Даниэль Бергер

Воскрешение из мертвых

© Бергер Д

© ООО «Издательство АСТ»

⁂

Пролог

Всякий, кому хоть раз выпала в жизни удача окунуться в рабочую атмосферу редакции – будь то скромная заводская многотиражка «Генератор», милая сердцу советских женщин «Крестьянка» или солидный, но слегка старомодный «Красный шахтер», – всякий такой счастливчик знает, что стучаться в начальственный кабинет надо ближе к одиннадцати. С утра – летучка, потом редакционное совещание, а потом – главный редактор ведь тоже человек, ему немного отдохнуть надо, а то и принять, смотря по состоянию здоровья, двадцать капель валерьянки или пятьдесят грамм водочки. А уж после этого можно смело заходить и, пока тот тепленький, просить всего, чего только твоя журналистская душа пожелает – гэдээровскую пишущую машинку, путевку в Геленджик или командировку по щедрым совхозам-миллионерам.

Но некоторым ждать одиннадцати утра не обязательно. Время их стоит так дорого, что даже властолюбивая тигрица не смеет задерживать их в приемной перед дверью главного редактора всесоюзной газеты «Известия» и только почтительно встает при их появлении, выпячивая мощную грудь в белой лавсановой блузке под темно-серым в мелкий рубчик жилетом.

– Доброе утро, Ма… – успела выпалить хищница, но гостья уже переступила порог кабинета и закрыла за собой дверь, не услышав приветствия. Она с юности была глуховата.

Главный редактор, читавший в этот момент чрезвычайно важную переводную статью из «Франс-суар», грозно вскинул кустистые брови, но, едва завидев посетительницу, остановил движение и сложил брови совершенно скорбным домиком. Встречаясь с ней на официальных, полуофициальных и вовсе дружеских мероприятиях, Павел Григорьевич с удовольствием брал ее под локоток, почтительно склоняясь к самому уху, и весь вечер водил, как внучок единственную бабушку, по залу, то и дело услужливо предлагая присесть отдохнуть, хоть и знал – она даст фору любой девчонке и может проходить так хоть до утра. По-своему главред любил эту старушку в очках с такими толстыми стеклами, что глаза за ними превращались в точки. Любил за юношеский задор и неиссякаемую энергию, за редкое умение рассказывать и еще более редкое – слушать, несмотря на необходимость общаться с нею посредством слухового рожка, из-за чего содержание любой конфиденциальной беседы сразу становилось достоянием всей Москвы. Но стоило этой милой старушке появиться у него в кабинете, Павел Григорьевич начинал подумывать об убийстве…

Дело в том, что знакомая каждому советскому человеку писательница, журналистка, популяризатор науки и энтузиаст внедрения научного подхода в производство Мариэтта Сергеевна Шаинян, она же «бич божий», как называли ее про себя не сговариваясь и маленькие секретарши и большие начальники, требовала к себе и к своему творчеству особого внимания.

Стоило Мариэтте Сергеевне «заболеть» темой – хоть бы и аграрными экспериментами по созданию морозоустойчивого сорта кабачков, – как приходилось главному редактору резервировать для внештатного автора целый разворот, задвигая по углам и яркие интервью с членами недавней венгерской делегации, и – ужас! – репортажи с чемпионата мира по хоккею. Каких страданий это стоило заядлому болельщику Павлу Григорьевичу, одному богу известно…

Вот поэтому-то при виде Шаинян главный редактор сразу засуетился и запричитал, потрясая гранками:

– Вы слышали?! Слышали, Мариэтта Сергеевна! Компартия Чили выдвинула Пабло Неруду кандидатом на пост президента! Дорогая моя… Это же сенсация! Срочно делаем материал!

– А как отреагировал Монтальва? И что посол США… этот, как его… Корри? – живо поинтересовалась Шаинян, выказывая немалую осведомленность в хитросплетениях южноамериканской политики.

– Пока нет информации. Следим. – Павел Григорьевич нажал кнопку селектора: – Наташа, вызовите ко мне редактора международного отдела к… – Тут он выразительно посмотрел на часы. – К десяти тридцати!

Но Мариэтта Сергеевна, сама будучи человеком прямолинейным, на столь тонкий намек внимания не обратила и основательно уселась напротив Павла Григорьевича, словно решила провести здесь весь остаток дня.

Несмотря на довольно-таки средний рост и почти комическую внешность пухлощекой усатой гномихи, Мариэтта Сергеевна, входя в любой кабинет, сразу занимала собой все его пространство. Вот и сейчас: дамская сумочка из твердой кожи – на столе, пальто с каракулевым воротником – в кресле, записная книжка и карандаш – на подоконнике, а сама писательница – на тяжелом стуле между окном и главным редактором, перекрывая ему и так уже не яркий октябрьский свет.

Павел Григорьевич насупился и сделал вид, что снова погрузился в чтение «Франс-суар». Через какое-то время текст действительно увлек его, и главный редактор забыл о гостье. Время близилось к половине одиннадцатого.

– Да, – задумчиво вздохнула Мариэтта Сергеевна после долгого молчания. – По всему миру идет подъем социалистического движения. Есть, конечно, отдельные эксцессы, как в Чехословакии, но в целом… Знаете, Паша, я часто размышляю: а как видятся такие глобальные процессы из глубинки? Чем откликается борьба за независимость Южной Родезии в сердцах сибирских студентов? Что думают выпускники пищевого техникума где-нибудь в Саратовской области о забастовках в Уругвае? Сочувствуют ли тамошним жертвам?

– Мммм… – неопределенно протянул Павел Григорьевич. – Вы имеете в виду, не превратились ли часы политинформации в пустую формальность? Не выхолащивается ли интерес молодежи к миру таким образом?

– Ну что вы! Я вовсе так не думаю… Нет, наоборот, мне бы хотелось уловить этот шаг времени в обыденности, в вечерних разговорах о важном где-то там, у костра, на краю света… Тема нужна, тема… Тема… А что передают с мест? Есть что любопытное?

– Да вот, – главред обреченно придвинул к себе машинописные листы с карандашными пометками на полях. – Что же тут интересного… В Орловской области встречают участников шестнадцатого республиканского съезда животноводов… Гости посетят новый свинокомплекс…

– Шестнадцатого… Нет, не то. Новизны не хватает.

– А свинокомплекс?

– Дальше.

– Месторождение марганцевой руды в Джезказганской области Казахской ССР выходит на запланированную мощность добычи. Директор рудника товарищ Сапаев награжден орденом…

– Дальше.

– В Каинске Новосибирской области в здании местной библиотеки произошел пожар…

– Какой ужас! В библиотеке!

– Да… В ходе тушения обнаружена ценная находка – дневник народовольца Даринского, имя которого и носит библиотека…

– Тот самый, что совершил покушение на сибирского генерал-губернатора?

– Должно быть… Рукопись в плохом состоянии. С.Л.Барский, профессор Новосибирского университета, выехал на место с целью изучения… В Азербайджанской ССР проходит симпозиум, посвященный памяти…

– Постойте-ка… Что там еще про эту библиотеку?

– Больше ничего.

– Дневник казненного народовольца… Сколько ему было? Двадцать? Двадцать один? Чем он жил? О чем думал, мечтал?

– О свержении самодержавия, видимо, – Павел Григорьевич пожал плечами.

– Вы упрощаете сейчас. Человек прожил короткую, но такую яркую жизнь, убил этого сибирского тирана, а в энциклопедии о нем ровно две строчки. А теперь что же, еще приписка появится – «мечтал о свержении самодержавия»? Нет-нет, дорогой Павел Григорьевич, так нельзя! Вот она, тема! Через много лет после гибели героя находят его дневник! Из небытия появляется он, делится с нами живыми чувствами и мыслями… И перед нашим молодым читателем открывается уникальная возможность – заглянуть в прошлое глазами их сверстника, отдавшего жизнь за их счастливое будущее, за их свободу!.. В общем, оформляйте командировку, – Мариэтта Сергеевна решительно хлопнула ладонью по подлокотнику.

Главный редактор тяжело вздохнул. Он хорошо знал этот лихорадочный блеск в глазах Шаинян. «Как минимум очерк, – подумал Павел Григорьевич. – И наверняка с продолжением».

Мариэтта Сергеевна, словно подслушав его мысли, продолжала:

– Свой очерк я назову «Воскрешение из мертвых». Как вам?

– Броско. Весьма броско.

– Вы думаете? Хорошо же. Так и запишем.

Шаинян подошла к подоконнику, открыла пухлый блокнот в коричневом переплете и лихим карандашным росчерком внесла в него название будущего очерка. Обретя смысл существования на ближайшие несколько недель, Мариэтта Сергеевна поспешила к выходу. Уже с порога она обернулась:

– Пожалуй, у меня выйдет еще статейка о сохранности библиотечных фондов в малых городах. Подумать только – пожар! Представляю, сколько уникальных книг не смогли спасти. Ну, коммунистический привет, Павел Григорьевич! Сибирь ждет!

Часть 1

Детективы

– Странные дела творятся, Серафим Львович. Подозрительные! – Алик снял форменную шапку, и из-под нее показались маленькие, девичьи почти ушки, смотревшиеся на короткостриженой голове сержанта как-то вызывающе не к месту.

– Мнэу… – равнодушно протянул собеседник, новосибирский профессор, доктор исторических наук и член-корреспондент Академии наук Серафим Львович Барский. Он милостиво терпел Аликово присутствие, но о разнице в их положении никогда не забывал, сводя обычно свое участие в диалоге к таким вот «мнэу…».

Алик этого не замечал. Он гордился ученым родственником – профессор был мужем его родной тетки – и искренне благоговел перед ним. Когда Серафим Львович приехал с месяц тому назад в их глухой Каинск, Алик умолил его занять маленький, зато отдельный собственный дом, а сам на время переехал к сослуживцам в общежитие. Да и то правда – в научном деле необходима тишина, каковой в местной гостинице, в номере между администраторской и общим туалетом, вы никогда не сыщете.

А в домике было спокойно. Хоть и стоял он в самом центре, но центр городка был таков, что совершенно не мешал Серафиму Львовичу заниматься даже и в самый базарный день. Напротив домика располагалось отделение милиции, в котором служил Алик, а чуть подальше по той же стороне улицы стояла библиотека. Если прибавить к этому здание горкома, универмаг, обустроенный в бывшем купеческом лабазе, и несколько деревянных домишек с богато украшенными наличниками, то вот и будет весь центр. От него, как трещины по стеклу, разбегались улицы: на юг и запад – широкие, ровные, а на север и восток кривенькие, плохонькие, но зато крайне многочисленные. По сторонам этих улиц и пятиэтажки встречались, и заводы чуть не километровой длины, но центр был одно– и двухэтажным, деревянным, сонным.

В благодарность за тишину Серафим Львович и пригласил в первый же вечер Алика захаживать в гости, присовокупив к этому что-то каламбурное, вроде «как к себе домой». И Алик аккуратно захаживал раз в неделю, попить чаю и рассказать о милицейской своей жизни.

А жизнь эта была скучнейшая. Вот в прошлое воскресенье Алику удалось во время дежурства на местном рынке задержать пьянчугу, посягнувшего на колясочку краковской, а в среду с напарником погнался за целой группой подростков, разбивших окно в универмаге, да так их и не догнал. Вот и вся служба. Алику же хотелось романтики. Он мечтал о настоящих расследованиях, мечты эти призрачно мерцали большими погонами на щуплых Аликовых плечах, и воображаемый дым крепких папирос, смешиваясь с запахом кубинского кофе, пьянил сержанта куда сильнее, чем привычная бутылочка «Жигулевского».

Этот терпкий дым и призрачное мерцание заставляли порой сержанта искать преступления там, где их и быть-то не могло. Вот и сегодня он пришел рассказать Серафиму Львовичу о каких-то неясных подозрениях, возникших еще полгода назад и разросшихся за это время до картин ужасных, потрясающих воображение и основы правопорядка.

– Подозрительно прежде всего то, что все смерти концентрировались по территориальному признаку, а именно в домах номер три и семьдесят восемь по улице Ленина и номер четырнадцать, шестнадцать и двадцать по Первомайской. Умирали молодые мужчины и женщины без хронических заболеваний. Также не было обнаружено следов борьбы и вообще насильственной смерти. Они просто засыпали вечером, как обычно, а утром родственники находили их в мертвом состоянии.

Вскрытие ничего не прояснило. Написано «внезапная остановка сердца», так что и дела заводить не стали. А надо бы!

Я подозревал одно время эпидемию, неизвестную современной медицине, но почему тогда после семнадцати смертей всё внезапно прекратилось? Загадка!

Еще есть версия отравления редким ядом. Это было бы замечательно! Вдруг у нас здесь живет диверсант? Он испытывал новое секретное оружие, а теперь готовит зловещую операцию – отравление городской системы водопровода… Или нет, погибшие сами могли быть членами диверсионной группы! Оказавшись под угрозой провала, они приняли яд и…

– Какая чушь! – не выдержал профессор. Он потряс своей великолепной среброкудрой головой. – И какая опасная чушь! Завтра ты этой фантазией поделишься с коллегами, а послезавтра кто-нибудь ею воспользуется, и начнется: тот посмотрел косо – значит, шпион! Этот улыбнулся криво – вредитель… Диверсант! Полгорода у вас вредителей будет!

Алик смутился. Не обиделся нисколько, а только разом застыдился своей откровенности и еще чего-то, о чем смутно догадывался и из-за чего никогда не рассчитывал на родственную близость в общении с Серафимом Львовичем.

Оба молчали. Алик, неудобно спрятав грязные сапоги под табурет, рассматривал натекшую с них лужицу. Профессор сопел и делал вид, что читает. Ему уже было немного совестно перед племянником – и то правда, живет в его доме, гоняет Алика на почту с телеграммами, в магазин за папиросами… Нет, нельзя так – ясно ведь, что не со зла тот, а по глупости и детской мечтательности.

– Ты бы, Алик, – заговорил Серафим Львович как можно примирительнее, – ты бы начал свое расследование с работы над источниками. Посмотри в архиве, не было ли похожих случаев в последние годы… Может быть, это нечто природное… Аллергическое там или пищевое… У соседей бы расспросил, что да как.

Сержант просветлел. И без того юное его лицо расплылось в совсем уж детской улыбке.

– Ух ты! А я ведь и не подумал! Точно, с архива и опроса свидетелей надо начинать… Я прямо завтра пойду… По всем правилам чтобы… Это самое…

Серафим Львович довольно хмыкнул:

– То-то же… Учитесь, молодой человек!

⁂

Это было в субботу. А уже во вторник, когда профессор страдал от мигрени, вчитываясь в текст рукописи, из-за которой, собственно, и оказался в Каинске, к нему, а вернее к себе, ворвался запыхавшийся и радостно возбужденный Алик.

– Серафим Львович! Они и раньше уже умирали! Десять лет назад! И двадцать! Может, и еще раньше, но мне доступа к тем архивам не оформили. Вот, смотрите…

Профессор, хоть и считал инцидент давешний как бы исчерпанным, не произнес обычного «мнэу…» и даже как-то заинтересованно поднял брови, отчего массивные его очки, наоборот, сползли вниз.

– Я искал похожие случаи. Уже и решил, что не было такого – в картотеке у нас все расписано: кто от старости умер, кто от болезни, а кого убили… Прямо обидно стало, до чего все незагадочно! И тут вдруг пожалуйста – двенадцать смертей за два дня! В другом, правда, районе, но опять же – концентрация территориальная налицо!.. Я выписки сделал – почитайте. Потом уж я рыл, прям как Пинкертон, – каждую бумажку перечитывал. И опять ничего! Целых десять лет! И вдруг раз – семь трупов! Да в одном доме! Да за один день! Ну это же неспроста, а? Только вот кто же так отчеты пишет, а? Никакой фантазии, никаких тебе мыслей по поводу! Одно только: такой-то такойтович ничем не болел, а потом взял и умер! Толку от этих архивов!

– Э нет, Алик! Ты не прав! Архивы – это основа исторической науки! И хорошо, что ведутся записи именно так, строго, без всякой отсебятины… Вот скажи, что ты знаешь об Адаме и Еве?

– Ничего.

– Что, прям ничегошеньки? – Профессор вдруг почувствовал себя на экзамене и с притворной досадой всплеснул руками, как обыкновенно делал в университете, наметив из числа студентов очередную жертву.

Алик тоже почувствовал себя на экзамене и стал вспоминать всё, что знал со слов бабушки. А знал он, оказывается, немало, и довольно связно поведал Серафиму Львовичу историю изгнания первых людей из райского сада за съеденное без спросу вшивое яблочко.

– Ну, в целом близко к тексту, – похвалил профессор. – А знаешь ли ты, что для настоящего ученого этот миф – важный исторический документ, подтверждающий последние данные па-ле-о-кли-ма-то-ло-ги-и?

Алик помотал головой.

– Начнем с того, что древнему человеку категория времени вообще была непонятна. Возьми любую народную сказку. Как там описывается время? Долго ли, коротко… Давным-давно… В лучшем случае люди знали слова «вчера», «сегодня» и «завтра». А теперь представь первобытных людей, живущих в Африке и испытывающих на себе последствия меняющегося климата… Реки мелеют, деревья постепенно засыхают… На место густых лесов приходят саванны… Представил?

Алик кивнул и даже глаза зажмурил, чтобы лучше представить несчастных первобытных людей.

– Разве мог древний шаман, не используя категорию времени, объяснить своему племени, почему еды и воды становится все меньше? Ведь живы еще были старики, которым в детстве рассказывали, что здесь было, например, полноводное озеро, по берегам которого высились тенистые пальмы, а ныне есть только пересыхающая лужа, поросшая камышом? Нет, Алик. Категорически не мог шаман дать рационального объяснения! И поэтому родилась легенда, что когда-то жили люди в раю, не знали ни голода, ни жажды, а потом за какой-то грех – заметь, повод буквально высосан из пальца! – всемогущий бог прогнал их и теперь они вынуждены в труде добывать себе пропитание. Так движение во времени превратилось в движение в пространстве! С этой точки зрения, – Серафим Львович сделал внушительную паузу и добавил саркастическую нотку в свою импровизированную лекцию, – евреи действительно «избранный народ», потому что сохранили память об этом событии для нашего научного архива!

– Или бог избрал их, чтобы они сохранили эту память и рассказали потом ученым! – воскликнул Алик, пораженный внезапной догадкой.

– Какой бог? Ты что? Бога нет! – Строгий профессор погрозил пальцем начинающему историку.

– Нет, ну это я так, гипотетически, – стушевался Алик.

– Ну хорошо, что-то мы отвлеклись. – Серафим Львович отложил фотографические снимки рукописи и принялся за Аликовы выписки. По сравнению с причудливой каллиграфией столетней давности почерк Алика радовал своей аккуратной округлостью и незатейливостью.

– Итак, – тоном опытного преподавателя продолжил Барский, – перед нами список из девятнадцати фамилий с указанием годов рождения, а также времени и места смерти. В анамнезе – никаких хронических заболеваний…

– А ведь я помню… – перебил профессора Алик. – Я помню, как десять лет назад слухи по городу пошли про эпидемию. А еще про вурдалаков… Говорили, мол, хоронить их надо по-особому, чуть не сжигать… И сожгли бы, да милиция вовремя вмешалась. Кто же это говорил?.. Соседка наша, что ли? А какая?.. Эх, забыл уже!

Серафим Львович, вполуха слушая воспоминания, быстренько вырвал из блокнота лист и начертил на нем табличку.

– Что мы имеем в качестве объединяющих признаков? Возраст – от двадцати до двадцати девяти лет. Хорошее здоровье. Район. Обстоятельства смерти. Время… Да уж, не будь я ученым, и сам бы заподозрил некий вампиризм. Чего уж взять с народа! Подумать только – в двадцатом веке чуть до охоты на ведьм дело не дошло! А в этом году что? Были подстрекатели? Ну, призывал кто-нибудь жечь трупы?

– Да нет вроде. Старух-то почти не осталось уже, а молодежь наоборот – физкультурой стала активнее заниматься, закаляться. Это так в поликлинике советовали. На случай эпидемии. Хотя… Вру! Были опять слухи насчет смертей. Кто распускал – не установлено, но в этот раз предлагали осиновым колом трупы протыкать. Тьфу!

– Этого я и боялся. Потому и сердился на тебя в прошлый раз. Понимаешь, Алик, ведь любые нездоровые фантазии на тему сверх– или противоестественных причин смерти могут спровоцировать вспышку насилия. Хорошо, что между этими случаями прошло десять лет и люди успели подзабыть обстоятельства. А представь, если следующая якобы необъяснимая смерть случится завтра? Ну, кто первый начнет охоту? Милиция – на шпионов или бабки – на ведьм? Толпы начнут ходить по городу с осиновыми кольями, святой – хе-хе – водой, а ты с коллегами будешь устраивать засады по подворотням! И будет у вас полгорода шпионов и полгорода вурдалаков… И это не считая вредителей, оборотней и прочих фольклорных персонажей!

Алик слушал профессора в полнейшем оцепенении. Таких страстей в его дымно-мерцающих мечтах не было.

– Послушай, Алик. Наш с тобой долг – мой как ученого и твой как стража порядка – расследовать это дело со всей объективностью и докопаться до истинной причины смертей! Завтра же утром мы пойдем к твоему начальству, и я буду настаивать на создании следственной группы с привлечением ведущих специалистов области, а то и всей страны! Мы установим факты и развеем нелепые домыслы… Думаю, – добавил Серафим Львович, многозначительно подняв указательный палец, – думаю, тебя, как проявившего бдительность, обязательно должны отметить. Может быть, даже наградить…

– Н-н-н-не н-н-надо, – пролепетал Алик.

– Твоя скромность похвальна…

– Нет! Не надо к начальству! Меня ж засмеют, Серафим Львович, пожалейте! Капитан скажет, что я с ума сошел. Да меня в тот же день из милиции… Ой! – Алик вжал голову в плечи, осознав, какое лихо было им разбужено.

Нет, не зря Серафима Львовича боялись все сибирские аспиранты и даже кандидаты исторических наук. Следующие полчаса он гремел – голос его, привыкший к акустике университетской аудитории, драматически взлетал к низенькому потолку и, не растратив силы ничуть на этот подъем, отскакивал от стен комнаты. Дрожали стекла, жарче пылали дрова, воздух сгущался вокруг бедного маленького сержанта, а великий и ужасный профессор Барский все не утихал и сыпал новыми упреками в трусости, равнодушии, отсталости, эгоизме и, наконец, в дилетантизме. И вот в миг, когда казалось уже, что сами стены дрогнут под напором голоса и падут, Алик заплакал. Навзрыд, взахлеб заплакал, как умеют это делать только маленькие дети и… выпускники средней школы милиции.

Серафим Львович, выросший к этому моменту до потолка, замолк, прислушиваясь к новому, неуместному звуку. Он взглянул с высоты на скорчившуюся на табурете фигурку и тут же принял земные размеры, изрядно при этом стушевавшись.

Все сибирские аспиранты и даже кандидаты наук знали, что профессор грозен, но отходчив. Узнал об этом теперь и Алик. Вовсе не хотел Серафим Львович пугать племянника, но так уж получалось, что любой намек на научное малодушие превращал его в монстра. Всю свою жизнь Серафим Барский боролся за науку и спуску не давал никому…

Однако ж и человечность была ему свойственна, а потому от обвинений он перешел к увещеваниям, а там и к утешениям. Сам – небывалый случай – налил Алику чаю и даже как-то неловко погладил зареванного сержанта по плечу.

Когда страсти улеглись, а в самоваре поспел свежий кипяток, родственники пришли к согласию: было решено вести расследование пока вдвоем, неофициально, с тем чтобы по получении значимой информации немедленно обратиться за помощью в соответствующие органы. На том и разошлись.

⁂

У Серафима Львовича, помимо неприятия всяческих лженаучных гипотез, была и еще одна тайная, не высказанная до конца даже самому себе причина заняться расследованием. Проблема была в том, что основной его труд что-то в последние недели шел уж очень тяжело. Когда два месяца назад узнал он об уникальной находке – дневнике народовольца Даринского, энтузиазму его не было предела. Профессор по праву считался крупнейшим специалистом по народовольческому движению, а по Даринскому, известному организацией покушения на тирана-губернатора, и вовсе написал несколько серьезнейших исследований, не считая научно-популярных брошюр и отдельных главок в пособиях для студентов-историков. Но вот беда – все эти работы профессора, стыдно признать, были буквально сотканы из воздуха и скреплены водой, поскольку казненный в возрасте девятнадцати лет народоволец не оставил, как ранее считалось, после себя ни записок, ни писем. А архивы местной полиции и суда, из которых можно было бы почерпнуть сведения о его деятельности и ходе процесса, пропали в смутное время – то ли с отступлением Белой, то ли с пожарами Красной армии. Вот и выходило твердых фактов биографии и политических взглядов Даринского всего три-четыре абзаца на пять изданных только за последнее десятилетие книг. Остальной объем дополнял профессор историей народовольчества в целом, особенностями его на сибирской каторжной земле и прочей шелухой. И было это ему до того унизительно и стыдно, что хоть вовсе брось.

А тут сенсация – при пожаре в архиве местной библиотеки найдены подлинные дневники этого самого Даринского! Вскоре выяснилось, что драгоценная находка пребывает в ужасающем состоянии и транспортировать ее в Новосибирск нет никакой возможности. Знаменитый же столичный реставратор – единственный, которому можно было бы поручить заботу о рукописи, занят другим, не менее важным делом и в ближайший год в сибирский городок не приедет. Вот и пришлось Серафиму Львовичу, как Магомету, самому ехать к рукописи, чтобы уже здесь, заручившись помощью местного фотографа, сделать снимки. В библиотеке же, названной в честь великого народовольца, профессор повелел учинить подробнейшую ревизию в надежде отыскать еще что-нибудь столь же сенсационное. А сам на время ревизии решил поселиться в городе, чтобы в следующей своей книге уделить внимание и художественному описанию родины Даринского, рассказав читателю, по каким улочкам любил гулять этот так и не доучившийся студент, какое впечатление на него произвели в детстве экзекуции ссыльных на местном эшафоте и так далее.

Еще не ознакомившись с рукописью, Серафим Львович уже представлял себе в деталях всё, что там прочтет, благо прочтено им было до этого немало дневников народовольцев, и все они были похожи между собой до неразличимости. Но в дневнике Даринского ждала его сенсация, а вернее, и не сенсация даже, а какая-то тайна – рукопись, хоть и была на русском языке и состояла из понятных большей частью слов, смысл являла собой совершенно необыкновенный. Необыкновенный и до того неслыханный, что у несчастного профессора при чтении начиналась мигрень. Не веря собственным глазам, пересматривал Серафим Львович фотографические снимки и всё пытался объяснить написанное – то ли это такие литературные опыты, то ли народоволец использовал тайный шифр, то ли рукопись вообще неверно атрибутирована… Всё напрасно! Выходило по всему, что рукопись эта подлинная, того самого Даринского, фантастическим романом не является и ни на один известный профессору шифр не походит. И получается, что… Ничего не получается! Будь на месте Серафима Львовича какой-нибудь другой специалист по народовольцам, он бы, пожалуй, и мог придумать объяснение – неправильное, неправдоподобное, но политически верное, и искренне отстаивал бы его перед научной общественностью. Но Серафим Львович так не мог…

Дело в том, что много лет назад, еще когда кудри на голове профессора были черными и знакомые девушки звали его не по имени-отчеству, а Серафимушкой или даже Симочкой, в общем, годах в двадцатых-тридцатых, никакими народовольцами Серафим Львович не занимался, а был молодым, подающим надежды ассириологом. И не где-то в Сибири, при университете, больше славящемся своими физиками, чем лириками, а в самом Ленинградском государственном университете! Знаком он тогда был и с Шилейко, и с Рифтиным, и со Струве, а с последним даже дискутировать решался, несмотря на разницу в возрасте… Но году в тридцать пятом началось на кафедре неладное: то один преподаватель не выйдет с утра на работу, то другого заберут прямо во время обеда…

Завкафедрой, нагружая молодого Серафима Львовича дополнительными преподавательскими часами, грустно пошутил: «Этак вы у нас скоро старейшим преподавателем станете», а на следующий день и сам пропал.

