Эра Думер

Жрец со щитом – царь на щите

© Думер Э., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Предисловие

Приветствую вас, наши книжные друзья, в клубе «Родственные души»! В нем вместе с героями вы сможете побывать в волшебных мирах, отправиться в путешествия во времени и стать свидетелями зарождения связи между душами, что порой крепче родства и сильнее судьбы.

Уже ощущаете жар солнца и видите вдалеке виноградники? Мы на пути в Древний Рим, над которым властвуют своевольные боги! Люди там соседствуют рядом с волшебными созданиями, молва о которых еще не канула в Лету, а мир пропитан магией.

Поторопимся, чтобы попасть в самый эпицентр событий! Вот-вот совершится торжество, которое станет для Рима роковым и предопределит судьбу не только города, но еще и двух его слуг – Царя священнодействий и жреца Бахуса.

Но Рим – это лишь начало долгого путешествия, в которое нам предстоит отправиться… На пути поджидают смертельные опасности, тайны человеческие и божественные, давние пророчества и хитрые сделки, на которые стоит идти с осторожностью.

Вернемся мы обратно со щитом или на щите – решит только судьба или же тот, кто может на нее повлиять.

Добро пожаловать в книжный клуб «Родственные души»! Встретимся с вами снова в следующих историях!

Ксения Сонн, писатель и автор блога «Сонн (не) спит».

Моей маме Виктории. Люблю тебя до Луны и обратно.

Все события вымышлены и не претендуют на историчность. В романе могут содержаться исторические допущения для мифологизации сюжета.

Плейлист

Rkomi, Karakaz – HO PAURA DI TE

Maraton – Spectral Friends

Apashe, Sullivan King – Never Change

Death In Rome – Take On Me

Måneskin – LA FINE

Asper X – Держись

Tananai – MALEDUCAZIONE

Chiodos – Hey Zeus! the Dungeon

Darren Korb, Ashley Barrett – In the Blood

Måneskin – IL DONO DELLA VITA

Junius – Clean the Beast

OneRepublic – Mirage

Wiwo – Ночь (А. Губин Italian cover)

The Vaccines – Paranormal Romance

Пионерлагерь Пыльная Радуга – Гранаты

…Твой Рим доживёт, хотя и во прахе,

до окончания дней и вкупе со всею вселенной

сгинет в исходе времён.

Петрарка Ф. «Африка», II, 324–326. Пер. М. Гаспарова, Е. Рабинович

PROLOGUS. AVE CAESAR! MORITURI TE SALUTANT

* Идущие на смерть приветствуют тебя

710 г. до н. э., домус Туциев

– Анния, ты боишься смерти? – спросила Кирка, не обернувшись к вошедшей.

– Наверное, боюсь. – Тонкие губы Аннии опустились, а с опухшего века сорвалась слеза, которую она стёрла костлявой ладонью.

Анния расположилась на низком ложе, клинии, и прижала к груди сына, мирно спавшего в плотном коконе ткани. Огонь очага и персиковые стены, краску для которых Анния помогала разводить, благотворно влияли на дух. В северное крыло домуса Туциев, которое Кирка облагородила под собственные нужды после родов, не был вхож ни один муж, включая её супруга. Кирка Туций как-то пояснила Аннии, что посвящать мужа в материнские таинства – вздорное попустительство. Та постеснялась спросить, в чём оно заключалось, и всякий раз ломала голову, как бы вернуться к теме разговора, дабы не томиться в раздумьях.

Устроившись поудобнее меж расшитых подушек, Анния разглядывала, как покачиваются на сквозняке балдахины из тонкой ткани, коими был завешан потолок. Ветер приносил ароматы трав и масел, что хранились в горшочках на высоких полках. Ваза со сладкой смоквой отбрасывала на стену причудливые тени.

Анния Корнелий, отощавшая от продолжительной хвори, стыдилась того, что портила тоской чудный вечер.

Кирка, которую за глаза оскорбляли старородящей колдуньей, в свои годы выглядела безупречно: распущенные угольные волосы разметались по голым плечам, линия коих плавно скатывалась ниже. Из-под приспущенной туники виднелась грудь – она кормила младенца. Дитя Туциев появилось на три месяца позже ребёнка Аннии, однако в нём уже вырисовывались изящные сабинские черты, унаследованные от матери.

– У Ливия милая родинка, – произнесла Анния, желая сменить русло разговора. Когда Кирка, сидевшая к ней спиной, обернулась, демонстрируя на правильном лице полдюжины похожих пятнышек, показала на собственную щёку и улыбнулась. – Сколько сердец он разобьёт? Бедные девы.

Беспристрастное выражение её напугало Аннию, но Кирка, сморщив нос, рассмеялась, и плечи гостьи моментально расслабились. Кирка погладила личико сына пальцем и сказала:

– Ты права, тех дев, кого сегодня кормят грудью иные женщины, ждут двое прекрасных мужей, ведь и твой Луциан не уступает Ливию в стати. Погляди, какой он у тебя мужественный: как пронзительны его глаза, как крепко он хватает тебя за одежды, требуя груди…

– Мойры спряли для моего Лучика и Ливия удивительное будущее. Но я уверена, милая Кирка, не сыщется на свете ни один камень, что будет крепче дружбы между нашими сыновьями.

Кирка перевела взор на окошко. За решёткой серебрился лунный диск, что беззастенчиво следил за ними. Решившись, она оголила вторую грудь и протянула руку в приглашающем жесте:

– Твоё молоко пропитано дыханием смерти, Анния. Я буду кормить Луциана своим, чтобы он вырос здоровым.

Анния растерялась, предложение поразило её и огорчило – в минуты, когда сын питался её молоком, она ощущала крепость их союза. С разрывом связующей нити пропадал и якорь, что удерживал её в мире живых.

Анния заплакала, утирая слезу за слезой и кривя тонкие губы, она уже не страшилась испортить приятную атмосферу. Кирка подошла к ней и, присев рядом, обняла за плечо. Поглаживая подругу по почти облысевшей голове, она укачивала их троих, глубоким голосом вещая:

– Они не будут друзьями. Они – братья по молоку. У них разные матери, но единая энергия, что свяжет их. Мойрам придётся крепко подумать, как развязать гордиев узел их судеб. Поверь, Анния, с твоей смертью приключения Луциана ещё даже не начнутся.

Анния вытерлась и передала сына, который проснулся, что-то заподозрив, и, насупившись, приготовился оглушить присутствующих воплем.

– И с чего же, – она сглотнула солёные слёзы и улыбнулась, – с чего же они начнутся?

Кирка ловко заткнула малышу Луциану рот – теперь оба дитя питались, глазея то друг на друга, то на кормилицу. Будто прочитав ответ по звёздам, видневшимся в окне, Кирка ответила:

– С холмов.

Входная занавесь колыхнулась, и женщины вскинули головы в тревоге. Кто пожаловал в поздний час? Первой избавилась от наваждения Кирка. Она низко склонилась – насколько позволяли малыши – и кротко поприветствовала ночную гостью:

– Богиня, твой визит – честь для нас.

Анния вздрогнула и торопливо прикрыла капюшоном проплешины, опустив глаза.

В помещение вошла величественная женщина. Высокая, осанистая и плечистая. Её вечно фертильное тело окутывала тога небесного цвета, драпированная морскими волнами вокруг груди и крутых бёдер. Толстые и пушистые, как шмели, брови выделялись на снежно-белом лице, обрамлённом солнечными кудрями.

Водяная нимфа по имени Эгерия, прорицательница, законотворец, советница и супруга царя Рима Нумы Помпилия, вошла в дом Туциев, и у Кирки дрогнуло сердце в недобром предвкушении.

Её травянисто-зелёные очи глядели на крохотные макушки младенцев. Кирка прикрыла их собственной тогой, и Эгерия, подобно птице, вскинула острый аккуратный нос. Аннию не удостоили и взором.

Тонкий перст нимфы указал на Ливия.

– Твой родной сын будет испытывать вечную жажду, ибо ему не хватит молока, которое ты разделила. Упьётся вусмерть из рога изобилия вечный раб Вакха, сама кровь его обратится вином. Вакхант, которого воротит от капли вина, ибо сам он – вино. Травясь собственными парами, он будет нарываться на меч, сражаться, как варварский берсерк, как безумец, пока не выветрится спирт. Он будет терять себя и память, испытывать вину и часто думать о смерти.

Перст перенёсся на Луциана, и Анния с воплем преклонила колени перед Эгерией. Она сцепила пальцы, прося пощадить сына и не озвучивать страшных пророчеств. Она целовала золотые сандалии Эгерии, её десницы и дерево, на котором та стояла.

Но Эгерия осталась глуха к её мольбам.

– Молочный брат его будет воровать с тем же голодом, с которым отнял сейчас чужую грудь. В потеху Меркурию его вожделенными жёнами станут золото, серебро и медь, а любовницами – драгоценные камни, шелка и предметы искусства. Царь священнодействий, верховный жрец всего Рима, – плут и казнокрад. Но блеск золота померкнет для него в сравнении со святынями – в присутствии истинной реликвии чресла вора наполнятся горячей кровью, словно при виде обнажённой девы; желание отяготит его сердце, пока он не украдёт. А украв, будет испытывать душевную боль и непомерный стыд.

Патрицийки безмолвно взирали на свою царицу.

– В празднество божественных супругов Вертумна и Помоны, тринадцатого августа, когда юноши достигнут тринадцати зим, ровно в полночь с криком Каладрия проклятия настигнут их, – произнесла Эгерия и одарила взором Кирку. – Именно так хочет наказать тебя бог, которого ты оскорбила.

Кирка не позволила себе чувств. Она пусто глядела перед собою. Обе знали – сокрушительный удар ещё не нанесён, и они угадали.

Эгерия посмотрела прямо перед собой затянутыми пеленой очами и выставила руку, насылая проклятие, которое остановит сердце любой матери:

– Прожив два десятка лет, оба проклятых жреца погибнут страшной смертью. – Под истерический вопль Аннии и шёпот молитв Кирки Эгерия промолвила: – Путь их начнётся с холмов. Холмы, холмы… Сплошные холмы.

I. IN VINO VERITAS!

* Истина в вине!

690 г. до н. э., где-то в Риме

– Холмы, холмы… Сплошные холмы. Все чужие… – Икота разбила фразу и мысль.

Из-за затуманенного ума я не мог вспомнить, как добраться до дома. Левая нога змеёй обвила правую, и я повалился в ров. Застонав от боли, попытался встать, но дрожащие колени подкосились – я свалился на частокол. Из иссохшего рта посыпались извинения. Дрянное тело развалилось среди вывороченных из земли кольев, как один из них, столь же беспомощный.

Дверь хижины со скрипом отворилась, и на порог вышел дубильщик. Он обнаружил источник грохота, который, видимо, разбудил его, и бросился с кулаками:

– О во имя Юпитера, ты сломал мой забор! Завтра праздник, а ты уже сегодня на ногах не стоишь, пьяный дурак!

– Не пьян я, глупый бык… – Потребовались усилия, чтобы сдержать в себе похлёбку, которую я влил в себя вечером. – А что за пр-разднество?

– Ты что же, пропил мозги так, что и забыл, как календарь читать? – Здоровяк возвысился надо мной: мне померещилось, что у него много глаз, расплывшихся по физиономии.

Дурнота достигла пика, и меня стошнило в его саду, он только успел подпрыгнуть, забавно перебрав ногами. Дубильщик потерял терпение, схватил меня одной рукой за шиворот и, скрежеща зубами от тяжести, поднял. Я был крепко сбит и физически развит.

Пока дубильщик готовился дать мне мощного пинка, ласковый ветер наполнил лёгкие свежим дыханием. Природа возвращала меня к жизни: я трезвел.

– Остановись, достопочтенный! – Я замахал руками. – Я не пьяница, я жрец!

Пальцы на одеждах разжались, но тут же подхватили вновь. Дубильщик уронил меня на землю и перевернул, а после лик его вытянулся от изумления:

– Да ты никак вакхант?[1]

– Всё так.

– Горе мне, – прошептал дубильщик. – Бахус разгневается на меня за то, что я едва не избил его жреца.

– Он милостив. – Я протянул руку, и меня тут же поставили на ноги. Отряхнувшись, хмыкнул и пожал крепкое плечо дубильщика. – Да не пил я, честно.

– Это не возлияния, а ритуал, – нравоучительно заверил он.

Он иначе осмотрел мои одежды: тога, не скрывавшая мускулистый торс, на плечах лоснилась львиная шкура, повязанная лапами на груди. В непослушных кудрях, торчавших из-под пасти, застряли измятые виноградные листья. Послушавшись внутреннего голоса, я сконфуженно сорвал венок и выбросил подальше.

– Меня пьянит не вино… – Мой взгляд схлестнулся с круглыми глазками дубильщика, вбитыми гвоздями под узким лбом. Вздохнув, я сдался: – Забудь. Я напился с вакханками и предался разврату во имя Бахуса. Так неистовствовал, что развеселил богов, и они решили подшутить надо мной, забрав из памяти важный фрагмент.

– Какой же? – Дубильщик сложил руки на груди, участливо хмурясь.

– Дорогу домой. Моя скромная хижина приткнулась к подножию Авентина[2]. – Я покрутился, указывая поочередно на четыре стороны и задумчиво потирая губы. – В толк не возьму, к какому холму вышел и куда мне идти?

Дубильщик прикинул что-то в уме и сложенными ладонями указал на дорогу. Она обвивала неизвестный седой холм, точно река – островок, и текла в направлении густо застроенного района. Оттуда доносились мелодии дудочки и весёлый смех.

– Иди, не сворачивая, по этой дороге, – заговорил он, поглядывая на меня особенно внимательно, как будто я был не пьяным, а умалишённым. – На первой развилке сверни направо. Потом – опять направо. Дальше обойдёшь кузницу и выйдешь к кратчайшей тропе. По ней не так часто ходят из-за клозетов – вонь жутчайшая. – Дубильщик поморщился и подбоченился. – М-да, чудна наша жизнь. У меня там друг так и скопытился.

– Скопытился? – переспросил я.

– Ну, как надышался отходами – так и свалился замертво. Вытащили его, бедолагу, зелёного всего. Недостойная смерть, а руки ведь золотые были. Он драгоценностями-то и занимался, украшения мастерил.

Из страха забыть путь я поспешил поблагодарить его и пойти.

Свежесть придавала сил, заставляя ноги, обутые в поношенные сандалии, шагать бодрее. Зима уступала весне – предвкушение флоралий пьянило крепче вина. Рим преображался, увешанный гроздьями цветочных венков. По улицам гуляли разодетые девы – топор войны зарыт, сабиняне пили с римлянами из одних кубков.

«Завтра март», – криво улыбался я.

Звёздный путь освещал колею моей дороги.

Отец рассказывал, что некогда год открывал март. С приходом к власти Нума Помпилий, второй царь Рима, утвердил новый календарь и начал год с января. Говорят, при нём многое изменилось. Я не застал правление великого Ромула, но старцы сказывали, что междоусобиц хватало. Царь сабинского происхождения, высокой морали человек, как и ожидалось, усмирил разрозненный Рим, привёл народы к согласию, объединил территории и связал в крепкий узел гражданскую и духовную жизни. Они стали неразрывны, а люди – счастливы. Иначе быть не могло: его правление одобрили боги. Небесные знамения, между прочим, видели все сподвижники царя. Нума был крайне благочестивым, но не лишённым смекалистости и простой человеческой дерзости. Он сумел запутать самого Юпитера, и громовержец, пребывая в добром расположении духа, наградил его Священным щитом – анкилом, – который и охраняет город от катастроф и войн десятки лет.

В раздумьях я остановился у первой развилки. Уголок губ непроизвольно дёрнулся.

– Так, мне нал… напр… а-ав, ле… – бормотал я, почёсывая взмокший лоб под львиной пастью. – Дубильщик чётко сказал: направо. Направо.

Занёс ногу над неприметной дорожкой, но в последний момент мой гений увёл влево. Туда я и направился, смятенно озираясь. Однако меня утешал шум празднества.

Моему взору открылись крупные лачуги и хижины, сбитые гурьбой. Мастерские отличались от иных зданий размахом двора, сараями и оселками. Дубильщик упоминал жилище кузнеца, но я предполагал встретить его после второй развилки. До неё я, впрочем, так и не добрался.

Обойдя кузницу, я просочился меж домусов[3] и усомнился в словах дубильщика. Про какие общественные уборные он толковал? Белый камень, обвитый плющом, фонтан и прекрасные служанки! Благо патриций, живший здесь, не слышал дерзких наговоров дубильщика, иначе тому было бы несдобровать.

Наконец я выбрался к предполагаемому Авентину. Наша с отцом лачуга находилась где-то поблизости. Окрылённый, я помчался к холму. Обошёл его раз, второй, но его окружали лишь богатые домусы, наряженные к агональским играм.

На территории одного из домусов, особенно внушительного и помпезного, я заметил сферический купол храма Весты, в котором теплилось «сердце Рима» – огонь богини очага. Дом Весталок.

Среди гама толпы слух разрезал внезапный девичий крик:

– Богиня, смилуйся! Оставьте меня! Нет!

Я кинулся на голос. Кричавшая заплакала, но вместо слов раздалось мычание – похоже, ей заткнули рот. Ноги привели меня в углубление между постикумом – внутренним садом – и стеной, отделяющей домус от соседнего здания. Увидев троицу хмельных мужей, напиравших на одетую в белое светловолосую девушку, я всё понял. Сжал кулак. Разжал.

«Ах, да. Я безоружен».

– Эй, достопочтенные! – гаркнул я, собирая взгляды. – Вас казнят за совращение весталки, сукины дети.

Три пары глаз, напоминавших поросячьи, уставились на меня. Насильники, походившие на животных, засмеялись. Один по-прежнему наматывал на кулак подол сто́лы синеглазой жрицы, которая вздрагивала от слёз и прижимала вздёрнутую тунику к бёдрам.

– Не ори ты, горлопан! Тогда и не покарают. И сам целее будешь, – пригрозил самый низкий из них.

Тот, что стягивал одежду с весталки, вытянул губы в трубочку:

– Или у тебя на неё встал? Тоже хочешь поиметь девственницу?

Третий хряк подрыгал тазом, и трое рассыпались в зловещем хохоте. Я не нашёлся с ответом и цыкнул: дело дрянь. Мне посоветовали проваливать.

Подобно волне, на меня обрушился пьяный дурман. Он возник спонтанно – мог поклясться на костях бедной матушки: я никогда не пил, но пьянел без вина. Моя кровь становилась бахусовой амброзией. По заверению отца, вино смывало печали, но что-то не наблюдал за собой хронического счастья и не хотел скакать по лугам от радости. Напротив, с уровнем брожения крови воспламенялось сердце и опалялась душа.

– Эй, достопочтенные. – Голос мой огрубел и понизился. Покачиваясь, я сжал кулаки, растягивая губы в ухмылке. – Эй, до-сто-почтенные!

Мучители обернулись. Один из них схватил весталку за шею и уронил в ноги. Она заплакала, пригибаясь к земле под его сандалией. Запачкал её столу, глупец.

– Вакхант, ты когда нажраться успел? – спросил низкий, двинувшись в мою сторону. Из его рукава выпало в ладонь что-то блестящее и острое. – Тебе проспаться надо! У Летуса[4] в объятиях.

– Хр-рю-хр-рю-хрю, свинки, – глупо засмеялся я, сорвав голос. Меня согнуло пополам; я едва избежал падения носом напропалую – одними пальцами коснулся земли и устоял. – Пор-росятки такие милые. – Я хрюкнул, приподняв пальцем кончик носа. На нём наверняка остался пыльный отпечаток. Выпрямившись, я засмеялся до слёз: – У них… у них пятачки!

Лезвие садануло по щеке. Я нелепо увернулся, закружившись. Тело, словно прохудившаяся ладья, накренилось. Это помогло мне избежать второго удара кинжалом.

– Хорош плясать! – выкрикнул здоровяк, елозя подошвой по позвоночнику весталки. Она пискнула, как сжатая в кулаке мышь. – Кончай его!

Услышав это, я расхохотался до хрипоты. Градус разгорячил – захотелось танцевать. Я пустился в пляс, покачивая бёдрами, как вакханты. Пальцы принялись выписывать в воздухе узоры. Представил себя мойрой, что плела из шерсти.

Вакханский танец произвёл на врагов впечатление. Они впали в ступор, пока я не перехватил клинок: он пронзил кожу между указательным и средним пальцами. По линиям ладони заструилась кровь. Приблизив лицо к испуганному врагу, я прибил его к стене домуса и обдал лик хмельным дыханием:

– Станцуем?

– Пьянчуга, недостойный и смерти, – брезгливо отозвался тот.

Он дёрнул рукой, но боль беспокоила меня в последнюю очередь. Мне показалось, что его морда порозовела и стала покрываться шерстью прямо на глазах. Я попытался сбросить наваждение. И, в очередной раз закрыв веки, провалился во тьму.

Мрак поглощал меня. Вспышками проявлялись нечёткие образы. В уши натекло воды – я тонул. Чувствовал, будто на шее смыкаются персты Тибра. Изо рта вместе с пузырями вырвался крик, и я пошёл ко дну. На грудь давило толщею воды.

«Нельзя. Рано умирать».

Я собрал остатки сил и попытался всплыть. Сделал резкий толчок, потерпел неудачу, но во второй раз Фортуна соблаговолила мне.

Вынырнув, я хрипло вздохнул. Набрался воздуха, как младенец перед первым воплем. Я был на суше, и утопление оказалось всего лишь пьяным сном.

Передо мной возникло лицо весталки, искажённое презрением.

– Ты сумасшедший вакхант, безумец! Из-за тебя меня выпорют! – Она плюнула мне в лицо и, оттолкнув, убежала.

«Весталка с характером вакханки, – подумал я, размазывая кровь по гравию. – А я вакхант снаружи, а внутри… Это что, моя кровь?»

Далее память поделилась на фрагменты. Первый – храм, окружённый колоннами. Второй – запах дыма от огня, который по сакральной традиции никогда не должен угасать. Третий – дерево, украшенное прядями волос, срезанных у жриц при посвящении. Четвёртый – истерзанные тела свиней.

Пятый – люди с факелами, бегущие ко мне. Шестой – звёздное небо, к горизонту уходящее в сливовый сумрак.

Меня звали Луциан Корнелий Сильва, и я с честью носил навязанный сан жреца Бахуса. Пожалуй, смерть вследствие пьяной поножовщины – не образец благодетели и явно расстроит отца. Однако я не помер от вони из выгребных ям, что порадовало бы дубильщика с городских окраин.

* * *

Летус явился в образе змеи с головой льва. Нет, существо не могло быть Летусом. Кто он?

Узоры на теле кружились вакханской пляской, пока морда оставалась недвижимой. Я был загипнотизирован взглядом чёрных глаз. Их наполняла космическая чернота, а блеск разбивался в них брызгами звёзд.

– Я готов, – произнёс я всем естеством.

Пасть разверзлась, зашелестели крылья. Затрепетало пространство, или так мерещилось от панического страха. Я закричал, перемалываясь в львином пищеводе, и крик возвратил меня в действительность.

Очнувшись в постели кубикулы, гостевых покоев чужого домуса, я вгляделся в морду льва, продолжая стонать от кошмара. Наваждение сошло. Потерев лоб, я осмотрелся. Узорчатые стены сгущались и оттеняли залитое светом окно. Гравюры изобиловали диковинными животными, в которых обращался Юпитер. Панорама описывала сладострастное путешествие бога: белый бык гарцевал рядом с прекрасной Европой; кукушку прижимала к груди великая Юнона; лебедь упокоил голову на ложе Леды… Муравей, орёл, баран – от пестроты изображений замутило.

Пусть я привык к недомоганию, но по утрам оно было наименее желанным гостем. Выбравшись из-под шерстяного одеяла, я продрал глаза и разлепил губы. На столике как нельзя кстати дожидались металлический графин и кубок.

– Прошу, только не вино, – взмолился я и сел на край, чтобы наполнить бокал.

Ледяная вода свела рот и освежила тело. Оставив этикет, я обхватил губами вытянутый носик графина и жадно напился из него.

– Ни в чём себе не отказывай, дорогой Луциан.

Я поперхнулся и вскинул голову на вошедшего. Стуча по груди, стиснул зубы. Лучше бы в кубикулу вполз змей о львиной голове – но только не он! Ярчайший представитель тицийской трибы – изнеженный юный патриций двадцати лет, мой ровесник. Астеничное тело драпировала пурпурная тога поверх белой туники, покрывавшая в том числе голову. Одна прямая каштановая прядь неизменно ниспадала на лицо. Плутовские глаза древесного оттенка, подведённые ритуальной подводкой, обрамляли пышные чёрные ресницы. Да такому лицу женщины завидовали!

И мириаде украшений: от браслета в виде змеи из витого золота на левой руке до спрятанного под тогой ожерелья. Этот человек слыл падким на украшения, хотя в обществе под влиянием аскета Нумы Помпилия тяга к роскоши, мягко сказать, не поощрялась.

Как высеченная скульптура, недруг был остр скулами, а вся спесь, казалось, сосредотачивалась в родинке под внешним уголком левого глаза. Она двигалась, когда на лице появлялась улыбка, раздражая.

– Священный царь[5], какая честь. – Я отсалютовал и заметил, что под одеялом совершенно наг.

– Неужели тебе отшибло память, бедный брат? Я Ливий, Ливий Туций Дион, твой лучший и единственный друг, а мой титул оставь в покое до начала церемонии.

– Извини, что я не в триумфальной тоге, – перебил я, не желая слышать что-либо про дружбу от этого презренного шакала.

– Повода для триумфа и нет, – с улыбкой съязвил Царь священнодействий.

Он потёр золотую серьгу – я носил такую же, не расставаясь с подарком Ливия. Доброго мальчишеского товарищества не сохранилось – оно свалилось в пропасть от вбитого меж нами семь лет назад кола.

– Тебя ранили, – продолжил он. – Я подлатал тебя, но впредь не испытывай терпения богов.

– Осуждаешь за помощь весталке? – с вызовом спросил я. – К тому же я не просил меня спасать. Упрёка в том, чего не выпрашивал, терпеть не стану.

Брови Ливия взметнулись, и он решительно шагнул ко мне в опочивальню. Я подобрал ноги, придвинувшись к изголовью. Присев на угол постели, Ливий перевёл дыхание и посмотрел в окно:

– Ты помог весталке, а я – тебе. – Он посмотрел на меня – глаза перелились сиянием прибрежного песка. Я прищурился. – Твоя злость разрушает тебя, Луциан.

Я вскипел и с жаром произнёс:

– Боги вымостили жрецу жрецов великий путь. Царской тебе дороги, сын Туциев.

Это я ещё мягко его послал.

Ливий откинул голову, усмехнувшись, и я невольно обратил взгляд к лепнине вслед за ним. Всегда он так делал – печально улыбался и накидывал на себя несчастный вид. Девы, быть может, и велись на игры хитрого шакала, но не я. Да и разница в статусе налицо: запретные отношения с наследником главы римского жречества пленили прелестниц, в отличие от доступной оргии с вакхантом.

Ливий был красив, но красота – клетка духовности. Я поискал змеельва, который по неведомой причине исчез с гравюр. Пьяный ночной кошмар степенно уступал жизненным неурядицам.

В возникшей тишине вспомнил, что Ливий недавно похоронил отца. Я произнёс не своим голосом:

– Соболезную твоему горю. Я по поводу отца… Антоний Туций был исключительным человеком.

«И погубил мою жизнь. Но о мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды».

– Он прожил славный век. Пусть послужит царству мёртвых. – У Ливия дрогнул голос, но он скрыл это за проворным взглядом, приложив палец к губам. В его очах мелькнула некая озадаченность, которую он скоропостижно спрятал. – Лучше поговорим о твоей вчерашней выходке…

– Клянусь девственностью Венеры! – Я округлил глаза, даже позабыв о клановой обиде. – Я не убивал их!

– Никого ты не убил. Так, избил до кровавых соплей. Преступников поймали, и они получат урок. – Ливий махнул рукой. – А ты, мой друг, отличился не меньше: улёгся в очаг Храма Весты, крича, что сохранишь священное пламя. Шкура, в которую ты был одет, чудом не воспламенилась, поэтому тебе удалось потушить огонь и не пострадать. Я погасил конфликт на этапе искры, но постарайся впредь не учинять вакханский разгул в царских угодьях, Луциан.

Я закрыл глаза со стыда. Вот отчего злилась весталка. Её накажут из-за меня, а могут и закопать заживо. Я не знал, в какой момент пришёл к ней – вдруг над ней надругались? При таком раскладе её ждал переезд поближе к Коллинским воротам[6].

Словно прочитав мои треволнения, Ливий проникновенно заглянул в глаза:

– Весталка в порядке. А что касается тебя, я по-прежнему ищу способы ослабить твоё… проклятие. Плотий – лекарь, помнишь его? – многому научил меня перед смертью, – деликатно выразился он, оглядывая меня как прокажённого. – Знаешь, пьяный ты так неуязвим, что сдаётся мне, это дар.

Я отбросил одеяло и в чём мать родила дошёл до окна, на котором для меня приготовили стопку вещей. Оделся в жреческую тогу, принадлежавшую Ливию, и подарил молчаливый поклон на прощанье.

– Луциан, постой. – Ливий закрыл дверь, которую я распахнул. Он навис надо мной, и я сделал над собой усилие, чтобы не отпихнуть его. – Сегодня мои первые агоналии. – Ливий приблизил ко мне лицо, преисполненное внутренним страданием. – Моя должность пожизненна. Я невольник статуса. Супругу и ту избрали за меня – Царицу священнодействий, с которой я и не знаком вовсе. Я должен быть благодарен за честь, оказанную отпрыску Туциев, но не могу пересилить себя.

Ливий опустил взгляд на ладонь, предупредительно упиравшуюся ему в грудь. Я закипал – и он это прекрасно видел. Он потянулся к моим плечам, но я остановил дружеский жест взором. Вместо этого Ливий сомкнул кулаки.

– Пойми, я не подхожу на должность Царя священнодействий. Выслушай меня. Ты же мой друг – мне более не к кому пойти, и все вокруг чужие: сенат, надменные фламины, ушлые авгуры… Я хочу сбежать и жить так, как велит сердце. – Его желваки дёрнулись. – Меня влечёт иной, порочный путь. Я проклят так же, как и ты.

Звук пощёчины разлетелся многократным эхом. Ладонь обожгло, как и щёку бывшего друга. Ливий прикоснулся к розовому пятну, испортившему бронзу кожи, и вытаращил на меня глаза. Они наполнились детской обидой на телесное наказание.

– Ты – дрянь, паршивый Туций, – гневно сказал я. – Мы с тобой расплачиваемся за грехи отцов. Твой обратился прахом, теперь ты, – ткнул его в лицо, – ответственен за моё увечье. Из-за тебя я такой. Не выдумывай себе проклятий, лишь бы я пожалел тебя и твою судьбу. Грязный вакхант из нас двоих я, моя кровь отравляет сама себя, а не твоя, а должно быть наоборот! Благодари богов, что я слишком мягок для того, чтобы взяться за оружие и отомстить. – Грубо отстранив Ливия, я открыл дверь и на пороге добавил: – Отныне ты – духовный защитник царя Нумы и всего Рима. Не опозорь свой сан. А пороки переложи на плечи жрецу Либера, рабу твоей милости.

Ни разу не обернувшись, я вышел и, заплутав на глазах у изумлённых слуг, вылетел через массивные двери наружу – но это оказался перистиль, внутренний садик, ограниченный по периметру широкими окнами. Выругавшись, я потоптался и вернулся в атриум.

Поймав взгляд слуги, я вздёрнул брови и покивал в сторону окон. Она приоткрыла рот с глупым выражением лица и указала на выход. Наконец-то я покинул проклятую Регию, административное здание и домус Царя священнодействий по совместительству, и шагнул на залитую солнцем улицу.

Как я сошёл со Священной дороги и углубился в менее привлекательную часть города, ощутил всей шкурой предпраздничный полдень. Я слился со скоплением людей и вслушался в разговоры. У ветхой инсулы – пристанища плебеев со множеством комнат – замер, якобы разглядывая гирлянду из сухофруктов, которой украсили фасад, а сам пригрел уши около двух горожанок. Молодая женщина судачила с подругой, и среди скучных небылиц я расслышал следующее:

– Это ещё что! Ты говоришь, дурные знамения – вчера, представь себе, погас Огонь в очаге Весты!

– Быть того не может! – охнула собеседница. – С утра всё горело. Августа живёт рядом с храмом Весты, она бы рассказала, ежели увидала бы что странное. Только крики какие-то посреди ночи. Но оно ж объяснимо, в чащобе вчера жрецы Бахуса бесновались. Как к вакханкам мужиков допустили, всё потеряли. И супругов наших увели, сучьи волчицы!

Я закатил глаза.

– По́лно тебе на вакахнок пенять, – устало возразила женщина. – Кому твой старый хрыч сдался? Они молоденьких жрецов принимают, божественно красивых юношей.

Я невольно оправил одежду, пригладив волосы. Уродом меня точно не считали, а кто-то даже находил привлекательными спортивное тело, могучие руки, редкую в наших краях светлую кожу и густые брови. Одна дева сказала, что серые глаза мои – два блюдца, наполненных лунной водой. Не скрою, польстило.

Моё тело – моя заслуга. С тринадцати лет, как меня настигло проклятие, я без устали отжимался, тренировал удары и упражнялся в спортивных играх, лишь бы отпустило похмелье. Я выработал привычку: если дурно, надо поприседать или поупражняться с метанием диска.

Отец диву давался, для чего мне пробежка, спарринги и подъёмы тяжести. С детства я перебил всю посуду и просыпал бесчисленное множество зерна. Я поднимал даже молодого хряка, из-за чего едва фатально не повредил поясницу. Бегал как проклятый вокруг Рима, вдоль лесополосы, возвращался порой под утро, ибо не мог вспомнить обратной дороги.

Во мне горело неуёмное пламя богини раздора Беллоны. Честно говоря, мне нравилось, как твердеют рельефы мышц, особенно после стабильных тренировок по месяцу. И на это обращали внимание прелестницы – тело говорило о моей выносливости, и им льстило.

Спорт помогал мне контролировать гнев, а его было ой как много.

– А что Августа не видела ничего, ясное дело, – продолжила одна из сплетниц. – Огонь погас глубокой ночью, но его быстро подожгла весталка, охранявшая очаг. Говорят, она сбила руки до кровавых ссадин, пока тёрла палочки для розжига.

– И что же, выпороли её? Сослали? – с кровожадным интересом спросила вторая.

– Тут уж не знаю. Раз поползли слухи, Священного царя весть не миновала. Уж он распорядится, как поступить с нерадивой жрицей. Есть мнение… – сплетница понизила голос, вынудив меня изобразить заинтересованность в ковырянии луковицы, – что кто-то из жрецов Бахуса учинил разгул. Может, даже попытался обидеть весталку! Помнишь Секстия?

– Банщик?

– Нет, Секстия, что живёт неподалёку от восточной стены в кожевенной мастерской.

– И что Секстий?

– Молчит как рыба, но соседи видели, что с утра по его забору будто ураган прошёлся. Из рва грязные следы сандалий вели – витиеватые, ноги у него заплетались. Точно тебе говорю, вакхант перебрал и в обитель Весты заявился. Весталка с ним не совладала, не ответила на приставания, вот и отомстил ей, затушив огонь.

– Какое святотатство! – вторила собеседница. – Боги нас накажут. Предчувствие у меня нехорошее. Посмотрим, что скажут авгуры.

На этом моменте я закончил подслушивать и позволил шумной массе вынести меня на базар.

Торговцы и лоточники заняли удобные позиции, чтобы завлекать горожан жареным мясом, уловом из Тибра и сочными фруктами. По каменистой дороге разливались жир и помои. Я прикрыл рот и нос тогой Ливия и с удивлением распознал аромат шафрана. Туций пользовался ароматическими маслами, как представитель знати.

«Предпочитаю дышать отбросами, нежели притворщиком Ливием», – рассудил я.

Боги, внемля недальновидному желанию, послали на мой путь брызги рыбной требухи. Я отшатнулся от лавочника, который вытряхивал чешую из ведра. Фыркнув, переступил зловонную лужу и подошёл к одной из лавок. Чернобородый этруск принялся наперебой нахваливать товар, подсовывать в корзину тушку курицы, виноград и персики, сверху доложил овсяную лепёшку и сунул в руку запаянный кувшин ослиного молока.

– Давай сброшу цену. Ну, сколько у тебя? – Этруск щербато улыбнулся.

Рот наполнился слюной, а желудок стянулся в узел. Вся прелесть голода ощутилась, когда в нос ударил аромат свежеиспечённой лепёшки. Я хотел отказаться, но в голову пришла мысль, и я снял с себя благоухавшую тогу.

– Э, так дела не делаются. – Торговец скривил лицо и отпихнул одежду. – Меняй на что-то достойное или проваливай!

Я воровато осмотрелся и подозвал этруска к себе. Мы притаились под дощатым навесом, и я заговорщически поделился:

– Ты слеп, достопочтенный? Вглядись! – Я пихнул к носу этруска скомканную красную ткань, пронизанную золотыми нитями. – Фригийская парча. Тонкая работа. Это тога самого Царя священнодействий.

– И что же она у тебя забыла, мальчишка? Украл? – Этруск подвинул корзину с дарами себе, покачав головой. – Нет, ворованное не приму.

– Окстись, я тоже жрец. – Слова должного впечатления не произвели.

Лишь я собрался уходить, этруск остановил взгляд на моей серьге. Он спросил:

– А это что у тебя? Золото?

Я сдавил кольцо пальцами и оттянул мочку, потерев. Глаза заволокла пелена воспоминаний, перебитая утренним жестом Ливия. Я мотнул головой, сбросив наваждение, и решительно освободил ухо от этрусского золота, а сердце – от груза памяти.

До дома добрался, когда солнце светило в зените. Хижина встретила кислым запахом забродивших ягод и липкой лужей, разлитой по гнилым доскам. Оставив выменянные у торгаша яства на заваленном столе, я пробрался к окнам и впустил мартовский воздух. С ветерком в комнату залетела птичья трель и далёкая музыка – подготовка к торжественному шествию салиев шла полным ходом.

Не сдержавшись, я вынул пробку из графина, надкусил лепёшку и запил молоком. Я жевал, остановившись посреди хижины в солнечном решете, отбрасываемом на половицы через окно. Допив молоко, потёр дырку в мочке уха и улыбнулся уголком губ.

Нашу с отцом обитель украшала матушка – она смешивала эссенции с фруктово-ягодными соками и кровью скота, а контуры обводила сажей. По крайней мере, так сказывал отец. Музы Аполлона, быть может, не целовали руки моей матушки, но её фрески, изображавшие виноградную лозу, птиц и шмелей, вьющихся подле, радовали всё детство, несмотря на то, что с её смертью к ним не притрагивались. Цвета померкли, покрытие облупилось, потрескалось. Лилии на изразцах, подаренных супругам, скололись.

Матушка представала передо мной эфемерной фигурой, как ипостась Юноны. Она умерла, когда я думал лишь о молоке и как бы напрудить где попало. Но я любил женщину, даровавшую мне жизнь.

Повсюду валялись сосуды с вином. Клиния, на которой пил и спал отец, пустовала – в эти часы он играл в кости. Фортуна не обделяла старика. На алтаре тлела свеча. Я подошёл к святыне, подобрал воск и выровнял идол Вакха.

Вдруг его лицо, грубо высеченное по дереву, преобразилось в львиное. Измученная морда с искажённой от боли пастью смотрела прямо в глаза.

– Забери тебя Орк в Царство мёртвых! – воскликнул я и со страха выронил идол.

Фигурка закатилась под алтарь. Меня повело в сторону, я опьянел. Как невовремя, параллельно лишаясь разума.

Припав щекой к дощечкам, заглянул в чёрную узость меж полом и алтарным сооружением. Полоска мрака пульсировала. Я потерял ориентир: то ли лежал на полу, уперев ступни в стену, то ли стоял на маминой фреске, прислушиваясь к шуршанию мышей в стене.

Терял себя.

Вспышка двух глаз – и я вдруг обнаружил себя в новом месте. Я испугался настолько, что забыл, как кричать. С сиплым хрипом, позорно вышедшим из горла, осмотрелся и спросил:

– Где я?

Сгущающаяся вселенная, обведённая фиолетово-синим сиянием космических дорог, сливалась в центр и одновременно исходила из него. Звёзды стягивались застывшими чёрточками.

– О почтенный великий Либер, неужели ты призвал меня? Прости меня, неразумного жреца, что уронил тебя… – Я жалко икнул и рухнул на колени, от которых разошлись круги, волновавшие отражение звёзд. – В смысле не тебя, а твой идол…

Послышался утробный клёкот. Я вскинул голову на центральную точку. Попятился, как был – на карачках. Но из точки показалась львиная голова, а следом в пространство вползло могучее змеиное тело, пестрившее невиданными красками. Чешуя мерцала и переливалась, затмевая звёзды. Они колыхнулись на небосводе – и звёздный ситец потянулся к хвосту существа, постепенно обматывая всего.

«Оно… ранено?» – всплыло в голове, когда я заметил отверстие, прикрытое небесным бинтом.

– Сейчас. Наступил этот момент, юноша Луциан… – Львиная морда не двигалась, пугая недвижимостью, пока тело исполняло вечный бег. – В путь, юноша Луциан.

– Куда? – спросил я, не услышав собственный голос. – Какой момент?

Змей подлетел, обвился вокруг бесконечным туннелем. Я задрал голову кверху: с высоты взирала львиная морда – не открывая пасти, сущность вещала:

– Я являлся тебе десять часов три минуты пятьдесят секунд назад; Я сказал тебе, как остановить Мою смерть; ты помнишь Мои слова. Поторопись, юноша Луциан.

Прежде чем я перешёл к вопросам, пространство меня исторгло.

Очнулся от резкого запаха – открыв глаза, увидел перед собой смоченную вином тряпицу и обеспокоенного отца. Держась за голову, приподнялся на локтях. Отец отставил графин и обхватил моё лицо. Его серо-зелёные глаза забегали, ища на мне увечья.

– Я в порядке, отец.

– Ох, Луциан, сын, ты напугал меня. – Обдав спиртными парами, он крепко обнял меня, прижимая к себе. Я погладил его по спине. – Здорово же ты набрался!

– Не то слово, – солгал я и ухмыльнулся. – Уронил наш идол, он… – Мой взгляд скользнул к алтарю, но Бахус стоял на месте. Свеча горела. – Я его поднял.

– Покровитель Вакх добр к тем, кто весел. Он не покарает тебя за то, что ты был неповоротлив в хмельном раже.

Лицо отца – квадратное и поджарое – из-за брылей и морщин стекло вниз, как протухшая улитка на жаре. Подёрнутые поволокой глаза умного пса, осознававшего близкий конец собачьей жизни, смотрели тоскливо. Тощий от возлияний и длительного голода, отец, тем не менее, не растерял ни харизмы, ни волос – аккуратная стрижка с ровной чёлкой обводила контуры высокого лба и улыбчивой физиономии.

Я подозревал его в связях с владелицей одного лупанария – дома девиц района восточных стен, – но мне, возможно, просто хотелось, чтобы он начал жить заново. Матушка умерла около двадцати лет назад, а отец всё воздерживался, хотя в доме не хватало женской руки.

Зато мы оба отменно готовили.

– Неужто боги смилостивились? – Отец подёргал кисточки винограда и улыбнулся мне, показывая на корзинку, полную яств.

– Они всегда милостивы. – Я подошёл, выдвинул скамью, и мы уселись трапезничать. – Особенно когда в кошеле находится кусочек меди.

– У тебя-то? Мой сын, горжусь! – посмеялся отец и выставил на стол графин с вином. Он наполнил кубки и выложил курицу на блюдо. Подхватив кубок, торжественно объявил: – Выпьем же за Рим, за царя Нуму, за Священный анкил!

Я ударил кубком о его и сделал вид, что пригубил. Мы принялись за курицу. Наевшись, отец, как привык каждый год на мартовские агоналии, рассказал мне легенду медного щита, охранявшего Рим от вторжений.

Задолго до моего рождения во врата Рима постучалась страшная проказа. Мор, загубивший сотни невинных душ, следовало остановить. Добрый царь Нума Помпилий молился богам денно и нощно – и в один роковой момент молитвы были услышаны.

– Тогда с небес прямо в руки царя упал медный щит, – продолжил отец. Я не перебивал его. – Нимфа Эгерия, супруга Нумы, поделилась с ним мистерией, а он – с народом: «Вот, будем хранить оружие, способное уберечь Рим от напастей. Доказательством выступает прекращение мора – глядите, как всё возвращается на круги своя. В таком случае следует изготовить одиннадцать подделок, чтобы спрятать подлинник. Найдётся ли среди вас искусный смелый мастер?» – Отец почесал подбородок и выпил ещё. Откусив от голени, прожевал и продолжил, вращая куриной ножкой: – Никто не осмелился, кроме Ветурия Мамурия, искусного художника, что славился росписью утвари и орудий. Когда Ветурий представил правителю двенадцать щитов, Помпилий был поражён, ибо не смог найти среди них анкил, низринутый богами.

На месте падения реликвии воздвигли священный источник, из которого набирали воду весталки, дабы орошать храм, а охранять двенадцать щитов призвали жрецов-салиев. В одну из календ, первого числа марта, салии проносят щиты по городским улицам, чтобы показать: Рим в безопасности.

– «Рим будет владыкой мира», так провозгласил Юпитер, – завершил речь отец: его уши и кончик носа горели от выпитого.

Доедали в тишине. Вино я незаметно сливал в декоративную амфору. Мелодия, доносившаяся со стороны Священной дороги, захватила слух. Уловив мой интерес, отец спросил:

– Пойдём на праздник?

– Что с тобой? Там же все одеты и трезвы, – отшутился я. – А их танцы – неистовство войны, но не любви и счастья.

– Так-то оно так, – согласился отец и выглянул в окно, прищурившись. – Мальчишка Туциев возмужал, а ведь тело его отца ещё не остыло. Ливий Туций Дион сегодня совершит первый ритуал Священного царя – как и Антоний когда-то. Как и я. Мы ведь живём по-настоящему лишь раз, прокладывая колею. Открыв календарное торжество, не самое сложное, Ливий заложит маршрут.

Сердце неприятно шевельнулось, пальцы, гладившие кубок, сжались в кулак.

– То не ваша вина, где мы есть. Воля Случая. – Отец погладил свою мочку, и я густо покраснел, взявшись за свою. Он понял, что я продал нашу с Ливием реликвию детства? – Обед был вкусен и стоил своей меди.

Потрепав меня за плечо, он вышел на участок, чтобы сделать вид, будто осматривает посевы. Они никогда не дадут всходов, и я, и папа об этом знали. Он оставил меня наедине с собой – выпустить пар.

Я подошёл к фруктам. Снял ягоду винограда и распробовал. Сладкий сок наполнил рот, и я снёс корзину: разноцветные ошмётки отпечатались на маминой фреске густыми подтёками. Сев на клинию, я свесил голову. Перед глазами стояли страшная морда змеельва и обиженное лицо Ливия.

Отец вернулся спустя некоторое время, держа мою красную тунику, кожаные наручи и львиную шкуру.

«Наконец-то оденусь в своё», – подумал я, не желая допускать мысли, что Ливий выстирал и прислал мою одежду.

На закате мы с отцом вышли к форуму и протиснулись в первый ряд к обочине Священной дороги. Она огибала западный Капитолий, вела к Регии, где жил Царь священнодействий, и простиралась на юг, к Палатинскому холму. Вдалеке я увидел круговую колоннаду Храма Весты и резко перевёл взгляд на первое попавшееся здание: им оказалось святилище Термина, покровителя путей и дорог. Бюст божества глядел вдаль, аккурат на выезд из Рима.

«В путь, юноша Луциан…»

Я передёрнул плечами.

Вначале жрецы совершили круговой ход. Они несли в руках имитацию волчицы, вскормившей двух младенцев – основателей нашего славного города: Ромула и Рема. В руках манифестантов пестрели украшения и цветы на шестах, которыми они подпирали длинное красно-золотое знамя.

Всё сопровождалось музыкой и народными возгласами. Я морщился – голова просто раскалывалась. Не любил празднества, всегда чувствовал себя как медуза на солнцепёке, на которую орут, чтобы она поднялась и танцевала.

– Смотри, идут, – сказал отец.

Процессия двенадцати анкилов возникла на горизонте. Облачённые в короткие пурпурные хитоны, в широких медных поясах, салии шагали, гордо возвысив головы в сверкающих шлемах. Толпа счастливым воем встретила щиты, один из которых был божественной реликвией. Я почесал в ухе от резонанса голосов и снова уставился на ритуал.

Салии перестраивали анкилы в геометрически привлекательные рисунки. Овальные щиты с волнистыми краями с двумя выемками и выглядели все как один. Моей забавой было угадать, какой же подлинный. Атрибуты из красного дерева, обитые военной арматурой, сияли в закатных лучах, и горожане, наблюдавшие шествие, вздыхали и улыбались.

В ложе Палатинского храма восседал Нума Помпилий, рядом – его супруга, нимфа Эгерия. Толпа обрадовалась правителю, и он, доблестный пожилой муж с волнистой бородой, похожей на скатанную овечью шерсть, и «улыбчивыми» морщинками около глаз, салютовал нам. Затем дал знак жрецам – и музыканты принялись наигрывать музыку для ритуального танца.

Сначала салии прыгали, а после выполнили изящные вращения, завершив поворотами. В отличие от развязных вакханских дрыганий их танец пронизывал мощью и чем-то хтоническим, определения чему я не мог найти.

После танца Нума вышел на край ложа и заговорил бархатным отеческим голосом:

– А теперь давайте же вознесём молитвы и благодарности нашим небесным отцам.

Жрецы заняли места в ложе ниже царского: фламины и фламинки, понтифики, жрицы Дианы, Минервы и Венеры, арвальские братья и, конечно же, весталки. Правитель сделал жест. Мы услышали блеяние – к плоскому алтарному камню вели белоснежного ягнёнка. Он ворошил копытцами землю, упираясь тощими ножками. Его вёл муж в жреческих одеждах, перетянутых ремнём, за которым переливались камни обсидианового церемониального ножа.

Жрец подтащил ягнёнка и мастерски прижал головку к алтарю. Агнец вяло брыкался.

– Священный царь, приступать? – Жрец обратил взор к острию ножа, направленного к багряному небу.

Воцарилось молчание. Не получив ответа, жрец опустил кинжал, продолжая держать голову ягненка. Он растерянно обернулся на жреческую коллегию, и фламин развёл руками в недоумении. Место Царя священнодействий пустовало.

– Где его духи носят? – прошептал я, вращая глазами.

– Невидаль какая, что жрец всех жрецов не явился, – прошелестела старуха над моим ухом.

– Вдруг из-за огня Храма Весты? То был дурной знак, аккурат в день, когда Туций-младший заступает на службу после отца! – отозвался муж позади, за что мне захотелось дать ему в зубы.

– Верно. Дурной знак!

Галдёж, суеверные придыхания и ругательства посыпались со всех сторон. Я не любил Ливия за то, во что превратилась моя жизнь, – не любил его клан и глубоко в душе стеснялся глупости своего отца. Но…

Голоса вокруг обратились в осиный гул. Я потёр осиротевшую без серьги мочку, и ясно, как тогда, увидел картину одиннадцатилетней давности.

701 г. до н. э., домус Туциев

Мы прятались в погребе домуса, и никто не догадывался, чем занимаются шальные жреческие мальчишки.

– Давай же, мы уже взрослые, жрецам украшения дозволены. – Я поднёс матушкину швейную иглу к уху друга, которое хорошенько оттянул. – Будет красиво.

– Я на самом деле жуть как не люблю боль, – нервно посмеялся Ливий. – Отец сказывал, что младенцем я перенёс серьёзную хворь, и после этого моя кожа стала чувствительнее.

– Раз – и всё. – Я уже и сам не был уверен, стоит ли истязать друга. – А потом ты мне.

Ливий зажмурился, и я что есть мочи всадил иглу в ухо, а следом воткнул простую металлическую серёжку. Внезапно потекла кровь, и я запаниковал. В страхе, что я совершил преступление, подхватил Ливия под поясницу и, расплакавшись, уронил голову ему на грудь:

– Ливий-Ливий! Не умира-ай… Я не хотел тебя убивать! Пожалуйста, живи вечно и никогда не умирай!

В носу лопались пузыри соплей. Ливий держался за продырявленное ухо.

– Я тоже сделаю тебе прокол… – Он улыбался, дрожа от страха и воодушевления. – Как моё заживёт.

Но случилось непоправимое: откинулась дверца погреба. Над нами возвысилась статная женщина с родинками по всему грозному лицу. Свет бил Кирке Туций в спину, подчёркивая длинные волны волос цвета воронова крыла и просвечивая крепкое тело через тунику.

– Вот вы где, негодники! – возмутилась она, осматривая место преступления. – Кровищу моего сына будешь сам оттирать, Луциан. Рабов ни на локоть не подпущу.

Я откинул голову и самозабвенно, как могли девятилетние дети, с искажённым ртом зарыдал и запричитал. Кирка застучала сандалиями по гнилой лесенке, выволокла сына с кровавым ухом и кинула в меня ветошью.

– Натирай до блеска.

– А Ли… Ли, – хныкал я, комкая тряпку.

– Ли-Ли твой ещё отхватит, не сомневайся, – с усмешкой, не сулившей ничего хорошего, ответила Кирка. – Сначала к Плотию. Наказаны оба.

Ливия потащили по лестнице, скрипевшей от тяжести, но он успел обернуться и подмигнуть мне. Друг щёлкнул пальцами по серьге, но тут же сморщился от боли.

Дверь захлопнулась, отрезая свет. Я хихикнул и сжал в кулаке свою половину украшения. Серьги носили сразу в двух ушах, но я держал в уме, что дружба – это одна душа на двоих, а значит, и набор серёжек мы разделим.

Сглотнув, я достал иглу и поднёс остриё к мочке уха. Одно движение – и нас с Ливием связала мелкая шалость, которая могла бы сохраниться на всю жизнь. Могла бы.

Я сомкнул кулаки, чтобы ответить им всем: Ливий больше мне не друг, но был для меня важным. Никому не позволялось осуждать его – он не мог уйти в загул и пропустить важное событие. Не мог не подчиниться Нуме.

«Меня влечёт иной, порочный путь».

Пальцы разжались. Именно. Ливий Туций Дион уже не был прежним, и оба мы стали мужами. Огульно защищать его опрометчиво – он мог отключиться в объятиях трёх луп, и ничего не попишешь.

– Священный царь вознесёт молитвы Янусу – нашему двуликому богу начал, входов и выходов, прошлого и будущего, – молвил царь, намеренно затягивая, чтобы дать запаздывающему жрецу фору. – Пусть начало нашего торжества будет положено. Пусть мы будем благословлены Янусом на свершения…

Нуму прервал крик, наполненный ужасом. К нему подключились другие. Кто-то указывал в небо и плакал, кто-то крутил головой, ища источник кошмара. Мы с отцом переглянулись: из-за толпы, ожившей и напуганной, мы не могли ничего увидеть.

– Отец!

– Встретимся у Авентинского холма, – бросил он, – будь осторожен. Что-то нехорошее… проклятье, ничего не вижу.

Я растолкал граждан и пробился на Священную дорогу. Суматоха и паника, которую пытались остановить Помпилий и жреческая коллегия, разрастались. Авгуры закричали:

– Вот оно! Знамение! Боги разгневаны!

Тогда народ взревел. Разрыдались женщины и дети, горожане бросились врассыпную, топча праздничные украшения. Я кое-как выбрался и побежал вдоль Священной дороги. Опять забыл, в какую сторону Авентин – распни его духи! В центре плакал малыш, которого оббегал люд. Я рванул к нему, проорал:

– Расступитесь! – и подхватил ребёнка, пока его не затоптали.

Его вырвала заплаканная женщина и исчезла в толпе.

Вдруг моему взору открылась ужасающая картина: в воздухе застыл косяк лебедей. Перья обдувал ветер, но крылья не двигались, а сами птицы не падали. Они просто висели в небесах, словно чучела.

Новый крик и плач – та женщина, чьё дитя я спас, не могла дозваться до мужа, который окаменел так же, как лебеди. Царь Нума Помпилий указывал в небо и… не шевелился, как и царица. Жрецы, вскочившие с мест, застыли в молитвенных позах, кого-то катастрофа настигла сбегающим по лестнице, а кого-то – падающим. Напуганный, я бросился искать отца, но, когда заметил мелькнувшую в толпе макушку Луция, дорогу мне преградил салий.

– Пропусти! – Я толкнул его в грудь. – Там мой отец!

Но салий не уходил. Осмотревшись, я напугался сильнее. Римляне застывали. Один за другим. Вернулся мор? Болезнь? Я рыком отпихнул салия и подбежал к папе. Но, коснувшись и обойдя его, убедился: поздно. Папин взгляд застыл в вечности. В страхе – его глаза искали в толпе родного сына… Меня.

– О Янус, божественный страж, я взываю к тебе! Пролей свет на величайшие мистерии силой дальновидения твоего, я взываю к тебе, находящийся между Вратами Вчерашнего дня и Вратами Завтрашнего.

Шокированный, я воззрился на салия, вещавшего до боли знакомым голосом. Он надвигался на меня, звеня цепями медного ремня. Плюмаж его шлема дрожал в такт ходьбы, пока повсюду вслед за лебединым полётом замирала жизнь.

– Позволь мне видеть твоими глазами, о Великий Привратник, пролей свет на секреты грядущего дня.

Салий обхватил шлем и снял. Отбросив его в траву, на меня посмотрел Ливий Туций Дион. Он стянул со спины щит и поднял над головой:

– Я разрушил весь страх грядущего дня, уничтожил боль дня минувшего и утратил сомнения в сегодняшнем дне. Я, Царь священнодействий, прошу Тебя благословить начало этих агоналий и принять жертву.

Всё случилось в одночасье. Горожане, будто покрытые вулканическим пеплом, каменели один за другим. Незримое вещество, превращавшее их в скульптуры, смыкалось кольцом вокруг нас.

Ливий привлёк меня к себе, уронил на землю и накрыл нас щитом.

– О Янус, бог времён и перемен, – прошептал Ливий, зажмурившись.

Покрываясь холодным по́том, я вслушивался в зловещую тишину.

Как же нам увидеть будущее,

Что уже не наступит?

II. AN NESCIS LONGAS REGIBUS ESSE MANUS?

* Разве ты не знаешь, что у царей длинные руки?

Энергия безвременья подбиралась к нашим сандалиям. Я поспешно убрал ногу, вылезшую за пределы тени, что отбрасывал анкил. Мы притаились на мучительные мгновения. Я слушал, как стучала кровь в висках и дышал от тяжести щита Ливий. Из страха быть замеченным незримым чудовищем, я прошептал:

– Нам надо выбираться.

Ливий не ответил на мой вопрос. Его рука дрожала, и я помог ему, придержав «купол». Ливий сменил положение и с облегчением выдохнул, размяв уставшее плечо.

– Я проверю, можно ли выйти. – Он потянулся, но я тут же перехватил его за запястье и вперил в него безумный взгляд.

– Ума лишился? А если ты застынешь? – с жаром прошептал я.

– Фатум. – Он округлил глаза, сделавшись серьезным. – Иного способа нет. Не переживай за меня, дорогой друг.

Ливий сжал моё плечо, но я вывернулся.

– Я не переживаю за тебя. Страшусь, что тайна твоего спектакля с переодеванием в салия погибнет вместе с тобой. А мне вообще-то до ужаса любопытно!

Ливий звонко рассмеялся и, качнув головой, предложил следующее:

– Тогда давай поднимемся вместе и пройдёмся под анкилом. Осмотримся.

Надо было признать, идея показалась мне разумной. Мы подхватили щит, уместившись под ним, и по моей команде одновременно встали. Я тут же пожалел о затее: наши ноги заплелись, и мы едва не рухнули. Ругаясь друг на друга, мы кое-как пробрались к лестнице, ведущей к храму Юпитера Капитолийского. Взор перекрывал анкил, посему мне были не видны восковые выражения лиц сограждан.

«Связана ли катастрофа с раненым богом, что мне явился на днях?» – размышлял я.

Сколько тайн! Терпеть их не мог. Зато Ливий – как гадюка в воде. «Повезло» же быть повязанным с неприятелем, который ничего тяжелее ритуального кинжала в руках не держал. Наши несинхронные шаги доказывали, что партнёров из нас не получится.

– Надо войти в храм, – объяснил я, приняв роль штурмана. За мной след в след вышагивал Ливий. – Там мы получим божественное укрытие.

– Подняться по лестнице тем, кто и по прямой шага сделать не может? Твой гений умён.

– Великое замечание, Священный царь, – хмуро отозвался я. – Как ни суди, иного решения у меня нет.

Вздох Ливия всколыхнул львиную гриву на затылке. Я осторожно шагнул на первую ступеньку. Он последовал за мной. По мере подъёма осторожные шаги превращались в спешные: тревога, уступившая ненадолго отчаянной решимости, возвращала контроль над телом. Мелькание сколотых ступеней и недвижимые силуэты, на которые я невольно заглядывался, изморили меня – и перед глазами поплыло.

Проявив недюжинную волю, я довёл нас до храма. Спасительная прохлада обступила нас, принимая в мраморные объятия. В умиротворении, под сенью божественной любви я слегка отвёл анкил. Сглотнув, выступил за пределы границ. Пошевелив пальцами, убедился в безопасности и поставил щит на ребро.

Ливий облегчённо захохотал, стискивая меня в объятиях. Я сорвался в нервный смех, и мы какое-то время наверняка выглядели как безумцы.

Взяв себя в руки, я откашлялся и расправил плечи. Рассмотрев небольшое пространство и подпиравшие мезонин колоннады, покрутился вокруг своей оси – неф завершался алтарным полукуполом, венчанный статуями богов. Центр занимала фигура Юпитера на троне, вооружённого молнией и скипетром. Деревянные перекрытия держали крышу, расписанную под звёздное небо.

Величие храма в условиях ужаса, что мы пережили, взывало к детской уверенности в отеческой заботе.

– Благодарим вас, боги. – Ливий сомкнул ладони и прикрыл глаза. От тембра его голоса у меня свело горло. Он обратил взгляд к божественной кафедре. – Благодарим, что спасли нас с братом Луцианом.

Мой взор зацепился за родинку под левым глазом. Он называл меня братом с младых ногтей – и был отчасти прав: нас вскормила одна женщина. Кирка Туций заменила мне мать. А её сын и его папаша предали. И теперь мы остались одни во всём Риме… Да уж.

Я сомкнул ладони на переносице и прошёлся, успокаивая океан мыслей. Шаги отдавались эхом по всему нефу. Подперев плечом колонну, я сложил руки на груди и потребовал Ливия выложить всё как на духу:

– Почему тебя не было среди жреческой коллегии? Для чего прикинулся салием? – атаковал я.

– Считаешь, самое время задавать второстепенные вопросы? – Он заломил руки и тут же расслабил их – те повисли мёртвыми змеями. – А как же хаос в городе?

– Подозреваю, ты причастен.

– Как винтик замысла Фортуны только лишь. – Ливий с готовностью покачал головой. Он мерил мраморный пол шагами, вытягивая носок, как танцор. Вдруг остановился напротив и, спрятав руки за спиной, сдался: – Хорошо. Я откроюсь тебе. Но, Луциан, несмотря ни на что, я дорожу нашими отношениями. Пообещай, что не будешь на меня злиться.

Мои брови поднялись. Я поискал на лице Ливия хоть намёк на шутку, но он был серьёзнее некуда. Поведя плечом, ответил:

– Хуже не будет. Твоя репутация для меня и так ниже Царства Мёртвых.

Ливий обладал «милой» чертой пропускать мимо ушей мои гневные речи. Вместо того чтобы оскорбиться, он обернулся: я отшатнулся от выражения, которое приняло его некогда благородное лицо.

Нет, я замечал грешные искры острого ума в бронзовых глазах и был уверен, что мой бывший друг с двойным дном. Однако порочное румяное лицо, зажатое между ладонями, и больной блеск в очах окончательно разуверили меня в его благочестии.

Мягким голосом Ливий изрёк:

– Видишь ли, братец, у меня есть страсть, которой я не могу противиться. – Он перебился вздохом и опустил глаза долу.

– И что же, страсть твоя победила священную цель служить Риму, царю, пантеону? – вспылил я.

Ливий загадочно улыбнулся и достал из складок тоги что-то драгоценное. Он протянул знакомую мне золотую серьгу. У меня едва глаза из орбит не выкатились. Я перевёл недоумённый взгляд с тонкого пальца, на котором блестело украшение, на улыбающееся лицо.

– Как-то к отцу приезжали этрусские послы, и у одного из них, упитанного негоцианта, я заприметил в ушах пленительного золотого отлива украшения. – Ливий воспользовался замешательством и, расстегнув серьгу, вонзил её в мою проколотую мочку. – Очарованный ими, я не мог ни о чём другом думать. Всё, чего я желал, – присвоить их. Пробыли гости три дня и три ночи, и перед отъездом я решил, что всю жизнь буду жалеть, если не выкраду этрусское золото.

От признания Ливия зашевелились волосы. Я не знал, как на это реагировать, поэтому стоял столбом, пока он не щёлкнул застёжкой и не отошёл.

– Так ты об этом проклятии толковал… – Я покусал внутреннюю сторону щеки.

– Нет. Не о нём. Я ворую с ранних лет. – Ливий покрутил кистью у уха и вновь спрятал руки. – Трудно сдержаться. Плотий знал, и он сказал, что у меня умственное помешательство.

– Поясни-ка. – Я скрестил руки на груди.

До меня стало доходить, что некоторые вещи у закадычного некогда друга появлялись неспроста.

С широкой улыбкой и тем же блеском в глазах Ливий охладил щёки ладонями и продолжил:

– В третью ночь я пробрался в гостевую кубикулу и, пока напоенный вином этруск пребывал во сне, снял с него серьги. Спрятав их у себя, переждал поиск и отъезд гостей – толстяк решил, что спьяну потерял их. Уж никто бы не подумал на сына Священного царя. – Ливий говорил, точно убийца, возбуждённый идеальным преступлением. – Когда всё улеглось, я подкинул украшения в угол, под постель кубикулы. Во время уборки слуга обнаружила драгоценности и отнесла отцу. – Он сделал паузу, припоминая. – Я выпросил отца оставить их до тех пор, пока не вернётся посол. Отец смалодушничал и не стал отправлять гонцов в Этрурию, чтобы сообщить о находке. Про драгоценности забыли, как о чём-то обронённом во сне. Так я заполучил желаемое.

– Так я носил ворованное? – не найдясь, выпалил первое, что пришло на ум.

Ухо горело от зуда. А может быть, гнева.

– Легенда происхождения вещицы объединяла нас, согласись. Ты верил в миф о том, что серёжка, подаренная тебе на день рождения, снята с мёртвой нимфы лесов моим предком. – Ливий мечтательно улыбнулся. – Наивные детские фантазии. Никто ни в чём друг друга не уличал.

– Прекращай юлить. – Я выставил ладонь. – Откуда у тебя серёжка, которую я выменял на еду?

Туций будто готовился к вопросу. Он быстро дал ответ:

– Тот торгаш с Бычьего форума обсчитал тебя. Этрусское золото стоит больше тощей курицы и жидкого ослиного молока. Купец обманул тебя, а я обобрал вора. Поделом ему.

Я не знал, что и думать.

– Понял. А что же с анкилом? С какой стати вырядился салием? – Я потеребил ворованную серёжку.

На лице Диона образовались ямочки от сладострастной улыбки:

– Целью моего существования было завладеть анкилом. Я жил грёзой и основательно к ней готовился. Я получил его хитростью. Правда, кто мог знать, что всё обернётся кошмаром?

С его уст стёрлась улыбка, плечи сникли. Мы оба обратили взгляды к выходу: арку заливало закатное солнце. Ветер совершенно отсутствовал, ни одна птичка или животное не пронеслось мимо; не было слышно ропота горожан, причудливых мелодий, смеха и плача; не лаяли псы, не скрипели тележки. Наши с Ливием лица окрасились перламутром заходящего солнца.

Выпивоха и вор. Рабы проклятий, шутка богов – мы были избраны, пусть и уродливы душами. Нас оставили в живых ради спасения Рима, а мы были напуганы, как младенцы Ромул и Рем, брошенные на берегу бурлящего Тибра.

К Ливию у меня остался вопрос, как он определил среди подделок подлинный щит, но я предпочёл отложить беседы на потом. Более всего волновало, как нам поступить дальше.

– Луциан, погляди-ка. – Ливий шаркнул по мрамору и поднял в воздух столб пыли.

– Что? – не понял я.

– Принеси что-нибудь. Какой-нибудь предмет.

Я бегло осмотрелся и подбежал к алтарю. Попросив прощения у богов, я вырвал лепесток у лилии, оставленной в качестве подношения, и отдал Ливию.

Тот подбросил его, и лепесток медленно слетел на пол.

– Время остановилось только для смертных, – сделал вывод он. – Боги ветров продолжают дышать, раз и мы с тобой способны. Я боялся, что небожителей постигла та же кара. – Ливий вжал голову в плечи, будто получил невидимую оплеуху. Он добавил шёпотом: – Вздор же, если боги мертвы, а двое смертных юношей – нет.

Я потёр висок. Страшно было даже помыслить о том, что мы единственные выжившие.

Дотронувшись до входных колонн, я высунулся и осмотрел вид с холма: солнце закатилось, оставив тонкую полоску над горизонтом. Ветер, пришедший с гор, пронизывал до костей. Точно статуи, он обдувал царя, царицу, жрецов с авгурами и подданных, но ни волосы, ни одежды не колыхались. Форумная площадь представляла собой сцену застывших в ужасе фигур. Мне казалось, что я в пьяном бреду – и вот-вот проснусь. Но, моргая, ощущал лишь покалывание в глазах и хруст песка на зубах, который приносил ветер.

Опустивши голову, поборолся с собой, но всё-таки пересилил:

– Эй, Ливий.

Тот в задумчивости обводил контуры анкила, присев пред ним на корточках. Он поднял взор.

– С-спасибо, – выдавил я, физически ощущая неловкость. Разворошил волосы на затылке. – Ты мог бы сам накрыться щитом, но отыскал меня в толпе, рискуя жизнью. Не думай, что я верю тебе, – поспешил договорить я, – ни единому слову, если хочешь знать. Но то, что я понадобился тебе, спасло меня.

– Я не мог допустить твоей гибели, друг. И строить козни не собирался.

– Мне-то яйца не выкручивай, Туций. У тебя фамилия с душком. – Я отвернулся от застывшей во времени улицы. – Но я считаю необходимым заключить с тобой перемирие, пока наши жизни связаны и висят на волоске. Только запомни, что я тебе не приятель. Нет ничего хуже ложного друга.

Ливий кратко улыбнулся.

– Что ж, не будем пасовать перед бедой. – Я приободрился и попытался найти светлые стороны: – Мертвецы лежат и не дышат, а римляне прочно стоят на земле, как птицы, поддерживаемые воздушными потоками.

– Очевидно результат ворожбы, следовательно, противоядие существует, – согласился Ливий.

«И змеельвиное создание пыталось мне что-то сказать…»

Меня осенило, и я спросил:

– Ты ведь допущен к мистериям, верно? Может, среди свитков есть рецепт, как нам всё починить?

– Рукописи Нумы Помпилия, – не раздумывая, ответил Ливий. – Нума общался с богами и дерзил самому Юпитеру. Его ум непомерен, и поэтому часть премудростей он перенёс на пергамент. Я слышал об этом от фламинов. Если какому источнику и стоит доверять, то выбор очевиден.

– Нагрянем в царскую резиденцию? – спросил я, но Ливий прервал меня, поморщившись с улыбкой:

– Ни к чему. Я там уже искал. Я же сказал, – добавил он, слегка зардевшись, – у меня нюх на священные реликвии.

Я посмотрел исподлобья. Ливий пожал плечами и встал. Отставив щит к колонне, он подошёл ко мне и пояснил:

– Царь хитро упрятал записи, среди которых найдётся и та, что связана с ходом времени. Правитель всё-таки создал календарь и много что систематизировал – он мудр.

– Раз шельма Ливий всё ещё не нашёл рукописи, – произнёс я, – дело в недоступности?

Ливий вспыхнул до кончиков ушей: то ли от обидного прозвища, то ли от высоты, которой не достиг в воровском деле. Он напустил на себя боевой вид, подбоченившись, и прошёл мимо.

Выйдя на помост, Ливий размялся – в пику мне, испугавшемуся вылезать на улицу. Он не закостенел, и я, переведя дух, двинулся следом. Выругавшись, вернулся в храм, подхватил щит и, закрепляя на спине, с концами покинул святыню.

Стемнело: редкие звёзды хладнокровно сияли на антрацитовом небе. Белые здания отливали синим. Царило непривычное безмолвие: не пели сверчки, не квакали лягушки, и резало слух молчание ночных заведений. Обычно гам и хохот не умолкали до крика петухов. Я знал, что тишина означала гибель. Мы во что бы то ни стало должны были прервать её.

Первым делом её нарушил Ливий:

– Ливий Туций Дион – грязный воришка и плут, быть может, но не сумасброд. Туда, где предположительно находятся нумийские свитки, мужам ходу нет. – Он поравнялся со мной, наблюдая мертвецкий порядок, воцарившийся в городе, и игриво толкнул плечом: – С сегодняшнего дня, выходит, священный закон нам не писан, шель-ма.

Я присвистнул, скользнув взором по колоннам, подпиравшим купол, вымощенный красной черепицей. Храм сферической формы был мне, конечно, знаком.

Меня даже замутило по старой памяти.

– Моё хмельное преступление меркнет на фоне зла, что творит шельма Ливий, – хмыкнул я. – Благо тебе совести хватило не таскаться к весталкам, чтобы обобрать их.

Мы стояли на лестнице опустевшей обители Весты. Внутри, на широком поддоне, пощёлкивая, горел Очаг. Позади раскинулся небольшой садик с фонтаном. На его чаше, в которой журчала вода, сидело, не шелохнувшись, два воробья, а третий, расправив крылья, купался в воде, не мочившей его.

– Пóлно тебе, – протянул Ливий. – Я уже начинаю жалеть, что поделился с тобой тайной.

– Ты так обидчив? Думал, вора непросто вывести из себя, – подначил я и принялся подниматься.

– Луциан, как я могу обижаться на тебя? – Ливий нагнал и побежал передо мной спиной вперед. – Мы не общались семь лет! Я до сих пор думаю, что мне это снится.

А ведь верно. Нам было по тринадцать, когда проклятия разбили нашу дружбу.

Я отбросил сторонние мысли и вошёл в храм с твёрдым намерением найти заклинание, что поможет вернуть сограждан к жизни. Следом вошёл и Ливий. Он сразу же окинул профессиональным взглядом скудное помещение, в котором не было ничего лишнего, кроме очага и полочек для подношений. Потирая подбородок, прищурился. Прогнувшись, посмотрел под купол, и я неосознанно отразил его позу. Ливий опустился на колени около медной чаши, на которой и разгорался пламенный куст. Я склонился, с любопытством наблюдая за манипуляциями воришки.

Распластавшись, Ливий ощупал кладку под толстым слоем пепла. Он методично коснулся каждого камня, формировавшего платформу для очага.

– Не обожгись, – фыркнул я.

– Они холодные.

– Тогда дотронься до огня. Интересно, он тоже холодный?

– Братишка, – хохотнул Ливий, – давай без экспериментов.

Я ухмыльнулся и походил из стороны в сторону, наблюдая.

– Тайник где-то здесь, – задумчиво произнес Ливий, разглаживая плитку.

– Кто же поместит бумагу в близости к огню? – усомнился я.

– Тот, кто властен над стихиями. А заодно и над магическими процессами. Всем известно, что Нума Помпилий наделён нечеловеческим даром. Так что не учи, – он прокряхтел от натуги, вытягивая брусок, выделявшийся тёмным на фоне остальных, – рыбу плавать.

Ливий отскочил, и вовремя: кольцо кладки поехало в одну сторону, тогда как чаша с огнём – в противоположную. Конструкция сдвинулась, обнажая вход в подземелье. У меня непроизвольно открылся рот, пока я наблюдал сверхъестественное движение.

Ливий захлопнул мою челюсть, похлопал по щеке и с победной улыбкой встал подле открывшегося прохода. Вниз по жёлобу вела спиральная лестница, выдолбленная прямо в каменной стене.

– Хочешь что-то спрятать – уменьши пространство визуально. Кто бы искал реликвию в самом маленьком храме Рима? – Ливий снял со стены факел, зажёг его от огня Весты и, подобравшись к краю, осветил темноту. Его волосы растрепал сквозняк, когда он наклонился ближе. – Ничего не видно… Возьми факел, спустимся.

Я повиновался. Обзаведшись источником света, подобрался к немеркнувшему божественному огню, но вдруг краем глаза заметил зарево.

В проёме между врат возвышалась фигура юной девы. Она была одета в белое, волнистые волосы, собранные на затылке, трепетали на ветру, а лицо скрывала медная маска, изображавшая солнце. Беспокойство вызвали сжатые кулаки незнакомки – они были объяты пламенем.

– Ливий, берегись! – Словно не впервые, я прикрылся щитом и присел за ним. Поток огня, который враг направил на нас, ударил об анкил и раздвоился. – С ума, что ли, сошла?! Кто ты такая?

Дева безмолвствовала – маска монолитом закрывала лицо, а в прорезях для глаз сияло пламя. Вдруг она атаковала со второй руки и в последний момент перенаправила огонь на Ливия, который заползал в открывшийся проход. Он с криком свалился, уцепившись пальцами за кирпич. Факел упал и погас на дне. Судя по запоздалому всплеску, падать с такой высоты не стоило.

Прикрывшись щитом, я подобрался к Ливию, не спуская взора с девы. Подал руку – он ухватился за неё ближе к изгибу локтя. Я вытянул его из ямы и отвёл за спину. Осторожно вышагивая боком, оценил обстановку: выход дева закрывала спиной, а лезть в подземелье означало собственноручно загнать себя в ловушку.

Мы встряли.

Кулаки девы разгорелись ярче: она готовилась к атаке. А я качнулся. Это не ускользнуло от Ливия – он придержал меня за плечи и с беспокойством шепнул:

– Луциан, ты как?

Ощущая, как поднимаются спиртовые пары со дна души, насыщая кровь, я захохотал. Дева склонила голову к левому плечу, и пламя на время утихло. Ливий правдами и неправдами пытался привести меня в порядок, но было уже поздно.

– Достопочтенная, а достопочтенная? – пьяно протянул я и воздел Священный щит над головой. Он показался мне легче гусиного пера. – Почему же ты не представилась, злобная коза? С тобой говорит Луциан Корнелий Сильва собственной персоной! А ты что за фрукт?

Ливий, закрыв ладонью рот, засуетился вокруг, как надоедливый щенок. Он попытался меня вразумить, махал руками, будто свежий воздух был способен замедлить опьянение. Я отпихнул Ливия и, как был, с анкилом двинулся на деву.

Её оцепенение сошло на нет – наполнив руки огненными шарами, она выстрелила в меня пять раз.

Качка на ватных ногах позволила мне увернуться и подобраться к ней на короткий шаг. Отскочив, дева атаковала длительным огненным потоком с двух рук, но я, оставшись ступнями на земле, изогнулся в мост, опёрся на щит и кувыркнулся через голову.

Огонь пролетел мимо, а я отряхнулся и сплюнул на плитку святыни. От моих трюков у Ливия вытянулось лицо.

– Противная коза, а что козочки говорят? – неестественно прогнувшись в спине, будто нежить, я обратился к посеревшему от происходящего Ливию: – Ну же, шельма, ты знаешь, ты умник! Я забыл совсем, как же они… – Почесав макушку, я растрепал волосы и прыжками увернулся от серии атак. Поставил щит и облокотился о него. Подперев подбородок, хмельно вздохнул: – Бее или ме-е-е? Бее – это бяшки. А бяшки такие ми-иленькие, верно ведь? Бяшки-бар-рашки… А вы все кто такие? Чего уставились? – Я пытался сфокусировать взгляд на маске. – Все трое, козы проклятые, пошли вон!

Дева, троившаяся в глазах, приготовилась к массированному удару. Она расставила ноги, присела и сжала ладони. Ливий схватил меня за шиворот и, проявив недюжинную силу, уволок в туннель. Я кубарем полетел по ступеням, а следом, хватаясь за анкил, влетел и Ливий. Жар и рыжина огня заполнили всё пространство храма. Мы едва успели сбежать.

Ливий пытался помочь, но, хватаясь за одежду, лишь усугублял положение: я спотыкался весь спуск по витиеватой лестнице. В спину сбивчиво дышал Ливий, скорости которому придавало тепло пожара. Когда головокружение лихо завертело мой мир, в сандалии натекло воды. Мы спустились, а меня чуть не стошнило от круговерти.

Опьянение постепенно спало, как всегда бывало по истечению некоторого времени. С трудом моргая, я попытался осмотреть подземелье. Контуры растекались причудливыми орнаментами, и я пошатнулся, согнувшись в спазме тошноты. Ливий не дал мне отстать – забрав анкил, перебросил ремень через плечо и накинул мою руку себе на шею.

– Держись. Уверен, у катакомб сквозной выход, – подбодрил он.

Меня хватило на немощный кивок. Мы потащились по узкому пространству. Пещера, залитая водой по щиколотку, пропиталась плесневелым и сырым зловоньем. Настораживало отсутствие человеческого следа.

– Она… преследует нас, – вымолвил я, показав большим пальцем за спину.

Ливий подхватил мою руку, и я крепче ухватился за его шею. Он обернулся, но мигом отвёл взгляд. Туннель осветило всполохом огненного зарева. Послышались всплески – дева догоняла нас бегом.

Свернув в углубление, мы резко встали. Ливий, простонав от разочарования, ощупал стену. Осветив пространство факелом, он запричитал, обращаясь к богам. Я погладил шершавый камень и сглотнул – жар настигал.

– Мы попытались. Орк ведь примет это во внимание? – спросил я, вставая на свои две, чтобы облегчить ношу Ливию.

– Орк – да, – не своим голосом ответил он.

– Ливий?

С решительным видом он развернулся и вышел вперёд, прикрывая собой. Я не узнал изнеженного зажиточного патриция: скулы заострились, как клинки, а глаза потемнели до оттенка погребальной корицы. В образе марсова салия мой бывший друг всё меньше походил на утончённого Священного царя и всё больше – на воина.

Дева в маске выпрыгнула на нас и, наращивая огненные шары, направила кулаки вперёд.

– Ливий, что ты творишь?

– Орк бы простил меня, Луциан. – Ритуальный кинжал, предназначенный агнцу, выскользнул из одежд, угодив в ладонь. Так он ещё и вооружён! Ливий выставил тонкий нож, крепко сжав резную рукоять, и улыбнулся мне: – А Лаверна[7] – нет.

С кличем, сбившим с толку врага, Ливий бросился на неё. Он повалил деву в воду и прижал заточенное лезвие к горлу. Огонь погас – Ливий зафиксировал руки девы коленями и содрал с неё маску. Он пресекал слабые попытки вырваться.

Изогнув в удивлении бровь, я оглядел блаженное лицо друга, любовавшегося маской на ладони. Он разве что в губы с ней не целовался, упиваясь медным блеском.

После мой взор опустился на лицо девы – и изо рта вырвался вздох: хмурое лицо, надутые губы цвета молодой вишни, аквамариновые глаза и размётанные по воде канаты светлых волос.

– Весталка?

– Я заговорю только после того, как твой подельник прекратит нарушать священный обет и соблазнять весталку! – воскликнула разрумяненная жрица. Она засучила ногами и руками, расплескав вокруг россыпь брызг. – Слезь с меня, изврат!

– Успокойся! – Очнувшийся от наваждения Ливий, прикрылся маской от капель. Он попытался перекричать весталку: – Я не пытаюсь тебя соблазнить, дура! Ты хотела нас убить, и я остановил тебя!

– Ага, а это у тебя клинок, хочешь мне сказать? – Дева вильнула бёдрами, чтобы спихнуть с себя Ливия. У меня вытянулось лицо от удивления. – Тоже мне, благочестивый Царь священнодействий.

Между тем фраза, которую произнёс раскрасневшийся Ливий, во сто крат усилила всеобщее смятение:

– Я возбуждаюсь от воровства, а не от насилия, испорченная ты девка! – Он надавил лезвием кинжала на её шею. – Я не выпущу тебя, пока не объяснишь, зачем напала на нас.

– Ты – шкатулка сюрпризов, Ливий Туций Дион, – присвистнул я, глядя на его румяный затылок. – А ты, весталка-вакханка, тоже не так проста. Давай говори, зачем швырялась огненными шарами?

– Я не собираюсь отвечать на расспросы, пока его штука упирается в меня. – Весталка отвернула голову, обнажая и демонстративно подставляя шею под нож. – Предпочту смерть бесчестью.

– Ты меня не интересуешь, понятно? – Ливий охладил правую щеку маской. Он потёрся о неё, словно ласковый кот, и блаженно улыбнулся. Взглянув на лицо весталки, хмуро добавил: – Это мощнейшая реликвия, – он вновь улыбнулся в «лицо» маске, – сомнений нет.

Весталка скривила губы.

– Венера наградила меня чрезмерной привлекательностью, упрямый осёл, – возмутилась она и ошпарила Ливия взглядом. – Это моё проклятие. Я источаю что-то вроде афродизиака – и мужи вокруг сходят с ума. Из-за чего мать с отцом отдали меня на попечение весталкам… с юного возраста. – Она отвела взгляд, и с её ресницы сорвалась слезинка. Весталка моментально стёрла её. – Я через многое прошла, чтобы так просто сдаться двум дуракам.

Похлопав себя по щекам, я решительно подошёл к Ливию и коснулся его плеча. Он с неуверенностью убрал кинжал от горла девы и, перекинувшись со мной многозначительным взглядом, всё-таки ушёл. Я поднял весталку – тонкая и лёгкая, она вспорхнула, точно те воробьи в фонтане, и отжала края сто́лы.

Встав между двумя, я расставил руки, точно спортивный судья, и приложил палец к губам. Ливий показал на весталку:

– Она же сбежит.

Я шикнул на него. Как по команде, вступила дева:

– Вы оба напали на меня!

– Тш-ш-ш… – Прикрыв глаза, я показал обеим сторонам указательные пальцы, призывая к тишине. Посмотрел на них поочерёдно. – Помолчи, Ливий. Дева, ты тоже. Прошу.

– Атилия, – представилась весталка и скрестила руки под грудью.

Изобразив почтительную улыбку, я кивнул Атилии. Указав на маску в руке Ливия, сказал:

– Вещица проклята.

– Вздор. – Он оскорбился, будто я назвал его мать служительницей лупанария.

– Я, кажется, никому не разрешал открывать рта, – напомнил я, постучав по губам. Обратился к Атилии: – А вот ты можешь ответить: где ты взяла маску?

Она втянула носом воздух, обратив страдающие очи к пещерному своду. Я прожигал её взглядом, пока её белая шея не покрылась розовыми пятнами – видно, от натуги. Атилия, закусив красные губы, попросила нас разойтись. Мы с Ливием обменялись взорами, и он мотнул головой.

– Вы испугались тощей жрицы? – с недовольством спросила она.

– Напомнить тебе, моя золотая, как жалкие мгновения назад ты поджаривала нас жертвенным огнём, будто взбесившаяся кухарка? – Ливий надменно посмотрел на Атилию.

– Жаль, не довела до конца, – заартачилась та, подойдя вплотную к нему. – Испепелила бы тебя, мужлана, со всеми твоими подлыми мыслишками!

– Проходи, жрица, – не выдержал я и, отступив, пнул Ливия локтем в надежде урезонить хотя бы его.

Гневно покусывая губы, Атилия подошла к тупиковой стене и положила на неё ладони. Она прикрыла глаза, её ногти заскребли по каменистой поверхности. Мы безотрывно наблюдали за ней – и уже засомневались, когда её персты охватил ореол свечения.

– Юпитер всемогущий! – воскликнул Ливий, вцепившись мне в плечо.

По стене разошлась белёсая паутинка света. Атилия зажмурилась. Внезапно камень раскрошился, как от удара кувалды. Обрушившись, булыжники испарились в серебряном сиянии – иллюзорная стена растаяла.

Атилия кивком пригласила нас следовать за собой. Мы шагнули в помещение, наполненное призрачной синевой. Зыбкие деревянные перекладины огибали пространство под куполом, стягиваясь к круглому отверстию в центре. С опор сыпалась пыль, поблёскивая в лунном свете. Стена была испещрена ровными углублениями, словно мы попали в погребальню для крохотных людей.

– Вот здесь. – Атилия похлопала по нише. – Я давно заприметила маску – в ритуалах её не использовали. По указанию царя мы обязаны охранять палату реликвий.

Я огляделся, приподнимаясь на носках, чтобы посмотреть содержимое высоких углублений. Ливий уже вынюхивал, чего бы подержать в руках.

«Точно лиса пустили к разжиревшим птицам в курятник, – подумал я с усмешкой. – Сплошное раздолье».

– Для чего тебе маска? – Я еле отобрал у Ливия сворованное, и он страшно огорчился, пока не отвлёкся на нечто более стоящее. Невесело улыбнувшись, я покачал маску на ладони. – Тяжёлая. Судя по коррозии, старше Рима.

– Вызванное Солнце, – вдруг сказал Ливий. Он повернулся к нам лицом, обвешанный ожерельями, и повертел пальцами почерневший дамасский клинок. – Один из индигетов.

Я похлопал ресницами. Ливий считал по лицу моё непонимание и упрекнул:

– У нас в декабре праздник, посвящённый Вызванному Солнцу вообще-то.

– Что такое «эндегеты»? – спросил я.

– Индигеты, – поправил Ливий, – это люди, что некогда населяли соседний регион, Лаций, когда им правили Янус и Сатурн. Впоследствии они были обожествлены, как Ромул, возвысившийся до Квирина.

Атилия намотала руками незримое веретено, подгоняя к сути:

– Да внемлите вы наконец, на ритуалы маску не берут. Она просто покоится здесь с остальным хламом, который твой озабоченный дружок, – взор пал на меня, – на себя нацепил.

Ливий навис над Атилией, которую скрутило от отвращения. Он ощерился и протянул:

– Вместо язычка заточила бы ты кое-что другое, подруга. – Он постучал двумя пальцами по виску. – Маску потому и не носят, она – божественный атрибут. Это лицо существующего бога. Стоило тебе нацепить её на свою мордашку, – он ткнул Атилию в нос, получая, видимо, удовольствие от игры с опасным зверёнышем, – ты стала им. Приняла божественный облик.

Она помотала головой, но тут вступил я:

– На вакханалиях мы играем роль Бахуса. Границы реальности размываются сами по себе – порой мы ощущаем, что бог внутри нас. Наверное, это так и ощущается.

– В тебе была Веста, – догадался Ливий и посмотрел на меня круглыми глазами. – А ты назвал её овцой.

– А мне почём было знать, что в деве сидит богиня?! – вспылил я. Провёл по лбу. – Хоть бы надпись какую высекали!

У Атилии вспыхнули щёки. Она отводила голову то в одну, то в другую сторону от надоедливого Священного царя. Он не отстранялся, а после с наглой усмешкой спросил:

– Зачем тебе маска, жрица?

– Лучше ответь, он въедливый. – Я скрестил руки на груди, кивнув на Ливия.

Атилия, будучи бледной, быстро «окрашивалась» в оттенки красного. Дойдя до багряной точки кипения, она оттолкнула Ливия.

– Хотела на Агоналии! И что? – Она часто дышала, и её губы дрожали – мне показалось, она балансировала на грани истерического припадка. – И что с того? Думала, если спрячу своё проклятое лицо за маской, никто меня не тронет. – Атилия поскребла ногтями по щекам, оставляя алые борозды. – Я ни на одни праздники не ходила – остальным весталкам можно, а я особенная, и меня всегда оставляют у Очага. Сёстры говорят, что я хорошо охраняю Священный огонь, но я-то знаю, что причина всегда в одном. – Её крик иссяк, уступая хрипу. – Я – объект вожделения поневоле. Надо было не в весталки меня отдавать, а в лупы. Ненавижу!

Атилия судорожно вздохнула, и в её глазах замерцали слёзы. Ливий прекратил давить на неё и с неясным выражением лица убрался в тень.

Я пожалел её. Из нас троих Атилии досталось самое жуткое проклятие. Потупившись, крепко подумал и предположил:

– Ты проклята. Мы с Царём священнодействий, – не верил, что это говорю, – тоже. На нас твои чары не сработают, можешь быть уверена. Пусть тебя порадует хотя бы это.

– Вас тоже невзлюбили боги? – усмехнулась Атилия. Она по-новому осмотрела нас. – Жрецы… и я наследная жрица. Не думайте, что я всецело доверяю вам, вы ведь муж-жи, – протянула она. – Но, видя, что стало с римлянами, не могу остаться в стороне и не помочь – многие из них были добры ко мне, как и мои сёстры-весталки. А если не спасти палачей, кто казнит ублюдков, напавших на меня?

У меня вырвался смешок. Ливий со всей серьёзностью обратился к Атилии:

– Здесь нет того, что мы искали. К тому же Веста вела себя враждебно по отношению к нам, и я несколько запутался, правильным ли путём мы идём.

– Не уподобляйся суеверным авгурам, Ливий, – осадил я. – Да, мы вступаем в борьбу с неизвестным, но сдаваться после первой битвы не в моих правилах. – Пожав плечами, я улыбнулся. – И не в твоих, шельма.

Атилия слабо улыбнулась, но, попавшись мне на глаза, оправилась и откашлялась. Ливий подпёр локоть руки, которой коснулся губ в задумчивости. Он походил из стороны в сторону и промолвил:

– Реликвии упасли нас от катастрофы. Ты была в маске Вызванного Солнца, а мы с Луцианом – под анкилом. Из всего, что хранится в тайнике храма Весты, – он обвёл взглядом помещение, – подлинная лишь маска. Остальное – пустышки. А мы ищем свитки Нумы Помпилия – в них, верю беспрекословно, скрыт ответ на все изыскания.

Я взглядом дал понять Атилии, что с профессионалом спорить бесполезно. Она скрестила руки. Пожевав кроваво-красные губы, набралась воздуха и произнесла:

– Думаю, я знаю, кто может вам помочь. А заодно и мне. Не очень-то мне хочется к нему, но… – Она обняла себя за плечи, ведя внутреннюю борьбу. – Ладно. Выспитесь. Выдвинемся с рассветом. Встретимся с петухами у Авентина.

– С восходом, – поправил я. Встретив непонимание, объяснил: – Петухи уже не поют.

Ливий, расцветшая физиономия которого уже голосила об опасной затее, наклонился, выставляя указательный палец:

– А можно мне одну штуковину забрать?

– Нет, – отрезала Атилия, с каменным лицом проходя мимо Ливия.

Вздёрнув брови с улыбкой, я с почтением поглядел ей вслед. Рядом образовался Ливий.

– Взбалмошная девка. Я – действующий Царь священнодействий. Отхлещу её, – фыркнул он.

– Для лучшей манёвренности, – я изобразил размах с незримой розгой, – сбрось балласт.

Похлопал Ливия по животу до предательского звона под одеждой и в приподнятом настроении зашагал вслед за весталкой. Тот, судя по звукам и кряхтению, опустошил одежды от награбленного и потащился за мной.

Я остановился, чтобы Ливий врезался мне в спину:

– И дамасскую сталь. – Я выставил ладонь.

– Нет, дорогой друг, – не своим голосом ответил Ливий, – это лучше оставить при себе. Как и это. – Он приподнял тогу: на бедре, закреплённая под ремнём, висела солярная маска.

– Это что ещё за конструкция? – Я потянулся к ремням, оплетавшим змеями тело Ливия, и получил по руке. – Штучки для воровства, да?

– Не важно. – Он смутился. – И всё-таки маску и анкил мы возьмём в дорогу.

Ливий посмотрел на меня столь проникновенно, что я не стал спорить – он обладал божественной интуицией.

И дрянным нравом.

В опустевшей родной хижине я не мог находиться слишком долго. Надо мной довлели настенные росписи, над которыми корпела матушка, и винные амфоры отца. Неубранная после моей юношеской истерики корзинка лежала на полу: над догнивающими фруктами завис рой мух.

Я не сдержал усмешки:

«Каким пустым и наивным кажется любое переживание в сравнении с настоящим горем».

Я посмотрел в зеркало: красная туника полностью открывала голый торс, зато львиная шкура – семейная реликвия, которую отец выиграл в кости у легионера, – замечательно грела. Я так с ней сросся, что не мог пойти в путь без неё.

«Решено, пойду как есть. Разве что…»

Оглядел ноги: сандалии износились. Я снял их и заменил удобными калигами, выдерживавшими длительные походы в лес. После накидал в суму из козьей кожи остатки еды и достал из сундука обшарпанную флягу. Откупорив её, понюхал и отшатнулся от кислого запаха забродившего винограда. За неимением иного варианта сунул флягу в суму и перебросил её через плечо.

В дверном проёме замер. Оглядев тёмное помещение и алтарь, откуда недобро глядел идол Бахуса, прикрыл глаза и мысленно помолился Янусу о том, чтобы вернуться целым и невредимым, вместе с отцом и всеми, кого я знал и любил.

– Придай мне смелости для начинания, в которое я втянут высшими силами, – прошептал я, и от сердца отлегло. – Молю.

Постучав по дверному косяку три раза, я вздохнул и вышел вон. Заперев за собой, направился пережидать ночь на холме.

Более март не казался мне привлекательным и добрым, он отдавал январскими заморозками – среди пустых людских оболочек я чувствовал себя одиноким. Взобравшись на холм, откуда мог разглядывать жилища, храмы и форум, бросил вещи, Священный щит и расположился на влажной от росы земле. С высоты не видать было несчастных людей, застывших изваяниями, и я не горел мыслью их разглядывать. Ночь окутывала тяжестью стоглазого звёздного взора и хлестала колючим ветром; сидя на сизой траве, я стучал зубами и кутался в накидку.

Думал, не усну. А ведь желание встретить раненую химеру, чтобы расспросить о происходящем, было велико. Мысли уносили сознание далеко, в Лаций, полный богов, где солнце светит жарче, а любое горе – не беда. Постепенно клубок образов перерос в дрёму – и я не заметил, как подбородок упал на грудь.

– Замёрзнешь насмерть, Луциан.

От чужого голоса я вскочил. Стерев струйку слюны с подбородка, уставился на взявшегося из ниоткуда Ливия. Он переоделся и стоял в пурпурной царской тоге, застегнутой золочёной пуговицей на плече. Руки – в браслетах, в том числе змеином, голова прикрыта тогой. На поясе Ливия болтался мешочек с медью и маска солярного бога. Выкраденный у весталок кинжал скрывался, видимо, под одеждой, среди запутанных ремешков.

Ливий прерывисто дышал, прижимая к груди глиняный графин. Оглядев его с ног до головы, я хмыкнул:

– Лучший удел, чем быть зарезанным грабителями с большой дороги. Ты куда так вырядился?

Ливий рассмеялся. Он поставил графин в траву и, опустившись рядом, ответил:

– Хочешь верь, хочешь не верь, Луциан, но чует моё сердце, путешествие одним «знакомым» весталки не ограничится. Нас ждёт великий путь, из которого мы вернёмся в Рим со щитом или на щите.

Пожелание скорого пути от змеельвиной сущности вновь потревожило ум. Окинув взором болотистую долину, я сел напротив Ливия, скрестив ноги.

– Тогда тем более не понимаю, к чему одеваться римским патрицием. – Я притворно улыбнулся и похлопал по анкилу. – Только чтобы показать – вот, со мной идёт плебей Луциан, мой оруженосец.

– Именно. Я сабинянин, а у тебя латинские корни. Неизвестно, как за римскими стенами относятся к чужакам. А к чужакам-союзникам и подавно. Нам не следует трепаться о жречестве – притворимся, что я киликийский торговец[8], а ты – мой проводник.

– И что мы продаём?

– Пряности, специи и лекарственные травы. – Ливий порылся в складках тоги и выудил бархатный мешочек. Он опустил его мне в ладонь. – Думал передать его тебе перед агоналиями, но ты гневался на меня, и я не решился. Хотел нарядиться салием и прийти к тебе, сказать: «Вот, Луциан, твой друг нечист на руку. Ты по-прежнему считаешь, что он пройдёт испытание саном Царя священнодействий?»

Пальцы, развязавшие мешочек, замерли. Я открыл рот, чтобы уколоть побольнее, оспорить звание друга, но сомкнул губы. Ливий неизменно любил меня, как в детстве, а я вымещал на нём злость за весь его род. Почему? Я не мог злиться на своего отца, вот почему. Ливий Туций был молод, как я думал, и мне казалось правильным соперничать с ним, а не с отцом, падким на вино и оргии.

Тогда я озвучил более оскорбительную вещь, обозначив, как далеки мы друг от друга:

– Я не собираюсь распускать руки на Священного царя. Меня покарают боги.

Взгляд Ливия потемнел, и теперь его натянутая улыбка, приподнявшая вздорную точку под левым глазом, выкорчевала искренность.

– Я однажды сам ударю тебя. Хоть бы и ритуальным клинком. – Он приподнял трабею, обнажив дамасскую сталь – глубинно я испытывал некоторые опасения из-за оружия. Вдруг нам придётся сражаться? – Надеюсь, твоя кровь выведет весь шлак, которым ты пытаешься отравить меня, но портишь лишь себя.

Его слова задели. В глубине души я знал, что он прав – мы оба оставались пленниками обстоятельств. Агоны, борцы с собственными тенями.

Ливий отвернулся, уставившись на россыпь оставленных градских зданий. Ночь продолжала углубляться.

Я запустил палец в мешочек и растёр между подушечек зелёный порошок. Обоняние тут же уловило цветочный приятный аромат.

– Чабрец?

– Душица. – Ливий пытался подцепить пробку кувшина, но терпел неудачу: пальцы соскальзывали. Сдавшись, он обнял горлышко. – Там не только она. Пустырник для успокоения души, хвощ, аир, календула, даже тимьян – целый сбор для снятия пьяного дурмана. По рецепту Плотия.

– Его… пить?

– Желательно развести кипятком и остудить. Но если времени в обрез – проглоти щепотку. Должно отпустить.

Я выхватил кувшин и помог откупорить. Протянул сосуд Ливию со словами:

– Спасибо. Проклятие может помешать нам – и если оно послужит причиной проблем, беги. Не думай обо мне, я справлюсь.

Ливий иронично ухмыльнулся и принял графин со словами:

– И тем самым подтвердить, что я злостный предатель? – Он пригладил волосы над ушами и сделал два глотка из сосуда. Скуксившись, вытер губы. – Пошёл ты, Корнелий-младший.

Вино стремительно раскрывало обратную сторону его души. Откровенность Ливия подкупила меня, и я не стал его прогонять со своего «лежбища».

– Ты не пьёшь? – Он погладил сосуд. – Я тебе не предлагаю.

– Веду здоровый образ жизни и качаюсь, – пояснил я и согнул руку, выпячивая рельефные мышцы. Шлёпнул по бицепсу. – Камень.

Ливий потыкал в него пальцем, и я невольно напрягся посильнее, чтобы впечатлить. Он присвистнул и похвалил мою выдержку.

Ветра завязывались корабельными узлами, обдували со всех сторон. Я лёг и положил затылок на сцепленные ладони.

– Ума не приложу, как всё это случилось, Ливий. – Я растирал меж пальцев щепоть лекарственного порошка, просыпав часть на себя. – Как произошло, что все наши близкие, соседи и даже царь обратились в камень? Разве это угодно богам?

– Ты спрашиваешь меня как старого товарища Ливия или как Царя священнодействий? – сделав акцент на втором варианте, вопросил он. – Как жрец жрецов, даю ответ: боги лучше нас ведают, что нам по плечу. А если сплошаем, так уйдём в Царство Орка и будем встречены сердечно, как те, кто пытался.

– А что бы ответил старый товарищ Ливий?

Я слизнул зелёный порошок и отплевался от вязкости. Ливий ничего не сказал, в его молчании ощущался укор. Он напивался.

Посыпав кончик языка целительным порошком, я с трудом проглотил это и откашлялся, хватаясь за горло.

Затем принялся нервно полировать ворованную серьгу, глядя на сизую луну. Спросил отвлечённо:

– И когда венчание с Царицей священнодействий?

– Неуместно, Луциан. – Ливий округлил глаза. Из-за выпитого его лицо полыхало.

– Ну, извини…

– Неуместно задавать вопрос «когда» в условиях замершего времени, – устало выдохнул Ливий. – Из-за чего ты извиняешься? Ты просто сын своего отца. Однажды твой отец, Луций Корнелий Марий, и мой, Антоний Туций Квинт, заключили сделку. Ею мы можем быть недовольны, но римлянину не пристало поносить главу клана. А мой отошёл в Орк, что усугубляет моё положение. Я должен понести ответ перед тобой – но что мне тебе сказать?

Широкими от недоумения глазами я посмотрел на Ливия и ничего из себя не выдавил. Во рту горчило от трав.

Я потёр ложбинку между бровей и улёгся на бок, отвернувшись от Ливия. Травинки щекотали лицо, а звёзды, понятные и непостижимые одновременно, убаюкивали. Я хотел слиться с действительностью, чтобы не брать на себя ответственность за слова.

Я уложил голову на плече, обвив её рукою. На меня навалилось природное одеяло, сотканное из болотистых испарений, тянувшихся с низин, и речных ветров, дующих с Тибра. Я ощутил сонную тяжесть. Вместе с тем пришло спокойствие – ведь нас было трое, и мы можем свернуть горы, если придётся. Мне мерещился аромат Священного огня Весты, который поддерживала единственная выжившая весталка; слышался скрип врат Януса, которые завтра отворит последний Царь священнодействий, чтобы мы сошлись в схватке со сверхъестественными силами. Меня навестили пёстрые рисунки матушки, сплетавшиеся в образ добродетельного Либера-Вакха – он улыбался, подняв кубок, и вещал: «Живите в мире, будто кровь ваша – общая, будто пьёте вы её чарками, как терпкое вино, крепче которого лишь узы между братьями по оружию…»

Сквозь сон я слушал, как трясся от холода Ливий, стучал зубами и ёрзал. Посреди ночи я встал, чтобы отправить его в свою хижину, но обнаружил рядом пустое место и графин. Оставшиеся часы до взлёта солнечной колесницы я провёл в полубреду, окоченев.

Змеелев так и не навестил меня.

III. POTIUS MORI, QUAM FOEDĀRI

* Лучше умереть, чем опозориться

Наутро мы с Ливием встретились у Авентина, откуда вела дорога на другую сторону Тибра. Вчера Атилия не поделилась подробностями, ограничившись точкой отбытия, а сама ещё не явилась. Я списал её странное поведение на тайну, окутавшую личность, которую мы навестим по её наводке.

Ливий пил отвар из фляги и, морщась, прикладывал сосуд ко лбу. Мне было хорошо знакомо его состояние – муть, тошнотворный голод и небольшая дезориентация. Я с этим жил.

