Александр Прозоров

Ведьма войны, Пропавшая ватага, Последняя победа

Сборник

Ведьма войны

Глава 1

Троицкий острог

Осень 1584 г. П-ов Ямал

Волны холодного бескрайнего моря мерно накатывались на пологий берег острова, с шипением проваливались меж мелкой галькой длинного пляжа. Терпеливо, настойчиво, одна за другой, оставляя после себя пузырьки желтоватой пены. Иногда терпение бездонных вод вдруг прерывалось – и вместо скромных водяных взгорков на берег обрушивалась череда высоких валов. Иногда морю становилось лень – и волны проседали, превращаясь лишь в слабую зыбь. Но снова поднимался ветер, и снова вырастали гребни, накатывались на гальку и, злобно шипя, растворялись в ней.

Размеренный шум, размеренное движение, размеренное и однообразное бытие. Однако было в нем нечто странное, неправильное, что заставило юную чародейку Митаюки-нэ остановиться в своем пути к названому мужу, казачьему сотнику Матвею Серьге и оглядеться внимательнее.

Пустой берег, мерные звуки, холод и прибой…

Нет, какой-то из звуков в этой песне был явно лишним!

Митаюки приподняла ладони, чуть склонила голову, прислушиваясь – однако чужого колдовства не ощутила. Подумав, она прошептала простенький заговор против отвода глаз – это ведь не чары даже, а так, баловство девичье. И сразу заметила сидящую в тени прибрежного взгорка старуху, одетую в лохматую кухлянку из шкуры товлынга. Седые волосы трепались, как облепивший камень сухой мох, руки были тонкими и сплошь покрыты коричневыми пятнами, тонкая кожа туго обтягивала скулы и челюсть. Поджав под себя ноги, склонив голову и опустив ладони на растопыренные колени, древняя служительница смерти негромко напевала, словно подражая шуму волн.

Девушка сделала пару шагов в ее сторону, и шаманка громко хмыкнула:

– Ты все же заметила меня, юное дитя? Это радует. Я полагала, ты вовсе забыла заветы школы девичества и ныне видишь только то, что желаешь видеть.

– Что ты делаешь здесь, мудрая Нине-пухуця? – остановилась Митаюки в почтительном отдалении.

– Разве ты не видишь, дитя? Мы поем.

– Вы? – девушка настороженно осмотрела пустынный берег, но никого окрест больше не заметила.

– Мы, – согласно кивнула старая шаманка. – Я пою вместе с ветром, морем и небом. Вместе с островом и облаками, вместе с камнями и мхом. Иди сюда, дитя. Раз уж я избрала тебя в свои ученицы, ты споешь вместе с нами.

Спорить со злобной ведьмой Митаюки-нэ не посмела. Быстро приблизилась и села на камни рядом с ней, по примеру старухи поджав под себя ноги. Нине-пухуця закрыла глаза и снова тихонько завыла. Девушке просто скулить показалось глупо, и она спросила:

– Что мне делать?

– Стать частью этого мира, дитя, – ответила старая шаманка. – Частью ветра, частью моря, частью света и земли. Звучать, как они, ощущать то же, что они и поступать так же, как они. Вас не учили этому в доме девичества? Вестимо, тамошние воспитательницы не умели сами. Чтобы управлять миром, мало помнить заклинания и зелья. Надобно понимать, что и как происходит, что откуда тянется и на что влияет. Знать, что волна не приходит ниоткуда, ее рождает камень или ветер. Что ветер не приходит ниоткуда, его рождают солнце и воды, или снега. Что снега не приходят ниоткуда, что рождаются они круговоротом жизни, убиваются дождем и оберегаются облаками. Что дождь не приходит ниоткуда, он выжимается из облаков… Стань частью мира, ощути его, как саму себя, свои волосы, свои руки, свой голос. Научись чувствовать мир, как саму себя, и тогда мир тоже ощутит тебя своей частью. И твой голос сможет звучать морем, рождая волны; ветром, рождая ураганы; облаком, рождая дожди.

– Разве ради погоды мы не должны возносить молитвы всесильному северному богу Нгерму? – удивилась Митаюки-нэ.

– Который может услышать твою просьбы, а может, и нет? – в голосе служительницы смерти прозвучало легкое презрение. – Ты полагаешь, дитя, я добилась бы своего могущества, кланяясь то одному, то другому духу? Надеясь на чужую милость, а не свое умение? Если хочешь занять мое место, юная Митаюки-нэ, никогда не ищи себе покровителей. Живи так, чтобы покровительства искали у тебя.

– Да уж, от колдунов Дан-Хайяра пользы оказалось немного, – посетовала девушка. – Убежать обратно сюда я могла бы и без их стараний.

– Это будет тебе полезным уроком, дитя, – усмехнулась Нине-пухуця. – Ты слишком полагалась на силу, хотя должна была опираться на мудрость. Ты обратилась к мужчинам за помощью, вместо того, чтобы повелевать ими. Разве я не сказывала тебе, что на силу полагаются только самодовольные самцы и тупые ящеры? С чего ты вдруг решила, что тупые болваны Великого Седея способны добиться хоть каких-то побед?

– Ты считаешь чародеев Совета сильнейших колдунов глупцами, уважаемая Нине-пухуця? – усомнилась Митаюки-нэ.

– А ты в этом сомневаешься? – хмыкнула старая шаманка. – Тебе мало одного урока? Они тупы, и ты с легкостью могла взять их под свою руку, заставив служить рабами, как начинающие колдуны заставляют менквов выполнять все тяжелые работы. Забудь о силе, ученица. Ты женщина, и твое могущество в уме, а не в кулаках, дубинках или чарах. Пользуйся чужой силой и чужой слабостью во имя своего возвышения, а не борись с могуществом тех, кто все едино крепче. Смотри на любого врага, как на подпорку, которую нужно всего лишь пристроить к своему дому, дабы сделать его прочнее. Думай не над тем, как сломать или одолеть, а над тем, как использовать.

– А если твой враг не пожелает тебе помогать? Как его убедить, мудрая Нине-пухуця?

– Не нужно убеждать, глупая ученица. Ты меня разочаровываешь! – укоризненно покачала головой старая шаманка. – Не нужно просить или уговаривать. Нужно использовать! Когда сильному человеку нужно откатить камень, он хватает валун и толкает. Умный берет слегу, подсовывает и отталкивает легким нажатием. Когда сильному мужчине нужно отнести бревно к дому, он кладет ствол на плечо и тащит, умный же сбрасывает в ближайший ручей с попутным течением. Когда сильному нужно переплыть море, он что есть мочи гребет веслами, а умный поднимает парус. Скажи, дитя, кто в этом мире сможет противостоять могучим ветрам, кто способен одолеть их, победить, опрокинуть? Однако же, как бы ни силен он был, имея руль и парус, ты с легкостью домчишь на лодке туда, куда нужно тебе, а не туда, куда пытается унести тебя ветер. И чем он злее, чем недовольнее, тем быстрее домчишь ты до своего, и именно своего причала.

– Легко вещать намеками и иносказаниями! – обиделась Митаюки-нэ. – С реальными людьми так просто, как с парусом и ветром, совсем не получается. Вон, Маюни, остяк малолетний, и рода шаманского оказался, и бубен у него наследный, намоленный. Как шаманенок сей бить по коже натянутой начинает, так все заклинания мои прахом идут! Уж дважды от него избавиться пыталась, а все никак, отбивается, все порчи и проклятия рассеивает.

– Коли колдун хороший, отчего ты его чарами бьешь? Опять силу силой переломить надеешься? Чему тебя в доме девичества учили, чадо?

– Слабость искать… – неуверенно ответила Митаюки-нэ.

– А в чем слабость колдуна сего?

– Молод еще, неопытен… – задумалась юная чародейка. – Мыслю, шестнадцати годков ему еще нет. Казакам, атаману предан, прямо как роду своему им служит. Еще он к Устинье слабость сердечную испытывает, да никак сблизиться не решится. Она, понятно, холодна. Мальчишка деве белой вроде как по душе, однако же о прошлом лете, сказывают, менквы ее изнасиловали. С того времени от мужиков Устинья шарахается. А поначалу, ведаю, даже руки на себя наложить пыталась.

– Ну вот! А сказываешь, места слабого у него нету! – обрадовалась служительница смерти. – Нешто устоит простолюдинка дикая пред умением твоим?

– Не устоит, – пожала плечами Митаюки-нэ. – Но жалко ее, ибо дева милая и добрая. Да и что проку мне с того, что ее изведу?

– А-а-а, позор на мою седую голову! – внезапно зашипела старая Нине-пухуця, воздев руки к небу. – Что за глупую девку выбрала я себе в ученицы! Она видит слабость своего врага, но не может придумать ничего, кроме убийства! Она не желает призвать к себе в помощницы мудрость и хитрость, и опять полагается лишь на силу, подобно тупым драконам и воинам! Позор мне! Клянусь семью дочерьми Сиив-Нга-Ниса, не желаю тебя больше видеть, жалкое порождение нуера! Прочь-прочь! Уходи! Не желаю больше тебя видеть!

И дряхлая служительница смерти внезапно растворилась в воздухе, словно ее и не было.

– Нине-пухуця! – вскочила девушка, с тревогой оглядываясь. – Ты где? Не бросай меня!

– Мне не нужны глупые ученицы, – прошипела, накатываясь на гальку, очередная волна. – Не приходи, пока не изгонишь врага своего… Не силой, умом одолев…

– Но как, Нине-пухуця? Дай мне хотя бы подсказку!

– Чтобы достать скорлупку из воды, не нужно ловить ее, дитя, – пропел ветер в самое ухо юной чародейки. – Брось неподалеку камень, и волны сами вынесут ее на берег.

Митаюки-нэ не рискнула ответить вслух, что она думает про намеки о скорлупках, камнях и волнах, дабы не раздражать могучую злобную колдунью… Впрочем, та и сама ее мысли и эмоции наверняка ощутила. Посему девушка лишь поклонилась вежливо и поспешила к острогу, к воротам которого успели добраться вернувшиеся с дровами казаки.

Выстроенный на острове холодного северного моря острог был могуч: шагов двести в длину и триста в ширину, пять человеческих ростов в высоту, нижние срубы засыпаны камнями и галькой, вход сделан через подвесной мост в ворота, поднятые на высоту в два роста, обширный ледник с припасами в подклети, в каковую был превращен весь нижний этаж острога… Митаюки представить себе не могла силы, способной захватить столь могучую твердыню! Однако белокожие русские воины постоянно продолжали что-то укреплять, доделывать, усиливать и наращивать.

Холодные воды надежно защищали острог от огромных ящеров, быстро засыпающих при остывании и теряющих подвижность, пищали с фальконетами оберегали от лодок с воинами сир-тя, буде те попытаются переправиться с берега, крепкие стены и подъемный мост спасали даже от тех врагов, что могли подобраться незамеченными, скрываясь под покровом темноты или колдовскими чарами. Ибо перебраться через препятствие такой высоты или пройти сквозь двойные тесовые ворота было не по силам даже сильнейшим из чародеев.

Увы – но все имеет свои пределы. Даже заклинания.

Один недостаток был у твердыни – холодная. Здесь, на изрядном удалении от сотворенного мудрыми предками сир-тя второго солнца, зимой не таял снег, летом было зябко даже в ясные дни, а частые туманы пробирались во все щели, высасывая тепло, словно оводы живую кровь. Острог приходилось топить постоянно, доставляя от далеких сосновых боров и ельников по два-три струга дров каждый божий день.

Вот и сейчас, полувытащив большущие корабли на берег, одетые в засаленные стеганые кафтаны и мохнатые шапки казаки забрасывали стволы сваленных где-то у реки сухостоев на плечи и по одному, по двое несли их к воротам.

Митаюки, раз уж не удалось встретить мужа перед причалом, метнулась к дороге и с разбегу повисла у него на шее, покрывая лицо поцелуями:

– Матвей! Вернулся наконец-то! Как я по тебе соскучилась!

Плечистый казак, черноволосый и чернобородый, с густыми, как усы, бровями, волочащий на себе ствол в три роста длиной, покачнулся от толчка и недовольно буркнул:

– Да тише ты, оглашенная! Повалишь! – Однако юная чародейка ощутила в его сознании теплую волну удовольствия. Суровому внешне мужчине нравилась страстность и преданность жены.

От идущих впереди и сзади воинов докатилась волна легкой зависти. Белокожие чужаки завидовали своему собрату, женщина которого относилась к нему с подобной страстью. Равно как и тому, сколь красива туземка сир-тя: и бедра широки, и грудь высока, и волосы пышны, и лицом гладкая. Все при ней. Митаюки-нэ недаром считалась в доме девичества одной из первых красавиц. Ну, а того, что она была еще и одной из сильнейших чародеек – дикарям знать вовсе не следовало.

– Что же так долго? – обнимая мужа и прижавшись к нему, пошла рядом с Матвеем Митаюки. – Я уже вся извелась!

– Да откуда долго-то? – недоуменно хмыкнул казак. – Утром отчалили, а ныне еще и сумерки не настали. Сухостоя и валежника в борах еще много, искать не пришлось.

– Беспокоилась я… – прижалась щекой к его плечу юная чародейка.

Учение Девичества гласило, что жена должна всегда выказывать радость возвращению мужа и проявлять о нем беспокойство. Радостная встреча у родного очага – твердый залог того, что мужчина всегда будет искренне стремиться домой, к супруге, а не искать другого приюта и утешения.

Увы, многие девушки сир-тя, покинув дом девичества, быстро забывали женское учение или не пользовались им… Удивляясь потом, что мужья находят утешение в чужих объятиях.

Однако Митаюки-нэ была не такой. Она не забывала мудрости предков и знаний, на постижение которых ушло несколько лет. И хотя юная чародейка была уверена в любви своего мужа, выдержавшей испытание и разлуками, и размолвками, и смертельной болезнью – однако же все равно не забывала и приворотным зельем не меньше раза в месяц его напоить, и радостными объятиями встретить, и в постели приласкать. Чем больше связующих нитей меж людьми – тем узы крепче.

Постоянный огонь горел в остроге в обширной жердяной пристройке во дворе, служащей одновременно и для приготовления пищи, и для выпаривания соли из морской воды, и для выварки клея из костей. В общем – не угасал ни днем, ни ночью, у казаков всегда находилось, что над пламенем повесить. Дым поднимался вверх, стелился под крышей и выползал в широкую щель между дранкой и крепостной стеной. Однако, благодаря постоянно полыхающему огню, в пристройке все равно было жарко, тепло расползалось в стороны и через распахнутые двери башен, через окна пристроек, через сами стены – просачивалось внутрь, в обитаемые помещения.

Митаюки не раз удивлялась хитрости и мастерству белокожих иноземцев. И строили они быстро и прочно, и устраивались с удобствами в любом, даже самом диком месте, и ловко всякие свойства материалов подручных использовали. Хотя, конечно – живи сир-тя в холоде, они бы наверняка тоже научились и дома с толстыми стенами строить, и тепло по спаленкам разводить, и деревья рубить споро, и очаги крытые делать.

Однако предки могучего народа сир-тя оказались куда более мудры и сильны, и потому зажгли над выбранными для жизни землями второе солнце – куда более жаркое, нежели небесное. И потому их детям не пришлось придумывать изб с печами, теплых одежд, заботиться о припасах на зиму… Теперь Митаюки уже не знала – к добру ли была эта великая мудрость, или нет? Жить в тепле и сытости, не знать опасностей и страданий. Можно провести весь век хоть голому, в шалаше – не замерзнешь. Можно не заботиться о пропитании – шаман к обеду всегда зверя какого-нибудь призовет. Можно не уметь сражаться – все едино любые споры Великий Седэй, совет колдунов, разрешает.

Может, и права злобная, проклинаемая всеми Нине-пухуця, служительница смерти? Может быть, и верно народу сир-тя нужно пройти испытание, оказаться на краю гибели – чтобы возродиться снова, вернуть силу, храбрость и мудрость далеких предков, что зажгли над северными землями жаркое второе солнце?

Первое, что услышала Митаюки, войдя в острог, – это протяжный гул бубна, подобно шипам речного ерша скребущей ее по коже. Намоленный поколениями остякских шаманов, покрытый заклинаниями и священными знаками, посвященный духам земли и богам небес, бубен потомственного шамана был силен, как племенные идолы сир-тя, и звук его, расползаясь, постоянно портил, корежил, рвал все наговоры и заклинания, что плела юная чародейка, защищая своих друзей и навевая порчу на недоброжелателей.

Самым обидным было то, что малолетний остяк, похоже, даже не догадывался, как сильно вредил стараниям Митаюки. Он просто пользовался бубном так, как учили его далекие предки. Стучал по туго натянутой коже. Стучал часто и сильно, когда затевал свои родовые обряды и редко, мимоходом – когда не имел никаких планов.

Вот и сейчас Маюни сидел в своей истрепавшейся малице возле рослой, темноволосой казачки Устиньи, разминающей пупырчатую кожу волчатника, и что-то ей рассказывал, заставляя улыбаться. Но при этом не забывал, паршивец, время от времени шлепать ладонью по бубну!

Интересно, и чего остяк нашел в этой бледной иноземке? Сам, вон, чуть не на голову ниже, в плечах вдвое уже. Узколицый, краснокожий, курносый. Всем же с первого взгляда понятно было – не пара! Ведь не раз в остроге пленницы и из рода ненэй ненэць оказывались, и из рода сир-тя. Иные и собой неплохи, и за мужчину схватились бы с радостью. Выбирай – не хочу. Ан нет, прилип Маюни к казачке, и глаз от нее не отводит, и ни о ком другом не говорит. Верно – ни о ком другом и не думает… Подлый шаманенок.

Может, вправду рассчитывает достойной парой Устинье стать, как вырастет? Все же он – мальчишка еще, ему расти и расти. И росту, глядишь, в нем изрядно еще прибавится, и плечи вширь развернутся… Хотя – не дастся казачка, наверное. После того, что пережила, – никому более в руки не дастся.

«Значит, Устинья есть слабость шаманенка, – вспомнила юная чародейка подсказку Нине-пухуця. – Она беззащитна, через нее избавляться от Маюни и надобно…»

Митаюки-нэ отпустила локоть мужа, постояла в задумчивости и направилась в угол острога, к странной парочке.

– Хорошего тебе дня, милая Устинья! – приближаясь, кивнула юная чародейка. – И тебе хорошего дня, охотник Маюни!

– Чего тебе надо, ведьма?! – моментально окрысился остяк и торопливо дважды ударил бубен. От него на Митаюки накатилась волна недружелюбия. Хорошо хоть не ненависти.

Раньше шаманенок пленницу убить был готов, из мести за всех людей ненэй ненэць, уничтоженных, порабощенных или отданных на корм менквам колдунами из родов сир-тя. Но теперь, после того как Митаюки, вытаскивая своего мужа из простых казаков в сотники, совершила для ватажников множество добрых дел – остяк девицу просто недолюбливал. Зарезать – не зарежет, спиной поворачиваться можно. Но помощи – точно не дождешься.

– Ты чего так, Маюни? – добродушная казачка, чувств своего малолетнего поклонника не понимающая, поднялась юной сир-тя навстречу и крепко ее обняла, поцеловала в щеку, сглаживая грубость остяка. – Митаюки же к нам с добром.

– Не умеют они с добром, сир-тя проклятые, – угрюмо отозвался шаманенок и опять шлепнул ладонью по бубну. – Будь их воля, все бы уже по ямам сидели. Хорошо хоть не управиться им с русскими. От и ластятся.

– Зря мечтаешь, следопыт, – усмехнулась Митаюки-нэ. – Чтобы ластиться, у меня муж имеется единственный. Ему верна до конца жизни буду и ни к кому иному даже под пытками не прикоснусь!

– Мягко стелете, ведьмы, – над острогом прокатился очередной «бум-м-м!». – Ан постели завсегда с шипами ядовитыми.

– Муж не жаловался, – чародейка присела рядом с белокожей подругой и тоже стала разминать кожу, взявшись с жесткого еще дальнего края. – Или ты ему, Маюни, завидуешь? Ревнуешь, что не тебе, а Матвею Серьге ложе стелю?

– Вот еще! – аж дернулся остяк и торопливо, с опаской, глянул на казачку. – Ус-нэ тебя во сто крат милее! Лучше рядом с нею просто сидеть, нежели с тобою спать!

– Перестань, Маюни! – теперь уже зарделась от смущения Устинья. – Что ты говоришь?

– А то и говорю! – вскинулся остяк. – Мне уже больше пятнадцати годов, почитай! Охотник я! Могу тебя под защиту взять, коли нужда такая выйдет. И голодной рядом со мной ты никогда не останешься!

И про бубен свой шаманенок забыл, и про нелюбовь к чародейке из рода сир-тя, и про невозмутимость мужскую – про все сразу. Нет, все-таки Устинья была его самой главной слабостью. Вот только как ею воспользоваться? Никакими заговорами, порчей или зельями до казачки не добраться – развеет шаманенок.

Разве токмо самого спровадить, а опосля и за деву взяться…

Митаюки прищурилась, спросила:

– Скажи, следопыт, как долго вам до городов русских добираться пришлось, когда вы летом кость товлынгов там на зелье и одежду теплую меняли?

– А тебе зачем, ведьма? – моментально насторожился юный шаман, хотя за бубен и не схватился. – На наши ладьи порчу кто-то напустил, вот что я тебе о том путешествии скажу!

Чародейка пожала плечами, словно не понимая, о чем он сказывает, и опять поинтересовалась:

– Интересно, коли вдоль берега на закат плыть, на лодке легкой, под парусом, быстро ли добраться можно, просто ли? Коли припасы собирать, так пары мешков вяленой рыбы на путника хватит, али мало выйдет?

– Незачем тебе сего знать, сир-тя! – Маюни, быстро становясь прежним, взялся за бубен. – Знаю я вас, колдунов… До земли большой доберетесь, порчу на города напустите, головы людям заморочите… Весь мир вашими подлостями пропадет. Будет и на русских землях, ако здесь: токмо вы да чудища.

– Не хочешь сказывать, и не надобно! – Митаюки сделала вид, что обиделась. Бросила кожу, поднялась, посмотрела на Устинью, поправила ей выбившуюся из-под платка прядь волос: – Хороша ты на диво, казачка русская. Скажи, а по обычаю вашему, токмо мужу волосы твои видеть можно, али еще кому?

– Коли по обычаю, то мужу одному, – согласилась девушка. – А коли по жизни, так и подругам, и в бане с кем паришься, видят. Ну и дети, знамо… Коли будут…

Устинья понурилась, стала сильнее растирать шкуру волчатника, придавая ей мягкость. Чародейка же, отступив и бросив на шаманенка недовольный взгляд, отправилась через весь острог к воеводскому дому, толстостенному рубленному из еловых стволов пятистенку, уже точно зная, что надобно делать, дабы шельмеца укротить.

Здесь Митаюки повезло – Настю, жену атаманскую, она аккурат за кормлением сына застала. Мужчин же никого не имелось. То ли укрепления и посты атаман с сотниками обходил, то ли с дровами помогал, то ли за стругами присматривал, и потому женщина была одна, излучая волны умиления. Почти одна – причмокивающего малыша на ее руках в расчет брать было еще рановато.

– Славный крепыш! – похвалила младенца Митаюки. – Ишь, какой розовощекий! Ручки толстые, сам упитанный, волосики уже растут. Крепкий воин будет, статный и красивый!

– Сплюнь, сглазишь! – торопливо перекрестилась женщина.

– Я порчи не наведу, ты же знаешь, – спокойно ответила юная чародейка и провела обеими ладонями вдоль тела малыша, внимательно прислушиваясь к ощущениям. – Не, все ровно и тепло, провалов не ощущается. Здоровенький. И сглаза никакого. Хочешь, амулет защитный от наветов и лихоманки сплету?

– Нехорошо это, не по-христиански, – покачала головой юная мать, поправила платок. Юная ведьма ощущала, что в душу подруги просачивается неуверенность. – Грех. Бесовство.

– Так мы отцу Амвросию ничего не скажем, – подмигнула Митаюки женщине.

– Ну, если не сказывать… – еще больше заколебалась Настя.

– Сплету, заговорю, а ты в колыбельку спрячешь, – чародейка сир-тя отошла к плетенному из толстого лыка коробцу, подвешенному к потолку. Внутри лежал толстый слой мягкого и теплого болотного мха, сверху застеленный серой тряпицей. – Подо мхом никто не увидит.

– Коли не увидит никто… – женщина прикусила губу, все же не решаясь открыто соглашаться на языческий оберег.

– Зима скоро, – погладила ладонью край колыбельки Митаюки. – Мы здесь от солнца предков далеко, холодно будет. Детям хорошо бы подстилки из шерсти товлынгов свалять. Шерсть сия от холода зело хорошо спасает. И лечебная она. От половины хворей оберегает. Для малых полезно очень было бы. Их у нас в остроге ныне с полдесятка набирается. Позаботиться надо бы.

Юная чародейка уловила возникшую в сознании атаманской жены волну жалости. И даже поняла, чем она вызвана, ибо ощущала сию эмоцию не в первый раз. Здешние жалели Митаюки за бездетность, муж тревожился за здоровье названой супруги, иные казаки поглядывали с удивлением… Что поделать – дикари пребывали в уверенности, что замужняя баба обязательно должна «понести». И коли пуза нет – стало быть, больная, неладно что-то с женщиной.

Считаться увечной чародейке не хотелось, и она в душе смирилась с тем, что рожать придется. Но момент сей все откладывала и откладывала, надеясь родить не женой сотника в дымном тесном остроге, а супругой вождя в собственном просторном жилье.

Однако, похоже – пора. Еще немного – и вместо удивленных взглядов будут косые, потом пойдут слухи… И все, от пятна не отмажешься. Навсегда болезной считаться будешь.

– Ничего, Митаюки, все хорошо будет, – внезапно утешила ее казачка, словно подслушав тревожные мысли. – Ты еще молодая.

– Да, будет, – рассеянно ответила чародейка. – А шерсть товлынгов зело на пользу острогу нашему пришлась бы. Детям подстилки, воинам плащи, штаны, малицы теплые, стенам обивка. Товлынги перед зимой линяют, и потому ныне шкуры их особенно теплыми будут. Да и мяса, знамо, с каждого изрядно выходит. Мясо лишнее острогу ведь только на пользу будет? Зима скоро. Реки и море замерзнут, рыбалка кончится. Кушать же токмо сильнее захочется.

– Да, Митаюки, да, – утешающе кивнула Настя.

Ребенок, наевшись, отвалился от ее груди. Женщина промокнула его губы мхом, отнесла в колыбель.

– Пойду я… – завистливо вздохнула юная чародейка.

– Ты заходи, милая, – оглянулась на нее жена атамана. – Поболтаем.

– Зайду, – кивнула Митаюки. – Оберег сплету и приду.

На улице уже наступили сумерки, и почти все обитатели острога собрались в загородке, у длинного пылающего очага. Афоня Прости Господи прочитал молитву, благословляя снятые котлы с мясным варевом, слегка разбавленным найденными на берегу кореньями, луковицами и сушеными травами, – и люди взялись за ложки.

То, что ватага питалась вся вместе, у общего очага, было для Митаюки привычно. В селениях сир-тя тоже весь род за едой собирался вместе. В одиночку, в домах, кушали лишь больные, немочные, да иногда – вожди с колдунами, отделяясь ради своих бесед и советов. Странным казалось то, что ватажники не знали разницы между людьми, равно пуская к своим котлам и атамана, и простого ватажника; и русского, и остяка, и пленниц сир-тя, и законных жен. Словно бы и не было меж людьми разницы в происхождении, в родовитости и разноплеменности, разницы меж победителями и побежденными.

Сходив наверх, в спаленку за ложкой – вместительностью в два кулака, казаки такими пользовались – Митаюки-нэ зачерпнула варева для себя, нашла взглядом мужа, уселась на длинной лавке рядом с ним, нагло оттерев Кольшу. Казак, впрочем, не противился: как же жену к мужу не пустить?

Чародейка прижалась к Матвею, отхлебнула немного зачерпнутого варева, положила ему голову на плечо:

– Как хорошо, что ты со мной, любый мой, единственный…

Муж молча обнял ее за плечо. Митаюки довольно мурлыкнула, притерлась к нему.

Вечером в загородке было хорошо. В тесном кругу ватага казалась единой, а все – друзьями друг для друга. Плясали языки пламени, лицо грело огнем, а животы – растекающимся внутри варевом. Казаки шутили и смеялись, целовали своих женщин и ласкали пленниц. И что странно – здесь, в общем веселье, даже невольницы не испытывали такого уж большого страдания. Наверное потому, что были уверены: что бы ни случилось, как бы ни сложилась судьба, как бы ни вели они себя днем, переча старшим или ленясь, однако каждый вечер здесь, в остроге, они найдут крышу над головой, сытный ужин и… И ласку сильного мужчины. Что за жизнь женщине без жарких объятий? Не всем дано, как Митаюки, самой выбрать себе мужа. Но вкусить сладость крепких объятий желает каждая…

– Ты кого хочешь, мальчика или девочку? – подняла глаза на Матвея юная чародейка.

– Чего вдруг спросила? – прервал рассказ о пляшущих бревнах Серьга. Сегодня у него так вышло, что две сухостоины убежать от струга пытались. Как потом оказалось, из-за упругой ветки, затаившейся под бортом.

– Выбрать можешь, любый мой, – спрятав за пояс опустевшую ложку, Митаюки повернулась и откинулась на спину, положив голову ему на колени и глядя в лицо снизу вверх, пальцем отводя упругую бороду. – Как скажешь, так и будет.

– Что, уже? – Тяжелая ладонь казака скользнула по ее телу, остановилась внизу живота, поверх кухлянки, чуть сжалась.

– Чтобы сие «уже» настало, муж мой драгоценный, стараться надобно, – задорно ответила Митаюки, – а не на завалинке рассиживаться!

Ближайшие воины дружно расхохотались:

– Эк тебя, Матвей! Поддела дикарка-то! Захомутала, своего требует!

– Пожалуй, оставлю я вас ныне, братцы, – поднялся Матвей Серьга и подхватил хрупкую девушку на руки. – Дела.

Казаки развеселились еще больше:

– Всегда бы нам такие заботы! Бедный сотник, ни днем ни ночью роздыха нету! Вот она, жизнь женатая! Даже поесть, и то толком некогда!

Впрочем, смех смехом – а сами ватажники сразу к полонянкам потянулись, дабы тоже на свою долю «работы» сладкой найти.

Матвей Серьга внес девушку в башню, стал подниматься по ступеням. Казак, казалось, не ощущал ее веса – могучий, как трехрог, и столь же несокрушимый. Митаюки видела его в бою, и воспоминание о той схватке, в которой она сделала свой выбор, и в которой решалась ее жизнь и судьба, разбудили желание. Обнимая мужа за шею, она подтянулась, зарылась лицом в курчавой бороде, а потом стала целовать губы.

Сотник преодолел последний пролет лестницы, ногой захлопнул люк, опустил жену на закрытую покрывалом копну сена, стал неспешно раздеваться. Митаюки же торопливо скинула кухлянку, откинула в сторону и сзади напрыгнула на мужа, опрокинув на постель. Вывернулась из-под падающего тела, тут же оседлала. Матвей не сопротивлялся. Юная сир-тя уже давно успела приручить могучего дикаря – доказав, что нежные игры доставляют куда больше удовольствия, нежели грубая похоть. Теперь эта непобедимая гора мяса и воинского мастерства покорно отдавалась ее прихотям, не помышляя о сопротивлении.

Шрамы, шрамы, шрамы. Округлые и вытянутые, угловатые и похожие на паутины. Испещренная ранами грудь казака раскрывала всю его суть и судьбу. Прижав ладонями плечи мужчины к постели, юная чародейка стала целовать эти шрамы, словно соприкасаясь с жизнью мужа – но бедра ее при этом, конечно, лежали на бедрах мужчины и «совершенно случайно» то и дело касались его достоинства, то отодвигая, то прижимаясь – и тут же отдаляясь.

Само собой, плоть ее жертвы не выдержала издевательства, быстро набирая силу, и вскоре Митаюки ощутила попытки плоти пробиться дальше, к вожделенным глубинам. Однако казак еще владел собой, желая просто получить удовольствие, и потому, верная учению девичества, чародейка не поддалась, прикинулась непонятливой, продолжая оглаживать руками грудь Матвея, то сдвигаясь чуть ниже, и почти позволяя мужчине добиться своего желания, то вдруг поднимаясь выше, целуя его в глаза или губы – но тем самым ускользая от почти ворвавшейся внутрь горячей плоти – и тут же опять соскальзывая, словно поддаваясь.

Воина хватило совсем ненадолго. Разгоряченный, раздразненный, раздираемый между близостью и недоступностью, он окончательно ухнул в пучину страстного желания, аж зарычав от ярости, скинул ее и навалился сверху, прорвав сразу все преграды, заполнив всю, да самого потаенного уголка – если не плотью, то желанием, смял, одолел, покорил. И Митаюки с готовностью сдалась, растворяясь в потоках его любви, отдаваясь целиком и полностью, позволяя мужчине все, чего ему только желалось…

«Пусть будет мальчик… – решила она и раскрыла врата своего лона, позволяя мужу стать властелином даже там, где раньше оберегалась ее последняя тайна. – Пусть будет сын!»

Митаюки закрыла глаза, и отпустила из сознания последние мысли, оставляя в себе только сладострастие, жар и желание…

* * *

Утром, после завтрака, казаки собрались неподалеку от ворот, слушая атамана, покивали, разбились на три группы, разошлись. Кто с копьями и пищалями службу нести, кто налегке к ладьям за дровами, а еще полтора десятка мужчин пошагали к острогу. Среди них – Маюни со своим бубном и, увы – Матвей Серьга, на ходу поправляющий широкий пояс с саблей и топориком.

Юная чародейка, довольная собой, пригладила волосы. Она точно знала, что поручил казакам их храбрый воевода Иван Егоров, сын Еремеев. Ибо ночная пташка своего всегда добьется. Сказал атаман казакам, что надо бы на товлынгов поохотиться. Ибо зима скоро, одежда нужна и припасы, а каждый шерстистый слон – это груда мяса, теплая шкура и изрядно шерсти. Надобно хоть несколько штук, да выследить…

А где охота – там без следопыта не обойтись. И поедет Маюни из острога на берег дальний дней на десять самое меньшее, перестав путаться у Митаюки под ногами.

– Но самое главное, все это я сотворила без малейшего колдовства, – похвалила себя чародейка и поспешила навстречу мужу.

– Вот, товлынгов атаман набить задумал, – кивнул подбежавшей супруге Матвей. – К обеду выступаем. Собраться надобно, припасы взять, кулеврину приготовить.

– Ты за старшего? – ревниво спросила Митаюки.

– Я стрелок лучший в ватаге, – безразлично ответил Серьга. – Посему от кулеврины меня отвлекать не след. Силантий старшим пойдет, я же при пищалях и кулеврине буду.

Чародейка прикусила губу, с трудом скрывая злость. Вот оно как бывает: старалась, в десятники мужа вытаскивала, опосля в сотники, атаманом даже на время сделала. Но стоило всего ненадолго его одного оставить – и вот, пожалуйста! Уже обратно в стрелки простые сотоварищи задвинули.

Ну да ничего. Она вернулась – и атаманство Матвею тоже возвернется.

– Плащ возьми обязательно! – забегая сбоку, потребовала Митаюки. – Холодно там, на берегу, я точно ведаю. И полога для чумов, дабы под небом открытым не ночевать!

– Не боись, милая, – поцеловал Серьга заботливую супругу. – Казаки в походах живут, дело привычное. Не пропадем.

Мужчины, конечно же, в первую очередь озаботились копьями, зельем да пищалями. Серьга, с разрешения Ганса Штраубе, сдружившимся с атаманом и ставшим ему правой рукой, выбрал две кулеврины, сняв одну с надвратной башни, а одну – достав из запасов оружейного амбара, самолично выкатил бочонок с порохом и отобрал два десятка ядер, размером с грецкий орех каждое.

Съестными припасами занимался Силантий, прочими хлопотами – Маюни, еще на Каменном поясе прибившийся к ватаге именно как следопыт и охотник, знакомый с местными хитростями.

Люди ватажники, может, и опытные – однако мужу в заплечный мешок Митаюки двух толстых соленых сигов все же засунула. Пусть будут – мало ли что?

К полудню, перекусив напоследок густой рыбьей ухой, охотники погрузились на струги и отвалили от берега. На берегу их провожало несколько женщин. Митаюки, конечно же, до последнего держала Серьгу за руку. Ее подруга по дому девичества, Тертятко-нэ – так же тоскливо расставалась со своим молоденьким Ухтымкой. Похоже вели себя еще несколько круглолицых девушек сир-тя, нашедших себе избранников среди иноземцев. К ним Митаюки-нэ относилась с легким презрением. Пленницы, выбравшие себе новую жизнь, в большинстве до сих пор не удосужились выучить речи своих мужей!

Пришла на берег и статная, большеглазая Устинья, провожая своего маленького преданного Маюни. Вроде как в кухлянке, подаренной пареньком, вроде как согласная с тем, чтобы он всегда находился рядом, вроде как грустящая из-за разлуки. Но… Но по-прежнему отчужденная, словно меж ней и остяком стояла тонкая, но прочная ледяная стена. Никаких поцелуев, никаких обниманий. Руками соприкоснутся, и то редкость.

– Устинья и следопыт никогда не будут рядом, – отступив подальше от Тертятко, на языке сир-тя сказала Митаюки. – Маюни не способен ее удовлетворить. О прошлом лете Устинья с менквами переспала. Теперь обычный мужчина для нее ничто, с людоедами простому воину не сравниться.

– Да ты что?! – дружно охнули полонянки.

– А то, подруги! У менквов он знаете какой? Обычным мужикам такого даже и не унести! Потому после менквов женщины на своих соплеменников больше уже не смотрят. Хотят еще раз удовольствие, как от менквов испытать, а воины простые повторить сего не в силах.

– Не может быть!

– Да вы сами у нее спросите, какое это ощущение крепкое: менква могучего в себя допустить! Такое в простой жизни не повторится… – не обрывая рассказа, Митаюки улыбнулась казачке, помахала рукой отплывающему мужу.

Это было на удивление удобно – говорить так, чтобы тебя понимали лишь те, кому нужно. Теперь сим дурочкам достаточно память слегка подтереть, да любопытство усилить, и откуда слух пошел, полонянки уже не вспомнят. Но сам слух и интерес к постельному приключению казачки у них останется. Где это видано, чтобы девицы подобную историю, да позабыли? Теперича половину зимы обсуждать достоинства менквов станут и то, здорово сие отличие али ужасно.

– Устинья, твой следопыт не сказывал, как долго они охотиться будут? – громко спросила подругу юная чародейка.

– Ден десять полагает, – вздохнула казачка. Видно, уже скучать по поклоннику начала. – Коли не выследят никого, за припасами вернутся и снова поплывут. Мясо, перед зимой запасти на ледник надобно. И шкуры зело потребны.

– Долго, – цокнула языком Митаюки. – Кстати, шкуру ты вчера для чего теребенила?

– Сапоги старые вконец истрепались, – опустила глаза вниз казачка. – Новые нужно сшить. Вот, Маюни после охоты недавней шкуру отложил.

– Так давай помогу! Неудобно ведь одной-то, – взяла подругу под локоть юная чародейка и решительно повела к острогу.

Полонянки провожали белокожую женщину изумленными взглядами. Устинья внимательных глаз покамест не замечала, но чародейка знала, что это ненадолго. Женское любопытство – страшная вещь. Особенно если его поддержать наговором, подпиткой эмоции и наводящими подсказками. Но сегодня слух, понятно, разбежится только между своими и до тех, кто говорит по-русски, не доберется.

Шитье сапог – дело несложное. Однако же одному управляться неудобно, а потому помощь подруги Устинья охотно приняла. Вернувшись на двор, казачка достала из мешочка размятую накануне кожу, скинула старую обувку, поставила ногу на край отреза. Митаюки, подобрав возле очага уголек, опустилась перед ней на колени, загнула короткий край спереди, закрывая ступню, а длинный прижала сзади:

– Тебе длинные нужны, милая Ус-нэ, али короткие? – поинтересовалась девушка.

– Почему ты называла меня «Ус-нэ», Митаюки? – вскинула брови казачка.

– Слышала, Маюни тебя так кличет. Забавно звучит, мне понравилось.

– Ну его, придумывает, – отмахнулась Устинья. – До колена отмечай. Выше неудобно будет.

– А чего неудобно-то? Кожа мягкая, следопыт твой не зря выбирал. Обогнем плотно, пришнуруем… Старается для тебя Маюни. Сразу видно, не надышится.

– До колена хватит, – ответила казачка. – Так привычнее.

– Дело твое, Устинья, – Митаюки сделала углем отметку, загнула кожу, обернула ею ногу подруги, покачала головой: – Однако же любит следопыт тебя, аж завидно. Глаз не отводит.

– Не нужно мне ничего этого, Митаюки! – резко отрезала казачка. – Обойдусь без страстей похотливых, накушалась!

– Ножкой-то не топай, красавица, выкройку размажешь! – попросила чародейка.

– Ой, прости, – добронравная Устинья успокоилась так же быстро, как разгорячилась, и позволила подруге провести линии в местах, где края кожи соприкасались.

Тем временем к ним подошла Тертятко-нэ, присела рядом, спросила на языке сир-тя:

– Скажи, Ми, а правда, что дикарка сия белая такое удовольствие от менквов получила, что теперь на простых мужчин и не смотрит?

«Однако же быстро молва побежала…» – удивилась чародейка и мотнула головой:

– Не стану я иноземку о таком спрашивать, обидчива больно! – резко ответила она. – Коли узнать хочешь, у ее единокровок белокожих поинтересуйся. Им-то она уж наверняка похвасталась! Вон, у Насти хотя бы. Иди!

Тертятко, еще в доме девичества привыкшая повиноваться родовитой подруге, послушно поднялась и зашагала к дому атамана.

– Чего она? – Устинью боги тоже не обделили любопытством.

– Да Настя, жена атаманова, глупость о тебе ляпнула, – небрежно отмахнулась Митаюки. Менять названное имя было уже нельзя. Ведь имена на всех языках звучат обязательно.

– Какую глупость?

– Я и дослушивать не стала, – чародейка изо всех сил изобразила озабоченность: – Смотри, много тут отрезать придется! Что скажешь?

– Больше одной пары все едино не сшить. Режь, не жалей! Волчатников в лесу много.

– Это верно! Маюни, будет нужно, еще добудет. Он ради тебя даже с трехрогом сразиться не откажется… – опять свернула на нужную тему чародейка.

Главное она уже сделала: дала подруге догадку об источнике будущих слухов. Пусть считает, что это Настя, жена атамана болтает. Тогда уже точно Устинья помощи ни у атаманши, ни у самого воеводы русского искать не станет. А пока… Пока Митаюки развернула кожу, выдернула из ножен бронзовый клинок, подаренный ей после схватки в кустарнике, и решительными движениями обрезала кожу по угольным линиям.

– Давай, ставь обратно. Примерим.

– Великовато сильно получается, Митаюки.

– Не беспокойся, Ус-нэ. Лишнее подрезать легче, нежели недостающее добавить. Вот сейчас… – чародейка плотно обернула кожей ногу. – Да, хорошо встает. На полпальца по краю подравняю, и будет в меру. Маюни глаза отвести не сможет. Хороший он парень. Храбрый, смышленый. Тебе с ним повезло…

Между тем небо нахмурилось, в воздухе закружились крупные белые хлопья, немедленно сдутые сильным порывом ветра. Однако небеса не сдались и посыпали на землю редкий, однако крупный дождь, капли которого ощутимо стучали по коже. Обитатели острога засуетились, побежали в стороны, укрываясь кто в башнях, кто в загородке с жарким очагом. Забежали сюда и подруги, уселись на чурбаке у стены, и Митаюки принялась ловко вертеть костяным шилом дырки для сшивки ступни. Устинья тем временем старательно нарезала тончайшие кожаные полоски, которые должны были заменить нить. Не мочалом же липовым сапожки сшивать!

– Василий! – неожиданно вскинула руку Митаюки, поманила вошедшего с тяжелой корзиной казака. – Давно я тебя не видела. Иди сюда! – и чародейка сразу предупредила Устинью: – Это друг верный мужа моего, корабельщик хороший.

– Знаю я кормщика Василия Яросева, – не поняла ее пояснений казачка. – Чай, с нашей ватаги.

– Он тоже за припасами на Печору плавал, – проводила воина взглядом юная ведьма. – Может, хоть он чего интересного расскажет, дабы мы за работой не скучали. Любопытно же!

Василий, как и многие воины ватаги, на Митаюки искоса поглядывал, хотя на жену соратника, понятно, не покушался. Однако, раз уж сама позвала, откликнулся. Оставил корзину с уловом возле полонянок сир-тя, дабы разбирали, повернул к девушкам:

– Доброго вам дня, красавицы писаные!

– Какой же он добрый, Вась? Дождливый чего-то день, холодный, – пожаловалась Митаюки. – Вот, прячемся. А ты, ведаю, путником себя знатным выказал. Давай, расскажи! Как вам на берега восточные плавалось, что видели, как путь нашли, далеко ли до Печоры добираться?

– Путь на деле не такой уж и долгий. Коли с ветром попутным идти, так и за неделю добраться можно, – польщенный вниманием, начал рассказывать кормчий. – Дён пять до устья Печорского, да пару дней вверх по реке до острога Пустозерского. Быстро проскочить можно, одна нога здесь, другая там. Однако же не везло нам с самого начала, ровно порчу кто-то навел. Поперва на засаду нарвались, опосля струг на скалы напоролся, потом чуть не заплутали…

Сказителем Яросев оказался неожиданно неплохим и очень быстро собрал вокруг себя изрядное число слушателей. Да и то слово – скучно в остроге, жизнь однообразная. А тут какое-никакое, а развлечение. Тем паче что и работать оно не мешало. Пластай себе рыбьи тушки, али распорки в брюшину мелочи ставь – да слушай. Женщины испуганно охали при упоминании мечущих камни менквов и летающих колдунов, казаки, вороша угли и подтаскивая дрова, покачивали головами. А когда струг с треском напоролся на высунувшуюся из моря скалу – Настя и Олена даже охнули, вскинув ладони к лицу, так повестью увлеклись.

Закончилось все, знамо, хорошо – каждый обитатель острога знал, что домой караван с Печоры вернулся благополучно, привезя и огненное зелье, и ядра к фальконетам, и сукно с полотном для износившихся казаков, и железо нужное: скобы, топоры, ножи, шила и иголки. Однако попереживали бабы и мужчины всласть, прямо как заживо приключение летнее повторили. И судя по взглядам многих дев, грядущая ночь обещала стать для казака сладкой на удивление.

К концу рассказа Митаюки аккурат управилась с ушивкой сапога – сперва протянув-продев крючком ремешок через приготовленные дырочки, а опосля, уже на ноге Устиньи, туго затянув по месту и закрепив несколькими узлами.

– Скажи, Василь, как кормчий бывалый и опытный, – обратилась она к Яросеву в наступившей тишине. – А человеку неопытному безопасно до Печоры добраться можно? Ну, дабы не заблудиться, не пропасть. На небольшой лодке с парусом получится?

– Так дело нехитрое, – под восхищенными взглядами женщин небрежно пожал плечами ватажник. – Коли вдоль берега недалече идти, и при плохой погоде на сушу выбираться, да пережидать, так и доплывешь без хлопот особых. Токмо дольше сие получится. Мыслю, не на неделю, а на две, а то и три путь растянется. А ты что, дева Серьгова, никак в Пустозерье податься задумала?

– Ты же его хвалишь? – вскинула густые черные брови Митаюки. – Живется там по словам твоим легко и сытно, войны неведомы, земля богата.

– Для тех, кто трудиться готов, земля везде богата, девица красная. А коли муж работящий, так и в доме сытость.

– Ну, лучше мужа мово, Матвея Серьги, в мире не сыскать, с ним не оголодаю, – невозмутимо отрезала юная чародейка. – Коли устанет он в остроге жить, попрошусь по пути, тобой указанном, на Печору сплавать, красоты тамошние посмотреть. Может, и останемся… – Митаюки отмерила паузу, испуская вокруг себя волну умиротворения, делая это чувство столь сильным, как только могла. – Или не останемся. Там ведь не знает нас никто, новую жизнь начинать придется, словно новорожденным. А здесь нам все знакомы, все приятны, к каждому с добром относимся, и нас все любят… – и она решительно отмахнулась: – Нет, не поплывем.

Обитатели острога зашевелились, улыбаясь такому выводу. Сотворенное юной чародейкой умиление попало на благодатную почву. Люди посмотрели друг на друга иными глазами, как на близких друзей, почти родичей. Но важным стало то, что причиной для добрых мыслей стали слова Митаюки.

Одна важная для всех фраза, другая, третья… Чем дальше – тем внимательнее слушают, больше верят. Так, из маленьких побед, словно из ступенек бесконечной лестницы, и складывается весомость мнения настоящего вождя.

Учение девичества равно излагают для всех. Но пользуются знанием отчего-то лишь редкие единицы. Эта странность всегда удивляла Митаюки-нэ. Однако чародейка из знатного рода предпочитала удерживать удивление в себе. Ибо намеревалась стать той самой «единицей», что возвысится над прочими. Зачем собственными руками плодить себе соперниц? Пусть остаются ленивой толпой подданных.

Затем был ужин, ночь – и новое утро началось уже с откровенно проливного дождя.

Впрочем, занятые делом ватажники сразу подправили свои планы, сунув приготовленную для завяливания рыбу в густой дым от принесенных влажных веток: горячее копчение тоже неплохо продукты сохраняет, тем паче что ледник имеется. Мужчины занялись конопаткой стен изнутри, дабы зимой не дуло, ну а женщины, понятно – стиркой грязной одежды, ремонтом чистой. Митаюки же, отведя Устинью, стала кроить по ее ноге второй сапог.

Прочие женщины, проходя мимо, все чаще и чаще бросали на казачку любопытные взгляды. К обеду не выдержала душевных мук щуплотелая Ябтако-нэ, еще совсем недавно впервые вкусившая сладость мужских ласк, и потому терзаемая любопытством сильнее прочих. Но кроме того – уже неплохо говорящая по-русски.

– Прости, уважаемая, казачка, – со всем уважением поклонилась прибившаяся к Яшке Вервеню черноволосая полонянка, – дозволь вопрос задать, Устинья уважаемая…

Чуть поодаль собралось еще несколько девушек, языка толком не знающих, но все равно с интересом прислушивающихся.

– Да спрашивай, чего там? – улыбнулась ей добродушная казачка.

– Скажи, уважаемая Устинья, – покосившись на подружек, понизила тон Ябтако-нэ. – Верно ли люди сказывают, что у мэнквов достоинство столь велико, что познавшая людоеда женщина ни на какого другого воина больше и смотреть не может?

Казачка, успевшая почти забыть давний позор, – громко сглотнула и на глазах побледнела.

– А ну, брысь отсюда! – выпрямившись, громко рявкнула Митаюки, одновременно выплеснув на девок чувство веселья.

Старшинство чародейки в ватаге было достаточно велико, чтобы полонянки испуганно прыснули в стороны. А родовая колдовская сила оказалась достаточна, чтобы пробудить в слабых умишках смех, с каковым сир-тя и разбежались.

– Как?.. – Устинья, белая как снег, подавилась словом.

– Милая, милая моя, ты чего… – обняла ее за плечи Митаюки. – Вот дуры-то какие! Нечто Настю подслушали? Пойдем, пойдем отсюда! Жарко тут больно, на берегу все доделаем…

Подхватив шкуру, чародейка быстро вывела подругу из пристройки, потом за ворота. Тут, оказавшись вне людских глаз, Устинья не выдержала и разрыдалась, уткнувшись Митаюки в плечо:

– Как же оно… Почему?! – больше ничего разборчивого сказать не смогла, сотрясаясь от всхлипов. – К-как?

– Нет-нет, милая… – обняла подругу ведьмочка. – Не убивайся ты так! Ну дуры они, дуры! Чего не придет в голову по малолетству? Пойдем, пойдем к морю. Там ветер соленый, там чайки крикливые. Ветер слезы осушит, чайки плач заглушат. Вместо тебя пусть море плачет, вместо тебя пусть чайки кричат… Ну, полегче? Пойдем, пойдем. Ты посидишь, я тебе сапожок дошью. Пойдем…

Митаюки довела Устинью до самой полосы прибоя, посадила на камень, сама опустилась на гравий, стала раскладывать кожи и инструменты. Казачка все еще продолжала всхлипывать, не в силах сдержаться от обиды и нахлынувших воспоминаний.

– Кто же сказал им такое?!

– Чего только люди про сие не сочинят, всего не перечислишь, – отмахнулась Митаюки. – Ты, вон, вспомни, что за идолы в храмах воинов стоят! Там уж и вообще… Слов нет. Ну и про людоедов вот тоже всякого придумали…

– Господи, как же мне теперь!

– Маюни ведь все знает? – подняла на нее глаза ведьмочка. – Знает, и любит все равно, души в тебе не чает. Так чего беспокоишься? Главное, что желанна, обожаема, что есть опереться на кого. А эти дуры… Забудь! Не вечно же тебе в остроге куковать. На новое место переедешь, там никто и не узнает, и не услышит. Будешь… Как это у русских называется? Бо-я-рыня!

– Да какая из меня боярыня, – тяжко вздохнула казачка. – Разве в купчихи выбиться… Так и то с пустыми руками не выйдет. А в холопки продаваться поздно.

– Маюни долю свою в добыче имеет, – напомнила Митаюки. – Маюни любит тебя без памяти, он не предаст. Быть тебе купчихой!

– Никого мне не надо… – опять горько сглотнула Устинья. – Никого более не хочу. В монахини подамся. Постриг приму.

– Теперь шнурки затянем, – не стала вдаваться в незнакомую тему ведьмочка. – Ты посмотри, как сидят! Любо-дорого посмотреть. Маюни от ножек твоих ныне и вовсе взгляда отвести не сможет. Вставай! Ну, как?

Казачка встала с камня, притопнула ногой:

– Руки у тебя золотые, Митаюки! Такой справной обувки и чеботарь городской не сошьет!

– Так хорошему человеку завсегда от души все делается! А от души плохо не скроить.

Довольная Устинья, еще заплаканная, но уже почти успокоившись, обняла ведьмочку, крепко расцеловала:

– Сам бог мне тебя послал, Митаюки! Прямо не знаю, как бы я сама.

– Ты давай, ныне ночью ко мне в башню спать приходи, – позвала казачку Митаюки. – Все едино мужья наши в походе, чего одним мерзнуть? Вместе и теплее выйдет, и поболтаем перед сном… А сапожки-то ты пока сними! Бо кожу тонкую на подошве продерешь. Мы туда вечером несколько слоев на казеин рыбий приклеим, на по краешку пришьем. Тогда уж в обновке и гуляй!

– Да-да, сейчас! – села обратно Устинья. – Так хорошо сидят, снимать жалко!

Она наконец-то улыбнулась. Сняла тонкие и мягкие сапожки, с верхней, по обычаю сир-тя, шнуровкой, отдала чародейке, натянула свои истрепанные поршни. Подруги, взявшись за руки, отправились к острогу.

За воротами их встретили десятки глаз – облик Устиньи манил невольниц сир-тя, словно магнит. И мало того, что пялились – так ведь еще и хихикали в кулаки! Казачка сразу потускнела лицом, но Митаюки прикрикнула на полонянок на их языке:

– Нечего к Устинье с вопросами приставать! Не принято у русских о достоинстве мужском с незнакомыми болтать! Хотите узнать чего, к Насте идите, подруге иноземки сей, али к Аврааме, али к иным девам белокожим. Может, она им чего по дружбе старой поведала? А Устинью не троньте, она моя!

Девки сир-тя потупили глаза, однако меж собой продолжали переглядываться и ухмыляться. Хотя на этот раз молодая ведьма навевала на них не веселье, а любопытство.

– Что?! – с тревогой спросила казачка.

– Отчитала я их, дурочек, – обняла Устинью чародейка. – Больше приставать не будут. Не пойму токмо, откуда они про связь твою с менквами проведали? Кто знал о беде твоей?

Казачка прикусила губу…

Понятно, что знали о давнишнем ее позоре лишь старые, верные подруги. Ну, и Митаюки, может, слышала – она в ватаге уже скоро как год. Но Митаюки, подруга лучшая, так жестоко насмехнуться не могла. Да и зачем ей это? Чтобы теперь самой же утешать? Выходит – кто-то из старых подружечек предал.

Мысли Устиньи погрузились в круговорот предположений: кто мог проболтаться? Почему, зачем? А заботливая ведьмочка, усадив казачку в темный уголок под навесом, погладила ее ладонями по коленям:

– Ты сиди, забудь про все… Я тебе сейчас попить принесу, отвара ягодного. Он с кислинкой, взбодрит.

Для ягодного отвара у Митаюки уже был приготовлены бутончики лимонника, листья зверобоя, ломтик корня жизни: травы все сильные и бодрящие, наводящие тревожность почище любых вопросов.

– Десять дней, – прошептала себе под нос юная ведьма, высыпая зелье в горячий ягодный отвар, в кислом вкусе которого любые добавки растворятся без малейшего следа. – Успею, с легкостью. Без порчи и заговоров управлюсь, никакой бубен не спасет…

* * *

Охотников дождь застал уже далеко от берега, на полпути к зарослям кустарника.

– До завтра затянется, – принюхавшись и покрутив головой, уверенно заявил Маюни. – Токмо хуже дальше будет. Укрываться надобно, да-а…

Силантий почесал в затылке, но спорить с остяком не стал. Что за смысл следопыта таскать, коли советам его не веришь?

– Привал, – махнул десятник рукой. – Ставьте чумы, зелье и пищали укрывайте, дабы не отмокло!

Казаки бросили волокуши, быстро их разобрали, благо все было на коже, да на завязках. Слеги тут же составили в круг, связав верхушки, поверх натянули куски кож черепицей, подвязывая одни только уголки – и через час среди кустарника стоял просторный чум, в котором полтора десятка человек разместились без особого труда. Костра, правда, развести было негде… Ну да в тесноте и надышать недолго. Тем паче намокнуть никто толком не успел, сушиться не требовалось. А что до еды – то вяленую рыбу и так пожевать можно, не отваривая.

Едва люди спрятались в нехитром походном доме – снаружи зашумело, зашелестело, по шкурам весомо заструились шкуры.

– Эка мы попали! – забеспокоился Силантий. – Ливень серьезный зарядил. Под таким не поохотишься.

– Вечер польет, ночь польет, день польет. Вечером кончится, да-а… – Маюни пристроил бубен к стене, вытянулся во весь рост на подстилке, готовясь к ожиданию.

– Все следы ливнем смоет, зверя не найдем.

– Не, за товлынгами такая просека остается, ничем не скрыть, да-а… Разве токмо к лету новому зарастает, – успокоил его следопыт. – Они же не просто траву да листья щиплют, прямо с ветками, целиком кусты сжирают. Пока еще после этого новые вытянутся! Так что, воевода, как найдем просеку широкую средь куста, на которой молодая поросль еще не поднялась, то верный знак будет, что товлынги недавно кормились. По просеке повернем и к зверю вскорости выйдем.

– И скоро? – хмуро поинтересовался Матвей Серьга, вытирая кулеврину.

– То уж как повезет, да-а… Может, через день. Может, и через десять.

– Десять туда, десять обратно, – сразу посчитал казак. – Да еще груженые. Одного слона волосатого, даже если на всех раскидать, по паре пудов мяса каждому на горб придется. Намаемся… Верно, не десять дней, а все пятнадцать на обратный путь класть надобно.

– Ты, никак, уже по зазнобе своей соскучился? – хмыкнул Семенко Волк. – По Митаюки-женушке!

– Ну-ка, помолчи! – вскинул палец Силантий. – Матвей верно сказывает. Коли на каждого товлынга по месяцу тратить, мы мясом и шкурами никогда не запасемся. Пока ледник наполним, уже и весна настанет. На что по весне припасы? Там уже и корюшка пойдет, и щука проснется, и семга загуляет. Жри от пуза, да жизни радуйся!

– Так что же, не охотиться теперь, десятник? – не понял его Семенко.

– Брать зверя надобно, – задумчиво ответил казак. – Но хорошо бы здесь, у берега. Дабы мясо и шкуры до ладьи таскать ближе.

– Как же его сюда, к берегу подманить? «Гули-гули-гули» позвать, они и прибегут?

– На «гули-гули», мыслю, не откликнутся, – подал голос Ухтымка. – А коли спугнуть чем, то могут и прибежать. Маюни, товлынги чего боятся?

– Да чего им бояться, махинам таким? – пожал плечами остяк. – Ну, разве менквов. Людоеды на них ведь охотятся, камнями и кольями забивают, да-а… Менквы сильные, они могут.

– А огня боятся?

– Кто его знает? Может статься, и боятся, да-а… Токмо гореть тут нечему. Кусты да болота. Сырое все, да-а… И захочешь, не запалишь.

– Стало быть, нужно менквами прикинуться, – сделал вывод Матвей.

– Ух ты! А как? – спросил Ухтымка.

– Маюни, как? – повернул голову к следопыту Серьга.

– Да-а… – задумался молодой остяк. – Мыслю, надобно стойбище какое найти, да подстилки их вонючие вытащить. Неподалеку от товлыгов развернуть, водой попрыскать… Да-а… Запах пойдет, опасаться звери начнут. Голову хорошо бы людоедскую раздобыть, да над кустами показывать. Манеру их охоты повторить, да крики. Товлынги умные. Коли у них на глазах менквы сородичей убивали, стало быть из опасного места уйдут, гибели ждать не станут.

– Сие уже дело, – задумчиво огладил бороду Силантий. – Коли товлынгов к берегу подогнать, да там свалить с десяток, то и ледник забьем под завязку, и таскать недалече выйдет. Вот только как найти их, менквов этих мерзких?

– Они сами нас найдут, коли товлынгов выследим, – пожал плечами Маюни. – Менквы ведь тоже по следам слонов волосатых ходят. Но пуще всего мозг человеческий высасывать обожают. Как нас заметят, обязательно забить и сожрать попытаются, про товлынгов забудут.

– Это хорошо, это славно, – тем же задумчивым тоном ответил десятник. – Будем надеяться, что сыщут.

– Оба-на! – изумленно воскликнул Матвей, закончивший обихаживать пушчонки и развязавший заплечный мешок. – Сиги! Жирные… Не иначе жена озаботилась. Вечно она обо мне переживает, ровно о дите малом. Ну что, мужики, порежем? Соленое не вяленое, жуется легко. А кому запить хочется, так можно наружу ковш выставить. Там такой ливень, враз до краев полный будет.

Ночь прошла спокойно, под мерный шелест дождя, разогнавшего по норам всех обитателей бескрайней, поросшей кустарником равнины. По сей причине Силантий даже караульных выставлять не стал. Кого в такую погоду на охоту понесет? Наверняка и колдуны на ящерах летучих дома у очагов греются, и менквы в своих костяных чумах сохнут, да и волчатники где-нибудь под корнями зарылись и солнца ждут. В такую погоду токмо ратные люди, бывает, в набеги ходят, дабы врасплох недруга застать. Да и то редко, по большой нужде. Но здесь не война, здесь охота. Нет иных воинов в зарослях, кроме самих казаков.

На рассвете ненадолго развиднелось, и Маюни вылез из чума, стал ходить кругами, слегка приплясывая и стуча в бубен. Но очень скоро вернулся назад и огорченно сообщил:

– Не, не слышит меня старый мудрый Ыттыргын, не его здесь земли. И Нум-Торун не слышит, не отзывается. Совсем чужой я тут, не верят мне духи. Ждать надо. Опять дождь будет. Остановить не получается, да-а… – Молодой шаман забрался на свое ложе и вытянулся на животе, закрыв глаза. А вскоре опять послышался шелест капель по коже собранного из кусочков полога.

Изменить погоду остяк не смог, но хоть с предсказанием не ошибся. Новое утро оказалось ярким, солнечным. Лучи били в южную стену чума с такой силой, что внутри стало жарко, как у костра, а сам полог высох в считаные часы. Воздух над зарослями поднимался влажный, парной и ощущался столь густым – впору ножом на кусочки резать. Следопыт засуетился, забегал, выискивая возвышенности, пока, наконец, не обнаружил одинокий валун и не забрался на него. Немного попрыгав, следопыт вытянул руку:

– Вижу! Там, верстах в пяти! Туда надобно идти!

– А чего там такого? – спросил рябой и лохматый Кудеяр Ручеек, оставивший где-то свою шапку.

– Туман поднимается.

– Ну и что? – не понял молодой казак, возрастом всего года на четыре старше следопыта.

– Видишь, кусты нигде не парят? – развел руками Маюни. – Ветки лучи принимают, внизу тень. А коли туман, стало быть, земля от солнца согрелась. Раз греется, выходит, кустов-то нет, съел кто-то. А кто кусты сожрать в здешних местах холодных может?

– А-а-а… – зачесал в затылке молодой казак.

– Маюни, Кудеяр, Семенко! Вперед ступайте, следы искать, – распорядился Силантий. – А мы, как свернемся, следом двинем. Коли ошибетесь, место для нового лагеря ищите и вестника навстречу отправьте.

Но следопыт не промахнулся. Продравшись за два часа на три версты через густой кустарник, казаки внезапно выбрались на широкую открытую поляну, сплошь из низких, в три ладони, ивовых пеньков с относительно свежими сломами. Поляна имела ширину сажен в триста, а в длину уходила в обе стороны чуть ли не до горизонта.

– Куда теперь? – опустив волокушу, спросил первым выбравшийся на прогалину Матвей.

– Должны были метку оставить, – в задумчивости пошел по кругу Силантий. – О, есть! Нашел!

На земле, складываясь в стрелку, лежало несколько свежесрезанных стволиков, указывающих на юг. Охотники повернули туда. Идти стало намного легче, прямо как по проселочной дороге. Если бы не огромные лепешки, лежащие тут и там, так можно было бы и под ноги не смотреть.

Незадолго до сумерек охотники вышли к ручью, перед которым сотоварищей дожидались следопыт и приданные ему в помощь молодые казаки, успевшие собрать окрест сухостой, где какой был, и развести огонь. Так что путников ждал пряный, чуть сладковатый отвар из каких-то найденных остяком трав и горячий костер.

– Не рано остановились? – указал на светлое еще небо Силантий.

– Ничто, воевода, – покачал головой Маюни, негромко постукивающий в бубен. После каждого удара он подносил шаманское наследие предков к уху и внимательно слушал. Прямо как совета от натянутой кожи дожидался. – Ничто, воевода. Товлынг идет медленно. Он кушает, он кусты скусывает, али рвет. Сует в рот, жует долго-долго, снова рвет, опять кушает. Опосля шажок делает, и снова скусывает. Медленно идет товлынг. Верста в день – хорошо, да-а… Две версты – прямо бег получается. Куда ему спешить? Вода везде есть, еда везде есть. Спокойно ему, хорошо. Мы за день и десять верст пробежим. Надо, и двадцать сможем. Завтра не догоним, послезавтра настигнем. Да-а… Нет, так на третий день уж точно. Коли тропу нашли, теперича товлынг не уйдет. Спешить станешь, токмо устанешь понапрасну, много не выиграешь, да-а…

– Это тебе предки говорят? – хмыкнул племянник Силантия, юный казак Кудеяр, подбрасывая в огонь еще хвороста.

– Предки мудры, предков слушать надобно, да-а… – негромко нашептал в самый бубен остяк. – Кто тебя всему научил, как не предки, воин Ручеек? Их память – твоя память. Их мудрость – твоя мудрость. Забудешь предков, кем станешь? Ай, тогда и менквы тебя умишком своим превзойдут.

– Что твои предки говорят о дожде, Маюни? – спросил следопыта Силантий.

– Сказывают духи, не будет сегодня дождя. И завтра не случится. Третьего дня обещают. Однако же небольшой. Как вчера.

– Ну, коли духи не обманут, свечку им поставлю, – усмехнулся Кудеяр Ручеек.

– Они будут благодарны, – согласно кивнул молодой шаман. – Духам любое внимание приятно.

– Коли дождя не будет, тогда на чум времени тратить не станем, – решил Силантий. – На воздухе поспим. Кудеяр, Силантий! Вы сегодня налегке гуляли, вам дежурить. Остальным ужинать и спать.

Следопыт оказался прав – через день, где-то около полудня, охотники различили впереди величавых мохнатых гигантов, пасущихся в зарослях кустарника. Спешить, догонять их ватажники не стали, остановились на отдых. Пока большинство казаков раскладывали вещи, Маюни, Семенко, Ручеек и Матвей подались в кустарник, нарезали гибких ивовых веток и наскоро, грубо, сплели некие подобия корзин: с такими щелями, что кулак меж веток просунуть можно, плоские и кривоватые. Но главное – размером примерно в половину человеческого роста. Поставленные на тюки и волокуши, укутанные в плащи и шкуры, с насаженными сверху шапками и даже шлемом, они даже вблизи напоминали присевших отдохнуть путников.

Подготовив лагерь, казаки развели огонь, бросили туда подгнивший ствол – обычная ошибка неопытного кострового – и отступили в заросли, залегли там, подкрепляясь вяленой рыбой. Остяк уверил, что ее запах ничего не изменит. От костра с сырыми дровами такая вонь потянется, что остального звери уже не различат. К небу же от стоянки в небо уже шла тонкая сизая дымная струйка.

В тишине и покое многие сытые воины вскоре закемарили. Тем паче что на прогалине все равно ничего не происходило. Следопыт, стараясь не шуметь, пару раз выбирался из своего укрытия, добавлял в очаг хворост, не давая огню погаснуть. И во второй раз опять уронил на угли гнилушку.

– Полагаешь, придут? – тихо спросил его Силантий, когда стало смеркаться.

– Коли есть окрест, явятся обязательно, – прошептал Маюни. – То ведь их стадо, их охотничьи угодья. Как можно не проверить, что за чужаки появились? Может статься, уже пришли даже, да-а… Издалека глянули и ныне судьбу нашу решают… Да-а…

– Поглядывай пока. После полуночи меня разбуди. Коли чего померещится, шум не поднимай, толкни токмо казаков ближних тихонько.

– Не беспокойся, воевода, не сглуплю, – пообещал остяк.

В ночи ветер стих. С неба над головой остро поблескивали звезды, между корней кустарника еле слышно шуршала какая-то мелкая живность, издалека напевно перекрикивались жабы… Которых вроде как по сезону быть давно не должно.

Впрочем, в землях вокруг колдовского солнца многие законы природы путались и переплетались, и время, которое люди считали поздней осенью, для жаб, возможно, казалось очень ранней весной.

В установившейся тиши звуки разлетались невероятно далеко, и даже здесь, с расстояния в несколько верст, можно было различить мерное пыхтение товлынгов, спящих прямо стоя, и даже во сне мерно работающих челюстями. А кроме того, слуху становились доступны неразличимые в дневном шуме мягкие шелестящие движения существ, простым смертным невидимых и неощутимых. Однако Маюни был потомственным шаманом, и потому присутствие духов замечал, иногда даже различая во мраке белесые облачка, скользящие то над спящими людьми, то вокруг гаснущего костра, возле мертвых фигур из тряпья и шкур.

Больше всего ему сейчас хотелось взять свой бубен, ударить по натянутой коже, испещренной рунами и магическими знаками, донести свой голос до здешних духов, уверить их в своей дружбе, пообещать жертву, испросить совета и помощи…

– Иду-ут… – явственно услышал он из ветвей кустарника. – Бли-изко-о…

Непонятно, предупреждали духи шамана о грядущей опасности или говорили между собой, однако Маюни встрепенулся, насторожился, приподнял голову, оглядываясь и прислушиваясь.

На выеденной мохнатыми слонами прогалине, однако, было тихо и спокойно. Там, на открытом месте, даже света звезд вполне хватало, чтобы заметить любое, даже самое слабое движение.

«Может, еще пару дровин подбросить?» – подумал остяк, приподнимаясь на локтях. И тут – услышал! Слева от спящих казаков, с северной стороны от лагеря, протяжно зашелестели ветки. Кто-то очень осторожно, медленно, не ломая кустарника, не наступая на шелестящие травяные кочки, не издавая звуков и почти не дыша пробирался через ивняк. Это был хороший охотник – днем бы, на ветру, среди криков птиц и чавканья товлынгов его было бы и вовсе не услышать.

Но сейчас…

«Не дураки менквы, открыто по прогалине не пошли. Боялись, что заметят… – сообразил остяк. – Через заросли подбираются…»

Он протянул руку, положил Силантию на рот. Казацкий воевода открыл глаза, кивнул, давая знать, что понял предупреждение. Маюни указал пальцем на север. Силантий удивленно приподнял брови: похоже, ничего не слышал. Тогда остяк пальцами показал, что кто-то идет, и снова ткнул пальцем на север. Теперь Силантий кивнул, опустил руку к сабле – и прикусил губу, не зная, что делать. Поднять тревогу – враг услышит и поймет, что его заметили. Не поднимать – тогда как приготовиться к схватке?

Между тем менквы приближались, причем довольно быстро. Судя по всему, они мыслили точно так же, как люди, собираясь неожиданно выскочить из кустарника на стоянку и перебить застигнутого врасплох врага. И точно так же, как люди, для нападения выбрали ближайшие к костру заросли.

Силантий, дотянувшись до Кудеяра, зажал ему рот. Тот проснулся, замычал. Воевода, сделав круглые глаза, погрозил ему кулаком. Шелест среди кустарника затих – менквы затаились. Паренек тоже замолк.

Стало ясно, что будить сотоварищей нельзя: зашумят спросонок. А ночь тиха, далеко каждый звук разносится.

Людоеды, выждав, снова зашелестели ветвями. Вестимо – решили, что спросонок кто-то бормотал. До них оставалось всего ничего, шагов двадцать.

– Не оставьте меня своей милостью, духи земли и леса, – еле слышно, себе под нос пробормотал Маюни и крепко сжал рукоять лежащего рядом топорика.

Еще чуть-чуть, несколько мгновений… Людоеды вдруг дружно взревели, с громким хаканьем метнули камни, ловко и точно сбивая ими с мест скучающие возле костра чучела – и ринулись вперед, размахивая дубинами… Прямо по спящим казакам и побежали!

Маюни от вонючей волосатой ноги отклонился, вскочил – с размаху врезал топориком на длинной рукояти менкву по затылку. Выдернуть не успел – бегущий следом людоед врезался в него и бил с ног, свалившись сверху сам. Гневно зарычал, вцепился зубами в горло, чуть промахнувшись и сдавив ключицу прямо сквозь толстую меховую малицу. Остяк выдернул нож и что есть силы всадил его врагу чуть ниже уха. На лицо паренька хлынула кровь, менкв обмяк… И остался лежать, прижимая Маюни к земле тяжеленной, неподъемной тушей.

Неизвестно, кому оказалось хуже в этой короткой ночной схватке: казакам, проснувшимся от того, что им на ноги, головы, на руки или спины наступил кто-то из злобно ревущих людоедов – или самим людоедам, перед которыми враги выросли внезапно, прямо из-под земли, сразу начиная колоть саблями и рубить топорами. Похоже, что все же волосатым зверолюдям – ибо было их чуть больше десятка, и полегли все чуть ли не в один миг, не успев причинить охотникам никакого вреда. Синяки и ушибы, да пара сломанных ребер, понятно – не счет.

Растащив тела и освободив следопыта, укладываться воины уже не стали. Разожгли костер, вскипятили воды, заварив в котелке несколько горстей сушеного мяса с солью и пряностями, перекусили – а там уже и небо посветлело.

Маюни, в охрану которого Силантий выделил четырех казаков, сразу ушел по следам зверолюдей. Много света для этого не требовалось, как ни осторожно пробирались менквы, однако проход в кустарнике они промяли изрядный. Примерно с полверсты следопыт и воины шли на север, там тропа повернула на оставшуюся за товлынгами прогалину, пересекла ее и по другую сторону снова врезалась в ивняк. Тут людоеды особо не таились, ветки не раздвигали, а ломали и топтали, по широкой дуге обогнув казачью стоянку, потом неожиданно вывела на застарелую, хорошо натоптанную тропу.

Здесь остяк повернул на восток, в сторону от стада мохнатых слонов и оказался прав. Уже через версту люди оказались на берегу прозрачного, весело журчащего ручья, на поляне у которого стоял крытый шкурами товлынгов овальный чум.

– Охотничья стоянка, – с первого взгляда определил Маюни. – Хозяйства никакого нет, следов детских тоже. Вестимо, токмо за добычей сюда приходят. Чего добывают, тем отъедаются, а опосля на главное стойбище остатки уносят.

– Хочешь сказать, нет тут больше никого из людоедов? – уточнил Кудеяр.

– Не, нету, – мотнул головой молодой шаман. – Сюда надобно перебираться. Сами видите, место удобное.

Силантий следопыта, известно, слушался, доверял. Утвердительно махнул рукой – и к полудню люди перенесли вещи на стоянку уничтоженного врага, и сами тоже перебрались, прихватив с собой несколько отрезанных голов и грубо скроенных туник зверолюдей. К этому времени небо стало затягиваться, а вскоре заплакало мелким холодным дождем. Однако добротный чум менквов, сделанный с прицелом на многие сезоны вперед, был намного больше походного дома казаков, имел место для очага и даже запас дров, так что охотники устроились с удобствами.

– Твои духи оказались правы насчет дождя, остяк, – кивнул Силантий. – Надеюсь, не ошиблись и с тем, что завтра он кончится.

– Духи никогда не ошибаются! – весомо ответил Маюни. – Но я спрошу у них еще раз.

Вскоре из чума послышался заунывный гул бубна, к которому вскоре присоединились голоса казаков, затянувших однотонную походную песню.

– Вы, казачки-казачки, военнаи лю-юди… Военнаи лю-юди, никто вас не лю-юбит… Военнаи люди, никто вас не лю-юбит… О-о-ой… Полюбила казачка варшавочка-бабочка… Полюбила казачка варшавочка-бабочка… О-о-ой… Взяла его за рученьку, повела в камо-ору… Взяла его за рученьку, повела в камо-ору…

Чего еще делать, скучая на стоянке, кроме как не петь?

Дождь становился все сильнее и сильнее, к ночи превратившись в натуральный потоп. Однако воды на небесах оказалось не так много, чтобы лить как из ведра, и еще до полуночи опять превратился в слабую морось. Впрочем, и ночью, и на следующий день духи сделали еще несколько попыток затопить землю – однако же теперь их усилий хватало совсем ненадолго, на четверть часа самое большее. А к вечеру и вовсе сдались, забрав тучи с неба.

Дальше наконец-то началась сама охота. Но не обычная, с подкрадыванием и точными выстрелами по приглянувшемуся зверю.

Перво-наперво следопыт, собрав самые старые из подстилок в чуме, намочил их и, завернув в шкуру, долго грел на углях, запаривая, а заодно добавляя вони от жженой шерсти. Казаки тем временем насадили людоедовы головы на копья, нашли несколько камней, срубили пару осинок, на ветки которых развесили туники менквов, тоже попрыскав на них для запаха водой.

И началось…

* * *

Стадо старого Горбача было большим, многим другим вожакам на зависть. Горбач был мудр, опытен, осторожен, и потому при встречах с другими стадами товлынгов самки гораздо чаще прибивались к его роду, нежели от него уходили к другим. Три десятка жен ходило за ним по бескрайним кустарникам земли! И еще полтора десятка молодых самцов. Совсем молодых, ибо повзрослевших детей Горбач прогонял, дабы на самок не заглядывались.

Многие из изгнанников потом, конечно, пропадали. Горбач даже знал, как – ибо в годы своей молодости тоже был изгнан, тоже скитался в одиночестве, и не раз видел, как мохнатые твари большой толпой набрасывались на его сородичей, забрасывая камнями, избивая палками, пытаясь поранить, причиняя боль…

Твари вроде как были мелкими и слабыми, самые высокие оказывались вдвое ниже ростом, даже стоя на задних ногах – однако злоба и настойчивость брали свое. Обезумев от боли, не зная, куда скрыться, молодые товлынги начинали метаться, пытались то убежать, то затоптать врага – пока не лишались глаз под потоком камней, не попадали ногами в ямы или не напарывались на спрятанный на пути кол.

Горбача эти твари тоже пытались убить, но товлынг вовремя смог постичь самое главное из смертей сородичей: нельзя бояться боли; нельзя бежать там, где не видишь дороги; и нужно беречь глаза. Когда мохнатые твари пытались его осаждать, Горбач не убегал, а отворачивался, подставляя под удары толстый зад и неспешно, величаво отступал на открытое место. Если же видел, что между собой и врагом открытое место – то сразу кидался вперед, сбивал бивнем и затаптывал. Иногда даже делал это первым, не дожидаясь, пока полетят камни.

Когда твари понимали, что сбить добычу на бег, загнать в неудобное место или заманить на спрятанный кол не получается – они обычно отставали, искали кого поглупее, менее опытного. А после того, как число затоптанных перевалило за десятки – стали, похоже, узнавать Горбача и сторониться.

Годы текли, товлынг рос и крепчал. Бивни его стали такими могучими и грозными, что любое дерево в зарослях Горбач одним ударом мог перешибить. На спине накопился горб размером с крупного детеныша шерсть из сочно-рыжей стала темно-красной с крупными седыми прядями, да и сам товлынг превышал ростом мохнатых тварей уже не вдвое, а почти в три раза.

Однажды во время скитаний он встретил стадо своих сородичей. Аромат самок дразнил товлынга и манил, будя незнакомые желания. Горбач, как бывало уже много раз, поддался желанию, пошел на запах. Вожак, как бывало уже много раз, двинулся ему навстречу, чтобы прогнать – и Горбач отвернул, не доводя до драки. Однако вскоре он обнаружил, что одна из самок повернула за ним следом.

Так началась новая жизнь Горбача. Жизнь вожака. Он умел искать сытные пастбища, он умел чувствовать приближение опасности, он не боялся тварей и умел их убивать. Он знал, как защитить своих самок и детей – и другие товлынги словно чувствовали это, все чаще и чаще переходя в его семью.

Нет, конечно, и у Горбача случались неудачи, и от его стада мохнатым тварям тоже удавалось отбивать самок или малышей, чтобы потом замучить и сожрать – однако это случалось намного, намного реже, нежели у других вожаков.

Горбач умел быть осторожен, и потому сразу остановился, учуяв запах паленой шерсти и прогорклого жира. Твари знались с огнем и нередко ходили с подпалинами, они жрали мясо, пачкаясь жиром, который протухал прямо на их животах. Это был тот самый запах – запах смерти, и многоопытный товлынг поднял голову, осматривая окрестности. И очень скоро заметил две головы, таящиеся среди кустов. А в стороне – увидел еще одну тварь, что кралась совсем близко, всего в паре бросков.

Но как ни велик был соблазн затоптать опасного врага, Горбач не метнулся к нему через заросли – ведь там, на его пути, мог притаиться остро отточенный кол. Наоборот, он отступил, попятился, отходя на прогалину, на открытое место, готовый немедленно вступиться за крайних самок – твари всегда стремились отбить самых дальних.

И вдруг – самый сильный, невыносимо гнусный запах гнили и жженых волос потянулся слева. И там же мелькнули головы, шкуры – чтобы тут же исчезнуть, затаиться.

Горбач решительно направился туда. Если не спешить, смотреть, куда идешь – напороться на кол невозможно. Даже если не заметишь острия – все едино шкуры оно не порвет, толкнет только, и все.

Однако стоило углубиться в кустарник – навстречу сразу с нескольких сторон полетели камни. И хотя Горбач не боялся боли, да и удары были на удивление слабыми, товлынг сразу вспомнил о главной опасности – нужно беречь глаза. Камни должны лететь в зад, а не в голову. Посему самец попятился, вышел обратно на прогалину, развернулся.

Из зарослей опять пахнуло – с одной стороны, потом с другой. Шкуры тварей проглядывали впереди, сразу в двух местах, их головы мелькали слева, что-то потрескивало вдалеке. Все это было странно, необычно. Раньше твари никогда так себя не вели. Раньше они крались, кидались на кого-то из крайних товлынгов, а если удавалось – то на малыша; закидывали камнями, били, кололи, отгоняли, заставляли бежать прочь от боли и опасности, но главное – от стада. И если Горбач не успевал, если несчастная убегала слишком далеко, или сворачивала в заросли – добыча доставалась тварям. Ведь вожак не может оставлять свою семью. Побежишь спасать одного – за это время отобьют двух-трех других.

Однако в этот раз твари вели себя иначе. Неправильно. Непривычно. И их было слишком много. А все странное тревожило осторожного товлынга. Когда вокруг происходит что-то необычное – Горбач не знал, как правильно себя вести. И самое мудрое в таком случае – это просто уйти. Продолжить путь через вкусный, сытный кустарник там, где мир снова станет обычным. Таким, как всегда.

Горбач вскинул хобот и громко затрубил, подзывая к себе семью. А затем повел их по прогалине на север, как мог быстрее, следя лишь за тем, чтобы не отставали самые младшие.

* * *

Еремей, атаманов сын, беспокойства матери почти не доставлял. Иногда, бывало, крепило, не без этого, иногда плакать во сне начинал. Но Настя быстро нашла палочку-выручалочку. Стоило позвать Митаюки – как та быстро веселила малыша, массировала животик, играла. Либо заваривала для Насти отвары, после которых Еремей спал крепко и долго, до утра. Да и мама при сем, понятно, тоже хорошо отдыхала.

– Прямо не знаю, что бы без тебя делала? – признала Настя, когда недавняя полонянка, дикарка из леса, с помощью обычной соломинки избавила ее сына от боли в животике и вернула хорошее настроение. – Не знаю, как и отблагодарить!

– Мы же здесь все одна семья большая, – улыбнулась в ответ юная шаманка. – Помогать должны друг другу, поддерживать всячески.

– Но все же… Может, тебе чего хочется, а я не знаю.

– Да все хорошо, не беспокойся! – чародейка передала малыша маме. И после короткой заминки поинтересовалась: – Скажи, Настя, а это ты полонянкам об Устинье рассказала?

– Ну вот, и ты туда же! – покачала головой атаманова жена, относя дитятку к колыбели. – Ничего я им не сказывала! Скорее, это они меня донимают. Знать хотят, не делилась ли Устинья удовольствием от сего богомерзкого сожительства? А по мне, так токмо грязь это и мерзость! Я помню, она из-за сего чуть руки на себе не наложила. Вон, токмо-токмо в себя приходить начала.

– А полонянки бают, ты сказывала им, со слов Устиньи, что любовь людоедов сих хоть и страшна, но сильна очень и незабываема. Такую страсть в их объятиях испытываешь, что с мужиком обычным и не повторить. Ну и достоинство у них тоже… Несравнимо…

– Навет сие, Митаюки! – отмахнулась Настя. – Не от меня о сем проведали, иной кто-то сболтнул.

– Значит, все-таки хвасталась? – поймала атаманову жену на слове юная шаманка. – Что наслаждение неописуемое, что на простого воина теперича ни за что не обменяет?

– Нет, не говорила… – Старания Митаюки, напускающей на Настю волны любопытства сделали свое, и молодая мама слухом наконец-то заинтересовалась. – А что, правда такое… Изрядное… Отличие?

– Яркое… Сочное… Незабываемое… – старательно вложила в голову атаманской жены чародейка. – Да разве нам понять? То ее спрашивать надобно.

– Яркое… Незабываемое… – невольно повторила Настя. – А чего это Устинью на дворе ныне не видно? Раньше всегда либо на берегу, либо во дворе встречалась, а последние дни чего-то и не упомню.

– Я ее к себе в светелку спрятала, – ответила Митаюки. – Матвей ныне на охоте, вот и приютила. Подруги мы или нет? Дуры эти малые, из полона, совсем расспросами ее замучили. Хотят в подробностях об удовольствиях великих услышать, что женщина токмо от менква познать способна.

Это было правдой только наполовину. Полонянки сир-тя не могли донимать казачку вопросами. Просто потому, что языка в большинстве не знали. А кто и знал – того шаманка решительно отгоняла. Однако и просто косых взглядов, старательно укрываемых усмешек, а порой и откровенные жесты, которые делали девки издалека, когда надеялись, что их не заметят – все это постоянно донимало Устинью. И на люди она теперь и вправду старалась не показываться.

Митаюки утешала казачку как могла, обнимала, утирала слезы, убаюкивала в объятиях:

– Плюнь, забудь! На меня, вон, посмотри. Меня тоже поначалу кто только не насиловал… Но Матвей, любовь моя, меня в жены взял, и ныне уважаема я всеми, и не припоминает никто. У тебя же Маюни есть, каковой знает все, однако же все едино любит без памяти. За ним, как за каменной стеной будешь. Коли не желаешь дурочек видеть сих, так он тебя заберет, да и увезет туда, где о вас даже духи небесные, и то ничего знать не будут. И пойми ты, подруженька моя. Девки ведь эти не смеются над тобой. Они тебе завидуют! Ибо испытать того же, что тебе довелось, никому более не дано. Вот и бесятся!

А еще шаманка отпаивала Устинью отварами. Зверобой, лимонник, корень жизни. Травки все бодрящие, любые эмоции усиливающие, нервозность повышающие. Где дикарке иноземной понять, что за вкус у отвара в ковше и как он на нее подействует? К травам же эмоции нужные добавляла. Тоски и полной безысходности, отчаяния и стыда. Хотя – сего добра у казачки и у самой хватало. Внимательной Митаюки оставалось токмо эмоции девы ловить, усиливать, как можно, да обратно в сознание направлять. Когда человека обнимаешь, к себе прижимаешь, по голове гладишь – чувствами его играть самое милое дело…

Как ни отсиживалась Устинья в комнате на башне – однако же выходить из нее приходилось. Отворачиваясь, пряча лицо, глядя себе под ноги – и все равно слыша, чувствуя усмешки. Еду и питье Митаюки последние два дня носила подруге в ее «келью» – но сходить по нужде вместо Устиньи при всем желании не могла.

Вот и в этот раз девушка, занятая вычесыванием уже растрепанных крапивных волокон, крепилась, сколько могла. Лишь когда стало уж вовсе невмоготу, отложила работу, повязалась платком, спрятав лицо как можно глубже меж выступающими краями, спустилась вниз. Опустив голову, быстрым шагом скользнула вдоль стены, выбежала из ворот, быстрым шагом устремилась на прикрытый плетнем мысок, присела там.

Место это было проветриваемое, в прилив окатывалось волнами, а потому и запах до крепости не долетал, и убирать ничего не требовалось – море само все убирало.

Почти сразу вслед за Устиньей сюда же пришла атаманова жена Настя, устроилась неподалеку, повернувшись спиной, однако поздоровалась:

– Доброго тебе дня, Устинья! Что-то давно я тебя не видела.

– И тебе здоровья, Настя, – ответила девушка.

Они замолчали. Все же не лучшее место для дружеской болтовни. И в этой тишине в памяти внезапно встретившей подругу Насти сразу всплыли все те россказни, что последние дни окружали имя Устиньи. Всплыли – и прочно засели, разжигая тщательно выпестованное любопытство. Вопрос-то и без того всем всегда интересный… А когда его по пять раз на дню то тут, то там поминают – трудно из головы выгнать.

И уже вставая, молодая женщина не удержалась, повернула голову к подруге и спросила:

– Устинья… Только между нами, я никому не скажу… Нешто и вправду менквы в любви любого мужика превосходят?

Девушку словно окатило кипятком, тут же бросило в холод и снова в жар.

– Да будь ты проклята!!! – вскочила Устинья и бросилась бежать.

Молодую женщину кольнула совесть. Настя поняла, что своим безобидным вопросом задела подругу. Однако нагнать ее по понятным причинам атаманова жена не могла и пошла извиняться только через пару минут. Заглянула в башню, громко позвала:

– Устинья, ты здесь?!

– Нет ее, отлучилась, – выглянула вниз Митаюки.

– А чего, не вернулась? Вроде как раньше меня ушла.

– Откуда? – чародейка отложила ленты вычесанного волокна, стала спускаться вниз.

– Там, на мысу встретились, – махнула рукой Настя. – Одни были. Ну, я любопытства и не сдержала. Не услышал бы ведь никто! Чего ей, трудно сказать было? Ну, сказала бы «нет!», коли слухи пустые. Или «мерзость». Я ведь подробностей не испрашивала!

– Я поищу, Настенька, не беспокойся, – Митаюки мимоходом обняла атаманову жену, вместо дружеского поцелуя коснувшись щеки щекой, торопливо пошла к воротам, а снаружи сорвалась на бег, устремившись к отмели с маленькими, отбитыми у колдунов лодками, которыми казаки почти не пользовались. Снасти проверить рыболовные, что на реке и нескольких отмелях стояли – ватажникам и одной хватало. А челнов, лодок и однодревок казаки у сир-тя уже с десяток навоевать успели.

Молодая шаманка прошла вдоль ряда посудин и быстро нашла просвет между двумя берестяными челноками. От лежащей здесь недавно лодки еще оставался след – широкая вмятина, смазанная в сторону воды. Туда, куда ее сталкивали.

– Вот дура! – раздраженно сплюнула ведьма. – С Маюни нужно было уплывать, с Маюни!!! Уговорить шаманенка бросить острог, забрать долю его и в Пустозерье переселиться! Одна-то зачем?! Теперь пропадешь. Ни тебе удовольствия, ни мне пользы… – Юная чародейка вздохнула и повернула к острогу, разочарованно махнув рукой: – Обидно-то как… Шесть дней стараний прахом пошло…

* * *

Товлынгов казаки гнали очень осторожно, стараясь слишком уж не пугать, дабы не разбежались или не умчались неведомо куда. Приносили подстилки и туники, разворачивали. Когда стадо приходило в движение – затаивались на несколько часов, чтобы потом дать себя заметить снова. И при том – держались всегда с восточной стороны. Высокий, как скала, и седовласый, подобно ледяному торосу, вожак трижды отводил свое стадо от опасности, а когда неприятные запахи перестали-таки его беспокоить – повернул на запад, прокладывая новую просеку точно в направлении далекого пока еще острога.

Казаки на время затаились, дабы не спугнуть, после чего Маюни и семеро казаков остались присматривать за зверьми, а остальные, во главе с Силантием и Матвеем, собрали снаряжение, обогнули мохнатых слонов через заросли далеко стороной и вышли к месту самой первой стоянки, в полупереходе от берега. Зарядили пищали, кулеврины – и стали ждать.

Оголодавшие за время бегства товлынги на новом месте стали отъедаться куда жаднее, чем ранее, проходя за день не версту, а целых две, а то и более. За четыре дня они дошли почти до самой засады, и тут вожак то ли ощутил неладное, то ли ему не понравился запах близкого моря – но стадо стало все сильнее и сильнее забирать влево, к югу.

Пришлось охотникам бросать все и с двумя только кулевринами пробираться наперерез. Пушечки весили по пять пудов каждая, быстро не побегаешь. Да еще через густые кустарники.

– Ладно, стой! – задыхаясь, дал отмашку Матвей Серьга, когда до стада оставалось всего с полверсты. – Мы, так бегая, токмо ноги переломаем. Отсель будем стрелять. Снимай стволы, складывай слеги!

– А не далеко? – с недоверием спросил Силантий.

– В муху не попаду. Да токмо товлынги сии не мухи. Одна башка с лошадиную задницу.

Казаки споро разобрали волокуши. Две жердины положили поперек, чтобы поднять кулеврину на нужную для выстрела высоту. Две сверху – вдоль, чтобы упирались в землю. А то ведь у кулеврины отдача такая, что и четверых с ног собьет. Силантий запалил фитиль, Матвей зацепил ствол опорным гаком[1] за торцы слег:

– Поднимай!

Казаки, взявшись за концы поперечных жердин, вскинули оружие на высоту человеческого роста. Отсюда среди качающихся макушек густого ивняка уже хорошо различались пасущиеся вдалеке огромные животные. Серьга встал за стволом. Прищурившись, нацелился по кулеврине в лоб жующего ветви товлынга, а затем, прикинув расстояние, точно так же, на глазок, из опыта, опустил казенник, придавая нужное возвышение.

– Поджигай!

Силантий тут же ткнул фитилем в запальное отверстие. Оглушительно жахнул выстрел, над кустарниками растеклось белое облако. Отдача зарыла торцы жердин на половину локтя в мшистый галечный грунт, заставила казаков покачнуться – но, в общем, самодельный лафет испытание сдюжил.

– Силантий! Помогай… – горячий дымящийся ствол Матвей скинул на землю сам, вдвоем с сотоварищем они подняли на его место второй, заряженный, и Серьга опять припал к прицелу, вылавливая кончиком кулеврины голову другого товлынга. Облизнул от старательности губы, кивнул: – Пали!

Новый выстрел снова плюнул дымом, у казаков заложило уши – а Матвей уже стоял на коленях перед первой пушечкой, торопливо пробанивая ствол от тлеющих остатков заряда, засыпал туда новую порцию огненного зелья, пробил пыжом до упора, закатил ядро, закрепил вторым пыжом, добавил порох в запальное отверстие.

– Силантий, помогай!

Вдвоем они закинули пушку на слеги, Матвей рванул ее к себе, надежно цепляя гаком за край, навел в цель…

– Поджигай!

Третий выстрел… Четвертый… Пятый… Облако над кустарником становилось все гуще и гуще. И хотя теперь, из-за перезарядки, между выстрелами проходило довольно много времени, развеять дым полностью ветер не успевал. Однако многоопытный Серьга каким-то шестым чувством все же угадывал цель и наводил на нее свое тяжеленное оружие:

– Есть, пали!

Силантий подскочил, ткнул фитилем в запальник – и оглушительный выстрел слился с не менее громким треском. Обе слеги, принимающие отдачу, переломились: одна пополам, а вторая и вовсе расщепилась вдоль, превратившись в верхней части в настоящие лохмотья.

– Кажется, отстрелялись, – сделал вывод десятник. – Что же, на все божья воля. Пошли посмотрим, какую меру добычи Всевышний нам ныне определил?

* * *

Услышав гром, Горбач ничуть не испугался. Гроз в своей жизни он повидал несчитано, и еще ни разу ничего опасного при сем не случалось. Странным было лишь то, что небо загрохотало при ясной погоде. Обычно гром сопровождался дождем, причем проливным. Посему могучий вожак поднял голову и тут же услышал упругий до болезненности звук снова. А еще он заметил появившееся среди кустов белое облако… Но было оно настолько далеко, что беспокоиться не стоило. Что бы это не было – его семье оно навредить не способно.

Тут Горбача отвлекло куда более важное событие: Рыжана, самая первая его подруга, вдруг упала и перестала шевелиться. А потом рядом с нею рухнула возмужавшая Травница. Вожак приблизился и с удивлением увидел у обеих на голове кровавые пятна. Это было странно, ибо товлынги иногда слабели и умирали – увы, с этим приходилось мириться. Но они никогда не истекали кровью. Кровью истекают от ран!

Внезапно жалобно заскулила Зеленуха, качнулась, сделала несколько шагов в сторону и свалилась в кустарник. И тоже – на ее голове появилось кровавое пятно. Это было странно, непонятно. Такого мудрый Горбач еще никогда не видел.

Послышался грохот – и с ног повалилась еще одна из его подруг.

У Горбача зародилось подозрение, что грохот и смерть как-то связаны, но… Но размышлять над этим было некогда. Если где-то случается что-то опасное – это место нужно скорее покидать, а не тратить время на долгие думы. Вожак тревожно затрубил и повернул по просеке прочь. Над кустарником прокатился новый оглушительный гром – и еще одна самка, резко остановившись, закачалась, припала на передние ноги, потом на задние, свалилась на бок.

Горбач перешел на мерный бег. Прочь, прочь из этого места! Виноват во всем, похоже, гром… Но все равно – прочь! Ибо нигде более ничего похожего не происходит.

* * *

Продравшись через кустарник к проеденной волосатыми слонами просеке, казаки покачали головой от восхищения:

– Ну, ты даешь, Матвей! Глаз-алмаз. Шесть выстрелов, шесть туш! Да еще через дым!

– Ух ты! А самый большой, однако, ушел, – не удержался от попрека Ухтымка.

– Старый он, – скривился Серьга. – Мясо жесткое.

Оправдывался он так или вправду специально по вожаку стрелять не стал, никто не понял. Во всяком случае, на лице казака не дрогнул ни один мускул.

– Так, хватит стоять! – спохватился Силантий. – Не для того мясо добывали, чтобы оно тут затухло. Давайте быстро свежевать, резать и к стругам таскать. На шесть туш нашего запаса соли не хватит, так что еще сегодня до ночи все на леднике быть должно! Шевелись, шевелись, служивые! Не простаиваем!

* * *

Пушечный выстрел расслышали даже в остроге. Скучающий в дозоре на прибрежной башне Василий Бескарманный сразу повернул голову на звук, подобрался, подтянул прислоненную к зубцу рогатину. А когда хлопнул второй выстрел, смог различить даже далекий дымок. Перебежав башню, он заложил пальцы в рот и залихватски свистнул, крикнул во двор:

– Эй, бабоньки, атамана кличьте! Неладное что-то на берегу.

Впрочем, разбойничий посвист был слышен во всех уголках острова, и воевода Иван Егоров, в сопровождении неизменного немца сам поднялся из подклети, увидел призывный взмах караульного, быстро взметнулся наверх, отрывисто потребовал:

– Сказывай!

– Вон, пелена у горизонта над кустами, видите?

– Вроде как туман какой-то стелется… – пожал плечами Ганс Штраубе.

И тут, как по заказу, над кустарником появился очередной плотный белесый клуб, а спустя некоторое время докатился и гром пушечного выстрела.

– Святая Бригита, неужели еще ватага какая сюда забрела? – перекрестился рукоятью стилета немец.

– Или охотники наши зверя бьют, – куда более спокойно поправил его атаман.

– Из пушек? На каждой перезарядке? – с берега докатился еще один выстрел, и Штраубе вскинул палец: – О, слыхал? Как от татарской кавалерии отбиваются!

– Проверить в любом случае не помешает, – кивнул Егоров. – Собирай всех свободных казаков и туда отправляйся.

– Слушаю, атаман! – немец с грохотом скатился вниз по ступеням.

– Ганс!!! – спохватившись, крикнул ему вслед воевода, но сотник его уже не услышал. Атаман подумал и махнул рукой: – Ладно, сам припасы наверх подниму. Там лишние клинки будут нужнее.

Вскоре два струга, полные вооруженных людей, отвалили от острова. А атаман, готовясь к возможной обороне, прошелся по башням и поднял наверх, к караульным, бочонки с зельем и жребием к кулевринам, и по паре пищалей. Караульных на сие отвлекать не полагалось. Караульный за подступами к стенам наблюдать обязан, а не оружие тягать.

Теперь, когда в остроге имелись в достатке и порох, и пули, за укрепление воевода особо не волновался. Тем крепости и хороши, что их даже несколько человек способны супротив тысяч оборонить. Куда больше Ивана Егорова беспокоило возможное появление других охотников за колдовским золотом. Ни ему самому, ни его ватажникам делиться добычей очень не хотелось.

В неизвестности, с готовыми к бою пищалями и кулевринами острог провел несколько тревожных часов – а потом к берегу стали подваливать тяжело груженные струги, кровавые от свежего парного мяса.

– Открывай подклети, хозяева! – закричали усталые, но веселые казаки, спрыгивая на пляж и выволакивая свои корабли. – Корзины для добра тащи, да бочонки с солью выкатывай!

На острове закипела работа, в которую пришлось включиться всем, и мужчинам и женщинам. Разобрав все корзины, мешки и ведра, что были в крепости, люди нагружали их крупными кусками присыпанного солью мяса, тащили их в ворота и вниз, выгружали там на оплывшие за лето куски льда, после чего тут же спешили обратно, чтобы снова нагрузиться и пуститься в обратный путь. Работа была нудной и тяжелой, но никто не роптал. Все знали, что этим мясом они будут питаться все долгие холодные месяцы, и чем больше запасут – тем сытнее доведется зимовать.

В первый струг загрузили все бочонки с солью, что имелись в запасе – и он отплыл обратно в залив, второй отправился следом уже налегке. Тем временем к берегу приткнулся третий – и к нему тоже выстроилась череда баб с лукошками и ведрами. Мужики-то в большинстве на берег ушли, там разделкой и погрузкой занимались.

Потом был четвертый струг, и пятый, и шестой. Ночь выдалась ясной, лунной, и потому работа продолжалась и на острове, и на берегу. Только на рассвете, уже после третьей ходки струги наконец-то вернулись домой, торжественно выгрузив один за другим двенадцать свежих бивней, а сверх того – шесть огромных мохнатых шкур, каждой из которых можно было накрыть любой струг целиком, да еще и края до воды свешиваться будут.

– Гуляем! – решил атаман Егоров, понимая, что после такого напряжения людям нужен отдых. – Ганс, бочонки с брагой у нас еще остались? Тащи все! После такой охоты и повеселиться не грех!

– Ура-а!!! Любо атаману! Гуляем! – оживились ватажники.

– Может, пусть лучше сперва выспятся? – с сомнением переспросил немец. – Они же с устатку по паре ковшей выпьют, да и сомлеют!

– Вот пусть выпьют, да и отсыпаются, – так же тихо парировал атаман. – С хорошим настроением, да побыстрее…

– Понял, герр атаман, – кивнул Штраубе. – Сей минут исполним.

Вскоре крупные, темно-красные куски товлынгова мяса, нанизанные на длинные вертела, уже жарились у длинных очагов, роняя на угли капли янтарного жира, тут же вспыхивающие синими огоньками; источая сочный едкий аромат, покрываясь шипящей коричневатой корочкой, а казаки и полонянки, смеясь, по очереди черпали сладкую пенистую брагу из трех бочонков, поставленных у стены внутри загородки.

Посреди этого веселья только Маюни бродил с тревогой во взгляде, заглядывая в лица пирующих ватажников, заворачивая в двери башен, пристроек. Когда он направился к люку в подклеть, его нагнала Митаюки, положила руку на плечо.

Шаманенок развернулся, поморщился, отступил на шаг:

– Чего тебе надобно, ведьма?

– Перемолвиться хочу.

– Не о чем мне с тобой говорить, отродье трупное!

– Вот как? – юная чародейка прикусила губу. – Ну и пропади ты пропадом! Сам Устинью свою ищи!

– Что-о?! Стой, ведьма! – кинулся к Митаюки остяк. – Что ты с ней сделала?!

– Не я сделала. Это Настя, жена атаманова про нее слух дурной пустила. Вот Устинья и не снесла…

– Ты лжешь, проклятая ведьма!!! – ткнув в нее пальцем, с ненавистью прошипел Маюни. – Твой язык есть гниль навозная, твои речи поганы, как тухлые потроха, в каждом слове твоем вонь и мерзость!

– Я с радостью стерла бы тебя в порошок, грязный, вонючий, тупой дикарь! – так же зло ответила чародейка. – Раздавила бы, как опарыша в лепешке спинокрыла, брезгливо, но без труда. Лишь из-за подруги своей и терплю. А сейчас она из-за Настьки в море сбежала, в Пустозерск на лодке поплыла.

– Как… – побелел от ужаса остяк. – Она же сгинет!

– А я тебе про что, тупая отрыжка нуера?! – влепила ему пощечину Миатюки. – Очнись! Спасать Устинью надобно, пока далеко не ушла! Василь Яросев дорогу объяснял, так сказывал, вдоль берега идти надобно, и на ночь там останавливаться. Мыслю, так она и поступит. Четыре дня тому отплыла! Руки бабьи слабые, плыть будет медленно. Ты меня слышишь, шаманенок? Маюни, очнись! Ты меня слышишь?!

Паренек, глядя по сторонам шальным, потусторонним взглядом, провел кончиками пальцев по подбородку, потом вдруг сорвался с места и побежал. Ни оплеухи, ни слов чародейки он, похоже, даже не заметил.

Митаюки не спеша пошла следом, и когда вышла из острога, шаманенок уже вовсю рыскал по стругам. Залез в один, другой. Что-то взял, что-то сдвинул, что-то переложил. Подобрал какой-то куль, схватил под мышку скатку. Добежал до челнока, погрузил в него, вернулся, забрал еще мешок, отнес к челноку, столкнул на воду, сел на корму и решительно заработал веслом, быстро рассекая сверкающую утреннюю гладь моря.

Легкая лодка уходила все дальше и дальше, и расходящиеся от кормы волны терялись в морском просторе, растворяя в нем самую память о шустром и крикливом, а ныне бесследно исчезнувшем из острога шаманенке…

– Ты избавилась от своего самого опасного врага, дитя мое, и тебе даже не потребовалось использовать силу нашей колдовской мудрости, – услышала Митаюки присвистывающий шепот. – Хвалю, это испытание ты прошла достойно. Теперь я с гордостью назову тебя своей ученицей и передам тебе все тайны, которыми владею.

– Благодарю, уважаемая Нине-пухуця. Это большая честь для меня, – юная чародейка поклонилась вслед быстро исчезающему в утренних солнечных отблесках челноку.

– Тебе обидно, – поняла ее служительница смерти. – Ты одержала большую победу, ты добилась успеха, ты одолела врага, но тебе некому похвалиться этим, негде этим гордиться. Будь осторожна, дитя мое. Если победы твои станут слишком явными, ты обретешь отнюдь не славу, ты накликаешь на себя проклятья!

– Ты проклинаема всем миром, могучая Нине-пухуця, – наконец-то обернулась к принявшей истинный облик старухе юная чародейка. – Как тебе живется с этим?

– Это тоже слава, дитя мое, – бесцветные губы древней злой колдуньи растянулись в улыбке. – Всем нравится слава. Пусть даже она воплощается в проклятия, а не в почет и поклонение. Самая проклинаемая в подлунном мире! Я не удержалась… Получила свою долю славы. Но разве ты хочешь этого?

– Я хочу править миром, – пожала плечами Митаюки. – Без всего остального я с легкостью обойдусь.

Глава 2

Духи нижнего неба

Осень 1584 г. П-ов Ямал

Пирушка закончилась быстро, а работы удачная охота ватажникам добавила преизрядно. Шесть огромных шкур нужно было тщательно промездрить, дабы оставшийся жир и пленки с жилками не загнили, подсолить, чтобы сама кожа тоже не портилась, высушить с разминанием – дабы не затвердела, не задубела, потом хорошенько прокоптить, промазать дегтем, зажировать… В общем – так просто снятая шкура в хорошую кожу не превращается.

Опять же – длинный ворс товлынгов для одежды неудобен, и его пришлось долго и тщательно подрезать, оставляя всего на пару пальцев в длину, а получившиеся груды шерсти – тоже мыть, вычесывать, валять, мыть, топтать… Только так из шерсти теплые вкладки для колыбелек, кошма и валенки получаются.

Причем занимались выделкой в основном женщины, ибо обычных дел тоже никто не отменял: заготовка дров, проверка ставней и ловушек, сторожевая служба, достройка амбаров, установка перекрытий, навесов. И самыми тяжелыми работами занимались, естественно, мужчины. А мездрение шкуры это что? Ползай себе, да скреби тупым ножом под коленями.

Работа растягивалась почти на все светлое время дня. Который, впрочем, к зиме очень сильно «похудел». Света от далекого колдовского солнца до острога дотягивалось совсем немного, хватало только на сумерки – когда силуэты вокруг видишь, а вот детали скрадывает темнота. И чтобы ничего не напортить, женщины уходили к очагу, к теплу, свету и мужской компании. Там работы было уже меньше, и мало кто беспокоился о нехватке пары рук молодой чародейки – что уходила в противоположную сторону и садилась на берегу, поджав ноги, опускала руки на колени, ладонями вверх и начинала тихонько петь, подражая ветру, подлаживаясь к шуму волн и крикам чаек.

– Ты должна ощущать мир вокруг всем своим существом, ты должна стать его частью. Ты должна не отличаться от него. Никак. Совсем никак, – учила древняя Нине-пухуця, усаживаясь рядом и тоже затевая заунывную мелодию. – Мы должны тратить на это все свободное время, дитя мое. Научиться. Уметь. Не забывать. Ибо для нас, служительниц смерти, сие умение есть важнейшее из всех. Стать частью ветра и волн. Стать частью листвы и дождя. Стать частью света и теней…

– Как я узнаю, что постигла твой урок, уважаемая Нине-пухуця? – вздохнула Митаюки-нэ. – Что поднялась на эту ступень мудрости?

– О, это очень просто, дитя мое, – прикрыла глаза мудрая, злобная старуха. – Ты видишь чаек на берегу? Если ты сможешь полностью слиться с миром, станешь неотличимой от него тенью, ветром, волной… Если ты постигнешь этот урок, то сможешь пройти мимо чаек, и они тебя не испугаются. Ибо не заметят тебя, частицу привычного им моря… Дитя мое, ты повернула голову. Значит, ты не ощущаешь чаек, тебе нужно на них смотреть. Это плохо. Ты еще совсем не готова.

– Это невозможно, Нине-пухуця, – покачала головой Митаюки. – Стать невидимой для чаек? Боюсь, сия мудрость доступна токмо тебе одной.

– Сия мудрость доступна всем, потратившим достаточно стараний, – невозмутимо ответила колдунья. – Ты происходишь из знатного рода, твои способности превышают все, о чем только могут мечтать прочие девы народа сир-тя. Но способности ничто, если не подкрепить их терпением и старанием. Довольно разговоров! Слушай море. И пой вместе с ним.

* * *

Море в эти самые минуты слушала и Устинья.

Слова Насти, которую она считала своей подругой, чуть ли не сестрой, которой доверяла, – слова атамановой жены показались ей ножом, вонзенным в самое сердце. Устинья до самого конца не верила, что это именно она распускает подлые слухи об удовольствии от изнасилования менквами, что именно она напоминает всем о том давнем позоре. И вот – услышала сии слова из собственных Настиных уст.

Все сложилось разом: и позор, и насмешки, и воспоминания о боли, тяжести и вони людоедов, и понимание того, что это не кончится никогда. Что воспоминание о похотливых зверолюдях будет возвращаться раз за разом, что забыть о нем не дадут. Что кривые усмешки, перешептывания, перемигивания – это навсегда. Что раз за разом будут крутиться вокруг нее эти вопросы: «Хорошо ли было тебе с ними, Устинья?»

Она просто бежала. От позора, боли, воспоминаний. Села в лодку и поплыла. Не куда-то туда, где будет хорошо – а прочь из того места, где хорошо уже точно не будет.

Прочь, прочь, прочь!

Туда, где ее не знают – ни имени, ни роду, ни племени. Туда, где некому будет показывать на нее пальцем, смеяться над ее позором и спрашивать о достоинствах менквов…

– Фу, мерзость! – аж передернулась казачка плечами.

Она не знала, куда плыть – но в голове уже всплыли советы бывалого кормчего Васьки Яросева двигаться вдоль берега, останавливаясь на ночь на суше и там же пережидая плохую погоду. А уж про места, где можно жить спокойно далее, отринув прошлое, она за последние дни наслушалась столько, что именно о бегстве в первую очередь и задумалась. Год назад от позора голову в петлю совала, да Маюни вытащил. Ныне об этом вспомнила лишь вскользь. Да и то – как можно? Грех ведь смертный! Зачем на себя руки накладывать, коли исчезнуть живой труд совсем не большой?

Работа веслом, поначалу казавшаяся легкой, уже через несколько часов стала утомлять. А вместе с усталостью утихали и гнев, и ненависть, и отчаяние. Тяжесть полупудовой деревянной лопасти постепенно занимала в голове все больше и больше мыслей, а гребки стали редкими и не столь сильными. В плечах нарастали боль и слабость, живот подвело. Устинья отложила весло, пробралась по лодке до носа, к куче какого-то тряпья. Там, под драной, воняющей рыбой рогожей обнаружилась сеть для ставня, закопченный котелок, мешочек с солью, несколько больших деревянных крюков да ткацкий челнок с толстой, суровой крапивной нитью. Не иначе лодка была рыбацкой, на каковой казаки верши проверять плавали.

– Нешто у них с собой не было ничего?! – в отчаянии разворошила снасти девушка и обнаружила у борта плетенную из лыка сумку. Торопливо открыла и с облегчением перевела дух: там лежало несколько вяленых рыбин и целый пласт соленого мяса в два пальца толщиной. Похоже, рыбаки себе ни в чем не отказывали, припасов на неделю вперед заготовили. А может статься, припасы брали на день – да на берегу свежей рыбкой лакомились, о вяленую зубы не ломали. Вот она и накопилась.

Устинья достала нож, привычно проверила на ногте заточку, отрезала себе от мяса две тонких полоски, сунула в рот, старательно пережевывая тугие волокна, вернулась на корму и снова взялась за весло, теперь уже гребя без спешки, сохраняя силы.

Яросев сказывал, до Пустозерского острога дней за десять доплыть можно. Рыбу и мясо, коли беречь, на неделю растянуть можно. Ну, еще дня три потерпеть. А там – люди, жилье. Нешто не пожалеют христа ради живой души? Узнать там, на Печоре, где обитель ближайшая, да в трудницы записаться. От трудниц никто и никогда не отказывается, руки рабочие завсегда везде нужны…

Взмах, гребок, отдых… Весло плывет сзади по воде, не утомляя рук и подправляя направление. Взмах, гребок, отдых… Плыть так выходило медленнее, но и не столь утомительно. Взмах, гребок, отдых… Путь предстоит долгий, силы нужно беречь. Десять дней… Главное, чтобы с погодой повезло. Если придется где-то несколько дней пережидать, еды уже не хватит.

Когда стало смеркаться, Устинья отвернула к берегу, ткнулась носом в пологий пляж. Отрезала себе еще ломтик мяса – уж очень кушать хотелось, а вот чем запить – не нашла. Взяв котелок, она выбралась из лодки, пошла в сумерки. Вскоре под ногами зачавкало. Местность вокруг колдовского солнца была равнинная, влажная. Сухое место найти труднее, нежели озерцо или протоку. Девушка отступила, разулась, чтобы не мочить новенькие сапожки, с любовью сшитые заботливой Митаюки, двинулась дальше босиком. Когда ощутила, что вода поднялась сильно выше щиколоток – наклонилась, зачерпнула, попила. Вернулась к лодке, подумала, расправила лежащую кучей сеть и вытянулась на ней. Постель оказалась вонючей – но мягкой, и вскоре беглянка провалилась в дремоту.

Проснулась Устинья от холода, рывком поднялась. Вокруг царила ночь, становясь все глубже и глубже, изо рта вырывались облака пара. Поежившись, девушка столкнула лодку на воду, взялась за весло, стала грести, что есть силы. Уловка помогла – очень скоро казачка согрелась и перешла на обычный, спокойный ритм. Останавливаться смысла не имело. Понятно ведь, что замерзнешь. И не выспишься, и время понапрасну потеряешь.

Когда стало светать, девушка позволила себе небольшую передышку, отрезав еще несколько ломтей солонины. Ради воды высаживаться не стала – решила дождаться ближайшего ручейка и зачерпнуть воды прямо с борта.

На солнце, пусть даже и сидящим низко над горизонтом, стало заметно теплее. Устинья даже слегка сомлела и стала клевать носом. Кабы сидела просто, а не гребла – точно бы уснула. Берег медленно катился назад, став уже совсем не таким, как возле острога. Тут не было зарослей кустарника, не стояло высоких лесов на горизонте, не зеленели густые травы. Камни и пляжи все больше укрывал густой мох, коричневый и ломкий на вид. Деревья встречались лишь изредка. Но и те казались насмешкой над настоящими: низкие, в рост человека, все из себя корявые, с отдельными веточками, похожими на растопыренные больные лапки.

Взмах, гребок, отдых… Взмах, гребок, отдых… Теперь она вроде не уставала, однако есть хотелось до ужаса, в животе даже что-то попискивало, и потому девушка отрезала себе еще ломтик. А ближе к вечеру – еще.

Когда вокруг начало темнеть, Устинья даже обрадовалась – уж очень ей хотелось отдохнуть. Да и сонливость никуда не пропала. Взглянув на кучу сетей, она вдруг сообразила, что на них можно не только спать. Ими можно еще и укрываться! Разобрав кучу еще раз, раскрыв шире, Устинья легла на одну сторону получившейся подстилки, а другую накинула сверху, завалив себя прямо с головой. Уловка помогла – девушка быстро согрелась и провалилась в глубокий, крепкий сон.

Утром она обнаружила возле лодки звериные следы: содранный мох, перевернутые камушки, клочья шерсти на краю борта. Устинья торопливо столкнула лодку и только после этого заглянула в сумку. Вяленого мяса там оставалось всего на раза три порезать, и путница решила его поберечь. Разломала тушку распятого сига, оборвала часть спинки и, неторопливо рассасывая, взялась за весло.

Взмах, гребок, отдых… Взмах, гребок, отдых…

Солнце медленно кралось над горизонтом, однако теплее отчего-то не становилось. С каждым выдохом изо рта вырывался пар. И кажется, он даже становился все гуще и гуще.

Беглянка оглянулась. Второе, колдовское солнце, к которому она успела так привыкнуть, тоже стояло низко-низко над горизонтом. И тоже почти совсем не грело.

– Что же будет, когда оно скроется совсем? – прошептала Устинья.

Наверное, ничего хорошего… Но она в пути уже третий день. Осталось всего семь. Совсем немного. Гребля согревает, укрытие на ночь есть. Можно потерпеть. И девушка снова взялась за весло.

К вечеру рыбина кончилась – а она как была голодной, так и осталась. Поэтому Устинья отрезала себе еще пару ломтиков мяса и устало забралась в отчаянно воняющую рыбой сетяную постель.

В этот раз из объятий сна путницу опять вырвал холод. И опять девушка спаслась от него только старательной греблей до самого рассвета. Однако и поднявшееся солнце не принесло облегчения. Яркие лучи осветили мир вокруг – но ничуть его не согрели. Колючий морозец забирался под кухлянку и покалывал уши, щипал ноги через сапоги, встречал дыхание на губах, обращая его в густой пар. Берег же радужно светился яркими отблесками на ветвях деревьев, на прибрежных камнях, на моховом ковре, укрытыми, словно шубой, толстым слоем инея.

Устинья гребла и гребла, не зная, что для нее важнее – согреться или покушать?

К полудню она все-таки достала и разобрала еще одну рыбу и до конца дня ела маленькими кусочками, в коротких перерывах между взмахами весел.

– Три дня… Мне надобно выдержать всего три дня, – бормотала она. – Четыре я уже в пути, значит, осталось всего ничего. Скоро будет поворот к устью Печоры. А там уже, совсем рядом, и острог…

Она старалась изо всех сил, однако с каждым гребком ей почему-то становилось не теплее, а чуточку холоднее – и в этот вечер Устинье, несмотря на усталость, уже не хотелось останавливаться. Однако ночь сгущалась, глаза слипались, руки переставали слушаться, и казачке пришлось-таки повернуть к берегу.

Путница перешагнула через борт, вытянула лодку чуть дальше на сушу, прошлась немного вперед-назад, разминая ноги. Потом нарезала и доела остатки мяса.

На небе поблескивали холодные звезды, и им в ответ сверкала с земли красочная шуба изморози. Это было красиво. Красиво, как в сказке. Устинье захотелось, чтобы эти ледяные изумрудики взлетели в воздух и закружились вокруг нее в хороводе, запорхали, подобно бабочкам…

Беглянка тряхнула головой, поймав себя на том, что засыпает стоя. Торопливо забралась в лодку, подложив снизу для тепла драную рогожку, а под голову – сумку с последней вяленой рыбиной, нагребла сверху сеть и свернулась калачиком, как делала когда-то в детстве, когда под тощим покрывальцем становилось уж очень холодно. Веки опустились – и вокруг нее снова закружились изумрудные бабочки. Они приближались и отлетали, закручивались вихрем и останавливались, пытались сесть на плечи, на грудь, на лицо, покалывая девушку тонкими лапками.

От крыльев бабочек струился радужный свет, стреляя синими, красными, зелеными лучиками, расцвечивая ими небо и землю, превращая равнину в цветочный луг, на котором паслись широкогрудые олени с ветвистыми рогами, гуляли могучие мохнатые зубры, кряжистые, как гранитные уступы, отдыхали белые волки, плясали мелкие пушистые собачки. Над этим прекрасным миром засияло горячее солнце, в нем было тепло и покойно, радостно, счастливо. В нем волки не охотились на оленей, в нем зубры не рвали травы, в нем птицы не ловили прекрасных ярких бабочек, вьющихся вокруг Устиньи…

Звери как-то неожиданно повернули к ней свои морды, словно хотели о чем-то узнать. Девушка подняла руку, позволив сесть на ладонь нескольким бабочкам, рассмеялась, и пошла на луг…

* * *

Для Маюни этот день стал невероятно тяжелым испытанием. Половину дня и всю ночь он, вместе с другими казаками, свежевал огромные туши, резал мясо, носил его на берег, складывая в струги, спешно возвращался обратно за новым грузом. Вымотался следопыт изрядно – однако же, когда все смогли отдохнуть, проклятая ведьма сир-тя огорошила его известием о бегстве Устиньи.

Остяк вырос в здешних местах и хорошо знал, что зимой здесь даже умелому охотнику в одиночку выжить непросто. А уж женщине, да еще из чужих краев… Его Ус-нэ, его прекрасная белая дева, которой он собрался посвятить свою жизнь – она уплыла на смерть!

Искать виновных юному шаману было некогда, мысли направились лишь на то, что нужно делать для спасения светлой девы. Уже через несколько мгновений следопыт собрался, выбрав самый легкий, а значит – самый быстрый берестяной челнок, бросив в него сыромятные шкуры от казачьих волокуш, тяжелый плотницкий топор, туесок с сушеным мясом – толкнул лодку на воду и взялся за весло. Спасибо мерзкой Митаюке – он знал хотя бы направление.

Второй удачей стал наступающий рассвет. У него впереди был полный световой день!

– Четыре дня… – остяк стоял на одном колене, быстро работал веслом и гнал челнок с такой скоростью, что вода аж шипела, выскальзывая из-под берестяного днища. – Одна, на тяжелой лодке… Устинья сильная, но уж не такая, чтобы с воином тягаться… Вдвое медленнее поплывет… Челнок легче… Это еще вдвое… За день догоню…

Лодка шипела, как змея, чуть приседая после каждого гребка, и снова выпрыгивала из воды, норовя забраться на гребни волн. Море было милостиво к остяку и не бурлило, качаясь длинными пологими валами, низкое солнце ярко светило вдоль земли с кристально чистого неба – и это небо пугало юного шамана больше всего. Ясные ночи самые холодные, а он не помнил у Устиньи иной одежды, кроме сарафана и его легкой кухлянки. Между тем северные земли бывают очень, очень холодными. Особенно там, где нет колдовского солнца, а истинное надолго прячется за горизонт.

Маюни греб не переставая, не замечая ни усталости, ни голода; забыв обо всем, кроме Ус-нэ, опять ищущей погибели где-то там, впереди, на мрачных ледяных берегах.

Узкая и длинная берестяная лодочка неслась со скоростью бегущего человека, час за часом скользя по гладкой воде. Колдовское солнце уже давно исчезло, скрылось позади за краем берега, вслед с вершинами далекого леса и забрав с собой половину тепла. Теперь встречный ветер стал колючим, от днища челнока тянуло морозцем и ноги ощутимо мерзли, изо рта вырывался пар. Однако шаману из древнего рода Ыттыргын все это было нипочем. Он даже лучше себя почувствовал – не так парился, непрерывно работая веслом.

Настоящее, южное солнце, ненадолго приподнявшись над водами впереди, покатилось вниз, начало медленно тонуть – и вместе с ним над волнами и берегом стала сгущаться мгла.

– Нет, нет!!! – взмолился Маюни. – Не исчезай! В темноте я не смогу найти свою милую Ус-нэ! Я не увижу ее ни среди моря, ни у берега! Не забирай свой свет, милое солнце. Оставь мне хоть немного!

Наивная мольба не принесла пользы – темнота подкралась к следопыту, обняла его, словно укутала непроглядным покрывалом, и только высокие звезды нижнего неба предательски подмигивали охотнику, позволяя разве лишь угадывать силуэт челнока, да подсвечивая берег отблесками инея на мху и камнях. Различить же чужую лодку сквозь тьму он не смог бы и в нескольких шагах.

– О боги! О великий Хонт-Торум, о дева Мис-нэ, не поступайте так со мной! – в отчаянии закричал молодой шаман. – Я не могу ждать утра! В ночи семь дочерей отца смерти глазасты, как совы. Они найдут мою Ус-нэ, они сожрут ее душу, оледенят ее тело, они не дадут ей дождаться меня, услышать слово мое, обнять меня, ответить на мою просьбу! Помогите мне, вашему потомку! Помогите охотнику из рода Ыттыргын! А-а-а…

Маюни повернул к берегу, выпрыгнул из челнока, сдернул с пояса свой бубен, несколько раз ударил к него, потом содрал через голову малицу и глубоко резанул себя ножом по плечу, принося духам кровавую жертву, снова ударил в бубен:

– Вас зову, предки мои и покровители! Вас зову, боги и духи земли манси! Вас зову, всех кто желает испить моей крови! Приходите ко мне, будьте сыты, духи этого края. Пейте меня, ешьте! Но отзовитесь мне, последнему Маюни из зрячего рода Ыттыргын!

Юный шаман еще несколько раз резанул свое плечо и снова стал бить в старый, как сам шаманский род, бубен, впитавший души и силу многих, очень многих его предков.

Щедрое предложение было услышано – и паренек почти сразу ощутил движения рядом с собой, заметил какие-то туманные облачка, что вырастали из-под земли или слетались издалека, дабы припасть к его плечу. Очень скоро оно стало стыть от прикосновений холодных существ неживого мира. Маюни снова ударил в бубен, потребовал:

– Ответьте мне, духи берега, где дева белая из чужих земель, что плыла по этим волнам?!

– Зачем она тебе, Ыттыргын народа манси? – пошел шепоток по зарослям мха. – Она чужая, чужая… Она тебе не нужна… Она чужая… Ищи свою… Ищи манси…

– Не хочу другой! – отрезал шаман. – Хочу сердцу милую! Ус-нэ найти желаю. Покажите ее!

– Чужа-а-ая… – опять напомнили духи.

– Вы пили кровь мою, – напомнил Маюни. – Вы насыщались плотью моей. Я дал вам то, чего вы желали. Теперь вы должны дать мне то, чего хочу я. – И он потребовал: – Покажите мне путь к белой иноземке!

– Ей хорошо… Ыттыргын… Ей тепло… Ей весело… Не ищи… Она пошла дорогой света… В добрый мир, в яркий мир, в теплый мир. В цветочные луга, в душистые поля… Не ищи!

– Покажите мне путь, или я прокляну вас своей плотью! – ударил в бубен Маюни. – Вы пили мою кровь, вы ели мою плоть. Вы плоть от плоти моей! Мое проклятие, ваше проклятие!

– Зачем?! – испуганно отпрянули белесые создания. – Не ищи… Пойдешь за нашедшей свет, сам уйдешь по пути света…

– Лучше я пойду по пути света, чем останусь без моей единственной Ус-нэ! Укажите мне этот путь, я готов!

– Ты не должен уходить по пути света, Маюни, – неожиданно прозвучал вполне ясный и твердый женский голос, и вслед за ним к шаману вышли крепкий, широкогрудый олень с ветвистыми рогами и тонкомордая телочка. – Ты последний из рода Ыттыргын, ты обязан оставить детей в нижнем мире. Грусти о белокожей чужой, помни о ней. Но найди себе жену народа манси и оставь детей, что продолжат древний род Ыттыргын!

– Зачем нижнему миру потомки Ыттыргын, коли шаман из этого рода не способен спасти даже своей ненаглядной избранницы? Разве достоин я жизни после этого, лесная дева Мис-нэ? Даже дороги света я буду недостоин, духи земли! Темные воды должны стать моим местом, и пусть могучий холодный Нгэрм вечно терзает мою душу, недостойную имени предков!

Олени повернули морды друг к другу и разошлись, удаляясь темноту искрящейся инеем равнины. Духи же, пившие кровь, прильнули, шепча:

– Ищи бабочек, Маюни рода Ыттыргын… Ищи бабочек, зови чужую… Не ходи по пути света, не ходи в теплый мир… Пусть чужая отзовется… Услышит – твоя!

Остяк метнулся к челноку, на ходу подобрав малицу, бросил в лодку, столкнул, запрыгнул сам и погреб дальше, поглядывая на берег. Там хорошо видимые во мраке ночи, вились белые тени и бродили полупрозрачные олени; там нюхали траву зубры и играли с лисами песцы, там бродили волки и сидели на деревьях совы… Причем и те, и те были слабо различимые, белые, почти прозрачные.

Маюни греб и греб, не жалея сил, опасаясь теперь рассвета куда более, нежели недавно страшился ночи. Прошел час, другой, третий… Четвертый… Как вдруг впереди, далеко на берегу, он и вправду увидел кружащиеся искорки, словно ветер поднял в воздух хлопья искрящегося в звездных лучах инея и теперь играл ими, то подбрасывая, то роняя, то раскачивая или собирая в облако. И там, среди этих порхающих искр, играла длинноволосая дева, одетая в просторное, русского покроя, платье.

– О боги, великий Хонт-Торум! – Маюни рванул к себе перекладину весла, круто поворачивая к берегу, выскочил, побежал было к порхающим бабочкам, но вовремя спохватился.

Это были существа иного мира, мира духов. Ему же была нужна настоящая, живая Ус-нэ!

Паренек повернул обратно к берегу, побежал вдоль него и почти сразу наткнулся на полувытащенную лодку. Из-под груды сетей на носу светлым пятном проглядывал носок сапога.

– О боги, Ус-нэ! – Маюни откинул сети, наклонился к девушке.

Казачка была холодной, как снег, и вроде как не дышала, на ее ресницах и волосах уже не таял иней, кухлянка и сарафан заледенели, кожа… Кожа еще оставалась мягкой, но приняла синюшный, мертвенный цвет.

Маюни вскинул голову и жалобно завыл, как попавшийся в капкан волк, не в силах справиться с накатившейся волной отчаяния. Потом резко повернул голову к берегу. Там продолжала играть с бабочками полупрозрачная дева в сарафане. Душа Устиньи еще не ушла на нижнее небо, она была совсем рядом, ее еще можно было позвать. Было бы куда…

Молодой шаман прикусил губу, оглядываясь. Подхватил девушку на руки, вынес дальше на берег, потом сбегал за сетями, подложил ей под спину. Метнулся за топором, и решительно стал рубить лодку – никаких других дров окрест он просто не видел. Через несколько минут перед казачкой заполыхал костер. Маюни торопливо содрал с девушки всю одежду – застывшая, она сейчас больше леденила, нежели согревала – притащил днище лодки, подпихнул Устинье под спину, под комки сети, придавая телу вертикальное положение и оберегая спину любимой от холодного ветра, а сам продолжил рубить на куски борта.

Хорошо просмоленная древесина занималась быстро, горела жарко и долго, перед костром очень скоро стало тепло. Паренек посадил девушку ровнее, расправил, чтобы на тело не падало теней, чтобы огненные отблески равномерно согревали все места. Вскоре синева прошла, Устинья стала выглядеть, как обычно… Наверное – ибо обнаженной Маюни ее никогда не видел. А сейчас – не мог любоваться, не мог оценить. Сейчас его помыслы были направлены совершенно на другое.

Шаман ударил в бубен, обращая на себя внимание духов, глубоко вздохнул, запел:

– Услышьте меня, обитатели земли и неба; услышьте меня, обитатели вод полей. Отзовитесь мне, боги и духи. И ты услышь меня, прекрасная Ус-нэ. Услышь меня, Ус-нэ, ответь на мое слово, протяни ко мне свою руку, обними меня своим телом…

Ныне Маюни и без того находился в состоянии, когда видел потусторонние существа без особых стараний, а потому и духи отозвались почти сразу. К шаману прилетели бабочки, запорхали вокруг, а следом подошла и Устинья, улыбнулась – и с готовностью протянула руку:

– Пойдем!

Однако Маюни вовремя вспомнил предупреждение духов, и прозрачной казачке руки не подал – взял ее за настоящую, холодную ладонь, погладил по пальцам и снова позвал:

– Ко мне возвертайся, прекрасная Ус-нэ. Ненаглядная моя, чудесная, желанная. Я буду любоваться тобой, Ус-нэ, я буду обнимать и ласкать тебя, Ус-нэ, буду заботиться о тебе и тешить своими песнями.

– Я рада видеть тебя, мой милый Маюни, – девушка протянула ему уже обе руки. – Пойдем со мной! Там тепло и весело, там светло и красиво!

– Я стану баловать тебя лесными ягодами и звериными шкурами, я стану потчевать тебя рыбой и мясом, я стану греть тебя ночью и восхищаться тобою днем, моя Ус-нэ, – взял ее за настоящие кисти шаман. – Не уходи к свету и теплу, Ус-нэ. Возвращайся! Без тебя мне холодно и темно, без тебя для меня нет этого мира. Вернись ко мне, Ус-нэ!

Уговаривая Устинью остаться, остяк подбрасывал и подбрасывал в костер тес от порубленной лодки – пока, вдруг, вытянутая рука не опустилась в пустоту. Дерево кончилось. Маюни запнулся, заметался – но запасы дров кончились. Ночь же еще и не думала завершаться. Следопыт задумался совсем ненадолго. Сбегал к своему челноку, выгреб шкуры и кожи, вернулся. Поворошил угли, хорошенько их раздул, выжимая остатки тепла, а потом решительно смел в сторону, накрыл горячее кострище двумя слоями толстых кож, сверху осторожно опустил сверху обнаженную девушку, закидал обнаженное тело остальными шкурами, затем разделся сам и тоже забрался под шкуры. Вытянулся на боку рядом, поглаживая в темноте живот Устиньи, ее ноги, руки плечи:

– Не уходи от меня, прекрасная Ус-нэ. Ты мой свет, ты мое тепло, ты мой день, ты моя радость. Нет жизни без тебя, прекрасная Ус-нэ. Прошу тебя, вернись!

А над девушкой продолжали порхать бабочки. Яркие, прекрасные, они, похоже, не замечали, что летают прямо сквозь меха, и что под многими слоями покрывал их нечему освещать.

В укрытии над горячей землей очень быстро стало жарко до пота. Маюни, проведя ладонью от плеча девушки к ее бедру прошептал последнее:

– Вернись… – и уронил голову. Две бессонные ночи оказались сильнее его любви.

* * *

Устинья чувствовала себя легко и свободно, дыша полной грудью и наслаждаясь теплом и светом. Ее не боялись звери и птицы, цветы вокруг были яркими, а пахли густо и сладко, словно липовый мед. Волки позволяли гладить себя по загривку, пушистые зверьки играли возле ног, а олени тыкались мордами в ладони и звали за собой. И она пошла бы – но внезапно услышала невероятно знакомое: «бум-м-м!»; звонкое в начале звука и низко тягучее потом. Этот звук Устинья не спутала бы ни с одним другим, так часто его доводилось слышать. Звук бубна, разом колыхнувший в груди радостные воспоминания.

– Маюни! – оглянулась девушка.

Это был действительно он, юный шаман в своей истрепанной малице поверх подаренных казаками суконных порток и кафтана. Часть обновок, привезенных из Пустозерского острога, досталась и на долю принятого в ватагу следопыта. Паренек стоял на берегу и звал Устинью к себе, выкликая имя, ставшее для казачки почти привычным:

– Ус-нэ, моя Ус-нэ! Вернись ко мне, Ус-нэ!

– Маюни… – душа наполнилась теплом. – Иди сюда, друг мой! Иди ко мне, тут хорошо.

– Вернись ко мне, Ус-нэ!

Казачка двинулась к нему – и вдруг испытала очень странное чувство, как будто она стоит на краю высокого, многосаженного обрыва, а паренек находится внизу – и потому дотянуться до него девушке никак не удается. Глазами – вот он, шаман, совсем рядом. А по ощущениям – далеко внизу. Словно на небесах Устинья стоит, а Маюни – на земле. Никаких рук дотянуться не хватит…

– Ты же сможешь, ты шаман! – взмолилась казачка, пытаясь дотронуться до паренька хотя бы кончиками пальцев. – Иди сюда!

– Вернись ко мне, Ус-нэ!

– Маюни, поднимайся! Тут хорошо! Тут светло и счастливо. Дай руку!

– Мне плохо без тебя, Ус-нэ! Без тебя нет жизни, нет солнца, нет неба, нет земли. Без тебя этот мир пуст, Ус-нэ! Вернись ко мне, вернись!

– Я тоже скучаю по тебе, Маюни! Хочешь быть со мной вместе – дай руку!

– Ты прекрасна, как рассвет, Ус-нэ! Твой голос чарует, как пение птиц, твой аромат подобен запаху цветов, твои прикосновения горячи, как пламень! Вернись ко мне, Ус-нэ! Я стану холить тебя, как важенку. Буду укутывать мехами, стану кормить парным мясом, буду греть у горячего костра. Вернись!

– Здесь лучше, чем внизу, Маюни. Дай руку! Мы войдем в этот мир вместе!

– Вернись ко мне, Ус-нэ! Без тебя мир черен, как ночное море, без тебя мир горек, как старая полынь, без тебя солнце тускло, а огонь холоден. Вернись!

Молодой шаман словно не слышал ее просьб и никак не пытался дотянуться до протянутых рук. А без Маюни девушке казалось одиноко. Она слишком привыкла к преданному поклоннику, чтобы просто отвернуться и уйти. И как ни красивы были волки, как ни ласковы звери, как ни звали ее олени – Устинья все колебалась, стоя на краю невидимого обрыва.

Между тем Маюни перестал бить в бубен, занявшись чем-то другим. Засуетился, запыхтел, застонал, а потом лег, вытянулся во весь рост. Сердце Устиньи на миг кольнуло ревностью – неужели забыл? Но тут в ушах зазвучал знакомый шепот:

– Не уходи от меня, прекрасная Ус-нэ. Ты мой свет, ты мое тепло, ты мой день, ты моя радость. Нет жизни без тебя, прекрасная Ус-нэ. Прошу тебя, вернись! – голос становился все тише и тише, пока не затих последней просьбой: – Вернись…

– Маюни? – встревожилась казачка наступившей тишине. – Маюни, с тобой все в порядке? Маюни, ты жив?

Устинья затопталась на краю обрыва, вглядываясь в неподвижное тело. Сзади тревожно зафыркали олени, тревожно завыли волки, но девушка даже не оглянулась.

– Маюни… – она зажмурилась и сделала шаг вперед, в пропасть… И тут же девушке стало жарко, душно. На тело давила тяжесть, ноги и кончики пальцев сильно кололо, словно кто-то стегал их ветками акации, живот подвело, шея затекла, нос щипало, словно после ожога. Единственной наградой за все эти мучения было сопение Маюни, спящего рядом с ней в кромешной темноте.

Все-таки они оказались вместе. Смогли.

Казачка вздохнула, закрыла глаза и тоже провалилась в глубокий сон.

Проснулась Устинья от странного ощущения – словно что-то двигается по бедру снизу вверх, скользя прямо по телу. Она вздрогнула, накрыла это место рукой – и ощутила ладонь за своей обнаженной ноге!

– Ус-нэ! Ты вернулась! – радостно воскликнул в темноте Маюни.

– Я что, голая?! – возмущенно взвилась девушка. – Ты меня раздел?! Да как ты смеешь?!

– Не вставай, Ус-нэ! – испуганно остановил ее остяк. – Не вставай, замерзнешь! Тут тепло, снаружи холодно, да-а…

– Я голая?! – продолжала возмущаться казачка, оставив, однако, попытки встать.

– В одежде не согреть тебя было, да-а… Холодная совсем одежда, ледяная вся, – забеспокоился молодой шаман. – Она бы грелась, а ты мерзла, да-а… Нельзя одетой отогреваться, Ус-нэ, не получается никак, да-а…

– Не смотри на меня! – потребовала Устинья, хотя в темноте все равно было не различить ни зги. – Где мое платье?

– Снаружи оно, Ус-нэ, да-а… Нельзя его надевать, Ус-нэ, замерзнешь, да-а… – паренек явно беспокоился и частил: – Ледяное, да-а… Греть надо, сушить, да-а… Потом надевать, да-а…

– И чего мне теперь, голой тут лежать, да-а? – передразнила его девушка.

– Лежать, да-а… – подтвердил шаман. – Тут тепло. Уйдешь, остынет. Ждать надобно. Дрова найду, костер разведу, платье и кухлянку высушу. Тогда оденешься, да-а…

– Есть очень хочется, Маюни… – со вздохом призналась Устинья.

– Это хорошо, Ус-нэ! – обрадовался молодой шаман. – Здоровый человек завсегда кушать хочет. Ты лежи, да-а… У тебя холод внутри, знамо, остался. Замерзнешь быстро на холоде. Сейчас кормить стану, греть стану, да-а…

Маюни тихонько, не поднимая краев, выполз из-под меховых покрывал, толкая перед собой ночевавшую под боком одежду и, едва оказавшись снаружи, торопливо оделся, пока рубаха, штаны и кафтан не остыли.

Впрочем, настоящего холода в здешние места еще не пришло. Да, изо рта валил пар. Да, изморось на мхе и корявых деревцах не таяла. Да, вдоль берега местами поблескивали ледяные корочки. Однако море еще не замерзало, пальцы без рукавиц не немели, веки, волосы, края капюшона от дыхания не индевели. Так что, в общем, можно сказать – тепло еще было в этих землях. Зима пока не пришла. Просто осень.

Покрутившись возле стоянки, остяк быстро нашел широкую прозрачную лужу, пробил котелком тонкий лед, зачерпнул воды:

– Хорошо, да-а… Милостью доброй Мис-нэ, инея собирать не пришлось, – пробормотал он, возвращаясь к берегу. – Вода кипит быстро, таять не надобно…

Тяжелым плотницким топором следопыт быстро поколол остатки лодочного днища, что подкладывал ночью под спину девушки, сложил костер, пристроил котелок сверху, сам же пока начал разбирать путаные сети, оттягивая и складывая в петли. Вскоре стало ясно, почему они оказались в лодке, а не в воде:

– Дырка на дырке, да-а… Чинить надобно ставень, иначе токмо зря мокнуть в море будет.

Вскорости котелок закипел. Остяк снял его с огня, щедрой рукой сыпанул горсть пряных трав и пару горстей сушеного мяса, накрыл крышкой, полез под полог:

– Ты здесь, Ус-нэ?

– Куда же я денусь, Маюни, голая и голодная?

– Сейчас сытая будешь и теплая, Ус-нэ, – остяк сел, головой поднимая шкуры. Внутри образовалось немного пространства, как в очень маленькой юрте. – Здесь котелок горячий, Ус-нэ, от него тепло идет. Вот тебе ложка моя. Как остывать начнет, ты кушай, да-а… Пока горячий, кушай. Внутри согреешься, снаружи согреешься. Хорошо будет, да-а…

– Не вижу ничего!

– Рукой осторожно двигай, пока не тронешь. Как тронешь, рядом садись.

Девушка зашевелилась, вскоре испуганно ойкнула, шкуры колыхнулись:

– Нашла!

Маюни повел рукой на звук, ощутил мягкую кожу – тут же испуганно отдернул пальцы, но спохватился, и снова потянулся туда же:

– Вот, ложку бери.

– Ага, чувствую… А ты чем кушать станешь?

– Сыт я, Ус-нэ. Вчера крепко наелся. Ты ешь, я за дровами схожу.

Пусть зима еще не началась, однако же без дров человеку даже в теплую погоду не выжить, и потому, выбравшись из-под шкур, Маюни снова взялся за топор и отправился от берега в глубину земель.

Окрестности не радовали – то тут, то там стояли лишь отдельные деревца, к тому же живые. То есть – сырые. Правда, где-то вдалеке различались лесные кроны, однако… Однако путь туда лежал долгий, а дрова требовались прямо здесь и сейчас. И пришлось шаману рыскать из стороны в сторону, ако мышкующая лиса, в поисках упавших деревьев. Здесь, рядом с соленым морем, на ветрах, холоде и влажной земле деревца мало того, что вырастали уродливыми – так еще и не жили долго.

За несколько часов пареньку удалось набрать солидную охапку сухого валежника – но это было всё. Искать возле их стоянки было больше нечего. Только время понапрасну потеряешь.

Порубив добычу на небольшие палочки, Маюни еще раз заварил сушеное мясо, мысленно отметив, что припасов хватит еще дня на два, не более – и полез под полог.

– Вот, Ус-нэ, кушай. Ты здесь не мерзнешь?

– Нет, здесь тепло, – покачала головой казачка. – Только темно и скучно.

– Потерпи еще немного, милая Ус-нэ. Дров нет, слег нет. Некуда пока выходить. Не сердись, но и одежды твоей сушить негде.

– И долго еще ждать?

– Пару дней потерпи, прекрасная Ус-нэ.

– Чем ты там шуршишь?

– Одежду снимаю, Ус-нэ.

– Зачем?!

– Под большим пологом без одежды нужно быть, да-а… В одежде каждый за себя, холодно. Без одежды друг друга греть можно, ничего не мешает. Теплее выходит, да-а…

– Врешь ты все… – неуверенно ответила девушка.

– Тебе тепло от котелка, Ус-нэ?

– Да, – пожала невидимыми плечами казачка.

– А в одежде ты тепло сие ощутила бы?

– Ладно, грейся, – разрешила Устинья. – Все равно тьма непроглядная. Снаружи ныне день али ночь?

– Вечер поздний, да-а… Скоро темно будет.

– День, выходит, прошел? – вздохнула казачка и настойчиво предложила: – Ты кушай, Маюни. Знаю, с утра голодный. Ныне ты первый поешь, а я опосля, что останется. Я еще почти сытая. Вот, ложку возьми.

Остяк от предложения отказываться не стал, пристроился к котелку. Подкрепившись, передвинул варево девушке и спросил:

– А как ты оказалась здесь, Ус-нэ? Зачем лодку взяла, зачем из острога уплыла? Одна, без припасов, в зиму убежала, да-а… Зело опасно сие. Плохо, да-а…

– Не напоминай мне о сем, Маюни, хорошо?

– Конечно, Ус-нэ, – услышав печальный вздох, моментально согласился следопыт. – Не рассказывай.

Девушка некоторое время молча кушала, потом сама же не выдержала, выплеснула:

– Настю атаманскую я подругой считала, а она про меня слухи дурные распускать затеяла! Смеялись все, кроме Митаюки, токмо она верной оказалась, оберегала. Однако, как Настя сама дразнить начала, не стерпела я и прочь поплыла, куда глаза глядят.

– Ай, не Митаюки ли подлая тебе сие сказывала?! – моментально насторожился молодой шаман. – Лживая она тварь, гнусная, нельзя верить слову ни одному! Да-а… Митаюки сир-тя знатная, колдовского народа порождение! Враньем они одним живут, на горести чужой радость себе строят. Зря ты ей поверила, да-а… Лжива Митаюки, не подруга тебе ни разу. Обманщица! Погубить, мыслю, замыслила, вот и хитрила.

– Совсем ничему верить нельзя?

– Ни одному слову!

– Совсем-совсем? – Если бы не полный мрак, даже наивный Маюни понял бы по ехидной усмешке девушки, что его заманивают в ловушку. Но шаманенок не видел своей избранницы, и потому решительно отрезал:

– Ничему и никогда!

– Жалко… – казачка облизала ложку, сунула в опустевший котелок и вытянулась на подстилке во весь рост. – Митаюки говорила, что ты самый лучший и преданный из парней, что мне нужно крепко за тебя держаться, довериться полностью и связаться навеки. Жалко, что она такая врунья.

– Митаюки так говорила про меня?! – паренек настолько опешил, что не заметил насмешки.

– Каждый день хвалила, – мстительно добавила Устинья. – Попрекала, что к себе тебя не допускаю, что холодна излишне. О любви твоей говорила, хвалила, что охотник ты хороший, что следопыт, и что добыча за тобой есть, и ты дом мне купить или построить сможешь, баловать станешь, холить и лелеять. Что держаться я должна за тебя крепко, судьбу свою в твои руки отдать и не сомневаться. Жалко, что врала, правда?

– Митаюки-нэ, из народа сир-тя, соблазнившая Матвея Серьгу, хвалила меня, называла достойным мужем и советовала тебе выбрать меня в мужья? – слова казачки словно оглушили Маюни, и он совершенно не замечал забавности в шутке Устиньи. – Неужели она так хорошо обо мне отзывалась?!

– Да, моя подружка из местных пленниц считает тебя удачным выбором, – вздохнула девушка, смирившись с непонятливостью остяка. – А ты сам, Маюни? Как ты оказался на этом берегу.

– Это была Митаюки-нэ, да-а… – припомнил молодой шаман. – Сказала, тревожится о тебе из-за слухов, каковые атаманова жена распускает. Что не нравлюсь я ей, ведьме сир-тя. Но раз уж между мной и тобою, Ус-нэ, все столь славно складывается, ради тебя помочь желает… Да-а… Даже мне, злому и грубому, да-а… И указала, куда ты уплыть могла, когда бежала, и как путешествовать собираешься. Так я тебя и нашел… Ее советами…

– Так сказываешь, врет всегда моя подружка? Что ни слово, то обман?

– Выходит, она к нам всей душой открыта, с добром и заботой, а я ее хаю, проклинаю и оскорбляю постоянно? А она все едино токмо хорошее обо мне сказывала? – все еще не мог прийти в себя паренек. – Терпела и хвалила?

– Ну, положим, не себе в мужья она тебя прочила, о моей судьбе заботилась, – пожала плечами Устинья. – Так что ненависть твою ей бы терпеть не пришлось. Не чаще бы, чем в остроге, тебя видела. У нас своя семья, а у нее своя. Помашет тебе рукой издалека, вот и все знакомство.

– Ох, стыд какой, да-а… – Маюни вытянулся рядом с девушкой, придвинулся вплотную. – Я ее ведьмой злой в глаза кричал, а она тем же временем тебе сказывала, какой из меня следопыт добрый и муж заботливый. И как ни обижал, все едино добра нам с тобой желала… Да-а… Как же теперь прощения у нее выпросить? После позора такого я ей в глаза смотреть не смогу!

– Она вроде не обижалась, – Устинья, утешая, потрепала волосы невидимому рядом пареньку. – Понимала, отчего в тебе к ней злости столько.

– То и стыдно, да-а… Она добром на плохое ответить смогла. Во мне же токмо ненависть и живет, – покаялся остяк. – Хотя видел, казакам она помогала, как могла, себя не жалеючи. И, верно, не обманывала из ватажников никого. Мы ведь в остроге все заедино, да-а… Она так смогла, ко всем с добротой. А я, получается, не смог? На своих и чужих ватагу единую делю?

– Коли извинишься, она обиды держать не станет, – пообещала казачка, продолжая поглаживать тело прижавшегося паренька. – Митаюки беззлобная и отходчивая. Я ее знаю. С первого дня, как появилась, всегда ее токмо с улыбкой видела.

Тут рука Устиньи внезапно коснулась горячего упругого отростка, заметить которого, понятно, не могла. Девушка ойкнула, отдернула руку и отпрянула. Паренек тоже отдернулся было – но уже через несколько мгновений придвинулся обратно:

– Нельзя врозь лежать, Ус-нэ, да-а… Холодно. Греть друг друга надобно. Давай спиной я повернусь, ты к ней прижмешься…

Девушка молча послушалась, прижалась, ощущая каждым изгибом своего тела горячую кожу молодого шамана. Рука ее, лежа сверху на боку, случайно касалась бедра паренька и все еще помнила недавнее прикосновение.

«Мужикам постоянно только одного хочется… У них у всех одно на уме… Ненасытные… Только о том и думают… – сразу всплыли в голове неизменные бабьи разговоры. – Маюни тоже, наверное, лишь о сем и мечтает, надеется, мучается. Эвон, какой тугой и горячий…»

Срамные мысли вызвали горячие волны внизу живота, а волны – воспоминание об уродливых тварях, что терзали ее беззащитное тело; их тяжесть, смрад… Боль…

Похоже, Устинья слишком уж явственно содрогнулась от воспоминаний – Маюни закрутился, повернулся лицом, ткнулся губами в плечо, рукой провел по груди… Конечно же случайно. Ведь темнота…

– Ус-нэ, что с тобой? Тебе холодно? Поддувает? Колет где-то?

Девушка откинулась на спину, и остяк оказался сверху.

«А ведь Маюни спас мне жизнь… – продолжали мучить казачку путаные мысли. – И это единственное, чем я могу его отблагодарить. То, чего ему так хочется, о чем все его мысли… Если уж менквов стерпела, нечто ради Маюни маненько потерпеть не смогу? Чуть потерпеть, но зато он будет счастлив. Разве он не заслужил?!»

– Тут где-то мой пояс, Ус-нэ. Не наколись на него!

– Ты хочешь этого, Маюни? – спросила девушка.

– Чего?

Руки Устиньи скользнули вниз, и прикосновение пальцев достаточно ясно показало, о чем идет речь.

– Я… Этого… – громко сглотнул паренек.

– Так сделай это. Немедленно! Или я передумаю… – Устинья откинула голову, закрыла глаза и прикусила губу, готовясь терпеть.

Маюни, похоже, действительно уже давно был истерзан желаниями, и ждать, колебаться, не стал – войдя резко и жадно, с нетерпеливостью голодного хищника, наконец-то схватившего добычу, стремившегося завладеть всем, что только успевает, пока нежданную удачу не отобрали. Но… Но Устинья не ощутила никакой боли. Ни боли, ни омерзения, ни ненависти. Разве можно ненавидеть ласкового, как кутенок, Маюни? Это был он, ставший теперь совсем уже близким. А без боли и омерзения происходившее было…

Девушка обняла паренька за спину, прижав крепче, обхватила ногами, тяжело дыша. Готовность перетерпеть небольшое мучение ради преданного шаманенка быстро сменилась согласием потерпеть и подольше… Даже сильно дольше… И даже…

Паренек вдруг мелко задрожал, напрягся, застонал, выдохнул и обмяк, так и оставив Устинью в смешении непонятых ощущений. Но теперь она с огромным облегчением поняла, что если рядом будет именно Маюни – то не так уж и страшно отдаваться мужскому желанию хоть каждую ночь подряд.

Девушка повернулась на бок, нашла ладонью лицо паренька, провела пальцами по щеке, погладила по голове, плечу:

– Теперь можешь прижиматься смело, мой храбрый следопыт. Колоться ничего не будет.

– А если будет? – обиженно ответил шаман.

– Если будет, – рассмеялась Устинья, – тогда колись!

Она придвинулась и несколько раз его куда-то поцеловала. Поди, разбери в темноте – куда?

Утро Маюни встретил с таким чувством в душе, словно родился заново. И сил прибавилось, и дышалось легче, и небо голубее стало, и солнце ярче. К далекому, стоящему у далекого горизонта лесу он домчался еще до полудня, даже не запыхавшись и с легкостью вычислил среди редко стоящих деревьев с десяток самых удобных стволов, решительно их свалил и за комли потянул к морю. Поднять все десять за раз у него, конечно, не получилось – но молодой шаман не сдался, взяв сперва пять, протащил их две сотни шагов, потом вернулся за остальными, протянул вперед уже их, вернулся…

Путь, понятно, занял остаток дня и изрядную часть ночи – но Маюни справился, возле стоянки порубил с хлыстов ветки и сложил высокий костер, возле которого удалось наконец-то развесить заледеневшую одежду казачки.

Жаркий костер из веток прогорел, понятно, куда быстрее, нежели обычные дрова – но прогреть платье и кухлянку его тепла хватило, и еще воду вскипятить удалось, чтобы запарить густое мясное варево.

Когда паренек забрался под покрывало, его встретили объятия и поцелуи:

– Ну наконец-то, Маюни! Я уже извелась вся, так долго тебя не было!

– Ус-нэ, милая моя Ус-нэ! Как же я соскучился!

– Ой! Какой ты холодный!

– Прости, Ус-нэ, это малица. Сейчас я ее сниму…

В полной темноте, совершенно обнаженные, они по очереди поели из котелка, после чего, разгоряченные вытянулись во весь рост, прижимаясь друг к другу. И Устинья отнеслась к этому с легкостью, ибо это был ее Маюни, которого приятно обнимать и целовать. А кроме того – она больше не боялась боли. Теперь в девушке не осталось больше ничего, кроме любопытства к тем странным ощущениям, которые она так и не успела толком ощутить.

– Милая моя Ус-нэ… – неуверенно спросил молодой шаман. – Скажи, а вчера…

Казачка не дала ему закончить вопроса, закрыв губы поцелуем. Маюни понял, что это и есть ответ – приподнялся, и тоже на ощупь начал тыкаться губами в ее плечи, подбородок, грудь, шею плечо… К счастью, столь неуклюжие ласки не заняли у него много времени, и он оказался сверху. Устинья чуть развела ноги, согнув их в коленях, и замерла, с интересом прислушиваясь к тому, что сейчас будет происходить.

Толчок породил волну сладкого тепла, которое потекло наверх, заполняя тело, – и казачка с облегчением выдохнула и качнулась навстречу, познавая странное наслаждение, от которого едва не отказалась, которого боялась и ненавидела, и которое оказалось блаженным чудом, спрятанном в ее собственном теле. Достаточно лишь открыться, принять чужую страсть как награду, отдать себя этой страсти – и разум затопит череда ярких вспышек, раз за разом скрадывая все то, что ей так хотелось ощутить.

Устинья плавно всплыла из горячих внутренних всполохов, когда Маюни уже расслабленно посапывал рядом, так и не дождавшись ее благодарного поцелуя. Но девушка все равно погладила его по голове и крепче прижалась сбоку.

– Мой могучий следопыт, – прошептала она. – Как же хорошо, что ты меня догнал. Как же хорошо, что тебе нужна награда. Как же хорошо, что я могу тебя наградить.