«Э-э-э-э, – смекнул молодой человек. – Керосином дело попахивает! Как бы и за мной чего не нашли». Собрав чемодан, Серафим Львович сдал ключ от комнаты коменданту и отбыл в неизвестном направлении, чтобы через месяц, уже числясь при Новосибирском университете, начать писать монографию об истории народовольческого движения. Спешно женившись и взяв фамилию жены, Серафим Львович выбросил в корзину все научные достижения, принесшие ему известность под другой, опасной фамилией, и зажил тихой жизнью провинциального преподавателя, ни в чем предосудительном не участвующего, а потому ни в чем таком и не замеченного.

Но воспоминания, воспоминания-то об увлечениях юности, о вечерах в холодной, прокуренной комнате Шилейко, где из темноты звучал голос притягательной и недоступной Анны Андреевны: Enūma eliš lā nabû šamāmū šapliš ammatu šuma lā zakrat[1]… Воспоминания эти – их куда выбросишь? Так и жил с ними Барский. И теперь, встретив до ужаса знакомые слова в проклятом дневнике, не знал, что и думать…

С каждым днем профессор все меньше времени проводил с рукописью, а все больше гулял или просто сидел перед окном, размышляя, как бы подать эту рукопись научному сообществу. Ведь и не спрячешь ее уже! Как же нехорошо-то…

Вот от этого «нехорошо» прячась, и решил Серафим Львович отвлечься, занять ум какой-нибудь детективной историей. Иные, простые люди в таких случаях открывают книжку, находя утешение в вымышленных преступлениях и хитроумных сыщиках. Но Серафим Львович был, вне всякого сомнения, личностью выдающейся – он решил стать и автором, и главным героем происходящего расследования.

Для начала Алик в свой единственный выходной был отправлен по известным уже адресам на улице Ленина и Первомайской. Перед этим профессор заставил его выучить список вопросов, которые нужно было задать родственникам и соседям умерших, смотря по обстоятельствам. Вопросы эти касались всех сторон жизни – от материального положения до романтических увлечений (учитывая возраст погибших, профессор не исключал и некоего шекспировского здесь сюжета).

Результатов опроса Серафим Львович ждал с неожиданным для себя нетерпением. Он ходил по комнате из угла в угол, по-наполеоновски заложив одну руку за борт жилета, часто курил и поглядывал на часы.

Наконец пришел Алик. Но сведения, им собранные, оказались крайне неудовлетворительными – формальными какими-то. Вроде бы аккуратно всё записано: с кем встречались, чем увлекались, как часто выпивали, а цельной картины никак из этого не вырисовывалось. Поскрипел зубами профессор, читая отчет, но ругать Алика не стал. Понял, боится тот, что слухи об учиненных расспросах до начальства дойдут, вот и не проявляет энтузиазма. Но ничего, решил Серафим Львович, для систематизации сведений сгодится. А на следующий день, прямо с утра, отправился на улицу Ленина сам.

⁂

В двухэтажном, дореволюционной еще постройки доме № 3 было восемь квартир. В темном подъезде при входе встретилась профессору пожилая дама. Именно дама, в этом уж он разбирался: шея прямая, гордая, лицо узкое и надменное, а взгляд… б-р-р-р! Знакомыми показались Серафиму Львовичу эта дама и этот взгляд, но обстоятельств знакомства он так и не припомнил, успокоив себя тем, что, должно быть, на рынке как-то сталкивались. Дама слегка кивнула в ответ на учтивый поклон профессора, как бы тоже выражая узнавание, и прошествовала к выходу.

Дверь в квартире погибшего Василенко открыла еще одна старуха, но совсем другого рода. Это была маленькая, бойкая и опрятная деревенская старушечка, пахнущая яблоками и душицей. Из-за спины ее выглядывали два мальчика лет трех и пяти. Серафим Львович тут же сообразил, что перед ним бабка того самого Василенко, и представился профессором из Новосибирска и доктором наук. Слово «исторических» он намеренно опустил, полагаясь на то, что бабка сама домыслит его причастность к медицине. Так и вышло. Старушка сразу собралась и отвечала на все вопросы Серафима Львовича обстоятельно, не спеша и с полным пониманием важности происходящего. Но как ни пытал ее профессор, как ни путал своими каверзами, ничего подозрительного выяснить ему не удалось: Юрий Василенко был обыкновенным, даже положительным молодым человеком, не пил, не курил, занимался волейболом, хорошо работал и уважал старших. Вот и в последний день он принес с завода получку, отдал матери, помог соседке повесить картину, поиграл с племянниками и лег спать. А утром… Ох ты, горюшко горькое! На кого же ты нас, Юрочка, оставил, ведь одни ж мы теперь, без мужика, а этих несмышленышей кто ж на ноги поставит – ни отца у них нет, ни вот дяди любимого теперь… Умер внучок… Серафим Львович повздыхал, поохал вместе с бабкой да и попрощался.

Родственники следующей погибшей, Анны Коноваловой, проживали в соседнем подъезде. Встретили они гостя неприветливо и отвечали на вопросы скупо, потому как были, судя по всему, невысокого мнения о самой Анне. Убралась, дак и черт с ней, – сквернословили мать и отчим, – добро б девка была путевая, а тут и жалеть не о чем! Из красоты – коса рыжая, из моральных достоинств… ничего, в общем! Шваль! С соседом, Василенко, знакома была, конечно, но близких отношений не водила. Да куда ей! Побрезговал бы Юрка такой прошмандовкой – он-то себя в чистоте держал… Как умерла-то? Да как все умирают – легла и не встала. А что перед тем делала? Спала весь день да жрала, дармоедка! К соседке вечером зашла, к Евгении Спиридоновне, а потом на б… гулянки отправилась. Ну а как вернулась, мы не знаем, спали все уж, мы чай люди рабочие, нам вставать рано.

Профессор порадовался, что не придется на этот раз притворно вздыхать по поводу безвременной кончины незнакомой ему девушки, и поспешил уйти. И тут он вспомнил, где видел давешнюю строгую даму. Конечно! Это же и есть Евгения Спиридоновна, служащая местной библиотеки.

И хотя Серафим Львович добросовестно продолжал свое расследование вплоть до самого вечера, мы за его передвижениями по городу более следить не будем, потому как ровным счетом ничего нового, что как-то приукрасило бы сухой отчет Алика, профессор не выяснил. И только совсем уже поздно ночью, когда сидел он дома под уютной лампой и сопоставлял свои записи, внезапная догадка посетила его! Было… Было еще кое-что общее у всех жертв, помимо молодости и отменного здоровья! Все они без исключения в день перед смертью заходили в квартиры к соседкам: двое зашли к Евгении Спиридоновне, еще пятеро – к некоей Домбровской и целых десять человек побывало у гостеприимной Амалии Ивановны Штир, заведующей библиотекой… Назвать это простым совпадением у настоящего ученого язык бы не повернулся! Серафим Львович был уверен, что на поверку Домбровская окажется Боженой Бориславовной – третьей библиотечной сотрудницей.

Надо сказать, что библиотечный триумвират поразил профессора с самого первого дня знакомства. Поначалу Барский даже постыдно вздрагивал всякий раз, когда встречался в коридорах с одной из этих мегер, младшей из которых было никак не меньше девяноста лет. Профессору казалось, что на него движется какая-то уродливая тень со сложным очертанием то ли крыльев, то ли пышных, давно ушедших в прошлое платьев, и тень эта по странной причуде освещения занимает куда больше положенного ей места… Жуткие старухи!

Потом он, конечно, привык к ним, а вскоре вообще перестал радовать библиотеку своим присутствием, всецело отдавшись анализу рукописей на дому. И вот теперь старушечьи тени вновь появились, так сказать, на горизонте.

Будучи убежденным материалистом, профессор напрочь отмел возникшие было мыслишки «а вдруг…».

«Никаких вдруг! – Он хлопнул ладонью по столу так сильно, что уютная лампа тревожно замигала. – Всему есть рациональное объяснение. Может быть, в библиотеке хранятся древние фолианты, страницы которых покрыты ядовитой пылью? У старух, наверное, уже иммунитет выработался, но у остальных-то его нет… Вот тебе и простое решение детективной загадки!»

Нет для ученого человека большей радости, чем рождение изящной и остроумной гипотезы. Это как явление музы для поэта или утреняя доза для завзятого пьяницы, с той лишь разницей, что хорошая гипотеза по-настоящему просветляет ум, а не только дает иллюзию всеобъемлющей ясности…

Серафим Львович был чрезвычайно доволен собой. Он даже не заметил, как начал говорить вслух:

– Завтра же с утра я позвоню в Новосибирск и потребую прислать сюда врачей и химиков! Они возьмут пробы в библиотеке и… О-о-о-о… Как же я раньше не подумал! Ведь все книги и рукописи должны будут пройти карантин, а это значит… Это значит, что с публикацией дневников Даринского надо будет погодить…

Новая мысль так обрадовала профессора, что он не сразу услышал шум за дверью. Спохватившись, бросился открывать – наверняка это Алик, кто же еще, – и замер на пороге. Там никого не было. Зато на крыльце лежала отрезанная собачья голова. Отрезана она была совсем недавно, может быть, всего несколько минут назад, потому как кровь продолжала стекать на ступени, размывая и без того нечеткую надпись на мокром снегу: «Не лезь не в свое дело!» В этот момент с грохотом захлопнулась калитка и послышались чьи-то торопливо удаляющиеся шаги.

В хороших милицейских школах есть такой предмет – психология преступника. И поскольку всё в этом мире имеет свою обратную сторону, можно предположить, что в каких-нибудь специальных учебных заведениях для преступников преподают и психологию жертвы. Так вот злоумышленники, обезглавившие неизвестного черного пса, видимо, плохо учились в своей школе. Иначе они бы знали, что для большего эффекта необходимо выбирать средство устрашения в соответствии с психологическим портретом жертвы, принимая во внимание личностные, возрастные и интеллектуальные данные объекта устрашения.

Попросту говоря, не на того напали. Запугать профессора Барского еще никому не удавалось! Тем более такими примитивными методами. Серафим Львович накрыл собачью голову подходящим по размеру тазиком, чтобы Алик мог потом собрать необходимые улики, и вернулся в дом.

«Так-так, – думал он. – Дело становится все интереснее! Кто-то, заметив, что я провожу опрос свидетелей, серьезно испугался… Но кто?! Кому я мог наступить на хвост?»

Версия с непреднамеренным отравлением библиотечным ядом отпадала. С другой стороны, представить себе Амалию Ивановну или Евгению Спиридоновну, тяжелым топором отсекающими голову какому-нибудь Бобику, было чрезвычайно сложно. Могут ли у них быть пособники? Или, наоборот, старухи, сами того не зная, стали орудием преступников? Это требует дополнительного изучения и наблюдения. Главное, чтобы Алик согласился… Ах, как же это все чертовски любопытно!

Алика уговаривать не пришлось. Жертва была идентифицирована как дворовый кобелек Платон, живший при отделении милиции. Этот факт указывал на особую, вопиющую дерзость преступников. Они недвусмысленно давали понять, что им известно о сотрудничестве профессора с Аликом, и даже как бы намекали на отсутствие законопослушного трепета перед милицией. А это, в свою очередь, задевало профессиональную гордость сержанта.

Было решено установить наблюдение сразу за четырьмя объектами – библиотекой и старушечьими квартирами. Как сделать это, не привлекая к операции дополнительные силы? Очень просто! Надо следить за всеми объектами поочередно, но в абсолютно случайном порядке, сбивая с толку преступников и случайных свидетелей. Основная нагрузка при этом ложилась на пожилого профессора, в то время как Алик должен был играть роль своеобразного триггера, сеющего панику и провоцирующего злоумышленников на необдуманные поступки.

Дом, в котором проживала заведующая библиотекой, был крайне удобен для наружного наблюдения – прямо напротив располагалось почтовое отделение, из которого отчетливо была видна калитка интересующего профессора дома и даже одно окно – кажется, в гостиной. Серафим Львович взял стопку телеграфных бланков и занял стратегическую позицию за столиком. С собой он имел блокнот, авторучку, карандаш и пару бутербродов с докторской колбасой. Точно в условленное время появился Алик, отпер калитку и проследовал к дому. Его не было минут десять – достаточно для того, чтобы постучать в дверь, представиться и задать один-два вопроса касательно Абросимова, Ведерникова и еще нескольких граждан, навестивших зачем-то пожилую соседку аккурат перед самой своей гибелью полгода назад. Вот калитка отворилась вновь, из нее вышел Алик и направился в сторону центрального универмага, но перед этим потер руки, как бы согревая их, а на самом деле подавая условный знак профессору – все идет по плану!

Серафим Львович приник к окну, теперь уже почти не утруждая себя маскировкой и заполнением бланков с выдуманными поздравлениями вроде «ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ВСКЛ ЖЕЛАЮ СЧАСТЬЯ ЗПТ ЗДОРОВЬЯ И ДОЛГИХ ЛЕТ ТЧК». Время тянулось медленно. Случайные прохожие никак не хотели приближаться к калитке Амалии Ивановны и даже собаки обходили ее стороной, как будто зная о трагической участи Платона. Короткий осенний день медленно сменялся сумерками, бутерброды давно были съедены, а кипа неотправленных телеграмм на общую сумму в 17 рублей с копейками уже отправилась в мусорную корзину, когда наконец профессор заметил чью-то стремительно приближающуюся к дому узкую тень. Молодой человек среднего роста в длинном пальто привычным движением откинул крючок и открыл калитку. В отличие от Алика его не было довольно долго – что-то около часа. И вышел он в тот самый момент, когда уборщица на почте уже начала недовольно скрести шваброй пол, задевая теплые югославские ботинки профессора. Человек пошел в сторону от центра, очень медленно и как бы пошатываясь. Это дало Серафиму Львовичу возможность намотать шарф, застегнуть пальто и выбежать на улицу, не теряя из виду подозреваемого.

И вот тут-то начались трудности. Не имея опыта наружного наблюдения и боясь упустить объект этого наблюдения, профессор то слишком приближался, то, наоборот, отставал, не желая быть замеченным. Он прятался за редкими деревьями, сворачивал в переулки и даже делал вид, что ищет на земле упавшую монетку. Но к счастью, объект был так погружен в собственные невеселые, по всей видимости, размышления, что слежки попросту не замечал.

Вскоре улица закончилась, вернее перешла в длинный ряд гаражей и складов, а человек всё так же шел к одному ему известной цели, увлекая за собой и профессора. Ночь была безлунной, а фонарей в городе и на центральной-то улице было всего три, так что слежку пришлось вести в полной темноте.

И здесь давайте остановимся на минуту, чтобы восхититься удивительным мужеством Серафима Львовича! Это же надо – пожилой человек, отягощенный не только лишним весом, но и различными хроническими заболеваниями, так смело, без тени сомнения бросился в погоню за вероятным преступником, невзирая ни на темноту, ни на усиливающийся холод ноябрьского вечера…

И все же дальнейшая слежка была слишком опасна. Здесь, в промзоне, где асоциальные элементы чувствуют себя как рыба в воде, а заслуженные деятели науки, наоборот, ощущают некий дискомфорт, здесь профессор остановился отчасти потому, что сгущавшаяся темнота нагоняла на него страх, а отчасти и потому, что попросту потерял своего объекта. Поразмыслив и прикинув, что обратно человеку придется возвращаться тем же путем, Серафим Львович спрятался за дровяным сараем, откуда продолжил следить за дорогой. Довольно скоро он услышал неверные шаги пьяного человека. Мимо сарая по направлению к городу шел, тяжело дыша, бородатый мужчина в телогрейке. И чем дальше он шел, тем быстрее. В конце концов он почти побежал, наклонив корпус вперед так, будто пытался проткнуть головой воздух. И тут раздался громкий хлопок. Мужчина, нелепо взмахнув руками, упал. Серафим Львович на секунду оцепенел от неожиданности, но потом все же бросился к упавшему.

– Эй! Что с вами? Вы не ушиблись? – Он склонился над человеком, но последовал второй хлопок – теперь уже стреляли в профессора!

Серафим Львович пригнулся и отскочил в сторону, под защиту гаражной стены. Следующая пуля просвистела мимо.

В жизни бывают моменты, когда человек, даже очень умный, теряет голову и подчиняется древним инстинктам, не раз спасавшим его менее умных предков. Вот и Серафим Львович внезапно осознал, что чем дольше он здесь стоит, тем меньше у него шансов выжить. И профессор побежал. Он бежал зигзагами по узкому проулку, падая в полузастывшую грязь лицом при каждом выстреле, тут же поднимался и бежал дальше, теряя на ходу норковую шапку, мохеровый шарф и остатки самообладания. А выстрелы следовали один за другим, и некоторые пули проносились так близко, что профессорские уши трепетали, а сердце от ужаса грозило вырваться за пределы драпового пальто и оставить бедного Серафима Львовича там одного…

К автостанции профессора вынесло только утром. Всю ночь он в панике метался по улицам. На каждом углу ему мерещились старухи с ружьями, широкими тесаками и крючьями, под каждым забором валялась отрубленная собачья голова, а на деревьях то тут, то там висели удавленники, скрипуче раскачиваясь в такт ветру.

В кассе Серафим Львович купил билет на первый же автобус до Новосибирска и все оставшееся время прятался в деревянном туалете, изо всех сил притягивая к себе дверную ручку. Немного успокоился он, только когда рыжий автобус, дребезжа всеми своими деталями, сделал круг на центральной площади, всхрапнул и устремился прочь из города.

В Аликов дом за вещами Серафим Львович не заходил, поэтому пропажи фотокопий с народовольческой рукописи так и не обнаружил. Да и до рукописи ли теперь было этому старику с полубезумным взглядом, скорчившемуся на заднем сиденье автобуса? «Домой, – шептал он, заклиная водителя ехать как можно быстрее. – Домой!»

Сон

«Это как в проруби искупаться… Страшно и холодно только в первый раз, да и то недолго», – думал сидящий на крыше пятиэтажки худой, заросший пегой бородой человек, грея в кулаках застывшие пальцы. Порыв ветра взметнул облачко снега, прихватив по пути жестяную банку из-под мясорастительных консервов «Завтрак туриста». Банка жалобно звякнула о край водостока и полетела вниз стремительно, как летят в пропасть туристы, вооруженные страховочными обвязками, ледорубами, скальными молотками, шлямбурами и еще бог весть чем, но все же не удержавшиеся там, на краю того и этого света.

Человек посмотрел вслед банке: «А главное, второго раза, скорее всего, и не будет». Посидев так еще несколько минут, он ухватился за ствол староверского креста-антенны и встал. Внизу у гаражей молодые ребята тягали тяжелые ящики, утрамбовывая их в «буханку». Какая-то девушка покрикивала на них, поторапливая, и временами неодобрительно смотрела на крышу.

Зима наскоро заметала улицы, пряча грязные следы недавних дождей. Верхушки домов уже были похожи на белые могильные холмики, но на земле снег еще кое-где таял, словно хлебный мякиш, упавший в теплый чай. До настоящих холодов было далеко.

Сигарета была вонючей и какой-то кислой. Человек, морщась, докурил ее без удовольствия, больше для порядка, и затушил мозолистыми пальцами. Надо было спускаться домой.

Зайдя в жаркую квартиру, он подергал плечами, кое-как стряхнул с телогрейки снег и вдруг не мигая уставился на тусклую, скупую лампочку.

– Сашк, ты чего?

Фигура Сашкиной жены сливалась с интерьером квартиры. Одутловатое лицо ее казалось орнаментом на сырых, темных обоях, а тело, завернутое в байковый халат, имело тот же непередаваемо желтый оттенок, что и дээспэшная мебель.

– Антенну-то подергал?

Не ответив, Сашка прошел в комнату и рухнул на незаправленную кровать.

– Застелила б, что ли…

– Так воскресенье ж…

Ему вдруг захотелось вернуться на крышу. Там было свежо и тихо. Вместо этого Сашка поднялся, пошарил в кармане рабочих брюк и, вытянув оттуда последнюю трехрублевку, неопределенно буркнул жене:

– Я эта, к ребятам…

Но к ребятам, соседским мужикам, вечно колдырившим в сумраке соседнего с Сашкиным подъезда, идти почему-то не хотелось, и Сашка быстро пошагал к остановке. Автобусы в Каинске ходили по двум маршрутам – от Буденовки до конечной «Проходная № 4» и от железки в сторону Рабочего поселка, населенного такими горькими пропойцами, что официальное название конечной там народом давно забылось и говорили все просто – «до Ханыжной». Вот туда-то Сашка и поехал.

Выйдя из грязно-белого с голубой полоской пазика, Сашка направился меж двух длинных, барачного типа строений по узенькой гравийной дорожке со странным, но гордым названием «тупик Мира» к дому Хафика Мирзояна.

Хафик был крайне нетипичным представителем трудолюбивого и оборотистого армянского народа. Жил тем, что сдавал металлолом и макулатуру. Временами он подрабатывал сторожем на овощной базе, но подолгу старался там не задерживаться: грубая ругань коллег и дешевый одеколон, принимаемый внутрь в сопровождении ирисок «Золотой ключик», не находили в Мирзояне никакого сочувствия.

Неизвестно, почему в школе он сдружился именно с Сашкой, тихим пацаном с рабочей окраины (отец самого Хафа работал завмагом), но, так или иначе, первую в своей жизни бутылку портвейна они выпили вместе, на двоих, неудобно сидя на корточках в кустах позади школы и наблюдая постепенно мутнеющими глазами за голыми икрами пробегающих мимо старшеклассниц. И первым поцелуем, таким влажным и долгим, что сердце выскакивало от недостатка кислорода, их наградила одна и та же сорокалетняя барёха. Попутно в ту же ночь она одарила приятелей неприятной болячкой, из-за которой оба пропустили выпускной, а Хафик так еще и оказался впоследствии негоден к воинской службе… И пока Сашка отдавал долг родине, Хафик успел уйти из родительского дома, жениться, развестись и вроде бы даже отсидеть пятнадцать суток за распитие в общественном (фонтан «Колхозный венок») месте. С тех пор прошло немало лет, и Хафик побил все рекорды местного отделения милиции по числу противоправных актов в том же «Колхозном венке», но и поныне связывало его с Сашкой какое-то трепетное подобие лицейского союза. Союз этот был неразделим, вечен, неколебим, свободен, беспечен, хоть, впрочем, и не слишком тесен – виделись друзья редко.

Подойдя к мирзояновской халупе, Сашка заметил, что фасад ее несколько изменился: на стене был нарисован круг со сложной комбинацией меловых и угольных пятен, а окно заклеено плакатом с изображением толстого узкоглазого человечка, как-то по-особому подвернувшего под себя ноги.

– Хаф, ты дома? – Сашка толкнул разбухшую дверь.

Изнутри пахнуло кислым паром и под ноги ему выскочила худющая кошка. Ни на что особо не рассчитывая, она все же потерлась головой о Сашкины сапоги, просительно мяукнула пару раз и отправилась куда-то по своим кошачьим делам.

Друг детства нашелся в дальней комнате. Он сидел с закрытыми глазами прямо на земляном полу в той же позе, что и человечек на картинке, и что-то бормотал, раскачиваясь из стороны в сторону.

⁂

Серое небо посылало скупой поток света на бутылку «Пшеничной», и поток этот, пройдя положенные по ГОСТу 40°, становился еще слабее и окончательно терялся в мутных, не знавших ни тряпки, ни мыла стаканах. «Пшеничная» стояла на подоконнике, там же лежали соленые огурцы и половинка фаршированного перца – стола у Хафика не было.

– Санёк, а тебе никогда не казалось, что мы все уже рождались раньше в этом мире? Что не первый раз живем?

– Не знаю. Я так точно первый. Куда ни гляну – всё странно, непонятно и совсем не так, как должно быть.

– В том-то и дело, что не должно! Вся наша обыденная реальность – это конфликт сущего и должного. То есть душа-то хоть и запуталась в цепи перерождений, но чувствует, припоминает, что есть и другая, неявленная реальность, к которой мы все должны стремиться.

– Это коммунизм, что ли?

– Хуизм! Дурак ты, Саня… Я тебе про тайное знание, а ты!.. – Хаф сгоряча махнул сразу четверть стакана, не дожидаясь друга.

Сашка равнодушно пожал плечами и опрокинул свою дозу. Выдохнув, поинтересовался все-таки, чтобы не обижать Хафа:

– Так что за тайна-то?

– Вот слушай… Помнишь, в школе в кабинете физики висел плакат «Энергия не исчезает и не появляется, а лишь переходит из одного состояния в другое»?

– Ну помню вроде.

– Я все время думал тогда над этими словами, Сань. Это как же не исчезает? Как не появляется? Вот умер человек, и что? Куда его энергия делась?

– Так если он от старости или от болезни умер, то какая там энергия? Ослаб человек и умер.

– Хорошо, а если не от старости? Если убили его? Или он сам?

– Ну, кровь вытекла… Сил не стало, и умер…

– Материалист хренов! А куда мысли человека денутся? Чувства? Эмоции? Это ведь тоже энергия!

– Какие такие мысли, если человек уже умер? Он же того…

– Ладно, зайдем с другого конца. – Хафик разлил остатки водки из бутылки. – Вот человек родился. У него ведь сразу, в первый же день уже эмоции есть. Откуда они взялись? Почему новорожденные кричат, плачут?

– Так есть же хотят! – Сашку начала раздражать непонятливость друга.

– Все у тебя просто… Родился, захотел есть – вот тебе и эмоции. Умер – и нет больше ничего. А как же закон сохранения энергии? И главное, откуда в мире столько энергии, что ее хватает на каждого новорожденного?

– Да хрен знает… У меня с физикой так себе…

– У меня тоже, но тут академиком быть не надо. Все просто: энергия никуда не исчезает и ниоткуда не появляется, потому что люди не исчезают! После смерти они рождаются снова! И еще раз, и еще! А знаешь, что их заставляет рождаться?

– Ну… папка с мамкой.

– Нет. Желания!

– Я так и сказал.

– Ты не понял! Помнишь Лёху, который летом на карьерах утонул?

– Ну?

– Вот он всю жизнь хотел мотоцикл купить. И не купил… Как думаешь, на что пойдет энергия этого желания?

– Куда ж ей пойти? Умер Лёха!

– А желание – нет! И родится заново Лёха, чтобы купить этот ебучий драндулет!

– Что же, родится и скажет, мол, здрасьте, я Лёха, мне мотоцикл марки «Урал» нужен?

– Нет, конечно. Не всё так просто… Родится его душа в новом теле и будет тосковать тут. А по мотоциклу или какой другой херне – это неважно. Важно только то, что перерождается душа снова и снова из-за желаний. И нет этому конца…

– А ты чего хочешь?

– Выпить. И больше никогда не рождаться.

Сашка посмотрел на часы:

– Поздно. Магазин закрылся уже.

Они шли к какому-то Михалычу за самогонкой, и шаги их то делались легки, как пионерские гимны, и тогда друзей влекло вперед и мутило от скорости, то вдруг тяжелели и замедлялись, вследствие чего оба они сразу же запрокидывались назад, упирая лица в темное небо.

– А еще я, Сань, в ашрам хочу. Это монастырь такой индийский. Там всех учат отказу от желаний, чтобы больше уже не рождаться.

Сашка промолчал. Об Индии он знал только две вещи: там есть слоны, и премьер-министр товарищ Индира Ганди является большим другом советского народа и лично Леонида Ильича. А думал он вот о чем: живет он со своей Нинкой – баба вполне себе такая, мозги не метет, как некоторые. Премию они оба стабильно получают, холодильник в прокате выкупили недавно. Казалось бы, живи и радуйся. И рождайся заново – в нашей стране почему бы и не родиться? Хорошая ведь у нас страна… Только нет у Сашки никаких желаний. Нет и не было. Есть дни аванса, когда едкий чад кухни в смеси с алкогольными парами туманит голову и веселит. Есть особые, запоминающиеся дни, как прошлым летом, когда на местный стадион приехал столичный «Спартак» сразиться в кубковом матче с «Краснокаинцем». А желаний нет. А значит, если верить Хафику, и жизней больше не будет. Ведь если рассудить трезво, то тот же Хаф хочет больше не рождаться. И что же? Разве это не такое же желание, а? Тут в его мысли проник заплетающийся голос друга.

– И если смысла нет, то зачем делать что-то, устраиваться, в очереди на мотоцикл стоять? Бросить все к ебене фене и жить, осознавая себя эманацией абсолюта. А смысл, Сань, он непостижим… как… как…

Хафик так и не придумал достойного сравнения степени непостижимости, потому что в этот момент Михалыч, ветеран войны и труда, приоткрыл калитку. Огромное, круглое лицо его в бордовых прожилках налилось кровью, когда он разглядел тщедушную фигуру Мирзояна.