– Выспался? – поинтересовался я, чтобы развеять неловкое молчание.

Он помотал головой и заскулил, прикрыв рот: крутиться стоило с осторожностью. Разговор не клеился. Я шаркнул ногой, поднимая клубы пыли. Солнце отражалось от светлых стен, заставив прикрыться ладонью, но оно норовило ослепить и сквозь пальцы.

От нечего делать я прогулялся вдоль дороги, поглядывая в сторону угла инсулы, из-за которой должна была появиться проводница. Никого – лишь ветер со скуки гонял какую-то ветошь. Подобрав камень, размахнулся и бросил в сторону блестящей полоски реки. Тибр тёк далеко, хоть и пропадал из вида полностью, а мы ничего не делали, чтобы приблизиться хоть на пару шагов.

Ливий уселся на край резервуара с водой для скота. На лоб ему упали волосы, которые он зачесал и придержал, чтобы посмотреть на меня глазами измученного щенка. Я упёр кулаки в бока и признал:

– Вижу по тебе, ты тоже переживаешь, что Атилия пропала. Ссылаюсь на то, что она дева, а женские сборы могут быть более вдумчивыми, нежели наши. – Я осмотрел блестяшки Ливия и мрачно подметил: – За редким исключением.

– Луциан, – вяло улыбнулся он, – со вчерашнего дня с нами происходит сплошная мистика. Давай поищем весталку, вдруг она так же из рук вон плохо ориентируется на местности.

– Так же, как кто? – Я почесал нос.

– Как ты.

Ливий встал и отряхнулся от пыли – с изысканной грацией, будто только что не помирал от похмелья. Он умело держал лицо: из него вышел бы великолепный вакхант.

Мы вышли к Священной дороге и двинулись к южной части. С резями в сердце я вглядывался в неподвижные лица. Кто-то испуганно глядел в небо, а до кого-то не успела дойти паническая волна. Вот безмятежна оставалась плебейка, что сидела на пороге халупы; к её груди прилип младенец – она с улыбкой кормила дитя, когда всё случилось.

Я храбрился, но пустое: зрелище вызывало тошнотворную тревогу. Колоннады мелькали, раздражая зрение, и я накрыл глаза, замедляя ход. Но голос Ливия, подёрнутый хрипотцой, вернул меня в реальность:

– Иди в Дом Весталок, а я поищу Атилию в храме.

– Если узнаю, что ты спустился в катакомбы и обобрал весталок – отрублю руку, как вору, – пригрозил я.

Ливий посмеялся, хлопнув меня по плечу:

– Я неспроста вызвался идти в храм. С контролем у меня всяко получше – за Священный огонь можно не переживать. Отделаемся разбитой спьяну вазочкой в кубикуле верховной жрицы. А уж когда заносчивая дева очнётся – отпилит твои руки первее, чем ты произнесешь: «Ливий, зачем ты своровал?»

Смех снял напряжение.

На развилке с улицей Весталок мы разошлись, и я направился по крытой галерее. Между колонн проблескивала вода в фонтане, сочились зеленью ухоженные деревья. Благоухали жасминовый кустарник и плетистые розы, обвившие арки, горчил на языке аромат ковра резеды, и пленило свежее дыхание весны. Сквозь душистые потоки пробивался непривычный запах, сырой и сладкий.

Выйдя из портала, я обогнул водоём с уткой, которую качали колебания воды, и поднялся по лестнице – Дом Весталок располагался на возвышении – в низине остался сад и фонтан. В центре сиял купол храма Весты – домус словно окружал его объятием. В конце тенистой аркады ждал вход в помещение, но что-то заставило меня свернуть к балюстраде и наклониться. С балкона открывался вид на прилегавшую территорию. Взгляд зацепился за нишу между галереей, по которой я проходил мгновения назад, и бортами прудика.

И картинка расплылась.

Я вцепился в поручень, пошатнувшись. Сердце погнало во весь опор, как испуганная лошадь, ударяясь о рёбра. С губ сорвался стон, и я сполз по балюстраде. Хватаясь за колонны, я встал и на мягких ногах побежал по лестнице. Внизу уловил вонь, что на фоне садовых запахов распознал не сразу. Понял. Я понял, что её источало.

– О, нет-нет… – лепетал я, слепо протягивая руки.

Атилия лёжа смотрела в упор, осуждающе, только брови её поднялись в лёгком удивлении. На разверзнутый рот налипли белые волосы – ими играл ветерок, что раздувал её сто́лу.

Ком в горле увеличился и уплотнился. Я не мог сглотнуть и видел лишь, как остыл багрянец губ, побледнела голубизна радужек, посерела кожа.

Кровь. Я опустился на колено и оттянул одежду, пропитанную красным. Она с чавканьем отлипла от кожи, и у меня задрожала верхняя губа. Я опёрся на ладонь и вляпался в липкую жидкость. Вскричав, пополз назад, брезгливо вытираясь о пенулу.

Хуже того – спонтанное опьянение навалилось внезапно и утроило кошмар. Происходящее походило на белую горячку. Я не мог поверить, что Атилия мертва. А когда одна страшная мысль сменилась ещё более жуткой, я похолодел.

«Мы втроём – не одни в Риме. Не одни, кто не застыл».

Поздно: на меня напали со спины. Завязалась потасовка, но я уже был пьян и неуязвим. Несмотря на это, сталь, саданувшая по коже в опасной близости с пульсирующей артерией, несколько разубедила в божественной защите. Я зарычал и перехватил врага за запястье. Совершив немыслимый перекат, как в необузданной пляске, выбил оружие – булькнув, оно упало в чашу фонтана.

Не в силах сфокусировать взгляд, нащупал руку нападавшего и заломил до хруста. Некто заорал. Я попытался сломать её, стиснув зубы и упираясь что есть сил пятками в невесомую землю. Боль придала врагу сил – той же могучей рукой он поднял меня и опрокинул на лопатки.

От удара из лёгких выбило воздух. Не теряя времени, убийца взял мою шею в захват и придушил. Я схватился за волосатые руки – абсурдная мысль: они были мне знакомы.

– Ли… ли… – сипел я.

Ступни елозили по брусчатке, но с каждым импульсом движения слабели. У меня темнело в глазах. Неужели травы ослабили не только синдром, но и вместе с ним непобедимость?

– Л-ли… вий.

– Сдохни уже наконец! Или ты зовёшь на помощь? Так ты не один! Отлично, пришибу и второго. Откуда же, – прокряхтел противник, – откуда вы все повылезали…

«Что я наделал? – на выселках сознания подумалось мне. Я заволновался. – Он же… теперь убьёт Ливия».

Мои глаза закатились, ноги разъехались, а руки безжизненно обвисли.

Внезапный звук рвущейся ткани и последующий вопль привели меня в чувство. Я выпал из ослабевшего захвата и вскочил на ноги. Чернобородый торговец, который выменял серьгу на еду прошлым утром, покачивался на ногах. Он скривил губы, вынимая дамасский кинжал из плеча.

Ливий часто дышал, совершенно растерявшись. Короткое замешательство оборвалось моим криком:

– Ливий, беги!

– Паршивец! – Торговец вынул кинжал и выбросил его в кусты, второй рукой схватил Ливия за лицо и поволок к фонтану.

Заметавшись, я шлёпнул себя по лицу, чтобы быстрее соображать, и бросился к кустам, куда улетел кинжал. Но торговец сделал подсечку – я упал и разодрал подбородок. Он грязно выругался, взял Ливия за волосы на затылке и сунул головой в фонтан.

Я вновь сделал попытку бежать, но тяжёлая нога торговца надавила на поясницу. Второй рукой он легко, как котёнка, топил Ливия – нас орошали брызги, поднявшиеся из-за попыток Ливия не захлебнуться.

– Прекрати, сука! – сорвался я. – Заклинаю всеми богами! Убийцу верховного жреца Рима ждёт страшная расплата!

Торговец засмеялся, жмурясь от брызг. Его толстые губы изогнулись:

– Живучий тварёныш. Девка, вот, сама просила её добить – кто же, интересно, столкнул её, бедняжку, с высоты? – Масленый взгляд взметнулся к балюстраде. – Даром что сдохла, не раскрыв, где маска Тиния.

Горячие от гнева слёзы застилали мне глаза. Губы зашевелились. Торговец нахмурил брови и гаркнул:

– Что ты там мямлишь, грязный вакхант?!

– Умоляю. – Я будто видел себя со стороны, наблюдавшего, как разглаживается и успокаивается вода, как бессильно вытягиваются ноги Ливия. – Безымянный бог, кем бы ты ни был, пошли крохотное чудо. Услуга, – сдавил горсть песка в ладони, – за услугу.

Я повернулся на бок и позвал торговца:

– Хрю-хрю, свинота!

Он обратил ко мне яростный взор – я швырнул гальку в его морду и выкатился из-под ноги. Торговец взвыл, проклял меня и отпустил обмякшее тело Ливия, чтобы протереть глаза.

Я стрелой метнулся к фонтану и вытащил Ливия. Он был мертвецки бледен и не дышал. Но я не давал себе времени думать: наугад кинулся в воду и нащупал на дне оружие торговца.

Меня подхватили за ноги и окунули в резервуар. Вода затекла в рот, я закашлялся. Торговец беспорядочно хватал и бил меня о бортики. Послав его в этрусский мир мёртвых, я всадил нож наугад.

Миг. Второй. И меня сшибло волной от падения грузного тела. Пузыри перестали выходить из носа и рта, и искажённое толщею воды лицо исчезло в кровавом облаке. Как в кубке с водой, в который мама окунала кисть, чтобы отмыть от красной краски.

Выбравшись, я первым делом бросился к Ливию. Откинув мокрые волосы с оливкового лица, наотмашь ударил по щеке, чтобы привести в сознание. Вспомнились пощёчина и собственные слова:

– Ты дрянь, паршивый Туций! – Схватив за грудки, я потряс безжизненное тело. – Мы пойдём вместе. И вернёмся. Со щитом, и только со щитом. Слышишь меня?

Мысли, как мошкара, разлетались. Но одна, чужеродная и глупая, ворвалась непрошено. Один фрагмент – как вакханка напилась вина на солнцепёке и свалилась замертво. Мой отец рванул к ней и проделал лишь одно действие, чтобы вырвать её из лап смерти.

Я надавил Ливию на челюсть, чтобы открыть рот, и засунул внутрь два пальца, прижав язык. Не знал, что творю – лишь держал в голове строгую установку: вызвать рвоту во что бы то ни стало.

Когда вакханка очнулась на глазах у напуганных жрецов, моего отца возвели в культ. Он отказался от лавров, потому что не любил славу и ответственность.

Отец сказал: «Я уступил Туцию статус Царя священнодействий не ради того, чтобы вы обожествили меня здесь».

Натянув тогу Ливия, я глубже погрузил пальцы.

А ещё папа сказал: «Мальчишка Туциев возмужал, а ведь тело его отца ещё не остыло».

Наваливаясь всей массой и раздражая язычок нёба, я вдруг вздрогнул – ощутил, как ледяные перья Летуса осыпались на нас. Я был не согласен. В одночасье я остался без новой подруги и бывшего друга.

Ещё отец сказал: «Мы ведь живём по-настоящему лишь раз, прокладывая колею».

– Ливий… Твою ж мать. – Я вынул пальцы и уронил голову.

Всплеск. Кашель. Ливия стошнило водой: он отхаркивался, сплёвывал и часто дышал. Мне осталось только подскочить и засуетиться:

– Порядок? – спросил я, поймав осоловелый взгляд Ливия.

С облегчением заметил, как наливаются краской впалые щеки, а взгляд ореховых глаз обретает осмысленность. Ливий открыл и закрыл рот, как рыба, вытянутая на сушу. Он потрогал шею, сглотнул и просипел:

– Спа… сибо, друг.

– Мы квиты, – ухмыльнулся я и изобразил, как он всаживает кинжал в плечо этруска. – Это было смело для неженки-патриция.

Улыбка растянулась. Я почувствовал, как все двадцать зим наваливаются на меня словно сорок.

Ливий поджал ноги, мелко дрожа. С волос и носа капала вода, он поглядывал в ту же сторону, что и я, – на раскуроченный труп весталки Атилии.

Я снял львиную накидку, оставшись в одной тунике, и накинул на плечи Ливия. Он укутался и вновь попытался что-то сказать, но только опустил взгляд. Как по команде, мы посмотрели на мёртвую деву.

Я выругался и пнул камень, а Ливий спрятал лицо меж коленей, накрывшись с головой влажной шкурой. Мы не проронили ни слова, окутанные цветочными запахами и кровавым зловонием посреди обители весталок. Два жреца, еле выжившие, остались не у дел. Во второй раз в тупике – и впервые некому открыть нам потайную магическую дверь.

Я наклонился над замученной Атилией и водрузил на плечо. Голова повисла, с ножки слетела сандалия. У меня свело челюсть, когда её волосы хлестанули по бедру.

– Надо похоронить, – пояснил я, одеревенело шагая мимо Ливия.

Он подскочил, чтобы пойти за мной, но я остановил его:

– Обойдусь без помощи.

– Ты мне подчиняешься, Луциан Корнелий Сильва. – Несмотря на измятый вид, Ливий живо возглавил маленькую процессию. – Священный царь должен прочитать над могилой молитву – только тогда боги допустят Атилию в царство упокоенных душ.

Я замедлил шаг и обернулся. Следы борьбы, лужи крови, воды и недвижимые воробьи, плескавшиеся в фонтане со всплывшим спиной вверх мертвецом, – вся эта картина натолкнула на грешную мысль:

«Кто пронесёт через янусовы врата тело Луциана Корнелия Сильвы верхом на щите? Кто прочтёт надо мной погребальную молитву?»

IV. ABIENS ABI!

* Уходя, уходи!

Если и была во всём безумии положительная сторона, то это агоналии. Благодаря празднеству люди высыпали на Священную улицу, и мы могли свободно посещать любые места, не тревожась наткнуться на остолбеневших.

В харчевне неподалёку от Бычьего форума, куда мы намеревались отправиться после обеда, чтобы разузнать об этрусском губителе, царил покой. Вдоль помещения тянулись ряды лавок и столов, под потолком висели сушёные грибы и травяные скрутки.

Скрытый перегородкой, я помешивал варево в почерневшем от копоти котле, периодически засыпая туда специи и кроша травы. Порой я застывал, уставившись на густой пар – на мысленный взор налипали комья чернозёма из вырытой мной могилы. Руки ещё тряслись.

Поле для похорон выбрали в некрополе за городской чертой, чтобы позволить Атилии выйти из безвременного Рима. Я всё ещё слышал зычный голос Ливия, возносившего молитвы. Всё, как мне казалось, отражалось в солнечном диске, просвечивающем сквозь прорези медной маски.

Маска – вот, что послужило причиной раздора. Тиний – это этрусский бог Вызванного Солнца. Складывалось, что подлый торговец каким-то образом прознал про ритуальный атрибут и объявил на него охоту.

«Он не застрял во времени, как и мы. Почему? Под воздействием реликвии? Ведь маска, которая уберегла Атилию, и анкил, спасший нас, – божественные артефакты! Но что, если…»

– Проклятье! – Я очнулся, когда из котла перелилась бурлящая пена и едва не ошпарила мне ноги.

– Тебе точно не нужна помощь? – подал голос Ливий из общего зала.

– Почти всё готово, ваше сиятельство Царь священнодействий! – с язвительной усмешкой отозвался я.

– Отраву не подсыпь с такой «любовью» ко мне, – буркнули в ответ.

Я усмехнулся и наполнил две плошки душистым супом. В золотистый бульон, приготовленный из найденных на кухне овощей, добавил крупы – скудно для самого обильного приёма пищи, но лекари не советовали употреблять испорченные мясо, молоко и сыр. Особенно если время для тех, кто отвечал за хранение продуктов, застыло.

Потушив огонь, я подхватил глиняные горшочки и вынес к столу. У Ливия загорелись глаза, когда он увидел меня. Он уже приготовил ложки и раздобыл ещё не зачерствевший хлеб, который выложил на доске вместе с оливками и латуком. С крынкой мёда и кувшином воды я поставил плошки и уселся напротив Ливия.

У меня на поясе висел мешочек с лекарством. Я потрогал содержимое – порошок превратился в кашицу после сражения в фонтане. Зато теперь из трав стало удобнее лепить пилюли. Так я и поступил: положил одну в рот и запил водой.

Я равнодушно помешал суп и со вздохом отложил ложку. Обошёлся оливкой, да и то, как назло, косточка неприятно хрустнула на зубах.

Ливий, уплетавший за обе щёки, заметил отсутствие у меня аппетита и с набитым ртом прошепелявил:

– Еф дафай. Неисфестно, когда ефё поедим.

– В горло не лезет. – Я поморщился и придвинул свою порцию ему поближе. – А ты за двоих справишься, обжора. Такое ощущение, что и не помирал ещё на рассвете.

Ливий заулыбался, как будто ему отвесили комплимент. Он надломил хлеб и протянул мне, не выдержал препирательств и пихнул в раскрытую ладонь.

– Легко тебе осуждать меня, братец, а я ведь на ледяную воду и не взгляну теперь, – вздохнул он, косясь на графин.

Я сжалился над Ливием – откусил от хлеба. Подивившись силе собственного голода, съел всё до крохи и выхватил из жадных туциевых лап плошку. Смётший свой обед и уже позарившийся на мой, Ливий изменился в лице. Он вздохнул и покачал пальцем пустую посуду, подперев щёку кулаком.

– Опять ты это делаешь. – Я ткнул в него ложкой, обрызгав только высохшую тогу. – Завязывай.

– С чем?

Я прикончил остатки супа, выпив через край, и вытер губы тыльной стороной ладони. Тело и душа пригрелись, и печали на некоторое время уступили покою. У меня проснулось задиристое настроение.

– Да вот с этим.

Хлопая ресницами, я вытянул руки в замке и, имитируя присущую голосу Ливия хрипотцу, протянул:

– О-ох, дружище Луциан, ешь, пожалуйста, всю мою еду, а ещё не надо было меня спасать, ведь я такой исключительный. – Войдя в раж, я перешагнул лавочку и обратился к воображаемой женщине: – О дева, с тебя упала одежда, прикрой груди моим золотом, которым я кичусь вопреки приличию. Возлечь с тобой? Да, можем полежать – буду всю ночь рассказывать тебе, какой я горемычный.

Я не выдержал фарса и засмеялся, выплёскивая боль и страх. Нас, жрецов Бахуса, учили радости – всемилостивому, благословенному счастью, способному залатать любую брешь в душе.

Тем не менее мой соперник был силён. Пусть от меня не укрылось негодование, отпечатанное на эмоциональном лице, Ливий добродушно улыбнулся и обезоружил меня:

– Как же здорово у тебя получается изображать меня! – Мало того, он похлопал в ладоши, словно я перед ним выступал, и склонил голову к плечу. Он провёл пальцем по кромке плошки. – Я придерживаюсь строгих правил. Однако тебе стоит знать: Плотий говаривал, что питаться стоит из своей посуды и мыть её песком и водой. – Он состроил лицо весталки, зачитывающей мораль. – Иначе можно подцепить заразу из-за слюны кого-то из тысячи предыдущих хозяев.

– Венера, смилуйся над этим убеждённым целомудренником. – Я округлил глаза. – Он собрался мыть Царицу песком и водой. Лучше б ты, Священный царь, держал рот под замком – какой только вздор он не порождает.

Я удовлетворился душевной перебранкой. Сволочью Ливий был, ею и остался, зато сволочью живой. Путь ещё не начался, а мы уже потеряли соратницу – порочное колесо стоило остановить, пока оно не переломило нам хребты.

Улыбка померкла от свежих воспоминаний. Я постучал по столбу, подпиравшему потолочные опоры, и тихо произнёс:

– А ведь мы по уши в дерьме, Ливий. Маска и анкил – святыни, притягивающие зло. Взять их с собой, может, решение и верное, с другой стороны – мы идём в неизвестном направлении с оружием, о котором известно проходимцам. Будто приносим отравителю яд со словами: «Плесни мне в вино».

– Хуже того, – согласился Ливий, – если в соседнее государство просочился слух о реликвии бога Тиния, одним убийцей не обойдёмся.

На самом деле я чрезмерно полагался на ум Ливия и свою силу. Только моя мощь дала однажды брешь, едва не стоившую жизни соратника, а его мудрость проиграла коварности врага. Первого, но не последнего. Нет, мы определённо не были готовы.

Я махнул ладонью:

– Игра на скорость. Осуществим задуманное, только спешно, пока нас не ограбили и не лишили жизни.

– Предположим, мы разыщем того, к кому обещала сопроводить покойница. – Ливий потёр серьгу, его лоб прорезала морщинка. – Или же самостоятельно определим, где найти свитки. Но, Луциан, мы мыслим недальновидно.

– О чём ты?

Он сцепил руки в замок и положил их на стол. Я помнил, что поза эта предшествовала важному умозрению. Ливий обладал рядом качеств, вызывавших неприязнь, но укорить его за скудоумие никто бы не осмелился. Даже я.

– О людях, Луциан. Наши границы защищены Священным щитом Марса.

– Который мы забираем с собой, – подхватил я и вонзил пальцы в волосы, с болью расправив непослушные пряди. – Ох, Юпитер. Я уже размышлял об этом.

«И наш суп едва не убежал, когда меня осенило».

– Я опасаюсь, что во время нашего путешествия Рим поработят, а жителей легко, как статуи, сровняют с землёй. – Ливий безупречно облёк мои опасения в слова.

Присев на край стола, я снял крышу крынки и обмакнул два пальца в ароматный мёд. Облизнув их, ощутил прилив положительных чувств и сказал:

– М-м-м, будем решать проблемы по мере их поступления. Следует осмотреть лавку и тушу этрусского грабителя. Вдруг обнаружим подсказки, как нам поступить дальше?

Ливий соблазнился и тоже подобрал круговым движением мёд из сосуда. Отрешённо глядя в сторону, он растёр сладость по жемчужным зубам, облизнулся и изрёк:

– Разумно. Я осмотрю тело, а ты – прилавок.

Я поднял брови:

– Ты что-то путаешь, шельма. Мертвеца я беру на себя, я же его и прикончил, пока ты плясал с ножичком. Ты же ободрал его лавку как липку, – я щёлкнул по серьге в напоминание, – будет разумно оставить всё как есть.

– Послушай меня, друг, – перебил Ливий. – Ты либо доверяешь моему опыту, либо и дальше полагаешься на щит и хмельные попрыгушки.

Я так и застыл с пальцами во рту. В низинах души взволновались яростные реки – я ясно видел, как скромный жрец обретал черты бесчестного манипулятора; то было как метаморфоза ягнёнка на заклании, если бы тот под ножом обнажал клыки и выпускал отравленные шипы. Впрочем, ему бы и вырываться не пришлось: яд, пущенный под кожу, подействовал бы на жреца раньше. О Ливий-Ливий. Плод гнилой оливы.

Мои глаза непроизвольно сузились, а на губах заиграла усмешка.

Авторитарному Туцию однажды удалось подмять под себя уступчивого Корнелия. Но не Сильву, ибо Сильва – выродок лесной матери[9], что не ложится ни под кого, в особенности под властолюбцев.

На пике злости я был готов срубить росток дружбы, пробившийся в трещине посреди пустыни, но усилием воли разгладил грозное лицо и ласково, насколько это возможно с моим низким голосом, ответил:

– Убедил. Обшарю лавку, может, поучусь взламывать витрины, а ты подаришь мне смокву как старательному ученику.

Ливий стёр с лица усталость, протерев его ладонью, и свёл брови домиком, придав выражению особенную мучительность. Глаза цвета мёда, что мы распили, вопреки этому глядели проворно – Ливий испытывал меня.

Он не поверил мне.

Ливий встал и протянул руку. Я с улыбкой обхватил его запястье, чуть дёрнув на себя, в то время как он отразил моё действо, и на удивление его рукопожатие оказалось цепким.

Одним лишь взглядом я вопросил: «Ты уверен, что я не знаю, где ты на самом деле прячешь клинок?»[10]

Мне ответили: «Уверен, что знаешь. Но мы начали агоналии – и будем играть в них до победного».

Приходилось воображать людскую трель, которая в обычные дни наполняла торговые ряды Бычьего форума. Слышались резкие запахи скисшего молока и гнилого мяса, древесины, сена и навоза. Уголком глаза я улавливал хаотичные облака из мух – и они впрямь зависли над коровами в стойлах и говядиной. У коров не шевелились хвосты, которыми они отгоняли насекомых.

Я обошёл рынок по кругу, увязая сандалиями в грязи. Солнце склонялось к горизонту – почти весь день ушёл на похороны Атилии. Мне думалось, что несправедливей удела и представить сложно. Проклятая с детства, жрица нашла спасительное пристанище в ногах богини очага, но и там её попытались растлить. А завершился короткий век жестоким убийством.

Утренний кошмар камнепадом обрушился на голову. Я остался посреди дороги, облокотился о скособоченную телегу. Под ногами хлюпала земля, пока я переступал, ощущая, как сгущаются сумерки вокруг и внутри. Ничто не обнадёживало меня – и я не мог положиться ни на кого, кроме себя. Стоило подумать об отце, оставленном на Священной дороге, – и тут же посещали мысли о том, как кто-то из северян или восточных захватчиков перережет ему горло. От уха до уха. И нашему добродушному царю. Вот «потеха»!

– И ждать нельзя, и торопиться чревато! – Я со злости пнул телегу, и она окончательно развалилась.

Похлопав по щекам, я собрался и, минуя указы Ливия, отправился к Дому Весталок, чтобы застать его врасплох.

Возвратившись на место бойни, я спрятался за арочную колонну домуса и выглянул. Как и ожидалось, силёнок у Ливия не хватило, чтобы полностью вытащить здоровяка-этруска из воды. Что сказать: пусть я был крепко сбитым, сильным и широкоплечим, но сволочи удалось на раз-два уложить меня на лопатки. Так могли немногие: разве что дубильщик Секстий. Торгаша Ливий вынул частично и свесил наполовину с бортика водоёма. С чернявых волос и бороды капала зеленоватая вода.

Мне пришлось высунуться, чтобы найти Ливия: он пришёл со стороны храма со странным набором в руках. Я распознал курильницу, палочки для розжига, сосуд с неизвестной мне жидкостью и камешек необычной формы. Ливий разложил предметы перед собой и принялся растирать палочки, чтобы вызвать огонь. Когда над курильницей затянулся дым, Ливий достал жертвенный кинжал и поднял на ладонях к небу, шепча неразборчивые слова.

«Что он вытворяет?»

У меня упала челюсть и сползлись к переносице брови.

Ливий отложил нож и выпил из сосуда. Взяв мертвеца за загривок, влил содержимое ему. Багровая жидкость вытекла у того изо рта. Схватив нож, он уверенно саданул торговцу по шее и омыл камень в крови.

Я не выдержал и покинул укрытие. Сдавив до хруста кулаки, которыми потрясал в сторону сумасшедшего Царя священнодействий, осыпал его проклятиями:

– Ты некромант! Я так и знал, что ты такой! Чёрная маг… – Меня прервало просвистевшее лезвие: кинжал, вылетевший из рук Ливия, вонзился в землю в дигите[11] от кончиков пальцев на ногах. От багрянца на чёрном лезвии мой взор медленно поднялся к Ливию.

Он смотрел на меня в позе, из которой метнул нож. Выпрямившись, кинул в меня чем-то ещё. Я поймал и кровавый булыжник. Разглядев вещицу, заметил обвислые груди, дряблый животик и источенную безносую физиономию. Истыканная иглами фигурка безликой женщины.

– Колдуны насылают порчи с их помощью, – пояснил Ливий. Он сложил руки на груди; его взгляд не сулил доброго исхода нашей беседы. – Нашёл при этруске. Похоже, как анкил и маска, реликвия упасла гадину от злого рока.

– Да покарает тебя Марс праведным копьём, ущербный Туций! – Я переступил кинжал и в два счёта оказался перед Ливием. Схватив его за грудки, приблизил своё лицо к его. – Что ты себе позволяешь?

– Зачем ты следил за мной? – Он совсем не боялся, что я его ударю. Печальная улыбка так и зрела на устах. – Разыграл для тебя представление. Ты, наверное, так меня не любишь, что готов поверить в любую черноту, лишь бы она соответствовала твоему мнению.

Не верил, что я был в шаге от того, чтобы подпортить правильные черты его лица? Какая неосмотрительность с его стороны.

– Да, Ливий, да, – ответил я, вперив взгляд, – да, я вспыльчив и несдержан – лёгкая причина для твоих страдальческих поз. Только посмотри, – мой палец завис над его носом, – не я развёл жуткую сцену с ритуалом, чтобы позлить кого-то.

– Суровый, но урок, – ответил он, вцепившись в кулак, который я держал на уровне пояса. – Бей, если не умеешь их усваивать.

– Урок? Кто их даёт? Духовный наставник Ливий Туций Дион? – я засмеялся и ослабил захват. Оттолкнул Ливия, покачивая у лица фигурку. – Обшаривая труп, по-мальчишески воспылал к грудастой Венере. Мыслитель, ну куда деваться! – Я со злостью плюнул под ноги Ливию и разбил с размаху гипсовую деву. Она раскололась натрое. – Пошёл ты!

Ливий вздрогнул и шумно сглотнул, когда реликвия рассыпалась. Его кадык ходил ходуном. Казалось, Ливий был готов впасть в слёзы или в ярость и нашпиговать меня клинками, как куклу вуду.

Я гневно потряс руками и, ничего не вымолвив, сопя от негодования, потащился по улицам. Темнело – и я отправился в тёплое место, чтобы переспать со всем кошмаром, свалившимся за день.

Приснился дурной сон – я проснулся, с шумом набрав воздуха. Сердце бешено колотилось, и я таращился вокруг, смутно ища в расплывавшихся стенах остатки кошмара. Протерев глаза, пригляделся – предметы обрели чёткость. Меня окружало скромное убранство, вазы с цветами, вышитые полотна и ритуальные таблички с молитвами.

Я уединился в экусе – гостиной домуса – в окружении колонн, окон, цедивших лунный свет через ромбовидные решётки, и амфор, покрытых угольной глазурью. Лектус подо мной представлял собой кривую и неудобную конструкцию, от которой ныла спина. Я потянулся, хрустнул суставами, наклонил голову к левому, затем к правому плечу.

«Не можешь уснуть, Луциан, займись спортом», – сказал я себе и стал отжиматься.

На Дом Весталок, избранный мною для ночлега, опустилась ночь. В объятиях сонной, томной богини ночи Нокс я собирал мысли по крупицам, поднимая и опуская тело в идеально ровной планке.

Положение шаткое: уйти означало оставить беззащитный народ, остаться – сдаться и не решить проблему. Уйти куда? Остаться ради чего? Многие вопросы занимали беспокойный ум, пока на втором этаже, прямо над макушкой не раздался грохот и звон, будто что-то разбилось. Я прервал тренировку и, промахиваясь впотьмах, с горем пополам нашёл священный щит. Вооружившись им, взбежал по лестнице.

По стенке бесшумно прокрался к помещению, из которого доносились шорохи. Замахнувшись щитом, опустил его пару раз со свистом разрезаемого воздуха, чтобы проверить, хорошо ли бьёт.

Я прислонился к косяку. Новый шум: мне показалось, что я услышал голос воскресшего этруска. Шок вытеснил страх, я с боевым кличем залетел в ценакулу и нанёс отработанный удар.

Но щит всколыхнул гладкие волосы на знакомой башке. Ливий согнулся в три погибели, устояв лишь с помощью клинии, в которую вцепился. Я перевёл дух и приставил анкил к стене.

– Слышал, что Рим был некогда деревней, – заметил я, – но чтобы двое не могли разминуться… Погоди-ка, что это с тобой? Ты ранен?

Я схватил Ливия за плечо, но он выкрутился. Поставив его на ноги, вдохнул и со вздёрнутыми бровями отпрянул.

– Бахус милостивый, ты налакался, что ли? – засмеялся я.

Особенно потешно смотрелось, как Царь священнодействий, с персиковыми от румянца щеками, искал горизонтальную поверхность, но находил, судя по нетвёрдому шагу, лишь кривые оси. Затуманенные очи пьяно взирали меж суженных век. Ливий икнул, положил палец поперёк губ и глубокомысленно изрёк:

– Чу-чу-чуть-чуть.

– Заметно.

Я уже покатывался со смеху. Ливий юмор не разделил – по-детски сдвинул брови и хмыкнул:

– Смеёшься. А я ведь… пытаюсь в твою шкуру вле-ой. – Шатаясь, он крест-накрест закрыл рот пальцами. – Влезть.

– В мою шкуру? – Смех сменился ступором. Я опустился на клинию и усадил упирающегося Ливия рядом. – Да сядь ты! Если ты из-за проклятия…

– Что с того? – Ливий шумно дышал через нос. Он облокотился о спинку, сделавшись похожим на кота, который пробрался на кухню, сожрал всё, что нашёл, и занемог от переедания. – Мне жаль, что проклятие опьянения затронуло тебя, а не меня.

М-да. Как ему не думать иначе, если при любой удобной возможности я проклинаю его род? В конце концов, до той поры, пока Фортуна не столкнула нас лбами, мне было неведомо, что хворь настигла и самого Ливия.

– Баран ты, что надрался. Мы должны держать ухо востро. – Я глянул на то, как Ливий сдерживает тошноту, и закатил глаза. – Отвлеку тебя разговорами. Мне помогает, если не думаю о… – Я изобразил рвоту и посмеялся. – Ну ты понял.

Со вздохом я закинул локти на спинку и обратил взгляд к скромным стенам. Потолочные перекладины, расписанные под плетение ольховых веточек, расплывались перед глазами, которые застилала пелена воспоминаний. Поглаживая серьгу, я поделился с Ливием одним эпизодом из прошлого.

700 г. до н. э., хижина Корнелиев

День был солнечным: в лазури неба плескались кучевые облака, очертания холмов растворялись в осенней дымке. В открытые окошки хижины залетал ветер и обдувал приятным холодком кожу. Молясь, чтобы очередной гребень не сломался о спутанные волосы, я методично расчёсывал их и шипел от боли.

Дверь была открыта или приоткрыта – не мог вспомнить наверняка.

Я находился в радостном предвкушении. Ливий, который считался мне больше чем другом, – названым братом – праздновал свой десятый день рождения. Мне на тот момент уже исполнилось столько же, но я непременно заявлял ему, что он младше, а потому мне следовало защищать его как старшему брату.

– Вот и готово. – Любуясь в зеркало, я расправил короткую юношескую тогу и отложил гребень на столик.

– Как же ты напоминаешь мне Аннию. – Отец вернулся в дом, совершенно неожиданно появившись в отражении.

Я обернулся, сияя от предвкушения повидаться с другом и наесться до отвала. Отец был моложе и подтянутее, чем теперь, но в глазах глубоко залегла скорбь.

Я был слишком мал, чтобы осознать потерю, но всегда поддерживал его, когда он тосковал. Мы часто отдыхали от жизни в Регии в скромной хижине на окраине города – в той, которую расписала талантливая матушка.

Тогда мне было неведомо, что убогая халупа вскоре станет пристанищем двух вакхантов.

Отец выложил на клинии одежды Царя священнодействий, выстиранные мной. Он улыбнулся, и я опустил взгляд, отразив его эмоцию. Хорошо, что он заметил: я мог быть хозяйственным. Мне хотелось, чтобы отец разрешил засадить сад в перистиле лилиями и завести несколько уток с пресноводными рыбками в писцине.

– Матушка была красивой, а я муж. Мужи не могут быть красивыми, – сказал я и подбежал к нему. – Погляди, отец, я поднимаю мешки с зерном по много раз, и у меня крепнут руки.

Я сомкнул кулак и напряг бицепс. Похлопал по каменным мышцам и оскалился: один зуб недавно вышибли в уличной драке с мальчишками, но отец пообещал, что у меня скоро вырастит новый, крепче прежнего.

Отец обнял меня, прижав голову к груди. Он взлохматил старательно уложенные волосы и ответил:

– Вы оба – мой дар богов. Я каждый день просыпаюсь с благодарностью, что Орк держится, чтобы не вернуть в царство моё второе сокровище. Видно, ты – моя отдушина, и боги потому не разлучают нас.

– Ну что ты, отец, я тебя никогда не оставлю. – Я смущённо шмыгнул носом, потеребил ноздри и привычно коснулся серёжки. Подпрыгнул. – Ой, у нас же с Ливием был уговор встретиться пораньше, чтобы он проводил меня.

– Так и не научился ориентироваться в городе? – улыбнулся отец, и я покраснел. – Передавай добрые пожелания юному Туцию. Не опаздывайте к обеденной трапезе.

– Нас угостят вином? – спросил я, занеся кулак перед дверным косяком, чтобы по привычке воздать почёт богу дверей. – Мы уже взрослые мужи.

– Полагаешь, если Антоний Туций Квинт – жрец Бахуса, он позволит двум мальчишкам набраться?

Я вздохнул. Что ж, причин для расстройства не было – мне ничего и не обещали. Однажды, думал я, когда вырасту, напьюсь вина, зацелую дев, а затем позабуду про блуд, отдам сердце служению и Царице священнодействий.

Обняв отца, я наспех собрал сумку, задержав довольный взгляд на льняном мешочке с подарком, и поспешил на встречу с Ливием.

На перекрёстке мы и столкнулись, ударившись лбами. Лишь посмеявшись боли, нашли ближайший холм – название затянулось былью. Взбежав, завалились на пушистый травяной ковёр. Пастух увёл рыжих коров к вершине, мимо проскрипела телега с громоздкой поклажей и, хихикая, промчались смуглые босые плебейки.

Быстрый ход массивных облаков отвлёк нас от дружеской драки, похожей на возню зверят. Я положил темя на сцепленные ладони, пожёвывая кончик мятлика. Ливий попытался оттереть зелень с тоги, но плюнул на это дело и сел, обхватив колени.

– Матушка заругает, – пояснил свои действия он со смущённой улыбкой. – Она не шибко радуется, когда я балуюсь.

Мы без договоров дотронулись до серёжек – шалость, за которую Кирка Туций здорово нас отчитала. И рассмеялись. Я выронил травинку, поэтому вытянул новый мятлик и пожевал сочный стебель.

– Ливий, а Ливий? Почему тебе дали такое имя? Небо было таким же синим в твой день рождения[12]? – поинтересовался я, продолжая любоваться облаками.

– В честь прадедушки, – ответил Ливий. – А ты родился солнечным утром?[13]

– Тёмной ночью, – передразнил я. – Отец рассказывал, что матушка быстро принесла меня в мир, то есть я был порождением стремительного света, пришедшего на этот свет.

– Лихо!

Мы замолкли, обдумывая разговор. Тишину нарушил Ливий – показав на несущееся по небосводу облако, предположил:

– Похоже на гуся.

– И ничуть не похоже.

– Похоже. На румяного запечённого гуся. А вокруг – ты погляди! – цитрусы, пропитавшие соком волокнистое мясо. Оно прямо отходит от костей, пальчики оближешь!

Я вскочил на ноги. Отбросив мятлик, закрыл собой солнце и спросил:

– Ты голоден?

– Пожалуй, да.

Удачнее момента для моей задумки и придумать было нельзя: я засунул руку в набедренную сумку и вызволил мешочек. Положив его в ладони друга, попросил поскорее открыть. Ливий так и поступил: вытащил засахаренный цукат необычного тёмно-зелёного оттенка.

– Во время януарских агоналий принято дарить сласти, чтобы не гневать Януса, – поделился я тем, что успел выучить, готовясь к обязанностям Царя священнодействий. – Сейчас ноябрь, а не январь, но раз сегодня начался твой следующий год, то пусть он будет урожайным и сладким.

– Луциан, ты приготовил лакомство сам? – Ливий бережно держал сласть в ладони, поднимаясь на ноги.

Он встал, счастливый до безобразия. Я остался очень доволен собой – признаться, переживал, что Ливию подарок покажется глупым.

– Да. Я не расскажу, какой у сласти состав, но, поверь, во всём Риме не сыщешь подобного рецепта! – бахвалился я. – Особенный подарок для особенного друга!

Ливий со смехом обнял меня и поблагодарил. Оторвавшись, он разломил угощение напополам и протянул мне одну часть. Я с непониманием склонил голову к плечу, но Ливий настойчиво положил половину в руку, а сам отправил в рот свою. Так мы разделили трапезу.

И тёплая осень, и голубое небо с цепью облаков, похожих на гусей, и холм, и наша с Ливием Туцием Дионом дружба – всё казалось вечным, незыблемым. Я отплевался, потому что идея смешать полынный порошок с лимонной начинкой оказалась дурной. Именинник жевал, старательно корча довольное лицо. Как мы смеялись, когда шли к домусу Туциев, чтобы насытиться до отвала и натворить забавных шалостей!

Всё казалось вечным. Всё казалось незыблемым.

– Кто мог знать, какое горе нас постигнет ровно через год, – закончил я, разглядывая мазки, которыми изображалась на перекрытиях ольха. Стены серебрил лунный свет. – Надо сказать, с тех пор я научился готовить – за мои десерты теперь и убить не грех.

Я негромко посмеялся и окинул взором Ливия: его плечи едва вздымались в ровном дыхании. На каком моменте рассказа он сбежал под крыло Сомна? Можно было только порадоваться, ибо даже страшный кошмар не тошнотворнее креплёного вина, которое Ливий спёр на рынке.

Сна не было ни в одном глазу. Я поднялся с ложа, чтобы побродить по Дому Весталок, предавшись глубоким думам. Перед дверью вспомнил о полезном мешочке – отвязав от пояса, оставил лекарство на столике около графина с водой. Так, чтобы похмельный Ливий сумел обнаружить его по пробуждении.

Я побродил между колонн, едва не вписался в домашний алтарь, посвящённый Весте, извинился парой поклонов и впечатался задом в кувшин. Он пошатнулся, но я сумел выровнять положение тумбы-подставки. Лёгкая дезориентация была моей вечной спутницей, с которой ни одна дева не сравнится.

«Погуляю в перистиле, чтобы не заблудиться, – подумал я, – а под утро приму травы, чтобы не опьянеть в дороге».

Только выйти из домуса мне не дали. В конце крытого перехода расплескалась жидкость. Вспышка – и разразилось пламя. Стремительный поток жаркими клубами повалил на меня. Расширенными от ужаса глазами я пару мгновений наблюдал буйство стихии.

– Проклятье… Пожар! – Я подорвался, поскользнувшись, и рванул что есть мочи к лестнице, чтобы разбудить Ливия.

По пути сорвал портьеру, отделявшую складское помещение, и накрылся с головой.

Распахнув дверь ценакулы с ноги, я приготовился разбудить Ливия и забрать анкил, но тот уже не спал. Продемонстрировав невооружённые ладони, я обвёл помещение беглым взором, и вновь посмотрел в центр, где развернулась картина более жаркая, чем бушевавший в цоколе пожар.

– Луциан, – прошептал испуганный Ливий.

Его стиснул в объятиях серо-зелёный труп этрусского торговца. С бороды и волос капала розовая от крови вода; в серых слепых глазах уже не теплилась жизнь, а окровавленная туника прилипла к телу, которым он льнул к Ливию. Абсурдности ситуации прибавляло то, что этруск бесконечно повторял бессвязные слова вроде:

– …Как же я тебя люблю, сынок! Вот знал я, что вернёшься ко мне, будем теперь вместе торговать, общее, семейное ремесло, правда же, Арунт? Тот злодей-римлянин похитил тебя, но я сделаю, как он просит, и он отпустит. Я люблю тебя и никогда не оставлю!..

– Твою мать, – выдохнул я, потерев переносицу. – Ливий, приворот. Приворот сработал.

– Хорошенькое проявление любви, – хмуро шепнул Ливий и скосил глаза на острие клинка, направленного ему в спину рукой торговца.

У меня забегали глаза, будто в поисках адекватного ответа, но хватило лишь на то, чтобы развести руками с нервным смешком:

– Любовь зла.

V. E CANTU DIGNOSCĬTUR AVIS

* Птица узнаётся по пению

Огонь облизывал перила лестницы. Я убедился в этом, выглянув ненадолго и захлопнув дверь. Поводя ладонью перед лицом, закашлялся и незаметно юркнул к анкилу. Прикрыв реликвию собой, едва не уронил с плеч портьеру, и тут меня посетил мой гений.

– Арунт, ты ведь всё ещё любишь отца? Не бросай меня! – Мёртвый торговец доставлял не меньше проблем, чем живой.

Он размахивал клинком и не замечал меня. Ровно до тех пор, пока я не приблизился на шаг. Незрячий покойник учуял меня, ноздри судорожно раскрылись и слиплись. Из щелей потянуло гарью – я вдохнул её поглубже и скомкал на голове портьеру, которой укрывался от огня.

– Не мешай нам с сыном! – завопил торговец и, прижав Ливия спиной к груди, кинулся на меня.

Я содрал балдахин, чтобы набросить на голову торговцу и дезориентировать…

…но опьянел, запутался в ткани и пустился в чудной пляс. До меня издали долетал голос Ливия – мир превратился в черноту с проблесками серебряных нитей, которыми была пронизана портьера. Собственное дыхание пьянило, и я травил сам себя. Разум поплыл в одну сторону, а я в другую.

Хлопо́к – и живот обожгло, будто его охватило пламя. Согнувшись, я рухнул на колени. Духота укутывала меня в саван, мелодия жизни замедлялась, а глаза закатывались.

– Арунт, Арунт… – бормотал торговец. – Арунт… Аргх!

Полотно исчезло. Держа занавесь как флаг, надо мной возвысился Ливий. По его лицу гроздьями стекал пот, а я медленно моргал, жмурясь с ослепительного великолепия Священного царя. Медленно повернул голову: торговец дёргался и рычал, пришпиленный к стене кинжалом за тогу.

Ритуальное орудие глубоко вошло в дерево, как в мясо, – из отверстия высыпались опилки.

– Остерегайся, Ливий. Любая змея… – мой взгляд «отточил» черты лица, на котором светились ядовитым янтарём очи, – без головы – не змея.

Я провёл ногтем поперёк шеи, оставляя красный след. Зашипел на Ливия и засмеялся. Ужимки вернули его в нормальное состояние, но от меня, даже в стельку пьяного, не утаилась приоткрывшаяся потайная дверь в тёмную часть его души.

Какое пламя разгоралось за ней – неведомо было и Весте, а открыть её не смог бы и сам Янус Двуликий. Один лишь я видел, как остры и ядовиты его клыки. Раз в сезон, когда никто не видит, Ливий сбрасывает кожу эскулаповой змеи и предстаёт в виде чёрной как смоль гадюки.

Ливий помог мне подняться, прикрыв рот кулаком.

– Давай, братец, держись, – подбодрил он, подымая меня на ноги.

– Меткий удар-р-р, – прорычал я, опираясь о плечи Ливия. – Как тогда, когда ты мне ножик в ноги швырнул.

– Вспоминая старую обиду, вызываешь новую, – мягко заметил Ливий.

Его взгляд скользил в рыжеватой дымке.

Я перекинул ремень анкила через голову и закрепил щит на спине. Ливий приоткрыл дверь и моментально захлопнул её, заходясь в приступе кашля.

– Дур-рацкий огонь, так бы сбежали нор-рмально. – Я изобразил двумя пальцами спускающегося по лестнице человечка.

Из-за снизившейся видимости мы не заметили главного – целеустремлённый торговец раскачался и спрыгнул на пол, оставив после себя лишь клочок ткани, прибитый к стене ножом. В самый неожиданный момент чернобородая туша вырвалась из пламенной завесы и с именем некоего Арунта на устах сбила Ливия с ног – падая, они сломали оконные решётки и вывалились со второго этажа.

– Сволочь!

Я подорвался и выпрыгнул в развороченный оконный проём следом за ними.

Мир завертелся оранжево-алой палитрой: спутанные лучи восходящего солнца, реки крови, пропитавшие латинские земли, пушистые колосья, мандариновые деревья и я посреди благолепия. Лечу вслед за тем, кто не был мне уже ни врагом, ни другом.

Сгруппировавшись, я свалился на навес, сломал его, уронил статую Весты и покатился по земле. Изваяние разлетелось. Божественная покровительница очага всё же отомстила мне: я угодил мордой в осколки и рассёк «орлиную» переносицу. Растянувшись со стоном на земле, коснулся поперечной ссадины – короткой, но глубокой. Вдруг услышал всплеск.

Меня оросило водой, и я обрёл второе дыхание. Бросился в тот же водоём, где состоялась вчерашняя битва, и оттащил мертвеца от Ливия. Наваливая по мясистой морде, выволок торговца на сушу и забрался сверху. Стянул в кулаке тогу и принялся колотить.

– Что живой ты скот, – процедил я; волосы рассыпались по лицу, и я глядел сквозь мокрые пряди, словно через решётку, – что дохлый. Атилию загубил, свинота! Ты, ведомый… – Удар. – Своими! – Ещё – обескровленная физиономия измялась под кулаком. – Алчными! – Удар. Удар. Удар. – Порыва-ми!

Четыре удара в такт слогов – и я, обессилев, уронил голову. И вновь хмель отпускал – уползал постепенно поражённой змеёй. Дороги только начали петлять, а я уже мертвецки устал.

– Луциан, у него кинжал! – предупредил Ливий: я увидел его, стоявшего посреди фонтана, и моё тело, словно обретя змеиные повадки, извернулось.

Торговец перевернул меня на спину и замахнулся оружием.

Металл блеснул на солнце, ослепив меня. Я зажмурился, не желая видеть свою смерть. Но торговец выронил оружие и закричал. В горло вонзился осколок факела, отколовшийся от статуи Весты. Выкрашенный в оранжевый, он залился чёрной кровью. Торговец схватился за шею и со слезами в глазах повернул голову на Ливия, который и всадил осколок. На мгновение глаза торговца обрели ясность.

– Арунт, тебя отпустили… – прохрипел он. – Римлянин отпустил тебя?..

Договорить он не смог: конвульсивно дрожал челюстью, пока не упал замертво. Во второй раз.

«Да о каком римлянине он всё говорил?».

– Молния стреляет дважды в одно место, если направлена Юпитером. – расслабленно посмеялся я. – Видимо, мы с тобой – полубоги, не меньше.

– Не богохульствуй, – осадил Ливий. На его губах сияла слабая улыбка. Вдруг она исчезла, когда его лицо окатило огненным заревом. – О боги. Надо срочно потушить пожар, пока он не перекинулся на все здания вдоль Священной дороги.

Название улицы возвратило в реальность – пожар угрожал жизням римлян. Я встал и спросил у самого сообразительного из нашей пары:

– Как поступим?

– В цистернах хранятся резервы дождевой воды, – проговорил Ливий, сведя брови. Он отстранённо взирал на пожар: языки пламени объяли крышу. – Но они остались внутри домуса. Нам вовек не пробраться.

Я дёрнулся к вестибюлю, но Ливий схватил за локоть и удержал:

– Бесполезная жертва. Мы придумаем что-то другое.

– Я намочу ткань и проберусь внутрь, зажав нос и рот.

– Без толку. Дом Весталок – старая постройка, древесина легковоспламеняющаяся. Ты получишь балкой по затылку. – Он ударил меня ладонью по темени. – На этом геройство закончится.

– Иные предложения? – Я потряс его за плечи. Огляделся и ткнул пальцем в водоём. – Имплювий?

– Мало воды. Нет сосудов. Всё бесполезно, только если…

Ливий пожевал нижнюю губу, раздумывая. Вдруг его взгляд застыл над моим плечом, а лицо исказилось от страха. Он не успел что-либо сказать.

Я услышал, как порвалась ткань. После накатила горячая волна боли, что вытекла кровью и замарала руку. Краем глаза заметил блеск ножа и разбитое рыло дохлого хряка. Моё плечо пронзило насквозь.

Нежить вновь восстала – с факелом Весты в шее, живучая и агрессивная.

Я вцепился зубами в запястье торговца, будто взбесившийся хищник. Болезненный стон заглушила ткань его рукава. Торговец начал побеждать силой, болтая меня, как львёнка, повисшего на предплечье. Пахнуло кровью и гарью. Трещали поленья, обнажая скелет Дома Весталок – а в голове вращались по кругу слова Ливия: «Надо срочно потушить пожар, пока он не перекинулся на все здания по Священной дороге».

Мертвец сбросил меня и схватился за клинок – я пнул его в бок, но безуспешно. Доставать щит было слишком долго. Я прикрылся руками от золотого солнца, оранжевого пожара и кинжала, направленного в мой глаз.

Торговец ощерился, не произнеся ни звука. Видимо, речевой аппарат повредился после второй отлучки из подземного царства. Но эту улыбку смыло. Как и всю фигуру торговца.

– Что за?! – Я отскочил, чтобы не попасть под валовую волну.

Обернувшись в панике, я узрел лик Вызванного Солнца, что надменно сиял в утренних лучах своего небесного светила.

«О нет. Нет, Ливий. Что же ты наделал?»

Придержав маску, Ливий опустил руку, которой без труда осушил фонтан и обрушил воду на мертвеца. Сделав дело, Ливий закрепил святыню на лице и медленной походкой направился к ещё корчившемуся на земле торговцу. Он остановился в нескольких шагах и поднял обе части обезглавленной мною фигурки. Сжав вуду-реликвию в кулаке, без усилий раскрошил в труху.

Торговец прокряхтел, его скрутило, и он упал замертво.

Обвалилась перекладина Дома Весталок, и огонь перекинулся на садовые кустарники.

Я терял сознание от кровопотери. Мне пришлось огреть себя по лицу, чтобы вернуться в себя. Упав под ноги божеству, я растянулся, чтобы не дать ему уйти. Ливий перешагнул через меня, но я схватил его за щиколотку. Он обернулся: меня пробрало до мозга костей, обдало и жаром, и хладом. Я будто умер и возродился – и всё из-за серого дыма, клубившегося в прорезях маски.

– Молю, помоги. Спаси Рим, божество.

Медный лик опустил взор на щиколотку, за которую я держался. Ливий с разворота ударил свободной ногой в лицо. Меня откинуло на лопатки. Кровь залила нос и рот, я отплевался ею, окончательно теряя ориентиры. Безымянный бог возвысился надо мной, затмевая зарево пожара. У меня двоилось в глазах или лик и вправду сделался двойным?

Божество наступило на рану в плече, вырвав у меня крик. Я зажмурился, корчась от боли. Видимо, сунул нос, куда не просили. Но бог, прижимая меня к земле, склонил монолитное лицо к левому плечу и щёлкнул пальцами.

Земля задрожала. Я с трудом открыл глаза: горизонт подчеркнула сияющая линия. Света вдруг не стало – будто его выключили. Но вместе с осознанием, что закрыло собою небосвод, у меня отвалилась челюсть.

На воздушных волнах, неясно как держась, на нас плыл «лоскут», срезанный с поверхности Тибра. Полоса воды задержалась над нами, пока я ясно видел медную маску, смотревшую на меня, а сверху – парящую реку, что проливалась дождём. Капнуло на щеку, в глаз, лоб, уголок рта – я онемел и мог лишь созерцать, трясясь жалким детёнышем под сандалией бога.

Он повторно щёлкнул пальцами: устье наклонилось и обрушилось водопадом на горящий Дом Весталок. Поднялась стена пара. Я закашлялся. Прижатый к земле, не мог пошевелиться, но у меня было обманчивое чувство: анкил, на котором я лежал, и бог, придавивший моё плечо, защищали меня.

Неиспользованная вода вернулась в русло Тибра. Солнце уже поднималось. Пожар бог потушил, но не торопился покидать тело Ливия.

Он удалялся – его священная фигура утекала песком сквозь пальцы. Он растворился в мареве дыма тлеющих брёвен. Я глянул на чёрный каркас, оставшийся от Дома Весталок, и без промедлений бросился за небожителем.

Меня шатало, и я норовил упасть, но божество не думало обо мне. И верно, ведь я жалок и мал, а своевольные боги всегда были чуточку вздорны. Я боялся разгневать его, посему держался на почтительном расстоянии.

Ход замедлялся, ноги заплетались. Я старательно удерживался в сознании, не давая себе даже моргать, чтобы не упасть в обморок. Рана ужасно болела, а левая рука повисла плетью.

Мало-помалу, в непонятном трансе мы вошли под арку Януса. Наши шаги отдавались гулким эхом под сводами. В центре восседал на троне медный двуликий бог: в одной руке держал ключ, во второй – посох. Длинные одежды струились по мощному телу; пожилое лицо глядело на запад, а младое – на восток.

Бог в маске выставил ладонь перед вратами, ведущими наружу: они разверзлись, и я прикрыл глаза. Врата Януса открывались, когда начиналась война, но при Нуме стояли запертыми с самого его вступления на царский престол. Мы оставили двери храма распахнутыми, и это значило, что Рим объявил первую за тридцать один год войну.

Войну кому?

Враг ещё не явил себя, но мне верилось, что поджог Дома Весталок и попытка уничтожить Время – вероломная диверсия.

Облизнув пересохшие губы, я прошёл под аркой.

Мы покинули Бычий форум, обогнули Авентинский холм – я это понял по собственной лачуге, которую мы миновали. После начали пологий подъём. Просёлок, тянувшийся между заброшенных плебейских жилищ, уводил петлями в сторону леса. Местность была мне знакома – в рощах подле Авентина с завидной регулярностью устраивались вакханалии.

Где грунтовая дорога перетекала в пролесок, нас обступили согнутые аркой веточки кустарников – дышалось сыро, сипло, и на раненое плечо опустилась благодатная прохлада. Около белел ципп, межевой камень, обозначавший, что мы пересекаем черту Рима. Я занёс ногу над священной границей города – померием, – чтобы перечеркнуть сакральную грань, но в небе раздался свист, перешедший в скрипучий крик. Я поднял голову и насчитал как минимум дюжину коршунов, которые парили кругами.

Они двигались, а значит, за пределами города время шло как положено.

Я не смыслил в ауспициях, но зато помнил, что ровное число тех же птиц напророчили Ромулу правление Римом.

«Что ж, сделаю как могу, а кто может лучше, пусть попробует после меня».

Я постучал по межевому камню, как по дверному косяку хижины. По старой памяти.

Ступая по мягкому мху, я вдыхал смолистый запах сосен и кипарисов. Они тянулись к лазурному небу остроконечными шпилями – свод из крон укрывал от палящего солнца. Тонкие лучи в редких местах достигали почвы. Шумела листва, журчали своевольные ручейки, берега которых заселяла живность – роща дышала, и в каждом вздохе её таился парад голосов: лес квакал лягушками, жужжал шмелями, шуршал ветерком, запутавшимся в кустарниках.

Пленённый ароматом жасмина со свежестью мятных листьев, я позабыл о боли в плече. Авентинская роща волновала мою кровь, взывала к истине, сокрытой в вине. Я связывал пребывание здесь со свободой от оков. Быть может, я и хотел сковать себя обетом Царя священнодействий, но порой втайне от самого себя желал напиться из ручья, впрок натанцеваться и всю ночь ласкать вакханку на цветочном ложе.

Сбежать хоть на ночь от обязательств защитника Рима. Но Ливий не сбегал – он надел маску и отдал тело одному из тех богов, кому возносил молитвы. Я бы не хотел дать слабину и оказаться ущербнее кого-то из Туциев. Ведь он не трусил, так почму я должен?

Мы вышли на опушку. Над травой клубилась росистая дымка. Я замер в пертике[14] от Ливия: он не обернулся на меня. От его головы исходили медные лучи маски, обрамляя её подобно царскому венцу.

Зелёная изгородь огораживала поляну, на которую мы выбрались. Везде мне виделись блестящие глаза. Я забеспокоился, что за нами наблюдают, и приятную щекотку в животе от радости нахождения в родной роще сменило тревожное покалывание.

Ливий обхватил маску ладонями и снял. Я подбежал к нему, решаясь наконец-то заглянуть в лицо, но боясь не увидеть друга. Ан нет: те же древесные очи, напоенные коварством, и игривая родинка на левой скуле. Одно меня обеспокоило:

– У тебя кровь. – Я коснулся своей выемки под носом.

Ливий спохватился и размазал тыльной стороной ладони кровоподтёк. Он посмотрел на испачканную руку несколько отстранённо, и я заметил, как он бледен.

Отодрав лоскут от собственной туники, я подбежал к ручейку и смочил ткань. Вернувшись, отжал хорошенько и, обхватив затылок Ливия, грубо стёр кровь.

– Больше не надевай маску, – тоном, не терпящим возражений, приказал я. – Убьёшься.

– Не за что, Луциан. – Ливий забрал тряпку и заткнул ею ноздри. Он заговорил в нос: – Ты забываешь, что перед тобой Царь священнодействий. Реликвия Вызванного Солнца призывает в тело жреца то божество, которому он поклоняется.

– Ты хочешь сказать, в Атилию вселилась Веста? О боги! Звучит логично, – осенило меня.

– Да. А я, дорогой друг, взываю ко всем богам. И первым делом – к доброму создателю, что очень быстро меняет милость на гнев и склонен топить тех, кто ему не нравится[15], – с хрипотцой проговорил Ливий.

– Так и знал, что это был Янус.

Ливий убрал от лица пропитанный кровью лоскут и опустил на него взор, комкая:

– Я не мог допустить твоей смерти. Ты чересчур полагаешься на силу и неуязвимость вакханта, это беспечно и несерьёзно.

– Но ведь это работает. – Я махнул рукой с ухмылкой. – Я же до сих пор в строю. И ты ещё не помер благодаря моей «беспечности». Брось…

Ливий перебил меня – ткнул в грудь пальцем, пронзительно заглянув в глаза:

– Любой лев, Луциан, без головы – не лев.

Мог бы ответить, но признал, что он грамотно победил меня моим же оружием. Я почесал бровь и вздохнул.

На фоне лесного шума проявился вдруг звонкий смех нескольких юношей и дев одновременно, и мы соприкоснулись с Ливием спинами, чтобы обозреть окружение. Мы крутили головами от шороха к шороху, цепляясь взглядом за шевеления в кустах, откуда разлетались мелкие птицы.

– Смотри, Ливий! – Я указал на кустарники, среди которых показались копытца то ли оленёнка, то ли козлёнка.

– Где?

– Уже ничего. Тут кто-то есть. – Из-под нахмуренных бровей я досматривал лесную чащу, наполненную шепотками и смешками.

– Мальчишки, не напрягайте зрение, я сверху, – донёсся до нас кокетливый голос.

Мы подпрыгнули на месте и устремили взгляды к высокому суку, на котором, свесив одну ногу, а вторую держа рукой, восседал муж лет сорока на вид. Он обладал внешностью колдуна: длинные волосы украшали иноземное лицо с заострённой рыжей бородкой, аккуратно обритой по краям. На узкой переносице рассыпались бледные веснушки, а глаза напоминали мои тем, что под зрачком виднелась полоска белка. Бирюзовые радужки были полуприкрыты веками, отчего широкая улыбка с ямочками отдавала чем-то зловещим.

– Ты кто? – спросил я.

– Ах, значит, из вас двоих лидер – мальчишка в львиной шкуре? – незнакомец смеялся со звоном жемчуга, рассыпанного по мраморному полу.

Одетый в шёлковую чёрную рубаху, расстёгнутую на белой груди, и персидские шальвары кремового цвета, перетянутые широким красным поясом, он выдавал своё варварское происхождение – на свободно болтавшейся ноге повисла шерстяная тапка с причудливым закруглённым носком. На плечах лежал походный плащ из чёрной шерсти, а в медных волосах виднелись рубиновые бусины и перья.

– Ты иллириец? – спросил Ливий, чем перетянул внимание чудака на себя.

Тонкие рыжие брови сошлись домиком, и варвар панибратски показал на Ливия пальцем:

– Вы гляньте! Не отмалчивается, знаниями не обделён. Предо мной братоубийственная история. Плавали – знаем. За статус не грех и отравить друга, норовившего перегрызть тебе горло. Грязненько, – сморщил нос варвар, – но чего не сделаешь ради алчного звона. Или власти? Вот ты, с дурацкой родинкой, – он постучал отросшим ногтем по правой скуле, – склонен к честолюбию.

Я в упор не понимал, о чём толкует сумасброд.

– Ты не ответил, – процедил Ливий.

Я не без удовольствия отметил, как залились охрой щёки Ливия.

«Правда глаза колет?»

– Сейчас же отвечу, а то ты так злишься, и я весь трепещу, – наигранно испугался незнакомец. – Я – немного иллириец, немного мессап, отчасти горец Ретийских Альп, галл, авзон и эллин. – Он приложил руку к груди и прикрыл подведённые веки. – Скромный бродяга, если угодно.

Нас отвлёк стук по дереву. Мы отвернулись, а когда вернули взгляды, сук опустел.

– Попался! – крикнул мне на ухо варвар, и я едва не пришиб его кулаком.

Он извернулся и, как эластичный танцор, прошагал с руками за спиной. После развернулся и взобрался на камень – варвар не вышел ростом. Вообще, тощее тело напоминало розгу, гибкую и хлёсткую, как его длинный язык.

Раздалось хлопанье крыльев – и на плечо чудаку приземлился красно-чёрный дятел с белоснежной грудкой. Он почистил пёрышки под крылом и уставился на нас бусиной глаза. Цвет одежд варвара походил на окрас этой птицы.

– Где же мои манеры, ну верно варвар! Я авантюрист, пират и актёр, – сообщил он. – Плиний Илларион Клавдий. Наслышаны ли обо мне в Риме?

Мы покачали головами, не припоминая никакого Плиния.

– Люблю этрусский театр. Послушаете мою роль? – Плиний почесал грудку дятлу. – Я играю второстепенную роль сильвана, этрусского лесного демона. Он обличает двух братьев, царя и жреца.

– И в чём же обличает? – По тону Ливия и скрещенным на груди рукам я счёл, что он крайне раздражён хамством Плиния.

Тот пригласил нас присесть на поваленное дерево. Он притягательно улыбался и виделся мне не более чем сбрендившим иноземцем. Может, склонным к мелкому колдовству.

Ливий же, похоже, невзлюбил его с первых мгновений.

Я присел, поморщившись от боли в плече – прострел сохранился пульсацией.

Плиний смотрел с улыбкой на оппозиционера Ливия, который не торопился вестись на спектакль. Я подёргал того за тогу, взглядом призывая не спорить с дурным путником. Он будет полезен нам как проводник, я не торопился ссориться.

Ливий не смог мне противиться. Его отвращение выдала лишь дёрнувшаяся верхняя губа. Он сел, скрестив ноги, а я полулёжа устроился рядом, снимая всякое напряжение с левого плеча.

Дятел считал мысленный сигнал хозяина и слетел с плеча, устроившись на ветке. Плиний Илларион Клавдий втянул воздух и расставил ладони. Наконец он запел:

Среди деревьев, в тени дубов могучих,

Звучали песни звонкой лиры,

И лазы танцевали обнажённы, и мы с ними,

сильваны шальны и клыкасты,

Великие боги, чьи взоры лучисты, могучи,

Смотрят свысока на землю, где мы

Собрались, чтоб определить судьбу двоих.

Плиний изменился в лице, сделавшись каменным, как древний идол. Глядя исподлобья страшными глазами, подчёркнутыми белками, он поднёс ко лбу обращённые к нам ладони. Он сделал их похожими на рога и продолжил пение, лишь на полутон снизив голос:

Но в сердце нашем таится тревога,

Царство в смятении, и страх не уходит.

Жрец, что в танце свяыщенном обряд совершает

(пляску недаром на агоналиях исполняют),

Должен быть стойким, как лев, и мудрым, как змей.

Он агон! Агон, наш борец, «агоне» его – «порази» означает.

Мне нравилось. Хорошо пел. Я никогда прежде подобных спектаклей не видел и был поражён. Ливий радости от увеселения не разделял и сидел мрачнее тучи.

Он, как утренняя звезда, что выведет из тьмы,

Обнажив оружие своё, жрец зарубит этрусскую свинью

И кровью путь народу римскому проложит, сопровождаемый

Тремя отцами.

«Янус, Термин и Меркурий, – вспомнил я свой путь сюда. – Один бог начал мой путь, второй помог пересечь границу, а третий сопровождает».

Иллирийский чудила – авгур? Прочёл по полёту дятлов нашу историю?

Плиний спустился с камня и вальяжно прошагал до нас. Он опустился на корточки и пристально заглянул каждому в глаза. Вместе с тем чётко и зычно пропел:

Но коли жрец покинет сакральный круг,

Уйдёт со щитом и похитит римского царя, то беда себя

долго ждать не заставит.

Ведь даже дитю это известно: ежели жрец уйдёт со щитом,

То царь его возвратится лишь на щите.

Меня пронзило. Напугало, я даже погладил анкил в неуверенности: стоило ли его брать? Я мог лишь кидать растерянные взгляды то на Плиния, то на Ливия, которого я «похитил» из Рима. Между тем последний оказался смышлёным и, поднявшись, раскритиковал:

– Чушь. – Ливий прошипел фразу подобно гадюке. – От и до. Ересь.

Плиния дерзость не смутила: он вытянулся сам и вызволил из кармана щёпоть чего-то, напоминавшего зерно. Посыпав свою макушку, спрятал руки в длинные рукава и дождался, когда дятел спикирует с ветки на голову. Он принялся выклёвывать из рыжих волос пшено, лохматя шевелюру и отрывая бусины.

– Сказка есть фантасмагория, мальчик. Я не предупреждал? Моя история – фантазия и иллюзия. То ли дело – ваша.

– Пудришь нам мозги, – хмыкнул я, решив всё-таки занять циничную сторону Ливия. С тяжёлым выдохом я встал и сотряс ладонью воздух. – Мы ищем кое-кого. Ты не из здешних краёв, так что вряд ли нам поможешь.

– Опрометчиво. – Плиний улыбался, пока дятел агрессивно колотил его по макушке. Кончик чёрного клювика обагрился, и меня замутило от увиденного. – Я ведь пират, милые юноши, и смогу проводить вас за Океан. За Край Мира, куда лежит, смею предположить, ваша душа.

– Нет, нам пока за Край Мира не надо, – поспорил я.

– Не томи же, я ведь начну читать мысли. – Плиний засмеялся, потрясая рукой. – Шучу-шучу.

Дятел клевал его череп – сумасброд, но я не стал прерывать его странную игру с птицей. Птицей, которая способна пробить дыру в дереве.

– Наша знакомая весталка…

Плиний согнал дятла и прервал мои слова. Со взъерошенными кровавыми волосами и безумными обведенными глазами он смотрелся жутко.

– Атилия?..

«Она предложила встретиться у Авентинского холма – имела ли она в виду лесного отшельника, когда говорила о знакомом?»

«Не очень-то мне хочется к нему, но…»

– Да. Мы её повстречали. – Я взглядом поискал у Ливия поддержки.

– Она сказала, что знает кого-то, кто может нам помочь… в магическом деле, – витиевато добавил тот. – Она говорила про тебя?

– А где, где моя девочка? – Плиний осмотрелся, как будто мы могли бы спрятать Атилию неподалёку.

– Она погибла, – ответил Ливий, отведя взор.

– Её убили, – поправил я.

У Плиния Иллариона Клавдия из глаза выкатилась хрустальная слеза. Его необычайно белое лицо обратилось гипсовым оттиском посмертной маски. Я не знал, как утешить друга – друга ли? – покойной Атилии. Дятел вцепился в плечо Плиния и стукнулся головкой в шею хозяину. Ластясь, дятел посмотрел на нас – и мне показалось, он видел нас насквозь.

С пустыми очами Плиний вымолвил:

– Она страдала перед кончиной?

– Не более, чем при жизни, – ответил Ливий. – Изверг мёртв, уверяем тебя.

– Дважды. Теперь наверняка.

Ливий стрельнул взглядом, а я развёл руками: правду ведь сказал, чего он распсиховался?

Плиний сморгнул слезу и сообщил нам, что мы можем укрыться в роще, но нам нужно было не это. Я попытался поспорить, хотя и не спешил доверять чужаку. Плиний настоял и сказал, что знает о «временно́й яме».

Охваченный волнением, я сомкнул кулаки и кинул уходящему Плинию в спину:

– Весть о том, что в Риме застыло время, просочилась за пределы померия?

Он удалялся, и резные по краям полы его накидки чернели, как дятловы крылья, раскрытые в полёте. Шагал – неизвестно откуда, неизвестно кто, неизвестно кем приходящийся Атилии, – но мы доверились ему, потому что не видели иного выхода. Плиний будто парил, не оставляя следов на мхе. Когда я разуверился в его поддержке, он остановился и воздел ладони к небу. Ощутимо потемнело.

– Нет, юноша. Мне рассказал Эгида. И да, он – самец. Я придаю большое значение именам, знаете ли. – Дятел спикировал Плинию на голову; тот поднял глаза, намекая на птицу. Птица Эгида? Что за тип этот Плиний… – Но, вижу, вас ждёт далёкий путь. На кого оставить Рим, верно думаете вы?

Он очертил ногою круг по своей оси и остановился в центре. Хлопнув в ладоши, озарил нас широченной улыбкой и, заложив в рот два пальца, пронзительно засвистел.

Ливий приблизился, толкнув плечом. Мы настороженно осмотрелись, когда кустарники ожили, зашуршали, зашевелились; вновь отовсюду послышались молодые энергичные голоса.

– У каждого уважающего себя актёра должна быть преданная публика, – мелодично произнёс Плиний, слегка поклонившись. Он облизнул кромку верхнего ряда зубов и расправил плечи, спрятав ладонь в слоях верхней одежды. Кротко отметил: – А у пирата – команда.

Из рощи выползли девушки и мужи, вооружённые копьями, луками со стрелами, мечами, палицами; они были одеты в шкуры, шальвары, лёгкие доспехи, рогатые шлемы. Светловолосы, бледны. Девы – с косами до талий, скуласты и мускулисты. Мужи косматы и рыжебороды – жилисты, широкоплечи, с мясистыми обветренными лицами.

– Как бы варвары нас не поработили, – шепнул Ливий.

– Границы очерчены, Рим под защитой пиратов, – торжественно объявил Плиний.

Жуя травяные жвачки и посмеиваясь, легион обступил предводителя. Бравые, преисполненные силы.

Ливий был резок, но прав: кто бы защитил нас от «защитников», перемкни у них что-то в головах? Как козла в огород пустить.

– Щедро, Плиний Илларион Клавдий, – громко заявил я, подбоченившись. – Какова же цена твоему одолжению?

– Ваши имена, – просто ответил Плиний. Он, птица по кличке Эгида и несколько дюжин пиратов разом обратили к нам внимание. – Ваши имена в обмен на защиту римской границы. Цена невелика, но и у вас нет ничего сакральнее ваших имён. – Он рассмеялся, и толпа поддержала его. Сквозь смех, задыхаясь, он воскликнул: – Так назовите их!

На задворках сознания подумалось, что желание Иллариона в большей степени странное. Я допускал, что мы на пороге союза с кем-то таинственным и непростым. Однако, руководствуясь тем, что мы вышивали узор нашего пути стежок за стежком, я не видел проблемы «распустить» и начать заново. Назовём чудаку имена – так я рассудил и заговорил:

– Л…

Лёгкий, но предупредительный хлопок по груди остановил меня. Ливий не спускал глаз с улыбчивого иноземца. Он растягивал слова, как будто не хотел допустить дипломатического промаха:

– У нас два имени. Ежели считать по составным, шесть. Значит, ты окажешь нам шесть услуг?

Я выпучил глаза на Ливия, одним взглядом возвестив, что за жадность нас могут проучить. Вдруг передумают и просто перережут нас? Северянам мы – на один зубок.

Аристократическое лицо Плиния выделялось на фоне надменных варварских рож – оно передало возросшее уважение к нам.

– Алчный и мудрый – из тебя бы вышел неплохой купец, но с коротким сроком жизни. Знаешь, такие, как ты, плохо кончают. – Плиний сипло посмеялся, поглаживая по шее кончиком чёрного ногтя. – Ну что ж. Мне даже любопытно побыть на побегушках у двух молокососов. И как вас величать, римские подданные?

– Не гони лошадей, – вмешался я. – На многое же ты готов, чтобы получить наши имена. Значит, они ценны для тебя в равной степени, как медь. Мы не станем ими раскидываться.

– Сначала услуга – затем имя, – сказал Ливий. – Нам нужно убедиться, что твои люди выполнят обязательство.

– Они выполнят. Твои сомнения оскорбительны, юнец. Я заключаю с вами долгосрочный контракт, так что заплатите авансом. Одно имя – и мои люди прямо сейчас отправятся в Рим и окопаются там. В качестве дара бесплатно установим частокол.

Я посмотрел на Ливия и кивнул, готовясь себя назвать, но Ливий меня опередил:

– Сильва. Это мой номен.

«Блефуешь, Ливий. Как бы нам твоя игра не вышла боком», – только и подумал я, стараясь, чтобы ни один мускул на лице не выдал моего изумления.

Напряжённый момент – клюнет ли Плиний, предположить никто не мог. С застывшей улыбкой тот разглядывал нас, а затем хлопнул и направил собранные ладони на нас:

– Не верю.

Моё нутро обрушилось. Я приготовился к сражению насмерть, но рана, оставленная клинком, бесперебойно болела, а сам я, кроме анкила, ничем не владел. Однако волнения оказались излишни: Плиний растянул улыбку, подчёркнутую доброжелательными ямочками, и шуточно пригрозил пальцем:

– Не бывает ведь таких совпадений, что имя так удачно соответствуют месту нашей встречи! – Он покружился вокруг себя, и меня окутал землистый запах; от него ли или от возобновившейся боли меня повело вправо. – Лес принял вашу плату!

Чужеземец показал на Ливия и сказал:

– Пожалуй, я дам тебе прозвище, чтобы твоё имя не выдохлось с частым произношением. Будешь Негоциатором. А ты, – перст перевёлся на меня, но от боли я плохо фокусировал взгляд, поэтому острый ноготь перепутал с птичьим когтём, – Сателлит.

Что ж, нам воздалось за наши образы богатого купца и его наёмного телохранителя. Но сил мне не хватило даже на то, чтобы кивнуть. Я чувствовал себя дурно, и от Плиния слабость не укрылась:

– Ох, видно, вы устали с дороги. Голодны? Мы зарубили двадцать куропаток, двух оленей и отбившихся от стада коров и намерены отобедать на славу. Честь для нас, если двое храбрецов из Рима разделят скромную трапезу.

Я потёр виски, вспомнив почему-то своё посвящение в вакханты. Некоторым думается, что нет ничего проще – плясать, совокупляться без разбора и впадать в неистовства. Так судачат те, кто не видел омерзительные мистерии жрецов Вакха. От воспоминаний вдруг стало отвратительно от самого себя и жарко, хоть кожу снимай.

Наверное, началась лихорадка.

Я захотел охладить тело и спросил:

– Где можно смыть грязь и пот?

– Здравая мысль, Сателлит. К вашему возвращению стол будет накрыт. – Плиний вывел из оравы пиратов крепко сбитую деву с волосами, заплетёнными в мелкие косички, похожие на тонкие бечёвки. Её подбородок рассекал белёсый шрам крест-накрест, а одна бровь была опалена. – Лен тебя проводит.

Зелёноглазая воительница перекинула ремень колчана со стрелами через шею и передала его вместе с луком коротко стриженной подруге. Выйдя ко мне, улыбнулась, обнажив выдающуюся щель меж передних зубов.

– Я с тобой. – Ливий начинал подозревать, что мне нехорошо.

– Останься и глаз с чудака не своди, – шепнул я, наклонившись к его уху. – Сдаётся, он лишь сделал вид, что проглотил приманку.

– Выглядишь дурно, братишка. – Ливий, не послушав, потянулся к моему плечу. – Тебя серьёзно ранили?

– Мне повторить дважды? – нагрубил я, увильнув, и одёрнул его одежды с усмешкой. – Давай, богатый купец, помоги хозяевам ощипать пару птиц к столу.

Плиния как не бывало: видимо, начал приготовления к обеду. В оживлённых беседах народ принялся таскать на поляну срубленные пеньки и хворост для костров. Одна дева вынесла, держа за ноги, по три птицы разом, а мужи вытянули связанную тушу оленя. Вскипела жизнь, напомнившая о бурлящем Риме.

Воспользовавшись заминкой, я оставил Ливия и нагнал Лен, держась, чтобы не свалиться без чувств в плющевые заросли. Хвала богам, шли недолго. Лен раздвинула кусты, открыв вид с обрывистого берега. В центре серебрилось озеро в окружении высоких берегов. На другой стороне водоёма зеленела чаща. Посреди озера выделялся горбатый островок с плакучей ивой.

– Доброе местность. Хорошее местность. – Лен плохо владела латынью, и её речь походила больше на попытку говорить с горстью орехов во рту.

– Спасибо, дева. Не поспоришь, «доброе местность», – усмехнулся я и разулся.

Вонзив пальцы в молочный песок, ощутил, как тепло поднимается от согретой земли вверх. Меня бросало то в жар, то в холод. На пляже, вдыхая сырой глинистый воздух, я понемногу приходил в себя. Даром что боль не унималась, даже нарастала – плечо жгло.

Я взялся за шкуру, которой прикрывал рану, и покосился на Лен. С щербатой глупенькой улыбкой она таращилась на меня, не собираясь уходить. Раздеться перед ней мне было бы не зазорно, так как я не стеснялся наготы, однако я не знал, какие порядки водятся среди варварских женщин – вдруг моё обнажение воспримут как призыв завести семью? Или, напротив, как фамильное оскорбление, за которое меня убьют или, чего хуже, оскопят?

– Спасибо, – повторил я громче и оголил правое плечо, медленно, словно заигрывая, снимая накидку.

– Хорошее. – Улыбнувшись, Лен кивнула.

– Ты можешь идти, я сам справлюсь, – снова попытался прогнать её я.

– Не поняла.

– Э-э, «доброе» Лен – это «уходящее» Лен. – Я потоптался, активно жестикулируя здоровой рукой в сторону примятых кустов, из которых мы вышли. – Мне, знаешь ли, омыться бы в одиночестве. Не оставишь меня?

Её шрамированное лицо вытянулось и озарилось пониманием. Рано было радоваться, что Лен перешагнула языковой барьер: дева уселась в песок, приговаривая «Лен не оставишь», и достала курительную трубку. Она подожгла табак и затянулась дымом, от которого у меня заслезились глаза. Кашляя, я фыркнул:

– Замечательно.

– Замечательно, – повторила Лен и покивала, укусив мундштук. Из уголков рта повалил зловонный дым, как из уст огнедышащего чудовища. – Хорошее Лен.

– Наши жрицы раскуривают табачные травы на таинствах. Их кровавый кашель свидетельствует о том, что увлекаться чревато. – Встретившись с полнейшим непониманием в ясных глазах, я закатил свои, оставив попытки вразумить. – Вот и поговорили.

Я спустился под откосный берег, который утаил меня от любопытных глаз Лен. Укрывшись в нише, сполз на влажную гальку, испещрённую камешками и осколками раковин. Колени омыло тёплой водицей. Я нагнулся и ужаснулся своему отражению: на носу алел маленький, но глубокий серп, оставленный статуей Весты, каштановые локоны смешались с грязью – мне их вовек не расчесать; Янус же оставил ударом ноги трещину поперёк нижней губы. Я умыл горящий лоб и щёки.

Убедившись, что за мной не подглядывают, подхватил шкуру, чтобы снять её. Но приступ боли вынудил спрятать рот в сгибе локтя и глухо вскрикнуть. Кое-как изгибаясь, я разделся, но шкура прилипла к ране. Надув щёки, я тяжко выдохнул.

Превозмогая боль, потянулся и подобрал толстый обломок палки. Закусив его, прикрыл глаза и отодрал накидку: агония вырвалась сдавленным воплем, я засучил ногами, взрыхлив камни. Палка вывалилась изо рта, я наклонился над ней, сипло дыша и капая слюной, как раненый зверь.

– Боги, пощадите, – прошептал я.

Я подполз к воде и жадно умылся, намочил шею и полулёжа осмотрел рану. Она смердела гнилым зловонием, взвороченные края обросли гнойными выделениями, плечо покрылось сетью синих вен. Я, может, не слыл лекарем, но ясно предвидел: выздоровления без лечения не наступит.

Найдя наиболее чистую часть туники, смочил её и прижал к ране, кусая губы до крови и скуля. Больно – это ещё мягко сказать. Я облокотился о песчаную стену. Лихорадка спровоцировала сонливость – веки тяжелели, голова свешивалась.

Плеск крупной рыбины неподалёку разбудил меня. Я встрепенулся и похлопал себя по щеке. Проморгавшись, увидел водяные круги. Озеро заволновалось, и к моим ногам прибило пару выпуклых бурых водорослей. Отродясь таких не видывал: формой они напоминали лопухи, только в синюю крапинку. А внутри, как подушки, наполнены соком.

Я замёрз и потянулся к брошенной львиной шкуре. И всё же взор вновь зацепился за экзотическую флору.

«Ничего не потеряю ведь, если прилеплю странную штуку на мерзкую рану? И без того одной ногой в могиле».

Удивительно, как листья вмиг приняли форму плеча и налипли на увечье. Спасительная прохлада окутала тело, взбодрила его и наполнила энергией. Одевшись, я взобрался на берег и, нахмурившись, поглядел на озёрную зыбь. Поёжившись, подобрал сандалии. На месте Лен обнаружил лишь табачный пепел.

Не думал, что пожалею об уходе Лен, но её сопровождение мне бы не помешало. Прав был отец, когда говорил, что я могу заплутать в трёх пиниях: будь то Рим или знакомая Авентинская роща, терялся я одинаково позорно. По дороге к озеру думал, будто путь короткий, но на перепутье, похоже, я повернул не туда.

Потерявшись в куще, я проклял всё на свете. Нога соскользнула с торчавшего из-под земли корня, и я, не удержавшись, свалился в кусты, за которыми оказался пустырь. Не в силах остановиться я летел, пока не столкнулся с препятствием.

«Препятствие» упало, выронив корзину, я приземлился сверху. Разлетелись гранаты, покатились в стороны. Ливий распластался, потирая ушибленное темя, а я с хохотом откатился и развалился посреди красных плодов.

– Заблудился? – Он улыбался в ответ на косые взоры проходящих мимо пиратов.

– Моя спутница исчезла, как только я обнажился.

Закатив глаза, Ливий придвинул корзину и, ползая на коленях, начал собирать фрукты. Я подал гранат – Ливий обернулся и не принял подачки, пока не оглядел мою руку.

– Ведь ему удалось воткнуть кинжал в тебя, – с подозрением произнёс он. – Не скрывай, если болен, друг. Я кое-чему научился у Плотия и могу осмотреть рану, а в лесу полно полезных трав и кореньев…

– Само совершенство, шельма! И во врачевании преуспел. – Я опустил гранат в корзину. Сжал и разжал пальцы левой руки, подивившись, что та внезапно прекратила болеть и даже не дрожала при движении. – Спасибо, обойдусь.

Неосознанно погладив плечо, ощутил влажную подозрительную вязкость. Выглядели как ламинарии. Они исцеляли меня – стоило озадачиться поиском волшебных водорослей про запас, чтобы взять их в дорогу.

Ливий спешно пихнул оставшиеся фрукты в корзину и поднялся, отряхивая пурпурную тогу от травы. Повесив ручку на сгиб локтя, он посмотрел устало на моё смущённое лицо. Я прикусил язык, смакуя грубость собственных слов в ответ на беспокойство Ливия. Всё-таки зачастую я страшно перегибал с гневом.

– Я кажусь тебе дураком, так ведь? – спросил Ливий, поглядев презрительно.

– Чего нет – того нет, – неопределённо ответил я и прилёг, закинув ногу на ногу. – Разве что чрезмерно… мечтательным и наивным в каком-то смысле.

– Мечтательным? – Бровь Ливия изогнулась. – И какая же у меня мечта, братишка?

– Известно какая: вернуть былые отношения. – Я издал язвительный смешок. – Время способно замереть, однако воротить прошлое – задачка не из простых.

– Обратив лицо к прошлому, предполагаем будущее, находясь в моменте – как служитель культа Януса, придерживаюсь вот какого мнения. Всё меняется, и ты не можешь помешать мне переживать за тебя или мечтать о чём-либо. Я опираюсь на то, что у нас было, кто мне запретит бережно хранить воспоминания об этом, о семье? Ты, что ли? – Ливий распалился, и у меня неприятно сжалось сердце. – Матушка рассказывала, как кормила нас двоих…

– О нет, Ливий, только не затягивай трель про молочных братьев! – взмолился я, прикрыв уши.

Меня колотило от беспомощной злости на самого себя. Ни один наш дискурс не заканчивался дружелюбно. Моя вспыльчивость становилась виновником большинства конфликтов. Я – как лев, посадивший на лапу занозу: мучился сам и рычал на окружающих, а мне бы хотелось разом всё это прекратить. И ни к кому я не испытывал столько противоречивых чувств, сколько к названому брату Ливию.

Я смотрел на перевёрнутое лицо Ливия, а видел землисто-серое, мокрое, мёртвое. Наверное, он тоже боялся, что я скопычусь от инфекции или кинжала в горле. У Ливия не осталось никого, кроме никчёмного брата по материнскому молоку.

Он шумно выдохнул и сказал:

– Перед смертью отец приоткрыл мне завесу тайны.

– Выкладывай, – я резко сел, воззрившись на Ливия, – что за тайна?

– Он заходился в кашле, и приступ не давал ему полностью раскрыть это. Отец сказал, что матушка под страхом смерти запретила ему распространяться, поэтому он решился на это лишь на смертном одре. – Ливий не улыбнулся, несмотря на остроумный поступок Антония Туция.

– Не томи.

– «Вы с Луцианом Корнелием Сильвой прокляты злым намерением». Затем… не знаю, может, рассудок его уже помутился… – Ливий утёр лицо, в сомнениях прикрывая рот. – В общем, он заговорил про какую-то игру, известную в далёких южных землях – поле они расчерчивают чёрно-белыми квадратами и ходят фигурами, составляющими вражеские легионы, соответственные по цвету. Задача каждого легиона – защитить царя, цель – уничтожить вражеского. И вот отец сказал, что есть хитрость, которая называется «рокировка». Когда одна дворцовая фигура меняется местами с другой того же цвета, чтобы запутать врага.

– Ты провернул рукировку, Сильва? – усмехнулся я.

– Рокировку. И не болтай, – шикнул Ливий, озираясь. Он наклонился – меня окутал аромат шафрана, смешавшийся с гранатовой свежестью. – Из спутанных речей отца мне удалось понять лишь то, что обмен должностями наших отцов – продуманный ход.

– Почему ты раньше молчал? – обескураженно спросил я.

– Потому что ты меня и слушать бы не стал.

«Антоний Туций Квинт умом не шибко блистал, чего не сказать о мудрой Кирке, – подумалось мне. Я вспомнил её строгость и заботу змеиной матери. – Сыну достался её характер, умело скрытый под накидкой отцовской простоты».

В общем, чем глубже я погружался в фамильную историю наших родов, тем тяжелее становилось перешагнуть рубеж собственных заблуждений. Порочный круг замыкался в ярости и давал новый оборот.

– Я уже и не знаю, что думать, – признался я.

Ливий поджал губы – он ожидал не такого вывода. Он ждал конкретного: «Прости, что поносил тебя и весь твой род до пятого колена – я не знал, что ты тоже проклят, потому что не интересовался твоей жизнью с тринадцати лет, не догадывался о рукировках отцов, ибо создать образ врага и свалить на него ответственность за неудавшуюся жизнь мне проще».

Ждал, конечно, ждал. Хрен ему.

Я начал с малого шага навстречу – решил рассказать о ранении и чудо-водорослях. В момент, когда Ливий отвернулся, чтобы уйти, я позвал его и приподнял накидку с левой стороны.

– На самом деле я тут обнаружил кое-что…

– К трапезе! К трапезе! – завопил один из пиратов, и голодные варвары, гогоча от радости, начали стягиваться к центру, где растянули тент, ломящийся от яств.

Ливий метнул взор от моего плеча к разбитому лицу и, не вымолвив ни слова, отправился вслед за остальными. Один из пиратов пнул неучтённый гранат, и я, подхватив фрукт, встал, размахнулся и запулил его со злости в самую чащу. Погладил серьгу, глядя на «остывшие» следы Ливия.

699 г. до н. э., Регия

Меня раньше не пускали в западное крыло Регии, где отец проводил встречи с представителями жреческих коллегий, поэтому в день, когда меня впервые позвали туда, заподозрил, что повод особенный – взрослые совсем не улыбались и выглядели подавленными. Помещение запомнилось подтопленными во мраке колоннами из светлого мрамора, что поддерживали рельефный потолок. Купол украшала фреска, изображавшая Совет богов, и у меня закружилась голова, когда я впервые разглядывал её.

Фреска врезалась в память и после часто приходила во снах. Юпитер восседал на облачном троне с молнией в руке. Рядом с мужем – Юнона со скипетром, подле – Минерва, вооружённая копьём, справа от богини мудрости Марс с анкилом и копьём. В нижней части были Венера, выходившая из морской пены, Диана, воздевшая перст к небесам, со стрелой во второй длани; Портун, одетый как мореплаватель, которому указывал на путеводную звезду Термин. В противоположной части божественного круговорота смелый Меркурий взмыл в небо на крылатых сандалиях, а внизу, в окружении танцовщиц и виноградных лоз, возлежал пузатый Бахус с рогом изобилия. Замыкали кольцо, приблизившись к Юпитеру, Веста с чашей огня в руках и рогатый Фавн.

В круге Совета богов водили хоровод три богини судьбы, мойры. Красная нить жизни в их руках замыкала кольцо: одна мойра с доброй улыбкой пряла, вторая со средоточием наматывала пряжу, а последняя протягивала нить меж раскрытых ножниц.

Но меня, десятилетнего юношу, сковало животным страхом от центральной композиции. Порой дети страшатся некоторых образов, недоступных их пониманию, но и возмужав, я по-прежнему с тревогой вспоминал об этом фрагменте. В подбитой пурпуром царской тоге и венце, со связкой ключей на бедре стоял Янус. Привыкшие видеть бога на троне смутились от решения художника изобразить его на ногах. Да и позу он принимал еретическую: отвёл руку с посохом, будто нападал, пожилой лик на темени был опущен и затянут тенью, а молодой, женственный, с вызовом смотрел прямо на бородатого Сатурна, останавливая его протянутой дланью. Бог времени и жатвы, рельефный и сильный телом, замахивался косой на соперника.

А на переднем плане, перед повздорившими богами, разворачивалась сцена сражения льва и змеи: мощные когтистые лапищи наступали на изящное тело; мускулистый лев разверзнул зубастую пасть, а над ним, изогнувшись, шипел, высунув раздвоенный язык, пёстрый змей, обвивавший хвостом его заднюю лапу.

Я старательно не смотрел в центр купола. Перебегал от колонны к колонне, и, слава богам, никому, кроме богов на потолке, не было дела до мальчонки в «детской» тунике. Пока ещё не полноценный член общества, зато попавший на жреческий совет, – я ликовал, но, как открылось позже, повестка у духовенства в тот день значилась прескверная.

Спрятавшись за колонной, я ощипывал веточку винограда и отправлял в рот ягоды горстями. Набивать щёки и пережёвывать махом казалось самым вкусным способом лакомиться.

До меня донеслись приглушённые голоса фламина с авгуром. Фламин, поглаживая круглый живот, спорил с тоненьким, как верба, гадателем:

– И отчего же Янус конфликтует с Сатурном? Так и дойдёшь до мысли, что трон лацийский они всё же с боем делили.

– Элий, ты мыслишь в плоскости жреца Юпитера – всё про власть да про власть… Позволь растолковать с точки зрения прорицателя.

– Что ж, пролей свет истины, Нибур, – сипло посмеялся Элий.

Я обратился в слух. Мне и самому не нравилась картина в центре фрески, посему интерес только возрос.

– Значит, слушай. Молодое лицо Януса смотрит в будущее, что и враждует с Сатурном, а вывод один: ему ведомо, когда наступит конец времён. Разве по душе это богу времени? Время всегда взращивает и уничтожает посевы, но оно как бы вечно. Оттого здесь и змея, символ Уробороса, кусающего себя за хвост. Это время.

– Тогда что же лев? Сила?

– Война. – К говорившим присоединился новый голос. Я украдкой взглянул на его обладателя, салия с мясистым носом и кустистыми бровями.

– Красс! – обрадовался Элий. – И что же думает марсов жрец?

– Думаю, что против косы посоху не выстоять. Время побеждает любое пророчество, как и любую другую ложь.

Нибур оскорблённо закашлялся, что вызвало у меня тихий смешок – я заел его виноградом.

– Так ты, Красс, мыслишь ещё более плоско, чем почтенный фламин, – парировал Нибур. – Посох – символ власти, а голову Януса, как вы могли заметить, украшает царский венец. Зачем властителю коса, если он может нанять себе ликторов[16] с сотней кос?

– Теперь я наверняка уверился, что Сатурн пришёл забрать власть, – протянул Элий, тяжко вздохнув от собственного веса. – Сильный лев одолеет даже самую мудрую змею.

– Но не ту, что предрекает каждый шаг льва, – возразил Нибур.

– Тогда змея понимает, что её век кончится в пасти хищной кошки, – поспорил салий Красс. – Свою смерть она тоже обязана напророчить, так ведь? Время забирает всех, Нибур, и жрецов, и царей. Даже пророков. Сатурн пожнёт Януса.

– А вот и нет! – прошипел Нибур.

– Совершенно да, – холодно отозвался Красс.

– Вы так уверены, а я не знаю, как оно на самом деле… – вздохнул Элий.

– Я скажу вам, как на самом деле.

Я вздрогнул от голоса отца и выронил угощение. Ягодки раскатились.

– Янус и Сатурн – братья, ибо их обоих породил Первозданный Хаос. Мойры – их сёстры. Братья, как Ромул с Ремом, обязательно убьют друг друга. – Все молча слушали отца, пока я ползал по мраморному полу и собирал виноград. – Они сильны, оба совершенны, и каждый – в своём. До определённого момента, некой Точки Отсчёта, братья любят друг друга и защищают: так пыль времён, застывшая меж дверей прошлого и будущего, остаётся в сохранности. Однако…

Виноградины ударились о сандалии. Стоя на четвереньках, я поднял взгляд на знакомого мужа и виновато улыбнулся.

– Однажды Ромул убьёт Рема, чтобы на обагрённых руинах взошёл новый град – Рим. Мойры обрежут красную нить, что связывает братьев. Вот как оно будет. Тогда ход времени оборвётся, будущее не наступит, а прошлое никогда не случится, словно и не существовало.

Последних слов я уже не разобрал.

– Здравствуйте, – сказал я, смущённо хихикнув, тому, к кому меня привёл виноград.

– Луциан, здравствуй, дружок, – отстранённо отозвался Антоний Туций. Он подхватил меня под мышки и поставил на ноги. – Где твой отец? Нам надо поговорить.

Глава рода Туциев, несмотря на вакханский сан, всегда выглядел опрятным: гладко выбрит, ровная стрижка по патрицианской моде, чистая тога. Чёрные глаза горели остроумием, квадратная выпирающая челюсть «смягчалась» пухлыми губами, а поджарое тело источало здоровую силу. Его таинственный стан покорил тридцатилетнюю Кирку, не обошлось, видимо, без венеровых чар, ибо оба были красивы.

– Папа беседует с почтенными мужами. – Я проводил Антония к жрецам.

Троица спорщиков поклонилась ему и разошлась, бросая взоры на жреца Бахуса. Отец приобнял Антония за локти и спросил:

– Как твоё самочувствие?

– Я благодарен небесам за то, что смею дышать. Ты так участлив, Священный царь. Да хранят тебя боги. – Встревоженный облик Антония противоречил его речам.

Папа болезненно поморщился, будто слова ошпарили его.

– Не надо чинов, Антоний. Для тебя я всё тот же Луций.

Антоний вымучил улыбку, и тут же его губы поджались, а скорбное лицо опустилось. Они тягостно помолчали и заметили меня. Антоний почесал бровь, судорожно вздохнул. Отец похлопал его по плечу и, склонившись надо мной, большой и добрый, как предводитель львиного прайда, сообщил:

– Кирка Туций, твоя кормилица, утопла на болотах.

Слова отгремели ударами литавры. И я, качая головой, как неверующий глупец, бросился вон из зала, исступлённо крича, что не верю.

Взрослые вечно лгут.

VI. NOMEN EST OMEN

* Имя – знамение

Я наелся до отвала. Как голодный скиталец, дорвавшийся до праздника. В ход пошли румяные ножки куропаток, пышный ржаной хлеб, сочная зелень, сырно-грибные закуски, а после небольшого отдыха я отведал оленя под ягодным соусом, выпил чая, настоянного на лесном сборе, с орехами, политыми мёдом, и под конец лениво жевал виноград.

Отрывая ягоды с веточки, посматривал на Ливия, который, при торчащих рёбрах и женственной талии, съел в два раза больше, чем я. Всегда он был падок на кушанья.

Ливий заметил мой взгляд и отвернулся с кружкой эля, которым его угостил рыжебородый сосед с безумными голубыми глазами. Эль – какое-то густое ячменное варево варваров. В последние дни Ливий налегал на крепкие напитки.

Что и кому он пытался доказать? Или же так он заливал печали?

Раздражал.

За обедом мы сохраняли молчание. Чудак Плиний потчевал дятла, как гостя, клубникой и смородиной с зёрнами. Рядом оставил плошку ключевой воды – птица окунала в неё клювик и напивалась вдоволь. Сам Плиний ограничился хлебом и элем.

Во время обеда иноземцы не провозглашали тостов, а галдели на северных языках, предавались обжорству и пьянству. Их предводитель занимался развлечением Эгиды и не обращал никакого внимания на нас с Ливием.

Я оставался настороже – нельзя было ни при каких условиях отзываться на Сильву, чтобы наш обман не вышел боком.

На поляне установили походные палатки, натянутые на деревянные колья. Некоторые пираты, пьяные вусмерть, разошлись по убежищам и уснули. Вечерняя синь возвещала о позднем часе – с рассветом наёмники отправлялись на позиции по обороне Рима. Я пребывал одновременно в возбуждении и ужасе от того, как лихо мы возглавили операцию по защите города на холмах.

Ливий подошёл к Плинию и уточнил место для ночлега, указывая в восточную часть лагеря. Тот стёр с губ пивную пену и участливо поправил его, указав южнее. Кивнув, Ливий получил ещё пару фраз и, озадаченный, вернулся ко мне.

– Наша палатка отмечена цифрой три, – сказал он, глядя в сторону.

– Буду позже, – ответил я, катая виноградину по краю пня, на котором сидел. – Что сказал чудила?

– Завтра, как его люди займут позиции, мы начнём переговоры. Надо обозначить ему, что нам нужно отыскать свитки Нумы, но обтекаемо, не выдавая наших секретов.

– Хорош баланс.

– Мы находимся в зависимости от этого человека, так что придётся потерпеть. Важно не натворить бед, – обречённо вздохнул Ливий, – а то мы умеем.

Я поднял ладони, возвещая Ливия о чистых помыслах, хотя его слова походили на пророчество. Он сдержанно пожелал мне добрых грёз и, выслушав односложный ответ, отправился на поиски нашей палатки.

Смеркалось. Купол неба постепенно темнел – под ним я направил шаг к пляжу. Определив по раздавленному гранату дорогу, совершил круги по поседевшей чащобе и внезапно для себя вышел с западного берега озерца.

Крылатый Эвр раздувал камышовые заросли и гнал стадо лёгких серых облаков, обнажая тонкий, как Сатурнов серп, месяц. Зарянки напевали дивные мелодии на фоне сверчкового треска, кваканья и плеска воды. Вдохнув сырого запаха, я прикоснулся к исцелённому плечу, поднял руку выше и снял щит, спрятав его надёжно в кустах. Раздеваясь по пути, вприпрыжку побежал к чёрным водам, на поверхности которых дрожала звёздная дорога.

Взметая песок, бросился с высокого берега в толщу и нырнул поглубже в поисках чудодейственных ламинарий. Ледяная вода обступила меня и разогнала кровь. Я вынырнул, достигая кончиками пальцев илистого дна. Пригладив волосы, сплюнул воду.

«Освежает, конечно, но такими темпами мой поиск затянется надолго», – подумал я и дотронулся до водорослей, плотной повязкой державшихся на плече.

Даже вода не отклеила их – но они почти иссохли и, видно, отойдут сами, передав все соки.

Нырнув дюжину раз, так и выплыл к ивовому островку с пустыми руками. Выйдя на отлогий бережок, развалился, тяжёло дыша. Прикрыв глаза, представил Ливия. Он поглядел с укором и сказал: «Палатка номер три, а не остров в озере! Может, не будешь спать где попало?»

Я проснулся от чужого взгляда. Привалившись к стволу дерева, протёр глаза и осмотрел озеро. Что-то круглое и белёсое высунулось из него наполовину и вновь ушло с громким бульканьем. Мне точно не померещилось.

– Кто ты? – Я подбежал к водной полоске, наступив на что-то склизкое. – Да что ж ты будешь делать!

Однако мой гнев вмиг сменился трепетом. Я поднял левую ногу, прыгая на правой, и рассмотрел в свете месяца два свежесобранных лепестка чудодейственных водорослей.

– Кто ты? Спасибо тебе! – Я предпринял ещё одну попытку установить контакт с существом, но пустое.

Я доплыл до западного берега и поискал свои одежды, но их нигде не было. Исследовав берег вдоль и поперёк, не обнаружил их…

…а вместе с ними и Священный щит.

– Да уж, спасибо! – взбесился я и пнул песчаную кочку. – Ты серьёзно?! На кой тебе щит в воде, рыбина? И львиная шкура!

Голова закружилась, и рот моментально иссох. Я весь покрылся мелкой дрожью, подумав напоследок трезво, что чудовище забрало реликвию и одежды в уплату за лекарство. После моего разума хватило лишь на шаткую пляску на берегу.

Я показал пальцем на озеро, пьяно смеясь и выкрикивая в адрес сущности все ругательства, что были мне известны.

– Рыба, глупая рыба! Буль-буль-буль!

Затем я бросился в воду и принялся лупить её ногами и руками, посыпая угрозами. Упал и едва не захлебнулся. Бахус напустил тьмы, что застлала разум, и в алкогольном тумане я отключился – целый кусок борьбы с невидимой рыбой словно вырезали из моей памяти.

Из мрака вырвался в холодное утро. Оно опустилось на меня с мутью и тошнотой – простонав, я накрыл веки ледяными пальцами и помассировал. От затылка сетью тянулась тупая боль. Я обнаружил себя под тентом, сквозь который туго пробивалось солнце. Три полоски с засечками указывали на номер палатки.

Я спохватился и отбросил шкуру, гревшую меня. Дотронулся до волос – ещё влажные. Воспоминания постепенно возвращались, проникая в разум по капле. Место рядом было пустым и холодным. Одеяло сложено, подстилка скручена в валик, а в углу палатки меня ждала белая варварская рубаха, штаны на козьем пуху и походные сапоги.

«Уже по тому, как сложены вещи, видно, как зол на меня Ливий… – подумал я, постучав ногтем по украшению в ухе. – Предстоит неприятный разговорчик».

