем-то. – Правильно. Тебе стоит бояться. Потому что знаешь что? Если ты выйдешь, я тебя на хер убью!

Он колотил в дверь еще и еще, но только ставил себе синяки и ссадины. С той стороны царило молчание, и теперь Майкл злорадно упивался им.

– Ты знал, что так будет, да? Знал, поэтому поставил эту непробиваемую дверь? Эту непробиваемую, сука, дверь? Как и ты!

Он ударил в нее в последний раз и взвыл от боли, скрутившись пополам от внезапной чувствительности, и теперь он ощущал все, и это грозило разорвать его на части.

– Не хочешь меня видеть? Отлично! Ненавидишь меня? Великолепно! Потому что я тоже себя ненавижу. Но тебя я ненавижу куда больше. Я тебя презираю! Слышишь? Я тебя, мать его, презираю!

Пот тек с него градом, и, не в силах устоять на ногах, Майкл скатился по стене на пол, растекся лужей.

– Ты все знал, да? Знал, но ничего не сделал, пока об этом не начали шептаться у тебя за спиной, пока об этом не сказали тебе в глаза. Ты думал, что можешь отослать меня и тебя это не коснется? Ты так думал? О чем ты, блядь, думал? Всю жизнь, сколько себя помню, я хотел, чтобы ты сказал мне хоть одно доброе слово. Хоть одно, мать его, доброе слово! – Его било мелкой дрожью, и голос дрожал вместе с ним. – Я выворачивался наизнанку, чтобы заслужить твою любовь. Я ведь твой первый сын. Я твой единственный сын. Но ты душишь меня. Измываешься надо мной. Что сделать? Что мне, блядь, сделать, чтобы ты наконец это понял? Раньше я часто задавался этим вопросом. Я думал, как заслужить твое уважение. Что сделать, чтобы снять с тебя эту маску. А потом я понял… Знаешь что? Хочешь, скажу? Да мне насрать, что ты хочешь, – я все равно скажу. Это не маска. Все, что сделал с тобой этот мир… ты делаешь со мной то же самое. И ты меня на хер убьешь, если я не убью тебя первым.

Кровь стучала в ушах – он не сразу понял, что дверь открылась. Лицо отца предстало перед ним белым полотном, перекошенным от чувств. Мышцы на лице Джейсона непроизвольно подрагивали, на лбу вздулась толстая жила, которая, казалось, лопнет, как натянутый канат, челюсти были сжаты, отчего все черты стали больше, неживее, будто высеченными в граните.

– Что ты такое? – Майкл знал ответ и знал, что отец не сможет его произнести. – Что ты, мать его, такое?

Джейсон схватил его за шею, припечатал к стене, подняв на цыпочки, и заглянул в глаза, мечущие искры неприкрытой ненависти. Майкл заметил и кое-что еще, и это ужаснуло его – он увидел в них себя.

– Ты, неблагодарный щенок, будешь рассказывать мне, кто я есть? Как долго ты принимаешь?

– Какое тебе дело?

Майкл попытался вырваться, но рука железной хваткой вцепилась в шею.

– Это только мое дело. Это мое дело, потому что все, что ты видишь в этом доме, – мое. Ты учишься на мои деньги, ешь на мои деньги – живешь на мои деньги! Ты. Принадлежишь. Мне. – Руки Джейсона сжались сильнее. – Ты хоть представляешь, что натворил?

Майкл рассмеялся – не знал почему. Эти резкие перемены в настроении были ему неподвластны, точно внутри него кто‐то дергал за ниточки.

– Да пошел ты на хуй!

Он не успел сообразить, как отец затащил его в спальню, швырнул на пол – комната точно провалилась в пустоту – и сел верхом, придавив бетонной плитой – ни встать, ни вздохнуть. Один безжалостный удар следовал за другим.

– Ты хоть представляешь, что теперь обо мне скажут? О нашей семье?

Горячее дыхание обжигало кожу. Болели скулы и щеки. Что-то затекало в рот, капало на пол. Что-то солено-сладкое. Майкл судорожно обдумывал пути отхода, но больно было даже думать.

– Я тебя ненавижу, – шепнул он, и из уголка глаза потекла слеза. Или кровь? Он вполне мог плакать кровавыми слезами. – Ненавижу тебя. Я тебя ненавижу! Ненавижу. Я тебя ненавижу. Ты не человек и не мужчина. Мужчина бы никогда не стал брать силой того, кто этого не хочет.

Ненависть сына не стала для Джейсона новостью, однако признание на время обезоружило его, и, пока он выбирался из-под обломков, Майкл схватил торшер и ударил его по голове. Вскочил.

– Как тебе понравилась встреча с директрисой? У нее и то больше яиц, чем у тебя! Как ты ее уделал? Трахнул на столе, пока она мычала и рыдала под тобой? Нет. Конечно, нет. Каково это – общаться с человеком, над которым у тебя нет власти? Ты ведь только и можешь, что подавлять слабых.

Джейсон рывком сгреб Майкла за рубашку и потянул на себя, снова навалился, но на этот раз не бил – прижал его руки к груди.

– Ты слабак! И насильник! Ты чертов насильник! Лучше быть гребаным наркоманом, чем таким, как ты. Чем ты лучше меня? Как ты управляешь своим состоянием? Ты же, блядь, ни хера не понимаешь. Я просто хотел, чтобы мать любила меня. Но ты забрал ее у меня. Я хотел, чтобы ты любил меня! Неужели я не достоин? Я столько лет молил об этом. Я просил тебя об этом. Я бился головой о стену. Я разбил ее в кровь ради тебя, ради нее… Я хочу завязать, я пиздец как хочу завязать. Но что от меня останется? Что я буду делать? Опять просить? Опять молить? Опять кричать? Пожалуйста, заметьте меня. Пожалуйста, оцените меня. Умоляю, любите меня. Любите меня! Пожалуйста, пожалуйста! Если бы ты только знал, как я вас ненавижу! И их ненавижу. И себя. И тебя!

Он кричал, будто его пытали. Кричал в приступе пьяной, дикой истерики и трясся всем телом. Он почти и не был ребенком: не шумел, не плакал и не выпрашивал сладости и игрушки – детство, кошмарное и буйное, пришло с сильным опозданием, когда его никто уже не ждал. По щекам и вискам текли слезы. Он точно превращался в какое-то опасное существо, сам не знал, из-за чего плакал. Причин было так много, что они в нем уже не помещались.

Джейсон отпустил сына, встал и снисходительно смотрел на него, словно на труп животного, которого только что задушил собственными руками. Он не пытался успокоить его ни нежностью, ни силой. Майкл плакал, бился об пол, кричал и выл – бесновался, но вдруг затих, невидящий, затянутый мутью взгляд устремился в потолок.

– Это все?

Майкл молча глотал яд невыносимой правды – отец не ненавидит его – отцу плевать. В глубине души он надеялся и верил, что злость, гнев и жестокость Джейсона были странными, страшными, нечеловеческими, но все же проявлениями любви. Ему понадобилось почти два десятилетия, чтобы это осознать, после чего в сердце осталось только глухое биение, в голове – свист лезвия гильотины.

У него пробежала, как ему показалось, трезвая мысль: пережить все с достоинством – замереть, замолчать, затаиться и ждать, но в порыве истерического припадка, физической ломки и душевной агонии его деланое равнодушие теряло смысл. От притворной холодности не было никакого толку.

Он ударился затылком об пол. Глухие удары все усиливались, но боли не было. Он кричал, срывая голос, и продолжал биться головой, но ничего не помогало. Боль, как и прежде, оставалась внутри.

В молчаливом отупении Джейсон покинул спальню и плотно закрыл дверь, пряча то, что должно быть спрятано, скрывая то, что не в силах починить. Что это? Кто это? Откуда взялось это существо? Если бы только он мог избежать наказания, он убил бы его. Этого монстра. Монстра, которого создал.

Тишина казалась какой-то особенно жуткой, зловещей, треснутой от этих нечеловеческих криков, эхом разносившихся по дому. Они доносились до ушей Джейсона даже внизу. Не утихали еще очень долго. В общем-то, они не утихали никогда, просто он услышал их впервые.

Часть II

Грейс

Потом, подойдя к столбику постели, стоявшему в головах у Олоферна, она сняла с него меч его и, приблизившись к постели, схватила волосы головы его и сказала: Господи Боже Израиля! укрепи меня в этот день.

И изо всей силы дважды ударила по шее Олоферна и сняла с него голову…

Книга Иудифи 13:6–8

Когда меня выпустят на свободу, я попросту перейду из одной тюрьмы в другую.

Оскар Уайльд. De profundis. Тюремная исповедь

1

Картинка пульсировала, дрожала, сужалась до прорези для глаз венецианской маски, и все, что было за ней, казалось каким-то особенно чужим и далеким. Головы склонились над телом. Свет флуоресцентных ламп. Колесики скрежещут по натертому полу. Все линии сходятся к двойным дверям с круглыми окошками, дверям в белую бесконечность. Одна палата. Другая. Капельницы. Иглы. Белые силуэты. Залаченные кудряшки. Парик английского юриста. Он не перенесет еще одного суда. Лучше сразу казнь. Он просил. Молил. Кричал. Оставить все как есть.

хочу умереть хочу умереть хочу умереть

Часы горячечного ада и недели дезинтоксикационной терапии перетекли в будничную черную пелену, мрачную раздражительность, депрессивную отрешенность с примесью четкости восприятия: он не станет студентом, не поедет в Имперский колледж изучать экономику и стратегии бизнеса – точно не в этом году, как хотел Джейсон, – он убьет его. И он будет мертв, как и все. И это неплохо. Оно и к лучшему. Все умрут. Но миру нет до этого никакого дела: медсестры (старые – сварливые вороны, помоложе – дружелюбные, как попугаи) будут ворчать и щебетать, мельтешить и протыкать иглами, скрипя туфлями по начищенному полу, ведущие по телевизору – улыбаться белоснежными улыбками, журналисты – выклянчивать интервью и подбирать бредовые заголовки для очередной первой полосы, люди – дышать, есть, пить, говорить, размножаться. И только Майкл и остальные пациенты знают правду: никому не спастись. Здесь, в плиточных коридорах с сине-люминесцентным светом, этого уже никогда не забыть, не заштопать, не закрасить – всю тошнотворную бессмысленность, трагическую безысходность и удушливый тлен. Всю кровь, гниль и дерьмо.

В прежней клинике – да это же гребаный курорт, сказала бы Шелли, – Майкл жил в отдельной палате, ходил на массаж, делал зарядку и принимал таблетки, заботливо поданные на блюдечке надрессированной медсестрой. На этот раз отец поскупился. Казенная больница: каша на воде, скрипучие матрасы, блевота, крики и застегнутая на все пуговицы главврач. Джейсон превратил его жизнь в еще больший ад, доставив на круг пониже. Майкл был уверен: персоналу платили за слежку. Он не доверял никому.

Не было ни дня, когда он не думал бы связать веревку из простыни и наволочки или засунуть ложку обратной стороной в ухо, до самого мозга, до того вязкого сплава, что еще остался, или во время прогулки – только по подобию сада, в присутствии медсестер и санитаров – со всей дури разогнаться и удариться лбом о ствол дерева или сломать стул в общей комнате, расколотить на кусочки и воткнуть одну из ножек прямо в сердце, как в фильмах про вампиров…

Кэти! Как он мог так с ней поступить? Огонь поглощал все, что было ей ненавистно. Бабочки висели на стенах за стеклами. Она тоже была бабочкой, такой же прекрасной и легкой, маленькой и трепетной. Она все еще летала. Ее крылышки шевелились, рассекая сентябрьский воздух, хоть и без прежней охоты.

Майкл сидел за мольбертом, а Эд молчаливой тенью – у него за спиной. Сколько он так сидел? Двадцать минут? Сорок? Час? В ленивой густой полудреме Майкл водил облезшей кистью по полотну. Перед ним и другими пациентами стояла тарелка с помятыми муляжами яблок, задрапированная тканью. Пытаются быть настоящими. Но внутри пусто. Красные яблоки, но он видел их истинный цвет: графитовый, что проникал в горло, легкие, давил, душил, отравлял, проносился по позвоночнику этим извечным страхом – остаться навеки одному в недружелюбном, гнилом мире. Он должен это делать, рисовать среди психов-дилетантов эти чертовы пластиковые яблоки. По словам художника-волонтера – мужчины средних лет в потрепанном пиджаке, – арт-терапия призвана восстановить гармонию искалеченной души (про искалеченную он ничего не говорил, но Майкл додумал – это звучало между строк). Однако в нем терапия порождала лишь гнев. Руки все так же тряслись, а глаза болели от света. Получалось месиво – получалось то, что было у него внутри.

– Тот детектив хотел увидеться с тобой, – сказал наконец Эд. – Все никак не успокоится. Отец просто вне себя от злости.

Майклу не позволяли покидать территорию больницы, а в ее стенах – пользоваться телефоном и интернетом; Эд превратился в единственный стабильный источник связи с внешним миром. Эд и газеты, но в них о Мэри Крэйн писали все реже; дело ее исчезновения меркло, выцветало, желтело, как книжные страницы на солнце. Ничем не примечательная девочка, на личике выделялись лишь глаза, вечно затянутые влажной пеленой, словно она вот-вот расплачется. И пусть Майкл никому об этом не сказал бы, где-то подспудно он всегда понимал, что так оно и будет: Мэри умрет очень молодой, едва выйдя из детского возраста. Тощая фигурка, до прозрачности бледная, глаза – чистый ручей – все, как у Грейс, но она была не Грейс: слишком мягкая для этого мира, нежная, чтобы жить, как кролик без шерсти, которого вывели в лаборатории под стеклом, а когда выпустили, тот и умер – от испуга.

– Генри?

– Кажется, он беспокоится о тебе. Он вроде неплохой человек.

– Ему просто нужны ответы о Мэри. Никто не беспокоится обо мне.

С тех пор, как он попал на реабилитацию, прошло три дерганые, потные, до одури похожие друг на друга недели – его никто не навестил, кроме отцовских адвокатов, которые с серьезными минами выдавали ему визитки и с профессиональной отстраненностью приказывали держать рот на замке. Эд изворачивался как мог, тщетно подслащивая пилюлю: круг посетителей строго ограничен для вновь прибывших пациентов, им необходимы покой и тишина, чтобы восстановиться, говорил он.

– Думаешь, она мертва? – спросил Эд.

– Стайн говорит, что да. Я склонен ему верить.

– Почему?

– Он заноза в заднице, и я боюсь его, но, похоже, он понимает, что делает. Ты говорил с ним?

Майкл повернулся с кисточкой в руке. Красная капля упала на пол и теперь медленно застывала, подобно крови. Он успел уловить недоуменный взгляд девицы, сидевшей рядом, – янтарные глаза в желто-зеленую крапинку. Что уставилась?

– Только в присутствии адвоката.

– Он думает, что это сделал я?

– Не знаю. Он неохотно делится подробностями.

Значит, не сказал. Он все еще никому не сказал про зажигалку. Но почему? Стайн его ненавидел. Или все же нет?

– Я думал, всевидящий Эдмунд все знает.

– Как бы там ни было, здесь он тебя не достанет.

И это была одна из немногих причин, почему Майкл не пытался сбежать и покорно выполнял предписания врачей. Больница подобно невидимой, но совершенно осязаемой границе защищала его от Стайна, от всего внешнего мира, который теперь казался еще более чужим, далеким и враждебным.

– Ты тоже считаешь, что это я виноват?

– Майкл…

– Нет. Говори. Я ведь псих. Никто не считается с моими чувствами.

– Здесь все только и делают, что считаются с твоими чувствами.

– Чушь! Тут лишь пичкают таблетками и говорят как с умалишенным.

– Может, чтобы это прекратилось, нужно перестать вести себя как один из них?

У Эда были глаза матери, глаза Кэтрин и Кэти. У всех, кого Майкл любил, были глаза, отличные от его. Ему было лет восемь, когда он попытался их выколоть. Эдмунд уехал в Лидс-холл – никто не мог помешать. Он обдумывал план днями и часами, представляя, как возьмет маленький ножик или, на худой конец, фруктовую вилку и лишит себя глаз отца. Карие глаза, что рыжели на свету, которым пели оды мамины псевдоподруги. Он ненавидел эти глаза. Ненавидел видеть их в отражении. И вот он прокрался на кухню, взял из подставки самый тонкий нож, оттянул нижнее веко. Все нужно сделать быстро. Не спасовать, не струсить, не растягивать боль.

– Что ты делаешь? – Ее звонкий голосок раздался в проходе кухни.

Он сунул нож в подставку и взял сестренку на руки. Она всегда была такой крошечной, такой хрупкой, как коллекционная куколка.

– Играю в игру.

– Какую игру? Я тоже хочу играть в игру.

Он не придумал, не хотел ей лгать и поэтому просто клюнул ее в щеку, а потом во вторую, а потом в висок, а потом в лоб. Она захихикала.

– Вот такая вот игра.

– Мне нравится.

Она погладила его по щеке, он поцеловал ее в кончик носа.

– Почему ты не спишь? – спросил он.

– На стене была тень.

– Тень?

– Большая-пребольшая. – Она развела ручонки, показывая, насколько большой-пребольшой была тень. Майкл невольно усмехнулся.

– Что она хотела?

– Не знаю. Ты должен посмотреть.

– Пошли посмотрим.

– Повзрослей наконец, – продолжал Эд, возвращая его в реальность. – Оскорблять персонал – не взрослое поведение, бросаться в других пациентов едой – тоже.

– Она первая начала!

– Если хочешь, вымещай свою злобу на мне. Я не поддамся на твои провокации…

Майкл оставил кисточку на полке мольберта, вытер руки, хотя они были чистыми, и вышел из общей комнаты. Эд тенью последовал за ним.

– Сколько еще я пробуду здесь?

Он боялся услышать ответ, но ему нужно было знать. Ради нее. Ради Кэти.

– Сколько потребуется. Пока ты не признаешь, что у тебя… трудности.

– Так вот как это называется?

– Это называется перейти границу – тебя нашли полумертвым в ванне. Ты бился в конвульсиях и едва не захлебнулся в собственной рвоте.

События того дня стояли перед глазами бело-сизым пятном. Все померкло, как только Грейс Лидс ступила за порог его спальни, и он был благодарен за это.

– После похорон Фреда я себя вообще не контролировал. Я видел десятки людей. Говорил с ними. Трахал их. Но я не помню их лиц, я даже не знаю их имен. Я признаю, что у меня трудности. Я, блядь, в полной заднице!

– Признать проблему и решить ее – не одно и то же. Думаешь, тебя слегка отпустило, и все? Невозможно за неделю подавить последствия всего, что ты творил месяцами и годами. Терапия займет время, и ты пройдешь ее. Отец не позволит вернуться, если сбежишь.

– Что бы ни случилось, он продолжит носить свои костюмы-тройки и играть роль человека, которым не является.

– У него – своя роль, у тебя – своя.

– Непутевого сына?

– Тебе стоит быть хоть немного благодарным.

– За то, что я гнию в этой кафельной дыре?

– Что поделать, если ты не ценишь хорошего отношения? Не понимаешь, как даются большие деньги…

– Зато ты, похоже, отлично в этом разбираешься. Продался за бумажки.

– Тебе и впрямь нужен урок.

– А знаешь что? Ему не пришлось бы тратить ни фунта, если бы он для разнообразия сыграл роль хорошего отца. Сколько он им платит? Чем меня накачивают? Я своих чертовых мыслей не слышу! У меня ломит все тело. Я почти не сплю. Да и что ты называешь лечением? Рисование пластиковых яблок, а? Общие собрания в стиле «я Майкл, и я наркоман. Я признаю свое бессилие перед зависимостью»?

– Чего ты от меня хочешь? Сам же знаешь – выйдешь сейчас, и все повторится снова. Сбежишь, и всем нам не поздоровится.

– Просто пообещай мне… пообещай, что позаботишься о Кэти, пока я здесь.

– Ты никогда о ней не заботился.

– Заботился! С тех пор как ты ушел, я только и делал, что заботился о ней. Черт возьми, не притворяйся, будто не знаешь, что он такое. Ты хоть представляешь, что я пережил за последние недели? Я был в аду! Я разваливался на части сотни, миллионы раз. Я хотел… – голос у него сорвался, – я хотел смерти.

– И где же та часть, где отец заставляет тебя слетать с катушек и все это творить? Ты предал Кэти…

У Майкла под ногами точно земля разверзлась – твердыня обратилась в зыбучие пески.

– Заткнись!

– Я просил тебя лишь об одном. Всего об одном.

– Заткнись! Закрой на хуй пасть!

Он ринулся на Эда, едва не повалив на пол, но тот увернулся, и Майкл со всей дури ударился костяшками о стену. Кричал и брыкался, как обезумевший зверь, пока санитары тащили его по безликому коридору в изолятор – помимо лекарств, единственный способ контролировать общую атмосферу в больнице и уровень спокойствия пациентов. Никаких четких критериев для попадания в него не существовало, но они витали в воздухе, висели холодным оружием над головой, и если уж ты кидаешься на кого-то с кулаками, то suum cuique [44].

я тебя ненавижу я тебя сука ненавижу

Рояль

Существуют такие семьи, которые у здравых людей вызывают искренний ужас и заставляют теряться в догадках, как все это, управляемое нечеловеческой жестокостью и подчиненное безумному порядку, держится на плаву годами и даже веками, но обычно их вопросы остаются без ответов, а эти семьи продолжают себе плыть.

Филипп Лидс сидел у камина в сизом свете гостиной и смотрел в окно на заснеженное однообразие пейзажа. Ему нравилось, когда все покрывал толстый слой снега – очень кстати для охоты.

В Лидс-хаусе царил больничный покой, но не в душе у Филиппа. Как и всегда, в тишине он обращался к воспоминаниям о нелегких временах Афганской войны, когда он, минув годы обучения на факультете педагогики – обязательный пункт для любого Лидса, претендующего на руководство Лидс-холлом, – а потом медицинскую школу и военную подготовку, присоединился к медицинскому корпусу Королевской армии и был направлен в Афганистан – в эпицентр ада. В первую же неделю на заставе случился подрыв, было много пострадавших. Надев бронежилет и каску – стандартная экипировка, как для военных, так и для врачей, – Филипп вылетел к раненым. На обратном пути он, будучи до глупости смелым, залез в один из ящиков, которые стояли рядом. Взрывчатка. Один точный выстрел врага – и этот день стал бы для него последним. В тот миг он в очередной раз осознал, насколько хрупка жизнь и что здесь не место излишнему геройству, восхваляемому в газетах у него на родине.

На войне все мирские стремления рассыпались в прах. Все, казавшееся ранее важным, более не имело смысла. Стойкость и приобретенные знания – вот что имело. Военный врач может столкнуться с различными видами ранений разом: осколочными, тупыми предметами, пулевыми и минными. Некоторые пострадавшие кричали и плакали, другие – мучительно стонали. Стойкость духа и умение делать сложный, но необходимый выбор становились жизнеполагающими. Помочь человеку с тяжелыми травмами, мучающемуся в агонии, или легкораненому? Оставить конечности и дать умереть или отнять и позволить жить? Оставить одного позади, чтобы спасти десяток? Военный врач – это не только глубокие знания в военно-полевой хирургии и хорошо развитая мелкая моторика, прежде всего это умение выбирать. Выбирать быстро. Выбирать одну жизнь вместо другой.

Афганистан научил Филиппа видеть мир без прикрас. Таким, какой он есть. Розовые очки разбились стеклами внутрь, он пылал в огне, и лишь в молитвах Филипп нашел покой для разорванной в клочья души и, зализав раны, оценил пережитый опыт и страдания, через которые, как он верил, Господь проводит всех, но успешно – лучших; он хотел, чтобы дети пошли по его стопам, увидели мир в настоящем цвете и научились противостоять ему. Он приучал их к выносливости с рождения, и, так как жена Филиппа умерла в родах, перечить этому беспощадному порядку никто не смел. К младенцам не подходили, когда они плакали, их редко брали на руки, их игры и детские забавы были подчинены строгому расписанию, как и общение с отцом. Филипп считал, что дисциплина воспитает в них терпение и стойкость – главные качества, которые не раз спасали ему жизнь вдали от дома.

В камине трещали дрова. На грани слышимости со второго этажа доносился изящный, но напористый звук – Фред играл на скрипке, еще не идеально, но очень старательно, прерываясь и начиная заново после каждой ошибки.

Место у окна занял монументальный старинный рояль, на котором когда-то играла бабушка, мама, а после и жена Филиппа – все женщины, которых он любил, делали это с легкостью и мастерством, но не Грейс. Совсем еще кроха, она сидела, как взрослая, выпрямившись струной.

– Выше руки! – приказал Филипп. – Не играй локтями.

Она подняла руки, как велел отец, и начала «К Элизе» заново. Каждый раз выходило сквернее, чем в предыдущий.

Филипп подошел к дочери и навис над ней темной тучей. Лоб прорезала полоса, в светлых глазах застыло праведное непонимание. В отличие от брата, Грейс выдавала результат только под давлением.

– Не останавливайся. Я не объявлял перерыва.

Она забыла ноты. Он сел рядом, приказал играть, но тут же оборвал – неправильно, неправильно, неправильно.

Он поднял руку, и Грейс положила вспотевшие, дрожащие ладошки на колени.

– Основные качества теории выживания?

Теория выживания – главное детище Филиппа Лидса, которое он создал, побывав на войне, отнимая у живых руки и ноги, видя тела без голов и внутренностей. Он обучал детей согласно этой теории с рождения и облек ее в слова, как только близнецы научились говорить. Эффект обучения в раннем возрасте подобен гравировке по камню [45], и он собирался выгравировать свою теорию на детях.

– Выносливость, разумность, хладнокровие, созидательность, решительность, – заученно произнесла Грейс.

– Что мы сейчас развиваем?

– Созидательность, – тут же ответила она и, подумав, добавила: – И выносливость.

Филипп кивнул, не сводя взгляда с дочери. Созидательности в ней было меньше, чем в брате, зато выносливости не занимать – она могла сидеть за роялем часами. При этом хладнокровие ей тоже пока не поддавалось – Филипп читал весь спектр эмоций и чувств на ее раскрасневшемся личике: злость, недовольство, скуку, усталость. Но он заставлял ее играть, и она играла.

– Знаешь, зачем нужна созидательность? – Грейс не ответила, и Филипп продолжил: – Это неочевидно, ибо такое качество, как созидательность, не кажется настолько же важным, как остальные, однако… – Он помолчал, задумавшись, и сказал: – Окопное творчество.

Грейс слушала с широко открытыми глазами.

– Во времена Первой и Второй мировых войн жизнь солдат состояла из автоматных очередей и ожидания возобновления боевых действий. Они жили в вечной тревоге и напряжении, поэтому использовали любую возможность, чтобы отвлечься от удручающих мыслей, и главной из этих возможностей было творчество. Иногда примитивное, вроде создания безделушек и предметов быта, иногда – произведение искусства. Нечто подобное существовало и в концентрационных лагерях, где узники, несмотря на запреты, рисовали, сочиняли стихотворения и даже устраивали концерты. За это их могли лишить головы и лишали, но те, кто оставался в живых, продолжали испытывать судьбу. Они пытались сбежать от реальности в свой мир, чтобы не потерять рассудок. У тебя тоже должен быть такой мир. Его нужно создать. И чтобы сделать его достаточно прочным, необходимы определенные навыки.

Грейс долго молчала, обдумывая сказанное.

– Скоро война? – спросила она.

– Жизнь и есть война.

За окном недолговечный день давно перетек в сумерки – запах ужина плыл по дому, – но Грейс с Филиппом остались за роялем. Она путала ноты, пальцы устали и задевали соседние клавиши.

– Иди, – сказал наконец Филипп с холодной снисходительностью. – Сегодня без ужина.

В полночь, когда в доме все окончательно стихло, Филипп выволок Грейс из комнаты и снова заставил играть. На этот раз не вымолвил ни слова, однако каждая ошибка стоила ей удара стеком. Слезы пузырились в уголках глаз, но она держалась. От стенаний и мольбы не было никакого толку. Отец всегда жестоко тренировал ее выдержку.

Прошло два месяца.

Грейс играла «К Элизе» без единой ошибки.

2

От ее манеры пересекать коридор и даже стоять Майкл чуть не на стенку лез. Салливан: идеально приглаженное каре, походившее на парик, миндалевидные глаза, окруженные лучиками морщинок, строгие костюмы и старческие туфли с маленьким каблучком – ледяная глыба в человеческом обличье. Майкл ненавидел ее, воспринимал как машину, вроде банкомата или тех автоматов, что стоят на углу с газировкой и сладкими батончиками, но, что бы он ни делал, она все равно держала невозмутимое лицо, продолжая набивать карманы деньгами, что давал ей Джейсон (в этом Майкл был уверен).

Он так и не понял, сколько ей лет. Ей могло быть тридцать пять с тем же успехом, что и пятьдесят. Ее кабинет, попахивающий казенностью, был темным и душным, грудь Майкла всегда теснило, пока он сидел в скрипучем виниловом кресле. Телефон – громоздкая штука с витым пожелтевшим проводом и квадратными кнопками. Казалось, нажатие на любую вызовет ядерный взрыв на другом конце земного шара.

– Как ты себя чувствуешь?

Майкл уже давно не знал, как отвечать на такие вопросы. Он никак себя не чувствовал и ни о чем не думал, скрытый от мира стеной.

Что он? Кто он? Что дальше? Кем он станет? Художником? Это в прошлом. Это смыло волной. Он же больше ничего не умеет.

– Я почти не сплю. Вы говорили, я буду спать…

– А еще я говорила, что нарушение сна, усталость, раздражительность, боли и ломота в теле – самые частые симптомы в первые месяцы после абстинентного синдрома, поэтому, как правило, они самые тяжелые. Ты здесь – чтобы не оставаться с ними один на один. – Она склонилась над бумагами, готовясь что-то записать, но так и не записала. – Ты не спишь совсем или спишь, но урывками?

– Засыпаю под утро.

– Что-нибудь снилось сегодня?

Она советовала вести дневник, дотошно записывая каждый шаг, в том числе сны, но он не стал – боялся, что его выкрадут, и теперь рассказывал ей больше, чем ему хотелось, – чтобы не загреметь в изолятор, – но все же меньше, чем переживал, пока ворочался в мучительном подобии сна.

– Я видел монстров. С их лиц слезала кожа, словно их облили какой-то кислотой. Зубы выпали, а те, что остались, гнили и воняли. Изо рта капала слюна – они не могли держать рты закрытыми. Глаза кровоточили. У них были тонкие руки и длинные когти, на которых висело мясо. Они кого-то сожрали, разодрали в клочья…

– Они пытались тебе навредить?

– Нет. Мы играли в карты.

– В карты. И на что же вы играли?

– Не знаю. Они не сказали мне ни слова, как и я им. Думаю, во сне у нас не было способности говорить.

– Значит, они не нападали на тебя?

– Нет.

– И не пугали тебя?

– Нет.

– Тогда почему ты называешь сон кошмаром?

– Я поднял голову и посмотрел на зеркальный потолок – я был таким же.

Майкл солгал, точнее, укрыл часть правды: то был не самый страшный кошмар, ведь от него он не подхватывался, как в припадке, желая поскорее щелкнуть по выключателю. Знакомый силуэт: ровная спина, сила и мощь, четко очерченный профиль, холодный блеск глаз во мраке палаты…

Каждый день Майкл плелся в очереди за ассорти из таблеток и выпивал их, не спрашивая, для чего именно они нужны. Больше не спрашивая. Мы здесь не говорим о лекарствах. После приема становилось лучше: спокойнее и притупленнее. Однако вечером, когда сумерки опускались на лес за окном и комната погружалась в тусклый мрак, действие таблеток отступало. Оставался лишь легкий седативный эффект. Майкл лежал, расставив руки крестом, под дерганое храпение Ники, местного рецидивиста. «Я так, позагорать», – отшучивался он, объясняя причину своего пребывания в клинике, что означало: хочу сделать паузу, а потом начать все сначала. Майкл мечтал заснуть, отключиться от реальности. Спать вечность, пока его душа, мозг и все, что глубже, наконец не излечились бы, не затянулись, как раны.

За предыдущие недели он изучил каждый уголок своей комнаты: две кровати (предусмотрительно привинченные к полу), стол (ящики не вынимались, вместо ручек проделаны отверстия для пальцев), шкаф для немногочисленной одежды (без ручек и вешалок, тоже привинченный к полу). Ни занавесок, ни цветов, ни картин – глазу не за что зацепиться. Может, оно и к лучшему. В прошлом в его палате висело что-то невразумительное: геометрический хаос. Он предпочел бы «Странника над морем тумана» Фридриха или «Среди волн» Айвазовского, чтобы наконец быть погребенным под ними.

Проверки могли нагрянуть в любой миг: в четыре семнадцать, в семь, в девять тридцать пять – каждый день по-разному. Иначе что это за проверка, если знаешь, когда она произойдет? Но вечерняя проверка перед отбоем была единственной незыблемой, неизменной частью дня. Шорох медсестринских тапочек, скрип дверей, жужжание ламп, а потом звуки резко исчезали. Потолок расплывался перед глазами. В ушах звенело. Храп Ники с соседней койки набирал силу. Подъем в семь, поэтому в десять все должны быть в кровати, но можно заставить себя лечь, а вот заставить уснуть уже нельзя.

Каждый вечер, вот так лежа в тишине, он молил Грейс Лидс прийти к нему, хотя бы во сне, и она снилась ему постоянно, точнее, ему снилось все, что было связано с ней, но без нее: бесконечные коридоры Лидс-холла, увешанные репродукциями со сценами по библейским сюжетам; сад Лидс-хауса в солнечном мареве, розы с белыми сердцевинами; первобытная дикость чащи, где Грейс, подобно греческой богине, отдыхает в гордом сладостном одиночестве.

Вдруг на грани слышимости зазвучала музыка, простая и незамысловатая, как из шкатулки с балериной. У Кэти тоже такая была. У нее всегда было много игрушек, особенно откровенно девчачьих: пупсов, домиков, чайных столиков. Она предпочитала изучать мир через книги, а кукол терпеть не могла, но отец продолжал покупать их ей.

Дверь со скрипом приоткрылась, и она заполнила комнату силой и властью, которую давно имела над Майклом. Легкие шаги приближались. Он напрягся и притворился спящим. Его веки стали стеной – пока они будут закрыты, мир его не настигнет. Он спрячется за ними. И будет прятаться вечно.

Пружины скрипнули, матрас слегка прогнулся. Тонкая рука опустилась ему на грудь, провела по ней. Такое нежное, едва уловимое касание, словно его погладили по сердцу. Майкл не помнил, когда кто-то касался его с такой осторожностью, со страхом ранить. Открыв глаза, он увидел Грейс Лидс. В платье в тон коже она стала еще бледнее – во мраке комнаты казалось, что она обнажена. Длинные волосы струились по плечам. Она погладила его по щеке холодной рукой. Она походила на мифическое существо, то ли на лесную нимфу, то ли на русалку. Ламия [46]. Порочно красивая, невероятно опасная. Она очарует его, и он пойдет за ней на край света. И дальше. Она затянет его в пучину, и он не станет сопротивляться.

О нет, меня не любишь ты настолько, чтоб мой покой нарушить в поздний час[47].

Да, это была не Грейс. Не та Грейс Лидс, которую он так отчаянно желал, но, в отличие от настоящей, она пришла. Майкл привстал, опершись на локти. Холодное дыхание обжигало. Губы коснулись его щеки, уголка губ, губ – легкие, неуловимые поцелуи, но его сердце забилось чаще. Билось в горле. Почти больно. Боль на грани экстаза. Когда Грейс попыталась отстраниться, он привлек ее ближе, перекинул ее ногу через свои бедра, заставив оседлать себя, потянул ее за волосы и впился в ее губы, ощутив сладкий вкус и нежный аромат. Ее волосы пахли лесом. Она пахла лесом.

– Мне нравятся твои длинные волосы. Почему ты обрезала их тогда? – шепнул он ей в шею. – Я любовался тобой еще несколько лет назад. Помнишь, ты сдувала одуванчики?

Как бы он хотел вернуть то время, чтобы подойти к ней в тот же день, сказать, как она прекрасна и что он готов исполнить любой ее приказ, идти и бежать за ней лишь для того, чтобы она позволила ему быть рядом.

Грейс схватила его за волосы и с силой потянула. Было больно, но он усмехнулся. Несмотря на ее холодность, он догадывался, что в ней это есть – огонь. Языки пламени сжигали его. Она коснулась его лба своим и прошептала:

– Я помню.

Ее указательный палец водил по его лицу, очерчивал брови, нос, губы, скулы и подбородок – она изучала его, как карту.

– Я не знаю, что делать.

У него были десятки девушек до Грейс – девушек, имен которых он не знал и не помнил, но он не боялся сделать с ними что-то не так. С ней он не мог ошибиться. Кто знает, возможно, у них всего одна ночь, а после его ждет смерть от ее рук, но даже если так, он не стал бы ничего менять, не стал бы убегать.

– Скажи, что мне делать.

– Поцелуй меня.

Он боялся причинить ей боль или не причинить, спугнуть или не спугнуть… Уложил ее на спину, прижался к ее шее и вдохнул запах. Прошелся поцелуями от подбородка и нижней челюсти к уху. Оставил долгий жаждущий поцелуй над пульсирующей точкой на шее. Она больше не была ледяной. Ее кожа горела. Живая. Он поцеловал выемку на ее горле, почувствовав, как ускорился пульс. Да, она была жива, трепетала под ним. Ее губы дрогнули под его губами, и она задрожала всем телом, когда он, подняв подол платья, провел рукой по внутренней стороне бедра. Она выдохнула и запрокинула голову. Он лизнул ее шею и вернулся к губам. Полностью потерялся и растворился в ней.

Если Грейс не убьет его после совместной ночи, то это точно сделает Фред. Он чтил чистоту сестры, считая ее кем-то вроде Девы Марии, воспринимал секс как наказание, проклятие, отнимающее женскую силу и порочащее душу, ведь только богини-девственницы [48] обладают непостижимым могуществом, присущим их чистой натуре. И душу Грейс он мечтал сохранить чистой. Для него она была религией, божеством, и Майкл осквернял ее, но это было то, чего он хотел. Не зло, но слияние. Он не раз представлял, как раздевает ее и лишает девственности, хотя даже не знал, была ли она девственницей. Он жаждал ее под собой и на себе, смотреть в ее прекрасные глаза, когда он впервые войдет в нее, и услышать, как сбивается ее дыхание и вырывается стон.

Он расслабился, и она перехватила власть, оттолкнула его, уложила на спину и оседлала. Рука блуждала под футболкой и опустилась к пижамным штанам. Он запрокинул голову, громко выдохнул, сдавленно простонал, но лицо Грейс стало острее, еще бледнее – обратилось в его лицо.

Майкл проснулся рывком, не сразу отойдя от бездыханного, будоражащего сна. Храп с придыханием. Капли ожесточенно били по стеклу, отбрасывая тени, струящиеся по потолку и стенам. Он вспотел, покрылся холодной испариной, туго соображал – все замедлилось, поплыло, словно он навеки застыл в бочке дегтя. Он вытер лицо. Лег. Сердце беспокойно колотилось в горле.

Что же ты со мной делаешь, Грейс Лидс?

Горох

– И сказал Иисус: на суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы[49], – процитировала Грейс и, когда отец поднял руку, остановилась и напряглась в ожидании.

Это могло означать две вещи: он хочет, чтобы продолжил Фред или чтобы она ответила на вопрос. Она ненавидела, когда отец задавал вопросы, – редко знала ответы. Цепкая память помогала без труда заучивать философские трактаты и стихи из Библии, однако, когда дело доходило до понимания заученного, ничего не помогало: слова плавали на поверхности, как кадр на фотопленке. Умный человек много знает, разумный – понимает то, что он знает. Грейс пока не была разумной. Не понимала она и того, почему ее сверстники читали книги про Джека и Энни [50], про Гарри, Рона и Гермиону [51], в то время как она и Фред изучали тексты, не предназначенные ни для детей, ни для большинства взрослых. Однако она не задавала вопросов. Молчание – золото, сохраняя его, она пыталась казаться умнее, чем есть на самом деле. Она хотела, чтобы отец считал ее таковой.

Несмотря ни на что, Грейс любила Филиппа скромной, безнадежной, но сильной любовью, однако отец не позволял ее выпускать и подавлял малейшие проявления. Она бы без раздумий стала бедной, как герои Твена, Лондона и Гринвуда, о которых он читал им, чтобы напоминать о том, какие привилегии они имеют и что таковые достаются очень ограниченному кругу лиц. Она бы променяла собственную душу и предметы роскоши, за которые, по словам отца, убивали и убивают, на крупицу его нежности и ласковый взгляд.

– Двенадцатая глава, сорок седьмой стих, – сказал Филипп, в одночасье перескочив с девятой главы. Грейс судорожно вспоминала.

– И если кто услышит Мои слова и не поверит, Я не сужу его, ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир. Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: слово, которое Я говорил, оно будет судить его в последний день, – проговорила она, уставившись через плечо отцу.

– Тебе не кажется, что здесь есть противоречие?

Грейс повторила строчки про себя еще раз. Если в начале она силилась понять, то в итоге сдалась – заучивала, не вдаваясь в смысл. Отец заставил бы ее цитировать Евангелие от Иоанна до рассвета, если бы поймал на таком непростительном поступке: легкомыслие – худший из грехов. Грейс лихорадочно искала ответ, но мысли предательски разбегались, как рыбки в аквариуме. Пришлось на время задержать дыхание, чтобы унять бешеное сердцебиение и спокойным голосом ответить:

– Сначала Иисус говорит, что пришел для суда, а потом – что никого не судит.

Филипп молчал, позволяя ей продолжить, но Грейс затихла.

– Так для чего Иисус пришел на землю: чтобы судить или чтобы спасти?

Слова роились в голове, но никак не собирались в предложения. Она понимала, что, если продолжит усердно думать, это отразится на ее лице: на бровях, сдвинутых к переносице, на сморщенном лбу, на поджатых губах – и тогда будет провалено не только испытание на разумность, но и испытание на хладнокровие. Она оставила попытки найти ответ и надела маску непроницаемости, в глубине души надеясь, что отец оценит ее спокойствие.

– Он пришел не для того, чтобы судить. Цель Его прихода – спасти, – вспорол напряженную тишину, повисшую над всеми грозной тучей, голос Фреда.

– Продолжай.

– На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы, – процитировал он. – Иисус говорит, что то, как люди откликаются на Его послание, определит, кто слепой, а кто зрячий. Наш ответ на его учения и будет судом.

Отец подпер подбородок рукой и задумался.

– Грейс, почему разумность – одно из качеств в теории выживания? – спросил он, пронзив ее взглядом – в свете камина белки его глаз казались красными. – Почему не образованность, интеллигентность или эрудиция? Почему разумность?

– Неважно, сколько ты знаешь, если не понимаешь того, что знаешь.

– Верно, – кивнул Филипп. – Знания без понимания значат так же много, как лампа без огня. Понимание – ключ к выживанию. Бездумное заучивание не поможет выжить и не превратит в сверхчеловека, а именно это предстоит вам обоим в ближайшие годы. Я не хочу видеть, как ты сдаешься в попытке сохранить хладнокровие, потому что это не значит, что ты потерпишь меньшее поражение. Поражение – это всегда поражение. У него нет степеней. А Лидсы не созданы для поражений, – сказал он и, посмотрев на сына, добавил: – Горох.

– Фред… – умоляюще шепнула Грейс, вцепившись в его рукав.

Лицо Филиппа осталось бесстрастным, глухим к немым мольбам, и Фред отправился на кухню, принес глубокую тарелку, полную гороха, часть которого высыпал плотным ковром перед Грейс.

– И для себя, – сказал Филипп.

Выпрямившись, Фред посмотрел в глаза отца – похожие на его собственные, – но он не молил, никогда не просил пощады. Высыпал остатки гороха перед собой.

Отец поднял указательный палец, не отрывая ладонь от подлокотника, – слабый жест, который никто бы не заметил во мраке гостиной, но тренированные, как гончие псы, дети Лидса распознавали даже изменение в его дыхании. Безвольно они опустились на горох. От боли, пронзившей не только ноги, но и все тело, Грейс охнула, глаза повлажнели. Испытание на хладнокровие было безнадежно провалено.

Она с силой сжала руки в кулаки и уставилась на потрескивающие дрова – перед глазами все плыло, темнота, подсвеченная пламенем камина, надвигалась с боков. В попытке унять режущую боль она унеслась мыслями в яркий мир Кэрролла, где пила чай с Мартовским Зайцем и Безумным Шляпником и красила белые розы в красные с садовниками Королевы Червей.

– Что мы развиваем? – спросил Филипп.

– Выносливость, – одновременно ответили дети. Фред произнес слово холодно и отстраненно, изо рта Грейс оно вылетело на выдохе.

– Почему испытание предназначается не только для Грейс? – Этот вопрос был адресован Фреду.

– Потому что выносливость – одно из главных качеств в теории выживания.

– А также… – продолжил отец.

Фред молчал – впервые за долгое время не знал ответа.

– Потому что мы семья, – шепнула Грейс.

Больнее, чем стоять на горохе, было только осознание, что Фред стоит рядом из-за нее. Он считал себя старше, он и был старше – на двенадцать минут, – поэтому убеждал ее, что должен заботиться о ней, но Грейс с неистовым рвением стремилась уберечь брата от всего на свете. От всего – в том числе от отца.

– Продолжай.

– Лидсы – нерушимое целое. Каждый – часть целого. Сломался один – ломаются и все остальные. Преуспел один – преуспели и все остальные. Каждый отвечает за других.

– Это правда. И сегодня я хочу, чтобы вы оба хорошо это усвоили. Нет ничего сильнее кровных уз. В этом жестоком и несправедливом мире у нас нет никого, кроме семьи. Вы друг для друга превыше всего. И вы должны стать союзниками – звеньями одной цепи. Тогда ничто и никто не сможет вас сломить. Даже я. – Филипп помолчал и кивнул сам себе. – Фредерик, начни Евангелие от Луки, двадцать третья глава, двадцать пятый стих.

Фред затих. Не мог вспомнить? Или не хотел произносить? Грейс понадобились время и нечеловеческие усилия, чтобы сосредоточиться, мысленно пронестись по пожелтевшим страницам Библии: это были строки, описывающие распятие Христа.

– И отпустил им посаженного за возмущение и убийство в темницу, которого они просили; а Иисуса предал в их волю, – сказала она.

Отец вскинул руку, остановив ее.

– Очень хорошо, однако ты должна дать брату возможность ответить. Одна цепь не означает медвежью услугу. Вы не всегда будете рядом, чтобы помочь друг другу. Фред, – с нажимом произнес он.

– И отпустил им посаженного за возмущение и убийство в темницу, которого они просили; а Иисуса предал в их волю. И когда повели Его, то, захватив некоего Симона Киринеянина, шедшего с поля, возложили на него крест, чтобы нес за Иисусом. И шло за Ним великое множество народа и женщин, которые плакали и рыдали о Нем…

Стрелки часов безбожно медленно двигались по циферблату. Близнецы попеременно цитировали Евангелие, меняясь, когда отец вскидывал руку. Он заставлял их перепрыгивать от одного отрывка к другому, превращая и без того трудную задачу в едва выполнимую.

Часы пробили двенадцать раз – полночь. Грейс продолжала Евангелие от Луки, на котором отец остановил Фреда полчаса назад. Ее глаза были закрыты, но она все равно сохраняла непривычное хладнокровие.

– И когда пришли на место, называемое Лобное, – цитировала Грейс, – там распяли Его и злодеев, одного по правую, а другого по левую сторону. Иисус же говорил: Отче! прости им, ибо не знают, что делают. И делили одежды Его, бросая жребий. И стоял народ, и смотрел. Насмехались же вместе с ними и начальники, говоря: других спасал; пусть спасет Себя Самого, если Он Христос, избранник Божий…

Послышался глухой звук, словно мешок, набитый картофелем, пнули ногой на землю. Грейс открыла глаза. Фредерик лежал на полу без сознания, умиротворенный, будто бы спящий. Грейс невольно потянулась к брату, но отдернула руку, устремив взгляд на отца. Что-то еле уловимо изменилось в лице Филиппа. Он встал и подошел к ним.

– А говорят, что мужчины сильный пол. – Жестом он позволил Грейс встать. Она упала на бок, опершись на ладонь. Когда попыталась подняться на ноги, жжение новой волной покалываний пронзило тело.

– Убери горох и можешь отправляться в постель, – сказал отец и мерным шагом покинул гостиную.

Грейс пощупала коленки, походившие на кору экзотического дерева, испещренную мелкими выемками. Когда боль немного потускнела, она присела на корточки и склонилась над братом.

– Фредди…

Она коснулась его щеки, погладила. Потрясла за плечо. Это была ее вина. Лишь ее. Сердце сжалось, заныло, как ныло и сжималось каждый раз, когда их разлучали. Это было безумием, совершенным безумием, никто бы никогда в это не поверил, но Грейс чувствовала боль брата, даже когда он находился за мили от нее. Она чувствовалась как своя. И сильнее.

Фред открыл глаза, ставшие в тот миг почти прозрачными, и улыбнулся. Грейс прищурилась, изучив лицо брата так, словно видела впервые. Еще никому не удавалось с такой наглостью и вместе с тем легкостью обманывать отца.

– Звенья одной цепи, Грейси.

– Одной цепи.

3

– Прошу, Генри, будьте с ней мягче, – сказала Агнес и подлила чай в чашки.

На ней была белая блузка и темно-кремовая юбка, рыжие волосы струились по плечам, и на умирающем солнце пара выбившихся волосков походила на золотую паутинку. От нее пахло грушей и фрезией. Прекрасная женщина. Такая ранимая и трогательная, пытающаяся держаться со статью и холодностью, которые ей несвойственны. Генри не сводил глаз с ее красивого лица и на долю секунды забыл собственное имя, но прочистил горло и, подбавив в голос напускной деловитости, сказал:

– Она сама захотела встретиться.

– Но это не отменяет ее уязвимости.

– Не переживайте, Агнес. Я ни в чем не обвиняю Грейс. Мы просто побеседуем, как и с другими учениками.

– Вы узнали что-нибудь? – Она поставила чайник на стол и уткнулась в Генри серо-зелеными пылающими глазами, жаждущими правды.

– Есть несколько зацепок.

Раньше он злился на полицейских за заученные фразы, подобные этим, но теперь и сам не упускал возможности пользоваться ими. Зацепка у него имелась лишь одна: зажигалка с гравюрой Доре. И, учитывая обстоятельства: попытку Майкла, намеренную или случайную, покончить с собой и его лечение в реабилитационном центре, – у Генри появились все основания подозревать его если не в убийстве, то в причастности к делу. Но он скрывал улику, не понимал, зачем это делает, но знал, что должен. Все слишком непонятно, слишком зыбко…

– Генри, вы можете ответить на вопрос? Только честно. – Агнес взяла чашку, но тут же поставила обратно. У нее были очень изящные руки с аккуратными ноготками, покрытыми лаком натурального тона. Генри и сам не знал, зачем отметил это – в последнее время он неосознанно подмечал все, что касалось ее. – Есть ли вероятность, что Мэри Крэйн жива?

Уголки ее губ, глаз и даже морщинки на лбу будто опустились.

– Вероятность очень мала. Если быть совсем откровенным, она равна нулю.

Агнес кивнула сама себе и побледнела еще сильнее, поджав бескровные губы.

– Многие родители думают так же. Ученики покидают школу посреди семестра. Мы никогда не оправимся от этого. Лидс-холл – детище моей семьи, я очень переживаю за его репутацию, но… больше всего меня волнуют Мэри и ее родители. Как они справляются?

– Не теряют надежды, – ответил Генри, запустив палец в ручку чашки. – Больше у них ничего нет.

– Не говорите об этом Грейс.

– Думаете, она не видит, как редеют классы?

Она опустила взгляд и покачала головой, живо о чем-то размышляя.

– У меня никого не осталось, кроме нее.

Мрачную меланхолию вспороло стремительное появление Грейс Лидс, которая твердой поступью вошла в гостиную. Совсем молоденькая, едва вышедшая из детского возраста, но облаченная в черно-белое платье, словно из прошлых веков, – все в ней дышало невозмутимой уверенностью, впечатляющей силой. Характер уже сложился, заложен был не просто фундамент личности, но построен особняк, подобный тому, в котором они находились. Генри будто в каком-то гипнотическом трансе отставил чашку – та со звоном ударилась о блюдце – и встал. Этот напор, твердость и убежденность в собственной значимости – перед ними, перед ней невозможно усидеть на месте. Впрочем, поговаривали, что в ней не было и трети того, чем славился ее брат. Должно быть, в присутствии Фредерика Лидса все пристегивались, как на американских горках, прежде чем начать беседу.

– Мисс Лидс. – Генри протянул ей руку.

Он рассчитывал, что у нее будет крепкая хватка, но та была почти невесомой, не сильнее летнего ветерка. Кружева ее рукавов, словно крылья бабочки, прошлись по его коже.

– Мне остаться? – спросила Агнес. Ее голос был нежным и мягким, как лепесток, упавший на сверкающую поверхность ручья.

Генри едва сдержался, чтобы не выпалить «да», – вопрос предназначался не ему.

– Я справлюсь. Все хорошо, – ответила Грейс.

Агнес покинула комнату, проведя по плечу Грейс – такой привычный, но говорящий жест. С удаляющимся стуком ее каблуков медленнее билось и сердце Генри.

Грейс устроилась в кресле, белая как статуя, прямая как струна. Стайн неловко вернулся на прежнее место на диване. Грейс Лидс. Одна из самых богатых девушек Англии. Девушка-призрак. О ней говорили все, и говорили не самое лицеприятное. Генри видел ее пару раз, но всегда издалека, а если ближе, то сбоку или со спины – лишь силуэт, лишь тень. Он сомневался в том, что она существует, но сейчас она сидела перед ним на расстоянии вытянутой руки, такая холодная, черствая, почти неживая – дотронься, и уколешься шипом.

– Вы узнали что-то новое об исчезновении Мэри?

Генри помедлил – растерялся от ее бесстрастного напора.

– Как раз над этим я и работаю. Вы не против, если я задам несколько вопросов?

– Если откажусь, вы встанете и уйдете?

– Это был жест вежливости. Агнес уверяет, что вы не готовы к такому разговору.

– Какому?

– О смерти.

– Моя мать погибла при родах. На моих глазах умер отец, а после – брат. Вы думаете, есть нечто такое, чего я не знаю о смерти?

– Значит, Агнес переживает больше, чем стоит.

– Нет, – тон ее голоса резко потеплел, – Агнес пережила то, что вам и не снилось. Трепетного отношения заслуживает она – не я.

Очевидно, она пыталась поймать его на крючок, и Генри желал сдаться и спросить, что такого страшного было в прошлом Агнес, но прикусил язык.

– Вы были знакомы с Мэри, верно?

– Да.

– И она была девушкой вашего брата?

– Вы хоть представляете, сколько девушек считали себя девушками моего брата? За ним выстраивалась очередь.

– Значит, это лишь слухи и они не встречались?

– Он очень хотел, чтобы она так думала.

– Зачем?

– Чтобы не была моим другом.

– Зачем он это делал?

– Он хотел быть моим единственным другом. Сохранить тот мир, что был у нас в детстве.

Стайн умолк в попытке подобрать правильные слова для следующего вопроса, но Грейс опередила его:

– Ну же, мистер Стайн, я знаю, о чем вы думаете, – поддела она его, – так спросите наконец.

– О чем же я думаю?

– О фотографиях, что вы нашли в его тайнике за шкафом.

– И что же вы расскажете?

– Фред всегда стремился к обладанию теми, кого считал своей собственностью. Что бы вы о нем ни слышали, умножьте на пять. Он был очень тяжелым человеком. Я смирилась – мы провели бок о бок почти восемнадцать лет, но для Мэри я хотела лучшей участи.

– И что же вы предприняли?

– Сказала ей, что с ним не стоит связываться.

– Но она сделала свой выбор.

– Если вы считаете, что, вступая в отношения с Фредом, у вас остается право выбора, то вы его не знаете.

– Они часто ссорились?

– Нет. Фред ни с кем не ссорился. Никогда.

– Как это?

– Если ты переставал соответствовать его представлениям, то тебя для него не существовало.

– То есть вы никогда не ссорились?

– Мы были одним целым. Нас приучили к этому с рождения. Он не мог меня вычеркнуть, я его – тоже. – Голос слегка надломился, но она быстро вернула ему силу. – Сколько вам обычно платят за ваши услуги?

– Обычно? Много.

– И Крэйны?

– Отец Мэри – мой хороший друг. Их плачевное положение не позволяет мне обирать их до нитки.

– Как благородно. – В глубине глаз что-то сверкнуло, что-то холодное и лукавое.

– Могу себе позволить. А теперь, если разрешите, вопросы продолжу задавать я.

Грейс безразлично пожала плечом.

– Где вы были в вечер с шестнадцатого на семнадцатое июня?

– В своей спальне.

– Что делали?

– Читала.

– Что? – спросил он, начиная слегка выходить из себя от надобности выуживать каждую мелочь клещами.

– «Алису в Зазеркалье».

– Одна из самых серьезных потерь в битве…

– …это потеря головы.

– Значит, алиби у вас нет?

– А оно мне нужно?

– Когда вокруг такое творится, всем не помешает. – Он сделал пометку в блокноте. – Фредерик несколько лет дружил с Майклом Парсонсом. Вы близки, так ведь?

– Нет.

– Они подрались в вечер бала. Почему?

– Не лучше ли вам спросить об этом у Майкла?

– Спрашивал. Он уходит от ответа, что-то скрывает, а визиты к нему пока запрещены.

– Это ненадолго. Не думаете же вы, что выстроится очередь, чтобы пообщаться с Майклом?

– Стоит ли ожидать в этой очереди вас?

Она подняла глаза к потолку, словно ответ появился там.

– Да, пожалуй.

– Почему?

– У Майкла есть то, чего не было ни у одного Лидса мужского пола.

Генри вопросительно поднял брови.

– Искренность. – Слово прозвучало так, будто Грейс вкладывала в него какой-то потаенный, понятный лишь ей смысл.

– Да ну? Пару недель назад он уверял меня в том, что вы едва знакомы.

– Искренность – не честность. И наверняка у него был повод так сказать.

– Конечно, все лжецы так говорят.

– Он не лжец – не способен на притворство, даже если пытается. Его чувства написаны на лице…

– У меня есть несколько вопросов. Они личные и могут быть болезненными, но это важно, и я должен их задать. Почему ваш брат покончил с собой?

– Полагаете, наше родство предоставляет мне пропуск в загробный мир?

Он все шарил глазами по ее лицу в поисках ответов или хотя бы предательски обнажающих душу морщинок – но оно, светлое и невозмутимое, молчало.

– И не оставил записки?

– Мой брат никогда бы не совершил нечто настолько милосердное.

– Он не был милосердным?

– Никогда. Как и все мужчины в нашей семье.

– Но вы любили его?

– Я люблю его… – Казалось, она собиралась продолжить, но спохватилась.

Молча погрузилась в себя.

– Что ж… – Генри запнулся, в неловкости прочистил горло, почувствовав, как перешел какую-то невидимую грань между ними. – Несмотря на вашу веру в Майкла, сейчас доказательства не на его стороне.

– Какие доказательства?

У Генри был козырь, и он рассчитывал с его помощью стянуть маску хладнокровия с ее лица или узнать информацию.

– В комнате Мэри нашли его зажигалку.

– Это ничего не доказывает.

Стайн прикусил щеку. Она знала заранее, Майкл признался ей.

– Он соврал мне и детективам полиции Суррея, сказав, что они не были знакомы.

– Вы в самом деле думаете, что это совершил Майкл? Человек, сломать которого проще, чем спичку.

– Он сам себя подставляет.

– Никто не говорил, что он дальновиден. Но знаете, – она подалась вперед, – в том, где он сейчас, есть и ваша вина. Вы так запугали его… это было совершенно не обязательно. Бессмысленная жестокость. Вы знали, в каком он состоянии, – видели трещины, но продолжили давить.

Генри невольно усмехнулся.

– Вам не идет роль адвоката дьявола. Надеюсь, Парсонсы хотя бы платят вам за это.

– Я не нуждаюсь в деньгах.

– Грейс… – тяжело выдохнул он. Последние месяцы он не спал дольше четырех часов за ночь. – У меня нет ненависти к Майклу. Я здесь, чтобы раскрыть дело.

– Так вы верите, что он виновен?

– Я предпочитаю не полагаться на интуицию – она нередко подводит.

– Но все же.

– Нет, я в это не верю. Именно поэтому я удерживаю очень важную улику, но я не могу делать это вечно, потому что неважно, во что я верю. Я найду преступника, кем бы он ни был.

– Я хочу вам кое-что показать, мистер Стайн. Это послужило причиной нашей встречи. – Она запустила руку в карман платья, достала фотографию и положила на столик.

Генри придвинулся на край дивана и взял ее в руки, на фото была запечатлена коробка с вещами: та самая зажигалка, фонарик, томик «Фауста», бинокль, перочинный нож и прочие мелкие безделушки.

– Где вы ее нашли?

– На чердаке, когда перебирала старье.

– Что это за вещи?

– Те самые подарки, о которых говорил Майкл. Он вернул их Фреду – это правда.

– Эту фотографию сделал ваш брат?

– Говорю же, он был собственником и любил запечатлевать вещи, которые считал своими.

Генри еще раз взглянул на фото.

– Похоже, именно Фред отдал зажигалку Мэри, – продолжила Грейс.

– Зачем? На ней же была эта жуткая гравировка.

– Может быть, он подложил ее намеренно.

– Но зачем?

– Мистер Стайн, кто из нас детектив, вы или я?

У Генри внутри все похолодело, язык стал свинцовым. Следы, по которым он так долго шел, накрыло волной, но на их месте вырисовывалось нечто новое, до этого спрятанное в дымке, – лицо Грейс Лидс.

Сочинение

Филипп сидел за письменным столом – такой же внушительный, как и его двухэтажный кабинет, стены которого навсегда укрыли от глаз книжные шкафы. Однотонные обложки с потертыми корешками и тиснением, отливающим золотом, – армия Филиппа, с помощью которой он дрессировал собственных детей. Грейс казалось, что шкафы двигались, пульсировали в такт ее сердцу, в тишине они грозили обрушиться на нее, как колода карт.

В последний раз они читали книгу о Второй мировой. Слушая истории о чудовищных преступлениях фашистов, Грейс покрывалась коркой льда, внутри все обмирало. Отец бесстрастно читал и рассказывал о том, как людей перевозили в вагонах, где они справляли нужду на глазах у всех. Каждый день заключенные концентрационных лагерей просыпались и засыпали в аду. С ними обращались хуже, чем со скотом: секли, топили, морили голодом, травили, жгли. Особенной жестокостью славились эксперименты нацистских врачей: близнецам пересаживали органы друг друга, девочек вынуждали рожать от собственных братьев, на людях проводили опыты, проверяя новые лекарственные препараты, их облучали рентгеновскими лучами, им делали операции по смене пола. Хирургические вмешательства обходились без обезболивающих.

Грейс думала, что когда-нибудь это прекратится, но список не иссякал. Смогла бы она не сломаться, попав в концлагерь? Держаться, выстоять, несмотря ни на что. Сердце подсказывало ей, что нет – не смогла бы. Люди дрались за черствый хлеб и грязную одежду, известны были и случаи каннибализма. Они не просто предавали человечность – они жрали друг друга с потрохами. Грейс предпочла бы умереть, но Фред – нет. Он бы справился. Уже через день, а возможно, пару часов он бы возглавил любой лагерь, собственноручно снимая с людей волосы и кожу. Он бы выжил и освоился даже в аду.

Но насчет Грейс отец ошибался, она была птицей другого полета и никогда не стала бы высшим существом. Поняв это, она безнадежно разочаровалась в себе. Физическая сила, упорство, стойкость, выдержка, хладнокровие – что бы ни требовал отец, его задания ей были не под силу, рано или поздно она падала в грязь лицом. Она была обречена разочаровывать. И за это ненавидела отца, который заставлял ее совершенно точно знать лишь одно – она ничтожество.

Что бы сказали другие девочки? Как бы повели себя, будь у них такой отец, как Филипп? Грейс исполнилось девять, и подруг у нее не было. Порой любопытство так зудело под кожей, что ей хотелось подойти к какой-нибудь девочке на игровой площадке и спросить, что бы она сделала, если бы попала в плен, где ее запирали бы, избивали, подвешивали вниз головой, насиловали, где ей ломали бы кости и отрезали пальцы. Но вопрос застревал в горле. Отец разорвал бы Грейс в клочья, если бы она обмолвилась о теории выживания. Это было тайной. Тайной семьи Лидс.

Стрелки часов тикали в тишине, заставляя сердце Грейс биться все быстрее. Напряженное молчание отца угнетало. Воздух можно было резать ножом, как масло. Грейс сжала ладони в кулаки и невидящим взглядом уставилась в окно позади отца.

– Ты хоть представляешь, что наделала? Этот мальчик мог умереть. Из-за тебя. – Он встал, обогнул стол и оперся на столешницу. – Главные качества теории выживания…

– Выносливость, разумность, хладнокровие, созерцательность, решительность.

– Где же в этом ряду бессмысленная жестокость?

– Ее нет.

– Вот именно. Бессмысленной жестокости не место в нашем мире. Проявление жестокости должно быть оправдано…

– Великим замыслом или спасением собственной жизни.

– Столкнуть мальчика с высоты, превышающей его рост в два раза. Где же здесь разумная жестокость?

Воспоминания пронеслись перед ней ослепительной вспышкой: Брайан, мальчишка с глазами черными, как маслины, лежал у подножия горки, истекая кровью…

– Он начал первым. Я защищалась.

– И не было ни единого способа решить все миром?

Морщины залегли у Филиппа на переносице, точно в ожидании чего-то сверхъестественного: взгляда в корень, в глубь их теории выживания, но Грейс не знала, что сказать, – в душе раскаленным пламенем пылали ненависть, обида и злоба.

– Ты солгал нам.

Филипп исподлобья уставился на дочь, его лицо почернело. Ранее она никогда не перечила ему.

– Ты говорил, – продолжила Грейс, – что Бог всех любит и прощает, что он защищает детей, потому как они невинные души. Но это не так. Брайан пострадал, потому что я этого пожелала. И мы страдаем, потому что этого желаешь ты.

– Значит, ты так это видишь?

– Мы не такие, как остальные дети. Никогда не играем, не ходим в кино и кафе. Нам чуждо большинство мирских праздников и развлечений. Мы заучиваем стихи из Библии, читаем о зверствах фашистов, воспитываем в себе качества теории выживания, чтобы выстоять в любых пытках, но… – она выдохлась, – отец, война давно закончилась.

– Война никогда не закончится. Жизнь и есть война.

– Другие родители так не считают. Остальные дети глупы и наивны.

– И ты хочешь быть такой же? Хочешь быть глупой и наивной?

– Порой.

– Будь ты глупой и наивной, это ты стояла бы передо мной с перебинтованной головой.

– Но ты говоришь, что я не должна была…

– Не должна, – подтвердил он, – и за ослушание я накажу тебя. Однако если бы ты позволила ему сделать из себя жертву, наказание было бы более суровым. Лидсы не жертвы. Никогда не были и не будут.

– Других детей никто не наказывает так жестоко, как ты нас. Никто не запирает их в чулане, выключив свет, не ставит на горох, приказывая цитировать Библию, не оставляет без еды и воды…

– Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказание, то Бог поступает с вами как с сынами. Ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец? Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы – незаконные дети, а не сыны[52].

Грейс промолчала, а Филипп продолжил:

– Наказание – высшее проявление любви отца к детям. Я хочу, чтобы вы выросли достойными людьми, способными противостоять всем тяготам этого мира. Пока ты находишься под моим покровительством, они тебе неведомы. Но я сделаю все, чтобы вы были готовы к ним. Род Лидсов не прервется лишь потому, что кто-то из его членов оказался недостаточно силен.

Филипп жестом приказал Грейс сесть, перед ней лежали тонко линованные листы, поверх них – перьевая ручка.

– Пять страниц. Мелкий шрифт. Сочинение на тему «Как теория выживания поможет мне в становлении сверхчеловеком?». – Он взглянул на циферблат. – Два часа. Время пошло.

Он ушел в холодной невозмутимости. Ключ со скрипом повернулся в замочной скважине.

Праведный огонь негодования пылал в душе, но Грейс с облегчением выдохнула его в неживое пространство кабинета и, откинувшись на спинку стула, уставилась в окно. Если бы она знала, как ответить на этот вопрос хотя бы парой предложений, не говоря о пяти страницах. Пожелтевшая крона деревьев умирала в солнечном свете.

В следующем году ей исполнится десять, а значит, ее с братом ждет испытание чащей. Они часто ходили в лес с отцом, но только днем и никогда поодиночке. Он показывал им белок и кротов, рассказывал о ядовитых растениях, в красках описывал их губительное действие на организм. Грейс слушала и запоминала – знала, что это пригодится ей в будущем. Обожала природу: она добрее, чем люди.

Подумав еще немного, Грейс взяла ручку, прикусила кончик, но тут же одернула себя – отец точно наказал бы ее за это – и начала писать.

4

Крупные капли барабанили по окнам – октябрь злостно вырвал пальму первенства у предшественника, из-за чего создавалось впечатление, что Майкл и остальные пациенты, отделенные от всего мира, заточены здесь навеки: поникшие плечи, потухший взгляд, выражающий неизбывную печаль существ, бесцельно ползущих по жизни. Собрания – худшие сорок пять минут дня. И пусть ни на стене, ни на запястьях не было часов, Майкл мог бы поклясться, что тянулись они именно столько. Учитывая дотошность Салливан, она не позволила бы мучиться лишь полчаса, а час сочла бы пустой тратой времени, так что он прикинул, что собрание длилось около сорока – сорока пяти минут, впрочем, ощущались они вечностью.

Каждый пациент рассказывал о самочувствии и настроении, делился страхами и переживаниями. Никто не должен оставаться один на один со своими страхами, говорила Салливан. В конце она благодарила их за искренность и честность, даже если они не были искренни и честны – зачастую не были. Насекомые под лупой. Майкл верил, что за это обязаны выплачивать моральный ущерб, а в глубине души надеялся, что когда-нибудь его просто разрежут пополам – что у нас тут? – и дело с концом.

– Кто хочет поделиться своими успехами? – спросила Салливан в холодно-дружественной манере, прямо как Кэтрин.

Добровольцы не появлялись.

Николас – местные не без издевки называли его Ники, – сидевший по правую руку от Майкла, плохо помнил последние пять лет, проведенные в убогих приютах и ночлежках. Никаких предпочтений – брал что придется. Изворачивался, лгал, воровал. Всегда носил одежду с длинными рукавами, скрывая шрамы и гематомы. Иммунитет дышал на ладан вследствие необратимых повреждений печени. Но, несмотря на злачный опыт и разваливающийся на части организм, котелок каким-то непостижимым образом у него все еще варил. Ники был из тех, кто заведет дружбу даже с дьяволом, разговорится в очереди и через пять минут узнает всю историю собеседника до пятого колена. Денег у него – как и у всех здесь – не водилось, но он подбил санитара таскать ему сигареты – дешевку, но лучше, чем ничего, и порой Ники пропускал одну-другую с Майклом, пока шла пересменка или по вечерам, когда дежурные уже засыпали на посту. Впрочем, такую милость он оказывал не бескорыстно, но Майкл сглатывал гордость и покорно выполнял все его постыдные просьбы. Гордость – это дорогая вещица, она не на каждый день. Никто не узнает, это ничего не значит. С Ники он не пропадет. Сколько бы ни подрывали матрас в их комнате, ни обыскивали полки в шкафах, не удавалось найти ни сигаретки. Майкл не спрашивал – не хотел знать, куда он их совал.

Фиби жила в палате напротив и никогда не покидала ее без скандалов с персоналом. О бурном прошлом и его последствиях, в том числе вздувшихся венах и багровых кровоподтеках, она говорила часами с гордостью военного, выжившего в горячей точке, а вот о семье не распространялась. Здесь все неохотно рассказывали о родственниках – их либо не было, либо они были такие, что лучше бы их не было.

Согласно статистике, которую Майкл вычитал в газете, где писали о Мэри Крэйн («Что случилось с Мэри Крэйн? Директриса частного пансиона не пускает на порог журналистов. «Это вредит психическому состоянию учащихся, которое всегда было и остается нашим приоритетом», – заявляет управляющий по связям с общественностью»), восемьдесят процентов наркозависимых возвращаются к употреблению – большинство из тех, кто сейчас мирно сидит в кругу, вернется к тому, из-за чего они попали сюда. Не существует бывших зависимых, говорила Салливан новым медсестрам, подрывая их незначительную степень доверия к пациентам, – только неактивные. Зависимость безвозвратно поражает личность – не верьте ни единому их слову.

– Фиби?

– Не знаю. – Она пожала плечами, посильнее натянув рукава джемпера, сплошь в катышках.

– Я слышала, ты была сама не своя за завтраком.

Фиби выдохнула смешок и потерла кожу над тонкой бровью пальцем с искусанными в кровь заусенцами. У нее были удивительно нежные черты лица, волшебным образом контрастирующие своей мягкостью с ее бунтарской натурой. Майкл представлял, как она, покинув клинику, натянет платье в цветочек, колготки в тон коже и туфельки на низеньких каблуках. Пожалуй, если бы он ее не знал, она бы даже обвела его вокруг пальца. Она походила на герцогиню, которую сюда занесло по совершенно чудовищной ошибке и которая зачем-то притворялась мальчишкой с грязным пузом. Когда он увидел ее впервые, у нее были каштановые волосы до лопаток, но она устроила истерику с воплями и раскидыванием вещей («Хочу отрезать их! Хочу отрезать их на хер!») – рвала их на себе, и Салливан позволила медсестре это сделать. Результат вышел ошеломительно корявый и нелепый, но даже это недоразумение не портило ее аристократичный профиль, впрочем, как и анфас, придавая Фиби какую-то необычайную легкость и бунтарство.

– Уже донесли, да? – Она оторвала зубами последний торчащий кусочек кутикулы на большом пальце и выплюнула.

– Могу я узнать, что случилось?

– Нет настроения.

– Кенни?

Салливан повернула голову в сторону тщедушного, высушенного, как изюм, Кенни: руки, испещренные пятнами, ввалившиеся щеки и глаза, знатно поредевшие волосы. Труп, обтянутый желто-зеленой кожей, точно скрипка в старый чехол.

– Она переживает, потому что ее скоро попрут отсюда. Так Ники говорит.

– Да, скоро Фиби нас покинет, – кивнула Салливан. – Четыре с половиной месяца. Это очень хороший результат. Тебе есть чем гордиться.

Раздались жидкие аплодисменты – на общем собрании все аплодировали чьим-то победам.

– Она отламывает эти штуки, которыми открывают газировки, и таскает к себе в комнату, – сказал Джек – слишком большой и молчаливый, замкнутый и непонятный, с мясистыми пальцами в мозолях. И что это он разоткровенничался, подумал Майкл, так-то из него и слова не вытянешь.

– Ты привык держать язык в жопе, вот там его и оставь, – огрызнулась Фиби.

Да и где она доставала эти ключ-кольца? Газировку, а тем более в жестянках, им не давали, отчетливо осознавая, что все есть оружие. Поразительно, но с помощью любого (практически любого) предмета в комнате можно причинить вред, подключив немного фантазии и бесстрашия шизанутого разума. Дужку очков протолкнуть в ухо или в нос, а потом удариться об стол. Уголком книги пробить висок, про ножки стульев и столов и упоминать нечего – столько возможностей, глаза разбегаются.

– Это правда, Фиби? – спросила Салливан. – Мы ведь уже говорили об этом. Зачем ты это делаешь?

Фиби задергалась, принявшись жевать пальцы с разодранными до мяса заусенцами.

– Гарольд?

У Гарольда вместо зубов редким частоколом виднелись черные пеньки – он слегка шепелявил. Он прятал лекарства под языком, собирая их в противные кучки, а потом заглатывал целиком, после чего ползал из комнаты в комнату совсем одуревший, но не вызывал особых подозрений, научившись списывать все на присущий ему флегматизм. Впрочем, много от него не требовали: в голове у него едва шевелилась пара живых извилин.

– Она нифего не ешт в пошледнее время.

– Боится, что тетка не примет ее назад, – встрял Ники, знающий все обо всех.

– Сделай одолжение, заткнись! – шикнула Фиби.

– Вот, я же говорю! – вскинул руку Ники.

– Да закройся ты! Завали хлебало!

– Фиби, – предупредительно вмешалась Салливан.

– У меня пиздец какой херовый день, херовая неделя, херовый месяц и херовая жизнь, так что просто отвалите от меня. Отвалите!

– Фиби. Тишина, пожалуйста, – отрезала Салливан, в голосе появилась сила. – Николас, Гарольд, спасибо, что поделились. – Она обратила взгляд на Фиби: – Не кричи, прошу. Это место, свободное от ругательств и агрессии, помнишь? – Салливан указала на знак, висевший у двери. Нечто подобное часто вешают на двери магазинов, вроде зачеркнутых напитков или животных, но в клинике такой был только один: два спорящих человека на белом фоне, перечеркнутые жирной черной линией. Поначалу Майкл никак не мог понять его значение – он и без того казался себе перечеркнутым.

– Все, что ты чувствуешь, совершенно нормально. Я ни в чем тебя не виню, просто хочу понять, что с тобой происходит.

– Так у нас одна цель. Как-нибудь пришлю вам экземплярчик своих мемуаров. – Она скрестила руки на груди.

– Да она просто устала, – сказал Гарольд.

– Она ж ничего не ест. Конечно, ничего не захочется, – предположил Кенни.

– Чья бы корова мычала, – усмехнулся Ники.

– Я худой из-за генетики. У меня все по мужской линии астеники. Ясно? Все астеники. По мужской линии. Тебе что, семейный альбом показать?

– Да не голодна я, – хмуро перебила всех Фиби. – Мне скоро выходить, а идти некуда.

– Говорил же! – выпалил Ники.

– Почему?

– Тетка не желает меня видеть. Я позор семьи и все такое. Но я не хочу об этом говорить, усекли?

– Хорошо, я тебя услышала. – Салливан затихла, но Майкл почувствовал, как она сделала пометку в голове, чтобы спросить об этом позже. Он ненавидел эту ее манеру помнить все на свете – с ней вообще не улизнуть.

– Майкл, как твои успехи?

– Спина ноет.

Салливан строго приподняла бровь. Майкл порывисто вздохнул.

– Я теперь больше читаю, – продолжил он, – точнее, в принципе читаю. Мое единственное достижение.

– Не скромничай. Ты идешь к успеху семимильными шагами – прогресс впечатляющий.

Раздались жидкие аплодисменты.

– Расскажи подробнее, что ты читаешь?

– В основном газеты.

– Почему?

Он ждал новостей. О Мэри.

– Стараюсь не отставать от мира.

Он скрестил руки на груди, копируя позу Фиби. Та заметила это и просканировала его настороженным взглядом, как бы расценивая, не дразнит ли он ее, – на переносице залегла глубокая морщина.

С того дня Фиби постоянно следила за Майклом, по крайней мере, ему так казалось. За завтраком она как ни в чем не бывало плюхнулась к нему за стол. Странное, тягучее время. Утро всегда проходило в неумолчном, разноголосом гаме – жалобы на лекарства, причитания по поводу кошмаров, вялые просьбы поспать еще немного и безапелляционные требования немедленно встать, но в кафельной белизне столовой воцарялась обезоруживающая тишина и сонливость.

– Фуди? – угрюмо спросил Майкл, задержав взгляд на пятне неопределенного цвета и формы на рубашке Фиби. Фуди – седая, сгорбленная, сморщенная, как изюм, одуревшая от бурной молодости – кидалась чем придется, когда что-то шло не по плану, что существовал лишь в ее голове (и из-за этого была исключена из общей терапии). Ради нее Салливан повесила новую табличку и в столовой. Не бросаться едой. Иллюстрации к ней не придумали, и оттого надпись напоминала какой то странный хипстерский постер с неподходящим атмосфере и месту шрифтом.

– Сука больная, – буркнула Фиби, остервенело запустив в кашу пластиковую ложку – вся посуда и столовые приборы здесь были из пластика, – и моя соседка, чтоб ее.

Больше они не обмолвились и словом. Фиби не стремилась подружиться, Майкл – тоже. Но с того дня, негласно найдя друг в друге двойников по сломленности, завтракали за одним столом, вместе сидели в общей комнате, пока Майкл читал очередную газету – длинные столбцы убористого текста мучительно расплывались перед глазами, – а Фиби бездумно пролистывала измятые журналы с фотографиями остро-хрупких девушек в модных тряпках, место которых вполне могла бы занять. Им не нужны были слова и ярлыки, описывающие их отношения. Не дружба, не симпатия, не влюбленность и не страсть, но в нахождении рядом было что-то правильное, настоящее. Нужное. Они нуждались в живой душе, как одинокий пожилой человек в любимом питомце.

Фиби стала тенью Майкла, а Майкл – тенью Фиби. И Майкл страшился лишь одного – потерять свою тень безвозвратно. Он не знал, зачем она ему нужна, – он никогда не думал о ней, но нуждался в ней. Ждал, когда Фиби выйдет из комнаты, чтобы вместе отправиться на завтрак. Ждал, пока она доест, чтобы пойти на общее собрание. Ждал, когда она вернется со встречи с личным психотерапевтом или с постоянным больничным врачом.

– Они так стелят, что застрелиться можно, – каждый раз причитала она, плюхаясь в пригорюнившееся кресло, продавленное такими же тщедушными тельцами, как и ее. Фиби ела поразительно мало, точно святым духом питалась, все желтела, все больше походила на злую сморщенную картофелину. – Абулия-шмабулия, эфферентный-шмафурентный. Ты просто скажи, черт очкастый, что у меня чердак течет, и дело с концом. Господи, как спину ломит…

А Майкл все ждал. Всегда чего-то ждал. Нуждался в ожидании. Кроме Фиби, ее бурной, но неопасной вспыльчивости, ждать было нечего и некого. Грейс Лидс так и не пришла, хотя он написал письмо, точнее, он исписал десятки листов – как таковых листов у него было мало, но он все крутил слова в голове, представляя, как пишет их; даже карандаш ему пришлось украсть, пока Фиби отвлекала внимание медсестер – но, убрав все стенания и унизительные подробности о том, как любил ее все эти годы, как мучился и сходил по ней с ума, он остановился на этом:

Прошу, Грейс, прости меня. Я виноват. Очень виноват. Я хочу тебя видеть. Я так хочу тебя увидеть. Не знаю, что на меня нашло в тот день, будто внутри меня кто-то нажал все клавиши пианино разом. Я хочу тебя. Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю. Уже очень давно. Грейс, я люблю тебя. Пожалуйста. Ты же знаешь об этом? Знаешь? Слишком умна, чтобы не знать. Что мне сделать, чтобы загладить вину? Я сделаю, что пожелаешь. Что скажешь. Хорошо? Моя палата похожа на тюремную камеру, далеко не верх романтики, но мой сосед скоро съезжает, и мы сможем заняться здесь всем, чем пожелаем. Чем угодно. Я приму от тебя все. Я буду стоять на коленях, пока ты не простишь меня. Я поселюсь под твоей юбкой, пока ты не простишь меня.

Поняв, как глупо и жалко все это звучало, насколько он выдавал себя как человека, переполненного отчаянной безысходностью и беспросветной тоской, он изорвал лист. Он хотел написать трогательное, красивое и романтичное письмо, похожее на то, что писали мужчины прошлых веков прекрасным дамам, чтобы растопить их сердца, но, даже оросив бумагу слезами, даже подобрав самые пафосные словечки, он бы ничего не изменил – на такое купились бы многие, но не Грейс, и поэтому он строго держался сути:

Грейс, прости меня. Не знаю, что на меня нашло в тот день. Сама мысль, что я так поступил с тобой, причиняет мне боль. Никогда впредь я не позволю себе подобного поведения. Для меня будет счастьем получить от тебя ответное письмо.

Майкл

Грейс так и не ответила, не подала ему ни знака, ни намека – принцесса, запертая навеки в башне, – если бы она хоть каплю им дорожила, она бы нашла время черкануть ответ, но нет – он все испортил.

Майкл поднялся со скрипящего матраса, открыл дверь и долго стоял в ожидании. Свет в комнате Фиби потух, он увидел это через проем под дверью. Тень отправилась спать. Значит, и ему пора. Он лег в кровать. На потолке мерещилось лицо. Он не хотел думать о ней, не хотел думать о доме, не хотел думать о Фреде. О той ночи. Он вообще не хотел думать. Мысли пугали его. Он попытался заплакать, но слезы не шли. Повернулся в сторону соседней кровати – храпящая спина. Запустил руку в пижамные штаны, но этого тоже не хотелось.

Грейс, Грейс, Грейс… Прошу, прости меня.

Полли

Полли появилась в Лидс-хаусе благодаря Филиппу, который пообещал взять ее к себе умирающему приятелю. В поместье и до этого были животные, но Филипп использовал их только в качестве пищи, для охоты или для передвижения по обширным владениям. Никому из них не удавалось оказаться так близко к хозяйскому дому. При знакомстве Полли налетела на Грейс, сбила с ног, обнюхала и лизнула в нос. Рядом с Грейс огромная овчарка превращалась в безвольного щенка: хвостом таскалась за ней и слушалась любой команды.

Они стали одним, но у дружбы были препятствия – будка, которую соорудили у северного выхода, безвозвратно отдалила их друг от друга: отец запретил пускать собаку в дом. Каждую ночь Грейс слышала эхо горестного воя, разносившегося по владениям Лидсов, и представляла Полли, привязанную к будке и бегающую туда-сюда по заднему двору, не в силах найти хозяйку. В тишине ночи, в необъятном пространстве, этот вой о помощи со временем растворялся, но в голове Грейс звучал непрестанно. Огромный дом, не занятый и на треть, живущий собственной жизнью – что-то вечно скрипело и шуршало, – лишь усиливал ее одиночество. Укрыться от него было негде, и даже когда Фред – ее брат, лучший друг, частица ее самой – пробирался к ней в спальню и устраивался рядом под одним одеялом, обвивая ее ноги своими – он всегда был таким холодным, – она чувствовала себя все такой же покинутой и несчастной, словно ее оторвали от части целого, и теперь она дрейфовала в неизвестных водах, не имея возможности прибиться к берегу.

– Ты там? – спросил Фред, обвив ее руками. Его дыхание обдало ее шею.

С самого детства, с тех пор как они научились говорить, у них зародилась своя религия – тайный ответ мучительной теории отца, но в отличие от теории Филиппа, имевшей свои правила, постулаты их религии не были выбиты на камне – она была странной, стихийной, носившейся в воздухе и меняющейся день ото дня. Потайной безмолвный мирок, припорошенный страхом и тьмой. Только Грейс и Фред могли следовать «религии», только они понимали ее, ведь ее породило их видение мира – мира сиамских близнецов, навечно связанных одной пуповиной, которая постепенно превращалась в цепь. Многие близнецы придумывают свой собственный, так называемый птичий язык, образованный из ломаных нормальных слов. Такой язык был и у Лидсов, но не выдуманный – нет. Их язык состоял из обычных фраз, которые означали для них совсем иные вещи, но никто не понял бы этого, даже если бы удалось незаметно их подслушать. «Ты там» на их языке означало «уйти из реального мира, закрыться в себе, выпорхнуть из тела, за пределы сознания, оказаться в состоянии, вызванном собственными эмоциями, которые, вечно подавляемые, невозможно было прочитать на лице».

– Я здесь.

Фред опустил руку ниже, на ее живот. Она вздрогнула от холода, по коже побежали мурашки. Как же Полли справлялась там одна? Ее было некому обнять. Грейс повернулась к брату лицом и прижалась к его груди.

– Я бы приняла смерть от твоей руки. – Я люблю тебя.

Фразу и ее значение придумал Фред, ведь смерть неразрывно связана с жизнью. В ассиро-вавилонской мифологии Иштар – не только богиня плотской любви и всего живого, но и родная сестра повелительницы царства мертвых Эрешкигаль. И они, Грейс и Фред, были тем же: двумя сторонами одного целого, но Грейс пока не понимала, какую именно сторону занимала, и никогда не спрашивала – боялась узнать ответ.

Обращать внимание на Полли было запрещено, играть с ней – тоже. «Так ты только разбалуешь ее», – говорил отец. Каждый раз, проходя мимо, Грейс натягивала маску безразличия – отец накажет обеих, если она проявит эмоции. Полли скулила и царапалась внутри нового дома, навечно прикованная к нему цепью. Со временем Полли привыкла к своему незавидному положению: осунулась, посерела, меньше ела, сидела в будке в пугающей тишине, но Грейс знала, что Полли ждет ее, умирает от тоски так же, как умирала она.

– Можно я ее проведаю? – спросила Грейс однажды вечером за ужином.

– Немецкие овчарки не компаньоны. Их предназначение – охранять. Позволь ей выполнять свою работу. – Отец перевернул страницу газеты, за огромными листами которой прятался от просьб.

– Но ей тесно в этой будке.

– Размеры будки соответствуют размерам собаки, иначе она не смогла бы обогревать ее теплом своего тела.

– На улице ужасно холодно.

– У овчарок очень густой подшерсток и плотно прилегающий остевой волос, поэтому они могут переносить морозы вплоть до двадцати градусов, – произнес он так, словно зачитывал текст очередной статьи.

– Но она уже старая и более восприимчива к холоду…

– Ешь, – приказал Филипп, сверкнув глазами поверх газеты.

После ужина они принялись за чтение «Капитала» Маркса. Филипп презирал Маркса и не скрывал этого, однако считал, что знакомство с его трудами поможет детям противостоять внешнему миру.

– Этот человек был безбожником, – сказал Лидс, прежде чем они приступили к чтению, – воинствующе и враждебно относился к религии, считая ее формой безумия и духовного рабства. Несмотря на это, Бог любил его и прощал, поэтому позволил ему прийти к некоторым не лишенным смысла идеям.

Фред и Грейс открыли томики. Фред начал первым. Филипп то и дело останавливал детей, задавая вопросы – ни одна мысль не должна была ускользнуть от еще не окрепших умов. Грейс внимательно слушала монологи отца и следила за чтением брата в безуспешной попытке подавить жалость к замерзающей во дворе Полли.

– Грейс.

Пришел ее черед читать. Она прочистила горло и продолжила с того места, где остановился Фред:

– Продукт получает свое последнее завершение только в потреблении. Железная дорога, по которой не ездят, которая не используется, не потребляется, есть железная дорога только в возможности, а не в действительности…

Отец вскинул руку.

– Хочу, чтобы вы обратили внимание на эту мысль. Ведь человек – тоже продукт. Продукт среды и воспитания. Вы – железные дороги, которые вскоре смогут действовать в полной мере. Порой люди остаются железными дорогами в возможности, но не Лидсы.

Грейс продолжила. Прошли часы, прежде чем отец позволил им подняться в свои комнаты, и минуты – прежде чем Грейс, дождавшись, пока в доме все стихнет, выпорхнула из спальни и, вытащив припрятанные остатки ужина, отправилась на задний двор.

Овчарка лежала, опустив голову на передние лапы. Только попав к Лидсам, Полли не отличалась отменным здоровьем, но сейчас выглядела совсем плохо, ее словно прибило к земле бетонной плитой. Увидев Грейс, Полли подняла несчастные глаза, но не дернулась. Грейс посильнее укуталась в пальто, пожалев, что не надела перчатки. Декабрь выдался необычайно холодным.

Грейс влезла в будку и положила остатки ужина – рагу из мяса ягненка, картофеля, стручковой фасоли, моркови и лука – возле Полли. Встав на лапы, собака лениво покружилась вокруг своей оси и, попытавшись удобнее устроиться, снова легла, поджав хвост. Так и не притронулась к пище.

– Ну прости. Что я могла поделать?

Грейс натянула воротник пальто до самого носа, гладила Полли по жесткой шерсти дрожащими пальцами – со временем перестала их чувствовать. Полли отпрянула, начала скулить и закашлялась. Она все кашляла и кашляла, выплевывала сгустки крови. И Грейс – в ужасе и потерянности – попыталась погладить ее, приласкать, но собака рыкнула, забилась в угол и все продолжала хрипеть.

Ночью Грейс не сомкнула глаз, а утром призналась во всем отцу, смирившись с возможностью наказания, но Филиппа не тронули страдания Полли. Он продолжил завтрак, своей медлительностью испытывая хладнокровие дочери, и впервые за много лет оно дало трещину.

– Да послушай же ты! Она умирает! – вспыхнула Грейс, ударив маленьким, но сильным кулаком по столу. От деланого самообладания и уравновешенности впервые не было никакого толку.

– Мы ничего не можем сделать. Если это происходит, значит, такова воля Господа.

Грейс сверкнула гневным взглядом, Филипп отложил газету.

– Я видел десятки смертей животных и людей. В молодости я тоже задавал себе вопросы: почему люди должны умирать, почему умирают невинные, почему я не в силах их спасти? И эти вопросы сводили меня с ума, однако религия дает ответы: у каждого свой путь, и даже если этот путь полон боли, нужно смириться и повиноваться, потому что такова воля Господа. Ничто не происходит просто так, и даже смерть, какой бы жестокой и несправедливой она ни была, идет на благо тем, кто остается в живых. Таков путь Полли. Не вздумай перечить Божьей воле. – Поддав в голос строгости, Филипп сказал: – Если ты ослушаешься, я тебя накажу. Запру в подвале. И на этот раз Фредерика не будет рядом.

В отличие от Грейс – негнущегося прута из стали – Фред рос точно Гермес, с которого сами по себе спадали кандалы, сколько их на него ни цепляй. Рос гибким, податливым и изворотливым, как плющ. Не боящийся ни жары, ни холода, он разрастался все сильнее, обвивая собой все вокруг, – ничто не убивало в нем решительности, разумности и хладнокровия, даже когда дело доходило до, казалось бы, безвыходного положения. И Грейс всегда втайне надеялась на его помощь, а Фред никогда не упускал возможности спасти ее, насолив при этом отцу.

После завтрака Грейс и Фред отправились на занятия в класс. Отец перевел их на домашнее обучение, окончательно отгородив от внешнего мира, переполненного безвольными, глупыми и слабыми людьми. Грейс не могла дождаться двенадцатилетия, чтобы наконец вырваться, сесть за парту Лидс-холла. В тот день она применяла нечеловеческую выдержку, чтобы сосредоточиться на заданиях, но сердце и душа стремились на улицу, где на землю большими хлопьями падал снег. Так выглядит ад. Грейс представляла, как Полли засыпает по самую макушку…

Когда урок литературы закончился, мисс Кларк, попрощавшись, покинула класс. Грейс положила руки на парту и опустила на них голову, как делала Полли. Взгляд бесцельно блуждал по классной доске.

– Тебе понравилось? – спросил Фред. Они читали «Повелителя мух» Уильяма Голдинга.

– Жаль, я как Джек. Ему тоже не хватило сил заколоть поросенка.

Фред растянул рот в очаровательной улыбке.

– Опять ты все напутала, Грейси.

– Фред…

Он вопросительно хмыкнул в ответ, с нарочитой аккуратностью складывая книжки и тетради на краю парты.

– Полли должна принять смерть от моей руки.

5

Время раскалывалось, тянулось, ползло безбожно медленно. Однообразная пелена будней. Завтрак – семь тридцать, групповая терапия в малой комнате отдыха – около девяти, обед – двенадцать, арт-терапия – час или, может, два. Стенания и крики – круглосуточно. Вероятность совершить ошибку сведена к нулю. Но как они будут справляться, когда двери клиники закроются за их спинами? Что они будут делать? Звереныши, вырванные из дикой природы. Они не умели жить вне белых стен. Их просто заклеивали, как разбитые вазы, и отправляли обратно. Но разбитая ваза и целая – не одно и то же. Вазы и люди – тоже. Так нельзя поступать!

Тот день ничем не отличался от предыдущих. Ни лучика среди пожелтевшей кроны, вымокшей и превшей во влаге дождя. На завтрак дали яичницу – унылый желтый. Фиби жевала с неохотой. После – немного свободного времени у телевизора или за чтением газет. Майкл ждал, что снова напишут об исчезновении Мэри Крэйн, но с каждым днем информация о ней таяла, как и надежда найти ее тело.

Во время арт-терапии пациенты собирали оригами из старых газет. Майкл сложил несколько синиц и одного фламинго. После ужина все отправились в большую общую комнату, на проекторе показывали Форреста Гампа, колонки хрипели. Жизнь – как коробка шоколадных конфет: никогда не знаешь, какая начинка тебе попадется.

– Майкл… Майкл… – Его легонько тронули за плечо, выдернули из дремы, и он обернулся. Кейси – самая молоденькая медсестра и самая добрая, еще не покрывшаяся панцирем безразличия и злобы. – К тебе пришли.

– Мне запрещены посещения, – дежурно отозвался он. Ему нужна была эта мысль. Запрет. Он хотел верить в существование запрета.

Лицо Кейси просветлело.

– Я спросила у Салливан. Уже можно.

Майкл бросил взгляд на освещенный сизым мерцающим светом профиль Фиби, чтобы убедиться, что она тоже все это видит и слышит, но та лишь хмыкнула, дернув плечиком, – по крайней мере, ему не померещилось.

Кейси – еще не отравленная мраком больницы – часто сообщала Майклу совершенно обычные новости таким вдохновенно-восторженным тоном, словно приглашала на вечеринку «Оскара»: «Пора выходить в общую комнату», «Салливан ждет тебя в своем кабинете через пять минут», и он привык к этому тону, но теперь, когда новость в самом деле была важной, он растекся лужицей по полу. Стены коридора, по которому вела его Кейси, расплывались, сжимались, флуоресцентный свет придавал происходящему болезненный, тревожный оттенок, словно его вели в морг на опознание трупа. Своего собственного. Он едва держался прямо, к горлу подкатывал ужин: жесткая фасоль и рыба с костями – отвратнее не придумаешь. Кейси распахнула дверь в малую комнату отдыха, где обычно проводили общую терапию, и жестом попросила его пройти. На этот раз стулья также стояли кругом, но занят был лишь один.

– Двадцать минут, – сказала Кейси.

Грейс Лидс встала и натянулась как струна – черствая, холодная, прямая, что королева на монете. Он отшатнулся, сердце едва не рвануло из груди. На Грейс была форма Лидс-холла: пиджак с нашивкой, кипенно-белая блузка, серая юбка – призрак из прошлого. Если бы только кто-то знал, как часто он представляет свою голову под этой юбкой и эти запястья, связанные недостающим галстуком, его бы никогда не выпустили за порог клиники.

– Ты здесь?

Он хотел коснуться ее просто для того, чтобы удостовериться в этом, или хотя бы провести по стулу, где она сидела, ощутив призрачное тепло. Она приходила к нему во снах так часто, что он не удивился бы, если бы и это оказалось сном.

– Хотела убедиться, что ты в порядке… Ты в порядке?

Майкл оценил ее вопрос, пусть и дежурный, но она произнесла его с особенной интонацией. Все же порой дежурные вопросы бывают очень к месту. Он не ответил – она застала его врасплох, даже в темной школьной форме Грейс была белая, воздушная, омытая светом. Ей не все равно? Разве ей не все равно?

– Нет. – Горькая усмешка. – Не в порядке.

– У меня на самом деле всего один вопрос, – призналась она и, выйдя из круга, оперлась на спинку стула. – Почему?

Майкл прошел ближе и повторил ее позу.

– Ты хоть представляешь, сколько на него может быть вариантов ответа?

– Почему ты сделал это с собой?