– Ты когда, собака сраная, долг отдашь? Вали отсюда!

– Михалыч… Михалыч! Продай сейчас, а пятерку я тебе после отдам, на следующей неделе!

– Деньги давай!

Сашка шагнул из тени, смущенно протягивая купюру.

– Здрасьте…

Михалыч скривил губы и скрылся за дверью. Отсутствовал он долго, но бутылку все-таки вынес.

– Пидор старый, – на обратном пути Хафик вполголоса, ни к кому не обращаясь, выговаривал свою обиду. – Акула капитализма… По праздникам медали нацепит – и в Дом пионеров… жизни учить.

Самогон пили прямо из горла, присев на кучу сырых бревен во дворе дома. Давешняя кошка мяукала рядом, жалуясь на холод. Где-то протяжно выли собаки. Мирзоян молчал, сосредоточенно рассматривая свои ноги, круглогодично обутые в кирзовые сапоги, некогда украденные из подсобки овощной базы. Стало тоскливо, но почему-то сквозь эту тоску Сашка впервые отчетливо осознал полную свободу от каких-либо желаний. Не в силах выразить это состояние свободы и поделиться им с другом, Сашка встал на некрепкие ноги и направился к калитке.

– На завод завтра, – бросил он, уходя.

– Бывай, – отрешенно отозвался Хаф, не поднимая головы.

Ветер стих, замерли и деревья, обреченно сжавшись в предчувствии скорого мороза. Одинокие снежинки, казалось, застыли где-то в полуметре от земли и никак не хотели опускаться.

Сашка шел домой, плюхая по жирным черным лужам. Алкоголь быстро выветрился; тоска, напавшая вдруг перед уходом, прошла; и осталась только свобода, всеобъемлющее и многогранное чувство, в сию минуту проявляющееся как беспечность, равнодушие и отрешенность – всё равно, что дальше будет, всё равно, куда идти. И уловив в себе это новое, Сашка вдруг понял, что уже давно идет не к дому, а куда-то совсем в другую сторону. Но он не остановился, не повернул вспять, а наоборот, ускорил шаг… Пошел, резко выбрасывая ноги, наклонив корпус вперед, будто опаздывал куда-то. Все быстрее и быстрее. Вот уже дорога под ним стала мелькать, как истершаяся кинопленка, до тошноты в глазах, быстро и неудержимо. И Сашка побежал. Тяжело, задыхаясь от свистящей боли в легких, побежал. Через несколько минут выдохся, ноги перестали слушаться, но в тот момент, когда ему уже казалось, что он сейчас упадет всем телом прямо в грязь под воздействием мощного толчка в спину, какая-то обратная сила отфутболила его от земли и Сашка взлетел. По инерции он продолжал слабо барахтать ногами, и они, отталкиваясь от воздуха, возносили его все выше. Поднявшись над деревьями, Сашка остановился и распластался. Руки повисли, слегка покачиваясь в воздушных волнах. Здесь было тихо. Так тихо, как не было даже на крыше. Сам факт полета Сашку не удивил нисколько, ему даже казалось естественным это состояние. Отдохнув, он попробовал полететь горизонтально и вскоре понял, что двигаться надо так, как будто плывешь в соленой воде, только реже и медленнее. Какое-то время Сашка парил над городом довольно низко, но потом, испугавшись, что кто-нибудь может заметить его, поднялся выше. Там он опять остановился, перекувырнулся и уселся, обняв колени. Слабый ветер слегка укачивал его, как спокойное течение маленькую лодочку. И это течение понемногу несло его вместе с воспоминаниями о прошедшей жизни.

⁂

В Усть-Тарку Сашка попал в войну вместе с матерью откуда-то из-под Херсона. Как сухонькая, невесомая почти мамка уберегла его в дороге, как сбежала из оккупации и чем кормилась, неделю прячась в задымленных развалинах, где всё чудились ей короткие автоматные очереди, Сашка не помнил – мал был тогда. Помнил только смутно острые женские сосцы с темно-вишневыми каплями крови да странные, пустые глаза на фоне грозового неба.

– Йишь… йишь, сынку…

Мать умерла через два года. За это время они успели немного обжиться в сибирском селе, обуютить пустовавшую дотоле избу, наполнив ее приметами старой, зажиточной своей хаты – рушниками из небеленого льна, пучками сухих трав вроде медуницы, развешанными над печкой. Даже кошка у них завелась – важная, осанчатая да безымянная царица…

Мамка… Вот торопится она куда-то, мелко семеня босыми ногами, и уходит все дальше в поле, такое большое и светлое… Мамка все меньше, а поле все больше, больше и светлее… Мамка превращается в точку, в зернышко маковое, непонятно как затесавшееся между колосьями ржи, и наконец исчезает…

Маленького Сашку как-то сразу взяла за руку высокая, дородная баба и повела к себе. Своих ребят у Настасьи не было, мужик ее пропал без вести где-то под Брянском и теперь смотрел на Сашку с обтрепанной карточки, стоящей в красном углу между большим газетным портретом какого-то дядьки с хитрым и одновременно суровым взглядом да тоненькой иконкой с нарисованным на ней ангелом. Взгляд у ангела был не менее суров.

К тетке Насте Сашка прикипел сразу, ревнивцем сидел рядом на всех колхозных собраниях, таскался с ней на молокозавод, помогал вскапывать огород, еле удерживая в руках огромную лопату… Только мамкой не называл. Да та и не обижалась, сама обрывала столько раз готовое сорваться с губ «сынок», но нежила и баловала пуще всякой родной матери.

После войны возвращались в село мужики. В ту пору простаивала Настасья все вечера у крайней избы, без всякой надежды всматриваясь в далекий горизонт. Всю войну держалась, а теперь сникла, согнулась и сразу постарела. То у того, то у другого дома собирались сельчане, играла гармошка, весело блестели медали, вкусно пах луком и махоркой вечерний воздух. А Настасья все стояла, прижимая к большой груди косынку, все смотрела куда-то, уже не на дорогу, а дальше, доставая взглядом даже краешек брянского болотца, из которого, ей казалось, торчала чья-то грязная, мертвая рука.

Так бы и состарилась она там, у дороги, да объявили по селам призыв – в Каинске строилась ткацкая фабрика, и потянулись туда вдовые бабы за лучшей жизнью…

– А я говорю, нельзя с детьми! У нас не семейное общежитие, гражданка! Мальчик-то у вас уже большой – сдайте в интернат. А здесь с ним нельзя!

– Так он же ж со мной спит, товарищ комендант! Он же ж лавку-то не занимает, он маленький совсем, ну товарищ…

Большая, сильная тетка Настя стала вдруг маленькой и жалкой в стоптанных своих валенках, по-деревенски завязанном платке и с пудовым узлом в ногах. Сашка стоял в углу конторы, смотрел на Настасью и коменданта, одноногого солдата в шинели, под которой виднелась тощая впалая грудь, и ему впервые было очень страшно… Интернат.

Они долго брели по пустырю, отделявшему интернат от города. «Ничо, – говорила Настасья. – Ничо. Поживешь там, поучишься маненичко. А как комнату дадут, бабы говорили дадут к лету, я тебя заберу… Ничо, Сашко. Там учительницы есть. Они тебя читать научат… Слышишь?»

Он слышал. А думал в это время о другом. Хорошо, что ветер такой сильный. И снег колючий. И поэтому не видно, как слезы ручьями бегут по щекам.

Когда они наконец дошли до одноэтажного длиннющего барака, в котором располагалась школа-интернат, Сашка уже не плакал. Он хмуро, исподлобья смотрел на воспитательницу, молчал, надув губы, когда она повела его в столовую, и не обернулся на притихшую, несчастную Настасью, застывшую у порога.

Она не выдержала. Через два дня вбежала в постылый барак, бросилась на колени, простоволосая, заплаканная и заголосила: «Сашко! Сашко! Где же ты, родименький ты мой?» Сашка услышал ее издалека, бросился к ней на шею и долго-долго не отпускал.

Настасья осталась при школе. Она колола дрова, мыла полы, грела воду. И каждый вечер забирала Сашку в свой угол, отгороженный от коридора сундуком да линялой тряпкой.

Сашка засыпал, прижимаясь к Настасье, и видел во сне выжженную солнцем землю и глиняный холм, под которым лежал мертвый город…

⁂

Проснулся Сашка оттого, что кто-то гладил его по голове большой теплой рукой. Он было уж подумал про тетку Настю, но оказалось, что это вчерашняя кошка умащивалась поудобнее на Сашкиной голове. А лежал он почему-то на полу Хафиковой норы, одетый и обутый. Самого Хафика в доме не было.

Черт-те что… приснится же… Часам, показывающим восемь непонятно чего, верить было нельзя. За окном стоял серый день, и Сашка понял, что на смену он безнадежно опоздал.

Захлопнув дверь, побрел к остановке. Башка гудела, очень хотелось спать.

«Бюллетень получить бы. Кажись, с сердцем чего-то. А перегар откуда, спросят… А ну его, бюллетень этот!» Так разговаривал Сашка сам с собой, заходя в свой подъезд.

Тело с каждой ступенькой делалось все непослушнее. Сердце гукало при каждом шаге. Хотелось спать. Кое-как повернув ключ, Сашка ввалился в квартиру. Стены поплыли куда-то, то заползая на потолок, то опрокидываясь вниз, на дощатый пол, выкрашенный противной коричневой краской. Кружились полевые цветы на обоях, невидимая паутина цепляла лицо, и миллионы призрачных паучков застилали все вокруг…

Кровать наконец-то была заправлена, а на длинном столе почему-то стоял красный узкий ящик, в котором, задрав голову, лежал сам Сашка. Мертвое и серое его лицо было покойным и бессмысленным. Сашка постоял, тупо уставившись на это лицо, провел рукой по глазам, потом снял сапоги и из последних сил залез в ящик, нисколько не обеспокоив покойника. Он уснул крепко и благостно и не увидел, как вошедшая в комнату жена его Нинка медленно сползла по стене, глядя на стоящие у гроба Сашкины сапоги, и беззвучно заплакала.

Давешнее течение, колыхавшее Сашку, вдруг ускорилось и повлекло дальше, но совсем не туда, где пребывала ныне тетка Настя. Сашкино обиталище – девятнадцатирублевый гроб, обитый красным с проплешинами бархатом, – превратился в узконосую лодку и теперь нес его, стремительно разрезая воду и обрастая по бокам легкими волнами, похожими на крылья.

Течение разрасталось, наполнялось коричневой от глины водой, пока не стало наконец широкой рекой посреди плоской равнины. И равнина эта была вся покрыта бесконечными зарослями тростника и глиняными лачугами, в которых жили черноголовые люди.

Пёсий зад

Пёсьим задом Машу Макарову прозвали злые одноклассники за некоторые особенности фигуры. Когда другие девушки стали уже приобретать приятные глазу округлости, грудь Маши и бедра оставались плоскими, обращая на себя внимание юношей только в качестве объекта для насмешек. Справедливости ради надо сказать, что не одна Маша была обделена девичьими формами – послевоенную жизнь в Каинске сытой не назовешь. Но девчонки побойчее могли так отбрить прыщавых нахалов, что те всю обиду спешили выместить на безответной Маше. А у нее вдобавок к неяркой внешности был и еще один недостаток – жуткая робость, не позволявшая ни отшутиться, ни разозлиться и влепить пощечину хулигану. Повелось это с детства, когда ни о каких женственных формах и речи не шло, и жила девочка Маша с верующей бабушкой на втором этаже деревянного дома по улице Первомайской. Дворовые мальчишки дразнили ее «фашисткой», а при случае и били. Почему так происходит, Маша понять не могла да и не пыталась, и до того привыкла к этому чувству равнодушного недоумения, что даже будучи уже взрослой только и повторяла сама себе: «Непонятно» во всех ситуациях, требующих какого-то осмысления.

«Непонятно», – пожимала плечами Маша, когда после уроков ее вызвали на собрание дружины и потребовали заклеймить как изменника родины ее отца, которого она и не помнила вовсе. Маша еле слышным шепотом повторила за председателем совета дружины грозные слова проклятия и получила из его рук пятиконечную звезду октябренка.

«Непонятно», – думала Маша, когда через два года в их квартиру постучалось странное беззубое существо в грязной телогрейке и суконной ушанке, и бабушка почему-то плакала, обнимая это скверное существо и заставляла Машу тоже обнимать его.

«Совсем ничего непонятно», – это когда уже Маша работала в библиотеке и какая-то взрослая женщина стала засиживаться в читальном зале допоздна, часто бросая на Машу пламенные взгляды, и все норовила проводить ее до дома, а потом вдруг однажды прижала в темноте библиотечного двора и начала шептать в ухо жаркие слова о любви. Маша не вырывалась, но дыхание ее было до того ровным, а тело безжизненным, что женщина осеклась и убежала.

Все в этой жизни было для Маши непонятным и не вызывающим большого интереса.

Беззубое существо в телогрейке оказалось Машиной матерью, вышедшей по амнистии на два года раньше положенного срока. С собой мать привезла целый букет болезней и страх перед любым человеком мужского пола. А еще привычку не мыться и спать на полу, не снимая одежды, из-за чего бабушка обустроила ей постель на балконе, где та и спала до самых холодов. Долго она не прожила.

Бабушку Маша похоронила много позже, уже после школы. Возвращаясь с кладбища после церемонии, она встретила соседку, которая неожиданно ласково обратилась к Маше и пригласила к себе домой. Там Амалия Ивановна заварила крепкого чаю – по щепотке заварки на стакан – и принялась расспрашивать Машу о житье-бытье. И выяснив, что осталась Маша на свете одна, вдруг спросила:

– А любишь ли ты читать, деточка?

– Не очень, – честно призналась Маша.

– Ай, как хорошо! – обрадовалась почему-то Амалия Ивановна и тут же предложила ей подработку в библиотеке.

Никаких средств к существованию у Маши после смерти бабушки не осталось, и она согласилась…

Располагалась библиотека в двухэтажном особняке, построенном купцом второй гильдии Алексеем Евграфовичем Даринским. Однако не купеческое имя носила библиотека, а народовольца Григория Даринского, сына того самого купца. И не только имя, но, казалось, и сам дух Даринского царил здесь до сих пор.

Амалия Ивановна приветствовала Машу на первом этаже в фойе.

– Вот лестница с чугунными перилами, – говорила она. – По ней к себе в спальню поднимался Григорий Алексеевич. А вот портрет Григория Алексеевича… – И действительно, на втором этаже висел чуть не на полстены портрет молодого человека, темноволосого, носатого, с ранней морщиной, перерезающей высокий лоб.

Поднимаясь по скрипучим ступеням, Маша опасливо поглядывала на портрет. Молодой человек явно следил за посетительницей, чуть скосив глаза вниз.

Кроме Амалии Ивановны, в библиотеке работали Евгения Спиридоновна и Божена Бориславовна. Еще была дряхлая старушка-уборщица Савелия Осиповна. Ей-то в помощь и пригласили Машу.

С Машей библиотекарши почти не разговаривали да и меж собой хранили молчание, будто предпочитая телепатическое общение. Чуть разговорчивее была Савелия Осиповна, и то лишь в силу необходимости – показать Маше, какой тряпкой пыль протереть, куда ведро поставить, как тяжелые входные двери на ночь закрыть и прочее. Сама она в силу девяностолетнего возраста и болезней уже едва могла поднять швабру. Сколько же лет было Амалии Ивановне и ее подругам, ни Маша, ни кто другой в Каинске не знали: давно уже умерли те, кто помнил их молодыми, а старухи все так же аккуратно, каждый день приходили в особняк, словно напитывались запахами его стен и тем продлевали свое странное существование.

Маше в библиотеке понравилось. Сюда не приходили те, кто мог бы в спину крикнуть ей про пёсий зад, и вообще кричать, понятное дело, было здесь не принято. В библиотеке говорили уважительно, шепотом, будто боялись потревожить дух покойного Даринского. Несмотря на то что стоял особняк в самом центре города, его обходили стороной шумные школьники и студенты-заочники. Только старички порой заходили почитать газетку или редкий командировочный забредал скоротать время до вечернего автобуса, да вот еще была та странная женщина, что сбежала, не дождавшись от Маши взаимности.

Все изменилось, когда однажды пришел в библиотеку Он. А впрочем, нет, началось все со злополучного пожара.

Старая электрическая проводка давно искрила, и Машу несколько раз даже чувствительно било током, когда она неосторожно проводила мокрой тряпкой по плинтусу. Но Амалия Ивановна, сопротивлявшаяся любому внешнему вмешательству в дела библиотеки, не обращала на это внимания и электрика вызывать не велела. Вот и не выдержали провода увеличения нагрузки, когда с наступлением осени включились в читальном зале лампы. Маша в тот вечер, как обычно, уходила последней и никаких признаков задымления не заметила. А уже ночью разбудил ее вой пожарной сирены. Выглянув в окно, Маша увидела дым над флигелем особняка, в котором грудой свалены были списанные книги и газеты в ожидании пионеров, охотников за макулатурой.

Маша наспех оделась и побежала к библиотеке. Там ее встретил начальник пожарного расчета. Он ковырял ногой гору мокрого пепла – всё, что осталось от содержимого флигеля. Вдруг из-под пепла показался подпаленный, но целый корешок какой-то небольшой книжицы. Пожарный поднял ее и покрутил в руках.

– Надо? – спросил он Машу.

Маша неопределенно пожала плечами.

– Ладно. Заберу с собой. Пригодится. Вдруг дело решат открыть о халатности, – решил пожарник и заковылял к машине.

Оставшись одна, Маша тоже немного поворошила пепел. Ей также улыбнулась удача – под остатками печных изразцов лежала папка из плотной бумаги с несколькими вложенными в нее исписанными листами. Маша подобрала папку, чтобы затем отдать ее Амалии Ивановне, и побрела домой.

Утром начался переполох. Дотошный следователь, в руки которого попалась книжица, найденная пожарником, опознал в ней рукописный дневник того самого Даринского и позвонил инспектору горкома партии. Тот связался с кем-то повыше, и вот телеграмма – в Каинск для анализа рукописи едет какой-то профессор, историк народовольческого движения! Горком партии срочно прислал в библиотеку ремонтную бригаду, которая должна была в кратчайшие сроки, до приезда новосибирского ученого, навести там порядок. А тут еще некстати померла уборщица Савелия Осиповна, так что Маша закрутилась и совсем забыла про давешнюю папку.

Профессор явился через неделю. Он мрачно осмотрел пепелище, нарочито громко вздыхая и кхекая, поговорил с Амалией Ивановной, допросил с пристрастием Машу и обосновался в одном из пустующих кабинетов. Там он вооружился лупой и принялся за изучение фотокопии дневника. К себе профессор никого не впускал, приходил рано, уходил после обеда, собственноручно запирая кабинет на ключ, так что Маша с ним почти не пересекалась.

А однажды вечером, когда Маша уже заканчивала уборку, неспешно возюкая марлевой тряпкой по щербатой поверхности подоконника, пришел Он.

Если вы думаете, что Мужчина с большой буквы, появляясь в жизни одинокой девушки, должен непременно обладать героической внешностью и статью, то вы заблуждаетесь. Ничего он не должен. Девушка сама наделит его всеми мыслимыми, немыслимыми и вовсе уж воображаемыми достоинствами, стоит ему оказаться рядом в соответствующее время, отмеченное то ли биологическими, то ли божественными часами.

Итак, Маша заканчивала уборку. Ей оставалось вылить в уборную ведро с грязной водой, сполоснуть тряпку и развесить ее на батарее. Но тут в библиотеку вошел заурядной внешности мужчина лет сорока в длинном пальто. Из особых примет у него были разве что очки в тонкой металлической оправе. Их блеск чуть оживлял бледное лицо и придавал всему образу старомодные черты интеллигента-разночинца.

Человек покрутил головой и, заметив Машу, направился к ней.

– Здравствуйте. Не подскажете, как пройти к директору? – спросил он.

Маша молча указала рукой с зажатой в ней тряпкой направление. Мужчина кивнул в знак благодарности и бодро зашагал по лестнице. А Маша, помедлив немного, вернулась к своему занятию. Редко кто изъявлял желание увидеться с Амалией Ивановной, тем более в столь поздний час. «Непонятно», – так прокомментировала сама себе Маша этот визит.

Она сидела под лестницей, дожидаясь, когда посетитель выйдет и можно будет запереть дверь, но его все не было. Тогда она решила подняться на второй этаж и проверить – может, он ушел, пока Маша была в уборной? Но из-за двери кабинета слышались голоса.

– Будь по-твоему. Ты хорошо все придумал и утешил тем сердца наши. Поторопись же. Пусть и его сердце развеселится с нами, – говорила Амалия Ивановна.

– Клянусь, не будет промедления. Как решено, так и сделано будет, – отвечал гость.

Тут дверь приоткрылась, и Маша едва успела спрятаться в тень, чтобы не столкнуться с выходящими. Амалия Ивановна проводила гостя, сказав напоследок совсем уж загадочные слова:

– Сладка жизнь. И захочешь, не откажешься.

– Вот и я не смог отказаться. – И мужчина вышел на улицу.

На следующее утро он пришел к открытию библиотеки и сразу обратился к Маше:

– Амалия Ивановна предложила мне вести курсы для молодежи. Будем изучать народовольческое движение. Поможете расклеить объявления о записи?

Арсений – так его звали – оказался весьма деятельным организатором. Пользуясь внезапно возросшим интересом к Даринскому, он привлек на курсы человек пятнадцать слушателей из школы рабочей молодежи и с крупных оборонных заводов, коими славился по всей стране промышленный Каинск.

Курсисты собирались в библиотеке три раза в неделю, и Арсений читал им лекции. Сам он был преподавателем педагогического университета, по состоянию здоровья пребывающим в отпуске на родине, поэтому к занятиям подходил основательно и ответственно. Начал с истории вопроса, рассказав об общественных настроениях 50–60-х годов прошлого века и резкой критике так называемой крестьянской реформы со стороны прогрессивных современников.

– Несмотря на отмену крепостного права, – говорил Арсений на первой лекции, – вплоть до 1906 года существовал фактический запрет на уход крестьян со своей земли. По сути, крестьяне лишь перестали называться крепостными, но их рабский статус, их привязка к клочку земли сохранилась.

– А что на сегодняшний день изменилось-то? – громко спросил какой-то парень, судя по выправке, недавно вернувшийся из армии.

– Этот вопрос, Дмитрий, я буду освещать на последующих лекциях, – ответил Арсений, демонстрируя хорошую память на имена и уважение к любознательности слушателя.

– Нет, вы скажите, товарищ лектор! Мамка моя из колхоза выехать не может, – не унимался Дмитрий.

– А почему?

– Да как почему? Паспорт не выдают! Несправедливо это!

– А давайте попросим Дмитрия подготовить список всего, что он считает пережитком прошлого. И в следующий раз подробно разберем каждый пункт!

– А давайте! Пусть пишет! Правильно! – загудели курсисты с мест.

В общем, с первого же дня Арсений смог пробудить в молодежи интерес не только к «Народной воле», но и к самым актуальным проблемам современности. А в Маше он пробудил совсем другой интерес. Чисто женский.

Маша посещала лекции не по долгу службы, хоть и вменялось ей теперь в обязанности убирать и проветривать помещение после лекций, а исключительно по воле чувства. Невзрачный Арсений обладал природным ораторским даром, и родись он на полвека раньше, вести б ему за собой рабочих против самодержавия и буржуазии, но… Впрочем, чего уж «но»? Как заметил Дмитрий, мало что с тех пор изменилось. А значит, и вести на баррикады было кого, и поводы для протестов находились сами собой.

Но Маше было не до протестов. Она слушала Арсения, нисколько не проникаясь благородной яростью революционеров столетней давности. Субтильная фигура лектора облекалась в ее глазах светом, лицо бронзовело и приобретало черты эпического героя. Маша влюбилась. Но, как ни старалась она выразить свои чувства – взглядом ли, голосом или жестом, Арсений не замечал отчаянных сигналов, и какая-то давно ушедшая в мир иной Софья Львовна Перовская была для него куда привлекательнее живой и близкой Маши Макаровой.

И тут Маша неожиданно вспомнила про папку, найденную в ночь пожара. Вернее, вспоминала она про нее и раньше и даже порывалась отнести папку в библиотеку, но так и не решилась – как объяснить суровой Амалии Ивановне, почему не отдала находку сразу? Маша действительно не любила читать, но все же разобрала несколько первых строчек из папки и, увидев там знакомую фамилию – Даринский, сообразила, как привлечь внимание Арсения.

В папке оказалось письмо, написанное следователем по особо важным делам Иваном Аполлоновичем Циммерманом своему петербургскому другу, тоже следователю, и касалось оно дела Даринского. Судя по потемневшим линиям сгибов, письмо было сложено и даже, может быть, помещено в конверт, но по каким-то причинам так и осталось в Каинске. После очередной лекции Маша передала Арсению бумаги и он, несмотря на поздний час, жадно принялся читать. Пользуясь случаем, Маша села рядом и, прижавшись плечом к мужчине, тоже углубилась в чтение.

Вот что говорилось в письме.

Дорогой Николай!

Я обещал делиться с тобой подробностями дела, для расследования которого был направлен в Томскую губернию.

Итак, в ночь на 17 сентября вагон князя, следующий в составе поезда, был взорван вблизи станции Барабино, что и повлекло за собой гибель Его Сиятельства, а также и прочие жертвы общим числом одиннадцать человек.

Я прибыл в Каинск 25 сентября, когда местным отделением полиции уже был арестован предполагаемый преступник, отставной студент Даринский. Сделано это было благодаря наблюдательности путевого обходчика, заметившего Даринского прогуливающимся в час, не располагающий к прогулкам, в непосредственной близости от места крушения. Памятуя о случившемся в Александрове и Мокром, судебный следователь Комаров – a parte, курьез! Отец этого Комарова состоял денщиком при моем деде Антоне Карловиче, а мы с ним почти сотоварищи сделались! – рассудил, что задержанный является участником так называемой «Народной воли», и моей задачей являлось прежде всего установление преступных связей и поиск единомышленников Даринского как в самом Каинске, так и в других городах вплоть до столицы.

Из отчета уездного исправника, учинившего обыск в доме арестованного, следовало, что, кроме ящика с динамитом, никаких иных подозрительных предметов найдено не было, что и заставило меня произвести уже повторный обыск с целью обнаружить нелегальную литературу, письма и прочее.

Однако же и мне не удалось этого сделать. А опрошенные мною в качестве свидетелей каинские обыватели показали, что Григорий Даринский появился в городе недавно, унаследовав по смерти родителей дом и состояние, вел жизнь уединенную, близких знакомств ни с кем не водил и никуда из Каинска не отлучался. Затворническую его жизнь нарушали лишь частые ночные визиты четырех гимназисток, коих Даринский, судя по всему, совратил. О визитах этих стало известно только после допроса с пристрастием дворника, а ранее местное общество о таком гнусном распутстве и не подозревало.

И здесь я должен тебе покаяться. Положившись на мнение судебного следователя – мол, девицы глупы, а их предосудительные в моральном отношении поступки к политике отношения не имеют, – я отложил на время беседу с ними, всецело занятый поиском более серьезных знакомств Даринского.

Ты, конечно же, помнишь по опыту наших прошлых дел, что допрос бомбистов зачастую сводится к умению слушать. Террористы клянутся, что не выдадут имен своих товарищей и под пытками, но само их тщеславие делает за следователя всю работу, и в итоге мы обнаруживаем преступные связи без особого труда. Поэтому я как можно скорее приказал доставить Даринского. Далее я приведу тебе нашу с ним беседу подробно, стараясь ничего не упустить.

– Что вы делали вечером шестнадцатого сентября у станции Барабино?

– Искал удобное место.

– Для чего?

– Для наблюдения за взрывом.

– То есть вы признаете, что это вы организовали взрыв?

– Нет, я этого не говорил.

– Откуда в таком случае вам было известно о готовящемся преступлении?

– Может ли господин не знать, что делает слуга по его приказу?

– Значит, вы приказали некоему лицу подготовить взрыв на железной дороге?

– Да.

– Кто это лицо?

– Лица.

– Кто эти люди?

– Этого я вам не скажу.

– Опасаетесь товарищеского суда? Напрасно. Вам бы теперь Божьего суда бояться.

– Пусть боится тот, до кого бог добраться может.

– Что же, думаете, до вас не доберется?

– Думаю, нет. До сих пор избегал.