Когда я лениво натянул непривычную по фасону одежду, в палатку заглянули, ослепив ярким светом. Закрывшись руками от болезнетворного солнца, я протянул:

– Да не злись ты, ну…

– Лен? Видеть? – В палатке показалась голова – космы обрезаны до острых пеньков, лицо в боевой раскраске: я узнал пиратку, которой досталось оружие моей «доброе» подруги. – Видеть?

– Я думал, она вернулась в лагерь, – произнёс я, сведя брови.

– Вчера уходить, с римлянин уходить, – пролаяла пиратка, показывая на меня наконечником наполовину оперённой стрелы. – Видеть?

Собравшись с силами, я на четвереньках выполз из палатки. Пиратка посторонилась. Во второй руке она держала перья, которыми и снабжала оружие. До меня донёсся запах потушенного кострища, а солнце, к моему удивлению, находилось в зените. Лагерь опустел – не осталось тюков с провизией, лишь сакма от телег и следы копыт, ведущие в сторону Авентина.

– Я поплавал, вернулся, а её и след простыл, – объяснил я, вычурно жестикулируя. – Не видеть после этого.

По лицу пиратки пробежала тень. Она насупила разукрашенное лицо, прорычала и топнул ногой, потрясая стрелой. Я ожидал спора и угроз, но пиратка срисовала меня взором и, колченого ступая, залезла в палатку под девятым номером.

Шагая по разухабистой тропинке, я добрался до первой палатки, которая выделялась не только цветом, но и масштабами, как офицерская табернакула. Навес держали мощные колья. В отличие от нашей, куда следовало вползать на карачках, в большие покои можно было войти в полный рост.

Я покашлял, возвещая о своём прибытии.

Приоткрылась шторка, показалась рыжая голова – глаза густо подведены, а на щеках алели по две ровные полоски. Будто Плиний был готов вступить в ожесточённый бой, с места в карьер.

– Здравствуй, разбойник. За столом вёл себя скромно, пил травяной отвар, а в одиночку надрался? Весь лагерь на уши поставил. – Плиний счёл по моей угрюмой физиономии, что нравоучений достаточно. Он засунул голову обратно со словами: – Заходи уже.

В тусклом свете свечей разглядел брошенные атласные подушки, курильницы, стрелковое и холодное оружие в треугольных подставках. Посередине – высокий широкий пень, на котором растянули пожухлую карту, кропотливо выведенную тонким пером. На пне стояли гусиные перья в кубке и чернильница. Над столом возвышались Плиний с Ливием. Мой спутник водил по карте, сосредоточенно морща лоб, на который упало несколько прядей.

– Верный у тебя товарищ, Сателлит. Нашёл тебя заблудшего, вернул сопротивляющегося и голого в лагерь. Ты страшен в гневе. – Плинию, по-видимому, доставляло удовольствие подкидывать дровишек в конфликт. – А ты проклинал его и желал, чтоб после смерти Прозерпина отправила его в самую гнусную клоаку подземного мира.

– Так прямо и ругался? – угрюмо переспросил я.

– Слово в слово. Как такое можно стерпеть? С таким другом и враг не нужен.

Стук – зазвенели перья в подставке. Мы с Плинием разом обратили взоры на Ливия, который разгладил карту и сказал:

– Провокационные речи бессмысленны, они сбивают с толку. – Он облокотился о пень. – Впрочем, мы торгуемся всё утро, а значит, впору сделать перерыв. Я скажу, чего ты совсем не понимаешь, Плиний Илларион, но ты не сочти за грубость.

– Дерзай, юнец. Научи меня.

Плиний облизнулся в оскале – безумец словно питался негативными эмоциями.

– Настоящие чувства – любовь, дружбу, преданность – их, представь себе, не разбить словам. Возьми два прутика лещины: согни их, оскорби их, прокляни их – они не сломаются. – Ливий посмотрел глаза в глаза, и у меня дрогнул кадык. – Можешь разлучить их на долгие годы, разбросать по разным сторонам света, но помни, когда они соединятся, – он с грустью улыбнулся, – ты потерпишь тысячу неудач в попытке сломить их.

Последние слова срезали жидкие хлопки. Плиний издал наигранный смешок, ударив ладонь о ладонь, и приторно возразил:

– Против топора им не выстоять.

– Как и твоим рукам, – недобро усмехнулся я и изобразил, как отсекаю кисть. – Мы перейдём к делу или нет?

Плиний вытянул губы трубочкой и с уважением присвистнул. Я упёр кулаки в бока, чувствуя взгляд Ливия на себе и старательно избегая смотреть в ответ. Когда его взор остыл и потупился в карту, я расслабил плечи.

Плиний провёл пальцем вдоль вен рек, испещривших карту:

– Пока ты смотрел сладчайшие сны, Негоциатор поведал мне, что вы ищете магические фолианты вашего правителя – дескать, в них содержатся таинства обо всём на свете, от чтения звёзд до божественных мистерий. Подробностей ваш подозрительный друг не раскрыл, но я не буду пытаться, у вас своя морока, а у меня – своя. – Плиний развёл медные пряди над ухом и подцепил острыми ногтями зёрнышко, которым кормил Эгиду. Он подбросил его в воздух и поймал ртом. – Я предложил Негоциатору выгодную сделочку: за имя я назову город, в котором вы найдёте рукописи Нумы Помпилия.

Я чуял подвох, и он не заставил себя долго ждать.

– Однако смею напомнить, что я не только бесстрашный покоритель сцены, но и морей. Как скиталец со стажем, предлагаю свою скромную кандидатуру в спутники. – Плиний с усмешкой прикрыл глаза, коснувшись груди.

– И какой тебе прок с этого путешествия? – спросил я.

Плиний выставил два пальца перед моим носом и прошелестел осенним ветром:

– Два прока. – Опустил средний палец и направил указательный на Ливия. – Твоё полное имя.

Цена, названная чудаком, как ни крути, была баснословна. Ведь Ливий выдумал обвести Плиния вокруг пальца, «растянув» предложение до шести имён, чтобы использовать только один номен, не попасть впросак и не потерять душу. Но наши аппетиты возросли, как и плата за них.

Я поймал взгляд Ливия и покачал головой, призывая не вестись на проигрышную сделку. Тот поступил благоразумно и выкроил время, попросив дать ответ на закате. Он следил за кругами, что выписывал Плиний по карте, будучи предельно внимательным не к словам, а к действиям. Плиний же продолжил гнуть свою линию:

– Назовите хоть одно, и я укажу вам путь. На закате, если будет ваша воля, озвучите второе, и я пойду с вами.

Ливий свесил голову над картой и глубоко выдохнул. Шестое чувство буквально вопило об опасности. Вопреки здравому смыслу, Ливий протянул Плинию ладонь, сказав:

– Будь по-твоему.

Я решительно шагнул вперёд, когда их руки сцепились в римском рукопожатии, и выплюнул якобы своё имя:

– Дион.

Его лицо удивлённо и слегка разочарованно вытянулось, а настоящий Дион беспомощно прикрыл глаза. Плиний расцепил рукопожатие и панибратски похлопал меня по щеке. Я во второй раз сдержался, чтобы не всыпать ему.

– Какой ты торопыга, мальчик. Я ведь хотел откусить от другого пирога. – Плиний стрельнул взглядом по Ливию.

«Жри что дают», – подумал я и улыбнулся.

– Номены совершенно даром не оценены. Прозвища даются неспроста.

– Ну-ну. – Плиний безразлично покрутил кистью, осматривая меня с головы до пят. – Дион, значит. Где же твой тирс?[17]

– Предпочитаю копьё, – зубасто ощерился я. – Вернее бьёт.

Хмыкнув, Плиний постучал костяшками пальцев по северному побережью Внутреннего моря и описал круг над обрывистыми берегами, очерченными на карте. Он изрёк:

– Карфаген.

– Северная Африка? – Ливий отмерил расстояние по карте растопыренными пальцами. Его бронзовые глаза потемнели, а голос потрескался, словно краска: – Пересечь Тирренское море – нелёгкая задача.

– Нелёгкая, если у вас нет либурны и команды под главенством великолепного триерарха, – подчеркнул Плиний, проведя вдоль своего тела. А то мы не поняли, про кого он. Заметив мой недобрый взор, он повёл плечом. – Уговор дороже меди, юноши, времени до заката предостаточно, чтобы принять верное решение.

– Но мы назвали моё имя, – возразил я. – Мы не раскроем полного имени Сильвы. Разве что дадим второе – одно из наших.

Плиний с отрывистым смехом, напоминавшим удары дятлова клюва по дереву, обнял нас с Ливием за шеи и притянул ближе. Он потёрся щеками о наши, будто кошка, приголубившая котят, и огладил моё раненое левое плечо. Я покраснел от ярости, а Плиний наклонился, посмотрел неприятно и поцокал языком:

– Плавать научу по дружбе, ни медяка не возьму.

Уголки моих губ опустились. Я вырвался из захвата и сплёл руки на груди:

– Вплавь? Белены обожрался?

– Человеку свойственно ошибаться, Сателлитик. За перевоз двух миловидных жрецов через Тирренское море вы заплатите полным именем умника, – он крепче прижал безучастного Ливия, – в придачу к твоему номену. Я надкусил Сильву – и мне вкусно. Жажду добавки.

В уголках красных губ блеснула слюна. Омерзительный иноземец, колдун и обманщик – но он победил нас в партии на чёрно-белом поле.

Утешало, что проиграна битва, а не война.

Оставив лагерь за колючими стенами терновника, мы спустились с холмика – внизу Ливий схватил меня за рукав и впечатал в ствол дерева. Потрясённый, я поддался цепким рукам, обретшим со злости силу. Ливий оценил обстановку, убедился, что нас не подслушивают, и пониженным голосом спросил:

– Юпитер помилуй, да что с тобой происходит-то?

Он держал меня за грудки, вынуждая смотреть в глаза, необыкновенно напоминавшие миндалевидные очи Кирки Туций. Когда она так смотрела, ни одно слово, обронённое в защиту, не засчитывалось и использовалось как клинок – против тебя самого.

Я молчал, и мне было стыдно за себя – будто сторожевой пёс, наказанный хозяином за сожранную канарейку. Позорно прятал морду, пока из пасти торчали жёлтые перья.

Ливий воспользовался заминкой, чтобы обрушить на меня поток проклятий:

– Начнём с утра: какая ларва тебя укусила, зачем ты влез в переговоры с Плинием? Я бы назвал ему одно из имён, но ты перебил меня и назвался сам – по твоей милости мы должны ему три имени!

Ливий всплеснул руками, верный своим страдальческим манерам, которые возжигали во мне первобытные ритуальные огни. Я с жаром возразил:

– Ты меня в свои рукировки не особенно посвящал, так что я импровизирую! Боги, – выдохнул я, – да ты же ушлому северянину душу готов продать – причём названную моим именем, и всё задарма.

– Как удачно ты поднял тему общения, – иронично улыбнулся Ливий и похлопал по моей груди. – По-твоему мнению, когда я обязан «посвящать» тебя в наши дела? В перерывах между опасными выходками? Или над твоим дотлевающим телом?

Я неосознанно дотронулся до плеча. Ливий считал жест и свесил руки плетьми. Почесав коросту ссадины на переносице, я первым нарушил молчание:

– Твои обвинения резонны.

Он приоткрыл рот, будто желал поймать редкий момент, как жаждущий – дождевую воду. Я не дал ему вставить реплику:

– Если не будем беречь себя и друг друга, не поможем Риму. Начнём сначала. Что обсудим? Как я потерял анкил или дырку в плече?

– Или кто поджёг Дом Весталок, – внезапно ввернул Ливий, и меня пробрали мурашки. – Кто устроил пожар? Успел ли это сделать труп торговца или…

Мысленный взор изобразил карту домуса: я прогуливался по крытой колоннаде, когда в её пределах разлилась зажигательная жидкость и возгорелась. Опрометью кинулся к Ливию по лестнице, ведущей на второй этаж. Единственной, по которой торговец мог подняться в ценакулу. У него были считаные секунды, чтобы оббежать домус по периметру, опередить меня на лестнице и взять в захват Ливия.

Я поделился мыслями с Ливием. Припоминая, он погладил серёжку:

– Мертвец вошёл в ценакулу через дверь и разбудил меня попыткой задушить. Через мгновения объявился ты, принеся на хвосте огонь. Нет, торговец действовал не один. Я больше скажу, – понизил голос Ливий, – он и не был в союзе с кем-либо. Этот условный некто действовал из собственных интересов.

– Порази меня юпитерова молния, нам же надо вернуться в Рим и найти убийцу!

Я заметался, но Ливий остановил меня, надавив на грудь кончиками пальцев.

– Осади коней. Наёмники предупреждены и с рассветом вышли на позиции. Первым делом они прочешут весь город и убедятся, что врагов нет. Часть осталась в лагере – подмога и резерв. – Лик Ливия испортила морщинка между бровей. – Нам хотят помешать, но при этом боги на нашей стороне. Веста охраняла храм, она не в счёт. Тогда кто может строить нам козни? В общем, проявим бдительность.

В ответ я не смог сдержать уважительной улыбки: Ливий – законченный шельма, но свой злодейский гений направлял в нужное русло. Мы могли бы сформировать идеальную команду… Впрочем, подобное воссоединение – не более чем попытка засеять выжженное поле. Всход, как и исход, в определённом смысле нулевой. Поздно браться за восстановление того, что сгоряча уничтожено в прошлом.

– У тебя всё схвачено, шельма, – усмехнулся я, но улыбка быстро покинула лицо.

Через время мы шли по разухабистой тропе к озеру. Ливий прятал улыбку за капюшоном. Уж больно его рассмешила история про рыбину и похищение одежд. На скулах его распустились персиковые облака румянца, когда он поделился со мной подробностями событий злополучной ночи.

Насупившись, я стойко выдерживал поношения от паршивого Ливия, утешаясь, что и он однажды допустит смешной просчёт.

«Вот и посмотрим, кто будет смеяться последним».

– Сменил мне повязки? – Взявшись за плечо, я покрутил рукой, как лопастью мельницы. – Как догадался?

– Когда я тебя обнаружил, ты сжимал в кулаке диковинные водоросли, и я приметил такие же на твоём плече.

Я спрыгнул с пригорка и пнул кочку. Ливий спустился следом. Теперь тропинка вела нас напропалую к песчаному берегу.

– У Царя священнодействий глаз-алмаз.

– Да уж сложно не заметить, когда водоросль на плече – единственный элемент одежды, – ответил Ливий, попытавшись проглотить улыбку.

Проклятье. И не поспоришь.

Днём гладкая поверхность озера переливалась на солнце самоцветами, по ней скользили водомерки. Под водой, как под увеличительным стеклом, сияло золотое дно с бурыми кляксами ила. В кустах шуршали мошкара и жучки, которых ловили длинными языками толстые жабы.

Ливий мочил ноги по щиколотку. Он топтался, распугивая прибрежные косяки пескарей, – по факту бездельничал и не помогал в поисках. Изредка он включался в процесс и спрашивал, не обнаружил ли я щит или, на крайний случай, одежды.

– А вот сплавал бы и помог! – Разводя длинной палкой заросли камыша, окаймлявшие озеро, я находил только камни и мёртвую рыбу. – Или боишься раздеться?

– Ну, братец, хочешь, надену маску и подниму озеро? А ты по днищу порыскаешь.

– Иди ты, шельма, помощник из тебя никудышный! – Я махнул на Ливия. – Сам ныряй и рыскай, и нечего пенять на богов – они тебе не рабы.

Он с улыбкой пожал плечами. Ветер раздувал его невесомые пурпурные ткани – я засмотрелся на их воздушный полёт и прикинул вдруг, что совершенно не там ищу.

Я вернулся на берег, минуя табачный пепел, который оставила Лен, и начал на ходу раздеваться. Заметив это, Ливий крякнул и похлопал ресницами, как оскорблённая дева. Я пихнул ему в руки рубаху, оставшись в плотно облегающих штанах – эти варварские вещицы неудобны, но плавать в них можно. Луциан Корнелий Сильва не настолько дурак, чтобы входить в одну реку дважды.

– Подержи-ка, – сказал я и забежал в воду, обдав Ливия столпом брызг.

Холодная вода обволокла моё тело, навязчиво утягивая внутрь за руки и за ноги. Ливий что-то ответил, но я уже его не слышал – бороздил подводный мир. Я выныривал, задерживал дыхание и вновь нырял. Ощупывал дно, забираясь под корни и в песок. Палкой, которую взял с собой, ворошил ил, поднимая на поверхность водоросли, которые принимал за ткань.

Ныряя рыбкой, доплыл до ивового острова. Лёгкие ткани Ливия натолкнули на мысль, что тяжёлая шерстяная накидка и щит опустились на дно, и их не скоро прибьёт к берегу.

На острове сделал привал. Поглядывая на пурпурное пятно в виде Ливия, бродившее по противоположному берегу, усмехнулся, свесив голову меж коленей.

«Изнеженный патриций боится водички».

– Ну, не мне судить, я в фонтане не тонул, – ответил я на свою же мысль.

Природные повязки отпали. Я схватился за плечо и скосил глаза к по-прежнему красной, но уже чистой от гноя и подзатянувшейся ране. От болезненного прострела, похожего на воткнутую ткацкую иглу, меня скрутило.

Я сидел в покое, пока боль не угасла.

Вдруг боковым зрением заметил что-то металлическое, блеснувшее на солнце среди свесившихся ивовых ветвей. Я вскочил, схватившись за палку. Размахнувшись, приготовился ударить «оружием» врага, но едва не выронил его от неожиданности.

– Что за игры?

На берег вынесло щит, на котором были заботливо сложены туника со шкурой.

Всплеск. Я немедля прыгнул в центр водяного круга, перехватывая палку так, чтобы придушить существо. Но руки соскользнули с чьего-то упругого и осклизлого тела. Меня стукнули в живот – и я выпустил воздушный пузырь, скрутившись.

С трудом шевелясь, выгреб обратно на островок. Свалившись, отдышался, вытерся, откашлялся и снова побежал в атаку. В воде мелькнуло что-то белое. Вновь утонуло в пене, которую и взбаламутило.

– Резвится, как ребёнок. – Мысль казалась мне ясной и понятной. Я нервно хохотнул и присел на корточки, протягивая руку к воде. – Что ты такое?

Водяной взрыв обрушился ливнем, блеснул перламутровый рыбий хвост – и после мокрого прикосновения моя ладонь сжалась на плотном коконе водорослей. Я разжал пальцы: вот они, волшебные ламинарии. И много – их определённо стоило взять в Карфаген.

– Спасибо за помощь, – поблагодарил я, но чудище исчезло, и гладь воды успокоилась.

Водрузив тогу со спрятанными внутри ламинариями на щит, я поднял его над головой и спустился в озеро. Шагая по дну, я погружался в воду едва ли не по макушку, но трофей, вернувшийся законному хозяину, держал высоко над головой.

По пути я размышлял, кем же была сущность, игравшая со мной? Что ж, она спасла меня от смерти, а вещички вернула. Дух озера, наверное.

Я вышел из воды, приготовившись поделиться с Ливием подробностями сверхъестественной встречи, но его там не оказалось. Обойдя берег вдоль и поперёк, прикинул, что Царь священнодействий устал меня ждать и вернулся в лагерь.

Переодевшись в родную одежду, я закрепил анкил на спине и вошёл в рощу. Молился, чтобы не заблудиться, но, как выяснилось, просить богов стоило далеко не об этом.

В лагере меня окружило пятеро варваров: вооружённые, они смотрели из-под светлых и рыжих кустистых бровей, поигрывая оружием. Блеск их очей не сулил мне долгой жизни и тихой смерти от старости. Я отстегнул щит, двигаясь медленно и не выпуская из поля зрения ни одного из агрессивно настроенных северян.

Они шевельнулись, и я закрылся анкилом.

– Так-так, что началось? Все против одного? – дерзко выкрикнул я.

Двое в центре подвинулись, и вышла зачинщица – короткостриженая и вооружённая луком подруга Лен, с раскрашенным чёрной краской лбом. Она издала свирепый вопль, надломившийся на верхних нотах, который оборвался, как камень, сброшенный с горы. Задыхаясь от страха перед предстоящей битвой с шестью головорезами, я попытался раскачать самую слабую из моих черт – дипломатию.

– Вы хоть объясните, за что собрались отрезать мне голову!

– Лен! Похитить римлянин, – прорычала пиратка. – Я – Миранда. Я сестра Лен, я сестра, ты украсть! Убить-насиловать!

На меня показали грязным пальцем. Я выглянул из-за щита, но тут же пригнул голову: остриё стрелы смотрело прямо промеж моих бровей.

– Ложь! Я спасаю жертв насильников, а не наоборот, ясно? – поспорил я.

Миранда выпустила стрелу, и мне понадобились считаные мгновения на то, чтобы прикрыться щитом. Анкил повёл себя необычно: сформировал поле, которое сместило полёт стрелы вбок.

– Колдун! – рассвирепела Миранда.

Она скомандовала на чужом языке, и её подельники ринулись на меня. Один из них, рыжебородый боров, бросился с мечом. Я успел увернуться – меч разрубил воздух за спиной. Я быстро среагировал и дал ребром анкила по его руке и открытой голени. Варвар свалился наземь, выронив оружие, но вскоре его место занял другой, с узорами по всему телу, включая лысую башку. Он накинулся с палицей.

Я закрылся щитом, но удар был мощным. Почувствовал, как дрогнул анкил, и, собравшись с силами, провёл резкий выпад вниз, заставив его опуститься на колени. Двое из шестерых выбыли. Остальные думали, как напасть.

«Надо поторапливаться».

Наклонившись с анкилом, подобрал меч – и вовремя: над макушкой пролетел трезубец и вонзился в дерево за спиной.

– Ты меня чуть не убила, дура! – возмутился я.

Пиратка с выбритыми висками вбежала по стволу, выдернула оружие и, перевернувшись в воздухе, приземлилась, вновь готовая нанести удар.

– Западня, – прошептал я, не зная, какой бок прикрыть щитом.

Кольцо врагов сжималось вокруг меня. Я бросился в атаку, рубя неумело, но беспощадно, чтобы пробиться сквозь живую стену. Сам поразился, но у меня получилось.

Я удрал в лес во весь опор. Пираты подтянулись за мной, они ловчее перепрыгивали холмики и борозды, а пиратка с трезубцем раскачивалась на ветках и в прыжках нагоняла меня поверху.

Резко дал вправо и тут же пожалел об этом. Терновый кустарник замедлил меня: я пробирался, шипя, – сотни игл раздирали кожу. Но треск веток и пиратские вопли подогревали сбитые ноги. Оставив себе напоследок глубокий порез на щеке, я кубарем покатился по песчаному склону.

До меня донеслась илистая вонь – я вышел к злосчастному озеру. Встав к нему спиною, приготовился сражаться. Полдюжины пиратов выстроились дугой и, злобно вращая глазами, пошли на меня.

– Ты убить Лен! – роптала Миранда, потрясая луком. – Куда спрятать тело? Говорить!

– Я её не убивал! – Я понимал уже, что бесполезно увещать озверевших пиратов, но пытался. Иного выхода не было. – Послушайте, вашу ж мать!

Тут под сапогом что-то треснуло. Я оступился и посмотрел под ноги. Моё лицо разгладилось с выдохом. Я опустил Священный щит на землю и положил меч рядом. Подняв руки, потряс ими над головой, привлекая внимание.

Миранда остановила пиратов жестом. Та, что с трезубцем, фыркнула.

– Говорить. Один шанс.

– Лен курила, – сказал я, изобразив сие действо, и показал под ноги. – Вот здесь.

Пиратка прищурилась, пытаясь раскусить меня. Она поглядела на пепел и утвердительно кивнула, подтвердив, что такой след мог остаться от самокрутки.

– А я разделся и пошёл плавать! – проорал я, вкладывая всю силу в голос, чтобы они услышали, и показал на отвесный берег, где сам чуть не погиб. – Тут. Лен я не видел. Когда вернулся, ни её, ни моей одежды не было.

– Лен украсть одежда Рим-муж… – заключила пиратка с трезубцем, но, благо, Миранда оказалась сообразительнее подруги:

– Лен пропасть вместе с одежда римлянин.

– Да, да, – облегчённо выдохнул я.

Вдруг Юпитер швырнул невидимую молнию и сразил меня в самое сердце. Оно остановилось, а когда пошло вновь – окружение расплылось в черноте.

Я указал дрожащим пальцем на озеро и сипло произнёс:

– Лен похитило озёрное чудище. Вчера. Вместе с моей одеждой. А сегодня…

Пираты обменялись взглядами.

– Сегодня, – сглотнул я, – оно утащило моего спутника.

«В обмен на проклятые водоросли, – подумал я, накрывая голову. – Оно вернуло анкил, шкуру и дало много водорослей, чтобы заплатить достойную цену».

– Русалка! – воскликнула Миранда и зарычала подобно собаке. Она схватилась за волосы и принялась колотить себя по голове, бормоча на незнакомом языке. – Русалка! Русалка!

Её стенания подхватили другие. Только пиратка с трезубцем вынула оружие из песка и отправилась с ним в воду – как была, в сапогах на ремнях, латах и волчьей шкуре.

Я нащупал через одежду ком ламинарий и сдавил их вместе с челюстью. Не мог поверить, что пошёл на поводу у злобной сущности и продал ей Ливия… Отдал за собственную жизнь, будто это давало мне право распоряжаться чужой.

Под стоны убитой горем Миранды, взывавшей к северным богам, в двадцати локтях от берега пиратка зашла по пояс в озеро и застыла. Я ловил каждое её движение: она опустила трезубец вилами к воде и прицелилась. Осторожно переступая, следила за тем, что видела лишь она.

Миранда взвизгнула, направив ладони к небу, и упала коленями на песок.

Лязг – трезубец вошёл в воду, и вокруг пиратки стремительно распространилось багряное облако. Я вздрогнул, зажмурившись. Тело затрясло мелкой дрожью. Я так и стоял, пока пиратка не опустила руку мне на плечо, проходя мимо. Она понурила голову и сказала лишь:

– Жаль твой друг, Рим-муж. Месть – хорошо.

Я поглядел на багряную от крови шкуру волка и края трезубца. Меня замутило, и всё померкло перед глазами.

Возвращались в полной тишине. Я замыкал шествие с тягучим равнодушием к происходящему и грядущему. Мысли вышли из головы, и я ничего не слышал, кроме рваных ударов собственного сердца и грузного дыхания.

Птицы перепрыгивали с веток на ветки и надрывались, чего я не замечал. В кронах деревьев шелестел ветерок, но мне не было дела ни до него, ни до того, какой отвратительный запах тухлых яиц он приносил – видимо, неподалёку располагались болота.

Тишина оказалась затишьем перед штормом. Небо затянулось тяжёлыми свинцовыми облаками. Лёгкий ветерок ожесточился, повеяло холодом. Раздался тихий гул, а после по небу прокатился громовой раскат. Деревья принялись раскачиваться, затряслась листва, тревожа птиц, и те взмывали в небо от качки, а я пригнулся и подумал отстранённо, что даже Юпитер разгневан тем, что я натворил.

«И вот бы, – додумал я, – он пришиб меня молнией прямо на месте».

Не знаю, как, быть может, сами боги заставили меня повернуть голову, и я замер от увиденного. С часто бьющимся сердцем я крикнул всем, чтобы остановились, и поднял кое-что с земли. Не сразу, но пираты обступили меня, а я повернулся к вышедшей вперёд Миранде с шерстяным сапогом в руке.

– Это принадлежало Лен? – спросил я, хотя заранее знал ответ.

– Лен… Лен… – Она протянула дрожащие ладони к сапожку, извалянному в зеленоватой жиже. Обняла его и прижала к груди, покачав. – Лен.

Громовержец кидался молниями, что озаряли небо и распугивали животных. На рощу обрушился ливень. Рытвины наполнялись дождевой водой, которая отражала качавшиеся деревья и вспышки молний.

Лысый пират, которого окликнули Веретом, раздвинул кусты и подозвал нас, что-то показывая. Растолкав всех, я выбежал вперёд и увидел скрюченную в агонии руку, торчавшую из болота. Перед глазами разлетелись фрагменты мозаики: ламинарии, белый хвост, щит и кровавая лужа вокруг девы с трезубцем.

«Резвится, – вспомнил я свои слова. – Она просто играла. Она баловалась, словно ребёнок. И она никого… никого…»

Я смотрел на свои бледные руки и не узнавал их. Вцепился ими в волосы, как Миранда, когда услышала про смерть сестры от рук существа. Существа, которое я обличил, на которое со страху переложил ответственность за смерть Лен и Ливия. Совершенно безвинного существа, которое спасло меня.

Но где же тогда Ливий?

Меня оглушил новый вопль: Миранда обнаружила сестру. Она схватилась за руку, воздавая мольбы далёким богам, а её оттаскивали, чтобы не утопла.

Крик отрезвил меня. Я осмотрел ближайшие кусты и на одном из них обнаружил рубашку, которую попросил подержать Ливия, прежде чем зайти в воду. Окрылённый надеждой, я заметался, зовя спутника своим именем.

– Эй, Сильва! Это я! – Я раздвинул кусты и обомлел от увиденной картины. – Боги всемогущие!

Бледный, с расширенными от кошмара глазами, мокрый до нитки, Ливий жался к дереву и беззвучно шевелил губами. Он вцепился в ствол мёртвой хваткой. Я подбежал к нему, опустился на колени и обхватил за лицо, стирая большими пальцами кору с щёк. Сообщил, что я рядом и нет больше причин для паники.

– Всё в порядке, слышишь? Давай-ка… – Я с силой отцепил его пальцы от пинии. Он по-прежнему смотрел за моё плечо. – Что ты увидел? Обнаружил тело Лен? Ты из-за него так напуган?

Слова произвели противоположный эффект: Ливий закрыл лицо и бесшумно зарыдал. Его плечи тряслись, я обернулся на вопль с другой стороны кустов – там Миранда хоронила сестру, от которой осталась торчащая рука. Торчащая. Рука.

«Кирка Туций погибла точно так же. А после…»

Я глубоко вздохнул и выдохнул, поглядев на серое небо. На лицо обрушился град капель. Они барабанили по листве, мочили нас, пропитывали растения влагой.

Ливий смотрел на меня, ища помощи, – мелко дрожавший, насквозь промокший. Я сгрёб его в охапку, положив подбородок на макушку. Обнимая, покачал, как обычно делала кормилица, когда мы безутешно рыдали по детским причинам.

– Всё позади. – Я прикрыл глаза, когда Ливий обхватил мою спину, содрогаясь всем телом. – Я тоже испугался и совершил бесповоротную ошибку.

Мы отстранились, и я обхватил его лицо, заставляя смотреть себе в глаза, чтобы утихомирить панику. Смуглая кожа налилась живым оттенком, но взгляд оставался пустым. С густых ресниц срывались капли: и где были слёзы, а где дождь, я не различал.

– Я часто бываю груб по отношению к тебе, – сказал я как на духу, волнуясь от собственных откровений. Поймав взгляд Ливия, сглотнул, набрался смелости и заявил без тени улыбки: – Но я готов убить и умереть за тебя, брат. Третьего раза не будет, даже если мойры уже спряли узор злого рока. Мы распустим и свяжем наши судьбы по новой. Услышал меня?

У Ливия затрясся подбородок. Я ожидал любой реакции, но не такой. Ливий обхватил шею и сипло выдохнул Он испуганно посмотрел на меня.

Поднеся ладонь ко рту, подышал на неё, как будто попытался выплюнуть то, что мешало говорить, и вновь беспомощно воззрился на меня. Вместо голоса Ливий давился звуками.

Роща сотряслась от удара грома. Я смотрел на онемевшего Ливия и видел картину десятилетней давности…

699 г. до н. э., Регия

Услышав страшное известие про гибель Кирки, я выбежал из залы и побежал куда глядят глаза. А глядели они плохо: сквозь пелену из слёз я ничего не видел. Забившись, как раненый детёныш, в угол за амфорой, я прижал колени к груди и зарыдал.

Суровый, мудрый и справедливый, словно у Юноны, лик кормилицы навязчиво приходил в ум. Я молился, чтобы её глаза перестали столь укоризненно смотреть из царства Орка. Болото. Болото – какая жуткая смерть!

Я содрогался от горя и шока. Заслышав шаги, быстро вытерся и покинул укрытие. Когда я увидел направившегося в перистиль Плотия – круглолицего приземистого лекаря Туциев, – последовал за ним не раздумывая.

– О Луциан, мой мальчик! – Плотий обернулся, раскинув руки. – Какое горе, какое горе для нас всех!..

Плотий был большим, хромал из-за подагры, обладал неиссякаемым врачебным задором, широкими ладонями и лучистыми карими глазами. С собой он всегда носил наборы трав на случай срочной помощи, и в день скорби при нём и вовсе оказалась тряпичная сумка, набитая препаратами всех мастей.

– Давай отойдём на пару слов. – Озираясь на перистиль, Плотий взял меня за плечи и увёл к подножию статуи Опы.

Светловолосая богиня урожая, одетая в цветное одеяние, держала в руках сноп колосьев и рог изобилия. Вместо её лица представилось лицо Кирки, и я закрыл глаза.

– Плотий… Почему… Как? – икал от рыданий я, размазывая слёзы по щекам.

Плотий, сведя брови, как у печального пса, сочувственно сжал плечо.

– Мой мальчик, я простой травник, мне не достигнуть высот философов и царя в измышлениях на вечные темы. Но, как врачеватель, я вижу смерть день ото дня. Однажды Летус придёт и за мной. И за тобой. Это неизменный ход вещей, вот и всё, что я могу сказать.

– Но так рано! Она была молода. Она должна была жить ещё сто лет!

– Что спорить с богами… Сколько ниточке ни виться, мойра её отрежет.

Помолчали. Тишина нарушалась грузным сопением Плотия. Я спохватился и, взяв его за запястье, спросил:

– Боги, а Ливий? Как он? Где он?

Вид брошенного пса, который приобрело весёлое лицо травника, ещё гуще помрачнел. Осторожно подбирая слова, он начал:

– Об этом я и хотел поговорить. Видишь, какое дело… Я должен предупредить тебя, что Ливий… болен.

Сердце готово было вырваться из груди. По моему лицу Плотий, видимо, считал, что его поняли превратно, поэтому замахал руками:

– Физически с ним всё в порядке. Однако Ливий был с матерью этим утром. Они ходили за ягодами и травяным сбором для её косметических нужд. Так вот, Ливий… к полудню он, бледный, прибежал к отцу и не смог ничего сказать. Он был не в себе – но привёл отца и мужей на место. От Кирки Туций осталась лишь скрюченная кисть над болотом.

Фантазия живо нарисовала страшную картину, которую довелось пережить моему другу. Я смахнул слёзы, дав себе зарок стать опорой для Ливия и не давать слабину, ведь ему приходилось труднее.

– Голос можно вернуть?

– Я полагаю, что да, – с расстановкой ответил Плотий. – Видишь ли, некоторые дети рождаются немыми. А с речевым аппаратом Ливия всё хорошо. Он не может говорить из-за горя. Ливий оказался не готов к внезапной потере.

– Что мне сделать? Скажи, Плотий, молю. – Я обхватил его кулаки и потряс, глубоко заглянув в карие очи. – Я ни на шаг от Ливия не отойду. Я всё сделаю, чтобы помочь ему.

– Универсального рецепта нет, мой мальчик, – вздохнул Плотий. Он достал из сумы мешочек с травами. – На ночь давай ему отвар из корней валерианы и пустырника. Они обладают успокоительными свойствами.

Я с принял мешочек и усомнился:

– И это всё?

– Просто будь рядом. Немота у Ливия отсюда, – Плотий постучал по виску, – а вылечить её можно лишь этим. – Ладонь его легла на сердце.

Я разворошил костёр: поднялся столб искр и обдал лицо жарким дыханием. Когда огонь опустился, поглядел на сникшего Ливия. Он придерживал одной рукой одеяло из звериной шкуры, а второй выводил палочкой узоры на песке.

Мы вернулись на берег озера, чтобы не беспокоить пиратов с их горем. Нам было что обсудить, но известно, как остроумна Фортуна – именно когда мы стали готовы к разговору, он состояться не мог.

Устроившись на поваленном бревне, которое притащил из чащобы, я вытянул голые ноги к костру, чтобы согреть. Дождь перестал, но по небу ещё плыла ненастная дымка, затягивая солнце в серый саван. Осиротевшее без заботливого духа озеро омывало пойму, а над ним летали чайки и плакали навзрыд, хлопая белыми крыльями.

Подавленный, я спрятал лицо в сложенных лодочкой ладонях. Кудри упали на влажные глаза.

– Я – кусок дерьма, Ливий. К чему ни притронусь, разрушаю.

В плечо прилетел тычок. Убрав руки, я увидел слово, выведенное на песке.

– «Нет», – прочитал я и усмехнулся. – Вечно ты споришь.

Ливий кратко улыбнулся и смахнул надпись ногой. Теперь он вывел крылатую фразу: «Друг – это одна душа в двух телах». Он обвёл первое слово. Я не заметил, как стиснут мой кулак.

Приписал строкой ниже: «Мы оба – куски дерьма».

VII. TERRA INCOGNĬTA

* Неизведанная земля

На лагерь опустился пасмурный вечер. Тенты табернакулы Плиния хлопали от ветра, который забегал и волновал огонь свечей. Переступив порог палатки, я оставил волнение ляпнуть что-то невпопад. Ливий сохранял невозмутимую улыбку – его спокойствие подстёгивало меня.

Плиний подвинул скрученную карту и облокотился о пень. Он поиграл пальцами, переводя улыбчивый взор с меня на Ливия. Его колдовские очи пронизывали северными ветрами, или же я путал с магией промозглый сквозняк, бесновавшийся в палатке.

– Какой фарт, что Негоциатор потерял голос – великое совпадение! – к моменту нашей сделочки! Как же так? Вы очень, очень милые, – взор пал на Ливия, – но непослушные мальчики.

– Понапрасну гадаешь. – Я вскинулся, выйдя перед Ливием. – Нет злого умысла в том, что Сильва травмирован смертью девы. Нечего пенять на нас.

– Вы проявляете себя как ненадёжные партнёры. Я не уверен, что могу продолжать сотрудничество с вами…

Ливий поднял два пальца, прервав речи Плиния. Подойдя к письменным принадлежностям, он достал перо, обмакнул в чернильницу и изящным взмахом откинул уголок карты. На нетронутой части, склонившись, вывел несколько латинских слов.

Плиний не смотрел на послание: он пялился на губы Ливия, словно ждал, когда тот выйдет из роли и что-то произнесёт. Ливий закончил и постучал кончиком пера по надписи, как палочкой по песку при общении со мной. Плиний не свёл с Ливия взора, придвинул кончиками пальцев карту к себе и сподобился опустить взгляд.

– «Могу ли я написать своё имя?» – прочитал Плиний и посмеялся. – Нет. Разумеется, нет. Я принимаю оплату в звуках, что вы вкладываете в своё имя. Это мелодия души. – Он прикрыл глаза и помахал рукою перед носом, будто вдыхал аромат свежей лепёшки. – Какая-то западня, не находишь, умник?

Ливий раздумывал, водя пером по собственной шее. Я сказал:

– Возьми моё имя.

– Оно предсказуемо непредсказуемое, – на выдохе произнёс Плиний, оттягивая ладонями кожу лица; его глаза сделались впалыми и страшными, когда он зыркнул на меня. – Не такое твердолобое, как ты сам, грубиян. Твоё время ещё наступит, не серчай. Сдаётся, ты меня даже удивишь, Сателлит, но сейчас…

Плиний подлетел, будто не касаясь пола, к Ливию и обошёл его со спины. Он провёл костяшками пальцев по линии скул Ливия, и я напрягся всем телом.

– Сейчас мой голод сможет утолить только вкусное, сочное имя твоего друга. Оно пахнет болотами и полынью. Как горько, что он потерял голос, я в совершенной растерянности! – Плиний обхватил голову Ливия и разверзнул губы пальцами. Он раздвинул челюсть, нащупывая язык и оголяя островатые зубы. – Поищем твой голос, а? Ну же, пискни, змеёныш.

Моё зрение заволокла кровяная сетка – я уже не видел ничего, кроме Ливия, взглядом влажных глаз просившего о помощи. Он не издал ни звука, потому что не мог.

– Сдурел?! Это тебе конь на рынке, что ли?!

Я схватился за варварские одежды, потянув на себя, и через миг получил мощный удар с ноги в грудь. С грохотом я свалился на подставку с копьями – оружие погребло меня под собой. Успел заметить безупречную стойку, в которой застыл Плиний: корпус опущен к полу, о который опирался руками, левая нога согнута, а правая вытянута в мою сторону. Голубые глаза не могли принадлежать человеку. Как только длинные волосы Плиния опустились, он выпрямился и предупредил:

– Никогда не прикасайся ко мне без разрешения, слизняк.

Ливий бросился ко мне. Он нащупал мою руку, помогая подняться. Реальность поехала – от удара или общей нездоровой атмосферы. Мышцы расслабились, но вместе с тем я стал более гибок.

Похлопав Ливия по плечу, я завёл его за спину и, нагнувшись неудачно, попытался взяться за оружие. Но едва не упал, не совладав с притяжением. Я развязно захохотал, обтёршись щекой о пол, и всё-таки поднял копьё. Опущенное остриём в пол, я держал его нелепо, пошатываясь.

– Сильно же я приложил тебя, – присвистнул Плиний.

– А-а-ага, – оскалившись, протянул я и прокрутил копьё. Оступился, но не упал. – Оп. Извини, не шибко р-разумею кур-риный язык! Что ты сказал?

У Плиния вытянулось лицо от удивления. Но он не растерялся, сузил глаза и спросил:

– Ты напился? Когда же успел? Или это особенность какая?

– Ко-ко-ко-ко! – Выпятив нижнюю губу, я покачал сложенной как крылышко рукой. – Так тебя и слышу… А петухи говорят… – Я пьяно отпружинил и кинулся с копьём на Плиния. – Ку-ка-ре-ку!

Плиний приготовился отразить мой удар, но взметнулся пурпурный шлейф – и между нами возник Ливий. Он выставил ладонь, останавливая, и моя рука с занесённым копьём зависла. Сквозняк всколыхнул волосы, выпавшие из-под спавшего капюшона. Мне вспомнилась жуткая фреска в зале жреческих коллегий.

Янус, останавливающий косу Сатурна ладонью.

«А что, если и нам придётся однажды…» – хмельную мысль я не додумал.

– Какой смелый немой мальчик! – Плиний восторженно захлопал в ладоши. Кружась, он облокотился о плечо Ливия и прошептал ему в ухо, едва касаясь губами волос: – Ты защитил меня, я тронут. Возможно я… А?

У меня заскрипели зубы, и я готов был сорваться и придушить Плиния, но Ливий выкрутился, схватил перо, обмакнул его, вывел на собственной ладони слово и показал ему.

Увиденное вызвало взрыв смеха, но Ливий уже помахивал рукой в прощании, забирая меня. Подхватив за талию, а руку закинув за шею, Ливий выволок захмелевшего меня на свежий воздух.

– Открой, что ты там написал? – Я пихнул его локтем в бок, но он, слегка покраснев, покрутил ладонью перед лицом. – Ты что же, ругнулся? Ты в самом деле с двойным дном, Ли…

Он закрыл мой рот и жестом показал, чтобы я молчал. Я покивал – когда освободился, с опаской обернулся на табернакулу: никто не услышал, что я едва не ляпнул имя одного из нас.

Тянуло гарью от костров – я выдыхал её с собственными спиртовыми парами, ощущая отвратительную вязкость во рту. Гуляки из знати, которые страдали от собственных страстей по утрам, заслужили это, но что насчёт меня? О Бахус!

Хмельная мысль совершила конный забег и пришла в точку неприязни к Плинию Иллариону Клавдию и безграничного уважения к поступку отшившего его Ливия.

– Шельма-а! – Ноги заплелись, и я упал на него, наваливаясь всей массой. Ливий издал кряхтящий звук под моим весом, но удержал меня. – Боги испытывают нашу дружбу! Помнишь, что нам предрёк тот гаруспик?

Ливий с выдохом покачал головой, направляя шаг к палатке. Я с упорством врос в землю, желая растянуть беседу.

– Нет, ты послушай. Этот этруск – марсово войско к его дверям! – посмотрел на нас, десятилетних мальчуганов, потом на вонючую баранью печёнку и сказал: «Вы как огонь и вода. Боги против вашей дружбы!»

Ливий поморщил нос с улыбкой, и весь мой смех иссяк. Я вспомнил, что так делала Кирка, когда её веселили наши шалости, а она не хотела подавать вида. На меня навалилась несусветная тоска по утраченным временам.

– Не ему решать, в общем, – пробубнил я, – и не богам.

Ливий потупил очи. Я выдохнул в ладонь, одуревая с собственного дыхания.

– Вздремну, пожалуй. Может, попустит. – Приподняв тент, я наполовину влез в палатку, но кто-то потыкал меня в поясницу. – Да что ещё? Проклятье…

Держась за спину, я выгнулся и обнаружил перед собой рыжего плута – Плиний убрал руки за спину, нагибаясь надо мной, как гидра. Меня слегка штормило, но я превозмог тошноту, чтобы встать впритирку к нему. Я отражался в подведённых глазах цвета Средиземноморья.

– Испытываешь терпение Фортуны. – Я напирал без страха, позабыв о том, как он уложил меня с одного удара. Я был физически развитее, чем малявка-варвар, чего мне стоило огреть его кулаком по надменной физиономии? – Я могу дать сдачи. Только на сей раз не прячься за спиной моего Священного царя.

Ливий в крайнем отчаянии попытался оттащить меня, но мой свирепый взор, словно вымазанный в смоле, прилип к улыбающемуся Плинию. Он дёрнулся и прижал мой нос кончиком своего.

– Поверь, я не подумал бы распускать руки, Сателлитик, – прошептал он. – Дело в том, что я не терплю, если меня пытаются лишить воли: напасть, схватить или одурачить. Так что не лезь ко мне, если не хочешь, чтобы я отпинал тебя до смерти.

Я почувствовал взгляд Ливия.

«Дурачить-то мы, предположим, уже дурачим», – мысленно согласился я.

Плиний отошёл. С шелестом из чащи вылетел дятел с женской кличкой и приземлился на плечо Плиния. Он почистил перья под крылом и покрутил головкой, разглядывая собеседников хозяина.

Плиний повернулся к Ливию, и у меня ёкнуло сердце: он собирался продолжить унизительные игры?

Плиний же одними пальцами коснулся груди и едва склонился корпусом:

– Прошу меня простить за неподобающее поведение. Я чрезмерно подозрителен, когда дело касается сделок. Понимаете, меня столько раз пытались обвести вокруг пальца, что не счесть. Как-то раз меня даже приворожили, но не будем о грустном. – Плиний расправил плечи и скрестил пальцы шалашиком. – Отрадно знать, что остались смелые и верные своей родине юноши, как вы.

– К делу, подхалим, – поторопил я.

Тип нравился мне лишь вначале, когда шутил над Ливием, но теперь не вызывал ничего, кроме раздражения. Ливий состроил мне гримасу, мол, усугубляю – я отмахнулся, как от мухи.

– Положение дел шаткое, но, исходя из чувства патриотизма ко второй родине и умиления вашей искренностью, я изменю своим правилам.

– Что ты имеешь в виду?

– Переправлю вас в долг. Заплáтите, когда Негоциатор вернёт голос. Ты уж постарайся, – подмигнул он мне, – оказать другу помощь поскорее.

Цыкнув, приготовился дать добро – умаслили Меркурия, поторговались, и полно, согласимся. Вдруг Ливий сложил на моём плече сцепленные ладони и с плутовской улыбкой заглянул в глаза Плинию. Он медленно покачал головой, отказываясь. Надо было видеть, как изумился нашему отказу Плиний. Рыбка не клюнула.

Ливий повернул ко мне лицо, и я, как в отражении, повторил его жест. Вблизи утончённые черты расплылись; осталась лишь наглая чёрная точка под золотистым глазом. Я засмотрелся на червоточину в душе Ливия, которого когда-то знал, и дошёл до мысли, что его разум закрыт. Я не ведаю, о чём его мысли.

Притворный кашель Плиния развеял сомнения. Я выбрался из рук Ливия, которые он сплёл на груди, и с вызовом уставился на Плиния. Тот потеребил пальцем губы и спросил:

– Продолжим друг другом любоваться или вы озвучите последнее решение?

– Исход такой, – усмехнулся я. – Тебя послали.

Сол взмыл с колесницей ввысь, разогнав облака, усмирив шальных ветряных божеств. Солнечный свет отрезвил и зарядил меня. Я сообщил Ливию, что мы выходим незамедлительно. Он напялил на себя всю римскую казну – украшения он «случайно» нашёл в лагере пиратов. После проверил скрытое под одеждами снаряжение: клинок и маску. Меня хватило только на укоризненный взгляд с выгнутой бровью, ибо я остался в прежних одеждах. Негоциатор и Сателлит – это клеймо.

Мы поблагодарили Клавдия за помощь и ночлег. Он отпускал нас, будто бы совершенно не расстроившись: улыбался и предлагал сухофрукты и воду в дорогу. Плиний бродил, со скуки интересуясь то одним, то другим; его команда скорбела по Лен, иные – охраняли границы Рима, Эгида упорхнул, скрывшись в свежей после дождя чащобе, откуда весь день доносился стук клювика о дерево.

И вот настало время покинуть авентинские угодья. Отдать печали звенящему ручьями, дождями и листвой лесу. Несмываемый кровавый след на руках я забирал с собой.

Стоя у начала дороги, ведущей на юг, я смотрел на свои шершавые ладони и думал об этом. Опустив руки, заметил идущего к нам Плиния.

– Никак не отстанет, – недовольно шепнул Ливию я и наигранно улыбнулся Плинию. Сквозь зубы спросил: – И что это у него в руках? Никак копьё?

Действительно, Плиний с копьём наперевес спустился с крутого пригорка, взбаламутив птичьим плащом дорожную пыль, и побежал к нам. Он выкрикивал, задыхаясь, чтобы мы не убегали.

Плиний обдал нас ветряным потоком и песком. Захрустело на зубах – я отплевался.

– Смелые юноши… – Припав на копьё, блеснувшее наконечником на солнце, чудак тяжело отдышался. – Гаста[18]… Без него путешествовать не с руки. Примите от чистого сердца.

– И что взамен? – Я подбоченился. – Не делай такое лицо. Ты, меркуриев любимец! Уж точно задумал всучить нам что-то напоследок за имя.

С выдохом Плиний хрипло посмеялся и протянул, потерев друг о друга пальцы:

– Цена подъёмна. Твоя детская кличка, здоровяк.

– Что? Ну уж нет. Лучше вооружусь спутником. – Я потряс Ливия, как ковёр. – Буду кидаться им во врагов.

Прикосновение к нему заставило меня обратить внимание на то, как сковано его тело: мышцы загрубели, натянулись мембраной литавры, пальцы нервно теребили тогу, а лицо полыхало больным румянцем.

Ливий вожделенно взирал на копьё, и я заподозрил, что сработало его проклятие. Если вдуматься, проклятый жрец – удобный распознаватель: он отличал подделки от божественных реликвий.

Плиний заметил состояние Ливия, прищурился и перевёл взгляд на оружие. Я спохватился и выпалил:

– Лучик! – Подавившись слюной, я закашлялся и, стуча кулаком по груди, пояснил: – Мать умерла, когда мне не было и года, но отец рассказывал, что она называла меня Лучиком. Это моё первое и последнее детское прозвище.

Плиний медленно, будто сомневаясь, вытянул руку с оружием, я вырвал его и, раскланявшись, поспешно увёл Ливия подальше. Мы перешли на бег, а он, как дитя, тянул руки к копью.

Когда Плиний остался за чертой горизонта, мы побежали пологой дорогой. Потянуло пресной водой – этот запах с детства чтил каждый римлянин, так пах только он, величественный Тибр.

– Ради Юпитера, не виси на руке. Возьми уже. – Я отдал Ливию копьё, и он вцепился в реликвию. Я подхватил трость и прокрутил её. – Вот же… шельма.

Ливий обнял копьё, ластясь к древку, выкрашенному в красный. Острое и тонкое, на локоть выше Ливиевой макушки, оно подходило и для ближнего боя, и для метания. Я это ясно видел по конусообразному наконечнику и обтекаемому «телу».

– Куда нам дальше? – спросил я, когда Ливий остудил пыл и затерялся среди тонких деревцев, упорно шагая на юг.

Остановившись, он опустил вток гасты в дорожную насыпь и вычертил следующие слова: «В Остию, лацийскую гавань».

– Нам ведь вниз по Тибру, верно?

Он покивал, приписал под первой репликой: «Туда, где Тибр впадает в Тирренское море». Я подивился тому, как витиевато сеть мойр вела нас к Карфагену – в один легендарный регион через другой, не менее значимый – Лаций.

Из-за кошачьих ласк с реликвией у Ливия спал капюшон тоги, и солнце обрамило рыжим свечением его гладкие каштановые волосы. Ощущалась свобода – мы легко отделались от подозрительного Плиния Иллариона Клавдия.

Слова Плотия занозой впились под ногти:

«Просто будь рядом. Немота у Ливия отсюда, а вылечить её можно лишь этим».

Почесав мизинцем бровь, я набрался решимости и хлопнул Ливия по лопатке. Он подпрыгнул от неожиданности и распахнул медовые глаза.

– Что пялишься? Тебе водить! – Я показал ему язык и вприпрыжку побежал между деревьев, ведомый речным благоуханием.

Порадовало, что Ливий не посмеялся надо мной, а присоединился к традиционным мальчишеским салкам. Под сандалиями шуршала трава, веточки хлестали по груди, сума колотилась о бедро, а анкил, немало весивший, прибавлял физической нагрузки. Но я бежал, как от Летуса. А за мной, звеня медью и златом, мчался юркий Ливий: волосы рассыпались по сияющему лицу, пурпурный плащ развевался, обнажая маску Вызванного Солнца, кинжал и кошель на поясе, а копьё он в шутку направил на меня. Слившись с ветром, я гнал к Тибру.

Вырвавшись из рогозовых зарослей на песчаный берег, я так и замер. Меня опьянило, но не из-за проклятия – свежим ароматом травы и влажной земли, от которого сводило челюсть и кололо в носу, от журчания тибровых вод, сверкавших в лучах солнца. Берег был испещрён выбоинами, омываемыми спокойными волнами, а противоположный возвышался, точно разломленный хлеб. Через прозрачные воды я углядел лобастых сазанов, серебристых усачей и пухлых карасей, прятавшихся под корнями, которые нависли над берегом. Покачивались волны, а небо растянулось лазурным тентом.

Очнулся я от прикосновения. Я обернулся: Ливий отвёл копьё и встал в позу жреца Дианы, не меньше. Запыхался, но посмеивался, облизывая сухие губы.

– Выдохся, царёк? – подтрунил я.

Мне кивнули с улыбкой.

Я вынул из сумы флягу и протянул ему. Ливий поднёс горлышко к губам, но тут нас накрыла тень. Нечто затмило солнце. Раздалось хлопанье крыльев. Я огляделся, сгребая в охапку Ливия, и увидел гигантскую птицу, вошедшую в облако.

– Что за отродье Гекаты? – спросил я, тыча пальцем в небо. – Ты видел эту тварь? Она ж размером с сарай!

Сконфузившись, я оттолкнул Ливия. Подняв перо, отряхнул его от песка. Размером с ладонь, пепельное, с подпалинами, резное и очерченное чёрным по краю. Я покрутил его между пальцев, напряжённо глядя в точку небес, куда существо упорхнуло.

Ливий указал на небо и начертил на песке слово.

– «Юг», – прочитал я. – Оно полетело к морю. Уж не говори, что нам с пернатым по пути?

Ливий закатил глаза, смахнул ногой песок и начертил: «Уж не скажу». И подчеркнул «скажу». Я прыснул и, состроив безразличный вид, сделал выпад и осалил Ливия. Он вспыхнул.

– Отвлекающий манёвр, шельма, – сказал я, указав в небо. – А теперь попробуй… – Я подбежал к воде и окатил Ливий ледяной водой. Он прикрылся, содрогнувшись от бесшумного смеха. – Попробуй поймай!

699 г. до н. э., домус Туциев

– Я принёс тебе смокву. Плотий сказал, что ты не ел три дня. – Зайдя с медным подносом в кубикулу, я ощутил, как спрел воздух, пропитанный пылью. – А у тебя давно не прибирались.

Ответствовала тишина. Я прислушался, а жив ли Ливий? Вдруг он наложил на себя руки из-за смерти матушки?

Сглотнув, я пробрался к немой горе под одеялом. В красном освещении закатного солнца поставил поднос с фруктами и водой на пол и нагнулся над циновкой, прислушиваясь. Мне показалось, что друг не дышал – собрав смелость в кулак, сорвал с него одеяло: бледное лицо с подсохшими дорожками слёз глядело в потолок, руки сложены на торчащих рёбрах. Торс Ливия был обнажён, и я заметил, как он исхудал.

И всё же дышал, моргал, а вездесущий багрянец превращал его глаза цвета ферулы в мутно-оранжевые. Я сел на пятки, наполнил чарку из графина и поднёс к сухим полуоткрытым губам.

– Твой отец волнуется, что ты отказываешься от еды. Он бы не хотел, чтобы ты отправился вслед за Киркой. – Руки подрагивали, расплёскивая воду. Опустив голову, я сказал, дрогнувши: – А ведь я, Ливий, тоже этого боюсь.

Он вздрогнул, как потревоженная водная гладь. Глаза наполнились закатным светом, осмысленно посмотрели. Робко придержав мои руки, он отпил. Выпив до конца, вытер губы.

Я улыбнулся и наполнил ещё одну чарку. Подал её Ливию со словами:

– Выпей ещё. Жаждущим Сомн приносит дурные сны.

Кап. Кап. С густых ресниц срывались одна за одной слёзы и падали в чарку. Сжимая её до белых костяшек, друг беззвучно рыдал, и у меня увлажнились глаза. Усилием воли я пресёк эмоцию, памятуя о клятве поддерживать. Задумался над своими словами: дурные сны не так страшны в сравнении с действительностью.

Я протянул руку к костлявому плечу, но Ливий вложил в неё чарку и, взмахнув одеялом, повернулся спиной и накрылся с головой.

Отставив посуду, я встал и решительно взялся за уборку. Сбегав за инвентарём, принялся сдирать балдахины и занавеси. Сложил в гору, чтобы забрать на стирку. Чихая, окунул тряпку в глиняный горшок, наполненный водой из имплювия, и принялся намывать полы. Камень темнел от влаги, а пыль скатывалась, как шерсть на веретене. Я взял новую тряпку и смочил чистой водой прямо из графина, чтобы отмыть стены. Изображения лилий побелели и преобразились.

Пока я гремел горшками и пыхтел, Ливий показал из-под одеяла нос. Он подглядывал за мной, удивляясь, наверно, моему порыву опуститься до плебейской работы. Но я не думал о позоре, если дело касалось здоровья друга.

Взобравшись на столик, я покачнулся, едва не свалившись, но удержался за решётки окон. Их я натёр до скрипа, щурясь от лучей, бьющих в лицо из-за горизонта.

– Так-то лучше. – Я спрыгнул со столика и отряхнул ладони. Улыбнулся, заметив Ливия, который шустро юркнул под одеяло, пряча любопытный взор. – Ты как тот зверёк… Как его там… соня, вот.

Тишина. Я пробубнил ругательства себе под нос, как делала регийская плебейка, когда осматривала святилища на предмет уборки. От неё требовались выдержка и осторожность, чтобы не потревожить жреческое служение и не испортить реликвии, но при этом расчистить помещение так, чтобы её не высекли за грязь. Она забавно надувала щёки и выдыхала, колыша завитушку волос на лбу. Я проделал то же, и мой взгляд заострился на живой горе.

С хищной улыбкой содрав с Ливия одеяло, я свернул его и собрался бросить в кучу к грязному белью, но меня ухватили за тунику. Ткань стянули в слабой хватке, и у меня как-то неприятно сдавило горло.

– Ты не можешь лежать в грязном. Ты должен сходить в баню. Вонючка, – сказал я грубо, чтобы подстегнуть Ливия, но его пальцы хватались за тунику, а взгляд умолял вернуть комфортную обитель. Я сдался и вернул холщу. – Ливий, я приду завтра. Если над смоквой будут летать мухи, я всё равно засуну её тебе в рот, будешь жевать гниль. Так что ешь, пока свежее.

Я не умел быть строгим и заботливым одновременно, как Кирка, но я очень пытался найти эту черту, что пролегала между добродетелью и суровостью. Этот характер диктовало мне будущее Священного царя – заботливого верховного жреца, отца римской духовности, который должен твёрдо стоять на этой грани.

Первая и важнейшая миссия – спасти близкого друга от тоски по ушедшей матери.

Глядя на то, как опустилось одеяло, очертившее фигуру одиннадцатилетнего мальчишки в позе замёрзшего насмерть птенца, я взгромоздил бельё на плечо и отправился к пруду.

690 г. до н. э., в десяти милях от Остии

Спускались по течению до самых сумерек. Ливий, каким-то образом подложивший мне украденную у Плиния карту, показал на ней разветвление, где Тибр впадает в Тирренское море, которое у нас в народе называлось просто Наше. Мы прошли около половины пути, но увидев, как густеет синева на листьях оливковых деревьев, я сообщил о необходимости привала.

– Темнеет, нам бы заночевать где-то.

Ливий открыл рот и покрутил перед ним незримой ложкой. Затем погладил живот.

– У нас есть немного орехов и изюма, которые отдал чудак Плиний, – ответил я и, порывшись в сумке, выудил мешочек. Высыпал в раскрытые ладони Ливия и забрал несколько фисташек – разламывая панцирь, выуживал ядро и ел. – Впору заняться, – подкинул орех и поймал губами, – охотой или рыбалкой.

Ливий, конечно, пропустил обстоятельство мимо ушей. Охотиться? Ему? Скорее Венера спустится с небес и подарит мне сладостную ночь, чем белоручка Ливий замарает тогу рыбной требухой. Он пожевал изюм и скривился.

Я захлебнулся от его наглости:

– Уж прости, что не зажарил кабана в медовом соусе!

Ливий пожал плечами и скрылся в зарослях шиповника. Я последовал за ним, ёжась от мартовского ветерка, и набрёл на частокол. Ливий привлёк моё внимание, размахивая руками. Он стоял на пороге покосившейся хижины – ни в одной из нескольких придорожных халуп не светил огонь, следовательно, их давно забросили. Под ногами хрустела сухая трава, бряцали на ветру обереги, висевшие на заборах. Жужжали жуки в пустых кормушках для скота, догнивал, воняя, компост, над которым резвились мухи.

Я ожидал, что мы заночуем в одной из заброшенных хижин, но Ливий показывал в конец рощи. Когда кипарисы расступились, моему взору предстала желтоватая от времени вилла – достояние безымянного патриция, однако время её не пощадило. Мраморные постройки покрывал толстый слой мха и лишайников. Портик подпирался грязными колоннами в окружении разбитых чаш фонтанов и покосившихся арок, обвитых сухим плющом.

– А у тебя хороши аппетиты, шельма! Если ночевать, то по-царски, да? – подстегнул я. – Что за угодья, какой дивный аромат… – Я резко втянул носом хвойный воздух до лёгкого головокружения. – Блаженство. Не стой столбом, обследуем всё внутри.

Ливий усмехнулся и подошёл, чтобы помочь открыть двери. Я надавил на них всей массой, но они лишь скрипнули – и не сдвинулись с мёртвой точки.

– О Янус, смилуйся! Нам вовек не открыть эти отсыревшие… – проворчал я, но мне впихнули копьё, вызвав искреннее недоумение. – Что ты делаешь?

Ливий вытащил из складок тоги три спицы с зазубринами на концах. Я склонил голову, выглядывая, откуда он их достал, но он смущённо запахнулся и взял две спицы в рот. Он присел перед замком – новым и хитрым, какие я видел разве что в римских домусах, и осторожно вонзил одну из спиц. Она вошла не до конца и приподнялась. Украдкой дыша, Ливий задействовал вторую спицу – она потеснила первую, и в замке что-то звякнуло. Глядя на конструкцию сбоку, Ливий принялся поворачивать их. Он прислонился ухом к двери, вслушиваясь в клёкот механизма. И когда что-то со странным звуком помешало двум спицам, вонзил третью. Крутил, крутил – и победа. Замок поддался со звонким щелчком, заскрипели поршни – дверь распахнулась.

– Ты вскрываешь замочки и вне проклятия. – Покручивая с намёком серьгу, я шагнул внутрь. – Как если бы я попивал вино в перерывах между приступами. Сомнительное увлечение, ха!

Руки Ливия пустовали: уже припрятал свои воровские инструменты. Он сцепил их под плащом и с важным ликом рассматривал, как отражались в дождевых лужах звёзды, светившие сквозь трещины в крыше.

Оставив копьё и щит у входа, я отправился осматривать помещение.

– Я не осуждаю, Ливий. – Шлёпая по лужицам, я морщился от плесневелого смрада. Стены, покрытые чёрным грибком, были насквозь пропитаны влагой, поэтому я старался их не касаться. – От твоей одержимости чужой роскошью мы только выигрываем.

Ливий обошёл расколотый имплювий со следами водяных потоков на стенках. Я закатил глаза, опять не понимая, чем задел его.

– Послушай, у тебя же будто собачий нюх на магические реликвии. Это помогает нам отличать подделки от подлинников. – Мне казалось, что выше похвалы я уже не дам, поэтому без зазрения совести преградил Ливию путь. – Я восхищён, и только.

Он одарил меня упрекающим взором. Ливий водрузил на голову ладони, изображая уши, и высунул язык, подышав как пёс. Я прыснул. Ливий скуксился и пошёл дальше.

– Полно тебе дуться! Я не псом тебя назвал, а похвалил твоё… – Мой взгляд скользнул по его фигуре, и я со смешком выпалил: – Твою реакцию.

Фрески, окружавшие нас, были расписаны когда-то, но от времени затёрлись. Гроза не миновала и эту часть побережья, поэтому с крыши обильно лились сточные воды – разломанная чаша домашнего бассейна не сдерживала жидкость, и та разливалась.

Ливий повернулся и показал на меня, а после похлопал по шее. В конце пантомимы он ударил невидимого врага и пошатнулся, как винопийца. Я бросился за ним, а он – от меня.

– Ты у меня сейчас отхватишь, молчун!

Одноэтажное здание завершалось кухонькой – под слоем пыли и паутины белели стены, выложенные грубым камнем. На поверхности деревянного стола для разделки виднелись рубцы от ножей.

Ливий уже не мог скрывать улыбки – вновь он ужалил меня, а я повёлся – старо как мир, и тем прекрасно. С этими мыслями я попытался осалить его, но от шороха, раздавшегося над самым ухом, отшатнулся и едва не уронил потемневший от времени котёл.

– Это что сейчас было?

Ливий намотал на пальцы невидимую пряжу, как бы задаваясь вопросом, не спятил ли я. Он показал жестами, что ничего не слышал.

– Ветер гуляет. Вилла старая. – Я приподнял крышку одного из горшочков с настенных полок. В нос ударил квёлый аромат сушёной травы. – Надо осмотреть территорию. Может, удастся найти хоть что-то на ужин.

Ливий покивал. Он обнаружил кольцо в полу. Потянув за него, мы открыли спуск в погреб. Я предложил распределиться: Ливий обследует помещение под кухней, а я поброжу по округе в поисках одичалых культур – сварить кашу из топора для меня ерунда.

Так и поступили: я покинул виллу с зажжённой свечой, прихватив с собой черенок от лопаты, чтобы обойти владения безымянного аристократа.

В запущенной оранжерее не нашлось ни единого целого плода. Я поднимал ободранную ботву, присматриваясь к сухой земле, но ничего. Такой же результат поджидал меня и на прилегающей территории.

Меня поразил масштаб угодий – неизвестно, что за богач жил на вилле, но не каждый патриций мог похвастать собственными конюшнями. Стойла пустовали, сквозь худую крышу свистел ветер и капала дождевая вода. Пахло деревом и сеном. Я разворошил посохом сено, но не нашёл ничего, кроме окаменелого навоза, отломанных удил и ржавой подковы. Пнув последнюю с досады, покинул конюшню ни с чем.

Запутавшись в сорняках и колотя их посохом, выругался и пошёл было обратно к дому, но тут кто-то утробно простонал над самым ухом. Остолбенев, я вслушался в отзвук – ничего.

– Неужто это боги говорят со мной? – Спохватившись, я обратил взор к небесам и раскинул руки. – О боги, что говорите вы мне?

Скрипнула дверь. Я ощутил, как близко знамение, хоть руку протяни! Я так, впрочем, и сделал, но дверь скрипнула повторно, механически, вынудив взглянуть на источник шума.

Я свесился на перилах:

– Ливий! От тебя со страху весь дух выплюнешь… – Глядя на то, как он щурится, всем своим царским видом передавая обиду моей оценкой, я растёкся окончательно. – Не о том, что ты страшен, побойся Венеры, о блистательный! – Я закатил глаза. – Здесь творится что-то дурное.

Ливий поднял за лямку холщовый мешок и потряс. Заметив мой интерес, растянул завязки, вытащил охапку чего-то мелкого и на моих глазах высыпал обратно. Оживившись, я подбежал и запустил руку в хрустящее рассыпчатое зерно.

– Спельта, – довольно ухмыльнулся я. – Сварю наваристый пульс[19].

Ливий затянул лямки, вместе с ними – мой палец.

– Дурной! – Я цыкнул, глядя на надутые губы Ливия. – Я осведомлён, что ты любишь жидкий пульс, но будешь жрать что дают. Мне совершенно не нравится водянистая кашица. Единственно правильный способ приготовления, – многозначительно заверил я, – это сделать его густым и нажористым.

Когда ночь сгустилась, мы заканчивали ужин. Я наклонил миску, допивая жидкий пульс. Ливий смёл свою порцию и просил добавки, стуча, как слабоумный, по столу ложкой. Мало того, у меня дёргался глаз со своего допущения – я разбавил полдюжины унций крупы большим количеством воды, случайно приготовив любимое блюдо Ливия.

Закрывшись миской, я засмотрелся на него. Весь лучился счастьем – и ведь не потому, что насытился.

«Он просто рад мной манипулировать. Змея! Даже без языка верховодит».

– Что ж, – сказал я, швырнув ложку в пустую миску, – заночуем, и с первыми лучами двинемся на юг. Покажи карту.

Ливий покопался в походных вещах и выудил пергамент. Он прибрал посуду, пока я разворачивал свёрток. Крутил его, крутил… Червей в рот тому картографу, который, видно, мнил себя художником, – иначе как объяснить, зачем вместо начертаний рек и суши он изобразил мудрёную паутину?

Закольцованные пальцы остановили моё мельтешение. Ливий с улыбкой, углублённой игрой теней от трепещущего огня, присел на краешек стола. Я позволил ему выровнять карту и проследил за перстом, что блеснул перед носом, перебрался через римские холмы, обогнул какой-то юго-западную возвышенность – или юго-восточную, пёс разберёт, – погрузился в зелёный массив и соскользнул к синей вене Тибра.

Я оживился:

– Так это наш маршрут! Вот тут Рим… Вышли от Авентина, холма для плебеев, где ютимся мы с отцом по твоей милости. А вот тут мы встретили дурака-варвара…

Ливий, как духовный наставник, довольный умозрением ученика, кивнул. Я повторил путешествие и столкнулся с его пальцем. Он не убрал руку: изучал меня взором, как я – карту.

– Ну что ты смотришь? Что ты так смотришь, Ливий? – Я вонзил пальцы в свои кудри и потрепал их. – Хочешь услышать, каким гадким другом я был? Да, на вакханалиях, знаешь ли, мне не доводилось дружить с кем-то по-настоящему. Когда в исступлении таскаешься по римским улицам плебеям на потеху, вспоминаешь о том, как гулял по ним в детстве и жизнь была благодатной! Когда раздеваешься, чтобы сношаться с кем попало, до одури хочется влезть в юношескую тогу и никогда не быть взрослым.

Ливий смотрел теперь сочувственно из-под бровей домиком. Я подпер щёку, уперевшись локтем, и избегал смотреть на него.

– Окружённый похабными выпивохами, ночными девами и всяким сбродом, прикрывавшим тягу к разврату божественным откровением, я был никем. Я никогда не слышал в себе Вакха, ясно? – Я схлестнулся с молчаливым собеседником взором. От его вида усмехнулся: – Делаешь участливый вид, Ливий? Да что ты понимаешь… Должности Царя священнодействий, предположим, ты не шибко рад, зато в зажиточные патриции рвался сколько я тебя помню! Такая жизнь по тебе – ешь, пей, ни в чём себе не отказывай. О во имя Бахуса! – Подогреваемый гневом, я вскочил на ноги, повалив скамейку. Ливий вздрогнул от громкого звука. – Обет верховного жреца – не столь тяжкое бремя, ведь цель оправдывает средства, так? Полагаю, Ливий Туций Дион – из тех юношей, что готовы годами ублажать патрицийскую вдову, чтобы изжить её со свету и…

Звон в ушах оборвал меня. Я отрывисто дышал, держась за горящую щёку. Той же рукой, которая огрела меня по лицу, Ливий ударил себя в грудь и показал указательный палец. Затем ещё раз, и ещё. Я чётко слышал в его жесте: «Да я-то один! Я – один! Я остался совсем один!»

Глаза Ливия наполнились слезами, и когда он хлопнул себя в грудь последний раз – дрогнувшей рукой, устало, – они рассыпались по щекам. Бывший друг долго делал вид, что не замечает моей травли, но шоры спадают чаще всего у строптивых лошадей.

Признаюсь, перегнул. Риму не повезло, что боги избрали нас для его спасения. Мы, наверное, прибьём друг друга раньше, чем доберёмся до Карфагена. Временами наши отношения поднимались на костыли, как я, рухнув с дерева в детстве, вставал на те, что вытесал для меня Плотий. Такие же ненадёжные, но… они пытались быть опорой. Дерьмово, но пытались. Я тогда тоже шагал и падал. Плотий ломал мне ноги, чтобы они правильно срастались, и называл страшную боль праведной агонией.

Мы с Ливием ломали друг друга, чтобы прорыть траншею, – но у нас получилась неправедная боль. Бессмысленная.

– Ладно, будет тебе слёзы лить, – сказал я, придавая сбитому голосу беспечности. – Иди-ка сюда.

Я перешагнул священную границу, пролёгшую между Царём священнодействий и падшим жрецом, но Ливий избежал дружеского порыва. Потирая ушибленную о мою рожу кисть, он направился к углублению в атриуме. Там он накидал тряпья на пол, лёг сверху и укрылся тогой. С головой, как в детстве.

«Пусть остынет. И мне не мешало бы».

– Ну и пылища здесь! – прошептал я, подбоченившись и сдув со лба вихор. – Из-за кашля я не усну.

Поймал себя на схожести с плебейкой из Регии, той, что не хотела под плеть и оставлять помещение грязным, и всё равно попадалась на одном из двух. Отрывок из истории нашей с Ливием дружбы столь глубоко пророс в моём сознании, что я принялся за уборку. Клейкая пыль легко наматывалась на черенок, наконечник которого я обвязал тряпицей, смоченной в лужицах имплювия. Собрав сор и разбитую посуду, затушил все свечи. Пытаясь дотянуться до тлеющего огарка на высокой полке, выронил мешок. Из него вылетел осколок зеркального сосуда. Я тяжко выдохнул.

О «шторме» напоминало лишь эхо собственных воплей. Немота Ливия помогала мне услышать себя – незрелый мальчишка, вот кем я себя видел, смотрясь в осколки. Я уже не влезал в юношескую тогу, а всё пытался.

Бессонная Нокс умоляла сестрицу Селену светить ярче, желательно прямо мне в морду. Кухня, залитая раздражающим лунным светом, не располагала ко сну. Устроившись на скамейке и подложив под голову сумку, я болтал ногами и пережёвывал вечерний конфликт. Ропща на ночное светило, перевернулся на бок и едва не рухнул с лавочки.

Скомкал сумку и с сопением зажмурился. Сомн никак не награждал меня грёзой, я продолжал ждать снисхождения, но втуне. Через время я спустил ноги на пол, встал и потянулся. Сделал небольшую зарядку, поприседал, пофехтовал черенком лопаты и побродил по атриуму, почёсывая пресс. Несмотря сквозняк, я не замёрз.

Моё внимание приковал силуэт, накрытый пурпурной тогой.

«Спит, засранец. А мне не до сна, – подумал я, закатив глаза. – Завтра будет бодрый и… будет ли общаться со мной как и прежде? Языком жестов, конечно».

Вдруг над головой что-то бу́хнуло. Я подпрыгнул и задрал голову к потолку:

– Сверху!..

Я побежал на второй этаж, но на лестнице меня остановил голос Ливия:

– Дружище, а ты куда?

– Ты говоришь? – Я спустился к нем на пару ступеней и не сдержал радостного смешка. – Твою мать, Ливий, ты говоришь!

– Куда ты идёшь?

– На второй этаж, – я показал большим пальцем за плечо, – там что-то громыхнуло, словно Юпитер разбушевался.

– Братишка… – прошептал Ливий, делая страшные глаза. – А ведь здесь нет второго этажа.

По спине побежали мурашки. Ощущалось, как из глубин темноты на меня взирало стоглазое чудище, и тогда я повторно услышал:

– Мы на одноэтажной вилле.

– Ма-а-а! – завыло нечто и вцепилось ледяными пальцами мне в шею.

Из моего рта вырвался сдавленный крик. Лестница скрипнула и с жутким грохотом обвалилась.

Ноги дёрнулись, сбросив меня со скамейки, на которой я всё-таки задремал. Я ушиб локоть и прошипел, растянувшись на полу. Показалось, что белая пыль покрыла его толстым слоем, будто я спал десятилетие. Немудрено: через дырявую крышу всякая дрянь проникала за милую душу.

Проклиная белый свет и наш выбор ночлега, я схватил львиную шкуру и пошёл спать в конюшню. Перед выходом глянул на настоящего Ливия: он видел десятый сон. Молча.

Чтобы не спать на лошадиных испражнениях, я взял вилы и основательно убрался. Труд оказывал благотворное влияние – предполагалось, что так вернее усну. Ржавую подкову с обломками амуниции выбросил за пределы рва, что был пару шагов в ширину и обвивал змеёй территорию виллы. Вдали зеленел хвойный лес.

Я выбрал сохранившийся загон и устроился там. Чахлые конюшни не удерживали тепло, поэтому я оделся и подложил под голову анкил, да простит меня владыка Марс. Пригревшись на сене, я провалился в поверхностный сон. Он продлился недолго: с улицы начало доноситься чавканье. Оно нарастало, а затем отдалилось, будто кто-то перемещался перебежками.

«Почудилось», – подумал я сонно.

Вдруг неподалёку что-то хрустнуло, как корка льда, – мне подумалось спросонья, будто зима покрыла траву инеем, а какое-то животное начало по нему бродить. Тут же вспомнил, что мартовскую календу уже объявляли. Я быстрее ветра выбежал из конюшен, но истёсанная подошва сандалий проскользнула по снегу.

– Что-о за шутки проклятых лемуров? – Размахивание руками помогло устоять.

Трава, иссохший сад, расколотый фонтан и, наконец, сама вилла были покрыты белым покровом. Нет, это был не снег. Я опустился на колено и прикоснулся к веществу: волокнистое, словно шерсть, но при этом невесомое и липкое.

– Будь я проклят!

Субстанция мерцала в свете звёзд. С нитей, точно овощи на сушке, свисали растения, обломки архитектуры, даже голова безымянной нимфы. Крепкие канаты, скрученные из тончайших нитей, как лианы обвивали кипарисы и расходились цепями от построек. Угодья оказались пойманы в природную ловушку.

«Паутина, – догадался я в предельном спокойствии. – Надо будить Ливия».

К вилле я бежал, не помня себя. Входную дверь, которую взломал мой напарник, затянула паучья завеса. Основательно: дерева было не видать. Я принялся срывать сети слой за слоем, но они налипали на одежду и склеивали руки. Пытаясь избавиться от паутины, я не заметил, как ко мне подкрались со спины.

Оно притопало. Я оглянулся в последний момент, когда звук, похожий на натягивание тетивы, и топот множества ножек раздались в нескольких шагах. Заметив мелькнувший силуэт размером с половину виллы, я прошептал:

– Великая Диана, что это за убожество?!

В лицо полетела струя паутины. Я спрятался за анкилом – вспыхнуло магическое поле, и лоскуты сетей осыпались вокруг. Ноги заскользили по земле.

– Мерзость! – выплюнул я.

Существо ринулось в атаку. Оно боднуло меня в Священный щит и прибило к двери. Пахнуло гнилой утробой, послышалось щёлканье жвал, клёкот и шлёпанье. Стиснув зубы и преодолевая боль, я оторвался от ловушки. Ошмётки паутины разлетелись и залепили мне веки: теперь я ничего не видел. Шепча ругательства, снимал их одной рукой, а второй размахивал анкилом, слепо закрывая то левую, то правую сторону.

Несколько пар красных глаз мелькнули посреди белизны. Покрытый шерстью чёрный бок существа раздражал периферийное зрение. Решив, что другого шанса атаковать не предвидится, я кувырком бросился вправо, и вовремя: паук всей тушей наскочил на виллу. Где-то обрушилась часть каркаса, и я судорожно стал думать, как бы помочь Ливию.

Идея.

– Давай-ка, пёсик, за мной!

Перескакивая с ноги на ногу, чтобы дезориентировать монстра, я побежал к вилле во всю прыть. Когда существо, судя по хрусту засохшей паутины под лапами, взяло десяток шагов для разгона, внезапно поменял траекторию и протиснулся между виллой и частоколом. Расстояние – в два локтя, поэтому мне пришлось снять с себя анкил и двигаться боком.

Паук заклекотал и с визгом ударился мордой в щель. Я увидел несколько неразвитых алых глазёнок, но заставил себя сосредоточиться. Мудрая Минерва не возлюбила меня, как тех же хитроумных Туциев, однако примитивной тактикой я охотно пользовался: она диктовала мне попасть на виллу через дыру в крыше.

Приметив завоженное паутиной окно, выступ которого удачно располагался в шаге от накренённого дерева, я вытянул руку и подпрыгнул. Пальцы проехались в дигите от сука. Я проверил узкий путь, но глазастик куда-то испарился.

– Дрянное дело, – хмуро выразился я и посмотрел на сук. – Одна попытка.

Я вспомнил все свои безумные силовые тренировки. Моя система контроля гнева и побег от клейма пьяницы-неудачника.

Принятие собственной ущербности и воспоминания о скандале с Ливием как музы осенили вдохновением.

Я подпрыгнул. Высоко. Пальцы ухватились за сук, я раскачался, помогая щитом, и со второго круга залез. Встав, закрепил анкил на спине и пополз наверх. Я хватался за выемки и ветки, поглядывая вниз. Где был уродец – знали только боги, что его породили. Я без труда добрался до верхнего сука: до среза крыши оставалось пять-шесть шагов.

«Надо прыгать».

Осторожно перебирая конечностями, с колен вытянулся в полный рост. Я сразу расставил руки для равновесия. Упасть с такой высоты не смертельно, если не в пасть гигантскому пауку. Мне туда не хотелось.

Носок к пятке. Приставным шагом двинулся к узкой части, чтобы прыгнуть. Согнув колени, отвёл руки назад и приготовился вынести их вперёд вместе с корпусом, но – Вакх меня покарал! – моя бурлящая кровь забродила, подобно винограду на жаре. Меня так огрело по голове, что вместо прыжка я раскрутился на ноге и шагнул в пустоту, выкрикивая пьяные нелепости.

Обнаружив себя обнимающим сук, я заорал ещё протяжнее и агрессивнее:

– Что за напасть! Что за кар-ра! – голосил я, пока меня не остановил плевок паутины.

Сеть обмоталась вокруг древа и натянулась под весом туши. Паук пополз за мной.

– Паскудная сущность! Чудище подземное!

Пьяный ор помог мне продышаться, чтобы поползти быстрее. Дерево затряслось под весом паука, норовившего проглотить меня, как насекомое. Нарушенная координация давала ощущение полёта без крыльев. Я ненавидел тошноту, тисками сдавившую желудок, круговерть, дерево и чудовище, но больше всего себя. Себя хмельного, невиновного и виноватого. Если бы не Ливий, которому требовалась моя помощь, я бы разжал пальцы и подох, как и подобает навозной мухе, – в пищеводе паука.

«Кончай ныть, – внезапно трезво подумал я и свёл сосредоточенно брови. – И ползи. За. Ливием».

Будто боги принялись управлять моими конечностями – раскачивая головой невпопад, я залез на сук. Чудовище подбиралось. Встав, шатаясь, я всё же решился прыгать.

«Сейчас или никогда».

Паук забрался следом, шипя и клекоча, и расшатал древо так, что я упал. Но меня схватили за запястье.

– Бог? – Рассветное солнце распустилось за затылком скалившейся от тяжести фигуры, упершейся во фронтон крыши. – Ах! Ливий! Я так р-рад!

Хруст его суставов, его скользкая от пота ладонь и затруднённое дыхание вынудили поторопиться. Я перехватил его руку выше к локтю и быстро, чтобы не прилипнуть к паутине, оттолкнулся от здания ногами. Опьянение окрылило, и я без труда перемахнул через себя, отпустил в полёте руку Ливия и приземлился на две ноги.

– Слава Прозер-рпине, что не забр-рала тебя с собою, мой др-ражайший… – рассыпался в комплиментах я, валясь к ногам Ливия. Я оглядел его, прикрыв глаз от рассветного солнца: – А как ты выбр-рался?

Ливий обаятельно улыбнулся, смущённо махнув рукой. На его тоге – ни следа от паутины, а сам же он был вооружён копьём Плиния. Алкогольная кровь прилила к щекам, и мне захотелось тысячу раз извиниться перед другом, что я бы никогда не сделал трезвым, но хруст ветки под паучьим гузном напомнил, что есть проблемы первостепенные.

Ливий успокоил меня жестом. Он вскинул копьё, присел, заведя гасту за спину, словно дикарь-охотник. Пологая крыша располагала к манёвренности, но я всё так же выписывал круги на ровном месте и показывал на монстра пальцем, оскорбляя его глупым чудищем, которое сейчас получит лезвием в пушистый лоб.

Ливий начал тушеваться и терять ориентиры. Я топнул ногой и, оградив рот ладонями, завопил как в ритуальную трубу:

– Вспомни злость!

Ливий бегло посмотрел на меня. Паук заверещал, готовясь к прыжку: я видел лишь его блестящую спину под чертой фронтона. Мышцы под лоснящейся шкурой предупредительно напряглись. Полностью я его так и не разглядел.

– Ливий, давай же! – Я топал. – Как ты метнул кинжал мне в ноги, когда я обвинил тебя в чёрной магии, помнишь, ну?

Растерянное лицо Ливия стало суровее и заострилось. Он, наверное, здорово на меня взъелся тогда и не простил до конца.

– Да! Да! Это оно, Ливий! Продолжай отдаваться этой ярости!

Он перевёл гасту на меня, и я сдался, икнув. Замахнулся и, развернувшись на пятках, с совершенным спокойствием отвёл руку и встал в безупречную позу.

Момент истины – и время растянулось, как паутина повсюду. Ливий замахивался. Монстр прыгнул, и я сумел мельком рассмотреть мощную головогрудь, переходившую в покатистое брюхо, и растопыренные лапища. Мой рот что-то выкрикнул, но вдруг в голове зазвучал девичий голос, совсем юный:

«Убирайтесь! Тут покоятся замученные дети!»

Ливий замер, сражённый. Он тоже услышал.

– П-паучиха говорит? – спросил я заплетающимся языком, а он лишь покачал головой.

Мы отступили. Отбежав на другой край крыши, дали существу запрыгнуть и подобраться к нам. Я увидел его во всей красе: рост в холке около шеста[20], размах лап – два шеста; каждая из восьми конечностей – длинная и мускулистая, покрытая густыми волосками, отсвечивающими голубым. Паучиха, переливаясь на солнце оттенками синего, завизжала в наших умах так, что мы упали на животы, извиваясь подобно червям. Меня скрутило, как от болевого спазма, а чудовище повторяло лишь:

«Убирайтесь! Вам здесь не место! Дайте душам рабов упокоиться!»

Я спрятал нас с Ливием за щитом, но не желал нападать первым. Он не торопил меня – смола его глаз закостенела в янтаре размышлений. Надежда оставалась только на него. Ворох воспоминаний о трагедии на озере напомнил мне, что, если рубить сплеча, может пострадать невиновный.

– Она крадётся к нам… Шельмочка, думай, во имя богов, – процедил я сквозь зубы.

«Убирайтесь вон из моего дома!»

Ливий схватил меня за запястье, округлив глаза. Я не сдержал смешка:

– Я знал! Но как ты… – Мне закрыли рот пальцем.

Не разрывая зрительного контакта, Ливий выразительно обвёл свои губы, потёр ухо и погладил левую сторону поясницы. Видя, как я мотаю головой, он поднял брови домиком, выдохнул и показал ещё раз: губы, ухо и бок. Третий раз он проделал цепочку быстро и взволнованно.

– Я не пон… Берегись! – Я поднял Ливия за предплечье, и мы отбежали, чтобы не попасться чудовищу. Накрылись щитом, дожидаясь новой атаки паутиной. – Объясни как человек человеку! К чему эти загадки!

Ливий провёл руками по лицу, закатив глаза к небожителям. Обхватил мои плечи и артикулировал какую-то букву. Провёл по контуру губ. Облизнул их и беззвучно назвал вторую. Оттянул ухо. Третью – и погладил поясницу.

«Губы. Labia. Ухо. Auris».

– Л… – как больной разумом, я тянул эту букву, думая про губы и ухо. – А-а…

«Спина… Поясница…»

– Почки, – сказал я, – renes.

Ливий воссиял ярче солнца и закивал, счастливо качая мои ладони. Я с хохотом поднялся, наставил на паучиху палец и провозгласил:

– Лар[21]. Ты лар этой виллы!

Глаза, похожие на драгоценности, которые воровал Ливий, расширились в безумии и вспыхнули фиалковым. Паучиха встала на дыбы, натягивая передними лапами паутину – послышался звук, похожий на скрип сухой древесины.

«Кто вы такие? Вы пришли убить меня?» – спросила она обманчивым голосом девы.

– Нет-нет, мы не убийцы, – поспешил переубедить я. Сглотнув, оставил Ливия позади, а сам, отведя анкил в сторону, сделал два шага вперёд. – Мы со спутником идём из Рима в Лаций и ошибочно приняли сие жилище за необжитое.

«Я тебе не дева, а дух! Вы ворвались в чужой дом. Взломали его, как грабители!»

Паучиха пригнула передние лапы, хищно блеснув изумрудами глаз на Ливия, которого я тут же спрятал за собой, хихикая, как дурак:

– Дева… Лар, Лар, слушай, ты же видишь, как снаружи холодно. А я ведь убрался в доме! И Ливий ничего не украл – а ему было сложно сдержаться, он тот ещё охотник до золота! Нам, – я ударил кулаком в грудь, – нужно было перевести дух и отправиться в далёкое странствие. Уж не обессудь, сестра, цель у нас без прикрас священная.

Паучиха вздымалась всеми сверхъестественными габаритами. Она испытывала нас, но оказалась сговорчивее иных людей. Подняв головогрудь, она затряслась от внутренних переживаний:

«Истинно. Передо мной борцы с нечистью…»

– Ты заблуждаешься, лупоглазая. – Я обнажил зубы – островатые для благодетеля. – Мы искатели света, крохотного проблеска. А свету не нужно бороться с тьмой: там, где он проливается, мрак разбит на голову.

Ливий, тронутый, видимо, моим умозаключением, подошёл ближе, невесомо поддев плечом. Поймав мой взгляд, он «осалил» меня улыбкой. Я стыдливо отвернулся. Мне водить – так буду водить всерьёз. После того, как разберёмся с ларом.

Противник пребывал в смятении – у меня прорезалась уверенность, и голос зазвучал твёрже:

– Ты поведала, что юных рабов замучили до смерти. – Я привычно нахмурил брови, стараясь не сглупить. После хмельного припадка мыслилось туго. – Так, может, они не упокоены? В царстве Сомна, ложась на вилле, я видел кошмары, будто здесь обитают ду́хи.

Паучиха хрустально засмеялась в наших умах и на выдохе протянула:

«Первую девочку, доставленную на виллу морем, патрицийка Лукреция забила камнями за разбитую мессапскую амфору. Ей было шесть лет».

– Стерва. – Я надавил костяшками больших пальцев на глаза.

Подул сильный ветер, вороша шерсть паучихи и покрывая мою кожу мурашками.

«Второго раба пригнали из поселения, завоёванного Ромулом. Кочевники, чьи имена давно затянули пески времени. В пятнадцать он имел разум четырёхлетнего дитя, но хорошо справлялся с физическим трудом. Пока один раб подымал лепнину с помощью рычага, он отмывал ошмётки третьего, которого убило ровно тем же способом – плита сорвалась, ибо рабов недоставало, а канаты скрутили из дешёвых волокон. Лукреция была жадной. Как вы понимаете, юноша повторил судьбу того, чьи останки не успел убрать».

Ливий шумно выдохнул, прикрыв рот. Лар пригнула брюхо к кладке крыши и рассказала:

«А последняя рабыня оказалась дочерью супруга Лукреции, которую растленная рабыня выносила и принесла ему в подоле с надеждой на вольноотпущение. Что ж, муж ничем не отличался от жены-тиранки: он солгал Лукреции, что рабыня нагуляла малыша с кем-то из строителей. Её линчевали, а младенца…»

– Довольно, – не вынес я. – Я хочу выпустить Лукреции и её скотине-супругу кишки. Где они?

«Вот уже тридцать восемь лет как переправились через реку Забвения».

– Наш царь милосерден, и рабы в Риме живут в приемлемых условиях. Уже не так, как при Ромуле, что подчинил множество новых территорий и племён, – рассудил я. – Патриции, опьянённые могуществом предводителя, погрязли во вседозволенности, но времена меняются, и мы вместе с ними.

Ливий выступил вперёд, показал три пальца, поводил одним над ладонью, охватив рукою вид с крыши, и изобразил пламя. Я поддержал его идею:

– Послушай, лар, мы же с напарником – жрецы, а он и вовсе Царь священнодействий, – приторно улыбнулся ему я. – Мы можем провести обряд и открыть подземные врата для мятежных духов.

«Щедрое предложение, святейшие, но свои злочинства Лукреция тщательно маскировала. Останков замученных детей нет, но, однако, души их по-прежнему гуляют по вилле и не дают тёмной обители окончательно сгнить».

– Ливий, вспомни жреческое обучение. – Я скрестил пальцы в мольбе, повернувшись к нему. На его лице отпечаталось то же выражение, что и у меня – сострадания. – Мы можем помочь невиновным душам?

Ливий думал недолго. Он погладил серёжку, я дёрнул рукою, чтобы отразить жест, и позорно остановил её второй. Откашлялся в кулак.

– Нам ведом ещё один способ.

Паучиха наклонила морду, как внемлющий хозяину пёс, и выслушала нас. Разве что ответ лара нас не обрадовал.

– Не надо так на меня смотреть, Ливий, – сказал я запыхавшимся голосом, уперевшись в колени и дыша. С кудрей капал пот. – Страшно замучился искать эти штуки.

«Ты выбросил драгоценности детей за пределы виллы. Каков мерзавец».

Я зыркнул на паучиху исподлобья, но ничего не ответил. Нашёлся глас совести! Ну её.

Ливий счистил грязь с подковы и положил её рядом с удилами на ветхую тряпочку. Когда лар сказала, что я мыл полы в вилле куском пелёнки, в которую рабыня замотала новорождённого бастарда, я понял, чего она так взбесилась и напала на меня. И не осуждал.

Больше всего мы провозились в поисках удил и подковы, носителей которых – безупречных скакунов – обожали первые две жертвы. Они видели в животных друзей, и я представлял себе, как шестилетняя малышка чистила губкой шерсть гнедой красотки, а скудоумный, но добрый юнец носил воду, чтобы напоить их.

Трава колыхалась под дуновениями ветра. Солнце растягивалось вдоль широкого поля. Вдали зеленела тенистая полоска леса. Я разглядывал чистое небо, пока ноздрей не коснулся пьянящий смолистый запах.

В центре круга, выложенного камнем, разгорался можжевелово-кипарисовый костёр. Мы с паучихой встали по левую и правую руки от Ливия, который кидал в огонь щепотки трав, найденных в доме. Он начал шевелить губами – читал молитву. Я повторял за ним, но не воздерживался и приоткрывал глаз, чтобы подглядеть за ним.

«Признай, тупица… – диктовал я себе, – тебе не достичь того стана, которым обладает истинный Царь священнодействий. Ливий в этом ужасно хорош, а ты боишься признать поражение».

Когда Ливий воздал молитвы, то открыл глаза и сделал мне знак рукой. Я бросил в костёр замотанные в пелёнку подкову и удила. Пламя взметнулось к небу, обдав жаром. Дым почернел. Ветер усилился, зашуршал травой и потянул дым за собой, куда-то к морю. А после поток переменился и подул в противоположную сторону. Меня пробрала неясная дрожь: может, дети разлетелись на все стороны света.

Может, они вернулись домой. Через время обязательно упокоятся. Даже услышал отзвук смеха – звонкого и не извращённого годами и богатством. Однажды и мы с Ливием возвратимся в Рим.

«Со щитом или…»

Свет костра окрасил наши лица: я наблюдал за мерцанием в очах Ливия. В янтаре его радужек застывали и гасли искры, словно светлячки. Пахло хвоей, а от дыма слезились глаза.

«Я… я чувствую, что вилла опустела. Они ушли. Улетели. Простите».

У меня закололо в носу. Я поскрёб шрам на переносице и устало хмыкнул. Больше всего на свете мечтал лечь где попало и проспать до заката.

Но тень, что окутала нас следом, вышибла из лёгких воздух. Я крикнул что-то вроде: «Ложись!» и повалил Ливия в траву, накрывшись анкилом. В сознании что-то взвизгнуло – и зов этот был чужеродным. Два мощных хлопка крыльев и хруст разломанных костей. Я лежал на Ливии, украдкой дыша. Когда звук отдалился, я убрал щит и помог Ливию подняться на ноги.

– Сука! – Не отдавая себе отчёта, я вытащил из-за спины копьё Плиния и замахнулся.

Ливий схватил меня за львиную шкуру в попытке вразумить. Я не видел ничего вокруг себя, кроме чёрной точки в небе, что держала в мощных лапах паука. Прицелившись, я напряг мышцы и с разбега отправил гасту вслед за монстром.

Оружие показало себя идеальным для метания. Оно легко преодолело расстояние и пронзило птицу. Она разжала когти, и паучиха, поджав лапы, полетела вниз. Следом камнем рухнул и пернатый хищник.

– Пусть выживет! – с этими словами я побежал к предполагаемому месту падения.

Ливий не отставал. Когда мы прибыли, то обнаружили обездвиженное тело лара, застрявшее лапами вверх в кроне разломанной пополам ольхи – оно запуталось в собственной паутине и выглядело скорее мёртвым, чем живым.

Плечо потяжелело – я посмотрел на руку Ливия сначала остро, но смягчился, припомнив, какое обещание себе дал в отношении бывшего друга. Я похлопал его по ладони и выдохнул:

– Ничего не попишешь. Нет жителей – нет лара. Она ушла достойно: успела помочь неупокоенным душам. Боги не забудут её доброе дело.

Ливий кратко улыбнулся. Тут, сведя брови, он кивнул на опушку, где лежала, подрагивая конечностями, чёрная птица. Я оставил его позади и выставил Священный щит. Шагая по кровавой дорожке, ведущей к существу, не сводил с него взгляда. Солнечные лучи пробивались сквозь ольховую рощу – освещали костяную маску с изогнутым клювом, синие глаза-бусины в тёмной глубине орбит, мигавшие в полузабытьи, и мощные лапищи с когтями, подобными саблям.

– Что за уродец? – прошептал я, разглядывая пепельное оперение, пушок на брюхе и неразвитые костяные наросты на сгибе крыльев.

Странная птица извивалась-извивалась и в конце концов сникла. Под ней натекла приличная лужа густой крови цвета гранатового вина. Подобравшись ближе, я потянулся к древку гасты. Ливий вцепился ногтями мне в плечи.

– Больно же! – прошипел я, сбрасывая его руки.

Птица словно ощутила моё приближение и, распластав крылья, размах которых достигал трёх ливиев в длину, заметалась по опушке. Мы с Ливием отскочили и спрятались за щитом.

– Когда же она подохнет? Неугомонная! – Я разозлился.

Трепыхания утихали с каждым спазмом. С последним, самым слабым толчком существо отошло в иной мир. Я вышел и с отвратительным звуком достал копьё. Осмотрев кровавое железо, высунул язык:

– Какая же дрянь. Ливий, иди-ка сюда, – я шутливо качнул в его сторону наконечником, – твоя царская тога почти схожа по цвету с кровью, протрём ею копьё – никто и не заметит, а?

Он не улыбнулся. Поджав губы, он развернулся, чтобы уйти. Мои пальцы, словно управляемые мятежными ларвами, схватили его за запястье, обжигаясь о холод его наручных украшений. Удивились мы оба, но я продолжил сжимать золотую змею. Рука Ливия выскальзывала. Я посмотрел серьёзно и приготовился извиниться за собственное скотство.

Для меня это был большой шаг.

Но Фортуна «ласково» развела нас по разные стороны священных границ, как Ромула с Ремом.

Птица не сдохла. Она поднялась на дыбы и застыла над нами. Пальцы ослабли, и Ливий освободился. Я крикнул ему бежать и воткнул гасту ей в бок. Чудовище взревело и, ко всеобщей панике, начало махать крыльями. Я держался за копьё, ввинчивая его глубже в пепельное тело – и очень поздно заметил, что поднимаюсь на носки.

– Она взлетает! – крикнул я, когда между сандалиями и землёй образовалась пропасть в локоть.

Я пытался добить птицу, под весом и из-за ранения она накренилась, заливая мои руки кровью – они начали соскальзывать.

И тут тяжести прибавилась: Ливий обхватил меня за пояс.

– Что ты творишь? Спрыгивай! – завопил я, захлёбываясь ветром.

Но он отказался. Мы стремительно поднимались, пока чудовище пыталось сбросить балласт. Шест за шестом мы набирали высоту, раскачиваясь исключительно на моих руках. Ливий отличался худобой – хоть и жрал как не в себя, – держаться я мог, но вот он сползал. Когда его руки съехали на уровень моих бёдер, я решился:

– Сейчас полетишь. Не бойся. Я подброшу тебя.

В широко распахнутых глазах Ливия застыл такой ужас, что я даже разобиделся:

– Какой ты недоверчивый! – И прежде чем он догадался, я отпустил одну руку, схватил его за тогу и закинул на спину птице. Она качнулась на воздушных волнах. – Держись!

Птица издала агонизирующий клич. Я убедился, что фисташковый от страха Ливий вцепился в оперенье, как в конные поводья. Под моими ногами уже было не видать земли, её заливало молоко облаков. Высоко-высоко мы мчались по белому пуху, словно скользили. Отпустить гасту означало разбиться насмерть.

Над моей головой блеснула рука в змеином браслете. Я схватился за ладонь Ливия, и он, держась за шкуру птицы, втащил меня на спину.

– А ты хорош, Ливий! Тут до богов рукой подать, но я мог разве что повеселить их перед кончиной! – Смех волной расслабления протёк сквозь моё тело.

Ливий прижался к затылку монстра и крепко зажмурился. Я держался за перья около хвоста, однако чудовище пару раз лягнуло мощными задними лапами, а после совершило два опасных наклона, что вынудило меня переменить положение рук и обвить ими Ливия, подсев ближе.

– Не удивляйся ты так, – ответил я на упрекающий взгляд через плечо. – Медь у тебя – а значит, с Хароном расплатиться можешь только ты. С тобой выгодно умереть в единый момент.

Ливий уткнулся в птичий загривок. Я сидел смирно, целомудренно держась. Время от времени взор мой тревожил блеск копья: и как пташка не свалилась с глубоким отверстием в боку? Наверное, она была настоящим чудовищем и держалась на тёмной силе.

Ветер свистел в ушах, сердце усерднее качало кровь, и она приливала к коже. От Ливия пахло погребальным костром: запах впитался в одежды и волосы. Я поглядел на узорчатый ковёр, каким представали квадраты полей под нами. Похоже, мы пролетали пшеничные посевы.

– Ливий, а если мы сейчас разобьёмся, я не выполню обещание, – сказал вдруг я и стиснул кончик языка меж зубов.

Он не двигался. Развевались каштановые волосы, гладкие и прямые, как он сам, разваливалась безупречная пурпурная драпировка, качалась в левом ухе этрусская серьга – моя тоже, и я опрометчиво дотронулся до неё, но тут же вернул руку на место. Я скривил улыбку. Ливий меня слушал, только притворялся, что ему всё равно.

– Я поклялся вернуть тебе голос.

Его плечи поднялись и опустились.

– Но, проклятые ларвы! В детстве всё было проще. Почему мы всё усложняем, Ливий? – молвил я над самым ухом, чтобы Аквилон, повелитель северного ветра, не перебивал. – Вот бы ты присоединился к моей ночной уборке. Вот бы побегал за мной в догонялках. Глядишь, и голос бы вернулся.

Ливий повернулся и расплющил щеку на птичьем загривке. Она спикировала на шест ниже, и у меня вздрогнуло сердце. Я заговорил быстрее и чётче, умещая жизненные смыслы в короткую предсмертную речь:

– Это путешествие меняет меня. Я продолжаю быть скотом, но теперь, веришь ты или нет, я сожалею, – я продавил это слово, – всякий раз, когда раню тебя. То ли зовётся угрызениями совести? Совесть обгладывает моё тело, как постельные клопы – дешёвую лупу. Мне с ней не совладать, и я умываю руки.

Я разлепил губы, смочил их языком и, вдохнув свежего воздуха, сказал:

– Я виновен пред тобой. Не держи на меня зла, Ливий.

Он, ошалевший, посмотрел на меня: его раскрытый в удивлении рот изогнулся в улыбке, пока очи разумного змея смотрели вприщурку. Моё лицо – чистый пергамент, открытый, без тени насмешки. Ливий позволил улыбке коснуться глаз и медленно отпустил вихлявшую в воздухе птицу. Трясущимися пальцами щёлкнул по серьге, и я повторил его жест.

И мы начали терять высоту. Я и подумать ничего не успел, как небо перевернулось, поменявшись с низом местами. Ветер хлестал по лицу. Мы взлетели по невидимой дуге, на пике которой замедлилось время шутки ради, – птица сложила крылья, нас повело вбок, по диагонали, а после макушка чудища обратилась к земле, и мы мёртвой хваткой вцепились в перья, пытаясь избежать удара оземь.

Только знали – пустое. Погибнем.