Как ни странно, но Устинья уже не была уверена в том, терпит она все то, что позволяет с собой делать, – или с нетерпением ждет этого сама?

Новый день стал для молодых людей переломным. Он начался с того, что Маюни передал казачке высушенную одежду, а сам, выбравшись из-под покрывал, обрубил макушки принесенных накануне хлыстов, оставив от них только слеги в три человеческих роста высотой, три связал вместе, поставил вертикально, а потом поочередно, чтобы не опрокинуть, раздвинул жердины широко в стороны. Поджав комли камушками, он пошел по кругу, ставя поочередно остальные опоры: сперва для надежности прикапывая в гальку, потом опуская верхом на связку «треноги» и закрепляя.

Через час у Маюни был готов каркас чума, который шаман споро обвязал шкурами, крепя их снизу вверх слой за слоем. Это было, понятно, неправильно – вместо единого полотнища лепить подобную «чешую» – но ничего не поделаешь. Какие кожи есть – теми и приходится пользоваться. Зато на маленький чум шкур хватало с избытком, и покрытие получилось аж тройным, очень теплым.

Когда паренек заканчивал свои старания – Устинья уже осталась без «одеяла» и наблюдала за всем, слегка ежась. Маюни же быстро и ловко перетянул в чум подстилки их общей постели, разложил внутри вдоль стен, занес кусочки рубленых макушек, собрал тонкую щепу, высек кресалом на мох искру, раздул, запалил бересту, сунул ее под щепки. Выскочил наружу:

– Ус-нэ! Милая моя Ус-нэ! Прошу тебя, войди в этот дом и будь навсегда хозяйкой в нем и в моем сердце!

– Что же, Маюни… – улыбнулась казачка. – Коли так, веди!

Молодой паренек из древнего шаманского рода Ыттыргын, глупо и широко улыбаясь, взял белокожую девушку за руку и торжественно завел ее в чум, в котором уже вовсю полыхал огонь.

– Как тут здорово! – восхищенно охнула Устинья, после нескольких дней под толстым тяжелым покрывалом оказавшись в относительно просторном, высоком и теплом помещении.

– Так ты станешь хозяйкой моего очага, милая Ус-нэ? – с тревогой переспросил Маюни.

Устинья закинула руки ему за шею и, глядя в глаза, твердо пообещала:

– Отныне и навсегда, мой храбрый следопыт, мой Маюни, муж мой. Пока смерть не разлучит нас.

– Как это хорошо, Ус-нэ, да-а… – облегченно перевел дух шаман. – Ты оставайся здесь, поддерживай огонь. Мне нужно сбегать за дровами. Но сегодня я вернусь быстро. Заметил одно место не очень далеко, там должны быть!

О том, насколько важен горящий в чуме огонь, Устинья поняла ночью, когда Маюни затоптал перед сном прогорающие угли, выкинул их наружу, а горячий очаг закрыл двумя слоями толстых кожаных подстилок. На такой постели спать было жарко даже под одним лишь легким одеялом из шкуры товлынга – несмотря даже на трескучий мороз за тонкими стенами чума, способными защитить разве лишь от ветра.

Утром спозаранку, заварив для молодой жены остатки сушеного мяса, следопыт отправился на охоту, взяв с собой все тот же топор и опоясавшись казацкой саблей, рядом с которой висели на ремне два ножа разной длины – длинный, для сложных работ, и коротенький – порезать что-то мелкое, наколоть, расковырять.

Какое было оружие – такой стала и охота. Отойдя от стоянки на полверсты, Маюни пошел по широкому полукругу и очень скоро заметил среди мха небольшое потемнение. Опустившись возле темной норки шириной в половину кулака на колени, остяк вытянул из-за пояса топор и, используя его как лопату, быстро, в несколько ударов и рывков вверх, разрыл проход на глубину в три локтя, до самой жилой камеры, и стремительным ударом ножа пробил голову не успевшей очнуться ото сна еврашке.

Народы ненэй-ненэць на северных сусликов никогда не охотились. Еды в них почти никакой – даже большого зверька только одному человеку покушать хватит, и то полуголодным останешься; славы большой тоже нет – евражки глупые, никакого почета и уважения от такой добычи. Однако же все при том знали, что вкусные они, и шкурка ничего, теплая. Хотя носкости в ней, увы – никакой. Равно все знали и то, что снимать мех нужно сразу – уж очень быстро преть начинает. Посему Маюни свою скромную добычу сразу освежевал, спрятал в заплечную сумку, разрыл нору дальше и выгреб из кладовочки зверька запасы собранных им травяных семян. Не хлеб, конечно, – но в еду годится, коли другой не хватает.

Закончив с одной норой. Маюни пошел дальше и вскоре нашел еще одну. Еврашки – они ведь перед главным ходом завсегда площадочку среди травы и мха выгрызают, дабы стоять на ней и осматриваться. Если знаешь, что искать – такие проплешины издалека заметны.

Вторую нору следопыт разорил уже без прежней торопливости. Теперь он знал, что зверьки в спячке и никуда не денутся. Разделал тушку, собрал содержимое кладовой, двинулся дальше. Такая уж получалась охота: ходи да собирай, ровно баба за ягодами отправилась.

К полудню Маюни добыл шестерых еврашек, вернулся с ними к стоянке.

Устинья здесь тоже не скучала – найдя разобранную сеть и челнок, она неспешно заделывала дыры, увязывая нити в прямоугольники ячеек. Работа для казачки, сразу видно, была непривычной – однако двигалась. И если нити хватит – дня через три-четыре снасть будет готова, можно пользоваться.

– Ты уже вернулся, мой следопыт? – девушка бросила свое рукоделье, обняла паренька за шею, поцеловала, потянула к чуму: – Пошли греться! Ты ведь, мыслю, замерз?

– Некогда отсиживаться, – снял сумку Маюни. – За дровами идти надобно, их в хозяйстве завсегда мало, сколь ни приноси. Ты пока тушки присоли и шкурки почисти. Рукавицы тебе шить будем. Бо без них здесь никак нельзя. В настоящий холод пальцы враз обморозятся.

– Ух ты, как много! – заглянула Устинья в сумку. – Всего за полдня! Да ты и вправду лучший охотник в мире!

– Я обещал тебе, Ус-нэ, – довольно улыбнулся паренек. – Со мной ты никогда не узнаешь голода. А как ловушки поставлю, так и вовсе ни в чем отказа не узнаешь!

Стремясь обустроиться как можно удобнее и не разочаровать свою Ус-нэ, Маюни сделал целых три ходки, каждый раз возвращаясь тяжело груженным сучьями или стволами сухостоя. Успокоился молодой шаман, лишь когда на берег окончательно опустилась ночь, и в черных небесах заиграли высокие цветные всполохи. Он нырнул в жарко натопленный чум – Устинья, улыбаясь, помогла мужу раздеться, подала котелок с каким-то чуть кисловатым отваром. Не иначе ягоды местные казачка отыскала. Потом подала нанизанные на прутья тушки, хорошо посоленные и усыпанные сверху пряными травами.

– Очистила я шкурки от мездры, – сев напротив за очагом, отчиталась жена. – Присолила. Токмо много ее уходит, соли-то. Кончится скоро.

– Ничто, Ус-нэ, – степенно ответил Маюни, поджимая ноги. – Море рядом, дрова, милостью богов, я отыщу, да-а… Варить соль станем, как казаки делают.

Костер уже прогорел, и паренек выложил ветки с тушками над красными углями. Почти сразу на мясе вскипел жир, закапал вниз, превращаясь в маленькие голубоватые вспышки.

– Как прошел день? – прерывая затянувшееся молчание, спросил следопыт. – Без меня ничего не случилось?

– Нет, – пожала плечами казачка. – Только олень с важенкой недалече ходили и на меня посматривали.

– Олень? С оленихой? – удивился Маюни. – Странно. Я не видел ничего. Надобно следы завтра посмотреть. Олень бы нам зело пригодился. Мясо, шкура большая, рога для наконечников. Копье сделать можно будет.

– Не трогай их, Маюни, – попросила Устинья. – Их жалко. Они такие все величавые, белые совсем. И веет от них чем-то… Приятным, душистым, ровно гречихой цветущей.

Молодой шаман замер, уставясь на подрумянившиеся тушки. Потом торопливо перевернул их и стремглав выскочил наружу, даже не набросив на плечи малицу, но прихватив висящий на одной из опорных жердин бубен. Осмотрел берег, шепча молитвы. Потом ударил в бубен. Бил в него снова и снова. Ничего не менялось. Тогда Маюни выхватил нож и занес было над плечом – но вдруг ощутил движение, и в сотне шагов от себя увидел, как вышли прямо из темноты два ослепительно-белых на темном фоне красавца: могучий олень, выше человека ростом, с ветвистыми рогами, а рядом – стройная остромордая важенка без единого серого пятна. Парочка внимательно посмотрела на него, прямо в глаза, а потом отвернулась и пошла в темноту.

Маюни сглотнул и опустил бубен:

– Благодарю тебя, великий Хонт-Торум, благодарю тебя, лесная дева Мис-нэ…

– Ну что? – вышла следом Устинья, не поленившаяся накинуть кухлянку. – А-а, вон они, за лужей! Уходят.

– Ты их видишь? – настала очередь изумляться молодому шаману.

– Да… А что? – пожала плечами казачка.

– Духи тундры одобрили наш брак, милая Ус-нэ… Благословили быть вместе. Теперь у нас все будет хорошо. Теперь мы будем жить долго и счастливо, никогда не ссорясь.

– Здорово! – с улыбкой кивнула казачка. – Но я побегу кроликов спасать, пока не подгорели, ага?

Не дожидаясь ответа, Устинья нырнула обратно под полог чума.

Маюни, не чувствуя мороза, смотрел то вслед уходящим покровителям тундры, то на свой бубен, без помощи которого шаман был не в силах достучаться до мира духов. Устинья же, получается – могла?!

Теперь могла – раньше Маюни ничего подобного за ней не замечал.

Похоже, путешествие в верхний мир, из которого он вымолил свою любимую, не прошло для девушки бесследно. Теперь она видела духов так же легко, как и обычных зверей или людей. И еще неведомо, какие иные способности открылись в его чудесной Ус-нэ?

Кроме того, что она научилась любить…

Маюни улыбнулся воспоминанию о минувших ночах и предвкушению грядущей, тихонько ударил в бубен, разгоняя возможные порчи и наветы, огляделся напоследок еще раз и ушел в чум.

Глава 3

Большой поход

Зима 1584 г. П-ов Ямал

Митаюки провела этот долгий вечер, как обычно, под сполохами северного сияния, сидя на коленях, подложив под себя небольшой обрывок шкуры товлынга, оставшийся при раскрое одной из кож. Юная чародейка внимала окружающему миру, она сливалась с его светом и тьмой, с его ветром и шелестом волн, с его холодом и солеными запахами, его вкусами и звуками. Она сливалась с миром, впитывала его, растворялась в нем, звучала его песнями, забыв обо всем остальном…

Но подступила ночь, из далекого острога донеслись запахи вареного мяса, кислой бражки, песни отдыхающих ватажников. Пора было возвращаться в мир.

Митаюки сделала еще один, прощальный, глубокий вдох и, негромко напевая песню ветра, поднялась, подобрала подстилку, пошла вдоль берега, все еще сохраняя в себе чувство единения с островом и морем, с волнами и ветром, с отблесками небесного сияния и шелестом прибоя. Шла спокойно и устало, как всегда – и потому не сразу заметила творящуюся совсем рядом странность.

Чайки!

Чайки невозмутимо бродили по берегу, ковыряясь в выброшенных морем водорослях, выискивая среди гнили какие-то невидимые вкусности и жадно их глотая. Совсем рядом кормились, всего лишь на расстоянии пары шагов.

Митаюки остановилась, посмотрела на них, на старую ведьму, что склонила набок голову на мысу, где пела рядом с ученицей. Проверяя случившееся, чародейка подняла руку с тряпкой, резко опустила – и ничего! Чайки словно не замечали близости человека, занимаясь своими полуночными обеденными делами.

– Обнаглели?! – девушка передернула плечами, стряхивая наваждение, избавляясь от песни волн и ветра, поющей в душе, от пропитавшего тело мира. И в тот же миг птицы шарахнулись, бросились врассыпную, взметнулись в воздух, торопливо взмахивая крыльями и недовольно крича.

Митаюки посмотрела на свою руку на просвет – и довольно рассмеялась:

– Нормальное тело, уважаемая Нине-пухуця! Самое обычное, ничуть не прозрачное. Неужели они меня не видели?!

– Когда колдун созвучен миру, дитя мое, когда он не отличается ничем от воздуха, света, ветра, живущего в пустоте, как можно заметить его простому смертному? – наставительно ответила служительница смерти. – Взгляды проходят сквозь него, уши не слышат его движений, носы не чуют его запаха. Его просто нет ни для кого, кроме его самого.

– Значит, я смогла? – вскинула подбородок родовитая сир-тя. – Я выдержала твое испытание?

– Да, – признала кровожадная старуха. – Ты поднялась еще на одну ступень мудрости.

– Если так, – прищурилась Митаюки, – то ты, как моя учительница, должна меня наградить!

– Разве постижение мудрости не достойная награда для ученицы?

– Разве постижение мудрости учеником не есть гордость и радость учительницы?

Нине-пухуця закаркала, изображая смех, и кивнула:

– Пусть будет так. Скажи, чего ты хочешь? И я отвечу, достойна ли ты такого поощрения…

– Мне надоело быть жалкой смертной рядом с простым казаком, – пожала плечами знатная дева. – Хочу стать единственной повелительницей, женой властного вождя!

– И ты знаешь, как это сделать? – ласково поинтересовалась старуха.

– Раз у меня не получается убрать иных сотников и атаманов, – пожала плечами юная чародейка, – стало быть, надобно забрать казаков от сотников и вождей.

– Ты сможешь это сделать?

– Да, – кивнула ученица служительницы смерти. – Я знаю их слабость. Золото. Казаки не способны насытиться этим желтым металлом. Они подобны ежикам, не знающим сытости, способным жрать до тех пор, пока есть еда, еще и еще, до тех пор, пока не сдохнут от обжорства. Таковы и белые люди. Золота для них мало всегда. Поманю золотом, и пойдут все, кого только захочу прибрать.

– Ты радуешь меня, умная Митаюки-нэ, – похвалила ученицу ведьма. – Недавний урок пошел тебе на пользу. Ты научилась подниматься по людям, опираясь, как на ступени, на их слабости. Ты прекрасно справишься сама.

– Казаков мало, – скривилась юная чародейка. – Сколько я смогу их украсть, дабы атаман и сотники не возмутились? Десять, пятнадцать воинов… Что за смысл править пятнадцатью слугами? Я хочу превратить их в пятнадцать сотен!

– Ты знаешь слабость пятнадцати сотен смертных?

– Я знаю слабость одного! Слабость сильного, властного колдуна, желающего насадить имя своего бога в души многих и многих смертных, – ответила Митаюки. – Пусть он пойдет со мной. Пусть защитит слабых от чар колдунов сир-тя, пусть обратит сильных в служение новым идолам. Пусть сломает старый обычай и насадит на его месте новый. А уж сесть во главе нового племени мне труда не составит. Кто из здешних дикарей сможет устоять супротив учения девичества?

– Ты хочешь получить шамана Амвросия, служителя распятого бога? – поняла Нине-пухуця.

– Его слабость есть истовая преданность учению, страсть нести слово божие во все уголки мира. Разве этим трудно воспользоваться?

– Он был хорош, наш ярый отец Амвросий, – сладострастно вздохнула старая ведьма. – Жаль, слишком испугался собственной силы и спрятался с нею на острове, терзая себя страхом и молитвами.

– Я отниму у Солнца Предков тысячи воинов, дам им оружие и обрушу, подобно гневу богов, на прочие племена! – вскинув руку к плечу, крепко сжала маленький кулачок Митаюки. – Ты хотела подвергнуть народ сир-тя тяжкому испытанию, мудрая Нине-пухуця? Ты хотела возродить в нем мужество и воинственность предков? Провести его через боль и страдания, закалив кровавыми битвами, обратив к заветам прошлого? Разве мой план не есть исполнение твоего желания?!

– Ты хочешь получить весь мир в обмен на маленький шажок по ступеням мудрости?

– Я прошу лишь совсем маленькой награды за пройденное испытание, уважаемая Нине-пухуця. А весь мир я заберу сама.

Служительница смерти снова закаркала – и вдруг кивнула:

– Хорошо, дитя мое. Ты получишь свою награду. Но сперва докажи, что ты действительно постигла учения. Пропитайся сим миром и ступай в крепость. Если на пути домой тебя никто не заметит, ты получишь белого шамана для своего завоевания!

Митаюки улыбнулась, опустила веки, сделала глубокий вдох и развела руки в стороны, подняла лицо к небу, тихонько заунывно запела, вдох за вдохом подлаживаясь под порывы ветра, под шелест прибоя, под крики чаек, впитывая все это, пропуская через себя. Становясь частью этого. И вскоре недавнее наваждение вернулось. Она опять перестала ощущать разницу между сполохами северного сияния и своими щеками, которые они освещали, между ветром, дующим в грудь – и рядом, стала созвучна потрескиванию сохнувшей травы и шипению пены, оседающей на гальке.

С этим ощущением она и пошла к воротам острога. Миновала зевающего караульного, не вызвав у него никакого интереса, увернулась от бегущей с каким-то свертком Олены, протиснулась между хмельным Гансом Штраубе и Кольшей Огневым, о чем-то живо спорящим, перешагнула невольницу, заканчивавшую мездрить кожу, змейкой скользнула между еще несколькими, приводящими себя после работы в порядок, остановилась перед Настей, качающей на руках младенца. Атаманова жена, похоже, вынесла малютку воздухом перед сном подышать. Но нет, чтобы за ворота выйти! Глупая белокожая дикарка здесь, в дыму и тесноте гуляла.

Митаюки вошла под навес над очагом, остановилась, вдыхая запахи гари и мясного варева, впитывая тепло огня, подлаживаясь под пляску его языков, под гул разговоров, идущих сразу во всех краях помещения и на всех его длинных лавках, а потом двинулась дальше, осторожно огибая мужчин и женщин, стараясь не наступить на ноги или не задеть тело, уворачиваясь от взмахов рук. Иные ватажники беседовали уж очень буйно!

Юную ведьму никто не заметил – не кивнул, не поздоровался, не посторонился, ничего не дал и ничего не попросил. Она привлекла не больше внимания, нежели легкий сквознячок. Если кто чего и ощутил – то не счел достойным внимания.

Чародейка вошла в двери башни, развернулась – и резко передернула плечами, сбрасывая столь трудно добытое наваждение.

– О, Митаюки, душа моя! – тут же всплеснул руками Матвей Серьга и отставил влажный ковш с остатками пены. – А мы тебя обыскались! Иди ко мне, душа моя. Дай я тебя поцелую!

Пьяным казак жене совсем не нравился. Но деваться было некуда – пришлось подойти, позволить себя облобызать влажными губами и совсем уж мокрыми усами и бородой.

– В честь чего пируете? – без особого дружелюбия поинтересовалась она.

– Так Иоанна Богослова день сегодня! Святого великого, иконописцам всем покровителя! – раскинул руками Серьга. – Грех не отметить!

Митаюки это ни о чем не говорило. Посему она лишь пожала плечами и предложила:

– Давай я тебе еще бражки принесу, любый мой?

– Вот жена настоящая какова! – с гордостью объявил Матвей, свысока поглядывая на сотоварищей. – Не хает мужа свово, а корец токмо полный подносит!

– Это да, это верно! – поддакнули ватажники. – Повезло тебе с женой, Матвей!

Митаюки довольно ухмыльнулась, зачерпнула брагу, отнесла мужу и, пользуясь тем, что руки у него оказались заняты – ускользнула к котлу, зачерпнула пару полных ложек густого до вязкости бульона, наколола на нож крупный шматок мяса. Подняв голову, неожиданно увидела по ту сторону, за котлом, русоволосую казачку Елену – никому не знакомую, невесть откуда приходящую и невесть куда исчезающую.

– Ты здесь, Нине-пухуця? – удивилась юная ведьма.

– Должна же я кушать? – невозмутимо ответила старая. – И спать тоже должна. Завтра к шаману белому поеду. День на зелье, день на пробуждение страсти в нем христианской. На третий день жди, с обличением примчится. Не уговаривать, осаживать придется…

Спорить Митаюки не стала. Выпила еще варева, наколола второй мяса и, не оглядываясь на мужа, отправилась к башне. Пока Матвей такой – пусть лучше не с ней, а с друзьями веселится. Она свое вернет, когда Серьга протрезвеет.

Однако утром ее преданный казак стенал и ругался, держась за больную голову, отпивался холодным, жирным бульоном, искал место, где притулиться в тишине, опершись лбом в холодное бревно. Беседовать с таким мужем Митаюки смысла не видела и отправилась к Насте, в атаманскую избу, мстительно оставив Серьгу наедине с похмельем.

Жена Ивана Егорова тоже была одна – присутствие воеводы выдавали только слабые стоны из-за перегородки. Женщина сидела за прялкой, свивая толстую нить из начесанной с убитых товлынгов шерсти.

– Доброго тебе дня, Митаюки! – обрадовалась Настя приходу подруги. – Славно ты придумала слонов сих волосатых остричь. Вона, муж с немцем какую славную вставку для колыбельки сваляли! Теперь сыночку и вправду в любые морозы тепло будет.

– Ты бы с ним не в крепости гуляла, милая, а по острову, – подошла к подвешенной на потолочную балку постельке юная чародейка. – Там ветер свежий, морской. Зело сие для дыхания полезно. В остроге же стены вокруг, совсем другой воздух получается.

– Дни уж больно короткие, Митаюки, – пожала плечами женщина. – А в темноту из крепости выходить с малым боязно.

– Чего тут бояться, на острове-то?

– Умом понимаю, Митаюки. А в душе пред тьмой ночной все едино страх.

Ведьма пожала плечами, не очень понимая подругу, однако соглашаясь: это верно, смертные часто боятся темноты. Спросила:

– Что за праздник вчера таковой случился, что мужья наши всю брагу выпили?

– А и не было ничего, – отмахнулась атаманова жена. – Блажь нашла дурная, вот и напились. Уж не ведаю, чего там и придумали?

– От безделья все это! – поморщилась юная чародейка. – Ныне, когда погреба мясом под завязку набиты, а шкур хватит каждому по две малицы сшить, казакам бы надобно случаем пользоваться, да за золотом отряд крепкий отправить. Золотишко, оно ведь лишним не бывает. Чем больше здесь и сейчас мужья возьмут, тем сытнее и богаче все мы в старости жить станем.

– Это ведь знать надо, Митаюки, где есть оно, золото! Людей в ватаге ныне мало осталось, большого селения казакам не захватить. А малые окрест мы ужо разорили.

– Так Матвей знает, точно тебе говорю! – уверенно ответила ведьма. – Проведет запросто.

– Чего же он молчит? – удивилась Настя.

– Так я ему еще не объяснила, – подмигнула подруге Митаюки. – Пойду, пожалуй, просвещу.

Она поправила в колыбели одеяльце и вышла в полной уверенности, что если воевода и не слышал ее слов из-за загородки – то Настя мужу обязательно о золоте поведает. Против сего яда никто из белых иноземцев устоять не в силах. Умереть, предать, страдать готовы – но хоть кусочек себе обязательно загребут.

Посеяв нужное зерно, скромная и доброжелательная Митаюки-нэ отправилась за ворота – туда, где на чистом галечном пляже, омытом приливом, невольницы и казачки раскладывали прокопченные для сохранности, а потому едко пахнущие дымом шкуры товлынгов. Пока мужики валялись в постелях, мучаясь похмельем, их подруги, жены и сожительницы готовились заняться раскроем заготовок для новых малиц. Такова уж женская доля: пока одни дрыхнут – другие работают.

– Хорошего тебе дня, Афоня! – заметив паренька, помогающего священнику в его чародействе, неизменно дружелюбная ко всем Митаюки помахала рукой.

Мальчик кивнул, столкнул крайнюю лодку на воду, запрыгнул в нее и погреб к далекому уединенному островку, на котором отшельничал святой отец. Чародейка же прошлась мимо работниц, наблюдая за их стараниями.

Покрой малиц для холодных мест был прост, как костровое полено. Сперва из шкуры вырезался большой прямоугольник, затем складывался пополам. На сгибе мастер делал вырез для головы, а бока сшивал, оставив наверху прорези для рук. Затем к этим прорезям пришивались рукава – вот тебе и малица! Коли не лень – к вороту капюшон приделать можно, завязки на рукава. А нет – и так хорошо. Главное – с размером не ошибиться. Казаки – они ведь заметно крупнее любого сир-тя. Малицы же не на тело, они поверх прочей одежды натягиваются.

– Хорошего тебе дня, Афоня Прости Господи! – привычно вскинула руку молодая ведьма.

– Да пребудет с тобой милость Господа нашего, Иисуса Христа, дщерь смертная, – степенно ответил служка.

– Ой… – Митаюки стрельнула взглядом в сторону далекой лодки и кинулась к длинноволосому мальчишке, волокущему в сторону лодок тяжелую корзину: – Сделай милость человек божий, просвети дочь земель языческих! Поведай мне, душе заблудшей, что за святым великим был Иоанн Богослов, коего вчера казаки чествовали? Чую, великое имя! Стыдно не знать о нем ничего!

– Ну, Иоанн, он святой есть, – поставил корзинку на гальку паренек, отер запястьем лоб и добавил: – Зело.

– Просвети! – взмолилась Митаюки, взяв Афоню Прости Господи за руки и преданно глядя ему в глаза.

– Ну-у… – задумчиво облизнулся паренек, явственно копаясь в памяти. – Апостолом он был… Есть… Друг ближний Богу самому. Во-от… Иисус его благословил о матери своей заботиться, вот. Доверял, значит, особо. Еще Иоанн пророком был, будущее видел. Во-от… Так хорошо видел, что книгу целую написал, апокалипсис рекомую. Такую знаменитую, по ней ныне мир весь живет. Готовится.

– К чему готовится? – продолжала удерживать паренька ведьма.

– Ну, это… К концу света. К концу тысячи лет освободится из заточения дьявол, соберет племена монголов, по углам мира рассеянным, и поведет их в святой Царьгород, дабы святынями овладеть. И будет великая битва, и всех поубивают… – Афоня Спаси Господи почесал подбородок и уточнил: – Ангелы там будут трубить. Случатся от трубения того болезни, пожары и потопы, они человечество и истребят. Во-от… А потом будет второе пришествие и страшный суд. Вот! – с облегчением закончил свое повествование служка.

– Уж не про Хозяина Священной Березы ты сказываешь? – насторожилась Митаюки, не выпуская жертву из своего внимания.

– Какого хозяина? – не понял Афоня.

– Сказывали мудрецы народа нашего, – неспешно начала повествование Митаюки, – что мир наш рождается чистым и светлым. Рождаются на нем звери и травы, птицы и деревья, а опосля и люди. И начинают жить в покое и радости. Но, рождаясь и умирая, потихоньку начинают люди встречаться с болезнями и оставляя за собою грязь всякую, ссорятся они и враждуют, обиды копят и злобу, начинают враждовать и воевать, убивать и ненавидеть. Грязи становится все более, болезни все страшнее, а зла и вовсе безмерно… Но каждые две тысячи лет, когда жизнь на земле доходит до невозможного мученья, просыпается Хозяин Священной Березы, вылезает из-под ее корней, поднимает мировые воды и затапливает весь мир, истребляя на нем все живое… А когда воды сходят, мир опять остается чистым и светлым, покойным и радостным. После сего забирается Хозяин обратно под корни, а в чистом мире снова рождаются звери и травы, птицы и деревья, а следом появляются и люди…

– В Библии тоже про Великий Потоп написано, каковой истребил все, окромя одного праведника и избранных им зверей, – неуверенно ответил Афоня.

– Вот видишь!!! – радостно встрепенулась юная чародейка. – Выходит, мудрость предков для наших народов единая! Расскажи мне, расскажи о потопе сем!

– Ну… Жил один праведник в Иудее, именем Ной звался…

Тем временем лодка уже причалила к небольшому островку, чуть ли не целиком занятому рубленой часовней, и плывший в ней первым Афоня, выбравшись на берег, сделал пару глубоких вздохов. Его зеленый суконный кафтан рассеялся, однако руки, ноги, голова остались реять в воздухе, двинулись к крыльцу и окончательно растворились в воздухе уже на ступенях. Открылась и закрылась входная дверь…

Отшельничество отца Амвросия началось с того, что он своими собственными руками, бревнышко за бревнышком, собрал на небольшом острове, удаленном примерно на версту от крепости ватажников, часовню, когда-то разваленную колдовскими чудищами. Это был его первый подвиг, направленный на искупление грехов своих смертных и спасение души.

Видный собою, неполных тридцати пяти лет, высокий и стройный, с очей синих пронзительным взглядом, священник отправился в поход не за добычей и не за славой, а чтобы донести слово Божье, веру истинную до язычников диких земель! Увы, но в деле обращения он преуспел немного… Водрузив кресты на месте капищ во многих дикарских деревнях, паству свою отец Амвросий растерял так же быстро, как и обрел – ибо казаки в походах на одном месте долго не засиживались, языка местных язычников священник не знал, и что там напереводила дикарка Митаюки, верно ли донесла заветы христианские до здешних душ – он не знал. После побед очередных ватага вскоре снималась, шла дальше – и кресты оставались одни. Стоят ли они на своих местах, молятся ли им здешние остяки – поди, догадайся!

Но хуже того – отца Амвросия, как когда-то самого Спасителя, стали донимать искусами бесы неведомые, суккубы похотливые и ненасытные, требуя от него крепость веры своей доказать. И тут священник оказался слаб…

Вот теперь, по совести, плоть свою в отшельничестве на острове малом и умерщвлял, грехи искупая.

– Да святится имя твое, да приидет царствие твоё; да будет воля твоя и на земле, как на небе… – услышав скрип двери, священник не дрогнул, а дочитал молитву до конца, осенил себе троекратным знамением с поклонами до пола, и лишь после этого поднялся с колен и оглянулся.

В часовне было пусто.

Священник открыл дверь, выглянул наружу и сразу увидел пустую лодку, приткнувшуюся носом к берегу, глянул влево, вправо:

– Афоня, ты где?

Ответом была тишина.

Отец Амвросий вышел наружу, спустился по ступеням, не заметив легкого прикосновения, которым с его плеч сняли выпавший волос, снова позвал:

– Прости Господи, ты где?!

Кроме служки отшельника не навещал почти никто. Изредка приплывали атаман с сотоварищами, за советом, али кто из казаков за отпущением грехов – если творили нечто уж очень непотребное. Пару раз в неделю священник сам в острог отправлялся – службу отстоять, проповедь прочитать, исповеди выслушать. Однако большую часть времени отец Амвросий, как и положено отшельнику, проводил в одиночестве, в холоде, голоде и жажде, умерщвляя плоть смирением, а греховные мысли – молитвами. И лишь Афоня Прости Господи раз в день привозил ему корзинку с кувшином талой воды и шматком вареного или печеного мяса и парой рыбешек, копченых или печеных.

– Куда же ты запропастился, оглашенный?! – обошел часовню кругом священник, но паренька так и не нашел. А когда вернулся на крыльцо, то и лодка тоже пропала, оставив после себя лишь небольшую вмятину на пляже. Отец Амвросий вздохнул, перекрестился и вернулся в часовню, к молельному бдению: – Вот же Афоня, Прости Господи… Чудной.

Афоня же второй в это время, наконец-то увлекшись, заканчивал свое повествование:

– И в третий раз послал Ной голубя, и вернулся тот с зеленой оливковой ветвью. Понял старец, что сошли воды и появилась из-под земля сухая. Направился после того Ной к горе Арарат, высадился на ее вершине и выпустил весь скот, и всех птиц, и всех зверей, что сохранил на своем ковчеге!

– Воистину о деяниях Хозяина Священной Березы повествует сия история! – поцокала языком Митаюки-нэ. – Он, Хозяин, порождает воды мировые, праведники же мира вашего спасают для новой жизни зверей и птиц земных… – глядя через плечо паренька, юная чародейка наконец-то заметила плывущую от далекой часовни лодку и спохватилась: – Ой, ты прости меня, премудрый служитель божий! Я ведь тебя, вестимо, от дел важных отвлекаю. Но ты так интересно сказываешь!

– Ты спрашивай, коли еще чего узнать пожелаешь, – смущенно опустил глаза зардевшийся от похвалы паренек. – Я книги священные хорошо знаю, да и перечесть могу, коли понадобится. Все, что пожелаешь, о вере истинной расскажу.

– Знамо, спрошу, – согласно кивнула ведьма. – Так много интересного ныне от тебя узнала! Ты так занимательно рассказываешь!

– Да, я умею, – покраснел еще сильнее Афоня. – Все поведаю… Ну, я пойду? Отец Амвросий, вестимо, заждался.

Лодка с Афоней Прости Господи уткнулась носом в берег, и Митаюки опять взяла паренька за руку, задерживая еще на миг:

– Прости, что задержала… Но уж очень ты увлекать умеешь.

– Да я чего… – окончательно стушевавшись, пожал плечами тот. – Я завсегда…

Служка подхватил корзинку, повернулся к лодкам – но от них, ему навстречу, шла уже белокожая казачка Елена, почтительно поклонившаяся:

– Хорошего тебе дня, Афоня!

– Да пребудет с тобою милость Господа, – осенил ее крестом паренек и забрался в еще качающуюся лодку.

– Плоть я добыла, дитя мое, – произнесла казачка, проходя мимо юной чародейки. – Пойду зелье приворотное варить. Ввечеру использую.

– Ввечеру… – повторила вслед за ней Митаюки и тоже поспешила к острогу.

Матвей Серьга все еще мучился в постели, жалобно постанывая. Юная чародейка, присев рядом, протянула ему ковш с талой водой, холодной, как лед. Ведь как раз с ледника ее в остроге и брали. Казак сделал пару глотков, с облегчением перевел дух, потом выпил еще немного:

– Оклемался, милый? – с жалостью спросила Митаюки.

– Ой, спасибо, женушка моя ненаглядная…

– Лежи, милый, лежи, – кивнула ему юная чародейка. – Вечером, мыслю, атаман за ужином круг созывать будет. Скажи ему, что засиделись ватажники в остроге, пора бы уже и о прибытке подумать, за золотишком сходить.

– Куда-а? – простонал Матвей, поморщился и отпил еще воды. – Ближние деревни ограблены давно, а селения большие брать сил нету.

– А я тебе поведаю… – пообещала ведьма. – Но токмо ватагу ты сам вести должен, под своей рукою. Иначе не соглашайся.

– Не лучший из меня воевода, Митаюки, – честно признался Серьга. – Рубить и стрелять умею хорошо. А вот людей куда-то посылать али планы долгие строить непривычен.

– Ты себя недооцениваешь, – улыбнулась ведьма. – Другие хуже тебя соображают, однако же управляются. Быть вождем просто, мой милый. Ты привыкнешь.

Как это не раз бывало раньше, будущее юная чародейка угадала в точности. Вечером одолевшие похмелье ватажники собрались в пристройке возле длинного жаркого очага, отпиваясь бульоном и отъедаясь жирными мясными кусками. По сложившемуся уже обычаю здесь были и женщины. Иные – сидели рядом с мужьями, али избранниками, иные – держались наособицу с подружками. Да и как иначе? Очаг общий, еда тоже общая. Вместе добывали, вместе дрова кололи, вместе варили. Как все это можно по разным углам или людям разделить? В ватаге, где все считали друг друга побратимами, даже полонянок от стола не гнали, дабы объедками питались. Закон казачий прост: трудишься, как все – значит, и кусок тебе положен, как всем.

Воевода Иван Егоров пришел в пристройку вместе с Настей, держащей на руках ребенка. Явился с небольшим опозданием – но ватажники быстро освободили атаману место посередь ближней к огню лавке, подставили женщине под ноги чурбачок, дабы той дитя на коленях держать удобнее было.

Егоров зачерпнул густого сытного варева себе, жене, потом наколол на нож кусок сочной горячей убоины. Немного подкрепившись, заговорил:

– Круг мы давно не собирали, други мои. Однако же вопросов для обмысливания набралось немало.

– Давай поутру соберемся, коли нужда такая, – предложил, огладив курчавую бороду, десятник Силантий. Он уже успел поесть, и лишь неспешно прихлебывал горячий бульон. Вестимо – тоже похмельем мучился.

– Чего утра ждать, коли вся ватага уже здесь? – подал голос Ганс Штраубе, сидевший по другую сторону костра. – Великих секретов у нас ныне нет, дабы от чужаков таить. Да и где они здесь, чужаки-то? Разве токмо полонянки, речи нашей не ведающие. Так и им сболтнуть некому.

– Не по обычаю, – ответил рассудительный Силантий. – Коли в кругу обсуждать, так токмо меж казаками.

– То вопрос не ратный, – покачал головой воевода. – Ныне припасы я наши учел и тебе, Силантий, поклониться с благодарностью хотел. После твоей охоты еды нам до весны хватит с избытком, голод острогу не грозит. С дровами тоже беды особой нет…

Матвей Серьга вздрогнул от толчка под ребра и вытянул шею:

– Коли в остроге ныне порядок, не пора ли о золотишке вспомнить? Мы ведь сюда не мясо жрать приехали, а добром разжиться! И это… – он напрягся, вспоминая: – Язычников в веру христианскую обратить.

– Знаешь, где капища нетронутые имеются? – с готовностью оборотился на него воевода.

– Там, где нас не ждут, ибо там мы никогда не показывались, – ответил казак. – Коли на север двинемся и тамошними землями мертвыми до моря восточного доберемся, а опосля к югу повернем, аккурат на окраинные племена нежданно и навалимся! А у каждого племени, сами ведаете, капище имеется. А в капище – по золотому идолу. Плюс к тому амулеты колдовские у шаманов и вождей.

– Пройдем ли, Матвей? – спросил из-за огня немец. – Земли неведомые.

Митаюки наклонилась к уху казака, и тот, пусть после заминки, сказал:

– Гор в землях здешних нигде не имеется, леса столь далеко от колдовского солнца не растут, а болота и реки зимой замерзли. Куда ни иди, ровный и твердый путь получится. Проведу я ватагу, не сомневайтесь. Полтора десятка казаков возьму, и еще до весны идолов золотых встречать будете.

– А почему ты, Матвей? – неожиданно воспротивился Чугреев, торопливо прожевал мясо и продолжил: – Ты стрелок знатный, никто не спорит. И сражаешься храбро. Но у Силантия, вон, куда больше опыта походы водить. Завсегда с успехом возвертается. Али немец наш, Штраубе, тоже зело хваток.

– Не хотите, не пойду, – пожал плечами Серьга и потянулся к котлу, утратив интерес к разговору.

– Что скажешь, дядько? – подначил Силантия Кудеяр Ручеек. – Поведешь нас за золотом?

– Просто сказка сказывается, да непросто дело делается, – невозмутимо ответил десятник. – На словах дорога, может, и проста. Да вот какова под ногами окажется? Без проводника не пойду. Рисково больно.

– Так Маюни проведет. Маю-юни, ты где?! – мальчишка закрутил головой: – Остяка нашего никто не видел?

Ватажники переглянулись.

– Вроде как три дня тому мне на глаза попадался… – неуверенно ответил Ухтымка.

– Устиньи тоже много дней как нет нигде, – подала голос Митаюки. – А они с остяком, знамо, давно друг к другу неровно дышат. Мыслю, милуются где-то от людей подальше.

– Где же они могут прятаться, так что даже к столу не выходят? – выпрямился по ту сторону очага Ганс Штраубе.

– Маюни хороший следопыт, – уверенно встретила его взгляд своим юная чародейка. – Устинья с ним не пропадет. Голодать ей не придется.

– А ватажникам, что в земли дикие пойдут, еды хватит? Далека ли дорога? – сотник ответил ей прямым вопросом в лицо.

– Шесть переходов от моря до моря, два к северу до пустыни, два обратно к теплым колдовским местам. Нечто на десять дней припаса с собой не унести?

– Можно ли верить слову твоему?

– Коли с мужем пойду, головой отвечу.

– Иди, разве кто против? – пожал плечами Штраубе.

– Женой воеводы пойду, – твердо ответила Митаюки. – Коли я одна баба среди пятнадцати мужиков буду, так хочу уверена быть, что все они под рукой мужа состоят, и блажь какая им в головы не ударит.

– Ишь, суровая какая! – хмыкнул Чугреев. – Прямо воевода в юбке!

– Ну, какой воевода из девицы сей, не ведаю, – пожал плечами немец, – а Матвей Серьга себя трусом али дураком никогда не показывал. Так отчего нам его атаманом для похода сего и не выкрикнуть? Я под его руку пойду, зазорным сего не сочту. Воевода достойный. Кто еще согласен?

По ватаге прошел быстрый шепоток. Ганс Штраубе, хоть и немец, был среди воинов в уважении.

– Так и я пойду, – все так же невозмутимо сказал Силантий. – Я Матвея много лет знаю. Воин умелый, храбрый и честный. Любо!

– Любо Матвею! – тут же примкнул к дядьке юный Кудеяр Ручеек. – Я с Серьгой уже несколько раз ходил. С ним не пропадем.

– За золотишком сходить завсегда любо, – подал голос курчавый Евлампий, возрастом немногим старше Кудеяра. – Я с Матвеем!

– Любо Серьге! – тут же кивнул и его друг Никодим.

– Я тоже иду! – вскинул руку Семенко Волк. – Засиделся чего-то на хозяйстве. Гульнуть охота.

– И я! И я! – один за другим откликались ватажники, и очень скоро таковых охотников набралось тринадцать человек. Примерно столько, сколько Митаюки и ожидала. Почти все воины, что еще не обзавелись женами среди полонянок, были готовы размяться в походе, развлечься с сабелькой в сече, разжиться золотом, повеселиться в захваченных селениях.

– Что же, дело доброе, – подвел черту Иван Егоров. – Три десятка мечей для обороны острога всяко хватит, с хозяйством разберусь. Посему, куда отступить, у вас всегда будет. Так что гуляйте смело. Матвей! Прикинь, какого снаряжения и сколько потребно для похода. Груз по людям посчитай, и как связь держать станем определи. Опосля ко мне подойдешь. Посмотрим, чего из амбаров и ледника выдать можно, а что заменять, али добывать или делать придется. – Воевода поднялся. – Вот и круг не понадобился, все само решилось. Пойдем, Настенька. Еремей, смотрю, зевает. Укладывать пора.

Митаюки поймала на себе насмешливый взгляд немца. Ведьма вздохнула, поцеловала мужа в щеку и поднялась, легким кивком головы указав на дверь пристройки.

Ганс Штраубе все понял правильно и вскоре вышел за ворота острога к стоящей на краю подъемного моста юной чародейке.

– А ты хороша, девчонка, – хмыкнул немец, остановившись за ее спиной. – Уж не знаю, повезло Матвею с тобой, али проклятье у него такое, однако хороша-а… Третий раз мужа из простых казаков в сотники вытаскиваешь. Однако же теперь интересно, как он планировать поход станет, расходы и припасы учитывать, да с раскидыванием по весу на каждого ватажника, да запасом тревожным и путевыми потерями? Серьга, он ведь храбр, и глаз у него вострый, да грамоте, мыслю, не учили вовсе. Чего в походах нахватался, тем и силен. Считать учился на дележе добычи походной. Ел, что воевода дает, зелья и ядра брал, сколько воевода рядом ставит. Про нормы расхода походные ни разу не слыхивал, припасы к кулеврине собственной ни разу не считал, пищальные патроны подсумком собственным ограничивал. Как же он, любопытно, ныне припасы для ватаги сочтет да списком воеводе представит? Ты его хоть раз с пером в руке видела?

Митаюки-нэ резко развернулась, прямо посмотрела мужчине в глаза.

– Да, понимаю, ты куда умнее Матвея будешь, – ухмыльнулся немец. – И все за мужа своего делать готова. Вот токмо, полагаю, тебя сим премудростям тоже никто не учил. Сколько пехотинец с грузом в три пуда за спиной в день мяса для сытости съесть должен? Сколько раз и чем кулеврина за поход обычно стреляет и сколько заряды сии весить будут? А пищаль? Насколько больше пехотинец на волокушу груза возьмет, и сколь при этом меньше за день проходить будет?

– Никогда, ни за что и ни с кем я не изменю своему мужу, – не отводя взгляда, твердо заявила юная ведьма.

– Ты девочка красивая, – кивнул Штраубе. – Сочная и фигуристая. Да токмо Олена, на мой взгляд, милее. Посему о целомудрии своем можешь не беспокоиться.

– Ты врешь. Я тебе нравлюсь.

– Я потерплю, – пообещал сотник. – Хитра ты больно, и чернокнижием балуешься. С тобой связываться себе дороже. Нечто я бабы попроще себе не найду?

– Но ты мне помог, немец, – попыталась уловить мысли собеседника чародейка. – Согласился под руку мужу моему пойти. На гордыню свою наступил и примером сим иных казаков в охотники пойти убедил.

Чародейка ощущала, как Ганса Штраубе переполняет любопытство. Это было понятно. Однако сие знание ничем Митаюки не помогало.

– Да, девочка, помог, – кивнул немец. – Вижу, замыслила ты чего-то. Ты хитра, народ здешний знаешь. Вестимо, должно получиться.

– Хорошо, немец, ты получишь плату за свою помощь. Часть золота из доли моего мужа.

– Не считай других дураками, девочка, если желаешь получить от них помощь, – покачал головой Штраубе. – Вы, дикари, золота не цените. Вы льете из них идолов, вы чеканите из него амулеты… Но это все. Вы не меняетесь им, не платите золотом, не копите слитки. Для вас нет разницы между золотым истуканом и деревянным, если они одинаково красивы. Ты стараешься не из-за золота.

– Тогда чего ты хочешь от меня, немец?

– Я хочу своей доли! – прищурился Штраубе. – Но не в золоте. Доли в том, чего ты добиваешься!

Митаюки прикусила губу и отступила. Отвернулась, раздумывая.

– Одно мое слово, и воеводой ватаги пойду я, – сказал ей в спину Ганс Штраубе. – Матвей Серьга хорош, но мне верят больше. Твой план набега мне очень нравится, но я могу провести его сам, без тебя. Ты, может статься, и чернокнижница, однако порох и свинец неплохо заменяют самые могучие заклинания.

– Но добиться того, чего хочу я, ты не сможешь, – снова повернулась к немцу ведьма. – Свинец может убить, разрушить. Но пули и ядра не умеют создавать.

– Мудрое утверждение, – усмехнулся Штраубе. – Не стану ему перечить. Но давай перейдем к делу. Чего ты добиваешься, что задумала на самом деле?

– Когда увидишь, поймешь, – пожала плечами Митаюки-нэ. – Я согласна, Ганс Штраубе. Если ты будешь исполнять мои приказы, то получишь свою долю в моем успехе.

– Нет, – покачал головой немец. – Помогать: да. Однако исполнять приказы, подобно безропотному слуге, я не стану.

– Но ты всегда и безусловно будешь признавать титул моего мужа!

Штраубе криво усмехнулся. Он понимал, в чем таится разница между «признавать титул» и «подчиняться». Молодая туземка была достаточно умна, чтобы не допускать подобных оговорок.

– Я буду признавать и поддерживать его высокое положение, – согласился немец.

– Договорились! – кивнула Митаюки и пошла в острог.

– Стой, чернокнижница! – окликнул ее немец. – Дай клятву, что не обманешь.

– Не обману, – мотнула ведьма головой. – Ты мне нужен. Так же, как я тебе.

– А когда стану не нужен, ты попытаешься меня прикончишь? – сделал вывод Штраубе.

– Так же, как и ты меня, – невозмутимо пожала плечами Митаюки и пошла дальше.

Немец тяжело вздохнул, глядя ей в спину, и пробормотал себе под нос:

– «Вы не могли бы сделать походную роспись, милый Ганс?». «Даже и не знаю, Митаюки…». «Но я очень вас прошу, милый Ганс!» «Ладно, Митаюки, раз уж ты так просишь, то сделаю». «Очень благодарна, милый Ганс!» «Всегда к вашим услугам, юная леди…» – он вздохнул еще раз. – Ладно, пойду считать припасы. Доннер веттер… Интересно, и во что это я так лихо только что ввязался?

Между тем к острову с часовней в эти самые минуты причалила лодка. Афоня Прости Господи выбрался из нее, удерживая в правой руке накрытую полотном корзинку, за нос вытянул полегчавший челн далеко на берег, после чего паренек вошел в двери.

Отец Амвросий, понятно, стоял за алтарем на коленях и, отвешивая глубокие поклоны и крестясь, истово молился выставленным в ряд образам:

– Боже святый и во святых почиваяй, трисвятым гласом на небеси от ангел воспеваемый, на земли от человек во святых своих хвалимый, тебе самому действующему вся во всех, мнози совершишася, святии в коем роде благодетельми благоугодившии тебе…

Афоня отступил к стене, присел на стоящую там лавочку, поставив корзинку на колени и терпеливо дожидаясь окончания одинокой службы. А длилась она долго… Однако не бесконечно:

– Что привело тебя сюда в столь неурочный час, несчастный? – наконец соизволил обратить на гостя внимание священник.

– Рыбу копченую горяченькую тебе из острога прислали, отче, сбитень пряный, и просьбу поутру с благословением приплыть. Новый поход к язычникам казаки затеяли, слово божие нести.

– Рази не ведаешь ты, что плоть я свою голодом умерщвляю?! – гневно ответил отец Амвросий. – Почто вкусности всякие таскаешь? Хватило бы мне и корочки хлеба сухой и плесневелой!

– Где же мне взять здесь корку хлеба, батюшка?! – изумился паренек. – Тут и свежего-то третий год, поди, никто не видел, а ты про корочку сухую сказываешь!

– Ладно, давай! – поднялся с колен священник.

– Вот, испей, – первым делом протянул ему деревянную фляжку Афоня. – Пересохло в горле, поди, после чтения слов святых для Бога?

Отец Амвросий взял флягу, осушил в несколько глотков, поморщился:

– Фу, что за сбитень?! Горький, холодный, не сладкий!

– Остыл, батюшка. Путь-то не близкий, море ледяное.

– Ладно… – священник крякнул, облизнулся, сел на скамью, переставил корзину себе на колени, откинул тряпицу и решительно взялся за разделку толстой тушки жирного коричневого судака. Афоня Прости Господи же, напротив, поднялся, обогнул скамью, встал у отца Амвросия, вскинул руки у него над головой и стал ими водить, что-то еле слышно нашептывая. Однако рыба не бесконечна, особенно такая мягкая и вкусная…

– Плоть слаба, – облизав последние косточки, священник кинул их в корзинку. – Надеюсь, Господь простит мне эту скоромную малость. Пойду, руки в море помою.

Отец Амвросий вышел наружу. Афоня же прошел вперед, с интересом прошел вдоль икон, поводил перед ними ладонями, понюхал горячие сальные свечи.

– Поезжай, Прости Господи, – вернулся, отирая ладони о рясу, священник. – Скажи, приплыву утром, благословлю.

– Да, батюшка, – кивнул паренек, подхватил корзинку, направился к дверям, но перед самым порогом вдруг остановился, оглянулся через плечо: – Скажи, отче… Коли служитель богов клятву им дал нести слово истины в чужие народы, об истинных богах не ведающих… Коли служитель этот заместо странствий и проповедей на острове запирается да молится один втихомолку, сие на пользу душе его пойдет, али токмо в бездну греха погрузит и обиду в богах вызовет? Кои служителя подобного и вовсе отринуть могут…

– Не узнаю речей твоих, Афоня Прости Господи, – моментально побелев, хрипло произнес священник. – Откель ты слов таких набрался и по какому праву меня, отца своего во Христе, вопрошаешь?!

– Так, женщину одну встретил, – ответил паренек и вышел за дверь.

Отец Амвросий облегченно перевел дух, несколько раз размашисто перекрестился, подкрался к порогу, тихонечко толкнул створку наружу – и с воем ужаса отпрянул назад, налетев на алтарь, опрокинул его и отбежал еще дальше, пока не уперся спиной в скромный иконостас.

На крыльце стояла его давняя знакомая – язычница из рода сир-тя, именем Ирийхасава-нэ, что уже не раз настойчиво просила у священника приобщения к христианству. Зело странным, надо сказать, способом. Круглолицая и широкобедрая дикарка, одетая в бобровую кухлянку, перешагнула порог, повела носом, улыбнулась, сделала еще пару шагов:

– Здравствуй, великий и могучий белый шаман, – сказала она с легким поклоном. – Как же давно не видела я тебя! С самой-самой весны. Скажи, сколь многим смертным успел ты передать свое учение? Где я могу приобщиться великой христианской мудрости?

– Ты… Ты… Ты… – запинаясь раз за разом, никак не мог ответить отец Амвросий.

– Я пришла, – согласилась Ирийхасава-нэ.

– Порождение Сатаны! Исчадье ада! – с ужасом выстрелил в нее ругательствами священник, выставил перед собой крест на вытянутых руках. – Сгинь, сгинь! Пропади!

– Нет-нет, отче, я не должна уходить, – отрицательно покачала головой сир-тя. – Я помню твое учение. Ваш бог предавался в пустыне одиночеству и терпел там искусы от темных духов. Достойный Иисуса служитель должен обязательно устоять перед искусами. Из любви к тебя, отче, как твоя преданная ученица, я принесла тебе обязательный для православного отшельника искус.

Девушка поднесла пальцы к горлу – и в тот же миг кухлянка рухнула на пол, оставив ее полностью обнаженной. Священник чуть не застонал, увидев перед собой сильное, красивое, юное тело. Розовые языки пламени, раскачиваясь, словно поигрывали сосками высоких грудей, пробирались между ног, гладили ровные смуглые ноги, обнимали руки и плечи, явственно бегали по ее бокам и животу…

– Нет! – скрипнул зубами несчастный, пытаясь выстоять перед тройным воздействием и приворотного зелья, и любовным наговором, и прямым, навеваемым ведьмой наваждением. Нине-пухуця не желала рисковать и использовала все свои знания, дабы добиться нужной цели.

– Смотри на меня, священник! – подступила девушка и стала развязывать пояс на своей жертве. – Если деяния твои нужны твоему богу, коли он желает твоего отшельничества, ты сможешь устоять перед искусом. Ты ведь обещал Иисусу нести истинное учение в языческие земли? Но предпочел запереться здесь? Сейчас ты узнаешь, угодно ли ему такое служение!

– Я выстою! – стиснул зубы священник.

– Хочу это увидеть… – Ирийхасава-нэ стянула с него рясу, швырнула в сторону, приблизилась так, что тела соприкоснулись. Теплые мягкие пальцы девушки побежали по бокам мужского тела, и вместе с ними священника окатило обжигающей волной вожделения. Столь сильного, что оно причиняло боль, просачиваясь в каждую пору его тела и превращаясь там в маленький вулкан, затапливая его разум. – Это просто искус, священник. Это испытание. Твой бог прошел через него. Достоин ли ты его имени и своего креста?

– Я выдержу… – отец Амвросий зажмурился. – Иже иси… Да святится…

Но пламя уже бушевало в его разуме, выжигая молитвы из памяти, плоть же стремилась вперед, отказываясь подчиняться сознанию, тело вздрагивало в конвульсиях, и если священник стоял, то только потому, что провалился в небольшую выемку между состыкованными в торец бревнами.

– Значит, ты отказался нести свет истины в заблудшие души, отче? – усмехнулась гостья, хорошо ощущавшая состояние жертвы. – Спасет ли тебя эта измена?

Ее пальцы опустились на плоть священника, заиграли на ней – и последняя плотина рухнула, терпение обратилось во взрыв, смирение в ненависть… Мужчина ринулся вперед, сбив несчастную с ног, раздавил ее собой, обрушив на свою жертву все те муки, что только что испытал, и, полностью утратив разум, – вбивал и вбивал в женщину это чувство. Вбивал, насколько хватало сил, взрывался, таял в слабости – но едва возвращались силы, как снова вцеплялся в обнаженную гостью, пока окончательно не ослабел и не провалился в полубессознательную дрему.

– Да, отче, ты силен, – услышал он слова поднявшейся с пола Ирийхасава-нэ. – Ты хорош… Иногда не знаю, чего мне хочется от тебя больше: твоей мудрости или твоей страсти. Невероятно! Всю ночь, до утра… Как волчатник пойманную ящерку… Надеюсь, твой бог так и оставит тебя бессильным смертным, и ты никогда не сможешь устоять перед своими искусами.

Девушка пошла к двери. Через полуопущенные веки она казалась уже не такой фигуристой, а ее бобровая кухлянка нежданно обратилась в грубую тунику из шкуры товлынга.

– Мы еще встретимся, отче. Молись тут и дальше, а я стану тебя часто-часто навещать.

Створка открылась, закрылась. Отец Амвросий остался в тишине и одиночестве.

И позоре.

Он не смог устоять перед искушением! Отшельничество не принесло добродетели тому, кто клялся посвятить себя миссионерству. Жалкая похоть сломила отца Амвросия в считаные минуты.

И тут в памяти священника всплыла казацкая просьба, о которой сказывал накануне Афоня. Ватажники просили благословения, намереваясь отправиться в новый поход к язычникам.

Уже через мгновение отец Амвросий стоял на ногах, торопливо одеваясь, а через минуту – мчался по волнам к острогу, гребя со всех сил.

– Кто тут собрался на берег, под солнце колдовское?! – громко вопросил священник, ворвавшись в острог. – Я иду с вами, дабы нести слово Господа нашего в дикие заблудшие умы!

Сказал – как отрезал! Таким тоном, что возразить отцу Амвросию ни один из собирающих припасы ватажников и думать не посмел.

Да, пожалуй, и не собирался. Священник в ватаге всегда на пользу. Умирающего причастит, за живых помолится, а в трудный час – еще и лишним мечом в сече станет. Чему же тут можно возражать?

Глава 4

Тотемники

Зима 1584 г. П-ов Ямал

Выбранный юной чародейкой путь начался прямо напротив острога, от северного берега реки.

То есть, конечно, командовал Матвей Серьга. Девушка же лишь махнула рукой, тихонько шепнув мужу:

– Вдоль кустов двинемся, пока не кончатся, – и тут же отступила в задние ряды небольшой казацкой ватаги, дабы не мозолить воинам глаза.

– За мной, православные! – громогласно объявил сотник и, взявшись на передние концы своей волокуши, тронулся по галечному пляжу вдоль моря, от высадивших казаков стругов к краю серого северного неба.

Воин Матвей, известно, был крепким, шел быстро и решительно. Таковыми же были и Силантий, и Ганс Штраубе, и Евлампий… Отец Амвросий шагал налегке… А вот Кудеяр Ручеек очень быстро стал отставать. Концы его волокуши зарывались в камушки, и он постоянно петлял, вытягивая то одну, то другую жердину. Путь змейкой получался чуть не вдвое длиннее прямого – и поди, угонись за остальными!

Митаюки, из ноши имевшая лишь заплечный мешок, поначалу пошла было со всеми, но потом пожалела мальчишку, вернулась и взялась за одну из слег:

– Давай, навались!

Двойного худосочного тягла оказалась достаточно – волокуша пошла прямо, хотя и не быстро. По счастью, путь на север уводил ватагу все дальше от колдовского солнца, и вскоре землю стало заметно подмораживать, и после обеда она затвердела так, что концы жердин больше не проваливались и шустро скользили по поверхности.

– Ты мешок свой сверху кинь, чего мучишься? – предложил Ручеек.

Митаюки послушалась, и тащить сразу стало легче. С плеч груз пропал, а волокуше оказалось все равно, заметно не отяжелела.

По морозцу они пошли сильно быстрее, однако остальную ватагу все равно нагнали только поздно ночью, когда казаки уже остановились и успели собрать из слег чум. Огня не разводили – поели копченой рыбы, да водой из ручья запили, разбив тонкий еще здесь ледок. В чуме же такой толпой тоже быстро надышали, и спать было терпимо.

К середине второго дня мороз заметно окреп, и ивовые заросли на востоке стали быстро чахнуть. Матвей, однако, продолжал идти вдоль берега, пока путники не выдохлись, и только на привале объявил:

– Завтра от моря поворачиваем! Теперь там уж точно никаких лесов не будет! На ночь робы из шкур товлынга надевайте. Без них теперь и околеть недолго.

Казак оказался прав. Ночью, без движения, даже в чуме и во всей одежде было жутко холодно. Кабы не теплые новенькие малицы – точно без обморожений бы не обошлось. А так – люди просто замерзли. Правда, у них имелось надежное средство для согрева: собрать волокуши, взяться за концы и шагать на восток, пока не вспотеешь…

Дни начинались, когда ватажники уже были в пути, заканчивались, когда казаки еще не успели остановиться. По счастью, в небесах то и дело развевались цветные сполохи северного сияния, давая достаточно света, чтобы не заблудиться в белой снежной пустоте.

С погодой людям повезло. Мороз сковал все лужи и болота, снега же покамест нападало всего по колено. Так что и волокуши никуда не проваливались, и ноги в сугробах не вязли. Иди да иди. Даже жалко порою становилось останавливаться. Так ходко путешествовать получилось, что вместо волнистого снежного простора простор ровный открылся перед казаками не через шесть дней пути, а всего через четыре. Матвей поначалу изменения даже не заметил, отмахав по льду с полверсты, пока Силантий, несколько раз топнув ногой, вдруг не крикнул:

– Да вы гляньте, православные, что под нами! Да это же море!

– Славно, – лаконично ответил Серьга и повернул к югу.

Через два дня путники смогли снять малицы товлынгов, а еще через день – земля отмерзла, море покрылось промоинами, а далеко впереди, пока еще у горизонта, стала хорошо различима неровная стена зеленого густого леса.

Еще половина перехода – и Матвей махнул рукой, указывая на прогалину возле впадающего в море ручья:

– Привал! Прошли быстро, так что пару дней можно отдохнуть-погреться, да силы возвернуть. Силантий, выстави дозоры. Ручеек, за дровами. Нужно наконец и горячего поесть. Остальные лагерем займутся. Тут не мешает обосноваться основательно.

Митаюки от мужа отдельных приказов не получила, а потому отступила в кустарник, опустила веки, сделала несколько глубоких вдохов, уравновешивая мысли после трудного пути, развернула руки ладонями вверх и тихонько запела, подлаживаясь под окружающий мир.

После изрядного перерыва в занятиях войти в нужное состояние не получалось очень долго – но где-то через час юная чародейка все же ощутила то странное наваждение, когда все звуки, запахи, цвета исчезают – и одновременно остаются, а сама ты раздваиваешься, превращаясь в подобие светлой, воздушной тени. Мир исчезает – потому что становишься его частью, неотличимым продолжением тепла, движения и света, но… остается – ведь любое изменение вокруг начинаешь чувствовать, как изменение внутри самого себя, подлаживаясь и оставаясь продолжением сих перемен.

Впрочем – разве словами такое передать возможно? Сие слияние возможно токмо ощутить…

Впав в наваждение, Митаюки-нэ вышла к лагерю, постояла на краю. Занятые разборкой волокуш не обратили на нее внимания – не заметили. И тогда она с чистой совестью отправилась вдоль берега на юг.

Без волокуши, в одних лишь легких сапожках и кухлянке чародейка ощущала себя почти невесомой. Не шла – летела. И несколько верст до следующего ручья одолела всего за пару часов. У проточной воды ее словно защекотало. Забавно, щекотно, изнутри.

Поначалу чародейка подумала, что это из-за течения. Однако же, перейдя русло вброд чуть выше по течению, Митаюки поняла, что постороннее чувство навевается спереди, из густых зарослей акации. Осторожно забравшись в гущу ветвей, девушка сразу обнаружила защитный амулет, заговоренный от случайного путника на волчатный глаз. Похоже, заклинания, нацеленные на отвод глаз и направление чужаков прочь от тропы, по кругу, разрывали ее ощущение единства с миром, вызывая то самое «щекотное» состояние.

Верная своей привычке оставлять как можно меньше следов, молодая ведьма перерезала ножом три нити, образующие знак пути, соединила чертой руны востока и запада, превращая их в бессмыслицу, и облегченно перевела дух: едкое чувство внутри исчезло. Амулет перестал действовать, оставаясь для непосвященных внешне неповрежденным. Да и колдун не всякий приглядываться станет. Висит оберег – и висит. Значит, в порядке все.

– Однако недалеко должно быть селение, – пробормотала ведьма, возвращая клинок в ножны. – Иначе кого амулеты стерегут?

Митаюки выбралась обратно на берег ручья, напилась сладкой прохладной воды. Подумала – и, поддавшись наитию, пошла вверх по течению. Спустя полверсты на южном берегу девушка заметила могучий куст шипастой акации, высоко возвышающийся над океаном скромного ивняка. Ничего не почувствовав, чародейка все равно повернула к нему – уж больно неуместным показался ей этот куст, забралась в гущу, аккуратно отводя в сторону ветки с острыми и длинными, в мизинец, шипами. И не зря – на одном из стволов нашлась трехцветная сетка, наводящая порчу «семи дочерей» в северном направлении. Сиречь – насылающая смертельные болезни.

Выругавшись и прочитав заклинание от сглаза, Митаюки порезала сетку в клочья, вернулась к ручью, повторила отчитку, стоя в текучей воде, после чего двинулась дальше – и вскоре нашла еще один куст с наводящим морок оберегом. Кто-то очень умело и старательно закрывал южный берег ручья от обитателей севера, кружа их, сбивая с пути и отравляя порчей. То ли менквы местных сильно донимали, то ли ненэй ненэць повадились в угодьях сир-тя охотиться, но защита оказалась выстроена плотная и умелая.

Решив, что чистого от порчи участка шириной в пару верст для прохода ватаги вполне достаточно, юная чародейка вернулась обратно по ручью, вдоль берега двинулась дальше, теперь куда более старательно прислушиваясь к миру и выискивая глазами странности и несуразности. Вскоре заметила одинокую березу, повернула к ней и… И едва не наступила на таящегося среди кустов воина! Крепкий парень лет двадцати, в замшевой кухлянке и мягких катаных сапогах с подшитой на подошву кожей устроил себе лежку у самых корней ивового куста и почти полностью скрывался ветвями. Вид у него был ленивый, на тропу сир-тя поглядывал вполглаза – однако этого вполне хватило бы, чтобы заметить идущего вдоль моря врага.

Мысленно ругнувшись, юная чародейка пробралась к березе – и, естественно, нашла на стволе оберег от «потаенной беды»: большой кленовый лист, окруженный плетением с рунами. Незваную гостью амулет почуял – лист завял. Надеясь это скрыть, Митаюки оборвала ножку листа – пусть воины думают, что все случилось из-за случайного повреждения.

Пробравшись чуть дальше, чародейка нашла и лагерь караульных: несколько гамаков, висящих под плетеным навесом, и толстые кувшины с густым кисло-сладким фруктовым отваром на корнях рогоза. Фрукты не давали отвару портиться, а рогоз придавал сытости. Одного кувшина обычно хватало двум воинам на пять дней дозора. Несколько глотков утром, днем и вечером утоляли жажду, наполняли желудок – и готовить ничего не нужно. Через пять дней по обычаю приходила смена – и отъедались воины уже дома.

Два гамака были заняты, три оставались свободны. Это означало, что не меньше трех сир-тя бродили где-то неподалеку. Если среди них есть колдун, пусть и не самый умелый – недолго и попасться.

Митаюки отступила так же осторожно, как прокралась к березе, у моря перешла на быстрый шаг и помчалась к ватажникам.

Казаки уже успели не просто поставить лагерь, но и поесть, и даже спать легли. Здешний день оказался обманчивым, близкое колдовское солнце крало у ночи изрядную часть темноты. Вокруг было еще светло – но на севере море уже давным-давно исчезло в темноте.

Один только Серьга хмуро сидел у костра, подбрасывая время от времени в пламя сухие веточки. Услышав шаги, вскинул голову, поднялся навстречу, схватил в крепкие тяжелые объятья, крепко расцеловал:

– Где же ты была, женушка? Я ужо извелся весь!

– Там дальше, версты четыре отсюда, дозор ратный стоит, – махнула рукой Митаюки. – Сир-тя земли свои от дикарей сторожат.

– Это плохо, – пригладил ее волосы муж. – Коли так близко, могут и заметить. Придется идти с рассветом, брать. Дабы первыми успеть. Что же ты одна-то бродишь, ненаглядная моя? А ну, случись что? Волчатник там, язычники, али ногу подвернешь?

– Ты же меня найдешь и спасешь, любый? – от прикосновений и столь явной тревоги сурового воина у Митаюки защемило сердце, и по спине пробежали горячие мурашки. – Поднимешь на руки и вынесешь…

Матвей Серьга хмыкнул и подхватил свою жену – то ли сам захотел, то ли ее желанию поддался. Митаюки обняла его за шею, качнулась вперед, слегка куснула за ухо, прошептала:

– Тут же тепло… Зачем нам спать со всеми, Матвей?

Казак, хмыкнув, просто пошел вперед, мимо чума и дальше в кустарник – не разбирая дороги, проламываясь через заросли, словно могучий товлынг. Притоптал прутья, опустил на них жену, расстегнул пояс. Митаюки тоже рванула застежку и содрала с себя кухлянку, уже горя, уже предчувствуя, как опять окажется в объятиях могучего, несокрушимого дикаря. Слабая, беззащитная, покорная – в руках крепких и надежных, как крепостная стена. И как сила эта вольется в нее, и станет ее частью, вознеся чародейку к небесам власти и наслаждения…

Казак явно соскучился по жене – и его сил хватило до полуночи, когда погасло не только настоящее, но и колдовское солнце. После небольшого отдыха в объятиях Матвея чародейка очень быстро поняла, что в кустарнике не так уж и тепло – и потянулась за одеждой. Серьга тоже оделся, отправился к чуму. Когда ведьма его нагнала, сотник уже разговаривал с разбуженным немцем.

– Ты воин опытный, сделаешь тихо, – полушепотом объяснял Матвей. – Больно близко. Управиться надобно, пока нас не заметили.

– Под березой они стоят, – добавила Митаюки, поняв, о чем идет речь. – Дерево окрест единственное, трудно не заметить. За ручьем. Пять гамаков у дозорных.

– Коли в смену спят, то и десять может оказаться, – сделал вывод Штраубе. – Еще четверых возьму, сотник, дабы уж не ошибиться. – Он поднял лицо к небу и добавил: – До рассвета управлюсь. Перед восходом сон зело сладкий…

Митаюки зевнула – и полезла в чум. С делами ратными мужчины и без нее управятся.

Не успела юная чародейка закрыть глаза – как ее разбудил тревожный крик. Вместе с остальными казаками девушка выскочила из чума и только тут поняла, что уже светает.

Тревогу поднял стоящий в дозоре Кудеяр. На юге, верстах в четырех, ярко полыхала макушка едва выглядывающего над горизонтом дерева.

– Проклятье, немец! – сплюнул Матвей. – К оружию, други! Брони одевай! С собой ничего, окромя оружия, не брать. Похоже, Штраубе нашего выручать надобно.

Вооружаться для казаков было делом привычным. Кто поверх кафтана кольчугу через голову, словно косоворотку, натянул, кто юшман пластинчатый на боку крючками застегнул, кто колонтарь, от обычного кафтана токмо нашитыми пластинами отличен, напялил. Опоясались саблями, похватали кто рогатины, кто пищали, кто бердыши за спину забросил. Отец Амвросий, широко перекрестившись, взял в руку саблю, на пояс, однако, не повесив. Евлампий и Никифор схватили за концы волокушу с двумя кулевринами и огненным припасом. Считаные минуты – и десять воинов быстрым шагом устремились вперед.

Вскоре они перешли ручей – и на том берегу их встретил Ганс Штраубе со товарищи.

– Что?! – вопросительно выдохнул Матвей.

– Клянусь святой Бригитой, здешние язычники службу дозорную правильно несут, – виновато развел руками немец. – Полыхнуло, когда нам сажен сто всего до ворога оставалось. Сигнал тревожный сир-тя подали, да сразу и ушли, ни единого мы не застали. Погнаться хотели, но там на тропе самострел насторожен. Хоть его заметили вовремя. Посему отступить я велел. Может статься, тропы-то ложные? К ловушкам ведут?

– Тут токмо море настоящее, – тихо произнесла Митаюки.

– Это верно, – кивнул Силаний. – По пляжу-то при отливе куда как спокойнее двигаться. Там ни ямы ловчей быть не может, ни капкана средь гальки не спрятать.

– Чем дольше ждем, тем больше сил по тревоге ворог собрать успеет, – добавил Ганс Штраубе. – Что прикажешь делать, атаман?

– Опосля вещички заберем, – махнул рукой Матвей Серьга. – А ныне вперед, пока не спохватились!

Дальше ватага шла уже не спеша, отдыхая после предрассветной пробежки. Примерно через час дыхание путников восстановилось, однако шага Матвей не ускорял. Силы воинов стоило поберечь – ведь по чужой земле шагали, неведомой. Нападение в любой миг случиться может.

– Стойте! – неожиданно для всех крикнула сзади Митаюки.

– Чего еще? – оглянулись на нее казаки.

– Акация стеной стоит! – указала в сторону от берега молодая ведьма. – Шипастая, через нее в здравом уме никто не полезет, обойти попытается.

– Ну и что? – пожал плечами Никифор.

– Где ты видел, дикарь, чтобы деревья ровной линией росли? – презрительно дернула верхней губой лучшая ученица дома девичества. – Ровной чертой токмо стены в острогах рубят, али рвы копают.

– Мыслишь, посадил их тут кто-то? – первым сообразил немец. – Под углом к берегу. Кто-то нас, ровно рыбу речную, в вершу с узким горлышком заманивает.

– Чего же теперь делать-то? – неуверенно спросил Кудеяр, тиская ратовище копья. – Назад возвертаться?

– Зажечь фитили! – перекрестившись, приказал Серьга. – Молись за нас, отче. Ныне на молитву первая надежда.

Силантий первым высек искру, и от его бересты остальные стрелки запалили свои фитили. Заправили их в замки пищалей.

– Матвей! – окликнул сотника немец. – У тебя среди всех глаз самый вострый. От сего мастерства ныне судьба наша зависеть может. Может, ты позади с кулевринами пойдешь? Приказы твои мы и оттуда услышим.

– И то верно, – одобрительно кивнул Силантий. – Коли беда случится, каждый выстрел на вес золота будет.

– Тогда ты в голове выступай, – согласился с доводами сотника Серьга, отошел назад, проверил запальники кулеврин, заглянул в ствол, удовлетворенно кивнул, приказал Евлампию и Никифору: – Давайте, братцы, на плечи жердины поднимайте.

И как только парни выполнили команду, повернул пушчонки поперек носилок, цепляя гаками за слеги.

Отец Амвросий тем временем, сжав в ладонях нагрудный крест и шепча молитвы, медленно шел по берегу далее. Пояс с саблей висел у него через плечо – опоясаться оружием священник так и не посмел.

– Отче! – спохватившись, кинулась следом Митаюки. – Куда же ты один в ловушку, святой отец?!

Священник, полностью отрешенный, ее словно не слышал. Хорошо хоть шел не очень быстро, и юная чародейка его легко обогнала, настороженно глядя по сторонам.

Высокая стена черной акации, почти лишенной листьев, потихоньку приближалась к берегу. Она высоко поднималась над ивовыми зарослями и почти не имела просветов. Тот, кто сажал и растил кустарник, очень старался.

– Куда убегли, оглашенные?! – запыхавшись, схватил за плечо священника Силантий. – Остальных обождите!

Отец Амвросий чуть качнулся и замер, удерживаемый силой, а юная чародейка пошла дальше. Во второй руке десятник держал рогатину, и схватить Митаюки не мог.

Девушка сделала еще несколько шагов, прищурилась, сорвалась на бег, продираясь через траву к стене кустарника и замерла возле качающейся на ветру змейки, свернутой на руне вечной жизни.

Знак, призывающий зверя…

Митаюки-нэ пошарила глазами по сторонам и вскоре заметила комок красной шерсти с пятью растопыренными нитями. Совсем чистый, не запыленный, не заросший паутиной. Похоже, кто-то сорвал замковый узел совсем недавно, и освободил знак зверя от запретов.

– Великий Темуэде-ни… – охнула ведьма. – Это же тотемники!

Она обернулась и громко закричала:

– Здесь живут тотемники! В проходе прячутся чудовища!

Ватага остановилась, словно споткнувшись, глядя на полосу влажной гальки, лежащую между морем и зарослями акации. Шагов десять в ширину и с полсотни в длину.

– Фитили не потухли? – быстро перекрестившись, спросил Ганс Штраубе. – Копейщики вперед и влево, в одну линию уступом, стрелкам приготовиться. Вперед!

Ватага, перестроившись, вошла в проход.

Шаг, другой, третий…

Море вдруг зашипело, забурлило пеной, вскипело брызгами – и из воды взметнулись три головы на длинных шеях, стрельнули раздвоенными языками. Каждая голова – размером с телегу, шея – толщиной с лошадь – и все три одновременно метнулись к людям. В ответ оглушительно громыхнули пищали, вырывая из голов кровавые клочья и закрывая маленький отряд белой пеленой.

Неожиданный болезненный отпор вынудил тварей отпрянуть – но тут же они снова метнулись вперед, раскрыв огромные пасти. Кто-то из казаков заскулил от ужаса – но места в строю не бросил, и пасти напоролись на вскинутые навстречу рогатины. Пищальщики бросили оружие и выхватили сабли, рубя чешуйчатые морды, отец Амвросий вскинул навстречу чудищам святой крест:

– Сгинь! Сгиньте, твари бесовские!

Одна из гигантских змей замотала головой, не в силах избавиться от засевшей в небе рогатины, нырнула, вынырнула, отплыла дальше в море, а две других опять накинулись на столь близкую, но колючую добычу.

Бросок головы с распахнутой пастью, новый крик ужаса – и змея вздела вверх морду, тряхнула, пропуская добычу глубже в горло. Меж ее зубов торчали, судорожно дергаясь, ноги в шароварах и сапогах.

Оглушительно жахнула кулеврина – шею разорвало пополам, и голова с добычей размашисто шмякнулась на гальку. Одновременно, не выдержав отдачи, кувыркнулись с ног Никифор и Евлампий, заползали на четвереньках, оглушенно тряся головами.

– Вставай! – заорал на них Матвей, зло пиная сапогами. – Встать! Жердь поднимайте!

Четверо казаков бросились к сотоварищу, один приподнял тяжелую челюсть, трое за шаровары вытянули несчастного из пасти зверюги. Все остальные, держась плечом к плечу, закрывали друзей собой, выставив копья. Наученная опытом гигантская змеюга втыкаться мордой в сверкающие наконечники не спешила и раскачивалась чуть в отдалении, нависая сверху, целилась схватить тех, что копошились сзади.

Серьга наконец-то смог поставить парней на ноги, поднял заряженную кулеврину, наложил на жердь, укрепился гаком, прищурился, ловя подвижную цель, ткнул фитилем в запальник. Опять жахнул оглушительный выстрел, раскидавший всех трех пушкарей – однако из головы твари вырвался огромный, чуть не в треть черепушки, кровавый шмат, и тварь мгновенно кинулась прочь. Только осталась среди волн длинная, на много саженей, кровавая полоса.

– Пищали заряжай! – холодно приказал Ганс Штраубе, двумя руками опираясь на рогатину и осматривая поверхность моря. – Силантий, Семенко, Кудеяр, пушкарям помогите! Они, похоже, сами не пройдут.

– Семенко того, Ганс… Сам не ходит… – хмыкнул десятник. – Где ему сотоварищам помогать?

Молодой казак, вытащенный из пасти зверя, сидел на гальке с ошалелым видом и стряхивал с себя вязкую белую слизь.

– Ну так другого кого возьми… – брезгливо поморщился Штраубе. – И во имя святой Бригиты, уходим отсюда! Мало ли еще кто заявится?

По южную сторону от колючей стены из черной акации начинался лес. Самый настоящий сосновый бор с многоохватными деревьями, по коре которой полз вверх зеленый влажный мох, с подлеском из стройного можжевельника и пушистых елочек, с густыми зарослями высоченного, по пояс, папоротника, выстилающего все мало-мальски освещенные участки. Казаки быстро удалились от моря в эту сочную зелень, пахнущую смолой и пряностями. Собрав пушкарей и огненные припасы, казаки миновали пляж еще раз и долго пробирались между деревьями, прочь от проклятого места, пока не оказались на берегу небольшого озерца, глубиной по колено и полусотни шагов в окружности. Несчастный Семенко тут же влез в него прямо в одежде, торопливо смывая начавшие подсыхать змеиные слюни.

– Что же ты за бестолочь такая, однако?! – всплеснул руками Силантий. – Ты бы напиться сперва дал, что ли! Всю воду изгадил, шельмец.

– Отстань, – отмахнулся ватажник, сбросил броню, кафтан и сапоги, и продолжил отмываться в рубахе и шароварах.

Остальные казаки, посмеиваясь, стали рассаживаться вокруг, отдыхая и приходя в себя. Ганс Штраубе, пройдя вдоль воинов, остановился перед ведьмой:

– Давай, Митаюки, сказывай. О каковых тотемниках ты намедни кричала, и откуда сии чудища ужасные взялись?

– Тотемниками в народе сир-тя северные племена кличут, немец, каковые ветхой старине привержены и обычаи с древнейших времен не меняют, – юная чародейка тоже села на землю, поджав под себя ноги. – Сказания моего народа повествуют, что когда-то у всех племен и народов были свои тотемы, священные животные, которым поклонялись предки и которые сим предкам были предводители.

– Фу, мерзость! – отца Амвросия аж передернуло. – Мало вам в язычестве погрязнуть, так вы не даже не истуканам, а скоту поганому поклонялись!

– Да, отче, – легко согласилась ведьма. – В племенах самых мудрых, южных и сердцевинных, колдуны и вожди давно поняли, что звери не в силах даже близко сравниться с сир-тя ни в чем. Что зверье лесное есть лишь мясо для еды и кости для поделок, просто шкуры для одежды и домов и клыки для оружия. Однако же на севере очень многие племена, как встарь, продолжают поклоняться тотемам и полагаться на их помощь.

– У них нет золота?! Нет истуканов? – встревожилось сразу несколько казаков.

– Всё есть! – поспешила успокоить ватажников ведьма. – Они поклоняются и мужским богам, и женским, и принимают посвящение мальчиков через золотой песок. Однако же покровителем воинов у них считается тотемный зверь, какового они призывают с собой на битвы, и на какового полагаются в защите селений. Мыслю, мы попали к племени нуеров. Раз змеи вступились за дозорных, когда мы проходили через запретное место, так сие выходит…

– И теперь все здешние змеи будут на нас охотиться? – громко спросил из середины лужи уже совсем голый Семенко Волк.

– Нет. Это же просто звери, – пожала плечами Митаюки. – Чтобы они вступились за свой род, нуеров нужно приманивать амулетами или вызывать шаманским обрядом. У племени только один тотем, здешние сир-тя могут позвать только нуера. Это водяная змея, в лесу ее можно не бояться.

– Здесь везде вода, – развел руками немец. – Земли такие.

– Ну и что? – удивилась ведьма. – Вы же воины. Вы не должны бояться опасности.

– Хотелось бы знать, какой именно? – степенно поинтересовался Силантий.

– Если нас найдет здешний колдун, – повернула к нему лицо юная чародейка. – Он призовет нуера и направит против нас. Если мы придем к селению сир-тя, колдун вызовет нуера туда.

– А потом?

– У тотемников не бывает «потом», – покачала головой Митаюки. – К ним на защиту приходит самый злой и могучий зверь-покровитель. Он убивает врагов сир-тя, и селение живет дальше.

– Но ведь мы прошли мимо здешних зверюг! – воинственно воскликнул Кудеяр.

– Там, у воды, висит амулет, – повернулась к нему юная чародейка. – Дозорные сорвали его защиту и оберег вызвал нуеров к запретному месту. Странно, что их было три, а не один, однако же я не сильна в сих премудростях. Может статься, общий морской берег обороняют от внешнего врага тотемы сразу нескольких родов? Во-о-от… Теперь тотемники подождут пару дней, чтобы нарушивших границу чужаков наверняка съели, и снова вернутся сторожить порубежье.

– Тогда что будем делать мы? – прямо спросил Штраубе.

– Выберете другое чистое озерцо и остановитесь на отдых, – пригладила колени ученица служительницы смерти. – Я же пока найду селение и приведу вас прямо к нему. Я сир-тя, мой облик для тотемников привычный. Меня никто ни в чем не заподозрит.

– Ну, это не тебе решать! – внезапно отпрянул немец. – На то у нас атаман имеется. Что прикажешь, Матвей, как дальше поступим?

– Подождем, пока Семенко, наконец, скоблить себя перестанет, и другое озерцо искать пойдем, – усмехнулся казак. – Вода будет, без жратвы пару дней вытерпим. Ты управишься за два дня, девочка моя?

– Да, муж мой, – уважительно поклонилась Митаюки.

– Хороший план. Так и поступим.

От казаков юная чародейка ушла обычной скромной женщиной сир-тя в поношенной кухлянке – однако, едва скрывшись с их глаз, ведьма тут же остановилась, раскинула руки и зажмурила глаза, пропитываясь этим миром, впуская в себя наваждение невидимости. И только потом направилась к морю по оставленным казаками следам. Однако, пройдя сотню саженей – заметила идущую поперек пути тропку. Ее можно было бы принять за полоску земли, на которую не упало в этом сезоне семян, или на место, куда постоянно падает тень, не давая подняться ни папоротнику, ни траве, но… Но в песне, которая наполняла этот мир, полоска была посторонней нотой. Только поэтому ведьма и повернула направо, прошлась по линии, обогнула вместе с нею заросли папоротника, нырнула под поваленное дерево, свернула за высокую сосну – и замерла. Присела возле выпирающего корня, тронула пальцами.

В месте пересечения корня и полоски корень блестел! Это означало, что кто-то, пробегая мимо, побоялся споткнуться и наступил сверху, а не рядом. Причем поступал так не раз, и не два, и даже не десять. Сосновые корни прочны, полируются медленно.

– Выходит, и вправду тропинка, – прошептала Митаюки, теперь уже уверенно шагая дальше. От лужи к папоротникам, от поваленных деревьев к молодой поросли, от камней к можжевельнику.

Примерно через час потаенная тропка вывела следопытку на настоящую тропу, а та – на еще более широкую. Митаюки бежала уже вприпрыжку весело и легко, нагнала двух девочек с корзинками, обогнала, крутанулась – нет, не заметили! Помчалась дальше. Дорога уткнулась в шумную речушку шагов десяти шириной, примерно с версту тянулась вдоль берега, потом вдруг резко повернула через песчаный брод. Дальше открывалось просторное озеро.

– Ну конечно… – опять вслух прошептала молодая служительница смерти. – Где еще могут жить тотемники водяной змеи, кроме как на острове?

Племя нуеров, похоже, обитало в этом удобном, хорошо защищенном месте уже давно – на вытянутом острове, длиной с половину версты и шагов триста в ширину, почти не осталось деревьев. Стояли только самые древние, могучие сосны в шесть-семь обхватов, рубить которые не взялся бы даже самый отважный воин. Это ведь не один год, верно, нужен, такую толщу древесины проковырять! И даже одолев, повалив великана – что потом со столь огромным массивом дерева делать?!

Между стволами были разбросаны легкие семейные чумы. Маленькие, способные укрыть от дождя и ветра лишь пару человек и двух-трех детей – и большие, высокие, покрытые толстой кожи. Митаюки знала, что в них тоже больше трех-пяти сир-тя не жило. Однако подобные дома принадлежали не простым воинам или охотникам, а вождям, шаманам, потомкам знатных родов. Чем дальше от берега – тем крупнее были шатры, тем знатнее их обитатели. Но дальше всего от лазутчицы, открытое озерному простору, возвышалось святилище, крытое шкурой огромного нуера и украшенное его головой с длинными кривыми зубами.

Когда-то, в доме девичества, они с подругами веселились по поводу того, что глупые тотемники убивают своих покровителей для строительства святилищ, в которых этим самым покровителям молятся, поклоняются, просят помощи… Но сейчас ведьме смеяться почему-то не хотелось.

Она дошла до широкого, в три шага, моста, соединяющего остров с берегом. За много поколений тотемники обленились плавать домой на лодке, предпочли сделать сухопутную переправу. Сами себя лишней обороны лишили!

Митаюки посторонилась, пропустив двух воинов с копьями, украшенных татуировками на шее в виде душащих их змей. Выглядели они крепкими, тренированными, однако же тела тотемники маслом не натирали. Похоже, у северян имелись свои понятия о красоте. Юная чародейка пожала плечами и, обогнав женщину с целой косой из желтых ароматных луковиц, перебежала на остров, сразу пересекла его, вдохнула озерный воздух, негромко напела мотивы свежего, дующего в лицо ветра – затем вытянула нож и перерезала две внутренние нити висящего перед святилищем оберега, хранящего покой племени.

Если повреждения и заметят – то только утром. Хранитель племени – это утренний амулет, ему молятся на восходящее солнце.

Служительница смерти быстро пошла по острову, повреждая все встречные обереги. От святилища – к дому воинов, от дома воинов – к дому девичества, и дальше – между чумов, от одной семьи к другой. В одном месте остановилась, прислушалась.

– Опять дикие люди пытались пробраться в наш лес, – сказал сидящий на циновке перед чумом седовласый сир-тя, одетый в малицу из мягкой и тонкой кожи волчатника. Лицо его портил большой ожог на щеке, во рту не хватало двух передних зубов, точно под разрезанной губой; на груди поблескивал шестью лучами золотой амулет вождя воинов. – Они попытались этой ночью обойти дальний дозор! Глупые двуногие животные…

– Стало быть, нуеры сегодня не голодали, – ухмыльнулся второй, черноволосый, в малице, украшенной по вороту и на плечах нашитыми цветными камушками и с амулетом почти втрое меньшим. Сиречь – тоже воин, тоже вождь. Но – младший.

Мужчины рассмеялись, младший продолжил:

– Зимой дикие люди всегда жмутся к нашим землям, жалкие твари. Им так хочется жрать, что они не боятся болезней и ухитряются пробраться мимо путающих мороков. Они не знают, что своими стараниям всего лишь превращают себя в корм. Себя, своих баб и пометы… – Вожди снова рассмеялись. – Чем больше лезет чужаков, тем сытнее морским нуерам!

Митаюки двинулась было дальше, однако тут вдруг старший сказал:

– Но ты все же все же не забывай о пророчестве старого Нуерсуснэ-хума, храбрый Ульчикутыр!

– Шаман с самого лета предрекает смерть и разрушения городу Нуер-Картас, но у нас не случилось даже непогоды!

Юная чародейка остановилась и навострила уши.

– Он обещал погибель от неведомых ратей, Ульчикутыр, а не от непогоды, – покачал головой старший вождь.

– Старик выжил из ума и пугает всех попусту, дядя! Половина города, наслушавшись его карканья, разбежалась к родичам на дальние реки и озера, зловредная Саганаси увезла на Айма-Вынгану всех воспитанниц дома девичества, а когда на рассвете пришла весть о замеченных дозором чужаках, сбежало еще половина города! На острове не осталось ни стариков, ни детей, ни лодок. Кабы лодок хватило, еще бы и женщин не осталось! Мы собрали в город всех воинов племени, свезли все припасы, дабы их прокормить, отослали всех слабых и немощных, ежедневно молимся мужским богам и нуерам-покровителям, трясемся от страха и все из-за чего? Из-за того, что старому шаману из-за летней духоты приснился страшный сон? Клянусь Нум-Торумом, кабы мы изгнали старика вместо того, чтоб его слушать, город жил бы куда лучше, нежели с его советами!

– Ты напрасно ругаешь мудрого шамана, – покачал головой старший вождь. – Его дар всевиденья много раз приносил городу пользу, спасая от бед. Вспомни, как десять лет тому назад он предвидел половодье, и мы смогли переждать его на Еловых холмах? Тогда в городе смыло все, кроме деревьев и золотого идола Айас-Торума… А его весть о приходе язвенной паданки? Тогда его тоже ругали за то, что он запретил есть мясо! И токмо опосля все узнали о вымирании восьми племен и родов. Наш же город болезнь не затронула вовсе. Эхе-хе-х… – задумчиво покачал головой седовласый воин. – Сир-тя северных земель тогда так испугались, что несколько лет питались одной рыбой!

– У нас в городе собралось больше полусотни храбрых воинов, дядя! У нас могучие тотемы-покровители, наш город стоит на острове, и пробиться к нему можно токмо через мост, под стрелами луков и копьями воинов. Подумай, сколь велика должна быть армия, способная одолеть наш Нуер-Картас?! И где она?! – развел руками Ульчикутыр. – Окрестные земли пусты на пять дней пути! Я поражен глупости своих сородичей, дядя. Они верят страхам старого шамана больше, нежели своим глазам!

Молодой вождь разочарованно покачал головой, глядя на озеро сквозь ноги юной чародейки.

– Нуерсуснэ-хум уже спасал им жизнь своими пророчествами, Ульчикутыр. Как можно ему не верить?

– Нуерсуснэ-хум изрек сотни пророчеств, из которых сбылось лишь два! Почему вы помните о них, но забыли про остальные?

– Пророчеств сбылось куда больше! Просто не все были столь важны и страшны.

– Пророчества о том, что весной растет трава, а из туч проливается дождь? – презрительно хмыкнул молодой вождь.

Митаюки-нэ поняла, что разговор пошел по кругу, и тихонько двинулась дальше, заглядывая в чумы.

Слова вождей подтвердились. В домах было куда больше воинов, нежели женщин. Похоже, только молодые воины сир-тя не смогли расстаться со своими юными, красивыми женами. Остальные предпочли поверить здешнему шаману и отослали семьи прочь. Три десятка домов – три десятка воинов и вдвое меньше женщин. Еще два десятка мужчин, что еще не обзавелись женами, пребывали в доме воинов. Туда Митаюки заходить не стала. Заглянула в щель на краю полога – и отправилась дальше, пока никто случайно в ней не столкнулся. Прошла по берегу вдоль всего острова, посидела в задумчивости на одном из причалов, глядя на играющих возле самых ступней мальков.

– Какое чудесное место, – раскинув руки, выдохнула Митаюки-нэ. – Мне тут нравится. Здесь будет хорошо!

Делать на острове лазутчице больше было нечего. Юная чародейка рывком поднялась, пробежалась через оказавшийся пустым мост, быстрым шагом дошла по дороге до приметного места и свернула на тропинку. Передернула плечами, стряхивая наваждение, и побежала дальше.

К ватажникам Митаюки вышла задолго до вечера. Опустилась на колено у ручья, возле которого расположились казаки, зачерпнула воды, испила, черпнула снова.

– Да хватит уж, не томи! – не выдержал Силантий.

– Золотой идол есть, – подняла голову ведьма. – Бабы тоже. Полсотни воинов. Крепких, умелых, с копьями. Два десятка луков. И, знамо, тамошний колдун обязательно призовет из озера самого могучего нуера.

– Да, по бабам мы и вправду заскучали, красавица, – заулыбались казаки. Крепким молодым мужикам слова ведьмы пришлись по больному месту.

– Колдуна узнать и убить можно? – и только у немца мысли работали чуть-чуть иначе.

– Без разницы, – пожала плечами Митаюки. – Это тотем, а не зверь, разумом которого завладел шаман. Тотем станет защищать племя до тех пор, пока жив сам.

– Это мы поправим, – пообещал Силантий.

– К острову можно пройти токмо по мосту. Длинному, полтораста шагов. А у них луки.

Казаки переглянулись и стали подниматься, вытягивая из-за поясов топорики.

Побродив окрест, они нашли молодую, в один обхват, сосенку, свалили, разделали, отделив три чурбака, раскололи их вдоль, каждый на несколько тесовых досок и сели прокручивать ножами дырки. Затем сдвинули доски, наложили сверху поперечные, через готовые отверстия сбили воедино деревянными же чопиками. Прибитые между поперечными досками сучья стали ручками…

Не прошло и трех часов, как у ватаги уже имелось пять тяжелых щитов почти в рост человека высотой.

Митаюки же все кружила и кружила возле погруженного в молитвы отца Амвросия. Она очень боялась, что могучий белый шаман забудет провести над воинами обряд очищения душ и снятия грехов, укрепляющий воинов против заклинаний сир-тя. Да и в бою отчитки священника зело полезны бывают.

– А когда исповедоваться можно будет, отче? – наконец подступилась она.

– На рассвете, дитя мое! – отрезал священник. – Перед битвой священной супротив чар бесовских и порождений языческих! А до того времени на грехи свои помыслы направь и душу раскаянием омой.

– Да, отче, – поклонилась ведьма и отступила.

Шаману – видней.

На голодное брюхо казаки поднялись быстро и бодро, отстояли короткий молебен, причастились, приняв от отца Амфросия в рот по маленькой прядке вяленого мяса. Затем снарядились и двинулись к городу сир-тя, подступив к озеру вскоре после рассвета.

Их ждали. Все обитатели города собрались на ближнем берегу острова, переговариваясь и с интересом глядя через протоку на странных гостей. Они не испытывали страха. Митаюки чувствовала скорее эмоции любопытства и жалости. А также нетерпения – сир-тя ждали зрелища.

Правда, почти все воины пришли полюбоваться расправой с копьями, и с боевыми палицами на поясах. Жизнь в порубежье приучила здешних тотемников к осторожности. Но недостаточно – поскольку луков в толпе сир-тя юная чародейка пока не замечала. Полуобнаженные красавцы, в мягких светло-серых малицах без рукавов, украшенных кисточками и шитьем; с родовыми татуировками на шеях и приглаженными волосами, собранными сзади в черные хвостики – не без жалости наблюдали за тем, как к мосту двигалась кучка дикарей в засаленных темных одеждах, поверх которой матово поблескивали металлические пластинки, в тяжелых шапках, у кого заостренных, а у кого округлых; с трудом волоча тяжелые толстые щиты и какие-то вовсе непонятные палки, примерно у половины заменяющие копья.

Остановившись шагах в двадцати от моста, дикари засуетились…

– Зажечь фитили! – скомандовал Ганс Штраубе передовому отряду.

– Снимай кулеврины! – Матвей Серьга заметил возле протоки приземистую иву, с толстой веткой, растущей на высоте пояса, и, поднатужившись, поднял с опущенных носилок одну из тяжелых пушчонок, наложил сверху, поддернул, цепляясь гаком, и отпустил молодых помощников: – Все, братцы, дальше я сам!

Никифор и Евлампий побежали к остальной ватаге.

Отец Амвросий вытянул в сторону сир-тя, громко потребовал:

– Покайтесь, заблудшие, спасите души свои от геенны огненной!!!

Старый шаман сир-тя, похоже, воспринял это как вызов и ударил в бубен, закружился и запел. Лицо и руки старика были тощи, как ветки можжевельника, покрыты черными пигментными пятнами, но в длинном свободном балахоне он казался вполне себе крупным мужчиной, а голос его звучал ясно и звонко:

– Приди, брат мой по крови! Приди, друг мой верный! Приди, отец племени нуеров и вступись за детей своих! Покажи нам силу свою! Покажи нам благословение свое!

В центре озера зародилась волна и покатилась к острову, обогнула с юга, ворвалась в протоку и вздыбилась, обратившись в огромное чешуйчатое тело, увенчанное гигантской змеиной головой.

Нуеры, что пытались поглотить казаков на морском берегу, по сравнению с ним вспомнились сущими шмакодявками.

Митаюки попятилась, судорожно вцепилась в молоденькую березку, сразу закачавшуюся от столь сильного рывка.

Огромный тотем распахнул алую пасть, украшенную двумя изогнутыми зубами в размер человека, и зловеще зашипел.

– Пли! – махнул рукой немец, и в пасти расцвели темно-красные пятна.

Нуер захлопнул пасть, ринулся на врагов. Казаки моментально присели за щиты, выставив вперед копья. Удар огромной головы разметал людей, как легкие веточки. Змей вскинулся, выбирая жертву – но тут грохнул выстрел кулеврины. Куда попал муж – ведьма не поняла, но попал больно. Нуер изогнулся, зашипел, повернулся к белому облаку, расплывающемуся среди ветвей ивы, метнулся…

– Нет!!! – душа ведьмы содрогнулась от страха, и Митаюки, бросив березу, сделала шаг навстречу чудовищу, выставила вперед руки, всей своей волей пытаясь вцепиться в разум огромного тотема. Справиться с волей столь могучего зверя она не могла и не пыталась. Просто заставила чуть-чуть промахнуться, и удар пришелся не в Матвея, а рядом с ним, в пустую землю.

Тут же чародейку скрутило болью. Шаман заметил нежданного врага и теперь мстил за своего покровителя. Митаюки упала, содрогаясь в судорогах.

– Дитя мое! – священник опустился рядом на колено и широко перекрестил ее нагрудным распятием. – Господи Иисусе Христе, сыне божий, огради чадо сие святыми твоими ангелы, молитвами всепречистыя владычицы нашея, силою честнаго и животворящаго креста, святаго архистратига и прочих небесных сил бесплотных…

Боль стала отпускать. В невидимой схватке колдовских чар полубезумный священник почти не уступал духовной силой умудренному опытом шаману.

Матвею заминки вполне хватило, чтобы накинуть на ветку вторую кулеврину, ткнуть фитилем в запальник. Жахнул выстрел. Выпущенное в упор ядро прошило чешуйчатое тело насквозь – нуер злобно клацнул пастью, покачался, как бы приходя в себя, и с хрипом кинулся вперед. Толстая ива от могучего удара в середину кроны вся содрогнулась, затрещала, но выдержала. Укрывшийся за ней казак выхватил саблю, рубанул мелькнувшее рядом жало, поднырнул под ветку, уходя от удара с обратной стороны, кольнул в тело – однако против толстой чешуи клинок оказался слаб, не пробил.

Гигантский змей кидался то с одной стороны, то с другой, но захватить своей большущей пастью крохотного человечка никак не мог и от бессильной злости опять вцепился в крону, ломая мешающие ветви.

Казаки же тем временем успели собраться, перезарядить пищали.

– В глаз ему целься! – приказал Штраубе. – Фитили горят?! Приготовились…

Нуер как раз начал мять челюстями сучья разлапистой ивы.

– Пли!

Слитный залп слился с отчаянным возмущенным шипением. Нуер, как от могучего удара, отпрянул, с размаху рухнул в воду, окатив столпившихся на самом берегу сир-тя, но тут же снова ринулся на берег, обрушился тушей на мелких людишек – но те успели отпрянуть в стороны. Змей отполз, замотал головой. Вместо левого глаза у него теперь зияла большущая выемка. Тотем повернулся, осматривая берег здоровый стороной, а потом опять стремительно кинулся на сушу, рухнул сверху, стремясь уже не поймать и проглотить, а раздавить злобных мелких врагов.

Матвей, прижавшись спиной к драному и слюнявому стволу, подтянул одну из кулеврин, сыпанул из провощенного березового туеска в ствол порцию пороха, кожаный пыж. Прибил заряд шомполом, закатил ядро, прибил пыжом. Из пороховницы заполнил запальник и опять выдвинулся к ветке, накинул кулеврину, поддернул, цепляя гак.

Злобный чешуйчатый гад отполз к воде, повернулся боком, примеряясь к удару.

Матвей на спине, ногами вперед, поднырнул под сук, забирая ствол почти к зениту, ткнул фитилем в запальник, и выстрел грянул в тот самый миг, когда нуер вскинул голову. Чугунный шарик перечеркнул воздух, вошел в основание нижней челюсти, с легкостью прошил все змеиные кости насквозь и помчался дальше, вырвав при вылете крышку черепа почти целиком.

Нуер замер, выпрямившись, как огромный тюльпан, – и уже мертвой тушей рухнул в озеро.

Над протокой воедино слились восторженный вопль казаков и крик ужаса горожан сир-тя. Воины и с той, и с другой стороны ринулись к мосту. Матвей же опять уселся перезаряжать кулеврину, на этот раз дробом.

Враги столкнулись примерно на середине перехода. Казаки, привычные к битвам, за несколько мгновений до сшибки успели составить поперек щиты, первый ряд пригнулся за ними. Сир-тя, налетев, попытались поверху достать копьями задних врагов, те отводили удары рогатинами. Но тут первые чуть повернули щиты и ударили саблями в открывшиеся щели, коля нападающих в животы и ноги. Защитники города стали падать – казаки приподняли щиты, сделали два шага вперед и опустили, остановились. Второй ряд ударил вперед рогатинами поверх голов щитоносцев. Зацепить никого не задели, но внимание отвлекли – щиты снова повернулись, давая возможность убивать близкого врага.

Сир-тя попятились, пытаясь уже сами вогнать наконечники меж щитами. Но смотрящие вниз слишком рисковали получить укол сверху, а смотрящие вверх – снизу. Щиты приподнялись, продвинулись еще немного. Защитники попятились, боясь предательских уколов. Щиты приподнялись и сделали еще два шага вперед.

– Луки! Несите луки! – наконец сообразил Ульчикутыр. – Стреляйте в них с берега по бокам!

Часть воинов отхлынула, бросившись к дому воинов, еще часть попятилась перед медленно наступающей тесовой стеной.

Матвей отбросил шомпол, поднял тяжелую кулеврину на ветку, поймал цель.

Щиты приподнялись, передвинулись, отжимая сир-тя с моста. Тес равнодушно принимал на себя все тычки копий и удары боевых палиц, а сверху и из щелей постоянно грозили смертью сверкающие наконечники.

– Остановить их! – в отчаянии бросился на стену Ульчикутыр, палицей отмахиваясь от наконечников, а копьем разя сверху вниз, надеясь достать хоть кого-то. И тут оглушительный пушечный выстрел хлестнул по мосту двумя горстями железного жребия, пробивая тела, ломая руки и ноги, и опрокинув сразу полтора десятка воинов. Мост стал полупустым – щиты ринулись вперед, чуть не бегом, уцелевшие сир-тя попятились еще быстрее, спотыкаясь о невидимые кочки и неровности… развернулись – и бросились бежать!

– Сарынь на кичку!!! – восторженно завопили казаки и, бросая тяжелые щиты, кинулись вперед.

Женщины, визжа, бросились наутек, но сейчас ватажникам было не до них. Нападающие гнали потерявших рассудок воинов, стремясь дотянуться клинками до спин, пробежали между чумов, выскочили на утоптанную площадь перед святилищем.

Добежавшие до дома воинов лучники, схватив оружие, как раз выскакивали навстречу, торопливо накладывая стрелы на тетивы. Послышались щелчки, запели в воздухе легкие вестницы смерти, ища добычу, и стали жестко бить в кольчуги, в железные пластины колонтарей и юшманов костяными наконечниками. Вскрикнул от боли один казак, поймав стрелу чуть выше локтя, споткнулся другой от попадания в голень, ругнулся третий из-за продырявленной щеки.

Ватажники, кто имел, метнули рогатины. Точное попадание сразило лишь одного лучника – но заставило остальных уворачиваться, шарахаться, отпрыгивать. А это – два не сделанных выстрела. Вполне хватит, чтобы добежать до врага. Сверкнули клинки и топорики, разя излишне отважных горожан и рубя луки, которыми те безуспешно пытались закрыться от остро отточенной стали – и ватажники побежали дальше, почти не снижая шага.

Остров, что всегда был залогом безопасности жителей Нуер-Картаса, в этот раз стал для них ловушкой. Добежав до мыса, женщины и воины вошли в ледяную воду и остановились. Некоторые попытались плыть – им вслед полетели стрелы. Подобравшие луки сраженных врагов дикари оказались хорошими стрелками. Вид хрипящих среди кровавой мути, захлебывающихся сородичей заставил сир-тя смириться. Приняв неизбежное, воины бросили оружие.

– Вот и славно, – вогнал саблю в ножны Ганс Штраубе. – Вяжи их, ребята! Осмотрите деревню, может, где-то еще кто прячется. И добейте увечных, дабы понапрасну не мучились. Все едино лечить бедолаг тут некому.

Юная чародейка пошла вперед, когда шум битвы начал уже затихать. Ступила на мост, прошла до середины, склонилась и сняла золотой амулет с раненого, хрипящего от боли из-за развороченного дробом бока Ульчикутыра. Осторожно переступая лужи крови, добралась до другого вождя, мертвого, забрала и его знак власти. Присела и пошарила по груди еще какого-то старикана, но ничего не нащупала. Похоже – просто пожилой воин. Неудачник, так ничего и не добившийся за всю свою долгую жизнь.

Митаюки-нэ ступила на берег и, небрежно помахивая знаками власти, мудрости и достоинства, дошла до святилища, откинула полог, окинула огромный чум взглядом.

Амулеты, руны, зелья. Посохи и ритуальные ножи, рыбьи кожи с родовыми знаками, черепа нуеров, просто костяные, деревянные и позолоченные. Кувшины с горючим маслом для светильников и разжигания жертвенных костров. В городе Митаюки для сего вытапливали из змей жир, непригодный в пищу из-за горечи. Но тотемники нуеров, вестимо, оных берегли и добывали масло из чего-то другого. Над кувшинами висело кресало для возжигания ритуального огня, колдовские маски, каменная елда…

Собрание великой мужской мудрости… Так и не сумевшей спасти город от гибели.

– Чую, запахло поганью, – внезапно произнесли из глубины святилища. – Ты напрасно прячешь свой облик, злобная Нине-пухуця! Твоя вонь остается с тобою всегда, подлая поклонница смерти.

– Ты ошибаешься, мудрый Нуерсуснэ-хум, – подошла к старому шаману ведьма. – Я не она!

– Ты знаешь мое имя. И ты пахнешь смертью. Кто же ты тогда, если не Нине-пухуця?

– Родители нарекли меня Митаюки-нэ, – девушка смотрела не на сидящего на земле старика, а на золотого идола за дальним пологом. – Я ее ученица.

Истукан и вправду существует. Значит, казаки будут довольны, беспокоиться не о чем.

– У поклонницы смерти нашлась ученица? – поднял голову старый шаман. – Кто-то захотел добровольно обратиться в гнусь и подлость? Ты не обманешь меня, старуха! Если ты не она, то почему ты знаешь мое имя?

– Потому что я хорошая ученица, – Митаюки покачала перед лицом старика добытыми амулетами.

– Это верно, – закашлялся Нуерсуснэ-хум. – Старуха только обещала истреблять всех, кого встретит, ты же сие творишь. Тогда хоть скажи: зачем?! Зачем ты уничтожила мой город, зачем истребишь всех его обитателей, зачем разоришь еще десятки селений и насытишь ложью умы тысяч сир-тя?

– В тепле и покое, мудрый шаман, вырастают лишь черви и плесень, – провела ладонью по амулетам на стене Митаюки. – Медведи и тигры воспитываются в драках, на кровавой добыче. Уважаемая Нине-пухуця желает возродить в народе сир-тя душу тигра. Для этого миру мудрого солнца нужна война. Страшная, кровавая война, в которой вырастут не черви, но хищники. Так вот я исполнила завет учительницы. Я принесла войну.

– Выходит, ты убиваешь нас нам на благо?! – хрипло усмехнулся Нуерсуснэ-хум.

– Именно так, – невозмутимо согласилась юная чародейка.

– Сама не боишься оказаться одной из жертв?

– Уже, – резко наклонилась к лицу старого шамана ведьма. – Я уже прошла через смерть, и именно смерть придала мне силу, старик. Ты же всевидящий, мудрый Нуерсуснэ-хум! Ну же, посмотри мне в глаза! Что ты в них узреешь про мою судьбу?!

– Ты сделала свою боль своей силой, дитя… – признал шаман. – Но разве это дает тебе право причинять боль другим?

– Разве на боль нужно право, старик? – распрямилась Митаюки-нэ. – Она приходит сама. Приходит ко всем. Достойным и нет, к подлецам и праведникам. Ей наплевать! Я не приношу боль, старик. Я всего лишь иду с ней рядом.

– Нине-пухуця нашла достойную ученицу. Ты жаждешь уничтожить наш мир даже сильнее, чем она!

– Нет, старик, – выпрямилась Митаюки. – Я всего лишь даю миру второго солнца возможность стать сильнее. Почему бы ему не победить меня, одинокую девочку, которую никто не стал защищать? Которую били, унижали и насиловали, и целому миру не было до этого никакого дела! Если народ сир-тя достоин существования, пусть уничтожит меня и возродится в новой славе! Или пусть сгинет прахом под моими ногами.

– Мне уже нет места в твоей войне, поклонница смерти, – вздохнул Нуерсуснэ-хум. – Я уже прах. Об одном прошу: не дай дикарям надругаться над моим телом. Я посвятил себя мудрости и не желаю стать просто мясом. Придай меня огню.

– Но ты еще жив, шаман!

– Нуер, с каковым я вырос, который был частью меня самого – мертв, поклонница смерти. Мой город – мертв. Мой народ – мертв. Все мертво. Если я еще дышу, маленькая девочка Митаюки-нэ, это еще не значит, что я жив. На самом деле я уже умер…

Юная чародейка прикусила губу, колеблясь. Потом решительно взяла горшок с белесым горючим маслом, плеснула им в глубину святилища, на стены, на подстилки, отступила к пологу, поливая из стороны в сторону. Присела с оправленным в кость ритуальным кресалом, несколько раз ударила камнем о камень, высекая искры на влажные полосы. Одна упала удачно – огонек подпрыгнул маленьким синим шалуном, задумчиво покачался на месте, а затем вдруг разбежался сразу во все стороны.

Митаюки вышла на свет, а у нее за спиной святилище с легким хлопком разом оказалось объято пламенем.

– Что случилось?! – подбежал Матвей. – Где ты была, девочка? Я весь обыскался!

– Я подожгла святилище.

– А как же идол?!

– Чего ему сделается? Он же золотой!

– Ну да, верно, – почесал в затылке Серьга. – Капище все едино изводить надобно.

– Только остальные дома надо бы поберечь. Смотри: остров на озере, неподалеку от моря. Красиво, безопасно, близкие ловы и угодья. Хорошее место, дабы укрепиться.

– У нас в ватаге всего полтора десятка человек! Зачем нам столько домов?

– Это только пока… – негромко ответила Митаюки-нэ.

В святилище гореть было толком нечему: шкуры на стенах, да сухие, как сено, жерди каркаса. Так же стремительно, как полыхнули, они и прогорели, уже через несколько минут черные обугленные палки обломились и сложились вниз, дабы дотлевать на пепелище углями. Над всей этой чернотой ярко сиял крупный, в два локтя высотой золотой идол с круглой головой, раскосыми глазами, приплюснутым носом, круглым животом, короткими ножками и огромным, втрое больше естественного, выставленным вперед естеством. Именно на него Митаюки и повесила собранные золотые амулеты, взяла мужа за локоть:

– Матвей, пошли найдем какой-нибудь еды. А то у меня еще со вчерашнего утра в животе урчит.

Глава 5

Союзник

Зима 1584 г. П-ов Ямал

Все люди разные и нет похожих. Есть молодые и старые, есть честные и лживые, есть красивые и уродливые, есть храбрые и трусливые, есть преданные и подлые, есть ленивые и трудолюбивые, есть жадные и воздержанные, есть увлеченные и безразличные… Все люди отличны меж собой, и потому учение девичества советует не пытаться воспитывать из мужчины того, кто тебе нужен, не требовать от человека поступков, на которые он не способен, не ломать волю и характер, не биться головой о камень…

Невозможно превратить товлынга в нуера, храбреца в труса, менква в трехрога, а лжеца в правдолюба. Если тебе нужен мужчина особенного склада – не трать напрасно силы на превращение урода в красавца, а вождя в робкого простолюдина. Просто выбери себе именно того, кто нужен.

В этот раз Митаюки-нэ искала не мужа – как раз Матвея Серьгу своего она обожала. Ведьма искала союзника. Однако, будучи хорошей воспитанницей, юная чародейка и в этом выборе полагалась на учение девичества, а не на запугивание или уговоры.

Ватажники тем временем веселились. Поначалу все они, конечно же, пошарили по чумам, найдя там копченую рыбу и мясо, кувшины с похожим на кисель сытным отваром и вялеными щечками судака – и устроили пирушку. Потом, знамо, разобрали меж собой визжащих пленниц, запивая похоть крепкими отварами на душице и липе.

Своего мужа чародейка утащила в дом девичества, где буквально изнасиловала два раза подряд, высосав все его мужские соки и оставила отдыхать. После такого издевательства Серьга не смог бы изменить Митаюки, даже если бы захотел – можно не беспокоиться. Пусть спит, ест и отдыхает. Дикари свою работу сделали – настала ее очередь.

Над островом разносились крики, стоны и плач. Соскучившиеся по женской сладости казаки не особо церемонились с беззащитными пленницами, сорвав с них одежды и по очереди овладевая прямо на площади перед бывшим святилищем, на глазах связанных воинов. Одни сир-тя ругались и проклинали победителей, пинали ногами землю, запоздало жалея, что не умерли с оружием в руках и вынуждены терпеть подобный позор, другие молча ненавидели, иные жаждали мести или мучились совестью.

Митаюки-нэ бродила между пленников, с безразличием окунаясь в волны злобы и водопады проклятий, заглядывала в лица, внимательно прислушиваясь к эмоциям, которые испытывают несчастные. Ненависть, ненависть, ненависть… Стыд и отчаяние… Опять злость и бессилие. И снова стыд воина, не сумевшего защитить, спасти, оборонить. Стыд, зависть, ненависть. Опять злоба, опять стыд…

Юная чародейка повернула назад, остановилась над мальчишкой, совсем недавно прошедшим посвящение. Слишком молодой для воина – однако татуировка в виде стискивающего шею нуера уже нанесена. Лопоухий, с короткими, отросшими всего на три пальца, черными волосами, голубоглазый и слегка рябой. Лет пятнадцать на вид. Хотя, скорее, семнадцать, раз уже принят в воины. Наверное, это его первые месяцы в новом состоянии…

Паренек смотрел на то, как чужаки насилуют его соплеменниц, его подружек или даже сестер, и не столько ненавидел врагов, сколько завидовал им! Он хотел быть таким же непобедимым, могучим и властным. Хотел точно так же запустить руку между ног молодой девчонке и тискать, тискать ее там, наслаждаясь беспомощностью красотки со связанными за спиной руками, мять ее груди и смеяться, глядя в глаза и не обращать внимание на крики возмущения, хотел срывать одежды, бросая обнаженных женщин на спину, наваливаться сверху и проникать в теплое влажное лоно…

Митаюки-нэ усмехнулась, перешагнула какого-то особо буйного сир-тя, катающегося по земле и стремящегося порвать прочные кожаные путы, прошла по селению, присела возле голого немца, хмельного от сытости и вседозволенности, и тихо попросила:

– Когда наиграетесь, притащите ко мне рябого синеглазого мальчишку из полона, хочу наособицу с ним поболтать, в стороне от прочих сир-тя. И не убейте его случайно, коли заскучаете. Он может стать полезен.

– Как скажешь, мудрая госпожа! – ухмыльнулся Ганс Штраубе. – Надеюсь, мой вид тебя не смущает?

– О моем смущении тебе стоило заботиться прошлой осенью, когда вы насиловали меня саму, – холодно отрезала ведьма. – Ныне же мне достаточно послушания.

Немец был исполнителен и перед рассветом, когда уставшие казаки начали засыпать, разбредясь с полонянками по ближним чумам, приволок лопоухого мальчишку к дому девичества, в котором обосновался с женой атаман небольшой ватаги. Откинул полог, громко кашлянул:

– Прощенья просим, воевода! Вот, пленник сей желает чего-то, а речей его не понимает никто. Может статься, супружница твоя подсобит?

Успевшая к этому времени выспаться Митаюки откинула шкуру, торопливо влезла в кухлянку, вышла к порогу. Штраубе вопросительно приподнял брови. Юная чародейка кивнула, присела перед поставленным на колени перепуганным пареньком:

– Как твое имя, раб?

– Сехэрвен-ми… – сглотнул он. – А кто ты?

– Я есть та самая мудрая шаманка, которая пытается спасти твою жизнь. Но я разрешаю называть меня Митаюки-нэ.

– Чего там, девочка моя? – поинтересовался Матвей.

– Он желает стать нашим проводником, муж мой, – перешла на русский язык ведьма. – Бросить свой народ и семью и перебежать на нашу сторону, став верным твоим слугой.

– Мерзкий ублюдок! – скрипнув зубами, выхватил саблю казак. – Посторонись, я выпущу кишки этому подонку!

– Постой, атаман! – вскинула руку Митаюки. – Мы ведь не знаем здешних земель, а он желает показать нам пути к богатым городам и селениям.

– Нет доверия предателю! Коли изменил своим, изменит и нам!

– Зачем доверять, Матвей? – искренне не поняла ведьма. – Главное, чтобы он знал дорогу!

– Хороший проводник дорогого стоит, – поспешил поддержать девушку немец. – Коли обманет, зарезать в любой миг можно.

– В ловушку заманить способен, – резонно ответил Матвей, но саблю опустил.

– Дозволь перемолвиться о сем с мальчишкой, атаман, а уж потом суди, – попросила Митаюки. – Постараюсь в его замыслах разобраться.

– Ладно, говори, – разрешил Серьга, и юная чародейка вновь повернулась к парню, с ужасом смотрящему на сверкающий клинок.

– Ты можешь стать одним из воинов, Сехэрвен-ми, – вернулась на язык сир-тя Митаюки. – Не тем жалким существом, что бродит с копьем по порубежью и соблазняет престарелых дев шелковистой кожей в надежде на лишний кувшин отвара, а настоящим воином, победителем, который захватывает города, делит добычу и вытворяет все, что только пожелает с пленными девками, не спрашивая на то их желания. Тем, кого боятся, а не презирают.

– Ты лжешь… – всхлипнул мальчишка. – Захватчик никогда не признает пленника равным себе…

– Если пленник докажет свою полезность, он очень легко превращается в одного из победителей, – ласково улыбнулась ему чародейка. – Посмотри на меня. Я ведь не из рода дикарей. Но я понимаю их язык, и вот я уже командую ими, а не валяюсь у них в ногах, утоляя их похоть.

Мальчишка опять всхлипнул, но теперь с надеждой.

– В первый поход тебе придется сходить со связанными руками, – кивнула Митаюки. – Но если ты укажешь верный путь к богатому селению, дикари поверят тебе и признают равным. И ты войдешь в город одним из победителей, сможешь выбрать себе самую красивую девку и развлекаться с ней так, как только тебе мечталось в самых смелых фантазиях!

– Я не предам свой род! – несмотря на ужас, отрицательно замотал головой Сехэрвен-ми. – Я не покажу дороги к другим нашим селениям!

– А кто говорит о предательстве, дурачок? – вкрадчиво удивилась ведьма. – Разве у города Нуер-Картас нет врагов? Приведи дикарей к чужому городу, и пусть они разгромят противников народа, хранимого нуерами! Белокожим воинам добыча, твоему роду спокойствие. Потом, уже с добычей и доказательством победы над врагами, мы придем к старейшинам твоего народа и предложим им союз. Ты видишь, дикари сильны, такие друзья нужны всем. Но их мало, им тоже нужны союзники. Если нам удастся добиться подобного союза, Сехэрвен-ми, можешь быть уверен, тебя сочтут героем не только эти белокожие иноземцы, но и народ нуеров. Поверь мне, и не сомневайся: еще до весны ты получишь золотой амулет великого вождя, богатый дом, а самые прекрасные девушки всех селений будут умолять тебя, чтобы ты взял их девственность! Союз дикарей, владеющих огненным боем, и мудрых тотемников позволит нам стать старшими средь прочих племен, и благодарить за это станут тебя. Ты станешь легендой. Дом твой будет самым богатым под солнцем мудрых, а покорных тебе женщин ты перестанешь запоминать по именам.

– Ты лжешь… – уже не так уверенно пробормотал лопоухий мальчишка.

– Подумай сам, – пожала плечами Митаюки, – чего плохого в том, чтобы показать путь к вражескому селению? Ты не посрамишь своего имени, но сделаешь первый шаг, вкусишь первую победу и убедишься, что я тебя не обманываю.

Сехэрвен-ми бегал глазами, не зная, что выбрать. Нутром он чуял, что что-то тут не так – но доводы девушки сир-тя казались разумными и правильными.

– Может статься, ты просто не знаешь дороги? – выпрямилась Митаюки. – Так и скажи! Мы возьмем в проводники другого пленника, а тебя на рассвете сожжем для его устрашения.

– Я знаю! – встрепенулся Сехэрвен-ми. – Знаю! До крупного города племени двуногов отсель берегом всего пять дней пути. Я был там несколько раз, на празднике масок Хоронко-ерва! Отец сказывал, десять лет тому мы воевали с этим городом, и даже были убитые. С нашим народом у них постоянно ссоры из-за протоки к морю от озера Тарпхава-хо! Если белокожие воины накажут их, пусть даже истребят всех до единого, совет верховных вождей токмо рад окажется!

– Чего он? – вопросительно посмотрели на чародейку немец и муж.

– Пять дней пути до ближнего богатого города, тайные тропы он покажет, – пожала плечами Митаюки. – Подробности по пути выведаю.

– Не врет?! – нахмурился Матвей Серьга.

– Конечно врет, любый мой, – ласково поцеловала мужа юная поклонница смерти. – Хочет навести нас на город, с которым у его народа вражда. Но нам-то какая разница?

– И то верно, – согласился Ганс Штраубе. – Раз врет, можно верить, лучшей дорогой проведет. Великое дело, хороший следопыт.

* * *

– Ты просто чудо, мой любый следопыт! – кинулась на шею Маюни Устинья, получив от него в подарок новые сапожки и крепко расцеловала.

Сапожки были сшиты из обрезков шкур, но от того оказались только красивее. Стриженный лисий мех пушился на ступнях, выше по голенищу шли, перекрещиваясь поверх песца, полоски оленьей кожи, выше черные полосы из спины важенки, а верх голенища оторачивали лисьи хвосты.

Девушка, развязав завязки на сапожках, сделанных Митаюки, вставила ноги в обновку, притопнула и снова кинулась к остяку целоваться:

– Прямо как влитые! И тепло в них… Прямо горячо!

– Знамо отогреешься, – смущенно буркнул Маюни себе под нос. – Ведьма сир-тя, может, и добра к тебе, Ус-нэ. Да токмо холодно ныне в ее рукоделии, да-а…

– К тебе она тоже добра, – обняла паренька за шею казачка. – Али ты недоволен, что она тебя мне в суженые так настойчиво сватала?

– К тебе от добра твоего добра, ко мне по судьбе добра… Да-а… Честна Митаюки-нэ оказалась, посему доброй и кажется. Да-а…

– Это плохо? – не поняла его бурчания Устинья.

– Хорошая сир-тя Митаюки-нэ, – со вздохом смирился остяк. – Увижу ведьму, прощения просить стану, да-а… Зря ругал, да-а… Обижал зря.

– Интересно, как она там? – бережно сложила сапожки в мешок казачка.

– С мужем Митаюки-нэ, – кивнул следопыт. – Матвей Серьга казак справный, за ним не пропадет. А нам кочевать надо, да-а… Дрова все собрал, не найти, да-а… Ловушки пустые, да-а… Кочевать пора, Ус-нэ, долго на сем месте стоим.

Место, где почти месяц назад высадилась Устинья, оказалось счастливым. И вода рядом, и земля галечная, и лес недалече. Но главное – несмотря на морозы, снега не выпадало довольно долго, и Маюни много дней успешно отлавливал вкусных еврашек, радуясь тому, что приезжая Устинья не знала, какая это на самом деле позорная добыча.

Потом девушка наконец починила сеть, и остяк выпростал ее в море, перед устьем одного из ручьев. Несколько дней снасть приносила по полтора десятка увесистых рыбин в день, и охотник наконец-то начал добывать больше еды, чем они с Ус-нэ успевали съесть.

Зима, однако, наступала крепчающими морозами, берега все шире обрастали припаем – и снасть Маюни все-таки снял, опасаясь однажды утром обнаружить ее вмерзшей в лед. Тем же вечером тундру накрыло снегом, завалив разом по колено. Однако передышку, подаренную сетью, следопыт использовал в полной мере, изготовив и расставив в недалеком лесу полтора десятка силков и ловушек. И теперь, отправляясь за дровами, неизменно возвращался то с парой песцов, то с несколькими лисами, а то и с оленьей тушей.

Вся его добыча была неизменно посвящена любимой. Примерно полторы сотни тундровых сусликов обратились в длинную нижнюю кухлянку, теплую, легкую и мягкую, как пух одуванчика. А новая верхняя малица стала не просто длинным тулупом с капюшоном, нет! Плечи на ней были лисьи, вокруг лица песцовая опушка, на боках – хвосты расчесанные вшиты, перед олений, спина лисья, подол горностаевый… Любая княжна позавидует!

От родного сарафана Устинья отказалась – холодила больно ткань гладкая. Иное дело кухлянка еврашкова. В любой холод надеваешь – сразу тепло. Мех по коже бегает, щекочет – прямо как пальцы Маюнины. Иной раз – и заводят, аж в объятия мужские хочется. Когда же еще и малица надета – так жарко становится, впору в воде плескаться. Хочется – да нельзя. Здесь брызги, что из котелка вытряхиваешь, прямо на лету замерзают, а дыхание изо рта на той же малице серебристой изморозью оседает. Попробуй искупнись! Как из воды высунешься – так враз ледяной царевной и станешь.

Маюни, правда, иной раз и голым ночью выскакивал – никакой холод его не брал. Устинья же мерзла и раздевалась токмо в чуме перед растопленным очагом, али перед сном, когда в горячую постель только нырнуть оставалось.

– Ты слышишь меня, милая Ус-нэ?

– Да, Маюни, слышу, – вздрогнула девушка. – Коли надобно кочевать, значит надо, чего тут говорить? Токмо не знаю, как это? У нас ведь ни телеги, ни саней даже.

– Ничто, Ус-нэ. В челнок все сложим, он большой. По снегу лодка хорошо скользит, да-а… Токмо слеги оставим. Большие, тяжелые. Неудобно тащить, да-а…

– Сейчас пойдем?

– Нет, Ус-нэ, – покачал головой паренек. – Коли уходим, ловушки снять надобно. В новом месте ставить буду, да-а… На рассвете соберемся, да и двинемся.

– Хорошо, мой следопыт, как скажешь. С тобой я хоть на край света отправлюсь.

– Чего же ты такая грустная, моя прекрасная, моя ненаглядная, моя желанная Ус-нэ?

– А разве ты его не видишь?

Маюни проследил ее взгляд, но не разглядел ничего, кроме небольшого кустика. Рука его скользнула к поясу, но бубен, как назло, остался в чуме, и потому шаманенок просто спросил:

– Кто там?

– Белый олень, – шепотом ответила девушка. – Он грустный. Мне кажется, он не хочет, чтобы мы бросали его здесь.

– Ему не одиноко, он хозяин тундры, – так же шепотом ответил Маюни. – Здесь его дом. Просто он пришел попрощаться.

– Давай возьмем его с собой?

– Его дом здесь, Ус-нэ, – решительно мотнул головой следопыт. – В новом месте будут другие духи.

– Бедный мой… – девушка пошла к кусту, остановилась там, гладя кого-то невидимого, разговаривая, поднимая ладонью морду.

Маюни вздохнул. В этом была какая-то несправедливость. Ведь потомственным шаманом был он. А духов видела Ус-нэ. Вестимо, так наказала потомка рода Ыттыргына лесная дева Мис-нэ за отказ выбрать жену из своего народа. Посмеялась над угрозами. Но Маюни не обижался. Пусть лучше так. Ради того, чтобы стать мужем красивой белой иноземки, он и вовсе был готов отказаться от бубна. Боги одарили жену даром большим, чем его собственный? Ну и пусть! Этот дар все равно его, раз Маюни каждую ночь сжимает Ус-нэ в своих объятиях!

Следопыт поправил пояс, сунул за него топор и решительно повернул в сторону леса.

Когда новым утром солнце осветило стоянку, то нашло на ней только скелет чума – связанные макушками высокие слеги и черное пятно кострища между ними. А в сторону далекого, у самого горизонта леса, тянулся по насту глубокий гладкий след волокуши.

Зимой человеку не нужно море – оно все равно замерзнет. Зимой человеку не нужно родников и озер – зачерпнуть снег можно в любом месте. Зимой человеку нужны дрова. И потому лучшее место для жизни в морозы – это густые непролазные леса.

* * *

«Идти берегом» в понимании тотемщиков оказалось продираться через леса по узкой тропе, петляющей между болотин и небольших озер, пересекающей вброд ручьи и небольшие речушки, тонущей то в зарослях папоротника, то среди тесно стоящего можжевельника. Вдобавок то тут, то там путникам встречались местные чудища, больше похожие на ожившие амбары, нежели на привычных казакам зверей. По счастью, папоротники и кроны берез с осинами привлекали интерес зверюг куда больше, нежели люди, и ни одна из тварей ватагу не побеспокоила. Даже волчатники – здешние хищные курицы размером с буйвола – и те почему-то возможной добычей не заинтересовались. Вестимо, отряд показался им слишком опасным врагом. А может – просто сыты случились.

Тем не менее казаки держались настороже и заряженные пулями пищали несли в руках. Прочее добро уложили на носилки и привязали к рукам шести пленников. Так они и связаны оказались, и к делу приставлены.

Заставить полон работать на благо ватаги придумала, понятно, юная чародейка. Белокожим дикарям столь разумный поступок и в голову не пришел. Поначалу они даже отказывались, но ведьма, часть чарами, насылая эмоции согласия, частью словами все же убедила иноземцев, что при столь малом числе воинов разумнее всем казакам держать оружие, и всегда оставаться готовыми к бою. А тащить тяжести способны и сир-тя, как бы они победителей ни ненавидели.

Да и вообще – не резать же их, в конце концов! Раз пленников никто убивать не хочет – надобно к делу приставить, дабы попусту еду не переводили. Она ведь тоже счет любит. Кто не работает – тот не ест…

Уговорила…

Для набега Митаюки со всей осторожностью выбрала наименее буйных норовом и эмоциями мужчин – прочий полон Матвей оставил на острове под присмотром двух раненых казаков.

Сехэрвен-ми, со связанными за спиной руками бежал впереди, никаких сомнений в пути не выказывая, следом шагали трое копейщиков с рогатинами, дальше – стрелки и Силантий, несущий кувшин с запаленной масляной лампадкой. Штука не очень удобная, но на случай быстро зажечь фитили – необходимая. Потом шагали пленники, а замыкали колонну остальные казаки с атаманом во главе.

– Одного не пойму, – миновав очередную болотину, заметил Ганс Штраубе. – Почему тут нет колдунов на драконах? Ну, которые с высоты за землями доглядывают?

– А чего сверху в густом лесу разглядишь? – хмыкнул Серьга.

– Ну, в других местах они ведь чего-то высматривают, атаман, – подчеркнуто уважительно, с поминанием должности парировал немец. – Мысли, опять же, слышат.

– Тотемники и сами с защитой земель своих управляются, – ответила Митаюки-нэ. – Что за опасность на окраинах? Менквы часто забредают. Погреться, человека одинокого выследить и мозг высосать. Зверолюди к сему пристрастны. И еще дикие люди забредают. Это из которых следопыт ваш, Маюни родом вышел. Но они от обитаемых мест подальше держатся, в дальнем порубежье охотятся. Сюда токмо в голодные годы откочевывают. Возле мира второго солнца дичи куда как больше, нежели в их пустыне. Вот ты как мыслишь, немец, по силам сим жалким подобиям людей одолеть преграды, местными сир-тя придуманные? Нуера огромного, возле города на нас кинувшегося, десять следопытов, равных Маюни, одолеют? Стая зверолюдей хищных по берегу мимо змей живой проберется?

– Всякое случается, – пожал плечами Штраубе.

– Всякое случается и там, где порубежье драконы летучие сторожат. Вы уж второй год как в их краях осели, и сотворить с вами они ничего не в силах, – напомнила чародейка. – Тотемы же куда лучше дело справляют, ибо по своему разумению на благо племени поступают, а не чужой воле рабски подчиняются.

– И все же сверху видно куда как дальше, Митаюки.

– Тотемники принадлежат к старой вере, немец. Молятся зверям-покровителям. А колдуны иных племен полагаются на себя. Тотемники полагают их отступниками и недолюбливают. В общем, летающим драконам здесь не рады.

– Это как еретики лютеранские и католики благочестивые римского престола? – громко хмыкнул Ганс Штраубе, хлопнув ладонью о ладонь. – Так бы сразу и сказала! Тогда все ясно. Лютеране и католики, даром что христианами все себя полагают, друг другу в глотку в любой миг вцепиться готовы, рвать, грызть и истреблять до дитятки последнего неразумного. Токмо страхом кары королевской и сдерживаются. Там же, где корона слаба, так и режутся насмерть, есть такое.

– А ты сам из каких будешь, немец? – поинтересовался сзади казак Кудеяр.

– И макленбургских, клянусь святой Бригитой! – вскинул сжатый кулак Штраубе. – Я убиваю только за золото, малец. Хочешь затеять ссору: плати!

Казаки рассмеялись, на чем богословский спор и затих. Хорошо, приотставший священник всего этого срама не расслышал.

Два перехода прошли спокойно, а к концу третьего Силантий вдруг громко заругался, указал вперед: там, над деревьями, поднимался сизый влажный дым, каковой от обычного костра никогда не случается. Для подобного поверх пламени охапку совсем сырой травы кинуть надобно.

– Опять мы дозор где-то прошляпили, други! Вишь, сигнал подают. Пока дойдем, для отпора изготовиться успеют.

– Сехэрвен-ми! – окликнула проводника Митаюки. – Далеко нам еще?

– Один переход полный и еще изрядно, – обернулся сир-тя. – Иногда к вечеру добирались, иногда раньше. Как идти.

– До города еще два перехода, – перевела на русский ведьма. – Дальше идем, или спасаемся от греха?

Девичья подначка вызвала у ватаги лишь легкий смешок, и Матвей махнул рукой, приказывая двигаться:

– Ништо! Сломаем и собравшихся.

Юная чародейка мысленно кивнула, соглашаясь с мужем. Ветховерные тотемники известны своими мудрыми шаманами и провидцами. Так что приход дикарей предсказан ими, верно, еще прошлой весной. И потому успела дальняя стража поднять тревогу, нет – значения не имело. Местные сир-тя к войне готовы. Да и дозоры здешние столь хороши наверняка лишь потому, что сами загодя предупреждены старшими колдунами об опасности. С северянами не схитришь, надеяться можно только на грубую силу.

К сигнальному костру сходили трое казаков, однако никого там, понятно, не застали. Воины свое дело сделали, город упредили – и погибать теперь в безнадежной схватке отнюдь не стремились.

Пошарив немного окрест, и не найдя ни врагов, ни следов, подсказывающих о путях отступления, ватажники вернулись к отряду. Огня тушить не стали – не хватает еще подтверждение о своем визите посылать!

– Дальше идем, – махнул рукой Матвей Серьга. – Не ровен час, засаду язычники на привычном путевом привале задумали. Попортим им сию задумку.

Возражать атаману никто не стал, и ватага почти до полуночи продиралась через лес, остановившись лишь когда пленники в темноте завалились с одними из носилок. Ночевать пришлось в каком-то густом ельнике, прямо на земле, изрядно ободравшись о лапы, да еще и поужинав всухомятку – людям было уже не до костров.

Единственным казаком, которому подобный отдых пошел на пользу, стал Матвей Серьга. Новым днем он уже не чудил, и перед сумерками остановил ватагу на поляне возле ручья с шумным перекатом, между обложенных камнем нескольких закопченных очагов с поставленными над ними треногами и перекладинами. В общем – на самой настоящей путевой стоянке, каковые оборудуют себе купцы, разъезды, охотники али иные странники, часто ходящие по одной и той же дороге.

– Однако мы на торном пути, – заметила юная чародейка. – То тропка была узенькая, а тут вдруг дорога широкая. Куда ты нас завел, Сехэрвен-ми?

– Дык отсель до двуногов часа четыре всего пути осталось! – испуганно оправдался лопоухий проводник. – Местные часто ходят. Коли не с рассветом выступать, а после сборов утренних, аккурат тут первый привал получается. Да и путь важный. Коли к закату повернуть, то вскорости россох будет, там сразу на три города тропы расходятся.

– Славно, – кивнула Митаюки, откладывая себе в память сию важную деталь, и перевела услышанное пояснение на русский, для казаков.

– Половина перехода, стало быть, – кивнул Матвей. – Ну, коли так, то надобно и дневку учинить, отдохнуть перед сечей после долгого похода.

Казаки решение сотника мрачно одобрили. После предыдущего привала всем хотелось выспаться и пожрать. Ну и, понятно, снаряжение ратное тоже проверить не мешает.

– Молебен отстоять хорошо бы, – добавила Митаюки, чем сразу заслужила одобрение священника.

– Верно глаголешь, дщерь христова! – воздел он палец к небесам. – О душе своей помышлять надобно во первую голову! О душе, а не о плоти.

Ведьма так часто приходила отцу Амвросию на помощь в делах мирских и церковных, что мужчина, похоже, привык считать ее прихожанкой, хотя крещения чародейка так и не приняла. Боялась очень, что христианский бог убьет ее колдовскую силу. Ибо в чародейских схватках молитвы священника почти всегда одолевали древнее колдовство сир-тя. Посему силами истового белого шамана она пользовалась, но сама – норовила держаться поодаль.

Так и на рассвете, когда отец Амвросий созвал ватажников на заутреню – юная ведьма предпочла отступить в сторонку, скрыться за боярышником, а потом, вдоль ручья, да по тропиночке отойти так далеко, чтобы и краем уха молитвы не различить. Здесь, на берегу у шумного переката, в окружении сирени и бузины, Митаюки-нэ раскинула руки и подняла лицо к свету, подпевая ветрам, водам, птицам и листве.

Ощутив привычное уже состояние наваждения, чародейка вышла на дорогу и вскорости была уже в городе тотемников, поклоняющихся двуногам.

Здешнее селение выглядело немного странным. Оно полностью вытянулось вдоль самой реки, на полосе шириной сотню шагов между берегом и густым ельником. Почему – непонятно. Митаюки даже не поленилась пробраться в заросли, осмотрелась за елями – но лес там был как лес, самый обыкновенный. Осина, черемуха, много рябины и бузины, норы сусликов и гнезда птиц. Единственное объяснение, которое чародейка смогла придумать – это наводнения. Возможно, при сильных дождях, лес в низине затапливался. В то время, как сам берег оставался сухим – он явственно поднимался выше.

Немного удивившись, ведьма вернулась к чумам и медленно двинулась в глубину города, пробираясь между беспорядочно стоящими домами: где только один меж водой и ельником на обширной поляне возвышался, а где и целых три бок о бок теснились.

Поселок пребывал в безмятежности, жизнь катилась своею колеей. В одних домах женщины выделывали шкуры – менква ведь одежду шить не заставишь, будь ты хоть трижды премудрый колдун! Многие вещи приходилось делать своими руками даже сир-тя. В других мужчины резали кость для украшений или лущили дерево на стрелы. На причалах кто-то возился с челнами – тоже работа для человека, а не порабощенного зверя, трое воинов, усевшись кружком, отщипывали кремневые пластинки то ли на ножи, то ли на наконечники копий – острие получалось длинное и широкое.

Однако, если прикинуть на глазок, хозяева находились только в одном из трех-четырех чумов и на одном причале из десяти. Как это всегда случалось днем в городах сир-тя, большинство жителей находилось на обширной площади перед святилищем. Здесь горели очаги, на которых готовилось общее угощение, либо обжигались колья, варились настои, пропекались для затвердения либо коптились для сохранности шкуры. Проще говоря – делалось все, для чего нужен огонь. Ведь дрова для общих очагов обычно таскали порабощенные волей колдунов менквы, порою сваливая в пламя сухостоины в полтора-два обхвата. Для общего очага и такие годились – для домашнего же нужен либо хворост, либо колоть чурбаки на малые полешки. А зачем мучиться со своим огнем, если есть общий? Топить-то чумы незачем, под колдовским солнцем даже ночью завсегда тепло.

Впрочем, как отметила для себя Митаюки-нэ, здесь, в городах тотемников, ни одного порабощенного шаманами менква она еще не видела. На юге, откуда она была родом, зверолюди трудились на благо хозяев чуть не в каждом селении. Тотемники же как-то обходились…

Возле очагов собирались занятые хозяйством мужчины и женщины, рядом с ними суетились и дети – играли меж собой, либо мешали родителям, либо просто отдыхали вместе с ближними и дальними родственниками. Юноши и девушки, по обычаю живущие в стоящих на отшибе по разные стороны от поселка домах девичества и домах воинов, где проходили обучение и воспитание – тоже встречались здесь, когда проходили на священные обряды, на ужин, али еще по какой необходимости. Здесь же, возле святилища, проходили и общие молебны, восхваляющие богов, здесь шаманили колдуны, здесь начинались все праздники, здесь, на священной березе, висели главные защитные амулеты…

В общем – именно на площади и бурлила основная жизнь города.

Здесь, понятно, было шумно и многолюдно. Топот бегающих наперегонки мальчишек, перекидывающие по кругу мехового мышонка девочки, бродящие с тюками седовласые мужи, несущие ведра женщины. Митаюки даже затормозила в отдалении, опасаясь оказаться разоблаченной. А ну, врежется кто из мальцов со всего разбега? Невидимость – она ведь штука такая. Коли не замечают – то и не обогнут, не посторонятся. Потом – шум, гам, крик, позовут колдуна… Тут она и попалась.

Однако же юной чародейке страсть как хотелось добраться до главного оберега. Зачем ей вообще нужно было в такую даль пробираться, если защитные амулеты города после себя целыми оставлять? Раз уж Митаюки здесь, дело нужно довести до конца…

Подумав, девушка повернула к озеру, опустилась к воде и по ней, у самого озера, стала пробираться вперед, огибая шумную толпу.

Волны, понятно, накатывались на ее ноги, огибая и оставляя пустые пятна. Однако местные жители к реке привыкли, и времени на созерцание прибоя понапрасну не тратили.

Обойдя по воде святилище, Митаюки-нэ выбралась на сушу сразу за березой, в несколько шагов прокралась к стволу, повернулась к амулету и… И увидела на нем влажную полоску, протянувшуюся от глаза ящера через переплетение нитей с рунами вниз. На землю упала капелька, затем еще одна.

Оберег плакал! Он оплакивал погибшее селение!

Юная ведьма невольно оглянулась на горожан – шумно веселящихся либо занятых своими делами. Они словно не замечали происходящего! Оберег плакал – приметы страшнее просто не существует! Небесная колесница бога смерти, плач оберега и лунная дорожка на волнах – вот три самых кошмарных знамения, несущих погибель всего живого. Но слезы капали – а люди словно не замечали зловещего признака!

Митаюки отступила. Что за смысл портить амулет, который уже исполнил свое предназначение?

Ей очень хотелось прислушаться к эмоциям горожан, узнать их чувства – но ведьма опасалась, что если отвлечется от песни окружающего мира, то может оказаться видимой. Поэтому она продолжала слушать шелест листвы на ветках, плеск волн, пение птиц, громкие голоса в святилище, продолжала слушать – и подпевать, одновременно подкрадываясь ближе к стене огромного чума. Авось, интересное чего услышать получится?

Но тут случилось и вовсе невероятное – откинулся полог и на площадь перед святилищем вышло полтора десятка зрелых мужчин. Пятеро – в масках в виде черепов, с круглыми колдовскими амулетами. Сиречь – шаманов. И еще десять вождей со звездными амулетами воинов.

Площадь пришла в движение, все горожане устремили взгляды к правителям города.

– Не беспокойтесь, дети мои! – вскинул руки один из колдунов. – Верховный вождь и верховный шаман ныне изберут лучший путь к уничтожению ворога и снятию порчи с нашей земли!

Полог все еще колыхался, и Митаюки нырнула под него. Таясь вдоль стеночки, прошла мимо сразу закрутившегося оберега. Другой, напротив – моментально отвис, тоже предупреждая хозяина об опасности. Но верховному шаману было не до созерцания и молитв. Он стоял, опираясь на посох: в толстой прочной шкуре, покрытой тиснением из рун, с золотыми браслетами на плече и предплечье, в раскрашенном красным черничным соком и желтой охрой черепе и грозно шипел:

– Ты должен выйти и убить этих дикарей! Жалких, грязных, безмозглых дикарей! Тебе не нужны шаманы для истребления двух десятков бледных иноземцев, у тебя полторы сотни воинов! Ты не должен подпускать их к городу!

– Почему мои воины должны умирать из-за вашей трусости, колдун?! – так же злобно рычал в ответ явно пожилой, наголо бритый воин со шрамом через лицо и вытекшим глазом. – Если пророчество обещает позорную смерть шаману, первым встретившему врага, то почему вы должны прятаться, а мы умирать?! Воинам города тоже грозит упряжка Нум-Торума, разве ты забыл?! Или ваша кровь другого цвета?! Или вы не мужчины нашего рода?!

– Война удел воинов! Удел шаманов хранение мудрости! Если мы помогаем вам унять менквов или пригоняем зверей на убой, это не значит, что мы должны умирать вместо вас…

Такого шанса Митаюки-нэ упустить не могла. Подхватив с шаманского бубна оправленный в золото священный ритуальный нож, она быстро подступила к шаману и с размаху полосонула его по горлу. И тут же отступила, предоставляя потокам крови хлынуть на вождя, бросила нож старику под ноги – и метнулась из святилища, тут же свернув к реке, пробежала по берегу за его стеной, вернулась обратно, на вытоптанные дорожки меж домами, со всех ног промчалась через город. Там она выскочила на дорогу и перешла на быструю трусцу.

К лагерю казаков Митаюки долетела всего за час и рухнула, тяжело дыша, на подстилку к ногам Матвея, с трудов выдавив:

– Выступайте немедля!.. Свара в городе… Верховный вождь верховного шамана заколол…

– К оружию, други! – немедленно приказал Серьга. – Надевайте брони!

И первым, показывая пример, потянулся к колонтарю.

– Откель ты сие ведаешь? – с подозрением спросил юную чародейку Силантий.

– Какая тебе разница, десятник? – одернул казака Штраубе. – Коли любопытно, опосля спросишь. А ныне времени нет языком попусту молоть. Лучше кулеврину с племяшом своим на плечо забросьте. Так их нести быстрее всего выйдет.

Отряд снарядился быстро. Всех пленников, кроме лопоухого проводника, привязали к деревьям и оставили на месте стоянки, на спину Сехэрвен-ми повесили мешок с порохом, дробом и ядрами, дабы лишняя сила попусту не пропадала. Митаюки, немного отлежавшись и восстановив, наконец, дыхание – поднялась, подступила к священнику, понуря голову:

– Благословите отче, ибо грешна…

Как ей сейчас не хватало помощи от мудрой Нине-пухуце! Старуха умела разъярить священника так, что тот буквально лучился шаманской силой, разя любого колдуна силой своего распятого бога. Митаюки так не умела, она могла только просить.

– Во имя отца и сына и духа святого… – осенил ее крестом отец Амвросий, вызвав лишь слабое покалывание в голове и руках.

– Скажи, отче, а бог любит тебя? – не стала целовать протянутую руку юная чародейка. – На тебя можно положиться? Может, твой Иисус отвернулся от тебя, и на твою силу больше нет надежды?

– Господь одаряет милостью всех, кто признает истинность его учения! – назидательно ответил священник. – Тебе воздастся по вере твоей, пусть даже я окажусь недостойным служителем.

– Так ты недостоин?! – округлила глаза Митаюки. – Бог бросил тебя? Ты не способен пройти испытание?

– Какое испытание?! – моментально вскинулся священник, и ведьма ощутила накатившуюся от него волну страха, перемешанного со злостью. Отче жутко боялся, что его тайна стала известна кому-то еще.

– Все шаманы проходят испытание, – невозмутимо ответила Митаюки. – Если колдун не способен изгнать болезнь или предсказать будущее, он лишается своего имени и золотого амулета.

– Как смеешь ты сравнивать меня, носителя истинного слова и веры истинной, с идолопоклонниками?! – грозно сверкнул глазами священник и развернул плечи. – Сколь не был бы слаб я плотью, но дух мой крепок, да сила Христова не во мне, а в Боге!

Он решительно попытался пронзить перстом небо, а затем осенил себя знамением.

– Прости, отче… – тут же отступила юная чародейка. Она своего добилась: священник взъярился.

Ватага выступила. Мужчины не бежали, однако шагали широко и быстро, а потому одолели тот же путь, что и бегущая девушка, всего за полтора часа. На окраинах города казаки развернулись в редкую двойную цепь: копейщики впереди, пищальщики сзади. Однако сражаться здесь было не с кем. Чумы стояли пустыми – все сир-тя селения собрались у святилища, в котором свершилась страшная до невероятности трагедия.

Внезапно слева послышался громкий вопль – в одном из домов обнаружилась квелая старуха, каковую нынешние события города уже не беспокоили. Лежала себе на подстилке, да на небо и кроны любовалась. И вдруг – чужаки!

Быстрый удар рогатины превратил крик в предсмертный хрип – но тревога была уже поднята.

Матвей и Силантий быстро опустили кулеврину на землю, выхватили из-за пояса топорики, обнажили сабли. Точно так же поступили и друзья Евлампий с Никифором. Митаюки вытащила бронзовый нож, приставила к горлу Сехэрвен-ми, подтянула пленника ближе к себе.

Площадь у святилища заслоняли стволы деревьев и многочисленные чумы, но было слышно, что на крик идет сразу несколько человек.

Передние казаки опустили рогатины – но между легких домиков показалось всего лишь несколько женщин и трое безоружных мужчин в замшевых туниках.

– Дикари!!! – заорали уже они, отпрянули назад.

Ватага метнулась в погоню, откуда-то от площади навстречу ринулись воины, и толпа полуголых мужчин с копьями и палицами нахлынула на редкую цепь доспешных казаков.

Митаюки, волоча следом лопоухого паренька, спряталась за спину мужа, тот неспешно выдвинулся в первую линию.

– А-а-а!!! Смерть!!!

На Матвея его налетели сразу трое сир-тя с копьями, но ватажник широким взмахом топора и сабли словно смахнул все наконечники влево от себя, шагнул вдоль ратовищ вперед, обратным движением сабли рубанул ближнего воина по шее. Тот ловко поднырнул под клинок и поймал точно в лоб догоняющий саблю, чуть ниже, топорик.

Двое других попятились, отдергивая копья – но Серьга шагнул следом, вскинул топор, отвлекая внимание, и быстро уколол ближайшего саблей в грудь. Третьего сир-тя спасло только то, что на казака налетело справа еще два воина, вынуждая отбиваться, пятясь, топориком от уколов слева, а саблей от выпадов справа. Улучив мгновение, Серьга неожиданно присел на колено – два древка скользнули у казака над головой, а сам Матвей качнулся вперед, выпрямляясь уже почти вплотную к врагу. Сверкнул снизу вверх сабельный клинок, вспарывая живот одному врагу, вонзился в грудь другому топорик, и Серьга, перешагнув тела, повернулся к третьему сир-тя, опять уцелевшему в сторонке.

Митаюки ощутила острое щемящее чувство в душе и горячее томление внизу живота. Это был он, тот самый могучий Матвей Серьга, кровавое воплощение Нум-Торума, в которого она когда-то до беспамятства влюбилась после жестокой сечи в кустарнике на берегу безымянной протоки. Хмурый непобедимый воин, невозмутимо идущий навстречу смерти – и тем пугающий всех духов битвы до беспамятства.

– Матвей! – не совладав с собой, чародейка бросилась вперед, высунулась сбоку и крепко, жадно, поцеловала мужа в губы.

Ей хотелось большего, куда большего – но сейчас это было невозможно. И потому, урвав малость, девушка отпустила своего мужчину:

– Иди!

Однако последний из тотемников, не дожидаясь схватки, отбежал на безопасное расстояние.

Толпа сир-тя врезалась в редкий строй дикарей – и отхлынула, потеряв сразу десятки воинов. Жестокого отпора привыкшие повелевать всем и вся хозяева мира явно не ожидали, и потому пятились довольно долго, чуть не до самого святилища, растерянно глядя на клинки и броню странных врагов. Между ними протиснулись раскрашенные черничным соком колдуны в своих черепах-масках, с круглыми золотыми оберегами. Одни ударили в бубны, другие просто вытянули руки, бормоча заклинания, и Митаюки ощутила, как становятся вязкими и непослушными руки, как перестает биться сердце, а голова отказывается повернуться к священнику…

– Господи Иисусе Христе, сыне божий! Огради мя святыми твоими ангелы, силою честнаго и животворящаго креста и всех святых Твоих! – провозгласил отец Амвросий, вздымая крест над православным воинством. – Помолимся вместе, дети мои! Помози ми, боже, недостойному рабу твоему, избави мя от всех навет вражиих, от всякаго зла, колдовства, волшебства, чародейства и от лукавых человек, да не возмогут причинити мне никоего зла! Господи, светом твоего сияния сохрани мя!

Сердце упруго ударило раз, другой, третий…

– Целься! – медленно поднял руку Ганс Штраубе, и казаки второго ряда, двигаясь словно в забытьи, вяло и тяжело стали поднимать стволы в сторону могучих колдунов, справиться с заклинаниями которых не удавалось даже истовому ватажному священнику. Разве ослабил немного, и то спасение… – Пли!

Пальцы нажали спуск так же медленно, борясь сами с собой, не желая подчиняться воле владельцев. Однако замки щелкнули уже так же стремительно, как всегда, полыхнул облаком порох на полках, огненной иглой украсились запальники, дружно жахнули стволы.

Дроб с такой силой ударил в тела чародеев, что отшвырнул их на несколько шагов, разрывая плоть на кровавые ошметки – и в тот же миг спал смертельный паралич с замерших ватажников.

– Ур-р-ра-а-а!!! – взревели они, бросаясь вперед.

– А-а-а!!! Сме-е-ерть!!! – кинулись навстречу тотемники, швыряя метательные палицы и копья. Несколько казаков опрокинулись, пара споткнулись. Матвею тоже досталось: палица звонко цокнула по шлему и отлетела, сдвинув его на левое ухо, одно из копий, которое он не успел отбить, врезалось в закрывающую сердце пластину колонтаря, раздробив о железо обсидиановое острие. Казак чуть дернулся влево – но это не помешало ему уколоть вперед, в длинном выпаде, ближайшего врага в открытое плечо.

– Митаюки-и!!!

Ведьма оглянулась на крик, рванула лопоухого пленника за мешок, подволокла к немцу, торопливо распутала узел мешка. Штраубе, лихорадочно стреляя глазами вдоль строя дерущихся казаков, достал пороховницу из козьего рога, берестяной туесок с зельем, принялся сноровисто заряжать пищали. Возвышаясь над ним, продолжал читать молитвы отец Амвросий, а ему из-за армии сир-тя вторил, стуча в бубен и приплясывая под священной березой, еще один недобитый шаман.

– Проклятье… – прошептала ведьма, облизнув враз пересохшие губы, и закрутила головой. Очень скоро, подтверждая ее ужас, из леса послышался треск и вдалеке закачались вековые сосны и ели.

Матвей, негромко разговаривая сам с собой, привычно, как делал это десятки раз в году, работал саблей и топориком, раскачиваясь всем телом и встречая врагов широкими взмахами обеих рук. Он много раз слышал, как ловкие, умелые мастера дуэльных поединков умеют парировать выпады, играть клинками, уклоняться от стремительных выпадов. Серьга подобных хитростей не знал. Когда враг напирал, он просто ставил оружие поперек и быстро взмахивал им из стороны в сторону, распихивая все, что летело в тело, куда подальше, а в короткие мгновения, когда не убивали его – рубил и колол все, до чего дотягивался.

В грудь летят копья – качнулся влево, отвел вправо, обратным движением рубанул куда ни попадя клинком, а топориком легонько пристукнул ближнюю голову, качнулся обратно, пригибаясь и тут же подрубая саблей совсем близкую руку с палицей, и опять качнулся вправо, позволяя наконечнику скользнуть по пластинам колонтаря, клинком резанул вдоль древка копья.

Язычник пальцы спас, бросив оружие и отдернув руки, отпрянул, сбивая своих же товарищей – Серьга топориком отмахнулся от наседающих слева врагов, ничего не парируя, а просто пугая, сделал шаг вперед, быстро уколол врага, потерявшего равновесие за язычником. Подтягивая клинок, резанул уже самого неудачливого копейщика по шее, поднырнул под струю крови – и копье, предназначенное казаку, вонзилось в лицо его врага. Матвей развернулся, поймал падающую сверху палицу на скрещенные саблю и топорик, качнулся вперед, пиная врага ногой в живот, а когда тот согнулся – всадил топорик в макушку и отскочил в сторону. Сбоку прошелестело брошенное издалека копье.

Уворачиваться бесполезно. Но если постоянно двигаться – попасть в тебя будет намного труднее.

Серьга качнулся, отводя палицу, рубанул навстречу, закрылся от тяжелого бронзового топора своим легким, тут же нырнул вперед – все равно ведь не удержать – снизу вверх вогнал саблю в живот, отпрянул, качнулся.

– Матве-ей!!! – невесть откуда взявшаяся Митаюки вцепилась за колонтарь, потянула казака к себе.

– Уйди! – Серьга отпихнул девицу локтем, отмахнулся от копья, но ответить не смог: девица вцепилась, как клещ, и волокла к себе.

– Матвей!

– Уйди, дура! – атаман отбил брошенное издалека копье, спас от палицы голову жены и опять не смог ответить, не достал. – Да отстань же, оглашенная!

– Сюда! – упрямая Митаюки продолжала тянуть его назад.