– Я так и понял, что вы из атеистов. Расскажите-ка мне лучше о своих мотивах. Что заставило вас организовать или приказать кому-то организовать взрыв?

– Разве ответ не очевиден?

– Мне нет.

– А тому следователю, что допрашивал меня раньше, было все ясно. Почитайте протокол. Он с этого и начал – как давно я состою в тайном обществе «Народная воля», с кем из членов оного общества я знаком.

– Что же вы ответили ему?

– Ничего. Но он остался при своем мнении.

– Вернемся к вашим мотивам. Зачем вам нужно было взрывать поезд?

– Чтобы убить.

– Генерал-губернатора?

– В том числе.

– А вы знаете, что вместе с ним погибло одиннадцать человек?

– Увы.

– А знаете ли вы, что среди погибших большинство было лиц мещанского сословия? В ту ночь свита Его Сиятельства проводила время в ресторанном вагоне, а с князем находились только горничные и служащие поезда. Что же вы за радетель такой за народное счастье после этого? Никак исполнители подвели?

– Погода подвела.

– Это как же?

– Очень просто. Будь у нас дюпоновская взрывная машина, мы бы паровоз взорвали. А то бумажный капсюль… Дождь моросил, вот он и подмок. Сработал, да поздно – уже под пятым вагоном.

– Постойте-ка. Так ведь тогда и жертв было бы больше!

– В разы.

Я опешил.

Помню тот злосчастный день, когда рыцарство победило в Государе благоразумие, и мне пришлось допрашивать ce monstre lâche Rusakov. Много видел я и ранее мерзавцев, но такого сочетания малодушия, трусости, подлости и маниакальной жестокости, слава Богу, не встречал, а не то вовсе бы разочаровался в роде людском. Но сейчас не о нем речь… В тот же день назначил я Русакову очную ставку с другим террористом, с Желябовым. Вот когда увидел Желябов истинное лицо «юного героя», сдавшего товарищей в страхе за свою жизнь! Увидел и ужаснулся… Русакова увели. Я же продолжил беседу с Желябовым.[2]

Я спросил, понимает ли он, что сегодня рядом с Императором погибли ни в чем не повинные люди. И не горько ли ему думать об этих безвинных жертвах? Желябов опустил голову и долго молчал. Он ведь гордецом был и честолюбцем, рисоваться ужасно любил. Но тогда, раздавленный жалким зрелищем, виденным только что, вдруг сделался прост и искренен. «Заткнув рот, вы развязали нам руки. Я не вижу иного способа разговаривать с вами, кроме террора. И ни себя я не пожалею, ни вас. Но будь у меня выбор – умереть самому или убить ребенка, я бы сто раз подряд выбрал смерть. Так бы поступил каждый мой товарищ», – вот что сказал он мне тогда.

Памятуя об этих словах, я никак не мог уяснить, чего добивался Даринский, если не смерти Его Сиятельства, случайной, как теперь стало понято, смерти? Крушения поезда вместе со всеми людьми в нем? С женщинами, стариками, ни в чем не повинными младенцами? Нет, не мог я теперь вслед за судейским следователем с уверенностью записать Даринского в народовольцы. Поистине ab posse ad esse consequentia non valet![3]

Чтобы собраться с мыслями и обдумать дальнейшую тактику, я отложил допрос на следующий день. Смущенный и раздосадованный вышел я из тюремного помещения, оставив там Даринского, напротив, в самом прекрасном расположении духа, будто это не его ждала виселица, а кого-то другого. Веришь ли, Николай, он попросту проводил меня самой располагающей и одновременно снисходительной улыбкой, словно юбиляр-чиновник поздравившего его подчиненного!

А утром меня разбудил комендант тюрьмы с ужасающим известием – Даринский был найден в своей камере мертвым! Также мертв оказался и один из двух дежурных надзирателей!

Вместе с тюремным доктором мы осмотрели оба тела – никаких признаков насилия. Старший надзиратель утверждал, что, отбыв свою половину смены, сидел в караульном помещении, ничего не слышал и труп напарника обнаружил уже на рассвете. И тогда вместе с комендантом они заглянули в камеру к Даринскому…

Почувствовав в рассказе надзирателя некоторую фальшь, я заперся с ним в кабинете и подверг самому строгому допросу. И вот что в итоге он вынужден был мне рассказать.

Едва вечером предыдущего дня я ушел, к дверям караульного помещения подошли четыре девицы благородного вида. Они просили старшего надзирателя о встрече с Даринским. Надо сказать, что молва о растленных гимназистках уже обошла весь город, и старший надзиратель – эта свинья, эта мразь, прости, другого слова и подобрать не могу – предложил самой младшей из девиц остаться с ним в обмен на свидание с заключенным остальных трех! И вот, пока негодяй удовлетворял свой appétit, напарник сопровождал ее подруг и ждал их у камеры… Спустя полтора часа все четыре девицы покинули здание тюрьмы, а старший надзиратель улегся спать и проснулся только на рассвете, чтобы обнаружить два трупа…

Мы бросились искать блудниц, но и следов их не нашли в городе. Таким-то провалом завершился мой voyage! Завтра я выезжаю в Томск, чтобы оттуда руководить поисками преступниц по всей губернии, а пока спешно дописываю тебе это письмо. Надеюсь, оно найдет тебя в добром здравии и ясном состоянии ума. Надеюсь также, что ты, ознакомившись с письмом, применишь свой могучий ум и поможешь мне поскорее раскрыть тайны, которыми так изобилует это дело…

Хоть и мало что поняла из прочитанного Маша, но и она уловила некоторую неоднозначность поведения героя-народовольца и встревожилась – а ну как не понравится Арсению находка? Но он, дочитав письмо, вдруг порывисто обнял Машу и даже слегка прикоснулся губами к ее щеке.

«До чего же всё непонятно», – подумала пунцовая от смущения Маша, жалея о том, что, кроме папки, ничего не нашла тогда на пепелище и теперь ничем более не могла порадовать Арсения.

⁂

Пролетела золотая осень – единственное, пожалуй, время в году, способное примирить человека с существованием Каинска. Облетели полыхающие листья, обнажив бетонные заводские строения и потемневшие от времени дома, небо заволокло тяжелыми фронтовыми тучами, и Каинск снова стал собой – угрюмым городом на длинном арестантском пути к небытию.

Количество кружковцев уменьшилось: у всех были свои дела и заботы помимо встреч в библиотеке. Но все же костяк из девяти человек сохранился, и все они до того сплотились вокруг Арсения, что вскоре встречи стали чуть не ежедневными, а изучение политической программы «Народной воли» приводило подчас к предметам весьма далеким – современному положению рабочих, вопросам справедливости в социалистическом обществе и прочим темам, за пределами библиотеки не звучавшим.

От истории народовольцев Арсений вскоре перешел к описанию их практических действий. Кстати вспомнил он и про нелегальный кружок «Библиотека казанских студентов», чья деятельность начиналась с коллективных чтений литературы, выписываемой вскладчину. Курсисты к этому времени так увлеклись идеалами народничества, что предложили назвать безымянное до этого собрание «Библиотекой каинских рабочих». Предложение было единогласно принято. Также было решено дальнейшие библиотечные заседания в обязательном порядке протоколировать как представляющие интерес для будущих поколений историков.

Арсений, поздравив своих слушателей с обретением общественно-политической идентичности, пообещал познакомить их с технической, так сказать, стороной народовольческих мероприятий. А именно, с технологией изготовления взрывчатых веществ – основным орудием в борьбе с царизмом. И действительно, в закромах библиотеки нашлись соответствующие пособия. А поскольку членами кружка были люди, больше привыкшие работать руками, то занятия вскоре перешли совсем уж в практическую плоскость, тем более что вынести с завода необходимые компоненты не составляло большого труда.

Маша, хоть и была девушкой наивной, почувствовала в этом повороте некую опасность – как бы не прознал никто про практические занятия, не подумал чего плохого. Похоже, что и Арсений испытывал по этому поводу тревогу.

– Послушай, Маша, – спросил он как-то, указав на проходящего мимо окон библиотеки солидного мужчину. – А что это за тип?

– Это же Серафим Львович. Профессор из Новосибирска, – ответила Маша. – Он хороший.

– Да? А вот мне кажется, что он следит за нами. Ходит тут, вынюхивает что-то… Как бы его унять?

Маша забеспокоилась. Может, и правда профессор не так безобиден? В библиотеку он мог приходить в любое время да и жил где-то неподалеку. А ну как нагрянет внезапно с проверкой? Да еще не один, а с товарищами, которым и вовсе не следует здесь появляться? Но зря волновать Арсения не стоит, рассудила девушка. Он и так в последнее время весь на нервах. Уж лучше она сама разберется… И тем же вечером Маша проследила за профессором до самого дома, а затем вернулась в библиотеку и взяла в подсобке старый колун, который когда-то, еще до проведения центрального отопления, использовали для колки дров.

Черного дворового пса Маша легко приманила кусочком домашней котлеты – тот доверчиво бежал за ней до самого сквера. Конечно, следовало бы для такого дела надеть старую телогрейку, оставшуюся еще от матери, но Маша постаралась все сделать аккуратно и не слишком запачкать пальто. Больше возни было с уже отрубленной головой – кровь с нее капала, оставляя следы на снегу, поэтому пришлось пожертвовать шарфом и замотать им собачью голову. Калитка в доме профессора закрывалась на накидной крючок, так что не составило никакого труда зайти во двор и оставить на крыльце предупреждение.

Убедившись, что Серафим Львович получил ее послание, Маша поспешила домой. Дух непонимания покинул ее, и впервые в жизни все было предельно ясно – вязаный голубой шарф, подаренный бабушкой, надо было срочно застирать в холодной воде.

⁂

«…Наше государство – совсем не то, что государство европейское. Наше правительство не комиссия уполномоченных от господствующих классов, как в Европе, а есть самостоятельная, для самой себя существующая организация, иерархическая, дисциплинированная ассоциация, которая держала бы народ в экономическом и политическом рабстве, даже в том случае, если бы у нас не существовало никаких эксплуататорских классов. Наше государство владеет, как частный собственник, половиной русской территории; большая половина крестьян – арендаторы его земель; по духу нашего государства все население существует главным образом для него. Государственные повинности поглощают весь труд населения и – характерная черта – даже в карманы наших биржевиков и железнодорожников крестьянские гроши стекаются через государственное казначейство. Создавая и поддерживая всякую эксплуатацию, сжимая всю страну в своих железных когтях, подавляя всякую жизнь, мысль и инициативу – наше государство представляет что-то вроде тех сказочных чудовищ, которых умилостивляли человеческими жертвами и для борьбы с которыми нужно было особенное вмешательство небесных сил. История русской мысли не может указать почти ни одного человека, служившего развитию России и не считавшегося в свое время государственным преступником. Всегда и везде наше правительство считало надежной опорой только подлеца, дурака и грабителя, а всякий проблеск ума, совести и таланта считало признаком чего-то себе враждебного…» Конец цитаты. Газета «Народная воля», 1 октября 1879 года, из статьи «Карфаген должен быть разрушен!».

Где же мы свернули не туда? На какой проклятой кочке так споткнулись, что до сих пор летим в пропасть, беспомощно кувыркаясь? Разве не можем мы сегодня повторить эти слова вслед за старшими товарищами и горестно вздохнуть – нет, ничего не изменилось? А если и изменилось, то лишь в сторону большей фальши. Ведь царское правительство признавало существование фактов и лишь объясняло их вековыми традициями, особой судьбой русского народа и величием страны, в свете которого меркнут сиюминутные трудности. Сегодня же мы, по мнению начальства, живем в самом справедливом обществе, а значит, любое недовольство существующим положением – это даже не преступление или злонамеренное искажение фактов, а безумие.

Что имеет от государства работающий человек? Может, долю в управлении заводом? Или хотя бы достойный заработок? Нет. В лучшем случае – крышу над головой и возможность не голодать. Разве об этом мечтали народовольцы? Разве ради этого совершалась революция? Разве не остались мы такими же рабами государства, какими были наши деды? И неужели у кого-то из вас есть надежда, что наши внуки выйдут из рабства?

(Из протокола собрания организации «Библиотека каинских рабочих», дело № 176–191/014, том 3, лист 28, архив КГБ по Новосибирской области.)

⁂

А между тем приближалась годовщина Великой Октябрьской революции. Вся страна готовилась к празднику, и «Библиотека каинских рабочих» готовилась к нему по-своему. В плане мероприятия значились следующие пункты:

– минирование по периметру площади, на которой состоится торжественный митинг;

– требование к властям города и области предоставить эфир всесоюзного радио для обращения ко всем трудящимся СССР;

– при необходимости захват заложников из числа партийного руководства города для обеспечения безопасности членов организации.

По первому пункту возникли было споры – мол, а нужно ли подвергать риску такое количество людей? Не проще ли продемонстрировать муляж взрывчатки? Но в итоге решили, что с муляжом в кармане действовать уверенно не получится и для придания веса собственным словам необходима взрывчатка настоящая, без дураков.

Складировали ящики со взрывчаткой на Электролитной улице – там у одного из ребят пустовал гараж. Трое кружковцев, электриков по профессии, вызвались помочь с установкой трибуны на площади, а заодно проложили соединительный кабель. Еще двое заранее записались в народные дружинники, чтобы охранять площадь по ночам от хулиганов и прочих несознательных граждан. Все были собраны и полны решимости. Беспокойство вызывало только несколько подавленное состояние Арсения, но оно легко объяснялось грузом огромной ответственности, ведь именно ему предстояло выступить в эфире радио с призывом вернуться к революционным ценностям. Члены подпольной библиотечной организации верили, что это обращение вызовет народные восстания по всей стране и власть эксплуататоров, держащаяся только на разобщенности и страхе, падет мгновенно. Осознавая роль Арсения как лидера в истории, его старались приободрить и лишними вопросами не докучали.

Как-то само собой получилось, что оперативное управление взяла на себя Маша Макарова, и авторитет ее никем в группе не оспаривался. Она следила за своевременным изготовлением достаточного количества взрывчатки, рисовала на плане площади позиции бойцов – словно фигуры по шахматной доске расставляла, организовывала транспорт, отвечала за хранение оружия – кружковцы к тому времени собрали несколько простеньких револьверов, приспособила заброшенный дом в Рабочем поселке под временный штаб и прочее.

Вечером шестого ноября Маша договорилась с водителем из райпо и поехала на Электролитную. Нужно было перевезти ящики в более укромное место, чтобы там произвести последние приготовления, оснастив их детонаторами. Пока кружковцы загружали машину, Маша заметила подозрительного бородача на крыше. Тот был занят вроде бы починкой антенны, но слишком уж часто посматривал в сторону гаражей.

Уже ночью, когда все, включая Арсения, собрались в штабе, девушка снова увидела его. Мужик медленно брел по улице, и можно было бы принять его за обычного забулдыгу, коих в Рабочем поселке, прозванном Ханыжной, обреталось немало. Но мужик, поравнявшись с переулком, ведущим к штабу, вдруг замер, а потом пошел быстрым шагом, почти побежал, будто испугался, что его заметили. И ведь заметили! Не Маша одна, а все, находившиеся в тот момент у зарешеченного окна с выбитыми стеклами! Заметили и замерли в оцепенении. И только Маша сохранила в этот критический момент самообладание. Ни слова не говоря, она выхватила из ящика револьвер и бросилась на улицу.

Стрелять Маша не умела. Вернее, она видела, как другие кружковцы тренируются, снимая револьвер с предохранителя и целясь по воображаемым мишеням, но сама делала это впервые. И мишень перед ней была вовсе не воображаемая. Широко расставив ноги для устойчивости, Маша вскинула руку и выстрелила по бегущему. Человек покачнулся и упал. Маша хотела подойти к нему, чтобы удостовериться в смерти соглядатая, но тут откуда-то внезапно выскочил еще один. В темноте видно было лишь его фигуру – это был высокий, грузный мужчина в длинном пальто. Он подбежал к упавшему и что-то закричал. Маша снова прицелилась и выстрелила. На этот раз ей не повезло. Несмотря на полноту, второй шпион оказался весьма проворным. Пригибаясь под пулями и петляя, он убегал, и ни один выстрел так и не настиг его. Маше пришлось вернуться в штаб. Там она застала картину панического ужаса.

– Нас накрыли! – кричал кто-то.

– Бежим отсюда! – вторили ему остальные.

И лишь Арсений молчал, но было неясно, то ли он героически спокоен, то ли окончательно раздавлен случившимся.

– Всем стоять! – проревела Маша и для пущей убедительности подняла руку с револьвером. – Трусы! Что толку теперь разбегаться? Если нас действительно выследили, то арестуют всех в любом случае. А если нет?

Мужчины затихли. Маша продолжила уже спокойнее:

– Через два часа придет машина. Готовьте ящики. Утром все решится.

Помедлив, кружковцы вернулись к работе. Маша поставила чайник – ночью спать не придется, и хорошо бы всех напоить крепким чаем с сахаром. Но от приготовления чая ее отвлек Арсений, схватив за руку и уведя на чердак, где не было слышно голосов и все пространство заполнял вой ветра из полуразрушенной печной трубы.

– Ты… ты убила его? – шепотом спросил Арсений.

– Да.

– И ты не боишься?

– Чего?

Арсений не ответил. Он схватился за голову и сжал ее, будто борясь с болью. Маша осторожно погладила его по холодным пальцам, а потом вдруг порывисто обняла, прижав к себе, и зашептала:

– Милый мой, любимый… Неужели ты не видишь? Да я ради тебя всё сделаю! Всё… Убью любого… И себя убью, если скажешь… Только чтобы ты был счастлив… Сенечка… Люблю тебя…

Пронизывающий холод отступил перед горячим дыханием Маши, заботливо окутавшим голову Арсения. Ветер вдруг смолк, оставив свои попытки сорвать с петель чердачное оконце. Всё погрузилось в оглушающую ватную тишину, и само время остановилось, дав Маше возможность насладиться теплым и влажным поцелуем, по вкусу похожим на счастье.

– Если ты и вправду ради меня готова, то… я должен тебе все рассказать… Я тогда был перевозчиком… На лодке переправлял людей с одного берега великой реки на другой…

«Он лодочником работал… Значит, в народ ходил, как настоящий социалист», – восхищенно подумала Маша. Впрочем, это была последняя внятная мысль, посетившая ее голову, – так удивителен и странен был рассказ, услышанный в ту ночь.

Часть 2

Рассказ лодочника

Много лет перевозил я людей через реку Хубур. И тело мое стало подобно самшиту, из которого построена лодка, и сам я врос в днище ногами, так что и шагу на берег ступить уже не мог, а лица людей, что садились в мою лодку, так перемешались, что не видел я разницы между молодым и старым, мужчиной и женщиной, убийцей и праведником. Вот как долго перевозил я людей в страну, откуда нет возврата! Нет на реке Хубур ни дня, ни ночи, ни времени, и не знал я сна. Повторял я все известные мне заклинания и сотни новых слагал, чтобы чем-то ум развлечь. Но без дела мудрость копилась, ибо в месте том лишь боги власть имеют, а заклятия человеческие бессильны, как лепет младенца.

Но однажды вошел ко мне в лодку некто, чью суть разгадать я не мог и лишь понимал, что не человек это, хоть и не один из богов, которых мне довелось встречать ранее. И я спросил его:

– Кто ты и что делаешь здесь, в моей лодке, на которой смертных я доставляю к воротам Подземного царства?

– Ах, – ответил он печально. – Не спрашивай, потому что не хватит всего пути рассказать о том, кто я и как попал сюда.

– Что же, – успокоил я его, – нет на этой реке ни времени, ни сроков, так что если желаешь поведать мне свою историю, то опущу я весло и выслушаю тебя. Куда торопиться нам, ведь я в небытие везу тебя, а оно нас всех ждет вечно и никуда не денется.

– Тогда приготовься слушать долго, потому что и начать мне придется издалека.

⁂

Когда боги были как люди и устраивали мир, и одни носили корзины с землей, а другие рыли каналы, третьи выращивали хлеб, а четвертые месили глину, и лишь Энки, создатель всего, почивал во глубине вод Апсу, куда никто из богов не смел заглянуть; тогда был я с братьями моими одним из самых младших богов, что состояли в услужении у старших. И был я Господином, убирающим отхожие ямы, а братья мои были Господин, утирающий чело от пота, Господин, очищающий руки от глины, и Господин, омывающий ноги от пыли.

И возроптали боги, ибо тяжко страдали, трудом добывая пропитание себе, и вопли их понесла к сыну великая Намму, всех богов прародительница.

– Ты спишь, сын мой, – сказала она. – Со своего ложа ты не поднимаешься. А боги, творения твои, слезно о смягчении своей доли просят. Встань же, сын мой, со своего ложа, пробудись! Покажи свою искусность – создай то, что богов заменит. Пусть оставят они свои корзины, пусть покоем и отдыхом насладятся!

И поднялся Энки по слову матери своей и сотворил из глины Апсу людей на службу богам. И обрадовались боги, и в светлых чертогах Дильмуна поселились. И не было больше нужды у них ни в чем – дымом от жертв, что люди им приносили, боги питались и тем жили.

Нам же с братьями не нашлось места в Дильмуне, ведь и корзин тяжелых больше не носили боги, глину не месили, реки и каналы не рыли. Пот их чело не застилал, рук они не пачкали, пыль не приставала к ступням. Что до меня, то побрезговали боги мною, говоря так: Дильмун прекрасный, Дильмун благоуханный, разве позволим мы осквернить его тому, кто нечистоты убирает?

Так и остались мы с братьями в земле Киэнгир, когда все боги покинули ее. И рассудили тогда, что будем держаться человека, из всех жителей Киэнгира самого праведного, часто жертвы богам устрояющего, прилепимся к жилищу его и к семье его и дымом сыты будем, пока он к небу от жертвенника поднимается.

Но праведнейший из праведных беден был, скота и для своего пропитания не имел вдоволь, так что и жертвы приносил богам редко – из года в год голодали мы. Тогда решили мы царя праведного найти, городом своим мудро правящего и обильными стадами владеющего, чтобы при дворцовом храме жить и всякий день многим жертвам радоваться.

Хорошо жилось нам при царе праведном, богов почитающем. У жертвенника его дни и ночи проводили мы и свою малую долю от жертв богам имели. А когда случалось, что город предавался огню и погибал царь и весь род его от руки соседа, находили мы другого царя, известного своим благочестием, и в его дом переходили. И не было бы рассказа моего, но только однажды вот что случилось.

Брата нашего, Господина, отирающего чело от пота, почитали мы мудрейшим, ведь выше всех нас он при богах состоял. И сказал он:

– Легок дым жертвенный, да трудна дорога к небу. К чему состоять при царях праведных, чьи жертвы угодны богам, когда можем мы найти царя несправедливого, беззакония творящего, чьи жертвы презирают великие боги? Не возносится дым от его алтарей к небу, сколько бы жертв ни приносил он, а значит, только нас будет он питать.

Понравились нам слова эти, и взошли мы на холм и оглядели местность. И вот увидели на севере город и густое облако дыма над ним. И направились в город Ниневию и нашли царя жестокого и неправедного, клятвопреступника и злодея. Страна же его была велика и прирастала землями новыми, и рабами, и стадами, и пастбищами, потому что вел войны тот царь с соседями и никому от него покоя не было. Вошли мы в дом к нему и устроились у жертвенных огней. Откормленных быков и овец упитанных каждый день закалывал он, жир и внутренности сжигал на камне. Но не желали боги жертв царя-беззаконника, так что дым сладкий, дым приятный на земле оставался. Мы же им питались и весьма от этого сильны сделались.

Отца сменял сын, а того внук, но только умножались беззакония в царском доме. И жилось нам до того сытно, что прилепились мы к царям тем и везде неотступно следовали за ними, оставаясь незримыми.

Был в стране той обычай – за двенадцать дней до новолетия снимал с себя царь одежды, богато украшенные, и облачался в рубище. Скрывшись от людей, в посте и молитве пребывал, плач вознося к богу: «Много грешил я, о Владыка, но не пренебрегал Тобою, не возносился». А на двенадцатый день побивал царя верховный жрец, приговаривая: «Плачь, человек! Не мои руки сокрушают тебя, но десница Бога. Не гордись, человек. Никогда тебе богом не стать!»

Царь же, о котором хочу рассказать я тебе, – Шульману-ашаред, хоть и исполнял обычай предков, но в гордыне своей каялся притворно, и священников, побивающих его, казнил в день новолетия, так что не смел никто прикоснуться к нему с силою.

В тот год в положенный день прилюдно снял Шульману-ашаред с себя знаки царские, чтобы народ видел его благочестие, и удалился в покои дворца, где пировал с наложницами, пока хор певчих причитал за него в голос – «много грешил я, о Владыка, но не пренебрегал Тобою, не возносился». И стояли певчие у входа, чтобы царь слышал, как за него молятся.

Когда же пришла пора войти Шимуну-священнику в покои царя, с трепетом подступил старик, хоть и знал уже, как ему и обычай исполнить, и гнева Шульману-ашареда избежать. Упал на колени Шимун, в пыли измарал длинные одежды и приблизился к царю, молитвенно сложив руки.

– Плачь, человек! – воскликнул он.

И хор зашелся в рыданиях, как бы царя представляя.

– Не мои руки сокрушают тебя, но десница Бога! – продолжил Шимун, самого себя по щекам ударяя до боли.

– Не гордись, человек! – И стал Шимун бить кулаками по каменному подножию трона, пока кровь на костяшках пальцев не выступила.

Своей кровью он помазал лицо царя, приговаривая: «Никогда тебе богом не стать».

После этого встал царь с трона и спросил Шимуна:

– Простил ли грехи наши Ассур? Доволен ли он нами?

– Всем доволен Бог, о великий! Прославлено имя твое! – отвечал священник.

– Прославлено имя царя Шульману-ашареда! – возгласили певчие.

Тогда спустился царь в апсу, наполненный водой из Тигра, и смыл с себя кровь Шимуна. И, надев великолепные царские одежды, отправился в пиршественный зал, где ждали его люди. Там помогли ему слуги облачиться в доспехи, в руку его меч вложили и просили слезно выйти на бой с Тиамат, защитить страну и народ от гибели.

Привели к нему рабыню полную телом, с большой грудью и с животом, свисающим на бедра. И рассек Шульману-ашаред ее чрево мечом, и когда хлынула кровь и внутренности на землю вывалились, возрадовались все:

– Победил ты Тиамат, о великий! Нас от чудовища избавил! Слава царю Шульману-ашареду!

Шимун-священник же возгласил:

– Побеждена Тиамат. В небытие извергнута. Ждет тебя на ложе, о царь, богиня Иштар-Инанна. Взойди же к ней! Покрой ее, как великий небесный бык корову покрывает, утверди свою власть и даруй стране твоей процветание.

Так полагалось в царстве том – в день новолетия соединялся царь со жрицей Иштар-Инанны, чтобы через нее приобрести себе бессмертие и благоденствие для всех людей под властью Ниневии.

Исполнив положенное, Шульману-ашаред направился к трону, чтобы продолжить празднование. Но по пути оступился и едва не упал на жаровню, где проворачивались туши быков. Лицо его помрачнело, и старались укрыться от взгляда его священники и слуги, чтобы не навлечь на себя гнев. Царь же, подозвав к себе Шимуна, так сказал:

– Что, Шимун, обрел ли я бессмертие ныне, покрыв богиню?

– О великий, – ответил священник, смиренно опустив голову. – Так учили меня и тех, кто до меня, – вступая в брак с Иштар-Инанной, обретает царь бессмертие.

– Мой дед, думая, что чем ближе к небу будет он соединяться с богиней, тем вернее станет бессмертным, построил зиккурат такой высоты, что люди оттуда муравьями ему казались, и птицы там не летали, боясь опалить крылья. И каждый год поднимался он туда со жрицей, пока не споткнулся на ступенях и не полетел камнем вниз. Так он умер.

Отец мой запретил строить храмы, к которым вела бы лестница, – боялся высоты. Запретил он и погребальные процессии в стране, чтобы взор смерти обходил его стороной. Двадцать лет провел отец взаперти во дворце, боясь встречи со своей смертью, на стражей и на священников полагаясь. Каждый год новую жрицу выбирал, надеясь, что она окажется достойной вместить в себе Пресветлую. Собирал отец вокруг себя магов, наделяя их богатством и властью. И заклинали маги богиню спуститься к отцу и одарить его бессмертием. Горькие травы пил отец, водой из горных источников и кровью жертвенных животных омывался, но все же умер.