VIII. DE MORTUIS AUT BENE, AUT NIHIL

* О мёртвых или хорошо, или ничего

698 г. до н. э., Квиринальский холм

– Дух захватывает! Ливий, смотри же! Рим как на ладони!

С возвышенности Квиринала открывался богатый вид на город. Крыши хижин, домусов, базарные тенты и разноцветные макушки золотило предзакатное солнце. Оно разбавляло вечернюю суету. Слева драгоценным диском сиял форум, вымощенный новой плиткой по приказу царя Нумы. Рыночная площадь гудела от пересудов: мелькали как простые туники плебеев, спорящих с торговцами на пёстрых диалектах, так и знатные горделивые особы в благородных тканях. Уныло качались повозки, гружённые товарами, а возчики бросали оглобли и, потирая лоб, собачились с теми, кто мешал проехать. Тянуло дымом из таверн и бань, свежим хлебом, майскими цветами.

Ливий с улыбкой глядел на небо, пока солнце не сменил диск луны, повисшей над пурпурной полоской заката. Мы сидели на нагретой траве, растягивая минуты блаженства, пока нас не хватятся дома.

– Сегодня ночь мертвецов, лемурии, помнишь? – Я лёг на сцепленные ладони к ногам Ливия, чтобы не пропустить момент, когда он заговорит. – Хозяину дома следует выйти в полночь из дома и бросать жертвенные бобы, приговаривая: «Эти бобы я даю вам и этими бобами выкупаю себя и своих близких». Запомнил? Повтори.

Ливий вытаращил глаза, вопросительно указывая на себя.

– А кто ж ещё! Наравне с Антонием ты хозяин домуса.

Ливий сокрушённо свалился наземь. Подперев голову, я навис над другом.

– Почти год прошёл. Кирка уже в мире мёртвых. Пора отпустить её.

Он почесал бровь и вздохнул. Развёл руками, делая печальные глаза, мол, не могу говорить – и всё.

– Ну, знаешь! – хитро улыбнулся я, потирая ладоши. – Прибегнем к опасному методу.

Короткая вспышка испуга, мелькнувшая на лице друга, искрой подожгла огниво моей шалости. Я скрючил пальцы и накинулся на Ливия с щекоткой. С гримасой застывшей улыбки он ёрзал по траве, оставляя на белой тунике зелёные разводы. В раже я забрался сверху и пресёк попытки бежать силой – к двенадцати годам я уже был здоровяком.

Когда мы оба выдохлись, я услышал лишь сбитое дыхание, подрагивающее в беззвучном хохоте. Ливий даже плакал со смеху, но звуков не издавал.

Мы покатились по пологому склону, шуточно сражаясь. Когда выдохлись, распластались под сливовым небом, ловя первые созвездия.

– Тогда я останусь с тобой на ночь, – предложил я. – Переведу грешным ларвам твои слова. Не делай такие глаза! Я за это время научился здорово тебя понимать.

690 г. до н. э., 7 марта, полдень???

Я со стоном разодрал глаза. Сухой рот потянулся в поисках глотка воды, точно у слепого котёнка – к материнской груди. Спутанность сознания изображала образ за образом – с вытянутыми губами я показался себе тухлым окунём на солнце. Голый и весь в испарине – в помещении стояла невыносимая духота, в которой мариновалась вонь пота и ржавой стали.

Нашёл! Подмёрзший снизу графин, видать, от хлада спасительной влаги. Облизнувшись, я пополз к нему и протянул руку, но споткнулся обо что-то мягкое и свалился мордой в комья ткани. Разразился руганью и прикрыл один глаз, чтобы разглядеть. Пространство вертелось, как в танце салиев, хотя я сидел ровно. Разве что покачивался от тремора.

– Ливий, какого лемура мы здесь делаем? – спросил я, потеребив его за плечо.

В полумраке, с завешенными окнами, в окружении несчётного количества балдахинов, подвязанных золотыми шнурами, я пытался оценить обстановку. Небольшое помещение – пара шагов в ширину; циновка, устланная столь же противными красными тканями, круглый столик с залежавшимися фруктами и графином на стальном подносе. Подозрительная конура.

Сзади раздались шорохи, я вскочил, едва не опрокинув столик, и вооружился графином. Тут же усмехнулся своей глупости: я что, решил полить врага вином?

Но это был не враг.

– Ливий? – Широко распахнутыми глазами я скользнул с его макушки до пят и, клянусь девственностью Венеры, покраснел бы, будь помладше. – Прикройся хоть. Боги!

Я подобрал одеяло и подал обнажённому Ливию. Он укоризненно цокнул, заматываясь, и, как немой плебей на базаре, тыкающий в плесневелые помидоры, описал мой силуэт.

– Я вакхант, могу хоть в чём мать родила по улице пройтись! – фыркнул я и выпил из амфоры. Но тут же отхаркался, вытираясь ладонью, и с грохотом поставил посуду на место. – Дешёвое вино. Ну, твои предположения, где мы?

Ливий задумался. Ему, как и мне, по всей видимости, отшибло память. Что за напасть – воспоминания о вчерашнем дне, подобно следам на песке, заметал пустынный ветер. Подбирал в попытках воссоздать фрагменты памяти, но они рассыпались.

Пока я силился ухватиться за фрагмент памяти, разглядывал окружение. Когда я отодвинул штору и рассмотрел настенную живопись, вопросы отпали.

– Лупанарий. И как нас занесло к девам? – сдавленным голосом прошептал я, потирая шрам на носу.

Ливий не слушал меня – он приподнимал балдахины и рассматривал эротические изображения и надписи, которыми были размалёваны стены комнаты.

– Послушай, царёк, посрамился бы. – Я сцепил руки на груди, вздёрнув бровь. – Твоя обязанность – хранить целомудрие ради Царицы священнодействий, словно весталка.

Ливий покашлял в кулак и подтянул одеяло к животу. На его скулы пал коралловый румянец. Взлохмаченный, кожа истерзана страстными, пьяными поцелуями – и ему ведь, проклятому собственной красотой, шёл облик развратного прожигателя жизни. Я-то со своей рожей годился только для ритуальных побоищ со смертельным исходом.

Но Ливий Туций Дион состоял из другого теста – надкуси, и в рот польётся яд.

Ночная жрица, судя по всему, распробовала нас обоих.

– Расслабься. – Я смягчил голос, завидев, как помрачнел Ливий. – О твоём порочном секрете никто не узнает.

Изнывая от жары, обмахнулся и вдруг, как ужаленный, подпрыгнул.

– Ливий, – произнёс я не своим голосом, – если ты спал с другой стороны, то… о кого я споткнулся?

Он предположил, что под одеялом дева: изобразил в воздухе грудастый силуэт. Согласившись, я опустился перед предполагаемой девой. Она лежала на боку, судя по выпирающему плечу, которое я сжал со словами:

– Красавица, очнись.

Никакой реакции. Я переглянулся с Ливием, он пожал плечами и кивнул на одеяло.

– Что ж мы за звери – вдвоём с одной девой, – бранился я, стаскивая покрывало.

Обнажились нежные для городской жрицы Венеры ступни. Я содрал покрывало и подавился воздухом. В глотке застрял крик.

– Она… – сказал я Туцию и заикнулся. – О…

Ливий подбежал к деве и перевернул её, являя на свет плавные изгибы полных бёдер, бока и упругий живот. Её груди и таз были прочно замотаны повязками, скрывавшими лёгкую полноту. Он нахмурился, прикоснувшись к шее и что-то посчитал в уме. Коснулся пальцами губ и вздрогнул. Показал мне ладонь.

Она была в крови.

Ливий вытерся о покрывало и перекрестил под подбородком руки, высунув язык.

– Мы что… убили жрицу Венеры? – Я побелел, глядя на то, как расправляется смятая окровавленная ткань. Не успели опомниться, как я услышал шаги. – Спрячь тело. Кто-то идёт сюда.

– Филлия, выметайся, – произнесли надменным старческим голосом. – Господам охотникам на нечисть тоже нужно отдохнуть.

– Э-э, а она спит, – брякнул я.

– Спит? Поганая бездельница, – бранилась старуха. – Вот доберусь до неё!..

С замиранием сердца я вслушался в звуки по ту сторону занавеси. Старуха ушла, браня лупу на чём свет стоит. Я сложился пополам, держась за колени.

– Филлия. Мы убили Филлию. Имя ещё такое знакомое… Ты что-нибудь помнишь со вчерашнего дня? – Я оглянулся на Ливия. Он поднял указательный палец и распластал руки, изобразив крылья. – После полёта на раненой птице – полный штиль, как и у меня. Ясно.

Глаза метнулись к графину с вином, верхняя губа брезгливо дёрнулась. Я надавил на переносицу подушечками пальцев и глубоко вздохнул.

– Одевайся. Надо бежать из лупанария.

Ливий развёл ладонями над мертвецом. Я почесал висок и сказал:

– Её тоже оденем. У меня есть идея, но она тебе не понравится.

Через время мы в полном обмундировании крались к выходу из публичного дома. Ливий нёс копьё и анкил, а я – Филлию на спине, придерживая под коленками и сгибаясь, чтобы безжизненные руки на моих плечах фиксировали тело. Со стороны выглядело так, будто дева крепко спит. Ливий разодел её как патрицианку с помощью штор и подхватов. Мы также стёрли кровь, которой бедняжка, видимо, кашляла, пока не умерла. На теле не обнаружили видимых порезов, кроме спёкшейся крови в уголках губ, что натолкнуло на мысль о естественной смерти. Или яде. Вдруг её отравили?

В таком случае Юстиция может быть снисходительнее к преступившим закон. Возможно, мы его и вовсе не нарушали. Наша вина лишь в потере памяти, из-за чего нам следовало схоронить девицу и найти свидетелей. Таков план – он не блистал гениальностью и был дыряв, как сито.

Наши сандалии ступали бесшумно. Днём дом утех простаивал: вчерашние посетители ушли, а следующие ещё не нанесли визит. Жрицы любви занимались уборкой, стиркой, отсыпались и посещали лекарей. Узкое каменное здание без окон выглядело как этрусские курганы, которые распространились и за чертой Рима.

– Гробница, – осенило меня. – Кто станет искать деву среди захоронений?

Ливий посмотрел на меня как на недоумка. Я почувствовал, что Филлия сползает, и подтянул её повыше. Поспорю с ним позже, когда покинем лупанарий: и свет в конце прохода между завешенными углублениями-комнатами возвестил о том, что мы близко. Стоило выйти, на нас, как лемур из могилы, выскочила размалёванная дева. Нижняя губа не докрашена, в руке – кисточка в красной краске. Дева прищурилась, оглядывая нас.

Мы не шелохнулись. Как дикая кошка, обнюхивающая остолбеневшую добычу, сблизила свой нос с носом Ливия. Я увидел, как дрогнул его кадык – я сглотнул синхронно с ним.

Её губы сложились буквой «о», а глаза наполнились звёздными искрами. Лупа погладила щёку Ливия ногтем, теребя рыжую прядь своих волос.

– Ты так красив без маски. Не носи её больше, – наконец изрекла она, и мы с Ливием выдохнули.

«Так ты был в маске, потому-то ничего и не помнишь!» – догадался я.

Я наступил Ливию на ногу, и он вынырнул из тумана: рассыпался в улыбке, обнажавшей кромку ровных зубов, с ямочками, как положено. Слегка склонив голову, обольститель уронил взгляд, но поднял его и сцепился с её очами. Дева отпустила рукав, и её худое плечо вновь засияло на солнце.

Я закатил глаза и поспешил прервать их кашлем. Лупа перевела на меня игривый взгляд и заметила груз на моих плечах.

– О, а куда вы несёте Филлию? – полюбопытствовала она.

– В таверну, – вырвалось у меня. – Ей надо попить. И поесть.

– Она какая-то…

– Сонная. Ну да, мы нальём ей бодрящий отвар. – Я надавил на ступню Ливия, и на его лице отобразилась гримаса боли. Следующие слова произнёс нарочито сладко: – Она, видишь ли, утомилась.

Ему можно было многое простить лишь за сообразительность. Он подскочил к жрице Венеры и взял за руку. Перебирая пальцы, исподлобья заглянул в глаза. Она теребила волосы, испытывая взором. Дева была молодой, но опытной, поэтому с ней надлежало обращаться решительно, как мужу. Неизвестно как, но Ливий внял моим мыслям и, наклонив голову к плечу, деликатно вытащил прядь из её пальцев и заправил за ухо.

Я отсчитал нужный момент, встал рядом, накрыв собеседницу тенью широкой спины, и добил тягучими как мёд словами:

– Нас всё-таки двое.

Дева моргнула и закусила губу, окончательно смазав макияж. Победа.

«И сколько врагов укрывают бесчисленные пути? Тысячи дорог, тысячи блудниц, тысячи мёртвых блудниц… О боги, пощадите».

Видно, по моему лицу пробежала тень, и врезавшаяся ухмылка продиктовала лупе сворачиваться. Уходя, она повернула на нас голову два раза и на третий всё-таки не выдержала и вернулась.

– Ну что ещё, – прошипел я.

Ливий приготовился соблазнять. Я придерживал тело Филлии, пряча её мёртвый лик от пытливой девицы. Она покусала кончик кисточки, колеблясь, и я поторопил её:

– Что такое?

– Мою матушку мучают кошмары. Ей снятся зубастые мертвецы, которые пытаются отгрызть ей лицо. Вы сможете помочь? Она плохо спит и хворает из-за этих страшных отродий.

Я вскинул брови.

– Что, прости?

– Не подумайте превратно, что я лупа, я хорошо заплачу. Медь у меня есть, а ещё украшения… – Она постучала по руке, унизанной браслетами. – Я обеспеченная, у меня есть постоянные мужи.

Я прервал её, ибо окончательно запутался.

– Дева, останови свои речи, иначе у меня распухнет голова. Какие зубастые мертвецы? При чём здесь мы?

Она выразила изумление, за каким могло последовать недоверие. Мой каркающий смех мигом разрядил обстановку:

– Шутка, милая. Понимаешь, на нас с напарником навалилось много дел. Мы… разнорабочие в каком-то смысле.

– Разнорабочие? – Она придержала себя за локти.

Я поискал подсказки у Ливия, но он строил деве глазки и поддерживал меня едва заметными жестами. Забери его Орк – пользовался своей немотой, а мне тут язык до мозолей стирать, извиваясь, как змей в котле. Откашлявшись, продолжил:

– Мы странствуем, занимаемся торговлей…

– Что за торговля? – перебила лупа.

Скользнув взором по профилю Ливия, услышал в уме его слова: «Нам не следует трепаться о жречестве – притворимся, что я киликийский торговец, а ты – мой проводник».

– Да так, ерунда, – ухмыльнулся я, для напускного равнодушия разглядывая ногти, как делали купцы Бычьего форума, пытавшиеся набить цену. – Шафранчик там всякий, специи, травки лекарственные… У нас в Киликии, дева, добра навалом.

– Вы же сказали, что охотитесь на нечисть, – разочарованно надула губы дева. – Так вы не будете выполнять те заказы, которые взяли? Люди уже заплатили.

– Заказы?.. – Мою спесь сбила суровая действительность. Ливий отдавил мне ногу, и я спохватился: – А, ты про нашу забаву. Да, кто-то вяжет, кто-то тягает тяжести, а мы с напарником сворачиваем шеи гигантским паукам и мертвецам.

«Но, надеюсь, не хрупким женщинам», – добавил я про себя.

Ливий улыбнулся, прищурив подведённые глаза, обольстительный, как змей. Он сделал это непринуждённо и великолепно. Если бы в агоналии ввели состязания по соблазнению, он занял бы лидирующие позиции в турнирной таблице. Ливий умел здорово путать.

Лупа сдалась, приняла открытую позу:

– Так вы…

– Не серчай, милая, но у нас бесчисленное множество поручений. Мы накормим Филлию и возьмёмся за них. Как закончим, разыщем тебя и твою матушку.

Лупа погладила Ливия по скуле, рассыпаясь в благодарностях:

– Добрые мужи! Не передать словами, как мы будем вам обязаны! Сколько стоит услуга? У мамы хранится моя бронзовая заколка, я могу заплатить залог. Знаю, что у вас высокие цены, разумеется, ведь ваш труд сопряжён с риском… – На этих словах лупа качнула бёдрами в сторону Ливия, из-за чего моя улыбка превратилась в выдавленный оскал. – Сколько мне заплатить?

Ливий придержал меня за плечо, останавливая от отказа. Он привлёк лупу щелчком пальцев, нарисовал перед ней домик и изобразил мертвеца. Она нахмурилась, не понимая. Я перевёл пантомиму, подивившись гениальности и простоте плана:

– Первое поручение – беспокойный мертвец. – Я подтянул съехавшую к пояснице Филлию, и её белёсые кудри разметались по моим плечам. – Восстают из гробниц и морочат людей. Хотим найти ходячих лемуров и уложить спать. Скажи, где в твоём поселении хоронят людей?

– Отменный у тебя аппетит, чаровник, – округлила глаза лупа, – если ты называешь Остию поселением. Царь Нума возлагает на гавань Лация большие надежды.

– А… – Я неудачно скрыл изумление. – А ты осведомлена, дева. Мы страдаем похмельным недугом, так что не серчай на наш вздор. Лучше поделись, как нам найти некрополь.

Повелитель дорог Термин осенил меня благодатью – послал Ливия, который спас от срамной участи заплутать. Если я блуждал и полностью терялся среди римских холмов, мне ничего не стоило заблудиться в чужом городе. Гавань была застроена плотно: многоуровневые инсулы, торговые и хозяйственные постройки окольцовывали форум, расширяясь к северу. При этом чем дальше от центра располагались здания, тем богаче они выглядели – когда мы покидали Остию, нам встречались преимущественно домусы богатых лацийских родов.

Узкая тропа, прорезавшая поле и насыпные валы, вывела нас к каменной арке. Это были наложенные друг на друга перекладины, без роскоши. Мы вошли в них. В открытом поле бесновался ветер, который со всей дури бил в лицо, как пьяный дурак в таверне. Дабы отвлечься от шафранового запаха и тени смерти, притаившейся в закромах погребальных камер, выдолбленных в камне, поинтересовался у Ливия, почему бы богачам не селиться на побережье, чтобы наблюдать из окна море и слушать днями напролёт шум волн. Он на пальцах объяснил мне, что дело в благотворном расстоянии от соседей.

– Стремятся к уединению, да? – усмехнулся я и показал на земляной холм. – Эти тоже.

Я указывал на гробницу. Холм, покрытый клочками травы и мелкими цветочками, был окружён у основания массивной каменной стеной из крупных блоков. Вход охраняли каменные львы.

От веса неживой девы у меня заныла спина – мы шли долго, и я успел ощутить, что упитанные формы красавицы из достоинств после смерти превращались в недостаток. Неподъёмный недостаток.

Нагнув голову, мы вошли в приземистый входной проём. В помещении позаимствовали факел со стены. В рыжее пятно огня попадали фрагменты стен, покрытых трещинами. В центре – купол: спиралевидные своды завершались книзу входами в овальные камеры.

Я зашёл в одну из таких и, передав огонь Ливию, уложил тело в свободное углубление. Стало легче, и не только физически. Почувствовав, что надо что-то сказать, произнёс:

– Филлия наверняка была хорошей и добродушной девой. Жаль молодую. Возможно, она была слишком трудолюбивой, и это сказалось на её здоровье. Или же недуг, которым она страдала, вот-вот передастся всем её гостям.

Ливий нравоучительно шлёпнул меня по плечу. Потирая его, я продолжил:

– Так или иначе, боги, будьте снисходительны. Она прошла короткий, но сволочной путь. И заслужила покой в ногах Прозерпины.

Ливий достал пару кусочков меди и положил на веки девушки, чтобы Харон принял плату.

Я отряхнул руки и махнул:

– Идём, Ливий.

Он впал в меланхолию. Ему и болтать не надо было, чтобы я заметил тяжелые вздохи и печальную морщинку между аккуратных бровей. Ливий отстал на шаг и подёргал меня за львиную шкуру. Я закатил глаза и с готовностью парировал:

– Ну чего ещё? Если бы мы бросили Филлию в лупанарии, к вечеру нас бы казнили.

Оставив факел перед входом, мы вышли наружу. Я забрал копьё и закрепил меж спиной и анкилом. Ливий показал на глаза, изобразил круг и ткнул большим пальцем за спину.

– И что, что нас видели? – Я покосился на львов, стороживших вход в гробницу. – Когда они найдут тело и начнут что-то выяснять, мы будем уже в Карфагене. Нам нельзя на виселицу, понимаешь?

Ливий, сопя, опустил голову. Я смягчился:

– После того как спасём Рим, понесём все наказания. Мы не уходим от правосудия Юстиции, а лишь берём отсрочку, чтобы довести начатое до конца. Половина пути пройдена – и я не желаю так глупо дезертировать.

Речь оборвалась. Я отпрянул от прикосновения к лицу. Но Ливий влил в тёплые ладони силу и крепче обхватил мои щёки, вынуждая смотреть в глаза. Змеиные, гипнотические, похожие на скважины тех хитроумных замков, что он взламывает отмычками. Янтарь их растопился – и на меня полился цветочный мёд.

Ливий прижался лбом к моему, я не сопротивлялся. Усмехнувшись, растрепал ему волосы на затылке.

– Сделаем всё, что сможем. Пусть те, кто могут, сделают лучше[22].

В подтверждение, что мы в одной лодке, я погладил ворованную этрусскую серьгу, и Ливий, расцветая, повторил. Наш условный сигнал к потешной проделке мы помнили отменно, и даже прозорливая Кирка Туций не раскусила его. Либо же сделала вид: равным ей в коварстве был лишь её родной сын.

– Тебе водить. – Я хлопнул его меж лопаток и сорвался, оставляя землистую воронку от сандалий.

Ливий недолго приходил в себя – бросил все силы, чтобы нагнать меня. В одночасье мы бежали по гальке троп, ведущих в Остию, всё чаще мелькали домусы, нас провожали любопытные взоры пастухов и патрициев, выбравшихся на прогулку по угодьям. Мы неслись, с по́том и смехом выветривая из крови хмель, страх и сожаления. Да, мы не были фаворитами Фортуны: потеряли память, спрятали труп жрицы любви в чужом склепе и нас наверняка заподозрят в её убийстве, но опасные приключения открывали для меня иные грани себя и моего отношения к другу детства.

Я не упёртая псина, чтобы не заметить, как недуг Ливия сплотил нас. Но я не должен был обманываться проходящими чувствами.

Дав Ливию фору, я глядел, как из-под его сандалий разлетаются травинки и камушки, плывут на ветру пурпурные волны жреческих одежд и сверкают драгоценности, которыми он себя увешал.

Ливий Туций Дион, подумал я, сам как эти драгоценности: они ценны, но пустишь их в сердце, и они захватят его алчностью; красивы, но их блеск – причина войн и поножовщин; развращают и легко теряются. Или же их крадут. А я привык к вещему закону: держи друга близко, а врага – ещё ближе и своим врагом так же, как и другом, делиться был не намерен.

Однако мне стоило помнить, что и немая змея вырабатывает яд. Иметь в виду, кого я защищаю.

И опять, как тогда, на берегу Тибра, Ливий звенел, будто мешочек с медью, что болтался на его поясе.

«Берег Тибра», – повторил я несформированную мысль.

Я нагнал Ливия у конюшен. В ноздри ворвалась резкая вонь. Под кособокими тентами покоились упряжи и плуги, накрытые тканями. Навесы трепетали на порывистом ветру, налетавшем с полей.

Ливий тяжело дышал, привалившись к стогу сена. Я облокотился о перекладину и с притворной надменностью взглянул на него.

– Я тебе поддался.

Ливий усмехнулся, перебившись на сбитое дыхание. Я наклонился к мятликам, вытянул один сочный стебелёк и покусал.

– Мы играли в догонялки на берегу Тибра, помнишь?

Взор Ливия застыл на миг, а после он кивнул и, сцепив большие пальцы, изобразил ладонями птицу. Он поднял фигуру к солнцу, и его бронзовое лицо погрузилось в тень от собственных рук.

– После событий с паучихой мы его ранили и оседлали, – напомнил я, перекатывая колосок во рту. – Исход же очевидный…

Я не заметил, как вытянулась собственная тень. Вместо того чтобы заткнуться, раскинул руки и торжественно, во всё горло, завопил:

– Мы разбились насмерть и попали в Орк!

– Сателлит? – позвал женский голос. Плоский, как и дощатая фигура с выступающими рёбрами, которая принадлежала его хозяйке, и с каким-то мессапским акцентом. – И человек в маске. Негоциатор.

Незнакомка напоминала прут: высокая и узкая в плечах и бёдрах. Она носила небрежно намотанную синюю тогу. Её причёска растрепалась, и тёмно-русые кудри рассыпались по белой как снег шее. Заспанные зелёные глаза ни на чём не задерживались, выражая крайнюю незаинтересованность.

– Чем обязаны, дева? – спросил я с нарочитым безразличием.

– Моё имя Тейя. Вам отшибло память из-за вчерашнего падения?

«А она довольно-таки проницательна», – подивился я, бросив взгляд на Ливия.

– У меня было предположение, что мы с напарником шлёпнулись о землю с высоты, на которую нас подняла птица.

– Бывает… – Тейя считала ворон, будто бы совершенно не слушая.

– Что «бывает»? – Я вынул изгрызенную травинку и указал её кончиком на собеседницу. – После такого не выживают. Последнее, что я помню, – мы упали.

– Ясно. Значит, вы мне ничем не поможете.

Тейя медленно, словно сопротивляясь водным потокам на морском дне, зашагала прочь. Мы с Ливием ухватились за соломинку – обступили Тейю и попросили остаться. Блуждающий взор засёк наши страждущие лица.

– Мы подсобим, как только ты поможешь нам восстановить картину вчерашних событий. В долгу не останемся! Если не сможем помочь делом, просто заплатим. Негоциатор у нас, – я хлопнул напарника по пояснице, и его украшения одобрительно звякнули, – щедрый патриций. Обожает делиться богатствами.

Тот закашлялся. Тейя наклонила голову к плечу, да так низко, что стала похожей на жуткий живой скелет. Я наклонялся вместе с ней, и когда она резко выпрямилась, подпрыгнул.

– Хорошо, – резко согласилась она. – Идёмте.

Я поравнял шаг с Тейей, к нам присоединился Ливий.

– Куда?

– В отправную точку, где вы упали.

690 г. до н. э., 6 марта, день???

Ожидая смертельного удара, я ощущал лишь воздушные потоки. Они раскачивали меня, я открыл глаза и тут же выпучил их.

Я парил! Над синим морем. Над пристанью, на которую сбегались люди и что-то кричали, прыгая и показывая на меня пальцем. Я ощутил, как тянет руки, и обнаружил, что меня держат под мышки.

– Ливий!

Это он держал меня. Он парил в воздухе, словно это ничего ему не стоило. Он перебирал ступнями, будто спускался по прозрачной лестнице. Я извернулся и на миг ослеп от блеска лика вызванного бога.

– Ты успел надеть маску. Хвала богам! – Я засмеялся, как дурак. – Успел! Не могу поверить!

Торжествуя, я воспринял божественную силу Ливия как должное. Вопрос, как ему удавалось держать меня, схоронился на задворках мысли.

Ноги раскачивались над белыми кругами, оставленными рухнувшей в воду птицей. Она всплыла, и её понесло на пристань. Откуда ни возьмись, набежали рыбаки с неводами и гарпунами. Они набрасывали на труп чудовища сети и вытягивали на сушу.

Бог, поселившийся в Ливии, легко и непринуждённо спустил нас на пристани. Меня он зашвырнул в толпу ночных дев, и они рассмеялись над моим жёстким приземлением. Сам же мягко стал на сандалии и артистично раскланялся модно одетым патрициям. Они были в восторге, а я отряхивался от уличных помоев и скидывал с себя руки приставучих служительниц Венеры.

– Подруга, смотри, что сделали эти юноши! – раздался голос юной девы.

Ей вторил скучающий голос мессапки:

– Филлия, не трогай это недоразумение, вдруг оно заразно…

Я обернулся. Филлия была хорошенькой низкорослой девушкой со светлыми завитками волос, ниспадавшими на круглое лицо. Она, пышущая здоровьем, судя по нежно-розовой, как бутон, тоге и плетёной корзинке, наполненной сочными грибами, принадлежала роду зажиточных плебеев.

В Риме такие плебеи назывались клиентами, они имели патрона – патриция-покровителя, который защищал их интересы и платил в обмен на различные услуги. На Авентине жило много клиентов.

– Тейя! Погляди-ка! Они стрикса завалили!

– Стрикса? – в один голос с Тейей спросили мы, и её взор всё-таки оценил меня.

Филлия носилась вокруг дохлой птицы среди озадаченных рыбаков, восклицая от радости. Её унылая подруга слегка нам поклонилась и сказала:

– Спасибо, незнакомцы. Стрикс терроризировал наш город. Говорят, он высосал всю кровь из младенца одного патриция. Как вас величать?

Я подумал, что не следует называть ей наши имена, и представился вымышленными. Бледное лицо Тейи ничего не выражало – словно, услышав наши прозвища, она моментально их позабыла.

– Негоциатор и Сателлит? – Ко мне подошёл одетый в зелёную тогу муж. Прикрытая волосами с затылка лысина обнажилась под порывом морского ветра. Он прилизал её обратно. – Вы купцы?

– Не совсем…

Под окольцованную ладонь патриция поднырнул веснушчатый мальчишка. Он спросил, тыкая пальцем в сторону птицы:

– Как вам удалось оседлать стрикса?

Горожане прибывали и прибывали на пристань – такими темпами, подумал я, скоро всё население узнает о нашем подвиге. Я подбежал к существу, которого именовали стриксом. Вампир, способный выпить всю кровь из организма? Ну и жуть. Я думал, просто странная птичка.

На потеху публике я достал гасту из бока стрикса и убрал за спину. Филлия ударила друг о друга пухлые ладошки и подхватила меня под руку, не преминув прощупать отвердевшие мышцы. Любопытные порядки в данной местности, однако. Кстати!

– Красавица, а ты не скажешь, где мы приземлились?

– В Остии. – Филлия покраснела. Она охладила щёки ладонями. – Я красавица? Очень тронута, Сателлит.

– А вы откуда? – спросила Тейя, сложив руки на груди.

«И на что тебе ответ, покуда тебе заранее неинтересно?» – с раздражением подумал я, наблюдая за её рассеянным взглядом.

Я перенял у Ливия тягу осторожничать в речах. Махнув рукой, ответил неоднозначно:

– Кочуем. То тут, то там.

– А что под маской у твоего спутника? – спросила Филлия, и глаза её похотливо разгорелись. – Уродство? Или же он царевич, вынужденный прятать свой лик?

Меня как молнией ударило – я забыл про Ливия. Долгое ношение маски в прошлый раз вызвало у него кровотечение, поэтому следовало поскорее сорвать её с лица.

Оставив дев, я бросился в толпу, как в морские пучины. Набежал народ, дивясь чуду, и мне пришлось прорываться против течения.

Обожествлённый Ливий куда-то пропал. Я растерялся, не зная, где искать беглого небожителя, но тут из толпы послышался басовитый мужской голос:

– Мы видели, как вы падали вместе со стриксом. Это верно. А как же вы парили в воздухе? Не ровён час окажется, – усмехнулся муж, – что вы – злые духи!

Я ворвался в толпу, которая обступила собранные друг на друге ящики. Взгромоздившись на них, над смертными возвышался Ливий. Вернее, его венценосный подселенец. Он двигался по-другому: не столь манерно и по-лебединому утончённо, как Ливий, он более походил на хваткого и артистичного спекулянта.

Однако немота никак не мешала увещеванию зевак. Плавные движения сменились очерченной жестикуляцией актёра, которой божество привлекало внимание масс. Ливий воздел перст к небесам и указал на себя. Толпа взорвалась возгласами: «Бог! Божество вернулось в Лаций!»

«Лаций… Родина богов-индигетов», – припомнил я.

Одна сгорбленная старуха вопросила скрипучим голосом:

– У меня в доме живут проклятые ларвы! Вы сможете их изгнать?

Бог содрал набедренный мешочек и высыпал в ладонь медь. Он показал один невзрачный кусок. Старуха дала утвердительный ответ, но её перебил воин с шрамом на щеке:

– На сточных каналах Остии завелись уродцы. Их уши размером с тела, они воруют и жрут людей.

Он был вооружён как легионер – с мечом в ножнах, в панцире и с алым плюмажем.

– Да! Нам нужно спасение! – присоединился чей-то голос.

Вскоре загалдела вся толпа, но Ливий расчертил воздух двумя пальцами, пресекая гомон. Он высыпал всю медь и показал на пальцах три десятка. Я ударил ладонью по лбу.

Вопреки моим ожиданиям, люди закивали, а воин, представившийся центурионом Маркусом, пообещал выписать на борьбу с ушастыми уродами своих лучших людей. Я попал на абсурдный спектакль, не иначе. Что за чушь? Какие уродцы? Какие ларвы?

Я взошёл на ящики, чем вызвал овации у публики. Они ждали второго героя дня.

– Прости, о светлейший, но у нас с владельцем тела миссия по спасению Рима… – Мой голос сорвался в хрип: могущественные персты бога впились в ложбинку меж шеей и плечом и развернули к толпе. Я прокряхтел: – Понял, светлейший, замолкаю.

Небожитель отсалютовал всем и указал на заказчиков, которые увидели в том своеобразную просьбу остаться для обсуждения деталей после того, как остальные разойдутся. Бог обратил ко мне медный лик, но я ничего не разглядел сквозь прорези, кроме зелёного дыма. Ливий положил палец сначала на выпуклость металлических губ, а после мне – от металла подушечка охладела, и меня замутило.

В отличие от Януса, он не стал бить меня ногой по лицу, но ощутимо сдавливал плечо, вынуждая сгибаться. Будто я был девой, у которой слабели колени при виде притягательного мужа. Оседая под давлением нового бога, я сложил ладони и взмолился:

– Прошу, пощади. – Перебрав варианты, я сделал предположение о его личности: – Ты – Меркурий, да?

Меня отпустили. Бог был польщён раскрытием – и более дружелюбно огладил мои плечи. Он поскрёб маску ногтем и пассами рук объяснил, что жаждет сорвать куш, одолев парочку монстров. Для божества его уровня подобное было будничным увеселением.

– Прости мою дерзость, о величайший бог торгового ремесла и путешествий, – высокопарно заговорил я, – но я волнуюсь за хозяина тела. Не пострадает ли его оболочка, пока ты владеешь ею?

Меркурий пожал плечами. Я закусил внутреннюю сторону щеки, борясь с желанием сорвать маску. Тем самым я бы спас Ливия, но разгневал бога, что могло привести к непредсказуемым последствиям.

«Уступлю небожителю. Ничего дурного не произойдёт, – предположил я. – Боги развлекаются порой и более кровожадными способами, так что мы ещё легко отделались».

Либо я насильно укоренялся в иллюзорной мысли.

– Найти бы комнатку на сутки. – Я покрутил головой, деловито уперев руки в бока.

Последнее слово особенно выделил, чтобы Меркурий уловил мой посыл: дольше не засиживаются даже знатные гости.

– Мы сдадим вам комнату. – В толпе показалось скорбное лицо Тейи.

Из-за её спины возник округлый бутон кустовой розы – Филлия. Она замахала грибной корзинкой, поманив за собой:

– Здесь недалеко! Идёмте же!

Я учтиво проводил Меркурия и отправился вслед за ним. Всем было весело, кроме меня, попавшего в глупую историю.

«Пепел на могилу мастера, создавшего проклятую маску! – ругался я, тащась вслед за девами и богом. – И мне всё равно, что она спасла наши жизни».

690 г. до н. э., 7 марта, день, гавань Остии

Я откусил от лепёшки и зажевал оливкой. Обсасывая косточку, перебирал воспоминания о встрече с Меркурием. Неужто сам бог торговли навестил нас? Тогда понятно, почему та лупа говорила про высокие цены – он сильно загнул, даром что никто не был против переплатить.

Наша троица расположилась в тени дерева. Пышная шапка пушистых игл укрывала от агрессивного солнца. У могучих корней мы постелили ткань и разложили закуски и графин с водой и лимоном. Ливий в своей ненасытной фазе сметал всё, до чего дотягивались его жадные десницы. Тейя не возражала: судя по тому, как безмятежно она сидела на коленях и наблюдала полёт облаков, она позабыла о нашем присутствии.

– Так… я думал, ты плебейка, а у тебя недурственный участок земли, – попытался разговорить Тейю я.

Она очнулась и склонила голову к левому плечу. Я вновь повторил за ней, дивясь, как низко она может склоняться и не падать. Я потерял равновесие и едва не свалился на Ливия с набитыми щеками. Хмурясь, он поднял тарелку с сыром.

– Да ешь, будто отнимаю! – проворчал я.

Тейя внезапно ответила:

– Остию заселяют в основном торговцы и моряки. Поэтому в гавани вы не найдёте богатые домусы. Они строились на выселках, но семьи не задерживались в тех краях. – Она растягивала речь и глядела наверх, будто ища подсказку у сосновых игл. – Малярия. Но по морю приходили и приходили, и мой отец остался, чтобы открыть систему постоялых дворов и комнат. Для сдачи купцам.

– Разумно.

– Наверное. Я уже не вижу жизни без гавани. Мне тут хорошо, и дышится свободно. – Тейя вдохнула хвойный аромат, не поменявшись в лице.

«Так Филлия – её подруга, – подумал я, сдавив в кулаке оливковую косточку. – И как ей сообщить о её кончине?»

Я попытался отвести беседу в иное русло:

– Где ты выделила нам комнату? Осмотрим её, так и поймём, куда двигаться дальше.

Тейя поднялась и отряхнулась от травы. Ливий ускорился, сметая яства, и я, закатив глаза, собрал остатки сыра, виноград и пару смокв в тряпочку. Завязав, пихнул Диону в руки.

Итак, к цепочке присоединились новые звенья…

690 г. до н. э., 6 марта, день, центр Остии

Девы поселили нас в комнатке над банным домом. По правде говоря, это была собачья конура, даже не каморка. Две циновки, не смягчённые ничем, брошенные на пол, – вот и всё убранство.

Стены – невероятно тонки. Я прилёг отдохнуть после головокружительного полёта, но вместо дремоты вслушивался в шлепки массажа, шум воды и мужские вопли. С улицы доносились голоса продавцов, пытавшихся перекричать друг друга.

– Свежие оливки! Только сегодня! – гаркал один.

Второй, моложавее, не уступал и всячески острил:

– У него оливки с привкусом зависти! Мои – мёд, попробуйте, добрые люди!

– Я сейчас засуну тебя головой в бочку, попробуешь, с завистью или нет!

Со стоном накрылся с головой. Я бы предпочёл оливки с привкусом тишины.

В бане объявился болтун, которому, по-видимому, всенепременно желалось поделиться своими байками. Его слова обрывались противным хохотом. На фоне кто-то пыхтел, тренируясь, а потом, свистя дыханием, опрокидывался в купель со смачным всплеском.

Я лёг на спину и подложил руки под голову. Паучок в углу работал над паутиной. Я вспомнил лара и, прикрыв глаза, пожелал ей покоя. Быть может, она найдёт покой рядом с детьми, души которых спасла.

Новый повод для треволнений сменил горестные мысли. Ливий. Меркурий.

«Больше не надевай маску. Убьёшься».

«Не за что, Луциан».

– Да уж есть за что. Придурок.

Протерев глаза, начинённые песком утомления, я поднялся с ложа и направился к источнику шума.

Я разделся, нацепил на спину Священный щит – поклялся не выпускать его из рук после происшествия на озере, вот и следовал установке – и вышел в просторный зал. На меня дыхнуло густым паром и оглушило грохотом воды. Нежный лавандовый аромат горчил целебными травами.

Мимо сновали нагие мужи и вздёргивали брови, посматривая на мой щит. Что ж, не самое позорное, над чем могут насмехаться в бане.

Я оказался в помещении для отдыха: просторный зал со сводчатыми потолками, рельефные стены, панорамы, изображавшие спортивные игры. Мужи сидели на тёплой плитке и скамьях, беседовали и шутили. Наконец-то я увидел бесстыжие морды тех, кто мешал мне отдыхать.

В центре зала стояла пёстрая статуя покровителя медицины Эскулапа; он восседал на троне, держа посох, обвитый удавом. В арочных проёмах виднелись бассейны фригидария – с холодной водой – и тепидария – с горячей, массажный и спортивный помещения. Из массажной доносились стоны, хруст суставов и шуршание бритвенных лезвий по коже.

«Все виновники моей бессонницы в одном месте, какое счастье», – мрачно подумал я, не разделяя общего восторга от купаний и бранясь на каждый брызг в свою сторону.

– Чёт! – возопил один из игроков.

Второй открыл ладонь, оба пересчитали пять камешков, и громогласный получил щелбан в лоб. Я не сдержал усмешки.

Минуя разбитых игроков в чёт-нечет, прошёл через утеплённый коридор, отделанный мрамором, и оказался в зале с пурпурными стенами. Я остановился в проходе, решаясь.

«Аристократические купели? – спорил с собой я. – Филлия сказала, что патрициев в городе – мало. Мы с божеством наделали шуму и сгодимся за дорогих гостей, которым можно выделить элитное помещение для омовения».

Я вошёл внутрь. Заметив, кто нежился в бурлящей воде, развернулся на той же ноге и попытался бежать, но щелчок пальцев – и незримой тягой меня затащило в бассейн. Девы, ласкавшие Меркурия, заверещали, уворачиваясь от брызг. Я вынырнул, ловя воздух.

– Да я… Проклятье… – захлёбываясь, пытался сказать я. – Я тебе мешать не стал! Наслаждайся, о безупречный, забавами с этими обаятельными прелестницами!

Бог закинул руки на мраморную плитку: по обеим сторонам, выписывая ноготками узоры на его груди, сидели писаные красавицы. Груди едва прикрывались уровнем воды – и на том спасибо.

Я выкарабкался и сел напротив, погрузив ступни в горячую ванну. Медная маска имела одно и то же выражение лица, но кожей я ощутил насмешку. Это вогнало меня в краску.

– А почему ты со щитом? – спросила одна из дев с синими, как подземный огонь, глазами.

– Ты ласкаешь юношу в металлической маске. В термах, – напомнил я, не особенно скрывая злую иронию.

Дева звонко хмыкнула и потеряла ко мне интерес. Началась игра в гляделки: я всматривался в изумрудный дым на месте очей, а Меркурий, в свою очередь, испытывал молчаливым взором меня. Когда градус в термах и моих артериях вскипел, я сказал, что больше не могу ждать.

– Нам бы выполнить заказы и двигаться к пор…

«Ту» не договорил – Меркурий воздел перст к рельефному потолку и откинул голову, содрогаясь. Через мгновения из воды вынырнула третья дева и удивилась моему появлению.

Это ж на сколько она задержала дыхание?

– Я оставила множество поцелуев, пока не кончился воздух. Я профессиональная ныряльщица за моллюсками, – поглядывая на меня, сообщила она. Её голос стал бархатист и гнусав: – Негоциатор, ты поделишься медью, когда получишь её за поручения?

Меркурий погладил её по щеке, скользнул пальцами к подбородку и приблизил к медным губам. Она подплыла, отгоняя двух соперниц. Как злобные русалки, те провожали ныряльщицу свирепыми взглядами.

– Ты кусаешься, словно чокнутая мурена! – надула губы светленькая, которую отогнали от левой руки.

Синеглазая вторила:

– И челюсть такая же уродливая. – Она выпятила нижнюю губу, изображая необычный профиль ныряльщицы. – Раздражаешь!

«Вот только драки за чужое тело не хватало. Поскорей бы закошмарить лемуров, досаждающих старухе, ушастых выродков – и поминай как звали».

Подперев щёку, я сонно взирал комедию бродячего театра, болтая ногами. Вода согревала, бессонная ночь накатывала грузной волной. Всё чаще моргал, всё дольше держал веки опущенными, всё гуще и неразборчивее становились шум воды и брань дев.

Плюх.

Толща воды надавила на грудину и вырвала воздух – последний пузырь улетел вверх. Жидкость приняла меня в объятия, я начал погружаться на дно.

Темнело, давление усиливалось, стискивая меня в пыточных узах. Я совершил ошибку – попытался вздохнуть, но вместо воздуха в лёгкие хлынула вода. Беспомощная тварь, вот кто я.

Понимал, что нужно подняться на поверхность, но сил не хватало. Нет, попросту не хотелось. Быть может, я выпал из ладьи Харона и тонул в забвении? Пусть так, в таком случае моя подруга – тишина, а сердце – литавра, чей удар вот-вот оборвёт короткий и паршивый век невольного пьяницы.

Я возомнил себя героем? Полубогом? Спасителем Рима?

Я был смешон, как доходяги, что под мухой храбрятся, как одолеют льва голыми руками. Выпусти царя зверей на ринг во время агональских состязаний, и они первыми побегут прочь, поскальзываясь на кровавых реках.

Пан сцепил пальцы на моей шее, сковывая кошмаром, тело реагировало медленно. Я пытался открыть глаза: надо мной летали размытые силуэты. Тут они сформировались в медную маску и тянувшиеся ко мне руки, скованные браслетами.

«Это цепи. Они держат Ливия».

Я потянулся к спасению, но закричал, выпуская весь воздух. Мои руки! Что с ними? Покрыты шерстью, из толстых и мощных пальцев выходили лезвия-когти. Ноги – лапы, а меж ними болтался на водяных потоках хвост с кисточкой на конце.

Клянусь, я услышал свой утробный рык.

Силуэт Ливия видоизменился: скукожился, свернувшись клубком. Он обратился змеёй, что обвилась вокруг меня, стягивая львиное брюхо. Как уголь чёрной, с золотыми глазами. Блики, доходившие с поверхности воды, разбивались о темноту чешуи и исчезали в ней.

Он поглощал свет.

«Юноша Луциан», – позвал меня голос.

Я знал, кому он принадлежит. Патрон пришёл узнать, когда клиент выполнит обязательство. Раненый божественный зверь – змей с львиной головою и птичьими крыльями.

Извернувшись, я погружался уже мордой вперёд. Однако вместо дна на меня смотрело недвижимое лицо существа, чьё тело беспорядочно извивалось, распространяя кровавые облака.

Падал прямо в разверзнутый зев. Он поглотит меня.

Тупая паника заставляла вращать всеми неповоротливыми лапами, выпуская сонм пузырей. Я не готов. Не готов.

«Я помню об уговоре», – мысленно взмолился я.

«Ты скоро умрёшь».

«Что ты такое говоришь, владыка?»

«Ты умрёшь, и Я погибну вместе со Временем. С Римом».

690 г. до н. э., 7 марта, день, гавань Остии

Спускаясь по ступенькам, я держался за лицо: тёр виски и лоб, чтобы память побыстрее вернулась. Банщик сказал, что мы пробыли у него до закрытия, но на ногах ушёл только один, влача второго по полу. Он спросил, жив ли я, не вернулся ли с того света, чтобы взыскать медяков с терм за несчастный случай.

Наш разговор подслушала ныряльщица и поведала, что «дурак со щитом» упал от бессилия в чан с тёплой водой. Далее «человек в маске» прогнал дев, а дурака с лёгкостью вынул из воды и потащил за волосы по мрамору.

– Не спал намедни. Меня вырубило, – подытожил я, когда Тейя с Ливием достигли конца лестницы.

– По тебе и не скажешь, что ты можешь таскать здоровяков. – Тейя беспардонно пощупала Ливия за бока. – Ты жилистый, однако твой друг сложен как олимпиец.

Тот осклабился, сжал и разжал у лица пальцы, изображая цепкость кошачьих лап. Кошачьи? Я отстал от спутников.

«Во сне ко мне являлся Зверь, – вспомнил я. – Только в упор не помню, что он молвил».

Замешательство не осталось незамеченным. Я с усмешкой пригладил волосы на затылке:

– Скот ты, Туций. Нельзя же так с друзьями.

Слово вырвалось как птица сквозь растопыренные пальцы. Я подвязал «друзья» к «другу», слетевшему с уст Тейи, но что-то меня остановило от того, чтобы пуститься в объяснения и всё испортить. Быть может, блеск глаз Ливия. Или то, как он приоткрыл рот в удивлении – словно увидел эллинского циклопа, нюхающего цветы в его саду.

Не секрет, я для Ливия друг. А кто он для меня? Будем ли мы приветствовать друг друга, когда Рим заживёт прежней жизнью? Или же останемся случайными попутчиками?

– След оборвался, – сказала Тейя, складывая руки на груди. Её сонный взор остановился. – Смотрите, к нам кто-то идёт.

Нас приметила прохожая. Она вырвалась из потока людей, идущих со стороны портового рынка, и подбежала к нам. Чрезмерно подвижная для глубоких морщин и впадин на тощей шее, похожих на дорожные траншеи. Её седую голову покрывала бежевая виссоновая палла, сливавшаяся с цветом дряблой кожи.

Я припомнил старуху – женщина из толпы в гавани. Наверняка спросит про заказ, который наобещал ей предприимчивый Меркурий.

– Бык, завидевший кобылу, не иначе, – сказал я, глядя на мерцание чёрных, как у чародейки, глазок.

– Юноши! – проскрипела старуха. – А я-то вас и искала! Вы вчера так внезапно испарились, только вас и видели. Ещё не всех остийских девок попортили?

В игру вступил Ливий: он приобнял старуху за плечи, проникновенно заглянув в глаза. Как умел.

– Знаю, ты очарован мною, но я желаю говорить с воином, – не поддалась она.

– С воином? – Я вздёрнул бровь.

– У тебя такая длинная гаста и мощный щит. – Щёки старухи полыхнули румянцем. Она сбросила руки Ливия и прилипла к моим мышцам. – Мой муж был воином ещё на заре системы легионов. Он помнил Ромула, когда тот ещё правил в Альба-Лонге. Ромул показал, какими должны быть легионеры.

– Я похож на легионера?

– Копьё, львиная шкура… – похихикала старуха в тыльную сторону ладони, будто чаровница. – Охотник, не иначе. Охотник на нечисть, который должен избавить деву от призраков в её доме! – Настроение пожилой женщины переменилось: она хлопнула меня по животу и впилась пальцами в шею, пригибая к земле. – А ну шагом марш!

– Ну у тебя и хватка, дева! – просипел я, пригибаясь.

– А ты как думал? Я не раз вытаскивала вусмерть пьяного супруга из таверн. Так же домой и вела, – возгордилась старуха. – И какая я тебе дева? Зови просто Примой.

Ливий засуетился в попытках остановить себя от рвущегося хохота и как-то помочь. Тейя от нечего делать увязалась следом. Таким составом мы и отправились спасать Приму от древних, как и сама старуха, духов.

690 г. до н. э., 6 марта, день, инсула Примы

– О великий, – обратился я к божественному спутнику, – не вижу никаких духов. Может, старуха…

Я просвистел, покрутив пальцем у виска.

Божество стояло посреди чердака под самой крышей. С верхнего окошка лился свет, в струях которого танцевали пылинки. Здесь когда-то жили: об этом свидетельствовал захламлённый столик, тряпьё, отдалённо походившее на одежду, и изъеденная паразитами циновка. Затхлый воздух пропах кислятиной и старым бельём.

Неясно, зачем жители инсулы держали здесь изломанную утварь, разбитые чаши и куски плитки. Очевидно, использовали этаж как склад, но не считали нужным наводить в помещении порядок. У меня зачесались руки отдраить комнату, и я сжал кулаки. Меня примут за дуралея или, того хуже, изобьют за то, что лезу со своими нравоучениями, – а репутация в Остии у меня была и так сомнительная.

Маска не двигалась. Скрипя половицами, я обошёл помещение по кругу, приподнял шторку, и она взбаламутила пыль. Я чихнул, потрясая перед лицом ладонью, и вернул всё как было. Сцепив руки за спиной, сделал пару широких шагов и попрыгал. Скрип-скрип. Никаких потайных ходов и порталов. Обычный закуток со старьём.

Я украдкой взглянул на спутника. Шумно подышал через нос и потёр его.

– Ничего не попишешь! Скажем старухе всё как есть? – Я посмотрел в медный лик. – Ты… Не Мер-курий?

Положение туловища Ливия натолкнуло меня на смелый вывод. Небесный гость сменился: стоял, держа ладонь на приподнятом правом бедре, вторую изящно согнул, как веточку оливы, и очерчивал контур губ маски, будто наблюдая за кем-то. Что ж, Луциан Корнелий во многом дурак дураком, но только не в вопросе беспорядочных знакомств и наблюдений за порождениями цветов и Луны.

По тому, как сведены колени, обнажена шея и поставлена на носок нога, я определил:

– Богиня. – Склонил перед ней колени и опустился лицом к полу.

«Судить по мифам, богини изощрённы на выдумку мести для людей, забывших своё место, – раскинул я. – Боги сразу убивают, и раз я жив, Меркурия и Януса я не разгневал до предела. А вот с богиней шутить не желаю».

Осмелившись поднять взор, я заметил, что богиня более не касалась губ, а перебирала волосы, будто они были ей до пояса, а не по линию затылка. Привычка? Трогательно.

Её любопытствующий вид выдавал некоторую притягательную рассеянность. Богиня качнула головой, изящно прикрыв металлический рот двумя пальцами.

«Она… посмеялась?» – опешил я и густо покраснел.

Богиня наклонилась ко мне, как дитя – к животному, которое видел впервые в жизни. Она обрисовала мои черты лица, дотронулась до шрама на переносице, оставленного её сестрой, соскользнула к губам, положила на них перст, а вторым запечатала уста маски.

Меня ошпарило пламенем и льдом. Ещё раз. И ещё. Прошибло насквозь, через макушку до самых пят. Я вспотел, задрожал, растерял дыхание в болезненном спазме.

Мысли раскололись, как сброшенный с высоты гранат, брызнули сладкой кровью на стены сознания и разметались ошмётками. Я узрел все свои прегрешения на почве вакханского сладострастия. Световое ядро, от которого изнывала, билась в судорогах, умирала и убивала моя душа, выжгло непотребные мысли. Воцарился звенящий покой.

Богиня меж тем наложила десницу на мою грудь в районе сердца – и оно помчалось, как южный скакун. Его стук причинял муки, и я простонал, сгорбившись, прижимая ладонь к груди. Из глаз брызнули слёзы.

На меня снизошло наваждение:

«Я люблю отца. Я люблю мать. Я люблю кормилицу. Я люблю Рим. Я люблю свою жизнь…»

– Я люблю… Люблю… Л… – залепетал я, заливаясь закатной краской, но металлические губы прервали мои слова.

Богиня подарила мне целомудренный поцелуй в щёку. Слова вылетели из ума стаей птиц. Волна возбуждения постепенно схлынула, и я ощутил себя мальчишкой, проснувшимся после первого романтического сна. Глупо, позорно, холодно.

«Венера, без сомнения, – думал я, сидя опустошённый на коленях и глядя вслед богине, удалявшейся с покачиванием бёдер, что были как ладья на спокойной воде. – Прочитала мои потайные мысли, словно раскрытый пергамент. Но…»

Я вдохнул всю пыль и с остервенением стёр влагу с кожи, на которой нарывал след от медного поцелуя.

«…выяснилось, Луцианчик, что ты способен не только кусаться, но и скулить».

690 г. до н. э., 7 марта, ближе к закату, инсула Примы

– Я проследил за Венерой, – подытожил я, опустив некоторые детали рассказа. – Она отправилась в лупанарий на параллельной улице, хотела проведать своих жриц, убедиться, что они получают достаточно ухода, еды и медицинских осмотров. Я дождался её у выхода… Видимо, после встряски меня накрыло, и я здорово опьянел. Э-э, – я прикусил губу, стрельнув взором по Тейе, – ну, я проклят, если что. Хмелею без причины.

Отстранённой деве, конечно же, моя хворь была до одного места.

– Достопочтенная, ты меня вообще слушаешь? – недовольно переспросил я.

– Тебя навестила богиня любви и красоты, – безынтационно протянула она, прислонившись к дверному косяку. Передёрнула плечами, собрав худосочные руки на груди. – Чудеса, да и только. Что ты почувствовал?

Я пожалел, что рассказал им о визите Венеры. Ливий вился вокруг меня, норовя раскрыть все до единого секретики. Он подплывал ко мне, хватая за плечи и даря мне дурацкие пантомимы. Сценки Ливия передавали вопросы: «А она узнала, кто тебе мил?», «Венера прочитала про твой первый поцелуй?», «Услышала ли она, как бьётся твоё сердце от имени избранницы?»

Я цокнул языком. У меня задёргался глаз, хмуро свелись к переносице брови – в нелепом танце с переплетёнными руками я увиливал от надоеды.

– Ничего такого не было! – отрицал я, петляя по чердаку от наглых собеседников. Стервятники. – Не было! Я не люблю никого, так ей и сказал.

– И об отце с матушкой позабыл? – спросила Тейя.

– Разумеется, нет. Я похож на чёрствого ублюдка?

– Ты и впрямь дурак. Моментально попался на лжи.

– Мы можем перейти к проклятому заданию? – процедил я сквозь зубы, показывая на груду тряпья вытянутыми руками. – Дел непочатый край, а они языками треплют.

Ливий опять нарисовался и с сахарной улыбкой вопросительно поднял брови, ткнув себя в грудь. Он даже покивал, отвечая за меня утвердительно.

– Шельма, свали в туман! – Я хлопнул его по груди, чувствуя, как полыхают кончики ушей. – Я о тебе ни на миг бы не подумал, скользкая ты гадюка, паршивый отброс паршивого клана, ошибка природы!

– Вот разорался-то… – пробубнила Тейя, ковыряясь мизинцем в ухе. – Он так оскорбляет тебя, Негоциатор. Неужто тебя не обижает такое отношение?

Ливий, прищурившись с усмешкой, помахал ладонью. Он, как и Венера, умел выводить на чистую воду.

Я начал разгребать хлам, нарочито гремя всем подряд и поджимая губы. Вот зачем он опять лез ко мне в сердце? Это моя личная территория, и если богиню остановить я не смел, то дурацкому Священному царю путь туда был заказан.

– Понятно, – сказала Тейя. – Вот оно как. Кажется, я понимаю твои жесты. Да, это очевидно.

«Шушукаются за моей спиной?!»

Я одарил парочку столь яростным взглядом, будто в меня вселилась сама Беллона. Ливий насмехался со своей глупой родинкой под серповидным глазом. Физиономия Тейи же роднилась с могильным камнем.

– Не стойте сложа руки! Помогайте! – гаркнул я. – Поищем… эти… как их?

– Следы злых духов?

– Браво, Тейя. Первая разумная мысль за час. – Я ударил ладонь о ладонь и с саркастической усмешкой поклонился.

Мы обследовали чердак. Разобрали по деталям, но пустое. По моей просьбе Ливий спустился и привёл Приму. Первым делом она поинтересовалась, удалось ли нам обнаружить лемуров, пугавших инсулу, в частности саму вдову легионера.

– Ничего, Прима. – Я постучал по губам, отмеряя шагами комнату. Тут шаг оборвался. – А что, если…

Меня навестила поистине гениальная мысль. Открыв рот, я воздел указательный палец к потолку, чтобы моим словам внемли. Присутствующие на чердаке подались ко мне, ожидая величайшего умозрения.

Когда я открыл рот, из него потекли те спутанные мысли, что пришли в пьяный ум:

– Что, если ла-р-рвы окажутся ми-и-илейшими крохами? Вроде мы-ышек? – Покачиваясь с вогнутой ладонью, я погладил воздух, будто в руке сидел грызун, и икнул. – Пи-пи-пи. Как мы их выгоним?!

Последнюю фразу я надрывно проорал – да так громко, что все трое прикрыли уши. Ливий потёр веки, обречённо вздохнув. Тейя разглядывала трещинки на стене, а Прима, словно варварка, ринулась в бой.

– Нет! Не сметь обижать мышек! Только через мой тр-р-руп! – зарыдал я и свалился в груду хлама. Я закрыл его собой от свирепой старухи. – Они плачут, бессер-рдечная!

– Ну и шут, – сказала Тейя.

– Бесстыдник! Надрался! – Прима взялась за отломанную ножку стола и принялась колотить меня по спине. – Ох, я тебе покажу мышек, гад ты эдакий! Дурак пьяный!

– А-а-а!

Я завопил во всё горло, словно бешеный, и, прикрыв голову, понёсся по всему чердаку. Тейя сонно моргала, а кирпичный со стыда Ливий следил за сценой сквозь пальцы.

– Мышки, бегите! Мои р-родные, мои детки! Бегите на свободу!

Терпя избиения старой карги, я хватал всё, что подвернётся под руку – строительные материалы, мешки, наполненные невесть чем, циновку, восковые огарки, кочергу, – и вышвыривал из окна. Закончив представление, я рухнул на колени и улыбнулся сквозь слёзы. Прима без передышки лупила меня деревяшкой по хребту, понося на чём свет стоит.

– Не обор-рачивайтесь, мышки, убегайте, – прошептал я и стукнул кулаками по полу. – Ваш папка… Пр-р-икр-роет… Вас.

– Ну мужи, ну козлы, – роптала Прима, нанося побои. – Не упустят возможность дёрнуть где-то!

Экзекуцию прервал Ливий. Он бросился к месту, расчищенному от мусора, и поднял какой-то увесистый предмет, похожий на миниатюрный шкафчик, сдул с корпуса пыль и отвлёк старуху. Прима выпрямилась, отставила смертоносное орудие и вытерла ладони о сто́лу.

– Что это? Дай-ка взглянуть. – Она взяла коробку и покрутила в руках. Открыла и закрыла дверцу.

Ливий изобразил огонь, вписал его в прямоугольник и объяснил жестами, что подобные предметы вешаются около камина. Но Прима хмурилась и, судя по выражению лица, ничего не понимала.

Я лежал на боку, поджав ноги и борясь с головокружением. Икнув, я надул щёки и, поборов тошноту, подал голос:

– Мой напарник говорит… говорит, что этот шкафчик подвешивают около камина. В нём живут пенаты – духи, что охраняют семью.

– О, так этот шкафчик принадлежал последнему жителю чердака, – рассказала Прима. – Если так припомнить, как он съехал, все кошмары и начались…

Ливий присел передо мной на корточки и погладил по голове. Он показал на меня, повращал рукой около живота и раскрыл ладонь около рта. С жалким видом я покачал головой: вроде больше не тошнило. Сушило во рту, кружилась голова. В остальном – пьяная истерика уступала похмельному стыду, как обычно.

Ливий помог мне сесть и объяснил, что происходило в очарованной инсуле. Я обратился к старухе:

– Пенаты привязаны к одной семье или человеку. Когда человек переезжает, важно, чтобы он позвал добрых духов с собой в новое жилище.

– Вон оно как! – Прима всплеснула руками. – Так это пенаты завывают по ночам и топают по чердаку?

– Уверен, что так.

– И что же нам теперь делать?

– Вы знаете новый адрес предыдущего жителя чердака?

– Грешные ларвы, – выругалась старуха, – нет.

– Я выясню, – очнулась Тейя. – Человек, которому мой отец сдавал эту комнату, – плотник, он также работал на наш домус. Кажется, он упоминал, что накопил достаточно денег, чтобы вернуться в Альба-Лонгу. Там остались его престарелые родители.

– Альба-Лонга? – обрадовался я и сложил ладони лодочкой, повернувшись к заказчице: – Мы раздобудем адресок.

– Вы наши спасители! – обрадовалась Прима и обняла нас с Ливием.

«Будто не колотила меня мгновения назад», – мрачно подумал я.

Нас освободили из захвата, достойного жены военного.

– Попросите пенатов вернуться в убежище, заприте дверку и не открывайте весь путь, – дал инструкции я. – Когда прибудете в дом хозяина, верните шкафчик и передайте ему, чтобы повесил его над камином, возжёг благовония, ублажил духов сотами с фруктами и через три дня открыл дверцу, приглашая пенатов в новое жилище.

– Всё-таки не ларвы… – несколько разочарованно произнесла Прима, держа домик пенатов на вытянутых руках. – Спасибо вам, добрые охотники! Вот, – она порылась в складках и выудила мешочек, – всё, что удалось собрать с инсулы. Не богаты мы.

– Оставьте себе.

Ливий помог мне подняться. Потирая веко, я усмехнулся:

– В отличие от бога торговли, в меди мы не нуждаемся.

Прима изучила нас, недоверчиво спрятала кошель и остановила за шкирки, как двух щенков, когда мы сунулись в дверь:

– А ну стоять! Я вам благодарна, юноши, но кто вернёт выброшенные на улицу вещицы?

– Тот хлам? – протянул я. – Серьёзно?

– Сам ты хлам! Никогда не знаешь, что пригодится в хозяйстве.

Мы с Ливием переглянулись, и оба вздохнули с улыбкой.

690 г. до н. э., тот же день, закат, на улице недалеко от города

Тейя вышла из лупанария. Глаза, точно стекляшки, оставались непроницаемыми. Между тем костлявая фигура её согнулась в спине, сделавшись как колесо от телеги. Будто под грузом тревог.

Ливий отвёл взор, кусая губы. Я знал, о чём он думал. Тейя действительно искала Филлию и переживала за подругу, как умела.

Втроём мы выстроились вдоль расписанной пошлостями стены. Припав спиной к нагретому за день камню, я без любопытства наблюдал за торговцами, рвущими глотки, чтобы раздать последний товар и закрыть лавки, за проезжающими телегами, на блеск закатных лучей в отражении луж.

«Ну, всё не так плохо».

Хотел бы я сказать… Но, если рассудить, на обещанные Меркурием поручения уходило по дню – и это мы не добрались до «ушастых тварей», которых заказал центурион, и матушки лупы с кошмарными снами. Рим, охраняемый варварами, – нас точно казнят! – простаивал уже неделю. Скупщику имён, Плинию Иллариону, мы не доверяли – но не знали ровным счётом никого из Остии, кто переправил бы нас в Карфаген. Я прокручивал в голове план обратиться к отцу Тейи, как единственному патрицию Лация, с кем имелось шапочное знакомство. А если окажется, что у него нет знакомого триерарха, готового взять на борт двух пассажиров? Или же нам не хватит нескольких кусочков меди, чтобы оплатить взнос?

Сухой путь, в обход, через Великую Грецию – месяц в дороге или и того больше. Без средств и еды, с вероятностью, что нас зарежут если не сразу в Неаполе, то в Сиканах, а ведь оттуда, с Сицилийских островов, нам так или иначе придётся плыть до Карфагена.

– Н-да, задачка – лабиринт. – Придерживая плечо, я поочерёдно вращал руками, разминая члены. – Час от часу не легче.

– Поедим и наберёмся сил. В конце улицы есть таверна, – предложила Тейя. – Её кухарки недурно готовят.

– Согласен, – я сцепил пальцы в замок и вытянул над головой, потягиваясь, – на голодный желудок умной мысли не придёт.

В таверне нас ждал неприятный сюрприз. Только мы вошли, посетители отвлеклись от еды, а управитель, вытирая здоровые ладони сальной тряпкой, встретил нас лично – бородатый, как варвар, тучный, без переднего зуба.

Как лидер, я шагнул вперёд, оставляя друзей позади. Управитель хмыкнул, повернул голову сначала налево, потом направо: с обеих сторон подтянулись мужики. Плебеи брались за посохи и кухонные ножи.

– Дайте угадаю, – изрёк я, – вчера мы с Негоциатором здесь что-то учудили, и теперь вы спите и видите, как зарежете нас?

Управляющий поглядел во все глаза – два белоснежных яйца, вбитых в розовое мясистое лицо, – и заржал в голос. Сподвижники загоготали вслед за ним, точно стройный хор гусей.

– Ой, да-да, очень весело, – фальшиво осклабился я. – Кто-нибудь даст вразумительный ответ?

– Да… да… – задыхаясь от смеха, управляющий показал пальцем на выход. – Да вон же…

Наша троица обернулась. У меня глаза на лоб полезли.

– Таверна напротив выгорела, – огласила Тейя.

– А то мы не видим, богиня очевидных выводов! – проворчал я. Развернулся на пятках. – Отрицание – не оправдание, так что обвинения приняты. – Я схватился за древко гасты. – Помашем кулаками для проформы?

690 г. до н. э., 7 марта, глубокая ночь, таверна (та, что сгорит)

Плошки и кубки «прибиты» к столешницам, мебель – к потолку, по нему бегали, как беспокойные мухи, посетители таверны. Они цеплялись друг к другу, хватали за грудки и ударяли в морды. У меня кружилась голова, и что-то громко долбило в уши, будто о них бились морские волны. Наверное, шум драки. На лбу вздулась венка, глаза налились кровью, а в спину что-то упиралось.

Я попытался приподняться, но так и остался переброшенным через барную стойку. Словно корова, застрявшая на ограждении вследствие неудачного прыжка. Болталась голова, ноги. В животе зрел ком – либо я в него получил, либо тревожился, что пьяным потерял Священный щит.

Попытался нашарить его, опустил руку на что-то мягкое и тёплое. Приподняв голову, посмотрел из-под опущенных ресниц.

– Ты кто?

– Мы встречались в порту, всадник стрикса. – Из-за стойки появилась шапка золотых кудрей. – Я Филлия.

– Та, что гуляет рука об руку с сумасшедшей подружкой?

– У неё есть причины на чудинку, – по-детски насупилась Филлия. – Чего ты такой грубиян?

– А у меня есть причины… – я попытался сесть: не с первой попытки, но получилось, – на хамство.

– Ты речист. Люблю языкастых мужей.

Я усмехнулся – тумаки, нанесённые всему телу, дружно отозвались. Сморщившись, обвил живот и сполз со стойки. Филлия подхватила меня под руку, и я запротестовал, мол, сломаю своим весом, но она сказала лишь:

– Идём, подлатаю. Я целительница. – Она показала тонкий просвет меж указательным и большим пальцем. – Совсем чуть-чуть.

– Постой. – Я остановился и потянул её за руку, пока она тащила меня к выходу. – Я не могу уйти без напарника. Веришь или нет, дева, – мрачно добавил я, остановившись в центре хмельного побоища, – но среди пьяниц бродит сам Бахус.

Филлия хохотнула, подняв брови домиком. Я хмыкнул: кто бы на её месте поверил? Попросил подождать, только не попасться под лихую руку. Не прошло и мгновения, как я разыскал владыку моего культа.

Либер, Вакх, Дионис, Бахус. Когда я понял, кто вышел из лупанария вместо Венеры, рассыпался, словно порванное ожерелье. По запаху скисших ягод я узнал его. Богобоязненный, свалился на колени и припомнил каждое недовольство, какое высказал по поводу служения вакхантом. Подумал, что меня низвергнут в бренное подземелье, туманные пустоши, где я буду питаться собственной плотью и пить свою кровь, пока не погаснут звёзды.

Добрый бог, вопреки моей дрожи, отнюдь не желал наказывать отступника. Бахус принимал шутливые позы, насмехаясь над моим коленопреклонением аки дитя, а после поднял меня за шиворот и затолкал в таверну.

Бог рассорил дюжину хмельных плебеев и развалился на столе в центре, точно распорядитель петушиных боёв. Он окружил себя персиками, орехами, сыром и тремя графинами вина. Пил из горлышка, обагряя металлический рот маски и одежды Ливия.

Я получил по лицу, и мне едва не вывихнули руку, после чего я ввязался в драку. Предсказуемо – но я искренне держался первые мгновения. Непосвящённый люд, возможно, удивило бы поведение добродушного покровителя виноделия, но не закостенелого вакханта.

Мне было тринадцать, когда отец вернулся в Регию и приказал слугам собрать необходимые вещи, а остальные – раздать беднякам. Я проснулся ночью от шума и спиртового дыхания отца. Он стоял посреди опочивальни и смотрел на звёзды через окно.

«Спи, сын. На рассвете за тобой придут фракийки», – сказал отец.

«Фракийки? Что происходит, отец?» – Я протёр глаза, силясь различить сон от яви.

«Звёзды… – они отражались в серо-зелёных глазах отца. Желваки под его тонкой кожей задвигались. – Плетут меж собой узоры, точно паутинки, и мы попадаемся в них. Когда я был молод, астролог прочитал по ним, что я изменю судьбу. Чью – не уточнил. Не только свою, как я вижу. Сын, Луциан, мой луч солнечной надежды…»

«Отец?»

Я встал и с тревогой смотрел то на звёзды, то на отца в нимбе сизого лунного света. Клянусь, сердце так и рвалось из груди.

«Я отрёкся от статуса Царя священнодействий», – промолвил отец.

Он убил меня.

«Что? Почему? Зачем?!» – закричал я, позабыв о приличиях.

«Место Священного царя займёт Антоний Туций Квинт. После сан наследует его сын».

В тот момент я впервые разглядел в отце недостатки: как осунулся моложавый лик, изогнулся, словно у пожилого атланта, стан, как темны круги, залёгшие под глазами. И они растеряли былую зоркость.

«Я пойду к колдуньям и попрошу проклясть клан Туциев. Пусть они все будут прокляты, и на могилах их будут увядать цветы и гнить дохлые собаки!»

Я получил взбучку за свои слова. Отец вышел из моей кубикулы и занялся сборами.

Ночь я не смыкал горящие гневом и обидой очи. Переворачивался с бока на бок, пропитывая холодным по́том циновку, на которой будет спать Ливий. Варвар, жалкий плебей, не познавший тягот вакханской жизни, которому предстоит три десятка лет наслаждаться благами, положенными привилегированному мужу, играть в кости на медь, ходить по лупанариям и пирам, изучать культуру, путешествовать и посещать аудиенции с мудрейшим царём Нумой, а после принять у умирающего старика высочайшую жреческую должность и провести остаток лет в уважении и ритуальных маслах.

Утром прибыли жрицы эллинского Диониса из Фракии. Лохматые полуголые босячки. Их грубые, как подошвы, чёрные от грязи ступни стоптали не одну дорогу. Жёлтые от пьянок и любовных болезней зубы торчали из воспалённых дёсен улыбающихся ртов. У одной девы была бесстыдно обнажена грудь, другая носила пеплос – подпоясанный кусок ткани, в которых ходили эллинки, только прозрачный, чтобы все видели под ним обнажённые телеса. Волосы третьей напоминали птичье гнездо. Она была самой старшей и опиралась на посох из фебулы.

Я сбежал в отхожее место, пока отец беседовал со жрицами. Меня вырвало. В рыданиях я бросился куда подальше. Мчался через весь Рим, расталкивая людей локтями, падая, разбивая колени, поднимаясь и продолжая бежать.

«Ни за что не отдам свой фатум в руки свихнувшегося отца, – гневался я. – Мы с Луцием Корнелием Марием родились под разным небом. У меня другой фатум – о, помоги, Фортуна!»

В лесу я подвернул ногу и свалился к корням дуба. Спрятавшись в прохладе, скулил от боли, мечтая умереть. Во мне не было ни щепоти стоицизма – я рос в цветах, спелых фруктах и любви. Потому плакал.

Потеряв сознание, я пролежал какое-то время в объятиях могучего древа и проснулся от женского голоса:

«Раненый львёнок».

«Матушка?..» – спросил я, разлепив набрякшие веки.

Силуэт женщины, похожий на зыбкий образ прошлого, опустился ко мне. Волосы, обрамлявшие белёсые груди, пощекотали лицо. От неё исходил аромат мирта, хны и мяты, а ещё будто бы скошенной травы и смородины – как от водяных лилий.

Взор обрёл чёткость, и я увидел перед собой царицу Эгерию. Нимфа, которую я спутал с покойной матерью, глядела, как шуршит дубовая листва. Все грани её божественного стана блестели на солнце, как у отполированного драгоценного камня. Волосы – золото, губы – вишни. Посеребрённая кожа и изумрудные очи излучали болезнетворное сияние.

«Царица, казните меня. – Я попытался выбраться, но вывихнутая ступня распухла и застряла в капкане дубовых корней. – Я хочу исчезнуть. Я не уйду с фракийками».

Эгерия, словно пребывавшая в ином эфире, не слышала моих стонов. Она произнесла следующее:

«В празднество божественных супругов Вертумна и Помоны, тринадцатого августа, ровно в полночь с криком Каладрия тебя настигнет проклятие твоего молочного брата».

«Что?..» – я прекратил метания и застыл, как пойманный зверёк.

«Упьётся вусмерть из рога изобилия вечный раб Вакха, сама кровь его обратится в вино. Вакхант, которого воротит от капли вина, ибо сам он – вино».

Казалось, я поседел от ужаса. Слова долетали ядовитыми африканскими иглами и входили в уши острыми спицами.

«Осталось три дня, вакхант».

«Меня настигнет проклятие Ливия? – спросил я, дрожа от негодования. – Из-за того, что я стану жрецом Бахуса вместо него?»

Эгерия улыбнулась и покинула меня. Я услышал голоса в чаще леса: один из них принадлежал лекарю клана Туций – Плотию, – а второй…

«Луциан!» – Ливий бросился ко мне и попытался оттянуть корягу, стиснувшую распухшую ногу.

«Юный господин так испугался за тебя, Луциан, – сказал Плотий, подхватывая меня под руки, чтобы извлечь из ловушки, – что научился говорить».

За завесой гнетущих чувств я и не заметил, что к Ливию вернулся голос. Он позвал меня по имени.

Меня извлекли из западни. Плотий взял меня на руки, подложив руки под лопатки и колени. Я попросил Ливия подойти.

«Сдохни в канаве, Ливий Туций, вместе со своим отцом, – прошипел я не своим голосом, жестоко посмотрев бывшему другу в глаза. Как пронзённый стрелой, тот отшатнулся. – Вы отняли мою судьбу, а взамен наградили проклятием. Хитрые выродки гадюки – обдурили моего отца, чтобы обмануть Фортуну и подменить тебя на меня. Ты противен и ненавистен мне, Ливий».

Больше я с ним не говорил. Два дня меня выхаживали и в преддверии дня Вертумна и Помоны отправили в далёкий скит в эскорте фракийских жриц. Они показали мне мир, который я почти не запомнил, ибо в Авентинской роще, где в полночь меня посвящали в вакханты – жестокой пыткой тела и духа, через которую проходили все почитатели жестокого культа, случился первый приступ.

За ним – ещё один. И ещё. Жрицы решили, что я благословлён Бахусом, ибо они не успели опоить меня, а я опьянел с криком дикой птицы – очередной божественный знак. Жрицы не старались помочь, только напивались сами и кидались в пляс. В пёстром танце, на границе бытия и небытия, я и провёл три года юношества.

Я рано познал деву. Но не помнил, каково это – чувствовать тепло женского тела, ибо мною руководил дух пьянства. Помню, что она была в два раза старше и имела зарубцевавшийся шрам на дряблом животе.

Ещё научился готовить отвары и нажористые бульоны, но не для того, чтобы ухаживать за близкими: каждое утро меня тошнило кровью. Жрицы вливали в меня кислые, разбавленные с мёдом и травами вина, забродившие на солнце браги, роскошную цекубу[23] или дешёвую вязкую дрянь. Моё тело тут же отвергало принятое.

Они посовещались и перестали травить меня. Ведь Вакх обращал мою кровь в вино. Моё тело изживало мой дух.

Когда в одном из бесчисленных лесов на нас напало безымянное племя, я испытал приступ. Шестнадцатилетний юноша сумел ранить дикарей, сломать их оружие и помочь жрицам сбежать из заточения. И, только мы покинули лесные границы, меня осыпали славой и нарекли номеном Сильва.

«Чего ты хочешь, Луцианчик? – спросила старшая жрица Нефтес, свесив ногу с сука, на который взобралась, чтобы похмелиться в тени кроны. – Ты спас нас от смерти в пасти варваров. Желай, чего угодно сердцу».

Минула неделя, как наш след, ведущий из лагеря дикарей-каннибалов, остыл.

«Домой, к отцу», – сказал я.

Нефтес, Мелина и Ианта смеялись надо мной, пока я наматывал на палец осоку, сдавливая его добела. А после Нефтес сделала два шумных глотка и испустила отрыжку. Мелина и Ианта начали драться и кусаться, рыча, словно дикие кошки. Они разделись и побежали к пруду, толкаясь и хохоча.

«Так тому и быть», – голос Нефтес разбил стену из слёз.

Я сморгнул их, вытерся рукавом и переспросил, не послышалось ли мне. Но Нефтес, разморившись под солнцем, уснула, свесив члены, как выброшенный на берег осьминог.

Девы сдержали обещание и через месяц я бежал через авентинское подножие к отцу. Он оторвался от огорода – морщин стало больше, но тело укрепилось от физической работы. Отгородился от солнца, не понимая, кто мчит к нему во весь опор. Когда отец узнал меня, мы оба не сдержали слёз.

Я остался жить с ним в хижине за чертой Рима. Простил ему всё, что можно было простить, и скрывал недуг, чтобы не беспокоить пожилое сердце. Отец списывал мои спонтанные опьянения на то, что я втихаря надираюсь, а история про побег от варваров повергла его в такой шок, что он недели две боялся отпускать меня в угодья дальше Рима, как царевну.

Празднества я посещал из уважения к богам, в честь которых они устраивались. По той же причине пропадал на вакханалиях неподалёку от дома – и это были наиболее страшные дни. Цивилизованные же празднества нравились мне не больше: голос Антония Туция в тоге Священного царя раскалывал череп, будто топор. Ливия я избегал, хоть и встречал в толпе время от времени. Он не замечал меня.

Большей частью я жил у Авентина и помогал отцу по хозяйству. Иногда ходил на охоту или рыбачил. В остальное время присоединялся к вакхантам вместе с отцом – танцевал, притворялся, что пью, будучи пьяным без вина, всё чаще ловил на себе взоры возбуждённых дев.

Одна из них, моя ровесница, назвала мои очи блюдцами с лунной водой. Она поцеловала меня, а у меня перед глазами белел безобразный шрам на животе первой женщины. Я отверг деву и бежал, пока не пересёк померий Рима. Меня тошнило от самого себя.

Через пару лет после этого Рим сотрясла печальная весть о смерти Царя священнодействий после продолжительной хвори. Отец разбудил меня ни свет ни заря и сказал:

«Орк забрал Антония Туция Квинта».

Он сказал:

«Я любил его. Это большая утрата».

И постарел сильнее, чем когда сложил полномочия Священного царя. Я почему-то подумал о Ливии и разозлился на эти мысли. В конце концов, желал смерти и ему, и Квинту.

Как бы я ни кичился, у меня засосало под ложечкой.

На похоронах Ливий держался достойно – и я его совсем не узнал. Он меня, как я надеялся, тоже. Я налегал на спорт и не пил вина. Ливий, которому дали потешный номен Дион – я не знал, почему, – вытянулся и стал гибок, как розга. Он приковывал взоры румяных женщин и вызывал страх у фламинов и сенаторов, как потенциальный серый кардинал. Они любили Нуму Помпилия, он был их ставленником, посему защищали от любых напастей изнутри, как волчица, усыновившая Ромула и Рема.

Любовь к идеальному царю порождала недоверие по отношению ко всем новым лицам в его окружении. Ливий, с его патрицианской выправкой и умением держаться даже на похоронах родного отца, улыбаться, не роняя слёз, и пожимать руки первых патрициев Рима твёрдою рукой, окутал себя ореолом неизвестности. Незнание порождает страх, а страх – насилие.

Ему бы пришлось несладко, но грянул конец Времени. И вот мы здесь, посреди таверны, полной дерущихся обезьян, брошенных к сандалиям моего божества в теле Ливия.

– Я столь самозабвенно любил себя, Филлия, – сказал я, склонившись к липкому полу в низком поклоне. – Не замечал, что проклятие коснулось не только меня. У вакхантов простая парадигма вещей: если ты не веруешь, после смерти подвергнешься страшным мукам. Если посвящаешь жизнь служению Вакху, то там, за пределами, тебя ждут воздаяния и вечное блаженство. Чёрное или белое – понимаешь, о чём я толкую? Я слепец.

– Извини, что прерываю твои сентенции, Луциан, – прошептала Филлия, пригибаясь к полу в ногах Бахуса, – но тебе не кажется, что это перебор?

Покачиваясь на хмельных волнах, Бахус выдернул кухонный нож из бедра и нетвёрдой рукой прикрыл кровотечение.

– Из нас двоих ты – целительница, – пожал плечами я. – Вот и придумай, что с этим делать.

На кухне что-то лязгнуло, посыпалась посуда, и запахло гарью. Кто-то закричал: «Пожар!»

690 г. до н. э., 7 марта, глубокий вечер, таверна (та, в которую перебрались доходяги-погорельцы)

– Помашем кулаками для проформы?

Я приготовился к драке, но вдруг что-то ударило в дверь. Управляющий проверил засовы и гаркнул в самую щель:

– Закрыто! Приходи завтра!

Стук усилился – с косяка посыпался сор. В дверь барабанили со страшной силой. Управляющий открыл её, и внутрь влетело трое варваров. В одних набедренных повязках, вооружённые копьями, бледнолицые, без волос и бровей.

Меня замутило, и я грязно выругался. Уши пришельцев напоминали длинные веялки, расходившиеся книзу округлой мочкой. Они волочились по полу, но, казалось, совершенно не мешали существам.

Люди оторопели, разглядывая монстров. Они же ориентировались чуточку лучше: суженными глазками, лишёнными ресниц, осмотрели толпу и заострили взор на нашей троице. Один что-то шепнул предводителю, отличавшемуся лишь цветом набедренной повязки. Длинноухий кивнул. Всё произошло быстро.

Уши, как щупальца, метнулись к Ливию и затянулись вокруг головы и торса, стянули. Я сбросил наваждение и напал на них с копьём, но существа сбежали вместе с похищенным Ливием.

«На сточных каналах Остии завелись уродцы. Их уши размером с тела, они воруют и жрут людей».

Я, горстка мужей и Тейя выбежали на улицу. Мы видели три белые точки, удалявшиеся со скоростью гепардов в сторону пригорода.

– Панотии, – сказала Тейя. – Племя длинноухих.

Не давая панике и шанса управлять мной, собрался и расправил плечи. Железным тоном приказал управляющему:

– Найди центуриона, Маркуса, того, что со шрамом на пол-лица. Доложи, что мы разыскали панотиев, и попроси собрать как можно больше легионеров.

– Я тебе что, прислуга? – Управляющий столкнулся с моим взглядом, в котором явственно читалось, что я не настроен спорить. – Понял, не бузи. Куда их пригнать-то?

«Проклятье. Я не знаю, куда они побежали», – подумал я с ужасом.

Тейя взяла меня за руки, успокоив, и проговорила:

– Панотии пошли к некрополю.

– Откуда ты знаешь? – прошептал я.

– Доверься.

Стиснув зубы, я изучил её лицо и, отпустив руки Тейи, обратился к бородатому гонцу:

– К некрополю. Я пойду туда и буду ждать подмоги. – Я направился вслед за похитителями, но на полпути остановился. Повернувшись к остийцам, уверенно заявил: – Скажи, что сучьи панотии похитили божественного аватара. Это придаст легионерам скорости в сборах.

690 г. до н. э., 7 марта, за четверть часа до полуночи, некрополь

Небо загустело. Сквозь полупрозрачные низкие тучи пробивалась луна. Вернувшись в некрополь ночью, я ощутил разницу: сырость усиливала вонь перегноя и сырой земли.

Мерещились звуки и шорохи, я постоянно оборачивался. Мы с Тейей двигались бесшумно, как тени, пробираясь между насыпных гробниц. Я держал гасту наконечником вперёд, а Тейя кралась следом.

Она не ошиблась, что панотии окопаются в городе мёртвых.

Мы наткнулись на шатры, сшитые из неотёсанных шкур, и догорающие костры – их, видимо, потушили, чтобы не привлекать внимание остийцев. Спрятались за одну из палаток и наблюдали, как панотии бегали туда-сюда, перенося луки и колчаны с тонкими стрелами. На их поясах чернели короткие ножи, акинаки.

«Сматываетесь? Ну-ну, далеко от меня не уйдёте».

Перебежками мы обошли весь лагерь. В центре на покрывале из хвороста лежало связанное тело. Оно подёргивалось, но не могло освободиться.

– Я обнаружил Ливия, – шепнул я. – Переходим к нашему плану, Тейя.

Тейя кивнула, и мы разделились. Она пошла в обход, чтобы отвлечь стражу, а я остался, готовый к атаке. Тейя наступила на ветку в северной части лагеря – выкрикивая что-то на своём языке, существа выползли из щелей и начали стекаться в ту сторону. Тут-то я и выскочил из укрытия, бросившись к Ливию.

Мне пришлось резко притормозить, подняв столб пыли: на пути встал ушастый лучник.

– Ах ты уродец! – вспылил я.

Панотий натянул тетиву и без колебаний выпустил стрелу. Благодаря облаку пыли, которое я взбаламутил сандалиями, он промахнулся. Стрела просвистела над ухом и лязгнула о могильную плиту. С копьём наперевес я ринулся на монстра; тот успел выхватить акинак и отразить удар.

Я оказался сильнее. И злее, если честно.

Копье вонзилось в его плечо, и он закричал. Я выдернул оружие и ударил снова, с разворота, мне удалось выбить акинак. Мгновение замешательства – и мы оба побежали к ножу. Я упал и схватил оружие. Панотий налетел сверху, и началась возня – меня норовили связать ушами. Усилиями мне удалось перевернуть панотия на спину, залезть сверху и воткнул акинак в ухо, пригвоздив чудовище к земле. Оно взвыло и бросило тревожный клич.

Ещё двое панотиев бросились ко мне, натягивая тетивы. Это конец.

Внезапно я почувствовал, как земля уходит из-под ног, делается мягкой, как царская постель. Я поплыл. Ноги отяжелели, но одновременно стали похожими на хлопок. Я сделал шаг, чтобы избежать шальной стрелы, но мир прекратил меня слушаться. Он начал вращаться, заставляя мой желудок подняться к горлу.

– Вы, зайцы, – промолвил мой язык в отрыве от разума. – Похитили моего др-руга! Моего единственного др-руга, сукины дети!

Стрелы обрушились смертоносным дождём, одна из них задела моё плечо – по касательной, но кровь пустила. Рана лишь раззадорила меня.

– Ну вы и ур-родцы, – заржал я, закрывшись Священным щитом и бросившись вперёд с копьём в руке. – Как вас земля носит?

Один из панотиев попытался уклониться, но я ударил его в бок, и он упал, хрипя. Второй замахнулся акинаком, но я парировал удар древком копья, а затем резко толкнул его, вонзив остриё в грудь. Он замертво рухнул на землю.

– Моего др-ружбана-а! – запел я, танцуя дикий вакханский танец. Мои глаза недобро сверкнули в луже. Я пошатнулся и нелепо поклонился отражению: – Ого, а ты чаровник! Какой привлекательный муж, ничего себе… Бывает же…

Под собственное бормотание не расслышал треск веток – к нам подбирались другие панотии. Я успел заметить, как один из них натянул лук, готовясь выпустить стрелу. Увернулся кувырком, едва не поломав шею, и стрела просвистела над головой.

Я покраснел.

– Ave, девы! – Я опёрся локтём о шатёр, принимая позу опытного соблазнителя. В меня полетела стрела, но каркас под моим весом вовремя треснул, и я свалился на груду обломков. – Ну вот… опозор-рился перед девами… какие у них… дивные волосы… до пят.

Бормоча, я хихикал и пытался найти точку опоры. Мне показалось, что проще держать мироздание в том состоянии, в каком находился: на карачках. Но с боевым воплем длинноухий напал на меня, из-за чего пришлось сменить позу. Я попытался сбросить его с себя ногами, приговаривая, что не люблю настырных дев.

Короткий меч пронзил руку, и я почувствовал, как заструилась горячая кровь.

– А! Венер-ра тебя покар-рай! – Я цокнул языком, размазывая кровь по коже. – Завоеватель тут я. Нечего седлать меня, как жеребца!

Я схватил копьё другой рукой и, собрав все силы, вонзил его в живот нападающего. Панотий издал хрип и упал на меня.

– Извини, дева. Ты ужасна в постели. – Я сбросил панотия с себя, но за ним уже шли следующие враги.

Меня окружили со всех сторон, и я оказался точкой в тесном кольце стрелков. Как стрелы у древнего символа, в центр были направлены восемь наконечников. Они блеснули в свете диска Селены, и равнодушие богини подстегнуло длинноухих. Скрипнули тетивы.

«Прости, отец. Прости, Ливий. Я помру в пьяном угаре, как и подобает свинье моего статуса».

В мифах, что рассказывал отец на ночь, в подобные моменты приходил бог из машины и спасал героя, которому покровительствовал. Посему я ждал, что с минуты на минуту явится легион.

Но я не в мифе. Этого не случилось, и стрелы полетели в меня.

В последний момент мне вспомнилось, что произошло прошлой ночью.

690 г. до н. э., 7 марта, после полуночи, лупанарий

– Зачем раздеваться-то? – спросил я, изогнув бровь.

– Мы в лупанарии, – пояснила Филлия. – Здесь занимаются любовью.

– Но я не хочу заниматься с тобой любовью. Тем более втроём с полудохлым Негоциатором, – громким шёпотом возвестил я.

– Пожалуйста, Сателлит, не упирайся рогом. Я – лупа, и у меня нет достаточно средств и влияния, чтобы открыть целительский кабинет. – Филлия сняла с себя одежду и осталась в повязках, скрывающих грудь и нижнюю часть тела. – Хозяйка не раз ловила меня на целительстве и теперь подглядывает за моей работой. К тому же я осматриваю пациентов обнажёнными.

– Гадство. – Я уложил Ливия, пребывавшего на грани сознания, на подушки и, подбоченившись, думал, как к нему подступиться. – Почему же ты тогда привела нас сюда, а не к себе домой?

– У меня его нет, – просто ответила Филлия. Она вскрыла потайную дверцу в стене и достала склянки, запаянные воском. – А ночью на улицах опасно, нас могут похитить длинноухие уродцы. Это мне рассказывал центурион Маркус.

Я фыркнул. Бред какой-то. В Лации жили, похоже, спятившие безумцы.

Когда мы разделись, к нам наведалась хозяйка. Как по расписанию, будто невзначай заглянувшая пожелать приятного времяпрепровождения с подносом яств. Я дал согласие, старательно закрывая собой Филлию, которая начала раздевать Ливия. Хозяйка сверкнула хитрыми глазками и поставила поднос у входа. Задвинув за ней занавесь, я вернулся к двоим.

Филлия растолкла сухие травы в ступке и смешала с водой из сосуда. Нанесла их на рану.

– Эта маска высасывает у него силы. – Филлия провела вытянутой ладонью над телом, будто просматривая дух сквозь материальную оболочку. – Мы должны её снять.

Я кивнул и устроился около макушки Ливия. Убедившись, что ни один небожитель не пожаловал на праздник жизни, обхватил лик Вызванного Солнца и приподнял его.

Показалось бледное, но живое лицо Ливия. Филлия изучила кожные покровы, пощупала шею, приложила ухо к груди и, сведя светлые брови к переносице, вслушалась в стук сердца.

Я невольно коснулся своей груди.

– Ну? – спросил я в нетерпении.

Филлия отстранилась и раскрыла нажатием пальцев безмолвный рот Ливия. Смотря на иссохшие губы, она произнесла:

– Он впал в летаргический сон.

– Боги! – Я переплёл наши с Филлией пальцы и посмотрел с беспокойством. – Сделай что-нибудь. Разбуди ото сна.

Филлия тяжко выдохнула и сказала:

– Есть один способ. Но пообещай мне, Сателлит, что сделаешь так, как я скажу. От этого будет зависеть моя жизнь.

IX. SUB ROSĀ

* Под розой

690 г. до н. э., 7 марта, глубокая ночь, лупанарий

– Ты всё запомнил, красавчик? – Филлия впилась ноготками мне в плечи. Я усваивал, нервно теребя серьгу и глядя на Ливия в забвении. – Соберись.

Она влепила мне пощёчину. Я мотнул головой и выпустил весь воздух из лёгких. Сердце забилось ровнее, но глуше, будто со дна океана.

– Не трусь. Ради друга и не на такое пойдёшь, – подбодрила она меня. В искристых глазах промелькнула тень, но Филлия сморгнула её.

Я усмехнулся:

– Негоциатор мне не друг. – Выглянув за занавесь, я воровато осмотрел коридор, было пусто. – Достану его с того света, чтобы он лил слёзы над моей могилой, а не наоборот, – добавил невзначай, – начинай, пока старая карга не заявилась.

Филлия одобрительно улыбнулась, и её щёки, похожие на розовые яблоки, округлились. Она совершила приготовления: смешала в склянке эссенции, опустила в жидкость несколько мелких дурно пахнущих бутонов, перемешала и влила остатки из откупоренных склянок.

Филлия достала из закромов пустую стекляшку и наполнила густой жижей малахитового цвета. Серебряные прожилки зелья вспыхнули и угасли. Я вздёрнул брови.

– Выглядит дурно, на вкус – ещё паршивее. – Филлия пожала плечами и устроилась над телом Ливия. – Но наша задача – отправиться в Царство Мёртвых, верно? Задачу настой выполнит.

– Дева, я вакхант. Пил и не такое.

Она зажмурилась и капнула на язык пару капель. Издав горловой звук, зажала рот и удержала содержимое желудка. После, как ни в чём не бывало, достала из нагрудной повязки мешочек и запустила в него пальцы. Чёрный порошок мазался, как уголь. Им она начертила разметку на теле Ливия – я не преминул спросить:

– Не подумай, что я не доверяю твоим рукам, но скажи, сколько раз ты проделывала этот трюк?

Филлия застенчиво улыбнулась, раскрывая губы Ливия. Она не дала ответ, и я всерьёз помолился богам, воздев очи к потолку. Филлия набрала воздуха, раздув щёки, как паруса, и подарила Ливию поцелуй смерти.

Я увидел, как задёргались в припадке конечности Ливия, а по подбородку потекла кровь. Филлия отстранилась, отхаркнула чужую кровь, вытерла губы, оставляя небольшие подтёки в уголках, и продолжила. Я поглядел на алые бутоны, раскрывавшиеся на полу. Крамольная мысль: вдруг Филлия добьёт Ливия? Посетовал, что зря мы всё это затеяли – в ноги влилась неестественная мощь, я дёрнул к паре, но заслышал шаги и направил силу к шторам.

Разведя их, столкнулся нос к носу с хозяйкой. Она несла тазик с замоченным в нём бельём.

– Добрый вечер, господин, у вас там всё в порядке? – спросила она, выглядывая из-за моего плеча.

Я был на нервах, и тревога наверняка отражалась на моём эмоциональном лице; глядя исподлобья, опёрся о стену и наклонился над тщедушной старушенцией. Она съёжилась, но её истинную натуру выдавали бегающие жадные чёрные глазки, как у крысы.

– У лацийских мужей с этим проблемы? – язвительно спросил я.

– О чём ты?

– В наших лупанариях хозяйка не пасёт посетителей, как скотину. Я слышал, как свидетельствуют первую брачную ночь царицы. – Я сложил руки на груди, сделавшись крупнее. – Я похож на царицу?

Хозяйка проскрежетала зубами, испепеляя взглядом. Не получив оправданий, процедил:

– Я киликиец, дева. Мы справляемся в постели без надзирательниц.

– Я всыплю этой безобразнице, – хозяйка схватила таз, обрызгав ароматной водой, – если она вновь посмеет сотворить из приличного заведения ведьмин шабаш.

С этими словами она зашаркала по коридору, неспешно подтягивая больную ногу.

Вернувшись в комнату, я обнаружил, что Ливий и Филлия спят. Я накрыл их одеялами, подобрал склянки, порошки и травы и спрятал в секретном углублении. Скрыв стыки дверцы, пригладил фальшивую панель с выскобленным ножиком словом, означавшим у завсегдатаев публичного дома излюбленную женскую часть тела.

«Какая выдающая надпись. Запомнить не сложно, – ухмыльнулся я и убедился, что груди обоих вздымаются в дыхании. – Так, Луциан, не забудь, дырявая твоя башка: ровно в полночь седьмого марта даёшь Филлии лекарство и читаешь заклинание. Так она выйдет из летаргического сна, который забрала у Ливия. Всё так».

Но день, полный соприкосновений с божественным, вскипятил кровь, отвинтил голову и перевернул мир вверх дном. Опьянение ворвалось непрошеной лавиной и вымыло остатки сознания. Глаза закатились, я свалился, ударился темечком о столик и отключился.

Из-за удара я потерял память. Всё, всё забыл.

690 г. до н. э., 7 марта, полночь, некрополь

Легионеры с щитами и мечами наперевес теснили панотиев. При нападении стрелков легион перестраивался шеренгами: вторая прикрывала щитами головы первой, третья – второй, и так до конца. Они образовывали убежище из щитов и, когда стрелы панотиев кончались, шли в ожесточённую атаку. Стягивая врагов вокруг себя, привлекали и брали их в ловушку. Панотии, на голову разбитые, бежали, побросав вещи. Однако в конце пути их встречала конница – пришпорив коней, всадники окружили панотиев и взяли нескольких дикарей в плен.

Ливия освободили. Я, уже протрезвевший, встал и с довольной улыбкой осмотрелся: чудеса случаются, однако. Маркус и его армия подоспели вовремя. Наша отважная команда осталась в порядке, разве что я нигде не видел Тейю: велел ей спрятаться, как начнётся заварушка, видимо, ей удалось.

Ливий побежал ко мне, и я расставил руки:

– Что, уже обделался со страху, что я тебя брошу?

Не взглянув на меня, он проскочил мимо. Я оскорбился и, вскинув указательный палец, потопал следом, поучая:

– Что ж ты такой скот и эгоист, шельма? Я пришёл, как герой Эней, не меньше, спасать твою никчёмную задницу, а ты мне ни «спасибо», ни «пожалуйста»? Да ты мне должен…

Он опустился на колени перед чем-то, что обступили легионеры во главе с центурионом. С холодком в груди я прошёл в центр круга и едва не потерял равновесие от потрясения.

– Это… как?

Ошеломлённый, я протянул руку к трясущимся плечам Ливия. Но вот магия: они прошли насквозь. Эфирные, они не всколыхнули и волоска на затылке Ливия. Обойдя его, окончательно обомлел и, качая головой, отступил, свалился, попятился, как от прокажённого больного.

– Боги… Боги! – надрывно шептал я. – Боги! Как это возможно?!

Ливий обнимал меня – сидевшего на коленях Луциана Корнелия Сильву, поддерживаемого анкилом и копьём, в который он вцепился мёртвой хваткой; из застывших очей вытекали блестящие слёзы, изо рта – кровь. Луциан, которого я наблюдал со стороны, кусая кожу ладони, чтобы не завопить от ужаса, был пронзён насквозь восьмью стрелами панотиев.

Ливий безутешно рыдал, а я не понимал, как так вышло. Я помнил, что стрелы попали в меня, но я встал – а значит, я дух. Бесплотное существо. Никто меня не замечал, но скорбели по пустой оболочке.

– Со стороны я ничего такой, конечно, – пробубнил я дрожащим от нервного смеха голосом, – но это, если вдуматься, сущий мрак. Я погиб.

Погиб. Безвозвратно.

Упорная и оптимистичная часть меня не желала принимать несуразный исход. Вскочив, окрылённый надеждой, я принялся выписывать круги вокруг шокированного Ливия и размахивать руками. Я старался ударить, ущипнуть, дёрнуть за тогу, волосы, ухо – лишь бы он почувствовал и прекратил оплакивать бездыханную оболочку. Она не принадлежала мне, это обман!

– Ливий! Ливий, я здесь! – Я скакал, как пустоголовый дурачок, пытаясь втиснуться между мёртвым телом и Ливием. – Убери от него руки – не надо утешать, я здесь!

Последние слова адресовал Маркусу, который сочувственно похлопал Ливия по спине. Мой бывший друг, словно подчинившись поэзии случайного пророчества, «лил слёзы над моей могилой». Его руки позорно дрожали, когда он обнимал мою голову. Слёзы капали, одна за другой. Допускал грешную мысль, что буду ликовать, если однажды увижу подобную картину… но она показалась мне горькой, как полынь в чистом виде. Будто разжёвывал мерзопакостный корень, делая вид, что наслаждаюсь.

На деле же у меня болело сердце, которое и вовсе не билось.

Я знал, что Ливий любил меня. Срамно потешаться над его скорбью. К тому же короткий жизненный отрезок, проведённый с ним бок о бок, всколыхнул и перевернул всё, что мне казалось делами давно минувших дней. Будто наша дружба – шрам на теле моей первой женщины, скрывавший тайну. Наше затянувшееся молчание разошлось по швам и закровило.

«Кирка Туций, твоя кормилица, утопла на болотах».

«Орк забрал Антония Туция Квинта».

«Говорят, Плотий, лекарь Туциев, пропал без вести в лесу. Наверное, волки загрызли! Проклятая семейка».

«Да я-то один! Я – один! Я остался совсем один!»

Мне сдавило горло – словно в него напихали куски острых медяков, которые я не мог ни выплюнуть, ни проглотить. Чувствительные люди вроде Ливия называли это душевной болью.

С трудом, но поднялся, встал на негнущиеся ноги и попытался достучаться до сознания Ливия:

– Не сдавайся, Ливий. Твой ум спасёт наш Рим! – Коснулся плеча – рука прошла насквозь, и я чуть не упал на собственный труп. Обошёл и остановился лицом к лицу с рыдающим Ливием, обхватил его щёки, никак не воздействуя физически, и сломанным голосом сказал: – Я тебя заклинаю всеми богами – только продолжи проклятый путь. Не поддавайся соблазну опустить руки и захиреть. Ты сильный. Я на самом деле…

– Трогательно.

Я подпрыгнул на месте, как испуганный кот. На истерзанное тело равнодушно взирала Тейя. Оставив Ливия наедине с его горем, я уцепился за тонкую нить надежды и бросился к ней. Помахав перед лицом, разочарованно фыркнул:

– Она меня не видит.

Тейя развернулась, шурша одеждами. Она направилась в сторону погребального холма, и я, избегая горечи, что испытывал от вида Ливия, убивавшегося по моему бездыханному телу, последовал за ней.

Мы вошли в змеистый проход, освещаемый огнём, миновали коридор и вышли к погребальным камерам.

– Ох, бедняжка. – Я мученически прикрыл глаза. – Я не успел признаться, что загубил Филлию.

– Я знаю, – внезапно ответила Тейя. – И не маши руками перед глазами, это раздражает, Сателлит.

– Ты… видишь меня? – Во мне смешались потрясение и радость. – Но как? Я всё-таки не умер?

Тей облокотилась о плиту, свесила голову – чёрные кудри попадали на лицо, выражавшее что-то, что ускользало от моего прямолинейного мужского понимания. Она отошла в сторону, показывая надпись, высеченную на глиняной табличке, установленной над гробом.

– «Тейя Меттий, – прочитал я. – Любимая дочь и подруга».

У меня бы сильно застучало сердце, если бы ни было призрачно, как и остальное тело. Судьба Луциана Корнелия Сильвы удивляла, высекая искры из, казалось бы, изжившего себя огнива.

– Ты скончался, Сателлит. Тебя нашпиговали стрелами, как курицу – африканскими приправами, – произнесла Тейя. Её голос в помещении с низкими потолками звучал гулко, а силуэт, подсвеченный факелами, казался живым. – Я тоже когда-то умерла, но не столь трагично. Обычная хворь.