Он замер, удивившись тому, что она вообще спросила об этом – спросила о нем. Никто никогда не спрашивал о нем. По крайней мере, не для того, чтобы узнать правду. Ту правду, что поедала его изнутри, превращая в того, кем он так отчаянно не хотел быть.

– Я мог бы сказать, что не хочу жить. Но это не так. Что я никого не люблю и готов уйти. Но это тоже не так. Поэтому, если ты хочешь честный ответ, то у меня его нет. – Он перешел к другому стулу, а потом еще к одному, чтобы медленно подобраться к ней, но она тоже не стояла на месте. – Я ждал тебя. Я столько дней ждал тебя. Я потерял им счет…

– Я не знала этого.

– Я написал тебе письмо. Разве ты его не получила?

– Нет.

Он подозревал, что Эд не передаст его. Это осознание даже не кольнуло его. Почти.

– Меня надолго закрыли. У меня… – надавил он на веки. – У меня нелады с башкой.

– Я догадалась.

– Боишься?

– Нет.

И она не боялась. Ни капли. Он был болезнью и мраком, преступлением и неуравновешенностью – всем, от чего нормальные люди обычно бежали, желая укрыться. Майкл представил любую другую девушку, пересекающую двери клиники: минует дверь за дверью, вдыхает запах чистящих средств, подгоревшей еды и лекарств, морщит носик в презрении, вздрагивает от криков, пугается из-за решеток на окнах. Например, Амелия Карсон – очаровательное лицо, но, господи, вместо души у нее не было даже камня – она пришла бы разве что под дулом пистолета и сказала бы, что ему срочно нужна помощь. Тебя привязывают? Накачивают таблетками? Ну ты и псих, Майкл Парсонс. Грейс все понимала, но не боялась.

– Дашь мне свой номер? – Как звонить? Неважно. Он стремился увеличить количество ниточек, что объединяли их.

– У меня нет телефона.

– Почему?

Майкл никогда не видел Фреда с телефоном в руках, и, пожалуй, если бы перед ним предстала подобная картина, то он бежал бы с криками вон, как зрители «Прибытия поезда» [53] из зала кинотеатров. Таким образом Фред поддерживал и усиливал свою таинственность и непостижимость, но у Грейс не было такой надобности – она и без того походила на Мону Лизу: бледная улыбка, числа в глазах, которые могли значить что угодно.

– Отец говорил, что человек, знающий о технологиях, но намеренно отказывающийся от них, всегда победит того, кто от них зависим.

– Победит в чем?

Филипп Лидс очень трепетно относился к современным веяниям и всеми силами их избегал, вероятно, именно поэтому в стенах Лидс-холла так и не установили камеры, компьютеры можно было использовать только в учебных целях, а мобильные – лишь по выходным в строго отведенные часы.

– Пообещай, что будешь приезжать, хотя бы иногда, – продолжил Майкл. – Эд говорит, что частые посещения запрещены, но я знаю, он придумал это просто потому, что никто не хочет ко мне приходить.

Она не ответила, но он чувствовал, что она придет снова. Ему нужно было в это верить. Господи, Грейс, приди снова.

– Я принесла тебе письмо.

– От кого?

Грейс приподняла брови, мол, неужели не знаешь. Он выдохнул ужас разочарования. В самом себе. Он обещал заботиться о ней, а сам… Должно быть, Кэти сейчас сама не своя, потерявшая последнюю, и без того вялую, опору.

– Где же оно?

– Мне не позволили ничего передать. Но если ты подойдешь ближе, я расскажу, что там было написано.

Просить дважды не пришлось. Грейс встала на цыпочки, приложила руки к его груди и шепнула, щекоча его кожу своим дыханием:

– Я верю в тебя. Я жду тебя. Я люблю тебя. – Он блаженно зажмурился, перестав дышать, втайне надеясь, что она кое-что присочинила от себя. Ее тепло. Запах леса. В чаще очень красиво осенью. – Кэти.

Она отпрянула, вытолкнув его из своего пузыря отрешенности и спокойствия, как ни в чем не бывало зашагала от одного стула к другому.

– Злится?

– Переживает.

Он кивнул, виновато заморгав.

– Родители навещают тебя?

– Нет.

– Звонят?

– Нет. Я с ними не говорю.

– Почему?

– Они оба давно мертвы.

Между ними повисло молчание, многозначительное и успокаивающее. Майкл точно лежал на берегу океана: его ноги омывала теплая пена волн, кожу грели ласковые солнечные лучи, и он плыл в жарком мареве, медленно проваливаясь в дневную дрему.

– Когда Эд впервые ко мне пришел, Кейси – она работает медсестрой – позвала главного врача. Они так пялились. Я не мог понять почему, но теперь понял.

– И почему же?

– Тут никто ни к кому не приходит. Иногда психотерапевт на меня так смотрит, словно я сумасшедший. Раньше я сомневался, но думаю, она права.

– Почему?

Майкл помедлил с ответом.

– Я никак не пойму, что я такое.

– Только пустые люди в полной мере понимают себя.

– Когда я увидел тебя там, в оранжерее. Я хотел… я…

– Я знаю, чего ты хочешь.

Эти слова, их шокирующая прямота, заставили его онеметь – кровь резко отлила от головы. Даже отталкивая Грейс, он выдавал себя с потрохами каждый раз, когда она появлялась в поле зрения, и до недавнего времени это было совершенно очевидно всем, но только не ему самому – собственного лица не увидать без зеркала или отражения в глади воды.

– Нет, это намного больше. То, что я чувствую, – намного больше. И это помогло мне не совершить… не совершить такого… – Он с силой сжал челюсти, прикрыв на миг глаза. – Лучше бы тебе не знать.

– Мысли – это всего лишь мысли, они не определяют нас.

– Но подталкивают к тому, что определяет.

– В каждом из нас есть свет и тьма, но это не главное.

– Что же главное?

– Как ты ими воспользуешься.

У него закружилась голова – то ли от опьяняющего, будоражащего присутствия Грейс, то ли потому, что они нарезали уже далеко не первый круг вокруг стульев, – и он остановился.

– Какой человек заслуживает большего уважения: хороший, который остается хорошим, или плохой, который стремится быть хорошим? – спросила Грейс.

– Я никогда не был из первых.

– Вальтер Скотт писал, что тот, кто творит добро, имея неограниченную возможность делать зло, достоин похвалы не только за содеянное добро, но и за все то зло, которого он не делает.

Она замерла в паре шагов от него, но он хотел, чтобы она подошла ближе, догнала его – он хотел быть пойманным ею.

– Ты так много знаешь… – отметил он с чувством стыда за собственное невежество и гордости за то, что эта девушка проделала такой путь, чтобы оказаться рядом с ним.

Грейс одарила его бледной улыбкой.

– Может, поэтому меня и зовут сумасшедшей.

– Но, несмотря ни на что, ты поддерживаешь эту репутацию.

– Я ее поддерживаю.

– Зачем?

– Ты не представляешь, что говорят и делают люди в твоем присутствии, когда считают тебя сумасшедшим. Это слово, «сумасшедший», заразительно, подобно чуме. И вот твой рецепт на лекарства начинает походить на список продуктов. – Грейс устроилась на стуле, и на этот раз Майкл присел так близко, как только смог, даже осмелился положить руку на спинку ее стула, все думая, как незаметно коснуться ее. – Но психотерапевты и психиатры ни черта не знают. Они не способны отличить больного от здорового. Да и что вообще означает быть здоровым? Названия и ярлыки не должны определять тебя – всякое определение есть ограничение [54]. Ты что-нибудь слышал о Дэвиде Розенхане?

Майкл качнул головой, не в силах ни вздохнуть полной грудью, ни моргнуть, пытаясь запечатлеть ее лицо в памяти.

– Он был американцем и психологом. Он провел один эксперимент, который навсегда перевернул мир психиатрии и подорвал доверие к психиатрической диагностике. Знаешь, в чем он заключался?

Майкл снова качнул головой.

– Розенхан и еще семь совершенно здоровых людей отправились в различные психиатрические клиники с жалобами на голоса в голове, которых на самом деле у них не было. Каждому из них поставили диагнозы, включая шизофрению, и заперли вместе с реальными пациентами.

– Они остались там навсегда?

– Нет. Но даже когда псевдобольные начали вести себя адекватно и уверять в том, что им стало лучше, никто не поверил им. Персонал продолжал пичкать их лекарствами. Их вынудили пройти полный курс лечения и только тогда выпустили. Розенхан отправлял психически здоровых людей по клиникам различных штатов – и все повторялось снова и снова. Нет никакой нормальности, как и ненормальности. В Папуа – Новой Гвинее живет племя короваи. Они регулярно питаются человечиной, теплые мозги для них – деликатес. Никто не считает их сумасшедшими. И они не считают себя сумасшедшими.

– Но границы существуют.

– Границы?

– Добра и зла.

– Где же они?

– Как-то я услышал фразу, не помню дословно: смысл был в том, что вещи являются добрыми или злыми лишь в той мере, в какой они воздействуют на разум того, кто их совершает. Думаю, все дело в том, приносишь ли ты вред себе и другим.

Грейс со спокойным удовлетворением кивнула.

– С твоей головой все в порядке, Майкл Парсонс.

– Ну, с этим мне тут помогут справиться. Они даже не говорят, чем пичкают нас, – запрещено, потом только и хватает сил, что сидеть да пялиться в экран. В голове каша. Границы между светом и тьмой, сладким и соленым, холодом и теплом стираются. Но это все равно лучше, чем быть там.

– Там?

– За стенами. Они защищают нас.

– Но ты не можешь прятаться вечно.

Он поджал губы и поморщился от того, как они наждачкой прошлись друг по другу.

– Почему, если говоришь с Гитлером, ты сумасшедший, а если с Богом – особенный? – спросил он.

– Ты говоришь с Гитлером?

– Нет, мой немецкий не очень.

Ее лицо тронула тень улыбки.

– Ищешь жалости?

– Да. Мне нравится, когда ты меня жалеешь.

Это лучше, чем ничего, добавил он про себя.

– Говорят, наркозависимые не терпят жалости.

– От тебя я стерплю все. Все, что пожелаешь. Грейс…

– Не говори так, – посуровела она.

– Почему?

– Это ведет к созависимости и плохо заканчивается. Тебе ли не знать?

Впервые за долгое время Майкл заметил веснушки у нее на щеках: бледные, маленькие, озорные, обсыпавшие ее щеки, нос и лоб – так странно для кого-то с такой холодной, почти мертвой красотой, но ее они делали еще чудеснее, слегка живее – он будто увидел ее через новые чистые линзы.

– О чем ты писал?

– Что?

– В твоем письме.

Стыд за первое письмо, впрочем, как и за второе, накрыл его волной, сердце стеснило от смущения.

– Я хотел попросить тебя кое о чем…

Он надолго затих. Теперь, когда она сидела перед ним – прекрасная и ледяная, точно статуя из сада Лидсов, – он боялся озвучить мысли вслух.

– Можешь кое-что сделать для меня?

– Для тебя я могу сделать даже больше, чем кое-что.

В этот миг его кровь превратилась в лед, застыла в жилах.

– Кэти и Министр. Позаботься о них, пока я здесь. Кэти тебе, к сожалению, не отдадут, а вот пса вполне. Ты ему понравилась. С тобой ему будет лучше.

Двери открылись. На пороге появилась Кейси.

– Защити их, Грейс, – подался он чуть ближе, желая взять ее бледную руку в свою, задержать хоть немного, чтобы услышать что-то особенное, отголоски которого, как ему казалось, витали над ними все эти двадцать минут.

– Почему ты просишь об этом меня?

– Потому что им это нужно. И я знаю, что тебе это под силу.

Она встала, складки юбки тут же выровнялись. Он смотрел на нее снизу вверх, отчаянно ожидая ответа.

– Хорошо, Майкл. Пусть будет по-твоему.

Уходя, она провела по его плечу, нежно, едва уловимо. Он закрыл глаза и замер в попытке запечатлеть этот миг и жест в памяти. Уже и не помнил, когда кто-то касался его, боясь ранить.

Крысы

Полли больше не дышала.

Грейс сделала шаг и оказалась на ступеньке крутой лестницы, ведущей в подвал. Ей на голову словно надели не пропускающую свет ткань. Пальцы сильнее сжали занозистые перила, она ступала на ощупь. Старое дерево скрипело под ногами – каждая ступенька рассказывала свою историю. Отец спустился следом, и пространство тусклым светом осветила лампа, которую он держал в руках. В нос бил запах плесени и сырости. Посередине стоял стул, на который Филипп жестом приказал сесть, а после прошел вглубь и вернулся со шпагатом, скрученным в колесо. Он привязал ее щиколотки и запястья к ножкам и спинке.

– Ей было плохо. Очень плохо… – проговорила Грейс. – Я не хотела ей зла. Я не хотела…

С трудом, но он все же мирился с ее неуступчивостью, тягой к бунту – и втайне даже взращивал их, считая полезными, в то время как ее мягкость, небезразличие к миру виделись ему обнаженными до неприличия.

– Я говорил тебе, Грейс, говорил не делать этого. Перечить воле Господа – большой грех.

– Ты не учил нас бессмысленной жестокости. Позволять ей мучиться было бессмысленной жестокостью.

– Замолчи! – Он укоризненно выставил указательный палец. Его выдержка дала трещину, и ее заполнил гнев.

Он расправился с веревкой, в очередной раз проверил крепость узлов – было не пошевелиться.

– Не пытайся освободиться – упадешь, и крысы заползут на лицо. Я видел тех, кто оставался без носа после подобного столкновения.

Ступеньки снова заскрипели, но на этот раз в их звуках слышалась мольба и даже отчаяние. Свет удалялся вместе с Филиппом. Подвал погрузился в темноту. Молить и кричать не было толку, но стойкость и хладнокровие тоже потеряли смысл. Грейс разрыдалась. Слезы солеными дорожками спускались в рот, текли по подбородку, шее.

Все растворилось в темноте. Она тоже хотела раствориться, разлететься на тысячи частей, исчезнуть. Сердце бешено колотилось, подскакивало, как клавиша, которую резко зажимали и так же резко отпускали. Звуки заострились, обретя пугающую четкость: где-то в глубине подвала капала вода, поскрипывало дерево старых шкафов – дом жил своей жизнью. Грейс зажмурилась – темнота будет ее выбором, но, даже избранная ею, она тревожно ухала, расходилась кругами под веками, спичка с чирканьем вспыхивала и тут же гасла. Чернее черного.

Грейс обещала себе молчать и держала слово, пока топот маленьких лапок раздавался позади нее, но, когда они забрались на ее ноги, изо рта все же вырвался крик, что обжег внутренности. Казалось, он разнесся по всему поместью, по всему Суррею, раскололась даже темнота, но его никто не слышал.

Не слышала его и Агнес Лидс, приехавшая в тот вечер погостить в Лидс-хаусе на Рождество. Когда она прибыла, Грейс ее не встретила, как обычно. Филипп поведал ей историю об убийстве Полли. Дрова трещали в камине, стрелки часов отбивали уже знакомый ритм. Агнес наблюдала за языками пламени в тщетной попытке справиться с замешательством.

– И что же ты будешь делать? – спросила она.

Его лицо оставалось непроницаемым, переливалось всеми оттенками оранжевого.

– То же, что делал прежде. Воспитывать детей в строгости и вере.

Агнес знала, что Филипп использует нестандартные методы воспитания, но о его теории выживания не имела понятия. Его вера пугала ее. Жизненный опыт Филиппа, сквозивший горечью утраты, сыграл с ним злую шутку, и теперь он высокомерно воспринимал всех вокруг сущими детьми.

– Ничто не появляется из ниоткуда. Не думаешь ли ты, что Грейс стоит показать психиатру? Ей всего девять. Еще не все потеряно…

Глаза Филиппа гневно сверкнули. Агнес – плод чрева другой женщины, не его матери, но он любил сестру, при этом считая, что ей тоже не помешало бы воспитание согласно его теории. Все ее эмоции и чувства отражались на лице, подсвечивались, как неоновые вывески магазинов в ночи, сбивая его с мысли, будто в комнате одновременно играла музыка разных жанров.

– Ты же знаешь, что они сделали с Софией…

София Лидс умерла при родах; шизофрения, сопровождаемая депрессивными эпизодами и острыми периодами беспричинной агрессии, слуховых и зрительных галлюцинаций, окрасила ее судьбу в мрачные тона. Треть жизни она провела в психиатрических лечебницах, а остальную – взаперти. С ней работали лучшие психиатры Англии, но ничего не помогало. Филипп считал, уже не отличая правду от вымысла, что ее убила психиатрия – превратила его жену в тень. Не в сверхчеловека. Не в человека вовсе.

– Я не позволю им сделать то же самое с Грейс и не позволю судачить о ней у нее же за спиной. Никто не должен знать о том, что случилось.

Агнес устроилась в кресле – ноги не держали. Огонь в камине осветил ее побледневшее лицо, заиграл бликами в волосах.

– Филипп, где Грейс?

– Наказана. Полагаю, это выбьет дурь из этой непослушной девчонки.

– Если Грейс унаследовала болезнь матери…

– Я воспитаю ее правильно, и никакая болезнь мне в этом не помешает.

– Филипп, ты спросил ее, зачем она убила Полли?

Молчание.

– Ты спросил, что она чувствует? Это была ее воля? Она никогда не рассказывала тебе о голосах в голове?

Филиппа ставил в тупик контраст между ними, как и поверхностные суждения Агнес, ее искаженное восприятие, все то же неравнодушие, которого он и сам не был лишен, но его замыслы, как сверхчеловека, обрели иную форму, смотрящую дальше месяца и даже года, ту, что, вопреки предубеждениям и страхам сестры и общества – он верил в это, – в итоге спасет их семью.

– В последнее время она вела себя непоседливо, проявляла беспричинную жестокость по отношению к другим детям?

Тишина.

– Или, напротив, была замкнутой и отчужденной? – Она выдохнула. – Ну же, Филипп, помоги мне помочь ей.

Грейс как раз находилась в том возрасте, когда на поверхность личности могли всплыть первые признаки заболевания, как когда-то у Софии и их отца, но тот точно так же пренебрегал помощью врачей, превратив жизнь матери Филиппа, а после и матери Агнес в сущий кошмар.

– Знаю, тебе больно это слышать, но Грейс могла унаследовать болезнь. Детская шизофрения – редкое, но очень опасное заболевание. В случае раннего проявления распад процессов мышления происходит быстрее и…

– И превращает человека в инвалида. Знаю, я же врач. – Его лицо исказила снисходительная гримаска – привычный ответ на все ее стенания.

В отличие от всех Лидсов, сирот при живых родителях, в фундаменте ее жизни был этот краеугольный камень – ее мать, некогда учительница Филиппа, а потом и его мачеха, ни капли не знатная, но исполненная редкой добродетели, чуждой потомственным аристократам. Именно поэтому, несмотря на любовь к сестре – любить ее, честную и самоотверженную, было очень просто, – Филлип не признавал ее частью рода. Ее рождение, а теперь и существование были живым свидетельством нарушения клятвы, которую когда-то принес его отец.

– Ты должен думать здраво.

– Я всегда думаю здраво. Я воспитываю детей в вере и строгости. Я сделаю все правильно, и Грейс вырастет полноправным членом общества.

Филипп зашагал к выходу, чтобы приказать подать ужин пораньше, но вопрос Агнес вынудил его остановиться в проходе.

– Филипп, где Грейс?

– Там, где ей полагается сегодня быть.

– И где это?

– В подвале. С глупыми и примитивными существами, каким я не позволю ей стать.

6

– Фигасе! – Фиби подалась вбок, взглянув на рисунок Майкла. – Пикассо гребаный.

– Он кубист и сюрреалист, а я реалист с примесью импрессионизма, – отозвался он в сдержанно-интеллектуальной манере ученика Лидс-холла, но, встретившись с язвительно поднятой бровью Фиби, порозовел, умолк и с болезненной педантичностью принялся вырисовывать ветви дерева, каждый листок, почку и зазубрину на коре, словно от этого зависела его жизнь – он нуждался в том, чтобы сделать что-то правильно.

– Ну, получается хорошо, – признала она спустя долгую минуту.

– Да нет, теряю навыки. А карандаши в комнату не дают, сама знаешь.

Поговаривали, что один из пациентов воткнул его в руку во время очередного припадка. Впрочем, в голове у Фиби тоже не хватало винтиков: как-то раз Майкл заметил, как она ковыряла руку ключ-кольцом от банки газировки. Они смотрели «Зеленую милю» в общем зале – хрип динамика, бледные лица, освещенные тусклым светом, сгустки в темноте, – и пока Коффи захлебывался слезами на экране, Фиби все царапала и царапала, бессвязно бормоча под нос.

– Какого хера? – шикнул Майкл.

– Мне нужно знать.

– Что?

– Что там внутри.

Он попытался отнять у нее открывашку, Фиби увернулась, впилась в руку зубами, но медсестра в компании санитаров уже маршировала в их сторону.

– Мне нужно увидеть, – шептала она в каком-то больном исступлении, кричала, плевалась, вырывалась, пока ее уводили, схватив под локти. После этого она еще сутки ползала, одуревшая от лекарств, точно ее мир сузился до мрачного тоннеля. К счастью, успокаивалась она так же быстро, как и взрывалась, и зла держать не умела.

– И то правда, – усмехнулась она, возвращая Майкла из воспоминаний, – твои напорты хрень полная, похожи на…

– Тебя! – съязвил он и в отместку окинул снисходительным взглядом ее рисунок в стиле «палка-палка-огуречик». – И это называется натюрморт, – добавил он, и Фиби поджала губы, в желтизне ее глаз мелькнули зеленые крапинки непонимания. – Эта штука, когда мы рисуем яблоки, вазы и всякие вещички, – натюрморт.

– А женщины?

– Что с ними?

– Ну, вы считаете нас своего рода вещью. Особенно когда мы голые. Тоже натюрморт?

– Нет, это ню. И там голые не только женщины.

На арт-терапии им предоставили полную свободу выбора, но с условием: отразить видение будущего. Майкл вспомнил о дубе в чаще Лидсов, о том самом, с большим дуплом, откуда росли причудливые грибы. В тот день, каким бы странным и страшным он ни был, Майкл понял, что у него не все потеряно, и хватался за эти воспоминания, жаждая силы и стойкости, как у дерева, и немного рассудка и хладнокровия, как у Грейс Лидс. Вот только ее он не решился нарисовать при всех, ни обнаженной, ни одетой. Вот бы вернуть старый альбом, чтобы видеть ее хотя бы на бумаге, думал он.

Все давно разошлись. За столом сидела лишь Фиби и, порывисто смяв свой лист, взяла новый.

– Эй, полегче там! – крикнула старшая медсестра, следившая за ними со своего поста в коридоре. – У нас тут бумага не резиновая. И чего развалились? Давайте поживее!

– Развалились, – буркнула Фиби себе под нос. – Да как же развалились? Вот, сидим.

Майкл хмыкнул, устремив взгляд куда-то в пространство, и ощутил вялое безразличие, окружившее его приятным перистым облаком. Солнечные лучи – такое редкое осеннее солнце – причудливым образом отражались от поверхностей, задорные зайчики плясали по потолку и стенам.

– Как ты вообще сюда попал?

– Это было проще, чем кажется.

– А ты всегда такой?

– Какой?

– Королева драмы.

– Ничего я не королева драмы.

– Слушай, – она подалась ближе, – ты единственный, к кому приходят посетители. Прям местная достопримечательность.

– Просто проявление жалости.

– Я видела ту девчонку. Огонь! Хотя скорее лед…

– Это Грейс.

– Твоя девушка?

– Да… э-э, то есть нет… нет. – Голова вдруг стала легкой и неподатливой, как шарик, надутый гелием, стремительно уносящийся в небо. – Я бы хотел, но, думаю, она – нет.

– Рисовал ее в этом своем гню?

– Ню.

– Так рисовал или нет?

Он угрюмо покачал головой, и Фиби состроила снисходительно‐умильную гримасу, мол, ничего-то ты не понимаешь. Майкл призадумался. Да кто он такой, чтобы ее желать? Неудачник, склонный к агрессии и жестокости. Пропащий человек. Тень человека. Грейс же… само совершенство, черт побери. Зачем ей вляпываться во все это дерьмо? Он знал ее столько лет, но так и не осмелился толком поговорить. Не заслужил и ее мизинца.

– Ты совсем идиот, да?

– Хватит уже! Я и так попал сюда не от высокой самооценки.

– Может, это какое-то великое открытие, но я сегодня в хорошем расположении духа, мистер реалист, поэтому сделаю его для тебя: никто не приезжает в реабилитационную клинику в качестве визита вежливости. Ты что-то значишь для нее.

Он с деланым усердием склонился над рисунком, но так и не коснулся грифелем бумаги.

– Ты… ты правда так думаешь?

– Вы, мужики, и слона под носом не заметите. Конечно, я так думаю. Все так думают! И на твоем месте я бы не сидела тут битый час и не убивалась по ушедшим возможностям – у тебя их хоть отбавляй.

Она принялась за рисунок. Карандаш зашуршал по бумаге.

– А ты?

Она сжала челюсти.

– Не будем об этом.

– Почему? Было бы справедливо, учитывая, что я рассказал о Грейс.

– Этот мир вообще очень несправедлив.

Майкл закусил нижнюю губу в приливе внезапно накатившей неловкости, но все же спросил:

– Он такой же… как мы?

– Не твое дело, – огрызнулась она, но там, в зеленой пелене ее глаз, что-то болезненно дрогнуло, и ее злобный напор подтаял: – Он умер… – признала она едва слышно, одними губами. – Месяцами я глушила в себе это… а потом устала. Это как пружина, на которую давят слишком сильно и слишком долго – в итоге она отскакивает… прямо по башке.

– Так тетка тебя из-за этого закрыла?

– Да нет, плевать ей на мои чувства. Просто… у нее муж, дети – полный набор. Приличная домохозяйка. Ну, типа как из рекламы, а я – пятно на рубашке. И меня надо во что бы то ни стало вывести.

– А как же твои родители?

– Их давно нет.

Глаза Майкла пробежались по ее синюшному запястью, украшенному сеткой тонких шрамов, но только один из них был длинным и относительно новым. Фиби перехватила взгляд и натянула рукава.

– Было больно?

– Не так больно, как внутри. Почти не больно.

Она выдохнула натужный смешок и встала.

– Ты пыталась покончить с собой?

Она не ответила, подошла к столу, где все оставляли работы, и положила рисунок в общую стопку.

– Это называется «плагиат», знаешь ли.

Она тоже нарисовала дерево, оно ни капли не походило на то, что было у Майкла, но все же это было чертово дерево.

– Машина не плагиат велосипеда, хотя оба ездят. К тому же это мое желание – вырастить дерево. Разве плохо?

– Рядом построишь дом?

– Рядом будет моя могила.

– И это я королева драмы, – буркнул Майкл, выдохнув довольный смешок.

Фиби тоже улыбнулась, но безрадостно, как-то снисходительно.

– Три.

– Что – три?

– Я пыталась покончить с собой три раза, ты же спрашивал.

Призрак

Этой ночью Фред стоял в дверях спальни Грейс. Она молила его лечь рядом, обнять ее, утешить, но он не шевельнулся, а утром совершенно искренне утверждал, что не покидал своей комнаты. Разве у нее были причины ему не верить? Она положила Библию и фотографию матери на прикроватный столик, но, проснувшись, не смогла их найти. Жизнь расползалась перед глазами, и порой Грейс теряла связь с собственным разумом.

Фред служил ее единственным проводником в реальность, но не мог сопровождать ее вечно. Чтобы сохранить рассудок, Грейс начала вести дневник – писала между строк в своей любимой книге «Алиса в Стране чудес» – ни отец, ни брат никогда не стали бы искать ее тайны там. Заполняя пробелы между мыслями Кэрролла своими, Грейс ощущала опору, с помощью дневника пыталась удержать себя на земле. Первую страницу она посвятила дню смерти Полли. Ее похоронили в чаще Лидсов. Отец приказал Грейс собственноручно вырыть могилу, которую она отметила камнем – самым большим, что нашелся поблизости.

В день перед испытанием чащей она описала, как все будет происходить, и пришла в немое отчаяние, но, поставив точку и спрятав книгу под матрас, почувствовала, как по телу полилось желанное облегчение: что бы она ни делала, как бы ни сопротивлялась и ни убегала, это произойдет. Она устала плакать. Устала молить. Устала уставать. После смерти Полли в ней что‐то изменилось, безвозвратно надломилось.

В тот вечер близнецы спустились в гостиную и молча ожидали у камина, свет пламени растягивал тени по стенам, бликовал на старых полотнах, освещал бледные лица. Оба сохраняли хладнокровие, но у Фреда получалось лучше. Филипп устроился в кресле и произнес молитву, а после подбросил монету номиналом в два пенса. Нередко прибегал к этому способу, вверяя судьбу в руки Господа. Лев на реверсе – Фред, Елизавета Вторая – Грейс.

Лев.

Грейс мысленно выдохнула, после чего ее обвила вина, холодная, липкая и удушающая, словно змея.

Отец и Фред покинули дом молча. В темноте спальни Грейс дрожала, сидя у окна, не в силах уйти или хотя бы заплакать, прощаясь с их удаляющимися силуэтами. Нить, связывающая ее с братом, натянулась и оборвалась внутри нее, как струна скрипки. Фред великолепно играл на скрипке. Конечности похолодели. Через щели в раме в комнату просочилась прохлада осени.

Когда отец вернулся, Грейс зажгла свечу и поставила на подоконник рядом с собой. Фред не увидит света из глубины чащи, но сможет сориентироваться, когда покинет ее. Она редко беспокоилась за брата – не было нужды, однако в ту ночь, охваченная лихорадочным трепетом, не сомкнула глаз. Спустя девять месяцев, проведенных в одной утробе, а потом еще десять лет бок о бок она ощущала его тело как свое собственное, и впервые в жизни он уходил в неизвестность в одиночестве.

Фред вернулся домой с рассветом, прихватив с собой бурю: из чернильно-лиловых туч брызнули тяжелые большие капли, первый отблеск молнии разрезал бархатную гладь неба пополам, точно расколов надвое, и оттуда показался белесый свет, на миг осветивший комнату. С опозданием грянул и гром, отозвавшийся в обширных владениях Лидсов, сотрясающий чащу, дома, поля и все естество Грейс, но она не противилась буре, не пряталась от нее, мысленно благодарила силы природы за такое нужное в ту ночь снисхождение, милость к брату. Начнись шторм раньше, и Фред ни за что бы не выбрался из чащи так скоро.

– Это изменит тебя, – прошептал он, пробравшись к ней в спальню под шепот дождя, силы которого почти иссякли; легкие тени лились по стене. Глаза Фредерика, два светящихся ларимара, горели безудержным блеском. Грейс впервые видела его таким взвинченным и возбужденным, таким небезразличным к чему-то. Отложив щетку для волос, она подняла голову, их глаза встретились в зеркале, но этого было недостаточно. Грейс устроилась на кровати, приложила ладонь к его щеке, проведя по ней с трогательной нежностью.

– Что ты видел?

– Чаща всем показывает разное. То, что они хотят видеть…

– Или то, чего боятся больше всего на свете. Что же ты увидел?

– Божество.

Грейс вскочила и подошла к шкафу в приступе безудержной деятельности и плохо скрываемой обиды. Зачем? Зачем Фред так играл с ней? Она сняла сорочку и переоделась в шерстяное платье, оказавшись на несколько минут совершенно обнаженной. Ранее между ней и Фредом никогда не было преград, но в тот день это показалось неправильным, словно она пыталась уместить куб внутри шара – углы раздирали его. Грейс оделась быстрее обычного, неловко натянула колготки.

– Не смотри, – шепнула она.

– Я не смотрю.

Она обернулась и, увидев лишь его темную макушку, порозовела от стыда за свою злобу, хотя еще секунду назад готова была поклясться, что чувствовала, как его взгляд блуждал по коже. Реальность снова расползалась лоскутами.

– Прости.

Она подошла ближе, прижала его голову к своей еще плоской груди. Ее любовь к нему была такая беззаветная и всеобъемлющая, что однажды она могла бы разорвать ее тощее тельце. Она не помещалась ни в сердце, ни в душе. Ее брат. Часть ее самой. Очень большая часть. Она испугалась за него гораздо больше, чем могла выразить. Она боялась, что время, подобно чаще, разделит их, отдалит друг от друга безвозвратно. Он вырастет, она – тоже. У него будет девушка, жена, возможно, дети. Он уедет, у него впереди светлое будущее, у нее – нет. Они больше никогда не будут засыпать вместе, грея друг друга обнаженными телами. Она больше не сможет прижать его к своей груди и прижаться к его.

Он поднял голову.

– Никогда. Я приму смерть только от твоей руки.

Так оно и было.

Она провела рукой по его волосам. Лишенный способности ощущать запахи и вкусы, он не знал, и она не говорила ему этого, но он пах металлом, пах кровью. Ее мутило, но касаться его было так приятно, ощущать его рядом с собой было подобно сну на облаке: можно упасть, но лучше так, чем спать на жесткой кровати. Она поцеловала его в кончик носа, в лоб, в висок. Заботилась бы о нем вечность. Это была бы хорошая жизнь.

Тем вечером Грейс спустилась в гостиную в одиночестве. Под внимательным, суровым взглядом отца сердце застучало быстрее, она повернула голову влево в поисках поддержки, но встретилась лишь с пустотой – привычка оглядываться, цепляться за брата вплелась в ее сознание и характер.

– Чаща Лидсов – это место в северной части Суррея, где когда-то жили и хоронили. Она не подвластна логике, ее нужно почувствовать. – Кроме его голоса ничего не осталось. – Этот лес – сосредоточение животного и дикого, которое есть в каждом из нас, и мы должны уметь подавлять это. Поэтому испытание чащей – один из главных этапов вашего взросления. Переход на иную ступень – победа над животной сущностью. Ты понимаешь?

– Да, – ответила она, прикусив щеку, чтобы он не слышал, как у нее стучали зубы. Хладнокровие, к которому она стремилась, дало трещину.

– Эти земли принадлежат нашей семье – мы должны знать, чем владеем, иначе не сможем этим управлять. В эту ночь ты поймешь. – Он многозначительно затих. Все погрузилось в звенящую тишину. Грейс показалось, что она ненастоящая, двухмерная, как изображение на картине. – Я завяжу тебе глаза и проведу в одно из тех мест, где ты прежде не была.

Грейс сглотнула. Горло саднило. Нет, все же она настоящая. И ей некуда бежать.

Филипп еще немного помолчал, а после достал из кармана брюк черную атласную ленту и повязал, оставив Грейс совершенно слепой.

Накрапывало. Ветер щипал щеки, забирался под подол платья. Они шли в тишине и мраке ночи по дорожке через сад. Грейс столько раз бывала здесь, что с легкостью прошла с завязанными глазами: справа оранжерея, отец построил ее для Софии – она любила ухаживать за цветами. Издалека, прямиком через ночное дыхание, доносился еле уловимый скрежет ворот, словно цепи чудища, что готовилось ее поглотить.

Луговая трава щекотала ноги. Филипп вел ее быстро, не останавливаясь и не замедляясь. Стебли полыни льнули к ногам, обнимали лодыжки, прощаясь с ней навсегда, – знали, что она не вернется прежней.

В чаще стеблям и веткам дружелюбие было чуждо – они безжалостно полосовали, хватались за подол платья, пытались притянуть ее к себе навечно. Грейс слышала, Грейс слушала, старалась выхватить звуки, ниточки к спасению, однако лес спал мертвым сном: ни пения птиц, ни шороха белок, ни шелеста листьев. Лишь треск веток под ногами. Сердце колотилось в горле, дыхание сбивалось и хрипело в ушах.

Выхватив мерное журчание ручья – единственный признак жизни в черной пустоте, – Грейс немного воодушевилась, хотя они с отцом все продолжали шагать в тишине, свернули на тропку, усеянную еловыми и хвойными иглами. Эта часть леса молчала пуще прежней, здесь боялись хрустеть даже ветки.

Грейс резко остановилась – что-то нежное, хрупкое под ногами. Отец увлек ее дальше. Землю, точно ковром, устлало мягкое облако. Это были… цветы? Грибы? Во время совместных вылазок в лес отец рассказывал им о растениях, деревьях и цветах, которые встречались на пути. Большинство из них не представляло смертельной опасности, но самые причудливые, яркие и странные – эти могли нанести серьезный вред.

Отцовская рука разжалась, и Грейс осталась в бескрайнем пространстве в одиночку. Ее выпустили в открытый космос, опасный и необъятный, обрубив веревку. Не снимать ленту – лучше не видеть – спрятаться под веками, но прятаться вечность не было никакого толку. Нужно выбраться. Тугой узел на затылке не поддавался – пришлось стянуть ленту, и та повисла удавкой на шее. Дуб-исполин возвышался над ней и всеми деревьями, уходя высоко в небо. В стволе образовалось дупло размером с человека.

«Это просто лес», – сказала она себе и продолжила повторять, как мантру. «Я была здесь сотни раз». Отец говорил, что пользоваться логикой в чаще Лидсов, а особенно ночью, – пустая затея, но Грейс все же запрокинула голову. Сориентироваться по звездам, но небо затянули тучи. Присев на корточки, оторвала один из грибов. Возможно, ей удастся понять местоположение с их помощью. Но эти грибы, липкие и холодные, она видела впервые – шляпка пульсировала черным. Грейс отбросила его в сторону.

Темнота неслась и кружилась. Кровь резко схлынула в ноги, когда Грейс встала, опершись ладонями в колени. Сердце екало, замирало, билось с удвоенной силой, дико стуча в груди. Земля уходила из-под ног. Зыбкость, чувство падения. Ужасающая пустота, словно в тоннеле, полой кости, где ее сопровождало лишь эхо. Тьма медленно надвигалась, накатывала волной. Платье прилипло к спине. Выпрямившись, она зажмурилась и с силой прикусила губу в попытке прекратить приступ.

Внезапно сзади послышались шаги. Она обернулась. Перед глазами расплывались множественные круги, как от камешка, брошенного в воду. Шаги приближались, но куда бы Грейс ни поворачивалась – никого. Она закрыла уши руками, кинулась к дубу – в его чрево, безопасное и спокойное.

Отчетливые шаги: не злые, легкая поступь. Грейс спрятала голову в коленях, обхватила себя, с силой зажмурилась и принялась молиться. Стать меньше, еще меньше, исчезнуть вовсе. Она дернулась, когда до нее дотронулись, вжалась в стенки дупла, ожидая, что ее утащат, но пальцы не хватали, не стискивали, не приносили боли – рука мягко провела по ее плечу и отпрянула.

Грейс подняла голову, стук сердца отдавался в ушах. Глаза женщины светились в темноте, как у кошки, ее белое, мраморное лицо сияло даже в безлунную ночь – святая с картины. Она выглядела все такой же молодой и здоровой, утонченной леди из прошлого в шелковых кружевах, такой же, как на фотографии, которую отец позволил хранить в ящике прикроватного столика, и Грейс пользовалась непривычной отцовской милостью, засыпая в обнимку со снимком, мечтая однажды обратиться хотя бы в тень этой красивой женщины.

Они с Фредом были близнецами, но все же брат походил на мать больше, чем она. В их прекрасных острых лицах и опасных глазах таилось что-то непостижимое и безмерно притягательное. Именно из-за этой схожести она так безрассудно любила брата, не имея возможности познакомиться с матерью.

Молодая женщина, вся в белом, протянула Грейс руку – луч света в бархате ночи. Вместе они прошли по ковру черных грибов и двинулись дальше, по мягкой тропинке из мха. Все стало выше, шире, светлее и дружелюбнее – совсем неопасным, но таким обволакивающе-глубоким. Силуэты, прячущиеся за деревьями, шорох и треск поблекли. Мать окружила ее защитным куполом, и пока они держались за руки, никто не мог причинить им вреда.

София с легкостью ступала босыми ногами по земле, не чувствуя ни холода, ни боли. Она принадлежала другому, более совершенному миру, и в ту ночь Грейс слилась с ним. У ручья они стали на колени. Белоснежная рука Софии разрезала гладь воды, а потом ласково коснулась лица Грейс. Воцарилась тишина. Мир перестал быть. Грейс взяла мать за запястье, прильнула щекой к ее ладони и глубоко вдохнула. Уловить ее запах, запечатлеть его в памяти.

– Почему ты ушла? Почему оставила меня? – шепнула она. Мокрые дорожки не успевали высыхать на лице.

– Я с тобой. Всегда. – Грейс слышала ее голос впервые. – Здесь, – рука коснулась лба, – и здесь, – дотронулась до груди.

Женщина испарилась, как облачко тумана, но туман в голове Грейс рассеялся. В груди крохотным, но ярким огоньком светилась надежда.

7

Скрежет в дверь, точно кот пытался пробраться в комнату. Соседняя кровать уже опустела – прощай, Ники, прощай, сигареты. Почудилось? Майкл перевернулся на другой бок – снова скрежет. Он сел, прислушался – не унимается, встал и открыл дверь резким рывком: какие бы призраки прошлого ни ломились к нему, он хотел покончить с ними раз и навсегда. Но на пороге стоял не призрак, а вполне живая девушка с лицом цвета мела, которая мечтала быть мертвой.

– Какого черта? – Майкл потер глаза, уловив надпись на груди взлохмаченной Фиби: «Я девственница, но это старая футболка».

– Ты что, в самом деле спал?

– Отбой был полчаса назад.

– Ну, я обычно рисую ню сама с собой до полуночи. – Она заключила слово «ню» в воздушные кавычки.

– Да, держи меня в курсе.

– Я решила прогуляться и взять тебя с собой…

– А камеры?

– Не работают. Тут все липа. Боже, ну ты и параноик.

– Нам же запрещено выходить.

– Запрещено то, запрещено это, ты такая королева драмы.

В самом начале Майкл тоже не ценил раннего отхода ко сну, но теперь, обессилевшему и увядшему, одинокому и не получающему писем, ему искренне хотелось вернуться в кровать. Выключить мир.

– Я не собираюсь никуда сбегать, понял? Просто прошвырнусь.

– А я тебе зачем?

– Вот и я уже не понимаю. – Она развернулась и быстро проследовала по коридору в сторону общей комнаты. Майкл сунул ноги в больничные тапки – обувь на шнурках тут под запретом – и, нагнав ее, схватил за запястье.

– Да ладно тебе, я в деле.

В тусклом, умирающем свете жужжащих лампочек их тени воровато крались по плитке. Фиби растянула рот в коварной самодовольной улыбке, предвкушая ночные приключения.

– Так куда мы идем?

– Тебе повезло, у меня хорошее настроение, так что выбирай: обмотать туалетной бумагой общую комнату или нарисовать что-нибудь на стенах здесь.

– Есть идея получше.

Брови Фиби приподнялись, ей явно льстило, что ее запал кто-то поддерживает.

– Можешь провести меня кое-куда?

– И даже лучше, чем любое куда бы то ни было, – прощебетала она, кокетливо ткнув его пальцем в грудь.

– В кабинет Салливан.

– Зачем? – уже осторожно спросила она, поубавив пыл. – Там ничего, кроме умных книжек и карточек, на которых все должны видеть одно и то же.

– И телефон. Или тоже липа?

Фиби, прищурившись, просканировала его.

– Слушай, она контрол-фрик, и если что-нибудь – я серьезно – хоть что-нибудь окажется не на своем месте, она заметит.

– Значит, не окажется.

– Зачем тебе вообще звонить? Хочешь пошалить с Грейс? – Фиби многозначительно улыбнулась, и эта улыбка на миг обратила ее в Шелли.

– Грейс тут ни при чем.

– Тогда что? – скрестила она руки на груди.

– Мои письма не доходят, родители делают вид, что меня не существует, а Кэти… я забочусь о ней, обещал, что буду заботиться, и сейчас она, должно быть, в ужасе.

– Ты душка, Парсонс, – надула она губки, словно говорила с ребенком, и уже серьезно добавила: – Но если мы попадемся…

– Да что случится-то? Ну, отправят в изолятор, тоже мне.

– Накачают так, что мама не горюй. И больше никаких свиданий с твоей ледяной королевой.

– Сделаем все тихо.

– Придется действовать не совсем законными способами.

– Я и не ожидаю от тебя гражданской добродетели. – И уже опомнившись: – И что это значит?

– Ты же не думаешь, что ее кабинет открыт для посещений, как какой-нибудь музей естествознания?

– И как мы туда попадем?

Фиби достала из кармана пижамных штанов ключ-кольцо от банки газировки, но грани одного из колец были разъединены, образуя нечто похожее на…

– Отмычка! – Майкл и сам не понял, вызвало это удивление или восхищение.

– Недаром же ее называют ключом.

– Я даже не знаю, псих ты или гений.

– Это вроде как синонимы.

Коридор давно погрузился во мрак, горел лишь свет в приемной, медсестры щебетали о чем-то своем, наконец избавившись от надобности следить за пациентами. Фиби и Майкл воровато прокрались к малой комнате отдыха, где проходили собрания, и свернули налево. Их больничные тапочки поскрипывали, придавая действу нервный, истеричный оттенок.

В темноте Фиби ковырялась в замочной скважине практически наугад, как заправский домушник.

– И где ты этому научилась? – шепнул Майкл, стоя на стреме.

– Впервые я попала в участок в пятнадцать лет.

– Да ну?

– Дашь мне закончить? – Ее глаза сверкнули.

Майкл прикусил губу и затих. Так нелепо: уже поздно, что, если трубку никто не поднимет? Что, если ее поднимет отец? Что, если он догадается обо всем? Но здесь, в стенах клиники, он в безопасности, вдали от гнева и ярости Джейсона.

Замок щелкнул нежно, очень аккуратно, и Фиби, самодовольно улыбнувшись, толкнула дверь вперед, та отворилась с легким поскрипыванием. Они проскользнули внутрь, и Фиби резким беззвучным движением закрыла дверь. Майкл дернул за цепочку, включив настольную лампу, – комнату осветил мягкий желтый свет, кисточки на абажуре отбрасывали длинные тени на стены. Это был все тот же кабинет, который он посещал для личной терапии, со шкафами по периметру комнаты, виниловыми креслами и хлипкими жалюзи, но во мраке ночи он казался более пустым и безжизненным.

– Если хочешь позвонить, сейчас самое время.

Майкл не решился садиться в кресло, поэтому оперся на стол, схватил пожелтевшую трубку – запомнив перед этим, как был скручен провод, – и поднес ее к уху. Провод задергался, как внутренности живого существа – Иона в брюхе кита. Один сплошной гудок – работает. Он набрал номер, который, с тех пор как отправился в Лидс-холл, выучил наизусть. Он боялся записывать его – вдруг отец найдет подсказки, – поэтому повторял перед сном, как мантру.

– Дом семьи Парсонс, слушаю, – послышалось усталое, заученное на той стороне.

– Дорис, о господи, Дорис… – Он и не рассчитывал, что так разволнуется, связавшись с параллельным миром.

– Майкл? – удивилась она уже своим голосом и перешла на шепот: – Майкл, сынок, это ты? Как ты?

– Все хорошо, Дорис. Звоню из клиники.

– Ох, дорогой, как же ты нас всех напугал…

– Пожалуйста, позови Кэти.

– Майкл… – тяжело вздохнула она.

– Прошу, Дорис. Пожалуйста. Я больше не смогу набрать.

Дорис работала в доме Парсонсов, сколько Майкл себя помнил, воспитывала Майкла и растила Кэти, в отличие от Кэтрин, вместо одной души у нее было три, и она в очередной раз это доказала, когда после долгой тишины, беспокойного шороха и шепотка на том конце послышалось дыхание сестры: тихое и мирное, но неотступно тревожное. Они молчали, слушая безмолвие друг друга.

– Он тебя обижает?

– Он не может меня обидеть.

– Я попросил… я попросил Грейс присмотреть за тобой.

– Она говорила. Она забрала Министра.

– Да? – Майкл мысленно выдохнул.

Джейсон подарил собаку Кэти на Рождество, желая насолить обоим: Кэти – обязанностью ухаживать за существом, к которому она не хотела иметь никакого отношения (в надежде отвлечь ее от бабочек), а Майклу, напротив, невозможностью заботиться о нем, хотя он всю жизнь мечтал о собаке, однако в то время большую часть года проводил в стенах Лидс-холла.

– В школе она всегда интересуется, как у меня дела. И она приходит к нам на чаепития. Она удивительная, Майкл.

– Знаю, – шепнул он, сглотнув.

Кэти, ты и не представляешь, насколько она удивительная… и как я люблю ее.

– Прости… прости. Я не хотел, не знаю, что было у меня в голове. Я… прости меня.

– Я понимаю.

– Правда?

– Думала, это случится раньше. В этом доме нечем дышать. Маме постоянно плохо, ее ребенок будто чувствует…

– Я вылечусь. Обещаю.

– Но кто вылечит их?

По щеке Майкла побежала предательская слеза, он и сам не знал, почему плакал, он совершенно не собирался раскисать, эти слезы не принадлежали ему, подобно всем этим холодным и липким креслам и шкафам вокруг.

– Это не наша забота. Не будет нашей заботой. Мы уедем, просто уедем.

– Но нам не убежать от прошлого.

Майкл усмехнулся сквозь слезы.

– Ты слишком мала, чтобы быть такой умной. Ты можешь быть менее умной? Пожалуйста.

Он почувствовал, что она улыбается.

– Я стараюсь.

Она надолго затихла.

– Майкл?

– Да.

– Ты когда-нибудь ощущал себя мертвым?

Он хотел бы сказать ей правду – в нем давно не теплилась жизнь.

– Немного, но я стараюсь быть живым. Ради тебя. Я живу ради тебя.

– Я не чувствую себя живой.

– Как я могу оживить тебя?

– Возвращайся домой. Мне нравился прежний Майкл.

– Каким бы Майклом я ни был, ты должна знать, что я люблю тебя больше всего на свете. И я сделаю все, чтобы защитить тебя.

– Я тоже люблю тебя.

На том конце послышался шорох.

– Кэти…

– Кто-то идет. Я не могу больше говорить.

– Береги себя!

Щелчок – звонок оборвался. Майкл сжал трубку с такой силой, что еще секунда, и по ней пошли бы трещины. Фиби разжала его пальцы и вернула ее на место.

– Херово, – буркнула она и этим незамысловатым словом выразила все, что он испытывал. Он оперся ладонями на стол и опустил голову. Ему хотелось кричать, ему хотелось что-нибудь разбить.

– Давай перепихнемся, – сказала вдруг Фиби как бы в шутку, но в то же время серьезно. – По-быстрому.

Он утер слезы пальцами, нос – рукавом.

– Не говори ерунды, – поднял он взгляд.

– Я чистая. Меня проверяли. А санитары без презиков брезгуют.

– Да при чем тут это?

– Да, точно. Великая Грейс Лидс.

– Дело не в ней. Не только в ней.

– Да ну?

– Не хочу все портить. Между нами.

– Между нами?

– Ты же мой друг. А я – твой. Мы друзья. Правда?

Фиби покачала головой, проведя языком по зубам, точно хотела плюнуть ему в лицо.

– Что, если бы тебя разлюбили все, кого ты знаешь? – спросила она.

– Меня и так никто не любит. – Только Кэти, но она слишком мала, чтобы понимать, что он такое. Сколько еще у него недель или месяцев, прежде чем она поймет и уйдет из его жизни, как уходили остальные?

Он прочистил горло, резко взял трубку и протянул Фиби.

– Твой черед.

– Ну ты и сука!

Он вытянул руку настойчивее.

– Просто поговори с ней.

Фиби с остервенением вырвала трубку. Дерганая, раздраженная – коснись, и взорвется, – она набрала номер. Майкл скрылся в темноте кабинета, оперся о стену в попытке оставить их наедине, не покидая комнаты. Гудки шли размеренно, придавали действу такой беспокойный оттенок, что Фиби готовилась бросить эту затею уже на третьем.

– Не вздумай, – сказал Майкл.

С той стороны донесся голос.

– Это я, – шепнула Фиби.

Тишина на том конце тянулась так долго, что казалось, она никогда не прервется. Майклу пришлось подойти ближе, чтобы слышать ответы.

– Фиби?

Так тетушка молода? По крайней мере, такое впечатление производил голос. Примерная домохозяйка, верная жена. Кольцо на пальце, что она снимает, когда принимается за уборку, чуть полновата, но не толстая, измученная улыбка, потухший взгляд – постоянное отсутствие мужа и вечное присутствие детей ее доконали. Она стояла, опершись о косяк, прижимая к уху такую же пожелтевшую трубку. Разбросанные игрушки по дому – она только их собрала, почта на столике в коридоре – не успела разобрать, кружевные занавески в тон кухне, мощеная дорожка. Простая, тихая жизнь, прекрасная в размеренности и ужасная в ней же. И такой, как Фиби, в ней не найдется места.

– Что-то случилось?

– Нет, все нормально.

– В участке? Опять взялась за старое?

– Нет. Я в больнице. Меня… меня выпишут через три дня.

Молчание.

– И я подумала, может, могу пожить у вас немного, пока…

– Фиби, в доме дети.

– Я в порядке… уже почти пять месяцев.

Молчание.

– Ты пытаешься подобрать слова, чтобы отшить меня?

– Фиби, у Дэйва завал на работе, Кевин идет в школу, а у Лизы режутся зубы. Сейчас правда не лучшее время.

Майкл рухнул в кресло, и то отозвалось натужным скрипом: тягостнее, чем вести подобные разговоры, было только слушать их.

– Мне некуда идти, ты же знаешь. Ты обещала маме позаботиться обо мне.

– Не прикрывайся ее именем. Не строй из себя жертву. Ты украла наши деньги!

– И я все верну, мне лишь нужно время и…

– Я не могу, Фиби. Мы не можем. Прости.

Фиби долго стояла, прижав мертвую трубку к груди, а после положила ее на рычаг с безжалостным лицом палача. Беспросветный мрак – лучше бы она рвала и метала, кричала и билась в истерике, но ее призрак апатично замер у окна, глядя на облака на бархате ночного неба, плывущие мимо тусклого месяца, – в тот миг казалось, что утро никогда не наступит.

– Прости. Я не знал, что все так.

Он встал с кресла, ударив по подлокотникам, и поправил провод.

– И к черту их, правильно? Можно и…

– У меня ничего нет.

Он недоверчиво поморщился. Как только его карманы пустели, принимался прогуливаться по дому в поисках всего, что можно продать или обменять, и с успехом это находил.

– Совсем?

Ответом ему было долгое и суровое молчание.

– Зачем я вообще говорю это тебе? – ожила наконец она. – От вас, богатеев, так и тянет проблеваться.

– Я не богат.

Она полоснула его злобным, гневным взглядом, точно влепила пощечину.

– Мните себя королями мира, но отбери бумажки, и вы беспомощнее младенцев. Паразиты! Вы все мерзкие паразиты, которые тянут соки из таких, как мы. Деликатесы поизысканнее, замки побольше, машины побыстрее – и вам все мало…

– Богат мой отец, – совсем тихо, невпопад добавил он.

– …Ваши жалкие душонки разлагаются от скуки и вседозволенности. Но для того, чтобы продолжать упиваться к себе жалостью, нужна хорошая жратва и крыша над головой, а у меня нет денег, нет диплома, нет помощи – ни черта нет!

– Ты не представляешь, чем я за это расплачиваюсь.

– Ах да, твой папочка-тиран заставляет тебя учиться и работать – какая ужасная трагедия. Хоть в петлю лезь!

– Все гораздо сложнее.

– Да уж, куда мне понять.

– Я не заслужил всего этого дерьма только потому, что у тебя плохое настроение.

– Ты не видел еще и капли этого дерьма!

– Ты, что ли, видела?

– Иди-ка ты на хуй, – огрызнулась она и вылетела в коридор со стремительностью ракеты, но потом ее лицо светлым пятном показалось в проеме. – Выметайся!

– Чего?

– Из комнаты – вон!

Она долго возилась с замком, но все же закрыла двери, а после молчаливой тенью уплыла в свою палату. Как жаль, прости, вернись – крутилось у него на языке, но он промолчал – слова застряли в горле. Он так и уснул, не зная, не понимая, что должен был сказать, но винил себя в том, что ничего не сказал. Плохо спал, ворочался, проваливался в сон, но тут же подскакивал, все прокручивал прошлый вечер в голове.

За завтраком он клевал носом, лениво размазывая кашу по тарелке. Фиби не села с ним за столик, даже не посмотрела на него – от нее тянуло неизбывной печалью и безнадежностью.

Гость прибыл после собрания. Майкл насторожился – никто, кроме Эда, не приходил в такое раннее время. Генри стоял у окна, спрятав руки в карманы пальто. Майкл не видел его лица, но спина была напряжена. Когда он прошел в комнату, Стайн обернулся и смерил его оценивающим взглядом.

– Неплохо выглядишь, Парсонс.

– А вот вы как-то не очень.

Генри согласно кивнул, позволив себе горькую усмешку, и Майкл ощутил его непривычную доброжелательность и расположение, отчего ему почудилось, как руки Стайна снимают ту неподъемную плиту, что давила на грудь и теснила сердце, – тяжесть того вечера и невозможность вспомнить его. Он едва не кинулся к нему в объятия, увидев знакомое лицо, чтобы рассказать все то, что мучило его последнее время, но плита вмиг обрушилась на него снова, когда Генри, без прелюдий и объяснений, безжалостно вынул из кармана фотографию и бросил ее на столик у кресла. Майкл сел и взял ее в руки.

– Так вот же они. Мои вещи! Те, о которых я говорил. «Фауст» – Фред был одержим идеей продажи души, бинокль – мы наблюдали за птицами. Перочинный нож – это первый нож, который он мне подарил.

Он откинулся на спинку кресла, ощутив, как по телу проходит волна облегчения – все же что-то он помнил, и это что-то оказалось правдой.

– Вообще-то, – смутился он, – отец запретил мне с вами говорить. Но я готов, если вы пришли, чтобы извиниться, – строже отметил он, кольнув Генри взглядом.

Стайн снисходительно вскинул брови, и Майкл тут же поджался от его цепко-хладнокровного выражения лица.

– Это не значит, что я тебя больше не подозреваю.

– Где вы взяли эту фотографию?

– Мне отдали ее.

– Кто же?

– Не притворяйся. Ты знаешь.

– Если вы не заметили, то уже больше месяца я торчу здесь, – вспыхнул он. – И это не преувеличение – отсюда нет выхода. Ясно вам?

– Да, бедняжка, кафельный Алькатрас, – произнес он пренебрежительно-насмешливым тоном, как порой делала Шелли. – Грейс Лидс, – добавил наконец он.

Сердце Майкла затрепетало. Только не она, не втягивайте в это ее.

– Она, как и ты, утверждает, что вы не близки, но очевидно, что вы оба врете. Медсестры говорят, она приходит.

– Это ничего не доказывает.

– А я тебя не обвиняю. – Стайн устроился в кресле напротив, сбросив с ног полы плаща и уперев локти в колени. – Ну так что?

– Мы не общались с Грейс, пока Фред был жив.

– Почему?

– Фред заботился о ней, а я уже тогда был… – Он не продолжил, прикусив губу с внутренней стороны.

– Твой Фред кажется очень интересным юношей.

Майкл потупил помутневший от воспоминаний взгляд на ботинки Стайна: старенькие, но старательно начищенные. Он так и видел, как Генри, сидя в подтяжках на краю скрипучей кровати, натирал их щеткой, но сам не помнил, когда в последний раз чистил свои ботинки (в Лидс-холле?) – если он возвращался домой, утром они всегда были чистыми, словно у него имелся эльф, о наличии которого он никогда не задумывался.

– Кто бы вам что ни наплел, мы с Фредом были друзьями. А потом… перестали. Это жизнь, так бывает.

Генри откинулся на спинку кресла, едва сдержав смех, так глупо и по-юношески поучительно это прозвучало, и сам Майкл, тоже поняв это, ощутил, как вспыхнули кончики ушей.

– Бинокль. Вы наблюдали за птицами. Он водил тебя в чащу Лидсов?

– Да.

– Зачем?

– Она была его местом силы. Он хотел, чтобы я тоже это почувствовал.

– Если Мэри мертва, а так и есть, то ее тело покоится в чаще.

– Вы не можете этого знать, – просипел Майкл, четко ощутив желание нюхнуть или хотя бы сделать глоток чего-нибудь покрепче: виски, рома, текилы – да неважно. А теперь у него еще и сигареты отобрали – ну что за свинство!

– Я знаю, Майкл. Ворота были заперты. Она не открывала их, перелезать тоже не стала бы, да и вряд ли смогла бы, учитывая ее физическую подготовку. Она собиралась вернуться домой на каникулы, так что у нее не было нужды убегать. Значит, ее кто-то увел или, что более вероятно, вынудил уйти, убил и закопал. Поэтому я спрашиваю тебя и хочу услышать честный ответ: Фред водил тебя в чащу?

– Да.

– Ты знаешь те места?

Майкл сглотнул.

– Не так хорошо, как он, но да.

– Ты бы смог ориентироваться в ней без чужой помощи?

– Мне не нравится этот разговор. – Брови воинственно сошлись к переносице. – Я не обязан говорить без адвоката.

– Мне тоже, – бросил Стайн с профессионально-холодной выдержкой, которая порой проскакивала в нем. – Отвечай!

– Я… я не…

Прервав бессвязные оправдания, в палату ворвались переполошенные медсестры во главе с внушительной Салливан, и та, на удивление Майкла – отец точно ей доплачивал, он это не выдумал, – встала на его сторону и настоятельно попросила Стайна покинуть комнату, прикрывшись нестабильным состоянием пациента, которое могло бы пошатнуться еще сильнее от разговоров о пропавшей девочке. Стайну ничего не оставалось, кроме как схватить фотографию и, спрятав ее в карман, зашагать к выходу.

Салливан приказала дать ему таблетки раньше обычного, и он погрузился в странное состояние отрешенности, сидел в общей комнате, то клюя носом, то глупо перелистывая страницы вчерашней газеты, – Грейс нашла фото, он спасен (почему не сказала?) – но внутри у него все так же зудело и пекло. Он повернулся и посмотрел на пустующее место, где обычно отдыхала его тень. Отложил газету и вышел.

– Майкл, ты куда? – остановил его голос Кейси в проходе. – В туалет можно только по очереди.

– Фиби давно нет…

Лицо Кейси оставалось все таким же доброжелательным, но что-то в нем изменилось, надломилось, и она нервно вскочила, быстро проследовала по коридору к туалету. Майкл засеменил следом. Среди кафеля – никого, кроме воющей в углу Фуди.

Они поспешили в палату – днем они запирались, но только не для Фиби с ее навыками и ключ-кольцом. Кейси открыла дверь первой – что-то мешало войти – духота, пахло тоской и одиночеством, точно последние несколько лет здесь жила немолодая одинокая женщина. Кейси не успела толком ступить внутрь, как из ее рта вырвался не крик, но полувздох. Она стянула с ручки узел, сделанный из лоскута простыни – безвольное тело осело на пол, – и проверила пульс.

– Возвращайся в общую комнату, – отчеканила она непривычно строго.

– Кейси…

Она полоснула Майкла взглядом – от вежливости не осталось и следа. Это была Кейси, реальная Кейси. Пряди змейками выбились из прически, глаза налились кровью.

– Прошу, Майкл. Тебя не должно здесь быть, иначе я потеряю работу.

Он плыл по белому коридору, едва различая дорогу. Бесформенной массой растекся в кресле, уставившись в пространство, провалился в бездну непонимания под мерные звуки здешней жизни: бормотания, шепотки, скрипы, шорохи. Его мысли походили на выброшенную газету, перекатываемую по закоулку слабым ветром. Он уловил костюм Салливан, окруженный стайкой медсестер. Сердце у него было тяжелым, едва не лопалось. Он должен заплакать. Закричать. Чтобы все узнали: его тень навсегда исчезла, покинула его. Но он все несся посреди дурмана, соскальзывал в искаженное забытье, лавируя между губительно жуткими облаками с картин Арт ван дер Нера. Оцепенение. Правильным словом было «оцепенение». Безвольные руки на полу. Подстреленный лебедь.

По вечерам он все так же выходил из комнаты – одинокий силуэт во мраке – и смотрел на зазор между полом и дверью.

Свет потух.

Ирисы

Грейс стояла у окна, словно кобра, загипнотизированная музыкой пунги [55]. Заклинание змей с помощью музыки – вздор, так как змеи глухи от природы; их привлекал не звук, а вибрации и движения заклинателя, ее – тоже. Ее заклинателем был садовник – существо молчаливое и отрешенное. Она следила за его работой каждый раз, когда появлялась свободная минутка – таких у нее было немного. Ее завораживал умелый, заботливый, плавный взлет грубых рук. Этого коренастого мужчину шестидесяти двух лет звали Джордже. Он полностью облысел, а редкая борода поседела. В нем не было ничего примечательного, ничего особенного, разве что карие глаза, один из которых слегка косил вправо. Он не походил на остальных слуг Лидс-хауса – был непривычно молчалив, предпочитая обществу людей растения.

Грейс полагала, что он немой или как минимум глухой, ведь никогда не слышала его голоса; унесет все тайны в могилу – это про него. Джордже выполнял работу в тишине, а закончив, возвращался в выделенный ему одноэтажный домик, увитый плющом, и не покидал его без надобности. Грейс следила за ним не одну неделю, запоминая его по-армейски выверенный распорядок дня, и надеялась, что увлечение Джордже и его работой покинет ее, когда она смирится с его присутствием, но ей все сильнее хотелось узнать этого странного человека, так похожего на нее саму.

Она дождалась того редкого момента, когда Филипп и Фред покинули Лидс-хаус, и, выпорхнув через черный ход, поспешила в сад, где, как она уже знала, работал Джордже. Отец запретил ей покидать дом, оставил массу поручений, но в ту минуту ослушание было таким правильным, таким естественным, как дыхание. Джордже возился с розами, погруженный в себя, – морщины на лице залегли глубже. Он бережно снимал со стеблей листья и кидал в холщовый мешок.

– Почему вы так делаете? – спросила Грейс.

Усталый взгляд Джордже пробежался по ней, но, не найдя ничего занимательного, садовник вернулся к работе.

– Осенью все листья необходимо снять и сжечь.

Грейс подошла ближе.

– Зачем?

– На листьях остаются вредители.

– Что потом?

– Обработаю их раствором железного купороса, – ответил он и добавил, предвосхищая вопрос: – Он помогает бороться с грибковыми болезнями в саду и предотвращает гниение.

Закончив с одним кустом, он приступил к другому. Прежде чем снять с него листья и сухие побеги, он прощупал последние, сгибая их между пальцами.

– А это зачем? – спросила Грейс судейским тоном.

– Чтобы понять, созрел ли цветок.

– Созрел?

– Да.

– И как вы это поняли?

– Он легко поддается.

– Что вы сделаете потом, когда уберете все листья?

– Пригну к земле и укрою.

Грейс задумалась, прищурилась.

– И в оранжерее?

– Нет. Там тепло.

– Почему вы стали садовником?

Ее ничуть не смутило его нежелание разговаривать. Джордже выпрямился и серьезно взглянул на нее.

– Потому что у меня хорошо получается.

– Вы научите меня?

– Зачем вам это?

– Я тоже хочу, чтобы у меня хорошо получалось. Мне нравятся растения и цветы. Хочу уметь заботиться о них и выращивать новые.

Грейс всегда тянулась к природе, особенно к тому, что шуршало и цвело. Внимательно слушала, когда отец рассказывал о ядовитых растениях в чаще. Но она хотела узнать не только о том, что несло смерть, но и о том, что дарило жизнь, – о розах, которые она любила созерцательной, почти окрыляющей любовью. Она читала о них в книгах, рисовала их, но стремилась и к более внушительным действиям: касаться, ухаживать, спасать от морозов и жары – любоваться их красотой. И в глубине души – иметь власть хоть над чем-то в жизни, над более слабым, тем, кто не даст отпор, как она не могла дать его отцу.

– Этому не учатся. Это врожденный талант.

– У меня он есть.

Подобно Мэри Шелли, Грейс верила, что даже человек средних способностей, упорно занимаясь одним предметом, непременно достигнет в нем глубоких познаний. Она находила этому доказательства каждый день вот уже двенадцать лет. У нее не было таланта ни к языкам, ни к игре на музыкальных инструментах, однако отец вымуштровал, выдрессировал ее. С растениями тоже получится, если она этого захочет, тяга к ним трепетала в груди вторым сердцем.

– Ваши руки, – сказал Джордже. – После работы в саду они будут плохо выглядеть.

Грейс сделала шаг и взяла его руки в свои, поднеся к лицу. Грубая, сухая кожа, пальцы в мозолях и шрамах – карта, старый свиток, давно не видевший солнца, но Грейс чувствовала в них силу. Это были руки не просто садовника, но солдата. Она вложила свои руки в его, дав возможность увидеть кожу, испещренную порезами и ранами, что она получала, проходя отцовские испытания. В холодное время года он предпочитал тренировку самообладания водой: она держала руки под ледяными струями, не издавая ни звука, не морщась и не жалуясь, отчего кожа высохла как пергамент, особенно сильно страдали костяшки и подушечки пальцев – трескались и кровоточили.

Их больной вид обезоружил Джордже.

– С такими руками нельзя работать в саду – можно занести инфекцию.

– Я надену перчатки.

– Когда руки вспотеют, станет больно.

– Я умею терпеть боль.

– Лучше подлечить их немного.

– Как?

– Смазывать растительным маслом и делать смягчающие компрессы.

– Я вылечу их.

Джордже вернулся к работе.

– Если сдержите слово, я буду знать, что вы настроены серьезно.

Всю следующую неделю Грейс воровала масло с кухни: подсолнечное, рапсовое, оливковое – натирала им руки, заворачивала в старый шарф и ложилась спать. Лечение давало слабые результаты, ведь отец, как и прежде, жестоко тренировал ее волю.

Так прошел тщетный месяц попыток.

– Извините, Джордже, – сказала Грейс, войдя в оранжерею. – Вы были правы.

Он жестом приказал ей подойти ближе, долго изучал ее руки, точно очередное редкое растение, о котором был вынужден заботиться, но, к удивлению Грейс, после осмотра протянул ей перчатки.

– Будет больно.

С этого дня они работали в оранжерее вместе, точнее, работал Джордже, а Грейс наблюдала за его спорыми движениями. Порой он позволял ей повторять и заставлял объяснять каждый шаг. Грейс была старательной и прилежной ученицей, но иногда так увлекалась, что забывала о времени. В качестве наказания ей приходилось дольше стоять на горохе и оставаться без ужина.

Особым удовольствием для Грейс было гостить в домике Джордже – таком же простом и скромном, как и его временный хозяин. Здесь в камине всегда горел огонь – Джордже, в отличие от отца, не устраивал ей испытаний водой, не заставлял читать Библию, никогда не упрекал в недостаточной выносливости. Джордже не умел упрекать. Он умел работать в саду.

Когда она приходила, он заваривал чай и угощал пирогами, которые для него пекла экономка Лидсов, Эллен. С Джордже Грейс смеялась над шутками, болтала ногами, сидя на стуле, и наслаждалась десертом.

– Вот, возьми. – Джордже вернулся из кухни и протянул ей бутылку оливкового масла – рождественский подарок. – Руки нужно обрабатывать ежедневно, особенно такие, как твои. – Больше всего Грейс уважала выборочную пытливость Джордже: он никогда не спрашивал, почему у дочери такого богатого и влиятельного человека такие руки.

– Спасибо. – В голосе проскользнули стальные нотки, и Грейс впервые отругала себя за это, ведь в груди бушевал пожар из благодарности, признательности, нежности и… любви. Да, она любила Джордже, любила так, как когда-то отца, – скромной, тихой, но сильной любовью, мечтая, чтобы Джордже был ее отцом. Какая прелестная это была бы жизнь: в уютном доме на краю мира, окруженном маленьким садом, с огородом на заднем дворе, который кормил бы их, и озерцом или речушкой неподалеку. Вечный покой и благодать.

– Сегодня я принесла свою любимую книгу. Это «Алиса в Стране чудес». – Она провела рукой по обложке, прощаясь с ней, и протянула Джордже. – Я хочу подарить ее вам. Она не новая. На самом деле – очень старая. В ней есть записи. Я использовала ее как дневник. – Она хотела сказать «это все, что у меня есть», но не сказала.

– Не нужно, оставь себе. – Он протянул ее обратно. – Лучше почитай ее мне.

– Почитать?

– Да, я хочу послушать. Мне нравится слушать, как ты читаешь.

И она читала. Джордже улыбался и хмурился, слушая о приключениях Алисы.

В тот же вечер в канун Рождества подарки вручал и Филипп Лидс – прислуга выстраивалась в очередь у двери библиотеки – таким образом он давал урок детям: будь благодарен тем, кто находится внизу, никогда не знаешь, где можешь оказаться в будущем. Джордже тоже полагался подарок.

– Это вам. – Филипп указал на Библию в молочном кожаном переплете, которая лежала на кофейном столике.

– Спасибо, мистер Лидс. – Он взял книгу и поспешил к выходу.

– Что же вы, Джордже? – окликнул его Филипп. – Не уходите, сядьте и почитайте нам.

Все слуги в Лидс-хаусе отличались не только трудолюбием, но и религиозностью. Филипп специально отбирал людей, которые могли идеально отгладить вещи, подать завтрак и процитировать Библию его детям.

– Там есть закладка, – добавил Лидс. – Это самый важный момент в книге – рождение Христа. Прошу, прочитайте нам немного.

Джордже помедлил, но все же устроился напротив хозяина и неловко перелистнул страницы. Тишина затягивалась, повисла над присутствующими душным куполом.

– Я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям: ибо ныне родился вам в городе Давидовом Спаситель, Который есть Христос Господь[56], – заученно произнесла Грейс. – Мы читаем об этом каждое Рождество.

Филипп метнул в нее суровый взгляд, и Грейс умолкла. Джордже продолжил неуклюже шуршать страницами, от волнения его шея покрылась красными пятнами. Не выдержав, Грейс вскочила с дивана и вырвала у него книгу. Ее тонкие, на первый взгляд слабые руки с остервенением мяли и выдергивали страницы, безжалостно потрошили томик, словно мертвую птицу.

Филипп молча наблюдал за дочерью, чувствуя, как пол тает под ногами, а кресло накреняется, точно пытается вытрясти его из комнаты. Что пугало его сильнее? То, что она терзала Библию? Или то, как она это делала? После стольких лет, как ему казалось, успешных тренировок, призванных скрывать эмоции, их назойливая живучесть в ней стала для него открытием – он так и замер.

Когда израненная Библия полетела в камин, Филипп подошел к Грейс, долго смотрел на нее сверху вниз, шаря по ее лицу глазами, пытаясь найти этот мелкий, но назойливый изъян, что делал ее неприемлемой для дрессуры. И он увидел: она ненавидела Бога, ненавидела его – ненавидела после того, во что он превратил ее. Звук пощечины отлетел от стен и полоснул всех присутствующих плетью, заставив Фреда сесть ровнее, словно его резко притянули к потолку, а Джордже – опустить взгляд и болезненно сглотнуть. Воздух точно вата: ни вдохнуть, ни выдохнуть – даже после того, как Филипп покинул комнату.

Прошел час, два – наказания не последовало, но Грейс ждала его, ведь знала: отец не простит такого дерзкого непослушания. Ночью она спустилась в подвал, подпилила веревку. В чулане оставила свечу и книгу. Стащила с кухни хлеб – спрятала в кармане юбки. Она с достоинством перенесет самое суровое наказание.

Рождественским утром она проснулась раньше обычного, укуталась в пальто и, пока все спали, поспешила к домику Джордже, в котором всегда пахло выпечкой и горящими поленьями – домом. Следы на снегу быстро исчезали. Густые хлопья тихо кружили в воздухе и падали на землю, укрывая доказательства ее очередного непослушания. Она хотела поздравить Джордже первой, постучала три раза, как они условились, но никто не открыл. Прижалась ухом к двери. Огонь в камине, скрип половиц, звон посуды. В то утро ничего не было.

Она постучала еще раз – дверь оказалась незапертой. Грейс вошла в опустевший дом. Все исчезло: выветрился семейный дух и запах свежеиспеченного пирога. Лишь на кухонном столе приютился глиняный горшочек с ирисами. На языке цветов, книгу о котором Грейс читала Джордже, они передавали следующее послание: «Я очень ценю твою дружбу». Она прижала горшок к груди.

Слезы закапали на белые лепестки.

8

– Они продолжают вынюхивать, – сказала Агнес и кинула очередную газету с громким заголовком «Что случилось с Мэри Крэйн?» на стол – под ней разлетелись частички пыли. – Попечительский совет стоит на ушах…

Генри прильнул спиной к каминной полке и скрестил руки на груди в задумчивом молчании. Она знает, думал он, знает, что им не отмыться. Кражи, драки, козни, домогательства к несовершеннолетним – еще куда ни шло, все это сотрется, выцветет, забудется. В конце концов, в анналах каждой школы, государственной или частной, найдется гниль, умело запрятанная под старые половицы или закопанная на заднем дворе, но исчезновение, убийство – убийство одним из местных питомцев, в этом сомнений нет, – от такого не оправиться и за век, даже заведению вроде Лидс-холла. Даже самые лояльные родители не рискнут жизнью дорогих сердцу отпрысков ради классического образования в скандально известном пансионе, особенно если есть более приемлемые, чистые и безопасные варианты. Величие шатко и не знает жалости. Лидсы падут с пьедестала, а жизнь без антракта потечет дальше.

– Они пишут одно и то же в попытке снова всколыхнуть читателей, – отозвался он как можно более бесстрастно, пытаясь не распалять ее, но внушить доверие, показать себя человеком надежным.

– Вчера ко мне приходил Инейн. Уже второй раз за неделю.

– Чего хотел?

– На территории Лидс-холла поймали репортера с камерой. Кто знает, что было у него на уме…

– Если он фотографировал, то, полагаю, фотографии. У таких журналюг нет плана и четкой цели. Они лишь надеются вывести из себя и посмотреть, к чему это приведет.

Измученная и уставшая от шумихи последних месяцев – толп репортеров, поджидавших у ворот, звонков из газет и ток-шоу, обсуждений в интернете, – Агнес откинулась на спинку кресла и тяжело выдохнула.

– Ты в порядке? – спросил Генри своим настоящим голосом.

Ее глаза живо сверкнули, но по лицу пробежало беспокойное облачко.

У них с Агнес не было уговора, но Генри приходил: сначала два раза в неделю, потом три, а потом и каждый день. Она никогда не спрашивала, зачем он навещает поместье с такой завидной частотой. Знала? А может быть, боялась услышать ответ? Или боялась задать вопрос и спугнуть его? В основном они говорили о деле, перемалывая одно и то же. Играли в какую-то странную игру, правил которой не знали, но нуждались в ней.

– Извини. Это не мое дело. – Руки Стайна юркнули в карманы пальто. Он не снимал его, даже если понимал, что проведет в доме часы, предпочитая оставаться в некоем подобии брони.

– Нет, я… – она невольно усмехнулась, – я так давно не задавала себе этого вопроса.

Она поставила руку на подлокотник, обхватила острый подбородок и надолго задумалась, словно глядела в будущее – во все его варианты, но не находила ни одного светлого, – после, качнув головой, отогнала тревожные мысли.

– Я не хочу, чтобы Грейс причинили боль. Я люблю ее, и я любила Филиппа. Он так чтил это место. Оно было для него всем, и то же самое он привил Грейс. Она обожает Лидс-холл, она всегда хотела вернуться, и я не могу и не должна оставлять пепелище от всего, чем она владеет.

– Она унаследует все?

– Уже унаследовала и вступит в полные права в двадцать один год.

– А как же ты?

– Я?

– Не обидно?

Она взглянула на него так, будто он сказал, что видел вампира или сам был вампиром, и улыбнулась так, что в этой улыбке было все: и материнская доброта, и милостивое снисхождение, и отчетливое понимание.

– Я не умею управлять и распоряжаться большими деньгами. Мой отец и брат знали об этом. Моя мать умерла, не дожив до моего совершеннолетия, и это было огромным ударом, но все же мне повезло узнать ее. В отличие от меня, у Филиппа не было такой возможности, он совсем мальчишкой потерял мать. Порой люди говорили, что он возненавидит меня, как ненавидел отца за то, что тот женился на другой женщине, но нет. Я никогда не делала того, чего мне не хотелось. В этом отношении я счастливый человек. У меня был старший брат, и на него возложили все – совершенно все. Его победил лишь рак.

Ее лицо потемнело, и Генри не решился копать дальше.

– У Грейс нет тех возможностей, какие давали мне, – продолжила Агнес, встрепенувшись. Все же сила в ней была, может быть, не такая, как у остальных, но она теплилась в ней трепетным огоньком. – Для поддержания жизни Лидс-хаусу нужен хозяин – бьющееся сердце, жертва, возложенная на алтарь, что навечно останется в этих стенах. И Филипп выбрал Грейс.

– Почему не Фреда?

– Полагаю, увидел в ней что-то особенное, что-то, чего не было во Фредерике. – Ее голос дрогнул на его имени.

– Каким он был?

– Фред… – Уголки ее рта поднялись, и лицо озарила материнская нежность, какой никогда не появлялось на ее лице, пока она говорила о Грейс. – Умным, начитанным, обаятельным, но властным, как и мой брат. Даже когда ему было двенадцать, он входил в комнату, и в ней тут же становилось тесно.

– Ты любила его?

– Очень.

– Сильнее, чем Грейс?

На миг ее брови сошлись к переносице в притворном оскорблении, но лицо тут же разгладилось.

– Наверное, это неправильно, но да – я любила его больше, чем Грейс.

– А она об этом знает?

– Конечно. Но с похорон мы вообще не говорим о нем. Грейс – единственный человек на свете, кто любил его больше, чем я. Удивительно, как она не рассыпалась на части после его смерти, ведь они были так близки. Фред говорил, что они не просто близнецы, а сиамские близнецы. И он не шутил. Их дружба, нежная привязанность прошли нитью через всю их жизнь. И теперь от Грейс словно оторвали часть.

Генри невольно вспомнил о фотографиях, которые нашел в столе Фреда, но показать их Агнес так и не решился.

– Как и от тебя.

– Терять детей больно. – Голос совсем охрип, будто она долго кричала, но ее никто не слышал.

– Он не был твоим ребенком.

Она встала и повернулась спиной, присев на край стола. Такая ранимая, такая трогательная, и Стайн подошел ближе, чтобы… просто чтобы быть ближе.

– Я тоже терял близких. – Словно в доказательство этому в камине с силой треснули поленья.

– Кого?

Генри сглотнул.

– Брата.

– Соболезную.

– Это было давно. Я едва помню черты его лица.

Она прикусила губу и погладила безымянный палец левой руки. Порой Генри делал так же – проверял несуществующее кольцо в надежде на опору.

– Как давно?

Она проследила за его взглядом и тут же разжала руки.

– Пять лет назад.

– Мне жаль.

– Не надо, Генри. Это уже не имеет значения. Хочешь чаю?

– Я бы выпил чего-нибудь покрепче, – отшутился он, улыбнувшись уголком губ.

Но она не шутила и вернулась с бутылкой вина и двумя бокалами. Генри хотел – должен был – сказать, что он при исполнении, что их разговор – часть его работы, что этот вечер – часть его расследования, но не сказал, потому что это давно было не так. Он принял бокал из рук прекрасной женщины. Ее рыжие волосы пылали в свете камина, а зеленые глаза сверкали, как два изумруда на солнце. Его сердце екнуло от того, как она была хороша. Он и не знал, что оно у него все еще есть.

– Это вино сделал мой брат.

Генри поднес бокал к носу и понюхал, разбирался в винах он точно так же, как и в искусстве, – все предметы в доме казались ему лишними, избыточными, как елочные игрушки на пальме, но аромат ему понравился: в меру сладкий и терпкий, гвоздика, смородина и табак.

– Если быть точнее, то на его средства. Он купил винодельню на юге Италии, чтобы производить его.

– Вы его продаете?

– Небольшими партиями. Оно недешевое.

– В этом я не сомневаюсь.

Они чокнулись и отпили по глотку. Только в тот миг Генри вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Вино, сделанное в тот год, когда все, кто был ему дорог, все еще жили, насыщенным, пряным, танинным ручейком побежало по пищеводу, зажгло кровь. Прилив к щекам, ударило в голову. На лице Агнес тоже вспыхнул румянец.

– Что произошло, Генри? Что произошло с Мэри? – спросила она искренне и обреченно, словно от его ответа зависела ее жизнь, словно она понимала, что он знал ответ. Может быть, без подробностей, но знал.

– Она мертва.

Агнес нервным резким залпом осушила бокал и налила еще – ее тонкие пальцы дрожали, но глаза все так же блестели в свете камина.

– И кто это сделал?

– Как раз это я и пытаюсь выяснить.

– Это Грейс?

Генри замер в немом оцепенении. Тело совершенно не слушалось, казалось чрезмерно легким, воздушным и счастливым, в то время как мозг продолжал тяжкую работу, крутился, как колесо водяной мельницы. И он не знал, подчиниться легкости, выпив еще, или пересилить себя и сосредоточиться на разговоре.

– Почему ты так решила?

– Разве это не очевидно? Ты говоришь, это сделал тот, кто хорошо знал чащу. Грейс – единственная, кто знает ее как свои пять пальцев. Она выберется оттуда даже с завязанными глазами.

– Я солгу, если скажу, что ее нет в списке подозреваемых, но не хочу бросаться пустыми обвинениями. Я уже сделал это с Майклом Парсонсом и пожалел об этом.

– Майкл… очень необычный юноша.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что он мог бы это совершить.

– Я понимаю, ты пытаешься защитить племянницу.

– Однажды я видела, как он… – Она вздохнула, облизнув сухие губы. – Он стоял посреди коридора и держал руку в кармане. Был ранен, кровь проступила на ткани брюк. Было много крови, но он просто стоял и не спешил получить помощь. Мистер Хайд – преподаватель живописи – сказал, что он случайно порезался канцелярским ножом, но я так не думаю. Невозможно нанести такую рану случайно. Он способен на жестокость по отношению к себе. Что уж говорить о других?

– Все мы способны на жестокость, Агнес. В этом и есть человеческая суть.

– Разве?

Генри отпил еще.

– И что же, ты тоже жесток?

– Я ничем не лучше других.

– Ты женат?

Этот неожиданный, неуместный, но будоражащий кровь вопрос поставил его в тупик, завел в тенистый лабиринт. Он сделал глоток – уже лишний – укрылся за терпкой жидкостью в попытке подавить внезапную неловкость.

– Нет.

– Почему?

– Я не женюсь. Никогда. – Это не было ни мужским кокетством, ни ложью. Он имел это в виду.

По лицу Агнес пробежала тень счастливой улыбки.

– Один мужчина тоже так говорил, а через два года стал моим мужем.

– Немудрено.

Он хотел сказать, что это неудивительно, ведь она самая красивая женщина, которую он встречал, но ему хватило сил и смелости только на первое слово. А потом она оказалась ближе, и он потерялся в золоте ее волос, в зелени глаз, в дыхании на коже с привкусом винограда. Ее жар. Он хотел сгореть вместе с ней. Это было бы таким естественным, но ужасно неправильным, и он отпрянул, сев на стол, чтобы быть подальше от ее губ.

– Если мы это сделаем… все станет слишком сложным.

– Прости, – отозвалась она и качнула головой так, будто пыталась стряхнуть паутину, пряча взгляд в унизительном смущении и болезненном стыде. – Прости.

– Агнес…

Она оставила бокал на столе – по краям застыл след от ее помады – и зашагала прочь из комнаты. Ее стройная фигура и волосы цвета осени, глаза и голос, скромность и чувственность, доброта и умение сопереживать – все в ней манило и привлекало его, но он лишь молча следил, как она удалялась, ощущая всем естеством ее надежду на то, что он ее догонит.

Он налил еще и залпом выпил, а после подошел к окну в приступе какого-то бессильного, мрачного отупения. Отвлечься, чтобы не думать о ней, не чувствовать ее дыхания на лице. Рассеянный взгляд блуждал по полю, обедневшему из-за прохлады осени. Крона деревьев поредела, но кое-где еще оставался слабый, едва заметный намек на некогда живую природу. Ветер срывал листву, и та ковром ложилась на землю, он почти слышал шелест и прелый запах.

Вдруг за стволами что-то мелькнуло и после начало приближаться, увеличиваться. Уверенным широким шагом – казалось, даже воздух расступался перед ней – поле пересекала наследница поместья. За ней перебирал лапами золотистый лабрадор, тот самый, что устлал шерстью заднее сиденье «Форда». Вид обоих сквозил усталостью и недовольством, словно они блуждали во мраке часами. Грейс присела на корточки и, коснувшись своим лбом лба собаки, что-то шепнула ей и погладила по голове, как бы скрепляя уговор. Потом Грейс заботливо вытащила из шерсти пса листву и ветки, привела себя в порядок и направилась к дому.

Чаща Лидсов. Грейс искала там что-то. Но что?

Женщина

Грейс без споров учила старые песни, восхваляющие Иисуса и Деву Марию – пение в хоре позволяло вернуться домой позже, услышать девичьи разговоры, далекие от отцовских теорий и научных доктрин. В перерыве хормейстер, миссис Хэмпстед, покидала зал и приказывала девочкам оставаться на местах и молчать. По ее мнению, это давало отдых связкам, не позволяя выветриться рабочей атмосфере. И девочки стояли, но не упускали возможности поболтать – неуемная подростковая энергия, вытравленная из Грейс отцом, наполняла зал, и ей казалось, что их жизни полны увлекательных и ярких событий, в отличие от ее – угнетающих, подчиненных строгому распорядку дней.

– Видела, какая на ней юбка?

– Того же года выпуска, что и дата основания Лидс-холла.

Грейс с тихой горечью глотала насмешки и издевки над одеждой музыкального руководителя, ведь если бы не форма, предписывающая ношение юбок, едва прикрывающих колени, она бы и сама носила такие – дева со страниц готических романов, укутанная в платье, как в кокон. Короткие юбки сковывали движение, открывая колени, изрезанные шрамами, поэтому Грейс сильно натягивала гольфы даже в самые теплые дни.

– Родители негодуют – Хэмпстед выбирает лишь девочек.

– Только мальчиков тут не хватало.

– Ну знаешь ли…

Последняя реплика сопровождалась взрывом глупого хихиканья. С мальчиками или без это все равно осталось бы таким же безынтересным досугом, как перебирание крупы или счет падающих песчинок – Грейс должна была закончить отсчет минуты, пяти, пятнадцати с точностью часов, – чем отец не раз заставлял ее заниматься для воспитания хладнокровия. Держать спину и голову при этом нужно ровно, Грейс невольно выпрямилась.

Девочки, особенно те, что постарше, часто болтали о мальчиках: их оценках, умении играть на музыкальных инструментах, спортивных достижениях, доходе родителей и, самое главное, – внешности. Сэди Уинстерс все уши прожужжала о рыжем мальчишке с, как она говорила, глазами цвета весенней травы. Кажется, его звали Тим или Том. Ее подруга, Амелия Карсон, сохла по Фреду и при любой удобной возможности рассказывала о том, как случайно пересекалась с ним в столовой или в коридоре, а на самом деле – сидела в засаде.

– Ему двенадцать, – сказала Сэди.

– И что? – дернула плечиком Амелия, ей тоже было двенадцать, но обычно девочки влюблялись в мальчиков постарше. – Но он такой… – она прикусила губу, мечтательно закатила глаза в попытке подобрать слово, – загадочный. К тому же выглядит почти как выпускник.

– Еще скажи, что он как ожившая скульптура Микеланджело… – поддразнила ее Сэди.

– Вот и скажу.

Сэди пнула Амелию под ребра, кивая на позади стоящую Грейс. Амелия обернулась. Несмотря на замкнутость и необщительность Грейс, Амелия чувствовала в ней неумолимую, мрачную силу и осознавала ее власть над братом, поэтому, даже будучи негласным лидером в компании сверстниц, побаивалась ее.

– Прости, – порозовев, пролепетала Амелия.

Потаенный смысл их бесед безвозвратно отскакивал от незнающих ушей Грейс, прятался, рвался подобно тонкой нити и рассыпался в руках. Мальчики: их большие глаза, длинные ресницы, медовые волосы… Чушь какая-то! Но в глубине души она мечтала понять, выбраться из тесной клетки, в которую ее заперла надобность поддерживать доброе имя и семейную честь, поэтому Грейс нередко подслушивала девчачьи разговоры в попытке докопаться до сути. Главная мысль от нее не ускользнула: Фредерик будоражит, она – нет.

– А ты не знаешь, – продолжила Амелия в притворном смущении, – Фред с кем-нибудь встречается?

– Ему двенадцать.

– О чем я тебе говорила, – хмыкнула Сэди, задев ее острым локотком.

Пусть Фред и был не по годам умен, Грейс знала и другую его сторону: помнила, как он лазил по деревьям и разгонял бобров, кидая в них камни. Впрочем, это было очень-очень давно. С тех пор ее брат стал велик и недосягаем, соответствуя статусу предка, в честь которого назвали корпус искусств – зал Фредерика, но все так же принадлежал ей, и это приводило ее в немое злорадное торжество. Все эти девчонки, знающие намного больше о жизни вне старых стен, не имели над ним и капли той власти, что имела она, ведь с наступлением темноты он забирался в комнату к ней и, ложась в ее кровать, прижимал к груди. Она засыпала, слушая размеренное сердцебиение, ощущая его вечный сковывающий холод, а порой умышленно ждала, пока он уснет, чтобы полюбоваться им, таким мирным, таким неопасным; во сне он точно обращался в ангела – в такие моменты она испытывала к нему особую нежность. Однако со временем гордыня и чувство превосходства обернулись в стыд, невыразимый и жгучий. Она любила то, что у них было, но нестерпимо боялась этого, хотя сама до конца не понимала чего. Засыпать в кровати с Фредом было так естественно, так приятно. Будучи ребенком, она не думала, что в этом есть что-то порочное и неправильное, но ее все чаще одолевали сомнения, они пробивались в ее сознание, словно солнечные лучи через штормовые облака. Но ведь Фред всегда был ее частью. Глупо скрывать от самого себя свою ногу или руку. Свое сердце. Но почему же ее сердце пропускало удар каждый раз, когда она представляла, как Эллен или, того хуже, отец находит их в одной постели?

Миссис Хэмпстед вернулась в зал, и репетиция продолжилась, но Грейс все думала о Фреде. Они провели девять месяцев в одной утробе, родились в один день – в первые годы жизни их едва различали, но теперь Грейс вяла и тускнела. Ей предписывалось носить только скромные – без намека на украшательства – платья, застегнутые на все пуговицы, тогда как Фред надевал все, что ему хочется, и расстегивал пуговицы так, как желал. Держать спину прямо, подбородок – высоко, не понижать голос до невнятного лепета, но если у Фреда это получалось само собой, то Грейс приходилось применять нечеловеческие усилия, чтобы вылезать из раковины во внешний мир. Отец воспитывал их в ценностях, что привила ему военная служба: чистота, строгость, суровость, непоколебимое спокойствие, но с возрастом цепь, что и без того оттягивала шею, становилась все короче, и если Фреда все эти качества, восхваляемые обществом в мужчинах, делали более доблестным и интересным, то ее они превращали в некое существо, бесполое и серое. Никто не стремился поймать ее взгляд в столовой или будто бы случайно столкнуться в коридоре. Порой ей казалось, что ее не существовало, и только в объятиях брата она приобретала некую степень завершенности.

Когда репетиция закончилась, Грейс выпорхнула из зала быстрее остальных. Из соседней двери вылетел мальчишка, точно его кто-то выплюнул: весь раскрасневшийся, возбужденный, безумный взгляд, волосы торчат. В руках он держал укулеле, сжимая его до белизны костяшек.

– Мистер Парсонс, – прозвучал мужской голос из кабинета, – будьте добры вернуться и закончить занятие как полагается.

Девушки за спиной Грейс хихикнули. Мальчик окатил их молчаливой волной недовольства. Брови сошлись к переносице, он весь насупился, когда задержал взгляд на Грейс, отчего она выпрямилась и поджала губы. Резко поникнув, опав, смутившись, он скрылся за дверью.

– Укулеле – самый мужественный инструмент, от него так и веет тестостероном, – не без издевки произнесла одна из девушек.

– Брось, Элли, – небрежно отмахнулась вторая. – Он даже с укулеле симпатяшка.

Грейс провожала их взглядом: две прекрасные тени, таявшие в мареве коридора. Одеты так же, как и она, в форму Лидс-холла: отглаженные белые рубашки, серые юбки, темно-красные жилеты и пиджаки с эмблемой школы, однако они лучились чем-то таким, чего пока не было в Грейс. Они выглядели по-особенному, говорили по-особенному, и даже запах от них исходил особенный. Им не составляло никакого труда плавно двигаться, ласково улыбаться, элегантно садиться, а потом, с видом незнающей добродетели, игриво накручивать прядку волос на пальчик. Возможно, они родились такими или, что пугало Грейс сильнее, их такими воспитали, и ей никогда не стать такой же, не вернуть эти драгоценные месяцы и годы, поглощенные обязанностями, возложенными на нее отцом.

В уборной она впервые уделила больше десяти секунд своему отражению – она походила на солдата. Никогда не пользовалась косметикой. Дурела от недосыпа и чрезмерных тренировок, синяки под глазами постоянно наливались чернотой. Ее фигура не отличалась женственностью, хотя в последний год начала расти грудь, и она, пылая от стыда и злости, утягивала ее до рубиновых полос на коже. Отец убедил ее, что украшательства – глупая трата времени и средств, не поощрял ее редкие попытки прихорошиться. В школе Грейс носила форму, а в свободное время – платья, которые шила портниха Лидсов, все одного фасона: чуть ниже колен, в серо-сине-коричневой гамме. Летом – изо льна и хлопка, зимой – из шерсти и драпа.

Лоб лоснился пленкой, она чрезмерно потела, застирывала белье, прежде чем положить в корзину, откуда его заберет Эллен, прятала синяки и волоски на ногах за высокими гольфами – она проклята навеки, все в ней покрыто пеленой стыда и мерзости. Она плесневеет и гниет, пока все распускают крылья.

Грейс умыла лицо, вытащила гребень из волос – то немногое, что осталось у нее от матери, – и попыталась красиво разложить их по плечам, так же, как на фотографиях у Софии. Она ущипнула себя за щеки – на них появилось подобие румянца. Блеска для губ у нее не было, поэтому она просто облизнула пересохшие губы.

Страх разрастался болезненным комом в горле: «Никто не обратит внимания, я все так же буду остро нуждаться в любви и через десять лет, и через пятьдесят, но не смогу ее получить», – думала она. Несмотря на консервативные взгляды Филиппа, он никогда не навязывал ей идею о предназначении женщины, о материнстве и замужестве, о том, что ее удел – забота о доме. Он воспитывал ее сверхчеловеком. Сверхчеловеком с недюжинным интеллектом и строго ограниченным спектром чувств. У сверхчеловека не было пола. Но у Грейс он был.

В ту же ночь она проснулась в крови. Убирая постель от грязи, Эллен ворчала, что Грейс стала женщиной, что нельзя позволять мальчикам себя трогать (колени всегда должны быть сомкнуты), нельзя оставаться с ними наедине, потому что на уме у них одно и то же, а у женщины потом ситуация (Грейс так и мучилась в догадках, что это за ситуация). Смысл ее слов ускользал от Грейс так же, как и беседы сверстниц, а каждый робкий вопрос встречал ханжеское сопротивление: Хорошие девочки не интересуются такими вещами. Ишь что удумала! Вырастешь – поймешь. Меньше знаешь – крепче спишь. Но именно страх неизвестности питал ее бессонницу.