Через прореху в строю попытались прорваться трое воинов с палицами. Первого, самого быстрого, Матвей просто пропустил, топориком отщелкнув палицу в сторону, и тут же полоснув саблей открытый бок, тут же обычным широким взмахом прикрылся от нападения справа, заодно откинув другую палицу, сделал шаг вперед и, раз уж оружие оказалось внизу, закончил свой взмах, направив топорик в голень врага, тут же выпрямился в направлении третьего сир-тя, скрещивая свое оружие.

Язычник ловко отдернул палицу и тут же с замаху ударил казака в грудь. Серьга повернулся боком, позволяя каменному оголовью скользнуть по железным пластинам, под которыми лежал на толщину в два пальца войлок поддоспешника, а потом просто повернул саблю клинком вверх, и потерявший равновесие бедолага сам напоролся на клинок.

– Матвей!!!

– Да уйди ты, ненормальная! Чуть не угробила!

– Матвей!!! – опять дернула его за руку ведьма и указала рукой на лес. Там, уже совсем близко, над деревьями покачивалась темно-синяя голова размером с избу, челюстями каждая со струг и крохотными, меньше кулака, янтарными глазками.

– А-а-а… – казак убрал оружие и помчался прочь.

Митаюки задержалась лишь на несколько мгновений: чтобы выдернуть из ближнего пищального замка медленно дымящийся фитиль.

Оглушительное хлопанье ломаемых елей заставило всех дерущихся хоть краем глаза покоситься на звук, и тут же залитое кровью поле брани огласилось радостными криками тотемников. Сир-тя торопливо отпрянули, предоставляя закончить битву своему живому покровителю. Казаки тоже забыли про сечу, пятясь к реке и осматриваясь в поисках укрытия.

И было из-за чего.

Двуног был не просто огромным – он оказался невероятен! Его голова возвышалась над макушками самых высоких деревьев, его передние крохотные лапки превышали и длиной, и толщиной взрослого мужчину, а задние – были размером со слона у ляжки и с корову возле ступни. Сама же ступня была, как лодка на десятерых, и могла накрыть сразу два стоящих рядом чума.

Шаман завизжал и мелко-мелко застучал в бубен. Видать, был одним из начинающих и сам удивился, что смог докричаться до тотема-покровителя.

Тут же грохнул выстрел: немец решил не рисковать и застрелил колдуна, едва только тот оказался на виду. Однако отхлынувшая толпа сир-тя даже не заметила еще одной смерти. Она восторженно вопила, махала руками, многие даже подпрыгивали, и все указывали в сторону незваных гостей.

Двуног поднял голову и заорал, распугав всех птиц и летучих ящеров на полдня окрест, потом опустил голову и с интересом всмотрелся в букашек внизу. Казаки жались к стволам деревьев, надеясь спрятаться за ними, судорожно сжимали в руках совершенно бесполезные против подобного врага сабли и топорики.

Матвей, наконец, домчался до оставленных кулеврин, схватил ближайшую, выпрямился, огляделся – и чуть не в голос завыл от острого бессилия! Вокруг стояли чумы из легеньких жердей и деревья в два-три обхвата. Стволы-чумы, чумы-стволы… И ничего! Ничего горизонтального, чтобы можно было зацепиться гаком для упора!

Двуног зашипел, опуская голову, – Ганс Штраубе вскинул пищаль, нажал на спуск. Грохнул выстрел – и гигантский двуног отпрянул, хлопнув пастью. Похоже, он чувствовал боль. Пищаль для него была как укол иголкой для человека. Однако тыкнуть иголкой в язык – зело неприятно.

Немец бросил разряженную пищаль, схватил другую, пальнул, бросил – и кинулся бежать. Двуног возмущенно зарычал, повернул следом, толкнулся ногой, прыгнул на другую, толкнулся, с каждым шагом пролетая два десятка саженей.

– Молись Бригите, Ганс! – в отчаянии крикнул Серьга и упал к дереву, цепляя гак за торчащий сосновый корень. – Митаюки, пали!

Юная чародейка упала на колени и ткнула дымящимся фитилем в запальник.

Опускать казенник было просто некуда – и пушечный выстрел плюнул ядром горизонтально, вдоль самой земли. Полет чугунного шарика даже отметила линия сдутой пыли, поднявшаяся между стволом и ногой чудовища. Ядро вонзилось в верхнюю часть ступни, взрезало кожу, потом мясо под ней и, стремительно теряя скорость, пробило сустав щиколотки, застряв где-то среди костей.

Двуног взвыл от боли, уже начиная новый шаг, и когда опустил раненую ступню – не смог на нее опереться, вскрикнул, поддернул и… начал заваливаться на бок, ломая своим весом толстенные деревья, словно пересохшую траву. Туша ударила оземь с такой силой, что мир содрогнулся, а часть чумов, подпрыгнув, просто посыпались, теряя жерди и взмахивая выцветшими покрывалами.

– Чего встали, православные?! – переведя дух, крутанулся через плечо Ганс Штраубе и выхватил меч. – Сарынь на кичку! Вперед!!!

– Ур-ра-а!!! – встрепенулись казаки, приходя в себя. – Сарынь на кичку! Вперед!

Заметно поредевшая ватага собралась в кулак и снова ринулась на приунывших и потерявших боевой задор сир-тя. Женщины сразу кинулись бежать, увлекая примером слабых духом; мужчины, застигнутые нападением без оружия, за работами – тоже предпочли прянуть прочь, не поддерживать своих воинов – и врагов у казаков внезапно стало до странного немного…

Между тем огромное чудовище пыталось встать, судорожно помахивая передними лапками, толкалось от земли головой, лупило по земле хвостом, разнося в щепу все, что оказалось поблизости, и широкими взмахами здоровой ноги пыталось найти опору. Двуног вполне мог подняться. И даже если он будет хромать – управиться с монстром будет совсем непросто.

Матвей схватил вторую кулеврину и теперь отчаянно ругался, не в силах придумать для нее точку опоры, Митаюки металась по ближним чумам, пока, наконец, не нашла то, что хотела – длинный кожаный канат, сплетенный из пяти ременных жил. Ведьма кинулась к мужу, показала добычу ему, коротко спросила:

– Вокруг дерева обмотать?

– Давай! – согласно кивнул Серьга.

Вдвоем они побежали к реке, в сторону которой лежала голова зверя. Двуног фыркнул, словно хотел сдуть букашек, и это у чудища почти получилось – Митаюки от плотного ветра споткнулась, упала, но тут же снова поднялась, кинулась за мужем. Двуног, чуя неладное, попытался сцапать нахальных людишек – однако челюсти щелкнули в нескольких саженях, и монстр забился, вроде как пытаясь встать, но вместе с тем приближаясь мордой к врагам.

Между тем Матвей забежал ему за загривок, прижал фальконет к толстой сосне:

– Здесь!

Митаюки зацепила гак петлей сложенного вдвое каната, побежала вокруг дерева, сперва чуть опуская ремни, потом чуть поднимая, дабы вторым и третьим витком прижать к стволу первый.

Серьга отпустил ствол – и тот повис в петле, пусть болтаясь, но не падая.

– Держит! – Казак тут же навел оружие в затылок гигантского чудовища.

Двуног забрыкался, поворачиваясь, но после нескольких скачков выдохся, замер, полуповернув голову и глядя с расстояния всего нескольких шагов на крохотного человечка. Матвей ответил своим взглядом – мрачным и уверенным, глубоко вдохнул и приказал:

– Деточка, пали!

Митаюки ткнула фитилем в запальник – и выпущенное почти в упор ядро вошло монстру в череп. Двуног облегченно выдохнул и закрыл глаза.

– Всё? – неуверенно спросила юная чародейка и вытянула руку, пытаясь ощутить эмоции здешнего тотема.

– А кто его знает, тушу этакую? – пожал плечами казак. – Надо бы для уверенности еще пару ядер в башку вогнать. Припасы огненные где?

Митаюки указала на дерево, возле которого, среди раскиданных пищалей, валялся связанный проводник.

– Держи! – Матвей сунул девушке в руки казенник и побежал за мешком.

От неожиданной тяжести ведьма крякнула, но устояла, напрягаясь изо всех сил. Хорошо хоть большая часть веса ствола приходилась на петлю, а не на нее.

Быстро вернувшийся муж стремительно перезарядил пушчонку, навел, выстрелил. Перезарядил еще раз – пальнул снова. Однако двуног после новых попаданий даже не вздрагивал. Он был мертв.

Битва за город закончилась. Вокруг туши тотема-покровителя, над многими десятками мертвых тел воинов наступила тишина – а вот по другую сторону площади, за святилищем, звенели крики, раздавался зловещий хохот, мольбы, стоны. Именно туда отступили горожане, и именно там сейчас победители вязали пленных, шарили по домам и добивали последних сир-тя, пытающихся оказать сопротивление.

Матвей подошел ближе, похлопал ладонью по торчащему из пасти клыку размером с человеческую ногу, широко перекрестился:

– Мыслил, ничем тварь этакую одолеть не получится! Но Господь не оставил…

Казак вернулся к дереву, двумя руками взялся за пушчонку, рывком выдернул из петли и понес к пищалям. Митаюки размотала канат, скрутила через локоть, повесила на плечо, пошагала следом. Возле лопоухого проводника остановилась, опустилась на колено, одним взмахом рассекла путы на его руках:

– Я обещала тебе женщин, почет и добычу, Сехэрвен-ми, если ты доведешь нас до большого города тотемников? – спросила она. – Можешь брать. Все, кого поймаешь, твои.

– А-а… – мальчишка перевернулся на спину, сел, растирая руки. – Как?

– Как-как, – пожала плечами чародейка. – Ты же мужчина, воин, победитель. Просто идешь и берешь все, что пожелаешь. Или кого пожелаешь. Город наш, развлекайся.

– Мне никто не подчинится, не послушается… У меня нет оружия!

Митаюки-нэ презрительно хмыкнула и кивнула на раскиданные тела погибших воинов, между которыми валялось изрядно палиц, ножей, топоров и даже копий.

– А белокожие дикари меня не тронут? – неуверенно переспросил Сехэрвен-ми.

– Они же знают, что ты наш проводник! Зачем им тебя трогать, коли ты не пытаешься сбежать?

– И я могу делать все, что захочу? И с кем захочу?

– А ты полагал, я тебя обманываю? – вскинула брови ведьма. – Нет, мой храбрец. Я сделаю тебя величайшим воином в мире второго солнца. Ты станешь великим вождем, у тебя будет богатый дом, слуги из родов сир-тя и столько женщин, сколько ты только пожелаешь! Будь предан, и я исполню любые твои прихоти! Теперь беги, веселись.

Саму Митаюки ловля пленников и насилие над девами, понятно, не привлекали. Она неспешно обогнула кровавое поле битвы, дошла до святилища, откинула полог.

Убитый ею верховный шаман все еще лежал здесь.

– Колдун, первым встретивший врага, – негромко припомнила ведьма. – Забавно, насколько точны бывают пророчества. И насколько бесполезны. Интересно, вождю удалось оправдаться или нет?

Она заглянула дальше, в глубину величавого чума, разглядела золотой отблеск, но к идолу не пошла. Отыскала на полу кувшин с маслом для светильников, разлила часть вокруг, полупустую посудину метнула дальше. Судя по звуку – она разбилась.

– Тем лучше, – взяв ритуальное кресало, юная чародейка высекла искру.

В этот раз святилище занялось с первой попытки. Девушка вышла, аккуратно опустила за собой полог.

Пусть горит! Пусть горят все эти бубны, амулеты, руны, свитки, списки… Пусть горит всё! Пусть исчезнет от святилища самый след, а над его пепелищем поднимется простой и лаконичный деревянный крест. Чем меньше на земле сир-тя останется людей, умеющих пользоваться колдовской силой, тем больше станет значить ее мудрость.

– Если я останусь единственной чародейкой на всем свете, кто в этом мире сможет мне перечить? – зажмурилась ведьма, подставляя лицо жару, идущему от ревущего пламени.

Когда недавнее величественное строение осыпалось на горячего идола грудой головешек, Митаюки вспомнила, что шаманская мудрость хранилась не только у мужчин. Существовала еще школа девичества, в которой юных сир-тя учили не только тому, как соблазнять и приручать мужчин, как повелевать ими и другими людьми, но еще и приворотам, заговорам, порчам и приготовлению зелий.

Юная чародейка спустилась к берегу, вдоль самой реки пошла верх по течению, вскоре увидев крытый шкурой длинношея дом – именно там, где положено по обычаю: в стороне от селения, отделенный от города небольшим ручейком. Ведь, уходя в дом девичества, девочки вступают на первую ступеньку взросления, покидают родной очаг и живут уже своей личной жизнью, постигая женские мудрости и готовясь к первой встрече с мужчинами. Если оставить их в городе – какое тут может быть воспитание? Какая подготовка? При любой сложности завсегда к маме с папой за помощью дети кидаться станут. И хотя, понятно, девочки и домой часто бегали, и знакомых среди мальчишек имели – однако большую часть времени все едино жили наособицу, а не в общей кутерьме.

Сейчас дом стоял тихим и пустым. Воспитательницы, конечно же, попытались увести доверенных им детей от опасности. Смогли, нет – неведомо. Но – ушли.

Следуя своему замыслу, Митаюки собрала все амулеты, все руны и вообще все связанные с колдовством предметы, вынесла, бросила за порогом, а когда стала обшаривать дом дальше – неожиданно наткнулась на спрятанную за одной из постелей новенькую кухлянку. Сшитая из толстой, в палец, кожи, она была выделана столь искусно, что все равно оставалась мягкой. По вороту шла опушка из брюшных перьев волчатника, на рукавах и подоле был подшит лисий мех, на плечах и поясе нанесены знаки, отводящие сглазы, наветы, несчастья и болезни. Нанесены – но не заговорены, Митаюки это бы ощутила.

– Ну, заговорить я и сама успею! – решила ведьма, осматривая нежданную добычу. – А ведь моя, старая, уже и износилась вся…

Решительно содрав прежнюю одежду и метнув ее в кучу к амулетам, юная чародейка добежала до реки, нырнула в ее холодные воды, немного поплавала, вернулась на берег и переоделась в новое, чистое.

– Новую жизнь начинаю во всем новом! – вслух объявила она, опоясываясь трофейным колдовским поясом. – Ничего-ничего! Когда я начну править миром, у меня будет столько одежды, сколько захочу. Особая кухлянка для лета, особая для зимы, и еще одна красивая на праздники. А еще теплая малица… Нет, две малицы. Нет даже, у меня будет четыре кухлянки! А может быть, и пять! И три малицы из разных шкур!

С такими мечтами о будущих богатствах чародейка сгребла в охапку собранные амулеты и понесла их на площадь, к очагам. Мысль о том, что можно разжигать огонь где-то еще, ей даже в голову не пришла!

– Тоже развлекаешься, чернокнижница? – перехватил ее на полпути Ганс Штраубе, пошел рядом, поминутно оглядываясь. Судя по девичьим стонам, Митаюки отвлекла немца от чего-то очень важного.

– Это мусор, – ответила девушка. – Сожгу, дабы не мешал. Прибираюсь в доме, где остановится на отдых атаман.

– Отдых хорошо, – понизил голос немец, – но у нас в ватаге осталось восемь бойцов. Четверо из них ранены, но, слава святой Бригите, могут драться. Остальные уже не могут.

– Зато мы добыли еще одного идола.

– Золото мало добыть, его нужно еще и увезти!

– В городе есть челны и большие лодки. И лопоухий Сехэрвен-ми, который с радостью укажет нам водный путь обратно к своему дому. И много пленных, каковых можно посадить на весла вместо раненых.

– Много пленных, невольниц, раненых, золота и всего восемь здоровых казаков, чернокнижница! – повысил голос Штраубе. – Нам не выбраться из этого мира при таких раскладах. Сгинем в дороге. Надорвемся от натуги, но до острога не дойдем! Похоже, мы просто обожрались от жадности. Слишком много добычи для такого маленького отряда. И оставаться нельзя. Если на нас нападет хоть полсотни дикарей, ныне нам уже не отбиться. Мы на пределе…

– Зачем нам уходить в острог? – пожала плечами Митаюки. – Окрест еще так много городов и племен! И у каждого есть святилище с золотым божком…

– Ты меня слышишь, чернокнижница? У нас больше нет воинов!

– Ты их получишь, немец, – Митаюки наконец-то дошла до костра и бросила охапку знахарского добра на еще красные угли.

– Откуда? Ты их родишь?!

Ведьма отерла ладони и повернулась к немцу. Прямо и спокойно, как муж на двунога, посмотрела немцу в глаза. Выдержала многозначительную паузу, а затем сказала:

– Ты обещал меня слушаться, сотник.

– Не слушаться, а помогать, – поправил ее Штраубе.

– Ну так помогай! – Митаюки укоризненно вздохнула, покачала головой: – Ступай, немец, отдыхай. Тебя ждут красивые молодые пленницы, жареное мясо, сытные отвары. Люби, ешь, пей! Не забивай свои мысли тем, что тебе не по силам изменить. Я же пойду, приготовлю дом для моего мужа и твоего господина. Когда казаки устанут веселиться, снаряди лодки для перевозки добычи. Остальное моя забота.

– Доннер веттер, я хочу знать, что ты задумала!

– Просто слушайся, – ласково посоветовала ему ведьма, похлопав ладонью по груди. – Я уже нашла вам золото, нашла добычу и женщин. Найду и воинов. Много. Сотни молодых и сильных храбрецов. Ты просто слушайся, немец. И твоя награда превзойдет все твои ожидания.

Глава 6

Обращенные

Зима 1584 г. П-ов Ямал

Вернувшись на остров, в свой первый покоренный город, казаки отдыхали девять дней.

Хотя – что значит «отдыхали»? Сидеть без дела ватажники не привыкли.

Митаюки в первый же вечер, за ужином, вслух подумала, что православным жить без церкви невместно – и отец Амвросий, встрепенувшись, ее тут же поддержал. Уже на следующий день казаки возвели часовню.

Юная чародейка даже не представляла, что это можно сделать так быстро!

Однако пятеро мужчин с топорами еще до полудня свалили полста полуохватных сосенок, пленные сир-тя притащили разделанные хлысты на остров, где другие казаки ловко стесали их края на клин. В четырех, самых толстых, бревнах так же топорами, в четыре руки, прорубили глубокие пазы, поставили стволы вертикально, прикопав снизу и закрепив сверху привязанными крест-накрест жердями. А дальше – просто накидали стесанные бревна в пазы.

Пока двое ватажников прорубали в западной стене дверь, трое других, забравшись наверх, по принципу чума сложили остроконечную кровлю. Остальные в это время расщепили несколько бревнышек на тес, подали получившиеся доски наверх… И все! К сумеркам строителям осталось только водрузить на макушку крест, а отцу Амвросию – освятить новоявленный храм.

Закончив часовню, казаки, настойчивые и трудолюбивые, как муравьи, стали строить бревенчатый острог. Тут намеков юной чародейки не потребовалось – так уж русские жить привыкли, что на каждом новом месте прочное укрепление в первую голову возводили. Сперва сруб из толстых бревен с бойницами, опосля стены из частокола вокруг места облюбованного. Потом башни на углах. Потом клети, стены подпирающие. Потом клети землей, камнями или еще чем наполняли. Потом крыши, подклети, амбары…

Глядишь, месяца не прошло – ан уже твердыня стоит, каковую ни яйцеголовы проломить не способны, ни длинношеи снести, ни двуноги раскидать. А если еще обитатели огнем и копьями огрызаются – так лучше и вовсе ближе дневного перехода не подходить.

Окончания строительства Митаюки-нэ дожидаться не стала. Когда первый, одиночный прочный сруб казаки подвели под крышу и повесили на входе тесовую дверь – на следующее утро она разбудила мужа нежными поцелуями и, водя пальцем по широкой, покрытой шрамами груди, прошептала:

– Я вот о чем помыслила ныне, любый мой… За отдыхом и битвами мы о долге христианском совсем позабыли. А ведь клялись мы все, люди православные, язычников в веру истинную обращать! Нехорошо сие, неправильно. Грех…

– Как не обращаем? – удивился Серьга, отдаваясь умелым ласкам. – Вона, уже три города разорили, святилища сожгли, идолов для сохранности у часовни прикопали.

– Так после походов сих язычников меньше стало, милый. Однако же христиан не прибавилось.

– Как же я их прибавлю, милая?

– Отца Амвросия с проповедью в целый, не разорённый град отправлять надобно.

– Его же убьют!

– Стало быть, с охраной отправить.

– Супротив целого города его всей ватагой охранять надобно!

– Значит, всей ватагой и пойдем… – смиренно вздохнула юная чародейка. – Раненые окрепли, полон в повиновении удержат. Припасы есть, захватили изрядно. Так отчего и не сходить?

– Мыслишь, попик наш проповедью одной сможет целый город в веру свою оборотить и идола без единого выстрела забрать? – откровенно ухмыльнулся казачий сотник.

– Пусть попробует, милый, – попросила Митаюки и стала целовать грудь мужа, от шеи к солнечному сплетению, от солнечного сплетения к животу, опускаясь все ниже и ниже. – Ты же рядом… Будешь… Коли проповедь… не поможет… так ты… завершишь…

Через четверть часа атаман небольшой ватаги был согласен на всё.

Молодого Сехэрвен-ми юная чародейка нашла возле моста. Лопоухий тотемник, опоясанный наборным поясом из желтых клыков волчатника, аж с двумя бронзовыми ножами на боках, да еще и с нефритовой палицей у колена, длинной упругой лозой подгонял пленников, таскающих бревна для частокола. Туника на нем была новая, из шершавой кожи яйцеголова, с тиснением, сапоги змеиные, браслеты из белых шариков, точенных из бивней трехрога. Похоже, в побежденном городе паренек неплохо разжился. Освоился в роли победителя.

– А ну, шевелись, дармоеды! – Прут опустился на спину замешкавшегося на спуске сир-тя. – Жрать вы все горазды, а как работать, так еле ползаете. Пошел быстро! Не то кишки выпущу и нуерам скормлю! Кому вы нужны такие, задохлики?!

– Вижу, даже среди иноземцев ты уже в десятники выбился, – похвалила старательного тотемника ведьма. – Я сразу поняла, что ты храбрый воин и достойный вождь. Однако хватит прозябать в правителях малых, пора подниматься в вожди великие, подминать под себя племена и советы.

– Да я легко! – обрадовался Сехэрвен-ми и хлестнул прутом ближайшего пленника. – Только скажи, как!

– Да, госпожа, – хмуро поправила Митаюки, и паренек моментально посерел лицом, низко поклонился:

– Слушаю, госпожа.

– Как я и обещала, Сехэрвен-ми, – милостиво улыбнулась ведьма, – тебе надлежит стать великим вождем, который создаст союз тотемников и могучих иноземцев. Для того тебе надлежит собрать доказательства нашей победы над племенем, поклонявшимся двуногам. Среди полона есть воины и женщины известные в… В… Куда ты намерен вести нас, Сехэрвен-ми? Где столица вашего рода?

– Пы-Ямтангу, госпожа. Это большой город, стоящий в слиянии рек Ямтангу и Пын-тэс. Он даже больше города двуногов! Там великое святилище, там собираются советы вождей колдунов всех племен нуеров.

– Хорошо. Там в доказательство нашей победы нужно показать пленников из города двуногов, амулеты их вождей и колдунов. Ты же при том подробно расскажешь, сколь велики, могучи, непобедимы, неуязвимы белокожие иноземцы. И что дружба с ними есть залог величия всего народа потомков нуера-прародителя. А вражда с нами есть вернейший путь к погибели.

– Да, госпожа.

– Сколько дней пути до Пы-Ямтангу, если идти по воде?

– Шесть, госпожа. Придется плыть против течения.

– Прекрасно. Тогда готовься.

Убедившись, что с поисками здешней столицы трудностей не возникнет, чародейка отправилась в часовню, порадовать отца Амвросия. Однако застала у священника немца.

– У меня для тебя есть весть радостная, дщерь моя! – воодушевленно выдохнул батюшка. – Завтра мы отправляемся нести слово истинное язычникам диким! Очищать светом веры Христовой заблудшие умы, спасать души человеческие!

– Как я рада, отче, как рада! – вскинула руки к небесам чародейка. – Да пребудет с тобой сила бога Христа, да поможет она тебе в деле столь важном!

– Воистину, клянусь святой Бригитой! – широко перекрестился Ганс Штраубе, поклонился новенькому, пахнущему сосновой смолой снежно-белому распятию на стене. Шепотом пробормотав короткую молитву, он направился к дверям и, проходя мимо девушки, тихо сказал: – Вот только господин атаман, отдавая приказ свой о походе, не смог поведать, куда именно нам выдвигаться надобно?

– Вверх по реке, шесть дней пути на веслах.

– Ну, слава богу! Пойду снаряжать лодки.

Казаки – люди водные, передвигаться на стругах, лодках, чайках и челнах им куда как привычнее, нежели ногами землю отмерять. Опять же, в лодке груз не на загривке лежит, а рядом на днище, плечи не тянет. Не ты его тащишь – лодка везет. А потому и взять его можно супротив пешего втрое, если не вчетверо. Как ни крути – даже против течения, и то в лодке сподручнее выходит, нежели пешком через леса продираться.

Если же еще и на весла можно пленников посадить, а не самим надрываться – так и вовсе поход в удовольствие превращается.

Тем не менее после пяти переходов лодки приткнулись к берегу на дневку – людям после долгого сидения хотелось отдохнуть и размяться, подготовиться к возможной схватке. Ведьма же, спев песню окружающего мира, уже привычно ушла вперед, на разведку.

Город Пы-Ямтанг стоял на длинном и относительно узком, шириной в три сотни шагов, мысу, образованном слиянием двух полноводных рек, так что мог считаться хорошо защищенным. Со стороны воды к тотемникам водных змей подобраться было невозможно, да узкую полоску суши между реками нуеры защитить могли. Тем более – с помощью воинов самого селения. Однако в таком положении имелся и недостаток: с обоих берегов все селение прекрасно просматривалось насквозь.

Ближе всех к воде, на самом острие мыса, стояло, понятно, святилище, крытое шкурами нуеров, и с огромным черепом змея на коньке. Окруженное водой почти со всех сторон, с селением оно соединялось неширокой полоской, на которой начиналась городская площадь. Дальше рядком шли общинные очаги, а за ними начинались семейные дома… В общем – все, как всегда.

Никаких особых приготовлений к войне юная чародейка в Пы-Ямтанге не заметила, хотя местные шаманы появление чужаков наверняка предсказали. Ни заметного числа воинов, ни собрания вождей и колдунов, ни исчезновения детей, каковых в ожидании битвы воспитательницы обязательно попытались бы спасти. Митаюки-нэ сочла это хорошим знаком, и ушла, никак не отметившись – дабы случайно не навредить. А вернувшись в лагерь, уселась на обросший мхом камень рядом с вытянувшимся на подстилке Гансом Штраубе.

– Ты хорошо стреляешь, немец?

– У твоего мужа сие получается лучше, – честно признал сотник.

– Матвей атаман, он должен быть со мной… То есть я должна быть при нем на встрече с вождями тотемников.

– Ну, коли Серьгу не считать… – пожал плечами Штраубе.

– Тогда тебе надобно будет с пищалями высадиться перед излучиной и пройти вверх берегом, токмо потаенно. Запалишь фитили и жди сигнала…

* * *

Три лодки, с шестью гребцами и тремя казаками каждая, подошли к городу тотемников со стороны более широкой Ямтангу, миновали святилище, заливаемую косу за ним и приткнулись к утоптанной площади. Воины на носах тут же выпрыгнули наружу, выдвинулись вперед, прикрывая товарищей. Сир-тя из полона под приглядом ватажников вытащили лодки наполовину на берег и остались возле бортов.

Кудеяр Ручеек, отступив чуть выше по течению, быстро и ловко обмотал одну из сосенок ремнем, Силантий перекинул через плечо кулеврину, поднес, опустил гаком в петлю и замер, удерживая за казенник. Евлампий и Никифор принесли и положили рядом вторую гаковницу, запалили от трутницы фитиль. Остальные казаки выстроились в ряд, опираясь на рогатины с длинными широкими наконечниками, сверкающими на солнце, словно пластины весеннего рыхлого льда.

Тотемники, понятно, тоже высыпали из домов, ринулись к площади – но в большинстве остановились в отдалении, за линией очагов. К гостям вышло лишь семеро ратных вождей с амулетами в виде многолучевых звезд. Одеты воины были в туники из толстой кожи, на поясах висели ножи и палицы: две метательные и боевая. Возрастом все семеро заметно перевалили зрелые годы.

Колдуны тоже высыпали из святилища – но они приближаться не торопились. По какой-то причине здешние шаманы оказались без масок и не раскрашены для ритуалов. Кабы не круглые амулеты – от обычных мужчин и не отличить.

Как ни странно, но взгляды большинства горожан были прикованы не к иноземцам, а к сир-тя с веслами. Слишком уж невероятным казалось тотемникам, что народ второго солнца, превосходящий все племена далеко окрест силой и мудростью, – может оказаться слугами для грязных дикарей. Тем более что некоторых из гребцов местные жители узнали и показывали на них пальцами.

– Ну так чего, православные? – не выдержал затянувшегося молчания Матвей и положил ладонь на рукоять сабли. – Мы драться с язычниками станем али в гляделки играть?

– Мой муж, глава армии белокожих служителей молодого бога приветствует тебя, верховный вождь Пы-Ямтанга! – с облегчением перевела Митаюки.

– Армии? – криво усмехнулся воин с мелкоморщинистым лицом. – Я вижу всего лишь несколько грязных дикарей в истрепанных малицах!

– Тотемники города двуногов думали так же, – широко улыбнулась юная чародейка. – И теперь их города больше не существует, тотем погиб, а уцелевшие воины стали рабами. Посмотри на наших гребцов. Неужели не узнаешь никого из них?

Митаюки оглянулась на Матвея и громко перевела на русский:

– Здешний вождь приветствует вас на своих землях, храбрые казаки, и желает вам мира!

– А о чем ты говорила так долго? – недоверчиво спросил от кулеврины Силантий.

– Хвалила ваше мужество, друже, – стрельнула ведьма в его сторону прищуренным глазом. – Так положено. Вы хвалитесь своими победами, они будут хвастаться своими. Попытаются напугать. Но лучше говорить, чем убивать, разве нет?

– Что ты им говоришь? – насторожился вождь Пы-Ямтанга.

– Попросила не убивать вас сразу. Ведь вы из великого племени нуеров, известного своей мудростью и честностью, а потому я надеюсь заключить дружеский союз, как заключила его с Нуер-Картасом. Ваши сородичи очень сильно помогли нам в войне против двуногих. Вот ты узнаешь храброго Сехэрвен-ми? Он дрался на нашей стороне и стал одним из победителей. Расскажи им о битве, воин! – Митаюки хлопнула по плечу лопоухого паренька, выталкивая его вперед.

– Мы дрались, как истинные нуеры! – торопливо воскликнул тот. – Их было двадцать на каждого из нас, но белокожие дикари бессмертны и непобедимы! Каждый из них убил по десять врагов, а их вождь, – Сехэрвен-ми указал пальцем на Матвея, – на моих глазах он сразился с тотемом города, с двуногом ростом вдвое выше деревьев и зубами с меня размером, сразился и победил! Я бы не поверил, если бы не видел сам! Могу поклясться вам в истинности сего известия: белокожий вождь убил кровожадное чудовище ростом со священную березу! Вы же видите пленников из племени двуногов? Откуда бы они взялись, кабы белый вождь не одолел двунога? Да что я, спросите у них самих, у пленных, сдавшихся нам после кровавой битвы! Они же здесь, они не станут лгать!

Тотемники верили и не верили пареньку. Победа маленького воина над огромным зверем казалась невозможной… Но пленники соседнего города и вправду были здесь! И уж им точно не было смысла обманывать.

– Господь не отвернулся от тебя, отче? – повернулась к священнику Митаюки. – Ныне или ты обратишь в веру свою несколько сотен язычников, либо язычники сожгут нас на костре вместе с тобой. Коли в вере колеблешься, лучше прыгай в лодку, и бежим!

– Я колеблюсь?! – задохнулся отец Амвросий и, решительно раздвинув казаков, вышел вперед, на площадь, оглушительно провозгласив: – Слово истинное принес я вам, заблудшие души, о спасении в вере истинной! О Боге ныне услышьте и покайтесь в невежестве своем, каковое губит вас, в геенну огненную толкая!

– Сила пришельцев белокожих не в копьях их и руках крепких, а в боге молодом и сильном, что сражается на их стороне, оставаясь при том невидимым! – семеня следом, как можно громче переводила юная чародейка. – Боги сир-тя стары и слабы, они больше не способны защитить ваших домов. Пред вами посланники нового бога! Они не сделают вас рабами, они не ограбят вас, они не унизят вас! Если вы станете молиться их богу вместе с ними, они признают вас равными себе, равными среди равных! Рабами станут те, кто молится дряхлым духам лесов!

– Иисус любит вас! Он отдал жизнь свою на кресте за ваше спасение! Он принял на себя ваши грехи, и тем открыл путь к раю! – добежал до самых очагов священник, пошел вдоль туземцев, вглядываясь в лица сир-тя, и горожане даже попятились от подобного напора: – Покайтесь! Примите веру истинную!

– Примите силу молодого бога, протяните руку белокожим дикарям! – спешила следом ведьма. – Вспомните обиды, что чинили вам жалкие и лживые соседние племена! Вспомните оскорбления, что приходилось терпеть вам на Великом Седэе от прочих колдунов! Вспомните унижения от колдунов из южных озер. Сколько можно прощать позор?! Примите силу молодого бога и отомстите обидчикам! Народ нуеров должен править всеми землями в мире второго солнца! Никто не достоин этой чести более, чем вы! Войдите хозяевами в Совет колдунов, пусть Великий Седэй трепещет, а не понукает! Примите молодого бога, и те, кто унижал вас, будет сам мездрить шкуры для ваших одежд и потрошить рыбу к вашему ужину!

Толпа загудела, воодушевляясь подобными призывами.

– Опомнитесь!!! – не выдержали шаманы, сразу трое выступили вперед. – Это же просто мерзкие вонючие дикари! Отрыжка мерзлого севера! Сиц невай хай!

Вскинутые руки колдунов ударили по юной чародейке и священнику волной ледяного, нестерпимого холода, сковавшего тела Митаюки-нэ и священника, обездвижившего их руки и ноги, заморозившие язык и губы.

– Верую в единого Бога отца, вседержителя, творца неба и земли, всего видимого и невидимого… – простонал отец Амвросий и распрямился. – И в единого господа Иисуса Христа, сына Божия, рожденного от отца прежде всех веков! – голос священника окреп, стал звучать все громче и громче: – Света от света, бог от бога, рожденного! Ради нас, людей и нашего спасения сшедшего с небес, и принявшего плоть от духа святого и Марии девы, и ставшего человеком!

Шаманы, не в силах совладать с духовно крепким врагом, направили все силы на него, и Митаюки с облегчением передохнула, повела плечами, качнула головой, пробежалась по площади, обгоняя отца Амвросия, и вскинула руку, указывая на старшего из колдунов, крикнула:

– Дово-ольно!!!

Над рекой оглушительно прокатился удар грома – и шаман, дернувшись вбок, рухнул на песок. Вокруг него стало быстро расползаться кровавое пятно.

Митаюки согнула руку, а потом снова резко вытянула, указывая на другого. Синее небо сотряслось от нового грома – и второй шаман тоже упал. Остальные взвыли и бросились в стороны, спасаясь от смертоносного перста.

– Разве я не говорила, что белокожие дикари страшнее двунога? – негромко спросила ведьма в повисшей над площадью тишине. – Так вот… Я страшнее самих дикарей…

Юная чародейка прошла по влажному молу до святилища, откинула полог. Быстро нашла горшки с горючим маслом, пару просто разбила, содержимое третьего расплескала по сторонам. Привычно высекла искру, вышла наружу, уверенно сообщила толпе тотемников:

– Отныне у вас будет новый бог, потомки мудрого нуера! Его силой вы сможете повелевать всем миром двух солнц, и прочие народы станут покорно внимать вашей воле. Белые иноземцы признают вас равными себе и помогут победить в битвах.

За спиной ведьмы стремительно разгоралось пламя, вздымаясь к небесам, дыша жаром и словно обнимая стройную фигурку, вещающую о новом будущем народов:

– Поклонись моему мужу, великий вождь. Отныне вы станете верными союзниками. – Митаюки легко перескочила на русский язык: – Матвей! Вождь предлагает ватаге вечную дружбу и взаимовыручку! Отныне его воины будут сражаться вместе с казаками. – И снова на язык сир-тя: – Зовите новых союзников к очагам, на общий пир, жители Пы-Ямтанга! Ничто так не укрепит вашего будущего, как общий пир с самыми сильными воинами земли! – и опять по-русски: – Ты победил, отец Амвросий! Язычники принимают веру в Христа и на месте капища построят часовню.

Верховный вождь повернулся к горожанам, вскинул руку:

– Готовьте пир, братья мои! Лучше пировать, чем сражаться! Пусть будет праздник!

– Сечи не будет! – кивнула казакам Митаюки. – Вас будут поить и кормить, а золотого идола заберем вечером, когда святилище прогорит до угольков.

– Славно, – не без облегчения зашевелились ватажники. – Золото без драки, оно же и лучше.

– Матвей, тебе придется обняться с вождем в знак дружбы, – попросила Митаюки. – Пусть все видят, что никакой вражды больше нет.

– Ну, коли нужно, – Серьга отпустил рукоять сабли, подступил к вождю, крепко его обнял. Тот в ответ похлопал гостя по плечу и жестом пригласил к очагам, в которые горожане уже подбрасывали свежие дрова.

Митаюки повернулась лицом к узкому речному рукаву и поманила пальцем таящегося среди кустарника одинокого стрелка.

Тотемники притащили откуда-то уже освежеванные туши, кувшины с самым настоящим хмельным медом, уложили на бронзовые треноги длинные вертела. Кувшины пошли по кругу, от сир-тя к казакам и дальше снова к сир-тя. Хозяева удивленно ощупывали странные одежды иноземцев, ватажники косились на золотые амулеты.

Верховный вождь, приведя с собой Матвея, усадил его возле среднего очага, сам опустился рядом, отпил из кувшина, протянул угощение гостю.

– По обычаю кувшин ходит по кругу, пока не опустеет. И все это время есть нельзя, – предупредила Митаюки.

– Так ведь и нечего, – усмехнулся Серьга, прикладываясь к хмельному меду.

Вождь опять одобрительно похлопал гостя по плечу, сказал:

– Я вижу, ты из знатного рода, девочка. Воспитанна, образованна и хитра, как болотный евражка. В твоем доме девичества были хорошие учителя.

– Он тебя хвалит, обещает долгую верную дружбу, – сказала Матвею юная чародейка.

– Ты перевела верно хоть одно слово, девочка? Нам из того, что говорили дикари, а им о том, что говорили мы?

– Вы бы все перепутали, – поморщилась Митаюки, поправляя палочкой угли. – А я сказала и тем, и другим то, что они должны были услышать.

– И что должен был услышать я?

– Белокожие иноземцы сражаются за веру. Они хотят, чтобы все молились их богу Иисусу Христу, и больше им не нужно ничего. Они помогут вам завоевать все племена и селенья, но взамен не возьмут себе ничего. Они только разорят святилища, заберут идолов, оставят кресты и уйдут. А вы, твой народ, великий вождь, останетесь править миром второго солнца.

Митаюки поймала хмурый взгляд Матвея и поспешила оправдаться:

– Вождь спрашивает меня о боге, хочет больше узнать о вере, – она положила ладонь мужу на колено. – Я ему рассказываю, что знаю.

Серьга кивнул и взялся за кувшин.

– Трудно поверить в такую щедрость, – цыкнул зубом великий вождь.

– Скоро ты убедишься, что это именно так, – пообещала чародейка. – Кроме славы их бога Иисуса Христа, иноземцев ничего не интересует. Кланяйтесь их крестам, не мешайте им разорять святилища, и они станут вашими вернейшими союзниками.

– Пусть так… – улыбнулся Матвею вождь. – Но почему ты столь рьяно стараешься им помогать? Ты тоже посвятила себя богу белокожих?

– Мой муж отдал всего себя служению Иисусу, он желает донести эту веру до края земли, и более ему ничего не нужно. Матвей бескорыстен. Но вот я… Я бы предпочла жить богатой, сытой, хорошо одетой и в большом хорошем доме. Мужу сие безразлично, но вот если твой народ после общих побед будет дарить мне, скажем трех-четырех пленниц из ста, меха и шкуры, украшения, слуг, одежду, лодки, помогать со строительством… Тогда бы и я настраивала мужа более дружелюбно… К твоим интересам. Я ведь, как ты заметил, умею это делать. Могу добиться благоволения к тебе, могу расположить его к другому племени.

– Это уже больше похоже на правду, – рассмеялся вождь, берясь за кувшин. – Если муж не балует жену, она начинает баловаться сама. Вот только зачем тебе рабыни? Вроде как не женский они интерес…

– У мужа много воинов. Чтобы они прислушивались к моим желаниям, нужно как-то их награждать. Воинам всегда мало женщин, они будут благодарны мне за лишние ласки.

– В тебе воистину кипит кровь знатного рода, – признал тотемник. – Ты знаешь, чего хочешь и как этого добиться. Мне это нравится. Если твои обещания окажутся правдивы, я исполню любые твои пожелания. Для властителя мира второго солнца это сущая малость.

– Ты не пожалеешь об этом, вождь, – кивнула Митаюки. – Однако открой и ты мне одну тайну. Отчего шаманы столь слабо защищали святилище? Я готовилась к великой битве!

– Пророчество верховного колдуна гласило, что смерть шаманов спасет народ Пы-Ямтанга от гибели, – усмехнулся вождь. – Горожане как-то сразу согласились на сию жертву, а вот шаманы стали тихи и пугливы… Полагаю, если воины твоего мужа действительно сражаются со святилищами, а не племенами, то подобное вы видели уже много раз.

– Столь верных пророчеств… – увидев лодку, Митаюки оборвала фразу на полуслове, приподнялась: – Наконец-то! Это верный помощник моего мужа, Ганс Штраубе. Нужно позвать его к нашему очагу.

– Передай, что верховный вождь Пы-Ямтанга, почтенный Тарахад и его гости желают разделить с вождем свою трапезу.

– Сотником, – уточнила чародейка. – Сотник Ганс Штраубе, атаман Матвей Серьга и его жена Митаюки-нэ стали сегодня твоими гостями.

– Я польщен, уважаемые. Сильно польщен…

Пир длился до глубокой ночи. После второго кувшина казаки и тотемники нашли некий общий язык, после третьего начали друг друга понимать, после пятого – позволили присоединиться к веселью пленным сир-тя.

Гребцы общего веселья не разделяли – однако хотели есть, и потому от угощения не отказывались.

Больше всего Митаюки опасалась, что сир-тя из рода двуногов попытаются перерезать пьяных врагов, когда те, хмельные и объевшиеся, вперемешку попадают спать. Однако и среди мужчин нашлись соображающие люди – перед сумерками Силантий, Ганс Штраубе и несколько воинов из горожан пленников все-таки связали.

С рассветом, подкрепившись остатками от пирушки, казаки взялись строить часовню. Горожане им активно помогали. Не столько из любви к неведомому пока христианству, сколько из интереса к инструменту белокожих дикарей и странному способу строить. Привычные сир-тя каменные топоры рубили деревья куда как хуже стальных, и потому тотемники старались, по возможности, обходиться без этой трудной работы. Стволы сухостоя – перетаскивали в город целиком, а потом пережигали в очагах: пополам, еще раз пополам, и еще. Для чумов шли слеги толщиной в руку, самое большее в две. С такими деревьями справлялись и каменные топорики.

Бронзовыми топорами сир-тя не пользовались вообще: они были еще хуже каменных, быстро тупились и сминались.

Железные топоры белых, с наваренной на лезвие полоской каленого булата, резали древесные волокно легко, как мясо, каждым ударом погружаясь на пол-ладони, и даже сосны в обхват размером падали под их ударами уже через четверть часа. С таким инструментом, понятно, дерево можно уже не только на опоры для шкур использовать, но и стены полностью из него класть.

Тотемники, работая вперемешку с полоном, носили на мыс длинные, в пятнадцать шагов, бревна, где полуголые казаки рубили на их краях чашки[2]. Венец за венцом стремительно поднимались прямо на глазах, и на черных угольях святилища еще задолго до сумерек выросла белостенная, пахнущая смолой и влажной травой церковь.

Горожане бродили вокруг в восхищении. Мужчины – поражаясь прочности дома и могуществу дикарского инструмента. Женщины – заглядываясь на самих дикарей, чьи блеклые тела были куда как уродливее холеных воинов сир-тя. Но покрывающие тела и руки глубокие безобразные шрамы, играющие под кожей мышцы, ловкость владения оружием придавали этому уродству привкус такой силы и мужественности, что девушками овладевало странное томление и желание этих шрамов и тел прикоснуться поближе. И лучше всего – вдали от любопытных глаз.

Покрытого сажей истукана Ганс Штраубе, стараясь не привлекать внимания, загрузил на самую большую из лодок – тут же просевшую по самые борта – и прикрыл рогожкой из лыка.

– Ты убедился, немец? – не удержалась от хвастовства Митаюки, следившая за работой и простенькими заговорами отводившая от идола взгляды. Благодаря заклинанию тотемники, даже замечая, что происходит, не обращали на это внимание, не смотрели, не запоминали. – Я обещала воинов, немец, и ватага их получила. Больше ста крепких мужчин.

– Дикари, – презрительно скривился сотник. – Меча отродясь в руках не держали. Один казак двадцати таких вояк стоит!

– Ты их обучишь, станут не хуже.

– Обучить недолго. Но можно ли им доверять?

– Можно. Я обещала тотемникам шанс отомстить соседям за вековые обиды и унижения, добиться власти в Верховном Седэе. Величие оскорбляемого десятками поколений рода. Ради этого они готовы проливать кровь!

– Так вот на что ты их поймала, чернокнижница! – сообразил Штраубе. – Да, жажда мести, это страшная сила. Но откуда ты узнала про обиды местных на соседей? От лопоухого трусишки?

– Ни от кого, – пожала плечами чародейка. – Зачем спрашивать? И так понятно, что между племенами, живущими рядом, всегда случаются обиды и разногласия, и как бы они ни разрешались, в памяти неизменно остается осадок недовольства… Вот скажи, немец, разве в вашей ватаге, где все считают друг друга братьями, не бывает ссор и драк?

– Да, бывает и цапаются, – пожал плечами Штраубе. – Особливо по пьяни. Берешь таких буянов за загривок, стучишь лбом в лоб посильнее, чтобы дошло, и приговариваешь: «Мирись, мирись, мирись и больше не дерись». На том обычно все и заканчивается. Побурчат, лбы потрут и разойдутся. Наутро, глядишь, уже опять не разлей вода, обнимаются.

– Вот-вот, – кивнула ведьма. – Коли хочешь прочного мира, нужно уметь прощать. Но сие есть редкий дар. И потому, когда появляется возможность отомстить, забытые обиды всплывают моментально. Я не знаю, в чем обида Пы-Ямтанга на соседей, и есть ли она вообще. Может статься, тотемников просто гложет зависть к более сильному и удачливому племени. Для нас главное, что они хотят мстить. Местные готовы показывать нам удобные дороги, погибать, помогать, удерживать в повиновении… Народ нуеров утешит свое самолюбие, одолев недавних собратьев, а ватага получит золото и тех, и других. И поверь мне, немец, число желающих отдать нам все свои сокровища, свои силы, свою жизнь просто ради мести скоро будет насчитывать тысячи воинов!

– Человек слаб… – пробормотал Штраубе и перекрестился. – Клянусь святой Бригитой, ты умеешь находить слабости. Интересно, какую ты заметила у меня?

– Ты слишком умен… – Митаюки с нежной улыбкой провела пальцем ему по щеке и отправилась к мужу, сообщить, что идол теперь у казаков. Ведь Матвей, как ни крути, атаман.

На следующий день отец Амвросий освятил новый храм и начал крестить язычников. За неимением иной купели он заводил сир-тя в реку, опрокидывал там на спину, дабы поток омыл лицо, читал положенные молитвы. Вода была холодная, и священник, хотя и выполнял обряд в рясе и штанах, к вечеру посинел. Однако, весь дрожа и стуча зубами, выглядел он при том совершенно счастливым.

Горожане отнеслись к своему обращению куда спокойнее. Для людей, поклоняющихся одновременно и зверю-покровителю, и богу подземному, и богу небесному, а еще отцу семи смертей, богу воинов, хозяину священной березы, народу небес, духам лесов, рек и деревьев – еще один, пусть даже сильный и молодой бог, особо великим добавлением к прочим властителям мира не показался. Будет помогать – можно, знамо, почитать особо. Нет – так забыть, и вся недолга. Святилище куда крепче и весомее прежнего стало – уже хорошо. Там – посмотрим.

Пока же сир-тя резали из серой замши нательные крестики и прикидывали, как бы лучше украсить новый защитный амулет. Митаюки, помня вырезанные на тяжелом кресте священника руны, ходила меж влажными новоявленными христианами и рисовала на них «ICХС».

– Смотрите, дым!!! – внезапно прервал всеобщее веселье женский крик.

Люди подняли глаза к небу, и вскоре меж ними побежал тревожный шепоток:

– Дым, дым… Война…

Митаюки через кроны ничего не разглядела. Но, может статься – она просто не знала, куда смотреть. К юной чародейке через всю площадь подошел суровый Тарахад:

– Пророки Верхнего Ямтанга определили нашу судьбу, Митаюки-нэ, жена белокожего вождя. Мы полагали совершить первый поход супротив этого подлого племени, постоянно портящего реку отбросами. Но, похоже, их шаманы смогли верно заглянуть в будущее и убедили вождей и воинов напасть первыми.

– Как далеко враг? – невозмутимо поинтересовалась ведьма. – Дорога пешая или водная?

– Обычно армия племени двуногов идет три дня и замечается нашим дозором на Лысой излучине, – тревожно облизнулся верховный вождь. – Там загорается первый сигнал, потом его повторяет стража на Зеленом перекате. Мы поднимаемся на рассвете и до вечера выходим к перекату. Утром туда же подступают воины двуногов. Мы говорим о случившихся обидах и чем их можно искупить. Если сговориться не удается, случается битва…

Вот она, жизнь диких северных тотемников! Век за веком, поколение за поколением все и всегда происходит одинаково. Осени и весны, праздники и дни памяти, рождения и смерти. И даже войны раз за разом случаются по одному и тому же ритуалу. Одни и те же переходы, одни и те же места для битв и наверняка – один и тот же порядок сражения.

– Я передам мужу, что утром мы выступаем в поход, храбрый Тарахад, – кивнула чародейка. – Выдели нам десять сильных, но неопытных воинов. Оружие белокожих иноземцев тяжелое. Если мои воины придут на поле брани свежими, это будет полезнее десятка лишних копий.

– Значит, вы будете сражаться? Ты уверена? – все еще сомневался Тарахад.

– Если мы разорим святилище Верхнего Ямтанга и водрузим над ним крест, то обязательно! – уверенно кивнула девушка. – Мой муж, вождь белокожих воинов, всегда исполняет свои обещания.

Заверив вождя в своей честности, ведьма отправилась к Матвею, играющему с немцем в кости на щелбаны, села рядом:

– К нам в руки идет еще один золотой идол. Выступать надобно на рассвете, тотемники нам помогут. Дадут носильщиков и будут сражаться на нашей стороне.

– На рассвете так на рассвете, – потряс кубики между ладоней Матвей.

И это было все, что он хотел знать.

– Я люблю тебя, мой атаман, – совершенно искренне произнесла юная чародейка. – Лучше тебя нет никого на свете.

Серьга поднял на нее глаза, улыбнулся и продолжил игру.

* * *

Причина, по какой речной перекат носил название Зеленый, стала ясна, едва только казаки его увидели. Здесь, посреди густого непролазного леса, река внезапно мелела и растекалась в стороны на ширину чуть ли не в полверсты. Вестимо, скала какая-то русло подпирала и не размывалась. В итоге огромное пространство было залито водой на глубину немногим ниже, чем по колено и густо-густо заросло рогозом. Тут и там через камышовое море тянулись полосы выеденной под корень растительности. Вестимо, пасся здесь хорошо кто-то из гигантов – да ныне вот отлучился.

Среди зелени во многих местах выступали лесистые островки, и Ганс Штраубе, окинув взглядом перекат, тут же вытянул руку в сторону одного из них:

– Вон тот удобно стоит. Перед ним на три сотни саженей место открыто, не подкрадется никто и от картечи не спрячется. Позади островки тоже удачно стоят. Если что, отход прикроют. Что скажешь, атаман?

– Сучья у осин низкие, есть за что гаком зацепиться. Верно, место хорошее, там и встанем, – одобрил Матвей.

Казаки повернули к острову, громко хлюпая сапогами по воде. Следом за ними, неся на плечах кулеврины, пищали и мешки с припасами, послушно пробрели десять плечистых молодых тотемников.

Остальные сир-тя тоже разошлись по островам, дабы заночевать в ожидании битвы на сухом месте. Оставив ватажников устраиваться на отдых, Митаюки сходила к великому вождю, вежливо поинтересовалась:

– Как дошли твои воины, храбрый Тарахад? Все ли в порядке?

– Дорога привычная, женщина, что тут может случиться? – пожал плечами тотемник.

– Скажи, когда обычно начинается битва?

– Двуноги всегда приходят незадолго до полудня, позавтракать успеваем спокойно. Мы встаем поперек реки, возле острова, на котором разбил лагерь твой муж, а чужаки в перестреле напротив. Великие вожди и великие колдуны говорят об обидах. Коли помириться не удается, они возвращаются к своим армиям, воины сходятся ближе, и лучники начинают метать стрелы. Если никто не бежит, то опосля мы сходимся вплотную, бросаем палицы, бьем в копья, сражаемся насмерть… Скажи, белокожий шаман нового бога выйдет вместе со мной говорить об обидах? Кто-то должен… Но только ведь он не знает нашей речи! Он не поймет, о чем станут говорить двуноги.

– О чем они станут говорить? – Митаюки пожала плечами. – Какая разница? Нам нужно их святилище, а не их обиды. Позволь начать битву моему мужу и помоги ему, чем только сможешь.

– У меня полторы сотни воинов, а у твоего мужа всего десять!

– Поэтому белокожие иноземцы и согласились на союз с тобой с такой легкостью, – кивнула чародейка и отправилась назад. Она очень надеялась, что неведомые пока тотемники двунога мыслят точно так же, как Тарахад. Для них завтра случится очередная битва в череде многих и многих, проходящих по одному и тому же ритуалу.

Предупрежденные ведьмой казаки выспались всласть, не спеша перекусили, и только после этого, уже поглядывая вверх по реке, начали облачаться в броню.

– Что делать нашим сир-тя, Матвей? – глядя на мнущихся носильщиков, спросила Митаюки. – Которые носить пищали назначены?

– Язычникам? – ватажник мельком глянул на полуголых воинов, имеющих из оружия только палицы с набалдашником из речной гальки, и безразлично отмахнулся: – Пусть спины прикрывают.

– Вы должны идти за спиной белых иноземцев! – перевела молодым воинам чародейка. – И следить, чтобы никто не напал на них сзади.

– Да, белая хозяйка, – поклонились сир-тя.

Прозвучавшего звания Митаюки в первый миг не поняла, но потом сообразила: ее считали хозяйкой белокожих воинов. Враз повеселев, ведьма ткнула пальцем в двух парней видом покрепче:

– А ты и ты, будете охранять меня. Как вас зовут?

– Ибедор-ци, белая госпожа, – ответил парень с приплюснутым носом.

– Вэсако-няр, белая госпожа, – поклонился остроносый.

В остальном они были похожи, как братья: черноволосые, с заплетенным на затылке хвостом, синеглазые, круглолицые, с выпуклым подбородком, на голову выше Митаюки и вдвое шире ее в плечах, в замшевых туниках без рукавов. Дети одного племени…

В верховьях реки наконец-то послышался треск и шелест. Могучая армия Верхнего Ямтанга наконец-то добралась до Зеленого переката, и теперь выходила на него, затаптывая сочный ломкий камыш.

Племя, поклоняющееся двуногам, смогло набрать не меньше трех сотен воинов, одетых сплошь в красные туники – словно в черничнике среди ягод всю ночь валялись. Примерно половина несла копья, половина шла с большими, в рост человека, тугими можжевеловыми луками. Тут и там поблескивали золотые амулеты вождей. Колдуны в масках, знамо, двигались самыми последними.

Зашевелились горожане Пы-Ямтанга, выходя на мелководье и вытягиваясь меж берегами редкой толпой – копейщики впереди, лучники сзади. Точно так же стали разворачиваться и их враги.

И тут, подавляя всех вокруг своей шаманской силой, появился великий колдун тотемников! Он не шел, он ехал на загривке сильного молодого двунога ростом втрое выше человека. Любому смертному, даже далекому от чародейской мудрости, было понятно, каких высот знания достиг сей сир-тя, с легкостью повелевающий злобным могучим зверем. Тот даже не пытался содрать с себя упряжь, на которой восседал его повелитель, и медленно ступал среди остальных, пеших шаманов, не обгоняя их, но и не отставая.

– Матвей? Силантий? – негромко спросил Штраубе.

– На пределе, немец, – пригладил бороду Силантий.

– Дык, подъезжает, нехристь, – ответил Матвей. – Знамо, на пределе. Но достать можно.

– Попытка не пытка, – перекрестился Силантий. – Ну-ка, племяш, фитили нам запали.

Двуног, водя головой из стороны в сторону, открывал и закрывал пасть, громко клацая зубами.

Кудеяр суетливо высек на трут искру, запалил от нее бересту, от бересты – кончики нескольких фитилей и поспешно начал заправлять их в замки.

Армия Верхнего Ямтанга почти развернулась в несколько рядов – копейщики впереди, лучники сзади. Шаманы приближались к задним рядам.

Казаки, стоя бок о бок, положили пищали на низкий толстый сук осины.

– Три, – сказал Ганс Штраубе, – Два… Пали!

Три выстрела слились в один упругий грохот – и тотчас великий колдун, вдруг всплеснув руками и привстав, повалился назад и скатился со спины зверя. Двуног радостно зарычал, заставив прыснуть в стороны прочих шаманов и простых воинов, запрыгал, крутясь, наклонился, сцапал тело своего недавнего седока, подбросил, перехватил в воздухе, перемалывая челюстями и побежал к лесу, заглатывая на ходу недавнего хозяина.

Радостный крик ватажников привлек внимание вождей в строю. Они указали на остров, и правый край армии сир-тя пошел вперед, а лучники наложили стрелы на тетивы.

Трое стрелков схватились за уже заряженные пищали, в то время как остальные казаки стали забивать новые заряды в уже отстрелянные стволы. Первые стрелы взвились вверх, в небо, чтобы упасть на врага сверху – а Матвей, Штраубе и Силантий в это время наводили свои стволы по прямой. Фитили опустились на полки, дробно загрохотали выстрелы. Тяжелые пули размером с большой палец ноги, способные при попадании со ста шагов выгнуть вражескую кирасу чуть не до позвоночника, ударили в строй обнаженных людей, пробивая одно за другим сразу по два-три тела, чтобы потом улететь дальше в лес.

Шаманы забили в бубны – но пищали продолжали грохотать и грохотать, сир-тя падали тут и там, счет павшим перевалил два десятка, стрелы же долетали до острова только на излете.

Митаюки невольно взялась за рукоять ножа, крепко стиснув его рукоять. Бессильно стоять и гибнуть в ее понимании было верхом глупости. Тотемники должны или бежать, спасаться… Или… Или кинуться вперед и как можно быстрее схватиться с врагом, убивающим на расстоянии, в рукопашную.

– А-а-а!!! Смерть, смерть!!! – отважные сир-тя выбрали второе и со всех бросились в атаку. – А-а-а!

Казаки, сделав последние выстрелы, отставили пищали и вышли навстречу:

– Сарынь на кичку!!!

Юная чародейка торопливо метнулась в самое безопасное место, кусая губу и тиская рукоять ножа. Теперь от ее магии, ее знаний, хитроумия, мудрости не зависело больше ничего. Судьбу Митаюки решала храбрость мужчин и их умение сражаться.

– Сарынь! – Матвей скрестил перед собой саблю и топорик, и когда налетевший враг попытался продырявить его копьем, быстро их поднял, отправляя наконечник вверх, сделал шаг вперед, рубанув топориком в открытую грудь, саблей чуть отодвинул задние копья, и тут же резанул вдоль древка в обратную сторону.

Сир-тя, привыкшие колоть толстокожих зверей, держали копья двумя руками – так крепче, и острый клинок срубил пальцы сразу обеих рук. Несчастный завыл от боли и ужаса, но уже через миг его страдания оборвал боевой палицей один из охранников юной чародейки.

Откуда-то сзади прилетел камень на деревянной рукояти, врезался Серьге в грудь. От удара воин чуть попятился, встряхнулся – видно, попадание было ощутимым даже через толстый поддоспешник – но тут же выправился, широким взмахом отвел сразу два копья, придержал топориком, а саблей сделал длинный выпад, пронзив грудь пожилому сир-тя. Чуть попятился, пропуская по груди укол слева, рубанул в ответ голову, снова шагнул, присел, поднырнул под копья, рубанул топориком колено слева, а саблей пронзил живот справа, выпрямился, отклонился еще от одной метательной палицы, встретил на саблю палицу боевую, топориком ударил по ребрам ее владельца, сделал шаг вперед.

– Сарынь на кичку!!!

Шаманы отчаянно били в бубны и кружились, отец Амвросий молился, а плотный казачий отряд медленно прорезал строй тотемников, оставляя за собой широкую кровавую полосу. Однако врагов было неизмеримо больше, справа и слева края рати стремились замкнуться за спинами казаков – но этот охват пока сдерживали молодые воины из носильщиков. Весь левый край войска Верхнего Ямтанга тоже начал медленно заворачиваться, собираясь взять белокожих иноземцев в кольцо.

– Да пребудет с нами сила великого Нум-Торума, – верховный вождь Тарахад, наблюдая за происходящим, вскинул руку к груди, нащупывая заветный амулет, но ощутил на привычном месте только теплый кожаный крестик. – А-а, проклятье! Или мы сейчас их спасем, или двуноги убьют сперва их, а потом нас…

Вождь вскинул руку, привлекая к себе общее внимание, повернулся:

– Лучники!!! Стрелять, пока колчаны не опустеют! Остальные за мной! Слава нуерам! Смерть двуногам! Смерть, смерть! А-а-а!!! – и, вскинув над головой полированный нефритовый топорик на длинной, украшенной перьями синиц рукояти, он побежал на врага, увлекая вооруженных пиками воинов племени.

Армии столкнулись, смешались. Сир-тя кололи друг друга копьями, били по головам палицами, пинали ногами, кусали, грызли. Оставшиеся чуть позади лучники осыпали задние ряды воинов Верхнего Ямтанга стрелами – те пятились и пытались отвечать.

Над всем этим кровавым месивом внезапно прокатился радостный вой шаманов. По воде побежала мелкая рябь, дрогнула земля – и в верховье показался огромный двуног. Пусть не такой невероятный, как в городе, указанном лопоухим проводником, но все равно превышающий ростом самые старые сосны и ели.

– Матвей! – бросилась вперед Митаюки, дернула мужа за бок. – Матвей, на остров!

Она перехватила какое-то копье чуть ниже наконечника, рванула на себя, поддергивая сир-тя ближе к мужу и, когда тот напоролся на клинок, опять заорала в ухо:

– Матвей! Зверь!!! Колдуны вызвали тотем!

Казак наконец-то услышал ведьму, попятился, отбил еще один выпад, давая товарищам время сомкнуть строй, попятился дальше.

Огромная зверюга двигалась быстро, каждый шаг – сотня человеческих. Пока Митаюки дозывалась мужа, он оказался совсем рядом, нависая над людьми.

«Его тотемники все красные! – внезапно обожгло чародейку. – Своих он легко узнает!»

Она вскинула руки, сосредотачиваясь и ловя разум гиганта. Управлять двуногом подобно великому колдуну она, конечно, была не в силах, но вот лишить зрения… Чародейка, сосредотачиваясь, представила, как глаза слепнут от бьющего в зрачки солнца – и метнула это ощущение вверх, в голову огромного зверя.

Чудовище, уже готовое топтать и хватать, взвыло и попятилось, недовольно мотая головой. Ведьме удалось отодвинуть его на шаг, другой… Третий…

Тело стремительно окоченело, словно наполняясь ледяной крошкой, маленькими снежинками с острыми краями, которые изнутри взрезали кожу, кололи сердце, живот, вспарывали глаза, разрывали руки и ноги. Это шаманы Верхнего Ямтанга, заметив неладное, обрушили на девчонку всю мощь своих заклинаний. А она не могла ответить ничем, полностью отдаваясь схватке за разум двунога.

– Изми рабов сих, боже, и от восстающих на них избави! – вступился за душу девушки священник. – Избави от беззаконие и от муж кровей спаси ея! Яко се уловиша душу ее, нападоша крепцыи…

Над головами воинов мелькнули две метательных палицы. Одна чиркнула Митаюки по плечу, другая же ударила в лоб – и девушка, чуть дернув головой, кулем рухнула в воду.

В тот же миг двуног встрепенулся, зарычал, бросился к месту битвы.

Однако Матвей уже был на острове. Он выдернул один из пищальных фитилей, зажал в зубах, подхватил кулеврину и накинул на сук, надежно зацепив гаком.

Двуногое чудовище, поджав передние лапки, мчалось на людей, зловеще распахнув пасть, способную вместить сразу половину дерущихся сир-тя. Но это был уже второй зверь казака, и Матвей знал, что нужно делать.

Шаг, еще…

– Н-на!!! – Серьга ткнул фитилем в запальник, и кулеврина жахнула дымом, выплевывая ядро в тот самый миг, когда гигантская зверюга подняла ногу. Ядро врезалось в ступню между пальцев, прошло через кости и засело где-то возле пятки. Двуног, только что собиравшийся ступить на эту ногу, вякнул от боли, поддернул ее выше – и потерял равновесие, рухнув прямо в толпу своих, тотемных, лучников! И не просто рухнул, а заметался, дергая раненой ногой, словно пытаясь стряхнуть с нее боль, и взмахивая здоровой, наивно надеясь на нее встать.

Тела в красных туниках полетели в разные стороны, а иногда – и ошметки тел. Воины Верхнего Ямтанга бросились врассыпную. Лучники Пы-Ямтанга, наоборот, отшвырнули луки и воплями ярости кинулись на врага, размахивая палицами над головами.

Сир-тя из поклоняющегося двуногам племени, на глаза которых пал их тотем, погибли десятки товарищей, которые отчаянно бились с могучими дикарями и порядком устали, уже начав сомневаться в успехе, – внезапно увидели бегущую на помощь врагу полусотенную толпу, многие десятки свежих, злых до отчаяния, жаждущих их смерти воинов. Трудно попрекать их за то, что они дрогнули и попятились, больше не веря в свою победу. И пятились все быстрее, спотыкаясь и падая, пока не повернули и не бросились бежать, спасая свои жизни.

Тем временем крепкий молодой воин, подняв из воды бесчувственное тело девушки, вынес его на остров, положил меж деревьями и опустился рядом на колени, в отчаянии схватившись за голову.

– Митаюки! – отпихнув его, кинулся к девушке Серьга. – Митаюки моя милая, только не это, господи, не-ет!!!

Глава 7

Бремя власти

Зима 1584 г. П-ов Ямал

Она пришла в себя от укачивания. Голова болталась вправо-влево, вправо-влево. Митаюки застонала, открыла глаза и увидела над собой медленно проплывающие на фоне неба сосновые кроны. А над ногами – лицо какого-то сир-тя с угрюмо сжатыми губами.

– Ты кто? – спросила она.

И тут же сбоку появилось лицо Матвея:

– Митаюки! Ты очнулась, моя ненаглядная? – Руку чародейки сжала крепкая мужская рука, которую девушка узнавала даже просто по прикосновению.

– Вестимо, очнулась, любый мой, – улыбнулась девушка. – Где мы? Что происходит?

– Побили мы одних дикарей, Митаюки, и тут же другие радостно вперед нас помчались, – узнала ведьма голос немца. – Вестимо, вождь наш торопится вражий город захватить, покуда туда весть не дошла, что защищать их больше некому. Мысль разумная. Ни сами не разбегутся, ни ценного ничего не спрячут. Не успеют. Будут дикари и с полоном, и с добычей.

– Святилище там сожгите обязательно! – попыталась приподняться чародейка. – И идола заберите.

– Да уж заберем, болезная, не беспокойся, – ответил Штраубе. – Атаман наш дело свое знает. Ты лежи, отдыхай.

Митаюки послушалась, закрыла глаза, но уже через несколько мгновений ее окликнули снова:

– Ты очнулась, мудрая Митаюки?! Ты цела? Голова не болит?

– Мне кажется, я цела, храбрый Тарахан, – вздохнула девушка.

– Я прикажу казнить этого трусливого бездельника!

– Какого? – не поняла ведьма.

– Вэсако-няра, который обязан был охранять тебя, и не сделал этого! За трусость мы скормим его нуерам! Пусть сгинет там, откуда явились его предки! Как он мог подобное допустить?! Надеюсь, твое лицо пострадало не сильно.

– Мое лицо?! – растолкав мужчин, юная чародейка вскочила, заметалась. Выхватила саблю из ножен мужа, подняла клинок перед собой. В полированной стали отразилось смуглое, круглое, юное и даже смазливое личико. Но на половину лба над ним расплывался огромный фиолетовый желвак.

Митаюки облегченно перевела дух и прижала клинок ко лбу, громко ойкнув от ощущения холода. После слов великого вождя она ожидала чего-то совсем ужасного… Синяк же всегда можно спрятать просто под волосами или красивой налобной повязкой.

– Надеюсь, шрама не останется… – она вернула согревшуюся саблю мужу, забрала у него топорик, прижала к синяку. Массивный обух держал холод намного лучше тонкой стальной полоски. – Уберите носилки, дальше пойду сама. Всё, исцелилась!

Дорога, шириной в три шага, тянулась через сухой на редкость сосновый лес, пахла свежестью и пряностями. Видно, где-то неподалеку раскинулся невидимый из-за деревьев луг.

– До Верхнего Ямтанга далеко, храбрый Тарахад? – поинтересовалась чародейка.

– Завтра будем там, белая хозяйка. А самые молодые воины, мыслю, и раньше. Вона как встрепенулись после победы! Несутся, что волчатник от трехрога. Твои воины не обидятся, если город начнут разорять без них?

– Я уже не раз говорила, вождь, они служат богу. Их интересует только святилище.

– Но ведь от баловства не откажутся? – ехидно ухмыльнулся Тарахад.

– Не откажутся, – чуть скривившись, подтвердила Митаюки.

– Чего ему нужно? – ревниво поинтересовался Матвей, оглянувшись на вождя сир-тя.

– Уже делит добро еще не взятого города. Я сказала, что могут брать все, кроме золота.

– А он?

– Смирился.

– Вот и правильно, – повеселел Серьга. – Нечего на чужой каравай рот разевать.

Победители очень спешили и на ночлег остановились совсем уж в поздних сумерках, почти в темноте. Перед сном, отчаянно зевая, воины подкрепились вяленым мясом из походных запасов. Казаки тоже уже начали дремать, когда сир-тя приволокли к их подстилкам связанного молодого воина, поставили на колени. Суровый Тарахад встал за его спиной:

– Этот трус, мудрая Митаюки, не смог защитить тебя, хотя и обязан был посвятить все силы твоему спасению! В знак уважения к тебе и во искупление вины опозоривший наш род трус будет предан смерти.

– Ты ли это, Вэсако-няр? – по острому носу узнала несчастного носильщика чародейка. – Но вас было двое!

– Ибедор-ци пал в битве, белая госпожа, – ответил паренек. – На нем нет позора. Но я не смог защитить тебя, не смог умереть вместо тебя.

– Что там такое? Что происходит? – начали беспокоиться казаки.

Со стороны, надо признать, картина выглядела странно. Воины из рода нуеров притащили одного из своих товарищей к ватажнице, поставили перед девушкой на колени и теперь сурово на Митаюки покрикивали, словно она была в чем-то виновата.

– Нашего носильщика хотят казнить за недостаточную храбрость, – объяснила по-русски чародейка. – Хотят выразить этим свое уважение. Придется бедолагу спасать.

– Они совсем обезумели? – возмутились ватажники. – Парень среди нас дрался! Он бестолковый, но не трус!

– Я все исправлю, – пообещала чародейка и перешла на язык сир-тя: – Разве он избавится от позора, если умрет, храбрый Тарахад?

– Своей смертью он хотя бы искупит позор, белая госпожа! – разъяснили воины, которые привели паренька.

– Он искупит позор, если спасет меня от гибели! – твердо ответила ведьма. – А смерть, это просто смерть. Она ничего не меняет.

– Но тебе ничего не грозит, мудрая Митаюки, – неуверенно сказал великий вождь, уже обнаживший кинжал с лезвием из обсидиановых пластин.

– Пусть охраняет меня до тех пор, пока такая опасность не случится, – пожав плечами, предложила чародейка. – Когда Вэсако-няр спасет меня от верной смерти, он обретет свободу и будет по достоинству зваться храбрым. И это будет справедливо. Разве не так?

– Твоя воля достойна уважения, мудрая Митаюки, – склонил голову Тарахад и вдруг сунул свой нож вместе с ножнами пареньку: – Вот, держи! Благодари белую госпожу, она дает тебе возможность смыть позор храбростью! Оставляю этого несчастного тебе, достойная женщина. Если ты будешь им недовольна, скажи мне.

На самом деле ни вождь, ни старшие воины не горели сильным желанием убивать своего соплеменника. Они лишь хотели показать себя достойными, честными и самоотверженными воинами, доказать твердость духа и преданность столь удачному союзнику. Сильному, почти непобедимому, бескорыстному. Чего стоила жизнь никчемного мальчишки, если она могла укрепить столь важные отношения?

Но раз можно обойтись без крови – то оно и лучше.

– Благодарю тебя, белая госпожа, – поклонился паренек, сжимая нож. – Ты не пожалеешь! Я сделаю все…

– Не сейчас! – попросила его Митаюки. – Не говори больше ничего. Жутко хочется спать. Как-нибудь потом.

Она вытянулась на подстилке рядом с мужем и закрыла глаза.

Рядом сидел паренек сир-тя и прямо светился эмоциями облегчения, радости, благодарности. Он остался жив, он мог искупить свой проступок. Он жаждал такой возможности!

«Похоже, я нашла еще одного мужчину, который исполнит любой мой каприз и без колебаний пойдет за меня на смерть, – сонно подумала она. – Это хорошо. Надо только его обучить…»

Дальше Митаюки своих планов додумать не смогла. Просто заснула.

* * *

В Верхний Ямтанг армия нуеров вошла около полудня. Вернее – вошли главные силы, ибо передовые отряды были здесь уже давно, и отставших воинов встретили обнаженные женщины, привязанные меж деревьями с растянутыми в стороны руками и ногами. Первые из ворвавшихся победителей уже утратили к этим пленницам интерес – но подошедшие мужчины развлечением сразу заинтересовались, и стали от чародейки отставать. Очень быстро Митаюки осталась одна – не считая, конечно же, горячо дышащего в затылок Вэсако-няра, готового вцепиться в любого, кто покажется ему подозрительным.

Так, в скромном одиночестве, юная чародейка доехала до городского святилища, откинула полог, криво усмехнулась:

– Привет! Ну вот и я…

Святилище, посвященное богам племени. Святилище, оберегающее город. Святилище, возле которого свершались празднества и поклонения богам. Святилища, в котором стоял, как символ власти, идол с огромным напрягшимся достоинством, как символом власти над миром.

Женских богов и женских истуканов в святилищах не было никогда. И обитали здесь испокон веков только мужчины. Мудрых шаманок иногда допускали к нему для обрядов, либо позволяли поприсутствовать – и не более того. Женщины всегда творили свои обряды в стороне от селений; ворожили, творили заговоры и варили зелья по большей части в одиночку или разве что для нескольких подруг, и даже в доме девичества девочек всегда учили не высовываться, оставаться в тени, заботиться об избранном муже и помогать ему добиваться своих мечтаний.

Кажется, она смогла исполнить все заветы школы девичества? Она вытолкнула мужа в главные воеводы, она проявляет скромность, оставаясь за его спиной, она творит свои планы и заговоры в тихом одиночестве. Даже здесь, в храме мужского могущества Митаюки сейчас стоит в одиночку, юная, маленькая и хрупкая, еще не разменявшая семнадцати лет, безоружная, не имеющая никаких званий. Она и главный мужской идол… Который теперь есть всего лишь кусок золота для белокожих дикарей.

Чародейка толкнула ногой один из кувшинов с горючим маслом, опрокидывая набок, высекла искру и вышла на воздух:

– Пойдем, Вэсако-няр. Посмотрим, как жили здесь ученицы шаманок.

Дом девичества Верхнего Ямтанга мало чем отличался от других таких же мест. Митаюки уже привычно сгребла в кучу всё, имеющее отношение к знахарству и обучению, донесла до площади, бросила во все еще тлеющие очаги.

Многие из казаков были уже здесь, неспешно попивая – судя по запаху – бражку и закусывая ее копченой рыбой от большой сомовьей туши. Оба сотника, Силантий и еще пара воинов в возрасте нагулялись всего за пару часов и теперь предпочли предаваться банальной лености.

Митаюки села за спиной мужа, крепко его обняла, поцеловала в ухо, прижалась щекой к щеке:

– Какая я счастливая, Матвей. Как здорово, что ты у меня есть… – она чуть толкнула его в спину, перехватила передаваемый кувшин, сделала пару глотков и пустила его дальше. Оглянулась на молчаливого охранника: – Иди отдохни, Вэсако-няр. Рядом с мужем мне точно ничего не грозит.

– Еще один золотой идол, атаман, – глядя Серьге через плечо, сказал немец. – Надо их как-то вывезти к своим, в острог на море. Но на себе столько добычи уже не утащить. Даже в лодку, и то не вместятся.

– Большой струг надобен, – ответила Митаюки. – Разве я не сказывала? Пешими идти не обязательно. Вокруг земли, с севера, можно морем пройти. Да токмо ныне там не пробиться, замерзает север при низком настоящем солнце. Токмо летом, и то ненадолго путь откроется.

– На лодке морем нельзя, – резонно сказал Силантий. – Захлестнет. Верно сказывает жена атаманова, большой струг потребен. Навроде того хотя бы, что Кольша из теса сшил и шкурой обтянул. Тяжела добыча-то. Хорошо погуляли.

– Большой, и не один. Ибо идолов будет еще много, очень много, – вкрадчиво сказала ведьма, поставив подбородок мужу на плечо. – По два, по три на каждого ватажника.

– Верно ли сие? – оживились казаки.

Митаюки мысленно улыбнулась: мечты о богатстве начисто затмевали разум белокожих дикарей. Они даже не задумывались о том, хватит ли им жизни, чтобы потратить уже добытые сокровища, и смогут ли они потратить свое золото вообще? Им просто хотелось еще и еще, сколько бы в руках ни было. Больше и больше. Право слово – чистые ежики! Токмо в броне и с пищалями. Вслух же чародейка ответила:

– Тотемы двуногов куда сильнее тотема нуеров. Вряд ли змеям удавалось часто одолевать зубастых двуногих чудовищ. Вряд ли племена нуеров вообще когда-либо одерживали верх над своими соседями. Весть о минувшей великой победе перевернет их мир, и они все захотят примкнуть к победителям. Это с одной стороны. А с другой, все сир-тя уже знают, что непобедимые белокожие воины уничтожают святилища старых богов и требуют принять новую веру. Полагаешь, много племен предпочтут пасть под ударами могучего врага ради слабых покровителей, если можно принять нового бога и побеждать, мстя за старые обиды и долгие унижения? Очень скоро нуеры сами станут приносить своих идолов и складывать к вашим ногам. Лишь бы только вы дозволили им сражаться ради вашей славы.

– Придется их прикапывать, – решил Серьга. – Поступим как в остроге: закопаем добытое золото, дабы не смущало и не тяготило в походах. А как сберемся вертаться, тогда и вынем.

Это было правильно… Митаюки несколько раз благодарно поцеловала мужа в шею. Куда спешить? Зачем уплывать? Вокруг еще столько сокровищ! Тем паче что и море замерзло…

Пожалуй, побасенку о растущем в животике мальчишке, сыне атамана, которому будет вредно дальнее путешествие, можно отложить на следующий раз.

– А хорошо здесь, воины, – втянула носом воздух юная чародейка. – Лес густой, река, воздух… Коли о вороге весть придет, вниз по течению скатиться куда быстрее выйдет, нежели вверх по реке идти. Получается, все земли отсель до самого моря под приглядом будут. Верно я мыслю, казаки?

– Без острога прочно не сесть, – покачал головой Силантий. – Вона, как города один за другим простым набегом сметаются!

– Когда дикари помогают, строить быстро получается, – прихлебнул бражки Серьга. – Токмо деревья секи, да опосля чашки в стволах руби. За день прочный сруб поднять можно. А за неделю большую крепость поставить. Не хуже той, что на острове осталась! Опять же, землю копать большого ума не надобно, срубы засыпать и язычники способны. Тогда уже китайская стена получится. Такая прочная, что пушкой не возьмешь! Еще и ров вокруг, из которого ту самую землю копать будут…

Митаюки ткнулась носом Серьге в затылок и довольно ухмыльнулась.

Таковы они, мужчины. Их надобно лишь чутка в нужную сторону подтолкнуть. Все сделают, как тебе надобно, и полагать будут, будто сами так решили. Крепость так крепость. Здесь так здесь. А она, скромная покорная жена, тому решению лишь смиренно согласится…

* * *

Победители веселились во вражеском городе два дня кряду, после чего наконец-то начали уставать. И конечно, вспомнили о той, без кого о новых победах невозможно и мечтать.

Великий вождь нуеров Тарахад явился в дом девичества сопровождаемый тремя довольными собой вождями, и его воины бросили к ногам Митаюки несколько юных миловидных девиц со связанными за спиной руками.

– Приветствую тебя, белая госпожа, – с достоинством, одной головой поклонился воин, и на миг вскинул сжатый кулак к груди. – Еще раз хочу выразить свое сожаление из-за раны, что ты получила по вине воина из нашего рода. Помня наш уговор, народ нуеров желает преподнести в дар тебе пять красивых пленниц, дабы ублажали тебя и служили, исполняя твои прихоти.

– Благодарю тебя, храбрый Тарахад, – вышла навстречу гостю ведьма. – Однако у меня есть к тебе одна просьба, великий вождь…

– Буду рад сделать все возможное от имени своего народа, – вскинул подбородок сир-тя.

– Моя беда в том, Тарахад, что мой муж и его воины бескорыстны и помышляют лишь о служении богу своему, Иисусу Христу, – тяжко вздохнула чародейка. – Они совершенно не умеют общаться с рабами. Ты не мог бы оставить часть своих воинов, дабы они присматривали за пленниками? На работах, и вообще…

Великий вождь заколебался. Подобная просьба выходила сильно за пределы прежних обещаний Митаюки о том, что вся добыча достается народу нуеров. Скрытое требование на часть полона, а плюс к тому – еще и на людей. Не просто людей – на его воинов! Однако дружба белокожих дикарей, как уже убедился многоопытный Тарахад, была слишком важна для Пы-Ямтанга, чтобы рубить сплеча. И потому сначала великий вождь осторожно уточнил:

– Твой муж желает остаться здесь, белая госпожа?

– Ты мудрый и честный правитель, храбрый Тарахад, – с предельной вежливостью поклонилась Митаюки, приложив руку к груди. – Пы-Ямтанг под твоею рукой будет крепнуть и хорошеть, ты достоин править в нем единолично. Если в нем поселятся белокожие воины и белый шаман, у народа нуеров могут возникнуть некоторые сомнения… Мой муж полагает, что дружба и союз меж нами будут только крепче, если он останется здесь, а весть о победе в родной город ты принесешь самолично, вернувшись во главе армии. На некотором отдалении друг от друга у нас будет меньше поводов для ссор. Тем более что твои воины, оставшись здесь, проследят, чтобы воду в реке больше никто и никогда не портил.

Великий вождь, прикусив губу, быстро сложил между собой услышанное.

Жить в одном селении с непобедимыми иноземцами? Люди и вправду станут полагаться на их силу охотнее, нежели на мудрость вождя. Зачем правителю двоевластие в собственном доме? Если Тарахад оставит здесь своих воинов – иноземцы всяко останутся под приглядом. Поделиться полоном? Пленников ныне много, их нужно кормить, а работ в городе не так уж и много. Мездрить шкуры, чистить рыбу, таскать дрова. Следить за огнем, наполнять котлы… Зачем Пы-Ямтангу столько рук? Только славы ради, да и все. Даже не половина, а большинство станут лишними ртами. Просить за них выкуп не у кого, Верхний Ямтанг разгромлен полностью. И пленными меняться тоже не с кем… Тогда зачем они нужны? Можно забрать для развлечения молодых женщин и десяток мужчин, а остальных бросить здесь, городу от того никакого урона не случится. Скорее наоборот. Пусть о еде для толпы рабов болит голова белой госпожи…

– Народ нуеров готов на любые тяготы ради нашей дружбы, уважаемая Митаюки-нэ, – согласно кивнул Тарахад. – Мы выполним твою просьбу. Надеюсь, и впредь мы всегда будем приходить друг другу на помощь.

– Можешь быть уверен в этом, храбрый Тарахад, – заверила его чародейка.

– Я рад нашей встрече, девочка из знатного рода, – с неожиданной искренностью улыбнулся Тарахад.

– Я тоже, друг мой, – кивнула Митаюки. Вождь внушал ей доверие. На него можно будет опираться. А коли так: зачем тратить силы на присмотр? Пусть правит у себя, как хочет, получая свою заслуженную долю славы и добычи во всех будущих походах.

Они расстались, довольные друг другом, и чародейка, крутанувшись вокруг пятки, обошла тихих девочек, замерших на вытертой шкуре длинношея.

– Ну-ка, встаньте!

Ведьма деловито осмотрела юных пленниц, оценивая упругость груди, широту бедер, покатость животов и боков, чистоту плеч и шеи, изящность черт лица. Тарахад, похоже, не пытался схитрить и действительно выбрал лучших красавиц. Даже трудно отделить одних от других для дорогого подарка.

– Ты и ты, – наконец указала Митаюки на двух дев с недостаточно густыми волосами. – Вэсако-няр! Отведи их в дом и привяжи там к стенам. А вас… – она обратилась к оставшимся. – Вас нужно красиво одеть. Посмотрим, чего тут завалялось от беглых воспитанниц?

Из одежд в доме девичества нашлось лишь несколько туник. Не особо нарядных, но чистых и опрятных. Облачив невольниц, Митаюки нашла один из старых кремневых ножей, обколола лезвие и свежим острием стала аккуратно сбривать пленницам волосы. Оголив головы, взялась за острую и прочную иглу акации. Этого добра искать не пришлось – иголок для татуировки в доме девичества всегда валялось изрядно и красок тоже. Сажа – черная, охра – коричневая, жженая болотная ржа – красная, имбирный сок – желтый, тертый малахит – зеленый.

Почти все взрослые шаманки наносили доказавшие надежность знаки и защитные руны прямо на кожу – так уж точно не потеряются. Иные скрывали татуировками пятна и оспины, иные указывали имена духов-покровителей, иные просто пытались как-то себя украсить. Да и сами девочки порою баловались…

– Не дергайся, криво получится, – строго потребовала Митаюки от болезненно вскрикнувшей пленницы, оглянулась на верного охранника: – Вэсако-няр! Ступай, найди Ганса Штраубе, я тебе его показывала. Позови ко мне.

И она снова взялась за иглу, тщательно выводя линии. Паутина – красным, паук – черным, брюшко и глаза – желтые…

Немец пришел примерно через час, когда чародейка уже закончила свои художества.

– Звала, чернокнижница? – поинтересовался он от порога. – Там ватажники место для острога выбирают. Обидно будет, коли без меня…

– Иди сюда, Ганс Штраубе! Ближе… Положи ладонь ей на лоб, – указала Митаюки на крайнюю пленницу. – Положи и держи…

Со своей стороны она взяла жертву двумя ладонями за затылок, опустила веки, сосредотачиваясь. Поймала нить сознания девушки, уцепилась, подтянула к себе и заговорила:

– Тэн, тимбертя, ягось яндархат немерзи тянгода! Пуна ерги танкац! Тенсь хатама нендалас хазь! – чародейка резко развела руки и подула жертве в затылок. Жестом предложила сотнику убрать ладонь. Пленница подняла голову, уставясь взглядом на немца.

– Теперь ей… – переступила в сторону ведьма, повторила ритуал и заклинание на соседней девице, затем на третьей. И каждый раз, едва Штраубе убирал руку, полонянка впивалась в него взглядом.

– Что это было?! – наконец не выдержал немец, и девушки тут же потупили взгляд.

– Ты же просил свою долю в том, чего я добиваюсь? – вскинула брови Митаюки. – Вот, ныне я исполняю свое обещание. Это и есть твоя доля, сотник. Первая ее часть.

– Так что это было? – повторил вопрос Штраубе.

– Паучье заклинание, путающее память. До тех пор, пока татуировка цела, эти девы не будут знать, кто они такие, откуда, из какого рода-племени. Смыслом их жизни будет угождать тебе, заботиться, ухаживать, услаждать… Они будут делать все, чего ты пожелаешь. Захочешь, чтобы умерли, умрут. Волосы скоро отрастут, татуировка будет не видна. Но они навсегда останутся твоими преданными живыми игрушками и пойдут за тобой куда угодно. Даже в твою далекую неметчину. И останутся верными рабынями.

– Я не знаю их языка, – сглотнул Штраубе.

– Неважно. Они из рода сир-тя, они умеют угадывать желание. Хочешь, чтобы они встали?

Немец не ответил – но невольницы тут же поднялись с колен, пристально глядя в лицо. Видимо – захотел. Штраубе прикусил губу – они опустили глаза. Ведь хозяину прямой взгляд оказался неприятен.

– Я не могу принять такой подарок, чернокнижница, – неуверенно сказал он. – В ватаге мы все равны, и такие служанки…

– Не беспокойся, твои друзья не заметят особого урона, – уверила его ведьма. – Сир-тя, что остались присматривать за полоном, позаботятся о том, чтобы казаки не скучали. На их долю достанутся развлечения попроще, но ведь ты сотник, и по обычаю твоя доля должна быть больше. Эти рабыни отныне твои и всегда останутся твоими. И можешь мне поверить, с ними ты получишь куда больше удовольствие, нежели со смирившимися насилию жертвами.

– Значит, ты заботишься обо всех…

– Каждый получит свое, Ганс Штраубе, – покачала головой юная чародейка. – Казаки удовольствие, мой любый Матвей славу, а ты власть. Право судить, карать и миловать, направлять или прерывать жизни и судьбы, определять будущее. Ты ведь хотел долю? Это она. Отодвинь своих рабынь к выходу!

Немец глянул на бритых дев, приоткрыл было рот – но они и так все поняли, отошли.

– Тебе понравится развлекаться с ними, Ганс Штраубе, – пообещала Митаюки. – Колдуны сказывали, всем нравится.

– Ты стала называть меня по имени. У меня дурное предчувствие.

– У нас возникла трудность, немец, – развела руками ведьма.

– Так я и думал, – сразу посуровел Штраубе.

– Ты явно заметил, что все наши союзники принадлежат тотему нуеров. Между разными племенами этого народа тесные связи. Ты не знаешь языка сир-тя и потому не слышишь, что я рассказываю о самом первом городе их народа, каковой мы встретили на своем пути. А я утверждаю, что они стали нашими союзниками и помогли победить первых тотемников. Что они есть верные наши друзья, погибшие в том жестоком сражении. Эта история сильно укрепляет доверие и дружбу между нами и нуерами. Но ведь ты помнишь, что там случилось на самом деле?

– Если нуеры узнают, что мы сделали с тем городом, получится нехорошо… – признал Штраубе. – Могут случиться разногласия… Если не сказать «враждебность».

– Я знала, что ты меня поймешь, – кивнула Митаюки. – Они должны исчезнуть. Просто исчезнуть. Еще до того, как хоть кто-то из них попадется нуерам на глаза. До того, как успеет произнести хоть слово.

– Ты хочешь вырезать весь наш первый полон?

– Власть, это не только ласки невольниц, немец. Иногда приходится принимать решения неприятные и даже мерзкие. Такие, о которых никто не должен догадаться. Пусть они исчезнут, оставшись в памяти сородичей великими героями, первыми из победителей. Мы будем с восхищением вспоминать их отвагу и приводить в пример нашим союзникам. Это сплотит будущую армию. Тебе нужна армия, немец?

Ганс Штраубе колебался совсем недолго. Он был умен и понимал разумность услышанного приказа.

– Я скажу Матвею, что нужно отвезти добытых идолов на остров и проведать там раненых, – кивнул он.

– Возвращайся скорее.

– Постараюсь, – Штраубе повернулся к дверям, скользнул взглядом по рабыням. Девушки тут же шагнули к нему, начали гладить по плечам, щекам, бедрам, выдавая всплывшие мимолетные желания.

– Назад! – рыкнул немец, и невольницы тут же отскочили. Сотник оглянулся на смеющуюся ведьму: – С твоим подарком на люди, похоже, лучше не показываться.

– Ты скоро привыкнешь, – пообещала Митаюки. – Это легко.

Немец хмыкнул и вышел. Его игрушки устремились следом.

– Главное, чтобы успел… – пробормотала чародейка.

Она очень боялась, что кто-то из стариков или детей, убежавших из Нуер-Картаса перед нападением, попытается вернуться. Хотя, по уму, соваться в руки врага не должны. Однако всякое бывает. Вдруг прослышат про возникшую дружбу? Тогда… Тогда придется менять союзников. Начинать все с самого начала.

– Ну же, великий небесный Иисус Христос, – закрыв глаза, впервые за все время Митаюки-нэ сама вознесла молитву новому богу. – Ты же видишь, я стараюсь для твоего блага! Я возвожу в твою честь храмы и кресты, я обращаю в твою веру все новые и новые племена. Так помоги и ты мне хоть немного. Сделай так, чтобы Нуер-Картас умер молча!

* * *

Острог казаки возвели быстро. Четверо рубили деревья, пятеро – чашки на стенах, сир-тя носили бревна, и крепость росла, как детская пирамидка из камушков. Ствол за стволом, венец за венцом – казалось, что их просто поднимают, а дальше все случается само собой. Казаки же только проверяли большим пальцем остроту лезвия, да пересаживались с места на место, громко постукивая, словно бы играя.

Выглядела новая крепость, однако, сильно иначе, чем та, в которую когда-то привезли на поругание Митаюки. Направленная в сторону реки стена была широкой, почти в тридцать шагов, и в нескольких местах перекрыта поперечными стенами. И все это – с тремя перекрытиями. Три другие – были тоже высокими, но узкими, и сразу по завершении невольники стали засыпать их внутри землей, копая ее недалеко от основания, снаружи.

Еще одним нежданным новшеством, каковое учудили ватажники, пользуясь избытком рабочей силы, стала церковь, сложенная над воротами. Высокая, просторная, с двумя дополнительными комнатами по бокам и чешуйчатым остроконечным шатром, похожим на узкий чум, наверху. И конечно же – с крестом.

Хотя, возможно, новшеством это было только для чародейки сир-тя.

В поперечных стенах приречной стены казаки прорубили двери – и строение внезапно оказалось большим домом со множеством просторных комнат.

Как ни странно, строился огромный острог всего десять дней, а вот обживался невероятно долго. Ходить по бревенчатым полам было невозможно – их долго и нудно ровняли замешанной с песком глиной. На прорубленные двери так же долго и нудно вытесывали косяки, затем ставили тесовые створки. Причем на сколачивание каждой из створок требовалось больше времени, нежели на возведение башни. Пока тес нащипают, пока дырки прокрутят, пока сошьют, пока топорами все стороны выровняют.

И так – мелочь за мелочью.

Уж засыпка стен и вовсе превратилась в бесконечную тягомотину…

Однако казаки не унывали и невозмутимо работали топорами. Похоже, для них все это было чем-то вроде лекарства от скуки, наравне с брагой, игрой в кости и войной…

Новости по северным чащобам расползались медленно. Весть о великой победе нуеров над двуногами добиралась от Пы-Ямтанга до соседних племен, верно, дней десять, если не дольше. Еще сколько-то времени воины и вожди постигали, что эта перемена означает для их городов, и решали, как поступить. И только после этого садились на челны и отправлялись в путь…

Первые гонцы явились только через три недели после уходя армии Тарахада обратно в Пы-Ямтанг. Митаюки повезло – она как раз решила прогуляться, и с высоты угловой башни наблюдала, как в берег приткнулась лодка, и трое сир-тя, медленно выбравшись из нее, ошалело смотрели перед собой, уронив от изумления челюсть.

Юная чародейка хорошо помнила, как сама год назад впервые увидела острог белокожих дикарей. Для человека, выросшего в чуме, и считающего святилище из жердей огромным домом – острог казался непостижимой громадиной, творением богов.

– Ручеек!!! – крикнула она. – Отца Амвросия зови! К нему гости приплыли!

Громадное строение и без того подавляло своими размерами. Когда же в воротах сир-тя встретил белолицый, бородатый священник в темной рясе с большим крестом на груди, да еще в окружении еще нескольких столь же странных людей со странным оружием, гости и вовсе стушевались, смутились, начали кланяться:

– Хорошего вам дня, чужеземцы. Прибыли мы к вам с верховьев Пын-Теса, принесли подарки от нашего города… – Гости развернули замшевый сверток, и в нем сверкнул зеленым глянцем топор из драгоценного нефрита. К нему другой воин добавил большой полог из перьев волчатника. – Дошли до нас известия о дружбе вашей с городом Пы-Ямтанг, о походах и победах общих над вековыми врагами.

– До вас дошли правильные вести, – ответила Митаюки из-за спины священника. – Вы видите пред собой служителей молодого бога, каковой награждает детей своих десятикратной силой супротив обычного… Вэсако-няр, забери подношение.

– Народ Пын-Теса хотел бы знать… – проводили топор и полог тоскливым взором воины. – Хотел бы заверить вас в своей дружбе и узнать… Чем…

– Воины молодого бога, Иисуса Христа, считают своими братьями всех, кто поклоняется их богу, даруют братьям свою защиту и силу, коли те захотят вместе с ними нести имя христово в языческие земли! – отчеканила ведьма давно заготовленные слова. – Если вы хотите стать победителями, захватить себе в диких городах женщин, дома и добро их, вы должны поклониться новому богу. Коли откажетесь, непобедимые воины Иисуса сами придут к вам. Но уже не как братья, а как враги.

– О чем ты сказываешь, дщерь моя? – узнал в речах ведьмы священное имя отец Амвросий.

– Они пришли поговорить о боге, – честно объяснила чародейка. – Я рассказала им о величии господа нашего Иисуса Христа.

– Так быстро? – усомнился священник.

– Наше племя готово принять молодого бога, – кивнули воины.

Свое решение они, понятно, приняли не сейчас, а уже давно, еще только садясь в лодку. Иначе зачем плыть в такую даль?

– Сделайте вот так, – Митаюки перекрестилась.

Сир-тя старательно коснулись собранными пальцами лба, живота, одного плеча, другого. Поклонились.

– Они уверовали, отче, – отчиталась ведьма. – И умоляют тебя окрестить все их племя.

– А-а-а… – даже растерялся от такой скорости отец Амвросий.

– Слово Христово творит чудеса, – уверила его Митаюки.

– Ну, коли так… Да пребудет с вами милость Господа нашего, братья во Христе, – перекрестившись, поклонился новообращенным священник. – Проходите… Я приготовлю все для таинства.

К вечеру к острогу причалила еще одна лодка. А новым днем – целых три. И все – с подарками, уважением и искренней верой в Иисуса.

Следующим вечером наконец-то вернулся Ганс Штраубе. Увы – один. Оставшиеся на острове казаки окрепли, однако оставлять свой самый дальний путевой лагерь вовсе без присмотра сотник не рискнул. Тем паче после того, как его земли между часовней и укрепленным срубом столь сильно обогатились золотом.

При виде нового острога немец довольно присвистнул, покачал головой, обошел кругом:

– Отлично, клянусь святой Бригитой! Я бы на такое сразу не замахнулся, не рискнул. Ров до реки продлим, мост подъемный сделаем, и супротив целой армии отбиться можно! Да-а, атаман наш соображает. Голова!

– Ты еще не видел, чего тебя внутри ждет, схизматик! – похлопал его по плечу Серьга. – Пойдем, покажу.

В остроге Ганс Штраубе с изумлением узнал, что наверху, «на втором жилье», ему отведено целых две комнаты, причем просторных и одна с окном во двор. Внешние стены, понятно, были глухими, сплошными, из самых толстых бревен.

– Сотник ты или не сотник? – дружески обнял его Серьга. – Вот, будешь жить как воевода знатный, а не как простолюдин обычный, коему даже постели своей не положено, и он где придется спит. Может, и недолго мы тут поживем, да хоть по-боярски. Холодов в здешних краях не случается, так что половина хлопот долой. А леса много. Отчего не забаловать? К тому же, смотрю, тебя есть кому ночью темною согреть…

– С такими хоромами и уходить никуда не захочется, – кивнул Ганс Штраубе, и три его невольницы молчаливо пробежали в комнату. – Благодарствую, атаман.

– Не захочется, когда ты на постель покрывало лисье расстелешь, – добавила стоящая в сторонке Митаюки. – Я тебе его сейчас принесу.

Когда юная чародейка вернулась, казаки уже разошлись, а три невольницы раздевали немца, успев снять с него броню и поддоспешник, а теперь стаскивали сапоги. Увидев гостью, Ганс Штраубе позволил им стянуть обувку, а потом встал с обрубка бревна, заменяющего пока скамью. Иной обстановки в новеньком остроге пока еще не было.

Девы разошлись в стороны и замерли у стен.

– Вижу, ты научился с ними обращаться? – похвалила его Митаюки.

– Привык, как к старым перчаткам, – усмехнулся Штраубе. – Теперь и не знаю, как без них обходился. Они исполняют приказы, когда требуешь, и мечты, когда о них еще и не догадываешься.

– Лови! – кинула ему покрывало ведьма.

– Благодарю за щедрость, чернокнижница! По какому поводу такая честь?

– Таких подарков у нас несколько. На каждого казака, знамо, не хватит. То ты ведь сотник!

– Лиса… Мех мягкий и теплый. Ни разу не видел лис в вашем мире.

– Их у нас мало, – пожала плечами чародейка. – Все больше змеи да ящеры. А они голокожие. Тем подношение и ценно. За мехом нужно ходить далеко, в холодные земли, к менквам и дикарям. Мало кто умеет, еще меньше тех, кто решается. Здесь многое оказывается совсем не таким, как в вашем мире. Нефрит красив и, не в пример прочим камням, не колется. Потому и ценен для сир-тя невероятно. Лисий мех здесь редок. Целое сокровище. Никто из ватажников так и не понял, сколь ценные дары оторвали от себя племена нуеров, дабы порадовать вас, иноземцы.

– И вправду обидно, чернокнижница, – хмыкнул сотник. – Мы бы вполне обошлись и жалким, заурядным для вас золотом. Однако, полагаю, ты хочешь узнать, как справился я с твоим поручением? Оно исполнено. Нет больше ни союзников нашего первого похода, ни даже их тел… Если не считать одного лопоухого трусишки, который исчезает во время стычек, но всегда первый, когда можно грабить.

– Ничто, – отмахнулась Митаюки. – Сехэрвен-ми говорит лишь то, что велено, и всегда клятвенно подтверждает мою сказку. Жалок, но полезен. Но я хотела спросить тебя о другом. Ты хорошо стреляешь?

– Что?! Опять? – рассмеялся немец.

– Да, опять, – кивнула ведьма. – Нам поклонились воины уже восьми племен, желая примкнуть к победителям. И, надеюсь, в ближайшие дни появятся еще посланцы. Однако они прибывают втайне от своих шаманов.

– Еще бы! Колдунов вряд ли обрадует желание соплеменников забыть про них и обратиться к другим богам.

– Отец Амвросий намерен совершить… Как бишь, он это назвал? – Митаюки нахмурилась, вспоминая: – Пасторский паломник? Палокрест? Ходо…

– Неважно, – отмахнулся немец.

– Белый шаман силен… Но стрелок с пищалью неподалеку не помешает.

– Не хотел бы я быть твоим врагом, чернокнижница. Даже не знаю, ты меня больше пугаешь или восхищаешь?

– Но-но, немец! – вскинула палец Митаюки, ощутив его эмоции. – Я никогда не изменю своему мужу!

– А жаль, – вздохнул Ганс Штраубе, и невольницы, оторвавшись от стен, направились к нему.

Юная чародейка, неплохо понимающая своих сородичей, пусть и довольно дальних, опять оказалась права. Еще две лодки с воинами причалили на следующее утро, и еще две через день. А на третье утро половина казаков, священник и скромная Митаюки-нэ сели в лодки и отправились в путешествие по ближним рекам, ведомые воодушевленными воинами народа нуеров.

Уже к сумеркам они оказались возле города Яха-Яхако, причалили, священник вышел на берег, воздев над собой крест:

– Верую во единого Бога Отца Вседержителя, творца неба и земли, всего видимого и невидимого! И во единого господа Иисуса Христа, сына божия, единородного, рождённого от отца прежде всех веков, света от света, бога истинного от бога истинного, рождённого, не сотворённого, одного существа со отцом, через которого всё сотворено; для нас людей и для нашего спасения сошедшего с небес, принявшего плоть от духа святого и Марии девы и сделавшегося человеком!

– Мы пришли, чтобы сделать вас братьями своими! – перевела Митаюки. – Дать защиту слабым, дать силу воинам, ищущим славы! Нет бога, кроме Иисуса, всегда молодого и непобедимого! А кто против него, пусть покажется и примет битву, хоть колдовскую, хоть оружием смертных!

Ведьма немного выждала, осматривая собравшихся сир-тя.

Горожане молчали. Открыто приветствовать нового бога никто не рисковал, защищать старых желания не возникало. Ни у кого, даже у шаманов. Ибо молитва священника дышала духовной силой, а воинская слава белокожих иноземцев успела разбежаться далеко по окрестным рекам.

И тогда Митаюки-нэ торжественно прошла к святилищу, отдернула полог, опрокинула горшки и высекла на них искру.

С каждым разом это действо нравилось ей все больше и больше!

– Слушайте меня, воины! – остановилась чародейка спиной к взметнувшемуся пламени. – Те, кто хочет напитаться силой молодого бога, стать могучим воином и покрыть себя славой, должны явиться в бывший Верхний Ямтанг, отвоеванный иноземцами у никчемных двуногов! Там начнется ваше служение! Ныне всех, принимающих нового бога, белый шаман приобщит к новой вере! Слава Иисусу! – она размашисто перекрестилась и поклонилась священнику.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя твое; да придет царствие твое, – провозгласил отец Амвросий. – Да будет воля твоя и на земле, как на небе! Хлеб наш насущный дай нам на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим, и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Идите ко мне, чада мои, и сейчас вы приобщитесь к свету истины, примете веру и души свои спасете от геенны огненной.

Купелью новообращенных опять стала река. Священник макал в нее сир-тя, читал молитву, крестил, отпускал, подзывал следующего. Митаюки тем временем показывала, как правильно креститься, чтобы отгонять злых духов, и каким должны быть амулеты нового бога.

Яха-Яхако был городом средним, втрое меньшим столицы народа нуеров, не больше сотни жителей, а воинов, верно, было и вовсе десятка три – так что управился отец Амвросий быстро, после чего великий вождь устроил пир.

Путники переночевали, и уже на рассвете казаки срубили большой крест, который водрузили на месте сгоревшего святилища. Покрытый сажей золотой идол за ночь бесследно исчез – но кого интересовала судьба низвергнутого истукана?

После краткого молебна путники сели в лодки и двинулись дальше, а воодушевленные приобщением к новой вере жители Яха-Яхако зарезали перед крестом детеныша яйцеголова, щедро окропив крест жертвенной кровью и хорошенько, дабы христианский бог увидел их старание, натерев распятие парным мясом.

Хорошо хоть отец Амвросий отплыл в первой лодке и всего этого не увидел…

Во втором племени все прошло точно так же, в третьем шаман попытался остановить священника заклинаниями – но супротив ярого проповедника сила захудалого колдуна оказалась столь слаба, что Митаюки даже помогать отцу Амвросию не стала – с демонстративным безразличием войдя в святилище и спокойно его запалив.

Восстали крещению только колдуны Пын-Теса, оказавшегося большим, на три сотни жителей, городом. Их могучие чары даже вынудили священника замолчать – Митаюки подобного просто не помнила. Но три точных пищальных выстрела решили спор шаманов в пользу христианства и сильно добавили уважения белокожим иноземцам. Сир-тя убедились, что странные воины действительно так сильны, как об этом рассказывали слухи.

В многолюдном Пын-Тесе путники задержались на день, поставив там не крест, а целую часовню, чем еще больше поразили горожан. А кроме того, уже втайне, снарядили и отправили к далекому потайному острову целый караван из четырех лодок с золотыми идолами.

Остальные племена народа нуеров приняли христианство спокойно. Даже тамошние шаманы приходили принять крещение, ныряли в воду, пытались повторять непонятные слова молитв, старательно крестились.

Митаюки понимала, что едва лодки скроются за излучиной – именно они станут приносить жертвы новому богу, молиться ему и творить заговоры его именем. Понимала – но поделать ничего не могла. Не убивать же шаманов после того, как сама называла всех новообращенных равными братьями! Ведьма надеялась только на то, что в сожженных святилищах оставались главные их амулеты, бубны, ритуальные вещи, и без всех этих сокровищ сила колдунов заметно ослабеет.

По возвращении к острогу жизнь ватаги стала куда напряженнее. Со всей реки и проток сюда стекались многие сотни воинов, дабы приобщиться к силе, даруемой молодым богом. Берег был завален лодками в несколько рядов, земли вокруг острога заставлены походными чумами, на каждом свободном клочке травы, под каждым деревцем спали юные воины сир-тя, желающие встать на путь славы. Воодушевленный отец Амвросий каждое утро читал им проповеди и творил для них молитвы, ватажники, как могли, натаскивали, пытаясь превратить лесных дикарей в крепких ратников, а Митаюки, бегая от одного поля к другому, от сотни к сотне, пыталась переводить ратные наставления сразу всем, впервые за зиму пожалев, что оказалась единственным двуязычным человеком на весь север мира второго солнца.

К тому же эту толпу нужно было еще и кормить.

Хорошо хоть к Зеленому перекату вернулись яйцеголовы. Выстрел из фальконета легко валил этих гигантов, а сотня воинов быстро разделывала тушу и в корзинах переносила в город. Однако воинов в Верхнем Ямтанге было так много, что даже громадного зверя, размером со святилище, они съедали всего за четыре-пять дней.

Для новоприбывших – и вместе с ними, казаки сшили из теса большие тяжелые щиты, в полтора локтя шириной и два локтя в высоту, и учили воевать с этим оружием, выстраивая на поле плотные ровные линии.

– Свой щит плечом подпирай! – бегая вдоль длинного строя, требовал Матвей. – На левый край своим плечом давишь, правый край на щит соседа кладешь, тоже плечом подпертый. И тогда вас ни одна лошадь опрокинуть не сможет! Да и здесь не всякая зверюга пробьется! Щиты ваша защита, за ними вас никто не достанет, ни лук, ни меч, ни палица! Плечами держим, плечами!

Он разбежался и со всей скорости врезался в живую стену своим немалым телом – отлетел, опрокинувшись, и довольно вскинул кулак:

– Молодцы! Значится, так… Первый ряд щиты держит, второй копья. Первый себя и сотоварищей от ударов и уколов обороняет, второй копьями ворога через головы их колет.

– А поежели ворог сам сверху уколет? – перевела Митаюки вопрос сразу от нескольких сир-тя.

– Тут ты щит вверх поддерни, – жестом показал Серьга, – и понизу его, близкого, в живот открытый: хоп! Чем щиты хороши? Пока ворог далеко, он тебя от любого оружия оборонит. А коли близко оказался, ты его чутка повернул, али подвинул, и в щель открытую нехристя ударил. Опосля закрылся назад, и ты опять за стеною, не возьмешь…

Казаков ничуть не смущало, что у пришедших к ним сир-тя не было ни стального оружия, ни брони. Они лишь потребовали укоротить часть копий до длины в саблю – дабы колоть в тесной схватке удобнее было, а часть каменных наконечников наоборот, пересадить на более длинные ратовища – чтобы доставать врага со второго ряда. Вместо тяжелой брони молодые воины делали из шкур яйцеголова толстые шапки в два слоя кожи. Вот и вся защита.

– Скажи, милый, – порядком охрипнув к вечеру, уже в постели спросила Митаюки, гладя грудь своего атамана, – отчего вы местных воинов учите щитами воевать, а сами ими никогда, почитай, не пользуетесь?

– Не привыкли, – погладил ее по черным волосам казак. – Супротив пули али картечи от него все едино толку нет. Так чего лишнюю тяжесть таскать? Здесь же токмо стрелами, палками да копьями воюют. Здесь они в самый раз будут.

– Вы и здесь ими не пользуетесь.

– Мы на пищали больше полагаемся. А сие штука такая, что одной рукой ею не управишься, две нужны. Так выходит, щит держать нечем.

– Вы, так бывает, по месяцу ни разу не стрельнете. Но щиты все едино не берете.

– Экая ты… – хмыкнул Матвей. – Ладно, объясню иначе. Вот скажи мне, ты о лучниках, что белку в глаз на лету бьют, слышала?

– Знаю, птиц иные стрелки так добывают.

– Ты, коли мальчик лук впервые взял, его станешь учить птице в глаз метиться, али в толпу напротив стрелы быстро и сильно метать? Ась? Вот то-то и оно… Как с луком свыкнется, там уже в чурбан можно целиться. Попадать начнет – в кочан капустный. И уж опосля, когда сие за баловство лучнику станет, вот тогда и до белки али птицы очередь придет. Лет через десять, коли склонность к сему будет, – Матвей повернулся на бок положил ладонь на ее грудь, тихонько сжал. – Я, Митаюки, в четырнадцать лет в первый ратный поход с саблей вышел. До того меня, сколько от рождения помню, старшие рубиться учили, да пищали снаряжать, а после того еще лет двадцать ляхи, немцы, да басурмане приморские на умение проверяли. Коли плохо дерешься, зараз голова с плеч катилась! Сородичи же твои до отрочества брюхо на солнышке грели, и ныне вдруг в ратники умелые да опытные заделаться захотели, – рука мужа поползла вниз. – Так быстро витязи не получаются. Чтобы одному супротив сотни не дрогнув выстоять, русским родиться надобно, русским вырасти, по-русски драться. За неделю сего не постигнешь. А со щитом и копьем в строю крепко стоять, это любого хоть за неделю натаскать можно.

– Что ты делаешь? – попыталась сжать ноги Митаюки, не пуская туда широкую ладонь. – Не дамся, не позволю, не разрешу!

– Не позволяй! – Сильные руки мужа прижали ее ладошки к лисьему меху, нога проникла меж колен, раздвигая их в стороны, Матвей оказался сверху.

Митаюки сопротивлялась из всех сил, как только могла, старалась всерьез – но все ее старания напоминали борьбу бабочки, оказавшейся между рук ловкого мальчишки. Уже через несколько мгновений юная чародейка лежала, тяжело дыша, раскрытая и неподвижная под тяжестью мужского тела. Теперь на ее долю оставалось лишь смирение.

Серьга усмехнулся и решительным толчком проник в беззащитное лоно, сорвав с губ жалобный стон. Еще толчок, и еще, еще – Митаюки вся выгнулась, заметалась, но вырваться не смогла и рухнула в горячий сладкий колодец, в конце которого ее ждали горячие губы мужа и блаженная усталость. Ведь это была всего лишь игра.

Непобедимый воин иногда должен быть грубым. И показывать женщине ее истинное место.

Митаюки свое место знала, и заснула, лежа на руке Серьги, прижавшись всем телом и закинув ногу на бедро. Ее хозяин и господин лежал на спине, на скомкавшемся покрывале и боялся шевельнуться, дабы не потревожить сна покоренной полонянки.

* * *

Язык у Митаюки не отсох только потому, что через пару дней воины и казаки начали более-менее друг друга понимать. Как именно правильно действовать в строю, как нападать и отбиваться ватажники показывали наглядно; немногочисленные команды сир-тя успели запомнить, а прочие вопросы разрешались с помощью жестов и интонаций.

Получив передышку, чародейка отправилась к немцу, отозвала его от наступающих линией одиночными шагами сир-тя, негромко спросила:

– Ты заметил, что воины все по родам своим и племенам держатся?

– Ну и что? – не понял Штраубе.

– Коли они по родам и по вождям разбиты, то и слушаться вождей своих будут. Коли разногласие какое случится, по приказу из города своего запросто назад уйдут, или друг против друга копья направят, а то и вовсе нами же обученные супротив нас и выступят… Перемешать их надобно, немец. Дабы не по родам делились, а по сотням и десяткам, как в ватаге вашей заведено. И сотников над ними самим назначить. Ныне, пока учатся, сие провернуть несложно будет. Поставили командовать, и поставили. Получилось – пусть воеводствует. Нет – другим заменить. Коли тобой или Матвеем сотник поставлен, вас и слушать будет, а не вождя какого. Коли сотня перемешана, то по призыву вождя целиком не уйдет и приказа со стороны не послушает, воеводе подчинится. Будут, знамо, многие, что предпочтут в племя родное уйти, родителей слушать. Но то одиночные воины окажутся, а не десятки и сотни, слаженные да умелые…

– Ты хочешь украсть у племен их собственных воинов? – расхохотался Ганс Штраубе. – Почему-то я ничуть не удивлен. Однако ты напрасно считаешь окружающих глупее себя. Вожди быстро сообразят, что к чему. Будет смута, от воинов потребуют вернуться по домам.

– Знамо сообразят, – согласилась Митаюки. – Но не сразу. Если составленные нами сотни успеют пройти через битву, ощутят вкус победы, урвут себе добычу, повеселятся в захваченных городах, так просто разорвать их обратно, по чумам на кусочки, уже не получится. Не уйдут, даже если мать родная потребует. А вождей нужно уверять в дружбе, льстить славой и умасливать подарками, отправлять им часть добычи и полона…

– Ладно, я скажу, что пущего успеха воинов нужно по росту в разные сотни определять, дабы строй ровным был, – кивнул Штраубе. – Ну, и числа верного придерживаться. Чтобы десяток, так уж десять, а не восемь или пятнадцать. А сотня, это сто копий, а не три племени. Ты же о другом помысли. Колдуны здешние будущее видеть способны, разве нет?

– Есть среди шаманов провидцы умелые… – настороженно согласилась ведьма.

– У нас тут восемь сотен воинов, с помощью которых твой храбрый муж намерен разорить все окрестные города, спалить святилища, жителей обратить в православие, а золотых идолов вывезти не стану вслух говорить куда…

– Есть у атамана Матвея Серьги такие мысли… – согласилась чародейка.

– Тогда скажи, почему нас до сих пор еще не прихлопнули? – развел руками немец. – Клянусь святой Бригитой, кабы мне донесли, что сосед мой точит на меня топор и созывает челядь пойти и разнести мой домик, я бы уже на следующее утро созвал всех друзей, снял со стены секиру и пошел пощупать вымя такой занятной особе!

Митаюки в задумчивости вытянула губы.

Немец вопросительно вскинул брови.

Ведьма подняла указательные пальцы, покачала ими – и стремглав кинулась в острог.

Уже через час она растрясла отца Амвросия, отправив освящать крепость, ее стены, ворота и башни. Священник настолько растерялся под ее напором, что даже не спросил – чего это такое вдруг взбрело внезапно в ее повязанную тонкой лентой голову? Сама чародейка побежала по стенам, нанося ножом защищающие от сглаза и порчи руны.

Амулеты, понятно, были бы куда надежнее – но их еще нужно изготовить и заговорить. Причем самые надежные получаются на новолуние, под растущую луну. А сего полнолуния еще ждать и ждать!

Более простыми были «сигналки» – амулеты, впитывающие колдовскую порчу. Заговаривались они простенько: на зарю, росу и четыре поклона и делались из веток, трав, листьев. Силы большой не имели – однако, если кто пытался наводить порчу на дом или на землю, то такие амулеты, оказавшись под проклятиями, моментально вяли, гнили, плесневели. Причем случалось это в считаные часы, чего в обыденной жизни никогда с букетами и венками не происходит.

На утро вместо обычного молебна отец Амвросий повел воинов в крестный ход округ острога, выдав нескольким наиболее понравившимся сир-тя свечи и кресты. Священник пел могучим рыком, воины пытались подражать:

– О, святый Михаиле Архангеле, помилуй нас, грешных, требующих твоего заступления, сохрани нас, рабов божиих! От всех видимых и невидимых враг, паче же подкрепи от ужаса смертнаго и от смущения диавольскаго, и сподоби нас непостыдно предстати создателю нашему в час страшнаго и праведнаго суда его! Изми, господи, от человека лукава, от мужа неправедна, иже помыслиша неправду в сердце, изостриша язык свой, яко змиин, яд аспидов под устами их…

Обойти крепость вокруг не удалось: за прошедшие дни пленники смогли закончить ров, примкнув его к реке выше и ниже по течению, и теперь острог стоял на острове. Однако Митаюки наконец-то вздохнула с облегчением. Ритуалам таинственной христианской веры она доверяла, твердость духовная в ней имелась немалая. А где есть твердость нутряная – там и чары внешние бессильны. Ако волны о скалу, в брызги разбиваются.

Однако все сигнальные амулеты к утру оказались тухлыми. Чародейка собрала их, с отчиткой выбросила в реку, дабы текучая вода унесла проклятия, после чего пошла к немцу:

– Они уже близко. Ослабить пытаются, наветы шлют. Однако для навета надобно или предмет какой местный иметь, либо самому недалече держаться. Вестимо, лазутчики неподалеку таятся, вредят, как могут.

– Толку от колдовства вашего, как от козла молока, – поморщился Ганс Штраубе. – Я надеялся без дозоров обойтись, да видно, никак. Недаром вожди местные на все тропы и реки воинов своих в дозоры посылают. Глазами присматривать. На шаманов не надеются. Пойду распоряжусь, чтобы все свои лодки воины перенесли под стены крепости.

* * *

Большая война тотемников началась с залихватского переливчатого свиста. Для Митаюки это был просто свист – но казаки, похоже, могли пересвистами разговаривать, словно обычной речью.

– Чужаки с юга обкладывают! – перевел сигнал Силантий, которому в этот раз чародейка помогала найти язык с воинами. – К воротам все отходим! Да не бежать, олухи! Щиты наружу, линии держим, по сторонам смотрим, медленно втягиваемся!

Митаюки старательно переводила, крутя головой во все стороны, но никаких опасностей не замечала. Под приглядом бывалого десятника, и с его руганью сотня молодых сир-тя отошла к мосту, по трое в ряд миновала пролет и столпилась внутри.

– К приречной башне идите! – указал рукой Силантий. – Теперича придется терпеть жизнь осадную. В тесноте, да не в обиде.

Ведьма перевела – и побежала на башню южную, самую высокую, боевая площадка которой равнялась макушкам окрестных деревьев.

Матвей и немец были уже здесь, осматривая горизонт.

– Где? – требовательно спрашивал Штраубе.

– Да говорю, там они взлетали! – чуть не плача оправдывался Кудеяр Ручеек.

– То тебе не в упрек, – похлопал его по плечу Серьга. – Лучше десять тревог лишних, нежели один незамеченный набег. Убедиться хотим.

И тут далеко над лесом, чуть правее верховьев Ямтанга, над деревьями взметнулось целое облако птиц, разлетаясь в разные стороны.

– Может, дракон какой? – неуверенно произнес немец. – Они тут ого-го какие вымахивают!

– Именно что «ого-го», – ответил Серьга. – Был бы зверь большой, вершины бы качались. Туша изрядная деревьев не задеть не способна. Толпа понизу идет, из кустов живность выпугивает.

– Молодец, казак! Атаманом будешь… – одобрительно похлопал Ручейка по плечу немец и спустился в люк площадки.

– Молодец, возьми с полки пирожок, – Матвей толкнул караульного в другое плечо и со смехом нырнул вслед за сотником.

Паренек посмотрел на ведьму с некоторой обидой.

– Да молодец, молодец, – подтвердила Митаюки. – Это они искренне. Обрадовались просто. Вестимо, давно нападения ждут.

Над лесом опять взметнулась крылатая стайка, уже заметно ближе. Потом еще ближе – и вскоре из зарослей лещины на краю бывшего города, а ныне в сотне саженей от стен, появились первые воины сир-тя. Настороженные, с копьями наперевес, с разрисованными охрой лицами, с вороньими перьями в волосах и на туниках, обутые в мягкие меховые сапожки, вышли они на открытое место, оглядываясь и вздрагивая от неслышных ведьме шорохов.

Острог у реки произвел на незваных гостей должное впечатление. Воины поначалу замерли, но потом все же разошлись в стороны, осматривая заросли.

Следом за ними выходили по тропе все новые и новые сир-тя. Из было так много, что на тропе все не помещались, и многие продирались по краю кустарника, сотрясая ветви и распугивая стрекоз и мотыльков. Тотемники шли и шли, нескончаемым потоком – в красных туниках рода двуногов, в желтых и коричневых – вестимо, еще какие-то незнакомые племена, а сверх того изрядно мужей в одеждах обыденных, повседневных – но с копьями, палицами. А многие – и с луками. Десятки, десятки и десятки, которые сливались в сотни.

Теперь Митаюки-нэ поняла, отчего окрестные тотемники так долго не шли останавливать белокожих иноземцев. Им пришлось собирать в этот поход всех воинов из многих, очень многих городов и племен, а дело это не быстрое. Только из-за выбора великого вождя и великого колдуна, небось, до полусмерти грызлись. Однако – договорились и ныне вокруг острога растекалась невероятная армия числом никак не менее тысячи крепких, сильных, умелых воинов!

Последними по уже широко растоптанной тропе к Верхнему Ямтангу вышли шаманы – в сапогах с тиснением, в добротных туниках, в масках в виде черепа на все лицо либо с повязками на лбах, украшенными защитными знаками. Все одежды, знамо, были покрыты рунами; на груди, запястьях, плечах висели родовые амулеты, у многих сверх того имелись еще и заговоренные перья. Оберег не сильнее прочих – но куда более яркий.

Часть колдунов разошлись к своим племенам, иные отправились к невиданному ранее чуду – и все, как один, остановились у линии недавнего крестного хода. Христианское колдовство оказалось достаточно сильным, чтобы чародеи решили с ним не связываться.

Митаюки-нэ внезапно ощутила на себе внимание – столь пристальное, как если бы ее лапали с ног до головы тонкими холодными пальцами, при том ковыряя ложкой в голове. Сделанные малоопытной чародейкой обереги, похоже, оказались недостаточно сильными, чтобы сдержать колдовской напор старых, мудрых, многоопытных шаманов.

Догадываясь, что сейчас будет, юная ведьма торопливо нашептала отражающее заклинание:

– Нянинбей салцья тухоль пен, хадо ядась… – выдула его в ладонь, зажала в кулаке.

Один из шаманов поднял голову, встретившись с девушкой глазами, нехорошо улыбнулся, выхватил из петли палицу с деревянным резным навершием, резко направил на башню. Митаюки вскинула и разжала кулак, качнулась от горячего толчка – и колдун внизу, взмахнув руками, опрокинулся наземь.

Этому заговору старая знахарка учила воспитанниц дома девичества именно на случай встречи с неодолимо сильным врагом.

– Если вы не умеете ничего, детки мои, окромя сего чародейства, – говаривала пухлая седовласая Хабевко-ими, – завсегда отбиться возможность имеется.

Отражающее заклинание само ничего не порождало, оно всего лишь откидывало обратно все чары, направленные на ведьму, хоть хорошие, хоть плохие, хоть сильные, хоть слабые. Желаете женщине добра – вам воздастся тем же самым и сторицей. Желаете зла – вам же хуже.

Могучий колдун, похоже, хотел чего-то очень-очень сильно…

– Спасибо тебе, ими, – прошептала Митаюки, глядя, как шаманы утаскивают своего беспамятного сотоварища. – Надеюсь, жива ты и в благополучии.

В башне заскрипели ступени, наверх поднялся Матвей, неся на плече кулеврину. Опустил ее на пол, отер лоб и снова скрылся внизу. Вестимо, ушел за следующей.

Между тем на стене острога собиралось все больше и больше воинов из рода нуеров. Они смотрели на своих извечных врагов через ров сверху вниз и покамест не находили ничего лучше, кроме как строить рожи и кричать оскорбительные скороговорки о том, кто именно покрывает в постели жен носителей красных туник, почему тотемники спинокрылов рождаются в навозе, а тотемники волчатников вынашиваются у птицы под хвостом, зачем тотемникам яйцеголовов нужна голова, и почему они так любят забивать колья.

В ответ воинов-нуеров обзывали потомками глистов и предлагали залезть на свое место.

Свои оскорбления осаждающие подкрепили стрелами из луков. Нуеры схватились за свои.

Тут же выяснилось, что со стены стрелы летят заметно дальше, нежели снизу вверх – и тотемники, потеряв двух раненых, предпочли отступить под деревья.

– Колдуны, теперь лучники, – загнула пальцы юная чародейка. – Интересно, кто будет следующим?

На площадке, тяжело пыхтя, опять показался Серьга, уже со второй кулевриной. Любовно погладил ее, пристроил под внешней стеной, погрозил Кудеяру:

– Бди зорко, малец! Чудища появятся, свисти.

– Постой, Матвей! – схватила его за рукав чародейка. – Подскажи, как мы дальше биться станем? Мыслю, многие сир-тя меня, не вас, пытать станут. Вы же языка их так и не ведаете!

– Никак не станем, – пожал плечами атаман. – Зачем? Коли чудищ своих колдуны нашлют, так пищалями и кулевринами с божьей помощью отобьемся. А так: пусть сидят, нам-то что?

– Совсем воевать не станем? – не поверила своим ушам Митаюки.

– Девочка моя милая, – тряхнул головой воин, подергал себя за бороду, потом обнял жену за плечи, подвел к краю стены: – Скажи, что ты там видишь, милая?

– Тотемников… Рать тотемников большущую.

– То-то и оно! – довольно хмыкнул ее любый атаман. – Рати здешние в походы налегке гуляют. Крепостей нет нигде, знамо. Вот тотемники сбираются, на соседа идут, посередь пути встречаются, дерутся, а опосля расходятся. Ну, или город соседский грабят. С крепостями же такой простоты не бывает, под крепостью месяцами в осаде сидеть приходится. Пока ров засыплешь, пока стену разобьешь, пока прорвешься. Дело до-о-олгое. А что для дела долгого в первую голову надобно? Правильно, о-о-обоз. Мы сюда совсем скромно шли, и то гружены так были, что еле ноги переставляли. А эти, глянь, токмо с сумочками бабьими. Дня через три оголодают, через неделю разбегутся. Охотой этакую ораву не прокормить.

– А мы?!

Матвей просто развернул ведьму в обратную сторону:

– Реку видишь? Наш берег открыт, лодок навалом, где мясо добывать знаем. Таскать сие добро ворог не помешает, лучники отгонят. Кабы на ладьях дикари пришли, тогда и верно тяжко пришлось бы, с боем по реке ходили бы. Да токмо нет у здешних воинов умения крепости осаждать. Все мыслимые ошибки сотворили. Своих припасов не взяли, наши пути не перекрыли, инструмента осадного не имеют… Глупо пришли. Посидят неделю, да уползут несолоно хлебавши.

– А коли к себе за припасами и лодками пошлют?

Серьга в ответ лишь отер усы, ухмыльнулся и спустился в люк.

– Выходите на битву, трусы!!! – закричал снизу какой-то крашенный охрой сир-тя, размахивая палицей с вороньими перьями на навершии.

– Летом приходи! – звонко ответила Митаюки. – Ныне недосуг!

Молодые нуеры на стене ехидно засмеялись и пустили несколько стрел. Но не попали.

До сумерек больше ничего, кроме редких перестрелок, не случилось. Время от времени кто-то из осаждающих подбегал и вскидывал лук, спускал тетиву, метясь в плотную толпу на стене. Ему, если успевали, отвечали несколько нуеров. Однако пострадал в этой долгой перестрелке только один тотемник в красной тунике. Да и то не подранили – ногу, убегая, подвернул. Нуеры попытались его добить, однако промахнулись. Уполз.

Когда спустилась ночь, и над острогом мерно-однообразно зазвучал голос отца Амвросия, молящегося в надвратной церкви за успех православного воинства, во рву послышался плеск. Лучники пустили на звук десяток стрел, услышали стон, воодушевились и опустошили туда же несколько колчанов. На чем все и затихло.

На рассвете в воде обнаружилось целых два истыканных древками тела…

На что надеялись тотемники – непонятно. Забраться на стену и днем-то было непросто. А уж в темноте…

Сразу после завтрака атаман созвал к себе в покои всех сотников. В случившейся в остроге тесноте даже посланников посылать не пришлось – из уст в уста приказ по всем мгновенно разлетелся. Вскоре так же тесно стало и в светелке с окном, расположенной перед опочивальней Серьги и Митаюки. Когда поток приходящих на зов сир-тя иссяк, Матвей встал за спиной жены, положил руки ей на плечи и сказал:

– Все вы видите, други, что рати могучие под стенами нашими собрались. Вестимо, все окрестные города тотемников ныне пусты, без воинов вовсе остались. Посему вопрос у меня к вам, храбрецы местные: кто пути знает к самым близким городам нашего ворога?

Митаюки перевела, и примерно треть сотников сразу вскочили:

– Я, я знаю! Я! – мысль белокожих людей была столь проста и очевидна, что о задуманном набеге догадалась даже девушка.

После горячих пересказов выяснилось, что на южных притоках Ямтанга имеется целых пять чужих нуерам городов, больших и малых. Ко всем остальным нужно идти посуху – они лежали среди ручьев и озер соседней речной долины.

– Сухопутный путь кому ведом? – спросил уже Штраубе.

И опять половина сотников взметнули руки.

– Охотники мне нужны, готовые рискнуть собой ради дела важного.

На это оказались согласны просто все.

Круг прервал протяжный свист снаружи. Воины сорвались с мест, выскакивая в дверь и скатываясь вниз по лестнице, разбегаясь к стенам и воротам. Матвей бросился к южной башне, Митаюки помчалась следом. Однако казак был быстрее, и к тому моменту, когда чародейка еще только добралась до боевой площадки, ее муж уже наводил ствол, зацепившись гаком за край стены.

– Огня! – грозно рычал он, а Евлампий, звонко цокая железом о камень, все никак не мог высечь искру. Ведьма решительно отстранила молодого ватажника, достала свое огниво, ударила, раздула трут, подожгла тонкую ленточку бересты, от нее фитиль.

– Готово! – Митаюки выпрямилась и смогла, наконец, выглянуть наружу.

Там, как когда-то острог у моря, крепость атаковали громадные звери, грозные тотемы начавших войну племен.

Но…

Прямо на ее глазах яйцеголов влетел в ров и потерял равновесие, отчего ударить по бревнам с разбегу у него не получилось. Зверь встал, начал стучать крепкой костяной башкой в стену – но с места лопать укрепление выходило слабо, получался просто громкий стук. Точно так же глубоко в ров провалился трехрог. Его грозное оружие, в прошлом году легко раскачавшее бревна в стене, ныне втыкались в землю под ней. Волчатники беспомощно бегали вдоль рва – Митаюки еще по прошлогодней схватке помнила, что воды они жутко не любят. К тому же в них постоянно летели стрелы. Для зверя вдвое выше человека это было не опасно – но больно.

Даже могучий двуног, вызванный шаманами из окрестных лесов, ступив в ров, заметно просел ростом и оказался своей макушкой ниже боевой площадки башни.

– Пали! – крикнул Серьга, едва зверь повернул голову в его сторону.

Митаюки ткнула фитилем в запальник и на миг оглохла от грохота. Выпущенное почти в упор ядро ударило чудовищу точно между глаз, чуть выше ноздрей. Оно попятилось, споткнулось о край рва и повалилось назад, на походный лагерь тотемников.

Матвей опустил разряженную кулеврину, схватил вторую, навел ее вдоль стены:

– Пали!

Выстрел окутал башню облаком дыма и заставил трехрога взвыть от боли. Ядро его не убило – рана кровоточила над передней лапой. Однако копошение в мутном холодном рву, ковыряние в земле, да еще и боль переполнили тотему чашу терпения. Он боком, боком отступил, вылез на берег и потрусил прочь.

Шаманы тотемников не порабощали сознания священных животных, они убеждали зверей помогать своим родам. У трехрога такое желание пропало – и ничего колдуны с этим поделать не могли.

Стены огласились восторженными возгласами. В приступе отчаяния тотемники попытались отомстить, добежав почти до рва и начав стрелять из луков. Нуеры ответили – и нападающие быстро откатились, оставив после себя четыре тела.

Матвей ничего этого даже не увидел – заряжал пушчонки. Поднявшись, снова нацелился вдоль стены…

– Пали!

Яйцеголов упал, сраженный точным выстрелом в основание шеи. Серьга был уже опытным охотником на драконов и знал, как надежнее всего свалить такую добычу.

– Ты слышишь? – схватила его за руку Митаюки. – У церкви все хохочут, или мне мерещится?

Атаман еще раз глянул вдоль стен и кивнул:

– Вроде спокойно здесь теперь. Ладно, пошли посмотрим, чего там у церкви творится?

Как оказалось, ворота крепости пытался разбить спинокрыл. Зверь очень сильный, могучий, опасный, с усеянной костяными шипами палицей, венчающей его хвост. Бревна приморского острога эта палица превращала в щепу одним ударом, а здешний тотем размерами был таков, что, вставая на задние лапы – головой доставал почти до края стены!

Однако оружие его находилось не спереди, а сзади. И когда зверь, примериваясь для удара, опускался на коротенькие передние лапы – его низко сидящая голова, умеющая только травку щипать, оказывалась под водой, пуская обильные шумные пузыри. Спинокрыл тут же вскакивал, отфыркивался, скулил и мотал мордашкой, вызывая хохот и восторг своих врагов, немного приходил в себя, примеривался хвостом к воротам, опускался… И все начиналось сначала.

– Пусть живет, – с усмешкой отмахнулся атаман. – У нас дела поважнее имеются, девочка моя. Пойдем к немцу.

Вскоре от берега за острогом отчалили три лодки с воинами сир-тя. Спинокрыл все еще продолжал барахтаться во рву, там и сям бегали волчатники, и потому на это событие никто внимания не обратил. Даже большинство молодых нуеров.

После полудня зверь все-таки выбрался из ловушки и, обиженный, ушел, широко виляя тяжелым высоким задом со смертоносным хвостом. Вслед за ним убежали и истыканные стрелами хищники. Возле острога на некоторое время воцарился покой – а затем вперед вышли шаманы. Собравшись в круг на недосягаемом для стрел расстоянии и взявшись за руки, они начали какое-то колдовское действо. Вдоль линии, очерченной крестным ходом, поднялась серая сухая пыль, закружилась мелкими вихрями, послышалось слабое потрескивание.

– Го-орим!!! – внезапно закричали во дворе.

Людей было много, появившиеся огоньки быстро затоптали, к озеру побежали воины с ведрами, и новые вспышки стали сразу заливать огнем. В двух комнатах ярко полыхнули постели казаков, покрытые для мягкости толстым слоем сена: нарезанной вдоль берега и высушенной травы. Однако древесина острога была еще сырая и не занялась. А может, и непрерывные молитвы отца Амвросия помогли. Но в любом случае пожара не началось. Тлеющие постели воины залили и вымели грязь во двор.

К сумеркам шаманы смирились с очередной неудачей и разошлись.

Третий день осады прошел почти без событий. Шаманы били в бубны, призывали себе в помощь духов, творили какие-то заклинания. Митаюки читала защитные заговоры, какие знала, и ходила по крепости в поисках сглаза, гадая на две иглы. Отец Амвросий собрал всех воинов во дворе на общий молебен, который прошел с великим воодушевлением – и, может статься, помог против наводимых чар куда больше, нежели все старания юной чародейки.

Со стен и с земли лучники обменивались стрелами. Тотемники навострились прятаться за близкими деревьями, пытаясь сразить воинов на стенах. Те, пользуясь преимуществом в дальнобойности, норовили зацепить их сбоку. Долгие старания привели к ранению двух стрелков в остроге и одного внизу.

В сумерках к берегу приткнулась одинокая лодка с двумя гребцами – но внимания к себе не привлекла.

А поутру казаки вышли с пищалями, каковые до сих пор никому не показывали, встали на стене бок о бок.

– От левого считаем, – приказал Штраубе. – Готовы? Тогда целимся. Три, два… Пли!!!

Жахнул залп – и восемь родовитых шаманов, полагавших, что беседуют на безопасном удалении, повалились наземь.

Казаки отступили, опустились вниз, перезаряжая оружие.

– Сотники!!! – закричал немец, подняв руку. – Пора!

У одной из приречных башен открылся низкий лаз, каковой в крепостях принято называть потайным, из него стали выбегать воины, хватать лодки, тащить к воде, грузиться в них, разбирая весла. Гребцов нагоняли их товарищи со щитами и копьями, грузились и отплывали по шесть, по восемь людей на челнок. Река очень быстро становилась тесной – уж очень часто и много в нее соскальзывало с берега суденышек разного размера.

– Пошли, нам пора, – кивнул жене Матвей. – Немец позднее, с пищалями и шестью товарищами, отплывет.

Они в общем потоке выскользнули в потайной ход, дошли до уже приготовленной и снаряженной лодки, которую стерег верный и исполнительный Вэсако-няр, дождались гребцов, отвалили. Из восьми воинов четверо сразу взялись за весла и принялись грести с такой яростью, словно спасались от злобного водяного нуера.

Столь массовый исход не остался незамеченным среди осаждающих, тут даже гибель многих великих колдунов отвлечь всех воинов не смогла. А со стены довольные уловкой защитники закричали тотемникам, делая неприличные жесты:

– Друзья наши вашим женам пожелания веселые повезли! Вот уж они послушают, какие вы дураки, когда их в собственных чумах нуеры пялить будут!

Над лагерем осаждающих прокатился возмущенно-злобный вой. Воины легко сложили в голове и прочность стен нежданной крепости, которую даже семьдесят горожан удержат так же уверенно, как и семьсот, и тот факт, что их собственные селения остались беззащитные, со считаными воинами, детьми и стариками, и наличие водного пути, который пешему никак не перекрыть, даже если ворога и догонишь…

Поняв, чем грозит все это их родным домам и семьям – тотемники даже не стали спрашивать согласия своих вождей, смешанной толпою быстро снимаясь с мест и кидаясь к тропе. Впрочем, вожди поступили точно так же. Родные города, свои семьи были им куда важнее самых ужасающих пророчеств и шаманских уговоров. Сидя здесь, возле рва под высокими стенами, ни чужой крепости все равно не возьмешь – ни своего ничего защитить не получится…

Не прошло и часа, как под стенами острога стало тихо и пусто. Колдуны тоже не рискнули оставаться одни под стенами странного смертоносного сооружения. Они лишь заставили слуг сделать носилки, уложить на них тела убитых сотоварищей и скрылись на лесной тропе вслед за воинами.

Осада сорвалась даже на день раньше, чем это обещал своей жене бывалый казацкий атаман.

Между тем по реке мчались и мчались лодки, подгоняемые сильными гребками. Прижимаясь ближе к берегу, на мелководье, где течение слабее, они проносились под мордами пришедших на водопой красноглазых щетинщиков, распугивали ищущих рыбу диких драконов, проносились над спинами дремлющих крокодилов, ни на что не обращая внимания. Лодок было так много, что и огромные звери предпочитали не связываться со странной стаей и уходили от реки, или таились в зарослях, а иные ныряли в омут.

Излучина, еще… Перекат…

Воины выпрыгнули за борт, быстро провели лодки по мелководью и снова взялись за весла, продолжая грести и грести, не жалея себя в непонятной гонке.

Где-то часа в два пополудни передние лодки стали сворачивать к травянистому берегу, выскакивая на влажную торфянистую болотину. Туда же причалил и атаман.

Гребцы, наконец-то расставшись с веслами, буквально попадали на дно лодок, тяжело дыша, не шевелясь и закрыв глаза. Но воины, всю дорогу сидевшие, расхватали щиты, оружие, спрыгнули в болотину, стали через нее пробираться, местами проваливаясь почти по пояс. Однако очень скоро месиво начало мелеть. Потомки священных нуеров миновали узкую и неглубокую протоку и вышли на просторную луговину, рассекаемую надвое дорогой – утоптанной до каменной твердости тропой шириной почти в четыре шага.

– Становись! – вытянул руку Матвей, и воины, не дожидаясь перевода, стали выстраивать правильную двойную линию, перегораживая путь.

Перед ними шелестел березняк, за спинами стоял другой. Луговина своими краями утопала в болоте. Как раз от топи до топи нуеры и замерли, не оставляя врагу ни единой возможности обойти их стороной. Стена из ста щитов, за ними линия из ста копий, а позади – Матвей и Митаюки, и еще два десятка воинов, которые не поместились на столь ограниченной поляне.

Тотемников новообращенные христиане обогнали всего ничего. Не успели нуеры укрепиться, а из березняка стали вываливаться их враги, в изумлении останавливаясь и сбиваясь в толпу. После долгого перехода, где бегом, а где быстрым шагом, все они тяжело дышали, обливались потом и выглядели совсем не героями. В битву вовсе не рвались.

За березняком, за спинами тотемников, к небу поднялся столб сизого дыма. Кто-то бросил на костер изрядную охапку сырой травы.

– Прошли все, – негромко сказал Матвей Серьга. – Сейчас начнется.

Казак погладил ладонью рукоять сабли, потом отер черную курчавую бороду. Над луговиной повисла тяжелая тишина – которую вдруг прервали частые оглушительные выстрелы.

– Это немец колдунов заловил, – сообщил атаман. – Они ведь завсегда позади рати ходят? Вот наши позади и зашли. Без шаманов оно спокойнее, как полагаешь?

– Точно ли всех? – забеспокоилась Митаюки. – Священник-то в остроге остался!

– Коли кто заныкался, потом добьет, – ответил Серьга и громко скомандовал: – Приготовились, братки! Внимание! – и он хлопнул в ладони: – Шаг! Еще шаг! Еще шаг!

По каждому хлопку нуеры делали левой ногой вперед, подтягивали правую. И опять – шаг левой, подтянуть правую. И еще… Ровная деревянная стена, за которой покачивался копейный частокол, медленно надвигалась на усталых тотемников.

Поначалу это вызвало у язычников смешки – но тут вдруг из березняка со стороны острога на луговину высыпало еще с полсотни воинов со щитами, быстро выстроили стену. Сзади подтянулись копейщики.

Хлопок.

Хлопок.

Хлопок.

Две стены медленно зажимали тотемников между собой.

– Да убьем же их! – наконец вскинул над собой палицу один из вождей. – А-а-а!!! Смерть, смерть!

Толпа воинов сир-тя рьяно ринулась на стену, замахиваясь копьями и швыряя метательные палицы. Щиты затряслись, загрохотали от бесчисленных ударов, а потом в нуеров врезалась толпа. Обученные воины оперлись правой ногой, левыми плечами нажали на щиты, опуская головы, прикрытые толстыми шапками. Сверху, со стуком сталкиваясь, замелькали копья, ища свои жертвы, а снизу нуеры чуть раздвинули щиты, с силой ударили в открывшиеся щели короткими копьями, протыкая животы и рассекая бедра, тут же щиты сомкнули, давая упасть раненым, снова раздвинули, ударили, сомкнули, выждали… Ударили.

Напор начал ослабевать, и над луговиной опять послышался хлопок. Шаг вперед. Еще шаг, переступая через окровавленные тела. Еще шаг, пригнув головы и держа наготове копья. Сверху, над щитами, второй ряд бил вперед длинными копьями, пытаясь достать до голов и тел врага, тотемники отбивались – так же, поверху, не видя смысла стучать в толстые деревяшки. А те шаг за шагом приближались, пока не наступал роковой миг. Щиты расходились – через щели быстро и сильно ударяли копья, сражая сразу по полсотни людей – смыкались.

Шаг, еще шаг.

Уколы через щели.

И снова шаг, еще шаг.

Плотную деревянную стену было бесполезно бить палицам, пинать ногами, рубить топорами, колоть копьями. Но стоило оказаться слишком близко – как возникала щель, через которую выскальзывала смерть, достающая жертву если не с первой, то со второй, третьей или седьмой попытки.

Хлопок – шаг. Хлопок-шаг. Стены, смыкаясь, перемалывали тотемников, словно челюсти громадного двунога. Вот только клыков в них было куда больше, и каждый – со своим умением, ловкостью и жаждой мести. Пытаясь спастись, последние из сир-тя бросились в стороны, стали пробираться через торфяник, проваливаясь и увязая – но несколько метательных палиц избавили их от лишних мук.

Еще пара хлопков – и щиты ударили в щиты.

Матвей, раздвинув своих воинов, протиснулся вперед и крепко обнял Силантия:

– Вот и все, друже! Получилось! Объегорили!

– Мы победили, храбрые потомки нуеров! – вскинув руку, громко провозгласила Митаюки. – Отныне все города всех тотемников принадлежат вам! Идите и владейте! Во имя Иисуса Христа! Во славу нашего братства!

Победа на безымянной болотной луговине, со всем тщанием выбранной на долгом горячем кругу, в совете со знающими дорогу местными вождями оказалась сокрушительной. В ловушке сгинули все самые крепкие и опытные воины тотемников и все самые мудрые и родовитые колдуны. И когда после нее на земли южных тотемных племен пришли крепкие сотни нуеров – сопротивляться им оказалось почти некому. В одном селении за другим ярко полыхали древние святилища, заменяемые крестами, смиренно отдавались новым властителям юные пленницы, потоком хлынули в северные города подарки от ушедших к белокожим иноземцам воинов.

Но, хотя потомки нуеров и помнили о родных очагах – о своих детях этим племенам стоило забыть навсегда. Новоявленная армия буквально боготворила своих странных командиров, аскетичных слуг великого распятого бога, и скорее подняла бы на копья собственных родовых вождей, нежели ослушалась приказа иноземца…

* * *

Девочка была хороша. Пухленькая, с длинными и густыми черными волосами, обрамляющими круглое светло-желтое лицо со вздернутым носиком и порозовевшими щеками, с большой мягкой грудью и округлыми, покрытыми мелкими пупырышками коричневыми сосками. Животик, бока тоже были гладкими и мягкими, а низ живота опушен редкими рыжими кудряшками.

Сехэрвен-ми успел усвоить, что, если просто насиловать рабынь – удовольствие заканчивается слишком быстро, и научился растягивать удовольствие на долгие часы, играя с беззащитной плотью. Эту пленницу он привязал руками вверх к верхнему бревну стены, благо там торчал толстый и достаточно длинный сучок, заткнул рот пятихвостой кожаной плетью и теперь пощипывал соски, наблюдая за содроганиями девичьего тела, отворачиваясь от ее жалобного взгляда, но прислушиваясь к частому дыханию.

Иногда от напряжения, от страстного желания ему становилось невмоготу, и Сехэрвен-ми запускал ладонь пленнице между ног, тискал там все изо всех сил – однако плотью своей не проникал, берег напряжение – а потом снова возвращался к игре с лицом девы, ее попочкой и грудью.

Не проходило дня, чтобы он не благодарил великого Нум-Торуна за невероятную удачу, случившуюся всего три месяца назад, после разгрома его города белокожими дикарями. Они выбрали в проводники именно его! Его, Сехэрвен-ми, одного из двух десятков пленников! Все, что от него потребовалось – так это показывать дорогу и хвалить иноземцев, рассказывая сородичам из других племен об их мудрости и непобедимости. А взамен – он мог разорять побежденные селения наравне со всеми, брать себе любых женщин, присваивать любое оружие, одежду, украшения.

Иноземцы даже не требовали от него сражаться! Раз за разом перед стычками Сехэрвен-ми уходил назад, скрывался – но ни разу не услышал ни единого упрека! Белокожие дикари все равно позволяли ему после этого грабить и веселиться наравне со всеми.

– А еще их хозяйка сделает меня великим вождем нашего мира! – уже вслух сказал Сехэрвен-ми. – Ты представляешь, какое везение?!

В порыве чувств он опять запустил пятерню рабыне между ног, просунул палец во влажную теплоту и хорошенько там пошуровал.

И тут не к месту затряслась подпертая входная дверь:

– Сехэрвен-ми! Ты здесь?

– Бегу, госпожа! – узнав голос, паренек метнулся к постели, накинул тунику, подбежал ко входу, ногой откинул пенек от створки, низко поклонился: – Хорошего тебе дня, белая хозяйка!

Митаюки-нэ вошла в комнатку, осмотрелась, чуть дернула щекой. Вслед за ней вошел и закрыл дверь Ганс Штраубе, бывший первым помощником и у хозяйки, и у ее мужа. Он тоже прошелся по светелке, остановился у лопоухого паренька за спиной.

– Ты, верно, уже знаешь о последних событиях, мой верный Сехэрвен-ми? – поинтересовалась Митаюки, критично, склонив голову набок, осматривая вздернутую у стены деву.

– Да, белая хозяйка!

– Мы разгромили общую армию тотемников, перебив вдобавок всех их шаманов, взяли под свою власть три речные долины на севере мира второго солнца. У нас ныне есть очень много воинов, готовых сражаться за молодого бога и его власть, не жалея своей жизни, есть храбрые, честные и преданные сотники, – хозяйка отвернулась от пленницы, подошла к лопоухому пареньку: – Ты помнишь, что я обещала тебе при первой нашей встрече? Союз белокожих иноземцев и рода нуеров возвысит и тех и других, и вместе мы станем править миром.

От сладкого предчувствия у Сехэрвен-ми засосало под ложечкой. Не удержавшись, он высказал свою надежду вслух:

– Новому миру нужны великие вожди!

– Да, ты прав, – согласилась Митаюки. – Новому миру нужны новые вожди. Честные, преданные и храбрые, которые поведут его к новому величию!

– Я готов стать таким великим вождем! – вскинул подбородок паренек.

– Ты, наверное, плохо слышал меня, Сехэрвен-ми? – вскинула брови Митаюки-нэ. – Новому миру нужны вожди честные, преданные, храбрые. А ты трус и предатель. К тому же слишком много знаешь.

Сехэрвен-ми ощутил, как в волосы его крепко вцепилась рука Ганса Штраубе, и по горлу, вдавливаясь почти до позвонков, скользнул острый стальной нож.

– Но как же так? – попытался спросить мальчишка, зажимая шею. – Ведь ты обещала…

Но из его горла вырвался только булькающий хрип. Глаза, до самого конца полные изумлением, погасли и мертвое тело рухнул на глиняный пол.

– Вот теперь точно всё, – удовлетворенно кивнул немец, отирая клинок о тунику убитого. – Никто и никогда ничего не узнает о судьбе первых героев нашего крепкого союза с язычниками.

– С христианами, – поправила его ведьма. – Теперь: самыми верными христианами.

– Теперь да. Но были язычниками, – не согласился Ганс Штраубе, пнул Сехэрвен-ми ногой в бок: – О чем лопоухий тебе так радостно вещал?

– Ты не поверишь, но он пребывал в уверенности, что можно добиться величия, прислуживая убийцам своей семьи и показывая врагам тропы к городам своих сородичей… Чего ухмыляешься? Меня, в отличие от него, никто ни о чем не спрашивал. И дороги ни к одному городу я вам не показала. Это теперь мы на одной стороне. А тогда… Ты ведь не считаешь наших сотников, которых обучал ратному делу, предателями своего народа? Мы вместе побили тотемников, как союзники. А он показывал дорогу не друзьям, а чужакам из другого мира, врагам и убийцам.

– Не оправдывайся, чернокнижница, – пожал плечами Штраубе. – Я воевал против своего короля и своих единоверцев не один раз, и вполне мог штурмовать собственный город. Я вообще убиваю за деньги. Не мне тебя судить. Хотя лопоухий с самого начала показался всем изрядной гнидой.

Митаюки хмыкнула, крутанулась, опять склонила набок голову, разглядывая пленницу у стены. Выдернула плеть у нее изо рта, спросила:

– Как тебя зовут, рабыня?

– Сай-Менени… Госпожа…

– Тебе повезло, юная Сай-Менени. Сейчас ты сможешь сама определить свою судьбу. Если хочешь, я отдам тебя для развлечения воинам. Это не так страшно, как кажется. Полтора года тому я сама была невольницей, развлекающей собой белокожих дикарей. И как видишь, не умерла. Ты можешь стать моей служанкой, честно и преданно выполнять любые мои прихоти, не зная забот с кровом и пищей. Но ради этого тебе придется дать клятву на своей плоти и крови мертвеца… Мертвец тут как раз очень удачно образовался, все есть. Если ты нарушишь взятый на его крови обет, он учует это и придет из нижнего мира тебя покарать. А хочешь, я просто зарежу тебя, и ты разом избавишься от всех неприятностей?

Рабыня громко и глубоко сглотнула.

– Отвечай! – ведьма вынула из ножен бронзовый клинок и прижала его к подбородку Сай-Менени.

– Служанкой… – выдавила из себя несчастная. – Я дам клятву… Госпожа.

– Тебе помочь, чернокнижница? – спросил немец, не понимая, о чем беседуют девушки сир-тя.

– Ее незачем убивать, – разрезала путы Митаюки. – Она будет молчать. Да и не знает ничего. Возьму в служанки, пригодится.

– Какая скромность! – хмыкнул Штраубе. – Мне ты уже давно подарила трех рабынь, а себе только-только одну выбираешь.

– Ты мне нужен, немец. Тебя требуется одаривать. А сама с собой я могу договориться и даром.

– Всегда к вашим услугам, ваше величество, – низко склонившись, помахал над землей ладонью Ганс Штраубе.

Последние слова были Митаюки неизвестны, но, судя по эмоциям, это было нечто преувеличенно-почтительное.

– Я знаю, мой Ганс, – величаво кивнула юная чародейка. – Можешь идти. Я сама избавлюсь от трупа.

– Ты уверена, чернокнижница?

– Вполне. Сай-Менени его вытащит, а я отведу людям глаза, чтобы не заметили. Бросим в реку, остальное сделают нуеры. Этих змей тут в достатке. Но сперва маленькая девочка должна принести мне клятву верности. Такую, которые не нарушают.

– Тогда я пошел. Передай Матвею мой поклон.

Немец вышел, затворив за собою дверь, а ведьма приблизилась к невольнице, приподняла двумя пальцами ее подбородок, заглянула в глаза:

– Не нужно так горевать, деточка. Сегодня ты ступаешь на путь величия. Главной ценностью на этом пути является верность. Полная, безграничная, неукоснительная преданность. Подойди к мертвецу! Я скажу тебе, что нужно делать…

* * *

Ранним вечером, когда настоящее солнце еще только касается горизонта, а колдовское начинает потихоньку тускнеть, жена казачьего атамана Митаюки-нэ поднялась на южную башню острога и полной грудью вдохнула свежий смолистый воздух. Оперлась обеими руками на изодранный гаком кулеврины край стены. За ее спиной молча замерли преданные до смерти Вэсако-няр и Сай-Менени, караульный из сир-тя почтительно склонил перед белой хозяйкой голову, прижав кулак к груди.

Впереди, насколько хватало взгляд – и даже далеко там, куда его не хватало; справа, слева, позади раскинулись земли, реки, озера, болота, города, селения и просто племена, покорные воле юной чародейки, готовые исполнять ее приказы, молиться ее шаману, жертвовать собой ради любой ее прихоти, ради ее улыбки и просто одобрительного взгляда. Где-то там, ныне отдыхающая, находилась ее армия числом в семь сотен копий, а еще вдвое больше воинов мечтало попасть к ней на службу, сражаться ради ее планов, отказаться от родовых богов ради удачно подвернувшегося ей Иисуса Христа.

А впереди, далеко на юге, висело созданное мудрыми предками второе солнце счастливого мира сир-тя. Пока еще не знающего о ее существовании, намеренного жить по своим планам и давно одряхлевшим обычаям. Даже не подозревающего о том, кто станет править ими всего через несколько лет.

– Но разве родился в этом мире тот, кто способен меня остановить? – спросила далекие солнца юная чародейка и ласково им улыбнулась.

Глава 8

Доля нищих

Весна 1584 г. П-ов Ямал

Твердый, как камень, и ровный до зеркальности снежный наст ослепительно сверкал под солнечными лучами целым морем разноцветных искорок, и оттого Устинье казалось, что она идет по радуге. И все бы хорошо – кабы не резкие порывы ветра, столь холодного, что от него перехватывало дыхание, а лицо болело, словно истыканное ножом.

Маюни, похоже, так сильно от мороза не страдал. То ли от того, что здесь были его родные земли, и погода казалась привычной, то ли потому, что он волок за собой изрядно груженный челнок с покрывалом, оружием, снастями, небольшим запасом мяса и летней одеждой. Ныне невенчанные супруги были одеты роскошно, в драгоценные меха и толстые кожи – охотником остяк был умелый, позаботился. Однако, коли морозы отпустят, в таких жарких малицах и кухлянках недолго и свариться. Посему старую одежду они не выкинули. Не столь плоха была, чтобы разбрасываться.