На ум сразу пришли слова Тейи: «Остию заселяют в основном торговцы и моряки. Поэтому в гавани вы не найдёте богатые домусы. Они строились на выселках, но семьи не задерживались в тех краях. Малярия».

– И давно ты так?

– Нелепый вопрос призраку. Мы не ведём счёт времени. Его для нас не существует, как и иных оков бытия.

– Почему мы с Ливием видели тебя?

Она пожала плечами.

– А Филлия? Она медиум?

С упоминанием её имени Тейя оживилась:

– Она видела нас с детства, ибо её род прокляли. По земле гуляет не так много призраков – у нас принято отправляться в Орк. Что до меня, это мой выбор. Так вот Филлия – мой единственный друг, даже если брать в расчёт жизнь. Была. – Тейя запрыгнула на плиту и поболтала ногами. – Она как-то говорила, что я особенная и меня могут видеть проклятые богами.

«Проклятые… богами? Круг врагов Корнелиев и Туциев сужается и сужается».

Меня посетил гений. Я бесцеремонно стиснул плечи Тейи с уговорами:

– Ливий тебя видит. Ты можешь прийти к нему и передать от меня весточку?

– Ты умер, чтобы задавать мне пустые вопросы? К чему теперь болтать, если двое киликийских умников умудрились за сутки навести в городе такого шороху, что оставили после себя сгоревшую таверну, поле брани и двух мертвецов?

– Мы не из Киликии, – признался я вскользь. – Каков ответ: можешь или нет?

– Нет. – Тейя вцепилась мне в запястья и оторвала от себя. Она потупила глаза долу. – Ты слушаешь, но не слышишь, Сателлит. Филлия чересчур положилась на свои силы и использовала рецепт, который мне неведом. Я не знаю, как разбудить её.

Я погрузился в думу. Мой разум навещали лишь воспоминания о том, как Ливий пачкается в крови моей бренной оболочки. Как плачет по тому, кто поносил его и его семью последними проклятиями, рычал и лаял на любое поползновение в его сторону.

Несправедливо. Это я должен был похоронить его – да с такими почестями, чтобы сами боги расплакались. На его долю хватило одиночества.

Земля затряслась. Я ухватился за надгробную плиту Тейи, прикрывшись от песка и камнепада: потолок осыпался от встряски. Факелы погасли вмиг, и мы с призрачной девой погрузились во тьму.

– За тобой пришли, – сказала Тейя. – Прощай.

Внутрь хлынули мощные ветряные потоки. Складывалось впечатление, что они подталкивают меня в спину, оттаскивая от камня, за который я держался. Ветра нарастали: становились сильнее и настырнее.

– Постой, Тейя! Ещё можно спасти Филлию. – Я назвал бранное слово, обозначавшее женское лоно. – Знаешь, где это?

– Катись в Орк, мужлан, – протянула Тейя.

Закатив глаза, я кратко рассказал про потайную сокровищницу в лупанарии и передал рецепт. Если Тейя Меттий узнает ингредиент и поделится секретом с Ливием, они вызволят Филлию из летаргического сна.

Тейя удивилась, но благодарно кивнул. Её волосы и лёгкие ткани даже не колыхнулись, а меня уже вовсю сносил ураган. Крылья Летуса разгоняли великие ветра. Тейя деликатно отцепила пальцы, посоветовав не сопротивляться.

Я притянул её за одежды и, задыхаясь, попросил передать кое-что Ливию. Приблизив губы к её уху, шепнул короткую фразу. На лике Тейи не дрогнул и мускул, она кратко кивнула, и я разжал пальцы.

Будто вокруг талии повязали верёвку и резко потянули. Я летел спиной вперёд. Пейзаж смазался, превратившись в звёздный вихрь, не осталось ни звуков, ни запахов. Ложных чувств и желаний – тоже. Наступил покой, какой испытывают птицы, падая камнем с небес.

Я вспомнил пророчество бога-химеры.

«Ты скоро умрёшь».

Что я могу сказать? Пророчество задним числом.

700 г. до н. э., вилла Корнелиев, перистиль

– Сегодня мой любимый друг появился на свет! – Ливий прятал что-то за спиной и нервно облизывал губы. Он так делал, когда готовился к важному шагу и перебирал в голове сотню негативных исходов. – Я сейчас умру от волнения!

– Ты так говоришь «любимый», – покривлялся я, забираясь с ногами на лавочку, – как будто у тебя есть и нелюбимые друзья, Ливий.

Я не удержался от шутки над чувствительным Ливием. Друг похлопал круглыми и жёлтыми, как смола, глазищами. Он съёжился – в складках юношеской туники исчезли даже очертания худосочного туловища. В гладких волосах блестели виноградные листья. Слышал, у жрецов Вакха принято как можно раньше приобщать детей к культуре бога, чтобы в случае детской смерти они обрели блаженство и вечную радость в Орке.

– У меня нет никого, кроме тебя, ты же знаешь. – Ливий обиженно шаркнул ногой.

Меня развеселил сладкий аромат цветов и то, как мы затерялись среди пушистых сфер самшита. Ни один взрослый не проник бы на нашу секретную территорию, и розы, трепеща на ветру, кивали нам пёстрыми бутонами, шепча: «Мы сохраним вашу тайну»[24].

Ветерок принёс солнечное тепло, аромат травы, хвои, августовских яблонь и груш, аппетитные запахи с кухни. Показательно вдохнув и выдохнув, я спрыгнул с лавочки и обнял Ливия за шею:

– Зна-аю! А у меня нет никого, кроме тебя. Я шучу над тобой. – Я ткнул его в живот – он, согнувшись, поморщил нос с улыбкой, в точности как кормилица Кирка. – Ты ведёшься на мои шуточки, вот я и исполняю их.

– Поэтому я и ведусь, чтобы ты больше шутил, Луциан.

Мы затерялись в саду, и десятилетним мальчуганам он казался титанически большим. Нас окружали колючки самшита, из которых то и дело вылетали стаи пухлых малиновок и воробьёв. Небесный океан разливался густой синевой – в неё невозможно было вглядываться дольше нескольких вздохов, она бередила взор, мерещились стекляшки, и приходилось смаргивать слёзы.

Когда я смотрел на небо, а потом на Ливия, он казался мне обесцвеченным.

– Самое время, – смущённо сказал он и протянул ко мне кулак, – вручить тебе подарок. С днём рождения, друг.

Он раскрыл кулак – на ладони блестело тонкое витое колечко с узкой иглой и причудливым креплением. Я сразу определил его:

– Серьга! – Приняв подарок, я воздел его к солнцу и поглядел сквозь, прищурив глаз. – Как блестит!

– Угодил? – спросил Ливий со слабой улыбкой, теребя тунику.

– Спрашиваешь! Это лучшее, что мне дарили, дружище! – Я крепко обнял его, но скоро оторвался, ибо не мог наглядеться на украшение. – Долой гнутый металл! – Я освободил мочку, проткнутую год назад, и вставил новую серьгу. – Ух ты! Настоящее золото! Где ты его достал?

Я покружился, искрясь на солнце и ощущая кожей согревающую благодать Сола. Мне тогда подумалось, что я – солнце, а Ливий – мой спутник, луна. И мы, полноправные владыки неба, занимаем свои позиции, идём рука об руку – вечные царь и жрец. Вот, думал я, Ливий смугл и золотист очами, потому что его оберегает солнце. А я – светлокожий, и в глазах – серебро, ибо луна защищает меня.

– Никак украл? – подшутил я над Ливием, и он как-то странно икнул и выпучил глаза.

– Вовсе нет, с чего ты взял?

– Неужто накопил? Или обменял что-то дорогое сердцу? – допрашивая, я подкрался и повалил Ливия в розовый куст. Недовольно жужжа, из бутона поднялся в воздух жирный шмель и улетел прочь. – Я ведь верну – не надо идти на такие жертвы, Ливий.

Я щекотал его, пытая, но он стойко терпел, и его плотно сомкнутые губы раздувались с щеками от смешков. Он перешёл в атаку. К концу детской забавы мы переломали иглистые веточки, примяли траву и растеряли дыхание. Отрывисто хохоча, развалились под прозрачным небом.

Ливий достал из мешочка второе колечко – в точности, как у меня. Он вставил его в левое ухо, покуда я носил свою серёжку в правом; так мы походили на одного человека, вскормленного одним молоком, воспитанного одной женщиной. В нас текла одна и та же кровь, билось одно и то же сердце и разрасталась душа, поделённая на двоих. В друзьях она, по вещему закону, одна.

– Настоящее этрусское золото, – похвастал Ливий. – Давай играть в патрициев?

Он приподнялся на локте, глядя на меня со сморщенным в улыбке носом.

– Давай. А как?

– Мы должны важно говорить. – Ливий подпрыгнул и изобразил важность, пригладив послушные волосы. Он затмил солнце, я наблюдал с низов. – Господин, мы намерены построить на вашем участке домус для петуха. Петуху должно быть комфортно, и домус должен быть сто тысяч локтей в длину и ещё больше в ширину! Отдайте свой дом, господин, чтобы моему петуху жилось хорошо! Его куры-наложницы уже облюбовали вашу виллу во Фракии.

Я покатился, смеясь взахлёб и пытаясь отвечать. Какой чудный был день рождения! Отвечая хозяину петуха, я тёр серьгу, изображая снобизм вельможи. Ливий принялся отвечать тем же. Мы и не заметили, как привычка вошла в обиход и переросла в сакральный жест, на котором мы общались, обмениваясь планами, и под которым шифровали шалости, чтобы не догадались родители.

690 г. до н. э., вне времени, Орк

Я в царстве мёртвых.

Пляж, словно покрытый слоем пепла, был бесцветен. Серый, пустынный, омываемый пятью реками, отсекающими земную оболочку. Тишина. Тишина, как кинжал повитухи, разрубал душевную пуповину, связывающую с телом.

Волны вяло скользили по песчаному берегу. Я осмотрелся: пятиугольник, гранённый Ахероном, Коцитом, Стиксом, Флегетоном и Летой, казался бескрайним и вместе с тем защищённым серыми скалами. В центре возвышались врата, под которыми раскачивалась на воздушных волнах ладья. К ней вела очередь из мертвецов – смуглых и бледных, блондинов и брюнетов, старых и молодых, бедняков и богачей – они ждали своей участи. Их лики были почти неразличимы в ореоле дымки, окружавшей призрачные тела.

Я не торопился вставать в очередь. Погрузил босую ногу в песок и поморщился:

– Холодно.

Одна из рек была чернющей, покрытой коркой льда, и по ней плыли тела тех, кого похоронили без уплаты за переправу. Я отвернулся, и без того мёрз, к тому же имел все шансы примкнуть к бедолагам, если Ливий не озаботится моим посмертным приданым.

«Кого я обманываю, – со вздохом подумал я, – я вверяю себя в руки Царя священнодействий. Он похоронит как положено».

Густые, чернильные воды Коцита словно не двигались вовсе. Оттуда доносился скорбный вой. Он противно бил по ушам. Раскалённая река оттесняла Тартар для грешников, прозрачные стоки Леты колыхались от дыхания утробы Орка, а зеркальные воды Стикса скользкими дорогами отделяли мир живых от мира мёртвых. Уж я-то не забуду Стикс – меня пронесло над приграничной рекой на бешеной скорости.

Серели и проливались на чёрный песок небеса. Дышалось вязко, лёгкие свистели от серебра и пепла, наполнявших воздух. Души слонялись в ожидании приговора, не глядя ни на меня, ни на других. Порой даже сталкивались, но, обменявшись пустыми взорами, продолжали бессмысленный путь.

Не было «вчера» или «потом». Я упал в песок. Ничего тут не было, и мне до одури не хватало отца, не хватало Ливия, солнца, рыночной вони и пьяных уличных визгов. Я жаждал вгрызться в персик и облиться липким нектаром; вбежать в ледяное озеро посреди ночи, разгорячённый опьянением, жаждал поцелуев, слияния тел и стонов любви.

Я прикрыл глаза, веки задрожали и наполнились горячей влагой.

– С… Сателлит?! – раздалось прямо над головой.

Вскочив, я стукнулся лбом о любопытные пухлые губы. Филлия собственной персоной прикрыла рот и воззрилась на меня, будто увидела покойника. Ах, Луциан, сногсшибательная шутка.

– Филлия! Я что, сплю? – Я шутливо протёр глаза, на самом деле избавляясь от жалких слёз. – Что ты тут забыла?

– Дурак, я в Орке по вашей с Негоциатором милости. – Филлия подбоченилась, всё в том же цветочном одеянии, словно роза из сада, где мы резвились в детстве с Ливием. – Тейя, наверное, с ума сошла от страха за меня!

– Ты не говорила, что Тейя того. – Я скрестил руки под подбородком, изображая скрещённые кости. – Хотя… Теперь не важно. Как ты тут? Подумал, ты скучаешь, вот и позволил длинноухим скотам лишить меня жизни, чтобы тебя, красивую, проведать.

Филлия охладила щёку тыльной стороной ладони, стрельнув улыбкой. Ямочки, пышность и румянец – всё в ней выдавало чужую здешним местам.

«Её здесь быть не должно».

– Прогуляемся? – Я предложил локоть, и Филлия, улыбнувшись, зацепилась за руку. Мы начали неспешный круг по пляжу. – Когда я впервые вас встретил, подумал, что настолько разных людей жизнь свести неспособна.

– А теперь? – Филлия вскинула светловолосую голову. – Так уверен?

– Знаешь, дитя Венеры, я только что общался с призраком на земле, а теперь – с живой в мире мёртвых. У Фортуны чёрный юмор.

Мы помолчали. Я взрыхлил песок носком сандалии и усмехнулся:

– У меня не осталось сомнений, что в вас с Тейей сидит одна душа.

Филлия расхохоталась. Ей понравилась фраза, неприличное окончание которой мы придумали с Ливием. Мы оба куски дерьма.

Не преуспел в красноречии, как Ливий, однако постарался приободрить несчастную: сказал, что у неё велик шанс покинуть Орк.

– Тейя справится. – Филлия оставалась непоколебима в уверенности. – Я, правда, говорила ей, что хочу умереть в юношестве, чтобы мой призрак выглядел так же обворожительно, как я сейчас. Обидно, что подруга будет вечно зелёной, а я – старухой.

– Ты останешься с ней после смерти?

– Конечно! – Филлия похлопала ресницами и вновь прильнула к моему плечу. Она очертила ладонью горизонт из очереди духов безветрия. – Мы отправимся бороздить мир. Отправимся за Океан, за пределы сущего. Будет весело. Мы так договорились ещё в детстве, когда я увидела её впервые.

В горле шевельнулся ком. Потом я вспомнил, что его не может быть, и фантомное движение прекратилось.

– Заблуждаешься, если думаешь, что чем-то от нас отличаетесь. Вы с Негоциатором. – Филлия похлопала меня по руке. Я вскинул брови в изумлении. – Ну же, чаровник, не прикидывайся недалёким! Вы как кошка с собакой, как Сол и Селена, земля и небо – это верно.

Ощутил, как в носу заколол знакомый аромат цветов с матушкиной виллы, оставшейся нам с отцом в наследство. Филлия пахла как нектар бутонов внутреннего садика, а Тейя – как листья, орошаемые струями фонтана. Розы, поговаривают, способны хранить секреты.

– Я дерьмовый друг, – возразил я.

– Да, – Филлия приподняла плечо, улыбнувшись, – и он тоже. Идеальны лишь боги, а мы рождены, чтобы заблуждаться, Сателлит. Вы грызётесь, чтобы приучить друг друга к ранам. Чтобы выработать сопротивление к чужим козням. Вы воспитываете друг друга, как зверята, потерявшие мать. Мать обучает детёнышей охотиться и отражать нападки, они ведь погибнут без необходимых навыков. А у вас есть только вы, и вы растёте вместе, как мне видится. Вы кусаетесь, но не для того, чтобы убить, а потому, что верите: мир несправедлив и жесток. Как только на кого-то из вас поднимают оружие, вы становитесь единым целым и раздираете врага в клочья. Я… вас на самом деле не знаю, но чувствую, что в этом мы схожи.

Меня задела глубина её суждений. Филлия била в самое ядро, и я складывал оружие. Стоял, как набитый олух, растерявшись. Обычно в таких случаях я кидался в жаркий спор, рычал и сбегал.

Но из савана мертвеца не выбраться.

И от правды не сбежать.

– Вы тоже проходили через это с Тейей?

Филлия захохотала, обвила мою руку, сплетя пальцы, и шепнула:

– Секретик.

Я не сдержал полуулыбки.

– Возьми это, – сказала она и вложила два кусочка меди мне в ладонь, – для уплаты за переправу.

Внезапно что-то щёлкнуло, и Филлия исчезла. В мгновение ока – заметить, как это произошло, не успел. Её следы на песке оборвались, а мои продолжали одинокий ход, пока я крутил в руках мзду лодочнику.

– О боги, – с жаром выдохнул я, – надеюсь, ребятам удалось вытащить эту болтливую деву. Утомила.

Приукрасил, конечно. Радость за спасённую не умаляла тоски, которую я испытал в её отсутствие. Один в Орке – ну ты и встрял, Луциан. Впрочем, встретить здесь знакомых – причина скорее для горя, чем для ликования.

С противоречивыми думами побрёл в сторону очереди. Вставать в хвост не торопился, лишь ходил кругами и не без любопытства заглядывал в пустые лики.

Не заметил, как сознание поплыло – и я присоединился к шествию.

«Подходить было ошибкой. Затянуло», – допустил я задней мыслью.

Богато одетый толстяк впереди прошёл под аркой и, поигрывая украшением, отправился к ладье. Она покачивалась на волнах Стикса, управляемая сверхъестественной силой. Я замешкался, и меня подтолкнули в спину. Не будь я загипнотизирован, обязательно спросил бы: «Куда ты торопишься?! Сейчас-то уже куда, болван!»

Я свободно прошёл арку и подошёл к опустевшей лодке. Куда делся аристократ? Невольно коснувшись серёжки, сжал второй ладонью куски меди.

Ладья, словно теряя терпение, подпрыгнула на волне и оплескала застрявшего на берегу. Вздрогнув, я обернулся. Больше никто не мог спасти от участи уйти молодым. Поэтому я смирился, шагнул в лодку, и она отчалила.

Когда полоска берега отдалилась на акт[25], сверху что-то захлопало, а следом посыпалось – белое и невесомое, как снег в варварских землях. Я подобрал «снежинку» и узнал в ней перо, объятое мягким свечением. Вскинув голову, потерял дар речи: в сером небе, раскинув крылья, парил белоснежный Каладрий[26].

Меня подхватили за плечи и, раздирая их когтями, вытянули из лодки. Ладья не отпускала, держала невидимыми щупальцами за щиколотки, но Каладрий возопил, и его воля к спасению страждущего пересилила тягу смерти. Взмахнув крыльями, птица устремилась ввысь, и я узрел, как под болтающимися ногами отдалились реки и низкие скалы, обречённые на вечную тишину.

В конце концов виды затянулись тучами, и я выдохнул.

«Не прощаюсь, но возвращение, пожалуй, отложу ещё лет на тридцать – сорок».

Набрав воздуха, я сел. Хватаясь за грудь, живот и бока, дышал, пока перед глазами не замерцало ночное небо. Удивительно, но руки не нащупали ранений – я даже осмотрел себя, изумившись.

Занималась заря. Рыжие лучи покрывали луг некрополя, освещая обломки стрел, следы боя и лужи крови.

Навалилась тяжесть, как после долгого сна. Я захотел подняться, но на меня налетела фурия – снесло пурпурной волной, принёсшей шафраново-можжевеловое умиротворение. Меня, оставшегося сидеть на земле в растерянности, стиснули в объятиях. Конечно же, это был Ливий: он содрогался в слезах и ощупывал меня, будто не верил, что я больше не бесплотный дух.

Мне стало стыдно и, залившись краской, я захотел оттолкнуть от себя Ливия. Но в последний момент остановился, представив, какой кошмар он пережил и как мне самому было без него одиноко. Улыбнувшись, я заключил его в объятия и прикрыл глаза, уткнувшись щекой в шею. Тёплый. Как и я. Хвала богам.

Мы обнимались долго, совершенно растеряв слова. Вообще, в речах мы и не нуждались: просто похлопывали друг друга по спинам, ощущая сладость вкуса жизни и беспредельное счастье.

– Мертвец восстал! О Гера, Великая Мать Сущего, пощади! – взвизгнул кто-то неподалёку старушечьим голосом.

– Матушка, не падай! Вставай! – ответила ей молодая очень знакомым голосом.

Я нехотя выпустил Ливия из объятий и с его помощью встал. Невдалеке пожилая плебейка корчилась в предобморочном состоянии, а вокруг неё бегала жрица Венеры, которую мы встретили вчера у выхода из лупанария. Она дула на женщину и обмахивала цветастой юбкой, причитая.

Я подошёл к неугомонной парочке, потирая виски – голова страшно болела, но это меньшее, что могло приключиться с телом после похода на Ту Сторону.

– Я не умер, вам показалось, девы, – пробормотал я.

Но поздно: старуха разыграла спектакль и завыла так, что сами боги бы услышали и не смогли больше уснуть. Лупа лишь подливала масла в огонь, бросаясь от меня в сторону, как от прокажённого.

– Уйди, скелет! – надрывно вопила старуха и отползала, маша на меня руками. – Пошёл прочь!

– Матушка! Тебе нельзя нервничать.

– Это сон, – сказали вдруг. – Вам снятся кошмары в последнее время, ведь так?

Не знаю, кто был шокирован больше: мать жрицы любви, сама лупа или я, но мы все трое смотрели на Ливия, который сложил за спиной руки и, мягко улыбаясь, приближался к нам с раскатистой и упоительной речью:

– Ты жалуешься, что тебе снятся кошмары. Мертвецы, обгладывающие твой лик. Это, должно быть, страшно изматывает – и ты не спишь по ночам. Засыпаешь под утро. – Он огляделся, и солнце слилось с его янтарным взором. Он прищурился с улыбкой. – Под утро, как сейчас. Вы обе спите, и вам приснились странники, прилетевшие верхом на стриксе. Не потому, что мы чародеи, а всего лишь из-за того, что оставили яркое воспоминание у всех без исключения остийцев.

Мать с дочерью переглянулись; старушка перестала дёргаться, застыв с рукой, которую держала лупа. Та спросила:

– Что же нам сделать, чтобы проснуться?

– Возвращайтесь к себе и ложитесь спать. – Ливий смотрел, как растерянные женщины собираются в дорогу домой, и бросил им вслед: – Послушайте мой совет: пейте перед сном отвар из валерианы, пустырника и мелиссы. Вот увидите, сон улучшится.

Они кивнули и поспешили убраться.

– Ты что?! – Я оголтело бросился к Ливию и потряс за плечи.

– Я же говорил, что научился у Плотия ведать в травах, – ответил он. – Поверь, рецепт не убьёт эту милую старушку. Даже поможет.

– Да пёс с ней, со старухой! – фыркнул я. – К тебе вернулась речь!

– Да, я… – Ливий отвёл взор, замявшись, прежде чем о чём-то предупредить. – Тут такое дело…

– Луциан Корнелий Сильва. – Этот голос мог принадлежать лишь одному человеку.

– Плиний Илларион Клавдий. – Я отпустил Ливия и, нахмурив брови, вышел вперёд. – Что ты здесь забыл?

Рыжий плут вышагивал с гастой, которую отдал нам. От его плаща, влачимого по траве, отлетал чёрный пух, опасно алели подбои. Плиний оскалил в улыбке зубы и, прокрутив копьё, ткнул остриём мне в грудь. Я стиснул кулаки, надуваясь от гнева, но Плиний резко перевёл наконечник на Ливия.

– Очаровательное имя, – взгляд, будто нехотя, перебежал к Ливию, – у тебя.

– Что всё это значит?

– Я бы поинтересовался, не оставил ли ты ум в Орке, но вовремя вспомнил, что ты не блистал интеллектом и до кончины, – усмехнулся Плиний и воткнул гасту втоком в землю. Он опёрся о копьё и продолжил патетику: – Великая Фортуна осенила вас благодатью и подослала в роковой момент вашего покорного слугу, которому столь удачно задолжала одна птица, способная воскрешать. – Плиний оставил оружие, подобрался к Ливию и растянул его щёки; тот потупил очи. – Смотри-ка, – Плиний выглянул из-за него, натягивая ему улыбку, – настоящая дружба творит чудеса: и слепой увидит, и немой заговорит.

«Юный господин так испугался за тебя, Луциан, что научился говорить», – на ум пришли слова Плотия.

Я разозлился и выхватил Ливия как куклу, уводя за спину. Выпятив грудь колесом, подошёл к Плинию вплотную. Он был значительно ниже, но глядел так самоуверенно, будто мог уложить одной левой.

Впрочем, однажды Плиний мне и правда неплохо навалял.

– Какие вы неженки. Те ли последователи грозного Ромула передо мной? – Наглец провоцировал на конфликт, ехидно глядя исподлобья.

– Лаешь, но не кусаешься, Плиний. Давай, укуси. Скажи, зачем на самом деле пришёл.

– За медью, – ответил тот и мерзко улыбнулся, облизнув кромку зубов, – а нашёл золото.

– Какое золото? – не понял я.

– Не дыши на меня, большой мальчик, боюсь, что тупость заразна, – вздохнул он. – Я разыскал вас, чтобы повторно предложить пройтись с величайшим пиратом под парусами до Карфагена, если вы не отыщете судёнышко в Остии. – Плиний показал кулак. – Я готов был взять вас на борт в кредит, – он поднял два пальца, – а получил оба полных имени, раз свершилось великое чудо и Негоциатор заговорил. Он так умолял меня помочь тебе, мальчишка, разве я мог пройти мимо слёз?

– Какой же ты сучий потрох, Плиний.

– Гав-гав. – Он похлопал меня по щеке и, сдавив челюсть, шепнул: – Поверь, юноша, если я укушу, ты взмолишься, чтобы я вернул тебя в Орк.

Синие зрачки Плиния на миг затмили белок, но он вдруг заулыбался, хлопая в ладоши и отходя:

– Какая мрачная атмосферка, будто кто-то умер! – Он развёл руками, показывая на гробницы.

Я выгнул бровь, усомнившись в здравом разуме Плиния.

– Через несколько часов к гавани причалит моя пташка, пираты загрузят пресную воду, провизию, оружие и дары. После – приглашу вас на борт «Царицы Дидоны». – Плиний приобнял Ливия, на котором не было лица. – А пока развейтесь, юноши! Уже были в портовых лупанариях? Местные жрицы Венеры не уступают в красоте морским нимфам, клянусь.

Посвистывая, Плиний наконец-то оставил нас.

Ливий тут же подбежал ко мне и спросил:

– Что он тебе сказал?

– Крутит пальцы. – Я покачал головой, глядя на удалявшегося «дятла». – Ничего. Я пуганый.

– Прости, мне не следовало называть твоё имя. – Ливий поджал губы. – Я растерялся, Луциан. Когда ты… даже вспоминать горько! – Он поморщился, мотая головой. – Предвидел, что шут увяжется за нами. Поэтому не удивился, что он в городе. Я действительно бросился к нему в ноги и умолял вернуть тебя. И если потребовалось бы, сделал бы так ещё раз.

– Кончай оправдываться, – строго оборвал я. Притянув к себе, обнял крепче прежнего. – Ты вытащил меня с того света.

– Но…

– Заткнись, Ливий. Мы живы и при своих душах, следовательно, будем решать проблемы по мере возникновения. К тому же Плиний ведётся на нашу рукировку.

– Рокировку.

– Заткнись, Ливий.

Он тихо посмеялся, а моя кожа будто покрылась волдырями и отошла от многочисленных ожогов. Я осознал, в каком бедственном положении нахожусь – сам лезу обниматься, как ребёнок, как дурная дева, не знающая норм, как какая-то неженка, а не потомок Ромула!

Открыв глаза, смотрел на руки, обнимавшие Ливия. Неужели мне не хватало этого? Я такой глупец.

– Спасибо, что спас, – брякнул я, пряча пунцовое лицо в складках пурпурной тоги, пропахшей шафраном. – Я сегодня… не буду сволочью. В виде исключения.

– М-м-м… – протянул Ливий, расправив кудряшку на моём затылке. – Мне тут птичка по имени Филлия передала от тебя кое-фто.

Окончание слова утонуло в моей ладони – я прикрыл гадюке рот, чтобы не болтал глупостей. Он улыбался одними глазами и «кололся» окаянной родинкой.

– Ливий, заткнись! И забудь, что она сказала! – Я глубоко дышал, как бык перед атакой. Ливий жестами поклялся замолчать, и я с недоверием всё же отпустил. Почесав в затылке, перевёл разговор: – Ей удалось вернуться в мир смертных? И ты провернул всё это, включая моё воскрешение, за одну только ночь?

– Длинная история, – с улыбкой вздохнул он и неспешно пошёл по дороге в сторону города. Я нагнал его. – Расколюсь только за похлёбкой и кубком красного.

– Не кокетничай, ты же только рад языком почесать после стольких дней молчания! – Я подтолкнул его к обочине, и он не сдержал смешка.

Шутя и передразнивая друг друга, мы возвращались в лацийский порт.

X. VATICINIA POST EVENTUM

* Предсказание задним числом

Мы шли под чёрными парусами однопалубной «Царицы Дидоны». Ветер крепчал и раздувал парусину, толкая либурну по синему морю и нагоняя тучи. Игра наперегонки, как наша детская забава с Ливием.

Либурна, вытесанная из кипариса, грозно глядела нарисованными на носу очами. Борта блестели медными гвоздями, которые, как утверждал Плиний, считались прочнее железных, ржавевших от морской воды, покуда медь сохранялась даже в суровых погодных условиях. Очевидно, что судно обслуживали богатые пираты – обшивка была рассчитана на длительные путешествия. Чудак Плиний пояснил, что «Царица Дидона» с двумя рядами вёсел манёвреннее – так мы быстрее попадём в Карфаген. А только это мы и хотели слышать.

Неделя, на удивление, пролетела незаметно. Первые дни мы с Ливием ничего не ели и мучались от качки, но постепенно становились на ноги и помогали держать судно и груз в порядке. Грести – не гребли, с этим отлично справлялись выносливые гребцы Плиния.

Но пользу мы с Ливием приносили: драили узкую палубу, готовили пищу и рассчитывали маршрут. Ливий уверял, что осталось не более трёх-четырёх дней до североафриканских берегов, если Эол снабдит нас попутным ветром, а тучи разгонит, дабы мы не угодили в сердце шторма.

– Ветер усиливается, – сказал Ливий. Он подошёл к краю палубы, глядя на бескрайний серый горизонт; его волосы и одежды обдувались, а голос терялся в хаотичных потоках. – Надвигается шторм.

– Слушай, ты умный… – Я сложил руки на борту, замечая, как часто бьётся сердце, пахнет йодом, солёной водой и свежестью. – Скажи, боги на нашей стороне или против нас? Потому как я не могу постичь их мотивов: вроде уберегают от напастей, а вроде их же и создают.

– Боги, как и прежде, поделились на фракции, друг, – ответил с многозначительностью Ливий. – Кто-то – за тебя, кто-то – за меня, иные воздержались.

Мне не понравился ответ, о чём свидетельствовал мой хмурый вид.

– Ты развёл нас по разные стороны.

– В состязании каждый за себя. Не пойми превратно, – выставил ладони он, – я ни в коем случае не против тебя, но хочу дать ответ как Царь священнодействий. Видишь ли, братишка, боги страшно устают. И они нуждаются в агоналиях – чтобы ставить на борцов, спортсменов и скакунов. Азарт – то, что держит небожителей в тонусе. Бессмертным нужен отдых.

– Время ранено. Если оно отойдёт, у богов не останется фаворитов для ставок.

– Ранено? – со смешком переспросил Ливий. – Неожиданное выражение. Ты поднаторел в красноречии.

«Он свёл мою оговорку к шутке, – подумал я бегло, прикусив язык. – Я ни разу не поделился, что меня навещает бог Времени, но, может, сейчас – подходящий случай? Впрочем, прежде чем вываливать свои скелеты, вытяну побольше из паршивца Ливия».

– Слушай, шельма… – помялся я.

– М-м-м?

Я собрался и выпалил как на духу:

– Что случилось на болотах девять лет назад?

Вопрос – как обух по голове, но его следовало обсудить. И Ливий это понимал, хотя добиваться ответа через скорбь, сосредоточенную на точёном лице, дрогнувший кадык и изломанные брови мне показалось кощунством. Я нервно облизнул верхний ряд зубов и выставил ладони:

– Зря я это. Нечего бередить раны.

– Меня спас Призрак, – перебил Ливий и слегка зарделся. – Ты мне, наверное, не поверишь.

Я сжал его предплечья и с воодушевлением сказал:

– Возможно, но постараюсь сделать вид, что верю!

Он усмехнулся уголком рта и предался воспоминаниям…

699 г. до н. э., Авентинская роща

Ливию нравилось, как змея из витого золота огибала матушкино запястье. Под солнцем змея переливалась драгоценной чешуёй, завораживая.

Мать перекинула через сгиб локтя ручку плетёнки, накрытой тряпкой. В неё она складывала душистые травы и редкие корни, которые находила на тенистых и влажных участках леса. Одетая в летящий синий плащ, мать походила на редкую птицу. Сын бежал за ней с палкой в руке, перепрыгивая с камня на камень, – он представлял себя героем, удирающим от чудовищной Сциллы, разверзнувшей пасть. Прямо так – по каменным клыкам.

– Не балуйся, – приструнила мать. – Кругом болота – засосёт в трясину, и не сможешь выбраться.

– А я им ка-а-ак дам! – Ливий с размаху ударил веткой по моховой кочке, и её размозжило, как череп чудовища. – То-то же.

– Болота сильнее, не будь дуроломом, как Луциан.

– Он не простофиля. – Ливий подскочил к матери и покривлялся перед змеёй, показав ей язык. Вспомнив разговор, добавил: – У него сила, а у меня разум.

Мать остановилась, её лицо подобрело и разгладилось – родинки выстроились в гармоничную звёздную систему. Она была ладной, как потомок бога, и как-то раз, перебрав с вином, поведала сыну, что он вероятный внук самого Сола. Но всякий раз, когда Ливий пытался выудить подробности, мать отмахивалась и ссылалась на то, что озвучила вздор из-за терпкого вина.

– Ох, сокровище ты моё… Ты уж позаботься о Луциане, а то он себя позабудет, заплутает, как на городских улицах, и днём с огнём не сыщешь.

– Обещаю, матушка! – с готовностью ответил Ливий. – Буду беречь ценой своей жизни! Х-ха!

Он совершил несколько взмахов «оружием» и разломал палку о ствол пинии. Он ойкнул, рассматривая разломанное «копьё», и вздохнул, почесав в затылке. Вдруг раздался стук и трепет крыльев – на сосну, что Ливий избил, присел дятел. Он вонзил острый чёрный клювик в кору и распотрошил в щепки, выуживая мелких жучков.

– Ненавижу дятлов, – прошипела мать.

– Матушка? – Ливий удивился, как ожесточилось её лицо при виде «лесного лекаря». – Почему же? Они красивые.

Мать подобрала камушек и бросила в ствол – дятел упорхнул и пропал в зелени. Издали раздался клич неведомой птицы – такого гласа Ливий в жизни не слышал, и тут же воцарилась нерушимая и жуткая тишина. Мать взирала в глубь рощи, поджимая кулаки. Ливию показалось странным её поведение. Он позвал её, дёрнув нерешительно за одежды. Мать вдруг обернулась: на её устах зрела широкая улыбка. Она приложила к ней палец той руки, которую обвивала змея, и предложила:

– Поиграем в прятки, сокровище.

– Ты наказала не шалить в лесу, – усомнился Ливий, обхватив запястье за спиной. Он шаркнул ногой, не зная, хамит ли матери или успешно проходит своеобразную проверку. – Говорила, что я могу заблудиться. Тут кругом болота.

Мать одобрительно рассмеялась, но её очи глядели по сторонам в необъяснимой тревоге. Опустившись на колено перед сыном, мать поставила корзинку и обняла его. Она сказала:

– Я люблю тебя, ты моё богатство, люблю Луциана, пусть он и не родной сын. Больше никого не люблю, только вас.

– А отца? – спросил обескураженный Ливий.

Мать проигнорировала вопрос и поцеловала его в щёку, тут же с нежностью погладив место прикосновения. Она давно такой не была. И когда неизвестная птица завопила повторно, Ливию стало не по себе.

– Помни, Ливий Туций Дион…

– Дион?

– Да. Я даю тебе номен. Ты – Дион. Помни, кем ты был изначально, чтобы не потерять самое себя, когда наступит время запутать богов. Твой отец позаботится о вас с Луцианом и сделает так, как я скажу.

Третий крик. Ливий содрогнулся и с гулко бьющимся сердцем обнял мать. Он не понимал, чем она встревожена и почему говорила странные вещи, будто прощалась. Не понимал и волновался. Он обнял её в замешательстве, наивно полагая, что объятия образумят мать.

Она погладила сына по спине, вдыхая его запах, чтобы оставить в себе навсегда, провела по его волосам, заправляя их за уши, и поцеловала в лоб, жмурясь от рези в глазах.

– Беги и прячься, сокровище, Ливий Туций Дион. Только не оборачивайся. – Мать сняла с запястья браслет и показала сыну с улыбкой. – Победитель получит ценный приз.

– Ну… Хорошо. – Ливий привык во всём слушаться матери, только с Луцианом он позволял себе шалости, но в тот день играть ему совсем не хотелось.

С третьим криком жуткой птицы он сорвался и побежал. Два раза обернувшись, увидел, как мать отдаляется, становится едва различимой в своей синей, как океан, тоге. Она была так прекрасна, и её карие глаза, и ямочки, и россыпь родинок на шее, лице и груди, и кожа, как у дочери солярного бога, и волосы, как распахнутые вороньи крылья. И даже когда мать свирепствовала, она была великолепна.

Ливий спрятался в кустах и сидел там, глядя в одну точку. Ему было невесело, и игра пугала его. Сорвавшись, он захотел нарушить правила – не нужен этот браслет, лишь бы мать снова его обняла.

Но когда он вернулся, она исчезла. Ливий сновал от дерева к дереву. Приложив скруглённые ладони к устам, вдохнул и закричал что есть мочи:

– Матушка! Матушка!

Солнечный свет – зловещий голубой – ложился на растения, размытую тропу и деревья мертвенно бледным осадком. С каждым зовом, не получавшим ответа, надежда найти мать таяла. С мокрыми глазами Ливий бегал между стволами сосен, срываясь в беспомощных окликах. И когда он совсем отчаялся, нашёл её.

– Ма… – тихий слог сорвался в истошный крик.

Ливий упал на корягу, ударившись копчиком. Он ничего не видел, кроме материнской десницы, которую обвивала змея чистого золота. Пятясь и глядя широкими от ужаса глазами, Ливий давился слезами; его душа покидала тело вместе с сознанием, он забыл, как дышать, у него темнело перед глазами и бешено, точно клювом безумного дятла, стучало в висках.

Безмолвно, одними дрожащими губами Ливий взывал к матери, утянутой трясиной. На поверхность не выходило ни единого пузырька. Она захлебнулась. Ливий крался по краю берега, пытаясь подобраться к её ладони. Потянулся – пальцы мазнули по воздуху в дигите от материнской длани. Ливий попытался повторно, и у него получилось взять её запястье. Вот только спасение пошло не по плану: полагаясь на силы, Ливий переоценил их. Соскользнув с безопасного бережка, он едва не отправился вслед за матерью, но его схватили за тунику и вытащили на берег.

Ливий обнаружил в своей руке змеиный браслет. Губы дрогнули, он разрыдался, совершенно не переживая, кто его достал. Он плакал, обнимая пришельца за ногу, как родного. И только захотел что-то сказать, но голосовые связки будто разрубило незримым серпом. Ливий прокряхтел, подставив ко рту согнутую ладонь – в горле ничего не застряло, но что тогда мешало говорить?

И…

«Ты кто?!» – испугался Ливий, увидев над собой нечеловеческую фигуру.

Изогнувшись в спине, над ним нависало существо, сотканное из тёмной материи. Как большая птица – невесомое тело, скрытое под чёрной мантией, не имело рук и ног: их заменяли крылья. Вместо лика белела носатая маска из кости, с круглыми глазами и острыми зубами. Нижняя челюсть отсутствовала.

Ливий пытался говорить, кричать, но не мог: вместо голоса выходил воздух. Он обнял браслет матери, свернувшись вокруг него, и задержал дыхание, желая перестать дышать. Но не получилось. Под терпеливое ожидание существа Ливий судорожно вдохнул и бесшумно расплакался.

Существо, которое он окрестил Призраком, подало руку, что скрывали крылья, – такую же чёрную, как и всё туловище, ладонь. Ливий схватился за неё, надеясь, что умер и скоро воссоединится с матушкой. Призрак вывел его из рощи и около померия надел на руку браслет. Невидящим взором Ливий смотрел то на украшение, то на портал в Авентинскую рощу, прикрытый лапником.

После сорвался и в беспамятстве побежал искать отца.

690 г. до н. э., открытое море

Высокая волна ударила в борта: «Царица Дидона» взлетела на гребень и с грохотом обрушилась вниз. Я ухватил Ливия за шиворот и зацепился за планшир.

– Надеюсь, я утолил твоё любопытство, – хрипло закончил Ливий, похлопав меня по кулаку, стягивающему его тогу.

Не сразу, но я отпустил. Мне было горько и тошно, и я не смог сказать ничего, кроме:

– Кирка, похоже, знала, что умрёт.

«И тот вопль, что описал Ливий… Это крик Каладрия – птицы, предрекающей гибель», – подумал я, но не озвучил мысль.

– Матушка унесла с собой в могилу непростительное количество тайн.

– В этом все Туции.

Ливий вздёрнул брови, а я пожал плечами. На правду не обижаются, дружочек.

– Ну и ну, а Нептун-то в гневе. – Плиний сидел на месте капитана в открытом шатре, установленном на корме. На плече болтал головой пернатый Эгида. Плиний повысил голос, обращаясь к нам: – Мальчики, вы вроде как жрецы. Так помолитесь, чтобы нас не утянуло в морскую пучину!

– Я молюсь с тех самых пор, как взошёл на борт, Плиний, – сказал Ливий, встав на скользкой палубе, и я отпустил его. – Триерарх не снизойдёт до молитв?

– Триерарх уверен, что боги наслышаны о подвигах Луциана Корнелия Сильвы и его друга Диона, имя которого обласкает мой слух по прибытии в гавань Карфагена.

– Только не подавись, – хмыкнул я. – Оно горчит.

– Проглочу за милую душу. Луциан, например, мне понравился, во всяком случае, за светоносность. Как звали твоего отца, дорогуша Сильва?

Ливий тотчас же нашёлся с ответом:

– Я бы предпочёл не продавать имени моего отца, однако ты человек неглупый, Плиний, и легко догадаешься по моему имени, кто он.

– А-а-яй, – пригрозил Плиний, перекрикивая стихию, – ты своим именем обязан родителям, а они – своим. Я уже выкрал у твоего отца имя, дарованное сыну. Кстати, нахожу его трогательным, сын Луция. Навеки привязанный к отцу.

Я сглотнул ком, даже радуясь, что дождь хлестал по лицу и скрыл покрасневшие из-за упоминания отца очи. Взаправду – боялся за отца и страшно по нему истосковался. Похоже, выбора, кроме как вернуться к старику героем, у меня не оставалось.

«Царица Дидона», несмотря на шторм, держалась стойко. Дерево скрипело под натиском стихии.

Моряки, напрягая все силы, гребли против ветра, стараясь удержать курс. Команды, которые выкрикивал лысый префект в татуировках по имени Верет, то поднимать вёсла, то грести, растворялись в рёве бури. Мы с Ливием молились Нептуну, чтобы он пощадил нас, заодно и Рим, ради которого мы и пересекали Тирренское море.

Шторм бушевал несколько часов, но стих с первыми лучами солнца. Бог пощадил нас и не натравил морских чудищ, но утренний туман укрыл более жестокого противника.

Людей.

На горизонте появился силуэт, и рулевой подал Плинию знак. Я прикрыл глаза от беспощадного солнца и вгляделся: большое судно. Три ряда вёсел, внушительные габариты и острый таран, которым оно «смотрело» на нас.

– Бирема, – произнёс Плиний, поднявшись и облокотившись о планшир рядом. – Пиратская: о чёрных парусах с головой Медузы. Даю руку на отсечение, что с нами хотят поиграть фокейцы.

Я разглядел головы крокодилов на форштевне и абордажный трап с железным шипом. Дело – дрянь.

– А чего они прутся в нашу сторону? Удар по своим? – спросил я. – О пиратском кодексе не слыхали?

– Мы же как султанка и акула. Нас сожрут, – заметил Ливий.

– Не плачьте, мальчики. У нас есть преимущество.

Плиний свистнул, призывая гребцов и их префекта к вниманию. Он вышел на середину моста, соединяющего нос с кормой, и проскандировал что-то на иллирийском. Пираты внимали – воздели кулаки и издали боевой клич.

Во-первых, я не понимал иллирийского, в связи с чем не разделял воодушевления команды, во‐вторых, вражеские пираты заметили нас и взяли курс на «Царицу Дидону», а это не самое доброе обстоятельство. Дураку понятно, что их корабль массивнее и рассчитан на таран.

– Избиение младенца, – процедил Ливий. – Какой толк нас грабить?

Я зажмурился.

Бирема шла на сближение. Таран, окованный бронзой, серебрился под пасмурным небесным светом, а ворон – абордажный крюк, походивший на голову одноимённой птицы, – медленно поднимался.

Плиний раздавал команды – лихо и непринуждённо, как если бы мы были на охоте. О, как просто – это же всего лишь кабаны плывут на здоровенном корабле, чтобы вырезать нас!

– Какой хладнокровный у нас триерарх, – пробубнил я, снимая холстину с оружейных ящиков. Почесав бровь, поджал губы. – Так, щиты, луки, стрелы… палицы, мечи… В основном ближний бой.

– Здесь всё для абордажа. – Ливий показал на крюки и верёвки. – Мы потеряем время и жизни, если будем отстреливаться.

В наступившем затишье, когда звуки глухой затычкой воткнулись в мои уши, прозвучал сладкий голос Плиния:

– А кто сказал, что мы будем?

Мы с Ливием уставились на него, застывши с абордажным крюком и луком в руках. Он ухмыльнулся и пригрозил пальцем:

– Всё бы вам, юнцам, оружием помахать. А ведь есть же куда более праведный способ.

– Побег, – догадался Ливий.

Бирема нас нагнала.

Рулевой скомандовал, префект принялся усиленно бить в барабан: левый ряд гребцов налёг на вёсла, и либурну резко увело в сторону.

– Твою мать! – Я присел за щитом, прижав к себе Ливия.

Мы едва уклонились от тарана. Металл заскрежетал об узкий кринолин.

Клавдий перебегал от одной части «Царицы Дидоны» к другой, не боясь свалиться в море на виражах. Я не вылезал из-за щита, у меня дрожали пальцы, которыми я цеплялся за пурпурные одежды Ливия.

– Надо было учиться стрелять из лука, – нервно усмехнулся я.

– Как насчёт?.. – Ливий приподнял тогу на бедре и кивнул на маску Вызванного Солнца.

Я резко дёрнул за одежду, пряча ритуальное орудие, и ткнул пальцем ему между бровей:

– Даже не думай.

Раздался отвратительный скрежет и звон цепей. Иллирийцы застонали, начали молиться своим богам. Один только Плиний продолжал бегать и отдавать команды. Но «клюв» ворона уже вцепился в «Царицу Дидону».

– Нептун, повелитель морской, ниспошли нам спасение, – зашептал Ливий, сложа ладони в молитве.

Я схватился за копьё, закрывая и себя, и Ливия, спрятавшегося в грузовом углублении.

По трапу, опустившемуся на наш борт, начали сбегать чумазые пираты с покрасневшей и облезлой кожей на размалёванных лицах. Я приготовился к бою под монотонную молитву Ливия.

Тут рулевой развернул либурну резко влево – цепи ворона натянулись, треснули… и с грохотом оборвались. Пираты, не успевшие перепрыгнуть, рухнули в воду, а остальные повалились на палубу биремы.

Префект заорал, гребцы рванули вёсла, и наша вёрткая, как ласточка, либурна выскочила из захвата ворона. «Царица Дидона» пошла быстрым ходом, подгоняемая попутным ветром. Плиний засмеялся, дятел на его плече захлопал крыльями. Команда ликовала, но не отвлекалась от усиленной гребли.

Мы вернули курс на юг.

– Рано радуетесь, – сообщил я, взобравшись на помост, и показал на горизонт. – Фокейцы нагоняют. Что ж им так, стервам, неймётся!

– Нептун, царь морской… – не прекращался шёпот Ливия.

– Позволим им подойти и протараним слепую зону. – Плиний говорил не со мной, а просто озвучивал возможные варианты. – Или просто дадим ближний бой. Мне-то их бирема и даром не сдалась, но не оставлять же красотку… Ой.

– Ой, – повторил я. Моё сердце облилось кровью. – Какого…

На расстоянии сотен шагов море вокруг фокейской биремы забурлило. Вода закрутилась в воронке. Либурна затрещала, заскрипела, и мы ощутили вибрацию. От догадки заскрежетали зубы.

– Ливий, ты надел маску? Я прикончу… – Но наши взгляды встретились: Ливий просто молился. – Ха, вот так дела! Похоже… он тебя услышал.

Из глубин поднялся ужасающий рёв.

Лицо Плиния всего мгновение отражало задумчивость, а после моментально расплылось в улыбке. Он раскинул руки и воскликнул:

– Харибда-а, хорошая девочка! – Плиний опустил голову, сделав страшный взгляд, и облизнул острые зубы. Он прошипел: – Сожри их.

Все, кроме гребцов, их надсмотрщика и рулевого, кинулись к корме. Я видел, как бирему начало затягивать в зубастую пучину. Мачты, вёсла, люди – всё смешалось в круговороте и исчезло в белой пене. Я услышал рык и клёкот. Пена порозовела.

Меня замутило.

– Надо помочь им. – Я бросился к Плинию. – Спасём тех, кто в воде.

Он посмотрел на меня с неопределённой эмоцией. К нам подошёл Ливий и добавил:

– Иначе гнев Нептуна перекинется и на нас.

– Золотые у вас сердца, ма-альчики, – ухмыльнулся Плиний и рявкнул команду на иллирийском.

Мы сбросили канаты, за них ухватилось несколько фокейцев. Захлёбываясь от бьющих в лица волн, они принялись взбираться на борт «Царицы Дидоны».

Под частые удары в барабан и вопли рулевого мы вытянули троих. Они свалились на палубу, харкая водой. Бледные, но живые и вроде как благодарные за спасение. Я не понимал их языка – может, хотели нас убить и ограбить, но говорили ласково.

Либурна рванула вперёд, уходя от водоворота. Мы гнали во все паруса от зловонной глотки Харибды.

Когда «Царица Дидона» отбилась от чудовища и отплыла на безопасное расстояние, я оглянулся. Море, покачивая обломки биремы, успокоилось.

– Вот она, сила молитвы верховного жреца. – Я с дрожью в голосе засмеялся и хлопнул Ливия по плечу.

Он растянулся на палубе, облегчённо выдохнув. Я прилёг рядом.

– А Плиний хорош, – сказал Ливий.

– Козлина редкостная, но своё дело знает.

– Ви жрецы?

– М-м-м? – Я приподнялся на локтях и, прикрывшись от солнца, рассмотрел фигуру подошедшей к нам женщины. – Пиратка?

Смуглая носатая женщина лет сорока была одета в чёрные поношенные ткани, замотана в бусы из разноцветных камней, птичьих и крысиных черепов, мумифицированных пальцев. С неё капала вода, босые ноги оставляли тёмные следы на палубе.

– Не софсем. Фзяли попутчицей. Я помогала пиратам предсказыфать будущее, чтобы дела шли удачно.

– Знаешь латынь? – спросил Ливий.

– Дефочкой продали в богатый домус. В Лации. Они обучили меня речи.

– Предсказывать будущее, говоришь? – заинтересовался я. – Ты пифия, что ли?

– Нет, я могу гадать без паров. – Женщина изобразила, как вдыхает газы, которыми дышали оракулы Дельфийского храма над расщелинами. – Меня зофут Клелия.

– Гадаешь? И что ж ты тогда нападение Харибды не предрекла! – загоготал я, и Ливий стукнул меня по плечу. – За правду бьёшь?

Я получил ещё раз. Ливий сделал страшные глаза и показал кулак, как Кирка, когда мы выводили её из себя на людях, где она не могла предстать во всей красе палача с розгами.

Клелия засмеялась, звеня украшениями. Она села, скрестив ноги, а я развалился на боку, как на клинии, и положил голову Ливию на колени. Утомился так, будто гнал от Харибды вплавь.

– Не слушай моего грубого друга, Клелия. – Живот Ливия дёрнулся со смешком. – Я – Негоциатор, а это – Сателлит. Под этими псевдонимами мы путешествуем и продаём разные услуги.

Позабыв о маскировке, спросил с Клелией в один голос:

– Услуги?

Спохватившись, почесал в затылке:

– Мы же продавали лечебные травы. Когда это мы поменяли курс?

– Мы всё продали. И теперь мы охотимся на нечистую силу – всяких тёмных выродков. За это нас награждают драгоценностями, одеждой или едой. Такая жизнь… – вздохнул Ливий, и его глаза заволокли бронзовые тучи, – по мне.

Клелия улыбнулась, показывая ряд гнилых зубов. Она сняла с пояса холщовый мешочек и растянула завязки, сказав:

– Ви спасли меня. Я предупрештала фокейцев, но они оштались глухи к предскасанному. Всё потому, что не вещаю о глобальном. Небеса укасывают мне на детали… Они могут быть вашными…

Прорицательница рассыпала по палубе крохотные косточки, похожие на мышиные или птичьи. Я потянулся к белой горстке и получил по рукам. Клелия пригрозила мне, недовольному, пальцем и объяснила, что моя энергетика собьёт ауспиции.

Клелия совершала пассы руками, шепча над костями иноязычные заклинания. Она возила их по палубе, раскачиваясь: то ли от качки, то ли от внутреннего маятника. Я захотел отпустить шутку, но Ливий так строго на меня посмотрел, что я пожал плечом и лёг на место.

Клелия запрокинула голову, сделавшись похожей на колесо, и закатила глаза. Слух пощекотал лёгкий шёпот, и я почесал в ухе мизинцем. Наконец-то прорицательница промолвила:

– Убьёте стрикса – потеряете Рим.

На наших с Ливием лицах отразилось замешательство. Смущаясь, он переспросил:

– Стрикса? Клелия, ты уверена в пророчестве?

– Не пророчестфо, – она собрала гадательные принадлежности и встала с щербатой улыбкой, – предупрештение.

– Мы уже убили стрикса, – поспорил он.

– Фокейцы говорили так ше, когда я напророчила, чтобы они не трогали «Царицу Дидону», но они рассмеялись её расмерам. Они скасали, – добавила Клелия, уходя, – что потопят либурну, чтобы укасать богам на ошибку. Вот беда лишь: боги никогда не ошибаются.

XI. CARTHAGĬNEM ESSE DELENDAM

* Карфаген должен быть разрушен

Трап шатался и поскрипывал. Пиратам не терпелось скорее ступить на твёрдую почву и распрощаться с воспоминаниями о жуткой Харибде и десяти днях под палящим солнцем. Спустившись, я наполнился морским дыханием, смешанным с ароматом специй и африканской духотой. Подставив чужому солнцу облезлое лицо, подбоченился и с кривой ухмылкой зажмурился.

Карфагенский порт отличался от остийского гамом, смешением незнакомых языков и разнообразием судов. Швартовались к нему и мелкие либурны, и торговые корабли, прибывавшие со всех концов света, и громадные триремы, каких я раньше не видывал. Моряки наматывали на столбы верёвки, натягивая рыбацкие лодки и массивные суда, спускали по трапам ящики, гружённые коврами, амфорами с винами и душистыми маслами. Шум волн покрывал вопли на греческом, финикийском и иных наречиях.

Я засмотрелся на то, как поднимались по трапу ливийские рабы, скованные общей цепью, соединяющую кандалы. Вспомнились слова Плиния про то, что эллины подчинили себе Африку и периодически набирали рабов с предельных границ[27]. Их везли морем, ища путь в некий сказочно богатый Таршиш, чтобы выменять на серебро, олово и шкуры диковинных животных. Только финикийцы, облюбовавшие плодородные земли, топили греческие триремы и сохраняли путь в тайне.

«Интересно, они плывут в Таршиш или поставили себе более реалистичную цель?» – думал я, усмехаясь.

От Карфагена я ждал колоссальной помощи. По пути заядлый странник Плиний поведал, что Карфаген – молодое могущественное государство, во главе которого стоял совет влиятельных семей. Сенаторы, входившие в этот совет, могли претендовать разве что на становление принцепсом – головой, поворачивающейся в сторону, куда дул ветер. Иными словами, представителем клана, товар которого востребован в нынешнее время.

«Тут всё покупается и продаётся, – думал я. – Полагаю, Ливий придумает, как сторговаться на помощь Риму».

Лёгок на помине: он спустился последним и помог Клелии сойти. Он подошёл, когда я склонился над украшениями – диковинные бусы и браслеты, весь товар был на тонких смуглых руках торговки. Та покружилась с кареглазым прищуром, соблазняя звоном.

– Никогда бы не подумал, что тебя пленит блеск драгоценностей, друг, – сказал Ливий.

– А может, я выбирал что-то в дар царьку за выносливость во время морского странствия, – хмыкнул я, поклонившись.

– Я был бы тронут.

– Что бы ты хотел? Пурпурные бусы из стеклянной пасты или, может, перстень с сердоликом?

– М-м-м… – Ливий жадно, но дотошно разглядывал товар. – Я определённо могу оценить ожерелье с женской кистью. Она символизирует мир, а лишь в нём я и нуждаюсь в последнее время.

– Кисть? Какое странное украшение. – Я покосился на блестящую длань с собранными пальцами, что покачивалась на руке торговки.

– Ритуальное, – пояснил Ливий мягким голосом. Он получал удовольствие, разъясняя мне то, чего я не знал. – Видишь ли, братишка, в Карфагене особенно поклоняются двум божествам: Баал-Хаммону, верховному божеству, и богине плодородия Танит.

– Как мало. Неужели у карфагенян нет других увлечений, кроме власти и сношений?

Ливий прыснул – и я улыбнулся тоже, хотя и кривовато. Если честно, я не понял, что такого потешного сказал, но сделал вид, будто пошутил намеренно.

Я размял окаменевшие в пути мышцы, наслаждаясь криком чаек, прибрежным шумом и йодистым горячим воздухом. Над гаванью возвышались стены из желтоватого песчаника, а над ними выглядывали пушистые головёшки пальм, безмятежно качавшиеся на ветру.

– Наслаждаетесь здешними красотами, юноши? – послышался голос Плиния.

Опустив руки, я закатил глаза. Развернувшись на пятках, с готовностью спросил:

– Явился за моим именем?

– Небольшой долг делает должником, а большой врагом. – Плиний улыбнулся до ямочек и суженных очей. – Мне не хотелось бы портить с вами отношения.

Он – ничуть не загоревший, всё такой же бледный мелкий рыжий надоеда. Он выпятил губы трубочкой и приложил руку к уху, поднявшись на носках, чтобы лучше меня слышать.

Ливий дал знак, чтобы я назвал его имя. Ничего не оставалось.

– Моё имя – Ливий Туций Дион.

Лицо Плиния приняло такое же выражение, как когда он услышал об Атилии. Всего на миг, но у меня засосало под ложечкой и сжались губы.

– Ливий и Луциан, – нараспев повторил Плиний. Он раскрутил посох и погладил мою скулу наконечником – я грубо оттолкнул посох. – Ну-ну, громила. Не упрямься. Я ведь ваши имена бы высек на сердце, но обойдусь и металлической табличкой.

– Табличкой? – переспросил Ливий. – Ты собрался проклясть нас? Выпить наши души?

Плиний вытаращился на нас и внезапно покатился со смеху. Его смех, как горный водопад, гремел, будто разбивался об острые камни. Я поигрывал мышцами, порываясь избить обнаглевшего варвара, но Ливий положил мне руку на плечо и покачал головой.

«Мы проиграли, пусть почивает на лаврах? Ублюдок».

Плиний развязно вздохнул и смахнул слезу. Он наклонил нас к себе за затылки, болезненно натягивая волосы, устроился между наших голов и прошептал в уши:

– Отныне вы принадлежите мне.

– Мы тебе не вещи, – напомнил я мрачно.

– Ошибаешься, львёнок. – Плиний отпустил и похлопал меня по щеке. Он подмигнул Ливию: – После того как я узнал ваши имена, я могу сделать из вас царей, – взгляд перевели на меня, – рабов… – Плиний опустил уголки губ и повёл плечом: – или убить.

– Тогда бы давно убил, – с напряжением в голосе отметил Ливий.

– Тогда бы давно убил, – согласился Плиний.

Со стороны береговой линии прилетел дятел и сел к Плинию на плечо. Он почесал птице грудку и откланялся. Я вырвался с окликом:

– И это всё?

– Ах, нет, точно нет! – Плиний обернулся на полушаге; на пальце повисла цепочка с кулоном Танит. – За воровство в здешних краях отрубают ручонки, малыш Негоциатор.

Ливий похлопал по драпировке, в которой прятал награбленное, и густо покраснел. Я прыснул в кулак. Плиний бросил вещицу, и Ливий с краткой усмешкой поймал её.

Фигура с Эгидой на макушке отдалилась, и её утянула толпа.

– Всё равно подделка. – Ливий насупился и подошёл к торговке. Он коснулся её плеча и протянул кулон с улыбкой: – Ты обронила.

Торговка охнула и рассыпалась в благодарностях. Я постарался выкинуть страшилки Плиния из головы и, сцепив ладони на затылке, пошёл дальше.

– Полагаю, нам сюда. – Ливий показал на далёкий шпиль дворца, проткнувший небесную твердь.

Нас вели узкие улочки, вымощенные камнем. Мы примкнули к общему потоку: люди стекались к центральной площади, где располагался рынок. Там, под навесами из тростника, орали купцы, с ними торговались на пёстрых диалектах мужи, одетые в короткие туники и плащи. Мимо проходили женщины в льняных туниках, подпоясанных яркими тканями, несли на головах кувшины с водой, а на руках – детей.

Диво, что за рынок! Я на таких никогда не был.

Ливий подошёл к торговцу и вытянул из стопки на прилавке край ткани, выкрашенной в синий.

– Какой дивный пурпур на тебе, чужестранец! – Очи курчавого купца заискрились. – Царский цвет, и цена соответственная, верно?

Ливий разгладил складки тоги и вежливо ответил:

– Если честно, цена мне неведома, я получил одеяние в наследство от отца. А он, – взор метнулся ко мне, – в наследство от… другого человека. Пурпур – дорогой цвет.

– Да, всё так, чужестранец. Мы выводим краситель из особых моллюсков. Нужно много отловить, чтобы покрасить только часть такой тоги, как у тебя. Наверняка вашу тогу выкрашивали в Карфагене – узнаётся наша техника.

Мы продвигались, текли по улице, как брёвна вдоль Тибра. Ливий покрыл голову тогой по жреческим обычаям – это удивило меня, ведь он не делал так с тех пор, как мы вышли за померий. Наверное, из-за палящих лучей: пот и с меня стекал громадными каплями. Здешний климат не располагал к полуденным прогулкам.

Минуя лавки со специями, закашлялся и подбежал к Ливию.

– Ты рассказывал, что обобрал этруска, – напомнил я. – Но это была не реликвия.

– Мы уже это обсуждали, друг. – Он глянул на меня, вскинув брови домиком, чтобы лицо приняло мученический вид. – Я воровал и до проклятия реликвий.

– Меня не проведут твои ужимочки, шельма, – оборвал я и прижал к себе Ливия за плечо. Со стороны могло показаться, что друг обнял друга, но я грубо зафиксировал его шею и процедил в ухо: – Вот, представь, может, мне интересно, как ты открыл в себе проклятие? На мгновение подумай, что я могу быть чуть мягче стального клинка и разузнать у тебя, чем ты жил, когда меня отправили в путешествие с эллинками.

Ливий сбавил шаг и остановился. Я ослабил захват. Он придержал капюшон, посмотрел недоверчиво и с растерянной улыбкой переспросил:

– Тебе правда интересно, брат?

– Не заставляй повторять дважды, – протянул я, скрыв за кашлем смущение. Махнул ладонью. – Ну? Говори.

Лишь Ливий предался воспоминаниям, над головой пролетела стайка чаек с голодными воплями. Он сбился на миг и продолжил…

696 г. до н. э., улица Рима, неподалёку от Форума

Полночь. Римляне освободили улицы: фламины собрали жителей на Форуме ради жертвоприношения в честь вертумналий. Никто не слышал, как плачет юнец в грязной тунике, забившись под тент старьёвщика. Купцы ушли на праздник, остался один Ливий – новоиспечённый наследник тоги Царя священнодействий, тринадцатилетний и потерявший друга.

Жестокие слова, сказанные Луцианом перед долгой разлукой, впивались кольями в сердце.

«Ты противен и ненавистен мне, Ливий».

Вот так он сказал. А затем его забрали неумытые чужеземки, чтобы приобщить к пожизненному служению богу винограда и экстаза. На его месте должен был оказаться я, сокрушался Ливий, закрывая мокрый рот ладонью. Он давился плачем, пока не услышал мальчишечьи голоса поблизости.

Ливий спрятался за ящиком с серпами. Худосочный, он идеально помещался в углублении. Мальчики прошли мимо, смеясь и пинаясь. Один едва не влетел под шатёр, скрывавший Ливия, но вприпрыжку догнал друзей. Гам начал утихать.

Он вытер лицо туникой и прислушался. Со стороны Форума донеслись удары в ритуальные барабаны. Бам. Бам. Бам. Дюжину раз. И на двенадцатый Ливия скрутило. В животе завязался канатный узел, он повалился на колени, уронив ящик – серпы со страшным лязгом высыпались. Это привлекло внимание детей, что начали рыскать в поисках источника шума.

«Я умираю!» – испугался Ливий.

Изо рта вытекла горячая слюна, как у волка, завидевшего добычу. По мере приближения одного из мальчишек тяжесть внизу живота густела и разгоралась неистовым пламенем.

Мир окрасился в цвет тоги отца. Фиолетово-красный. Ливий сипло дышал, на его лице блуждал румянец. Он выждал, когда под тент, как в мышеловку, забредёт мальчик, и сбил его с ног. Ливий схватился за серп, сел верхом на испуганного мальчика и заткнул ему рот, приставив к горлу лезвие. Глаза будущего Священного царя затянулись мыльной поволокой, щёки запылали, дыхание сбилось, а на губах играла безумная улыбка. Он поддел серпом верёвку на шее жертвы и вытащил буллу – футляр для амулета-оберега, который носили все мальчики. Он разрезал верёвку и стащил буллу.

– Катон! Ты куда запропастился? – кричали его друзья.

Ливий поймал взором широкие и влажные от ужаса глаза мальчика и приложил к изогнутым в усмешке губам палец. Когда друзья заглянули под тент старьёвщика, они обнаружили только друга, вокруг которого растекалась тёмная лужица мочи.

690 г. до н. э., рынок Карфагена

– Я сбежал с буллой – вцепился в неё, сам не понимая зачем, – продолжал Ливий. – Ноги принесли меня на форум. Я встретил Плотия, и он быстро понял, что со мной что-то не так. Он объяснил: боги так наказывают меня за воровство, и Венера, видимо, подсылает возбуждение, чтобы пристыдить. Он успокоил меня и отговорил идти к отцу с повинной.

Я живо представил себе сцену вертумнальской ночи. Свою я помнил дурно, но она в своей паршивости ничуть не уступала той, что пережил Ливий.

– Так… Антоний тоже не знал, что ты проклят?

– Он знал о моём умственном помешательстве, – Ливий почесал плечо, – но о реакции на святыни не догадывался. За акты грабежа он всыпал мне по десять ударов розгами. Но я по сей день не могу остановиться.

Он иссяк и завёл руки за спину. Он испытывал такой же стыд, как и я после пьяных проступков. Я не стал противиться порыву подбодрить Ливия как умел:

– Если бы не твоё проклятие, мы бы остались на форуме навсегда. Все бы погибли. Боги знают, как нам лучше, так что не будем скулить.

Ливий вскинул на меня чистые ореховые глаза. Он выглядел несчастным и потерянным, как, наверное, тогда, когда изливал душу Плотию из-за украденной буллы. Как и я, когда выслушивал от фракийских жриц про свои «вакханалии».

– Не убивайся попусту. В общем, – оскалился в улыбке я, – считаю твоё проклятие достоинством, а не недостатком. А ты моё?

– Недостатком, – рассмеялся Ливий. Его смех, правда, сломался на верхах.

– Гадюка ты, шельма. – Я шлёпнул его по лопатке, слегка подтолкнув вперёд. Показалось, что мы с Ливием так же близки, как в детстве. – Гадюка и язва.

Двое римлян брели вместе с людским потоком. Обоняние обволакивали аппетитные запахи морской соли, жареной рыбы и мяса с дымком, свежего хлеба и ароматических масел. У меня заныл желудок.

Со стороны торговых лавок послышался судьбоносный зов:

– Путники! Попробуйте! – подозвал нас бородач на ломаной латыни. – Лучшие финики!

Он протянул нам горсть плодов, я принял угощение и зажевал парочку. Издав одобрительное «м-м-м», насладился сладко-горьким вкусом мякоти, спрятавшейся под хрустящей кожицей. Ливий надкусил – совсем мало, как птичка, и вздохнул.

– Ба, какие новости, – я изобразил озабоченность и потрогал его лоб, – ты не захворал? Обычно жрёшь за троих.

– Мы ещё обсудим это. Только не здесь и не сейчас.

Покинув пределы рынка, ведомые вымощенными камнем улочками, вышли к домам. Стены были выбелены до слепоты. Пленённый сладковатым ароматом, я заметил, что его распространяют акации. Их поливала карфагенянка, которая ходила босиком меж глиняных кувшинов, сушившихся под солнцем.

Заглядевшись на быт местных жителей, я вдруг потерял из виду Ливия. Оглянувшись, увидел, что тот отстал. Плёлся и пыхтел.

– Ты что, уже вымотался? Тебе бы физическими нагрузками заняться не мешало. – Я похлопал по бицепсу, самодовольно улыбнувшись. – Выносливость подкачать.

– Я… уже занимаюсь, – ответил запыхавшийся Ливий.

Нахмурив брови, я обшарил его и отпрянул от странного бряцания.

– Ливий, твою мать, – прошептал я, наклоняясь к нему, – не говори мне, что ты обчистил карфагенские лавки?

– Мне понравилась ткань цвета Тирренского моря. – Ливий надул по-детски щёки. – И финики… Оливковое масло, браслеты и медные тарелки.

– Как ты… – начал я громко, но осёкся и перешёл на шёпот: – Как ты вообще это пронёс?!

– Я затягиваю ремни под тогой и сую под них всякое.

– Немедленно всё выбрось. – Я сложил руки на груди. – Мы идём на аудиенцию к карфагенским сенаторам, а ты обвешался награбленным, как танцовщица – украшениями!

Ливий достал кулёк и раскрыл в ладони горсть фиников, собранных в тряпочку. Он сунул один мне в рот и улыбнулся, когда я, жуя, прошепелявил:

– Выброшь вшё кроме финикоф.

Улицы расширялись, дома богатели на глазах. На подступах к дворцу посреди пальмовых садов раскинулись богатые виллы с искусными изразцами и фресками. По правую руку возвышался храм Баал-Хаммона, занимавшего мраморный трон, а по левую – святилище Танит с её фигурой с раскрытыми ладонями.

Мы остановились у подножия холма, на котором раскинулись дворцовые угодья. Ливий бегал от одного края к другому, восхищённо рассматривая пейзаж. Как-то в детстве он поделился, что мечтает путешествовать. Я ответил, что вакханты как раз скитаются по миру. Какими же дураками мы были.

– Удивительно, что ты ни разу не захмелел, – заметил Ливий. От бега на лицо упала прядь волос, и он убрал её за ухо. – Может, сначала дождёмся приступа, а уже потом войдём во дворец? Чтобы проклятие не застигло нас врасплох.

Я уверенно начал подъём, а на предостережения махнул рукой:

– На «Царице Дидоне» я несколько раз пьянел, хотя там и неясно, от чего тебя тошнит: волн или алкоголя, но да не важно. А оставаться чистым я могу и по несколько дней, не будем же мы бродяжничать всё это время.

– Как знаешь. – Ливий набегами догонял мой широкий шаг.

– Лучше позаботься о том, чтобы не спереть что-то из сенаторских покоев, – упрекнул я с усмешкой, тыкая его в живот. – Шельма.

Он засмеялся и клятвенно пообещал, что будет сдерживаться изо всех сил. Помолчав, произнёс на выдохе:

– Ох, чует моё сердце, Карфаген мы покинем на щите.

Я резко застыл.

Ведь даже дитю это известно: ежели жрец уйдёт со щитом,

То царь его возвратится лишь на щите.

– Ливий…

Он обернулся, вопросительно склонив голову.

– Забудь. – Я сморщился, отгоняя страх.

«Уймись, Луциан. Плиний – шут, а не пророк. Он просто любит терроризировать людей».

Под лучами солнца стены дворца сияли бронзой. Колонны с капителями в форме пальмовых листьев поддерживали массивные ворота, которые перед нами распахнула стража.

Высокий темнокожий муж с копьём обратился к нам по-гречески, но, слава вещему Меркурию, в нашей команде каждый отвечал за своё: я – за драки, а Ливий – за умные штучки. Жестикулируя и выговаривая эллинские слова, он убедил грозного служащего разрешить нам остаться на входе, в прохладе мраморных сводов, а сам отправился докладывать о нашем прибытии сенаторам.

Я переступил с белого плиточного узора на чёрный и хмыкнул:

– У тебя прямо-таки дар убеждения. Только не задирайся от моих слов, а то я возьму их назад.

– Людей очень легко обмануть, – посмеявшись, ответил Ливий. Он разглядывал фрески, изображавшие охоту на невиданных саблезубых животных с земных пределов. – Потому я и оделся патрицием.

– Что-то я ничего не понял. При чём тут богатые одежды?

– Богатство открывает замки и двери, мой друг.

– А по-моему, – мрачно пробубнил я, – ты их взламываешь, шельма…

Он рассмеялся на мою реплику и пояснил:

– Понимаешь ли, тога, окрашенная дорогим красителем, – Ливий с характерным звуком провёл по ткани, – блеск украшений, ухоженная кожа, благоухающая ароматическими маслами, аккуратная стрижка – это то, по чему о тебе сложат первое впечатление. И оно хорошо укореняется тут. – Он постучал пальцем по виску. – В их глазах мне можно доверять, ведь я смыслю в сделках, драгоценностях и дипломатии. Будем для них римским богачом…

– И его неотёсанным телохранителем, – ухмыльнулся я. – Спасибо хоть на том, что, согласно нашей легенде, я вольноотпущенник.

Вернулся стражник. Он забрал моё копьё, но анкил я убедил его оставить – урона им не нанесёшь, а я буду спокоен, что не посею реликвию.

Нас проводили в зал для встреч. Стены из красного порфира отражали наши искажённые силуэты. В центре стоял стол, окружённый обитыми бархатом стульями. За ним сидело двое. Широкоплечий муж с аккуратно постриженной чёрной бородой, тёмными проницательными глазами, был одет в белую тунику и золотой пояс с изображением солнечных лучей, на шее блестело золотое ожерелье, а руки оплетали серебряные браслеты. Слева от него, поглаживая ножку металлического кубка, устроился пухлый гладковыбритый сенатор в тунике чёрного цвета и перстнях.

Бородатый спросил что-то на финикийском, но Ливий ответил по-гречески, покачав головой. Затем сам спросил что-то, и муж заговорил на латыни:

– Нам не составит труда говорить на вашем языке, мы ведь купеческих кровей. Представлюсь: сенатор Ханон. Торгую золотом, серебром и разными драгоценными камнями.

– Бодоштарт, – ввязался сенатор в чёрных одеждах, – член совета, глава клана рабовладельцев. Мы поставляем сильнейших рабов из африканских племён.

«Так те ливийские рабы в порту – его вотчина…» – подумал я, испытав нечто сродни отвращению.

Наши с Ливием кланы не держали рабов, лишь нанимали вольноотпущенников – клиентов, которым платили. Но я знал, что патриции не гнушались покупкой людей. Их крали прямо из домов, отрывали от семей, разлучали с родителями и детьми. Чтобы такие, как Бодоштарт, толстели и покупали перстни всё больше и больше, дабы вмещать жирные пальцы.

В углу, подпирая стену, стоял пожилой муж с высокими скулами и орлиным, как у меня, носом. В коралловом плаще из грубой шерсти, он походил на песчаную дюну на закате. Почти не разверзая тонких губ, промолвил:

– Абидаастар. Наша семья отвечает за поставки мирры и кипариса из Аравии. Занимаемся парфюмерией и изготовлением ритуальных благовоний.

– Ваши имена, юноши? – спросил Ханон.

– Луциан Корнелий Сильва. – Ливий указал на себя, затем на меня. – Ливий Туций Дион. Мы – охотники за нечистью и жрецы из Рима.

Я изумлённо вздёрнул брови, но ничего не сказал. К тому, что мы поменялись именами, я успел привыкнуть, учитывая длинный нос Плиния, но желание Ливия приписывать охоту на нечисть как должность везде, где можно и нельзя, поражало. Выдавал желаемое за действительное?

– Зачем пожаловали? – спросил Ханон. – Рим – не ближний свет. Верно, двое жрецов, что обычно не переступают границ храмов, причалили к африканским берегам не по собственной воле.

– Да и нечисти у нас тут нет – под покровительством Танит жизнь карфагенян и дорогих гостей протекает в спокойствии, – усмехнулся Бодошарт, и я сразу испытал к надменному работорговцу неприязнь.

– Мы пришли просить о помощи, достопочтенные сенаторы. – Ливий обхватил моё запястье и потянул вниз; мы преклонили колени, оставляя при этом спины ровными, а головы поднятыми. – Наша родина в беде.

– А что случилось? На процветающий Рим напали зубастые осы или ещё какая невидаль? – Бодоштарт откинулся на спинку стула, сцепив окольцованные пальцы под животом. – Или передох весь скот?

Сенаторы рассмеялись, даже Абидаастар, скрытый в тени, трясся, как в приступе падучей болезни. На моей шее запульсировала венка, и я был в шаге от того, чтобы дать снобам достойный ответ.

Но распахнулись двери, и в зал вошла рыжая женщина в сопровождении атлетичного мужа со шрамом на лице. Женщина изогнула пухлые, подкрашенные охрой губы и звонко произнесла:

– И дня не проходит, чтобы скотоложец Бодоштарт не говорил о своих возлюбленных.

Я сначала подумал, что мне померещилось. Судя по бегающим глазам и румянцу Ливия, мы услышали всё верно.

Бодоштарт побелел, его квадратная челюсть задрожала вместе с пальцами, которые он упёр в столешницу, вскочив. Захлёбываясь яростью, возразил:

– Это клевета, Астарбел! Я – отец и дед, у меня…

– Ты обвиняешь меня в клевете? – Вновь прибывшая остановилась подле нас и, взметнув полумесяцы бровей, приложила ладонь к груди. – Я слышала вашу беседу с милыми римскими гостями – и высмеивать их ремесло так же низко, как возлечь с коровой. С моей лёгкой подачи, – она плавно отвела руку, украшенную браслетами с лазуритом, – о том, что ты скотоложец, будет судачить весь Карфаген, и дальше – от Гадеса до Тира. Им будет не важно, правда это или ложь, Бодоштарт, потому как историю пишет победитель. Быть может, и Карфаген однажды падёт – и про нас скажут, что мы устраивали кровавые жертвоприношения детей своим богам.

– Что ты такое говоришь? – вмешался её спутник – громогласный и улыбчивый. – Карфаген будет процветать вечно.

– Ах, Ганнибал, – улыбнулась Астарбел, – как же вы, мужи, помешаны на сегодняшнем дне. Недальновидно. Но я всего лишь вздорная богачка, не мне судить. – Она обратилась к нам: – Путники, не серчайте на злобные речи сенаторов. Лучше скажите, в добром ли здравии Нума Помпилий? Он – наш друг и желанный гость.

– Госпожа, мы потому и прибыли, – спохватился Ливий и опустил голову, заодно и мою, надавив на затылок. – И царь, и Рим в опасности…

Только мой лоб коснулся холодного мрамора, я почувствовал, какой он мягкий. Хихикнув, потёрся о плиты правой щекой, затем левой. Прогнулся в пояснице, ластясь и мурлыча.

– Я кошечка, мур-р-р-мур-р, – мяукал я, в действительности ощущая себя разморённой на весеннем солнце грациозной кошкой, валявшейся в горсти валерианы. – Мур-р-р, я кошечка.

Обтираясь щеками о пол, я слышал смешение звуков над собой, но речи не различал: да и как? Я не понимал человеческую речь, потому что мне было впору мурлыкать, а не говорить, как эти большие двуногие создания. Мрамор был так приятен, словно перина, а солнце – тёплым, как в детстве. Я не заметил, как отключился прямо так, в неприглядной позе.

В веки ударил свет. Я зажмурился, простонав, и перевернулся на бок. Но солнце и там достало меня. Открыв влажные глаза, увидел резное оконце, за которым шумела листва олив. Какофония звуков внезапно распалась на отдельные мелодии, и мой разбуженный слух выхватывал заливистое пение птиц, журчание фонтанов и тихие беседы вдали.

– Ты проснулся, слава богам! – Ливий присел на край постели, в которой я, раздетый до набедренной повязки, лежал.

Сев посреди шёлковых подушек, я охладил опухшее лицо ладонью. Череп будто сковало пыточное оборудование, металлические скобы которой давили на виски, глаза и лоб.

– Где это я? – спросил я, оглядывая стены, расписанные цветочными и фруктовыми узорами.

– Ты одурел прямо в зале совета, – напомнил Ливий и дал мне кубок с водой – я выпил и попросил ещё. Он протянул новый со словами: – Называл себя кошечкой.

Воспоминания воткнулись в разум метательным ножом. Я вернул кубок и закопался в одеяле, протянув:

– О, клянусь похмельем Вакха… Какой позор…

– Не стыдись. Я сумел объяснить им, что ты устал с дороги и подвержен приступам внезапного сна. – Он присел на край кровати, и я подвинул ноги. – Сенатор Астарбел Баалшамем оказалась не только редкой красавицей, но и проницательной. Она и Ганнибал Магон, – Ливий провёл пальцем от левой брови к щеке, изображая шрам, – претенденты на звание принцепса, первого сенатора. Между ними конкуренция.

– А троица?

– Они богаты и влиятельны, но до семей Баалшамем и Магона им далеко. Ганнибал – владелец торговых потоков бронзы, железа и олова, на нём держится весь военный кластер Карфагена. Он не только снабжает армию, но и отвечает за кораблестроение. – Ливий обнял подушку. – Говорит, что с его стапелей сходят лучшие суда во всём Средиземноморье.

– Чем же торгует эта Астарбел, если может позволить себе так откровенно говорить?

– О, направления торговли Баалшамем разношёрстны: в основном клан контролирует производство и продажу пурпура и стекла, а также драгоценностей вроде изумрудов, лазуритов и сердолика, и отвечает за сельскохозяйственный экспорт и импорт. Бо́льшая часть плодотворных земель, с пшеницей, оливками и виноградниками, принадлежит Астарбел. Ко всему прочему, тебе понравится, – подмигнул Ливий, – она – владелица нескольких виноделен.

– С чего мне должно это понравиться? – Я ударил его подушкой, и он запустил в меня свою, но я успел спрятаться за одеялом. Высунувшись, спросил: – Сколько я проспал?

– Да уж прилично. Я даже испугался, что ты умер. Но ты дышал, и в опочивальне, в которую тебя дотащили стражники, стоял такой смрад перегара, что хоть топор вешай.

– Мне кажется, ты смеёшься над моей проказой.

– Самую малость. – Ливий свёл указательный и большой пальцы, улыбнувшись. – Ты недурно воображал себя кошкой. И даже не котом, прошу заметить. Может, найдёшь себе карфагенскую красавицу, если у тебя течка?

– Иди ты, паршивец Туций!

В ход пошло тяжёлое оружие: я замотал его в одеяло, как младенца, отрезав путь к сопротивлению и надавал по обнаглевшей морде подушкой. В придачу пощекотал, на что Ливий только смеялся, пытаясь выбраться.

– Извиваешься как змеёныш, а ручонок-то нет у меня что-то выкрасть! – поглумился я и отсел, давая ему возможность отсмеяться и освободиться. – Ну, ты рассказал им про Рим? Что они решили?

Ливий выбрался, поправил взлохмаченные волосы и сказал:

– Нет, мы были озабочены твоим здоровьем. Сегодня вечером состоится приём, на который мы приглашены как почётные гости. Астарбел и Ганнибал очарованы нами и нашей историей. Они пообещали помочь и выслушать нас лишь взамен на рассказ о наших приключениях.

– Ой, ну это ты у нас любитель хвалиться охотой на нечисть, – поддел я, – вот и давай, ораторствуй.

Вечером того же дня

– …И я навешиваю этому здоровяку-этруску, – я запрыгнул на стол под всеобщий хохот и изобразил удары на туше жареного кабана, – а он сильнее и крупнее меня…

– Крупнее тебя? – со смешком изумился Ханон. – Наверное, тот ещё кабан!

– Кабанище, – подтвердил я. – Один – почти дохлый, а второй – скоро им станет. Представьте! И стал!

– Жаль весталку. – Абидаастар, подпирая колонну вдалеке, поднял золотой кубок, украшенный орнаментом и камнями.

– Ну что нам, в самом деле, предаваться печалям в столь весёлый вечер! – Смуглый плечистый Ганнибал, одетый в тунику цвета морской волны, сузил в улыбке глаза в цвет одежд. – Лично мне понравилась история про то, как вы проснулись с «мёртвой» проституткой в лацийском порту. Я бы, – глубоко посмеялся он, – и при многочисленных боевых заслугах растерялся бы. А вы молодцы, юноши! Ни Орка, ни жуткой Харибды не убоялись!

– Как предсказуемо, что ты, дорогой Ганнибал, из всех бравых историй, в которых мальчики ходили по острию клинка, переживали потери и смерти, выбрал сцену с продажной женщиной. – Астарбел, подперев подбородок изящными пальцами, даже не взглянула на соперника. Она улыбалась Ливию, потреблявшему со свойственным лишь ему остервенением голени фазанов и крылышки дятлов. – Вы нас потешили, Луциан и Ливий, я давно столько не смеялась и не переживала. Достойные потомки Энея, если не брать ту часть его жизнеописания, где он бросает нашу царицу, Дидону, с безумным горем от потери.

– Госпожа Баалшамем, как и все сенаторы Карфагена, – сподвижница Дидоны, – пояснил Ганнибал. Он сидел слева от Ливия. – Мы считаем добрым знаком, что вы прибыли под парусами либурны, названной в честь величайшей царицы! Ну что ж, – зычно объявил он, – давайте же выпьем за великий путь, который вы преодолели, чтобы прибыть на славные земли, что вспахали и обогатили наши пращуры и защищают от катастроф вечные Баал-Хаммон и Танит!

Я спрыгнул и сел рядом с Ливием. Он пытался проглотить всё то, что напихал за щеки, и подставлял серебряный бокал под вино, которое разливали слуги. В моём плескалась вода. Когда все выпили, Астарбел, сидевшая рядом со мной, предложила насытиться и отдохнуть, прежде чем перейти к деловым вопросам.

– Что-то ты ни слова не проронил, шельма. – Я пнул Ливия в бок.

– Ты шам шправился. – Он ел птичьи ножки с двух рук, как варвар.

– Ты отвратительный, – усмехнулся я, закинув в рот оливку. – Не подавись. Я не буду прочищать твой желудок, как когда ты нахлебался воды из фонтана.

Взгляд Ливия остановился, а руки выпустили обглоданные кости. Он вытер пальцы, вздохнув. Я невольно повторил.

«Сколько же мы всего пережили».

Мои лёгкие наполнял аромат моря и диковинных цветов. Мы ужинали под сенью гигантских кипарисов, высаженных вдоль садовых дорожек, меж которых бродили птицы. Как только нас пригласили на приём в саду, я испугался их – переливались сине-зелёным, как морские раковины, глядели чёрными глазами, обрамлёнными ресницами… Их хвосты, раскрываясь, походили на глазастое панно. Когда птица, которую назвали павлином, распустила травянисто-зелёный хвост, он образовал пушистый нимб вокруг неё. Все рассмеялись, что я попросил копьё, желая убить невидаль. Мне объяснили: содержать царских птиц – признак богатства, они были предметами декора и красивыми питомцами.

Сенаторы рассказали, что павлин, гарцующий в саду, – пьяница, и даже дали ему запустить клюв в амфору. Он засунул голову и налакался вином, а потом, путаясь в лапах, побежал по своим делам, чем развеселил всех без исключения.

После общения с пьяными павлинами нас наконец пригласили к трапезе. Я сел за длинный стол, покрытый льняной скатертью. Он ломился от яств! Ливий, конечно же, не был бы Ливием, если бы не накинулся на птиц, жареную рыбу, мясо, хлеб с оливковым маслом и амфоры с местными винами.

– Ты не думал… – начал он, опустив глаза на кольца, что нервно покручивал на пальцах. – Ну… Чем мы займёмся, когда спасём Рим?

– Нет, – с усталым раздражением ответил я. Не любил излишние вздохи, да и ответа не знал. – Буду помогать отцу по хозяйству, может, ремесло какое освою, открою мастерскую. А ты, как и прежде, продолжишь служение Царём священнодействий. – Я потёр ножку кубка. – Женишься на царице, будешь объявлять календы и общаться с богами… – Я посмотрел наверх: Ливий резко встал. – Куда ты собрался?

– Умыть руки, – резко ответил он и перешагнул скамью.

– Да что с ним, в самом деле? – фыркнул я вслед удалявшейся фигуре и подпёр щёку кулаком. – Как отплыли, сам не свой. Всё пытается что-то сказать, но как язык проглотил. Грешные ларвы!

Я спохватился, что болтаю сам с собой, и раскрошил в ладони ореховую скорлупу в труху. Высыпал на блюдо.

– Между героями не всё гладко, да? – спросила Астарбел, надкусывая финик.

Я взглянул на её стан: рыжие волосы стянуты золотыми нитями в причудливой причёске, серьги, как и ожерелье, утопавшее в провале меж выдающихся грудей, инкрустированы лазуритом. Белое платье, обшитое золотыми лентами, струилось вдоль величественного тела, обдуваемого тёплым бризом.

– Я хотел бы соврать, дева, но не стану. Мы бывшие друзья.

Она звонко рассмеялась, и у меня вспыхнули кончики ушей. Вот я дурак, конечно, какая же она дева, она почти принцепс!

– Прости, госпожа.

– Меня до слёз трогают простые и честные люди вроде тебя, Ливий.

Сдержался, чтобы не поморщиться. Надоели эти рукировки с именами.

– Просто Астарбел, – улыбнулась она, и её глаза стали цвета вечерних кипарисов. – Друзья Нумы – и мои друзья тоже. Видно, у вас не самая завидная судьба, раз вас прокляли.

Мои глаза стали размером с драгоценности в её ушах.

– Не переживай, я никому не скажу, – она понизила голос, наклонившись, – ты ведь опьянел прямо на глазах, а в рот ни капли не берёшь. – Она щёлкнула по моему кубку с водой. – А пока ты спал, Луциан прокрался в дворцовое святилище Астарты и украл молельную табличку. Он, конечно, вернул её с рассветом, но я проследила за ним, ибо плохо сплю из-за плача малыша… да, – её голос сделался ещё тише, – недавно я родила, но это секретик.

– Почему же ты не прогнала нас? Мы не лучшие гости. – Я свёл брови к переносице. – Зачем делишься тайнами?

Астарбел улыбнулась, кутаясь в шаль, которая скрывала плечи, покрытые бледными веснушками. Она отодвинулась и пригубила вино. Подтерев капли в уголках губ, ответила:

– Гостей откровеннее и добрее вас не было со времён прибытия римского флота. Нума Помпилий прибыл договориться об установлении торговых отношений и привёз множество даров. В основном это фолианты и пергаменты, которым нет цены. С ним путешествовала его красавица-супруга, Эгерия. Мне сообщили, что она нимфа, это правда?

– Да, наша царица божественных кровей.

– Я привыкла опираться на женскую интуицию. Так я веду дела, и веду их совершенно успешно, о чём свидетельствует мой статус. Вот и сейчас я угадала и про ваши проклятия, и про сложности. Вы братья?

– Названые.

– А выглядите как родные, словно Ромул и Рем. – Астарбел постучала перстнями о бокал.

– Мы не… – «Предо мной братоубийственная история». Я хлопнул по уху в попытке вытряхнуть из головы противный дятлов стук – Я бы никогда не убил бы его.

– Так ты мнишь себя Ромулом, – заметила Астарбел, и у меня всколыхнулось сердце. Она облизнула губы и сказала: – Постарайтесь не шалить во дворце. Я прощу вам пару украденных канделябров и рвотные массы на ковре. Но остальные, – её изумрудный взор прошёлся по Бодоштарту, потрошившему куропатку, изрядно пьяному Ханону и хохочущему Ганнибалу, – остальные всадят в вас нож, если почуют враждебность. И разбираться не станут.

Праздничный ветер переменился, и завоняло политическими играми. Астарбел начала нервничать и искать кого-то глазами. Она прошептала под себе под нос: «Где же носит эту гадину Селу?»

Чтобы разобраться в происходящем, стоило держаться проворного Ливия, который куда-то запропастился…

Но когда тот вернулся, снося слуг, я поднялся в нерешительности и тут же сел. Запыхавшись, Ливий подбежал к Магону, чей кубок наполняли вином, и крикнул:

– Не пей! Вино отравлено!

«Что за бред?»

Его предостережение встретили дружным хохотом. Ганнибал пошутил, что Ливий успел где-то перебрать. Одна лишь Астарбел напряглась – я увидел, как затвердели мышцы под белоснежной кожей.

Сенатор поднёс кубок к губам, но Ливий выбил его из рук, поразив всех невежественным поступком. Стражники моментально скрутили его, кубок покатился по траве, обагряя её обычным вином. Я метнулся к Ливию, не зная, с чего начать допрос, но тут Абидаастар призвал сенаторов к вниманию:

– Смотрите!

Присутствующие, как один, повернули головы к следующей картине: к лужице подобрался павлин и опустил к земле головку на тонкой шее.

– Павлин-пьяница, – вспомнил я.

Он напился, как-то странно пискнул и свалился замертво. Служанка выронила амфору с ядовитым напитком, и стражники освободили Ливия, чтобы схватить уже её. Начался переполох невиданных масштабов. Сенаторы побросали кубки и еду, отбежали от стола, будто все яства превратились в отраву. Они даже дышать боялись. В суматохе я подобрался к Ливию и спросил:

– Как ты это узнал?

– Подслушал разговор слуг клана Баалшамем.

Он исподлобья глядел на Астарбел, что преспокойно допивала своё вино. К нам подошёл Ганнибал – его прежде весёлый лик ожесточился:

– Ты спас мне жизнь, Луциан Корнелий Сильва.

– Хорошо, что я подоспел вовремя, – серьёзно ответил Ливий.

Они отошли, а я подсел к Астарбел и, не беспокоясь о собственном фамильярстве, спросил:

– Зачем ты это сделала?

– Сделала что?

– Я знаю, что твои слуги подсыпали яд в вино Ганнибала. Так у вас решаются дела в Карфагене?

Астарбел встала и вышла из-за стола. Я нагнал её, приставая с расспросами:

– Астарбел, почему ты играешь в эти грязные игры? Тебе недостаточно богатства? Ты же мудрая дева!

Астарбел остановилась. К ней подбежали служанки в белом. Они укрыли её плечи бежевым шерстяным плащом. Кутаясь, Астарбел сказала:

– Вечер утомил меня, Ливий Туций Дион. Я вынуждена откланяться. Отложим обсуждение цели вашего приезда на завтра. – Она даже не обернулась, когда говорила это.

Ливий подошёл ко мне и уставился ей вслед. Я подпёр бока, хмурясь. а он сокрушённо вздохнул, потирая переносицу. Мы этого не озвучили, но оба думали одну мысль: «В очередной раз простое задание обернулось лабиринтом Минотавра».

Ночь, карфагенский дворец, гостевая опочивальня

Я ворочался с боку на бок, но лишь мял простыни и пыхтел без сна. Ливию в честь его триумфа выделили роскошную спальню в крыле Ганнибала.

– Небось напился вином и спит как убитый, – поворчал я. – Завидую.

Отбросив одеяло, опустил ступни на лоскутный коврик и некоторое время смотрел на полную луну, висевшую в чёрном небе. Когда шум в голове поутих, накинул тунику и вышел из спальни. Я планировал отлить где-то в садике, потому как совершенно позабыл о местоположении клозета, но запетлял в дворцовых стенах и потерял даже свою спальню.

«Янус всевышний, да где ж эта дверь!» – молился я, заглядывая в чужие опочивальни.

Отвратительная ночь. Пошатываясь от усталости и бессонницы, я бродил вдоль изысканных барельефов и колоннад. Сдавшись в одном из сводчатых залов, стены которого украшали мечи, вонзённые в щиты, опёрся о колонну и склонился над кустарником. Сделав дело в декоративное растение, – уж простите, что не нашёл в ваших запутанных залах клозет! – собрался искать собственную спальню, но ночную тишину разорвал младенческий плач и грохот мебели.

В стальном спокойствии я снял со стены меч и побежал на звук. Он раздавался за одной из дверей, которую я распахнул с ноги. Две чёрные фигуры, склонившись над Астарбел, душили её подушкой. В колыбели надрывалось дитя. Астарбел изворачивалась и колотила ногами по перекладинам постели. Она снесла с прикроватной тумбы шкатулку, и содержимое рассыпалось передо мной.

Не теряясь, я набросился с мечом на врагов. Им я пронзил бок одного из нападавших, и он с хрипом рухнул на пол, потянув за собой покрывало. Второй же, ошеломлённый внезапным появлением, достал кинжал. Я парировал удар – лязгнул металл, мы потеряли оружие. Но я использовал массу: повалил противника на постель. В прорезях маски виднелись только чёрные глаза. Сжав его горло, согнул его буквой «с», прижав башкой к полу, а ногами – к постели.

Но поцелуй Бахуса навалился на меня – в очередной раз не вовремя, Орк побери!

– Вы – чёр-рные петухи! – едва ворочая языком, заявил я. – Я бы помочился на ваши лица, как на тот кустар-рник. – Я пьяно махнул рукой в сторону коридора. – Валите к Ор-рку! Или своим там… Танитам… Тинитамам…

Двое переглянулись. Один истекал кровью, но второй был во всеоружии. Он сбил меня с ног, поменявшись местами, и принялся душить. Я дал ему в живот под крик несчастного ребёнка и уронил на лопатки.

– Тиха! Не кукар-рекайте, дитятко спит, – строго заявил я, пошатываясь, и приставил к губам палец. – Раскукар-рекались, падлы пер-рнатые…

С новыми силами, которые мне придавала хмельная кровь, я подобрал тупой декоративный меч и кинулся с ним на противников. Но они сумели отбиться. Тот, кого не ранили, подхватил подельника, распахнул балконную дверь и спрыгнул. Спотыкаясь, я побежал к балюстраде, но разглядел лишь шевеление в кустах – двое уже сбежали.

– Ублюдки… и клювы у них дурацкие, и голос ранним утром, – роптал я, растекаясь по балкону, – тупые птички…

Астарбел села в постели, тяжело дыша. Растрёпанная, она со смесью ужаса и благодарности посмотрела на меня и бросилась к колыбельке. Дитя всё ещё плакало: она взяла его на руки, поправляя ткани, в которые он был завёрнут. Крики вскоре сменились тихими всхлипываниями. Астарбел прижала младенца к груди, подошла ко мне и прохрипела:

– Я благодарна тебе за спасение. – Лишённая голоса из-за удушья, она откашлялась и, покачивая ребёнка, добавила: – Поднимайся, иначе застудишь почки и будешь чаще испражняться в наших садиках.

С усталой улыбкой Астарбел следила за моими неуклюжими потугами встать на твёрдые ноги.

– Ганнибал подослал… – Я встал, опираясь на перила. Облокотится о них. – Подослал к тебе убийц?

– На войне как на войне. Я первая начала – стоило ждать беды.

– Это точно была ты?

– Не имеет значения. Главное здесь то, что мы с Талилой подверглись нападению. – Астарбел подняла глаза на ночное небо – особенно близкое к земле, в отличие от римского, и в её очах отразилось две луны. Она опустила взгляд на меня; её фигура троилась перед пьяным взором. – Ты охотишься на злых духов, я знаю. Тем временем вижу, что ты справляешься и с монстрами, облачёнными в человеческие тела.

– А, знаю, чему пр-редшествуют твои хвалебные р-речи, – хмыкнул я. – Хочешь нанять меня сателлитом?

Астарбел поцеловала дочь в лоб и улыбнулась, однако глаза её остались холодны:

– Ромул и Рем, помнишь? Твой названый брат – советник Ганнибала, а ты – мой телохранитель. Жизнь упорно разводит вас по противоположным сторонам. Какую примешь ты, а какую – Луциан?

«Свою, – подумал я скрепя сердце. Я вспоминал детали наших легендарных и трудных приключений, какими мы поделились с карфагенскими сенаторами за ужином. – После всего, через что мы прошли, я не подниму на Ливия оружие».

– Астар-рбел, услышь меня, – хмельно воззвал я, – не ставь меня в оппозицию Ливию. Он мудр-рый, и я р-ручаюсь, что-то да сочинит. Но я не подниму против него ор-ружия, даже если он поддер-ржит твоего вр-рага!

– Ливию?

Я махнул рукой, не побеспокоившись о том, что выдал нашу рукировку. Когда я был пьян, меня мало что волновало, кроме зацикленности на определённой мысли. И ею была:

– Не подниму ор-ружия на него. Не втягивай нас в двор-рцовые р-разбор-рки.

– Вы знали, что вы – тот ещё ящик Пандоры, римские юноши? Не меньше, чем сенаторы Карфагена, – отозвалась Астарбел. – Я не прошу ни о чём, кроме того, чтобы ты ночевал подле моих покоев. Справишься, пьяный воин?

– Да, – осклабился я. – Только скажи, где поблизости, Ор-рк его забер-ри, клозет?

XII. QUIDQUID LATET, APPARĒBIT

* Тайное становится явным

Утро встретило нас напряжённым умиротворением. Сенаторы и мы с Ливием собрались в так называемом «морском» зале: голубые стены, потолки, расписанные под водную гладь, фрески с кораблями, идущему по узорчатым волнам. Пол был выложен мозаикой с геометрическими узорами, а потолок поддерживали колонны из белого мрамора.

Массивный стол из тёмного дерева опирался на ножки, обвитые декорациями виноградных лоз. На нём стояли золотые и серебряные кувшины, керамическая посуда со свежим хлебом, оливками, сыром, мёдом, финиками и виноградом. На отдельном блюде лежала ставрида, приправленная травами, а рядом – пиалы с маслом и уксусом.

Мрачный я соседствовал с Астарбел, выглядевшей чрезмерно собранной после страшной ночи. Я заметил, что она надела амулет с дланью Танит. Она питалась через силу, бросая ледяные взгляды на Ганнибала.

А тот, в свою очередь, посадил рядом с собой спасителя Ливия. Он бросал на меня взгляды, его пальцы нервно барабанили по краю стола. Оставшись по вражескую сторону, Ливий, как и я, наверняка чувствовал себя неуютно.

В жизни не бывал на завтраке напряжённее, чем тот. Мы с Астарбел устроились напротив Ганнибала и Ливия, за одним столом, однако между нами разинула глотку глубокая пропасть. Карфагенской элите было под силу рассадить нас с Ливием как нерадивых учеников.

– Ливий, – по моей просьбе Астарбел обращалась ко мне как к Туцию, – передай, пожалуйста, масло.

Я выполнил её просьбу. Завтрак продолжался в гнетущей атмосфере. Мы жевали молча, поглядывая друг на друга. Ганнибал первым нарушил молчание:

– Вчера так и не выслушали вас до конца, римские герои, внимаем же сейчас, – он пожал плечо Ливия, – что привело вас в Карфаген?

Тот перехватил инициативу и рассказал обо всём, что произошло злополучным агональским днём в Риме. Кратко, но не упустил ни единой детали, которая могла бы смутить. Когда он поведал о Плинии Илларионе Клавдии и об «именном поборе», Астарбел окинула меня уважительным взглядом.

– Право дело, иллириец вас не обманул, – подтвердил Ганнибал, – в нашей знаменитой библиотеке хранятся рукописи царя Нумы, которые он передал в дар. Он приплывал сюда несколько лет назад, всё роптал, – посмеялся он, – что его «на старости лет» уговорила посмотреть свет жена. На старости лет? Вот уж враки, сказал я ему тогда, всем бы выглядеть таким атлетом в шестьдесят!

– Можем ли мы изучить свитки? – спросил Ливий. – Мы хватаемся за призрачную надежду – найти среди записей мудрого царя рецепт по восстановлению правильного хода времени.

– Мы не возражаем, – улыбнулась Астарбел и стрельнула взором по Ганнибалу. – Правда же, господин Магон? Примем гостей как следует, чтобы ночью они спали спокойно.

Последние слова она прошипела подобно змее.

– Разумеется, госпожа Баалшамем, – вторил ей он с теми же ужимками, – чтобы гости ни в чём себе не отказывали, пили и ели на пирах, не беспокоясь о том, что пища отравлена.

Громкий стук и звон посуды разбудил меня. Я предался лёгкой дрёме с открытыми глазами – слова про свитки Нумы и гостеприимство долетали до вымотанного бессонницей ума фрагментами.

Встрепенувшись, увидел побелевшие губы Астарбел, которые она сжала в линию, и изящную, но крепкую ладонь, опущенную на столешницу. Её плечи вздымались, а взгляд метал молнии.

– Ты хотел убить меня на глазах у маленькой дочери, подонок, гнилой головорез!

Ганнибал поднялся – резко, будто сейчас полезет в драку, поэтому я рефлекторно потянулся за копьём, которое мне вернули по приказу Астарбел для её защиты. Ливий, вынужденный принять сторону Ганнибала, поднялся и уговорил сенатора не вступать в спор.

– Амзир, – Ганнибал подозвал молчаливого слугу-ливийца, – отведи дорогих гостей в библиотеку и покажи рукописи Нумы Помпилия, это десятая секция.

Амзир склонил курчавую голову. На вид ему было немногим больше, чем нам с Ливием. Глаза, чёрные, большие и проницательные, глядели беспристрастно. Он попросил следовать за ним, но Ливий вдруг кинулся к столу и зачерпнул щепоть приправ. Мы посмотрели на него в смятении. Ливий понюхал травы и опустил голову:

– Так я и знал.