Вот уж который год я всхожу на ложе к Иштар-Инанне. Корень мой могуч, и покрываю я ее, подобно великому быку. Но ждет меня конец такой же бесславный, как отца и деда. Смерть меня ждет!

Не верю я ни тебе, ни тем, кто до тебя был. Не знаете вы пути к бессмертию! Бесполезны песнопения ваши и молитвы! А раз так, то достоин ты смерти как обманщик. И ныне же прикажу казнить тебя, и всех помощников твоих, и детей, и жен ваших!

– Смилуйся, царь, – взмолился Шимун. – Отведи гнев свой! Разве виноват я, что знаю лишь то, чему учили меня?! Ведь и отец твой, со всей страны собрав мудрейших магов, не нашел бессмертия! Куда мне, убогому, до них?

– Так и быть, сохраню тебе жизнь, если тайну бессмертия до следующего новолетия разгадаешь. Ищи знание в старых таблицах, к чужеземным магам иди, богов моли, если веришь в них, а только найди способ, как мне жить вечно! Ну а чтобы не вздумал ты бежать, детей и внуков возьму твоих – пусть в дворцовой темнице дожидаются…

Видя, что царь решения своего не отменит, горько заплакал Шимун и в тот же день отправился на поиски бессмертия. А Шульману-ашаред заперся во дворце до его возвращения и окружил себя верными стражами. Не охотился он, не выходил к народу, не возглавлял шествия в дни новолуния – стало царю казаться, что смерть его повсюду подстерегает, вот и берегся он.

Год минул – ни с чем вернулся к царю Шимун.

– О великий, все земли обошел я, с магами и жрецами говорил, в каждом храме богов просил о даровании бессмертия, но лишь ноги сбил в дороге, лишь колени истер в молитвах. Нет на свете никого, кто знал бы тайну! И все же прошу я тебя о снисхождении, царь… Есть один способ, хоть и не испытанный никем до сих пор… Много лет назад отец твой, страшась смерти, призвал к себе искуснейших магов и спрашивал у них о великой тайне. Но одни лжецами были, а другие глупцами, и никто не знал истины. Никто, кроме одного человека именем Зера.

Этот Зера учил, что обрести бессмертие можно, если самому добровольно в страну без возврата отправиться. Там же с помощью заклинаний новый путь себе проложить, чтобы в мир живых вернуться… Не поверил отец твой Зере, изгнал его с позором. Ныне же вся надежда моя на него. Ведь был Зера жрецом Шамаша, царя правды, и ни слова лжи из уст его не выходило… Прошу, о царь, отложи казнь мою, и детей моих, и внуков. Прикажи допросить того Зеру, пусть расскажет он, как бессмертие обрести! Прикажи – пойду я, приведу его к тебе!

Но побоялся Шульману-ашаред отправлять кого-то к Зере, чтобы тайну бессмертия не украли у него, сам пошел. И мы вместе с ним.

И вот пришел царь на болотистый берег, нашел среди густого тростника лачугу едва ли в половину человеческого роста от земли высотой, и в ней старуху. Лежала она непокрытая, и мухи густо облепляли ее смрадное тело, так что показалась нам она и вовсе мертвой. Но завидев царя, поднялась старуха и села на ложе своем.

– Знаю я, кто ты и зачем пришел сюда, Шульману-ашаред! – прошипела она. – Дети того, кто так боялся смерти, обречены искать средство для бессмертия. Только опоздал ты. Муж мой Зера умер давно. А перед тем раскаялся в своей гордыне, самого себя проклял за то, что против установления богов пошел, придумал, как смертному бессмертным стать. Однако и с собой в могилу унести тайну он не решался и, не зная, как поступить с этим знанием, тяжко страдал.

А было у нас с Зерой два сына. Тогда призвал он их и разделил тайну поровну, так чтобы ни один не владел ею, и все же не пришлось бы мне хоронить тайну вместе с мужем. Сыновья же наши на горе нам с детства друг друга ненавидели и не желали мириться. И один унес свою половину тайны на восток, другой – на запад, чтобы никогда не встречаться. Я же о том средстве ничего не знаю, потому и лежу здесь в ожидании смерти…

Понял Шульману-ашаред, что зря весь путь проделал, разгневался он и на Шимуна-священника, и на Зеру, и на жену его. Отрубил царь ей голову и обратно в свой город отправился.

Казнив Шимуна с семьей его и помощниками, призвал царь к себе начальника стражи и повелел ему тайно искать сыновей Зеры, жреца бога Шамаша, одного на западе, а другого на востоке. И начальник стражи послал соглядатаев на восток и на запад и запретил им в Ниневию возвращаться, пока не найдут сыновей Зеры.

Первым нашли соглядатаи Джераба, старшего сына, на восток ушедшего. И был тот Джераб человеком порочным, пьяницей и лжецом. На рынке обманывал он простаков, продавая им амулеты и обещая от всех болезней излечить.

Отправился к нему Шульману-ашаред, сняв с себя облачения царские, разрядился богатым купцом и приступил к Джерабу с лестными речами:

– Прознал я о тебе от соплеменников и пришел из дальних стран мудрости твоей подивиться. Вижу теперь ясно, что не лгали люди, и вправду ты великий маг, и все тайны тебе открыты. Оставь же палатку свою, пойдем, я угощу тебя.

Возгордился от этих слов Джераб, обрадовался. И пошли они в харчевню, где напоил его царь допьяна и снова заговорил:

– От всех болезней ты знаешь средство, о великий! От водянки и лихорадки, от хвори зубной и головной, от сердечных недугов и от желтухи. Но что толку в этом, если человек смертен по природе своей? Умирает в итоге и больной, и здоровый…

– Э нет, – ответил Джераб, разгоряченный выпитым. – Того не знаешь ты, странник, что и тайна бессмертия подвластна мне! Отец мой Зера поведал, как вернуться из царства мертвых, обманув чудовищ и саму владычицу подземную! Как тропой узкой пройти, я знаю! Как не заплутать на обратном пути, мне ведомо! Я – великий маг! Самый прославленный из всех!

– Знай же, – сказал царь, усмехнувшись. – Что и я маг не из последних! Владею я, правда, лишь одним заклинанием, но и этого мне достаточно. Могу с его помощью хватать и связывать, по земле волочь и в темницу бросать, пытать могу и казнить!

– Что же это за заклинание такое? – удивился Джераб.

– А вот какое! Эй, стража! Схватите-ка его и свяжите! По земле волоките его, привязав к колеснице! В темницу бросьте!

И в тот же миг прибежали стражники и схватили Джераба.

– Прости меня, о великий царь! – молил Джераб, закованный в колодки. – Солгал я тебе, не знаю я, как бессмертие обрести! Отец мой знал – это правда. Но не любил он меня, не желал ничему учить, гнал от себя! И пришлось мне стать вором и мошенником, за мага себя выдавая, чтобы на пропитание заработать – вот как жестоко обошелся со мной родной отец! Лишь перед смертью призвал к себе, но и тогда ничего не дал мне. Рассказал, как в стране без возврата жизнь сохранить и обратно вернуться, и все это я тебе перескажу, царь, без утайки. Но не поможет тебе это знание, клянусь! Заклинаниям не научил меня отец, младшему своему сыну Раману их доверил…

– Рассказывай, что знаешь, – приказал Шульману-ашаред.

Напрягли мы с братьями слух, ведь и нам любопытно было тайну познать.

– Страшащийся своей смерти не обретет бессмертия, так учил отец, – начал Джераб. – Только тот, кто добровольно на путь, ведущий в небытие, встанет, свернуть с него может, не растеряв волю, не лишившись разума. Возьми человека с собой, заклятием его связав, чтобы проделал он путь за тебя, ибо открыты врата смерти и не захлопнутся они, жертвы не получив.

Сам же зачерпни глину, что приносит река Хубур из недр Апсу, и запечатай ею рот, и глаза, и уши, чтобы не вошла в тебя смерть, и спокойно спи, пока не разбудят тебя рабы твои.

А о рабах так говорил отец: еще здесь, до того как на путь встать, призови к себе бессмертных. Плоть живую им предложи, соблазни телами человеческими и кровью своей привяжи к себе, чтобы приказы твои исполняли. Научи их тайному заклинанию и вели жертву для тебя приготовить. Знаешь ты, что люди из глины Апсу и из крови Эа-Творца созданы. Пусть отделят рабы твои кровь бога от глины. Пусть сплетут нить прочную из крови Великого и к тебе ту нить направят. Пусть разбудят тебя песнопениями, танцами и молитвами призовут тебя. Тогда ухватишься ты за нить и путь обратный совершишь беспрепятственно. Вот все, чему научил меня Зера, отец мой. Ничего больше не знаю я, царь. Отпусти же меня, прошу!

– Не достоин ты прощения! – рассвирепел Шульману-ашаред. – Велю казнить тебя на рассвете – за глупость отца сын поплатится! Какой прок в словах, если нет средства, чтобы осуществить сказанное! Все жрецы мои и все маги призывают бессмертных, жертвы им принося и ежечасно гимны распевая, но ни один не сошел к нам! Ты же говоришь – рабами их сделай! Безумный!

– Не гневайся, царь! – взмолился несчастный. – Знаю я только то, что отец поведал! Говорил он, будто при жертвенниках твоих бессмертные незримо обитают, их и призови! Плоть им посули! Жизнь! Дай им сойти в тела детей твоих, чтобы навеки привязать к себе, и будут они во всем послушны! Помилуй меня, царь! Не знаю я ничего больше!

Задумался Шульману-ашаред. Задумались и мы с братьями. И старший из нас, Господин, отирающий лицо от пота, сказал:

– Слышали вы, что говорит этот человек? Не дымом бесплотным питаться мы можем, а самой жизнью, кровью Великого Бога, что в людях растворена! И в тела человеческие, как в одеяния, облечься…

Господин, очищающий руки от глины, ответил:

– Желанно мне это, братья. Хочу я кровью Эа голод и жажду утолить. Но разве отдаст кто своих детей в обиталище нам?

А Господин, омывающий ноги от пыли, так сказал:

– Тот, кто так о бессмертии печется, и детей своих не пожалеет. Только не верит царь учению Зеры, сомневается в словах Джераба. Казнит его на рассвете, а про младшего сына, владеющего заклинаниями, и вовсе думать забудет. Явимся к царю, братья, чтобы ободрить его!

Я же хранил молчание, ибо боялся возвысить голос перед старшими братьями. Но и мне хотелось напитаться жизнью, сладкой крови Творца отведать.

Ночью, когда царь в покоях один остался, вошли мы к нему в образе огней мерцающих. И обратился к царю Господин, отирающий чело от пота:

– Встань, Шульману-ашаред! Бессмертные говорить с тобой будут.

Проснулся царь. Но увидев нас, не пал на колени, не опустил голову, как человеку подобает, а только спросил надменно:

– Что нужно вам от меня?

– Слышали мы слова Джераба, – ответил за всех Господин, отирающий чело от пота. – Знать хотим, отдашь ли тела детей своих нам за службу? Накормишь ли кровью Бога-Творца?

– А что вы взамен дадите?

– Будем служить тебе верно. Царем и богом признаем! – вновь ответил за всех наш старший брат.

– Клянитесь в том!

Поклялись мы Шульману-ашареду в верности. И я поклялся, хоть и странно мне было перед смертным так умалить себя…

Послал нас царь на запад, повелев найти Рамана, младшего сына Зеры. Отправились мы вслед за купцами, покупающими там серебро и благородных скакунов, до земли полуденной, жаркой дошли с ними. Всюду подслушивали, везде высматривали – среди возделывающих поля и на площадях торгующих, у горшечников и писцов, погонщиков скота и пустынных отшельников. Вышли мы к великому морю, к людям, живущим там и от моря питающимся. И нашли рыбака именем Раман, о котором сказывали, что родился он в семье Зеры, жреца Шамаша. И тотчас предали мы его в руки царским стражам, чтобы те схватили его, и жену, и новорожденного сына, и в Ниневию к царю Шульману-ашареду доставили.

Но сколько ни пытал, ни допрашивал его царь, ничего не сказал Раман о заклинаниях. Тогда Господин, отирающий чело от пота, так сказал:

– Ты видишь, царь, что жизнью своей не дорожит Раман. Прикажи на глазах его сына пытать, держи младенца над печью, в которой медь плавится, – заговорит Раман!

– Даже если заговорит он, то как отличу я истинные заклинания от ложных? Стоит ему одно слово упустить, и я жизни лишусь! Как поступить мне?

– Есть среди нас тот, кто поможет тебе. Такое мэ у него, такое предназначение – он от нечистот богов избавлял, от скверны очищал – ему дано чистое от нечистого отличать! Зовут его Господином, убирающим отхожие ямы.

Обрадовался царь, снова в темницу к узнику спустился и сына его с собой взял. Там приказал развести огонь и, держа младенца над пламенем, сказал:

– Раман, сына спаси – передай мне заклинания, которым отец научил тебя! Но берегись – среди рабов моих есть бессмертный, отличающий слова правды от лжи. Если только помыслишь обмануть меня – брошу сына твоего в печь.

И смирился Раман. Произнес он заклинания, и не было лжи в его словах. Царь же солгал Раману, но не посмел я изобличить его. И убедившись, что все заклинания записаны надежно, бросил Шульману-ашаред младенца в печь. Обезумел от увиденного Раман, зарыдал:

– О горе мне! Не смог уберечь я сына! Отдал все, что имел, а жизнь его не выкупил! Проклинаю же тебя, царь нечестивый! Проклинаю тебя, жестокий! Именем Шамаша, бога истины, и всеми богами клянусь – отомщу тебе!

Ничего не ответил ему Шульману-ашаред, ушел из темницы, унося с собой заклинания. И мы вместе с ним вышли.

А заклинаний тех было три – как бессмертному в тело смертного войти, как волю человека связать, вместо себя по реке Хубур отправив, как кровь Бога от глины Апсу отделить и нить из нее сплести. И хоть первые два были сложными и длинными, но третье и вовсе едва могло уместиться в человеческом разуме, так что не отважился бы никто без записи ему следовать.

Призвал Шульману-ашаред детей своих – двух сыновей и двух дочерей, сказав нам:

– Возьмите тела их.

Вошли мы в тела человеческие и возрадовались, так сладка нам жизнь показалась. А Шульману-ашаред приступил ко второму заклинанию со всей осторожностью. Решил он взять с собой в страну без возврата Рамана, чтобы не мог тот месть свою исполнить. И, заклинание прочитав, ушел из мира живых.

Мы же, кровью и клятвой связанные, взяли семь человек из дворцовых рабов и прочли над ними заклинание. И когда над глиной кровь Эа поднялась, соединили ее в пряжу и нить сплели прочную, забросили ее на берег реки Хубур и принялись петь, пробуждая господина нашего ото сна. В круг мы встали, соединили руки, лица к небу обратили:

Корнем землю пронзая,

Тянется к тебе наша нить!

Грудь за грудь твою отдана,

Плечи – за плечи,

Голова – за твою голову!

Пробудись, возродись, господин наш!

Шаррум даннум! Шаррум даннум![4]

День, ночь и еще день кружились мы, взывая к Шульману-ашареду, и вот явился он. И борода его была чернее прежнего, сильны руки и ноги, взгляд ясен. Верен был путь, указанный Зерой-жрецом и сыновьями его!

Так и служили мы царю с тех пор. Едва пресыщался Шульману-ашаред жизнью в дряхлеющем теле или чувствовал опасность от рук врага, сразу призывал нас и приказывал путь ему приготовить. И, дождавшись положенного срока, мы семерых рабов убивали, чтобы нить к реке Хубур сплести.

Царь же, заботясь о нас, отдавал нам тела своих детей или же девиц, с которыми соединялся он сперва, чтобы плоть их своею сделать.

Но вот однажды, нить на берег Хубур забросив, увидели мы, что коротка нить – не выбраться по ней Шульману-ашареду. Стали мы размышлять с братьями, как такое случится могло. И сказал Господин, отирающий чело от пота:

– Видно, размножились люди без меры, крови Эа в телах их все меньше. Возьмем же дважды по семь рабов, вызволим повелителя нашего из небытия!

И вновь забросили мы нить, и длины ее хватило. Но чем меньше в людях изначальной крови Творца оставалось, тем больше жертв приносили мы… А Шульману-ашаред, испугавшись, что не сможем мы однажды достаточно крови собрать, стал и сам людей убивать, еще при жизни, заранее нить для себя приготовляя… Мы же во всем ему помогали.

Сотни тел сменили мы с братьями, тысячи людей погубили в разных странах. Уже и Ниневия пала, и ветер сравнял с землей дворец царский, а Шульману-ашаред всякий раз возрождался сильнее прежнего, и ни один седой волос черноту бороды его не разбавил.

И хотя братья мои были весьма довольны всем, я со временем втайне от них стал задумываться, не напрасно ли в добровольное рабство отдался. Ведь у каждой вещи, у человека всякого и у бога есть свое мэ, предназначение. Огонь жилище согревает, мотыга землю вспахивает, хворь тело иссушает, а лекарь эту хворь прогоняет. Кто огонь разожжет, если нужды в нем нет? Кто врача призовет без хвори? Сотрется имя того, кто своим мэ пренебрегает. Мотыгу не назовут более мотыгой, если почву она не вздымает, если реку или канал углубить не может. И в забвении смерть она обретет.

Меня же Энки-Эа создал, чтобы я отхожие места очищал, и в том мое мэ и к жизни задание. Не был для убийства я сотворен, не назначал мне Энки-Эа судьбы такой! Задумал я бежать от братьев и от Шульману-ашареда в страну без возврата, к ногам владычицы подземного мира пасть, к праведному суду великих богов обратиться и понести наказание по делам, лишь бы вернуться к своему мэ и имя, мне данное, сохранить, пока не поздно.

И вот случай мне представился. Было это так. В одной стране на севере, куда судьба привела Шульману-ашареда, дал он нам тела четырех девиц, им соблазненных, и приказал не менее сотни людей погубить, чтобы крови Эа набрать впрок. Но задуманному не суждено было свершиться, а Шульману-ашареда схватили, заточили в тюрьму и должны были повесить в скором времени. Тогда призвал он нас в темницу и, записав заклинание, кровь в нить соединяющее, приказал нам приготовить обратный путь ему. А сам ушел из мира живых, чтобы не быть убиенным.

Я же те записи, что дал нам царь, спрятал надежно от братьев, в стене дома замуровав. И когда кинулись они, не нашли ничего. Меня же никто не заподозрил, ибо притворно вместе со всеми горевал я и волосы на себе рвал. День за днем, месяц за месяцем и год за годом искали братья мои пропажу, но тщетно.

Стали тела наши ветшать, силы оставлять нас стали. И тогда Господин, отирающий чело от пота, вот что сказал:

– Телам человеческим срок недолгий отведен, и близится смерть наша. Но сложил я в уме строки, что помню из заклинания, и, дополнив их новыми строками, изобрел средство, как время свое продлить, пока не сможем вызволить господина нашего от реки Хубур.

Обрадовались Господин, очищающий руки от грязи, и Господин, омывающий ноги от пыли. Стали они красть остатки чужих лет, выбирая людей молодых и здоровых и тем продляли себе годы жизни. Я же отказался от этой мерзости, сказав, что недостает умения мне. И принял я старость как неизбежность, и готов был умереть в покое.

Но случился пожар в доме, где спрятал я заклинание, и нашли его люди. И ни сжечь его теперь, ни разорвать нельзя – умеют тамошние люди переносить слова на прозрачную пелену, и отражать, и множить их, подобно тому, как от одной печати много оттисков сделать можно.

Братья мои, обретя утерянное заклинание, стали думать, как им столько человек погубить, чтобы до Хубура кровавую нить протянуть. Я же не посмел им перечить и рад был закончить путь земной, чтобы не видели мои глаза больше горя и страданий людских.

Вот и весь мой рассказ, о почтенный. Возьми же в руки весло, направь свою лодку к стране без возврата и оставь меня там.

– Подожди, Господин, убирающий отхожие ямы! Знаешь ты начало истории, но не знаешь конца! Вот перед тобой тот рыбак именем Раман, сын Зеры! – вскричал я.

– Истинно, каждого свое наказание ждет! Погубил я тебя, Раман! Из-за меня и братьев сын твой заживо сожжен! Волен ты выбросить меня из лодки, утопить в водах Хубур! Нет мне прощения! – заплакал мой спутник, закрывая лицо.

– Приди ты ко мне на тысячу лет раньше, я бы утопил тебя, не мешкая, лишь узнав, кто ты. Но вот выслушал я твою историю, послушай и ты…

Связав меня заклинанием, бросил меня Шульману-ашаред через ворота смерти, и те захлопнулись за мной. Но так велик был гнев мой, что воля не оставила меня, не вошел я безропотно в страну без возврата, а остался у ворот и стал молиться:

– О владычица Иркаллы, великая подземная Госпожа, выслушай меня! Пусть злобные чудовища твои не тронут несчастного, не разорвут на куски! Яви милость, склони свой слух ко мне!

Так причитал я и плакал, пока не вышла сама Эрешкигаль ко мне, прекрасная богиня.

– Кто посмел шуметь в моих владениях? – грозно спросила она.

– Это я, Раман, раб твой.

– Почему не покоришься ты судьбе, не вступишь в мой чертог, как все смертные?

– Потому что великий обман свершился, о мудрая! Не по своей воле я здесь и не по воле богов. Отец мой Зера, жрец Шамаша, сложил на горе мне заклинание, как смертному стать бессмертным. Но раскаялся он в гордыне своей, разделив тайну надвое между мной и братом, чтобы не нарушался порядок, который Энки-Эа установил для людей.

Да только беззаконный царь Шульману-ашаред силой и обманом обрел тайное знание и меня бросил за ворота смерти вместо себя, а сам готов возродиться, чтобы жить вечно. Прошу я у тебя заступничества, Госпожа! Собери совет великих богов, пусть рассмотрят они преступление Шульману-ашареда, пусть решение свое скажут!

Задумалась Эрешкигаль, потемнел ее лик.

– Если правду говоришь ты, смертный, то велико преступление Шульману-ашареда и страшная кара ждет его. Созову я богов на совет, а ты же пока оставайся здесь.

Не знаю, сколько ждал я там, ведь нет у небытия ни дня, ни ночи. Только вышла наконец ко мне богиня и так сказала:

– Не могут боги наказать Шульману-ашареда. В мире смертных он бессмертен, и не властны мы над ним, как над людьми. В подземном же мире он для слуг моих невидим, укрытый Апсу, что древнее нас, богов, на целую вечность. Не смогли мы придумать способа, как победить хитрость, что твой отец измыслил. Но и тебя не хочу во дворце своем держать, ибо Справедливая – имя мне, ты же безвинен. Поэтому выслушай волю богов и следуй ей.

Вот плывет по реке Хубур лодка, и правит ею ужасный Уршанаби. Равно далека она от жизни и от смерти, лишь на время сближаясь то с одним берегом, то с другим, но нигде не причаливая и не останавливаясь. Ты Уршанаби заменишь, ты править лодкой отныне будешь, смертных доставляя в царство мое.

И лишь произнесла Эрешкигаль свое слово, как очутился я в этой лодке, и весло само легло в руки. И с тех пор я, не зная отдыха и сна, перевожу людей в страну без возврата и сойти ни на один берег не могу.

Господин, убирающий отхожие ямы, встал и обнял меня, и мы плакали вместе, как познавшие до конца горе, и радовались, как разлученные в детстве братья. Но от слез печаль наша не уменьшалась. И тогда поднял я весло и взмахнул им, направляя лодку. А когда доплыли мы до середины реки, спутник мой спросил:

– Простишь ли ты меня, Раман, чтобы облегчена была на суде мертвых моя участь?

– Я прощаю тебя. Нет на тебе вины передо мной, будь спокоен. Пусть судят тебя боги милосердно, раз того, кто зло учинил, они наказать не могут.

– Коль прощен я, то буду говорить свободно, – помолчав, молвил Господин, убирающий отхожие ямы. – Взошел я на твою лодку, чтобы прощение богов получить и свое предназначение вернуть, да что мне теперь их суд, когда сам я себя покарать готов? Но прежде ответь, хочешь ли ты Шульману-ашареду отомстить?

– Хочу! Очень хочу!

– Тогда поведаю тебе тайну, что в сердце храню. Там, в мире смертных, тысячи лет пребывая, познал я все проявления человеческие, кроме одного. И вот случилось неслыханное – в женском чреве выносил я и родил ребенка и сокрыл это от глаз братьев, чтобы не задумали они злого против него. Через сына познал я больше, чем все бессмертные могут помыслить. Боль я познал, счастье, радость, страх, бессонные ночи, тревожные утренние часы, любовь и готовность отдать все ради другого. И стало противно мне любое убийство… Но ведь и тебе знакомы эти чувства – что зря рассказывать?

Ныне же отдаю я тебе свою плоть и кровь взамен погубленной. Дай весло и позволь мне переправить тебя обратно. Иди в город, где обитают братья, возьми тело сына моего и отомсти Шульману-ашареду, когда он снова явится в мир живых…

Глина Апсу

Арсений замолчал. Он вглядывался в лицо Маши Макаровой, пытаясь угадать ее мысли. Наконец спросил:

– Понимаешь что-нибудь?

Маша кивнула:

– Ты – Раман?

– Да. Выносил меня в чреве своем Господин, убирающий отхожие ямы, а тебе под именем Савелии Осиповны известный. Веришь мне?

Маша опять кивнула:

– И что ты теперь будешь делать? Как остановишь того самого… Шульмана?

– Шульману-ашареда. Для этого мне нужна ты. Я говорил тебе, что, кроме отцовских заклинаний, изобрел множество своих. И вот одно из них я хочу применить. Дело в том, что братья – ну, в смысле, Амалия Ивановна с остальными – будут читать заклинание, отделяющее кровь Эа от глины Апсу. А эта глина, должен тебе сказать, удивительная вещь. Океан Апсу с лежащей на дне глиной существовал еще до богов. Даже Энки-Эа не смог усмирить его и лишь усыпил, поместив между миром живых и подземным царством. Из глины он создал людей, смешав ее со своей кровью. Но как из крови можно сплести нить, так и из глины можно построить темницу, запечатав в ней навеки любое существо. И даже Шульману-ашареда. Мне нужен лишь тот, кто свяжет меня с Апсу и сделает свое тело проводником глины в этот мир.

– Я согласна, – быстро сказала Маша.

– Подожди… Я еще не договорил. Проводник запрет собою глиняную темницу. Он застрянет навсегда там и вернуться уже не сможет… Понимаешь, о чем я?

– Да. Но я согласна. Делай все, что нужно.

Арсений погладил Машу по щеке и потянулся к ее губам. Но Маша остановила его:

– Не надо. Я распла́чусь и размокну. Зачем тебе сырая глина?

⁂

За ночь члены «Библиотеки каинских рабочих» проделали большую работу. Ящики со взрывчаткой были установлены под трибуной, под плакатными тумбами и за доской почета – словом, по всему периметру центральной площади Каинска. К восьми утра на площади стали собираться люди. Сначала приехали на пазиках жители ближайших к городу колхозов. В ожидании начала митинга они разогревались припасенной водкой и хмуро поглядывали на часы, висящие над входом в горком. Затем подошла колонна рабочих от промышленных предприятий – эти были повеселее, заиграли гармони, и кто-то начинал петь, впрочем, пока не хором, а так, в одиночку и больше для поддержания собственного настроения, чем для атмосферы всенародного праздника. Пришли школьники, и самые отчаянные по-птичьи устроились на решетке ограждения, посвистывая оттуда товарищам. Вот прибыли и первые лица города – все как один в темно-серых пальто с красными повязками на рукавах. Оркестр Дома культуры заиграл что-то торжественное.

Кружковцы распределились по площади, стараясь не упускать из вида Арсения – он стоял на дальнем конце площади, у газетного киоска, и держал в руке красный флажок, с помощью которого должен был управлять действиями заговорщиков.

– Дорогие товарищи, – прохрипел громкоговоритель, усиливая голос выступающего с трибуны оратора. – Сегодня мы отмечаем пятьдесят вторую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. Победа Великого Октября открыла новую эпоху в истории человечества – эпоху социализма и коммунизма, дала могучий толчок к развитию народно-освободительного движения на всех континентах! Изменила жизнь трудящихся нашей страны и каждого города, каждой деревни в ней! Каинск до революции представлял собой грязный, неухоженный городишко, в котором бесправные рабочие…

Арсений взмахнул своим флажком, и громкоговоритель вдруг завизжал так, что у всех заложило уши, а потом смолк.