Но сколь ни хорошим следопытом был Маюни, но долго кормить семью на одном месте он не мог. Даже такую маленькую, всего из двух человек. Зверь вылавливался, ловушки пустели – и требовалось кочевать, все дальше и дальше. А последняя стоянка оказалась столь неудачной, что уходить пришлось уже через десять дней, оставшись почти без съестного припаса. Старый ушел, нового не прибавилось.

Устинья вытянула в сторону руку, позволяя сесть на нее белому полярному филину. Птица, несмотря на размеры, оказалась совершенно невесомой и с готовностью подставила округлую макушку для поглаживания. Закрутила головой, гукнула, пошевелила ушами с высокими кисточками, то поднимая их, то пряча.

Маюни нахмурился. Его супруга опять общалась с кем-то, кого он не видел и даже не ощущал. Здешние духи благоволили к Ус-нэ, вызывая у остяка что-то похожее на зависть или ревность. Ведь потомственным шаманом был он, а не женщина!

Однако Маюни помнил, что обижаться на духов нельзя, грех. Их положено благодарить за помощь. А уж как они ее проявляют – то дело небесных покровителей, а не смертных.

Устинья взмахнула рукой, словно отпуская кого-то и сказала:

– Нельзя прямо идти, там вдалече, за взгорком с елями, волки залегли. Голодные. Много. Считать птица не умеет, но стая большая. Обойти надо, не то порвут. Правой стороной миновать, дабы на их пути вечернем следов не оставить.

Остяк кивнул, навалился на лямку, поворачивая в указанном направлении и медленно пошагал к чахлым зарослям, выдаваемым токмо остроконечными снежными бугорками. Что там, под ними, березы, сосенки или просто камыш – поди, угадай! Ныне везде и всюду росли только лед и снег.

Маюни, тяжко пыхтя, взобрался на очередной взгорок и остановился, переводя дух. Впереди, насколько хватало глаз, лежала совершенно гладкая равнина.

Море! Наконец-то они вышли к морю! Ныне солнце стало долгим, скоро лед сойдет, и в глубокие воды можно будет закинуть длинную уловистую сеть.

– Надеюсь, от волков мы уже ушли, – сказал следопыт, дернул лямку, поворачивая левее, и быстро-быстро помчался вниз по склону, уже не волоча челнок, а убегая от него вдоль берега. Теперь оставалось пройти всего с полверсты – и двое путников наконец-то оказались возле старого тайника.

Снег, понятно, начисто попрятал и переменил все давнишние приметы, однако одну не удалось скрыть даже ему: высокий скелет чума, десяток стоящих кругом и связанных макушками жердей.

– Ну вот, пришли, да-а… – облегченно сбросил лямку Маюни. – Теперича токмо полог накинем, и дом готов. Вишь, как удобно, коли не убирать слеги-то?

– Значится, мы по кругу прошли? – спросила Устинья и уселась на один из тюков в лодке. – По осени отсюда ушли, всю зиму от места к месту мыкались, обратно вернулись.

– Ныне зверь распуганный вернулся, – пояснил Маюни, – иной подрос, когда вороги большие в ловушках сгинули, иной с других мест пришел. Да-а… Теперь здесь снова охота будет.

– А потом опять кочевать? С места на места? По кругу? Чум, подстилка и костер?

– Да-а… – неуверенно ответил следопыт. – Все так живут… А что?

– А то!!! – внезапно взорвалась Устинья. – Мездрить, топить, мездрить, топить… Не хочу! Надоело!!! Надоело, понял?! Я в баню хочу, Маюни! Я постель нормальную хочу! Чтобы под одеялом на топчане мягком спать, а не на земле в шкурах! Я дом нормальный хочу! Печь! Избу! Я прялку хочу, каши, блинов! Нормально жить хочу, а не у костра на шкуре день за днем, и днем, и ночью!!! Нормально, ты понимаешь это?! В просторном доме, на одном месте, с соседями людьми, а не оленями и волками!

Она закрыла лицо рукавицами и протяжно, со всхлипом заплакала.

– Ус-нэ… – растерялся Маюни. – Ус-нэ моя… Не плачь! Не плачь, желанная, я все для тебя сделаю… Хочешь, в Пустозерский острог поедем? Там жить станем? Токмо скажи, да-а… Все по-твоему станет.

– И чего ты там делать станешь, в Пустозерье?! – вскинув голову, со всхлипом спросила Устинья. – Чум у города поставишь? В бубен станешь бить? Кому ты там нужен?! Кому я там нужна?

– Ус-нэ…

– Отстань от меня, отстань! – казачка вскочила, побежала к морю и упала на колени где-то там, на льду, на изрядном удалении.

Остяк потоптался возле челна, потом раскопал снег вокруг слег, развернул и укрепил полог чума, кинул внутрь, к стенам, подстилки, развел огонь из припасенного валежника. И только после этого отправился на лед. Боясь заговорить первым, опустился на колени рядом с казачкой и стал молча смотреть на горизонт.

– Прости меня, Маюни, – неожиданно сказала Устинья. – Ты хороший, ласковый, старательный. С тобой славно, правда. Я люблю тебя, Маюни. Только жить так не могу. Прости.

– И что будет теперь, Ус-нэ? – покосился на казачку остяк.

– Не знаю, – пожала плечами Устинья. – Зря ты, мыслю, меня спасал, из мира теплого звал. Там бы я лучше осталась. Тебя бы не мучила, сама не страдала.

– Не говори так, Ус-нэ. – попросил следопыт. – Все для тебя сделаю, да-а… Токмо как не знаю, что надобно? Обычаев ваших не ведаю совсем, да-а… Что делать мне, дабы хорошо тебе стало?

– Не знаю, – теперь вздохнула казачка. – Знала бы, с тобой осталась. С тобой хорошо. Кроме тебя никого не мыслю рядом. Но не хочу так больше. Что за жизнь? Как собака в конуре. Дом как улица, от стены до стены два шага, всегда холод. Шкуры да еда, вот и вся судьба. Устала я, Маюни. Прости.

Устинья поднялась, глядя на горизонт, и тут уже Маюни испугался всерьез:

– Ты что замыслила, Ус-нэ? Не надо, милая моя Ус-нэ! Ты жизнь моя, Ус-нэ! Ты свет мой, Ус-нэ! Мы назначены друг другу, Ус-нэ, ты забыла? Вот и ведьма тоже сказывала, Ус-нэ! Хорошая ведьма, Митаюки-нэ, подруга твоя. Веришь ты ей, Ус-нэ? Она говорила тебе, как жить мы станем, Ус-нэ?

– Митаюки? – тоскливый взгляд казачки внезапно стал серьезным и осмысленным. – Постой, сказывала она, тебя в ватагу приняли. Свой ты казакам ныне, побратим!

– Принимали, Ус-нэ, да-а… – встал остяк. – Саблю дали. Длинная, острая. Неудобная, да-а…

– Коли казак ты, доля тебе от общей добычи положена! Митаюки сказывала, в Пустозерье с ней поедем, дом большой купим, двор, хозяйство заведем. В богатстве и ладе жить станем, забот не зная.

– Да, Ус-нэ!!! – встрепенулся, получив надежду, Маюни. – Море вскроется, в острог поплывем, долю свою у воеводы истребую. С ней за море уйдем. Там заживешь. Как хочешь заживешь! И я с тобою всегда рядом буду. Да-а…

– Конечно, радость моя, – крепко взяла его за руку казачка. – Я ныне за тобой, как нитка за иголочкой. Куда ты, туда и я, и все стежки у нас общие.

Она пошла к берегу, остановилась на краю берегового подъема, оглянулась на ледяное поле, смотрела долго и внимательно. Потом стащила зубами рукавицу, подняла к небу растопыренную пятерню, любуясь через пальцы на далекие цветные всполохи. Неожиданно сказала:

– Стену снежную сложи, Маюни. Ночью ветер с моря будет. Сильный зело. Как бы все вещи не разметало.

Казачка оказалась права. Ночью поднялся жестокий шторм, такой сильный, что послушно сложенную следопытом стену из больших тяжелых блоков, вырезанных из твердого лежалого наста, опрокинуло. И если ни вещи, ни чум не сдуло – то только потому, что стена свалилась как раз на челнок, завалив его и изрядный край покрывала, вдавила кожаное полотнище между жердей дома.

А когда поутру остяк вышел на свет, то увидел, что море открыто. Могучий ураган разломал ледяной покров и вышвырнул зеленые полупрозрачные глыбы на берег, навалив торосы в рост человека высотой.

Казачка вышла следом, встала позади, обняла, прижавшись и дыша следопыту в самое ухо.

– Смотри, как повезло, Ус-нэ, – указал на пенистые волны остяк. – Ночью море открылось, да-а… Когда шторм утихнет, можно будет в острог поплыть.

– К полудню успокоится, – сказала Устинья.

Маюни, холодея, сглотнул, не без оторопи поняв, что именно так, в точности, все и будет. Похоже, духи не просто разговаривали с его Ус-не. Духи ее еще и слушались.

Пропавшая ватага

Глава 1

Друзья-враги

Весна 1585 г. Троицкий острог

Атаман Иван Егоров сын Еремеев, высокий, плечистый, но вполне еще молодой, хоть и уже вошедший в солидную мужскую стать – как-никак под тридцать, поглядев на спящего в колыбели сынишку, привлек к себе жену, погладил по плечу, уселся на лавку рядом и, покусав губу, негромко молвил:

– Эх, милая моя Настя, чую, грустновато тебе здесь, в остроге дальнем…

– Да что ты, милый!

Супружница вскинулась – совсем еще юная, стройненькая, как девчонка, с распущенными по плечам локонами цвета теплой коры каштана.

– Что ты…

– Нет, не спорь, – мягко возразил Иван. – Уж я-то знаю. Чувствую, вижу. Что у нас тут? Три десятка казаков ныне осталось да дикарки местные. Подружки-то – Олена, Онисья с Авраамкою – тоже, пожалуй, скучают…

– Да некогда нам скучать, милый! – Настя прильнула к мужу, заластилась, словно кошка, взобравшаяся к любимой хозяйке на руки, – вот-вот замурлычет. – Работы-то в остроге много.

Атаман вздохнул:

– Работа работой, а хочется иногда и многолюдства, праздника!

– То-то я и смотрю – ты нынче грустен, не я!

Улыбнувшись, юная атаманская женушка приспустила кухлянку, обнажив нежную шею, чуть тронутое загаром плечико. Оглянулась невзначай на сынишку – тот спал, счастливо пуская пузыри, – да и запустила руку под рубаху мужу.

– Теплый ты какой, милый… горячий…

Губы супругов слились в поцелуе, поначалу легком и быстром, словно дуновение весеннего ветерка, пахнущего мимолетным запахом пряных степных трав, а затем – постепенно – тяжелеющим, наливающимся жаркой сладостью, негой и страстью. Озорно сверкнув глазами, Настя стянула с мужа рубаху, чувствуя, как крепкие мужские руки гладят под нарядной кухлянкою – подарок подружки, Тертятко-нэ – спину, плечи, а вот горячие пальцы, поласкав пупок, дотронулись до груди, сжимая соски…

Застонав, Настя откинулась на ложе, чувствуя, как любимый супруг ловко и быстро освобождает ее от одежды – вот стащил, бросил на лавку кухлянку, узкие оленьи штаны… Прикрыв глаза, дева подалась навстречу, чувствуя, как нахлынувшая вниз живота горячая волна накрывает ее с головою, а душа уносится куда-то высоко-высоко в небо. И не стало вокруг ничего – ни хором, пусть небольших, зато – атаманских! – ни острога, ни блеклого северного неба, озаренного сиянием двух солнц: обычного, весеннего солнышка и яростного светила народа сир-тя, зажженного в незапамятные времена злобной колдовской силой.

Жар колдовского солнца слабо доходил до острога, поставленного казаками на самом краю владений сир-тя, полуострова, прозванного народом ненэй-ненэць – «Я-мал», что на их языке и значило – «край земли». Пылающее светило давало жизнь и благоденствие не только колдунам и их народу, но и множеству злобных и коварных тварей: свирепым зубастым двуногам – ящерам высотой с колокольню – зубастым нуерам, огромным длинношеям, водяным змеям, толщиной с добрую вязанку дров. Да кого только тут не водилось! Колдуны сир-тя умели заставить всех исполнять их волю… всех, кроме явившихся два лета назад казаков. Крепкое воинское умение, пищали и пушки, и паче того – Божье слово и сила животворящего Креста оказались сильнее заговоров сир-тя, многие города колдунов пали, и много золота обрели казаки – за тем сюда и явились! За тем и послали еще по осени небольшой отряд в поход по дальним селеньям – ближние-то уже давно были разорены, а их золотые идолы пополнили общую казну ватаги. Поселки, правда, все были по большей части мелкие, на крупные и богатые города – имелись у сир-тя и такие – пока не хватало сил. Да и с мелкими-то пришлось повозиться – окруженные гнусными тварями и надежной защитою оберегов, селения колдовского народа представляли собой далеко не легкую добычу, и, если бы не беспечность да самомнение колдунов, вряд ли ватажникам удалость бы добиться того, что они уже сделали, разорив немало земель, награбив немало золота. Впрочем, золота много не бывает – это в ватаге твердо знали все. Отрядец, опять же, послали, как только запаслись по осени мясом шерстистых слонов – товлынгов. А что еще зимой делать-то? На печи лежать? Вот и выкрикнул на кругу уважаемый всеми казак Матвей Серьга – мол, а не пойти ли малой ватажкою в набег лихой дальний? Людишек тамошних, силы еще казацкой не ведавших, примучить, золотишко добыть – худо ли? Знамо дело, не худо. Так и порешили на кругу, ватажку отправили, Матвея атаманом поставив. Окромя самого Серьги еще несколько уважаемых казаков с нею отправились – десятник Силантий Андреев, казак осанистый, справный, да Ганс Штраубе, кондотьер немецкий, давно уже за своего ставший, да сам отец Амвросий – слово Божие северным дикарям нести возмечтавший. Остальные ватажники – все молодежь неженатая, им в поход дальний – любо: племянник Силантия Кудеяр Ручеек, Семенко Волк, кудрявый Евлампий с дружком своим Никодимом, да прочие такие же. Ушли по осени – и с той поры ни слуху, ни духу. Ни сами не возвернулись, ни вестников-гонцов не прислали. Тревожило то атамана сильно.

Вот и сейчас…

Погладив жену, Иван уселся на ложе, задумчиво потерев на правом виске оставленный татарской стрелою шрам.

– Что закручинился, любый? – снова прильнула жена. – Ватажку Матвея вспомнил?

– Умная ты…

– Ничего, – Настя весело засмеялась. – У Матвея тоже супружница умная. Ах, Митаюки-нэ… Я даже по ней скучаю, ага. И по Устинье… Устинья…

Юная атаманша вдруг нахмурилась и вздохнула:

– Все до сих пор гадаю, чего ж она так… взяла вот – и сгинула.

– Не сгинула, а на Печору-реку, в острог Пустозерский, подалась, – напомнил Иван. – А с ней – и воздыхатель ее малолетний, Маюни – шаман да проводник знатный. С ним не пропадет!

– Ага, не пропадет… Коли он ее нагнал!

– Нагнал, – убежденно тряхнул головой атаман. – Маюни – остяк, почти местный.

– Устинья на меня все сердилась, – Настя снова вздохнула. – Слухи ползли, будто я про нее говорила невесть какую чушь! А я ведь… ни разу! Никогда!

Юная атаманша, неожиданно всплакнув, припала к мускулистому плечу мужа, глянула искоса:

– Ты-то хоть мне веришь, Иван?

– Верю, – погладив супружницу по волосам, казак улыбнулся. – За Устинью я не волнуюсь, не-ет… А вот за Матвея да ватажку его… Неужто сгинули?

– Да не может такого быть, чтоб сгинули! – Настя передернула плечами. – Что они, дети малые? Опытных казаков полно – сам Серьга, да Ганс, да Силантий, да отец Амвросий в придачу! И вообще – в первый раз, что ли? Зелья порохового у них полно, припасу боевого в избытке. Тем более Митаюки…

– Да, Митаюка все пути-дорожки здешние добре ведает, – степенно согласился Иван. – Хорошая жена Матвею досталась. Жаль только – не венчаны, да и детишек пока Бог не дает.

– Потому и не дает, что не венчаны! – Настя фыркнула, накидывая кухлянку, – показалось, будто невдалеке, у крыльца, послышались чьи-то шаги.

Мимо кто шел? Иль к атаману с делом каким? Хм… и какие дела в такую-то рань? Солнце вон, за окном, еще не показалось, да и колдовское не в полную силу светит – сиреневой луною над дальним лесом висит.

– Нет, все-таки, мыслю, должны бы они к весне либо гонца послать, либо сами явиться, – одеваясь, рассуждал сам с собой атаман. – Так и на кругу решено было.

Настя не слушала мужа. Поднялась да, колыбельку качая, в мысли свои погрузилась. Про Устинью задумалась, про Митаюки, про все свое житье-бытье.

Прав ведь и Иван, прав – иногда такая скука нахлынет, что просто волком выть хочется! Вспомнится город родной, ярмарки многолюдные, веселье! Вроде б и не шибко-то хорошо жила Настя, а вот поди ж ты, плохое-то почти что и не вспоминалось, все больше хорошее. Как с девками на качелях качались, как пироги ели, сладкие, с ревенем, как… А потом – полон татарский, насильничанье и пустота – тьма. Не казаки бы, не Иван… где б сейчас была-то? Да и все остальные девы… Ах, Устинья, Устинья, жаль, что острог покинула, ну да, дай бог, остяк Маюни ее догнал, отыскал, теперь, поди, вместе обживаются на Пустозерье… Ага, обживаются! На какие шиши, интересно? Доли-то своей молодой остяк не забрал, да и вообще, похоже, о ней не думал – за Устиньей следом кинулся. Ну, рыбу-зверя запромыслить умеет, к артели какой-никакой пристанет – проживут. Иное беспокоит более – ватажка Матвеева. Неужто и впрямь сгинули? Этакие-то опытные казаки? Да еще и Митаюки с ними – дева рассудительная, умная, к мужу своему, Матвею Серьге, привязчивая, да и так – для всех в остроге хорошая. С каждым поговорит, каждому улыбнется, для каждого слово доброе молвит – краса дева! Так-то оно так… но вот раньше Насте казалось, что добрей да услужливей Митаюки и нет человека, а сейчас… сейчас вот так почему-то не кажется. Почему? Поди разбери. Может просто потому, что саму-то Митаюки Настя давненько уже не видела.

По крутым ступенькам крыльца застучали сапоги – значит, не показалось, и впрямь шел кто-то. И кого это с утра-то пораньше принесло?

Вот – слышно было – ходок шумно высморкался, стукнул в дверь:

– Дозволь доложить, господине.

– Доложить? – выйдя в неширокие сени, атаман отворил дверь. – А, это ты, Якиме. Заходи, заходи, садись вон на лавку, в горнице.

Верный атаманов оруженосец Яким, перекрестившись на висевший в углу образок Николая Чудотворца, поклонился скромненько – весь из себя неприметный, простоволосый, молчальник, слова лишнего клещами не вытянешь. Ростом невысок, однако жилистый, сильный, а ходил всегда неслышно, как тень.

– В море что-то не то, атамане, – откашлявшись, доложил Яким.

Егоров невольно напрягся:

– Что значит не то? Колдуны на драконах своих кружат?

– Не колдуны, господине. Думается, лодка.

– Почему думается? – повел плечом атаман.

– Далеко еще, видать плохо. С юга идет, с колдовской землицы…

– Или вдоль берега кто-то с Печоры реки плывет-добывается, – озабоченно перебил Иван. – Эх, труба моя зрительная куда-то задевалась! С осени найти не могу. Сейчас бы пригодилась – увидели бы, кто там веслами машет. Ла-адно, так поглядим – пошли.

Оба – впереди атаман, следом за ним – оруженосец – вышли из недавно сложенной избы и зашагали к надвратной башне острога, выстроенного казаками на небольшом островке посреди холодного северного моря, чтоб никакому зверью хищному – а на том берегу таковых многонько шлялось – не донырнуть, не доплыть было. Добрый острог сложили – шагов триста в длину и двести в ширину, могучие стены из засыпанных камнями и галькой срубов высотой в пять человеческих ростов, еще и подвесной мостик, и ворота с башнею – на нее сейчас и подымались, с нее и махал часовой – молодой казак Короедов Семка. Отрок еще безусый совсем, одначе в походах опытен и к пороховому наряду падок зело.

– Здрав будь, атаман-батюшка! – браво выпятив грудь, выкрикнул Семка.

– И тебя да хранит Господь, – Иван одобрительно покивал, показывая, что зоркостью караульщика весьма даже доволен. – Ну, что там насмотрел?

– А вон! – парень махнул рукой к югу, где посреди синего моря маячила темная точка.

– Может, какой зверь морской? – прищурил глаза атаман. – Или ктой-то из зубастых гадов. А зубастые сами в этакую холодрыгу не полезут – знать, колдуны направили.

– Может, и зверь, – тихо промолвил страж. – Токмо думается мне, все же лодка. Вона как волна-то играет.

– Да, похоже, лодка, – атаман присмотрелся. – И весла – вижу теперь. Челнок малый, не струг… И кто бы это мог быть-то?

– А не Матвеевы ли то казаки? – неожиданно предположил Короедов.

Иван дернул шеей:

– Те не с той стороны должны бы. Скорей – народец морской морем промышлять вышел, да вот отнесло к колдовским берегам. Ладно, что гадать? Подождем – увидим.

Ждали недолго – едва заметная точка, подгоняемая ловкими взмахами весел и ветром, вскоре превратилась в узнаваемый облик обтянутого шкурами челнока, в котором сидели двое. Лиц было не разобрать, однако правивший челноком человек вел свое суденышко вполне уверенно – прямо к причалам.

– Может, из пищалицы пальнуть? – запоздало предложил Семка. – Для острастки!

– Я вот тебе пальну! – атаман уж хотел было отвесить парню подзатыльника, да вовремя передумал – несолидно как-то.

Спустился – верный Яким следом – во двор, махнул рукой воротным, что открывали да спускали мосток. Все сделали быстро, ни она петелька не скрипнула, ни один ворот – слава богу, уж чего-чего, а рыбьего жира в остроге хватало, да и сала тюленьего имелось в избытке – чего хочешь смазывай!

Перепрыгнув через плоский камень, Иван остановился в нескольких шагах от причала, у покачивающихся на мелкой волне стругов, глядя, как ловко привязав челнок, на берег выбрались двое. Атаман улыбнулся – узнал уже. Распахнул объятия…

– Вот кого не ждал, гости дорогие! Ну, рад! Рад.

– И мы рады, да-а…

Поклонившись, произнес Маюни, юный остяк, проводник и шаман, еще по осени отправившийся вслед за любовью своей, Устиньей. Девушка тоже поклонилась, однако вслух ничего не сказала и поплотней запахнула кухлянку, словно бы замерзла… или просто все еще была сильно обижена.

– Рад, что вы оба вернулись в здравии! – Иван похлопал хрупкого с виду остяка по плечу и еще раз добавил: – Рад.

– Мы не вернулись, однако, да-а… – темно-зеленые, цвета еловых лап, глаза Маюни сверкнули обидой и вызовом. – Долю свою заберем и уйдем, да. Ведь доля-то мне положена?

– Ах, вот вы зачем… – Егоров задумчиво потрогал шрам и продолжал дальше, впрочем, без всякого гнева, лишь с грустью: – Жаль, жаль… Я-то думал… Однако что ж, неволить не буду. Долю свою заберешь, добра ты ватаге сделал немало. Однако допрежь того – заходите же, отдохните с дороги. А вечером о странствиях своих поведаешь!

Шаманенок неожиданно улыбнулся:

– Поведаю, да!

Потом обернулся, показал на Устинью, так и не проронившую еще ни слова:

– Ус-нэ краса ныне жена мне!

– Рад!

– Позволь, атаман, чум на бережку поставить. В остроге мы ночевать не хотим.

– Чум? – почесал затылок Иван. – Да ставь, твое дело. В острог-то что? Совсем не пожалуете?

– Я приду, да-а, – остяк стукнул себя кулаком в грудь. – Вечером. Она, – он кивнул на Устинью, – нет.

– Понимаю – обижена. Интересно только – за что? Ла-адно… – холодно улыбнувшись, Егоров махнул рукой. – Устраивайтесь, я прикажу, чтоб вам не мешали.

– Благодарствую, атаман.

– А ближе к ночи – жду.

– Маюни? Устинья?! – покормив сына, Настя радостно сверкнула очами. – Так они живы? Вернулись! Вот радость-то!

– Не особо-то они радостны, – сквозь зубы промолвил Иван. – Видеть никого не хотят, в острог не идут, чум себе разложили наособицу. Да и не вернулись – Маюни за долей своей приплыл.

– За долей… – тихо повторила дева. – Вот оно как. Видать, не оттаяла сердцем Устиньюшка.

– Да что про нее такое наговорили-то, что пришлось с острога сбежать, мать так растак? – атаман в сердцах выругался.

Настя закусила губу:

– А ты будто не знаешь?

– Так, краем уха слыхал что-то… Да дел у меня нет других, что ли, как только в сплетни бабьи влезать?! Да ты не серчай – напомни. Может, и скумекаем чего? Остяка мне отпускать больно уж неохота, проводник славный… да еще и бубен у него. А сила у того бубна против колдовских чар – почти как у Божьего слова… Меньше, конечно, но почти.

– Я знаю, милый… – атаманша ловко перепеленала ребенка и усадила сынишку на пол – забавляться сделанными из деревянных чурок игрушками. – Ты просил напомнить… Слухи вдруг пошли про Устинью. Ну, помнишь, как ее тогда дикари-людоеды снасильничали? Ну, эти… зверолюди-менквы. Она еще тогда руки на себя наложить хотела?

– Да помню.

– Так вот, осенью, вдруг, ни с того ни с того и пошли слухи: мол, так сладко с менквами, прости господи, спариваться, что, кто один раз попробует, той и мужиков более иных не надобно! Про то глупые девки сир-тя, полоняницы наши, всем гуртом обсуждали, смеялись да Устинью пытались расспрашивать. Вот и я, грешная… спросила. Просто так, ничего дурного не думала! Вот дура-то! Как думаешь, может, стоит сходить к Устиньюшке, помириться, прощенья попросить за любопытство свое глупое?

Опустившись на корточки, Иван погладил по голове сына:

– Не знаю даже. Ну, попробуй, сходи.

– Сейчас, нянька явится… Должна бы уже прийти… ага, вон она.

Нянька, одна из молодых девиц сир-тя по имени Аллиш-ка, явившись, первым делом бухнулась на колени да принялась что-то лепетать, видать, прося прощения за то, что поздно нынче явилась – проспала, дескать.

– Ладно, ладно, – махнула рукой Настя. – Играй вон, присматривай… а я быстро управлюсь.

По-девчоночьи легко юная супружница атамана, выскочив из избы, пробежала по подвесному мосту да спустилась вниз, к причалам, на бегу махая рукой отправлявшимся за рыбою казаком, как раз садившимся в струг. Молодежи – Тошке Игумнову, Ухтымке, Яшке Вервеню и прочим – всем скопом, уважаемым же, матерым казакам – каждому по отдельности нашлось слово:

– Здрав будь, дядюшка Кондрат! Как рука, не болит ли?

– Ничо, Настенушка. Ныне прошла уж! Слава те, Господи, отболела.

– Удачи во всем… и тебе, кормщик добрый, Кольша!

– Тебе тоже удачи, Настя. Чего к нам не захаживаешь?

– Зайду еще. Да ведь и так, почитай, с Авраамкой твоей все время вместе. Ой, Михей! Ты что же, дубинищей своей рыбу бить собрался? Смотри, распушаешь только.

– Рыбу, Настена, не рыбу – а вдруг зверь какой? Морж или нуер чертов?

– Да нуер-то по такой хладной воде не пожалует.

– Ла-адно, Бог вам в помощь!

– И тебе…

– Добрая жонка у нашего атамана, – посмотрев вслед убегающей деве, одобрительно засмеялся здоровяк Михейко Ослоп, прозванный так за любимое свое оружие – изрядных размеров дубину, в бою запросто валившую всадника вместе с конем.

– У Серьги тоже добрая – Митаюка, – промолвил кто-то из молодых казаков. – Где ж только запропастился?

– Атаман сказывал – круг вскорости собирать будет, – уверенно пояснил Михейко. – Решать, на выручку кто пойдет. Путь-то их, слава богу, известный. Ну… почти…

Яшка Вервень встрепенулся и потер руки:

– Я б с радостью пошел!

– И деву свою младую оставил бы? Ась?

– Так ведь, дядько Кондрат, не навсегда же! Выручим своих и…

– Я б тоже пошел!

– И я.

Один Михейко ничего не кричал, молча отвязывал причальный канат да думал – никому не мешая, не торопясь – как всегда и любил. Умен был бугаинушко – не отнимешь! Правда, мало кто про ум его ведал, пожалуй, один лишь атаман и знал точно. Сейчас дубинщик подумал вдруг про Настю и Митаюки. Другим эти девы просто к слову пришлись, а он вот взял и сравнил. Обе – Митаюки с Настеной – чем-то похожи были, не внешне, конечно, а внутренне – обе дружелюбные, улыбчивые, только… Только вот взять Настю – и на глазах она, и когда не видать – одно и то же про нее – хорошее и доброе! – думается, а вот про супружницу Матвея Серьги – немножко не так. Михейко вот вспомнил – ежели на глазах Митаюки, тут где-то, рядом трется, так кажется, что одним видом своим душу греет, будто милее ее и нет никого в целом свете, а с глаз долой, то уже немного не то – да, и миленькая она, и добронравная, и хорошая-то для всех, а все же… не так, как ежели на глазах, рядом. Очаровывает, что ли, Митаюки одним своим видом? Так ведь и очаровывает, бугаинушко давно к сей деве присматривался, все думал-гадал – не чаровница ли? Теперь вот рассудил так – чаровница, тут и думать нечего! Так оно и к лучшему, пусть даже и мужа своего Матвея Серьгу Митаюки очаровала, так ведь любит его по-настоящему – это и слепому видать. Так что, выходит, все чары ее – казакам на пользу.

Отчалил струг, выперся веслами на полную воду – по указу кормщика Кольши Огнева казаки подняли мачту, вздернули парус, поплыли, хватая ветер, не ходко – в этих местах рыбы почти везде полно, далеко ходить незачем.

– Ух ты, гляньте-ка – шатер чей-то! – оглянувшись, с удивлением воскликнул Ухтымка, казак уже женатый, однако сохранивший вечную свою почти детскую удивленность – ух ты! – за что и прозвали когда-то Ухтымкой.

– То Маюни-остяк с Устиньею возвернулся, – со знанием дела пояснил Яшка Вервень, тоже уже женатый на субтильной красавице Ябтако-нэ, что была родом из дальних северных земель, когда-то разграбленных ватагой во время бесшабашного и лихого налета.

Молодую полоняницу казак – так уж вышло – в жены взял честь по чести – испросил руки у ближайшего родственника, старшего брата, ныне обретавшегося бог знает где в странной компании местного колдуна-изгоя Енко – приблудного дружка самого атамана Егорова. Да многие казаки брали в жены местных – а те не дичились, на сожительство шли с охотою, понимали вроде, как когда-то та же Митаюки или подружка ее Тертятко-нэ – уж лучше один мужчина, чем скопище. В общем-то, всем было от того хорошо – и (понятно) казакам, и полоняницам-девам, коих никто уже не охранял и не считал за пленниц. Все вместе – посадом, у стен крепости-острога – и жили, кто в чумах, а кто и недавно срубленных избах, пусть и небольших, да зато своих, личных.

– А чего ж остяк-то – наособицу решил? – вытянув тощую шею, поинтересовался Игумнов Тошка. – И как у них с Устиньей-то?

– Хорошо у них с Устиньей, – выказывая свою осведомленность, снова заважничал Вервень. – Вроде как муж и жена теперь, мне про то Семка Короед сказывал, а ему – Яким.

– Ой, Короед! – отрываясь на миг от тяжелого рулевого весла, вплеснул руками кормщик. – Нашли, кого слушать. Семка соврет, недорого возьмет.

Яшка шмыгнул носом:

– За что купил, за то, робяты, и продаю. А правда иль нет – судить не берусь.

– Дак чум-то точно остяка? Маюни?

– Его. Так Семка сказывал, с ночной сторожи сменясь.

– Хэ! Семка.

– Да вон он, остяк-то, на бережку с острожкою! Небось, рыбки набить вышел. Эй, Маюни!!! Эге-е-ей!

Казаки замахали руками, стоявший на камнях с острогою остяк вздрогнул, поднял глаза… заулыбался, махнул:

– Пусть ваш день будет рыбным! Да поможет вам Нум-Торум и повелительница вод, великая гагара.

– Эй, эй, остяк! Заходи вечерком к костерку. Посидим, покушаем!

Ничего больше не отвечал Маюни, лишь снова помахал проплывавшему мимо стругу рукой, да вдруг почувствовал, как защемило сердце.

В доме девичества ее прозвали Меретя – «Быстроногая», – и прозвали не зря, Меретя все время торопилась, всегда: где бы можно было пройти пешком – бежала бегом, где б посидеть или вообще прилечь – волчком вертелась, в спокойствии ей было плохо. Когда пришли белокожие варвары, уничтожив селенье и забрав с собой осквернённые статуи великих богов, быстрые ноги все же не помогли Меретя спастись – попалась, как белка в ловушку, в плен, правда, там с ней ничего плохого не делали – пару раз только и возжелали, может, потому что Меретя казалась куда младше своих лет да и вообще выглядела не особенно привлекательно – угловатая, тощая, почти безгрудая, с несуразно большими коленками и остреньким, сильно выдающимся вперед, носом. Да уж, не красавица, не дали боги… Зато дали покровительницу – Митаюки-нэ, жену одного из варваров и… и колдунью, это уж Меретя хорошо чувствовала. Не то чтоб Митюки-нэ особенно покровительствовала этой несуразной девчонке, нет, просто пару раз просила о каких-то мелких услугах – кореньев для амулетов выкопать, цветов нарвать, а, уходя с мужем в дальний поход, протянула Меретя засушенный стебелек таволги, обмотанный какой-то нитью. Меретя догадалась сразу – чай, не дура! – не простой это стебель – амулет наговореннный.

– Не знаю, пригодится ли, – поведя плечом, сказала тогда Митаюки-нэ. – Но пусть у тебя будет. Ежели что – он тебе скажет, что делать.

Так и пролежал сухой стебель таволги всю зиму засунутым за притолочину под навесом, где обычно казаки раскладывали вечерами большой костер, варили, жарили, ели, да сидели – смеялись. Не только казаки сидели – все девы тоже. И Меретя. Ни разу таволги стебель о себе не напомнил, да девушка уже и забыла было про него, как вдруг, сегодня поутру…

Еще солнце не встало, а Меретя уже почувствовала, что-то не то. Словно что-то острое кололо в бок, куда-то влекло. Едва протерев глаза, Быстроногая поняла, куда. Под стреху, к таволге! Вытащенный из тайника стебель уже не казался сухим, наоборот, он был живым и… опасным, словно ядовитая змея. Как змея, он раскачивался из стороны в сторону и – кажется – даже шипел! А взятый в руку – властно указывал путь, тащил куда-то… Куда-то на побережье, за болотце, на дальний островной мыс, где высился чей-то недавно поставленный чум. Небольшой совсем, маленький… и к этому чуму Меретя шла не одна! Впереди, с распущенными волосами цвета дубовой коры, бежала белокожая дева. Они пока все были для Быстроногой на одно лицо, но эта… эта, кажется, жена самого главного вождя!

Меретя чуть сбавила шаг, отстала… затаилась в густых зарослях можжевельника, искоса поглядывая на зажатый в ладони стебель – что-то он еще попросит, что?

– Устинья! – подойдя к чуму, негромко позвала Настя. – Ты здесь?

– Здесь, – немного погодя из чума послышался усталый голос.

Полог откинулся и Ус-нэ выбралась наружу – в расшитой ракушками и ремешками кухлянке из тонкой оленьей кожи, в таких же штанах и мягких полусапожках-торбасах. В такой одежде не жарко в зной, не холодно в непогоду, и мошка, гнус, ее не прокусывает. Ватажники тоже шкуры выделывали, шили.

Поначалу Устинья вроде бы обрадовалась, но тут же закрылась, спряталась, словно в раковину улитка:

– Зачем ты пришла?

– Спросить. Просто спросить, – поспешно пояснила юная атаманша. – Спрошу – и тут же уйду, коли ты совсем не желаешь меня видеть.

Беглянка кивнула:

– Ну, спрашивай.

– Всего-то и спрошу малость – почему? – Настя покусала губы и, потупив взор, исподлобья посмотрела на собеседницу.

– Что – почему? – скривилась Устинья. – Ты спрашиваешь, почему я убежала из острога, уплыла в утлой лодке куда глаза глядят? А ты сама не…

– Нет! – Настя торопливо вскинула голову. – Я хочу знать вовсе не это. Другое – почему ты виноватой считаешь меня? Я ведь чувствую это… так?

– Так ты же и раз… разболтала, растрезвонила всем – а еще подруга…

– Я?! Да кто тебе об этом сказал?!

– Так ты сама и спрашивала – вспомни?!

– Я… я просто так. Из любопытства дурного. Но слухи… они шли и раньше, их девы сир-тя распускали…

– Проклятые колдуньи!

– Не все они колдуньи. Им кто-то мог приказать… кто – еще не догадалась?

– Ты думаешь – это дело рук Митаюки? – удивленно моргнула Устинья. – Но… зачем ей?

– Я пока над этим не думала, – со вздохом призналась Настя. – Хочешь – давай вместе порассуждаем?

Стебель таволги в руках прячущейся неподалеку девчонки дернулся, изогнулся, словно боевой лук, готовый пустить отравленную стрелу прямо в сердце врага! Явственно запахло медом – таволга иногда именно так и пахла, а еще – кровью, видать, амулет был заговорен на крови.

Что-то словно б ударило Устинье в голову. Будто кто-то бы вкрадчиво зашептал на ухо, напоминая весь давний позор – менквы, насильники… никакой мужчина так не может…

– Господи-и-и-и!!!

Девушка дернулась, синие очи ее вновь вспыхнули обидой и гневом:

– Нет! – тряхнув головою, громко выкрикнула Ус-нэ. – Ступай прочь! Уходи сейчас же. Я не желаю с тобой говорить.

– Но…

– Уходи! Прошу же!

И столько было во взгляде Устинья озлобленности, обиды и отчаяния, что Настя решила не искушать дальше судьбу, в конце концов, насильно мил не будешь. Махнула рукой да зашагала обратно к острогу, грустная и немного обиженная. Ну, ведь не виновата она ни в чем, не виновата! А кто тогда виноват? Митаюки? Так и впрямь – ей-то это зачем? Муж ее любый, Матвей Серьга, вроде бы на Устинью-то не заглядывался. Он вообще ни на кого не заглядывался, в очи смуглокожей ладе своей смотрел, словно привороженный. Привороженный…

Нет, нет, это не Митаюки – кто-то из своих сболтнул, кто знал. Знамо, из дев кто-нибудь, а, может, и казаки – они тоже, не хуже баб, сплетни разводить любят.

– Эй, Маюни, как улов? Много добыл белорыбицы?

– Атаман?

Остяк сделал вил, будто только что заметил лодку и сидевшего на веслах Егорова. Скривился, правда, тут же улыбнулся – вести себя иначе казалось юному шаману как-то не по-людски. Сам атаман ни ему, ни жене его, красавице Ус-нэ, ничего плохого не сделал, разве что супружница атаманская, Настя, несдержанной на язык оказалась… Но сам-то Иван Егорович…

– Приходи, атаман, к моему костру – гостем будешь, да.

Этого Иван и хотел – переговорить с парнем заранее, до созыва казачьего круга. Может, и получится уговорить остаться, ну а нет, так попытаться хотя бы.

– С удовольствием рыбки твоей отведаю, коли зовешь.

Отдав улов Устинье – атаману глубоко поклонившейся, – Маюни уселся рядом с только что разведенным костром, подкинул плавника да сухих веток, благодаря колдовскому солнцу кустов на островке хватало, хватало и хвороста, хоть на зиму, конечно, заготовляли дровишки на материке – тащили, сплавляли морем толстенные бревна. Они же и на избы шли – кто хотел строиться.

– Ну, рассказывай, – присев рядом на камень, тихо промолвил Иван. – Как Устинью свою нашел, как зиму пережили, до Печоры-реки добрались ли?

– Не добрались, – вздохнув, односложно ответил Маюни. – Зиму на берегу переждали.

Атаман недоверчиво вскинул глаза:

– Это у моря-то студеного? Без избы, без печки?

– Чум сладили, охотились – так и жили, – пожал плечами остяк. – Я Ус-нэ уже едва ль не мертвой нашел. Хорошо, Митаюки-нэ подсобила, подсказала, где суженую мою искать! А я ведь ее не любил, Митаюку, злобной колдовской тварью считал, обзывал всяко… а она – вон как! Теперь – совестно, стыдно, да-а. А здесь не останемся, не проси, атамане. Ус-нэ моя с позором жить не сможет. Не может и в тундре, в тайге, к людям хочет. Потому и за долей пришел. В Пустозерском остроге избу сладим… или еще в какой земле.

– Да уж, Строгановых обойти не получится, – Иван негромко рассмеялся. – Лучше, правда, к поморам, на Студеное море уйти. Но то далеко больно.

– А где это? – заинтересовался остяк. – Как далеко?

– То тебе в Пустозерье скажут, – атаман, зевнув, отмахнулся. – Да и зачем вам туда? Чай, и Строгановым добрые проводники да звероловы нужны – с голоду не помрете. Но и своим умом жить вам не дадут, о свободе забыть можете.

– Дом свой поставим, – упрямо повторил Маюни. – Избу. Заживем.

– А ты сможешь – в избе-то?

– С ней… – остяк с улыбкой кивнул на чистящую рыбу супругу. – Везде смогу! Великие боги исполнили мечту мою сокровенную – жену такую дали, да-а. Теперь мне более ничего и не надобно.

– Окромя изб, хоромин, людишек…

– Люди – то не мне, – скривился юноша.

Атаман покивал:

– Знаю, знаю – ей. Ну, коль так решил – упрашивать-неволить не стану. На кругу, думаю, согласятся все. Все тебя знают, уважают. И Устинью твою…

– Вот за Устинью-то мне и боязно. Не сможет она здесь, руки на себя наложит, да-а.

Иван ничего не сказал, лишь развел руками: а что тут скажешь – прав Маюни! На каждый роток не накинешь платок, слухи так запросто не пресечешь. Да и не столько в языкастых казаках да бабах дело, сколько в самой Устинье. Коли здесь останется, ей всегда, до скончанья веков в каждом взгляде будет насмешка чудиться, а в каждой улыбке – злой похотливый хохот. Кто ж такое выдержит-то, а?

– Спасибо за рыбу, Маюни… – молча сжевав ароматный, жаренный в углях кусок, поблагодарил атаман. – И тебе спасибо, хозяйка. Ты уж на нас не держи зла.

Устинья неожиданно улыбнулась, спокойно и как-то грустно, но тут же опустила глаза, украдкой взяв за руку молодого супруга. Тот обернулся, шепнул что-то ласковое… Иван попрощался, ушел, понимая, что ни Маюни, ни Устинью он больше не увидит в остроге никогда. Что ж, тогда лучше расстаться друзьями.

Вечером, когда Маюни ушел на круг, Устинья, управившись с делами, прилегла в чуме. Сон не шел, да она и не думала спать, просто так, размышляя, лежала… А еще чувствовала что-то такое, не очень хорошее, вот, будто бы под лопатой свербело, словно бы укусил кто. А потом вдруг – точно так же – засвербело в боку. Поворочалась дева, выбралась из чума наружу – на вечерней-то зорьке уже было прохладно. И тоже чувствовалось, будто что-то не так! Что…

Ус-нэ вдруг услышала за спиной едва слышный шелест, обернулась… и увидела невдалеке белого златорогого оленя и важенку. Олень бил копытом, словно пытаясь затоптать что-то, а важенка жалобно блеяла… пока не исчезла вдруг вместе с оленем.

Покачав головою, встревоженная – не впервой уже такое видение, – Устинья, перепрыгивая через серую россыпь камней, бросилась к тому месту, где только что стоял олень, наклонилась, на коленки встала… искала – что, непонятно, хотя… Вот! Стебель таволги! А таволга-то здесь, на острове, не росла, холодновато для нее было! Странный какой-то стебель… нитью синей опутанный… словно бы специально – сноровку – кто-то его здесь посадил, воткнул.

Дева недолго думала, выдернула стебель – по ладони полоснуло до крови, словно ножом, – сопротивлялся стебель, вырывался, вертелся, словно змея, только что не шипел! У кого другого, может, и вырвался бы, да только не у Ус-нэ! Добежала до до моря, сунула руку в воду… придавила таволгу плоским камнем – лежи, остывай. Пошла обратно к чуму – и снова увидела белого оленя и важенку – те весело промчались мимо, исчезли. И под лопатками не чесалось больше, и в боку не свербело. Нигде. Что это ж за стебель такой? Чей?

На созванном вечером казацком кругу по первому вопросу – о доле Маюни – разногласий не возникло. Все разом подтвердили – выдать. Остяк вышел на середину, к костру, поклонился на все четыре стороны, улыбнулся застенчиво, поблагодарил.

– Люб ты нам, парень! – кругом послышались возгласы.

– Может, зря уходишь?

– Еще повремени!

– Благодарствую всем вам, да.

Не поддался юный остяк на уговоры, да атаман иного и не ждал. Что ж, пусть уходит, хотя и жаль.

– Долю твою поутру выдам, с рассветом, – улучив момент, шепнул Иван. – Подождешь?

Маюни улыбнулся:

– Не, в чум пойду, к жене. Утром явлюсь, да.

– Добро, – атаман махнул рукой. – Увидимся.

Другое нынче тревожило Егорова, давно уже не давало покоя – судьба пропавшей ватаги Матвея Серьги.

– Вот что, други, – чуть помолчав, негромко начал Иван. – Про наших все мы думаем, все возвращения ждем – уж пора бы!

– Пора, атамане, пора! – нестройным хором поддержали ватажники. – По зиме еще должны были вернуться – ан нет.

– Смекаю – надобно на поиски малую ватажку отправить! – молодой казак Игумнов Тошка вскочил на ноги, азартно ударив шапкою оземь. – Вызнать все, может, и подмогнуть.

– Сметливый ты у нас, Тошка, – почесав бороду, глухо засмеялся осанистый Кондратий Чугреев. – Гля-ко, без тебя бы не догадалися.

– А я что? – парень смущенно зашмыгал носом. – Я то и говорю, что все…

– Правы вы все, други, – повысил голос атаман. – Ватагу отправить надо. Не верю я, чтоб сгинули все Матвеевы казаки безвозвратно – быть такого не может! Пусть и немного их, так там один Штраубе целого десятка стоит!

– Да, немец – казак опытный, тороватый, – ватажники согласно закивали, переглянулись. – И Силантий Андреев – не молодь.

– Отца Амвросия еще вспомните!

– Да и сам-то Матвей Серьга…

– Вот и я говорю, – спокойно кивнул Иван. – Не могли такие люди сгинуть. Отчего ж тогда не вернулись? Не прислали гонца? Ну, други, у кого какие мысли есть?

Казаки задумались, зачесали заросшие затылки…

– Может, струг у них на камень налетел, так пешком идут, – предположил Яшка Вервень. – Вкруголя, по бережку пробираются, чудищ да колдунов обходят – дорожка неблизкая, вот и подзадержались.

– Все одно, Яша, должны были уж прийти. Не век же им хаживать!

– А, может, окружили их, – Костька Сиверов, поднявшись, пригладил волосы. – Обложили плотно – не дернешься и гонца не пошлешь.

– А еще могли золота столько захватить, что еле-еле тащат, – под общий смех высказался Короедов Семка.

– Эко ты, Сема, загнул – еле-еле!

– Ну, а что? В тех-то краях колдовской народец непуганый. А наши добычи набрали – отяжелели, не до спешки им.

– Твои бы слова, да Богу в уши, Семка, – посмеявшись, атаман посмотрел на молодого пономаря Афоню Спаси Господи, после ухода Матвеевой ватаги необычно сдержанного, молчаливого.

Ну а как же иначе? Тяжкий крест ныне нес Афоня – окормлял острожников Божьим словом, заместо ушедшего с Серьгой отца Амвросия. Службу исполнял честно, себя держал, как и следует – ни с какой полоняницей-девкой не путался, а токмо молился часто, поддерживал порядок в Троицкой церкви, да время от времени брал челнок, навещал часовенку, пустынь, на безлюдном островке еще отцом Амвросием выстроенную. Там – в одиночестве полном – молился, лампадки жег, да с Господом-Богом беседовал. Ватажники Афоню зауважали – парень, кажется, не только внутренне изменился, но и внешне – ввысь еще больше вытянулся, оставаясь таким же худым, как и раньше, однако угловатость прежняя исчезла, появилась в движеньях некая неторопливость, осанистость, как и положено степенному пастырю.

Уловив атаманов взгляд, Афоня поднялся, откашлялся:

– Мыслю, всяко быть может, как вы говорите – и так, и этак. И гадать тут нечего – надобно посылать отрядец. Сам готов идти с радостью и словом Христовым!

– Нет уж, Афанасий, – тут же возразил Иван. – Христово слово и в остроге не лишнее. Не ты – так кто? Других-то священников у нас и нету. А ватагу на поиски тотчас же и соберем, сам ее и возглавлю… Тише, тише, казаки, не шумите! Дело непростое, опасное, я же, как вы знаете, в походах опытен, да еще и удачлив. С собой возьму человек с дюжину, уж не обессудьте, кого выберу, остальные здесь останутся – в остроге, чай, тоже порядок нужен, нужна и защита – вдруг да нападут поганые? Зима кончилась, лето скоро – самое время им и напасть. Ну, Бог даст, до той поры мы все возвернемся с удачею.

– За себя кого мыслишь оставить, атамане? – поморщившись от кострового дыма, негромко поинтересовался Чугреев Кондрат.

– А тебя, Кондрате, и мыслю, – Иван добродушно прищурился и погладил шрам. – Тебя да Яросева Василия. А кто промеж вами главным, кто в помощниках – то пусть сейчас круг решит. А, казаче?

– Любо атамане, любо! – одобрительно зашумели собравшиеся.

– Кондрат – мужичина степенный, уважаемый…

– Да и Вася-то Яросев не худ!

Так и постановили. Старшим в остроге на время отсутствия атамана выбрали Чугреева, помощником – Яросева. Оба за доверие поблагодарили, поклонились кругу, да, помолившись, клятву служить с достоинством принесли.

Егоров руки потер да усмехнулся довольно:

– Ну, вот и славненько. Теперь – о ватаге. Думаю так – морем, на малом струге по северному пути пойдем, в реки крупные заворачивать станем, из пушек бить, чтоб издалека слыхать было. Оружия и припасу возьмем изрядно. Значит, опытный кормчий нужен – ты, Кольша!

Вскочив, Кольша Огнев поклонился. Круг загудел одобрительно – что и говорить, Кольша – кормщик опытный, справный, с таким не пропадешь.

– Ты, Якиме, тоже со мною… Вы, парни!

– Мы? – сидевшие у костра рядом молодые ватажники Тошка Игумнов и Ферапонт Заячьи Уши обрадованно переглянулись.

– Вы, вы, – подтвердил Иван. – Собирайтеся!

– Да мы…

– Ты, Михей, – вижу, тоже не прочь? Так давай, прекословить не буду.

Бугаинушко радостно поклонился.

– А вот вы, парни, здесь остаетесь, – атаман перевел взгляд на Яшку Вервеня с Ухтымкой. – Жен своих молодых берегите, да помните – это пока тут, в остроге, тихо, вскорости же может быть и лихо! Кондрат, Василий – вот вам два десятника!

Михейко Ослоп между тем подошел к Егорову и что-то шепнул, указывая рукой на скромненько сидевшего Короедова.

– Припас пороховой зело ведает? – удивленно переспросил Иван. – Стреляет добре? И когда ж научиться успел? Хорошо. Семка!

– Я, атамане! – дернулся отрок.

– Тоже с нами пойдешь! За припасом оружным, за пушками да пищалями следить будешь.

– Благодарствую, господине… И вы, казаки, благодарствуйте.

Пряча глаза, Семка не знал – огорчаться ему или радоваться. С одной стороны, здесь, в остроге, явно было бы спокойнее, но с другой – в дальнем (с самим атаманом!) походе можно было добыть не только почет, уважение и славу, но и добычу изрядную – увесистый кусок золота да прелестных молодых дев! А то все прежние лихие набеги как-то миновали Короедова стороной – по натуре трусоватый, парень на рожон не лез, не высовывался и всегда оставался в остроге. Ни тебе добычи, ни честно заработанных девок! Но сейчас вот… Прямо не знал, что и думать. Да что уж теперь, когда сам атаман… когда круг… Теперь уж – как Бог даст! Авось, пронесет, спасет от лютой смерти, как раньше спасал.

Набрав на кругу отряд, атаман дал каждому здание – готовиться к походу: посмотреть струг, подсмолить, подлатать, если надобно, набрать припасу оружного, поставить дополнительно пушек, луки да самострелы тоже не забыть присмотреть, вдруг да дожди зарядят? В сырую погоду фитиль плохо горит, пищальки могут и не выстрелить. С другой стороны, «хитрая» винтовальная пищалица атамана (называемая немцем – аркебузой) в любую погоду могла палить, потому как – колесцовым замком снабженная: колесико, пружина – искра, однако, наряд сей тонкий, грязи боится, фитилек в этом смысле куда как надежнее… вот только ежели дождь…

Пока отряд набрали, пока каждого – почти каждого – выслушали, покуда посовещались да путь наметили, не заметили, как за дальним, на том берегу, лесом забрезжили-заблажили рассветы, один – золотисто-алый – привычный, свой, другой же – сиренево-палевый – от колдовского, разгоравшегося на новый день солнца.

Догорая, шаял синими углями костер; негромко переговариваясь, казаки, зевая, расходились почивать – кто здесь, в остроге, а кое-кто – и «на посаде», в недавно поставленных избах да чумах – с черноглазыми прелестницами под боком.

Краем глаза заметив неслышно подошедшего остяка, Иван кивнул Михейке Ослопу:

– Пошли, друже, подмогнешь кой в чем. А ты, Маюни, жди. Мы сейчас. Получишь свою долю, не сомневайся!

Спустившись в ледник, занимавший весь внутренний двор острога, атаман быстро прошел меж большими плетеными корзинами с запасами мороженой рыбы и мяса, обогнул бочонки с холодной брагой (пару таких распили сегодня на кругу) и, остановившись перед ворохом недавно выделанных тюленьих шкур, обернулся:

– Ну-ко, посвети, Михей.

Бугаинушко поднял повыше смолистый факел. Иван наклонился, резко откинув шкуры – под ним, в яме, тускло блеснуло золото. Колдовские побрякушки, украшения, позолоченные черепа, уродливые идолы из разных селений… Это еще кроме тех, что были прикопаны в землю.

– Да-а… – не выдержав, прошептал Михей. – Однако!

– Запасец изрядный, – присев на корточки, Егоров зацепил пальцами ворох цепочек и ожерелий. – Сколько ж у остяка нашего доля? Так и забыли определить. Ну, мыслю – этого хватит. И вот еще… Что скажешь, Михей?

– Маюни – проводник справный, – опустив факел пониже, тихо промолвил Ослоп. – И добра нам немало принес. Одначе не токмо о нем одном речь сейчас. Устинья-то, чай, настрадалась…

– Ах, да, – дернулся Иван. – Устинья. Хоть и не положено бабам… а все же нехорошо обижать. Гм… А вот!!!

Немного подумав, атаман бросил обратно в яму груду браслетов и, наклонившись, вытащил небольшого идола – кривоного, с большим животом и сплющенным ударами отца Амвросия достоинством, размером с локоть и весом примерно с четверть пуда.

– Полагаю, этого хватит.

– Да уж, – Михей хохотнул. – И я так мыслю – остяк не обидится. Да не жаль!

– Не жаль – это уж точно.

В желтовато-оранжевом свете факела тускло блестело уродливое лицо божка с узкими, вытянутыми к вискам глазами и тонкими, искривленными в недоброй ухмылке, губами.

– Вот ведь чучело, – сунув идола под мышку, усмехнулся Егоров. – Смотрит!

– Будто что злое задумал, – бугаинушка покосился на божка и поежился. – Я б его в церковь сначала отнес…

– Ничего, – поднимаясь наверх, неожиданно рассмеялся Егоров. – У Маюни бубен есть – не хуже молитв в таких делах помогает.

Оба солнца – и желтое, обычное, и разгоравшееся колдовское – светили сидевшему на веслах остяку в левый глаз, бирюзовые волны несильно били челноку в борт, в море же отражалось синее, чуть тронутое белыми бегущими облаками, небо. Как-то уж слишком быстро бежали облака, и Маюни все чаще с тревогой посматривал в небо.

– Не налетел бы ветер, не принес бы волну. Иначе на берегу ждать придется, да.

– Не придется, – сидевшая на носу Устинья, одернув кухлянку, прикрыла глаза…

Остяку вдруг показалось, что супруга его с кем-то разговаривает. Он догадывался, с кем, и потому не мешал, даже не трогал висевший на поясе бубен, да и некогда было – работал, греб.

Ветер вдруг резко ослаб, а потом задул снова, но уже не так сильно, не тревожно, а, скорее, приятно – холодил нагревшуюся от солнца спину.

Маюни не говорил ни слова, не мешая жене общаться с духами, Устинья же, успокоив ветер, погрузилась в свои – не очень-то веселые, но и не особо грустные – мысли. Татарская пленница, дочь разоренного и опозоренного Строгановыми боярина из сгинувшего в лихую годину опричнины рода, Ус-нэ хорошо понимала, что особого спокойствия там, куда они плывут, не будет. Печора-река, конечно, не строгановская вотчина, но все же близко, слишком близко. Да и кто знает, может, Строгановы уже наложили на Пустозерский острог свои жадные руки, и тогда… Правда, кто сможет узнать в супруге лесного охотника испуганную боярскую девочку? Лет-то сколько прошло. А, впрочем, не так уж и много. Это в колдовской земле казалось – с десяток годков пролетело, не меньше, а на самом-то деле – всего-то три года! Три! На Пустозерье-то еще и знакомые могут встретиться – по той, прежней, жизни, знакомые – приказчики, купцы, мореходы. Узнает кто, донесет?! Будет уже спокойствие. Строгановы памятливы и мстительны, как все богатеи – мелочны и жестокосердны.

Нет, на Печоре-реке лишь пересидеть, в лесах заимку сладить, а потом… потом – в Архангельский городок, поселиться, у воеводы тамошнего разрешения испросить, поставить избу. Золота, слава богу – с избытком. Выходит, не зря все, не зря… Однако – честно сама себя признавалась Устинья – злато это что-то вовсе ее не радовало, точнее, не так радовало, как вроде должно было бы. Будто украли они это золото, приобрели не по праву. Да и сам идол – надменный, страшный – словно бы насмехался: мол, подождите, поглядим еще, как все сложится – так, как надобно вам… или мне!

Ус-нэ чувствовала исходящую от божка опасность, но старательно гнала свой страх – дурацкий, притянутый за уши. Ну, подумаешь, идол! Просто – золота кусок.

К тому же, если что – помогут Белый олень и важенка. Те самые, что приходили всегда, с тех пор, как Ус-нэ побывала в сверкающем мире смерти, там бы и осталась навсегда, кабы не Маюни. Маюни… муж. Пожалуй, это куда лучше, нежели какое-то там золото. Любит! Уж с таким-то супругом с голоду не пропадешь, другое дело, сможет ли он жить в городе, среди множества людей? А сможет! Никуда не денется. Будет себе по лесам шляться, охотиться, а на ночь – домой! В родную избу… да что там в избу, на столько злата можно и настоящие хоромы справить! Двор постоялый открыть или какое купеческое дело завести. Там поглядим, посмотрим, сообразим. Деньги деньгами, но всякому малому человеку следует к какому-то большому прибиться – так и безопаснее и сытнее, одного-то всякий обидеть может. А кто в Архангельском городке главный? Воевода. Ему и челом бить, ему и подарок – божка этого разменять на гульдены да дукаты, на серебришко мелкое. Челом бить, а там…

Девушка неожиданно озорно улыбнулась, да, скинув кухлянку, зачерпнула горстью воды, брызнула на супруга. Тот обернулся:

– Ой! Ты что разделась-то?

– А жарко! И ты, милый, кухлянку сними. Постой, помогу лучше.

Подбежала – голая по пояс – сдернула с мужа оленью рубаху, погладила по плечам.

– Ах, моя милая!

Юный остяк бросил весла, повернулся к жене, обнял за бедра, целуя в пупок. Потом потрогал руками тяжело вздымавшуюся девичью грудь, застонал, закусил губы, стаскивая с верной супруги узкие оленьи штаны, бросил на дно челнока шкуру…

Теплые лучи солнца золотили белое тело Ус-нэ, ее стройные бедра, высокую грудь с темно-розовыми твердеющими соками, кои Маюни тут же принялся покрывать поцелуями, чувствуя, как ударила в голову кровь. Устинья прикрыла глаза, с трепетом отзываясь на ласки и ощущая жгущий внизу живота жар. Раздвинув колени, она притянула мужа к себе, выгнулась и тяжело задышала, устремляясь душой в чистое и высокое небо.

Лишь колыхался челнок. То ли от волн, то ли… Нет, скорее, от волн – похоже, вновь поднялся ветер, развернувший суденышко поперек.

– Сейчас, милая…

Приподнявшись, Маюни схватил весло и вдруг замер. Позади челнока, в полете стрелы, высилось неизвестно откуда взявшееся судно, огромный, куда больше струга, корабль с узорчатой, словно боярские хоромы, кормой, и белыми, в два ряда, парусами на трех высоченных мачтах!

– О, великий Нум-торум! – потянувшись к бубну, с удивлением прошептал остяк. – Это еще что за чудо?

Глава 2

Веселье в Хойнеярге

Весна 1585 г. П-ов Ямал

Дом главного колдуна славного города Хойнеярга старого Еркатко Докромака располагался невдалеке от храма мужского бога и представлял собой не какую-нибудь там хижину, а вполне просторное жилище, крытое тонко выделанной шкурой нуера. Зубастый череп хищника был укреплен над входными воротами, выполняя функцию оберега, дюжина имевшихся в доме покоев-комнат выходили в большую овальную залу с шестью колоннами из мощных стволов лиственницы, привезенной из далеких южных земель. Свет в залу попадал через круглое отверстие в крыше, в случае дождя закрывавшееся прозрачной паволокой из крыльев стрекоз, впрочем, с дождем Еркатко умел неплохо справляться – как-никак колдун, и все его за то уважали. Пусть даже в Хойнеярге только, так ведь и город-то не маленький, огромный – целых пять тысяч душ, этакое-то многолюдство!

Покровителем города считался веселый бог Хоронко-ерв, в честь которого частенько устраивались праздники-карнавалы – с пьяным весельем, песнями, танцами веселыми девками, уж никак не обходилось без них. Праздники привлекали в Хойнеярг множество гостей, не только из близлежащих селений, но и из самой столицы. Правда, некоторым столичным гостям Еркатко Докромак был все же не очень-то рад. Вот как сейчас…

Вытянув ноги, старый колдун задумчивости возлежал на ложе, две юные наложницы в набедренных повязках и в ожерельях из перьев чесали ему пятки специальными заговоренными палочками из самшита, что, по мнению колдуна, было совершенно необходимо для сохранения телесного здоровья и поддержания твердости духа. Полуголые рабыни исполняли свое дело старательно, посматривая на своего господина с плохо скрытым страхом – Еркатко Докромак слыл человеком веселым, только вот веселье его было несколько определенного склада.

– Сильнее, сильнее чеши! – отвлекшись вдруг от своих мыслей, колдун с неудовольствием посмотрел на ту невольницу, что сидела слева.

Девушка вздрогнула, нажав на палочку с такой силой, что та не выдержала и с треском сломалась.

– Ну вот, – погладив лысую голову, огорченно промолвил старик. – Всегда так! Экие нерадивые мне достались помощницы. Подь сюда, дура!

Девушка поднялась с колен, встала – худенькая, даже можно сказать, тощая, с недавно оформившейся пухленькой грудью.

Колдун больше с нею не разговаривал, усмехнулся, пробормотав заклинание, подчинившее несчастную девушку своей злобной воле. Повинуясь приказу колдуна, юная рабыня дернулась и, сорвав с себя набедренную повязку, склонилась, упершись руками в колонну. Старец поднялся с ложа, похотливо погладив невольницу по спине, потом вдруг отошел, уселся, глянул на вторую девчонку, ударил колдовским словом. Та – тоже худенькая, только ростом чуть выше первой и с не такой крепкой грудью – послушно побежала за колонны, сняла висевшую на стене плеть и, подойдя к незадачливой своей подружке, с размаху ударила. Раздался сдавленный крик, наложница стегнула еще раз, и еще…

– Да кто так бьет? – вскочив с ложа, издевательски воскликнул колдун. – Дай сюда плеть! Смотри… вот как надо!

Он ударил с оттяжкой, умело и удовольствием, так, что едва ль не фонтаном брызнула кровь. И тут же ласково погладил нечастную по плечу, протягивая ей плетку:

– А теперь ты попробуй… Вспомни, как она только что тебя била, и не стесняйся. Ну!

Теперь наложницы поменялись. Девушка с окровавленной спиной хлестала свою плачущую напарницу с такой силой, что Еркатко довольно потирал руки и хохотал, а потом, развалившись на ложе, вытянул руки:

– Ну, идите теперь ко мне обе! Да смотрите, будьте нежны и ласковы, а ежели выйдет, как в прошлый раз, то я вас…

Рабыни быстро стащили с колдуна одежду, обнажив старческую кожу, желтую и сморщенную, как брюхо беременной самки волчатника. Старый похотливец довольно засмеялся, показав такие же желтые, как и кожа, зубы, вытянутое, как морда волчатника, лицо его засияло блаженством и похотью, колдун тяжело засопел, схватил одну из наложниц за волосы, и вдруг…

– К тебе славный вождь Та-Ертембе, мой господин. Говорит – по важному и неотложному делу.

– Пусть подождет! – рыкнул старик. – Хотя… Ладно.

Еркатко махнул рукой – все равно любовные игрища были уже безнадежно испорчены. Ладно, в следующий раз, быть может – вечером, ночью… Тем более хитрый старец хорошо представлял себе, зачем именно явился военный вождь. Верно, все по тому же делу, что с недавних пор тревожило и самого колдуна.

– Скажи вождю – я рад его видеть! – милостиво кивнув слуге, Еркатко Докромак накинул на узкие плечи накидку и цыкнул на дев. – Прочь пошли, пиявки! Ежели и вечером такими вялыми будете – скормлю вас Священному дракону. Как раз ему подойдете, нуерихи тощие, дракон-то наш косточки погрызть любит.

Рабыни испуганно переглянулись и тут же убежали прочь, едва не столкнувшись с вошедшим в залу вождем – высоким мосластым мужчиной лет сорока с круглым и плоским, как блин, лицом, испещрённым многочисленными шрамами и татуировками. Такие же рисунки, изображавшие славные победы и толпы униженных пленников, покрывали и руки, и грудь вождя, виднелись из-под короткой нерпичьей куртки, богато расшитой речным жемчугом и причудливыми раковинами с далекого побережья. Волосы на голове сего славного воина дыбились причудливыми рогами могучего трехрога, к поясу была прицеплена нефритовая палица с изящной, отделанной золотом рукоятью.

– Рад видеть тебя, славный Та-Ертембе!

К приходу высокого гостя Еркатко Докромак переместился с ложа в высокое кресло, подле которого стояло еще одно такое же, правда, чуть ниже.

– Садись, садись, славный воин, угощайся, ешь, пей, что душа пожелает.

– Хороший у тебя столик, уважаемый Еркатко, – усаживаясь, Та-Ертембе скосил глаза на четырех обнаженных дев, стоявших на коленях, упираясь руками в пол, так, что их напряженные спины являли собой столешницы с яствами в золотых блюдах.

– Они что же, вообще не шевелятся? – удивился вождь.

– Не шевелятся. И не говорят. Я велел вырвать им языки, – спокойно пояснил колдун. – Так что мы с тобой можем спокойно обсуждать все дела. Ты ведь, славный Та-Ертембе, пришел поговорить со мной о визите столичного гостя?

Вождь покивал головой:

– Тебя не обманешь, почтеннейший Еркатко! Именно за этим я и пришел – решить, что нам всем делать. Зачем явится гость? Кто он, откуда?

– Посланец Великого Седэя, надо полагать, – старик скромно прищурил глаза. – Зовут его Хасх-Веря, колдун третьей степени посвящения.

– Третьей степени? – презрительно скривился гость. – Всего-то!

Еркатко нахмурился:

– Не забывай – это столичная степень! Хасх-Веря силен и умен, в Седэе ему доверяют.

– Иного б и не отправили.

– Это верно, верно. Так! – старый колдун понизил голос до свистящего шепота, похожего на шипенье ядовитой змеи. – Он послан посмотреть, приглядеться, а потом – доложить. А доложить, скажу тебе, славный Та-Ертембе, можно всяко.

– Так, может быть, мы устроим ему…

– Достойный прием – это само собой, – согласно покивал Еркатко. – Пышный, но вместе с тем – скромный. Пусть знает – мы здесь не просто сами по себе живем, но еще и стараемся править, как надо всем. Все для блага славных богов и наших жителей! Вот главная наша забота. А что жители?

– Жалуются, мой уважаемый друг, – вождь шумно вздохнул. – Фонтан, что у храма Хоронко-ерва, говорят, так и не сделали, так мертвым и стоит. А зачем им фонтан? Воду-то все берут из озера.

– Фонтан – для красоты и славы богов, – подняв костлявый палец, наставительно заметил старец. – Можно, конечно, заставить воду и так бить, без всякого ремонта – но только на время, на время только. Тем более, посланец сразу почувствует колдовство. И что скажет?

– Что?

– Что мы пускаем ему пыль в глаза, вот что! А нам это надо?

Гость почесал затылок:

– Так что же, лучше совсем не делать фонтан?

– Да нет же, мой славный друг, делать! – с неожиданным хохотом воскликнул колдун. – Вот прямо сейчас и делать, ты скажи ремесленникам – пусть делают основательно, не торопясь, чтоб приезжий гость видел – власти города – мы! – стараются, не отвлекаясь даже на высоких визитеров.

– Умный ты человек, Еркатко! – Та-Ертембе хлопнул в ладоши и потянулся к высокому золотому кубку, что стоял как раз меж лопаток одной из столешниц-дев. – А еще можно велеть менквам посыпать дорожки к храмам и дому девичества красивым белым песком.

– Не можно, а нужно, мой славный друг! Я скажу помощникам, они пригонят спинокрылов – возить песок. Только вот менквов лучше бы не надо – больно уж они вонючие. Пусть песок рассыпают мускулистые юноши и красивые юные девушки, это будет радовать взор нашего высокого гостя!

– Да, но они могут не согласиться! – скривив губы, возразил вождь. – Скажут: что мы, рабы? Менквы?

– Согласятся, друг мой, – колдун успокаивающе махнул рукой. – Я-то на что?

– Ох, прости, мой великий…

– Ладно, ладно, выпьем-ка лучше ягодного вина, это хорошее, малиновое.

– Так малина ж еще не созрела!

– У кого как, мой друг, у кого как.

Еркатко самодовольно прищурился, с удовлетворением ощущая пелену зависти, исходящую от гостя. Все правильно, все так и должно быть – простые людишки (даже военные вожди) должны завидовать могуществу колдунов и знать свое место.

– Да что там говорить про наших жителей! – сделав долгий глоток, усмехнулся колдун. – Живут, ни в чем горя не зная. Жируют просто за наш, колдовской, счет! Безопасно: обереги по всем дорогам поставлены – никакой враг не пройдет, сытно – каждый день помощники мои зверье да птицу пригоняют на мясо – свежуй, вари, жарь! Никто не голодает, врагов нет…

– Ты забыл о белых варварах, святейший колдун, – хмуро напомнил гость. – Они сильны и опасны.

– Белые варвары? – Еркатко громко расхохотался. – А где они есть-то? Сидят на своем островке в промозглом море, не смеют и носа высунуть.

– Однако и войску Великого Седэя оказалось не под силу их выкурить.

– А зачем их выкуривать?! Зачем войско слать? – азартно возразил старец. – Лучше наслать болезни, мор, голод. Сами и убегут… кто жив останется.

– Болезни, мор? А ведь верно.

Та-Ертембе уважительно хмыкнул: при всех своих недостатках, старый колдун изрекал иногда весьма умные мысли, хоть частенько и вел себя, как полный дурень. Ну, последнее, верно – старческое.

– Эх, имел бы я вес в Великом Седэе, – продолжал бахвалиться колдун. – Давно бы белых варваров выгнал. Давно бы!

– Так, может быть…

– Не может! Слушать меня там никто не станет. Не потому, что задумка моя плоха, плох я сам – тем уже, что не родился и не живу в столице.

Та-Ертембе снова крякнул: опять его почтеннейший собеседник высказал мудрую мысль! Да-а, не такой уж он дурак, каким иногда кажется. Сам-то вождь, кстати, насчет столицы точно так же думал.

– Думаешь, славный мой друг, я не знаю, почему посланец едет именно к нам? – брызжа слюною, распаленно продолжал старик. – Не знаю, кто донес? Не только на меня – и на тебя… на всех нас.

– Доносчик?!

– Доносчица! – Еркатко Докромак одним махом опрокинул кубок с вином. – Есть тут у нас одна обиженная, думаю, ты уже догадался, о ком я.

– Неужели… – вождь похлопал глазами. – Осмелюсь предположить, неужели это старая Эрве-пухуця?!

– Именно так, друг мой! Эта ведьма совсем спятила на старости лет, дома девичества ей уже мало, власть подавай!

– От баб все зло, – кивнув, убежденно промолвил гость. – Особенно от старых баб, никому уже не нужных. Вот и злятся – власть им подавай. А баба во власти, как нуер среди речных рыб – всем плохо. Так что, старуха Эрве всерьез захотела властвовать? Меня и тебя собой подменить? Ничего у нее не выйдет! Хоть тысячу раз донесет.

– С властью-то – да, не получится, – старец согласно кивнул. – Не было еще никогда такого позора – бабу во власть ввести. Но вредить-то она – вредит! Гадит!

– Так ее бы…

– Не время! – с шумом выдохнул Еркатко. – Кто знает, какие у нее покровители в Седэе? Боюсь, вполне могущественные, вот так-то, мой славный друг.

– Так что же нам делать? – растерянно спросил гость.

– А ничего! – дернув головой, колдун хрипловато рассмеялся. – Просто ждать. Приедет посланец – встретим, покажем все, что хочет видеть, все по-честному покажем, безо всякого колдовства – заклинанье он враз почует. Пусть видит – мы с тобой приличные люди, все о жителях, не о себе, печемся, трудимся во их благо и на славу Великого Седэя не покладая рук. Никаких безобразий не устраиваем! А то доносят тут некоторые…

– А что доносят? – заинтересовался вождь.

Колдун отмахнулся:

– Да так. Врут всякое. Так я к чему – подождем, когда посланец уедет, а потом, чуть погодя, и займемся старой Эрве-пухуця. Чую, надо ее из дома девичества выживать, не к добру такая наставница.

– Колдунья Эрве-пухуця – в доме девичества главная, – задумчиво повторил гость и, скосив глаза на столешниц-дев, негромко спросил: – А?

– Завтра же велю скормить их священному Дракону, – хмыкнув, заявил старик. – Нет! Сегодня же. Нет, нет – здесь мы можем говорить совершенно спокойно, мой друг.

Та-Ертембе не отрывал взгляда от «столешниц»:

– А если посланец спросит – откуда у тебя эти рабыни? Это же не менквы, наши.

– Клятвопреступницы, воровки и лица, ругающие власть и поносящие богов! – усмехнулся Еркатко. – Из милости я их себя пригрел, из человеколюбия. По уму – так давно надо отдать всех дракону.

– Вот-вот, – неожиданно поддакнул вождь. – Посланник тебе именно это и скажет.

– Думаешь?

– Уверен, мой друг! Избавился бы ты от всех своих наложниц… хотя бы на время.

– Избавлюсь, – хмуро махнув рукой, Еркатко Доромак вдруг просиял улыбкой. – Скажи-ка мне, любезнейший вождь, давно ль ты пробовал брагу, что варит из волчьих ягод распорядитель гостевого дома некий Гардатко Истой? Вот уж, скажу тебе, пойло!

– Слыхал про Гардатко Истоя и бражку его, – уклончиво ответствовал гость. – Правда, пробовать еще не доводилось.

Вот тут вождь соврал – и старый колдун это сразу почувствовал – пил, стервец, а как же! Только никак не хотел признаваться – бражка Гардатко Истоя считалась напитком предосудительным, слишком уж крепким – для простонародья разве что.

– Ничего, сейчас ее принесут, люди к Гардатко уже посланы, – Еркатко подмигнул гостю. – Надо хоть чем-то себя нынче порадовать.

– А не…

– Не! Мы ж немножко.

– Немножко – это можно, – охотно согласился воин. – А столик твой я б на твоем месте обязательно дракону кормил, уважаемый.

– Скормлю, друг мой! Сказал же – скормлю.

Чуть колыхнулась теплая пелена воздуха. Неслышно выскользнула из-за колонн фигура в бесформенной – до самых пят – хламиде, поклонилась, шепнула что-то.

– Доставили уже? – оживился колдун. – Вовремя. Ну, так чего ж ты ждешь? Неси!

Неслышный слуга тотчас же удалился и сразу вошел обратно, неся на золотом подносе изрядных размеров кувшин с запотевшими боками.

– Холодненькая, – облизнулся вождь. – Эх!

Член Великого Седэя, колдун третьей степени посвящения великомудрейший и целомудреннейший Хасх-Веря был не особо доволен полученным нынче заданием. Проверить каких-то там местечковых властителей, колдуна и военного вождя из провинциального, забытого всеми богами городишка – невелика честь! Да не просто проверить, а по доносу некой Эрве-пухуця, старой знакомой одного их влиятельных членов Седэя, от чьего слова зависло многое, слишком многое, чтобы Хасх-Веря отнесся к поручению спустя рукава. Нет, проверить надо было как следует. Не то чтобы носом землю рыть в поисках различного рода злоупотребления, но и не закрывать глаза, во всем разобраться, обо всем доложить Седэю толково и обстоятельно, подтвердив тем самым свою услужливость и компетентность. Выполнить поручение добросовестно, пусть оно и несколько не по чину, а уж там вполне можно было рассчитывать и на ответную благодарность… может быть. А, может, и нет – в Седэе нынче такие тварюги собрались – только держись. Нуеры бесхвостые! Отрыжки драконьи! Гнилозубы!

Сдержав ругательный порыв, колдун придержал летучего ящера, на шее которого и расположился без особых удобств, не считая седла да богато украшенной сбруи. Позади и рядом летели еще шестеро таких же небесных всадников, безмолвно сопровождавших посланца Великого Седэя. Всего шестеро. Больше для почета – пусть, сказать по правде, и недостаточного – нежели в целях безопасности. Кто осмелится понять руку на колдуна? Хотя, если брать тех же белокожих варваров, то… Нет, те пока сидели у себя на острове тише воды, ниже травы… правда, с севера, из городов безголовых тотемников, дошли тревожные слухи о появившихся там белых разбойниках… во всем слушающихся некую колдовскую деву, прекрасно знакомую Хасх-Веря. Митаюки-нэ – ну кто еще там мог быть-то? Хасх-Веря чувствовал ее чары. Раз Митаюки держит варваров под контролем, значит – все не так плохо, несмотря на многочисленные жалобы старост разоренных селений. Да и нуер с ними, со старостами, какая Великому Седэю разница, кто будет управлять тамошними городками? Правда, Митаюки – женщина, а женщины не должны править. Разве что – в виде исключения, с высшего соизволения Великого Седэя. Но пусть пока пребудут с ней боги, с Митаюки, север – далеко, и тамошние жители – сплошь необразованная и тупая деревенщина, поклоняющаяся скотам – утонченным столичным колдунам мало интересны. Куда меньше, чем тот же Хойнеярг, чтоб ему провалиться! Ах, проклятые деревни! Когда же, когда сыщется хоть одно настоящее дело! Не война, нет, упаси боги. Какое-нибудь не очень опасное, но важное поручение, в достаточно крупном городе, где можно сделать имя. Можно ли сделать имя в Хойнеярге? Весьма сомнительно, хм. Хотя, при определенных обстоятельствах, наверное…

– Прилетели, господин, – мысленно доложил один их сопровождающих. – Вот город, а вот – гостевой двор. Туда и сядем?

– Нет.

Хасх-Веря, наклонив голову в неизменном черепе-маске, с вялым любопытством рассматривал раскинувшийся на большом острове, окруженный синими волнами озера, город, с красивым, крытым позолоченной крышей храмом местного веселого бога Хоронко-ерва. Другой храм, с мертвой головою дракона, был все же главный, символизирующий мощь и величие хмурого мужского бога, коего в каждом селении именовали по-разному, а истинное же его имя не дозволялось знать никому, кроме особо посвященных жрецов – членов Великого Седэя. Бог плодородия и войны, бог мужской силы и смерти! Золотой идол был надежно укрыт внутри вытянутого в длину храма, мертвой драконьей головой выходящего воротами на главную городскую площадь, а хвостом тянувшегося к дому молодых воинов.

– А где проживает славный Еркатко Докромак, местный колдун? – осматриваясь, уточнил на лету посланник.

– Вот его дом, с блестящей крышей, – сопровождающий почтительно указал рукою.

– Что это – золото? – изумился колдун.

– Нет. Хорошо выделанная кожа нуера.

– Да-а… А дом-то немаленький, – про себя хмыкнул посланец. – Этот Еркатко Докромак, я вижу, от скромности не умрет. Туда и садимся! Вон, прямо во двор.

– Но, господин…

– Я сказал – вы исполнили.

– Слушаюсь, великий господин!

Бросив ящера вниз, сопровождающий спикировал во двор первым, за ним приземлились еще двое, остальные же продолжали кружить в небе – для почета и так, на всякий случай.

Мысли местной охраны и слуг многомудрый Хасх-Веря заблокировал, еще находясь в воздухе – чтоб не рыпнулись, раньше времени не доложили. В результате и охранявшие дом воины, и слуги застыли недвижными идолами – даже глазами не хлопали от удивления, лишь тупо смотрели вперед, да столь же тупо отвечали на задаваемые посланцем вопросы.

– Хозяин? Чей хозяин – наш? А-а-а… Он там, дома, в зале. Не, не один, с гостем. Почтеннейший военачальник славный господин Та-Ертембе изволил еще с утра припожаловать.

– Ага, военный вождь, значит, в гостях? – Хасх-Веря прислушался к доносящимся из дому воплям. – То-то я и смотрю, вернее сказать – слышу. Что ж, пойду, погляжу. Вы будьте здесь! – обернувшись, приказал он сопровождающим. – В дом никого не пускать, и самим не входить без моего зова.

Как обычно, ссутулившись, посланник Великого Седэя спокойно вошел в дом, привычно отключив заклинанием обереги – справился с ними шутя, чай, не столица! Вошел, пошел на вопли и, заглянув залу, в изумлении хлопнул глазами!

Много чего на своем веку повидавший, почтеннейший Хасх-Веря, конечно, предполагал, что местные владетельные господа у себя дома могут развлекаться, как их душенька пожелает, но чтоб тако-ое! Да еще зная о скором прибытии высокого гостя!

Было чему удивляться, было и на что посмотреть. Самые уважаемые люди города – великий колдун и военный вождь, голые, в чем мать родила, сидели верхом на таких же голых девках, ползавших по полу на карачках и, подгоняя «дракониц» пятками, с веселыми воплями мутузили друг друга молодыми побегами папоротника, верно, приготовленным поваром для супа. При этом – подбадривали себя самыми гнусными словесами и откровенно святотатствовали, поминая всуе многих достойных богов.

– А вот, клянусь задницей Хоронко-ерва – поистине добрый удар, не так?

– Добрый? Х-хо! Да как бы не так, уважаемый друг мой! Разе это копья у нас? Настоящее копье должно быть крепким, как детородный орган великого мужского бога, а это… Это не знаю и что.

– Да-да, копья-то наши квелые… как мысли Великого Седэя!

– А вот я сейчас тебя, друг мой! Ого-го! Вперед, вперед, вперед! Поскакали, у-у-у!!!

– Подгони-ка свою драконицу, мой славный соперник!

– Сейчас… погоню. Пощекочу ей палкою между ног!

– Хо-хо-хо!

– Ха-ха-ха!

– Хэк!

Хасх-Веря громко хлопнул в ладоши, сотворив весьма сильное заклинание на покой. Непростой был наговор, но весьма действенный, быстрый, правда, для его действенности нужен был амулет из кожи волчатника, настоянный на крови двенадцати девственниц. Такой амулет, многократно усиливающий любое заклятье, у посланника Великого Седэя был – волею пославших. И сила его оказалась на высоте: не успел еще нежданный гость решить – напустить на себя непреклонную суровость или, наоборот, посмеяться – как оба бесшабашных «всадника» замертво свалились на пол. Так же полегли «драконицы».

– А хорошо в сем краю диком живут! – поглядев на сопящих дев, ухмыльнулся посланник. – Весело! Ни в чем себе не отказывают. Вино вон пьют… брагу.

По-хозяйски усевшись в кресло, посланник Великого Седэя потянулся было к кувшину… понюхал… и, тотчас же отдернув руку, вытащил из-за пазухи оберег. Обычный – даже у самого захудалого сельского колдуна при себе – лист болиголова, заговоренный на чужую порчу и сглаз. Листок на глазах увял, едва поднесенный кувшину.

– М-да-а, друзья мои, – Хасх-Веря задумчиво покачал головою. – А брага-то ваша – порченая!

Оба пришли в себя лишь ближе к ночи – и старый колдун Еркатко Докромак, и его гость, славный военный вождь Та-Ертембе.

– Ну, здравствуйте! – издевательски бросил им посланник. – Как спалось?

– Ой! – Еркатко обхватил руками свой голый череп и что-то пробормотал, как видно – заклинание от головной боли.

Махнул рукой и сторону вождя – тому тоже требовалась срочная помощь. А уж после этого оба – и хозяин, и гость – удивленно воззрились на посланца:

– А ты… а вы…

– Я – Хасх-Веря, посланник Великого Седэя, – скромно представился колдун.

– А-а-а!

– Да-да, это именно меня вы и ждали. Весьма, кстати, своеобразно, хотя и довольно весело, надо сказать. Представляю, как будут хохотать члены Великого Седэя!

Посланец произнес эти слова вроде бы как шутя, однако темные, глубоко запавшие глаза его оставались холодными, злыми.

– Так это все брага, – попытался оправдаться старик Еркатко. – Ну, Гардатко Истой, ну, я тебя…

– Гардатко Истой, я так понимаю, распорядитель здешнего гостевого дома, – холодно уточнил Хасх-Веря.

– Да, так. А еще он…

– Прислал вам эту брагу, – посланник нахмурился. – Только не говорите мне, что это он ее заговорил!

Хозяин дома удивленно моргнул:

– А что? Брага была заговорена? Но как же…

– Вот и я гадаю – как это вы этого не почувствовали? – качнув головою, усмехнулся высокий гость.

– Но мои обереги!.. – Еркатко Докромак встрепенулся, вскочил, убежал за колонны. – Что за дела? И этот оберег целый… И здесь. Ни один не завял! Какая порча?

– Очень умело напущенная. Кем-то умным, вашим, кстати, врагом.

– Эрве-пухуця?

– Нет, вряд ли это старуха. Впрочем, рад, что вы ее открыто признали врагом. Догадались…

– Погодите-ка, уважаемый Хасх-Веря… – старый колдун вновь убежал за колонны и вернулся уже с оберегом – обыкновенным кленовым листом, заговоренным на порчу.

Помяв лист в ладони, Еркатко Докромак прижал его к кувшину. Лист оставался такой же, какой и был – свежий, зеленый.

– Хм, – озадаченно покачал головою старик. – Какой же тут наговор?

– А вот посмотрите-ка!

Высокий гость вытащил свой болиголов-оберег, уже воспрянувший было… но тут же снова увядший, едва только колдун провел им над кувшином с брагой Гардатко Истоя.

– О, великие боги! – воскликнул Еркатко. – Клянусь семью дочерьми Сиив-Нга-Ниса, здесь какое-то сильное колдовство!

Хасх-Веря покровительственно улыбнулся:

– Не только сильное, но еще и очень тонкое, незаметное для твои оберегов. А ты ведь не последний колдун, уважаемый!

– Да уж, – приосанился старик. – Не из последних. Однако оберег… да-а-а… Вот так Гардатко!

– Думаю, хозяин гостевого дома тут ни при чем, – посланец почмокал губами. – Он что – колдун?

– Нет, но старуха Эрве-пухуця…

– Не могла! – рассерженно прикрикнул Хасх-Веря. – Разве ты, уважаемый, не чувствуешь, что это мужское колдовство? Сильное, тонкое, хитрое! Не-ет, ведьмы на такое не способны. Ищи недруга среди мужчин… И это должен быть молодой колдун, наглый и сильный! Который за что-то тебя невзлюбил.

– Да нет у меня врагов среди колдунов, – подумав, неуверенно промолвил Еркатко. – Завистники – да, есть, но чтоб враги… Тем более наделенные такой силой.

– Значит, надо искать этого колдуна, коль ты его не помнишь, – посланник Великого Седэя саркастически хмыкнул.

Сейчас его занимало не столько глупое положение, в котором очутился здешний великий колдун, а то – кто в том был виноват, кто приложил руку. По всему выходило – этот неизвестный обладает недюжинными способностями, коих, правду сказать, и сам-то Хасх-Веря вряд ли бы заметил, и его обереги остались бы бессильными, коли б не амулет Великого Седэя. Заговоренная кровь двенадцати девственниц, умерщвленных зубами дракона, обладала великой силой. Если б не она…

Посланник чувствовал – этого неизвестного колдуна надо обнаружить, отыскать во что бы то ни стало – ибо пока по каким-то причинам тот имел намерение таиться, а потом… Кто знает, что у него на уме? У колдуна, обладающего столь дивной силой! Найти, привлечь на свою сторону… либо уничтожить всей мощью Седэя!

– Говоришь, брагу доставили со двора Гардатко Истоя? – еще раз уточнил Хасх-Веря. – Ты, уважаемый, всегда у него берешь?

– Ну, допустим, не всегда. – Старик нахмурился, но тут же изобразил на желтом лице улыбку. – Но довольно часто.

– И об этом многие знают?

– Ну… не думаю…

– Знают! – хлестко бросил гость. – Значит, там, у Гардатко, и надо искать. Тихо! Сидеть! Сам пойду… ты же, уважаемый, и ты, славный вождь – вы оба будете оказывать мне всю необходимую помощь.

– Да мы… Да ты только скажи!!!

Оба высших правителя города разом пали на колени, вверяя свою судьбу в руки высокого гостя. Такая покорность посланцу понравилась, причем Хасх-Веря четко чувствовал всю ее искренность. Эти люди клялись в верности на полном серьезе, без дураков, да еще как клялись! Именем мужского бога, и именем повелителя смерти Темуэде-ни, семью дочерьми могучего Сиив-Нга-Ниса и Хозяином Священной Березы, что всякий раз спасает мир от неминуемой гибели.

– Потом поговорю с вами, – устало зевнув, махнул рукой Хасх-Веря. – Приготовь мне покои, кислое питье и постель, уважаемый Еркатко Докромак.

– А…

– А все остальное будем делать завтра. Так что, до завтра, мои верные друзья.

Посланец Великого Седэя мог быть доволен – порученное ему дело исполнилось сразу, можно сказать едва только вошел. Теперь можно было смело давать отчет о том, что неизвестный доброжелатель – старая Эрве-пухуця – прав, то есть – права – моральный облик городских властей Хойеярга оставляет желать много лучшего, и по-хорошему бы стоило их сменить и казнить, другим в назидание, чтоб так уж сильно не наглели, великих богов и Седэй последними словами не честили бы, не поносили. Будь на месте Хасх-Веря кто другой, он так бы и сделал, чем вызвал бы похвалу Великого Седэя… и все. Но вот Хасх-Веря все же был умудрен не столько годами, сколько практическим опытом, ибо всю свою сознательную – на службе Седэю – жизнь провел не столько в столице, сколько – с различными поручениями – в таких вот дырах, как этот Хойнеярг… оказавшийся не такой уж и дырой. Город как город – пять тысяч душ, не столь уж и мало. И его похотливые и склонные к легкому разврату властители нынче преданы Хасх-Веря и будут и дальше исполнять все, что он прикажет. Так зачем же таких людей губить? Пригодятся еще. Вот отыскать бы того колдуна… эх… Хорошо, хорошо, что перед дорогой представители Великого Седэя торжественно вручили посланцу амулет на крови девственниц. Если бы не он… Ладно, еще посмотрим, что там за колдун! Еще потягаемся! С этаким-то амулетом…

В то, что у Еркатко Докромака не было могущественных врагов, Хасх-Веря, конечно же, не поверил, а потому уже с утра пораньше заставил старика вспоминать всех, более-менее подходящих личностей, каким-либо образом от него пострадавших за последние несколько лет.

– Ну-у… – старый колдун задумался, почесал лысую голову. – Те, кто был, тех ж нету…

– А, может, кто и есть? Кто-то такой остался, я ведь чувствую, – Хасх-Веря внимательно посмотрел прямо в глаза собеседнику и, подхлестнув мыслью, повысил голос: – Ну?

– Был один такой, – неохотно припомнил старик. – Енко Малныче его звали, молодой наглец, осмелившийся… За что и был приговорен к казни Великим Седэем, но, нуер бесхвостый, бежал!

– Что-о?! – вот тут-то посланник по-настоящему изумился, хотя, честно сказать, чего-то такого и ждал. – Бежал? Наплевав на волю Седэя?! Действительно – наглец. И как это ему удалось, интересно? Он что, сильный колдун?

– Не сильный, но… Не без способностей, – скрепя сердце признал Еркатко Докромак. – Этот может снахальничать, да. Но… о нем давно ничего не было слышно, говорят – убили.

– Убили? – высокий гость усмехнулся. – Врут. Впрочем, проверим. Где там у вас заведение достойного Гардатко Истоя?

– Я отправлю туда людей!

– Нет!!! – Глаза посланника злобно сузились. – Не посылай. И сам не ходи! И вообще, прежде чем что-то предпринять, советуйся со мной.

– Так и сделаю, уважаемый господин Хасх-Веря! А гостевой дом тут недалеко, на берегу, напротив рощи, что ведет к дому девичества.

– Напротив рощи, говоришь? Угу…

В зависимости от обстоятельств, Хасх-Веря умел напускать на себя любой вид – мог прикинуться могучим воином, выходцем из знатного рода или простолюдином – крестьянином с серпом и даже безродным бродягою. Сейчас же колдун почти не прикидывался, сказался, как есть – чужим.

– Видишь ли, уважаемый, я прибыл сюда на праздник в честь вашего веселого бога…

– О, это ты поспешил, мой господин! – огорченно развел руками осанистый толстяк Гардатко Истой. – Праздник красок Хоронко-ерва у нас еще только через семь дней!

– А что такое семь дней? – рассмеялся посланник. – Это всего семь ночей. Которые, я надеюсь, пройдут весело, можно даже сказать – пролетят.

– Ты, уважаемый, имеешь в виду веселых и ласковых дев?

– Не только их, но еще и твою знаменитую брагу! Не в том ли амбаре ты ее хранишь?

– В том, – трактирщик горделиво проследил за взглядом гостя. – Там хорошо, прохладно. Ты проходи в дом, уважаемый. Сейчас я велю принести.

– Да будут все боги благословенны к тебе и твоему делу!

Вежливо поблагодарив хозяина, посланник прошел внутрь, в харчевню, где, исходя золотистым жиром, уже жарился на вертеле изрядный кусок нежного мяса молодого спинокрыла.

Нет, Хасх-Веря вовсе не подозревал хозяина – ведь тот не был колдуном, а зайти в гостевой дом мог любой. Вот колдун и вошел… Только вот его появления посланник что-то не ощущал, хотя и должен был – даже амулет девственниц не помогал! Неужто и правда этот неизвестный колдун обладает столь могучей силой? Нет, не может быть – силою колдуны все примерно равны, иначе б не было никакого Великого Седэя, а был бы кто-то один – главный!

– Желаешь кисель, господин, или, быть может, ягодного вина? – Гардатко Истой прямо-таки излучал любезность. – Могу провести прямо в покои или присядешь здесь?

– Тут посижу, отдохну, – улыбнулся гость. – И от вина не откажусь, принеси-ка, любезный, кувшинчик.

– Тотчас исполню, мой господин! Может, отведаете жареной рыбки?

– Попозже. Во дворе, под навесом – скамья. Там, пожалуй, и сяду.

– Как угодно, почтеннейший господин, как угодно.

Хасх-Веря не просто сидел – напряженно прислушивался к собственным ощущениям. Если здесь побывал колдун, он должен был оставить след – остатки заклинания на хозяине, слугах или, скажем, привратнике, увядшие обереги и прочие мелочи, кои посланник с удесятеренной силой амулета девственниц почуял бы сразу. Но вот что-то не чуялось. Не было ничего, что ли? Или – неизвестный колдун оказался так силен? Так такого просто не может быть, о наделенном столь необыкновенной колдовской силой человеке давно бы знали… Так в чем же дело? А если…

Представитель Великого Седэя неожиданно хмыкнул и совсем по-мальчишески хлопнул себя по лбу! Ну, конечно же! Нельзя отыскать то, чего нет. Не было здесь никакого колдовства, брагу просто отравили, что-то подсыпали, обошлись без наговора – травками. Кто бы то ни был – он умен и хитер, этого не отнимешь. Явился под видом гостя… Впрочем, почему – «под видом» – именно гостем, приехал кого-нибудь навестить или просто – на праздник. Если так, тогда дело за малым – подробненько расспросить хозяина и слуг: кто у них вчера ночевал… или позавчера, или чуть раньше – в то время, когда варили брагу.

– Брага? – поставив на стоявшую рядом со скамьей бочку кувшин с вином, Гардатко Истой довольно потер руки. – Да уж, брага у меня знатная, не стану скромничать – о том все в городе ведают! Увы, господин, сейчас я ее предложить не могу – вчера только поставлена – во-он в тех кувшинах, в углу – поспеет лишь через три дня.

– В каких-каких кувшинах?

– Да вон, за навозной кучей. Там собака еще.

Хасх-Веря давно уже разглядел большие, вкопанные в землю кувшины, увидел и изрядных размеров пса – пегого, с желтыми подпалинами и оскалом, словно у волка. Пес имел вид вполне недобрый, такой, какой и должен быть у настоящего сторожа. Широкий ошейник из кожи нуера, такой же кожаный ремешок, пасть, усеянная острыми зубами, – чужой к кувшинам не подойдет, тут и думать нечего. Значит, подговорили кого-то из слуг… или самого хозяина? Нет, зачем это ему надо? Влезать в городские интриги доя простолюдина – себе дороже, а Гардатко Истой впечатления идиота не производил.

– Что, господин? Нет, никаких гостей в последнее время не было, ты, уважаемый, первый. Так до праздника масок еще далеко! Вот тогда-то народ и пожалует – всем места не хватит, во дворе спать будут. Так желаете рыбки?

– Гм… а, пожалуй, неси.

Хлебнув терпкого малинового винца, посланник встал со скамьи и неспешно прошелся по обширному двору гостевого дома в сторону кувшинов с поспевающей брагой. Зорко охранявший бражку пес вскинулся и угрожающе зарычал, оскалив желтые зубы.

– Тихо, тихо…

Колдун уже собирался огреть псину заклятьем, как вдруг замер, почувствовав нечто, что давно уже ожидал ощутить. Что-то такое, едва уловимое… кто-то уже заговаривал пса! И остатки заклятье еще оставались, еще не растворились полностью, Хасх-Веря это хорошо чувствовал… благодаря амулету во многом, да. А заклинаньице-то оказалось слабым, так себе, и наложено этак по-ученически старательно, но все равно – слабо. Словно ребенок шалил. Ребенок?

– Эй, хозяин! Ну, где там твоя рыба?

– Несу, господин, несу… Мальчик? Не, нет у меня таких слуг. Был когда-то один, в привратниках, наглый да вороватый бездельник, пришлось его выгнать, да вот завести собаку. Как звали? Нойко. Нойко Дрянная Рука. Так и прозвали за то, что он, поганец, у дома девичества за девками молодыми подглядывал – как купались, и… Нет, господин, где он сейчас, я не знаю. С кем дружил? Да пес его… Живут тут, неподалеку, его возраста примерно… может, с ними и дружил, того точно не ведаю.

Опрашивать окрестных мальчишек Хасх-Веря сам не пошел, вернулся в дом Еркатко Докромака да послал слуг, точнее сказать, колдунов младшего извода, коих, если по уму, еще и колдунами-то назвать было нельзя, так, прихлебатели. Облачком солнце загородить, вызвать град, ветер – не более. Выбрав двоих, помоложе, посланник лично проинструктировал обоих и проследил, чтоб оделись соответствующим образом – попроще, как все. Узкие набедренные повязки, безрукавки змеиной кожи, на шеях – бечевки с оберегами простенькими.

– Упаси вас боги корчить из себя колдунов или бывалых воинов, – наставлял соглядатаев посланник. – Вы – так, мелочь, едва-едва в дом воинов принятая. Приехали на праздник из… нет, не из столицы… хотя – пускай! Больше к вам вниманья от местных отроков будет. Особо не задавайтесь, дружелюбными будьте, вкусных заедок с собой возьмите – угощать будете. Игры еще детские не забыли? Ну, вышибала или еще что…

– Драконов хвост, – несмело промолвил один из парней.

Хасх-Веря несколько опешил:

– Кто драконов хвост? Ты на кого, змеиная голова, ругаешься?

– Игра такая – «драконов хвост», – поспешно пояснил соглядатай. – Кстати, и «змеиная голова» – такая тоже игра есть, это когда встают вместе, а потом разбегаются, и кто последний…

– Да-а, – посланник Великого Седэя озадаченно покачал головой. – Вижу, парни, я в вас не ошибся. Ну, ступайте себе, вечером жду с докладом.

Молча поклонившись, парни ушли. Колыхнулись в дверном проеме циновки.

– Да-а, – снова протянул Хасх-Веря. – Это кого же Седэй мне в помощники определил? Сущих, право слово, детей! Им бы еще в игры играться. Не знаю уж, будет ли толк.

Три дня юных соглядатая Великого Седэя ошивались средь местной пацанвы совершенно зря. Нет, конечно, со многими познакомились, вечерами затевали игры, только вот по существу дела, увы, доложить пока было нечего. Тем не менее Хасх-Веря терпеливо ждал и, наконец, дождался. Один из слуг – молодой Хавюр-та – явившись как-то ближе к ночи, доложил, мол, дружки ему показали одну старую заброшенную хижину с плоской крышей.

– И что в той хижине? – зевая, перебил колдун.

– В хижине ничего такого, мой господин. Все дело в крыше.

– В крыше?

– Парни говорят, с нее хорошо купающихся дев видать.

– Тьфу ты, разрази тебя Сиив-Нга-Нис! Разве ж я тебя о девках спрашивал? Разве за тем посылал? Ах ты бездельник, бесхвостый нуер, вонючая отрыжка трехрога! Да я тебя…

Парень испуганно бросился на колени:

– Не гневайся, господин! Я просто хотел сказать… кое-что узнал ведь…

– Про девок купальщиц узнал, двуног гнилозубый?!

– Про чужака, господин.

– Та-ак… – Хасх-Веря сразу же перестал ругаться. – Что за чужак?

– Не совсем чужак, господин. Старый их знакомый, как зовут, они не говорят пока, – не вставая с колен, быстро промолвил помощник. – Крыша-то от берега далеко, никаких там девок не видно – я это им сразу сказал, так они засмеялись, мол, есть у знакомца их волшебный глаз, точнее сказать – труба, так эта труба далекое близким делает. Знакомец дружков моих новых обещал эту трубу парням на время дать, хоть сам над ними смеялся – мол, девок на том берегу мало, и ходят они не часто, коли б часто – так и он бы пришел взглянуть.

– Хорошо, Хавюр-та! – выслушав, посланник довольно кивнул. – Завтра приведешь меня к своим знакомцам. Пока же ступай отдыхать.

– Слушаюсь, мой господин.

Вновь колыхнулась циновка. Хасх-Веря не раздеваясь улегся на ложе и задумался. Ну, вот оно – похоже, все подходило к концу. Уже завтра в его руках окажется юный отравитель, под воздействием заклинаний новоявленные дружки Хавюр-та сами знакомца своего приведут, покажут… все так…

Нет! Не так! Так – лишь все испортить можно!

Посланник аж вздрогнул, подпрыгнул на ложе. Тот неизвестный колдун – хитер, и колдовство не использовал, опасался, а он, Хасх-Веря, что же, глупее? Прибегнуть сейчас к заклятьям означало бы резко насторожить неизвестного, дать ему понять, что идет охота! Колдовство он почует обязательно – затаится, ляжет на дно, исчезнет. Потом всплывет где-нибудь и незнамо как еще себя проявит. А что скажут завистники в Великом Седэе? А то и скажут – Хасх-Веря, мол, недоглядел, не оправдал доверия, его вина – и амулет на крови девственниц ему зря давали.

Не-ет, не будет того, не будет! С этим колдуном тоньше надо, хитрее. Обойтись, елико возможно, без наговоров да заклятий, без чар. Просто умом, хитростью и грубой силой. Этого уж ни один колдун не почует.

Рассеянно походив по комнате, посланник позвал хозяина. Старый Еркатко Докромак явился сонным, однако с поклоном, да и вообще всем своим видом словно бы говорил: чего изволите?

– Эрвя-пухуця, – напомнил колдун. – Она все еще хозяйка в доме девичества?

– Так, господин. Змея старая, тьфу!

– Хорошо, – гость покивал головой. – Позови-ка ее в гости завтра, прямо с утра. Скажи, кое-кто из Седэя хочет поговорить.

– Старуху?! – неприязненно скривился Еркатко. – Сюда?

– Старуху. Сюда. Я не ясно выразился, мой друг?

– Будет исполнено!

– И собутыльника своего, вождя… как его…

– Та-Ертембе, господин.

– Да, он тоже пусть придет, но попозже, к вечеру. Его воины мне тоже понадобятся.

Заброшенных хижин в Хойнеярге, как и в других, подобных ему, городках, было не так уж и мало. Сир-тя всегда предпочитали общую – почти у всех на виду – жизнь: общий котел, общая трапеза, общие веселье и горе. В хижины приходили только спать, да не особо за дома свои и держались – ежели что (пожар или какая другая напасть) выстроить новое жилье – легко и быстро. Покорные менквы вкопают столы, навесят циновки, покроют пальмовыми листьями крышу – вот и готова хижина, вселяйся, живи да радуйся. Бросали же жилища по разным причинам – кто-то умер, кто-то стал стар, а кому-то и просто разонравились соседи или место. Брошенных домов хватало, иные завалились уже, а в других еще можно было жить припеваючи.

Одна из таких хижин располагалась на западной оконечности острова, невдалеке от моста, рядом с заливным лугом и заросшим высоким камышом берегом, в окружении невысоких, с желтыми листьями, пальм, орешника и кленов. Вплотную к дому росли колючие густые кусты черной и красной смородины и крыжовника, видать, прежний хозяин любил побаловать себя ягодами.

Опальный колдун, изгой Енко Малныче тоже не отказывал себе – ел горстями, да вспоминал иногда верного друга – яйцеголового ящера Ноляко, ныне пущенного на вольный выпас в непроходимую чащу. Ноляко тоже любил смородину, вот полакомился бы.

– А, вон ты где, – откинув легкую травяную циновку, в дверном проеме появилась стройная красавица Сертако-нэ, бывшая при колдуне то ли женой, то ли наложницей, то ли просто верной подругой.

Зеленоглазая, с рыжевато-черными, распущенными по плечам волосами, Сертако, в одной набедренной повязке и короткой безрукавке из тонкой кожи важенки, выглядела сейчас столь аппетитно, что Енко едва не подавился ягодами, и это несмотря на то, что буквально только что провел с любимой бурную и жаркую ночь.

Что же говорить о других, о двух учениках колдуна-изгоя, молчаливом и вечно хмуром Ясавэе из далеких северных крав и местном мальчишке Нойко по прозвищу Дрянная Рука. Ясавэй-то еще сдерживался, стеснялся, а вот Нойко… тот глаз с полуголой девчонки не сводил, облизывался да чесал загорелый живот.

– Повезло нашему господину, да-а!

– Нойко, Ясавэй, – махнув рукой Сертако, Енко Малныче выбросил ягоды и подозвал обоих. – Что там с Еркатко?

– Все, как ты и думал, господин! – выпятив тощую грудь, гордо доложил мальчик. – Оба – и старый хрыч, и этот дурак вождь, ужрались так, что совсем стыд потеряли, принялись на голых девках скакать, да меж собой биться…

– А ты откуда про то знаешь?

– Все слуги видели. Рассказывали – обхохочешься. Хорошая трава оказалась, хозяин!

– А кроме слуг? – Енко неожиданно нахмурился. – Там ведь гость должен был бы пожаловать… важный.

– Был гость, – закивал отрок. – И сейчас еще есть, там, у старика, и живет. Правда, зачем приехал – не знаю.

Молодой колдун скривил губы:

– Ну, зачем – догадаться не трудно. Эрве-пухуця! Зря, что ли, я ей через девок почти полгода нашептывал, подзуживал. Теперь старому хрычу покою не будет, ага!

– Господи-ин… – сложив на груди руки, просительно протянул Нойко. – А вот, когда в городе власть наша станет… тогда Ясавэю и мне жениться можно будет?

– Ясавэю – можно, – Енко Малныче хитро прищурился. – А тебе – рановато еще.

– Как это рановато? – оскорбился мальчишка. – Да я…

– Знаем, знаем. Любишь ты на голых девок смотреть.

– Так чего ж в этом плохого? Красиво же!

– О! Ты смотри – ценитель какой выискался, – посмеявшись, колдун вновь принял самый серьезный вид и негромко спросил: – Там, в гостевом доме, точно без колдовства обошлись?

– Да обошлись! – резко заверил Нойко. – Чего там и колдовать-то? Зашли во двор да сыпанули зелье в кувшины. Скажи, Ясавэй!

– Все так и было, – подтвердил Ясавэй. – Правда, я у ворот стоял, а там, у кувшинов – собака.

– Так собака-то меня знает, я ж там раньше жил!

Вот тут Дрянная Рука слукавил, так, чуть-чуть. Чуть-чуть сколдовал, чего уж – больно уж грозным пес показался, пришлось унять. Именно что «чуть-чуть» – а «чуть-чуть» не считается, не о чем и говорить.

Енко Малныче тоже не заподозрил юного своего помощника, да и не старался – на Сертако отвлекся, облизнулся… в дом, что ли, пойти? Да этих обоих куда-нибудь услать…

– Сходили б, что ли, парни, за рыбой.

– Да-да-да! – обрадовался Нойко Дрянная Рука. – Сходим, вечером явимся, ага. Наловим… правда, Ясавэй? А я еще к ребятам загляну, новости пособираю.

– Это правильно, – колдун одобрительно кивнул. – Смотри только там осторожней.

Парни ушли, Сертако скрылась в хижине, и Енко, набрав в горсть черной смородины, пошел следом. Все пока хорошо складывалось, так, как надо. Не только старого тюленя Еркатко Докромака унизить удалось, но и военного вождя, да еще в присутствии важного столичного гостя! И ничем Енко себя не выдал – никакого колдовства не использовал, один только ум да еще ловкость, не столько свою, сколько – помощников, учеников. Тихо действовал, особенно не наглея, не торопясь, понимал – ежели хоть чем-то себя выдаст, ежели вспомнят про него – всю колдовскую мощь супротив бросят! Потому осторожничал, но вроде бы неплохо пока выходило – власть на смех поднять, потом тихой сапой самому к власти пробиться, для чего нужно было доверие к себе вызвать, правда, так далеко Енко пока не заглядывал, да и рассчитывал при том не только на свои силы, но и на помощь белых друзей с Троицкого острога, у которых, в случае чего, думал отсидеться.

– Эх, Сертако, – войдя в хижину, Енко широко улыбнулся. – Скоро заживем с тобой, как люди.

– Для того еще потрудиться надо, – стащив через голову безрукавку, тихо отозвалась девушка. – Очень много потрудиться, ага.

– Потрудимся. Мы и сейчас не бездельничаем, верно, милая?

Усевшись рядом с возлюбленной на ложе, молодой человек нежно погладил девушке грудь, захватил между пальцами соски, сжал, чувствуя, как те на глазах наливаются соком, твердеют…

Осторожно уложив Сертако на ложе, Енко принялся целовать ее грудь и плоский животик с темной манящей ямочкою пупка, а затем, сорвав набедренную повязку, поласкал лоно – горячее, томное, терпкое. Тяжело задышав, девушка прикрыла глаза, и Енко лег на нее сверху, прижал к себе, с жаром целуя в губы. Сертако дернулась, с уст ее сорвался слабый стон, а руки обхватили, оплели поясницу любимого… зашаталось, заскрипело старое, крытое оленьей шкурою ложе…

– Очень хорошо, друг Ясавэй, – на ходу радостно балаболил Нойко. – Пока ты ловишь рыбу, я пробегусь по друзьям, разузнаю все городские новости…

– Соберешь все сплетни!

– Ну, можно и так сказать, – мальчишка ничуть не обиделся. – Именно это ведь и просил хозяин!

– Собирай, собирай, – хмыкнул Ясавэй. – Я, где всегда, буду – у омута.

Махнув ему рукой, Нойко свернул к храму веселого бога Хоронко-ерва и скрылся из глаз за раскидистою акацией.

Ясавэй погладил прихваченную с собой острогу – пусть хозяин и запретил строго-настрого использовать любое заклятье, но ведь он, Ясавэй, охотник – обойдется и без колдовства, без рыбы никто не останется. Это Нойко – безрукий, а уж Ясавэй… Северный охотник, это вам не городской бездельник, так-то!

Оба ученика колдуна, поначалу соперничающие едва ли не до открытой вражды, нынче были вполне довольны друг другом. Каждый занимался тем, что было ему ближе – Ясавэй тайно следил за теми, на кого указывал хозяин, а еще и охотился, и ловил рыбу, Нойко же ошивался среди гущи народа, ничего и никого не боясь и чувствуя себя, как рыба в воде. Кому – что.

Вот и сейчас Дрянная Рука бежал на встречу с дружками едва ль не вприпрыжку. И последние сплетни узнать, и… заняться кое-каким – весьма приятным – делом. Если, правда, приятели не обманули. Нет, а с чего им врать-то? Мол, каждый вечер на дальнем мысу – целое сонмище дев! Ниоткуда купальщиц не видать – кусты, обереги – а вот с крыши – запросто. Тем более с помощью волшебной трубы, той самой, что Нойко прихватил в остроге у белых людей, да что там говорить – у самого главного их вождя! Не то чтоб специально готовился выкрасть, просто как-то увидал – лежит себе труба на скамейке, поблескивает… ну и взял, а чего ж ей зря-то валяться?

Ох, какая труба! Все, что далеко, таким близким делает – все во всех подробностях видно!

Приятелей Дрянна Рука заметил еще издали – на углу, у рынка крутились – то ли замыслили что-то украсть, то ли его, Нойко, ждали, точнее, не столько самого Нойко, сколько его трубу. Все старые знакомцы, не то чтобы друзья, а так, вместе крутились. Лопоухий Илко, вечно сопливый Някоця, Ичша по прозвищу Рыбий Хвост. С ними еще какой-то незнакомый парень, длинный, худой.

– Хэй-гей, парни! Да пребудет с вами Хоронко-ерв.

– И тебя да не оставят заботами боги. Это вот, познакомься, Хавюр-та, почти из самой столицы!

– Как это почти? – ухмыльнулся Нойко.

– Ну, деревня там у нас, рядом, – Хавюр-та смущенно моргнул.

– Так бы и сказал, что из деревни! – хохотнул Дрянная Рука. – Ну, что стоим? Когда, вы говорите, девчонки на берегу собираются?

– Да как раз скоро. Второй день подряд! Да в великом множестве!

– Так уж и во множестве? – усомнился владелец волшебной трубы. – Небось одна-две, да и те уродки, смотреть не на что.

– Какое одна-две? Их там с дюжину!

– Тоже мне – «великое множество».

– Красивые, грудастые, титьки аж до пупа – во!

– Да откуда вы знаете-то? Без трубы-то там и хвоста нуерова не видно!

– Мы так думаем, друг наш Нойко, вот! – уверенно заявил Ичша. – Ты лучше скажи – дружку нашему новому Хавюр-та дашь посмотреть? А то он скромный, не спросит.

– Это, смотря что он в обмен предложит, – Дрянная Рука оценивающе осмотрел новичка. – Вы – что-нибудь интересное расскажете, а он…

– А я – вот! – Хавюр-та разжал кулак, и на смуглой ладони его золотом блеснул браслетик.

– Ха! – разочарованно бросил Нойко. – Всего-то золотишко! Их у меня, как грязи.

– И… вот еще, – новичок поспешно вытащил из-за пазухи небольшой обсидиановый нож.

– Ну, это еще куда ни шло, – Дрянная Рука с важным видом потрогал скол. – Острый!

– Смотри, не порежься.

– Ниче! Как-нибудь управлюсь. Ну, что стоим? Пошли, что ли?

Вскорости парни вольготно расположились на плоской крыше, была когда-то у не совсем бедных людей такая мода – плоские крыши устраивать, террасы на них ставить да спать. То-то веселуха соседям! Потому-то – по многочисленным жалобам на разврат – крыши такие лично Еркатко Докромак запретил, тоже еще выискался высокоморальный цензор.

– Ну, где ваш бережок-то? – плотоядно подняв зрительную трубу к глазам, осведомился Нойко.

Някоця показал рукой:

– А вон!

– Ну-ну, – устраиваясь поудобнее, глубокомысленно изрек Дрянная Рука. – Поглядим. Ого!!!

Глянув в трубу, мальчишка не удержался от изумления: приятели его вовсе не обманули, девки на берегу были, да какие! Числом около дюжины, одна другой красивше! Явились они, как видно, только что – пришли из дома девичества – кто в набедренной повязке, кто в оленьих штанах, а кто и в длинных льняных платьях с широкими лямками, открывавшими левую грудь. Да груди у них у всех вскоре открылись, у всех этих девок купальщиц! Расположившись на бережку, девы тотчас же принялись скидывать с себя одежку, бегать, дурачиться, смеяться – потом побежали в воду, верещали, брызгались. Нойко аж рот раскрыл! Там одна, пышногрудая, ему очень понравилась. И вон та, с коричневыми сосками – тоже ничего… и вот эта, толстопопая, с лоном, как… Отрок так и представил – вот, протянет сейчас руку, и упрется прямо в мягкую грудь… нет, лучше – в твердую грудь, тугую. Вот сейчас… вот…

– Что, интересно?

– Еще бы!

– Другим-то дай посмотреть…

Волшебную трубу вдруг властно потянули.

– Эй-эй! – встрепенулся Нойко. – Вы чего? Забыли, как договаривались? Сперва я смотрю, а уж потом только вы. Ну че?! Трубу-то отдайте, нуеры… Ой!!!

Тут только парнишка заметил, что друзей-приятелей вокруг-то и нет! А есть дюжина суровых молодых воинов во главе с каким-то сутулым дядькой и… и еще новенький… как его, Хавюр-та, кажется…

– Я так рад видеть тебя, славный Нойко Дрянная Рука, – разведя в стороны руки, сутулый улыбнулся мальчишке, словно лучшему другу. – Ну, идем же, наконец, ко мне в гости, идем.

– Не хочу я ни в какие гости! – встрепенувшийся было парнишка тут же увял, получив затрещину от стоявшего рядом воина.

Такую увесистую, что в голове загудело, а мысли спутались, и уже ни о чем не хотелось думать – ни о толстопопых девках, ни о чем другом, столь же красивом и приятном. Вообще – ни о чем.

Хасх-Веря спустился в стойло дракона сразу же следом за старым Еркатко. Зверь, спелёнатый особым заклинаньем, почуяв запах людей, дернулся и зашипел, словно огромная змея. Впрочем, не такой уж он и был огромный – ростом всего лишь раза в два побольше Нойко и длиной локтей семь – от полосатого хвоста до узкой, почти крокодильей морды с небольшим кожистым выступом – рогом.

Дрянная Рука испуганно пятился – это, конечно, не могучий двуног со скалу размером, но все же опасный хищник, разорвет на куски запросто, вон когти какие на передних лапах, а зубищи-то, зубищи – бр-р!

Обликом обитавший в подземелье мужского храма дракон походил на двунога, только раз в пять меньше – мощные задние лапы и небольшие – передние, длинный хвост, массивная голова на короткой шее, пахло от ящера кровью и требухой, и еще какой-то гнилью, скорее всего, зверюга не брезговала и падалью, или просто жрала все, чем ее тут кормили.

Чем именно кормили дракона, Нойко все же увидел – под желтоватым брюхом дракона, на старой соломе, валялась недогрызенная человеческая рука, откусанная по локоть. Изящная такая рука, белокожая, девичья, с узеньким золотым браслетиком на запястье.

– Видишь ли, юный друг мой, сей дракон ест людей по частям, – сутулясь, с любезной улыбкой пояснил посланник. – Пасть у него слишком уж узкая, да и вообще – маловат, целиком тебя не заглотит. Сначала руки откусит, потом – ноги, или выдернет когтями кишки. А голову – уж напоследок, любит он, когда жертва еще живая, трепещет! Ну, парни, – без всякой паузы колдун обернулся к воинам. – Давайте его на корм.

Схватив Нойко за шею и за руки, воины проворно потащили его к дракону. Ящер обрадованно встрепенулся, забил длинным хвостом и, мигнув желтым злым глазом, плотоядно щелкнул пастью.

– Ай! – испуганно дернулся мальчик. – Подождите… Не надо-о-о-о!!!

Глава 3

Беспокойные времена

Весна – лето 1585 г. П-ов Ямал

Ясавэй явился один, Нойко не пришел и ночью, и к утру, напрасно Сертако выглядывала на улицу, да утром Енко и Ясавэй напрасно прошлись по рынку, обшарили все берега, расспросили прохожих – никто ничего.

– А так не может быть! – вернувшись в хижину, молодой колдун нервно потер ладони. – Не столь уж многолюден Хойнеярг, кто-нибудь, да видел бы Нойко, сказали бы. Ну, а раз не сказали, значит – что?

– Значит, кто-то парня прикрыл, – Сертако невесело усмехнулась. – Завесил колдовской пеленою.

– Да-да, – задумчиво покивал Енко Малныче. – Я тоже чувствую здесь какое-то колдовство. И это не тупые чары Докромака! Нет, тут все куда изящнее, тоньше. Не столичный ли это нуер постарался?

Сертако вскинула голову:

– А ему-то это зачем?

– Не знаю! Мальчишка – ни к чему, точно. Быть может, высокий гость почуял меня? Что ж, тогда поборемся, померяемся силой, а?! – Енко азартно выдохнул и расхохотался.

– Померяемся… – поправив безрукавку, глухо промолвила девушка. – Но, как только тебя почуют, вспомнят, сюда нагрянет множество колдунов, и весьма сильных. Ты надеешься победить их всех?

– А ты мудрая, – молодой человек потянулся к стоявшему на столе кувшину с кислым киселем. – Права, права – как только я себя выдам, мы тут не протянем и пары дней. Но и без колдовства не обойтись, как же иначе противостоять чужим чарам? Да и Нойко неплохо бы выручить, хоть он того и не заслуживает.

– Ты думаешь, он еще жив?

– А мертвый он никому не нужен, – резонно заметил колдун. – Жив, жив – и сейчас рассказывает про нас… или чуть позже расскажет. Уж будьте уверены, колдуны из него вытянут всё… Правда, я пока не чувствую чужих заклинаний… и это пугает. Неужто никакого колдовства нет? И этот визитер из столицы никакой не колдун, просто явился с обычной проверкой. Может, и так…

– Ты ж сам только что сказал, господин, что Нойко прикрыли колдовской завесой, – напомнил скромно стоящий в углу Ясавэй.

Енко дернул шеей.

– Это могли сделать и местные. Поверьте, мни ничего не стоит эту завесу прорвать! Только, если там и вправду колдун… Нет, надо что-то похитрее придумать. И поскорее покинуть это место, спрятаться.

– Ты хочешь найти другую хижину? – переспросила Сертако. – Такую же развалюху?

– Нет, – колдун покачал головой и хитро прищурился. – Я хочу поселиться там, где колдуют. Тогда и сам смогу проявить свою силу. И никто меня не определит, даже первостепенные колдуны Дан-Хаяра!

– Инте-ересно, – девушка скептически хмыкнула. – Ты предлагаешь перебраться в храм Хоронко-ерва? Или к мужскому богу? Идея хорошая. Только вот куда мы денем жрецов?

– С ними и будем жить, – ухмыльнулся Енко. – Точнее с ней.

– С кем это?!

– А вам обоим не кажется странным, что столичный гость до сих пор живет в доме у старого тюленя Еркатко? И туда почти каждый день наведывается военный вождь, славный Та-Ертембе? Ведь так, Ясавэй?

– Да, каждый день приходит, – кивнув, подтвердил юноша. – Пьют малиновое вино, разговаривают. Только я не знаю, о чем – слуги не знают.

– Вот видите! – снова засмеялся колдун. – И это вместо того, чтоб тотчас же доложить Великому Седэю обо всех тех безобразиях, что творила эта парочка – вождь и старый колдун. Значит, гостю зачем-то нужны они оба, а вот старуха Эрве-пухуця, похоже что, не нужна.

– А при чем тут Эрве-пухуця? – Сертако с отвращением передернулась, не очень-то хорошие воспоминания остались у нее о хозяйке дома девичества.

Енко побарабанил пальцами по кувшину с киселем:

– Вы что, забыли, кто донес на Еркатко? И сколько сил я потратил, чтобы разжечь вражду между похотливым нуером и старой ведьмой?

– Ты… ты хочешь спрятаться в доме девичества?!!! – ахнула Сертако.

– Не именно там, а где-нибудь рядом, скажем – в саду, – колдун невозмутимо повел плечом.

– Я туда не пойду! – тряхнув головой, решительно заявила девчонка. – Эта мерзкая старуха, она…

Зеленые, вытянутые к вискам глаза ее вспыхнули гневом, щеки раскраснелись…

– Пойдешь, – спокойно молвил колдун. – Будешь улыбаться, кланяться… и, если надо – разделишь с нею постель! Да-а, именно так, и не возражай мне!

Енко Малныче резко повысил голос:

– Поверьте, я знаю, о чем говорю – это единственное наше спасение. Затаиться, залечь – и колдовать спокойно. Ну, Сертако, родная! Нежели я хочу тебе зла?

Прижав девушку к груди, колдун ласково погладил ее по волосам.

– Даже и не знаю, – прошептала Сертако. – Все равно, эта старая ведьма… Ладно! – девушка резко выпрямилась. – Пойдем, коль уж решили.

Енко Малныче качнул головою:

– Сначала я поговорю со старухой. Вы пока подождете на берегу.

Допив кисель, все трое покинули хижину и отправились к озеру, к отмели, заросшей густым кустарником и камышом. Стоял утренний туман, весьма плотный, такой, что противоположного берега и вовсе не было видно, лишь кое-где угадывалась темная стена леса.

– Вот, здесь и ждите. Место удобное.

– Господин, – поковыряв босой ногой песок, Ясавэй несмело повернул голову. – А мы не зря таимся?

Колдун сверкнул глазами:

– Зря? Поясни!

– Ведь у Нойко узнают всё. И о тебе – тоже.

– Узнают – да, – покивал Енко Малныче. – Но так же узнают и кто такой Нойко – врун, хвастун, выдумщик. Умный человек поверит ему?

– Поверит. Но не во всем.

– Вот именно. Останется сомнение, сомнение в моей силе. И, если эту силу больше не почувствуют, тогда решат, что мы все же сбежали, ушли.

– Станут искать. Вышлют погоню.

– Обязательно вышлют. И пусть! А мы отсидимся здесь, а уж потом уйдем – спокойно, не торопясь, как и положено солидным людям, – колдун мечтательно прищурил глаза, красивое, слегка скуластое, лицо его, обычно несколько надменное, со всегдашней усмешкой, вдруг на миг сделалось добрым и радостным, как у играющего ребенка. – А, может, и не придется никуда уходить, если боги будут к нам милостивы. Подождем, затаимся! Ну, Ясавэй-нэ, что ты голову-то повесил?

– Нойко бы выручить, – тихо промолвил юноша.

– Выручим, – колдун пригладил пышную шевелюру и потрогал висевший на груди золотой амулет. – Сначала определим, где его держат. Желательно – без колдовства.

– Я знаю в лицо всех слуг Еркатко Докромака, – улыбнулся Ясавэй. – Не зря же следил. Выясню!

– Вот и славно, – Енко Малныче подмигнул возлюбленной и вдруг настороженно повернул голову к озеру. – Вроде как кричит кто-то.

– Не человек, – прислушалась Сертако. – Какой-то зверь… спинокрыл или волчатник. О! Вот снова! Слышите?

Протяжный и какой-то грустный вопль, скорей даже – стон, донесся с того берега, увязая в тумане.

– Нет, это не спинокрыл…

– Конечно, не спинокрыл! – колдун неожиданно расхохотался. – Это другого рода ящер… родной мой, друг.

– Друг?! Неужели, ты думаешь…

– Да, это Ноляко! Я знаю. Видно, соскучился, зверище, почувствовал, как мне сейчас тяжело.

– Да ну, – отмахнулась девчонка. – Быть такого не может.

– Не может? Смотри!

Енко едва слышно свистнул, и, точно в ответ на его зов, из тумана раздался протяжный вопль.

– Ну что? Слышали?

– Не зови! – дернулась Сертако. – Куда мы его денем?

– Пока никуда, – мягко заметил колдун. – Разве что… чуть позже.

– Хорошо иметь такого верного ящера, – с некоторой долей зависти прошептал Ясавэй. – Я б тоже хотел. Заведу! Вот только освою ученье.

Прищурясь, атаман Иван Егоров сын Еремеев посмотрел на только что скрывшееся за облаком солнце. Настоящее, золотисто-желтое, живое… Колдовское – яростно-сиреневое – светило висело куда как ниже и, казалось, прожигало насквозь.

– Да, жарковато сегодня, – подойдя, промолвил бугаинушка Михейко. – Вода в заливе нагрелась – не было бы беды.

– Думаешь, длинношей забредет или двуног? – усмехнулся Егоров. – Могут, конечно, но… больно уж они далеко.

– Пешие-то драконы – вряд ли, – здоровяк привычно поиграл мускулами. – А вот твари морские – могут. Какой-нибудь зубастый ящер, нуер.

– Нуеры в реках больше.

– И все же… Я б, атамане, по берегам надежную сторожу выставил. С пищалями, со всем снаряжением. Чтоб, ежели вылезет из воды какое чудище – так враз!

– Дельно говоришь, – одобрительно кивнул старшой.

Иван всегда знал, что здоровяк Михейко – на вид тупая бугаина – обладает острым умом и недюжинной смекалкой, много чего знает, но не рассказывает – стесняется, опасаясь показаться умнее других и тем собеседников своих обидеть. И бывают же столь деликатные люди, Михейко Ослоп – как раз из таких.

– Ты что задумчивый такой, друже Михей? Со стругом непорядок?

– Со стругом-то как раз порядок, атамане. Вона, гляди сам!

Чуть впереди, как раз по тропинке, за большим плоским камнем, где и стояли сейчас собеседники, у полувытащенного из воды струга копошились ватажники – что-то делали, конопатили, красили.

– Сиверов Костька сказал – добрый струг, – пояснил здоровяк. – Небольшой, однако, вместительный и быстрый.

– А с осадкой как?

– Подходящая осадка – в локоть. Пройдет по любым рекам.

– Это хорошо, что пройдет, – покивал атаман. – Переволакивать-то нам несподручно – хочу пушек побольше взять, хороших, бронзовых.

Бронзовые литые пушки действительно были куда лучше чугунных либо железных, сварных. Во-первых, куда как легче, что в дальнем походе имело решающее значение, а во-вторых – намного безопаснее для самих пушкарей, в случае чего, перед разрывом на стволе появлялось вздутие, железные же разрывало сразу, и тогда обслугу осколками рвало в куски. Рвались, бывало, пушки-то, ничего вечного в мире нет.

– Так что тебя кручинит-то, Михей?

– С Афоней вчерась до поздней ночи беседовали, – тихо отозвался бугай. – Про нестяжателей, про Нила Сорского – тому еще и ста лет не прошло. Говорят, и государь наш, Иоанн Васильевич, дед родной Иоанна Васильевича нынешнего, да продлит Господь годы его, к нестяжателям тем склонялся, да вот помер. Афоня того Нила Сорского и сторонников его еретиками честит, а я вот думаю – зря ли? Чтоб церква – для молитвы токмо, а не землями, не людьми володеть.

– Согласен, мысли-то у нестяжателей добрые, – немало подивившись теме ночной беседы, степенно отозвался Иван. – Да только так часто бывает, что за доброю мыслью – диавол стоит! Вон Лютера-немца вспомни. Тоже ведь так все говорил, а потом что? Церквы порушили, богатства да земли забрали… и кто потом стал богатством тем да землею владеть? Сильные мира сего – короли, князья да графы! Ты вот смекай – ранее с одной стороны – церковь сильная, с другой – светские князья. Что выходит?

– Равновесие!

– Вот то-то и оно. А коли равновесия нет? Человек слаб… даже – церковный. Лютер – что еще, мне литвин один про Кальвина рассказывал, того, что женевским папой прозвали. Тоже на словах одно проповедовал, а на деле? Костры запалил человечьи, запретил одежды красивые, веселье, праздники.

– Да-а, друже атамане, – покивал Михей. – Начинается-то оно всегда хорошо. Вон и во французской земле таких гугенотами прозывают. С католиками который год воюют, друга дружку бьют почем зря, храмы рушат. Хорошо, что Русь-матушку Господь Бог от такого упас!

– О, гляди-ко! – присмотревшись, атаман указал рукой в небо, где, над тем берегом, над лесом показался летающий всадник верхом на драконе с кожистыми крыльями и длинной зубастой пастью. – Опять колдуны соглядатая послали. Давненько не было! Интересно, это они к чему?

– Думаю, не соглядатай это, – мотнул головой Михей. – Просто граничный страж. Близко сюда не летит, да и дракон у него бесхвостый, такие вообще далеко не летают, слабые. Митаюки как-то обмолвилась – мол, таких при дозорах воинских держат: облететь, осмотреть что-нибудь. Для дальней сторожи бесхвостые ящеры не годятся никак.

Бугаинушко оказался прав – небесный всадник еще помаячил немного да скрылся вдали, словно бы упал, растворился в лесу.

Ватажники законопатили-подлатали струг быстро, да, оставив покуда на берегу, сохнуть, пошли собираться сами. Нужно было пересмотреть все оружие, боевой припас, амуницию – шлемы, ремни, кольчуги, панцири-латы. Все делали обстоятельно, однако и весело – с шутками-прибаутками, со смехом. Молодой, но уже опытный и много чего повидавший казак Ухтымко, сияя синими своими глазами, рассказывал про то, как бить двуногих драконов, огромных зубастых ящеров высотой со скалу:

– Главное, не бояться – зверь он и есть зверь, умишка немного – да ядром в лапу ему попасть, туда, где когти, либо в шею, в ином месте шкуру только из крупных орудий можно пробить – больно уж толстая. В голову вообще лучше не палить – ежели ядро аль пуля в глаз не угодит – отскочит, зверюгу раззадорит токмо. Так что, козаче, лучше всего – в ноги. Чтоб запрокинулось чудище да встать не смогло.

– Со сноровкой-то, верно, можно дракону ноги и саблей подрезать, подскочить да по жилке – чик! – подал голос Семка Короед, коего тут же подняли на смех.

– Да дракон-то ждать не станет, подскочишь, подскочишь, так тебя самого – чик – и в пасть! Колыхайся потом меж зубищами. Вон, Костюху-то помните? А ведь добрый казак был.

– Я вот тут подумал, братцы, – не выдержал подошедший к ватажникам Михей. – Коль ноги у драконов слабое место… ой, посейчас глупость скажу.

– Говори, говори, Михее! Глупость – так мы поправим, ага.

– Так вот, я и думаю, коли у дракона двуного, у поганого зубастого чудища, ноги – слабое место, так не сделать ли из кольев острых ежи? Аль из железа сковать, да разбросать по берегу, как «чеснок», от конницы вражьей?

– От чеснока толк есть, козаче! – одобрительно высказался кто-то из казаков. – Помню, как-то под Белой Церковью выскочили на нас мадьярские гусары…

– Потом, Яшка, про гусар расскажешь! – поднявшись на ноги, резко оборвал Василий Яросев, казак немолодой, опытный, справный. – Ты, Михей, обо всем посейчас же атаману нашему доложи, пущай кузнецов настропалит. А колья мы и сами навострим, верно, робята?

– Навострим, дядько Василий, знамо дело!

– Ужо драконам то не по нраву станет!

– Пущай токмо явятся!

Идея Михейки Ослопа пришлась атаману по вкусу, выслушав, он только хмыкнул – и как сам-то не догадался раньше, ведь использовал же подобное против конницы, мелкие сваренные меж собой гвозди – «чеснок». Иван не стал откладывать дело в долгий ящик, дал наказ кузнецам, а больше – плотникам, железо-то все же берегли, а навострить да связать-сколотить колья – это быстро, дешево и сердито.

На следующий же день – пока набранный на поиски ватажки Матвея Серьги отряд не ушел – Егоров послал всех на материковый берег, раскидывать-расставлять «драконий чеснок», маскировать в кустах да в подлеске. Дело простое и нужное – чего откладывать-то? Ух, Михейко, ну голова, да еще какая!

Казаки работали споро, да и работой то назвать было трудно, скорей так, развлечение. Прихваченные с собой девки сир-тя разложили на бережку костер да готовили на пищу – варили ушицу, пекли на горячих камнях белорыбицу. Кое-кто из казаков, исполнив дело, подходил к костру, брал за руку приглянувшуюся деву, вел на полянку, в лес…

Молодой Яшка Вервень супружницу свою, ясноглазую Ябтако, тоже за руку взял:

– Ну, хватит уж хлопотать… хлопотунья. Идем… погуляем.

– Да за похлебкой надо бы присмотреть.

– Другие присмотрят…

– Ох, милый… эй, Меретя-нэ! Поглядишь, помешаешь? Вот, спасибо, ага.

Выйдя на полянку невдалеке, супруги улеглись в траве, средь розового сладкого клевера, средь желтых одуванчиков и ромашек.

– У тебя глаза, словно звезды, – прошептал Яшка, снимая с юной супруги оленью кухлянку.

Обнажив грудь, припал языком к коричневым крупным соскам, ласкал, гладил, потом стащил с ненаглядной лосины и сам быстро скинул одежку, чувствуя, что не может больше терпеть. Да и не вытерпел, чувствуя, что Ябтако так толком и не поняла, что случилось, слишком уж все произошло быстро.

Хотя… а куда им сейчас было спешить-то?

– Полежим, люба… помилуемся… Я тебя поглажу… тебе как больше нравится?

– Спинку мне погладь, – Ябтако перевернулась на живот, – и вот тут… ниже, где ямочки. На меня можешь сесть, ага… так… Ах, ах, милый…

Тощая большерукая Меретя заглянула на поляну просто так, нарвать для венка ромашек. Варево уже сварилось, и огонь девчонка затушить не забыла – чем теперь и заняться-то? Только венки и вить. Прибежала на полянку, сорвала ромашку… одну, вторую, третью… и вдруг застыла, услыхав чье-то громкое дыхание и шепот. Затаившись, Меретя отвела руками ветки смородины… О, великий Нга-хородонг! Что тут творится-то!

Девчонка едва не вскрикнула, да вовремя зажала себе ладонью рот – до чего любопытно стало. На краю полянки, как раз за смородиновым кустом, лежала лицом вниз нагая девчонка, Ябтако, сверху же на ней примостился такой же голый белокожий варвар, молодой, мускулистый, со шрамами. Как его звали, Меретя не знала, да и не стремилась знать, однако не уходила – больно уж интересное действо разворачивалось перед ее взором.

Голый варвар нежно гладил лежащую Ябтако по спине, иногда нагибался, что-то ласково шептал и целовал в шею. Девушка же, вытянув руки вперед, млела, да время от времени что-то тихо говорила на варварском языке, словно бы подсказывала – и молодой воин послушно исполнял все наказы. Вот поцеловал возлюбленную между лопаток, а вот ладонь его скользнула в траву, к девичьей груди… протиснулась ниже, к лону… Чуть слышно застонав, Ябтако снова что-то сказала, и варвар, осторожно перевернув ее на спину, улегся сверху, задергался… Девушка застонала, разведя в стороны ноги, и страстные стоны становились все громче и громче, пока, наконец, руки ее, сведенные на голой спине воина, не поникли без сил, словно листья пальмы в безветрие.

Меретя тоже перевела дух, очнулась, чувствуя внизу живота тяжесть и жар. Ей вдруг сильно захотелось мужчину, чтоб навалился на нее, трогал бы грудь, терзал, мял. Что ж, варваров тут нынче много. Почти все здесь, надо только искать, не сидеть, как снулая сова.

Решив так, Меретя тихонько отползла прочь и, вскочив на ноги, побежала к морю.

Два солнца нынче припекали, перебивая друг друга, и сидевший у самой воды, на большом плоском камне, варвар разделся до пояса, подставив разгоряченное тело свежему ветерку. Тощий, совсем еще молодой, почти мальчик. Ах… такой не откажет, не прогонит. С таким не страшно.

Живенько скинув с себя всю одежду, Меретя кашлянула…

Сидевший на камне Семка Короед обернулся, с удивлением обнаружив за своей спиной совершенно голую девку – смуглую, угловатую, тощую, с непривлекательным, скуластым и плоским, словно шаманский бубен, лицом, узкими – щелочками – глазами и широким приплюснутым носом.

– Ого! – тем не менее изумился Семка. – Ты кто?

Просто так спросил, тут же вспомнив, что где-то он это чудо безгрудое видел – да среди полоняниц, где же еще!

Пока он раздумывал, страшноватая с виду девка не теряла времени даром – нагло уселась рядом, обняла… Конечно, будь у Короедова девки поприятней, он бы эту лошадину прогнал, а так… Так что-то защемило в грудине, едва только прикоснулся парень к тощей голой спине, почувствовал, как лезут к нему под одежку горячие девичьи руки, ласкают, а вот вдруг сжали напрягшееся достоинство так, что и все!

Не говоря ни слова, дева вдруг поцеловала Семку в губы и, встав, увела за руку в лесок, на мшаник. Там и уложила на спину, раздела, сама сверху уселась, прижалась бедрами. Короедов глаза закрыл – уж будь, что будет. И вскоре снова воспрянул – нежные девичьи руки свое дело знали, младой казачина и сам уже с удовольствием оглаживал деву по бедрам, щупал едва заметную грудь, только вот глаза благоразумно не раскрывал, представляя на месте некрасивой девки… атаманскую жену Настю – красивую, крутобедрую, с нежной золотистою кожей и карими, с веселыми искорками, очами. Вот кого бы… Вот бы с кем…

Хотелось бы с Настей – да. А пришлось – вот с этой.

– О-ох!!! – выдохнул Семка, глаза распахнул. Сидевшая на нем девка заластилась, улыбнулась кривозубой улыбкой. – Боженька, вот же страх-то!

– Теперь мы – я и ты, завсегда как муж жена будем! – по-русски просипела дева. – То так.

И добавила что-то по-своему, склонилась, видать, хотела, чтоб Семка ее поцеловал, обнял – да не тут-то было, ага!

– Муж с женой, говоришь? – дернулся, разобиделся Короед. – Да на хрена ж мне такая женушка?! В походе-то дальнем, я, чай, покрасивше найду.

– Верной-верной тебе буду, да, – прижимаясь тощими бедрами, шептала на своем языке Меретя. – Жить будем вечно.

– Да отстань ты от меня, лошадина страшная!

Сбросив девку в мох, Семка поспешно оделся и зашагал прочь, к кострам.

Меретя, конечно, обиделась. Но не сильно. Парня-то рассмотрела все ж таки. Ну, что это за воин?! Собой не видный, тощий, костлявый даже, да и не осанистый – совсем еще дите. Такому бы соску, не титьки бабьи. Не-ет, не такой муж ей нужен! На этого-то так просто польстилась – захотелось, прямо не в мочь терпеть. Желание свое удовлетворила – ладно, теперь и на холодную голову подумать можно, она ж вовсе не глупая, Меретя, славную Митаюки-нэ всегда внимательно слушала, все наказы запоминала накрепко.

И то, что всем пленницам надобно мужа хорошего выбрать – побыстрее, однако и не шибко-то торопясь. И еще от Митаюки Меретя про ведьму Нине-пухуця краем услышала, про то, как та самого главного здешнего жреца, отца Амвросия, соблазнила, да так, что тот, бедолага, даже на пустынном островке от нее укрыться не смог, как ни старался.

Стать женой шамана, жреца – вот это дело! Вот это Митаюки-нэ непременно одобрила бы, кабы была б здесь. Тем более оставшийся в селении белых шаман весьма юн, пожалуй, никак не старше того парня, что только что млел в жарких объятиях Меретя. Получилось с этим, выйдет и с тем, и наплевать, что тощая, что плоская грудь. Молодым-то парням особой красоты не надо, им доступность – главное… Так этот молодой шаман, он сейчас как раз на том островке, верно. В пустыни, как они говорят, в небольшом храме возносит хвалу богу Креста. Вон он, островок-то, острую крышу храма отсюда видать.

Больше Меретя не раздумывала, пробралась к челнокам, выбрала понезаметней, столкнула на воду, весло не забыв прихватить. Погребла умело, руки-то были жилистые, сильные, правда, раньше доводилось только по рекам-озерам плавать, а тут вот по морю пришлось, хоть и ветра почти не было, а все ж какие-никакие – волны. Захлестывали, челнок в борта били. Едва не перевернулась девчонка, но все же, слава богам, выгребла, меж двух серых камней причалила. Наскоро осмотрясь, выскочила, вытащила лодку, прислушалась. Точно – кто-то молился в храме! И голос был такой размеренный, спокойный… молодой.

Ухмыльнулась Меретя, одежку скинула, волосы на глаза напустила – так они куда как пышнее казались, да и скулы прикрывали. Вечерело уже, солнышко алое в море садилось. Со стороны солнышка дева и зашла…

– И ныне, и присно, и во веки веков, аминь!

Закончив молитву, Афоня перекрестился и, одернув рясу, надел на голову скуфеечку. Вышел из часовенки весь из себя умиротворенный, благостный. Вот ведь жизнь! Ответственность – да, но и службу божью справлять ведь кому-то надо. Афоня смел думать, что у него не худо то получалось. Нет, конечно, не так хорошо, как у отца Амвросия, но все-таки.

Казаки своего дьячка, несмотря на молодость и некую суетливость, уважали по-настоящему, и Афоня то чувствовал, старался во всех делах мирянам примером быть, да службу вести старательно, со всем благолепием и надлежащим чувством. Да и работал: в остроге церковь Троицкую в порядке держал, и не забывал о часовне. Нет, не зря отче Амвросий ее выстроил, на голом-то островке, в «пустыне» молитвы до Господа быстрее доходят! То и сам атаман признавал, человек умнейший. Сегодня вот припожаловать обещался, не один, с Михеем да кормщиком Кольшей Огневым – испросить удачи в пути, помолиться. Ждал их Афоня – пора бы! – вот и сейчас выглянул посмотреть на море. Глянул… а там!

А там женщина! Бесстыдница нагая, одалиска, во искушение диаволом посланная!

Перекрестился дьячок, висевший на груди крест святой поднял:

– Сгинь, сгинь! Пропади! Господи-и-и-Иисусе-е-е…

– Что ты кричишь, глупый? – прошептав по-своему, улыбнулась Меретя.

Вспомнив уроки дома девичества, изогнулась, руками себя поласкав. По бедрам провела, по груди, подошла ближе, губы облизала.

– Ну, иди же сюда. Потрогай меня, не бойся!

Взяв руку дьячка, провела ею по животу, на грудь положила, сдавила пальцы, чувствуя, как твердеет сосок…

– Изыди!!! – вырвав руку, испуганно возопил Афоня. – Прочь! Прочь! Именем животворящего сего креста!

Господи! Господи! Не дай Бог, сейчас еще и атаман явится, этакое непотребство увидит! Вот ведь позор-то, позор!

– Сгинь, сгинь, поганица!

Искусительница, однако, не отставала – улучив момент, бросилась дьячку на шею, обняла, поцеловать попыталась.

– Да уйди ты!

Оттолкнув поганку, Афоня схватил прислоненное к оградке часовни весло и изо всех сил огрел им посланницу дьявола.

Та, закрывшись руками, попятилась и, как показалось дьячку, зашипела.

– Ага! – Афанасий воспрянул духом. – Вот тебе, вот! Н-на! Получи, сатана гнусная!

Меретя быстро отскочила в сторону – сей варвар орудовал веслом резко и неумолимо, и такие у него при этом были глаза, что дева сообразила быстро – убьет! Запросто. Да и больно было в конце-то концов.

– Бесхвостый нуер! Отрыжка трехрога!

Выругавшись, похотливица разозленно плюнула, стараясь попасть варвару в глаз. Промахнулась, да, уклонившись от очередного удара, побежала к лодке. Столкнула на воду, схватила весло, поплыла, глядя, как, показывая на нее, весело хохочут другие варвары – те, что плыли навстречу, на островок. Один – военный вождь, второй – здоровущий, третьего Меретя тоже видала, только не помнила, какое место тот занимал, был ли благородным или простолюдином. Да что теперь в этом! Теперь-то они ее запомнят, да молодой жрец разозлился… Казнят! Тут и думать нечего. Значит, возвращаться не нужно. Бежать! Тем более удобный такой случай – челнок. Проплыть вдоль берега, сколько возможно, потом выбраться – и в Хойнеярг. А там и рассказать, что людей-то у варваров маловато, что один их отряд пропал, а второй вот-вот на поиски выйдет. И всего-то останется в крепости три десятка воинов! Остальные – женщины, дети. А еще – пленницы. Такие, как сама Меретя. Уж эти-то варварам помогать не станут! Самое время напасть. Эх, уговорить бы только главного колдуна в Хойнеярге. Или хотя бы военного вождя. Так-то было бы славно! Собрать колдунов и воинов, послать могучих длинношеев, страшных зубастых двуногов, вонючих менквов… Все разгромить, сжечь. А женщин да детей – отдать на съеденье драконам! Вот тогда порадуется Меретя, отомстит за все свои обиды.

Мелькало в жилистых руках обиженной девчонки весло. Ходко плыла лодка. Остался позади остров с крепостью белых, слева показалась впадающая в залив река. Там где-нибудь и причалить. Отдохнуть, а дальше – вверх по реке. Сдаться поскорей первой же страже, обо всем рассказать, к жрецам, в Хойнеярг, попроситься. Ох, помоги, повелитель смерти, грозный Темуэде-ни! Вот, возьми мою кровь!

Специально прикусив язык, беглянка семь раз плюнула в море:

– Возьми мою кровь! Помоги!

Появление летучего всадника произвело недоброе впечатление на атамана. Хоть и поминал, что прав, скорее всего, Михей, что не соглядатай то был, специально к острогу посланный, а просто обычный приграничный стражник, но, тем не менее, на душе у Ивана было как-то нехорошо, неспокойно. Даже моление в часовенке, в «пустыне», не помогло, тем более перед ним увидали в челне растрепанную нагую девку.

Ладно хоть Афоня обсказал, как на духу, как было дело, Иван с Михейкой да кормщиком Кольшей Огневым позабавились преизрядно, а, отсмеявшись, переглянулись с тревогою: интересно, куда девка та похотливая подалась? Уж ясно, не обратно в острог, знать, к своим колдунам, за леса, за болота. Поди, доберется, или какая-нибудь зубастая тварь по пути не сожрет. Доберется, и что скажет? Мол, острожников можно голыми руками брать? Почитай, казаков-то и нет, одни бабы да детушки малые и остались?

Ну, положим, голыми руками острог взять трудно, да и невозможно почти, даже колдовством самым черным, но, тем не менее, пастись бы немножко надобно. Подумав и посоветовавшись, решил атаман Иван Егоров с поисковым отрядом горячку не гнать и не торопиться. Посидеть в остроге с недельку, до праздника рождества крестителя Господня Иоанна Предтечи, немножко выждать, а уж там, со Христом и молитвами – в путь.

Так вот и порешили – на рождество Иоанна Предтечи, помолясь, и отчалить. А ныне пока молились заступнику народа воинского – святому Николаю Угоднику. Молились да песни по вечерам пели:

Ой, кто, кто Николая любит,

Ой, кто, кто Николаю служит,

Тому святый Николай

На всякий час помогает!

Помогает… Ну, это кому как. Язычникам как-то – не очень. Ну, так на то они и язычники. Вот как Нойко…

Казалось, напрочь забытый всеми, несчастный парнишка сидел в глубоком подземелье храма мужского бога и тосковал, со страхом прислушиваясь к утробному урчанью дракона, временами – голодному, злому, но большей частью – сытому и довольному, кормили чудовище до отвала! В кровавом подземелье хватало еды – томившиеся там пленники (и пленницы) были привязаны друг за другом к большой и прочной балке, подпирающей наверху золотую статую великого и грозного божества. Каждый день проголодавшееся чудовище, жадно клацая зубами, пожирало крайнего, после чего на некоторое время успокаивалось и довольно урчало, а безмолвные жрецы подтаскивали к крайнему концу балки очередную жертву.

Как видно, для большего устрашения узников, наверху зияла изрядных размеров дыра, сквозь которую в узилище проникал дневной свет, дрожащий и тусклый. Ужасный ящер, похоже, неплохо видел и в темноте, не нуждаясь в свете – но так, в полутьме, было страшнее – приговоренные к страшной смерти люди могли в подробностях лицезреть ожидавшую их участь во всем ее омерзении.

Как и бахвалился сутулый колдун, дракон мужского бога не был настолько большим, чтобы, подобно двуногу, заглотить свою жертву сразу, одним хапком. Нет, он поедал ее по частям, откусывая руки и ноги, со смаком взрезая когтями живот и с хлюпаньем втягивая в себя окровавленные сгустки истерзанных внутренностей. Пару раз Нойко уже имел сомнительное удовольствие наблюдать подобный омерзительный пир – чудовище уже успело по очереди растерзать двух девушек, над чем, посмеиваясь, наблюдали сверху, через лаз.

Вчера ящер растерзал последнюю узницу… остался один Нойко.

Мальчишка сначала кричал, пытаясь добиться справедливости в той мере, в какой она виделась ему сейчас:

– Эй, кто-нибудь! Я же вам всё рассказал, всё! Вы же обещали… у-у-у-у…

В ответ раздавалось лишь злобное шипение ящера, ворочавшегося в своем пропитанном кровью углу. Нойко попытался было ударить его по мозгам силою своей мысли – куда там, никакие заклинанья не действовали, этот быстроногий дракон – охотник, и мозг его развит вполне… не то что маленький умишко огромного – до небес – длинношея!

Да, увы, это было так… а, скорее, ящер просто-напросто был прикрыт оберегом, коего Нойко, правда, не чувствовал в силу неразвитости своего дара. Еще ведь в учениках ходил.

Дабы не сойти с ума от ожидавшей его ужасной участи, дабы последние часы его были бы окрашены хоть какой-то радостью и покоем, несчастный узник пытался представить себе что-нибудь хорошее, доброе из того, что когда-то было в его короткой, но довольно-таки бурной жизни. Вот только хорошее и доброе почему-то не вспоминалось, а вдруг привиделось, как когда-то, года два назад Нойко с приятелями украли у торговца красивые перья – дело было как раз перед праздником масок. Украситься, правда, не успели – торговец привел воинов, и воришки получили плетей, да таких смачных, что плечи ныли полгода.

И все равно – плети плетьми, а весело тогда было! А еще веселее вышло, когда удалось спрятаться в песке у девичьей купальни! Нойко даже улыбнулся, вспоминая одну светлоокую девчонку – как она зябко трогала ногой воду, как раздевалась, медленно вешая одежку на малиновый куст, сначала сняла тонкую оленью рубаху, потом… Нет! Не так! Сначала – набедренную повязку, а уж потом – рубаху. Красивая такая рубаха была, расшитая всякими висюльками и золоченой узорчатою тесьмой. А грудь, грудь какая была у той девчонки? Большая или маленькая? Вот вспомнить бы! Кажется, большая, как спелая дыня… Нет! Как дыня – это у другой, не такой красивой, а у этой – как персик, да!

Нойко облизнулся и вдруг услышал урчанье совсем рядом с собой! О, боги! Что, ящер проснулся? Ведь, кажется, не давно же жрал! Пообедал упитанной с виду девицей… правда, та была без сознания или вообще мертва, а этого хищные драконы-длиннохвосты не любят, им нравится, когда жертва трепыхается, сопротивляется даже, они ведь охотники, да.

Вот ведь тварь – лезет! Ступает когтистыми лапами… вот уже явственно чувствуется дыхание. О, боги – неужели всё? Ах ты ж морда зубастая, такое воспоминание додумать не дал! А-ну, подойди-ка… А вот тебе, на!

Сжав кулак, разозленный парнишка изо всех сил ударил подошедшего ящера по голове, прямо меж глаза, по мягкому и чувствительному наросту… По мягкому? Ага, как же! У Нойко аж слезы из глаз потекли – так зашиб руку. Словно бы по камню ударил… Ужасный же ящер, ударив хвостом, обиженно заклекотал, будто жаловался кому-то. Чего ж сразу-то не разорвал?

– Ну, жри же, тупая скотина! Жри! – яростно выкрикнул мальчик.

– Сам ты тупая скотина, – отозвался откуда-то до боли знакомый голос. – И верного друга моего попрошу не обзывать.

– Ноляко!!! – узнал шлемоголова Дрянная Рука. – Господин Енко! Что ж ты сразу то… А где же тот…

– Здешний длиннохвостый дракон? Да бегает где-то, не знаю, – выйдя из темноты, пожал плечами молодой колдун, как всегда элегантный, красивый – в узких черных штанах из змеиной шкуры и такой же куртке.

Погладив верного ящера по шее, колдун резким движением стального ножа (подарок атамана Егорова) освободил Нойко от пут, и бросив: «Иди за мной!», скрылся в каком-то лазе.

Узник даже богов поблагодарить не успел – настолько все произошло неожиданно и быстро. Правда, на полпути, когда узкий подземный ход вывел беглецов к обрывистому берегу озера, Дрянная Рука все ж таки пришел в себя, обретя обычную свою самоуверенность и наглость.

– Ой, какой бережок знакомый! А не сюда ль ходят купаться из дома девичества? Или мерзкая старух Эрве-пухуця запретила своим девам…

– Не ругай бабушку! – Енко Малныче с ухмылкой оборвал подростка. – Если б не она – скормили бы тебя сейчас дракону. Кстати, во-он, на том бережку уже. Видишь, деревья гнутся?

– Ага, вижу, – рассеянно покивал Нойко. – Только дракона не вижу.

– Это ж тебе не двуног со скалу ростом! Длиннохвост – ящер хитрый, к добыче всегда незаметно подкрадывается.

Мальчик вдруг замер:

– Так ты… Ты использовал колдовство, мой господин?

– Пришлось, – молодой человек пожал плечами. – Все равно уходить – приезжий колдун оказался слишком уж умным, он нашел меня даже у старухи. Или я сам дурень – пытался спрятать мужское колдовство в девичьем доме… Ладно, хватит болтать, поплыли.

– Как поплыли? – дернулся Дрянная Рука. – Вот прямо так, без всякой лодки?

– Ты плавать не умеешь, что ли?

– Умею, но… Но там, в лесу – стража.

– А длиннохвост на что? – подталкивая паренька в воду, расхохотался Енко. – Поверь, стражам сейчас есть, чем заняться.

Не раздеваясь – не особенно-то много на нем и одежды было, узкая набедренная повязка да безрукавка – Нойко нырнул в воду сразу же следом за своим господином и его верным ящером Ноляко – чем-то напоминавшем ужасного зубастого дракона о двух мощных ногах, только гораздо меньше по размерам – в два человеческих роста длиной и высотой в полтора. Голова ящера заканчиваясь каким-то подобием клюва, а на макушке имелся круглый костяной вырост, очень похожий на шлем, такой, что никакой удар не страшен, потому и назывался сей зверь – шлемоголовом, любил вкусные папоротники, яйца, личинок да змей, а вид имел вполне себе устрашающий, грозный.

Нынче Ноляко был без седла и без сбруи, Енко Малныче, подплыв, обнял верного друга за шею, Дрянная Рука же, недолго думая, ухватился за хвост.

Стояла звездная ночь, теплая и напоенная пряным запахом трав и цветущих деревьев, наполненная многочисленными звуками: клекотом ночных птиц, щелкающей серенадой цикад, чьим-то отдаленным рычанием и воплями. Отражаясь, в темных водах озера покачивалась золотая луна, от берега к берегу протянулась сверкающая дорожка, а наперекрест ей – сиреневая, от увядшего на ночь колдовского солнца.