Итак, она стала женщиной. Но разве она не была ею раньше? Теперь это мучение будет преследовать ее каждый месяц. Она знала, что самки обезьян страдают от ежемесячных кровотечений, однако ей не приходило в голову, что похожая участь уготована и женщинам. Кара божья за прегрешения, говорила Эллен, и, несмотря на вполне сформировавшееся неверие Грейс, на наказание оно и походило: внизу живота тянуло, мышцы ныли, в спине кололо от долгого сидения за партой, на подбородке вскочили прыщи. Казалось, об этом знают все, об этом стыде, мерзости и грязи. И как с этим тяжким бременем с таким блистательным триумфом справлялись девочки постарше?

Пока все обедали, Грейс проводила перемены в туалете. Поворачивалась спиной к зеркалу и с дотошностью изучала серость юбки – цвет без цвета, как и должно быть. Если бы кто-то узнал, она бы провалилась на месте, она бы провалилась сквозь землю в ад, через все его круги, и остановилась бы на последнем, вмерзнув в лед по самую шею.

Вдруг тишину прорезал скрип кабинки, из нее вышла старшеклассница, Эми – она тоже пела в хоре, но недолго, – и взглянула на отражение Грейс.

– Все в порядке.

Грейс обернулась и умыла вспотевшие руки. Кровь хлынула в щеки.

– У моей младшей тоже, – ответила Эми на немой вопрос, застывший в глазах Грейс. – Теперь постоянно крутится перед зеркалом.

– Прости.

– За что? Ты растешь. В этом нет ничего страшного.

– А у тебя тоже…

Эми улыбнулась, и у нее на щеках появились прелестные ямочки.

– Что – тоже? Месячные? Господи, – фыркнула она, – люди способны говорить и делать какие угодно пакости, но как только дело доходит до женской физиологии, все буквально замирают в ужасе.

Грейс хотела бы быть такой же смелой, пусть бы Эллен и сказала, что теперь она грязная и невоспитанная девчонка.

– Это бывает со всеми женщинами. Ну, почти…

Грейс сглотнула.

– Никто не рассказывал мне, что так будет. Я словно превращаюсь из гусеницы… – Она не продолжила, не знала, в кого превращалась. Пока что она чувствовала себя лишь кровавым месивом, размазанным по холодному кафелю.

– В бабочку. Ты превращаешься в бабочку. Ты уже красавица. Дальше будет только лучше.

Грейс в робком смущении снова залилась краской. Эми достала из кармана помаду и быстро нанесла пальцем на губы. В школе запрещалось краситься, но цвет был приближенным к натуральному, и Грейс не заметила изменений.

– Хочешь? – Эми протянула ей тюбик. – Только наноси пальцем. Четкий контур смотрится ужасно.

Грейс повторила движения, которые пару секунд назад видела в зеркале, – что-то глубоко внутри нее загорелось слабым огоньком.

– Спасибо.

– Да не за что. – Забрав помаду, Эми уверенной гибкой походкой зашагала к выходу.

Глаза Грейс наполнились слезами во внезапном приливе нежности, гордости и благодарности. Она впервые почувствовала себя женщиной именно в женском туалете и нашла в этом довольно забавный символизм.

Она всегда быстро засыпала, занятия в Лидс-холле и отцовские тренировки отнимали у нее все силы, но в ту ночь заснуть никак не удавалось, внутри нее словно натянули канат и продолжали растягивать, привязав к лошадям. Она ворочалась в кровати, все думая о том, что сказала Эми. Тонула в смеси противоречивых чувств: волнения и радости, надежды и беспокойства. Сердце гулко билось в груди. Если она не заснет сейчас, то с рассветом не стянет себя с кровати.

Время от времени она ловила на себе взгляды Майкла Парсонса – она даже не помнила, как узнала его имя, – у них не было общих занятий. Он смотрел на нее так, будто видел в ней своего давнего знакомого, умершего много лет назад. Его глаза… самые яркие из всех, что она когда-либо видела, – полная противоположность ее собственным – карие, желтоватые, в обрамлении длинных темных ресниц. Когда он улыбался, у него на щеках появлялись ямочки.

Грейс закрыла глаза, робко провела рукой по животу, спустилась ниже, под ткань трусиков. Щеки пылали, сердце колотилось в горле. Грязная, грязная девчонка. Отец запер бы ее в подвале навеки, узнав, что ее посещают подобные желания, за которые она отчаянно себя корила, но все так же жаждала освобождения. Тепла, прикосновений, нежности. И отца здесь не было. Была лишь рука, коснувшаяся пульсирующей точки в нежных складках кожи. По указке Филиппа половое воспитание лишили греховных подробностей. Учителя показывали только картинки, на которых были подписаны влагалище, шейка матки, матка и яичники – все, что нужно для произведения на свет нового человека. Каким образом этот человек появлялся? Этого Грейс и Фреду знать не полагалось, хотя что-то подсказывало ей, что он знал, но она боялась спросить.

Она коснулась бугорка – сердце пропустило удар – и выдохнула. Еще вчера она даже не предполагала наличия у себя этого органа, но прикосновения обжигали, зарождали в ней приятное теплое томление. Совсем испорченная. Под одеялом стало невыносимо жарко. Она провела еще раз, мышцы сладко стянуло, но дверь в ее спальню приоткрылась, и она резко положила руку вдоль тела и притворилась спящей. Потела и едва дышала. Осмелилась открыть глаза. Никого.

Она перевернулась на бок, сжала ноги и попыталась уснуть.

Что с ней произошло? Что она сделала? Это из-за того, что у нее теперь идут месячные? Из-за того, что она стала женщиной? Весь прежний мир сузился до пары вопросов без ответов. Во время перерыва она отправилась в библиотеку, но не решилась воспользоваться компьютером – техника всегда оставляет следы, учил ее Фред, – и долго блуждала по рядам с учебниками биологии и анатомии, но в них описывалось строение человека независимо от пола – чаще всего мужское и в общих чертах. Время стремительно таяло, и Грейс сердилась, злобно захлопывая один бесполезный учебник за другим; на задворках сознания маячила мысль рискнуть и пробраться в класс информатики, пока там никого нет. Когда она схватила следующий томик, в проеме между книгами показался голубой глаз.

– Извини, – шепнула Грейс.

Она часто видела эту девочку в коридорах, но не знала точно, как ее зовут, у нее была сестра-близняшка, и в отличие от них с Фредом, спутать которых было невозможно, девочки походили друг на друга как две капли воды. Смутившись, Грейс уставилась в страницу с картинками, на изображение человеческого сердца: два предсердия – первые камеры, два желудочка, клапаны между камерами и сосуды. Даже не верилось, что у ее отца было такое же.

– Готовишь доклад? – спросил другой, очень похожий голубой глаз. Лили и Роуз. Но вот кто из них кто? Оба лица обрамляли кудрявые светлые волосы, особенно сильно закручивающиеся у висков, что придавало им еще больше задорности и непосредственности.

– Нет, на самом деле нет. Мне просто… интересно.

Девочки переглянулись, и та, что стояла слева, подалась вперед и, понизив голос, сказала:

– В отделе учебников и книг по физике есть то, что тебе поможет. Где-то за Хокингом.

– Если мы все правильно поняли, – добавила вторая заговорщицким шепотом.

Грейс совершенно запуталась. Что полезного по строению тела, а тем более женского, можно найти в отделе физики, но поблагодарила глаза и кудряшки, вернула бесполезную книгу на место и проследовала в другой конец библиотеки.

Здесь царила густая тишина и полумрак. Грейс вытащила сразу две книги: «Краткая история времени» и «Черные дыры и молодые вселенные» и пошарила за ними – шкаф был достаточно глубоким, а книги стояли в один ряд. Запрет и адреналин. Страх и предвкушение. В дальнем углу она нашла увесистую книгу: обложку сплошь закрасили черным маркером, страницы с названием, изданием и именем автора вырваны. Но девочки поняли все правильно: книга описывала строение женского тела и все процессы, которые происходят в организме, вплоть до родов. Страницы с шорохом летели под пальцами. Какое счастье! Вобрать в себя сразу все предложения. В какой-то миг она и вовсе подумала украсть книгу, хотя украсть – слишком громкое слово, ведь она никому не принадлежала, кроме библиотеки, а если так, то она принадлежала ей, но Грейс посчитала, что это будет нечестно по отношению к следующим поколениям.

На одной из страниц она увидела внешние половые органы, рисунок отличался особой реалистичностью. Лобок, уретра, малые и большие половые губы, вход во влагалище, анус – странные слова, туманные и далекие, как осенний пейзаж за пеленой дождя, они словно не имели с Грейс ничего общего. Неужто у нее тоже все это было? Но почему от нее это скрывали? Она чувствовала себя преданной и обманутой, будто ее лишили зеркала и не рассказали о собственных глазах, ушах и носе. Под цифрой два заглавными буквами было подписано «клитор». Так вот что это такое? И если о нем говорится в книге, значит, это не патология, он есть у всех. С ней все в порядке.

Грейс задумалась, провалившись в воспоминания, во фразы, брошенные невзначай, а может, и намеренно, значения которых до недавнего времени не понимала: Еще пару лет, и они с тебя глаз не спустят, начнут тянуть ручонки, куда не следует, ох как начнут; Как будет переживать твой отец. Как он будет переживать. Тебе нельзя его беспокоить; Девочка в семье – головная боль, хуже напасти и не придумаешь, – причитала Эллен, сгребая окровавленные простыни. Отец и вовсе говорил, что ни одному мужчине не позволено ее трогать. Она потерялась на добрые несколько минут, забыв про урок. Надежно спрятав книгу в недрах шкафа, побежала из библиотеки. Восторженная и растрепанная, опоздавшая, но счастливая в своей нормальности, неслась в класс на куда менее занимательную, причесанную по учебным стандартам биологию.

Ей открылась тайна. Новое знание придавало сил, но превратило один день в бесконечно длинную пытку. Она мысленно разделила его на части и потихоньку брала по часу, преодолевая один, второй, а потом и третий. И каждый раз, когда все казалось слишком невыносимым, она напоминала себе, что прошло уже больше, чем осталось. Она исправно выполняла домашнее задание, без ошибок играла на рояле и стойко держалась в испытании отца на хладнокровие, заключавшемся в своеобразной игре в гляделки, в которой она ни за что не должна выдать своих эмоций. После ужина она покорно цитировала Библию. Когда часы пробили десять вечера, наступило свободное время, когда разрешалось часок почитать что-нибудь не из отцовского списка или подышать свежим воздухом в саду. Грейс оставила книгу о садоводстве в одиночестве и направилась в ванную.

Быстро освободилась от оков платья, плотных колготок и белья. Осмотрела себя в зеркале, хотя раньше стыдливо отводила взгляд. Собственное обнаженное тело – грязь и грех, растерянность и тревога. Но теперь она смотрела и видела, что ничего страшного в ней нет. Немного полежав в ванне, собравшись с силами, как перед прыжком в воду, она положила руку между ног, где кожа была особенно мягкой и слегка влажной. Ее рука и пальцы одеревенели.

Грейс открыла кран и легла под него, раздвинув ноги. Струя попадала именно в ту точку, которая вчера горела и пульсировала под ее пальцами. Она отпрянула, испугавшись, спутав приятное чувство с болью. Оно и походило на боль, однако не ту, которую она испытывала, стоя коленями на горохе, не ту, что ощущала в боку и легких, когда без остановки бежала не первую милю. Это была высвобождающая боль. Она еще раз легла под струю и вцепилась зубами в руку, чтобы не издать ни звука. Боль перетекала в наслаждение, и оно медленно, но неумолимо нарастало. Идеальный мир накрыл ее с головой – мир, где нет правил, учебы, тренировок, испытаний. Отца. Была только она и пульсация клитора, о существовании которого еще вчера она не подозревала. Дыхание участилось, стало тяжелым, рваным. Она задержала его, в страхе спугнуть приближающееся наслаждение. Вся энергия, ранее распределенная по ее телу, стекалась в одну точку, оставляя за собой выжженное поле. Каждая мышца в теле, даже самая маленькая, затвердела, напрягалась. И это всепоглощающее, пьянящее чувство не торопясь ширилось, усиливалось. Тело окутало теплом. И случился взрыв. Все померкло, стихло, исчезло – энергия, что собиралась в одной точке, мигом расплескалась по телу, и не осталось ни единой мысли, ни единой преграды. Содрогнувшись, она промычала себе в руку, с силой прикусив кожу. Она стала ничем, она стала никем в бесконечном пространстве. Она готова была умереть от счастья. Она готова была умереть от боли.

Когда удовольствие выцвело, она села, прижав колени к груди, свернувшись калачиком посреди ванны. После яркого и сильного чувства наслаждения, к которому она так стремилась, наступило еще более яркое и сильное чувство вины. Оно пожирало ее плоть и душу, затягивалось удавкой на шее, не собираясь оставить ни складки кожи, ни мысли. Не знаете ли, что тела ваши суть храм живущего в вас Святого Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены дорогою ценою. Посему прославляйте Бога и в телах ваших, и в душах ваших, которые суть Божии[57].

Ее било мелкой дрожью. Она отчаянно пыталась согреться, повышая градус воды. Греховное тело покрылось мурашками. Спрятав лицо в ладонях, она без остановки выдавливала в них лишь одно слово – прости, прости, прости… Ее выжигало изнутри. Вина и стыд были такими всепоглощающими, что она не знала, куда от них деться, как от них избавиться. Подняв голову, она начала молиться:

– В руку Твоего превеликого милосердия, Господи Всемогущий, вручаю свою душу и тело, хочу, чтоб управлял Ты моими чувствами и следил за словами и делами моими. Пусть все движения мои, совершаемые мной в жизни земной, будут Тобой управляемые. Принимаю волю Твою и прошу направить меня на путь истинный, да не поддаться дьявольским искуше…

Замолчав на полуслове, она вцепилась руками в бортики ванны – помогала не молитва, а произнесение слов вслух. Она могла бы с таким же успехом зачитывать отрывки из «Капитала» Маркса. Эти слова – как бы ни убеждал отец – в них не было силы, они не имели над ней власти. Она достаточно взрослая, чтобы выбрать собственные слова. Слова, которые будут ей помогать. Слова, которые будут иметь силу.

Грейс вылезла из ванны и насухо вытерлась. Юркнув в чистое платье, она отправилась в библиотеку на поиски нужных слов.

9

Салливан ослабила поводок Майкла в страхе, что с ним произойдет то же самое, что и с его тенью: теперь ему разрешали покидать больницу, хотя «покидать» – слишком сильное слово, ведь ему позволили лишь гулять по лесополосе вокруг. Эти прогулки были пронизаны особенной легкостью, неожиданностью, в отличие от законсервированного блуждания по голому саду, но ничто не разгоняло его тоску и уныние. Лишь Грейс Лидс, что появлялась подобно стихии; рядом с ней Майкл забывал о прошлом, о том, что случилось с Фиби и с ним самим.

На улице холодало, и мир серел не только в сознании Майкла. Яркая листва покидала ветви, а небо все мрачнело, увядало и несло в себе какую-то неотвратимую опасность. В то утро земли коснулся первый снег, который быстро таял, создавая меланхолично-тревожное настроение, однако Министра это ни капли не волновало, и он, захлебываясь от лая, налетел на Майкла, сбил с ног и лизнул в нос.

– Привет! Привет, дружище! – Он запустил руки в его теплую сбившуюся шерсть. Сколько ни расчесывай этого пса, он все равно выглядит как бродяга.

– А говорят, собаки не умеют улыбаться, – отметила Грейс присущим ей ровным тоном, впрочем, огоньком в нем блеснула та Грейс, которую Майкл никогда не видел, но чувствовал, – ту, что спит глубоким сном на дне души. – Он скучал по тебе.

– Не думаю. Давно не видел его таким счастливым.

– Мы часто гуляем. Ретриверам нужны длительные прогулки, – сказала она, сложив руки за спиной.

На ней было длинное серо-голубое пальто с пелериной и воротником-стойкой. Дева из прошлого, и сейчас ей подадут карету, запряженную парочкой белоснежных лошадей, с кучером в цилиндре и лакеем в парадной ливрее, и Майкл будет рад, если она воспользуется им вместо ступеньки. Его щеки запылали, конечности стали легкими и хрупкими, словно он вот-вот расплывется под ее пристальным взглядом. Он легонько оттолкнул Министра, но не решился встать, охваченный чувственным волнением. Хотел лежать. Лежать перед ней. Под ее ногами. Но она с достоинством королевы протянула ему руку, и он, схватившись за нее, поднялся на ноги, порывисто, дергано отряхнулся. Ее рука была в перчатке, но он мог поклясться, что ощутил холод и мягкость ее кожи, каждую линию на костяшках пальцев. Он словил себя на мысли, что хочет поцеловать ее ладонь, коснуться губами, узнать, как она пахнет. Как же он никчемен, как глуп, но в то же время счастлив. Счастлив видеть ее. Он молил во снах, чтобы она пришла, и она пришла.

– Спасибо, что забрала его.

– Ты попросил…

Он едва не простонал от удовольствия слышать ее голос – достаточно низкий для женщины, но не лишенный мягкости и нежности, которые пробивались в нем, как лучи из-за облаков. Постепенно стена, что он воздвиг между ними, разрушалась, позволяя узам, ранее связывающим их лишь косвенно, перерасти во что-то иное – слова он пока не подобрал, – гораздо более крепкое.

Грейс двинулась по тропинке в лес, Майкл и Министр последовали за ней. Повисло долгое молчание, сладостное и томительное, которое временами вспарывал лай Министра: он обращал внимание то на тающий снег, то на хруст веток, то на шишки, падавшие с деревьев. Грейс и Майкл шли тихо, неторопливо и с виду совершенно спокойно, но между ними висело жгучее напряжение, парило невысказанное мучительное чувство, названия которому ни один из них не знал. И чем дольше они молчали, тем больше ширилось это чувство, разрастаясь между ними тугим шаром, который мог лопнуть в любую секунду, уничтожив или возродив обоих. Майкл с силой сжимал челюсти в попытке подавить эту физическую боль в сердце, тревожное томление и безмерную тоску по ней. Он тосковал, даже когда она была так близко, на расстоянии вытянутой руки, тосковал по тому, чего между ними никогда не было и не будет. И лишь Министр, носившийся от дерева к дереву, радостно вилял хвостом и разряжал обстановку, став их общим непоседливым малышом.

– Когда я забирала его, миссис Парсонс позволила мне войти в твою комнату.

Майкл испуганно взглянул на нее – сердце зашлось быстрее, пульс начал отдаваться в кончиках пальцев.

– Знаю, я должна была спросить, но соблазн был слишком велик.

– Соблазн?

– Узнать тебя.

– Ты можешь узнать меня от меня.

– С художниками это бывает трудно.

– Я не художник. Это так… баловство.

– Напрашиваешься на комплименты? Портрет, что висит у нас над камином, – он прекрасен.

– Удача, – пожал плечами он.

– И твои работы.

Майкл закусил губу, мечтая лишь об одном – провалиться сквозь землю, оказаться на Марсе, Нептуне, Плутоне или вообще в другой галактике.

– Какие именно?

Уголки ее рта приподнялись. Господи, она видела, она знала.

– День без тебя казался ночью мне, а день я видел по ночам во сне [58].

Ко всем рисункам он подбирал названия – строки из сонетов Шекспира, и это был тот самый, на котором он запечатлел сидящую на лугу одуванчиков Грейс, нарисовав порхающий вокруг ее головы, словно нимб, венец со сверкающими звездами[59].

– Думаешь, я псих?

– Почему?

– Я делал это втайне.

Он сглотнул, когда представил, о чем еще она могла догадываться: о том, что он не только рисовал ее все эти годы, но и о том, что думал о ней, засыпая и просыпаясь, о том, что удовлетворял себя, представляя ее под собой и на себе. Себя в ней. О том, как долго и мучительно, безнадежно и молчаливо он тосковал и страдал по ней. Кровь прилила к искусанным холодом щекам.

– Мы же договорились не вешать друг на друга ярлыки. К тому же твои причуды ни капли не удивительны – у тебя талант, Майкл Парсонс.

– Моим вдохновением была ты…

Мой взор тебя рисует и во сне. И будит сердце, спящее во мне [60].

– Ты рисуешь здесь?

Произнесенное ею, это слово, хранившее в себе так много воспоминаний, прошлось по нему дрожью.

– Рисую или рисую?

– Рисуешь.

– Да, но не по своей воле.

– Почему?

– Когда я… Когда рисую или пишу, я словно отдаю часть себя, порой больше, порой меньше, но всегда от избытка – не от недостатка, – когда настолько переполняют чувства, что меня словно вот-вот разорвет на кусочки, если я не выплесну это на бумагу, но сейчас я… Я пуст.

Вдруг Грейс остановилась, непривычно резко, точно река повернула вспять, и заглянула ему в глаза, так странно контрастирующие своей теплотой с серостью, холодом вокруг. Майкл приблизился в желании почувствовать ее дыхание на коже, но она отступила, упершись спиной в дерево, сунула руку в карман, достала телефон и – в совершенно несвойственной ей манере – игриво потрясла им – это было не что-то современное, плоское и блестящее, но древний кирпичик, предназначавшийся лишь для того, чтобы звонить и принимать звонки. Майкл улыбнулся.

– Жаль, мне здесь не разрешают звонить.

– Может, это станет твоим стимулом?

Она спрятала телефон в карман, а Майкл, внезапно осмелев, подошел ближе и поставил руки по обе стороны от нее, проведя по коре дерева.

– Хочу поцеловать тебя.

– Знаю.

– Я хочу этого уже очень давно.

– И что же, ты наконец научился просить?

– Пожалуйста, Грейс, – шепнул он. – Прошу. Пожалуйста, пожалуйста…

Она придвинулась вплотную к нему, задев его дыханием, и кивнула.

Голова пошла кругом от внезапного сладостного прилива, но на миг он остекленел – разрешение поставило его в неожиданный тупик. Дрожащей рукой он коснулся ее щеки, убрал темную прядь с лица, накрыл ее губы своими, робко и нежно нашел кончиком языка ее язык. Когда он целовал ее впервые, она не сопротивлялась, но и не отвечала, сейчас же она двигалась ему навстречу, изучала его так же, как и он ее. Он целовал ее с мастерством и в то же время неопытностью. Рядом с ней он вел себя как пятилетний мальчишка, что дергал понравившуюся девочку за косички, и он мучил ее слишком долго, непозволительно жестоко в тщетной, злобной попытке оттолкнуть, отвратить от себя, понимая, что он не заслуживает и никогда не заслужит ее. Но вот он пылал в свежести ее рта, гладил по скулам, спускаясь к шее, где трепетно бился пульс. Темнота под веками шла кругами, он летел – все несся в пропасть и хотел нестись вечно. Она потянула молнию его куртки и расстегнула, ладонь прижалась к сердцу, и то забилось еще быстрее, готовое выпрыгнуть из груди, – там, под ее перчаткой, все горело, жар лился по телу, в низ живота – так сладко, что он простонал ей в рот и резко отпрянул, словно ужаленный.

– Это слишком, да? – спросила она.

Он запустил руки в волосы и потянул. Ее бледные губы зацвели, и он едва не взорвался от этого взрослого, глубокого и пугающего чувства к ней – потребности, смертельной нужды быть рядом.

– Слишком хорошо. Да.

Быстро вернув себе ясность мысли – по крайней мере, так ему показалось, – Грейс поспешила вперед. Он нагнал ее на все еще подкашивающихся ногах, с горящими щеками и колотящимся сердцем – его знобило и трясло.

– Перестанешь курить, и, возможно, я позволю поцеловать себя еще раз.

– Вот как?

– Вот так.

Если бы она только знала, чего стоила ему каждая сигаретка, что после отъезда Ники он позорно вымаливал то у санитаров, то у других пациентов.

– Не играй со мной, Грейси, пожалуйста.

Он впервые назвал ее так, как это делал Фред, ощутив, как онемели пальцы, как пересохло в горле, приготовившись к тому, что она полоснет его взглядом.

– Я никогда не играла с тобой, Майкл Парсонс, – ответила она в суровой манере, в какой умел говорить лишь ее брат и отец.

– Разве? Что же ты, по-твоему, сейчас делаешь?

В ее глазах сверкнула непривычная живая веселость, и несвойственным ей сомневающимся тоном она ответила:

– Флиртую.

– Значит, я все же подходящий объект для флирта?

Она остановилась, положила записку с номером телефона во внутренний карман его куртки и заботливо застегнула молнию, поправив ворот так, чтобы он не замерз. Никто не делал этого для него, и его сердце затрепетало от благодарности и нестерпимой нежности к ней.

– Позволишь мне нарисовать тебя?

– Не думала, что тебе нужно разрешение.

– Попозируешь для меня?

– Обнаженной?

Эта мысль заставила кровь снова предательски схлынуть в низ живота. Он усмехнулся, покачав головой.

– Нет, так не смогу…

– Странно, а мне казалось, у тебя вполне неплохо выходит.

Он прикусил щеку, вспомнив ту постыдную в своей нелепости – всего одну – попытку нарисовать Грейс Лидс в чем мать родила.

– Как он назывался? – прищурилась она, как бы вспоминая.

Что без тебя просторный этот свет? Ты в нем одна. Другого счастья нет [61].

– Не помню, – на грани слышимости соврал он. Никогда не умел кривить душой.

– Хорошо. Значит, одетой. Но почему рисунок? Почему не фотография?

– Как там говорится? Когда рисуешь что-нибудь, оно живет. А когда фотографируешь, умирает [62].

Она долго смотрела на него, словно не понимала, как и почему он осмелился это сказать, и где-то там, в глубине, проскользнул его бессмертный образ. Некогда он, часть ее самой, повсюду таскал с собой камеру, убивая все, что находил интересным, и уносил в свою пещеру.

Она нашла на земле длинную палку, наклонилась и, прищелкнув языком, обратила на себя внимание Министра, кинула ему. В этот миг она походила на воительницу, богиню, словно все живое было создано ею и подчинялось ей.

– Стайн больше не пристает ко мне, и это твоя заслуга, – сказал он, пытаясь унять дрожь в руках. – Та фотография… Где ты ее нашла?

– В доме.

– Ты спасла меня. Ты знаешь это?

– Стайн все равно тебя подозревает. Он всех подозревает. – Румянец сошел с ее лица, губы снова побледнели – она стала собой прежней, точно и не было того поцелуя, от которого в душе Майкла разросся целый сад, – это ранило его.

– Ты уже думал, что будешь делать, когда закончится терапия?

– Все, чтобы не возвращаться сюда снова?

– Это вопрос или утверждение?

– Пока вопрос, но я хочу, чтобы это стало утверждением. Когда это случится, когда я выйду отсюда, ты захочешь… общаться со мной?

– Общаться?

А как такое предложить? Встречаться? Слишком приземленно, недостаточно для того, о чем он мечтал. Обратиться с ней в одно. Навеки.

Будь моей. Ведь я давно твой.

– Ты мне нравишься, – мягко сказала она, а потом ее тон резко изменился, став не на шутку серьезным, властным, точно сама судьба заговорила: – Но унижений я не потерплю.

– Я никогда не унижал тебя. По крайней мере, не намеренно.

– Не знаю, что рассказывал тебе Фред, но наш отец был тяжелым человеком, жестоким человеком, со своими специфическими взглядами на жизнь и на нас. Я не потерплю оскорблений, давления и насилия. Кем бы мы ни стали друг для друга, этого не будет.

– Не знаю, что рассказывал тебе Фред, но мой отец тяжелый человек, жестокий человек, со своими специфическими взглядами на жизнь и на меня. Он годами оскорблял, давил и ломал меня. Кем бы мы ни стали друг для друга, этого не будет.

– Он бил тебя?

– Да.

Он не задал ей того же вопроса – боялся услышать ответ. Если бы он узнал, что Филипп Лидс, рассудительный и спокойный в своей директорской мантии за дубовым столом, бил близнецов, его представление об их идеальной семье и о божественности Филиппа развалилось бы на части, а у него и без того почти не осталось точек опоры.

Фиби. Его тень исчезла. Он завтракал, обедал и ужинал один. Листал газеты в тихом одиночестве. Он подавлял слезы по ней. Так и не проронил ни одной слезы. Даже в тот миг, когда подсматривал в замочную скважину, следя за тем, как по коридору несли ее навеки безвольное тело. Салливан приказала дождаться вечера и отправить пациентов в палаты раньше обычного, соседку Фиби, безумную Фуди, переселили. Никто, кроме Майкла, так и не узнал, что Фиби уехала не к тетушке, что Фиби больше не сорвется. Медаль за пятимесячное воздержание никогда не сменится на другую, с более внушительным сроком. Если бы ему дали выбор, он хотел бы оставаться в неведении, продолжая перед сном рисовать себе иную картину, в которой Фиби выходит из клиники, молодая, трезвая и полная сил, уезжает, больше никогда не вспоминая о тетушке и об этом месте. Точно так же он рисовал картину счастливой семьи Лидс. Ему нужно было знать, что они хорошая семья, пусть и странная, но любящая. Он все еще хотел стать ее частью.

– Никто не должен переживать такое.

– Я видел… я видел ужасные вещи, Грейс. Я никогда не оправлюсь от этого.

– Ты не хочешь оставить это в прошлом?

– Хочу. Но не могу. Прошлое важнее настоящего, даже важнее будущего. Оно определяет, кто мы есть.

– Будущее можно изменить.

– В том и суть.

Она хотела что-то сказать, но вместо этого молча подошла ближе, словно почувствовала его нестерпимую потребность в ней.

– Однажды…

– Ты не обязан рассказывать, если не хочешь.

Но ему нужно было рассказать. Скелеты в шкафу… Их стало слишком много. Чертов шкаф дребезжал и трещал по швам. Майкл готов был что-нибудь сломать, но не хотел снова все испортить между ними.

– Однажды отец позвал меня в свой кабинет. Он всегда так делал, когда злился и хотел меня наказать. Я редко знал за что, но был готов к худшему. Я молча вошел, и он жестом приказал мне лечь поперек стола… Ждал… Но в тот день он так и не ударил меня… Я был ребенком – я ни черта не понял… Я тер себя с такой силой, что разодрал кожу в кровь. – Он затих, оставив худшее напоследок: – Это повторялось не единожды.

Она не моргая смотрела на него, и он не моргая смотрел на нее в ожидании слова или действия, что может спасти или искалечить все еще нетронутую частицу его души.

– Можно тебя обнять?

Он едва не простонал, не разлился лужицей от этого вопроса. Он так не хотел слышать ничего вроде «какой кошмар» или «как мне жаль» – что, очевидно, сказал бы любой, услышав эту историю, – и она не сказала этого.

– Зачем ты спрашиваешь?

– Насилие. Его не будет. Не со мной.

– Да, Грейси, пожалуйста… Прошу, обними меня.

Она положила ладонь ему на затылок и притянула к себе. В этом жесте не было ни капли романтики или страсти – лишь любовь, бескорыстная и самоотверженная, и искреннее желание подхватить, если ноги вдруг перестанут держать. Она больше не была девушкой, не была даже женщиной – она стала мамой. Мамой, которую он так отчаянно ждал каждую ночь, чтобы получить поцелуй или объятие, но никогда не дожидался. Он всем естеством – душой и телом, кровью и сердцем – ощущал ее безграничную нежность и женскую силу, глаза щипало от совершенной веры, необычайной преданности, окрыляющей мысли, что она способна его спасти, и он позволил себе заплакать. Раньше слезы казались чем-то странным, чуждым, посторонним, никак не связанным с ним, словно ему пришили третью руку, но теперь это были правильные, высвобождающие слезы, они безостановочно катились по щекам. Его руки робко схватились за ее пальто. Ее волосы пахли корицей. Она пахла зимой, Рождеством – лучшим праздником, что у него был. И на миг все остальное потеряло смысл.

Только не отпускай меня, Грейс Лидс. Пожалуйста, не отпускай меня.

Она не отпускала.

Поезд

На протяжении столетий история была не благосклонна к детям. Природные катаклизмы, войны, болезни и культура не считались с маленькими людьми, оставляя в живых лишь сильнейших, самых полезных для общества. В Спарте их недокармливали, унижали, избивали, ведь только так – жестокостью и муштрой – из зачатка человека вырастет истинный воин, что без страха и сомнения отдаст жизнь за родину. Их вынуждали воровать, но, поймав, секли и полностью лишали пищи, поэтому красть нужно было с особым мастерством, главная цель – не попасться. Детей учили отвечать лаконично, но содержательно, повиноваться старшим и высшим по рангу, держаться дисциплины и постоянно заниматься спортом.

Воспитание Лидсов мало чем отличалось от спартанского. В Лидс-хаусе все работало как часы и подчинялось строгому распорядку, правилам, которые придумал Филипп и которым все должны были неукоснительно следовать, угнетенно потворствуя его неистовому желанию поддерживать и развивать теорию выживания, включавшую не только психологические, но и физические пытки: чрезмерно горячие ванны или, напротив, обливание ледяной водой, а после часовое сидение на холоде в попытке подавить животную природу, обратив ее в союзника. Занятия спортом, походившие на расправу, такими долгими и изнуряющими они были. Пренебрежение собственным состоянием, болезнями и даже жаром, которые, по мнению Филиппа, можно вытравить усердной работой и телесными унижениями, призванными возвысить неокрепшие души и привести к победе над низменной стороной.

Скудное меню тоже было частью теории Филиппа и основывалось на суровой, практически монашеской аскезе. Каждое утро Грейс и Фреда ожидал завтрак, включавший в себя стакан воды с лимонным соком или чай и тарелку овсянки, которую порой сменяли сваренные вкрутую яйца и поджаренный тост. По этой же причине близнецы получали новую одежду и туфли, только донашивая старые до дыр.

В то утро Грейс и Фред понимающе переглянулись за столом: их ждет нечто из ряда вон выходящее – к овсянке добавили яйцо вкрутую и тост, такая редкая, непозволительная милость со стороны Филиппа.

Минув едва проснувшуюся чащу, Филипп и близнецы вышли на заросший сорной травой пустырь, разрезанный железной дорогой. На безликом небе сгущались облака, таяла надежда на хороший, спокойный день. Отец подкинул монетку номиналом в два пенса, и та упала вверх реверсом – стороной с изображением большой части второй четверти Королевского щита, где расположен Шотландский красный лев. Фред и Грейс внимательно следили за отцом, ведь, что бы он ни сказал, нужно уловить с первого раза – повторений не будет: весьма неразумно и скучно снова рассказывать то, что уж мы рассказали однажды [63].

– Сегодня я хочу, чтобы вы осознали ценность времени. Одна минута – небольшой срок, но порой это все, что есть, и тогда неважно, что было до и будет после. Одна минута может изменить жизнь. Через… – он прервался, взглянув на наручные часы, – тридцать пять минут вы должны добраться до флагштока в семи милях отсюда и закрепить на нем флаг.

Семь миль. Обычно Грейс пробегала столько за сорок пять минут. Она отлично бегала, обладая силой, терпением и выносливостью – всем, чтобы стать профессиональной бегуньей. Если поднажать, можно сократить это время минут на пять. В поисках поддержки Грейс взглянула на брата, лицо которого оставалось непроницаемым, неживым, как маска. Она теряла его, как бы быстро она ни бежала – он неизбежно ускользал песком сквозь пальцы, как бы она их ни сжимала, исчезал, словно его посадили на пароход, который с каждым днем все удалялся, превращаясь в горошину где-то в кровавом мареве горизонта.

– Не стоит тратить время. Оно на вес золота.

Флаг цвета крови был выдан с серьезностью посла, от умений и знаний которого зависит жизнь племени, и надежно упрятан в карман Фреда. Филипп провел носком ботинка линию на земле. Фред и Грейс подошли к импровизированному старту. Три, два, один. Камни с шорохом разлетелись в стороны.

Они бежали молча – шпалы мелькали под ногами. Грейс пыталась проникнуть в разум Фреда, представить, о чем он думает, но его лицо что стена – белая и глухая – чувствам не проскользнуть, но и не выскользнуть. Возможно, он рисовал сладостные картины того, как в понедельник вернется в Лидс-холл, где посвятит всего себя лучшему другу.

Майкл Парсонс постоянно скрывался за альбомом или мольбертом, как за щитом. Что же Фред находил в нем? Карие глаза и очаровательную улыбку? Она бы утратила к нему всякое уважение, будь это так. Фредерик никого не подпускал к себе без причины, не обращал внимания на заурядных, глупых, пустых и никчемных людей. Что за особенность так манила его? Ревновала ли она? Нет. Конечно, нет. С тех пор как ее крылышки распустились, она острее осознавала, какая тесная и глубокая, но до стыда и боли порочная распростерлась между ними связь. Она и не думала разрывать пуповину, да и не смогла бы, но ей нужно было отдалиться, чтобы не утратить себя, не раствориться в нем насовсем. Возможно, Майкл, сам того не ведая, латал собой эту щемящую тоскливую пустоту?

По ощущениям Грейс прошло больше половины отведенного им времени. Ее переполняла усталость, но она держала темп и дыхание, а вот у Фреда силы окончательно иссякли. Он с детства всегда проигрывал в выносливости, его мрачная, одинокая, возвышенно устроенная душа не была приспособлена к такой активной, но бездумной деятельности; после частичного разрыва крестообразной связки – травма настигла его посреди боя – сдал совсем; врачи советовали оставить фехтование, но оно, вобравшее в себя все те качества, что медленно, но верно травили его изнутри, все так же манило его опасностью, остротой и смертельностью.

Впереди подобно пасти огромного животного притаился тоннель, зияющий чернотой, которая с детства полюбилась Фреду. Он часами сидел под тусклым светом библиотечной лампы, зарывшись в книги, и запоминал каждую строчку чуть ли не дословно, размышляя о чем-то своем, сжимая очередной фолиант, посвященный истории или мифам Древнего Рима или Греции. Грейс никогда не понимала этого живого, жгучего, страстного интереса брата к тому, что давно мертво, к кроваво-жестокому прошлому, но уважала и поддерживала его, и вместе они стали прекрасными близнецами, Аполлоном и Артемидой, соединенными искренней дружбой, в которой, впрочем, была и бархатная, беспросветная чернота, любимая Фредом.

Тоннель. Они могли попасть в ловушку, падая и падая в нее, как Алиса в книге Кэрролла. В темноте Фред крепко сжал ее руку.

Они побежали быстрее, но Фред почти сразу выдохся – дыхание хрипело в груди – и схватился за Грейс, как за спасательный круг, тормозя ее неподъемным якорем. Она вспотела, холодная сырость льнула к коже, но страх пересиливал нехватку воздуха и боль в мышцах. Она с непрестанным упорством, несокрушимой силой тянула брата за собой. Задев ногой рельс, он споткнулся и упал – их руки разъединились.

– Колено, – просипел Фред. – Не могу. Не могу…

– Осталось совсем немного.

– Ты этого не знаешь.

Грейс пробежала вперед. Вдали маленькой точкой брезжил свет. Вернувшись, она сказала об этом брату, но он молчал – дыхание окончательно сбилось. Его рука коснулась рельса, он замер и прислушался. В тишине и темноте тоннеля раздавался едва уловимый, но отчетливый звук. Гул. Дребезжание.

– Вот ублюдок, – прорычал Фред. – Я знал, что так будет.

– Ну же! – взмолилась Грейс, хватая Фреда за руку, пытаясь положить ее на свое плечо, но он не просто не вставал, а будто намеренно тянул ее в самую пропасть, где их не увидел бы никто, где они не рассмотрели бы даже друг друга.

– Ложись, – приказал Фред.

– Что? Нет! Колея недостаточно глубокая – не выйдет.

– Главное, что ходовая часть высокая.

– Мы этого не знаем! Не глупи. Вставай!

Она заставила его подняться на ноги, помогла опереться на себя.

– Главное, лечь по направлению к поезду, вниз лицом, – настаивал Фред.

– Тебя намотает на выступающую часть и размажет по шпалам.

– Мы этого не знаем.

– И не хотим знать!

Грейс тащила его к выходу, противясь трезвой, спасительной мысли: бросить его, раз он так хотел, но это было сродни тому, чтобы оставить там собственную ногу – для начала нужно отрубить. В ушах ревел шум поезда.

Одна минута – небольшой срок, но от смерти их отделяло лишь несколько секунд. Выскочив из тоннеля, они подались вбок и без сил упали в молодую, едва пробивающуюся траву. Сердце Грейс колотилось в горле. Поезд все еще гудел, с шумом несся вперед, вагоны бесконечно рябили в глазах, как ткань в тонкую полоску. Ничего не подозревающий ветер обдавал разгоряченные тела, гулял в волосах Фреда, трепал полураспустившийся хвост Грейс.

Кроваво-атласное полотно, безразличное к едва не разверзшейся трагедии, неумолимо секло свинец неба. Крупные капли остудили пылающие лица, но душу Грейс терзал не влажный холод дождя. Ее терзало фанатичное безрассудство отца. И брата.

10

Грейс Лидс посещала чащу каждый вечер, оставаясь преданной своим странным ритуалам, которые, впрочем, были доступны лишь хозяевам леса. Как только Генри переступал границу между реальностью и таинственным, неизведанным и мрачным миром чащи, где аромат ели смешивался с удушающим запахом земли и прелых листьев, едва припорошенных инеем, – он явственно ощущал, как нечто невидимое, но совершенно враждебное противилось ему: голые ветки копьями цеплялись за штанины, туман сгущался, все стихало, погружаясь в зловещую неприветливую тишину, и Грейс Лидс без следа исчезала в дымке.

– Что вы там ищете? – спросил Генри и покинул укрытие из деревьев, намеренно выдав себя, чтобы и в этот раз не упустить ее насовсем.

Грейс обернулась, окатив его скучающим, безразличным взглядом. В тот миг его догадка подтвердилась: она знала, что он следит за ней.

– Слежка за человеком на его собственной земле – преступление.

– Как и закапывание в ней трупов.

– Вы все же сложили два и два?

– У меня всегда было хорошо с математикой.

– Чего не скажешь о детективах полиции.

– Бурную деятельность легко изобразить.

– А вот с мозгами такой трюк уже не сработает.

Словесная перепалка зашла в тупик и растеклась по стенам лабиринта в голове Стайна, вынужденного признать победу Грейс, и Министр, сделав то же самое, с покорностью верного слуги сел у ее ног.

– Вы говорили, что не близки с Майклом.

– Смотря что считать близостью.

– У вас его собака.

– Собаки меня любят. – Она погладила пса, и тот с удовольствием принял жест нежности.

– Помогает?

– Не очень, но с ним веселее. Ходит за мной хвостом. Подумываю дать ему новую кличку.

– Что ж, – он сделал несколько шагов вперед, – я бы с радостью посетил экскурсию по этому чудесному лесу под вашим руководством.

– Поверьте, Генри, вы испытаете что угодно, но не радость.

В страстном, неудержимом порыве Грейс пересекла границу между лесом и полем – неистовая решимость, несмотря ни на что, оставалась при ней украшением. На самом деле никакой четкой границы не существовало, но Генри почувствовал ее, будто пересек какое-то энергетическое поле, очутился в мире, которому не принадлежал, и едва не упал, споткнувшись о корень.

– Смотрите под ноги, мистер Стайн. Чаща не любит зевак. И ни к чему не прикасайтесь, – сказала Грейс с опытностью старого лесника, точно природа лежала перед ней открытой книгой.

От остроты леса – повсюду костлявыми руками торчали ветки – ее ноги защищали высокие кожаные сапоги на шнуровке. Да, она вела себя как солдат, шла как солдат и даже говорила как солдат. Никакого девичьего жеманства или мягкости, ничего, что Генри так ценил в женщинах, и оттого он не находил ни единой причины доверять ей и сотни, чтобы бояться, и по спине у него в очередной раз пробежался холодок, когда она вытащила из тайника, прикрытого еловыми ветками, холщовый мешок.

– Подозреваете меня? – спросила она, выпрямившись, без робости свидетеля и осторожности преступника, закинув на плечо мешок с внутренностями, глухо стучавшими друг о друга.

– Может, вам…

Двинулась дальше по тропинке, что существовала лишь в ее голове, не позволив ему предложить помощь.

– Проще сказать, кого я не подозреваю.

– Учитывая обстоятельства, круг не настолько велик. Чаща отсеивает даже самых подозрительных личностей.

– И согласно этому довольно точному фильтру, Майкла Парсонса нельзя списывать со счетов. Понимаю, вы ему верите, и даже понимаю почему. Но я не склонен доверять наружности, какой бы прекрасной она ни была.

– Так вот какого вы обо мне мнения?

– Я же не слепой.

– Но почему-то все равно смотрите не туда, куда следует. – Она повзрослела лет на двадцать, обратив на него взгляд сверстницы, в котором пылал отблеск темного знания. – Думаете, я защищаю его, потому что влюблена?

– Разве нет?

– А вы?

Генри встал как вкопанный, будто налетел на стену, в неприкрытом изумлении.

– Я?

– Может быть, наружность Майкла Парсонса вас не впечатляет, но вот моя тетушка вам явно по душе.

– Агнес помогает с расследованием. – В горле у него все томительно и болезненно свело при упоминании ее имени. Он принялся шагать еще жестче, безжалостно наказывая эту мертвую землю за все, что хотел и не мог получить.

– Как занимательно. Но в расследовании вы не продвинулись ни на шаг. Это что, какой-то новый вид брачных игр?

– Игр?

– Вся эта таинственность и опасность, не лишенная первобытной чувственности.

Под ботинком Генри громко хрустнула ветка, дала трещину и его невозмутимость.

– Смерть Мэри кажется вам чувственной?

– Эрос и Танатос. Без одного не существует другого. И нет, мистер Стайн, я не считаю смерть Мэри хоть сколько-нибудь чувственной – это ужасная, чудовищная трагедия, но вы проводите время с Агнес не из-за Мэри, уже нет – причина как раз в эросе, которую породил танатос.

– Нас с Агнес ничего не связывает, кроме дела Мэри Крэйн, – парировал он с напускной строгостью и сам едва не чертыхнулся от того, как пластмассово прозвучала его фраза.

– Агнес знала о Мэри не больше, чем о загробной жизни. О чем вы говорите с ней вечерами, запираясь в кабинете?

Генри медлил с ответом, давно разменял пятый десяток, но рядом с этой девчонкой все слова выцветали, изнашивались и меркли, совершенно постыдно теряя смысл.

Грейс протиснулась с мешком через острие голых кустов, придержав особенно крупную и опасную ветку лишь для себя, и та едва не располосовала Генри щеку, он вовремя остановил ее, в дюйме от глаза, но та все равно саданула по обветренной коже рук. Генри не сомневался, что Грейс сделала это с коварным расчетом, ведь ни одно ее движение не сквозило неловкостью или незнанием, но благоразумно промолчал. Боль давно прошила его до основания, и порез он заметил гораздо позже, снова поразившись уже привычной телесной бесчувственности.

– Это дело важнее для Агнес, чем для многих других, – продолжала Грейс. – Она знает, каково терять. У нее был муж, она вам говорила?

– С чего бы ей рассказывать мне об этом?

Открытые вопросы всегда лучше закрытых, даже если они не совсем правдивы. Скажи он «да», и разговор бы исчерпал себя, скажи «нет», и нагло соврал бы.

– У нее был ребенок. Мальчик. Он умер пять лет назад.

– Что случилось?

– Уснул и не проснулся – с младенцами такое нередко случается.

Генри не понимал, зачем она это рассказывает, но и прервать ее не смел, не хотел. Грейс остановилась.

– Не причиняйте ей боль. Иначе я закопаю вас в этом лесу.

– Вы не очень-то жаждете покидать список подозреваемых.

– Знаете, жизнь – самое дорогое, что есть у каждого из нас, но люди постоянно ведут себя так, словно существует что-то более ценное.

– Вы считаете меня врагом, Грейс. Но это не так.

– Я не считаю вас врагом. Я считаю вас подозрительным.

– Меня? – невольно усмехнулся он. – Бросьте, я наименее подозрительный из всех людей, которых вы когда-либо встречали.

– Вы не знаете, кого я встречала.

– Я езжу на старом «Форде», люблю пить кофе и носить пальто, а еще у меня безымянный палец длиннее указательного.

– Вы женаты?

– Я староват и бедноват для вас, Грейс.

Она полоснула его таким беспощадным взглядом, что показалось, словно по лицу прошлись плетью. Огромный шрам ныл и кровоточил.

– Это имеет значение?

– Обычно темы, которых случайно или намеренно избегают, важнее остальных.

– Я был женат, – с неохотой признал он, попытавшись произнести эту фразу как можно более буднично.

– Я знала.

Генри вскинул брови.

– Постоянно поглаживаете безымянный палец – ищете в кольце опору, но не находите.

– Вы очень внимательны.

– Иначе в нашем мире не выжить.

– Этому научил вас отец?

– Этому?

– Вести себя как мужчина.

– Вот уж не знала, что есть поведение, присущее только мужчинам или только женщинам.

– Стереотипы облегчают жизнь.

– Не разочаровывайте меня, Генри. Вы же не из тех мужчин, кто ставит женщин на пьедестал за слабость, чувствительность и податливость, а потом низвергает, понимая, что это не так?

– Что плохого в том, чтобы быть слабой, чувствительной и податливой?

– Плохо считать, что все женщины такие, какими вы хотите их видеть. Оскар Уайльд говорил, что мужчины могут иметь женский ум так же, как женщины – мужской.

Остановившись, Грейс скинула с плеча мешок.

– Здесь. – Она присела на корточки, очистила небольшую площадь от веток и с нежностью погладила камень, как питомца. На клочке земли все еще росла трава, хотя кругом все давно умерло.

– Почему?

– Министр лает.

Этот пес – самый чудесный комок шерсти из всех, что видел Генри, хотя и не признал бы этого вслух, – но, как и хозяин, сообразительностью не отличался и, отупевший от сидения в четырех стенах, лаял на все, не походившее на виденное до этого.

– Что за камень?

Чаща хранила молчание вместе с хозяйкой.

– Что именно вы хотите там найти, позвольте узнать.

– Вы же детектив. У вас и с логикой должно быть неплохо.

Их взгляды встретились, и больше Генри не потребовалось ни слова. Грейс Лидс думала о том же. Несмотря на все, что говорили полицейские, несмотря на отсутствие улик, свидетелей и хоть каких-либо мотивов, Мэри не сбегала. Обманом или хитростью, насилием или добровольно, но ее увели и закопали в вечном мраке и тревожной тишине. Он отчаянно хотел спросить, как она пришла к этим выводам, почему решила копать именно здесь, но не стал, побоявшись спугнуть назойливостью. Что ж, если она права, ей придется объясниться. Если не права, он добудет правду хитростью. Или силой.

Грейс развязала мешок и выудила из него лопату.

– Подержите минутку.

– Давайте я, – предложил Генри.

Сняла пальто, откинула его на заросший мхом пень. На ней оказалось платье длиной до лодыжек – сама женственность, но в лице ни капли мягкости.

– Ваши руки покроются мозолями, – настаивал он с отеческой участливостью, но Грейс без тени сомнения и девичьей брезгливости вырвала лопату и с бесстрастной сноровкой, уверенным, резким движением всадила ее в землю, надавив на край полотна ногой в грубом сапоге.

Надежда

Каждый год в преддверии одного из главных праздников в семье Лидс – Пасхи – Филипп с детьми навещал могилу жены. Это было совершенно особенное событие, происходившее, подобно сложному религиозному обряду, лишь раз в год. На этот счет у Филиппа тоже имелась теория: он полагал, что делать это чаще не имеет смысла; больше, чем забвения для Софии, он боялся только излишнего уныния – одного из семи смертных грехов, в который всегда впадали дети, навещая ее последнее пристанище.

Но он ошибался – теория не работала. Грейс скорбела о матери каждый день и каждую ночь, буквально тосковала, придумывая все новые истории, что царапались внутри нее своей невоплотимостью. Как можно настолько нуждаться в человеке, которого никогда не знал? Однако чем старше она становилась, тем сильнее разрасталось, ширилось это чувство – смертельной тоски по неизведанному, но такому желанному, и тем сильнее ей хотелось иметь рядом с собой ту, кто мог бы ответить на вопросы, ответов на которые не знали ни брат, ни отец.

Несмотря на сплетни и слухи, ходившие о семье, в фамильном склепе, построенном когда-то в сердце чащи, Лидсов давно не хоронили, после Второй мировой – проведенная кровью черта – они покоились на частном кладбище. Фред и Грейс знали биографии всех, чьи имена были выбиты на старых надгробиях. Вот их дед, Артур Лидс, выдающийся профессор, управлявший Лидс-холлом более тридцати лет и одержимый всем, что касалось его титула. Вот бабушка, Элеонор Лидс, вынужденная мириться с его скверным нравом, что, впрочем, она делала с успехом, получив отменный опыт в близком окружении самой принцессы Маргарет. Вот дядюшка, Альберт Лидс, старший брат Филиппа и Агнес, бывший директором всего пять лет – как говорится, сердце подвело. Прадедушки, прабабушки, двоюродные братья и сестры, мужья и жены – семейное древо пустило глубокие корни, сотканные из золота, запятнанного кровью истории, но Лидсы не стремились выделиться в панораме местной аристократии дороговизной памятников. Существовала лишь одна неизменная традиция – писать эпитафию при жизни. Грейс и Фред составили свои на пятнадцатый день рождения и обновляли каждый год. На надгробном камне Софии Лидс было выбито:

Как мило, что меня он не любил живой,

Но мертвой пожалел; смотрите, небеса:

Как только я остыла – тепла его слеза [64].

Грейс с детства гадала, что означали эти строки, точнее, кому мама их адресовала. Собственному отцу, выдавшему ее замуж за сорокалетнего Филиппа, душу которого растерзали ужасы войны? Когда София вышла замуж, ей было всего двадцать два. Или мужу, который взял ее в жены в нежном возрасте и не смог спасти от болезни, а потом и смерти? Или Богу? Грейс верила, что тот, к кому обращалась мать, был собирательным образом, совмещающим в себе качества всех мужчин, поступки которых привели ее к смерти в двадцать четыре года.

Грейс нашла тетрадь, в которую мать переписывала стихотворения – красивый, слегка нервный почерк с завитушками и заглавными буквами, точно редкие цветы. К поэзии София рисовала иллюстрации – воплощение чего-то бесполого, бестелесного, магического – в них она оставила свою душу и безумие.

В библиотеке Грейс отыскала несколько сборников стихотворений. Не подписаны, но она знала – чувствовала, – что они принадлежали матери. Отец не любил поэзию, старательно прятал эти книги с душой в дальних рядах за высоколобой литературой: трактатами, учебниками и сборниками эссе, оставляя при себе и для себя. Как-то раз, в одну из годовщин несколько лет назад, Грейс случайно увидела отца, сидящего за одним из них в свете камина, – она думала, что потеряла рассудок, но его щеки блестели от слез. Ни до этого, ни после она не видела, чтобы он плакал, но раз за разом представляла, как он, снимая свою колючую броню, приходит к ней, и вместе они предаются горю по женщине, которую оба любили больше жизни.

С тех пор как она умерла, Филипп не позволил переставить ни одну вазу, перевесить ни одну картину, превратив дом в огромный памятник ей[65]. Овдовев, Филипп не посмотрел ни на одну женщину – романтические отношения перестали хоть сколько-нибудь его интересовать. Все разговоры о женитьбе он пресекал с неумолимым и неизменным упорством. «Ты еще молод, Филипп, ты бы мог найти себе женщину по душе, да и близнецам не помешает женская рука», – говорила какая-нибудь знатная дама, считавшая своим долгом позаботиться о Филиппе и имевшая на это право лишь из-за почтенного возраста и высокого титула. «Вы покинете наш дом, и двери навеки закроются за вами, если вы затронете эту тему вновь», – этот ответ в разных интерпретациях Грейс слышала не единожды, и каждый раз ее душа и сердце расправлялись во всю ширину зала, поместья, Суррея и Англии. Место хозяйки навеки занято, сердце Филиппа – тоже, и за это Грейс уважала отца, оставшегося верным своим клятвам.

Те сборники, что любила мама, содержали в себе поэзию известных женщин: Эмили Дикинсон, сестер Бронте, Кристины Россетти. Грейс наслаждалась ими в свободное время, переписывала и зачитывала, учила и повторяла про себя, словно молитвы.

Вот и сейчас она читала про себя стихотворение, держа лицо, оставаясь неприступной, хотя больше всего на свете хотелось припасть к могиле матери и оросить ее слезами.

Надежда – это пенье птички,

Что селится в душе,

Поет без слов, лишь по привычке,

И не щадит ушей.

Поет в грозу и в шторм без страха.

Каким должно быть зло,

Чтоб замолчала птаха,

Что дарит всем тепло.

Поет мне в самый лютый холод

На суше и в морях.

Не просит, даже в страшный голод,

Ни крошки у меня [66].

И надеяться было на что. Но надежда иссыхала, медленно увядала за коваными прутьями, и казалось, что, одинокая и покинутая, Грейс все будет идти по мрачному коридору жизни, забредая в новые пустые комнаты без возможности выбраться на улицу. Пришло время действовать – сейчас или никогда. Рискнуть всем или замолчать навечно, продолжая утопать в одиночестве, занять место среди надгробий.

После встречи с матерью на отца всегда наваливалась необычайная рассеянность, мрачная тоска. Погружен в себя. Она думала, что это поможет ей выхватить из его ослабевших на миг рук билет на свободу. Коридоры пропитаны мглой и тишиной, лишь вытянутые прямоугольники на полу пылают в закатном зареве. От волнения из-за предстоящего разговора сердце колотилось в горле. Надев маску непроницаемости, она трижды постучала в дверь отцовского кабинета. Немного подождав, вошла в комнату.

Отец сидел за письменным столом, глаза бегали по строчкам какого-то документа. Его брови все сильнее сдвигались к переносице. Стекла очков поблескивали. Грейс до сих пор не привыкла к ним; с возрастом его зрение стремительно ухудшалось.

Грейс положила перед отцом стопку конвертов и стала молча ждать, терпеливо покорившись его извращенной пытке. Кровь стучала в ушах. Прошло несколько минут, прежде чем он, отложив документы, взглянул на Грейс, а потом и на письма… За это время она мысленно побывала на всех кругах ада. Отец достал письмо из первого конверта и быстро пробежался по нему, а после поднял взгляд, и повисло молчание, густое и мрачное, снедавшее Грейс тем сильнее, чем дольше Филипп его хранил.

– Вот как. Ты водила меня за нос?

Он вздохнул, снял очки, положил их на стол и устало потер переносицу.

– Говорила, что занимаешься дополнительными исследованиями, что готовишь проект, а сама… – качнул головой он. – Я делал тебе поблажки, позволял пропускать испытания – верил, что учеба поможет развить и укрепить необходимые качества.

– Отец, послушай, я делала это, потому что… – начала было она, попытавшись подпустить в голос робкого убеждения, но опоздала, разминувшись с добросердечием Филиппа на четверть века.

– Ты лгала мне, смотря в глаза, Грейс. Рассылала письма по другим школам, предлагая себя, как товар с полки, заведениям, которые не смогли бы научить тебя и сотой доле того, чему научил Лидс-холл.

– Да! – выкрикнула она, заставив его умолкнуть. Беспрекословное послушание никогда не работало так, как она того хотела. – Так и было. Я лгала и изворачивалась. И сделала бы это снова, потому что хочу туда поехать.

У узников концлагерей, несмотря на все зверства, которым они подвергались, была надежда: умереть как можно быстрее, сбежать или дождаться освободителя. У Грейс такой не было. Покончить с собой ей не позволяла ответственность перед матерью и тяга к жизни, которая все еще теплилась внутри. Сбежать, выпорхнув через окно, она не смела в страхе за Фреда. Но и ждать освободителя тоже не имело смысла. Никто бы не пришел. Никто никогда не приходил. Она осталась одна в этом старом доме, полном страшных воспоминаний, подобно бабочке, запуталась в паутине, которую сплел паук.

Филипп с притворным интересом перебирал конверты, зачитывая названия учебных заведений бесстрастным голосом диктора новостей:

– Пансион для девочек в Бристоле, Тонбридже, Оксфорде…

– Я поеду в один из них.

– Потому что Лидс-холл для тебя недостаточно хорош?

– Я люблю Лидс-холл.

– Все эти школы… в милях отсюда…

Отец встал – кресло заскрипело под ним, – обогнул стол и оперся на него.

– Я буду исправно учиться, – пообещала Грейс, выпрямившись струной, словно солдат перед командиром.

– Ты говоришь на пяти языках, знаешь высшую математику, играешь на трех музыкальных инструментах. Чему они могут тебя научить?

– Я ничего не знаю. Ничего! Ни о себе, ни о мире. Ты превратил нас в чудовищ. В уродов со страниц твоей великой теории. Я читаю книги из твоих списков, заучиваю их день ото дня, но я ничего не знаю.

– Ты – сверхчеловек.

– Нет. Я солдат. Солдат в твоей войне. Ты стремишься воспитать наш ум и волю, но совершенно пренебрегаешь душой. Мы не похожи ни на кого из учеников Лидс-холла, ни на одного подростка в Англии. Мы не похожи на людей.

Совсем девчонка, но она уже поняла, что от жестокого воспитания редко получаются хорошие люди, а если это и происходит, то, как правило, не благодаря, а вопреки. Она боялась, что никогда не станет исключением, не понимала, зачем отец раз за разом наказывает ее, ведь все, что он делал, не помогало ей усвоить урок, а отзывалось болью, врезалось в память, как на коре дерева, оставляя за собой праведное негодование и бессильный гнев.

– Большинство не обладает и сотой долей тех привилегий, которыми обладаешь ты и твой брат. Ты понятия не имеешь, как живут люди за пределами наших владений: голод, нищета, вечная погоня за тем, что им никогда не будет доступно. Будь я в самом деле жесток, ты жила бы так же. – Филипп сжал челюсти, его лицо помрачнело. Следующие его слова прозвучали еще холоднее: – Ты подумала о нашей репутации, в частности о моей репутации?

Грейс думала и об этом, но страх остаться здесь навсегда – солдатом в войне, которая никогда не наступит, – превышал любовь к дому. Внутри у нее все полыхало и кипело, в висках пульсировало, словно ее поджаривали на дьявольском костре, но благодаря выученной сдержанности она сумела сохранить спокойствие.

– В погоне за величием ты разучился проявлять милосердие. Мама была бы разочарована.

В мучительном унижении, клокотавшей обиде она схватила письма со стола, прижала к груди и зашагала к выходу.

– Жду тебя через пять минут на кухне, – сказал отец ей в спину.

За попытку бежать он накажет ее, заставив испытать главный страх – закрытых пространств. Грейс было пять, когда он запер ее впервые. В диком, ужасном исступлении она кричала, царапала дверь и билась о стены, но, обессилев, потеряла сознание. Ее пугали не просто замкнутые пространства, а маленькие комнатки, такие, в которых едва можно встать в полный рост. Поняв это, Филипп нашел еще одну ниточку, за которую с пугающим постоянством тянул в попытке привить послушание.

Со временем Грейс не перестала бояться чулана, но научилась не показывать страха – выдержка и хладнокровие, которые ей прививал отец, давали свои плоды. Она больше не кричала, не умоляла, не выбивала дверь и не билась головой об пол и стены.

Прежде чем запереть ее, Филипп приказал сжечь письма, пришедшие из пансионов, и запретил думать об отъезде. Вывернул ее карманы, чтобы убедиться, что она не обманет его, как делала десятки раз, пряча в складках платья еду, фонарики и свечи.

Грейс погрузилась во тьму. Прильнув спиной к стеллажу с пакетами сахара, риса и гороха, она поджала колени к груди и спрятала в них лицо. Ее трясло от холода и беспричинного страха, но он слегка отступал, подавленный звуками реальности: звон посуды, разговоры прислуги, треск дров в камине – приглушенные, далекие, точно из-под воды, из другого мира. Грейс всегда чувствовала себя подобным образом, будто была окружена пузырем, который отгораживал ее от остальных, и мечтала не иметь его, порвать и выкинуть, как остатки последа. Она до сих пор помнила ужас, сковавший тело, когда отец заставил ее смотреть на роды лошади, после них из кобылы свисала бело-серая кровянистая кожа, которую из нее, скрутив в жгут, мучительно вытягивали. Удивительно, что жеребенок встает на ноги в первый же день жизни, в то время как людям нужны месяцы, чтобы научиться ходить, и годы, чтобы осознать, в какую сторону идти. Это чей-то замысел, чудовищный и коварный, предполагающий такую долгую зависимость человеческих детенышей от родителей. Все же лошади более совершенные существа, чем люди.

Ночь давалась Грейс особенно тяжело. В звенящей гулкой тишине она погрузилась в бездну отчаяния, растеклась жалкой лужицей по полу чулана и, просочившись через зазор под дверью, оказалась в мире мертвых, принадлежавшем матери. Сделала шаг, еще один и взмыла к потолку – цепи натянулись до предела. Ей суждено томиться и умереть здесь, навечно замурованной в стены.

С рассветом отец позволил ей покинуть чулан, но она так и не узнала, что стало причиной такой неожиданной милости с его стороны. Укутавшись в пальто, она вышла на задний двор в мертвенно-бледное марево. Холодный воздух льнул к коже. Будка Полли спустя столько лет уродливым серым пятном омрачала пейзаж, напоминая о потере друга, словно капли крови на месте преступления.

Грейс обогнула сад, оранжерею и домики прислуги. Простор полей. Небо слилось с землей, линия горизонта стерлась. Стена деревьев темным войском обступила мертвые земли. Она долго всматривалась невидящими глазами вдаль, растворяясь в молочном тумане и утренней тишине. Подняв лицо к небу, она выдохнула облачко пара.

– Мамочка, пожалуйста, забери меня к себе.

11

Грейс молча передала Майклу конверт. Вот оно, наконец-то!

Он не был запечатан. Бумага пахла ею: мятой, ванилью, цитрусовыми. Мелкий почерк без четкого наклона в стороны. Майкл пробежался по строкам несколько раз, не веря собственным глазам, буквы расплывались с каждым разом все сильнее, превращаясь в бессмысленные закорючки. Миссис Парсонс упала с лестницы, потеряла сознание, открылось кровотечение. Все кончено. Никакого наследника.

Майклу пришлось воззвать ко всем остаткам терпения и невозмутимости, чтобы не подскочить на месте и не оскалиться во весь рот, начав ритуальный танец благодарности всем богам, каких он знал.

– Когда это случилось? – спросил он ровным тоном.

– Позавчера. Кэти хотела приехать и рассказать тебе лично, но мистер Парсонс не позволил.

– Конечно, не позволил, – согласно кивнул он, вернув письмо в конверт. – Он знал, как хорошо мы проведем время, смеясь над этим.

– Тебе это кажется смешным?

– Нет, вовсе нет. Но не все ужасные вещи ужасны в полной мере. Понимаешь? – Он с надеждой обратил на нее взор. – Это правильно. Как ампутировать палец при гангрене, чтобы спасти руку. Если что-то вроде Бога существует, значит, оно слышит мои просьбы.

– Говорят, твоя мать больше никогда не сможет забеременеть.

– Это хорошо, – заключил он и сжал челюсти. – Таким, как мой отец, нельзя размножаться и уж тем более воспитывать детей.

– Ты в порядке?

Он повременил с ответом: в каждом вопросе Грейс сквозил какой-то тонкий подтекст, тайный смысл, и даже если он лгал, желая показаться сильнее, умнее и лучше, она все равно видела его насквозь, точно он был ледяной скульптурой, за которой ничего не скрыть, как ни пытайся.

– Да. Словно камень с души упал.

Он положил конверт на стул рядом с собой, взял в руки карандаш и блокнот. Грейс Лидс позволила ему нарисовать себя. Он отчаянно хотел избавить ее от оков платья, но тогда у него бы не осталось рисунка. Сглотнул, задержал взгляд на выемке под ее ключицей, представив, как прильнет губами, как проведет по ней языком. Он хотел касаться ее губами везде. Внутри все предательски заныло, точно она уже трогала его там, где ему хотелось больше всего на свете. В приступе неловкости он спрятался за блокнотом, подняв его выше, чем нужно.

– Прежде чем мы с Фредом родились, у моей матери было два выкидыша.

– Правда? Я не знал об этом.

– Фред говорил, они умерли, чтобы дать нам возможность появиться на свет.

– Это были близнецы?

– Нет. – Она задумалась и уже менее уверенно сказала: – Не знаю. В роду Лидсов не было ни одной пары близнецов. Наш дед говорил, что они рождаются в семье, где из поколения в поколение люди повторяют одни и те же ошибки, а бабушка считала, что один из близнецов всегда идет стезей разрушения, а второй – созидания.

– Какая глупость.

– А Фред где-то вычитал, что в Таиланде близнецы разного пола – это муж и жена в прошлой жизни.

– Ты веришь в это?

Уголки ее рта поднялись, и Майкл поправил рисунок, стремясь запечатлеть ее такой.

– Нет. Мне ближе верование племен Индонезии. Они считают, что близнецы делят между собой душу одного человека.

– Я часто вспоминаю о нем…

– Скучаешь?

– Любая картина утратит завершенность, если убрать из нее даже самую жуткую, самую неприглядную деталь, согласованность всех элементов – закон целостности композиции. Мое полотно больше никогда не будет цельным.

– Почему вы подружились?

Майкл облизнул пересохшие губы.

– Он пожалел меня.

– Неправда. Среди его многочисленных достоинств не было умения сострадать.

– Мы были похожи больше, чем ты думаешь.

Она выпрямилась, будто ей стало тяжело дышать.

– Что ты имеешь в виду?

– Одиночество. Когда мы познакомились, нам было двенадцать, и мы были просто потерянными мальчишками. Творили столько глупостей, и однажды… – Он остановил себя и качнул головой в попытке отогнать воспоминание.

– Что?

– Это глупо…

– Майкл Парсонс, – с деланой строгостью старой герцогини сказала она, – не интригуй меня понапрасну.

– Учти, – он выставил указательный палец, чуть не выронив карандаш, – нам было двенадцать. Мы с Фредом создали свой тайный культ или что-то вроде того.

– Как это?

– Сидели под ясенем в вересковом поле. Оно выглядело так, будто сошло со страниц романов Бронте. Фред достал перочинный ножик и порезал свою ладонь, а потом мою. Мы соединили руки, а потом вырезали ножом свои имена на коре.

Он благоразумно умолчал о том, что перед этим оба плюнули на раны – кровь и без того бросилась в лицо. Длинный, но поверхностный порез не оставил шрама, лишь какую-то тень прошлого, различимую только им, поэтому, взглянув на ладонь, он ощутил прилив жжения.

– Мы так наелись, я едва дышал. После Пасхи Эллен упаковала для нас огромные ланчи…

В лице Грейс что-то треснуло, изменилось, совсем немного, но Майкл заметил.

– После Пасхи?

– Да, я так и сказал.

Она встала и подошла к окну, в задумчивости провела по губе указательным пальцем. До этого дня Майкл никогда не мечтал стать указательным пальцем.

– Да это ерунда, – усмехнулся он, впрочем, не весело, а тревожно, дергано, – это ничего не значит.

– Все в этом мире что-то значит.

– Ты меня пугаешь.

– Я? – О чем бы она ни думала прежде, она отложила эту мысль, как редкую вещицу в шкаф, и вернулась на место. – Это ты провел с моим братом ритуал на крови. – Как бы серьезно ни звучали ее слова, Майкл слышал в них нотку легкой насмешки.

– Да какой ритуал? Детская шалость. Странная, но совершенно безобидная. Хотя ладонь еще долго не заживала.

– Да, это похоже на Фреда. Но я никогда не заставлю тебя сделать подобного.

– Но я бы сделал. С тобой я бы сделал что угодно.

– Не стоит так необдуманно разбрасываться словами, Майкл Парсонс. Что угодно может быть очень неприятным.

– Что угодно.

Грейс откинулась на спинку стула в каком-то одухотворенном, почти блаженном спокойствии.

– Хочу ребенка.

Мир вокруг замер, и воцарилась тишина. Только секунд через десять он понял, что перестал дышать. Представил эту картину так явственно, будто уже видел прежде: цветущая Грейс Лидс с округлившимся животом, и каким бы странным и нереальным это ни казалось, ему понравился этот мираж.

– Ты хочешь замуж? – У него онемели кончики пальцев.

– Я не это сказала.

– В том обществе, где ты живешь, наличие ребенка подразумевает наличие мужа.

– Брак стал погибелью моей матери.

– Думаешь, она была бы счастливее в одиночестве?

– Ну уж точно живее.

– Значит, тебе нужен ребенок.

– Знаю, как это звучит. Кто угодно сказал бы, что это глупо, ведь мне всего восемнадцать и я даже не окончила школу. Но это всегда было во мне – желание заботиться, оберегать, учить новому. И я не чувствую себя восемнадцатилетней, я даже не чувствую себя сорокалетней. Я очень-очень стара, моей душе сотни лет. Кажется, я прожила тысячи жизней. Я завидую молодым, тем, кто видит этот мир большим и полным возможностей. Моя жизнь сузилась до узкого тоннеля, одной точки, одного взгляда. И я смогу выбраться, только став матерью. Я буду хорошей матерью. – В ее глазах что-то сверкнуло, словно она вспомнила о ребенке, который у нее когда-то был, но которого она бесследно потеряла.

Майкл никогда не думал об отцовстве, но, сколько себя помнил, был отцом. Для Кэти. И его мир тоже был точкой, тоннелем, по которому он уже не шел, но полз, делая такие долгие перерывы, что страхи с легкостью нагоняли его, и он позволял им себя поглотить.

– У тебя будет ребенок. – Он не шутил и не издевался – обещал.

Она усмехнулась, и эта улыбка не сквозила ничем, кроме светлой печали.

– Что? – тоже усмехнулся он.

– У тебя красивая улыбка, Майкл Парсонс. Ты должен чаще улыбаться.

Эти слова привели его в такое внезапное замешательство, что он невольно дернулся и опустил взгляд. Это был комплимент? Комплимент от Грейс Лидс?

– А у тебя… – Он поднял голову, оставив попытки сказать что-то удивительное, и позволил себе легкую улыбку. – Ты прекрасна, Грейс Лидс. И знаешь это.

Как назло, она стала еще прекраснее после того, как он это сказал. Не греющие, но яркие зимние лучи солнца искрились в ее густых и волнистых, как ночное море, волосах.

– И как бы ты назвал ребенка?

Ранее он и не подозревал, что у него есть ответ на этот вопрос.

– Если мальчик, то Чарльз, если девочка, то Шарлотта.

– В честь королевских особ?

– Нет. Ты знаешь, что они означают?

Она знала. Была самой умной девушкой, которую он встречал, а может, и вовсе самым умным человеком в его жизни. Была единственной, с чьими мозгами он бы занялся любовью и получил бы от этого не меньшее удовольствие, чем от того же занятия с ее телом. Именно поэтому она дала ему возможность продолжить, почувствовать себя менее никчемным.

– Свободный человек.

– Да, это хорошие имена.

– Так будут звать нашего ребенка.

По лицу Грейс пробежала тень улыбки, но Майкл остался серьезен.

– Так будут звать нашего ребенка, – решительно повторил он. – Твоего и моего.

– Что, если не получится?

– Не получится?

– Скажем, кто-нибудь из нас окажется бесплодным.

– Ты всегда все просчитываешь?

– Я – Лидс, – ответила она.

Да, она принадлежала семье с такой историей и таким состоянием, что, будь ее отец или брат живы, они бы ни за что не позволили кому-то вроде Майкла даже дышать возле нее.

– Значит, мы усыновим ребенка. Или, если это буду я, ты забеременеешь от донора. Я переживу это. Переживу что угодно, пока ты со мной.

– Можешь звать Шарлоттой меня, если пожелаешь.

– Могу?

– Можешь.

– Но мне больше нравится Грейс. Мне нравится все, что связано с тобой. И, если честно, целоваться с тобой куда лучше, чем резать руки с твоим братом.

– Хорошая попытка, Майкл Парсонс. Но не надейся, что я позволю так просто поцеловать меня снова.

– Не переживай, Грейс Лидс. Я заслужу каждый твой поцелуй. – Он все еще ощущал вкус предыдущего: горячий и морозно-свежий, нежный, но порывистый.

– Покажи, – кивнула она на блокнот в его руках.

– Он… он еще не готов. Это лишь набросок, и к тому же не очень удачный – он не отдает должного реальности. Я ведь рисую всего – сколько? – Он огляделся в поисках часов, забыв, что их не было. – Минут двадцать…

Но под пристальным, уверенным взглядом он был вынужден прервать поток жалких оправданий и передать раскрытый блокнот. Грейс долго и внимательно изучала рисунок, как какое-то очень редкое полотно, словно никогда не видела девушку, что смотрела из него.

– Бессмертное пламя гениальности пылает в груди этого американца.

Волосы

Филипп пропал в сумраке немощи и болезни.

До последнего дня, последней минуты он сохранял свое красивое бескровное лицо непроницаемым, надевал маску безразличия к собственным недугам. Он больше не проводил занятий в классной комнате и не устраивал утренних забегов. В гостиную спускался призрачной тенью, чтобы послушать, как дети цитируют Евангелие, но вопросов не задавал. Тело отказывалось подчиняться теории выживания, чьим создателем и главным последователем он был, с тех пор как родились близнецы.

Узнав о болезни, Филипп настоял на позировании для портрета – посмертного, прощального подарка, о предназначении которого тогда дети еще не знали, – и, сидя в кресле, обитом гобеленом, в гостиной, залитой солнечным маревом, лишь ужасался тому, что дал слабину и позволил мальчишке Парсонса – взъерошенному, дерганому, молчаливому пятнадцатилетнему пареньку – написать его. Впервые в жизни он пошел на уступку сыну – не стал спорить. Осенью, пока листва еще держалась на деревьях, Филипп с успехом хранил тайну, но в ноябре признал поражение, попросив Агнес – уже разведенную и осиротевшую – вернуться в поместье и занять его место. В начале зимы окончательно слег. Рак легких.

Фред и Грейс мгновенно приспособились, выстроились, как солдаты, по стойке смирно у стартовой линии новой жизни. Грейс всегда, подобно канатоходцу, балансировала над пропастью, и ее путь продолжался, но уже над другой. Агнес буквально тонула в горе, потеряв сына, мужа, а теперь теряя и брата; просила его начать лечение, принять помощь врачей, однако его принципы не пошатнулись. Болезнь и боль Полли были путем, предначертанным Богом, болезнь Филиппа – тоже, и она невидимыми, но вполне осязаемыми цепями приковала его к кровати. Грейс оставила обучение в Лидс-холле и посвятила себя отцу, который упорно не допускал к себе ни врачей, ни медсестер. Она просыпалась с рассветом, умывала его, приносила завтрак, читала ему Библию. Она научилась отличать один вздох боли от другого.

В полдень она несла очередной поднос наверх, после обеда отец забывался сном – это были те несколько часов, в которые Грейс должна была уместить всю свою жизнь, но обычно наблюдала за спящим Филиппом, зная, что скоро это родное лицо останется лишь на редких фотографиях и посмертном портрете, который займет место в ряду таких же. К ужину он впадал в дремучее, лихорадочное существование – боль пронизывала его без остатка. Грейс подмешивала обезболивающие в питье – они не помогали. Филипп стоически терпел, веря в то, что таким образом Бог проявляет свою любовь.

Он быстро увядал, подобно розе, которую не укрыли на зиму. К Рождеству потерял более тридцати фунтов [67]. Статный и полный сил мужчина превратился в болезненного, истощенного узника собственной спальни. Тоненький, как подросток. Кожа плотно обтягивала ребра. Умывая его, Грейс всегда ловила себя на мысли, что ведет губкой словно по железной решетке. На лице остались лишь глаза, утопленные в бледно-синеватой, испещренной морщинками коже, они запали так глубоко, что казалось, в те редкие моменты, когда он смотрел на мир, он делал это будто бы из темного колодца. Все тряпки, оказывающиеся у его иссохшего рта, пропитывались кровью.

В ту ночь он не кашлял. С трудом дышал. Грейс отправилась за водой. В глубине коридора промелькнул силуэт женщины в белом, той самой, которая вывела ее из чащи, была ее бессмертной надеждой и прочной опорой все эти годы. Вернувшись, Грейс села в кресло.

– Грейс. – Голос Филиппа, обладавший ранее силой и властью, теперь звучал еле слышно.

Она вскочила. Ему нужно было привстать, чтобы боль немного отпустила. Грейс приподняла его голову и подложила под нее еще одну подушку. Она наловчилась делать все быстро и почти безболезненно.

– Да, это Грейс. Я тут. – Она всегда называла свое имя перед тем, как начать разговор. Врач предупредил, что у онкобольных на последней стадии часто возникает дезориентация. Однажды он может ее не вспомнить.

– Больше никого?

– Только я.

В самом начале с губ Филиппа срывалось имя Фреда, но он быстро оставил эту привычку. Самочувствие отца интересовало Фреда лишь в одном контексте – когда все закончится. Казалось, жизнь, медленно, но верно покидавшая Филиппа, каким-то магическим образом подпитывала молодого и пышущего здоровьем Фреда.

– Она была здесь…

Они оба знали, о ком речь. О далекой, но любимой женщине, которую он когда-то потерял, приобретя взамен две души, воспитанные в его же вере.

– Ты тоже видел ее?

– Да.

Если бы он был здоров, то решил бы, что Грейс тоже больна, как и мать, одержима бесом или самим дьяволом.

– Пообещай мне кое-что. – Его голос звучал так тихо, что пришлось читать по губам. – Когда я умру, прекрати гоняться за мертвыми… иначе они начнут гоняться за тобой.

Они уже гонялись за ней, и именно поэтому она не хотела обещать ему этого – незримое присутствие матери и ее помощь удерживали ее в мире живых.

– Обещаю, – умело солгала она, как он учил ее, когда ставил на горох, заставляя цитировать Евангелие.

– Я был неправ…

Она попыталась закрыть ему рот – силы и без того стремительно покидали его, однако он говорил, полз за уносящимся поездом в жизнь перед последним вздохом.

– Качества теории выживания…

– Выносливость, разумность, хладнокровие, созерцательность, решительность.

– Не хватает еще одного. Самого важного…

Грейс напряглась, замерла в трепетном ожидании.

– Милосердия. – По его виску потекла слеза, задев бившуюся синюю жилку.

Милосердие. Он так давно лишал их его. Всю жизнь давил его в ней – единственное качество, которым она обладала с рождения. Грейс сдержала слезы – знала, что он оценит, хотя в тот миг это граничило с физической болью, словно ее поместили в спичечный коробок и все продолжали сдавливать, желая раздавить. Невидящим взглядом, в тупой потерянности Филипп смотрел в пространство перед собой.

– Милосердие, – повторил он. – Оно есть в тебе, Грейс. Воистину милосерден тот, кто думает о других, забывая о своих потребностях и желаниях, тот, кто умеет прощать. Даже того, кто этого не заслуживает.

Она схватила его за руку, сжав.

– Нет. Я знаю. Знаю, что был жесток. Я верил, что это разумная жесткость. Видит Бог, я хотел как лучше…

Она закрыла глаза, погрузившись в темноту под веками. Не видеть этот живой труп, надежды и мечты которого рассыпались в прах из-за безмерной гордыни и непростительной глупости – если бы только он уступил, ему подарили бы еще несколько лет.

– Пожалуйста, замолчи. Тебе нельзя говорить.

– Выходит дух его, и он возвращается в землю свою; в тот день исчезают все помышления его …[68]

Воцарилась тишина. Он призывал все те силы, что в нем остались. Она смиренно ждала. С тех пор как он начал увядать, ее сердце никогда не находило покоя, но то дежурство у его постели было пронизано особой печалью и предрешенностью неизбежного.

– Думаешь, я плохой человек?

Грейс не ответила, а он продолжил:

– Да, я плохой человек. Кто-то должен быть плохим, чтобы спасти вас от того, кто еще хуже. Я видел ужасы войны, Грейс. Видел все ее ужасы… оторванные конечности, как люди скулили и выли от боли, не в силах ее вынести. Но вы сможете. Это главное достижение моей жизни. Но самое страшное в том, что эта боль… Эта боль не знакома с тем, что такое усталость. Я так устал.

Она всхлипнула, втянула в себя воздух через зубы и сжала челюсти. Так давно хотела услышать эти слова, поговорить с ним, как с отцом, ведь, как бы она ни отрицала, их так много связывало. Однако теперь, перед нестерпимой болью и смертельной агонией, правота Грейс теряла смысл. Теория выживания нежизнеспособна. Ее создатель погибал, не в силах ею воспользоваться, – от величия не осталось и следа, но и от правды не было никакого толку. Мир снова рассыпался на части.

– Даже я ненавидел себя… за то, что делал… Но я хотел… хотел, чтобы ты была готова… заменить меня…

Из уголка его рта тонкой змейкой побежала струйка крови. Грейс выскочила из спальни и понеслась вниз.

Он умер в возрасте пятидесяти семи лет, наконец воссоединившись с женой, как всегда и мечтал. Похороны прошли словно в бреду, в хаосе и неразберихе: столько рук, пытающихся провести по спине, лиц, утративших краски, и глаз, не выражающих ничего или слишком много.

Согласно предсмертному желанию Филиппа в церкви устроили торжественную панихиду. Первые ряды отвели членам семьи и почетным провожающим. В апатичном бессилии Грейс устремила взгляд на гроб, утопая в органной музыке и пении хора. Филиппа похоронили рядом с Софией. Из украшений на нем оставили только обручальное кольцо. На эпитафии выбили:

Уповаю на Тебя, подчиняюсь воле Твоей

Как на земле, так и на небе

Во веки веков

Эти слова ранили Грейс, похоронив и ее веру в его способность испытывать благодарность. Неужели за полвека в его жизни не появилось ничего и никого важнее Бога? В глубине души она надеялась, что он изменит слова и оценит жертву матери, ее самоотверженность и боль, которую она перенесла, дав им с братом жизнь, продолжив род Лидсов. Однако Филипп либо не оценил этот подвиг, либо в агонии болезни забыл об эпитафии – и то и другое выжигало жгучей яростью все ее естество. Несправедливость застряла в горле сухим комом.

В окна колотила ледяная крупа: капли дождя вперемешку со снегом. Поместье казалось Грейс как никогда пустым и безжизненным, холодной могилой, в которой она боролась с собственными страхами одна. Мир разваливался на части, стены складывались за ней, как колода карт, погребая под обломками прошлое и портреты мертвых Лидсов. Она с трудом поднималась по лестнице, совершая все действия как машина, автомат, механизм, который, несмотря на все поломки – нехватку масла и деталей, – продолжал работу. В голове не осталось ни одной мысли, только удары топора.

В спальне она обессиленно скинула пальто на пол и легла на кровать, свернувшись калачиком, мечтая подобно улитке обзавестись раковиной – никогда не покинула бы ее. Звон посуды, скрип дверей, перешептывание слуг, торопливые шаги – копошение жизни, но надежда неслась вниз со стремительностью ножа гильотины, отрубая от Грейс все новые части.

Фред беззвучно проник в спальню, поднял пальто, перекинул через спинку кресла, стоявшего у туалетного столика.

– Не хочешь присоединиться к остальным? – спросил он. – Тебе что-нибудь принести?

Молчание послужило красноречивым ответом. Он подошел ближе, сел рядом, наблюдая за ней, устремившей невидящий взгляд в пространство.

– Ты там?

Их тайный язык, религия, благодаря которой они скрывали самые светлые и порочные намерения, теперь потеряли смысл. Тот, от кого они прятались, больше не дышал и не мог их наказать, даже если бы они нарушили все заповеди Господни.

– Хочешь, чтобы я остался?

– Я не знаю.

– Хочешь, чтобы я ушел?

– Не знаю.

Он сел на кровать, притянул Грейс к себе, любовно устроив ее голову у себя на груди. Когда-то сердце их отца билось точно так же. Фред обнял ее за плечи и поцеловал в макушку, но Грейс оставалась глуха к его нежности и ощущалась далекой и холодной, трупом на дне глубокой ямы, откуда она смотрела на мир, ожидая, когда ее начнут присыпать землей.

– Это ведь то, чего мы хотели…

Она отпрянула, заглянув ему в лицо. Ее брови сдвинулись к переносице.

– Свободы.

Хотела ли она свободы такой ценой? И самое главное – было ли это свободой?

– Это конец. Конец жизни в клетке…

Грейс долго изучала идеальное, острое лицо брата – слишком нежное для мужчины, слишком красивое даже для женщины. Сколько людей убили бы, чтобы выглядеть так?

– Клетка не прекращает быть клеткой, приобретая другого хозяина.

Грейс лежала целую вечность в ватной тишине и невысказанных чувствах. Комнату покидал кислород, стены сужались, и брат обвивался вокруг нее змеей, вытягивая жизнь. Но ведь это был ее Фред. Прекрасный, умный, любящий и понимающий Фредди. Однако что-то между ними подгнило; кто-то забрался в ее мозг и переставил там всю мебель.

За окном стемнело, снег мокрыми хлопьями падал на землю. Грейс привстала на локте, осмотрелась и, убедившись, что Фред ушел, направилась в ванную. Включив ледяную воду, подставила под нее руки в попытке вернуть отца, который стоял бы за ее спиной, проверяя, как хорошо она проходит испытание. Но ничего не помогало.

Умывшись, она вытащила из пучка шпильки. Он был стянут так туго, что разболелась голова. Волосы тяжелым грузом упали на спину, притягивая ее к земле.

Во внезапном судорожном приступе она открыла дверцы шкафов под раковиной, схватила старые ржавые ножницы и на несколько секунд задержала взгляд на отражении. Зажав прядь волос между пальцами, она отрезала десяток дюймов, и ее тело пронзило потрясающее чувство облегчения, словно из рюкзака, что так долго висел у нее на плечах, вытащили булыжник. Она взяла другую прядь и отрезала еще, а потом еще. С остервенением рвала волосы тупыми ножницами.

Сколько она себя помнила, у нее были длинные волосы, как у мамы, таящие в себе, по мнению отца, особую женскую силу и оттого обладавшие священной неприкосновенностью. Но Грейс не чувствовала в них силы, как и в незнании, чистоте, целомудрии, девственности. Все это делало ее такой ведомой, такой зависимой, такой… слабой, и она обрушивала на вьющиеся пряди свою злобу, и те беззвучно падали на пол под судорожное клацанье ножниц. Обессилев, она дала волю слезам.

Скрип. Шорох. Неотвратимая тень. Грейс обернулась, наставив на брата ножницы, как ружье, вынудив его поднять руки в примирительном жесте и отступить. До боли сжимала железные кольца.

– Мне нравится, – улыбнулся он, уколов ее искрой саркастичной снисходительности.

Она вернулась к отражению.

– Тебе помочь?

Его появление привело ее в себя, и теперь она резала волосы не в приступе отчаяния, а с подчеркнутой аккуратностью ювелира.

– Сзади криво.

Она взглянула на него в отражении.

– Зачем ты здесь?

– Принес ужин. Ты сегодня ничего не ела. Надеюсь, не собираешься последовать примеру Маргарет Фэрлесс …[69]

Грейс методично выровняла пряди, особенно сильно выбивавшиеся из общей массы волос, кинула ножницы в раковину и подошла вплотную к брату.

– Не дождешься.

12

За последние дни Генри выкопал несколько предполагаемых могил вокруг камня – негласного, но вполне осязаемого эпицентра: мышцы рук и ног нестерпимо ныли, пальцы пульсировали от ссадин и мозолей. Под землей им доставались только камни и корни, зато на земле Министр то и дело вынюхивал мертвых белок и птиц и довольным лаем оповещал новую хозяйку, которая, не зная усталости, продолжала копать, как только Генри, потный и обессилевший, валился на землю, – и копала усердно, с неистовством и непрестанным упорством, отчаянно поглощенная делом, как призрак, вознамерившийся раскрыть собственное убийство.

– Ну хватит… там ничего нет, – взмолился Генри. Голова у него кружилась до тошноты. Он ведь надеялся. Где-то на задворках души надеялся.

Даже если Грейс и сверкнула на него презрительным взглядом, мушки, летающие перед глазами, спасли Генри от уже привычного унижения, но по спине все равно пробежался холодок от ее четких и размеренных движений – которых он не видел, но слышал и ощущал: шорох и стук – лопата противится грунту. Ни сомнения, ни страха. Солдат как он есть. И этот солдат способен на убийство. Что, если, пробежалась у него где-то за ухом шальная мысль, она вовсе не ищет Мэри, а готовит новую яму… для него?

Все эти дни Генри перебивался номерами в дешевых отелях: принимал душ и срубленным деревом падал на кровать; спал мало, беспокойно и поверхностно, ослабевая с каждым днем, все больше тая, превращаясь в тень.

В то утро все вокруг Лидс‐хауса окутал непроглядный, белесый туман, точно ядовитые пары, среди которых едва проглядывало само поместье – лишь острые крыши, уходящие в небо.

Подхватив из тайника мешок с инструментами, они с Грейс пробирались через густую серость молча. Казалось, время в пустом, обедневшем лесу остановилось. Генри, измученный лихорадочными кошмарами, судорожно обдумывал план побега, но все его попытки тонули в бессмысленности – путь назад затянуло дымкой, и у него не осталось вариантов, кроме как идти за Грейс. Если бы она решила избавиться от него, справился бы он с ней? Сколько в этой девчонке, около пяти с половиной футов? [70] При других обстоятельствах он бы с легкостью скрутил ее, но все ниточки – Майкл, Фредерик, Мэри, Агнес – неизменно сходились в ней. В уверенной поступи и лице, преисполненном далеко не напускной решимости и хладнодушия.

– Врачи подозревали у тебя шизофрению, так ведь? – Он сам поморщился от топорности вопроса, но, как правило, потуги ходить с ней в обход выливались в тупик.

– Это вам Агнес за распитием вина рассказала?

Их взгляды встретились: удивленный осведомленностью и суровый в неустрашимости.

– После нескольких месяцев наблюдений психиатры предположили, что болезнь только начинается, но сила симптомов все нарастала – слишком быстро. Мне было всего пятнадцать, и врачи не могли окончательно увериться, поэтому решили повременить с диагнозом до совершеннолетия.

– Так у тебя есть диагноз?

– Нет.

– Почему же все считают, что есть?

– Потому что так работает человеческая природа: с тех пор как прозвучало это слово – шизофрения, – за мной вьется шлейф ненормальности. Никому и невдомек разбираться в том, как все обстоит на самом деле. Не притворяйтесь, Генри, вы тоже считаете, что я ненормальная.

– Думаю, ты самая нормальная из тех ненормальных, кого я встречал.

Они вышли из леса, и на мили перед ними открылось вересковое поле. Рыжее море, утратившее фиолетовый окрас, – ступишь, и пучина поглотит навечно. Министр захлебывался лаем, точно предостерегая об опасности, но Грейс приласкала его, и он, в последний раз заскулив, утих.

Грейс первой шагнула в бескрайний простор, припорошенный снегом. Ветки цеплялись за обувь, хватались за подол ее платья и пальто, но она, словно в глубоком трансе, двигалась к ясеню, стоявшему одиноким воином посреди пустыря. Дерево давно сбросило листву, и от этого казалось еще более несчастным, точно вереск вытягивал из него жизнь, чтобы поддерживать собственную. Грейс кинула мешок на землю и принялась с дотошностью изучать бороздчатую кору дерева. Генри молча наблюдал за ней в страхе спугнуть мысль.

– Здесь.

– Откуда такие выводы?

– Пасха, – отозвалась она, как ученый на пороге великого открытия, и развязала мешок, впервые вывалив из него все имеющиеся инструменты: лопаты нескольких видов, кирку, лом, веревку и даже ржавое ведро.

Генри снял пальто и кинул его на землю, Министр охранником сел рядом. Холод и влага льнули к коже, но в ближайшее время мерзнуть им не придется – у него до сих пор ломило руки; после первого раза он едва их поднимал.

Земля плохо поддавалась – покрылась коркой. Почва здесь была более яркой, рыжеватой.

– Это из-за чрезмерной кислотности, – сказала Грейс тоном опытного почвоведа, уловив растерянность на лице Стайна. – Вересковые пустоши обычно встречаются только на самых бедных и кислых почвах – там, где не развиваются нормальные растения.

– Своего рода сорняк?

– Полезный, но да – сорняк. Отец часто собирал его во время цветения. Настой из вереска успокаивает и помогает уснуть.

– А у него были проблемы со сном?

– Он отвечал за величие Лидсов. Это переломило бы любого. Мужчины в нашей семье редко доживают до шестидесяти. Мой дед – исключение, но он был дрянным человеком.

– Почему?

– С чего бы начать? Ярый поборник физических наказаний в Лидс-холле. Моя бабушка перед смертью попросила его отменить их.

– Прислушался?

– Нет. – Грейс протянула ему руку. – Поменяемся?

Рядом с Генри уже образовалась приличная горка земли, и он, выпрямившись, перевел дыхание и осознал, что в самом деле подустал – с легкостью согласился на предложение, впервые не виня себя за передачу такого неженского занятия женщине.

В дело пошло все: лопаты, кирка, веревка, хлипкое перемирие и командная работа – земля то твердела, противясь им, то мягчала и, словно видя старания, поддавалась. Они копали попеременно, но на глубине Генри взял на себя более сложную задачу: поднимать ведро с землей наверх, пока Грейс рыла со своей привычной непоколебимостью. Он делал все на автомате, время от времени напоминая ей – опасаясь, что она увлеклась слишком сильно, – что роют они глубже привычного и что с таким успехом доберутся до грунтовых вод – вся работа насмарку. Опорожнив очередное ведро, он свалился на землю и впервые вдумчиво огляделся, позволив взору бежать по равнине до самого горизонта – все здесь было таким плоским и бесконечным, сквозило дыханием одиночества и неизбывной печали, что у него голова пошла кругом от беспричинного испуга свалиться с этой планеты, как с поверхности стола. И вдруг – не сразу уловил – все стихло, и он подполз к яме, сбросив усталость, как мертвую кожу.

– Что? Что там? – заметался он, как собака, потерявшая хозяина. Настоящая же спала мирным сном под ясенем. – Ничего не вижу. – Лишь темную макушку.

Грейс стояла на коленях и продолжала убирать землю уже руками, и там, в черноте и грязи, мелькнуло нечто, смутно напоминавшее человеческую конечность.

Пилюли

Горе обвилось вокруг Грейс паутиной. Сознание заволокло чернотой. Ее мысли точно размазывало мастихином по стенам, пока она скользила мутным взглядом по привычной роскоши: позолоченным канделябрам, плотным портьерам, обоям с вытянутыми цветами в обрамлении ромбов. И даже когда она делала что-то невинно-будничное: наливала воду в стакан, расчесывалась, выглядывала в окно, – казалось, она преступает какой-то негласный, но всем известный закон. Между ее прошлым, полным препятствий и пыток, и настоящим, увязшим в болоте медленно текущих мыслей, протекал тягостный страх будущего.

Филипп был неизменным ориентиром, вокруг которого вращался ее мир: привычно холодный наставник, выверенный как по указке, прячущий чувства глубоко внутри. Филипп редко проявлял к Грейс нежность, дождаться от него хорошего слова было и вовсе невозможно, но порой до нее доносились отголоски его любви: во время прогулок по чаще, когда он рассказывал ей про губительные свойства дикого бадьяна, едкого лютика, крапчатого болиголова и черной белены. Гнев пожаром выедал ее естество каждый раз, когда отец заставлял ее заучивать строки из толстых книг, но, если у нее получалось их понять, она мысленно ликовала, зная, как он гордится ею. Несмотря на все, что он пережил, свет в нем не потух, порой вырываясь наружу, и тогда Грейс называла его про себя папой. «В глубине души он любит меня», – думала она. И неважно, что эта любовь спрятана под грудой из ошметков души, истерзанного сознания и искалеченного разума. Любовь убивает, но еще больше – ее отсутствие. Ей нужно было верить. После смерти отца она делала это беспрепятственно и неуклонно, ведь, как это обычно бывает с мертвыми, Филипп обратился в героя мифа, легенды – воспевающие его речи окончательно стерли истинную суть, оставив шлейфом лишь добродетельные обрывки. Слухи обточили его биографию, превратив камень с острыми углами в шар, гладкий и приятный – жизнь, достойная оды. Ни один живой человек, даже такой, как Филипп, не способен соперничать с яркой тенью, отброшенной его отсутствием[71].