Выступающий постучал ногтем по микрофону и беспомощно огляделся.

– …бесправные рабочие, – продолжил он, пытаясь перекрыть гул толпы. – Вынуждены были работать на фабриках, принадлежащих капиталистам, буквально за гроши…

В этот момент с трех сторон к площади приблизились Амалия Ивановна, Евгения Спиридоновна и Божена Бориславовна. Вместе с Арсением они теперь образовывали вершины квадрата. Арсений видел, как губы старух синхронно шевелятся, произнося начальные слова заклинания. Тут его отвлек громкий шепот Стёпки, одного из кружковцев:

– Ну что? Надо же начинать уже! Давай говори! – И он протянул Арсению мегафон.

Арсений рассеянно взял мегафон, глазами пытаясь отыскать Машу. Наконец он разглядел ее приметную вязаную шапку в самом центре площади. Маша, словно почувствовав на себе взгляд, обернулась и помахала рукой, подбадривая Арсения.

– Я сейчас, – бросил он Стёпке и скрылся за ларьком, где был спрятан рубильник, подающий ток в цепь со взрывчаткой.

Старухи, заметив это издалека, как по команде стали отступать в переулки. Маша закрыла глаза и отвернулась.

– Эй, ты чего? Там же наши! – закричал Стёпка, но было поздно.

Под действием взрывной волны человеческая масса хлынула на Машу со всех сторон, но никакой боли она не почувствовала. Наоборот, ее тело вдруг стало необыкновенно гибким и податливым, и ощущение это было очень приятным. Расправились позвоночные зажимы, от которых немало успела настрадаться Маша, сухожилия на миг напряглись и вдруг вытянулись, удлиняясь и увлекая за собой мышцы, и вскоре, гладкие и подвижные, словно жгуты, эти мышцы оплели площадь, погребая под собой месиво из человеческой плоти, кусков асфальта, бетонной пыли и огня. Не успевших далеко уйти Амалию Ивановну, Евгению Спиридоновну и Божену Бориславовну тоже накрыло волной. Краем глаза Маша с удовлетворением успела заметить, как хрупкие старушечьи кости крошились, перемешиваясь с невесть откуда попавшими в кутерьму аспидами и скорпионами.

Через миг площади, ограниченной зданием горкома с одной и памятником Ленину с другой стороны, не стало. Когда черный пепел, сыпавшийся с неба, улегся, перед глазами опоздавшего на митинг сержанта Алика предстал холм с гладкой поверхностью из чуть влажноватой белой глины.

⁂

О своем прибытии в Новосибирск Мариэтта Сергеевна заранее известила старинного приятеля телеграммой, и тот встретил ее в аэропорту с приличным букетом гвоздик. Пока ехали на служебной «Волге» в город, приятель орал ласковым басом:

– Я вас умоля-я-я-ю, Мариэтточка Сергеевна! Ну что вы будете трястись в поезде до самого Барабино, а потом еще и на автобусе километров тридцать? Нет-нет, мой водитель вас с ветерком домчит! Где надо – остановитесь, отдохнете, и снова в путь! Категорически!

– А пожалуй, я и вправду приму ваше предложение! – отвечала Шаинян, польщенная таким проявлением заботы.

В былые времена отказалась бы – что ей поезд, что автобус – она и в полуторке, на мешках с песком, ездила по заданию редакции, в дождь и снег – по горному серпантину, в палящий зной по выжженной степи. Но возраст не тот нынче… Хотелось Мариэтте Сергеевне добраться до Каинска с комфортом и без приключений.

Так оно и получилось. Почти. На подъезде к городу машину остановил патруль. И не какой-нибудь там милицейский, а военный – с автоматчиками, бронетехникой и даже противотанковыми ежами. Хмурый солдатик, стоящий у импровизированного шлагбаума, разворачивал редкие автомобили, идущие в Каинск. Каких-либо объяснений требовать у него было бесполезно, и Мариэтта Сергеевна сразу подозвала к себе офицера.

Подошел капитан, почтительно козырнул при виде черной «Волги», но и он решительно отказался пропускать машину в Каинск.

– Товарищ капитан, вы в каком году в школу пошли? – спросила вдруг Мариэтта Сергеевна.

– В тридцать девятом. А что? – удивился военный.

– А помните, какую книгу подарили вам в тот день родители?

– Конечно. «Рассказы о Ленине».

– Так вот перед вами автор. Мариэтта Сергеевна Шаинян. Понимаете?

И увидев, как от этих слов ласковой пеленой подернулись капитанские глаза, Мариэтта Сергеевна тихо и проникновенно добавила:

– Пропустите меня в город.

Капитан обреченно махнул рукой:

– Ладно! Пересаживайтесь в дежурную. Я сам вас довезу.

Хорошо бы, конечно, сначала в гостиницу заселиться, передохнуть немного, но, видя, какой странный оборот принимает дело, Шаинян скомандовала:

– Везите сразу в горком.

Но капитан замотал головой:

– Туда нельзя!

– Да что же это такое! А куда можно?!

– В военную комендатуру. Туда и едем.

У здания комендатуры капитан вышел, сказав Мариэтте Сергеевне дожидаться его в машине. Вскоре он вернулся с ни много ни мало генерал-майором инженерно-технических войск. Шаинян всегда гордилась своим умением различать по рисунку на погонах род войск и воинское звание и воспользовалась этим умением, выскочив из машины и с ходу атаковав пришедшего:

– Товарищ генерал-майор, что все это значит?! Почему мне запрещен въезд в Каинск? Мне срочно нужно в горком – я ведь сюда не отдыхать приехала! У меня важное редакционное задание!

Генерал-майор, пожилой мужчина с роскошными буденовскими усами, молча кивнул капитану, и тот, сев в машину, умчался.

– Следуйте за мной, – обратился военный к Шаинян.

– То есть как это «следуйте»? Мне нужно в горком!

– С кем вы там должны были встретиться?

Строгий тон Мариэтту Сергеевну не смутил. Она только презрительно фыркнула:

– Пф-ф-ф… Простите, не заметила, как наша беседа перешла в допрос. Но так и быть, отвечу. Я здесь от газеты «Известия». Должна взять интервью у профессора, исследующего дневник народовольца Даринского… Ну и в целом рассказать читателям о том, какое влияние народовольчество оказало на ход истории, на современность. Достаточно?

– О влиянии народовольчества, значит, – задумчиво протянул офицер. – Вы задержаны. Пройдемте!

– По какому праву?! Что вы себе позволяете, товарищ генерал-майор! Я буду немедленно…

– Да тише вы, тише! Не кричите. – Заперев дверь кабинета и задернув занавеску, генерал тяжело опустился на стул напротив гостьи.

– А я буду кричать! И докричусь до горкома, а там и…

– Никто вас в горкоме теперь не услышит… И вообще уже никого не услышит, боюсь… А мне ваш совет нужен, Мариэтта Сергеевна. Ваш простой человеческий совет. Задерживать я имею право любого, уж поверьте. Но вас бы не посмел… А вот поговорить мне с вами очень нужно! Видите ли, я здесь только по чину главный… На самом деле заправляют всем люди из… из совсем другого ведомства…

– А при чем тут я?

– Да вас ведь с детства каждый знает! Так что вы вроде и для меня – старый, надежный товарищ. Ну к кому мне еще обратиться?!

– Ну хорошо, – с достоинством ответила Мариэтта Сергеевна. – Выслушаю и, чем могу, помогу. Рассказывайте, что случилось!

⁂

Глиняный холм на бывшей главной площади Каинска поражал своими размерами – вершина была не видна, словно уходила за низкие снежные тучи. Павел Петрович привел Шаинян к холму уже вечером, когда службисты уехали и в оцеплении остались только верные солдаты.

– Что это? – шепотом спросила Мариэтта Сергеевна.

– Глина. Обычная глина. Правда, не местная по составу. Да и, сказать по правде, не такая уж обычная… Я подозреваю, – тут мужчина тоже перешел на свистящий шепот, – ее внеземное происхождение!

– Почему?!

– Судите сами. Что такое глина? Это горная порода, и в ней должны присутствовать различные примеси… Ну там кальцит… кварц… Геологи лучше подскажут… А уж если глина наносная, из реки, то хоть соломинка-то в ней иной раз попадется! А это… Это чистейшая глина! Вулканическая, судя по цвету! Откуда здесь взяться вулкану, а? Вот я и думаю… Вы на погоны не смотрите. Я доктор технических наук вообще-то… Меня учили мыслить логически, а не строем маршировать… Что, если это метеорит? Да, в плотных слоях атмосферы он должен был сгореть, но… Он ведь мог изначально состоять из льда и бентонита…

– А внутри? Что внутри этой глыбы?

Генерал пожал плечами:

– Мы и сами не знаем. Согласно радиолокационным данным, несколько метров глины, а затем пустота.

Генерал ткнул пальцем в холм, и палец легко погрузился в него.

– Обратите внимание, глина совсем мягкая. Вот, даже руку можно просунуть.

– А раскопать нельзя?

– Опасно. Мы ведь не знаем, что за пустота скрывается внутри… Нельзя выпускать ее наружу. Хорошо, если просто радиация… А если…

– Что?

– Антиматерия…

– Бог ты мой, что за антиматерия?! – Мариэтта Сергеевна вспыхнула, но больше от досады на себя – надо бы по возвращении домой углубиться в теорию, а то так и будешь умному человеку докучать своими глупыми вопросами!

– Я читал в одном зарубежном журнале… Там уже давно ведутся опыты… Ученые создают антипротон и антинейтрон, объединяя их в ядро, чтобы получить антиводород! Чудовищной силы оружие, Мариэтта Сергеевна! Едва антивещество столкнется с веществом…

– Погодите, а зайти туда можно, в эту пустоту?! Если задержать дыхание?

– Пробовали. Несколько раз посылал э-э-э-э… добровольцев. Но никто не вернулся. Веревку к поясу привязывали. Вытаскиваем – нет человека!

Мариэтта Сергеевна покачала головой. Поколупав глину, она размяла ее между пальцев, понюхала и даже попробовала на вкус – тьфу!

– Ладно. А… этим-то… что тут надо?

– Да вот, понимаете, какая история… Черт меня дернул сразу по приезде разместить штаб в местной библиотеке, поближе, так сказать, к объекту исследования… А там особист наш возьми да и наткнись на бумаги… секретного общества!

– Народовольцев?

– Да если бы! Какие-то местные рабочие… комсомольцы даже… организовали целую подпольную ячейку с целью… свержения советского строя! Понимаете?!

Мариэтта Сергеевна опешила.

– То есть как это? Вы ничего не путаете? Это народовольцы пытались свергнуть самодержавие…

– В том-то и дело! Эти олухи, будь они неладны, начитались про народовольцев и решили сами… Ну, как в Чехословакии, понимаете? Но то чехи – им никогда веры не было. А тут Сибирь, оборонные заводы! Представляете, как комитетчики перепугались?

– А при чем тут эта куча глины?

– Ни при чем. Но вот им же, – Павел Петрович указал куда-то в сторону, – им черта с два объяснишь, что никакими известными науке техническими средствами сотворить такое невозможно! Да что там сотворить! Мы и понять-то природу явления не можем. А я как-никак доктор технических наук, а не какой-то пустобрех из органов!

– Ну что же. – Сняв с плеча сумку, Шаинян передала ее генералу. – Значит, идти в эту глину и разбираться придется мне…

– Да вы с ума сошли?! Я же говорю – никто не вернулся еще оттуда!

– Милый мой! Сами бы вы вернулись туда, где вас в любой момент могут добровольно-принудительно в антиматерию отправить? А я старая уже, мне семьдесят годочков стукнуло! И терять нечего, кроме вот этой сумки – там паспорт, партбилет и записная книжка. В случае чего – все отдадите в редакцию.

– Я не пущу! Пойдемте отсюда!

Мариэтта Сергеевна устало вздохнула.

– Павел Петрович, у вас есть дети?

– Есть. Сын.

– Вы помните год, когда он пошел в школу?

– Как тут забыть… Сорок первый.

Мариэтта Сергеевна растерялась, но лишь на миг:

– Вот знаете, я почему-то уверена, что даже в тот тревожный год вы или ваша жена на первое сентября подарили ему первую в жизни каждого советского школьника книгу…

Заметив, что «Рассказы о Ленине» в очередной раз произвели нужный эффект, Мариэтта Сергеевна продолжила с жаром:

– Я должна, понимаете? Если не ради научной истины, то ради самой себя должна пойти. В случае успешного возвращения – все лавры исследователя вам. Ну а на нет и суда нет… Давайте вашу веревку, привяжем меня для надежности.

Ночь опустилась на Каинск до того темная, что и с десяти шагов не видно было, то ли глиняный холм перед тобой, а то ли улица без единого фонаря и горящего оконца.

Узел генерал проверил лично – крепкий. Мариэтта Сергеевна тоже подергала веревку, запоминая условные сигналы. Два рывка – осторожно, будьте на чеку, три – опасность, вытаскивайте.

– Ну, – пожал плечами Павел Петрович, не зная, что и сказать. – Ни пуха, как говорится…

– Идите к черту, – бодро ответствовала Мариэтта Сергеевна, погружаясь в глину плечом.

Она закрыла глаза, набрала в грудь побольше воздуха и нырнула в холм с головой.

В первый миг от прикосновения сырой глины к лицу ей стало до того страшно, что она едва не вернулась. Но глина словно сама потянула ее внутрь – ноги заскользили вперед, и Мариэтте Сергеевне даже пришлось растопырить руки, замедляя движение. Глина перестала ощущаться как нечто материальное и превратилась в кромешную тьму, давящую на веки. Темнота была прохладной и даже свежей. Мариэтта Сергеевна попробовала выдавить из легких небольшой объем воздуха, и это ей без труда удалось. Тогда она осторожно, чтобы глина не забилась в нос, вдохнула – и у нее получилось. «Неужели уже пустота?» – подумала Шаинян и открыла глаза.

Что же, пустота оказалась ничем не примечательна. Густая и неподвижная, она слегка колыхалась сама по себе, увлекая Мариэтту Сергеевну все дальше от границы привычного мира и слой за слоем стирая недавние воспоминания, словно ластиком неверный карандашный след. Растворился в пустоте весь долгий день с поездкой от Новосибирска к Каинску, самолет исчез, так и не покинув взлетную полосу московского аэропорта, водитель такси не проснулся и не вышел на смену, чтобы забрать пассажирку у подъезда кооперативного дома на Красноармейской улице…

Тут Мариэтта Сергеевна вспомнила, что однажды уже была в похожем месте, темном и абсолютно пустом, несмотря на тревожную, напитанную угольным запахом материальность, – была давно, в сорок первом. Она ехала в эвакуацию на Урал. Вагон был переполнен писателями не последней величины, хоть и не самыми маститыми. Мариэтта Сергеевна лежала на полке, укрывшись пальто и теплой пуховой шалью, и таращилась в темноту. Все спали или делали вид, что спят, чтобы ненароком не пошевелиться, не привлечь к себе злого соседского внимания. Все были на нервах, и любой шорох ночью усиливался во сто крат, казался далеким грохотом бомбежки и рождал панику.

И вдруг в этой тьме разглядела Мариэтта Сергеевна красный огонек папиросы. Пожилой писатель, которого весь вагон да и сама Шаинян днем гоняли за курение, воспользовался возможностью и снова задымил. И была Мариэтта Сергеевна ему благодарна теперь за этот свет, немного напоминающий лампадный, и с удовольствием вдыхала горький дым, слушая нервное бормотание курильщика, обращающегося неизвестно к кому: «Что же теперь будет? Что теперь с нами будет?»

Засыпая, Мариэтта, уезжающая в эвакуацию, повторяла про себя – что же теперь с нами будет? – и вспоминала, как другая Мариэтта задавала этот вопрос, стуча каблуками новых неразношенных туфель по коридору в студии Центрального радиокомитета.

– Врешь, – сказала Мариэтта, идущая сквозь пустоту, Мариэтте, уезжающей в эвакуацию. – Не могла ты этого помнить тогда, в сорок первом. Ведь это было гораздо-гораздо позже…

– А я вот помню, – откликнулась уезжающая в эвакуацию Мариэтта, проваливаясь в сон.

⁂

Новые туфли натирали. Сколько лет Мариэтта Сергеевна ходила в своих любимых стоптанных белых туфлях на небольшом каблучке, не задумываясь о приличиях и моде. Но в такой день не решилась их надеть. Достала из коробки эти – черные лаковые. И теперь ужасно страдала – здание радиокомитета было огромным, и пока дошла от проходной до студии, почувствовала, как на одной ноге мозоль успела налиться жидкостью и лопнуть, а на другой пятка стерлась до крови.

В студии заплаканная редакторша шепотом попросила подождать – не успели записать предыдущего гостя. Мариэтта Сергеевна скромно присела в уголке, незаметно высвободив ноги из обувных тисков. В студии действительно шла запись – знакомый голос, картавя и как будто захлебываясь от нахлынувших эмоций, декламировал:

Нет слов таких, чтоб ими передать

Всю нестерпимость боли и печали.

Нет слов таких, чтоб ими рассказать,

Как мы скорбим по Вас, товарищ Сталин!

Нет слов у нас. Но есть людей сердца,

Которые без слов в любом краю отчизны,

Чтоб Вам прибавить хоть минуту жизни,

Всю кровь свою отдали б до конца.

Когда бы можно было их сложить —

Всех тех сердец безмолвные порывы,

Готовых жизнь отдать, чтоб Вы остались живы,

То Вы могли б еще столетья жить.

Скорбит народ, что Вы ушли от нас,

Скорбит сама земля, от горя вся седая,

И все ж мы встретим этот тяжкий час,

Как Вы учили, – рук не покладая.

Что б нам ни выпало – в трудах или в боях, —

По-сталински – делами, не словами,

Друзьям на гордость и врагам на страх

Докажем, как воспитаны мы Вами!

Лишь крепче на борьбу соединясь,

Работать будем, не щадя усилий

И ничего на свете не боясь,

Как Ленин нас учил, – как Вы учили.

Ни перед чем не склоним головы,

Недаром Вы к победам нас водили.

Бесстрашны будем, – как учили Вы,

Спокойны и тверды, – как Вы учили.

И наш железный Сталинский Цека,

Которому народ Вы поручили,

К победе коммунизма на века

Нас поведет вперед, – как Вы учили!

После десятка или больше дублей дверь студии открылась и оттуда вышел, сморкаясь в платок и не сдерживая слез, известный поэт и фронтовой корреспондент Костя Симонов. Он приветствовал Мариэтту Сергеевну горестным вздохом. Мариэтта Сергеевна сочувственно покивала в ответ.

– Костик, – нарочито громко сказала она. – Я слышала всё сейчас. Это великие стихи, ве-ли-ки-е… Я уверена, их будут читать, будут помнить все советские люди… Только вот начало я плохо расслышала – знаешь ведь, туговата на ухо. А так хочется каждую строчку в сердце запечатлеть… Как там? «Чтоб вам прибавить хоть минуту жизни… всю кровь свою…»

Костя замер. Он пошевелил губами, беззвучно повторяя строчки, и вдруг побагровел.

– А дальше? «Готовых жизнь отдать, чтоб вы остались живы»? «То вы могли б еще столетья жить»?

Поэт подошел к Мариэтте Сергеевне, обнял ее и прошептал на ухо, зная, что она его прекрасно слышит:

– Я все понял. Спасибо вам, Мариэтта Сергеевна!

На следующий день, 7 марта 1953 года, в «Правде» была опубликована сокращенная версия стихотворения. Но Шаинян на всю жизнь запомнила именно тот первый вариант, записанный на Всесоюзном радио, в котором миллионы людей по всей стране складывали и отдавали свои короткие жизни, продляя бесконечную жизнь Вождя.

⁂

Между тем пустота вдруг стала наполняться вещественностью. Прежде всего Мариэтта Сергеевна почувствовала, что двигаться стало труднее. Уже не сами по себе скользили ноги, и пришлось ей ступать по поверхности, которая вовсе не глиняной теперь была, а шуршащей, подобно костре, основательно высушенной на солнце. То тут, то там попадались твердые перегородки, и Мариэтта Сергеевна больно натыкалась на них, пока не догадалась вытянуть перед собой руки. Вспомнив, что в кармане пальто завалялся коробок спичек, Шаинян рассудила, что если уж здесь можно дышать, то и от искры вреда не будет.

Первая спичка вспыхнула ярко и сгорела так быстро, что ничего вокруг рассмотреть не удалось. «Ага, – подумала начитанная Мариэтта Сергеевна. – Значит, здешняя атмосфера содержит больше кислорода. Надо следить за температурой тела. Возможна гипероксия… Какие там следующие симптомы? Дрожание губ, головокружение, сонливость… Хороша же я буду, если усну здесь!»

– О господи! – невольно вскрикнула Шаинян и едва не перекрестилась – вторая спичка высветила до боли родной и знакомый прищур на лице Владимира Ильича Ленина, чудесным образом оказавшегося буквально в двух шагах от нее.

С помощью третьей спички тайна была раскрыта – перед ней на стене висел портрет, а помещение, в котором она пребывала, судя по всему, являлось коридором горкома. На этом спички закончились, и дальше пришлось идти на ощупь, туда, где, по идее, должен находиться выход на улицу. Шершавая поверхность стены сменилась прохладой лакированного дерева. Мариэтта Сергеевна толкнула дверь с силой, не надеясь на успех, но та неожиданно легко поддалась и распахнулась. За ней была все та же пустота, но теперь из нее доносились странные звуки, похожие то ли на вой ветра, то ли на далекое пение. Шаинян смело шагнула вперед и – потеряв опору, полетела вниз с высоких ступенек.

Падение было таким долгим, что Мариэтта Сергеевна успела ощупать талию и заметить отсутствие на поясе веревки – вот тебе и надежный узел! Разгадав таким образом загадку исчезновения остальных добровольных исследователей пустоты, она хладнокровно попрощалась с жизнью и вдруг почувствовала восходящий поток воздуха, который замедлил падение, и в итоге приземление прошло плавно, без каких-либо травм. Под ногами вновь была твердая поверхность, а вокруг – пустота. Звуки, что слышала она, стоя у двери горкома, стали ближе. Кто-то смеялся, а кто-то пел протяжно и вполголоса, и мелодия песни казалась давно знакомой. Шаинян засеменила в направлении голосов, больше не боясь провалиться куда-то еще глубже – внутренний голос подсказывал, что дальше проваливаться некуда: она на самом дне или, вернее, в самом сердце пустоты.

⁂

– Малышка Ниншубур!

Где бы ни была ты, негодница, приди ко мне!

Через ручей перескачи, как белобокая козочка!

Ветер южный за бороду ухвати и лети ко мне!

Через горы и через равнины поспеши ко мне!

Откуда ей ведомы слова песен, что поются за гранью темноты и света, и почему знает она, что Ниншубур – это ее имя здесь? Как случилось, что великая пустота оказалась лишь дверным проемом, за которым виднелся узкий переулок между невысоких глиняных строений под испепеляющим полуденным солнцем?

– Ниншубур! – опять позвал женский голос, и, прежде чем окончательно погрузиться в сон, вызванный переизбытком кислорода, Мариэтта, прошедшая сквозь пустоту, откликнулась:

– Бегу, госпожа!

Пресветлая Инанна расчесывала волосы, сидя у окна. Иссиня-черные, густые, гладкие волосы закрывали грудь, спускаясь до лазоревой юбки. Ниншубур присела у ног Инанны и благоговейно коснулась лбом ее стоп.

– Видела ли ты быка молодого, нехолощенного? Быка могучего, но чьи мышцы еще не отяжелели от возраста, чья поступь тверда, чья голова высоко посажена и к земле не клонится? – спросила задумчиво Инанна.

– Приходилось мне видеть такого, о лучистая. Быки такие обыкновенно бывают красной масти, но встречаются и черные, и пегие, белохребтовые или белоголовые…

– Глупая Ниншубур, я тебе о другом быке толкую! О том, у которого меж рогов сияющий месяц подобно лодке плывет! Разве может у него быть изъян? Разве может он быть пегим? Видела ли ты быка, месяц удерживающего рогами?

– Нет, госпожа, такого чуда я не видела, – с улыбкой отвечала Ниншубур.

– Так иди же к западным воротам, там за стеной города он в стаде своем. Посмотри на него и скажи, что ты думаешь о нем.

И Ниншубур поспешила к западным воротам, чтобы полюбоваться на чудесного быка. Она прошла переулком к площади, где у фонтанов отдыхали девушки, посланные за водой. Не задерживаясь там, побежала она дальше мимо царского дворца и высокого храма, на террасах которого зеленел сад; проскочила неузнанной мимо западных стражей и приблизилась к бурному потоку.

Там увидела Ниншубур стадо, состоящее из тучных коров, и пастуха при нем – юношу лицом прекрасного, стройного, с бронзовой кожей. Словно молодой бык, перепрыгивал он с камня на камень, пересекая реку, и брызги воды на его теле переливались жемчугом.

«Э, – догадалась Ниншубур. – Так вот каков этот бык, месяц удерживающий рогами!»

Завидев Ниншубур, юноша сам устремился к ней.

– Не ты ли служанка из дома, кипарисом благоухающего? Не твоя ли госпожа каждое утро у окна волосы распускает, костяным гребнем их расчесывая? Не ее ли все Гештинанной, госпожой виноградной лозы называют?

– В доме госпожи моей масло кипарисовое на землю льют, оттого и благоуханен он, – ответила хитрая Ниншубур. – В высоком окне по утрам пресветлая моя госпожа появляется и волосы ее сквозь гребень струятся, подобно дождю, до того гладки они!

– Тогда молю тебя – пойди к ней, к госпоже своей, и скажи, что Думмузи, пасущий стадо у западных ворот, встречи с ней страстно ищет. Нарочно шаг замедляет, следуя мимо дома ее, и ждет, когда улыбнется она ему ласково, когда взор на него опустит. Выполнишь ли просьбу мою, быстроногая служанка, передашь ли госпоже слова мои?

– Поспешу я обратно, госпожу обрадую, ведь и она тебя, бык могучий, отметила в сердце своем!

Вернулась Ниншубур в дом госпожи своей без промедления, хоть и солнце палило нещадно, и прохладные струи фонтанов манили присесть, переждать зной. Передала служанка слова Думмузи, и обрадовалась Инанна.

– Ах, Ниншубур, милая, как же тесно мне в доме стало! – кружась в танце, Инанна запела. – Что же делать мне теперь? Разве дождусь утра? Разве ночь переживу без Думмузи? Нет, пойду я к нему сейчас же, платком лицо закрыв, чтобы не узнали люди, кто через западные ворота вышел! Ты же будь здесь, светильники погаси и дверь запри – пусть думают, что спать я легла. Сама же бодрствуй, жди, когда постучу…

Заперлась в доме Ниншубур, светильники погасила и, борясь с дремотой, дожидалась возвращения влюбленной Инанны.

Вот уж и в остальных домах свет погас, и птицы пропели на закате, вернувшись на крыши домов, где их дожидались птенцы. А Инанны все нет.

Вот голодные шакалы, сбившись в стаю, завыли, не смея приблизиться к стенам города. Нет Инанны!

И лишь когда небо ночное Нунна осветил собой, из-за далеких гор поднявшись, послышался наконец стук в дверь. Вошла богиня, покрывало с себя скинула и служанку верную к себе прижала.

– Как же время быстро летит в объятиях любимого! Не заметила, как ночь пришла… Я бы и рассвет с милым встретила, но побоялась, что не удержусь – стыд утрачу, позволю ему увести меня в заросли тростника. Так он учил меня: скажи братьям своим, что всю ночь плясала под звуки бубна! Скажи матери, что подруги тебя угощали и до утра проговорила ты с ними, шутками перебрасываясь…

Всполошилась добрая Ниншубур, руками всплеснула:

– Ох, что же будет, госпожа, если братья узнают о том? Как бы дурного не вышло! Знаешь ведь, если боги прикажут, то и рыба в реке, узнавшая тебя, заговорит! А уж цапли, что по берегам дремлют, – те точно проболтаются!