Выйдя из воды, беглецы сразу же встретили Сертако и Ясавэя – те явно их поджидали, обрадовались, Сертако даже чмокнула мокрого Нойко в щеку:

– Слава богам, ты опять с нами.

– И я рад, – засмущался парнишка. – И куда мы теперь пойдем, интересно?

– Туда, где нас вряд ли достанут, – надевая на шлемоголова седло, хмыкнул колдун.

Дрянная Рука понятливо покивал:

– В крепость, значит. К нашим бледненьким незагорелым друзьям. Ой! Только вы им про волшебную трубу не горите! Ее тот гад сутулый забрал!

– Хорошо иметь таких друзей, – взъерошив парнишке волосы, тихо промолвила Сертако. – И такое место, где всегда можно отсидеться.

Посланец Великого Седэя, великий жрец Хозяина Священной Березы, колдун третьей степени посвящения почтеннейший господин Хасх-Веря уже с утра был не на шутку взбешен. Уже с утра посланец почувствовал что-то не то, и, когда доложили о пропаже Священного дракона, резко хватанул кулаком о стол:

– О, забери вас Темуэде-ни! Думаю, это не первая плохая новость, – выругавшись, колдун сплюнул на пол и гневно сверкнул глазами. – Дракона могли выкрасть, чтоб потом обменять или просто сожрать, получив от священного мяса великую силу! Я даже подозреваю, кто бы это мог сделать… Но, увы, почему-то не чувствую ничего.

Несколько успокоившись и почмокав губами, Хасх-Веря повернулся к хозяину дома, почтительно стоявшему в дверях:

– Вот что, любезнейший. Собираемся! Навестим-ка старую твою знакомую Эрве-пухуця. Впрочем, судя по пропашему дракону, птичка, скорее всего уже улетела. Но все равно – идем!

– Да-да, идем, великий господин! – Еркатко Докромак подхалимски улыбнулся. – Уж мы у этой старой ведьмы все выспросим! И пусть только попробует не ответить.

– Думаю, не так-то много она и знает, – затягивая пояс, буркнул гость. – Вряд ли больше того, о чем давно догадался я.

– Да! – усаживаясь в носилки, посланец Великого Седэя вдруг обернулся на старика. – Надеюсь, ты уже принял все необходимые меры, мой любезнейший друг?

– Да, я сообщил воинам про дракона, и…

Хасх-Веря громко застонал:

– Идиот!

Лицо старого колдуна вытянулось:

– Не понял, мой господин?

– Ха! Он не понял! – возмущенно всплеснув руками, посланник выбрался из носилок и жестом отослал слуг. – Тогда поясню. У тебя, друг мой, – у те-бя! – похитили Священного дракона, увели прямо из храма, выкрали, словно какого-нибудь быка. И ты хочешь растрезвонить об этом на весь город? Чтоб все смеялись над твоим позором! Тогда можешь собираться на покой.

– Вот теперь понял, господин, – Еркатко Докромак всегда остро чувствовал настроение сильных мира сего, и сия способность отчасти заменяла ему ум. – Я тотчас же прикажу умертвить всех стражников храма мужского бога и все жрецов.

– А жрецов там много?

– Всего двое. У нас же небольшой храм.

– Тогда умертвляй. И побыстрее! У твоих жрецов могут оказаться весьма длинные языки.

– Слушаюсь, мой господин! Так я…

– Стой! – Хасх-Веря придержал старика за локоть и, хищно прищурясь, напомнил о воинах: – Так кому ты что приказал?

– Никому. Просто поговорил с Та-Ертембе… с нашим другом.

– Та-Ертембе – это хорошо. Заедем сначала к нему. Впрочем, я сам заеду, один – ты, уважаемый, разберись со жрецами и стражниками.

Позвав носильщиков и слуг, Хасх-Веря махнул рукой и, убаюкиваемый плавным покачиванием паланкина, принялся думать дальше. Похоже, он тут был вынужден думать за всех. Может, не на тех сделал ставку? Хотя уже поздно менять… по крайней мере, сейчас не время, не до того.

Великий вождь Та-Ертембе встретил высокого гостя, как и полагалось, с почетом, с угощением и пряными танцами обнаженных дев, так что, следуя этикету, Хасх-Веря не сразу приступил к делу, да, впрочем, и не успел приступить. Вошедший слуга негромко доложил об еще одном госте – явился Еркатко Докромак. Вошел, поклонился, глянул на посланца в смущении, словно нагадивший кот.

– Ну? – предчувствуя недоброе, посланник скосил глаза. – Что еще плохого случилось, мой любезнейший друг?

– Они уже знают, мой господин, – понуро доложил старый колдун. – На всех площадях судачат о сбежавшем драконе. Смеются. И, что обидно, говорят, будто мы его и не кормили совсем, оттого, мол, и убежал.

– А вы его кормили? – язвительно осведомился гость.

– А как же! Совсем недавно принесли в жертву четырех вполне упитанных дев, да еще тот мальчишка… Он, правда, тощий, костлявый… Но длиннохвосты любят иногда косточки поглодать.

– Ох, разберусь я с теми, кто пустил такие слухи! – военный вождь Та-Ертембе угрожающе схватился за палицу. – Только попадутся… Ух!

– Что ж, делать нечего, узнали так узнали, – Хасх-Веря махнул рукой и прищурился. – Это хорошо, уважаемый Еркатко, что у тебя хватило ума сразу же доложить. Теперь умертвлять никого не надо, да и тайну хранить нечего, коль она уже никакая не тайна. Другие слухи пустим – дескать, дракон сбежал сам по себе, из-за халатности стражи. Со стражею – разобраться, назначить виновных и показательно наказать! С драконом же… Да что уж с ним теперь – поймают так поймают, а нет, так и хвост нуеров с ним и задница длинношея. Другого дракона заведете, не столь прожорливого – не такой уж знаменитый у вас и храм. А то скажите, пожалуйста, – четырех упитанных дев ящеру мало! Перекормили вы его, вот что.

– Воинам что сказать, господин? – выслушав, почтительно осведомился вождь. – Чтоб ловили дракона или чтоб не ловили?

– Да все равно, не в драконе дело! – посланник яростно сверкнул глазами. – Того, кого бы мне надобно поймать, твои воины все равно не словят… и это не их вина. Я так понимаю, обереги вокруг города у вас старенькие?

– Ну… они вообще-то действуют, мы каждые восемнадцать дней проверяем, – смущенно кашлянул Еркатко Докромак. – Как и положено.

– Каждые восемнадцать дней, – скривившись, передразнил Хасх-Веря. – Мозги-то мне не парьте. Хорошо, если хоть раз в полгода проверите, так?

– Ты мудр, господин, – старый колдун поклонился.

– Так что обереги ваши старые, – тихо протянул гость. – Знающий человек справится с ними запросто… о воинах я уж и не говорю. Ладно! Рано или поздно, а мы с ним свидимся!

– С кем, господин?

– Земля великого народа не так уж и велика. Хотя… – Хасх-Веря погладил лысину и, почесав за ухом, махнул рукой. – Дозоры пускай тоже посматривают. Мало ли заметят кого? Друг мой Та-Ертембе, ты как с дозорами связь держишь? Посыльными?

– Посыльными, это если срочное что-то, а так они сами время от времени посылают кого-нибудь. Вот и сейчас прислали, девку какую-то привели.

– Девку? – заинтересовался гость. – А что за девка?

– Говорят, на реке ее с челна сняли – сюда, к нам плыла с каким-то сообщением важным.

– Так ты ее выслушал?

– Не успел еще, – поправив висевшую на поясе палицу, вождь презрительно оттопырил нижнюю губу. – Да эти бродяги всегда так говорят – мол, с вестями важными. Чтоб дозорные не прибили случайно, а девки – чтоб не насиловали. Не-е, клянусь семью дочерьми Сиив-Нга-Ниса, веры этим словам нет.

– И все же послушаем, – поднял руку посланник. – Может, видела эта девка чего? Давай-ка ее сюда, друг мой.

– Слушаюсь! – четко, по-военному, вытянувшись, Та-Ертембе подошел к дверному проему и, откинув циновку, что-то приказал часовому, после чего обернулся: – Может быть, сразу призвать палача?

– Потом призовем, ежели нужен будет, – покладисто покивал Хасх-Веря. – Славный Та-Ертембе, это у тебя что в кувшине? Надеюсь, не забористая бражка Гардатко Истоя?

– Что ты, что ты, господин! Это славное малиновое вино.

– Ну, так прикажи своим слугам налить это славное вино, что стоишь-то?

– Сейчас, господин… Я просто не осмеливался…

Выпив вина, все трое немножко подобрели, расслабились, а старый Еркатко Докромак даже позволил себе откинуться на спинку резного креслица и вытянуть ноги.

Приведенная воинами дева великому колдуну не понравилась. Вся какая-то угловатая, грязная, плоская, словно камбала, а уж глаза – щели какие-то узкие, а не глаза – и этак нехорошо сверкают.

– Ну, дщерь, – Хасх-Веря милостиво скривил губы в улыбке. – О чем ты нам поведать хотела? Говори все толком, ни одной мелочи не утаивай.

– Я и не собиралась утаивать, великий господин, – низко поклонилась дева. – Прикажешь – сама кое-что расскажу, или, если хочешь, спрашивай.

– Ну, расскажи, – посланник махнул рукой. – Поведай, что хочешь, а мы послушаем. Да! Ты откуда сама-то? Какого рода, как зовут?

– Мерятя я, из рода славного Ниир-Га-Нума, что в селении Саран-гек жили, белыми варварами сожженном.

– И тебя, значит, белые варвары увели в плен.

– Да, так, великий го…

– Ну, ты рассказывай, рассказывай.

Меретя рассказала все, что хотела, все, с чем пришла, и в голосе ее явственно сквозила обида, а еще – желание отомстить. Хасх-Веря видел насквозь все чувства девчонки и одобрительно качал головой.

– Так ты говоришь, всего три десятка воинов? – выслушав, уточнил посланник.

– Да! – Меретя кивнула. – Остальные – женщины и малые дети. И еще – пленницы. Такие же, как я. Они могут открыть ворота… или как-нибудь еще навредить.

– Это неплохо, неплохо, – задумчиво пробормотав, Хасх-Веря глянул на Та-Ертембе. – Что скажешь, великий вождь?

– У нас – три сотни воинов! – радостно ухмыльнулся тот. – Сильных, непобедимых, умелых. Мы прихлопнем бледнокожих варваров, как навозную муху. Навсегда покончим с набегами, да! Думаю, надо объявлять поход!

Хитрый посланец Великого Седэя поспешно стер с лица выражение озабоченности, заменив его на ничего не значащую улыбку. Он прекрасно помнил, как бесславно закончилась прошлогодняя попытка штурма обиталища белых. Тогда и самому довелось участвовать, да еще на первых ролях. Хорошо – все тогда обошлось, и Хасх-Веря смог избавиться от своего соперника, северного выскочки Нгара-Сэвтя, а еще – в глазах Великого Седэя превратить поражение в… почти победу.

Не так-то и много защитников было тогда в крепости белых варваров, а со стороны сир-тя имелись и воины, и колдуны, и могучие ящеры, и свирепые неукротимые менквы. Не помогло ничего. Но ведь сейчас… Если варваров и в самом деле осталось около трех десятков… А ведь девка не лжет – колдун прекрасно чувствовал это. Тогда что же? Пускай дерзает местный военный вождь, а он, посланец Великого Седэя, поможет, если хорошенько попросят. В конце-то концов он явился сюда вовсе не за тем, чтобы устраивать военные набеги. Выгорит дело – тогда уж можно и провозгласить себя славным победителем, ну, а если все кончится крахом – так местные и виноваты, не прислушивались к мудрым советам, захотели нахрапом все, быстро… Честно говоря, конечно, неплохо было бы разрушить до основания осиное гнездо варваров, к тому же там, или по пути, можно надеяться кое-кого отыскать, встретить – того самого пресловутого беглеца, похитителя драконов.

– Так я собираю воинов?

– Ваше дело, – повел плечом Хасх-Веря. – Со своей стороны могу лишь обещать всяческую помощь. Двуноги, длинношеи, нуеры, менквы и прочие твари. Призовем, сделаем!

Войско собрали быстро, за один день, да и что было собирать-то – просто послали гонца в дом воинов, да призвали желающих на площади перед храмом веселого бога Хоронко-ерва. Многие пошли, слухи о том, что белых осталось всего три десятка, распространились еще с утра. Оружия – луки, стрелы, палицы, обсидиановые мечи да короткие копья – тоже хватало с избытком. Что касаемо прочих «союзников», то и тут обошлось без сюрпризов: здешние охотники (они же и воины) прекрасно знали места обитания всех более-менее крупных ящеров и нуеров. Правда, особенно-то крупных тварей тут давненько не видели – семейство скалоподобных длинношеев еще по осени откочевало на север, обглодав все здешние пальмы, что же касаемо зубастых двуногов, то один такой жил невдалеке, на берегах лесного озера, другой же недавно сдох. То ли от болезни какой помер, то ли так, от старости – неизвестно.

– Да и не надо крупных, – размышлял вслух Хасх-Веря, хорошо помнивший, что может сделать с драконами гремящее оружие белых. – Надо кого помельче, попроворнее, таких, в которых сложно попасть.

– Возьмем длиннохвостов, рогачей, длиннорылых коргов, да тех же волчатников, – охотно поддакнул Еркатко Докромак. – Свирепости и силы у них хватит с избытком. Вот только как они окажутся в крепости?

– Хороший вопрос, – посланник задумчиво потер виски. – Кажется, раньше использовали трехрогов и палицехвостов.

– Да, это то, что надо!

– Вовсе нет, – отрывисто возразил Хасх-Веря. – Там глубокий ров и мощные, с насыпью, стены. Ни трехрогам, ни уж тем более палицехвосту, туда просто не подобраться. Думаю, не нужно лишнего тупого зверья, достаточно просто забросить в крепость мелких хищных драконов и менквов. Пусть там пустят кровушку, остальное доделают воины.

– Да как же мы их туда… ах да, та девка сказала, что пленницы могут открыть ворота…

– Я бы на это не очень рассчитывал, – посланник покусал тонкие губы. – Не стоит считать врагов дураками. А вот те длинношеи, которые на север ушли… Ты, уважаемый Еркатко, смог бы их пригнать? Хотя бы двух-трех, много не надо.

– Это любой колдун может, – усмехнулся старик. – Мозги-то у длинношея с орех!

– Хорошо. Пригонишь. Только сразу – к крепости. Прямо сейчас и отправляйся, чего тянуть.

– Слушаюсь, мой господин.

Вскочив с кресла, Еркатко Докромак поклонился и поспешно покинул покои. Хасх-Веря же остался размышлять, и тонкие губы его кривились в довольной улыбке: использовать могучих длинношеев так, как он только что решил, похоже, еще никто никогда не решался. Просто не доходили мысли, а у него вот дошли.

Огромный, как остров, зверь, с длинной шеей и маленькой головкой… в которую очень трудно попасть. Вблизи если только. Так ведь главное, чтоб длинношей подобрался к крепости, чтоб лег на нее всей своей огромной тушей, ну а дальше… дальше пусть будет мертвый. Мертвый мост! И тут уж главное не зевать… А еще приготовить небесных всадников, чтоб проносились над головами врагов, осыпая стрелами и заколдованными червяками водяных змей, чтоб не давали покоя, чтоб… В конце концов – в крепости всего-то около тридцати воинов. Всего!

О, это было великое войско, и великий поход, с ожидаемой славной победой! С разрывавшей грудь гордостью Меретя во все глаза смотрела на отряды мускулистых воинов, умелых и ловких – не чета бледнокожим увальням дикарям. Воины щетинились копьями, синели щиты, на деревянных шлемах гордо развевались перья, панцири из кожи драконов покрывали священные руны побед. Вот бы потом, после победы, с одним из таких воинов…

Вдруг пахнуло падалью и какой-то вонью. Мерятя поморщилась, глядя на уныло бредущих менков, длинноруких, с сильным бочкообразым телом и массивными надбровными дугами, свирепых людоедов, выстроенных в колонну силою местных колдунов.

За менквами покорно тянулись драконы. Самые разные: когтистые, с вытянутой крокодильей мордою, длиннохвосты, размерами с большой и красивый дом, небольшие – чуть выше человека – красномордые белобоки с узкими полосатыми хвостами, приземистые сутулые тупорылы, узкомордые сутулые хватоеды, рогачи с выростом на морде. Все эти драконы-ящеры были чем-то похожи – длинные и мощные задние ноги, мускулистый хвост, усеянная многочисленными зубами пасть и несуразно маленькие передние лапы, вооруженные острейшими когтями. У кого-то когти убирались, втягивались, у кого-то – нет, тем не менее сборище шипящих и каркающих кровожадных тварей вид имело весьма угрожающий и свирепый. Точно так же выглядел и скалоподобный двуног с пастью, величиной с храм, правда, сейчас здесь двуногов не было, все твари размеры имели поменьше. Однако тоже – тот же рогач – от носа до кончика хвоста – около двадцати локтей, да в два с половиной воина высотой, тоже не маленький зверь, не кошка.

Передвигались драконы немного по-разному – кто, как рогач, по-медвежьи переваливался на задних лапах, а кто-то, как белобок или длиннохвост, выступали совсем по-куриному, смешно вытягивая шеи, только что не кудахтали, а злобно шипели. Что же касаемо хватоедов, так те вообще помогали себе передними лапами, сутулились… как тот важный колдун, что тогда поверил ей, простой никому не нужной девчонке.

Обернувшись, Меретя поискала глазами трехрогов и щитомордов. Не нашла, и тому подивилась – ясно, что водных-то хищников, всяких там нуеров, остромордов, змей – не видать, но чтоб этих? Кто ж будет стены ломать? А-а-а, их, наверное, погнали вперед, ведь все эти ящеры весьма неповоротливы и тихоходны. А вот и спинокрылы – этих, понятно, на мясо гонят, надо же в походе всех чем-то кормить, а до охоты может и не дойти очередь.

Над головами вдруг захлопали крылья – низко, едва не задевая вершин деревьев, один за другим пронеслись всадники верхом на небесных драконах.

«Да-а, – мстительно прищурилась Меретя. – Вот это силища! Белокожим варварам придется туго».

Девушка тоже попросилась в войско, проводником. Слава богам, не отказали, и сейчас Меретя прикидывала, как будет выбирать себе пленных. Наверное, мужчин не дадут, скорее всего, их просто не оставят в живых или принесут в жертву великому мужскому богу, что ж, придется обойтись женщинами – покорная и красивая белокожая рабыня, исполняющая любое желание… а еще ее можно бить. Нужно! Или отдать кому-нибудь на ночь… пустить на компанию – веселись, душа! Пусть знают, как это… А свои – пусть завидуют! Так будет.

– Драконы на берегу, атаман! Войско вражье!

Доложив, молодой казак Василий Усов – он ныне возглавил крепостную стражу – замялся в дверях, дожидаясь, пока атаман выйдет из опочивальни.

– Драконы, говоришь? Войско? – тряхнув головою, Егоров прогнал остатки сна. – Михейко. Кондрат, Кольша – где?

– На башне воротной должны быть, – расторопно доложил казак. – Послали за ними уж.

– Добро.

Накинув на плечи добротный, красной камки, кафтан, недавно привезенный вернувшимися от Строгановых ясачниками, Иван прицепил к поясу саблю и, махнул рукой встревоженно выглянувшей жене, загрохотал по крыльцу сапогами.

Вот ведь как бывает! Как чувствовал, как знал – хорошо, что не ушел в поход сам, решил до Николы выждать.

Переговариваясь на ходу, к башне уже бежали ватажники, Михейко Ослоп помахал рукой атаману, догнал.

– Колдуны, грят, опять спокойно жить не захотели.

– Ничего, – придерживая саблю, на ходу бросил Иван. – Сладим. В первый раз, что ли?

– Да уж не впервой, – Михей согласно кивнул, поднимаясь по узкой приставной лестнице вслед за атаманом.

С надвратной башни открывался шикарный вид на море и близкий, лежащий через залив, берег, с темно-зеленым мхом, серыми валунами и темно-голубой дымкою уходящего вглубь полуострова леса. У леса наблюдалось некое ворошение – даже без зрительной трубы атаман хорошо разглядел отряды воинов с копьями, длинноруких людоедов-менквов и уж более – ящеров, ужасных зубастых драконов.

– Что-то нынче двуногов не видно, – вглядываясь вдаль, озабоченно протянул Костька Сиверов. – И длинношея ни одного нет. Передохли, что ли?

– Ага, нет, как же! Ты вон туда посмотри, – высморкавшись, Кондрат Чугреев мотнул головой влево, где в залив вытекала река, отсюда не видная.

Там, над высокими лиственницами и кедрами, покачивались на длинных шеях головы гороподобных ящеров, огромных и в общем-то вполне себе мирных, но ныне ведомых на бой злой колдовской волей.

– Эти-то коровушки нам горя добавить могут, – негромко протянул Кольша. – Далековато еще все… пока добредут.

– Однако время терять не след! – склонившись, атаман внимательно наблюдал, как бегут к острогу людишки с посада, в большинстве своем – девы, бывшие пленницы.

– Всех девок посадских немедля в амбаре запереть до особого указу! – живо распорядился Иван.

– Запереть? – Кольша Огнев хлопнул глазами. – Но они же… они же с казаками нашими живут, наложницы, жены…

– А я не живьем их сжечь предлагаю и не повесить, – язвительно перебил атаман. – Кто знает, что у них на уме? Вдруг да к своим захотят переметнуться? Вспомни ту девку, что в челне нам встретилась. Куда она делась? Не ее ль стараниями это войско тут?

– Дело говорит атаман, – согласно кивнул Михейко. – Наше же дело – исполнять, не спорить.

– Да кто спорит-то? Я ж просто так… так, просто…

Иван позвал оруженосца и пару десятников:

– Сбирайте всех во дворе. Жен – тоже.

Собрались быстро – чай, беда пришла, и все от атамана слова мудрого ждали. Чего ждали, то и услышали. Егоров на лишние слова время не тратил, никого не утешал, словеса хвастливые не рассусоливал, говорил четко, по-деловому, приказывал. Так же и исполнялось все – мухой.

– Вот что женушки-девы, теперь и ваша помощь требуется, а за детьми пусть кто-нибудь один приглядит, ну, двое.

– Что делать-то, атамане? – жена Кольши Огнева, бойкая рыженькая Авраамка выступила вперед, сверкнула глазами. – Ты только скажи!

– Пищалицы посейчас в оружейной возьмете, припас огненный. Дал бы и луки, да сила в вас не та. Со всеми вместе небо сторожить будете. Помните, сила колдовская на расстоянии слабеет резко, значит, чтоб нам навредить, колдунам тут надо быть, рядом. Да и так, сверху можно много какой дряни насыпать – змей зубастых, что из червяков малых за едину ночь выросли вспомните, много от них народу погибло. Да что говорить! Так что вот вам задача: все, что к острогу летит, должно быть сбито, все, что плывет – потоплено. Кольша, давай со своими на струг, Яросев Василий – на другой. С воды нечисть бить будете. Та-ак… пушки у нас, как надо расставлены, ядер-припасу хватает, отстреляемся, отобьемся. Главное – в воздухе оборону держать, ну да, мыслю, бабоньки-девы, не зря ведь тренировались, лафеты из тележных колес ставили.

Лафеты – это придумал еще немец Ганс Штраубе, чтоб в небесную цель ловчей бить: насаживали на шест колесо, чтоб крутилось, прилаживали к колесу пищаль – и на тебе, стреляй – куда как удобно.

– Не забывайте, на первый-второй разобьетесь и стрелять будете залпами, как учили. За старшого к вам Авраамку поставлю… Слышала, Авраама?

– Исполню, атамане, что ж. А ну, девки, – пошли за пищалями!

– Драконов летучих у них много быть не может, – отдав распоряжения, тихо промолвил Иван. – Не каждый ящер человека выдержит. Дюжины полторы, две – от силы. Эх, перебить бы всех на подлете, ну, это уж как пойдет. Да, Афоня где? Хорошо бы молебен!

– Уж давно все готово, атаман, – пригладив волосы, дьячок вышел вперед. – Хоть сейчас начинать.

– Начинай, – махнул рукой Егоров. – И помни – во время боя надобно беспрестанно молиться… Ну… все вроде сказал, все проверил. Теперь – ждать только.

Отслушав короткий молебен, атаман перекрестился и, надев на голову изящный испанский шлем морион, также привезенный с последним караваном, поспешно поднялся на башню. Хитрую, винтовую свою аркебузу с колесцовым замком он отдал Насте – та палить добре выучилась, единственное, о чем жалел, о чем сейчас вспомнил – так это о подзорной трубе. Сейчас бы все как на ладони было.

С берега, со стороны леса, где хороводились чудища, вдруг послышался жуткий и густой рев, рев боли и ярости, ящеры, похоже, наткнулись на «чесноки», что вряд ли пришлось им по нраву.

Все же колдунам удалось довольно быстро обуздать распаленных драконов, направив их в нужное русло – к заливу, к неприступным стенам острога. Враги не мешкали, атака началась с ходу, прикрывая спущенные на воду плоты, первым делом полетели на башни крылатые ящеры.

– Залп!!! – махнул рукой атаман.

Грянули пищали, полетели от летучих ящеров кровавые клочья, с полдюжины драконов упали в морскую пучину, остальные в страхе повернули назад, но не улетели совсем, а сделали разворот по широкой дуге, заходя со стороны солнца. Девы проворно повернули пищали…

– Огонь!!!

И снова грохот, и смятение в небе, кровавые ошметки, яростный клекот и писк. На этот раз залп поддержали и канониры – рявкнули пушки, разнося в щепки плоты.

– Ага! – подняв чумазую физиономию к небу, Семка Короед погрозил кулаком неизвестно, кому. – Ужо зададим вам перцу!

– Всыплем по первое число! – сверкая глазами, поддержал Ухтымка. – А ну, заряжаем, парни.

Семка проворно, банником, прочистил орудийный ствол, затолкал картуз с порохом, забил пыж, поднатужившись, закатил ядрышко, отрапортовал браво:

– К бою готов!

– Огонь! – снова скомандовал атаман.

На этот раз вражины успели увести плоты мористее, и смачный залп крепостных орудий не достиг цели… Зато достигли другие – с моря. Со стругов тоже ударили пушки, смешивая обломки плотов с пенными волнами и грязной кровью ящеров и менквов.

Атаман Иван Егоров все рассчитал правильно, вот только не предвидел опасности, исходящей от ползучих гор – длинношеев. Высотой с башни, один из исполинов – второй, верно, напоролся-таки на «чесночину» – мерными шагами выбрался на пологий берег и, не сбавляя шаг, вошел в воду, подгоняемый нервными мыслями колдунов. Раздаваясь, зашипели волны, скрывая гигантскую тушу почти наполовину… затем скрылся в воде и огромный горб, торчала лишь одна шея с уродливой, несуразно маленькой головенкой, тупо смотревшей вперед.

– Огонь!!!

Напрасные хлопоты – ни одно ядро не попало в голову, да в такую цель можно было угодить лишь по счастливой случайности.

– Огонь!!!

Эх… мимо!

Ядра вспенивали воду, не причиняя никакого вреда длинношею… Вот огромный горб животного вновь показался из воды… под его защиту тотчас же ринулись плоты и лодки, поднимая крыльями ветер, с новой силой полетели на крепость драконы.

– Залп! – атаман едва успевал командовать, соображая, какое направление прикрыть в первую очередь.

Пока выходило – воздух, но и исполинская туша длинношея тоже приближалась со всей своей неумолимостью.

– Все пушки на цель! – распорядился Иван.

А гигантская рептилия уже выбралась из воды и, без задержки миновав ров, вдруг встала на дыбы и с ревом полезла на стену!

Такого не ожидал никто, артиллеристы опешили, раскрыв рты…

– Залп!!! – скомандовал Егоров. – Да поможет нам Николай Угодник!

Вновь бабахнули пушки, на это раз – с успехом, несколько ядер продырявили чудовищу кожу и застряли в горбу, но сам длинношей этого, похоже, не чувствовал. Шел напролом, угрюмо и тупо.

– Заряжай!!! – У Ивана нехорошо заныло под ложечкой.

Что делать с исполином, он сейчас не знал, не представлял даже. Да и кто бы мог подумать, что огроменная тварь, пройдя по дну залива, запросто полезет на стены острога…

– Бабах!!!

Отложив в сторону пищаль, Афоня принялся молиться о чуде.

Слава Богу, хоть летучую напасть пока удавалось сдерживать, и довольно успешно: молодцы, девы, стреляли на совесть, не зря учились! Только вот этот чертов длинношей портил все дело.

А если он своей тушей просто раздавит, прошибет стены? Или, по крайней мере, проделает хорошую брешь…

Снова залп…

И – о чудо! – голова ящера дернулась, зашаталась, обливаясь кровью… и длинная шея гигантской твари бессильно упала на башню, словно оборвавшийся пеньковый канат.

Егоров едва успел отскочить, но все же измазался в кровушке… И тут же сообразил, какую пакость придумали колдуны. Не-ет, они вовсе не рассчитывали всерьез на то, что длинношею удастся проломить стену, главное, чтоб он туда залез, встал горбом – этаким мостиком. Мостищем!

По мертвой туше пойдут сонмищем разноцветные хвостатые драконы, менквы и прочая шваль, приготовленная колдунами для битвы. А воины выжидали на берегу – еще не наступило их время.

– Повернуть пищали! – замахал руками атаман. – Цель – чудище, спина и горб. Сейчас, сейчас попрут… Готовься… Пли!!!

Пробежавшие по туше мертвого длинношея твари, вот-вот готовые запрыгнуть на стену, были напрочь сметены двойным – пищально-пушечным залпом! Грохот стоял такой, что у многих казаков не на шутку заложило уши, а уж дыму было – не продохнуть, тем более ветер вдруг ослаб, почти совсем прекратился.

Бессильно повисли паруса стругов, белое едкое облако повисло над острогом, со смотровой башни стало не видно ни зги.

Вот еще напасть! А ну-ка…

Задыхаясь от дыма, атаман приказал, как смог:

– Заряжай, братишки. Незнамо куда, целься… Девы, давайте на стены, во дворе сейчас опасно, мало ли тварь какая проникла…

– Да вроде никого не было.

Заскрипев лестницей, вынырнула из пороховой пелены Настя с атаманской винтовальною аркебузой. На груди ее, поверх неудобного летника с надставными, завязанными за спиной, рукавами, забавно болталась берендейка – кожаная портупея с пороховым припасом и пулями. Двенадцать мерок-зарядцев с точно отмеренными дозами пороха, мешочек со свинцовыми пулями и две медные пороховницы, малая – с натруской, и большая – с запасным порохом. Да! Еще и рог с ружейным маслом. А вот огнива – как у стрельцов-пищальников – не было, ни к чему – замок-то у хитрой аркебузы колесцовый, без фитиля.

– Ну и чумазая ты у меня! – не выдержав, расхохотался Иван.

– На себя глянь… Ой!

Попятившись, Настя округлила от страха глаза и, сорвав с плеча заряженную аркебузу, не целясь, бабахнула с руки… угодив прямо меж глаз вынырнувшей из тумана зубастой крокодильей морде!

Особенного вреда чудовищу легкая аркебузная пуля не причинила, но на миг задержала… И Егоров, подскочив, от всей души рубанул по шее дракона саблей. Голову, конечно, не снес – зверюга-то крупная! – но горло как следует раскровянил, перешибив аорту. Фонтаном хлынула кровь, чудовище захрипело, и, забив хвостом и когтистыми лапами, повалилось со стены во двор, да там и затихло.

Поднявшийся вдруг, словно по заказу, ветер унес пороховой дым прочь; обрадованные ватажники радостно восславили Господа, казацкие жонки направили пищали на мертвую тушу чудовища, по которой упрямо лезли на стены юркие хвостатые драконы и менквы.

– Огонь!!!

Очередной залп смел с поверженного исполина всю нечисть, тут же, следом, выпалили и со стругов. Афоня снова перекрестился, глядя, как ветер быстро рассеял дым:

– Слава тебе, Богородица-Дева Тихвинская, и тебе, Николай Чудотворец, слава!

– Огонь!

Тут же скомандовал Иван орудиям «второй смены» – снова грянул залп.

– Девки, берегите небо!

– Да мы посматриваем, атамане, ништо!

Задумчиво почесав шрам, Егоров свесился с башни, внимательно осматривая застрявшее на стене острога тело мертвого исполина, по которому снова ползли всякие недобрые твари, ползли себе на погибель, ядер да пуль, да порохового зелья, слава богу, хватало… Пока хватало. А если поганые колдуны будут гнать зверье несколько дней подряд, неделю месяц? Хотя месяц, конечно, вряд ли – драконов не хватит, а людоедов – тем более, не так-то их и много кочевало по берегам.

– Бить по туше! – обернувшись, приказал пушкарям атаман. – Самым крупным калибром.

Утробно, все разом, рявкнули крепостные орудия, так, что башня аж затряслась, а пролетевшие с воем ядра величиной с человеческую голову вырвали из горба длинношея кровавые куски мяса.

– Вот так! – Иван довольно ухмыльнулся. – Посейчас живенько разденем тебя до костей. Давай, давай, парни!

Снова ухнули пушки, деловито обрабатывая мертвого ящера, за ними громыхнули орудия поменьше и пищали, сметая в ров ринувшихся было на стену людоедов. Напрасно те завывали, напрасно метали камни – далековато все же было, не добросить, не попасть, камни – не ядра, а волосатые лапы менквов – не пушечный ствол.

– Огонь!!!

Ветер вовремя уносил дым, видать, Афоня не зря молился. Молодец, дьячок! Атаман на миг обернулся, перекрестился на сверкающий золотом крест церкви Святой Троицы и махнул рукой пушкарям:

– Залп!

Громыхнуло. За стеной послышались визги и яростный рев. А когда рассеялся дым, Егоров не поверил глазам своим: все мелкие драконы – длиннохвосты, рогачи, крокодиломорды и прочие – вдруг обезумели, принявшись азартно терзать мертвую тушу, схватываясь меж собой за особенно лакомые куски. Быстренько оприходовав вкусную шею и хвост, добрались и до брюха – прогрызли, вскрыли острыми когтями, с жадностью пожирая кишки.

– Фу, мерзость какая! – передернула плечом Настя.

Зрелище и в самом деле было не для слабонервных – кровушка лилась рекой, зубастые драконы весьма проворно обгладывали огромный скелет, да и людоеды-менквы в стороне не стояли, все словно обезумели, еще бы – целая-то гора нежного парного мяса! Когда еще удастся так вот попировать?

– Что они делают? – колдун третьей степени посвящения, посланец Великого Седэя великий господин Хасх-Веря в ужасе закатил глаза.

– Жрут, господин, – подобострастно доложил стоявший рядом Еркатко.

– Вижу, что жрут, разрази их Темуэде-ни так и разэтак! – выругался посланник. – Жрут, да. Но почему жрут?! Почему и кем наше колдовство перебито?! Ведь главного белого шамана в крепости нет!

– Это та девка, Меретя, так сказала, что нет, – со страхом посматривая на кровавое пиршество, напомнил старик.

– Меретя?! – Хасх-Веря недобро прищурился. – Так вот кто заманил нас в ловушку. Ах, коварная дева, что ж… Где наш друг Та-Ертембе? Эй, кто-нибудь! Позовите вождя.

– Я здесь, великий господин!

Явившийся на зов колдуна военный вождь Хойнеярга выглядел весьма импозантно: расшитый бисером передник, амулеты, сияющий золотом панцирь, закрывающий грудь, голые, покрытые цветными татуировками, руки. На поясе сего славного воина висела палица и деревянный, утыканный острыми сколами обсидиана меч, наносящий страшные раны, голову украшал шлем из черепа какого-то мелкого ящера, так, что темные глаза вождя сияли прямо из раскрытой, усеянной многочисленными клыками, пасти.

– Прикажешь бросить на врага моих славных воинов? Мы готовы!

– Ты очень хочешь их гибели? – негромко спросил Хасх-Веря.

Вождь несколько опешил:

– Но… воины должны умирать!

– Должны, – согласился колдун. – Но не так глупо. Ты видел, что было с драконами?

– Видел, мой господин,

Та-Ертембе шумно вздохнул, с тоской посмотрев на непокорную крепость. Орешек оказался не по зубам!

– У них сильные жрецы, – тихо продолжил посланник. – И их боги им хорошо помогают. К тому же против нас колдуют не только они… кто-то еще… я чувствую, чую… Вот что, славный Та-Ертембе! Скажи своим воинам, пусть схватят ту девку, что привела нас сюда. Думаю, она заслужила долгую и страшную смерть.

– Исполним, мой господин!

– А отсюда мы уходим, – сутулясь, Хасх-Веря махнул рукой. – Что толку гнать воинов на верную гибель? Сделаем сейчас вот что, друг мой: рассредоточим всех людей широкою полосою и пойдем вдоль берега, уничтожая на своем пути всё! Убивать всех, кого встретим – зверей, птиц, менквов и всякого рода бродяг. Ставить обереги на порчу, отравлять заговорами озера, заговорить деревья – чтоб гнили, чтоб ни одного бревна… Да, работа нелегкая. Но ведь ради нее мы сюда и пришли.

– Именно так, великий господин! – обрадованно вытянулся вождь.

Славный Та-Ертембе был далеко не дурак и прекрасно понял то, о чем высокий гость предпочел молчать. Не на крепость белых варваров отправилось войско, а устроить полосу выжженной земли, дело нужное и многотрудное. Ну, а по пути попытались было потрепать бледнокожих дикарей, так, не особенно и стараясь, бросили на их укрепления никому не нужных зверюг да людоедов-менквов. А предательницу, что хотела заманить войско в ловушку, вовремя выявили и казнили.

Военачальник улыбнулся: все же неплохо, когда твой покровитель – не идиот. Самому же посланнику вообще-то было не впервой вылезать сухим из воды и превращать поражение в победу. Высшая власть верит не делам, а докладам. Умные люди этим пользуются всегда.

Ни одного воина Хасх-Веря не потерял в схватке, ни одного колдуна. А вот с предательницы Меретя содрали кожу, с живой, после чего человеколюбивый посланник, морщась от криков, приказал бросить окровавленное тело драконам, и клыкастые чудища разодрали несчастную вмиг, быстренько прекратив все ее мучения.

– Ну, не по нраву мне всякие там кровавые мерзости, пытки, – забираясь в носилки, признался почтеннейший Хасх-Веря. – И вообще, я очень добр, как вы, верно, уж заметили.

– О, добрейший господин наш! – поняли подобострастный вой прихлебатели-подхалимы. – Всемилостивейший!

После всего Хасх-Веря лично предстал перед членами Великого Седэя с отчетом. И был торжественно посвящен во вторую степень великих жрецов. Еркатко Докромак и военный вождь Та-Ертембе сильно укрепили свое положение – имея такого-то покровителя! Даже старая Эрве-пухуця, и та осталась при деле, так и продолжала заправлять в доме девичества – хитрый посланник вряд ли знал римскую пословицу «Разделяй и властвуй», но суть ее понимал вполне. Если кто и пострадал от неудачного похода, так этот менквы да ящеры, и, конечно, несчастная Меретя. А вот не рой другому яму, ага.

Часть ящеров да менквов казаки перебили, часть разбежалась, утратив сдерживающее колдовство сир-тя. Кто-то из драконов, стараясь не захлебнуться в прохладной воде, плыл к берегу… а кто-то – к острогу!

– О, господи, – атаман не поверил своим глазам. – Это кто еще?

– Похоже, что ящер, – свесившись с башни, присмотрелся Михейко Ослоп. – Башка – как яйцо, хвостище. Не просто плывет – челнок за собой тянет!

– Иди-ко! – Егоров прищурился и погладил шрам. – И вправду челнок.

– Плывет кто-то. Уж точно не враги – гости.

– И выберут же времечко. Ништо, подождем… Хо!!! Кажись, знакомые старые… Енко!!! Вот так дела!

Приподнявшись в челне, колдун Енко Малныче радостно помахал рукою:

– Эгей, атама-а-ан! Гостей добрых примешь ли?

– Добрых – приму, – улыбнулся в усы Иван. – Только предупреждаю, работы у меня нынче много.

Вечером был устроен пир. Со скелета незадачливого длинношея сняли остатки мяса – парное, вкусное, как у коровы – кости же хозяйственные, выпущенные из амбара девицы сир-тя потихоньку перетаскивали на посад – для изб, для чумов. Шибко помогал Ноляко – без помощи ящера вряд ли так быстро управились бы.

Полоняницы к подобному были привычны, а казаки дивились:

– Эвон, добер зверище, работяшший!

– Да, не злой вроде. Ровно конь.

– Конь и есть. Вона и упряжь, а холка-то ровно седлом натерта.

Поставив на стол только что испеченный пирог-«длинношейник», Настя уселась на лавку, к гостям – в остроге Троицком пока что все было по-простому, без церемоний.

– А где Авраамка-то? – атаманская супружница тихонько ткнула локтем кормщика Кольшу Огнева. – Прийти ведь обещалась.

– Обещалась, – согласно кивнул тот. – Может, дите кормит. Да я уж Семку Короеда за нею послал.

Оглядев собравшихся веселым взором, Иван поднял кружицу с брагой:

– Ну, за победу, братцы!

Все дружно выпили, закусили, после чего принялись с жаром обсуждать штурм, причем говорили не попусту, не бахвалясь, а вполне по-деловому.

– Пушчонки малые хорошо бы, атамане, повыше поднять. Дальше стрелять будут.

– Не худо бы и мостки для больших ядер устроить, чтоб катались.

– И воду, воду б в бочонках на забороле поставить – пить.

После третьей кружки перекинулись на колдовство да молитвы. Тут уж Енко не очень-то скромно поведал, как чары чужие порушил.

– Нелегко было, да. Как бы сказал мой старый друг господин Штраубе – доннер веттер! Он, кстати, где?

– В поход дальний ушел. Ищем.

– Так вот, о заклятьях, – подвыпив, продолжал колдун. – Колдун ваш, Афанасий, сильно мне нынче помог, молитвы его мозги вражьи сковали, а тут и я…

– Я на зверюг не молил, – честно признался Афоня. – Так, победы испрашивал, в общем…

– Зверей я от колдовской власти увел, – Енко Малныче посмотрел на дьячка. – А ты, как я понимаю – вызвал ветер?

– Не, – покачал головой юноша. – И о ветре я не молил – говорю же, о ниспосланье победы!

– Значит, ваш бог сам во всем разобрался… – колдун задумался и продолжил уже куда тише: – Или кто-то другой.

На крыльце вдруг послышался топот, и в горницу, запыхаясь, вбежал Семка Короед.

– Во! – завидев парня, обрадовался кормщик. – Супружница-то моя что?

– С другим я делом, – молодой казак взволнованно отмахнулся. – Атамане! В море – паруса! Не наши… чужие!

Глава 4

К земле неведомой

Весна – лето 1585 г. Архангельск – Карское море – Байдарацкая губа

Старый Джон Бишоп, владелец и капитан «Святой Анны», любил, когда к нему обращались – «сэр», хотя никаким «сэром» не был, не имея ни капельки благородных кровей. Даже не джентри, вообще – никто… впрочем, некий морской бродяга по имени Фрэнсис Дрейк – хороший знакомый и конкурент Бишопа – тоже долгое время был никем, а потом вдруг стал рыцарем и «сэром». Волею самой королевы, за все сотворенные им дела. Трепал испанцев, чего уж, как и многие, за что король Филипп требовал лиходеев повесить, королева-девственница время от времени так и поступала, надо же было хоть когда-то соблюдать приличия. Только вешали неудачников, удачливые выходили в «сэры».

Что и говорить, повезло Дрейку, а вот от Джона Бишопа, похоже, отвернулись и все святые и сам Господь. Не то чтобы капитан «Святой Анны» был слишком уж набожным, как какие-нибудь, ни к черту будь помянуты, пуритане, а все ж добрую англиканскую церковь не забывал, и хоть примерным прихожанином не был, но тем не менее частенько жертвовал немалую толику добра церкви Святого Иакова в славном городе Плимуте. Жертвовал, жертвовал – а все что-то без толку! Налет на вышедший из Сан-Хосе испанский галеон оказался неудачным, кроме серебра и золота, на проклятом корабле оказалось слишком много пушек. Да кто ж знал! Чертов испанец закрасил пушечные порты точно такой же краской, как и весь остальной борт, – издалека казалось, плывет себе не торопясь мирный торговец. Вот старина Джон и повелся… А они ка-ак жахнули! Едва ноги унес, а «Святую Анну» пришлось потом долго ремонтировать в ближайшем английском порту – менять бизань и бушприт, заделывать пробоины, красить. Слава богу, «Святая Анна» была прекрасным судном, хорошо управляемым, с высокими мачтами – по два прямых паруса на фоке и гроте, и два косых – на бизани, высокой резной кормой и смещенной от бушприта – как у галеона – надстройкою. Доя обычного плавания хватало и двадцати матросов, плюс сорок канониров для обслуживания двадцати пушек, и еще около полусотни головорезов, нанятых Бишопом все в том же Плимуте, где в это время очень немногие рисковали выходить из дома ночью, особенно на тех улицах, что вели к портовым тавернам.

Там-то, в таверне «Единорог», Джон Бишоп и познакомился с Ченслером, человеком, несомненного благородства и храбрости, удачливым капитаном, рассказавшим старому моряку о загадочной и далекой Московии, где можно делать деньги прямо из воздуха, или, как сказал новый знакомый – из снега.

Нанявшись вместе со своим кораблем на службу в «Московскую компанию», Бишоп совершил несколько плаваний в холодный порт Архангельск, с Ченслером, а после его гибели – и сам, один. В отличие от своего так не вовремя погибшего знакомого, старина Джон в политику не рвался, на поклон к русскому царю Ивану не ездил, однако делал значительные подарки местному воеводе, а одного из его служащих – дьяка Тимоху – взял на полное содержание, а потому всегда был в курсе всех важных дел, творившихся даже и не в самой ближайшей округе. Хитер оказался «сэр» Бишоп, хоть и выглядел простачком, этаким гулякой-простолюдином. Рыжая бородища, такие же нечесаные патлы, широкое плотницкое лицо, красное, со сбитым набок носом (лет двадцать назад в каком-то кабаке постарались), маленькие, подозрительно смотревшие из-под нависших бровей глазки. Засаленный, но дорогой, синего бархата, камзол весь пропах вином, брабантского кружева воротник давно потерял былую белизну, зато нашитые на кафтан пуговицы сияли золотым блеском, а на поясе висел короткий палаш в узорчатых, обшитых сафьяном ножнах. Кроме ножей, капитан всегда имел при себе и кистень, и небольшой узкий кинжал, что вполне мог пригодиться на узких улочках Плимута, да и в Архангельске тоже.

Здесь же, в Архангельске, Бишоп узнал от дьяка Тимохи о том, что соляные бароны Строгановы снарядили и отправили экспедицию в далекую страну Сибирь, откуда теперь получали весьма солидную прибыль. Новость сия сильно заинтересовала капитана «Святой Анны», особенно сейчас, когда после известия о смерти царя Ивана Васильевича, многие бывшие в Архангельске англичане гадали – сохранит ли новый государь все привилегии английским купцам? Умные, посвященные в большую политику люди больше склонялись к тому, что не сохранит, и тогда придется на равных соперничать с теми же голландцами, шведами и прочим сбродом. Многие подались домой с первым же караваном, от Бишопа тоже сбежала часть матросов, да и почти все канониры ушли, а лиходеев-сорвиголов старик с собой не брал, на что они здесь, в Московии, когда сам царь покровительствовал английской торговле. Зачем кормить лишние рты?

Пожалуй, «Святая Анна» была сейчас единственным кораблем, что сушила паруса в Архангельском порту холодной весной тысяча пятьсот восемьдесят пятого года. Именно так – единственным, поморские кочи «сэр Джон» за корабли не считал, хоть и признавал их особые мореходные качества в условиях сурового северного моря. Плыть-то – плывут, идут то есть. Так, еле тащатся, а уж если бой, потопить их – раз плюнуть, потому как маневренности никакой, нормальных парусов нету, огромными-то полотнищами быстро ветер не ухватишь.

Стояла «Святая Анна», тихо покачиваясь на волнах, выжидала неизвестно чего, пока свободные от вахты остатки команды, зависнув в одной из портовых харчевен, уныло пропивали последние пенсы. Многие сейчас жалели, что не покинули упрямого старика с последним английским судном.

– А я верю Бишопу, – стукнув по столу опустевшей кружкой, первый помощник капитана, шкипер Эндрю Уайт – тощий, сутулый, со впалой грудью и узким желтоватым лицом, обернулся, щелчком пальцев подзывая кабацкую теребень. – Эй, кто-нибудь! Еще кувшин тащите!

– Чего изволите, уважаемый сэр? – на хорошем английском (наблатыкались уже!) осведомился подскочивший молодец – румяные щеки, косая сажень в плечах. – Зелена вина или перевару?

– А рома нет?

– Есть и ром. Правда – из свеклы.

– Давай из свеклы… Как у вас говорят – «гуляй, рванина»! На!

С шиком швырнув на стол затертую серебряную крону (целых пять шиллингов!), шкипер запрокинул голову и громко захохотал.

– Господа, извольте!

Молодец проворно поставил на стол три большие кружки, полные какого-то жуткого красноватого пойла, неприятного даже на цвет, не говоря уже о запахе и вкусе.

– Это что, ром?! – презрительно скривил тонкие губы изящно одетый щеголь в сиреневом бархатном кафтане, украшенном шелковыми ленточками и жемчугом, с ослепительно-белым воротником, с виду брабантским, как и у капитана, на самом же деле – местной, воронежской, работы. И ничуть не хуже! А стоит – гораздо дешевле. В разы!

Красивое смуглое лицо щеголя украшали небольшие усики, черные как смоль волосы падали на воротник, на тонких пальцах блестели изысканного вида перстни, а в ухе – золотая серьга. Сего достойного господина звали Джеймс. Джеймс Фогерти, на «Святой Анне» он совмещал обязанности лекаря и палача, а в случае военных действий командовал отрядом морской пехоты.

– Вам не нравится ром, Джеймс? – поинтересовался третий собутыльник, осанистый, с брюшком и круглым толстощеким лицом самого добродушного вида.

Ричард Флемингс, главный канонир, все на судне запросто звали его «Дядюшка Дик». Весельчак и не дурак выпить… да и вообще – не дурак, во время дальнего плаванья он обрел себе занимательного собеседника и приятеля – доктора Фогерти, с которым в основном и коротал длинные ночные вахты.

– Так что же, не нравится?

– Вы, Дик, небось, хотите, чтоб я предложил свою порцию вам? – засмеялся Фогерти. – А вот нет! Сам с удовольствием выпью. Эй, кабатчики! Тащи еще вина! Помните, парни, тот африканский берег? И тех черных рабынь?

– Помню, помню, – осклабился шкипер. – Была там одна черненькая.

– Не одна, Эндрю, не одна! Ну, еще вина закажем?

– А что, у тебя еще деньги есть?

– Есть вот это кольцо!

– О, Дик! Да ты у нас богач, оказывается.

Раздухарившиеся англичане, не обращая особого внимания на заполонивший таверну портовый сброд, подвыпившими голосами затянули старинную песню. Солировал палач-лекарь, обладатель густого и красивого баритона, безголосые же приятели лишь подпевали – невпопад, зато громко:

От Гулля и до самой Картахены

Все знали капитана «Маделэны»!

Эх-ма!

– Добрая английская песня! – расчувствовавшись, одобрительно бросил Дядюшка Дик.

Фогерти усмехнулся:

– К вашему сведению, это сэр Джефри Чосер, мой дорогой друг. Отрывок из «Кентерберийских рассказов».

– Бывал я как-то в Кентербери, – узколицый шкипер Эндрю Уайт мечтательно прищурился. – Вот там, скажу я вам, девки!

– Здешние девки ничуть не хуже, – меланхолично заметил лекарь-палач. – Даже среди здешних кабацких гетер попадаются иногда истинные красавицы.

– Господа хотят девочек? – услыхав разговор, услужливо осведомился харчевный служка – все тот же румяный молодец.

Дядюшка Дик обернулся:

– Чего-чего?

– Гулящих, говорю, позвать? Настало время?

– А давай! – весело махнул рукой канонир. – Трех давай зови. На всех! Я нынче угощаю!

– Чем платить будете, уважаемый господин?

– Вот перстень. Пять фунтов за него отдал, клянусь святым Павлом! Хватит?

– Кольцо – это мне за услуги, а еще и гулящим надо.

– Не обидим гулящих! Да не в первый раз здесь. Зови!

– Тогда прошу покорно – в покои. Я покажу.

– Да мы и так знаем.

Молодец все же проводил желающих слегка развеяться посетителей на второй этаж, «в терем», толстяку Флемингсу даже помог подняться по лестнице:

– Вот и покои, господа. Прошу!

– Всегда говорил: однако дороговаты здесь девы, – пробурчал себе под нос шкипер.

Фогерти обернулся:

– Так местному церковному владыке тоже надо дать, на церковь пожертвовать, задобрить. Чтоб косо не смотрел, не ярился.

– Ла-адно, Джеймс. Еще поглядим, какие здесь нынче девки!

Разведя гостей по покоям, румяный молодец подошел к неприметному старичку в черной скуфейке, скромненько сидевшему в уголке, на лавке. Поклонился, незаметно протянул перстень.

– Ну, что там, Феденька? – сверкнул глубоко запавшими очами старик.

– Гости аглицкие, дядько Федот.

– Знамо дело, аглицкие, – старче ухмыльнулся беззубым ртом. – Каких же иных взять?

– Денег при них особо нету, – шепотом зачастил молодец. – Однако кафтаны добрые, еще и обувка…

– Обувку басурманскую мы здесь не продадим! – дядько Федот сурово нахмурился. – Кафтаны – тоже. Если перелицевать токмо… Еще что молвишь?

– У цыганистого серьга золотая в ухе, опять же колечки…

– Хватит, – причмокнув, оборвал старик. – К тем вон присмотрись. Обозники из самой Москвы… ишь, как серебришко мечут! Их нынче и пощупаем, с аглицкими же немцами подождем – кораблишко их, похоже, тут надолго застрял. Да еще неизвестно, как новый государь к ним? Может, так же, как и батюшка его, покойный царь Иоанн Васильевич, земля ему пухом – со всей душою. Не надобно пока гостей аглицких обижать. Обождем. А вот с обозникам – сладим. Гли-ко, там уж по пятому бочонку пошло!

Аккуратно повесив камзол на спинку грубо сколоченного полукреслица, Фогерти отцепил шпагу, прислонил ее рядом, в углу, чтоб всегда была под рукою, и, сбросив туфли, развалился на ложе. В небольшое, затянутое грязноватой слюдою оконце игриво бил солнечный лучик, отражаясь в золотом, с крупным синим сапфиром, перстне, который лекарь, лет пять тому назад, будучи офицером в армии Франциска Алансонского, выиграл в карты у одного священника. Хороший был перстенек, Джеймсу нравился и, кажется, приносил удачу. Вот бы и на этот раз принес, а то что-то задержались нынче в этом забытом Богом Архангельске, чертовой студеной дыре. Неужели старику Бишопу нынче изменило чутье? Не-ет, не может быть, старый черт хитер, как тысяча дьяволов, вовсе не зря он прикармливает местного сквалыгу Тимоти. Не иначе, как узнал от него что-то важное, и теперь лишь выжидает удобный момент… для чего? А черт его знает! Можно только догадываться – капитан человек скрытный. А не собрался ли он добраться до Индии и Китая северным морским путем? Есть там вообще этот путь? Ченслер считал, что есть, а он был человек умный, жаль, что глупо погиб. Спасал во время шторма какого-то русского. Вот и сгинул, земля ему пухом, вернее – холодная морская пучина.

В дверь осторожненько поскреблись:

– Могу я войти, сэр?

Все здешние портовые шлюхи – «гулящие», как их называли – с недавних пор пусть кое-как, но все-таки болтали по-английски.

– Заходи, заходи, не заперто, – отбросив галантность (какие, к черту, сантименты с портовой девкой?), отозвался Фогерти. – Вот ложе. Одежку свою можешь повесить на кресло.

– Я на скамью положу.

Вошедшая быстро разделась, сбросив с себя верхнее теплое полукафтанье и длинное платье из серой ткани, называемой на местном языке – пестрядь.

К приятному удивлению англичанина, гулящая оказалась вполне себе симпатичной, фигуристой, может быть, лишь слегка тощеватой. Но это даже и хорошо, что не толстая, тут, в дикой Московии, почему-то в чести жирные толстухи с ляжками, словно свиные окороки. Миленькое белое лицо, слегка тронутое веснушками, большие серо-голубые глаза, рыжие вьющиеся волосы, коротко, до плеч, обрезанные. Видать, бедолага попала-таки в облаву, что время от времени устраивали на падших девок местные церковные иерархи. Впрочем, и простые прихожане, «посадские», вполне могли устроить подобную травлю, неизвестно, правда, из каких побуждений – то ли из зависти, то ли из ненависти, что девки эти живут не как все, а скорее всего, просто желая выслужиться перед властью, в иные душевные порывы Фогерти, циник по природе, не верил, и был в этом прав.

– Вы как хотите, сэр, чтобы я вас сама раздела… или разденетесь сами?

Усевшись рядом, нагая проказница обняла лекаря за шею, озорно заглянув в глаза.

– Ну, если так хочешь, раздень…

– Закройте глаза, сэр. Уверяю, вам так будет приятнее.

Джеймс послушно зажмурился. Интересно было – что придумает местная рыженькая гетера?

Ах, вот так… Нда-а… Однако! Ох…

Не в силах больше терпеть, англичанин повалил девчонку на ложе, и, немного поласкав грудь, навалился, чувствуя, как все происходит слишком уж быстро, быстрее, чем нужно бы… Хотя…

– У нас с тобой еще много времени, верно? – улыбнулся Джеймс.

– О, конечно, сэр… Только нужно будет…

– Я заплачу, не сомневайся. Как мне тебя называть?

– Зовите Анной.

– Анна, я бы хотел заказать сюда вина. Такое возможно?

– Я скажу Феденьке…

Вскочив с ложа, юная гетера как-то бочком протиснулась к креслу, и, живо накинув платье, точнее сказать, длинную до самых пят, рубаху, выглянула в дверь, крича что-то по-русски – видно, звала пресловутого «Феденьку».

Давешний молодец явился на зов с большим кувшином кислой «мальвазии», как называли здесь итальянское или греческое вино, и двумя на удивленье изящными бокалами тонкого темно-голубого стекла.

– Ого! – изумился Фогерти. – Однако.

Выпив, он поцеловал гетеру в уста, запрокинул на ложе, задирая подол и покрывая поцелуями бедра, вот уже обнажил – и поласкал – лоно, пупок, грудь, восхитительно упругую, совсем не такую, как у большинства прочих «гулящих».

– Ах, Анна, все-таки до чего же ты хороша!

Девушка, закатив глаза, млела, откровенно наслаждаясь ласками, и Джеймсу вдруг на миг захотелось сделать для этой несчастной что-то хорошее, доброе… Денег побольше дать, что ли? Отвалить целый соверен! Нет, вообще-то соверена много. А, пожалуй, не к лицу кавалерам жадничать! Но это потом, а сейчас…

Сорвав, наконец, с гулящей рубаху, Фогерти принялся оглаживать юное упругое тело, провел ладонью по животу и бедрам, пощекотал пупок, захватил горячее от возбуждения лоно, затем сильно сжал грудь, накрыв страстным поцелуем нежный, приоткрытый в экстазе, ротик, почувствовал, как дева затрепетала под ним, обняла, отдавая себя с неописуемым жаром.

Впрочем, нет, юная архангельская гетера не только отдавала, она и брала свое, желая не только ублажить, но и получить наслаждение елико возможно больше. И тут желания любовников оказались схожи, Джеймсу было приятно ласкать столь прелестную девушку, доставляя чувственную радость не только себе, но и ей. А еще было приятно, что Анна вовсе не скрывала своих чувств – закатывала глаза, стонала, облизывая языком губы, изгибалась, подобно странствующим ярмарочным акробатам, отдаваясь на ласки каждой клеточкой, каждым движением своего юного, безумно горячего от нахлынувшей страсти тела.

А как было славно – неописуемо приятно, радостно… И все же Джеймс вдруг почувствовал что-то не то. Эта рыженькая игривая бестия, позволявшая делать с собой практически все и получавшая от того удовольствие, почему-то избегала переворачиваться на живот, показывать спину…

Однако Фогерти все же сделал это, несмотря на сопротивление, обхватил гетеру руками за тонкую талию, перевернул… и отпрянул! Всю спину девчонки, нежную и восхитительно белую, наискось пересекал широкий кровавый рубец.

– А тебя били кнутом, девочка, – тихо промолвил Джеймс. – Хорошим кнутом, и от души. Еще один подобный удар – и перебили бы позвоночник. Не спрашиваю, кто. Нет-нет, не дергайся и не плачь, позволь мне осмотреть… я ж врач все-таки!

Англичанин протянул руку, потрогал:

– Так больно?

– Не очень.

– А так?

Девушка дернулась, закусила губу, гася стон.

– Понятно, – Фогерти ласково погладил гулящую по плечу. – Я скажу тебе, как сделать мазь. Ты умеешь писать?

– Н-нет.

– Тогда запомни, рецепт не очень сложный. Надо взять две части сока лопуха, три части меда, затем мелко истолочь подорожник… Ты слушаешь ли?

– Две части сока лопуха, три части меда, подорожник, – быстро перечислила девушка. – Я запомню, сэр, я умная.

– Только не вполне счастливая, – улыбнулся Джеймс.

Ему и в самом деле было жаль эту красивую молодую девчонку, попавшую в безжалостные жернова злодейки судьбы. В конце концов, Фогерти вовсе не был злым человеком, что же касается должности палача, которую, надо сказать, он исполнял честно, без всякой брезгливости – так это была работа, а не веление души.

– Будешь натирать свой шрам два раза в день, утром и вечером… ну, или как выйдет, – промолвил Джеймс. – Вино в период лечения желательно не употреблять вообще. Обязательно сделай все, как я сказал, иначе можешь умереть в муках. Да-да, это не шутка!

В дверь осторожно, но настойчиво постучали.

Лекарь-палач поднял голову:

– Кто там еще?

– Господин, время, – послышался знакомый голос кабацкого молодца. – Утро уже. Пора.

– Да-да, я уже одеваюсь.

Заправив в штаны белую кружевную сорочку, Фогерти прицепил шпагу, когда-то принадлежавшую какому-то важному испанскому гранду, – нидерландский трофей. Усмехнулся невесело: если подумать, чем он лучше этой несчастной гетеры? Такой же наемник, ни кола ни двора, и все его вещи – эта шпага, перстень, серьга – чужие, отнятые у врагов по праву сильного.

Рыжая Анна, проворно одеваясь в углу, потянулась к поясу… как вдруг что-то выпало, со стуком упав на пол. Какая-то блестящая безделушка, гребень.

– Нет! – перехватив заинтересованный взгляд англичанина, девушка бросилась на колени, накрывая упавшую вещицу ладонями. – Это мое!

– Вот дурочка! – Фогерти рассмеялся. – Ты думаешь, я собираюсь тебя ограбить?! Просто любопытно было бы взглянуть. Покажешь?

– Ну… пожалуйста, смотрите, сэр.

Хлопнув длинными загнутыми ресницами, как ни странно, темными, а не рыжеватыми, Анна протянула безделушку Джеймсу.

Действительно, гребень. И – черт побери – золотой! Да еще какой изящной работы – ого!

– Забавный какой демон, ага…

По верху гребня, сверкая вставленными самоцветами-глазами, расселся угрюмый золотой божок с выпяченным мужским достоинством и самодовольной улыбкой, с поразительным блеском переданной неведомым ювелиром.

– Интере-есно, – возвращая вещицу, задумчиво пробормотал лекарь. – Я видел подобные в Африке. Откуда у тебя этот гребень? С какого-нибудь английского судна?

– И вовсе нет, – рыженькая успокоенно рассмеялась. – Не с английского, а с русского.

– С русского?!

– Я в прошлом году на Печоре-реке жила, в Пустозерье, – получив в подарок за проведенную ночь золотое кольцо, девчонка резко повеселела и разговорилась. – Там один струг морской с неведомых земель пришел, к Строгановым направлялся. Казаки-ватажники, косматые, смешные такие. У нас там в бане мылись, вот я и с одним…

– И потом этот гребень украла.

– Что вы, сэр! Подарок это.

Фогерти чмокнул рыжую в щеку и протянул золотую крону:

– Извини, если обидел.

– Да не обидели… сэр, – спрятав монету, девчонка потупилась и закусила губу, видать, к галантному обращению не привыкла.

– Вообще-то я не совсем «сэр».

– Да и я не Анна.

Оба встретились глазами и засмеялись разом.

– Так из каких же все-таки земель пришел тот струг? – прощаясь, словно бы между прочим поинтересовался Фогерти.

Рыженькая наморщила носик:

– Казаки те сказывали, не так уж и далеко к ним плыть. Все вдоль берега моря студеного, на восход солнца. С неделю или побольше – смотря какой ветер.

– Ты хорошо говоришь по-английски, дева.

– Я старалась. Запоминала. Я умная.

– Счастья тебе, умная!

– И вам, сэр.

– Меня Джеймс зовут.

– А меня – Евдокия. Более ничего не скажу – прощай… Джеймс. Ты добрый.

– Прощай, Евдокия. Ты тоже весьма хороша.

Девчонку, конечно, было жалко. Но что он, Джеймс Фогерти, кондотьер, нищий искатель удачи, мог бы для нее сделать? Честно говоря, ничего. Хотя хотелось встретиться вновь…

Фогерти обернулся на лестнице:

– Евдокия, ты завтра…

– Завтра меня здесь не будет, Джеймс. Обратно в Пустозерье подамся… Так уж как-нибудь – деньги-то теперь есть.

– Тогда удачи!

– И вам да поможет Бог, сэр.

На следующий день капитан явился на судно необычно поздно, уже ближе к полудню, сжимая под мышкой увесистый сверток, сильно вытянутый в длину и с каким-то странным изгибом. Накрапывал мелкий нудный дождик, все небо затянули плотные серые облака, на мачтах «Святой Анны» и стоявших рядом кочей уныло кричали чайки.

Буркнув что-то невнятное в ответ на приветствие вахтенного, «сэр Джон», не глядя по сторонам, прошел на корму в свою каюту, куда тотчас же велел прислать юнгу с местным медовым переваром, а чуть позже собрал всех офицеров, а к ним еще и лекаря с боцманом.

– Вот что, господа, – обведя вошедших недобрым взглядом, капитан хмуро почесал бороду и, хлебнув из кружки перевара, сообщил: – Завтра с утра мы отправляемся на восток! Кто со мной – тот со мной, кто нет – не задерживаю.

Офицеры быстро переглянулись, но не ушли – знали, старый пройдоха, конечно, разъяснит, что к чему, однако далеко не сразу.

– Ну, что столпились? – опрокинув стаканчик, ухмыльнулся Бишоп. – Не знаете, где у меня кружки?

Сухопарый шкипер, кивнув капитану, подошел к резному шкафчику и, распахнув дверцы, достал четыре кружки.

– Юнга!!! – грохнув пустым стаканом о стол, неожиданно рявкнул «сэр Джон». – Эй, где ты там, разрази тебя дьявол!

– Чего изволите, сэр?!

Тотчас же возникший по зову капитана юнга (видать, где-то ошивался неподалеку, хитрец) – тощий, лет тринадцати, мальчишка с длинными нечесаными патлами, в коротких матросских штанах и робе, низенько поклонился. Звали мальчишку Джереми, Джереми Смит, родители его раньше крестьянствовали в Ковентри, да после того, как тамошний лендлорд, сэр Ричард Финдлей, согнал их с земли, расширив место для пастбища, подались было всем на сукновальную мануфактуру, куда взяли, правда, лишь отца, старого Рона Смита, самого Джереми да его старшую сестру, вскоре умершую от истощения и непосильного труда. Да и старик Рон протянул недолго, закашлял, лег, да как-то после обедни и помер. Хоронили в долг, Джереми потом пришлось отрабатывать, покорно снося издевательства и побои, так бы и помер среди прялок от побоев надсмотрщиков иль просто-напросто надорвался бы, абы Бог не прибрал и матушку – от голоду случился полный упадок сил. Матушку юный Смит хоронить не стал – денег не было, а в долг больше никто не давал. Помолился, малость всплакнул да подался в бега, бродяжничал с такими же, как и он сам, бедолагами, попрошайничал, да по мелочи воровал. Слава Господу, в силу малого возраста, законов против бродяг Джереми до двадцати лет мог не бояться, однако вот попался на воровстве, стянул у какой-то старухи на рынке в Плимуте какую-то мелочь. Старуха, зараза, оказалась зоркой – живо подняла шум да с неожиданным проворством бросилась в погоню. Ловили беднягу Смита всем рынком, поймали и потом долго били, пока совсем не избили в кровь. Тут только опомнились, поглядели – совсем малец еще… Да так и бросили на дороге, не стали и шерифа звать, тащить к мировому судье – светила парню виселица, несмотря на возраст. А так, отлежался в чьем-то сарае, правда, чуть не сдох, но ничего, выкарабкался, да потом Бог помог – ошиваясь в порту (выпрашивал у матросов объедки), наткнулся на пьяного Бишопа – тому как раз нужен был юнга, прежний-то, стервец, сбежал, прихватив на добрую память все серебро из капитанской каюты.

Так вот и очутился Джереми Смит на «Святой Анне», и ходил на ней уже второй год, за еду и крышу. Ну, и морскому делу, конечно, учился – как же без этого? Притерпелся к качке, ловко лазил по вантам, брал на рифы паруса, а больше всего любил нести вахту марсовым: далеко видать и красиво кругом – море бескрайнее, небо синее с облаками, белые паруса судов.

– Тащи еще перевару, парень, – отрывисто бросил капитан. – И яблок моченых принеси.

Поклонившись, юнга убежал, и «сэр Джон», хитровато прищурясь, обвел взглядом собравшихся.

– Что, думаете, старый дьявол совсем сошел с ума или уже вусмерть пьян? Не-ет, не сошел, и еще достаточно трезв. И я точно знаю, куда нам сейчас следует плыть! На восток! Сначала – к реке Печоре и от нее еще с неделю, а при неблагоприятном ветре – и две. Там лежит неведомая земля, откуда русские недавно привезли целый корабль бесценной слоновой кости!

– Слоновая кость? – господа офицеры опешили.

– Откуда в далекой Сибири слоны? – изумленно воскликнул шкипер Эндрю Уайт. – Это ж не Африка!

– Не знаю, откуда там слоны, – пробурчал капитан. – Но кое-что я вам сейчас покажу. Вот…

Сунув руку под лавку, он вытащил оттуда объемистый сверток, развернул…

– Моржовый клык! – воскликнул было боцман, осанистый малый с красным отечным лицом и большим руками, но тут же удивленно моргнул. – Не-ет… пожалуй что, не моржовый.

– Это похоже на бивни давно вымерших древних слонов, – негромко промолвил Дядюшка Дик. – Я видел такие в доме одного местного купца.

Капитан азартно пристукнул кулаком по столу:

– Вот! Я тоже сразу определил, что к чему. И там, в той не столь уж и далекой земле, куда мы с вами отправимся, их великое множество!

– У нас мало людей, – осторожно напомнил шкипер. – Может быть, следует нанять местных?

– Не надо никого нанимать! – старина Бишоп рявкнул так, что в большом кормовом окне зазвенели стекла. – Сами справимся. Бивни просто лежат на земле. Навалом! Только успевай собирать.

– Хорошее дело, сэр! – одобрительно закивал дотоле молчавший Фогерти, вовсе не собиравшийся рассказывать кому бы то ни было про золотой гребень, привезенный из тех мест, куда как раз и собиралась нынче «Святая Анна».

Этот гребень ведь кто-то сделал, и довольно искусно, значит, там есть туземцы, туземные города или, уж по крайней мере, селения – во всяком случае, отряд в полсотни готовых на все головорезов уж никак не помешал бы! Однако говорить о том Бишопу бесполезно – старик упрям, уж если тот вбил что-то себе в башку, значит, так оно и будет. Сказал – никого не брать, и не возьмет ни одного человека. К тому же где тут сыщешь ландскнехтов-наемников? Местные поморы – мирные рыбаки-мореходы, все головорезы давно у Строгановых – и как бы не столкнуться с ними в той неведомой земле. С другой стороны, особенно-то опасаться нечего – «Святая Анна» доброе, быстроходное и маневренное судно, не то что местные убогие кораблишки, годные лишь для того, чтобы ловить рыбу и бить морского зверя. А на судне капитана Бишопа, между прочим, двадцать четыре двенадцатифунтовые пушки, по двенадцать с каждого борта, да еще по две восьмифунтовки на носу и корме, и это не считая фальконетов. Сила! Правда, в случае серьезного боя людей явно не хватит, ну да всегда можно просто взять и уйти, оставив неповоротливого противника далеко за кормою. Полный штиль в здешних северных морях редок, а «Святая Анна» может идти и при слабом ветре, парусов хватит.

– Значит, так. – допив вместе с офицерами кувшин местного перевара, старина Джон поставил блеснувший мутным серебром стакан. – Уайт, и ты. Дик, осмотрите корабль, проверьте всё! Боцман, сейчас соберите на корме матросов – я сам с ними поговорю, – а потом вместе с Фогерти посмотрите в трюмах припасы, чего не хватает, срочно докупим. Всё. Идите.

Кивнув Бишопу, собравшиеся один за другим покинули капитанский салон.

Осмотром имевшихся в трюмах припасов Фогерти остался доволен: нужно было докупить лишь провизию – солонину да сухари, и то большей частью так, на всякий случай – плаванье-то предстояло вдоль берегов, всегда можно было высадиться, пополнить съестное охотой или наловить рыбы. То же самое – с пресной водой.

– Да с харчами все в порядке, док, – хлюпнув вислым носом, махнул рукой боцман, Джек Стром из Дербишира. – А вот не мешало б вина! Лучше этого местного, перевару иль водки.

– Водка в кабаках, – напомнил Джеймс. – А там – дорого. Оптом нам вряд ли продадут.

– Значит, перевар – дешево и сердито, – боцман хохотнул. – Или, как они здесь называют – «зеленое вино».

– Не зеленое, Джек, а «зелено». От слова – зелье.

Оружия, пороха да ядер с пулями, слава богу, хватало, уж об этом-то капитан всегда помнил, пополнял вовремя, да и не случалось в последнее время никаких военных действий, даже ни один шведский корабль не напал, а вот шторма – да, потрепали. Ну, так течь давно уж заделали, набили почти заново такелаж, рангоут починили.

Лекарь про себя усмехнулся: не столь уж и долго он в моряках, а вот поди ж ты, уже кое в чем разбирался, знал, что такелаж – это все веревки, а рангоут – все палки. Ничего особенно сложного.

– Так… а в этом сундуке у нас что? – нагнувшись, боцман распахнул крышку и, подняв повыше свечу, ахнул. – Дьявол меня разрази! Сокровища!!!

– Это всего лишь бусы, – присмотревшись, рассмеялся Джеймс. – Стекляшки. Для негритянских царьков приготовлены.

– Смотрите-ка, здесь и цепи!

– А это – для черных рабов.

– Да-а, видать, наш капитан всерьез об Африке подумывал.

С палубы донесся восторженный вопль – как видно, матросы поддержали старого Джона. Еще бы – просто немного проплыть, набить трюмы слоновой костью, да с большой выгодой продать ее на лондонской бирже! Всего-то. И каждому – доля!

– А ты-то что радуешься, Джереми? – охолонил паренька один из матросов. – У тебя с капитаном особый контракт – за еду.

– Ну и пусть, – сверкнув светло-карими глазами, отмахнулся мальчишка. – Я, между прочим, за вас радуюсь.

Сказал так и незаметно вздохнул, да наскоро помолился Господу, лелея в себе надежду – неужто ни одного бивня в суматохе заныкать не удастся? Или вдруг да капитан на радостях в Лондоне деньжат отвалит? Хотя бы несколько серебряных монеток – и то дело. Уж нашел бы, где спрятать! Или – потратил бы, покачался бы на какой-нибудь ярмарке на качелях, коржей бы вкусных купил, иль наелся бы до отвала бобовой похлебкой с солью. Когда деньги есть – многое себе позволить можно.

Северным майским утром, промозглым, дождливым и серым, «Святая Анна» осторожно, на бизани и блинде, выйдя из бухты, взяла курс на восток и на всех парусах помчалась к вожделенной цели. Ветер часто менялся: то дул прямо в корму, и тогда приходилось лавировать, чтоб одни паруса не затеняли другие, то вдруг резко затихал, чтоб через какое-то мгновенье с силой задуть в скулу – боцман свистел в дудку, и команда лезла на ванты, матросики работали как проклятые – судно шло галсами почти против ветра, периодически меняя курс.

– Да, уж за свою долю приходится хорошо поработать! – шутили моряки.

Для многих из них, после долгой северной зимы и портового прозябания, привычное морское дело было сейчас в радость, в охотку.

После обеда, ко всеобщей радости, показалось солнышко, и сам капитан, поглаживая бороду, сменил у румпеля шкипера Эндрю Уайта. Снова сменился ветер, на этот раздул под небольшим углом в корму – Бог, видно, услышал молитвы команды. Распустив все паруса, судно ходко пошло нужным курсом, оставляя за кормою белый пенистый след. Расслабленные матросы отдыхали прямо на палубе, привалившись к фальшборту. Кто-то спал, кто-то просто смотрел на море, а кто-то нежился, подставив солнышку натруженную спину. Три десятка матросов. Плюс юнга. Плюс боцман, лекарь-палач, главный канонир, шкипер. Тридцать пять человек, не считая самого капитана. Галсами-то упарились, старик Бишоп рисковал – в шторм управились бы едва ли. Почти все были бы у парусов, а кому-то еще надо было откачивать помпами воду.

– Ну, это, смотря какой шторм, Джереми, – усмехнулся матрос Джефри Хопкинс, клейменый бристольский бродяга. – Да и вообще, «Святая Анна» – доброе судно, для управления ею даже в непогоду не нужно слишком уж много людей. Три десятка – в самый раз. Управимся!

Почесав смуглое от грязи плечо, юнга зевнул и потянулся:

– Поспать, что ли?

– Поспи, поспи, парень. Пока тебя капитан не позвал.

Хопкинс с ухмылкой погладил паренька по спине, и тот живенько отодвинулся. В дальних плаваньях матросы частенько использовали смазливых юнг вместо женщин, о чем не мог не знать юный Смит, подобной участи счастливо избежавший – во-первых, не такие уж и дальние были плаванья, по пути «Святая Анна» всегда заходила в порты, где хватало гулящих девок, а во-вторых, Джереми очень редко мылся, даже и не умывался почти никогда, чтоб, не дай бог, никто не засмотрелся. Пока помогало.

Слава Господу и всем англиканским святым, ветер почти все время держался почти что попутным, и судно не шло, а, можно сказать, летело по волнам со скоростью доброй почтовой кареты, делая по десять, а то и по двенадцать миль в час!

– Этак не проскочить бы нужное место, – шутили моряки, подталкивая на марсовую площадку расторопного юнгу.

Днем шли без остановок, лишь на ночь приставали к берегу – капитан осторожничал, путь-то все-таки был незнакомый. На исходе седьмого дня плавания старик Бишоп объявил долгую остановку. Немного отдохнуть, а самое главное – осмотреться. Если верить рассказам ушлого дьяка Тимохи, где-то в этих местах и должно было быть кладбище древних слонов – вожделенные бивни. Каждый себе так и представлял – вот они лежат на пологом бережку, большими кучами, россыпью… Бери, да забрасывай в трюм.

– Марсовый, высматривай бухту! – подняв голову, прокричал капитан. – Да смотри, чтоб там была река, ручей или озеро. Какой-нибудь источник пресной воды.

– Слушаюсь, сэр! – свесившись с марсовой площадки, отозвался юнга.

Затем, как и положено, Джереми глянул вперед, гордый от порученного ему важного дела. Глянул… и сперва подумал, что двоится в глазах. Потом, прищурясь, присмотрелся, закрыл от солнца глаза ладонью… от одного солнца… и от другого!

Выругался, да, быстро читая молитву, бросился по выбленкам вниз.

Подбежал к корме:

– Господин капитан!!!

– Ты зачем здесь? – грозно буркнул Бишоп. – Вахту кто нести будет?

– Господин капитан… Здесь два солнца, сэр!!!

– Что-о?!

– Сами смотрите!

Капитан, а следом за ним и все бывшие в это момент на корме матросы и офицеры повернули головы в указанную юнгой сторону.

Желтое весеннее солнышко стояло довольно высоко, справа по борту, а вот впереди… впереди тоже было солнце! Висело над горизонтом маленьким яростно пылающим шаром, словно бы издевалось!

– А жар-то от него идет изрядный, – вытянув руки, вполголоса заметил главный канонир. – То-то я и думаю, как-то необычно тепло стало. Словно в Африку идем!

Шкипер недоверчиво покачал головой:

– Может, это вовсе и не солнце.

– А что же?

– Но ведь… не может же быть, чтоб два! В библии же не сказано.

– Не сказано, – сумрачно кивнул Бишоп. – А оно – вон. Светит. Вот что, а ну-ка помолимся все! Господа, Богородицу и всех святых помолим.

– Не обязательно, что это второе солнце, – поглядывая на не на шутку испуганных моряков, Фогерти попытался разрядить обстановку. – Может быть, просто вулкан.

– Вулкан?

– Ну да. Просто горят выходящие из него газы.

– Если это вулкан, то он может вдруг так громыхнуть, что…

– Сами же видите – он просто горит. Вполне себе спокойно. Повернем к берегу, поглядим – если там нет ни зверей, ни птиц – тогда уж точно дело плохо, а если есть…

– Верно, так и поступим, – отрывисто оборвал капитан. – Смит, сукин ты сын! Какого дьявола здесь ошиваешься? Марш на марсовую, высматривай бухту!

Дав юнге пинка, атаман махнул рукой боцману:

– Все по местам. Готовиться к смене галса.

Нужную бухточку Джереми приглядел быстро – небольшую, удобную, поросшую густым смешанным лесом и высокими папоротниками.

– Судя по папоротникам, там должна быть вода, – скомандовав поворот, довольно кивнул капитан.

Засвистели под канатами юферсы, скрипнули мачты, бросившиеся на мачты матросы поспешно зарифили паруса, оставив лишь блинд и бизань, ловивших слабый боковой ветер. Промеряя глубину, медленно и величаво «Святая Анна» вошла в бухту и бросила якорь на рейде.

– Назовем это место – залив Королевы-девственницы! – исполненный верноподданнических чувств, предложил шкипер.

Бишоп насмешливо скривил губы:

– Неплохое название. Долго думал, уважаемый сэр? Я так полагаю, ты хочешь объявить эту землю английской колонией, а себя – ее губернатором? Не забывай о московитах, Эндрю. Думаю, это давно уже их земля – царя Федора или баронов Строгановых. Слишком близко к Печоре. Мы здесь лишь гости. Тихонько приплыли, взяли, что надо, и так же тихонько ушли.

– А если мы встретим здесь московитов или татар? – подойдя ближе, осведомился Дядюшка Дик.

Капитан нахмурился:

– Вот когда встретим, тогда и будем думать, что делать. Если попадется какое-то официальное лицо, воевода, скажем, мол, идем северными морями в Китай.

– В Китай! Севером! – ахнул шкипер. – До такого даже Дрейк не додумался.

– А что Дрейк? – «сэр Джон» обидчиво вскинул брови. – Знавал я его. Обычный капер. Не хуже и не лучше других. Только что удачливый, ну, тут уж как кому повезет. А «Святая Анна» ничуть не хуже его «Золотой Лани». Лучше даже, малость покрепче будет! А вообще-то – строены они на одной и той же верфи. Ладно, хватит языками чесать! Боцман, готовить разведчиков к высадке!

Первая шлюпка, прихватив с собой восемь человек, вооруженных мушкетами и палашами матросов во главе с боцманом, отвалив от высокого борта судна, быстро преодолела водную гладь и ткнулась носом в песок. Обернувшись, боцман весело помахал рукою.

– А птицы там есть, – смотрел в подзорную трубу шкипер. – И, кажется, я только что видел зайца… Господи – косуля! Барсук! Не знаю, как уж насчет бивней, а дичи здесь хватит.

Часа через два разведка вернулась с докладом: берега изобиловали птицей и дичью, невдалеке впадал в море неширокий ручей с каменистым руслом, а чуть дальше, на лесной опушке, имелось неглубокое озеро с широким песчаным пляжем. Никаких следов пребывания людей замечено не было.

– Ручей – это хорошо, – довольно покивал капитан. – И дичь – неплохо. И озеро. Сам с удовольствием поохочусь, думаю, и все свободные от вахты – тоже. Впрочем, кто-то может и рыбку ловить, а потом на песке поваляться.

Ответом был громовой вопль. Моряки – и матросы, и офицеры – не скрывали радости, не слишком-то часто выпадает в плаванье что-то подобное. Теплое солнышко – даже два, если считать далекий пока что «вулкан» – рыбное озеро, полный дичи лес. Мечта моряка! Сказка! О втором солнце никто уже больше не вспоминал, не интересно стало.

И снова отчалила шлюпка. На этот раз народу в нее набилось побольше – сам капитан, доктор Фогерти, главный канонир Дядюшка Дик, повар и все свободные от вахты матросы, включая юнгу Джереми Смита.

Лес встретил их пением птиц, сладким ароматом цветущего шиповника и ласковым дуновением теплого ветерка, едва шевелившего листья деревьев.

– Господи, клены какие! – высадившись на берег, радостно осматривались моряки. – Липы какие красивенные! А дубы? А ясень? Тис? Прямо как у нас в Англии!

– Да есть ли в Англии такие здоровенные папоротники? А орешник? На орешник-то поглядите, братцы! Огромный какой.

– Так! – сноровисто зарядив легкую охотничью аркебузу с узорчатым прикладом, принялся распоряжаться Бишоп. – Вы четверо – в загонщики, ты и ты – со мной. Фогерти, Дик – вы как?

– Я, пожалуй, просто пройдусь, – пожал плечами лекарь.

Главный канонир почесал брюхо:

– А я половлю в ручье рыбку.

– Как хотите, – махнул рукой капитан, положил на плечо аркебузу и позвал охотников: – Ну, с Богом, парни. Кажется, я тут видел фазанов!

– Неужели фазанов, сэр?

– Или каких-то других больших птиц.

– Русские называют их глухарями, сэр.

– Сам ты глухарь, Лесли!

– Да-да, именно так – глухарями и рябчиками.

Охотники удалились, остальные принялись ловить рыбу, а юнга Джереми Смит решил искупаться в озере – давно уже все тело от грязи чесалось. Где именно находится лесное озерко, он выспросил еще на корабле, у вернувшихся разведчиков. Правда, громковато расспрашивал, что и Джефри Хопкинс, вдруг положивший на юного Смита глаз, услыхал, хмыкнул и нехорошо ухмыльнулся. А уж здесь, на бережку, улучив момент, бросил удочку, да зашагал следом за исчезнувшим в зарослях юнгой.

Никто ведь ничего не видел! Кто-то охотился, а кто-то ушел рыбачить к ручью, туда же подался на прогулку и лекарь-палач Фогерти. Хопкинс же, для виду посидев у залива, пробирался теперь по кустам, зорко выглядывая Джереми и ни на секунду не сомневаясь в успехе своего гнусного дела. Просто-напросто пригрозить мальчишке ножом – и сделать свое дело, а у потом пусть тот попробует что-то кому-нибудь вякнуть. Да и вякнет – а доказательства где? Слово против слова, тем более сам-то Хопкинс давно в матросах, опыту поднабрался изрядно, и капитан на многое закрывал глаза. Закроет и на этот раз – подумаешь, какой-то там юнга!

Махнув рукой рыбакам, Фогерти зашагал по узкой звериной тропке сначала вдоль ручья, а потом свернул в высокий сосняк, терпко пахнущий янтарной смолою. Там обнаружился еще один ручей, гораздо уже первого, вытекавший из бившего из-под корней огромной сосны родника с чистой ключевой водою. С удовольствием напившись, Джеймс сполоснул лицо и, внимательно осматриваясь вокруг, неспешно пошел дальше, к видневшейся меж сосновыми стволами полянке, окруженной густыми кустами. Дотошный лекарь все вокруг примечал, отмечая для себя любую мелочь: здесь вот удобно устроить привал, а вот тут – выстроить хижину… даже целую деревню. А это вообще похоже на распаханное когда-то поле, ныне заросшее ракитником, чертополохом и кипреем. Впрочем, нет. Просто большая поляна, а там, дальше, за лесом – луг, и снова лес – дубрава. Если здесь и были туземцы, то они, верно, жили где-нибудь поближе к вулканному солнцу. Вулканное солнце – именно так Фогерти называл про себя то непонятное светило, пока еще не осмотренное. Да и дойдут ли до него люди старого капитана Бишопа? Если найдут бивни, а уж тем более золото – вряд ли. Жаль, конечно, упускать подобный феномен, но что поделать – не оставаться же тут одному? Несмотря на некую авантюрную жилку, Джеймс все же был расчетливым реалистом и всегда привык рассуждать и поступать здраво, сообразуясь с текущим моментом. И сейчас вот раздумывал – может, рассказать капитану о золоте? Чтоб был готов к появлению дикарей, к возможной схватке… точнее сказать – к налету… Узнать, напасть, отобрать золото – и ходу. Дикари никогда не догонят судно, да и достойное сопротивление вряд ли окажут. Если все хорошо подготовить, конечно. А это уж само собой – народец на корабле тертый.

А рассказывать о гребне капитану – поздно. Спросит – чего ж раньше не говорил? И что ответить? Мол, просто раздумывал. Так что ни к чему, ни к чему… А вот самому нужно быть готовым ко всему… и на всякий случай носить с собой стеклянные бусы – вдруг да удастся обменять их на золотой самородок? В Новом Свете подобные случаи бывали, дикарь – он везде дикарь, язычник. То, что гребень сделали именно дикари-язычники, Фогерти ни капельки не сомневался: мусульманам запрещается изображать живых существ, а христианину просто и в голову б не пришло изготовить подобную мерзость – вздыбленное мужское достоинство. Но, черт побери, как искусно! Если у здешних дикарей много таких предметов, то… эх, лишь бы московиты не перехватили, впрочем, они уже перехватили – следовало быть осторожней. Ну да, в крайнем случае с московитами всегда можно договориться, все ж цивилизованные люди, иногда даже более цивилизованные, чем простой народ в Англии. Взять хотя бы такое восхитительное их изобретение, как «чорний банья», куда Джеймса как-то пригласил один знакомый дьяк. Бить себя веником, изнемогая от ужасного жара, на первый взгляд показалось англичанину изуверством, но вот потом… после… Когда под парок пошел и холодный квас, и неведомо откуда взявшиеся гулящие девки…

Лекарь вдруг насторожимся, вдруг показалось, будто слева, из-за кустов, кто-то внимательно на него смотрит. На всякий случай вытащив шпагу, путник замедлил шаг… затем резко нагнулся и, подобрав корягу, с силой швырнул ее в кусты… оттуда тотчас же выскочило какое-то нелепое хвостатое существо, зеленая, с черными полосками, ящерица размером с волка! Длинный узкий хвост ее стелился по низкой траве, задние когтепалые лапы были заметно крупнее и сильнее передних, а в раскрытой пасти плотоядно торчали острые зубы. С шипением огромная ящерица исчезла в кустах, и Джеймс перевел дух, подумав, что если такое чудо вдруг вздумало бы напасть, то не так-то и легко было бы от него отбиться! Шпага, конечно, помогла бы… Но лучше – мушкет. Однако не таскать же его за собой по лесу – не очень-то удобно, да и тяжело… Однако и ящерицы здесь водятся! Если и остальное зверье такое же крупное, то капитанская охота выйдет знатной – никакому графу не снилось!

Усмехнувшись, Фогерти осмотрелся и направился в сторону видневшейся из-за деревьев полянки.

Сорвав с плеча аркебузу, старина Бишоп прицелился было, да с сожалением опустил ствол – далековато. Да и быстроногий заяц – не та добыча, на которую стоит тратить пулю.

– Во-он там, на борах, поглядите, – показал рукой капитан. – Сердцем чую, там должна прятаться хорошая дичь.

Матросы послушно побежали, куда было сказано, но совершенно напрасно – никого-то на борах не оказалось, даже самой пустяковой белки. Старый Джон расстроенно утер с шеи пот, как вдруг услыхал крик, донесшийся из-за ракитника, что разросся по краю лесного озера.

– Ты что орешь, Дженкинс, дьявол тебя разрази! – недовольно выругался капитан. – Хочешь распугать мне всю дичь?

– Та-ам… та-ам… – дрожа, словно осиновый лист на ветру, матрос выбежал из ракитника.

Длинная нелепая фигура его казалась какой-то пришибленной, словно бы моряк чего-то вдруг сильно испугался.

Бишоп поднял аркебузу:

– Что там, Дженкинс?

– Та-ам… следы, сэр!

– Следы – это здорово! – обрадовался капитан. – А чьи следы-то?

– Вам… вам лучше саму взглянуть, сэр.

– Что ж, поглядим…

Следом за дрожащим матросом Бишоп прошел сквозь ракитник, раздвигая тяжелые побеги руками и чувствуя за собой треск сучьев под ногами идущих загонщиков, от коих не было пока никакого толку.

– Вон, – выйдя к озеру, показал Дженкинс. – Вот и они. Следы!

И в самом деле, на песке четко отпечатались следы когтепалых лап, чем-то похожих на птичьи, но размерами, наверное, футов пять на четыре!

– Ничего себе, курица! – удивленно присвистнул кто-то. – Это что же она, ростом во-он с ту сосну?

– Как бы не стать для нее червячками, ага!

– Посматривай, парни!

– Ну, хватит болтать, – старый морской волк недовольно отмахнулся. – Следы-то в самую чащу ведут. А доброй пулей, думаю, можно с любой курицей сладить. И представьте, кому-нибудь достанется ножка! С хрустящей корочкой… умм!

– Да-а… только в каком же котле такую варить, сэр?

– Варить не будем, зажарим. Хватит уже солониной перебиваться.

– Да уж, сэр, вот это я понимаю – дичь!

– Ну, особо-то гоняться за ней не будем, – капитан вдруг заметил и другие следы, куда как мельче. – А вот вам и кабан! Ну, что стоите?

Выйдя на поляну, Джеймс внимательно осмотрелся вокруг, в надежде увидеть примитивные хижины дикарей или хотя бы следы присутствия человека – засеянные поля, натоптанные тропинки, тучные пасущиеся стада.

Никаких хижин лекарь не увидел, как и тропинок, а вот стадо заметил! Слева, за папоротниками, на заливном, полого спускавшемся к небольшой речке лугу, густо поросшем клевером, паслись какие-то животные, то ли волы, то ли коровы – из-за папоротников не очень-то разглядишь.

Бывалый кондотьер Фогерти соображал быстро: раз есть коровы, должны быть и пастухи, к коим стоило бы присмотреться, хотя бы по виду прикинуть, кто они – русские, татары или все же местные дикари, между прочим, способные изготовлять чудесные золотые вещицы! Значит, не такие уж и дикари… быть может – татарские или московитские данники.

Прячась в высокой траве, Джеймс быстро добрался до папоротников, где отцепил шпагу и, положив ее под приметный куст, пополз, стараясь, чтоб ни одна веточка не шевельнулась. Никем не замеченный, лекарь подвинулся как можно ближе к лугу, так, чтоб можно было бы хорошенько рассмотреть пастухов, кои должны бы быть где-то поблизости, рядом со стадом…

Тьфу ты, черт! Запоздало подумав о собаках, выругался Фогерти. Однако, слава богу, ветер дул в спину, и никакого лая не было слышно. Значит, не почуяли, но и пробираться дальше – опасно, лучше уж посмотреть отсюда, с пригорка.

Джеймс поднял голову, отводя рукою высокие стебли таволги и конского щавеля, присмотрелся… и глазам своим не поверил! На лужайке, у самой речки, мирно щипали клевер страшные шипастые чудовища размером с дом!!!

Ужасных тварей было трое, двое огромных, высотой в два человеческих роста – примерно три с половиной ярда – и около десяти ярдов длиной. Третий был примерно в половину меньше, как видно – детеныш, с такой же, как у родителей, крокодильей мордой, мощными слоновьими лапами и ужасными шипами от холки до кончика хвоста. Пожалуй, таким хвостом можно было в щепки разнести любую шлюпку… и существенно повредить корабль. Впрочем, чудовища вели себя вполне спокойно, лакомились клевером да вкусным конским щавелем, никак не реагируя на порхавших вокруг птиц и быстро пробежавшего зайца.

Интересно, какие же хозяева у этих коровок? Нервно покусав губу, Фогерти осторожно подался назад, как вдруг откуда-то со стороны моря донеслись выстрелы и чей-то жутковатый и грозный вопль.

Насторожившись, шипастые «коровушки» дружно повернулись на звуки, и, угрюмо наклонив уродливые головы, замахали хвостами, будто готовились к тому, что на них кто-то вот-вот нападет.

Плюнув, Джеймс схватил шпагу, и, уже не прячась, со всех ног побежал к лесу, к своим. Впереди вновь громыхнул выстрел.

Затаившись в кустах, Джефри Хопкинс с интересом смотрел, как юный Джереми Смит, скинув одежку, пробует ногою воду. Попробовал, зашел по коленки, наклонился, поплескался… и, сделав еще несколько шагов, нырнул.

Джефри быстренько скинул рубаху и штаны, намереваясь тоже сигануть в озеро, а уж там… Однако не успел – предмет его вожделений, нырнув еще пару раз, отфыркиваясь зашагал к берегу, где и улегся на желтый песочек, разбросав в стороны руки и подставив солнышку спину.

Что ж, так, наверное, и лучше. Похотливо ухмыльнувшись, Хопкинс вдруг резко обернулся – позади, в кустах, послышалось какое-то глуховатое ворчание, резко пахнуло падалью.

Матрос поморщился, и, нагнувшись, прихватил нож, однако ворчание больше не повторилось, правда, Джефри никак не мог отделаться от нехорошего ощущения того, что кто-то на него смотрит. Этак внимательно разглядывает, прямо как он сам – юнгу. Неприятное было ощущение, что и сказать, однако Хопкинс быстро прогнал от себя сие наваждение – юный Джереми был сейчас рядом, один… Лучше момента и не придумаешь, и следовало спешить – вдруг да кто из охотников сюда – столь не вовремя – явится? И этот еще, чертов лекарь где-то ошивается неподалеку… Да-да, нужно спешить.

– Привет, Джереми! Как водичка?

– Ой!

Мальчишка поднял голову, улыбнулся – и Хопкинс счел это хорошим знаком. Погладил парня по плечу, ухмыльнулся:

– Ты мне всегда нравился, Смит. Хочешь стать моим дружком?

– Дружком? – хлопнул глазами юнга.

– Ну да, дружком. Сейчас мы с тобой обнимемся и все такое… Ну, не бойся же… чего ты?

– Н-нет! – подросток резко вскочил на ноги. – Я не хочу…

– А вот твоего хотения никто не спрашивает, тля! – молнией выхватив нож, матрос приставил его к груди мальчишки, надавил, разрезав кожу до крови. – Будешь ерепениться, сдохнешь, и никто тебя здесь не найдет. А ну, ложись обратно. Живо! Вот так, мой хороший, вот так…

Со страхом глядя на Хопкинса, Джереми медленно опустился на песок… и вдруг вскрикнул, отпрянул в неописуемом ужасе: позади похотливца, за кустами вдруг поднялась огромная, чем-то похожая на ящеричную, голова на длинной змеиной шее. Покачалась, раскрыла усеянную острейшими клыками пасть, извернулась и, схватив Хопкинса поперек туловища, проворно утащила в заросли, махнув на прощанье длинным полосатым хвостом, скользким, как хвост ящерицы или гадюки.

Ничего себе ящерка – с трех добрых коней будет!

Юнга застыл в ужасе, не вполне соображая, как ему сейчас поступить – то ли нырнуть в озеро, то ли бежать в лес. А если чудовище, управившись с Хопкинсом, тотчас же бросится в погоню? Вдруг да такие твари водятся в озере? Да, змеи ведь хорошо плавают и совсем не боятся воды. Не-ет… На корабль! Скорее на корабль – только там и спасение.

– Ой, святая Мария, помоги, не оставь милостию своей…

Испуганно оглядываясь по сторонам и шепча молитвы, юный Смит, забыв про брошенную одежду, со всех ног бросился к морю. Где-то впереди, за деревьями, вдруг послышался чей-то ужасный вопль и прозвучало несколько выстрелов.

Старина Бишоп поудобнее пристроил аркебузу, дожидаясь, когда загнанный кабан выскочит из кустов и помчится прямо на него – себе на погибель. Охотничий азарт исказил красное лицо капитана «Святой Анны» – ну, вот сейчас, вот-вот… Давай же, клыкастый, беги!

Матерый, в полоску, кабан выскочил наконец из кустов… Но дальше произошло совсем не то, на что рассчитывали охотники. Бишоп не успел сделать выстрела, как вдруг из росшего неподалеку орешника, надо сказать, необычайно высокого и густого, наперерез зверю ринулась огромная омерзительная тварь, чем-то напоминавшая дракона из старинных преданий. Длинная вытянутая шея с головой, несколько напоминавшей конскую, только с большой клыкастой пастью и раз в пять больше, мощные задние лапы, передние – какие-то несуразно маленькие, однако с весьма острыми когтями, позади чудовища развевался длинный могучий хвост, длиной больше десяти ярдов! Гнусная тварь, вытянув шею, ухватила кабана за спину, играючи, словно кошка мышь, подняв его в воздух. Истекая кровью, вепрь забился, завизжал. Бишоп запоздало выстрелил, и тотчас же грянул залп из пищалей других охотников. Пули, впрочем, не причинили чудовищу особого вреда, лишь вызвали ярость! Присев от грохота на задние лапы, ужасный дракон выпустил из пасти добычу и тут же бросился на ближайшего матроса. Просто, изогнув шею, накрыл его пастью, откусив голову, подобно тому, как дети кусают пирожное или купленный на ярмарке леденец. Послышался мерзкий хруст, и обезглавленное тело бедолаги оказалось под когтями дракона. Проглотив голову, тварь довольно зарычала и, махнув хвостом, принялась терзать когтями окровавленный труп.

Матросы замерли в немом ужасе, да так и стояли, пока капитан не махнул рукой:

– Уходим к роще. Бедолаге Хэмфри мы, увы, уже ничем не поможем.

Пока мерзкий дракон жадно пожирал добычу, незадачливые охотники укрылись в кленовой роще, где Бишоп приказал им остановиться и зарядить мушкеты.

– Но, капитан… Эта же волшебный дракон! – залепетал один из матросов, Лесли. – Мы ни за что не поразим его. Ни за что! Помогут только молитвы.

– Все же и пули ему вряд ли понравятся, – выйдя из зарослей, ухмыльнулся лекарь. – Однако у вас тут весело.

– Уж куда веселее, – угрюмо отозвался капитан. – Вы как здесь оказались, Фогерти?

– Просто вышел на выстрелы.

– И никогда подобного не встречали?

Доктор улыбнулся:

– Отчего же? Встречал. Трех, и гораздо более устрашающих. Правда, те мирно щипали траву.

– А этот вот прямо на наших глазах сожрал нечастного Хэмфри! Мы вот и думаем, как бы он не бросился за нами.

– Не бросится, – Фогерти повел плечом. – Я так полагаю, чудище уже сыто.

– Господи. Господи-и-и… – перекрестившись, тоскливо протянул Лесли. – Господи-и-и…

– Ну, хватит ныть, ослиные задницы! – Бишоп рассерженно выругался и сплюнул. – Кому сказал – заряжайте мушкеты.

– А вот это правильно, сэр, – вежливо поклонился Джеймс.

– Да что вы говорите?! – не отрывая глаз от жадно пожиравшего бедолагу Хэмфри чудовища, вдруг возопил Лесли, вовсе недаром прозванный Заполошный Лес. – Может быть, нам стоит бросить все и бежать, как можно скорее?! Я б так и сделал, клянусь всеми святыми! А, братцы?

Увидев сочувственные взгляды товарищей, Лесли с отвращением бросил мушкет… ловко подхваченный лекарем. И тут же повалился наземь от мощного удара капитанского кулака!

– А ну, прекратить панику, трусы! – рявкнул Бишоп. – Зверей хищных не видели, что ли?

– Таких тварей – нет, сэр…

– А я вот помню, завелся как-то у нас в Дербишире медведь-людоед…

– Не, ну ты сравнил – такую тварь и обыкновенного медведя.

– А это – обыкновенная ящерица, – сноровисто заряжая мушкет, пошутил лекарь. – Только очень большая.

– И с клыками!

– Гнусная кровожадная тварь!

– А ну, тихо все! – капитан погрозил кулаком. – Я, как охотник, скажу. Если мы сейчас все отправимся к кораблю, чудище нас услышит, увидит и обязательно погонится – ибо это и есть инстинкт. Догнать убегающую добычу, схватить.

– Так что же нам делать, сэр?

– Пока подождем. Может, чудовище уйдет.

– А если не уйдет, сэр?

– Тогда будем стрелять, разрази вас дьявол!

– Капитан, – уперев заряженный мушкет прикладом в землю, негромко промолвил Фогерти. – Могу я дать вам совет, сэр?

– Ну, – капитан махнул рукой. – Говорите, Джеймс, чего уж.

– Я по поводу обороны.

Лекарь-палач хотел было поправить на голове шляпу, да вот не нашел – потерял где-то, наверное, в ракитнике у луга с шипастыми ящерами бросил. Хорошо хоть шпагу забрать не забыл.

– Думаю, эту ящерицу по ее силе и боевым свойствам можно расценивать как конный эскадрон… Вы со мной согласны, сэр?

– Давайте, давайте, – покладисто усмехнулся Бишоп. – Вам, сухопутным воякам, тут, я вижу, сподручней.

– Именно так, сэр, – Фогерти хотел было почтительно приподнять утерянную шляпу, но лишь помахал над головою рукой. – Не стоит равнять дракона с обычной дичью, будем считать, что нынче у нас не охота, а война. А раз война, тогда… Вы позволите, сэр?

– Командуйте, Джеймс, тут все же не море.

– Сколько у нас мушкетов? Пять? – с благодарностью кивнув капитану, продолжал кондотьер.

Бишоп ухмыльнулся:

– Можете посчитать еще и мою аркебузу.

– Значит, шесть… точнее – пять с половиной. По три – два с половиной – на залп. Нам следует перейти вон туда, где толще деревья, – Фогерти показал рукой. – Вы, трое, располагайтесь ближе к орешнику, ищите себе упоры, мы же – и вы, сэр, – займем позицию у той высокой сосны.

– Прочему именно там? – буркнул капитан.

– Там много коряг, поваленных стволов и веток. Сами будете дальше командовать, сэр?

– Давайте, коль уж начали.

– Слушаюсь, сэр! – Джеймс чуть повысил голос. – В случае, если тварь бросится – первый залп – вы трое. Затем – по моей команде – мы. Не убьем, так отвлечем, а вы тем временем перезарядитесь и уж дальше, не дожидаясь команды – залп. Все трое разом! Думаю, стрелять лучше в голову или в грудь. В такую-то орясину трудно не попасть, главное, не трусить и подпустить ближе.

– А может, дракон на нас и не нападет, – тихо промолвил Лесли.

– Может, – лекарь согласно кивнул. – И это было бы славно.

– Тихо все! – неожиданно скомандовал капитан. – Замрите.

Доедавшее труп несчастного моряка чудовище вдруг насторожилось и, подняв голову, поводило окровавленной мордой, словно бы к чему-то прислушиваясь. Тягучая зеленоватая слюна, пополам с кровью, вязко стекала из пасти в траву, желтые, с черным вертикальным зрачком, глаза ужасного ящера зорко обозревали лес, из ноздрей вырывалось напряженное дыхание, гнусное зловоние коего, казалось, достигало устроенной моряками засады.

– Кого-то почуяло, – глухо прошептал Лесли.

Фогерти скривил губы:

– Уж точно – не нас.

– Там вроде бежит кто-то!

Кто-то из моряков кивнул на орешник, сквозь заросли которого продирался какой-то зверь, кабан или лисица… Впрочем…

– Смотрите-ка, это же юнга!

– Чего это он голый-то?

– Эй, Джереми!

– Тсс!!!

Поздно! Злобное чудище уже почуяло новую жертву, ноздри его расширились, желтые глаза сверкнули дьявольским пламенем.

– Эгей, кто-нибудь!.. – выбравшись на поляну, закричал юный Смит.

И тут же крик его застрял в горле – парень увидел дракона! Стоящего совсем рядом, злобно бьющего хвостом и готового к нападению.

– О святая дева! – мальчишка со всех ног ринулся к лесу, туда, где сидели в засаде моряки.

Мерзкий дракон немедленно дернулся и побежал следом за ним, смешно, по-куриному, поднимая задние лапы. Впрочем, сейчас всем было не до смеха, особенно Джереми.

– Эгей, – поднявшись на ноги, закричал Джеймс. – Давай сюда, живее!

Увидев своих, юнга резко прибавил ходу, да, на беду зацепившись ногой за корягу, свалился с ног.

Окровавленная пасть клацнула над ним острыми зубами, дракон промахнулся, проскочил мимо, но тут же развернулся, устрашающе приподняв хвост.

– А ну, давайте-ка ему в задницу, парни! Огонь!!!

Три мушкета бахнули разом, желтая задница ящера находилась от прячущихся англичан всего-то в полутора десятках ярдов – казалось, трудно было промазать. Одна из пуль – а то и пара (тяжелых мушкетных пуль, запросто проламывавших фальшборт корабля или кирасу пикинера) все-таки угодила в цель, чудовище утробно завыло, подпрыгнуло, позабыв про несчастного мальчишку и со всевозрастающей яростью бросившись на неожиданного врага.

– Огонь! – спокойно перезаряжая мушкет, скомандовал Фогерти.

Грянувший дружный залп ударил в морду дракона, и порыв налетевшего ветра понес на чудовище густой пороховой дым… весьма не понравившийся раненой твари. Зверь завыл, встав на дыбы, забил передними лапами, заводил пастью, рассерженно фыркнул и вдруг, смешно ссутулившись, махнул хвостом и в три прыжка скрылся в ореховых зарослях.

Выбежавшие из-за деревьев моряки восторженно закричали.

Лекарь побежал к юнге, бледному, лежавшему на земле без движения, наклонился, побил ладонями по щекам:

– Эй, Смит! Как ты?

Подросток открыл глаза:

– А… где дракон?

– Убежал уже. Наши пули показались ему невкусными. Вставай, вставай, парень! Пошли.

Едва успев запастись пресной водою, «Святая Анна» поспешно снялась с якоря и встала на рейде мористее, отойдя от берега мили на полторы. Утром же моряки устроили небольшой молебен за упокой души трагически погибших товарищей, после чего капитан Бишоп созвал в салон всех офицеров, включая лекаря-палача и главного канонира Дядюшку Дика.

Правда, решить сии достойные господа ничего не успели – кто-то настойчиво постучал в дверь.

– Кого там еще принесло? – нервно пробурчал старина Джон. – Ну, входите же! Хо?

Увидев трех вошедших матросов, хозяин «Святой Анны» удивленно вскинул левую бровь:

– Вам что еще надобно?

– Мы хотели поговорить… – несмело начал один.

– От всей команды, сэр.

– Просто… просто ребята не хотят дальше плыть.

– Хотят вернуться в Англию, сэр, а уж оттуда куда вам будет угодно – хоть к берегам Флориды, хоть в Африку.

– Та-ак…

Опираясь на огромные кулаки, Бишоп приподнялся над столом, словно грозная, вдруг показавшаяся на отливе скала. Красное лицо капитана скривилось, глаза сверкали гневом.

– Ах вы, трусливая сволочь! Да я…

Что сейчас бы случилось, никто не мог бы предугадать, вероятно, ничем хорошим сия сцена не кончилась бы, кабы не возникшая в дверях тощая фигурка юнги:

– Извините, сэр. Могу я доложить?

– Ну, что там еще? – не хуже давешнего дракона рявкнул старина Джон. – Что еще удумали эти подлые трусы?

– Слева по курсу лодка, сэр.

– Лодка? Что за лодка? – капитан уточнил уже совершенно по-деловому.

– Не знаю. Говорят, очень похожа на индейские пироги, сэр.

Глава 5

Чужие паруса

Лето 1585 г. Байдарацкая губа, п-ов Ямал

Опершись коленом о бушприт, капитан вскинул подзорную трубу к левому глазу, правым он видел куда как хуже. Небольшая, болтавшаяся по волнам примерно в полумиле от корабля, лодка действительно сильно походила на пироги дикарей индейцев. Вытянутая, обтянутая звериными шкурами и весьма утлая с виду. Если на такой и плыть, так только вдоль берега – именно так дикари и плыли, и, по-видимому, стремясь скрыться от корабля, проворно повернули к бухте.

Насколько смог разобрать старина Бишоп, в лодке сидело двое, судя по одежке – точно дикари, как их называли московиты – «самоеды».

– Догнать! – шагая обратно на корму, быстро распорядился «сэр Джон». – Вот нам и проводники. Думаю, Фогерти сможет быстро развязать им языки. А, Джеймс? – капитан обернулся на с любопытством глядящего в море лекаря. – Я в вас не ошибаюсь?

– Развязать языки – дело нехитрое, – пожав плечами, заметил тот. – Только вот как нам их понять? Вряд ли эти дикари знают английский, хотя бы даже в той мере, в какой знают его портовые архангельские шлюхи.

– Наверное, они говорят по-русски, – неуверенно заметил капитан. – А русский-то мы все немножко знаем. Ладно! Сначала поймаем, а там поглядим… Боцман! Готовьте команду на шлюпку. Канонир! Дать предупредительный выстрел!

– Слушаюсь, сэр!

Взвились паруса на мачтах. Засвистел в канатах ветер. Бросившийся к носовой пушке Ричард Флемингс по прозвищу «Толстый Дик», дождавшись, когда расторопные помощники, затолкав в канал ствола восьмифунтовой носовой пушки полотняный мешочек – «картуз» – с заранее отмеренной дозой пороха (недавнее, кстати, изобретение), забьют пробойником пыж да закатят ядро, лично насыпал в затравочное отверстие мелкий порох, да, взяв в правую руку пальник с зажатым тлеющим фитилем, левой перекрестил готовое к выстрелу орудие и оглянулся на юнгу:

– Скажи шкиперу, пусть возьмут чуть левее. Медленно пусть поворачивают, я уж там сам соображу.

Конечно, попасть из корабельной (как и их любой другой) пушки в столь малую цель, да еще раскачивающуюся на волнах, представлялось делом весьма затруднительным, так ведь капитан и не требовал разнести челнок в щепки. Просто дать предупредительный залп.

Выждав, когда нос корабля начал плавно смещаться влево, Дядюшка Дик примерно прикинул расстояние, и, сказав: «С Богом!» – опустил пальник.

Грянул выстрел, окутавшись плотным белым дымом, орудие откатилось назад, едва не сбив с ног прибежавшего любопытного Джереми. Впереди, прямо по курсу челнока, поднялся пенный бурун – упавшее в воду ядро едва не перевернуло суденышко.

– Эй, осторожнее, парень! – цыкнул на юнгу канонир. – Смотри, куда лезешь, без ног останешься запросто.

Посланное «Святой Анной» предупреждение на челноке проигнорировали напрочь, наоборот, принялись грести еще яростней.

– Ну, это уж выкусите! – ухмыльнулся шкипер, ловко направляя судно наперерез.

Матросы на мачтах зарифили паруса, оставив для маневра блинд на бушприте, и еще один косой парус на бизань-мачте.

– Вот идиоты, – глядя на быстро приближающуюся лодчонку, хмыкнул «сэр Джон». – Они что же, всерьез полагают уйти от океанского судна? Клянусь мощами святой Агнессы, эти придурки корабля и в глаза не видывали!

– Тут могут быть московитские струги, сэр, – шкипер слегка переложил румпель левее.

– Я имел в виду добрый корабль, Эндрю, – с презрением пояснил капитан. – А не тупые дровяные баржи, которые русские почему-то почитают за морские суда… Да спускайте вы уже шлюпку, пора, тысяча чертей вам в глотки!

Челнок, ловко повернув, ринулся было прочь от загородившей ему путь «Святой Анны»… и тут же напоролся на вылетевшую из-за корпуса судна шлюпку. Один из сидевших в челне гребцов, бросив весло, тут же бросился в воду, второй замешкался… став легкой добычей англичан. Его… точнее сказать – ее, вблизи выяснилось, что это была девушка – схватили, едва не перевернув лодку. Вынырнувшего же парня хотели взять на стрелу, да тот сам поплыл к шлюпке – сдался.

Пленных встречал сам капитан, стоявший на кормовой палубе, широко расставив ноги. Мокрая от морских брызг борода его победно топорщилась, на губах играла торжествующая улыбка. Рядом собрались все офицеры, включая вахтенного, и почти все матросы – конечно же, и любопытный юнга тоже.

– Рад приветствовать вас, уважаемый джентльмен, и вас, милая леди, на своем судне! – издевательски поклонился Бишоп.

Команда с готовностью захохотала.

– Ого, а девчонка-то, кажется, русская. Уж точно – не самоедка. Флемингс! – капитан перевел взгляд на переминавшегося с ноги на ногу матроса. – Что у тебя там за мешок?

– Это их мешок, сэр, – матрос кивнул на пленников. – Мы забрали его в челноке.

– Ну, так развяжи же его! Посмотри, что там?

– Что-то довольно тяжелое, сэр, – Флемингс поспешно развязал мешок и…

Все ахнули, как только матрос извлек наружу… сияющего на солнце идола, уродливого, кривоногого, с гнусной ухмылкой и похотливо вздыбленным органом детородной силы!

– П-похоже, он золотой, сэр!

– Дай сюда! – Бишоп подкинул трофей в руке, едва не уронив на ногу и, шмыгнув носом, покачал головой. – Чистое золото! И весу в нем – фунтов десять будет.

Моряки радостно переглянулись, в их алчных глазах желтыми коварными искрами вспыхнуло золото, ни о каком возвращении речи уже не шло. Подумаешь, какие-то там чудовища, драконы… Коли у первого же попавшегося на пути дикаря – такое вот счастье!

– Это ваш? – на ломаном русском поинтересовался сэр Джон у пленников. – Откуда?

Парень и девушка – Маюни и Устинья-Ус-нэ – угрюмо молчали.

– Ну, что же, Фогерти, – недобро прищурился капитан. – Займитесь-ка вашим делом, развяжите этим дикарям языки. А девка-то ничего – фигуристая… – сэр Джон посмотрел на матросов и похотливо хмыкнул. – Может, мы и без палача обойдемся, а? Чего зря кости ломать?

– Кости ломать – дело нехитрое, – усмехнулся лекарь-палач. – Только я не кости ломаю – людей. А здесь, полагаю, тот самый случай, когда вполне можно обойтись и без пыток. Одним добрым словом.

– Добрый вы наш, – высморкавшись, Бишоп махнул рукой. – Занимайтесь! Делайте, что хотите, но чтоб к вечеру я уже знал всё. И о золоте, и о бивнях.

– Тогда вот что, – Фогерти посмотрел на пленников. – Девчонку заприте пока в трюм и не трогайте, а парня отведите в мою каюту.

– Ого! – почесав толстое брюхо, неожиданно рассмеялся Дядюшка Дик. – А я-то думал, Джеймс, что ты начнешь с девчонки.

– Думаю, до нее дело не дойдет, – доктор-кондотьер пригладил волосы, не отрывая внимательного взгляда от пленных. – Это влюбленные, или даже супруги. Уверяю вас, уже очень скоро мы будем знать всё.

Понуро поникшую головою девчонку матросы повели в трюм, парень дернулся было, едва не получив пинков, но лекарь-палач жестом отогнал матросов, на ломаном русском успокоив пленника:

– С твоей женщиной не сделают ничего плохого, поверь. А с тобой я просто поговорю.

Приведя Маюни в узкую, как пенал, каюту Фогерти, матросы усадили его на лавку, идущую вдоль переборки, сам же Джеймс уселся в свое любимое кресло напротив кормового окна, довольно глядя на пленника. Он даже предложил бы ему и вина, или любое другое угощенье… но не сейчас, хоть парень и выглядел щуплым, развязать ему руки было бы непростительной глупостью – кто знает, что на уме у этого дикаря? Никаких осложнений Джеймс не любил и не хотел, и нынче был уверен в том, что вполне справится с поставленной перед ним задачей. Единственное, что его слегка смущало, это плохое знание русского. Впрочем, на корабле и не сыскалось бы лучшего знатока, да и самые простые слова лекарь-палач знал и считал, что в данном случае их будет вполне достаточно, не философские же трактаты с этим дикарем обсуждать?

– Я буду говорить, а ты слушай, – вытянув ноги, начал Фогерти, мешая русские и английские фразы. – Полагаю, русский ты знаешь, ну а не знаешь – так тем хуже для тебя и твоей девчонки. Если ты будешь отвечать – хорошо, и девушке ничего не будет, если же нет, мы ее даже не будем пытать – просто отдадим матросам, а уж они развлекутся как следует, уж будь уверен.

По глазам дикаря Джеймс понял, что попал в самую точку. Что ж, иного и не следовало ожидать.

– Первый вопрос – о золоте, но не прошу тебя показать путь в твое родное селение… покажи нам селенья твоих врагов! Врагов, понимаешь? У них ведь тоже есть такие идолы? Ну же! Кивни, или твоя девчонка…

– Да, – сузив глаза, спокойно кивнул Маюни. – Есть.

– Вот мы уже и говорим! – Фогерти потер руки. – Отлично. Итак, продолжаем. Ваша земля лежит на восток отсюда… ммм… на восход солнца, так?

– Так, – согласился юный шаман. – Три дня пути в лодке.

– Значит, кораблю – дня полтора. Там много селений?

– Много. Идолов тоже хватает, да.

– Что значит «хватает», – не понял палач. – Кто и кого «хватает»? Зачем? А-а-а, ты, верно, имеешь в виду ужасных драконов?! Драконы, понимаешь… ну, такие, с огромными острыми зубами – амм!!!

– Драконов много, да.

– Это не есть хорошо.

– Золота тоже много. В каждом селении сыщете, да.

– Приятно слышать, – с довольной улыбкой покивал Джеймс. – Ты покажешь нам путь к землям твоих врагов? В селения, где много золота.

– Да, – коротко отозвался дикаренок. – Только мы – я и моя жена – должны быть вместе, да.

– В каком еще месте? Ах, вместе… Ну, свободных-то кают у нас, конечно, нет, – Фогерти задумчиво почесал за ухом. – Но все же мы попытаемся что-то придумать. Я скажу капитану… Да! Совсем забыл спросить о бивнях. Их тоже много? Ты знаешь, где? Бивни, понимаешь, на такие вот… Эх… Знал бы – учил бы русский. Ладно. О другом солнце ты мне, конечно, не расскажешь… я даже не знаю, как и спросить.

– Второе солнце? – переспросил Маюни. – Это колдуны, плохо, да.

– Кто есть – кол-ду-ни?

– Могучие шаманы!

– Шама… Ладно! Будем считать, что договорились. – Лекарь махнул рукой и повысил голос до крика: – Эй, кто-нибудь!

– Да, сэр? – в каюту заглянул матрос.

– Посторожи его, – приказал Фогерти. – А я пойду, доложу капитану.

Бишоп выслушал палача весьма благосклонно:

– Вижу, вы неплохо поработали, Джеймс. И как всегда – как почти всегда – без всякого пыточного инструмента. Немногие на такое способны.

– Просто я умею разговаривать с людьми, сэр, – повел плечом лекарь.

– Хорошо, хорошо, просто отлично! – возбужденно меря шагами салон, капитан азартно потирал руки. – Значит, селения дикарей, а там – немерено золота! Тысяча чертей, вот оно, оказывается, где знаменитое Эльдорадо! На севере! А дурни испанцы искали в Америке, ха!

– Не такие уж и дурни, сэр, – негромко возразил Фогерти. – Вспомните Кортеса, Писарро… Если б в испанских землях не было до черта золота и серебра, мы бы не грабили их галеоны.

– Вы правы, Джеймс, правы, – сэр Джон отмахнулся. – Да черт с ними, с испанцами. Если парень не врет, здесь ничуть не хуже, чем в Америке! Золото, дьявол всех разрази, золото! Мы вернемся в Англию обеспеченными людьми. Все! Каждый из моих моряков, до последнего юнги! Кстати, вы не спрашивали дикаря о слоновой кости?

– Спрашивал, но он, похоже, меня не понял, – досадливо отозвался лекарь-палач. – Как и я толком не разобрал, откуда и куда они плыли. Какие-то кол-ду-ни, шама-ни…

– Думаю, они просто украли этого чертова идола, – Бишоп хитро прищурился. – Поверьте мне, это так и есть, или я совершенно не разбираюсь в людях. Украли и поплыли… в Пустозерский форт, я полагаю, куда тут еще плыть-то?

– Хм… пожалуй, и я соглашусь с вами, сэр, – покивал Фогерти. – Парень много рассказывал о селениях – думаю, не врал. И у меня сложилось впечатление, что ему тех дикарей нисколько не жалко, они для него – враги.

– Говоришь, он просит отдельную каюту для себя и своей юной жены?

– Да. И, думаю, в этом бы надо пойти навстречу.

– Откуда ж я возьму эту чертову каюту? – хмыкнул капитан. – Вы об этом-то подумали, Джеймс?

– Я могу уступить на время свою. Сам переселюсь к Дядюшке Дику… к Флемингсу, думаю, он не будет возражать.

– Ну да, ну да, вы с ним любители посудачить, – Бишоп в задумчивости посмотрел в окно на синие, чуть тронутые белыми барашками волны. – Добрый ветер! Если так и будет дуть – быстро дойдем. Что парень сказал про драконов?

– А черт его знает, – потеребил бородку лекарь-палач. – Он много чего говорил, я понял только, что чудовищ – много, а о втором солнце – вообще ничего не понял. Увы, мой русский оставляет желать лучшего.

– Как и у всех нас, Джеймс, как и у всех нас… Эх, надо было прихватить с собой толмача… да кто ж знал? Хотя можно было предвидеть.

Заложив руки за спину, Бишоп повернулся к собеседнику:

– Думаю, драконы точно так же жрут дикарей, как сожрали наших несчастных парней. А значит, дикари как-то с ними справляются… а, скорее, просто не селятся в тех местах, где эти самые драконы обитают, живут.

– Что ж, это не лишено логики, – согласился Фогерти. – Пойду еще поболтаю с девчонкой. Может быть, узнаю что-то про слоновую кость.

– Подождите, я с вами, Джеймс, – капитан поправил висевший на перевязи палаш и ухмыльнулся. – Вместе поговорим, заодно девку поближе рассмотрим.

Усевшись на узкую лавку рядом с Устиньей, Маюни крепко обнял жену и, погладив ее по шее, прислушался и тихо спросил:

– Что думаешь про все это, милая моя Ус-нэ? Что это за люди, почему у них такой странный корабль?

– Мыслю, аглицкие это немцы, любый, – тихо отозвалась девушка. – Больше у нас на северах взяться вроде бы и некому – аглицким торговым людям сам государь Иоанн Васильевич многие привилегии дал, я про то еще дома слыхала, да люди сказывали, как Строгановы тому ярились. А корабль их добрый, на море – куда быстрее струга идет, и вместителен, и пушек на нем много, да и разворачиваться ловок, ты сам видал. Однако на реке от такого корабля толку мало, весел нет, одни паруса – живо схватит мель.

– Да-а, – согласно покивал остяк. – Глубина для него нужна изрядная. А люди здешние – злы, золото им не дает покоя. Вон как на идола накинулись, ровно на кость собаки, да. Так мыслю, однако, не надо их к острогу вести.

– Не надо, – эхом отозвалась Устинья. – Только боязно мне, я смерть чую. Старшой их, что с бородищею рыжей, человек жестокий, а тот, что с тобой долго так говорил, – еще хуже. Умный! Не знаю, как и обмануть их.

– Обманем, – неожиданно улыбнулся Маюни. – Иль я не внук и правнук шаманов? Что-нибудь уж придумаю, не сомневайся, да. Однако для того время нужно… – остяк немного помолчал и, прищурившись, понизил голос, хотя и без того так говорил тихо: – Ты, милая, вроде бы ветер вызывать можешь.

– Да, иногда могу, – Ус-нэ не стала отрицать очевидное.

И в самом деле, с тех пор как она побывала в царстве смерти, где едва не осталась на всю жизнь, девушка иногда видела духов, мало того, даже общалась с ними, разговаривала, и могла предсказывать погоду. Правда, пока ничего у них не просила.

– Милая Ус-нэ, ты можешь попросить духов утихомирить ветер?

Темно-зеленые, словно еловая хвоя, глаза остяка смотрели на супругу тревожно и строго. Юный шаман не очень-то понимал, почему потусторонние силы были столь несправедливы, что почти напрочь игнорировали его самого – внука и правнука великих лесных шаманов, – и запросто общались с его женой – обычной русской девчонкой. Маюни же не мог общаться с представителями иного мира вот так запросто – только иносказательно, с помощью бубна и жертв.

– Я никогда еще… Но попрошу. Только ты не мешай мне, ладно?

Остяк молча кивнул и отвернулся, где-то в глубине души все-таки ощущая обиду: ну, как это – она может, а он – шаман! – нет?!

Устинья подтянула под себя ноги, скрестила, как привыкла сидеть в чуме, уставилась невидящими глазами в белую прозрачную ночь, маняще сиявшую за кормовым окном корабля призрачным светом желто-красной луны и сиреневого, полуугасшего на ночь солнца, в незапамятные времена зажженного колдовским народом сир-тя.

Девушка ничего не делала, просто сидела, глядя перед собой и не обращая внимания ни на бьющиеся за окном волны, ни на свет луны и далеких звезд. Ничего не шептала, ни о чем не думала, просто сидела, недвижно и отстраненно, словно бы вновь вошла в тот солнечно-холодный мир – мир смерти.

За кормой судна вдруг словно бы расцвели дивные, неземной красоты цветы, пахнувшие так приятно, что от одного запаха этого – дурманяще-пряного, обволакивающего мозг сладкой паволокой волшебных грез, – хотелось остаться там, в том мире… впрочем, нет, уже в этом! Встали стеной кусты, потянулись в прозрачно-голубое небо травы, а из зеленевшей невдалеке дубовой рощицы вдруг показались белый златорогий олень и важенка. Вышли, глянули на Ус-нэ… Олень важно кивнул и величаво скрылся в дубраве, а важенка осталась, посмотрела на Устинью добрым зовущим взглядом… так, что девушке захотелось ее погладить, приласкать… и пойти следом в этот чудесный волшебный лес, лес без хищников, без боли и смерти.

– Ну, милая?

Почувствовав что-то неладное, юный шаман дернул супругу за руку, словно бы выдирая ее из мягких объятий иного мира… и тронул пальцами бубен.

– О, великий Нум-торум, о, Калташ-эква, мать сыра-земля… Ей еще рано уходить, рано! Она просто хотела кое о чем попросить…

– Ты что так разволновался, милый? – повернув голову, улыбнулась Устинья. – Ох, не знаю, смогла ли я…

– А ты в окно глянь! – Маюни кивнул за на море, в один миг сделавшееся вдруг гладким, без всяких волн. – Ах, люба моя, люба. Что бы я без тебя делал? Эй, эй! Милая! – шаман подергал за рукав засмотревшуюся на море Ус-нэ. – Что ты там увидела? Опять…

– Там лодка, муж мой.

– Лодка? Чья лодка?

– Думаю, местная. Она привязана за кормой, – в синих, как высокое весеннее небо, широко распахнутых очах девушки заплясали золотистые чертики. – До утра не так уж и много, но мы успеем добраться до берега. Если поспешим!

– О жена моя! Ты хочешь…

– Бей в свой бубен, милый! Читай заклинания и молись своим богам – навевай на всех немцев сладкий и долгий сон.

– Сон… – остяк нахмурился. – Думаешь, это так просто сделать?

– Я помогу… попрошу…

– Нет уж! – встрепенувшись, Маюни схватил супругу за руку и решительно дернул шеей. – Ты уже попросила, хватит. Теперь я всем займусь, да!

– Хорошо, о, муж мой. Как скажешь. Ты ведь в нашей семье главный.

Отвязав от пояса бубен, юный шаман быстро пробежался по нему пальцами, чувствуя мерный, словно бы сам по себе набирающий силу рокот.

– О, Великий Нум-Торум… О, Колташ-эква… О, великие духи рек, лесов и болот… Слово, что лжет, далеко не уйдет, куда мышь бежит, туда и песец стремится, со злым поведешься, добра не наберешься, с хорошим человеком и без чума тепло… Уммм, уммм, да! Сон, сон, приходи сон… не к нам приходи, не ко мне приходи, не к жене моей молодой приходи… сон-сон, сон не сон… Пусть у всех на большой оке сей веки станут тяжелыми, пусть все члены их расслабятся, пусть налетят, нападут сны… Уммм, уммм, да! Уммм, уммм…

Ночную вахту на «Святой Анне» нынче держали трое: добрый, простоватый и всего опасавшийся матрос Лесли по прозвищу Заполошный Лес, из Корнуэлла, дылда Фил Джонс из Плимута и юнга Джереми Смит. Все трое собрались у фок-мачты – хоть то и было строго-настрого запрещено, чтоб вахтенные точили промеж собой лясы, но ведь всегда болтали, каждую ночь – зато не спали, и то было дело.

Заполошный Лес, бывший крестьянин, после огораживаний потерявший свой надел и семью, до «Святой Анны» и побродяжничать успел едва ль не до виселицы, и побывать в работном доме, о котором до сих пор вспоминал с содроганием, правда, часто рассказывал. Как и сейчас:

– Вот помню, был у нас там надсмотрщик, здоровенный такой, на вид звероватый, с черной бородой, звали его… звали его… черт! Запамятовал, как уж там его звали. И вот как-то раз… Эй, парни! Фил! Джереми! Вы слушаете?

– Да это… – подняв голову, юнга посмотрел на рассказчика осоловелым взглядом. – Так что там твой здоровяк?

– Какой здоровяк? А-а-а… Эй, да вы что там, спите?

– Да кто спит-то?

– Да Фил же, чертова дылда! Ишь, привалился к мачте… Пни-ка его посильнее, Джереми!

– Ага, пни, – юнга с опаской взглянул на храпящего под фоком амбала. – А он спросонья ка-ак врежет! Нет, Лесли, ты уж, если так хочешь, сам пинай. Эй, Лес! Во, дела! Тоже уснул, что ли? Эй, Лесли… А, черт с вами…

Махнув рукой на спящих, юнга Джереми Смит повалился на лежащий у самого фальшборта свернутый старый парус. Просто вдруг очень сильно захотелось спать, так сильно, что и не вымолвить! И противиться этому чувству не то чтобы никак не хотелось, а просто не было никаких сил. Веки, словно сами собой, тяжелели, голова становилась чугунной, и одурманивающий сон вползал прямо в мозг тихой сапой.

Уснули вахтенные. Смолк бубен. Осторожно выставив стекла, Маюни выбрался наружу первым и неслышно скользнул в холодное море, цепляясь за канат, связывавший разъездную шлюпку с кормою. Фыркнув, шепнул, подняв голову:

– Давай, Ус-нэ! Я тебя подхвачу, не бойся.

– А я ничего и не боюсь, – очутившись рядом с мужем, в воде, усмехнулась дева. – Давно уже.

Забравшись в шлюпку, оба переглянулись и, довольно подмигнув друг другу, дружно заработали веслами. Стоял полный штиль, кормовой флаг с крестом святого Георгия на корме «Святой Анны» повис, словно тряпка, а кормовой фонарь тускло горел недвижной желтой звездою.

– А мы куда плывем, милый? – отфыркиваясь от брызг, внезапно озаботилась Устинья. – Ты думаешь – там берег?

– Я не думаю, милая. Я – знаю. На звезды-то посмотри, да.

– А чего мне на них смотреть-то? – тихонько засмеялась дева. – Ты у нас в семье главный. Куда ты, туда и я.

– Десять тысяч чертей и три гиппопотама в придачу вам в глотки!!! – не на шутку рассерженный, орал капитан Бишоп. – Это ж надо удумать – дрыхнуть на вахте! Чучелы ярмарочные! Задницы! Мххх…

Все трое бедолаг-вахтенных уже успели испытать на себе силу капитанского гнева – стоеросовая дылда Фил Джонс, постанывая, держался за печень, Заполошный Лес уныло почесывал челюсть, а юнга Джереми, хныкая, гладил ладонью скулу.

– Уроды! Рода человеческого изверги! Проходимцы! – брызгая слюною, орал старина Джон. – Гнусное отродье! Фогерти! Всем по двадцать плетей! Нет… по тридцать! По пятьдесят!

– Боюсь, пятьдесят они не выдержат, сэр, – осторожно попытался возразить лекарь-палач.

– Не выдержат? Да и черт-то с ними! – капитан разъяренно пнул стоявшего ближе к нему Лесли ногой в бок. – Пусть подыхают. Другим будет урок. Я сказал – полсотни плетей! Каждому!

– Слушаюсь, сэр, – вытянулся Фогерти. – Разрешите исполнять?

Бишоп махнул рукой:

– Действуйте, Джеймс. Возьмите себе в помощники кого захотите.

– Спасибо, сэр. Вы изволите присутствовать тоже?

– Смотреть на их грязные задницы? – капитан «Святой Анны» чертыхнулся и сплюнул. – Вот еще не хватало. Нет уж, Джеймс, это ваша работа.

– Понял вас, сэр.

Погрозив всем оставшимся кулаком, Бишоп отправился к бушприту, где долго рассматривал в подзорную трубу близкий берег, вдоль которого уже с самого утра рыскала «Святая Анна» в напрасных поисках беглецов. Шлюпку, правда, нашли, брошенную – да что толку? Лес на берегу рос такой густой, что прочесывать его можно было бы до второго пришествия, да и то силами раз в десять большими, нежели нынешний экипаж судна. Несмотря на весь свой гнев – кстати, вполне справедливый, – сэр Джон все же сохранил достаточно ума, чтобы не посылать матросов на заведомо бесперспективное дело. Тем более все хорошо помнили про драконов.

– Прошу вас, Джереми, не стесняйтесь, – сняв камзол, Фогерти помахал в воздухе плетью. – Снимайте робу, ложитесь на козлы… Ну же!

– А… а почему я первый? – стащив через голову рубаху, дрожащим голосом осведомился юнга.

– Потому что твоя фамилия – Смит, – охотно разъяснил палач-лекарь. – А она у нас в Англии, пожалуй что, самая употребительная.

– Но ведь и Джонс, сэр, тоже…

– Ложись уже! – Фогерти махнул кнутом. – Хватит тут философствовать.

– Господи, Господи… Святой Георгий… Святой Павел, заступник… Помогите, помогите, прошу…

Естественно, козлы для экзекуции были вытащены на палубу, так сказать, в воспитательных целях, однако нынче в общем-то не действующих – судно рыскало галсами и вся команда была при деле – лазила по вантам в поте лица. Некогда было ни смотреть на бедолаг, ни реагировать на их вопли. Разве что канонир Дядюшка Дик неспешно прохаживался рядом, утешая бедолаг вместо корабельного священника, отца Филомея, сбежавшего в Англию одним из первых, еще в Архангельске. Так и пришлось «Святой Анне» выйти в море без капеллана, а где ты найдешь англиканского священника на Севере дикой Московии? И паписта-католика-то не сыщешь, да и проклятые пуритане сюда еще не добрались.

– Ничего, ничего, Джереми, – как мог, утешал канонир. – Помни, что написано в Новом Завете: И это пройдет!

– Это не в Новом, это в Ветхом Завете написано, сэр, – улегшись, сквозь слезы поправил юнга, со страхом глядя, как дюжие, лично отобранные палачом-профосом матросы привязывают его за руки.

– В Ветхом, говоришь? – растерянно переспросил Дядюшка Дик. – Ну-у, может быть…

– Просто знавал я как-то одного викария… Ой! Уже?

В ужасе закрыв глаза, Джереми почувствовал, как зловещая тень профоса затмила солнце, и тихо зашептал молитвы.

– Перестань молиться и слушай меня, разгильдяй, – так же, шепотом, перебил палач. – Первые три удара получишь как следует, до крови, так же и последние три. Все остальные ты не почувствуешь, но будешь орать и извиваться, как змей. Понял меня?

– Э… да, сэр!

– Ну, с Богом!

Щелкнув, взметнувшийся в небо кнут со свистом рассек воздух и впился в белую спину юнги, рассекая кожу до крови.

– У-у-у-у, – дернувшись, непритворно завыл бедолага.

И снова удар…

– Ой, мама-а-а-а…

И еще…

И дальше вопли не стихали, юный Смит прекрасно запомнил все слова палача. Все ж не дурак… хоть и поспать любитель.

– Ой! Ай! Господи Боже и все святые… У-у-у!

Молодец!

Фогерти улыбнулся – кнут плясал в его руках, словно бы сам собою, свистел, щелкал со страшной силою, не причиняя юнге никакого вреда. Между прочим, великое искусство, подвластное только опытным палачам. Если что – можно в бродячем цирке выступать, запросто.

– Сорок пять… сорок шесть… сорок семь…

А теперь – по-настоящему!

– У-у-у-у!!!!

Только не увлекаться, не задеть позвоночник – потом самому же и лечить.

– Сорок девять…

– Ай… у-у-у-у…

– Пятьдесят! Следующий.

Джеймс сменил плеть, подумав, что полсотни ударов – это уж старина Джон погорячился. По десятке разгильдяям – и хватит, а худосочному юнге вполне достаточно и полдюжины.

Ни Лесли, ни Фила, впрочем, Фогерти ни о чем таком не предупредил, а вот юнгу – обязательно. Молод еще, вполне мог бы и помереть просто от разрыва сердца.

– Сорок восемь… сорок девять… Пятьдесят!

Ху-у-у…

Утерев пот с лица, лекарь-палач тут же попросил принести свежую рубашку. Что и говорить – употел.

Подумав, Маюни и его супруга решили возвращаться в острог. Остяк, конечно, вполне мог начать жизнь на новом месте без каких-либо средств, однако Устинье – в прошлом боярской дочери – такое дело не очень-то нравилось. Хватит уже, нажилась! Чум – лес, лес – чум, и, кроме родного мужа, ни единого человечка верст на сто вокруг. Тоска! Тут волей-неволей всякие олени с важенками видеться будут. А жить среди людей, в городе, на посаде, даже в рядке любом – это деньги нужны: избу, для начала, поставить, да кому надо, дать. Все это Ус-нэ, в отличие от супруга своего, понимала прекрасно, а потому улыбнулась, да, усевшись на плоские камень, погладила милого по плечу да посмотрела на море:

– Чай, до Троицкого-то острога отсель недалече…

– Острог? – юный шаман встрепенулся. – Но мы же только что…

– И что? Злата у нас больше нету, а без злата на месте новом – не жизнь. На боярина горбатиться хочешь или на воеводу? – Устинья задумчиво покачала головой. – Нет, милый, надо бы нам снова золотишком разжиться.

– Самим, без ватаги, никак, – скрипнул зубами Маюни. – В острог возвращаться надо. Атаман примет с радостью – снова заработаю долю, и тогда – уйдем.

– В острог, говоришь? – хитрая дева поспешно спрятала улыбку, протянула задумчиво. – Ну-у, как у вас говорят – куда мышь, туда и песец. Куда ты, любый, туда и я.

– Лишь бы ты смогла выдержать! – вспомнив об обиде, встрепенулся остяк.

Ус-нэ сжала губы:

– Выдержу! В острог так в острог. Как ты решил – так и будет.

Светлая полярная ночь, тихая и теплая от близкого жара волшебного солнца, переливалась нежными палевыми облаками. Полупрозрачные, редкие, они таяли где-то вдали, стекая в мраморно-розоватое море. С моря повеяло ветерком – влияние Ус-нэ кончилось.

– Пойдем, – дева поднялась на ноги и взяла мужа за руку. – Нечего тут рассиживать, мыслю – к ночи в остроге будем.

– К ночи – вряд ли.

– Ну, значит – на следующий день, завтра.

– Завтра будем, да.

– Ой, смотри-ка!

Устинья не удержалась, вскрикнула, увидев, как над недалеким мысом, над кустами и редкими соснами, неслышно и величаво поплыли алые от рассветного солнышка паруса, а затем в бухте показалось и само судно, красивое и быстрое. Пройдя вдоль берега, корабль развернулся и зигзагами поплыл обратно, только хлопали в утренней тишине паруса, ловя ветер, да жадно кричали вечно голодные чайки.

– Добрый корабль, да, – завистливо скривился Маюни. – Не струг, лучше. Однако по реке – права ты, милая – не пойдет, нет.

Прошагав, с небольшими перерывами на отдых, весь день, беглецы скоротали ночь и к полудню вышли к острогу. Давно уже тянулись знакомые места, подозрительно пустынные – не было видно ни настороженных охотниками ловушек, ни рыбаков, ни даже кочующих менквов.

– Чую, неладно что-то, да, – юный шаман погладил пальцами бубен. – Не может так быть, чтоб никого.

– Да, непорядок, – согласно кивнула Устинья. – Обычно казаки наши не сидят без дела. Сейчас бы уже на берег поплыли – за мясом, за бревнами. А – нету! Верно, случилось что-то. Ой, Маюни, – и нам бы с тобой осторожнее надо.

Остяк повернулся к морю, прислушался, напряженно поглаживая бубен.

– Злое колдовство чую, да, – немного постояв, тихо промолвил шаман. – Рядом совсем.

Оп!!!

Из-за дальнего мыса донесся раскат грома.

– А молнии-то нет! – Маюни поднял глаза к небу.

– Так это ж тебе не гроза, – напряженно усмехнулась дева. – Это пушки.

– Пушки?!

Снова донесся гром.

– А вот и пищали бьют. Залпом!

– Видать, напали враги.

– Пойдем-ка, милый, глянем. По-тихому берегом подберемся. Может, чем своим и поможем.

Выйдя на оконечность мыса, беглецы забрались в росшие на невысоком пригорке, почти у самой воды, сосны и, выглянув из-за стволов, разом хлопнули глазами: весь остров, где располагался острог, затянул густой пороховой дым, так, что не видно было ни зги, а вот на противоположном берегу, совсем недалеко от мыса, толпились какие-то люди… драконы, менквы…

– Воины! – сузив глаза, прошептал Маюни. – Опять колдуны напали, да.

– Ничего, отобьются… – Устинья пригладила растрепавшиеся волосы и задумчиво покусала губы. – А ветра-то нет, нашим и не прицелиться, не зная, в кого послать ядра.

– Что, милая?

– Да нет, я так, про себя просто…

Дева закрыла глаза, увидев златорогого оленя и важенку… улыбнулась обоим, как старым своим друзьям. Поднявшийся вдруг ветер быстро развеял дым. Стали хорошо видны мощные башни острога, недавно слаженная церковь Святой Троицы… и огромная туша, почти взгромоздившаяся на одну из стен.

– Длинношей, – тихо промолвил остяк. – Видать, колдуны пригнали, да.

Едва только рассеялся дым, как в остроге снова грянули пушки, за ними разом ухнули пищали. Тотчас же залп повторился, за ним – чуть погодя – еще один, и снова…

– Палят, не переставая, – девушка улыбнулась. – Молодцы.

– Отобьются, – уверенно бросил остяк. – Ну, и я им кое в чем помогу.

Усевшись меж соснами, скрестив ноги, он взялся за бубен, ударил, закрыв глаза и раскачиваясь, запел:

– О, великий Нум-торум… уммм, уммм…

Молитвы ли его помогли, иль казаки сами отбились, а только уже совсем скоро беглецы стали свидетелями поспешного отступления врагов. С мыса хорошо видно было, как стройными рядами уходят в леса воины в сверкающих панцирях и шлемах, как тянутся за ними запряженные в волокуши товлынги, как разбегаются кто куда менквы и мелкие зубастые ящеры.

Мелкие-то они мелкие, а с добрую коровенку будут! И зубищи – куда острей, чему у волка.

– Они сейчас по всему берегу разбредутся, – задумался юный шаман. – Как бы до мыса не добрались.

Ус-нэ озабоченно наморщила нос:

– Надо лодку искать. Или плот вязать… Давай-ка поспешим, милый.

Стоя на смотровой башне, Иван Егоров внимательно всматривался в чужое, невиданное в здешних местах, судно. Три мачты, в два яруса паруса – всякие, и прямые, и треугольные – косые.

– Вот это диво! – удивлялся Семка Короед, ему нынче выпала вахта. – Вот это струг, ага!

– Это океанский корабль, Сема, – снизошел до парня атаман. – Видал я такие и в Гданьске, и под Ревелем, и под Нарвой, где наша крепость Иван-город, дай бог, и посейчас стоит.

– Так и знал, что это немцы поганые, господине!

Иван поморщился, не очень-то ему нравилось, когда все хорошее – но иностранное – хаяли, а свое – даже плохое – превозносили, только потому, что – свое.

– У нас тоже такие корабли имелись, волею государя Иоанна Васильевича, датский немец Карстен Роде титул адмирала и каперский патент получил, – скромно напомнил Михейко.

Короедов аж глазами хлопнул – никогда еще не слыхивал таких вот мудреных слов, и, главное – от кого? От бугая тупого!

– Чего-чего немец тот получил?

– Дал ему государь право всех наших врагов топить, – пояснил Егоров. – Свеев, поляков – кого только на море встретит.

– Хорош струг, хоть и немецкий, – Семка присвистнул, не отрывая восхищенного взгляда от судна. – А парусищи-то, паруса! Господине атаман, зачем столько?

– Судно сие и против ветра может идти, – снова встрял Михейко. – Не прямо – зигзагами, называется – галсами.

– Портов пушечных… раз-два… четыре… – вслух считал атаман. – Дюжина с одного борта. Значит – столько же и с другого. Да еще по две на носу да корме, всего получается два десятка и восемь. Сила! Стругу столько не взять.

Ослоп ухмыльнулся:

– Зато и в реку чуду такому зайти затруднительно, да и волоком его не перетащишь.

– Я ж и говорю, не для рек это вовсе. Океанское судно! Знать бы еще, чье.

Атаман задумчиво почесал свой знаменитый шрам на правом виске и посетовал:

– Эх, жаль, труба зрительная куда-то делась. Весь острог перерыли – все зря. Сейчас бы запросто разглядели, чей там флаг.

– А флаг и я не худо вижу, – встрепенулся вдруг Короед. – Я ж пушкарь, и глаз у меня вострее, к расстоянью привычен.

Атаман с Михейкой переглянулись:

– И что там за флаг? Что ты видишь?

– Вижу красное с желтым, полосами, – прищурился Семка. – И в середине – крепость.

– Кастилия и Леон, – бугаинушко скривил губы. – Гишпанский флаг, короля Филиппа, он же – и император земель немецких.

– Врут, – хмыкнув, заявил атаман. – Нечего гишпанцам в этих местах делать – у них своих америк хватает.

– Не гишпанцы, так кто?

– Думаю, свеи… или немцы аглицкие, или голландцы, датчане.

Короедов вдруг дернулся и разочарованно закричал:

– Гляньте-ка, разворачиваются… Точно, против ветра могут идти! Ой, уходят, что ль? Почто так?

– Точно, уходят, – Михейко хмыкнул в кулак.

Егоров недобро нахмурил брови:

– Видать, побезобразить решили. А их капитан не дурак – видит, крепость могучая, зачем ему к нам идти? Себя называть, осторожничать… Не-ет, нахрапом решили. Может, прознали про золото, а, скорей, так, на удачу плывут. То нам прямой убыток! По следу надо идти и кораблик этот к ногтю прижать!

– Струги на воду? – азартно потер ладони бугай. – Вот это дело! Разомнемся, ага.

– То-то ты с чудищами не разомнулся, – хохотнул атаман.

– А, может, атамане, из пушки пальнуть?

– А вот это можно! Пускай думают-гадают – то ли салют это, то ли приказ в дрейф лечь и себя назвать. Семка, давай-ка живо!

– Слушаюсь, господин атаман.

Подозвав помощников, молодой казак живенько бросился к пушке, увесистому бронзовому «единорогу» калибром, если на немецкий манер – фунтов тридцать шесть. То еще жерло!

Помощнички живо запихали в дуло картуз с порохом, забили пробойником пыж, закатили тяжеленное ядро – хорошее, чугунное, из недавно привезенных запасов. Тем временем Семка Короед с видом опытного канонира насыпал затравочный порох, запалил вставленный в пальник фитиль, да, пушку перекрестив, обернулся:

– Готово, господин атаман! Но… думаю, что не попадем – далеко слишком.

– И не надобно попадать.

Егоров махнул рукой:

– Пли!

– Ну, с Богом!

Тяжелое орудие дернулось, с грохотом выплюнув ядро, упавшее в полсотне саженей от непонятного судна, никак на сию провокацию не прореагировавшего. Лишь подняли лишние паруса, да, прибавив ход, скрылись за дальним мысом.

– Убегли, ха!!! – радостно ударил себя в грудь Семка. – Ага!

– Ничего хорошего, – Иван с досадою качнул головой. – Теперь ищи их. А найти надо! Обязательно надо найти. Хотя… одиночный корабль… да еще вернется ли к себе? Колдуны, драконы, болезни. Да и северные моря суда такие не жалуют, не струг, на берег не вытащишь – напорется на льдину и хана. И все же…

– Там еще кто-то плывет, господине, – подскочив, доложил Короедов. – Прикажете пальнуть?

– Тебе бы все палить, парень. Да где плывет-то? Кто?

– А вона, едва заметно, от мыска. Кажись, плот. Веслишками машут, ага… И парус из какой-то шкурины сотворили.

Атаман присмотрелся:

– Плот? В море? Вот ведь чудо-то. Пожалуй, даже чудеснее, чем этот корабль.

– Самоубивцы! – с подхалимской улыбкою поддакнул Семка.

– Вот и нет, – Михейко Ослоп взмахнул могучей дланью – то ли комара отгонял, то ли жестом перебивал не в меру разговорившегося Короеда. – Не самоубивцы, а те, кому очень сильно в острог попасть надо.

– Интере-есно, и кто бы это мог быть?

Неожиданно вернувшихся Маюни и Устинью встретили в остроге радостно, как родных – так ведь они и были родными! Прежде, чем начинать разговор – напоили, накормили, в баньке попарили. Даже остяк – и тот в баню пошел, хотя, как и все лесные люди, не очень-то дело сие жаловал. Однако супружница настояла, деваться некуда. И, главное, так все повернула, как будто это он сам, Маюни, в баню ее зазвал, а она и пошла – «куда ты, муж мой, туда и я».

А вот в баньке-то Устинья разухабилась, наподдавала на раскаленные каменья пару, такой жар устроила – шаман великий на коленках в предбанник выполз, зажав ладонями уши. Верно, чтоб в трубочку не скрутились.

Видя такое дело, Ус-нэ, как умная жена, дверь со всей поспешностью распахнула, жар выгнала – хоть и одни в баньке были, а все же мужа родного позорить никак нельзя! Заластилась, попросила:

– Спинку-то мне намой.

Зачерпнул парень корцом водицы из кадки, обернулся – а женушка любимая уже, как надо, встала: руки в лавку уперев, подставила спинку – такую аппетитную, влажную… Тяжело задышав, Маюни подскочил ближе, окатил супругу водой, да, гладя спинку и плечи, уперся в мягкие ягодицы… а дальше уж и не мог больше терпеть, со стоном обхватил Устинью за талию…

Дева тоже подалась навстречу, выгнулась – того ведь и ждала, хитруша! Да так вот, упираясь в лавку, и выгибалась, постанывала, уносясь душой куда-то далеко-далеко… славо богу, хоть не в тот дивный и холодный мир, откуда являлись белый златорогий олень и важенка.

Остяк словно обезумел, мял супругу, оглаживал, прижимаясь всем телом, вот, просунув руку, нащупал твердый сосок, потрогал, чуть сжал… затем скользнул ладонью к пупку… к лону…

И вот уже оба в изнеможении упали на мокрую лавку, захохотали, Ус-нэ, играя, плеснула на мужа холодной водою.

– Ах, милая, – обняв юную женщину, Маюни крепко поцеловал ее в губы, глядя в синие, как весеннее небо, глаза. – Какая ты у меня… Какое счастье дали мне боги! Спасибо, что позволили… кое-что отняв… Но ведь ты теперь умеешь… Знаешь, я почему-то раньше баню не любил. Совсем дурной был, да-а.

– Э-эй… – Устинья шутливо щелкнула молодого муженька по носу. – Ты куда руку-то суешь, охальник? Но-но! Разве я сказала, чтоб вынимал?

Уже ближе к ночи атаман и созванные на малый круг самые уважаемые ватажники имели с обоими беглецами весьма основательную беседу. Егоров и не скрывал радости – вот ведь, Господь милостью своей не оставил – узнали нынче казаки про чужой корабль не абы что, а очень даже многое! В основном благодаря Устинье, лесной житель Маюни ни в судах, ни в «немцах» не разбирался совершенно и мало что мог толком сказать.

– Значит, говоришь, аглицкие немцы? – поглядев на деву, переспросил Иван. – Почему мыслишь так?

– Их гости торговые у нас в городке бывали. Я еще девчонкой совсем запомнила – они так забавно букву «тэ» выговаривают, и вообще, болтают, будто навоз в рот набравши. Смешно.

– Что еще скажешь?

– Корабль добрый, вместительный, покоев на нем много, пушек… Людей – около трех десятков.

Казаки недоверчиво переглянулись:

– Всего?

– Я добре присматривалась, считала, – обиженно поджала губы Ус-нэ.

– Правду жена моя молвит, да, – Маюни тотчас же поддержал супругу. – Я тоже приметил – так и есть. Около трех десятков. Ну, может, двое-трое еще. Они тому и рады, что мало – добычу лучше делить. Острогов строить не собираются – налететь, пограбить нахрапом – и домой.

– Про золото они от вас узнали?

– От нас. Идол остался у них. А еще они бивни товлыжьи ищут, называют – слоновья кость.

– Про драконов, про колдунов, ведают ли?

– Про колдунов – не поняли, а про драконов расспрашивали много, видать, столкнулись уже.

– Нельзя, чтоб они вернулись, – угрюмо молвил Чугреев Кондрат. – Другие прознают – сонмищем цельным явятся!

Атаман быстро кивнул:

– То так, Кондрате. Была у нас одна забота – друзей отыскать, так теперь стало две!

– И это, атамане, еще колдунов не считая! Вдруг да снова заявятся?

– Не должны бы, но… могут.

– Ладно, – Егоров поднялся на ноги, обвел всех строгим взглядом. – Струг у нас готов, ватажка поисковая – тоже. Ею и пойдем, чего тут мудрствовать. Думаю, обязательно по пути тех немцев аглицких встретим, никуда они от нас не денутся! Им тоже некуда больше идти, а как и нам – на север. Ближние-то селения разорены, да и бивни мы там уже давно подобрали. Ныне с осторожкой пойдем, вдвойне с осторожкой.

– Может, атамане, пушек поболе взять? Да калибром побольше.

– Нет, Кольша. В морском бою струг против океанского корабля и медного пула не стоит. А вот на реках, да в бухточках… вот там поглядим!

– Мы с вами пойдем, – тихо попросил Маюни. – Я и Ус-нэ. Мне доля нужна – в походе лишним не буду, а Ус-нэ просто не сможет здесь… ты же знаешь все, атамане.

– Добро, – подумав, сказал атаман и, поглядев на ропщущих казаков, повысил голос: – Словом моим атаманским беру, и вашего совета в этом деле не спрашиваю. Потому, как ведаю то, чего вы не ведаете, и что вам и вовсе не надобно знати. Все! Теперь еще о припасах…

– А я б еще о людях сказал, – неожиданно промолвил Михейко.

Иван повернул голову:

– О людях? Нет, негоже нам слишком уж сильно острог оголять.

– Да я не про казаков, атамане.

– Еще баб, что ль, с собой прихватить хочешь? – грохнул хохотом Кольша, а следом за ним и все.

– Вот балаболы! – отмахнулся Ослоп. – Им бы словно коням – только б поржать. Не про баб ныне молвлю – про гостей наших, про твоего, атамане, дружка. Добрый колдун нам бы в пути пригодился весьма.

– А-а-а, вон ты про что, – потрогав шрам, Егоров с улыбкою закивал. – Сегодня же поговорю с Енко, думаю, не откажет. Чего ему в остроге сидеть? Не та натура. Тем более и дружка его, Бог даст, найдем – Штраубе. Эх, немец, немец… и где-то нынче твоя башка забубенная?

Все затихли – вспоминали ушедших с отрядом Матвея Серьги друзей. Никто не верил, что сгинули.

«Святая Анна» шла строго на север, сообразуясь с тянувшейся по правому борту береговой линией, плоской, пустой и унылой. Низкие стелящиеся кусты, камни, изредка – впадающие в море ручьи и речушки, а позади, вглубь неизведанной земли – густой, казавшийся с корабля, непроходимым, лес. Настоящая чаща – с высокими лиственницами и кедрами, с буковыми и кленовыми рощами, с зарослями самшита, с пальмами! Глядя в подзорную трубу, капитан Бишоп глазам своим не верил. И ладно был бы пьяным, а то ведь – трезв, как стекло!