Дни шли своим чередом, а в жизни Грейс наступил бесконечный антракт. Она неделями сидела узницей в полумраке спальни за закрытыми шторами, не в силах покинуть ее. В отчаянии и особой слабости молила о нравственном здоровье у Бога, которому всецело посвятил жизнь ее отец. Просила и вслушивалась в тишину.

Без ответа.

Просыпалась рывком, мокрая и задыхающаяся, она ощущала, как внутри нее волной нарастает не боль, но отчаянный вой. Женщина в белом приходила все реже. Грейс достала из комода старую рамку с фотографией и теперь засыпáла лишь с ней, кладя на соседнюю подушку, но, так или иначе, она все равно неумолимо неслась в пропасть, во тьму, которая стирала ее, точно слова на доске.

– Тебе что-то снилось сегодня? – поинтересовалась психотерапевт, женщина средних лет: гладкая прическа, кофейные глаза, руки испещрены синими венками. Грейс все крутила имена в голове, перебирала песчинками, но не вспомнила. Врачи сменяли друг друга, как даты в календаре – ни один не повторялся снова, – Агнес искала лучшего, в надежде спасти стремительно увядавший разум Грейс.

– Кто-то следил за мной. Он всегда следит.

– Кто – он?

Грейс промолчала.

– Что он делает?

– Ничего. Просто наблюдает.

Черная тень приходила в ее спальню каждую ночь, стояла в дверном проеме, вбирая в себя весь воздух.

– Чего он хочет?

– Убить меня.

– Почему ты так думаешь?

– Просто знаю.

– За что же он хочет убить тебя?

Молчание.

– Думаешь, у него получится?

Грейс перевела взгляд на окно.

– Думаю, я убью его первой.

Врач в профессионально-отстраненной манере что-то черканула в бумажках.

– Ранее мы говорили о делах, которые могли бы тебя увлечь. Тебе нравится работать в саду, верно?

– Я не могу. Растения чувствуют боль. Я наврежу им.

– Как насчет игры на рояле? Ты ведь с детства играешь.

Раздался хлесткий шлепок стека. Грейс с силой прикусила щеку. Вкус крови во рту.

– Я к нему не притронусь.

– Ты не ходишь в школу, но можешь учиться. Посвяти остаток этого учебного года чему-то новому.

Их одинаковые речи утомляли, погружали в беспросветное, тупое очерствение.

– В последнее время ты слышала звуки?

– Не хочу об этом говорить.

– И о галлюцинациях, я полагаю, тоже?

– Ммм…

– Это тяжело, Грейс, но я хочу помочь тебе.

Она давно поняла, что люди думали о тех, кто слышал голоса в голове, видел силуэты в темноте и тени на стенах. Перестала делиться. Связь с реальным миром медленно, но верно ускользала из ослабевших рук тонкой нитью. Хладнокровие. Сохранять его, чтобы окончательно не рассыпаться на части.

Полки в ванной заполонили флакончики с таблетками разных цветов и размеров. Сначала она исправно принимала лекарства в надежде на облегчение симптомов, но оно не наступило. Пилюли беспощадно вырезали из ее существования драгоценные минуты, часы и дни, однако Фред с дотошностью врача следил за ее рационом. Каждое утро, неумолимый и прямой, он заходил в спальню со стаканом воды и таблеткой. Грейс обычно сидела на кровати или у окна, поджав колени к подбородку.

– Выпей.

Она безучастно глядела на брата. Ненавидела таблетки. Ненавидела психотерапевтов. Ненавидела их вопросы. Ненавидела ненавидеть. И Фред знал это, но с удручающим постоянством приносил очередную таблетку и ждал, пока она примет ее, подбрасывая хворост в костер ее немой ярости.

– Ну же. Это в твоих интересах.

– Тебе плевать на мои интересы.

– Грейси…

– Они не работают!

– Работают. Нужно время.

Силы на споры иссякли, и поэтому она вырвала у него стакан – вода пролилась на пол – и, запив таблетку, всучила его обратно в бледную руку. Фред взял ее за подбородок и потянул вниз.

– Язык, – приказал он, и она высунула его, как на осмотре у врача. – Вот и молодец. – Он по-отечески погладил ее по щеке.

Грейс прислушалась: щелчок ключа – заперта – и его мерно удаляющиеся шаги. Когда они полностью утихли, она выплюнула таблетку в ладонь; потратила не один день, чтобы научиться незаметно прятать их под языком и, учитывая, сколько ей приходилось практиковать этот навык, освоила его в совершенстве. Она сунула таблетку под матрас к мертвым товарищам – все, как одна, горьковатые и неэффективные.

В концентрационных лагерях люди страдали от голода, холода и насилия, но после освобождения ощущали не только облегчение, но и прострацию, их преследовало неверие в свободу. Мышление сужалось до замочной скважины, через которую не разглядишь всю комнату, как ни пытайся. За годы, проведенные в неволе, сознание Грейс тоже исказилось, помутнело, потрескалось, и теперь она была вынуждена привыкать к мирной жизни: никаких пулеметных очередей, рева военных самолетов, пыток и отрезанных конечностей. Мир считал ее странной, ненормальной, больной – никто и не догадывался, какие жертвы она принесла.

Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая… – повторяла она про себя, как мантру, просыпаясь и ложась спать.

Потолок волнами расплылся над ней. По стене метнулась тень, и сердце зашлось быстрее. Тихое сопение. Свирепый рык. Грейс спряталась под одеялом, закрыла уши, сжалась в коконе, в чреве матери, и начала раскачиваться в такт единственной спасительной мысли: Я не сумасшедшая… Я не сумасшедшая…

Часть III

Мэри

Он сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения?

Бытие 22:7

И я начала лелеять надежды, на которые не имела ни малейшего права.

Шарлотта Бронте. Джейн Эйр

Лидс-холл

Бедность – это когда годами носишь одно и то же платье в жару и стужу, штопая его снова и снова, пока дырки не разрастаются до таких размеров, а попытки их скрыть – до такого количества, что платье становится на несколько ладоней короче; когда ешь заплесневелый хлеб, потому что это лучше, чем упасть в обморок от голода посреди улицы, и завариваешь пакетик чая, пока он не перестанет отдавать цвет. Но семья Мэри не была бедной. Не настолько бедной. Бывают и победнее, и побольше. Ей хотелось в это верить.

Первым впечатлением от ее комнаты в Лидс-холле было удивление. Тесная и скромно обставленная спаленка, однако Мэри наконец получила то, о чем боялась даже мечтать, – собственный уголок. В доме родителей ни у кого не было места – кухня, гостиная, ванная – право использовать их первым отвоевывалось руганью, а порой и драками. Мэри не отличалась ни острым языком, ни эгоизмом, ни желанием ранить, поэтому всегда засиживалась в последних рядах. Мать называла ее мягкотелой: «Толкайся локтями, активнее, быстрее» – всю жизнь была надоедливым источником бесполезных советов, которым бы Мэри никогда не последовала. В первые годы жизни, в попытке найти опору, Мэри обращалась к отцу, но тот был во власти одного негласного, но всем известного правила: дети – забота женщины.

Старший брат Мэри, Адам, напротив, любил сестру так же, как она любила его, и благосклонно воспринимал ее отстраненность и застенчивость, которые, переплетаясь с его напористостью и решимостью, превращались в единый, стройно работающий механизм. Мэри, глубоко погруженная в собственный мир и тревоги, часами набиралась смелости, чтобы отстоять себя перед матерью или сверстниками, но Адам никогда не считал ее молчаливость слабостью, осознавая глубинные причины этого, по всеобщему мнению, недостатка. Со временем разрыв между способностью Мэри переживать эмоции и их социально привычными проявлениями только ширился и к подростковому возрасту стал слишком большим – не залатать. Однако у Мэри и Адама было все, что нужно, – они сами, они были друг у друга. До тех пор, пока вторая часть их исправно работающего механизма не дала трещину, и теперь, подобно человеку, у которого осталась лишь половина тела, Мэри ходила по земле, истекая болью прошлого.

Из окна ее спальни открывался сказочный вид на чащу Лидсов, расцвеченную солнцем, почти съеденным кроной деревьев. Кроваво-оранжевое небо пылало, как и сердце в груди Мэри. Из ее прежних окон гремела только железная дорога.

Говорят, у некоторых людей толстая кожа, у других, очевидно, тонкая; у Мэри ее не было вовсе: ее сердце трепетало, как птичка, каждый раз, когда кто-то обращал на нее больше внимания, чем положено. Волнение зародилось в ней еще до того, как она покинула утробу матери, и сопровождало ее неизменным спутником, но теперь, в такой чужой и незнакомой обстановке, вдали от несчастливого, но родного дома, под кожу забралась тревога, разлилась по венам. Куда бы Мэри ни шла и о чем бы ни думала, эта часть, нарывом гнившая внутри, отравляла ее представлением о худшем развитии событий из возможных. Она так боялась все испортить, что порой предпочитала не совершать вообще ничего.

Лидс-холл – одна из лучших школ-пансионов в Суррее, в Англии, а может, даже в Великобритании, – будучи финансируемой на частные средства, редко и неохотно выдавала стипендии малоимущим студентам, и Мэри пришлось вылезти из кожи вон, чтобы заполучить это место. Она не обладала ни одним из тех качеств, которыми славились здешние ученики – Мэри читала об их успехах, видела фотографии в буклете: все, как один, облаченные в пиджаки цвета венозной крови, а по особым случаям – в мантии, внушали трепетное благоговение, лучились непоколебимой уверенностью в себе и в то, как благосклонен к ним этот мир. В отличие от них в Мэри не было ни честолюбия, ни амбиций – за это в их механизме отвечал Адам. Именно он пытался убедить ее в собственной силе, но так и не узнал, что ее силой был он.

Директриса школы, Агнес Лидс, вселила в Мэри надежду на радушный прием. Агнес оказалась молодой и понимающей женщиной, хотя Мэри ожидала увидеть кого-то старше, кого-то опытнее, кого-то другого пола. Мисс Лидс лично встретила новую стипендиатку – большая редкость для школы – и провела экскурсию по главному корпусу. Каждое произнесенное ей слово требовало предельной концентрации, ведь Лидс-холл по канонам старых учебных заведений редко называл вещи своими именами, поэтому даже коридоры здесь обращались в анфилады, прогулочные холлы и галереи.

Ее чемодан, наполовину пустой, уже доставили в комнату: в основном книги и тетради, истертое пальтишко, огромная дутая куртка – на вырост, несколько утративших белизну блузок, тесных в груди, поэтому Мэри в любую погоду натягивала жилетку, парочка перештопанных юбок и носков, посеревшее белье, старые, но с усердием натертые туфли и залатанные башмаки. Всем остальным, включая форму, спортивный костюм и учебники, к радости Крэйнов, школа обязалась обеспечить Мэри самостоятельно.

После обеда она в одиночестве бродила по старым, еще пустым коридорам, отвечающим всем канонам готической архитектуры. Охваченная страхом и возбуждением, она выучила историю школы назубок, так, на всякий случай: ее основали в здании бывшего мужского монастыря, упраздненного при Генрихе VIII. Долгие годы в школу принимали только юношей, но в прошлом столетии Артур Лидс, отец Агнес, позволил девушкам переступить порог. По слухам, на этом настояла его жена Элеонор, которая и сама получила прекрасное образование; в ее же честь был назван корпус для старшеклассниц, в котором Мэри предстояло жить, – Будуар Элеонор, соседнее здание, для младших девочек, – Девичья Софии.

Изначально на территории школы было всего три здания: главный и два жилых корпуса, где проживали младшие и старшие ученики, но со временем возвели еще восемь – все под стать главному, названные в честь членов семьи Лидс с преувеличенной отсылкой к их аристократическим корням. Мэри никогда не представляла, что будет учиться в школе с научной лабораторией, спортивным центром, бассейном, с полями для игры в крикет и гольф, с библиотекой, вмещающей в себя около двадцати тысяч томов. В рекламном проспекте это казалось таким далеким и недостижимым – диковинным плодом ее не на шутку разыгравшегося воображения, но теперь обратилось в реальность. Адам сделал это реальностью.

В ночь перед занятиями Мэри не сомкнула глаз, поглядывая на форму, призраком повисшую на дверце шкафчика. Какая же это была форма: саржевое переплетение, впечатляющее прочностью, глубокие цвета, красный и серый, золотая нашивка на лацкане, галстук в полоску – один ее вид, надежный и внушительный, отзывался внутри нее почтительным трепетом. Такой привычный символ привилегированности для других учениц, которые говорили на том же языке, что и Мэри, но звучал он чуждо, точно редкий, давно умерший диалект далекого племени – язык, подвластный только нимфам в красном.

Утренний свет пробивался через витражные окна в Рыцарском зале, заливая его молочным маревом, придавая всем действиям религиозный оттенок. Зажатая величием и статью, Мэри сидела на скамье среди других учеников и ерзала от волнения. Не хватало воздуха. Желудок скручивало, съеденный завтрак – овсянка с желтком масла и чай с лимоном – просился наружу. Она занимала себя как могла: рассматривала окна-розочки под сводчатыми потолками, темные и светлые макушки, хвосты и косы – ничего не помогало. Легкость, ее доступная степень, наполнила ее тело, когда место на сцене за кафедрой заняла Агнес Лидс, облаченная в кровавый юбочный костюм и мантию цвета ночи, как и полагается в первый день осеннего триместра, за ее спиной следил за местными питомцами щит с гербом школы – раскидистым дубом. Она хранила торжественное молчание, некоторое время позволяя своему присутствию говорить громче слов. В зале повисла мертвая, почтительная тишина – щеки Мэри загорелись огнем от мысли, что звуки ее урчащего желудка услышит вся школа. Глаза директрисы, преисполненные гордостью, обвели зал.

– Мой брат Филипп превратил Лидс-холл в дом, в оплот честности и справедливости как для учеников, так и для учителей. И я намерена, как и прежде, прилагать все усилия для того, чтобы сохранить его таким, и верю, что вы поможете мне в этом.

Каждый из вас, без сомнения, особенная и выдающаяся личность, обладающая индивидуальностью и незаурядными способностями. Этот зал полон будущих ученых, врачей, политиков, юристов и писателей – людей, которые изменят нашу страну к лучшему. Лидс-холл – школа, где вы получите для этого все необходимые знания и умения. Я желаю вам успехов во всех начинаниях, силы духа и веры в себя. Спасибо за внимание.

Зал взорвался бурными аплодисментами, эхом прокатившимися по залу. Директриса ответила благодарным кивком.

По примеру остальных Мэри оставила мантию в шкафчике – та липла к одежде, – еще раз изучила расписание и отправилась на первый урок – литературу. Преподаватель, мистер Хатченс, ознакомил учеников с внушительным списком для чтения и попросил каждого подготовить небольшой рассказ о том, как они провели лето. Путешествия по Европе, музеи, концерты, отдых у моря и в горах, стажировки в компаниях родителей. Мэри совсем поникла – ее жизнь вмиг обратилась в стеганое одеяло, состоящее из тканей чужих судеб, и лишь где-то внизу был маленький и серый обрезок ее собственной, в котором притаились воспоминания о дождливом лете, проведенном у сестры в Северном Йоркшире: грязные пеленки, опустевшие бутылочки, сломанные погремушки, мишки и зайцы, горестно глядящие на мир, – пристанище бытового уныния и печали.

Однако не только Мэри приуныла, закрывшись на все пуговицы. Ее звали Грейс Лидс – племянница директрисы. Каково это – учиться в школе, которая принадлежит твоей семье? Грейс сидела за партой, выпрямив спину так, словно в нее во время фокуса запихнули клинок, да так и не вытащили. На первый взгляд могло показаться, что она слушала и даже участвовала в беседе жестами и кивками, и, если бы кто-то задал ей вопрос, она бы, без сомнения, ответила. Но она была глубоко погружена в себя, успешно притворяясь вовлеченной в происходящее вокруг. Мэри никогда так не умела, но ее брат освоил этот навык в совершенстве – находиться сразу в двух мирах, но толком ни в одном из них, балансируя где-то на грани.

Тиканье часов померкло в шорохе голосов, тонкие стрелки продолжали прокладывать себе путь по кругу циферблата. Грейс покинула класс тринадцать минут назад, но так и не появилась, отчего в Мэри зародилось колючее волнение – она умела отличать множество его оттенков. Воспоминания об Адаме, который точно так же, ничем себя не выдав, покинул дом в тот злополучный день, чтобы уже не вернуться, накатили на нее волной, и она с непривычной для себя смелостью подняла руку и попросила у учителя разрешения покинуть класс.

Даже в детстве, стоило Мэри увидеть собаку с перебинтованной лапой или птицу, упавшую с дерева, как она ощущала в груди неотвратимую решимость помочь и спасти. Порой мать говорила, что ее слепая самоотверженность – настоящая патология: «Нельзя все воспринимать так прямо, так близко к сердцу». Но после смерти брата Мэри убедилась, что ее самоотверженность – все же была достоинством, отличительной чертой, с помощью которой она могла бы спасти брата, если бы не уничижительные нравоучения матери.

Мэри нашла Грейс бледной, снявшей маску вовлеченности в реальный мир, на полу. Закрыв уши руками, она спрятала лицо в коленях. Мэри опустилась рядом с ней.

– Ты в порядке?

Ответа не последовало, лишь тяжелое дыхание – трепыхание жизни.

– Что мне сделать?

Мэри привстала, но Грейс схватила ее за рукав и потянула обратно на пол. Ледяной гнев, отчаянная решимость стальных глаз.

– Ты никому об этом не скажешь, – приказала она ровным тоном.

От стали в ее голосе по спине Мэри пробежал неприятный холодок. Грейс, видимо, убедившись в силе своего влияния, разжала руку, оставив на девственно-бледной коже следы пальцев. Поднявшись на ноги, она прошла к умывальнику и ополоснула лицо, но то так и продолжало терять цвет, словно застывающий воск.

– Что с тобой? – спросила наконец Мэри.

Грейс выключила воду и внимательно взглянула на отражение.

– Как тебя зовут?

– Мэри. Мэри Крэйн. – Голос дрогнул. В попытке пресечь неловкость она сделала шаг вперед, чтобы протянуть руку, но в последний миг стушевалась.

– Грейс Лидс.

– Знаю.

Грейс с обреченной печалью кивнула.

– Возвращайся в класс, Мэри Крэйн.

Бросок

После встречи с Грейс привычное для Мэри волнение сменилось лихорадочной непрестанной тревогой. Все первые события, которые ждали ее в Лидс‐холле, померкли, осталась лишь Грейс Лидс – девушка с вьющимися каштановыми волосами и опаловыми глазами, отделенная от всех стеной, живущая в мире прекрасных людей, не догадывающихся, что они прекрасны. В сознании Мэри всплывали кадры того дня, но такие смутные, стертые, подернутые дымкой, что ей казалось, будто воображение сыграло с ней злую шутку.

Когда дело доходило до других, Мэри не знала преград, ее стеснительность, замкнутость и молчаливость уступали твердости и смелости, которые привели ее в приемную директрисы. Сердце, сжавшееся до размера горошины, бешено колотилось в груди, нога мелко подрагивала, бледные руки в веснушках мяли ткань юбки, а невидящие глаза смотрели в сердцевину рамы из тяжелых портьер на пейзаж за окном. Когда секретарь пригласила ее в кабинет, Мэри на нетвердых ногах прошла к массивной двери.

Агнес сидела за огромным письменным столом, заваленным книгами и бумагами. Мэри впервые увидела ее в очках, каким-то странным образом они делали ее еще моложе.

– Прошу, садись, – сказала Агнес, не отрывая взгляда от документов. Ручка бегала по бумаге, продолжая выводить завитушки.

Мэри устроилась на краешке кресла, положила на колени вспотевшие ладошки и, пока мисс Лидс работала, беспокойно закусывала то губы, то щеки.

– Чем я могу помочь? – спросила директриса, отложив документы и сняв очки.

– Простите, что отнимаю ваше время, мисс Лидс. Но это дело… я могу доверить только вам.

– Вовсе нет, Мэри, – мягко улыбнулась Агнес. – Моя главная забота – это вы, ученики. Бумаги подождут. – Она замолчала, позволив Мэри говорить, но решимость той на миг куда-то улетучилась, подточив смелость. – Тебе нравится у нас?

Мэри кивнула, и это было правдой, о чем она робко признавалась девочкам, если те все же уделяли ей толику внимания, и управляющей, миссис Таррел, на общих встречах; впрочем, в местную степенную жизнь та встревала редко и слабо, в надежде воспитать в них самостоятельность и умение справляться с мелкими конфликтами без помощи взрослых. Каждый раз, выглядывая в окно, Мэри не смела поверить своему счастью – ее папа назвал бы Лидс-холл замком, а мама сказала бы, что в нем, должно быть, живут очень богатые и достойные люди – в ее глазах все богатые были достойными людьми, какими их, очевидно, делало лишь наличие у них богатства.

– Дело в том, что… – она сглотнула, – я видела, как у Грейс случился приступ.

Агнес попыталась сохранить лицо, но ей не шло притворство. Маска нарочитого спокойствия пошла трещинами.

– Это была паническая атака, – продолжила Мэри. – У моего брата были такие. Он… – Она затихла в страхе, что эти слова и воспоминания расцарапают ее нёбо до крови, словно зачерствевший хлеб. Адам умер полгода назад, и с тех пор Мэри не говорила об этом ни с родителями, ни с братьями и сестрами, ни тем более с незнакомцами, храня этот кратер, образовавшийся в ее сердце, в тайне, прикрывая его некой видимостью безэмоциональности.

– Она причинила тебе вред? – спросила Агнес.

– Что? – Мэри дернулась от возмущения. – Нет. Я беспокоюсь. Это опасно для нее.

Агнес долго обдумывала сказанное, потерялась в собственных мыслях, уйдя в глубокую задумчивость, но потом вспомнила о своем положении и встрепенулась.

– Спасибо, что рассказала мне, Мэри. Это очень смелый поступок. Я ценю его.

На следующий день Грейс не появилась в школе.

Вокруг Мэри обвивалась вина, холодная и неумолимая. Поступила ли она правильно? Не навредила ли еще больше? Она вся обращалась в слух каждый раз, когда слышала нечто, отдаленно напоминавшее имя Грейс, в столовой или в читальном зале. На самом деле о ней никто не говорил, а если и говорил, то не так открыто, но Мэри хотелось слышать ее имя, узнать, чем обернулся ее внезапный приступ смелого отчаяния. Однако, так и не получив возможности найти ответы на свои вопросы, Мэри окунулась в школьную жизнь. Лидс-холл воспринимал всех учеников равными, но равной остальным она не была. Что бы она ни делала, как бы ни старалась вписаться в это сложное, лощеное, тонко устроенное общество, она ощущала себя одуванчиком, притворяющимся розой. Все тяготы неприметного прошлого давили ей на плечи сильнее, и она с подспудной грустью осознавала, что частью этого породистого мира – домов, окаймленных садами, приемов с бесконечно длинными столами, дорогих питомцев, блестящих машин, высоких титулов и выгодных партий – ей никогда не стать.

Спорт Мэри не давался. Она не была совсем уж слабой и негибкой – просто не было интереса к движению; походила более на маленькое спокойное озеро, нежели на стремительную шумную реку, но занятия в спортивной секции – часть обязательной программы. Мэри долго и мучительно выбирала. Как и полагается спокойному озеру, она предпочла шахматы, но количество мужского внимания на первых занятиях вынудило отказаться от этой затеи. Позже она увидела фотографии крикетной команды, где в центре стояла Грейс Лидс, как и остальные игроки, одетая в белую футболку поло и темно-красные брюки.

Прежде чем Мэри допустили к игре, она посетила несколько тренировок с новичками. Выходило неважно: подводили слабые руки – подавать не получалось, отбивать тем более.

– Ты играла раньше? – спросила Амелия Карсон, капитан команды, смотревшая на мир ледяными глазами с высокомерным пренебрежением, с явным осознанием того, что ей все должны. Ее густые, идеально прямые волосы всегда лежали волосок к волоску и в тот день были собраны в высокий тугой хвост.

– Только с новичками.

Амелия изогнула тонкую бровь. Может ли быть в одной брови столько снисхождения?

– Здесь, в Лидс-холле?

Мэри кивнула.

– А у себя дома? Ты же из Йоркшира?

Мэри не поняла, к чему она это сказала, поэтому промолчала, слегка порозовев.

– В конце девятнадцатого века там создали первый женский клуб крикета, – сумничала Амелия.

– Меня там тогда не было, – шепнула Мэри себе под нос.

Девочки за спиной Амелии хихикнули.

– Ладно вам, – вскинула руку Амелия, призвав команду к порядку, – что будем делать? У нас нарисовался новичок, а сегодня играем с зелеными.

Зеленые – ученики средних классов.

– У них капитан Кэти Парсонс, – сказала Сэди, лучшая подруга Амелии, ее полная противоположность: светлые волосы и темные глаза.

– Она играет чуть ли не с пеленок – тут без шансов, – продолжила Эмма, рыжие волосы которой горели огненным облаком в свете осеннего солнца.

– Значит, будешь запасной, – сказала Амелия Мэри. – Потренируешься позже, в дружественном матче. Зеленым мы не проиграем.

По настоянию Амелии тренер оставила Мэри на скамье запасных, и ее это полностью устраивало.

Команда зеленых появилась на поле во главе с очень худенькой и высокой девочкой. Ее темные волосы были заплетены во французские косы и как-то причудливо собраны в пучок.

Бросили жребий: зеленые подают первыми. Все игроки заняли места на поле. Мэри не раз видела игры по телевизору: две команды, в каждой одиннадцать игроков и запасной, на случай травм у кого-либо из основного состава. Цель игры, как и в большинстве полевых, – заработать очки‐пробежки. Команды делятся на подающих и отбивающих, цель обеих – защищать свою калитку. Кэти Парсонс называли универсальным игроком, самым ценным для команды: она хорошо подавала и так же хорошо отбивала.

В воздухе застыл густой запах соперничества. Мэри уловила недобрый настрой и в Амелии – синяя жилка гневно билась на ее идеально гладком лбу.

Первая часть матча – иннинг – закончилась вничью. Зеленые не понесли потерь, просто разогревались: значительно потрепали красных и ничуть не беспокоились о равном счете. Мэри знала правила, но вот реакция запаздывала: она едва успевала следить за ходом игры.

– Они всегда так делают. – Эмма устроилась рядом на скамейке для запасных, пока Амелия в манере полководца наставляла команду. Сердце Мэри пропустило удар, когда Эмма подалась ближе, задев ее сладким ароматом своего парфюма, – это незатейливое движение слегка подточило основу прочной стены между ними. Мэри не будет посторонней. Эти несколько минут, пока они говорят, она сможет примерить на себя сияние и блеск особенной девочки. – Дают соперникам надежду, чтобы те расслабились. Когда поставят Кэти бьющей, с нами будет покончено.

– Она такая тоненькая, – отметила Мэри, скромно пытаясь поддерживать разговор. Худенькие и, на первый взгляд, слабые руки Кэти держали биту уверенно и крепко. – Сколько ей?

– Двенадцать. Это ее первый год в Лидс‐холле, а она уже капитан команды, представляешь? Ее отец американец – тот еще фрукт. Мне их даже жаль…

– Их?

– У Кэти есть старший брат – Майкл. Он вроде как лучший друг Фредерика Лидса.

– Почему «вроде как»?

Эмма, явно уставшая от неразберихи здешней жизни, отмахнулась в манере ленивой, но грациозной кошки, на каких зажиточные хозяева обычно цепляют ошейник с бантиком. Мэри снова ощутила себя не у дел, чуждым и невидимым существом с сухой кожей и тусклыми волосами, не ведающим местной фауны, сколько рекламных проспектов ни читай.

– Они то дружат, то не дружат. У них такая история, что черт ногу сломит… Амелия говорит, они поссорились из-за нее.

– Правда?

– Нет, конечно, – фыркнула Эмма, и веснушки еще сильнее проступили на румяных щеках. – Она не интересует ни Майкла, ни уже тем более Фреда, но ей нравится так думать, а мы с ней не спорим – себе дороже.

– Почему ты говоришь «тем более Фреда»? Амелия красивая.

– Фред… – Она уставилась вдаль и призадумалась в попытке подобрать слово. – Даже по меркам Лидс-холла слишком красив, слишком богат, слишком умен – он видит все девичьи хитрости насквозь.

– Ты знаешь Грейс Лидс? – вдруг осмелела Мэри и, почувствовав, как вспыхнули уши, выправила волосы. Эмма поймет, подумала она, но та лишь усмехнулась.

– Все знают Грейс. А почему ты спрашиваешь?

– Я давно не видела ее.

– У нее, – она понизила голос до шепота, – нелады с головой. Она что-то видит или слышит. После смерти отца у нее знатно потек чердак.

– Она ведь когда-то играла в вашей команде.

– Да, пару лет назад. Скажу по секрету… – Эмма подвинулась еще ближе, отчего где-то внутри у Мэри вспыхнул благодарный огонек, – Амелия рада, что Грейс больше не с нами. В команде не может быть двух капитанов.

– Грейс была капитаном?

– Смеешься? Нет, конечно. Амелия никому не позволила бы занять ее место. Но Грейс хорошо играла. Среди подающих ей не было равных, хотя отбивала неважно.

– Они не ладили, да?

Эмма с настороженно-насмешливым прищуром посмотрела на Мэри.

– Вот тебя торкнуло по Лидсам.

Мэри в смущении отвела взгляд.

– Да не переживай. Они здесь вроде королевской семьи – местные знаменитости, и совершенно всем интересно, что с ними происходит, а кто скажет иначе – соврет. Ты новенькая и пока не знаешь, как тут все устроено. Где ты училась раньше?

Прежде чем поступить в Лидс-холл, Мэри изучила десятки сайтов и буклетов других школ-пансионов – не менее чужих и ярких миров с бескрайними полями, площадками, огороженными для игр, крытыми бассейнами, библиотеками, башенками и часовнями – и могла бы назвать любую из них, чтобы произвести впечатление, но они с Адамом создали кодекс, согласно которому лгать можно только в безвыходных положениях, грозящих смертью, и сейчас было, очевидно, не такое.

– Обычная школа.

В Лидс-холле с Мэри обращались как с диким зверьком: одни пытались погладить и изучить, другие сторонились. Эмма принадлежала к числу первых, общение с непосвященной бедной девочкой помогало ей чувствовать себя лучше и умнее, и это мимолетное счастье отражалось, будто в зеркале, в лихорадочном блеске ее круглых глаз.

– У тебя, должно быть, крыша едет.

Мэри неловко пожала плечами. «Едет крыша» – слабоватое определение того, что с ней происходило. В Лидс-холле она испытывала столько впечатлений за день, что порой ворочалась в кровати до самого рассвета, встревоженная и возбужденная новым.

Начался второй иннинг. Отбивающей поставили Кэти Парсонс. Амелия метала гневные взгляды в сторону сокомандников. В стройной системе ее координат не значился проигрыш. Когда Сэди, бежавшая к калитке, подвернула ногу, Мэри пришлось выйти на поле.

– Прошу, скажи мне, что понимаешь, что здесь происходит, – шепнула ей Амелия.

При выходе на замену игроку можно лишь ловить мяч в поле без права подавать, отбивать и охранять калитку, но для Мэри задача все равно казалась невыполнимой. Тело напряжено, ноги ватные, во рту сухо, а ладони слишком мокрые. Столько внимания зараз свалит ее на землю подобно пуле.

Игра текла, минута за минутой, капля за каплей, билась в такт взволнованных сердец, но Мэри и не думала падать замертво. Когда мяч приземлился у ее ног, она, ослепленная яркостью зелени, схватила его и кинула подальше от себя, совершенно забыв о правилах и цели игры.

– Крэйн, что ты творишь? – закричала Амелия.

Матч был безнадежно проигран.

– Ты что, с ума сошла? Ты из тех, кто забивает в свои же ворота? Что за тупица! Я тебя к полю больше ни на милю не подпущу.

Будучи подверженными влиянию Амелии, остальные девочки не посмели вступиться за новенькую. Зеленые сохраняли победную стать. В конце игры все пожали друг другу руки. Рукопожатие Кэти, поразительно крепкое, едва не вырвало из Мэри всхлип.

– Хороший бросок, – сказала та без тени насмешки, держалась прямо, играла взрослую среди девочек постарше, но, увидев ее вблизи, Мэри поняла, что она еще совсем ребенок. – Будешь отличным подающим.

– Как только разберусь с правилами, – в уничижительно‐печальной улыбке растянула губы Мэри.

– С каждым случается. – Сжав биту в руках, Кэти подалась чуть ближе и полушепотом сказала: – Не позволяй им себя унижать. Ни за что.

Рояль

В октябре в Рыцарском зале устраивали приветственный бал в честь первогодок. Мэри училась в старших классах, но так как она все же была новенькой, то бал в какой-то степени предназначался и для нее. Пару она не искала – никого не знала, а тем более никого из мальчиков, к тому же мать наотрез отказалась присылать деньги на наряд, в очередной раз прочитав унизительную лекцию: «Мэри Энн Крэйн, мы до сих пор в долгах из-за твоего билета до Суррея. Не забывай, что ты не одна в этой семье. И если у тебя чуть больше мозгов, чем у остальных, это не значит, что мы будем спускать на тебя целое состояние»…

Грейс в школе так и не появилась, зато Фредерик каждый день, подобно Моисею, ступал по коридору, раздвигая перед собой море из учеников, оставляя позади шлейф притягательной таинственности, отчего все девушки мечтали получить приглашение на бал от него. Амелия осмелилась пригласить его сама, но он отказал. Мэри считала, что у нее не все в порядке с головой.

Программа с повышенной сложностью давалась Мэри нелегко – все свободное время она посвящала учебе, поэтому отсутствие друзей или даже приятелей несильно ее тяготило. Так она себе говорила. Новизна впечатлений слегка притупилась, и теперь почти ничто не тревожило ее полусонной рутины. Помимо крикета в качестве внеклассной деятельности она выбрала пение в хоре и занятия на фортепиано. Когда-то давно родители позволяли ей брать уроки, но дверь в щедрость резко захлопнулась, когда родился ее второй брат – четвертый ребенок в семье. Мэри не играла почти десять лет, но пальцы помнили. Учительница музыки, мисс Клэри, говорила, что у Мэри врожденный талант – Амелия в ответ строила презрительные гримаски.

Мисс Клэри благодушно разрешила Мэри репетировать по вечерам в музыкальной студии в Зале Фредерика – сперва даже название корпуса заставляло ее сердце подскакивать к горлу. Она выбирала сонаты Людвига ван Бетховена, сложные для исполнения, но они нравились ей больше остальных. Помнила, как быстро и плавно двигались пальцы Адама, нежно, едва уловимо касаясь клавиш, словно крылья бабочки, – у него тоже был талант, который он навечно унес в могилу.

День давно выцвел за стрельчатыми прямоугольными окнами. Мэри прикусила щеку, чтобы сосредоточиться, однако мысли о музыке разбивались о скалы безотчетного волнения по поводу предстоящего бала. Даже Амелия нашла себе кавалера – Майкла Парсонса. В груди у Мэри кольнуло, когда она увидела его впервые – слишком красив и недостаточно глуп, чтобы достаться такой злюке, как Амелия.

Вдруг в полумраке зала раздался натужный, несчастный скрип, распоров тишину безвозвратно, словно мина разорвалась в пустом поле. Мэри дернулась, вся обратилась в слух. Все знали, что мисс Клэри разрешила ей приходить, но она все равно чувствовала себя самозванкой, мошенницей, жалкой оборванкой и никчемной воровкой, и потому испуганное сердце забилось быстрее. В дверях появилась Грейс Лидс. Их взгляды встретились через зал, но они хранили молчание в ожидании, пока другая заговорит первой. Пальцы Мэри онемели, впившись в мякоть банкетки. Тусклый лунный свет освещал лицо Грейс лишь наполовину, из-за чего она казалась какой-то призрачной, двухмерной, точно сошла с одной из картин в коридоре. Взгляд Мэри опустился ниже: грязь на ботинках и подоле пальто выдавали в Грейс живого человека.

– Прости. Прости, что так вышло…

Грейс подошла ближе, осмотрев зал мутными, усталыми глазами. Рука легла на корпус рояля и нежно погладила его, как спину питомца.

– С его помощью совершались непростительные преступления против гуманности.

Щеки Мэри вспыхнули в мучительном смущении.

– Надеюсь, ты имеешь в виду не мою игру.

Грейс горестно улыбнулась.

– Он принадлежал моему деду. Каждым зимним вечером он собирал в главном зале всю семью и слуг и устраивал концерты.

– Как мило.

– Играть он не умел, однако вынуждал всех слушать и аплодировать. Однажды у моей бабушки так разболелась голова, что она упала в обморок.

Это напомнило Мэри о случае, когда мама так сильно отчитывала отца, что тот, ударив по столу, отломал от него ножку. Но историю Грейс, как и все в ее старинном роде, присыпало величием.

– Я не думала, что тебя исключат, – продолжила Мэри. Крышка рояля грозилась упасть и придавить ее.

– Меня не исключили. Я на домашнем обучении.

– Ты злишься на меня?

– Нет. – В их первую встречу глаза Грейс были серыми, а сейчас сияли синевой, и Мэри подумала, что это что-то значит, но так и не разгадала что. – Я лишь хочу понять зачем…

– Зачем?

– Зачем ты рассказала? Я ведь просила тебя этого не делать.

Лицо Грейс застыло маской, но ее выдавали глаза, кипящие от боли – тот же вид боли, что ощущала Мэри: безвозвратной потери, немыслимого одиночества.

– Мой брат страдал от таких же приступов. Они так мучили его… но он был слишком горд, чтобы это признать…

– Гордость здесь ни при чем.

– …будто между ним и этим миром существовала невидимая стена, и он кричал за этой стеной, прося о помощи. Однажды он ушел из дома и больше не вернулся. Спрыгнул с виадука. Восемьдесят футов[72] – никаких шансов. Я знала, что с ним творится, не раз видела, как ему становилось плохо, но он просил меня молчать, и я молчала. Я бы не простила себя, если бы с тобой случилось то же самое.

На лице Грейс не дрогнул ни один мускул, но глаза снова изменились – взгляд она не смогла подделать: в синеве что-то треснуло. Спустя долгую минуту тишины Грейс устроилась на банкетке рядом с Мэри – она предназначалась лишь для одного. Мэри впервые оказалась так близко к кому-то: бедром к бедру, плечом к плечу.

– Что любишь играть? – спросила Грейс с внезапной безмятежностью.

И отчего она вдруг стала такой, подумала Мэри, но мысленно поблагодарила ее за отсутствие расспросов – еще одно предложение об Адаме заставило бы ее завыть от непримиримости с этой правдой.

– Бетховена. Третья соната до мажор, второй опус. Адажио – моя любимая часть.

– Моя тоже. Она сложная.

– Я играю ее с ошибками.

– Сыграешь мне?

Они взглянули друг на друга. И пусть Грейс сидела вплотную к ней и Мэри чувствовала ее размеренное дыхание на своем лице, Грейс все равно ощущалась непостижимо далекой. Причиной и виной тому были ее глаза, до которых никогда не добиралась улыбка, даже если уголки губ приподнимались.

Мэри занесла пальцы над клавишами. Она допускала ошибки, но не знала, что никто в Лидс-холле не играл эту сонату с такой же нежностью, душой и любовью ко всему живому.

Благодарность

Каждый раз, возвращаясь с занятий по музыке, Мэри проходила через коридор, где шла реставрация фрески Рафаэля «Афинская школа». Среди прочих учеников под руководством мистера Хайда в Зале Фредерика работал и Майкл Парсонс. Живопись Мэри не давалась, однако искусство в любом его проявлении всегда притягивало ее магнитом. Фреска была удивительной. Историки считали, что на ней можно идентифицировать лишь Платона, Аристотеля, Сократа и нескольких других людей. Остальных античных философов Рафаэль никогда не видел, а поэтому не нашел ничего лучше, как выдумать, придав им сходство с современниками. Во фреске поражало все: размер, детали, цвета. Майклу достался непримечательный скромный кусочек в левом верхнем углу, и, возможно, Мэри даже не заметила бы его, если бы он не работал с такой отдачей и вниманием, с таким диким сосредоточением, точно от этого зависела его жизнь. Всегда лохматый и слегка помятый, но трогательный, полностью погруженный в себя – по мнению Мэри, такой степени отрешенности достигали только глубокие люди, – он превращался в увлеченного создателя, ювелира, почти хирурга, когда дело доходило до работы над фреской.

В тот день Майкл работал допоздна в гордом одиночестве. В перерыве сидел на лесах, спустив с них ноги. Глаза закрыты, лицо поднято к потолку, к небу – юноша с полотна: невероятно прекрасный, но смертельно уставший. Кисть выпала из его дрожащих пальцев. Ее поднял Фредерик Лидс. Майкл спустился с лесов и протянул руку, но Фред уронил кисть – намеренно, с какой-то едкой, детской мстительностью, – Мэри, спрятавшаяся в тени коридора, ощутила в этом движении скрытую театральность, ледяной гнев, явственно почувствовала, как схлестнулись злорадство и обида, трепет и гордыня.

Юноши долго сверлили друг друга взглядами, в которых читалось полное понимание происходящего, хотя оба хранили молчание. Майкл сдался первым – встал на колени, поднял кисть и зажал ее между пальцами. Так и стоял, опустив голову и плечи. Мэри всем естеством почуяла его безысходное смирение, безусловное принятие – Иисус на Голгофе. Взволнованная и испуганная, Мэри вернулась в класс музыки. Весь вечер эта сцена, пропитанная чем-то напряженным, опасным, особенно личным, не давала ей покоя. Безвольный, надломленный Майкл Парсонс, умоляющий расправиться с ним…

Мэри перебирала клавиши с непривычной отстраненностью – впервые ускользала от самой себя. Когда дверь в зал открылась, ее рот растянулся в доброжелательной улыбке – Грейс! – но она тут же померкла, когда в зал проник черный силуэт. Как только он приблизился, выйдя на свет, Мэри в первую очередь заметила его глаза: такие голубые, что у нее перехватило дыхание. Наколотая на его острый взгляд, она поймала себя на удушающей и постыдной мысли, что встала бы перед ним точно так же, как Майкл Парсонс, стоило лишь попросить.

– Извини, если напугал. – Фредерик сделал еще несколько шагов. – Девочки из твоего класса сказали, что ты здесь занимаешься.

По спине пробежала мелкая дрожь, щеки запылали, когда Мэри представила, что Фред заметил ее, следящую за той странной сценой у лесов.

– Я хотел поблагодарить за то, что позаботилась о моей сестре.

Его тон, доброжелательный и подчеркнуто вежливый, окончательно выбил из ее рук погнутый щит спокойствия, за которым она прятала смущение.

– Я ничего не сделала.

– Неправда. Вечерами Грейс покидает дом, чтобы встретиться с тобой…

В приступе внезапно нахлынувшей вины Мэри поспешила оправдаться, но Фред вскинул руку, продолжив:

– И это идет ей на пользу.

Мысли Мэри ошалело бежали, расталкивая друг друга, но ни одна не добиралась до финиша.

– Поэтому спасибо.

Он наклонил голову набок, и тень расчертила его лицо. Лицо Грейс. Но не совсем.

– Грейс важна для меня, – сказала она.

– Верю.

– Что с ней?

Скулы Фреда стали острее от напряжения.

– Она больна. – Голос прозвучал будто издали.

– Чем?

– Это долгая и личная история…

– Я хочу помочь. Я могу помочь. – Она почувствовала, как снова краснеет. – Я никому не скажу.

Безмолвие Фреда длилось так долго, что показалось, он уже не ответит.

– Разве вчера ты увидела недостаточно?

Сердце Мэри пропустило удар – кровь мигом отлила от лица.

– Прости. Я не хотела подглядывать. Это вышло… – голос предательски задрожал, – совершенно случайно…

Губы Фреда растянулись в милостивой улыбке, в глазах заискрилось веселье.

– Что ты об этом думаешь?

Не будь он так проницателен, Мэри ответила бы, что не думала об этом вовсе.

– Это было очень… – Она хотела сказать «жестоко», но осеклась – слово не подходило, не отражало того, что она испытала, того, что было на самом деле. Пугающе. Жутко. Мощно. – Извини, я не должна была.

– Нет, это ты нас прости. Это было очень глупое и бессмысленное представление, не лишенное унизительности даже для того, кто наблюдает. Я повел себя неправильно и жалею об этом.

– А Майкл об этом знает?

– Майкл знает меня даже лучше, чем я сам.

Повисла тишина, мирная и обволакивающая, такая, как обычно бывает в церкви, когда там нет никого и ничего, кроме горящих свечей и тусклого света, плывущего через витражные окна. Мэри задержала дыхание в глупой надежде удержать и Фреда в тесном круге, что она мысленно начертила, – пока они в нем, они невидимы для мира. Глаза Фреда следили за ней, и, несмотря на смущение, она была слишком сражена его личностью, чтобы отвести взгляд. Фред затмил собой весь остальной мир, вытянул воздух из зала и покинул его, заставляя Мэри задыхаться, молить о еще одной минуте рядом с ним, и будь она кем-то вроде Амелии, она несомненно сделала бы это. Однако она была всего лишь Мэри.

Его молчаливый уход расколол ее надвое между страстным желанием быть с ним и в то же время унестись прочь.

Преступление…

Мучение. Мэри истекала мучением всю неделю перед балом. Каждый день она мысленно зачеркивала очередной квадратик в календаре, с нетерпением ожидая, когда все закончится. Прежде не понимала, почему Теккерей называл женщин деспотами в юбках [73], но теперь осознание пришло – резко и болезненно. Чем очевиднее для всех становилось то, что она не пойдет на бал, тем активнее и вдохновеннее девочки обсуждали наряды и кавалеров, намеренно тираня ее одними и теми же разговорами.

– А Фред кого-нибудь пригласил? – с напускным безразличием спросила Амелия, захлопнув томик «Гордости и предубеждения». Мэри могла поклясться, что она уже второй день читает пятьдесят третью страницу.

– Все бы знали, если бы пригласил.

– Мэри, а ты с кем пойдешь? – поинтересовалась Амелия как бы невзначай, но этот тон отчетливо сквозил тщеславием победителя, отчего Мэри тихо возненавидела ее, наконец увидев во всей красе ее черствую, отупевшую от сплетен и гордыни душу. Не посчитав нужным вступать в эту неравную, унизительную схватку, Мэри хмуро уставилась в учебник.

– Я уже сказала Майклу, что его костюм должен сочетаться с моим платьем… – защебетала Амелия.

– Не переживай. Такие, как он, обычно отлично разбираются в моде, – отметила Сэди.

Гостиную проткнуло молчанием, тишину нарушал лишь треск поленьев в камине. Амелия вся подобралась, ее губы сжались так, словно их пришили друг к другу.

– Что это ты имеешь в виду?

Глаза Сэди беспокойно забегали, точно у старой совы, что сидела на часах в гостиной Крэйнов, но богатый опыт общения с подобными Амелии помог ей быстро найти ответ:

– Он же художник, верно?

Все активно закивали, согласившись, но неловкость и расплывчатость интерпретаций поубавили пыл девушек. Взгляд Мэри плыл по строчкам, но, как и Амелия, она уже несколько минут перечитывала один и тот же абзац.

Его звали Брент Эверетт, мальчишка с рыжими волосами и неестественно голубыми глазами, полными форменного безумия; по таким сразу видно – после него хоть трава не расти. В государственной школе он, скорее всего, возглавлял бы ту самую отвязную группировку кретинов, что запихивают бледно-тощих отличников головой в унитаз, мочатся на машину директора и рассылают всем фото голых одноклассниц, прифотошопив их лица к телам порноактрис, но строгие нравы Лидс-холла укрощали даже самых хулиганистых мальчишек, заставляя их придумывать более безопасные и вместе с тем изощренные пытки для окружающих. Когда Брент подловил ее на большом перерыве и пригласил на бал, Мэри почувствовала, как земля ушла из-под ног, казалось, она будет падать вечно.

– С тобой? – переспросила она, когда к ней вернулась способность говорить.

– Конечно, со мной. Ты видишь здесь кого-то еще?

Пусть и такое долгожданное, приглашение повергло ее в ступор. Брент никогда не проявлял к ней интереса, они не переглядывались ни во время обеда, ни на уроках – едва знали о существовании друг друга. Неужели он в самом деле втайне мечтал о ней, тогда как она ничего не замечала? Может быть, причиной тому было полное безразличие к Бренту? Даже сейчас, когда он в упор смотрел на нее круглыми глазами, она желала, чтобы он как можно скорее отвернулся. Но ей очень хотелось пойти, уделать Амелию и других девчонок, доказать себе, что она хоть чего-то стоит. Про платье она и думать забыла, про Грейс тоже – хотя та даже не взглянула бы на такого, как Брент. Мэри поймала себя на мысли, что молчит уже добрую минуту. Ладони вспотели и липли к учебнику.

– Да, хорошо, – выдавила она, разжав хватку внутреннего голоса разума, снизив и без того невысокие требования к противоположному полу до уровня плинтуса.

– Согласна?

Она кивнула.

– Пойти со мной?

– Ты же сам сказал, тут больше никого нет.

Он долго смотрел на нее ничего не говорящим взглядом, а потом его тонкие губы растянулись в улыбке, и изо рта вырвался унизительный смешок. Через пару секунд он надрывался от смеха во весь голос, пищал, чуть ли не визжал подобно бешеной свинье, нелепо краснея. Сердце Мэри пропустило удар и камнем упало в желудок. Из-за угла вынырнул высокий Артур – его Мэри боялась сильнее остальных, пухлый Крепыш и бледный как бумага Альберт – шайка Брента. Они хохотали, придерживая животы, словно те грозили порваться от чуть более интенсивного смеха.

– Думаешь, я пошел бы с тобой на бал? – едва не задыхаясь, спросил Брент и, уже унявшись, добавил: – Открою тайну, Мэри Крэйн, никому не нравятся такие бледные поганки, как ты.

Мэри слышала его будто из-под воды, мир плыл и кружился. Лица мальчишек и коридор Лидс-холла слились в один темный бесконечный колодец, вниз по которому она летела. Слезы хлынули из глаз, внутри все так горело, так пекло, что казалось, ее разорвет на части. Как можно быть такой никудышной, сказала бы мать с колкой усмешкой отцу, да у нее просто талант – становиться жертвой никчемных мальчишек. Будь в ней хоть капля смелости, Мэри бы зарядила ему пощечину или пошла бы и наябедничала миссис Таррел, но та с присущей ей покровительственной благосклонностью к ученикам, что платят за обучение, попросила бы ее забыть об этом недоразумении, поэтому, в отсутствие других вариантов, Мэри выбрала побег и неслась по коридору, глубоко погруженная в собственное отчаяние. Мысли блуждали в лабиринте нестерпимой обиды, острой тревоги: она станет посмешищем, изгоем, как была в каждом обществе, где ее не мог защитить Адам.

Следующий урок, время, день недели, красоты старинного здания – все померкло, выцвело, стало таким неважным. Как она могла подумать, что ее кто-то пригласит на бал? Что кто-то захочет с ней общаться? Что кто-то всерьез обратит на нее внимание? «Адам, Адам, Адам», – беззвучно шептала она в наивной надежде обрести его поддержку.

Она столкнулась с кем-то так внезапно, что книги с шумом полетели на пол, из одной из них выпал карандаш – Мэри не пыталась ничего удержать, ей хотелось лишь сдаться – быть затоптанной, растерзанной, разорванной в клочья, чтобы все это наконец прекратилось. Конечно, это должно было случиться, ведь ее поступление в Лидс-холл наверняка исчерпало запас везения, отведенный ей на жизнь. Мэри дрожащими руками растерла слезы по щекам, выдохнув, неловко поправила жилетку и прищурилась, рассматривая человека, которого едва не сбила с ног. Перед ней сидел на корточках Фредерик Лидс – она видела только темную макушку, но знала, что это он. Аккуратно собрав ее учебники в стопку, он выпрямился и молча протянул их ей. Мэри подумала, что в последний миг он выпустит книги из рук, но он этого не сделал.

– Спасибо, – полушепотом произнесла она, не узнав свой голос.

– Артур?

Мэри прижала учебники к груди сильнее, в безотчетной попытке защититься. Ей стало еще паршивее от того, что Фред застал ее в таком унизительном, жалком положении.

– Брент.

– Значит, Артур, – бесстрастно-знающим тоном подтвердил он.

К Мэри возвращалось восприятие реальности – на урок она уже опоздала, и впервые за долгое время у нее не было никакого желания на него идти.

– Они просто… дурачились, – сказала Мэри, пытаясь скрыть то, как сильно ее задел их жестокий розыгрыш. – У них плоховато с манерами.

– И с чувством юмора, – безрадостно ответил Фред. – Но, что бы они ни сказали, пропускай мимо ушей. Что при северо-восточном ветре, что при южном, они не отличат сокола от цапли [74].

Мэри сглотнула, и кровь бросилась в лицо. Казалось, Фредерик видел ее насквозь, отчего внутри у нее запылал огонек. Он видел ее!

– Я опаздываю на урок. И ты тоже, – сказал он серьезно, но в глазах искрилось веселье.

– Да… я… – Она напряглась в попытке вспомнить, куда ей нужно. – Биология.

– Прямо по коридору, третья дверь справа.

Уже в классе она нашла в учебнике записку. Изящный почерк из прошлого столетия – Фред просил ее о встрече.

Женщины

«Чем глубже мое одиночество, без друзей, без поддержки, тем больше я должна уважать себя», – писала Шарлотта Бронте, и Мэри с неутомимым усердием перечитывала фразу, сильнее сжимая обложку библиотечной «Джейн Эйр». Но как она, Мэри, могла уважать себя, если теперь, после такого болезненного унижения, было немыслимо даже смотреть на себя в зеркало? Она и прежде не считала себя красавицей, но в спокойствии одиночества почти смирилась с участью девушки, за которой никто не будет бежать вслед, чтобы сказать, насколько она хороша. Эта глупая шутка, бессмысленная жестокость, о которой Брент и его друзья уже наверняка забыли, оставила глубокий отпечаток в ее душе – как след грязного ботинка на белом платье, – и он лишь разрастался и ширился, как она ни пыталась его смыть.

Помимо Адама, Мэри не знала мужчин, которым могла бы довериться. Отец представлялся ей каким-то недочеловеком, инопланетянином, который дышит тем же воздухом, говорит на том же языке, но постичь его разум ей было не под силу, проживи она хоть сотню лет. Они никогда не говорили по душам. Вероятно, вообще никогда не говорили друг с другом дольше пяти минут. Дети, независимо от пола, – их мечты, страхи и заботы – отца не интересовали. Младшие братья еще не сформировались как личности и запомнились Мэри исключительно своенравными и эгоистичными существами, требующими рабского поклонения и пристального внимания. Все попытки Мэри познать негостеприимный мужской мир проваливались с треском. Адама она не воспринимала как мужчину – после смерти он и вовсе стал бестелесным, святым духом, который не отвечал на интересующие ее вопросы.

Работа над «Афинской школой» подошла к завершению, отчего сердце Мэри сжималось от необъяснимой печали, неизвестности перед будущим. Ей нравилось наблюдать за этой глубокой, редкой отрешенностью, с которой не работал никто, кроме Майкла Парсонса – погруженный в себя, он никогда не обращал на нее внимания, и это она тоже воспринимала как достоинство. Взгляды юношей. Такие опасные, такие зловещие…

– Знаешь, я… Странно это признавать, но я боюсь мужчин, – сказала Мэри во мраке коридора – только поздний вечер казался подходящим для подобных бесед, – и по ее телу пробежала крупная дрожь. Она как птичка, маленькая и беззащитная, бьется в запертой клетке. Тот, кто запер ее, был мужчиной.

Кто-то вроде Амелии высмеял бы ее за эти слова, но Грейс не смеялась, всегда зрила в корень, и поэтому Мэри, окруженная намного более опытными женщинами: мисс Лидс, миссис Таррел, мисс Клэри, – все равно выбирала Грейс.

Вместе они направились в библиотеку и, минув читальный зал, слабо освещенный жидким лунным светом, остановились у одного из шкафов. Грейс взяла большую книгу – руки напряглись от тяжести, – подошла к окну и положила ее на подоконник, в полосу серебристого света. «Изобразительное искусство XIX века»: на мелованных гладких страницах напечатаны картины, внизу – краткая история создания.

Грейс не листала книгу, сразу открыла нужную страницу, словно положила туда невидимую закладку.

– Знаешь, как называется эта?

– «Неравный брак», здесь написано, – указала Мэри на подпись.

– Картина русского художника Василия Пукирева. Знаешь ее историю? – Мэри покачала головой, и Грейс продолжила: – Есть несколько версий произошедшего, и все сходятся на том, что эту девушку выдали за мужчину, которого она не знала и не любила. Ее отец искал наивыгоднейшую партию из возможных. Значительное число браков в то время строилось на основе выгоды и материальной заинтересованности. Чаще всего, говоря о картине, упоминают престарелого жениха или молодого мужчину за спиной невесты, но не ее саму. Что мы знаем о ней?

Грейс пролистала дальше.

– «Надоедливый джентльмен», – прочитала Мэри.

– Что видишь?

– Мужчина пристает к девушке. – Мэри нагнулась над листом, упершись в него чуть ли не носом. – Она… она плачет?

– Согласно этикету того времени молодая женщина не могла путешествовать в одиночку, а если осмеливалась, это ставило под сомнение ее репутацию и честь. Обрати внимание на цвет ее одежды – черный. В то время его носили только в одном случае – траур. Она скорбит. Она потеряла кого-то. Некоторые считают, что мужа. Я же думаю, что родителей. Маленькая девочка, оставшаяся одна в мире, который ей неведом. И этот хлыщ, – Грейс ткнула в господина пальцем, – пытается воспользоваться ее положением.

В непоколебимой уверенности Грейс пролистнула дальше.

– Это первая картина триптиха Джорджа Элгара Хикса «Миссия женщины». Она называется «Проводник по детству». Здесь женщина изображена как мать, она помогает ребенку сделать первые шаги. На второй… – Грейс перевела взгляд на правую страницу. – «Спутница зрелости», женщина утешает мужа, получившего письмо о чьей-то смерти. Это видно по траурной ленте. – Грейс перевернула страницу. – На третьей, «Утешение старости», дочь ухаживает за умирающим отцом, сидит у его постели. Это не подтверждено, но думаю, что на всех картинах изображена одна и та же женщина в роли матери, жены и дочери – единственные роли, которые женщина могла выполнять…

– Придатка…

– В те времена женщины должны были подчинять себя и свои желания стремлениям и нуждам семьи и общества. У них не было права на свое «я», у них не было права на себя.

– Но были ведь и влиятельные женщины, – с робкой бодростью напомнила Мэри.

– Были. Но, как правило, если женщина оказывается слишком сильна, мужчина говорит, что она сумасшедшая.

Грейс пролистнула дальше.

– Вот эта называется «Ревность и флирт». Две девушки. Один парень. Эти девушки сестры, одна из них флиртует с молодым человеком – об этом говорит улыбка и расслабленная поза. Вторая сестра стоит поодаль, молчит, ведет себя скромно. Возможно, немного завидует уверенности сестры. Общество викторианской Англии сочло картину интерпретацией рая и ада: духовное и чистое против мирского и грязного – дихотомия добродетели и порока. Но на картине есть еще одна немаловажная деталь: портрет на стене, на котором изображен мужчина, может быть, их погибший отец. У них никого нет, и теперь главная цель каждой – выйти замуж. Выйти замуж, чтобы не прослыть блудницей или старой девой. Поэтому картина не о добре и зле. Не о выборе мужчины. Но о выживании. О том, какое уязвимое положение занимает женщина.

Грейс перевернула страницу.

– Похожую историю рассказывает и эта картина. «Без имени и друзей» – единственная, написанная женщиной. Девушка пришла в лавку, чтобы продать свою картину. На ней траурное одеяние, рядом с ней мальчик, наверное, ее брат. Они остались без средств, и теперь девушка пытается продать свою картину, но она всего лишь женщина, к тому же никому не известна как художник, поэтому у нее ничего не выйдет. Мы видим это по снисходительному лицу продавца.

Грейс резко закрыла книгу, как ящик Пандоры, из которого что-то плохое уже успело просочиться в мир.

– Женщин веками обменивали, продавали и насиловали. Их предназначение было сведено до роли кухонной утвари. С ними обходились как со скотом отцы, братья и мужья. Вот почему ты боишься мужчин. Это у нас в крови. И в этом нет ничего странного или глупого, в тебе нет ничего странного или глупого. В тебе столько ума, таланта, доброты, трудолюбия и потенциала, сколько никогда не было у тех, кто тебя обидел. – Она прошла к шкафу, поставила книгу на полку и обернулась: – Поэтому впредь не позволяй так поступать с собой. Ни Артуру, ни Бренту. Никому. Никогда.

Мэри потеряла дар речи на добрую минуту, забыла, как дышать.

– Откуда ты знаешь, что это были Артур и Брент?

– Я знаю это место и всех его обитателей.

– Они всегда такие?

– Такие?

– Подлецы.

– Подонки, но не подлецы.

– Разве есть разница?

– Есть. Но, надеюсь, ты никогда ее не узнаешь. Если бы не деньги родителей, их бы давно ткнули лицом в грязь. Но деньги, как и пол, многое решают. И они у них есть. Однако это не значит, что ты не достойна уважения. Когда нас бьют без причины, мы должны отвечать ударом на удар – я уверена в этом, – и притом с такой силой, чтобы навсегда отучить людей бить нас [75].

Ромашка

– Э-э, извини… у тебя не найдется минутки?

Мэри живо обернулась – не заметила, как подкрался Брент, – и, едва взглянув на рыжие волосы, пылающие в дневном свете, поспешила уйти.

– Подожди! Стой! – Брент попытался схватить ее за локоть, но Мэри выскользнула. – Ладно, ладно, – примирительно вскинул он руки ладонями вверх, – я просто… просто хотел извиниться. Прости. То, что мы сделали… это было глупо.

Мэри смотрела на него вполоборота, готовая, как косуля, в любую секунду кинуться прочь.

– Это не смешная шутка, – сказала она и зябко поежилась, будто вышла в летний сад, а с неба сыпал снег.

– Я не шучу. Я хотел извиниться. – В порыве дерганой неловкости его руки с искусанными под корень ногтями нырнули в карманы брюк. – Просто хотел попросить прощения. Вот и все. – Он жалобно поднял взгляд, словно домашний питомец, нагадивший в хозяйские тапки, и Мэри захлестнула особенная волна отвращения. – Ты простишь меня?

– А потом ты снова начнешь смеяться?

– Нет, – качнул головой он. – Мне жаль. Правда. Надеюсь, ты сможешь меня простить. Ведь сможешь?

Боль обиды пронзила ее до основания, слишком сильно, чтобы его извинения что-то значили, но Мэри кивнула – не выдержала бы ни минуты жалобного скуления, что отдавало пластмассовым привкусом, точно жуешь колпачок от ручки.

После уроков Мэри встретилась с Фредом в саду у ротонды, оплетенной пудровыми розами и вьюнком. Лидс стоял, прильнув к единственной голой колонне спиной, пряча руки в карманы, его точеное лицо, слегка подрагивающие от удовольствия веки ласкали лучи ослабевшего осеннего солнца. Обычно он, как и остальные мальчики, носил под пиджаком жилетку, придававшую всем детскости, но в тот день, сбросив ее, как кожу, будто вмиг повзрослел на несколько лет. Из-под человеческой личины еще отчетливее проступило мифическое существо, которое, ведомое тайными знаниями, совершало все с невозмутимой уверенностью и неземной грацией.

Они шли в напряженном молчании по узкой, мощенной булыжником дорожке, огибая клумбы, еще не потерявшие прежний цвет и выписывающие удивительные завитки. Посреди сада журчал фонтан с прекрасной женщиной во главе. Одетой женщиной – Лидсы не поставили бы в саду школы обнаженную статую, – но Мэри могла лицезреть каждый изгиб, плавный и манящий, она бы тоже хотела быть такой чарующей, высеченной умелым скульптором. Тогда Брент пригласил бы ее на бал, истинно желая этого, взгляд Фреда задержался бы на ней дольше с искренним интересом – о большем она не смела просить. Свернув с дорожки, Фред ступил по траве – его начищенные туфли блестели в буйной зелени. Они минули сад и вышли в поле, окантованное густым войском чащи Лидсов. Никаких преград, предупредительных знаков и вывесок, но Мэри замялась во внезапно нахлынувшей тревоге.

– Мне нельзя туда. – Еще в первый день директриса предупредила, что вход в лес запрещен и нарушение этого правила грозит исключением.

– Ты со мной. – В его голосе не было ни кокетства, ни издевки – спокойная уверенность.

Они пересекли медленно увядающее поле, поросшее высокой травой, и ступили за границу, в чащу Лидсов. Фред хранил молчание, точно пытался оставить внешний мир – бестолковые беседы и повседневные дела – в главном корпусе. Тропинок, даже намека на них, в чаще не протоптали, стоило отойти на десяток футов от границы – и ты потерян безвозвратно. Но Фред, как и прежде, излучал стойкую решимость, увлекая Мэри все дальше.

– Ты собираешься меня убить? – спросила наконец она.

Фред снисходительно изогнул рот в улыбке, и Мэри, смутившись, отвела взгляд. Среди ее многочисленных качеств болтливости никогда не наблюдалось – она молчала днями и неделями, погружаясь в собственные мысли, но здесь, в тиши чащи, отстраненность и стеснение казались неправильными, излишними, словно они с Фредом остались одни на земле и так или иначе обязаны поговорить.

– Знаешь, сегодня Брент подошел ко мне и… извинился. – Она до сих пор не верила в это. – Такой испуганный…

– Нам с ним пришлось побеседовать, – признал Фред с тем же невозмутимым лицом.

Рот Мэри невольно округлился.

– Не переживай, мы просто поговорили по душам, и он понял, что нельзя так поступать.

По телу Мэри разлилось давно забытое тепло. Никто, кроме брата, никогда не защищал ее от внешнего мира. Похоже, она страшно недооценила Фредерика, решив, что тот забудет об их столкновении еще до того, как пересечет коридор.

– Что именно ты хочешь знать о Грейс? – спросил он.

– Все, что ты захочешь мне рассказать.

Он долго собирался с мыслями, чувствовалось, что они, о чем бы он ни думал, давались ему непросто. Его молчание взращивало в Мэри смутную тревогу.

– У Грейс всегда были… – он тут же умолк, точно вдавил педаль на красный, – трудности. Порой она совершала ужасные поступки, о которых даже не помнила. После смерти отца ее состояние ухудшилось. Она слышит голоса и видит то, чего нет на самом деле. Иногда у нее бывают приступы, но сейчас ей лучше.

Мэри внимательно слушала, но смотрела в основном под ноги. Ее бросало в жар, когда она представляла, как падает на глазах у Фреда.

– Ты ведь знаешь, что она пропустила семестр, потому что ухаживала за отцом, и еще год, приходя в себя после его смерти?

– Да, я слышала об этом.

– Его смерть стала для нее страшным ударом. Именно поэтому она перевелась на домашнее обучение. Мы надеялись, что в этом году она вернется.

Он надолго замолчал.

– Врачи говорят, у Грейс прогрессирует шизофрения. Она как раз в том возрасте, когда подобная предрасположенность обычно дает о себе знать. Конечно, пытается делать вид, что такая же, как все. Но это не так.

– Она принимает лекарства?

Он хмыкнул с печальным и самоуничижительным смешком.

– Ты не поверишь, но Грейс порой бывает очень упрямой. Наш отец в свое время отказался от химиотерапии, и она тоже отказывается от помощи врачей. После того как ты рассказала Агнес о приступе, мы убеждали ее начать лечение, но она не хочет. Считает, что это моя вина.

– Твоя? Почему?

– Эти голоса или… что бы она ни слышала, говорят ей, что я – ее главный враг. – Он запустил руку в волосы и потянул. Это даже выглядело больно. – Очень трудно помочь человеку, когда он видит в тебе причину всех своих проблем. И в итоге я отступил.

– Но это ведь неправда.

– Притворяюсь, что отступил, но присматриваю за ней, чтобы она ничего не натворила с собой или другими. Ваша дружба хорошо на нее влияет. Ей давно нужен был друг, и, полагаю, ты можешь стать таковым. Именно поэтому я рассказываю тебе правду. Ты должна понимать, с чем имеешь дело.

Мэри и не думала отступать, но почему-то ее задумчивость Фред воспринял как сомнение.

– Прости. Я свалил на тебя слишком много.

– Нет, нет…

– Я тебя точно напугал. – Он горько улыбнулся, но улыбка, как и у сестры, не добиралась до глаз.

Вдруг остановившись, он взял ее за плечи и заглянул в лицо. Под его пальцами, даже сквозь слои одежды, кожа загорелась, кровь прилила к щекам, по спине проскользнула дрожь удовольствия.

– Я не прошу тебя быть ее другом, если ты понимаешь, что не сможешь. Но я благодарен за то, что ты уже сделала. В любом случае выбор за тобой.

Когда он отпустил ее, Мэри чуть не упала без опоры. Этот невинный, лишенный двусмысленности жест на несколько секунд совершенно выбил ее из колеи, пронесся покалыванием в плечах, локтях, кончиках пальцев.

– Ты идешь? – Фред обернулся и подал ей руку, чтобы помочь перебраться через венку ручейка.

Минуты и птичьи трели текли, увлекая их все дальше, в мир, не принадлежащий людям, который выплюнул их из мрака на востоке владения Лидсов, где их встретили простор и ширь бескрайнего фиолетового моря, поддетого ветром.

– В детстве я часто проводил тут время, – сказал Фред и устроился на земле, опираясь локтями на согнутые колени. Мэри присела рядом, накрыла коленки юбкой. Фред ослабил галстук, спустив узел на грудь, и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Его ключицы, бьющаяся жилка на бледной шее – впервые в жизни Мэри захотелось коснуться кого-то губами.

– Пойми, я не хочу Грейс дурного.

– Я никогда так не думала.

– Она так не считает. У нее есть право так думать – порой я бываю с ней строг, даже жесток, но лишь потому, что пытаюсь уберечь. Мне приходилось совершать то, чем я не горжусь. В год после смерти отца бывали дни, когда я запирал ее в комнате, насильно заставлял пить лекарства. Она думала, я пытался уберечь других от нее, но я пытался уберечь ее от всех.

– Ты до сих пор так делаешь?

– Нет. Как там говорится? Тюрьма не исправляет человека, а лишь учит его совершать новые преступления. Она научилась нарушать правила, а если не получалось, запиралась или сбегала. Наверное, я был неправ. Но отец погиб. Нам было всего пятнадцать. Агнес не знала, что делать, а я и подавно…

– Грейс не говорила мне об этом.

– Она бежит от прошлого. Когда-нибудь она поймет, что убежать можно от чего угодно, кроме себя, но ей нужно прийти к этому самой. Не мешай ей. Я мешал, и она возненавидела меня за это.

– Неправда, она не ненавидит тебя.

Фред горестно усмехнулся.

– Порой кажется, что я просто не умею извлекать уроки из ошибок и поэтому повторяю их вновь и вновь.

– Ты слишком строг к себе.

– Да, это правда, – признал он, устремив взгляд вдаль, отчего его глаза обрели оттенок вереска. – Отец установил для нас невероятно высокие стандарты. Порой они были настолько высоки, что он сам до них не допрыгивал. Твои родители такие же?

– Нет. Главное, чтобы все были накормлены и не дрались.

– У тебя большая семья?

– Шесть детей. Старшая сестра, младшая сестра и два младших брата.

– Ты сказала – шесть.

– Мой старший брат умер полгода назад.

Фред сжал челюсти так, что заходили желваки.

– Ты не спросишь, что случилось?

– А ты хочешь об этом рассказать?

Обычно люди лезли с расспросами, не беспокоясь о ее самочувствии и душевном покое, насильно открывали ее, как старый сундук, с остервенением или праздным любопытством выдергивали оттуда все, кидая на пол. Она сморгнула подступившие слезы, признательная за этот маленький жест заботы. Ей не хотелось рыдать перед этим красивым юношей.

– Нет, наверно, нет.

– Это ничего. Я умею ждать. – В голосе вдруг появилась непривычная хрипотца, и Мэри почувствовала, как зарделись щеки.

– Я средний ребенок в семье, – сказала она с нарочитой гордостью, как делали ее младшие братья и сестра, сообщая о самых будничных событиях: «я сходил в туалет», «я поела», «я собрал игрушки» – таким тоном, точно в дом приехала королевская особа.

– А я старший. На целых двенадцать минут.

Мэри невольно усмехнулась тому, как он перенял ее тон.

– Это правда. Когда мы были маленькими, мы часто приходили сюда с Грейс. Ложились прямо там, – он очень точно указал на место в тени под ясенем, – и смотрели на слепящее небо, пока нас не клонило в сон от жары или усталости. Она любит вереск, считает, что в нем есть особая сила – он способен вырасти на самой бедной почве – там, где не сможет ни одно другое растение.

– Значит, ей понравилось бы в Северном Йоркшире, там все пустыри заросли вереском.

– Как в «Грозовом перевале»?

– То было в Западном Йоркшире.

– И как я мог забыть? – картинно стукнул он себя по лбу и улыбнулся, наклонив голову чуть набок. Знал, как прекрасен, и без зазрения совести этим пользовался.

Мэри таяла на солнце и под взглядом цвета льда, испытывая калейдоскоп противоречивых и ярких эмоций: с одной стороны, волнение, от которого перехватывало дыхание, с другой – восхищение тем, как Фред, совершенно ее не зная, дополнял ее фразы, слушал ее, а главное – слышал. От чувства единения, принятия, понимания она дрожала всем телом, с трудом сдерживая себя, прижимая коленки друг к другу. Ей хотелось сидеть рядом с ним, пока солнце не потонет в вереске. И после этого. Просто сидеть и смотреть на него. Пересчитывать каждую ресницу, обрамляющую его чудесные глаза. Она мечтала вечно быть подле него, просить его остаться, но их тоже разделяло нечто наподобие чащи, через которую единственной тропинкой служила обеспокоенность Фреда судьбой сестры.

– У тебя нет друзей из-за Грейс?

Лицо Фреда каким-то образом заострилось еще сильнее, что привело Мэри в полное замешательство. Ей показалось, что она случайно пересекла какую-то невидимую черту внутри него.

– Почему ты так решила?

– До того как в моей жизни появилась Грейс, у меня тоже не было друзей – это тяжело осознавать.

– Я пришел к выводу, что чем меньше людей знаешь, тем меньше вероятность, что тебе причинят боль. Наверное, Грейс – мой единственный друг. Она всегда будет моим другом.

– Ты боишься, что я украду ее у тебя?

– Нет. – Его голос вдруг стал ниже. – Я рад, что ты у нее есть.

Его умные глаза наблюдали за могучим ясенем, одиноким воином росшим посреди буйства верескового поля, и там, в его резной раскидистой тени, словно вспыхивали отголоски прошлой жизни.

– Раз ты теперь все знаешь, могу я кое о чем тебя попросить? – Он повернул голову и одарил Мэри пристальным взглядом, многозначительно затихнув. – Если ты почувствуешь, что с Грейс что-то происходит, – скажи мне.

– Я не могу этого обещать.

– Почему?

– Настоящие друзья обязаны хранить тайны друг друга, разве нет?

– Знаешь, твоя честность обезоруживает.

– Врать – это как надевать грязные вещи на чистое тело. – Мэри где-то вычитала эту фразу, и та ей настолько понравилась, что она долго искала повода ввернуть ее в разговор.

– Да, – кивнул Фред и, вытащив из-за спины ромашку, протянул ей. – А это тебе.

С особой бережностью Мэри засушила ее между страницами, чтобы навечно сохранить воспоминание об этом волшебном дне. В ту ночь Фредерик Лидс приснился ей в первый раз.

Библиотека

Библиотека Лидс-холла впервые за долгое время пустовала. Книжные шкафы уходили далеко во мрак большого зала, как стены гигантского лабиринта, – никто не интересовался их содержимым. По Рыцарскому залу плыла музыка, доносились возбужденные голоса, но Грейс Лидс, сидевшая на подоконнике эркерного окна, смотрела за стекло, где, щедро позолоченная осенью, умирала чаща Лидсов. Мэри устроилась на скамье рядом, замерев, окутанная величием этой красоты: бесконечного небесного простора, прелых листьев, покрывалом устлавших дорожки, шепчущего на своем языке ветра, бестелесного питомца школы. Кромка деревьев почти поглотила жидкое солнце, жестоко располосовавшее небо кроваво-красным. Один из треугольников света на стене – Мэри никак не могла понять, как он получился, – точно следил за ней, и ей постоянно невольно представлялось, как его вершина копьем вонзается в грудь.

– Почему ты не пошла на бал?

Вопрос оставил Грейс равнодушно-безучастной – происходившее внутри нее интересовало ее куда больше, затягивая густым желе в мир, питаемый невысказанной глубиной чувств.

– Я была уверена, что ты пойдешь… у тебя ведь есть парень.

Гладкий лоб Грейс тронули возмущенные морщины, но в глазах заблестел огонек.

– Тебе кто-нибудь нравится? – продолжала Мэри.

Она никогда не видела Грейс в обществе юношей, впрочем, как и девушек, отчего порой казалась ненастоящей, воображаемым другом, призраком, видением, которое представало только перед людьми со сверхъестественными способностями.

– Это кто, например?

– Уильям Петерсон? – Они с Мэри ходили вместе на биологию и химию, и ничем особым он не отличался, разве что брал на себя лабораторные, да и то не по доброте душевной, а потому что боялся, как бы она снова не пролила перекись ему на брюки.

– Сноб, – поморщилась Грейс.

– Энди Хортон? – предложила Мэри и тут же осеклась, вспомнив, как он подтрунивал над учителями и одноклассниками, подстрекая мальчишек то утащить ручку, то натереть мелом стул.

Грейс без интереса покачала головой.

– Майкл Парсонс, – сказала Мэри, и ничто в ней не дрогнуло, так идеально имя и чувства, что вызывал их обладатель, ложились на язык и сердце. – Он словно… тает, – шепнула она, сама до конца не зная, что имеет в виду, но то же самое проделывала и Грейс, отчего в ее воображении они друг другу очень подходили. – Хотя ощущается теплым. Как солнце.

Левая половина лица Грейс скрылась в тени, но правый уголок рта отчетливо дернулся.

– Нет, Мэри, – вкрадчиво возразила она, – я прихожу сюда, потому что мне нравишься ты.

Лицо Мэри вспыхнуло польщенным огнем, лишь немного отражая частицу того, которым загорелось сердце. Из всех девочек в школе Грейс, такая умная и мудрая, выбрала ее.

– И мне нравится Лидс-холл. Он – мой второй дом. Отец так любил его…

– Ты скучаешь по нему?

Что-то изменилось в глазах Грейс, треснуло в лице – совсем чуть-чуть, но Мэри уже приноровилась улавливать ее тусклые реакции.

– Зачем тебе мифы Древней Греции? – спросила она, кивнув подбородком на потертый томик в руках Мэри.

– Мистер Хатченс дает дополнительные баллы за сочинения. Он попросил меня написать о любимой книге.

– Ты любишь мифы?

– Не знаю, но они нравились моему брату. – Голос дрогнул.

Адам был равнодушен к Античности, но не Фредерик, проявлявший к ней тихий, но очень живой интерес, и, заметив это, Мэри вознамерилась открыть завесу тайны: что же такого он находил в этих покрытых пылью времени произведениях? Впрочем, ни Гомер, ни Софокл, ни Овидий не завладели ее сердцем так, как сестры Бронте и Джейн Остин.

– Слишком большая концентрация женской боли на небольшом количестве страниц. Женщины без реальной власти для перемен. Покорные, бесправные, безвольные женщины, подчинявшиеся мужчинам, которые того не заслуживали. За кого ни возьмись – Гера, Афина, Артемида, – все либо были изнасилованы, либо обрекли на страдание других женщин, которые, как им казалось, пытались занять их место.

– Горгона Медуза, – припомнила Мэри, – превращала людей в камень.

– А перед этим была взята силой, унижена и растоптана Посейдоном.

– Афродита. Из-за нее началась Троянская война.

– Война началась из-за пресловутого мифа о красоте.

– Мифа?

– О том, что для женщины она важнее всего на свете.

– А это не так?

– Не так.

– Красота всегда дарит преимущества своему обладателю. И даже те, кто это отрицает, рано или поздно становятся ее заложниками.

Грейс внимательнее посмотрела на Мэри взглядом «ты в самом деле так считаешь?».

– Афродита преследовала тех, кто пренебрегал ее культом, – продолжила Грейс. – Жестоко наказала Атланту, которая хотела оставаться девственницей. Приказала разорвать лошадьми Главка, сына Сизифа, потому что тот не позволил им покрывать своих кобылиц. Непростительная, бессмысленная жестокость.

Мэри умолкла. Ранее она воспринимала эти истории как странные и порой страшные, но все же сказки, которые так или иначе повлияли на все книги, заполнившие шкафы огромного зала.

– Фред сравнивает нас с Артемидой и Аполлоном.

– Потому что они близнецы?

– В том числе. Но в большей степени потому, что знает, насколько красив.

– Ты любишь его, да? – с робкой надеждой спросила Мэри.

– Порой… порой это очень трудно…

– Понимаю. Я люблю своих сестер и братьев, но иногда они ведут себя как последние засранцы.

Уголки рта Грейс чуть поднялись, и ее призрачная радость, как в зеркале, отразилась на лице Мэри, а потом ее взгляд обратился за окно: небо потеряло краски, солнце скрылось без следа, отчего казалось, что чаща навеки утащила его в темную пасть.

– Мне от нее слегка не по себе, – призналась Мэри, и по спине пробежал холодок, когда она вспомнила свою первую вылазку в лес, когда представила себя, одинокую и покинутую, в сердце чащи.

– Отец приучал нас к чаще с самого детства, дрессировал в попытке встроить в нас невидимый компас, который всегда приводил бы домой. Мир – это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение [76]. Чаща – тоже. Она никогда не нападет первой – все, что мы видим, лишь отражение нас самих, наших страхов и пороков. Если продолжать идти достаточно долго, то поймешь, что это одно из самых безопасных мест на земле.

– Говорят, мальчишки ходят туда на спор и каждый год обязательно кто-то теряется. Как ты ориентируешься?

– Все деревья разные – по ним можно идти, как по карте, – если знать, куда смотреть. Отец научил нас смотреть.

Мэри не ведала зависти, но в груди то и дело вспыхивало желание приобщиться, влиться, стать дочерью Лидса, чтобы тоже научиться у него чему-то – ее родители, не получившие должного образования и представления о том, как велик и разнообразен этот мир, едва высовывали носы из своего сонного существования. Она ненавидела их за это. И за смерть брата. В какой-то мере уход Адама облегчил ей жизнь – помог принять окончательное решение. Будь он жив, она не посмела бы покинуть дом и бросить его там в окружении никому не нужных детей и грязной посуды. Без него жизнь в родительском доме не имела смысла; порой казалось, что без него смысла нет вовсе.

Мэри думала, что будет скучать по родным йоркширским пустошам, где представляла себя сироткой Джейн Эйр, но ни разу не вспоминала о доме с желанием вернуться. После всего, что увидела в Лидс-холле, познав то, как стоит и должно жить, постоянно впитывая знания, она не представляла, как вернется в тоскливую пустоту, беспросветный мрак и духовную бедность.

– Тебе очень повезло иметь такую семью, – сказала наконец она. – О тебе заботятся…

– Твоя семья о тебе не заботилась?

Мэри уставилась на носки натертых туфель, борясь с резью в глазах.

– Знаешь, мои родители небогаты. Я всегда доедала и донашивала за старшими. Мы никогда не были дружны, но после смерти моего брата все окончательно развалилось. Он тоже мог бы здесь учиться. Он был очень умным. Может быть, поэтому он понял, что нет смысла трепыхаться. Эта бедность… из нее не вырваться.

– Ты думаешь, что я и подобные мне слишком богаты, чтобы понять. И да, я ничего не знаю о реальном мире, но отец часто рассказывал о том, как люди живут за пределами нашего. Некоторые голодают и не знают, где проведут следующую ночь, – каждый день борьба. У них нет тех возможностей, что были у меня и моего брата. Все не могут иметь подобные привилегии, но если в человеке есть потенциал – он заслуживает шанс. Как только я вступлю в законные права, справедливость восторжествует. Я помогу людям, подобным тебе и твоему брату, выбраться из того мира, который они ненавидят.

– Ты не можешь спасти всех.

– Это и не нужно. Я дам возможность лишь достойным людям, избавившись от всех гордецов, воображал и павлинов, что ходят по нашим коридорам.

Напор и решимость Грейс восхитили Мэри, но в глубине души она понимала, что этому ни за что не суждено сбыться.

– Вот поэтому мне так нравится в лесу, – заключила Грейс. – Там все так, как и должно быть. И даже жестокость оправданна и справедлива. Я люблю природу. Люблю ее, потому что любить людей очень больно.

Сюрприз

Несмотря на многочисленные достоинства, во Фреде крылся один весомый недостаток – как только их одиночество кем-то нарушалось, его лицо обращалось в отстраненную маску, и он старательно притворялся чужаком, с которым Мэри ничего не связывало, отчего все ее мысли и воспоминания путались в голове, точно грязная одежда в корзине для белья. Однако это с лихвой окупалось минутами, проведенными вдвоем. Все в его словах и действиях было преисполнено уважения, нежности и тактичности, но при этом несло явный оттенок чувственного смысла, который не позволял Мэри сомневаться в искренности его симпатии. Так день за днем каменная стена из предрассудков, различий и недомолвок, присущих им, людям разных классов, разрушалась, обращая их в одно. И Мэри уже не видела ни единого недостатка в союзе, вынужденном оставаться тайной, – как ни щурься, на солнце пятен не разглядеть.

Пятого октября Мэри исполнялось шестнадцать лет. Даже в дни рождения родители никогда не чествовали ее. Ни песен, ни друзей, ни подарков. Если к этому времени им удавалось скопить денег, то все, на что она могла рассчитывать, – это скособоченный торт в капельках конденсата из ближайшего супермаркета, который делился по негласному принципу в семье Крэйн: кто успел, тот и съел.

В прошлый день рождения – совершенно обычный вторник: кучевые облака, ветер в лицо, пожухлая листва под старыми ботинками – Мэри отправилась в школу, перехватив хлопья – молоко скисло, но еду в доме Крэйнов выкидывать запрещалось, поэтому она ела, но ела неохотно. Из спальни доносился мамин крик – она пыталась, но не слишком усердно, успокоить младших, верещавших во все горло и носившихся по дому. Папа что-то недовольно и безостановочно бурчал себе под нос, уткнувшись в телевизор, и выглядел так, словно не знал, как попал в этот дом, полный орущих, грязных, полуголых детей. Мэри никто не поздравил. Никто. Даже Адам. Она казалась себе тенью предмета, которого нет. Но перед последним уроком Адам выловил ее в школьном коридоре и, схватив за запястье, потащил к выходу.

– У меня урок.

– Физкультура. Физкультуру можно пропустить.

Не по годам ответственный, Адам никогда не позволял ей прогуливать занятия, но в тот день изменил правилам, поведя ее к озеру, тому самому, где они любили проводить время в разговорах и молчании.

– Да что случилось? – спросила наконец Мэри, вырвавшись из хватки, явственно ощущая ауру встревоженности, исходившую от Адама.

– Пятнадцать лет – это не шутки.

Она посильнее натянула рукава на кончики пальцев.

– Ты помнишь?

– Конечно. А ты что думала… – Хоть и с опозданием, но до него дошли ее мысли, ее страхи. – Как ты могла обо мне такое подумать?

В неловкости она потупила глаза в землю, уставившись на одинокую грязную травинку.

– Я сегодня не был в школе.

– Нет, был. Мы шли с тобой в школу вместе.

– Да, но на занятиях меня не было.

– Почему?

Дрожащими руками – он не надел перчаток – Адам полез во внутренний карман куртки, выудил бархатную коробочку темно-синего цвета. О подобном Мэри читала только в книгах, видела только в фильмах, кадры из которых иногда выхватывала, пока помогала маме на кухне. Адам вложил коробочку в ее руку, ободряюще провел по плечу.

– Я не хотел дарить дома, потому что… – Он не продолжил. Мать бы тут же начала причитать о бессмысленных тратах, которые в их семье никто не совершал.

– Мы договорились, Адам. У нас был уговор.

Много лет назад они пообещали друг другу, что не будут дарить ничего, что можно купить за деньги. Их младшим братьям и сестре нужны были новые сапоги и куртки, им всегда нужна была еда, а все остальное такое непрактичное, пусть и такое приятное. У Мэри защемило в сердце. Нельзя быть такой эгоисткой, это просто уму непостижимо, она должна помнить о благоразумии, заставить Адама вернуть ее.

– Я придумал этот уговор, и я его разрываю. Открывай.

– Но… но у меня ничего нет для тебя.

– Сегодня твой день рождения, Мэри. Открывай же!

Адам очаровательно улыбнулся, сжал ее плечи и тем самым окончательно обезоружил, разбив все робкие и слабые аргументы. Она открыла коробку трясущимися руками. Внутри на синем бархате лежал медальон, самый красивый медальон на свете – серебряный, с дивными узорами цветов на внешней стороне корпуса. Мэри боязливо погладила его поверхность подушечкой пальца, точно животное, маленькое и беззащитное.

– Где ты его взял?

– Купил.

Честность и совестливость Адама не позволили бы ему украсть даже снег с соседского двора.

– Как ты за него заплатил?

– Выполнял домашние задания за деньги.

– Как? Когда?

Адам работал, сколько Мэри себя помнила, то помощником в пекарне, то грузчиком в магазине, но и без того небольшие деньги, что он зарабатывал, подчистую забирала мать.

– Находил время.

– И как долго ты скрывал это от меня?

– С прошлой весны. Если быть точнее, с мая.

– Ты копил на это полгода?

Она смотрела на него во все глаза в приступе какого-то тупого, обезоруживающего потрясения.

– Это очень дорогая вещь…

– Спасибо будет достаточно.

Слова благодарности застряли в горле, и Мэри, не найдя никаких иных способов, уткнулась ему в грудь и заплакала: не тихо, не молчаливо, как обычно плачут напудренные дамы в романах, которые она так любила, а во всю силу, затрясшись всем телом, – эта емкость внутри нее уже очень давно переполнилась, и теперь не просто дала трещину, но разбилась вдребезги.

– Эй, ну ты чего, чудик? – Он положил руку ей на затылок и погладил с осторожностью хозяина, прощающегося с больным питомцем.

– Это самая красивая вещь, что я видела, – сказала она, зайдясь еще сильнее. – Я буду носить его не снимая. Я буду носить его до конца жизни. Меня похоронят в нем.

Адам усмехнулся, отстранил ее от себя и утер слезы ледяными пальцами. Поднялся ветер, влажный и колючий, и смел ворох охровых листьев на поверхность озера, едва тронутую волнами.

– Зря я тебя сюда привел. Тут ужасно холодно. – Он поднял воротник ее хилого пальтишка с таким видом, словно это было самое важное, что он сделал сегодня. – Лучше пошли съедим где-нибудь десерт. У меня осталось немного денег.

Мэри открыла глаза, вынырнув из приятного воспоминания, и сжала медальон с такой силой, что ногти болезненно впились в кожу. Когда-то она собиралась хранить в нем фотографию брата, но после его смерти с ужасом обнаружила, что у них даже нет семейного альбома – слишком много детей, чтобы помнить и тосковать по кому-то из них. Адам жил только в ее памяти, и его черты, как она ни старалась, постепенно тускнели, ускользали песком сквозь пальцы. Она поместила в медальон фотографию Фреда, которую нашла на сайте школы: слегка устрашающий, невообразимо отрешенный от мира, но красивый в своей отрешенности, как статуя древнегреческого юноши. И теперь, когда ей становилось слишком страшно, она сжимала медальон, и на помощь ей приходили два главных мужчины в ее жизни.

В этом году Мэри не ждала подарков. От родителей, точнее от мамы, она получила только десять минут нравоучений по телефону. Тот день ничем не отличался от других, никто из девочек не вспомнил о ее празднике, а может, и вовсе не знал о нем. Амелия, как обычно, стремилась заполучить все внимание – блистала в лучах славы, которая существовала лишь в ее симпатичной головке. Однако после занятий у себя под дверью Мэри нашла коробку, перевязанную светло-голубым бантом, пугливо огляделась и, никого не заметив, схватила подарок и поспешила скрыться в комнате.

«Преступление и наказание» Достоевского – увесистый томик в коже с золотым тиснением, коллекционное издание, ограниченный тираж. Мэри никогда прежде не читала русских авторов, не держала в руках настолько дорогих книг. Ни в коробке, ни в книге – ни писем, ни записок, но Мэри поняла, от кого подарок. Но как Грейс узнала, что у нее сегодня день рождения? Как коробка оказалась под дверью? Почему она не вручила ее лично? Вопросы сыпались, бежали по кругу, но в конечном счете рассеивались, растворялись в счастье не быть забытой, быть для кого-то важной. Мэри грелась и нежилась в этом непривычном для нее чувстве. Сердце цвело и распускалось, заполняя собой спальню. Впервые за столько лет у нее есть все. Как бы она хотела, чтобы Адам знал об этом, чтобы он – недостающий пазл в мозаике ее счастья – оказался рядом.

Она тут же начала читать книгу – медлить было просто немыслимо. Густые, тяжелые, громоздкие предложения Достоевского шли туго, но, закончив первую главу, она уже не хотела закрывать книгу.

Внезапно в окно что-то ударилось с коротким приглушенным звуком. Мэри оторвала глаза от страницы и прислушалась. Небо, затянутое кучевыми облаками, залило глубоким синим цветом, разбавленным яркими розово-фиолетовыми полосами, – на реальность опустились сумерки. В окно снова что-то прилетело. Она положила закладку между страниц и выглянула на улицу. Внизу стоял Фредерик, укутанный в черное пальто. Мэри открыла окно.

– Ты что делаешь? – радостным полушепотом спросила она.

– Пытаюсь привлечь твое внимание.

Она улыбнулась, таким беззастенчивым он мог быть.

– Спустишься?

Мэри мельком глянула на часы.

– Уже поздно. Мне нельзя покидать корпус.

Фред наклонил голову и сузил глаза в соблазнительно-игривой манере. Провести с ним вечер – предел мечтаний, но правила… По ее телу пробежала тревожная дрожь, когда она ощутила, как прошлая жизнь протянула к ней мерзкие щупальца.

– Никто не узнает. Я с тобой.

У Фреда были две магические фразы: «Я с тобой» и «Ты со мной», когда он их произносил, ничто больше не имело значения. Мэри верила, что ее сердце разорвется, вспыхнет фейерверком, если когда-нибудь он скажет: «Мы вместе».

– Девочки сидят в гостиной. Они увидят.

– Вылезай через окно.

У нее на лбу вздулась жилка, но, накинув куртку – тут же испытав стыд за ее вид и свою нищету, – она совершила настоящий подвиг: перебросила ногу через проем и вцепилась слабыми руками в плющ. На полпути сорвалась, но Фред смягчил падение – оба свалились на землю и сдавленно захихикали.

– Как я вернусь? – спросила Мэри.

– Я помогу тебе, не переживай.

Встав на ноги, он подал ей руку, холодную, но мягкую.

– Готова к приключению?

– А это что было?

– Жалкая прелюдия. Ну так что?

– Куда мы пойдем?

– Поедем.

– Куда?

– Испорчу сюрприз, если скажу.

Будуар Элеонор оставлен позади, в ученических буднях и тревогах, а здесь, в сладкой черноте вечернего леса, Фред взял Мэри за руку и приятно сжал, проведя по большому пальцу и после продолжая слабо массировать. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, и Мэри до боли прикусила щеку, чтобы убедиться, что не спит. Из тишины чащи они выбрались на узкую дорогу, где верной служанкой ждала ярко-красная спортивная машина, винтажная – такая, какие обычно показывали в старых фильмах, – с выступающим бортиком, пузатыми фарами и откидным верхом.

– Ты водишь?

– Мне уже семнадцать.

Он открыл перед ней дверцу, а после, обогнув машину со стороны капота, сел за руль. В приглушенном вечернем свете его высокие скулы казались еще острее, придавая лицу странное, загадочное выражение, точно у редкого дикого зверя.

– Мне страшно, – с нервным трепетом призналась Мэри.

– Хорошо.

Машина несла их вперед по ленте одинокой дороги, обрамленной высокими непроглядными стенами деревьев, и лишь небо, изрешеченное звездами, и фары освещали им путь. В бархатной черноте вечера полагаться на глаза все равно что в запертом чулане, но Мэри тщетно пыталась – смотреть в упор на Фреда было подобно наблюдению за солнцем, перед глазами пылали цветные круги.

Свет фар на миг выхватил табличку, торчащую из земли, довольно крупную, почти что рекламная растяжка, но Мэри не уловила написанного. Машина все неслась, унося ее от прошлого среди вересковых пустошей в окружении старых игрушек и нестираного белья, а вдали то вспыхивали, то затухали несмелые разноцветные огоньки будущего, которое у нее могло быть, и они, теряя робость, все увеличивались, все ярчали, мигали быстрее, будто только для нее.

Фред заглушил мотор у вывески, освещенной желтыми лампочками по периметру. Нотки карнавальной музыки плыли по воздуху: праздничные трубы, тромбоны и валторны.

– Надеюсь, ты любишь парки аттракционов?

– Там нет посетителей. Наверное, они закрыты.

Уголки рта Фреда поднялись, и Мэри вскинула брови. Немыслимая догадка отразилась на ее лице радостным и испуганным замешательством. Кровь обожгла щеки.

– Не может быть…

– Конечно, может. Это же твой день. Я хотел сделать его особенным.

Изо рта Мэри вырвался судорожный выдох. Силы говорить покинули ее, и она добрую минуту мяла пальцами кожу сиденья по бокам от себя.

– Ты выкупил парк аттракционов?

– Всего лишь на вечер.

– Боже, это же наверняка стоило целое состояние.

Мать закатала бы ее в асфальт, прознав о таких непомерных, безрассудных тратах. «Парк развлечений, вы только посмотрите на нее», – не утихал ее властный голос. Что за демон живет внутри тебя, Мэри Крэйн, вынуждая желать большего?

– Ради тебя я отдал бы все до последнего фунта.

– Но как ты узнал, что у меня день рождения?

– Это несложно, если имеешь доступ в кабинет директора.

Мэри снова затихла. Мраморное лицо Фреда пылало в безумии живых огней парка, вспыхивало то золотом, то краснотой, то зеленью, и он смотрел так, как никто прежде: с почтением, благоговением и восхищением, пронзившими ее подобно молнии.

– Если тебе не нравится, мы уедем. Мы можем…

Она порывисто прильнула к нему и закрыла рот поцелуем – первым в ее жизни. Мучительное томление, что охватывало ее рядом с ним, взяло свое. Фред обхватил ее шею, прижав к себе ближе, провел пальцами по скуле, спустился к пульсирующей венке на шее, коснулся чувствительного местечка за ухом, отчего из ее рта невольно вырвался стон, и она, испугавшись, отпрянула и зарылась лицом в ладони.

– Прости. Прости… никто никогда не делал такого для меня.

Он убрал ее руки от лица, поцеловал левую в тыльную сторону.