– Не расскажет никто, тайну не выдаст. А завтра придет Думмузи сюда с подарками – так я велела. Свататься придет мой желанный! Не откажут ему братья, ведь из самых знатных людей он… Приготовь мне сейчас же постель, малышка Ниншубур, а утром, едва рассветет, в поле пойди, где лен цветет так чудно, и нарежь стебли льна, и отбей их прилежно. Нити спряди и полотно тонкое сотки, чтобы возлежать нам с Думмузи – полотно льняное возбуждает желание…

Сладкие сливки, сыр медовый и желтое масло – вот что принес Думмузи к дому Инанны. И про служанку не забыл – покрывало из тонкой шерсти подарил он Ниншубур.

– Позови матушку, позови братьев госпожи твоей! Славный пастух Думмузи пришел, в жены ее хочет взять! Пахарь к ней сватался и огородник, рыбак и кузнец. Я же всех более достоин – молоко отдам земледельцу за пиво цеженое. Сливки взобью и за муку белую отдам ему. Жирной рыбы в избытке будет у нас, у рыбака выменяю ее на сыр. Стада мои обильны, и овец у меня больше, чем кто-либо съесть может, и коровы мои плодятся, по двойне принося в год. Не найти братьям лучшего мужа для сестры-красавицы!

– Эх, Думмузи, – проворчала Ниншубур. – Знал бы ты, чего просишь! Хочешь, чтобы в дом вошел старший брат госпожи Нунна, бог луны? Хочешь, чтобы Уту, бог солнца, спустился к тебе?

Удивился Думмузи:

– Кто же госпожа твоя, если боги – братья ее?

– Инанна, великая госпожа неба, и Дильбат – звезда ее.

– О, добрая служанка, как же мне быть?! – вскричал Думмузи испуганно. – Если с братьями и сумею я договориться, то супруг ее возненавидит меня за дерзость! Ведь одни говорят, что муж Инанны – Энки, а другие клянутся, что это Энлиль, третьи и вовсе бога верховного Ану называют мужем Инанны!

Посмеялась Ниншубур над наивным пастухом.

– Ты, человек, смотришь на богов, словно сквозь рыболовную сеть, и одни только узлы на ней видишь! А отойди на шаг, и увидишь мир такой же, как на земле. Здесь госпожа моя Гештинанна, а по ту сторону – Инанна, и мужей ее зовут там Энки, Энлиль и Ану. Но что великим богам до любви земной между Гештинанной и Думмузи?

– Разве может у одной женщины трое мужей быть? Чудно́ это…

– А разве не хотелось тебе, Думмузи, чтобы сразу три красавицы тебя ласкали? – подмигнула хитрая Ниншубур.

– Нет, что ты! Я только об одной грежу, только одну девушки в жены хочу взять! И это твоя госпожа!

– Тогда не удивляйся трем мужам Инанны, пастух. Ведь они есть одно. Ану – суть божественная, в Энлиле, как в слове, себя являющая и через Энки действующая. Не всё ли в мире троично? Так уж бытие устроено, Думмузи, что, кроме сути, у всякой вещи и всякого существа должно быть имя и действие – иначе и вещи нет, и говорить не о чем. Так и супруг Инанны говорит о себе: «Я есть!», что значит, обладает он сутью, обладает именем и существует всецело в имени Энлиля и силой Энки. Потеряй он что-то из трех, и сразу в небытии окажется!

Видя, что все еще смущен Думмузи и дом покинуть хочет, решила ободрить его Ниншубур:

– Не бойся, сама Инанна тебя в мужья выбрала, не откажут ей братья ни в чем. Трепет свой оставь, мужественен будь – боги к отважным благосклонны.

Спустилась к ним из покоев Инанна, ласково жениха приветствовала. Он же сперва хотел поклониться ей, но, вспомнив совет Ниншубур, сказал:

– Знаю, кто ты. Другой устрашился бы, отказался от тебя. Я же не отступлю. И если не с разрешения твоих братьев, так силою возьму – ныне же будешь женой моей, богиня Инанна!

– Еще больше теперь полюбила я тебя, пастух Думмузи! – обрадовалась Инанна. – Вижу, что хорошего мужа нашла. Братья согласны уже – давно на тебя сверху смотрят, из всех людей выделяя. И по вкусу им дары твои – сыр, сливки и масло… Ныне же буду женой твоей, едва служанка постелет нам полотно новое!

Эй, веселитесь люди! Богиня Инанна мужа из людей выбрала.

Боги, придите на пир в чертог брачный! Человек Думмузи сестру вашу в жены берет нынче!

Пейте вместе, из кувшинов подливайте друг другу пиво! Хлеб делите пополам и жареным мясом угощайтесь! Сегодня все можно!

Сегодня все рады – ныне земное с небесным сочетаются священным браком! И впервые небо сходит на людей не пожаром смертным, не потопом великим, не чумой и не голодом. Любовью сочится небо и ночи дождаться не может!

Празднуйте с нами эту ночь, когда желание молодых исполнится, когда задернет Ниншубур занавесь у постели Думмузи и Инанны и на мягких льняных простынях раскинет богиня белые ноги, принимая в себя мужа!

Славься, священное ложе!

И Ниншубур на брачном пиру всех веселее была. И пиво она пила наравне с мужчинами, но не упивалась и лишь требовала налить еще – сладкое пиво, пиво цеженое, темное, как глаза блудниц, и такое же хмельное. А напившись вдоволь, взяла служанка бубен и первой пошла в пляс, широкой юбкой сметая со стола чаши. И к великим богам подходила, и к последним нищим и для каждого находила ласковое слово, за собой увлекая, и вот уж все пирующие вслед за ней кружились в танце, бедрами поводя и босыми ногами притопывая, ладони к небу устремляли, и славили молодых, и желали им счастья.

А когда удалились молодые в брачный покой и задернула за ними Ниншубур полог, сели люди и боги вокруг стола, и пели вместе, и клялись друг другу в дружбе, и обещали никогда и ничем этой дружбы не омрачать более.

⁂

И самые жаркие месяцы дождями заканчиваются. Непогода приходит на землю, ветер несет уныние. С гор туман опускается и холодной росой покрывает поле, еще вчера радовавшее глаз.

Так и после счастливых дней брака несчастье пришло в дом Инанны.

Печальной вышла из брачного покоя богиня, бросилась на землю.

– Что случилось, госпожа? – Ниншубур спросила, встревожившись. – Неужели муж стал бессильным? Неужели обидел тебя чем-то?

– Нет, моя добрая Ниншубур. Могуч Думмузи, как и прежде, добр и нежен со мной. Но едва проснулась я и хотела приласкаться к нему, как увидела страдание на его лице. Долго умоляла я его рассказать, в чем причина, и вот что поведал мой господин… Пришли во сне к нему семеро галлов, прислужников сестры моей Эрешкигаль, и зубы их были остры, беспощадны клыки. Тела их сочились ядом, и бесплодной делалась земля, по которой они ступали. Схватили галлы Думмузи, уволокли за собой и бросили в преисподнюю. Преисподняя же была полна людей, и каждому своя пытка, свое страдание уготовано там. Кто на крючьях подвешен, и плоть его хищные птицы клюют. А кто в горящие угли по плечи закопан, и от дыма собственного задыхается… Нечистоты в реках тамошних текут, и камни вместо хлеба почва рождает. Лишь галлы тучнеют в том узилище, воплями и стонами питаясь…

«Ах, милый супруг, – сказала я. – Это все сонный дурман, нет в нем опасности для тебя. Встань, прохладной водой умойся и выйди на луга к стадам своим! Посмотри, как радостно ягнята скачут, как мокроносый теленок вымя ищет, а мать его, молоком преизобильная, траву щиплет. Радуйся жизни, возлюбленный, и не тревожься о сне – он вместе с ночью ушел, и нет его!»

Послушался меня Думмузи, к стадам вышел, и успокоился разум его. Я же места себе не нахожу от тревоги – вспомнила, что муж мой смертен, и ждет его Эрешкигаль. Нет у нее жалости, не знает она пощады – всех людей рано или поздно забирает в царство свое!

Заплакала Инанна, и не могла Ниншубур ничем унять печаль, лишь вздыхала вслед за ней горько, лишь кивала сочувственно.

К вечеру Инанна встала, отряхнула от пыли юбку. Приказала Ниншубур ароматное масло лить на волосы, не жалея, и тело им натереть, как перед брачной ночью. А потом украсила себя драгоценностями и вышла навстречу мужу. В лугах Инанна играла с ним, в реке плескалась, пока не забыл Думмузи про страшный сон. А когда уснул он, любовью насытившись, призвала Инанна к себе служанку.

– Придумала я средство, как Думмузи от смерти избавить, как у Эрешкигаль его выкупить! Слушай же внимательно и запоминай мои слова. Сделай все в точности, как я велю, иначе и меня, и супруга моего погубишь!

Часть 3

Уловка Инанны

– Одолел Думмузи сон, до утра не отпустит. Но торопиться мне надо – покину я его, пока не проснулся, не умолил остаться, сердце размягчив жаркими речами. Я же должна идти к Эрешкигаль. Нарочно гнев ее на себя навлеку, так что натравит она галлов, и схватят меня они. Ты же, Ниншубур, три дня выжди и обратись к великим богам. Волосы на себе рви, пылью лицо покрой, слезно проси помочь мне.

– О госпожа, мудро ты все придумала, – ответила Ниншубур. – Только послушают ли меня великие боги? Скажут они – чем поможем мы, раз Инанна сама в подземный мир сошла?

– Ты иди к Ану сперва. Откажет он – к Энлилю беги. Если и он не захочет мне помочь, к всеблагому, к мудрому Энки поспеши! Энки опечалится, о моей гибели услышав. Не за меня, так за людей, созданий своих, вступится – ведь ни женщина, ни корова от бремени без меня не разрешатся, зерно не прорастет, колос не взойдет! Обрушится могучий Энки на Эрешкигаль, прощения заставит у меня просить. Я же прощу сестру и на землю соглашусь вернуться, только взяв с нее обещание – не прикасаться к Думмузи… Тогда-то тревога покинет меня, тогда счастьем исполнюсь – вечно с мужем вместе будем!

Поклонилась Ниншубур Инанне, не смея перечить больше. Попрощалась с госпожой и, в траур облекшись, от всех удалилась, чтобы не пытали ее о судьбе Инанны. А через три дня отправилась Ниншубур к Ану.

На небесном троне в тяжелой дремоте верховный бог пребывал, о судьбах мира давно не заботясь. Волосы его отросли до пят и спутались, подобно шерсти овцы у нерадивого хозяина. В бороде птицы гнезда себе свили, и помет их на коленях бога лежал, а он и не замечал его, не отряхивал.

– Отец наш Ану, – прокричала Ниншубур, к нему приблизившись. – Проснись, великий! Инанна, прекрасная дикая корова, дикая корова, идущая впереди стада, погибла! Заря утренняя, день возвещающая, заря вечерняя, ночь призывающая, пропала навеки! Встань, отец небесный, верни на небо звезду Дильбат!

Одежду на себе раздирая, в кровь лицо царапая, плакала Ниншубур, непритворно о госпоже своей горюя, но не слышал ее Ану. Почивал великий бог, и только ветры южные, ветры песчаные из ноздрей его выходили, землю терзая. Ниншубур, от слез задыхаясь, у ног бога молилась, но все напрасно…

И лишь когда ночь на землю опустилась, поняла Ниншубур, что напрасны мольбы ее. Поднялась она с колен и в сердцах крикнула:

– Молитвам ты не внемлешь – заросли твои уши грязью и лестью! Стенаний не слышишь, вот и страдают на земле люди, вот и боги, дети твои, меж собою дерутся… Спи же вечно, бог жестокий, не нужен ты никому! Прощай!

В дом Энлиля Ниншубур отправилась и там пирующим его застала. Меж других богов восседая на возвышении, похвалялся Энлиль своей силой – стоило пальцем ему горы коснуться, и гора, задрожав, рассыпалась. Дул на море, и волна до небес вставала, захлестывала берег. Но и этого ему мало показалось:

– А что будет, если я кулаком по городу ударю? Не знаете? Рухнет тот город, никого в живых не останется! Вот Киш – город славный! Но не устоит он перед могучим богом!

– Постой, Энлиль, владыка земли, бурь хозяин! – Ниншубур взмолилась. – Успеешь ты еще Киш разрушить, жителей его погубив! Сперва меня послушай! Госпожа моя Инанна в плену у Эрешкигаль – погас светоч! Ты же сидишь широко на престоле, на белом и высоком престоле, и боги земли тебя славят, и боги небес в страхе перед тобой склоняются… Встань же, пойди на Эрешкигаль с грозной силой! Верни миру Инанну!

Нахмурился Энлиль, сурово спросил:

– Как оказалась Инанна в плену? Неужели Эрешкигаль божественный порядок нарушила и сестру свою похитила?

– Нет, о великий, законов божественных Эрешкигаль ослушаться не посмеет. Сама к ней спустилась моя госпожа, сама в ворота смерти постучалась.

– Сама? – удивился Энлиль. – Сама с великих небес к великим недрам устремилась?! Значит, это она древний закон нарушить решила! Отобрать у сестры царство задумала! Не буду я помогать злодеяниям коварной Инанны! По праву Эрешкигаль ее пленила!

– Ты ли о праве говоришь, Энлиль? Тебе ли бояться закон нарушить? Без согласия богов, без совета с ними хотел ты славный город Киш разрушить! Ныне же боишься голос возвысить против Эрешкигаль! Стоит тебе встать, могучему, стоит взять топор в левую руку, а копье в правую, как затрясется Эрешкигаль, задрожит от страха!

Но Энлиль не отвечал. Опустив глаза, продолжал он сидеть неподвижно, и только скулы его напряглись от гнева.

– А вы, восседающие с Энлилем боги! – продолжала Ниншубур, чуть не плача. – Вы, на брачном пиру Инанны желавшие ей счастья! Неужели забыли клятвы? Неужели отреклись от них? Встаньте на колени, умолите Энлиля защитить госпожу мою! Пусть послушает он вас, раз от меня взор отводит!

Но и другие боги, от самых младших до старших, молчали, не смея поднять голову. Плюнула им под ноги Ниншубур:

– Пусть покинут веселье и радость ваш пир! Не луна заглянет к вам в чаши сегодня – светлый лик Инанны вместо нее привидится! Не водой вы руки умоете – кровью ее безвинной!

И оставив пирующих в смущении, ушла Ниншубур, к дому Энки устремилась. Энки в заботах пребывал и в печали – на коленях держал он корову, тщетно пытаясь унять родовые муки.

– Что привело тебя ко мне, малышка Ниншубур? И где госпожа твоя? Куда скрылась с небосвода?

– Отец Энки, повелитель всех мэ, – в слезах ответила ему Ниншубур. – В плену у Эрешкигаль Инанна! Не дай расколоть лазурит чудесный! Не дай погибнуть ей! Приди на помощь! Вызволи госпожу мою!

– Как же случилось это?! Как посмела Эрешкигаль украсть у нас пресветлую?

– Сама к ней Инанна отправилась. Сама в страну без возврата ушла! И никто из богов, кроме тебя, о ней не печалится, никто не поднялся, не отважился с Эрешкигаль в бой вступить!

– Так ведь и я не отважусь, милая моя… Если боги с владычицей подземного мира войну начнут, если живые с мертвыми в схватку вступят, никто не уцелеет! Да только не об этом помышляла госпожа твоя, под землю спускаясь! Не на силу она мою надеялась, а на хитрость… Хорошо подумать мне надо, Ниншубур, как Инанну вернуть, а с ней и саму жизнь.

Долго молчал Энки, размышляя. Ласково корову по огромному брюху гладил, прижимал к себе несчастную, тяжко вздыхая и хмурясь. Наконец, так заговорил:

– Видишь, мучается корова – без Инанны отелиться не может. Так и женщины по всей земле нынче… А пуще всех сама Эрешкигаль! Она ежечасно страдает, не в силах из чрева новую душу исторгнуть. Нужен ей утешитель в муках. Но кто осмелится по своей воле в страну без возврата отправиться?

– Разве и вовсе нет возврата оттуда, отец Энки? Ведь ты мудр, ты все видишь и все предвидишь! Тебе все пути известны! Неужели ты не знаешь, как вернуться оттуда? – с надеждой промолвила Ниншубур и тоже ладонь свою положила на бок корове, жалея ее.

– Так уж мир устроен, что даже мы, создатели, ничего изменить не можем в нем! Кто родился – тот умрет. В утешение смертному дети даны, как продолжение его на земле… Мужчина с женщиной, соединяясь, и жизнь и смерть несут своему потомству…

– Так создай же того, кто от природы соединиться ни с мужчиной, ни с женщиной не может! Не дано тому в наследство ни жизни, ни смерти, нечего и отобрать будет! Отправь его к Эрешкигаль на помощь к Инанне!

Просветлело чело Энки, разгладились морщины на лбу – улыбнулся бог.

– А ведь ты хорошо это сказала, малышка Ниншубур! Благословен дом госпожи твоей, раз такая разумная служанка в нем обитает!

Поднялся Энки, посмотрел на свои руки, что месили когда-то глину Апсу. Много веков прошло с той поры, но под ногтями все еще глина оставалась – темной каймой под желтыми ногтями бога она лежала. Наскреб Энки пару горошин глины и, размочив слюной, вылепил из нее два крошечных тела.

– Имя этому пусть будет Кургар – маленький певчий. Голос его будет сладок, ибо нет в нем ни хрипоты мужской, ни слабости женской. А вот этого назову я Галатур – шут и плакальщик. Он утешит в печали и развеселит в унынии любого. Женщины будут безбоязненно впускать его в свои покои – ничем он навредить им не может. Вот, возьми их, дитя мое!

Ниншубур приняла из рук бога двух человечков ростом меньше мизинца. И один из них беспрерывно причитал и плакал, а второй пел тонко и нежно, молитвенно вытянув руки. Ниншубур покачала их в руке, как бы баюкая, и они затихли, а потом перебрались на плечи – Кургар на левое, а Галатур на правое – и там устроились поудобнее, приготовившись слушать наставления своего создателя.

– Слушайте, Кургар и Галатур, – ласково заговорил с ними Энки. – Отправитесь вы с Ниншубур к воротам подземного царства. Дальше ей дороги нет, вы же войдете туда беспрепятственно. Там найдете вы великую и страшную Эрешкигаль. От родовой боли она страдает, не покрыты ее бедра и груди, спину она выгибает, как кошка, царапает себе лицо и плачет, не таясь. Никто приблизиться к ней не смеет, страшась гнева. Никто утешить ее не может в страданиях! Вы же не бойтесь – кружите у уха ее, плачьте с ней и вопите. А когда услышит она вас, пропойте ей песни, какими женщины грудных детей баюкают. Пусть хоть на миг облегчится боль Эрешкигаль…

Тогда в награду она посулит вам все, что пожелаете. Вы же не соглашайтесь ни на что – ни на хлеб предложенный, ни на питье. Откажитесь от подарков Эрешкигаль и просите отдать вам тело Инанны, тело растерзанное, тело истлевающее на крюку посреди подземного дворца. А как отдаст вам Эрешкигаль тело, то вы травой жизни его коснитесь, водой жизни окропите, чтобы восстала Инанна в прежней силе и власти своей!

Все ли поняли вы, Кургар и Галатур?

– Да, о великий! – пропели оба.

Кивнул им в ответ Энки.

– Ну, беги же, Ниншубур! Отнеси их как можно скорее к вратам подземного царства. Отпусти их там, а сама дожидайся у входа. Ты первой увидишь возвращение Инанны. Ты же возвестишь всему миру весть об этом! Беги!

И Ниншубур побежала. Кургар и Галатур сидели на плечах, вцепившись в ключицы, чтобы не упасть. Были они до того малы, что разума их хватало только на то, чтобы петь и плакать. Тем они и были заняты всю дорогу. И так наслушалась за дорогу Ниншубур песен поминальных, величальных, колыбельных, прощальных, любовных, хвалебных, песен разлуки и встречи, что почти оглохла. Но ничем Ниншубур не выдала своего неудовольствия, не попрекнула маленьких певчего и плакальщика – на что ей слух, если Инанны нет в мире? И на что ей будет нужен слух, когда Инанна вернется в мир?

Но вот и дороге конец. Остановилась Ниншубур перед великими вратами, не смея больше сделать ни шагу. А Кургар и Галатур разом замолчали, спрыгнули с плеч на землю и подошли к воротам. Там нашли они щель – до того маленькую, что только они и могли в нее протиснуться, и то с трудом. И ушли.

Ниншубур, не зная, что делать дальше, посидела немного у ворот, прислушиваясь, а потом свернулась клубочком и задремала – устала за долгую дорогу – и проспала так до самой ночи.

Ужасным было пробуждение. Жар опалил лицо, Ниншубур открыла глаза и тут же в страхе зажмурилась – над ней нависала морда самого жуткого чудовища, которое только и могло обитать в подземном мире. Это был галл – голова его покоилась на огромной туше, похожей на жабье тело. Морда вся состояла из пасти с клыками в три ряда, и с клыков этих капала зловонная слюна.

– Эта? – прогремело чудовище.

– Нет! – ответил голос Инанны. – Оставь ее!

Чудовище отползло, и Ниншубур вскочила на ноги.

– О пресветлая! – радостно закричала она, увидев Инанну. – Ты вернулась!

– Вернулась! – смеясь, ответила богиня, обнимая служанку. – Пойдем же теперь домой. Я все тебе объясню. А этих не бойся… Они пойдут с нами.

В этот миг почувствовала Ниншубур, как кто-то дергает ее за пальцы на ноге. Пригляделась – а это Кургар и Галатур. Посадила Ниншубур их к себе на плечо, поблагодарила за помощь.

– Вы, маленькие певчий и плакальщик! В подземное царство вошли без страха, госпожу мою вызволили! Ну будут теперь вам от меня каждый день самый сладкий мед и самые жирные сливки! Не забуду я службу вашу!

– Пойдем, малышка Ниншубур, – поторопила Инанна. – И твою службу я не забуду. Да только не окончено еще дело мое. И многое тебе предстоит узнать…

⁂

– Едва вошла я в ворота смерти, как встретил меня страж. «Что ты делаешь здесь, пресветлая? – спросил он меня. – Зачем с великих небес к великим недрам устремилась? Скажи, и я доложу о тебе повелительнице своей, великой Эрешкигаль». – «Прознала я о гибели Гугаланны, супруга моей сестры, и пришла поддержать ее в печали». Отправился страж к Эрешкигаль передать мои слова и вернулся нескоро. А впрочем, нет в подземном царстве времени, и не знаю я наверняка, сколько прождала его. Вернувшись, вот что он сказал: «Готова впустить тебя Эрешкигаль во дворец свой, но прежде сними знаки силы, что как украшения носишь на себе. Сними все семь – серьги и ожерелье, поручи и перстень, набедренник, наплечники и корону. Тогда и пропущу я тебя дальше».

Сняв с себя украшения и лишившись силы, отправилась я во дворец. Там на троне восседала Эрешкигаль. И хоть с виду была она спокойна, все же видела я, как гневом пылают ее глаза.

«Зачем пришла ты сюда, Инанна?!» – спросила она, и ядом ненависти наполнился зал торжеств от слов этих.

«Муж твой Гугаланна погиб. Пришла я проведать тебя. Узнать, как живется тебе одной? Как ночи проводишь на холодной постели? Как во сне руку любимого нащупать хочешь, а нет ее рядом? Как просыпаешься в слезах и как дни твои тянутся в бессильной злобе? Как по вечерам места себе не находишь, как голос его в тишине мерещится? Как ты, сестра? Расскажи мне!»

«Ах, проклятая! – взревела Эрешкигаль в ярости. – Не утешать ты пришла, а смеяться надо мной! Горя моего ты не знаешь! Погиб мой желанный, погиб бык небесный Гугаланна, а ты и рада?! Как ночи без него горьки, знать ты хочешь! Как дни мне постылы, услышать желаешь! Ничего тебе не скажу, сестрица… Не увидишь ты моих слез! А за насмешку накажу я тебя примерно… Ты ведь сама сюда явилась, без спроса, без приглашения! На силы свои понадеялась? Да забыла одно только – страной без возврата мое царство называется! Ни один отсюда на землю еще не вернулся. И ты останешься!»

И в тот же миг кликнула она ужасных галлов, и схватили они меня и растерзали… И с тех пор не слышала и не видела я ничего, пока посланцы Энки не окропили меня водой жизни и не помазали травой жизни. Едва же очнулась я, поняла, что ты мой приказ исполнила в точности. Обратилась я к Эрешкигаль, что от тяжкого бремени страдала:

«Видишь теперь ты, что со всем миром и с тобой будет, коли не отпустишь меня на землю? Ни львица, ни корова, ни женщина, ни богиня от родовых мук не разрешатся без меня. Могу я прекратить твои страдания – уйду в мир живых и чрево твое разродится. Но сперва поклянись, что одного человека, мужа моего Думмузи, никогда не призовешь ты в царство свое. Отдай мне его навечно!»

«Так вот зачем ты сюда явилась, сестрица… Захотела мужа бессмертным сделать? Что же, пропала твоя хитрость, Инанна! Заберу я Думмузи, едва срок придет. Вот тогда-то сама узнаешь, каково на холодной постели засыпать! И меня расспрашивать не придется!»

«Глупая! Если останусь я, как от родовой боли избавишься?!»

«Без Гугаланны жизнь моя сделалась болью. Не привыкать мне к ней…»

Так поняла я, что уловка моя не удалась. И пришлось мне уйти из подземного царства…

– А эти чудовища почему за нами идут, госпожа?

– Не отпускает никого страна без возврата… Должна я отдать галлам жертву за себя. Вот они и набросились на тебя, думая, что дело окончено… Но нет, тебя я никому не отдам, малышка Ниншубур!

– Ох, госпожа, хвала великому Энки, что спас тебя! Пойдем же скорее в ближайший город – отдадим галлам первого встречного и пусть возвращаются к Эрешкигаль!

Но войдя в ближайший город, а то был Киш, нашли Нинушбур и Инанна лишь смерть и запустение. То Энлиль обрушил на него свой пьяный гнев. Пока галлы пожирали смрадные останки, Ниншубур бродила по руинам, стараясь отыскать хоть кого-то живого. В конце концов она нашла женщину, прятавшуюся в храме у алтаря.

– Вот, госпожа, отдай ее галлам! – закричала Ниншубур.

Но Инанна, всмотревшись в искаженное безумием и страхом лицо женщины, покачала головой:

– Нет, моя маленькая Ниншубур. Оставь ее.

И пошли дальше.

У ворот следующего города увидели они странное шествие: размахивая зажженными факелами, люди несли вдоль стены каменное изваяние Ану. Заметив издали Инанну и Ниншубур, люди остановились, и вышедший вперед старик прокричал:

– Остановитесь, путники, кто бы вы ни были, и не приближайтесь к нам!

– Но почему? Нам нужно войти в город! – также прокричала в ответ Ниншубур.

– Разве вы не знаете, что город наш поражен чумой? Мы просим отца нашего, великого Ану, смилостивиться над нами и остановить мор! Не подходите к нам, если не хотите умереть самой мучительной смертью из всех, что знал род человеческий!

– Госпожа, прикажи галлам взять этого старика! – взмолилась Ниншубур. – Он и без того скоро умрет! Ведь Ану, бог этого города, спит беспробудным сном и не услышит его! Уж я-то знаю!

– Нет, Ниншубур. Не будем отнимать и малого отростка у дерева этого. Кто знает, может, именно он и спасется?

– Эй, – прорычал старший из галлов. – Сколько еще мы будем ходить? Укажи нам жертву, иначе мы тебя обратно заберем и не посмотрим на то, что ты богиня!

– Потерпите еще немного, – смиренно попросила Инанна. – Не хочу я отнимать людей у города, которым правит великий Ану! Я приведу вас в свой город, в Урук. Там по праву владычицы выберу жертву и отдам вам.

Недовольно зашипели галлы, но все же подчинились воле богини и отправились за нею в Урук. А в Уруке ждал их великий праздник. Думмузи, радуясь возвращению жены, приказал заколоть тысячу быков и зажечь костры приветственные, сам же, облачившись в одежды царские, вышел к ней навстречу. Завидев ее с вершины холма, бросился со всех ног, оставив слуг своих.

– Инанна, возлюбленная моя! – кричал он, не замечая, что слезы лились у нее из глаз. – Вернулась ты, свет в мою жизнь вернулся! Лозой виноградной оплети меня, чтобы никогда больше не разлучаться нам!

– Да, Думмузи, супруг мой, вернулась я, – отвечала Инанна, прижимая его к своей груди. – И рада бы я лозой стать и тебя оплести, от глаз чужих укрывая наше счастье… Да не могу… Ты простишь меня, любимый мой? Скажи, что простишь!