– Что? Отрава? – спросил Ганнибал, кинув взор на напряжённую Астарбел.

От внимания Ливия это не ускользнуло. Он высыпал приправу и, вытирая пальцы, с загадочной улыбкой ответил:

– Афродизиак.

Астарбел задышала чаще, а на её белом, как окружающий мрамор, лице распустились розовые цветки. Я потерял нить и хотел было спросить, что такое афродизиак, но Ливий поймал мой взгляд и потёр серьгу.

«Он что-то придумал!»

Я ухмыльнулся и ответил на условный сигнал.

– Это чья-то неудачная шутка? – вспылил Ганнибал. – Слуги, на кухню. Я разберусь, найду жалкую гиену, недостойную целовать и пальца моей ноги, и высеку.

– Сенатор Бодоштарт, – топнула Астарбел. – Клянусь, это он. В отместку за оскорбление.

– Считаешь, это он? – Ганнибал изогнул бровь.

– Абидаастар завтракает значительно позже, а Ханон и вовсе пропускает ранний приём пищи. Ты не заметил, что сегодня мы потчевали гостей вдвоём, без Бодоштарта? Обычно он разделяет завтрак с нами, в одинаковое время.

По лицу Ганнибала пробежала тень. Он стиснул кулаки и направился в противоположную сторону. Сенаторы спешно попрощались с нами и удалились в западное крыло дворца.

Ливий встал рядом, сцепив руки, спрятанные под тогой, за спиной. На его устах сияла улыбочка – одна из тех, какими он одаривал окружающих, если чувствовал превосходство.

– Что такое афродозиак?

– Афродизиак, – поправил Ливий, – это такое средство…

Он потянулся к моему уху и нашептал определение полностью. У меня взметнулись брови и появилась глупая улыбка, как у зелёного юнца, а не вакханта. Я, между прочим, и не знал о существовании этого афродозиака. Обходились без него.

Наше хихиканье прервал кашель: Амзир уже открыл двери и нетерпеливо демонстрировал, что нам пора.

К библиотеке вела залитая солнцем галерея – как мост, она соединяла центральное и восточное крылья. Амзир снял с пояса связку ключей и вставил один из них в замок резных дверей из красного дерева. Когда они открылись, Амзир вошёл и поочерёдно распахнул бархатные шторы. Ливий не сдержал восторженного:

– Как роскошно!

Между книжными шкафами, встроенными в стены, теснились торсы атлантов, подпиравших потолочные рейки. Я наступил на мозаичный пол – серые, коричневые и розовые куски образовывали какую-то картину. Обойдя сосновый стол с пергаментами, чернильницами и перьями, я забрался по лестнице, приставленной к шкафу, и разглядел.

– Ну и уродина, – присвистнул я.

– Это голова Медузы Горгоны, – с акцентом ответил Амзир, – царицы земель близ озера Тритониды.

Я отклонился, чтобы получше рассмотреть изображение: симметричное, даже чрезмерно, лицо обрамлял клубок, кишащий змеями. Очи смотрели жутко, испепеляя. Голова была вписана в круг, а он, в свою очередь, в квадрат. По граням рамки тянулись надписи на греческом.

Я спросил:

– И что тут написано?

– «В камень обратится всякий от взгляда на жуткую Горгону», – прочёл, обойдя вокруг мозаики, Ливий.

– Эта на тебя похожа, шельма, – посмеялся я, показывая на одну из «прядей волос».

– Здорово ты пошутил, приятель, – саркастически улыбнулся он, когда я спрыгнул с последних ступеней и отряхнул ладони от пыли. – Я и не ждал, что ты так остроумен.

Амзир вытянул губы в обескровленную линию, пока мы обменивались колкостями. Он нас, по видимости, недолюбливал.

Амзир проводил нас в отдельное помещение – оно находилось за неприметной дверцей, скрытой за портьерой. В хранилище я начал безудержно чихать от пыли. Источником света был только дверной проём, но Амзир неплохо ориентировался впотьмах.

– Здесь значительно холоднее… – заметил Ливий.

Амзир провёл пальцами по корешкам и вынул по одной тринадцать толстых книг. Я забрал их и перенёс на стол для чтений. Слуга выпроводил Ливия, закрыл хранилище и спросил:

– Что-то ещё?

– Нет, Амзир, спасибо, – благодушно отозвался тот.

– Если понадоблюсь, я буду в центральном здании. – С этими словами слуга оставил нас наедине.

Сняв верхнюю книгу из стопки, Ливий погладил кожаный переплёт, тиснённый золотом. На обложке значилось «I». Остальные труды были пронумерованы до тринадцатого.

– Не думал, что они окажутся такими здоровыми! – Ливий раскрыл книгу – и она стала крупнее, как размах крыльев орла. Он сел на стул и пробежался взглядом по первым строчкам. – Религиозные обряды, советы ведения политики, астрономические наблюдения, анатомия и травники. Здесь чего только нет! И всё вперемешку.

Ливий уронил голову и растрепал волосы.

– Я застрял здесь до скончания веков…

Припав к краю стола, я скрестил руки на груди и глянул в столбики мелкого латинского шрифта. Ливий шевелил губами, водя по строчкам, а мне стало как-то душновато в помещении, и я не мог ни на чём сосредоточить внимание. Мой взор блуждал, и я никак не мог устроиться удобно.

– Какой жаркий климат, – сказал я, отведя ворот туники. – Духота.

Не отрываясь от чтения, Ливий равнодушно протянул:

– Просто на тебя действует афродизиак.

Я отпрянул от стола, как от накалившегося под солнцем камня, и наставил на него палец:

– Ты… ты!.. – Стало труднее дышать: я пыхтел, как старик, взобравшийся на холм. – Паршивец! Отравил меня афродозаком!

– Афродизиаком. – Ливий наслюнявил палец и перевернул страницу. – Иди проветрись. Через пару часов эффект сойдёт на нет.

– Пару?! – прогремел я и закрыл пятернёй страницу, надвинувшись на Ливия. – Знаешь, какое это мучение для мужа, глупый ты целомудренник?

Он со вздохом развернулся на стуле и посмотрел на меня, подперев щёку. Он улыбнулся, явственно измываясь, и сказал:

– Раз за пару часов ты не найдёшь себе супругу, ибо у тебя не получилось это сделать даже за двадцать лет, а карфагенянки не валятся с ног при виде твоего распоротого шнобеля, – он погладил переносицу, и я рефлекторно накрыл нос ладонью, – есть иной метод.

– И какой же? – хмуро спросил я.

Ливий постучал ногтями по столешнице, стрельнув взглядом по моей руке, и я моментально вспыхнул:

– Пошёл ты, ослина! Я сам разберусь. Сиди тут один, – рявкнул я перед выходом, – в своих буковках! А я пойду.

– Ну иди-иди, вакхант, – издевательски улыбнулся Ливий.

Я уже переступил порог, но вернулся, покачивая пальцем:

– И вообще-то женщины, особенно здешние, ценят шрамы на мужах, понятно тебе? Не всем нравятся умащённые дохляки!

Под смех Ливия я вылетел из библиотеки и хлопнул дверью.

Скитаясь по коридорам, я благополучно заблудился. Мраморный пол сменялся ассирийскими коврами, а те – плитами. Но несмотря на смену помещений, я ходил кругами. Настроение улучшилось к тому моменту, когда я набрёл на галерею. Уверенный, что перешеек выведет меня к библиотеке, я изумился, выйдя в полутёмное складское пространство, совершенно не похожее на то, где находился архив.

«Как же так?» – уныло подумал я и вписался во что-то спиной.

Я обернулся, и на мгновение мне показалось, что позади стоит человек. Но нет, всего лишь статуя какой-то испуганной женщины. Не покрытая красителями, из дешёвого серого камня. Она приподнимала ногу и отводила руки, будто собиралась бежать, но в её глазах застыл животный ужас, а беззубый рот искривился в крике.

– Привет, красотка, – шутливо обратился я и подтолкнул её плечом. – Я отчаянный искатель приключений, обожравшийся афродизоком. Уединимся где-нибудь?

Моё веселье сбил звук открывающихся дверей и шаги. Спрятавшись в углублении между стеной и комодом, я закрылся ветвями декоративной пальмы. Темнота укрывала меня, но я мог видеть лишь спину какого-то мужа. Он сказал:

– Здесь нас не услышат. Эта часть здания на перестройке.

Ему ничего не ответили. Заговорщик подтянул капюшон и произнёс что-то неразборчивое, но я услышал чёткое окончание:

– …ты найдёшь их в таком состоянии? Ты сообразишь?

Шорох. Видимо, кто-то кивнул.

– Хорошо. Временно они… они подозревают друг друга. Нам на руку.

«Это про сенаторов Астарбел и Ганнибала!»

Я вооружился и покинул укрытие, чтобы застать врага врасплох, но в глубине что-то загрохотало, и это спугнуло заговорщиков. Скрытые во тьме, они проскользнули за дверь, и я не успел ухватиться за них. Догнать? Или выяснить, что за монстр поселился на складе?

– Я охотник на нечисть, а не на дворцовые интриги. Выбор очевиден. – С копьём наперевес я двинулся в сторону нагромождений из старой мебели.

Гора была окружена золотым канатом – я приподнял его, нагнулся и попал в неприглядную часть дворца: в носу закололо от пыли, вырывая кашель. Я давился дыханием, надувая щёки до слёз в глазах. Стараясь не издавать лишних звуков, пробрался в сторону шума: едва не споткнулся о стул, валявшийся ножками кверху, как дохлое животное.

Грохот исходил из пространства, отгороженного дырявым балдахином. Сглотнув, я протянул руку к занавеси, но она резко отъехала, и у меня вырвалось бранное слово.

Прижимая к груди платье, обнажённая, с красными губами, лишённая украшений и с рассыпанными по плечам волосами, на меня ошалело глядела Астарбел Баалшамем. Она сидела на коленях, не зная, в какую сторону сдвинуться и нужно ли это теперь. Со старой постели вскочил, прикрывая срам, Ганнибал Магон с искусанной шеей.

Во время неловкой молчаливой сцены я прошёлся оценивающим взором по телам обоих сенаторов, и присвистнул:

– Роскошный шрам, Ганнибал, – показал на белёсый росчерк от левых рёбер до низа живота. – Я же говорил, что карфагенские женщины их любят.

Мы вчетвером – я, Ливий, Астарбел и Ганнибал – собрались в библиотеке, прежде убедившись, что за нами нет хвоста. Закрывшись на засов, устроились за столом, на котором лежали разделённые надвое стопки рукописей царя Нумы. Сенаторы сидели, как пригвождённые, однако под столом держались за руки, что вызвало у меня улыбку. Я облокотился об оконную раму, погружая фигуру Ливия в тень. Он стоял с другого края и открыто наслаждался своей маленькой победоносной войной.

– А можно, – Ганнибал прочистил горло и заёрзал на стуле, – рецепт?

– Рецепт чего? – переспросил елейным голосом Ливий.

– Тех трав, что ты подмешал в специи, – нашлась Астарбел. – Очень уж они… – она переглянулась с любовником, – действенные.

Ливий засмеялся и сложил ладони шалашиком, сделавшись похожим на злобного гения – иногда я думал, не выбери он сторону света, по миру бродило бы два Плиния. Ливий дал простой ответ:

– Я бы не успел подсыпать афродизиак и остаться незамеченным. К тому же до последнего не мог увериться в своей догадке про ваши тайные отношения.

Сенаторы подпрыгнули и, как близнецы, одновременно подались вперёд. Астарбел вопросила:

– Что же нас выдало?

– Луциану нельзя рассказывать секреты, у него развязывается язык по пьяни. – Ливий подмигнул мне, и я опустил глаза в пол, пристыженный. – Недавно родила, и без супруга? Вымыслы.

Ганнибал перекрестил руки, показывая на меня и на Ливия, и Астарбел пояснила ему причину подмены имён. Посвятив его в наши таинства, мы показали, что можем доверять друг другу. Лицо врага ещё скрывалось в тени – я никак не мог выбросить из головы голос заговорщика. Он кого-то мне напоминал.

– Твой младенец – первая зазубрина на вашей, несомненно, безупречной легенде. – Ливий загнул палец. – Я никак не мог взять в толк, почему вы устроили смертельные игры, но постепенно передо мной вырисовывалась занятная картина. Фарс с попытками убийств вы проворачиваете регулярно, но всякий раз, уверен, «случайно» допускаете промашку. Она, конечно, ведёт к тому, что жертва благополучно спасается.

Любовники переглянулись, и Ганнибал крепче сжал пальцы Астарбел. Она подтвердила слова Ливия кивком. Он продолжил:

– На пиру что-то пошло не так. Я слышал сговор, который отыгрывали слуги в белом. Они слегка переигрывали и делали всё, чтобы рабы «чёрной», «золотой» и «розовой» фракций расслышали их и понесли информацию хозяевам Бодоштарту, Абидаастару и Ханону соответственно. Так вы создаёте шум вокруг вымышленной конкуренции, чтобы избежать репутационных рисков.

На миг я окатил сенаторов взором гордеца, мол, «посмотрите, какой у меня умный напарник», но вовремя взял себя в руки – озвучу вслух, и шельме точно начнёт жать венец.

Ганнибал кивнул Астарбел, они условились молчаливым знаком, что назад дороги нет, и он подтвердил:

– Когда между нами с Астарбел вспыхнула искра, мы знали, что наша связь запретна. Она сообщила мне о беременности, и мы придумали легенду, что на юге объявилась её сестра-бастардка, вынашивающая ребёнка. Сами не знаем, как нам удалось всех обвести вокруг пальца, но когда Баалшамем вернулась спустя год, принеся в подоле нашу дочь, элита купилась на то, что выдуманная сестра скончалась в родах, а ребёнок – племянница Астарбел, которую та взяла на попечение.

– Почему вы не расскажете о вашем союзе? – спросил я. – Что плохого в том, что крупные кланы объединятся?

– У нас олигархат, малыш Луциан, – оборвал Ганнибал, – а любое поползновение в сторону диктата заканчивается на плахе. За всё время существования Карфагена после правления царицы Дидоны казнили троих принцепсов, пытавшихся установить единоличную власть.

– Порочная связь и общий ребёнок – хорошая заявка на казнь, – без тени улыбки промолвил Ливий. Он опустил на стол сцепленные в замок руки. – Отдаю должное, вы прекрасно поддерживали миф о вражде до вчерашнего вечера.

– Села! – вспомнил я. – Астарбел, ты же искала какую-то служанку? Это она должна была предупредить Ганнибала о яде?

– Да, – Астарбел закусила губу, – она «лазурная» слуга.

Ганнибал прояснил:

– Села помогала принимать роды Астарбел. Работорговцы отрезали бедняжке язык и выбили все зубы, заставив «обслуживать» моряков в скованном состоянии. Мы вызволили несчастную деву из страшного рабства и поселили во дворце. Благодарная и совершенно немая, Села точно никогда бы не раскрыла нашей тайны.

– Но она исчезла. Со вчерашнего дня ни слуху ни духу. – Астарбел нервно постучала ногтями по столу.

У меня не сходилось одно. Я обратился к Ганнибалу:

– Так, а зачем тогда ты подослал убийц в опочивальню Астарбел той же ночью? Всё пошло не по плану.

– Это был не я, клянусь добрым именем клана Магон, – резко заявил тот; его крупные, как лапы тигра, кулаки сжались до белизны. – Я бы никогда не заставил любимую женщину и нашу дочь испытывать боль и страх. К тому же мы устраиваем фарс только на глазах у других сенаторов. Бессмысленно было бы разводить этот кошмар.

Все взоры вновь обратились к Ливию.

– Так… Что за афродизок? – спросил я.

– Не было никакого афродизиака. – Он с улыбкой прикрыл глаза. – Я придумал эту ложь в последний момент, чтобы подтвердить догадку. Думал, кто-то из вас обратится ко мне в поисках рецепта, но мой друг Луциан оказался более везучим и застал вас врасплох.

Я нахмурил брови, медленно растягивая слова:

– А с чего я тогда был такой взбудораженный в библиотеке?

– Самовнушение, – пояснил Ливий, пожав плечами. – Как только вы узнали, что употребили в пищу, вы поверили, что находитесь под воздействием чар Венеры. Ловим на живца.

Он обаятельно улыбнулся, как самый настоящий интриган. Вот кто идеально подходил на роль сволочного сенатора. Я развёл руками:

– А нельзя было предупредить меня?

– Ты бы всё растрепал по пьяни.

Ганнибал поднялся, подошёл к Ливию и произнёс:

– Вы с Луцианом – безупречные ищейки. Ловко вывели на чистую воду и дважды спасли нашу семью от смерти. – Он протянул руку. – Знаем, вы торопитесь спасти Рим, но до отплытия просим вас помочь раскрыть заговор. Без вашего блестящего ума нам не справиться. Прошу, ради Астарбел и Талилы.

Ливий не торопился пожимать ладонь, задумчиво разглаживая уголки рукописи. Я измерял шагами библиотечное помещение, стуча сандалиями по жуткой морде Медузы. Вмешалась Астарбел:

– Мы обогатим вас и выделим лучшие условия для Рима. Подарим вам по вилле в живописных угодьях Карфагена.

– Мы не алчные, госпожа сенатор, и не выбиваем себе место под солнцем, – строго возразил Ливий. – Дело в том, что мы охотимся исключительно на злых духов, вампиров, призраков и всякую нечисть. Люди – несколько не наш профиль…

Я отодвинул портьеру, за которой находилась потайная дверь, и на миг потерял дар речи.

– Э-эм… Ливий, – позвал я и показал на увиденное, – похоже, всё-таки это наш профиль.

Трое подбежали ко мне. Ганнибал помолился Баал-Хаммону, пряча возлюбленную за спиной. Ливий прикоснулся к каменным одеждам статуи, раскрывшей рот и очи в испуге. Все присутствующие узнали в ней сенатора «чёрной» фракции – Бодоштарта.

«…выбили все зубы… – пронеслось у меня в уме. – А та статуя на складе…»

Я обратился к сенаторам, показав два пальца:

– Плохая новость номер два: Села тоже обращена в камень.

Мы обступили лик чудовища, вокруг которого извивались змеи. Горгона, обращавшая противников в камень одним взором, смотрела на нас.

Вечер того же дня, библиотека

Я откинул свиток, не найдя в нём ничего полезного, кроме того, что непроходимость кишечника лучше лечить касторовым маслом и заговорами. Свиток прикатился к горе уже изученных, и я взялся за следующий, массируя уставшие веки. Свечи, изливавшиеся воском по золотым канделябрам, давали недостаточно света для комфортного чтения.

– Как успехи? – спросил Ливий, подойдя ко мне с толстой книгой в руках.

– Могу заговорить твою задницу от запора, – проворчал я.

Ливий с улыбкой покачал головой и, откинув тогу, присел на угол стола. Он листал фолиант под названием «Бестиарий», периодически всматривался в строки и почёсывал голову, перепрыгивая абзацы. Подыхая от скуки, я разматывал новый свёрток пергамента. Увидев гравюру, тут же скрутил и выбросил, скуксившись.

– Мне теперь это приснится, – фыркнул я. – Ты уверен, что хочешь быть охотником на нечисть?

Мой внезапный вопрос остановил бег ореховых глаз, но всего на миг. Ливий поиграл желваками, его кадык дёрнулся, будто он не мог что-то проглотить, но в очах воспламенился огонь, доселе мне недоступный. Прежде я не видел такого выражения на его лице.

Когда я думал, что уже не получу ответа, он прозвучал:

– Мы с детства окружены проклятиями, колдовством, божествами и магией, но остаёмся людьми – вне зависимости от ситуации. Когда я увидел глаза Ганнибала и Астарбел, просящих о помощи, во мне взыграло новое чувство, понимаешь? – Ливий наконец-то прекратил делать вид, что читает, и поглядел на меня с надеждой. Схлестнувшись с моим непониманием, пояснил: – На нас возлагают надежду. Вот какое ремесло мы могли бы избрать, когда всё вернётся на круги своя. Куда лучше, чем выращивать пшеницу и считать дни от календы до календы.

– Мы?.. – переспросил я. – Думаешь, будут эти «мы», Ливий?

Так далеко я не мыслил и удивился лишь потому, что не знал, восстановим ли мы дружбу. Но Ливий воспринял мой вопрос как издёвку, как пощёчину. Он зарылся в книге, спрятав померкшие мокрые глаза.

– Ливий…

– Луциан, посмотри на это, – перебил он хриплым голосом, развернув книгу ко мне. – Тут говорится, что волосы-змеи после смерти Медузы превратились в монстров и разбрелись по миру. Горгона – не единственная, кто превращал существ в камень. Её «детёныши» тоже способны на это.

Я наклонился над книгой, вглядываясь в латинские строки. Текст был старым, местами потёртым, но мы сумели разобрать основное. Змеевидные кудри Медузы, ливийской царицы, превратились в аммодитов, аспид и прочих ползучих тварей. Среди них – василиск. Василиск обладает способностью превращать всё живое в камень взглядом, как и его горе-матушка.

– Как нам его выманить? – спросил я, разглядывая гравюру – петуха, покрытого чешуёй.

– Приготовим сбор из полыни, ладана и корня мандрагоры, – ответил Ливий. – Запах настоя приманивает многих тварей, и василиск – не исключение.

– Решено. – Я встал, показав за плечо. – Ну, пожалуй, пойду спрошу у Астарбел эти штучки.

Мне было неловко оставаться после нашей очередной недоссоры. Ливий окликнул меня в дверях:

– Корень мандрагоры где попало не растёт. Беру его поиски на себя, а ты позаботься об остальных ингредиентах.

Так и поступили. Я справился быстро: необходимые травы нашлись в храме Танит, но Ливий застрял надолго. С наступлением ночи я начал нервничать и отправился на его поиски. Его не было нигде, и моя неосведомлённость в топографии вывела меня в сад, где я по счастливой случайности и обнаружил его. Ливий с задумчивым видом крутил в руках что-то похожее на куколку.

– Нашёл? – спросил я раздражённо. – Надо предупреждать, если пропадаешь надолго.

– Нашёл, но… – Он показал корень, походивший на человечка, который я принял за детскую игрушку. – Здесь его не должно быть. Будто подкинули.

– Ты ничего не хочешь сказать в своё оправдание? – подбоченился я.

Ливий кратко улыбнулся, сморщив нос, и похлопал меня по плечу:

– Мне важно знать, что ты переживаешь. Буду пропадать почаще, чтобы манипулировать твоими чувствами.

Я цокнул языком, отпихнув Ливия. Но улыбка не сходила: мы постепенно находили подходы друг к другу – и это нас сплачивало. К чему это приведёт, знали лишь боги.

Мы вернулись в библиотеку, чтобы избежать ненужных пересудов и лишних свидетелей. Ливий приготовил сбор, смешав травы в медной чаше. Он поставил чашу в центр сетки, которой мы затянули лик Медузы. Сами расположились по бокам – Ливий вооружился клинком, я же, как и всегда, – копьём. Я не предполагал, что Ливий вступит в бой, он прятаться не собирался: всё бредил ремеслом охотника. И сказал, что не сможет научиться сражаться, отсиживаясь в тылу.

Луна светила в окна, отбрасывая длинные тени на стены. Ожидание затянулось.

– Ты уверен, что мы сделали всё правильно? – усомнился я.

– Вот и проверим.

– Ты со своим ножичком-то не лез бы. – Я показал на дамасский клинок наконечником копья.

Ливий повернулся ко мне спиной, и я увидел улыбающийся глаз с родинкой в отражении лезвия.

– Размер не всегда имеет значение, Луциан, – отразил нападку Ливий и подмигнул. – У клинка иная функция: я буду наблюдать через него за василиском, как Персей – за Медузой.

Я с досадой оглядел анкил с гастой, которые не обладали той же функцией. Раздался глухой стук в двери, и мы с Ливием встали на изготовку. Они с грохотом распахнулись – и некто, бесшумно ступая, вошёл. Его сандалии остановились около краёв сетки.

– Амзир? – поразился я. – Это всего лишь ты.

Молчаливый раб вошёл в библиотеку с таким видом, будто знал, что мы здесь. Он не походил на прежнего себя – угольные волосы взлохмачены, в очах – то же отрешённое безумие, каким переполнялись глаза Медузы. Моя улыбка тут же померкла: Амзир, похоже, был настроен против нас.

– Вы думали, что сможете выманить меня на отвар и я сразу же попадусь в сети? – спросил он басовито. – Вы просчитались.

– Что ты такое? – спросил Ливий, переступая ближе ко мне с выставленным клинком. – Оборотень? Мы не каменеем, но как ты тогда прикончил Селу и Бодоштарта?

Амзир взглянул на луну, нависшую над дворцом. Он ответил:

– У меня есть время, прежде чем я убью вас. Расскажу короткую, но поучительную легенду.

Сквозняк потушил свечи, и мы погрузились в синеву богини Селены. Деревья покачивались на ветру. Тени от ветвей путались в тенях от оконных рам. Я видел в их игре очертания декораций предельной Ливии и силуэтов племени.

Речь Амзира сопровождала образы: он жил со своей матерью в племени на самом отшибе, около озера, и всё было в порядке. Ими правила редкая красавица – Медуза Горгона. Ей лишь не повезло стать желанной добычей морского бога. Её попытки укрыться в храме окончились тем, что в одном из них похотливое божество настигло и взяло её силой. На этом страдания поруганной девы не закончились: за осквернение храма боги прокляли её, и её волосы превратились в змей, а смотреть на людей и не обращать их в камень она более не могла.

Когда явился легендарный герой Персей и обезглавил её, отрезанные «волосы» расползлись и обратились в монстров. Тех, кого поймали, убить не смогли, но мудрый жрец враждебного племени посоветовал запечатать схваченных монстров в телах служителей Горгоны.

Они посчитали это честным ходом, угодным богам.

Амзира оторвали от матери и запечатали одного из монстров, василиска, в его теле, а после продали работорговцу из Карфагена. Его отдали задарма, как вещь, чтобы поскорее избавиться от монстра и бесплатно переправить его подальше от родных земель.

– Бодоштарт узнал о том, что раз в три месяца я превращаюсь в монстра и решил использовать меня как инструмент политической склоки. С моей помощью он планировал стравить Астарбел с Ганнибалом, чтобы их игры привели к настоящей смерти. Долго же я притворялся, что танцую под его дудку, но теперь я убью всех до единого сенаторов, тех, кто распоряжается чужими жизнями, – завершил речь Амзир и удовлетворённо поглядел на полную луну. – Теперь вы знаете правду и упокоитесь с миром, несчастные помехи.

– Луциан… – протянул Ливий.

– Вижу. Он, кажется, сбрасывает кожу. – Я прикрыл нас щитом, вслушиваясь в отвратительные звуки, с которым лоскутами отходила человеческая кожа и шмякалась о пол. – С этого момента не смотрим ему в глаза.

Мы обратились в слух: василиск вырвался, заверещал и шаркнул шпорами. Ливий поднял клинок, наблюдая за его движениями. В небольших полированных набойках щита отражались фрагменты монстра: красный гребень и ярко-жёлтая чешуя с зелёным отблеском – она бликовала, из-за чего я не мог подолгу смотреть в отражение. Крепче сжав копьё, выставленное за анкилом, я присел и приготовился к атаке.

Василиск внезапно рванулся вперёд – я заметил в отражении алеющую глотку и белоснежные клыки. Я поднял щит и ринулся навстречу, но копьё не попало в цель. От столкновения анкил создал магическое поле, что не давало подойти ко мне, и я принялся теснить чудовище.

– Какой же… сильный урод… – прошипел я сквозь сомкнутые зубы, переставляя скользящие по кровавым останкам ноги.

Сердце бешено колотилось, и с внезапным облегчением пришёл новый страх. Давление на анкил прекратилось – василиск, видно, сохранял остатки человеческого разума, раз придумывал тактики и не бил дважды в одно место. Я озирался, не зная, куда отступить, чтобы сохранить безопасную дистанцию и разбежаться для нападения. Клюв клацнул на краю анкила, и я услышал треск металла. Я изо всех сил толкнул щит вперёд, но василиск пересилил даже его магию и уронил меня на спину.

– Сволочь! – сдавленно закричал я, когда на щит надавили – на меня будто колонну уронили. – Он меня раздавит, Ливий, придумай что-нибудь!

– Сейчас! Держись! – отозвался тот. – По моему сигналу сбрось его вместе со щитом и беги.

– Но… ты…

– Доверься!

Тягая железо, я, конечно, не предполагал, что мне придётся поднимать Священный щит со здоровой тушей василиска сверху. Он подступался то с одной, то с другой стороны, пытаясь ухватить меня. Руки, поднимавшие анкил, дрожали и постепенно уступали тяжести. Когда силы вышли, Ливий крикнул:

– Давай!

Я резко рванул щит в сторону, перекувыркнулся и откатился под стол. Шипастый хвост ударил по шкафам, разметая полки и фолианты. Когда пыль улеглась, я увидел, что Ливий отвлёк чудовище на себя, держа что-то за спиной. Отведя глаза, он дождался, чтобы Амзир переключился на него. Я подхватил копьё и набросился сзади, чтобы подстраховать.

Василиск повалил Ливия навзничь, но тот успел прикрыть лицо серебряным блюдом. Точно! Василиск, как и Медуза, не мог вынести собственного отражения. По легенде, Персей так и победил её.

Василиск замер: в отражении блюда я видел, как расширились его зрачки. Но они вновь сузились, морда опустилась, и он зашипел.

– Ливий, берегись! – крикнул я, но поздно.

Ударом когтистой лапы Амзир выбил из рук Ливия поднос и посмотрел на него. Всего миг в полных страха янтарных глазах отражалось чудище. Моментально тело покрылось каменной коркой, и Ливий превратился в изваяние, прикрывшееся руками.

– Не может быть… Ливий! – завопил я и с остервенением вонзил копьё василиску в бок. – Получай, сукин сын! Тварь!

Хлынула кровь, василиск завопил, поднимаясь на дыбы и хлопая петушиными крыльями. С рыком я оббежал его, кувырком настиг валявшийся вдалеке кинжал Ливия, схватил и метнул – он отскочил от бронированной чешуи.

– Подавись, урод! Я уничтожу тебя к лемурам собачьим!

Как и я, Амзир рассвирепел. Он побежал ко мне, но я вдруг вспомнил про отвар. Ураганом пролетел к медной плошке и с разворота, зажмурившись, плеснул горячую жидкость в морду василиска. Он зашипел, отступил, потеряв ориентиры.

Тогда я выбежал из центра мозаичного панно и, схватив кинжал, один за одним обрубил канаты хитроумной ловушки Ливия. Сверху на монстра упала сеть с грузилами – а в той, что внизу, запутались его куриные лапы. Она была, конечно, всего лишь отвлекающим манёвром, чтобы чудовище не догадалось посмотреть наверх.

Но убить его было невозможно, как бы я ни силился.

Пока не закричал петух. Кукареканье усилилось, зазвенело в потолочных рейках, завибрировало в основаниях шкафов, ударило по барабанным перепонкам. Я поднял голову и увидел на пороге Плиния Иллариона, который держал на предплечье белоснежного петуха, дерущего горло. Он набирал воздуха в зоб и, вытягивая шею, надрывно пел.

Я взглянул на Амзира – он прекратил трепыхаться, задрожал и вдруг рассыпался в стаю змей, которая, не достигнув пределов библиотеки, окаменела и рассыпалась в труху.

Мигом позабыв обо всём, я бросился к Ливию: хватал за холодные щёки, теребил плечи, но он оставался каменным. Отгораживался от меня, с ужасом «глядя» в глаза. Я со слезами упал на колени и трясущимися руками обнял камень.

– Прости, Ливий. Прости. Прости.

– А вы знали, что василиска побеждает крик петуха? – Как ни в чём не бывало Плиний обошёл нас выверенным, как у военного, шагом. Его сапоги застыли на периферии моего зрения. – Я теперь знаю. И место, где растёт мандрагора, – это, кстати, далековато, скажу я вам. – Сапоги скрипнули – Плиний опустился на корточки и, скрестив руки на колене, подлез ко мне. – Я, вот, за вас, дураков, всё разведал. Горе-охотнички вы мои.

– Будешь лезть – поправлю лицо, – грозно прошептал я. – И не посмотрю, что ты меня спас, варвар.

– Ой, а ты чего слёзы-то роняешь? – Он протянул мне белоснежный платок со своими инициалами. Буквы внезапно сложились в известное имя, но мне было не до ребусов. – На вот, подотри сопли.

Я вскочил на ноги. Вытершись сгибом локтя, проорал:

– Плиний, я друга потерял! Ты, равнодушный скот, не понимаешь, что ли, что мне больно?!

– Ой-ёй, сколько драмы… Тебе бы присоединиться к нашему театру, – посмеялся Плиний и поравнялся со мной, спрятав платок за пазухой. – Вздор, конечно. Я про то, что вы, – он вальяжно обвёл в воздухе мой силуэт, – начитавшись мифов, возомнили себя Персеями и решили победить василиска с помощью отражения.

Я отрешённо смотрел на то, как гарцует петух, выклёвывая из стыков мозаики сор.

– Ослы, вы же сами могли смотреть на него через отражение, – расхохотался Плиний, держась за живот. – Это ведь логично, что обращение в камень через отражение не сра-бота-ет. В том числе и против него!

– Какая, к лемурам, уже разница… – прошептал я.

– Кое в чём вам всё-таки повезло, – улыбнулся Плиний, и я посмотрел с беззастенчивой надеждой. – Вы дружите с Плинием Илларионом Клавдием! Он – ваш патрон.

Он повернулся к Ливию. Я не отрываясь следил за тем, как Плиний склоняет колено и обхватывает каменное лицо Ливия. В окно влетел дятел, напугав меня ударом крыльев о прутья, и приземлился на плечо хозяина, когда тот прикоснулся губами ко лбу Ливия.

Серая кожа вновь налилась здоровым бежем, вернулся цвет одежд, мягкость тела и тепло. Ливий осоловело озирался, размахивая по накатанной руками и трясясь. Я заключил его в крепкие объятия. Его руки обвисли, а по щекам заструились слёзы.

– Ты болван, – усмехнулся, шмыгнув носом, я и вдохнул можжевеловый аромат, к которому давно привык. – Мы же смотрели на василиска через отражение. Раз уж мы могли его видеть, не превращаясь в камень, то и он, глядя на своё отражение, камнем бы не… ты чего смеёшься?

– Да так, – Ливий приложил кулак к изогнутым в улыбке губам, – я просто всё слышал, пока был изваянием.

Изваянием тут же обернулся я. Покрылся коркой, и мои движения стали нелепыми и неловкими, когда я освободил Ливия из объятий, чтобы не позориться ещё хлеще. В ушах стояли отзвуки собственных слов – я отмахивался от них, как от осиных стай.

– Трогательное воссоединение! – Плиний сидел, закинув ногу на ногу, на столе и от скуки листал труды Помпилия. – Не расслабляйтесь, вам ещё убивать друг друга.

– Послушай, мы тебе благодарны, и всё такое… – Нахмурившись, я встал и дал Ливию опереться о плечо. – Только расценки нам твои известны. Но прости, ты, видимо, разучился считать. – Я ударил по бокам. – Не наша вина, что у нас больше не осталось имён.

Взяв Ливия за запястье, я потащил его к выходу, но прозвучал щелчок пальцев – и двери захлопнулись, словно их потянули за невидимые канаты. Взметнулась книжная пыль и крошка, оставшаяся после погрома.

Ещё щелчки – прикатились стулья и сбили нас с ног, сверхъестественным притяжением усаживая и придвигая к столу, на котором восседал Плиний. Он с силой захлопнул книжку и наклонился к Ливию, вжавшемуся в спинку стула.

– Я вернул тебя, чтобы заглянуть в твои обнаглевшие глазёнки, Ливий Туций Дион.

Ливий подпрыгнул, будто имя ударило его обухом. Я прикрыл глаза, расплываясь на стуле, как медуза на суше. Ночь обещала быть длинной.

– Ливий Туций Дион, родной сын колдуньи Кирки Туций… В народе говорят: змея верёвки не рождает, – усмехнулся Плиний. Его взгляд остановился на родинке Ливия и остекленел. Голос зазвучал словно издалека: – Коварная Кирка родила и воспитала плутливого и изворотливого, как змея, хитреца. Змее – змеево.

– Откуда ты знаешь матушку? – спросил разоблачённый Ливий.

Плиний Илларион заливисто рассмеялся, откинув голову и оголив острые зубы в оскале. Описав торсом круг, он выпрямился – Эгида слетел с плеча и присоединился к петуху в поисках крупы.

Плиний поскрёб щёку длинным чёрным ногтем и просто ответил:

– Видите ли, я ваш отец.

XIII. ET NÓS CEDÁMUS AMÓRI

* И мы любви покоримся

В сизой мгле, среди пепла останков василиска и искалеченных рукописей, искрился воздух. Облик Плиния Иллариона Клавдия контрастировал на фоне ночного зарева. Копна густых рыжих волос волнами нисходила вдоль «дятловых крыльев» его одежд, в украшениях сверкала луна, а в глазах – глубина Средиземноморья.

Мне захотелось встать и запротестовать, но невидимые руки прижимали к стулу за плечи. Гнев Ливия загустел и сыграл на голосе, как на натянутой до предела струне:

– Ты лжёшь.

Плиний с не сходившей с уст улыбкой переводил взор с меня на него, а после покатился со смеху, тыча в нас пальцем:

– Конечно же лгу, олухи! Вы что, всерьёз поверили, что у вас ненастоящие родители? Вот умора, видели бы свои лица! Не могу… Животик надорвёшь! Какой же Плиний Илларион гениальный лицедей!

Он обхохатывался, пока мы с Ливием смотрели то друг на друга, крутя пальцем у виска, то на него, ожидая адекватной развязки спектакля одного актёра. Когда Плиний отсмеялся, прикрыл лицо ладонью – так, что между пальцев сияли чудовищные глаза и скрылся оскал, выдающий в нём нелюдя. Глас его снизился до болотистых низин:

– Шутки в сторону, юноши. Отныне – лишь голая правда. Без прикрас. – Он провёл руками в воздухе, изображая вывеску. – Комедия «О змеях и птицах». Три акта, но вы увидите пока что лишь первый. Магия…

…великий дар богов своим потомкам.

Она же в ненадёжных – влюблённых – руках —

Страшное оружие, острее стали и тяжелее молота.

Где Психея, там будет и Амур, где Амур – Психея,

Но сетью оплетённый, он сложит крылья

В капкане одержимой любви.

712 г. до н. э., Авентинская роща

Кирка ещё не носила имя Туций. Она не принадлежала никому в те года – лишь самой себе; поросло былью и её жестокое правление на далёком острове в Тирренском море, и отравление сарматского царя зельями. Более трёх десятков лет минуло с того, как она вышла из материнского лона – и матушка говорила ей, будто она дочь бога Сола. Да, Кирке было чуть больше тридцати лет, когда она решила начать жизнь с новой страницы.

Кирка поселилась в лесу на отшибе. Её хижина узнавалась по пучкам сушившихся трав, скруткам и растяжкам, развешанным под крышей; по колодцу, вода в котором, по поверьям, превращала людей в скот; по маленькому озерцу, в котором эта женщина невероятной красоты предавалась ночным омовениям в честь трёхликой Гекаты. К ней приходили, несмотря на дурную славу: за целебными отварами от хвори, шепотками против болезней суставов, приворотами и отворотами – колдунье, казалось, всё было под силу.

Она могла обуздать всё, кроме собственных чувств. Кирке не везло в любви, её сердце безудержно колотилось рядом с теми, в ком оно билось ровно. Посему, после того как её отвергли в последний раз, она переселилась с собственного острова в глушь и дала зарок не падать в омут чувств.

Но стрела Купидона не пожалела злосчастную Кирку, как не жалела никого из своих жертв.

В поисках особенных трав, растущих на склонах близ Авентина, увлечённая Кирка совершенно позабыла о времени. Она ступала босиком по бутонам, что наливались цветом, как соком, под светом её божественного отца. Возможно, матушка была умалишённой дурой, такой же ведьмой, как и дочь, и жила в иллюзии, что взявший её силой пьяница – солярное божество, но Кирка не верила ни во что и верила во всё одновременно, такова была её лунно-солнечная натура. Потому легко, как день сменялся ночью, быстро, как ночь вытеснял день, она влюблялась.

Заслышав топот копыт и мужские голоса, Кирка подобрала корзину и спряталась под скалой. Она выглянула и увидела авзонов верхом на жеребцах. Пришпорив коня, первым шёл юноша в царских одеждах: чёрный плащ с пурпурными полосами, белый меховой отворот в тёмных пятнах, кольца на шее и медные, как закатное солнце, кудри – авзонский царевич пленил Кирку.

– Точно ли здесь водятся фазаны? – спросил он задорным голосом, спрыгнув с лошади. Царевич был вооружён луком. – Что-то я не вижу ни одного.

– Дичь не идёт сама в руки, государь, – ответили ему со смехом.

– Не учи меня, сам знаю. – Голос его, похожий на звон золотых украшений, потрошил Киркино нутро, словно нож убийцы. – Напои коней, Эларос. Фаэрин, Сильван – за мной. Спустимся ближе к водоёму – фазаны любят пойменные земли.

Высунувши голову, Кирка увидела, что в её сторону направляется делегация, и тут же спряталась под скалой. Она прикоснулась к груди, в которой, как пойманная в клетку птица, трепыхалось её влюбчивое сердце. Кирка кинула взор на травы и на реку и замыслила сотворить то, что обычно исполняла в качестве услуг женщинам.

Приворожить.

Дождавшись сумерек, когда царская охота, увенчавшаяся успехом, завершилась плотным ужином, Кирка подмешала в кубок юноши заговорённый отвар и спрятала медную табличку с проклятием под камень. Она помолилась Венере, Гекате и Диане, легла на песчаном пляже и стала дожидаться утра. Не заметила, как её сморил сон, а, проснувшись, обнаружила рядом рыжего царевича. Он вытягивал невод из реки: в сетях блестела рыба.

– Ты?.. – Кирка сонно протёрла глаза, не поверив им.

– Доброе утро, прекрасная незнакомка. – Царевич бросил рыбачить и подлетел к ней, взметая песок высокими сапогами. – Прости, что потревожил твой сон. Он, наверное, так же чудесен, как и ты.

– Совершенно нет. Я старая дева. – Кирка отвернула голову.

– Ложь.

Царевич погладил пальцем подбородок, притянул к себе и поцеловал в губы. Его уста были горячими и горько-кислыми от приворотного вина. Он ласкал ямочки и родинки на её теле, бережно укладывая на спину, забирался пальцами в вороные волосы, пока песок забивался в глаза, рот и под ногти. Она даже не знала его имени, но вырвала из рук чужих людей, словно дитя – куколку.

– Тебя спохватятся… Тебя будут искать… – Кирка задыхалась от радости и стыда, что были вечными спутниками её забав с чужими жизнями. – Твои подданные…

– Я не хочу никого видеть, кроме тебя. – Он раздевался, и она, пленённая его телом, точёными рельефами и сетью вен под тонкой кожей, прекратила побег от греха. – Ты нужна мне.

Дни пролетали с колесницами её божественного отца, запряжёнными жеребцами, в которых не чаял души безымянный любовник. Кирка пригласила его в свой дом, побоявшись, что кто-то из авзонской челяди, прочёсывая Авентин, возьмёт след своего государя. Кирка сгоряча взяла лиха: бедовому совсем изрешетило память. Он не помнил ни кто он есть, ни кем был, не знал и кем будет, кроме как её супругом.

Царевич разделил с ней быт. Он был отличным охотником и приносил жирную дичь, из которой Кирка готовила наваристые супы. Впрочем, влюблённым было не до пищи – как во сне, они напивались друг другом и не могли утолить жажду. В доме на мокрых простынях или на цветочном ложе под взором мириад звёзд – нигде их сердца и тела не насыщались.

– Могу я называть тебя Плинием? – спросила как-то раз Кирка, накручивая на палец волнистую рыжую прядь возлюбленного.

Двое возлежали на царском чёрном плаще, устало играя с волосами друг друга. Кирка прижалась ухом к груди и прислушалась к сбитому дыханию, подстроив под ритм своё. Ей хотелось, чтобы он вновь покрыл её, точно похотливый Юпитер, чтобы страстно возжелал подобно Купидону.

– Разумеется, Луна моя, – бархатисто ответил Плиний. – Дай мне кличку. Приручи меня. Я буду верно служить тебе, как пёс – хозяйке.

Кирку ранили слова, произнесённые с совершенно иным посылом. Плиний не испытывал ничего, кроме желания услужить, страстного вожделения и любви на грани помешательства. Как любила Энея Дидона, совращённая чарами Венеры.

– Куда ты? – Он поднялся следом за Киркой, которая, одеваясь на ходу, манила пуще прежнего. Он бросился за ней очертя голову и взял за запястье. – Я умру без тебя.

– Не умрёшь, – грубо осадила она, вырвав руку. Увидев, как растерянна её любовь, как по-детски раскрыты губы в дыхании, она едва не расплакалась. Она нежно погладила его щёку и проникновенно добавила: – Прости меня. Я тоже не могу без тебя.

– Кирка, – Плиний прижал её ладонь к себе и невесомо поцеловал запястье, – мои слова показались тебе грубой шуткой, верно? О, извини меня. Я осваиваю поэзию и тренируюсь выступать как актёр, возможно, мои сравнения пока грубоваты…

– Как актёр? – изумлённо улыбнулась Кирка.

– Вот, послушай! – Он нежно выпутался из её рук и взобрался на холмик. – Из последнего…

Повязав ткань на бёдрах, он вызвал румяную улыбку у Кирки. Наморщив нос, она подделала расстроенный голосок и промолвила:

– Обнажённым было лучше.

– К этому амплуа мы ещё вернёмся. – Плиний подмигнул. Он собрался, полной грудью вдыхая росистый воздух, и пропел:

Ко мне во сне явилась Афродита: с твоим лицом, с очами цвета дуба,

С твоим лицом, с твоим – с изгибами твоими, и перстами, я надкусил их,

Как из винограда – сок, брызнула вдруг кровь,

Тотчас испуг сковал меня. Обомлел; но рядом ты спала,

смотрела сны про дивные луга,

Я обнял твои плечи и больше снов не видел.

Закруглив конечную строфу, Плиний с привлекательной улыбкой развёл длани в ожидании оваций. Кирка закусила внутреннюю сторону губы, чтобы сдержать чувства. Она улыбнулась, изо всех сил успокаиваясь, и ответила:

– Тебя ждёт великое будущее, милый.

Сезоны менялись быстротечно, в пику влюблённой колдунье. Она наблюдала, как поднимался, наливаясь, Тибр, как сходил; смотрела за прилётом птиц с севера, вдыхала первоцветы вперемешку с осенним перегноем. Кирка всё чаще гуляла по лесу и даже забредала в поселения, чтобы получить в обмен на оберег треугольник сыра или амфору с вином.

Она ловила себя на мысли, что любит Плиния столь болезненной любовью, из-за которой отвергает самоё себя за преступление, совершённое над его волей.

Прогуливаясь как-то в лесу, Кирка собирала смородиновые листья для оздоровительного чая и услышала стук. Тук-тук. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук-тук.

Она подняла очи к верхушке сосны и увидела чёрно-белую птичку с красной «шапочкой» и бежевой перемычкой на чёрном клюве. Птица колотила им по древесной коре, и вровень со стуком билось сердце влюблённой женщины. В бусинах-глазах дятла отразилось лицо, искажённое яростью. Кирка бросила корзину в дерево, и это спугнуло лесного врачевателя – он встрепенулся и взмыл в лазурную высь.

Она захотела, чтобы все дятлы вымерли. Иррациональное желание напугало Кирку: она прикоснулась подрагивающими пальцами к губам и вздрогнула, когда в глубине леса раздалось прерывистое тук-тук-тук…

По ближайшему поселению разошёлся слух, что в Авентинскую рощу скоро нагрянут жрецы Бахуса: они будут безудержно плясать и истязать себя, устраивать оргии и ходить как безумные по округе во славу милостивого божества.

Новость обрадовала Кирку. Ей пришла мысль бросить хибарку травницы и присоединиться к хмельным скитальцам.

Ночью Кирка овладела Плинием сверху, как развратная вакханка. Её мелодичные и сладкие стоны сменились рыком тигрицы – в них не осталось человеческого, как и в ней самой. Кирка прогибалась в спине, как хищница, и оставляла ногтями, словно когтями, глубокие алые борозды на белой коже. Она сходила с ума от любви и готовилась к побегу за Океан с похищенным авзонским царевичем.

– Ты мой, – прошептала Кирка в губы Плиния и прихватила их зубами, увлекая в голодный поцелуй.

– Я твой, – отзывался пленённый дятел, сложив крылья по собственной воле, взволнованный её телом и золотыми прутьями клетки. – Кирка… Кирка…

«…Кирка».

Кирка и Плиний пробыли с вакхантами всё лето. Под надзором Луны и звёзд, Солнца и кучевых облаков, в окружении лесных духов они позабыли о благочестии и предавались любви, как последователи древнего варварского культа. Они пили вино, купались в водопаде и сажали на мокрую кожу травинки, перекатываясь на берегу. Возлюбленных согревали земли и песок, они ели кору и мох, жевали смолу и подставляли под жала ос тела, испачканные нектарами.

Но ваханские ветра заклубились и улетели искать новую пристань. А возлюбленные, обречённые на безумие, остались доживать свой год. Они проводили праздник подземных богов, октябрьское празднество счастья, Брумадии, Сатурналии, януарские агоналии. Противостояли зиме, которая в тех краях отличалась только ветрами и дурным урожаем. И вот идиллия подошла к завершению вместе с наступлением мартовских календ.

– Никуда не ходи. Я сам открою, – сказал Плиний, целуя её улыбающиеся губы.

К ним никогда не приходили до петухов. Кирку напряг утренний стук в дверь. Она мягко, но властно уложила Плиния обратно, и он опёрся о локти, глядя на неё снизу вверх.

– Наверное, надоедливая старуха-травница пришла купить полынную скрутку. Она просто дряхлая коза, я прогоню её. – Кирка рвано поцеловала любимого и улыбнулась. – Не скучай. Я сейчас вернусь.

Она встала, набросила на голое тело просвечивающую тунику и, вытащив из-под ворота лохматые космы, открыла дверь. Почувствовав неладное, Кирка мигом вышла за порог, потеснив внезапную гостью, и прикрыла за собой вход, пряча авзонский трофей от посторонних глаз.

– Кто ты такая? – спросила Кирка предельно грубо, за чем крылось волнение.

На пороге ютилась божественно красивая юная дева в голубом шерстяном плаще. В сапфировых глазах – тоска и тревога, нижние веки припухли и вместе с губами, похожими на нежные бутоны, придавали лицу детскую невинность. Тонкие ноги, канаты русых волос, большая грудь, непропорциональная узким бёдрам – всё это свидетельствовало об одном.

Почуяв проницательный взор Кирки, дева скрестила тонкие руки на огромном животе.

– Я… простите, что беспокою в столь поздний час, – кротко произнесла она.

Кирка выглянула: на дороге стучала копытом гнедая.

– Ты приехала на лошади? – спросила Кирка.

Будто позабыв, что такое лошадь, дева рассеянно обернулась и молча кивнула в ответ. Она смотрела куда-то в землю, теребя богатые перстни.

– Ты на сносях. Последний месяц, да? – Голос Кирки обрёл наставническую строгость. – Тебе нельзя ездить верхом.

– Знаю, знаю… – Дева сжалась. – Как только я услышала весть, я не могла оставаться не у дел. Я должна убедиться сама, что…

Кирка почувствовала, будто ей вырвали голосовые связки. Она не могла произнести ничего, кроме гулкого повторения вопроса:

– Кто ты?

– Моё имя Канента, госпожа, – ответила дева, приложив кулак к груди, и её взор наполнился решимостью, которая выбила почву из-под ног Кирки. – Я дочь бога Януса и нимфы Венилии.

– Божественная дщерь. – Кирка заслонила собой вход. – Что привело тебя ко мне, Канента?

– Один вакхант поведал мне, что на днях видел в Авентинской роще юношу, похожего на моего супруга. Видишь ли, милая госпожа, – Канента обхватила пальцы Кирки, и шокированная колдунья не смогла выпутаться; лишь со смесью страха и злости смотрела в синие глаза, – девять месяцев назад я потеряла моего милого на охоте. Мы были обручены, и я ношу под сердцем его дочь. Он не погиб, я чувствую это. Я боюсь рожать без него, я хочу, чтобы наше дитя росло с отцом. Мой супруг – наследник трона, и, поверь, если ты поделишься хоть самой незначительной информацией, тебя щедро наградят. Ты живёшь неподалёку от рощи. Может… ты видела моего супруга? У него запоминающаяся внешность…

– Нет, – глухо ответила Кирка, вытягивая пальцы, как из тисков.

– Ты же не знаешь, как он выглядит, может, видела? Пожалуйста, вспомни. – Канента давилась слезами, цепляясь за одежды Кирки, как обезумевший бродяга – за тогу богача. Она скатилась на землю, обнимая бедро Кирки, и зарыдала. – Я так надеялась… Он придумал ей имя, когда прорицательница сказала, что у нас будет девочка. Он назвал её…

– Замолчи.

– Назвал её Атилией. Нашу дочь. О милая женщина, мой отец – бог начал, порядка и хаоса, я буду молить его, чтобы он даровал тебе благословение, если ты хотя бы что-то знаешь, я всё сделаю, только помоги мне отыскать мужа!

– Я ничем не смогу тебе помочь. Уходи. – Кирка отодвинула ногу, но Канента вцепилась в неё, как в доску после кораблекрушения.

– У него волосы, как медь, глаза – африканское небо, веснушки – бледные звёзды на рассветном небосклоне… Его одежды, как оперение дятла. Ты видела его? Он не мог пропасть.

– Он, наверное, утоп на болотах, – Кирка слышала свой голос со стороны, – в нашей долине событие нередкое.

– Он не мог! Он обещал быть со мной всегда! Мы любили петь, как птицы, и мечтали сбежать, стать бродячими артистами! Мы были обещаны друг другу ещё в детстве, как потомки божеств!

– Прошу, уходи, Канента. Мне жаль тебя и дитя, но я не смогу тебе помочь.

Рыдая, полубогиня Канента умчалась прочь – подол синего плаща её обезглавливал бутоны цветов, которые старательно высаживала Кирка. Сандалии давили лекарственные растения. Напоследок конь её, встав на дыбы, взрыхлил копытами почву. Залетевшая в дом Кирки певчая птичка умчалась в мглистую дымку – и была такова.

Когда Кирка вернулась, встревоженный Плиний обхватил её лик и спросил:

– Кто это был? На тебе лица нет.

– Плиний, ты меня любишь?

– Что за глупый вопрос? – улыбнулся он и поцеловал в бровь.

– Отвечай, – холодно потребовала она.

– Больше жизни.

– Ты бы хотел, чтобы я родила тебе дочь? – тем же безжизненным голосом спросила она.

Плиний без промедлений ответил:

– Я был бы самым счастливым отцом на свете.

– Ты считаешь Каненту красивой?

– Кого?

– Хочешь, чтобы она раздвинула перед тобой ноги? – Кирка наступала, дрожа от гнева. – Чтобы зачала тебе сто детей? Чтобы встала перед тобой на колени и ласкала тебя, как тебе нравится?

– О ком ты говоришь?

– Ты её хочешь? Хочешь взять в жёны?

– Приди в себя, Кирка, – попросил Плиний, – я не знаю никакую Каненту. Я хочу видеть только тебя – и ни одна женщина никогда в жизни не согреет моего сердца так, как ты. Ты выйдешь за меня?

Её губы дрогнули, она сомкнула их и наотмашь ударила Плиния по щеке. Когда он посмотрел на неё взором беспричинно наказанного пса, она рывком притянула к себе за затылок и поцеловала. Из одного глаза вытекла густая и холодная, как осенний туман, слеза.

Когда по подсчётам Кирки Атилии исполнилось три месяца, закончился их год. Они выбрались на седую опушку леса, чтобы понаблюдать за июньским небом. Ночь стояла тихая, даже стрёкот цикад и сверчков раздавался далеко-далеко, в глубинах чащи, где охотились бесшумные ночные птицы. Дятлы спали и не колотили по деревьям. Нокс укутывала их покрывалом, усеянным драгоценностями-звёздами, что время от времени срывались с неба и падали в чёрную пропасть.

Они ели фрукты и пили вино. Когда пришло время, Кирка достала из набедренной сумки флакон с отворотным зельем и незаметно разбавила вино Плиния. Спрятав склянку, передала кубок. Плиний обнял недвижимую, как изваяние, Кирку и осушил кубок. Она даже не пригубила.

Прошло не более минуты, и Плиний, как поражённый юпитеровой молнией, оттолкнул Кирку. Он встал, задыхаясь от гнева, и прогремел:

– Что ты со мной сделала?!

На лицо Кирке упали волосы, она лежала на боку, не поднимая очей. Плиний посмотрел на левую ладонь, на правую, вцепился в волосы и, замотав головой, с воплем отступил:

– Ах ты дрянь…

– Прости. – Кирка поднялась и вытащила волшебную палочку, обвитую плющом.

Его очи горели безрассудством. Плиний подавил панику, отдышавшись, и выпрямился, вернув царскую осанку. Он взял себя в руки и отражал её движения. Двое, как хищники, обходили друг друга, подгадывая момент для нападения.

– Я – сын Сатурна, а моя жена – дочь Януса, – процедил Плиний, сузив глаза, – тебе известно, какая кара тебя ждёт?

– Ты не божественный сын, – ей было горько произносить скверные слова, что застряли в глотке горстью камней, но она выплюнула их: – а моя потаскуха.

Кирка хотела ранить мужское естество, чтобы он набросился на неё и оборвал страдания, свернув шею. И Плиний напал – завалил Кирку в россыпь винограда, раздавил гроздья её спиной. Кирка хотела, чтобы он убил, любил, но он сломал магическую палочку и выбросил обломки. Он схватил её за запястья, развёл руки и вдавил в землю. Кирка брыкалась, её ноги разъезжались; она отвернулась.

Тогда Плиний наклонился над её ухом и промолвил:

– Ты жалкая.

Он освободил её, ничего не сотворив. Рывком подобрал плащ – Кирка видела, как жертва её больной и жалкой любви надевает «оперение дятла», и утроба ночи поглощает его. Он улетал. Это означало вечное расставание. Кирка применила последнее оружие – упав на колени, начала молить забытых богов тёмными наговорами и молитвами о проклятии.

– Прокляните Атилию, дочь «певчей» Каненты, боги…

– Нет! – Плиний попытался остановить сошедшую с ума от ревности Кирку, но его отбросило тёмное силовое поле. Он бил по нему ладонями, получая удары молний, и молил: – Оставь дитя! Я убью тебя! Я прокляну тебя и весь твой род, паршивая сука, я закопаю тебя живьём!

Кирка не слышала. Её разумом владели иные силы. Глаза наполнились густым чёрным туманом, тело изогнулось, подставляясь тьме, густевшей под куполом. Голос Кирки гудел северным ураганом:

«Да будет проклята Атилия – как только созреет она, будет притягивать всех мужей без исключения; коли её отец не захотел меня, с той же силой, с какой он ненавидит меня, пусть возжелают её мужи, пусть будет она ворожить их, окромя тех, кто проклят сам…»

– Одумайся, Кирка! Я останусь с тобой, буду тебя ублажать, я что угодно сделаю, но не тронь дитя! – Плиний колотил по силовому полю, сползая с него на колени. – Прекрати!

Но она не слышала.

«…взываю к вам, отверженные боги, чтобы вы внемлили мольбе вашей рабыни».

После Кирка скрылась в роще. Среди вакхантов нашла себе мужа – патриция по имени Антоний Туций Квинт. Кирка поселилась в Риме, там понесла она сына и оставила колдовское ремесло. Она, по вещему обычаю, начала с новой страницы.

Даром что предыдущие написаны кровью.

690 г. до н. э., библиотека карфагенского дворца

Я чувствовал, что услышал то, чего не должен был. На Ливия и взглянуть страшился: его, наверное, трясло от чувств.

Но Плиний… и Кирка? Атилия? Мойры постарались на славу. Получилась не прядь, а сирийский ковёр из судеб тех, кого, как мне думалось, я знал.

Уроженец соседних земель. Царских кровей. Плиний Илларион Клавдий с ненастоящим именем. Я посмотрел на него – они с Ливием уставились глаза в глаза, как змея с хищной птицей. У Ливия раздувались ноздри от гнева. Всё было хуже некуда!

– А-а, – я обратил на себя два преисполненных ярости взора, – А-Атилия. Твоя дочь, вот дела, да? Очень жаль её, бедняжку!

Я неловко хохотнул. Они быстро потеряли по мне интерес и вернули взгляды друг на друга.

– Ты похож на неё, твоя родинка… – Плиний, выцепив точку на лице Ливия, презрительно скривил губы и зашипел, словно ошпарился, – сын гадюки. Проклятый Царь. Какая ирония – ещё при первой встрече я почуял сердцем, что ты сын Кирки, но укоренился в мысли, только когда ты распознал копьё Марса… – взор на миг метнулся к моему оружию, отброшенному в пылу боя, и вернулся к родинке Ливия, – воришка святынь. И твой молочный братец Луциан… Свет моих очей. Лицемерная Кирка губит одних детей и усыновляет других? Как мило.

Я впился в подлокотники, чтобы усидеть и не ввязаться в сражение с непредсказуемым исходом. Плиний силён, сильнее василиска во сто крат, и нам не выстоять против него. Оставалось уповать, чтобы всё решилось дипломатией, но и тут промах: Ливий выглядел как человек, находившийся в шаге от безрассудного поступка.

«Дерьмо».

Плиний гипнотизировал нас взглядом – после откровения, пусть это и парадокс, но мне стало труднее его понимать. Кто он? Что он такое?

И когда паутина напряжения натянулась до предела, со стороны дверей раздалось спасительное:

– Господин Туций и господин Корнелий, вас вызывают господин Магон и госпожа Баалшамем.

Отвлёкшись на голос слуги, я вернул взгляд на Плиния, но стол пустовал. Из открытых окон долетал сквозняк, качавший шторы. Петух бегал по библиотеке уже без друга-Эгиды.

– Какая срочность, – сказал я беспечно и встал, разминая затёкшие члены. Хрустнув шеей, глянул на Ливия. – Мы тут только что чуть не сдохли в борьбе со страхолюдиной-петухом, а нам и вздремнуть нельзя?

– Дело не терпит отлагательств, – коротко сказал слуга. Его взор даже не задержался на погроме. – Пожалуйста, поторопитесь.

Пока мы преодолевали коридор быстрым шагом, я наблюдал скрытый в тени профиль Ливия. У него появились морщины, и он снова походил на камень, в который его обратил василиск. Я подумал, мало приятного – знать, что твоя мать – ведьма, совращавшая юных царевичей. Я не поверил Иллариону до конца, но и при таком раскладе сохраню к кормилице добрые чувства. У самого не эталонное прошлое, так чего ж срамить одинокую женщину?

А вот с Ливием дело глубокое. Она всё-таки была ему родной.

– Ливий, не переживай, – я коснулся его плеча, – слова этого шута нужно делить натрое…

Он резко остановился, развернувшись, и впечатал меня в стену. Я случайно толкнул столик с амфорой, и она опасно закачалась. Слуга в растерянности обернулся на нас.

– Понимаю, ты взбешён. – Я увидел, как рыжеют бронзовые глаза, и подумал, что он мог унаследовать колдовские чары матери. Ливий был опасен в тот момент. – Но будь эта история взаправдашней, это не умаляет ласки и любви, которую нам дарила Кирка.

– Луциан, мне плевать, с кем делила ложе моя мать. – Голос Ливия, вопреки грязи слов и тому, с какой силой он вжимал меня в стену, звучал мягко и печально. – Я озадачен другим.

– Чем?

– Разве ты ещё не понял, кто такой Плиний Илларион Клавдий? – Он бесцветно усмехнулся.

«Сын Сатурна. Зять Януса. Опять эти два божества, как на проклятом барельефе в Регии. И инициалы на платке…»

Ливий не дождался и ответил сам:

– Плиний – тот, кто проклял нас, Луциан. Это он наслал на нас порчу – в знак возмездия за дочь. Вот та причина – единственная причина, – по которой он увязался за нами, разузнал наши имена и рассказал об их с матерью прошлом… Только одна.

У меня рухнуло сердце. Мозаика начала складываться в омерзительный лик поруганной и отвергнутой Медузы Горгоны.

– Господа?.. – с сомнением позвал нас слуга.

– Плиний принял выжидательную позицию ещё с тех пор, как расколол тебя с помощью копья, – сказал я, постучав по древку, убранному за спину. – Если и готовит изощрённую месть, то даёт нам фору. Займёмся насущными вопросами.

Ливий потупил очи, потирая подбородок, и не стал спорить. На него вылили ушат историй про похождения матери – оно и понятно. Я подбадривающе улыбнулся и стукнул кулаком в плечо, но переборщил – Ливий чуть не свалился.

– Земля за ноги не держит! – шутливо возмутился я.

– Господа?

– Да идём мы! – воскликнули мы в один голос.

Нас проводили в покои Астарбел: она встретила около колыбели Талилы, нервно покачивая её. У окна, за которым едва забрезжили рассветные сумерки, расправил плечи Ганнибал, сцепив руки за спиной. Силуэты сенаторов, обычно собранные, в ту минуту казались мне осунувшимися под тяготами.

Завидев нас с Ливием, Астарбел без предисловий произнесла:

– Ночью в Карфагене случилось страшное.

– Ага, – показал я за плечо, – не благодарите, мы убили василиска, в которого оборачивался ваш ливиец-слуга.

Вступил Ганнибал, прижав к себе бледную Астарбел, словно страх быть застуканными их более не тревожил. Он сказал низким голосом:

– Мы благодарны за это, охотники. Но время возносить почести ещё наступит. Сейчас нам не до этого. На кону жизнь нашей маленькой дочери.

С наших лиц сошла ночная усталость, сменившись напряжением.

– Двое младенцев были обескровлены этой ночью, – хрипло промолвила Астарбел. – В Карфагене завёлся стрикс. Разберитесь с ним.

XIV. IN DUBIO PRO REO

* Презумпция невиновности

– Напомни, почему мы здесь, а не крошим детоубийцу в мясо? – поинтересовался я, когда мы постучались в дверь одной из вилл.

Ливий закатил глаза и устало растолковал как неразумному дитю:

– Потому что люди могут быть суеверны, если случается горе. Вдруг это вовсе не вампир, а какая-то младенческая хворь или сквозняк?

– Двое сразу! – Меня раздражало, с какой неспешностью он вёл дело. – До ночи – всего ничего. А мы до сих пор не нашли нужную рукопись Нумы.

Ливий потёр ухо, словно в него влетел болтливый жук. Мы оба устали, забили голову тем, что следовало хорошенько обдумать, и не смыкали глаз две, а то и три ночи. Я потому и хотел покончить со стриксом немедленно, ведь знал: Ливий наверняка будет рыться в книгах вместо сна.

В нетерпении он занёс кулак над дверью, но та открылась. Наши лица тут же подобрели, когда в проёме показалась фигурка чернявой девочки. Она смотрела на нас большими карими глазами, слюнявила палец и топталась на пороге, не зная, впускать ли двух здоровых чужеземцев.

Ливий подобрал тогу и опустился на корточки, сравнявшись с ней в росте. Он сказал пару фраз на греческом, и девочка забежала обратно в дом. Ливий встал и, сведя брови, помаячил на пороге в попытке разглядеть, что внутри.

Проём загородил толстый муж в сером хитоне. У него были страшные очи – красные, опухшие веки, меж коих будто вставили по бусине из мутной стеклянной пасты.

Он спросил что-то на финикийском – я не разобрал. Ливий попросил по-гречески, ведь только на нём и разговаривал, но муж переспросил на латыни:

– Что вам нужно? Эшмуназара уже предали земле.

– Прими наши соболезнования, господин Ганнон. – Ливий приложил ладонь к груди.

«Стекляшки» поймали нас в фокус зрения:

– Вы знаете моё имя?

– Прости мои манеры. Я не успел представиться: Ливий. Мы с Луцианом, – он указал на меня, – охотники за нечистью, доверенные лица сената в вопросах борьбы со сверхъестественным. Могли бы мы войти в дом и изучить место этого страшного и непростительного злодеяния?

– Я согласен, только поклянитесь, что дадите мне убить стрикса собственными руками. – Стиснув зубы, Ганнон скрутил в воздухе незримую шею. Из глаз вытекли слёзы, он стёр их, впуская нас. – Выродок, да покарают его боги вечным пламенем, выпил всю кровь у моего сына Эшмуназара.

Легион мурашек пробежал по плечам, пока я слушал отцово горе. Ночь, как эту, не пожелаешь и врагу – такое трудно укладывается в груди.

Нас проводили в главный зал, окружённый запертыми комнатами. По стенам из белого камня бил солнечный свет – Карфаген без зазрения совести продолжал жить, распогодилось, с улицы доносились повседневные речи торговцев и горожан. Я уже умирал и побывал в Орке, но я ума не приложу, что такое смерть. И чувствовал ли боль Эшмуназар, понимал ли что-то?

Ганнон пошёл искать дочь и сказал нам располагаться.

– Спокойно, Луциан, – шепнул мне Ливий.

– Я спокоен.

– Твои руки.

Я опустил взор – кулаки со сбитыми костяшками, которые я инстинктивно стиснул, дрожали. Разжал – на ладонях остались кровавые следы от ногтей.

– Как можно оставаться в себе после смерти невинного дитя?

Ливий накрыл мои кулаки ладонями – доброжелательными, но холодными, и дал твёрдый ответ:

– Потому что мы профессионалы. Как жрецы, распоряжающиеся похоронами, как лекари, объявляющие смертельный приговор, как палачи, рубящие головы преступникам и ошибочно осуждённым на казнь. Ты можешь бить стены и плакать, но только за пределами дома, где вчера погиб малолетний сын этого человека. Ты меня услышал, Луциан?

Я посмотрел на Ливия, будто заново изучая черты его лица.

«А ты здорово вырос… И когда только успел?» – подумал я и с ухмылкой поскрёб ногтем щёку.

Мы сидели на крепко сколоченной кушетке посреди приёмной. Под ногами расстилался орнаментный ковёр, а на столике лежали брошенные впопыхах амулеты местных богов. Среди них – десница Танит.

В зал вернулись: Ганнон держал на руках малышку, которая открыла нам дверь. Он посадил её на ковёр и дал один из амулетов. Она отвлекалась на его изучение и странную, доступную лишь детям игру.

– Потчевать вас нечем, я ещё не научился разбираться в кухарках после смерти жены, прогнал с горя всех. – Ганнон сел напротив нас. – Она тяжело перенесла роды первенца, Элиссы, – он посмотрел на девочку, – а после рождения Эшмуназара скончалась. Я бы справился, но я так жалок, что Танит отобрала моё дитя и воссоединила с матерью в загробном мире…

Ганнон скрыл всхлип за ладонями. На его пухлых пальцах переливались перстни.

– Ганнон, мы очень ценим, что ты позволяешь бередить твои свежие раны. Заранее прости. – Ливий держал осанку, как будто и впрямь голубых кровей.

Я не обладал красноречием, поэтому предоставил дипломатию Ливию. На мне была задачка иного толка: прикончить стрикса, когда мы его наконец выследим.

«Жду не дождусь».

Я хрустел суставами и придумывал, как изощрённо буду избавлять землю от чудовища, но меня ударили в плечо, и я, обиженно потирая его, притих.

– Я помогу чем смогу, охотники, – согласился Ганнон.

– Для начала расскажи, что произошло злополучной ночью. – Ливий положил ногу на ногу и сцепил на колене пальцы. Он покачивал конечностью – всё, что выдавало в нём волнение. – В мельчайших подробностях.

– В том и дело, что ничего странного. Ничего, что могло бы мне показаться необычным. Заурядная ночь. Я уложил детей, они спят в одних покоях. – Ганнон показал на дверь за нашими спинами. – Ночью меня разбудила напуганная Элисса. Она ещё плохо разговаривает, но смогла вымолвить, что пришёл стрикс и съел брата, – голос дрогнул от слёз, – спросонья подумалось, что дочь выдумала, коли плача Эшмуназара я не слышал. Я отправил Элиссу спать, о боги… – Ганнон не выдержал, заплакал. – В комнату с мёртвым братом!

Я судорожно вздохнул. Ливий не дал нити разговора оборваться:

– Ганнон, вы видели стрикса?

– Его… его вроде как наблюдали летящего с северо-восточных земель.

– Вы не услышали моего вопроса, – методично повторил Ливий, – вы своими собственными глазами видели стрикса, что склонился над колыбелью Эшмуназара и высосал из него кровь?

– Нет, – сразу ответил Ганнон. – Наутро кожа ребёнка была синеватого оттенка, он не дышал.

– Младенец был здоров? Были ли детские хвори, может, родовые проклятия или хронические боли?

– Его наблюдал врачеватель после смерти супруги. Он сказал, что мой сын здоров.

Ливий поднялся, одёрнул тогу и спросил:

– Могу ли я осмотреть колыбельку?

Ганнон всхлипнул, вытерся и разрешил.

Детские покои озарял утренний свет, струящийся из окошек под самой крышей. Уютная кроватка Элиссы отделялась расписной ширмой от осиротевшей колыбели. Только я вошёл, меня увлёк пряный аромат благовония – наверное, их жгли для защиты детей.

Ливий подошёл к колыбели и внимательно осмотрел её. Я завис над его плечом, глядя как он разглаживает ткани постельного белья.

– Эшмуназар упокоился на этом белье? – обратился он к Ганнону.

Безутешный отец ответил утвердительно.

– Ты что-то нашёл? – в нетерпении спросил я.

– Ничего. Вот именно, что ничего. Ни капельки крови – и это от укуса стрикса? Ты видел челюсти стрикса, Луциан?

– А может, он вытягивает кровь на расстоянии? – Я пожал плечами.

Ливий хмыкнул и поглядел на окошко. Затем подошёл к двери, открыл и закрыл её, рассматривая косяк. Он крепко задумался, потирая щёки.

Моё внимание привлекло что-то на столике у изголовья колыбели – глиняный сосуд, наполненный разваристыми травами. Я принюхался: тот слабый запах, что привлёк меня, как только я вошёл. Аромат мирры, смешанный с чем-то ещё, более резким.

Ливий подошёл ко мне, и я вскользь глянул на него. Затем, будто увидал стрикса, повторно вскинул голову, не веря своим глазам. Затуманенный взор Ливия смотрел лишь на сосуд, который я держал. На скулах проступил сиеновый румянец, рот вожделенно приоткрылся, колени поджались.

– Я хочу это, – сказал Ливий хриплым голосом и схватил сосуд за ручку. – Сейчас же отдай.

Я обхватил посуду под дно. Ганнон пребывал в печали и не замечал нашей сценки. Повернувшись к нему спиной, я развернул и Туция, который обеими руками тянул вещь на себя, закусив нижнюю губу.

– Это не похоже на божественную святыню! – сдавленно прошептал я, не уступая. – Нельзя так просто обворовывать несчастно отца!

– Луцианчик, отдай, будь хорошим мальчиком, – сладко увещевал Ливий, пока цепкие пальцы – знай себе – тащили сосуд как проклятые. Его лицо заострилось, и он прохрипел: – Отдай, сучёныш.

От внезапного перехода на брань и взора жёлтых глаз, как у ядовитой змеи, я уступил. Но Ливия отклонило назад, и он шлёпнулся о стену: жидкость разбрызгалась – часть окропила его лицо. Он слизнул чёрные капли, прежде чем я сказал:

– А вот это лишнее!

– Что у вас происходит? – очнулся Ганнон.

– Мы… Мы хотим забрать улику, – нашёлся я, скрытно угрожая Ливию кулаком и страшно вращая глазами.

– Улику? – Ганнон присмотрелся к горшочку. – Но как целительные благовония связаны со стриксом?

Я усмехнулся, прикрывая спиной Ливия, который размазывал влагу по губам большим пальцем и нездорово хихикал. Довлея массой над Ганноном, я осклабился и ответил:

– У вас мог завестись римский стрикс.

– А в чём разница между римским и… каким-то другим? – растерялся Ганнон.

– Римские стриксы помешаны на бане, ну, то есть, на аромамаслах и прочей душистой дряни. Для них это как афродузиак.

– Афродизиак?.. – переспросил Ганнон, и я повращал кистью, закатив глаза. Он попытался подсмотреть, чем занят Ливий, но я припёр его к двери, закрывая широкими плечами весь обзор. – Л-ладно, конечно. Берите, если вам угодно.

Я с облегчённым выдохом опустил голову. Отпустил несчастного и ударил ладонь о ладонь:

– На этом всё. Спасибо за содействие. Мы пойдём выслеживать стрикса.

Пока Ганнон не опомнился, я схватил Ливия за капюшон тоги и потащил на выход. Он плёлся за мной, не замечая ничего, кроме глиняного горшочка, о который тёрся щекой, как я – о мраморный пол карфагенского дворца, когда возомнил себя кошечкой.

У выхода нас встретила Элисса. Она прятала что-то за спиной.

Приструнив Ливия, я присел перед ней и спросил елейным голосом:

– Что там у тебя, красавица?

Элисса насупилась, колеблясь, но всё же отошла в сторону, и я увидел на белой стене детский рисунок углём. Каракуля, в которой угадывались большие крылья, костяная морда с клювом и…

– Бедное дитя. – Я погладил Элиссу по макушке, вперяя взор в спиральку, зажатую в намалёванном клюве. Это был её брат. – Береги отца, воительница. Теперь только вы и остались друг у друга.

Я выволок Ливия на улицу и, накрыв его грешную голову капюшоном, потащил к тенистой аллее. На нас поглядывали, но без особого интереса – раннее утро предполагало возвращение пьяниц домой. В гуще кустарников, подальше от чужих глаз, я усадил Ливия к пальмовому стволу и сдёрнул капюшон. Сбросив вооружение, сел рядом.

– Ну и чем ты нализался? – Я нахмурился, крутя его голову за подбородок. – Что это за чёрная дрянь? Она ядовитая?

– Что же она тогда делала в детской спальне? – слабо отозвался Ливий.

Он поставил сосуд рядом. Подобрав колени, положил на них голову и отвернулся от меня. Ливий приподнял глиняную крышечку и стукнул ею. Затем ещё раз.

– Я позорище, – сказал он, и я услышал надрыв. – Мы страдаем вот уже семь лет, Луциан. Никто не спросит, тяжела ли наша ноша. Все лишь показывают пальцем и глумятся над пьяницей и извращённым вором.

Я вспомнил, как эллинские жрицы радовались моим приступам, и испытал отвращение. Оно вылилось в тошноту – почти хроническую похмельную дурноту.

Мне не приходилось подолгу размышлять о проклятии: я думал, что такой один. Думал, что. запрятав недовольство и боль поглубже, не вызову подозрений отца и окружающих. Пусть считают, будто я пьяный вакхант – на моей родине это в почёте, верно?

Но Ливий, скованный пристальными взглядами сенаторов и фламинов, следивший за каждым словом и жестом юный наследник сана Священного царя, был обречён на пожизненную дисциплину. Воровство, может, добрый государь Нума бы и замял, но осквернение святыни – прямая дорожка под топор палача.

Я поставил себя на место Ливия. Отвращение, которое он испытывал к себе, было родным, как собственная нога. Мне захотелось подбодрить его, как умел, – я облокотился о его плечо и с похотливой улыбочкой протянул:

– Дурак ты, шельма… Представь, какая у тебя была бы брачная ночь, обвешай ты Царицу священнодействий амулетами. Она бы неделю хромала, понимаешь, о чём я?

У Ливия покраснели кончики ушей. Не глядя, он отпихнул меня и, уместив сосуд под мышкой, выпалил:

– Ты – круглый болван, брат. Я не понимаю, за что Фортуна меня тобой наказала.

«О, его что-то способно вывести из себя! – ухватился я и побежал следом. – Так просто не уйдёшь, умник. Кончилась твоя эпоха высокомерного царька».

Нагнав его, я ударил себя по лбу: забыл анкил с копьём. Вернувшись за ними, нацепил на себя и догнал Ливия – тот удирал от меня, как от крылатого Летуса, прячась за ладонью.

Я с охотцей загонял Ливия, словно зайца.

– Ты что, никогда не воспринимал проклятие как предлог соблазнить деву? – с издёвкой спросил я.

– Кого? – взвыл Ливий, отбрыкиваясь от меня. – Старую верховную жрицу, хранительницу реликвария?

– Любишь опытных? – Я щёлкнул пальцами, изогнув бровь. – Шельма-шельма.

Второе жилище, на которое напал стрикс, было даже богаче, чем у Ганнона: вход – имитация храмовых фронтонов, помещения встретили нас обширными воздушными пространствами. От бело-золотого сочетания у меня закружилась голова – страшная безвкусица.

Нас приветствовали тонкие, как две жерди, молодые супруги. Одетые в чёрные хитоны, они не пренебрегли золотыми украшениями. У болезного вида девы по имени Танитхарат темнели круги под глазами, зато каштановые волосы были собраны от ушей и заколоты золотыми гребнями с цветами из лазурита. У молодого мужа – Адонбаала – мерцала золотая фибула в виде лука с лежащей поверх стрелой.

Я был из патрициев, пусть и незажиточных, но не понимал, к чему эти цацки.

Полугодовалый Абибаал скончался той же ночью, что и Эшмуназар. В отличие от первого, он спал в опочивальне родителей, и на сей раз стрикса увидел взрослый мужчина, а не шестилетняя девочка.

Общались стоя. От мрамора и бетонных оснований веяло стужей, и я ёжился, мечтая поскорее перейти к осмотру места нападения. Оба супруга были отпрысками финикийских купцов, обосновавшихся в Карфагене пару десятков лет назад. Брак – следствие сделки между кланами, как объяснила нам Баалшамем, но ребёнок оставался желанным.

– Я проснулся от детского плача, – сообщил Адонбаал, – что резко прервался.

– И вы увидели стрикса? – спросил Ливий устало, потирая переносицу.

Я понимал его раздражение. Мы ходили по кругу от «нашего сына убил стрикс» до «он проник в комнату без окон через стену».

– Да. Высокий, чёрный, клюв и бездонные очи. Он ходит сквозь стены, – призраком вещала Танитхарат, – пришёл и выпил кровь Абибаала.

– Мы отлучимся на мгновение, господа, – сообщил с натянутой улыбкой Ливий и взял меня под руку, уводя к колоннам. – Когда мы вернёмся, прошу, проводите нас к колыбели Абибаала.

Ему ответила тишина: супруги и бровью не повели, только стояли, как заколдованные василиском, рассматривая наши затылки, друг друга и антураж. Возможно, сказывался шок, а может, они были пришибленными изначально.

Ливий с тяжким выдохом сдул упавшую на лоб прядь и упер тыльные стороны ладоней в бока. Я облокотился о колонну и первым нарушил тишину:

– Не морщись.

– Противоречивые показания, – пробубнил он, потирая морщинку меж бровей, – вторые свидетели стрикса. Притом ты помнишь, как выглядит стрикс, друг, у него размах крыльев больше, чем дверной проём виллы этих достопочтенных господ.

– Раз – случай, два – совпадение…

– Три – система. Но третьего нам не надо, – закончил за меня Ливий. Он заправил волосы за уши и произнёс: – Веришь ли, но у меня есть некое духовное прозрение, если угодно, что стрикс здесь не замешан. Да и слова фокейской прорицательницы никак не идут из головы, Геката её покарай…

– Клелия бредила, очевидно. – Я махнул рукой. – Не держи столько каши в одном котелке. Не сваришь.

Танитхарат показала нам на дверь. Они с супругом встали рядом с колоннами, что украшали её косяк, будто сами отлитые из мрамора. Я поспешил войти.

Опочивальня была просторной, вымощенной каменной плиткой и завешанной шелками, белой до тошноты и совершенно ничем не меблированной, кроме постелей. В центре комнаты – супружеское ложе, а в углу – деревянная колыбель, накрытая чёрным ситцем. Как зрачок посреди белка.

«Что за дурилы здесь живут?»

Осматривать нечего – не было даже окон. Свет давали свечи, воткнутые в позолоченные канделябры на стенах. Я осмотрел пустую колыбель, пока Ливий обшаривал супружескую постель. Не найдя ничего примечательного, я подошёл к нему, пока он на четвереньках рылся под ложем, и сообщил:

– Пусто. – Склонив голову, я тоже попытался заглянуть под кровать. – Ты застрял, Ливий?

Затяжное шуршание.

– Да не может быть, ты серьёзно?! – сдавленно возмутился я и рывком вытянул его за щиколотки.

Он перевернулся на спину и отбрыкивался от меня, как обезумевший кот. Ливий обнимался с глиняным сосудом, идентичным тому, что мы обнаружили у Ганнона. Мои попытки подойти и отнять увенчались пинками в живот и шипением.

– Да ты… – От удара между ног с пятки меня сломало пополам, выбило весь воздух. Пыхтя от боли, я попятился, держась за причинное место. – Сука… Что ж ты за человек-то такой, шельма!..

От взоров супругов нас, слава богам, скрывал плотный балдахин. Иначе мы мигом бы оказались на улице, оплёванные.

Обычно опрятный, с аккуратными волосами, убранными за уши, Ливий, помешавшийся на чёрной жиже, выглядел хуже разбойника: волосы наэлектризовались, взгляд безумный, на скулах – румянец, сбитое дыхание и размотанная тога в пыли и ядовитых разводах.

Боль в паху утихла, и я смог разогнуться. Выставив ладонь, осторожно, как к льву, я сделал шаг к Ливию.

– Дёрнешься – и я тебя вырублю, – предупредил я, хотя по виду его читался ясный ответ: «Мне плевать». – Иди-ка сюда, Ливий, кис-кис, хороший мальчик…

Я засёк его выпад, филигранными движениями поймал за ногу и поднял, чтобы он не задействовал вторую. Закинув Ливия, вцепившегося в сосуд, на плечо, подхватил за поясницу и ринулся вон из покоев.

– Вы уже уходите? – поинтересовалась Танитхарат в дверях. – Вы найдёте стрикса?

– Мой напарник нашёл ценную… с-сука! – прошипел я, когда меня укусили за бок и пнули в колено, но ношу удержал, – извините, не вам, достопочтенные, так вот… мы нашли ценную улику, с вашего позволения, мы её изымаем…

– Врачеватель поведал, что благовония помогают при трудностях дыхания, – пояснил Адонбаал, как будто не замечая хаоса, что мы устроили. Скрюченным пальцем указал на сосуд в лапах безумной зверюшки у меня на плече: – Мы ставили их под кровать, чтобы дышать.

Я извинился, посоветовал взять новые и спешно попрощался, пока Ливий не покалечил меня. Гений осенил, когда я схватился за дверную ручку.

– Достопочтенные, – обратился я к супругам, – а что за лекарь к вам приходил?

Танитхарат медленно подняла голову:

– Мы вызывали его из-за проблем со сном, когда Абибаал ещё не родился. А после он стал приходить и следить за семейным здоровьем. В основном прописывал травы.

– А когда он прописал эти лекарства? – Я показал на глиняный горшочек – Ливий воспринял мой жест как попытку украсть у него и с новой силой пнул меня в бок. Я закусил губу, резко втянув носом воздух, и прошептал: – Да не трогаю я!

– За неделю до сего дня.

«А я недурен! Нашёл ниточку».

– Нам нужно поговорить с лекарем. Где он сейчас?

Адонбаал пожал плечами.

– Он живёт в квартале ремесленников, недалеко от молельни Эшмуну. Но зачем он вам? Вы же должны искать стрикса.

– Мой напарник болен, – соврал я, подкидывая на плече Ливия. – У него умственное помечтательство… помешательство. В общем, ему нужны травки.

Мы покинули виллу, оставив хозяев в смятении. На улице я направил привычный шаг в рощицу, где усадил Ливия на скамью, спрятанную от прохожих под аркой с запущенным вьюном.

– Надо бы найти этого умника… Вдруг ты прав – и виноват не стрикс вовсе? – Я отвернулся всего на миг, осознав лишь сейчас, что совершенно не разумею, где молельня Эшмуна и квартал ремесленников. – Надо бы спросить Астарбел… Ливий, ты сдурел?!

Я вырвал клятый сосуд из рук Ливия, который под влиянием чар преспокойно пил из него. Тот облизнул губы чёрным языком и сказал:

– Горькое. Но меня так тянуло сделать его частью себя, что я не устоял от соблазна… Прости.

– «Прости»? Ты жуткий тип, Ливий. – Я нахмурил брови, подбоченившись, и разболтал содержимое посуды. – Так фатально с ума ты ещё не сходил! С этим зельем что-то не так.

Ливий постучал перстнями, опустив голову. Он и впрямь стеснялся своего поведения – а знал бы моё мнение, очень забавно. Конечно, я ему ещё припомню удар по яйцам и укусы, но лишь в шутку.

– Не стыдись ты так, шельма! – Я растрепал его волосы на макушке. – Я тебе по дороге расскажу, что было на моих четвёртых… – Я сложил пальцы и зашевелил губами, считая. Показал пятерню. – Пятых вакханалиях. Просто умора! Мне тогда жуть как стыдно было!

– Луциан, – прервал мой гогот Ливий. Он сидел, не поднимая головы. – Я должен тебе кое в чём признаться…

Я не любил эти долгие прелюдии: хочешь сказать – скажи. Не хочешь – заткнись. За Ливием водилась любовь к фарсу.

Но когда он посмотрел на меня жалобными очами со сломанными в болезненной гримасе бровями, мне впервые вдруг расхотелось его попрекать.

В ореховых глазах что-то промелькнуло, и он взбудораженно вскочил, позабыв о беседе. Схватив меня за плечо, показал куда-то в небо:

– Смотри, Луциан!

Я вскинул взор и с готовностью схватился за копьё:

– На ловца и зверь…

В голубой лазури парила чёрная птица – в несколько раз крупнее той, что мы завалили в Остии. Белёсые морда и брюхо, крючковатый клюв – ошибки быть не могло, то был стрикс, собственной персоной.

– Дело за малым. – Я сорвался, чтобы бежать, но Ливий удержал за локоть. – В чём дело, шельма? Сбежит же! Улетит, в смысле.

– Стрикс не убивал малышей. – Он вымолвил эти слова с долей опаски, словно сам не до конца верил. – Вспомни пророчество Клелии.

– Ливий, ты дурак? – Я вырвал руку, с надеждой посмотрел в небо и сокрушённо помахал гастой: – Из-за тебя я упустил дичь!

– Дело – дрянь, Луциан, – произнёс Ливий, и его уставший голос всколыхнул во мне тупое чувство. – В Риме судьи говорят: в случае сомнения – в пользу обвиняемого.

– Ага, только если обвиняемый не монстр!

Ливий потёр веки и пошёл в противоположном направлении от курса, который взял стрикс. Как скотина, оставленная между двумя стогами сена, я дёрнулся сначала в одну, затем в другую сторону.

– Ну и куда ты собрался? – Раздражённо ступая за Ливием, я всё смотрел вслед птице.

– В библиотеку. Можешь идти и бездумно потрошить стрикса, от которого зависит судьба Рима.

«Сволочь манипулятивная», – гневно подумал я, но подчинился… пока что.

Воняло пергаментной пылью и благовониями, которые Ливий стащил из домов жертв. Сам воришка корпел над свитками, что, по его мнению, должны были пролить свет на сущность кровопийцы как таковую. Он стучал двумя пальцами по морщинке меж бровей, вчитываясь в витиеватые строки. А я по его просьбе приносил тяжёлые фолианты и загромождал стол.

С арсеналом рукописей Ливий позабыл о моём присутствии. Он зарылся с растущим, как мне казалось, негодованием и с каждой страницей, не дававшей ответы, аура вокруг него распалялась.

Мой взор всё чаще приковывали два сосуда. Даже мне было понятно, что с ними что-то не так, врачеватель фигурировал в обоих показаниях, но мог ли стрикс насылать иллюзии? Ведь его мы видели в небе – и он был правдивым.

Это Ливий и выяснял. Он растрепал волосы у корней, бормоча:

– Всё не то. – И, отбросив свиток, взялся за новый.

Я приподнял крышку сосуда и принюхался. Запах был всё тот же – мирра с примесью какого-то металла. Может, кровь?

Оно потянуло меня. Как змея, заворожило. Чем дольше я всматривался в подозрительный напиток, тем гуще становилась слюна и голоднее желудок. Мне захотелось выпить – и я втайне от Ливия сделал глоток.

Ничего не произошло.

Мне показалось, что ничего не произошло.

Я попытался встать, но ноги стали лёгкими, как шёлковые ленточки. Книги, шкафы и атланты закружились передо мной – и я опустился на стул. Я закрыл глаза, и волна дурмана поднялась валом страшной тошноты. Зазвенело в ушах – и перед чёрной ширмой смеженных век возникли всполохи цвета. Открыв глаза, узрел пульсирующие образы.

– Ливиуэй, – едва шевеля языком, я подошёл к другу. – А чтоу у тебяу с лицоум?

– Лууциаун! – Ливий, подбежавший ко мне, отвечал голосом, похожим на перезвон из иного измерения: он расплывался, будто был отражением на потревоженной глади воды. Очертания – спектр цветов, что не поспевал за движениями. – Тыу зачеум выупил этоу?!

– Ливиуэй, шеульмау, хваутит меурцать…

Воздух загустел и стал почти осязаемым. В одночасье он завибрировал, стены растворились. Я видел малиново-сине-жёлтые волны. И вдруг понял: это звуки! Я видел голос Ливия, а подпиравшие потолки атланты, сколотые от нападения василиска, моргали и переглядывались.

Я как будто парил в воздухе и сам стал Атлантом. Сказал что-то Ливию, отчего его нечёткое лицо исказилось цветастым ужасом. Что же я такого ляпнул? У меня были налитые свинцом губы и язык, члены наполнились сталью, и сам я стал тяжёлым.

– Оу, гореу мнеу… – распереживался я.

– Боуги, ляуг ужеу накоунец!

Руки уложили меня. Будто задвинули надгробную плиту Тейи Меттий поверх разложившегося тела. Меня страшно затошнило, таких кошмарных мгновений, растянутых в вечности, я не испытывал ни на одних вакханалиях.

Какой я дурак, что выпил зелье.

Я вообще был тяжёлым на подъём. Я не мог назвать себя хорошим человеком. Резкий, грубый, хамоватый, неумный. Наверное, я чего-то стоил разве что рядом с Ливием, но и его по ограниченности своей отталкивал.

«Кто я такой? И… почему Бог времени явился именно ко мне? Я герой?»

Я…

Нет.

Я не герой.

– Ну что, герой? – раздалось надо мной. – Удовлетворил своё любопытство?

Очнулся я на скамье. Череп, складывалось ощущение, разъезжался по швам, а во рту раскинулась африканская пустыня. Я попытался сесть, и очи мои пронзило светом, как копьями.

– Зато теперь мы знаем, что напиток усиливает наши проклятия в сотню раз, – прошептал я.

Ливий цокнул языком и покачал головой, сложив руки. Он вновь походил на Кирку, что отчитывала нас за ночную вылазку в лес или козни соседским юнцам.

– Ты мог пострадать, Луциан. В следующий раз, если захочешь поиграть в алхимика, предупреди меня заранее.

Как и с кормилицей в подобные моменты, мне захотелось поскорее переменить русло разговора:

– Нашёл что-нибудь полезное? – Я кивнул на книги.

Ливий поджал губы и сделался ещё более угрюмым. Он бросил короткий взгляд на перелопаченную стопку рукописей и развороченные свитки – качнул головой.

– Полагаю, братишка, нам ничего не остаётся, кроме как навестить господина лекаря, – заявил он.

Не успел я ответить, как двери в библиотеку с грохотом отворились: в зал вошла Астарбел с надменным и суровым ликом. Её сопровождал Ганнибал Магон, излучавший настроение не лучше, чем у возлюбленной.

– Как продвигается поимка стрикса? – без вступлений спросила Астарбел.

Ни одна мышца лица не выдала недовольство Ливия, которое я ощутил фибрами души. Он опёрся фалангами пальцев о стол и, склонив голову, невозмутимо отчитался:

– Возникли сложности, которые запутали следы к истинному детоубийце. Иными словами, у нас появились сомнения в том, что виновен стрикс.

Ганнибал выступил вперёд, сверкнув глазами, исполненными океанских пучин:

– Его видели пролетающим над Карфагеном, охотники. Ваша задача – не распутывать причинно-следственные связи, побудившие монстра убить, а стереть его с лица наших земель.

– Ганнибал, – вступил я, сложив руки на груди. – Видишь ли, мы и сами его видели, но на виллах жертв обнаружили одинаковые сосуды, которые им выписал таинственный врачеватель…

– Грядёт закат – полночь, когда ублюдок явится за моей дочерью, близка! – воскликнула Астарбел, и лицо её покрылось пунцовыми пятнами от ярости. Она дышала, как вздымающийся перед извержением вулкан. Её перст указал на нас: – А вместо того чтобы принести мне отрезанную голову чудища, вы зарылись в записях графоманов, пишущих одно и то же: «Стрикс выпивает кровь младенцев, и наутро они мертвы». Я начинаю сомневаться, – она понизила голос до неузнаваемости, – вы ли легендарные убийцы вампира, что обрушили его тушу с огромной высоты, или простые самозванцы?

Я разозлился – но вдруг раздался грохот. Мы разом обернулись на Ливия, которого я не узнал: ударив по столу, он глядел исподлобья горящими, как золото на солнце, очами. Его плечи часто вздымались в яростном дыхании, ноздри раздувались, а идеальные волосы вновь рассыпались по лицу.

– Закрой свой рот, Астарбел, – прошипел Ливий.

У меня чуть не вывалились глаза из орбит. Астарбел не стала терпеть оскорбление и перешла в наступление:

– Как ты смеешь так говорить с карфагенским сенатором, щенок?

Он выпрямился, сцепив руки за спиной, и шагнул к ней – между ними остался всего шаг. Мы с Ганнибалом дёрнулись друг к другу, предупредительно погладив рукояти оружий: он – сабли, я – копья.

– Ты глубоко заблуждаешься, госпожа Баалшамем, – заявил Ливий, – полагая, что наняла мальчика на побегушках. Я – Царь священнодействий и в отсутствие царя Нумы и всех его наместников – единственный полноправный правитель Рима.

Сакральные слова застряли в стыках потолочных реек, обласкали нахмуренные лики атлантов, зазвенели в створках окон. Меня пронзило – и я оторвал взор от Ганнибала, воззрившись на Ливия. Он… кто?

Астарбел так опешила, что, видимо, проглотила злые слова. Она таращилась на Ливия, смыкая и размыкая губы, не решаясь.

– Вложите в свои заплывшие жиром мозги, – обратился он к обоим сенаторам, импульсивно постучав пальцами по виску, – что мы с Луцианом пашем, не поднимая головы, сутки напролёт, жертвуем собой, чтобы спасти вашу репутацию и дочь! Не спим, не жрём, не ищем ключ к спасению родины, в конце концов, – он указал на колонну из книг Помпилия, – хотя приехали за этим, а не прикрывать задницы похотливых сенаторов!

Воцарилась тишина. Лишь украшения дрогнувшей Астарбел издали скромный перезвон. Ганнибал отвёл взор в раздумьях и убрал руку с рукояти сабли. Я последовал его примеру. Никогда не видел Ливия таким, но эмоциональный срыв не отменял правоты его слов.

– Астарбел, – смягчил тон Ливий. Утомлённо потёр переносицу. – Пойми, если мы, уподобившись дикарям, уничтожим монстра лишь по суеверию, Талила может пострадать от рук настоящего изувера. Проблема не иссякнет – монстр останется на свободе. Стрикс, при всех его габаритах, не влезет в замурованную комнату, – он загибал пальцы, – не изопьёт крови, не вонзив зубы или жало в тело, не оставит двум жертвам подозрительных благовоний. К тому же, можешь называть нас самозванцами, Астарбел, но мы стали свидетелями охоты вампира: стрикс пожирает нечисть, а не детей. Он попытался отнести в гнездо лара – здорового духа заброшенного дома. И, если сравнить с той особью, что видели на днях карфагеняне, в Остии мы одолели детёныша. Понимаешь, что это значит?

Я поравнялся с Ливием и закончил с усмешкой:

– Шельма говорит тебе, что двое младенцев – не рацион гигантского стрикса.

Сенаторы молча смотрели на нас. Астарбел опустила взор: увидел, как покрылась трещинами броня её надменности. Ганнибал ответил за обоих:

– Что ж… Мы не правы, что грубо обошлись с римским регентом, Ливий Туций Дион, ты спас жизнь мне, Луциан – жизнь моей возлюбленной Астарбел. Вы спасли нас от василиска. Мы обязаны вам и более не имеем права отдавать приказы – лишь обратиться с мольбой, встав на колени, чтобы вы раскрыли детоубийцу – даже если окажется, что мы столкнулись с нелюдью в облике человека. Мы боимся за нашу дочь. Не серчайте на нас.

– Никаких колен, отец, – сказал я, похлопав его по плечу. – Дайте время до заката. Вычислим гада и принесём его башку на медном блюде.

Астарбел, сбросив наваждение, промолвила:

– Мы обращались к вам неподобающим образом. Я распоряжусь, чтобы блистательные учёные мужи и писцы Карфагена изучили рукописи царя Нумы и выписали из них конспект по необходимой теме.

Ливий задержал взор на сенаторах, кратко кивнул и, не проронив ни слова, отправился к дверям. Я посеменил за ним, однако всё-таки обернулся и спросил, почесав в затылке:

– Скажите, достопочтенные, где располагается храм Эшмуна?

К окраине Карфагена примыкал бедняцкий и ремесленный район. Мы пробирались по узким улицам, застроенным глинобитными домами. Зловония кислятины и нечистот резали нос и глаза, в канавах спали пьяницы, нас цепляли неухоженные блудницы и беспризорники, выманивая краюху хлеба или украшения.

Спросив дорогу у парочки бедняков, мы выяснили, что наша дорожка ведёт к приземистой хижине, стоявшей в стороне от остальных. Окружённая зарослями плюща, с просевшей соломенной крышей, хижина врачевателя приглашала войти – кривая дверь приоткрывала тёмный проход, откуда доносился слабый запах трав и чего-то горелого.

Мы подкрались к хижине, и я, приложив палец к устам, двинулся первым. Вооружившись копьём, толкнул дверь – она со скрипом поддалась, и мы вошли внутрь.

– Пусто! – Я всплеснул руками и убрал копьё за спину.

Хижину разгромили. Перевёрнули стол – глиняные сосуды, свитки и инструменты валялись на полу. Пустые сосуды, разбитые вдребезги, источали вонь несвежих фруктов. Пучки сушёных трав разворошили, а на стенах виднелись следы копоти – словно следы неудачной попытки что-то сжечь.

– Он сбежал, – сделал вывод Ливий. Он осторожно переступил через осколки и пошарил по полкам, но обнаружил лишь склянки с бутонами сухоцветов, бесполезные амулеты, на которые никак не реагировало его проклятие, и пустые свитки с рецептами. – Видимо, пронюхал, что мы стали на его след.

Я набрёл на пустой алтарь со свечными огарками. Разворошив пепел, обнаружил осколок глиняного сосуда. Принюхавшись, точно узнал этот мирровый аромат со слезоточивой примесью.

– Вот сучий сын! – возмутился я.

Ливий вдруг сошёл с ума: смахнул содержимое полок – оно посыпалось гирляндой, утягивая за собой остальные сосуды – меня оглушил звон и треск. Полки свалились зигзагами, сломались от разрушительного свирепства Ливия. Я так опешил, что мог лишь наблюдать за погромом, спасая слух ладонями. Ливий пинал склянки – они разбивались о стену, – топтал пепел и разметал целебные травы.

Присев на край перевёрнутого стола, Ливий зарылся пальцами в упавшие на лоб волосы, прикрыв лицо.

Я дождался, когда его истерика придёт к завершению, и развёл руками:

– Какого Орка с тобой происходит в последнее время, Ливий? Всё из-за рассказа того варвара, да? Так, может, он лжёт! Ты вообще видел этого шута с его стишками? Плинию просто нравится изводить людей!

– Плинию? – переспросил Ливий и хрипло усмехнулся. – А может, его вовсе не так зовут?

– О чём ты? – Я опять подумал об инициалах.

– Моя мать, Луциан, оказалась конченой сукой, похищающей царевичей чужих земель, – ответил он, и мне захотелось ему вмазать. – Это она дала Плинию кличку, как прирученной собаке. Считаешь, у такой сумасшедшей ведьмы, как Кирка, проклявшей бедную весталку, мог родиться нормальный сын?

У меня перехватило дыхание от гнева. Я подобрался к Ливию, схватил его за грудки и прошептал, вперив в его усмехающееся лицо злобный взор:

– Можешь плакаться о судьбе сколько угодно, но не смей наговаривать на кормилицу. Она воспитала нас обоих, Ливий, и мы оба должны чтить это. Дети не имеют права осуждать родителей.

– Я лишь нашёл в себе силы признать, – тихо сказал он, – что Кирке Туций воздалось по её деяниям.

– Забери свои дерзкие слова назад, иначе я запихну тебе их в глотку! – прорычал я, встряхнув Ливия, чтобы он пришёл в себя.

Но он опередил меня – с размаху ударил меня в челюсть. От неожиданности я ослабил хватку, голову мотнуло, из разбитой губы потекла кровь. Пару мгновений я наблюдал, как Ливий зажимает между ног ушибленную руку, покрывая проклятиями мою «каменную морду». Он тряс кистью, пока моя сжималась в кулак.

– Ну всё, ты напросился, – зарычал я и набросился на него.

Я отбросил Ливия к стене, разрушая им обломки мебели. Склянки и сосуды разбивались с громким звоном и хрустели под сандалиями, пока я вжимал негодяя в пол, давая ему то по бокам, то по лицу.

Озверев от моих пинков, Ливий удержался за подоконник, поднял ноги и пихнул со всей силы в живот. Из лёгких выбило воздух, но я не отпустил. Мы вцепились друг в друга, как двое животных, круша всё вокруг. В воздух взметнулась пыль вперемешку с цветочной пыльцой.

– Ты совсем меня не знаешь! – в беспамятстве кричал Ливий, оказавшись прижатым за грудки к полу. Он схватил меня за лицо, вонзая ногти в кожу, чтобы свалить с себя. – Порядочный жрец! Удобный враг! Отвратительный друг!

– Ли… вий, – прокряхтел я и со всей дури укусил его за пальцы.

Он вскрикнул и прекратил отталкивать меня, но каким-то образом выпутался из захвата, набросился, сел сверху и обвил лозой, давя на болевые точки за мочками ушей. Я заскулил, как лев, ужаленный змеёй. Боль отрезвила – влила достаточно сил, чтобы я миновал нечестные «укусы» Ливия и перевернул его на спину. Я зафиксировал его ногами и, приподняв за одежду, занёс кулак для удара.