– Ты в самом деле ничего не понимаешь, Мэри Крэйн.

Он держал ее за руку, вел вперед, в мигающее марево, и от этого голова, точно налитая свинцом, работала туго. Все кружилось, переливалось, и хотелось еще: посмотреть на него, коснуться, поцеловать.

– Куда пойдем? – в искреннем воодушевлении спросила она.

– Ты именинница – тебе выбирать.

Мэри не питала любви к опасности, поэтому в первую очередь они прокатились на лошадках. Это было ошибкой – от переизбытка впечатлений голова закружилась, и пришлось сойти с карусели. Фред принес газировку.

– К сожалению, это все, что у них есть.

– Извини, я все порчу.

Он как-то странно на нее посмотрел, точно в одночасье она превратилась в инопланетянина, и качнул головой.

– Ты – единственная причина, по которой мы здесь. Ты не можешь ничего испортить.

– А Грейс знает, что мы здесь?

– Нет.

– Ты расскажешь ей?

– Возможно, когда-нибудь. Я не хочу причинять ей боль.

– Это причинит ей боль?

– Что – это?

– То, что между нами.

– И что это?

Если бы только она знала ответ на этот вопрос. После ее необдуманного поступка все усложнилось, но она не стала бы ничего менять, никакой дорожки, кроме этой, и он взял ее лицо в руки и накрыл губы своими. Холодный и твердый, как статуя, но ее кожа горела под его ледяными пальцами. Этот поцелуй был более долгим и глубоким, отчаянным, почти болезненным. И все исчезло: огни парка, время, гордость – растворилось, когда она ощутила его дыхание на своем лице. Впервые в жизни Мэри, никогда не целовавшаяся и не ходившая на свидания, почувствовала это – волнение, трепет, жар, желание ощущать каждую часть его тела. Вдыхать его. Касаться его. И это было несравнимо ни с одной сценой из классических романов. Ничего похожего.

– Давай просто будем вместе сегодня. И все.

Она крепко зажмурилась, запечатлевая этот миг, и слабо кивнула.

– Хочешь сладкой ваты?

Уже через пять минут они ели вату – огромное розовое облако – и хохотали, слизывая сахар с пальцев. Мэри хваталась за каждую секунду, тщетно пытаясь повернуть ее вспять. Казалось, все разрушится, как только они покинут парк, как только отстегнут пояса на американских горках, как только закончится зеркальный лабиринт в комнате смеха. Она бы осталась здесь навеки, если бы он согласился остаться с ней. Говорят, что рай – это сад, но нет, это парк аттракционов. В кабинке колеса обозрения, устремив взгляд на ночной молчаливый пейзаж, Мэри коснулась груди, того места, где висел медальон, делясь всеми чувствами с Адамом и мысленно прося поддержки у него, у той его части, которая жила в ней.

– Мой брат убил себя, – сказала она треснувшим голосом.

– Ты любила его?

Она кивнула, ослепнув от подкатывающих слез, что смочили ее пылающие щеки; с ними она выпускала все страхи, все обиды – все то, что так давно копилось и тлело на дне души. Фред прижал ее к себе, и, обнявшись, они тихо сидели в кабинке, слушая дыхание друг друга.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить.

– Мне кажется, я никогда больше не буду… цельной. Часть меня покоится в той же могиле.

Он понимающе кивнул; фоном его грусти служили плывущие в желтом свете блестящие лошадки.

– Отец? – боязливо спросила Мэри.

Филипп Лидс умер несколько лет назад, и на личности Грейс его смерть оставила неизгладимый отпечаток, но Фред держал свою боль при себе, как редкую жемчужину.

– Друг.

– Расскажешь мне?

– Да нечего рассказывать. У меня был друг, и это в прошлом.

– Майкл Парсонс?

– Майкл Парсонс.

– Но он жив.

– Не для меня. Нашу дружбу уничтожила зависимость. Он снова возьмется за старое. Не могу видеть, как он себя убивает, помочь – тоже. Я словно вижу, как он гниет в земле, еще до того, как в ней окажется.

Мэри часто сталкивалась с Майклом в школьных коридорах и с удовольствием наблюдала за ним исподтишка, ведь по какой-то неведомой ей самой причине он напоминал ей об Адаме, о чувстве дома, которое он ей дарил; воображала, что он очень добрый – наверное, доброты его лицу придавала теплота: глаза, кожа, волосы – в нем не было ничего холодного, ничего слишком острого, поэтому она с трудом и горечью представляла, как он убивал себя чем-то настолько отвратительным.

– Хочешь, попробуем еще раз на лошадках?

Фред протянул ей руку, и она позволила увлечь себя в неоновые огни парка.

Тайник

«Он даже рад был работе: измучившись на работе физически, он по крайней мере добывал себе несколько часов спокойного сна». Чем глубже Мэри проваливалась в чувства к Фреду, тем быстрее истончалась ее решимость молчать. Она подавляла боль мучительной, долгой работой без перерывов, но даже в ней полностью не забывалась. Лежа по вечерам под одеялом в темноте спальни, она ворочалась с боку на бок: была слишком обеспокоена, чтобы уснуть, и слишком измотана, чтобы учиться дальше.

– Почему ты не любишь классические романы? – спросила Мэри, когда Грейс посетила Лидс-холл снова.

– Почему ты так решила?

– Тебе не нравится ни «Джейн Эйр», ни «Гордость и предубеждение», ни «Грозовой перевал»…

– Я не нахожу интереса в историях, где все сводится к отношениям бесправной женщины и властного мужчины, – отозвалась она, как бы отмахиваясь от вопроса, но, почувствовав недосказанность, повисшую в воздухе, продолжила: – Книги того времени чаще всего именно об этом. Женщина всегда представала кротким, нежным созданием. Достаточно миловидной, но не слишком, умной, но не чересчур. Она, конечно же, станет предметом увлечения и страсти властного мужчины, борющегося с внутренними демонами. И он выберет ее, бедную сиротку, наивную и неискушенную, и изменится, пораженный стрелой любви. И таким образом в разных интерпретациях повторяется всем известный сюжет.

– Какой?

– «Красавица и Чудовище».

– Но что плохого в том, чтобы быть нежным и кротким созданием? Менять того, кто тебя любит, к лучшему и меняться самой? – с увлеченной стремительностью спросила Мэри.

– Так не бывает, – ответила Грейс и, взвесив каждое слово, добавила с холодным спокойствием палача: – Реальный мир дробит их души в щепки. Иллюзии трескаются, как стекло при перепаде температур, и они остаются одни, израненные и кровоточащие, погребенные под обломками. В жизни подобные истории любви всегда заканчиваются трагически, если не остановить их на правильном месте.

Мэри отвела взгляд, испугавшись, что Грейс прочитает ее мысли, а думала она о Фреде – причине ее беспокойных, бессонных ночей, трепетного благоговения, жжения в груди.

– О чем задумалась?

– О «Преступлении и наказании», – нашлась Мэри. – Я думала, это книга о раскаянии, о сожалении, но Раскольников не раскаялся в содеянном.

– Но теперь, уже в остроге, на свободе, он вновь обсудил и обдумал все прежние свои поступки и совсем не нашел их такими глупыми и безобразными, как казались они ему в то роковое время, прежде, – процитировала Грейс по памяти и уже более живым и приземленным тоном добавила: – Это роман не о раскаянии.

– О чем же?

– Об опасности собственного разума. Сам того не желая, он может низвергнуть в бездну.

– Ты боишься своего разума?

– Порой. Ты – нет?

Мэри никогда прежде не думала об этом. Ее разум был ее частью – неотделимой и цельной.

Они покинули библиотеку и зашагали вдоль картин по мотивам известных библейских сцен. Мэри пыталась не отставать от Грейс, всегда намеренно ускоряющей шаг в коридорах Тронного зала Артура – они отличались особой длиной, и казалось, идти можно бесконечно долго.

– Значит, в твоем представлении Соня Мармеладова – достойный персонаж?

– По крайней мере, она что-то делала.

– Она стала… проституткой. – Мэри понизила голос на последнем слове.

– Ни к чему стыдиться, даже в Библии встречается слово «блудница». Бог наверняка знает о существовании женщин, которым так или иначе приходится продавать свои тела и души, чтобы выжить. Он сам создал мир, в котором это возможно.

– И ты считаешь это правильным? Ты бы сделала так же?

– Я бы сделала и не такое, чтобы сохранить жизнь тому, кто мне дорог. Я думаю, Достоевский пытался показать уродство души. Однако не все имеют право на второй шанс и не всем уготовано перерождение, как и справедливое наказание. Смерть – вот истинное наказание. Забвение. Ты когда-нибудь думала об этом? Представляла, как умираешь, осознавая, что, как только твое сердце остановится, не останется ни слова, ни мысли. Ничего, кроме бесконечной пустоты и неизвестности.

– Ты говоришь мне это здесь, сейчас?

– Эти картины – прихоть моего отца. Он с детства воспитывал нас в вере, тому же учил и слуг – требование знать Библию представлялось ему таким же важным, как профессиональные навыки. Его разум тоже не принадлежал ему. Подобно Богу, он нарушал их свободу выбора.

– Разве Бог нарушает нашу свободу выбора? Он дал ее Адаму и Еве, и они сделали свой выбор.

– Свободы выбора не было никогда. Все мы грешны от рождения. И я не верю в него.

– Не веришь?

– Знаешь, когда я начала сомневаться? – Грейс остановилась, запнувшись о воспоминания. – Когда поняла, что не увижу мать. Отец позволил мне хранить ее фотографию. Она лежала в ящике моего прикроватного столика. Я доставала ее по ночам и укладывала на подушку. Каждую ночь в течение долгих лет я молила о ней, и молила усердно, я была самой верующей на свете, и я ждала, что когда-нибудь мои молитвы будут услышаны, что эта женщина сойдет с фотографии и я увижу ее во плоти, но этого не произошло. Я спрашивала себя, как он мог забрать ее жизнь, дав мне мою. Я пообещала себе, что больше не стану молиться. Даже если окажусь на плахе, даже если на меня будет направлено дуло пистолета. Но, когда отец умирал, я делала это каждый день, преклоняла колени… снова и снова. Молчание сверху доказало, что мое сомнение было правильным.

Грейс подплыла к картине «Се, Человек», как во сне, как в бреду.

– Говорят, Христа распяли за наши грехи. Но разве Бог, позволив это сделать, не увеличил их количество? Бога нет. Никогда не было. Но это хорошо. Это значит, что дьявола тоже нет. Мы сами за все в ответе. Мы сами решаем свою судьбу. А Бога, как и дьявола, придумали люди, чтобы объяснять себе все те зверства, на которые они способны. Сам человек: лишь он – источник бед, своих скорбей создатель он единый [77].

Придя в себя от транса, мрачного и глубокого, Грейс встрепенулась, кивнула сама себе, борясь с влагой, выступившей на глаза, а после присела и отодвинула картину за правый нижний угол.

– Смотри.

Мэри села на корточки рядом, вглядевшись в бесконечность черной дыры.

– Почему ее не заделали?

Глаза Грейс заговорщицки сверкнули.

– Я подумала, что нам стоит завести общий тайник.

– Для чего?

– На всякий случай. Если вдруг кому-то из нас захочется что-то сказать, но не будет возможности увидеться, записку или письмо можно положить сюда – мы никогда не останемся без связи. Там уже кое-что есть, посмотри!

Мэри сунула руку в отверстие, нащупала что-то прохладное, но приятно шершавое – сборник стихотворений Эмили Дикинсон, любовь к которой объединяла обеих:

Я умерла за красоту,

Но только в гроб легла,

Как мой сосед меня спросил,

За что я умерла[78].

– С наступающим Рождеством, Мэри.

Медальон

В последнюю неделю перед каникулами все ученики, наставники и учителя, даже самые деловые и суровые блюстители дисциплины, лучились праздничным рождественским настроением. Атмосфера сказки окутала Лидс-холл сахарным куполом: остроконечные крыши и мощеные тропинки запорошило снегом, стрельчатые окна покрыли морозные узоры, в коридорах, читальных залах и столовой витал запах ели и мирта. Все, что было до, и все, что случится после, казалось совершенно неважным.

Мэри не любила Рождество – чувствовала одиночество острее, чем обычно, мечтала лишь о том, чтобы все это поскорее закончилось, свернувшись ковром до следующего сочельника. Домой на праздники она не собиралась, ее никто не ждал – недавно отец потерял работу, а мать снова забеременела – с печальным великодушием она преподнесла родителям лучший подарок, избавив их от надобности кормить еще один рот.

– Останется здесь? – с неприкрытым недоверием шепнула Эмма.

Девочки сидели в кругу в общей комнате, как ведьмы на шабаше, их гладкие красивые лица освещал лишь рыжий свет камина и свечей, расставленных в самых неожиданных местах – одна из них таяла на стопке книг, что противоречило правилам безопасности на кампусе.

Мэри тенью замерла на лестнице, зажатая между страхом и любопытством.

– Представляешь. Будто какая-то бездомная, – отозвалась Амелия.

Они не называли имени, но Мэри догадалась, что речь идет о ней.

– Да ладно вам, – встряла Эмма, – она учится на стипендии. Очевидно, что у ее семьи нет денег.

– Артур и Брент тоже остаются.

– Да, потому что миссис Локс поймала няню верхом на своем муже, и Артур не хочет проводить с ними праздники, а Брент без него и в туалет не пойдет.

– Кто бы мог подумать, что в Лидс-холле есть свой Рон Уизли, – послышался снисходительный тон Амелии.

– Ты просто завидуешь, – сказала Сэди. – Ее оценки лучше твоих.

– Да плевать мне на оценки. Я все равно буду учиться в Лондоне.

– Если тебя не обскачет малышка Крэйн, – усмехнулась Сэди.

Мэри отступила – половица скрипнула, и головы резко повернулись в ее сторону, как у тех мелких зверьков из документальных фильмов. Эмма спрятала глаза, Сэди порозовела, а вот взгляд Амелии прожигал насквозь – ее ничуть не смутило, что Мэри услышала их разговор, напротив, разоблачение принесло ей не только радость, но и злорадное торжествование. Мэри помчалась обратно в комнату.

– Подожди! Стой!

Амелия нагнала ее и вцепилась в руку.

– Ты же знаешь, что подслушивать некрасиво?

– Сплетничать – тоже, – вырвалась Мэри.

– У тебя появились коготки, Мэри Крэйн?

В такие минуты безысходного отчаяния она всегда представляла, что сделала бы Грейс, и это помогало ей на время обрести смелость, не рассыпаться на глазах у людей, подобных Амелии.

– Чего ты хочешь?

Амелия потянулась к ее шее, сорвала медальон и открыла его.

– Отдай! – Мэри попыталась выхватить его, но Амелия, шелком ускользнув, мчалась вниз по лестнице. – Это не твое! Верни!

– Что ты с ним сделала?

Мэри замерла, едва не растеклась от стыда у подножия лестницы. Порыв Амелии застал девочек врасплох: они с открытыми ртами наблюдали за этой театральной сценой, и дрожащие на стенах тени вторили их молчаливому потрясению.

– Вы только посмотрите. – Она кинула медальон Сэди. – Хранишь его фото у самого сердца. Так трогательно, – поддразнила она притворно милым голоском и уже серьезно спросила: – Что это – шантаж, черная магия, сделка с дьяволом? Ни за что не поверю, что ты могла привлечь Фредерика Лидса чем-то иным.

– Пожалуйста, отдайте мой медальон.

– Ох, конечно, дорогуша. – Она вырвала его из рук замешкавшейся Сэди и поспешила в ванную.

– Не надо, Милли! – крикнула Эмма.

Все кинулись за ней, нестройным рядом втянутые в комнату. Амелия уже держала медальон над унитазом, так, словно собиралась привести в действие бомбу.

– Прошу, не делай этого, – прошептала Мэри. – Это очень дорогая вещь.

– Дорогая? Эта безделушка? – усмехнулась та, в очередной раз напоминая Мэри, как плотно налет бедности въелся в ее судьбу.

– Милли, давай успокоимся и все обсудим, – сказала Сэди. – Я уверена, что всему этому есть рациональное объяснение.

– Что тут обсуждать? Малышка Крэйн втихую охомутала Лидса. Я-то прогибаюсь, из кожи вон лезу, а ему хоть бы хны. И тут приходит эта замухрышка и получает все на блюдечке. Кто бы мог подумать? А строит из себя такую святошу. Что ты сделала? Скажи! Что он в тебе нашел?

– Пожалуйста, Амелия.

Та отпустила цепочку и без промедления нажала на слив. Мэри кинулась к унитазу в тщетной попытке все вернуть.

– Лучше бы тебе не становиться у меня на пути, – шикнула Амелия, склонившись над ее ухом, едва не вцепившись в волосы, но девочки с похвальным благоразумием схватили ее под руки и оттащили в гостиную, как особо буйную пациентку, и там, в обители прогретого камином мрака, она с криками непонимания набросилась на них.

– Вы должны быть на моей стороне!

– Да что с тобой такое?

Их голоса приглушила закрывшаяся дверь. Мэри свернулась калачиком в углу и горько заплакала, содрогаясь всем телом.

В первый день каникул, когда коридоры и комнаты опустели, сердце Мэри все еще сочилось болью. После ужина в полном одиночестве она сидела на кровати, отрезанная от реального мира стеной и, точно в трансе, рассматривала книгу об искусстве, с неусыпным вниманием изучала изображения на мелованной бумаге, но не могла пробраться под кожу авторам, что с такой легкостью делала Грейс.

В окно прилетел камушек. Мэри насторожилась. Еще один. Губы растянулись в улыбке, сердце побежало вскачь. Окно отворилось, и Фред забрался в комнату, принеся с собой холод и дивный запах морозного леса, его щеки тронул легкий румянец, волосы растрепались.

– Хотел еще раз тебя увидеть в этом году, – шепнул он и притянул ее к себе, чтобы поцеловать, но остановился. – Что случилось? Ты плакала?

Она противилась и молчала, боясь силы слухов, что могли разрушить их в любую секунду, подобно землетрясению, однако Фред настоял, и она во всем призналась, после чего он сидел на кровати в тревожной, настороженной задумчивости, долго думая о чем-то тягостном. На какой-то миг Мэри почудилось, что по его лицу пробежала тень улыбки, и она сказала себе, что горе исказило ее восприятие действительности.

– Я расскажу все Грейс.

Она накрыла его ладонь своей, как бы сдерживая необдуманный порыв, которым, впрочем, Фред никогда не поддавался.

– Нет. Если из-за этого ей станет хуже, не надо.

– Когда-нибудь это должно было случиться.

– Я не хочу ее терять.

– И не потеряешь, Мэри, не потеряешь. – Он повернулся к ней, сжав ее ладони, убеждая в правильности этого решения. – На каникулах мы с Агнес едем в Лондон.

– Мы – это?..

– Агнес, я и Грейс.

Сердце Мэри упало в желудок, и она сама словно понеслась в бездонную пропасть, не представляя, как проведет целых две недели без одного из них. Фред взял ее лицо в свои руки, прижавшись лбом к ее лбу.

– Если бы только это было возможно, я позвал бы тебя с нами… И когда-нибудь это станет правдой.

Она шумно сглотнула. Принадлежать Фредерику Лидсу, стать женой и матерью, обрести любящую семью, многие девушки мечтают о такой жизни – мечтала и она, но была простодушна, а не глупа: такие юноши, как Фредерик Лидс, не женятся на таких, как она. Никогда. Разве что на страницах классических романов. Ей хотелось преклонять колени, пока она не врастет ими в землю, извиняться, просить прощения за то, кто она есть, и за то, кем всегда будет – девочкой из многодетной семьи, латающей дыры в одежде и застирывающей ее от человеческой грязи всякого толка; этот мир, ее мир, был таким тусклым и бесцветным, что она едва не ослепла от яркого блеска новой жизни.

– Грейс становится хуже. В Лондоне Агнес хочет показать ее врачу, – сказал он, отпрянув. И надолго замолчал, превратившись в могильное изваяние. – Ты мне нравишься, Мэри…

Она резко подняла взгляд от сплетенных рук.

– Зачем… зачем ты это говоришь?

– Потому что это правда.

Он шелком соскользнул с кровати, опустился перед ней на колени, умоляющий, поверженный ею.

– Ты должна понимать, кто я такой. Моя фамилия – Лидс. На меня направлены сотни взглядов. Я не могу проявлять чувства, как остальные. Я наследник большого состояния. Репутация нашей семьи, и в том числе моя, – это все. Без нее не будет этой школы, ничего не будет.

– Я испорчу твою репутацию?

– Нет, Мэри, нет…

– Тогда зачем ты говоришь это?

– Я пытаюсь уберечь тебя, – шепнул он, – от злых взглядов, разговоров, сплетен… Я знаю, каково это. Я живу в этом всю жизнь. Это может ранить. Хорошо подумай, нужно ли тебе это. Нужен ли тебе я?

– Что ты такое говоришь?

– Я смогу дать тебе все, но не спокойную жизнь, о которой ты мечтаешь.

– Без тебя она мне не нужна.

– Что же тебе нужно?

– Скажи мне правду.

– Ты важна для меня, Мэри Крэйн. И я влюблен в тебя. Я люблю тебя. И что бы ни случилось, как бы Грейс ни повела себя, я хочу, чтобы ты об этом знала.

– Я расскажу ей сама.

В его взгляде скользнуло недоверие, но Мэри и без того осознавала, что рано или поздно должна это сделать. «Каковы бы ни были поступки моего мужа, зло только усугубится, если я узнаю о них из чужих уст» – мужа у нее не было и, как она полагала, никогда не будет, но в отношении близких и дорогих людей она придерживалась той же философии, что и Хелен Грэхем [79].

– Позволь мне. Раз все так обернулось и теперь уже ничего не скрыть, она заслуживает узнать правду от меня.

– Уверена?

Мэри кивнула. Фред устроился на кровати и увлек ее за собой, поцеловал в лоб, бережно положил ее голову к себе на грудь.

– Пойдешь со мной на выпускной? – шепнул вдруг он. Его руки гладили ее шею, проводили по чувствительному месту за ушком, так приятно, что она едва не замурлыкала.

– А меня пустят?

– Ты со мной.

Она не видела его лица, но знала, что он улыбается.

– Мне нечего надеть…

– Я решу это.

Она расплакалась от нахлынувшего ощущения безопасности, которое прежде дарил ей лишь Адам. Ее обхватили крепкие, любящие руки. Стук его сердца убаюкивал ее, как колыбельная.

Монстр

Сердце Мэри так громко отбивало барабанную дробь, что казалось, Грейс тоже слышит. Во рту пересохло, губы ощущались как листы наждачной бумаги. По школе ядовитым плющом поползли слухи о ней с Фредом и крепли с каждым днем, но до Грейс колючие стебли пока не добирались. Мэри продолжала хранить секрет в себе, словно острую иглу во рту. Ее жизнь походила на ткань, что меняет цвет при прикосновении: одна сторона – белая, та, которую она всегда являла миру, вторая – черная, та, что зерном посеял в ней Фред, и теперь она гадала, как сложить их в одно для Грейс. И что из этого выйдет в итоге?

Мэри сидела, робко сложив руки на коленях, обратив затуманенно-влажный взор на распятие в церкви Лидс-холла. Казалось, оно кровоточит. Иисус был распят на кресте, пережив физические и душевные муки, подобные тем, что переносили пленные концлагерей. А после он стал божеством, вечным и неприкосновенным. Мэри вполне понимала тех, кто почитал его, но от нее ускользал ответ на вопрос, почему смертные решили, что напоминать Иисусу о том, как зверски он был растерзан, посредством маленьких и больших, деревянных и металлических крестов хорошая идея. Все равно что повесить медальон с фотографией Освенцима на шеи его узникам.

Медальон. Когда-то он у нее был, и она скучала, тосковала по чувству защищенности, которое он ей дарил. Она то и дело прикасалась к груди, где ранее ощущала под пальцами цветочные завитки на корпусе. Может быть, верующие делали это с той же целью: получить поддержку того, кто перенес что-то более ужасное, чем они сами, и воскрес?

– Ты когда-нибудь была влюблена? – спросила Мэри, впервые в жизни физически ощутив, что он, висящий тут на кресте, в самом деле есть, и испугалась еще сильнее, ощутив свою никчемность, которую высасывала из нее по капле любовь к Фреду.

Грейс с изящной настороженностью подняла голову от книги: часто читала в церкви, но религиозности в ней не набралось бы и на мизинец. Приходила сюда как на кладбище, мысленно воссоединяясь с кем-то, кого очень любила.

– Почему ты спрашиваешь?

Мэри сглотнула, опасаясь, как бы ее маленькое трепетное сердце не разорвалось от непостижимого ужаса раньше времени. Резной потолок, свет свечей, готические витражи – все кружилось, теряя очертания. С тех пор как она впервые ступила на порог Лидс-холла, все изменилось. Навсегда.

– Мне нравится один человек. Я люблю его.

– Правда? И кто же он?

– Не могу сказать. Ты будешь злиться, – почти по-детски призналась она.

– С чего бы мне злиться?

– Пообещай, что не будешь…

Грейс не ответила.

– Пообещай же! – чуть не подпрыгнула Мэри.

– Я обещаю, что буду злиться, если ты не скажешь.

– Это Фредерик.

Тишина, что повисла между ними, грозила расколоть Мэри надвое.

– Скажи же что-нибудь, – взмолилась Мэри, ощущая, как сковывает тело безмерная скорбь, но Грейс все молчала, глядя сквозь нее, будто выпила смертельного яда, и теперь краски окончательно покидали ее лицо – невозмутимая маска холодной аристократки дала трещины.

– Как долго это происходит?

– Мы не хотели тебя обманывать…

– Как долго?

– С октября.

Грейс кивнула, подтверждая собственную невысказанную мысль.

– Почему не сказала?

– Я боюсь потерять нашу дружбу. Дружба с тобой – все для меня. Ты очень дорога мне, Грейс. Я не желаю тебе ничего, кроме счастья. – Она заставила себя улыбнуться.

На переносице Грейс залегла глубокая морщина.

– Прости. Прости, что мы так долго скрывались. Мы хотели лучшего для тебя.

Мэри ожидала какой угодно реакции: слез, криков, даже молчания, но то, что сделала Грейс, обезоружило ее на добрую минуту. Отложив книгу, та села вполоборота и накрыла руки Мэри своими.

– Послушай внимательно. Фред не тот, за кого себя выдает. Он очень‐очень опасный человек. Ему нельзя верить.

– Зачем… зачем ты так говоришь? Он только и делает, что постоянно беспокоится о твоем самочувствии. Он любит тебя сильнее всего на свете!

Грейс заходила вдоль ряда скамеек, точно в преддверии какого-то великого открытия, но то так и не явилось.

– Он меня не любит. И тебя не любит. Он никого не любит.

Мэри вскочила как ужаленная, охваченная ужасом несправедливости, и схватилась за спинку скамейки, чтобы не потерять равновесие.

– Он хороший и никогда не говорил о тебе ни одного дурного слова. Ты… ты просто не понимаешь… Не понимаешь, каково это, когда твоей семье плевать на тебя, когда ты постоянно не у дел. С тех пор как умер Адам, никто обо мне не заботился. Родители рады моему отъезду, а сестра зовет к себе лишь для того, чтобы я помогала с детьми. Я никому не нужна! Если бы вдруг я исчезла, они бы и пальцем не пошевелили, если бы вдруг я умерла, они бы и слезинки не проронили. Мы с отцом не сказали друг другу ни слова с тех пор, как я переехала, просто потому что он не считает нужным пройти десяток шагов и подойти к телефону. А ты… ты…

– Я очень сожалею, Мэри. Никто не заслуживает такой жизни. И ты можешь думать обо мне что угодно. Не говори со мной, забудь о моем существовании, если пожелаешь. Но прошу, не доверяй ему. Ты знаешь, я не верю в Бога, но я умоляю тебя – не связывайся с ним.

Мэри ощутила, как горечь, точно надгробная плита, опустилась ей на грудь.

– Ты ревнуешь, – шепнула она в ужасе внезапного осознания и даже какого-то омерзения. К ней. К нему. К ним обоим. – Ты влюблена в него…

– Мои чувства здесь ни при чем.

– Ты любишь его?

– Мэри…

– Ответь! Любишь?

– Люблю.

– Ты не хочешь, чтобы он виделся со мной. И вообще ни с кем. Хочешь, чтобы он был только твоим, чтобы думал только о тебе.

– Ты так далека от истины, что слов нет.

– Так просвети меня! Но ты не скажешь, верно? Постоянно что-то скрываешь.

– Он монстр. Хищник. Это в его природе. Он завораживает и защищает, задабривает и соблазняет, опутывает паутиной, пока не становится слишком поздно. Сейчас ты очарована, поэтому не видишь. Я тоже была. Он умеет быть очаровательным. Он прекрасен… как дьявол.

– Он пытается тебе помочь, потому что любит. И я люблю тебя, но и его я тоже люблю, и ты не можешь винить меня за это. Я знаю, что я не хороша, что у меня ничего нет за душой. Но мы одно, мы с ним – одно и хотим быть одним. И он готов отказаться от всего ради того, что у нас есть. Ты же только и делаешь, что винишь всех вокруг. И, знаешь, я думаю, что единственный монстр, который здесь есть, – это ты.

Послание

В смятении чувств, с кровоточащим сердцем Мэри неслась по темному коридору Тронного зала, не разбирая дороги. Перед глазами все сливалось, мутнело, плыло, и казалось, что глаза и рот залепило тиной, трясиной, мутью, будто на голову натянули целлофановый пакет. Тупая боль. Ее душу вывернули наизнанку. Закричать. Ей нужно было закричать, но язык стал сухим и тяжелым, как камень. Крик застрял в горле.

Отодвинув «Се, Человека» за уголок рамы, она вложила в полую тьму записку, выведенную ее несмелым, трясущимся почерком, и прикрыла тайник.

Она не была хорошей бегуньей и потому быстро выдохлась. В боку нещадно кололо, словно ее проткнули изнутри копьем. Ночной покой коридора пронзило внезапно открывшееся окно – свежий ветер пробежался по щекам и волосам, как бы поглаживая их. Чуть более сильный порыв сбил бы ее с ног.

Укрыться в спасительной темноте, подумала она затуманенным от переизбытка впечатлений разумом и завернула за угол, где на нее резко налетело что-то твердое и тяжелое. Она свалилась на пол, точно срубленное дерево, и окончательно потеряла силы на сопротивление, поглощенная черной бездной.

Часть IV

Фредерик

Ты печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты… Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, и Я поставил тебя на то… Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония.

Книга Иезекииля 28:12–15

Quia nominor leo [80].

Федр. Басни

Брайан

Слово «сомнения» встречается в Библии два раза: в первом послании к Тимофею и в Послании к Филиппийцам, но у Грейс сомнения зарождались гораздо чаще, и Фред знал об этом, не раз видя, как сдвигались брови к переносице, как темнели глаза, как беспокойно израненные пальцы теребили ткань муслиновых и шерстяных платьев. По настоянию отца они заучивали одну главу Библии за другой, строчку за строчкой, превратив эту книгу в источник правды и жизни, но в Грейс все еще царапались сомнения, которые, как утверждал Филипп, приносят боль Господу.

– Все делайте без ропота и сомнения, чтобы вам быть неукоризненными и чистыми… [81] – сказал Фред и взглянул на Грейс, точно в зеркало – в такие же голубые, не по возрасту прозорливые глаза.

– Не люблю, когда ты так делаешь.

– Как? Цитирую Библию?

Грейс поморщилась, его проворно двигающиеся пальцы поймали муху: без жалости и сожаления он оторвал ей крылышки, потом лапки. С лицом, искаженным отвращением, Грейс отвернулась, и Фредерик, потеряв аудиторию, выкинул мертвую муху в траву.

– …чистыми чадами Божиими, – продолжил он, пытаясь скопировать тон отца, уверенный и суровый, – непорочными среди строптивого и развращенного рода, в котором вы сияете, как светила в мире.

Его голос утонул в звуках реальности. Другие дети – менее проницательные, чем его сестра – играли на площадке, кричали и смеялись, делились игрушками и отнимали их друг у друга. Лидсы всегда сидели поодаль от остальных, окруженные общим пузырем, прочным и большим, что оберегал их от опасностей внешнего мира. Они были маленьким, но очень крепким обществом с некоторыми признаками государства: единой территорией – Лидс-хаус, законодательной властью – теория отца, единым языком, придуманным ими, и национальной валютой – так называемой Игрой. Грейс обычно проигрывала, но чем старше становилась, тем быстрее догоняла Фреда. Привыкла бороться, отец без устали учил ее этому, а Грейс была хорошей ученицей.

Когда-то им точно так же, как детям на площадке, хотелось играть и веселиться, но они давно переросли этот период – он стал им тесен, как прошлогодние туфли. Фред вздернул подбородок, пройдясь взглядом по одноклассникам с холодностью и взрослым, почти старческим высокомерием. Беззаботность, умение радоваться жизни претили ему в людях с рождения.

– Хочешь убедиться?

На удочку Игры Грейс давно не попадалась – подловить ее на сложных вопросах с каждым днем становилось все труднее, и Фреду приходилось действовать окольными, более изощренными путями.

– Убедиться?

– Что Бог существует.

– Он существует. Мама у Бога, – сказала она и уже более уверенно, в этом сомневаться не приходилось, добавила: – Так говорит отец.

– Откуда ему знать? Разве он его видел?

– Он говорит, что Бог у каждого в душе.

– Да, тогда, может, и существует, – небрежно признал Фред, сложив оружие аргументов с непривычной быстротой. – Но ему все равно. На тебя и меня. На всех нас. Может, он вовсе не друг нам.

– Отец говорит, что Бог бережет тех, кто верен ему, – сказала она и робко дополнила: – И всех детей.

Слово «дети» встречается в Библии четыреста девяносто раз, на целых четыреста восемьдесят восемь раз больше, чем «сомнения», значит, это правда.

– Мы тоже дети, – сказал Фред, – и они дети. Если отец прав, никто не способен причинить им вреда.

Воспоминания о прошлом вытянули цвет из глаз Грейс. Бог поступил с ними дурно – отнял мать, не дав возможности познакомиться. Грейс хранила ее фотографию, любовалась ею, целовала на ночь, все еще надеялась на милость Господа. Ей нужно было верить, что Бог существует, что он могущественный и хороший, что он заботится о своих детях, что у него есть великий замысел, из-за которого они вынуждены страдать. Если бы она убедилась в обратном, она бы окончательно потеряла ту тонкую ниточку, что связывала ее с матерью сквозь время и пространство. Однако Фред чувствовал, насколько Грейс печалит эта вечная, неизбывная пустота, кроющаяся за бесполезными ритуалами, которым отец вынуждал следовать, и стремился преподнести ей альтернативу более приветливую, чем та, что уже имелась.

– Убедишься раз и навсегда. Обещаю.

Фред просканировал взглядом площадку и, сделав выбор, кивнул подбородком на Брайана. Бледный и тонкий, точно едва взросший побег, молчаливый и отрезанный от мира, с темными глазами, что дыры в стене, он предпочитал, подобно Грейс, уноситься в свой мир, отстраняться от остальных и потому каждую перемену проводил в одиночестве, никогда не присоединяясь к общим играм. Он был легкой мишенью.

Грейс вопросительно подняла брови – Фред кивнул снова. Им не требовались слова, чтобы понимать друг друга. Он говорил, что они родились не просто близнецами, но сиамскими близнецами, походили друг на друга, как человек и его отражение: Фред – левша, Грейс – правша; на противоположных плечах у них расплывались лужицы родимых пятен, словно их в самом деле разделили при рождении.

В тревожной нерешительности – подол платья бил ее по икрам – Грейс пересекла площадку и отправилась к горке, с угрюмой медлительностью начала забираться. Вот оно – спина Брайана на расстоянии вытянутой руки. Грейс подалась вперед, но не решилась – претензии ее брата на жестокость не соответствовали ее кроткому, миролюбивому нраву.

Грейс умоляюще взглянула на Фреда, но он лишь кивнул, едва сдерживая себя на месте, силой воли притупляя болезненный азарт, животное злорадство.

Существует три типа реакции на сильный стресс: бей, беги или замри. Грейс часто выбирала третье, порой – второе, но первое – никогда, однако Фред не сводил глаз, наводя ее конечности, как оружие, в сторону непоправимого. Его пристальное ожидание через площадку требовало не возвращаться домой без шкуры убитого зверя.

Лежащего на земле Брайана плотным кольцом окружили дети.

Грейс, как прокаженную, увели прочь.

Муравьи черной тучей сбежались на струйку крови на песке, точно стая волков, и Фред наблюдал за ними с беспощадной невозмутимостью ученого.

Веревка

Когда мисс Кларк покинула кабинет, Грейс положила руки на парту и опустила на них голову. Взгляд бесцельно шарил по классной доске. Грейс не отличалась усидчивостью и интересом к реальности, но, хлебнув из отцовской чаши наказаний, научилась держать равновесие между миром настоящим и собственным, талантливо балансируя на грани. Но не в тот день. Пока ее мысли занимала Полли и любовь к ней, крепшая день ото дня, во Фреде она прорастала семенем ревности.

– Тебе понравилось? – спросил Фред, чтобы проверить, как глубоко Грейс погрузилась внутрь себя. На уроке они обсуждали «Повелителя мух» Уильяма Голдинга.

– Жаль, я как Джек. Ему тоже не хватило сил заколоть поросенка.

Ответ привел его в замешательство – он был уверен, что она не слушала. Порой завидовал ее умению находиться сразу в двух мирах, но скрыл растерянность за маской мнимой бесстрастности, натянув поверх одну из своих самых обворожительных улыбок.

– Опять ты все напутала, Грейси.

– Фред…

Он вопросительно хмыкнул, с нарочитой аккуратностью складывая книжки и тетради на край парты.

– Полли должна принять смерть от моей руки.

«Я приму смерть от твоей руки» – раньше она говорила это только ему, их кодовую фразу. И что же, теперь она признается в любви к собаке?

– Отец запретил ее трогать.

– Тебе все равно, что говорит отец.

Фред никогда не чтил Филиппа, но и не вступал в открытый конфликт, предпочитая с холодным благоразумием обходить его правила более тонкими, изощренными способами.

– Он накажет тебя.

– И пусть. – Она повернулась на стуле. – Я не могу позволить ей так страдать, Фред. Даже во имя Господа, в которого он верит.

– Ты не осмелишься.

Грейс не убила бы даже комара, вдоволь напившегося ее крови. В любом из ее миров жестокость была неприемлема, однако позволять животному мучиться – тоже ее проявление.

Дождавшись, пока отец запрет двери своей спальни, близнецы выпорхнули в холод вечера. В руках Фред сжимал веревку – нашел ее в подвале. Мороз нещадно щипал кожу. Полли едва скулила в будке, и от ее жалобных возгласов Грейс дрожала.

Тишина затягивалась – застыла над ними тугим кольцом. Грейс позвала Полли, и та не сразу, но все же выползла и доверчиво облизала ее руки – от этого жеста сердце Фреда кольнуло. До появления собаки сестра принадлежала только ему, но теперь, улучив свободную минуту, мчалась к Полли, говорила с Полли, играла с Полли и думала о Полли. Его предавали, точно рука отказывалась воспринимать импульсы, поступающие из мозга.

Грейс запускала дрожащие пальцы в сбившуюся шерсть, гладила Полли, и та покорно лежала на земле, готовая принять любую участь. Слезы замерзали на щеках, превращаясь в морозные дорожки, как узоры на стекле.

– Пожалуйста, – взмолилась Грейс.

Фред ухватился за ошейник и потащил Полли в сад. Ловко смастерив петлю, он перебросил веревку через толстую ветку дерева, пронизывающего острыми когтями голубой хрусталь неба. Надел петлю на исхудавшую шею и рывком потянул на себя. Сдавленный вой разнесся по морозной пустоте. Полли до последнего боролось за жизнь, но сопротивление только подпитывало техничные движения Фреда, и даже предсмертная агония не стала преградой для его жестокости. Грейс схватила его за локоть в попытке вернуть на сторону, где удерживала его все эти годы, но Фред с силой оттолкнул ее, и та, ударившись, зашлась безысходными тихими слезами.

Темная граница, что делит жизнь на до и после, была проведена, высечена в камне. Никогда прежде Фред не чувствовал себя таким наполненным, таким радостным.

Таким живым.

Юноша

В дверь постучали, и Фред поднял голову от анатомически выверенного изображения лисы в разрезе. Множество таких же иллюстраций, сделанных в результате непостижимо жестоких преступлений против природы, точно насекомые, облепили стену кабинета.

– Войдите. – Ему понравилось, с какой властностью и строгостью он произнес это слово.

В кабинет уверенным шагом вошел мужчина ослепительно‐порочной красоты, почти такой же красивый, как Филипп Лидс, но если отец снисходил на землю ангелом, то незнакомец – дьяволом. И Фред знал, что это он и был. Он приносил с собой туман и тьму, но каждый раз, стремясь заговорить с ним, Фред просыпался.

На груди мерно вздымался томик «Фауста»: кожаная обложка, плотные страницы, золотое тиснение на корешке. Фред отдал бы все на свете, чтобы стать частью истории, но сейчас ему хотелось лишь спать. Запомнив страницу, он перевернулся на другой бок и провалился в сон, беспокойный и дерганый, где летал по поместью, врывался во тьму чащи, парил над кронами в ночном небе – отчаянно искал своего Мефистофеля. Он всегда носил с собой складной нож, чтобы в случае чего подписать кровью, где потребуется. Сомнений в том, что он продаст душу дьяволу, никаких не было – сомневался он лишь в наличии товара.

Перед испытанием Грейс не съела ни кусочка за ужином, Фред же опустошил тарелку и отправился читать, погрузившись в далекий мир богов и героев. Переживания всегда были чужды его черствой душе. Отчего переживать, когда ты, подобно Геркалу, хитр и силен. За последние месяцы он изучил чащу вдоль и поперек, запомнив зазубрину на каждом стволе, – от него не ускользала ни одна ветка, ни один куст, ни одна черточка на коре. Однако во тьме той безлунной ночи даже самые зоркие глаза не отличили бы голубя от чайки. Фред выудил из-за пояса фонарик и осмотрелся: под ногами пышным ковром расцвели цветы – грибы, никогда не встречавшиеся ему прежде. Над ним возвышался дуб-исполин, готовый поглотить его пастью дупла.

Про себя Фред улыбался, гордясь собственной смекалкой и предусмотрительностью, но вдруг свет фонарика исчез – нагло украденный, точно огонь Прометеем у Гефеста, и как он ни стучал по нему, как ни пытался вернуть зрение, что чернильное небо грозилось отнять у него навсегда, – ничего не выходило. Он тяжело вздохнул и спрятал фонарик обратно за пояс. Хруст веток за спиной вынудил его обернуться. Дыхание на коже, шепот на шее, ветер в волосах – звуки подбирались со всех сторон, и казалось, налетят, собьют с ног и утащат в темноту, где его вечным спутником станет эхо.

Чаща имела право злиться – Фред жестоко обходился с ее дарами. После смерти Полли жажда разрушать хлынула из него волной: такая всеобъемлющая, дикая и неумолимая, что он почти каждый день выходил на охоту. Его первой жертвой стала белка. Он убил ее, размозжив голову камнем. Ее маленький черный глаз, точно дыра в стене, моргал, когда он занес руку, – он смаковал эти подробности, просматривал воспоминание, словно на пленке, каждую ночь, прежде чем уснуть, – с остервенением и неоправданной жестокостью бил и бил, не в силах остановиться, точно его, как раба на галерах, подгоняли плетью. Но плети не было, отца тоже – никто не довлел над ним. Никто, кроме смертельной, неуемной потребности отнимать жизни. После убийства – окровавленные руки дрожат в восторженном исступлении, брызги высыхают на лице, пульс клокочет в ушах – он сел на камень в ожидании чувства вины, о которой так много слышал и читал: «Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею…», но Достоевский ошибался: вопросы – свидетельство проигрыша; у Фреда их не было. Он лишь ждал вину, как путник поезда на перроне, но ускользали минуты, часы, дни – вина задерживалась; он понял – она не придет. С тех пор все прошила бессмысленность, незначительность, и те висели над ним, пока он не выходил на охоту, выслеживая более крупных животных: кротов, бобров, лис. Хотел посмотреть, как выглядят их мозги вне маленьких и примитивных головок. Когда простые бесцельные убийства ему наскучили, он принялся препарировать трупы животных – разрезать их, внимательно изучать внутренности – его блокноты заполнили анатомические рисунки. Он исследовал все до мельчайших деталей – их устройство его интересовало слабо, скорее ему нравилось всемогущество, которое давали эти знания, почти божественную силу, точно он сам создал все живое.

Ветка снова хрустнула за спиной. Человеческий силуэт разрезал тьму, стоял между стволами, наблюдая, не шевелясь.

– Выходи и покажись! – приказал Фред, примеряя тон Филиппа, сдержанный, но властный.

Силуэт не двигался, но Фред струсил, не решился повторить приказ, встретив что-то более могущественное, более совершенное, чем он сам. Силуэт покинул укрытие, когда посчитал нужным, вышел на ковер, устланный странными грибами. Тьма утратила силу, словно незнакомец принес с собой свечу. Это было существо неземной, абсолютной и зловещей красоты – невероятно прекрасный юноша, белый как мрамор, острый как бритва, похожий на самого Фреда, но старше. И чем дольше Фред смотрел, тем сильнее убеждался в том, что это он сам – словно смотрел в зеркало будущего.

– Что ты? – Кровь стучала в висках.

– Ты.

С минуту они сверлили друг друга взглядами в попытке завоевать негласное первенство. В тот миг Фред впервые в жизни испытал искреннее удивление, благоговейный трепет и отголоски страха, и сердце – обычно стоячая вода – забилось быстрее.

Фредерик

Поможешь?

Юноша

Выбраться? О дьявол, как ужасно.

Ты не пугай меня. Я что, пришел напрасно?

Мечтаешь вырваться? Не обессудь,

Но серость, скука дней – такая жуть,

И правила, стремления небес…

Фредерик

Все это для меня не представляет интерес.

Но говорит отец, что праведная жизнь

Поможет нам награду в жизни после заслужить.

Юноша

Ты в это веришь?

Фредерик

Нет.

Юноша

И вот ответ —

Там ничего такого после нет.

Награду нужно брать сейчас и здесь,

Ты можешь уже завтра умереть.

Я говорю как есть и от души…

Фредерик

И верю я.

Юноша

Не бойся ты – греши.

Фред хотел этого, чувствовал эту силу и могущество, когда под его камнем моргали глазами-пуговками белка, крот, бобр…

Юноша

И что же, ты решил оставить это?

Ни капли крови. Посадил нас на диету?

Юноша двигался по кругу, окончательно запутывая Фреда – и он был рад запутываться. Некоторых животных он забивал камнями, других резал, топил, душил – последний способ ему нравился больше остальных – так он мог, пронзенный предсмертной лихорадкой, чуять всем естеством, как маленькое трепещущее тело покидает жизнь. Его крайней жертвой стала лиса – редкая находка; он оглушил ее, а после задушил и разрезал перочинным ножом, вспорол ей брюхо. С тех пор утекло два месяца. В порыве возбуждения он совсем забыл об осторожности, и отец, гуляя по лесу, нашел растерзанное тело и начал охоту на ведьм: целый месяц запрещал им посещать чащу, а когда Грейс ослушалась, жестоко наказал ее, отправив в чулан.

Фредерик

Я не могу.

Юноша

Не можешь, что за вздор?

Ты вытащи из головы весь этот сор.

Юноша положил руки на плечи Фреда, сжал, и тот ощущал холод ладоней даже через ткань.

Юноша

Ты в ужасе?

Напуган ты, дитя?

Фредерик

Я никогда им не был, даже и шутя,

Отец мой – зло,

Но не того разлива,

Так не повезло.

Юноша

Пугает он тебя?

Фредерик

До дрожи.

Юноша

Оставь ты это.

Нам бояться смертных так негоже.

Фредерик

Я тоже смертный.

Юноша

Вздор ты не неси.

Скорее жертв мне новых принеси.

Юноша повернул его к себе, и Фред вздрогнул от обжигающе ледяного дыхания.

Юноша

Ты вынес свой урок.

Не будешь поступать так необдуманно

ты впрок.

Фредерик

Что я такое, если я венца

Усилий человеческих не стою,

К которому стремятся все сердца? [82]

Юноша

Ты – это только ты, не что иное.

Похоже, в самом деле слеп и глух,

Ты выйдешь из воды всегда,

Весь цел и сух.

Фредерик

Мир не поймет меня.

Юноша

Что даст же он, чего ты сам не знаешь?

«Смиряй себя!» – вот мудрость прописная,

Но я не навяжу того, что не желаешь,

Прими мой мир, и ты получишь все, о чем

мечтаешь.

Фредерик

Ты будешь исполнять любую блажь.

За это в жизни тамошней, загробной…

Юноша

Ты тем же при свиданье мне воздашь.

Знаком со всеми правилами ты,

И Гете пересказывать нет никакой нужды.

Голос юноши все шептал, обвивался вокруг Фреда холодной змеей.

Юноша

Прислушайся ко мне. К себе.

Фредерик

Я слышу.

Юноша

Но не слушаешь.

Виной бездействия себя ты скушаешь.

Ты жаждешь крови?

Фредерик

Да.

Юноша

И боли?

Фредерик

Непременно.

Юноша

Что думаешь насчет страданий?

Фредерик

Они пьянят не хуже знаний.

Юноша

Ты тьмою полн, ты тьма как она есть,

И даже чаща не позволит себе месть,

Не поворачивайся к тьме спиной,

Иначе голова да с плеч долой.

Фредерик

Не отвернусь.

Юноша

Дитя, я знаю,

Тебя я только в шутку и ругаю.

Фредерик

Что делать мне?

Убийств ты хочешь при луне?

Забыть о благости и вечно о добре?

Юноша

В этой прелестной голове такой туман,

А твой отец-то неплохой тиран.

Он запустил ледяные пальцы в волосы Фреда, и тот представил, как юноша хватает и уносит его в темное царство – единственное, где ему место.

Юноша

Что чувствуешь, убийство совершая?

Фредерик

Я это делаю, на Бога невзирая,

Убийство к Богу отношенья не имеет,

И он меня остановить не смеет.

Юноша

Все верно, ты, дитя, оставь мораль

и благородство,

И волк не станет кушать травку

для удобства.

Со всех приманок снят запрет.

Но, жаждой радостей терзаем,

Срывая удовольствий цвет,

Не будь застенчивым кисляем,

Рви их смелее, – мой совет.

Фредерик

И я сорву.

Юноша

И только так ты будешь поступать,

Но должен отдавать, чтоб получать.

Фредерик

И я готов.

Юноша

Ох, каков!

Не беспокоит тебя плата, жар оков?

Фредерик

Та жизнь, за гробом, лишь для дураков.

Юноша

Твоя душа, все жалкие остатки,

На ней кровавые оставлю отпечатки,

И будет медленно она, неотвратимо

Все больше с каждой жертвой

ощутимо

Мир покидать и становиться мне

слугой,

Но и мирские правила долой,

Взамен получишь силу и признанье,

И станет истинным твое существованье.

Фредерик

Так что я есть? К чему теперь стремиться?

Юноша

Посеять хаос и к добру не воротиться,

Исполни ты свое предназначенье, —

Получишь все их знанья и уменья.

Фредерик

Что ж ты в итоге хочешь? Рассуди,

Пером, резцом иль грифелем, какими

Чертами, где мне нацарапать имя?

На камне? На бумаге? На меди?

Юноша

Ну что ты, Фредерик?

Способен честь я разглядеть,

Не заставляй меня об этом пожалеть.

Фредерик

Ключ жизни – кровь, она родник

здоровья,

А что свежее юношеской крови?

Кровь юноши – в цвету, она горит

И жизнь из жизни заново творит.

Не верил я, что окажусь в подобном

чуде,

Но раз я слово дал, то так и будет.

Фред достал из-за пояса перочинный ножик, протянул юноше, и тот провел по своей ладони, а потом – по ладони Фреда. Кожа горела, но то была не боль, а наслаждение. Они соединили ладони, скрепив договор, и кровь юноши потекла по венам Фреда, обжигая, наполняя силой. Никогда прежде он не ощущал такого опьяняющего и безграничного, мистического и таинственного… могущества. Он вдохнул глубже, наконец вместив в себе зараз и зло, и благо, муку и экстаз [83]. Филипп Лидс, все его теории и правила обернулись в пыль.

Не разнимая рук, Фред-старший вывел его к тропинке. Они брели в мертвой ночной тиши, и только под ногами отзывались треском иссохшие ветви, напоминая о далеком и чужом реальном мире. Фред мерз от прикосновений ледяных пальцев – сначала онемели кончики пальцев, потом ладони, руки. Он покрылся вечной коркой льда той ночью и с тех пор никогда не чувствовал тепла. Едва волочил ноги, едва поспевал за Фредом-старшим в мучительной безнадежной тьме, которую раскололо величие фамильного склепа Лидсов. О нем ходило много слухов, но ни одного правдивого.

Фредерик

Не видно здесь ни зги,

Я, кажется, испачкал сапоги.

По лестнице Фред шагал почти наугад, но внутри, в сырой мертвой тьме, Фред-старший испускал слабое свечение; прошел к северной стене и, склонившись к полу, нажал на кирпич в самом углу. Стена раздвинулась. Пыль осела. Перед ними зияла дыра, бездонная и непроглядная.

Юноша снова взял Фреда за руку и без малейшего сомнения, без промедления повел по лестнице – в Аидово царство. Вперед. Не оборачиваться. В тоннеле звуки внешнего мира утратили силу, погрузив Фреда в транс, мистический и глубокий, только шаги Фредерика-старшего разрезали тишину, отдаваясь эхом, служа ему ориентиром.

И вот они покинули чрево тоннеля. Юноша щелкнул пальцами, и факелы на стенах загорелись, осветив подземелье, походившее на тайную библиотеку, опустевший кабинет, тот самый, из его сна. Глаза Фреда возбужденно засверкали, вспыхнули. Он знал, как использовать это место и что оно будет принадлежать ему.

Фредерик

Неужто наступило Рождество?

Юноша

Не чтим мы тут рождения Его.

Фредерик

Но что за место?

Юноша

Убежище. Для темных сплошь времен,

Тогда мы проиграли, но дух еще силен.

Фредерик

Что наверху?

Юноша

Подумай, не глупи.

Фредерик

И вновь тебя не понял сразу,

Мой бедный ум зашел за разум.

Юноша

Библиотека Лидс-холла.

Фредерик

То сердце школы!

Юноша

Никто не помнит уж о нем,

Лишь ты да я, лишь мы вдвоем.

Оставь все страхи и сомненья,

Ведь я в твоем распоряженье.

Пропитанные холодом, они покинули склеп и взмыли в бесконечный простор, летали высоко, пронзая собой пену кучевых облаков. Вдоволь насытившись мраком и друг другом, они приземлились на границе леса, вслушиваясь в раскаты грома где-то вдали – приближался шторм. Небо, насаженное на остроконечные башни Лидс-хауса, застыло в величии безлунной ночи. Юноша исчез, и природа разразилась страшным ливнем, оплакивая разлуку с ним. В белесом свете молнии, разрезающей бархатную гладь неба, Фред прокладывал себе путь через взволнованное ветром поле, точно шел по воде среди бурных волн. Он взглянул на ладонь еще раз – кожа без единого изъяна, но он знал, что договор действителен.

Свет в окнах давно погас, и только в одном, словно путеводная звезда, горел маленький, но яркий огонек. Это было окно Грейс.

Охота

Грейс ходила в легких платьицах, пила ледяную воду и спала с открытыми окнами – до последнего пыталась избежать поездки на охоту. «Лучше заболеть и умереть, чем делать это», – и Фред, зная о ее намерениях, укрывал ее одеялом, когда она засыпала в холодной спальне, набрасывал на плечи плед и приносил чай, когда она читала в промерзшей гостиной. Он мечтал, чтобы она поехала с ними, разделив жажду убийства, что прошьет ее кровавым восторгом и мрачным исступлением, что уже насыщали и наполняли его естество, превращаясь в потребность, подобную нужде в воздухе, воде и пище. Говорят, человек способен перенести очень многое, прежде чем сойти с ума, но на самом деле мозг хрупок и может вспыхнуть с той же легкостью, что и стог сена от огненной искры. Мозг Фреда пылал с того дня, как его руки затянули петлю на шее Полли. После смерти ее глаза заволокло мутной пленкой, и Грейс, кинувшаяся к бездыханному телу, уткнувшаяся лицом в мохнатый бок, – нет, не заплакала, но заскулила, истекая болью. Отец заставил ее вырыть могилу в чаще и скинуть в нее тело, и Фред наблюдал за этим действом с немым торжеством палача.

И вот они сидели в засаде. Втроем. Как настоящая семья. Грейс держала оружие без решимости выстрелить, пальцы озябли и дрожали, сухие, потрескавшиеся костяшки сгибались в неуверенности. Она опасалась навредить чему-то живому, нарушить степенную и устроенную жизнь леса, который так любила и который любил ее в ответ, – по этой причине Фред, прикрываясь щитом шутливости, прозвал ее Артемидой, ведь чаща в самом деле подчинялась и благоволила Грейс: животные так и льнули к ней, окружая, как принцессу из сказок, листва шуршала по-особенному, приветливо и почтительно, а когда землю ковром покрывал снег, то и тот скрипел под ее ногами необычным, дружественным образом.

Фред сжимал винтовку уверенно и со злорадным предвкушением ожидал добычу. Как только в поле зрения появилась молодая косуля, Грейс сглотнула. Почуяв ее ужас и надвигающуюся тень насилия, Фред свел челюсти и задержал дыхание, опасаясь выдать внезапно пронзивший его живительный прилив сил, ни с чем не сравнимое наслаждение. Мелкое беззащитное существо точкой чернело на фоне снега, как пятно крови на белой ткани.

– Тихо, тихо, – шепнул отец. – Не спугните.

Эта добыча предназначалась для Грейс. Все в этом мире предназначалось для Грейс: испытания и награды, поощрения и наказания, и хотя Филипп строго обходился с ней, причина этой строгости крылась в его странной, больной, но безграничной любви, за которую Грейс приходилось жестоко расплачиваться. Если бы только он любил так его, Фреда, если бы только ему достался маленький лучик света, исходящего от этой огромной звезды…

– Не забывай про руки. Подальше от зоны действия винтовки. Приклад на плечо – отдача будет нехилая. Не напрягай шею. Расслабь тело. Следи за дыханием. – Судя по отстраненному выражению лица и подрагивающим пальцам, наставления проходили мимо Грейс, утекали водой в песок. – Время! – скомандовал отец. – Сейчас, Грейс. Пора.

Фред совершенно ясно ощущал, с какой безжалостной яростью ее разрывает жажда. Спасти. Убить. И он бесплотным духом покинул тело, чтобы помочь ей найти в себе смелость выбрать последнее.

– Грейс! – настойчивее шепнул отец.

Палец Фреда дрогнул на курке. Все в нем неистово бурлило, разливаясь безудержным фонтаном. Отчего его так безжалостно дергают, тормошат и трясут, словно стакан, полный воды, но не позволяют излиться, вынуждая предавать свою истинную суть – хищника.

Косуля двинулась, через несколько секунд исчезла бы из вида.

– Грейс!

Выстрел грянул подобно грому среди ясного неба и медленно выцветал в отдалении, однако косуля не упала замертво – Грейс лишь задела ее, и та во всю прыть ринулась прочь, спасая свою жизнь. Как ее ни искали, следы крови оборвались у ручья. Впервые за долгие годы Филипп вернулся домой без добычи.

Во власти обоюдного разочарования они молчали за чаем в гостиной. Фред прикрывался чтением руководства для охотников, тихо предвкушая неладное. Грейс погрузилась в тягостное безмолвие, невидящим взглядом блуждая по языкам пламени в камине. Она напоминала маленькую птичку, которая проделала долгий путь, но знала, что впереди ждет еще больше. Фред поймал себя на мысли, что отдал бы многое, лишь бы узнать, о чем она думает. В последнее время она стремительно ускользала, и он уже не чувствовал, не понимал ее, как раньше.

Отец стоял у окна, пристально наблюдая за обнаженным зимним садом в сизой дымке, он и сам походил на какое-то животное, опасное, но очень осторожное. Фред годами ломал голову над тем, что такое его отец, и, даже разбив лоб в кровь, не нашел бы ответа.

– Я больше не поеду на охоту, – сказала Грейс. Даже треск в камине утих от ее слов.

– Это из-за того, что ты сегодня струсила? – Филипп дарил Грейс все свое внимание и силы и раздражался, когда его дары с такой яростной очевидностью отвергали.

– Я выстрелила.

– Ты промахнулась – побоялась попасть точно в цель.

– Это жестоко.

– Тебе не привыкать быть жестокой.

Подбородок Грейс дрогнул при упоминании того дня – дня, когда умерла Полли. Фред чуял в ней эту кровоточащую рану, но Грейс стойко держала данное слово – ответить за ее смерть в одиночку. Пожалуй, именно за это – храбрость и верность своему слову – Фред уважал сестру. Были девочки красивее и покладистее, нежнее и добрее, но такой отважной, такой умной, как Грейс, было не сыскать на всем белом свете и под ним, и поэтому Фред хотел заполучить ее в союзники во всем, что он делал, однако копье ее упрямства и стойкости было не под силу переломить даже ему: ее поведешь только той дорожкой, какую она выберет сама [84]. Если ее заставляли делать что-то, противоречащее ее собственному представлению о себе и о мире, глубоко внутри она все равно оставалась при своем: не пройти по мосту – она проплывет под, не перелезть через забор – она сделает подкоп, дождется, пока рухнут стены, если их не разбить, и разобьет, даже если осколки проникнут под кожу.

– Ты думаешь, что охота – это проявление жестокости? – с непривычной, кроткой терпимостью спросил Филипп.

– Это убийство.

– Охота – это тренировка выносливости, хладнокровия и решительности. Это дисциплина и умение принимать решения, даже если они тебе не нравятся. И сегодня ты провалила испытание, доказав, что в тебе нет ничего из того, к чему мы так долго стремились.

– К этому стремишься лишь ты, но в этом нет ничего правильного. Это бессмысленная жестокость. Чего ты этим добиваешься?

– Сильные убивают слабых. Так было, и так будет.

Фред с безразличным спокойствием и снисходительностью переводил взгляд с одного на другого, как домашний питомец, следящий за ссорой хозяев. Он не умел глубоко чувствовать, жил на дне темного и мрачного озера в окружении мертвых богов и героев, не испытывая ни тяжелых разочарований, ни мук совести. В его представлении все было куда проще: будь собой, делай что хочешь, заметай следы, не оставляя свидетелей.

Как только одинаково волевые натуры Филиппа и Грейс сталкивались в одной комнате, обстановка накалялась до предела. Стычки между ними происходили каждый день, с их помощью Фред молчаливо подмечал дыры в броне отца – их было немного. Обычно после них Грейс проводила ночь в чулане, в подвале с крысами, на холодном чердаке или вовсе на улице, перед этим по настоянию отца смочив одежду, но даже эти наказания и пытки не останавливали ее от бессмысленного бунта – она отстаивала себя, вцепившись в собственные представления ногтями и зубами. Он и не предполагал, что смогло бы оторвать ее от них. Разве что потеря головы.

– Что об этом сказал бы твой Бог? – спросила Грейс.

– Он сказал бы, что я должен продолжать воспитывать в своих детях смелость и решительность, – ответил он. – А еще он бы сказал, что в своих владениях я волен делать все, что считаю нужным.

– Но мы не часть твоего владения.

Ту ночь Грейс провела в чулане.

Жизнь в Лидс-холле шла своим чередом: слуги выполняли работу с тихим прилежанием, отец и Грейс спорили, а Фред тихо, но верно двигался к своей цели – сеять хаос. После того дня он заметил, что Грейс изменилась, каждый вечер притворялась, что убегает в спальню, а сама постоянно пропадала в конюшне. Однажды, устав гадать, что она делала, Фред проник внутрь, чтобы поймать ее с поличным.

В пустом стойле Грейс склонилась над чем-то маленьким, едва дышащим и, обернувшись, с ужасом обнаружила присутствие другого человека.

– А, это ты…

– Что ты делаешь?

В уголке, на подстилке из сена, укрытая старым лоскутным одеялом, лежала косуля, заспанная, больная и потерянная.

– Она провалилась в яму у ручья. Представляешь? Она истекла кровью, и я забрала ее, вытащила пулю. Смотри, у нее что-то с глазами. Я обработала их.

– Ты оказываешь ей медвежью услугу – она не сможет вернуться в дикую природу.

– Конечно же, сможет. Как только ее рана затянется, я отпущу ее на волю. – Грейс уложила головку на колени и погладила. – Ты поправишься, малыш. Поправишься и вернешься к своей семье. Сейчас тебе больно, но это пройдет. Все будет хорошо. У тебя есть мама? Думаю, есть. Знаю, ты хочешь к ней вернуться. Уверена, она любит тебя больше всего на свете. Но пока с тобой побуду я. Слышишь?

Фреда кольнул ее тон, полный любви и нежности. И к кому? К чертовой косуле! У Грейс никогда не было кукол, лишь потребность – заботиться. Она укладывала спать мамину фотографию. Фред верил, что Грейс станет отличной матерью. Если бы она знала, откуда берутся дети и могла производить их на свет в одиннадцать лет, она бы родила ребенка и заботилась бы о нем ничуть не хуже взрослых, обрушив на него чувства, что томились в ней невостребованными.

– Раз так, может, дашь имя своей новой зверушке.

Часы и дни вытекали из сосуда жизни по капле, а Грейс все оттягивала день прощания со статусом матери. Фред отпустил животное на волю, едва сдержав разрушительный порыв, и когда Грейс обнаружила пропажу, то была безутешна: не проронила ни слезинки, но погрузилась в молчаливый траур. Даже отец заметил, что она перестала спорить и перечить.

Следующая охота, как ни настаивал Филипп, прошла без Грейс. Ничем не отвлекаемый, Фред попал точно в цель – в голову, между наивными глазами. Отец не наставлял его, не хвалил, отгородившись стеной осуждения и презрения. Порой Фреду казалось, что сопротивление Грейс приводило Филиппа в тайный восторг, и поэтому его любовь к ней росла и крепла с каждым днем.

– Отменное, просто отменное блюдо, – сказал отец, попробовав рагу с мясом. Даже Эллен удивилась его похвале – он замечал работу прислуги только в исключительных случаях. – Как хорошо, что хоть у кого-то в этом доме достаточно смелости.

Грейс подняла взгляд на Фреда, потом с настороженностью перевела на отца. Кусок камнем встал у нее в горле, и она отложила приборы.

– Что это? – спросила, выпрямившись, как струна.

– Косуля. Та самая.

– Та самая?

– У нее рана на боку. Кто-то вытащил пулю. – Филипп запустил очередной кусок в рот.

Фред готов был поклясться, что прямо там, в окружении дерева, бархата и света свечей, сестра рассыпалась на куски, словно стакан или ваза, которую метнули в стену. Ее лицо потеряло краски, тени сильнее залегли под глазами, и Фред замер, охваченный зловещим восторгом. Вся ее боль, отчаяние, разочарование, ужас застыли на лице, как в глазах жертвы в последние секунды жизни.

– Я не голодна.

– Ты съешь все.

– Не могу.

– Сможешь. Ты же не хочешь, чтобы ее смерть была напрасной?

После ужина Грейс заперлась в ванной. Ее желудок снова был пуст.

Адам и Ева

Лето насытило спальню светом. Занавески надулись теплым воздухом, точно паруса, а потом вновь прильнули к окнам. Фред вошел в комнату Грейс. Занавески снова вспорхнули. Зашуршали страницы открытой книги, лежавшей на столе. Дверь беззвучно закрылась, и снова воцарилось прежнее спокойствие.

Фред нередко без спроса заходил в спальню сестры по утрам, вечерам и даже ночью. Она была его частью, как Ева – частью Адама. Что она могла скрывать? Однако с каждым днем спальня, как и сама Грейс, неизбежно менялась: из детской она превращалась в девичью. Отец без споров позволил принести в спальню туалетный столик, принадлежавший когда-то Софии, – призрак прошлого из темного дерева. Грейс не любила смотреть на себя, но могла подолгу сидеть за ним и, расчесывая волосы, думать о чем-то своем. Бесполое существо неумолимо превращалось в женскую особь, и Фред всеми силами стремился отсрочить время, когда они оба безнадежно повзрослеют.

Когда-то он сидел на кровати, не покидая комнаты, пока Грейс переодевалась, и устраивался на бортике ванны, пока она ее принимала. Он хотел законсервировать их золотой век, их прежнюю жизнь, где они, подобно первым людям, ходили друг перед другом полностью обнаженными и не испытывали запретных чувств.

В спальне стояла мертвая тишина, двигалась только занавеска, едва колыхаемая ветром. Фред нашел ромашку на туалетном столике – Грейс выходила в чащу. Он взял ее гребень, между зубчиками змейками вились длинные волоски – у Грейс были очень красивые волосы: густые, вьющиеся, отливающие осенью на солнечном свету. Если бы только она узнала, насколько привлекательна… Поразительно, какая губительная вещь – женская скромность. Она красит в серый цвет.

Фред не услышал ее шагов – ее ничего не выдавало; она научилась двигаться легко, грациозно, беззвучно, как лань, – но почувствовал присутствие, и его пристальное внимание рассеялось. Вернув гребень на место, он обернулся. Его взгляд коснулся ее мокрых волос, ключиц, на которых, подобно драгоценным камням, блестели капли воды, острых плеч. Фред приподнял полароид, шнурок которого висел на шее, и нажал на кнопку – с хлопком выскочила характерная вспышка. С тех пор как у него появилась камера, он практически не выпускал ее из рук, запечатлевая все, что представляло для него интерес. Что именно? Никто не знал – он никому не показывал фотографии, а некоторые из них и вовсе прятал с преступным рвением.

Он вынул карточку – фотография еще не проявилась. Грейс завернулась в большое махровое полотенце, внизу лишь краснели коленки, испещренные шрамами после многочисленных наказаний отца, но даже в таком уязвимом виде она была прекрасна, подобна нимфе, сирене или самой Артемиде. Как бы он ни старался, ни один снимок не отдавал должного реальности, но благодаря им Фред сохранял и лелеял дни и ночи, каплю того, что у них когда-то было. Он спрятал карточку в карман и подошел ближе.

– Ты собирался уехать с отцом…

– Он передумал.

Говорят, отцы охотнее проводят время с сыновьями, лучше ладят с ними, понимая природу тех или иных поступков, вспоминая свое детство и юношество, но у Филиппа и Фредерика находилось не больше общего, чем у пингвина и ястреба. Сколько себя помнил, Фред никогда не пробуждал в отце ни радости, ни гордости, ни расстройства, словно представал перед ним тенью, на которую при желании можно закрыть глаза, и Филипп нередко так и поступал. Таким образом они, как две планеты, сосуществовали в одной системе, но никогда не встречались.

– Позволишь мне одеться?

– Позволю.

Грейс ждала, что он покинет спальню.

– Мы ведь семья? – спросил Фред.

– Семья.

Он прильнул ладонью к ее щеке, заправил мокрые пряди за ухо.

– Фред, ты мне очень дорог.

– И ты всегда будешь со мной?

Грейс кивнула. Он взял ее запястья и отвел от груди, распахнул полотенце и позволил ему упасть на пол. Чем сильнее менялась ее фигура, тем сильнее она стремилась скрыть ее, в том числе от него. Даже если он вынуждал ее переодеваться при нем, она делала это быстро, стыдливо прикрываясь и отворачиваясь. Но он хотел ее видеть и знать, как меняется его важная часть. Жажда была сильной – темной и дикой.

Для Фреда она всегда оставалась девочкой с непослушными вьющимися волосами и веснушками. Увлекшись собой и Майклом, он и забыл, что она тоже росла и теперь, утрачивая все нескладное и тусклое, как молодой лебедь – коричневое оперение, обращалась в прекрасную женщину. Глаза блуждали по ее маленькой упругой груди, плоскому животу, округлившимся бедрам, пушку, который уже появился на лобке. «Ты красивая. Как зима», – подумал он. Зима была его любимой порой года.

Фред надеялся смутить Грейс, заставить ее щеки вспыхнуть кровью, но она стояла прямо. Неужели узнала, насколько прекрасна? Или просто не хотела проигрывать в Игру, в которую они так часто играли в детстве? Он попытался сделать еще снимок, но не успел. Грейс сняла шнурок с его шеи и кинула камеру на кровать, ее руки без промедления опустились на пряжку ремня, и он позволил ей расстегнуть его, стянуть брюки и трусы – втайне это было именно то, чего он хотел. Одна пуговица, другая. Рубашка соскользнула с его плеч и с шорохом упала, обнажив его белое тело в синяках и шрамах – неприятные последствия его спортивных побед. Ее взгляд проследовал от его груди к животу и ниже.

– Ты можешь коснуться, если хочешь, – сказал он. – Ведь того, о чем никто не знает, почти что и вовсе не существует [85].

– Ничего не ускользает от взора вечно бодрствующей богини Совести.

– Там было не так.

– И так не будет. Не с нами.

– Почему же?

В отличие от Грейс, у Фреда никогда не было понятия о границах, которые нельзя переходить, – они существовали лишь для того, чтобы их переступать. Переступить границы раз и навсегда, зайти так далеко, что даже микроскоп не помог бы им увидеть их снова.

– У тебя есть он.

Ей не нужно было говорить, кто такой этот он.

– Этого недостаточно.

– Ты уже осыпал его орехами? [86]

Он притянул ее к себе, обхватив шею рукой.

– Сейчас я здесь, с тобой. Ты – часть меня, а я – тебя. Никто и ничто не убедит нас в обратном, Грейси, слышишь?

Она всхлипнула.

– Тише, – шепнул он ей на ухо. – Тише. Ты знаешь, что это правда.

И разорвать эту связь, повисшую цепью на сердце, причинявшую больше боли, нежели всего остального, не представлялось возможным.

– Я приму смерть от твоей руки.

Он не говорил ей этого целую вечность и ждал, что она ответит тем же, но она промолчала.

– Что с тобой?

– О чем ты?

– Ты не Грейси – ты Грейс. Ты влюблена?

– Нет.

– Тогда что не так?

– У меня начались месячные.

В нем проросли первые ростки подозрений, когда она отказалась раздеваться, прежде чем лечь с ним в кровать, и окончательно убедился в этом, увидев кровавое пятно на простыне. В ту ночь они в последний раз спали вместе. Он до сих пор не смирился; знал, что такое случается с женщинами, но надеялся, что этого не произойдет с Грейс, с его святой.

– Твои волосы. – Он заботливо запустил в них пальцы. – Совсем спутались.

Он схватил ее за руку, увлек за собой в ванную и посадил на стульчик у зеркала. Взяв расческу, принялся с холодной сосредоточенностью распутывать пряди.

– Мы – часть целого. Я чувствую все то же, что чувствуешь ты, Грейси. Когда-нибудь, когда его не станет, мы будем одни на всем белом свете, и это будет лучший день в нашей жизни.

– Ты желаешь ему смерти?

– Ты знаешь, что желаю. И я знаю, что ты тоже желаешь этого.

Их взгляды встретились в отражении. Оба были полностью обнажены – ни одной преграды, но, как бы ни убеждали друг друга, с каждым днем, месяцем и годом их мир изъедало трещинами. И Фред боялся, что однажды они с оглушительным треском расползутся до пропасти, такой огромной, что уже не докричаться.

Закончив с волосами, Фред повернул ее к себе, взял ее ладонь в руки, взглянул на пальцы – она искусала заусенцы в кровь, – схватил ножницы и принялся обстригать ногти.

– Ты уже была с кем-нибудь? – спросил он, закончив с левой рукой.

– Нет. Только с Санд по вечерам.

Каждый вечер она втайне читала ее романы, прикрываясь сборниками беззубой поэзии.

– Хорошо. – Он поцеловал ее в висок. – Я бы очень расстроился, если бы твое тело кто-нибудь осквернил. Ты святая, Грейси. Ты всегда будешь святой.

Заметив, что на нее засматриваются парни, он утратил остатки милосердия и совести, вынужденный придумывать все новые ужасающие истории о ней, с усердием добавляя в них неприглядных мрачных тонов, надеясь вырвать из потенциальных поклонников ростки симпатии, а впоследствии – корни.

Грейс изнывала от невозможности заботиться, уже готова была стать матерью и отдавать всю ту любовь и нежность, что переполняли ее душу и тело. Майкл же, не получая ласки и внимания родителей, стремился к тому, кто даст ему это. Если бы только они разглядели друг друга, Фред бы остался не у дел. Они забыли бы обо всем на свете, в том числе о нем. Нет, он не допустит этого. Divide et impera [87].

– С Санд ты можешь видеться, Грейси.

– Он единственный парень, который меня не бесит [88], – бесстрастно отметила она, глядя через плечо Фреда куда-то сквозь стену.

Бесит. В этом несвойственном для нее выборе слов он ощутил укол притворства, отложил ножницы и оставил на плече сестры невесомый поцелуй.

– Ты же помнишь, Грейси, что случилось с Актеоном?

– Он подсматривал за обнаженной Артемидой, купающейся в источнике, и за это она превратила его в оленя, а после его разорвала на части свора собственных собак.

Он склонился над ее ухом:

– Я буду сворой.

Портрет

– Ты напишешь наш семейный портрет, – сказал Фред Майклу, пока тот, сидя на камне у ручья, старательно делал набросок.

Карандаш повис над блокнотом.

– Чего?

– Не чего, а что. Мой отец хочет семейный портрет, и ты напишешь его для нас.

Майкл замер на долю секунды, а потом засмеялся каким-то странным, настороженно-больным смехом, как умирающий тюлень.

– Ага, конечно, – хмыкнул он, продолжив работу, как бы говоря: «Не заливай».

– Это не шутка, Парсонс.

Рука Майкла дрогнула, но он все еще водил грифелем по листу – судя по нарочито сосредоточенному лицу, отчаянно сопротивлялся возможности попасться на очередную удочку, но Фред пристально следил за ним, и он, поддавшись молчаливому напору, поднял голову.

– Ну скажи, зачем кому-то вроде твоего отца позволять кому-то вроде меня, – на слове «меня» из его рта вырвался снисходительный смешок, – писать портрет великих и ужасных Лидсов.

– Наш семейный портретист умер полгода назад…

Майкл достиг той степени осведомленности о Лидсах, что даже и бровью не повел, узнав, что у них был семейный портретист.

– И я тоже откину копыта, если придется писать его у вас дома.

– Ты слишком щедро одарен судьбой, чтоб совершенство умерло с тобой [89], – улыбнулся Фредерик. Daucum et baculum [90]. – Это к тому, что придется искать нового, а отец не пустит в дом чужака.

– Так я тоже чужак, – не без горечи отметил Майкл.

– Лучше бы тебе взять эти слова обратно. – Фред взглядом пригвоздил его к камню, заставив зардеться до самых кончиков ушей. – Ты – семья.

– И что, ты всерьез веришь, что из всего списка, а я уверен, он будет немаленьким, он выберет меня?

– Конечно, Майки, – поддразнил его Фред, намеренно используя самое нелюбимое прозвище. – Мы просто не позволим ему его составить. Сделай его в масле, – кивнул он на набросок, – тогда у нас будут аргументы.

В глазах Майкла отчетливо блеснул дикий, холодящий душу ужас, словно ему предложили полежать в гробу, закопанном на мили под землю. С лица сошли краски, и он долго сидел, уставившись на медленно проплывающий ослепительный поток воды, а Фред – на него, едва сдерживая улыбку довольства и торжества, ведь так и предвкушал эти долгие, солнечные, бесконечные часы в тишине, во время которых Майкл будет писать Грейс, не в силах коснуться.

– Я не могу писать маслом на этом листе.

– Делай все, что нужно.

Через неделю Майкл – с воспаленными до красноты глазами – сидел в кресле в кабинете Филиппа, беспокойно дергая заусенцы, а Фред, стоя за спиной отца, вместе с ним изучал получившийся портрет с видом опытного коллекционера. И даже Фред, лучший во всем, не мог не признать, что это был очень хороший портрет: реалистичные четкие линии и в то же время хрупкие и уязвимые, едва заметные глазу детали, которые, впрочем, явственно воспринимало сознание, – настолько хороший, что внутри у Фреда что-то слегка сжалось – неужели именно так его видел лучший друг? То был не просто прекрасный юноша, но достойный человек, божество, нечто мифическое, спустившееся на землю по какой-то совершенно невероятной ошибке, и на миг у Фреда проскользнула непривычно великодушная мысль – оставить план мести, ведь на небе примерного поведения Майкла не вспыхивало никаких мятежных лучиков. Он все еще подчинялся ему, ходил за ним хвостом и сидел у его ног, как верный пес, когда они оставались наедине, не решаясь ни убежать, ни просить нового хозяина [91]. Фред владел им, подобно вещи, и знал, что, если пожелает, может изорвать, продать или обменять его на что вздумается. Он выбирал для него все: одежду, хобби, музыку, литературу и мысли.

Отложив портрет, Филипп обратил взгляд на Майкла, но смотрел словно сквозь. Через стол между ними повисло напряженное молчание, прерываемое редкими вздохами, отчего обычный осмотр вдруг начал походить на экзамен.

– Отец? – разрезал долгую тишину Фред. – Это великолепно, не правда ли?

– У нас мало времени, – сказал наконец Филипп, вынырнув из тревожных мыслей. – Придется работать летом.

– Хорошо, – ответил Майкл.

– Хочешь провести каникулы в духоте нашей гостиной?

Майкл совершенно растерялся, замямлив что-то невразумительное и бессмысленное. Он сидел перед Филиппом Лидсом лишь потому, что его попросил – ему приказал – Фред.

– Мы можем открыть окна, – сказал Фред, улыбнувшись другу уголком губ. Он наметил цель и давно не заглядывал в словарь, чтобы узнать значение слова «препятствие», поэтому Майкл сам не заметил, как оказался в их большой гостиной – в поместье Лидсов, перед холстом, мастихинами, красками и кистями – там было все, совершенно все, что могло ему пригодиться; он так и замер перед обилием инструментов.

– Полчаса, – отчеканил Филипп, войдя в комнату мирным ураганом – с какой-то внутренней, непоколебимой силой, – и устроился в кресле, обитом гобеленом, но Майкл все стоял и в недоумении пялился на обоих Лидсов.

– Разве это не семейный портрет? – осмелев, спросил он.

– Грейс сегодня не будет, но тебе ведь для начала нужно сделать набросок – представь, что она здесь. – Филипп указал за свое правое плечо.

Майкл принялся за работу, однако, как только отец покинул кабинет (ровно по прошествии получаса), в молчаливом гневе Фред потащил Майкла в чащу, подальше от поместья, приказав вмиг все бросить.

На следующий день Грейс все же пришла: белое платье в пол, пряди у висков собраны на затылке, мертвенно-бледная кожа – процесс стопорился. Майкл по несколько минут не поднимал глаза от портрета, но не работал над ним – собирался с силами, чтобы снова встретиться с лицом Грейс. Это была пытка, жестокая и изощренная, и чем дольше она длилась, тем труднее ему давалась – смотреть на Грейс, притворяясь, что она ему совершенно безразлична, что он изучает ее черты лишь для того, чтобы перенести на холст. Как и рассчитывал Фред, работа над портретом – с ним Майкл справлялся прекрасно, получая холодные молчаливые кивки Филиппа (высшая похвала с его стороны) после каждого сеанса, – превратилась в работу Майкла по подавлению чувств.

Как только Лидс-старший выходил за дверь, Майкл погружался в себя, по несколько часов хранил молчание. Едва лепетал какое-то подобие слов, что-то до тошноты безличное, когда Фред его о чем-то спрашивал, а он спрашивал, с извращенным удовольствием измывался над ним, делая вид, что не замечает ни волнения, ни душевного трепета, ни затуманенного от страданий разума, одновременно подпитывая уверенность Майкла в том, что он успешно скрывает свою одержимость, и тем самым делая ее более невыносимой, запретной и постыдной. И что грело подобие души Фреда еще сильнее, так это то, что Грейс никак не отвечала на долгие взгляды, не проявляла ни симпатии, ни капли радушия и светского гостеприимства – словно узница, она отбывала срок, стоя по правое плечо Филиппа, глядя мертвыми глазами куда-то поверх головы Майкла, а после покидала кабинет вслед за отцом, не оставляя ни малейшей возможности перекинуться с ней хотя бы парочкой слов.

Все сработало в точности так, как он хотел.

Библия

Утянутый на дно болезнью, Филипп едва понимал реальность, и чем дальше, тем реже осознавал ее. Ради отца Грейс оставила обучение – Фред считал, что она предала его. Часть его самого предала его, покинула ради заботы о человеке, ненависть к которому столько лет связывала их тугим кольцом. Подобно собаке или косуле, Филипп превратился в ее питомца, который нуждался в ней не меньше, чем новорожденный.

Фред ненавидел те минуты, когда они сидели в его спальне и Грейс тут же подскакивала в трепетном желании угодить, стоило Филиппу поднять брови или пошевелить указательным пальцем – он так и не выучил, что это значит. Каждое утро он просыпался с одной-единственной мыслью, которая грела его душу: «Умрет сегодня».

Черный костюм Фреда, сшитый специально для особых случаев, давно висел в шкафу без дела, и он с холодным усердием начищал его каждый вечер в надежде, что вскоре он ему пригодится. Но листва покинула ветви – осень отдала бразды зиме, близился канун Рождества, а Филипп все еще дышал, судорожно хватался за жизнь, и Грейс – будь она неладна – помогала ему держаться на плаву.

За окном ревела буря: крупные капли неистово барабанили по стеклу. Отец лежал в мрачном холоде спальни, и время от времени из его рта вырывались то полувсхлипы, то полустоны – боль прошила комнату. Даже Фред, чуждый состраданию, чувствовал, как она пробирает до кончиков пальцев, наваливается свинцовым плащом на плечи. Он остановился у кровати отца, тот, не услышав привычного: «Это я, Грейс», замотал головой по подушке.

– Кто здесь? – Его голос потерял прежнюю силу и твердость. Не осталось ничего, кроме беспомощности; отец походил одновременно на старика и на младенца.

– А ты и правда туго соображаешь.

– Ты… – Он закашлялся. – Ты…

Фредерик сел в кресло и долго наблюдал за тем, как отец мучился, не в силах продолжить предложение. Его забавляло это жалкое зрелище, приводило в молчаливый, но неистовый восторг, ему нравилось видеть сильного и некогда властного мужчину, который превратил их с сестрой жизнь в сущий ад, больным и хилым. Он мечтал законсервировать это чувство, поместить в рамку и повесить у себя над кроватью подобно распятию. Как никто, знал, как приятно вытирать ноги о великих, когда те падают с пьедесталов [92].

– И где же твой хваленый Бог?

Ответа не последовало. Фред подался вперед.

– А я скажу. Он ушел, покинул тебя, ибо он трус, такой же, как и ты. Но не волнуйся, дьявол всегда здесь. Всегда со мной.

Фред с остервенением дернул подушку из-под его головы, закрыл исхудавшее лицо и надавил. Ничто в нем не дрогнуло. Он прижал еще сильнее и, опьяненный силой, охваченный жаждой, не заметил, как в комнату проскользнула Грейс, вырвала подушку из его рук.

– Что ты вытворяешь?

– Ты же за справедливую жестокость, Грейси.

Она взбила подушку и несколько тяжких минут молчала, укладывая ее под голову Филиппа в попытке обеспечить ему подобие комфорта.

– Он мучается, и мы можем прекратить его страдания.

– Ты здесь не за тем, чтобы прекращать его страдания, – ответила она голосом острым как нож. – Ты хочешь причинить ему боль.

– Разве Бог, которому он так служит, занимается не тем же? Он калечит и убивает каждый день, должно быть, это его любимое занятие.

– Да что с тобой?

– А как же Полли? С ней это было правильно.

– Мне жаль, что ты не понимаешь разницы. Он наш отец.

– И? Это значит лишь то, что он когда-то был внутри нашей матери. Она умерла, подарив нам жизнь, а он запрятал все ее вещи подальше, зарыл ее, как собаку.

Фредерик уважал мать и ее память, и чем чаще слышал, как похожи они были, тем сильнее проникался к ней чувствами, черной, неизбывной печалью по утраченному союзнику. Грейс отчаянно нуждалась в женщине, в той самой, что запечатлели немногочисленные истертые фотографии, в ее помощи и любви, Фред же тосковал по образу человека, который умер так давно, что его можно превозносить и идеализировать благодаря недостатку знаний о его сути; человека, который выигрывал по всем фронтам в сравнении с реальной личностью отца, что подавляла и спрессовывала их истинное «я».

– Ну же, я знаю, тебе тоже этого хочется.

– Мы этого не сделаем, Фред.

Подобно бесформенной массе, он свалился в кресло, подперев голову рукой – такой тяжелой она стала от редкого непонимания, сопротивления сестры. Кронос низверг своего отца с помощью матери его, Геи, Зевс – с помощью братьев и сестер-олимпийцев и титанов, а кто поможет ему? До недавних пор Грейс участвовала во всех его темных играх и замыслах, но она неизбежно менялась, словно вода, постоянно принимала разные формы.

– Помнишь, как учитель музыки, Лин, ударил Геракла, потому что тот не хотел учиться? Геракл так разозлился, что схватил кифару и ударил Лина по голове, и тот упал замертво. Геракла оправдали. Потому что всякий, кого ударят, может ответить ударом на удар. Он бил нас слишком долго.

– Фред, он умирает…

– И ты печешься о нем слишком сильно. С какой стати? Позволь ему тренировать качества собственной теории. Только представь, какое облегчение почувствуешь, когда он наконец уйдет.

– Не почувствую. – Грейс взяла влажное полотенце и протерла вспотевшее лицо отца. – У меня все еще будешь ты.

В день, когда Филиппа предали земле, Фред ощутил безграничную власть, о которой так долго мечтал и которой уже упивался. Лидс-холл, Лидс-хаус, а главное, Грейс теперь принадлежали только ему – все, что веками строили прадеды, теперь принадлежало ему. Отец покоился под толщей земли, гости покинули дом, мистер Парсонс увез пьяного Майкла, Агнес отправилась спать, а он принялся за уборку, освобождая место для нового хозяина – себя.

Он кидал в огонь книги, собранные в стопку на каминной полке, не слышал, как Грейс вошла в библиотеку, но заметил тень, мелькнувшую по стенам. Бросал в жаждущие языки пламени Библию – все экземпляры, что хранились в доме: старые и новые, черные и белые, на английском и иностранных языках, принося бескровную жертву своему единственному божеству.

– Зачем ты это делаешь? – В лице Грейс что-то изменилось, оно – белое и гладкое – будто бы треснуло. – Ненависть и так даровала тебе все, чего ты желал.

– Такой она бывает со всеми, кто ей служит [93].

Некоторые книги он кидал целиком, с другими расправлялся жестче, вырывая страницы одну за другой, так велика и непомерна была его радость и благодарность.

– Фред! – Она выхватила у него израненную Библию, прежде чем та оказалась в камине.

– Разве это не то, чего мы хотели? Помнишь, как ты порвала Библию садовника назло отцу?

Она сглотнула, точно проглотив осколок прошлого, длинный и острый.

– Знаю. – Фред взял книгу из ее рук и скормил пламени. – Он не умел читать…

– Ни читать, ни писать – бросил школу, работал с самого детства. В отличие от нас, ему нужно было выживать.

– В отличие от нас? Да твой садовник не выдержал бы и часа в том мире, в котором живем мы.

– Я просто хочу сказать, что он был хорошим человеком.

– Но это не мешало ему лгать.

– Он сделал это, чтобы получить работу, чтобы прокормить свою семью. Это оправданная ложь.

– Ты бы сделала это ради меня? Соврала бы?

– Конечно.

Огонь мгновенно начал пожирать очередную книгу, и от этого Фред испытал болезненное горячее удовольствие.

– Ты можешь хотя бы притвориться, что тебе не все равно? Оставь хоть частицу того Бога, в которого он так верил…

– Бога, – выдохнул смешок он. – Грейси, брось! Он служил лишь самому себе. И ты не любишь Бога.

– Не люблю, – прошептала она. – Но лучше я буду верить в его Бога, чем… – Она не продолжила, но оба знали, что она имела в виду: лучше верить в Бога Филиппа, чем в дьявола Фреда. – Он был нашим отцом, дал нам все, что у нас есть. Все это, – обвела она рукой библиотеку, – большинство может о таком только мечтать.

– Мечтать о чем? О трехдневной голодовке за неверный взгляд, о многочасовом стоянии на горохе, об обливании водой в мороз, о заучивании никому не нужных книг и разрушении личности, которая у нас когда-то была? О чем именно мечтает большинство?

– Он говорил, что Бог – все, что у него есть. Лучше сразу в петлю, если это не так, если Он позабыл о нас. Вот что он говорил.

– Значит, он умер не единожды. Потому что Бог давно забыл о нас.

– Ты не веришь в Бога, – шепнула Грейс.

– Не верю, ибо верить – значит полагаться. Но Бог существует.

Кровь отхлынула от лица Грейс.

– Он есть, Грейси, потому что без него не существовало бы и дьявола. Но мне плевать на Бога, как и ему плевать на нас. Он создал нас по образу своему и подобию, а после изгнал из рая, вынудив веками скитаться, убивать и насиловать друг друга. Даже дьявол не позволял себе таких зверств. И теперь никто не заставит меня поклоняться ему – мы предоставлены сами себе и можем делать все, что захотим. Я могу делать все, что захочу. Я не буду задвигать себя. Нет. Отец учил нас скромности, жертвенности и смирению. Но нет. Я. Люблю. Себя. Больше ближнего своего. Больше Бога. И не перейду на какую-то мифическую светлую сторону, я лучше буду пылать в вечном огненном жаре. И я бы с удовольствием рассказал об этом отцу – взял лопату, выкопал его и заставил смотреть на то, что я делаю. Я бы поднял его веки, вытряхнул всех червей и дерьмо из его ушей и убедился бы, что теперь он это знает.

Завещание

Подтяжки, плотно натянувшиеся на животе, щегольский пиджак, узорчатый галстук и часы на цепочке не выдавали в мистере Пайнсе важного человека, но он владел тайным знанием. Устроившись за столом в библиотеке, долго пытался управиться с кипой бумаг, однако главной среди них была лишь одна – волеизъявление Филиппа касательно права наследования. Грейс сидела, застыв, как надгробное изваяние. Фредерик, напротив, полный сил и уверенности, готовился принять участь наследника, как принимали до него десятилетиями все Лидсы мужского пола. Агнес устремила взгляд в окно на чащу, как любил делать Филипп.

– Прежде чем мы начнем, хочу еще раз выразить соболезнования. – Пайнс посмотрел на Лидсов поверх круглых очков в золотой оправе. – Это очень серьезная утрата не только для вашей семьи, но и для всей Англии.

– Давайте начнем, – деловито сказал Фред.

Пайнс остановил на нем недоумевающий взгляд. Он и Фред жили в разных измерениях и скоростях, и пока молодость Фредерика неумолимо несла его вперед, старость Пайнса тянула их обоих назад.

– Хочу напомнить, что, пока вы не достигли совершеннолетия, все права будут принадлежать мисс Агнес Лидс. Она не имеет полного права собственности, соответственно, не может продавать или менять движимое и недвижимое имущество, но согласно волеизъявлению мистера Лидса будет управлять всем имуществом, в том числе школой-пансионом Лидс-холл и поместьем Лидс-хаус. Это понятно?

Слова сквозили очевидностью, и никто не ответил.

– Хорошо. – Пайнс поправил очки, подняв их по мясистому носу, взял конверт с завещанием и аккуратно вскрыл ножом для бумаги. В его крупных руках листок казался еще меньше, чем был на самом деле, но именно он стал сосредоточением их судеб.

Материальное благополучие и возможность его лишения – мощные инструменты послушания. И в отличие от Грейс, с Фредом они работали. Горох, Библия, скудный рацион, подвал с крысами, тесный чулан, несущийся за спиной поезд – все это не имело значения, пока Фредерик знал, ради чего страдает, что рано или поздно все кончится – власть отца падет, и он займет его место.

Мистер Пайнс прочистил горло, по привычке отвел лист подальше от лица и пробежался по строчкам дальнозоркими глазами.

– «Все принадлежащее мне имущество, которое к моменту моей смерти будет находиться в моей собственности, в том числе семейное поместье Лидс-хаус и школу-пансион Лидс-холл, я завещаю моей дочери, Грейс Софии Лидс. По достижении совершеннолетия предоставляю ей право распоряжаться нашим домом и школой совместно с моей сестрой Агнес Лидс, а по достижении двадцати одного года – полное самостоятельное право на управление всем моим имуществом».

Ничто в эти минуты не имело значения, кроме гласа, что взвыл у Фреда внутри. Вся его жизнь свернулась перед глазами старым пергаментом.

– Но это не все, – добавил Пайнс, подняв указательный палец. – «В случае смерти Грейс по любой из причин до открытия наследства, после открытия наследства или в случае ее отказа завещаю все мое имущество благотворительным фондам, список которых представлен ниже…»

Фред прервал Пайнса на полувздохе:

– Что там написано про меня?

Их взгляды встретились.

– Ты имеешь право на титул, Фредерик. В остальном же твое имя не упоминается.

Фред с силой сжал челюсти – титул без материального подкрепления, что лодка без дна, – и накрыл руку Грейс своей.

– Моя сестра – лучший человек на свете. Она заслужила это.

Фред пожал нотариусу руку, проводил его к выходу, разливаясь соловьем в нарочито вежливой манере, благодаря его за оказанную честь, пока они шагали мимо портретов мертвых Лидсов, но, как только Пайнс вышел за порог, Фредерик процедил ругательство, вертящееся на языке.

Устроившись в кресле в тусклом свете спальни, он молчаливо перебирал в голове всевозможные варианты выхода из сложившегося положения. Ему нужен был новый план. Лицо превратилось в бледную маску – он замкнулся в презрительном безмолвии. Pecunia est ancilla, si scis uti, si nescis, domĭna [94]. И он, конечно же, был господином. Деньги. О, как бы он ими воспользовался – мир пылал бы в агонии.

Детство безвозвратно утрачено – никаких больше прудиков, озер и речушек – они покинули гавань, вышли в Сирт [95]. Течение неслось стремительнее, волны вздымались выше, а главное – груз стал ценнее. И он обязан принадлежать Фреду. Мысли бежали наперегонки, и он жадно цеплялся за каждую из них с маниакальной жестокостью дикаря. Злоба, гнев и зависть пронзили корнями его сердце, а оно, в свою очередь, распускалось во всю ширь спальни, коридора, северного крыла, поместья и гулко стучало в висках.

К вечеру, после мучительных раздумий, план был готов, и Фред снова вернулся к холодной неприступности. В лунном свете прокрался в комнату Грейс и долго стоял в дверях, наблюдая за ней. Стройное тело в белой сорочке лежало без движения. Почувствовав его молчаливое присутствие, Грейс повернулась и в темноте взглянула на него. Ее короткие волосы рассыпались по подушке. Это все еще была Грейс, его Грейс – лучший друг и единственный соратник. Он устроился рядом на кровати, уставившись невидящим взглядом в потолок.

– Ты опять вошел без разрешения.

– Ты никогда не запираешь дверь.

– И поэтому ты стоишь в моих дверях и смотришь, как я сплю?

Его рот изогнулся в улыбке гордости. Он и забыл, как хорошо научил ее играть в Игру.

– Скажи мне, Грейси, ты когда-нибудь представляла, как убиваешь кого-то? – спросил вдруг он и, не дав ответить, продолжил: – В последнее время я часто об этом думаю. Как сжимаю руки на шее жертвы… и чувствую, как из нее медленно выходит жизнь…

– Знаю, ты расстроен решением отца.