– За что мне прощать тебя, пресветлая? Разве ты виновата передо мной?

– Виновата. Предаю я тебя в руки сестры моей Эрешкигаль… В страну без возврата отдаю я тебя, любимый…

– Но почему?!

– Не спрашивай. Только верь мне, как всегда верил. Нельзя по-другому. Эй, галлы! – обернулась она к чудовищам. – Мой отец дал мне власть. Кто из богов сравнится со мной? Ану даровал мне владычество, сделал меня царицей. Дал мне битвы и сражения, штормовой ветер и облака пыли. Он увенчал небесами мою голову, землю надел мне на ноги, словно сандалии. Священным одеянием обернул тело мое, в руки вложил скипетр. Боги предо мной, как мелкие птицы, я же – сокол. Я Инанна! Слушайте же. Ныне предаю в руки Эрешкигаль супруга моего Думмузи, но не в вечную власть. Пусть проводит он половину года во владениях ее, а половину года здесь, на земле. Я же, лишь на один день с мужем здесь встретившись, сниму с себя знаки силы, скипетр власти отложу, простой женщиной Гештинанной замещать его буду в стране без возврата. Слово мое закон, и никто перечить ему не смеет. Я – Инанна!

И тут же галлы, радостно завыв, схватили плачущего Думмузи и уволокли его в царство мертвых.

А Инанна, словно постарев в одно мгновение, без сил опустилась на землю.

– Добрая моя Ниншубур, понимаешь ли ты, зачем отдала я Думмузи?

– Понимаю, госпожа. Только так смертного у смерти выкупить-то и можно было… На половину своего бессмертия обменяв… Но поймет ли Думмузи? Простит ли тебя? Хватит ли сил у него пройти дорогой смерти и обратно таким же могучим быком вернуться, а?

И дни потянулись за днями, перемежаясь ночами короткими, и расцвела земля пуще прежнего с возвращением Инанны. И мор отступил, и голод, и земля рождала плоды, а женщины детей. Лишь сама Инанна, свет мира, в печали по Думмузи пребывала. И никто уж не видел больше, чтобы в окне она расчесывала волосы длинные, волосы иссиня-черные и такие гладкие, что они словно вода меж зубьев гребешка струятся.

И Ниншубур горевала вместе с госпожой, втайне от нее вознося жертвы Эрешкигаль и умоляя жестокую богиню не слишком мучить юного Думмузи. Кургар же и Галатур всякий день были при ней и утешали своим пением.

Но и за самыми холодными месяцами приходит весна, и приносит ветер из дальних стран семена диковинных растений, и среди них самым пышным цветом распускается прекраснейшее из всех – надежда. Выходила по вечерам из дома Инанна, смотрела на дорогу, ждала Думмузи.

– Где же он, Ниншубур. Не заблудился ли? Не обманула ли его Эрешкигаль? А может, на пути ко мне другую он встретил?

– Ну что ты, госпожа моя! Разве мог Думмузи встретить подобную тебе? Заблудиться он не может – к смерти много ведет дорог, а к жизни одна… И Эрешкигаль не посмеет злые козни против него строить – кто судиться с тобою станет, кто слово против тебя вымолвить посмеет? Видишь, солнце все раньше из-за гор восходит? Значит, близок срок и уже спешит к тебе супруг. Подождем еще день!

Но как ни чаяли они встречи, как ни всматривались в горизонт, а все же появился Думмузи нежданно. Принесла его по реке обитая полинявшей тканью остроносая лодка, что рассыпалась в прах при первом же столкновении с сушей.

Рыбаки в ту пору вытаскивали из воды сети. Они-то и заметили лежащего на берегу в беспамятстве человека, обогрели его и привели в город. Там встретила его случайно Ниншубур.

– Господин мой! – закричала она, но Думмузи, казалось, не узнал ее. – Думмузи! – позвала она вновь.

Какое-то слабое подобие понимания появилось в его глазах. Он всмотрелся в лицо Ниншубур и потряс головой, будто отгоняя сон.

– Это я, служанка супруги твоей Инанны, – пояснила Ниншубур, ласково беря Думмузи за руку. – Как долго мы ждали тебя! Как рада будет теперь госпожа! Пойдем же скорее в дом, успокоим сердце ее!

Чуть не силком Ниншубур повела Думмузи к дому, надеясь, что встреча с Инанной приведет его в чувство.

И действительно, стоило Инанне прижать к себе Думмузи и поцеловать его в губы, как рассудок вернулся к нему, а вместе с тем и воспоминания. И пока Нинбушур накрывала на стол, рассказывал Думмузи о мире, из которого вернулся.

– Что до места, из которого до сей поры возврата не было, то не знают о нем всей истины ни люди, ни боги… Нет там ни крючьев железных с висящими на них телами, ни чудовищ плотоядных. А есть одна сплошная жизнь человеческая, от рождения до смерти, и проходит она в таких муках, что страшнее и палач не придумает. Ведь так оно и задумано, что каждому своя преисподняя уготована – кому крючья, а кому…

Там я родился у женщины без мужа. Жили мы бедно, а война отняла и то немногое, что было. Скитались мы с матерью, до самого края земли дойдя, и умерла она – женщина, родившая меня, кровью вместо молока из сосцов питавшая…

Но, видно, и на дне преисподней любовь твоя хранила меня, Инанна, – другая женщина меня от голода спасла и вырастила…

«А может, не любовь это вовсе, а мои жертвы, что Эрешкигаль приняла милостиво», – подумала про себя Ниншубур, но вслух, конечно же, ничего не сказала.

– На том бы рассказ закончить можно, ведь и невзгод особых не претерпел я с тех пор. Да только вот какую пытку сестра твоя придумала – умертвив меня и имя отобрав, память о мире живых забрала она не полностью! Оставила прореху, словно ткачиха нерадивая, и с каждым годом росла та дыра, множа сомнения и тоску в моей душе. И все мне было в том мире странно, непонятно и совсем не так, как должно быть. Ничего не радовало меня, нигде не находил я покоя. Горьким питьем упивался, чтобы забыться, но и на дне чаши не было утешения. И ел я пищу мертвых, и с мертвой женщиной ложился, как другие мертвецы.

И видел я вокруг себя людей, которые дышали тамошним зловонием и счастливыми себя почитали, не зная, что имя этому месту смерть. Я же смутно помнил воздух мира живых и потому грудь моя была сдавлена от отвращения. И подавая руку мертвецу, хотелось мне скорее отмыть ее от гниющей плоти, но ведь и вода там – не вода, а нечистоты, к которым и подойти противно. Тысячу раз хотел я вырваться оттуда, но боялся – как бы не оказаться в мире еще худшем. Ведь одни тамошние мертвецы говорили, что за пределами их мира ничего нет, а лишь покой и тишина, другие, наоборот, верили в вечность, наполненную огнем страданий, а третьи и вовсе учили, что каждому предстоит бесконечная череда перерождений… Сам же я не знал, во что верить… Так уж устроила Эрешкигаль – нет в мире мертвых ни учителя, ни священника, который бы поведал истину.

Замолчал Думмузи. На еду не смотрел он. К жене не прикасался. Да и сама Инанна, будто скверны боясь, не ластилась к нему, как раньше. А когда заговорила наконец, то не было в ее голосе былых чувств. Холодна была Инанна:

– Думала я, что смерть как миг пролетит для тебя и не заметишь, ведь нет в царстве Эрешкигаль времени… Думала, что и одному дню в объятиях друг друга рады будем, если срок нам отпущен в целую вечность… Да перехитрила меня Эрешкигаль. Не Думмузи она мне вернула, силой и славой равного богам, а пастуха, страхом раздавленного…

Что же, слово свое я сдержу – отправлюсь в царство мертвых за тебя на полгода. Ты же царствуй в городе моем, веселись, пируй, красавиц ласкай. Ты ведь бессмертен стал, как боги. Не властен над тобой морок, что Эрешкигаль наслала. Это лишь сон. Забыть о нем постарайся. И обо мне забудь, пастух. Со смертным героем Инанна ложе делила. С бессмертным трусом не разделит. Прощай. Видно, не приносят боги счастья людям.

Ничего не ответил Думмузи. Только голову еще ниже опустил, словно нечестивец на суде, приговор услышав.

Так бы и ушла Инанна, но маленькая Ниншубур на пути великой богини встала и заговорила с ней, как с негодной девчонкой, которую мать давно обещала высечь, да все жалела. Но вот уже и соседям дочь своими проказами докучает, и идут они с жалобой к царю, так что наконец мать, хворостину в руки взяв, приступает.

– О Инанна, в чьей власти мир и победа, вражда и страх, раздоры и городов разрушение! Остановись! Не ты ли на пути к Уруку могла любого галлам отдать? Что же не отдала, почему сжалилась тогда над людьми? Не оттого ли, что, смерти вкусив, осознала, как хрупок человек и не тягаться ему с богами? Так зачем же коришь теперь Думмузи, зачем попрекаешь его? Не искал он себе бессмертия! Это ты у него жизнь человеческую забрала, желая навеки к себе привязать! Ныне же смерть оглушила его, голову он опустил и поднять не смеет! У тебя же и слова доброго не нашлось для супруга! Если не женой, так сестрой ему стань заботливой, Гештинанной! Обними его, лозой виноградной от боли укрой!

– Да как смеешь ты, Ниншубур, служанка…

– Смею, госпожа! Выручая тебя из царства мертвых, насмотрелась я на богов равнодушных, богов жестоких и бессердечных. Никто их них, кроме Энки, на мольбы мои не ответил. А уж людской молитвы они и подавно не слышат и клятв своих не помнят. Не нужны такие боги – ничего они, кроме горя, не несут роду человеческому. Милости у вас люди просят, вы же, в небесных дворцах пребывая, только жертв алчете! Только гимны слышать желаете! Так и ты – ждала, что Думмузи, через смерть по твоей воле пройдя, обрадуется встрече с тобой, возблагодарит за вечность, которую ты ему даровала – для себя, не для него? А он надломился! Он хрупок, он человек! Час до заката остался, так не бросай его в этот час, когда нужна человеку сила твоя, богиня!

Инанна, уже готовая было разорвать Ниншубур на куски, вдруг затихла. Обернулась – Думмузи все так же сидел, безучастный ко всему происходящему, и, казалось, даже не слышал их. Где тот могучий бык, месяц удерживающий рогами? Юноша с едва пробивающейся щетиной сидел перед ней. Он поднял голову, и Инанна увидела мокрое от слез лицо.

– Ступай, милая Ниншубур, – сказала она шепотом. – И пусть до заката никто не тревожит нас.

Когда тонкая красная линия над горами погасла и ночь окончательно завладела городом, Ниншубур решилась нарушить покой Инанны и Думмузи. Они сидели неподвижно, обнявшись, и только тени их слегка трепетали в пламени светильника.

Инанна, увидев Ниншубур, кивнула.

– Мне пора, любимый мой.

– Нет! – Думмузи вскочил. – Эрешкигаль очень зла на тебя. Тогда она думала, что может отомстить, просто умертвив тебя. Но никто не знает, какую пытку она на этот раз для тебя измыслила! А уж пытать она умеет… Я сам пойду. Не будет больше никакой замены.

– Что ты говоришь такое, Думмузи? Если ты уйдешь, то мы больше не встретимся! Никогда, понимаешь?! Эрешкигаль тебя не отпустит больше, ведь я слово свое нарушу, не явившись к ней сегодня!

– А меня и не надо отпускать. Я не позволю ей над тобой издеваться. Я-то что? Лишь память потеряю, еще раз родившись в мире мертвых. Сколько-то лет проживу там, состарюсь, а дальше… Дальше и сама Эрешкигаль не знает, что будет! Значит, нечего и гадать!

– Не пущу тебя к ней, Думмузи! Зачем мне это все? Зачем мне небо и земля, если я тебя больше не увижу?!

– Послушайте, вы, оба! – закричала вдруг Ниншубур. – Что вы, словно Кургар и Галатур, причитаете? Никто из вас не пойдет к Эрешкигаль! Когда ты, Думмузи, рассказывал о том месте, почувствовала я вдруг, будто была там раньше. Знаю я, каково это – жить среди мертвецов, о мире живых смутно догадываясь. Привычно мне это будет. Пойду я туда.

Оторопели Инанна и Думмузи. И даже маленькие певчий и плакальщик оставили свои грустные песни и в изумлении уставились на Ниншубур. А сама она, не медля более и не давая госпоже отговорить себя, стряхнула с себя Кургара и Галатура, высоко подпрыгнула два раза и исчезла.

Вернее, исчезла она для всех находящихся тогда в доме Инанны, а на самом же деле просто провалилась в темноту, в которой какая-то неведомая сила схватила ее и потащила дальше – то ли в сторону, то ли вверх. Сила сдавливала бока Ниншубур, словно тугой пояс, так, что и дышать было больновато. Тем более что чем дальше, тем плотнее и гуще становился воздух. Сначала Ниншубур испугалась этого давления и плотности, а потом догадалась – должно быть, так и ощущается смерть. Надо просто перестать сопротивляться и отдать себя ее власти. И чтобы легче смерти было тащить тело, Ниншубур даже подпрыгнула еще раз. И действительно, движение стало плавным, а само тело будто невесомым. «Ну и славно, – подумала Ниншубур. – Скорее бы уж». Она прикрыла глаза и сосредоточилась на внутренних ощущениях – ее тело менялось, сливаясь с миром мертвых, избавлялось от остатков накопленного тепла и солнца, а ум освобождался от привязанностей и воспоминаний. «Теперь я – словно чистая глина, зачерпнутая с отмели. Не была я никогда ни кирпичом, ни таблицей, ни идолом. Не родился еще тот горшечник, что мог бы вылепить из меня горшок и обжечь», – успела подумать Ниншубур, прежде чем Мариэтту, прошедшую сквозь пустоту, разбудила бесцеремонная пощечина.

Воскрешение из мертвых

– Слава богу, вы живы! – Павел Петрович склонился над Мариэттой Сергеевной, лежащей на земле. Несмотря на то что она открыла глаза, генерал автоматически продолжал лупить ее по щеке.

– Да перестаньте вы уже меня бить! – возмутилась Шаинян.

– Ох, да, простите! Нервы. – Павел Петрович помог Мариэтте Сергеевне подняться. – Едва вы туда вошли, тут такое началось… Позвонили из центра. Там все напуганы случившимся. Никаких больше исследований, никаких экспериментов. Приказано как можно скорее уничтожить это явление… А там вы… Я уж хотел вас вытаскивать, да боялся повредить. Что тогда? А потом вы уж и сами дернули три раза, как договаривались, и я скорей-скорей! Ей-богу, поседел, пока тащил. Вдруг опять одну только веревку вытяну!

Мариэтта Сергеевна покачнулась и схватила генерала за руку – голова кружилась, как после катания на карусели. Ощупала себя осторожно – вроде все цело, бока только помяты – видимо, проклятая веревка. Пальто немного испачкалось… Ну да ничего, это дело поправимое.

– А что там? – задал, наконец, Павел Петрович главный вопрос. – Что вы там видели?

– Да толком ничего. Зашла в горком, прошла по коридору немного. Да, знаете, там состав воздуха изменен. У меня с собой спички были. Судя по пламени, явный переизбыток кислорода… Дышать можно, но подташнивает и в сон клонит… Видимо, я в обморок упала, но перед этим как-то успела вашей нитью Ариадны воспользоваться…

– Чем воспользоваться?

– Веревкой… Так что же вы, неужели уничтожите холм?!

– А куда деваться? Приказ есть приказ… Ой, у вас тут глина прилипла. Позвольте, – и Павел Петрович стряхнул с плеча Мариэтты Сергеевны подсохший комочек глины, похожий по очертаниям на крохотного человечка с открытым ртом.

– Но ведь это же преступление! Это научное преступление! Феномен необходимо исследовать…

– Преступление в нашем деле, Мариэтта Сергеевна, это не подчиниться прямому приказу командования. Так что сегодня же ночью мы этот феномен того… ликвидируем. Да и сами понимаете насчет секретности. Чтобы ни одна живая душа!..

– Павел Петрович, я вас умоляю… Кому вы объясняете… Послушайте, голубчик, я что-то еле на ногах стою. Дайте-ка мне кого-то в сопровождающие до гостиницы…

– Одну минуту! Барский! – Павел Петрович окликнул проходившего мимо Алика. – Проводи-ка товарища в гостиницу! И проследи, чтобы лучшую комнату выделили.

⁂

Алик вел Мариэтту Сергеевну, бережно поддерживая под локоть. Она то и дело оступалась – фонари в Каинске не горели, а дороги были самого что ни на есть гнусного качества, какие и не в каждом селе встретишь.

– Осторожно. Вот тут канавочка, – предупреждал Алик. – А тут бугорочек… Знаете, а может, не надо вам в гостиницу, а? Далековато, да и она у нас, если честно, так себе считается… Не особо фешенебельной. А вот за углом у меня отдельный дом имеется. Я до утра все равно на дежурстве, так что никто вас не побеспокоит…

– Я, право, не знаю, молодой человек… Удобно ли это?

– Да конечно удобно! Вы там и отдохнете, и позавтракаете… Молоко, хлеб, геркулес – все на подоконнике найдете в кухне!

– Ой, даже и кашу себе сварить можно? Ну вы меня прямо спасаете! Не дошла бы, честное слово, до гостиницы – с ног валюсь… Ведите же скорее в свои пенаты!

Ночь прошла без происшествий. Никаких снов Мариэтта Сергеевна не видела, а даже если и видела, то не запомнила – слишком устала. Утром она сделала зарядку, с удовольствием умылась ледяной водой и, разобравшись, как включать керогаз, заварила себе кашу – полстакана геркулеса на стакан молока и полстакана воды, посолить по вкусу, при подаче заправить сливочным маслом – и от скуки принялась осматривать дом, так любезно предоставленный ей сержантом Аликом. Хотя осматривать там было вовсе и нечего: кроме кухни и уборной, одна-единственная комната, служившая и спальней, и гостиной, и кабинетом. На письменном столе у окна – аккуратно сложенные бумаги, несколько книг по истории народовольчества и портрет Даринского. На портрете надпись карандашом – Enūma Eliš и три вопросительных знака.

«Энума элиш… Энума элиш, – повторила про себя Мариэтта Сергеевна. – Где-то я это слышала… Надо бы зайти в библиотеку по приезде. Столько нового узнаешь в дальних редакционных поездках! Тут тебе и антиматерия, и энума элиш загадочная, и эхо чехословацких событий… Хотя вот об этом стоит забыть».

Ближе к полудню за Мариэттой Сергеевной заехал Павел Петрович – усталый, но зато в прекрасном расположении духа. Он предложил лично сопроводить московскую гостью до Барабино и посадить там на проходящий поезд до Москвы, чтобы не делать крюк через Новосибирск. Шаинян согласилась, потому что давно мечтала вот так прокатиться поездом по стране, без вечной аэропортовской суеты и неизбежной боли в ушах, от которой она страдала при каждом полете.

На станцию Барабино прибыли заранее, до поезда оставалось еще полчаса. Медленно прогуливаясь взад и вперед по перрону, перебрасывались ничего не значащими фразами о преимуществах железнодорожного сообщения – генерал тоже недолюбливал самолеты. Уже перед самой посадкой Мариэтта Сергеевна отважилась:

– А что же наш феномен?

– А нету больше феномена, – вздохнул Павел Петрович. – Не буду углубляться в подробности, но, в общем, приказ мы выполнили. Сегодня разбираем завалы, очищаем площадь, и всё… я свободен…

– А эти?

– Ну они-то останутся, конечно. У них вся работа впереди еще. Это же надо – секретная организация! И где? В Каинске каком-то! При этом, что характерно, все участники погибли… Не успев дел натворить… Ну, вот и ваш вагон… Давайте помогу с чемоданчиком. Осторожно… Счастливого пути, Мариэтта Сергеевна!

Поезд тронулся. Мариэтта Сергеевна прошла в свое купе, в котором уже находился один пассажир. Шаинян ничуть не расстроилась – она не любила одиночество. А уж соседству молодых людей всегда была рада. Красивые юноши будили в ней воспоминания молодости, когда и сама она была хороша собой, и стихи писала томные, как ночи в Баку, и замысловатые, как бакинский берег. Девы нет меня благоуханней!

– Ну-с, молодой человек, – весело сказала она, устроившись на своей полке. – Давайте знакомиться! Чем занимаетесь?

– Да как вам сказать, – молодой человек улыбнулся. – Вопросами бессмертия.

– Это прекрасно! Просто чудесно! Я читала, как, изучая новый вид медуз, биологи пришли к выводу, что медузы эти практически бессмертны. Это связано как-то с их методом размножения и жизненным циклом… Вот вы мне сейчас все подробно расскажете! Я обожаю общаться с учеными!

⁂

«…Профессию мой попутчик выбрал вовсе не случайно. Тот, кто видел много смертей, обречен искать средство для достижения бессмертия. Это больше, чем работа или карьера. Это призвание. Это большая и трудная дорога, по которой шли до него тысячи врачей и ученых, начиная от Авиценны и Гиппократа и заканчивая… А впрочем, разве есть у этой дороги окончание? Разве, достигнув выдающихся высот в науке, мог академик Павлов сказать: “Я подвел итог пути развития медицины и человеческой мысли”? Нет! Итогом его жизни и работы стали новые исследования, новые открытия уже следующего поколения ученых. Как эстафетную палочку, передают люди науки друг другу свет знания, разгорающийся все ярче, освещающий нашу действительность и задающий направление будущему человечеству.

Студент-медик, впервые препарирующий сегодня ланцетника под чутким наблюдением пожилого преподавателя! В будущем тебе не раз предстоит выйти победителем из вечной схватки со смертью. Не единожды ты, вооружившись скальпелем, спасешь человека, лежащего на операционном столе. Но как знать, может быть, тебе предстоит и другая высокая честь – найти средство, продляющее жизнь не на год, не на десяток лет, а на целую вечность?

Мы, наше советское общество, свободное от эгоистических интересов капиталистического мира, делающего науку своей рабыней, должны принести человечеству этот дар. Мы должны это сделать ради памяти о том, кто не щадил себя ради нашего будущего. Его портрет сейчас, когда я пишу эти строки, как и всегда, стоит передо мной. Владимир Ильич. Товарищ Ленин. В следующем году вам могло бы исполниться сто лет. Как много! Это ведь возраст кавказских долгожителей. Как мало! Ведь, по прогнозам советских ученых, это средний возраст человека XXI века. Что вы не успели сделать, Владимир Ильич? Какие думы не успели воплотить? Увы, мы никогда не узнаем этого. Но мы будем бороться. Мы будем много и упорно трудиться, чтобы каждое ваше слово было воплощено в жизнь!

…Мы попрощались с ним на вокзале. Он помог мне донести чемодан до такси и крепко пожал руку. И не было в этом жесте никакого панибратства или, наоборот, застенчивости. Так прощаются товарищи, работающие над одним большим и важным делом. Между ними не может быть и тени предрассудков, навязываемых буржуазным обществом. Только дружеское рукопожатие, только короткий кивок на прощание – ну, бывай!

Уже в такси я вдруг поняла, откуда знакомо мне это мужественное лицо. Да он же как две капли воды похож на героя-народовольца Григория Даринского, чей портрет я видела в далеком сибирском городке! Тот же прямой взгляд, слишком твердый для человека в двадцать лет. Та же ранняя морщина поперек высокого лба, говорящая о человеке больше, чем любые подробности биографии. Он отдал свою жизнь борьбе за свободу народа. Он проиграл, считали те, кто его казнил. Он победил – знаем мы.

С пришествием Великого Октября его знамя подхватили миллионы таких же молодых людей с твердым, слишком твердым для столь юного возраста взглядом.

Ты воскрес из мертвых, товарищ Даринский. Через сотню лет после твоей казни, благодаря случайному попутчику – молодому сибирскому ученому, я могу почувствовать тепло твоей ладони. Будь спокоен, дело твое живет!»

Дочитав материал, главный редактор с восхищением посмотрел на Шаинян: умеет-таки старуха завернуть тему!

– Ну что, Мариэтта Сергеевна, концовка великолепна! Как вы все объединили красиво – казалось бы, случайное знакомство в поезде, и на тебе – последние научные исследования, победа Великого Октября, сибирские ученые как наследники дела народовольцев! По научной части мы, наверное, попросим проконсультировать кого-то из Академии наук, да?

– Не надо. Я уже со всеми проконсультировалась.

– Ну хорошо. Только, может, заголовок стоит изменить? «Встреча в пути», а?

– Нет. Оставим как есть – «Воскрешение из мертвых». Мне нравится.

– А о самом дневнике что же вы не стали писать? С профессором Барским не переговорили?

– Да ну его. Мелко все это. Нет масштаба… Может, потом выйду еще на статью о сохранности библиотечных фондов. Подумаю. А пока давайте-ка выписывайте гонорар, я тороплюсь сегодня.

– Конечно-конечно! Кассу сейчас попрошу открыть.

⁂

Мариэтта Сергеевна шла по коридору редакции – касса располагалась в темном закутке, куда случайный посетитель не доберется. Ноги в стоптанных белых туфлях на небольшом каблучке привычно отсчитывали шаги. Сколько коридоров они помнят… Надо бы только в мастерскую к ассирийцам сегодня зайти – набойки поистерлись. А так им ведь сносу нет, этим туфлям.

Мариэтте Сергеевне сносу нет и подавно. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто ее не видит, улыбнулась, сама себе подмигнула задорно и перешла на легкий бег. Столько дел впереди – гляди успевай!

⁂

Привет, малышка Ниншубур.

Извини, что долго не было от нас весточки. Не знали точного адреса, так что мы просто с уходящими приветы на всякий случай передавали – вдруг встретят тебя. А тут такая оказия.

У нас все хорошо. Мы, правда, давно уже не вместе, но общаемся. Можно сказать, дружим семьями…

Как ты там сама? Прижилась? Помнишь хоть про нас? Мы о тебе часто вспоминаем. И очень-очень скучаем. Так неожиданно тогда всё получилось – ты исчезла, мы ведь даже не попрощались… Потом искали тебя долго. Правда. Я к воротам ходила, просила проверить, нет ли тебя там. Сестра сказала, что нет, не поступала такая. Но ты же ее знаешь, соврет – недорого возьмет. Ну а потом дети пошли, с жильем проблемы были, ссориться стали постоянно – в общем, все как-то некогда. Я понимаю, это не оправдание… Прости, в общем. И спасибо тебе за все. Мы хоть с мужем и расстались, но было ведь и хорошее у нас… И все благодаря тебе.

А еще знаешь что? Говорят, там у вас в Москве, где-то в районе Малой Грузинской, живут черноголовые наши потомки. Они лучше всех в мире чинят обувь. Так что, если вдруг будет надобность, забегай к ним, ладно? Они и набойку на каблук прибьют, и всю подошву могут поменять. Скажи, что от нас, – пусть скидку дадут!

Вот, столько лет собиралась написать письмо тебе, а теперь пишу какие-то глупости… Передаю слово Думмузи, пусть своей рукой что-нибудь напишет.

Привет, Ниншубур! Это Думмузи. У нас все зашибись. Заходи в гости как-нибудь! Пока!

Какой же он идиот… Если вдруг и вправду сможешь вырваться, то давай обязательно приезжай в гости. Мы будем очень рады. Сходим на шашлыки, дачу тебе покажу – я же цветами увлеклась, целую оранжерею рассадила. Ну все, не отвлекаю больше, а то слышали, что ты там очень занятая и деловая стала. Беги. Беги, малышка Ниншубур!

Твои Инанна и Думмузи

Notes

1

Когда наверху небеса не назвали, Именем суша внизу не звалась… – первые строки вавилоно-аккадского эпоса о сотворении мира, называемого обычно по первым двум словам «Энума элиш». Текст, написанный шумерской клинописью, частично сохранился на семи глиняных табличках, найденных в библиотеке ассирийского царя Ашшурбанапала. Поэма датируется второй половиной II тыс. до н. э.

2

…Русакова, этого трусливого монстра (фр.).

3

…по возможному еще не следует заключать о действительном (лат.).

4

Arrum dannum – царь могучий (аккадск.).

Content

Даниэль Бергер
Воскрешение из мертвых

Пролог

Часть 1

Детективы

Сон

Пёсий зад

Часть 2

Рассказ лодочника

Глина Апсу

Часть 3

Уловка Инанны

Воскрешение из мертвых

Notes