– Ты, сука, сбрасываешь шкуру всякий раз, когда тебя пытаются рассмотреть поближе, – произнёс я, тяжело дыша. Заглянул в ореховые глаза, в которых не осталось гнева, лишь погасшие огни. – Уползаешь, выжидаешь в тени, меняешь личность. Ты привык к маскам, и я не про маску Вызванного Солнца, конченый ты лицемер!

Ливий замолчал. Его лицо выражало замешательство. Он не смотрел, как я распустил кулак в кисть.

– Думаешь, что шибко мудрый, раз ходишь весь важный и умно разговариваешь? Страдалец, если держишь всё в себе? В Карфагене у тебя случилось помешательство не на ровном месте, Ливий. – Я слез с него и сел в ногах, согнув колени. Рассматривая кровоподтёки на руках, продолжил: – Поворачиваешься людям лишь той гранью своей пёстрой чешуи, которую позволяешь видеть. Только меня не проведёшь. – Я посмотрел Ливию в глаза, когда тот приподнялся на локтях. – Нас воспитала одна женщина. Она породила тебя, засранца, на свет. Знаешь, я тут подумал, что ты видишь в ней отражение себя, вот и злишься. Правильно Плиний сказал, что у змеи верёвки не рождаются. Вы так схожи с кормилицей, что мне порой бывает страшно.

Я ожидал любой реакции: что Ливий завяжет со мной повторную драку, выплюнет грубость, промолчит – но он ласково улыбнулся и сказал:

– Я перегнул. Прости, Луциан.

Не мог взять в толк почему, но моё сердце отвратительно сжалось. Вроде Ливий извинился, да, но тем временем пропасть между нами разъехалась на тысячи парных шагов.

В поле зрения попала россыпь обгоревших ритуальных табличек. Такие, как я помнил, использовали римские чародеи, чтобы проклясть или приворожить, как сделала Кирка.

– Наш лекарь колдовал по римским обычаям?

Ливий встал и подошёл к углу, на который упал мой взгляд. Поднял одну из табличек, смахнул запястьем копоть и, прищурившись, попытался разобрать надпись.

– Ничего не видно, обгорела, – сообщил он, выбросил табличку в общую груду, отряхнув ладони. – Кто-то тщательно заметал следы.

Вдруг я почуял резкий запах. Он был до боли знакомым. Подскочив, принюхался так, что поплыло перед глазами. Я принялся бродить по хижине, изучая каждый угол, как пёс.

– Чем это… – Ливий сморщился, учуяв, видимо, то же, что и я. – Луциан, смотри!

Я проследил за тем, на что указывал его палец: тёмная фигура, возникшая в окнах, поливала дом чем-то вонючим, а после появилась в дверном проёме, плеснула жидкость внутрь, бросила пёстрый «цветок», захлопнула дверь и закрыла снаружи. Я рванул к входу, но дорогу преградила горячая стена пламени, вырвавшаяся из лучины.

– Проклятье! – Я прикрылся от огня руками.

Кинулся к окнам, но стихия уже бушевала снаружи. Мне тут же вспомнился пожар в Доме Весталок – поджигатель добрался до Карфагена? Кто-то пытался нам помешать?

Найдя Ливия, я примкнул плечом к его плечу. Поднималась удушающая гарь – я закашлялся, не в силах остановиться.

– Вниз! – Ливий утянул меня на пол, где дыма оставалось поменьше.

Мы поползли к выходу, держась и вытягивая друг друга. Ливий сказал, чтобы я избегал зловонных луж – если попадут на одежду, огонь охотно перекинется на меня. Я напарывался на осколки, но ссадины на руках и коленях волновали в последнюю очередь. Мы подобрались к двери, едва минуя опасный участок. Огонь облизывал стены, шкафы, поднимался к потолку, растворяясь под ним чёрным дымом.

Я вспомнил все бранные слова. Кожа взмокла, покрылась испариной, дышать без кашля было невозможно. Пот заливал глаза, я постоянно вытирался, но взор мутнел.

Забарабанив по двери, я зарычал от ярости:

– Не поддается!

Ливий коснулся моих наручей, тесня:

– Я… попробую…

Я уступил, опасливо поглядывая на языки пламени, норовившие обглодать наши спины. Ливий, судорожно перебирая складки тоги и смахивая пот, вынул из ножен на бедре ритуальный клинок и всадил в дверную щель.

– Янус, открывающий двери, я молю тебя, – шептал молитву он, поднимая лезвие выше, – пусть она откроется…

Сердце так и норовило вывалиться из груди. Дыхание спёрло, внутренности закоптились, гарь налипала прямо на лёгкие. Под самым ухом лязгала сталь ритуального ножа.

– Засов большой… я не взломаю… – Ливий закашлялся, накрыл голову тогой и прикрыл рот и нос. Он продолжил дёргать рукоятку кинжала, но она упиралась во что-то. – Не выходит, Луциан… Не выходит…

Его голос сорвался, а нож вырвался, саданул по ладоням и с лязгом упал на пол.

– Успокойся, Ливий, – произнёс я, хотя Пан стискивал и мою глотку ледяными пальцами кошмара. – Дыши. Я попробую по-другому. Отойди-ка.

Меня клонило в сон, но я бил себя по лицу, не давая потерять сознание. Достав копьё, поставил его напротив щели – спину жарило дыхание огня, а обзор затягивало пеленой, не то от дыма, не то от головокружения. Я разогнался и со всей силы всадил наконечник. Он вонзился, рассыпая фонтан щепок. Потянув гасту в сторону, я упёрся ногой в косяк и стиснул зубы. Мышцы напряглись, вздулись вены, и отовсюду донёсся треск – огня и дерева.

– Дав-вай же… – кряхтел я под монотонные молитвы Ливия.

Когда я потерял надежду, засов снаружи разломился. Дверь распахнулась, и мы, кашляя, вывалились наружу. Я прикрыл один глаз, пытаясь разглядеть сквозь завесу слёз, куда мог побежать поджигатель. Вокруг скопилось прилично зевак, часть которых бежала с сосудами, наполненными водой, чтобы потушить огонь.

Ливий, сжимая горло от спазмов кашля, обходил хижину и стучал по груди. Он наклонился к выжженной траве и принюхался. Я подбежал и спросил:

– Слышишь что-то?

– У него… – Он вдохнул и кивнул. – Похоже, прохудилась ёмкость с поджигающим средством. Пойдём по следу.

Мы последовали по масляным разводам на траве, источавшим слезоточивый запах. Они вывели нас из хижины и повели в сторону густых зарослей. На песчаной дорожке явственно вырисовывались человеческие следы. Стараясь не издавать лишних звуков, мы продвигались сквозь дебри, пахнувшие сыростью и горючим.

Заросли обступали со всех сторон. Узкая тропа уводила в глубь джунглей. Я разводил кусты и пригибал голову, чтобы не удушиться свисавшими тут и там лианами. Осторожно ступая по пружинистому ковру, покрытому толстым слоем мха, осматривал изогнутые, как от хвори, пробковые дубы. На них наползла дымка. Когда ремесленный район остался далеко позади, мы вошли в плотные заросли, которые не пропускали ни лучика солнца.

Ливий остановился и поднял руку. Я замер и прислушался. Стрекотание цикад, шелест листьев, в которые зарывались мелкие зверьки, вопли обезьян – всё смешалось в единый гул. Где-то впереди раздался треск ветки.

Мы спрятались за камнем, покрытым пятнами лишайника. Я прерывисто дышал тяжёлым влажным воздухом. Ливий выпустил в ладонь ритуальный кинжал. Я вооружился гастой с анкилом и вышел вперёд, чтобы в случае чего прикрыть нас обоих. Короткой колонной мы вырвались из зарослей и бросились на тень, черневшую посреди гнезда из лиан. Фигура была едва различима в полумраке.

От прямого удара она увильнула, к тому же бесшумно. Лианы цеплялись за щиколотки и одежду, я пытался не сводить взгляда с врага, которого наблюдал то с одной, то с другой стороны Священного щита, но спотыкался – приходилось поглядывать под ноги.

– Мог бы выбрать местечко для сражения и получше! – возмутился я.

Ливий, державшийся за моё плечо, выглянул.

– Хорош нос высовывать, – шикнул на него я.

– Мне кажется, я его знаю, Луциан, – прошептал он мне в ответ.

Ливий сделал опасный выпад.

– Да твою ж мать! – гаркнул я, завидя летящий в нас нож.

Мне пришлось метнуться в сторону, чтобы закрыть нас анкилом. Лезвие с лязгом ударилось о силовое поле щита и отскочило. Сущность гулко посмеялась.

Однако Ливий хватило времени, чтобы рассмотреть. Он коснулся моего плеча, и я спросил:

– Ну? Кто там?

– Я… я даже не знаю, как тебе сказать. – Он толкнул меня влево: – Берегись!

Враг чем-то плеснул из сосуда, лишь фиолетовая жидкость достигала почвы, тут же обращалась в блестящий пар. Мы отпрыгнули, чтобы не обжечься о зелье, и я выглянул из-за анкила.

Чёрное, словно сотканное из тьмы, существо повернулось к нам бледной физиономией: костяной нарост с пустыми глазницами, длинным носом и верхним рядом клыков.

– Ну и что за птица-переросток? – Я изогнул бровь.

– Это Призрак, – ответил Ливий, – тот, что вывел меня из топей, на которых затонула матушка.

Я моментально вспомнил историю, которую он рассказал на либурне. Так вот кого видели родственники погибших младенцев! Призрака, похожего маской на морду стрикса – его-то и изобразила на рисунке Элисса.

У меня поплыло перед глазами от густого дурманного дыхания джунглей. Я оступился, мотнул головой. Ах нет. Не в мареве было дело, а в том, что по моим жилам вместо крови растеклось густое вино. Снова.

– Ливий, смотр-ри, – пьяно хихикнул я, показывая на землю, – твои сор-родичи. Мне мер-рещится, что змейки ползают…

Лианы как будто ожили и начали постепенно оплетать наши щиколотки, поднимаясь вдоль голеней. Ливий обрубил их и потащил меня за запястье:

– Тебе не мерещится! Бежим!

Растения взбесились, лишившись части зелёных «конечностей», и начали двигаться резвее, норовя совершить подсечку. Спотыкаясь, мы бежали. Я будто парил в воздухе. Одна из лиан обвилась вокруг моего копья, пытаясь вырвать его из рук.

– Ливий, – кокетливо пригрозил пальцем я, икнув, – не вор-руй у меня, шельма!

Ливий, вырвавшийся вперёд, вернулся и резким движением отсёк лиану, которую я воспринял за него. Она упала на землю, извиваясь в предсмертных спазмах.

– Луциан, сюда! – крикнул Ливий, заманивая в углубление корневища гигантского дерева. Вроде как нора крупного животного. – Они не дотянутся!

На негнущихся от опьянения ногах я побежал к месту спасения, прикрываясь щитом и рубя «змеиные головы». Магическим образом мне удавалось ступать так, чтобы лианы не поспевали за моими движениями. Ливий отбивался, но в последний момент вокруг его ноги затянулась коварная петля и подняла на уровень кроны дерева.

– Не улетай! – жалобно попросил я.

– Я не улетаю, меня схватили! – попытался объяснить Ливий. Лианы поползли по его телу, сдавливая, оплели горло, вырвали кинжал из рук – он вонзился в землю около моей ноги. – Ду… шит… аргх.

– Ты зачем кидаешься ножами? Я думал, мы др-рузья… – Я топнул ногой и, перехватив копьё получше, принялся подрезать лианы. – Спускайся, сучий Туций, я тебе р-рожу набью, сволочь! Давай!

Я колотил копьём по дереву, откровенно разозлившись. В определённый момент уже и не помнил, на что именно был зол, ощущая только жгучее желание как следует наподдать Ливию. Его поднимали выше, и я стучал агрессивнее, параллельно рассекая те растения, которые лезли ко мне.

– Быстр-ро сюда! Я тебе глаз на задницу натяну, понял, да? Пр-роучу, чтоб знал, как поднимать ор-ружие на бр-рата! – вопил я, кроша кору в щепки.

Лианы содрогались в такт ударам. Удавка на шее Ливия ослабла, он набрался воздуха и закричал:

– Они… боятся резких звуков! Продолжай!

– Что? – Я остановился, чтобы услышать.

«Змеи» стянулись туже, и Ливий рисковал переломать себе все кости. Его перевернули и обездвижили. На последнем дыхании он обратился ко мне:

– Что ты там… вякаешь, сучка? Попробуй… достань меня.

Я повёлся на очевидную провокацию и, осыпав Ливия пьяной бранью, начал бить наконечником копья о металлические вставки щита. С каждым лязгом лианы скукоживались, как настоящие змеи, которые, как известно, не любят громких звуков. Ливий продолжал провоцировать меня, поливая гадостями, чтобы я громче требовал немедленно спуститься и принять бой.

В конце концов лианы ослабли, и Ливий полетел головой вниз. Я вовремя пришёл в себя и, отбросив копьё с анкилом, вытянул руки. Поймав Ливия за пару шагов до верной смерти, выдохнул и поставил его на землю.

– Спасибо, – с дрожью в голосе поблагодарил он, поправляя одежду.

– За «сучку» ещё ответишь.

Я вооружился. Ливий встал чуть позади меня. Фиолетовый дух, которым наполнились лианы, выдохся и оставил безжизненные побеги.

– Кто ты? – спросил Ливий у Призрака. – Это ты вывел меня из Авентинской рощи девять лет назад?

Он стоял в центре поляны, не произнося ни звука. Увидев, что я приближаюсь, Призрак поднял над головой сосуд с зельем. Я прокрутил копьё, вонзил вток в землю, оттолкнувшись от оружия, как от шеста, и ударил с обеих ног, целясь в живот существу.

Но вспышка синего облака – ноги пролетели добрый фут, не задев врага. Я свалился наземь.

– Луциан, он исчез! – окликнул Ливий, над которым возвысилась тень лекаря.

– Сзади! – С испугу я не придумал ничего лучше, кроме как метнуть копьё в костяную маску.

И я почти попал, но наконечник ударился о гигантское чёрно-белое крыло. Как от стального щита, копьё отскочило, сменило траекторию и улетело в кусты. Я быстро подобрал его, но не смог дать отпор. Лишь стоял и смотрел, как собирается крыло, а из тьмы возникает голова, покрытая кроваво-красным оперением. Дятел размером с дуб подхватил Призрака за мантию и взмахом крыла сдул ветряным потоком Ливия.

Его прибило к моим ногам. Я помог ему подняться, и теперь мы оба, как зачарованные, ждали объяснений.

– Любите же вы влипать в истории, – послышалось над ухом.

Я подпрыгнул на месте: Плиний, оказавшийся за нашими спинами, хлопнул по плечам и обошёл с клыкастой усмешкой, став напротив.

– То-то я думаю, почему дело стрикса насквозь провоняло тобой, – с ненавистью прошептал Ливий.

– Как грубо, Туций, – изобразил обиду Плиний. – Чего это твой дружочек плюётся ядом, Луциан? Он что, злится, что я расколол его миленькую подтасовку с именами? Ну же, зароем топор войны, – он в свойственной панибратской манере потрепал Ливия за щеку, – я же почти твой родственник. Как и ты, я двадцать лет назад побывал в твоей матери.

Ливий выхватил у меня копьё и ткнул наконечником в шею Плинию. Он рассмеялся, примирительно подняв ладони:

– Как стра-ашно! В меня чем только не тыкали, – он щёлкнул по древку, копьё завибрировало, и Ливий выпустил его из рук, – да всё что-то не в коня корм.

Ливий посмотрел на ладони: древко оставило занозы, рассадившие кожу в кровь. Он сжал кулаки.

– Призрак – твоя пешка? – спросил я. – Что у тебя на уме, варвар?

– Не пытайся думать, Лучик, надорвёшься. – Плиний отошёл спиной и погладил крыло птицы. – Прокатить вас до дворца?

– Мы никуда с тобой не полетим, пока ты не объяснишь, как со всем связан, – продавил Ливий.

Плиний с усмешкой облизал острые резцы и подошёл к Призраку, свесившему недвижимые конечности. Он погладил костяную маску и схватил существо за загривок.

– Полетите как миленькие, – сладко пропел Плиний и содрал маску вместе с мантией, – ибо у нас тут семейная поездка.

Наши с Ливием лица исказились, словно Юпитер испытал нас заряженным ударом молнии. Я разглядывал состарившиеся, но знакомые черты человека, скрывавшегося под маской Призрака. Он находился в глубоком сне.

– Плотий… – проскулил Ливий, выпучив глаза. – Как же… это возможно?

Плиний похлопал по ноге Эгиды, и тот опустил крыло на землю, как корабельную сходню. Погладив перья, без тени улыбки приказал:

– А теперь заткнулись и сели.

XV. COLŬBRA RESTEM NON PARIT

* Змея верёвки не рождает

– Вы хотите сказать, господа охотники, – прогундосил Абидаастар, подпиравший колонну на привычном месте, – это, с позволения сказать, кровавое месиво – и есть стрикс, что погубил двух детей богатых семей?

В зале для встреч, где мы впервые познакомились с сенаторами, а я изображал весеннюю кошку, собрались все члены совета за исключением Бодоштарта. В красном порфире стен отражался скованный кандалами Плотий. Раздутое от побоев лицо с кровоподтёками, склонённая в ложном почтении голова, изорванная чёрная мантия, в прорехах которой белела кожа – всё в нём свидетельствовало о том, что ночь, проведённая в пыточной камере наедине с Плинием, запомнится ему надолго.

– И что этот северный господин забыл на месте Бодоштарта?.. – следом вопросил Ханон, поглядывая на Плиния.

Тот покачивался на бархатном стуле окаменевшего сенатора, закинув ноги на стол. Он прищурил голубые глаза и парировал:

– Насколько мне известно, – он вставил обращение к Ханону на финикийском, отчего сенатор изумлённо похлопал глазами, – господин работорговец временно утратил способность сгибать колени и сидеть.

– О нём мы переживаем в последнюю очередь, – отрезала Астарбел, занявшая почётное место рядом с Ганнибалом. Они держались особняком друг от друга, но я заметил, что они расслабленны и спокойны от того, что угроза жизни малышки Талилы миновала. – Целители ищут способ его разморозить. А вы, господин…

– Плиний Илларион Клавдий, – с готовностью представился тот. – Пират и актёр. Наслышаны ли обо мне в Карфагене?

– По чести говоря, нет. – Абидаастар покачал головой.

– Ну, – усмехнулся он, – вестимо, теперь будете. Смотрите, какой грим я нанёс господину лекарю, разве не загляденье? Настоящее искусство.

Я никак не мог протереть глаза и проснуться окончательно. Плотий, якобы пропавший без вести и якобы загрызенный волками в лесах, сидел перед нами на коленях, весь в крови и с кривой улыбкой на устах. Ливий ходил из стороны в сторону, не в силах спокойно стоять.

– Я не пойму, – роптал он, – есть ли хоть один человек из моего прошлого, у которого нет дурацкого двойного дна и белых пятен в биографии?

Ливий растрепал волосы, зарычав от раздражения. Я поднял руку:

– Я, например, прямолинеен, как храмовый шпиль.

– Ты из настоящего, Луциан, – поправил Ливий.

– А ты, случаем, не тот ли скупщик имён, который помогал охотникам в пути? – спросил Ганнибал у Плиния.

– Он самый. – Плиний осклабился и подмигнул нам. Я ответил гримасой. – Я спасал от смерти то одного, то второго. Здоровяка достал прямиком из пасти Орка.

– Кто же ты? – следом спросил Ганнибал.

– Ответ зависит от того, кто спрашивает.

Я прервал светские беседы, выйдя вперёд и остановившись против лекаря. У меня раскалывалась голова от похмелья и бесчисленного множества тайн. Потерев лоб, спросил:

– Плотий, что всё это значит? Ради чего?

Врачеватель посмотрел на меня – в его глазах не осталось места для теплоты, с которой он рассказывал нам, мальчишкам, истории и учил, как жить во взрослом мире. Дисгармоничный, невозмутимый и холодный, словно давным-давно обращённый в камень взором Медузы Горгоны – вот каким виделся мне друг семьи Туциев.

Вот какой на самом деле монстр скрывался под призрачной маской добра.

– Плотий, – Плиний протирал кинжал, которым пытал лекаря, – если к тебе обращаются, положено отвечать.

Я смотрел на Плотия, но он демонстративно молчал, победно улыбаясь. Картина казалась неестественной и до безобразия неправильной. На Ливии и вовсе не было лица: его можно было понять – столько лет жить с волком в овечьей шкуре. И что у Плотия было на уме? Какие цели он преследовал?

В двери постучались. Астарбел сделала поспешный знак страже, и они открыли вход. В зал влетел суматошный, как пташка, низкорослый муж с блестящей лысиной. Он нёс в руках свиток, обмотанный шнурком. С первых шагов муж суетливо поклонился и попросил прощения, что отвлекает.

– Удалось что-то найти, Мелькар? – вопросила Астарбел.

– Госпожа, наши писчие перенесли на папирус том из сочинений царя Нумы Помпилия, который подписан как «Трактат о времени». Вот здесь… – Мелькар дрожащими руками развернул свиток-волумен, исписанный колонками, едва не уронил и, рассыпаясь в извинениях, зачитал: – «О таинстве времени и служении Аиону».

Ливий подошёл к Мелькару и попросил свиток. Мелькар суетно передал папирус и, поклонившись советникам, растворился в дверном проёме.

Ливий мельком изучил содержимое, и его лик принял сосредоточенный вид. Присутствующие не шумели, ожидая реакции. Я не вынес тишины и спросил, сунув нос в писанину:

– Ну, что там?

– Проклятие. Не очень хорошо – мы не выполнили одного условия. – Ливий покусал губы, нервничая. Я попросил его прочитать свиток вслух, и он начал: – «Да будет известно, что время, кое есть Аион, бог бесконечности, не вечно в своём бессмертии. Ибо даже боги, кои правят миром, подвластны упадку, когда силы их истощаются и тень забвения накрывает их. Аион, чьё дыхание есть течение лет и чьи очи суть звёзды, не избегнет сей участи, если не найдётся вместилище для его духа. Слушайте же, о избранные, ибо рецепт есть мистерия, открытая мне, Нуме, во сне, когда явился ко мне сам Аион, облечённый в одеяние из света, тьмы и рек Времени. И молвил Аион: «Человек, избранный мной, должен стать сосудом моим, дабы я не угас в вечности. Он не будет чист душою; он будет проклят, и сердце его, полное смятений, впустит в себя свет веков моих. Да будет так»». – Ливий скрутил папирус и постучал им по плечу. – Мы прокляты, но никому из нас не являлся бог вечности.

Я засмеялся. Брови Ливия поползли вверх.

– Прыгай от радости шельма, ибо как раз-таки мне, – я ткнул большим пальцем в грудь, – Луциану Корнелию Сильве, явился раненый бог времени – змей с головою льва – и наказал идти, чтобы спасти Рим.

Ливий побледнел и тут же налился охрой – он, как мне виделось, не шибко обрадовался. С дурно скрываемым негодованием он спросил:

– И когда ты собирался мне об этом рассказать, братишка?

– Я не подумал, что это важно, – честно ответил я.

«Теперь смотрю на него, пунцового от злости, и думаю, что, может, стоило рассказать. Но я ведь не со зла!»

– «Не подумал», – процитировал Ливий и судорожно выдохнул через нос.

В беседу включился Плиний: возникнув рядом с нами, протянул:

– Почему бы Аиону не назвать тебе рецепт во сне? Какой резон гонять вас до беспредельных земель, м-м-м?

– Спроси что полегче, – фыркнул я. – Мне вообще ничего не ясно, хотя ясность внесена. Ливий, ну ты что, гневаешься на меня?

– Луциан, я не гневаюсь, – измученно ответил Ливий. – Я разочарован, что ошибся в подсчётах. – Он прочитал вопрос по моему лицу. – Неправильно определил степень нашей близости. Думал, у нас нет друг от друга секретов…

Тут начал куражиться Плиний. Он расхохотался, как безумный тёмный колдун, и ударил по коленям:

– Ливий, ты точно сын своей матери, – задыхаясь от смеха, прошептал он, – великолепное чувство юмора и никакой, никакой, никакой, – прокричал до надсады, – совести.

Плиний, жуткие глаза которого обрамляли медные пряди, более не улыбался, а болезненно скалился. Надломленный голос ещё резонировал в потолочных сводах, кубках на столе, скользил по мраморным колоннам и отзывался в памяти свидетелей. Мне не нравилось, какой уклон принял разговор, а ещё больше меня смутил вид Ливия – уязвимый, он спрятал взор, обняв себя за плечи.

– Я… я что-то совсем потерял нить разговора, – признался я. – Совесть? О чём молвит этот шут, Ливий?

Сенаторы смолкли, не тревожа наш конфликт. Плотий сгорбленной фигурой сидел в центре зала, спрятав лицо.

Все как будто что-то понимали, один я – дурак дураком.

– Скажи ему, матушкино сокровище, – Плиний расставил руки, взмахнув плащом-крыльями, – что попытался обдурить стреляного дятла и притворился немым.

Я улыбнулся – было похоже на шутку, но Ливий не улыбался в ответ и не запротестовал. Он опустил очи и промолчал.

– То есть, погоди-погоди, – качнул дланями я, – ты хочешь сказать, что ради обмана Плиния ты сымитировал душевную травму детства и не говорил даже в моём присутствии… всё это время!

– Прости, Луциан, но ты… не блещешь выдающимися актёрскими способностями. – Ливий всё-таки поднял на меня взор, и его пустой, холодный и расчётливый взгляд гнилой гадюки оттолкнул меня. – При первой стычке с Плинием я понял, что он пойдёт за нами. У него собственный интерес. Так вот, если бы ты знал о моей авантюре, нас бы выдала первая твоя промашка.

– Считаешь меня тупым? – начал распаляться я. – Ты играл с моими чувствами, чтобы утереть нос Плинию, но он оказался тебе не по зубам – только я что-то не слышал от тебя признания, когда всё пошло по одному месту! Что ж ты не сказал мне?

– А потому что ты бы отреагировал именно так, Луциан. – Ливий ткнул меня в грудь, грозно глядя в глаза. – Так, как сейчас. Я понял, что рокировка не прошла, а в немоту Плиний не поверил – я ждал от него следующего шага. Это была наша битва. Ты ни при чём. И твои вопли я и слушать не желал.

Меня передёрнуло от отвращения: я схватил Ливия за запястье, заломив руку – он даже не пискнул из вредности. Я прошипел ему на ухо, чтобы не слышали остальные:

– Какая же ты дрянота, Туций! Я же поверил тебе – сочувствовал твоим слезам, что были не искреннее бус из стеклянной пасты! – На ум пришли непрошеные воспоминания, как я искал способ помочь вернуть голос, как беспокоился и ухаживал за «травмированным». – Ты фальшивка, Ливий, поддельное золото, что блестит до первого дождя. Так же легко покупаешься и продаёшься, не лучше лупы. Впрочем, даже у продажных дев и воров есть свой кодекс чести. Даром что «честный представитель Туциев» – грёбаная выдумка.

Ливий горько усмехнулся, дёрнув рукой, и зашипел от боли: мой захват оставался крепок. Он вздохнул и хрипло возразил:

– Ты много лет не был так внимателен ко мне, как тогда, когда я якобы онемел. Стоило мне замолчать – ты начал прислушиваться к моим «речам». Ты был дружелюбен, и я не мог не наслаждаться этой иллюзией, не хотел ломать её. – Он усмехнулся. – Какая глупая ирония.

Задело, если честно. Посему послав бывшего друга крепким латинским словцом, отпихнул его и убрался подальше. В чём он был прав, так это в «иллюзорности» нашей дружбы. Ему, как и мне, возможно, хотелось обманываться выдуманными отношениями. Но от таких, как Ливий Туций Дион, следовало держаться на расстоянии выгула скота. И дальше, дальше, свалить на самый Край Света, за океан, чтобы не вводить себя во искушение поздороваться с ним одним утром и сломать тем самым себе жизнь.

Плиний, улыбавшийся на протяжении нашей дуэли, подметил:

– Это же римляне говорят, коли хочешь быть любимым – умей любить?

Ливий выпустил клинок и запустил в Плиния. Ошалевший от смены событий, я подбежал к Ливию и взял его в захват со спины, когда он попытался броситься на Плиния и влезть в драку. Тот держал лезвие меж средним и указательным пальцами: меж остриём и кончиком его носа остался тоненький просвет.

– Как недружелюбно швыряться в людей острыми предметами, – тихо, как ветер, зацикленный в пещеристом логове Сциллы, проговорил Плиний.

– Ты проклял нас с Луцианом! Ты убил её! – сорвался Ливий, ёрзая в моих руках – держать сбрендившего Ливия становилось всё труднее. – Мою мать, ты утопил её, потому что она прокляла твою дочь, да? В этом урок? Поэтому ты ходишь за нами и пытаешься убить? В тот день, когда матушка погибла, мы видели дятла! Это был ты, предвестник горя!

«Мы будто местами поменялись. Странно… но я не согласен с ним, только почему, понять не могу», – подумал я и сказал:

– Ливий, остынь.

– Ты на чьей угодно стороне, лишь бы не на моей. – Ливий ошпарил меня золотом глаз и прошипел: – Убери от меня руки. Ты готов поддерживать этого убийцу, который сделал из тебя посмешище и утопил кормилицу! Я… мне было тяжело без неё, мне было горько – и поныне в сердце у меня зияет огромная дыра, которую никто и никогда не заполнит. – Он обмяк в моих руках.

Я отпустил – Ливий свалился на пол, закрыв лицо ладонями. Я хотел коснуться его плеча, но постеснялся и, памятуя собственное предостережение держаться от него подальше, начал претворять его в жизнь.

Мне было жаль его.

Жаль Кирку.

Всё это было до одури печально.

– Какие же вы, южане, темпераментные. – Плиний закатил глаза. Он всадил кинжал в дорогой стол, что напугало Ганнона до импульсивной молитвы. Подойдя к Ливию, схватил его за грудки, и я приказал ногам врасти в пол, чтобы не вмешаться. – Кирка Туций заслужила быть утопленной. Пусть подавится своими чувствами – в прямом смысле. А её сын по закону судьбы обязан воровать чужое до скончания своих дней: будь то золото, святыни или воля. Вот и всё, чего достоин ваш род.

Сенаторы поняли, что черту переступили, и Астарбел Баалшамем встала из-за попорченного стола. Она сказала:

– Довольно сцен. Какие же вы мужи после столь громких истерик? От вас болит голова. – Она подошла к Плинию с Ливием и просунула меж ними свиток, брошенный впопыхах. Она обратилась к Ливию: – Бери. Мы выпишем триеру, дабы вы с Луцианом благополучно добрались до Остии. На судно погрузим двух лучших жеребцов, чтобы вы быстрее оказались в Риме. Да хранят вас боги.

Он сдержанно извинился и вновь надел маску стоика – в последнее время, объяснил он в кратком оправдании, на него свалилось слишком много знаний, а знания умножают страдания. Ливий, залившись краской, принял папирус и поблагодарил сенаторов.

Я не смог сглотнуть ком, когда Ливий, мельком взглянув на меня, прошёл мимо.

– Боги не сохранят, – протянул вдруг Плиний, и у меня перехватило дыхание. – Мои песни – не шутка какая-то, не будьте тугодумами. Жрец ушёл со щитом, – мне кивнули, и я сглотнул, – Царь же прибудет на щите. – Плиний изящным жестом обрисовал фигуру Ливия в воздухе и сложил ладони шалашиком у рта. – Ливий обречён на смерть.

У меня поднялись волосы на затылке. Ливий же обнял себя за локти, хмурясь и ходя из стороны в сторону, а в конце концов изрёк с невозмутимой и по-туциевски нежной улыбкой:

– Я не верю в дурные знамения.

– Зато я верю, – оборвал я. – Ты никуда не поплывёшь.

Пропустив мой ответ мимо ушей, Ливий обратился к Плотию, сидевшему всё это время неподвижной статуей:

– Ты был нашим другом?

– Наверное, да, – с доброй улыбкой ответил Плотий.

У Ливия не дёрнулся ни единый мускул на лице. Расспрос продолжился:

– Что ты задумал?

– Ещё узнаешь, мой мальчик. Я выхожу из игры.

– Что дальше?

– Дятел.

– Что? – У Ливия округлились глаза. – О чём ты?

В высокое стекло постучали. Напряжённые, как натянутые струны, мы сотряслись от неожиданности. Один только Плиний обрадовался и пассом руки распахнул створки – птица влетела в помещение и, кружась, слетела на палец хозяина. Вместе с ней Плиний прокрутился на пятках и подставил ухо к клювику.

Я увидел, как медленно растаяла улыбка на его самодовольном лице, сменившись сосредоточенностью. Он сказал что-то в ответ и подбросил дятла – тот вылетел из того же окна.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Риму объявили войну, – ответил он. – На город напали.

Земля ушла из-под ног. Мало того, что я был сражён вестью, Абидаастар, присевший около лекаря, огорошил второй:

– Поглядите, господа, Плотий… мёртв!

– Я не бил его так сильно, чтобы он умер, – усомнился Плиний.

– Вы не поняли, господа… – Абидаастар осмотрел тело Плотия, положил на бок, накрыл мантией и сиплым голосом завершил: – Он окоченел много лет назад.

Ливий подобрался к телу и сорвал мантию. По залу разнёсся изумлённый возглас, а сенаторы повскакивали со своих мест, чтобы узреть чудо воочию. Ливий отходил назад, зажимая нос.

Перед нами рассыпалась горстка праха.

XVI. ALEA JACTA EST

* Жребий брошен

Мои руки тряслись, когда я затягивал ремень на ящике с провизией. Как гонимый богами Эней, что отчаливал из Карфагена под покровом ночи, я передавал матросам тюки в свете факелов, зажжённых вдоль пристани. Покачиваясь на волнах, под сходнями скрипело величественное судно – Ганнибал Магон выписал грандиозную триеру, только недавно сошедшую со стапелей.

Разум, наполненный под завязку, не справлялся с мыслями. Плечи не держали тяжёлую голову – в моём животе затягивался узелок нервов, и я не сразу заметил, что перетянул ящик до согнутых дугой досок.

– А, проклятье! – выругался я и ослабил – ремень хлестнул по пальцам. – Сука!

– Нужна помощь? – спросил Ливий.

Я не заметил, как он подошёл, скрытый тьмой.

– Справляюсь. Спасибо.

– Плиний сказал, варвары держат осаду. – Ливий вытянул руки по швам и собрал кулаки. – Однако путь домой займёт больше недели. При условии, что нас не сожрёт Харибда.

– Не будет никаких «нас». – Я поднял ящик и остановился напротив Ливия. – Долой все эти пророчества. «На щите» ты не вернёшься. Посиди пока в Карфагене.

– Хочешь обсудить это?

– Хочу, чтобы ты отошёл от сходней.

Поджав губы, Ливий посторонился. Я затащил последний ящик, бросил в ноги и отряхнул ладони. Стерев пот со лба предплечьем, спрыгнул на берег и осмотрелся, не забыл ли чего, не желал терять ни минуты, которая могла стоить жизни моего отца.

Ливий же, пребывая в крепкой думе, встал посередь размокшей дороги. Вдалеке качалась на лихих кочках, как тучная старуха, телега с высоченной грудой из козьих шкур, наваленных друг на друга. Возчик клевал носом, из-за чего пожилая кляча петляла, расшатывая кособокий груз. Я подбежал к Ливию и вытянул его на обочину.

Телега проехала, обдав из мутной лужицы, и я возмутился:

– А-а, из-за тебя нас обрызгали! – Я поцокал языком, тщетно пытаясь соскрести капли со шкуры ногтем. Ливию было до небес плевать и на внешний вид, и на меня: он озадаченно смотрел вслед вздорной телеге. – Всё, бывай, шельма, я отправляюсь в Рим к лемурам собачьим!

– Козья шкура…

– Что ты там бормочешь?

Лик Ливия вдруг расцвёл, как поляна под весенним солнцем. Он ни с того ни с сего хохотнул и покусал ноготь, скалясь в улыбке. Будто больной, в самом деле.

– С ума сошёл? – поинтересовался я, уже поднимаясь по сходням. – Африка и впрямь дурно на тебя повлияла.

– Плиний Илларион Клавдий – та ещё язва, но гений его безмерен! – воскликнул Ливий. – Я про пророчество – он ведь дал нам подсказку. Он сказал тогда, что имена имеют значения. Ну конечно! – Ливий прыгал, как дева, узнавшая о свадьбе с возлюбленным. – Эврика!

Ливий, позабыв о распрях, схватил меня за запястье и потащил вдаль от триеры. Я упирался из всех сил.

– Ливий, ларв тебя побери, у нас война в Риме, – пытался урезонить его я, – не время для твоих штучек!

Я отцепил Ливия, совершенно выйдя из себя, и развернулся было, чтобы вернуться на судно, но меня сдержал голос:

– А-а, дошло-таки. – Плиний сидел на верхнем из поставленных друг на друга ящиков и покачивал ногой, закинутой на вторую. Его глаза светились бликами морских волн. – Лучше поздно, чем никогда.

Я уже смирился, что в присутствии этих двоих не буду понимать ровным счётом ничего. Раз они выглядели так важно, как надувшие зоб петухи, я выкроил немного времени на попытку оправдать задержку. Сложив руки на груди, вперил взгляд в Ливия, который подобрался к подножию башни из портовых ящиков. Он улыбнулся и твёрдо заявил:

– Я хочу продать прозвище, которым меня называла мать.

– Вот как? Высокая цена, – улыбнулся Плиний. – И что же ты желаешь взамен?

– Эгиду.

– Дятла? Ливий, ты серьёзно? – спросил я обескураженно.

– Вспомни же, что сказал нам Плиний, когда впервые показал дятла!

Я поднапрягся, на ум пришло знакомство с варваром в Авентинской роще: «Мне рассказал Эгида. И да, он – самец. Я придаю большое значение именам, знаете ли».

Развёл руками:

– Ну важна для него эта кличка, и что?

– А то, что эгида – это божественный щит, – объяснил Ливий, не сводя взора с довольного Плиния. – Эллинская вариация анкила, накидка, покров. Если ты уйдешь с анкилом, я возвращусь на Эгиде. Так мы обманем пророчество.

Плиний отдал честь от брови:

– Когда ты не вопишь, подобно охотящейся сирене, ты очень недурственно мыслишь.

Меня окатило мурашками. Эгида мог увеличиваться в размерах и преодолевать большие расстояния, раз слетал в Рим и вернулся оттуда в кратчайшие сроки, передав весть о войне.

Мы полетим на дятле.

– Ай да шельма! Ай да варвар! Ну вы и психи законченные! – Я постучал по виску, взрываясь хохотом: – Как вам в головы это пришло?

Ливий смущённо заправил волосы за уши и повернулся к Плинию:

– Как ты и просил, плачу авансом. Моя матушка называла меня сокровищем. И тогда, в последний день её жизни, она дала мне номен Дион. Она сказала, чтобы я помнил, кто я есть, когда придёт время запутать богов. – Ливий поморщил нос с улыбкой. – Я – Ливий Туций Дион, сын чародейки Кирки Туций и вакханта Антония Туция Квинта. – Он вдруг опустился на одно колено и преклонил голову. – Я вёл себя неподобающе, потому что оказался разбит и растерян. Но я вижу, что ты неоднократно спасал нас с Луцианом – даже если из собственных побуждений, – ты не причинял нам зла. Ты любил Кирку, пусть и навязанной любовью, но провёл с ней дюжину счастливых календ.

Я заметил, как заострился белоснежный лик Плиния.

– Ты можешь отрицать, – продолжил Ливий. – И легко, щелчком пальцев свернуть нам шеи. Но пока ты представляешься именем, которым окрестила тебя чародейка, ты, придающий именам большое значение, я не поверю в то, что твоя ненависть абсолютна. – Он осмелел и завершил: – Враг моего врага – мой друг. Давай отомстим за Атилию.

«Платок!» – вспомнил я и также встал на колени:

– Мы просим твоего покровительства, – я поднял взгляд, не в силах сфокусироваться на божественном лике, – Пик, лесное божество пророчеств.

Плиний выпрямился в абсолютной тишине. Из его глаз лились тихие небесные водопады, в которых купались дятлы. Вложив пальцы в рот, он выпустил весь воздух в свист. На горизонте под звёздами возник силуэт Эгиды.

– Я сделал достаточно для вас, – пояснил он. – Последняя услуга – эскорт в Рим. Раз уж я привёл вас в Карфаген, мне же вас, наглецов, и возвращать. Как сойдём – я вам не союзник.

Взметая уличную пыль широкими крыльями, в центре пристани опустился дятел. Я побежал искать слугу, чтобы погрузить часть оружия на Эгиду, но наткнулся на Ганнибала с Астарбел. Они пришли собственнолично убедиться, всего ли нам хватает.

– Однажды мой флот будет столь же быстроходен, как гигантский дятел, – рассмеялся Ганнибал, услышав мою сбивчивую версию сложившихся обстоятельств. – Не думайте, что это всё. Наша благодарность неисчерпаема, Луциан Корнелий Сильва. Мы не забудем тебе и твоему другу Ливию того, как вы самоотверженно боролись за счастье нашей тайной семьи и Карфагена.

Астарбел любовалась им, пока он вещал. После его речи она развела волосы на затылке и расстегнула цепочку. Раскрыла мою ладонь и вложила амулет, инкрустированный камнями. Такая же десница Танит, как та, что украл Ливий по прибытии в карфагенский порт, только дорогая.

– Прими. Он магический – только Ливию не говори. – Астарбел подмигнула, отгородившись ладонью. – Амулет передавался по женской линии и уберегал от тёмных чар много поколений моих предшественниц.

– Да ты что, Астарбел, я не смогу принять столь ценный дар, ведь я – не женщина и уж тем более не твоя дочь, – возразил я. – Ладно, серьёзно, оставь для Талилы.

– Это её дар тебе, Луциан. – Астарбел накрыла мои пальцы, сжав их, и целомудренно поцеловала в щёку. – Обещай, что вы с Ливием выживете.

У меня шевельнулось нутро. Я с усмешкой отсалютовал, уходя:

– Ну, если пошлёте в Рим армию карфагенских головорезов, выживем. Так, конечно, вернее. – Обернувшись, я пожал плечами. – Но вы всё равно посылайте. Хоть бы и кораблями. Прибудете собирать наши кости. Кто-то же должен, – добавил с горечью в улыбке, – понести тело Луциана Корнелия Сильвы на щите, чтобы идущие на смерть поприветствовали его.

710 г. до н. э., царство авзонов, лес

– Ты врываешься ко мне ночью, – разжёвывая слова, молвил Плиний, – избавляешься от стражников сонным порошком, связываешь меня заклинанием и подвешиваешь, как скотину, истекать кровью. Да ты превзошла саму себя!

Кирка, одетая в серый плащ, покрывающий голову, завершила приготовления и взболтала склянку с жидким содержимым сапфирового оттенка. Она медленно поднялась от устья потока крови, который, словно речка, брал начало из раны в боку Плиния.

Связанный по рукам, Плиний был подвешен за щиколотку на высоком дереве. Магические цепи опутывали крону и ствол дерева, фиксируя обнажённого по пояс Плиния, который ещё недавно спал в своей постели с Канентой и совершенно не подозревал, что его утянут злые чары.

– Отчаяние придаёт женщине ясность ума и сосредоточие, – отозвалась она, удовлетворившись, что цепи не исчезнут ещё некоторое время, а рана от ритуального клинка достаточно глубока, чтобы кровоточить. Кирка продумала план до мелочей. – Каюсь в том, что первым делом не лишила тебя языка, теперь вынуждена расплачиваться и слушать твои попытки отговорить меня от мести.

Живот Плиния судорожно содрогался от раны и смеха.

– Ты жалкая, я убеждён.

– Это всё, что имеешь мне сказать?

– Горе тебе, Кирка, – протянул Плиний, – где твоя хвалёная смышлёность? Только что кичилась, как отрезала бы мне язык, а сама провоцируешь на речи.

От порывистого ветра, что покачнул его тело, скрипнули ветви и зазвенели цепи. Плиний передёрнул плечами, а Кирка, выгнув бровь, наклонила сосуд над кровью, пропитавшей выцветшую траву:

– Видишь ли… до того, как я отравлю твою кровь мощным зельем, желаю услышать от тебя чистосердечное раскаяние в содеянном.

– И что же это за отрава? – перебил её Плиний. – Что может ранить сердце отца больше, чем проклятие собственной дочери?

Кирка вспомнила колыбель, украшенную розами, и истощённую Каненту, распростёртую на шёлке постели, словно выпавший из гнезда недоношенный птенец. Кирка подавила воспоминание и наклонила склянку ближе, отступая на шаг.

– Уж не тебе мне об этом говорить, – вымолвила она.

– Послушай, мстительная стерва, – его тон звучал угрожающе, вынуждая Кирку убедиться, что цепи надёжно сдерживают магию неопытного в силу лет божества, – с моей смертью ничего не кончится. Если хоть волос упадёт с головы моей дочери или супруги, я вернусь к тебе духом и устрою из твоей жизни такое страдание, что сам Тартар померкнет рядом. – Висеть вниз головой и долго истекать кровью Плиний не мог, посему перешёл в наступление: – Если у тебя появится дитя, я прокляну его и его сыновей, и его внуков, и его…

– Остановись. – Лицо Кирки выражало крайнюю озадаченность. Она заговорила медленно: – Почему ты сказал «если»?..

– Трудно представить большего болвана, чем я, что купится на твои чары и возляжет с тобой, – парировал Плиний, и ветер снёс последние слова: – Старая ты овца!

Кирка выпрямилась, и склянка с ядом – вместе с ней. Кирка свела брови, что жалобно опустились, как у человека, потерпевшего крайнюю степень неудачи. Уста изогнулись.

– Целью твоего фарса было выслушать от меня оскорбление, что ли? – Плиний хмыкнул и зашёлся в кашле. – Извращенка.

– Ты… не слыхал, что я родила, да? – блёклым голосом спросила Кирка, пусть и заранее знала ответ.

– Нет. Поздравляю от всего моего сердца, которое ты вечно норовишь то заставить биться с нужным ритмом, то остановить, – всё ещё гневаясь, ответил Плиний.

– Девочку, – солгала Кирка, внимательно прищурившись на Плиния.

– В таком случае молюсь богам, чтобы из неё не выросла такая же сука, как её мать.

Кирка рассмеялась, но с примесью горечи. Она недавно похоронила Аннию, которую унесла хворь и удар, нанесённый провидением Эгерии об их с Киркой сыновьях.

«Прожив два десятка лет, оба прóклятых жреца погибнут страшной смертью. Им будет столько же, сколько Плинию сейчас. А это почти пятьдесят».

Кирка поджала губы и поглядела на Плиния исподлобья. Прошёл год с их расставания, а он по-прежнему бередил тёмные начала её души. Она знала, что привороты сводят людей с ума, но Плиний не был человеком, и всё же без последствий для души заклятье не миновало бы его.

Поэтому Кирка готовилась к воздаянию. Она знала, что оскорблённый муж захочет нанести сокрушительный удар, когда попрали его честь и разрушили семью. Но то ли она ошибалась в божественных братьях, то ли месть его заключалась в равнодушии, то ли во всепрощении. Ей стало мерзко от самой себя.

Кирка сглотнула ком и отвела взгляд. Она произнесла:

– Мне предрекли, что наши с подругой сыновья прокляты по вине оскорблённого бога. Я подумала на тебя.

Плиний, потерявший много крови, едва держал веки открытыми и шевелил губами.

– Что ж это получается, – усмехнулся он еле-еле, – ты веришь проходимцам… а мне нет?

Последние слова он произнёс с толикой нежности, и Кирка вскинула голову, борясь с неутолимым желанием заключить с ним союз. Она не знала, кто и что стоит за тем, что обрекло детей на столь жуткий исход, но по опыту и гаданиям видела ясно: ей понадобились бы могущественные друзья.

И сильное плечо, на которое она могла бы опереться, когда её дух попытаются сломить.

– Верю, – прошептала она. – Не засыпай. Я тебя сейчас освобожу.

Но плану не суждено было сбыться. Трое стражников, седлая гнедых коней, под предводительством Сильвана – одного из тех, кто сопровождал царевича в Авентинскую рощу, – вырвались из лесной чащобы и окружили преступницу светом факелов.

– Взять её! – скомандовал Сильван.

Кирка не успела опомниться, как ещё одни спутники Плиния – Эларос и Фаэрин – выпрыгнули из сёдел и схватили её за руки.

– Нет! – вскрикнула Кирка, но поздно: сосуд с ядом выпал и смешался с кровью Плиния. – Что вы натворили?!

Сильван бросился к Плинию, лишённому чувств, но силовое поле отбросило его. Кровь окрасилась в синий и загорелась пламенем. Стражники вмиг позабыли о похитительнице и начали тушить магический пожар всеми способами, а Кирка упала в траву и с горечью наблюдала, как то, что было ей дорого, в очередной раз ломалось в её дрянных руках.

Ломалось в агонии, со страшными воплями, со звонким хрустом костей и звуком рвущейся кожи. Со слезами, страхом – безвозвратно.

То, что было ей дорого, обращалось птицей.

699 г. до н. э., Авентинская роща

Кирка прочитала заклинание над символом, сложенным из веточек лавра, оливы и орешника. В центре алели гранаты, смоквы и вино – подношение божеству, к которому она взывала. Под сетью звёзд, в мглистом тумане, босиком Кирка блистала в ведьминской запретной красе.

Прошептав последние слова, она назвала имя бога и вооружилась волшебной палочкой. На непредвиденный случай – расстались они не при лучших обстоятельствах.

Ночной воздух загустел, и ветер приостановил ход. Живность смолкла в ожидании своего царя.

– Ты могла бы послать слугу или ястреба с письмом. – Одна из веточек хрустнула под чужой ногой. – Или тебя волнуют мальчики по вызову, Кирка Туций?

Плиний явился в истинной форме: птичья накидка, алая по краям, с белыми акцентам, вонзалась перьями в кожу шеи, щёк и на висках; бога будто бы прервали на середине трансформации в дятла. Под длинными рукавами плаща, подбитого внутри светлым пухом, виднелись руки, исписанные руноставами.

– Я ожидала увидеть птичку, – отозвалась она и облизнула сухие губы, растянув их в улыбке.

Кирка становилась краше год от года – Плиний не мог не отметить, что роды сына и размеренная жизнь римской патрицианки облагородили её формы, закруглив их в тех местах, где положено.

– Прекрасный вечер. В то же время, в том же месте. – Он окинул взором поляну: дурманный аромат цветущих деревьев навевал неоднозначные мысли. – К слову, ты подобрала приворотные таблички здесь, неподалёку? Могла бы начертить другое имя с обратной стороны. Ради экономии. – Плиний склонил голову, и небесный взор его загустел. – Как тебе совести хватает являться ко мне и испытывать моё терпение? Оно не безгранично, знаешь ли. Или ты благополучно забыла подробности нашей последней встречи?

– Я помню. – Кирка улыбнулась с наморщенным носом. Она дышала теми же цветами, что и он. От его возмужавшего человеческого облика от сердца отлегло, и ему стало легко биться. Неровно. – Как вижу, не сработало – передо мной муж в самом расцвете сил.

– У меня свои секреты. Так чем обязан?

Кирка подошла к самой черте пентаграммы и ответила:

– Я нашла нить, ведущую не только к проклятию Ливия и Луциана, но и к леденящему кровь подспорью. Это заговор.

– Тебе понадобилось одиннадцать лет, – поаплодировал Плиний, а после склонился шутливо, – и моя красота на алтаре. Ты делаешь успехи. Я же за это время не научился вить гнёзда, мне претит.

– Жаждешь от меня извинений? – Кирка усмехнулась краешком губ.

Плиний шагнул к черте, раздавив сапогом виноградину. Кирка не шелохнулась – их разделял защитный круг из прутьев орешника, она не боялась нападения. Лишь отметила, что Плиний хорошел с годами, обретая мужество, остроту и северную суровость в чертах бледного лица. Золотой проблеск щетины радовал взор. По гладкому лицу Антония она скользила, а Плиний цеплял, как и положено расписному самцу птицы.

– Непременно. Ты дважды сломала мне жизнь, – просто ответил он, перебрав двумя пальцами, скованными перстами.

– Ты бываешь прямолинейным? Какая редкость.

– Потому что ты меня утомила, Кирка. – Плиний закатил глаза, театрально свесив руки. – Ты совершенно не понимаешь отказов, а я не люблю настырных женщин.

– А кого любишь? Тихоню Каненту?

– Стыдись даже произносить её имя. То, что ты сделала с нашей дочерью, повергло Каненту в отчаяние. Мне пришлось отдать Атилию на служение Весте, и больше я её не видел, ибо ты, порождение Тартара, наслала на неё проклятие, которое распространяется на всех, даже на родного отца. Я отрёкся от Атилии и расстался с Канентой, ушёл в лес, обзавёлся легионом сатиров, но и тут ты не оставишь меня в покое. – Плиний опасно сблизился с Киркой, и она вскинула прямой нос, нахмурив чёрные брови. – Я люблю Каненту. Люблю Атилию. А тебя ненавижу.

– Мне нет оправдания, это так, – согласилась Кирка. Она тяжелее задышала и отбросила с плеча вьющуюся прядь. – Я не прошу прощения, потому как это обесценит мой грех, опустит на уровень шалости на почве страсти – а я совершила проступок и понесу наказание после смерти.

Они помолчали, изучая друг друга по обе стороны грани магического символа. И Кирка, и Плиний – потомки богов, они были равны, а их умы, как амбиции и страсти, безграничны.

– Знаешь, приворот не срабатывает на людей, чьё сердце переполнено безграничной любовью, – промолвила Кирка с улыбкой змеи. – Так ли ты был честен с Канентой?

– А Антоний Туций Квинт знает, что его благоверная сбегает в рощу, чтобы вызвать бывшего любовника? – Он принял условия её игры и теперь вымерял шагами магическую границу – ночная синь концентрировалась вокруг чёрно-бело-красного силуэта. – Не пытайся туманить мой разум, Кирка. На меня не действуют штучки отвергнутой ведьмы.

– Тогда зачем ты притворяешься, что тебя сдерживает магический круг? – спросила она, внезапно охрипнув. – Один из секретов Пика?

– Отнюдь. – Он перешагнул настил из веток и потеснил Кирку, но она не двинулась с места. – Это один из секретов Плиния.

– Птицы, что жаждет быть пойманной? – спросила Кирка, бесстрашно сократив расстояние – она прижалась к Плинию всем телом и сладострастно улыбнулась, когда ощутила твёрдость его намерений. Кирка потянулась к его губам и шепнула в них: – Я ещё думаю о тебе.

Она выкинула волшебную палочку и дерзко прижалась своими губами к его. Плиний отдался порыву на миг, жмурясь, как от солнца, но в конце концов разорвал поцелуй и выплюнул:

– Ты мне отвратительна.

– Я знаю.

В бурном порыве Плиний подхватил Кирку под бёдра и прибил спиной к ближайшему дереву. Причёска Кирки рассыпалась: волосы, одежды и тело в его руках превращались в искушённых змей, словно у Горгоны, и сама Кирка источала экстатический яд, которым напивался Плиний. Он не мог противиться чарам, которыми владела Кирка, и ему в глубине души совершенно этого не хотелось.

Он бился в неё, как волны Тирренского моря – в борта «Царицы Дидоны». Омывал, лаская, но лишь на миг, чтобы обрушиться следующим валом, выше и больше предыдущего. Так же сильно, как Плиний ненавидел Кирку, он брал её и отдавался взамен.

Выдохшись, они смотрели на звёзды. Кирка лежала в разворошенном, как гнездо после нападения хищника, магическом символе, неспособном сдержать божество уровня Пика. Плиний укрывал её крылом, ни о чём не думая. Он ел виноград, подбрасывая ягоды и ловя их ртом.

– Это будет нашим секретом, – сказала Кирка, облизнувшись, точно кошка, вспомнившая утреннюю крынку со сметаной. – Секрет Кирки и Плиния.

– Птицы и змеи, что жаждали поймать друг друга. – Плиний хмыкнул. – Поэтично. Надо записать, иначе забуду.

– Высеки на моём могильном камне, – улыбнулась Кирка.

– К тому времени наверняка запамятую.

– Оно скоро наступит. Я потому и пришла к тебе, Пик, бог пророчеств.

Кисть винограда зависла над раскрытыми губами. Плиний медленно повернул голову на Кирку, вздёрнув брови. Он спросил с расстановкой, будто проверял её:

– Откуда ты знаешь, что умрёшь? Пророчество?

Она кивнула и укуталась в перья. Глядя перед собой, словно полевые цветы выстраивались в строки, прочла:

– «За то, что ты вмешалась в проклятие сына и названого сына своего, Кирка Туций, будешь ты убита силами леса – три раза прокричит Каладрий, и ты отправишься в Орк».

– Больше похоже на угрозу, нежели на предсказание. – Плиний отложил виноград, вытер ладони о перья и взял Кирку за руки. Они сели друг к другу лицом и прикрыли очи. – Посмотрим… О-о-о, нет-нет! – Плиний отдёрнул руки, словно обжёгся. Тяжело дыша, обвёл её лицо в воздухе: – Ты перешла дорогу влиятельному существу, ведьмочка. Пророчество правдивое, ты действительно скоро умрёшь. И во что же ты ввязалась?..

Кирка потёрла кончиками пальцев шею, глядя на то, как покачиваются на ветру бутоны первоцветов. Она поморщила нос в улыбке:

– Я думала, сработает.

Плиний склонил голову в любопытстве.

– Видишь ли, пташка, у змей свои секреты. – Кирка повела плечом и, подавив улыбку, поникла. Она промолчала и, собравшись с силами, поведала: – Ливий, мой сын, и Луциан, сын моей покойной подруги, которого я вскармливала, не упоминались в пророчестве поимённо. В нём лишь звучали статусы: «вакхант» и «Царь священнодействий».

– И ты решила… – Плиний перекрестил пальцы.

– Да, я договорилась с Антонием и Луцием – отцом Луциана, – чтобы они били челом и молили царя Нуму поменять их жреческие должности. Тогда Ливий унаследует сан верховного, а Луциан – жреца Бахуса… – Её очи остановились напротив, сузились. – Чему ты смеёшься?

– Пророчества дальновидны, глупая Кирка, – ответил Плиний, стерев слезу. – Они предвидят всякий твой шаг. К тому же, поменяв юнцов местами, от проклятия ты их не избавишь.

Тут уже захохотала Кирка:

– Это и не входило в мои планы! – Она забралась пальцами в рыжие волосы Плиния, где они переходили в перья, и села к нему на колени. Она приблизилась и сказала: – Одна фокейская прорицательница – кажется, её звали Клелия – предрекла, что мой сын должен украсть анкил. Тогда запустится череда событий, что приведёт к финалу: тот, кто проклял сыновей, расплатится.

– Украсть Священный щит Марса? – Его руки скользнули по взмокшей спине Кирки. – Хочешь, чтобы у Ливия открылся доступ к реликвиям?

Кирка перебирала тёплый пух, чувствуя себя умиротворённо.

– Я сделала всё, что смогла. Пусть тот, кто может, сделает лучше.

– Едва ли кто, кроме тебя, осмелится бросать вызов богам, способным на столь мощные проклятия. – Плиний не скрыл, что заинтересовался сущностью, столь усердно расчищавшей дорожку Луциана и Ливия от препятствий. Кто-то хотел, чтобы игра велась по его правилам. – Что ж, ты получила по заслугам.

– Я не в том положении, чтобы спорить, милая пташка. – Кирка поцеловала Плиния и, отстранившись, заговорила, часто дыша от волнения: – Я дурно обошлась с тобой, но я пришла молить тебя о помощи, ибо нахожусь в бедственном положении. У меня нет друзей, кроме тебя. Прошу, заклинаю, если встретишь моих мальчиков, помоги им. Они дурные, как и все юноши, но им предстоит тяжёлый путь. Только тебе я могу доверять.

Кирка захотела ещё что-то сказать, но испугалась, что звёзды подслушают и передадут богам. Она прижалась губами к уху Плиния, вдохнув его древесно-сладкий аромат, и прошептала несколько слов. Лик Плиния принял неоднозначное выражение.

– Наглее тебя, Кирка Туций, я не встречал никого, – пропел он, поглаживая её по щеке. Вдруг нежные пальцы превратились в цепкие птичьи когти и сдавили её челюсть, перекрывая рот. Кирка стойко терпела боль. – Думаешь, раз я возлёг с тобой по собственной прихоти, то с тех самых пор я – слуга твоих ублюдков?

Она молчала, прерывисто дыша и глядя в глаза. Плиний резко разжал пальцы и поискал в чертах лица Кирки что-то, что пожелал бы забыть – все эти родинки, ямочки около краешков губ и морщинки вокруг глаз… В конце концов, молча взмахнув крыльями, он исчез в бледной вышине.

Через несколько лун пробил час Кирки: Плиний обратился Эгидой и встретил её в роще гуляющую с сыном. Она сказала: «Ненавижу дятлов». Бросила в него камень.

И на этом история Плиния и Кирки, птицы и змеи, подошла к концу.

690 г. до н. э., в небе над Тирренским морем

Воздушные потоки трепали волосы и будоражили сердце. Скорость и манёвренность Эгиды троекратно превышали те же показатели раненого стрикса. К середине пути я осмелел, пригибался не так низко к чёрной спине, держался не обеими, а одной рукой. Дрожь в бёдрах, которыми я обхватывал туловище пернатого, уступила уверенности. Меня посадили ближе к крестцу, Ливий сидел между пёстрых крыльев, меченных белыми пятнами, а Плиний, положив голову на сцепленные ладони, возлежал на алом темени – он закинул ногу на ногу и покачивал ступнёй, без устали отвечая на вопросы Ливия.

Тот не затыкался всю дорогу: он дорвался до теневой стороны матушкиной жизни и решил не слезать с Плиния, пока тот не поведает всё до конца. Как вакхант, я, разумеется, заметил, что некие откровенные детали он всё-таки скрывал. Полагал, что в истории о последней встрече фразочки рассказчика вроде «она меня поцеловала, но я её отверг» на самом деле означали ровным счётом противоположное.

«А ещё очевидно, что между варваром с Киркой было что-то большее, раз он так юлит», – подумал я и мысленно похвалил себя за сообразительность.

Наивный Ливий, похоже, не постиг подтекстов и поверил в неординарную дружбу между авзонским государем и странствующей чародейкой. Знай себе спрашивал об отвлечённых вещах, уподобляясь римским сплетницам. Ливий так жаждал погрузиться во внутренний мир матери, которая защищала нас даже после смерти, что меня это тронуло. Я поэтому молчал, чтобы не сказать глупость.

Кирка… Она стояла за подтасовкой жреческих санов, но я совершенно не держал на неё зла. Когда Плиний упомянул Клелию, мы с Ливием переглянулись. Ливий состроил важное лицо, мол, «я же говорил, Луциан, что стрикса убивать нельзя, раз фокейская пророчица предупредила нас, даже матушка к ней прислушалась». Я пыхтел, не найдясь с ответом.

В сказаниях Плиния Кирка оживала, и я ощущал, как она, заботливая, заменившая мне мать, укрывала нас с Ливием эгидой, защищая от зла. Её действия были спорны, нрав – авторитарен, но она всегда желала нам добра. Я любил её и тосковал по её строгим очам и безграничной заботе.

Эгида совершил взмах крыльями, приподняв нас, и слегка накренился. Слившись с южными потоками Австра, он скользил в хлопке облаков. Он отлично ориентировался в единообразных видах: белизна резала мне глаз. Внезапно я разглядел блеск молнии и зарево.

– Юпитер гневается, – заметил я, поглядывая на фиолетовые всполохи.

Услышав это, богобоязненный Ливий принялся молиться. Предельно спокойный Плиний лишь махнул рукой:

– Глупцы, вы ещё не поняли? Лишь перешагнёте померий, страшитесь не Молниеносного и иных богов, а того, кто стоит за заговором. Того, кто проклял вас, – он воздел руку, чтобы мы видели, и принялся загибать пальцы, перечисляя: – убил Кирку Туций, завербовал Плотия и подговорил его на детоубийство. Того, кто предрекает будущее и занимает в Риме высокую должность.

Я заметил, как Ливий при этих словах коснулся сумы, в которой вёз свитки. Мне предстояло впустить в тело бога, как и ему при использовании маски Вызванного Солнца.

«Представляю, что процесс не из приятных», – поморщился я.

Внезапно Ливий всех огорошил:

– У меня есть предположение, кто за всем стоит.

Я вперил взгляд в пурпурную спину – и по затылку Ливия мог считать его сосредоточенность. Небось опять хмурился и строил из себя умника. Плииний, лицо которого было открыто нам обоим, закатил глаза и сказал:

– Тщеславный потомок сумасбродки-матери, я же буквально намекнул тебе. Ну же, порази нас, Ливий.

Ливий исступлённо замолчал, будто передумал рубить сплеча. Но спустя минуту раздумий всё-таки решился:

– Не уверен, что козни строил один человек, но могу предположить, что прорицатель занимает в мятеже не последнюю роль, если не главенствующую. Я знаком со множеством авгуров и гаруспиков – все они нередко переходят черту между состоянием передатчика божественной воли и простого манипулятора, которому выгодно направить доверчивую высокопоставленную фигуру по нужному курсу.

– Иными словами… – открыто подстрекал Плиний.

– Я обвиняю нимфу Эгерию, благоверную великого царя Нумы Помпилия.

Слова повисли в воздухе. Ливий замолчал, а вот я ни с того ни с сего поддержал его мысль:

– Прошлое Эгерии окутано мраком, между прочим. Я слышал от отца, что она встретила царя, убитого горем после потери первой супруги, и обучила его наукам. «О, вы посмотрите, – нахохлился я, изображая важную персону, – я нимфа-предсказательница и могу предвидеть, что этот страдающий муж станет влиятельной персоной. Подойду-ка к нему и поведаю о божественных откровениях».

Ливий глянул на меня через плечо. Мне померещилась благодарность в его очах. С поддержкой он заговорил увереннее:

– Да… Да, матушка рассказывала, что именно Эгерия пришла к ней и Аннии, чтобы предречь наши проклятия. Плиний, поверь, – обратился Ливий уже к нему, – у меня нехорошее предчувствие по поводу царицы.

– Эгерия окаменела вместе с остальными? – поинтересовался тот.

– По чести говоря… да. – Я вспомнил, как Эгерия обнимала супруга, жмурясь от незримой угрозы. – Но это ничего не значит, да?

– Это значит, что она могла выступить против бога Времени, – предположил Ливий. – С какой целью – открытый вопрос.

Плиний переводил взор с меня на Ливия. Он выглядел очень довольным, и я прикинул, что он и впрямь заботился о нас: вопреки ужасным поступкам Кирки, он пусть и потешался над нами, но всю дорогу покровительствовал и спасал. Подсказал точное местонахождение рукописей Нумы, отправил войско на охрану Рима, снарядил божественным копьём, вытащил меня из преисподней, помог пересечь море, спас Ливия от окаменения… И вот мы летим на Эгиде – «на щите», – и в том вновь заслуга Плиния Иллариона Клавдия. Пика.

Пик – дух леса. Лес может навредить: трясина, отравленный гриб, голодный зверь, что угодно. Но если он расположен к вошедшему – счастливый гость найдёт приют среди пушистых ветвей, изобильных ягодных полян, неповоротливой дичи и доверчивой рыбы. Нам с Ливием повезло, что, как бы ни стремился Плиний отвергнуть Кирку и насолить нам, он выручал нас.

«Бьюсь об заклад, Пик всё-таки испытывал к ней чувства. Иначе стал бы он возиться с детьми той, кого презирал?»

– Эгерия совершенно беззащитна, – равнодушно произнёс Плиний с зевком, – можете сразу направиться к ней и завершить её длинный век одним ударом копья.

– Обхохочешься, шут, – насупился я. – К тому же у нас много других забот. Кстати о птичках, – я бросил взгляд на вздохнувшего Плиния, – извиняюсь, не о тебе, – потыкал в плечо задумавшегося Ливия, – шельма, у тебя есть стратегия, как нам одолеть врага?

Тот думал недолго:

– Восстание – дело рук Плотия. До сих пор не могу поверить, что им помыкали, как безвольным созданием, – процедил он. – Помнишь, как он оживлял лианы с помощью зелья?

– Они быстро выдохлись, – заметил я.

– Да, но мы на них странно реагировали…

– Это потому, детки, что они с кровью того, кто вас проклял, – вмешался Плиний. Он приоткрыл один глаз и потянулся. – Как вы думаете, чем дышал труп лекаря? Как по нему циркулировала кровь?

– Он под магическим воздействием! – догадался я.

– Он пад магифефким вофдейстфием, – передразнил Плиний и поднялся, идеально балансируя на птичьем загривке. – Дайте конкретики, дуроломы.

– Эгерия поила его зельями на основе собственной крови, лишающими воли. – Ливий потёр подбородок. – Но как он дышал? Как походил на обычного человека?

– Правильный ход мыслей, зазнайка. – Плиний щёлкнул пальцами. – А теперь думайте головой: Эгерия – нимфа вод из Ариции, местечка, славящегося целебными ключами. Плотий, быть может, когда-то и был добрым лекарем, но, вот незадача, умер. А тут ему на помощь подоспела благостная царица с оживляющим зельем – и – бам! – пешка в кармане.

Я взглянул на спину Ливия. Плотий был хорошим человеком, и мне хотелось, чтобы мы оба запомнили его добрым врачевателем, а не детоубийцей.

Ливий расправил плечи, и я смолчал.

– Если предположить, что Эгерия поддерживала в нём жизнь искусственно, – продолжил Ливий, – то и армию ходячих трупов нужно бесконечно подпитывать.

– Зелья сварены на основе целительной воды, которую заколдовала Эгерия, – Плиний наставил на нас персты. – Выводы?

Ливий думал-думал и едва не подскочил, воодушевлённый. Я усадил его на место. Он посмотрел на меня, затем на Плиния и с хищной улыбочкой, свойственной змеям и Туциям, сказал:

– У меня есть план.

Эгида устремил клюв книзу, растопырил перья в крыльях, и мы пошли на снижение.

По крылу Эгиды, опущенному на землю, сошёл Ливий и прикрыл рот трясущейся ладонью. Он поравнялся со мной: я застыл под обагрённой заревом аркой, не решаясь войти в город. Смотрел на золотых львов, обнаживших клыки в рыке, что сидели у подножия ярусных колонн. Входили со стороны Бычьего форума, через арку Януса, которую мы отворили, чтобы наблюдать кошмар. Врата были закрыты впервые со времён Ромула.

Потому что началась война.

– Ливий, плакать будем потом, вдали от глаз, – повторил я его урок, который он дал мне на вилле Ганнона. – Ты – полноправный регент и управляешь операцией, так что давай, – я ткнул его промеж бровей, – открывай светлый ум.

Ливий кивнул и сделал серию шумных вдохов и выдохов. Он повернулся к невозмутимому Плинию, стоявшему на спине Эгиды, припав плечом к шее, как к мачте либурны.

– Сколько времени тебе понадобится? – спросил у него Ливий.

– Путь близкий, но для претворения твоего плана в жизнь потребуется минимум половина часа, – ответил Плиний. – Я придумал, как сократить несколько заходов до одного, но на небольшой крюк понадобится ещё минут десять-пятнадцать.

– Протянем? – спросил меня Ливий.

Я попытался улыбнуться, но вышел оскал львиных скульптур:

– Где наша не пропадала!

– Всё при тебе?

Я провёл пальцем по наконечнику копья, проверяя остроту, ремни анкила и содержимое сумы: склянки с ядовитыми благовониями и целебные водоросли. Ливий тоже убедился, что всё на месте, и дал знак Плинию:

– Мы идём. И… – добавил я, встав вполоборота, – спасибо за помощь. Ты не должен был, покуда моя матушка…

– Не должен и не буду, – прервал, закатив глаза, Плиний. – Вас спасёт Эгида. Постарайтесь не погибнуть нелепо. А то вам дадут обидную посмертную кличку! – Он оседлал дятла и отсалютовал: – Счастливо оставаться!

Из-под брюха взлетающего Эгиды разлетались пыль и песчинки, от которых я закрылся руками. Когда пёстрое тело растворилось в оранжевых облаках, повернулся к Ливию:

– Пойдём окольными путями, но ты веди, а то я заблужусь.

– Ты не помнишь, где Регия? – Ливий вошёл под арку. – Тоже мне, кандидат в цари священнодействий.

– Пошёл ты.

XVII. VĒNI. VIDI. VICI

* Пришёл. Увидел. Победил

Рим. Тартар. Между этими мирами – живым и подземным – стёрлась граница. Боги не желали лицезреть разруху и кощунство спятившей нимфы – небо будто затянулось, как око, что зажмурилось напротив пожара. Оно просвечивалось рыжим пламенем, уходящим в кроваво-алый на горизонте. Оттуда, над нечёткой линией, поднимались столбы дыма.

Первое, что я увидел, – реки крови и омытая в них сталь: обломки копий и северных доспехов. Второе, что я учуял, смрад. Вонь разложения – приторно-сладковатый запах, у меня сводило челюсть, выступали слёзы и стягивался в рвотных позывах желудок. Гниль, которую ни с чем не перепутаешь. Третье, что я услышал, было воплями и лязгом металла. Вопль, лязг. Вопль, лязг. Это было кошмаром наяву.

Когда проходили пустынный Бычий форум, я вооружился копьём, Ливий – верным дамасским кинжалом. С ними мы двинулись вдоль торговых рядов. Я не узнавал свою родину.

Наступив на сломанную стрелу, я выдвинул предположение:

– Войско Плиния, наверное, стянулось к Палатину. Они защищают римлян.

Ливий что-то заметил и положил ладонь мне на грудь, приставив палец к губам. Я замолчал и посмотрел, куда он указывал. На горизонте дрался с кем-то лысый татуированный здоровяк. Это же префект гребцов, Верет!

– Пойдём на выручку, – шепнул я громко и дёрнулся, но ладонь ощутимее надавила на грудь.

– Не напролом. Проверим средство. Пока ты валялся в отключке, напившись опасных благовоний, я разлил остатки. – Ливий вытащил из сумы склянку с бурой жидкостью. Она была плотно запаяна воском, чтобы нам не захотелось украсть или выпить дрянь. Постучав по сосуду ногтями, Ливий передал её мне со словами: – Кровь некроманта должна урезонить покойников.

Скрываясь под тентами и за бочками, мы бежали на полусогнутых. Спрятавшись за ящиками, осмотрелись. Верет, уже вымотанный, с боевым кличем кидался на двух мертвецов. Их саваны пожелтели, размотались и волоклись за чёрными от земли ногами.

Ливий отдал мне одну склянку, а сам взял вторую. Мы переглянулись и бросились вперёд. Я схватил одного из мертвяков за лицо, напав со спины со словами:

– Жри, сволочь! – Я впихнул склянку в его рот и надавил на нижнюю челюсть.

Сосуд разбился: труп отшатнулся, хрипя и хватая себя за горло. Я хотел помочь Ливию, но у меня вытянулось лицо от удивления: он неплохо справился и сам – алыми росчерками кинжала рассёк горло и сухожилия под коленями, а когда мертвец упал и пополз, сел сверху и, морщась, засунул склянку в раскрытую беззубую пасть.

В судорогах и хрипах усопшие замерли и затихли. Ливий поднялся, его трясло от содеянного.

– Н-надо же… – прошептал он. Вдруг посмотрел на меня с осуждением. – И хорош оскорблять их – они чьи-то близкие.

– Нашёл время включить зануду-царька.

– Римляне! – улыбнулся, блеснув золотым зубом, Верет. – Быстрая мужи! Быстрая!

– Ага, – усмехнулся я, – пришли, увидели, победили.

Чтобы не терять времени, втроём побежали по улице. Горло саднило от дыма костров. Я оттянул узел из «лап» львиной накидки, освобождая горло. Мы оставили Бычий форум за спинами и, держась стен с выбитыми дверьми и окнами, достигли начала Священной улицы. Она пролегала артерией через весь город и должна была вывести нас к форуму.

Но выросшее препятствие заставило резко остановить бег и выругаться:

– Вот дерьмо!

Мёртвые преградили нам путь. Улица просто кишела ими. В саванах, лохмотьях, с проплешинами, пустыми глазницами и зловонными язвами, они разом учуяли живую кровь и потянулись к нам.

– Встаём друг за другом. Луциан – первый, – призвал Ливий. Зайдя с Веретом за мою спину, сказал мне в затылок: – Всех не убить. Надо расчистить проход и бежать, как от самого Летуса. В прямом смысле.

– Раскомандовался, – усмехнулся я.

Прикрыв нашу маленькую колонну, я вывел гасту вперёд и спрятался за анкилом. В ушах звенело от напряжения и звуков, что издавали мертвецы. Дав Ливию и Верету отмашку, побежал, разя копьём куда придётся. Мертвецы наваливались на щит, я только и успевал рубить их руки, норовившие схватить. Верет дрался саблей, замыкая строй.

– Ливий! – крикнул я, увидев, что до него дорвался один из трупов.

Раскрыв пасть, мертвяк набросился на него. Ливий успел вложить ему в рот лезвие ножа как лошадиные удила. Отталкивая настырное чудище, он не справился и повалился на землю. Наша колонна распалась.

Прикрываясь анкилом от троицы оживившихся врагов, я всадил копьё в бок мертвеца, напавшего на Ливия. На пурпур потекла густая, почти чёрная кровь. Верет схватил его за саван и оттащил от Ливия.

– Бежим! – Я вовсю отбивался, но полчища трупов прибывали и прибывали.

Я поднял Ливия за локоть, и мы вновь сформировали команду-таран. Вдруг Верет завопил – мы резко обернулись, и с моих уст слетели бранные слова. Он дёргал ногой, пытаясь смахнуть с себя прицепившегося мертвеца. Монстр вонзил зубы в его щиколотку, что мигом залилась кровью.

– Его укусили! – хрипло выкрикнул Ливий. – Это плохо…

Я отбивался. Ливий истратил ещё одну капсулу, откупорив её зубами и быстро, пока не поддался дурману, плеснул в лицо ползучему. Зашипев, мертвец отцепился. Мы смогли продолжить путь, но Верет хромал и дурнел с каждым шагом – он на ходу превращался в одного из ходячих трупов, и кожа его стала болотистой, вздулись белки глаз, посинела слизистая.

Кое-как вырвались из заварушки и забежали в узкую улочку промеж двух высоких инсул. Скрылись в полумраке и замаскировали запах за зловонными горами с отходами. Я успокаивал дыхание.

– Дай одна жижа, – попросил Верет.

– На него без боли не взглянешь, – сказал я.

– Мертвецы обращают через укус, – ответил Ливий. Он опустил взгляд, кадык его дрогнул. – Ничего не остаётся – надо освободить от страданий.

Я сочувственно смотрел на варвара. Кажется, в воспоминаниях Плиний называл их сатирами – что-то я не видел у здоровяка копыт и рогов, посему считал его человеком, который жил и не мечтал умереть из-за укуса монстра.

Ливий вложил склянку в ладонь Верета. У него дрогнула рука, и он накрыл её второй.

– Вот, – сказал он. – Выпей это и не обратишься. Прости нас. Ты не должен был так умереть.

– Хорошая вы. Добрая. Не жалеть. – Верет откупорил склянку зубами, выплюнул пробку и влил в себя яд. – Верет не бояться. Верет служить господину Иллариону, умереть за его друзья – честь для Верет.

«Если Эгерия виновна, она, сучья дочь, поплатится за всех вас», – думал я, пока бежал прочь, оставляя умирающего пирата.

Мы миновали торговый перекрёсток с разбитыми прилавками и обугленными остатками товаров. Воняло гнилыми овощами и кислятиной. Землю усеяли тела – среди них были и северяне. Они не двигались, как нам казалось, но стоило пройти близко, как одна из мёртвых женщин схватила меня за ногу. Я попытался сбросить её и воткнул копьё между лопаток. Она заверещала: свисавшее из глазницы око раскачалось на нерве.

Я пинался, вонзая копьё глубже и протыкая монстра насквозь.

– О боги! – Ливий кинулся на выручку. – Луциан, не дай себя укусить!

К нему подкрались двое, и я закричал:

– По сторонам смотри!

Ливий с разворота всадил одному нож в горло, а второму запихал в рот зелье. Я же, опираясь о древко копья, подпрыгнул, словил брошенный Ливием яд и засунул прямо в глазницу мертвячке.

Мы с Ливием встали спина к спине и начали ходить по кругу.

– Какая же мерзость – я ей сосуд в глаз воткнул, представь себе. – Я высунул язык. – Теперь будет в кошмарах преследовать.

– Плохо дело, братишка. Их становится больше. – Ливий порылся в сумке и выпустил воздух меж зубов. – Орк побери. Яд закончился.

Из-за угла вышла новая группа мертвецов. Их было больше дюжины, они двигались с противоестественной скоростью. Я приготовился к обречённой схватке.

Кольцо мертвецов стягивалось. Ливий начал молиться – кому, я не разобрал. Когда за дюжиной последовали толпы новых, мы почти утратили веру в спасение.

В последний момент я услышал горн. По брусчатке рассыпался грохот копыт. Мертвецы захрипели, кинулись в разные стороны, в этой суматохе я спрятал нас с Ливием под Священным щитом. Под песнь военного рога, ржание лошадей, крики солдат и оживших площадь заполнилась красными плащами и плюмажами легионеров.

– Остийская армия! – обрадовался я.

Спешившиеся легионеры рассредоточились по засадам. Я охотно присоединился к побоищу – подкрепление пришло вовремя и придало сил. Вспомнилось, как мы воевали с ушастой нечистью.

«Надеюсь, в этот раз обойдёмся без смертей».

В кураже битвы, кольнув одного мертвеца под рёбра, я сказал:

– Мы говорим Орку, – перевернув гасту, я провёл её под рукой и всадил во врага, который подобрался со спины, – «Не сегодня».

Я заметил, как одного воина окружило трое, и с разбега сбил их анкилом, будто незакреплённые колонны.

– Спасибо! – сказал легионер и тут крикнул: – Пригнись!

Я так и поступил – и в мертвеца, норовившего прокусить мне череп, полетели ножны. Того с хрипом отбросило. Воспользовавшись запинкой, лацийский соратник отрубил трупу голову.

Я нашёл Ливия, взятого легионерами в кольцо. Опасность миновала – и его выпустили.

– Я мог бы сражаться, – пробормотал он, отряхиваясь, хотя это было бесполезно: богатые одежды замарались. – А меня защищали, как какую-то изнеженную знать.

– Царицу положено оберегать от негодяев, – подшутил я.

Маршируя со звоном доспехов, к нам подошёл центурион из Остии – тот, лицо которого разрезал шрам. Маркус. Я сразу вспомнил: это он заказал избавиться от панотиев и помог нам их одолеть. Ох и получил же я тогда от ушастых засранцев! Не думал, что погибну так нелепо.

Маркус остановился за два шага, снял шлем с плюмажем, положив его на предплечье, и отрапортовал:

– Отрадно видеть, что мы прибыли вовремя. Негоциатор, – посмотрел на Ливия, затем на меня: – Сателлит. Вы не ранены?

– Целы, за что благодарны вам, – обрадованно ответил я. – Как вы узнали, что в городе восстание мертвецов?

Маркус опустил голову с ироничной улыбкой, чуть надувшись и покраснев:

– Я – завсегдатай одной лупы, с которой вы поладили. Она была встревожена этой ночью, и я выпытал, что Рим настигла беда, а вы ещё в Карфагене. – Он потёр подбородок. – Порой мне кажется, что она прорицательница…

– Не-ет, центурион, Филлия всего лишь общается с мёртвой подругой, – выдал я и моментально получил щипок в бок от заносчивого спутника. – Пошутил я, пошутил…

– Центурион! – Подбежал запыхавшийся легионер и попросил разрешения обратиться. Когда дали добро, он показал на мертвецов. – Они восстают!

– Берегись! – крикнул кто-то, отражая нападение чудовища.

Вдруг в одного из восставших покойников влетела стрела. Второму, подобравшемуся близко к Маркусу, раскроил череп стальной топор. Центурион обернулся, всадив меч в нападавшего. Их взоры пересеклись с…

– Миранда! – обрадовался я знакомой пиратке.

С воинствующим кличем Миранда и пиратка с трезубцем, что убила русалку, а ещё толпа изрядно побитых, но живых плиниевых войск набросились на нежить и начали безжалостно резать их. Они охраняли Рим долгие дни нашего с Ливием путешествия и, казалось, совершенно не устали.

– Варвары. – Маркус цокнул языком. – Что ж, вынуждены с ними объединиться.

– Они ближе, чем вам кажется, – заметил Ливий, намекая на копыта и рога сатиров-прислужников лесного божества.

– Что ж, герои, отправляйтесь совершать подвиги. – С бравым смехом Маркус вытащил меч из одного мертвеца и вонзил в горло другому. Трупы, вывихнув конечности, вставали, ломая шеи и подбирая головы с земли. – Мы прикроем.

– Но… – начал было Ливий, однако Маркус остался непоколебим:

– Идите же! Вы помогли нам с нечистью, а мы – вам. Рим – союзник Лация.

– Миранда прикрыть тыл. – Она отсалютовала, и я расплылся в благодарной улыбке.

Мы сделали, как они сказали. И где ещё увидишь, чтобы римские воины сражались бок о бок с северными варварами. Отдаляясь, я прижал скругленные ладони ко рту и выкрикнул:

– Продержитесь как можно дольше! Подмога придёт с неба!

Миновали несколько периферийных улиц, пока над кровавым горизонтом не поднялся шпиль Регии, за которым чернел Палатинский холм. По обочине Священной дороги нас встречали застывшие во времени горожане. Кто-то бросал радостный взор на салиев, лики же, обращённые к небесам, в которых зависли птицы, исказились от кошмара. Я ёжился от пустых взглядов, пусть они были направлены и не на нас.

А вдруг они нас видели?

Возлагали надежды.

– Мы почти у цели, – тихо сказал Ливий.

Он не мотал головой по сторонам, как я, посему сохранял спокойный вид, словно лошадь в шорах.

Вокруг сгущалась подозрительная тишь. Наши шаги отражались от городских стен. Я надвинул морду льва на лоб и закашлялся от смога. Кругом стояла вонь головешек и мёртвых тел.

Внезапно Ливий остановился. От неожиданности я врезался ему в спину и, взяв за плечи, отодвинул.

– Дальше ходу нет, – сказал он с дрожью в голосе.

На нас надвигалась шеренга мертвяков – с вывернутыми суставами, оттянутыми челюстями, высунутыми синими языками, они бежали, спотыкаясь, и злобно хрипели, неспособные испытывать ничего, кроме животной агрессии.

Я набрал полные щёки воздуха и выдохнул, всколыхнув кудри на лбу. Прикрыл глаза, собрав ладони лодочкой напротив солнечного сплетения. Ливий глянул на меня как на безумца и спросил:

– Что ты делаешь?

– Мне нет равных в бою, Ливий, – на полном серьёзе сказал я и скрутил пальцы в неизвестной молитве. Прикрыл глаза с ухмылкой: – Но только когда я пьян. И сейчас я…

«Взываю к тебе, изобилующий Либер. Сделай так, чтобы я впал в необузданное состояние души, ибо дух мой – пар, а кровь – реки вина, созданного дланями твоими. Я – твоё дыхание. Зарница между твоим пьяным сном и похмельным пробуждением твоим».

Я открыл плотно зажмуренные глаза. Ничего. Верно же, то было проклятие, а не способность.

Покойники почти нас настигли – между нами осталось не более тридцати локтей.

– Ливий, – вздохнул я, – не получилось…

Он посмотрел на меня: как был, с растроившимся лицом, наложенным одно на другое с небольшим сдвигом. Создавалось впечатление, что в него вселилась Геката – даром что был без маски Вызванного Солнца. Я сфокусировался на его родинке, но и она поплыла. Началось. Началось!

Земля стала мягкой, точно перина. Я поднял ногу, оплёл ею вторую, засмеялся, ломаясь пополам. Так я избежал удара: над пригнутой головой с чудовищным шипением пролетела когтистая рука мертвеца.

– Ливий, гадская гадюка, – возмущался я, прокручивая копьё, – я тебя щас ушатаю! Ты почто нацепил маску и стал Гекатой?!

– Я не стал… проклятие! – Ливий отбивался от трупов, лишая их возможности передвигаться с помощью кинжала. – Не стал я Гекатой, просто ты пьяный!

– Кто?! Я-а?! – прогремел я, как разъярённый титан, и обезглавил ходячего одним верным ударом копья.

Я был пьян, меня мотало из стороны в сторону, но притом гибкость выросла – я выписывал изящные и в то же время смертоносные движения. Я крутился вокруг Ливия, защищая его от мертвецов. Мне подумалось, что он меня страшно оскорбил, посему я добивался справедливости, при этом нежить виделась мне как мошкара, которая мешала сосредоточиться на важном разговоре.

Я отбивался, совершенно на неё не глядя.

– Вот ты… Ты! – Я ткнул в лицо Ливия окровавленным копьём.

– Послушай, друг, ты слегка перенервничал и огорчился, верно же? – хохотнул он, показывая пустую ладонь, во второй он сжимал кинжал. Ливию надо было отдать должное – он здорово подстраивался, когда я хмелел, и поглядывал за обстановкой, пока я мельтешил и «прихлопывал мух». – И в мыслях не было тебя обидеть. Правда.

– Пр-равда?.. – Я сузил глаза. Одного мертвяка, норовившего укусить за шею, я схватил за лицо и уложил. – Поспи-ка, дур-рацкая муха.

– Клянусь мудростью Минервы. – Ливий рассёк сухожилия на ногах напавшего монстра и с рваным дыханием опустил голову, взявшись за колена. – Проклятье. Ты вообще никого, кроме меня, не замечаешь? Тут, между прочим, толпа воинствующих трупов!

– Не замечаю. – Я толкнул труп щитом, а второго проткнул копьём насквозь с разворота, как в пляске. – Мне более никто и не кажется таким интер-ресным.

– Интересным? Вот уж не думал… – Ливий прервался на то, чтобы кольнуть очередного покойного в шею и, пока тот захлёбывался в фонтанах собственной крови, рубящим движением прервал ход второго. – Не думал, что я кажусь тебе кем-то большим, чем выскочка.

– Я щас ни слова не понял, шельма, – протянул я с досадой и швырнул копьё в грудь здоровому монстру. Уперев ногу ему в живот, я дёрнул застрявшую гасту. Не поддалась. – А, сволочная мошкар-ра, комар-р кр-ровососущий!

С хрустом «ножны» поддались и выпустили копьё. Им не было конца и края, а зелье закончилось. Моей силы неукротимого пьяницы хватало, чтобы обездвижить часть, но она выветривалась, а мы с Ливием выдыхались и слабели. Положив в кураже ещё с полдесятка мертвецов, я покачнулся и выпустил весь забродивший воздух из груди. Прикоснулся ко лбу, пошатнувшись. Эффект сходил, но мы успели усмирить первый вал форумных монстров. Остальные пока не добрались.

– Ты как? – Ливий обеспокоено посмотрел на меня.

– Похмелье. Ничего нового, но… – Мой взгляд упал на двух человек, что вышли к нам. – О, проклятье. Быть того не может.

– Что? – Ливий попытался рассмотреть через дымку.

– Ничего. – Я резво преградил ему обзор. – Ливий, нет.

Он сказал мне прекратить ёрничать и протиснулся. Дурнота от представшей картины смешалась с похмельной вязкостью сознания: я только и мог, что наблюдать, как Ливий обхватывает руками рот, и его рвёт от увиденного. Я разделял его отвращение и боль, но не мог пошевелиться и что-то выдать, ибо оказался бессилен перед фортуновой игрой.

На нас надвигались Антоний Туций Квинт и Кирка Туций. Землисто-серые, с пустыми глазами, родители Ливия шли на нас. Антоний выглядел живее, так как умер совсем недавно: на нём белели особенные одежды Царя священнодействий, испачканные в земле. Впалые щёки и осанка выдавали человека, скончавшегося от скоротечной, но тяжёлой болезни.

Кирка же, напротив, узнавалась лишь по копне чёрных косм, в которых запутались куски чернозёма и болотистых масс, одеждам и украшениям, в которых её похоронили. Её кожа слезла, свисала лоскутами – и было не разобрать, где она, а где саван.

– Матушка… Отец… – проскулил Ливий.

Было видно, что он еле сдерживается, чтобы не зарыдать в бессилии.

– Ливий. – Я обхватил его за плечи, ловя взгляд. – Отвернись. Я всё сделаю сам.

Ливий не сдержал слёз, пока мотал головой. Они потекли ручьями по окроплённому кровью лицу, смешиваясь с грязью. Ливий поджал губы, то ли улыбаясь, то ли искажая лицо в гримасе. В мою руку что-то вложили. Я опустил взор и хмуро поинтересовался:

– Что ты задумал?

Ливий накрыл мои пальцы, сдавливая свиток вызова бога Времени. Он подался к моему уху и прошептал:

– Это моя битва. Если ты погибнешь здесь, Риму конец. Ведь любой лев без головы – не лев, Луциан.

– Я не оставлю тебя, паршивый Туций, – прошипел я в ответ и пихнул ему свиток, опасливо обернувшись на родителей: они двигались медленно, изучая территорию. – Хочешь подохнуть героем? Всякая змея без головы – тоже ведь не змея, понял? Идём в Регию вместе.

Я обхватил его за затылок и коснулся своим лбом его. Дыхание потяжелело. В груди разбивалось стекло, и в душу впивались осколки, которые вымащивали путь в Регию, что мне претил.

Я любил Ливия. Ненавидел лишь за то, что он постоянно выскальзывал из рук, как гадюка, опущенная в Тибр. Вот и тогда он пытался погибнуть, чтобы остаться дыханием последней весны Рима. Мне так не хотелось. Я играл по иным правилам и совершенно не понимал его рукировок – и мне было плевать, как они называются на самом деле.

– Ты так уверен, что я проиграю? – Брови Ливия взметнулись от притворного разочарования. Он посмеялся, погладив меня по щеке. – Моя задача – продержаться до прибытия Эгиды. Справлюсь.

– Исцеляющие водоросли. Тебе пригодятся, – быстро заговорил я, не веря своему языку: неужели поддался его самоубийственной затее?

Посматривая на мёртвых Туциев, неспешно приближавшихся к нам, я торопливо запихнул руку в набедренную суму и выудил животворящие растения. Попытался всучить Ливию, но он отпрянул, как от ядовитых корней, и выпалил:

– Тебе нужнее. Ты избранный.

Я грубо притянул его к себе и дрогнувшей рукой нацепил на него амулет, полученный в дар от Астарбел.

– Возьми хотя бы это, падла, – жёстким голосом прошептал я, незаметно запихивая водоросли в суму Ливия. – Амулет передаётся по женской линии семьи Баалшамем. Так что ты особо не возбуждайся, чревато.

– Ну и вздор. – Ливий улыбнулся, потерев камушек. На его щёки пал румянец. – Спасибо, Луциан. Это ценно, и змея торжественно клянется не потерять голову.

– Не приведи тебе боги солгать мне, Ливий Туций Дион. – Я поднялся, и мы оба решительно посмотрели в лица тех, кто некогда был нам дорог. – Лев тоже останется со светлой головой на плечах.

Ливий легонько толкнул меня меж лопаток:

– Беги, Луциан Корнелий Сильва.

И я побежал скрепя, мать его, сердце. Меня штормило, как будто все четверо ветряных богов перекрестили свои потоки на мне. Я нёс ответственность за Ливия, римского регента, как его сателлит, но не справился и бросил на верную и страшную смерть от рук родителей.

Презирал себя.

Когда я миновал мёртвых Туциев, они попытались напасть, но Ливий прикрыл мой побег, и я мог видеть, как он приставным шагом обходит Кирку с Антонием, закрывая меня спиной.

Я выругался и влил побольше сил в ноги, чтобы они несли меня быстрее гончих псов.

Протиснувшись через толпу безвременных римлян, я нашёл его. От сердца отлегло, я бросился к отцу, застывшему посреди Священной улицы, – он тогда пообещал мне, что мы встретимся вновь у Авентина.

– Отец! – Я обнял его затвердевшее, словно в мраморе, тело и не сдержал слёз. – Ты жив! Какое счастье! Да хранят тебя боги!

Я бегло осмотрел его, но не нашёл укусов. Набрал полные щёки воздуха и выдохнул. Носа коснулось зловоние разложения, но я отвлёкся на отца и заметил угрозу слишком поздно.

С рыком на меня набросился сильный противник. Вместо плеча я подставил древко гасты – покойник закусил его гнилыми зубами, пустив пенную слюну.

– Да чтоб тебе пусто было, урод! – изумился я. – Опять ты!

Чернобородый этруск, загубивший Атилию, грыз копьё, пока мои сандалии скользили по земле, оставляя глубокие борозды. Я перехватил оружие с обеих сторон и, стиснув зубы, надавил. Что при жизни был сильным ублюдком, что после смерти. И после второй смерти.

«Первый подопытный Плотия… Поэтому в тот вечер он ожил, – бегло подумал я. – Но почему огонь? Зачем Плотий устроил пожар? Только чтобы… я спас Ливия?»

Об этом предстояло поразмыслить, а пока – сражение.

Я отпрыгнул в сторону, прижав щит к груди. Оценив обстановку, принялся теснить врага подальше от отца. Торговец взревел, разинул пасть и ударил по анкилу – я едва устоял на ногах. Я ответил уколом гасты, отодвинув щит, но промазал.

– Неубиваемый! – возмутился я.

Близость к отцу и другим мирным жителям нервировала меня. Я пытался увести мёртвого торгаша с улицы, но по мере приближения к Палатинскому холму толпа только густела.

Мертвец сделал выпад и попытался укусить меня, но я, отставив анкил, кувырком увернулся. Ударив копьём по щиту, попятился спиной вдоль пустой дороги. Со всех сторон люди. Позади шло сражение Туциев. Оставался последний, рискованный шаг – вывести его по прямой, минуя шествие салиев.

В драной мокрой одежде, перемазанной сажей и кровью, с заштопанной на скорую руку раной в шее, оставленной факелом Весты, незрячий этруск скалился, будто врастая в место подле отца.

– Ублюдок! Тебе мёдом намазано? – выкрикнул я до хрипоты. – Хорошо. Я тебя прямо здесь убью!

Сорвавшись, я побежал на врага, но не рассчитал: повалил покойника на спину и попытался обезглавить копьём, но тот с рыком схватил древко и вырвал его из рук. Гаста упала на землю со звонким стуком.

«Я обезоружен. Вот дерьмо».

Тем временем в полутора милях от Палатина

Ливия отбросило: он содрал ладонь об острый гравий, пытаясь затормозить. Тяжело дыша, он перекрыл лицо окровавленным ножом. Лезвие рассекало обзор на сгорбленную в боевой готовности мать и скалящегося отца.

Ливий предупредил их рывок и, пригнувшись, попытался ранить ноги, но потерпел поражение и был вынужден отбежать ещё на полдюжины локтей. Он беспокойно поглядывал в небо цвета пожара: пусто.

Молясь, чтобы Эгида прилетел как можно скорее, Ливий увернулся от прямого нападения. Их было двое, они несли двойную опасность. Когда Антоний с Киркой разделились, попытавшись напасть с обеих сторон, Ливий с криком вырвался, но его схватили за подол тоги – он попытался размотаться, но заминки схватило, чтобы отец вцепился в запястье и заставил выпустить кинжал.

– Нет! – заорал Ливий и попытался отбрыкаться, но мать подкралась и вонзила зубы в плечо сына.

Укусили.

Ливий ударил отца и, схватив Кирку за волосы, перебросил через плечо, уронив на дорогу. Он прикоснулся к свежей ране и зашипел – на подушечках пальцев багровела кровь. Кирка лежала, облизывая резцы. Антоний упал на неё, обнюхивая, как животное. Он вскинул голову на Ливия, который рыскал в поисках клинка, – дымовая завеса загустела, отрезая обзор.

Мёртвый Священный царь бросился на живого, разинув пасть. Ливий сжал кровоточащее плечо и ещё раз с надеждой посмотрел на небо.

Эгиды не видать.

Помощи ждать неоткуда.

Тем временем близ Палатина

У меня остался только щит. Я ударил им по морде, свернув торговцу нижнюю челюсть, но он быстро вправил её и с новой силой перевернул меня на спину. Впившись в край анкила, он принялся отрывать его. Я упёрся изо всех сил, параллельно шаря свободной рукой в попытке дотянуться до копья. Далеко – локтях в четырёх от меня. Щит со скрежетом поддавался.

– Ах ты тварь… – Я сделал выпад и резко вытянул руки, но торговец заполз сверху и навалится массой, клацая зубами у носа.

Я сменил тактику: теперь наваливался боком, чтобы сбросить торговца с себя и моментально схватить гасту. Мне удалось сдвинуть его – в один момент, подняв оружие, оседлал его и схватил за спутанную бороду. Занёс копьё, целясь в распахнутый рот, но увидел движение сбоку. Что-то белое.

Оно сбило меня импульсом, я совершил кульбит и медленно разогнулся, со сбитым дыханием глядя перед собой.

«Быть того не может».

– Встреча старых друзей, ха? – усмехнулся я и стёр кровь с губ.

Передо мной стояла, шипя, весталка в белой изодранной сто́ле, с размозженным теменем, на котором спутались с кровью белокурые волосы. Дочь божественных Каненты и Пика – прóклятая жрица Весты Атилия.

– Ну что ж, раз ты защищаешь причину своей погибели, – сказал я и провертел в руках копьё, приготовившись к атаке, – то уделаю вас обоих.

Атилия набросилась, целясь в горло. Я отрезал её попытку Священным щитом, прокрутившись на месте, и с поворота всадил копьё в торговца. Он рявкнул, хватаясь за древко – тем временем Атилия, будто обладала разумом, поняла, что анкил застрял в её подельнике. Она воспользовалась заминкой и схватила меня за волосы, притягивая к себе. Торгаш насаживался на гасту, проталкиваясь вперёд.

– Я настолько… сладкий, да? – отпускал я шуточки, впрочем, мне было не до смеха: Атилия нападала, а оружие застряло в торгаше, которому сквозное отверстие не мешало настигать меня.

Ногти Атилии саданули по щеке. Я попытался стряхнуть торговца и оттолкнуть её, но уложил только последнюю, тогда как он подобрался особенно близко и сомкнул челюсть около моего уха. Дважды. Атилия подорвалась и рванула на меня, в последний момент зашла за спину и набросилась на плечи. Я ударил её щитом, разрываясь: то ли контролировать фронт, то ли тыл. Мало того, Атилия разинула рот и заголосила во всё горло, призывая собратьев.

Отовсюду послышались хрипы, возня и рык – ко мне стягивалась стая трупов, заслышавшая вопль весталки.

Я подумал: «Всё хуже некуда».

Подумал: «Жив ли Ливий?»

И тут, когда молитвы запоздали, в небесах раздался крик стрикса. Спину окатило мурашками, я осоловело глянул в небо и заорал:

– Да! Да, получите!

Стая крупных стриксов камнем бросилась к площади. Чёрные птицы, которых седлали воины в чешуйчатых доспехах и шлемах. Позади командиров сидели воины в панцирях с луками и колчанами за спиной. По приказу они прямо на лету вложили острые снаряды, натянули тетивы и выпустили стрелы – те вонзились в прибывающих с характерным звуком. Кого-то прибило к земле – он пытался подняться, но стрела продырявила его ногу насквозь и прочно вошла в грунт.

Атилии прилетело в голову. Тараща глаза, она пыталась вцепиться мне в глотку, я извинился и толкнул в живот ногой. Атилия упала, меня отбросило мощной вибрацией и засыпало дорожной пылью. Раздался вопль стрикса, а сразу за ним хруст перемалываемых костей и чавканье. Я моментально дал отпор торговцу и толкнул его под вампира, который мигом выпотрошил его.

Стая стриксов неподалёку расправлялась с мертвецами за милую душу. Как стервятники, они перебегали от нежити к нежити, вонзали в жертву острые когти и потрошили клювами. Вытягивали внутренности, ловя по пути тех, кто пытался сбежать.

– Мне это будет сниться, – повторил я.

Спешившиеся легионеры рассредоточились по засадам. Карфагенский командир подбежал ко мне и отчитался, будто беря пример с остийского центуриона:

– Главнокомандующий сенатор Ганнибал Магон передал вам рукопожатие через море. Мой легион полностью в вашей власти.

– Ганнибал! – обрадовался я, будто услышал имя старого друга, а не того, кого видел ещё вчера. Я поразился: – Какого Орка вам удалось оседлать стриксов?

– Особь, которую вы с напарником пощадили, разумна. Рано утром, после вашего отлёта, она привела стаю ко дворцу. Мы приготовились к нападению, но сенаторы Магон и Астарбел остановили нас. А затем мы услышали голос вампира в голове. Он сказал лишь, что желает воздать благородным охотникам.

«А-а-а, во дела, – закатил глаза я, – придётся признать, что умник Ливий оказался прав, что стрикса нельзя убивать».

Пусть и пытался скрыть, но я беспокоился за него – если выстоять против двоих сложно было даже мне, ему пришлось и вовсе не сладко. На него напали не абы кто, а родители, но он поставил на кон свою жизнь, чтобы я продвинулся дальше. Всё, что я мог, – просить о помощи карфагенян:

– Стягивайте войска к форуму, но сохраняйте дистанцию в милю, чтобы не пострадали мирные жители. Мой спутник в опасности, пожалуйста, нагряньте первым делом туда. – Я показал в направлении места, где оставил семейку. – А ещё не давайте стриксам наедаться – они станут неповоротливы и ленивы.

– Будет исполнено. Мы поможем.

Оставив карфагенских воинов с их миссией, я двинулся в путь, держа в уме последнее пристанище – Регию. Там я и планировал провести ритуал, который спасёт горожан от гибели в безвременье.

Тем временем в полутора милях от Палатина

– Могла же остаться хотя бы одна… – шёпотом молился Ливий, вцепившись одной рукой в амулет Танит, а второй шаря в суме.

Со лба скатывались крупные капли пота и срывались с волос. Ливия пошатывало, его кожа неумолимо принимала оливковый оттенок – он обращался в ходячего мертвеца прямо на глазах.

Родители готовились к новому нападению. Антоний взбесился, что ему не досталось крови сына, пока Кирка, умываясь, едва не лишилась дырявой челюсти.

Ливий не нашёл последней склянки с зельем, но наткнулся на что-то вязкое и мокрое. Он вытащил несколько водорослей. Перед глазами двоилось, но Ливий сумел понять, что их подложил Луциан.

– Зачем… – одними губами пролепетал он.

Ливий приподнял тунику, кусая губы в болевом стоне, и наложил на рану водоросли, которые волшебным образом сохраняли сок всю дорогу. Только они налипли на плечо, выздоровление пошло полным ходом.

«Спасибо, – мысленно поблагодарил друга Ливий, глядя на апельсиновый горизонт, – я протяну ещё немного».