– Расскажи мне про тот день. – Тем днем он называл день смерти отца. Он требовал рассказывать эту историю снова и снова, погружаясь в изощренное удовольствие. – Как из него вылетали кишки.

– Легкие. И я не хочу это вспоминать.

– Жаль, меня не было рядом. Я должен был это увидеть.

Грейс легла на бок, повернувшись к нему лицом.

– Фред, ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было, но и я знаю тебя не хуже. Помнишь, в детстве ты говорил всем, что мы рождены не просто близнецами, а сиамскими близнецами? С одной душой и мозгом на двоих.

Он не хотел давать слабину – никогда не позволял себе этого, но тот день выбил почву у него из-под ног.

– Я рад за тебя, Грейси. Ты часть меня, и если у тебя все хорошо, то и у меня тоже.

– Но мне нехорошо. Мне нехорошо, Фред. У меня внутри словно огромная опухоль, и с каждым днем она разрастается…

Он взял ее лицо в свои руки, коснулся губами щеки, уголка губ, и она умолкла.

– Я всегда заботился о тебе, Грейси. И буду заботиться, несмотря ни на что.

Он прижал ее к себе, ощущая дыхание на шее. На короткий миг в нем ящеркой пробежала пугающая, но будоражащая мысль – свернуть ей шею и прекратить страдания, но теперь, впервые в жизни, его судьбу сжимали ее руки.

Майкл

Фред достал купюры, со сноровкой дельца пересчитал и сунул в задний карман. Вычистив кошелек, он выбросил его в мусорку. Никогда не хранил украденное. Безнаказанность пьянила, будоражила, а воровство помогало поддерживать желанный образ жизни, избавляя от постыдной надобности унижаться перед Агнес, прося еще больше, хотя та отдала бы любимому племяннику все, стоило только попросить. Иногда он продавал старье из закромов Лидс-хауса, отсутствие которого никто бы не заметил, но недавно открыл для себя совершенно новое хобби – воровать или, как он предпочитал это называть, одалживать чужое.

После смерти Филиппа тесная дружба Фреда и Майкла превратилась в дружбу двух людей, страдающих одной болезнью. Майкл втайне мечтал о Грейс, молча томился, не имея возможности получить, и, за неимением альтернатив, Фред обратился в огромный храм посреди его жизни. Он с благоговением навещал его и подносил дары, забыв о собственной воле и желаниях – о том, что когда-то они у него имелись, но Фреду все было мало – он жаждал полного повиновения, пагубной зависимости, страстной одержимости, какую над Майклом имел образ Грейс.

– La Belle Dame sans Merci [96], – произнес Фред с безукоризненным французским акцентом.

Майкл настороженно поднял глаза от книги об изобразительном искусстве Средних веков.

– Художник? – спросил Фред, как делал, когда была охота поиграть.

Майкл напрягся, лоб прошили морщины. Фред едва удержался, чтобы не растянуть рот в улыбке – попытки Майкла сравнять счет в Игре зачастую проваливались, но его умиляло, что он все же совершал их.

– По этому сюжету много картин…

Майкл не помнил имен – краски предательски подтачивали память, – и погрузился в спокойствие книги, но от досады с силой захлопнул ее. Фред встал и двинулся в темные ряды библиотеки, Майкл поднялся с пола и последовал за ним. В пыльной тишине они достигли самого дальнего ряда и спрятались между старыми томиками и шкафами. Фред выудил из внутреннего кармана краски и протянул другу.

Майкл, полный печальной безысходности, с опаской оглянулся, чтобы убедиться в тайности укрытия.

– Это поможет тебе нарисовать такое, что у Хайда глаза на лоб полезут.

– Фред… – Он хотел возразить, но струсил и подчинился невысказанному вслух приказу – ничего не произошло ни через пять минут, ни через десять, и тогда Фред приказал ему взять еще.

Они сидели во мраке книжного ряда и ждали. Майкл запрокинул голову и закрыл глаза, сглатывая так, словно в горле у него застряло лезвие, но чем сильнее он ощущал боль, тем больше Фреду нравилось на него смотреть, и в тот миг он был уже не в силах отвести взгляда. Он никогда не говорил ему этого и не сказал бы, но, помимо самого себя, считал его самым прекрасным юношей, которого видел («Его увидев, позабыл я сам себя. Прекрасный безбородый нежный юноша. С ним умереть, чтоб эпиграммой сделаться» [97]). Сам Фред пропитался холодом, остротой, жесткостью, поэтому ему нравился чувственный, беззащитный, теплый образ друга. Его непослушные вьющиеся волосы, торчащие в стороны, – прядь все время норовила упасть на лоб, и он, сам того не осознавая, запускал в них ладонь, становясь еще прекраснее. Карие глаза – калейдоскоп оттенков: то вишневые, то тигровые, то совсем черные. Если бы ученые изучили его лицо по стандартам золотого сечения, они бы точно признали его идеальным. Совершенством. Совершенством, которое понятия не имело о своем совершенстве.

Стрелки часов медленно, но верно двигались по циферблату. Выдуманный мир нарушали звуки реального: скрип шкафов, голоса других учеников, шорох страниц, но до Майкла они не добирались. Он спрятал лицо в руках и провалился в бездну, неведомую никому, кроме него, пронзенный нестерпимой, жгучей болью, но Фред не подал ему руку помощи, наказывая всех тех, кто сдерживал его недостойные наклонности, в том числе Майкла, выпорхнувшего из собственного тела. С первобытной дикостью и животным голодом Фред пользовался беспомощностью друга, как маньяк – мертвым телом.

– Не делай этого. Прошу, не делай этого… – прошептал Майкл, и слеза, притаившаяся в уголке глаза, пересекла висок и спряталась в волосах, когда он запрокинул голову. Но Фред, уверенный в безнаказанности, продолжал то, ради чего пришел, зная, что Майкл, в страхе признать реальность происходящего, сохранит молчание, убедит себя, что ему показалось, привиделось, приснилось, что он теряет разум и связь с внешним миром. Ростки этих червоточин, что подтачивали его разум, были взращены Фредом и стали идеальным прикрытием его преступлений, и он день за днем, раз за разом питал и удобрял их, а после представал героем, способным спасти Майкла от него самого – от больного разума и извращенного сознания.

На занятиях мистера Хайда в тот день Майкл не появился.

Леталис

Летние каникулы Майкл провел в реабилитационной клинике. Это было то странное время, когда Фредерик писал письма, но Майкл на них не отвечал: то ли они до него не доходили, то ли он умышленно его избегал.

Фред вышел из машины и оперся на дверцу красного ретро-«Кадиллака» с роскошными «плавниками», крыльями, воздухозаборниками, хромированными дисками и задними фарами, стилизованными под ракетные ускорители, – еще один способ впечатлить изголодавшегося по приключениям друга. Когда он увидел Майкла, его рот невольно растянулся в улыбке, но она, подобно неудачному гриму, сползла с лица. Тот светился и искрился, переполненный силой и жаждой жизни, как новогодняя елка, как гладь озера в яркий солнечный день. Вид посвежевшего друга заставил сердце Фреда с уязвленной гордостью пропустить удар – он-то надеялся, что вдали от него жизнь Майкла разобьется вдребезги, распадется, как карточный домик, который под силу собрать только ему, Фреду. Что Майкл будет молить и ползать в ногах, просить и унижаться, лишь бы он вернулся и подарил ему все то, что у них было, снова. Но нет. Волосы блестели на солнце, прядь упала на лоб, щеки залились румянцем. Никогда прежде Фред не видел его таким красивым и здоровым. Таким живым.

За Майклом следовал мистер Парсонс – его точная зрелая копия. В грациозно-кошачьей манере Фред оттолкнулся от «Кадиллака», заставив обоих обратить на себя внимание. Отвесив дежурное приветствие, Парсонс-старший уселся в машину, подарив Майклу несколько минут наедине с другом. Время возвело между ними незримую, но ощутимую стену. Повисло неловкое молчание, словно между давно разведенными супругами, расставшимися после грандиозного скандала.

– Неплохо, – отметил Майкл, кивнув на машину. – Неужели твоя?

– Подарок от Агнес.

Фред улыбнулся: как он и полагал, разговор о машине стал предлогом. За лето он сильно вырос, возмужал, и это заставило его и без того нездорово высокую самооценку взлететь до небес. Он не видел ни одной стоящей причины, почему бы Майклу стоило бросить прежние привычки, без которых все его будущее зияло перед ним бесконечным черным коридором.

– Я знал, что тебе понравится, Майки.

– Я должен ехать, – ответил тот стеклянным тоном. – Отец теперь глаз с меня не спускает.

– Почему? Тебя ведь вылечили.

Майкл подошел ближе и робко провел по «плавнику», как мальчишка, которому запретили трогать игрушки в магазине.

– Я думал, сегодня отличный день, чтобы наведаться во «Врата ада»…

– Я должен бросить, Фред. – Их взгляды встретились.

– Видимо, здесь в самом деле отлично промывают мозги.

– Ты любишь Грейс?

Уверенность Фреда подтаяла, вынудив его спрятаться за погнутым щитом из улыбки.

– Я бы умер за нее.

– А я – за Кэти. В этом году она начнет учебу в Лидс-холле – я должен быть рядом.

Фред находил непостижимым, как после всего, что он сделал, в Майкле уцелело пристанище для заботливого и любящего брата. Впрочем, он знал, что эта добросовестная сторона лишь временный побочный эффект лечения. Так было всегда: Майкл отдалялся, чтобы в итоге стать еще ближе.

– Год? – Фред постучал костяшками по машине.

– Я не буду играть…

– Год производства этой красавицы.

– Фред…

– Год!

– Шестидесятый.

– Пятьдесят девятый, Парсонс. – Он полез в карман, достал ключ с круглым брелоком и протянул Майклу. – Твой проигрыш и подарок на день рождения.

На нем был выгравирован номер – двадцать три – и надпись «В гостях у Джо».

– Приходи сегодня в девять. Не опаздывай.

Майкл так и не протянул руку, чтобы взять ключ, но Фред предусмотрительно припрятал еще один козырь, что посеял в него ростком много лет назад.

– Артемида. Вечно юная и целомудренная богиня Луны, охоты и дикой природы. С темно-каштановыми длинными волосами, голубыми глазами, такими большими, что…

– …в них будет отражаться Луна, которой она владеет.

Если давать слову множество значений и произносить его снова и снова, то оно теряет всякий смысл, но это слово, это имя – Артемида – окаменело в их судьбах исключением. Обладая множеством смыслов – любовь, верность, счастье, покой, Грейс Лидс, – оно не утрачивало ни одного, тесно сплетая их воедино, превращаясь в божество, в чьих ногах хочется умереть. И все эти смыслы сводились к одному – к тому, чего смертельно желал Майкл, к чему так отчаянно стремился. Именно поэтому теперь он стоял, не в силах пошевелиться, погребенный под тяжестью и важностью некогда полученного обещания, под страхом мечты, претворяющейся в жизнь. Уголки рта Фреда поднялись. Все сработало в точности так, как он хотел: Майкл взял ключи, а Фред, не сказав больше ни слова, сел в машину и уехал.

Через десять часов того же дня Фред сидел на продавленном диване в дешевом мотеле. В ванной беспокойно капала вода, беспрестанно отсчитывая секунду за секундой. Майкл опаздывал, однако на шестнадцатой минуте вставил ключ в замочную скважину и повернул, вынудив петли заскрипеть. Прошел в комнату, закрыл дверь и кинул брелок на столик.

– Может, скажешь, что здесь творится? – с непривычной для себя серьезностью спросил он, сведя брови к переносице. Клиника вернула ему намеки на безобразную осторожность, болезненную вдумчивость, которые Фред вытравливал из него в попытке оставить выжженное поле, чтобы потом засеять тем, что ему нужно, – повиновением. Безоговорочным, страстным и бездумным. В концлагерях люди делились всего на два типа – заключенных и надзирателей; даже под гнетом отца Фред никогда не был заключенным, лишь надзирателем более низкого ранга.

– Где «Кадиллак»? – поинтересовался Майкл.

– По вечерам я предпочитаю более скромные средства передвижения. – Он жестом попросил друга – или уже чужака? – занять его место, сам пересел в кресло, а после достал из внутреннего кармана краски. Причудливо лиловые, точно он захватил с собой частичку верескового поля.

– Я на воле десять часов – тело еще не остыло, а ты снова за свое…

Три месяца – слишком незначительный срок для избавления от зависимости, но Майкл в самом деле хотел победить ее. Фред упивался его сомнением, слыша, как шевелятся извилины в его мозгу, шелестят, точно листья смоковницы, и Фред с радостью обрывал плоды, кидая их под ноги.

– Я не могу.

– Ты проиграл – ты не можешь отказаться от вызова.

– Это всего лишь дурацкая Игра! Ты заставлял меня играть в нее годами, и я делал это, потому что это был мой выбор, но я не обязан больше в это играть. Я не буду это принимать…

– Тогда и ее не увидишь.

Майкл побелел до прозрачности, и только пятна на шее, точно укусы насекомых, выдавали трепетное волнение – кровь у него забилась сильнее, и от Фреда это не ускользнуло. Высыпав на столешницу фиолетовый яд, он достал из кармана купюру, скрутил в трубочку и протянул Майклу.

– Я обещал ее тебе. Нашу Артемиду. И она будет твоей. И моей. Нашей. Как мы и хотели.

И все преграды пали. Почти все. Майкл беспокойно сглотнул, до той минуты он верил, что его одержимость Грейс вшита в него секретом, единственной тайной, какая у него была. Фред всеми силами стремился к этому: заставить Майкла чувствовать себя виноватым за то, что он хотел ее, и жалким из-за того, что не мог получить. Он сделал так, как было приказано.

Фред встал и с видом почтенного мудреца выудил из прикроватной тумбочки две жестянки с газировкой, открыл обе с приятным пшиком, и в одну из них добавил красок, но уже других – белых.

– И что там?

– Много будешь знать, плохо будешь спать, – ответил он и заговорщицки подмигнул. Вернувшись на место, оставил открытые банки на столе, после чего распростерлась тишина, и долгое время казалось, что кроме ядовито-газированного шипения ничего в этом мире не осталось.

В дверь постучали, и Майкл с силой сжал подлокотники кресла. Прекрасная нимфа, сказочная сирена, дева из стали теперь ожидает там, снедаемая волнением и страхом. Вместе с прохладой вечера в комнату вплыла девушка. Длинные темные волосы, руки-веточки, глаза, не утратившие доверия к миру, живо блестят. Грейс! Эта же мысль проткнула сознание Фреда, когда он встретил ее впервые, однако не утекло и десятка песчинок в невидимых часах между ними, как Майкл опал, глаза потемнели от неизбежно кольнувшего его разочарования с примесью облегчения и… радости. Да, это была радость. Он радовался тому, что его ожидания были обмануты. Он не желал делить Грейс с другим. Даже с Фредом. И теперь расплывался вязкой массой в старом кресле, не в силах выбраться из-под обломков лжи. На это Фред и рассчитывал. Все снова сработало в точности так, как он хотел.

– Это Фред, – сказал Фред девушке, указав на Майкла, и того передернуло от того, как странно, как безумно это прозвучало. – А это Кристина, – продолжил он и подтолкнул ее к дивану. Сам устроился там же и положил руку на спинку за плечами Кристины, и у той вспыхнули щеки.

– Майкл столько про тебя рассказывал, – признала она с робким дружелюбием.

Майкл молчал, покачиваясь на волнах тупого оцепенения.

– Кристина – поэтесса, – перебил Фред в манере гордого родителя и между делом всучил газировку ей в руки. – И очень талантливая, нужно сказать.

Поддельная Артемида зарделась еще сильнее.

– Так, пару стихотворений… – В смущении она зажала ладонь между коленками.

– Я видел целый блокнот, как и у тебя, – сказал Фред. – Меня окружают таланты…

– Ты тоже пишешь?

– Он художник, – перехватил вопрос Фред и взглянул на Майкла. – С моей подачи она написала сцену в стихах, в которой прекрасный молодой человек заключает сделку с дьяволом. Прямо как в…

– «Фаусте», – продолжил тот, вернув голосу силу. Болезненность, отрешенность и настороженность прошили его лицо, точно у него за спиной вырос лес, где вполне могла произойти эта сделка. – Какого хера ты тут делаешь? – просипел он Кристине и подался вперед, упершись локтями в колени. – Одна… в номере с двумя парнями…

В боязливой растерянности она оглянулась на Фреда, но тот с упоением ожидал продолжения представления себе на потеху.

– Майкл – мой друг. Я доверяю ему, – сказала она.

За пеленой черноты в глазах Майкла что-то скользнуло.

– Не надо.

Он встал, вырвал у нее из рук банку и, не встретив никакого сопротивления, вылил содержимое на пол, с преувеличенным вниманием наблюдая за этим действом. На нетвердых ногах выскользнул на балкон в прохладу вечера, где его выворачивало наизнанку; безразличный стрекот сверчков сопровождал его неумолимое падение. Фред нежно коснулся его плеча, пока он сплевывал кислый привкус в пустоту за перила.

– На, выпей, – сказал наконец он, протягивая стакан.

– Что ты делаешь? Что, черт возьми, ты делаешь?

– Пытаюсь дать тебе воды.

– Нет! Это! Твоя Игра. Твои игры. Я теперь Фред. Стало быть, ты Майкл?

Фред пожал плечами.

– Как часто ты называешься моим именем?

– Какая, в сущности, разница? Главное, ты – мой лучший друг.

– Дружба предполагает равенство. Мы не равны.

– Ты – часть меня. Это намного важнее.

– Разве так поступают с частью себя?

– Я хотел, чтобы тебе было легче бросить.

– Я бросил! – Глаза Майкла покраснели от этого отравленного гвоздя, что Фред продолжал с неистовым постоянством вбивать в него. – Но ты затягиваешь меня в это… снова и снова. Как бы я ни сопротивлялся, чтобы ни делал. Тебе нравится видеть меня таким? От этого нет спасения, верно? Когда я встретил тебя впервые в лесу, я спросил у тебя, призрак ли ты.

– Помню.

– На самом деле я подумал, что ты дьявол. Мое впечатление было верным.

В медлительно аристократичной манере Фред отпил из стакана и, отставив его, оперся на перила. У него за спиной дьявольскими крыльями расстилались сумерки.

– Извини, – примирительно картонным тоном ответил он, – в следующий раз…

– Никакого следующего раза!

– Хорошо.

– Зачем она здесь?

– Я дал тебе то, чего ты хотел…

– После всех этих месяцев ты приводишь на первую встречу какую-то девчонку… О чем ты, блядь, думал? Если с ее головы упадет хоть волос, нас упрячут. Нас видели. Это не Лидс-холл – здесь повсюду камеры…

– Может быть, сегодня они вышли из строя, – предположил он, загадочно улыбнувшись, и обратил взгляд, исполненный снисходительного высокомерия, на одну из них, направленную черным глазом на скудный ряд старых машин.

– Может быть?

– Неприятно бы получилось, верно? – с еще большим весельем продолжил он, как бы невзначай взглянув на свои руки, пересохшие пальцы в мозолях, натертые черенком лопаты.

– Да у нее же наверняка с собой телефон.

– Нет. Я приказал его оставить, – отложив шутовство в дальний ящик – оно все равно не работало, – сказал он. – У меня есть план. Разумный. Как и все мои планы. Я не идиот, Парсонс.

– И согласно твоему гениальному плану ты хочешь, чтобы я… – Голос сорвался. – Чего ты хочешь?

– Ты мне дорог, Майкл. Ради тебя я пойду на все.

– И на насилие?

– И на него.

– Ведь ты его смакуешь, верно?

Фред промолчал.

– Ответь мне на вопрос. – Майкл надолго затих, собираясь с силами, чтобы его озвучить. – Ты когда-нибудь… ты делал со мной так же… пока я был… не в себе?

Фред все так же смотрел со всезнающим холодом, молчал, и это было самое красноречивое молчание, что он когда-либо хранил, – в чистом поле недосказанности и секретов взорвалась бомба и смела все на своем пути. Глаза Майкла повлажнели, его затрясло – он едва не рухнул, сбитый этим знанием, которое – оба понимали это – всегда таилось в нем в виде какой-то жуткой фантазии, призрачного сна, от которого он предпочитал защищаться под невидимым, но вполне осязаемым куполом, сплетенным из страха, слабости и самообмана. Фред попытался положить руку ему на плечо, но он не дался.

– И в тот день, в чаще? – Крылья носа раздувались, дрожали, словно он вот-вот разрыдается.

Тишина, повисшая над ними, была пронизана невыносимой горечью.

– Я думал, что спятил. Мой мозг пылал. Я тонул, и чем глубже погружался, тем больше принадлежал тебе – ты украл мою душу. И я больше не знаю, кто я такой, что я такое… Все эти годы мой внутренний голос звучал как твой. Но в клинике меня заставили вспомнить. Я понял все.

– Что же ты понял?

– Я доверял тебе, я… Ты был для меня всем. Моим богом. И, воспользовавшись этим, ты…

Голос Фреда опустился до полушепота, полного прежде неведомого ему чувства – надежды:

– Было хорошо?

Лицо Майкла разгладилось и заледенело от ужаса, его засыпало обломками наглой самоуверенной бессовестности.

– Нет. – Он отпрянул.

– Ты мог уйти в любую секунду, но не ушел…

– Потому что я должен был уступить тебе, либо отступиться от тебя [98].

– И мы оба знаем, что ты не отступишься от меня. Ты никогда не станешь таким, как все. Ты никогда не был таким, как все, поэтому я тебя и выбрал.

– Кристина тоже чья-то дочь, чья-то сестра. Она лишь немного старше Кэти…

– Без меня ты будешь навеки одинок. И я буду одинок. Мы нужны друг другу.

– Заткнись! – Майкл впервые заговорил так со своим божеством и сам опешил от того, какую власть вдруг обрел. – Что ты, мать его, делаешь? Что ты творишь? Думаешь, ты Лидс и поэтому тебе все можно?

– Я так не думаю. Я это знаю.

Майкл убегал, ускользал от него, как и Грейс все эти годы, и Фред, уже не в силах удержать его словами, схватил его за грудки и припечатал к стене.

– Если ты сейчас уйдешь, обратной дороги не будет. Ты не сможешь без всего этого. Не сможешь без меня. Nil adsuetudine maius [99].

– Хватит выделываться.

– Это просто латынь, Майки.

– У тебя ничего не бывает просто.

Фред подался еще ближе, обдав теплым дыханием его ухо, и шепнул, подобно змее, что обвила когда-то его самого:

– И поэтому мне нужно, чтобы ты был на моей стороне.

Майкл с силой зажмурился, сжал челюсти. Видеть его, говорить с ним, даже просто быть рядом – все это приносило нестерпимую… боль? Нет, что-то более глубокое, более сильное. Вечное. Он резал его без ножа, жег без огня – вырезал себя у него под кожей. Как уничтожить то, что у тебя под кожей? Срезать ее? Но вырастет другая. Она будет такой же.

– Ты останешься частью меня, – шепнул Майкл, разнял ослабевшие руки и ушел. На этот раз навсегда.

…и наказание

Фредерик нырнул в духоту раздевалки для мальчиков – тренировочный матч только что завершился – и проследовал вдоль шкафов к душу, где переодевались игроки. Когда он появился в проходе, все застыли, включая Майкла. Холодная война длилась полтора месяца, Фред отозвал войска – ложь, напор, шантаж, угрозы – и терпеливо ждал, когда Майкл приползет на коленях, чтобы извиняться за то, в чем не виноват, примется прогибаться снова и снова, пока окончательно не разобьется вдребезги, чтобы получить внимание и поддержку, которых был лишен.

Фред обвел ничего не говорящим взглядом Артура и его друзей – Брента, Альфреда и Крепыша. Все замерли в робком молчании, но Артуру, как это часто бывало, не хватило такта, и он спросил:

– Чего тебе, Лидс?

До чего же безобразна глупость, подумал Фред, чувствуя его наивную уверенность в неприкосновенности, которую взрастил безразличием ко всем мелким и постыдным выходкам Артура и его дружков. Причина равнодушия Фреда крылась в нежелании снисходить в сияющем пузыре идеальной репутации и интеллектуальных бесед до гиены, что завоевывает авторитет обезьяноподобными выходками перед горсткой трусливых прихвостней, но планы изменились, и вот он, бесстрастный и безупречный, в отглаженной форме Лидс-холла, подступил вплотную к ошибке эволюции, с волос которой все еще капала вода.

– Ты очень плохо себя вел.

В попытке сохранить невозмутимость Артур одарил его делано безразличной усмешкой и отвернулся, чтобы натянуть футболку. Фредерик молниеносно схватил его за шею и заставил стать на колени.

– Да что ты…

Майкл беззвучно закрыл дверцу шкафчика и, повесив сумку на плечо, направился к выходу, стремясь остаться незамеченным, ведь только он в полной мере постиг эту гениальность Фреда – гениальность в превращении порядка в хаос, тихий, но неотвратимый ужас, доступный только тем, кого он впускал в неразрывный тайный круг, тем самым заставляя молчать об увиденном, таким постыдным и мерзким оно было.

– Парсонс, – позвал Фред, обратив на него знающий взгляд, который тот видел не раз и легко считывал: останься. Майкл не посмел перечить. Привычки, доведенные до рефлексов, так просто с корнем не вырвать.

Фред сжал шею Артура сильнее, и тот болезненно, по-детски завопил.

– Закрой рот и слушай, – приказал Фредерик, нагнувшись над его ухом. – Тебе нравится обижать слабых, верно? Но на этот раз ты перешел грань. Ты перешел грань, обидев Мэри Крэйн.

– Вы вместе, что ли? Извини, я не знал.

– То есть ты причиняешь боль только тем, за кого некому заступиться?

– Мы не хотели ничего такого. Просто пошутили. Просто шутка…

– Мэри тоже смеялась?

Фред нагнул его ниже.

– Именно так ты поступаешь с теми, кто тебе небезразличен? Интересный способ ухаживаний.

– Да что ты такое несешь?

Фред достал из кармана фото Мэри и прижал к кафельной плитке перед лицом Артура.

– Нашел в твоем шкафчике. Что ты с ней делаешь, а? Развлекаешься, пока никто не смотрит?

Что-то тревожное, дикое, неописуемо странное было в этом разговоре, и никто не решался уйти или хотя бы засмеяться.

Фред сверкнул глазами на остальных:

– Вы видели?

Те испуганно и непонимающе закачали головами, как куклы-марионетки на фоне черного полотна – слишком трусливые, чтобы встать на защиту, слишком безвольные, чтобы бежать.

– Отчего же, Артур? Они должны знать героя не только в лицо. Покажи нам, что ты делаешь с этой фотографией, когда остаешься с ней наедине.

– Ты псих, Лидс. Я все расскажу отцу.

– Тому самому отцу, от которого ты скрываешь свои грязные секреты?

Фред ослабил хватку, позволив Артуру оглянуться.

– Да ничего ты не знаешь. – У него дрожали губы.

– Как и твой отец. О том, как сильно ты любишь забавляться с…

– Не надо, – шепнул тот, белея до состояния плитки.

При наличии непостижимого количества денег и драгоценных металлов в главный источник власти и рычаг давления обращаются тайны. Фред усвоил это рано и теперь, прячась за маской юноши, далекого от потрясений реального мира, змеей прокрадывался по коридорам и потайным ходам, подслушивая и подсматривая, записывая и лелея каждое прегрешение, чтобы потом, запустив ядовитой стрелой, поразить соперника в самое сердце.

Схватив Артура, потерявшегося в пелене невообразимого ужаса, за подбородок, он повернул его лицом к фотографии.

– Ну так что? Не заставляй друзей ждать.

– Я извинюсь перед ней… Извинюсь, ладно? Мы будем квиты?

– Мне не нужны извинения. Это лишь слова. Давай, Артур, все ждут.

Порозовевший, как солнце на закате – бледность вмиг уступила багрянцу, – Артур помедлил в ужасе, голубые глаза болезненно налились кровью. Фред схватился за пояс его шорт и начал стягивать.

– Я сам. Сам…

Фред отпустил его, едва не ударив лбом о стену. Артур стянул с себя шорты и трусы, взял член в руки. Брент, Крепыш и Альфред опешили, не вымолвили ни слова, на их лицах не читалось ни сострадания, ни сожаления – чистый ужас стать следующими, но в то же время их словно загипнотизировали – они не отводили взгляд, и только Майкл стоял, пригвожденный к месту, опустив голову и сжав челюсти так, что заходили желваки.

– Начинай, – приказал Фред. – И не забывай про нее.

Артур принялся неловко елозить по плоти в стыдливости и унижении.

– Ничего не выйдет…

– Продолжай, – сурово приказал Фредерик, глядя куда-то в окно. Эта сцена его не забавляла, не страшила, не удовлетворяла – ни тайны, ни глубины.

Артур ускорился, глядя на фото Мэри, как приказано, – обычный школьный снимок на сером фоне, – но в итоге приглушенно простонал и кончил.

Фред подошел ближе, чтобы убедиться, что его приказ выполнен. На миг его лицо осветилось глубочайшим наслаждением, злорадным довольством – ему было приятно видеть мучения Артура, этого напыщенного, самодовольного идиота, недостойного учиться даже на пороге Лидс-холла, вечно пищавшего над ухом комара, в которого он пустил струйку дыма, из-за чего тот без сил упал, чтобы уже не встать. Впрочем, удовлетворение лишь проскользнуло ящеркой, быстро выцвело, мимолетное и слабое, как дуновение ветерка в сухой день, – Фредерик снова погрузился в холодное безразличие. Насилие, такое прямолинейное и первобытное, быстро наскучило, он почти презирал его, как убийство огнестрельным оружием, что утратило сладостную силу после первого же раза, таким варварским и тупым в своей простоте оно было, – но ни времени, ни желания на долгие изощренные игры с Артуром в плотном графике не нашлось. Что толку играть в шахматы с дикарем?

– Ты испачкал пол, Артур. Как нехорошо вышло, – с напускным драматизмом сказал Фред и покачал головой, будто ругая домашнего питомца. – Брент, помоги-ка. Нельзя все так оставлять. Это просто неуважительно.

– Это он меня заставил! Я не хотел. Но он заставил…

Фред сузил глаза; в отличие от Майкла и Грейс, Артур и его прихвостни были такими жалкими, неискусными в этой игре, что он заскучал, их по-детски глупые отговорки, стремящиеся угодить, лишь распаляли его суровый нрав, вынуждая становиться еще более изобретательным в жестокости.

– Убери, я сказал. Ты же всегда прибираешь за лучшим другом.

– Здесь нет тряпки…

– Как это нет? Что тогда у тебя во рту?

От напряжения у Брента вздулась жилка на лбу.

– Ты меня не заставишь. Ты ничего обо мне не знаешь.

Тяжко выдохнув, Фред уставился в потолок – эти бесплодные и ничтожные попытки сопротивления жутко утомили его. Он подошел к Бренту и что-то шепнул ему на ухо, после чего тот едва ли не лужицей разлился по полу.

– Тише! – Фред схватил его за футболку. – Тебе еще нужно прибраться.

Он кинул Брента на пол, и тот упал на колени рядом с Артуром, впившись в него ошалевшим взглядом – так они молча и собачились, кривя губы и лбы, а Фред вздыхал, словно взрослый, внезапно оказавшийся в кабинете с первоклашками, но, потеряв терпение, ткнул в Брента ногой, и тот чуть не пересчитал зубами плитку, но вовремя подставил руки, а после, робко коснувшись языком пола, поднял вопрошающий взгляд на Фреда.

– До конца.

Когда с уборкой было покончено, Фред молча покинул раздевалку. Его триумф довершился сдавленными звуками – Брента вывернуло.

Подарки

В негодующей решимости Майкл влетел в зал для фехтования, где воздух стремительно рассекал лязг рапир, обувь с причмокиванием целовала пол. Приобретя публику, Фред нападал сильнее, активнее, жестче.

– Нужно поговорить, – объявил Майкл, сжимая руки в кулаки, и, казалось, готов был ими воспользоваться. – Я не шучу, Лидс! Иначе покромсаю тебя этой чертовой шпагой.

Фред проиграл и, сняв маску, жестом попросил соперника закончить тренировку. Юноша вышел, и в зале воцарилась мертвая тишина, напряжение неумолимо росло. На лбу у Майкла пульсировала венка.

– Во-первых, это рапира, Парсонс. Сколько говорить? А во‐вторых, я проиграл из-за тебя. – За деланой серьезностью он скрывал теплое чувство довольства, растекающееся по нему черной патокой, ему льстило, что Майкл первым прекратил затянувшийся период вражды. Но Парсонс не ответил на выпад ни улыбкой, ни даже смущением. Уже строже Фред спросил: – Чем обязан?

– Между нами все кончилось не лучшим образом, и ты злишься…

Будь у Фреда сердце, оно бы сжалось от болезненной искренности Майкла, от неумения и нежелания обманывать и притворяться.

– Какой же ты болван, Майкл Парсонс, – благостно произнес он. – Будь я в самом деле зол, ты бы не знал, куда себя деть.

– Пусть это останется между нами. Не втягивай в это Кэти. Она еще ребенок.

Фред вернул рапиру на место, намеренно медля, пробивая тем самым уже погнутый щит Майкла.

– Я знаю, ты вызвался помогать ей с химией.

– У твоей сестры ужасные познания в химии. Я обязан вмешаться, иначе она…

– Только через мой труп, – пригрозил Майкл и тут же стушевался, встретившись с ехидно-плутовским взглядом Фреда, очевидно осознавая, что для него это скорее приглашение, нежели препятствие.

– …может вылететь из школы, – буднично продолжил Лидс.

– Хватит. Не притворяйся, что тебе небезразлична ее судьба.

Фред наклонил голову набок, с трудом подавляя улыбку – бессильное негодование Майкла, так нелепо далекого от истины, его горячность и отчаяние забавляли его. Может быть, именно это – неспособность на притворство – когда-то заставило Фреда проникнуться к нему. По крайней мере, в той степени, которая доступна человеку со строго ограниченным спектром чувств. Фред упивался чужой болью, поэтому, даже когда обман и изворотливость не имели никакого смысла и толка, он продолжал лгать, недоговаривать, городить одну двусмысленность на другую – в итоге все это выстроилось в огромную пирамиду, которая теперь разваливалась, погребая их под собой.

– Со мной делай что хочешь, но не смей приближаться к моей сестре.

– Я уже делал с тобой все, что хотел. – Это прозвучало так лично и сопровождалось таким взглядом, что Майкл, потеряв всякую браваду, невольно отпрянул, точно его пытались поймать, как редкое насекомое, и рассмотреть под лупой. – Но ты убеждаешь себя в том, что тебе это не по душе.

– Что, если я тоже начну мстить?

– Думаешь, это месть?

– Как бы ты себя почувствовал, если бы я сделал все, что хотел, с твоей сестрой?

– Чего же ты хочешь?

– Я столько лет давил и прятал это в себе. Ради тебя. Ради нашей дружбы.

– Или ты был слишком жалок и ничтожен, чтобы попытаться получить нечто настолько совершенное, как моя сестра?

– Нет. Я был слишком очарован тобой, чтобы потерять тебя.

– Был?

– Был.

– Да, Майкл. Единственный человек, которого тебе с успехом удается обманывать, – это ты сам. Когда ты вернешься…

– Не вернусь. Не по своей воле.

– Если ты вернешься, – поправился он, с такой непривычной легкостью уступив ему, – как это будет?

Повисло долгое молчание. Ему нужны были силы, чтобы признать это.

– Я приползу.

– Quod erat demonstrandum [100].

Майкл словно шел по канату, натянутому над пропастью, – один неверный шаг, и он снова упадет в пучину, где его подхватит извращенный разум Фреда.

– Ты пытаешься с помощью Кэти привлечь мое внимание? Что ж, у тебя получилось.

– Твое внимание? Зачем мне это делать? Майки, ты в самом деле считаешь себя центром земли? Считаешь себя лучше всех?

– Я не хочу быть лучше всех – я хочу быть лучше, чем ты.

– Но ты не можешь. Именно поэтому ты здесь – пришел поиграть. А раз так, скажи мне, что бы ты сделал с Грейс, если бы я позволил тебе?

Фред приблизился, и на этот раз Майкл не сопротивлялся, потух, раскрылся, дал слабину, и их лица оказались в дюймах друг от друга, однако между ними все равно витало это ощущение – непреодолимого расстояния, что не перейти и не переплыть ни за месяц, ни за год, которое зародилось в ту ночь.

– Не бойся. Скажи. Что бы ты сделал?

Майкл сжал челюсти с такой силой, что заходили желваки.

– Я мог бы сказать что-нибудь очень мерзкое, но не стану.

– Отчего же? Обожаю мерзости.

Майкл сглотнул, пошатнулся, окончательно потерялся.

– Все, – прохрипел он.

Губы Фреда расползлись в улыбке – незлобной, какой-то родительско-снисходительной, – и на миг Фред представил эту картину: обнаженного Майкла и Грейс под ним. Эта мысль вызвала чувство, которому он не придумал название. Он хотел это увидеть, а потом стереть с лица земли, оставив лишь у себя в воспоминаниях.

– Прелестно, Майки. Но Грейс уничтожила бы тебя щелчком пальцев.

– Прекрати это. Что бы ты ни задумал, оставь это. Прошу, Фред. Оставь, как когда-то я оставил мечты о Грейс. Если выбор стоит между Кэти и мной, то… уничтожь меня.

– Так ты думаешь? Думаешь, я хочу уничтожить тебя?

– Ты уже уничтожил меня.

– Я тебя создал, Майкл. Я создал тебя таким, какой ты есть.

– Ты, твои игры… Ты сломал меня.

– Ты хотел быть сломанным.

– Никто не хочет быть сломанным.

– Но ты хотел. Я не делал ничего против твоей воли.

– Ты создал чудовище.

– Даже самому жуткому чудовищу нужны себе подобные, – сказал Фред с непривычной для себя искренностью. – Выбор никогда не стоял между тобой и Грейс. Не стоит он между тобой и Кэти. Выбор всегда стоял между тобой и тобой. Я выбрал тебя. И это не было ни случайностью, ни ошибкой. Я выбрал тебя, потому что в тебе есть все, что мне нужно. И ты позволил мне выбрать тебя, потому что во мне есть все, что нужно тебе. Ты уникален. И я уникален. Albus corvus [101]. Если мы не будем вместе, то погибнем поодиночке. – Впервые за столько лет Фред позволил себе такую степень честности и уже совсем откровенно спросил: – Что я, по-твоему, с ней сделаю?

– Ничего. Я убью тебя, если попытаешься навредить ей.

Угроза Майкла вызвала у Фреда прилив удовлетворенной гордости, словно у отца за сына, которого он так долго муштровал и дрессировал, подобно охотничьему псу.

– Я просто хочу помочь.

– Ты никогда не помогаешь просто так. Как я могу доверить свою сестру человеку, который заставил парня мастурбировать на глазах у собственных друзей?

– Только не притворяйся, что не получил удовольствия от их унижения. Они заслужили это.

– Я испугался.

– Почему?

– Если ты мой друг, то что я, черт возьми, такое?

– Ты мог уйти в любой момент, но не ушел. Ты стоял и смотрел, и тебе это нравилось. Где-то глубоко в душе тебе нравилось – я знаю тебя.

– Кто такая Мэри Крэйн?

– Новенькая, брюнетка. Голубые глаза. Свежий румянец. Доброе сердце. Почти Артемида.

– Я видел ее. Кто она тебе?

– Любопытство грызет?

– Знаешь, честно говоря, уже нет.

– Она учится на стипендии – блестящий ум.

– Видимо, не слишком, раз связалась с тобой.

– Возможно, я найду утешение в ее объятиях.

По лицу Фреда скользнула тень самодовольной улыбки, но Майкл не улыбнулся в ответ.

– Плевать, Фред. К черту! Забирай Грейс, забирай Мэри, но не Кэти – только не Кэти. Она все, что у меня есть. Оставь нас. Оставь меня.

– Ты этого не хочешь. Иначе тебя бы здесь не было.

– Я хочу этого. Я хочу этого больше всего на свете. Что бы ты ни делал со мной, прекрати это. Я не шучу, Фред. Прекрати это!

После тренировки Фред открыл шкафчик – так и не сменил код – и нашел в нем коробку, доверху наполненную подарками, которые он когда-то дарил Майклу: фигурки, книги, кисти, перочинные ножи, – и это был прощальный подарок для него, молчаливое подтверждение и напоминание о том, что все кончено. Попытка Майкла обмануть прежде всего самого себя в том, какое незначительное место Фред занимал теперь в его жизни.

Значит, война, подумал он и сменил код замка.

Чай

– Мой дед, Артур Лидс. Выдающийся человек, – сказал Фредерик, указав на портрет властного мужчины в позолоченной раме.

– Грейс говорила, он издевался над собственной семьей, – ответила Мэри.

– Грейс услышала несколько историй и сделала неверные выводы. Склонна к принятию скоропалительных решений, которым впоследствии никогда не изменяет. Этим она пошла в отца. Артур был непростым человеком, но то, что он сделал для школы, трудно переоценить. Именно он позволил девушкам переступить порог Лидс-холла. У его жены, нашей бабушки, было великолепное образование, и он понимал, как важно, чтобы женщины имели возможность получать его не на дому, не с частными преподавателями, а в школе, более того, чтобы такую возможность имели малоимущие студенты. В какой-то степени мы должны быть благодарны ему за то, что ты здесь.

Когда вереница картин с мертвыми родственниками иссякла, Фред рассказал Мэри историю каждой занимательной вещицы, что встретилась им на пути, и показал богатую библиотеку. Влюбленная Мэри с присущим ей тактом и вежливостью внимала каждому слову, однако огонек нетерпения в ее душе разгорался все сильнее, и Фред с жестокостью испытывал ее выдержку, отдаляя момент встречи с Грейс, но Игре чистая душа была неподвластна, и, присев на диван в гостиной, Мэри в робком нетерпении спросила:

– Грейс знает, что я здесь?

– Она неважно себя чувствует.

– Что значит неважно?

Фред устроился рядом и любовно накрыл белую ручку Мэри своей.

– Возможно, нам придется поместить Грейс в клинику.

Лицо Мэри потеряло всякие краски, но решительность ее не иссякла, заставив Фреда напрячься.

– Я хочу ее видеть. Что, если… если у нас больше не будет такой возможности?

– Это может ранить. Ее состояние и вид могут ранить любого, кто хоть сколько-нибудь любит ее. Я не хочу этого для нее. Мы оба не хотим этого для тебя.

– Прошу, Фред, уговори ее спуститься. Мне нужно… я должна извиниться за то, как повела себя, за то, сколько глупостей наговорила ей. Мне очень жаль. Она больна и не заслужила такого обращения. Разве ей не станет лучше, если мы помиримся?

Фред коснулся ее ладони легким поцелуем. То внимание и забота, что он оказывал ей, все еще будоражили, но они же сыграли злую шутку с его намерениями – Мэри перенасытилась им, и он больше не имел над ней той власти, какая была у него вначале, которую он когда-то имел над Майклом. Каждый раз Мэри, сама того не подозревая, ведь темных намерений она не ведала, выскальзывала из-под его дурного влияния. Он опасался, что это зерно недоверия, которое теперь явственно ощущал, поселила в Мэри Грейс, и всевозможными способами переносил, тянул со встречей в страхе перед их тайным альянсом, который бы расстроил его жестокий долгоиграющий план.

Признав поражение и невозможность тянуть далее, Фред, подобно маленькому, но очень ядовитому пауку продолжил плести свою сеть в попытке отвернуть Мэри и Грейс друг от друга навсегда. Ведомый лишь темными помыслами, он отправился на кухню, вскипятил воду и с особой педантичностью расставил чайник и чашки на подносе, а после сунул руку во внутренний карман, где хранил источник безумия сестры – лиловый, подобно вереску, – высыпал в чашку и, хорошенько размешав, направился было в спальню Грейс, однако от его внимания не ускользнула тень, метнувшаяся по стене в коридоре.

Рука с такой силой сжала чашку, что та едва не треснула.

Игра кончена.

Будь Фред кем-то другим, он бы почувствовал устрашающий грохот, с которым все в одночасье разбилось, и опустил бы руки. Но на то он и был Фредом. Его самообладание пошатнулось лишь на секунду, а после он попросил прислугу отнести чашку Грейс, взял еще одну, наполнил обычным чаем и как ни в чем не бывало вернулся в гостиную в стремлении любыми средствами залатать порванное полотно доверия, смешать чувства и подозрения Мэри в такую густую несъедобную кашу, что она отринет желание ее есть.

Мэри сидела на краешке дивана, чинно положив одну руку на другую, будто в попытке удержать саму себя от крика. Их взгляды встретились через комнату, изнывающую от дорогих украшений и мебели, но все предметы расплывались, теряя четкость перед ужасающей правдой. Побледневшие губы Мэри изогнулись в тревожно-пластиковой улыбке, за которой она неумело скрывала свою осведомленность.

– Что сказала Грейс? – Подбородок Мэри дрожал.

– Я еще не был у Грейс. Она очень разозлилась бы, если бы спустилась в гостиную и не увидела чая.

– Грейс не такая…

– Знаю, в это трудно поверить, когда кто-то так дорог. Но мне она тоже дорога.

– Что же ты с ней делаешь?

На долю секунды в попытке изобразить удивление он потерял хладнокровие.

– О чем ты?

– Ты что-то подсыпал в чай. Я видела.

– Ты следила за мной? – спросил он, воздев брови, как будто в шутку, и, тяжело вздохнув, устроился рядом и взял ее руку в свою. – Этот порошок мне посоветовал лечащий врач Грейс. Она отказывается пить лекарства, забивается в угол и не говорит со мной неделями, как только видит таблетки, так что это единственный способ помочь ей. Это всего лишь травы – ничего опасного, но они помогают ей спокойно спать. Вот, – он взял чашку, – можешь попробовать. Они просто успокаивают.

На глаза Мэри навернулись слезы, крупные и чистые, и Фред ужаснулся от неспособности постичь их причину.

– Правда? – шепнула она, отчаянно хватаясь за ниточку надежды, милосердия, неблагоразумия влюбленности.

– Я люблю Грейс не меньше твоего. Она – все, что у меня есть. Я бы никогда не навредил ей. Я бы отдал жизнь за нее. – Он отставил чашку и притянул Мэри к себе. – Прости, прости, если напугал тебя. Я так давно забочусь о ней, и порой приходится быть изобретательным.

Мэри опустила голову на его грудь и заплакала от бессилия. Фред целовал ее в макушку, шептал нежные слова, и Мэри смиренно позволяла себя убаюкивать, оборачиваться вокруг нее очередным тугим кольцом. Подними она взгляд поверх руки, гладившей ее не занятую грязными помыслами голову, и увидев беспощадное лицо палача, она бы ужаснулась.

– Я знаю, что Грейс дорога тебе, и, когда ей станет лучше, вы обязательно помиритесь. Я очень этого хочу, потому что вы – самые дорогие люди, которые у меня есть. Я люблю вас безмерно. Хочешь… хочешь, я попрошу Агнес, чтобы она позволила тебе остаться у нас на лето?

Мэри отпрянула. Заплаканные глаза попытались сосредоточиться на расплывающемся пятне, в которое превратилось лицо Фреда.

– Я уверен, Агнес не будет против. Мы проведем все лето вместе. Только ты, я и Грейс. Будем обедать в большой столовой, нежиться на солнце в высокой траве, гулять по чаще, фотографировать белок и купаться в озере. Это будут лучшие каникулы в нашей жизни.

Мэри с трудом улавливала смысл его слов, но Фред все давил, все скручивался вокруг ослабевшего тельца.

– Тебе нужно поговорить с родителями, верно? – Он встал и обеспокоенно заметался по комнате. – Да, конечно, тебе нужно с ними поговорить. Как я мог не подумать об этом?

Встав перед ней на колени, он порывисто сжал ее бледные ладони, сложенные на коленках, будто бы в остром, с трудом сдерживаемом приливе нежности к ней.

– Я люблю тебя, Мэри Крэйн. И был бы счастлив, если бы ты осталась.

Ее влажные, затуманенные краснотой глаза смотрели на него, но при этом как бы сквозь. Фред долго наблюдал за ней в тщетной попытке разгадать. Понял ошибку: убеждая ее в своей правоте, он совершенно упустил из виду ее собственную и ту, что была у Грейс, и теперь, в отсутствие нужных знаний, терялся в догадках.

Бритва

Прямой и острый, гибкий и опасный, подобный клинку рапиры, полуобнаженный Фред – лишь брюки обтягивали бедра – сел на высокий табурет перед зеркалом. Дверь в спальню скрипнула, длинная тень пробежала по стене, и Грейс вошла в ванную. Их взгляды – сверлящий и настороженный – схлестнулись в отражении. Фред всегда находил непостижимым то, как люди, обладающие одинаковыми чертами лица, цветом кожи, волос и глаз, могут так отличаться друг от друга. Даже если бы они были однополыми, ни за что не сошли бы за одного человека, словно то, что наполняло каждого из них, безвозвратно меняло внешность и общее впечатление, которое они производили на людей.

– Я думал, ты не придешь.

– Как я могла? Сегодня твой выпускной.

– Он для меня ничего не значит. Я останусь с тобой, а потом мы уедем.

Из-за болезни Филиппа Грейс очень сильно отстала от сверстников, но благодаря качествам, взращенным отцовской теорией, с легкостью наверстала бы упущенное, но не захотела – использовала оружие Фреда против него же: притворялась дурнее и безумнее, чем была на самом деле, в попытке выиграть год. Ее холодность и отчужденность день за днем роняли в подобие его души семена сомнения, и те проросли в ту темную версию Фреда, от которой она так стремилась скрыться.

Он достал помазок из чаши с водой и резким движением встряхнул, чтобы избавиться от лишней. Пользоваться опасной бритвой его научил Филипп: более чистое и гладкое бритье, меньше раздражения и экономичность – он ценил эти преимущества. Фреду же нравилась четкость и контроль, а также название – «опасная».

Грейс подошла ближе и протянула руку.

– Позволишь?

– Ты разлюбила это делать, разве нет?

– Ты просто забыл, что я люблю это делать.

Он отдал ей помазок. От взгляда Грейс не ускользнули его пальцы, покрытые мозолями и мелкими ссадинами. Опустив помазок в чашу с кремом, Грейс взбивала его так долго, пока на поверхности не появилась пена. Аккуратными движениями нанесла ту на его лицо, на острые скулы, которые оставили раны не на одном девичьем сердце.

– Я помню, как делала это впервые. У тебя пробился лишь волосок над верхней губой, но ты заставил меня вымазать всю пену тебе на лицо чуть ли не до лба.

– Я просидел так целую вечность.

– Я боялась причинить тебе боль…

Дополнительными взмахами помазка Грейс убрала излишки пены с его лица.

– Поэтому я схватил ее и провел от шеи до скулы. Я знаю тебя, Грейси, сколько себя помню. Знаю лучше самого себя. Сколько бы отец ни дрессировал нас, он не стер признаки жизни с твоего лица. Твои глаза сужаются и превращаются в щелочки, когда ты задумываешься над чем-то важным. Когда врешь, у тебя на лбу вздувается вена. Такая тоненькая. – Он коснулся ее лба. – Вот здесь.

Грейс взяла в руки бритву, запустила ладонь в волосы Фреда, заставив его запрокинуть голову, и начала с шеи, хотя отец учил начинать со щек, – небольшое бунтарство в жизни, подчиненной чужим правилам.

– Ты родилась позже на двенадцать минут, словно все еще размышляла, стоит ли оно того. Двенадцать минут, Грейси, – ничтожно мало, но все же я твой старший брат.

Он опустил голову, когда с шеей было закончено.

– Ты мне очень дорог, Фредди. Я люблю тебя.

– Тогда почему ты пытаешься меня ранить?

Она смочила помазок – отточенное мертвое движение.

– Ты выбираешь новую школу на следующий год. Я нашел буклеты у тебя под матрасом. Школа для девочек в Беркшире.

Она провела бритвой по скуле.

– Я не уверена.

– На ней больше заломов, чем на других. Ты читаешь ее чаще.

– Фред…

– Хочешь воткнуть мне нож в спину.

Грейс опустила руку.

– Зачем ты так? – Ее голос дрогнул. Она научилась держать оборону перед отцом, она бы выдержала нападение любого мужчины в мире – надела бы маску, как делала всегда, замерла, выпорхнула из тела, но с Фредом ничего не работало.

– Это твоя вина. Сначала Мэри… теперь это.

– Мэри больше нет в моей жизни.

Именно он украл ее у Грейс – украл в страхе их сближения.

– Дело не только в Мэри. Это происходит давно. Ты не в семье. Стремишься к другим людям. К чужим людям. Во внешний мир. Какой он? Какие они? Чего хотят от тебя? Ты задумывалась?

– Нет.

– Неправда. Ты слишком умна, Грейси, чтобы не знать: мир – грязное и мерзкое место, полное сплетников, лжецов и предателей. Им всем что-то нужно, ты просто не знаешь что. Они тебе не семья. Они не я.

– Не ты. Но в последние годы… я смотрю на тебя и уже тебя не вижу, не чувствую, как раньше.

– Последние годы?

– Это произошло после испытания чащей. Что-то изменилось. С тобой что-то случилось.

Она провела по его щеке, в тишине бритва двигалась с шуршанием, словно по чешуе рептилии.

– Однажды это кончится. И ты пожалеешь. Все те, к кому ты так стремишься, получат от тебя то, зачем пришли, и уйдут. Твое стремление сбежать разрушит то, что мы так усердно строили все эти годы.

– Не разрушит. Куда бы я ни поехала – я буду здесь.

Она закончила с правой частью лица.

– Поехала?

– Я люблю тебя, но если останусь… это обернется трагедией.

Он полоснул ее взглядом, полным мрачного негодования. Грейс обошла его и снова заставила запрокинуть голову, принявшись за левую сторону. В этот раз она надавила сильнее, оставив порез на коже. Фред отбросил ее руку и посмотрел на свое отражение – струйка крови побежала по сливочно-белой шее тонкой змейкой.

– Я расценю твой уход как предательство. Это предательство! – сказал он, утерев кровь.

– Неправда.

– Ты предаешь меня. Раз за разом нарушаешь клятвы, что мы давали друг другу. Но я все тебе прощаю.

Она побрила его подбородок, щеки, скулы. Фред вытер остатки пены и кинул полотенце в раковину.

– Я всегда был готов принять смерть лишь от твоей руки, Грейси. Я люблю тебя больше всех на свете. Ты единственная, кто знает меня. Я не хочу тебя терять. Ты нужна мне.

Ее голос опустился до хрипа:

– Я хочу свой рассудок обратно.

Он повернулся на стуле, взял ее лицо в свои руки и сказал, переняв ее тон:

– Зачем, Грейси? Зачем, когда есть я? Моего хватит на двоих. Помнишь, Платон говорил, что все на свете лишь тени предметов? Но я уже выходил из пещеры, я знаю, что там, за стеной.

– Я тоже хочу узнать.

– Свет ярок, Грейси, – ты ослепнешь.

– Отпусти меня, Фред. Прошу.

Он встал и сжал ее ладонь.

– Идем, я укутаю тебя в плед и почитаю, пока есть время.

– Не хочу историй.

– Хочешь. Я почитаю тебе.

Он потянул ее за собой, как мальчишка любимую игрушку на веревочке. Все приемы, что она знала… с Фредом ничего не работало.

Кровь

Облаченный во все черное – только гвоздика алела в петлице, – болезненно возбужденный предстоящим этой ночью, но стоически спокойный – призрак, фигура с картины, аристократ-мистик, укрытый в тени, – Фред вышел из машины, поправил лацканы пиджака и зашагал по дорожке, вымощенной брусчаткой, к Тронному залу Артура. Как и полагается важной персоне, он сильно опаздывал – умирающее солнце располосовало небо до крови, двор пустовал, все уже были внутри. За собой он слышал отчетливые сердитые шаги, но игнорировал их, как вопрошающих с протянутыми руками.

– Лидс!

Фред сделал еще несколько шагов, словно по инерции, а потом обернулся и посмотрел на бывшего друга – одновременно опасный и жалкий: волосы растрепались, рукава рубашки закатаны до самых локтей, взгляд плавал и мутнел.

– Прекрасный вечер, не так ли?

– Не заговаривай мне зубы! Я же просил тебя… просил не трогать ее. Не причиняй ей вреда. Не смей, Фред. Как бы ты ни злился, не смей.

Фред впервые ощутил его напряженную злобу – их дружба, или то, что между ними было, с самого начала сквозила чем-то первобытным, неспокойным, тревожным, как сцена в фильме ужасов – зритель отчетливо понимает, что случится что-то плохое, непоправимое, жуткое, но все равно, загипнотизированный и прикованный тайной, продолжает смотреть. Майкл долго терпел, молчал, прогибался, но вот сосуд лопнул, и его обладатель достиг той стадии, когда был готов накинуться на Фреда, заставить жрать землю, прирезать им же подаренным ножом или придушить голыми руками.

Они молчали с неуступчивой враждебностью, которая все продолжала набухать, шириться между ними, бурлить недосказанностью под истончившимся льдом лжи.

– Я готов был принять смерть от твоей руки, – сказал Майкл в бессильном, униженном сожалении, и Фред на миг потерялся – его ожидания были обмануты: Майкл впервые победил в Игре, и Фред ослабил границы.

– Я тоже.

– И поэтому ты разрушил меня?

– Люди всегда разрушают то, что любят больше всего.

– Это Игра. Снова твоя Игра. Ты лишь играешь, говоря, что любишь.

Фред задержал на нем немигающий тяжелый взгляд.

– Нет.

Он умолк, оставив острое «нет» висеть в воздухе, и на долю секунды уловил в Майкле сомнение, которое тот попытался прогнать, мотнув головой.

– Посмотри на себя. Стоишь здесь в дорогом тряпье. Весь такой важный и холодный, а я…

– Стоишь в том же, – шепнул Фред со злорадным блеском в глазах, в очередной раз поднимая его на свой привилегированный начищенный пьедестал, на котором тому больше не хотелось быть. – Хочешь вернуться?

– Нет.

– Когда ты вернешься…

– Я не вернусь!

– Ты приползешь. – Фред принялся медленно подступать. – Так было всегда, Майки. И так будет. Рано или поздно ты приползешь, как сейчас, и будешь молить принять тебя обратно, ползать в ногах, задыхаться и захлебываться слезами. Ты приползешь, потому что без меня ты не существуешь.

– Я пришел не ради себя. И умолять вернуться не стану.

– Разве? Что же ты сейчас, по-твоему, делаешь?

Они стояли друг к другу так близко, что еще шаг, и не осталось бы места даже для святого духа.

– Оставь ее.

– Попроси лучше.

– Фред, я прошу. Пожалуйста. Оставь ее. Оставь меня. Нас. Пожалуйста. Я хочу быть свободным. Я так хочу быть свободным. Что бы ты ни делал, прекрати. Останови это. Ты сводишь меня с ума… – Пламенная мольба, всеобъемлющая, как его смятение.

В ином случае последняя фраза могла бы польстить Фреду – какое сладкое унижение, но Майкл выглядел как пациент, сбежавший из здания, где стены обиты войлоком: взлохмаченные волосы, впавшие щеки, бешеные глаза, закатанные рукава. Если бы не одежда, несмотря на помятость, отлично на нем сидевшая, он с легкостью сошел бы за бывшего узника концлагеря. Его слова и глаза прошиты всем: болью, страхом, виной и еще десятком чувств, которые Фред был не способен распознать и постичь. Однако даже тот небольшой спектр, который он уловил, произвел на него впечатление. Фред, летающий высоко, не желающий снисходить до чужих бед и горя, проникся просьбой, снова вспомнив о том, что они утратили. Ему захотелось пообещать, что если Майкл останется с ним, подчинится ему, то будет в безопасности, под опекой его невидимых, но огромных крыльев. Вечно.

Внезапный прилив чуждого, но приятного милосердия так захлестнул его, что почти унял его жестокость. На долю секунды Фред даже позволил себе заманчивую мысль, которую отринул много лет назад. Может, они смогут быть втроем: он, Майкл и Грейс? Святая – нет – дьявольская троица. Ведь Майкл бросит все на свете и понесется за ним, если он произнесет это волшебное слово – Грейс. Но камнем преткновения был не он и не Майкл. Фред завоевал бы кого угодно, даже если бы Майкл захотел обладать самой Афродитой, Фред достал бы ее и преподнес на блюде за покорность и послушание. Но Майкл выбрал ту, кого он не мог ему дать.

– Пожалуйста, Фред, пожалуйста…

– Ты так красиво умоляешь.

– И я буду умолять весь вечер, если пожелаешь. Если это поможет тебе услышать. Прошу, Фред, выбери другого. Кого угодно. Ты можешь выбрать кого угодно…

– Ежели мне самому избрать вы друга велите, как я любимца богов, Одиссея героя забуду? [102] – По лицу Фреда пробежала тень улыбки, но в ней не крылось ни радости, ни злорадства – чистое сожаление. Сколько бы Майкл ни просил, сколько бы ни молил и ни ползал в ногах, оставить его было не во власти Фреда. Майкл стал его наваждением, бесконечным и неудержимым, и он бы предпочел уничтожить обоих, нежели спасти кого-то одного.

– Зачем ты делаешь это… Зачем ты делаешь это со мной? – Майкл закрыл лицо ладонями.

– Лучше согрешить и покаяться, чем не согрешить и потом раскаиваться [103].

– Ты никогда не каешься.

– Мы оба знаем, что и ты наслаждаешься пороком, но продолжаешь ругать себя за это.

– Им наслаждаешься ты – я подстраиваюсь.

– И в этом ты тоже видишь недостатки, а я – возможности. Еще не поздно, Майкл… еще не поздно… – Он положил руку ему на грудь, ощутив, как колотится неочерствевшее сердце.

Фред не успел осознать, как очутился на земле. Сломанная гвоздика из петлицы отскочила в тень павшим воином. Голову пронзила острая боль. Лицо горело и пульсировало. Лежа на спине, он провел рукой по носу – пальцы окрасило кровью.

– Я убью тебя, если приблизишься к ней. Клянусь, я убью тебя.

– И как бы ты это сделал? – прокричал Фред ему в спину.

– Руками!

Побег

После бала Фред и Мэри, как и было условлено, встретились у ротонды, в чарующем аромате лета и роз, у невидимой границы между лесом и школой – безумным и упорядоченным, магическим и обычным. Чернильная темнота той ночи грозила выколоть им глаза, едва не поглотив синеву платья и красоту Мэри, но от Фреда не ускользнули изменения: туфли, что он выбрал для нее, обратились в старые кеды; она вернулась к прежней себе: заледенела, закрылась на все пуговицы, пытаясь перепрыгнуть беседу с ним, будто ручеек лавы, сразу к живительному источнику – встрече с Грейс.

Фред притянул к себе ее тонкое, на этот раз неподатливое, точно манекен, тело, обнял, погладил по волосам, запустил руку в карман и собственническим жестом выудил ключ, который подарил ей возможность сбежать из корпуса в точности после того, как завершился ночной обход. Они долго молчали в благоухании цветов и стрекоте насекомых.

– Для чего ты пришла? – спросил он, отстранив ее от себя.

– Увидеть Грейс. Ты говорил… ты обещал.

– Для чего ты хочешь ее увидеть?

– Чтобы попрощаться.

– Нет. Для чего ты хочешь увидеть ее на самом деле?

Ложь треснула. Все разлетелось вдребезги, задев Мэри осколками. Подозрение давно распростерлось между ними, связав обоих по рукам и ногам, но они до последнего сторонились этой неудобной скользкой правды. Мэри попыталась отступить, но Фред сжал ее запястья.

– Ты когда-нибудь любил меня? – По ее внутренностям точно проехался дорожный каток, и теперь она с силой выдавливала слова.

Она заслужила правду, хотя бы в последние минуты жизни, сказал он себе. Кристина, Харпер, Мия, Мэри – все имена, что пополнили его список, и девушки, что их носили, – он не любил их, никогда не любил никого из своих жертв за то, кем они были, но любил за то, кого они ему напоминали. С их помощью он обращался к одному и тому же несбыточному замыслу, что превратился в навязчивую идею, на которую он нанизал всю свою жизнь, – убить Грейс. Без устали служил этой цели, проигрывая один и тот же сценарий снова и снова с ее двойниками, в стремлении освободить сестру и слиться с ней, навеки воссоединиться в другом мире, там, где никто не отнял бы ее у него, заполучить то, о чем так давно мечтал. Душу и сердце. Все, что при рождении досталось ей. Все всегда доставалось ей.

– Да, – признал он, проявив такое чуждое ему милосердие.

– Тогда зачем ты это делаешь?

– Этого не объяснить в двух словах.

– Ночь длинная.

– Нет. Времени ничтожно мало.

Он прильнул огрубевшей ладонью к ее щеке – кожа мягкая, гладкая, словно она родилась лишь вчера и никогда не знала тягот мира. Красота, трогательность, нетронутость. Святость. Все, что нужно идеальной Артемиде, – только поэтому их пролитая кровь имела смысл. Бедная, бедная Мэри… В волне внезапно накатившей сентиментальной нежности к ней Фред коснулся губами шелка ее щеки, а после шепнул на ухо три слова, чувствуя, как волосы, точно крылья бабочки, трепещут под его дыханием. Замер, смакуя и запечатлевая этот миг, когда Мэри едва не согнулась пополам от бремени правды. В ужасном потрясении она отпрянула и побелела, точно он пронзил ее кинжалом в живот.

В лихорадочном исступлении она выпорхнула из ротонды в деготь ночи и, едва не споткнувшись на ступеньках, понеслась к главному корпусу Лидс-холла. Фред с невозмутимым спокойствием палача наблюдал за синей удаляющейся точкой, давая немного форы – такая глупая, но старая привычка: дарить жертвам последний миг надежды. Ей не скрыться, он ее поймает, но его удивил выбор: зачем? Зачем она бежала к Тронному залу? Полная бессмыслица. Но она стремилась туда, как умирающий к роднику, словно от этого зависела ее жизнь.

Фред шагал по молчаливому застывшему коридору, посеребренному лунным светом, в непоколебимой решимости настигнуть Мэри. Ее причудливо искаженная тень беспокойно маячила вдалеке, а после завернула за угол, и вдруг раздался глухой удар, прорезавший тишь гнетущей пустоты. Фред подошел ближе. Мэри лежала на полу в приглушенном блеске синего бархата, как и прежде, бледная и прекрасная, точно лилия, скрывшаяся под водной гладью.

– Я уж думал, твоя совесть не позволит тебе прийти и придется все делать самому.

– Разве можно пропускать такое веселье?

Слезы

– Когда вы видели ее в последний раз? – спросил детектив Инейн.

Да этот болван не отыщет и собственные усы, подумал Фред и тяжело вздохнул. Он и раньше играл роли: примерного сына, заботливого брата, любимого племянника, – всю жизнь прятал свою личину, нечеловеческую природу, представляя миру только правильную, приятную, нравственно здоровую, выглаженную и накрахмаленную часть себя, умело скрывая истинную суть – преступника, маньяка и патологического лжеца. Роль убитого горем была ему в новинку, но села как влитая, застыла маской отчаяния и горя на лице – не оторвать.

– На балу. Я проводил ее до Будуара Элеонор и вернулся домой. – Каждое слово он произносил так, будто они выходили из него под давлением надгробной плиты.

– Это может кто-то подтвердить?

– Водитель. Он отвез меня. Когда я вернулся, Агнес и Грейс уже спали, – ответил он, невидящим взглядом упершись в пространство.

– Позвольте спросить, что связывало вас с Мэри?

– Мы встречались.

– Как долго?

– Почти с начала учебного года, но никто не знал об этом. Мы скрывались.

– Почему?

– Моя фамилия всегда привлекает много внимания, которое может быть навязчивым и даже губительным. Я защищал Мэри. Она очень чувствительная натура, не хотела, чтобы о нас судачили. Но слухи все равно поползли…

Детектив потер подбородок, казалось, что помимо дела он думал о чем-то совершенно далеком.

– Прошу вас, я сделаю все, чтобы ее найти, – с непривычной для себя юношеской горячностью произнес Фред.

– Она могла уйти по собственной воле?

– Нет. Зачем? Знаю, Мэри небогата, и из-за этого вам могут сказать невесть что, но она получила грант на обучение, она самый разумный человек, которого я когда-либо встречал, она бы никуда не сорвалась просто так. Она собирала вещи – через несколько дней должна была поехать в Северный Йоркшир, чтобы помочь сестре с детьми.

– Одна из девушек, Амелия Карсон, видела, как Мэри покинула общежитие.

Фред онемел.

– Как думаете, куда она могла направиться? Она ничего не говорила об этом?

– Когда… когда это было?

Инейн полез в заметки.

– По ее словам, ближе к двум часам ночи.

Фред потер переносицу. Вечно бесстрастный и холодный юноша из мрамора, вещь в себе, теперь он заметно переживал – лед тронулся: руки дрожали, голос срывался, и Агнес, восприняв это как уязвимость и потерянность, подошла ближе и сжала его плечи в попытке поддержать. И Фред, зная о способности Агнес видеть во всех то, чем была полна сама, – доброту и благородство, даже в тех, в ком этого и в помине не было, – умело ею пользовался.

– Вы не договаривались с ней о встрече?

– В два часа ночи? Зачем мне это делать?

– Не знаю, – пожал плечами Инейн, – свидание под луной, некоторые молодые люди находят в этом романтику.

– После бала она очень устала – в тот вечер все впервые видели нас вместе. Мы договорились, что я приду на следующий день, чтобы попрощаться перед отъездом.

– То есть вы не ссорились?

– Господи, нет.

– Как вы прокомментируете драку, которая произошла между вами и Майклом Парсонсом?

– Драку? – удивилась Агнес.

Фред качнул головой.

– Ничего особенного… глупая стычка.

– И вы никому ничего не сказали об этом?

– Майкл сглупил, я не хотел, чтобы у него были проблемы. Он… когда он напивается, то становится неуправляемым. Я попросил его уйти.

Инейн сделал пометку – захватил наживку. Фред, как никто, знал, что лучший способ обвинить – попытаться неумело оправдать.

– Он пьет?

– И не только. Проходил реабилитацию прошлым летом. Но, похоже, взялся за старое.

– Почему он вас ударил? Чего он хотел?

– Майкл часто бывает не в себе, когда напивается или… Я десятки, сотни раз просил его бросить… Он был очень зол из-за того, что я встречаюсь с Мэри. Она нравилась ему, но она его побаивалась – он бывал немного навязчивым. Еще осенью она обратилась ко мне за советом, так мы и начали общаться. Но я не хочу бросать на него тень. Не думаю, что он мог что-то… совершить. Я надеялся, до всего этого не дойдет… – Он выдохнул в ладони. – Прошу, послушайте, мы должны начать поиски. Мэри никогда бы не ушла по своей воле. Дорога каждая минута. Знаю, ее семья не может заплатить, но мы с Агнес, – он послал ей печальный взгляд, и та кивнула, – мы объявим награду за любую информацию.

В веренице допросов и обысков убитый горем Фред не вызывал ни малейших подозрений – разбитая статуя, ангел, упавший с небес от силы своего горя, – как такому не посочувствовать? По его настоянию была собрана поисковая группа из преподавателей и других школьных работников, но, сколько бы ни прочесывали периметр, ничего найти не удалось.

К концу вечера два участника группы потерялись во мраке, и искать пришлось уже их – после этого всем выдавали свистки. Утекали драгоценные часы и дни – детектив опрашивал учеников, которые задержались в жилых корпусах на несколько дней (беседа состоялась и с Майклом Парсонсом, но камеры у ворот запечатлели его уход еще до окончания бала, где Мэри видели живой. Он вернулся домой, что подтвердила его несовершеннолетняя сестра, обеспечив алиби), поиски на близлежащих территориях не прекращались. Фред руководил одной из групп; с непоколебимой отвагой и непрестанным упорством искал Мэри или того, кто мог ей навредить, напоминая кота, пытающегося ухватиться за свой же хвост.

Лидсы и их владения тонули в сущем безумии: полицейские машины облепили территорию, толпы журналистов кричали за воротами учебного заведения, выпрашивая комментарии, вспыхивали камеры, а после не заставляли себя ждать статьи со сплошь одинаковыми заголовками: «Пропала ученица частной школы-пансиона. Вы видели Мэри Крэйн?».

После очередного дня безрезультатных поисков Фред переступил порог дома и наконец снял бледную маску жертвы, под которой улыбалось загадочной, лукавой улыбкой его настоящее лицо – лицо прекрасного чудовища. Грейс сидела во мраке кухни, глубоко задумавшись. Ее острые плечи поникли, тонкие пальцы переплелись в замок.

– Ты там? – Фред остановился темным силуэтом в дверях.

– Что ты с ней сделал?

Фред преступно медленно вошел в комнату и сел рядом.

– Убил.

Грейс подняла голову, и их взгляды встретились. Ее глаза потемнели – их поглотила тьма, которую она открыла в нем. Чернее черного.

– Зачем?

Фред невольно хмыкнул, постучав по столешнице. Все эти годы пытался сохранить связь между ними – безуспешно: некогда прочный канат, она истончилась до человеческого волоса.

– У тебя очень маленькое сердце, Грейси. Там не хватит места для двоих.

– Ты всегда был в моем сердце. Всегда, Фред. Но тебе не нужна моя любовь. Ты хочешь власти. Единоличного обладания, – сказала Грейс, и произошло то, чего Фред никак не ожидал, а в глубине души боялся, не зная, как с этим совладать: по ее щеке покатилась слеза.

– Я тебя ненавижу.

Он подался ближе, смахнул слезу и взял ее руки в свои.

– Знаю, Грейси. Но я твой брат. Эта связь очень важна для девочки. Даже важнее, чем связь с отцом.

– Она верила тебе.

– Да.

– И любила тебя.

– Конечно.

– И я любила.

– Неправда. Ты любишь меня.

В порыве горького отчаяния, бессильного гнева Грейс вскочила из-за стола и оперлась на кухонный остров. Если бы могла, она переплыла бы Ла-Манш, лишь бы скрыться.

– Сколько еще будет длиться этот фарс?

– Пока я не доведу все до логического завершения.

– Какого же?

– Отец учил нас этому, Грейс, но не беги впереди паровоза, иначе весь сюрприз насмарку.

– Это не сойдет тебе с рук, Фред. Ты не можешь предусмотреть все. Они будут искать и найдут. Что-нибудь да найдут, а даже если нет…

– Что? Меня накажут высшие силы, судьба или Бог? Бог позволяет нам рвать друг друга на части тысячи лет. Он, должно быть, в восторге от того, чем я занимаюсь. Он и сам постоянно это делает.

– Мир не так велик, как ты думаешь, – даже тебе в нем не спрятаться.

– Думаешь, я сяду в тюрьму? – Он приблизился к ней, сжал ее плечи и повернул к себе лицом, заставив посмотреть на себя. – Нет, Грейси. Тюрьмы для неудачников… Ты представляешь, каково это? Как трудно быть таким, как я. Постоянно чувствовать эту силу внутри и сдерживать ее в угоду глупцам, пока она медленно разрывает тебя на части.

– Представляю.

– Разве, Грейси? Ты же хорошая. Хорошая девочка. – В его устах это слово приобрело иной, тайный смысл, и он почти выплюнул: – Любимица отца.

– И ты знаешь, какую цену я за это заплатила.

– Но я тоже ее платил. Мы столько лет были марионетками в его руках. Ты не задумывалась? Он делал с нами все, что хотел, не потому, что у него была миссия воспитать нас великими людьми. Ему нравилось играть с нами, он мнил себя Богом. Он был взрослым со своими маленькими игрушками. Теперь мы тоже взрослые, и у нас должны быть свои игрушки.

– Если бы не он, я бы давно была мертва.

– Если бы не он, я бы не думал о твоей смерти.

Он заправил прядь волос ей за ухо – всегда заботился о ней с фанатичным рвением, как девочка о любимой кукле, но в итоге рано или поздно она все равно остается без пластмассовой головы – просто чтобы посмотреть, как это будет выглядеть.

– Если бы ты только знала, если бы только я мог объяснить, ты бы постигла настоящий смысл, почувствовала бы ту безграничную силу, которая наполняет тело, когда сжимаешь руки на шее и ощущаешь, как медленно выходит жизнь…

Его пальцы уже обвили ее шею.

– Ты болен.

– Многие посчитали бы именно так, но не ты, Грейси. Убийство – это всего лишь убийство, просто мы придаем ему слишком много значения.

– Ты болен, Фред.

– Как и ты, Грейси, – части одной цепи.

Он поцеловал ее в щеку, в уголок губ и очертил их подушечками пальцев. Какие восхитительные у нее были губы. Сейчас бескровные, но обычно румяные, не слишком пухлые, но и не тонкие. Губы для долгих поцелуев, и Фред накрыл их своими, окутанный странным, но очень приятным, пьянящим чувством. Поцелуй, лишенный романтики и любви, – он был пыткой, тянул из нее жизнь, и, когда он прервался, Грейс в бессилии позволила себе положить голову Фреду на грудь и заплакала.

– Почему ты плачешь? – Его рука скользнула по ее волосам.

В Лидс-хаусе не проявляли чувства таким обыденным человеческим способом, свидетельствующим о непозволительной слабости, поэтому, когда дело все же доходило до них, он оставался безоружен.

– Я не причиню тебе вреда, Грейси. Я готов принять смерть лишь от твоей руки.

Фред отстранился и взял ее лицо в свои ладони.

Она плакала, потому что знала: он сделал это не впервые.

Она плакала, потому что знала: он сделает это снова.

Часть V

Генри

И, окончив все искушение, диавол отошел от Него до времени.

Евангилие От Луки 4:13

Иногда нелегко определить границу между добром и злом.

А когда к делу подключаются чувства, то и вообще невозможно.

Гарри Гаррисон. Стальная Крыса

1

Главное качество детектива – это не интеллект, не сноровка, не обаяние и даже не хорошая физическая форма, но чутье, и пощипывающий усы детектив Инейн, страдая от его нехватки, бесцельно бродил вокруг пугающе глубокой ямы, обрамленной желтыми полиэтиленовыми лентами, хлопающими и свистящими на ветру в вересковом поле: «Место преступления. Не пересекать».

– Как вы нашли тело? – спросил Инейн, разрумянившийся и грузный, уже в тепле гостиной Лидс‐хауса, устроившись со второй за последние полчаса чашкой чая. Генри сцепил руки в замок, удерживаясь от того, чтобы залить дымящийся чай ему в глотку. В пальцах у него все еще пульсировала кровь.

Грейс любовно погладила по голове Премьер-министра, сидевшего преданным слугой в ее ногах, и тот с удовольствием принял жест нежности, высунув розовый язык.

– Этот пес просто находка. Несколько недель вел меня к этому месту и истошно лаял.

– То есть ваша собака лаяла на землю и вы решили выкопать могилу?

– Это не просто собака, а самый спокойный и умный пес в мире. Обычно он себя так не ведет.

Генри молча плыл в дегте ее лжи, но отчего-то, сочащийся желчью, не встрял, не опроверг ее слова. В порыве бешеного негодования он кусал щеки и губы, пропуская уже знакомое жужжание Грейс мимо ушей. Как убедительно врет – какой талант пропадает зря, хоть в рамочку ставь. У Генри жгло руки, испещренные мозолями и царапинами, кровь проступала в трещинах на иссохших костяшках. Непостижимый ужас парализовал его сердце. Он до сих пор смотрел в черный глаз бездонной пропасти, в тот мертвенный ужас, что встретил там картиной той ночи, когда монстр, убивший Мэри Крэйн, тащил ее к вырытой сырой ловушке, что скроет ее от чужих глаз.

– Объясните мне, что, мать его, здесь происходит, – сказал он, вскочив с места, пока Агнес провожала Инейна, умело нафаршированного ложью, к выходу.

– Его нашел Министр. Разве вы не слушали?

– Министр? Вот этот? – Пес отозвался, обратив наивные глаза на Стайна. – Да он, подобно хозяину, собственную голову не найдет. Это не вопрос и не просьба, Грейс, – это приказ. Я раскопал эту могилу и имею право знать.

Грейс прошлась по нему разочарованным взглядом. Похоже, подумал Генри, она сотни раз видела, как кто-то проделывал это с людьми, лгал напропалую, смешивая мысли в сознании до состояния каши, но у нее не выходило – не хватало опыта.

– Знаю, Грейс, вы считаете, что я глупец, который крутится у вас под ногами и мешает вашим великим замыслам. Я не учился в частных школах, и Оксфорд мне никогда не был доступен, но я слегка умнее, чем выгляжу.

Она молчала несколько мрачных секунд, вперив затуманенный взгляд куда-то сквозь стены, осознавая, что ее чары и напор на него не действуют.

– Ничто в вашем облике не выдает глупости, мистер Стайн.

– Тогда не ведите себя со мной как с глупцом.

– Я позволяю вам помогать, пока вы не задаете лишних вопросов.

– Так это я помогаю? Вот уж точно глупец. Я-то думал, что вы мне. – Он присел, на миг спрятав лицо в ладонях в попытке остановить головокружение – летел на дно высохшего колодца, где его встречали бледные пятна лиц…

– Вы в порядке? – Голос Грейс прозвучал почти заботливо.

– Да, все нормально.

– Нет нужды притворяться, мистер Стайн. Такое не каждый день увидишь.

Когда стало очевидно, что они нашли труп – сильно изуродованный временем и пребыванием в земле, – Генри вырвало, и отголоски холостых позывов до сих пор болезненно стискивали грудь.

– Вы же понимаете, что теперь вы – подозреваемая номер один?

– Напротив, Генри, настоящий преступник не стал бы выдавать себя, учитывая обстоятельства. Вы как детектив должны понимать это.

Генри так и замер, пока кровь стучала в ушах, на голову будто надели железный обруч, который все сильнее сжимался тугим кольцом, превращая мозг и все, что его наполняло, в ничто.

– Ваш чай стынет, Генри.

Он вздрогнул, когда его коснулись эти неподходящие будничные слова. Его сознание все еще носилось над чащей, стремясь к вырытой могиле, к изуродованной мертвой девочке.

– Я не хочу чай. Я хочу понять, что здесь творится.

Она села еще ровнее, окруженная магическим пузырем притворного спокойствия, и в этой позе он уловил не только привычную грацию и уверенность, но – напряженность, какую-то напускную строгость. Пузырь шел трещинами и снова затягивался, словно она была оптической иллюзией: разной картиной под разными углами.

– Как же неудобно, вы то появляетесь, то исчезаете. От этого прямо голова идет кругом [104].

Грейс оценила его попытку к цитированию, и уголки ее губ поднялись.

– Вы нравитесь Агнес, и я даже могу понять почему.

Это признание вынудило его сглотнуть, чтобы протолкнуть ком, камнем вставший поперек горла.

– Это не относится к делу.

– Вы намерены скрасить ее одиночество?

– Что вы имеете в виду?

– Я уже взрослая. Вы тоже. Мы оба знаем, что я имею в виду.

– Агнес помогает мне, вот и все. Она хороший человек.

– Я это не оспариваю.

– Она… она хороший человек, – глупо повторил он, потупив взгляд.

Если бы он продолжил, если бы произнес все вслух, признав, как она влияет на него и что он не может ничего с этим поделать, как человек, смотрящий на приближающиеся волны цунами, все стало бы слишком сложным.

– И все?

– И все.

– Тело найдено, мистер Стайн, как вы и хотели. И если вы не собираетесь порадовать мою тетушку, то, полагаю, вам больше нечего здесь делать.

– Господи, этот день просто безумие, – выдохнула Агнес, вернувшись в гостиную, и устало оперлась на спинку кресла. Ее губы почти посинели от волнения.

– Инейн впечатлился вашей находкой и хочет, чтобы завтра утром мы приехали в участок для дачи показаний.

Грейс встала и с нарочитой аккуратностью поправила юбку.

– Это все плохо кончится, – вымолвила Агнес с тяжелым сердцем и сжала переносицу. – Как только новость станет достоянием общественности, а случится это скоро, учитывая, сколько там стервятников… – Агнес так и не продолжила мысль. Поглощенная эмоциями, она нередко называла журналистов стервятниками и паразитами, навозными мухами и падальщиками, и Генри полагал, что она переняла это у отца или брата, так странно из ее чистых уст это звучало. – Мы должны сделать заявление, но нам нужно быть очень осторожными… Все это не к добру. Я позвоню управляющему по связям с общественностью и адвокатам. – Она беспокойно потрусила к выходу, полная тягостных предчувствий.

– Главное, чтобы виновные ответили по заслугам, – невпопад сказала Грейс и полоснула Генри взглядом.

2

Майкл пазлом вошел в мозаику больничного распорядка: лекарства, арт-терапия, запах моющего средства, которым всегда пах пол с утра, пресная еда, которую подавали на небьющихся пластиковых тарелках, собрания, крики по вечерам – все стало естественным и закономерным, и когда пришло время покидать клинику, он совершенно… потерялся. Подобно младенцу, он жил в чреве матери – маленьком и безопасном, а теперь его безжалостно вырывали в мир, где ему не хотелось быть. Что за свет? Что за запахи? Что за звуки? Все такое незнакомое, далекое, чужое. Как жить в этом мире? Здесь все такое странное, зловещее, опасное и быстро меняющееся…

Отец ни разу не навестил его в больнице и не позволил Кэти, приехала лишь Кэтрин, впрочем, встреча вышла сухая и безжизненная.

– Как я могла все это упустить? Я же смотрела.

– Ты смотрела не туда.

После потери очередного ребенка ее точно стерли с доски, она все таяла и выцветала, украшенная дорогой одеждой, которая ее больше не радовала.

Режущая боль в глазах и вечная мерзлота превратили мир Майкла в точку, замкнутый круг страданий. Он и Грейс ступали вдоль серых могильных плит молча. Акры земли, отведенные под ничто. Отчего смерти отводится так много места среди живых? Это было похоже на турпоездку в ад, где вспыхивал один котел воспоминаний за другим, и Майклу она давалась слишком тяжело. Скрип снега под ногами придавал действу истерическую и в то же время меланхоличную нотку.

– Ты уверена, что мы идем в правильном направлении? – поинтересовался наконец Майкл, подавляя острое желание как пятилетний малыш упасть на колени, вцепиться в мамину юбку и просить, молить сквозь слезы уйти отсюда. Но то была не мама, а Грейс – с ней он пошел бы на край света, но молчание создавало неприятное напряжение, которое могло дать трещину, выпустив тьму.

– Да. – Грейс сильнее закуталась в пальто, едва ли подходившее для такого морозного дня. Майкл предложил ей шарф, искренне желая позаботиться, но она отказалась.

– Я умру… умру, если пойду дальше, – прохрипел он.

– И умрешь, если не пойдешь. Поэтому мы пойдем дальше.

Несколько тихих минут они шагали под аккомпанемент снежного скрипа и сухого карканья взлохмаченных ворон, следящих за ними всезнающими глазами-пуговками. Грейс остановилась у очередного надгробия. Майкл потупил взгляд на свои сапоги, запорошенные снегом, словно сахарной пудрой.

Грейс наклонилась к надгробию и заботливо протерла его от снега. Майкл отвернулся в попытке переключить внимание, но зимний пейзаж расползался пятнами, слезил глаза – он почти ослеп, словно в замерзших кристаллах припрятали растертое стекло, и невольно представил, как моет им лицо, а то кровоточит от мелких порезов.

Он помнил, что написано на камне, но предпочел бы забыть, предпочитал забывать долгие годы, чтобы не занять место рядом, позаботиться о Кэти, как и обещал. Он вздрогнул, ощутив руку Грейс на плече, хотя жест отличался нежностью и был едва уловим.

– Тебе придется отпустить его.

Майкл с силой сжал челюсти, сдерживая внутри то ли слезы, то ли крик. На плите было выбито имя Эдмунда Парсонса.

– Ты общаешься с ним…

– Ведь он все еще жив.

– Но не для мира. Ты видишь разницу?

Он выпустил воздух через стиснутые зубы – пар растаял в зимней мгле. До сих пор искал его ночами, метался во сне по молчаливым пустым коридорам: окна и двери нараспашку, но не шелохнется ни занавеска, ни цветы в вазах – дух и жизнь навсегда покинули дом.

– Иногда я забываю. Мне нравится… забывать. – Он потер кулаками глаза, провел языком по пересохшим холодным губам. – Только он мне и помогает.

– Он и есть ты. Ты сам.

– Многие верят в Бога, которого никогда не увидят, другие поклоняются дьяволу… И они общаются, возводят храмы и даже убивают за свою веру. Никто не называет их сумасшедшими.

– Мы договорились не использовать эти ярлыки.

– Но я ведь сумасшедший, Грейс. Я псих. У меня внутри все шестеренки перепутаны. Не понимаю, что происходит, словно стенки черепа вымазаны дегтем. Я никогда не стану тем, кто тебе нужен.

Она взяла его лицо в свои ледяные ладони.

– Истинно сумасшедший никогда не признает себя сумасшедшим.

– Моя кровь стала слишком чистой… Я просто… мне нужен кто-то, кому я смогу доверять.

– Ты можешь доверять мне, потому что мне знакомо это чувство.

– Чувство?

– Потери.

И это было совершенно правильное слово – потеря. Не утрата. Ведь ничего не было утрачено – было отнято. Отнято все самое лучшее. Майкл чувствовал себя ограбленным, словно кто-то наглым, бесцеремонным и варварским образом вломился в его дом и украл самое драгоценное, избив хозяина до смерти. Лишь его дух носится по миру, пока тело дрожит в агонии. Ему казалось, что все случившееся просто не могло произойти, что это какая-то шутка, невозможная ошибка и что он должен и найдет способ все вернуть, отмотать жизнь на тот злополучный день и остаться за столом – и он возвращался десятки, сотни раз с помощью пакетиков, что мял в карманах брюк.

Грейс прижалась к его груди, и он заключил ее в благодарные объятия. Узы казались куда крепче, когда связывали их за пределами больничных стен.

– Ты мне очень дорог, Майкл.

Он сжал ее сильнее, вобрав в себя ее аромат: холодный, но не пугающий, уже родной. Непреодолимая потребность, безудержное стремление, глубокая привязанность, трепетное, почти суеверное благоговение. Нет, он не был влюблен. Он любил ее, и с каждым днем падал в эту пучину все быстрее и глубже, и хотел падать дальше.

Она отстранилась, заглянув ему в глаза. Как и всегда, идеальная молочная девушка с викторианской картины.

– Самое страшное после его смерти было то, что я носил тот день в себе. Я помню все так… четко… Снег, переливающийся на свету, мороз, кусающий щеки, кристально ясное небо – ни облачка, как с картины, пламя камина, крики матери – никогда прежде, сколько бы отец ни измывался над ней, я не слышал, чтобы она так кричала. И лица… так много чужих лиц. Но лишь его выделялось из толпы – доброе и живое. – Он зажмурился, точно ему было больно смотреть на мир. – Я хочу, чтобы меня похоронили здесь. Рядом с ним. – И уже более живо добавил: – Само собой, после моей смерти.

– Дельное замечание.

Грейс достала из кармана рисунок и протянула Майклу – с него ему улыбались два мальчика: один помладше, с карими глазами, другой – уже юноша – с серо-зелеными. Рисунок из туманного прошлого.

– Нашла в твоей комнате.

– Он неудачно получился. В реальности был куда красивее.

– Как он умер?

Это воспоминание – такое далекое и в то же время такое свежее. Майкл аккуратно, почти с хирургической бережностью сложил лист и спрятал в карман. Ближе к сердцу.

– Я убил его.

Озеро

Эдмунду Парсонсу исполнилось восемнадцать лет в канун Рождества, и ради этого важного события океан пересек Майкл Парсонс – дед Майкла (в честь которого он и был назван – робкая и не очень-то удачная попытка Джейсона угодить отцу) – высокий, подтянутый, стеклянно‐холодный и донельзя величественный. Зрелый, но язык не поворачивался назвать его дедушкой. Майкл-старший не умел или не хотел проявлять симпатию к близким, но неродного внука любил непривычно открыто и искренне: его самообладание, такт, ум и, как он сам говорил, толковость, этот мальчишка далеко пойдет. Чужаков дед всегда ценил превыше родной крови – из-за чего Майкл боялся его и безмолвно сторонился, – впрочем, Эдмунда он чужаком не считал и то и дело зазывал обратно в Америку.

Мистер Парсонс не был верующим, но часто говорил, что Эд родился раньше Иисуса на два дня, а значит, что-то в этой жизни да понимает. И в какой-то мере так оно и было. Для Майкла брат стал Иисусом и спасением, божеством и надеждой. Надеждой на лучшую жизнь вдали от отца и его беспричинной злобы и наказаний. До приезда Эдмунда и деда Майкл лежал поперек стола в течение нескольких часов – отец высек его с особой жестокостью – и теперь не мог усидеть на месте дольше пары минут. Однако даже боль угасла, когда в дверном проеме появилось родное лицо в обрамлении льняных волос, а потом и второе – исчерченное морщинами, с волосами и бородой, знатно тронутыми сединой. Эд походил если не на Иисуса, то на ангела, посланного спасти их с сестрой, уговорив деда забрать их с собой в Атланту.

От Майкла не укрылась перемена в отношениях отца и Эда. Ранее брат пусть и молчаливо, но противился тирании Джейсона, вставляя ему палки в колеса каждый раз, когда появлялась возможность; теперь же, под покровительством деда, Эдмунд лучился благостью и спокойствием в центре семейного торжества, смирился с сущностью отчима, выказывая ему уважение, которое юный мозг и горячая душа Майкла спутали с принятием и даже любовью, отчего он мигом разочаровался в брате, в собственных мечтах, где они втроем – Майкл, Эд и Кэти – навеки покидают этот дом и всех его обитателей.

Майкл вцепился в подлокотники кресла до белизны костяшек. Его сердце заполонила ярость. После окончания обучения в Лидс-холле Эдмунд, покорившись уговорам деда, решил вернуться в Америку. Майкл плыл в нестройном гуле поздравлений и звона бокалов, что затихали и растворялись, точно его опустили под воду – черно-белый немой фильм. Гадкая жизнь наваливалась бетонной плитой – жизнь без Эда.

Не в силах больше терпеть боль, Майкл вскочил из-за стола и выбежал на улицу, едва не сбив с ног кого-то из гостей – он не знал никого из этих людей. Пронесся через голый сад по дорожке, запорошенной снегом. Яд, что за столько лет пропитал стены их дома, гнался за ним черной волной, и он уносил ноги, забывая дышать. Щеки саднило холодом. Из глаз хлынули слезы.

Шаги скрипели за ним по снегу.

– Майкл! Майкл!

Все плыло кругом. Казалось, слезы замерзнут в глазах и покроются коркой льда. Он ослепнет и никогда не увидит этих мерзких лиц, этих чудовищных предателей. Все они лжецы! Никому нельзя доверять.

– Да остановись ты!

Поверхность озера, в котором им никогда не разрешали купаться без присмотра, укрыл слой льда и снега. Ноги скользили, разъезжались в стороны, и бежать было все сложнее. Он уже и не знал, куда бежит и зачем, но это стало делом чести и гордости – показать брату, насколько предстоящий отъезд ранил его.

Морозную тишь разрезал чудовищный треск. Майкл обернулся – посередине озера зияла дыра, а Эдмунда и след простыл. Кинуться на помощь, нырнуть за ним и, подобно герою, спасти, как прежде делал Эд. Спасти и слезно молить остаться, но в тот ужасный миг в обезоруживающем потрясении Майкл погружался в затягивающее болото беспросветного оцепенения. Драгоценное время бежало, а он так и не пошевелился, невидящим взглядом уставившись на дыру во льду.

Мама с распростертыми, точно крылья, руками, всклокоченными волосами и влажными глазами прижала его к теплой груди, но из ее безопасных объятий его вырвали крепкие щупальца, принявшись раздирать на части вопросами. Лед трещал за спиной. Охваченный смятением, дед вцепился в тщедушное тельце внука, тряс его, замерзшего и ошарашенного, как старый хрипящий радиоприемник, едва не ломая, и кричал – пропитался вонью табака, – но слова проходили сквозь, не добираясь до сознания.

Дом объяли молчаливый ужас и тихие перешептывания. Майкл сидел у камина, дрожа в ознобе и апатично глядя в пространство. Малышка Кэти забилась в угол, наблюдая за всем со стороны. Мама вдруг исчезла, и кухня резко опустела.

А потом раздался душераздирающий крик.

3

В закатном солнце облака замерли на небе, застыли, словно кровь – густая и теплая. Слова в голове Майкла разбредались, как люди по мегаполису, он сгорбился и осунулся на заднем сиденье, время от времени посматривая на Грейс Лидс. Умирающий свет ошеломительно багровых сумерек очерчивал ее аристократичный профиль, вплетался в волосы и горел в них краснотой. Майклу почудилось, что они несутся прямиком в ад.

– Что было дальше? – спросила Грейс, разрезав тишину.

– Дальше? Все говорили, что Эд попал на небо, но я был на похоронах и все видел. Тогда я еще подумал: «Разве небо не наверху?» Я плохо помню то время. Я ожил, лишь когда поступил в Лидс-холл и познакомился с Фредом. Он заменил мне всех.

– И теперь, когда не стало и Фреда…

– Мне нужен новый ориентир. – Это все казалось одновременно простым и очень сложным, точно формула, которую кто-то пишет на доске, а после стирает и заставляет писать ее по памяти. – Мне самому это не под силу, но, может быть… – «Может быть, им будешь ты?» – спросил он про себя.

– Им должен стать ты. Ты сам, – сказала Грейс, точно прочитав его мысли, и он даже отпрянул, вжавшись в угол, подальше от ее цепких глаз и ума. – Ты смотрел лекцию Майкла Сэндела «Моральная сторона убийства»?

– Что? – У Майкла внутри все похолодело. Грейс знала, что произошло тем вечером, когда исчезла Мэри? Знала о нем… – Да, – сглотнул он, – мистер Кирн ее всем показывал.

– И что ты об этом думаешь?

– О чем именно?

– Об убийстве. Его моральной стороне. Ты за рулем вагонетки. На путях пять человек. Тормоза отказали. Ты собьешь всех насмерть. Но на другом съезде всего один человек. Ты можешь свернуть и сбить лишь одного вместо пятерых?

– Этичность поступка зависит от его последствий. Я знаю, что такое консеквенциализм. Кирн и про это рассказывал.

– Пятерых или одного?

– Я бы позволил случиться тому, что должно. Не стал бы выбирать.

– Это тоже выбор. Если у тебя есть возможность спасти пятерых, но ты ничего не делаешь – значит, их смерть на твоей совести.

– Возможность не равна обязанности.

– Сознательно пренебречь человечностью – значит принять участие в злодеянии. Бездействие – все еще выбор. И он – твоя ответственность. Не выбирая, ты выбираешь.

– Никто не хочет быть убийцей. Это простая мораль.

– Мораль. Так в этом все дело? Смотреть, как мир горит, оставаясь с чистыми руками?

– Ну а что бы выбрала ты? Пятерых вместо одного?

– Дело не в количестве, но в качестве.

– То есть если бы ты знала, что те пятеро – воры и насильники, ты бы позволила им умереть.

– Философия утилитаризма: правильно и должно поступать так, чтобы умножать общее счастье. Моральная ценность поведения или поступка определяется его полезностью. Убить убийцу – значит спасти десятки жизней.

– И самому стать убийцей.

– Солдатом. В этом мире существуют убийцы и солдаты. Убивающий невинного – убийца, убивающий убийцу – солдат. У кого-то должно быть достаточно смелости, чтобы замарать руки.

– Это всего лишь игра слов.

– Нет, у них разные цели и мотивы. После завершения войны солдат не жаждет убивать снова и снова, как убийца.