– Тысяча дьяволов в глотку… Эт-то что еще, неужели жираф?

– Жираф, сэр? – удивленно повернул голову шкипер.

Бишоп отмахнулся:

– Не, не жираф. Дракон! Не слишком большой, но быстрый, сволочь.

– Все правильно, – поднявшись на корму, философски заметил Фогерти. – Драконы обычно и стерегут золото.

– Управимся с этой сволочью, ничего, – опустив трубу, капитан погрозил берегу кулаком. – Ядер да пуль у нас, слава богу, хватит.

– Ну да, – заметил у румпеля Эндрю. – Дядюшка Дик сказал – что вполне. Я вот думаю, хорошо, что мы не ввязались в ненужную перестрелку с вражеской крепостью, сэр.

– Цитадель хоть и примитивная, но мощная, – хмыкнул Бишоп. – Только зря извели бы ядра и порох. Кстати, о крепости нам беглецы ничего не сказали. Не ваша ли в том вина, Джеймс?

– Не сказали, – согласился лекарь-палач. – Так и мы ведь не знали, что спрашивать. Золото, слоновая кость – об этом-то они поведали! И еще – о драконах.

– Ну, с драконами-то мы и без них… Все ж таки жаль, что вахта так позорно и тупо упустила пленников, плохо без проводника.

– Прямо по борту остров! – закричал сверху марсовый – юнга Джереми Смит.

Слова его тотчас же подхватили матросы, передали по цепочке капитану.

– Что за остров? А, сам пойду, посмотрю. Составите компанию, Джеймс?

Не дожидаясь ответа, сэр Джон подкинул на руке зрительную трубу и, спустившись с кормы на широкой лестнице, зашагал к бушприту. За ним последовал и Фогерти, а вот шкиперу Эндрю Уайту пришлось только завистливо вздыхать – как и на любом парусном судне, с кормы – командного и рулевого мостика! – впереди ничего не было видно, мешали паруса, потому и нужны были впередсмотрящие, марсовые – глаза капитана и шкипера.

Островок оказался так себе – каменистый, голый и маленький – скорее даже риф, а не островок.

– Лево пять градусов! – на всякий случай приказал Бишоп, глядя, как корабль послушно огибает окруженный белою пеной прибоя остров. – Боцман! Еще одного марсового на мачту. Пусть смотрят во все глаза! Вот чувствую, Джеймс, где-то здесь уже должно быть селение дикарей, а там – и золото.

– Нехудо бы и бивни найти, – лекарь покачал головой. – Для начала.

– Да, и слоновая кость тоже не помешает, – согласился сэр Джон. – И рабы.

– Рабы?

– Ну, сколько-нибудь дикарей наловим, а? – капитан раскатисто расхохотался и высморкался. – А лучше, конечно, дикарок! Цепи у нас в трюме есть.

– Да, дикарок бы неплохо, сэр, – согласно кивнул Фогерти. – А еще…

– Справа по борту – хижина, сэр! – заметив внизу капитана, свесился с мачты юнга.

– Понимаю, что справа, – поднимая зрительную трубу, презрительно хмыкнул Бишоп. – Где же еще-то? Не в море же! Ого! Тысяча дьяволов! И впрямь хижина… Взгляните-ка, Джеймс.

Лекарь с любопытством посмотрел в окуляр.

– Ну, что скажете? – нетерпеливо поинтересовался сэр Джон.

– Довольно большая хижина, сэр, – Фогерти покусал губу. – Даже очень большая. Думаю, это дом для целой дикарской семьи. Человек десять, а то и двадцать поместятся запросто. Рядом какие-то туши… дрова… Господи! Нет, не дрова, а… Посмотрите-ка сами, сэр!

– Точно не дрова, – приглядевшись, промолвил про себя Бишоп. – Тысяча дьяволов! Да это же… О, святой Павел, не верю глазам своим! Слоновая кость, Джеймс! Бивни! Просто свалены кучей, приходи и бери. Шкипер, лево на борт! Встаем на рейде, высаживаем команду. Эх, хорошо, что мы все же отыскали украденную шлюпку. Не то пришлось бы обходиться яликом, сновать туда-сюда, словно старая портовая шлюха!

Под свист боцманской дудки полезли на мачты матросы, шкипер потянул румпель. Сделав поворот по широкой дуге, «Святая Анна» бросила якорь в полусотне ярдов от берега.

Команда свободных от вахты матросов выстроилась на палубе, алчно сверкая глазами. Молодцы – один к одному, морские бродяги, головорезы-гуляки, жадные до злата и баб. Абордажные сабли, палаши, алебарды. У каждого второго – тяжелый фитильный мушкет.

– Сам поведу! – капитан поправил висевший на перевязи палаш. – Разгоню кровушку. Эндрю – остаешься за старшего.

– Слушаюсь, сэр!

– Ага, – капитан снова глянул в подзорную трубу. – Вот и дикари появились. Страшные все, приземистые, мохнатые. Канонир!

– Да, сэр?

– А ну-ка, дай по ним залп всем бортом!

– Слушаюсь, сэр!

Получив команду, толстяк Ричард Флемингс – Дядюшка Дик – с неожиданным для его объемистой фигуры проворством бросился вниз, на батарейную палубу, откуда тотчас же донеслись перемежаемые ругательствами приказы.

– Готовиться к бою! Заря-жай!.. Орудия готовы к выстрелу, сэр!

– И видите цель?

– Хорошо б повернуть корабль чуть левее.

– Шкипер! Боцман! Поднять якорь. Три градуса лево, тысяча чертей!

Хумм и Ир-рагх сегодня вернулись из лесу первыми, и пришли не с пустыми руками – собрали много вкусных плодов и ягод. То-то будет теперь пир. Хотя, конечно, что там говорить, ягоды и плоды – это не мясо, не вкусный – прямо из расколотого черепа – мозг. Но для мяса нужны охотники, а их нынче нет. Вообще никого из мужчин нет, остались только женщины и подростки, да еще совсем малые дети. Хумм и Ир-рагх хотя, конечно, еще и не совсем взрослые, но и не малыши – еще одно лето, и готовы зрелые мужи, добытчики. Нынче им повезло, остались, не услышали «зов». Просто ушли далеко по берегу, проверить рыбные места, вот и не услыхали. Видели, как верхом на небольшом, с кожистыми крыльями, драконе пролетал в небе «зовущий» или, как еще его называли – «мертвая голова». Род старого Ырча издавна кочевал берегом, в густые леса не совался. Там, конечно, куда как теплей и сытнее, но там и огромные зубастые драконы, и водяные змеи, и кого только нет! И самое главное – оттуда прилетали «зовущие», забирали цветущих мужчин… которых больше никто и никогда не видел. Это было почетно… и страшно, ведь все – даже самые могучие мужчины – боятся неведомого. Вот и «зовущих» боялись все… Но старики – когда еще были живы – как-то рассказывали, что, кроме сильных и ужасных «зовущих», в теплых лесах еще живут и простые людишки – слабосильные, хрупкие, сладкомясые, на которых вполне можно охотиться и есть. Кабы можно было до них добраться, что мало кому удавалось, почти никому. Старый Ырча как раз и был один из таких, вспоминал иногда, рассказывал, помогая себя жестами, как когда-то давно наткнулся с охотниками на нескольких сладкомясых. Как, убив мужчин, тут же высосали мозг, а потом… потом принялись оплодотворять дев. Ух, как те визжали! Как изворачивались! Одна так тут же и умерла, истекая кровью, – ее сразу же и съели, покуда теплая, разбили череп – достать мозг. Остальных держали долго – три дня. Развлекались – старый Ырча показывал это со смаком – вихлял бедрами, урчал. Пока рассказывал, не выдержал, забрался на кого-то из молодых дев, да так толком ничего там и не смог, хоть все и подсказывали, смеялись. Весело было, да! И сам старый Ырча забавный был, жаль, что в голодную зиму пришлось его съесть. Многих в ту зиму съели: младенцев, малых детей, стариков. Всех ненужных, слабых. Зато семья выжила, да по весне ушла на новое место охоты, где пришлось отбиваться от хмурых мургов, так звалась жившая там семья. Но в роду старого Ырча осталось еще много воинов, а у мургов – нет. Вот и победили мургов, из мужчин кого-то съели, кто-то убежал, женщины же все обрели новую семью. Женщин уж в самом крайнем случае есть надо, ибо они каждый год могут рожать по охотнику… или по женщине, которая тоже скоро будет рожать, такое уж их, женщин, дело – чтоб не прервался род.

Ешьте! – «хрум, хрум» – словом и жестом показал Ир-рагх, войдя в жилище и высыпав из шкуры плоды. Внутри хижины – накрытый ворсистой шкурой товлынга остов на товлыжьих же бивнях – было всегда тепло и темно, да и запах стоял такой, что, выбираясь наружу, у многих с непривычки начинало кружить голову.

Женщины и дети, один за другим, несмело брали принесенные плоды и тут же с жадностью пожирали, лакомились. Жаль, что плодов было так мало. Эх, если бы мяса или хотя бы рыбы. Надо бы завтра пойти по старым местам, лишь бы не встретить «зовущих», ибо тогда род Ырча обречен. Не осталось больше мужчин, вот только они – Ир-рагх и Хумм. А они уже не дети, оплодотворять способны. Правда, в своей семье оплодотворять нельзя – если уж только очень сильно хочется – от того рождаются уроды. Но в роду старого Ырча прекрасно знали, где брать дев – в соседнем семействе длиннорукого Кор-рага, что кочевало невдалеке, в трех сутках пути отсюда. Если, правда, и их настиг «зов», тогда дело совсем плохо, тогда придется оплодотворять сестер – чтоб хоть как-то выжить роду. Надо будет стараться, оплодотворить каждую женщину, каждую деву… что, вообще-то, приятно, Ир-рагху нравилось очень, он как-то ночью забрался на одну из сестер, совсем еще молодую. Той тоже понравилось, дева вела себя тихо, хоть тяжело и дышала, но взрослых не позвала и ничего никому не сказала. Правда, еще не родила, но уже ходила с брюхом. Родит! Будет хороший ребенок – оставят на счастье роду, плохой – пойдет в голодные времена на еду, сохранив родную семью своим мясом и кровью. Все правильно, человек сам по себе – никто. Он лишь часть семьи, рода. Так было всегда, и так будет. В этом – высшая мудрость.

Где-то – не так уж и далеко – громыхнул гром, и Ир-рагх поспешно выбрался наружу – посмотреть, в какой стороне гроза. Следом вылез и угрюмый, всегда молчаливый Хумм, приложил к надбровным дугам ладонь, глянул на небо и, не обнаружив тучи, удивленно заворчал. Все так – если есть гром, обязательно должна быть и грозовая туча с молнией, которая может запросто сжечь могучий и раскидистый дуб, не говоря уже о хижине.

Вот снова громыхнуло. Что-то со свистом пронеслось в воздухе – не молния, нет – да с непостижимой силой ударило в жилище, тотчас же его разрушив и разметав. И вот снова гром… И туча земли взметнулась вдруг из-под самых ног Ир-рагха, а свет перед глазами померк…

– Ну, вот, – приказав добить раненых дикарей, старина Бишоп довольно поставил ногу на кучу бивней. – Вот и слоновая кость, парни! Давайте, тащите все в шлюпку, не стойте.

– А с этим дикарем что делать, сэр? – поинтересовался Фогерти. – Могучий какой. Мы прихватили цепи.

– Прихватили, так забирайте урода с собой, – капитан брезгливо зажал пальцами нос – от убитых дикарей пахло вовсе не амброзией с нектаром.

Кого-то настигли ядра, кого-то мушкетная пуля, а нескольких мелких дикаренышей взяли в сабли матросы, никаких угрызений совести по данному поводу не испытывавшие – разве ж это люди? Какие-то шерстистые твари!

– Да-а, редкостный уродец, – скосив глаза, покачал головой сэр Джон. – Правда, мускулистый, не чета нашим бездельникам. Из него выйдет добрый слуга. Жаль, старина Флемингс оказался слишком уж метким.

– Просто ветра почти нет, – прокомментировал лекарь-палач. – Да и расстояние невелико, и мишень видна отлично. Вот ядра и легли одно к одному. Почти всех сразу накрыло.

– Все равно – наш канонир свое дело знает!

– Кто бы сомневался, сэр?!

Довольные матросы в три приема переправили на «Святую Анну» первые трофеи – три дюжины бивней, из которых обломанных – только два.

– Отличный товар! – радовался любопытный шкипер. – Слоновая кость что надо.

По давней традиции капитан – он же владелец судна – получал половину добычи. Из того, что осталось, половину делили на четверых офицеров, остальное доставалась матросам. Зная принципы дележки, Эндрю Уайт азартно подсчитывал свою долю.

Матросы же, любопытствуя, обступили пленника, для которого решено было соорудить надежную клетку.

– Да это ж не человек! – крестился Заполошный Лес. – Это ж обезьяна, не видно, что ли?

– Не-ет, Лесли, человек. Только дикий.

– Да ты на морду-то его посмотри, дружище Фил!

– У иных в Плимуте такие морды, что этот-то еще красавец!

– Ишь, ворчит что-то. Ярится!

– Говорю вам – обезьяна, не человек.

– А руки-то, руки! Вот это ручищи. Как две моих ноги! Не тонковаты ли цепи, парни? А ну, как разорвет да кинется?

– Пусть только попробует, мы его успокоим быстро.

– Ой, парни… Я б все-таки еще и ноги ему сковал.

Так и сделали – сковали страхолюдному дикарю ноги, да швырнули пока в трюм, бросив туда кусок солонины – чтоб бедолага не помер с голоду.

– Вахта – готовсь! С якоря сниматься! – чуть отдохнув и выпив кружку захваченной из Архангельска водки, приказал капитан. – Впередсмотрящий, марсовые – глядеть в оба! Свободным от вахты – тоже посматривать.

– Снова будем искать хижину, сэр? – почтительно осведомился боцман.

– Хижину? – Бишоп язвительно обернулся. – Только не такую убогую, как ту, что мы только что разнесли в прах! Не-ет, у тех, кто мог сделать золотого божка, жилища должны быть куда как изящней. Вполне может статься, что и крепости есть, конечно, не такие большие и неприступные, как та, московитская.

– Почему вы думаете, что то были московиты, сэр? – негромко осведомился лекарь.

Капитан хмыкнул:

– А вы не заметили церковь ортодоксов, Джеймс? Ах, да, вы же в подзорную трубу не смотрели, готовили десант. Слава богу, острые клинки наших славных парней пригодятся в другом месте. Итак, ищем!

– Ищем город, сэр? – снова переспросил боцман.

– Не обязательно. Это может быть и просто прибрежное поселение, как в Бенине или Конго. Да-да, тамошние мастера тоже льют золотых божков, навроде того, что случайно оказался у нас. Высматривайте любую мелочь, любую примету – пасущиеся стада, накатанную повозками дорогу, стога, дым.

– Ясно, сэр! – покивал боцман. – Пойду, скажу ребятам.

– Давай, Джек.

Моряки «Святой Анны» высмотрели-таки то, что им так было нужно! Уже ближе к вечеру, и снова отличился юный Джереми Смит, на это раз даже и не в свою вахту. Просто сидел на бушприте, свесив босые ноги, да отвлекал пустопорожними разговорами собравшихся невдалеке с удочками моряков. Дул боковой ветер, слабый, но вполне достаточный для неторопливого хода и не требующий особой занятости матросов – управляться с парусами вполне хватало и вахтенных.

– Вот вернемся домой, получу я свою долю добычи, – прищурив глаза, мечтал вслух пригревшийся на солнышке юнга. – Первым делом съем в каком-нибудь трактире чего-нибудь вкусненького – куплю говядины по полпенни за фунт, да на четыре пенса гуся, жирного, вкусного, с небольшими такими яблоками…

– А ты не лопнешь, парень? – хохотали удильщики. – Целого гуся сожрать, да еще фунт говядины!

– Съем! – похлопав себя по животу, Джереми улыбнулся так широко, что, пожалуй, и впрямь проглотил бы сейчас и гуся, причем целиком и вместе с яблоками. – А потом поменяю все, причитающиеся мне, золото и кость на монеты по пять шиллингов. А это – большая серебряная крона или маленькая, золотая… вот золотые я и хочу – в случае чего их куда легче прятать.

– Эй, на что копить собрался, юнга?

– Да мало ли, – с видом владетельного лендлорда отмахнулся подросток. – Может, дом себе куплю в Плимуте. Или нет – открою трактир! Назову его… ммм… назову – «Волшебное солнце», во как! Или просто – «Полосатый дракон». Нет, еще лучше – «У дракона», меньше слов – легче запомнить. Найму художников, намалюют мне вывеску – пьяный дракон с кружкой доброго эля!

– Вот чешет – язык без костей! Где ты видел пьяных драконов, парень?

– Да где-нибудь-то они водятся, вот, может быть, прямо здесь, на этом берегу машут хвостами. Скоплю деньжат – буду откладывать золотыми кронами по пять шиллингов…

– Еще по пять шиллингов монета есть – пол-ангела называется. При старом короле Генри чеканилась – ее тоже копи, говорят, добрая.

– Пьяные драконы, говоришь, хвостами машут? Ну, юнга…

– И машут? А что? – распахнув глаза, мальчишка глянул на берег и хлопнул в ладоши. – Да вон же один – плывет!

– Прямо так и плывет? С кружкой?

– Еще и хвостом помахивает, как та корова!

– Помахивает, и мычит! Эй, что ты там углядел, Джереми, неужели и правда дракона?

– Да смотрите же сами! – юнга обернулся и показал рукой. – Вон, где река или ручей… видите… плывет.

– Точно!!! Ай да глаз! Только это не дракон, а обыкновенная лодка, к тому же, насколько я вижу, пустая. Небось отвязалась.

– Отвязалась?! – прищурился юный Смит. – А помните, что нам капитан наказал?

Джереми лично доложил капитану и, получив в награду серебряный пенни, проворно спрятал его за щеку. Начало «Пьяному дракону» было положено!

– Боцман! – выпроводив юнгу, заорал Бишоп. – Живо готовьте людей, глянем, что там за челн?

Капитан не побрезговал, забрался в шлюпку и сам, да еще прихватил с собой Фогерти, как человека опытного и много чего повидавшего. Как поплыли, ухватился рукой за покачивавшийся на волнах челнок, обернулся к матросам:

– Ну? Что скажете, парни?

– Ничего особенного, сэр, – гребцы переглянулись. – Лодка как лодка.

– И вы оба – болваны как болваны, ничего особенного, – пошутил Бишоп. – Имеете иное мнение, Джеймс?

– Насчет болванов – нет, а вот по поводу лодки… – Фогерти внимательно осмотрел челн, даже пощупал обивку – натянутую поверх деревянной рамы шкуру какого-то морского зверя.

– Добрая работа, – покивал головой палач. – Сам остов отделан очень тщательно, да и шкура выдела выше всяких позвал. Один человек, житель убогой хижины, такое не сотворит, нет. Тут все отдельно делали, мастера – кожевенник, плотник. Да вы еще взгляните на рисунки, и вот…

– Вы короче говорить можете, Джеймс? – безапелляционно перебил капитан.

– Короче? Думаю, это то, что мы искали, сэр!

Глава 6

Васильковые берега

Лето 1585 г. П-ов Ямал

Селение Койно-орг, что значит – «Васильковая долина» – располагалось на пологом берегу короткой, но глубокой и полноводной реки Койно (Васильковой) и насчитывало около сотни жителей, что было аж на два десятка больше, чем в соседнем – вверх по реке – поселке Марг-Койно – «Васильковый холм» – откуда возмужавшие юноши Койно-орга брали невест, отдавая своих сестер замуж за «холмистых», над коими всегда подшучивали, но не сильно, все-таки как-никак не чужие.

Правда, в последние лет двадцать пять, а то и поболе, смеяться, пожалуй, стоило над «долинниками». Селение их, когда-то вполне ухоженное и красивое, ныне пришло в полный упадок; позабытые всеми богами и центральной властью местные владетели – великий колдун, жрец храма мужского бога, Харсеми-ба, военный вождь Та-Каиша и предстоятельница дома девичества, почтеннейшая Ку-Фарната, сообразуясь со своими представлениями о власти, творили в селении все, что хотели – а не хотели они ничего, кроме как всемерного почитания и тихой, вполне себе зажиточной жизни. Никаких новшеств не признавали, все делали так, как поступали предки, да и больше говорили, чем делали.

Глядя на них, донельзя обленились и деревенские жители, раньше державшие и коров, и овец, и коз. Нынче же в Койно-орге давно забыли вкус парного молока, отвыкли от коровьего мычания, от блеяния овец и коз. Зачем все это, когда великий жрец Харсеми-ба исправно снабжает «долинников» вкусными спинокрылами, покорно идущими под нож? Да и забивали-то спинокрылов не сами жители, не воины и не слуги, а рабы-менквы, кои, в количестве трех особей, обитали на окраине, навсегда прикованные к вкопанному в землю столбу с деревянным идолом могучего бога.

Жилища постепенно приходили в упадок, заброшенные огородики и поля заросли сорной травой, а рыбу в реке ловила лишь молодежь – просто так, от скуки. Зачем? Когда на главной площади перед храмом, крытым растрескавшейся от старости шкурой рогача, всегда жарилось вкусное мясо с плодами, силою древнего колдовства росшими совсем рядом, за храмом. Плоды эти, по вкусу напоминавшие дыню, пользовались неизменным спросом вверх по реке, и жители Койно-орга обменивали их вначале на зерно, потом – на муку, а ныне – и просто на уже испеченные лепешки. Сами вверх по реке не плавали – разве только глупая молодежь, – дожидались, когда явятся «холмистые» и те, кто жил еще дальше, на границе земель ужасных и полудиких тотемников, всерьез поклоняющихся скотам.

Что и сказать – хорошо жили, спокойно, и сами никого не трогали, и их не оставляли милостями великие боги. Васильковая река была щедрой на золото – проходившие обряд посвящения юноши намывали его изрядно, в распадках попадались и самородки, так что проблем с выплатой дани столичным колдунам никогда и не возникало. Платили исправно, тут уж не отвертеться – наполняли глубокую лодку, да поднимались вверх по реке, аж за Марг-Койно, к небольшому узкому озеру, где обычно и дожидались сборщики дани. Тоже ленились – ну, не в каждую же забытую богами деревню заглядывать! Зачем? Когда сами несут.

Так и жили – всем хорошо, всем удобно, только вот поселок все больше загнивал: рушились от неухоженности дома, падали покосившиеся заборы, а молодежь, не обращая внимания на страшные сказки, частенько убегала к тотемникам – там привечали воинов, там можно было прославиться, добыть в лихих набегах богатство и много-много жен. В Койно-орге же воины были без надобности – врагов вокруг никаких, дань платится вовремя, даже свирепые ящеры сюда, на побережье, забредали редко – холодно, постоянно дуют злые промозглые ветра.

– Ну? И кто мою лодку взял, может, скажете? – обведя гневным взглядом приятелей, прищурился молодой Мюсена-ка, что значит «кочевник».

И правда, «кочевник», ну не сиделось ему на месте никак, все время влезал не в свое дело, ссорился со стариками, мудрых предков не особенно почитал, забывал и про богов, бывало. И все сходило с рук – как же, родной племянник вождя, к тому же – один из лучших воинов. Из лука бил лучше всех, дальше всех метал палицу, мог проползти незаметно, полсуток бежать через лес без отдыха. А еще отлично плавал, нырял. У «тотемников» такому бы цены не было… но только не здесь. Здесь всем было все равно. Ну, воин ты – и что? Хочешь в дозор – пожалуйста, не хочешь – не надо, на то обереги есть, великими и мудрыми предками заговоренные. А хвастаться, выше других себя выставлять – младому юноше не к лицу. Надо быть как все, не выделяться, уповая не на собственную дурость, а на милость великих богов, вовсе не оставляющих славный Койно-орг своими милостями. Ну, а как же? Никто раньше времени не помирал, враги и драконы не нападали, еды было вдоволь, так же – и золота. Чего ж еще нужно-то? Живи себе спокойно, как все, и не выделывайся.

А вот Мюсена-ка так не мог почему-то! Может, потому что еще слишком юн был, да глуп – едва семнадцать исполнилось, какие там мозги – а, может, просто характер такой имел, не зря же прозвали кочевником. Ну, не сиделось парню на одном месте, а одному где-то рыскать скучновато было, вот молодежь и подбивал, и сейчас вот собрался вверх по реке плыть, да вот только куда-то пропала лодка. Хороший такой челнок, недавно обменянный в Марг-Койно на мешок золотого песка. Там же, в Марг-Койно, была у Мюсена-ка подружка – дочка местного колдуна, гордая красавица Хлейко-нэ – «Чистенькая», – про которую все говорили, что злючка, а вот Кочевник так не считал. Вот и сейчас к ней плыть собрался – а челнока-то и нет!

– Да не брали мы, – отнекивались сотоварищи, тощие полуголые сопляки, не без страха посматривая на своего заводилу.

С таким только свяжись! Правильно родители запрещали. Небось, нынче собирался подбить всех подняться вверх по реке да лесом уйти к тотемникам, поглядеть на их большие и богатые города, в которых, говорит, живет аж по несколько тысяч человек!

Врет! Врет и не краснеет – не может быть, чтоб столько человек в одном селении проживало, где они там все поместятся-то?

А лодку Кочевника никто не брал, и не думал даже, воров в васильковой долине нет. Просто отвязали вчера веревочку, вот и уплыл челнок вниз по реке – туда ему и дорога, ищи теперь.

Нет, конечно, имелись и другие лодки… только все прохудившиеся, старые, на таких вряд ли в дальний путь пустишься… и в ближний-то боязно.

– Ты, Мюсена-ка, на нас не обижайся и глазами не сверкай, – поглядывая на переминавшихся с ноги на ногу приятелей, негромко промолвил толстопузый Уюнка-на, считавшийся в селении спокойным и рассудительным парнем.

К тому же и дураком Уюнка-на не был… правда, и не особенно умным – как все. И это считалось в селении главным, сам великий жрец благоволил к парню и подумывал было сделать его своим учеником. И ведь верно, сделал бы, кабы что-то их своего учения помнил накрепко. Что греха таить, слабым колдуном был почтеннейший Урсеми-ба, можно сказать – никаким, но Койно-оргу вполне хватало и такого. Не злой и не добрый, не глупый и не шибко умный – как все. Вот и Уюнка-на очень хороший парень, вполне подходящий для того, чтобы стать жрецом. Ну и что с того, что способностей колдовских нет, у самого почтеннейшего Урсеми-ба с этим проблемы. Ну, спинокрылов может пригнать, подчинить своей воле парочку-другую менквов – дело нехитрое, тут и не надо быть колдуном, главное заклинание назубок выучить да не перепутать. Урсеми-ба выучил… отчего хорошим колдунов не стал. Зато имел вполне солидный внешний вид: осанистый, благообразный. Золотой амулет на груди слуги (по статусу ему были положены слуги из провинившихся, должников и рабов) начищали ежедневно до блеска. По праздникам, у храма мужского бога, Урсеми-ба, как и положено, выступал перед собравшимся народом, говорил, что положено, красиво и звучно: славил богов и столичные власти, хвалил соплеменников и их такую размеренную и привычную жизнь. Слушать его каждому жителю было приятно.

– Так значит, отвязался челнок? – Мюсена-Кочевник с обидою плюнул в воду. – Ладно. Пешком пойду, берегом. В Марг-Койно другую лодку сыщу, вверх по реке прокачусь. За три дня управлюсь, пока очередь до моего дозора дойдет. Ну? Кто со мной? Что стоите?

– Ты иди себе, Мюсена, иди, – ответил за всех рассудительный Уюнка-на. – А мы к храму пойдем, сегодня жрец нас, почтеннейший Урсеми-ба, говорить о богах будет – а мы с надлежащим вниманьем послушаем.

– Так он каждый день говорит… одно и то же.

– И тебе не мешало бы послушать, друг, – толстяк улыбнулся. – Надо чаще с людьми быть, в том худа нету.

– Я и так постоянно с людьми, с вами! – огрызнулся Мюсена-ка. – В дозорах, в учении воинском…

– Верно. Но лучше б ты почаще склонял голову и слушал старших. И еще, я б тебе посоветовал…

– Так не пойдете? – невежливо перебил Кочевник.

Уюнка-на почмокал толстыми губами и скривился:

– Я ж тебе сказал, друг. Или один, коль так уж хочешь. А мы послушаем славного нашего колдуна.

– И слушайте! Только знайте – гнилую рыбу соль не спасет.

– Эх, Мюсена, Мюсена. Кабы не был твой покойный отец родным братом вождя…

Кочевник с вызовом сверкнул глазами:

– И что тогда?

– Выгнали бы тебя из селения, изгнали. Нам такие, как ты, не нужны.

– Ишь ты – нам…

– Пошли к храму, парни!

Уюнка-нэ махнул рукой, и все зашагали за ним следом. Ни один не обернулся, не посмотрел на покинутого всеми Кочевника. Да и кто он такой, чтоб смотреть? Слишком много берет на себя, выпендривается много, с таким пропадешь ни за что, сгинешь. То ли дело – Уюнка-нэ! Спокойный, уверенный в себе, солидный. Он скоро и будет жрецом, и кто потом сменит вождя? Уж точно не Мюсена-Кочевник. А, между прочим, от властей селения зависит многое – и лучшие куски мяса за общим столом, и уважение. Даже привезенных из Марг-Койно невест – они, власти местные, распределяют. Кому истинную красавицу дадут, кому просто работящую, а кому и как повезет, как дозволят боги, вернее – как истолкует их волю великий жрец!

Проводив грустным взглядом приятелей, Мюсена-ка вздохнул и, потуже затянув пояс, зашагал берегом реки по узкой рыбацкой тропке, когда-то натоптанной до твердости камня, а ныне заросшей репейником и густыми кустами черной смородины. Шел, насвистывал, прогоняя грусть – еще бы, уже совсем скоро он увидит, наконец, возлюбленную свою Хлейко-нэ, настоящую красавицу – рослую, сильную, с волевым, обрамленным густыми рыжеватыми волосам лицом и густо-серыми, гордо сверкающими глазами. А какая грудь у Хлейко? Увесистая, тугая, с твердо торчащими сосками, пробивающимся даже сквозь сшитую из шкуры нуера рубаху. Вот она, истинная красота! Мюсена познакомился с этой девчонкой на празднике, когда приплыл в Марг-Койне просто так, в гости. Приметил гордую красотку сразу – поначалу просто смотрел, как та, наперегонки с другим девами, бегала, ныряла да метала тяжелые камни, а потом позвал покататься на лодке. Полуголая – короткая набедренная повязка да тоненькая змеиная курточка – девушка лапать себя не позволила, ударила сразу в челюсть – да так, что аж искры из глаз! Правда, потом, прощаясь все же разрешила себя поцеловать, и во время затянувшегося сладкого поцелуя – Кочевник это хорошо чувствовал – млела.

Ах, если бы… Да позволит ли она до свадьбы? А почему бы и нет? Девчонка свободная, уверенная в себе, и живет – это видно – без оглядки на кого бы то ни было.

Река впереди изгибалась широкой петлею, и Мюсена, сообразив, пошел напрямик, лесом. Рвались к небу высокие кедры и сосны, рядом шумели рябины и клены, желтели нарядные липы, раскачивался на ветру густой подлесок – чернотал, можжевельник, папоротники. А за можжевельником, под липами, притулилась хижина.

Неказистая, сложенная из тонких бревен и кое-как покрытая лапником, поставленная не для того, чтоб в ней жить, а лишь переночевать, переждать непогоду. Вместо двери висела сплетенная из луговых трав циновка, возле порога росли дикий чеснок и лук.

Любопытствуя, Кочевник свернул с пути, тронул рукой циновку… И не смог откинуть ее, войти не смог! Никаких сил не хватало. Да что же это такое-то? Вроде хижина как хижина, охотник какой-нибудь сладил или рыболов.

Но не войти же!

А если с разбегу попытаться?

– Упорный какой, надо же!

Услыхав за спиной скрипучий насмешливый голос, юноша резко обернулся, хватаясь за висевшую на поясе дубинку, вырезанную из крепкого бука.

– Палицу-то свою не трогай, не укушу.

Мюсена смутился, увидев перед своими глазами ветхую безобразную старуху, с морщинистым, похожим на печенную в золе тыкву, лицом и длинным крючковатым носом. Одетая в какое-то грязное рубище, старуха опиралась на клюку и пристально разглядывала парня.

– Ишь ты, какой красавчик! Мускулистая грудь, кожа гладенькая, ножки быстрые. Наверное, бездельник из васильков? А ну-ка, подойди ближе, ага…

Старая ведьма вытянула морщинистые руки, и Кочевник поспешно отпрянул, вызвав дребезжащий презрительный смех.

– Что, боишься, меня? Коли б хотела тебя, взяла бы, не думай. Да, может, еще и возьму. Пока же дай-ка в глазки твои посмотрю… Странные у тебя глаза, слишком уж светлые – не с лесным ли народцем мать твоя загуляла?

– Не трогай мою мать, старая!

Возмущенно вскрикнув, Мюсена хотел было повернуться, уйти, как вдруг с ужасом осознал, что не может двинуться с места! Ноги его словно приросли к почве, руки одеревенели…

– Красавчик, красавчик… – погладив его по щеке, прошамкала ведьма.

Ухмыльнулась, плюнула на семь ветров, да, что-то шепча, заглянула в глаза.

– Недобрую судьбу твою вижу… и такую же – девы твоей. Кровь, кровь! Несчастье… смерти много. Но ты воин, да – выстоишь. А как уж дева твоя – от тебя зависит. Ах, ах… красавчик… грудь чистая, мускулы… глаза – омуты, волосы по плечам – где еще такого найду, клянусь семью дочерьми славного Сиив-Нга-Ниса, когда повстречаю? Нет уж, отпробую! Вот прямо сейчас.

Угодивший в тенета коварной лесной ведьмы юноша и опомниться не успел, как оказался в хижине лежащим на постеленном прямо на пол лапнике, поверх которого была брошена мягкая рысья шкура.

Старуха, правда, замешкалась где-то снаружи, а потом, неслышно ступая, вошла… Никакая не старуха! Светлоокая и светлокожая дева, нагая красавица с высокой грудью и солнечно-золотистыми, рассыпавшимися по сахарно-белым плечам волосами.

– Еленой меня зовут, – усевшись на чресла Мюсены, рассмеялась дева. – Хотя это чужое имя. Ты же, я знаю – Кочевник.

Юноша встрепенулся, но белокожая Елена уперлась твердеющими сосками в его обнаженную под распахнутой оленьей безрукавкой грудь, накрывая губы самым сладостным поцелуем, какой парень помнил лишь по сладким отроческим снам.

Отпрянув, нагая дева погладила Мюсену по плечам. Повела по груди, склонилась, пощекотала языком пупок… А потом шаловливая ладонь ее нырнула в узкие штаны из тонкой змеиной кожи.

– Ай… – выгнулся парень.

– Не бойся, – красавица сверкнула очами. – Достоинство твое я не съем… не укушу даже. Погладь меня! Смелее… возьми в руки грудь.

Сказала… и дальше проделала такое, о чем донельзя смущенный парень не смел и мечтать! По крайней мере, если б он попросил о том Хлейко – даже намекнул бы – так получил бы по сусалам так, что мало б не показалось!

Но то Хлейко, а эта… эта…

Не в силах больше терпеть, Кочевник застонал, обхватив ладонями голову девы, мягкие золотистые волосы упали ему на живот, и…

– Ничего, – облизав губы, улыбнулась лесная краса. – Теперь я тебя попрошу кое-что… Погладь-ка меня по спинке.

Опешивший Мюсена уже давно потерял себя, не надо было и упрашивать. Да, пожалуй, тут никакого мужчину упрашивать не пришлось бы!

Окончательно сбросив штаны, парень, усевшись на мягкие ягодицы девы, провел руками по нежной коже спины, погладил сахарные плечи, упал, прижался всем телом, чувствуя, как снова приходит, нарастает, желание, и огонь нешуточной страсти сжигает все тело.

Дева между тем перевернулась на спину, разведя колени в стороны, улыбнулась зовуще и нежно, шепотом попросила поцеловать ей грудь.

– Так… так… теперь ниже… пупок… еще ниже… Целуй же! Целуй!

Кочевник покорно исполнил все, и нельзя сказать, чтоб с неохотою. Ах, как стонала, как выгибала спину красавица с золотыми волосами! Как подалась вперед, дернулась, когда юноша властно накрыл ее своим телом, как снова застонала, закатывая светлые очи… как…

Мюсене-ка очнулся один, возле пустой хижины, в которую опять же не смог войти. Огляделся, натянул одежду… поискал глазами деву… позвал:

– Елена!

В ответ лишь где-то далеко-далеко гулко прокуковала кукушка.

Поднявшись на ноги, юноша обошел хижину и, не найдя никого, зашагал к тропинке, гадая – привиделось ли все ему или было на самом деле? Так хотелось, чтоб было. И что Елена… А что, если на ее месте когда-нибудь окажется гордая Хлейко-нэ? Почему бы и нет, если будут благосклонны боги. А они будут – боги всегда благосклонны к молодым, смелым и сильным.

Проводив мыслями славного юношу, так вовремя скрасившего ее одиночество в этой гнусной глуши, старая ведьма Нине-пухуця, сбросив обличье «доброй казачки Елены», постукивая клюкою, направилась вниз по реке в Васильковую долину. Нужно было убрать старые обереги, что еще сохраняли свою силу и могли помешать объявившимся на морском берегу бледнокожим сотворить столь нужное и полезное для вконец обленившихся бездельников Койно-орга зло! Пусть придут безжалостные белые воины, пусть разрушат столь привычную спокойную жизнь, пусть прольют реки крови и принесут много-много горя – чтоб было, за что мстить! Ибо только тогда, пройдя через смерть и кровь, забывший прежнее величие народ сир-тя станет безжалостным и сильным, настолько сильным, чтобы покорить весь мир! Старуха Нине-пухуця свято верила – это время скоро наступит, и приближала его, как только могла.

Поднявшись на васильковый холм, Мюсена увидел возлюбленную там, где и ожидал – на лугу возле здешнего дома девичества – приземистой, вытянутой в длину хижине, недавно покрытой свежей, золотящейся на солнцах соломой.

Гордая красавица Хлейко-нэ любила этот луг с самого детства, любила приходить сюда одна, плести венки из синих васильков и солнечно-желтых ромашек, мечтать, представляя себя то важной и грозной правительницей, то верной женою. Беспечная юность еще не знает точно, чего хочет, не знала и Чистенькая. Просто мечтала, а сейчас – и ждала. Парень из соседнего Койно-орга со странным именем Кочевник – Мюсена – обычно приходил именно сюда, на этот луг. Бросал свою лодку на отмели, бежал, размахивая руками и смеясь… И гордая девушка тоже смеялась в ответ, весело и нежно… как никогда больше и ни с кем.

– Эгей, Хлейко-нэ! – на бегу помахал рукою Кочевник.

Острая иголка неловкости вдруг снова кольнула его сердце, правда, тут же и отпустила – в конце концов, Мюсена был воин, а воину должно иметь много женщин, что бы там ни говорили в девических домах.

– Я так рад видеть тебя, такую красивую, как само солнце!

– А каким солнцем ты меня считаешь? – чуть прикрыв глаза, девушка подставила для поцелуя щеку. – Тем, которое светило всегда, или тем, что зажгли наши предки?

– Конечно, обычным!

– Обычным?!!

– Ну-у… оно же теплее, приветливей, ярче.

– Что-то зимою оно не очень-то теплое, а осенью – и не приветливое вовсе.

Неожиданно рассмеявшись, Хлейко-нэ уселась в траву, а потом и легла на спину, раскинув в стороны руки и широко распахнув глаза, глядя в высокое голубое небо.

Мюсена-ка немедленно прилег рядом, осмелев, накрыл ладонью оголившийся из-под короткой куртки пупок.

– Щекотно, – девушка скосила глаза и вдруг встрепенулась. – Ты на лодке приплыл, Мюсена?

– Нет, пешком, – покачал головой юноша. – А почему ты спрашиваешь?

– У вас же праздник завтра, забыл?

– Какой еще праздник… ах, да! Славим мужского бога.

– Ну, вот! – радостно покивала Хлейко. – А потом будут хороводы водить, песни петь. Вот и мы бы…

Кочевник задумался:

– Да мне что-то… Хотя, если с тобой… Да! Поплывем!

– На чем поплывем?! – Чистенькая снова рассмеялась, видать, настроение у нее сегодня было прекрасное, под стать столь чудесному летнему деньку. – Ты же без лодки!

– Пешком можно… или попросить у кого.

– Не надо никого просить, вот еще! – передернула плечом Хлейко. – У меня у самой лодка есть.

– У тебя?! Ты мне не говорила.

– Она когда-то принадлежала моему отцу, когда еще тот был жив, а потом – матери, пока и ту не забрали к себе великие боги… – На чело девушки словно бы набежала темная грозовая туча. – Старики рассказывали, какой тогда был мор! Мало кто выжил. Жрецы молили богов, но бесполезно, даже хотели слать гонцов в столицу, к тамошним колдунам, но мор как-то вдруг утих. Видать, и свои колдуны справились.

– Или просто все, кто заболел, умерли, – цинично прищурился парень.

– Может быть, и так, – Чистенькая согласно кивнула. – Боги забрали к себе всех, кого хотели. Так вот, я про лодку. Мы можем поплыть на моей.

– Хорошее дело, клянусь веселым богом Хоронко-ервом! – возликовал юноша. – Как скажешь, тотчас же и поплывем… Э-э… тебе не надо будет отпрашиваться в вашем девичьем доме?

– Отпрашиваться?! – Хлейко гордо вскинула брови. – Я что, какая-нибудь простолюдинка?! Погонщица вонючих спинокрылов? Достаточно будет просто предупредить, сказать, что отлучусь ненадолго. Сегодня и отправимся!

– Сегодня?! Вот славно!

– Я заночую в вашем селении, у старой знакомой моей матери, тетушки Глии. Давно обещала ее навестить.

Кочевник спрятал улыбку:

– Переночевать и не только у тетушки можно.

– Себя предлагаешь? Смотри, рассержусь. Я тебе не какая-нибудь!

– Да ладно тебе! Клянусь Хозяином Священной Березы – пошутил я!

– Жди здесь, – легко поднявшись на ноги, девушка махнула рукой. – Вон у того плеса. А я забегу в дом девичества, возьму лодку и тебя тут подхвачу.

– Хорошо, – покорно кивнул Мюсена. – Как скажешь.

– Жди!

Ждать не пришлось долго, парень еще не успел еще раз как следует обдумать все, с ним приключившееся, как на излучине реки показалась узкая лодка. Сидевшая в ней Чистенькая, в праздничном полотняном платье из белейшего полотна, с затейливыми оберегами-узорами и широкими лямками на загорелых плечах, орудовала веслом не хуже заправского лодочника – уверенная, ловкая, сильная. Именно такая и нужна славному воину жена!

– Забирайся, что уши развесил! Хватай весло – теперь уж тебе грести придется, а я буду плести венки да петь.

– С удовольствием тебя послушаю, славная Хлейко!

– Да греби ты уже, видишь вон – отмель!

Влюбленные плыли весело, хорошо плыли. Девушка распевала песни, Мюсена греб, не особенно-то напрягаясь, правда, ближе к концу пути сделал вид, что устал. Обернулся, положив на дно лодки весло:

– Хорошо бы испить чего-нибудь.

– Воды в реке много. Пей! – отложив венок, расхохоталась Чистенькая.

Юноша потянулся, с хрустом расправив плечи – куртку он давно сбросил, и теперь хвастал перед девчонкой своим мускулистым телом. Да кто ж перед таким красавцем устоит? Никто, кроме гордой Хлейко-нэ… пожалуй…

– Что это у тебя меж лопатками, милая моя? – с хитроватой улыбкою осведомился Кочевник.

– А что у меня между лопатками?

– Я подберусь ближе, гляну?

– Ну… глянь…

Девушка повернулась спиною, как и сидела всю дорогу, глядя на широкую реку, неспешно несущую свои воды к холодному синему морю. И теперь так же уселась, чувствуя на своих плечах крепкие пальцы Мюсены-ка. Ой, как они приятно бегали, щекотали… вот погладили шею… вот – плечико… а вот и вся ладонь проникла под платье, вниз, почти до самой поясницы.

Впрочем, Чистенькой вовсе не было неприятно. Она и не шелохнулась ничуть, лишь закусила губу, когда воздыхатель, спустив лямку платья с плеча, обнажил грудь и даже осмелился прикоснуться к ней рукою. Так, слегка…

– Ну, поцелуй же!

Девушка повернулась, платье ее упало до пояса, обнажив вторую грудь и крепкий плоский живот.

– О-ох, милая… – скрипнул зубами молодой человек. – Да что же это сегодня за день такой славный выпал?!

Накрыв поцелуем коричневатый сосок, твердый и маняще дрожащий, Кочевник потянул платье ниже. Вроде бы девушка и не возражала… как вдруг…

…где-то совсем рядом послышался надрывный крик сойки. Мюсена-ка не обратил на него никого внимания – не до тог было, – а вот Хлейко-нэ встрепенулась, оттолкнув воздыхателя и поспешно натянув платье.

– Слышал?

Крик повторился.

– Вот! – девушка подняла указательный палец. – Опять.

– Ну, сойка кричит, эка невидаль, – недовольно пробурчал парень.

Хлейко нахмурила брови:

– Это вовсе не сойка, не-ет. Так кричит оберег, давно потерявший свою силу, но все же почуявший опасность.

– Оберег?

– Вон там, за отмелью, в ивах.

Лодку тем временем вынесло прямо на мель, чему молодые люди были сейчас очень даже рады. Девушке хотелось проверить амулет, а Кочевник не имел ничего против, чтобы составить ей в этом компанию. Тем более – в зарослях.

– Я пойду первым, – выбравшись из челнока, он отвязал от пояса дубинку. – А ты уж за мной.

– Хорошо, – мотнула головой Хлейко. – Я согласна. Идем же скорей! Мне кажется, там, в кустах, кто-то прячется.

– Тогда, может, тебе лучше бы и не ходить?

– Я что?! Трусиха?

Девчонка прибавила шагу, обогнав своего воздыхателя, так что тому пришлось ее догонять. И, тем не менее, воспитанница дома девичества проникла в заросли первой.

– Ой, как тут темно!

– Дай-ка я…

– Тсс! Помолчи. Ты мне мешаешь.

– Ах, мешаю?!

– Помолчи, сказала! – бросила Хлейко-нэ с такой яростью, что Мюсена счел за благо умолкнуть. Просто стоял и смотрел, как его подружка, закрыв глаза, расставила в стороны руки. А вот зашептала что-то, свела ладони на уровне груди. С левого плеча девушки давно съехала лямка, но сейчас это вовсе не выглядело предосудительно.

– О великие богини иного мира, хранительницы снов, – вспоминая учение дома девичества, прошептала девушка. – Позвольте мне услышать… найти… Оп!

Вдруг распахнув глаза, Хлейко сделала пару шагов вперед, продираясь сквозь заросли, и, опустившись на колени, подняв с земли комок грязных перьев, закутанный в паутину серебристых нитей.

– Оберег, – тихо промолвила девушка. – Заговорен на перьях и крови сойки. Давно уже его никто не обновлял свежим заклятьем. Он пропустил чужаков, но он же их и почуял, и подал знак.

– Тот самый крик сойки?

– Да. Пойдем скорей отсюда, милый. Поплывем в селение, предупредим людей.

Так они нас и послушали! – эта горькая фраза чуть было не сорвалась с губ юноши. Однако он переселил себя – ему ведь не показалось, это ведь правда, что гордая красавица Хлейко-нэ только что назвала его «милым»! Именно его, не кого-то другого.

– Конечно, милая. Идем. Тотчас же идем!

Выбравшись из зарослей, они бросились к челноку со всех ног. Что ж – молодость иногда сродни глупости. Нет, чтоб спокойно оглядеться, прислушаться, просто повнимательнее присмотреться к тому, что происходило вокруг. Заросли тростника у отмели, к примеру, мерно покачивались, хотя никакого ветра не было, а за излучиной, вспорхнув, поднялись, крича и хлопая крыльями, напуганные кем-то птицы.

Нет, бегущие ничего этого не замечали – Хлейко все думала про оберег, а Мюсена – о том, как его только что назвали. Милый – какое счастье было это услышать! Вот бы и дальше так.

– Мне стрелять, сэр? – примостив тяжелое дуло мушкета на подходящей коряге, шепотом осведомился лежащий в тростнике дылда Фил Джонс, совсем недавно позорно выпоротый за сон на посту в компании недалекого Заполошного Лесли и желторотого юнги.

Больно тогда не было, было обидно – все ж таки он, Фил Джонс, матрос опытный и не дурней многих.

Желая поскорей реабилитировать себя в глазах капитана и команды, Фил в числе первых вызвался на разведку, после того как острый глаз юного Смита – опять этот чертов юнга! – разглядел в речке челнок.

Разведывательную экспедицию возглавил доктор Фогерти, человек много чего повидавший и умевший командовать людьми не только во время лихой абордажной схватки, но и на сухопутье – а сейчас как раз был такой случай. Кроме Фила Фогерти взял с собой еще десяток матросов и юнгу, все как раз и вместились в шлюпку. Главная цель сего небольшого отряда (плутонга, как насмешливо именовал своих бойцов Джеймс) состояла в тщательной промерке дна и поиске ближайшего селенья. Селенье моряки обнаружили быстро – стоило чуть подняться вверх по реке. Отправив шлюпку вниз, в камыши, и укрывшись в зарослях, лекарь-палач долго наблюдал за дикарями в зрительную трубу, и своими наблюдениями остался весьма доволен. Воинов он увидел мало, больше женщин да детей, но главное – золото, золото!!! Оно здесь было буквально на каждом! Блестело в ушах, на шеях, на руках и ногах – браслетами, ожерельями, кольцами – только протяни руку и бери!

– Капитан прав, – едва унимая азарт, шептал Джеймс. – Действительно – Эльдорадо. Самое настоящее!

Дабы не спугнуть раньше времени дикарей, Фогерти, увидев все, что было ему нужно, велел своему плутонгу немедленно убираться. Так и сделали, да вот несколько задержались на отмели – на всякий случай прихватив с собой пару вооруженных матросов, Джеймс тщательно осмотрел ее лично, выяснив как можно более точно, до какого места она вообще тянется и может ли здесь пройти корабль. Выходило, что может, только нужно было держаться ближе к правому берегу. А в остальном это было чудо, а не река, разлившаяся в дельте примерно на полмили, она вполне позволяло судну маневрировать по ветру и даже против ветра. Правда, нужно было все время промерять глубину и не терять голову. Что ж, Эндрю Уайт – шкипер опытный, да и старина Бишоп не на помойке найден.

Промерив все, Фогерти собрался было подозвать укрывшуюся за излучиной шлюпку, как вдруг увидал выскочивших слева, из ивняка, дикарей, бежавших прямо на отмель, к утлому челноку.

Джеймс успел вовремя скомандовать своим людям – оба матроса залегли и теперь терпеливо ждали команды старшего.

– Не стрелять. Возьмем обоих в плен.

– Вот это верно, сэр! – обрадованно зашептал Джонс. – Девка красива, а парень весьма крепок – можно будет выгодно продать… а с девкой и позабавиться не худо б!

– Вам все бы развлекаться, – Джеймс вытащил было шпагу, но, чуть подумав, сунул ее обратно в ножны. – Парень – за мной. Как с ним управлюсь – гоните девку вниз по реке, к шлюпке. Все ясно?

– Ага, сэр.

– Ну, с Богом тогда. Точнее – тысяча чертей всем в глотку!

Поднявшись на ноги, Фогерти зашагал к дикарям прямо по отмели, даже помахал рукой. Высокие – дивной свиной кожи – ботфорты его хлюпали по воде, расстегнутый желто-красный, украшенный цветными ленточками камзол сиял золочеными пуговицами, под камзолом белела сорочка.

– Эй, привет, ребята! – подойдя ближе, Джеймс широко улыбнулся и показал опешившим от его внезапного появления дикарям пустые руки. – У меня ничего нет, видите? Я здесь просто гуляю, любуюсь рекой… а вы? О, вы, я вижу, тоже. Рад с вами познакомиться, и вообще, это большая удача повстречать здесь столь милую пару. Я сам из Плимута. Вы были в Плимуте? Нет? Очень жаль.

Опытный кондотьер, сломавший в европейских религиозных сварах не одну шпагу, Фогерти нес все подряд, что только на язык приходило, главное сейчас было – не дать дикарятам опомниться, подойти к ним поближе.

Расчет бывалого кондотьера полностью оправдался. Пока дикари пялились на него раскрыв рты – еще бы, весь такой улыбчивый, красивый! – Джеймс подобрался к ним совсем близко и хлестко, отрывисто, ударил парня в челюсть.

Удар оказался хорош – дикарь, словно опустевший мешок, осел на отмель… А вот девчонка повела себя совсем не так, как ожидал Фогерти. Никуда она не побежала, не бросилась с плачем и хлюпаньем поднимать своего дружка, а, зло прищурясь, звезданула кондотьеру кулаком в ухо! Да так, что у того все в голове загудело, как будто он стоял сейчас не на отмели, посреди реки, а на самой верхушке соборной колокольни где-нибудь в Ковентри или даже в Лондоне. Неприятное было чувство.

– Вот ведь змея!

Правда, матросы на этот раз не оплошали, побежали к дикарке с боков, и дылда Джонс, улучив момент, сунул ей прикладом в печень. Мушкет – орудие отнюдь не для рукопашного боя, весит изрядно, но тут все, как надо вышло – схватившись за правый бок, упала девка на колени в песок, словно выброшенная на берег рыба хватала раскрытым ртом воздух.

– Вяжите обоих, – потрогав распухавшее прямо на глазах ухо, неожиданно расхохотался Джеймс. – Вот ведь, бывает же! Не дикарка, а какая-то Орлеанская дева.

Внимательно выслушав доклад Фогерти, капитан довольно потер руки и велел готовиться к рейду.

– Мы пойдем ночью, сэр? – дотошно уточнил шкипер. – Или, может быть, скрытно подойдем к деревне рано-рано утром – взять дикарей тепленькими?

– Ни ночью, и не утром, а днем, ни от кого не скрываясь! – Бишоп осклабился и, гулко расхохотавшись, пояснил: – Насколько я понял, пушек у дикарей нет, ружей тоже. Явимся открыто, а там… Надеюсь, убежать они не успеют.

– А с пленниками что делать, сэр? К мохнатому людоеду в клетку?

– К людоеду? Неплохая мысль… Но нет – заприте пока в трюме, а там поглядим.

Великий жрец Харсеми-ба, облаченный в праздничные одежды, прочитав молитвы, торжественно принес в жертву великому мужскому богу пятнистую быстроногую косулю и девять упитанных рябчиков, прилетевших на заклание волею колдуна.

Молодые помощники жреца с пением гимнов отрубали птицам головы острыми обсидиановыми ножами, косулю же Харсеми-ба забил сам – оглушил каменным топором, а затем ловко перерезал горло, поспешно подставив ладони под алую жертвенную кровь. Отпил и, повернувшись к волшебному солнцу предков, благодарственно воздел руки к небу, чувствуя, как стекает, капает на утоптанную перед храмом площадку вязкая красная жижа.

Военный вождь, славный Та-Каиша, подошел к жертвам следующим – омыл в крови руки, провел ладонями по щекам. За ним уже подались и все остальные, строго согласно тому месту, которое занимали в селении – сначала предстательница дома девичества, за нею – десятники и воины, потом простые мужи, женщины, девы, дети, и самыми последними – слуги и гости.

– Радуйся, радуйся, великий бог! – под гром барабанов возопил жрец. – Радуйся и пошли нам всем счастье. Молодые воины пусть встретят возлюбленных дев, одинокие женщины обретут мужа, исцелятся больные, и все мы вместе станем еще сильнее и спокойнее. Как и всегда.

– Слава великому жрецу! – послышалось из толпы. – Великому жрецу слава.

Харсеми-ба нахмурился – по его мнению, можно было бы кричать и погромче, зря, что ли, вчера пожаловал крикунам два золотых браслета и перстень?

– Слава великому жрец-у-уу!!! – почувствовав недовольство колдуна, с чувством заголосили крикуны, на этот раз подхваченные всеми собравшимися:

– Великому жрецу слава!

– Да пребудут с нами благие боги!

– Слава великому жрецу!

Немного послушав и искоса взглянув на завистливо скривившегося вождя, Харсеми-ба поднял руку. Толпа послушно затихла, и жрец, размахав по лбу кровь, негромко произнес то, что от него ждали сейчас все, ради чего, собственно, здесь и собрались:

– А теперь – празднуйте! Ешьте, пейте и веселитесь. Водите хороводы, купайтесь в реке все вместе, мужчины и женщины, мускулистые юноши и красавицы-девы. Нынче праздник – и нечего стыдиться своих тел! Так славьте же божество и не забывайте поклониться сияющему солнцу предков!

Толпа заголосила, заулюлюкала, кто-то бросился к выставленному прямо на траве угощенью, а кто-то, на ходу срывая одежду – к реке. Вот с этого-то долгожданного момента и начался праздник.

– Эй, соседушки, – озабоченно металась среди собравшихся женщина средних лет. – Вы племянницу мою не видели? Славная такая девушка, светлоглазая Хлейко из Марг-Койно. Обещалась обязательно на праздник прийти, да вот что-то не видно.

– Из Марг-Койно, говоришь? Так у тамошних гостей и спроси – вон они, к реке побежали.

Громко смеясь и подпрыгивая, юноши и девушки, дети бежали к реке, вот уже поднялись брызги, как вдруг…

– Ой, гляньте-ка, люди! Что это?

– О, великие боги…

Толпа изумленно застыла, глядя, как из-за мыса выплывает огромная лодка с белыми, как облака, парусами! Очень красивая, с резными бортами и гостеприимно распахнутыми дверями, из которых торчали странные, лежащие на каких-то козлах кувшины. Опираясь на высокий борт, на лодке стояли забавно одетые бледнокожие люди и, улыбаясь, махали шляпами.

– Белые дикари, – прошептал кто-то. – Так вот они какие.

– Значит, правда, что они есть. Не врали!

– Они, похоже, нам рады!

– Неужто приплыли на праздник?

– А до дверей-то высоковато, и лестниц что-то не видно.

– Зато кувшины готовы… в них, верно, брага или малиновое вино.

– Вождя! Надо позвать вождя.

– Да что вождя – великого жреца нужно.

– Зовите, парни, обоих, вот что я вам скажу.

Матросы и офицеры «Святой Анны» словно завороженные следили за столпившимися на берегу голыми дикарями, из которых некоторые дикарки были очень даже ничего.

– Смотрите, какие гладенькие!

– А во-он у той дикарки грудь, что спелая дыня!

– Они что, всегда нагишом ходят?

– Не-е, верно, собрались купаться.

– Женщины вместе с мужчинами, что ль?

– Так это ж, Джереми, дикари – стыда не ведают.

– А-а-а…

– Этих возьмем в плен, – Бишоп показал пальцем на голых и с циничной усмешкой добавил: – Тех, кто уцелеет, конечно. Канонир!

– Орудия к выстрелу готовы, сэр! – высунувшись из люка, доложил Дядюшка Дик.

Фогерти отсалютовал капитану шпагой:

– Мои мушкетеры – тоже!

Судно медленно шло вдоль берега с распахнутыми для артиллерийской атаки портами. Вдоль бортов, уперев тлеющими фитилями пищали, нетерпеливо переминались матросы. Дылда Фил, ухмыляясь, погладил ствол фальконета, укрепленного на особой тумбе с поворотным кругом.

Все ждали, напряженно улыбаясь и поглядывая на любопытствующих дикарей.

– Ну, с Богом, – осенив себя крестным знамением, капитан махнул рукой. – Огонь!

Упали на затравочный порох пальники. Окутавшиеся дымом и пламенем пушки выплюнули разящую смерть. Их поддержали мушкеты.

Лязгая цепью, упал в воду якорь.

Один только залп – и вся река окрасилась кровью. Несчастные дикари в страхе закричали и бросились прочь. Вспенивая воду, вынырнула из густых клубов дыма прятавшаяся за кораблем шлюпка, сидевшие в ней головорезы под командованием боцмана, выскакивая на отмель, с хохотом хватали бегущих дев, нагих красавиц с томными, округлившимися от неописуемого ужаса, глазами.

– Огонь! – едва рассеялся дым, вновь приказал Бишоп.

С воем пронеслись над головами дикарей тяжелые чугунные ядра, смешали с землей хижины и храмы. Тут же, в дыму, грянул мушкетный залп – палили не целясь, на авось, примерно зная куда. И, судя по крикам, не промахнулись.

– Огонь! Огонь! Огонь!

Кашляя от порохового дыма, капитан приказывал неустанно, артиллеристы едва успевали перезаряжать орудия, а матросы – мушкеты. Впрочем, многие уже попрыгали с бортом на отмель, и Фогерти, размахивая шпагой, увлек их в лихую атаку, сразу же, на берегу, насадив на клинок зазевавшегося голого дикаря.

Никакого сопротивления не было, пушкари и мушкетеры постарались на славу, заглушив на корню саму мысль сражаться с неведомой грохочущей силой, быть может, представлявшейся дикарям божественной, наказанием за грехи.

– Осмотрите деревню и соберите все золото, какое только найдете, – вытирая о траву окровавленный клинок, приказал своим людям Джеймс. – Так же пригоните молодых рабынь… если таковых сыщете.

Здоровяк Фил Джонс алчно сверкнул глазами:

– А. может быть, их…

– Никаких «может»! – сказал, как отрезал, кондотьер. – Все потом, после боя.

– Так бой уже…

– Снова захотели плетей, матрос?

– Нет, сэр! – почувствовав горлом острие шпаги, долговязый сразу же пришел в себя и вытянулся. – Я все понял, сэр. Слушаюсь, сэр. Будет исполнено, сэр!

– Вот так-то лучше, – убирая клинок, ухмыльнулся Фогерти.

Опытный рубака и командир, он знал, как загасить неповиновение на корню.

– Вы, пятеро – слева, вы – справа. Остальные – со мной.

– Раненых добивать, сэр? – обернувшись, почтительно осведомился Джонс.

– Как хотите, – внимательно осматриваясь по сторонам, кондотьер отмахнулся. – В конце концов, мы вовсе не собираемся сюда возвращаться или основывать здесь колонию.

Собранное золото матросы аккуратно сложили в довольно-таки приличную кучу, посередине который высился, сияя золотыми боками, идол, подобный тому, что не так давно было отобран у парочки дикаренышей, впоследствии сбежавших. Только этот был куда осанистее и раза в три больше.

– Думаю, тут фунтов пятьсот, уж никак не меньше, – осматривая добычу, довольно прищурился капитан. – На корабле все тщательно взвесим. Да и пора уже перевозить… Хотя – это все?

– Еще не все матросы явились, сэр, – доложил Фогерти. – Нет долговязого Джонса и с ним еще четверых. Может, что и притащат.

Почесав бороду, Бишоп ухмыльнулся:

– Небось, тешатся там с какой-нибудь девкой.

– Девок тоже сгоняют в общую кучу, сэр, – покачал головою лекарь-палач. – Не думаю, что матросы осмелятся нарушить приказ.

– Могут и осмелиться, – хмыкнул капитан. – Попадется какая-нибудь… Ого! Что это там за суета на моем судне?

Услыхав донесшиеся с кормы крики, Бишоп и Фогерти одновременно повернулись, не поверив своим глазам! Происходившее на корме казалось совершенно невероятным, но тем не менее – было. Каким-то образом выбравшийся из трюма дикарь в узких оленьих штанах и короткой куртке, лихо орудуя алебардой, отбивался от четверых матросов, да что там отбивался – активно нападал! Двое моряков уже стонали, валяясь на палубе, дикарь же не унимался – улучив момент, махнул алебардою с такой силой, что голова угодившего под острый топор матроса с противным хрустом раскололась пополам! Обливаясь кровью, бедолага рухнул навзничь, а дикарь тут же достал алебардою следующего – поразил прямо в шею… третий матрос схватился за плечо и с воем отпрыгнул, двое других тоже поспешно ретировались, один из них схватился за мушкет, второй полез от обезумевшего дикаря на мачту!

Фогерти с капитаном уже лезли на палубу по спущенному трапу, а освободившийся пленник никак не унимался, хотя, казалось бы, мог запросто прыгнуть в реку и убежать, ищи его потом. Нет! Дикарь обрушил свою ярость на палубу, с достойным умелого плотника проворством принялся крушить алебардою доски, так, что щепки летели.

– Он что же, хочет отправить мой корабль на дно?! – взобравшись на палубу, Бишоп, яростно размахивая палашом, со всех ног бросился к злодею.

Джеймс едва поспевал за капитаном, правда, их вмешательство не понадобилось – упавший откуда-то сверху мушкет угодил не на шутку разошедшемуся дикарю прямо в голову!

Выронив алебарду, вражина тяжело опустился на палубу и замотал головою, словно не до конца оглоушенный на бойне бык.

А с марсовой, на фок-мачте, площадки с довольной улыбкой махал рукой юнга.

– Молодец, парень! – Бишоп запрокинул голову и приставил ко рту ладони. – Достоин награды.

– Рад стараться, сэр! – весело отозвался юнга. – Просто зарядов к мушкету здесь, на марсе, уже не было, вот я и…

Подбежавшие матросы уже скрутили пленника, по приказу капитана вновь водворив его в трюм, и теперь возвратившаяся с триумфом призовая команда подсчитывала не только прибыль, но и убытки.

– Трое убитых! – сэр Джон возмущенно брызгал слюной. – Четверо раненых, двое из них – тяжело! Выживут ли, а, Джеймс?

– Я сделал, что мог, – пожал плечами Фогерти. – Теперь надежда на Бога.

– Тысяча дьяволов! – выругался капитан. – Семь человек черту под хвост! Почти четверть команды. И все это – один дикарь. И он еще собирался продырявить судно.

Джеймс потрогал ухо и усмехнулся:

– Думаю, он просто пытался освободить свою возлюбленную. Кстати, у нее очень неплохой удар.

– Что вы намерены делать с наглецом, сэр? – подошел ближе боцман. – Повесить на рее на глазах у пленниц, чтоб было неповадно?

– Повесить?! – Маленькие глазки Бишопа сверкнули бешенством. – Ну, уж нет. Слишком уж для этой собаки легко. Вы что-то говорили про его девку, Джеймс?

– Ну да, сэр, – утвердительно кивнул Фогерти. – Похоже, это влюбленная пара. Или вообще – муж и жена, дикари обычно заводят семью очень рано.

– Славно, славно, – потерев ладони, капитан недобро прищурился. – Выйдем в открытое море, а там уж вечерком устроим потеху.

Вместительный струг под командованием славного атамана Иван Егорова, поднялся к разгромленному селению, когда там давно уже все было кончено. Казаки шли на выстрелы, но проклятый океанский корабль имел куда большую скорость, сложно было его догнать.

– Немного и опоздали, – глядя на дымящиеся развалины и трупы, покачал головой атаман. – Эх… еще бы чуть-чуть – и можно было б самим напасть, уж показали бы! – молодой казак Ферапонт Заячьи Уши погрозил кулаком в сторону моря.

Тихо текла река, непривычно широкая, словно разлившееся весной озеро. У самой отмели тихо покачивался на волнах струг. Высадившиеся на берег ватажники осматривали догоравшие хижины дикарей и обрушившиеся от ядер храмы.

– Раненых добивали, сволочи, – наклонившись к трупу, тихо промолвил Тошка Игумнов, тоже молодой, такой же, как и дружок его, Ферапонт.

Правда, оба все ж таки были постарше Короедова Семки, ныне оставшегося на струге. Конечно, парню любопытно было б взглянуть на подвергшееся беспощадной атаке селение, да куда денешься – вахта.

– Внимательнее посматривайте, – вполголоса приказал Егоров. – Все необычное примечайте.

– Золота ни на ком нет, атамане! – Тошка Игумнов удивленно хлопнул глазами. – Обычно колдовской народец, даже из простых мужиков кто, любит себя украшать без меры.

– Ну, это-то как раз дело обычное, – погладил шрам Иван. – Именно за золотом разбойники сюда и явились. А у людоедов бивни товлыжьи забрали.

Случившийся рядом Ондрейко Усов выругался, словно бы казаки и сами не занимались тем же самым:

– Все под себя гребут, суки. Не-е, надобно дать укорот.

– Сначала догнать бы нехудо, да, – остяк Маюни, выпрямившись, посмотрел на возвращавшегося из лесу атаманского дружка колдуна Енко и его прихлебателей – двух парней и одну девку.

Впрочем, дева-то была добрая – и собой хороша, и приветлива, никому слова худого не скажет, а вот на колдуна, случалось, покрикивала – видно сразу, такой палец в рот не клади. Один из парней, вечно хмурый молчальник Ясавэй, тоже вызывал у лесного шамана симпатию, Маюни вообще уважал молчунов, зато второй, мелкий пакостник Нойко Дрянная Рука, вот уж чудо так чудо! И приврать может, и чего-нибудь по мелочи покрасть – запросто, а еще как-то попался за тем, как подглядывал за купающимся девами. Да-а… вот ведь тюлень похотливый, хоть и от роду-то ему немного, а все туда же. Плохой парень Нойко, не зря его Дрянной Рукой прозвали.

– Что скажешь, друг Енко? – глянув на подошедшего колдуна, поинтересовался Иван. – Что там, в лесу, необычного?

– Да есть кое-что, – колдун покусал тонкие губы. – По мелочи, и не по мелочи – так.

– Ну-ну? – напрягся Егоров. – Что не так? Не тяни же!

– Обереги здешние старые, ни разу не обновленные, – Енко Малныче щелчком сбросил прилипшую к щегольской, змеиной кожи, куртке хвоинку. – Но это в таких вот дырах вполне может быть. От всего далеко, вот местный колдун и расслабился, не доглядел… или просто не обладал нужной силой. Впрочем, необычно не это. И такие старые обереги вполне могли бы, если и не отвести врага, так предупредить, но почему-то этого не случилось. Знаешь, атаман, я ведь сам колдун и кое-что чувствую… Вот, взгляни, специально для тебя подобрал.

Сунув руку за пазуху, Енко вытащил и протянул на ладони увядший лист с тонкими ниточками паутины:

– Простой оберег, но действенный. Врага не остановит, однако – предупредит. Вокруг селения таких предостаточно… и все вдруг разом завяли. С чего бы?

– И с чего же?

– Кто-то с колдовской силой по окрестностям здешним прошелся, обереги-амулеты убил, – убежденно пояснил молодой человек. – Расчистил врагу дорогу.

– Хочешь сказать – на корабле вражьем колдун имеется? – Егоров удивленно моргнул. – Сказать по правде, верится в такое с трудом.

– Не знаю, с корабля или с чего другого, а только без колдуна здесь не обошлось, – хмыкнул Енко Малныче. – Это, вон, и Нойко ясно. Был, был колдун! Или колдунья…

Чертов корабль казался неуловимым, сколько раз уж уже казаки слышали выстрелы, спешили изо всех сил – но, увы, тщетно, враг уходил бесследно, лишь иногда у самого горизонта исчезая, таяли на глазах паруса. Эх, если бы удалось догнать судно, застигнуть его на стоянке или на неширокой реке, уж тогда можно было бы использовать и колдовство, и казацкую смекалку – достали бы вражин как-нибудь, кто бы они ни были.

Отчалив, Егоров устроил совет: все вместе, ватажники и колдун Енко Малныче со своими людишками, думали-гадали, как дальше поведут себя незваные гости? Куда направятся, дальше не север, обогнув мыс, или, может быть, вернутся обратно домой?

– Нет, – покачал головой Михей. – Не вернутся. В их глазах золото, а сир-тя кажутся мелкими и ничтожными дикарями. Ни с драконами, ни с колдовством супостату всерьез встречаться не доводилось.

Атаман согласно кивнул:

– А я вот еще мыслю, о драконах-то они знают, а вот о колдовстве – навряд ли. Просто не откуда было узнать, ты ж, Маюни, им об этом не рассказывал.

– Не то чтобы не рассказывал, – обернулся сидевший у мачты остяк. – Не очень-то они и спрашивали, да. Все больше про золото. Про колдовство, мыслю так, не верили, слишком уж они все такие… не знаю даже, как и сказать…

– В себе шибко уверенные, – неожиданно продолжила Устинья.

На протяжении всего похода дева вела себя незаметно, все больше молчала, впрочем, она и в остроге-то особой разговорчивостью не отличалась.

– Думают – самые сильные, самые умные, иные противу них – никто.

Иван задумчиво погладил шрам:

– Интере-есно. А чего ж им не быть уверенными? И от нас они ушли – не догонишь, и от менквов бивни забрали, и с сир-тя очень даже неплохо вышло. Кругом разгром, мертвяки валяются валом, а корабельщики немецкие в золоте все. Кому ж не понравится? Мыслю, здесь у них слабое место и есть.

– Прав, атамане! – покивал головой кормчий, Кольша Огнев. – Налет у супостатов как по маслу прошел – авось дальше расслабятся, особо осторожничать перестанут… да нарвутся на истинное колдовство – а там бы и мы навалились. Так, парни?

– Истинно так, Кольша.

– Мы б им дали!

– Да и свой колдун есть…

– Добраться б только. Догнать.

– А вот это, парни, самое сложное, – глухо перебил атаман. – И корабль у них быстр, а, главное, опытны супостаты, умны гораздо. Не дураки, понимают, в чем их сила – налететь, разгромить, схватить добычу – и тут же в море. Поди, догони.

Семка Короед шмыгнул носом:

– Как-то надо бы их прижучить, поймать.

Сказал вроде бы то, что все и без него думали, а вот все же гордо расправил плечи – рад был, что ватажники его слушали – даже сам атаман! – на полуслове не оборвали. Приятно то было Семке, внимание сие душу грело.

– Засаду б какую устроить, они ж не знают про нас.

– Молодец. Короедов! – коротко дернув шеей, перебил Иван. – Дело говоришь, парень. Именно так все и есть – не знают они про то, что мы по пятам ходим. И о засаде накрепко думать надо! Не догонять зря – а чтоб супостаты сами на нас вышли бы.

– Они ж хитрые, словно черти!

– И мы, чай, не дурни. А чем приманить – знаем.

Вечером «Святая Анна» бросила якорь посреди небольшой бухты, густо поросшей кленами, ивняком и рябиной. Нельзя сказать, чтобы Бишопу или тому же умудренному воинским опытом Фогерти так уж нравились эти заросли, просто дальше никуда плыть не хотелось – люди устали и нуждались в отдыхе после хорошо проведенного рейда.

С погибшими особенно не заморачивались – закатали еще на ходу в саваны, да привязав к ногам ядра, бросили за борт. Капитан наскоро прочел молитву вместо сбежавшего еще в Архангельске судового священника. Все, сняв шапки, молча почтили память погибших. Могила моряка – море, что тут говорить, на месте этих бедолаг мог оказаться любой.

Хитрый Бишоп нарочно поскорее покончил с этим грустным делом, чтобы теперь, вечером, матросы могли бы предаться более приятным делам – отдыху и развлечениям.

Первым делом капитан лично озвучил причитающуюся каждому долю награбленного добра, не забыв при этом и юнгу.

– Юный Джереми Смит – полфунта чистого золота, считая и того идола, что уже был.

Полфунта чистого золота! Боже, боже… Обрадованный до глубины души мальчишка едва не захлебнулся слюной. Еще бы… Да за такой куш можно совершить многое! Никакие драконы и дикари не страшны, когда в мозгу лишь одно слово – золото! Зо-ло-то!

Кажется, начинала сбываться мечта о портовой таверне с пьяным драконом. Эх, не сглазить бы!

Велев выдать всем запасы спиртного, Бишоп подозвал боцмана и что-то шепнул. Тот, гаденько ухмыльнувшись, кивнул, и вскоре шестеро дюжих матросов вытащили из трюма на палубу клетку с водворенным в нее мохнатым зверовидным дикарем с длинными, свисающими до колен, ручищами и грубой, словно вытесанной тупым топором, мордой. В клетке этой, сделанной из прочных, скрепленных железными скобами жердей, когда-то везли в Лондон гориллу, да с тех пор так и не разобрали – прижимистый «сэр Джон» велел приберечь – мало ли пригодится? Теперь вот пригодилась. Размерами три шага на два, она даже предоставляла мохнатому дикарю возможность прохаживаться… ну, так, немного.

– Ну и рожа!

– Нет, вы только взгляните, парни! Не думал, что на белом свете подобные уроды живут.

– Хо! Был у нас в работном доме надсмотрщик, такой же свирепый и сильный. А уж морда – не стоит и говорить. Вот такенная! Как репа.

– Смотрите, смотрите, еще одного дикаря ведут!

Все вытянули шеи – из трюма вывели того самого парня, что, вырвавшись на свободу, устроил на палубе настоящую резню. По сравнению с сидевшим в клетке уродом, выглядел он, надо сказать, весьма безобидно – парень как парень, мускулистый, поджарый, словно какой-нибудь уличный жонглер-акробат.

Впрочем, все помнили, на что сей «жонглер» способен. Многих он нынче лишил верных друзей, а кое-кого – и безотказных кредиторов.

– Вот он, гад!

– Да вздернуть его на рее!

– Нет, парни! Куда лучше под килем протащить.

– Утопить живьем, чтоб и следа не осталось!

Чувствуя настроение своих матросов, Бишоп ухмылялся в бороду, маленькие глазки его сияли в предвкушении чего-то не совсем обычного, так наивные глазенки детей сияют в ожидании заезжего цирка или тех же бродячих жонглеров.

Руки пленника надежно сковывали крепкие цепи, некогда предназначавшиеся доля африканских рабов, но нынче пригодившиеся и здесь, на московитском севере. На всякий случай капитан приставил рядом еще пару здоровяков с палашами, но пожалуй что зря. Куда денется с корабля этот – пусть даже такой прыткий – дикарь?

Мохнорылый дикарь в клетке не обращал особого внимания на то, что происходило на палубе, просто сидел на корточках, уставясь в одну точку, и лишь иногда озирался да глухо ворчал.

– Ох ты, девку ведут!

Собравшаяся вокруг клетки матросня оживилась, глядя, как вахтенные ведут под руки скованную цепью дикарку – изящную, сероглазую, в красивом, с лямками и вышивкой, платье.

Скованный по рукам и ногам парень пока не реагировал на это никак. Хотя, конечно же, все замечал, просто не счел нужным показывать свои чувства.

– Ничего, – ухмыльнулся Бишоп. – Сейчас посмотрим, что ты запоешь, чучело. Эй, парни! Давайте!

По знаку капитана двое дюжих матросов в один момент сорвали с пленной девчонки платье и, отворив клетку, бросили ее мохнатому дикарю.

– Ой! – пробившись вперед, прищурился юнга. – Какая она…

Нагих дев мальчишка раньше не то чтоб вовсе не видел, но все как-то так – мельком, издалека. А вот здесь, сейчас – совсем другое дело, можно все очень хорошо рассмотреть.

– А титьки-то ничего! – прищелкивая языками, смеялись матросы. – Да и попка – тоже.

– Ой, ой, лоно закрывает – стесняется!

Скованный по рукам и ногам пленник дернулся и закусил губу. Раз уж не вырваться, так нечего и выказывать свою слабость.

Увидев перед собой обнаженную деву, мохнорылый живо вскочил на ноги и, довольно заурчав, протянул к несчастной руки. Девчонка испуганно попятилась – перед этой горой она выглядела совсем маленькой и беззащитной.

А дикарь долго не думал! Просто хмыкнул, да, швырнул деву на пол, пристроился сверху…

Несчастная дернулась, словно пронзенная копьем, страшный крик боли и ужаса взорвал такой тихий и спокойный вечер. Мохнатый сладостно заворчал, волосатая задница его задергалась, с открытого рта потекла желтая тягучая слюна…

– Урр, урр, – делая свое дело, рычал-приговаривал мохнорылый. – Уфф!

– Э, как он ее! – хохоча, скабрезно комментировали матросы. – Давай, чучело, давай! Ого, какой неутомимый, однако.

Фогерти отошел к борту и отвернулся – что-то он не испытывал радости от всего этого действа, тошнило. Как-то не слишком-то хорошо поступил сейчас старина Бишоп. Нет, конечно, убившего стольких людей наглеца следовало наказать… Джеймс его бы просто повесил, а с девчонкой повеселился бы сам, а потом бы отдал матросам или вообще отпустил – как себя повела бы. Да даже и матросам отдать – все лучше, чем этому…

Под могучими чреслами распаленного гнусной похотью дикаря несчастная пленница побледнела, как смерть, и, закатив глаза, лежала уже недвижно. А мохнорылый не унимался, урчал, брызгал слюною:

– Урр! Урр! Уфф…

Не один лекарь чувствовал себя неловко – юного Смита передернуло от отвращения и тут же стошнило на палубу.

– Так нельзя… – растерянно хлопая глазами, прошептал юнга. – Нельзя же!

Мальчишку отогнали пинками – чтоб не мешал развлечению.

– Что, не интересно? – повернул голову Джеймс. – Этому парню, похоже, тоже.

Лекарь кивнул на пленного, понуро поникшего головою и не делавшего никаких попыток не то что высвободиться, а, скажем, ударить кого-то, пнуть. Стоял себе молча, недвижно…

И вдруг…

Фогерти даже не понял, что произошло и как. Сторожившие пленника вахтенные, конечно же, отвлеклись, но прочно держали цепи. Однако мускулистый дикареныш, неожиданно оттолкнув стражей, высоко подпрыгнул, перевернулся в воздухе через голову и, гремя цепями, бросился с высокого борта в воду.

– Эх, вашу мать! – обернувшись, выругался капитан. – Да делайте же что-нибудь. Ловите!

Неохотно отвлекшись от происходящего в клетке, матросы бросились к борту, кто-то уже тащил арбалет, трое проворно заряжали мушкеты.

Только все зря. Беглец так и не вынырнул.

– Утоп, – покачал головой шкипер. – Не вынес позора возлюбленной.

Бишоп цинично сплюнул:

– Повнимательней там все осмотрите!

– Позвольте полюбопытствовать, сэр, где это «там»? – язвительно осведомился Фогерти. – На морском дне?

– Вы тоже полагаете, что он утонул, Джеймс?

– Скованные тяжелой цепью руки, скованные тяжелой цепью ноги, – кондотьер покачал головой. – Нет, не выплывет.

– И все же посмотрите.

– А с девчонкой что, сэр? – осмелев, спросил юнга. – Там, у клетки, никого не осталось…

– Вытащите ее и бросьте в трюм, – Бишоп жестом подозвал вахтенных. – Может, еще и сгодится.

Легко сказать – забрать! Мохнатый похотливец и не думал отдавать свою забаву, зарычал, едва не сломав руку заглянувшему в клетку матросу…

– Вот так дела-а-а! – почесал голову его напарник. – Не представляю, что и делать.

– Я знаю, что, – покусал губу Джереми. – Подождите, ага…

Подбежав к фальшборту, он ухватил за локоть долговязого Джонса:

– Фил, дай мушкет!

– Тебе-то он зачем?

– Ну, дай. Я быстро. Получишь крону.

– Давай крону – бери мушкет, – радостно ухмыльнулся дылда.

– Спасибо, дружище Фил.

Через несколько секунд глухо прозвучал выстрел. Мохнорылый дикарь упал замертво с развороченной тяжелой пулей башкой, заливая все вокруг свежей дымящейся кровью. Бледную полумертвую деву вахтенные отнесли в трюм. Отложив мушкет, Джереми подобрал брошенное на палубу платье и бросился следом. На корме судна по-прежнему реял красно-желтый испанский флаг. Просто забыли сменить, да и не до того было.

Глава 7

Колдуны и воины

Лето 1585 г. П-ов Ямал

Быстроногий полосатохвост, вытянув длинную шею, бежал на мощных задних лапах вдоль кромки моря, перепрыгивая с разбегу ручьи и мелкие речки. Вытянутая, сплюснутая с боков голова его, увенчанная небольшим зеленовато-пегим гребнем, моталась туда-сюда столь же безвольно, как и повисшие передние лапки, маленькие и жалкие с виду, однако имевшие нешуточной остроты когти, запросто распарывавшие брюхо могучему трехрогу, ленивому спинокрылу или злобному волчатнику. Даже гороподобный длинношей мог стать добычей полосатого ящера, правда, если б тот напал не один, а стаей.

В два десятка локтей от полосатого хвоста до зубастой морды, в полтора человеческих роста высотой, ящер сей, хоть и считался не особенно крупным хищником, однако именно в силу размеров отличался замечательной быстротой и неутомимостью. Именно потому его и выбрал Енко Малныче, молодой колдун из славного города Хойнеярга. Углядел еще издали, подманил, зацепив мыслью, а потом и полностью подчинил себе, завладев разумом свирепого ящера-дракона, точнее сказать – его инстинктами. А затем просто надел на холку сплетенную из травы и ремней сбрую, да, позвав Нойко, без лишних слов проткнул его ладонь острым шипом гигантской акации.

– Ай! – скривившись, заверещал отрок. – Больно же.

– Терпи, – колдун ухмыльнулся, тем же шипом уколов в шею и ящера, в отличие от Дрянной Руки, даже не поведшего и ноздрею.

– Я смешал вашу кровь, – взяв в руки комок шерсти, пояснил Енко. – Сейчас заговорю амулет, и будете вы с драконом – как братья.

– Тьфу ты! – мальчишка опасливо покосился на ящера. – Упаси, боги, от такого братца. Ой, господин мой… а он меня не сожрет?

– Не сожрет, – раздраженно отозвался колдун. – Коли ты будешь вовремя обновлять заклинание, глупая твоя башка.

– Ох, господин… как бы мне не забыть!

– Слушай и запоминай, чудо.

Енко Малныче прочитал заклинание три раза подряд, чего подростку вполне хватило – запомнил, не дурак же, тем более что ему было поручено такое важное и требующее недюжинного ума и отваги дело. Ясавэя, вот, не послали – потому что не такой умный, а вот Нойко – да!

Отрок приосанился в седле – подобные мысли всегда его радовали – и осмотрелся. Полосатохвост бежал ровно, никаких попыток сожрать или просто укусить седока не делал, даже во всем слушался мысленного приказа Нойко – поворачивал направо или налево, при необходимости ускорялся или останавливался, кося желтым немигающим глазом. Взгляд этот мальчишке не нравился, но приходилось терпеть – все ж ради дела.

Что и говорить, юному помощнику колдуна роль нынче досталась ответственная, от которой много чего зависело. Вот и экипирован Дрянная Рука был соответствующим образом, видели бы старые приятели-дружки – от зависти бы сдохли! Вроде бы все, как обычно – узкие штаны, короткая змеиная куртка, однако пояс – вышит золотом так, что глазам больно! А еще и браслеты сияли, на каждой руке – по три, тонкая шея от роскошной пекторали гнулась, на груди разлапистая колдовская бляха сверкала! И это уже не говоря о серьгах в обоих ушах, о кольцах.

Золото, золото, золото!

Все драгоценности, что в отряде великого белого вождя Ивана имелись – на Нойко пошли. В основном, конечно, колдун пожертвовал, да подружка его, ясноглазая Сертако-нэ. А вот пояс – пояс сам великий вождь дал, да сказал: носи! Господин Енко же и Сертако ничего не сказали, но и не угрожали – мол, потеряешь, так лучше и не возвращайся. Понимали все – чем больше злата на парне, тем больше ему веры. Именно так вопрос и стоял – с золотом… ну, еще и с колдовством подсуетились.

Однако…

Завидев чуть левее невысокий, поросший ивою и ракитником холм, Дрянная Рука подстегнул своего скакуна мыслью. Махнув хвостом, ящер послушно свернул в заросли, не сбавляя хода.

Густые ветки забили по ногам Нойко.

– Эй, эй, эй! – закричал парень. – Не так быстро, чучело зубастое.

Дракон зашагал медленнее, и подросток ухмыльнулся:

– Вот, так-то лучше будет… Ого!!! – глянув с вершины холма на море, он не смог сдержать радостный вопль. – Клянусь семью сисястыми дочками тупого Сиив-Нга-Ниса! Да сожрет меня дракон, коль это не то, что я искал. Похоже, догнал, да-а.

На синих волнах посреди неширокой бухты покачивалась в лучах вечернего солнца огромная – с тремя высокими мачтами – лодка.

– Вот это челнок! – восхищенно присвистнул парнишка. – Вот это я понимаю. А неплохо бы иметь такой – плавал бы куда-нибудь, девок катал…

Дракон между тем вытянул шею и плотоядно фыркнул.

– Чё, жрать, что ли, хочешь, прожорливая ты курица? И что там учуял? Увидел кого? А ну, поедем, поглядим… Да постой ты, дурень, не так быстро беги… А тут вообще пригнись… На брюхе ползи… Стой! Дальше уж я без тебя как-нибудь. Жди!

Спрыгнув с холки послушно затаившегося в кустах ящера, Нойко, стараясь не высовываться, юркой ящеркой пробрался меж камней к отмели. Отрок прекрасно помнил про волшебные зрительные трубы, подобно той, что как-то украл… нет, просто прихватил на память в остроге, да вот, увы, не сберег. С большого челна его вполне могли увидеть. А пока не надо было, чтоб видели, рановато еще для того.

– О, глупые тетки Хэдунга и Меря! Это еще кто?

Меж двух, мерно облизываемых пенными волнами камней навзничь лежало тело, как видно, вынесенное на берег прибоем. Какой-то смуглый и мускулистый парень в узких оленьих штанах. Поднатужившись, Дрянная Рука перевернул тело на спину. Ну да, так и есть – сир-тя. Воин, судя по татуировкам и мускулам. Однако тут еще и цепи из того необычайно прочного металла, что давно уже вызывал любопытство не только у одного Нойко, но и у любого, кто был знаком с белыми. Правда, таких знакомцев – по пальцам перечесть. Сам Нойко, Енко-колдун, Ясавэй… Девок можно не считать – им только до золота да парней есть дело.

– Ого! Да ты, кажется, дышишь?

Быстрым заклинанием очистив незнакомцу легкие, парнишка столь же легко справился и с цепями – просто прочел несколько строф «на разрыв», они и лопнули себе с хрустом. Ну, правильно, никто ж их не заговаривал, оберегов не ставил. Однако, так вот, играючи, с цепями чужими разделаться – не каждому колдуну под силу! Деревенскому – уж точно никак. А он, Нойко – сумел! Значит, все же недаром в ученики подался, значит, молодой колдун Енко Малныче – силен и знающ, а его лучший ученик – умен и безмерно талантлив.

– Парень… ты чьего рода? – перебил хвастливые мысли подростка пришедший в себя незнакомец.

– Из Хойнеярга, – Дрянная Рука тряхнул головой и напомнил: – Между прочим, это я тебе сейчас в чувство привел. И цепи снял – тоже я.

– Так ты колдун, что ли? – удивился чужак.

– Можно и так сказать, – Нойко с важным видом вытянул вперед руки… и вскрикнул: – Чувствую в тебе много горя… и зла!

– Я хочу убить бледнокожих! – с ненавистью бросив взгляд на корабль, прошептал спасенный. – Всех, кто на той большой лодке. И я убью их. Всех!

– Ты это прямо сейчас хочешь?

– Что?! Ах да… я выслежу их, я…

– Могу тебе в этом помочь, – произнес отрок, словно бы между прочим.

– Что?!

– Что слышал! Ты не боишься драконов?

– Я ничего не боюсь! – расправив грудь, гордо отвечал воин. – Особенно теперь.

– Чувствую твое горе… – Нойко задумчиво покивал.

Вообще-то, ему было велено отпустить ящера, но… Но ведь можно и погнать обратно, с новым седоком. В этом едва не утонувшем парне просто клокотала ненависть, и Дрянная Рука это очень хорошо чувствовал, ощущал. А еще ощущал храбрость и честь, все то, чего у самого было маловато. Однако он же колдун… ну, почти колдун, а этот парень – воин. Воин и должен быть храбрым, а вот для колдуна это совсем не обязательно – колдун должен быть умным. А еще – коварным и хитрым, и, если нужно – бесчестным, да.

– Этот славный дракон привезет тебя к тем, кто желает того же, что и ты, – кивнув на лежащего ящера, негромко пояснил Нойко.

Незнакомец и ухом не повел, нисколечко не испугался, лишь задумчиво посмотрел вдаль:

– Не знаю даже…

– Один ты все равно не сможешь овладеть большим челноком. Даже не можешь догнать его.

– Что ж… ты прав.

– Тогда поезжай же! Садись в седло.

– А ты?

– А у меня еще дела… Да! Вот тебе амулет… И вот, запомни слова…

Прочитав заклинание, Дрянная Рука все же подтолкнул парня мыслью, так, слегка, ведь все воины немного тупы и упрямы, не то что могучие колдуны. О, Нойко очень нравилось сейчас все, что он делал, – убрал цепи, прочел мысли, волю свою навязал! И все так незаметно, изящно – будет кому оценить.

– Дракон сам привезет тебя, не вздумай с него слезать.

Едва воин взобрался в седло, юный ученик колдуна поднял ящера на ноги.

– Благодарю тебя, – тихо промолвил незнакомец. – Мое имя…

– Я знаю, – подросток не удержался от хвастовства. – Мюсена звать тебя. А девушку твою – Хлейко. Она, кстати, жива, я чувствую.

– О, могучий колдун! – скривившись словно от нестерпимой боли, неожиданно взмолился воин. – Заклиная всеми богами, помоги мне! Мы с тобой сейчас…

– Имей терпение, мой друг, – Дрянная Рука важно почмокал губами. – Ты добьешься всего, чего так желаешь. Только не сразу, не здесь и не сейчас.

– Но…

– Ну, хватит пререкаться! – махнул рукой отрок. – Говорю же тебе – поезжай!

Ученик колдуна хлестнул мыслью зубастого ящера, и тот, махнув полосатым хвостом, исчез в зарослях.

– Да помогут боги в пути, – Нойко ухмыльнулся и хмыкнул. – Интересно, сожрет его дракон или нет? Если не сожрет и доставит в целости, значит, я и в самом деле чего-то стою.

Ну да, так оно и было – не зря же парнишка учился, да еще и не у самого последнего из колдунов великого народа. Однако с белыми людьми все обстояло немного иначе – у них было свое, очень сильное, колдовство, всегда противостоящее любому вмешательству сир-тя. Бледнокожие верили в странного распятого бога, умиравшего и возрождавшегося вновь, подобно могучему Хозяину Священной Березы. Верили и в других богов, поменьше, они называли их «святые», имелись у бледнокожих и очень сильные обереги в виде перекрещенных палочек, эти обереги каждый носил на шее, всегда. Сильный колдун, конечно, мог услышать мысли белых варваров, но вот заставить что-то сделать – тут надо было очень сильно стараться, призывая на помощь целые сонмища духов и богов. И еще не следовало забывать, что с расстоянием колдовская сила слабела, и так же сложно было колдовать в присутствии висевших на стенах в жилищах варваров амулетах – «распятиях» и «иконах». Много было всего – славный господин и учитель Енко Малныче объяснил, как смог, несколько раз подчеркнув, что нынче многое зависело от того, сможет ли выполнить свою миссию Нойко.

– Выполню! – стиснул зубы подросток. – И всего добьюсь. Кстати, пора бы и поторопиться уже.

Юный Джереми Смит, до глубины души потрясенный случившимся сегодня действом, к общему веселью ныне не присоединился, не чувствовал в себе особой радости, тем более что капитан грубо отругал его за убитого дикаря и пригрозил вычесть из доли три кроны. Три кроны… Хорошо что не соверен! Да чтоб он этими деньгами подавился.

Не хотелось веселиться – перед глазами все время стояла та мерзкая сцена – и парнишка, с разрешения дежурного офицера подменившись с одним из вахтенных, забрался на марсовую площадку и долго смотрел на море. Солнце в этих северных краях летом никогда не садилось, без толку катаясь по небу тусклым золотистым шаром. Вот и сейчас, вечером, оно надоедливо светило в глаза, прочертив сверкающую дорожку от корабля до мыса… На котором тоже что-то блестело… Что? Вот снова…

Свесившись вниз, Джереми доложил обо всем вахтенному офицеру – им был щеголь Джеймс Фогерти, лекарь, палач и рубака.

– Сверкает, говоришь? – Фогерти поднял зрительную трубу. – Что ж, юнга. Взглянем.

Всегда невозмутимое лицо кондотьера неожиданно вытянулось, на губах заиграла улыбка.

– Однако…

Сунув оптику за пояс, он быстро зашагал на корму, к капитану и в двух словах доложил:

– Там, на мысу, человек, сэр. Думаю, что мертвый. Но сверкает!

– Что значит сверкает? – оторвался от трубки сэр Джон.

– Похоже, на нем золотое ожерелье, сэр! И браслеты. И кольца.

Бишоп недоверчиво скривился, но все же махнул рукой:

– Берите шлюпку, вахтенных и посмотрите. Отправляйтесь сами, Джеймс.

Кивнув, Фогерти поспешил в шлюпку. Мерно взмахнули весла, и через десяток минут суденышко уже причаливало к каменистому берегу.

– Вон, вон он лежит, на мху, за камнем! Молодой совсем, – указал веслом матрос. – Похоже, живой – шевелится. Эвон, привстал, кричит что-то…

Смуглый и тощий – однако с головы до ног увешанный золотом! – незнакомец, совсем еще молодой, подросток, помахал морякам рукой и громко закричал по-русски:

– Эй, будьте здравы, ага!

Крикнул и, звеня золотыми побрякушками, снова повалился в мох. Матросы алчно переглянулись, и Фогерти поспешно махнул рукой:

– Забираем парня с собой, пусть капитан разбирается.

Вернувшись, кондотьер сразу же доложил о подобранном незнакомце, впрочем, спустившийся с кормы хозяин «Святой Анны» и сам все прекрасно видел. Правда, разбираться пока не стал.

– Он что, пьян, что ли?

– Да вроде не пахнет, – Фогерти пожал плечами. – Мухоморами, наверное, опился.

– Ладно, черт с ним, завтра разбудим. Давайте пока в трюм, – распорядился Бишоп и, подумав, добавил: – Побрякушки-то с него снимите.

Кондотьер обернулся:

– Зачем? Этот парень что-то кричал по-русски, а значит, его можно будет расспросить, поговорить добром – быть может, он приведет нас к целой золотой горе!

– К золотой горе, говорите? – покачав головой, капитан упер руки в бока и гулко расхохотался. – Заходите в салон, Фогерти. Посидим.

Проспавшийся парень оказался весьма дружелюбен и словоохотлив, жаль, что офицеры «Святой Анны» не столь хорошо знали русский. Бедолагу извлекли из трюма уже ближе к полудню, растрепанного и слегка помятого, но вполне веселого и явно желавшего потрепать языком.

– Меня зовут Хэй! Хэй с Болотного ручья, так называется наша деревня потому что! Потому что у нас ручей, вот! И вытекает он – из болота, а вы, небось, подумали, что из озера или родника. А вот и нет! В озеро он как раз втекает. Что, не верите? Но ведь не может же ручей втекать в родник!

– Что он там мелет? – Бишоп обхватил болевшую с утра голову руками.

– Да несет всякую чушь, – ухмыльнулся Фогерти. – Надо подробно расспросить о его деревне. Далеко ли от моря, сколько там жителей? Есть ли золото, и сколько?

– Вот-вот, Джеймс, – спрашивайте!

– От моря недалеко, – охотно отвечал парнишка. – Пешком вверх по ручью меньше чем за полдня дойти можно. Не, какие там стражи, вы что? Что у нас стеречь-то? Да и чужих тут нет… Русские? Ах да, были два лета назад – я им еще прислуживал, вот и говорить наловчился. Но сейчас – уплыли к себе в острог, да. А жителей у нас много, с полсотни, правда, по большей части – женщины, охотников мало, взрослых мужчин всего-то едва ль наберется с десяток. Почему так? Известно почему, ха! Все в город подались, что им в деревне делать-то? Ни славы, ни подвигов – одна скука. Золото? Ну да, есть, а как же ему не быть-то, коль у нас ручей – с золотым песком. Что грязи! В храме три больших идола – не унести вдвоем, да еще две дюжины мелких.

– Мелких – это каких? – дотошно уточнил Фогерти.

Парнишка весело улыбнулся:

– Ну, вот – с руку.

– Спросите, почему он нас не боится? – глухо промолвил капитан.

– А что вас, бледнокожих, бояться? У нас же с вами – мир. Наши люди – в остроге, ваши – в городе, у нас.

– Похоже, он принимает нас за русских, сэр, – кондотьер почесал за ухом.

– Не «похоже», а принимает, – усмехнулся сэр Джон. – Ничего удивительного, для дикарей все цивилизованные люди – на одно лицо. Да! Как я понял, речь шла о заложниках? Их люди – в крепости, русские – в городе… Ну, нам этот город пока без надобности. Вот что, Джеймс, – выспросите его о дороге в селение, о драконах, потом напоите и отправьте в трюм – спать. А мы тем временем организуем разведку… и, чем черт не шутит, сразу же за нею – и рейд! Если возьмем достаточно золота, можно будет задуматься и о возвращении домой, в Англию. Северное лето короткое, следует торопиться.

– Домой? Домой бы неплохо, сэр.

– Клянусь дьяволом, мы привезем с собой золота ничуть не меньше, чем было у Дрейка! Кстати, «Святая Анна» куда вместительнее, нежели «Золотая лань».

На разведку вновь отправился Фогерти, прихватив с собой полдюжины матросов. Быстро обнаружив указанный болтливым дикаренышем неширокой ручей с вкусной и прохладной водою, рейдеры быстро зашагали вверх по течению, пользуясь узкой, заросшей травою тропинкой. Вокруг пели птицы, порхали над ручьем разноцветные бабочки и синекрылые жужжащие стрекозы. Частенько, хватая на лету мух, с шумом выпрыгивала из воды крупная серебряная форель, по всему видно было, что здешние места видали человека не столь уж и часто, и это несколько нервировало привыкшего к осторожности Джеймса. Ведь если где-то неподалеку селение, так должны быть и люди – рыбаки, охотники, пастухи, сборщицы трав и ягод. Впрочем, все они вполне могли промышлять и совсем рядом с селением, коли уж там и в самом деле были благодатные для охоты и рыболовства места.

Тем не менее отряд несколько раз останавливался, и Фогерти высылал вперед парочку особо приметливых матросов – приглядеться, наметить путь. Опытный кондотьер и сам примечал любую мелочь и требовал того же от своих людей. Те подчинялись своему командиру беспрекословно, вместе бывали не раз в переделках, да и сейчас были не на уютном и обжитом корабле, а в джунглях. Да-да, именно так – в самых настоящих джунглях, кои многие либо помнили, либо хорошо представляли себе по рассказам приятелей. Правда, здешние джунгли были немного странные – густой подлесок, почти непроходимые кусты и переплетенные лианами пальмы перемежались островками буковых рощ, духовитыми зарослями смородины и нежно-зелеными лужайками, усыпанными крупными ромашками и васильками.

Некоторые моряки вздыхали:

– Прямо как у нас в Девоншире.

– И у нас в Корнуолле ничуть не хуже.

– И в Дорсете есть места…

– Эх, выстроить бы домик в такой вот роще! Купить вот такие луга, завести овец…

– И стричь себе шерсть да складывать соверен к соверену, верно, Фил?

– Так, тихо все! – вдруг насторожился Фогерти.

Все матросы его тотчас же ощетинились палашами и загодя заряженными аркебузами, используемыми именно для таких вот рейдов. В два раза легче, чем мушкет, снаряженные малой свинцовой пулей, они, конечно, не обладали большой разрушительной силой, даже кирасу не всегда могли пробить, зато были куда удобнее мушкета в походе. Часть аркебуз имели фитильные замки, часть же – новомодные колесцовые, с пружиной и крутящимся колесиком с закрепленными в нем осколками кремня, высекавшими искру. Пружина заводилась особым ключом и частенько ломалась, зато такой замок позволял вести бой в любой дождь, чего никак нельзя было сказать о фитильных мушкетах.

– Вон там, в кустах, – кондотьер повел стволом аркебузы и тихим голосом приказал: – Джонс, Эшли – гляньте.

Молча кивнув, парни беззвучно исчезли в зарослях, вскоре появившись с противоположной стороны и помахав – чтоб невзначай не пристрели – руками.

– Вот, – выбравшись к ручью, долговязый Джонс подкинул на руке увесистую палку с круглым отверстием на конце. – Только это, сэр. Привешена к дереву, а ниже – по кустам – веревки. Тонкие, но мы заметили. Их заденешь – палка о дерево застучит, издалека слышно.

– Понятно.

Фогерти кивнул не то чтобы расслабленно, но с пониманием – все так и должно быть, хоть какие-то предупреждающие ловушки вокруг селения должны быть расставлены, если жители не совсем уж непуганые кретины, как почему-то уверял тот болтливый дикарь, как его…

– Его зовут Хэм, сэр, – вытянулся суровый корнуоллец Эшли.

Джеймс удивился:

– Я что, уже думаю вслух?

– Именно так, сэр.

– Да-а… хорошенькое дело. Ладно, идем. Посматривайте, тут вполне могут быть караульные.

– Но, сэр, дикарь ведь ничего такого не говорил, наоборот, сказал, что…

– Вы сильно верите дикарю? – язвительно прищурился Фогерти. – Я лично – нет. И вам не советую. Мало ли что он там сказал! Мы ведь и посланы – проверить.

Сказав так, лекарь-палач вовсе не покривил душой – он и впрямь не слишком-то доверял тому языкастому местному парню, увешанному золотом с головы до пят. Причем недоверие это почему-то возникло лишь здесь, в лесу, а вот на судне было совсем иначе – там все (в том числе и сам Джеймс) смотрели дикаренышу в рот и охотно верили. Почему? Чем болтун смог завоевать такое доверие? Своей полной безобидностью и беспечностью, граничащей с идиотизмом? Да, наверное, так. И тем не менее странно.

– Похоже, добрались, сэр, – вынырнув из кустов, шепотом доложил отправленный вперед Лесли, в рейдах свое прозвище – Заполошный Лес – вовсе даже не оправдывавший, иначе б никуда его и не брали. – Там, за деревьями – поле.

– Смит! – обернувшись, Фогерти подозвал юнгу.

Юный Джереми был ловким, быстроногим и востроглазым и – как давно приметил Джеймс – весьма-весьма неглупым.

– Залезай-ка во-он на тот дубок да оглядись. Только упаси тебя боже кричать – слезешь, доложишь.

Подросток кинулся исполнять приказ, белкой взметнувшись к вершине высокого дуба… Как было указано, так и сделал – осмотрелся, слез – доложил:

– Ярдах в десяти поле, сэр. Необработанное, заросшее. Думаю, это просто луг. За лугом – распадок, за ним – излучина ручья шириной около пяти ярдов, а сразу за ним – хижины. Я заметил восемь. Вполне себе добротные дома, сэр.

– А люди? Людей ты видел?

– Видел, сэр. Женщины возятся у ручья, что-то замачивают в корзинах.

– Женщины… – почесав за ухом, Фогерти решительно взмахнул рукой. – Что ж, идем, глянем. Ты, говоришь, там распадок?

– Изрядный такой овраг, сэр. Целое урочище.

Вскоре в урочище оказался почти весь отряд, кроме Заполошного Леса и юнги, на всякий случай оставленных опытным кондотьером в арьергарде. Все точно – восемь довольно просторных, одинаковых, с одинаковыми жердяными заборами, хижин, на крыше одной из них, расположенной в глубине селения, высилась мертвая голова дракона. Наверное, это и был храм. На берегу ручья возились с большими плетеными корзинами женщины, точнее – юные девы, настоящие красавицы в коротких набедренных повязках и с цветочными ожерельями поверх грудей.

– А пояса-то на них – золотые, – алчно прошептал долговязый Фил.

– И браслеты еще!

– Гляньте, а за забором-то таз так и сияет. Неужели тоже из золота?

– Да ну тебя, Фил. Конечно, медный.

– Тихо! – яростно шепнул Фогерти. – Смотрите, примечайте – и ни звука. Болтать будете потом.

Девушек Джеймс насчитал дюжину – похожих друг на друга, как родные сестры, и одинаково одетых. Впрочем, дикари все на одно лицо.

– А вот и воины! – прошептал Фил. – Вон там, слева.

Фогерти вытащил зрительную трубу…

Воины ему решительно не понравились – надменные и заносчивые, как индюки, красавцы, чем-то похожие на драчливых французских дворян из далекой провинции, какой-нибудь Оверни или Вандеи. У каждого – короткая щегольская куртка, мягкие сапоги, узкие – узорчатой змеиной кожи – штаны.

– Да уж, – снова зашептал Фил. – Интересно, как их жены промеж собой отличают?

– Или они – жен.

– А вон еще воины! – надо отдать ему должное, долговязый отличался изрядной наблюдательностью. – Молодые парни, во-он, за забором сидят.

Джеймс перевел зрительную трубу в указанную матросом сторону. Да, парни. Совсем еще юные, даже может, еще и никакие не воины – просто обычные подростки. В одинаковых безрукавках, на бедрах – волчьи шкуры.

Подростки показались Фогерти непривычно молчаливыми, хмурыми – не кричали, не веселились, не поглядывали на дев, а что-то деловито обстругивали каменными ножами.

– Х-хо! – хмыкнул дылда. – Однако каменюкой-то много не наработаешь.

Джеймс покачал головой:

– А вот тут ты не прав, матрос. Дикарский каменный нож – острее железного.

– Неужто острее, сэр?

– Уж ты мне поверь. Правда, частенько ломается. Так! – опустив трубу, кондотьер быстро подвел итоги. – Дюжина дев, около дюжины взрослых воинов и столько же – молодых парней. Еще должны быть старики, старухи и дети – верно, в хижинах. Что ж, похоже, наш болтун не соврал.

– Все так и есть, сэр, – тут же поддакнул Фил. – Как дикаренок и сказывал. Ну, если и с золотом не обманул…

– Уходим, – Фогерти поправил на голове щегольской, с цветными разрезами и ленточками, берет, когда-то украшенный павлиньими перьями, ныне, увы, утерянными. – Думаю, брать их надо сейчас, не теряя времени понапрасну.

– Так, может, мы и сами управимся, сэр? Сейчас ка-ак жахнем залпом, и…

– Нет! Дурака валять не станем. А ну, живо прибавили ходу, дьявол вас забери!

Как только чужаки покинули распадок, дюжина дев, тотчас же сойдясь вместе, превратились в одну – сероглазую красавицу Сертако. Надменные воины слились в колдуна Енко Малныче, а хмурые подростки – в его ученика Ясавэя, что родом из далеких северных краев.

Наблюдавший за всеми этими метаморфозами Иван Егоров, выйдя из дальней хижины, размашисто перекрестился и пробормотал молитву: слишком уж явным и наглядным оказалось сейчас колдовство, сотворенное другом Енко.

– Видал бабенок, ведьм… так же вот колдовали, – тихо молвил подошедший Михейко. – Потом их прилюдно на торжище сожгли.

– Молодец, Енко! – атаман потрепал приятеля по плечу. – Поверили, а? Так что будем готовить встречу.

Ничего не сказав, молодой колдун, пошатываясь, отошел к ручью, уселся на корточки, зачерпнув ладонями воду. Грудь его тяжело вздымалась, с черных волос стекали вниз крупные капли пота. Подбежавшая Сертако, присев рядом, обняла суженого за шею и принялась что-то шептать.

– Да-а, – протянул Михей. – Однако колдовать-то не такое простое дело. Эвон поту сколько ушло!

– Атаман! Атамане! – из зарослей неожиданно выскочил Семка Короед.

– Тьфу ты, скаженный! – бугаинушко выругался и сплюнул. – Хоть предупредил бы. Я ведь мог и пришибить невзначай. Ослопом бы двинул легонечко – и поминай, как звали.

– Дело у меня, дядько Михей, – обежав бугая стороной, Семка поклонился Ивану. – С докладом я.

– Ну, так докладывай.

– Дракон пришел! – выпалил Короедов. – Ну, тот самый полосатый ящер, что с Нойко… Только вот седок-то на нем – другой. Совсем незнакомый парень. Местный, да.

Атаман задумчиво погладил шрам:

– Нойко свою работу сделал – иначе супостаты дозор бы не выслали. А что за парень… Ну, пойдем, глянем. Все равно сейчас всех собирать – мыслю так: враг ждать не будет, постарается напасть быстро, ночью или рано утром. Урвет, что надо – и в море.

– Да уж, – Михейко подкинул в руке огромную свою дубину и хмыкнул. – Я вот им урву!

Рейдовым отрядом командовал сам капитан. Он шел впереди, едва не наступая на пятки высланным вперед дозорным, и все остальные едва поспевали за своим командиром. Еще бы, каждый из матросов тащил тяжелый мушкет, а то и два, плюс припасы – порох да пули, да палаши-алебарды-сабли, да шлемы-кирасы. Хоть моряки и не особенно-то жаловали защитное снаряжение – что случись, живо с ним отправишься на корм рыбам, но здесь все же надели: и латные кирасы, и шлемы – напоминающие широкополую, с небольшим гребнем, шляпу каски-кабассеты, и вычурные, изогнутые, словно морская ладья, морионы. Как раз такой имелся у Фогерти – испанский трофей, изящный, с золотой насечкой; даже у капитана, и у того был куда как проще. Все потому, что старина Бишоп, как и почти все здесь, всегда, всю свою жизнь, ходил по морям, и к сухопутному снаряжению относился с презрением. Фогерти же, немало повоевавший на суше, наоборот – и кирасу, и шлем, и шпагу берег и лелеял, ценя в них не только боевые качества, но и внешний вид. Ну, красиво же! Приятно любому глазу видеть, как вспыхивает солнце на золоченой рукояти шпаги, отражается в черненых узорчатых латах, блестит на гребне шлема. Красиво, да! И не особенно тяжело – латный нагрудник всего-то чуть больше двух десятков фунтов и весит вполне сопоставимо с весом мушкета. Удобен, движения ничуть не стесняет, и не то что стрелу – даже из арбалета выпущенную, но и аркебузную пулю держит! Не всякий, конечно, панцирь столь прочен, но тот, что у лекаря-кондотьера – да. Толедской работы латы.

«Сэр Джон» тоже надел панцирь, сверкающий полированным металлом, с аляповатыми золотыми бляшками в виде каких-то чудных зверей, то ли коз, то ли баронов. Впрочем, очень может быть, что это была вольная фантазия мастера на темы золотого руна и аргонавтов, Фогерти как раз так и думал, но капитана благоразумно не спрашивал, сомневался – знает ли тот, кто такие аргонавты, да и вообще, слыхал ли хоть когда-нибудь о поэзии древней Эллады?

Бишоп взял с собой две дюжины человек, оставив на корабле лишь раненых, вахту да юнгу. Жаль, нельзя было прихватить пушки – уж больно тяжелы, с батарейной палубы вряд ли вытащишь, да и шлюпка все равно по ручью не прошла бы – перекаты, да и так, слишком уж мелок.

Ничего, не так уж и далеко идти. Да и радостно! Туда – в веселом напряжении от предстоящей битвы, точнее говоря – избиения дикарей, ну а обратно – еще веселее, с добычей, тем более – своя ноша не тянет.

Подходя к распадку, Бишоп разделил отряд на две части – одна, во главе с ним сами, укрылась в овраге, другая же – восемь человек под командованием опытного кондотьера Фогерти – резко взяла левее, намереваясь обойти селение со стороны леса, так, чтоб ни один дикарь не ушел, не унес бы с собой и малую толику золота.

– Ждите заварушки, Джеймс, – глухо напомнил капитан. – Как только мы войдем в селение, тогда и выступайте. Не то к черту перестреляем друг друга.

– Я помню, сэр, – Фогерти отвесил легкий поклон и, махнув своим головорезам, скрылся в ореховых зарослях.

Оставшийся при капитане боцман Джек Стром хмыкнул: не совсем уловил, чего в поклоне кондотьера было больше – изящества или насмешки?

– Чуть выждем.

Осторожно выглянув из оврага, Бишоп приложил зрительную трубу к правому глазу и глянул на селение.

Стояла такая тишь, что слышно было дыхание матросов. Лишь тихо журчал ручей да где-то в отдалении вскрикивали ночные птицы. Впрочем, тут не понятно было – ночь или день, солнце так и ходило по небу, что и говорить – Север! И все же время суток англичане различать научились – по второму – «вулканному» – солнцу, исследовать которое не решился даже любопытный Фогерти. Слишком уж людей было мало, а в лесах – дикари и ужасные драконы.

– Что же они, совсем дозорных не выставляют? – опустив трубу, капитан презрительно покачал головой.

– Так это ведь хорошо, сэр! – радостно потер руки боцман. – Тепленькими возьмем, сразу.

– Нет, – Бишоп холодно усмехнулся. – Дождемся, когда выйдут на улицу мужчины. Обычно дикари поднимаются рано, идут на охоту или ловить рыбу… Вот мы их и накроем залпом. Или напугаем, а дальше уж – не зевай.

Напряженное ожидание тяжело повисло в терпком воздухе тихого летнего утра; внимательно вглядываясь в притихшее за ручьем селение, англичане вытирали пот да алчно сверкали глазами. Большинство не думало ни о чем, одна лишь мысль свербела: скорей бы! Скорей бы все началось и побыстрее закончилось. А уж потом…

– Дикари появились, сэр!

– Вижу, – Бишоп холодно прищурился и, вскинув аркебузу, шепотом передал по цепочке приказ: – Стрелять сразу после моего выстрела. Залпом.

Дикари как раз столпились у ручья – все одинаковые: тощие, молодые и довольно угрюмые. Ничего толком не делали, просто молча стояли, наверное, ждали кого-то постарше – десятника или вождя.

Ладно, придется начать с этих…

Капитан все ж таки постарался прицелиться, насколько это вообще было возможно с гладкоствольным ружьем. Зато враги были рядом, на расстоянии пары десятков ярдов, сразу же за ручьем. Все же не зря выслали разведку, и теперь Бишоп точно знал – в этом месте глубина ручья не выше колена, а то и по щиколотку. Не утонешь!

– Дьявол вас разрази… Да что же вы такие одинаковые-то?

Выцелив повернувшегося грудью дикаря, сэр Джон потянул спусковой крючок. Зажатый в курке-серпентине тлеющий фитиль ударил по полке с затравочным порохом. Взрывая утреннюю тишину, гулко громыхнул выстрел… Следом за ним тут же грянул мушкетный залп!

Дикари пропали все… ну, почти все, но как-то странно – в ручей, в воду, что выглядело довольно странно – ладно капитанский аркебуз, но тяжелая мушкетная пуля должна была отбросить незадачливых парней к маячившему позади них забору или на росшие там же смородиновые кусты.

Впрочем, раздумывать уже было некогда.

– Вперед, храбрецы! Все здешнее золото – ваше! И-и-исус, ты был распя-ат не зря-а-а-а!

– И-и исус, ты был распя-а-ат! – тут же подхватили матросы.

Выхватив из ножен палаш, Бишоп выбрался из оврага и через ручей побежал к деревне, слыша, как позади него, распевая псалом, поднимает брызги верный отряд.

И опять странное чувство кольнуло на бегу капитана – трупов-то в ручье не было! Унесло течением? Да, наверное…

– Джек, заряжай мушкеты, – быстро распорядился сэр Джон. – Вы все за мной, к святилищу, а ты, Лесли, бери шестерых и проверьте дальние хижины. Вперед!

– Осмелюсь спросить, сэр…

– Что еще? – бешено сверкая глазами, Бишоп обернулся, готовый разрубить непонятливого матроса на части.

– О каких хижинах идет речь, сэр?

– Да вот…

Капитан обернулся и замер – на берегу ручья не было ни одного строения! Ни крытых соломой амбаров, ни окруженных заборами хижин, ни храма!

– Искать! – быстро приказал сэр Джон. – Вытянуться цепью… Ну, не могла же эта чертова деревня прямо на наших глазах вот так взять и исчезнуть! Вперед.

Сделав полсотни шагов к лесу, англичане озадаченно остановились – во-первых, прямо им навстречу, сверкая щегольскими латами, бежал со своими людьми Фогерти, а во-вторых – хижины-то так и не нашлись. Да и храм куда-то задевался!

– Что? – подбежав, осведомился кондотьер. – Вы уже со всеми разобрались, сэр?

– Разберемся… – в некоторой растерянности Бишоп сдвинул шлем на затылок и приказал снова все осмотреть. – Теперь движемся обратно к ручью. Фогерти! Тут и в самом деле была деревня?

– А вы что, ее не заметили, сэр? – Джеймс недоуменно вскинул брови.

– Вот именно, что не заметили, – скрепя сердце признался «сэр Джон». – Подевалась куда-то деревня. Словно корова языком слизнула. Да посмотрите же кругом, Джеймс! Может быть, вы видите хижины? Или храм? Или какую-нибудь – самую завалященькую – дикарскую девку?

Фогерти еще не успел ни осмотреться, ни осмыслить вопрос, как из ближайших на пути кустов с криком выскочил Заполошный Лес и, опустив мушкет, подбежал к капитану:

– Мы отыскали хижины, сэр!

– Молодцы! Ну, так веди же, Лесли. Что ты мнешься с ноги на ногу?

– Вам бы… вам бы лично посмотреть, сэр, – сконфуженно промямлил матрос. – Они, эти хижины… не совсем обычные.

– Что значит необычные? – Бишоп не на шутку вскипел, широкое красное лицо его исказилось от гнева, и казалось, вот-вот лопнет.

– Прошу за мной, сэр… увидите.

– Тысяча дьяволов в глотку!

Выругавшись и с яростью срубив палашом попавшуюся по пути рябинку, капитан – а следом за ним и Джеймс – быстро зашагал за Лесом.

– Вот, вот сюда, сэр, сюда… Пришли, сэр. Вот она!

Матрос кивнул себе под ноги, и капитан снова чертыхнулся, не зная, что и думать. Точно так же, в немом недоумении, застыли и Фогерти, и боцман… да все.

Хижины-то нашлись! И храм – нашелся. Только все было маленькое, ненастоящее, какое-то кукольное – едва ль по колено морякам.

– Разрази, дьявол! – озадаченно кривился Бишоп. – Это что же, тут дети играли? А где же…

В этот момент страшный рев послышался вдруг откуда-то с неба. Матросы подняли головы… и в ужасе бросились врассыпную, читая молитвы и крича. Было от кого бежать. Огромное чудовище, высотой с добрую соборную колокольню и чем-то похожее на вставшую на дыбы ящерицу, вмиг перемахнув ручей, побежало на задних лапах в сторону незадачливых рейдеров. Раскрытая, усеянная клыками пасть зверя истекала желтой слюной и казалась такой огромной, что могла поглотить бы и «Святую Анну» и любой другой океанский корабль! Несмотря на размеры, кровожадный монстр действовал весьма проворно и ловко, скакал на задних лапах, словно заяц или, скорее, курица. Вот снова прыгнул, вот махнул хвостом – от чего с воплями улетели в кусты трое матросов…

– А-а-а-а, гадина-а-а-а!!!! – закричав, Бишоп вскинул заряженную аркебузу и выстрелил, целя чудищу в глаз.

Куда-то попал… Зверь замедлил шаг и повернул безобразную, чем-то похожую на змеиную голову с желтыми немигающими глазами, полными злобы… А дальше… словно колокольня вдруг изогнулась, и смрадное дыхание дракона обдало всех, кто был с капитаном рядом, и щелкнула пасть… с легкостью перекусив несчастного Бишопа пополам! Так вот – половину – чудище и проглотило, вместе со шлемом и латной кирасою… шлем, правда, отрыгнуло, выплюнуло, а вот кирасу…

Кровавые останки капитана упали в траву, совсем рядом с Фогерти. Послышалось несколько выстрелов – матросы вразнобой палили в ящера из мушкетов, что только лишь разъярило кровожадную тварь. Чудовище сожрало пару матросов, троих убило хвостом и еще двоих придавило задними лапами, да, склонившись, растерзало передними – несуразно маленькими, с острейшими когтями.

Прочитав молитву, Фогерти отошел от пережитого ужаса и даже пытался взять командование на себя – хоть как-то организовать бегущих куда попало людей, преследуемых огромным драконом. Да, дракон силен и свиреп, но это все же зверь – тварь тупая, и если бы дать залп… уж куда-нибудь да попали бы, что вряд ли понравилось бы ящеру, ведь выпущенная из мушкета пуля запросто пробивала фальшборт! Вряд ли у дракона шкура толще, да и рыцарских лат на нем нет.

– Эй, стойте! Да подождите же… Мушкеты зачем бросили? Эх…

Спасаясь от дракона, моряки словно обезумели, не понимая то, что давно уже сообразил Джеймс. Не столь уж и страшен монстр… нет, страшен, конечно, но в меру – обычная, но очень большая и грозная тварь. Животное. И не пристало вооруженному человеку так уж ее бояться. Да, чудовище напало неожиданно. И что? Здесь ведь не девицы из пансиона святой Клары собрались – отборные головорезы, воины! И где они все теперь? Бегут, кричат что-то… А чудище их топчет, словно петух – кур.

– Да слушайте же вы!

Бесполезно. Хорошо хоть удалось образумить тех, кто оказался совсем рядом, в кустах – Заполошного Леса с округленным от страха глазами и долговязого Фила Джонса, заметно хромающего, с расцарапанной до крови щекой.

– Мушкеты заряжайте, живо!

Обоих Джеймс привел в чувство увесистыми тумаками, после чего осторожно выглянул, поискав глазами зверя. Не увидал – может, тот ушел, или спрятался, или просто жрал – зато увидел с десяток матросов, бегущих через ручей к распадку… А из оврага, прямо навстречу им вдруг грянул залп!

Над головами бедолаг со свистом пронеслись пули, незадачливые беглецы попадали на колени в ручей.

А из кустов громко сказали:

– Сдавайтесь!

Сказали по-русски, матросы все поняли и, покидав абордажные сабли в ручей, дружно подняли руки, с опаской поглядывая по сторонам. Боялись дракона.

– Уходим, – тихо промолвил Джеймс. – Вначале ползком во-он до тех елок, а там поглядим.

– А как же дракон? – Заполошный Лес испуганно скривился. – Вдруг он там и затаился – ждет.

– И в самом деле, сэр, – поддержал сотоварища долговязый Фил. – Может, нам лучше сдаться?

– Отказаться от золота и стать бесправными рабами московитских баронов или, упаси Бог, дикарей? – кондотьер невесело рассмеялся. – Нет, это не по мне.

– Но ведь все наши погибли! Сам капитан… Господи-и-и! Я слышал грохот мушкетов, кто-то стрелял в наших, значит – там все же не дикари.

– Я же говорю – московиты или татары, – Джеймс повел плечом. – Не вижу различия, у кого быть слугой? И, смею заверить, освободиться из рабства и вернуться домой будет ох как непросто, слишком уж мы далеко забрались. Впрочем, зачем я вас уговариваю? Хотите быть рабами – сдавайтесь, а я пойду на корабль. В конце концов, там знающий шкипер, опытные матросы да еще юнга…

– Но их там мало, сэр!

– А еще нас трое? С парусами как-нибудь да управимся, до Архангельска доплывем – нет?

– Четверо вахтенных, из них двое раненых – не особенно тяжело. Еще шкипер, канонир, юнга… и мы… всего получается, десять, – скрупулёзно подсчитав, Лесли вдруг улыбнулся. – А ведь управимся с парусами. Дойдем. Правда, полазить по мачтам придется всем… включая вас, сэр Джеймс.

– Полазим, – ухмыльнулся Фогерти. – Не такой уж я и дурень в морских делах, как все вы, вероятно, думаете. Марсель от крюйселя отличу, и грот с бизанью не перепутаю. Десять человек! И вот еще не забывайте, парни, – на судне не так уж мало золота и слоновой кости. Тем более, делить-то нынче на десятерых!

– И славно! – долговязый Фил алчно сверкнул глазами. – Я с вами, сэр. Возвращаюсь на корабль, а Лесли уж пусть как хочет.

– Нет уж! – обиженно дернулся Заполошный Лес. – Я тоже на судно подамся. Там ведь и моя доля тоже, к тому же что-то мне не очень-то нравится быть рабом. Вернемся!

– А новым капитаном выберем вас, сэр! – Фил льстиво осклабился и вздохнул. – Добраться бы только. Может, и из наших кто уцелел – сейчас тоже к кораблю пробираются.

– Капитаном лучше шкипера выбрать, – резонно заметил Джеймс. – Хороший выйдет капитан из Эндрю Уайта. А я уж так, доктором… Ну, господа мои, коль все решили, так тогда поползли, что ли?

Взяв на камбузе недавно испеченную лепешку и кусок солонины, Джереми прихватил жестяную кружку с водой и, испросив разрешения у шкипера, спустился в трюм, предназначенный для живого товара, коего уже имелось в количестве двух десятков голов, не считая той самой пленницы, что была отдана на поругание мохнорылому уроду. Девчонка осталась жива, правда, еще вряд ли отошла от пережитого. Юному Смиту было ее жалко.

Строптивую деву держали отдельно от других пленников, в дальнем углу трюма, рядом с крюйт-камерой, куда вел запасной люк – единственный источник света. Зажигать любой огонь строго-настрого запрещалось – мог взорваться хранившийся здесь порох.

– Э-эй, ты не спишь? – вглядываясь в полутьму, негромко спросил юнга.

Не услышав ответа, покачал головой и стукнул себя по лбу: английского языка девчонка явно не знала – чего было и спрашивать?

– Хм… не знаю, как тебе и сказать даже…

Одетая в рваное, когда-то нарядное платье, пленница лежала, прикованная цепью к вбитому в переборку кольцу, никак не реагируя на Джереми – даже не повернула голову. Может, и впрямь спала?

– Ну, проснись же!

Юнга осторожно дотронулся до обнаженного плеча. Девушка повернула голову, глядя мимо отрока, непонятно куда.

– Вот, тут хлеб, мясо. А здесь, в кружке – вода.

Пленница даже не моргнула.

– Ты красивая, – улыбнулся Джереми. – И я б хотел, чтоб ты знала – они неправильно с тобой… нехорошо. Я б так никогда не сделал! Не веришь? Не веришь, я вижу. Ишь, как глазами-то зыркаешь. А я ведь злого-то тебе не хочу. Что смотришь? Понимаю, что надоел – ухожу. А еду я оставлю, и вот – вода. Думаю, от нее-то ты не откажешься.

Хлопнул люк, и в трюме стало темно, как в преисподней. Дождавшись, когда вверху, на палубе, затихли шаги, Хлейко, не обращая внимания на еду, потянулась к кружке… но тут же отдернула руку… и снова потянулась… и снова отдернула, словно бы боролась сама с собой. После всего случившегося ей сильно хотелось умереть… но пить хотелось больше. И вода пришлась как раз кстати, вкусная и холодная вода из ручья.

Оказавшись на палубе, юнга недолго оставался без дела – всего-то пару минут и посмотрел, с каким азартом вахтенные резались в кости, а потом парня снова подозвал шкипер, велев отнести пищу и другому узнику, куда как более привилегированному – по крайней мере, пока. Речь шла о пресловутом золотоносном болтуне, еще сохранившем все свои побрякушки и помещенного не в трюм, а в каморку корабельного плотника, правда, запертую снаружи на большой висячий замок, ключ от которого и вручил юнге шкипер:

– Смотри только не потеряй, а то лично тебя выпорю!

– Не потеряю, сэр, – истово заверил Смит. – Как можно?

Плотницкая каморка располагалась в носовой надстройке, там же, где и камбуз, так что далеко таскаться не приходилось, да и не с чем особо было – та же солонина, да лепешка с водой. Хмельное и рыбу еще вчера матросы уничтожили подчистую.

Погремев ключами, юнга отпер замок и отворил дверь, с любопытством глядя то ли на пленника, то ли на гостя. Совсем молодым оказался этот пленник-гость, темноглазый, худенький, с такими же длинными волосами, как и у Джереми… да и возраста примерно такого же – только важный, не приведи господь! Как же – весь в золоте ходит! Только вот кому это золото достанется – ясно. Уж точно не этому чертову дикаренышу! Вообще-то, этот парень на дикаря не особенно-то и походил – ну, смуглый, ну, глаза темные, а лицо обычное, ничуть не скуластое – да таких ребят в том же Плимуте пруд пруди.

– Здрав будь, боярин, – увидев юнгу, дикаренок приподнялся на узкой лавке, улыбаясь юнге, словно лучшем своему дружку.

Джереми фыркнул:

– Никакой я тебе не барон, понял? А-а-а, по-английски ты же не говоришь… А я по-русски, честно сказать, плоховато. Меня Джереми зовут, кстати. Дже-ре-ми! На вот тебе воды, лепешки, мясо – ешь, пей.

– Благодарю вас за вашу несравненную доброту, достопочтенный сэр! – встав и слегка поклонившись, галантно отозвался дикарь… на чистом английском!

Юный Смит раскрыл от удивления рот:

– Ты, оказывается, можешь…

– Я слышал – запомнил, – перебил не то пленник, не то гость. – Дже-ре-ми! Садись рядом, да. Вместе есть будем.

– Да я вообще-то не голоден, слава Богу.

При упоминании Господнего имени дикаренок скривился, но тут же заулыбался вновь:

– Садись, да. Одному есть нехорошо, недобро.

– Ишь, какие у вас обычаи – по одному не есть, – усаживаясь, негромко промолвил юнга. – Ну, может, оно и правильно.

Собеседник лихо тряхнул головой, так, что зазвенело висевшее на худой шее ожерелье. Красивое, с какими-то тщательно выделанными человечками и драконами.

– Хочешь посмотреть? Смотри!

– Да вот еще! – обиделся Смит. – Что я, бус не видал? И у тебя они на шее – девчоночьи.

Сказал, да сам все же глянул – любопытно, по ожерелью скользнул… да потом что-то голову вверх приподняло, и встретились отроки взглядами – глаза в глаза. Светло-карие глаза Джереми и искристо-темные – гостя… или все же – пленника… или…

Темная искрящаяся хмарь вдруг хлынула на юнгу, властно обволакивая мозг, так, что Джереми не мог ни пошевельнуться, ни вымолвить слово. Просто сидел и смотрел в чужие глаза – а в них что-то бурлило, словно в котле у какой-нибудь ведьмы, и чужие мысли вторгались в голову юного Смита столь же легко и просто, как режет масло нагретый над очагом нож.

– Встань, и иди! – наконец, вымолвил Нойко. – Ты сейчас пришлешь сюда главного…

– Пришлю сюда главного…

– Затем будешь ждать.

– Ждать…

– Потом вместе со своим главным выпустишь пленников…

– Выпущу пленников…

– Всех.

– Всех…

– Все правильно. Иди! Да помогут тебе семь дочерей Сиив-Нга-Ниса.

Выпроводив бледнокожего отрока, юный ученик колдуна отцепил от пояса золотую дудочку и, прислушавшись, тихонько подул…

Первым юнга подошел к шкиперу:

– Гость требует вас, сэр!

– Надо же! – усмехнулся господин Уайт. – Он еще и требует.

– Зовет. Что-то важное сообщить хочет.

– Хорошо, сейчас зайду. Заодно проверю, что на камбузе делается, надеюсь, ты там все прибрал.

– Прибрал… сэр.

Со шкипером Нойко тоже справился быстро, с порога оглушив заклинанием, какое обычно направляют против какого-нибудь хищного зверя. Очень хорошее заклинание, сильное, вот только, увы, действовало оно недолго, и Дрянная Рука хорошо понимал, что должен спешить. Конечно, будь он истинным колдуном, никакой спешке места бы не было, ну а так… Что уж тут говорить – знал он еще мало, хоть Енко Малныче и учил. Чему-то научил все же – с матросами Дрянная Рука решил, как и с юнгой – в один миг.

А потом, посмеиваясь в душе, смотрел, как послушные его воле бледнокожие варвары выпускают из узилища пленных – крепких парней и красивых дев. Белые дикари сноровисто сбивали с их рук цепи, а тот забавный мальчишка Дже-ре-ми – чем-то похожий на самого Нойко, вел под руку на редкость красивую юную деву сир-тя.

На соплеменников ученик колдуна тоже наложил заклятье, на всякий случай, чтоб слушались его во всем и не приставали с расспросами. На всех наложил, а вот про деву забыл, вот она и спросила:

– Кто ты? Откуда?

– За вами пришел, – ухмыльнулся отрок. – А вон еще – поспешают!

Нойко указал пальцем на показавшийся из-за мыса струг с многократно чиненным парусом.

На струге, среди бледнокожих и бородатых людей опозоренная красавица Хлейко вдруг увидала того, кого считала погибшим. С копьем в руках на носу большой лодки белых стоял Мюсена-Кочевник!.. Или просто похожий на него парень? Ведь Мюсена же… она же сама видела… и не может быть, что бы…

Низенький струг мягко прижался к высокому борту «Святой Анны», которой уступал буквально всем – и статью, и осадкой, и пушками. Прямо котенок по сравнению с волком!

– Эй-гей! – радостно закричал Дрянная Рука. – Прошу пожаловать.

Отрок искал глазами своего учителя, могучего колдуна Енко Малныче, но что-то не находил и про себя удивлялся – если нет колдуна, так кто же тогда услышал волшебную дудку? Может, вон тот суровый парень с бубном на поясе, обликом схожий с народом древнего солнца?

На суденышке было не так-то уж и много народа, не считая кормчего, с десяток человек, едва-едва, чтоб управиться с парусом и веслами. Кольша Огнев, да с ним несколько молодых ватажников, да Маюни с Устиньей, а еще – молодой воин Мюсена-ка с пылающим местью сердцем.

– Я сожгу этот мерзкий челнок! – с ненавистью глядя на высокие мачты, шептал про себя Мюсена. – И убью там каждого… Ой!

Парень вдруг увидал Хлейко и, смущенно ойкнув, помахал ей рукой и крикнул:

– Я пришел за тобой, милая!

Девушка вздрогнула, длинные ресницы ее дернулись, подобно крыльям почуявшей опасность птицы, красивое, с тонкими чертами, лицо исказилось болью.

– Лучше б ты не приходил… – тихо промолвила Хлейко-нэ. – Лучше б не видел моего позоров. А ты вернулся, не умер… Значит, умру я.

Отвернувшись, дева побежала на корму и уже оттуда прыгнула в море.

– Эй, эй, что ты делаешь?

Мюсена нырнул сразу же, поплыл к возлюбленной. Кто-то из молодых казаков тоже дернулся, видать, собрался помочь.

– Выловит, – придержал его Ондрейко Усов, назначенный старшим. – Без тебя обойдется. А у нас с тобой, чай, свое дело есть. Эй, парни, – давай-ка на корабль, живо!

Засвистели абордажные крючья – скинуть трап Нойко не догадался, да и вряд ли знал, как это делается. Оставив на струге кормщика и Устинью, все остальные рванули на палубу «Святой Анны», полные решимости захватить корабль, не жалея ни своей, ни чужой крови.

Забравшись на судно, казаки выхватили сабли – эх-ма, раззудись, плечо!

Правда, вот сопротивления им никто не оказывал, все – и бледные корабельщики-матросы, и пленники сир-тя – выглядели как пришибленные, как сонные осенние мухи – Нойко поработал на славу, можно было гордиться.

Сам ученик колдуна казаков не встретил – бросился на корму следом за Хлейко, да вот беда, не догнал – девчонка с разбега сиганула в воду.

Дрянная Рука в задумчивости застыл над синими волнами – прыгать казалось высоко, к тому же к девушке уже кто-то плыл… вот поднырнул, схватил за руки…

Пока Нойко раздумывал, напрочь забыв о бледнокожих матросах, те вдруг разом вздрогнули, осмотрелись.

– Это что тут такое творится-то. парни? – очнувшись, тихо промолвил шкипер. – Почему пленные на палубе? И кто все эти люди… Ха! Враги! А ну-ка все – к бою!

Верные своему долгу матросы выхватили абордажные сабли, кто-то из легкораненых побежал на нос судна, к установленному на поворотной тумбе четырехфунтовому фальконету, шкипер же помчался к корме – там, у румпеля, всегда лежала заряженная аркебуза.

Молодые ватажники слегка растерялись – уж больно быстро все произошло: стояли себе вражины, головами осоловело покачивая… и вдруг – на тебе!

Ондрейко Усов первым скрестил саблю, сразу же ощутив крепкую руку врага и его бешеный натиск! Казак отпрянул, поставляя саблю под очередной удар… и вдруг услышал противный треск – клинок его, не выдержав, сломался пополам, и обломок со звоном упал на палубу.

Глаза врага вспыхнули торжеством, сверкнул широкий палаш… и вдруг выпал из ослабевшей руки – кто-то из пленниц хватанул матроса по затылку валявшимся у фальшборта старым шлюпочным веслом. Шатаясь, вражина ухватился за мачту, осел…

– Вяжите его, – обернувшись к своим, крикнул Ондрейко и тут же присел, краем глаза увидев промелькнувшую над головой тень.

Та самая девчонка, пленница, что только что спасла Усова, теперь едва не огрела его веслом. Слава богу, молодой ватажник оказался человеком опытным, бывалым.

– Но, но! – за неимением оружия казак погрозил деве пальцем. – Веслище-то кинь, ага.

В этот момент с носа громыхнул выстрел – выпущенное из фальконета ядро со свистом пронеслось над головами казаков и застряло в кормовой балюстраде.

– Ах ты, вражина! – с яростью подобрав палаш, Ондрейко кинулся к носу.

Следом за ним рванули и все его сотоварищи, окромя Короедова Семки, поспешившего на корму за шкипером. Тощий, сутулый и худой, тот вовсе не казался парню таким уж грозным соперником… в отличие от других – уж те настоящие верзилы, только попадись! Да, был еще один парняга, малой, с патлами, как у пономаря Афони, так тот куда-то делся, наверное, сдался уже.

Снова прозвучал выстрел, на этот раз – со струга. Тяжелой пулею расщепило поворотную тумбу, и вражина, бросив фальконет, рванул по бушприту, преследуемый казаками. Наверное, и ушел бы, бросился в море…

Только пропела стрела, пронзила навылет грудь, и мертвое тело, нелепо дернувшись, тяжело шмякнулось в воду.

Шкипер Эндрю Уайт успел-таки схватить аркебузу, но вот зарядить ее не успел и, забыв про шпагу, попытался отбиться от наседавшего Семки прикладом, причем действовал с неожиданным проворством и ловкостью, почти сразу же угодив Короедову в грудь.

Выронив саблю, незадачливый казачина отпрянул, ловя губами воздух, словно выброшенная на берег рыбина.

Англичанин с усмешкой выхватил клинок… И вздрогнул, почувствовав, как что-то ударило в голову… такое впечатление – изнутри!

– Каив денек уу-т та сии! – подойдя ближе, Нойко повторил заклинание, чтоб подействовало уж наверняка, и подмигнул Семке:

– Вставай, поднимайся, да. Саблю свою мне подаришь? На память. Мы ведь с тобой – друзья, не разлей вода, так?

Саблю хитроглазый помощничек колдуна выцыганивал у Короеда давно, на протяжении всего похода. Даже хотел было просто украсть, да побоялся последствий – за утерю оружия в ватаге не жаловали, да и спрятать добычу было бы некуда – струг слишком уж мал.

Зато вот теперь!

– Ну, что с тобой делать? – почесав ушибленную грудь, Семка, кривясь от боли, подобрал с палубы саблю и торжественно протянул колдуненку. – Бери уж. Коли, говоришь, друзья.

Счастью Дрянной Руки, казалось, не было предела! Что и говорить – всем саблям сабля – длинный, слегка изогнутый клинок из светлой стали, такое же перекрестье, узорчатая, с черненым серебром, рукоять. Трофей. В Сибире-граде татарском в закромах сысканный.

– Вот, еще это возьми, – Короедов отцепил ножны – красивые, из зеленой замши, с серебряными накладками с изображением полумесяца и непонятной вязью.

– Ах, Семка-ка! Ты теперь брат мой навек!

Расчувствовавшись, Нойко обнял ватажника и потерся щекой о щеку. Короедов скривился и снова застонал.

– Грудь болит, да? – покивал колдуненок. – Потерпи пока, я осмотрюсь, а потом наложу заклятье.

– Чего-чего наложишь?

– Вылечу!

На палубе уже все пришло к порядку – освобожденные пленники – сир-тя – столпились у правого борта, пленники же новые – трое матросов и шкипер – у левого. Не шибко-то доверяя колдовству, Ондрейко Усов приказал ватажникам накрепко связать всем четверым руки. Моряки вздыхали и переминались с ноги на ногу, угрюмо поглядывая вокруг. Колдовской народец тоже мялся, не слишком-то веря в свое спасение – просто пленники поменяли хозяев, одних варваров на других, что ж в этом хорошего-то?

Правда, среди тех белых, что напали на огромный челнок, был и соплеменник сир-тя, совсем еще юный, но важный, как старый длинношей. Бледнокожие его даже слушались.

А Нойко, конечно, важничал, видя, как на него смотрят.

Ондрейка Усов вовремя дернул его за локоть:

– Ты скажи там своим… А то слишком уж их много.

– Ах да, – хлопнул себя по лбу Дрянная Рука. – Сейчас.

Он подошел к соплеменникам со всей важностью, заложив руки за спину и выпятив тощий живот, при сабле в изысканных ножнах, и весь украшенный золотом, словно жертвенное дерево Хозяина Священной Березы.

– Вот что, дорогие мои, – остановившись, Нойко вальяжно прищурился. – Вас только что освободили из страшного плена и в этом участвовал лично я, скромный колдун Нойко Счастливая Рука, и мои верные друзья, славные воины великого вождя бледнокожих Ивана по прозвищу «Егоров», что значит… э… что и значит – «великий и славный вождь». Думаю, вы о нем слышали. А? Что молчите-то? Отвечайте, раз спрашивают?

– Не особо-то мы про бледнокожих слыхали, – отозвалась за всех бойкая черноглазая девка, та самая, что так ловко использовала вместо палицы подобранное на палубе весло. – Так, вроде как сказку какую-то. Не все и верили.

– Теперь поверили?

– Теперь-то да. Что они хотят с нами сделать?

– Я попрошу их вас отпустить.

Дрянная Рука нарочно сделал паузу, чтоб дождаться произведенного его словами эффекта. Пленники радостно переглянулись и зашептались, искоса поглядывая на «скромного колдуна».

– А бледнокожие тебя послушают? – оборвав всех, громко и без особого почтения спросила черноглазая.

– Не скажу, чтоб это было так уж легко, – Нойко самодовольно прищурился и, словно бы между прочим, положил руку на эфес подаренной сабли. – Но я постараюсь, клянусь семью дочерьми славного Сиив-Нга-Ниса.

– Еще пнем Хозяина Священной Березы поклянись, – хмыкнула вредная дева.

Мальчишка обиженно надулся:

– Чем тебе не нравятся мои клятвы?

– Тем, что в них нет наших богов!

– Но… я ведь своими богами клянусь, – озадаченно возразил Дрянная Рука.

– А ты поклянись нашими!

– Какими вашими?

Нойко прикрыл глаза. Вот ведь наглая девка! И не боится его нисколько – хоть и колдун. Может, чувствует, что ученик только? Вообще-то она симпатичная – глаза сияют, ресницы длинные, брови, как собольи спинки, грудь… Но Нойко такие девы не нравились – вот и эта слишком уж рослая, да и, по всему видать, несдержанна изрядно – чуть что не по ней, так треснет, припечатает, мало не покажется… как того варвара веслом.

– Наш бог – Нгерм, всесильный владыка севера. Им и поклянись.

– Знаю я Нгерма, – покивал отрок. – Им и клянусь.

Черноглазая подозрительно прищурилась:

– Не-ет, так не клянутся. Скажи – пусть я волей великого Нгерма замерзну в льдах и останусь там навеки веков, если не добьюсь освобождения. Понял?

– Пусть я замерзну во льдах, – послушно пробормотал колдуненок. – Волею великого Нгерма… Ну, что, теперь довольна?

– Вот теперь – да, – дева спокойно кивнула. – Но еще я бы хотела сама переговорить с великим белым вождем.

Нойко удивленно дернул шеей:

– О чем тебе с ним говорить? Да он и слушать тебя не станет – кто ты такая-то?

– А ты сделай, чтоб выслушал.

– Да зачем же?!

Эта настырная девка уже стала надоедать отроку, только он почему-то никак не мог от нее отделаться, словно бы кто-то схватил за язык и не отпускал. Говорили, что северные девы знали такое древнее искусство – удерживать мужчин – почти колдовское, да…

– Хорошо, если ты так просишь, скажу. – В черных глазах вспыхнули и тут же погасли искры. – Если отпустят, нам теперь некуда уйти. Селение разрушено, одни мы его не восстановим, а помогать и защищать некому. А примут ли нас соседи из Марг-Койно – еще неизвестно. Да и всю жизнь провести в приживалах – вряд ли хорошая мысль.

– Так что же ты хочешь от вождя?

– Помощи. И защиты. А мы уж – под его-то рукою – отплатим данью. И во всем будем поддерживать. Всегда.

– Слушай, – Нойко упер руки в бока. – А что это ты за всех говоришь, за всех решаешь? Может, не все хотят…

– Потому что я здесь нынче самая старшая, – резко оборвала дева. – Самая сильная, самая умная.

– Уверена?

– Уверена. А кто так не считает…

– Понятно. Стукнешь веслом.

Дрянная Рука весело расхохотался, повернулся спиной, давая понять, что разговор закончен. Потом, правда, обернулся:

– Как твое имя, дева?

– Зовут меня Ватане.

– Ха, понятно! «Лишняя». То-то я и смотрю…

– И вовсе никакая не лишняя! А среди своих – главная. Они ведь совсем почти дети еще.

Пока Нойко заговаривал зубы сир-тя, ватажники загнали пленных англичан в трюм, где прятался еще один вражина – важный, в расписной куртке, толстяк, тут же и сдавшийся. Раз уж все в плену – чего зря рыпаться-то?

Всех и заперли, пока двое казаков не притащили со струга сундук, строго следуя указанию атамана.

Старшой – Ондрейка Усов – лично отворил люк:

– Слушайте меня, господа аглицкие немцы. Наш славный атаман предлагает вам поступить к нему на службу.

– Служить русским? – сквозь зубы выругался шкипер Эндрю Уайт. – Ну уж нет.

– Что, что он говорит? – обратились к нему не знавшие русской речи матросы.

– Предлагает предать своих.

– Вот ведь московитская сволочь! Мы, англичане, не предатели!

Между тем сверху вдруг послышались какие-то звуки, и в трюм на канатах спустили небольшой дорожный сундук.

– Если согласитесь – это ваше жалованье. Посмотрите, подумайте… атаман велел не торопить.

– Что? Что там?

– Говорят, это для нас. Если будем служить им.

– Да откройте же наконец крышку кто-нибудь!

Один из матросов, опустившись на коленки перед сундуком, распахнул крышку…

– Что это? – не поверил своим глазам канонир.

– Думаю, это золото, Дядюшка Дик! – шкипер нервно потер шею. – Умеют они уговаривать…

– Что ж, – канонир поморгал и пригладил редкие волосы. – Если наш капитан жив – мы ответим отказом. Если же нет – мы свободные от данного ему слова, и тогда каждый может поступить, как желает. В конце концов мы с русским отнюдь не враги, а добрые торговые партнеры.

В сундуке тускло блестело золото. Пленники переглянулись – мудрые слова канонира всем пришлись по душе.

На покрытом настилом широкой корме струга, на расстеленной волчьей шкуре лежала только что вытащенная из воды дева. Мокрое платье ее на глазах высыхало, бледное лицо казалось неживым, правда, закрытые веки слегка подрагивали и едва слышно стучало в груди сердце.

– Молодец, парень, – подняла глаза Устинья. – Вовремя ты за нею нырнул. Еще б немного – и можно было уже не вытаскивать.

Мюсена не знал русского языка, но прекрасно понял то, о чем сейчас сказала эта синеглазая дева. Понял и улыбнулся:

– Я сделаю ради Хлейко всё. Без вас я бы не спас ее, белые люди, потому отныне – я ваш должник.

– Что он такое говорит? – спускаясь на струг по спущенному со «Святой Анны» веревочному трапу, поинтересовался Семка Короед.

– Говорит, должен нам, – Маюни ловко спрыгнул следом. – Обещает послужить, да. А что, парень он крепкий. Думаю – хороший воин.

– Ну, это пусть у атамана просится.

В небе сверкало два солнца – обычное и колдовское. Оба судна отбрасывали две тени, впрочем, казаки давно привыкли к подобному. Кружа над мачтами, кричали бакланы и чайки, а за кормой струга покачивалась на мелких волнах хозяйственно прихваченная с собой шлюпка – та самая, на которой, в надежде на легкую и богатую добычу, отплыли со «Святой Анны» рейдеры во главе со своим капитаном.

Глава 8

Пастбище драконов

Лето 1585 г. П-ов Ямал

Фогерти вышел к берегу первым, оглянувшись, подмигнул Заполошному Лесу и Филу:

– Ну, добрались-таки, слава святому Павлу!

– А почему именно святому Павлу, сэр? – переспросил Лес.

– У нас в приходе была его имени церковь, – кондотьер махнул рукой. – Ладно, хватит болтать – идем к шлюпке, где-то она здесь должна быть, неподалеку.

– Да-да, – покивал на ходу Фил. – Вон за тем барбарисовым кустом, сэр. Я его хорошо запомнил.

Троица спасающихся бегством рейдеров выбралась к каменистой отмели… и в растерянности остановилась.

– Вот, – долговязый Фил указал на камни. – Вот тут она и была.

Лесли опасливо огляделся вокруг:

– Может, отвязалась? Или украли? Подобрались незаметно какие-нибудь дикари и…

– Думаю, надо бы поискать, сэр.

– Нет! – внимательно вглядевшись в море, Джеймс покусал губу. – Кажется, я знаю, кто увел нашу шлюпку. Дьявол вам в глотку, глаза-то протрите, а!

Матросы дружно посмотрели на «Святую Анну», безмятежно покачивающуюся на рейде в ожидании возвращения своего экипажа с богатой добычей. Все, как и должно было быть… только к борту корабля притулилось еще какое-то приземистое небольшое судно!

– Это русские! – ошалело воскликнул Заполошный Лес. – Я видел их суда… струги.

– Все мы видели… – Фогерти задумчиво почесал левую бровь. – Однако, друзья мои, – что будем делать?

В терпком воздухе, напоенном запахом моря и трав, повисла напряженная тишина – все осмысливали увиденное… и прошедшее. Думали, соображали… пока Заполошный Лес снова не прервал всех криком:

– Ой, гляньте-ка – кто-то плывет! Вон там, в полсотне ярдов!

– Плывет? – разглядел пловца Джеймс. – Да он, судя по всему, тонет. А ну-ка, живо…

Сбросив кирасу, пояс и сапоги, кондотьер отважно бросился в воду. Пловец он был неплохой, и вскоре достиг утопающего, нырнул, буквально вытаскивая бедолагу за волосы… да так, за волосы, и вытащил на берег.

– Глядите-ка – юнга!

– Вылейте из него воду, живо! – натягивая сапоги, приказал кондотьер. – Не слишком-то он еще и наглотался… А, дайте-ка я сам!

Буквально через пару минут спасенный начал кашлять, а затем тяжело задышал и пришел в себя, посматривая вокруг осоловевшими глазами и, узнав Фогерти, глухо протянул:

– Сэ-эр… Слава Пресвятой Деве, вы вернулись! Там, на корабле, там…

Мальчишка снова закашлялся, и лекарь-палач двинул его кулаком по спине:

– Что там на корабле? Ну! Отвечай же!

– Плохо все, господа, – покачал головой юнга. – Наше судно захватили русские.

– Ну, об этом мы уже догадались.

– И с ними еще дикари. А капитан? Он где?

– Не знаю, – откровенно признался Джеймс. – Предлагаю спрятаться здесь и немного обождать. Кто-нибудь да сюда явится – либо наши, либо… Ладно, поглядим.

Беглецы укрылись невдалеке, в густых зарослях стелющейся по берегу березы, с наслаждением вытянувшись и подставив солнцу спины. Пока было время, подробно выспросили юнгу, после чего Заполошный Лес поведал отроку о побоище и ужасном драконе.

– Он… как будто с неба… здоровущий! А пасть! А зубы!

– Да я видел такого. Он Джефри сожрал.

– Э, нет, парень, такого огромного ты не видел. Даже представить страшно! А уж угодить в пасть… Бедняга капитан!

Джереми дернулся:

– Так его что? Сожрало чудовище?

– Не его одного, юнга.

– Господи, Пресвятая Дева! Что же нам теперь делать?

Фогерти усмехнулся:

– Пока – только ждать.

Ожидания беглецов оказались вознаграждены лишь к вечеру, когда из лесу показался большой отряд – русские казаки в разноцветных кафтанах, в кольчугах и латных панцирях, с ними несколько смуглокожих дикарей и связанные шеренгой пленники – полдюжины матросов.

– Боцмана нет, – всмотревшись, прошептал Лесли. – Видать, убили беднягу.

– Или сожрали, – долговязый осклабился и сплюнул. – Плотника нашего я тоже что-то не вижу… да многих.

– Всего-то шестеро осталось в живых, не считая нас.

– Да еще на корабле четверо, – негромко напомнил юнга.

Фил поковырял в носу и сплюнул:

– Может, и еще кто-нибудь спасся. Просто убежали в лес, заблудились. Там же эвон какая чаща!

– Может быть, – согласился Фогерти. – А, может, и нет.

Лесли глубокомысленно кивнул:

– Все ж лучше всегда исходить из худшего.

– Думаю, не стоит, Лес, – неожиданно возразил юный Смит. – Надо всегда в лучшее верить – тогда и жизнь покажется веселей. А если все время думать о плохом, то можно и впрямь накликать несчастье.

– Интересная теория, – выплюнув недожеванную травинку, кондотьер потянулся и приказал: – Чем философствовать, лучше прикинем, что у нас есть. И что делать.

– Немного чего у нас нынче сыщется, сэр, – вздохнул Лесли. – Почти совсем ничего.

Тем не менее нашлись и острые ножи, и два палаша, и шпага, а кроме того – незаряженная аркебуза, хозяйственно прихваченная Фогерти, да оказавшаяся у Заполошного Леса завернутая в тряпочку соль и огниво – даже целых два!

– С голоду не пропадем, – резюмировал палач-лекарь. – По пути будем охотиться, ловить рыбу.

Долговязый Фил покривил губы:

– С палашами будем охотиться, сэр? Или с незаряженной аркебузой?

– Рыбу можно и палашами добыть, – Фогерти с сожалением посмотрел на брошенную в траву кирасу, в данной ситуации уж точно не годную никуда. – Но лучше привязать их к древку. Так удобнее будет.

– А мы что? – удивился юнга. – Собрались куда-то идти?

Джеймс издевательски расхохотался:

– А ты, мальчик, решил остаться здесь? Завести ферму, овец, открыть шерстяную мануфактуру?

– Нет, сэр, но…

– У нас только два пути, господа! – кондотьер обвел всех самым серьезным взглядом. – Первый – идти следом за кораблем… или кораблями. Быть может, удастся улучить момент и освободить наших товарищей.

– А второй путь, сэр? – поднял глаза Лесли.

– Второй – возвращаться к русской крепости. Не так уж и далеко мы от не отплыли.

– И что в крепости, сэр?

– Украдем баркас или шлюпку. Думаю, без труда доберемся до Печоры, а там и до Архангельска недалеко.

– Возвратиться в Архангельск? – матросы уныло переглянулись – Пустыми, без корабля, без слоновой кости, без золота? И кому мы там будем нужны?

– Что ж, друзья мои! – положив руку на шпагу, торжествующе воскликнул Фогерти. – Так и знал, что легких путей мы с вами искать не будем. Верю – Бог поможет нам! Освободим товарищей, вернем и судно, и золото.

– Так и будет, сэр! – оживился долговязый. – Я знаю – так и будет.

Заполошный Лес молчал. Помалкивал и юнга. Слишком уж все казалось сейчас расплывчатым и не очень понятным. Каким образом удастся освободить своих? Как вообще догнать берегом плывущий в море корабль, тем более такой быстроходный, как «Святая Анна».

– Они не пойдут быстро, – словно читая скользнувшие в голове Джереми мысли, уверенно бросил Джеймс. – Пока научатся управлять кораблем, пока привыкнут. Может, вообще пока здесь останутся – вот в этой самой бухте. Полагаю, у нас есть, по крайней мере, неделя, мои почтеннейшие господа. Будем думать, как этой неделей воспользоваться.

Атаман, конечно, был уверен в победе, сказать по правде, не ожидал, что все пройдет так гладко – и Енко Малныче с Ясавэем и Сертако не подкачали – изобразили селения так, что от настоящего не отличишь, а, главное, Нойко Дрянная Рука исполнил свою роль как по писаному, и относительно бескровный захват английского судна была почти полностью его заслугой. Егоров даже подумывал как-то отметить мальчишку, наградить, что ли? Только вот как? Золото для колдунов особой ценности не представляло, рабы – тоже, а больше у казаков пока ничего и не было.

Оружие? Так младой пушкарь Семка Короедов уже подарил Нойко саблю, теперь что же – осталось подарить пищаль? Так с ней малолетнему колдуну не управиться, да и таскать тяжело.

Думал Иван, думал, с Михейкой посоветовался, и по его совету подарил-таки изящный самострел – арбалет миланской работы, с узорчатым, красного дерева, ложем, луком стальной, с серебряными накладками, дугою и зубчатым взводным механизмом – кремальерой. Такой арбалет бил шагов на двести, пробивая любую кольчугу, и был захвачен Егоровым еще в Ливонии, а затем кинут в обоз Ермака. С той поры и валялся без толку, атаман в последнее время как-то все больше на мушкеты да пушки надеялся.