Свирепый от голода Антоний атаковал, разгоняясь на бегу. Ливий увернулся от прямого удара, ушёл от бокового, отпрыгнул, оставив кинжалом алый серп на шее отца, но этого было недостаточно. Антоний совсем не давал к себе подойти, к тому же Ливию приходилось держать в поле зрения мать, которая поднималась за добавкой.

Живая стена из горожан ограничивала пространство Священной дороги. Антоний с Киркой воспользовались ахиллесовой пятой местности и перестроились: они взяли Ливия в кольцо – отец шёл со спины, а мать – спереди, качаясь на полусогнутых.

Эгида не прилетел.

– Мне не победить. – Ливий предпринял отчаянный шаг: он запустил руку под тунику и отстегнул с набедренного ремня маску Вызванного Солнца. – Прости, Луциан. Я не сдержал обещания не надевать маску, но, если не надену, нарушу обещание змеи не потерять голову. А пока есть голова, – он поднёс артефакт к лицу, – есть чему носить в себе бога.

Молясь, чтобы путешествие в глубины разума не вышло в один конец, Ливий передал своё тело богу.

Начался дождь. Лишь капли достигали кожи покойников, их, как кольями, прибивало к земле. Они падали безжизненно, более не в силах подняться. Если бы Ливий повременил, он мог бы увидеть в небе дятла, проливающего на Рим священные воды из фонтанной чаши, которую держал в клюве.

Ливий погладил недвижимых родителей по головам и на границе сознания мысленно сказал им: «Туций – прирождённая змея. Кому, как не мне, знать, что любое противоядие готовится из яда».

Плиний натолкнул Ливия на верную мысль:

«Зелья сварены на основе целительной воды, которую заколдовала Эгерия. Выводы?»

Основа яда, которым Плотий удобрил земли некрополиса и городские улицы, – целительная вода. Очередное доказательство, что за ниточки дёргала нимфа из Ариции с доступом к магическим ручьям. На их основе были изготовлены яды для детей, носивших в себе кровь проклявшей их прорицательницы. Те яды, что убивали живых мертвяков, которых не брало оружие.

Противоядие же снимало проклятие. Тела мертвецов становились покойными, как и положено неживым. По всему городу усопшие легли на землю: это видели легионеры Остии, воины Плиния и Карфагена, это заметил и Луциан.

Всадники стриксов по его просьбе также прилетели к Ливию на выручку, но им остались лишь кости: вызванный бог ушёл, оставив Антония обнимать Кирку неестественно согнутой рукой. Рядом валялся ритуальный кинжал.

Тем временем около Регии

– У шельмы получилось. – Стоя одной ногой на лестнице, я подставил лицо живительной влаге и засмеялся.

Я взбирался на Палатин, откуда вещал Нума Помпилий в день мартовских агоналий. Оборачиваясь, я видел жителей Рима как на ладони, танцующих салиев, среди которых не хватало одного притворщика по имени Ливий. События казались далёкими. Не мог вообразить, какой великий путь мы прошли. Дело оставалось за малым.

Миновал жреца, застывшего с ритуальным ножом над ягнёнком, в немом вопросе: «Приступаю, Царь священнодействий?»

Поднялся выше и наконец увидел трон государя. Моему изумлению не было предела. Я спустился, обшарил жреческое ложе, поднялся выше, затем вновь подошёл к Нуме, но не нашёл женщины, что восседала рядом с ним в злополучный день.

– Гадины Эгерии нет! – вслух возмутился я.

«Она точно предательница. Но как она провернула всё это? А главное – зачем?»

Не теряя ни минуты, я поднялся на холм и оказался перед входом в Регию. «Душа Рима» упоминалась в царской рукописи как «место, где должно совершиться перевоплощение». Время выбрано подходящее – зарница между ночью и утром: первые лучи проливались на белоснежное здание, в них поблёскивали металлические кольца ворот, за которые я потянул. Двери поддались с продолжительным скрипом.

Внутри горел огонь, освещая колонны, священный имплювий и потолочную мозаику. Я прошёл, крутясь и наставляя на тени копьё – но никого враждебно настроенного не встретил. Вообще никого, что было добрым знамением, как мне думалось. Остановившись аккурат под центральной частью мозаичной композиции, на которой схлестнулись в битве Янус и Сатурн, я развернул свиток.

– Так, посмотрим… – пробормотал я, тормоша кудри над ухом. – На рассвете… произнеси слова… Ага. Ясно.

Я откашлялся, почувствовав себя почему-то глупцом, репетирующим роль в театре дурака-варвара. Ещё раз посмотрел на то, как смеются мойры, как жестока битва льва и змеи, как предупредителен жест Двуликого божества, останавливающий бога Времени от рискованных поступков. При взоре на барельеф моё нутро почуяло неправильность того, что я делал. Мне захотелось оставить затею и убежать, но лик отца, застывший в моменте обещания встретиться у Авентина, и Ливия, который рисковал всем, чтобы я дошёл до Регии, намертво прибили мои сандалии к мраморному полу.

– Не бойся, Луциан. Вперёд. – Я нашёл взором нужные строки, взял дыхание, как Царь священнодействий, объявляющий празднество в календу, и начал читать: – «Аион, бог Времени, бог Вечности и Бесконечности, прими тело моё, аки сосуд для энергии твоей. Прими мои плоть и дух, дабы ты не угас и исцелился».

Далее я был обязан испить из имплювия воду, смешанную с собственной кровью. Убрав свиток, я надрезал ладонь наконечником копья и опустил её в бассейн. Зачерпнув, испил, держа в уме строки: «Выпей воду из священной чаши, смешанной с кровью своею. И да будет вода сия холодна как лёд, ибо вечность есть холод; и да будет кровь твоя горяча, как огонь, ибо время разрушительно».

После обряда я вернулся в центр зала жреческих коллегий и, рассматривая тревожную картину на потолке, полностью передал свою судьбу Фортуне. Последними строками Нума Помпилий предостерегал, что «дар есть проклятие, ибо божий сосуд увидит прошлое, настоящее и будущее и на его душу наложатся печати откровений».

Я просто хотел спасти Рим.

Сначала эффекта не было, но, когда я потянулся к суме, чтобы достать свиток и перечитать рецепт, рука не послушалась. Моё тело сковало. Мышцы затвердели, связки натянулись, как цепи, которые контролировали движения. Я погрузился во тьму, и картинка отдалилась, будто я сидел и наблюдал со стороны.

– Сработало, что ли? – Я мог говорить, но никто мне не отвечал, и губы оставались намертво сомкнутыми.

Я постепенно привыкал к тому, что движения фантомны. Между тем бог, накинувший мою оболочку, осмотрел длани, покрутил ими, подвигал ногами, разглядывая ступни и пальцы. Ощутил, как на тело обрушился энергетический водопад – оно вошло в поток, как в бурлящий Тибр, и я позволил этому происходить, пусть от меня ничего не зависело.

Меня утянуло во тьму: сковало по рукам и ногам. Их засасывала липкими кандалами трясина моего ума. Как и с болотами, шевелиться означало сгинуть, посему я успокоил разум и наблюдал.

– Свершилось, – пророкотал Аион и исказил уста в смешке. – Я заполучил его тело.

– Аион, мой повелитель. – Второй голос я узнал тотчас же. – Нет счастья для меня большего, чем твоё сияние в тёмном римском царстве.

– Прекрати лебезить, Эгерия.

Нимфа вышла из тьмы, скрывавшей её. Я чувствовал, что в Регии не один, но впечатление, что мы с Ливием попались в страшный капкан, усилилось. Аион говорил с Эгерией, как с той, что поклонялась ему. Она не вмешивалась в ритуал, и это волновало меня больше всего, потому как, похоже, мы играли по их правилам. А наши рукировки оказались жалким фарсом, как перетасовка имён под плиниевым взором.

Обмануть богов невозможно. Зато они нас обманывали каждый день, как прожжённые карфагенские купцы.

Аион отмерил шагом пространство Регии и показал на потолок:

– Первым делом заменим мозаику. Она мне не нравится – восславляющая Совет богов, на который не позвали главное и вечное божество. Меня.

– Я распоряжусь. – Эгерия опустила голову, сцепив персты на небесной тоге. Её мягкую улыбку скрытной беспринципной дряни обрамили русые кудри. – Отныне Рим диктует порядки – его гегемония распространится на весь мир и даже на сам Океан, владыка. Я обещаю, что римская волна потопит под собою все земли от варварских до североафриканских. Римская Империя грядёт.

Аион погладил Эгерию по щеке, она отвела взгляд, подавляя улыбку. В её прозрачных очах клубился зелёный дым Тартара. Аион, помимо осанки и спокойного выражения лица, отличался от меня выдержанностью и глубиной гласа. Он возвестил:

– За сообразительность и верность мне ты получишь всё это, Эгерия. Ты продумала всё наперёд с этим человеком из Кира.

– Нума страдал по возлюбленной, а недоумкам-сенаторам понадобился мирный правитель. – Эгерия украдкой взглянула на божественный лик повелителя. – Так идут к звёздам – мне повезло. Могла ли я спустить им с рук политическое самоубийство? Всю юность я провела среди нимф, у которых вместо мозгов – звонкие мелодии. Они совершенно не понимали сестру, алчущую власти. Вместо того чтобы резвиться с безголовыми девами в ручье, я изучала его магические свойства – и открыла для себя алхимию. Обладая даром предвидения, пусть оно и несовершенно, я могла знать, по чьим головам пойти, чтобы достичь цели. Я научилась предсказывать и убивать, предсказывать и убивать, предсказывать и…

Я слушал, не веря своим ушам. Благодетельная Эгерия, правая рука и советница Нумы, оказалась последней злодейкой.

– Кровожадная сука, – прорычал я. – Как ты смогла совершить всё это?

– Человек внутри меня ещё в сознании, и у него есть вопрос, – внезапно заговорил Аион. Он с улыбкой помахал рукой около уха: – Удовлетвори любопытство идущего на смерть. Поведай, как тебе удалось оставить в дураках целый Рим.

– С удовольствием исполню последнюю волю твоего вместилища, владыка, – с притворной чуткостью промолвила Эгерия. Она вздохнула, играя пальцами и изображая смущение. – Я скромна, дорогой Луциан. Несмотря на амбиции императрицы Рима и его будущих колониальных земель, умею долгое время отсиживаться в тени. Я упорно обучала Нуму, чтобы не возникало вопросов о моей роли как наставницы. Он был толков, но… на свою беду верил, будто благопристойность и чистота духа превыше всякой силы. Я услышала о нём от сенаторов, которые на фоне перемирия с сабинами и таинственной гибели Ромула пришли к выводу, что им нужен царь-сабинянин. – Эгерия качнула головой, протянув: – Нума не соглашался на назначение, мне пришлось долго его окучивать. Но конец – венец творения не так ли?

Они слышат меня, решил я. Поэтому задал ещё один вопрос:

– Зачем же ты прокляла нас с Ливием?

– Человек интересуется о своей роли в судьбоносном спектакле, – тактично перефразировал Аион.

Эгерия вытянула губы, стрельнув взором.

710 г. до н. э., домус Туциев

– Прожив два десятка лет, оба проклятых жреца погибнут страшной смертью. Путь их начнётся с холмов. Холмы, холмы… Сплошные холмы, – произнесла Эгерия.

Она переменилась в лике, словно сбросив вуаль, обняла женщин со слезами и произнесла утешительные слова. Анния билась в истерике, а Кирка ершилась, продумывая, кому перегрызть горло за сына.

Эгерия не сдержала улыбки, когда вышла в благоухающий сад. Виктория осыпала её златыми перьями победы, начало было положено. В ночной тиши, оглушённая треском сверчков и цикад, кваканьем лягушек и пением птичек, Эгерия разобрала отчётливый шорох. Она сказала:

– Выходи, Плотий. Тебе незачем прятаться в тени, тут нет никого, кроме нас.

Плотий вышел на дорожку. Он стряхнул с плеча листву и поприветствовал царицу. Эгерия взяла Плотия под руку, и они отправились на медленную прогулку вдоль дорожек, высаженных живыми изгородями и арками.

– Как твоё самочувствие? Ты не болен? – справилась Эгерия.

– Иногда я чувствую смрад от разлагающихся тканей, моя царица.

– Тебе мерещится. Ты умер не так давно, чтобы успел начаться столь сильный процесс гниения. – Эгерия сорвала бутон белой лилии и вставила его в волосы над ухом. Она звонко рассмеялась, будто гуляла с возлюбленным, а не с восставшим покойником, и повернулась к Плотию. – Итак, пророчество дано. Дрянная ведьма Кирка не оставит его так просто – даром что дура совершенно не ведает: её попытки изменить судьбы юношей приблизят достижение моей цели. – Эгерия погладила нежные лепестки лилии и сжала один меж пальцев в задумчивости. – Первый – умный, как змея, украдёт анкил, потому что не сможет устоять перед реликвией, а второй с затуманенным сознанием и силой льва будет играть по нашим правилам и спасётся, когда Аиона ранят, благодаря воровству первого. Он отыщет записи в Карфагене и вернётся с ними на родину.

– Какая у меня миссия, царица?

– Будь рядом с кланом Туциев. Мы должны беречь их, но последний из них вернётся в Рим на щите. К ключевому моменту клан должен будет погибнуть.

Плотий обдумывал задачу. Эгерия двинулась дальше, освободив его руку. Она приплясывала от мыслей, что вскружили голову: как ловко она расставила и зарядила капканы – пешки минуют их, возгордившись, как они умны, но окажется, что путь их ведёт в западню.

Узел завяжется в Карфагене, а распустится в Регии, прямо под ликами надменных богов.

– Подойди сюда. – Эгерия опустилась перед венериными мухоловками, что раскрыли пасти и ждали наживы. Когда Плотий приблизился, она засунула травинку в один «капкан», что постепенно сомкнулся. – Первая муха – Пик. В него по сей день влюблена Кирка, что привязала его к себе насильно, когда он был молод. Чары спали, и божество разозлилось на неё, за что она прокляла его дочь от Каненты. Удачно, не так ли?

– Не совсем понимаю, к чему ты, царица.

– Сейчас поймёшь. – Она потянула травинку, как удочку. – Я подцепила Кирку на крючок, намекнув, что проклятие её мальчиков – дело рук Пика. Сделаем из него козла отпущения, и тогда все манёвры собаки будут нацелены на загон другого кролика.

Первая венерина мухоловка. Домус Туциев

– Он здоров, Кирка. Пока что, – устало заверил Плотий, запеленав младенца.

Кирка вцепилась в края колыбели обескровленными пальцами. На свою беду она доверяла добросердечному врачевателю некоторые секреты. Она погладила щёчку Ливия, и малыш заугукал, улыбаясь.

– Плотий, я в западне. Из-за моей ошибки страдают дети.

– Ты винишь Пика? – спросил как бы невзначай Плотий, собирая склянки и лекарственные травы в футляр. – Прошёл год со дня, когда ты прокляла Атилию, надо ли ему ворошить прошлое?

– Ты не понимаешь, – возразила Кирка, отведя взгляд. – Думаю, он из тех, кто мстит изощрённо. Я оскорбила Пика, и он отомстит мне.

– Поступай так, как велит твоё материнское сердце. – Плотий собрался и пошёл к выходу. Он остановился подле Кирки и шепнул ей на ухо: – Если решишься, мы изготовим зелье, которое превратит божество в обычную птицу, которую легче прихлопнуть. Тогда он не вознесётся к остальным богам.

Сад Эгерии

– Кирка поведётся, сомнений нет, – промурлыкала Эгерия. – Пик – царь пророчеств. Нам лишь на руку избавиться от свидетеля. Одним выстрелом убьём двух дятлов сразу.

Она перешла ко второму растению, жаждущему отведать сочного насекомого, вырвала из бутона в волосах пылинку и поднесла к раскрытой ловушке.

Плотий увидел, как жадная глотка принимает наживку.

– Далее добьём Кирку Туций.

Вторая венерина мухоловка. Авентинская роща

– Беги и прячься, сокровище, Ливий Туций Дион. Только не оборачивайся. – Кирка сняла с запястья браслет и показала сыну с улыбкой. – Победитель получит ценный приз.

– Ну… Хорошо.

С третьим криком Каладрия он убежал, а Кирка заняла оборонительную позу. Она достала магическую палочку и принялась аккуратно переступать кочки, глядя вокруг себя.

Убедившись, что сын в безопасности, Кирка позвала:

– Выходи. Я знаю, что ты здесь, Эгерия.

Та показалась из зарослей орешника. Она сложила руки и нравоучительно покачала перстом:

– А ты не умеешь вовремя остановиться в пытках ума. Любознательность – порок для женщины.

– Порок для женщины – плести интриги.

Эгерия засмеялась, прикрыв нижнюю часть лица дланью. Она приблизилась к Кирке, и та вскинула палочку со словами:

– Не приближайся.

– Боишься меня? – Эгерия умиротворённо улыбалась, пока под определённым углом её лицо ушло наполовину в тень и демонстрировало истинную натуру. – Что же я тебе сделаю, Кирка? Мы могли бы подружиться.

– Ты не убиваешь своими руками, – процедила Кирка, ища пути к спасению. – Ты больна. Я всё про тебя открыла. Ты путаешь Нуму Помпилия и готова на всё ради власти. Мне не поверят без доказательств, но я уж позабочусь, чтобы их обнаружили.

– Отнюдь. Мой ум острее, чем у многих людей и божеств.

Она сделала ещё шаг. И ещё. Кирка не шелохнулась; магия в присутствии Эгерии сломалась – её палочка намокла из-за проделок нимфы вод. Эгерия выдохнула прямо в лицо Кирки, убрала воронью прядь волос за ухо и прошептала:

– Вот тебе последнее пророчество, Кирка Туций. Твоя затея с подменой жреческих должностей Луциана и Ливия пойдёт прахом. Это лишь рассорит их, но это не великая беда, ведь… – Эгерия облизнула острую кромку зубов, истекая слюной. – Они по-прежнему умрут в двадцать лет.

Кирка закричала с брызнувшими из глаз слезами. В небо взметнулись птицы. Она попыталась схватить Эгерию, но ей закрыли рот со спины и поволокли в болото. Барахтаясь в трясине и плюясь зелёной жижей, Кирка наблюдала, как Плотий надевает костяную маску и договаривается о чём-то с Эгерией.

С брешью в сердце и с лицом Ливия перед взором, Кирка Туций ушла на дно, спасая лишь браслет, который выиграл её сын.

Плотий выведет Ливия из рощи.

Очередная венерина мухоловка захлопнет капкан.

Третья венерина мухоловка. Опочивальня Царя священнодействий

Плотий подносил к свету сосуды и покачивал их, глядя на то, как сухой чёрный осадок раскатывается по стенкам. Антоний пил проклятые отравы уже три дня, и по подсчётам, ему оставались считаные часы.

Со стороны постели донёсся слабый голос:

– Я почти ничего не вижу, Плотий.

– Ты преувеличиваешь, Антоний. Ты должен идти на поправку. – Тот достал ещё одну склянку и повернулся с доброй улыбкой, на какую был заговорён Эгерией. – Я вывел новое средство на основе листьев черники. Попробуй закапать его в глаза. Так оно будет эффективнее.

Антоний засмеялся, но смех перерос в хрип. Его невидящие очи смотрели в потолок. Бледное лицо, омываемое светом свечей, покрыла предсмертная испарина.

Шептались, что мартовские агоналии откроет новый Священный царь. Они не ошиблись. Это было необходимо, чтобы вор священных реликвий спас избранного Аионом человека и вывел его из Рима.

Этим вором станет…

– Я умираю, Плотий, – сообщил Антоний. – Позови Ливия.

Четвёртая венерина мухоловка. Некрополь

– Ну выкраду я маску Тиния, старик, и что мне за это будет? – Чернобородый этруск жевал что-то, вперяя недоверчивый взгляд в Плотия.

Тот не думал, что вор реликвий окажется столь подозрителен и несговорчив. Эгерия приказала избавиться от маски с помощью того, кто мог бы запросто отыскать святыню, и Плотий проделал немалый путь в Этрурию, чтобы договориться.

И теперь этруск упирался, что цена несоразмерна, а путь далёк. Двое подельников хмурились и грозно поглаживали рукояти сабель.

На побережье опустилась тьма, скрывавшая их преступный договор. Плотий смотрел прямо между кустистых бровей этруска, устало проворачивая в голове заранее заготовленный план.

– Шёл бы ты, дядя, обратно в свой Рим. – Тот сплюнул Плотию под ноги.

– Раз ты настаиваешь. – Плотий примирительно выставил ладони и кивнул его телохранителям.

Подельники вытащили сабли и, повалив хозяина на колени, скрестили их у него на шее.

– Эй! Что вы творите, ублюдки?! – заорал торговец.

Плотий потёр подушечки пальцев друг о друга:

– Я заплатил им больше, чем ты. Вы, преступники, – люди без чести.

– Это твой план? Угрожать мне?

Плотий наклонился перед этруском, оказавшись нос к носу, и ответил:

– Нет. Это не угроза. – Плотий достал из поясной сумки свиток и развернул его перед торговцем. – А вот это – угроза.

Этруск вчитался, и его мясистое лицо пронзила молния. У него дрогнула нижняя губа, и он злобно посмотрел на Плотия:

– Почерк Арунта… Если мой сын пострадает, я возьму тебя за ноздри и оторву голову вместе с позвоночником.

– Тоже угрожаешь? – хмыкнул Плотий и разогнулся. – Видят боги, я не хотел прибегать к крайним мерам. Ты вынудил меня. Что ж, мы начнём разговор заново. Ты должен выкрасть маску Тиния из Храма Весты в Риме. – Плотий убрал свиток и достал фигурку Венеры, что использовалась для вуду. – Реликвия поможет тебе пережить остановку времени. Всегда носи её с собой. И не допусти, чтобы Царь священнодействий заполучил её, но не смей его трогать. Убивать нельзя. Ты меня понял, торговец?

Когда в дело вступают остолопы, скупердяи и убийцы, они привносят хаос даже в безупречный план. Пусть Ливия не убили, но маска Вызванного Солнца всё же досталась ему. А ещё он провёл обряд и случайно приворожил мёртвого торговца, на котором Плотий поставил первый опыт воскрешения.

Пятая венерина мухоловка. Дом весталок

Луциан бежал по крытому переходу, и Плотий, скрывающий лик под маской Призрака, выплеснул перед ним горючую смесь. Следом бросил дымящуюся лучину и устроил возгорание.

– Проклятье… Пожар! – услышал он крик избранного.

Ему следовало вернуться в домус, чтобы вытащить последнего Туция. Ливий ещё спасёт Луциана от гибели, посему Эгерия велела сохранить им жизни, пока нужда в них не иссякнет. Сопровождение Луциана Корнелия Сильвы в Карфаген было важнейшим этапом плана Эгерии.

Сад Эгерии

– Царица, объясни же… – Плотий безэмоционально наблюдал, как Эгерия срывает и топчет сытых мухоловок, посмеиваясь от безумного экстаза. – Объясни же, почему Аиона ранят?

– Это тебе, дохлой шавке, знать не положено, – кротко произнесла она и уставилась в одну точку, облизывая палец, пропитавшийся соком растений. – Я могу это предсказать, но не предотвратить. Однако известно ли тебе, что художник исправляет картину смелыми мазками и уж никак не стирает ошибки? Изменим будущее.

Плотий посмотрел на следующую венерину мухоловку, которую Эгерия нежно погладила. Пасть конвульсивно сжалась. Тогда Эгерия схватила что-то в воздухе, сжала и раскрыла длань: в складках чернел трупик мухи.

– Семь капканов захлопнутся, чтобы привести нас к цели, Плотий, – прошептала она с горящими безумием глазами. Эгерия бросила муху в мухоловку. – К вечности.

Шестая венерина мухоловка. Карфаген

Эгерия еле уговорила доброго Нуму отправиться в Карфаген. Она увещевала его, соблазняя всячески, и один аргумент, озвученный в интимной обстановке, при омовении, сыграл на пользу:

– Карфаген – влиятельная торговая база. Я пророчу им великий взлёт, и для благополучия римских граждан тебе необходимо туда поехать.

Нума колебался, пока умелые руки супруги умащивали тело и работали скребком по коже. Он не хотел покидать Рим ввиду немолодого возраста – время от времени в нём и впрямь пробуждался древний старец, особенно когда он роптал на плохое здоровье. Но Эгерия была настойчива, и в конце концов он согласился:

– Так тому и быть, моя царица. Я внемлю твоей божественной мудрости. Но что же мне привезти в дар карфагенским сенаторам?

Эгерия погладила его по груди и погрузила руку в воду, спускаясь по животу, покрытому чёрным волосом. Она скрыла во влажных волосах на затылке царя хищную улыбку и мурлыкала в такт сладкому стону:

– Твои бесценные рукописи, мой драгоценный муж. Я думаю, они им очень понравятся.

Они причалили на триере об алых парусах – оснастка судна возвестила о прибытии в порт римского царя. Нума стоял на палубе, опираясь на посох, и смотрел на приближающийся берег. Эгерия подошла и прикрыла голову палой из тончайшей органзы в цвет африканского неба.

– Скоро ты сможешь отдохнуть, дорогой муж, – сказала она, глядя на горизонт. – Уверена, нас встретят с почестями.

Нума молча обнял супругу.

Когда корабль причалил к гавани, их окружила толпа. Убедившись, что римские гости прибыли с миром, гвардейцы проводили их к воротам царства и возвестили сенат. Первыми им встретились кандидаты в принцепсы: сенатор Астарбел Баалшамем и Ганнибал Магон. Они приветствовали Нуму и его свиту с почтением, пусть и не без тревоги. Однако всякие подозрения рассеивались по мере знакомства с мудрым и бесхитростным правителем царства на другом берегу моря.

На пиру столы ломились от яств. Гостей потчевали морепродуктами, мясом, фруктами и дорогими винами. К пиршеству присоединились сенаторы Ханон, Бодоштарт и Абидаастар.

Нума сидел рядом с Эгерией. Он чувствовал себя несколько неуютно среди роскоши – в Риме он приучился к аскетизму, – но супруга успокаивала его поглаживанием ладони, да и принимающая сторона была гостеприимна и радушна. В конце концов Нума расслабился. Когда наступила пауза, он поднял серебряный кубок и обратился к собравшимся:

– Примите же в дар рукописи, которые я сочинял последние годы. Хочу подарить их великолепной Карфагенской библиотеке, чтобы уважаемые сенаторы, – он кивнул с кубком в сторону Астарбел и остальных, – и их потомки могли и дальше изучать латынь, а также наше духовенство и премудрости.

Эгерия улыбнулась со странным блеском в глазах.

Когда все напились, она незаметно встала и вышла из зала. Хитрая нимфа сумела уговорить стражников показать ей библиотеку, чтобы она положила книгу, которую забыла отдать.

– Я зачиталась, – со скромной улыбкой промолвила Эгерия, комкая фальшивый свиток, – и совершенно позабыла, что рукописи уже отнесли.

Это сработало – царица была кротка, чем привлекала стражей, привыкших к необузданным и деловитым южанкам.

Не издавая лишних звуков, Эгерия вошла в библиотеку. На лик Медузы она даже не обратила внимания. Ей открыли специальную комнату, в которой поддерживалась низкая температура.

– Госпожа, рукописи Нумы Помпилия уже хранятся в десятом отсеке, – сообщил стражник, показывая на высокую полку, помеченную цифрой. Он протянул руку. – Позвольте мне доложить недостающий свиток.

Так подделанный рецепт по передаче тела избранного человека богу Аиону, написанный Эгерией, которая сымитировала почерк Нумы, затерялся среди оригинальных письмен.

Закрылся бутон шестой венериной мухоловки.

Седьмая венерина мухоловка. Рим

Плотий знал, что ночью все кошки серы. Под покровом тьмы в обличье Призрака лекарь пробирался по городу, переполненному сатирами. Лесные духи, обращённые Пиком в иллирийских пиратов, вооружённые до зубов, прочёсывали Рим в поисках поджигателя, о котором побеспокоились Ливий и Луциан.

Мантия струилась чёрной рекой по ступеням, ведущим на Капитолийский холм, пока Плотий восходил по ней. Он обвивал рукою глиняный сосуд, в котором нёс питательный настой для госпожи.

Эгерия скрывалась в храме Юпитера Капитолийского. Минуя колонны из пористого туфа, подпиравшие фронтон с резным барельефом, Плотий проскочил внутрь, оставшись незамеченным.

Эгерия облокотилась о ступню Юпитера, восседавшего на троне с молнией и скипетром в руке. Она окатила Плотия проницательным взором и спросила:

– Плиниевы слуги не заметили тебя?

– Нет, моя госпожа. Вашу пропажу они также не обнаружили.

Плотий снял маску и опустился на одно колено, протягивая сосуд. Эгерия приняла его, слегка коснувшись его руки. Сняв крышку, вдохнула цветочно-ягодный аромат.

– Ты холодный, – сказала она меж делом. – В дорогу возьми побольше эликсира восстановления, иначе не успеешь довести дело до конца.

Эгерия глянула на лысую макушку, окружённую седыми волосами. Ей стал противен мёртвый старик, как и сама старость, поэтому она приказала ему встать.

Плотий поднялся и ответил едва слышно, чтобы снаружи не услыхали:

– Это последняя венерина мухоловка, моя царица. Моё нутро противится тому, что творят руки под твоей властью. Я хочу умереть.

Эгерия холодно улыбнулась:

– Разумеется. Ты любил Туциев, Корнелиев… Тебе, наверное, претит заниматься подобным.

– Мне больно, госпожа.

– Выпей эликсир перед отъездом. Мрачная дума отпустит тебя.

Плотий не поднимал головы. Той ночью он раздражал Эгерию больше обычного: он походил на прежнего себя – просветлённые печальные очи под седыми бровями, кроткий и обволакивающий голос. Говорят, Плотий не мог иметь детей, но заботился о чужих, как о родных.

Эгерия подавила усмешку. Ей захотелось развлечь себя и подавить тревогу перед возвращением вместилища для Аиона, поэтому она поиздевалась над Плотием:

– Тебе понравится последнее задание, дружок. Ты же любишь детей?

Последними жертвами кровожадного цветка стали два невинных младенца. Плотий не мог противиться воле Эгерии, что подняла его из могилы и привязала к себе посредством мощных зелий. Он получил яды во владение, вынужденно втёрся в доверие к карфагенским богачам и ухаживал за новорождёнными.

Вместе с тем травил их малыми дозами яда под видом благовония. Взрослого отрава бы не убила, но для дитя были смертельны.

Одновременно, по наказу повелительницы, Плотий связался с василиском в облике ливийского слуги Амзира. Злой гений Эгерии подстраховался с обеих сторон: монстру надлежало убить Ливия Туция, а стриксу – погибнуть от рук Луциана, который решит, будто он повинен в смерти карфагенских младенцев.

Эгерия не могла предвидеть, что Ливий живуч и умён и смог не только спастись благодаря Плинию, но и отговорить названого брата от убийства стрикса.

Плотий сотворил страшные преступления и отказался подпитывать себя. У царей и цариц длинные руки, но Эгерия не дотянулась, и он наконец сбросил оковы жуткой оболочки Призрака.

Ядро последней, седьмой мухоловки заключалось в спасении самого Аиона. Два младенца взамен на бога-химеру. Тайное пророчество о смерти Аиона хранилось Эгерией за семью печатями.

Но и Луциан, и Ливий поняли, что Эгерия, растворившись в тщеславном сиянии своего гения, выдала владыку с потрохами.

690 г. до н. э., Регия

– На заре существования Рим должен продолжать воинствующие настроения Ромула, который решился на братоубийство, но отрицать противоестественное царской натуре мягкосердие Нумы, что останавливает войны. – Говоря об этом, Эгерия позабыла о приличиях и подняла очи на Аиона: они блестели мутным мерцанием, пока её улыбка выстраивалась в частокол мелких острых зубов, как у монстра. – Под моей бессменной властью столица расцветёт – мы войдём в вечную эпоху Римской Империи. А поклоняться рабы будут одному-единственному богу…

– Мне. – Аион клокочуще засмеялся.

Я бы обхватил голову, да были скованы руки. Кровь потекла по артериям густой лавой – у меня не хватало сил правильно дышать, я хрипел от ненависти к той, кого не мог назвать нимфой или царицей. Нет, она была самым настоящим хищным растением, которое без разбору жрало всё, что попадало в её ловушку.

– Ты убила кормилицу… – сказал я сорванным голосом. – Убила Антония Туция Квинта. Использовала мёртвого Плотия в своей грязной игре. Крутила царём Нумой. Стравила Кирку с Плинием. Стравила нас с Ливием. – Дыхание сбилось от богоподобной ярости. Я посмотрел из-под бровей на Эгерию, которую мог видеть очами, принадлежащими по её прихоти Аиону. – И всё ради тщеславия. Ты должна сдохнуть, беспринципная мразь!

Эгерия издала хрип. Её очи распахнулись, она медленно опустила взор. Бог предусмотрительно отошёл, и я увидел огромное изогнутое лезвие из чёрного обсидиана. Эгерия что-то пыталась сказать, но её уста беззвучно шептали, пока из глаз текли кровавые слёзы.

– Ты сломал ценную пешку… – В голосе Аиона не прозвучало ни крупицы сожалений.

Эгерию отбросили, как ножны с меча. Когда я увидел лик цареубийцы, у меня похолодело в животе и почернело в глазах. Я испугался, как никогда в жизни.

– …Сатурн, – завершил приветствие Аион.

Ливий в маске Вызванного Солнца опирался на древко огромной косы; её лезвие чернело над головой второго бога Времени. А выше растянулась фреска из цветного камня, изображавшая Сатурна с косой. До меня стало доходить, кто ранил бога-химеру, который явился ко мне и потребовал отправиться в Карфаген.

«В путь, юноша Луциан».

В путь… в один конец. Нет. Нет.

«Предо мной братоубийственная история».

Я не хотел, чтобы Аион убил Ливия моими руками. Я не хотел, чтобы Сатурн убил его руками меня. Как ни крути, мы оказались в страшной западне.

XVIII. QUIA NOMĬNOR LEO

* Ибо я зовусь львом

Мои руки держали копьё и анкил, готовясь к атаке, но совершенно не слушались. Я не мог контролировать движения и ужимки бога-химеры.

С противной стороны ситуация складывалась не лучше – под оболочкой Ливия бдел Сатурн. Сквозь трещины в медной маске пульсировала тьма, которая, казалось, наполняла и чёрную как ночь обсидиановую косу. Это бог. Вооружённый бог, которому однажды удалось ранить Аиона – и что, Орк побери, ему мешало сделать это повторно?

– А где же твоя двуликая подстилка? – с издёвкой полюбопытствовал Аион.

Сатурн молчал. Он не мог говорить, как и все боги, что приходили в тело с помощью артефакта.

– Молчишь? Молчи… – прошелестел, как листья на ветру, Аион. Он поиграл копьём, тыча в сторону оппонента: – Я прознал, что вы, ублюдки, замыслили заговор против меня.

Тишина. Аион услышал в ней укор и расхохотался:

– Не надо говорить мне о предсказаниях! Они противоречат вечности, Сатурн. Не надо говорить мне, что будущее предопределено, не вторь ты своему братцу, потому что это беспринципная ложь!

«Образцовые разборки богов», – вздохнул я, пытаясь взять себя в руки.

Сатурн не оставил врага без ответа: взмахнул рукой, и мы погрузились в иллюзию. Регия превратилась в бело-красный зал.

Вне времени. Угодья Сатурна

Из широких окон с разбитыми рамами лился тёплый солнечный свет. На ветру колыхались изодранные занавеси. У дальней стены пустовал трон, окружённый светящимися сферами, что парили в воздухе. По багровому полу ступали ноги Сатурна, одетого в пепельную тогу, изожранную паразитами. Его чёрная с проседью борода достигала живота, а под морщинистым лбом чернели утомлённые очи.

Сцепив руки на пояснице, он гулял меж разрушенных колонн. Как и сферы, их части парили в воздухе, застряв в жерновах Времени.

– Зачем явился сюда? – вопросил он очень низким голосом, остановившись около двери, которой во владениях и в помине не было.

В неё вошла фигура в белом. Бог с юным, почти девичьим ликом, пряча под накидкой пожилое на затылке, вышел к брату. В белоснежном одеянии с пурпурной полосой на подоле, светловолосый, с губами цвета вишни, румяный, как сама жизнь, Янус произнёс:

– Здравствуй, Сатурн.

– Янус, я задал вопрос. – Сатурн повернулся к брату и сложил руки на груди. – Я не ждал тебя с визитом.

– Затворник, – улыбнулся Янус, поигрывая ключами, которыми и открыл несуществующую дверь в обитель бога Времени. – Я не поддерживаю неприязнь к тебе, которую развели братья и сёстры. Они всё никак не забудут Кроноса – время, знаешь ли, пожирает даже детей. Такая философия.

– Какая же философия у тебя? – с вызовом спросил Сатурн.

С уст собеседника не сходила улыбка:

– Я на коне. Придёт час, когда про меня забудут. – Янус погладил мрамор колонн и провалился рукой в разлом. – Нет никакой философии, я просто знаю наперёд, что моя слава пройдёт.

– Тогда ты должен знать, что я не рад гостям. Уходи. – Разъярившись, Сатурн воздел руку к потолку и материализовал своё оружие – косу. – Я не доверяю никому из вас, небесных выродков.

Он занёс косу в попытке убедить брата, что не шутит.

– Не выгоняй меня, брат. – Янус подобрался к Сатурну и выставил указательный палец, отведя посох за спину, чтобы показать чистоту намерений. – Я пришёл возвестить тебя о готовящейся диверсии.

– Диверсии?

– Угости меня амброзией, – сказал нежно Янус. Внезапно голос сломался до жуткого старческого тона, который вещал спрятанными на темени губами: – А ежели ещё раз наставишь на нас косу, я выпотрошу тебя и начну гадать по твоим внутренностям, какой глаз выдрать тебе следом – левый или правый.

Сатурн качнул косой, заново разглядывая милый лик брата. Молодой Янус коснулся щеки, улыбнувшись как ни в чём не бывало:

– Любишь ли ты сплетни? Хочешь, расскажу кое-что? Давай же, это очень любопытно!

И Янус поведал Сатурну, что заглянул в будущее и узрел, что миром будет править жестокосердный бог Бесконечности – олицетворение круговорота времени в виде крылатой змеи с головою льва. Сын Кроноса – Аион. Фальшивый бог, стремящийся установить единоличное царствование над людьми.

– Лев – огонь, змея – земля, птичьи крылья – воздух, – завершил сказ Янус и опёрся о посох. Он пил божественное вино, которым потчевал хмурый от внезапных вестей и визита Сатурн. – Лжебога одолеют те, кто воплощён в этих стихиях.

– Что же ты тогда хочешь от меня, Янус? – спросил Сатурн, уперев руку в подлокотник трона, и потёр лоб. – Раз всё предопределено, как и его смерть.

Янус поднёс кубок к пухлым губам и выдохнул, колыхнув вино – по поверхности пошла рябь.

– Мы начинаем созидать и вмешиваться, мой дорогой Сатурн, – промолвил он задумчиво. – Созидать и вмешиваться. Для победы нам понадобятся трое: Лев, Змея и Птица. Так, – Янус опустил перст в кубок и перемешал амброзию, – их путь приведёт нас… к нам же.

В отражении вина возникла мозаика из Регии, изображавшая конфликт Януса и Сатурна.

690 г. до н. э., Регия

Изображение в кубке бога растворилось и превратилось во фреску над нашими головами. Я одурел от количества пророчеств и запутанных красных нитей, что каким-то боком вывели нас под проклятую мозаику. Всё встало с ног на голову, я уже не поспевал за откровениями и тупо злился, ведь мы с Ливием пострадаем по прихоти надменного божка и обезумевшей нимфы.

– Ты напал на меня, Сатурн, – поморщился Аион и погладил живот. – Ранил. Было больно, – он протянул, – но не смерте-ельно. Серьёзно, брат, предсказание твоего двуликого подпевалы потеряло всякий смысл. – Он рассмеялся, загибая персты: – Пташка упорхнула, лев – в моей клетке, а змею… – Аион выставил копьё и пригнулся в идеальной стойке, – я вот-вот обезглавлю.

Я почувствовал, как моё тело потянуло вперёд с копьём, направленным прямо в грудь Ливия. Но Сатурн отклонился с лёгкостью пера, опавшего с высоты птичьего полёта. Он взмахнул косой, звонко рассекая воздух. Аион, не слыша моих воплей, заново набросился на врага.

Сатурн ответил ударом косы, но Аион успел закрыться анкилом. Лязг оглушил нас, но Священный щит, как божественное орудие, выдержал обсидиановый удар. Аион вынуждал мои ноги бегать со сверхъестественной скоростью, а Сатурн – хилого Ливия держать гигантскую косу. Аион ударил копьём, целясь в бок Сатурна, но тот парировал древком косы, и следом моментально рассёк воздух – Аион со звериным шипением отстранился, и лезвие садануло по груди.

– Старайся лучше, Сатурн! – подначивал Аион.

Он ударил Сатурна ногой в грудь, и тот отлетел к колонне, разрушив её. Осколки осыпались, подняв в воздух серую пыль.

– Ливий! – испугался я.

Мне показалось, что время замерло, и когда Аион напал на Сатурна, тот успел сориентироваться и уклониться, словно в его запасе было больше, чем несколько мгновений. Боги столкнулись, скрестив оружия – древки трещали под дрожью их рук. Сатурн давил мощью, а в прорезях маски Вызванного Солнца я наблюдал, как клубится тьма времён.

Я не видел глаз Ливия. Ему, наверное, тоже было страшно в этот момент.

Свет истины. Как по мне, жуткий мрак, из которого не выбраться.

Боги, видимо, поняли, что скрещённым оружием победы не добиться, поэтому отскочили и тут же набросились друг на друга снова. Сатурн ударял косой по полу, расколачивая острым концом мрамор. Аион перебегал из стороны в сторону, отпрыгивал назад и перемахивал через косу. Когда Сатурн в очередной раз пронзил воздух подле его бока, всколыхнув мои волосы, Аион запрыгнул на косу и взобрался по древку, как по мосту. Он перехватил копьё и метнул его, но Сатурн вовремя увернулся, и гаста вошла в пол.

Сбросив Аиона, Сатурн подхватил косу, пока его оппонент выуживал копьё. Сатурн быстро понял, что к чему, и с разбега напал на Аиона: тот закрылся анкилом, но Сатурн выбил его ногой. Священный щит отлетел на добрые десятки локтей и ударился о стену.

Аион парировал два удара косой и встал на изготовку. Он вытер кровь с лица и усмехнулся:

– Ты умотал меня, божок. Сразимся же всерьёз, долой эти ритуальные пляски.

Двое богов наставили друг на друга оружия. Они тяжело дышали, целясь друг в друга. Обсидиановая коса – в меня. Копьё Квирина – в Ливия. Всё шло по одному месту.

«Это конец», – подумал я, теряя надежду.

Как было сказано, я мог лишь созидать. Нашими телами управляли чуждые существа, и, если победит Аион, Ливий погибнет, а мир покатится в Тартарары. Я не мог этого допустить, поэтому попытался отвлечь – начал орать, как сумасброд, изображать вакханскую разнузданность, вырываться из тягучих оков тьмы.

– Эй, змеюка! Эй, лев! – вопил я до надсады. – Эй, птичка! Кто ты, если не мелкая свинота? Я думаю, – стиснув зубы, я вытянул себя из теневых оков и выдохнул с безумным смешком, – думаю, ты просто обиделся, что тебя не признали сильные братья и сёстры.

Аион оставался глух к моим потугам. Между тем у него дрогнул уголок губ.

– Нет-нет, я ошибся! – содранным голосом горлопанил я. – Я ошибся, прости! Я тут думаю, что им и было на тебя плевать, но люди… – мои слова были сродни плевку в небо в попытке попасть в путеводную звезду, – люди… не знают, кто ты такой.

У Аиона скривились губы. Я почувствовал, как меня обволакивает его гнев. Знакомое ощущение – когда ярость накрывает с головой, белки глаз затягивает кровяная сетка, будто у весеннего быка, когда не остаётся даже желания препятствовать гиблой мыслишке.

– Первым делом мы возносим мольбы твоему «любимому» Янусу, богу начал, – продолжил наседать я, – затем – громовержцу Юпитеру, а после, в зависимости от празднества – среди которых нет того, что посвящено тебе, – почитаем остальных богов. Ты злишься? Да… Злишься, что бога времени и посевов, мать твою, зерна, почитают, а тебя нет. Что кто-то на коне, а ты – в тени, вынужденный лизать задницу нимфе-властолюбке, чтобы она вывела тебя за ручку в мир, где тебе кланяются до земли и вырезают фаллические идолы твоего крошечного…

Аион дошёл до точки кипения. Вопреки моим надеждам, священная ярость влилась в конечности и придала ему сил. Одновременно с Сатурном он сорвался, наставив копьё, пока бог в теле Ливия покатил косу по мрамору с отвратительном лязгом.

Я закричал:

– Остановитесь! – И зажмурился, не желая видеть, как мы с молочным братом убиваем друг друга.

Сатурн замахнулся и ударил косой, вонзив её во что-то твёрдое с чавкающим звуком. Аион же, в свою очередь, воткнул в тело гасту. На мрамор закапала кровь.

– Луциан Корнелий Сильва, – услышал я чужой голос и распахнул очи.

– О боги… – прошептал я.

Аион и Сатурн крест-накрест проткнули Плиния Иллариона Клавдия. Он пришёл в последний момент, встав между ними, и чёрно-белые перья, раскиданные вокруг, возвещали о том, что он влетел в форме дятла. Лев, змея… и птица.

Из живота Плиния торчали лезвия, подбородок залило кровью. Плиний выглядел очень, очень дурно.

Он повернул голову к Сатурну и произнёс:

– Ливий Туций Дион. – Плиний усмехнулся и выплюнул сгусток крови под ноги. Боги держали оружие, которое причиняло ему, наверное, невероятную боль.

– Ради чего ты влез, Пик? – прошипел Аион и дёрнул копьём. – Это наша бит…

– Закрой свой помойный рот, – перебил его Плиний панибратским тоном. – Вы не понимаете, да? Я назвал имена юношей. Они по праву мои.

Я не понял, что это значит, но реакция Аиона заставила усомниться, что Плиний блефует. Аион вздрогнул. Затем его ещё раз заметно передёрнуло – он сопротивлялся, крича что-то невнятное, но я разобрал лишь агонизирующий вопль: «Луциан мой! ЛУЦИАН МОЙ!»

И я открыл глаза. Я видел свои руки, сжимавшие древко гасты, направленное – о боги! – в Плиния. Он сидел на коленях, перемазанный в крови, а я ничего не мог сделать. Тяжело сглотнув, не решился даже что-то сказать.

И что я мог сказать?

Плиний качнулся и положил ладонь на маску Вызванного Солнца. Сатурн перехватил его за запястье, не позволяя снять артефакт – видимо, планировал добить Аиона.

Плиний с трудом повернул к нему голову и нежным голосом, несвойственным дурному актёришке, прошептал:

– Отец, прошу…

«Я – сын Сатурна», – вспомнил я слова самого Плиния и ужаснулся от неправильности происходящего.

Так быть не должно, когда отец убивает сына.

Сатурн уступил. Он разжал пальцы, и Плиний оставил на маске кровавый след, пока сбрасывал её. Жестянка отлетела и качалась со звоном, пока не успокоилась.

Обнажилось шокированное лицо Ливия, по щеке которого провели той же кровавой ладонью. Плиний уронил руку от слабости, и сатурнова коса растворилась, оставляя сквозное отверстие. Кровь хлынула сильным потоком, я отпустил копьё и подхватил Плиния под спину, укладывая между нами с Ливием. Он выгнулся, закусив губу от боли, и, назло смертельным ранам, засмеялся.

У меня не было ни единой трезвой мысли. И я озвучил глупость:

– Ты же сказал, что больше не поможешь нам.

– Я предсказал, что моя помощь… – Плиний откашлялся с кровью, содрогнувшись в агонии. – Моя помощь вам, болванам, грозит моей смертью. Я как-то… люблю больше себя, чем двух… ушлёпков.

Ливий поискал в суме что-то, что могло бы нам помочь, но его руки страшно тряслись. Он сказал:

– Тебе нужна помощь. Не разговаривай.

Плиний схватил его за грудки и властно наклонил к себе. Он что-то прошептал над ухом Ливия, а затем отпустил. Тот разогнулся не сразу, глядя округлёнными глазами пред собою.

– Плиний, дери тебя за ногу, – разозлился я, – кончай геройствовать. Дай Ливию тебя подлатать, мы не хотим, чтобы ты сдох, понятно? Твои рукировки с именами буквально нас спасли! – Я со зверством вытер непрошеные слёзы. – Мы обращались с тобой неправильно, сука, как будто ты нам должен, а теперь мы должны тебе. Ну что же… что ж ты так рвёшься подыхать, если мы с тобой не расквитались?!

– Луциан…

– Помолчи, Ливий! – рявкнул я и стукнул кулаком о мрамор. Слёзы, как в детстве, стеной застилали глаза. – Сволочь ты, варвар, мы ж не вернули должок! Позволь нам спасти тебя, как ты – нас, эгоист хренов!

– Луциан! – Ливий вцепился в мои плечи, приводя в чувство. У него были красные от слёз глаза. – Хватит. Плиний уже мёртв.

Я сморгнул слёзы и увидел, как Плиний, опираясь на гасту, что пронзала его насквозь, и уронив голову, сидел застывший в вечности. Его очи затянуло серой плёнкой – они смотрели в никуда. Ливий, скривив от подавляемых рыданий рот, прикрыл эти глаза ладонью. На кровавых губах Плиния покоилась хитрая улыбка, будто даже перед лицом смерти дятлов божок не переставал юлить.

Я закрыл лицо руками, вдыхая сквозь пальцы. Ливий обнял меня, пламенный, будто от горячки, и, уронив голову на плечо, тихо произнёс:

– Мы должны убить… Аиона.

– Ливий? – Я с беспокойством оттащил его за плечи и осмотрел. – Ты страшно бледен. Это из-за маски?

– Клелия. Кле-ли-я… – то были последние слова.

– Ливий!

Ливий оттолкнул меня, и между нами разлилась лужица крови. В отражении я видел его бледное лицо: кровь хлынула у него из носа, глаз и рта. Шок сковал меня: выпученными глазами взирал на то, как Ливий зажимает губы – тело не справлялось с тем, чтобы выдержать Сатурна без последствий.

– Держись… вот проклятье!

Я едва успел подхватить падающего спутника, дабы тот не разбился о мраморный пол. С рваным дыханием проверил, есть ли оно у Ливия – не нашёл. Тогда приложил ухо к груди – отвлекала стучавшая в ушах кровь. Хвала богам, я всё-таки услышал редкое сердцебиение.

«Клелия. Детоубийство в Карфагене, – связывал логические нити я. – Кажется, я понял, как они связаны».

Я взял Ливия под колени, подхватил второй рукой между лопаток и поднял. Устроил так, чтобы голова не болталась – и не забились кровью и рвотными массами дыхательные пути. Уж мне ли не знать: скольких пьяниц таскал на руках, как девиц.

Устроив Ливия, я покинул Регию вместе с ним. Идея, как «убить» вечность, скромно зажглась и начала возгораться. Я мог бы попрощаться, прежде чем принести сию жертву, но мой отец сбросит оковы времени лишь после неё, Ливий без сознания, Плиний мёртв. Мне было некому сказать «прощай».

«Ну и хорошо. Не начнут отговаривать и давить на жалость».

Быстрым шагом, насколько позволяла ноша, я шёл по Священной дороге, беспрерывно глядя в небо. Затянутое белоснежными облаками, оно резало глаза световыми прожилками. Выжившие выносили покойников с поля брани, собирали оружие и тушили пожары.

Выбор места для проведения последнего ритуала пал на перекрёсток, где сошлись оси Священной и периферийных улиц. Навстречу прибежал Маркус: потрёпанный, с окровавленным панцирем и поредевшим гребнем на плюмаже, но живой, и я обрадовался ему, словно старому товарищу.

– Мертвецы полегли, – сообщил он. Его взор зацепился за Ливия, который сам походил на труп. – Что с Негоциатором?

– Он жив, но в тяжёлом состоянии, – сообщил я и передал его в руки центуриону. Маркус моментально убрал меч в ножны и взял Ливия на руки. – Прошу, спасите его.

– Я сейчас же пошлю за лекарем. – Маркус осмотрелся с сомнением. – Что произошло, Сателлит? Пираты исчезли с четверть часа назад. Они буквально растворились в воздухе.

Я сдавил нос, потёр, глядя под ноги. Затем взглянул на шрам Маркуса и рассказал, что предводителя северян не стало, посему они, как я мог судить, растеряли человеческий облик и вернулись туда, откуда прибыли.

Маркус сосредоточенно выслушал меня и выпрямил спину. Сдвинув брови, он по-военному торжественно отчеканил:

– Уйти вслед за вождём – честь для воина. Иллирийцы сражались браво. – Маркус усмехнулся, закатив глаза, и нехотя добавил: – Для варваров.

Я не сдержал улыбки. Мы тепло попрощались. Пообещал Маркусу сберечь себя, скрестив за спиной пальцы. Конечно же я солгал.

На перепутье четырёх дорог воздух стал значительно свежее, но мне дышалось тяжело. Голубая полоска в небе должна была скоро растянуться в дорогу для колесницы Сола – но я пропущу новый забег его лошадей. Приход дня, словно появление слуг под конец пира, вытеснял последнего гостя.

Обойдя пятачок перекрёстка по кругу, я провёл ладонью над колосьями ржи и понял: я и есть засидевшийся гость.

Я ударил кулаком в грудь, осаждая сердечный бег. Вложил пальцы в рот и свистнул изо всех сил. Пронзительный звук резанул по ушам.

Внутри меня перевернулось крупное тело и бу́хнулось, как булыжник с утёса. Меня скрутило, словно от кишечной колики. Рот моментально наполнился слюной, но я устоял на ногах.

– Сиди не рыпайся, Аион, – хмыкнул я, похлопав по животу. – Получишь хлеба и зрелищ.

Ветер укрепился и хлестнул по лицу. Вмиг поднялась дорожная пыль. В потоке, что был способен сдвинуть меня, здоровяка, с места, закрутились вырванные колосья вперемешку с галькой. Ушей коснулся клёкот голодного стрикса.

Огромная особь, непохожая на тех, что оседлали карфагеняне, приземлилась около меня, расправила крылья-паруса и, разинув клюв, издала крик. В её глазницах мерцало по синему огоньку, сама морда представляла собой костяной нарост с крючковатым клювом, а оперение лоснилось, переливаясь на солнце. Мощными лапищами, увенчанными закруглёнными когтями, стрикс переступал. Он не торопился нападать.

– Что ж, цыпа, – прошептал я и расставил руки. – Пора бы исполнить пророчество. Ты был спасён, чтобы пожрать Аиона.

Я слышал дыхание птицы: оно было глубоким, подёрнутым хрипотцой. Широкая грудь раздувалась, а затем мой ум наполнил утробный мужской голос:

«Ты убил моего сына».

Лар с заброшенной виллы также умела вещать на расстоянии. Я вспомнил, как нечисть заботилась о детях, до которых не было дела людям, и без колебаний ответил:

– Твой детёныш напал на невинного духа. – Смягчившись к горю отца, я добавил: – Закон охоты, ты же знаешь. Мы с братом не знали, что нам встретился отпрыск стрикса. Но теперь уж поздно орошать землю слезами – что сделано, то сделано.

«Он оказался слабее человека. Он бы не выжил. Или же вы… – слова срывались в сиплое придыхание, – сильные охотники».

– В данный момент я капкан, – усмехнулся я. – Венерина мухоловка. Так уничтожь же меня вместе с мухой.

Стрикс обошёл меня по кругу, взрыхляя когтями рожь, и обласкал дыханием затылок – у меня поднялись волоски на шее. Я закрыл глаза и приготовился.

«Я приму твою жертву, человек. В честь моего убиенного детёныша».

– Благодарен тебе буду вдвойне, если поторопишься. Если честно, – я нервно улыбнулся, – я сейчас сдохну от страха.

Чудовище не удостоило ответом. Стрикс приблизился к моему животу – я понял это по зловонному дыханию на коже. У меня упало сердце в пятки, герой из меня, конечно, выходил неважный – я трясся как лист под дождём.

Аион заверещал так, что у меня чуть череп не раскололся. Стрикс вдруг схватил меня за лицо и надавил когтями на щёки. Я открыл рот и распахнул глаза. Стрикс наклонился надо мной и принялся вытягивать из меня световое тело. Ощущения были отвратные: так, будто бы через весь организм проходил толстый шерстяной канат. У меня брызнули из глаз слёзы, я давился, хватаясь за горло.

«По-другому представлял процесс поедания!» – пролетело в голове, пока я ощущал, как «канат» скоблит по внутренностям и тянется к клюву стрикса, словно червь – к птичьему.

У меня закатились глаза от нехватки дыхания. Я погружался во тьму, полагая, что моя дурная жизнь подошла к не менее дурному завершению.

Вдруг услышал шипение и визг. Открыл глаза и оторопел: стрикс держал за загривок тушку льва с телом змеи, крылья божка трепыхались, а искажённая злобой морда скалилась на меня. В сравнении с вампиром он казался чуть больше человека.

– Какого…

Не дав мне опомниться, стрикс подбросил Аиона в воздух и распахнул клюв – жертва угодила прямиком в бездонную глотку, и её мигом проглотили. Стрикс не взглянул на меня: разогнал взмахами крыльев сор, отбросив меня на добрые несколько шагов, и взмыл в небо.

Лёжа на земле, я проводил взглядом его полёт, пока он не обратился в неразборчивую точку. Развалился в пшенице, позволив колосьям ласкать лицо, и рассмеялся до слёз.

– Балда ты, Луциан Корнелий Сильва, – сказал я сам себе. – А ведь готовился к самопожертвованию! Балда, – хохотал я уже без возможности остановиться и накрыл лик ладонями, – балда!

Так завершилась легенда о льве, змее и птице.

«И с чего начнётся следующая? Не знаю. Возможно, с холмов? Почему бы и не с холмов! Холмы, холмы…»

EPILOGUS. SIT TIBI TERRA LEVIS

* Пусть тебе земля будет пухом

Спустя 10 дней после событий в Регии

– Сплошные холмы, – ныл я. Закрывшись от разящего солнечного света, посмотрел наверх. – Пришёл, что ли?

Возвращение в Регию невольно перенесло меня в роковой день. Я передёрнул плечами: и натерпелись же мы всякого с Ливием. За эти десять дней я дневал и ночевал в царском домусе, ибо не мог подолгу оставаться в неведении, что с Ливием. Сводило с ума, что и на отца не мог наглядеться – живого! – и о Ливии волновался. Вот и разрывался меж двух огней – к тому же по пути от Авентина до Палатина плутал и бесился, что трачу драгоценные мгновения на дорогу.

Рим восстанавливался на удивление быстро. Первым делом с улиц убрали покойников и ответственно занялись перезахоронением и распределением могил между теми, кто погиб в страшной бойне. Я лично распоряжался похоронами Плиния и очень ждал, когда Ливий очнётся, чтобы показать, как я увековечил память нашего спасителя.

Царь Нума не отсиживался в печали: несмотря на возраст, он помогал отстраивать город заново, принимал на земле иностранных архитекторов, чтобы они восстановили утраченные здания, и не жалел драгоценных камней на благородные дела. Оказалось, он, да и все горожане стояли не просто так: они всё видели, но не могли пошевелиться. Какой кошмар, должно быть, испытал бедный люд.

Отец молчал о пережитом и всё расспрашивал меня, повторял, как гордится мной и Ливием. Нума же занимался важными делами по восстановлению Рима и не устраивал аудиенций. Он только сказал мне: «Я всё видел, Луциан Корнелий Сильва. Я буду молить богов о здоровье нашего Царя священнодействий, и вы вместе расскажете мне обо всём».

Знал бы повелитель – я молил денно и нощно. Сатурн был одним из древнейших богов пантеона, и его мощь разрушила организм Ливия. Маркус сдержал слово и разыскал лекаря, который оказал Ливию помощь, но его хворь имела сверхъестественное происхождение, посему целители разводили руками.

Я не сдавался. Ухаживал. Бегал в перерывах к отцу и спрашивал совета – он помогал, подменял меня. Надежду я не терял, и вот этим утром ко мне прислали служку, который сообщил благую весть: Ливий очнулся.

Я с толчка открыл врата в Регию и вбежал внутрь. По пути едва не снёс служанку с корзиной белья, извернулся, попросив прощения, и помчал в кубикулу Царя священнодействий. Залетев в опочивальню, я раскинул руки с улыбкой до ушей и возопил:

– Скотина ты, Туций, не верю своим очам! Наконец-то ты выспался!

– Луциан, – слабым голосом отозвался Ливий. – Я тут… не один.

У меня опустились руки и уголки губ. Сцепивший за спиной руки, ко мне обернулся сам царь Рима – Нума Помпилий. Он был одет в бело-золотое одеяние, украшенное фибулой в виде головы льва, и золотой венец. Точно готовился к публичному выступлению.

Я упал ему в ноги, попросив прощения за сквернословие в присутствии царской особы.

– Встань, Луциан, – в голосе Нумы слышались по-отечески нежные интонации, но в то же время я ощущал сталь его характера. – Вы, двое, – взор прокатился по нам с Ливием, – совершили невообразимое. Вы герои, и о вас будут слагать легенды.

Поднявшись, я опустил голову. Мне думалось, что ничего особенного мы не совершили.

Ливий сидел в постели, играя пальцами, сплетёнными меж собой. У него припухли веки и рассыпались волосы – в остальном он выглядел бодрым и пребывавшим в здравии. Он стыдливо прикрывал голую грудь, наверное, чувствуя себя неловко в присутствии правителя Рима в неприглядном виде.

Нума погладил бороду. Его лицо пронзили новые морщины, которых я не замечал раньше. Быть может, потому что глядел на царя издали. А может, они появились после того ужаса, что он пережил вместе с народом.

– Поведайте же, герои, что случилось с вами на нелёгком пути. – Нума жестом пригласил меня сесть на край постели Ливия. Я подчинился, чувствуя себя неловко. – Не смущайтесь. Повествуйте без утайки. – Он тепло улыбнулся. – Позволяю даже использовать скверные слова.

Ливий взглянул на меня, и я кивнул. Мы начали сказ по очереди, но вскоре принялись перебивать друг друга и перескакивать с истории на историю. Нума терпеливо слушал, лишь изредка задавая вопросы. Мы поведали о замершем времени, о проклятой весталке, о Плинии, который оказался Пиком, битвах с нечистью и людьми, о Карфагене… И завершили тем, что раскрыли замысел Эгерии.

– Нам очень горько говорить об этом, повелитель, – завершил Ливий, и мы оба потупили очи. – Но царица Эгерия и впрямь оказалась не той, за кого себя выдавала.

– Она верховодила нами, – не сдержался я, – ради власти над всем миром убила стольких людей, не гнушаясь и умерщвлением детей.

Лицо Нумы оставалось непроницаемым. Он долго молчал, глядя то в окошко, то на нас, то в пол. Ему определённо не просто было воспринять, что его спутница жизни и пленница сердца – тиран и убийца.

После длительного молчания Нума Помпилий промолвил:

– Мне следует многое обдумать, посему прошу не гневаться на мою отрешённость. Как бы то ни было, ваш подвиг, Луциан и Ливий, – он посмотрел на нас с тёплой улыбкой, – будет увековечен. И теперь я хочу знать, чего вы хотите в знак моей благодарности.

Ливий первым поднял взгляд. Он скомкал одеяло и выпалил:

– Я не хочу быть Царём священнодействий. И никогда не хотел. – Он мельком взглянул на меня и обратил решительный взгляд на Нуму. – Моя мечта – охотиться на нечисть, совершить кругосветное путешествие, побывать за пределами Океана. Я хочу быть свободным.

«Так ты это всерьёз, Ливий?» – подумал я и почувствовал себя особенно глупым.

Нума кивнул, затем повернулся ко мне.

– А ты, Луциан?

Я открыл и закрыл рот. Посмотрел на Ливия, который не решался ответить взаимностью. Незаметно сжал кулак и ответил:

– Прости, царь. У меня нет особенных пожеланий. Я должен спросить отца, быть может, он согласился бы восстановиться в должности Священного царя.

Это всё, что я мог выдать.

Нума сообщил, что ему требуется время всё обдумать. Также он дал понять Ливию: тот освобождён от сана и может покинуть померий когда заблагорассудится. Главное, подметил Нума, поправить здоровье и постараться не рисковать жизнью так часто.

С этими словами он вышел, оставив нас наедине. Тишина давила. Я не выдержал и, подорвавшись, обнял Ливия за шею. Он растерялся и не сразу ответил на объятия.

– Просил же тебя не надевать маску, – пробубнил я, зарываясь носом в его волосы. – Ты паршивая дрянь, Туций.

– Я пойду без неё, – прошептал он, сжимая мою спину. – Помню, что каждая змея без головы – уже не змея.

– Как и лев, – ответил я с улыбкой, хотя мне было грустно и я не хотел улыбаться.

Объятия иссякли. Мне невмоготу больше было притворяться, словно всё хорошо. Отстранившись, я отодвинулся, а после и вовсе встал. Застыв в дверях, постучал по косяку и спросил:

– Когда ты уходишь?

– Через пару дней, как приду в себя. – Ливий почесал висок. – Не печалься, Луциан. Через время я прибуду на родину и буду радовать тебя и твоих детей историями из путешествий.

– Детей? – Я выгнул бровь. – Так следующее пришествие Ливия Туция Диона в Рим планируется ещё не скоро?

Ливий облизнул губы, смущённо улыбнувшись, и с чувством ответил:

– Я обманывал тебя. Ты держал важную информацию в секрете от меня. Мы выросли, Луциан, и, похоже, – слова, по-видимому, давались ему с трудом, – похоже, совершенно друг другу не подходим. То, что мы триумфаторы, – заслуга богов, в частности Пика, и стечения обстоятельств.

– Ты умаляешь наши заслуги, – процедил я.

Ливий замахал руками:

– Ни в коем случае. Просто я удивлён, как нам удалось совершить такой небывалый путь, притом что мы не могли шагать нога в ногу, когда поднимались по лестнице под анкилом.

Я вспомнил наши первые потуги образовать команду и усмехнулся.

– Иными словами, Луциан, – продолжил Ливий, – ты прав. Мы изменились и вправе расстаться. Детские клятвы остаются детскими, не так ли?

– Ты прав, – улыбнулся я, однако не дал улыбке тронуть глаз. – Отдыхай и набирайся сил. Как поправишься – приходи, я провожу тебя к могиле Плиния.

Ливий разгладил вмятины на одеяле и улыбнулся. Он сказал:

– Хорошо. Спасибо.

Сказал:

– Пожелай от меня крепкого здоровья Луцию.

И я покинул кубикулу, ощущая, что эта сцена когда-то происходила с нами. Всё повторялось и было не ново.

Только горесть ощущалась, как в первый раз. Она меня душила, выводила из равновесия и с захлопнувшейся дверью лишь многократно усилилась.

Спустя два дня

Умиротворение, царившее над некрополем, особенно ценилось после трагических событий. В воздухе витала дымка и крепко пахло ладаном и полынью – от вязкого и горького дыхания смерти рот наполнялся густой слюной. Меж свежих могил ходили римляне, тихо переговариваясь или вовсе безмолвствуя, стояли подолгу над осквернёнными умершими и вымаливали прощение. Иные, кто был из этрусков, отправлялись в холмистые гробницы и подолгу находились среди жильцов последних инсул.

Я наклонился и стёр налетевшую пыль с надгробия. Глина уже застыла, и выведенная палочкой эпитафия смотрелась выразительно. Проверил соседнюю – тоже хорошо, и она вырыта близко к первой, как я и просил.

Обе могилы засыпали цветами с молельными табличками и украшениями, что не видать было и чёрной земли.

– Еле тебя нашёл. – Ко мне подбежал Ливий.

Я поприветствовал его кивком головы и протянул:

– Да… Сегодня тут оживлённо.

Ливий шлёпнул меня по плечу. Я потёр руку с угрюмым выражением:

– Что я такого сказал?

– Ничего хорошего. – Он подбоченился. – Хватит оживлённости в священном месте. Усопшие должны оставаться усопшими, Луциан. Пусть будут живы память, разум и сердце. Этого достаточно.

Я молча согласился. Сказал не подумав. Ливий только что вернулся с захоронения Кирки и Антония – хотел увязаться следом, чтобы подбодрить, но он попросился один. Он тогда сказал мне: «Это моя битва». И после ему пришлось сражаться с покойными родителями, но и тогда, и сейчас я не остался с ним, потому что чтил его выбор.

Ливий опустил руки и посмотрел на могилы. Душистые гиацинты и лилии, хвойные лапники, лавр и можжевельник – с земли поднималось благоухание, противостоящее полынному туману.

– Плиний Илларион Клавдий, – прочитал Ливий. – Почему не Пик?

– Только мы можем знать его настоящее имя, – оскалился я. – Цена, соразмерная нашей, не находишь?

– Что ж, в этом что-то есть. – Ливий кратко улыбнулся, но эмоция быстро погасла. – Моя мать любила его, и когда я узнал об этом, впал в бешенство.

– Да уж припоминаю твои карфагенские истерики… – Острый взор Ливия, как серп, отрезал мне язык. Я примирительно поднял ладони: – Молчу.

Он вновь посмотрел на могилу, снял змеиный браслет Кирки и положил его Плинию. Ливий выпрямился, очи потемнели до медвяного оттенка.

– Я был дураком и не видел дальше собственного носа. Плиний направлял и сопровождал нас несмотря на то, что мы были противны ему. Быть может, в какой-то момент он полюбил нас, – голос Ливия дрогнул, когда взор метнулся к соседнему надгробию, – несмотря на то, что Атилию проклял человек с моей фамилией.

Я положил руку на плечо Ливия и сжал ладонь.

– Не бери на себя грех Кирки. Наделай лучше своих – у тебя на это вся жизнь впереди.

– Отчего я такой? – На меня посмотрели со столь детской непосредственностью, что я убрал руку с плеча и обхватил себя за запястье, будто мог причинить боль ранимому существу. Брови Ливия сломались домиком, и в предрассветной мгле блеснули слёзы. – Я монстр? Нечисть? Выродок?

– Не выродок ты, – осадил я. – Натерпелся всякого, вот и городишь чепуху.

Ливий спрятал лик в ладонях и опустился на колени подле могил. Он шумно выдохнул и сквозь пальцы сообщил:

– Меня тошнит от Рима. Его земли пропитаны кровью, и даже при Нуме живём по опостылевшему «хочешь мира – готовься к войне».

– Но это наш дом. У нас другого нет, и нам надобно его охранять, – поспорил я. – И не по этому же правилу про мир и войну мы спасли Рим?

Ливий затих, и я осмотрелся: люд прибывал. Светало. Я подал Ливию руку со словами:

– Идём. Поживёшь у нас с отцом. Работы много, зато точно будешь не одинок.

Но Ливий не принял моей руки, остановил, чтобы я не подходил ближе, и, открыв лицо, посмотрел с напущенным холодом, как умел. Не поднимаясь с земли, произнёс:

– Я улажу дела к полудню и отправлюсь в путь.

Рот наполнился иглами невысказанных слов. Думал, что Ливий несерьёзно, что его бред охотой на нечисть иссякнет, когда он столкнётся с ужасами вроде восставших покойников. Но с позволения царя Ливий сложил полномочия и собрался в скит. Я пожевал внутреннюю сторону щеки и спросил:

– Надолго?

– Навсегда.

Меня разгневала собственная реакция – я отошёл и махнул на друга рукой:

– Ну и катись.

В груди родилось щемящее чувство, которое плелось вслед за мной. Я покидал некрополь, стараясь не думать ни о чём. Я хотел выкинуть Ливия из памяти, но не мог, поэтому быстро-быстро побежал и всё утро скитался между холмов, как глупый баран. Таким я и был.

Полдень сиял во всей красе. Солнечная колесница блистала в зените, купая Рим в жарких весенних лучах. Я дышал травами и аппетитным запахом очага отчего дома, стоя у кухонного стола и нарезая овощи для похлёбки.

С глухим стуком отворилась дверь: в хижину вошёл отец с корзиной в руках. Он поставил корзину на стол и посмотрел на меня.

– Хорошо режешь, – сказал он, потрепав меня за плечо.

Я хотел улыбнуться, но не смог и ответил лишь:

– Похлёбка выйдет что надо.

Отец заметил перемену моего настроения и нахмурился. Он вытер руки о тряпку, взятую со стола, и устроился напротив.

– Сын, видимо, настало время обсудить то, что висит в воздухе.

Я измельчил лук и чеснок: дабы они сохранили аромат. Соскрёб их в глиняную миску и постучал о разделочную доску ножом, чтобы стряхнуть остатки.

– Пожалуй, отец. – Я поднял на него взгляд. – Как минимум о том, что я не вакхант. Не люблю вино и не пью его. Меня прокляла сумасбродная нимфа.

– Я догадывался об этом, – просто ответил он. – Мы с Антонием понимали, что у вас с Ливием непростая судьба. Когда Антоний пришёл ко мне от супруги, он был крайне встревожен. Он сказал, что смена наших положений переменит звёзды, под которыми вы родились. Это было необходимо, чтобы вас спасти.

– И ты поверил?

– Само собой. Антоний – мой друг, я не мог не поверить.

Отец выложил мне на доску несколько корнеплодов из корзины. Я отсёк вершок редьки и принялся усердно нарезать овощ.

Сероглазый взор отца застыл на окне, отражая стремительное течение кучевых облаков. Он прервал молчание:

– Семья Туциев окутана тайной, которую Корнелии в силу прямодушия не поймут. Туции многое скрывают и плетут интриги. Порой кажется, что они совершают поступки супротив дружеских чувств. Потому их сторонились и сторонятся. – Отец усмехнулся. – Но только Корнелий способен понять и полюбить Туция. Впустив в сердце одного из них, Корнелий открывает для себя, как крепки могут быть дружеские узы, как самоотверженны Туции, когда сражаются за дорогого человека, и как удивителен баланс противоположных душ.

У меня перед глазами завертелся круговорот из наших приключений, лезвие сорвалось с плода и сдуру садануло по руке. Я швырнул нож на доску и обхватил губами окровавленный палец.

– Ты в порядке?

– Царапина, отец, не переживай, – поспешно сказал я и накинул на плечи шкуру льва. – Пойду промою.

Отец издал громкий смешок, когда я потянулся к дверной ручке. Я обернулся, вопросительно изогнув бровь. На мой взгляд он ответил:

– И давно ты ходишь к колодцу в обмундировании?

– Отец… – Сердце бешено забилось в груди, и я сглотнул, решаясь. Выдохнул. – Прости, но я не могу допустить, чтобы Ливий где-то сгинул. Он умный, но слабак ещё тот. Мне тяжело оставлять тебя, но я – Корнелий, и наша миссия – охранять придурков-Туциев.

Отец без слов принялся бегать по хижине и накидывать в походную суму медь, камни для разведения огня, овощи с фруктами. Он сунул мне вещи и заключил в крепкие объятия. Сердце рвалось у меня из груди – от любви к отцу и страха, что я опоздал.

– Ты сделал правильный выбор, сынок, – прошептал отец, и я обнял его. – Твоя мама, Антоний и Кирка гордились бы тем, какими отважными и добрыми выросли наши сыновья. И я, я очень горд тобой. – Отец разомкнул объятия и, стерев слезу, подтолкнул к выходу: – Беги же, Луциан.

Ноги стали лёгкими от чувств, и я помчался к выходу.

– Не прощаюсь, отец, мы ещё будем в Риме проездом! – воскликнул я и вылетел за дверь. Затем выругался, вернулся и три раза постучал по дверному косяку: – Янус, благослови начало нашего пути. Защити нас и предупреди, если ждёт беда.

Я чувствовал отцово объятие, как будто оно отпечаталось на моей душе. Мне было тепло, но вместе с тем обуревало отчаяние, что Ливий уже ушёл. Я помнил, как в прошлый раз мы выходили со стороны Авентинских холмов, через рощу. Но туда ли отправился Ливий? А если я заблужусь в лесу, то уже никогда его не встречу.

«Что же делать?» – метался я из стороны в сторону.

Рисковать и переступать авентинский померий не стал. Вместо этого побежал через город, как ужаленный в задницу. По пути едва не снёс плебеев, что укладывали на телегу тяжёлую поклажу, и извинился в ответ на брань.

– Стой, так это ж герой! – ужаснулся один из мужей, но я уже не разобрал других слов.

Обогнув двух пожилых женщин, перепрыгнул кошку – вдруг перед глазами выросла балка, которую тащили двое строителей. Я сориентировался на бегу, резко наклонился и пролетел под ней. Мне кричали вслед: «Герой! Герой!», а я думал лишь о том, что опоздал. Пыхтя, обращал к небу взор и посылал мольбу Солу, чтобы он устроил солнечным коням переправу, а Сатурна – чтобы время замедлило бег. Тогда бы я успел.

В очередной раз пялясь в небеса, я не заметил и влетел в частокол. Свалившись на чужой участок, я перекатился, рассадив колени, и ударил по земле:

– Нет!

– Ах ты пьянь! – зарычал кто-то надо мной. – О, так ты же тот вакхант…

– Дубильщик Секстий, – узнал я. Вскочив на ноги, я наскоком подобрался к нему и шмыгнул носом: – От тебя зависит моя жизнь.

– И от моего забора? – Он скрестил руки на груди. – Я не посмотрю на то, что ты спаситель Рима, если ты ещё раз…

– Да-да, слушай, ты не видел нашего бывшего Священного царя? Он такой тощий, – изобразил фигуру руками, – в ухе серьга, как у меня. И вообще обвешан украшениями с головы до пят.

От паники я сильно жестикулировал и дыхание сбилось – я походил на дурака с бессвязной речью. Но лицо дубильщика вытянулось и просветлело. Он показал вдаль и сообщил:

– Я видел Царя священнодействий, он четверть часа назад прошёл мимо моей мастерской и скрылся между Палатином и Целием.

– Он выйдет со стороны Целийского холма! – сообразил я и рванул с новыми силами. – Спасибо, Секстий!

Дубильщик поглядел мне вслед, почесал пузо и вернулся к своему забору.

Как в меркурьевых сандалиях я парил, а не бежал. Моё слабоумное ориентирование на местности вдруг дало сбой: и я ретиво нашёл Палатин, оббежал его с восточной стороны и бросился мимо Целия к межевому камню. Как бельмо, оно манило меня, и я не выпускал ципп из виду, пока не пересёк померий.

Дорога уходила вниз с возвышенности, на которой высился Рим. Я увидел свежие следы на ней, очень похожие на те, что оставляла обувь Ливия.

– Термин, помоги найти нужную дорогу, – помолился я и рванул что есть мочи.

Долго бежал, но не ощущал, как вымотался. Я распугал горлиц, клюющих что-то с земли, и взмывающая стая остановила меня. Когда птицы разлетелись, я увидел его.

– Ливий! – окликнул я и подбежал к нему.

Он обернулся и посмотрел на меня глазами-блюдцами. Ливий хотел что-то спросить, но я стиснул его в объятиях, совсем не беспокоясь, что он обо мне подумает. Мы стояли и обнимались. С меня сходило сто потов, я рвано дышал, лёгкие надрывались, пульсировало в висках, колотилось сердце. И я был счастлив.

– Ты кое-что оставил в Риме, – процедил я.

– Что? – всхлипнул Ливий.

– Меня, тупой ты баран.

В ответ он посмеялся, но со смешком вырвался новый всхлип. Туций сказал:

– Луциан, прости меня. Я не мог заставить тебя пойти со мной – у тебя же отец.

– А у тебя никого, шельма. Если ты, паршивец, бросишь копыта в дороге, я себе не прощу. – Я услышал подозрительный стук и расцепил руки. Почесав нос, огляделся, мой взгляд зацепило пёстрое пятнышко на стволе бука: – Смотри, Ливий.

Я показал на дятла: вцепившись в кору, тот делал своё нехитрое дельце, выковыривая паразитов тонким клювом. Отдав птице честь от виска, произнёс с широкой улыбкой:

– Триерарх.

Ливий повторил мой жест и театрально поклонился:

– Теперь о тебе наслышаны от Рима до Карфагена, пират и актёр Плиний Илларион Клавдий.

Он разогнулся, и мы помолчали, наблюдая за дятлом, который отвлёкся от дерева и поглядывал на нас глазиком-бусинкой. Ливий вздохнул и спросил:

– Луциан, как ты считаешь… – он помялся, разглядывая птицу. – Мог бы я оказаться его сыном?

– Плиния? – Я с изумлением воззрился на друга, но тут мою думу занял подсчёт месяцев – период меж расставанием Кирки с Пиком и скорой встречей с Антонием был невелик. С горящими глазами я кинулся к нему: – Об этом он рассказал тебе перед смертью?

– Плиний сказал… – Ливий заговорщически осмотрелся и махнул мне, чтобы я приблизил к нему ухо. Я так и сделал, и он шепнул: – Плиний сказал, что тебе водить.

Не успел я опомниться, как меня осалили, и Ливий сорвался в бег прочь от меня. Я рассмеялся и вместе с дятлом, который оттолкнулся от дерева и полетел надо мной, принялся догонять друга.

Облака-путники разбежались, открывая небесный простор, чтобы боги узрели: лев, змея и птица начали новый путь.

Глоссарий

Агоналии (лат. Agonalia) – древние римские празднества в честь различных богов, особенно Януса. Связаны с жертвоприношениями и защитой города. Отмечались несколько раз в году, но информация о точном содержании обрядов со временем была утрачена и не дошла до наших дней.

Анкил (лат. ancile) – священный щит, по преданию упавший с неба при царе Нуме Помпилии. Его считали залогом защиты Рима. Чтобы никто не похитил оригинал, было изготовлено одиннадцать копий. Хранились они в Регии и оберегались жрецами-салиями.

Баал-Хаммон (лат. Baal Hammon) – верховный бог Карфагена, бог солнца, времени и урожая.

Бахус, Вакх (лат. Bacchus), также отождествлялся у римлян с Либером – богом вина, виноделия, веселья и экстаза. Празднества в его честь, Вакханалии, включали мистические ритуалы и буйные оргии. В них участвовали вакханты и вакханки – жрецы и жрицы культа, теряющие себя в экстатическом трансе. Древние греки называли его Дионисом (др. – греч. Διόνυσος).

Венера (лат. Venus) – римская богиня любви, красоты, плодородия и весны. Изначально – покровительница садов и процветания, позже отождествлена с греческой Афродитой. Считалась прародительницей римского народа через своего сына Энея. Её почитали как идеал женственности и обаяния, но также как могущественную силу природы и страсти. Юлий Цезарь считал её своей небесной праматерью и покровительницей рода Юлиев.

Вертумналии (лат. Vertumnalia) – праздник в честь Вертумна, бога перемен, времени года, садов и плодов. Отмечался в конце августа, в разгар сбора урожая. Его почитали садоводы и торговцы, принося плоды и венки.

Веста (лат. Vesta) – богиня домашнего очага, семьи и сакрального огня. Не имеет эквивалента в греческом пантеоне. Её храм был возведён при Нуме Помпилии: в нём горел очаг, за огнём которого следили весталки – он не должен был потухнуть, так как это сулило беды. Также самой тяжкой провинностью весталок считалось нарушение обета целомудрия. Нарушившую обет закрывали в погребе, вырытом в земляном валу, возле Коллинских ворот, давали немного еды и привязывали к носилкам. Город погружался в траур на эти дни.

Гаста (лат. Hasta) – древнеримское копьё, использовавшееся как оружие, символ власти и даже на аукционах (куда устанавливали копьё для обозначения продажи). Гаста была оружием гоплитского типа, позже вытеснена пилумом.

Дидона (лат. Dido) – легендарная правительница Карфагена. Влюбилась в героя Энея, но, оставленная им, покончила с собой. Её образ стал символом верной, но трагической любви.

Домус (лат. Domus) – италийский городской особняк развился из деревенской усадьбы, собиравшей под одной крышей множество полезных помещений. Ранние италийские особняки представляли собой прямоугольные в плане здания с помещениями, сгруппированными вокруг атриума с небольшим садиком, называемым hortus, в задней части.

Инсула (лат. insula) – многоквартирный дом в Древнем Риме, чаще всего четырёх-пяти этажей. В таких зданиях жила городская беднота, ремесленники и арендаторы. Нижние этажи занимали лавки и мастерские, верхние – тесные и неудобные квартиры. Инсулы часто строились на скорую руку и были подвержены пожарам и обрушениям.

Каладрий (лат. Caladrius) – мифическая белая птица, похожая на цаплю. Считалось, что она могла предсказывать исход болезни: если смотрит на больного – он выздоровеет, если отворачивается – умрёт. Была предвестником смерти.

Карфаген (лат. Carthago) – древний финикийский город-государство на территории современного Туниса, основанный тирийцами около 814 г. до н. э. Считался крупнейшим центром морской торговли и военного могущества в западной части Средиземноморья. Был главным соперником Рима в Пунических войнах (264–146 гг. до н. э.). После третьей Пунической войны Карфаген был разрушен до основания, но позже перестроен римлянами и стал важной провинциальной столицей. В римских источниках Карфаген нередко ассоциировался с образами жестоких жертвоприношений и хитроумной дипломатии.

Киликия (лат. Cilicia) – историко-географическая область на юго-востоке Малой Азии, на северо-восточном побережье Средиземного моря. В VI веке до н. э., во время событий в книге, находилась под властью местных династий – территория была разделена на независимые царства.

Кирка (лат. Circe) – волшебница, жившая, по преданию, на острове в Тирренском море. Превращала людей в животных, но оказала помощь Одиссею, когда он не поддался её чарам.

«Сказано под розой» (лат. «Sub rosa dictum») – выражение, обозначающее доверительный, конфиденциальный разговор. Римляне вешали над столом розу как символ тайны: всё, сказанное под розой, не подлежало разглашению.

Лаверна (лат. Laverna) – древнеримская богиня воровства, мошенничества и незаконной прибыли. Ей была посвящена роща и жертвенник близ Рима, недалеко от Лавернских ворот. По преданию, её образ находили также в этрусских гробницах. Поклонялись Лаверне преимущественно люди «тёмных профессий»: воры, лжецы и даже маги.

Лар (лат. Lar) – добрый дух-хранитель дома, семьи и предков. Изображался в виде маленькой статуэтки у домашнего алтаря, охранял покой и благополучие семьи.

Латиняне (лат. Latini) – коренное население Лация, области, где был основан Рим. Близкие по культуре и языку к римлянам, они считались их родичами и союзниками. По преданию, потомки Энея стали праотцами латинян. Именно из их среды происходили первые цари Рима и патрицианские роды.

Лаций (лат. Latium) – регион в центральной Италии, на побережье Тирренского моря. Родина латинов и будущих римлян. Включал важные города, такие как Альба Лонга и позднее Рим. Был центром формирования латинской культуры и латинского языка.

Лемур (лат. Lemur), или ларв – злобный или беспокойный дух мёртвого, не нашедшего покоя. Их старались отогнать во время древнего римского обряда – Лемурий.

Либурна (лат. liburna) – лёгкий и быстрый военный корабль, заимствованный римлянами у иллирийского племени либурнов. Идеальна для разведки, преследования и охраны побережья. В позднюю эпоху стала основой римского флота благодаря своей скорости и лёгкости управления.

Ликтор (лат. Lictor) – служитель-охранник высших магистратов в Древнем Риме. Нёс фасции (пучок прутьев с воткнутым топором) как символ власти и права наказания. Возник при этрусских царях Рима. Обычно сопровождал консула, претора или диктатора.

Лупа (лат. lupa) – буквально «волчица». В мифе – животное, вскормившее Ромула и Рема. В обыденной речи – так называли римских проституток, особенно уличных.

Лупанарий (лат. lupanar) – дом распутства, публичный дом в Древнем Риме. Название происходит от латинского слова «lupa» – «волчица», жаргонное обозначение проститутки. Лупанарии были частью городской жизни, особенно в портах и близ форумов.

«Я сделал, что мог; пусть те, кто могут, сделают лучше» (лат. «Feci quod potui faciant meliora potentes») – крылатое выражение из сочинения Марка Туллия Цицерона (106–43 гг. до н. э.) «Письма», которое в книге, в связи с более ранними событиями, упоминается в качестве отсылки-прообраза. Впоследствии фразу «Я сделал, что мог; пусть те, кто могут, сделают лучше» римляне использовали как формулу завершения передачи дел и полномочий друг другу.

Марс (лат. Mars) – бог войны и мужества, один из главных римских богов. Покровитель римского народа и отец легендарных основателей Рима – Ромула и Рема. В более ранних традициях также бог земледелия и весеннего обновления. Его почитали как защитника границ и вдохновителя в битвах. Март, первый месяц древнеримского календаря, был назван в его честь. Его именем назван месяц март.

Морс / Летус (лат. Mors, Letus) – олицетворение смерти, особенно лёгкой и ненасильственной. Соответствует греческому Танатосу (др. – греч. Θάνατος). Изображался часто как молчаливый юноша с перевязью. В религиозных текстах иногда упоминается в контексте обряда или судьбы.

Некрополь (лат. necropolis) – «город мёртвых», обширное кладбище, особенно в этрусской традиции. Этрусские некрополи представляли собой подземные кварталы с семейными усыпальницами с фресками, урнами и глиняными табличками. Считалось, что душа умершего продолжает жизнь в загробном доме, подобном земному.

Нума Помпилий (лат. Numa Pompilius) – по легенде, второй царь Древнего Рима, правивший после Ромула с 715 по 673 г. до н. э. Он происходил из сабинян – соседнего народа – и стал символом мира, мудрости и религиозного порядка. Он родился в день основания Рима, а свою юность провёл в строгости и уединении. После смерти своей молодой жены Тации Нума удалился в Альбанские горы, где встретил нимфу Эгерию. Считается, что именно она научила его мудрости и законам. По настоянию римлян и сабинян он принял власть, чтобы усмирить военизированный Рим и научить его жить в мире.

Нума основал главные религиозные обряды и должности: жрецов, понтификов, весталок. Запретил кровавые жертвоприношения, заменив их на символические. Он упорядочил календарь и впервые различил обычные дни и праздники. Также учредил ремесленные коллегии и праздники для каждого ремесла. Умер Нума в глубокой старости, за время его правления Рим не участвовал ни в одной войне.

Ойкумена (в контексте Северной Африки) – в античной географии термин означал «обитаемую землю». В мифологии древних греков и римлян считалось, что Ливия (Северная Африка), наряду со Скифией и Эфиопией, составляет крайние пределы ойкумены – населённого мира.

Орк (лат. Orcus) – божество подземного мира, мрачный владыка мёртвых. Наказывающий и беспощадный, но не персонализированный, как Плутон. В народной речи – воплощение страха перед смертью. Его именем названо римское царство мёртвых – подземный мир. Там обитали души умерших, судьи и демоны. Считалось, что путь туда лежит через реку Стикс и врата мёртвых.

Пенаты (лат. Penates) – боги-хранители дома, пищи и очага. Вместе с Ларами составляли домашний культ, обеспечивая защиту и достаток.

Пик (лат. Picus) – древний италийский бог в образе дятла. Покровитель земледелия и гадания по птицам. Считалось, что он понимал язык птиц и знал тайны судьбы.

Портус (лат. Portunus) – бог ворот и портов. Его культ был особенно важен для торговцев и моряков. Он охранял переходы между мирами и рубежами, как в доме, так и в гавани. Его праздником был Портуналии (17 августа), когда ключи окропляли водой – для удачи и защиты.

Пульс (лат. Puls) – каша из зёрен (вначале – спельты, позже – ячменя и пшеницы), основное блюдо римского простолюдина. Готовилась густой, жидкой или запекалась, выступая аналогом хлеба.

Регия (лат. Regia) – «царская резиденция», священное здание на Римском форуме. По преданию, дворец царя Нумы Помпилия, позднее – дом великого понтифика. Здесь хранились анкилы и совершались важные религиозные обряды. В книге Регию занимает Царь священнодействий, а резиденция Нумы является отдельным зданием.

Ромул (лат. Romulus) – по легенде, первый царь и основатель Рима. Сын жрицы Реи Сильвии и бога войны Марса. Вместе с братом Ремом был вскормлен волчицей, вырос среди пастухов и стал вождём. Убив брата в споре за место основания города, он заложил Рим в 753 г. до н. э. После смерти, как верили, он вознёсся на небо и стал богом под именем Квирин.

Сабиняне (лат. Sabini) – древний народ, живший в центральной Италии, к северо-востоку от Рима. Славились суровостью нравов и набожностью. После легендарного «похищения сабинянок» стали частью римского народа. Считалось, что сабиняне привнесли в Рим уважение к законам, культ предков и религиозные традиции. Один из римских царей, Нума Помпилий, был сабинянином.

Сатурн (лат. Saturnus) – бог сельского хозяйства, времени и цикла урожая. Считался покровителем Золотого века. Его праздники – Сатурналии – символизировали временное равенство и изобилие. Часто отождествлялся с греческим Кроносом.

Священный царь, или Царь священнодействий (лат. rex sacrorum, rex sacrificus) – высший ритуальный жрец, сохранявший элементы царской власти. В реалиях, описанных в книге, должность существует при царе Нуме Помпилии, однако в действительности была утверждена лишь в республиканский период Рима (традиционная дата – 509 г. до н. э.) Местожительством Царю священнодействий служил особый дом на Священной дороге на Форуме. Он открывал праздники, связанные с календами, совершаемые им ритуалы в той или иной степени были связаны с сакральным делением времени: жертвоприношения в календы и ноны каждого месяца, в том числе Агоналии, посвящённые богу Янусу и, по некоторым данным, Марсу и Квирину (или Янусу-Квирину, Марсу-Квирину). Для инаугурации требовался не только статус патриция, но и происхождение из священного брака. Царица священнодействий (лат. regina sacrorum) – супруга царя священнодействий, выполнявшая предписанные ей ритуалы, подобно фламинке (супруге фламина, жреца Юпитера). В данной книге также опускается момент с браком.

Семихолмье – семь холмов, на которых был построен древний Рим: Палатин, Капитолий, Авентин, Квиринал, Виминал, Целий и Эсквилин. Каждый холм имел стратегическое и религиозное значение. На них строили храмы, укрепления и дворцы.

Стрикс (лат. Strix) – ночное чудовище в образе совы, питавшееся кровью младенцев. В римском фольклоре – дух-хищник и предвестник беды.

Танит (лат. Tanit) – главная богиня Карфагена, связанная с плодородием, луной и материнством. Почиталась как защитница города, связанная с ритуалами и жертвоприношениями.

Термин (лат. Terminus) – древнеримский бог границ и межей. Его поклонение утвердил Нума Помпилий. Термин олицетворял законность и неприкосновенность частной и государственной земли. Ему посвящали граничные камни, обливали их вином и украшали венками. Считалось, что границы, установленные с участием Термина, нельзя нарушить без воли самих богов.

Тирренское море (лат. Mare Tyrrhenum) – часть Средиземного моря между западной Италией, Сардинией и Корсикой. Названо по этрускам (Tyrrheni). Было важным торговым и военным маршрутом в античности.

Тирс (др. – греч. θύρσος) – жезл, обвитый плющом и виноградной лозой, символ Диониса (Бахуса, Вакха, Либера). Носился вакхантами во время мистерий и празднеств. Олицетворял жизненную силу, экстаз и освобождение от земного.

Тога (лат. toga) – традиционная одежда свободных граждан Рима: большое белое полотно, обёрнутое вокруг тела. Так как пурпур был дорогой краской, носить тогу частично или полностью выкрашенный в этот цвет могли лишь представители элиты и правители.

Эгерия (лат. Egeria) – нимфа источников и пророчеств. Помогала царю Нуме Помпилию создавать римские законы и обряды, её почитали как оракул и хранительницу мудрости.

Эней (лат. Aeneas) – герой из Трои, сын богини Венеры. После падения родины странствовал, пока не достиг берегов Италии. Римляне считали его своим прародителем.

Этрурия (лат. Etruria) – древняя область в северной Италии, населённая этрусками. Их культура сильно повлияла на Рим: архитектура, религия, язык, искусство. Этруски были искусными инженерами и прорицателями. После VI века до н. э. постепенно ассимилировались римлянами.

Янус (лат. Janus) – древнеримский двуликий бог начал, входов и выходов, дверей (имел атрибутику сторожа – посох и ключи). Ранее почитался как демиург-создатель, и на праздниках ему отдавались молитвы самому первому, перед Юпитером (Зевсом). Примечательно, что также Януса считали легендарным первым царём региона Лация, который впоследствии уступил трон богу времени Сатурну (Кронос). Именно при Нуме Помпилии был возведён храм Януса в виде арки: во время войн ворота были открыты, а во время мира – закрыты. Янусу были также посвящены празднества агоналии, отмечавшиеся 9 января, 20 мая и 10 декабря. Эквивалента в древнегреческом пантеоне не имеет. Его именем назван месяц январь.

В тексте Ливий делает прямую отсылку на миф, где Янус спас спящее войско Ромула от вторжения сабинян. «Устья, которыми я обладаю, источников отпер, / И неожиданно вон ринулись воды из них; / Мало того: к их влажным струям добавил я серы, / Чтобы горячей водой Татию путь преградить». («Фасты» Овидий, 265–270).

Благодарности

Книга, которую вы держите в руках, – результат труда профессионалов, без которых «Жрец со щитом – царь на щите» остался бы набором авторских чаяний на обочине творческого пути.

Прежде всего хочется выразить благодарность Дарье Лозицкой, руководителю группы российской фантастики издательства «Эксмо». Именно она разглядела потенциал в моей истории во время питчинга, когда я совсем не ожидала, что на камерном мероприятии будет присутствовать важный человек из издательской индустрии. Благодаря Дарье перед книгой открылись новые двери, а у меня выросли крылья за спиной.

Огромная, особенная благодарность Ксении Сонн – блогеру и человеку с выдающимся книжным чутьём. Ксения не просто поверила в роман «Жрец со щитом – царь на щите», но и вывела его в авангард новой серии. Для меня это легендарное событие. Ксюша, спасибо тебе за оказанное доверие, честь и старт, который мечтает получить каждый дебютант.

Спасибо Марии Рудневой – моему ведущему редактору. За изысканный вкус, за любовь к античности и за то, что у нас всё по высшему разряду. Благодаря Маше мы получили безупречное издание, над которым трудились настоящие «селебрити»: от редакторов до художников.

Художникам Cactusute (внешнее оформление) и Renge.R (внутреннее) – низкий поклон за визуал. Ваш труд – это любовь с первого взгляда, и я горжусь тем, как оформлена книга. Верю, что она украсит полки сотен читателей и займёт, конечно же, отдельное место на полочке в моём сердечке.

Виктории Войцек – литературному редактору и писательнице – за доведение текста до идеала. За точность, чувство ритма и уважение к авторскому стилю. А ещё всей команде корректоров, верстальщиков, типографии, маркетологам и всем, кто приложил усилия к тому, чтобы роман «Жрец со щитом – царь на щите» появился на свет и начал завоёвывать полки.

Солохе – личному редактору, бета-ридеру и просто невероятному Другу с заглавной буквы. За поддержку, вовлечённость, добрые (а иногда и не очень) слова тогда, когда я в них нуждалась. Мы продолжаем наш творческий путь в тандеме!

Маме. Потому что она знает, что такое броманс, и читает всё, что я пишу. Даже книги, где много красивых парней, драк и пафоса. Мама, привет, люблю тебя.

И конечно, всем друзьям и читателям. Вы – атомный ход, на котором движется моё творчество, за что в Древнем Риме вам бы сказали «gratias ago», а я говорю просто: большое спасибо!

Кто я такая и о чем пишу – расскажет мой канал era-doomer. Подписывайтесь и приглашайте друзей!

Примечания

1

Вакхант (вакханка) – участник Вакханалий, мистических оргий Древнего Рима, посвящённых богу вина и плодородия Вакху-Бахусу (по некоторым данным – Либеру). Бахус (Вакх также отождествлялся у римлян с Либером) – античный бог вина, виноделия и опьянения.

2

Семихолмье – семь холмов, на которых строился Рим: Палатин, Капитолий, Квиринал, Авентин, Виминал, Целий, Эсквилин. Некоторые из этих холмов обладали крутыми склонами и были весьма удобны для защиты, также на них воздвигались храмы.

3

Домус (domus лат.) – италийский городской особняк развился из деревенской усадьбы, собиравшей под одной крышей множество полезных помещений. Ранние италийские особняки представляли собой прямоугольные в плане здания с помещениями, сгруппированными вокруг атриума с небольшим садиком, называемым hortus, в задней части.

4

Морс, или Летус (лат. Mors, Letus) – олицетворение ненасильственной, лёгкой смерти, соответствующее греческому богу Танатосу и индуистской богине Маре.

5

Священный царь, или Царь священнодействий (лат. rex sacrorum, rex sacrificus) – должность второго по значимости жреца после Великого понтифика в древнеримском жреческом культе. В реалиях, описанных в книге, должность существует при царе Нуме Помпилии, однако в действительности была утверждена лишь в республиканский период Рима (традиционная дата – 509 до н. э. Местожительством царю священнодействий служил особый дом на Священной дороге на Форуме. Он открывал праздники, связанные с календами. Совершаемые им ритуалы в той или иной степени были связаны с сакральным делением времени: жертвоприношения в календы и ноны каждого месяца, в том числе Агоналии, посвящённые богу Янусу и, по некоторым данным, Марсу и Квирину (или Янусу-Квирину, Марсу-Квирину). Для инаугурации требовался не только статус патриция, но и происхождение из священного брака. Царица священнодействий (лат. regina sacrorum) – супруга Царя священнодействий, выполнявшая предписанные ей ритуалы, подобно фламинке (супруге фламина, жреца Юпитера). В данной книге также опускается момент с браком.

6

Самой тяжкой провинностью весталок считалось нарушение обета целомудрия. Нарушившую обет закрывали в погребе, вырытом в земляном валу, возле Коллинских ворот, давали немного еды и привязывали к носилкам. Город погружался в траур на эти дни.

7

Богиня воровства у древних римлян.

8

Киликия (лат. Cilicia) – историко-географическая область на юго-востоке Малой Азии, на северо-восточном побережье Средиземного моря. В VI веке до н. э. находилась под властью местных династий – территория была разделена на независимые царства.

9

Полное римское мужское имя обычно состояло из трёх компонентов: личного имени, или преномена (praenomen), родового имени, или номена (nomen), и индивидуального прозвища, или наименования ветви рода, когномена (cognomen). Игра слов: когномен Сильва (Silva) – с лат. «лес», а «матерью леса» Луциан назвал богиню охоты Диану.

10

Распространённая привычка древних римлян прятать кинжал в рукаве породила особый вид рукопожатия – пожатие запястья на уровне пояса.

11

Digitis (лат. «большой палец») – 1,85 см.

12

По одной из версий, имя Ливий имеет латинские корни (lividus) и означает «синий», «голубой», то есть благородный.

13

Имя Луциан, по одной из версий, восходит к латинскому слову «lux», что означает «свет», «сияние»; светлое будущее, благополучие. Также оно отсылает к тому, что его обладатель – сын Луция.

14

Пертика, шест (лат. Pertica) – 2,963 м.

15

Ливий подразумевает миф, написанный Овидием, о том, как Янус спас спящее войско Ромула от вторжения сабинян. «Устья, которыми я обладаю, источников отпер, / И неожиданно вон ринулись воды из них; / Мало того: к их влажным струям добавил я серы, / Чтобы горячей водой Татию путь преградить». («Фасты» Овидий, 265–270).

16

Ликтор (лат. lictor) – одна из низших госдолжностей в Древнем Риме, известны со времени правления в Риме этрусских царей.

17

Тирс (др. – греч. θύρσος) – посох из фебулы, обвитый плющом и виноградом, атрибут бога Диониса (Вакха).

18

Гаста (лат. Hasta) – античное копьё, распространённое у древних римлян.

19

Пульс (лат. Puls) – древнеримская каша. Готовилась и жидкой, и густой, почти как хлеб, из зёрен спельты, позже – ячменя и пшеницы.

20

Шест (лат. pertica) – 2,963 м.

21

Лар (лат. Lar) – добрый дух – хранитель дома, семьи и предков. Изображался в виде маленькой статуэтки у домашнего алтаря, охранял покой и благополучие семьи.

22

Луциан озвучивает прообраз крылатого выражения из сочинения Марка Туллия Цицерона (106–43 до н. э.) «Письма». В будущем фразу «Я сделал, что мог; пусть те, кто могут, сделают лучше» римляне будут использовать как формулу завершения передачи дел и полномочий друг другу.

23

Цекубское вино (лат. Caecubum) производилось на небольшой территории в Амиклах в прибрежном Лации.

24

Когда римляне вешали в доме над столом розовую ветвь, это означало, что сказанное в помещении не покинет его пределов. Оттуда пошло выражение «Sub rosa dictum» (лат. «Сказано под розой»).

25

Акт (лат. actus) – 35,5 м.

26

Каладрий (лат. Caladrius) – мифическая белая птица, похожая на цаплю. Считалось, что она могла предсказывать исход болезни: если смотрит на больного – он выздоровеет, если отворачивается – умрёт. Была предвестником смерти.

27

В мифологии древних греков и римлян существовало поверье, что Ливия, наравне со Скифией и Эфиопией, является ойкуменой, «земным пределом».

Content

Эра Думер
Жрец со щитом – царь на щите

Предисловие

Плейлист

PROLOGUS. AVE CAESAR! MORITURI TE SALUTANT * Идущие на смерть приветствуют тебя

I. IN VINO VERITAS! * Истина в вине!

II. AN NESCIS LONGAS REGIBUS ESSE MANUS? * Разве ты не знаешь, что у царей длинные руки?

III. POTIUS MORI, QUAM FOEDĀRI * Лучше умереть, чем опозориться

IV. ABIENS ABI! * Уходя, уходи!

V. E CANTU DIGNOSCĬTUR AVIS * Птица узнаётся по пению

VI. NOMEN EST OMEN * Имя – знамение

VII. TERRA INCOGNĬTA * Неизведанная земля

VIII. DE MORTUIS AUT BENE, AUT NIHIL * О мёртвых или хорошо, или ничего

IX. SUB ROSĀ * Под розой

X. VATICINIA POST EVENTUM * Предсказание задним числом

XI. CARTHAGĬNEM ESSE DELENDAM * Карфаген должен быть разрушен

XII. QUIDQUID LATET, APPARĒBIT * Тайное становится явным

XIII. ET NÓS CEDÁMUS AMÓRI * И мы любви покоримся

XIV. IN DUBIO PRO REO * Презумпция невиновности

XV. COLŬBRA RESTEM NON PARIT * Змея верёвки не рождает

XVI. ALEA JACTA EST * Жребий брошен

XVII. VĒNI. VIDI. VICI * Пришёл. Увидел. Победил

XVIII. QUIA NOMĬNOR LEO * Ибо я зовусь львом

EPILOGUS. SIT TIBI TERRA LEVIS * Пусть тебе земля будет пухом

Глоссарий

Благодарности

Примечания