– Но вы, верующие, считаете убийство грехом.

– Религия здесь ни при чем.

– Разве таким образом ты не отнимаешь у Бога работу? Он ведь ждет покаяния.

– Что нам даст покаяние преступника? Его душу? У тех душ, что он забрал, такого варианта не было. И он тоже его не заслужил.

– Кто-то может подумать так и про солдата.

– Что, если у тебя обнаружат рак? Ты ведь позволишь врачам уничтожить раковые клетки, не будешь ждать, пока рак убьет здоровые и даст метастазы?

– Ты извращаешь.

– Ничуть.

– Разве твой отец поступал не так же?

– Все верующие – сумасшедшие, в той или иной степени.

– Все сумасшедшие, в той или иной степени.

– И это тоже правда.

– Значит, ты не веришь в Бога?

– А ты?

Майкл долго молчал в попытке собрать все резко навалившиеся мысли воедино. Весь этот разговор походил на туманный день, он поддерживал его, совершенно не осознавая для чего.

– Верю. Но не в того, о котором все говорят. Есть какая-то сила, но я не знаю, что это. Она не следит за нами, не нуждается в представителях, и ей безразлично, веришь ли ты в нее.

– Но ты веришь?

– Верю.

– Почему?

– Я слишком слаб, чтобы отвечать за свою жизнь. Постоянно ищу что-то, кого-то, кто повел бы меня, защитил. – Он спрятал лицо в ладонях. – Это так нелепо.

– Нет, это очень по-человечески. Мы пытаемся убедить сами себя в том, что кто-то создал нас, заботится о нас или, по крайней мере, наблюдает. И мы горделивы, так зациклены на своем виде, что верим, будто кто-то уготовит всем нам спасение или наказание, будто кому-то не все равно.

– И что же, этого не будет? Тогда зачем поступать хорошо или плохо? Зачем проводить эту грань?

– Потому что, если ты поступаешь плохо, ты теряешь самое ценное.

– Что же?

– Покой.

4

«Тело, найденное в чаще Лидсов, не принадлежит Мэри Крэйн. Причина смерти не установлена», – объявил голос Инейна на той стороне. Агнес едва не выронила трубку – новость выбила почву у нее из-под ног.

– Они знают, чье это тело? – сурово спросил Генри.

– Нет. Пока нет.

Генри прошел ближе и едва не положил руки ей на плечи, но жест завис в воздухе – он тут же убрал руки, испугавшись своего желания. Все это казалось таким глупым, таким неуместным, но ему нужно было касаться ее, чтобы не утонуть самому и не позволить пойти ко дну ей. Агнес повернула голову, и их взгляды встретились. Он испугался возможных вопросов – того, что даст слабину и скажет правду.

– Мне… мне пора. Я должен проверить одну теорию.

– Теорию? Какую теорию?

Никаких теорий. Никаких мыслей. Только желание. Бежать. Прочь. Уносить ноги, пока они не сотворили нечто непоправимое. Нечто, что разрушит ту часть его души, которая все еще трепыхалась.

– Расскажу позже, – бросил он, в спешке покинул кабинет и нырнул в темный коридор, который скрыл все его дурные помыслы.

– Вы и правда надеетесь уйти незамеченным? – послышался голос со второго этажа.

Генри резко обернулся и поднял голову. Грейс – вся в черном – стояла, опершись на балюстраду, и не походила на человека, который нуждается в защите, заботе или воспитании, как утверждала Агнес. Это была Снежная королева и воинственная валькирия в одном флаконе.

– Мисс Лидс.

Она прищурилась, глаза вспыхнули синевой, и Генри затопило волной, несколько секунд он барахтался в бурном океане, не в силах выбраться.

– Утешаете мою тетушку?

– Поддерживаю. – Он сделал шаг вперед. – Вас допрашивали в участке три часа?

– Два часа и тридцать семь минут. Снова и снова. Словно я не способна запомнить собственный рассказ.

– Теперь вы главная подозреваемая по делу, Грейс. И должен сказать, что тоже вас подозреваю.

– Вот это новость. – Она произнесла слова с таким пренебрежительным безразличием, что они приобрели новый смысл, неведомый Генри. – Агнес может сколько угодно вздыхать по вам, но не по вашим детективным способностям. Они, стоит заметить, оставляют желать лучшего. Причина ее симпатии – ваша бесспорная мужская привлекательность.

– Вы считаете меня привлекательным?

– Это не комплимент, мистер Стайн. В том, что вы обладаете этим лицом и телом, нет вашей заслуги. Вы уйдете, как уходили все, и оставите ее душу в руинах.

– Она небезразлична мне.

– Но вы и не любите ее, верно?

Он спрятал предательски дрожащие руки в карманы пальто – хранил свою броню, хотя весь вспотел, напрягся и горько усмехнулся тому, как, сам того не желая, все больше походил на Майкла Парсонса, разбитого и жалкого.

– Я здесь ради расследования, мисс Лидс. Тело, найденное в чаще, не принадлежит Мэри Крэйн, но, полагаю, вам это уже известно.

Грейс не ответила, но по ее взгляду Генри понял, что прав.

– Учитывая последние обстоятельства, я нужен здесь. И я не брошу все на полпути только потому, что я вам не нравлюсь.

– Не нравитесь? – В ее голосе искрилась нотка неприкрытого веселья. – Напротив, Генри, вы мне очень симпатичны, но я вам не доверяю. Вы лжец.

– Я лжец, – эхом отозвался он.

Достав из кармана платья измятый лист, Грейс развернула его и с присущей ей сухостью зачитала:

– Новость от двадцать первого октября две тысячи пятого года. В эту среду в Рексеме после обыска и вооруженного нападения были ликвидированы четверо преступников, двое задержаны. Также были ранены двое полицейских, один из них, инспектор Генри Стайн, скончался. Смерть наступила в результате огнестрельного ранения в голову. На месте изъяты огнестрельное оружие и вещественные доказательства. – Она взглянула на него поверх бумажки и, смяв ее, кинула за перила. Комок приземлился у ног Генри.

– Как по мне, вы не выглядите мертвым.

– Как по мне, вы не выглядите сумасшедшей.

– Знаете, что было последней каплей?

Генри не ответил, и Грейс продолжила:

– Я позвонила родителям и сестре Мэри. Они понятия не имеют, кто такой Генри Стайн, потому что не встречали его. Так дайте же мне хоть одну причину, почему мне не стоит вызвать полицию прямо сейчас.

– Я никогда не хотел навредить вам.

– Уже неплохо, но недостаточно. Вы детектив?

– Нет.

– Кто же вы такой, черт возьми? Один из тех журналистов-стервятников, что пытаются превратить нашу жизнь в ад?

– Нет.

– Кто такой Генри Стайн?

– Мой брат. Он умер при исполнении должностных обязанностей. Дайте мне пять минут, и я все объясню.

– Я дам вам две.

– Мэри Крэйн не единственная, кто исчез при странных обстоятельствах. За последние полтора года в графстве Суррей и в Большом Лондоне исчезли четыре девушки возрастом от пятнадцати до семнадцати лет. На самом деле больше, но под определенный типаж подходят только эти…

– Типаж?

– У всех темно-каштановые волосы и голубые глаза. Как у вас, Грейс. Они пропали через равный промежуток времени. Вышли из дома и не вернулись. Все прилежные ученицы.

– Какое отношение это имеет к вам?

– Эти девушки… – он выдохнул, попытавшись собраться с силами. Руки сжались в кулаки в карманах пальто, – одна из них – моя дочь.

Тишина, что повисла между ними, грозила расколоть Генри надвое. Грейс долго сохраняла гнетущее безмолвие, а после спустилась по лестнице и прошла в гостиную, пылающую в лучах умирающего солнца. На стене горел четкий ярко-оранжевый треугольник, и Генри представил, как одним из острых концов тот торчит из его головы подобно воспоминаниям о прошлом.

Грейс устроилась в кресле и жестом попросила Генри сесть напротив. Он подчинился – хотел быть раскрытым, покоренным, пойманным. Никогда прежде не лгал так долго и мечтал снять с плеч эту свинцовую плиту, почти ощущая, как легче теперь ходить и дышать.

– Как же мне теперь к вам обращаться?

– Генри. Просто Генри.

– Но вас ведь не так зовут, просто Генри.

– Это не имеет значения.

– Зачем вы лгали все это время?

– Отец, потерявший рассудок от горя, и частный детектив – разные понятия.

– Человек, втершийся в доверие ложью, и человек, ищущий правду, – тоже.

– Я и моя жена прошли через ад, Грейс.

– Я и моя тетя – тоже.

– И я сожалею об этом.

– С чего вы взяли, что исчезновение Мэри Крэйн связано со смертью вашей дочери?

– Совпадения и мое предчувствие. Я не могу это доказать, но я знаю, что прав. Я уверен, что их убил один человек. Дело Мэри Крэйн – мой последний шанс. Это единственное убийство, которое отличается от всех других – в нем есть зацепки. Вы можете делать, что посчитаете нужным, вызвать полицию, раскрыть меня перед Агнес, но я не прекращу искать.

– Знаю. И мне жаль, Генри. Жаль, что это произошло с вашей дочерью.

– Ее смерть перевернула все с ног на голову. Я потерял все, что у меня было. Тот, кто убил ее, разрушил мою жизнь и должен ответить за то, что сделал.

– Ваша жена?

Он качнул головой, отталкивая от себя эти слова, кадры опустевшего дома, что терзали его душу. Иногда ему казалось, где-то очень глубоко, в темной сердцевине души, что лучше бы жена тоже умерла. Лучше смерть, чем это унизительное молчание. Отчужденность некогда самых близких людей. Сердце у него болезненно зашлось.

– Я искренне сочувствую вашей утрате.

– Позвольте… позвольте мне уйти, – попросил он, едва сдерживая рвотные позывы.

– Идите, Генри. Если это то, чего вы хотите.

Покинув дом, он сел в старенький «Форд», что ждал у подъездной дорожки, и, опершись на руль, тщетно попытался собрать себя воедино. Весь его образ, размеренная жизнь частного детектива, которую он вел, треснула по швам. От бессилия он едва не заплакал, хотя не помнил, когда делал это в последний раз.

В окно постучали, и он дернулся, вгляделся в испачканное стекло и с неохотой опустил его. Даже в свете угасающего дня Грейс Лидс – воротник-стойка в кружевах выглядывал из-под кашемира пальто – походила на очень редкого и красивого зверя. Она пригнулась – снизошла до него, – и их лица оказались на одном уровне.

– Смотрю, у вас не заводится машина.

– Да, немного барахлит, – ответил Генри, поддерживая ее ложь.

– Если хотите, можете остаться. В Лидс-хаусе десяток гостевых спален.

Не дожидаясь ответа, она зашагала к дому в своей элегантно-аристократичной манере. И Генри, обессилевший и поверженный, последовал за ней.

5

Лидс-хаус жил своей жизнью: дышал, сопел, кряхтел и переворачивался с боку на бок – скрипели половицы, петли дверей, за стенами шуршало, завывал ветер, стекла окон и рамы дрожали. Дом, переполненный звуками, усиливал одиночество Генри, хотя он не думал, что в него может поместиться еще больше. От усталости мысли бесцельно бродили по кругу, вызывали безотчетное волнение, которое не позволяло забыться сном. Высокий потолок причудливым образом менял форму, сворачивался спиралью, вытягивался под измученным взглядом.

Генри перевернулся на другой бок, схватил с прикроватной тумбочки флакон темазепама, который всегда носил в кармане пальто, и проглотил еще три таблетки. В инструкции говорилось, что его нельзя принимать более четырех недель подряд – он пичкал себя ими последние полтора года, отчего руки порой непроизвольно подрагивали.

Не было ни дня, когда он не думал о том, чтобы пустить себе пулю в лоб. Без темазепама он не представлял своей жизни, как без воздуха и воды. Впрочем, осознавал и его существенный недостаток – эффект давно выцвел до прозрачности. Однако возможность погрузиться в полудрему без сновидений хотя бы на пару часов все же лучше, чем не спать вовсе. Но в тот вечер, учитывая обстоятельства и новизну места, таблетки не дали даже слабого эффекта. Генри откинул одеяло, натянул на себя одежду, оставив пальто на спинке кресла, а ботинки – у кровати, и вышел из комнаты.

Он брел по коридору, словно по чаще Лидсов – оба были неприветливыми и тихими, – едва различал местность в холодном мраке, ступая по ледяному полу, но все равно плыл вдоль картин в золоченых рамах, вдоль одной массивной двери за другой, даже не прислушиваясь, не заглядывая за них – вселенная мрачных, молчаливых комнат, где год за годом погибают старые вещи, покрываясь пылью, – Агнес там не было. Отрезан от мира. Он ощущал лишь пульсирующую нить, которая обхватила его сердце и теперь тянула его через весь дом. К ней.

Достигнув нужной двери – в груди больно затрепетало, – он прислонился к ней лбом, словно путник, проделавший очень долгий и тяжелый путь. Ручка со скрипом опустилась, и в проеме показалась Агнес, освещенная светом пламени горящего камина. Она молча увлекла его за собой в комнату. Знала ли она, что Грейс позволила ему остаться? Что его зовут не Генри? Что он никогда не был детективом? Что он лгал ей? Даже если знала, она не спрашивала, усадила его в кресло и прижала его голову к своему животу. И это было то место, где ему следовало быть в эту ночь.

Он отпрянул и поднял голову, заглянув ей в глаза. Так ничего и не сказав, он потянул вниз бегунок молнии, позволил ее платью упасть на пол, потом бережно снял с нее белье. Все плыло в огненном мареве, таяло в теплом свечении и оттого казалось нереальным, как во сне, но хорошие сны ему давно не снились, и он с радостью признал, что это происходило на самом деле. Он обхватил ее бедра, притянул ближе и медленно провел руками по изгибам ее тела, а потом коснулся губами, изучая ее.

В воздухе витал пьянящий аромат дыма и горящего дерева. Жар камина и ее учащенное дыхание подогревали его потребность в ней.

– Я не могу. Не могу стоять, – шепнула она.

Он взял ее на руки, положил на кровать, позволил ее тонким пальцам расстегнуть пуговицы его рубашки, и та полетела на пол. За ней последовали и брюки. Оказавшись полностью голым перед ней, он задрожал – от ее красоты и доверия, от осознания того, насколько прекрасной будет эта ночь, и того, что она больше никогда не повторится.

Мир продолжало рвать в клочья, но за пределами ее спальни. Порывы промозглого ветра, скрип старого дома, лживые заголовки газет – ничего не осталось, кроме их сбившегося дыхания. В ту ночь они впервые не были одиноки. В ту ночь зима наконец закончилась.

Кристина

Детектив Барн налил кофе в кружку с рыжей линией внутри и откинулся на спинку кресла. Подтяжки натянулись на груди. Его лицо не выражало никаких эмоций, словно не случилось ничего из ряда вон выходящего, хотя Кристина исчезла две недели назад и никто до сих пор не имел ни малейшего понятия о том, где она находится.

– Что, если бы это была ваша дочь? – спросил Джеймс, отвлекая детектива от поедания обеда. Кабинет пропах тошнотворным поке с тунцом. Кофе уже остыл, и Барн поморщился, сделав глоток. Джеймс усмехнулся про себя – хоть что-то омрачало день этого никчемного бездельника.

– У меня нет детей, мистер Стайн. Но, поверьте, мы делаем все от нас зависящее. Вы и ваша жена можете не сомневаться, мы вернем Кристину домой.

– Хочу взглянуть на отчет, который вы ведете по ее делу. Где он? – Он подался вперед и сгреб со стола очередную стопку бумажек. – Что это?

Детектив встал, нагнулся через стол и выхватил их.

– Это документы по другому делу, мистер Стайн. У меня дел невпроворот.

– Что-то не похоже. Вы вообще делаете что-то, кроме чирканья на них? Пьете кофе? Обедаете? Расслабляетесь в удобном кресле?

– Должен заметить, что это кресло какое угодно, но только не удобное, – невозмутимо парировал Барн.

Джеймс вскочил с места и с грохотом сгреб все бумаги, ручки, коробки и монитор со стола.

– Что из этого помогает вам в расследовании?

Джеймс распахнул двери и в отчаянии выкрикнул:

– Когда, черт возьми, кто-то поднимет задницу и начнет выполнять свои обязанности?

Привычный гул участка затих. Этой безрассудной, но действенной выходкой он приковал к себе внимание всех полицейских. Выбежал в общий зал, и детектив потрусил за ним в судорожной неловкой попытке угомонить, но Джеймс оттолкнул его.

– Моя шестнадцатилетняя дочь исчезла две недели назад! Вы представляете, что могло случиться с ней за такой срок? Она хорошая девочка и не сбежала бы по своей воле. А вы сидите здесь, в теплом и светлом участке, и даже пальцем не шевелите. Ваш идеальный мир отчетов и бумажек! – Он скинул еще несколько на пол с ближайшего стола, потянув за ними проводной телефон и подставку для ручек. В застывшей тишине все шуршало и громыхало особенно громко, с истерической ноткой. – Вы сидите здесь, пока моя дочь умирает. Если бы только вы знали, как меня тошнит от вас и от вашего идеального мира, потому что он… не идеален! – Он схватился за монитор, но не успел его поднять – полицейские живо скрутили его и бросили в камеру временного содержания.

Он сопротивлялся, но недолго, вяло – очень устал, – точно тряпичная кукла обмяк на скамье, словно ему нужно было это время, когда он волей-неволей остался один на один с мыслями, хотя и здесь – в пристанище серости и уныния – они угнетали не меньше.

– Легче? – спросил Барн спустя пару часов, показавшись за железными прутьями.

– У меня сегодня занятия – я потеряю работу, – загробным голосом ответил Джеймс.

– Вас простят, – буднично отметил детектив, встретившись с измученным взглядом. – Да, простят, – кивнул он, – таким, как вы, теперь многое будут прощать.

Таким потерянным? Сломленным? Осиротевшим?

– Я ненавижу вас, бобби, – сказал он, испепеляя его глазами, испещренными красными прожилками – в последнее время не спал дольше четырех часов за ночь.

– Думаете, вы первый, кто говорит мне это?

Джеймс плелся за Барном по длинному коридору, освещенному холодно-синеватым светом, покидал участок с болезненным чувством опустошения в груди. Та незначительная надежда, что у него была, повесилась в серой камере.

Месяцы сменяли друг друга в серой пелене мучительной неизвестности, стирая малейшую надежду найти Кристину живой.

Солнце клонилось за горизонт, и его умирающие лучи окрасили небо в кроваво-оранжевый цвет, точно кто-то располосовал его ножом. В воздухе пахло влагой, дождем, но тот так и не начался. Джеймс вернулся домой с работы, снял со стены фотографию дочери, поцеловал и спрятал в ящик комода.

Кристина билась сердцем в теле их семьи – они ждали ее долгие годы – тщетно. Врачи твердили, что они с женой несовместимы; прежде чем Маргарет забеременела, пережили семь выкидышей и череду нескончаемых ссор и немых обид, что значительно подточили их любовь. Беременность давалась ей нелегко: тяжелый токсикоз – ее рвало на протяжении всего срока, она едва вставала с кровати, но когда девочка появилась на свет, все страдания окупились с лихвой. Столько лет у них ничего не получалось, и если бы не вышло и в этот раз, то они, уже опытные супруги, снявшие очки слепой влюбленности, истерзанные неудачами и горем, оставили бы попытки и расстались. Кристина росла между ними маленьким, но очень крепким мостиком, укрепляя их дружбу и уважение друг к другу и успешно скрывая отсутствие былой любви. Он – учитель, она – медсестра, но ни скромный доход, ни старый дом не омрачали их счастья, пока у них была Кристина. Девочка-ангел: никогда не доставляла проблем, не плакала, не повышала голос – удобная мишень для отпетых подонков, с ужасом про себя думал Джеймс, считая ее святой; порой ему казалось, что дочь уйдет в монастырь – настолько она была отрешена от мира. Он любил ее скромность, спокойный нрав, глубокую погруженность в себя. Он любил ее.

Дом покрылся налетом неизбывной, звенящей печали; место преступления, где в каждом углу находились все новые улики, напоминания из прошлого: шарфы и кофты на спинках стульев, флакончик духов на полке в ванной, карандаши и ручки, закатившиеся под мебель, потрепанные блокноты с ее поэзией, старые детские рисунки на холодильнике. Став подростком, Кристина редко рисовала, но ни Джеймс, ни Маргарет не находили в себе сил снять и упрятать эти рисунки, как и все ее вещи, втайне надеясь, что их хозяйка вернется. Он плеснул в стакан воды и вместе с ним – теперь он всегда предпочитал таскать что-нибудь с собой, чтобы не ощущать презрение и немое страдание жены, сменившее дни и часы бурных, рвущих душу истерик, так остро, – двинулся на второй этаж, в спальню.

Прежде чем войти, постучал.

– Это я…

Ответа не последовало.

– Ты не представляешь, что сегодня произошло… – затараторил он с напускной веселостью, которую надевал как маску, чтобы хоть как-то поддерживать видимость нормальности, – дернул за ручку и вошел в спальню. Кровать заправлена. Наполовину пустой шкаф.

Мостик сломан, и за дымкой, на другом берегу, стоял он, напоминая ей день ото дня о том, с какой неистовой болью у нее хлещет из груди.

Для Джеймса наступила зима.

6

Генри долго вслушивался в размеренное дыхание Агнес, затем повернулся, нежно коснулся губами ее лба, натянул одежду и покинул комнату. Почти не сломлен, почти счастлив. Он быстро пересек коридор, юркнул в гостевую спальню и выдохнул, прижавшись лбом к двери, – с маниакальной страстью мечтал сохранить то прекрасное, то редкое, что у них было, в тайне. Лишь для себя.

– Критянин сказал, что все критяне лжецы. Сказал ли он правду? – бесцветным, погруженным вглубь себя голосом спросила Грейс.

Пронизанный необъяснимым трепетом, он резко обернулся. Жидкий свет лампы смутно освещал спальню и уверенно сидящую фигуру на банкетке в изножье кровати. Облаченная с ног до головы в светло-голубое – кружева и рюши, лишь из-под подола виднелись черные грубые ботинки, – Грейс походила на призрак. Именно в тот миг в нем окончательно пробудилось мрачное осознание неприглядной действительности.

– Что?

– Парадокс Эпименида… Он любил такие безделушки.

Генри напрягся, точно его заперли в камере с умалишенной. И кто такой этот «он»? Эпименид? Или кто-то менее мертвый? Филипп? Фредерик? Он качнул головой, отгоняя от себя эти совершенно нелепые мысли.

– Надеюсь, вы перестали страдать по ней? – уже живее спросила она.

– Еще один парадокс?

Ее рот тронула бледная улыбка.

– А вы быстро учитесь.

– Что вы здесь делаете?

– Это мой дом.

Он застегнул рубашку под самое горло. Руки до сих пор заметно дрожали.

– Скажите, что ей было хорошо.

Он помялся, облизнув пересохшие губы, ощутил, как вспыхнули кончики ушей, совсем как у подростка, но отрицание потеряло всякий смысл.

– Да. Ей было хорошо.

– А вам?

– Грейс, я не думаю, что это уместно…

– Бросьте, Генри, люди живут на этой земле слишком долго, чтобы между мужчиной и женщиной могло произойти что-то новое.

Он должен был поспорить, отстоять границы, сказать, что она не имеет к этому отношения, но не хватило сил, ведь именно она впустила его в свой дом, ожидая того, что случилось этой ночью.

– И мне.

– Хорошо.

Генри перевел взгляд на часы – стрелки клонились к пяти.

– Почему вы не спите?

– Раннее утро – лучшее время для прогулок. Вам так не кажется?

– Чаща Лидсов теперь едва ли отличное место для прогулок.

– Знаю, Генри. Для вас это скрипящий пыльный особняк и жуткий заросший лес, но это мой дом.

– Как и для девушек, что похоронены там?

Она поднялась на ноги, выпрямившись струной.

– Позавтракаем? После такой ночи вам наверняка хочется есть.

– Нет. Я хочу правды. Пришло ваше время, Грейс, рассказать мне правду. Вы же для этого меня позвали. Устроили все это…

– Вы имеете в виду секс с моей тетушкой?

– Я не планировал такого.

Это не имело никакого смысла, но они словно поменялись местами, точно ему не больше двадцати, а ей почти пятьдесят. Он не удивился бы, если бы она провела ему лекцию о важности использования контрацепции.

– Разве? Что же тогда случилось? Вы случайно упали между ее раздвинутых ног?

– Называйте как хотите.

– Я не осуждаю, Генри. Вы разбиты, и она разбита.

– Вы хотели меня собрать?

– Я хотела собрать ее. Вы просто вовремя подвернулись под руку.

– Мне тоже нужно стать цельным.

– А вы не стали?

– Мне нужна правда.

Мирным вихрем она покинула комнату, шаги эхом отдавались по коридору. Стайн гневной тенью спешил за ней вдоль старых рам и таких же старых картин. Род Лидсов: все белоснежны, изящны как на подбор. Он пошел бы за ней на край света и дальше, упал бы на колени и ползал в ее ногах, молил и унижался – что угодно, лишь бы она сказала ему правду. Ведь в этом мире тяжелых портьер и золотых подсвечников честность не имела ценности, особенно та, что касалась девочек, за спинами которых таких роскошеств не было, они замнут уродливую правду под дорогие ковры благодаря лицам по связям с общественностью, как делали сотни лет до этого – разве что должности назывались иначе, – и пойдут дальше, оставив Генри одной из жертв несчастного случая.

– Вы знаете, где спрятаны остальные. И я знаю, что вы знаете.

Она обернулась, и голубые глаза пронзили его, словно копьем.

– Пообещайте не ранить Агнес. Пообещайте не ранить то, что ей дорого.

– Я никогда не хотел ее ранить.

– Но вы раните ее. Это неизбежно.

– Почему?

– Потому что вы уйдете.

– Уйду.

– Одевайтесь! – отчеканила она, резко стирая все, что было до, как формулу с доски, зная, что он все равно восстановит написанное или убьет ее, пытаясь. – Нам нужно прогуляться.

Так он и поступил: вернулся в комнату, умылся, наскоро натянул ботинки и пальто и встретил ее у входа, молча последовав за ней в чащу Лидсов, охваченный зловещей тревогой. Куда бы они ни шли, перед глазами висела дымка, серо-белая завеса, точно кто-то накурил. Оказавшись у старого строения – склепа Лидсов, – Генри замешкался. Решительность покинула его, лавиной накрыл неописуемый, необъятный страх.

– Вы хотите правду. Но готовы ли вы к ней?

Ответом на ее вопрос был его кивок. Склеп окутал запах плесени и влажных камней, стылость льнула к коже – не обратив внимания ни на одну эпитафию, Грейс проследовала к северной стене и, склонившись, нажала на кирпич; словно по волшебству, стена расступилась перед ними.

Грейс выудила из кармана фонарик, хоть и небольшой, но он давал достаточно света, чтобы не споткнуться во тьме. Около двадцати минут они двигались по тоннелю, следуя за маленьким дрожащим кружком света. Это было потерянное, давно забытое место, которое интересовало лишь пауков и крыс.

Покинув его, они оказались в подземелье, где каждый шаг отзывался эхом, где все провоняло прелостью и сыростью – этот запах сочился из стен, как кровь. Как можно провести тут хоть несколько минут, не говоря о часах, спрашивал себя Генри. Грейс подошла к столу – Генри лишь догадывался, что это стол, – и зажгла лампу. Тусклый свет подарил ему возможность видеть. Подземелье походило на кабинет, мастерскую и в то же время на нечто вроде убойного пункта, морга и часовни. Одну из стен, точно мухи – труп, облепили рисунки: животные в разрезе – лисы, белки, бобры, косули, – изображенные с завидной, но маниакальной и безжалостной точностью – было в этом что-то дьявольски жуткое. К горлу Генри подкатила тошнота, когда он понял, что все срисовано с натуры: кое-где на рисунках остались кровавые пятна. Повсюду были расставлены свечи, под потолком, на ржавом крюке, висела толстая цепь, которая, судя по виду, вполне могла выдержать человека.

– Что это за место? Как вы его нашли?

– Мне помогли.

– Кто?

– Моя мать.

Он уставился на нее в неприкрытом изумлении.

– Знаю, – примирительно вскинула она руку ладонью наружу, – я знаю, как абсурдно это звучит. Но я не собираюсь убеждать вас в своей правде. И, в общем-то, это не имеет значения.

– Что же имеет?

– Подойдите сюда, Генри.

Он обогнул стол, и Грейс вытащила нижний ящик, который поставила на столешницу. Внутри прятался томик «Фауста». Грейс смахнула с него пыль, точно с древнего артефакта, и протянула Генри. В страницах был вырезан тайник с фотокарточками: юные тела в неестественных позах – совершенно нетипичные фотографии с мест преступления; девушки лучились святостью, умиротворением и казались спящими, но Генри знал, что они мертвы.

На последней карточке он увидел Кристину. Прошло полтора года, и он давно утратил веру в то, что найдет ее живой, но тот беспокойный вечер, когда он в тихой панике бродил по улицам в поисках дочери, ярко встал перед глазами. Кто? Что? Почему? Прижав фото к груди, он дал волю слезам.

– Мне жаль, Генри. Мне очень жаль.

Свобода

Через открытые окна в комнату пробралась прохлада летнего вечера, свежесть скошенной травы, жужжание беспокойных насекомых и сладость цветения. Грейс поежилась, потерев плечи. Фред вошел без стука и поставил поднос на порядком измятую кровать. Подъездные дорожки усыпали полицейские машины, окрасив ночь в мигающий синий, за воротами толпились настырные журналисты и операторы с камерами наперевес, но сегодня, как и во все предыдущие дни, поиски Мэри не увенчались успехом.

– Агнес сказала, ты плохо себя чувствуешь, я принес чай. – Фред устроился рядом и положил ее безвольную голову себе на плечо.

– Когда мы так отдалились друг от друга?

– После смерти Полли?

– Нет. Позже…

– Даже если ты сомневаешься в себе, не стоит сомневаться во мне. Ты всегда была и будешь моим лучшим другом.

– Нет. – Она так резко выпрямилась, что в шее у нее что-то хрустнуло. Теперь она видела не лицо любимого брата, а застывшую маску, надетую поверх морды чудовища в попытке сойти за человека. – Мы не друзья – мы семья.

– И поэтому мы никогда не расстанемся. Кровь превыше всего.

– А как же Майкл?

Он громко выдохнул через нос и заправил ее выбившуюся прядь за ухо медленным, снисходительным движением: мол, какая же ты дурочка.

– Ты солгал полиции. Мэри никогда его не боялась.

– Так или иначе приходится оставлять кого-то позади, – сказал он с размеренной тяжестью, точно слова вырезали из него силой.

Грейс с минуту внимательно изучала его. Ни одно его слово не значило то, что значило, в глубине всегда зияло потайное дно, как в ящике фокусника, где за зеркальной стеной крылся другой, истинный смысл.

– Я думала, это он оставил тебя.

– Тебя так волнует Майкл?

– Меня волнуешь ты. То, что ты делаешь… Зачем ты это делаешь?

– Все возникло из хаоса, и все должно обратиться в хаос. Вскоре Майкл тоже это поймет.

В Грейс всегда тлели догадки разной степени ясности о том, что такое ее брат, и они крепли с каждым днем, прорастая в ней чудовищным осознанием. Она предпочла бы променять здравый рассудок на новую, лишенную жестокости душу для Фреда, но граница, что отрезала ее от иллюзий, была навсегда пресечена, когда перед ее глазами предстали фотографии мертвых девушек, что Фред оставил у нее на кровати в тот злополучный день после признания в убийстве. На следующее утро фотографии исчезли, он сыграл с ней жестокую шутку, снова натянув маску незнающей добродетели: ты запуталась, Грейси, тебе приснилось. Но Мэри все же исчезла – это несомненно произошло. Назад в мириады догадок и снов уже не воротиться.

– Неужели тебе интересен кто-то несломленный, когда у тебя есть сломленная я?

– Ты не сломлена. Никогда не будешь сломлена. В этом заключается проклятие и сила Лидсов.

– Нет, Фред, ты сломал меня. Ты разбил меня. И я не знаю, как собрать себя воедино. Для всех я странная, сумасшедшая…

– Какое нам дело до того, что думают другие? Они всего лишь кучка болванов.

– Чего ты хочешь?

– Вернуть религию. Вернуть Игру. Наш рай.

– Он исчез… много лет назад.

– И я скучаю.

Грейс обессиленно легла на кровать, словно была не в силах держать себя прямо. Фред охотно устроился рядом, взглянув в ее лицо, как в зеркало.

– О чем ты думаешь, когда совершаешь убийство? О добре и зле?

– Нет. Их не существует.

– Существуют. Граница очень размыта, но она есть.

– И где же она проходит?

– Убийство невинных – зло. Желание убивать невиновных – зло. Ты совершаешь зло, отнимая их души.

Фред хмыкнул и сделал это с такой легкостью и манерностью, с таким пренебрежением к тому злу, которое творил, что Грейс онемела – с каждым днем и часом они все меньше походили друг на друга. Она темнела, истончалась – сломанная роза, а он, напротив, ярчал, цвел буйным цветом, как весенний сад, отнимая ее жизненные силы.

– Ты понятия не имеешь, что есть убийство. После смерти Полли все изменилось. Я переступил границу, за которую не воротиться. Я словно был сожжен дотла, а потом возродился из пепла. После этого я начал жить так, как всегда хотел.

– Как же?

– Без страха.

– Ты никогда ничего не боялся.

– Список действительно был очень коротким, но после того дня я освободился и понял, что все бессмысленно. Nihil verum est licet omnia [105]. Совершенно все.

Он придвинулся ближе, угрожающе навис над ней, проведя рукой по бархату ее щеки.

– Любая граница лишь видимость, Грейси. Все вещи происходят из необходимости [106]. Одна из них – желание, чувственное и неукротимое, обладать этой свободой, силой, могуществом. Ты не ощущала подобного никогда в жизни. Отец много лет скрывал это, но именно это он чувствовал, пытая нас.

Его рука спустилась к ее шее, нежно обхватив – пульс Грейс бился в его ладони пойманной бабочкой.

– На всякое зло считаю я тебя способным, поэтому и требую от тебя добра [107].

Язык древних и великих – только такой понимала его извращенная натура, и Грейс обратилась к нему с надеждой, хотя в его глазах, в зрачках, помутневших в пелене безумия, не читалось ни капли понимания, лишь дикое желание: разорвать на ней платье, задушить, разрезать на куски, поглотить – сделать частью себя.

– Когда-то ты был добр. Помнишь? Ты обнимал и укрывал меня, когда я просыпалась, крича от кошмаров. В нас есть добро и зло. И каждый день мы выбираем. Добро можно избрать. Ты это делал и можешь сделать снова.

– Я хочу показать тебе мой мир, – шепнул он ей в губы. – Я знаю, отец подавил это в тебе, и ты сама продолжаешь давить это в себе. Тебя научили быть такой, но ты не такая, ибо ты часть меня. – Рука опустилась на грудь, туда, где билось сердце. – Эта часть просится наружу, и ты не должна противиться ей, желая заслужить его похвалу, потому что его больше нет. Я знаю, чем ты занимаешься по ночам под одеялом. Ты пыталась не издавать ни звука, но все равно получалось громче, чем ты хотела…

– Это не преступление.

– Ничто в этом мире не преступление.

Он провел рукой по шрамам на ее коленках.

– И я могу показать тебе это.

– Убийство?

– Свободу.

Все детство они играли в Игру, придумывали тайный язык, храня постыдные и страшные секреты, спасали друг друга от холодного гнева отца, но Фред не знал, как и сама Грейс до недавнего времени, что причиной ее повиновения было неосознанное стремление смягчить леденящие душу пристрастия, пугающие ее в брате.

– Мы возродим наш рай, Грейси, и будем там одни. А потом у нас появится то, что навеки свяжет нас друг с другом.

Его рука переместилась с коленей ей на живот и заботливо погладила, словно там уже теплилась жизнь.

– Да, Грейси. Он возьмет лучшее от нас двоих, и не будет никого могущественнее в этом мире. Он будет готов принять смерть только от нашей руки.

Она уставилась невидящим взглядом на трещины в потолке – их смазывали круги, что плыли у нее перед глазами, как от камешка, брошенного в воду. На миг она позволила себе окунуться в страшное будущее, но лишь урывками, и тут же отринула эти мысли.

– Мне очень холодно, – прошептала она.

Фред взял ее запястье и коснулся точки пульса. Прикосновение получилось настолько чувственным, настолько нежным, что по ее коже побежали мурашки. Ее смелость и решимость дали трещину. Отец научил ее любить бездумно и без оглядки, даже то, что разрушало ее: его тренировки, теорию, Фреда – все звенья одной цепи. Их и без того осталось немного, во что же она превратится, если исчезнет последнее?

– Выпей чаю, он еще теплый.

Он сел и потянул ее за собой, передав чашку.

– А потом ты расскажешь мне, как освободиться? – спросила она тем же тоном, каким задавала все вопросы в детстве, и он улыбнулся, отметив ее податливую покорность.

– Да, Грейси.

– Останешься со мной?

– Хочешь, чтобы я остался?

– Да. Останься на ночь… Но тебе придется взять свое одеяло.

– Не поделишься?

– Мне слишком холодно, чтобы делиться.

Она крепко обняла чашку двумя руками и отпила глоток. Когда Фред покинул комнату, судорожно вскочила – ноги едва держали, – полезла в ящик стола, где давно хранила флакон, доверху наполненный перетертыми в порошок таблетками, которыми он пичкал ее, стремясь подавить волю и потушить разум. Она высыпала содержимое в чашку и старательно перемешала, охваченная мучительным желанием избавиться от него. Оно пылало в ней неистовым и болезненным огнем, не яростным, не мстительным, но непостижимо отчаянным, как у животного в капкане, отгрызающего себе лапу, чтобы спастись.

Она обезоружила его послушанием, позволила ему снова рассказать об их рае. Вместе они выпили чай и забрались на кровать. Все, что он когда-то пытался ей скормить, теперь бежало по его синеватым венам. Умиротворенный и смиренный, он свернулся на кровати и положил голову ей на колени, как делал еще мальчишкой, отчего у Грейс тоскливо защемило сердце. Она гладила его прекрасное лицо и запускала дрожащие пальцы в его мягкие волосы, не в силах насытиться нежностью к нему.

Непримиримая ненависть и бесконечная любовь к брату пылали в груди, разрезая ее беспощадным ножом правосудия изнутри. Фредди… ее часть. Очень большая часть. Его боль всегда ощущалась как своя. И она должна это сделать – бросить щит, за которым пряталась все это время, и схватить копье. Принести ему боль. Принести ее себе. Философия утилитаризма: наилучшее действие – то, которое приносит наибольшее счастье наибольшему числу людей – ее благородство выльется в жестокость. Жизнь без вкусов и запахов – его погубило преимущество, которое она ему подарила.

– Помнишь, – шепнула она, – однажды летом, когда мы были совсем детьми, ты поймал осу и накрыл ее стаканом. Ты сказал, что если ее желание жить достаточно сильно, то она станет сильнее и выберется. Эволюционируй или умри.

В его взгляде было все: десятки чуждых ему чувств и сотни невысказанных вопросов, что рвали ее душу в клочья. На его лицо упала слеза, крупная и чистая, – в ней тоже было все.

7

Раскаленной докрасна кочергой фотография прожигала рубашку, кожу, самое сердце Генри. Взгляд мутнел, плыл, едва касаясь размытого пространства. Никому было не суждено постичь глубину его беспросветного отчаяния. Грейс попыталась утешить его, провести по плечу, но они встретились взглядами через сумрак, подсвеченный жидким светом, и ее жест повис в воздухе. Генри бережно положил фотографию на стол – лицом вниз, чтобы Кристина, даже неживая, не стала свидетелем его горя, – и в приступе ярости схватил Грейс за ворот пальто и припечатал к стене, позволив гневу вытеснить выученную сдержанность.

– Ответишь на все мои вопросы, – прошипел он, едва ли не подняв ее над землей.

– Отвечу. Но если не отпустите, то выйдете отсюда со сломанным носом.

Он убрал руки и отступил – не ради нее, ради правды, – с трудом сдерживая жгучее желание зарядить в стену кулаком, разбив его в кровь.

– Ты знала?

Она подтвердила его догадку, а после с решительностью заправского детектива сноровисто разложила все фотографии лицевой стороной вниз.

– Посмотрите на это. – Она указала на цифры на обороте.

– Что? Что это? – Глаза Генри беспокойно забегали. – Везде по шесть. Это… даты?

– А вы неплохи. – Уголки ее рта поднялись, но лишь на миг. – Мой брат был помешан на контроле.

– Но что за даты? Явно не убийств. – Он ткнул в фотографию Кристины: – Это произошло не шесть лет назад. Некоторые еще старше.

– Это я и пыталась узнать.

– И раз мы нашли тело, ты разгадала загадку.

– Мне помогли.

Генри с откровенным недовольством мотнул головой, упершись в стол.

– Только не говори, что это сделала твоя мертвая мать, иначе я за себя просто…

– Майкл. Сам того не ведая, он дал мне пищу для размышлений. Взгляните-ка сюда, – ткнула она в снимок в правом верхнем углу. – Апрель шестилетней давности. Пасха. В это время Фред совершил с Майклом ритуал на крови.

– Что?

– Майкл не в силах постичь его важность. Вы, к счастью, тоже, ведь вам неизвестно, какое впечатление производил мой брат и какие мысли зрели в его голове. Но я уверяю, это событие и место были важны, и он отметил их таким образом.

– Закопав туда тело?

– Вот это, – Грейс взяла другую фотографию: декабрь девятилетней давности, – первое убийство.

– Да он же был совсем сопляком.

– Не человек – собака. – Она сжала челюсти. – Мы похоронили ее в лесу. Отец приказал мне выкопать могилу.

– Разве не там мы все перевернули вверх дном?

– Недостаточно… недостаточно глубоко, – затрясла головой Грейс. – Я не думала, что будет так глубоко…

– Где она? – Генри накрыл ладонью фото Кристины. – Пятое августа восемь лет назад. Что случилось?

– Фредерик. Я спасла ему жизнь.

Долг

Короткий список неумений Фредерика с позором, который усматривал лишь он сам и Филипп, возглавляло плавание. Вода решительно отказывалась держать его на поверхности, и он, как бы активно ни разводил руками, булькал, барахтался – и в итоге камнем шел на дно, и это уязвляло его непомерное тщеславие вечного победителя. Но radices litterarum amarae sunt, fructus dulces [108], поэтому по ночам Фредерик, уняв гордыню, выбирался в чащу и тренировался на озере, спрятавшемся в ущелье в южной части леса – единственное место, что тусклым светом освещала луна, отражаясь на глади искаженным диском. Маленькое, неглубокое озерцо, необычайно спокойное и тихое, точно из другого, безопасного мира, в отличие от зловеще‐безмолвной чащи. Ночная зеркальная гладь, посеребренная луной, не треснет, не шелохнется.

– Спорим, сегодня я доплыву до другого берега, – сказал Фред, в страстном нетерпении стягивая с себя одежду. Он раз за разом испытывал сестру, желая раздвинуть рамки безумия до бесконечности, но неизменно спотыкался о преступное благоразумие.

– Не надо, Фредди, – попросила Грейс, снова осаждая его темную энергию и опасные порывы.

– Брось, Грейси. Что со мной случится?

– Отец говорит, там неровное дно. Провалишься и даже опомниться не успеешь.

– И это не мешало ему учить нас, кидая в воду.

Филипп Лидс не знал пощады, когда дело доходило до жизненных уроков, подвергал близнецов опасности сотни раз, и это научило их постоянно быть начеку. Но Грейс не нравилось это подспудно ноющее напряжение – оно тревожило ее.

Вода не успела остыть после жаркого дня, Фред разрезал ее бледными руками, медленно погружаясь до талии, груди, плеч. Обернувшись, одарил улыбкой победителя побелевшую до синевы Грейс, но она не ответила тем же, беспокойно переминаясь с ноги на ногу.

С минуту Фред вполне успешно, хоть и не без труда, держался на поверхности, а потом, испытывая свои силы, нырнул. Под темной гладью воды мрак пульсировал кругами. Достигнув дна, он оттолкнулся, но ноги увязли в иле и глине, мертвой хваткой притягивая к себе. Он дергался, бился что есть силы, размахивая руками, карабкаясь сквозь воду, но был слишком слабым и неопытным пловцом – его крики пузырьками проносились перед глазами, взмывали вверх, пока он задыхался в кромешной тьме: биение сердца в ушах, тревожный гул, нестерпимое жжение в легких. Ни света в конце тоннеля, ни жизни, что кадрами проносится перед глазами, – лишь чернота и первобытный ужас. Внешность, интеллект, обаяние, хитрость – все, на что он привык полагаться, и все, что обычно его спасало, не работало. Он задыхался, и нещадные, беспристрастные силы природы стискивали его мертвой хваткой.

Темнота сгустилась над ним и поглотила безмолвной волной.

Воздух наполнил его грудь живительным потоком, и он резко вскочил, заходясь судорожным кашлем. Грудь сотрясалась от спазмов. Из него рывками выпрыгивала вода. Во рту кислил неприятный металлический привкус, словно он искупался в мелочи из автоматов. Песок лип к мокрому телу. Все размыто, зыбко, и только лицо Грейс белым пятном нависало над ним, окруженное жидким светом луны, точно нимб. С ее волос капал холод ему на живот. Она уперлась руками в коленки и, отдышавшись, со всей силы влепила отрезвляющую пощечину. Фред ахнул, впервые в жизни жалкий и беспомощный перед ней.

– Никогда! Слышишь? Никогда так больше не делай!

В праведном гневе и бессильной досаде она кинулась ему на шею, прижала к себе, хлюпающего, мокрого и дрожащего. Она плакала, и Фредерик был не в силах постичь причину ее слез. В ту ночь он утратил все мальчишеское, все детское – все человеческое, в том числе способность чувствовать запахи и вкусы, но даже в этом он, со свойственной ему прагматичностью и цинизмом, находил очередную причину своей исключительности – отец не в силах воспитывать и истязать его аскезой. Какая разница, что есть, если на вкус все точно бумага, думал он, злорадно потирая руки, пока отец рассчитывал на его беспрекословное повиновение ради долгожданного десерта.

За неимением других вариантов это преимущество, и за это он был перед Грейс в долгу.

8

– Значит, она там? У озера.

– Или в озере, – бесцветно ответила Грейс.

– Что ж, это осложняет дело, но лучше, чем беспросветная неизвестность.

Генри оживился, сгреб все фотографии одним порывистым движением и спрятал в карман. Каждая клетка в его теле стонала от боли, требуя самой жестокой смерти для Фредерика Лидса, но он уже мертв, с мстительным удовольствием напоминал он себе, однако рваная рана, в которую обратилась его душа, все никак не затягивалась.

– Ты покажешь все могилы, и мы освободим их. Родители должны знать, что случилось с их детьми. Весь этот кошмар должен закончиться.

Она примирительно коснулась его предплечья, и он точно к земле прирос, таким неподходяще‐странным оказался этот жест. Слишком человеческим для этого места.

– Мне нужно сказать кое-что еще.

– Ну же, я слушаю. – У него на скулах заходили желваки.

– Когда мы копали могилу, я кое-что нашла в ней.

Она помолчала, позволив ему осознать услышанное, и, получив в ответ изумленный взгляд, вынула из кармана складной нож, обернутый в платок с эмблемой Лидс-холла – лезвие испещрено изогнутыми полосами, как на свежесрубленном пне, – очень дорогая и редкая вещица, на рукояти выгравировано имя – Майкл.

– Нет… – только и прошептал он, ощутив предательски щемящее разочарование. Майкл Парсонс. Этот дерганый, измученный тяжелым прошлым юноша, на грани срыва, на грани истерики – образчик недурного человека в дурных обстоятельствах, – он нравился Генри, потому как напоминал ему самого себя. И он поверил ему. Несмотря на все противоречия, отчего-то поверил. Теперь эта наивная вера сгребла его сердце и сжала. Его захватила волна угрюмого раздражения прежде всего на самого себя.

– Понимаю, как это выглядит. Уверена, остальные подарки мы найдем в других могилах, и все решат, что это сделал Майкл. На это Фред и рассчитывал.

– Они могли быть заодно.

– Но Майкл не такой. Он уникальный.

– Да, Грейс, – выдохнул он в порыве искреннего разочарования, – любовь поистине слепа.

– Он сделал то, что никому еще не удавалось.

– И что же?

– Ушел от Фреда.

– Неужто ты хочешь сказать, что твой брат устроил этот ад, чтобы отомстить? Такую божественную комедию не разыгрывают ради одного грешника.

– Только если на его счет нет далеко идущих планов, – стеклянным тоном отозвалась она, спрятав нож обратно в карман пальто. – Чтобы понять, вы должны знать, чем был мой брат.

– Чем же?

– Дьяволом.

– Бред! Это просто чушь. – Он затряс головой, так его это все достало.

– Не все то лживо, что невероятно [109]. Мой брат не просто сочинял истории. В одну из них он верил, подобно божеству.

– Будь добра, просвети меня, потому что, клянусь, я начинаю снова выходить из себя.

Грейс подошла к стене, увешанной рисунками, и сорвала один из них, тот самый, на обратной стороне которого Фред изобразил себя. Академичная, выверенная, но в общем-то ничем не примечательная иллюстрация.

– Ты был помазанным херувимом, чтобы осенять, – начала Грейс, повернув его лицом к Генри, – и Я поставил тебя на то; ты был на святой горе Божией, ходил среди огнистых камней. Ты совершен был в путях твоих со дня сотворения твоего, доколе не нашлось в тебе беззакония.

– Да, твой брат был красивым юношей, но как же уродлива обратная сторона этой красоты…

– Дело вовсе не в том – смотрите внимательнее.

Генри с откровенным недоверием подскочил к ней и вырвал листок, изучив предвзятыми глазами: совершенно ничего дьявольского, напротив, Фред производил впечатление ангела, который уходит на покой, но вернется, дабы продолжить помогать людям – за его спиной догорала звезда.

– Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы[110].

– Сын зари…

– Люцифер.

Как бы странно и безумно это ни звучало, на миг он поверил, но отдал рисунок Грейс так, точно держал что-то липкое.

– Одна из самых серьезных потерь в битве…

– …это потеря головы, – шепотом окончил Генри.

– И мой брат был безумен. Ему передалась болезнь нашей матери, но он отрицал это и искренне верил в свое могущество. Он был хорош во всем, за что брался, и верил, что, забирая жизни, получает силы жертв себе. Он убедил себя в том, что становится сильнее, умнее и талантливее с каждым последующим убийством, получая силу, которой нет равных, – человеческую душу. И он был умен. Настолько же умен, насколько безумен. Он начал с животных, после перешел на людей – он научился заметать следы. И будь он даже вжатым в землю лицом, он нашел бы выход и ни за что не сел бы в тюрьму. Никогда. У него был план. На все. На всех. Он не собирался отвечать за эти убийства. Он искал жертву. И ею стал Майкл.

– Вот как, значит. Майкл теперь жертва? Да он соплями исходит по твоему дьяволу…

– Потому что его снедает вина.

– А тебя? – Его лоб пошел морщинами. – Ты помогала ему, Грейс. Помогала, храня эту тайну. Все знала. Про склеп, про фотографии…

– Склепа нет ни на одном чертеже. Известно ли вам значение слова «секретный», Генри?

– …про то, каким он был… твой брат…

– Я защищала семью: Агнес и Лидс-холл – они все, что у меня осталось.

– Кто же защитит эти семьи? – выкрикнул Генри, желая кинуть в нее фотографии мертвых девушек, но не стал – кто‐то должен чтить их память. – Кто защитит родителей, которые погибают от неизвестности? Что станет с людьми, жизни которых были навеки разрушены?

– В этом нет моей вины, Генри.

– Твой брат забрал самое дорогое, что у них было. Он забрал самое дорогое, что было у меня. Он вырвал мое сердце из груди!

– И я вырвала свое! Ради вас! Ради всех, кого он погубил!

Генри отпрянул, впервые встретившись с ее криком, яростным и пронзительным, что отскочил от мертвых стен гулким эхом. Осознание пришло внезапно, задело его ударной волной.

– Так это ты…

– Знаю, вам не понять, но я любила брата. Он не всегда был дьяволом. Когда-то он был просто мальчиком. Мальчиком, который защищал меня и заботился обо мне. Мы не разлучались ни на день. Он был мной, а я – им. Он понимал меня лучше меня самой. Но я вырвала свое сердце из груди, чтобы остановить его. Я убила его и убила себя, чтобы почтить память вашей дочери и чтобы ни одна девочка больше не оказалась в этом лесу, спрятанная от мира. Я сделала все, что могла, Генри. Я сделала больше, чем могла.

– Мне жаль… Жаль, что ты не предоставила эту возможность мне.

– Вам это было не под силу. Никому не под силу. Он принял бы смерть лишь от моей руки.

Фраза прозвучала странно, полная невысказанного запретного чувства. Он не стал спрашивать. Он не хотел знать.

– Мы должны известить обо всем полицию, – отрезал он, поддав в голос холода. – Родители заслуживают правду.

– Вы разрушите нас. Разрушите школу… Агнес…

– А что прикажешь делать? Ты рассказала, чтобы я молчал?

– Мне нужно время. Генри, прошу… – Она ухватила его за плечо. – Чтобы поговорить с Майклом, чтобы извлечь из могил вещи, которые… бросят на него тень.

– Даже не думай об этом!

Его лицо совсем потемнело, глаза – что мутный колодец, из которого так и рвались наружу черная ярость и нарастающее раздражение.

– Я ценю все, что ты сделала. Клянусь, Грейс, это так. Но ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты по уши влюблена в мальчишку. Скажи, что это не так!

– Это не так. Я не влюблена. Я люблю его. Но это не имеет отношения к моим чувствам. Я подавляла их в себе и подавлю, если нужно. Майкл виноват лишь в том, что связался с моим братом, – он не убивал Мэри и вашу дочь тоже.

– Как ты можешь быть уверена?

– Все эти месяцы я навещала его в клинике… Он любит сестру. Он умеет любить. Знаю, как это звучит, и понимаю, что этого недостаточно. И вы можете не верить ему, но я ему верю, а вы можете поверить мне. Поверьте мне, Генри, прошу. Вы уничтожите жизнь невиновного.

«Моя дочь тоже невиновна, и ее жизнь отнята со зверской жестокостью», – подумал он, снова закипая, но силы на споры иссякли, и он сказал:

– Один час, Грейс. Я даю тебе час.

– Этого мало…

– Но это все, что у тебя есть.

Охваченный деятельной злобой, он двинулся к зияющей пасти тоннеля, но ему было не суждено его покинуть. Не сегодня. Голову пронзила резкая боль, и он рухнул на землю.

9

В девственной тишине спальни мерно тикали часы. Майкл нередко представлял эту спальню, уделяя особое внимание кровати: шелковым черным простыням, резному изголовью из темного дерева, поскрипывающему при малейшем движении, и балдахину (обязательно должен быть балдахин), который, прозрачный и невесомый, укрывал спящую Грейс от мира, но он промахнулся почти во всем, кроме изголовья. Спальня не отличалась ничем кричащим, ярким, открыто эротичным, но обладала какой-то особенно чистой, первобытной и непобедимой силой.

Безрассудное увлечение, немая страсть. Майкл испытывал их к Грейс с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать, а может, и раньше. С годами они все нарастали, набухали и ширились, как почки на дереве, которые никак не дождутся весны. Какая глупость, чувства мальчишек несерьезны, говорил отец, когда мать отмечала хмурую угрюмость Майкла. Откуда ей вообще взяться? Каникулы же. И он был рад слушать, надеясь, что так оно и будет: он вырастет, водопад гормонов обратится в питьевой фонтанчик, чувства выцветут, опыт обточит чугунную фигуру с острыми углами до мыльного пузыря, который с озорством лопнет у него на кончике носа. Ложь, все ложь. Ничего не сработало. Все, что поселилось в душе мальчика, лишь окрепло в сознании юноши. Как и прежде, он думал о Грейс беспрерывно, говорил с ней, любил ее. Любил Грейс Лидс. Но она этого не знала. И сегодня он облегчит душу, признается во всем вслух, освободится от тяжести бремени. Перьевая ручка, подарок Фреда, билась, словно второе сердце, во внутреннем кармане пальто, которое он оставил внизу, и он намеревался отдать ее, последний подарок, чтобы принадлежать Грейс, целиком и полностью. Впервые оказавшись с ней наедине в ее спальне, он непривычно оробел; как пару лет назад, когда видел ее в коридорах, затих, поглощенный ее молочным светом.

– Чье же это тело? – спросил он наконец, с трудом разбирал, что она говорила, но что-то о деле исчезновения Мэри Крэйн, об останках, найденных в лесу.

Прежде ему и в голову не приходило, что помимо Мэри Крэйн в чаще Лидсов обнаружат еще чей-то труп. Он видел его во снах, резко подхватывался, когда тот распахивал стеклянные глаза, испещренные красными прожилками. Не осмеливался задавать вопросы, что томились на кончике языка, – отчаянно боялся выдать себя. Смутно представлял, какой ужас его ожидает, когда Генри Стайн передаст зажигалку в полицию, а в том, что он это сделает, теперь не оставалось никаких сомнений. Газеты взялись за старое: пестрели громкими заголовками. Полиция снова принялась за допросы, собиралась прочесывать лес. В приливе новой паники родители забирали учениц из Лидс-холла, опасаясь, что их дочери пополнят список жертв.

Грейс отвернулась от окна, вынырнув из мрачной отрешенности.

– Полиция считает, что в окрестностях орудует маньяк. Телефон разрывается от звонков, а почта от сообщений – все хотят приложить руку к его поимке. Классы стремительно редеют, учителя ищут новые места… Это не просто буря, но смерч, и нам его не пережить. – Ворох событий подкосил ее стойкость – немыслимую печаль выдавали глаза.

– Как это?

– Нам придется закрыть Лидс-холл.

Он едва не рассыпался от этой новости, оставив на кровати лишь одежду и ускользающую теплоту. Уволить преподавателя, исключить ученика, заменить директора, даже сделать перерыв, но такое… Лидс-холл – крепость и ковчег, волшебный меч и флаг на вершине самой высокой башни, как что-то настолько правое и гордое, могущественное и вечное, величественное и несокрушимое может развалиться у них под носом костяшками дешевого домино? Он любил это место, несмотря ни на что, и что-то внутри него тягостно защемило, словно судьба пыталась стереть с лица земли все воспоминания, дорогие его сердцу.

– Агнес сделает официальное заявление в конце учебного года. Мы уйдем с достоинством, устроив поминальный вечер в честь Мэри и найденной девушки.

– Ты боишься?

Ее лицо внезапно осветилось бледной улыбкой.

– Горюю. Я обещала и хотела сделать Лидс-холл особенным, но этому не суждено сбыться… – Кажется, она собиралась сказать что-то еще, но остановила себя.

– И что же будет потом?

– Я все еще на счету у полиции, но, как только все уладится, мы с Агнес поедем в Италию.

Майкл тревожно сглотнул. Она сказала «как только все уладится», но ему почудилось «как только тебя схватят».

– Надолго?

– На полгода, может, на год.

– Где же в этом плане я, Грейс? Ты говорила… ты обещала…

Она пересекла комнату и остановилась перед ним у кровати.

– Поезжай с нами. Агнес знает, что я к тебе чувствую, и не будет против.

– Не могу, – вырвалось у него, и только потом его настиг смысл фразы. – И что же ты ко мне чувствуешь?

– Я вернусь. К тебе.

– Нет, Грейс Лидс, не вернешься.

Она выпрямилась как струна, и в этот миг ее поза, взгляд, выражение лица – все выдавало в ней Филиппа Лидса, как чертеж под калькой.

– Я даю слово, – сказала она, и в голосе явственно проскользнули ледяные, суровые нотки Филиппа, человека, чье слово – закон.

– Разве тут плохо? Зачем тебе уезжать?

– Потому что я задыхаюсь в этих стенах.

Его лицо перекосило от горькой усмешки – он едва ощущал себя в собственном теле.

– Пора признать это, Грейс Лидс. Я никогда не был нужен тебе так, как ты нужна мне. Твой отъезд ударит прежде всего по мне.

– Какой же ты эгоист, Майкл Парсонс.

– Но ты любишь этого эгоиста.

– Я люблю его.

И вот оно – признание, на которое он никогда не рассчитывал, но которое все-таки прозвучало, так просто и внезапно, словно ему на голову свалился кирпич. Он безвольным шелком соскользнул с кровати, стал перед Грейс на колени.

– Почему же… почему ты оставляешь меня? – шептал он, уткнувшись лицом в ее ноги – весь мир сузился до складок ее платья, в которых он спасался и прятался от туманного и нежеланного будущего без нее. – Ты сама говорила, что я уязвим. Ты говорила, и это правда.

Она запустила руку в его волосы и крепко сжала, подняв его голову так, чтобы он посмотрел ей в глаза. И вдруг все тревоги и страхи улетучились; Грейс наклонилась над его лицом и едва уловимо коснулась уголка губ. И ему не хотелось быть нигде, кроме как здесь. С ней. В ней.

– Встань.

Он встал. Ленты на ее платье были завязаны, как на корсете у дам из прошлых веков, только спереди, будто она специально выбрала его, представляя, как Майкл снимет его с нее. Дрожащими пальцами он взялся за шнурки и развязал их. Под платье она ничего не надела, и его рот изогнулся в робкой улыбке – еще ни одна девушка не пыталась соблазнить его таким удивительным способом: не пытаясь. Он стянул платье с ее плеч – оно соскользнуло и лужицей собралось у ног, – освободил от нижней юбки и отпрянул, чтобы разглядеть ее – так давно мечтал просто смотреть на нее, чтобы вспоминать эту минуту снова и снова, когда им придется расстаться. Она была прекраснее, чем он представлял в лучших снах, чем видел за всю свою недолгую жизнь, на грани между ангелом и демоном: белая и нежная, устрашающая и опасная – дикая орхидея; но он не боялся, околдованный ее светлой красотой и скорбной печалью, каким-то непостижимо меланхоличным нравом. Его взгляд, медленно скользящий по шелку ее кожи, зацепился за шрамы на коленях, то были не детские шрамы, какие обычно остаются после неудачных падений с велосипеда или качелей, – это были шрамы пленного, и по его спине пробежался жутковатый холодок, взгляд скакнул вверх, к ее лицу, в котором за суровостью всегда зрело что-то невысказанное. Несмотря на все, что делал с ним Джейсон, он не представлял, как получить такие отметины.

– Не спрашивай.

Она не приказывала – молила, и он не спросил, но все понял: ее платья в пол – несмотря на то, какие красивые у нее были ноги, гольфы, задранные до самых бедер, и длинные рукава – даже в весеннюю, душную жару, и почему это не приходило ему в голову раньше? Невыносимые в своей болезненности мысли – они похожи, две души, разорванные в клочья в столь нежном возрасте, что уже не собрать воедино. Став на колени, он с трепетной осторожностью погладил и поцеловал каждый шрам.

Он сел на краешек кровати, увлек Грейс за собой, положив на одеяло, и накрыл ее своим телом. Поцеловал ее глубоко, но нежно, как давно мечтал. Ее холодные руки пробежались по его лицу, шее и груди, выправили края рубашки из брюк, забрались под нее, и у него вырвался сдавленный стон.

Он опустился ниже, порывисто покрыл ее лицо, шею, грудь и живот поцелуями. Склонился к ее бедрам и в благоговейном поклонении оставил бессчетное количество поцелуев на безупречной коже. Обхватив бедра, притянул ее к краю кровати и прильнул между ног. Грейс Лидс – ученица Лидс-холла, сестра мертвого друга – от этих ролей веяло прошлым, но сейчас все наконец стало явью. Она принадлежала ему, а он – ей. Он ласкал ее и не хотел быть нигде, кроме как между ее ног. Доведя ее до края, он оставил ее там, вынуждая молить и шептать его имя.

Нависнув над ней снова, он на этот раз более яростно впился в ее губы, позволив ей ощутить собственный вкус. Она пахла зимой, от нее веяло холодом, от этого ему еще сильнее хотелось согреть ее, разжечь пожар в ее душе.

– Ты все еще одет.

– Грейс, у меня нет…

– Чего?

– Презерватива.

– Не нужно.

– Ты принимаешь таблетки?

– Нет.

– Ты… ты можешь забеременеть. Даже с первого раза. Я ведь…

– Не нужно, Майкл.

Она не стала повторять, и у него перед глазами все поплыло, когда он представил этот светлый образ – беременную Грейс Лидс. Что, если это в самом деле случится? Чарльз или Шарлотта. Если он и стал бы отцом, то только ее ребенка.

Майкл позволил ей расстегнуть пуговицы рубашки и стянуть ее, и он весь обратился в нерв, так ему стало неуютно, зябко, тревожно, точно его выставили посреди леса на мороз. Что, если она поймет, как он никчемен и жалок, лишь оболочка, тень человека, которому никогда не заслужить ее, и передумает? Прямо сейчас передумает, увидев эти бледные руки с пробивающимися синевато-зелеными венами. В клинике его поставили на ноги, но он все еще ощущал себя не в своем теле: слишком неуклюжим, худощавым, каким-то сухим, как щепка, которая откололась от стола и теперь путешествует из комнаты в комнату, приклеенная к подошве чьих-то ботинок.

Майкл робко накрыл ее губы своими. Его рука спустилась ниже, к животу, и скользнула между ее ног. Она запрокинула голову и выдохнула, безоговорочно доверилась ему, и он любил ее слишком сильно, чтобы ранить, чтобы в очередной раз убедить, что мужчинам нельзя доверять.

– Пожалуйста, – почти беззвучно шепнула она, потянувшись к его брюкам. И даже прося, она приказывала, как и полагается Лидсам, и он хотел быть тем, кто выполняет любое ее распоряжение.

Встав, он снял с себя все, что на нем было. Грейс оперлась на локти и изучила его пристально-острым взглядом, лишенным стеснения, задержавшись на шрамах на спине и ягодицах. Кровь обожгла его щеки, билась в ушах – никогда прежде он не стоял обнаженным – физически и душевно – ни перед одной девушкой. Никому из них не позволял снимать с него рубашку и брюки при свете дня или ламп, не поворачивался спиной, стыдясь своих шрамов.

– Не спрашивай.

И она не спросила. Она и так все знала.

Адам и Ева. Они стали Адамом и Евой. Такое уже случалось. В раю. Мужчина и женщина жили без каких-либо преград. Без страхов. Без предрассудков. И сегодня они ощутят, каково это.

Майкл лег рядом с Грейс, и его сковала неловкость; смелость уступила смущению, страху, неверию – он растекся лужицей, осознавая, какую честь ему оказывает Грейс, ведь она была слишком красива, богата, умна и хороша для него. Он хотел ее так долго, мечтал о ней так долго… Что, если он все испортит? Они лежали на боку, лицом друг к другу.

– Я делаю это впервые, – прохрипел он.

В ее глазах, в тот миг синее летнего неба, сверкнул озорной огонек, уголки губ загадочно приподнялись, на виске пульсировала жилка.

– Неправда.

– Правда. Так я делаю это впервые.

Ее лоб расчертили морщинки.

– Как?

Он перекатился на нее и впился в губы. Мог ли он объяснить словами и должен ли был, как сильно нуждался в ней, и уже давно; в какую неистовую одержимость переросла его симпатия, как предательски его пронзило волнением, как он возбужден и напуган в страхе сделать ей больно или недостаточно хорошо. В какой-то степени это было одно и то же.

Кожа к коже. Его губы на ее губах. Сладость ее рта и горячий трепет внизу живота. Он едва помнил себя и мир вокруг, одержимый ею как никогда прежде. Охваченный почти алкогольным опьянением, блаженным сумасшествием, он сплошь покрыл поцелуями ее лицо и тело, удержав себя от обещаний о том, что не причинит ей боли, ведь она была готова к боли и жаждала ее, как утопающий – глоток воздуха. Слова рассыпались на слоги и буквы, а те, в свою очередь, превращались в пыль, танцевали в свете ее спальни и бесследно растворялись. В этом доме, в этой стране, на этой планете никого не существовало, кроме них. Он родился лишь в тот миг, когда увидел ее на лугу, сдувающую семена одуванчиков, и начал жить с той секунды, как она впустила его в свою спальню. В нем что-то погибнет, когда он покинет ее. Но не сейчас. Сейчас погибнет и растворится в пустоте все за порогом – плод раздора надкушен, рай неизвестности утрачен, но они не будут скучать по нему.

Грейс выдохнула, когда он сунул в нее палец, и запрокинула голову, когда добавил второй, нежно изучая и расширяя, медленно погружаясь и выходя. Когда он добавил третий, она сдавленно простонала, выпустила воздух через стиснутые зубы. Ей было больно. Он знал, что было, и не спешил. Но она не просила остановиться, не отталкивала, принимая все, подаваясь вперед, чтобы принять еще больше. Он прижался лбом к ее лбу.

– Я не хочу причинить тебе боль.

– Я умею терпеть боль.

Он оставил поцелуй на ее белой шее, там, где бился пульс, и проник в нее одним толчком, достаточно резким, чтобы переступить границу зараз. Она вздрогнула, с силой сжала челюсти, вцепилась в его плечи. Это была цена. Цена за плод познания. Они зашли слишком далеко, и пути обратно не будет. И он был им не нужен.

Майкл замер, задержал дыхание, позволяя ей привыкнуть, прийти в себя. Ее щеки наконец зажгло цветом. Он мог бы остаться так на всю жизнь, потому что нигде не было так спокойно и хорошо, как внутри нее. Вся та боль, что годами копилась в нем, растворилась, словно он, сам того не желая, передал ее ей, а она передала ему свою – вместе они ослабили друг друга, и не осталось ничего, кроме трясущихся коленей и сердечного трепета. Крови, грохочущей в ушах.

Майкл нежно поцеловал ее, и Грейс ответила на поцелуй с пылкостью, страстью и жаждой, которые он мечтал в ней пробудить. В его глазах застыл немой вопрос, и Грейс отозвалась быстрым кивком. Размеренные движения. Ей все еще было больно – она с силой зажмурилась, и он винил себя за то, что причиняет ей боль, и стыдился того, насколько хорошо было ему – хорошо внутри нее. Это несправедливо. Если женский пол слаб, тогда почему на женскую долю выпадает все самое сложное?

Его трясло, пока он удерживал себя над ней. Он оперся на руку, вторую запустил между ее ног, туда, где они были соединены. Одно целое. Он бы навечно стал одним целым с ней. Описывая круги, он надавливал, и она приподняла бедра, принимая его в себя. Она прижалась губами к его шее и вдруг лизнула, укусила его, и это безрассудное действие заставило спальню зацвести. Цветы росли и ширились, пахли и укрывали их от остального мира. Рай. Есть лишь она с приоткрытым ртом, с разбросанными по простыне темно-каштановыми волосами, с тяжелым прерывистым дыханием, так походящим на его.

Его рука нашла ее, и их пальцы переплелись. Сердца бились там, между их ладонями. Ее глаза распахнулись. Это была Грейс, все еще Грейс, но он открыл в ней что-то иное, то, что проскальзывало в ней в те редкие секунды, когда она ослабляла власть над своими эмоциями, когда шутила и улыбалась. Она раскрылась ему, она открылась ему.

Глубже. Жестче. Не боясь, не жалея – это было именно тем, что ей нужно, чтобы не погибнуть, не утратить ту Грейс, которую он увидел в весеннем свете четыре года назад. Он толкнулся так сильно, что она перестала дышать. Толкнулся еще раз, и она издала стон чистого блаженства, острого удовольствия.

Внутри все тянуло, горело, как на острие ножа, и лезвие становилось все тоньше, все острее, поднимало их все выше, пока они не достигли того, что светлее небес. Лезвие растеклось, растворилось, и они рухнули на землю, сдавленно простонав и содрогнувшись. Руки ослабли, и он навалился на Грейс, все еще оставаясь внутри. Он был сломлен, потрясен, ошеломлен, задыхался от осознания того, что это случилось, и от того, что может никогда не случиться снова.

Взгляд Грейс устремился в высоту потолка, она словно лежала на глади блаженства. Майкл убрал волосы с ее взмокшего лба, и она повторила то же самое, убрав волосы с его. Ее руки наконец стали теплыми и задрожали.

– Я сделал тебе больно?

– Да. Спасибо.

Он привстал, позволив ей вздохнуть полной грудью, и Грейс ловко перекатилась и оседлала его, обвила пальцами его шею и цепко сжала. Он сглотнул, почувствовав, как кадык уперся в ее ладонь.

– Сильнее, – прошептал он, готовый принять все, что она даст. Принять ее. Принять себя. Снова потерять и обрести себя в ней.

Тишина. Только внешний мир бушует где-то за окном. Взмокшие простыни. Учащенное дыхание. Ее волосы щекочут кожу. Мучительно сдерживаемые стоны. Она закрыла его рот поцелуем, потом рукой. Почему наслаждение так похоже на боль?

10

Обессиленный и опустошенный, но в то же время наполненный и счастливый, Майкл лежал, погребенный в объятиях, и гладил Грейс по волосам, глядя на ирисы в горшке, застывшие, нежно-трогательные; за ними фоном подрагивала занавеска – где-то в раме был небольшой зазор, холод льнул к коже. Но он до сих пор пылал и горел, где-то подспудно виня себя за то, что сделал, – святая Грейс Лидс, чью честь и непогрешимость так ревностно и дико отстаивал ее брат, но он ошибался, отлив в граните мифическое целомудрие, которое обязаны блюсти девы вроде его сестры, ведь именно Грейс предложила продолжить разговор в спальне, именно она закрыла дверь, пропустив Майкла в комнату – она хотела и выбрала его – и все, что у них было, ни капли не ощущалось тем, чем все пытались это представить: не грех и не ошибка, не проступок и не падение, но восхитительное чувство единения, сильное и неотвратимое. Прекрасно было яблоко, что с древа Адаму на беду сорвала Ева [111]. Майкл рассмеялся от того, как ловко его окрутили, – он хотел быть пойманным на этот крючок снова и снова.

Грейс приподнялась, опершись ему на грудь, и в ее взгляде читались благодарность и высвобождение, словно все эти годы она сидела в клетке, а он принес ключи. Без особой охоты, но с трепетом он помог ей надеть платье, долго и неумело, но со старательной сосредоточенностью возился с завязками. Быстро натянул одежду на себя.

Уже одетая, Грейс увлекла его за собой на кровать и поцеловала в лоб, как маленького, лежа лицом к его лицу.

– Теперь ты можешь оставить свою одержимость, – сказала она.

Ее слова стерли улыбку с его лица. Знала ли она, что теперь эта одержимость переросла в поклонение, духовную потребность.

– Ты ведь этого хотел.

– Этого?

– Мое тело.

– Нет, Грейс. Нет, я никогда не хотел только тело. – Он горячо поцеловал ее в лоб. – Я попытаюсь измениться. Клянусь, я попытаюсь. Я изменюсь. Ты нужна мне.

– Тебе не нужно меняться, чтобы быть…

– Быть?

– Любимым мной.

– Тогда почему же ты оставляешь меня?

– Где бы ты ни был и где бы ни была я, мы всегда будем вместе.

– Вместе?

Одним ловким движением он перекатился на нее и судорожным рывком задрал подол ее платья.

– Разве смогу я сделать так, когда ты будешь в Италии?

Он провел рукой по внутренней стороне ее бедра, прикусил мочку уха.

– Или так…

Поцеловал ее шею и лизнул кожу, ощутив, как ускорился ее пульс.

– Или так…

Описал несколько кругов между ног, и она благодарно выдохнула, напряглась и выгнулась под ним.

– Нет, Грейси.

Он заставил ее пылать, желать, просить, а потом резко отпрянул, оставив ни с чем. Сел на кровати, повернувшись к ней спиной – поникшие плечи, взъерошенные волосы. Стены истончались, сужались в такт его сердцу, и реальный мир с легкостью проникал через зазоры, принося с собой страх. Страх потерять ее. Она встала перед ним, прижав его голову к своему животу, и вдруг он ощутил себя малышом, тем Майклом, который играл с мишками и ждал, что мама придет и чмокнет в лоб перед сном. Она перестала быть девушкой, которую он желал, и стала женщиной, которая могла спасти его.

– Останься. Прошу, – одними губами шептал он. – Ты не можешь бросить меня. Не бросай меня, Грейс. Не оставляй меня. Прошу, не оставляй меня…

Он просил, он молил, упрямо цепляясь за складки ее платья, как пассажир тонущего корабля за руку спасателя.

– Я сойду с ума, если ты уедешь. Так же, как сходил с ума, когда он умер.

– Эдмунд или Фредерик?

– Оба.

– Когда-то давно, когда мы были еще детьми, он забирался в мою комнату и ложился рядом. Лицом к лицу. Как ты сегодня.

– Он проникал в тебя? – Вопрос вырвался, не успев стать мыслью. В испуге он отпрянул, подняв взгляд.

– Он всегда во мне.

По его позвоночнику пробежал липкий холодок. Он думал о том же, останки Фреда все еще продолжали гнить в нем, отравляя прошлое и настоящее.

– Он владел моим разумом, сколько я себя помню. Он владел и твоим.

– Умерев, он забрал какую-то часть меня с собой. Это очень большая часть… Я очень виноват, Грейс. Я так виноват… – Он прижался к ней и потерялся в складках ее платья.

– Это неправда, Майкл.

– Но почему же я каждый день просыпаюсь с чувством вины?

– Если я скажу, что ты не виноват, ты поверишь?

Он с мучительной яростью давил в себе воспоминания о той ночи, когда исчезла Мэри, как и воспоминания о том дне, когда он потерялся в чаще, – что бы ни произошло, он не должен вспомнить, это разрушило бы его до основания.

– Он любил Мэри. В самом деле любил ее и покончил с собой, осознав, что потерял ее. Я бы сделал то же самое, потеряв тебя. Не оставляй меня, Грейс, прошу, не оставляй. Выходи за меня. Да, выходи за меня. Будь моей, Грейс. Стань моей. – Пальцы сжались на ткани платья сильнее, словно так он мог удержать ее в этой спальне навечно. Покаяться ей. Рассказать всю правду и наконец перестать лгать: ей, окружающим, а главное – себе. Он так устал от лжи. – Мы уедем. Ты, я, Агнес и Кэти. Она знает итальянский, не очень хорошо, но, немного подтянув язык, она сможет учиться в Италии.

– Это я убила его.

Они долго смотрели друг на друга, разделенные стеной этой ужасной правды. Тишина, повисшая между ними, была способна окончательно сломить его. Воздух дрожал, звенел от напряжения – застывшее отчаяние. Это был тот редкий и безвыходный миг, та миллисекунда, когда из рук выскальзывает что-то очень дорогое и хрупкое – ничего не спасти, – оно упадет и разобьется вдребезги. И оно упало и разбилось.

– Неправда. – В горле у него будто что-то лопнуло.

– Во власти своей печали ты не заметил, как я призналась в убийстве.

– О чем ты?

– Солдат. Это я.

Руки скользнули по ее платью и обессиленно упали. Грейс отступила, а Майкл так и сидел на краю кровати – обрыва, – подавленный и разбитый. Дева из стали, величайшая загадка, неукротимый дух, всемогущее божество рассыпалось на куски. Его поддерживали всего два столпа: Кэти и Грейс, и один из них разваливался на глазах, погребая его под руинами.

– Если ты хочешь так облегчить мою боль, то это не помогает.

Святая. Она была святой. Его святой. Она была его сердцем. Она была…

– Неправда, Грейс! – Он вскочил с кровати и заметался по комнате. – Не знаю, зачем и почему ты это говоришь, но это неправда. Он покончил с собой. Он… он любил тебя.

– Ты и сам испытал это на себе. Даже его ненависть ощущалась лучше его любви [112].

– И ты любила его.

– Я любила его. Но он был чудовищем, которого не сдержала бы ни одна клетка. Ты это знаешь, поэтому и ушел от него.

– И ты могла поступить так же! – выкрикнул он, охваченный яростью. Прежде всего к себе.

– Ты не имеешь права на эту черно-белую мораль.

– Кто имеет? Ты? Чем ты лучше него?

– Я не хотела быть лучше – я хотела быть живой.

– Что ты такое? Лидсы, что вы такое?

– Я плохой человек. Знаю. И мне нужно быть плохой, чтобы сдержать то, что еще хуже.

– Кто дал тебе эту власть? Кто позволил тебе решать, кому жить, а кому умирать?

– Не власть. Бремя. – Ее светлые глаза резко утратили оттенки, точно она обратилась в героиню черно-белого фильма. – Кровь Лидсов – бремя. И я задушу ее в себе. Или умру, пытаясь.

– Ты давно была у доктора? – Он принялся метаться по комнате в истерическом припадке. Слишком непостижимая новость – она не помещалась в нем. – Тебя проверяли? Как же я не понял? Я что-то читал об этом в клинике. Порой шизофрения прогрессирует медленно, больного практически не отличить от здорового…

– Я здорова, Майкл. Он травил меня. Травил все эти годы.

– С чего ты это взяла?

– Мэри оставила записку в нашем тайнике. Она все знала.

– В тайнике?

– Она написала: не пей чай…

Он отмахнулся от этой новости, как от мухи, судорожно качнул головой.

– Там же, в клинике, – продолжал он, – я читал про Розенхана и его эксперимент. Ты сейчас пытаешься провести со мной такой же фокус? Испытываешь меня?

– Понимаю, тебе больно. Он много значил для тебя. Но для меня он тоже много значил.

– Грейс! – Впервые он произнес ее имя с таким нажимом, с такой лютой злобой и покачал головой, предостерегая.

Молчи, молчи, молчи…

– Это правда…

Он схватил ее, припечатал спиной к двери.

– Я доверял тебе, Грейс Лидс. Я жил тобой. Я живу тобой… Но ты такая же, как он. Ты как он. Ты – он. Вы – одно. Я ведь… Черт! – Он ударил кулаком рядом с ее головой. Костяшки отозвались болью. Она не вздрогнула, снова покрывшись коркой льда. – Я доверял тебе! Ты была единственной, кому я доверял. Безмерно. Безоговорочно.

– Скажи, что случилось тем вечером. Я помогу тебе.

Он отпрянул, дернулся, как от раскаленной кочерги, точно и не подозревал, что кто-то помимо него думал об этом.

– Генри все знает, – продолжила Грейс. – Он не детектив, и Мэри не единственная, кто пропал при странных обстоятельствах. Одна из девушек – Кристина – его дочь. Он разбит, подавлен и сделает все на свете, чтобы найти убийцу. Против тебя есть доказательства. Он хочет посадить тебя.

– Почему же он этого не сделал?

– Потому что я держу его в плену.

– Что?

– Я не наврежу ему. – Она подошла ближе, провела рукой по его щеке, и он был настолько поражен, настолько повержен, что не оттолкнул ее. – Мне нужно знать. Мне нужно понять, что произошло тем вечером.

Он всхлипнул, прильнув к ее ладони, на миг потерявшись в ее благосклонности и вере в его безнаказанность. У него самого такой не было.

– Я не помню…

– Ты должен вспомнить. И ты должен сказать мне. Только так я смогу защитить тебя, убедить Генри помочь нам. Ты ведь уже помог мне. Благодаря тебе мы нашли девушку в вересковом поле.

– Благодаря мне?

– Твоему воспоминанию. Ритуал на крови. Ты рассказывал мне, помнишь?

– Значит, все это было притворством? Все твои визиты, мнимая забота – попытка выудить из меня информацию?

– Поначалу – да. Но лишь поначалу.

Он не думал, что может упасть ниже, но со дна постучали, и вот он снова несся в темную бездну.

– Я хотела помочь тебе. Это правда.

– Помочь? И как же? – У него невольно вырвался смешок. – Что это? Терапия для тела без души?

– Воспоминания очень важны в этом деле…

– Я просто часть твоего чертового дела? – крикнул он. – Но я не хочу в этом участвовать… Я молил его оставить меня. И прошу тебя.

– Я держу человека в заложниках, Майкл. Я делаю это для тебя. Ради тебя.

Он схватил ее за плечи и отодвинул от двери – не оттолкнул, а отставил, как уже нелюбимую, но все еще очень дорогую вещицу, вроде вазы или скульптуры, словно она могла рассыпаться от дуновения ветра.

– Куда ты собрался?

– Я должен уйти.

– Если сбежишь, все решат, что ты скрываешься.

– Если не сбегу, я сделаю что-нибудь ужасное.

– С собой?

– С тобой.

Он потянул за ручку, открыл дверь, но слова Грейс заставили его замереть в проходе.

– Ты начал принимать не из-за смерти Фреда. Ты начал принимать задолго до этого, потому что не знал, как подавить ту темную сторону, что он взращивал в тебе. Как убить в себе это желание: быть как он. Быть им. Я знаю, каково это, – я желала того же. Ты коришь себя за то, что испугался и отверг его. И меня ты ненавидел лишь потому, что мое лицо напоминает его лицо. И по этой же причине ты хочешь меня и умоляешь остаться. Скажи, что я неправа.

Он вылетел из спальни, чувствуя себя еще большим ничтожеством, чем прежде. Ступеньки и весь мир разваливались позади.

– Ты остановишься и выслушаешь меня, Майкл Парсонс! – приказала она тоном Филиппа Лидса – стальным, не предполагающим споров и сопротивления, холодным и острым, как кусок льда, который стал у него поперек горла: ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Он сделал так, как было велено, все еще повинующийся силе ее чар, но не решился на нее взглянуть.

– Та девушка, которую нашли в лесу, не единственная. Мэри Крэйн была далеко не первой. Мой брат, твой лучший друг, мучил и истязал их. Он выслеживал и убивал их, заманивал в свои сети, как когда-то заманил тебя. Меня. Всех. Он был хаосом. Он стремился к хаосу. У всех до единого в этом доме есть раны на сердце, доказывающие это. Но я могу залечить твои, а ты – мои.

Боковым зрением Майкл уловил в гостиной силуэт Агнес Лидс и дружелюбно виляющий хвост Министра где-то у ее ног – да, он не достоин любви, – едва разглядел их в пелене подступающих слез, но услышал, как чашка выскользнула из рук, и осколки с оглушающим звоном разлетелись по полу, рикошетом отскочив от его затуманенного горем разума.

Сбегая по ступенькам, он пытался вспомнить номер Шелли.

11

Темная улица, в отличие от остальных, разряженных, поющих и горящих огнями, была пуста и беззвучна, и лишь он, черное пятнышко, шел в медленно кружащем снеге, двигаясь от одного тусклого свечения фонаря к другому – совсем один посреди зимнего гнетущего умирания. Майкл присосался к горлышку, как к груди матери. Кормила ли Кэтрин его грудью? Он никогда не задавался этим вопросом. В винном магазине нашлись бутылки «Чивас Ригал» в двух разных объемах – он не удержался и купил парочку. Не разлучать же влюбленных. После долгого периода трезвости алкоголь рьяно ударил в голову; Майкл выкинул телефон из окна поезда, поэтому теперь не знал даже времени, с трудом вспоминал дату, брел на нетвердых ногах, не разбирая дороги.

Мысли неслись скоростным поездом одна за другой, порой открывая двери, предлагая сесть в вагон, но он хлестал из горла, чтобы не садиться ни в один из них. Еще день назад он думал, что никогда не вернется на эту дорожку. К чему, если тебя любит самая потрясающая девушка на планете? Еще глоток. В этот вагон он не сядет.

Что удручало его сильнее? Что та, в кого он так безрассудно влюбился, убила его лучшего друга? Или что его бывший лучший друг хладнокровно убивал людей? Или то, что он делал это, потому что Майкл не остановил его? Или то, что он делал это вместе с ним? Ночь бала до сих пор зияла в нем черной дырой, и как он ни рылся в памяти, ничего не находил, зато помнил утро после: дерганое и судорожное, в висках звенело, белоснежная рубашка, которую накануне Дорис выгладила с особым старанием, испачкана кровью. Он отчаянно тер ткань, саднящие костяшки пальцев онемели, но пятна не отмылись, и он сжег ее в то же утро на заднем дворе, пока дом спал. Но сколько бы времени ни прошло, привкус этого мерзкого, тревожного кошмара все сильнее въедался в язык, хоть вырывай, – он сделал что-то ужасное той ночью.

Майкл пропустил еще один приличный глоток, и по телу снова разлилось успокаивающее тепло, заглушающее тревожные мысли, словно у него появлялся доступ к кнопке, убавляющей звук.

– Неплохо же ты надрался, – отметил Фред.

Выглядел он так же, как и в тот день, прямой и опасный, в идеально сидящем костюме. Глаза блестели во мраке, как свежие маслины.

– Тебя не может здесь быть. Ты мертв.

Обычно пьяные не слышат, что пьяны, но он слышал, как его собственный голос превратился в голос отъявленного пьянчуги.

– Как это? Ты же говоришь со мной.

– Я хочу побыть один. – Никогда прежде он не чувствовал такой острой тяги быть в одиночестве и в то же время не быть. – Ненавижу себя…

– Я тоже ненавижу тебя.

– Нет, не говори так, иначе будет еще обиднее – осознавать, что ты обскакал меня на этом поприще даже после своей смерти. Оставь меня.

– Ты же любишь мою компанию.

– Убирайся из моей головы! – крикнул он и попытался закрыть уши руками, но те были заняты бутылками «Чивас Ригал».

– Тебе правда лучше уйти, – послышался голос Эда справа. Он был таким же, как в тот день, – восемнадцатилетний юноша с большими надеждами, который хотел покинуть Англию и поступить в университет Лиги Плюща, чтобы стать врачом. Он стал бы великолепным врачом. У Майкла сжалось сердце, когда он осознал, что повзрослел, а Эдмунд все так же заточен в тело его ровесника.

– Нам вовсе незачем спорить и уж тем более враждовать. Можем повеселиться втроем. – Фред подмигнул Эду.

– Майкл, прошу, вернись домой.

– Она даже не пришла к тебе в клинику.

– А как же Грейс?

– Она убила меня.

– Замолчите!

– Не думай, Майкл. Тебе не нужно думать. Мы оба знаем, что я всегда делал это за тебя.

– Майкл, не надо!

– Ты нужен мне. Ты должен быть на моей стороне…

– На той стороне ничего нет. Никакого облегчения. Ничего не будет.

– …я нужен тебе, мы оба это знаем. Но ты трус и не признаешь этого.

– Тебе нужна Грейс.

– Не Грейс, а тот, кого она напоминает тебе.

– Ты не знаешь, как смириться с тем, что она сделала, или как возненавидеть ее снова. Но ты любишь ее.

– К черту! Не мирись с этим. Она не заслуживает прощения.

– Майкл…

– Майкл…

– Да заткнитесь вы! – Он запустил одну из бутылок в стену, и та вдребезги разбилась, кровоточа тонкими струйками, в темноте улицы.

Майкл опустошил вторую и тоже разбил. Потная, быстрая, дерганая стадия опьянения сменилась следующей – той, в которой все плывет и кружится. Он проблевался в темноте подворотни, закашлялся, едва не распрощавшись с легкими, а потом добрел до «Врат ада», назвал пароль и пересек порог. Музыка била по ушам, все внутренности снова едва не покинули тело, как плотный завтрак. Его сознание трещало по швам. Вокруг мельтешили цвета, тени, запахи, звуки, но все проходило как бы сквозь него – он несся в своем поезде в одиночестве.

Обессилевшее тело долго продиралось через душное месиво танцующих, но Майкл все-таки вышел к столикам, где на кожаном диване в углу зала, как обычно, сидела Шелли, глядя на это безобразие в презрительном отчуждении. Она выдохнула струйку дыма и окатила Майкла таким холодным взглядом, что, будь он трезв, не осмелился бы с ней заговорить, но сзади кто-то толкнул его, и он повалился рядом на диван.

– Какого хера ты тут забыл?

– Пришел к тебе.

Из ее аккуратных ноздрей струился сизый дым.

– Долго же ты обо мне не вспоминал.

– Мне жаль.

– Ты как Рождество. Наступаешь лишь раз в год.

– Мне жаль.

– Да что ты заладил, господи? – Она ткнула сигарету в пепельницу, согнув ее под прямым углом. – Ненавижу Рождество.

– Не думал, что так выйдет…

– Брось, я привыкла. И ты спятил, если считаешь, что я убивалась по тебе все это время.

От громкой музыки у него содрогалось сердце. Мутило.

– Мне нужно это.

В неоновом свете ее лицо казалось чужим, враждебным.

– Ты сколько выдул?

Он поднял два скрюченных пальца.

– Стакана?

Он лениво улыбнулся, наклонив голову набок, как бы говоря: «Не глупи».

– Ты слишком пьян для этого разговора.

– Пожалуйста, Шелли. – Он надавил на веки. – Мне правда нужно. У меня больше нет денег, но я заплачу. Заплачу кому скажешь…

– Где тебя носило?

– На реабилитации.

– Твои предки наверняка хорошенько раскошелились.

– Срать на них.

– Не заливай! Наступит утро, ты проснешься с больной головой, весь облеванный и в спущенных штанах, и пожалеешь о том, что сделал. Как и всегда.

– Пожалуйста, Шелли. Мне так хреново. Пиздец как хреново. Господи, Шелли. Твою мать…

– Грейс тебя продинамила, и ты тут же решил закинуться? Неужели эта сучка того стоит?

Этот вопрос вынудил его немного протрезветь, и он в искреннем удивлении уставился на Шелли.

– Откуда ты знаешь ее имя?

– Когда отсасываешь парню, который произносит имя другой, оно как бы… врезается в память.

– Но я же… – Он не нашел сил оправдываться, на миг спрятал раскрасневшееся лицо в ладонях и шепнул: – Прости.

– Вызови такси и поезжай к богатому папочке. Он решит все твои гребаные проблемы, как и всегда.

– Домой мне сейчас нельзя.

– Это еще почему?

– Я сделал что-то плохое, Шелли. И я хочу еще выпить. Давай пойдем к тебе и выпьем.

Она посерьезнела пуще прежнего, морщины, что расчерчивали ее лицо, когда оно выражало неподдельное недовольство, залегли еще глубже, и казалось, уже никогда с него не сойдут.

– Что ты, блядь, такое несешь? У меня дома ребенок!

– Отлично! – Он схватил с соседнего столика уже начатую, кем-то оставленную бутылку пива, вытащил недокуренную сигарету из пепельницы и сунул между губ. – Я люблю детей. Я отлично лажу с ними.

Он улегся на блестящие, сладкие от духов колени Шелли, и она, в явном презрении, скрестила руки на груди.

– Сейчас вывернет…

– Только не на юбку – она новая.

– Я умираю, Шелли…

– Пить надо меньше.

– У меня сердце выпрыгивает из груди.

– Уже забыл, каково это?

– Если я умру, скажи Кэти, что я люблю ее.

12

В подземелье воздух был тяжелым и плотным, как бархат. На лбу у Генри блестели бисеринки пота; Грейс вылила на него немного воды, и Генри дернулся, как в припадке, продрал глаза, вытерся свободной рукой, ощутив, как онемела вторая, пристегнутая к трубе над головой. Грейс поставила перед ним бутылку воды и корзину, доверху наполненную едой, но есть не хотелось – его мучила жажда. Он жадно присосался к горлышку – живительные капли потекли по подбородку и шее.

– Сколько я здесь? – прохрипел он еще не до конца отошедшим от подобия сна голосом и оглянулся по сторонам.

– Вы провели тут весь день и всю ночь. Уже светает. Я решила дать вам немного времени, чтобы отдохнуть и подумать. И, надеюсь, вы пришли к правильным выводам. Я собираюсь освободить вас, но вы должны мне кое-что пообещать.

– Что? Деньги, душу, молчание, моего первенца? Ах да, твой брат уже убил ее.

– И я искренне сожалею об этом. Мое сердце болит каждый день и каждую ночь за Мэри, Кристину и остальных девушек.

В горле Генри встал ком. Казалось, его разорвало и теперь он кровавыми ручейками тек по стенам.

– По крайней мере, твое сердце еще способно болеть, – ответил он плоским, бесцветным голосом.

Пустой желудок предательски громко скручивало от запаха свежеприготовленного мяса и выпечки, но он не хотел пользоваться ее мнимой благосклонностью и оставаться в должниках.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы вы сотрудничали.

– Зачем мне это?

– Чтобы восторжествовала справедливость. Разве не этого вы хотите?

Справедливость. Он стремился к ней, обивая пороги полицейского участка, превратил свой дом в кабинет сумасшедшего ученого, собрав о пропавших девушках все материалы, которые были доступны обывателю. Он говорил. Он кричал. Он молил. День за днем кричал за стеклянной стеной, желая, чтобы заметили, услышали, поняли, но так и не пробил ее. Его закрывали в камерах временного содержания десятки раз за нарушение порядка и неподобающее поведение по отношению к лицам при исполнении. Он искал справедливость месяцами, и никто не желал помогать. Он стал другим человеком, украв личность мертвого брата. Потерял все и сделал слишком много, чтобы отступить.

– Я все рассказала Майклу, и он сбежал.

– Вот это да, какая неожиданность.

– Он испугался и теперь сорвется. Это неизбежно. Но я верну его домой. Вы поможете вернуть его домой.

– Единственное место, куда я помогу ему попасть, – это тюрьма.

– Нет, план иной. Вы поможете мне найти его и доказать его невиновность.

– Ты потеряла рассудок…

– Меня пытались убедить в этом тысячи раз, но сейчас я как никогда уверена в своем рассудке. Майкл Парсонс не убивал Мэри Крэйн. И вашу дочь тоже.

– Он не стоит всего, что ты творишь. Неужели он так хорош в постели?

Грейс ответила не сразу, но было не похоже, что вопрос выбил ее из колеи, хотя именно на это и надеялся Генри: пробить ее броню, стянуть маску безразличия и отрешенности, усыпить ее бдительность настолько, чтобы найти путь к спасению. Возможно, у него получится оглушить ее и забрать ключ от наручников.

– Да, очень. Он заботливый, ласковый, страстный и просто шикарный. Знаете, сколько оргазмов он подарил мне в наш первый раз? – В ее глазах сверкнул задорный огонек.

– Мне плевать. – Генри поморщился.

Холодная и неприступная, она подалась ближе, но недостаточно близко, чтобы дотянуться, и уже сурово продолжила:

– Не пытайтесь запутать меня, запугать или вогнать в краску, Генри. У вас ничего не выйдет.

– Да, ты солдат. Это я усвоил.

– Скажем спасибо за это моему отцу.

– У меня есть для него парочка слов, но это точно не слова благодарности. Он превратил тебя в чудовище.

Ее глаза прошлись по стенам подземелья, по рисункам Фредерика с какой-то печалью, обреченным сочувствием.

– Знаете, почему добро проигрывает злу?

Генри не ответил, сильнее сжав челюсти с единственным желанием – ударить ее, но Грейс пренебрегла его гневом, продолжив:

– Добро всегда играет честно. Порой и ему необходимо немного зла, чтобы победить. Впрочем, давайте не будем терять время. Для вас, как и для меня, оно на вес золота. Я вас отпущу, и мы обсудим мой план.

– Ты же знаешь, что я попытаюсь сбежать?

– Знаю. Но я не закончила.

– Приставишь дуло к виску?

– Я пацифистка.

– Видимо, у нас разные словари.

– Я предпочитаю условный пацифизм. Агрессия свойственна всем живым существам, в том числе людям. Это защитный механизм, который дал нам возможность выжить в ходе эволюции. Отрицание этого принципа противоречит данности. Но мы, как существа разумные, должны уметь ее контролировать, применяя лишь в случае, когда нет другого выбора. Однако у меня он есть. Я не стану наставлять на вас оружие или связывать, но вы пойдете со мной и сделаете все, что я скажу.

– Потому что…

– Потому что в воде, которую вы выпили, яд, и только я могу дать противоядие.