Нойко атаманскому подарку обрадовался, возгордился безмерно, так целый день и проходил – с арбалетом на плече и саблей на поясе. Тяжеловата оказалась сабля, пояс вниз тянула, и парнишка ненавязчиво попросил перевязь у бугаинушки Михейки. Тот – добрая душа – дал, носи, сказал, с честью. То-то радости было у парня! Да что и сказать – заслужил.

Английские корабельщики после потери капитана, боцмана и командира морской пехоты оказались сговорчивы, предложение атамана поступить на службу восприняли вполне благосклонно и даже с радостью, отнюдь не меньшей, чем у Дрянной Руки от самострела и перевязи. Правда, шкипер с канониром оказались хитры в казуистике, попросив составить письменный договор, и не от имени московитского государства, а от лица самого «господина барона Джегорова». Просто нанялись на службу к частному лицу – так случалось часто. И не навсегда, упаси боже, – на время, договор на год был подписан, с возможностью «последующей пролонгации, если у высоких договаривающихся сторон не будет друг к другу претензий». Долю в добыче шкипер тоже попросил указать конкретно, а, кроме доли, еще и жалованье, «как принято в добропорядочных странах среди почтенных негоциантов».

Шкипер шпарил по латыни, словно какой-нибудь подкованный жучила-юрист, Иван этот язык знал, правда, чуть хуже, чем немецкий и польский. Не такое уж, кстати, и высокое оказалось жалованье – Егоров с Михеем дураками себя не выказали, торговались до последнего, зато кое в чем уступили в размерах доли. Общему согласию сильно поспособствовало и то, что корабельщики все ж таки оказались англичанами, а не враждебными шведами или поляками Речи Посполитой. С Англией Россия не враждовала, а, наоборот, дружила и преизрядно, на что самому государь постоянно жаловались голландские и датские купцы-гости. Мол, не развернуться им – в иноземной российской торговле, куда ни плюнь – обязательно попадешь в англичанина. А что? В лондонской «Московской компании» зря свой хлеб не ели!

Так что все хорошо: представители команды – шкипер и главный канонир – ударили по рукам с «господином бароном» «со всем удовольствием и приятностью», после чего долго пили мгновенно изготовленную колдуном Енко Малныче бражку (что умел, то умел, не отнимешь!) и клялись друг в друг в вечной дружбе. А то, что перед этим слегка друг в дружку постреляли – так с кем не бывает? Джентльмены на то и джентльмены, чтоб, в случае обоюдной выгоды, не обращать внимания не разного рода недоразумения, кои всегда случаются – жизнь есть жизнь.

– Се ля ви, как говорят французы… и наш добрый лекарь, увы, ныне сгинувший, – засмеявшись, произнес шкипер и махнул рукой. – Ну, господин барон, – выпьем! Очень рад познакомиться лично с вами и с вашим капитаном Мик-хеем.

От англичан же атаман, а следом за ним и все казаки узнали о смерти грозного государя Ивана Васильевича, случившейся уже больше года тому назад, и о новом царе – Федоре, коего Иван помнил как очень спокойного и приятного человека, весьма грамотного и во многих науках сведущего.

Егоров даже встал:

– Ну, выпьем за царя Федора Иоанновича! Слава!!!

Англичане тост поддержали с охотою – новый государь им ничего плохого не сделал, и все полученные от покойного Иоанна Васильевича преференции подтвердил.

Лишь под утро гости разошлись из салона по своим каютам.

– Скажу вам откровенно, Эндрю, – пошатываясь, промолвил главный корабельный канонир, добродушный с виду толстяк Ричард Флемингс по прозвищу «Дядюшка Дик», – если б не несчастный старина Бишоп, мы бы давно навели тут все мосты. Не бегали б, подобно шакалам, пытаясь что-то урвать, а спокойно заглянули бы в крепость, договорились бы с этим милым бароном.

– А договорились бы?

– Вы видели их корабли? Это ж слов нет. Наша-то красавица «Святая Анна»…

– Кстати, она теперь не наша, – пьяно улыбаясь, тощий Эндрю Уайт погрозил пальцем. – Это теперь трофей… г-господина барона.

– И все из-за глупости нашего незадачливого капитана! Ах, жаль, конечно, старину… Погибнуть такой страшной смертью, брр!!! Ну, да земля ему пухом, аминь.

Известие о новом царе выбило из головы атамана весь хмель! Ведь Федор Иоаннович, вне всяких сомнений, «перебрал» бы весь «двор», а как же – новая метла метет по-новому. И, вполне вероятно, давний недруг Ивана, боярин Упырь Федорович Буйнаков с позором от царского двора изгнан да отправлен в свою вотчину… а то и в монастырь.

Ах, если бы… Хотя нет – хитер, хитер боярин, Годунов у него в друзьях, стольник, да и все прочие. Надо будет – новому государю лучшим другом прикинется – честным, преданным, верным.

Но, с другой стороны – и на старуху бывает поруха. Если враг давний у царского ока воду мутить перестанет, тогда зачем Строгановы? Можно ведь и здесь, самому воеводой, волостелем-наместником встать, управлять сей землей государевым именем!

От столь сладостных мечтаний у Егорова закружилась голова куда хуже, чем от выпитой браги. Однако же головокружение скоро прошло: прежде, чем такие вот – дальним прицелом – вопросы решать, надо с ближними поскорей разобраться, ватагу пропавшую отыскать. Уж теперь-то, на таком-то быстрокрылом корабля – запросто! Всех можно взять да быстро в острог возвратиться.

Ах, и все же, все же… царь Федор Иоаннович! Федор. Царь. А боярин Упырь Буйнаков… впрочем, черт с ним.

По условиям контракта англичане должны были обучить ватажников управлению кораблем и всему, что с этим связано. Вроде бы и не особенно трудно, и англичане не тупы, и казаки – народ понятливый, однако тут же возникли сложности перевода – моряки плоховато говорили по-русски, ватажники же не знали английского напрочь. Шкипер Эндрю Уайт, правда, говорил куда лучше других, да еще мог кое-что подсказать на латыни.

Тем не менее как-то перебивались – словами, а матросы – больше жестами, учеба шла быстро, по крайней мере, в первый день, да и во второй тоже. Что вовсе не радовало атамана – и «Святая Анна», и струг так и стояли в бухте по причине глубокого штиля. Струг, кстати, мог бы идти и на веслах, но бросать трофейный корабль Егорову не хотелось: пусть даже в реки он не войдет, так всегда полезно иметь в тылу этакую плавучую крепость. Как-то придает уверенности. Да и вместительна «Святая Анна», и быстроходна – не чета стругу.

– Вот эта, передняя, мачта называется «фок», – сбиваясь на английский, объяснял столпившимся казакам шкипер. – Так же и нижний парус – фок, а над ним – марсель. Так же и на средней – грот-мачте. А на последней – она называется бизань – паруса латинские, косые, чтоб удобнее было лавировать, скажем, идти галсами или выходить из бухты. Для того же и блинд – вон, под бушпритом. Для поворота – смены галса – нужно для начала зарифить все прямые паруса, чтоб не мешали… ну, подобрать их к рее, привязать, а потом, когда корабль повернет – румпелем, косой бизанью, блиндом – снова разрифить.

– Это ж сколь человек надоть! – покачал головой Тошка Игумнов. – Сонмище! Да и на этаку вышку карабкаться… а вдруг качнет?

– Качнет, так улетишь в море! – Тошкин приятель, лопоухий Ферапонт, расхохотался и пригладил недавно отпущенные усики.

– Все правильно, да, – одобрительно улыбнулся господин Уайт. – Крепче держаться надо – за выбленки, за ванты. А народу много не надо – при хорошей погоде и десяти человек хватит, иное дело – при сильном волнении, ветре. Ну, и я не говорю уже про артиллерийский бой… про него наш славный канонир, господин Флемингс, уже рассказывает вашим людям.

«Вашим людям» – это было слишком уж громко сказано, к канониру отправился лишь один Короедов Семка. Однако слушал внимательно, даже задавал вопросы, так, что главный канонир «Святой Анны» даже проникся к пареньку определенной симпатией, и все показывал с охотою, объяснял подробно – ну а как иначе-то можно, когда вот так, словно древнегреческому оракулу, в рот глядят! Да еще со всем уважением, истинным, а не напускным, как бывало у некоторых.

– Это вот – фальконет, – добродушно щурясь, Дядюшка Дик начал с самого легкого орудия, причем, как и шкипер, тоже частенько сбивался на родную речь, да, забывшись, так по-английски и шпарил, впрочем, показывая все жестами или на примере. – Калибр четыре фунта – для фальконета – приличный. Удобнее всего – обстреливать вражескую палубу картечью, но можно и ядром – по шлюпкам, для того фальконет – вот видишь – на тумбе, поворачивается. На вот, попробуй… видишь? Это в человека трудно попасть, а шлюпка – цель крупная, особенно если близко уже, почти у борта. Тогда по ней и шарахни! В щепки все разнесет. Еще предупредительный выстрел дать можно – чтоб весь корабль не разворачивать.

– А если в поворотный парус попасть? – уяснив, тут же поинтересовался Семка. – Ну, в этот… блинд, на бушприте.

– А ты, Симеон, умный малый и прилежный студент! – канонир засмеялся, колыхаясь объемистым своим животом. – Кабы противнику бушприт в бою отстрелить – так то милое дело! Корабль вражеский сразу бы управление потерял – бей его, добивай, с Богом! Увы, не получится ничего.

– Да почему же?!

– Говорю ж тебе, не выйдет, если случайно только, уж ты опыту моему поверь. Море ведь не поле гладкое, наш корабль на волнах качает, вражеский тоже – попробуй тут, попади хоть куда-то. Только Божьею волею. Потому, друг мой, перед каждым выстрелом пушку – особенно корабельную – обязательно крестить надо, да молитвы честь, чтоб ядро куда надо летело, да чтоб не разорвало ствол. Чугунные пушки – ужас, бронзовые – лучше: и легче, и когда на разрыв пойдет – в том месте вздуется, заранее видно.

Все это Флемингс, в очередной раз забывшись, произнес по-английски, и «прилежный студент» ни черта не понял. Правда, Короедов, как вполне опытный пушкарь, и так все это знал: и то, что орудие перед выстрелом крестить надо, и про бронзовые – очень хорошие! – стволы.

– Ну, пойдем теперь на батарейную палубу, в трюмы. Осторожней, ступеньки – трап.

– Ишь ты, да тут светло, а я-то думал… Светло, понимаешь? Свет!

– Свет? А, свет! – поняв, Дядюшка Дик закивал. – Я велел открыть крышки портов. Ну, чтоб видно все было. Вон, сюда проходи, к пушкам.

– Господин канонир, а почему у корабельных орудий такие стволы короткие? Как у наших «единорогов».

– Что, что? Ство-лы… Ах, это! Во-первых, ради уменьшения веса – в дальнем плаванье ведь это очень важно. Во-вторых, удобнее и быстрей заряжать – ведь для этого нужно втянуть пушку на батарейную палубу… в бою же она и сама откатится – отдачей. Потом, перед выстрелом, ее надо обратно прикатить – лафет для того, как видишь, вполне удобный – да внимательно смотреть, чтобы ствол выступал за край порта, иначе тут все взрывной волной поломает, да и оглохнем все. А здесь вот, я ящиках – пороховой припас, ядра… тут, рядом же, все, что нужно для заряжания и выстрела – банник, шуфла, пробойник… а вот и пальники.

– Ну, это я знаю, – Короедов пригладил… нет, не усы – хотя очень бы хотелось, кабы росли уже – а едва заметный над верхней губой пух. – Все пушки одинаково заряжаются. Но все равно – спасибо, что показал. Благодарю, говорю!

Молодой казак приложил руку к сердцу и для наглядности поклонился.

– О, да-да, всегда пожалуйста, мой дорогой друг!

Канонир весело улыбался, еще бы – по условиям заключенного контракта «учебная деятельность» оплачивалась «господином бароном» отдельно. И весьма неплохо, кстати сказать. Этак можно было бы за неделю спокойно заработать половину своей прежней – при капитане Бишопе – доли!

– А теперь, друг мой, пойдем в каюту, присядем и поговорим уже более обстоятельно. О теории, мой друг, поговорим.

– Каю-та… А, в каморку твою пойдем, в гости? Что же, я – так со всем нашим удовольствием.

Каюта канонира Семке очень понравилась. Хоть была она небольшой да узкой – примерно две с половиной сажени на полторы, зато удобная, красивая, светлая – с большим застекленным окном, мягким ложем, столиком и резным шкафом. Вот бы и на стругах такие каморки устроить… жаль размеры не позволяют.

– Садись, садись, друг мой, – открыв шкаф, англичанин гостеприимно вытащил из него небольшой кувшинчик, два серебряных стаканчика, толстую, в зеленом сафьяновом переплете, книгу, узкую металлическую полоску и еще какую-то непонятную штуку в виде деревянного полукружья с делениями.

– Выпьем сначала… За нашу дружбу!

Короедов не отказался – какой казак от хмельного откажется, тем более за дружбу ведь пить предлагают!

Питье ожгло нёбо – водка или перевар, или зелено вино – Семка кривился, поспешно занюхав рукавом, аглицкий же немец – хоть бы что, не закашлялся и ничем не занюхал.

Просто причмокнул губами да, отодвинув кувшин в сторону, распахнул книгу.

– Это артиллерийские таблицы великого итальянца Николы Тартальи. Тар-та-лья – понимаешь?

– Татарин?

– Да не татарин, а Тарталья! Эх, дикий народ. Вы что же, при стрельбе вообще безо всяких вычислений обходитесь? Только молитвой да крестом? Божья помощь, конечно, хорошо, но и сам не плошай – так у вас говорят, кажется. Именно великий Тарталья математическим путем вычислил, что по своему весу ядра из одного материала – скажем, чугунные – соотносятся меж собой, как кубы их диаметров. А значит, что? Значит можно калибровать пушки! Еще дальше пошел по его следам немец Гартман из Нюрнберга, создав вот эту линейку, – канонир подвинул поближе к Семке металлическую – похоже, что бронзовую – полоску. – Линейка сия так и называется – шкала Гартмана. Видишь, здесь четыре грани – две грани – для каменных ядер, из разного рода камней, одна – для чугунных, и одна – для свинцовых. Чтобы определить, какие именно ядра подходят той или иной пушке, мы просто измеряем канал ствола – и подбираем. Все просто! Но так же и гениально.

– А это что за полукружье? – кое-что уяснив, полюбопытствовал Короедов, указывая на хитрый прибор с делениями.

– А это квадрант! – Флемингс причмокнул губами. – Дуга, разделенная на двенадцать частей – видишь? – и в каждой – по двенадцать точек. Квадрантом определяют углы возвышения стволов – для пущей точности стрельбы. Хоть в нашем морском деле оно и бесполезно, зато на суше, на твердой земле…

Облазив весь корабль, Егоров остался весьма доволен осмотром и, в ожидании ветра заняв капитанский салон, принялся рассуждать, как наилучшим образом использовать трофей для выполнения непосредственно стоящей перед отрядом задачи – поиска пропавшей ватаги Матвея Серьги. Думал и рассуждал атаман не в одиночестве, а в компании Михейки Ослопа и верного оруженосца Якима.

– Доброе, быстрое и вместительно судно, – еще раз похвалив «Святую Анну», Иван обвел пристальным взглядом друзей. – Однако не во всякую реку войдет.

– Так и не надо в реку, – усмехнулся Михейко. – По реке-то мы, чай, и на струге подняться можем. Или на корабельной лодке – сей челн вместителен весьма. А корабль пусть стоит-дожидается – заместо острога.

Егоров кивнул:

– Тако и я мыслю. И так же еще думаю – залпы из больших пушек давать, без ядер, одним порохом, чтоб на много верст, на всю округ слыхать было. Наши догадаются… ежели живы.

– Дай-то Бог!

Яким и Михей разом перекрестились.

– А коли не живы, так все одно – останки отыскать надо, – продолжал атаман. – Похоронить по-человечески, по-христиански. А, ежели уже есть могилки, так кресты обновить да часовенку сладить.

– Сладим, атамане. Найти бы! Думаю, не может такого быть, чтоб совсем никого в живых не осталось! – бугаинушко покачал головой. – Там ведь не дурни – и сам Матвей, и Андреев Силантий, и Штраубе, и отче Амвросий. Да и жена Матвеева, Митаюка – вельми хитра и мужа своего любит. Нет, думаю, живы они. Просто далеко забрались… Да и путь северный едва-едва ото льда освободился – может, мы своих еще и в море встретим!

– А вот в этом ты прав! – встрепенулся Егоров. – Дело молвишь. В обрат-то дорога тут она – вдоль берега, Матвеевы-то и не пойдут иначе. Либо на струге… а коли струг сгинул – то по бережку, пешком. Напрямик-то, через чащобы, не сунуться – драконов да змей побоятся.

– Нам бы и самим их пастись, – напомнил Михейко. – Жара и сюда пришла, на побережье – вона, печет как. Мыслю, с жарой явятся и драконы. Запросто!

– Ну, на кораблях-то они нам не страшны. А вот для Матвея… коли они без струга, по берегу…

– Как можно ближе к бережку плыть надо, – подал голос вечно молчаливый Яким, коего, ввиду незаметности, можно было принять за статую, говорил этот угрюмый парень редко, но если говорил – так уж по делу, зря языком не молол.

– И еще нехудо бы небольшой отрядец по бережку послати, чтоб приглядывались.

– А вот это и впрямь нехудо.

Вдруг послышался настойчивый стук в дверь, вошел Ондрейко Усов, поклонился:

– Атамане, тут колдовские людишки к тебе.

Колдовскими людишками казаки по привычке обзывали всех сир-тя чохом, не особенно-то разбираясь, кто там колдун, а кто нет, хоть по-настоящему сильных колдунов у сего древнего народа имелось не так уж и много. В каждом селении – один главный колдун и трое-четверо – помощников, примерно по одному на дюжину воинов, а в глухих прибрежных деревнях – и того меньше.

– Колдовские, говоришь… – задумчиво повторил Егоров. – И что им надобно?

– Только с тобой говорить хотят. О чем-то важном. Толмача себе нашли – остяка нашего.

– Чего ж он сам-то не зашел?

– Того не ведаю, атамане, – стесняется, верно.

И в самом деле, еще не отошедший от обиды за жену Маюни держался с ватажниками нарочито суховато, в беседы не вступал, а на привалах располагался ото всех поодаль – с супругой.

– Ладно, зови, – переглянувшись с товарищами, Иван согласно кивнул. – Послушаем, чего скажут.

Сир-тя вошли гуськом, друг за другом, и первым – высокий и сильный парень по имени Мюсена, тот самый, что, сбежав из английского плена, предложил свои услуги казакам – сильно хотел выручить из беды невесту. За ним неожиданно шагнула дева, нет, не невеста, другая – тоже высокая, статная, черноглазая, да и не сильно смуглявая, обликом очень похожая на казачку откуда-нибудь с Волги, ей бы еще космы по плечам распущенные в косы сплести, да сарафан вместо срамной повязки – и совсем бы ладная была бы дева, истинная казачья краса!

Следом за девой в каюту вошел Маюни и, поклонясь, неприметно встал в уголке.

Сначала заговорил молодой воин, еще раз поблагодарил «великого белого вождя» за спасение несчастных пленников и уж потом перешел к делу, неожиданно попросившись к «вождю» на службу.

– Говорит, что он добрый воин, – перевел остяк. – Лишним у нас не будет. И еще у него есть небольшой отряд. Согласен с нами идти, куда позовем.

– А что ж?! – Егоров искренне улыбнулся воину. – Почему б и не взять? Люди нам нужны. Хорошее дело! Что взамен попросит? Долю в добыче?

– Нет, атаман, – дернул шеей толмач. – Не долю – землю.

– Землю?! – ватажники вновь переглянулись, на этот раз удивленно. – Какую еще землю?

Маюни перевел вопрос, и тут вперед вдруг выступила черноглазая дева.

– Ватане ее зовут, – пояснил остяк. – Она среди бывших пленных – за старшую.

– А как же воин?

– Воин, Мюсена, вроде как у них заместо вождя будет, а Ватане эта – старостой. Девчонка ушлая, сами видите. Земля эта – вся, что у берега, носит у них название Драконьих болот – никакому племени не принадлежит, и ты, атаман, нынче тут властен. Позволишь селение устроить – устроят, и дань тебе честно платить будут, какую скажешь. И воинов на войну посылать – опять же, на какого врага укажешь.

– Мать честная! – изумился Иван. – Так это что же, выходит, я для них – владетельный князь, воевода, – а они ко мне в дворяне или в дети боярские просятся?

Бугаинушко Михейко хмыкнул в кулак:

– Так и выходит, друже атаман. Да плохого-то в том ничего нету! Тем более – государь-то теперь новый у нас. Как-то у Строгановых с ним сложится?

– Да уж, – согласился Егоров. – Думаю, Строгановым пока особенно-то не до нас.

Михей прищурился:

– Я так мыслю, такие времена нынче настали, что можно и вовсе без Строгановых обойтися!

– А не рано? – задумчиво потер шрам атаман. – Ясак напрямик государю слать предлагаешь? Нет, тут крепко подумать надо, не торопясь… А людишек этих – под свою руку взять, коль уж просятся. Маюни! Так им и скажи – мол, согласен, пусть селятся. Подробности обговорим после. Да! Думаю, вам постепенно креститься придется!

– Чего сделать?

– Еще одному богу – Христу Иисусу – храм поставить и моления творить, – пояснил остяк.

– А, – Ватане улыбнулась. – Это мы радостью. Богов много не бывает, авось и этот ваш Христ Иисус пригодится.

Хорошо так поговорили, по-доброму, многие вопросы решили и расстались, вполне друг другом довольные… правда, вот только никто и внимания не обратил – почему эта местность издревле именовалась у колдовского народа Драконьими болотами? Почему земельку сию никто своей не считал, не селился?

Обрадованные сир-тя, коих казаки, с атаманской подачи, нынче держали уже не за пленников и не, господи упаси, за врагов, а за верных вассалов, жизнь свою устроили на удивление быстро: уже к вечеру на опушке леса появились первые хижины и хиленький частокол, который помогали строить свободные от несения службы ватажники, и даже молодой ученик колдуна Ясавэй, молчаливый северный воин, не сводивший глаз со статной красавицы Ватане. Она тут во всем распоряжалась, и соплеменники – два десятка дев да столько же молодых парней, подростков – подчинялись ей беспрекословно. Даже Мюсена-вождь, большую часть времени проводивший со своею несчастной возлюбленной.

– А что она все лежит? – допытывалась Устинья, помогавшая девам сир-тя плести из травы циновки. – Не радуется ничему, не ест, не пьет, песен не поет со всеми? Эй, Нойко, шаманенок, перетолмачь!

Ошивавшийся тут же Дрянная Рука – при сабле и с закинутым за спину самострелом – присел рядом на корточки. В отличие от своего молчаливого напарника Ясавэя, колдуненок ничем особо не помогал поселенцам, даже, скорее, мешал, отвлекая от работы разными россказнями – да не работать и явился, не столбы вкапывать, не лапник рвать, а помогать великому Енко Малныче обереги защитные ставить! Разве можно селению без оберегов? Вдруг да кто с недобрыми намерениями объявится?

– Деву эту – Хлейко ее зовут, что значит – Чистенькая – понять, дивная Ус-нэ, нетрудно, – щурясь от солнца, охотно пояснил Нойко. – Бледнокожие враги отдали ее на поругание менкву… прямо у всех на глазах и отдали, вот она и мается. Дура! Позора в том нет – не сама же!

– Правда… нет позора? – выпустив из рук плетение, Устинья все же пересилила себя, спросила.

– Да говорю же – нет, – лениво отмахнулся мальчишка. – Эко дело, менкву страхолюдному отдали – подумаешь! Главное – не сожрал.

– А что же она тогда так?

– Так я же и говорю – дура.

Подход Дрянной Руки к подобного рода переживаниям показался Устинье несколько простоватым и даже грубым… но, с другой стороны – и весьма обнадеживающим. Ведь ясно было, что Нойко, скажем, ее саму вовсе не считал опозоренной, выказывая всяческое почтение. А ведь колдуненок был тот еще, себе на уме, насмешник!

– Нет, не дура, – откладывая плетенку в сторону, юная супруга шамана решительно поднялась на ноги. – Просто переживает очень. И своими переживаниями сама себя ест!

Оглядевшись вокруг, девушка быстро зашагала к небольшому, росшему неподалеку дубку, под сенью которого лежала в траве опозоренная Хлейко. Рядом с ней, в изголовье, с самым несчастным видом пристроился Мюсена.

– Здравы будьте оба, – подойдя, промолвила Устинья. – Мне б с девой поговорить… а ты, парень, пока прогуляйся.

Колдовскую речь супруга шамана понимала немного, в остроге еще выучила кое-что, частенько говорила с Тертяткою и, куда меньше, с Митаюки-нэ.

Обычно гордый и несклонный подчиняться чужому влиянию, Мюсена повиновался беспрекословно. Просто Ус-нэ того очень хотела – чтоб не мешал…

– Меня тоже изнасиловал менкв, девица, – присев рядом, в траву, Устинья приступила к беседе без всяких предисловий.

Подняв голову, Хлейко с удивлением взглянула на бледнокожую деву.

– Да-да, так и было, – подтвердила Ус-нэ. – Один человек меня тогда поддержал, удержал от смерти… а потом мужем с мне стал – шаман наш, Маюни. Что скрывать, больно было, обидно, особенно когда девы глупые выпытывать начали – что, мол, да как… Стыдно было, до смерти стыдно. Не выдержала я тогда, слабость проявила – ушла, а лучше сказать – сбежала. До сих пор пережить не могу, в остроге боюсь на людях показаться…

Девушка вздохнула, задумалась. Хлейко, подтянув ноги, уселась рядом и тихо спросила:

– А зачем ты мне все это рассказываешь, белая хозяйка?

– Я тебе не хозяйка, а ты мне не служанка, – рассердилась Устинья. – Зови меня просто Ус-нэ.

– А я Хлейко.

– Знаю. И парня твоего знаю. Хороший? Любит тебя?

Хлейко прикрыла глаза:

– Любит…

– И замуж зовет?

– И замуж зовет.

– Вот видишь! Извини, что спрошу… – улыбнулась Устинья. – А сам-то он тебе как, глянется? Ведь всяко бывает – бывает, что и не глянется, а бывает, что глянется, да не сразу. Как вот у меня – Маюни.

– Масюне хороший, добрый, – Хлейко-нэ слабенько, едва-едва, но отозвалась на улыбку. – Он умелый воин, им гордиться можно, да. Жаль, уйдет вскоре в поход с великим белым вождем… но я понимаю – надо. Оттого и слава, и почет.

– Вот и славно, что понимаешь, – тихо промолвила супруга молодого шамана. – Парню твоему тяжко будет… А в мыслях он где утешенье найдет? О тебе думать станет, коль любит. А ты тут – жди, да о глупостях разных не думай… как я.

– Я вижу, ты, милая Ус-нэ, не только меня, но и себя утешаешь, – Хлейко погладила собеседницу по плечу. – Меня утешила, да. А себя?

– Да и мне вроде как легче стало, – с мягкой улыбкой призналась Ус-нэ. – Вот, с тобой поговорила – кажется, и жить хорошо. Идет она, жизнь-то. Мужики у нас любящие есть – это главное. А на других глядеть, да слухи подбирать – стоит ли?

Ах, Устинья-Ус-нэ, все правильно – не деву чужую утешала – себя, себя уговаривала, потому как решать нужно было – что потом делать? Она в лесу – без людей жить не сможет, а мужу любимому – и в городе, и на посаде тошно. И как быть? Как жить в месте, чтоб ни одного, ни другого не принуждать?

Вот так и спросила Устинья Хлейко: как?

Чистенькая усмехнулась лукаво, да сразу же и ответила, будто заранее все уже знала:

– А ни там, ни сям жить не стоит. Другое нужно место искать – чтоб обоим хорошо было.

– Да где такое найдешь-то?

– А ты, милая Ус-нэ, думай. Может быть, стоит выбрать местечко между лесом и градом. Или вообще – здесь!

– Здесь?! – удивилась Устинья.

– А что? От острога Троицкого не столь уж и далеко, однако же и не близко. А здесь все ж не в лесу, все же – люди. Ты не смотри, что сейчас народа мало – год-два и не узнать! Многие из умирающих деревень сюда потянутся, лесные охотники тоже придут, да не только они. Под защитой славного и сильного вождя всем жить охота!

– Спасибо за приглашение, Хлейко, – от сердца поблагодарила жена шамана. – Быть может, его и приму.

– Всегда желанными здесь будете. Ты и супруг твой.

– Вот и договорились. А сейчас – пойдем, чистенькая Хлейко-нэ. Там девы циновки плетут да поют песни. Вот и мы с ними споем. Знаешь песни-то?

– Много-много знаю, – улыбнулась Хлейко.

Устинья покачала головой:

– А я ваши песни не ведаю ни одной.

– Так я научу, милая Ус-нэ!

– Научишь, так споем.

Проходивший мимо Дрянная Рука тоже кинулся было к девам – песни послушать, да так, поболтать, побездельничать. Увы, парню все ж пришлось заняться делом – господин Енко Малныче, проходя мимо, свистнул, позвал. Мальчишка тотчас помчался на зов хозяина, поклонился:

– Звал, господин?

– Ясавэя найди, – приказал колдун. – Я с Сертако ждать вас на опушке буду – вон у того дуба.

– Ясно-понятно, господин.

Молчуна Ясавэя долго искать не пришлось, Нойко давно уже наблюдал, как тот вкапывает столбы для хижин. Работал северный воин сноровисто, умело: сначала деревянной лопатою выкапывал яму, аккуратно ставил отесанный столбик, утрамбовывал коротким суковатым бревном. Помогавшая – точнее, руководившая всем процессом – черноглазая Ватане на парня не нарадовалась:

– Как у тебя все ловко выходит, славный Ясавэй-нэ. Будто всю жизнь дома ставил!

– Бывало и приходилось ставить. У себя, так. Где я раньше жил.

– А где ты раньше жил?

А вот этого Ясавэю вспоминать не хотелось. Что вспоминать-то? Как, будучи дозорным, позорно проспал бледнокожих врагов? Не распознал в неизвестно откуда появившейся девке колдунью? Позор, позор – что уж тут скажешь. Слава великому Нгерму, сестра, Ябтако, хоть и угодила в плен, да там и замуж вышла за белого воина, казака Яшку. Вроде и неплохой парень, Ябтако любил – это видно было. Близ острога – «на посаде» они уже почти выстроили дом, не какую-нибудь там хижину, а бревенчатую «избу», просторную и теплую, что было немаловажно – в тех местах постоянно дули холодные ветра, а зимой выпадал снег. Зато драконы не водились – холодно им там было. А вот здесь – ящеры должны бы обитать, и во множестве – влажно, тепло, да и заросли – настоящая чаща. Странно, что еще ни одного дракона не видели, не зря ведь здешние болота Драконьими прозваны.

Ватане принесла Ясавэю попить в плетеной фляжке. И когда только успела наварить вкусного киселя? Хозяйка. Недаром ее тут старостой выбрали, чего вообще-то не должно было быть – женщине во власть лезть ненадобно. Но, с другой стороны, из своего народа Ватане одна такая и осталась – умная, властная. Все взрослые воины и колдуны погибли, защищая поселок, в плену оказалась одна желторотая молодежь, мало что еще знающая и почти ничего не умевшая. Вот и пришлось Ватане взять все в свои не по-девичьи крепкие руки.

Правильно и сделала, что взяла. Напившись, Ясавэй с поклоном вернул флягу хозяйке и поблагодарил:

– Да поможет вам Нгерм.

– Да поможет! – Ватане вдруг улыбнулась. – Ваш народ тоже Нгерма больше других богов выделял?

– Так. Я ж с севера, а Нгерм – суровый бог холода, снега и стужи.

– А мы еще Хозяину Священной Березы поклонялись, – дева мечтательно прикрыла глаза. – Всегда венки плели, плясали, пели.

– Будете еще плясать! – с уверенностью кивнул Ясавэй. – И придет к вашему народу радость.

– А ты… – опустив веки, девушка вдруг запнулась и даже чуть-чуть покраснела. – А ты, славный воин, долго еще будешь вместе с колдуном странствовать?

Ясавэй задумался:

– В этот поход схожу, подучусь еще, а потом… потом я еще и не думал.

– Зато я за тебя подумала! – решительно заявила Ватане. – Колдуна-то в нашем поселке нет, ты сам знаешь. Плохо без колдуна, страшно – случись что, некому и защитить.

– Я бы вернулся, – с поклоном заверил юноша, очень уж сильно пришлась ему по душа эта статная черноглазая дева.

– Мы будем ждать… – тихо промолвила Ватане. – Я буду…

– А-а-а, вот ты где! – вдруг появившийся Нойко замахал рукой. – Скорей, Ясавэй, друг мой, скорее! Господин зовет.

– Зачем?

– Мне почем знать? Хотя… догадываюсь. Верно, будем обереги ставить.

– Что ж, обереги – дело нужное.

Еще раз взглянув на занятых строительством московитов и бывших пленников, Джереми Смит перевел взгляд на корабль, моргнул, и, вздохнув, полез с дерева вниз, к дожидавшимся на небольшой полянке сотоварищам.

– Ну, что там? – поднявшись на ноги, поинтересовался Фогерти.

Юнга пригладил волосы рукой и кратко доложил:

– Строят. Хижины ставят, частокол.

– А корабль?

– А корабль – на рейде. И… с ним только что творилось что-то странное, сэр.

– Странное? – кондотьер вскинул брови.

Лежавшие в траве матросы, Лесли и Фил, при этих словах вскочили и с любопытством прислушались.

– Понимаете – они то возьмут паруса на рифы, то распустят… А потом вдруг занялись блиндом. Зачем – непонятно. Ветра-то нет, штиль!

– Московиты просто не умеют управлять кораблем, – меланхолично зевнул долговязый. – Вот и учатся.

– Учатся? – Фогерти невесело ухмыльнулся. – Боюсь, что не совсем так, друзья мои. Московиты не учатся – их учат. Думаю, вы понимаете – кто.

– Их заставили! – выкрикнул Заполошный Лес.

– Или перекупили, – Джеймс тщательно расправил недавно выстиранный в ручье воротник из брабантских кружев.

– Предатели, – вздохнул Джереми. – Они даже не сражались, даже не попытались уйти… как я. А надо было бы взять и…

Палач-лекарь оборвал его тираду раздраженным взмахом руки:

– Не мельтешите, юнга. И никогда не делайте поспешных выводов. Вам ясно?

– Ясно, сэр! – юный Смит поспешно вытянулся и замолк, не мешая своему командиру рассуждать вслух.

– Контракт все офицеры, не говоря уже о матросах, подписывали конкретно с капитаном, – промолвил себе под нос кондотьер. – И, если капитан мертв… тут образуется казус, который возможно использовать без ущерба для чести, тем более Россия – отнюдь не враждебное Англии государство, по крайней мере, таковой была.

– Не враждебное? – не выдержав, осмелился вставить слово Заполошный Лес. – Русские напали на нас! Заманили в ловушку, натравили дракона, погубив многих. Мало того – захватили корабль!

– Это все частности, – Фогерти задумчиво отмахнулся. – На большую политику они влияют редко, почти никогда.

– А… а… а при чем тут большая политика, сэр? – открыл рот удивленный юнга.

Поправив шпагу, кондотьер покровительственно улыбнулся:

– А все дело в том, мой юный друг, под каким углом рассмотрит сей поступок парламент… а также господин королевский прокурор и лорд-хранитель большой королевской печати.

– Какой поступок, сэр?

– Господи, какой же вы непонятливый, юнга! – Джеймс скривился и нехотя пояснил: – Переход англичан на русскую службу – вот в чем казус. Если б наши страны воевали, это однозначно можно было бы расценить как прямое предательство, однако в сложившееся ситуации суть дела представляется мне кардинально иной.

Матросы непонимающе переглянулись:

– Что вы сказали, сэр?

– Думать надо – вот что! – раздраженно бросил Фогерти. – Сначала думать – а потом действовать. А что нам нужно для того, чтобы думать, друзья мои?

– Что?

– Информация! Как можно больше информации, вот что! – кондотьер азартно ухватился за шпагу. – Юнга! Брысь на дерево! Глянь, где русские?

– Они недалеко, сэр, – зависнув на раскидистой ветке, оглянулся Джереми. – Как я и говорил – возводят форт.

– Форт! – Джеймс презрительно скривился. – Хорошо, не город. Посчитайте, сколько там русских, Смит.

– Да, сэр.

Копошащихся с бревнами русских Джереми насчитал около десятка, о чем тут же и доложил, свесившись вниз.

– Там не только русские, там еще и дикари, сэр. Заготавливают бревна, ходят по всему лесу.

– Та-ак, – задумался Фогерти. – Думаю, к «Святой Анне» нам здесь незаметно не подобраться. Придется идти в обход… Смит! Посмотрите, что там левее?

– Там… похоже, что болото, сэр. Потом заросли, ближе к морю – какая-то большая поляна и снова заросли.

– А болото обойти можно, не видно?

– Если только зарослями, сэр.

– Зарослями так зарослями, – кондотьер махнул рукой. – Давайте вниз, Смит.

Заросли оказались довольно густыми, местами – колючими, путники оборвали одежду, исцарапали руки и лица в кровь, и были весьма рады выбраться наконец на большую поляну, тянувшуюся по краю болота до самого леса – весьма высокого и густого.

– Ясень, липы, рябина, – снова вспоминая родной дом, радостно приговаривал Джереми. – А вон там, смотрите-ка, тис! Все как у нас.

– Только у нас не растут ни лиственницы, ни кедры, – вздохнул идущий позади юнги Заполошный Лес. – И пальм таких нету, и таких несуразно огромных папоротников… и такой жары тоже нет.

– Ну, жара-то бывает, Лесли!

– Жара-то бывает, но такого зноя и духоты – нет.

Внезапно навалившаяся жара – проникающе-влажная, липкая, изнуряющая – стояла уже третий день, с тех пор, как затих приносивший морскую прохладу ветер.

– Ой, смотрите-ка, речка! – с размаху ступив ногой в воду, Джереми обрадованно вскрикнул.

– Тихо ты! – выругался долговязый Фил. – Мало ли кто тут ходит?

– Да они там все, – юнга махнул рукой и догнал ушедшего правей кондотьера.

– Там речка, сэр. Может быть, искупаться, сэр? Смыть пот и все такое…

– Речка? – подумав, Фогерти согласно кивнул. – Хорошо, выкупаемся. Только быстро.

Вытекающая из болота река с железистой коричневатой водою оказалась неширокой и неглубокой – по пояс – с каменистым дном и галечным пляжем на излучине.

– А камни-то горячие, ай! – смешно поджав ногу, Джереми, подняв тучу брызг, упал в воду и радостно засмеялся. – Ах, хорошо!

Последовавшие его примеру моряки тоже оказались вполне довольны, даже вечно подозрительный лекарь-палач и тот весело скалил зубы. Еще бы – после такой-то жары да в реку! Не хотелось и вылезать.

Юный Смит совсем расшалился – брызгался, хохотал, показывая на противоположный, заросший густыми кустами и папоротниками берег:

– Ой, смотрите – бобры! А вон – зайцы… целая стая!

Фогерти повернул голову и замер: зайцы ему категорически не понравились. И не особо-то они походили на зайцев… нет, походили, конечно, но, если смотреть издалека и не слишком пристально вглядываться. Ростом около двух с половиной футов существа, прыгающие на задних лапах, с кожей, как у ящерицы или лягушки, и вытянутой мордой, усеянной неприятно острыми зубами, показались лекарю довольно опасными. А ну, как накинутся всей стаей? Трудновато будет отбиться… хотя особенной храбростью «зайцы», судя по всему, вовсе не отличались – купальщики их явно спугнули. И тем не менее…

– Ну, хватит, – распорядился Фогерти. – На обратном пути выкупаемся еще.

– И все-таки хорошо здесь! – улыбаясь во весь рот, Джереми натягивал робу… и вдруг замер, взглянув на поляну, огибавшую болото широкой зеленой дугою. – Та-ам… та-ам…

– Что еще там такое, юнга? – кондотьер обернулся… и тоже застыл, положив руку на шпагу и лихорадочно соображая, что делать.

Долговязый Фил Джонс потянулся к палашу, Заполошный Лес хотел было закричать, да вовремя захлопнул себе рот ладонью.

На поляне, ярдах в десяти-пятнадцати от купальщиков, неспешно прохаживались чудовищные существа, кои раньше не могли бы привидеться морякам даже в самых страшных кошмарах! А нынче-то матросы уже подобных тварюшек видали. Три огромных чудища, размерами с небольшое каботажное судно (высотой ярдов пять и около десятка ярдов длиною), чем-то походили на ящериц, правда покатые спины их усеивали большие острые шипы, а мощный хвост заканчивался массивным утолщением – палицей. Приплюснутая голова чем-то напоминала змеиную, только гораздо большую, и с такими же шипами на шее, как и по всей спине.

– Вот это страхолюдина! – в ужасе прошептал Заполошный Лес. – Такую и из пушки не взять.

– А они траву жуют, – Джереми неожиданно для себя улыбнулся. – Словно коровы. Ишь, как сопят.

– Не хотел бы я иметь такую коровушку, – прошептал долговязый Фил Джонс. – Ка-ак двинет хвостищем – одно мокрое место останется. Ох, Господи Иисусе! Грехи наши тяжкие…

– Ой!!!

Вдруг обернувшись, в страхе закричал Заполошный Лес:

– Спасайтесь все, спасайтесь!

Он первым же и заметался, не зная, куда бежать – на поляне паслись шипастые чудовища, и еще два таких же лезли из зарослей, по реке. Одно – огромное, второе – поменьше, с небольшой амбар или земельную контору в Плимуте.

Фогерти бросился к кустам, следом за ним и Фил – Лесли же не успел, оказавшись меж двух устрашающих монстров, и теперь лишь молился:

– Господи, пронеси! Не оставь защитою, Пресвятая Дева! Всю свою долю церкви Святого Духа пожертвую…

Громко сопя и истекая речной водою, чудовища прошли мимо, не обратив на матроса никакого внимания.

– Нет, нет, все не пожертвую… половину…

– Эй, Смит, где ты там? – закричал из кустов кондотьер.

А юнга стоял ни жив ни мертв, не в силах пошевелиться от страха! Один из ужасных ящеров, тот, что поменьше – с амбар! – вдруг подошел к пареньку, принюхался, с шумом что-то прозудел и, наклонив морду, лизнул бедолагу в лицо длинным шершавым языком.

– Ай! – громко промолвил Джереми. – Не ешь меня, уважаемое чудовище. Прошу же тебя, не надо.

Ящер же, вместо того чтоб откусить парню голову, снова лизнул его, а затем несильно боднул… так, что юнга уселся на камни.

В этот момент то чудище, что было побольше, повернулось всем телом и что-то недовольно проблеяло, как блеют овцы, только куда басовитее и страшнее.

Проблеяв в ответ, ужасный лизун бросил Джереми и покорно зашагал вслед за зовущим. Оба зверя вышли на поляну, присоединясь к уже пасущимся там монстрам и громко заурчали.

– Святая Катерина! – крестясь, протянул Джереми. – Чуть копчик себе не расшиб. Вот ведь с-скотина!

– А ты зверю понравился, юнга, – выбравшись из кустов, Фогерти засмеялся. – Оно поиграть с тобой хотело. Экий теленок!

– От его игр едва спину не сломал, – почесывая поясницу, скривился юнга. – Хорошо хоть травоядным оказался, не злым.

– Он-то не злой… – глядя куда-то вдаль, деревянным голосом произнес долговязый Фил. – А вон те – определенно злые!

За речкой, над верхушками кустов маячили две головы, чем-то похожие на крокодильи, только куда массивнее, уродливее и, как казалось даже издалека, злее. Из пастей чудовищ крупными пенными каплями стекала слюна, красноватые глаза плотоядно посматривали на безмятежно пасущихся шипастых «коровок».

– Похоже, не по наши души пришли, – прошептал Фогерти. – А ну, давайте-ка, парни, по-тихому… кустами…

Опытный колдун Енко Малныче вел своих учеников окраинами предполагаемого селения, примерно себе представляя, где будут поля, где – места для купания или для рыбной ловли, и где – охотничьи угодья. Впрочем, многоягодный – с черникой-ежевикой-морошкою – лес, располагавшийся невдалеке от болота, ему тоже понравился.

– Хороший лесок, ягод много. Однако – далеко. Тратить ли на него обереги? А посмотреть! Коли на все главное силы оберегов хватит, так и сюда вернуться можно.

Так вот, рассудив сам с собой и сам с собой посоветовавшись, Енко и принял решение, решив в первую очередь обезопасить селение со стороны дальнего болота и тянувшейся сразу за ним густой и непроходимой чащи.

– Непроходимая-то она, да… Но для кого как.

Пробираться пришлось с трудом – урочищами, буреломами, колючими зарослями. Да еще нужно было не просто идти, а внимательно посматривать по сторонам, подбирать удобное для оберега место. Хорошо хоть к жаре колдовской народ был привычен, да здесь, в чаще, было не так уж и знойно.

– Вот хорошее место! – вскрикнув, показала рукой Сертако. – Вон тот дуб – осанистый, высокий.

– Не пойдет, – Енко Малныче скривил тонкие губы. – Все хорошо, да слишком уж приметен. А вдруг колдун какой торить дорогу будет? К дубу этому и направится первым делом.

– А если в орешнике, господин? – кивнув влево, предложил Нойко. – Вон какие заросли. Глухо! Еще и шиповник тут.

Колдун внимательно присмотрелся и кивнул:

– А вот это, пожалуй, то, что надо.

Втроем они пригнули ветки, ловко связанные Сертако переплетенной и заговоренной травою. Потом все долго молились местным богам, в первую очередь – великому и грозному Нгерму, но и Хозяина Священной Березы тоже не забыли.

Окончив моление, Енко Малныче осторожно вытащил из заплечной сумы загодя припасенный круг, вырезанный из кожи волчатника с тисненной на нем руной вечной жизни, благоговейно положил его в получившуюся из связанных веток орешника колыбель и, не оборачиваясь, требовательно протянул руку Ясавэю.

Северный охотник благоговейно вложил в колдовскую длань недавно умерщвленную ящерицу, маленькую и зеленую, и Енко, крепко зажав ее в кулаке, выдавил на оберег кровь, одновременно читая древнее, как весь этот мир, заклятье.

Драконий заговор, – догадался Нойко. Ящерицына кровь – как раз на дракона, они же тоже – ящеры. Однако лишь наполовину, а на другую половину – птицы – именно так сказано в древних преданиях. Ага! Вот зачем господин еще вчера велел наловить куропаток!

– Делай! – неожиданно обернувшись, кивнул подростку.

Дрянная Рука, безмерно гордый оказанным ему доверием, лично открутил куропатке голову, оросив кровью пышущий жаром и жаждою оберег.

– Птицы-люди, люди-птицы, птицы-драконы, ящеры-драконы… кровь на кровь, язык на язык…

Нойко завистливо вздохнул: его господин и учитель, почтеннейший колдун Енко Малныче, не имевший никакой степени посвящения, читал древнее заклятье столь быстро, что парнишка едва успевал разбирать слова, и ни разу не сбился. Все правильно: древние заклинания быстро надо читать, чтоб не ушла в пустые слова колдовская сила. Но если ошибешься… Подросток зябко передернул плечами, представляя, какая могучая сила могла обрушиться на незадачливого колдуна в случае ошибки. Разорвала бы на мелкие куски! Или расплющила бы, как, бывает, глупые дети, играя, плющат камнями лягух. Да уж, затрещали бы косточки!

Слава великим богам, на этот раз все прошло благополучно – и авторитет учителя взлетел у присутствовавших при сем учениках на невиданную высоту… хоть и без того не был малым.

– Вот так колдовство, вот так заклятье! – подхалимским голоском произнес Нойко. – Теперь не один дракон к селенью не сунется.

– Сунется, – молодой колдун отозвался, не повернув головы, тихо, едва слышно. – Не здесь, с другой стороны обойти могут.

– Надо и там оберег ставить!

– Надо… Но еще нужна – кровь дракона. Тогда уж – наверняка. Ящерицыной-то крови надолго не хватит. Три лета пройдет – и все делай заново.

– Учитель! – вдруг оживился Ясавэй. – Я как-то плохо запомнил заклинание. Ты сможешь мне его потом повторить?

– Научу, так и быть.

Енко отозвался со всегдашней своей насмешливостью, но видно было, драконий заговор дался ему непросто – черты лица колдуна заострились, словно во время тяжкой болезни, по лбу и щекам стекал пот.

– Хотя не такое уж это простое дело, парни. Ладно, что зря болтать? Пошли, у нас еще много дел. Завтра поутру не забудьте оставить «сигналки», надеюсь, это не будет для вас слишком уж сложным.

«Сигналками» в колдовском просторечье обзывались самые простенькие амулеты, впитывающие порчу. Заговаривались они легко и быстро – на зарю, росу и четыре поклона, делались из трав, веток и листьев. Силы большой не имели, так не для того и ставились – однако, если кто-то бы вдруг попытался навести порчу на землю или на жилище, амулеты мгновенно вяли и плесневели. Правда, это нужно было еще вовремя заметить – для того и существовал малый колдовской обход. Вот только в новом селении делать его пока было некому.

Подходя к строящемуся поселку, колдун и его спутники встретили на пути двух девушек: белую, хорошо знакомую им, Ус-нэ и тоненькую ясноглазую Хлейко.

– Девицы-красавицы, ох! – забежав вперед, Нойко проворно поклонился. – И кудай-то вы дороженьку-путь держите?

– Не дороженьку-путь, а путь-дороженьку, – с усмешкой поправила Устинья. – За ягодами пошли, там, в лесу, говорят, много.

– Что ж вы одни-то, одна – без мужа, другая – без возлюбленного?

– Так мужья все при деле нынче, а мы вот отдохнем малость.

– Все равно. Места для вас незнаемые, одним-то нехорошо.

Ус-нэ отмахнулась:

– Да есть у нас защитники – Кольша Огнев да Семка Короедов, казаки наши, с аркебузами догоняют. Напросились, чего уж. И супруг мой тут охотится, рядом. Так что не пропадем!

– Ну, тогда удачи!

Помахав девам рукой, Дрянная Рука бросился догонять своих. Что и говорить – дел-то еще было много, и очень важных. А не то запросто бы сбегал с девчонками в лес, уж не отвязались бы!

К темневшему верстах в двух лесу девушки пошли краем болота, густо поросшего густым камышом и высокой осокою, а ближе к лугу – и кустами красной и черной смородины. Особо не торопились, дожидались казаков, да и смородины было – тьма. Ее и брали – ягоды все попадались крупные, вкусные, аж скулы сводило.

– Ой ты, злой мороз, мороз-батюшко… – наевшись ягод, завела Устинья песню. – Не морозь мово суженого, не морозь…

Потом, в свою очередь, и Хлейко что-то запела – только куда более ритмичное, быстрое.

– Под эту песнь у нас молодежь хороводы водит, – кончив петь, пояснила девушка. – На празднике в честь светлого и веселого бога Хоронко-ерва.

Про бога Устинья не поняла – язык здешних сир-тя отличался от того, какой она знала, да и знала-то так себе – разговор поддержать, поблагодарить, позвать куда-то. Не шибко-то и учили острожные полоняницы-девы, даже Митаюки, уж на что, казалось бы, добрая, а и та с русскими предпочитала по-русски же и разговаривать, словно бы родной своей речи стеснялась… А, может, и не стеснялась? Может, просто не хотела, чтоб чужие язык сир-тя ведали? Кто ее, Митаюку, знает, хоть и помогала она всем и для всех была добрая.

Нарвав смородины, девушки отправились к лесу, за ежевикой и черникою. Шли краем болота, из которого вытекал ручей, превращаясь в небольшую речку. Неподалеку, за густым кустарником и рябиной, виднелся большой луг с высокой зеленой травою, на котором были заметны стога… Какие-то странноватые – с шипами.

– Господи, – Устинья сразу же насторожилась. – Это кто же эти стога метал?

– О, великие боги! – присмотревшись, прошептала Хлейко. – Это вовсе не стога, это – шипоносы!

– Кто-кто?

– Шипоносы. Мы их так зовем… они, хоть с виду и страшные, но не злые совсем, травоядные.

– Ничего не понимаю. Вот эти стога – травоядные?

Третий день уже стояло безветрие, как вдруг росшие за лугом высокие кусты шатнулись, заколыхались ветвями… и в обход зеленого, с шипоносами, луга взметнулись, поскакали на задних могучих лапах драконы! Серовато-зеленые, с черной полосой по хребтине, от небольшого, на черепе, гребня и до кончика хвоста, с недоразвитыми – как и у всех прочих хищных драконов – передними лапками, попой лошадиной, мордою с огромной пастью, усеянной острыми зубами! Величиной чудища были с избу, а прыгали быстро и ловко, не то что не особенно поворотливый огромный двуног!

– Давай-ка в болото, подруга! – первой сообразила Ус-нэ. – Там, в смородине, спрячемся, да молиться будем – может, не найдут нас чудовища, проскочат?

Девы так и сделали, бросились поскорее обратно к смородиновым кустам, упали, царапаясь об колючие ветки, затаились.

– Господи, пронеси!

Выскочив к болотине, драконы озадаченно застыли, принюхиваясь и помахивая хвостами, словно игривая, вышедшая помышковать кошка. Немного постояв, оба ящера пригнули шеи, опустив безобразные морды к самой земле, так, что смрадное дыхание чудовищ обдало дев, вылетев, словно из давно не чищенной выгребной ямы. Твари плотоядно сопели, желтые, не мигающие, как у змей, глаза их, казалось, прожигали насквозь.

– Господи…

Устинья чуть шевельнула рукой… случившаяся рядом сухая веточка едва слышно переломилась… С шумом раздув ноздри, драконы тут же насторожились, переглянулись, словно поддавшиеся азарту охотники – так они и были сейчас охотниками, а несчастные девушки – дичью!

Сверкнув глазищами, звери неожиданно разошлись в стороны… потом, угрожающе шипя, стали подбираться к кустарнику с двух сторон, явно почуяв добычу. Уж точно не смородиной собирались полакомиться!

– Сожрут девчонок, – тревожно прошептал Фогерти. – И потом за нас примутся. Вряд ли мы тогда успеем далеко убежать. Лапы у них мощные – догонят.

Джереми испуганно облизал пересохшие губы:

– Так, может, здесь остаться? До ночи. А потом, в темноте…

– Полагаю, в темноте эти твари видят куда лучше тебя, – усмехнулся долговязый Фил.

Один лишь Заполошный Лес ничего не сказал – он все время молился.

Что и сказать, положение у англичан оказалось патовое: от грозных чудовищ они едва-едва успели укрыться в чахлой рябиновой рощице, просматриваемой насквозь. Не выйти, не убежать, не пошевельнуться даже – драконы их тотчас же обнаружили бы! Оставалось одно – ждать, когда твари насытятся.

– Неужели им этих двух упитанных девок не хватит? – перестав молиться, слезно спросил Лесли.

Мальчишка вздохнул:

– Не такие уж они и упитанные. И вообще – мне так их жалко.

– Себя лучше пожалей, юнга! Да скоро мы все отправимся прямиком чудищам в пасть!

– Однако! – неожиданно рассмеялся Фогерти. – Никогда еще не приходилось быть чьим-то ужином!

– Мне тоже не приходилось, сэр.

– Тсс, юнга! Молчите… И вы не скрипите так громко зубами, Лесли!

– Я… я не могу, сэр!

– Что вы там не можете?

– Я просто боюсь чихнуть.

– Что?! – Фогерти округлил лаза. – Нет, нет, только не это!

Матрос все же не выдержал, чихнул, правда, не очень-то громко, но чудища – это было хорошо видно – услышали, одно их них осталось сторожить жертв у болота, другое же повернулось к рябиннику, до которого твари было в буквальном смысле слова разок шагнуть… ну – два, не важно.

– А-а-ай… – застонал Заполошный Лес. – Оно на меня смотрит… облизывается…

– А пахнет-то… тьфу!

Юнгу неожиданно вытошнило, да и сам Фогерти был недалек от этого – уж больно омерзительно чудовище пахло.

Впрочем, кривить носы долго не пришлось – сверкнув глазами, дракон массивной башкой развел рябиновые ветки и клацнул пастью, едва не откусив голову юнге.

– А-а-а-а!!! – закричав, долговязый Фил Джонс выскочил из кустов и бросился куда глядели глаза, надеясь на свои длинные ноги и на Господа Бога.

Но, видать, бедолага был плохим прихожанином – Господь ему не внял, и гнусная тварь, догнав матроса в три прыжка, сбила его с ног могучим ударом башки, а затем в один миг растерзала зубищами, так, что Фил и вскрикнуть не успел – только кровавые ошметки кругом полетели.

Быстро управившись с добычей, дракон поднял вверх окровавленную морду и, заревел, помчался обратно.

– А вот теперь – бежим! – жестко приказал Джеймс. – Ну! Рванули зигзагами, живо!

Второй дракон тоже взревел и, слышно было, клацнул пастью… да вот только, похоже, никого не схватил – послышался визг, и девушки, выскочив из смородины, со всех ног бросились к лесу…

Как раз вовремя! Все беглецы встретились на опушке, правда, друг на друга не особо смотрели – некогда было: оба чудовища, плотоядно урча, неслись сзади, приминая хвостами кусты. Оставалось только гадать – кого первого схватят? Да, наверное – всех…

– Туда! – увернувшись от клацнувшей прямо над головой пасти, Фогерти махнул рукой влево, на большую поляну, где тоже паслись чудовища, ничуть не менее страхолюдные, чем те, что сейчас неслись следом за беглецами!

Одна и бегущих девушек – светлокожая, в оленьих штанах и кухлянке – споткнулась… и оказавшийся рядом Джеймс, рывком подняв ее на ноги, заорал:

– За мной беги, живо-о!

Навряд ли дева понимала по-английски, но интонацию уловила… да трудно тут было не уловить!

Вторую беглянку – смугленькую – на бегу схватил за руку юный Смит, дернул, увлекая за собой на луг.

Откуда-то сбоку дуплетом грянули выстрелы, заставив чудовищ замешкаться на пару секунд… чего беглецам вполне хватило для того, чтобы, перемахнув заросли кипрея, оказаться среди шипастых чудовищ. Левиафаны не прореагировали на людишек никак, а вот что касаемо зубастых драконов…

Увлекшись погоней, хищные ящеры заигрались, угодив туда, где им никак оказываться не следовало бы, тем более – вдвоем, а не стаей.

Бумм!!!

Первый же удар могучего, увенчанного шипастой палицею хвоста угодил замешкавшемуся дракону в голову, раскроив череп. Тварь даже не пикнула – лишь нелепо забила маленькими передними лапками да, словно оглоушенная свиноматка, боком повалилась в траву.

Второй хищник оказался куда агрессивнее и, верно, глупее первого. Рассвирепев от удара в бок, он глухо зарычал и в ярости вцепился первому попавшемуся «амбару» в основанье хвоста, выбрав место между шипами… Травоядный ящер тут же приподнял хвост, острые шипы, клацнув, сомкнулись… и отрезанная, словно ножницами, уродливая голова дракона, грохнулась прямо под ноги беглецам.

Оставшись без головы, тварь еще пробежала шагов с полсотни, истекая кровью, словно только что обезглавленная курица, напоследок дернулась, и завалилась в болото.

– Богоматерь-Дева… – под кустом дрока дрожала обнимаемая кондотьером Устинья. – Господи, господи… Неужели все?

Рядом притулились к сломанной рябинке трое – юный Джереми Смит, Заполошный Лес и Хлейко. Вся троица отчаянно стучала зубами и молилась – юнга с матросом – своему богу, смугленькая дева – своим.

Из лесу уже бежали к ним всполошенные выстрелами и ужасным ревом люди – казаки во главе с атаманом, местные поселенцы, даже колдун Енко Малныче с вечными своими спутниками-ученичками.

Первыми, с дымящимися аркебузами в руках, на лугу появились Кольша Огнев да Короедов Семка, а за ним уж и все остальные.

Фогерти вскочил было, намереваясь поспешно скрыться, да со стоном уселся обратно – не заметил даже, как на бегу подвернул ногу. Джереми и Заполошный Лес никуда бежать и не собирались, тут же подбежавшим ватажникам и сдались, со страхом косясь на мертвых драконов.

Пасущиеся лугу травоядные «амбары» нехорошо посматривали на людей, шипели и помахивали шипастыми хвостами.

– Надо уходить! – встрепенулась Ватане. – Они сейчас бросятся! Шипоносы очень не любят, когда кто-то вторгается в их места.

Атаман кое-что понял и, махнув рукой, приказал всем уходить. Сам же покинул поляну последним, да, пробираясь через рябинник, приговаривал, поглаживая шрам:

– Их места – ну, надо же! Не луг, а какое-то пастбище драконов. Вот так выстроили селение, да!

– Не грусти, друг! – обернулся колдун Енко. – Нынче я обереги на драконьей крови заговорю – ни одна тварь не сунется.

Глава 9

Встреча

Лето 1585 г. П-ов Ямал

Енко Малныче сделал, как обещал – заговорил обереги на крови дракона, благо этого добра нынче появилось в избытке. Колдуну деятельно помогали ученики, на этот раз особенно выделялся обычно молчаливый Ясавэй – парень все дотошно выспрашивал, и видно было, старался запомнить накрепко, в отличие от юного пустозвона Нойко, уж за этим-то нужен был глаз да глаз! Вот и сейчас мальчишка все норовил куда-то залезть – то за малиной, то нарвать вкусных орехов. Правда, нарвав, щедро угощал всех своих сотоварищей, Дрянная Рука вовсе не был жадиной, а вот разгильдяем – изрядным.

– Ну, где он там запропал, нуер бесхвостый? – остановившись возле подходящего для оберега урочища, досадливо промолвил колдун.

Ясавэй тут же вскинул голову:

– Я пойду, поищу!

– Да не надо, – отмахнулся колдун. – Вон он уже несется.

Выскочивший на тропинку из зарослей папоротника и ракиты Нойко казался чем-то сильно взволнованным, глаза его нездорово блестели, руки чуть подрагивали, словно в предвкушении сообщения чего-то важного… А ведь, действительно – важного.

– Господин! Там… там… Там люди! Дюжина человек, из них трое детей и четверо женщин, остальные – воины. Все молодые парни, примерно как вот Ясавэй.

– Воины? – Енко Малныче удивленно вскинул левую бровь. – То-то я и смотрю – подорожниковые обереги дрожат.

Простенькие обереги из подорожника обычно заговаривались на соку волчьих ягод или даже на старой бражке (нынче Енко предпочел – на новой), и настораживались против разного рода бродяг, особой враждебности не питавших. Просто уводили в сторону, к болотам… а там уж сделали бы свое дело и зубастые драконы, и болотные змеи, и волчатники, наконец – эти агрессивные, похожие на зубастую, ростом с доброго быка, курицу, где-то только не водились!

Пока еще оберегов не было, их только еще ставили, вот бродяги и воспользовались. Колдун ухмыльнулся – сейчас их, по мозгам!

– Они там, в орешнике, – Нойко показал рукой. – Меня увидели, пали на колени, да так и стоят.

– От твоего вида на колени упали? – расхохотался Енко. – Интересно, это с чего же такое почтение? Не думаю, чтоб они почуяли в тебе ученика чародея.

– Так на мне же вон! – мальчишка с гордостью погладил прицепленную к поясу саблю, подарок Семки Короеда, и, выпятив украшенную небольшой золотой бляхой грудь, добавил, отбросив ложную скромность: – Да и вообще, я очень рослый и основательный!

– Это ты-то рослый? – хмыкнул в кулак Ясавэй. – Ой, врешь ты все, парень.

– Не верите? Так пошлите же скорей, покажу.

В орешнике и впрямь оказались люди – в этом Нойко не обманул: изможденные женщины, тощие полуголые дети, какие-то оборванцы с копьями… При виде колдуна и его спутников бродяги разом упали ниц, выказывая тем все свое почтение, после чего один из них – со странным остроконечным шлемом на голове, поднялся на ноги, и, отвесив глубокий поклон, умоляюще сложил на груди руки:

– Прошу вас, не гоните мне, великие белые господа!

– Да мы пока и не гоним, – Енко Малныче пожал плечами и задумчиво почесал бородку. – Что – господа, это вы не ошиблись, а вот почему – белые?

– Племя лесных охотников, обитающее по краю болот, видело здесь белых людей… могучих победителей драконов! Они также видели, как строят хижины… Вот мы и пришли проситься – может, и нам будет дозволено здесь поселиться?

– А что же с охотниками не остались? – влез в разговор Дрянная Рука.

– Они кочуют, совсем как дикари менквы, – воин высказался с некоторой долей презрения. – Мы так не можем.

– Так откуда вы взялись-то?!

– Мы из рода болотного шипоноса, он наш покровитель и священный брат… – воин поправил шлем и вздохнул. – Увы, ничем нынче не помогший. Давние и коварные враги, племя нуеров, что живет в верховьях широкой реки Ямтанг, внезапно напало на наши селения… Мы отбивались, этот шлем я сбил с головы их вождя – мелкого кривоногого старикашки!

Воин горделиво приосанился, но тут де опять сник и жалобно попросил:

– Так дозволите поставить хижину? Мы – последние из болотных шипоносов. Все, больше нет. Нуеры убили всех!

– О том будете говорить с вождем, – послушав мысли беженцев, колдун кивнул на Нойко. – Ступайте за моим учеником, он приведет нас, куда надо.

– О, да, конечно! – парнишка не сводил алчных глаз со шлема. – Конечно же приведу!

Атаман Иван Егоров и давний друг его и боевой товарищ, бугаинушко Михейко Ослоп, совещались на пригорке под липами, глядя, как местные «ясачные сир-тя», сделав носилки из жердей и веток, деловито таскают с луга мясо поверженных драконов, пользуясь тем, что потревоженные травоядные шипохвосты отправились к разливу ручья, на водопой. Работой деятельно руководила черноглазая осанистая Ватане: велела вырыть для хранения мяса яму, покрикивала, указывала, да и сам таскала носилки в паре с хрупкой на вид Хлейко, уже оклемавшейся от встречи с зубастым хищником.

– Нет, ну ты глянь только на эту деву! – восхищенно присвистнул Михей. – Истинная боярыня!

– Или купчиха, – Иван добродушно прищурился. – Знавал я как-то одну купчиху на Тимофеевском рядке близ Владимира. Уж такая, скажу я тебе… Не забалуешь!

– У этой то же не забалуешь, – хмыкнул здоровяк. – Так ты не шутил, когда про ветер сказывал?

– Да нет, – атаман погладил пальцами шрам. – Какие уж тут шутки. Всем казакам молиться велю, и Маюни пусть в бубен свой колотит, и друг наш Енко Малныче чародейство свое в дело пустит! Ветер нужен, Михей! Как без ветра?

– Нужен, – согласно кивнул Ослоп. – Так, может, одними молитвами обойдемся? Ну его, чародейство это поганое, к ляду!

Егоров сурово сдвинул брови и покачал головой:

– Нету ж, брате. Пущай все стараются!

– Как скажешь, – бугаинушко махнул рукой и, отвернувшись, заморгал, внимательно всматриваясь в сторону леса. – Кто-то, интересно, пожаловал к нам?

– Что?

Атаман повернул голову… и всплеснул руками:

– Глазам своим не верю! Что это на голове-то у первого? Неужто шишак?

– Так он самый и есть. А парень тот – знакомый наш колдуненок Нойко.

– Интере-есно… где он шишак-то взял?

Высокий, с конусообразной тульей и металлическими, покрытыми затейливой чеканкой, наушниками, шлем еще имел широкую пластину на затылке, и козырек, и наносье в виде блестящей широкой стрелки – Нойко нынче было чем пофорсить! Тем более что шлем пришелся впору… ну, почти… а подшлемник вполне заменила густая шевелюра.

Ах, славно как! Особенно – в паре с недавно подаренной саблей! Еще б и самострел на плечо… Эх. Жаль, никто из Хойнеярга не видит!

Юный ученик колдуна специально прошел через селение, хотя к огромной лодке белых вел куда более прямой путь – через рябиновую рощу и россыпь серых камней. Но ведь почти все ватажники нынче помогают в селении, и кроме бледнокожих морских людей – так Нойко именовал англичан – никто шлема его не увидит! Зря, что ли, зной терпел, пот глотал? Да и не легок шлем, не кожаная шапка.

– Эй, эй, Нойко!

Атаман с Михеем кричали наперебой, да парнишка услышал не сразу – все на девок посматривал, что мясо носили, хорохорился, саблей поигрывал.

– Да чтоб тебя, Аника-воин! – выругался Егоров. – Кинуть в него чем-нибудь, что ль?

Здоровяк улыбнулся:

– Не надо кидать, друже атамане. Не ровен час, пришибешь. Да вон он уже и оглянулся. Эй, парень! Давай-ка сюда-а-а!

Нойко махнул рукой своему спутнику, побежал к ватажникам, бережно придерживая рукою ножны.

Прибежав, поклонился, сняв шлем:

– Здрав будь, вождь великий. Почто звал?

– Ишь, как наловчился по-русски-то шпарить! – уважительно прищурился атаман. – Это кто с тобой?

– Это? Бродяг лесных вожак, зовут Керган-та. Род его враги разорили, так он под твою руку просится.

– Просится – примем. Может быть. Скажи-ка, вьюнош, шлем-то у тебя такой красивый откуда?

– Так он и подарил.

Керган-ка бросился на колени и что-то завопил.

– Я ж и говорю, – подбоченился Дрянная Рука. – Просится! Господин мой, великий чародей Енко Малныче, всех этих бродяг проверил, мысли прочитал, да не нашел зла. Вернее, нашел, но не к нам… А шлем этот, Керган-та рассказывал, он в бою взял с одного кривоногого старикашки.

– С кривоногого? – ахнули казаки. – Старикашки? А ну-ка, поднимайся, садись, парень. Нойко – перетолмачивай.

– Значит, Ямтанг, говоришь? – внимательно выслушав лесного бродягу, тихо повторил атаман.

– Ямтанг, да, большая река, в море впадает. Много больших городов там, да, и «нуеры» и «двуноги»… а теперь и белые. Они и помогли «нуерам» «двуногов» победить, одни б «нуеры» нипочем не справились.

– Нуеры, двуноги, – покачал головой Михей. – Ты понимаешь что-нибудь, атамане, что этот чертов бродяга нам говорит?

– Не все понимаю, – Иван потрогал шрам. – Но где казаки наши, теперь знаю точно – на реке Ямтанг.

– Знать бы еще, где та река.

– Найдем. Проводники у нас ныне имеются… Нойко!

– Да, господа мои? – изогнулся в почтительном полупоклоне мальчишка.

– Черта этого лесного к старосте отведи, пусть она и решает, где им там жить. Скажи, мы не против. Ну, чего встал-то?.. Ах, шлем… Шлем пусть у нас пока будет. Потом заберешь, попозже.

Атаман взял в руки шишак и скосил глаза на приятеля:

– Что скажешь, Михейко?

– Из Чинги-Туры шлем сей, – приглядевшись, уверенно молвил Ослоп. – Из молодых кто-то его прибрал – басен: чеканка вон, серебришко – а железо плохое, тонкое.

– Да-а, – Иван грустно нахмурился. – Знать бы, что стало с тем казаком… Эх, ветер бы, ветер!

– Так, может, на веслах?

– С ветром-то да на судне добром втрое, впятеро больше пройдем, чем на веслах.

– То так, атамане.

– Сегодня же молебен устроим. Эх, жаль, ни отца Амвросия с нами нет, ни Афони!

Маюни вернулся с охоты не особо веселым – выставленные колдуном Енко Малныче обереги отогнали дичь, и хвалиться-то особенно было ничем, разве что белками – мех у сир-тя ценился куда выше золота. Но то ведь у сир-тя, а не у лесного народа.

Тем не менее Ус-нэ встретила мужа радостно, усадила к разложенному у наскоро поставленного чума костру, разула:

– Сейчас, милый мой, вечерять будем.

– Нет, ясноглазая моя, – доставая из заплечной сумы добычу, мягко улыбнулся остяк. – Позже будем ужинать, да. Сейчас атаман всех, кто слово тайное для богов знает, к себе созывает, да и вообще – всех.

– Зачем? – девушка удивилась, про зов атамана ей еще никто не сказал, может быть, потому что временный чум супруги разбили поодаль ото всех, наособицу… как давно уже привыкли.

– Как зачем, люба моя? – Маюни ласково погладил бубен. – Ветер нужен! Сильно-сильно да…

– Ветер? – спрятав улыбку, Ус-нэ посмотрела на мужа. – Всего-то?

Отойдя в сторону, девушка прикрыла глаза, что-то кому-то шепнула… Качнулись на деревьях ветки. Побежали по небу облака. Плеснули о камни гонимые вдруг налетевшим ветерком волны.

Фогерти и Заполошный Лес, как и все прочие оставшиеся в живых члены команды «Святой Анна», пошли на сотрудничество с русскими без всяких угрызений совести. Да и не с чего было испытывать подобные чувства – капитан и хозяин судна, бедолага Джон Спенсер Бишоп, погиб ужасной смертью, так что юридически моряки были на данный момент свободны от всех обязательств. А что влиятельный русский барон, сэр Иван Джегорофф, взял корабль в качестве трофея – так это во всех морях случалось довольно часто, и тогда новые хозяева обычно предлагали экипажам перейти на их службу, как поступил и барон. Отказываться было бы самоубийственно глупо – это хорошо понимали все, даже юный Смит, с которым тоже был заключен договор, что вызвало у мальчишки приступ бурной радости – покойный Бишоп использовал юнгу вовсе не за долю, а за кормежку, крышу над головой и кое-какую защиту.

Воспользовавшись поднявшимся ветром, «Святая Анна» подняла паруса и быстро пошла вдоль берега, время от времени ложась в дрейф, чтоб подождать медлительный струг. Сам атаман, вместе с Михеем, Якимом и парочкой крепких молодых казаков, находился на трофейном судне, туда же Егоров пригласил и колдуна Енко Малныче со товарищи, позвал не просто так, а подслушивать мысли англичан да вовремя давить их недобрые авантюристические задумки, буде таковые появятся. Такие уж стояли времена – пожалуй, главная опасность перевозящему дорогой товар судну грозила вовсе не от пиратов, а от собственного экипажа. Кроме того, на «Святой Анне» нынче имелась и «морская пехота» – полдюжины молодых воинов под командованием славного вождя Мюсена-ка, служившего атаману не за страх, а за совесть, и еще полдюжины парней – из «болотных шипоносов», во главе с Керган-та, людям которого милостиво разрешили поселиться в строящемся поселке.

На струге остались все остальные казаки, в том числе и кормчий Кольша Огнев – куда же без него-то? – и новоиспеченный «европейски образованный» канонир Семка Короедов. Маюни с Устиньей тоже предпочли струг, уже ставший родным и привычным.

Конечно, неказистое судно ватажников сильно задерживало, однако, когда обогнули туманный северный мыс, задул попутный ветер, и теперь уж оба корабля побежали достаточно резво, так, что вскоре внимательно осматривающий низкие берега «шипонос» Керган-та уже замахал рукою, закричал, да, подбежав к вышедшему на палубу атаману, поклонился, да принялся что-то возбужденно говорить, то и дело показывая на показавшуюся речную дельту.

– Ямтанг, господин, Ямтанг!

– Понимаю, – покивал Иван. – Выходит, приплыли. Шкипер! Командуйте поворот, идем к берегу.

Волны тускло мерцающей в предутренней дымке реки мерно бились о берег, едва ли не доходя до широкой, почти в тридцать шагов, стены, сложенной из толстых бревен, даже издали выглядевшей неприступной и мощной. Под стать стене были и ворота, над которыми высилась церковь. Просторная, с двумя дополнительными комнатами по бокам и чешуйчатым остроконечным шатром, похожим на узкий чум, с золоченым крестом, сиявшим на десятки верст вокруг. Пусть окрестные племена видят и всегда помнят, кто их повелитель… повелители… повелительница!

Митаюки-нэ нынче спала плохо, ворочалась, чуть было не разбудив крепко храпящего мужа. Все снились какие-то кошмары, а какие именно, девушка не могла бы сказать, запомнилось только что страшные. А перед рассветом сильно сдавило грудь.

Осторожно выскользнув из-под тонкого одеяла, Митаюки накинула кухлянку и, как была, босиком, выбежала из покоев на узорчатую, под тесовой крышею, галерею, выходившую во внутренний двор острога. Жилища казаки Матвея Серьги устроили прямо в стене, во двор выходили окна или вот, галереи, как у атамана и его супруги, «царственной государыни», как шутливо говорил немец Ганс Штраубе, занимавший «хоромы» рядом. Да тут все были рядом, все казаки, нынче – стараниями Митаюки-нэ – получившими то, что давно уже полагалось им по заслугам – почет, богатство, роскошь, сладких любвеобильных дев. Ну и, конечно же, власть. Хоть какую-то.

Нынче у каждого казака в подчинении находилось несколько десятков местных воинов, преданных «белым господам», – ибо именно от них они и получали все. Тех же женщин, нефритовые побрякушки, а, главное – военные победы и пусть небольшую, но власть! А что еще более ценно для воинов?

Туземные десятки были нарочно перемешаны, чтоб не оказались вместе воины из одного селения, и даже – по возможности – рода. Десятников ставил атаман – ему они и подчинялись. Именно ему, а не своим бывшим вождям. Так посоветовала Митаюки, и это было правильно!

Да что же так ломит грудь? Вот и виски заныли… На погоду, что ли? Так ведь не старая она старушка, в конце-то концов, молодая совсем, юная, тем более – чародейка, колдунья. Пусть пока и не такая сильная, как хотелось бы, но старательная, умная, хитрая. Здесь, на земле «некогда могучих «двуногов» в верхнем течении реки Ямтанг, все, как хотела, устроила. Вроде бы и муж ее, походный атаман Матвей Серьга, нынче тут верховный вождь… а на самом-то деле хитрая Митаюки-нэ через супруга сама власть имеет! Немец Штраубе – умнейший человек! – об этом догадывался, да что там догадывался – знал, недаром шутливо называл атаманскую жену «ее величеством» – Митаюки проведала уже, так в полночных землях бледнокожих самых владетельных особ величают. Шутка, да… но приятно. Умный Штраубе… а не слишком ли? Может, пора от него избавляться? Не-ет, не пора. Умные тоже нужны, с одними дураками власть не построишь и не удержишь. Да и многое уже их с немцем связывало, и главное – кровь Нуер-Картаса, первого, разоренного ватажниками городка «нуеров», племени, ныне носившего почетный титул «союзников и друзей». А что? Семь сотен воинов – шутка ли? С дюжиной-то казаков – даже таких сильных и в воинском деле опытных – много ли сладишь? А если уж говорить о Штраубе, так зря ли к нему три наложницы приставлены? Красивые, юные… Митаюки сама выбирала, с пристрастием, благо было из кого выбрать, да на голове у каждой, лично волосы сбрив, колдовской знак наколола да наложила древнее заклятье – паучье заклинание, путающее память. До тех пор, пока татуировка цела, эти девы не будут знать, кто они такие, откуда, из какого рода-племени. Смыслом их жизни стало угождать хозяину, заботиться, ухаживать, услаждать, делать все, чего он только пожелает.

Юная колдунья невольно улыбнулась, вспомнив, как дарила немцу этих покорных дев.

– Захочешь, чтобы умерли, умрут. Волосы скоро отрастут, татуировка будет не видна. Но они навсегда останутся твоими преданными живыми игрушками и пойдут за тобой куда угодно. Даже в твою далекую неметчину. И останутся верными рабынями.

– Я не знаю их языка, – сглотнул Штраубе.

– Неважно. Они из рода сир-тя, они умеют угадывать желание.

Так и остались служанки у немца. Понравились, еще бы… Вот и присмотрят, донесут, ежели что.

На сторожевых башнях острога перекликались воины – мускулистые, рослые парни сир-тя из рода «нуеров» – вооруженные не только луками-стрелами, палицами, но короткими копьями с наконечниками из твердого металла белых – металл этот назывался «железо» и «булат». Из этого «булата» – все оружие белых: изогнутые мечи, кинжалы, панцири и плюющие смерть «огненные наряды», обращаться с которыми еще ни у одного сир-тя не получалось. Да и не нужно было! Копья эти раньше при ватажниках были, хотя Матвей обмолвился как-то, что металл «железо» можно и здесь, в землях колдунов, выплавлять из рыжих камней, что полно в любом болоте. Камни эти назывались – «руда», правда, до дела пока не дошло… опять же – пока не нужно.

Внизу хлопнула дверь, подбирая длинные черные одежды (ря-су), пробежал по двору светлокудрый богатырь отец Амвросий, великий шаман белых. Воистину великий – жрец непонятного, но могучего распятого бога, именем которого творили казаки все свои дела. Звали бога – Иисус Христос – и был он чем-то вроде Хозяина Священной Березы, точно так же умирал и возрождался вновь. Однако силу имел куда как большую! И этой силы хватало, чтоб справиться с самым коварным колдовством, чтоб победить самых великих воинов и низвергнуть свирепых тотемов «двуногов», хотя один вид подобных чудовищ вызыал панический ужас. Именем своего могучего бога белые варвары справились и с ними, и ныне везде строили храмы, «крестили» людей, подчиняя воле Христа. Да почти все сами стремились «креститься», еще бы – заполучить в помощники столь сильное божество! Крестились, молились, правда, и от старых богов не отказывались – зачем? Ведь даже самому глупому ясно – чем богов больше, тем лучше.

Ох! Снова сдавило виски – Митаюки аж скривилась от внезапно резанувшей боли и уже спустилась во двор по лесенке, намереваясь побежать следом за священником в храм – просить помощи. Однако, добежав почти до самых ворот, над которыми сияла золоченым крестом недавно возведенная церковь, дева в задумчивости замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась. А вдруг это сигнал, весть? Какой-нибудь оберег что-то сказать пытается – а их Митаюки поставила немало, и вот теперь даже не могла осознать – какой именно говорит… кричит даже!

Успокоиться! Немедленно успокоиться… вот так. Теперь пойти на смотровую башню… там стражник – выгнать. Нет! Негоже выгонять стража, супруг родной да и все казаки этого не одобрят. На амбар надо влезть, там крыша покатая и нет никого рядом.

Так юная чародейка и сделала, уселась на тесовой крыше, скрестив ноги, закрыла глаза и принялась медленно раскачиваться из стороны в сторону, что-то вполголоса напевая. Потом резко вздрогнула, сжала руки в кулаки… затем столь же резко разжала, будто что-то в кого-то кидала.

– Нянинбей садця тухоль пен, хадо ядась!

Отражающее заклинание, коим Митаюки-нэ овладела еще в доме девичества, само по себе ничего не порождало, а лишь откидывало обратно все, направленные на ведьму, чары, хорошие или плохие, не важно.

– Хадо ядась! – снова повторила колдунья.

Боль в висках не прошла, а, наоборот, усилилась, словно бы приближаясь… Приближаясь! Вот именно! Кто-то бежит в острог с вестью – о том и говорит почуявший гонца оберег. Митаюки-нэ усмехнулась – сама же ведь и настораживала, налагала заклятье – да вот забыла, не сразу сообразила со сна.

Правильно оберег предупредил! Гонец не просто с вестью бежит, с чем-то необычным, важным – именно на это амулет и настроен был, заговорен на крови юркой болотной змейки.

Вестника этого, пока время есть, перехватить надо – лучше сначала самой во всем разобраться.

Спрыгнув с амбара, юная ведьма побежала к воротам, на ходу бормоча заклинания, призывающие идущего именно к ней… и с запоздалой досадою осознала, что ничего-то у нее не выходит! Не получается – и ясно ведь было, почему. Сверху, из церкви, послышалось басовитое пение – великий белый шаман отец Амвросий возносил хвалу своему могучему богу. Это называлось – «заутреня». Многие казаки уже поднимались по узкой лестнице в церковь… в том числе и муж… Суровый, хмурый спросонья… все оглядывался, и, увидав жену, с удивлением вскинул брови:

– Ты чего здесь, люба?

– Не спалось, – честно призналась ведьмочка. – Дай, думаю, к отцу Амвросию в церковь схожу… а тут и вы все.

Ватажники поднимались по лестнице один за другим, здоровались с атаманом, почтительно кивали его хитроумной женушке. Немолодой уже, сутулый, с окладистой рыжеватою бородою, уважаемый всеми Силантий Андреев, бывший десятник, ныне ставший сотником, следом – племяш его, непоседливый Кудеяр Ручеек, рябой и чубатый, за ними молодые казаки, те, кто ныне от караульной службы свободный – Семенко Волк, Василий Бескарманный, Никифор…

Всем Митаюки-нэ ласково улыбалась, со всеми здоровалась, на поклоны-кивки отвечала. Знала – многие завидовали Матвею за то, что у него такая красивая, умная и – самое главное – любящая жена. Такая любому казаку – опора.

Поднимаясь в церковь следом за мужем – не крещеной (дева покуда не приняла сие таинство, опасаясь потерять колдовской дар), ей дозволяли стоять в притворе – Митаюки высматривала внизу Штраубе, да, не найдя. Посмеялась сама над собой: ну, ясно же, не придет в эту церковь немец, у него немножко своя вера, другая, хоть и в одного и того же бога – Иисуса Христа. Так же вот «тотемники» местные, что зверей могучих братьями-покровителями почитают – кто «двунога», кто «нуера», а кто и «длинношея» – столичных колдунов не особо жалуют, отступниками от «старой веры» считают. Опять же, те, что ближе к великому древнему солнцу живет, «тотемников» презирают, обзывают нехорошо деревенщинами, смеются обидно – мол, живут в холоде да в голоде, поклоняются всяким скотам. Так вот и среди белых варваров – не каждый, кто могучего Христа славит, подобному себе – брат.

– Атам-а-ан! – повернувшись, завопил вдруг с воротной башни начальник нынешнего дозора молодой казак Евлампий, худощавый, с горящим взором и непослушною челкой, все время норовившей упасть прямо на глаза. – Там, у рва воин какой-то. Говорит – из Пы-Ямтанга, от Тарахада-вождя, с известием важным.

Темуедэ-Ни, владелец смерти, всех забери! – выругалась про себя Митаюки.

Ну, вот он, посланец. Интересно, какие вести принес?

Заскрипел, опускаясь, подъемный мост – вот уж само по себе чудо, как и многие вещи бледнокожих!

Посланец оказался не один, вся-таки славный Тарахад не какой-нибудь там захудалый вождишка, а практически единственный – под зорким присмотром казаков, точнее – Митаюки – властелин довольно большого города Пы-Ямтанга, столицы народа «нуеров», вновь возрождавших свое былое могущество с помощью великих белых друзей.

Трое воинов – один, в украшенной золотыми воинскими амулетами куртке из кожи шипоноса, с палицей из драгоценного нефрита на поясе – старший, двое других совсем еще сопляки лет шестнадцати – при нем. Не для охраны – кто осмелится напасть на могущественных ныне «нуеров»? – для почета.

– Славный белый вождь Матвей-нэ-ка! – стукнув себя кулаком в грудь, гонец поклонился, следом за ним отвесили почтительные поклоны и сопровождавшие его воины. – Великий и почтеннейший Тарахад, наш вождь, да будут благословенны к нему боги, шлет тебе свой поклон.

– Великий Тарахад приветствует тебя, – рассеянно перевела Митаюки.

Так и не выучивший язык сир-тя – все недосуг! – Матвей Серьга улыбнулся:

– И вождю вашему, славному Тарахаду, моему другу, здраву быть во веки веков!

Ведьмочка перевела и это, а, услышав важное известие, внезапно запнулась, задумалась – переводить ли так, как сказано, или лучше переврать?

Посланник принес весть о больших лодках с белыми облаками парусов, что объявились вдруг при впадении реки Ямтанг в Великое Холодное море. Митаюки прекрасно поняла, о чем, вернее, о ком, шла речь. Ну, конечно же из острога выслали струги, а, может, и сам атаман Иван с ними явился! И это было плохо, очень плохо, это могло помешать далеко идущим планам колдуньи… Солгать? Срочно придумать что-нибудь, утаить весть? Не выйдет. Если б раньше, еще по осени, тогда и вышло бы, а сейчас… слишком уж тесно многие молодые казаки общались со своими воинами, слишком многие слова уже понимали. Вот и сейчас казацкая молодежь принялась радостно переглядываться, лица их озарили улыбки. Видать, бледнокожие парни вполне уяснили суть.

Пришлось уж переводить, как есть, и тоже изобразить на лице радость.

– Струги, говоришь? То наши… – Серьга просиял и тут же нахмурился. – Что же, гонцы-то до отрога Троицкого не добрались, выходит?

– А я же тебе говорила, любый, – немедленно парировала Митаюки-нэ. – Надо было по весне еще парочку парней послать.

Уж кто бы говорил, только не коварная чародейка! Умом да хитростью сию деву не обидели боги, вот и смекнула коварная атаманова женушка, что казаки явно захотят весть о себе подать – задержались, мол, но к осени будем. Сама же это и предложила, сама же и воинов быстроногих для пути дальнего выбирала… ни один, конечно же, не дошел. Теперь вот и думала Митаюки – а не поторопилась ли? Может, и лучше бы было, кабы вестники до острога добрались? Мол, все хорошо у славного Матвея Серьги, к зиме следующей, Бог даст, явимся, или носильщиков с добычей пришлем. Тогда, может, и не полоскались бы сейчас у реки Ямтанг паруса казацких стругов – уже чужих! Да-а… не всегда по-умному рассудить получается, не всегда тут же сразу, как надо, сообразишь. Ладно, что уж теперь переживать-то? Что сделано, то сделано, в прошлое, увы, не проникнешь, не исправишь. Надо сейчас, в настоящем, решать!

– Ой, радость, радость-то какая! – всплеснув руками, заулыбалась Митаюки-нэ. – Считай, родичи явились. Надо как следует встретить! Пир устроить, угостить.

– Встретить-то, встретим, – уже выходя из церкви, угрюмо вздохнул Матвей. – Однако, ежели сам атаман пожаловал, так чую, разговор у нас выйдет тяжелый.

– Почему же тяжелый, милый? – юная ведьма поспешно отвела мужа в сторону. – Оправдываться тебе не в чем! Ты все правильно сделал, как на твоем бы месте – любой. Врагов победил, добычу взял огромную, отец Амвросий слово Божье на все северные земли принес! Острог вон какой… Разве худо?

Говоря так, Митаюки исподволь, незаметно, внушала супругу мысль о его правоте и некоторую обиду на головного атамана Ивана. Можно было, конечно, и посильнее мысли внушить – ненависть посеять, вражду. Но делать это колдунья пока опасалась, полагала, что рановато еще, что не все еще под полным ее влиянием и контролем. Еще не пришло время к полному и окончательному разрыву с ватагой Ивана. Пока не пришло. Но очень скоро придет. И не надо, чтобы явившиеся казаки – уже чужие! – об этом догадывались. Вообще, хорошо бы их поскорее обратно услать… да так, чтоб вообще никогда больше не вернулись! А пока же…

– Ты, великий атаман и супруг мой, обязательно частью добычи с Ивановыми казаками поделись, не жалей – золота мы еще много добудем!

Супруги поднялись к себе в покои, Митаюки проворно сняла с мужа саблю, кафтан, стащила сапоги, продолжая тихой сапой нашептывать:

– И в острог старый не нужно тебе… и другим казакам не нужно… здесь ты атаман, а они – сотники… а там снова простыми воинами будут… завидует тебе Иван, силе твоей, богатству… А чего завидовать, коли ты всего сам добился, своей головой, потом, кровью… Нешто теперь в старый острог возвращаться, жизнь заново начинать? Да и… чувствую, сын у тебя скоро будет!

– Сын?!

Матвей подхватил юную свою супружницу на руки, закружил, как ветер кружит невесомые осенние листья, да, радостно смеясь, поцеловал в губы. Дева отозвалась на поцелуй с жаром и сладостной пылкостью, руки ее полезли казаку под рубаху, лаская мускулы, гладя многочисленные шрамы, от коих настоящему мужчине, воину, одна только краса.

– Ах, милый…

Закатив глаза, Митаюки покорно расслабилась, ожидая, пока рычащий от нетерпенья супруг, едва не разорвав, стащил с нее одежду, бросил на ложе… дева подалась навстречу, раздвинув бедра, обнимая плечи, охватывая ногами мускулистый стан… Заскрипело ложе…

– Ах…

Не выпуская женушку из объятий, Матвей вдруг поднялся на ноги, подкидывая выгнувшуюся от наслажденья деву, прижимая к себе, целуя томно напрягшуюся грудь с большим коричневыми сосками, твердыми, чуть тронутыми небольшими пупырышками, кои так приятно было ласкать языком.

А потом оба упали на ложе и лежали так, тесно прижавшись другу к другу.

– Какой ты у меня, – гладя мужа по мускулистой груди, шептала Митаюки. – Настоящий воин… истинный вождь… ты всегда и везде достоин быть первым.

– Вижу на реке какие-то лодки, сэр! – подбежав, доложил шкиперу юнга. – В них, похоже, что дикари. С копьями!

– Немедленно буди всех! – распорядился Эндрю Уайт, в качестве офицера отвечавший за нынешнюю ночную вахту, кои англичане несли независимо от занимавшихся тем же самым московитов и дикарей. – Поднимай на ноги Фогерти, Дядюшку Дика… всех. Не забудь и про русского барона, он нынче наш хозяин и господин… Впрочем, вижу, его уже разбудили.

Поднявшись на корму, Егоров кивнул шкиперу и, приложив к глазу зрительную трубу из запасов покойного капитана, внимательно осмотрел плывущие по реке лодки. Стояло раннее утро и куски клочковатого туман мешали рассмотреть точности, кто же это там плыл?

– Пушки заряжай! – уже командовал Фогерти. – С якоря сниматься, поднять блинд и бизань. Команде готовиться к бою!

Распорядившись и дождавшись, когда судно развернется к лодкам бортом, кондотьер подошел к атаману и, отдав честь, доложил:

– Батарейная палуба готова к выстрелу, сэр! Ждем вашего приказа.

– Вот правильно, ждите, – снова посмотрев в трубу, Иван неожиданно улыбнулся, узрев в окуляр улыбающуюся рябую физиономию молодого Кудеяра Ручейка… и тут же усмотрел сидевшего рядом ним Матвея в синем, с золотистой тесьмою, кафтане.

– Да это же, черт побери, наши! Михейко, взгляни. Вон и Силантий, и Кудеяр!

С лодок – а было их никак не меньше десятка – послышался рев казацкой трубы. Со стоявшего у самого берега струга давно уже радостно махали руками.

Встреча оказалась радостной и бурной – иные казаки истратили на пальбу в небо немало зарядом, пока атаман не прикрикнул. Наскоро обсказав Егорову суть да дело, Матвей Серьга пригласил всех явившихся на поиски ватажников к себе в острог, закатить пир да забрать часть добычи.

Силантий Андреев ничего особо не говорил, просто скромно стоял рядом с атаманом и улыбался, из-за его плеча весело поглядывал Кудеяр Ручеек.

– Больно уж много злата у нас, – скромно похвастал Матвей. – Не унести, не вывезти. А струг твой, атамане, набьем под завязку, не сомневайся! Так и дальше будем… Дай срок, сами в Троицкий острог повезем, только вот струг сладим – на лодках-то несподручно по морю, а на руках много не унесешь, ты сам про то ведаешь. Эх, нам бы зелья порохового! Помог бы, атамане, а? Знаю, что много прошу, но… хоть самую малость, вдруг да драконы злобные на острожек нападут?

– Драконы, говоришь, водятся…

– Да уж не без этих паскудин… немало уж и постреляли их, а все, прости Господи, не переводятся.

Егоров потрогал пальцами шрам – заныл вдруг, словно к непогоде:

– Как отче Амвросий?

– К молебну торжественному готовится, вас ждет. Не ведает еще, что и сам ты, атамане, пожаловал нынче! Ужо обрадуется, как увидит.

– Казаки, значит, при деле все?

– Да уж как водится.

– А супруга твоя как? Поздорову ли, подобру ли?

Матвей размашисто перекрестился:

– Да слава уж Богу, ничего. Тьфу-тьфу, не сглазить бы. Она уж там пир готовит, распоряжается.

– Так, говоришь, гонцов к нам посылали? – поглядывая на сидевших в челнах мускулистых воинов сир-тя, переспросил атаман.

– Посылали, и не один раз, – Серьга снова перекрестился. – Неужто никто не добрался?

– Нет. Никто.

– Ох ты, господи…

– А насчет пороха, Матвей… посмотрю. Чем-нибудь да поможем.

– Вот благодарствую! А уж мы вас золотишком-то не обидим.

Иван отмечал для себя все эти – «у нас», «у вас» похоже, Матвей Серьга четко различал старый, Троицкий, острог и новый, его волею возведенный. И остроги эти были в его глазах ровней. Наверное, так считали и все остальные казаки из Матвеевой ватаги… впрочем, очень может быть, что и не все. Нужно было навестить бывших сотоварищей, поговорить с каждым… да и обещанное золото не было б лишним. Кстати, все до одного казаки, к какой бы ватаге сейчас ни принадлежали, были должны Строгановым.

– На струге к острогу вашему пройдем? – еще раз уточнил атаман.

Матвей отрицательно дернул шеей:

– К самому острогу – нет, если только через перекат, волоком. Да лучше вам струг у переката и оставить… там у меня и золотишка рядом прикопано, – оглянувшись по сторонам, уже шепотом пояснил казак. – Далеко ходить не надо.

– Как скажешь, – резко кивнул Егоров. – Сейчас, только распоряжусь… и поплывем за твоими лодками. Ишь ты, дикаренышей-то сколько набрал!

– Все, господин атаман, верные и преданные мне вои!

К тем своим людям, что оставались на «Святой Анне», Иван приставил еще двух казаков, из которых одному – Михейке Ослопу – мог доверять, как самому себе, вторым же был Короедов Семка. Маюни с Устиньей поставили на берегу, в лесочке, походный чум, там же, но немножко подальше, обосновался и колдун Енко Малныче со своими учениками, выстроив на скорую руку хижину. Как и все сир-тя, не очень-то жаловал молодой чародей море, зыбкое, опасное, ненадежное. А сейчас Енко еще и ощущал свою ненужность и думал, куда податься. Здешние северные места его не прельщали вовсе – дикая провинция, деревни да леса. И столь же дикие племена «тотемников», поклоняющихся скотам! Вот уж угораздило, занесло – тьфу! Не-ет, нужно возвращаться в более веселые и обжитые места – почему б и не в Хойнеярг? Пересидел ведь опасность, друзья бледнокожие помогли, за что им и спасибо. А теперь… В Хойнеярге-то его, поди, давно искать перестали. Так что – в Хойнеярг, да… Или – сразу в столицу?

– Мы что же, через леса пойдем? – удивленно моргнула Сертако.

Енко обиженно хмыкнул:

– Ну, почему некоторые все время думают, что я остатки разума потерял? Я что – стал таким же дурнем, как старый тюлень Еркатко Докромак, которому мы еще пощиплем перья и уже очень скоро?

– Да вовсе я ничего такого…

– Спокойненько доплывем с нашими белыми друзьями на их большой ладье до обжитых мест, а там… там видно будет – куда.

– Лучше у селения Ватане высадиться, – глухо предложил Ясавэй. – Там передохнем, и…

Нойко Дрянная Рука звонко хлопнул в ладоши:

– А, дружище!!! Чую, чую – понравилась тебе та молодая старостиха! Запала в сердце.

– Да ну тебя, бесхвостый нуер! – Ясавэй попытался было дать мальчишке леща да промахнулся.

– Запала, запала! – отскочив в сторону, дразнился Нойко. – А рука-то у нее тяжелая, ох!

И вновь оберег ударил по вискам! Митаюки как раз собиралась навестить Штраубе, уже накинула на плечи затканную золотой нитью накидку из выкрашенного лыковый корою льна, как вдруг кольнуло в голову. На этот раз юная ведьма вполне себя представила то, что пытался сообщить оберег – кто-то плывет сюда, кто-то такой, встречи с кем Митаюки-нэ так не хотела. Ну, ясно кто – головной атаман Иван Егоров пожаловал со своими казаками. Как бы и Матвеевых обратно не сманил – с него станется! Вот уж этого допустить было никак нельзя, на силе и могуществе белых варваров во многом и невидимая власть чаровницы держалась.

Нет! – девушка злобно ощерилась, подобно вдруг потерявшему след добычи ящеру. Не бывать этому. Никогда!

А что для этого делать? Так ясно, что! Собралась к немцу – вот и надо идти. А заодно и всех остальных казаков навестить. Поторапливаться надо – дело небыстрое.

– Будьте здесь!

Махнув рукой верным слугам – молодому, обязанному хозяйке по гроб жизни, воину Вэсако-няру и скромной девчонке Сай-Меени, не так давно вырванной госпожой из лап неминуемой смерти, Митаюки-нэ покинула атаманские покои и, не выходя на улицу, сквозь прорубленные в поперечных стенах двери, отправилась к немцу, немного сожалея, что нет здесь многоопытной Нине-пухуця, некому посоветовать, некому помочь – самой приходится думать и действовать. И не всегда – правильно.

Да хоть как!

Главное – не сидеть, опустив руки.

Штраубе она застала там, где и ожидала застать – в опочивальне, нежащимся в обществе трех заговоренных на паучье заклятье рабынь, исполняющих не просто каждое желание своего хозяина, но и любое движение его мысли. Вот и сейчас, едва только в почивальню, вежливо постучав в косяк, заглянула высокая гостья, немец только лишь бровью повел – а наложницы уже исчезли из глаз, словно сгинули, прихватив с собой разбросанную по полу одежду. Сам же бравый вояка раздеться еще не успел, так и лежал, в штанах и сорочке.

– Плохо дело, славный мой Ганс, – напустив на себя нарочито озабоченный вид, Митаюки уселась на край ложа, словно бы невзначай положив руку на горячее под рубахой плечо наемника из далекого Мекленбурга. – Верные люди докладывают – в верховьях Ямтанга вновь зреет мятеж. Муж же мой, атаман Матвей Серьга, нужен здесь, ты знаешь. Ах, без тебя не обойдемся, милый Ганс! Кому же еще, как не столь славному и опытному вождю возглавить войско?

– Повоевать? – весело засмеялся немец. – Вот это дело! Клянусь святой Бригитой, всегда готов… как и к тому, чтоб поцеловать вас, моя прекрасная королева!

Ах, напрасно юная ведьмочка явилась к старому кондотьеру вот так, запросто, в узких, облегающих бедра оленьих штанах и тонкой накидке, скрепленной на плечах нефритовыми, оправленными в золото фибулами и при ходьбе не скрывавшей почти ничего, ну разве что – грудь. Впрочем, гостья специально так села, чтоб и грудь обнажилась слегка… ой, не напрасно!

– Ах, госпожа моя! – спрыгнув с ложа, Штраубе упал на одно колено. – Целую ваши ручки.

Спрятав улыбку, Митаюки-нэ с царственным видом протянула для поцелуя опущенную вниз ладонь – была у них с немцем такая игра, что ли.

Коснувшись устами теплой золотистой кожи, Штраубе нежно провел ладонью по девичьему локотку, погладил предплечье… добрался и до плеча… и грудь почти до соска обнажилась…

– Ну, хватит! – с напускной суровостью чаровница отдернула руку.

Мягко колыхнулась накидка, скрыв то, что ей и положено было скрывать.

– Я мужа своего люблю, ты знаешь!

– Так и любите себе на здоровье, сердце мое! – рассмеялся немец. – Мужа любить не только можно, но и должно. Однако же это вовсе не преграда для куртуазных манер…

– Для каких-каких манер?

Немец подскочил:

– О, позвольте, я вас научу, моя герцогиня! Это, знаете ли, к обоюдному удовольствию… так… и больше – ни для чего.

Шаловливая длань немца нырнула под накидку, погладив «герцогине» стан.

– Но-но! – со смехом отпрянула гостья. – Тебе что, дорогой мой Ганс, мало подаренных наложниц?

– Что наложницы, когда тут – целая королева! Которую еще надо завоевать. Взять, как неприступную крепость!

– Ну же, угомонитесь, Ганс!

– Ну, моя богиня, дайте же мне знак, что я вам не противен!

Митаюки снова рассмеялась:

– Не противен, ладно.

– И, может быть, мои надежды…

– Может быть…

– О, царица, владычица моего сердца!

– Но точно – не сейчас… когда-нибудь…

– Я сыт уже одной лишь надеждой!

Юная колдунья прекрасно чувствовала, что немец говорит искренне, и столь же искренне восхищается ею, боготворит… Это было очень приятно… как, наверное, и любой женщине.

– Да, вот еще что, славный Ганс. Скоро сюда явится воевода Иван Егоров…

– Я знаю, сердце мое. И жду его с нетерпением – это же мой давний друг и товарищ. Вот, помнится как-то в Польше или Литве… в Речи Посполитой, короче…

– Атаман может попросить тебя вернуться в старый острог… приказать…

– Вот уж нет! – Штраубе громко расхохотался и снова сделал попытку погладить гостью, да та ловко увернулась. – Никуда я отсюда не денусь, и плевал я на чьи-то там приказы! Тем более – здесь гораздо опаснее…

– Я… Мы без тебя просто не выживем, Ганс!

– Клянусь святой Бригитой, я оправдаю ваши надежды, моя госпожа! Эй, эй… куда же вы? Позвольте поцеловать на прощанье… хотя бы чмокнуть в щечку… Вот спасибо! Ура!

Скрипнула за ушедшею девой дверь. Штраубе завалился на ложе и, прищурясь, уставился в потолок:

– Вот это женщина! Умная, властная, хитрая. И – прекрасно знающая, чего хочет. А ведь она могла бы быть моей… если б тогда, в остроге… Доннер веттер, я же тогда обладал ею… да кто только не обладал. Но это – тогда, а ныне… Ныне она – царица! Юная, непостижимо женственная… и не боящаяся лить чужую кровь.

Далее Митаюки не торопясь обошла и всех остальных казаков, молодых парней – Семенко Волка, Евлампия с Никифором, Никодима, Васю Бескарманного и прочих, кто не уплыл встречать острожников. Со всеми говорила ласково, каждому что-то или кого-то дарила – красивых молодых рабынь да золотые безделушки, слава великим богам, нынче из много, чего их жалеть-то? Хвалила, не стесняясь, каждого, и в каждого же втемяшила мысль о том, что именно он – Никифор, Никодим, Евлампий… – один из самых важных и значимых в новом остроге, разумеется, после атамана, и что здесь-то они уже десятники-сотники, в подчинении немало людей держат, а там, в старом-то, Троицкой церкви острожке, обычными воинами будут. И золота там близко нет – все куда-то идти либо плыть нужно, – не то что здесь. Вот уж есть где разгуляться, удаль свою молодецкую, силушку показать – и долю получить – по заслугам!

Казаки уши развесили – верно молодая атаманша говорит. Так и есть! Нужен им старый острог, как же! На новом-то месте куда как лучше живется.

А ведьмочка еще и колдовства подпустила, мысли хвастливые да алчные разожгла, и теперь уж была уверена – эти никуда на уйдут, останутся… до тех пор, покуда в них нужда будет.

С казаками разобралась… с теми, что были, а вот к священнику Митаюки-нэ не пошла. И вовсе не потому, что в церкви ее чары не действовали – просто и не надо было отца Амвросия уговаривать. Зачем возвращаться, когда здесь, в сем забытом Богом краю, еще так много некрещеных? Когда слово Божье ежечасно нужно дикарям нести! А сколько новообращенных христиан нуждаются в окормлении? Уж это людишки такие – на старых богомерзких своих идолов вполглаза посматривают, глаз да глаз за ними! Целый приход ведь уже – не то что в старом остроге. Как все бросить? Невозможно никак! А в Троицком, там Афоня есть, паренек справный, службу потянет добре.

В новом остроге троицких казаков встретили с радостью и веселились от души. В радость эту юная колдунья не вмешивалась – пусть. Ватажники обнялись, расцеловались, да поднялись в надвратную церковь, на устроенный отче Амвросием молебен. Пока молились, да разговаривали, да малость перекусили с дороги, пока то да се – поспела и банька.

– Ах, хорошо! – кряхтя, нежился на полке атаман Иван Егоров.

Матвей Серьга, смеясь, плескал на раскаленные камни водицы, а сотник Силантий, сутулясь, неутомимо работал веником:

– Ужо всех напарю, ужо!

– Тьфу ты, скаженный! Угомонися, а? Нам, чай, пировать еще.

После баньки встречала на крыльце улыбающаяся хозяйка, Митаюки-нэ, в окружении красивейших, сверкающих глазками дев. Юная атаманша нынче надела длинное русское платье, да синий сарафан с маленькими золотыми пуговицами, на голове убрус сверкал жемчугом, а темные пышные волосы были заплетены в косу.

Каждого казака, начиная с атамана Егорова, Митаюки встречала низким поклоном, целовала в губы:

– Здравствуйте, гостюшки дорогие! Рады, что пожаловали. Прошу, прошу в хоромишки наши – отведать, что бог послал.

Бог послал щедро – длинный стол ломился от яств – да и «хоромишки» Иван оценил по достоинству: крепость сильная, на века сложенная, ненамного и хуже, чем Троицкий острог. По уму – так здесь, говоря на немецкий манер, сменный гарнизон держать нужно… хотя гарнизон здесь уже есть.

– Ах, мой дорогой друже, господин капитан! – поднимая золотой, искусно выделанный, кубок, смеялся немец Штраубе. – Позволь за тебя выпить! Да все выпьем! За здоровье нашего атамана…. Ура!!!

– Ура-а-а!!! – нестройным хором грянули казаки.

Атаман же не слишком радовался – думал. Да, гарнизон в крепости сей имеется… и вряд ли хоть кто-нибудь из здешних казаков так просто согласится вернуться обратно. Да и есть ли в этом смысл? Для них никакого, а вот для него, Ивана Егорова, для всех троицких казаков – огромный. Этак что же выходит – Матвей Серьга ныне почти что удельный князь? Ладно, не князь – боярин. В верности клянется рьяно, но по сути-то – сам по себе! Хорошо бы, конечно, здесь всех сменить – да ведь не пойдут, даже и по приказу – ослушаются, тут и думать нечего. А зачем самому же поднимать бунт? Не время покуда, не время. А с острогом этим, так или иначе, что-то делать придется. Как покойный государь Иоанн Васильевич с самовластными боярами поступал. Но это потом, и здесь все хорошенько обдумать надо. Пока же что-то на месте решить… А что решить? Позвать все ж таки здешних казаков? Нет, просто попросить с собой парочку-тройку… для последующего сопровождения груза – ядер, пуль, пороха. Сейчас ничего этого не давать – мол, и у самих только-только – пусть морем везут из Троицкого острога. Да-да, именно так и сделать… Пусть везут… в обмен на золото.

– Понял тебя, атамане, – задумчиво покивал Матвей Серьга. – Сказал – будет тебе злато – не унесешь. А казаков… вот Силантия с тобой отправлю, да еще племянник его, Кудеяр Ручеек, пойдет. Мы же здесь, как и прежде, острог да власть нашу русскую крепить буем! Да слово Божье язычникам диким нести… верно, отче Амвросий?

По окончанию пира, тех, кто еще не упился вусмерть, а хоть как-то держался, уводили в покои юные красавицы-девы с сияющим очами. Вот и атамана так же увели – и он от угощенья такого не отказался, правда, вскоре уснул.

А вот Митаюки не спала, да и мужу своему спать не давала – нет, с любовными ласками почти что не приставала, все больше расспрашивала, уточняла.

– Значит, Силантия дать решил, любый? Это верно… Человек он надежный, не подведет. Зелье пороховое да прочий огневой припас нужны нам очень, хорошо будет, ежели дадут.

– Дадут, никуда не денутся! Да и струг под припасы атаман обещал… струг тоже не помешает. У самих-то у них ныне корабль аглицкий – у впаденья в море Ямтанга стоит, большой, форсистый! На нем они и поплывут все – говорят, по морю корабль тот ходит очень уж быстро. И супротив ветра запросто может идти.

– Как это – против ветра? – не поверила ведьмочка.

– А так, – Серьга погладил супругу по волосам. – Зигзагами. Не веришь? Зря! Да я сам суда такие в Нарве видал!

– Ты им золото дать не забудь, – напомнила Митаюки. – А то нехорошо как-то. И дай много, сколько увезти смогут. А мы себе еще наберем, за этим не станет.

Золото в стране колдунов не сильно ценилось – металл как металл, и проходившие посвящение юноши добывали его в избытке – иное дело сверкающе-голубой нефрит, камень, который не раскалывается, редкий, иное дело – меха: соболя, песцы, куницы, бобры, даже белки – их в далеких холодных землях добывать надо, потому и ценны.

– Золота дадим, а как же, – усмехнулся Матвей. – У Зеленого переката их струг стоит, весь и набьем, там же, рядом, на островке одном, у нас и золотишко прикопано… ну, ты знаешь.

– Знаю, конечно. И вот еще, милый, надо бы подарок хороший атаману нашему подарить. Достойный подарок, такой, чтоб больше ни у кого не было, чтоб всегда сей великий вождь нас с тобой добром помнил.

Казак улыбнулся:

– А это ты добре придумала, люба! Только вот что подарить-то?

– А я в закромах посмотрю, ага. Прямо вот сейчас и сбегаю…

Митаюки спрыгнула с ложа… да не тут-то было!

– Нет уж, милая, сейчас ты никуда не пойдешь.

Матвей Серьга с усмешкой схватил супруг в охапку, да, бросив на ложе, сорвал одежду, принялся ласкать, целовать…

Митаюки-нэ не сопротивлялась – знала, что бесполезно, еще бы – такой-то варнак навалился! Пискнула что-то, да покорно отозвалась на ласки, как и положено доброй жене… Кстати, не так уж и плохо было… Очень даже хорошо!

Но дело-то нужно было делать! Кому еще, как не ей?

Подарок Митаюки сыскала быстро – давно уж для себя, любимой, отложен был, да вот сейчас-то ничего стало не жаль. Оправленный в золото нефритовый круг размером в две человеческие головы с золотым же изображением ужасного, плотоядно раскрывшего усеянную зубами пасть двунога, сделанный настолько искусно, что виден был каждый клык, каждый коготь, а сердоликовые глаза этак злобно сверкали. Или это просто отражалось горевшее в светильнике пламя?

Сей древний амулет – столь изысканные вещи делали только в старину! – еще не так давно принадлежал верховному жрецу одного из племен тотемников-«двуногов», что проживали в верховьях Ямтанга и были безжалостно покорены казаками. Главное святилище было разрушено и сожжено, а на его месте возвели часовню, вот амулет и утратил всю свою силу, превратившись в простую безделушку. А жаль, хороший был амулет, много чего мог и прозывался – «Сердце дракона». Но это когда… А ныне, увы…

Хотя, конечно, древние чары все еще дремали в нем, нужно было их разбудить… чем и занялась сейчас Митаюки.

Как выглядит древний танец «двуногов», она знала по рассказам бывших племенных колдунов, ныне, в большинстве своем, обратившихся в жрецов могучего божества белых. Запомнила хитрая ведьмочка и заклинание, так, на всякий случай, авось, пригодится… Вот и пригодилось! Как раз такой случай нынче и выпал, однако следовало спешить.

Поплотней затворив дверь амбара, Митаюки-нэ быстро сбросила с себя всю одежду, наклонилась, левую руку приставила к пояснице – хвост, правую же прижала к груди – передние лапы… наклонила голову, словно бы высматривая добычу, и, ритмично покачиваясь, запела:

– Двуног, двуног, дракон могучий! Нет тебя сильней, нет тебя страшней. Имя твое – ужас, пища твоя – кровь. Воспрянь, великий зверь, дракон могучий! Имя твое – ужас, пища твоя – кровь. Нет тебя сильней, нет тебя страшней. Имя твое – ужас, пища твоя…

Здесь юная колдунья, схватив стальной нож – подарок мужа, – сделала себе надрез на предплечье. Не вскрикнула и даже не поморщилась, молча терпела боль, наблюдая, как красные тягучие капли стекают в пасть золотого двунога…

– Пища твоя – кровь! Ешь, дракон, пей! Нет тебя сильней, нет тебя страшней!

Сердоликовые глаза чудовища блеснули…

Ведьма улыбнулась – ну вот, давно бы так!

– Белые варвары обидели тебя, великий двуног. Разрушили храм твой, осквернили плоть твою! Отомсти же им, могучий дракон, убей того, кто примет твое сердце. Твое могучее сердце, дракон! Твое украденное сердце, дракон! Твое опозоренное сердце!

Митаюки протянула ладонь – амулет потеплел, сработало древнее заклятье. Девушка устало уселась на корточки, посидела немного, затем потянулась к одежде… и вдруг услышала – даже, скорей, ощутила – снаружи, за воротами, чье-то дыханье.

Накинув платье, с гневом рванула дверь, вытянув руку:

– Кто здесь? Кто осмелился следить за мной?

– Это я, госпожа моя, – прижав к сердцу сжатый кулак, поклонился молодой воин. – Верный раб твой.

– А, славный Вэсако-няр, – тут же сменив гнев на милость, ведьмочка улыбнулась верному своему телохранителю, совсем еще юному, обязанному ей жизнью и преданному до гробовой доски.

Вэсако-няр…

– Стой здесь, Вэсако-няр! – колдунью вдруг осенила еще она идея. – Стой здесь и жди.

Юная колдунья остро чувствовала оставшегося где-то у соленой воды сильного – очень сильного – колдуна… тот мог почувствовать ее колдовство, ощутить мощь возрожденного «сердца»… Так вот и надо мелким колдовством отвлечь внимание от главного! Или наоборот – как пойдет. Иногда и самое простое заклятье оказывается куда надежнее самых сложных.

Вернувшись обратно в амбар, Митаюки-нэ заново раздула угасший было светильник, и в зеленоватом свете его быстро нашла то, что искала – вырезанный из кожи волчатника круг, несколько серебристых нитей и высушенную ящерицу. Все то, что нужно для изготовления успешного «увода» – амулета, что мог увести кого угодно и неизвестно куда. Не столь уж и хитрое заклятье, так себе, плевое дело, тем более для той, кто только что вернул к жизни древнюю и, казалось, навсегда утратившую всю свою силу вещь – Сердце дракона!

Не слишком и долго отсутствовала Митаюки, вот уже и выглянула из амбара, поманила слугу пальцем, протянула только что изготовленный и заговоренный «увод»:

– Ты сейчас возьмешь самый быстрый челнок, мой верный Вэсако-няр.

– Возьму самый быстрый челнок… – благоговейно повторил юноша.

– Будешь грести и ночь, и день, и лень, и ночь, без остановки – я дам тебе силы, верь.

– И день, и ночь… грести…

– Мимо Зеленого переката, мимо славного Пы-Ямтанга… К большой лодке белых!

– К большой лодке былых!

– Ты увидишь ее, верный мой Вэсако-няр, ты узнаешь ее… проберешься незаметным. И вот это… – дева кивнула на «увод» – спрячешь на носу большой лодки так, чтоб никто никогда не нашел.

– Чтоб никто никогда не нашел!

– Теперь иди, мой славный Вэсако-няр. Иди и поскорей возвращайся! Как же я тут без тебя?

– О, моя госпожа…

– Иди, мой верный слуга. И все исполни, как надо.

Енко Малныче зачерпнул горстью воды из реки и вдруг вздрогнул, увидев, как пошли вокруг волны.

– Ветер понимается, – негромко промолвила стоявшая рядом Сертако-нэ. – Наверное, туман скоро встанет.

– Нет, дело не в ветре, – колдун задумчиво посмотрел на убегающую ленту реки, скрывающуюся за синею дымкой леса. – И не в тумане. Вовсе не в них. О, великие боги! Я чувствую, как кто-то пробудил к жизни одну древнюю вещь… которую вовсе не стоило бы трогать.

Невдалеке, на песчаном пляже, смеялись ребята – Нойко Дрянная Рука и подружившийся с ним бледнокожий мальчишка со смешным именем Дже-ре-ми.

– Сейчас придет Семка – мой друг! – Нойко уселся с разбега в песок и вытянул ноги. – Говорит, будем купаться.

Колдуненок изобразил руками, будто плывет, и тут же, притворно задрожав, обнял себя за плечи – мол, он-то в воду не полезет, не такой уж дурень – холодно же!

– Холодно, говоришь? – презрительно хмыкнул юнга. – Знаешь, в Проливе бывает и похолоднее водица. А с Семкой мы еще наперегонки поплаваем… Ха! Вон он как раз идет, бежит даже.

Войдя в каюту шкипера, Фогерти обвел глазами собравшихся и удовлетворенно кивнул: нынче явились все! Сам хозяин каюты Эндрю Уайт сидел в мягком полукресле, приобретенным еще покойным стариком Бишопом в Антверпене за смешную сумму. На тянувшейся вдоль боковой переборки лавке уместился главный корабельный канонир, толстопузый Дядюшка Дик, а с рядом с ним – Заполошный Лес и остальные матросы. Как говорят русские – тесновато, да не в обиде.

– Пора решаться, друзья мои! – негромко промолвил Джеймс. – Ветер нынче попутный – уйдем, московиты вовек не догонят.

– Не догнать-то не догонят, это понятно, – шкипер опасливо глянул на дверь и зашептал: – Господа, у меня такое впечатление, что нас кто-то подслушивает!

– Успокойтесь, Эндрю, – со смехом прервал его кондотьер. – Здесь никто не понимает английского – забыли?

– Но ведь нас мало! – подал голос Заполошный Лес.

– Для того, чтоб управиться с парусами в хорошую погоду – хватит, а в случае бури будем укрываться в бухтах.

– Бухты еще надо найти…

– Согласен, риск есть. Но вы, Лесли, что же, собираетесь гнить здесь всю жизнь? Вряд ли московиты так легко нас отпустят.

Дядюшка Дик махнул рукой:

– Не отпустят, уж точно. Не верю я им.

– Вот! – одобрительно бросил Фогерти. – И я не верю. А уходить надо сейчас – момент подходящий.

– Но нас же сторожат! Дикари, московиты… Этот звероватый Мик-хей один способен всех нас скрутить в бараний рог. Ужас!

– Мы их всех уберем, – лекарь-палач невозмутимо улыбнулся.

– Уберем? Вы в своем уме, Джеймс? Ведь нас же мало!

– И оружия у нас нет – все заперто.

– Наше оружие – ваши руки… И моя голова.

Кондотьер держался столь уверенно, что заговорщики тут же затихли, в конце концов этот парень знал свое дело неплохо, воевал умением, не числом – может, и сейчас что-нибудь такое придумает?

Фогерти лишь посмеивался, глядя на душевные терзания коллег. Он все уже придумал еще несколько дней назад. Ждал лишь удобного случая и попутного ветра.

– Ну… так что вы предлагаете, Джеймс?

– Для начала мне нужны вы, Лесли. Да-да, именно вы! Оправдаете свое прозвище, наконец. И ждать до ночи не будем, начнем прямо сейчас!

Денек стоял безмятежный, ясный, но вовсе не жаркий, как бывает на Руси-матушке ранней сенью или поздней весной, а часто – и летом. Михейко Ослоп неспешно прохаживался по палубе, в который раз прикидывая, получится ли построить такое же судно в остроге, и в очередной разочарованно качая головой – нет, не выйдет. Даже и пробовать не стоит, вон тут сколько всего!

С берега тянуло ветерком, поднимался вверх сизый дымок – невдалеке, в лесочке варили себе еду Устинья и Маюни. Кстати, они пригашали на обед. Сходить, что ли? Оставить Семку Короеда присматривать тут за всем… Да, а где он, интересно? Что-то на палубе не видать. Дрыхнет, что ли?

Казак подозвал Мюсена-ка, воина славного, но по-русски еще понимавшего с трудом, можно сказать – ни черта не понимавшего.

– Семка, понимаешь? Семка! Не видал его?

– Семка? Он там, там!

К большому удивлению ватажника, дикарь его понял – закивал, показывая рукою на берег.

– А, он туда пошел… Вот ведь унесло же черта.

Михей присмотрелся и вдруг увидал выбежавшего из лесочка человека, орущего и размахивающего руками. Судя по одежке – из аглицких немцев, матрос. Ну да, он и есть… И чего орет? Бежит от кого?

– Помогите! – забежав в воду по колено, заорал матрос. – Там дикари, дикари! Людоеды! Много!

– Людоеды? – разобрав, дернулся Ослоп. – В леске? Черт, там же Устинья, остяк наш… Мюсена! Воинов своих бери! В лодку, живо!

Не прошло и минуты, как все, бывшие на судне, воины сир-тя, подгоняемые Мюсена и Керган-та-«бродягой», оказались в шлюпке.

– Отчаливаем! – запалив пищальный фитиль, приказал Михейко. – Эх, Семка, Семка, где там тебя носит? Ничего, парни! Разберемся с людоедами, выгоним, перебьем – не впервой, чай. Быстрее, быстрее гребите – надо Маюни-друга выручать, Устинью. Быстрей!

Между тем оставшиеся на «Святой Анне» матросы проворно бросились на ванты. Громыхая, потянулась вниз воды якорная цепь, встал к румпелю шкипер. Довольно кивнув, поднялся на корму Фогерти, вытирая окровавленный нож, беспечно оставленный на камбузе новыми хозяевами судна. Кондотьер просто убрал оставшихся дикарей – ничего личного. Ловя распущенными парусами ветер, корабль величаво повернул и вышел в открытое море. Поднимая пенные брызги, ударила в бушприт свежая морская волна.

– Ну, вот теперь – то, что надо, – опираясь на балюстраду, довольно промолвил кондотьер. – А, Эндрю? Смелей, шкипер, смелей! Выше носы, бродяги! Нас ждет мама-Англия. Золота хватит, слоновой кости тоже. Все портовые шлюхи Плимута, все его притоны – нынче для нас!

Размазывая по лицу сопли и слезы, бегал по берегу забытый юнга Джереми Смит – его родное судно, его соотечественники, на всех парусах уходили прочь, бросив мальчишку на произвол судьбы. Сволочи. Подлые христопродавцы! Гады-ы-ы!!!

И столь же громко ругался бугаинушко Михейко, запоздало выпалив в воздух и грозя уплывающему судну огромным своим кулаком. Ведь умным считался, и все же… Позор, позор – что тут скажешь? Англичанишки оказались хитрыми – обманули, обвели вокруг пальца, объегорили, с-суки!

Шипели вдоль бортов брызги. Весело белели паруса. Тянулся узкой полоской далекий берег. Улучив момент, никем не замеченный, нырнул в бурные холодные воды славный Вэсако-няр. Он выполнил свое поручение, все сделал, как велела хозяйка. Как надо.

Глава 10

Сердце дракона

Осень 1585 г. П-о Ямал

Казаки Ивана Егорова возвратились в острог на одном струге, сожалея об утерянном корабле, но подсмеиваясь над Михеем вполне незлобиво. Мюсена-ка вернулся в свое селение, к ясноглазой Хлейко, и жил там, как всеми признаваемый вождь, верный данник и друг великого белого атамана. Маюни со своей Ус-нэ тоже поселились пока там же – вроде и не так далеко Троицкий острог, а все же не столь близко, чтоб с него доходили какие-то там слухи. Остяка и его супругу в селении уважали, ну как же – не в каждой деревне поселится белая госпожа! Да Маюни ведь все ж таки был шаман, и не из последних. Народу кругом хватало, и лес рядом был, и море – и никто пальцем на Устинью не показывал, не смеялся за спиною, живи да радуйся, тем более – подружка появилась верная – Хлейко, невеста вождя. Одно лишь омрачало жизнь молодых супругов – Ус-нэ никак не могла понести: хмурые боги лесов и болот мстили Маюни за то, что взял в жены белую деву. Но юный остяк все же был шаман, внук и правнук шаманов, а потому не собирался сдаваться, уверовав в то, что дети у них с Ус-нэ будут. Пусть не сейчас, но будут, обязательно народятся, да.

В быстро разрастающемся селении остался и северный воин Ясавэй, бывший ученик колдуна Енко Малныче, а с некоторых пор – жрец великого распятого бога Иисуса Христа, выстроенный еще с помощью казаков храм которого был виден издалека, со взморья. Молодой колдун и его спутники простились с отступником довольно радушно, ни в чем не упрекая – решил так решил. Сам же Енко с Сертако-нэ, Нойко Дрянной Рукой и вышедшим из лесу верным шлемоголовом Ноляко – подумав, отправился в столицу, славный город Дан-Хаяр, вполне справедливо полагая, что горящую свечу лучше прятать под солнцем, а свое колдовские познание – среди множества других колдунов – столичных.

Ясавэй же о своем отступничестве нисколечко не жалел, ибо рядом была статная староста Ватане, благосклонно принимавшая все его ухаживания и подарки. Из Троицкого острога частенько наведывался белый жрец Афоня, приплывал на лодке с небольшим парусом – рассказывал о Христе, читал священные книги да посвящал принявшего крещение парня во все таинства. В крещении получил Ясавэй и новое имя – Василий, и нового родича – крестного отца, уважаемого всеми казака Силантия Андреева. Старые же его родственники, молодой воин Яшка Вервень и жена его (а Ясавэю – сестрица родная, Ябтако), по-прежнему жили у стен Троицкого острога – на посаде – в большой и уютной избе, куда новоиспеченный христианин Василий пару раз заглянул в гости и весьма остался доволен оказанным ему почтением.

В последний раз явился он не с пустыми руками, подарки привез – прочные, искусно выделанные шкуры нуеров в любом хозяйстве всегда пригодятся. Кроме того, привез он кое-что и великому белому вождю – атаману, который принял гостя в своих покоях, не чинясь. Рядом, на лавке сидел крестный отец Ясавэя Силантий и могучий белый воин Михей.

– Вот, господине, – поклонившись, по-русски (Ус-нэ в селении всех языку учила) промолвил Василий-Ясавэй. – Это все северные охотники на далеком мысу нашли, там, где море зимой замерзает.

С этим словами юноша высыпал на пол содержимое заплечного мешка – какие-то обломки, осколки стекла, посуду.

– Санта-Анна, – негромко прочел атаман надпись на ободке серебряной тарелки. – «Святая Анна»… та-ак… Говоришь, у мыса нашли?

– На камнях. Морем выкинуло. Там и обломков много – бревна, доски, веревки…

– А людей на берегу не было?

– Людей не было. Думается, утонули.

– Видали? – атаман обернулся к Силантию и Михею. – Что скажете?

– А то и скажем! – чуть смущенно хмыкнул все еще стеснявшийся своей вины здоровяк. – Угодили подлые англичанишки в бурю, и шваркнуло их со всей дури о скалы!

– Туда и дорога! – поддержал Ослопа Силантий. – Нам, атамане, то на руку. Неча немцев жалеть!

– Все ж люди, – Иван погладил шрам. – Однако это хорошо, что никуда не добралась «Святая Анна». О земле этой, о солнце втором, о золоте долго еще никто не узнает. Да-а, вот ведь судьба-то! Юнга-то наш как, скучает поди?

– Да чего ему скучать-то? – рассмеялся Михей. – Ерема наш с утра еще с дружком своим Короедом Семкой за рыбою собирались. За веслами к Ухтымке захаживали.

Покачав головой, атаман улыбнулся и, выпроводив гостя – мол, родичи нынче совсем заждались, – со всей серьезностью повернулся к старым своим сотоварищам.

– Зелье пороховое и припасы к лету ближе Матвею отправим, когда от Строгановых струги вернутся.

Ватажники сразу же оживились:

– А когда думаешь струги-то отправлять, атаман?

– А кого кормщиком?

– Да кто пойдет-то?

– Все, кто и раньше хаживал, – прищурившись, усмехнулся Иван. – Кольша Огнев – кормщиком, ты, Силантий – за старшего, а с ими ты, Михей. И дело у меня к тебе будет важнейшее! Глаза приказчикам строгановским не мозоль, а бочком-бочком, доберись до Москвы-града, батюшке царю Федору Иоанновичу поклонись – он, может, тебя и вспомнит – да скажи, мол, воевода земель северных, Иван Егоров, из детей боярских, бьет челом да подарки дарит. С собой человека верного возьмешь… али двух, сколь захочешь. Завтра и отправитесь с караваном, за неделю до Печоры-реки доберетесь… а весной обратно с вестями благими жду.

– Воевода! – переглянувшись, ахнули гости.

Иван приосанился:

– А чем мы хуже других?

– Воевода… наместник, волостель… это ж…

– Правильно – государя вместо. Для всех здешних земель!

В голосе атамана звенела разящая сталь, серые глаза пылали.

– Когда сам государь за нами… Русь вся… тогда поглядим! Поглядим! Про золото только пока ничего не горите, сказывайте, мол, рухляди мягкой полно да рыбьего зуба немерено. Да! Вот подарок мой… Настя!.. Про подарок сей так молви, Михей: дескать, у пиратов, разбойников свейских, было, вот мы и взяли, корабль вражеский потопив, а уж откуда оно у них… из Америк, видно.

Войдя в горницу, жена атамана кареглазая красавица Настена внесла, словно блюдо, странный круглый предмет из отделанного золотом красивого зеленовато-голубого камня. Положив «блюдо» на лавку, Настя протерла его подолом, отчего сразу же заблестел златом выложенный в середине круга зверь – страшенный, с оскаленной пастью, ящер, на севере именуемый двуногом. Древний амулет, возрожденный к жизни во имя зла, но замиренный вновь наложенным заклятьем молодого колдуна Енко Малныче. «Сердце дракона».

Народы ненцев, хантов, манси и другие обитатели севера искренне верили, что сир-тя – племя могучих магов, обитавшее за полярным кругом, – давно вымерло. Однако посланная Ермаком вниз по Оби казачья ватага нежданно нашла их на Ямале, над которым колдуны зажгли второе солнце, оживившее динозавров, мамонтов и неандертальцев, поставили золотых идолов и основали собственную страну. И началась война сабель и пороха против колдовства и покорных воле чародеев драконов.

Но исход любых войн решают вовсе не картечь и заклинания. Все решает воля людей. Юная колдунья Митаюки-нэ попала в плен и оказалась бесправной наложницей. Но девочка смогла проявить характер и переломить судьбу рабыни. Теперь она мечтает не просто выжить – она желает подчинить себе весь мир! До заветной цели чародейке осталось сделать всего лишь два-три маленьких шага…

Последняя победа

Глава 1

Новый острог

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Природа замерла в предвкушении живого рассвета. Затаились стрекозы, перестали горланить жабы, остановили свой стрекот кузнечики. Только из леса, от которого тягуче расползался острый смолистый аромат, то и дело доносилось вялое чириканье какой-то сонной пичуги. Второе, колдовское солнце уже давно жарко светило юной чародейке в спину, но Митаюки-нэ словно не замечала его ослепительных лучей. Она неотрывно смотрела на водную гладь под стеной острога – холодную, недвижимую, почти черную, и потому кажущуюся бездонной.

Наконец, далекий горизонт зарозовел, потом налился желтизной, яркостью – и из-за него поднялось настоящее, живое солнце, что каждый день покидало небеса, дабы с рассветом возродиться снова. Найдя просвет между темных крон деревьев, с юга на север стремительно расстелилась сверкающая дорожка – и в тот же миг залив ожил, покрылся рябью, заиграл, заплескался; заголубел и наполнился движением.

– Проснулся… – прошептала Митаюки, зябко кутаясь в меховой плащ.

Девушке нравилось встречать рассвет здесь, на южной башне северного острога, вознесшейся над морскими просторами. Нравилось. Но удавалось это далеко не всегда. Ведь летом ночи слишком коротки, чтобы владычица здешних земель успевала выспаться, а зимой… Ни одной зимы в своих новых владениях ведьма встретить еще не успела.

Митаюки-нэ невольно передернула плечами, осознав всю невероятность этой мысли. Подумать только: она еще не провела здесь и года! Всего год назад она уломала мужа отправиться в рискованный поход через неведомые земли – лишь бы вырвать его из-под влияния воеводы. А три года назад она была бесправной рабыней, наложницей белолицых дикарей. А четыре года тому – обычной ученицей дома девичества, пусть и умелой, подающей надежды. И если бы не набег казаков, если бы не плен, позор, мучения, если бы не испытание унижением и смертью – не стояла бы сейчас она правительницей бескрайних земель и тысяч воинов, не красовалась синим сарафаном тончайшего сукна с переливчатыми пуговицами, не куталась в драгоценную меховую накидку, не жила в огромной крепости из толстых смолистых бревен – в три сотни шагов в длину, две сотни в ширину и четыре человеческих роста высотой. Сидела бы она сейчас в облезлом чуме, в одной лишь набедренной повязке, да радовалась богатству из костяного браслета да ожерелья в два десятка матовых шариков.

Вот и пойми после этого, награждает нас испытаниями судьба наша али наказывает? Беду приносят муки или великое счастье?

– Лишь одно мерило есть в этом мире, – прошептала юная чародейка наставление древней, как береговой валун, и всем ненавистной злобной ведьмы Нине-пухуця. – Лишь прикосновение смерти способно дать понимание того, что важно, а что нет; ради чего стоит бороться, а о чем проще забыть и не беспокоиться. Я приняла смерть, муку, унижение как радость, и смерть воздала мне по вере моей и преданности.

Митаюки-нэ повела плечами. Но уже не зябко, а просто разминаясь, принимая тепло двух солнц, пропитываясь бодростью нового дня и предаваясь мыслям о будущем. Будущем, которое, как она надеялась, наконец-то стало ясным и определенным…

Низкий и протяжный гул деревянного била заставил девушку вздрогнуть, стряхнуть мечтания и вернуться в реальный мир. В остроге наконец-то распахнулись двери надвратной часовни и отец Амвросий созывал многочисленную паству к заутрене. Девушка заторопилась – чародейке следовало явиться туда одной из первых. Новообращенные христиане должны видеть, что Митаюки была, есть и будет самой искренней, преданной и верной служительницей нового, распятого бога, принесенного в земли сир-тя белокожими чужаками из непостижимо дальних краев.

Увы, прошли те блаженные времена, когда юная ведьма была единственной, кто понимал русский язык и мог переводить местным воинам как проповеди священника, так и приказы казаков. За минувшие месяцы тесного общения уже очень многие сир-тя стали понимать слова иноземцев без толмача. Посему теперь ее авторитет держался куда больше на безупречном поведении, на личном примере жены главного белокожего вождя – всегда первой на всех обрядах в честь распятого бога, на всех работах, на всех пирах и во всех походах.

Чародейка покосилась в сторону караульного, замершего в нескольких шагах на углу острога.

Воин сир-тя имел обычные для своего племени одежды: кожаные штаны, пришнурованные к мягким полусапожкам, куртка из толстой кожи товлынга, усиленная на плечах костяными накладками. Копье в руке, дубинка на поясе, свежая татуировка в виде креста сзади на шее. Страж внимательно вглядывался вниз и вперед, вдоль озерного берега, готовый поднять тревогу при каждом подозрении на опасность. Ему явно было не до жены русского атамана Матвея. Караульный не оглядывался на раннюю гостью, он старательно бдил.

Митаюки-нэ тихо вытянула из ножен короткий обсидиановый клинок, срезала с головы прядь волос, пальцами левой руки умело скрутила двойной молельный узел, поднесла к губам и сдула невесомую прядь в сторону солнца:

– Прими мою жертву, могучий Нум-Торум; прими плоть мою, часть тела моего, души моей, моей жизни. Прими дар мой искренний, ответь милостью. Сохрани мне силу мою колдовскую, сохрани мужа от дурного глаза, проведи семью дочерей Сиив-Нга-Ниса мимо земли моей. Избавь меня от гнева своего, всесильный Нум-Торум… А с остальным я и сама как-нибудь справлюсь!

Девушка широко улыбнулась и быстрым летящим шагом сбежала вниз по лестнице.

В сумраке широкого храма с тремя узкими рублеными окнами-бойницами было тесно, душно, пахло дымом и ладаном. Накрыв голову скромным зеленым платком, Митаюки-нэ уверенно протиснулась вперед, скромно склонила голову перед священником. Отец Амвросий кивнул ей, протянул преданной послушнице нательный крест. Ведьма поцеловала его, трижды торопливо перекрестилась:

– Во имя Господа нашего Иисуса Христа, во имя отца, и сына и святого духа…

– Вознесем же молитву благодарственную Господу нашему! – словно продолжая ее фразу низким и гулким, хорошо поставленным голосом произнес священник. – Возблагодарим его за дни мирные, что дарует он нам своей милостью! Возблагодарим за хлеб насущный, небо ясное, за победы ратные, за избавление от колдовства черного, от чудищ поганых! За спасение душ наших бессмертных возблагодарим!

Речь священника была страстной, но недолгой. Отец Амвросий напомнил новообращенным христианам о всепрощении и жертвенности, о принятии Иисусом грехов смертных на себя и необходимости быть достойным этого божественного самоотречения, после чего благословил паству и отпустил ее к насущным земным делам.

Ведьма, стоявшая ближе всех к алтарю, – вышла, понятно, из церкви последней. Спустилась вниз и, подавая пример неуклюжим воинам, развернулась, трижды перекрестилась на висящую над входной дверью икону, каждый раз отвешивая низкий поклон. Сир-тя тут же скопировали ее поведение, после чего один из незнакомых мужчин, судя по возрасту и краешкам спрятанных под кухлянкой татуировок – бывший шаман, уважительно спросил:

– Ты пользуешься доверием могучего колдуна белых людей, мудрая Митаюки, жена вождя. Ты, верно, хорошо познала учение распятого бога. Подскажи, как правильно чтить Иисуса Христа, дабы добиться его милости? Какие жертвы приносить, чем кланяться, как просить?

Вот так… Сотни сир-тя уверенно говорили по-русски – но никакое знание языка не могло заменить понимания сокровенных смыслов произносимых иноземцами слов, их учения, их мыслей. И здесь по-прежнему не появилось никого, равного юной ведьме знанием.

– Верховному богу Иисусу вообще не нужно молиться, – уверенно объяснила Митаюки-нэ. – Он и без того любит всех смертных, даря всем равное покровительство. У него не нужно ничего просить, его надобно токмо благодарить, как ныне благодарил мудрый отец Амвросий. Просить нужно у его богов-помощников. Коли в охоте, делах мирных али погоде надобность имеется, то Илье-пророку жертву принести потребно. Его лик в храме по правую руку от распятия начертан, зайдите да гляньте внимательнее. Большой такой, круглолицый, с бородой тонкой и щеками. Ему кровь зверей обычных в жертву приносить можно, али мясо запеченное, рыбу он так же принимает с благодарностью.

Новообращенный священник кивнул, внимательно слушая и запоминая, прикусив губу от старательности. В том, что мужчина станет христианским служителем своего племени, чародейка не сомневалась. Кому еще заниматься богослужением, как ни шаману?

– Илья-пророк делами мирными при Христе заведует, – продолжила девушка. – Ратным же деяниям Георгий-победоносец покровительствует. Коли на войну, на бой сбираетесь, ему завсегда кланяйтесь, лик его змеиной кровью насыщайте. Иной жертвы, кроме змеиной крови, он не берет, токмо прогневаете. Он и на иконе так изображен, змею копьем протыкающим. Коли болезни тяготить начнут, с детьми неприятности или еще что по женской части, то о милости и помощи просить надобно Параскеву-пятницу. Параскева не токмо животную жертву принимает, но и плодами земными. Ягодами, корнями, сборами душистыми. Коли просьба мала, то и венок цветов обычный принести ей можно.

– Благодарствую за помощь, мудрая Митаюки, – низко поклонился девушке бывший шаман, поймал за руку. Но не поцеловал, как было принято у иноземцев, а ловко, одними пальцами сунул что-то в ладонь, сжал ее и отступил.

– Что там, дщерь моя? – неожиданно громко спросил незаметно приблизившийся отец Амвросий, тоже спустившийся во двор.

– Мы говорили о боге, отче, – перешла на русский язык ведьма, размашисто осенила себя крестным знамением, поклонилась в сторону ворот.

Воины сир-тя немедленно последовали ее примеру.

– Господь любит вас, чада, – довольно улыбнулся священник. – Да пребудет с вами милость Иисуса!

– В трапезную идет, – негромко сообщила воинам Митаюки-нэ. – Можете пока в святилище подняться и облик младших богов рассмотреть. Георгий по левую руку от распятия будет, а Параскева напротив, возле двери.

– Благодарю, мудрейшая, – опасливо стрельнул взглядом в спину удаляющегося священника шаман и бесшумно взметнулся вверх по лестнице.

Девушка опустила глаза, раскрыла ладонь. В ней блеснул зеленью довольно большой нефритовый крест, испещренный глубокими золотистыми прожилками. Чуть расширяющаяся к краям перекладина, отверстие колечком наверху, шарик внизу. Невероятная драгоценность – не так-то просто выточить подобное украшение из твердого, как сталь, камня. К тому же нефрит – очень восприимчивый к заклятиям материал, из него получаются прекрасные амулеты.

Чародейка пожалела, что не спросила имени шамана. Такие подарки требуют ответной награды, достойны долгого покровительства. Впрочем – не последний раз, вестимо, видятся! Встретит она еще этого тотемника, ответит добром на доброту.

Однако дела не ждали. Хозяйке требовалось закончить обход своего дома. Девушка решительно крутанулась и отправилась в затянутый широким навесом из шкуры змееголова угол двора, из которого доносились пряно-мясные ароматы.

Митаюки считала ниже своего достоинства завтракать с прочими, низкородными сир-тя – однако и к хозяйскому столу тоже присоединялась лишь изредка. Казаки относились к жене своего атамана с большим уважением. Они помнили, кто смог так ловко обустроить поход в дикие земли, что после нескольких кровавых битв ватажники не то что не понесли потерь, но и смогли разрастись в огромную армию, ныне насчитывающую больше тысячи копий. Помнили о закопанных на острове у залива многопудовых золотых идолах, о способности ведьмы заморачивать головы, отводить глаза, становиться невидимой… И, конечно же, помнили о подарках: невольницах, украшениях, личных покоях.

Храбрые белокожие иноземцы Митаюки-нэ уважали – но чародейка предпочитала не перегибать палку. Когда жена атамана появляется на пирах иногда, хвалит их, говорит здравицы – ей всегда рады. Если она будет сидеть над душой постоянно, напоминая о своем превосходстве, мешая болтать о своих мужских затеях – могут и возненавидеть. Посему ведьма появлялась в трапезной лишь тогда, когда разговор обещал быть важным и интересным. А в обычные дни…

– Завтрак для моего мужа и его воинов готов? – сурово спросила она, входя на кухню.

– Да, госпожа! Да, да… – торопливо склонились перед ней в поклоне стряпухи, набранные в родах тотемников, первыми примкнувших к казачьей ватаге. Они получили в последнем походе больше всего славы и добычи, и потому считались самыми преданными из союзников. Подпускать к пище рабынь Митаюки-нэ, понятно, не рисковала. Мало ли красухи какая-нибудь обиженная сиротка подбросит или желчи гадюки выдавит? Что тогда?

– Все в порядке? Продукты добрые, приправы свежи?

– Да, госпожа!

– Посмотри мне в глаза! – потребовала чародейка.

Женщина распрямилась, и Митаюки хищно впилась взглядом в карие зрачки.

Юная ведьма, увы, не умела читать мысли, как ее учительница, злобная служительница смерти Нине-пухуця. Однако эмоции чувствовала очень неплохо. Служанку переполнял страх. Страх без малейшей примеси вины. Первое было нормально: несчастная боялась ее, Митаюки-нэ – повелевающую иноземными воинами чародейку. Второе – хорошо. Значит, продукты не испорчены, с блюдами ничего не напутано, никакой отравы, само собой, не подсыпано. Можно не бояться.

Девушка кивнула, позволяя стряпухе расслабиться, но сама положила ладони на головы ее помощниц, прислушалась к их эмоциям, слабо улыбнулась:

– Показывайте, чем будете угощать наших повелителей?

– Вареное мясо волчатника, товлынга, трехрога, – отступив, торопливо заговорила женщина, – луково-морковный соус с клубнями широколиста, копченый окорок…

– Не спеши, – размеренно остановила ее чародейка, извлекла из ножен клинки: длинный граненый стилет и обсидиановый нож. Подошла к котлам. Наколола край мясного куска, провела черным вулканическим стеклом, отделяя ломоть, отправила в рот, медленно прожевала, кивнула.

– Волчатник нежнее, – забеспокоилась стряпуха. – Поперва его отведай, госпожа. Вот здесь, в крайнем котле. Соус горячий… Коруха, зачерпни ложку и подуй, дабы остыл!

Одна из девушек кинулась исполнять приказание, а Митаюки тем временем двигалась вдоль навеса, снимая пробу по очереди с каждого блюда. И к тому моменту, когда проверила все – соус был уже едва теплым, а сама чародейка – сытой. Чародейка приняла из рук служанки большой черпак, с удовольствием осушила, наслаждаясь остропряным соусом, кивнула:

– Я довольна вами, потомки великих нуаров. Вы настоящие мастерицы, достойные похвалы. Отправляйте все блюда в трапезную, казаки уже сбираются за столом. Отложите немного соуса, копченого мяса и кусочек товлынга для моих слуг, чуть позже я пришлю Вэсако-няра или Сай-Меени… Хотя нет, – тут же передумала она. – Пусть белые иноземцы поедят вдосталь, а моим слугам дадите что-нибудь из того, что останется.

– Да, госпожа, – склонились обрадованные похвалой служанки.

Митаюки-нэ еще со времен дома девичества усвоила, что доброе слово часто способно заменить награду материальную. А коли так – зачем тратиться на подарки, если можно обойтись несколькими словами и легким воздействуем на разум смертных, усиливая в их душах ощущение благодарности и восторга?

Подкрепившись, чародейка пересекла двор и вышла из крепости по подвесному мосту – мимо замерших, втянув животы, привратников – не спеша прогулялась через обширный ратный лагерь, окружающий рубленую твердыню: десятки чумов, костры с кипящими котлами либо просто жарящимся на углях мясом, расстеленные шкуры и кожи, составленные в пучки копья и разложенные тут и там щиты.

Армия!

Как и ожидала юная ведьма, известия о победах племен, примкнувших к белокожим иноземцам, быстро разлетелись по окрестным лесам и рекам, вызывая зависть у откочевавших родов – побоявшихся крови и сохранивших преданность старым богам. Теперь очень многие из сбежавших воинов, а то и вождей потянулись к русским острогам, надеясь принять участие в новых походах. Или, вернее – будущих грабежах.

Но какая разница, с какой целью мужчина взялся за копье, если он сражается на твоей стороне и выполняет твои приказы?

Воины, завидев жену белокожего атамана, еще издалека торопливо вскакивали, склоняли головы, громко желали ей благополучия и хорошего дня, стараясь обратить на себя внимание девушки. И это уважение, преданность, всеобщее почтение ласкали сердце девушки, словно поливая ее душу сладким медом.

Кто бы мог подумать, глядя со стороны, что хозяйка всех этих земель и людей по всем законам и обычаям числится всего лишь рабыней северных дикарей?

Однако учению смерти нет дела до людских правил. И потому достойная ученица всеми проклинаемой колдуньи повелевала, а не пресмыкалась!

Чародейка миновала лагерь, миновала стоянку тотемников из селения храброго Торхада, ставших одними из первых казацких союзников и по узкой тропинке ушла в густой кустарник. Воины многозначительно переглянулись. Они привыкли к почти ежедневным визитам супруги самого главного белокожего вождя – но никак не могли привыкнуть к тому, чем они заканчивались. Правда, Митаюки-нэ попросила их никому об увиденном не рассказывать. И верные соратники – молчали.

Буквально просочившись через заросли, девушка вышла к самому срезу воды, опустилась коленями в рыхлый песок, глубоко вздохнула и полуприкрыла глаза, чуть разведя руки ладонями вверх.

Ничто не дается просто так. Даже колдовские способности. И потому каждое утро не меньше часа чародейка посвящала повторению упражнений, которым научила ее старая Нине-пухуця. Митаюки-нэ слушала окружающий мир, дышала им, внимала, пропитывалась – пока не становилась его частью; не начинала видеть его глазами парящих над деревьями драконов, слышать ушами затаившихся среди ветвей белок, обонять носами роющих землю кротов. Иногда она концентрировала внимание на ком-то из зверей и вынуждала их изменить полет, перепрыгнуть с ветки на ветку. Не потому, что чего-то хотела – а просто для развлечения. К тому же, чем чаще она так поступала – тем легче ей удавалось овладевать чужими сознаниями.

Но главным было не подчинять своей воле глупых зверюшек, и даже не умение сливаться с окружающей природой, водами и ветрами миром до такой степени, что никто не мог различить девушку в самом прозрачном воздухе даже стоя в двух шагах. Главным было именно осознание происходящего вокруг как части самой себя. Чувствовать появление опасных гостей – хоть зверей, хоть воинов – еще в полудне пути с такой же легкостью, с какой смертные ощущают прикосновение чужих пальцев к своему запястью; понимать, что за чувства переполняют разум людей или животных и даже – предчувствовать перемены погоды или волнение вод.

Многое, очень многое доступно ведьме, научившейся единению с природой!

Митаюки-нэ покидала уединенную полянку именно в этом, измененном состоянии. Она звучала, как слабый утренний ветерок и шелест листвы, она пахла дымком и прелой хвоей, она выглядела… Нет, она была: бликами на воде, тенями качающихся веток, мелькающими в воздухе стрекозами и жуками – потому ее никто не видел.

Девушка вернулась в острог тем же путем, каким вышла из него, скользнула между людьми невесомой тенью через лагерь, подвесной мост и двор, поднялась к себе в покои, осторожно протиснувшись между слуг и только в спальне тихонько кашлянула, разрывая тонкое чувственное совпадение себя и окружающего мира. Затем вышла и величаво кивнула:

– Вэсако-няр, Сай-Меени, вы мне пока не нужны. Ступайте на кухню, вас накормят.

Она слабо улыбнулась наполнившему слуг изумлению и вернулась обратно в просторную опочивальню, с размаху упав на перину.

Ее очень забавляло это постоянное удивление смертных. Вроде как каждый день они видят, что хозяйка часто выходит из спальни, но редко в нее заходит – но каждый раз этому поражаются. Забавляло и радовало. Ведь не только близкие слуги, но и все остальные сир-тя замечали непостижимые их разуму способности правительницы. Вот пусть и знают о ее тайном могуществе!

– Ты здесь, девочка моя?

Митаюки тихонько простонала.

– Что с тобой, милая?! – грохнула створка двери, казак влетел в опочивальню, склонился над ней: – Тебе плохо? Мутит? С ребенком что-то?

– Все хорошо, любый. Задремала… – блаженно потянулась чародейка и закинула руки ему за шею. – Как же хорошо видеть тебя рядом при пробуждении!

– А я уж спужался… – Матвей Серьга крепко поцеловал жену, и Митаюки блаженно сомлела в объятиях любимого гиганта, потерлась щекой о его курчавую бороду, попыталась подтянуть ближе. Но белокожий дикарь, похоже, не заметил слабых стараний девушки, чуть отодвинулся, провел ладонью по животу: – Как наш мальчик?

– Что ты заметишь, коли ему и месяца еще не набралось? – рассмеялась юная ведьма. – Но ты можешь попытаться сделать второго. Еще не поздно!

– Девочка моя, – снова обнял жену атаман, и чародейка ощутила колебания в его душе. Матвей и желал ее, и опасался… – Ну мы тут сговорились на охоту отправиться. Ибо припасы убывают зело быстро, а острог с пустыми амбарами считай что безоружен.

Митаюки поняла, чего именно боится ее непобедимый мужчина. Раз сговорился с сотоварищами – то при задержке кто-то может заглянуть в комнаты без спроса, помешать их ласкам. И с сожалением отпустила его шею.

– За озеро отплывем и вверх по Репейке на пять верст, – виновато вздохнул Матвей. – Там у болота местные охотники спинокрылов намедни видели. Двух-трех добудем, и обратно… В три дня обернемся.

– Три дня без тебя, любый!

– Но ведь надобно, девочка… – развел руками атаман. – Ты глянь, сколько дикарей вокруг острога собралось! Их ведь не токмо учить, их всех еще и кормить надобно!

– Скорее возвертайся, Матвей, – попросила Митаюки. – Без тебя на душе пусто.

– Мы быстро, – пообещал казак, поцеловал ее еще раз, несколько раз погладил ее животик ладонью и отступил, снял со стены перевязь с саблей, улыбнулся жене, вышел за дверь и тут же из дальнего темного угла послышалось смешливое карканье:

– Неужели великие белые иноземцы не знают, что куда проще пригнать зверя к своему дому и заколоть его здесь, нежели отправляться за ним на дальние берега, а потом тащить добытое мясо на собственной спине?

– Для казаков это не работа по добыче мяса, мудрая Нине-пухуця, – вступилась за русских Митаюки-нэ. – Для них это развлечение. Найти, выследить, добыть, доставить. Они живут на воде, учительница. Загрузить несколько лодок пищей и отвести к острогу для них труда не составляет.

– Коли баловство, то оно и ладно, – согласилась темнота в углу. – Тебе тогда мешаться ни к чему. Ведаю, стараешься ты, чадо, на успехе своем не почиваешь. А коли ученье в пользу, так и силу на него не жаль потратить.

– Ты вспомнила обо мне, чтобы поделиться частью своей мудрости, великая Нине-пухуця? – усомнилась юная ведьма.

– Я пришла потому, мое любимое чадо, – старчески закряхтела темнота, – потому, что в верховье северного Ямтанга кто-то снял поющие обереги. Тебе же, дитя, опасности на таком удалении не ощутить. Да и снимал защиту маг умелый, ни един даже не чирикнул.

– Един маг али с ратью?

– Ну откуда в наших землях рати, чадо? – опять послышался каркающий смех. – Токмо у тебя, умница моя, единственная и есть.

– Тогда чего мне опасаться, учительница?

– Будущего, чадо мое, будущего… – темнота наконец-то дрогнула, и из нее соткалась невысокая худенькая старуха, не столько одетая, сколько замотанная в шкуру товлыгнга. На ее голове спутались седые патлы, мало отличимые от покрывающей шкуры шерсти, ноги были сунуты в куски кожи. Единственное, чего в гостье было молодого и горячего, так это глаза. Но разве кто-нибудь заглядывает в глаза ветхим морщинистым бабкам?

Митаюки-нэ, проявляя уважение, торопливо поднялась с постели и поклонилась могучей служительнице зла. А когда выпрямилась – перед ней стояла стройная черноглазая казачка Елена в полотняном сарафане. Через плечо красавицы свисала толстая русая коса.

– Как ты это делаешь, мудрая Нине-пухуця? – не сдержала возгласа восхищения девушка. – Научишь?

– Коли научилась ты незаметной становиться, то прочее несложно, – пригладила волосы казачка. – На пустоте ужо все, чего ни пожелаешь, рисовать можно. Хоть зверя лесного, хоть красавицу писаную, хоть камень бездушный. Надобно лишь представлять ясно, чего вокруг ощущаться должно… И ни на миг образа сего из разума не упускать.

Казачка вытянула руку, и та на глазах Митаюки обратилась в сосновый сук, покрытый лохматой коричневой корой, с двумя мохнатыми от иголок ветками на конце.

– Научи… – сдавленно выдохнула юная чародейка.

– Не о том беспокоишься, чадо, – покачала головой казачка. – В порубежье обереги сгорают, а у тебя баловство одно на уме.

– И что мне до них? – отмахнулась Митаюки, провела пальцами по шелушащейся коре. – Она и на ощупь шершавая.

– А каким еще дерево быть может? – недовольно буркнула служительница смерти, и сосновый сук снова обратился в девичью руку. – Все же ты размякла, чадо. Вовсе опасности не чуешь.

– В верховье Ямтанга? – Митаюки мотнула головой. – Одинокий колдун? Какая от него может быть опасность?

– Крохотный родник, бьющий в лесной чаще, через сотню верст становится полноводной рекой, – назидательно ответила казачка, – а тоненькая стрела, удачно попавшая в тушу, способна свалить огромного дракона. Тебе не о том беспокоиться надобно, как облик менять, а в будущее научиться заглядывать. Дабы чуять, каковая из бед мелкая и сама рассосется, а каковая лавину с места своего сталкивает.

– Ты раскроешь мне сию тайну, мудрая Нине-пухуця?

– Для того, чадо, и пришла, – степенно кивнула казачка. – Ибо поняла, что без сего умения тебе далее не управиться. Единственная ты у меня ученица. Коли ты пропадешь, то и учение мое сгинет. Тебе надобно побеждать.

– Я готова, мудрая Нине-пухуця!

– Верю, чадо, – кивнула казачка. – Но сегодня нет времени на уроки. Маг уже вошел в верховье. Гадание говорит, что он разрушит твою страну. Я слишком ценю тебя, чтобы не предупредить о таком будущем.

– Проклятье! – Митаюки мгновенно забыла и о чудесных способностях могучей гостьи менять внешность по своему желанию, и об обещанных уроках. – Кто это?! Что задумал?! Кому служит?! Как нападет?

– Это очень сильный, но невероятно глупый и самовлюбленный колдун, – ответила Нине-пухуця. – Ты с ним встречалась, его зовут Енко Малныче. Служит он белым дикарям, зла им не желает. Плану сложному и опасному в его тупой деревянной голове взяться неоткуда. Но беду он несет с собой страшную. Уж не знаю, откуда она возьмется, но случится. Страна сия твоя, тебе ее и спасать.