Из его болезненно пересохших губ вырвался смешок – так по-театральному нереально это прозвучало.

– Это шутка?

– Похоже, что я шучу?

У него во рту стало горько и одновременно кисло.

– Хорошо. Я понял.

– Нет, Генри, не поняли. Убьете меня, сбежите, расскажете кому-то раньше времени, и я не дам вам противоядия. Вы умрете, и тело вашей дочери продолжит гнить под толщей земли, потому что лишь я знаю, где именно оно спрятано.

– Чего ты хочешь? Чтобы я молчал?

– Чтобы вы поверили мне. Потому что на самом деле неважно, что я чувствую к Майклу Парсонсу, и совершенно не важно, каков он в постели. Влияние моего брата все еще сильно, и Майкл думает, что виновен в смерти Мэри. Он уязвим, сейчас его можно убедить в чем угодно. Но он не должен расплачиваться за грехи моего брата.

Генри попытался изменить положение, руку свело судорогой. Как и сердце.

– Прежде всего советую вам поесть, – отметила она все еще с суровостью, через которую пробивались лучи беспокойства.

Грейс достала ключ от наручников и кинула Генри, но пальцы не слушались – металл звякнул об пол. Расстегнув наручники, он хорошенько потер запястье, отмеченное красно-бурой полосой.

– На будущее, Грейс. Держать человека в плену – не лучший способ убедить его в своей правоте.

13

Он полоскал рот, вычищая десну до крови.

Его тело разрывало на части. События прошлой ночи, в которых, как и во многих других, участвовал не он, а его злобный двойник, выедали естество. Как ему жить в одном теле с этим человеком? Его тошнило от самого себя.

В пьяном отупении, тревожном одиночестве, что явственно подчеркивало различие внутреннего «я» и мира вокруг, он отыскал тайник Шелли и снова погрузился в приятный дурман. Когда приход поутих, он достал из микроволновки лазанью, которую разогрел для Роберта, и прошел в гостиную. Мальчик сидел на полу, прильнув спиной к дивану, поэтому он не сразу его заметил и нарезал несколько кривых маршрутов по дому.

– Вот ты где. – Майкл поставил лазанью на журнальный столик, заваленный пожелтевшими газетами, фантиками, опустевшими коробками из-под пиццы и грязными салфетками. – Я сделал тебе завтрак. – Ему и самому не мешало поесть, но от нарастающей головной боли едва не выворачивало.

– Не сделал, а разогрел. Мама говорит, что вы, американцы, все такие.

– Дальновидные?

– Ленивые.

– Так ты будешь? – Он не смог удержаться от тона, сквозившего раздражением, и Роберт, давно уяснив, что заигрываться в капризного ребенка опасно, молча поджал губы, подтянул лазанью к себе и поставил локти на стол. Майкл плохо его знал, но считал славным малым: несмотря на юный возраст – всего шесть, – Роберт был самым сообразительным и самостоятельным ребенком в мире. Самым умным после Кэти.

– Не исчезай так, ладно?

– Но я же тут.

– Но я тебя не видел. Давай без пряток.

– Почему?

– Потому что обычно это заставляет взрослых, включая твою маму, переживать.

– Я тоже переживаю за нее, когда она пропадает, но ей все равно.

– Я пообещал ей присматривать за тобой.

На самом деле все обстояло не так: это Роберт присматривал за Майклом.

– Скучаешь по ней, да? – Майкл сел на пол. – А куда она пошла?

– Ушла с тем дядькой в кожанке.

Майкл помолчал, с трудом сдерживая приступ тошноты.

– А лучше бы в магазин, у вас в холодильнике хоть шаром покати. Но пока что у тебя есть только я.

Роберт оглядел Майкла так, будто у того из кармана торчала двадцатка, которую он ему задолжал.

– Ты странный. И несъедобный.

– Очень даже съедобный, но в большинстве стран это зовется каннибализмом и запрещено законом.

На кухне затрезвонил пожелтевший телефон – уже третий раз за утро, – но Майкл и Роберт, как и предыдущие разы, не потрудились поднять трубку. С неохотой прикончив лазанью, Роберт вытер руки о футболку с Человеком-пауком и плюхнулся на диван. Майкл устроился рядом с ним в ямке, любезно продавленной чьей-то попой за годы до этого. По одному из каналов шли новости, что обратило Роберта в мужчину средних лет, серьезного и сурового, словно он в самом деле интересовался политической ситуацией и цунами на другом конце земного шара.

Вдруг на экране вспыхнула фотография Майкла – старый снимок, еще в форме Лидс-холла. Сердце у него сделало сальто-мортале.

– Этого молодого человека зовут Майкл Парсонс, – тараторила идеально поставленным голосом ведущая с выбеленным каре. – Полиция Суррея имеет веские основания полагать, что он замешан в громком деле исчезновения Мэри Крэйн – ученицы частной школы Лидс-холл, которая пропала семнадцатого июня этого года при неизвестных обстоятельствах. Если вам что-нибудь известно о местонахождении Майкла Парсонса…

– Это ты убил ее? – спросил Роберт, снова превратившись в ребенка, но с выдержкой взрослого.

– Не знаю.

В угрюмом молчании Роберт уставился в экран, принялся щелкать пультом – подальше от сурового мира – и остановился на каком-то глупом ситкоме. Кадры сменяли друг друга – название крутилось на языке, но никак не вспоминалось. Майкл вслушивался и всматривался – голоса, музыка, закадровый смех, пятна, движущиеся по экрану, – чтобы поддерживать иллюзию нормальности, ослабить тревогу, не взорваться прямо там, перевернув все вверх дном. На минуту на него даже снизошла умиротворенность, вязкая и глухая. Ничего не происходит. Вот он, обычный парень, смотрит телевизор, отупевший до состояния овоща…

Да что же это с ним? Его разыскивает полиция! Но как? Почему? Генри рассказал им про зажигалку? На земле его тщедушное тельце держало лишь смутное представление о некой секретности жилья Шелли, но тревога все нарастала, теснила грудь и в итоге накрыла с такой силой, что до ушей уже не доносились ни жужжание урчащего холодильника, ни бормотание телевизора. Попытки поразмыслить рассыпались в песок.

Как послушный ученик, он отпросился у Роберта в туалет, и тот посмотрел на него как на пациента психиатрического отделения, соседями которого были Наполеон и Черчилль.

Закрывшись в туалете, он уставился на собственное отражение: темную тень самого себя. Достал из-под раковины спасительный яд, который украл из тайника Шелли. Она-то думала, что он был в отключке прошлой ночью…

Лучше бы он был в отключке…

Он обещал… Ради Кэти… Ее блага… Пока не поздно… Все это нужно прекратить… Но воспоминания и мысли стремительно нагоняли черной волной, и чем дольше он медлил, тем сильнее становилось ее пагубное воздействие и тем тоньше казалась игла и чище ложка с кофейными разводами, которые он нашел в недрах шкафчика. Зажигалка предусмотрительно болталась в кармане.

Окон в ванной не было, только голая лампочка бросала тусклый свет на пожелтевший кафель в трещинах. Руки предательски тряслись, но он помнил, что делать, помнил, что делала Шелли, когда однажды, втайне от Фреда, они ходили к какому-то мужику, имени которого он не помнил, – жил тот в откровенном гадюшнике: приглушенный свет (лампочки перебиты), замызганный паркет, сам мужик весь провонял табаком и перегаром, зачесывал жирные волосы назад, как актер из старых фильмов. В тот вечер Майкл едва не погиб; мужик накачал его под завязку, а наутро даже не взял денег. На зловонной поверхности сознания булькали лишь воспоминания, как Шелли в лакированных сапогах валялась на пятнистом матрасе в отключке… Нет, в этот вагон он не сядет.

На миг в его сознание ворвались жуткие руки Ники из больницы со следами от уколов, тянущимися буро-лиловыми ниточками. Руки Фиби в розовых порезах. Нет, в этот вагон он не сядет.

Он устроился на крышке унитаза и сделал все с хирургической ясностью.

Напор и сила ошеломили его, ударили в голову бурным потоком, снесшим его волнами на холодный кафельный пол. Ничто не сравнится с этим блаженством: мысли померкли, чувства, что угнетали его, – тоже. Звуки добирались преступно медленно, точно через вату: звон телефона на кухне, отголоски телевизора в гостиной, капающая вода в кране и собственное дыхание искажались – то затихали, то усиливались, пока не превратились в чарующую музыку, которую он никогда не слышал прежде. Остаться в этой секунде навечно. Тишина целиком поглотила реальность, и не было ничего прекраснее того мига. Покой. Это было так же хорошо, как и внутри Грейс Лидс.

Треск дров в камине. Далекий рокот грома. Молния освещает комнату белесым светом, крупные капли дождя барабанят по стеклу в черноте ночи. На кровати лежит обнаженная Грейс Лидс с волосами, разбросанными по белой простыне. В этот вагон он сел с удовольствием.

14

Грейс постучала в двери старого таунхауса. Генри рывком выдохнул в попытке вернуть смелость и потер палец, на котором когда-то было обручальное кольцо, предчувствие чего‐то ужасного теснило грудь. Полдня они обходили дома в этом районе, чтобы найти нужный. Выдержка, стойкость и хладнокровие Грейс не переставали удивлять – как солдат, опытный и обученный, она шла от одного дома к другому, от одной двери к другой и, казалось, не теряла ни капли надежды.

На пороге появилась девушка с обесцвеченными волосами и темными глазами и оперлась на проем, покачиваясь, словно задетая шаром кегля, отчего стало очевидно, что обед она запивала не кофе.

– Здравствуйте. Вы не могли бы нам помочь? Нам нужно поговорить с Шелли.

Во взгляде незнакомки мелькнуло удивление, а потом ее сухие губы тронула легкая улыбка, выражавшая гремучую смесь презрения и негодования.

– Грейс Лидс собственной персоной, – протянула она с издевкой. – Как, черт возьми, вы меня нашли?

– Шли по вашему следу из хлебных крошек, – сухим тоном отозвался Генри.

Этими крошками стал блокнот Майкла. Они нашли в нем измятый лист с нацарапанным номером, именем и наполовину стертым адресом – очевидно, он собирался запомнить информацию и выкинуть бумажку, но почему-то не сделал этого.

– Могли бы взять трубку для приличия.

– Я очень неприличная девочка. Накажете меня?

– Майкл здесь? – спросила Грейс.

– Нет.

– Он в ремиссии… – начала Грейс.

– И его разыскивает полиция, – добавил Генри.

– А вы сами не полицейский? – Она прищурилась, просканировав его мутными глазами. – Уж больно на бобби похожи.

– Поверьте, так меня еще никто не оскорблял.

Шелли перевела взгляд на Грейс.

– Он ведь уже большой мальчик, верно? Чего так бегать за ним с памперсами и бутылочками?

Ее ноготки стучали по косяку, и этот назойливый звук так раздражал, что Генри поморщился. Он набил желудок, но голова раскалывалась. Грейс живо откинула ее руку и уверенным шагом прошла внутрь, минула гостиную и двинулась по коридору, заваленному коробками, грязными вещами и пустыми бутылками.

– Эй! – Шелли бросилась за ней, но Генри нагнал ее, схватил и заломил руки за спину.

– Хочешь поиграть, бобби? – улыбнулась она, ведя себя как дворовая кошка, льнущая к любому, кто примечает ее.

– Игр мне и без тебя хватает.

Генри никогда не бил женщин – в его понимании так делали только жалкие, опустившиеся мужчины. Его с братом воспитала мать, у него была жена и дочь. Он боготворил женщин, уважал их – даже тех, кто этого не заслуживал, – и неустанно винил себя за все, что делал в этом душном, провонявшем куревом клоповнике.

Вернувшись в гостиную, Грейс покачала головой, и Генри отпустил Шелли. Та отскочила к дивану, едва не упав, и, нагнувшись через него, взяла со стола сигарету, из кармана – зажигалку и закурила.

– В спальне ребенок, – сказала Грейс.

– Да, мой сын. Че, проблемы?

– Майкл был здесь.

– Вот именно – был! И он охеренно весело проводил время с моим другом. – Шелли с напускной уверенностью держала сигарету между дрожащими пальцами. Придя в себя, она вернулась к первоначальному раздражающе-защитному поведению: – Дорогуша, может, ты и чертовски богата, но пока что это мой дом. Выметайся! – Она указала в сторону двери, пепел с сигареты упал на пол.

– Сядь, – приказала Грейс тоном, который выдавал зачатки раздражения.

Шелли усмехнулась, но, не встретив и намека на веселье в ответ, плюхнулась на диван. Генри устроился рядом с Шелли, а Грейс села в продавленное кресло.

– Вскоре сюда заявится полиция, и, поверьте, они не будут столь добры, – сказал Генри.

– Ну вот когда заявится, тогда и потрещим. С ордером и всякими штучками.

– А вы смелая, не каждый бы решился укрывать у себя преступника, – отметила Грейс.

– Он не преступник. И я его не укрываю.

– Почему?

– Он, блядь, запутался. Охереть как запутался и перешел грань. Стырил мои запасы и был таков.

Генри послал Грейс сочувственный взгляд. На бескровном, чистом как полотно лице остались только глаза-колодца.

– Когда он ушел? – спросила она.

– Вчера, а может, сегодня. Не помню. – Она стряхнула пепел в импровизированную пепельницу из грязного блюдца на столике перед диваном.

– Вспомните, – настояла Грейс и, как заправский делец, предложила: – Я заплачу за информацию сколько хотите.

– Дочка богатого папочки, да? – Шелли цокнула так, словно пыталась вычистить из зубов застрявшее мясо. – Думаешь, все в этом гребаном мире можно купить?

– Я знаю, что могу. Назовите цену. Я верну все, что Майкл забрал у вас.

Лицо Шелли исказилось в попытке оскорбиться, но, судя по тому, с какой уязвленностью она выпрямилась и втянула щеки, предложение ее заинтересовало.

– Он бы так не удирал, если бы нуждался в твоей помощи…

– Ну так че?

Генри еще давно поразила способность Грейс опускаться до уровня собеседника, и сейчас он с мысленной улыбкой отметил ее снова.

– Он ушел сегодня. Пару часов назад.

– Куда?

– Если бы каждый мой клиент отчитывался, где шляется, я бы уже кукушкой поехала.

– Хорошо. – Генри достал из кармана пальто огрызок карандаша и блокнот. – В каких местах он часто бывает?

– До того, как он заявился, мы не виделись почти полгода.

Генри не сводил испытующего взгляда, сквозившего нетерпением.

– Раньше он часто приходил ко мне во «Врата ада».

Шелли немного помолчала.

– Его Фред туда притащил, – вспоминала она, держа сигарету между пожелтевших пальцев. – Честно, никогда не понимала, что их связывает. Без обид, – сказала она Грейс, и та слегка наклонила голову, мол, ну что ты. – Фред… – покачала головой она, – такого голыми руками не возьмешь, а если и возьмешь, то останешься на хрен без рук. Залезет в задницу к самому черту…

– А Майкл?

– Как там говорится в умных книжках? Чувствительный юноша. Он чувствовал вину, даже кончая в меня. Фред плохо на него влиял… – Она сжала губы в ниточку, отгоняя непрошеную мысль. – Думаю, он специально сделал это с Майклом.

– Зачем?

– Майкл не дурак и не неудачник, каким себя считает. Вы видели, как он рисует? Позавидовал бы гребаный Рембрандт. А каков в постели… – Она подмигнула Генри. – Фред буквально питался его болью, ему нравилось, что он такой талантливый и разбитый вдребезги после смерти брата. Но Фред на дух не переносил, когда кто-то был лучше его. Его это прям до чертиков бесило.

– Аполлон и Марсий… – бессвязно прошептала Грейс.

Генри и Шелли озадаченно переглянулись.

– Что еще? Куда еще он ходил? – спросил Генри в буднично-деловой манере, пока Грейс погружалась в себя.

– В паб. – Она оставила тлеющий окурок в блюдце. – У него нет названия. Там над входом огромная неоновая вывеска «Паб». В паре улиц отсюда. Им владеет Джимми. Но Майклу там не нравится. Джимми без сопровождения взрослых малолеткам не наливает.

Генри сделал пометку.

– Еще?

– Слушайте, я сказала все, что знаю. И скажу еще: пусть Майкл и воришка – малолетний засранец! – но не убийца. Все, что говорят о нем по телику, полная чушь. – Она устремила взгляд в окно, а потом резко перевела его на Грейс. – Ты любишь его?

– Я люблю его.

– Когда-то мне тоже так казалось. Но если ты не просто богатая, но и умная девочка, ты послушаешь мой совет. – Она подалась вперед. – Наркоманы никого не любят – только дурь. Им даже на себя плевать.

– Мам, я есть хочу. – Взъерошенный мальчишка стоял в проходе и зевал, потирая сонные глаза.

– Да, я вижу, – ответила Грейс и полезла в карман пальто. – Я благодарна за информацию и выпишу чек на любую сумму.

– На хрен твой чек. Мне нужна наличка.

15

Белые хлопья беззвучно целовали стекло. Канун Рождества, но Грейс и Генри было не до пейзажа, припорошенного снегом, улиц и витрин, украшенных к празднику: блестящие звезды, мишура, еловые венки, стекляшки, горящие в разноцветных огнях, – все слилось в одно; и оба сидели в машине в долгом, мрачном молчании, думая о своем.

– Пусть Шелли и не самая приятная леди, но не дура и кое в чем права, – сказал Генри. – Майкл знал, что делал, и знает, что делает.

Грейс отвела взгляд от окна.

– Что же он, по-вашему, делает?

– Скрывается от полиции.

– Вы так ничего и не поняли… – Она стихла, точно не попала в ноты.

– Он страдает, но мне его не жаль.

– Что вы сделали, Генри? У полиции ничего нет на Майкла. Почему они показывают его фото по новостям?

Он вцепился в руль так, словно от этого зависела его жизнь, до боли прикусил щеку.

– Что вы сделали? – жестче повторила она.

– Я оставил зажигалку и письмо, в котором рассказал обо всем, что знаю, своему приятелю. Попросил его, чтобы он отправил все в участок, если я не буду связываться с ним более двадцати четырех часов.

Грейс полоснула его взглядом в стиле «какого черта».

– Не смотри так! Это ты держала меня в плену! Это твой идеальный брат – убийца, и твой несравненный парень – тоже.

– Майкл этого не совершал.

– Почему? Почему ты в это веришь? Отбрось чувства. Мы же оба знаем, что ты это умеешь.

Грейс долго молчала, наблюдая за хлопьями, меланхолично кружащими в воздухе, вспоминая о чем-то далеком и печальном.

– Это я, – произнесла она каким-то отрешенным, стеклянным тоном.

– Ты?

– Я нашла Майкла в пене и собственной рвоте. В тот день мы сильно повздорили…

– И?

– Он так кричал… Сломал свой мольберт. Устроил погром в комнате.

– Абстинентный синдром.

– Нет, – она осеклась, – не только. Он хотел, чтобы я проявила эмоции, но не знал, что насилием меня не напугать. Он ничего не добился и прогнал меня. Я села в машину, а потом… Во мне что-то екнуло, и я попросила водителя вернуться.

Генри свел брови к переносице.

– Он лежал в ванне. Был в сознании, но слабо соображал, задыхался. Не понимал, кто я, но все повторял: «Я зарезал ее. Я зарезал ее». Он был уверен, что Мэри убили ножом.

– Инейн сказал Агнес, что экспертиза не смогла установить, как погибла найденная девушка – они ничего не знают. Велика вероятность, что с остальными будет так же.

– Фред душил своих жертв. Говорил, ему нравилось смотреть им в глаза, когда их покидала жизнь.

– Это недостаточное доказательство. Не для суда.

– Это не доказательство. И не для суда. Я говорю это вам, Генри. Майкл что-то сделал той ночью, но не то, что думает. Не то, в чем его убедили подсознание и Фред. Мой брат… повесил собаку. Я видела, но была уверена, что сделала это сама. Фред убедил меня в этом, и я молчала, потому что, обвиняя его, я выставляла себя сумасшедшей. Он играл людьми, как шахматными фигурами. И Майклом… Никогда не думала, что способна испытывать нечто подобное, но, когда он рядом, я не чувствую себя солдатом, не ощущаю, что мир враждебен и зол, что он пылает в огне и нужно защищаться. Майкл заставляет меня улыбаться, хотя я давно разучилась это делать. И да, я люблю его всей душой и сердцем. Фреда я тоже любила, ничуть не меньше Майкла, и гораздо больше, чем себя. Когда я узнала, что он сотворил, мне не хотелось жить. Он был настолько мной, что я словно сама сжимала руки на их шеях. Я спустилась в подвал, где отец запирал меня, нашла шпагат и сделала петлю. – Она надолго затихла, погружаясь все глубже в тот день, Генри с замиранием сердца ждал, но она так и не продолжила, все падая в пучину прошлого.

– Не хватило духу?

– Духа было больше, чем я могла вынести. Закрепив веревку, я стала на табурет, а потом увидела…

– Что?

– Не что, – Грейс одарила его тоскливо-печальным взглядом, – кого. Маму. Знаю, вы скажете, что это бредни.

– Не скажу, – прохрипел он, тоже видел нечто подобное – призраки прошлого в зеркалах. Они до сих пор не давали ему покоя.

– Я никогда не встречала ее вживую, только на фотографиях – безжизненная карточка, которую я целовала и прижимала к груди год за годом. В тот день в ее глазах было все: любовь и нежность, знание и свет, принятие и понимание. Она молчала, глядя из того мира, из зазеркалья, с той стороны водной глади. Было такое чувство, будто до меня святая снизошла. И я поняла: ее смерть, подарившая мне жизнь, не должна быть напрасной, и я не стала… Но я умерла, не в подвале, не с петлей на шее, а в спальне, глядя в его разочарованные, сраженные предательством глаза, слушая его затихающее дыхание. Я это сделала и не жалею. Если бы я верила в виновность Майкла, я бы не стала его защищать.

Генри долго обдумывал сказанное с выражением серьезной, тревожной печали, поглощенный всеми вариантами неприглядного будущего, и они оседали там, где-то в глубине его испуганного естества.

– Хорошо, Грейс. Я верю. Но мне будет проще помогать, если ты избавишь меня от страха смерти. Противоядие.

– Не было никакого яда, Генри.

Он поджал губы в приливе внезапного стыда за собственную наивную глупость.

– Вы помогаете мне не потому, что боитесь смерти. Вы не боитесь ее. В глубине души вы сомневаетесь и не успокоитесь, пока это чувство не уйдет. Потому что ваша задача – найти убийцу. Вы не уверены в виновности Майкла. Именно поэтому, если вы найдете его первым, вы выслушаете все, что он скажет.

16

Грейс отправилась во «Врата ада», а Генри – в паб без названия. Он вышел из машины, поднял воротник, спасаясь от ветра, и пробежался до паба под мелкой моросью. То была грязно-серая улица с обшарпанными зданиями, безвкусными вывесками, кричащими каждая на свой манер, старыми украшениями: потертыми звездами, осыпавшимися елочными ветками, гирляндами и людьми им под стать. Генри так и представил, как в пьяном клубке кто-нибудь вываливается из паба, и, словно насмешка, за ними проносится звук колокольчика на двери. В кармане затрезвонил телефон – он выудил его из пальто и нырнул под козырек, на который продолжала приземляться мокрая крупа, мимо прогудела машина – сущая развалюха, из-под колес веером разошелся грязный талый снег.

– Генри Стайн слушает. – Он завел этот номер исключительно для липовой детективной деятельности.

– Я знаю, что вы не детектив, но мне плевать, – послышался с той стороны голос Майкла Парсонса.

– Да и ты не Рембрандт. Впрочем, некоторые думают иначе…

– Вы что, были у Шелли?

– Не сидеть же сложа руки.

– Значит, Грейс освободила вас?

– Скажем так, мы пришли к временному перемирию.

– Ладно, Генри, или как вас там… Впрочем, неважно.

– Что же важно, Майкл?

На том конце слышалось только его тяжелое неровное дыхание.

– Кажется, это я.

– Ты?

Он шмыгнул носом, но тут же взял себя в руки.

– Я убил Мэри Крэйн.

По позвоночнику Генри пронесся тревожный ужас, но он собрал волю в кулак, оставшись профессионально отстраненным, как те детективы, на стену безразличия которых он раз за разом натыкался.

– С чего ты это взял?

– Вы же тоже так думаете? Вы рассказали бобби про зажигалку, поэтому они меня и ищут.

– А еще я думаю, что юбка – очень удобный предмет одежды, но я же в них не хожу.

– Вы что, мерили юбку?

– Я был на шотландской свадьбе.

– Вы несете какую-то чушь! – отозвался Майкл, резко вспыхнув.

– Ты убил Мэри Крэйн. Это я услышал. Что заставило тебя так думать?

– Я не помню, что было в тот вечер. Ни черта не помню, совершенно ничего.

– А Кэти?

– Кэти?

– Ее показания.

– Нет, она не видела меня в ту ночь. Утром, когда выяснилось, что Мэри пропала, я испугался и попросил ее соврать ради алиби.

– Зачем?

– Я проснулся в крови – на моей рубашке была кровь. – Генри сжал челюсти. – Этот железный соленый запах и вкус, я пропах им, провонял им… Чья еще она могла быть, если не Мэри?

– Твоя?

– Нет, я был цел. Почти… Только костяшки разодраны. И… очень болели.

– Ты что-то принимал в тот вечер?

– Выпил. На бал я явился уже пьяным.

– Потом вы с Фредом подрались…

– Нет. Я же говорил, это я ударил его.

– А потом?

Повисло долгое напряженное молчание.

– Супруги, о которых я говорил. Попутка. Я поймал ее. Это правда. Кольцо водителя… Я куда-то ехал… Все время еду на заднем сиденье… Или откуда-то. Ни черта не помню. Я не хотел, Генри, но я… Я был так зол на Фреда, думал, что причиню ему боль, если с Мэри что-то случится, как он причинял ее мне все эти годы. Но я не хотел мести. Я просто хотел сбежать… чтобы он оставил меня… Боже, я убил Мэри… Это я ее убил…

– Это признание или предположение?

– Я убил ее, Генри. Я убил ее…

Майкл беспорядочной лавиной вываливал на него бессвязные предложения одного и того же толка. В ужасной беспомощности Генри судорожно искал нужные слова, но разговор походил на прием у не очень опытного психотерапевта.

– Послушай, Майкл! – выпалил он, не зная, как еще прекратить этот словесный поток. – Девушка, которую мы нашли в чаще Лидсов… Ее тело было закопано на глубину десяти футов. Ее убил тот же человек, что и Мэри Крэйн. Такую яму не вырыть за пару минут. Ее убийство, как и убийство Мэри, было тщательно спланировано. Задолго до бала. Ты планировал убийство?

– Нет.

– Значит, даже если ты это сделал, ты был там не один. Кто-то подготовил все для ее захоронения. Это невозможно провернуть за вечер, даже вдвоем.

– Я зарезал ее. Я зарезал ее…

Генри пытался достучаться, с необычайной осторожностью подбирая слова, которые, как ему казалось, помогут привести Майкла в чувства, но тщетно, и понимание этого зажгло в нем еще большую тревогу и смятение.

– Где ты? Я приеду. Мы все обсудим.

– Грейс с вами?

– Нет. Я приеду один. Где ты? Откуда ты звонишь?

– Скажите, что я люблю ее. Это правда. С самого первого дня. Я просто только потом это понял…

– Майкл, где ты?

Тишина.

– Майкл?

– Я видел Кристину, – вдруг сказал он, и эти слова разрезали тишину между ними надвое. – Грейс говорила, она была вашей дочерью. Я видел ее.

Телефон едва не выпал из онемевшей руки Генри. Как он мог все это упустить? В те дни она погрузилась в какую-то особенную отрешенность, оправдываясь, если он пытался залезть ей под кожу слишком глубоко, работой над новым стихотворением, вдохновленным «Фаустом», – с ней угасло пламя гениальности. Он тревожился из-за выбора произведения, но все же беспокойство потонуло в гордости. Какой необыкновенной, уникальной и любимой она была. Его дочь. Куда теперь деть эту нерастраченную любовь и гордость?

– Что ты сказал?

– В тот день я вышел из клиники, и Фред хотел развлечься, обещал, что однажды у нас будет девушка. Артемида. Вечно юная и целомудренная богиня Луны, охоты и дикой природы. С длинными темно-каштановыми волосами и голубыми глазами. Но дело было не в девушке, не только в ней… Это была такая, как бы это сказать… метафора, что ли… счастья, которое у нас могло быть. В общем, Артемида, то есть Кристина, пришла. Но я ничего не делал, Генри. Ничего. Никогда не стал бы. Я сказал, что не буду, и ушел, они с Фредом остались вдвоем. Я думал, он отвезет ее домой. Я не знал… не знал…

Майкл отключился. Генри с колотящимся сердцем набрал номер, но на той стороне ответом ему были безжизненные гудки. На нетвердых ногах он вернулся в машину. Казалось, его опустили под воду и надавили на плечи. Очнувшись от оцепенения, он позвонил еще раз – никто не ответил.

Покинув машину снова, Генри – дерганый и мрачный, будто бы из другого мира – толкнул двери паба без названия: стены, обшитые деревянными панелями, исколотая доска дартса, отблески света в натертой столешнице, духота и запашок подгоревшего масла. Пара столиков уже была занята, но ранним вечером атмосфера царила довольно тухлая. Из ржавого музыкального автомата хрипело какое-то неузнаваемое старье. Бородатый мужчина у стойки – тот самый Джимми, Генри сразу это понял, – с ленивой медлительностью полировал пивной стакан.

– Что будете? – спросил тот, когда он устроился на барном стуле.

– Меня зовут Генри Стайн. Я частный детектив. Хочу задать пару вопросов. – Обычно он не шел напролом, сначала вызывая симпатию и расположение, но силы на притворство иссякли.

Джимми смерил Генри недоверчивым взглядом из-под густых бровей, отставил бокал и уперся в столешницу большими руками.

– Тут поблизости кого-то замочили? – подался вперед он.

– Можно и так сказать.

– Странно, бобби не приходили.

– Это произошло далеко отсюда. – В нетерпении Генри достал из кармана фотографию Майкла и протянул ее через стойку. – Этот молодой человек подозревается в убийстве. Вы его узнаете?

– Чего ж не узнать-то? Его по всем новостям крутят.

– Был ли он здесь вечером, с шестнадцатого на семнадцатое июня?

Джимми усмехнулся с такой неприкрытой снисходительностью, будто Генри сморозил откровенную глупость.

– Вы еще чего скажите. Столько времени утекло.

Генри ощутил фальшь в его напускном безразличии.

– Знаю, но попытайтесь вспомнить. – Он настойчиво двинул фото по столешнице в царапинах. – Думаю, такие к вам приходят нечасто.

Улыбка сползла с лица Джимми, скрывшись в густой бороде.

– Я ничего не знаю, – отчеканил он беспричинно жестко и вернулся к бокалу.

К нему подошла девушка – юная, росток человека – темные волосы, собранные в небрежный пучок, голубые глаза, густо подведенные карандашом, облезший лак на ногтях. По их беседе Генри понял, что это его дочь. Когда она, выдув пару розовых пузырей, забрала бокалы и ушла, он подался ближе и, понизив голос, сказал:

– Мне плевать, что вы тут делаете, Джимми. Я не полицейский. По правде говоря, я даже не частный детектив. Этот парень, – ткнул он в фото, – возможно, убил мою дочь. Жестоко расправился с ней и закопал невесть где – ее так и не нашли. Ее и еще трех девушек, похожих на мою дочь. И на вашу дочь. Я просто хочу знать, был ли он здесь в ночь с шестнадцатого на семнадцатое июня.

Джимми долго испепелял его недоверчивым взглядом, словно взвешивал все за и против – морщины на лбу залегли глубже, в одночасье он постарел лет на десять.

– Да, был, – признал он с какой-то стыдливой грустью.

– Именно в эти дни? Вы так точно запомнили?

– Забудешь тут. Он тут такое выкинул… – Джимми взял другой стакан и принялся усердно его натирать. – Все расхреначил, голосил как ненормальный. Я не сильно-то верю во все эти мистические штучки, но в него как дьявол вселился. Три здоровых мужика не могли оттащить.

– Вы его избили?

– Боже упаси. Вышвырнули вон. У меня с такими разговор короткий. Так он еще несколько часов валялся под вывеской, блевал в кусты, колотил кулаками в стены. У него кровь шла носом, всю рубашку замызгал. Я пригрозил ему полицией, но Салли – дочурка моя – вступилась, умыла его. Золотое сердце, вся в мать.

– Так почему вы не вызвали полицию?

– Он что-то бубнил про своего отца и сестру, что они не должны ничего знать, и Салли все зудела над ухом, мол, не наказывай его, не наказывай…

– И вы пожалели его?

– Да ну, скажете… жалость. Я его практически возненавидел в ту ночь. Но по его пьяному рассказу понял, что парень несовершеннолетний, а я наливал ему. Да и одежонка на нем была приличная. В общем, не скрою, побоялся последствий. Он отдал мне свои часы за причиненный ущерб, на том и порешили.

– Где эти часы?

– Я продал их. Говорю ж, он мне половину паба в хлам разнес.

– Уверены, что это было именно семнадцатого июня?

– Уверен. Я после этого еще с неделю держал паб закрытым. Вылизывали тут все…

– В какое время он был здесь?

– Ну, этого я не скажу. – Джимми чуть помолчал. – Хотя, знаете… – Он юркнул в подсобку и возился там минут десять, гремя коробками, а после, весь раскрасневшийся и взмокший, вышел и кинул на стойку перед Генри фотокарточку.

– Ну и задачку вы мне задали, конечно. Сами часы были дорогие, поэтому я не решился везде с ними таскаться – тут, знаете, не все чисты на руку, что-нибудь оставишь или дашь подержать, и потом ищи-свищи. Я сделал пару снимков, чтобы показать скупщикам, они тоже не самые честные ребята.

Генри взял ее и присмотрелся внимательнее. Стрелки основного циферблата показывали час десять ночи. Другие, на циферблате поменьше, – семнадцатое июня.

– Вы их что, прямо в ту ночь сфотографировали?

– Да нет, он их, видимо, раскурочил, пока кулаками в стены махал. Так что цена вышла не такая высокая, как хотелось, но все равно часы были что надо.

Генри еще раз набрал номер, с которого звонил Майкл, но одинокие гудки на той стороне никто так и не прервал.

17

Солнце заливало спальню золотым потоком, блики плыли по стенам и полу, точно по глади кристально чистого озера. Грейс проснулась, наслаждаясь убаюкивающей краснотой под веками, испещренной тонкими ниточками сосудов. За окном трещали цикады. Занавеска едва шевелилась, слегка приглушая сияние лета. К горлу подкатил комок, и Грейс побежала в ванную. Теперь ее выворачивало каждое утро и по несколько раз на дню. Срок был слишком маленьким, но она знала, что это девочка, и уже называла ее Шарлоттой. Умывшись, она покинула ванную.

– Мамочка, тебе плохо? – спросил взъерошенный Чарли, стоявший на пороге родительской спальни. Вихры торчали в разные стороны, глаза еще не проснулись.

Она подошла ближе, стала на колени и обняла малыша; пижама с пришельцами придавала ему еще более трогательный вид. Ее сердце разрослось вширь всей комнаты, всего дома, побережья Италии и дальше за пределы мыслимого и материального.

– Все хорошо, любимый. Пока ты со мной, все хорошо. Просто твоя сестренка немного бушует.

– Почему? Она боится? Я буду вас защищать.

Она звонко чмокнула его в щеку и пригладила волосы, но лишь чуть-чуть. Ей нравился этот творческий беспорядок – так он еще больше походил на Майкла.

– Знаю, с тобой мы как за каменной стеной, ты же у нас такой смелый и умный мальчик. И что этот смелый и умный мальчик хочет на завтрак?

Чарли мечтательно закатил глаза, прикусив губу. В огромных карих глазах сиял целый мир, ослепительно‐яркий, полный возможностей.

– Блинчики.

– С чем?

– С шоколадным сиропом.

Грейс снова почувствовала, как к горлу подкатила тошнота, но подавила ее.

– Отличный выбор. – Она легонько щелкнула его по носу, и Чарли захихикал. – Но, прежде чем спускаться на кухню, вы должны кое-что сделать, синьор.

– Заправить кровать и почистить зубы, – отчеканил Чарли и пошлепал босиком в свою комнату.

Грейс спустилась в гостиную, где в солнечном мареве сидел Майкл; на нем не было рубашки, лишь старые шорты, заляпанные масляными красками, которые он надевал, когда садился за мольберт. Заметив Грейс, он отложил кисточку и повернулся на табурете, на щеке красовалось зеленое пятно.

– У тебя щека зеленая.

– Я попросил бы – не зеленая, а арлекин.

Грейс растянула рот в устало-благостной улыбке и подплыла ближе, упав навстречу его распростертым рукам.

– Все еще не очень?

– Нет, все хорошо.

Пятно на щеке оттеняло его глаза так, что они искрились зеленью.

– Я просыпался пару раз ночью и не находил тебя в постели.

– Стоит потерпеть лишь первый триместр. С Чарли было так же, а теперь он лучший мальчик на свете.

– Весь в маму.

– Скорее в папу.

Чарли походил на Майкла, как отражение в зеркале на хозяина – отражение, запоздавшее на два десятилетия. Возможно, именно поэтому Грейс любила его не просто сильно, но безгранично, безмерно. Теперь у нее были двое прекрасных мужчин с темными глазами, каштановыми волосами и добрыми сердцами – совершенно не то, к чему она привыкла. Все же иногда перемены бывают очень к месту.

Майкл коснулся ее губ. Нежный, осторожный, почти невесомый поцелуй перерос в напористый; его руки властно прошлись от ее шеи вниз по спине, сжали ягодицы. Спустя столько лет, хоть и чувствовала себя неважно, она до боли хотела его, но легонько оттолкнула, прижав руку ко рту – комок подкатил к горлу снова.

– Господи, неужели я так плох?

Грейс тихо усмехнулась, погладив Майкла по щеке, краска осталась у нее на пальце. Он прильнул губами к ее ладони, втянув аромат с ее запястья – апельсиновых цветов и сандала. По лестнице со второго этажа громом неслись нетерпеливые босые ноги.

– Иди сюда, разбойник! – Майкл поднял сына на руки и понес на кухню, заговорщицки подмигнув Грейс. – Ты тяжелеешь с каждым днем…

– У тебя щека зеленая.

– Это потому, что я превращаюсь в Халка.

– Халк крушить!

Чарли залился тем смехом, каким обычно смеялся, когда Майкл щекотал его.

– Мама сказала, что приготовит блинчики.

– Маме сейчас нездоровится, поэтому блинчики ей будем готовить мы с тобой. Осталось только… – зашуршали страницы книги рецептов, – осталось только… понять, как это сделать, не спалив дом.

Грейс с облегчением села в кресло и откинулась на спинку. В горле все еще стоял комок, который мог вынудить ее сорваться с места и бежать в ванную в любую секунду, но она никогда не чувствовала себя счастливее. Положив руку на еще плоский живот, она представила, что Шарлотта уже была с ними, бегала по комнате с кисточкой, пачкая все кругом и звонко смеясь. Она закрыла глаза и улыбнулась, наслаждаясь лучами, греющими лицо.

– Грейс, Грейс… – звал нежный голос Агнес из другого мира, но она пряталась в саван под веками, отчаянно хватаясь за сон. Прекрасный сон, в котором ей хотелось остаться навеки. Тонкий запах масляных красок до сих пор витал в воздухе.

– Мне приснилось… – Она распахнула глаза в серое марево. – Я видела Майкла.

– Это был всего лишь сон, – по-матерински прошептала Агнес, погладив ее по волосам.

– Да, он был частью моего сна, но ведь тогда и я была частью его [113].

За окном машины пятнами расползались человеческие силуэты, один из них принадлежал Кэтрин Парсонс; после выкидыша она постарела точно на четверть века и продолжала неумолимо увядать, безвозвратно утрачивая красоту.

– Готова? – спросила Агнес.

– Нет, позже.

Агнес провела по плечу племянницы, встретившись взглядом с Генри Стайном – напряжение висело над ними сизыми тучами; в глубине ее зеленых глаз все потухло. Он отвернулся первым.

Грейс и Генри продолжали сидеть в машине, не в силах заговорить. Неделю назад бездыханного Майкла Парсонса нашли в номере мотеля «В гостях у Джо». Предсмертная записка, в которой он признался в убийствах, уже стала достоянием общественности. Об этом трубили все газеты, некоторые намеренно искажали факты ради громких заголовков («Богатый наследник признается в жестоком убийстве», «Воспитанники частной школы-пансиона зверски убили девушку», «Двое друзей проводили сатанинские ритуалы, принося в жертву одноклассниц»).

Генри взглянул на бескровное лицо Грейс. Черная печаль совсем не шла ее утонченной красоте, превращая синяки под глазами во впадины, казалось, она смотрела на мир из глубокой ямы и не пыталась выбраться. Ее бледные пальцы сжимали розу. Странную розу – с красными лепестками, но белую внутри. Шипы были предусмотрительно срезаны.

– Ошибка природы, – шепнула Грейс, поймав его взгляд. Что-то подсказывало ему, что речь шла не о цветке.

– Что вы сделали с ней, Генри? – спросила она и тут же добавила, не оставив возможности для побега: – Последние ночи Агнес проводит в слезах. И я знаю, что их причина не смерть Майкла.

Он молчал, глядя в окно так внимательно, точно за ним расцвела оранжерея. Та самая, в которой состоялся их последний разговор. Он оставил ее плачущей на скамье среди света, запаха и жизни. Жизни без него.

– Я вернусь в Уэльс, – сглотнул он. – Так давно это было… Возможно, я смогу… – Он так и не продолжил. Он понятия не имел, что будет делать дальше. – Я делаю это ради ее блага.

От облика Грейс и прежде веяло какой-то меланхоличной отрешенностью, но теперь она обратилась в слабость: безутешная скорбь, удушающая вина, бессильное отчаяние – вырванная с корнем роза. Ее глаза блестели лиловым, как некогда вересковое поле, в котором нашли тело девушки. Ее звали Харпер Барнс, ей было всего пятнадцать лет. Никогда прежде Генри не видел глаза Грейс такими. Подобно мозаике, она состояла из множества пазлов, и, когда сердце Майкла перестало биться, огромная и важная часть этой мозаики оказалась разобрана и навсегда утеряна.

– Не понимаю, зачем он это сделал. Клянусь, Грейс, я не обвинял его. Не во время того звонка.

Грейс надолго замолчала, а потом по ее бледной щеке побежала слеза. Снежная королева. Дева из стали. Обученный солдат. Она плакала, и Генри замер, почувствовав, как разрасталось сердце, как подобно шарику с водой увеличивалось и грозило разорвать грудную клетку. Ее слезы, точно последний всадник апокалипсиса, сошли на землю. И ничего не стало, мир накрыл хаос, все пылало в адском пламени.

Грейс стыдливо вытерла соленые дорожки со щек. Господи, ей было всего восемнадцать лет, и у нее почти никого не осталось в этом мире, подумал Генри. Она была лишь на два года старше Кристины – все еще ребенок. Придвинувшись ближе, он положил ее голову себе на грудь.

– Плачь.

И она плакала. Плакала так, словно сердце лопнуло в груди.

Шесть лет спустя

Грейс сжала плечи сына, как бы говоря: «Я с тобой», и поощряюще подтолкнула вперед. Чарли положил на припорошенную снегом землю два букетика гвоздик, сначала Майклу, а после дяде Эдмунду. На языке цветов это означало: «Я тебя никогда не забуду». Словно проверяя, сделал ли все правильно, Чарли оглянулся и одарил Грейс очаровательной улыбкой отца. Он был тем самым ребенком из ее давнего сна. Она познакомилась с ним прежде, чем он появился. Она всегда знала, что он у нее будет.

Чарли заботливо погладил надгробия, очистив от такого непривычного снега. Он родился в Италии и покидал ее вместе с Грейс лишь ради этого дня, чтобы навестить отца.

Сквозь сизую туманную завесу к ним приближалась хрупкая фигурка Кэти Парсонс, отличавшаяся все такой же трогательностью.

– Тетя Кэти! – воскликнул Чарли и побежал к ней в объятия, он любил ее не меньше, чем когда-то Майкл.

Грейс тоже любила эту хрупкую и тоненькую, но такую умную и сильную девочку. Она была единственной из Парсонсов, кому Грейс открывала двери своего дома. Кэти приезжала на все каникулы и праздники. Грейс приготовила для нее комнату, и никто, кроме Кэти, не смел там ночевать. Они проводили время вчетвером, вместе с Премьер-министром, на пляже, и Грейс, пусть и ненадолго, чувствовала еще большую связь с Майклом.

Кэти подхватила Чарли на руки и покрутила в воздухе.

– Он уже слишком тяжелый для этого, – отметила Грейс, улыбнувшись. Ей все так же с трудом давалось проявление эмоций, но благодаря Чарли сверхчеловек, каким видел ее Филипп, выцветал, а на его месте пробивались новые ростки – человека, каким она хотела быть сама.

– Только не мой любимый племянник. – Кэти поставила его на землю и ловко взъерошила его непослушные волосы.

– Любимый племянник? – удивился Чарли. – Я твой единственный племянник.

– Какой ты умный. – Кэти легонько клюнула его рукой под ребра, и Чарли засмеялся.

От его смеха, чистого, не знающего бремени прошлого, даже на могиле отца, в душе Грейс вспыхивал радостный огонек, кровоточащие раны, что вспороли ее жизнь, слегка затягивались.

– Можно мне посмотреть на других? – спросил Чарли.

Под другими он подразумевал надгробия. Грейс кивнула, и Чарли с увлеченностью и любопытством первооткрывателя начал изучать эпитафии на соседних могилах. Тяга к знаниям озарила его ослепительным сиянием с рождения и до сих пор поражала и подспудно беспокоила Грейс – ни у нее, ни у Майкла такой не было.

– Он прелесть, – сказала Кэти, оставив камелии («Тоскую по тебе») рядом с букетиком от Чарли. – Мы не виделись полгода, а он вырос как будто на пару лет.

– Он очень быстро растет, – ответила Грейс с нескрываемой печалью, провожая взглядом удаляющегося Чарли. Еще вчера он, совсем кроха, говорил только на понятном ей языке и не ступал без нее ни шага – она боялась времени, когда придется отпустить его, но готовилась к нему, чтобы не превратиться в Филиппа, который стремился навечно запереть их в Лидс-хаусе.

– Как отец? – спросила Грейс, намеренно говоря «отец», не «родители» – настолько Джейсон и Кэтрин слились воедино.

– Все такой же мудак, – ответила Кэти, криво улыбнувшись уголком губ. – Все еще предлагает забрать Чарли?

– Каждый год. Жаждет наследника по крови.

Лицо Кэти точно обратилось в камень.

– Но не наследницу?

Грейс качнула головой, и Кэти понимающе кивнула.

– Стоило ожидать, – продолжила она. – До сих пор не могу поверить, что это случилось. Уверена, Майкл и Чарли подружились бы с первой же минуты.

Иногда Грейс позволяла себе пускаться в спасительные фантазии о том, какой была бы их жизнь с Майклом, но нечасто, ведь благодарила судьбу и за то, как все в итоге сложилось. В солнечной Италии, насыщенной запахами и цветами, Грейс ухаживала за садом и обучала этому же сына. Они вместе купались и собирали виноград, рисовали и читали, смеялись и плакали – день за днем разрывали цепь проклятия семьи Лидс, что сочилось ядом из поколения в поколение.

– Ты рассказала ему? – спросила Кэти.

Грейс качнула головой. Опасалась каждого возвращения в Англию, того, что кто-нибудь, не обладающий достаточным умом, тактом и милосердием, проговорится и навсегда уничтожит светлый образ отца в мировоззрении Чарли.

– Он слишком мал для этого, – сказала она спустя долгое молчание.

– Жаль, что Лидс-холл пришлось закрыть. Чарли бы там понравилось. Ты не думала… не хочешь начать все заново?

Ответом ей было покачивание темной головы. Диплом Грейс и ее знания – степень по педагогике и философии, как и полагается Лидсу, что намерен возглавить школу, – повисли в пространстве без должного применения.

– Ради Майкла?

– Ради всех нас.

– А ведь все это творилось у нас под носом… Как можно с такой жестокостью задушить невинных людей? – Голос Кэти пронесся в голове Грейс эхом, прошил ее копьем. Их взгляды встретились.

– С каким же рвением газетчики ее смаковали… – ответила Кэти на немой вопрос, застывший на бледном викторианском лице. – Мама тогда чуть с ума не сошла. Отец приказывал сжигать все газеты и письма…

Земля разверзлась под ногами, и Грейс, скованная оцепенением, все падала в глубокую темную яму, едва держась, чтобы не потерять сознание.

– Смотрите, что я нашел. Смотрите! – Чарли схватил Кэти за руку и потянул к надгробию, которое по какой-то причине показалось ему любопытным. – Mamma, vieni qui! [114]

В бездну. Бесконечно вниз. Парализована. Крик застрял в горле. Все стало зыбким. Отсечена от мира.

Майкл…

В голове пронесся телефонный разговор со Стайном, который состоялся несколько недель назад. Генри разбил Агнес вдребезги, а после принес по проводам новость: снова пропала девушка. Бледная кожа, каштановые волосы, голубые глаза – как у тебя, Грейс. Но она пряталась от суровой Англии в итальянском солнце и ароматах, непозволительно увлекаясь счастьем, наивно забывая вековую мудрость Лидсов: жизнь есть война.

Кэти присела на корточки и обняла Чарли, пока он показывал ей надгробия и с упоением о чем-то рассказывал. Он был таким общительным и очаровательным, маленький, но яркий лучик, что осветил непостижимый мрак ее существования.

Грейс едва не упала от чудовищного осознания, но взяла себя в руки. Прямая спина, каменное лицо, стеклянные глаза – все, как учил ее когда-то отец. Ее рот приоткрылся, и из него вырвался легкий вздох. Еле уловимый. Такой, который обычно слышен перед очередной фразой.

Часть VI

Кэтрин

Иисус говорит им: это Я.

Стоял же с ними и Иуда, предатель Его.

евангЕлие От Иоанна 18:5

Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.

Федор Достоевский. Преступление и наказание

Бабочки

С тех пор как отец отослал Майкла в Лидс-холл, в Кэти не зрело никакого предчувствия, кроме того, что дальше будет только хуже. Эдмунд, стремительно ускользавший из ее детской хрупкой памяти, навсегда оставил душу в холодных водах озера и безвозвратно утянул Майкла за собой. Она всеми силами пыталась заслужить любовь матери и внимание отца, но еще до ее рождения в доме установили определенный порядок, который ей было не под силу изменить.

Ее мать, все еще молодая и очень красивая женщина, долгие месяцы лежала в наглухо зашторенной комнате в едва сознательном состоянии, с распростертыми руками и неживыми рыбьими глазами смотрела в потолок. Лишь существо, тусклое и бледное, слегка напоминавшее человека. Кэти редко пересекала порог родительской спальни, явственно чувствовала невидимую, но осязаемую границу и никогда не знала, как мать ответит на ее неожиданное вторжение. Кэти постучала по косяку двери и кротко спросила:

– Мамочка, все в порядке?

Голова повернулась, но затуманенное лекарствами сознание все так же плавало, затягивало глаза мутной дымкой.

– Да, сынок.

На туалетном столике молчаливо валялись павшие воины: полупустые флакончики, пластмассовые и стеклянные, цветные и прозрачные, – таблетки крошками высыпались на пол. Когда мама принимала их, то становилась сама не своя, прыгала в бассейн, полный дегтя, и уже не выбиралась из него. Сколько бы Кэтрин ни пререкалась с Эдмундом, он был ее любимчиком. После его смерти она растеклась от боли, в ней что-то навеки надломилось, какая-то часть ее души, что и без того годами угасала из-за гнета Джейсона, была безвозвратно стерта и, пока отец – ради которого она пудрилась, душилась парфюмом и наряжалась – отсутствовал, она просто не существовала для мира. Спросонья перепутав голос Майкла с Эдом, она вскакивала, неслась на кухню или в спальню, а потом еще и задавала Майклу взбучку, находя какой-то совершенно глупый, несправедливый повод. Потеряв старшего сына, она перестала ценить детей, что у нее остались, будто знала, что их ей тоже не удастся удержать на этой стороне, и все отстранялась, не желая привязываться к ним еще сильнее.

Кэти прокралась в духоту комнаты, положила рисунок на столик – их семья, но без Джейсона, выстроилась анфас на фоне дома (не того, в котором они жили, какого-то другого, попроще, но поуютнее) – и оставила Кэтрин тонуть в пелене успокоительных, истекать воспоминаниями прошлого.

Чувства матери всегда были для Кэти загадкой. При гостях она вела себя как лучшая мама на свете: играла с ней в чаепитие, расчесывала ей волосы и интересовалась, как прошел ее день, наедине же – лежала на кровати, словно выброшенная на берег необитаемого острова после кораблекрушения, или апатично сидела в столовой, подперев тяжелую голову руками. Ни один из вариантов Кэти не нравился: от обоих тянуло могильным холодом.

Когда возвращался папа, Кэти неосознанно стремилась удалиться, исчезнуть – в присутствии Джейсона ей всегда было слегка не по себе, и причин этому чувству, разъедающему ее изнутри, она не знала, но с присущим ей благоразумием избегала столкновений с ним, запираясь в комнате. Она осталась бы в ней навечно, но по настоянию отца спускалась к ужину. Однажды Джейсон поставил тарелку Кэтрин на пол, приказал ей стать на колени и съесть все, не используя ни рук, ни приборов. Кэти не раз видела, как отец причинял маме боль, бил и брал силой. Ужасное зрелище, подобное сожжению заживо, но Кэти казалось, что если она будет смотреть, то не произойдет ничего страшнее, что ее тайное и молчаливое присутствие убережет мать от смерти. Но это продолжалось раз за разом, они спускались по спирали все ниже и ниже в беспросветный мрак, страшные привычки прошили их жизни неразрывной нитью – Кэтрин не пыталась ни отстоять себя, ни убежать. Может, думала Кэти, она это заслужила?

Джейсон никогда не любил дочь, и если к Майклу был строг, то к ней – удушающе безразличен. И так как Кэти не находила смысла ладить со сверстниками – чересчур наивны и глупы, чересчур дети, – ее лучшими друзьями стали бабочки. Мертвыми они ей нравились больше, чем живыми. С дотошностью и терпением самого опытного охотника она выслеживала их, ловила, высушивала, прикалывала к полотнам, сохраняя красоту цветных крылышек навечно. Отец не понимал и не поддерживал ее увлечения, хотя сам занимался тем же: когда-то он поймал молодую и полную жизни маму в свой сачок и наколол ее на иголки гнева, жестокости и насилия.

Кэти корпела над очередной мертвой бабочкой, аккуратно прикалывая ее к полотну в свете лампы. За окном давно опустились сумерки. Отец открыл дверь; боковым зрением Кэти уловила его мрачный силуэт в проеме, очерченный тусклым светом, но предпочла не обращать внимания – иногда это срабатывало, и Джейсон в отсутствие зрителей оставлял свои помыслы. В этот раз он вошел, закрыв за собой дверь. В тишине краткий щелчок засова оказался куда болезненнее пощечины, но Кэти не дернулась – подобно травоядному зверьку, продолжала работу, пытаясь слиться с привычным окружением. Опершись на стол, он с пристальным снисхождением наблюдал за ее умелыми движениями. На его лбу залегли морщины, лицо потемнело и, казалось, было выбито в камне.

– Опять ты занимаешься этой ерундой. Девочкам не пристало проводить столько времени с трупами.

Кэти научилась фильтровать его слова – все, что ей не нравилось, то есть все, что он говорил, проходило не сквозь нее, а мимо. Своего рода суперспособность. Майкл такой никогда не обладал, воспринимая все близко к сердцу, все – через себя.

– Встань.

Она продолжила работу.

– Встань, я сказал!

Его крик тоже проходил мимо нее. Почувствовав непривычную слабость, отец взорвался: с силой схватил ее за предплечье и выволок из-за стола в центр комнаты, после сел на край кровати и долго изучал. Изучал так, словно никогда не видел прежде. Она походила не на девочку, но на фарфоровую куклу. Бледная и тоненькая – тростинка на ветру. А если и разбить, разве она способна чувствовать?

– Пойди сюда, – попросил он с непривычной робостью, отцовской нежностью, о наличии которых в нем Кэти даже не подозревала.

Он долго изучал кружева на ее блузке. Такие же носила ее мать. Очень давно. Он провел по ним рукой, а потом уткнулся в них и глубоко вдохнул, втянув ее запах: свежего белья и средств, которыми она обрабатывала своих жертв. Кэти терпеть не могла эту блузку – не любила девичьи наряды, но отец с маниакальным рвением покупал их ей и заставлял носить в стремлении сделать ее еще более кукольной – еще более Кэтрин.

Она ждала, что он что-нибудь скажет. Когда он бил ее тростью, он всегда что-нибудь говорил. Но в тот вечер хранил тягостное молчание. Эта тишина будет жить в ней вечно. Ужасом непостижимости.

Она часто изучала крылатых красавиц перед сном, но в этот раз они стали зрелищем как никогда занимательным.

Мертвые бабочки, навеки спрятанные за стеклами рам, заполонили стены.

Химия

С самого детства Джейсон ясно дал Кэти понять, что мозга у нее не больше, чем у блохи или мухи, и что за интеллектуальную одаренность, даже если таковая вдруг проявится, призов не дадут, ведь она не мальчик – по сути и не человек. Но неполноценными Кэти казались как раз таки мальчики: оскорбления, драки, вечно ободранные колени, сломанные руки и носы – высшее существо не может обладать настолько низким уровнем самосознания.

Когда бабочки перестали увлекать Кэти в полной мере, она, поддавшись отцу, все же переключилась на кукол. Волнистые волосы и прямые, длинные платья и короткие, но у всех до одной – отупевшие пустые глаза. Игра с ними обычно заканчивалась оторванными волосами и конечностями. Их можно было жечь, резать и ломать как вздумается, и они не кричали, продолжая улыбаться неживыми пластмассовыми улыбками, навеки застывшими на лице. Однажды Кэти попробовала точно так же растянуть рот в улыбке и не закрывать его – не вышло. Реальный человек взвыл бы от вечной потребности улыбаться. Впрочем, у ее матери была такая же, и она с переменным успехом справлялась с ней.

Живые девочки нравились Кэти куда больше – она окружала себя лучшими, выбирая из них самую незаурядную – каждый год по подружке. Подобно бабочке, она присматривалась, ловила ее и, вытянув все соки, прикалывала воспоминания о ней булавками и отпускала подругу, тусклую и измученную, на волю. За ней шла другая, и все повторялось по новой, но с возрастом жажда получить еще больше, отомстить за собственные мучения даже тому, кто не был их причиной, все нарастала…

Кэти выводила крылья бабочки с особой тщательностью, погрузившись глубоко в себя. Карандаш шуршал по бумаге в тишине читального зала, которая располагала к откровенности и вскрытию постыдных нарывов. Фредерик быстро пересек зал, устроился напротив и, положив учебник по химии и тетрадь на стол, изучил рисунок. Холод его глаз испепелил бы любого, но только не Кэти – она продолжала с аккуратностью ювелира вырисовывать крыло. Это была совершенно обычная бабочка, с пятнышками на крыльях и недлинными усиками, но она находила в ней какой-то особый шарм.

– Многоцветница, или Нимфа многоцветная, – сказала Кэти, не отводя взгляда от рисунка.

– Не такая уж многоцветная.

Она рисовала простым карандашом, но ей удавалось передать интенсивность оттенков.

– На самом деле она коричневато-желто-рыжая с черными пятнышками на крыльях.

– У тебя талант. Как и у твоего брата.

Между Фредом и Майклом давно повисло напряжение, которое можно было назвать не иначе, чем холодной войной. Майкл отрезал себя от мира, но прежде с завидным упорством раз за разом наступал на одни и те же грабли, превращая это в дикий танец саморазрушения, поэтому Кэти была уверена, что вскоре друзья помирятся. Но время ускользало, а Майкл с яростным упорством стоял на своем, буквально отрицая существование Фреда, и это породило в ней искру жгучего любопытства. Что такое Фредерик Лидс, если даже Майкл, отличавшийся стоическим, а порой и преступным терпением, отказывался иметь с ним дело?

– Знаешь, чем она питается? – спросила Кэти.

– Нектаром, как и все бабочки?

– Есть бабочки, которые не едят нектар.

Он откинулся на спинку стула, снисходительно смотря на нее, куколку из витрины винтажной лавки, изо рта которой порой выскакивали занимательные, прелюбопытнейшие вещи – тогда он готов был слушать ее часами. Иногда он, сам того не замечая, называл ее Грейс, и Кэти это ужасно льстило.

– Что же они едят? – по-отечески спросил Фред, словно уже знал ответ.

– Некоторые питаются слезами рептилий и пьют сок, вытекающий из ран на деревьях. Многоцветницы любят включать в меню экскременты и трупы животных.

– Своего рода гиены в мире бабочек, – подтвердил Фред, стукнув ручкой по столешнице. – Зачем тебе такие жуткие подробности? – спросил он с притворным беспокойством. Оба знали, что оно притворно: Фреда никогда не пугали странности Кэти, и именно поэтому она приметила его и вознамерилась сделать своим союзником в самых страшных помыслах.

– Лепидоптерологии чужда дискриминация. – Она перевернула страницу и начала новый рисунок. – Тебе нравятся бабочки?

– В них есть что-то жуткое.

Она на миг подняла взгляд, не почуяв во Фреде ни страха, ни отвращения.

– Каждый видит лишь то, что уже у него на уме.

Эта фраза вынудила его впервые за день искренне улыбнуться.

– Почему ты так восторгаешься ими?

– Мне нравится их двойственная натура. Обманчивый внешний вид. Никогда не полагаешь, что нечто настолько прекрасное может съесть тебя после смерти.

– Майкл говорит, ты еще в детстве начала собирать коллекцию.

– А еще он говорит, что ты очень плохой человек.

– Его слова не лишены смысла, – признал он буднично, выпрямился и подтянул к себе учебник. – И если ты снова завалишь тест, то он скажет, что я еще и ужасный химик, а этого я не потерплю. Давай начнем, мне надо успеть на тренировку.

– Геликониды предпочитают есть пыльцу, – продолжила Кэти как ни в чем не бывало. – Полученные из нее аминокислоты они синтезируют в цианид, который вызывает отравления насекомоядных. Своим поведением они демонстрируют неуязвимость. Они летают медленно, никого не боясь. Но, несмотря на завидное положение, всегда держатся роями, и не только в полете, но и на отдыхе.

– Почему?

– Может быть, поодиночке их пугает масштаб собственной мощи?

Их взгляды встретились через стол – никто не желал проигрывать: холодные глаза Фреда против не менее холодных глаз Кэтрин.

– Майкл ушел, потому что чувствует в тебе что-то жуткое.

Сила этого правдивого высказывания, произнесенного вслух, заставила Фреда сжать челюсти.

– Как ты и сказала, каждый видит то, что уже у него на уме.

– Или то, чего он боится. Майкл до ужаса тебя боится.

– Ты тоже?

Она достала из-под блокнота страницу со своим мелким почерком без четкого наклона в какую-либо сторону. Фред внимательно изучил написанное – все уравнения, даже самые трудные, были решены верно. Он поднял голову. Впервые они увидели друг в друге то, что так давно и долго искали, и в глазах обоих взорвался фейерверк пьянящей безмолвной эйфории. Similis simili gaudet [115].

– Расскажешь мне еще про бабочек-трупоедов?

– Лучше. Я покажу тебе их.

Письмо

Майкл закинул монетки в приемник и прижал трубку к уху, упершись рукой в стеклянную стену. От смрада кабинки слезились глаза. Он слушал гудки на той стороне – мертвой и далекой – и с силой закусывал губу, чтобы убедиться, что существует, настолько до безумия отрезанным от мира он казался сам себе.

– Майк? – послышалось взволнованно на том конце. Он и забыл, каким, в сущности, ребенком все еще была его сестра.

– Кэти, мне нужно… мне нужно кое-что тебе сказать.

Он долго молчал, собираясь с силами, время от времени проверяя дрожащими пальцами наличие ложки и зажигалки в кармане пальто – он и сам не знал, зачем стащил их из дома Шелли, но теперь искал в них поддержки.

– Кажется, это в самом деле был я. – Голос сорвался. В очередной раз он проживал боль от осознания необратимости своих поступков.

– Ты?

– Это меня ищет полиция. Они правы. Я убил Мэри Крэйн.

– Майк…

– Нет, послушай! – настоял он тем самым тоном, который использовал Эд, когда хотел, чтобы его услышали. – Я должен сказать, пока не поздно. Все, что я сделал, никак не связано с тобой.

– Откуда ты звонишь?

– Телефон-автомат. Едва разобрался, как пользоваться этой штукой.

– Когда ты вернешься?

– Я не могу вернуться. Я должен признаться, – выдохнул он. – Но ты можешь пойти со мной. Ты пойдешь со мной?

Она нужна ему. Она – его последнее и самое надежное пристанище: темные пыльные занавески, всегда наполовину полный стакан, бабочки за стеклами, ее молчаливое упорство и сила, тихая забота и преданность. Она знает его всю свою недолгую жизнь, он знает ее, сколько себя помнит, – такие узы рушатся только смертью.

– Да, – ответила она, как делала всегда. Без закономерных вопросов: куда? как? зачем? Да – и все тут. Даже если это место существует лишь в их мечтах.

– Я люблю тебя.

– И будешь любить, что бы ни случилось?

– Я всегда любил тебя. Что бы ни случилось.

– Полиция, они были здесь. Допрашивали нас…

– Ты испугалась?

– Я сказала им все то же, что и прежде. И скажу снова, если понадобится.

– Нет-нет, – на грудь ему точно кто-то надавил, – я же говорил. Не тони со мной…

– Мама упала не сама. Это я толкнула ее с лестницы. Было темно. Она думает, что поскользнулась. Винит себя.

Между ними воцарилась такая долгая, звенящая тишина, что показалось, будто провод перерезали.

– Чтобы она потеряла ребенка?

Она согласно промычала, и Майкл не похвалил ее в открытую – не должен был, – но это к лучшему: на одну истерзанную душу меньше, сказал он себе.

– Знаю, это грех. Но лучше согрешить и покаяться, чем не согрешить и раскаиваться.

Звуки внешнего мира, вонь кабинки – все исчезло, кровь мигом схлынула в ноги, перед глазами заплясали черно-белые точки и полосы, как на экране сломанного телевизора. Он все понял, совершенно все – не умом, но чем-то неосязаемым, пульсирующим и трепещущим глубоко внутри.

– Я должен идти, – просипел он не своим голосом, прячась в темный угол притворства.

– Это была я.

Молчание.

– Это я помогала Фреду. Точнее, это он помогал мне.

– Помогал?

– Убивать.

– Бабочек?

– Не только.

– Не понимаю.

– Нет, понимаешь.

Он скрывался за словами, как скрывался от мира за краснотой век, желая остаться в ней навсегда, как прятался за стволами деревьев от того, что увидел в чаще, и за ненавистью к Грейс, чтобы не утонуть в любви к ней.

– Мы убивали их. Он выбирал. Я приманивала. Они доверяли мне, думали, что я такая же, как они. Мэри умерла от моих рук. Я оглушила ее, ударив битой. Мы оттащили ее в подземелье под библиотекой Лидс-холла, а потом я ее задушила. Мы закопали ее в чаще.

– Неправда, – произнес он стеклянным тоном.

– Правда.

– Он… он заставлял тебя, да? Угрожал? Шантажировал? – Он прижался спиной к стене кабинки, чтобы не рухнуть от бессилия перед этой немыслимой правдой.

– Нет.

– Но почему?

– Это был единственный способ…

– Способ?

– Почувствовать себя живой.

Тишина между ними повисла сокрушительная.

– Я не чувствую себя живой. Как и ты. Но у тебя появилась Грейс – у меня никого нет.

– У тебя есть я, Кэти. У тебя был я! – с надрывом прокричал он, отчаянно сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Кровь билась в ушах, сердце – в висках.

– Но ты уехал.

– Зачем ты говоришь все это? Это полная чушь. Тебе тринадцать.

– Разве не в этом весь смысл?

– О чем ты?

– Чтобы избежать наказания, нужно быть смелым. Не сомневаясь воплощать все помыслы в жизнь. Даже самые невероятные. Только самые невероятные. Чтобы никто не посмел решить, что они могут быть осуществлены, чтобы, когда кому-то придет это в голову, он отринул догадку, потому как она слишком невероятна, чтобы в нее поверить.

На обоих концах царило молчание: с ее стороны – осторожное и сдержанное, с его – подавленное и изумленное.

– Я больше не буду этого делать. Майк, если ты… если ты вернешься, я не буду. Мне больше не нужно. Майк… Обещаю. Клянусь, я обещаю. Мы будем вместе, как ты и говорил. Ты, я и Грейс. И никогда не расстанемся…

– Что ты такое? – На самом деле он спрашивал: «Что я такое?» Она росла у него на глазах, и он ничего не замечал – ни единого знака, ни единого подозрения, ни пятнышка, ни червоточинки, – кристально чистый горизонт.

– Разве тебе не стало легче? – с надеждой спросила она.

Он зажмурился, до боли сжав переносицу, с силой впившись в нее ногтями. Голова и без того шла кругом, а теперь он и вовсе падал в бесконечную пропасть, в стены которой были воткнуты острые колья и ножи, и он задевал их один за другим, один за другим, теряя всякое представление о мире и его очертаниях. Не думать, не думать, не думать… Но если попытаться не думать, наступит тишина, а это еще хуже.

– И тебе совсем не страшно?

Он хотел узнать, не чувствует ли она вины, которая снедала его тем сильнее, чем больше он думал о произошедшем, о том, как был глуп и слеп; узнать, не мучают ли ее туманные воспоминания и удушающие кошмары, в которых он видел себя с отрубленной головой, но почему-то задал вопрос именно так. Ни муки совести, ни кровоточащие раны прошлого были не сравнимы с этим мрачным, холодящим душу осознанием того, что от монстра, от этого чудовища не скрыться, потому что он – ты сам.

– Уже нет.

Время звонка вышло – он не перезвонил. Точно пригвожденный к полу, он слушал тишину на той стороне. Улица расплывалась за грязными стеклами, билась в такт его израненному сердцу. Поразмыслив, на последние деньги он набрал номер, который помнил наизусть, хотя никогда прежде по нему не звонил.

Подняли сразу. Майкл чувствовал ее даже за мили отсюда – они навеки были привязаны друг к другу невидимой, но прочной нитью.

– Майкл… – все тот же голос, несмотря ни на что, он был таким же, и он с силой стиснул челюсти, чтобы не поддаться ему, не поддаться им, запрятав чудовищную правду за возможностью лучезарного будущего, кинул трубку и вылетел из грязной кабинки.

Его вырвало желчью.

Телефонный звон пульсировал за ушами, но он не подошел, в полном отупении, с лицом, застывшим как маска, и отяжелевшими руками и ногами брел в сизом мареве обратно к мотелю. В его сознании укоренилось представление, что убийцы – люди иные, странные, жестокие, больные, сумасшедшие, совершенно далекие от остальных, от реального мира, переполненные ненавистью и злобой, но он, похоже, любил только таких и только таких достоин – это осознание настигло его, как ураган, как болезнь, сжав сердце.

я не убийца я не чудовище я не убийца я не чудовище

Бесцельность. Путь длиною в жизнь по пустым коридорам, ведущим в никуда.

без Эда без Кэти

Без тех, кто наполнял его несносное существование смыслом. Никогда прежде и никогда больше он не ощутит такого опустошающего разочарования, такой беспросветной тоски. Бабочки, свалившиеся со стен, в крошеве стекла от рам, разлетевшихся вдребезги. Дорожки, расчерченные карточками супермаркетов, – теперь он не станет противиться им – незачем. Грейс, мучающаяся его горем, которую он, разбитый и жалкий, все равно утянет на дно.

я хороший человек… я хороший человек…

Вернувшись в номер, где царил безмолвный, застойный покой, омытый светом умирающего заката, – даже без должного старания в нем можно было найти красоту, – Майкл отправился в ванную умыть лицо, но то навеки покрылось влажной пленкой. Он тер до боли – точно леди Макбет, что тщетно стирала с рук кровь [116]. Он едва узнавал себя в отражении, прежний Майкл и его жалкие остатки были стерты правдой. Все еще молодой, но иссохший, он походил на человека, десятилетиями обитавшего в камере без окон: белки испещрены красными прожилками, и, казалось, глаза кровоточат, кожа посерела, черты лица разом опухли. От этого зрелища, его лица, болезненного и мертвого, глаза обожгло слезами, и, чтобы не видеть себя, он с силой расколол зеркало, и то неровными осколками свалилось со стены. Кровь закапала на пожелтевший кафель.

Словно хлебные крошки, капли очертили его путь: из ванной в комнату, от кровати до окна, от окна к двери, от двери снова к кровати – животное на привязи. Умереть или отгрызть лапу? Разве есть разница? Ты все равно погибнешь. Сказать или замолчать? Сказать сейчас? Или замолчать навеки? Лишь зажигалка… Они ничего не докажут… Он будет свободен… Будет ли? Ведь все еще возможно. Он вернет их, вернется к жизни. Все забудется. Всегда забывается. Ему просто нужно молчать. Отчего так трудно хранить эту тайну в себе? Отчего все окрашивается черным при мысли об этой жизни? Во лжи. Немыслимо. Что сделано, то сделано. Мертвых не вернуть, но он может жить. Сможет ли? С этой правдой. С монстром, которого взрастил. Покориться или восстать? Спасти или убить? На последнее он никогда не был способен.

Никого. Разве что себя.

я хороший человек… я хороший человек…

Он сунул руку в карман и улыбнулся, рассмеялся каким-то непонятным, странным смехом, забился в пугающем довольстве, найдя перьевую ручку, которой «писал прапрапрадед, вхожий в королевскую семью» и которая мирно ждала своего часа во внутреннем кармане пальто. Он так и смеялся, пьяно, дико, тревожно – сам не знал отчего, – сжимая ее здоровой рукой, и все падал, падал в черное жерло вулкана, чувствуя дыхание смерти, мрачной, неизбывной безнадежности, точно повис на краю обрыва.

Резко замолчав, он скинул пальто на пол и уселся за стол, брови хмуро сошлись на переносице. Он долго раскачивался в такт собственным мыслям – все смешалось у него в голове, – после разжал кулак, ткнул пером в рану – вполне сойдут за чернила. Вскочил, рванул дверную ручку, сорвал кричащую рекламку со стены и положил лицевой стороной на стол. Руки предательски тряслись.

Мутный зимний свет едва освещал чистый лист. Часы мерно тикали в тишине, пока его душу рвало в клочья. Он сделал выбор. Смочил перо в собственной крови.

я майкл парсонс пишу это в трезвом уме и твердой памяти я признаю себя виновным в смерти мэри крэйн и всех девушек чьи тела спрятаны в чаще лидсов я осознавал все что делал и полностью признаю свою вину я действовал в сговоре с моим другом фредериком лидсом я понимаю всю серьезность содеянных преступлений и поэтому ухожу из жизни в моей смерти не виню никого кроме самого себя

в своем несчастье одному я рад что ты мой грех и ты мой вечный ад [117]

Он оглядел слова мутными глазами – чувства соскальзывали с бумаги на пол, превращались в прах. Письмо не выражало и сотой доли того болезненного мрака и бесконечного простора. Последние строчки, дрожащие, косые, кривые. Ни возвышенности, ни светлой печали. Истерика и дерганность, убогость и ничтожность. Чужие слова – только на них он и способен.

Всю жизнь он висел над пропастью на тонких ниточках, и теперь, когда последняя из них оборвалась, он летел в нее, не разбирая ничего вокруг. Вся его жизнь сплошная ложь. Клякса на листе. Иллюзия на сцене цирка. Музыка, блестки, зеркала. Пустота.

От страданий существует лишь одно избавление – смерть [118]. Он долго искал зажигалку и ложку в кармане – подкладка пальто порвалась, и те упали на самый низ. Трясущимися руками он сделал все как и утром, все как по учебнику, в точности как показывала Шелли.

Невидящий взгляд уставился в потолок, что шел рябью, как гладь озера, задетая ветром, превратив все чувства Майкла в сухие и невыразительные. Тепло быстро разлилось по телу. Конечности онемели. Он впал в дрему, лихорадочный бред, ощущавшийся как дрейф в спокойных водах океана, время от времени сопровождающийся волнами реальности, что вырывали его из безликого транса, кололи звуками живого мира: мебель, скрипящая сама по себе, гудок машины, шаги где-то далеко за дверью, тиканье часов – он невольно хватался за них в попытке избежать тупого безмолвия комнаты.

все мы лишь мусор биологический материал все даже самые лучшие

Рождаемся, растем, тужимся, кряхтим, копошимся, смеемся, плачем, спим, тревожимся, бежим, но умираем, с одинаковым однообразием гнием в земле. Разве это не высшее проявление глупости, подобно Сизифу, катить тяжелый камень в гору, зная, что тот, достигнув вершины, упадет? Все это просто какая-то злая шутка, жизнь – гораздо большая трагедия, чем смерть: столько усилий в никуда. Так к чему хвататься за нее? Почему бы не разнять руки? Не выйти из этой «Комнаты у моря» [119] – там, за стеной, свет. Дремотная легкость. Солнечный простор. А если нет, быть хуже уже не может. Положить конец этой томительной муке, выжигающей тишине, леденящей пустоте бесцельности. Неотвратимость смерти.

Все это не всерьез. Не по-настоящему. Эта реальность – лишь иллюзия жизни. Послеобеденный сон. Нечеткие картинки, смазанные шелестом звуков. Не более.

все мы умрем

какая разница сейчас или потом

хочу умереть

сейчас

или потом

какая разница

Но разница отчего-то была. Страстное желание не быть уступило не менее страстному желанию стать. Перегруженное сердце трепыхалось в груди. Он дернулся в жутком осознании, что не получит желаемого покоя, что не получит ничего – все на красное, пустые карманы. Вечная тьма, неотвратимая и бездонная. Он не готов – не готов вот так подвести итог едва начавшейся жизни, перелетев через нее, как камень через пропасть. Яд одержал над ним верх. Сознание металось, билось в попытке вернуться, но, подобно листку, сорванному с ветки, упало в реку и уносилось прочь бурным течением – ничего нельзя изменить. Что сделано, то сделано. Его больше нет. Он навеки оторван от себя, отрезан от мира, что остался позади. Тело вмерзло в лед, не в силах пошевелиться. Синели души грешных изо льда, свое лицо они склоняли сами, свидетельствуя в облике таком о стуже – ртом, о горести – глазами [120].

В грязной кабинке телефон трезвонил не переставая.

Артемида

Окна были наглухо закрыты, в комнате царила духота. Кэти со стремительной быстротой натянула одежду (белье, колготы, джинсы, топ, водолазку, свитер – слои и слои одежды, превращающие ее в шарик на ножках, но, сколько бы она ни куталась, она была все равно что шарф, который, зацепившись за гвоздь, все распускается нитка за ниткой) и, ничего не сказав, зашагала к выходу, но Бен, разомлевший, но довольный, вскочил с измятых простыней и остановил ее у дверей, обняв со спины.

– Не уходи, – шепнул он, обдав ее шею дыханием с примесью вина.

– Мне пора. Завтра тест.

– Не ври мне, Кэтрин Парсонс. Завтра воскресенье. Твоя соседка уехала, и моя комната тоже пустует.

Кое-чем этот парень все же отличался от остальных – он умел убеждать, поэтому через десять минут они шли по сумеречному кампусу рука об руку, льнули друг к другу, как истинно влюбленные. Лицо Бена расплывалось, как в комнате кривых зеркал, – она и забыла, как он выглядел на самом деле. Бесконечная вереница лиц, и все – лужицы и иссохшие озерца, мнимая глубина, никакой возможности нырнуть, пропасть с головой; никто не заставлял ее сердце трепетать. С тех пор как умер Майкл, у нее больше не было сердца.

Ты мой любимый брат, Майк…

Как же она его любила – единственный якорь, что держал ее на земле – до боли в сердце, до помутнения в глазах, и как долго – месяцы и годы – она тосковала по тем ночам, когда он держал ее за руку, потому что она лгала, что боится спать в темноте, чтобы он остался. По тем дням, когда она, не говоря ни слова, готовила очередную бабочку, а он сидел рядом и, свесив ноги со стола, наблюдал с полным принятием, искренним пониманием, как важно иметь что-то свое в доме, где ничего своего у них не было. Как он после посещения отцовского кабинета тихо выл, выкручивая воду в душе на максимум, думая, что она не услышит, и кричал в подушку, думая, что она уже спит. Но все же Майкл любил Кэти еще больше. Больше себя. Предпочел ее благо своему, ей хотелось так думать. Значит, в каком-то самом жестоком и непостижимом смысле она выиграла, но отчего-то не чувствовала себя победительницей. Она чувствовала, как скатывается по спирали, а перед глазами проносится жизнь, серая и бесцельная.

Они с Беном вошли в бар и сели за липкую стойку. Вымпелы с непонятными логотипами на стенах, красный кирпич за неоново горящими полками, уставленными бутылками разной степени наполненности, запах фастфудного жирка, пьяная свойскость, в которой даже незнакомцы словно знают друг друга с детства. Бен заказал две содовых с виски, пока Кэти скучающе‐стеклянным взглядом наблюдала за группой, которая готовилась к выступлению, настраивая инструменты. Она ненавидела слушать эти любительские группы в дешевых барах, но сегодня ночью не пережила бы одиночества.

Бен, поставивший ногу на нижнее кольцо ее барного стула, как бы обозначая свою иллюзорную власть над ней, протянул ей стакан, и они чокнулись. В субботу бар изнемогал от посетителей, в основном студентов. Хмельная духота. От мешанины голосов и запахов кружилась голова. Вязкий бред. Но вдруг в толпе появились они – глаза цвета льда, и взгляд Кэтрин как по волшебству больше не терял их. Весь остальной мир померк и исчез, будто на незнакомку направили свет прожектора. Леска, что висела над Кэтрин годами, тихо порвалась. Копье упало в руки. Сердце пропустило удар и забилось быстрее.

Девушка – длинные темно-каштановые волосы, голубые глаза, острые плечики, нежный румянец – присела за стол к подругам. Кровавая алчность, ужас и исступление. Первобытная жажда дикого зверя, экстаз и восторг тихого безумца. Ей привиделся призрак прошлого – Грейс Лидс, бродившая по коридорам Лидс-холла, пьющая чай в их гостиной, омытая светом, покинувшая Англию навсегда с малышом Чарли, который залатал дыры в ее сердце, когда ушел Майкл.

Да, это был лишь миг, но какой – ее, как Спящую красавицу, разбудили от многолетнего бесцельного сна живительной пощечиной, и она испытала все, чего так жаждала эти годы: жар и глубину, приближение сытости и насыщения; после стольких скитаний она наконец наткнулась на источник, получив все, чего ей не мог дать ни Бен, ни любой другой мужчина. Липкий комок горечи пробирался все ниже по ее пищеводу, разрастаясь в ней ядовитым и уродливым грибом, возвращая к жизни все помыслы, что она с таким усердием душила. Она облокотилась на столешницу, жестом попросила бармена повторить – во рту пересохло – и разом опрокинула в себя бокал в попытке потушить лихорадочный прилив и призвать этим заурядным поступком ошметки здравомыслия, которые в ней еще остались.

– Полегче, а не то придется тебя нести, – сказал Бен, по-доброму усмехнувшись.

Он обходился с ней – маленькой девочкой, что нуждается в заботе и защите от мира, – так же, как когда-то Майкл, и, вероятно, именно поэтому она оставалась с ним дольше, чем с кем-либо другим.

Однажды, когда ее мнимая влюбленность затрещала по швам, она с замершим сердцем призналась: «Когда мне было двенадцать, я убила человека». Она сказала это без тени шутки, со всей той печалью и горестью, болью и ужасом, оттенки которых томились в ней все эти годы. Ребенком она боялась быть пойманной, но теперь втайне мечтала, чтобы это случилось, чтобы та ее часть, что навсегда почернела, была вырезана из нее наказанием. Чтобы отец, которого она с неистовой силой ненавидела и в тайном отчаянии все еще любила, знал, кого создал, увидел в ней, несмотря на все недостатки ее незначительного возраста и мнимую ограниченность пола, себе равного и впервые в жизни испытал неподдельную отцовскую гордость. И эта неистовая и больная, необъяснимая и съедающая остатки ее души потребность – добиться его расположения – терзала ее тем сильнее, чем лучше ей удавалось скрывать свои злодеяния.

Ее пораженное воображение не раз рисовало самые невероятные картины того, как Бен узнает, кто она есть, и, как и полагается мужчине в гневе – тому, что жил в ее представлении, – срывается с места, кричит, бьет, насилует, рвет ее в клочья и отдает в руки правосудия, которые навеки кидают ее за решетку. Она ждала справедливости для девушек, что когда-то были похоронены в чаще, и для себя, девочки, которую вспарывал жестокостью отец, справедливости, о которой так часто писали в книгах, но та торжествовала только в историях Майкла, желавшего уберечь ее от невзгод и ужасов мира. Застывшие в неверии, они с Беном все так же сидели за столиком в свете умирающего солнца. Пыльные лучи отражались в ребристом стакане с молочным коктейлем. На несколько секунд между ними распростерлась тишина, правдивая и тяжелая, которую Бен вспорол смехом. Накрыв ее руку своей, очертив костяшки пальцами, он ответил: «Я всегда знал, что ты у меня не промах».

Жизнь ужасна – вечная война, неизбывные муки. Измена ей не такое уж преступление. И она хотела покончить со всем, пыталась уйти, как Эдмунд, как Майкл, как нерожденное дитя, что умерло в чреве их матери, но не ушла – не доставит отцу такого удовольствия. Ее жизнь не оборвется, пока его грудь вздымается, она должна – обязана! – его пережить. Отравить его жизнь. Капля за каплей. В этом крылся какой-то тайный, глубинный смысл, который снимет с нее злые чары, если все удастся.

Мир – такой же организм, как и человек, и он копошится и трепыхается, да только тщетно. Мы все умрем. Орган, что поддерживает нашу жизнь, все равно убьет нас, как и любовь, точнее, ее отсутствие.

Нет никакой морали, ее наличие иллюзорно и предназначено лишь для непосвященной прослойки людей – бедных, безвластных, женщин. Мужчины, в том числе ее отец, годами рвали друг друга на части в угоду политике, религии, деньгам, мести, обиде и гневу, не получая ни справедливого наказания, ни даже хоть сколько-нибудь заметного порицания. Так отчего она должна задыхаться и погибать, утянутая клещами совести и мнимой добродетели на дно вины, которую ей навязали? В отличие от тех, кого почитает история и искусство, она ведь даже не движима корыстью и наживой – ей не нужно ничего, кроме чистого наслаждения затухающей в ее руках жизни.

Она навеки одинока. Все, кого она любила, все, что могло удержать ее на той призрачно-светлой стороне, где она когда‐то была – совсем недолго, – умерли. Так есть ли смысл бороться со своей природой, спрашивала она себя. Злом больше, злом меньше. Даже Господь приумножил зло, позволив растерзать единственного сына своего. В контексте истории человеческая жизнь, как и смерть, – пылинка, повторяла она. Они с братом страдали, Майкла уже не было в живых, а их отец все еще ходил по земле. Добро ничего не значит и никогда не выигрывает. Такие люди просто не нужны. Этот мир задолжал ей, и теперь она имеет право взять все, что пожелает. И пусть он пылает, залитый кровью. Ненависть в ответ на ненависть.

Новая Артемида. Вечно юная и целомудренная богиня Луны, охоты и дикой природы.

В начале было Слово. Но и в конце оно тоже было. И этим Словом была Ярость.

Примечания

1

Ин. 1:1. «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

2

Гомер. Илиада. Песнь XXIII. Пер. Н. И. Гнедича.

3

Овидий. Метаморфозы. Пер. С. В. Шервинского.

Дафна – нимфа Артемиды, давшая обет целомудрия. Наиболее известен миф о ней и Аполлоне. В попытке сбежать от бога, охваченного к ней страстью, Дафна, взмолившись, была превращена в лавровое дерево.

4

Мф. 25:34.

5

Британская писательница Мэри Шелли, автор книги «Франкенштейн, или Современный Прометей».

6

Юноша, достигший возраста, когда он обретал все права гражданина (в Древних Афинах – 18 лет).

7

Сеть гипер- и супермаркетов.

8

Имеется в виду банкнота достоинством в пять футов с изображением королевы Елизаветы Второй на аверсе и портретом Уинстона Черчилля на реверсе.

9

Гомер. Илиада. Песнь IV. Пер. В. В. Вересаева.

10

С лат.: «Имена нежелательны»; «Об именах лучше умолчать».

11

Английская художница, одна из крупнейших представительниц оп‐арта.

12

Французская киноактриса, певица и фотомодель.

13

С лат.: «Более редкий, чем белая ворона».

14

Один из четырех штатов Америки, граничащих с Мексикой.

15

Эмили Бронте. Грозовой перевал. Пер. Н. Д. Вольпин.

16

Кронос – верховное божество в древнегреческой мифологии. Согласно предсказанию, Кроноса должен свергнуть его собственный ребенок, поэтому он съедал их одного за другим.

17

Received Pronunciation (RP) (букв. «(обще)принятое произношение») – акцент, считающийся стандартной и самой престижной формой разговорного британского английского языка с начала ХХ века.

18

Главный герой романа Уэллса «Человек‐невидимка»; ученый, изобрел аппарат, который делает человека невидимым.

19

Английский дворянин-католик, самый известный участник Порохового заговора против английского и шотландского короля Якова I.

20

Ин. 19:6.

21

Пифос Пандоры (известный как «ящик Пандоры») – артефакт в древнегреческой мифологии; кувшин, в котором когда-то были заключены все беды человечества.

22

Perfect Circle. The Noose (с англ. – «Петля»).

23

Цицерон. С лат.: «В страхе больше зла, чем в самом предмете, которого боятся».

24

С лат.: «Смертельный гриб».

25

С лат.: «Пришел, увидел, победил».

26

В английском имя Грейс (англ. Grace) омонимично слову «грация».

27

C лат.: «Сказанное слово не может вернуться»; «Слово не воробей, вылетит – не поймаешь».

28

С лат.: «Крепчаем с каждым днем».

29

Уилки Коллинз. Женщина в белом. Пер. Т. И. Лещенко-Сухомлиной.

30

Уильям Шекспир. Сонет 22. Пер. С. Я. Маршака.

31

Оскар Уайльд. Афоризмы.

32

Герман Гессе. Демиан. «Музыку я очень люблю, думаю, потому, что в ней так мало нравственности». Пер. С. Апта.

33

Грейс играет сонату Людвига ван Бетховена для фортепиано № 3 до мажор, соч. 2: II. Адажио.

34

По одной из версий мифа, Геракл отдал Мегару в жены своему другу Иолаю; согласно Еврипиду, Геракл убил ее.

35

Жорж Санд. Орас.

36

С лат.: «По ушам узнают осла»; «Глупца видно по поведению».

37

Эмили Бронте. Грозовой перевал. «Вдвоем они готовы пойти против сатаны со всем его воинством».

38

Оскар Уайльд. Тюремная исповедь. Пер. Р. Райт-Ковалевой, М. Ковалевой.

39

Данте Алигьери.

40

Мэри Шелли. Франкенштейн, или Современный Прометей. Пер. З. Е. Александровой.

41

Уильям Шекспир. Сонет 147.

42

Уильям Шекспир. Сонет 58.

43

Мф. 27:35.

44

С лат.: «Каждому свое, каждому по заслугам».

45

Хасан аль-Басри, раннеисламский проповедник и богослов.

46

Существа, подобные сиренам или нереидам. Выше пояса имеют форму красивой женщины, нижняя же половина – змеиная или паучья.

47

Уильям Шекспир. Сонет 61. Пер. И. Фрадкина.

48

Богини-девственницы – воплощение женской независимости. В греческой мифологии: Артемида, Афина и Гестия. Для обретения внутренней гармонии и счастья они не нуждаются в близких отношениях и эмоциональных связях.

49

Ин. 9:39.

50

Герои цикла Мэри Поуп Осборн «Волшебный дом на дереве», в котором они переносятся в разные места, полные тайн и загадок, и переживают захватывающие приключения.

51

Герои цикла романов Дж. К. Роулинг о Гарри Поттере.

52

Ер. 12:6–8.

53

Этот 50-секундный немой фильм позволяет наблюдать зрителям сцену прибытия поезда на железнодорожную станцию во французском прибрежном городе Ла-Сьота. Фильм имел особое воздействие на зрителя и вызывал страх, ужас и даже панику.

54

Бенедикт Спиноза.

55

Капсульный духовой музыкальный инструмент с одинарной тростью, который используется в Индии для исполнения традиционной музыки и в практике заклинания змей.

56

Лк. 2:10–11.

57

1К. 6:19–20.

58

Уильям Шекспир. Сонет 43.

59

В качестве свадебного подарка Дионис преподнес Ариадне венец из золота, который впоследствии был вознесен на небо в виде созвездия Северной Короны.

60

Уильям Шекспир. Сонет 47.

61

Уильям Шекспир. Сонет 109.

62

Джон Фаулз. Коллекционер. Пер. И. М. Бессмертной.

63

Гомер. Одиссея. Песнь XII. Пер. В. А. Жуковского.

64

Кристина Россетти. После смерти. Пер. В. Дубровина.

65

Маргарет Этвуд. Слепой убийца. Пер. В. И. Бернацкой.

66

Эмили Дикинсон. Надежда. Пер. В. А. Савина.

67

13,6 кг.

68

Пс. 145:4.

69

Писательница умерла, заморив себя голодом. Ее голодовка продолжалась девять дней.

70

1,67 м.

71

Маргарет Этвуд. Слепой убийца.

72

24,3 м.

73

Уильям Теккерей. Ярмарка тщеславия. «Разве мучения, которые приходится выносить мужчинам, могут сравниться с теми ежедневными колкостями, презрительными и жестокими, какими донимают несчастных женщин деспоты в юбках?» Пер. М. А. Дьяконова.

74

Уильям Шекспир. Гамлет. «Я безумен только при норд-весте; если же ветер с юга, я еще могу отличить сокола от цапли». Пер. А. И. Кронеберга.

75

Шарлотта Бронте. Джейн Эйр. Пер. В. О. Станевич.

76

Уильям Теккерей. Ярмарка тщеславия. «Мир – это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. Нахмурьтесь – и он, в свою очередь, кисло взглянет на вас; засмейтесь ему и вместе с ним – и он станет вашим веселым, милым товарищем; а потому пусть молодые люди выбирают, что им больше по вкусу».

77

Данте Алигьери. Божественная комедия. Пер. М. Л. Лозинского.

78

Я умерла за красоту. Пер. Г. Кружкова.

79

Главная героиня романа Энн Бронте «Незнакомка из Уайлдфелл‐Холла».

80

С лат.: «Потому что я называюсь львом». В басне Федра повествуется о совместной охоте льва, коровы, козы и овцы. После удачной охоты лев разделил добычу на четыре равные части и сказал: одну часть добычи я беру себе, потому что я лев, другую – потому что я храбр, третью – потому что я силен; а кто коснется четвертой, тому не поздоровится.

81

Фл. 2:14–15.

82

Иоганн Вольфганг Гете. Фауст. Пер. Б. Л. Пастернака.

83

Иоганн Вольфганг Гете. Фауст. Пер. И. Мегина.

84

Эмили Бронте. Грозовой перевал.

85

Луций Апулей. Метаморфозы, или Золотой осел. Пер. М. А. Кузмина.

86

В Античности существовал обычай осыпать купленных рабов орехами или сушеными ягодами, что символизировало принятие в семью хозяина.

87

С лат.: «Разделяй и властвуй».

88

Жорж Санд – мужской псевдоним писательницы Авроры Дюпен, считается первой феминисткой Европы.

89

Уильям Шекспир. Сонет 6.

90

С лат.: «Морковь и палка». Морковь – поощрение, палка – наказание, что также соответствует методу кнута и пряника.

91

В Древних Афинах существовал обычай, согласно которому рабы могли искать убежище в храмах. В некоторых случаях рабы просили, чтобы их продали другому хозяину.

92

Маргарет Этвуд. Слепой убийца.

93

Оскар Уайльд. Тюремная исповедь.

94

С лат.: «Деньги, если умеешь ими пользоваться, – служанка, если не умеешь – то госпожа».

95

Опасный для мореплавания залив у берегов Ливии.

96

«Безжалостная красавица» – баллада английского поэта‐романтика Джона Китса, которая вдохновила многих художников на написание картин, посвященных балладе.

97

Плутарх. Моралии.

98

Тюремная исповедь. Оскар Уайльд написал эти строки своему близкому другу Альфреду Дугласу, известному как Бози.

99

С лат.: «Нет ничего сильнее привычки».

100

С лат.: «Что и требовалось доказать».

101

С лат.: «Белая ворона».

102

Гомер. Илиада. Песнь X. Пер. Н. И. Гнедича.

103

Джованни Боккаччо. Декамерон. Пер. Н. М. Любимова.

104

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес. «Как это неудобно, что вы так неожиданно появляетесь и исчезаете! От этого прямо голова идет кругом». Пер. А. Н. Рождественской.

105

С лат.: «Ничто не истинно, все дозволено».

106

Бенедикт Спиноза. «Все вещи происходят из необходимости: в природе нет ни добра, ни зла».

107

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра.

108

С лат.: «Корни учения горьки, плоды его сладки».

109

Данте Алигьери. Божественная комедия.

110

Ис. 14:12.

111

Уильям Шекспир. Сонет 93.

112

Эмили Бронте. Грозовой перевал. «Его ненависть, пожалуй, предпочтительнее его любви».

113

Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье. Пер. В. Азова.

114

С итал.: «Мама, иди сюда!»

115

С лат.: «Похожий радуется похожему»; «Рыбак рыбака видит издалека».

116

Уильям Шекспир. Макбет. «Здесь запах крови все же остается: и все масла Аравии не смогут отбить сей запах с маленькой руки». Пер. Н. Ефанова.

117

Уильям Шекспир. Сонет 141.

118

Мэри Шелли. Франкенштейн, или Современный Прометей.

119

Картина Эдварда Хоппера.

120

Данте Алигьери. Божественная комедия.

Content

Юстис Рей
Желая Артемиду

Пропавшая без вести

Часть I Майкл

1

2

Гроза

3

Чемоданы

4

Младенец

5

Забота

6

Кошка

7

Фредерик

8

Грибы

9

Ритуал

10

Оладьи

11

Грейс

12

Рапира

13

Вино

14

Подарок

15

Краски

16

Картина

17

Крик

Часть II Грейс

1

Рояль

2

Горох

3

Сочинение

4

Полли

5

Крысы

6

Призрак

7

Ирисы

8

Женщина

9

Поезд

10

Надежда

11

Волосы

12

Пилюли

Часть III Мэри

Лидс-холл

Бросок

Рояль

Благодарность

Преступление…

Женщины

Ромашка

Библиотека

Сюрприз

Тайник

Медальон

Монстр

Послание

Часть IV Фредерик

Брайан

Веревка

Юноша

Охота

Адам и Ева

Портрет

Библия

Завещание

Майкл

Леталис

…и наказание

Подарки

Чай

Бритва

Кровь

Побег

Слезы

Часть V Генри

1

2

Озеро

3

4

5

Кристина

6

Свобода

7

Долг

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Шесть лет спустя

Часть VI Кэтрин

Бабочки

Химия

Письмо

Артемида

Примечания