– Благодарю тебя за предупреждение, учительница… – Митаюки в задумчивости прикусила губу.

Первым порывом правительницы было послать на перехват отряд из новообращенных воинов, поймать дурного колдуна и спалить на костре, как бесовское порождение… Однако неприятной особенностью всех пророчеств всегда является то, что они предсказывают не просто события, но и результат противодействия им. Уж в скользких легендах и сказаниях рассказывалось, как предсказанное убийство отца сыном случалось только потому, что отец доводил сына до бешенства необоснованными подозрениями, как армии терпели поражения из-за того, что вождь бросал удачную позицию, испугавшись предсказанного разгрома, как бежавшие от предсказанной гибели племена вымирали, откочевывая с мест безопасных в места эпидемий. Рубанув с плеча – можно запросто снести собственную голову. Чтобы не навредить, следовало определить источник опасности и аккуратно устранить именно его, а не крушить все подряд.

Вот только кто способен выполнить столь важное поручение, требующее ума и решительности?

Митаюки-нэ подняла взгляд на старуху и увидела свое отражение: юную узкоглазую курносую красавицу с лицом цвета полуденного песка; большегрудую, широкобедрую, одетую в роскошное платье и укутанную в беличий плащ.

Ну да, само собой… Больше такого дела поручить просто некому.

– Не беспокойся, никто не заметит разницы, – кивнула поклонница смерти. – И если ты управишься за три дня, то мне даже не понадобится подменять тебя на супружеском ложе.

– Я потороплюсь, – пообещала юная чародейка и решительно вышла из спальни.

Глава 2

Северный Ямтанг

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Три длинных и узких лодки, сделанных из кожи нуара, натянутой на каркас из упругих ивовых стволов и сшитых сосновыми корнями, стремительно скользили по глади полноводной реки, укрытой от глаз летучих разведчиков кронами плакучих ив и склонившихся к самой воде берез. Пять воинов в каждой, пятнадцать широких лопастей, пятнадцать копий, пятнадцать мечей с обсидиановыми лезвиями, пятнадцать смертоносных палиц с тяжелым навершием из окатанных речным перекатом красных, черных и белых камней.

Законы и обычаи сколько угодно могли считать Митаюки-нэ пленницей, наложницей, рабыней. Однако законы исполняются людьми. Люди знали, кто именно договаривался с вождями рода нуеров от имени белых дикарей, а с дикарями от имени народа сир-тя; люди знали, кто доносил племенам Ямтанга учение о новом боге, совершенно непонятное в устах отца Амвросия, но простое и ясное в пересказе девушки, люди знали, кто проводит долгие ночи в одной постели с великим белокожим атаманом, и способен в любой миг поведать ему о каждом что-то хорошее, либо что-то плохое. И потому, когда девушка пришла к стоянке рода Тархад и сказала, что ей нужны три лодки и твердые в вере воины – то единственной сложностью стало выбрать нескольких самых крепких бойцов из доброй сотни добровольцев.

И вот теперь чародейка сидела на корме, опустив в воду указательный палец, и прислушивалась к слабому шипению разрезаемой им глади.

Назад утекали излучины и перекаты, омуты и отмели, проплывали лесные заросли и луга, камышовые поля и вцепившиеся узловатыми корнями в обрывы сосновые боры. Время от времени путникам встречались поселки тотемников. И каждый раз с завидной неизменностью между хижинами и водой, словно защищая людей от прячущихся в реке опасностей, на утоптанных полянах возвышались величавые кресты – пахнущие свежим деревом, все еще влажные и белые.

Новая вера распространилась далеко, очень далеко во все стороны – и Митаюки испытывала законную гордость от понимания столь великого успеха. Ведь это сделала она, только она, превратив обитателей завоеванной земли в преданных слуг собственных поработителей! А поработителей – в своих личных воинов.

Юная чародейка полуприкрыла глаза и отпустила сознание, перестав размышлять и только лишь слушая, вдыхая и выдыхая, обоняя, пропитываясь миром вокруг, привычно растворяясь в нем, и вскоре стала частью этой природы, этих лесов, кустарника, земли и ручьев. Это было блаженство: шелестеть среди ветвей, синеть глубоким небом, переливаться отблесками в болотных окнах, отъедаться листвой, выклевывать червяков, таиться в засаде, отдыхать в траве на просторной, залитой солнцами поляне…

Мир вокруг был счастлив, привычен и уравновешен. Все естественно, все на своих местах, все правильно и привычно, кроме одного маленького тревожного пустяка. Небольшого пятна, что двигалось строго на восток, не проявляя интереса ни к пище, ни к теплу; излучавшему беспокойство, а не безмятежность.

– Правьте к берегу, – открыла глаза Митаюки. – Справа должен быть ручей. Поднимитесь по нему, сколько получится. Дальше пойдем пешком.

Ручей обманул ожидания девушки – его глубины хватило для лодок всего на несколько сотен шагов. Однако он стал неплохой тропинкой, позволив воинам пройти по руслу, словно по тропе, в самую гущу непролазных зарослей. К сумеркам они вышли на край заросшей рогозом топи, над которой стелился слабый сизый дымок.

– Наш гость совсем рядом, – полушепотом предупредила колдунья. – Помните о вере своей, братья во Христе! Коли тревожно на душе станет, крестик нательный в кулаке сожмите и молитву читайте, какую помните. Близко не приближайтесь, приказа ждите. Но коли кликну, не медлите!

Она двинулась дальше, к огню, на ходу растворяясь в воздухе. Но когда до костра одинокого путника и топчущего среди кустарника ящера, шумно пожирающего свежую зелень, оставалось с десяток саженей, сидящий спиной к ней мужчина внезапно громко сказал:

– Я чую твою вонь, прислужница смерти. Твои потуги на чародейство смешны и нелепы.

Митаюки скрипнула зубами от злости – Енко Малныче был силен. И даже глупость изгнанника ничуть не ослабляла его врожденного колдовского дара. Однако ответила девушка с показной небрежностью:

– Чуешь меня, или двадцать моих воинов? – громкие слова разорвали ее единение с миром и юная ведьма, больше не скрываясь, вышла к костру.

– Мне открыто все, порождение зла, – ответил колдун сир-тя, но девушка отлично уловила неуверенность в его словах и чувствах.

Еще бы! Ведь Енко улавливал присутствие только пятнадцати людей. Того, что Митаюки-нэ его обманывает, бродяга своей тупой башкой сообразить не смог.

– Что за нужда принесла тебя в мои земли, Енко Малныче? – остановилась за костром, напротив колдуна, девушка. – И зачем ты попортил порубежные сторожевые обереги?

Ощутить исчезновение амулета на удалении в три дня пути мог только очень сильный шаман, и Митаюки не преминула намекнуть гостю на свои способности.

– Вот мы и свиделись, рабыня, вообразившая, что может повелевать мужчинами, – поворошил палкой угли в костре Енко.

– Свиделись, великий колдун, ничего не добившийся в своей жизни, – ответила комплиментом на комплимент девушка. – Я спросила тебя, зачем ты пришел в мои земли?

Енко Малныче рывком выпрямился во весь рост – сильный и высокий, плечистый мужчина, разменявший четвертый десяток. До Матвея Серьги ему было, конечно, далеко – но тоже неплохой воин. И при том – бездомный бродяга. Так что слова ведьмы попали точно в цель.

– Дело у меня к казакам на восточном берегу, а не к бабам, которых они со скуки тискают! – повысил голос колдун. – Не лезь в не свое дело, жалкая глупая девка!

– Ты знаешь, что у нас общего с тобой, Енко Малныче? – прищурилась юная чародейка. – Мы чужие для родного племени. На свое я обиделась за то, что оно не смогло меня защитить, подвергнув муке и позору, и не желаю в него возвращаться. Ты же изгнанник, приговоренный к сдиранию кожи, и ненавидишь Совет колдунов, не признающий твоего таланта. А знаешь, чем мы отличаемся? Следуя своей обиде, я отомстила тем, что завоевала половину родных земель и разрушила святилища обманувших меня богов. Чем же проявил свою ненависть ты, как отплатил за позор и изгнание? Слышала-слышала… – ухмыльнулась Митаюки-нэ. – Ты испортил одному из колдунов пиво! И тому пришлось пить кислую брагу. Ужас-ужас-ужас…

У мужчины заиграли желваки на щеках, зашевелились крылья носа, округлились от бешенства глаза.

– Подумай хорошенько, прежде чем произнести хоть слово, Енко Малныче, – улыбка исчезла с губ чародейки. – Ведь я могу обидеться. И если после твоей обиды мне грозит разве что в кусты лишний раз сбегать, то после моей тебя порежут на куски собственные друзья, и будут уверены, что сделали это по твоему желанию.

– Ты угрожаешь мне, потомку древнейшего и могучего из колдовских родов сир-тя?! – прошипел гость.

– Веруешь ли ты в Господа нашего, Иисуса Христа, Енко Малныче?! – повысила голос Митаюки-нэ, и тут даже тупоголовый бродяга почуял, что следующие слова властной девушки могут оказаться для него последними в жизни.

Он запнулся, потом вскинул ладони:

– Я не хочу убивать тебя, поклонница смерти! Вы, злые ведьмы, везде несете смерть и разрушения, гибель и страдания, муки и ужас, доставляя Совету колдунов неимоверную кучу проблем. Зачем облегчать им жизнь, избавляя от врагов? Присаживайся к моему очагу, чародейка, раздели со мной кусок жареного мяса. Я могу подманить сюда молодого длинношея, чтобы твои воины тоже хорошенько подкрепились.

– Так зачем ты пришел в мои земли, Енко Малныче? – в третий раз спросила Митаюки, не отвечая на приглашение.

– Да говорю же, я не враг тебе, женщина. Если меж нами и есть разногласия, мы разберемся с ними потом, после исчезновения Совета и гибели его членов. До тех пор, пока существует главный враг, клянусь дочерьми Сииг-Нга-Ниса, я готов не только не искать ссор, ведьма, но и помогать тебе в твоих делах и планах, коли тебе понадобится моя поддержка!

Юная чародейка поняла, почувствовала, что мужчина не врет. Ему не нравились ведьмы, он презирал женщин, не испытывал к ней дружелюбия. Но колдунов – колдунов он бешено ненавидел. И потому готов был даже унижаться – лишь бы причинить им вред. А уж ради шанса уничтожить Совет – согласился бы на все, что угодно.

– Поверь мне, Митаюки-нэ, мы друзья, – затянувшееся молчание обеспокоило гостя. – Я помогаю твоему мужу, помогаю воеводе с острога. И иду к Матвею Серьге с важным поручением…

Девушка вопросительно вскинула брови. Енко Малныче вздохнул и продолжил:

– Большая лодка, на которой белые дикари приплывали к вам минувшим летом, утонула. Посему вождь ихний, Иван Егоров, дабы связи больше с сотоварищами не терять, задумал от Троицкого острога, что на западном берегу, к острогу твоему, восточному, торный путь проложить. Вот с сим посланием я и иду. Кто еще без опаски сквозь земли сир-тя скоро проскользнуть способен? Я даже слуг своих не прихватил, на берегу оставил, так поспешал. Видишь, верхом скачу. А они бы пешком плелись. Втрое дольше путь получился бы…

– Дикари задумали проложить дорогу через весь Я-мал?! – не поверила своим ушам юная чародейка. – Через все леса и топи?

– Все куда проще, чем кажется, – снисходительно усмехнулся Енко Малныче. – Варанхай почти до середины земель сир-тя дотягивается, до его истоков отсель всего три дня пути. Ямтанг тоже от центра земель течет. Между верховьями от силы полдня неспешной прогулки. Вот и полагает воевода Егоров путь весь по рекам разметить, а между истоками волок прорубить. Дабы на лодке до него скоро подняться, там за день, али два по суше переволочь, и снова на воду спустить. Вот и вся недолга! И не будет никакой нужды через окиян ледяной пробиваться, берега холодные огибать. Весь путь через теплые земли проляжет!

Колдун рассказывал об этом плане с такой гордостью, словно придумал его сам, а не услышал от русского атамана.

– Тарсай-няр, становитесь на отдых, – распорядилась в темноту чародейка. – Наш гость поможет вам с добычей. Но дозорных выстави обязательно! Места здесь неспокойные, и даже я могу что-нибудь не заметить.

– Нам вовсе незачем ссориться, Митаюки-нэ, – с облегчением выдохнул Енко Малныче. – Ведь мы добиваемся одной и той же цели! Нам нужно помогать друг другу, а не враждовать. Вы, я полагаю, на лодках?

– Ты можешь отпустить своего пернатого скакуна, – поняла его мысль юная ведьма. – Ломиться через чащобы верхом слишком долго. Дней пять, не меньше. На веслах же спустимся к острогу уже завтра. И да, ты прав. Нам нет смысла ссориться. Пока существует Верховный Седэй, Совет колдунов – давай попытаемся дружить.

Глава 3

Новый острог

Осень 1585 г. П-ов Ямал

– Видеть будущее несложно, чадо мое, – казачка Елена, сидя на корявом корне по колено в воде, приглаживала сплетенные в тугую косу волосы и то превращалась в низкую и седую дряхлую старуху, то обратно оборачивалась статной высокой девушкой. Ведьма словно колебалась, в каком виде ей удобнее вести урок – в своем истинном обличье, либо в приятном глазу образе.

Митаюки это было все равно. Ведь их никто не видел. Ради познания новой мудрости девушка специально отплыла от острога на небольшой каменистый остров, поросший густым ивняком, а преданные слуги, оставшись на противоположной стороне, следили, чтобы их госпожу не потревожили случайные рыбаки или путники.

– Ты поняла, чем опасен Енко Малныче твоему царствию? – внезапно спросила старая ведьма.

– Нет, мудрая Нине-пухуця, – пожала плечами девушка. – Он искал моей дружбы и старательно служит казакам. У него нет желания вредить нашим планам. Мне пару раз хотелось приказать воинам убить его, но я подумала, что как раз смерть гонца может вызвать ссору между русскими и междоусобицу, и оставила все как есть.

– И где он сейчас?

– В бане, учительница. Белокожие дикари любят париться и пировать по каждому поводу. Пока они веселятся, у тебя есть время рассказать мне о хитростях пророческого мастерства.

– Ты знаешь, какие у него планы?

– Да, мудрая Нине-пухуця, – кивнула девушка, – знаю. И постараюсь их расстроить. Тебя что-то беспокоит?

– Да, чадо, – кинула старуха. – Меня беспокоит, что грядущее зависит от столь жалкого и никчемного существа, как глупый Енко. И что на него совершенно не способна повлиять даже такая умная девочка, как ты.

– Совсем? – насторожилась Митаюки.

– Есть будущее предопределенное, неизбежное, – старуха провела ладонями по морщинистому лицу. – Такое, как смена дня и ночи, либо наступление зимы. Есть то, на что ты способна повлиять. Например, размер поленницы возле твоего дома. Самое сложное для смотрящей в будущее ведьмы, это отличить одно от другого. Ибо к первому можно только приспособиться, а второе несложно поменять для своего удобства…

– Но увидеть-то как?! – не выдержала долгого пустословия Митаюки.

– А ты дыши, дыши, – посоветовала старуха. – Слушай, обоняй, становись частью. Ибо тому, кто не видит настоящего, грядущее тем паче не откроется. Никак не откроется… Никому не откроется… Лишь легконогой стремительной Кальм, дочери Нум-Торума, посланнице его, дано обежать и прошлое, и настоящее, и будущее, оставив свой след и там, и возле нас. Что она в грядущем увидела, то от глаз ее в настоящем отразилось. Посмотрит она на воду, посмотришь ты на воду, ан одно и то же и различили. О ней думай, чадо мое юное, о ней думай, о ней пой, в такт шагам ее качайся… О быстроногая Кальм! Беги-лети, легок твой шаг, беги-лети, беги-лети, легок твой шаг…

Однообразно завыла Нине-пухуця, раскачиваясь вперед и назад. Митаюки-нэ старательно повторяла странную однообразную молитву, точно так же раскачиваясь и тоже полуопустив веки. Вскоре она стала испытывать странное наваждение, словно бы не сидела на берегу, а пребывала в неком полусне; сидела на берегу – и одновременно мчалась над землей легким стремительным шагом.

– Где он?.. – вкрадчиво прошептала над ухом поклонница смерти, и внезапно девушка увидела совершенно голого Енко Малныче, стоящего с ковшом над большим бочонком с чем-то пенистым. Волосы его были влажными, по лицу и телу стекали струйки пота.

– …Переход там длиною с ваше озеро, – говорил колдун не менее мокрому, но прикрытому простыней Гансу Штраубе. – Воевода сказывал, проще всего пару воротов поставить. Да острог небольшой срубить, дабы припасы под присмотром оставались, и сесть на пути внезапно никто бы не смог…

– Фу, какая гадость! – тряхнула головой девушка, и наваждение исчезло.

– О чем помыслы, то и созерцаешь, – ответила Нине-пухуця.

– То не мои помыслы, а твои! – недовольно буркнула девушка. – Ты меня колдуном сим заболтала!

– Можно заболтать, можно по крови али волосу след взять, можно самой захотеть; хоть в будущее заглянуть, хоть в прошлое, – наставительно ответила злая ведьма. – О том тебе и поведала. Теперь на предмет попробуй… – казачка Елена кинула ей влажный сучок. – Что с ним через пять лет станется?

Митаюки, зажав палочку между ладонями, запела, закачалась, с легкостью провалившись обратно в полудрему, пошла по следу Кальм в поисках сучка и… И увидела лишь снежные поля, вьюгу, ледяные торосы.

– Вестимо, в море унесет, – открыла глаза юная чародейка. – На север куда-то, в вечные льды.

Казачка многозначительно усмехнулась, расковыряла пальцем ноги песок возле берега и закопала палочку в него.

– А если я поступлю так?

– Так… Не унесет… – неуверенно сказала Митаюки, и по ее коже пробежал неприятный холодок. – Ты изменила будущее?

– Или?.. – склонила голову набок казачка.

– Или торосы будут здесь независимо от нашего желания… – одними губами прошептала чародейка. – Неужели это сделает глупый Енко?

– Я гадала на перо сойки и рыбью кровь, – пожала плечами Нине-пухуця. – Искала начало кошмара. Духи показывают на него.

– Может, его все-таки убить? – предложила девушка.

– Зачем? – не поняла казачка. – Наше учение почитает смерть, как начало всего. Глупый колдун стал ее орудием. Я лишь хочу понять, как именно он принесет нам победу?

– Ты говорила, он разрушит мою страну! – напомнила Митаюки. – Но я увидела смерть всего живого!

– А ты полагаешь, твое царствие способно уцелеть среди всеобщей смерти? Или ты не считаешь эти земли своими?

Девушка потерла виски:

– Прости, мудрейшая. Кажется, я неправильно тебя поняла. Но что нам теперь делать?

– Не позволить тупоголовому Енко Малныче присвоить нашу победу! – решительно отрезала казачка.

– Как?

– Перво-наперво понять надобно, в чем опасность оного чародея. А опосля от него избавиться, дело же в свои руки прибрать. Ты девочка умная, ты сию загадку раскусишь.

Митаюки-нэ внезапно сообразила, что старая ведьма появилась в остроге вовсе не потому, что вдруг обеспокоилась судьбой своей ученицы и ее завоеваний, и не потому, что остро возжелала передать ей еще одну толику своих знаний. Нине-пухуця пришла к девушке потому, что не смогла разгадать тайну Енко Малныче сама. Поклонница смерти ощущала грядущие перемены и желала оказаться во главе событий. И собиралась воспользоваться для своих целей умениями юной чародейки.

Митаюки поняла – но не обиделась. Так уж устроен мир, что всем друг от друга чего-то нужно. Хочешь чего-то добиться – умей делиться своими богатствами, дабы получать в ответ толику чужих сокровищ. Нине-пухуця хочет узнать через девушку секрет колдуна – пускай. Юная чародейка ей поможет. Но в ответ пусть учит – учит умению проникать взглядом в будущее и прошлое, вытягивать нити событий, смотреть через стены и расстояния. Мудрость прислужницы смерти велика, и совершенно не похожа на учение дома девичества, на уроки старых колдуний из селения Митаюки-нэ. Родовые ведьмы заставляли своих учениц зубрить заклинания и руны, полагаться на амулеты и выпадающие на пути приметы. Нине-пухуця учила полагаться на себя, на внутреннюю силу и изменяться, чтобы либо раствориться в природе – либо, вслед за собой, изменить и незыблемый, казалось бы, внешний мир.

Может быть, именно поэтому чародейка верила смерти куда сильнее, нежели заветам могучих предков, зажегших в небесах второе солнце?

* * *

Казаки гуляли с гостем три дня. Первый день «раскручивались», на второй еле шевелились, хмельные до изумления – причем пирушки не прерывали! На третий – страдали похмельем, обжорством и усталостью.

Понятно, что все это время Митаюки-нэ своими мыслями и вопросами их не беспокоила – за полной бесполезностью бесед с пьяными или похмельными мужиками. Она терпеливо ждала, пока дикари придут в себя, время от времени осторожно прощупывая сознание мужа и ближайших его сотоварищей.

Уже собираясь ко сну, девушка привычно скользнула своим внутренним взором по чувствам засыпающих казаков – и внезапно провалилась в горячую бездну, в страстный чувственный колодец. Мягкие сладкие губы коснулись ее губ, в то время как горячие ладони ласкали грудь, плечи, гладили волосы; еще губы целовали живот, грели бедра – и лоно полыхало, отвечая осторожной нежности. Казалось – все тело, от пяток до кончиков волос тонуло в этой вкрадчивой неге, то содрогаясь от волн нарастающей страсти, то безвольно проваливаясь в бездонную невесомость – и снова скручиваясь в спазмы от сладких судорог.

Соприкосновение разумов оказалось столь плотным, что несколько долгих минут Митаюки-нэ явственно ощущала на себе ласки многих рук, поцелуи трех губ, щекочущее прикосновение волос, невыносимое из-за жестокого вожделения, из-за желания взорваться, выплеснуть накопившуюся страсть – и невозможности взрыва, ибо ласки были умелы, и оттягивали, оттягивали миг облегчения, удерживая жертву на самой его грани…

Чародейка не сразу сообразила, что оказалась невольной визитершей в постели Ганса Штраубе, а когда оборвала эмоциональную связь – ее уже бросило в пот и девушка горела от желания. Настолько сильного, что рывком расстегнула пояс, выскользнула из одежды, сдернула одеяло со спящего мужа и сильным рывком опрокинула его на спину. Рука ее скользнула вниз, и вместе с ней прокатилась такая волна вожделения, что тело мужчины отреагировало на грубую ласку еще до того, как Матвей проснулся. Митаюки-нэ оседлала его, словно скакуна, крепко сжала коленями, как бы понукая, наполнила жертвой свое лоно, сильными толчками добиваясь уже почти невозможного, застонала от бессилия – и наконец очнувшийся, открывший глаза супруг чуть не испуганно схватил ее за плечи крепкими руками, тоже застонал и… И взорвался!

Митаюки облегченно обмякла и свалилась в сторону.

– Всегда бы так пробуждаться… – со смешком выдохнул атаман. – Никак понять не мог: сплю или не сплю? – и тут же встревожился: – А как ребенок? Ему сие наше непотребство не повредит?

– Не беспокойся милый, – закрыла глаза чародейка. – О малыше я помню и беспокоюсь в первую очередь. Даже малого риска не допущу! Однако не оставлять же тебя без ласки женской на полные девять месяцев? Али надеялся в ином месте сладости найти?! – юная прелестница перекатилась, навалилась грудью на грудь мужа, угрожающе схватила тонкими пальчиками его широкой смуглое горло. – Отвечай!

– Пока не знаю, а там видно будет, – вяло пробормотал Матвей.

– Что-о?! Ах ты… – в порыве ревности Митаюки попыталась супруга задушить. Но как ни давила пальцами на шею, смогла лишь слегка промять кожу. – Я вышла замуж за бесчувственную корягу!

– Да шучу я, шучу, – с улыбкой сграбастал ее в охапку казак и крепко поцеловал. – Одна ты такая на белом свете, что сердце мое пробудила. Раньше мне все равно было, кого тискать, ныне же лишь тебя хочу рядом видеть. Потерплю полгодика без ласки. В походах и долее обходиться доводилось.

– Так бы сразу, – с облегчением перевела дух Митаюки и пожаловалась: – Я чуть все пальцы о твою шею не переломала!

– Неужели так больно? – Матвей Серьга притянул ее ладони к губам и несколько раз поцеловал.

Могучий белокожий демон, бесстрашный, злобный и непобедимый, который у нее на глазах дрался, стоя по колено в крови, один против десяти воинов, безжалостно кроша кости, копья и черепа – нежно целует ее пальчики!

От этого зрелища Митаюки опять испытала наплыв вожделения, опустила лицо, зарывшись им в бороду, потом поцеловала щеки, брови… И поняла, что дикарь опять спит.

– Предатель… – девушка отступилась, слезла с постели, накрыла мужа одеялом. – Тогда я пойду прогуляюсь, воздухом свежим перед сном подышу.

Атаман, сладко посапывая, не ответил.

Чародейка вышла из опочивальни в просторную светелку, в которой нередко собирались вожди сир-тя и казаки для обсуждения ратных дел и хозяйственных хлопот, обогнула стол и остановилась возле груды мехов, сваленных в углу.

Меха зашевелились, над ними поднялись две головы.

Вэсако-няр и Сай-Меени, служа хозяйке здешних земель, проводили бок о бок все дни и ночи. Немудрено, что молодые люди вскорости стали и спать в одной постели. Природу не обманешь.

– Передай немцу, что я жду его на озерной стене, – указала пальцем на паренька Митаюки.

– Ночь, госпожа… – неуверенно ответил телохранитель.

– Он не спит, – сообщила чародейка и, набрасывая на плечи меховой плащ, вышла на гульбище. Не спеша прогулялась по бревенчатому настилу, окружающему внутренний двор на высоте в полтора человеческих роста, поднялась на стену, тянущуюся вдоль берега, прищурилась на водный простор, разрезанный надвое желтоватой дрожащей дорожкой, вытянувшейся от полной луны куда-то за острова.

– Я рад, что ночами вы думаете обо мне, ваше величество, – бесшумно подкрался к ней Ганс Штраубе и низко поклонился, взмахнув шляпой над самым полом. – Это известие вселяет надежду и согревает мою истерзанную душу.

Одет немец был лишь в тапочки, шаровары и рубаху, однако шляпы не забыл.

– Перестань, воин, – довольно улыбнулась Митаюки-нэ. – Ты отлично знаешь, что я люблю своего мужа и никогда ему не изменю. Я подарила тебе трех умелых в ласках невольниц. Чего тебе еще желать?

– Это всего лишь рабыни, ваше величество, – опять склонился капитан. – А вы королева!

– Будет случай, подарю тебе королеву, – пообещала чародейка. – О чем вы доболтались с Енко Малныче за время своей пьянки?

– Мы проложим теплый путь от Троицкого острога воеводы Егорова к нашему.

– Ты обещал этому помешать, – укорила немца девушка.

– Я пытался, Митаюки, – шутки кончились, и Штраубе перескочил на «ты». – Но пойми, они же друзья! Казачья ватага, это не сводный гренадерский полк, и не созванное поместным приказом ополчение. В ватаги в свою охотку сбиваются. Кто кому люб в одну ладью садятся, а кто кому не по сердцу – в другую. Все казаки, кто с Иваном Егоровым в походе, дружны меж собой и порознь быть не хотят! Я понимаю, тебе не по нутру, что муж твой опять воеводу станет слушать, а не твоим советам внимать. Да токмо не беспокойся напрасно. Пять дён пути меж нами выйдет! Тут с приказами не набегаешься. Как ни крути, а земли наши все едино наособицу останутся!

– Чему быть, того не миновать, – смирилась с неизбежным чародейка. – Пусть будет дорога.

– Колдун послезавтра обратно поскачет, – оживился Ганс Штраубе, поняв, что укоров и наказания от реальной правительницы севера не будет. – Мы же порешили племена наши исполчать и где-то недели через две навстречу казакам воеводским выступим…

– Кого исполчать? Куда? Зачем? – опешила Митаюки-нэ.

– Воевать… – пожал плечами немец. – С племенами непокоренными, что по Варанхаю обитают. Ударим всей силой, чтобы уж наверняка!

– Да вы обезумели, вожди! – схватилась за голову чародейка. – Али браги с вином в парной перепили? Все эти племена токмо ждут и видят нам поскорее сдаться, вместе с тотемниками в походы успешные ходить, добычу делить да девок чужих насиловать! Зачем с ними воевать? Пальцем поманить, и хватит!

– Енко Малныче сказывал, враждебные племена, – неуверенно ответил немец. – Он через их земли шел, гостевал, своим прикидывался, речи вел. Уверен, биться с чужаками готовы, покуда сердца бьются и кровь в жилах течет!

– Все они на битву готовы, пока стрелы не свистят, в чуме тепло и пива хватает, – презрительно скривилась молодая ведьма. – Да токмо все окрестные народы знают, как нуеры с белокожими союзниками в три дня Верхний Ямтанг от соседей зачистили и разгромили армию южных племен во главе с верховными вождями и шаманами, а потом захватили всех их селения и города! Полагаешь, они не догадываются, что их перебьют с такой же легкостью? Думаешь, племена Варанхая хотят лишиться своих домов, скитаться нищими и голодными? Считаешь, их воины мечтают сдохнуть на болоте, а их девушки надеются стать наложницами тотемников? Перестань, Ганс! Все, что им нужно, так это повод сдаться без особого позора. Маленькие племена, маленькие мечты. Коли всех не истребят и сильно не ограбят, так большего им и не надобно.

– Хочешь повторить старую игру? – прищурился Ганс Штраубе. – Ты, я, отец Амвросий и винтовальная пищаль?

– Ныне можно поступить проще, – покачала головой девушка. – Сотню воинов из рода нуеров вместо казаков с пушками, мой нефритовый крестик вместо священника, ты и винтовальная пищаль. Полагаю, вполне управимся. И даже капли крови не прольем.

– Хорошо хоть меня не вычеркнули, – усмехнулся немец.

– Без тебя, мой храбрый рыцарь, я как без рук, – Митаюки-нэ приблизилась к капитану, ласково провела пальцами по его щеке.

Штраубе повернул голову, коснулся пальцев губами:

– Я могу надеяться на награду, ваше величество?

– Разумеется, Ганс… – девушка приблизила лицо к его лицу почти вплотную и пообещала: – Золотом.

– Опять золотом? – поморщился наемник.

– Ты ведь пришел сюда за ним? – с усмешкой отступила чародейка. – Воинов для похода я подберу сама, если ты не против. Ты еще не успел обзавестись любимчиками среди сир-тя?

– Мои мысли только о тебе, – ответил новым комплиментом Штраубе, но уже без особого вдохновения.

– Ты устал, друг мой, – поняла его Митаюки. – Иди, отдыхай. Ты нужен мне крепким и остроглазым. Вдруг твоя пищаль все-таки понадобится? Завтра я пришлю тебе бодрящего зелья. Оно противное, но хорошо очищает тело от заразы.

– Тогда до завтра, Митаюки-нэ, – кивнул капитан. – От лекарства после прошедшего веселья я точно не откажусь.

* * *

Преданных слуг невозможно найти. Никто не рождается телохранителями или горничными, готовыми отдать жизнь за свою госпожу. Верных слуг можно только создать. Либо обратить в покорных, послушных рабов пленников – с помощью колдовства, отняв разум паучьим заклинанием, либо связав клятвой на крови мертвеца. Но проще – подманить диких мужчин подходящих воспитанием и помыслами, и приручить подарками, ратной славой, возвышением, похвалой. И тогда свободолюбивые воины лесов становятся послушными и беззаветно верящими смертниками… Как это уже случилось с вольными нуерами из селения умного и храброго Тархада.

Половину своего отряда Митаюки-нэ составила из них, тархадцев, ведомых хорошо обученным, дисциплинированным Тарсай-няром. Ради второй половины не поленилась обойти весь раскинувшийся вокруг острога обширный лагерь тотемников, пока не высмотрела знакомое узкоглазое лицо цвета запеченной в огне глины. Мужчина, подаривший ей нефритовый крест.

Бывший шаман тоже узнал правительницу, поспешил навстречу, низко поклонился:

– Приветствую тебя, великая Митаюки-нэ, любимица Иисуса Христа и всех его младших богов!

– Младших богов Иисуса полагается называть святыми, – мягко поправила его девушка. – Если ты оговоришься при отце Амвросии, он сильно разозлится. Белые дикари очень внимательно следят за титулами богов и смертных.

– Благодарю за совет, великая шаманка. Я буду внимателен.

– Как тебя зовут, воин? – чародейка обвела взглядом стоянку из плотно собравшихся наособицу шести чумов. Если в каждом ночевало пять-шесть мужчин, то три десятка копий у здешнего вождя имелось. Неплохо, неплохо. Три десятка там, три десятка здесь… Глядишь, и половина воинов уже служит ее желаниям, а не приказам вождей и воевод.

– Нахнат-хайд, госпожа.

– Я отправляюсь в кровавый поход, Нахнат-хайд, – сообщила шаману Митаюки. – Готов ли ты пролить свою кровь рядом со мной?

– Почту за честь, госпожа! – искренне обрадовался сир-тя.

– Выступаем послезавтра на рассвете. Приготовь лодки и припасы на два дня.

– Будет исполнено, великая шаманка! – клятвенно вскинул кулак к груди воин сир-тя.

Что же, первый шаг сделан. Вождь смог обратить на себя внимание, Митаюки нашла для него поручение. Теперь все зависело от того, останется ли правительница довольна старанием и исполнительностью неофитов, а сир-тя – полученной наградой. И тогда либо воины станут еще одним отрядом приближенных, преданных ей слуг, либо… Либо растворятся в общей безликой толпе.

Убедившись в том, что сделавший подарок человек действительно искал ее внимания и покровительства, а не принес хитрый поклад, отравленный ядом или заклинанием, не таил злобы и ненависти, Митаюки снова извлекла зеленый крестик с золотистыми прожилками, внимательно его осмотрела в поисках незамеченных сразу символов или рун, попыталась ощутить исходящую от него энергетику – но ничего не обнаружила. Украшение было пустым, девственно чистым, изготовленным только для нее.

– Неужели просто повезло? – неуверенно пробормотала она. – Нефритовый амулет поклоннице смерти ко дню мертвых? Или это знак? Послание духов нижнего неба?

Каждый год в землях сир-тя наступало время мертвого солнца. Дни, когда над благодатной страной, созданной древними могучими магами, оставалось сиять только одно, колдовское светило. А живое, переменчивое – уходило за горизонт и многие дни вовсе не показывалось на небосводе.

Все колдовские учения, и мужские, и женские, учения всех племен и всех земель говорили про эти мрачные дни одно: это время торжества Куль-Отыра, Сиив-Нга-Ниса, его дочерей и всех духов нижнего мира. Время, когда все зло подлунного мира празднует свою победу. Это время, когда самые злые колдуны могут творить свои самые мрачные заклинания.

После принятия учения поклонницы смерти, злобной Нине-пухуця она, Митаюки-нэ, тоже стала черной ведьмой. И завтра, в первый день времени мертвого солнца, наступали часы ее наивысшего могущества.

К празднику своему чародейка подготовилась со вполне понятным старанием. Из острога отъехала на остров – чтобы никто из искренних новообращенных христиан случайно не застиг ее за колдовским обрядом, заранее припомнила и пробно начертала все необходимые символы. Велев слугам развести костер и приготовить побольше углей, она взяла небольшой кожаный мешочек и отошла ближе к воде. Выбрала на пляже тихое место меж двух крупных валунов и решительно провела две горизонтальные линии, на одной из которых начертала имя Нум-Торума, повелителя верхнего мира, а на другой – Куль-Отыра, повелителя нижнего. Добавила линии от краев миров к центру противоположного – и у нее получились два треугольника, своими остриями упирающиеся в основание друг друга.

Пространство между нижними и верхними мирами. Место жизни.

Добавив сюда для ясности знаки ветров, света и воды, чародейка развязала мешок, достала горшочек, перевернула, вытряхнув красноголовую смертельно ядовитую торфяную гадюку.

Змея попыталась улизнуть под камень, но девушка ловко поймала ее за хвост, резко подняла, встряхнула, перехватила за голову, крепко сжала, вынудив открыть рот, прижала клыками к краю перламутровой створки ракушки-перловицы, выдавила капельку яда, опустила обратно в мешок, туго замотала горловину и прижала сверху камнем.

Затем сходила к слугам, к жарко полыхающему костру, выкатила из него в горшочек четыре крупных березовых уголька, вернулась к камням, вытряхнула угли, палочкой разложила в положенные места: один в уголок над верхним миром, второй в уголок над нижним, два других по сторонам над миром живых. Сосредоточилась, вдыхая и выдыхая, слушая, осязая и обоняя.

Данный обряд не требовал полного и безусловного единения чародейки с природой, – но мудрая Нине-пухуця приучила свою ученицу к этому упражнению столь умело, что единение с миром стало для Митаюки-нэ естественной потребностью.

– Водами текучими, ветрами летучими, травами земными, тварями лесными, заклинаю вас, духи мира нижнего, мира верхнего, мира живого! Услышьте меня, духи, в день победы темноты над светом, в день торжества зла над глупостью, страха над ленью! Услышьте меня, ведьму смерти именем Митаюки-нэ в день мертвого солнца, мертвого света, мертвого тепла! Меня, чародейку рода сир-тя, дщерь магов, сотворивших мертвое солнце для мертвой земли! Я создала мир малый по образу мира большого, с двумя солнцами, двумя землями и тремя мирами. Волею предков моих повелеваю духам земным, небесным и нижним, войти в мир малый, ровно в большой. В день мертвого солнца, торжества предков моих над холодом земным повелеваю богам великим войти в мир малый и принять его ровно большой!

Разложенные на песке угольки затрещали, задымили, отчаянно пытаясь изобразить из себя два светила мира живых и светила верхнего и нижнего мира. Это могло означать только одно: ведьму услышали, и сотворенный ею мир начал оживать. Митаюки торопливо положила нефритовый крестик в самый центр изрисованного ею пространства, быстро поставила по сторонам от него знаки двух высших богов и их жен, проговорила, проведя ладонью над украшением:

– Мир малый да войдет в камень зеленый, как великие небеса в капле малой отражаются, и пусть отражение от камня зеленого мир великий подобием своим сотворит. Пусть в миру великом, как в малом Калтащ-эква поглотит каждого, кто возжелает вреда сыну моему, хоть до рождения, хоть после появления его на свет… – Митаюки посыпала нефритовый крестик песком. – В день мертвого солнца повелеваю властителю света! Пусть в миру великом могучий Нум-Торум, хранитель жизни, заберет жизнь любого, на меня посягнувшего, как я жизнь сего существа забираю! – чародейка вытряхнула из мешка красноголовую гадюку и стремительным рывком сломала ей шею. – Пусть великий Куль-Отыр, хранитель смерти, высосет крови из каждого, возжелавшего мне зла, как я высасываю кровь из этого тела, – оторвав голову змее, девушка, сколько смогла, втянула в себя кровь из маленькой шеи. – Пусть вездесущий дух Аутья-отыр донесет до каждого, сотворившего супротив меня черное колдовство, этот яд, в мой мир добавленный, – она стряхнула капельку яда с ракушки перловицы на нефритовое перекрестье. – Пусть пупыхи, духи вездесущие, пожрут каждого, кто беды принесет семье моей, и мужу моему Матвею, как я пожираю сию плоть, – чародейка укусила змеиную тушку. – Пусть жестокая Суур-эква принесет ему удачу в бою и обережет от ран тяжелых, как я всегда старалась уберечь. И пусть добрая Хотал-эква не оставит меня своим теплом и принесет мне удачу…

Все! Семь заклинаний, семь оберегов, семь защитных проклятий. Больше нефритовые амулеты принять, увы, не способны.

– Да сохранится большой мир в малом, да исполнят великие боги волю смертной, да сохранится день мертвого в амулете сем до последнего моего выдоха земного выдоха… – произнося завершающие обряд слова, Митаюки круговыми движениями, от краев к центру, стерла свой рисунок, закопав угли в песок, пока, наконец, в центре не остался только зеленый нефритовый крестик. Последним движением чародейка закопала и его, немного выждала, затем быстро выдернула, продела в отверстие заготовленный ремешок и повесила на шею. Забрала змеиную тушку. Вернувшись к слугам, к костру, разрыла угли, кинула ее в золу, снова прикопала.

– Тебе помочь, госпожа? – почтительно спросила Сай-Меени.

Митаюки предупреждающе вскинула палец.

Проведение колдовских обрядов требует соблюдения ритуала до мелочей. И если она обещала духам съесть змеиную тушку так, как им надлежало истреблять ее врагов, значит – тушку следовало обглодать до косточек, обсосать и разбросать объедки в разные стороны. И до тех пор – не произносить ни звука. Ибо каждое слово, произнесенное до конца обряда, становится его частью.

В доме девичества старые ведьмы любили рассказывать историю старого Сытхе-эр, который во время молебна о ниспослании удачи почесал спину и сказал: «Как поясница болит, зуб двунога мне в ребра…» – и уже через мгновение ему между лопаток вонзилось копье с костяным наконечником, неудачно оброненное сидящим в кроне над святилищем дозорным.

Юная чародейка умела ждать. И потому дала змейке время запечься, потом не спеша, очень тщательно, обглодала мясо с тела, больше напоминающего крысиный хвост и только после этого произнесла:

– Надеюсь, вы догадались приготовить обед? Я ужасно проголодалась!

Глава 4

Северный Ямтанг

Осень 1585 г. П-ов Ямал

Путешествовать на лодках через густые жаркие джунгли Я-мала – самый простой способ передвижения, если не считать полета на драконах. Ни тебе болот, ни тебе оврагов, ни тебе буреломов – греби да греби по водной глади.

Чем ближе к колдовскому солнцу приближались путники, тем сильнее оно припекало, и тем гуще и сочнее становилась зелень, тем более буйно кипела жизнь. Уже после первого дня пути сосны и березы, утки и зайцы, можжевельник и малина остались далеко позади, уступив место пальмам и мангровым зарослям, цветастым зубастым попугаям и летучим прыгающим ящерицам, орхидеям и лианам. С каждым гребком становилось все жарче, и воины быстро скинули одежду, оставшись в одних лишь набедренных повязках.

Понятно, что на суше заросли стояли такой плотной стеной, что прорваться через них могли только трехроги или спинокрылы. Да и те – с разбегу. Без разбега они себе дорогу просто проедали. Но остающиеся позади драконов просеки под жарким солнцем и на влажной земле зарастали в считаные дни. Сперва – травой, через месяц-другой – кустарником. А если за это время не показывался очередной брюхатый пожиратель зелени – то вскорости на месте просеки стоял уже густой прочный лес.

Даже вокруг крупных городов более-менее сохранялись только те тропинки, по которым ежедневно пробегали десятки ног. Стоило случиться празднику или горю, которое удерживало горожан в своих домах хотя бы неделю – и все! Тропинки и дороги исчезали, словно их никогда и не было.

И только реки всегда оставались на своих местах, неизменно гладкие, широкие, чистые…

Плыви себе, да плыви.

Первый день пути не доставил отряду Митаюки-нэ никаких особых хлопот. Лодки мчались легко и стремительно, словно и не боролись со встречным течением. На ночлег путники остановились уже в сумерках, пометив протоку, на которую свернули, привязанной на ветку длинной полоской сыромятной кожи.

Это было условие Матвея Серьги, отпустившего свою жену вперед всего с сотней воинов: разведать и разметить дорогу. И не ввязываться ни в какие схватки!

Разумеется, чародейка собиралась выполнить оба требования… Как получится…

Бывший шаман повернул к берегу, сделал на стоящем наособицу дереве две длинные широкие засечки.

– Выше ручьи будут узкие, легко перепутать, – пояснил Нахнат-хайд. – Не понятно, где главное русло, где притоки. Тут надобно чаще помечать.

Митаюки согласно кивнула. Чаще так чаще. Главное, чтобы бывший шаман сам не заблудился.

Из-за жары мужчина скинул куртку и штаны, оставшись только в сапогах, повязке и нательном крестике, и теперь его татуировки проступили во всем своем многообразии: клык дракона на правом плече, хвост дракона на левом: это татуировки боевые, усиливающие удары в схватке. Всевидящее небесное око под обоими ключицами – защита от сглаза и обмана. Паутина Хонт-Торума на правой стороне груди, с заходом на шею – тонкие нити, сплетающиеся местами в руны, и паучок с поджавшими лапами означали почитание бога войны и постоянную готовность к схватке. Спину почти целиком закрывала ступня Нум-Торума – знак почитания верховного бога небес. На сердце расцвел семилистник – символ великой искренней любви. С оскалом в центре – преданной любви.

Похоже, цветок был самой первой тату шамана, поскольку почти все остальные рисунки являлись боевыми заклинаниями, и только два знака плодородия внизу живота и поклонный стебель правого колена были рисунками молитвенными, обращением к богине Мыхими за защитой от болезни и прославлением ее милости. Остальные татуировки ног добавляли им прыткости и силы. Поясницу мужчины огибала извивистая змея переменчивой Этпос-ойки, богини Луны, умеющей обманывать и отводить глаза, на щиколотках плясали веселые пупи, помогающие скрадывать шаги.

Для воина, даже вождя, рисунков было слишком много. Ведь татуировки сами по себе – ничто. Чтобы давать им силу, сир-тя должен обладать колдовскими способностями. Однако для колдуна направленность татуировок была уж очень воинственна.

Похоже, когда-то в молодости Нахнат-хайд разочаровался в жизни и возжелал найти смерть в честной битве. Но оказался сильнее противников.

На второй день лодки шли дальше вверх, используя весла уже в качестве шестов. В протоке, выбранной бывшим шаманом, глубина редко где была по пояс, а по большей части не доходила и до колена. Здесь главной сложностью стали поваленные поперек русла деревья. Одинокий струг такая проблема могла бы и остановить. Однако в отряде чародейки хватало свободных рук, чтобы отправлять вперед дровосеков, споро разрубающих трухлявые стволы и отбрасывающих их в стороны.

Еще несколько широких притоков, отмеченных кожаными лентами – и могучий в низовьях Ямтанг сузился до нескольких шагов, а глубина его стала таковой, что лодки то и дело чиркали днищем по песку.

Воины спрыгнули в воду и теперь вели свои челны, придерживая их за борта – в то время, как уже почти половина маленького войска стучала впереди топорами. Здесь джунгли не просто перекрывали русло в отдельных местах – здесь они росли практически прямо в ручье.

Ближе к вечеру лес победил. Путники вытащили лодки на берег и перевернули кверху днищами, оставив отдыхать до своего возвращения, закинули поклажу на плечи и зашагали по воде пешком. Колдовское солнце начало тускнеть на ночь как раз в тот момент, когда Нахнат-хайд вывел порядком запыхавшуюся Митаюки-нэ к округлому прудику в размах рук шириной. На дне лужицы бурлили, вскидывая горстями мелкий серый песок, несколько крохотных вулканчиков.

– Исток Ямтанга, великая госпожа, – указал на родник бывший шаман. – Отсель до истока Варанхая копье добросить можно. Вот токмо узкий он зело за родником. До того места, где лодку на воду спустить можно, полдня налегке шагать.

– Белокожие дикари хитры, – отмахнулась девушка. – Они что-нибудь придумают. Нам же главное здешние племена к покорности привести.

– Племена многочисленны, госпожа, – предупредил Нахнад-хайд.

– Ну и что? – пожала плечами чародейка. – Мы несем истинную веру, слово господа нашего Иисуса. Разве способно оружие устоять против христианского учения?

– Не способно, госпожа, – размашисто перекрестился бывший шаман и поклонился чародейке.

– Ты воевал здесь, Нахнад-хайд? – поинтересовалась Митаюки. – Откуда ты так хорошо знаешь здешние места?

– Великий Седэй собирал армию, чтобы напасть на крепость иноземцев, стоящую на острове, – честно признался воин. – Мы опоздали к ней присоединиться, но успели одолеть больше половины пути к месту сбора. Как раз по Ямтангу и Варанхаю.

– Это божье знамение направило вас нужными тропами, – чародейка тоже сочла необходимым перекреститься. – Как близко отсюда первое селение язычников?

– Два дня пути, госпожа.

– Хорошо… – девушка покрутилась, нашла взглядом немца. – Ганс! Завтра я уйду вперед, на разведку. Если задержусь, то ближе, чем на полдня, к языческой деревне не приближайтесь. Ждите моего возвращения.

– Хорошо, – лаконично кивнул Штраубе.

– Ты хочешь отправиться одна, белая госпожа? – забеспокоился Тарсай-няр. – Позволь дать тебе хотя бы десяток воинов!

– Это ни к чему, мой верный страж, – отрицательно покачала головой девушка и размашисто осенила себя крестным знамением. – Господь не даст меня в обиду.

* * *

Это только кажется, что пешая девушка не могла идти быстрее столь же пеших воинов. Юной и быстроногой чародейке не требовалось тащить на себе тяжеленные мешки с припасами и оружие, она проскальзывала между узких стволов, подныривала под свисающие к воде ветви, а не рубила их. И не проваливалась в рыхлое песчаное дно весело журчащего Варанхая. Меньше уставала, реже отдыхала – и все это час за часом складывалось в лишние версты пути.

В просторном лагере одинокая путница тоже не нуждалась – когда сгустилась тьма, она просто забралась в крону мангрового дерева и наскоро сплела гамак из толстых – в руку – но гибких лиан, в достатке свисающих меж ветвей. На ужин – кусок вяленого мяса и вода из-под ног, на завтрак – вода и кусок мяса, и с первыми лучами чародейка уже отправилась дальше по быстро расширяющейся протоке.

Когда Варанхай раздался от берега до берега до десяти шагов и стал походить на настоящую реку, Митаюки-нэ выбралась на песчаную отмель, опустилась на колени и полуприкрыла глаза, привычно слушая, осязая и обоняя. Ежедневные упражнения сделали свое дело – если бы кто следил со стороны за одинокой путницей, то увидел бы, как она в считанные минуты стала полупрозрачной, затем вовсе невидимый, и лишь плеск воды выдал тот миг, когда юная чародейка покинула место короткого, но искусного обряда единения с окружающим миром.

Варанхай стал не только широким, но и достаточно глубоким. Брести по колено в воде показалось Митаюки утомительным, и она выбралась на сушу, продираясь через кустарник и заросли деревьев. Поняв, что ничего не выиграла – опять спустилась в русло. Однако завоевавшие берег деревья, выдвигая в воду толстые коричневые корни, выдавливали ее все дальше и дальше на глубину.

Выругавшись, чародейка опять выбралась наверх, теперь уже прыгая с корня на корень и проклиная воинов за то, что те поленились перетащить из реки в реку хотя бы несколько челнов. Насколько проще сейчас было бы скатываться по течению, лишь лениво подправляя веслом направление!

Мучения несчастной девушки наконец-то разжалобили лесных духов. Митаюки заметила в зеленой прибрежной стене просветы, свернула туда – и наконец-то выбралась на еле заметную, но все же различимую тропу.

Немного отдохнув, послушав ветра, шелест листьев, приглядевшись к бликам, чародейка восстановила дыхание, слилась с природой и неслышно заскользила вперед.

Разумеется, чем ближе к поселку, тем шире и натоптанней становилась дорожка. Часа через два ведьма уже различила голоса, и вскоре разминулась со стайкой десятилетних девочек, бегущих в заросли с корзинами под мышкой. Видимо – собирать к ужину какие-то лесные плоды.

Хорошо жить близко к солнцу сир-тя! Можно ни сеять, ни охотиться, ни сетей плести. В джунглях все равно нарастет в достатке инжира, шелковицы, манго, орехов, апельсинов, бобов и прочих сытных вкусностей. У холодного озера, на берегу которого выросла юная чародейка, еда так просто не давалась.

Митаюки быстрым шагом двинулась дальше и очень скоро вышла к дому девичества: большому чуму, накрытому шкурой длинношея, украшенному паутинными амулетами от злого чародейства и дурного глаза, защищенному амулетами от болезней и злых врагов, с нанесенными на стены рунами сытости и благополучия.

После огромных острогов, возводимых казаками, дом девичества уже не казался Митаюки ни большим, ни величавым. И даже назвать его домом язык девушки больше не поворачивался. Просто чум, собранный для полусотни обитателей, а не на пять-шесть человек, как обычно.

Дом девичества принимал в себя девочек в возрасте семи или восьми, иногда девяти лет, учил их женской магии и хозяйственным хитростям, умению повелевать мужчинами и творить заклинания – и в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет выпускал из себя уже настоящими женщинами.

Половина ее юности прошла в точно таком же шалаше!

Митаюки покачала головой, теперь уже не понимая, как могла так долго терпеть тесноту в шалаше, размером с ее нынешнюю опочивальню в Новом остроге, и… И быть в нем счастлива!

Перед входом в чум, возле слабо чадящего кострища, сидели на корточках три старухи и что-то вязали из ивовых корешков и разноцветных ниток. Рядом была приготовлена кучка ярких птичьих перьев. Чародейка с любопытством вытянула шею – и тут же два раза подряд сочно прокричала сойка. Это сработал сторожевой амулет, предупреждая хозяев по появлении чужака с недобрыми намерениями.

Незваная гостья торопливо попятилась, ее рука скользнула к ножу на поясе. Однако из трех старух лишь одна подняла голову, посмотрела на окружающие кроны и снова вернулась к своему занятию.

Извечная беда обитателей всех мирных селений. Сперва они окружают свои города и деревни сторожевыми амулетами, а затем… Затем не обращают внимания на их сигналы.

Однако искушать судьбу дальше Митаюки не рискнула – прошла дальше через рощицу по широкой и выстеленной подорожником тропе и оказалась собственно в поселке.

Как обычно, его сердцем была большая, утоптанная до каменного звона площадь в сотню шагов окружностью. По краям чернело три кострища – свою пищу сир-тя обычно готовили на общих кострах, у воды возвышалась огромная священная береза с большим родовым амулетом, а слева от нее возвышалось святилище. Тоже чум, но покрытый шкурой двунога с огромной клыкастой головой и черными камнями в глазницах.

Площадь была пуста, и это удивило чародейку – обычно в центре играло множество малых детей под присмотром мам. Может, местные жители затеяли какой-то праздник за границей селения? Вон, в святилище тоже никого не видно. Или вдруг все дружно отправились на огороды? Если, конечно, они вообще имеются в этом теплом месте…

Митаюки-нэ подошла к священной березе, присмотрелась к амулету. Он был сухим, чистым, не пел и не трепетал, не плакал. Явно не предчувствовал для здешнего рода никакой опасности. Этот факт ведьму порадовал. Если она не представляла опасности местным сир-тя – то и они, верно, сильно на нее не ополчатся.

Разве только язычники окажутся невероятно сильны и уничтожат ее вместе с передовым отрядом без заметных потерь…

Но в такую возможность многоопытная лазутчица не верила.

Девушка внимательно рассмотрела противоположный берег Варанхая, потом развернулась к березе спиной и окинула взглядом чумы за площадью.

Три десятка строений, возле некоторых из которых копошились хозяйки, огромная куча общих дров… Детские крики вдалеке, и тишина справа – там, где через селение от дома девичества должен находиться дом воинов. Тихий плеск воды за священным деревом.

Что-то здесь было не так, непривычно – но Митаюки никак не понимала, что именно?

Дрова, чумы, кострище, пустая площадь…

«Менквы! – внезапно сообразила чародейка. – Нигде не видно зверолюдей!»

Тупые, но сильные, покрытые рыжей шерстью существа всегда выполняли в селениях сир-тя самую тяжелую, грязную и нудную работу: валили сухостой и таскали дрова, убирали мусор, выделывали шкуры, копали землю, чистили разросшиеся заросли. Их же колдуны использовали как главную силу в случающихся войнах. И против казаков, на завоевание острога, тоже отправляли в первую очередь именно их – могучих, безмозглых, бесстрашных. Многие сотни менквов, возможно даже – тысячи, тонули в холодных морских волнах, срывались с крутых стен, гибли под пулями, калечились, умирали от голода. И, похоже, на берегах Варанхая их больше просто не осталось. Теперь великим сир-тя приходилось работать в лесу и на огородах самим.

– Может быть, именно поэтому в поселке так пусто? Жители заняты делами? – рискнула пробормотать вслух Митаюки-нэ. – Вот уж не ожидала, что за поражение колдунов Великого Седэя столь явственно расплатятся простые мирные сир-тя из глухих лесных селений…

Она осмотрелась еще раз – и отправилась в обратный путь.

* * *

Одну маленькую слабость Митаюки-нэ себе позволила: остановилась в том месте, где уходящая от дома девичества тропа растворилась в джунглях, на мангровые корни не полезла. Свернула в лес, и полазив среди зарослей, вскоре нашла папайю, увешанную спелыми фруктами. Срезав несколько штук, залезла на ближнюю гаварею, привычно сплела гамак и устроилась на отдых, не спеша, с удовольствием перекусывая.

Расчет оказался точен. На следующий день, вскоре после полудня, со стороны реки до чародейки донеслись мерные перестукивания. Девушка спустилась на землю, двинулась на звук и вскоре увидела запыхавшихся, потных сир-тя, прорубающих путь через прибрежный кустарник.

– Привал! – скомандовала она. – Четыре часа отдыха! Подготовить оружие, сегодня вечером оно может понадобиться.

– Да, госпожа! Слушаемся, госпожа, – с облегчением выдохнули воины, вытягиваясь на тропу и попарно падая в траву. Лечь бок о бок троим места уже не хватало.

– Рад видеть тебя, красавица! – Ганс Штраубе двигался в середине колонны, с винтовальной пищалью за спиной и бердышом в руках. – Как сходила?

– Падай, капитан! – указала на свободное место Митаюки-нэ, а сама присела рядом, скрестив ноги. – Ложись, ложись и лапки раскинь. Не хочу, чтобы у тебя в сумерках рука дрогнула.

– Какая ты заботливая ныне, – до хруста в суставах развел плечи наемник. – Прямо любящая жена, а не воевода!

– Переправишься на тот берег, пойдешь вниз по течению, – сухо ответила чародейка. – Там через реку зарослей почти нет, вытоптали. Но в двух сотнях шагов от березы я видела густой кустарник. Спрячешься в нем. Обзор хороший, площадь как на ладони. Если кто-то из язычников покажется мне опасным, укажу на него пальцем. Сразу стреляй.

– Не боись, красавица. Первый раз, что ли? Ты токмо не забывай, что ныне ствол у меня един, а не пять. Посему, пока перезарядить не успею, повторно пальнут не смогу.

– Сосчитать до ста? – уточнила юная ведьма.

– Успею, – согласно кивнул немец. – Считай, и можешь снова указывать. Подстрелю.

– Нахнат-хайд, – повернулась к бывшему шаману Митаюки. – В конце этой тропы стоит дом девичества. Его нужно незаметно обогнуть и расставить воинов в лесочке за ним. Сможешь?

– Да, белая госпожа! – поклонился воин.

– Без моего приказа не нападать! Мне не нужна кровь. Мне нужно повиновение.

– Да, белая госпожа, – кивнул Нахнат-хайд.

– Тарсай-няр, тебе поручаю отрезать от площади дом воинов, – положила руку на плечо тархадца чародейка. – Как ты понимаешь, он стоит дальше, за селением. И туда тоже нужно добраться незаметно.

– Обогнем по тому берегу, – тут же нашел выход вождь. – Издалека не заметят.

– Я доверяю тебе, потомок мудрых и храбрых нуеров.

– А ты, как всегда, отправишься одна? – сделал вывод Штраубе. – В самое логово?

– Чего мне бояться, Ганс? – пожала плечами ведьма. – Со мною вера и слово Господа нашего, Иисуса Христа!

– Вот, добавь к этому англицкий пистоль, – вытянул из-за пояса маленькую пищальку с короткой изогнутой рукоятью немец. – Дальше двадцати шагов из него стрелять бесполезно, но с десяти слона свалит. В нем пуля в половину моего пальца размером. Сейчас, пороху на полку подсыплю для уверенности… – наемник достал из сумки костяной рог, еще раз проверил механизм, придирчиво осмотрев кресало и отдал оружие девушке. – Перед выстрелом взвести надобно, помнишь?

– Помню, – кивнула Митаюки и сунула тяжеленную штуку за пазуху. – Все должны быть готовы к первым сумеркам, когда язычники закончат молитву и приступят к ужину.

* * *

С привала чародейка ушла последней – привычно слившись с природой вокруг, став неразличимой и неощутимой. Однако со временем немного ошиблась и вышла на площадь, когда вечернее восхваление Нум-Торума уже закончилось и местные жители сгрудились у костров, распространяющих в стороны горьковатый запах жаренного на углях волчатника. Небо начало темнеть, и стоило поторопиться – иначе сидящий в засаде наемник мог ее в сумерках и не различить.

Митаюки нырнула в святилище, надеясь застать его пустым – ведь шаманам тоже нужно кушать. Однако перед золотым идолом, выставившим богатое мужское достоинство, сидел на небольшом чурбаке старик в замшевой тунике и задумчиво перебирал сухо щелкающие костяные четки. В свете двух маленьких масляных лампад разглядеть его подробнее было невозможно. Даже цвет волос терялся в полумраки.

– Ты все же пришла, исчадие тьмы, служительница зла, поклонница смерти, – не поднимая головы, произнес колдун.

– Ты знаешь обо мне? – удивилась чародейка.

– Не такой уж я плохой шаман, ведьма, – усмехнулся сир-тя, поднимая к ней свое черно-красное переменчивое лицо. Сумерки и два пляшущих огонька скрадывали и постоянно искривляли черты старика.

– Тогда скажи, зачем я здесь?

– Ты явилась смутить умы, черная ведьма, поманив мое племя неясными сокровищами, неверной славой, проклясть старых богов и посеять новые надежды, – вздохнул колдун.

– И как ты поступишь?

– Никак, черная ведьма, – покачал головой хозяин святилища. – Мне все равно никто не верит. В нашем селении больше нет веселья и сытости, покоя и богатства. С каждым годом жить становится все труднее и труднее, и моих сил не хватает изменить все обратно. Древние обряды больше не радуют сир-тя, дары их становятся все беднее, а служение духам не привлекает учеников. Я устал, черная ведьма, и я хочу покоя. Может статься, твой бог и вправду окажется счастливее моего, и твои надежды не обернутся белой пылью. Вручаю тебе судьбу моего рода, служительница белых иноземцев. Делай то, зачем пришла.

– Я заберу у твоего племени старых богов, шаман, но заменю их великой славой и богатством, – пообещала Митаюки-нэ. – Они забудут былую тоску.

Чародейка взяла из-под опоры чума кувшин с горючим маслом, плеснула на стены, на полог. Из другого, широко взмахнув, полила пол. Часть жидкости попала на лампады, и огонек тут же радостно побежал во все стороны.

– Прощай, черная ведьма, – опустив голову, торопливо застучал четками старик.

– Чистого тебе неба в верхнем мире, шаман, – поклонилась ему чародейка. – Прощай.

Когда она вышла из святилища, за ее спиной уже ревело пламя, закручиваясь в жгуты и выхлестывая наружу через все щели. Столпившиеся у очагов сир-тя ошеломленно замерли, сраженные столь ужасающим зрелищем и его неожиданностью. Девушка вышла к священной березе, достала из-за пазухи пистоль, взвела курок, вскинула над головой и нажала спуск.

Оглушительный грохот потряс площадь и вырвал из невидимости нежданную гостью.

– Слушайте меня внимательно, сир-тя Верхнего Варанхая, и не говорите, что вы не слышали! – опустила пистолет чародейка. – Меня зовут Митаюки-нэ, я хозяйка белокожих иноземцев и первая служительница величайшего господа Иисуса Христа! Я принесла вам имя нового, молодого и сильного бога взамен старых, слабых и дряхлых! Это бог победы, это бог богатства, это бог сытости! Отныне вы будете поклоняться ему одному, и горе тем, кто откажется признать его власть и любовь!

– На колени, сир-тя Верхнего Варанхая! – громко провозгласил Нахнат-хайд, выходя из зарослей с палицей в одной руке и длинным обсидиановым ножом в другой. – Прославляйте нового бога, или умрите! Его имя Иисус! Славьте его, несчастные! Славьте!

Вслед за своим вождем из кустарника выдвинулись три десятка воинов и замерли мрачными тенями, опираясь на длинные копья.

– Славьте имя Господа нашего, Иисуса Христа! – молодой вождь Тарсай-няр последовал примеру бывшего шамана и тоже вышел в свет костров. А следом за ним – еще больше полусотни бойцов.

Митаюки-нэ мысленно ругнулась – тархадцы должны были прикрывать площадь от возможного нападения язычников из дома воинов, а не устраивать представление для кучки селян. Оставалось надеяться, что здешним жителям действительно надоела нищета и тоска, и за старых богов никто не вступится.

– Вы можете принять новую веру, сир-тя, – торопливо пояснила она, – стать нашими братьями во Христе, нашими друзьями, нашими соратниками, частью нашей большой семьи. Или отринуть силу молодого бога, и назвать себя нашим врагом. Смотрите на меня. Вот как возносится молитва молодого бога… – ведьма размашисто перекрестилась: – Во имя отца, и сына, и святого духа!

– Во имя отца, и сына, и святого духа! – эхом отозвались воины и осенили себя знамением.

– На колени, сир-тя! – неожиданно громогласно потребовал Нахнат-хайд. – Вы выбираете нового бога, или смерть?!

Вздрогнув, первыми упали на колени ближние к нему женщины, стали неуклюже возить руками от головы к животу, из стороны в стороны. От них падение покатилось дальше, и вскоре первую свою христианскую молитву произносили все жители деревеньки, кроме самых малых несмышленышей.

– Радуйтесь, сир-тя Верхнего Варанхая! – с облегчением вскинула руки Митаюки. – Господь принимает вас! Отныне вы наши друзья и родственники! Отныне мы будем оборонять вас от любого врага, а вы сможете ходить в походы вместе с нами! Отныне болезни больше не затронут ваше селение, а жизнь ваша станет сытой и богатой! Да будет праздник, братья и сестры! Отныне все мы вместе!

Она подошла к новообращенным, стала поднимать их с колен и крепко обнимать. Так же повел себя и Нахнат-хайд, и часть его воинов. Тарсай-няр колебался, продолжая стоять живой стеной между христианами и возможной опасностью.

И правильно делал!

Обняв с два десятка сир-тя, убедившись, что все они перевели дух и уже не боятся, а радуются случившейся перемене, чародейка отошла к тархатцам и тихо распорядилась:

– Проверьте дом воинов. Если кого-то там найдете, приглашайте к березе, принимать истинную веру и праздновать. Отказавшихся… – Митаюки-нэ многозначительно промолчала.

– Да, белая госпожа, – понял намек вождь, взмахнул рукой, и его полусотня скрылась в перелеске.

По счастью, сила не потребовалась. Дом оказался пуст. И вскоре пришедшие на Варанхай воины и местные жители перемешались в одной общей пирушке, запивая хмельной бражкой недавнее напряжение. Особой популярностью среди местных красавиц и парней пользовались тархадцы. Ведь они уже успели сходить с белыми иноземцами в военный поход, сразиться с драконами и огромными армиями – и победить! И взять огромную добычу!

От сих рассказов у местных мальчишек загорались глаза и разворачивались плечи. Мысленно они уже метали смертоносные громы в огромных двуногов и шипоносов, сминали ряды врагов, собирали плащи и украшения в поверженных городах, чтобы бросить их потом к ногам своих избранниц.

Черная ведьма могла быть довольна. Отныне Верхний Варанхай принадлежал ей душой и телом. А его воины уже сейчас горели желанием примкнуть к маленькой армии чародейки. Их порыв приходилось сдерживать – тем самым лишь сильнее разжигая мечту стать доблестным христианским воином.

Ганс Штраубе возник на берегу, как всегда, тихо и незаметно. Натянул штаны – реку он перешел вброд, скинул сумку, прислонил пищаль к священной березе. Сладко потянулся, прежде чем встать рядом с девушкой:

– Ты напрасно потратила отличный заряд, узкоглазая кудесница. Отдай пистоль, я снаряжу его снова.

– Мы получили еще одного золотого идола, – ответила Митаюки. – Неужели он не стоил горсти пороха и кусочка свинца? Кстати, прикопай истукана под берегом, пока сир-тя заняты пирушкой. Не хочу привлекать их к этому делу. Чем позже они догадаются, насколько вы цените золото, тем меньше у нас будет хлопот с будущей добычей. Только сам не забудь, где прячешь. А то придется потом в острог с пустыми руками возвертаться.

– Хорошо, девочка, сделаю, – пообещал наемник, наклонился ближе и прошептал: – Если честно, я все гадал, как ты управишься с местным драконом. Ведь змеюги и чудища охраняют здесь каждую деревню. Теперь испытываю страшное разочарование.

– Змеюги и чудища, капитан, давно полегли под стенами Троицкого острога, – Митаюки легонько стукнула наемника кончиком пальца по носу. – Ты что думаешь, они тут бесчисленными стадами гуляют? Так тогда они уже давно сожрали бы на Я-мале все леса, а потом сдохли с голоду. Нет, Ганс. Настоящий, большой дракон растет, как вековой дуб, лет сто. И всех их вы за минувшие годы повыбили. Теперь если где они и остались, то только на юге, войной не затронутом.

– Об этом я не подумал, – честно признал немец. – А ты куда умнее, чем кажешься, красотка!

– Ты же всегда хвалил мой разум, льстец! – усмехнулась ведьмочка.

– Но ты оказалась еще умнее, – развел руками Штраубе. – Только теперь понимаю, отчего ты отказалась от кулеврин. И все равно! Рискнула пойти одна, без настоящего оружия, полагаясь лишь на свои догадки… Преклоняюсь.

Немец действительно склонился перед властной туземкой. Пусть лишь слегка, приложив руку к груди и только обозначив склонение головы – но на этот раз капитан сделал это всерьез, а не шутливо. Чародейка, поняв это, взяла его за руку, крепко сжала.

– Всегда к вашим услугам, ваше величество, – так же серьезно сказал Штраубе. – Надеюсь, теперь мы станем понимать друг друга лучше.

Пока Митаюки колебалась: стоит пообещать наемнику что-нибудь серьезное или лучше напомнить о муже – от толпы пирующих сир-тя отделился покрытый татуировками мужчина, решительно пересек площадь и опустился на колено:

– Прими мое восхищение, белая госпожа! Впервые в жизни я увидел, что можно повергнуть врага, не пролив ни капли крови! Я верю в мудрость твою, великая шаманка Господа Иисуса Христа и отныне вручаю тебе свою жизнь, свою верность и палицу!

– Я принимаю твое восхищение и твою клятву, воин, – заверила бывшего шамана чародейка. – Но тебе придется их подтвердить.

– В любой день и час, белая госпожа!

Немец кашлянул:

– Я так понимаю, у меня уже появились конкуренты?

– Иди, спрячь идола. А я отвлеку местных, – по-русски ответила Митаюки и перешла на язык сир-тя: – Встань, храбрый воин. Не забывай, сегодня мы обратили в истинную веру многих братьев и сестер. Пойдем к ним. Нам нужно поведать им о молодом боге!

Глава 5

Троицкий острог

Осень 1585 г. П-ов Ямал

В жарко натопленных покоях воеводы пахло свежим деревом и пирогами. Но если едковато-смоляной аромат древесины распространяли свежеколотые дрова, грудой сваленные у печи, то запах пирогов являлся чистым обманом. Не было муки в остроге, ни единой горсточки! Посланцы в Пустозерск привезли порох, свинец, топоры и клинки, прочий ратный припас – но закупиться мукой никому из казаков и в голову не пришло.

Да и зачем мужикам мука? Мясо есть – сыты будут. Выпечкой в ватаге заниматься некому.

Только теперь, когда хозяйственная Настена хлопотала у печи, переворачивая на вытянутой из топки сковороде куски рыбы, атаман понял, как соскучился по пирогам, калачам, бубликам и даже простому русскому хлебу. Но готовить все это в землях сир-тя было, увы, не из чего. Освобожденные из татарского плена девушки кое-как выкрутились, навострившись молоть муку из семян здешних плодов, похожих на тыкву. Но годилась она лишь на то, чтобы при жарке кусочки мяса или рыбы для вкуса лучшего обвалять. Ну, и блины еще получались. Но только непрочные, сразу рвались, коли взять неловко.

Малой тихо почивал в постели за циновкой, с основными хлопотами атаман управился еще до обеда, а любимая женушка была столь фигуриста, даже если смотреть только со спины, что Иван Егоров тихо расстегнул пояс, положив тяжелый набор из сабли, поясной сумки, двух ножей и ложки в кожаном футляре на лавку, бросил сверху кафтан, подкрался к Насте и обнял за живот, прижавшись губами к шее.

– Не надо, Ванечка, – передернув плечами, простонала женщина. – Еда же вся подгорит.

– А ты вытяни сковородку-то, – предложил атаман, опуская ладони ей на бедра.

– Не прожарятся… – фыркнула Настя, водя плечами и бедрами, но сильно не протестуя, якобы слишком занятая рыбой. Воевода потянул вверх зеленую с красной вышивкой юбку и…

И в этот момент хлопнула входная дверь.

– Черт! – вырвалось у воеводы, отскочившего от жены. Он быстро перекрестил рот после богохульства.

Распахнулась внутренняя дверь, в горницу вошел молодой казак Тошка Игумнов, у которого вместо бороды и усов еще только курчавился длинный пушок. Однако, увидев воеводу в одной рубахе и грохочущую сковородой атаманшу, даже он сообразил, что явился невовремя, закашлялся, опустил голову.

– Сказывай, чего пришел? – взял с лавки кафтан Егоров.

– Дык, это… – почесал в затылке паренек. – Того…

– Да чего?! Сказывай ужо, хватит мямлить!

– Посыльный там, на берегу… Этот… Который на драконе.

– Пойдем, посмотрим, – снова опоясался атаман, накинул поверх кафтана кожаный плащ, выделанный из шкуры какого-то местного ящера, первым вышел из дома, взбежал по лестнице на стену.

В лицо тут же жестко ударил ветер, несущий множество мелких капелек, секущих кожу, словно маленькие стрелы. После жаркой избы уличный холод показался особенно нестерпимым, и воевода плотнее закутался в епанчу.

Море тяжело раскачивалось, на гребнях темно-коричневых волн белела пена, перемешанная с ледяной шугой. С востока ледяные поля подступали к острогу почти на версту, по проливу между островом и берегом во множестве плавали отколовшиеся льдины и медленно таяли, выброшенные на галечный пляж.

Колдовское солнце сияло слишком далеко от острога, чтобы подарить казакам вечное лето Ямала. Поэтому на острове царила затянувшаяся осень. Иногда менее холодная – без близких торосов и обжигающих ветров. Иногда, как сейчас – противная и безжизненная, когда никому из обитателей крепости не хотелось и носа на улицу высовывать.

– Где колдун? – поинтересовался у дозорного воевода.

– Я за ним лодку отправил, атаман, – поднялся на боевой помост Кольша Огнев, командующий сегодня караулом. – Дракона своего язычник отпустил, посему и не различить его. От ветра где-то таится.

Пролив практически штормило – однако казаки были опытными мореходами и высоких волн с ледяной шугой ничуть не испугались. Широкая плоскодонка с шестью гребцами уверенно пробилась до суши, приняла единственного пассажира, отправилась обратно.

– Отогрей путников, как причалят, – велел атаман, когда лодка вошла на гладкую воду, прикрытую от ветра махиной острога. – А колдуна ко мне веди. Сам тоже приходи, и Кондрата покличь.

Иван Егоров вернулся в избу, встал перед печью, положив ладони на горячие камни.

– Замерз, милый? – участливо спросила супруга.

– Ничто, – покачал головой воевода. – На Руси ныне морозы куда как крепче. Чай, Рождество на носу. А здесь и снега нет. Просто ветер… Выдувает. У тебя сбитень есть?

– Как же без него, милый? – полезла куда-то за печь женщина.

– Налей… – услышав стук у двери, атаман отступил от печи и торопливо задернул полотнище, отделявшее горницу от хозяйственной половины избы.

– Добра и богатства дому сему! – хлопнув входной дверью, громко произнес Кондрат Чугреев, потоптался в сенях, то ли отряхивая грязь с сапог, то ли из вежливости, затем толкнул вторую створку и, стягивая шапку, шагнул в горницу, пригладил темную курчавую бороду, перекрестился на красный угол. Следом ужом скользнул желтолицый и узкоглазый чародей Енко Малныче, с ног до шеи затянутый в блестящую, словно лакированную, змеиную кожу, с собранными на затылке черными волосами. Последним вошел Кольша, тоже перекрестился и без приглашения присел в уголке на лавку, всем своим видом выражая готовность сорваться с места и выскочить наружу.

Оно и понятно – кормчий был в остроге самым занятым казаком. У него получалось не только править стругами, но и шить их из здешнего грубого теса, оклеивая драконьими шкурами. А стругов, знамо, лишних не бывает. Потому и жил воин в вечных трудах и заботах. Сегодня же ему вкруг еще и караулить выпало…

– Доброго вам дня, гости дорогие! – откинув полог, вышла к мужчинам Настя, неся в руках вырезанный в виде уточки с длинным хвостом ковш. – Вот, испейте сбитня горячего с дороги.

Она успела накинуть на голову платок, заколоть на затылке косу, накинуть поверх домашнего сарафана длинное суконное платье, и теперь выплыла, словно пава: румяная, горячая, глаз не отвести.

– Благодарствую, хозяюшка, – принял ковш Кондрат, сделал несколько глотков, довольно крякнул, передал емкость колдуну. Тот с удовольствием осушил почти половину непривычного едко-пряного напитка и, подражая казаку, кивнул:

– Благодарствую, красивая Настя… – покрутился в поисках третьего гостя, но Кольша Огнев смотрел в другую сторону.

– Вы садитесь, к столу располагайтесь, – забрала у него ковш хозяйка. – Сейчас я перекусить вынесу, чем бог послал.

– Не замерз, Енко? – с сомнением осмотрел воевода тощую одежонку колдуна.

– Ничто, – отмахнулся тот, хотя и поежился.

– Как съездил?

– Обрадовались казаки приозерские твоему замыслу, – кивнул желтолицый гонец. – Поили меня, поласкали, хвалили. Порешили немедля силу сбирать и встреч тебе с ратями идти, очищать реку от племен враждебных. Я через лес восемь дней оттуда шел. Вестимо, ныне ужо собрались и выступили. Очень уж хотели воедино поскорее соединиться.

– Это добрая весть, – в задумчивости потер шрам у виска воевода.

Больше всего Иван Егоров опасался, что ушедшие с Матвеем ватажники отринут его, отделятся. Наособицу пожелают жить и добычу копить для себя одних. Уж очень старательно обхаживала их хитрая здешняя чародейка. Даром, что молода да смазлива, однако же своего добиваться умела. Но, похоже, тревога была напрасной. Мужская дружба оказалась сильнее подарков и крепче колдовства.

– Вот, отпробуйте свеженькой, мужики, – Настя вынесла большой деревянный поднос с грудой обжаренной до румяной корочки рыбы. – Сейчас еще зелени и репы вынесу. И соль, соль, Ваня, подай!

– И сбитня еще зачерпни, – попросил Егоров. Ему промочить горло по возвращении так и не удалось.

– Славная у тебя женушка, атаман, – степенно похвалил женщину Кондрат. – Красивая и рукастая. Повезло.

– Садись, в ногах правды нет, – указал на лавку у стола воевода. – Ты что скажешь?

– Амбары полны, порох и пищали в достатке, – пожал плечами казак. – Отчего и не гульнуть ватаге нашей? Тем паче сотоварищи наших встреч пробиваются. Грешно не поддержать.

Воевода думал точно так же.

Острогу повезло с недавним нападением колдунов. Сир-тя нагнали драконов, надеясь использовать их огромные туши вместо штурмовых помостов, однако прорваться на стены не смогли, отступили. Оставшихся на берегу мертвых зверей обитатели острога быстро порубили на куски и перетаскали мясо на ледник, забив его под потолок. Так что съестных припасов крепости теперь хватит года на два, коли лишних ртов в большом числе не прибавится. Дров мужчины тоже заготовили преизрядно. Не на год, конечно, но на несколько месяцев для общего очага и пару малых печей хватит.

Коли так – чего за стенами отсиживаться? Они ведь сюда не бока пролеживать приплыли, а за добычей! Добыча сама в острог не придет – собирать надобно. Оставить малый гарнизон, дабы баб и детишек без защиты не бросать, а самим – в поход. Путь через Ямал пробить, святилища разорить, золотишка и бивней слоновьих собрать. Да и погреться заодно под жарким солнышком…

Иван Егоров был уверен в своем решении, однако все же спросил:

– А ты, Кольша, как думаешь?

– Три струга могу дать, – хозяйственно ответил кормчий. – По паре пушек на каждый поставите, никакие драконы не одолеют. Осемь гребцов на каждый посадить, управятся. Тогда и для припаса место останется, и для добычи.

– До завтра управимся, Кондрат? – перевел взгляд на опытного помощника Егоров.

– А чего тянуть? Управимся и до завтра, – согласно кивнул казак. – День еще в разгаре. К темноте снарядим лодки, атаман, дело привычное. Перед ужином охотников выкрикнем для вылазки новой. Токмо на воду столкнуть и останется.

– Быть по сему, – хлопнул ладонью по столу, подводя итог, воевода. – С рассветом выступаем. Енко, ты готов выступать, али Маюни в проводники кликнуть?

– Этого маленького дикаря? – презрительно скривился родовитый колдун. – Он вас заведет, как же… Сам подходы покажу. Туда через поселки шел, обратно шел. Все амулеты рассмотрел, все тропинки знаю. Никто из варанхайцев и охнуть не успеет!

Енко Малныче не испытывал особого почтения к белокожим иноземцам, не то что не имеющих колдовских способностей, но даже и не верящих в искусство повелевать природой и недоразвитыми существами, и раньше не стремился особо им помогать. Так, отдохнуть иногда приходил, развлекался. Однако слова малолетней чародейки, наложницы казачьего десятника, неожиданно крепко запали ему в душу. Она, дескать, целое царство себе выкроила – а он только пиво портить умеет. И проклятый Великим Седэем изгнанник решил хорошенько «шумнуть».

Не то чтобы Енко хотел что-то доказать худородной хвастунье – что ему за дело до мнения глупой бабы? Однако же идея напугать, разозлить, заставить побегать, напомнить о себе и вызвать новую волну ярости пришлась ему по вкусу. Пусть узнают, каков бывает во гневе настоящий чародей рода Малныче!

И, разумеется – что может быть лучше для осуществления этого плана, как не белокожие дикари с их смертоносными грохочущими железками?

Так что в немалой степени внезапный азарт и торопливость казаков были вызваны тем, что умелый колдун слегка подстегнул своими чарами их воинственность и жадность.

– Раз выступаем утром, – широко зевнул Енко Малныче, – я бы прикорнул где-нибудь в теплом уголке. Отоспаться хочу разом за все дни походные, и завтра опять бодрее бодрых стану.

– Коли тебя запахи не смутят, можешь на кухне устроиться, – предложил Кольша Огнев. – Она у нас просторная, места хватит. И очаги, почитай, вообще никогда не гаснут.

– А если еще и покормят, – широко и добродушно улыбнулся колдун, – то и вовсе цены не будет такому ночлегу.

– Пойдем, провожу, – поднялся кормчий. – Заодно и струги осмотрю, оснастку да борта. Не рассохлись бы. Конопатить тогда придется, а это дня два, не менее.

– Они же шкурой крыты? – не понял тревоги казака Енко.

– Когда доски ведет, кожа отрывается, – пожаловался Кольша, но сам же отмахнулся. – Ладно… Если что не так где выйдет, чего-нибудь придумаем.

Кормчий не подвел ни колдуна, ни воеводу – к рассвету на берегу под стенами, у спокойной воды, стояли три струга, лишь самыми носами слегка вытащенные на пляж. Мореходные лодки русских походили на пузатеньких осенних сусликов – при длине в пятнадцать шагов ширину имели почти пять, и покатые уходящие под воду бока. В каждом на дне было приготовлено несколько бочонков с огненным зельем, с дробом и ядрами, корзины с солониной и вяленой рыбой, запасные копья, топоры, бердыши, а на носах, на широких лавках, смотрели вперед вправо и влево от бушприта по две кулеврины – хитрые бронзовые пушечки на поворотной подставке, каждая размером с человеческую ногу.

Еще на стругах имелись бесполезные на реке мачты и паруса, три пары весел и несколько малых пищалей. И, разумеется – гребцы. Как обратил внимание Енко Малныче – совсем молодые парни. Из бывалых, опытных казаков воевода взял токмо бородача Кондрата да плечистого Михейку Ослопа. Да и тех, похоже, из нужды: помимо воеводского, еще на два струга требовались кормчие. Безусого воина править судном и командовать экипажем не поставишь.

Поистрепалась русская ватага, поредела, ослабела. Самых лучших своих бойцов потеряла. Кого – убитыми. Кого – женившимися. Вроде и есть женатый казак в наличии – а вроде и нет его более. На смерть бесшабашно не лезет, в дальние походы не рвется, с друзьями беспробудно не пьянствует. Жену норовит каждую ночь обнимать, детей растить, дом обустраивать. Покой предпочитает веселой сече. И какой это теперь мужчина?

Вот так и получилось, что остепенившиеся ватажники остались с Кольшей Огневым острог охранять, а за добычей и приключениями вызвались те, у кого молоко на губах, считай, не обсохло.

– Впрочем, там и воевать-то будет не с кем, – пробормотал колдун. – Несколько захудалых деревень разорить, и все. Работа для новичков.

Зато прощание получилось кратким: воевода негромко дал Кольше несколько последних распоряжений, обнял, поцеловал жену – и путники столкнули струги на воду.

Поначалу несколько часов казаки плыли вдоль берега на юг, за развалины старого, самого первого острога, к Драконьим болотам. Там повернули прямо в топи и легко преодолели их по прямому, как тетива лука, руслу, аккуратно разрезающему рыхлые и колышущиеся морошковые поля. Где-то через полверсты на берегах появились сперва кривые низкие березы, а затем и сосны с елями. Это означало, что под травяным покровом находится уже настоящая, твердая суша. И словно в подтверждение этого факта река начала петлять, выискивая между отмелями наиболее удобное русло.

– Когда-то здесь было столько нуеров и длинношеев, – припомнил колдун, – что весло невозможно было в воду опустить. Обязательно в кого-нибудь ударялось. А теперь, кроме рыбы, никого не видно. Уму непостижимо, всего за два года всех извели! Теперь это уже не Драконьи, а Бездраконьи омута получаются.

Енко никто не ответил. Казаки, тяжело дыша, гребли, а сидящий на руле Михейко болтливостью никогда не отличался. Чародей пожал плечами, но все же закончил свою мысль:

– Из-за опасного соседства сир-тя тут никогда не селились. Не всякому шаману по силам за таким множеством зверей уследить. Так что раньше завтрашнего дня нам до первой деревни не добраться. Спешить некуда.

– Атаману виднее, – лаконично ответил Михейко и снова устремил взгляд вперед.

Енко снова пожал плечами и подставил лицо колдовскому солнцу. Оно уже начинало ощутимо греть – не то что на острове.

Казаки пробивались против течения до позднего вечера, но даже в темноте приставать к берегу не стали. Зацепились носовым канатом за свисающее над водой дерево, перекусили всухомятку и улеглись прямо в струге, на сложенном парусе. Видимо, как раз для этого его с собой и катали. А едва солнце начало разгораться – белокожие иноземцы снова отправились в путь.

К полудню припекать начало в полную силу. Колдуну в его тонкой облегающей кухлянке наконец-то стало хорошо, казаки же начали раздеваться, скидывая кафтаны и стеганки и оставаясь в одних рубахах.

– Воевода! Атаман! – окликнул Егорова чародей. – Отсель до селения ближнего часа два пути, не более. Вам бы переждать, а я вперед сбегаю, гляну, как и что?

– Давай, – согласился тот.

Енко Малныче шагнул со струга за борт, заставив казаков охнуть от неожиданности, по грудь в воде быстро выбрался на берег и исчез среди молодой ивовой поросли.

В снаряжении колдуна не было ничего, боящегося воды. Бронзовый нож не ржавел, метательная дубинка – тоже. В поясной сумке лежала лишь горсть гадательных костей да кресало; одежда из мягкой змеиной кожи намокала медленно, а высыхала быстро. Так что опытный бродяга мог позволить себе купание в одежде. Не прошло и получаса, как он уже обсох, и даже немного сожалел об утраченной свежести.

Два часа до деревни сир-тя было грести на веслах против течения. Пешком же – меньше часа пути. Тем более что вдоль берега тянулась нахоженная тропинка. И, разумеется, именно по ней местный шаман ходил проверять обереги – так что найти их труда не составляло.

Начитав защитные заклинания, Енко Малныче изменил все амулеты. Заблокировал на время сплетенным из сосновых корешков кольцом, расчерченным нитями-рунами и смоченным парной кровью, ощущение опасности – после чего поменял знаки «большого крика» на «малую песню». Полностью снимать или портить обереги не стоило – поставивший их чародей мог забеспокоиться и отправиться с воинами на проверку. Или просто насторожиться, заставить вождя вооружить мужчин. А так – они вроде как действуют, умелый шаман это чувствует. Но сигнал об опасности подадут такой слабый, что в селении его не расслышат.

То, что амулеты ненадолго «ослепли», колдун тоже не может не заметить. Но тут изгнанник полагался на неизменную человеческую лень. Работали – «ослепли» – снова работают. Надо ли тащиться за две версты смотреть, что случилось, если все в порядке? Проще отложить это дело на потом, когда время обхода наступит.

Здешние шаманы, из-за близости русского острога, еще были внимательны. Чародеи внутренних селений, стоящих неподалеку от столицы и никогда в жизни не знавших войн, не обращали внимания даже на исчезнувшие амулеты или поданные ими сигналы тревоги, многие свои порубежные знаки просто забросили. Бродить там для Енко было одно удовольствие. Порубежные обитатели отличались куда большей внимательностью. Но вездесущая лень имела свою власть и над ними.

Пока лазутчик возился с оберегами, его слух уловил доносящийся откуда-то с юга равномерный треск и вой.

– Неужели охота? – обрадовался Енко Малныче. – Это будет весьма к месту.

Он быстрым шагом помчался по тропе, пока не оказался вблизи дома воинов, здесь затаился, старательно прислушиваясь. Убедился, что в огромном строении тихо, сделал еще одну перебежку, осмотрев из зарослей главную площадь. Там было тесно от женщин и детей, там уже разгорались костры, там стояли воины с охотничьими копьями, отличающимися узким граненым наконечником, – чтобы легко пробивать толстую шкуру драконов и погружаться глубоко в тело, поражая сердце или печень.

– Повезло… – выдохнул чародей, развернулся и, больше не таясь, побежал обратно.

Казаки, раз уж все равно стояли, решили размяться, высадились на берег. Кто до ветру пошел, кто земляникой отъедался, кто просто по прогалине бродил. Енко Малныче, не ожидавший этого, на всем ходу выскочил из зарослей прямо на Кондрата Чугреева, едва не сбив того с ног.

– Быстро ты обернулся, – буркнул бородач, вгоняя саблю обратно в ножны. Когда дикарь успел ее выхватить, колдун даже не заметил. – Чего ломишься через кусты, как оглашенный?

– В деревне сегодня охотничий день, – тяжело дыша, ответил Енко. – Местные колдуны ходили в лес, нашли там крупных зверей, овладели их сознанием и теперь гонят к священной березе. А может, уже пригнали. На площади воины добычу забьют, будут разделывать, тут же жарить… В общем, праздник там сейчас и работа важная. Шаманам не до амулетов, вождям не до ратных хлопот. И все аккурат в одном месте собрались. Туда бы из кулеврин ваших шарахнуть… И все, сопротивляться будет некому.

– Отправляемся! – оценил важность сообщения Иван Егоров, и казаки устремились к стругам. Огромные лодки отвалили от берега, весла вспенили воду. Колдун, сидя между гребцами, привалился спиной к мачте и полуприкрыл глаза, развеивая свое сознание на белокожих воинов, и внушая им всем одно и то же желание: вперед, на врага! Бить, крушить, громить, уничтожать. Вперед, к кровавому веселью!

Енко Малныче, даже не видя, отлично знал, что сейчас, в эти самые минуты, творится в деревне. Там местные шаманы, выбрав среди обитателей леса самого крупного трехрога, спинокрыла или двунога, вцепились в разум несчастного существа, как сейчас он сам подавляет разум казаков, вынудили его прийти в селение, на утоптанную главную площадь, и там воины несчастного быстро заколют. Больших драконов в лесах уже нет, война сожрала. Так что на мясо пойдет какой-нибудь трехлеток, до его сердца первым ударом пробиться несложно.

Однако даже у дракона-трехлетка шкура – настоящая броня в три-четыре пальца толщиной, ножом ее не возьмешь. Поэтому вскрывать тушу будут вожди, пробиваясь до мяса и жира, а потом подрезая кожу и оттаскивая ее в стороны. Во вскрытых участках мужчины будут срезать мясо длинными тонкими ломтями. Ведь толстый – и не прожарится, и не просолится, и не прокоптится. Шаманы и ведьмы, толкаясь с воинами, будут набивать горшки жиром, из которых потом состряпают лечебные зелья, целительные мази, горючее масло для светильников и кучу всяких иных полезных вещей.

Прочие женщины станут пересыпать мясные ломти солью и специями и укладывать что-то в кадки для засолки, что-то в горшки, чтобы закоптить или зажарить спустя три-четыре дня, что-то в корзины для завяливания.

Но главными героями, как обычно, станут дети. В этот вечер именно они будут жарить кусочки парного мяса у костров и не только наедаться им от пуза, но и кормить своих родителей. Ведь ни мужчинам, ни женщинам в такой день не до стряпни, и каждый ест лишь то, что ему принесут его малые дочери и сыновья.

Такой вот получался праздник труда и обжорства.

Да, в такой день все всегда заняты. Слишком заняты, чтобы обращать внимание на поведение оберегов или присматривать за рекой.

Когда впереди послышались голоса, Енко Малныче, внешне даже не шелохнувшись, отпустил невидимую хватку, каковой разгорячал перед боем разумы белокожих дикарей, и перекинул чародейский аркан на сознания обитателей селения сир-тя.

– Самое интересное, это мясо и костры. Самое важное, это костры и мясо. Не отвлекаться! От важной работы нельзя отвлекаться. Смотреть по сторонам, смотреть на реку совершенно незачем…

Его воздействие не противоречило желаниям и мыслям самих сир-тя, а только усиливало их, и потому не встречало в сознании несчастных сопротивления. Они были заняты, очень заняты…

– Помните все! – негромко предупредил Иван Егоров. – Шаманы язычников и их вожди носят на шее золотые медальоны! Всех, кто с украшениями, разить в первую голову!

Река сделала петлю, и три струга выкатились на тихий плес, раскинувшийся перед священной березой язычников. На поляне звенел смех, перекрикивались мужчины и женщины, тюкали топоры, расползался в стороны запах жареного мяса. Лодки же, словно невидимые, подкрались ближе, на удаление всего в сотню шагов, втянули весла. Самые глазастые казаки прильнули к кулевринам, выбирая жерлами стволов сверкающие, как маленькие солнышки, золотые диски.

Атаман поднял руку, помощники стрелков приготовили фитили.

Взмах!

Огонь опустился к запальным отверстиям, и в тот же миг шесть пушек оглушительно жахнули, выплюнув каждая по две горсти крупнокалиберной свинцовой картечи.

Особой точностью кулеврины не отличались. Но когда из ствола вырывается три десятка шариков и устремляются к цели, расходясь широким снопом – шансов уцелеть практически нет. А когда таких снопов сразу шесть – они сливаются в единую волну и сносят на своем пути все живое и неживое.

Грохот залпа еще гулял над рекой затухающим эхом, а вся площадь уже кричала от боли и ужаса – и вместе с ними закричал Енко Малныче, отскочив от палубы и покатившись по днищу, сжимая ладонями виски. Смертная мука, пронзившая тела десятков людей, сознание которых он контролировал, – отдалась обратно ему в разум удесятеренной болью.

Казаки опять ударили веслами, подгребая к берегу, и, обнажив сабли, один за другим стали выпрыгивать на берег.

Рыча от ненависти, на Кондрата ринулся сир-тя с окровавленным копьем – но бывалый бородач с некоторой даже легкостью подбил наконечник вверх, поднырнул под него, сближаясь, и с проворотом рубанул язычника поперек живота. В лопоухого Ферапонта другой язычник метнул палицу, угодив точно в грудь – но его тут же изрубили Ухтымка и Игумнов Тошка. Атаман застрелил из пищали оказавшегося в стороне от остального племени язычника с золотым диском на груди – и на этом сопротивление было сломлено. Молодые казаки кинулись ловить растерявшихся девок, Михейко Ослоп принялся хозяйственно вытягивать струги на берег – могучий казак вполне справлялся с этим в одиночку; Иван Егоров и Кондрат Чугреев, держа наготове оружие, вошли под полог святилища.

Здесь пахло ладаном, смолой и жареным мясом, по стенам висели во множестве странные плетенки из веток, корешков, а то и соломы, украшенные перьями, шерстяными нитями, тонкими ремешками, сплетающимися в замысловатые рисунки.

– Тьфу, бесовщина! – перекрестился Кондрат, откинул внутренний полог. Убрал саблю и оглянулся: – Нашли.

Язычников здесь не было – похоже, все шаманы полегли на берегу, возле полуразделанного дракона. Зато идол возвышался на привычном месте, в самой глубине, украшенный венками, покрытый заскорузлой коричневой коркой – видать, кровушкой колдуны угощали, и смущающий несоразмерно огромным мужским достоинством.

– Зови Михейко и давай его сразу грузить, – тоже спрятал оружие воевода. – Опосля капище сжечь, дабы более ничьих душ не губило.

– Знамо, запалим, – согласно кивнул бородач, осмотрелся в поисках еще какой-нибудь добычи, подобрал с травяного ложа длинную кость, покрытую замысловатой резьбой, и с нею вышел на свет.

Енко Малныче маялся, скуля от боли, довольно долго, и когда пришел в себя – все было давно закончено. Кто из местных оказался поумнее – разбежались; кто храбрее – погибли; кто глупее – стонал сейчас под дикарями, вкушая грубые ласки победителей. Однако колдун был уверен, что найдет того, кто ему нужен – не случалось никогда такого, чтобы даже в самых страшных катастрофах не уцелел хоть один-единственный счастливчик.

Сперва он прогулялся по окровавленной площади, потом, не особо надеясь на успех, прошел к расставленным за ней чумам. Потом свернул к зарослям, отделяющим дом девичества от деревни, прислушался. Сделал еще несколько шагов, остановился снова. Свернул в кустарник, пробрался через ветки и наступил на перебитую ногу спрятавшегося там молодого сир-тя. Тот закричал от боли, схватился за бедро двумя руками, головою стуча о землю.

– Посмотри на меня, жалкий червь! – потребовал колдун. – Запомни хорошенько мое лицо и мое имя. Ползи отсюда в Великий Седэй и передай тамошним дряхлым уродам, что все это сотворил я, Енко Малныче, в качестве ответа на свое изгнание. И я буду уничтожать селение за селением, город за городом, пока не истреблю всех, кто поддержал решение о моей казни. Мудрецы из Великого Седэя хотели содрать с меня живого кожу? Передай, чтобы дубили свои. Я натяну их шкуры на стены своего чума. У меня будет большой, просторный чум и места хватит на всех!

Изгнанник убрал свою ногу с раны несчастного и презрительно махнул рукой:

– Ползи отсюда! Можешь больше не таиться. Я тебя отпускаю.

* * *

Успех окрылил Митаюки-нэ, и во втором селении Варанхая она поступила в точности так, как и в первом: во время ужина невидимой прокралась в святилище, подожгла его и, выйдя к большому городскому амулету, выстрелила из пистоля:

– Слушайте, и не говорите, что не слышали! Это говорю вам я, христианка Митаюки, первая помощница Иисуса! Я принесла вам весть о молодом боге…

– Подлая изменница!!! – кинулся к ней довольно молодой мужчина с амулетом, состоящим из двух половинок: верхняя изображала солнце, а нижняя луну. – Ты предала предков и родовых богов. Чего застыли?! – он оглянулся на земляков: – Тушите!!!

Девушка медленно подняла руку с вытянутым перстом, указывая на шамана, и тишину сумерек разорвал удар грома. На груди мужчины появилось красное пятно, из спины плеснула кровь – и защитник устаревшей веры упал.

– Вы хотите умереть ради дряхлых богов, или стать моими братьями и сестрами под дланью нового бога, молодого и сильного, который дарует нам богатство и победы? – спросила юная чародейка.

Заросли зашелестели, на поляне появилось полсотни воинов с копьями и палицами:

– Решайте скорее, несчастные, вы наши друзья или враги?! – громогласно потребовал ответа Нахнат-хайд. – Готовы ли вы принять веру в Господа нашего Иисуса Христа и перекреститься в знак поклонения?!

Со стороны дома воинов послышался шум – в этот раз и там все получилось не так гладко. Однако Тарсай-няр имел два десятка обученных бойцов. А здешнее селение, судя по размерам, больше десяти воинов за раз воспитывать не могло. Все вместе взрослые мужчины еще могли бы противостоять его нападению. Но большинство жителей стояли сейчас на площади…

– Готовы ли вы сражаться за Иисуса Христа так, как делаем это мы?! – опять загрохотал голос бывшего шамана. – Готовы ли вы разделить с нами победы и добычу?! На колени, заблудшие! Немедленно встаньте на колени и перекреститесь, отрекаясь об богов-неудачников. Или выйдите и умрите, дабы мы могли доказать свою честь и верность Иисусу в поединке против его врага!

– На колени! – простерла руку Митаюки. – Примите молодого бога и покровительство его во имя рода своего и благополучия детей ваших… На колени!!!

И сир-тя один за другим начали опускаться, неуклюже обмахивая себя сложенными в горсть пальцами.

Затем был пир, загоревшиеся глаза молодых воинов, услышавших о победоносных битвах своих новых побратимов, новые мечты и надежды, и новенький крест, срубленный из двух молодых кипарисов и крепко привязанный к священной березе прямо поверх амулета. Юная чародейка позаботилась о том, чтобы распятию кланялись даже те, кто не принял нового бога всем сердцем и продолжит молиться старым духам.

Бог белокожих милостив. Он увидит, что подношения складывают к его ногам – и простит заблудшие души. Тем более что золотой мужской идол после пожара таинственно исчез, и кроме как дереву кланяться все равно больше некому.

В третьем селении Варанхая обращение язычников случилось наиболее удачно. Их шаман вышел к Митаюки и пообещал уверовать в молодого бога, однако предупредил, что если тот не оправдает надежды и не вернет прежнюю, благополучную жизнь – сир-тя от него отрекутся.

Чародейка от имени Иисуса Христа условие приняла – после чего последовал общий пир, а затем – водружение креста на еще теплом пепелище святилища. Местный шаман, недолго пошептавшись с Нахнат-хайдом, даже самолично возглавил крестный ход вокруг новохристианского поселка и уже в полной темноте, слабо развеваемой факелами, провел торжественный молебен.

* * *

В селении выше по течению Енко Малныче только осторожно снял амулеты – ничего больше для успеха нападения сделать не смог. Однако присоветовал:

– Перед ужином подгадать надобно, когда вожди и шаманы в святилище соберутся, дабы мужскому богу жертвы принести и хвалу ему вознести, богу могучему Нум-Торуму, праотцу всего живого и мертвого, отцу богов и духов. Я, как смогу, глаза местным сир-тя отведу. До первого залпа, мыслю, тревоги не поднимут.

– Точно ли так, колдун? – недоверчиво переспросил воевода. – А ну вместо хитростей чародейских дозорных ратники местные выставят? Помню, в первых деревнях еще на подступах дальних завсегда караулы стояли. Немало хлопот нам доставили.

– Коли город большой, то караулы ставят, как без этого? – пожал плечами Енко. – Там и воинов в достатке, и вожди строже, и шаманы службы требуют, и Великий Седэй приглядывает. А в малой деревне откуда лишним мужчинам взяться? И без того каждая пара рук на счету. Особливо ныне, когда война всех мэнквов пожрала, и сир-тя самим все делать приходится.

– Да, в деревнях работа завсегда и большому и малому найдется, – согласился Иван Егоров. – Ладно, следопыт. Указывай, куда путь держать?

Струги взмахнули длинными широкими лопастями весел, двинулись против течения по просторной реке, стараясь держаться в стороне от стремнины.

И опять по тихой вечерней воде струги прокрались почти к самому селению, вокруг главной площади которого жители оживленно растапливали костры. Опять Енко Малныче сидел у мачты, опустив голову и что-то бормоча себе под нос – и сир-тя беззаботно готовились к ужину, даже не глядя в сторону полноводного Варанхая.

Атаман, во весь рост выпрямившись на центральной банке передней лодки, вытянул руку, указывая на святилище, оскалившееся громадной пастью дракона, и кулеврины повернулись на сошках, целясь в огромный чум.

– Да! – резко распрямился колдун, открывая глаза. Почти одновременно рубанул воздух Иван Егоров, и фитили опустились к запальным отверстиям.

Залп заставил содрогнуться реку и окружающий лес, спугнув из его крон целую тучу птиц – а волна картечи не просто порвала, а буквально снесла языческое капище, разметав и шкуры, и опорные жерди, и пологи, и все содержимое. И превратив в кровавое месиво собравшихся внутри людей.

– Вперед! Бей язычников! – закричали казаки, снова налегая на весла.

Десяток гребков – и носы огромных лодок зашуршали о берег под самой священной березой. Молодые казаки ринулись вперед, принимая на сабли выпады копий, удары топоров и палиц немногочисленных защитников деревни, рубя их и коля. Иван Егоров и Кондрат Чугреев задержались в стругах, держа наготове пищали. Опыт предыдущих боев подсказывал, что даже один шаман с золотым диском на груди способен совершенно парализовать даже полсотни честных христиан, и потому подобных ворогов следовало стрелять издалека, пока они не успели сломить волю казаков и подставить их буйные головы под ножи язычников.

Колдун у мачты тоже вскинул пальцы к виску, напрягся, прощупывая внутренним взором ближние кустарники, готовый противопоставить свою волю местным ведьмам и шаманам. Но достойного противника не заметил.

Да и откуда? Сильные, умелые, родовитые чародеи жили в городах, сидели в Совете колдунов, правили богатыми землями. И если бы даже великий могучий шаман вдруг родился в деревне, среди безродных провинциалов – сия деревня быстро стала бы городом, еще одним центром силы древнего Я-мала.

Енко Малныче встряхнулся, выпрямился и потянулся, легко прошел по лавкам струга, спрыгнул на сушу, зашагал по окровавленной земле, старательно огибая темные парные лужи и переступая тела, недовольно морщась из-за истошных воплей женщин, убегающих от азартных победителей, пьяных от крови и вседозволенности. Вскоре колдун нашел искомую жертву и снова вскинул пальцы к виску, сосредотачиваясь.

Через несколько мгновений охапка валежника зашевелилась, из-под нее выбрался затаившийся паренек и, не в силах противостоять сжавшей разум чужой воле, подошел к чародею.

– Посмотри на меня, – потребовал от жертвы колдун. – Запомни мое лицо и мое имя. Беги отсюда, беги в Великий Седей и передай, что все это сотворил я, Енко Малныче. Это моя месть за изгнание. Ваша деревня не первая из уничтоженных. И я не остановлюсь, пока не сожгу все селения и города Я-мала. Теперь пошел вон! Уметайся, пока жив!

Енко ослабил свою волю, позволяя перепуганному подростку броситься прочь, сам же сел на камень возле невозмутимо разгорающегося костра, поковырялся в корзине с мясом, приготовленным здешними хозяйками для ужина, выбрал кусочек с толстыми прожилками желтоватого жира, наколол на копье и протянул к пламени, в самый жар.

У него не было желания насиловать здешних девиц или грабить разрушенное святилище. Знатный колдун был выше подобных развлечений. Но вот от вкусной еды бездомный бродяга никогда не отказывался.

День, может два, белокожие дикари будут развлекаться здесь, потом двинутся дальше, и очень скоро Великий Седэй получит от Енко Малныче еще одну кровавую весточку.

* * *

Еще два селения отряд Митаюки-нэ взял под свою руку без каких-либо происшествий.

Нет, тамошние сир-тя не проявили к миссионерам особого дружелюбия… Но сражаться, умирать, проливать кровь и подвергать свои деревни разорению никакого желания не проявили. И потому смиренно позволили сжечь родовое святилище, вкопать на краю площади крест и даже несколько раз на него перекрестились.

Ведьма понимала, что сир-тя обманывают христиан; что никакой новой веры они не приняли, и едва миссионеры скроются в заросли – вознесут благодарственные молитвы Нум-Торуму и Картащ-экве, принесут пару ящериц в жертву верхним и нижним духам и пустят по реке венок с покаянными словами. Цветы же и кровь, каковыми украсят крест и омоют его перекладину – будут приноситься лишь для вида, дабы не раздражать сильного воинственного соседа и его бога.

Однако Митаюки-нэ это тихое бунтарство туземцев вполне устраивало. Здешние племена не будут враждебны, не станут открыто помогать колдунам из южных земель, остерегутся вредить и станут называть себя христианами при появлении казаков и их священников.

А чего еще требовалось от жителей возле важного торного пути?

Самые храбрые и решительные здешние воины в поисках славы и добычи будут уходить на службу в остроги иноземцев. Ведь дома их не ждет ничего, кроме мечтаний и безвестности. Подарки, иногда присылаемые в их дома, и сказания о славных походах, постепенно сделают местное население все более и более преданным сторонником Иисуса Христа. Сменится три-четыре поколения, и правнуки нынешних смутьянов, насмотревшись на поведение родителей, уже совершенно искренне будут возносить христианские молитвы и мазать кровью уста Ильи-громовержца, а не Хунт-Торума, сплетать венки святой Параскеве-пятнице, а не богине Мых-ими. Не будут мыслить над собой иной власти, кроме воли их сыновей и внуков – ее, Митаюки, и грозного Матвея Серьги.

Так что пусть бунтуют в глубине своей души. Чем глубже – тем лучше. Подобное сопротивление она как-нибудь переживет.

Не желая раздражать новых братьев во Христе, чародейка не покушалась на имущество варанхайцев, и все, что она позволила себе в пяти покоренных деревнях – так это забрала пару лодок. На них христианские воины сложили припасы. Теперь еда, подстилки и часть оружия плыли вниз по течению сами по себе, под приглядом Ганса Штраубе и четырех гребцов, а отряд двигался налегке, что заметно увеличило его скорость.

Выйдя на тропу, ведущую к очередному поселку, Митаюки уже собиралась объявить привал, дабы отправиться на разведку – как впереди внезапно послышался глухой перекатывающийся гром.

Путники невольно вскинули глаза к небу – но оно было чистым и солнечным, лишь с редкими мелкими облачками.

– Наши! – первым сообразил немец и махнул рукой сидящим в лодке сир-тя: – Гребите!

Воины послушно навалились на весла, челны рванули вперед.

– За мной! – оглянулась на уже расходящихся воинов Митаюки и резко ускорила шаг.

Разумеется, Ганс Штраубе, которому помогало течение, успел к месту схватки первым. Вылетев из-за мыса на полноводный прямой участок, украшенный тремя стругами, он вскинул пищаль и выстрелил над деревьями. Ведь в ратном деле решения принимаются быстро, и второпях его могли принять за врага – а попасть под залп картечи наемнику не улыбалось.

Но грохот ружья и белое пороховое облако сразу расставило все по своим местам – местные язычники огнестрела, по счастью, не знали.

Иван Егоров и Кондрат Чугреев вышли к воде, вгляделись – и расплылись в улыбках:

– Ганс! Капитан! Дружище! – Челны с ходу выскочили на берег почти на треть своей длины, и немец тут же попал в крепкие объятия ватажников: – Как ты, откуда? Один али со товарищи?!

В крепких руках Михейко Ослопа немец не то что ответить – вздохнуть не мог. Но когда огромный казак поставил его обратно на траву, поведал, потирая ребра:

– Встреч вам мы выступили. Я, да наша хитрющая Митаюки, Матвеева женка, да еще почти сотня дикарей местных обращенных, христиан честных.

– Помню, помню девицу, – недоверчиво прищурился атаман: – И как она? Чудила?

– Еще как, клянусь святой Бригитой! – рассмеялся Штраубе. – Мы ведь вроде как в разведку выступили, путь прощупать перед главным наступлением. Она же исхитрилась все поселки на пути нашем в веру Христову обратить, и они вроде как ноне союзники наши. Не с кем воевать, получается, такие дела, – развел руками наемник и подмигнул: – С добычей мы, знамо. Токмо подобрать ее по пути надобно будет. Бо в челноки малые не влезла.

Воевода хмыкнул, посмотрел на Кондрата. Бородач пожал плечами:

– Эта может. Истинно ведьма. Хитра, зар-раза! Даром, что обликом девка малая. Коли помогать решила, дело сладится.

– Берегом она с прочими сир-тя идет, и вот-вот появится! – предупредил Ганс Штраубе. – Вы их случайно не постреляйте.

– Михейко, упреди казаков, дабы с друзьями нашими не сцепились, – посмотрел на великана атаман.

Тот согласно кивнул и зашагал к краю площади.

Предупреждать никого не потребовалось. Митаюки, обогнав свой отряд на два десятка шагов, при виде казака так истошно завизжала:

– Осло-о-опушка!!! – что ее услышали во всех концах поселка. Чародейка кинулась на шею великана и повисла, поджав ноги и прижавшись щекой к щетине воина: – Как же я по вам по всем соскучилась!

Михейко невольно улыбнулся в ответ и осторожно, чтобы не сломать хрупкую красотку, обнял колдунью:

– Привет тебе, Митаюка… Давно не виделись… Ты как?

– Живем! – кратко сообщила девушка. – От Матвея тебе привет. Вспоминал часто.

– А Матвей как? – отпустил чародейку казак.

– В хлопотах весь муженек мой ненаглядный, – посетовала Митаюки. – В делах, заботах. Три острога на нем, хозяйство, рати большие. Тяжко ношу такую тянуть. Но про тебя вспоминал. Сказывал, самый могучий ты из всех, кого он видывал!

– Он тоже… крепок… – великан смутился и даже слегка покраснел от неожиданной похвалы.

На самом деле, конечно же, Серьга, при всей дружбе с Ослопом, о соратнике за минувший год не вспомнил ни разу. Но Митаюки-нэ требовалось с первых мгновений расположить к себе казака – и учение девичества давало сразу несколько надежных советов для достижения подобной цели. И вот – чародейка дружески обнимала чужого воина, жизнерадостно махала рукой воеводе Егорову и бородатому Кондрату, а у нее из-за спины вытекали и вытекали из леса десятки воинов, расходясь по площади и смешиваясь с иноземцами.

Теперь, даже если казаки Троицкого острога и имели нехорошие замыслы – затевать бой уже поздно. В ближней схватке у пищали перед копьем и палицей особого преимущества нет. А воинов у чародейки больше минимум втрое. Справятся.

– Ганс сказывает, жена Серьгова, ты половину дела ратного за нас сотворила? – подошел ближе Иван Егоров, и Митаюки не ощутила в его сознании никаких иных эмоций, кроме одобрения. – Целых пять селений одна покорила?

– Кабы не капитан, меня бы еще во втором зарезали, – тут же вернула наемнику похвалу черная ведьма и добавила, указав на своих сир-тя: – Сии воины делу веры Христовой так же всей душой преданы, себя не жалели.

– Добро, – кивнул атаман. – Отдыхайте. Опосля решим, как дальше поход свой вести.

– Умница, – положил ладонь ей на плечо Кондрат Чугреев, и в его эмоциях чародейка ощутила облегчение. Похоже, белые иноземцы доверяли ей так же мало, как она – им, и теперь все радовались, что оказались не врагами, а союзниками. – Правильно мы тебя в ватагу приняли.

– Вы семья моя большая, Кондрат, – улыбнулась и бородачу девушка. – Не сомневайся.

Воевода Егоров и его ближние сподвижники отправились к остаткам истерзанного картечью святилища, темная ведьма – повернула к стоящим за догорающими кострами чумам. Медленно пошла, огибая кровавые лужи, переступая оторванные руки и ноги, просто бесформенные куски мяса, останавливаясь возле безжизненных тел, стараясь не слышать девичий плач и крики боли.

– Решила полюбоваться, поклонница смерти?! – насмешливый голос заставил Митаюки-нэ поднять голову. – Нравится?

Несколько мгновений девушка бессмысленно смотрела на самодовольного щекастого Енко Малныче, обтянутого в чистенькую, блестящую змеиную кожу, затем спросила:

– Зачем? Зачем ты все это сделал?!

– Это война, женщина! – свысока хмыкнул колдун. – На ней убивают.

– Даже на войне убивают, когда в этом есть смысл, – покачала головой темная ведьма. – Но зачем все это месиво здесь? Чего ради? Селяне не способны сопротивляться огню и свинцу русских пушек. Стоило их немного припугнуть, и они бы сдались!

– Они и сдались! Что за бабьи сопли? – презрительно дернул губой Енко Малныче. – Мы пришли и победили! Теперь их идолы принадлежат казакам, равно как и их женщины! Ровно то, что и было нужно! Утрись и иди к котлам. Знай свое место, глупая баба!

– Теперь они возненавидят нас, – покачала головой Митаюки-нэ. – Все, кто выжил, будут мстить. Всем христианам, всем иноземцам. Нападать тайком, колоть в спины, резать спящих. Вместо торного пути между острогами здесь проляжет кровавая дорога. Зачем ты это сделал, колдун?

– Ерунда, – отмахнулся Енко. – Разгромили этих селян, перебьем и спрятавшихся. Пусть только высунутся! Что ты понимаешь в войне, девка? Война, это схватка мужества и силы; отваги и оружия! Неудачники проиграли и будут истреблены все до последнего! Ты мне просто завидуешь. Я перебил четыре племени и разорил четыре святилища. Четыре! А что смогла сотворить ты?

Колдун презрительно сплюнул ей под ноги и направился к выворачивающим золотого идола казакам.

– Непроходимый тупица… – с некоторым даже удивлением посмотрела в спину Енко Малныче девушка. – Каким образом в древних и могучих колдовских родах рождаются столь безмозглые дураки? Немудрено, что его лишили невесты, опозорили и приговорили к смерти. Странно, как не имея даже крохотного ума, Енко догадался сбежать перед казнью? Не иначе спас кто-то из сердобольных родственников!

– Приказывай, госпожа… – Нахнат-хайд стоял перед ней, весь исчерченный витиеватыми рунами, спокойный и уверенный, прижимая правую ладонь к груди, а левую опустив на боевую палицу с навершием из черного гранита.

Чародейка скрипнула зубами и распорядилась:

– Идите к кострам. У здешних сир-тя несомненно найдется и брага, и мясо для обжарки. Ешьте, пейте. Отдыхайте. Вы заслужили.

– Верно ли так, великая шаманка? – усомнился вождь.

– Его вредно убивать, – покачала головой девушка. – Енко Малныче служит иноземцам Троицкого острога. Не хочу с ними ссориться. К тому же он нам не враг. Просто старательный дурак.

– Воля твоя, госпожа, – с поклоном отступил бывший шаман и еле заметным жестом распустил подтянувшихся ближе воинов.

Митаюки-нэ осталась среди мертвецов наедине со своими мыслями.

В отличие от бездомного бродяги, она умела думать и понимала связь между поступками и последствиями. Рабство, боль и прикосновение смерти избавили ее от излишней воодушевленности. Она уже давно не боялась убивать. Хотя, конечно, предпочитала делать это чужими руками. Но даже убивать нужно правильно. Если взялся сражаться насмерть – истребляй всех, под корень, дабы опасность не возродилась снова. Не способен истребить – не вороши гнездо.

Столичный колдуненок не смог сделать ни того, ни другого. Ни истребить, ни воздержаться. И теперь где-то там, в лесной чащобе таились сотни преисполненных ненависти сир-тя, жаждущих крови.

Только такой безмозглый червяк, как Енко Малныче, мог вообразить, что они, слабые и испуганные, выйдут с белыми иноземцами на честную битву. Не-ет… Они будут выбирать отставших, отлучившихся в кусты, пьяных, зазевавшихся, уставших, заснувших. Они будут поколение за поколением кочевать возле соединяющей остроги дороги и ловить удачные моменты, дабы зарезать еще одного-другого путника. Теперь этот путь уже никогда не станет спокойным.

– Клянусь дочерьми Сииг-Нга-Ниса, проклятый колдун, ты достоин любви всех семерых![3] – пробормотала чародейка.

Митаюки-нэ не очень нравилась мысль казаков соединить воедино старый острог и новые крепости. Уж очень легко подчинялся Матвей Серьга приказам воеводы. Но если уж через ее земли проляжет дорога – она должна быть безопасной! А север Я-мала она уже привыкла считать своим. Тем более что новый проложенный путь начисто отрежет всех обитателей по правому берегу Варанхая и левому берегу Ямтанга от Великого Седэя, от столицы, от поддержки южных городов. И племена, все еще почитающие себя вольными, будут вынуждены явиться к ней на поклон.

Темная ведьма сжала кулачки, снова тихо ругнулась, вздохнула и отправилась к разоренному святилищу.

– Все ли амулеты собрали, други мои? – окрикнула она растаскивающих обрывки шкур казаков.

– Вроде как все, красна девица, – отер ладони одну о другую Кондрат Чугреев. – А ты, никак, помочь желаешь?

– Полагаю, в доме воинов еще золото может быть.

– Туда немец с Михейко отправились, – сказал Иван Егоров. – Соберут.

– Я вот вспомнила, воевода, что жены твоей, Настеньки, уже год, почитай, не видела. Расскажи, как она? Здорова ли? Как сыночек твой, взрослеет? Здоров ли? Я прямо в нетерпении ныне, что увижу их вскорости! Мы ведь отсель в Троицкий острог направимся?

– В острог? – воевода и атаман переглянулись. – Как бы нет, Митаюки, иные у нас мысли. Надобно в верховья идти, волок оборудовать, острог при нем рубить. На тот случай, коли колдуны здешние путь наш перекрыть захотят.

– Да-да, мысли мудрые, так поступать и надобно… – девушка вскинула ладошки к губам. – Однако же обидно зело, так близко к подругам побывать и не увидеться…

– Устинья, кстати, про тебя спрашивала, – очень к месту вдруг вспомнил Кондрат. – Очень обнять желала.

– Ус-нэ вернулась?! – радостно захлопала в ладони юная ведьма. – Нет-нет, я обязательно должна ее увидеть! Она цела, здорова? Маюни ее нашел?

– И он тебя вспоминал, – согласно кивнул бородач.

– Други, казачки милые, отпустите меня до подружек?! – взмолилась чародейка. – Я недолго, всего за пару недель обернусь! К чему я вам у волока сего? Земли окрест ныне мирные все, христианские, война кончилась. Сир-тя тамошние встретят с радостью, чем смогут, помогать станут… Без меня обойдетесь. Капитан Штраубе тропинки и схроны покажет, а муж мой, мыслю, тоже подтянется.

– Так иди, конечно, – легко согласился Егоров. – Настенька тебе обрадуется. И ты девок порадуешь, что сечи кончились, а у нас ни един человек живота не потерял. Токмо раненых трое, да и те на поправку идут.

– Ой, благодарствую, атаман! – Митаюки на радостях даже обняла воеводу, чмокнула его в щеку и радостно побежала к кострам.

– Ох уж эти девки, ветер один в голове, – укоризненно покачал головой Кондрат. – А все туда же, в походы ратные рвутся. И ведь эта еще за умную сойдет! Ан туда же, всякое дело побоку, лишь бы с подружкой языком потрепать. Баба, что возьмешь? Ну да так оно и проще. Баба с возу – кобыле легче.

Чародейка тоже испытала облегчение. Теперь казаки будут полагать, что знают, куда пропала девушка с отрядом сир-тя, и не станут мешаться под ногами. У них вроде как свои планы имеются и свои игрушки. Пусть развлекаются.

Обитать в разоренном поселке Митаюки не нравилось. Но мужчинам следовало дать отдых, позволить набить пузо, расслабиться брагой, пошарить по домам в поисках добычи – и потому она терпеливо ждала, вселившись в чистый ухоженный чум из второго ряда домов и пребывала в нем, не высовывая носа, дабы не видеть творящегося безобразия. Храбрый молодой Тарсай-няр и бывалый Нахнат-хайд по очереди приносили «белой госпоже» то корзины с фруктами, то горшки с запеченным мясом, то кувшины со слегка забродившим сливово-малиновым настоем, так что нужды чародейка ни в чем не знала и могла посвятить себя куда более важному занятию, нежели война: единению с огромным окружающим миром.

Несколько раз черная ведьма пыталась заглянуть в будущее – но ее успехи оказались позорно малы. Посылая легконогую дочь Нум-Торума на годы вперед – она видела лишь снежную пустыню. Отправляя вперед на месяцы – созерцала в зеркале воды лишь брошенные, пустые чумы.

Похоже, главным в таланте прорицательницы была вовсе не способность глядеть сквозь время и пространство. Важнее всего было понять – куда именно нужно посмотреть?

Пока девушка смогла придумать одно-единственное полезное применение для своей новой способности – проверить верность оставшегося в остроге мужа.

Зеркало налитой в мисочку воды показало его занятым валкой деревьев.

Матвей никогда не давал Митаюки поводов для ревности. Увы, не из любви или честности, а просто потому, что строить и сражаться ему нравилось куда больше, нежели задирать девкам подолы.

Оставив ворожбу, чародейка опять сосредоточилась на звуках, свете и запахах, и вскоре растворилась в окружающем мире, раскрылась для него, стала частью. Но в этот раз девушка не стремилась слиться с ним. Она искала в покое и благоденствии чуждые моменты – и очень скоро нашла очаг боли, злобы и страха. Совсем неподалеку, всего в нескольких часах пути, возле какого-то вытянутого водоема. Может – озера, может – реки. А может – просто болота. Дотягиваясь туда обостренными чувствами, Митаюки ощущала лишь большую зыбкую прохладу, полную жизни.

– Нашла, – пробормотала она. – Шаманов, видно, ни единого не уцелело. Спрятаться даже не пытаются.

Она перевела дух, откидываясь на толстую подстилку из шкуры товлынга и возвращаясь в реальность, и сразу услышала за тонкой стеной старательное пыхтение. Девушка откинула полог, вышла – и перед ней низко склонилось сразу несколько воинов сир-тя.

– Что вы делаете? – поинтересовалась она.

– Охраняем, – ответил рослый паренек с темной, почти красной кожей. – Днем и ночью.

– Славно, – легко коснулась его плеча ладонью черная ведьма, кивнула в сторону реки: – Где струги?

– Иноземцы еще пополудни отплыли. И преданный тебе белый телохранитель с огненной палкой с ними.

– Ох, Ганс-Ганс, – укоризненно покачала головой юная чародейка. – Вот прикармливаешь их, прикармливаешь. Ан все едино норовят с друзьями удрать куда подальше.

– Я никогда не предам тебя, великая шаманка! – громко хлопнул себя ладонью по груди паренек.

– Как твое имя? – вскинула брови Митаюки.

– Ямгава, госпожа!

– Я запомню твою клятву, мой преданный Ямгава, – кивнула чародейка. – Но запомни, что в мужской дружбе нет ничего плохого. Мужское братство скрепляется кровью и общим делом. Поэтому женщина способна понять, если ее воин иногда забывает о своем долге ради друзей. Главное, чтобы это не случалось слишком часто и не мешало его служению. Не стоит упрекать капитана. Ведь даже сейчас он вместе с остальными иноземцами трудится во имя величия Господа нашего Иисуса Христа.

– Мы все преданы Иисусу Христу, великая шаманка! – отчеканил Ямгава. – Молодому богу и тебе, его первой послушнице!

Митаюки склонила голову и перекрестилась, вытянула и поцеловала нефритовый крестик.

Парень тут же последовал ее примеру. Правда, его нательный крестик был деревянный.

– Иисус любит вас, Ямгава. Он указывает вам путь. Передай вождям, мы выступаем с рассветом. Пусть приготовят побольше веревок и ремней. Они могут нам пригодиться.

* * *

Юная чародейка вела отряд быстро и уверенно, как взявший след волчатник, без колебаний поворачивая в нужном направлении в переплетении тропинок, проложенных через густой инжир, усыпанный крупными светло-коричневыми фруктами. Через час плодоносящий кустарник закончился, обратившись в заросли магнолии, число тропинок сразу уменьшилось, а сами они стали узкими. Пульсация боли и страха ощущалась совсем близко. Сир-тя не знали, куда бежать, и далеко от разоренной деревни не ушли. Тем более что их никто и не преследовал.

Митаюки-нэ вскинула руку, замедлила шаг и повернулась к вождям:

– Тарсай-няр, иди со своими воинами по этой тропе вперед, пока дорога не упрется в воду. После этого поворачивайте на восток, рассыпайтесь в редкую цепь и пробирайтесь вперед, не поднимая шума. Ты, Нахнат-хайд, поворачивай вправо, шагай примерно час. Там вы обнаружите логово язычников. Атакуйте его с севера и востока, быстро и решительно. Бежать от вас на юг вороги не смогут, там болото. Они кинутся прямо на цепи тархадцев и попадут в ловушку.

– Будет исполнено, госпожа! – склонили головы вожди.

– Подождите! – остановила слуг служительница смерти. – Все вы преданные и храбрые христиане, и я хочу, чтобы вы вернулись домой, окруженные славой, а каждый воин привел с собой не меньше двух рабынь и охапку украшений. Поэтому в этой битве дозволяю в первую голову помышлять не о победе, а о добыче.

– Да, великая шаманка! – заметно повеселели сир-тя.

– Но не забудьте главного, – вскинула палец Митаюки. – Я не хочу, чтобы в здешних лесах остался кто-то, кто станет мечтать о мести… Теперь идите!

Чародейка пропустила крепких молодых воинов мимо себя и повернула вслед новичкам.

Нахнат-хайд в точности выполнил указание хозяйки северных земель, тихо следуя по тропе, края которой отмечались свежими прядями затоптанной травы и ломаными ветками до тех пор, пока не услышал голоса. Здесь он остановился, обернулся на воинов, снял с пояса палицу, повесив на левое запястье, перехватил копье двумя руками. Обвел три десятка своих бойцов суровым взглядом. Затем развернулся и первым побежал вперед, уже не таясь и проламывая телом высокую траву.

– Иису-у-ус!!! – грянул над лесом доселе неведомый в здешних землях грозный боевой клич. – За Христа-а!!!

Беглецы закричали от ужаса, вскакивая с мест. На цветочной поляне шагов ста в длину и примерно полусотни в ширину собралось три десятка молодых женщин с детьми и десятка полтора мужчин разного возраста. Черная ведьма не знала, что побудило их бежать при первом нападении, не защищать деревню от казаков. Растерянность перед внезапной атакой, первый испуг, отсутствие оружия? Но сейчас все они уже знали, что идет война, мысленно приготовились сражаться и потому – не дрогнули.

– Нум-Торум! Небеса с нами! – закричали сир-тя, расхватывая копья и топоры, и толпою кинулись навстречу врагу.

– Иисус! – Нахнат-хайд оказался воистину бывалым воином. Внешне совершенно спокойный, шагая впереди, он один встретил наскок сразу трех мужчин, широким взмахом своего копья он отвел от груди сразу три каменных наконечника, пнул левого мужчину ногой в живот, одновременно подсек кончиком древка голень левого противника, пригнулся, подныривая под оружие среднего паренька, сблизился, ударил головой в лицо, тут же уколол влево, сразив мужчину в бедро, дернул древко в обратную сторону, нанося основанием тычок в висок правого врага, что попытался встать, разжал левую руку, взмахнул палицей, проламывая голову все еще закрывающего ладонями разбитое лицо мальчишки, уколол влево, теперь в грудь, добивая раненого врага, поднырнул под копье нового сир-тя, низко приседая, ударил палицей по колену, крутанулся, быстрым движением добил в спину оглушенного врага, тут же отпрянул, принял удар топора на древко, отскочил на безопасное расстояние, уколол, откачнулся, взмахнул палицей. Бывший шаман не сражался – он танцевал; он словно играл, обратившись в само воплощение смерти.

Ямгава тоже показал себя неплохо, скрестив копья с каким-то стариком, пропустил его выпад над своим плечом, а сам вогнал оружие глубоко в дряблую грудь. Да так сильно, что уже не смог вытащить обратно. Рядом с пареньком предсмертно захрипел его товарищ. Ямгава не растерялся и решительно сразил его врага ударом палицы.

Схватка вышла жестокой и кровавой – но короткой. Митаюки не успела вздохнуть и трех раз, а на смятой траве уже корчились два десятка мертвых и умирающих мужчин. Остальные, сжимая оружие, с некоторым даже недоумением смотрели на поверженных врагов. Новообращенные христиане только-только вошли в раж – а убивать оказалось уже некого.

Женщины в ужасе бежали прочь, к дальнему краю зарослей. Их никто не преследовал. Чем завершатся их старания – атакующие отлично знали.

Сир-тя скрылись среди высокого белоголовника… И вскоре послышались истошные вопли, мужской смех. Часть беглянок выскочила обратно на поляну, иных волокли за локти, а то и за волосы веселые тархадцы, бросали в цветы, прижимали коленями и связывали жертвам руки за спиной.

– Будьте вы прокляты, прокляты!!! – сжимая кулаки, завыла патлатая старуха, в волосы которой были вплетены маленькие деревянные и костяные фигурки зверей и людей. – Пусть Сииг-Нга-Нис выпьет всю вашу кровь, мерзкие выродки! Пусть духи земли грызут ваши ноги, а духи небес высосут ваше дыхание! Пусть никогда не утолится ваша жажда, сколько воды вы бы ни выпили, и никогда не утолится голод, сколько вы бы ни сожрали. Вас ждет смерть, смерть! Великий Седэй уже знает обо всем! Воины совета растопчут вас! Переломают ваши кости, выпустят кишки и на ваших глазах скормят их волчатникам!

– Ах ты тварь! – кто-то из победителей взмахнул палицей, но Митаюки громко щелкнула пальцами и отрицательно покачала головой. Уловив волю чародейки, воины вцепились в одежду старухи, приволокли ее к ногам юной ведьмы, поставили на колени.

– Продолжай, мудрейшая, говори, – ласково разрешила девушка. – О чем известно Великому Седэю?

– Мы уже послали быстроногих гонцов в великий Дан-Хаяр! Самому Тиутей-хорту могучему! Все колдуны ныне знают про безумие кровавого Енко Малныче! Знают, что он привел дикарей в порубежные селения и режет всех, кого видит! Уже собирается армия великая, непобедимая, всех земель, всех вождей, всех колдунов. Они придут и раздавят вас, жалкие слуги бездомного безумца! Вы захлебнетесь болью! Утонете в крови! Вы станете молить о смерти, и не получите ее!

– Откуда знаешь, что войну начал Енко Малныче? – прищурилась юная чародейка.

– Он сам признался в этом одному из уцелевших детей! Теперь вы познаете гнев богов и заклинаний Великого Седэя! Пусть Сииг-Нга-Нис выпьет всю вашу кровь, мерзкие выродки! Пусть духи земли грызут ваши ноги, а духи небес высосут ваше дыхание!

– Имя Нине-пухуця тебе известно? – наклонившись к старухе, прошептала Митаюки-нэ, и пленница осеклась.

– Ты поклонница смерти? – хрипло догадалась она.

– Проклинай меня, проклинай, мудрейшая, – разрешила черная ведьма. – Твои проклятия песня для моих ушей. Пребывать в погибели и ненависти есть услада души моей. Доставь мне такое удовольствие.

Старуха молчала.

– Кажется, ей больше нечего сказать, – перевела взгляд на воинов Митаюки.

Мужчины кивнули и вскинули копья…

Митаюки отступила в сторону, в задумчивости провела ладонью по веткам и листьям ближнего низкорослого и кустистого миндаля.

– Значит, Великий Седэй будет считать, что войну против него ведет слабоумный Енко Малныче? – пробормотала себе под нос юная чародейка. – Неплохо, неплохо. Кровь останется на его руках, а добыча в моих. И если Матвею придется договариваться с колдунами о мире, у меня есть отличный козел отпущения, которым не жалко пожертвовать, дабы погасить у врагов жажду мести. Совсем неплохо! Играть по таким правилам одно удовольствие. Надобно использовать такой редкостный шанс как можно полнее. Пусть будет война!

Темная ведьма вошла глубже в заросли, вдыхая горьковатый аромат листьев и стеблей, сорвала сочный плод одинокого инжира, не спеша съела, пробралась дальше до тропы и пошла по ней дальше, в обход поляны. Правительница северных земель не собиралась принимать участия ни в грабеже, ни уж само-собой – в изнасилованиях. Это развлечение – удел простолюдинов. Знатные люди не размениваются на подобные мелочи. Им не нужны ни золото, ни наложницы, ни деньги. Им нужны армии, земли и города. И все это имущество требовало внимания, ухода, понимания и заботы.

В настоящий момент ее армия «кормилась». Звери не любят, когда их отвлекают от еды. Не стоило мешать громадному преданному хищнику. Иначе он может затаить злобу.

Тропа тянулась огромной дугой и примерно через час вышла к озеру. Но – с заболоченными берегами. Так что чародейка, давая напутствие воинам, почти угадала.

Девушка вскинула руку, прислушиваясь к жизни в глубинах и, помимо мелких искорок, принадлежащих, скорее всего, рыбам и змеям, ощутила несколько горячих, темно-красных по ощущениям углей. Такой могучей жизненной силой должны обладать крупные драконы.

– Похоже, местные шаманы все же сберегли от призыва несколько родовых зверей, – обрадовалась Митаюки-нэ. – И на охоте тоже на бойню их не призвали. Это мудро. Если не оставить в лесу здоровых производителей, то поголовье не восстановится никогда.

Юная чародейка еще немного прошлась вдоль берега, любуясь цветами и слушая распевшихся ради хорошего дня птиц, разделась, вошла в воду и немного поплескалась, не заплывая далеко от берега и не забывая следить внутренним взором за происходящим вокруг. Ощутила приближение огонька, послала в его направлении короткую вспышку беспричинного страха – и дракон отвернул обратно в глубину голодным.

Через пару часов ведьма отправилась в обратный путь, и когда вышла на поляну, основное веселье там уже закончилась.

– Белая госпожа! – заметил появление Митаюки кто-то из воинов, и радостный возглас заметался от зарослей к зарослям.

Чародейка замедлила шаг, ожидая продолжения. Ее небольшая армия выстроилась полукругом, вперед торжественно вышли Тарсай-няр и Нахнат-хайд.

– Прими в знак восхищения сей небольшой дар, великая шаманка. Воины твои преданные с уважением преподносят…

Оба вождя опустились на колено, протягивая ей резные диски примерно одинакового размера. Белая кость, очень похожая на клык двунога. На одном украшении искусно воссоздан летучий ящер, с его спины замахивался копьем широкоплечий всадник. На другом – сплелся в клубок водяной ящер с широкими плавниками. Морда его, оскаленная, целилась в самые глаза девушки.

Митаюки поняла, что воинам досталась богатая добыча. Похоже, спасаясь от нападения, многие сир-тя все же схватили в своих домах самое ценное. Например, эти родовые амулеты, доказывающие право старшинства в какой-то из древних знатных ветвей.

– Благодарю вас, мои верные храбрецы, – прижала подарки к груди темная ведьма. – Но я читаю в ваших глазах скрытый вопрос. Вы хотите спросить, почему я обещала каждому из вас по две красивых пленницы, а вам досталось по одной на двоих?

Мужчины загудели, пытаясь сказать, что и мыслей таких не имели – и тут же смолкли, едва их повелительница вскинула руку.

– По пути вверх по Варанхаю белокожие иноземцы разорили четыре богатые деревни. И ни в одной не догадались преследовать беглецов. Заканчивать их дело придется нам.

Воины радостно закричали, поняв, что их ждет еще три таких же разгульных, доходных грабежа.

– Выдели охрану пленницам, мой храбрый Тарсай-няр, – негромко распорядилась черная ведьма. – Пусть отведут их в деревню и ждут там вестей. Мы пойдем на запад через чащу. Насколько я помню, многоопытный Нахнат-хайд, все здешние селенья стоят на южных берегах реки?

– Да, – согласно кивнул бывший шаман. – Так безопаснее. В прежние времена дикие менквы совершали сюда набеги. Но, может быть, нам тоже отступить к реке и идти по ней? Там удобнее и быстрее, вдоль русла всегда есть нахоженные тропы.

– Беглецы ждут со стороны реки опасности, а с юга помощи. Они ведь успели отправить послание в столицу, в Совет колдунов куда раньше, чем здешние язычники. Так откуда нам лучше появиться? – самыми уголками рта улыбнулась чародейка.

– Прости, что усомнился в твоей мудрости, великая шаманка, – склонил голову Нахнат-хайд. – Ты права. От войска, идущего с юга, опасности никто не ждет. Но как мы прорвемся через джунгли?

– Не беспокойся, вождь. Я знаю нужную дорогу.

* * *

Отдохнувших и повеселевших воинов Митаюки привела к озеру, вышла к берегу, нащупывая внутренним взором плавающие в глубинах «угольки», выбрала самый крупный, притянула к себе, все крепче овладевая сознанием жертвы по мере ее приближения. Вскоре вода забурлила, над поверхностью появился тупорылый коричневый мухтонг, пожиратель тины. Коротконогий, жирный, большеголовый с маленькими круглыми глазками, весь покрытый толстыми кожными складками. Росту в звере было всего ничего – полтора человека. Но весила похожая на огромный бочонок туша раза в два больше всего отряда чародейки.

На воинов сир-тя это явление не произвело особого впечатления. Все они сотни раз в своей жизни видели, как шаманы, обеспечивая селение мясом, пригоняют из леса отборных драконов, завладев их сознанием. И громадные звери покорно ждут, когда их убьют и разделают маленькие человечки. Только Нахнат-хайд неуверенно спросил:

– Допускает ли вера в молодого бога подобное языческое колдовство? Ведь это есть обращение к природным духам?

– Все мы действуем во славу бога нашего, Иисуса Христа, – ответила Митаюки-нэ. – Разве поступок, ведущий к его прославлению, может оказаться недопустимым?

Бывший шаман пожал плечами. Слова девушки звучали логично. Да и кто он такой, чтобы спорить с любимицей молодого бога… ведущей их к новой богатой добыче?

Чародейка сосредоточилась. Мухтонг слегка покачал головой – большего его жирная шея не позволяла, завыл, разбежался и врезался в заросли, проламывая стену кустарника и сминая молодые деревца, разрывая лианы, затаптывая траву и обдираясь о стволы толстых деревьев. Последние, по счастью, росли достаточно редко, чтобы зверь мог меж ними протиснуться. И только кроны слабо покачивающихся великанов смыкались где-то там, далеко наверху, в сплошную зеленую крышу.

Дорога за жирным монстром оставалась достаточно широкой, чтобы воины могли идти по двое, бок о бок, даже не задевая друг друга локтями. Скорость получалась тоже неплохой – быстрый шаг. Так что за день люди прошли довольно большое расстояние.

Увы, но до сумерек на след беглых врагов они так и не вышли.

Когда воины разбили лагерь – Митаюки отрешилась от суеты и слилась с природой, стараясь заглянуть, ощутить ее как можно дальше во все стороны… А когда, уже ближе к полуночи, вернулась в реальность, сидящий рядом Нахнат-хайд невозмутимо сообщил:

– Мухтонг сбежал, великая шаманка. Мы не решились тревожить твой покой и не знали, можно ли его забить? Он драпал по просеке так лихо, что теперь, верно, даже сам Иисус не дотянется до его разума.

– Иисус может всё, – перекрестилась черная ведьма, – и да пребудет с нами его любовь. Но зверь больше не нужен. Я нашла язычников. Кто-то большим числом собрался к северу от нас. Кому еще охота сидеть в густой чаще, кроме как не разбитому врагу?

– Велю готовить топоры, – сделал вывод Нахнат-хайд и придвинул Митаюки большой пальмовый лист, на котором лежало нарезанное ломтями копченое и жареное мясо: – Отдыхай, госпожа.

* * *

Прорубаться через джунгли пришлось не дольше часа. Вскоре передовые воины вышли на тропинку, ведущую в нужном направлении, повернули на нее и очень скоро вышли на обширный песчаный пляж, прижавшийся к узкому и протяженному озеру, больше напоминающему старицу.

Появление воинов сир-тя, идущих с юга, вызвало у изможденных и грустных беглецов яркое чувство восторга. С криками радости несчастные кинулись навстречу спасителям, восхваляя Великий Седэй и быстроту, с которой столичные колдуны прислали помощь. Нательные крестики на груди воинов сир-тя заметили слишком поздно – когда сблизились до нескольких шагов.

– Во имя Иисуса! – вскинул над головой палицу Тарсай-няр, и христианские воины ринулись вперед, сбивая с ног мужчин, хватая женщин, охватывая ринувшихся врассыпную людей и сгоняя их обратно в кучу.

– Нахнат-хайд! Приведи мне старух, – потребовала темная ведьма, холодно наблюдая за происходящим.

– Колдуний не убивать! – тут же отреагировал вождь, бросаясь в гущу схватки, больше похожей на избиение.

Не прошло и нескольких минут, как перед Митаюки стояли на коленях сразу три увешанных амулетами престарелых женщины.

– Отвечайте быстро и честно, – предложила им девушка. – Вы уже успели упредить Великий Седэй о нападении сильного войска на его порубежье?

– Да! Да, подлая тварь! – радостно выкрикнула одна из пленниц. – Они все знают! Они придут и истребят вас всех! Скормят драконам, посадят на кол перед священной березой на главной площади столицы! Вам никуда не убежать, нигде не скрыться! Они найдут вас и намотают ваши кишки вам же на шеи!

– Ах ты тварь! – один из воинов, не выдержав ее ненависти, коротким взмахом палицы размозжил старухе голову.

Митаюки поджала губы.

Нахнат-хайд отвесил пареньку затрещину, оттащил и дал пинка:

– Пошел вон, тупой менкв! В следующий раз домой за самовольство отправлю!

– А знаете ли вы, мудрейшие, кто командует сим победоносным воинством? – продолжила расспросы чародейка.

– Проклятый Советом Енко Малныче, приговоренный к смерти за измену, – пробормотала другая старуха. – Кто ты, юная дева? Я чую в тебе колдовской дар. Ты из древнего рода, пусть и не самого знатного. Почему ты предала свой народ, несчастная? Почему перекинулась к поганому изгнаннику? Чего ради обрекла себя на тяжкую смертную муку? Нечто ты надеешься, что веселье ваше продлится долго, несчастная?

Митаюки-нэ присела перед женщиной и заглянула ей в глаза. Шепотом спросила:

– Почему ты решила, что я к кому-то переметнулась, мудрейшая?

– Но ведь твой род… – попыталась ответить ей старуха, но девушка перебила ее:

– Мой род отдал меня на потеху иноземцам, никак не попытавшись спасти! И с тех пор мне предавать некого. Я одна. Одна и только за себя.

– Но ведь ты служишь Енко Малныче!

– Неужели? – улыбнулась чародейка. – Ты умудрена сединами, ведьма, и носишь амулеты старшинства. Ты не могла не учить детей в своем доме. Ты должна знать учение девичества. Разве ты не рассказывала, как нужно правильно приручать мужчин? Дарить ласку, побуждая делать то, что нужно тебе. Хвалить, восхищаться, преклоняться, но направлять туда, куда желаешь. Позволять мужчине делать все, что ему нравится, если это не вредит твоей цели и твоей власти над ним. И поощрять любое разгульное веселье, если платить за него придется кому-нибудь другому. Смотри, мудрая учительница: веселье моих мужчин происходит за счет твоего народа. Именно вы подарите им славу, богатство и наслаждение. Но за все вместе в итоге расплатится Енко Малныче. Скажи, мудрая учительница, разве я не прилежная ученица? Разве я не усвоила ваши уроки наилучшим образом?

– Это были советы для семейной жизни! – выкрикнула старуха.

– Моей семьей стали белые иноземцы, – пожала плечами, выпрямляясь, Митаюки-нэ. – Могучему молодому богу казаков нужны ваши души. Значит, Иисус Христос их получит.

– Но что нужно тебе?!

Юная чародейка опять присела и шепотом, так, чтобы слышала только женщина, спросила:

– Напомни мне, мудрейшая, как вознестись над соперницами, стать первой, самой могучей и недостижимой, если другие девушки сильнее и знатнее тебя?

– Избавиться от них… – сглотнув, пробормотала старуха.

– Вот видишь, мудрейшая, – склонила голову набок Митаюки-нэ. – Это ваше учение.

– Но избавиться не значит убивать!

– Я не убиваю, – сказала чародейка. – Ваши деревни гибнут не из-за меня. Просто мужчинам нужно платить за послушание. Учение девичества не советует перечить мужу, если его увлечение не мешает планам жены.

– Чего же хочешь ты?

– Стать сильнейшей колдуньей в мире, – на самое ухо прошептала ей девушка.

– Но это невозможно! – воскликнула старуха. – Тебе не удастся избавиться от всех!

– Почему? – вскинула брови Митаюки. – Учение молодого бога запрещает чародейство и обращение к иным богам. Я не убиваю соперниц, мудрейшая. Я просто запрещаю несчастным губить свою душу. Новая вера сильна и быстро распространяется. Не прошло и полугода, как я принесла слово Иисуса Христа в земли северного Я-мала, а на Ямтанге и Варанхае уже не осталось ни одной ведьмы.

– Еще остались… – глухо ответила учительница из дома девичества.

– Нет, мудрейшая, уже нет… – Митаюки-нэ хлопнула в ладони.

Воины коротко выдохнули, и в спины старух вонзились копья с прочными кремневыми наконечниками.

Покончив с никчемными пленницами, молодые сир-тя тут же поспешили к товарищам, занятым куда более интересным делом. Рядом с правительницей остался только покрытый шаманскими татуировками Нахнат-хайд, внимательно смотрящий на свою госпожу.

Митаюки припомнила, что именно отвечала ей пленница, – сама она говорила тихо, не для чужих ушей, – что мог подумать вождь, и поспешила развеять возможные подозрения:

– Несчастная отчего-то решила, что я истребляю всех, кого считаю своими соперницами, – сказала она. – Но ты свидетель, я старалась сохранить жизнь всем, кого мы встретили на своем пути, и друзьям и врагам! Я не уничтожала никаких соперниц, я спасала заблудшие души! И большинство спасла… Если бы не кровавый безумец Енко Малныче, убивающий всех, кого видит, живыми остались и обитатели этих селений. Я обратила бы их в христианство, не пролив ни капли крови!

– Да, госпожа, – поклонился Нахнат-хайд.

Митаюки, при всем ее нынешнем опыте, не удалось понять – верит ей бывший шаман, или его просто устраивает все происходящее? Поэтому она добавила:

– Теперь мне приходится исправлять за Енко его промахи. Нельзя допустить, чтобы в наших землях бродили толпы озлобленных сир-тя, жаждущих мести. Хочешь – не хочешь, но их нужно истребить.

– Да, госпожа, – снова согласился вождь.

Похоже, Нахнат-хайд все же сомневался в ее искренности. Но бывалого вояку устраивало сложившееся положение, и он не собирался копаться в мелочах. Какая разница, каким именно богам поклоняется правительница, если она ведет своих людей от победы к победе и от добычи к добыче?

– Осталось два племени. Теперь нужно отыскать их, – сказала темная ведьма.

– Я полагаю, они вернулись к своим чумам, госпожа, – сказал бывший шаман.

Митаюки-нэ вопросительно вскинула брови, и Нахнат-хайд продолжил свою мысль:

– При нападении сир-тя бежали из селения налегке. В лесу у них нет удобных домов, припасов, самых важных вещей. Пара ночей без крыши над головой… И они не могут не понять, что их никто не преследует. Посидев несколько дней среди кустов, без вкусной еды, поспав на голой земле и померзнув ночами, они попытаются пробраться домой и взять хоть что-нибудь. Не найдя там врагов, они решат, что ужас миновал, и вернутся в привычное место. Просто станут намного осторожнее.

– Ты уверен? – усомнилась Митаюки.

– Нет, госпожа, – покачал головой бывший шаман. – Кому-то следует это проверить.

Намек был достаточно прозрачен.

– Я помолюсь Господу нашему Иисусу об озарении, – осторожно ответила юная чародейка. – Пусть меня не отвлекают. Найди мне иголку и нитку, Нахнат-хайд. Наверняка у кого-то из женщин они есть.

Девушка отошла к самому срезу воды, опустилась в мягкий песок на колени, положила на них руки ладонями вверх, закрыла глаза и сделала глубокий вдох, внимая и ощущая, сливаясь с окружающим миром.

В кронах за озером призывно мигнула живая искра, и темная ведьма обратила на нее все свое внимание, поглощая сознание, растекаясь чувствами по телу. Перетопнула лапами по веткам, потянулась всем телом, расправила крылья, вскинула голову, клекочуще прокричав приветствие солнечным небесам. Потом посмотрела вперед и вниз, на застывшую на берегу юную женщину в странном одеянии под названием «сарафан» – и спрыгнула с ветки, распахнув широкие крылья. Навстречу упруго ударил воздух, толкнул вверх, и в несколько сильных взмахов чародейка набрала высоту, стремительно помчалась над кронами, в минуту одолевая расстояние, которое двуногие осиливают разве что за час. Когда среди ветвей сверкнула солнечными зайчиками лента воды – спикировала, помчалась по зеленому тоннелю, то снижаясь, то несколькими взмахами поднимаясь обратно к зелени.

Селение сир-тя выдало себя запахом гари и гнили. Темная ведьма набрала высоту, перемахнула густые деревья, что тянутся вдоль русла, долетела до просторной прогалины, села на ветку густой шелковицы, растущей прямо среди чумов. Вниз посыпалась труха.

– Тэта, это ты? – тут же выглянула из чума девушка с тремя черными косичками.

– Говори громче! – отозвались из другого дома.

– Что случилось?! – спросил мужской голос от самой реки.

Это было все, чего хотела знать чародейка. Она сделала глубокий вздох, вздрогнула, подняла голову и открыла глаза. Дотянулась до воды, омыла лицо. Встала, троекратно широко перекрестилась, кланяясь в разные стороны:

– Во имя отца, и сына, и святого духа, – как это довольно часто делал истовый отец Амвросий. – Благодарствую тебе, Господи, за любовь беспредельную твою, милость и все благодеяния.

Нахнат-хайд, охранявший покой госпожи, тоже поднялся, протянул девушке небольшой коричневый клубок, из которого торчала отполированная пальцами до блеска бронзовая игла.

– Благодарю, – приняла его чародейка. – Ты был прав, сир-тя вернулись в деревню. Завтра выступим к реке.

* * *

Дабы выразить свое уважение к воинам, Митаюки нашила их подарки себе на сарафан – на грудь, чуть ниже ключицы. Мужчины, поняв, что подарок понравился, – вскоре преподнесли ей еще два родовых амулета. Один добыли у старицы, пока девушка летала в облике птицы к далекому Варанхаю. Второй – в третьем разоренном племени.

Идти до деревни пришлось долго. Полный день – до реки, еще полдня – пробираться по берегу, а остаток дня отряд ждал, пока чародейка ходила на разведку.

Нападающим повезло – никаких сторожевых амулетов вернувшиеся беглецы не расставили. Видать – некому оказалось, шаманы стараниями Енко Малныче не выжили. Ведьмы же в боевых искусствах не сильны, их обереги бытовые, домашние, только сам чум от чужака спасают али вещи ценные.

Правда, язычники поставили возле священного дерева сторожа. Но только что от него за польза, если он дальше ближних зарослей не видит?

Еще в сумерках новообращенные христиане обошли деревню, перекрыв сир-тя все пути к отступлению, а с едва колдовское солнце начало разгораться – ринулись вперед.

Караульный закричал и метнул копье в одного из тархадцев.

Этим сопротивление и кончилось.

Еще через день отряд Митаюки добрался до четвертого селения, так же в сумерках взяв его в полукольцо, а затем ринувшись в быструю атаку – и не упустив ни единого язычника.

– Вот и все, путь через Я-мал безопасен, – на вечернем пиру подвела итог юная чародейка. – Теперь вы, мои храбрые воины, можете вернуться домой. Обнять родных, похвастаться трофеями, показать раны, рассказать о славных победах. Отдохнуть перед новыми боями. Я вас отпускаю.

– А как же ты, госпожа?! – встревожились сразу десятки мужчин.

– Здесь, неподалеку, поселились мои друзья, – выпила поднесенного хмельного сока девушка. – Желаю их навестить.

– Мы проводим тебя, великая шаманка! Мы будем оберегать тебя от опасности!

– Боюсь, если я появлюсь с такой свитой, мои друзья изрядно перепугаются и запрут все двери, – рассмеялась Митаюки-нэ. – Я же не на войну отправляюсь, братья мои во Христе. Просто хочу увидеть давних подруг, обнять их, поболтать. Нет, армия для этого мне вовсе не нужна. Одна управлюсь. Любовь Иисуса обережет меня от возможных бед.

– Иисус оберегает не сам по себе, – твердо возразил Нахнат-хайд. – Рядом должна быть рука, каковую он направит в сердце врага ради твоего спасения!

– Ты забыл, мой мудрый друг? Только что мы покончили с врагами на всем пути от Варанхая до Ямтанга.

– В этом невозможно быть уверенным до конца, – покачал головой бывший шаман. – Любимица молодого бога не должна путешествовать одна!

– Прости, Митаюки-нэ, – громко перебил его молодой голос, – но ведь даже ты, при всей своей мудрости, не сможешь ходить в этих краях пешком! Я нашел у язычников лодку. Дозволь быть твоим гребцом!

– Нявасяд! – узнал своего воина Нахнат-хайд. – Храбрый боец, сильный воин, честный христианин, твой преданный слуга. Он будет тебе хорошим спутником, великая шаманка.

Нявасяд, растолкав сотоварищей, вышел вперед и опустился на колено. Статный, широкоплечий, с татуировкой колючего плюща, дарующей неотразимость в любовных приключениях, на левом плече и распятия на правом. Чувства юноши были полны дерзостью.

– Супруга великого белого атамана не может так долго находиться наедине с мужчиной. Это вызовет кривотолки. Пусть… – она обвела воинов взглядом. – Пусть с нами отправится храбрый Ямгава. Ты не против?

Воины одобрительно зашумели, и Митаюки поняла, что случайно сделала очень верный ход. Между тархадцами и людьми бывшего шамана с самого начала возникло нечто вроде противостояния, борьба за воинский успех и внимание правительницы. Нявасяд принадлежал к «шаманцам». Взяв ему в пару тархадца, чародейка уравновесила успех, а друзей юного красавца порадовало безразличие девушки к записному серцееду.

– Воля твоя, госпожа, – буркнул красавчик, смиряясь с неудачей.

– Двух телохранителей мне вполне достаточно, – объявила Митаюки. – Всем остальным повелеваю отдыхать!

* * *

Пашка Рыжий – и по имени, и по прическе – отвернулся от очередного порыва злобного ледяного ветра, сделал вдох, нахлобучил глубже на голову волчий треух и опять повернулся к морю, осматривая мерно качающиеся волны.

Дураку понятно, что в такую погоду никто на остров не сунется, тут даже песец из норы не вылезет, если не хочет собственный зад отморозить – не то что полуголым туземцам в набег идти. Так что прыгал караульный на башне совершенно напрасно, только время зря терял. Но – служба есть служба, казачий обычай суров. Погода – непогода, а караулу должно стоять и во все стороны старательно таращиться, глаз ни на минуту не смыкая.

– Лучше бы я дрова пилил, – вздохнул Пашка.

Пилить бесконечные завалы сухостоя, который казаки завозили летом цельными стволами – так выходило быстрее – было делом выматывающим и муторным. Но во дворе острога хотя бы не дуло…

– Чтоб я сдох! – резко остановился казак и протер глаза, не веря увиденному. – Не может быть… Лодка!

Он подхватил палку, ударил в било, подошел к внутренней стороне стены и крикнул вниз высунувшемуся Кольше Огневу:

– Лодка на воде! Челнок маленький, три путника всего!

– Наши?

– Не похоже!

– Кого же это несет в неурочное время? – оставшийся в остроге за старшего кормчий скрылся в мастерской, но скоро вышел в тулупе еще с двумя мужиками, и все вместе они отправились опускать мост и открывать ворота.

Пока управились, пока дошли до берега – лодка почти добралась до цели, и Кольша ахнул:

– Митаюки?!

– Она, оглашенная, – подтвердил другой казак. – Да еще голые все! Чисто обезумели!

Назвать гостей совсем уж голыми было нельзя – девушка была одета в сарафан, поверх которого куталась в меховой плащ, молодые сир-тя были в кожаных кухлянках и малицах. Однако для зимнего Студеного моря это было все равно что ничего.

– Ловите их, кутайте и отогреваться тащите, – распорядился кормчий. – Опосля разберемся, зачем примчались. Давай!

Мужчины приняли лодку, рывком вытянули ее на берег почти на всю длину, потом так же решительно извлекли изнутри синюшных гребцов, завернули их в собственные, сброшенные тулупы, чуть не бегом поволокли к воротам.

Митаюки выбралась сама, повисла на шее кормчего:

– Кольша, как я по тебе соскучилась! – и расцеловала его в обе щеки.

– Да ладно тебе… – хмыкнул мужчина, дружелюбно похлопал ее по спине. – Эк тебя понесло в такую погоду! Беги, грейся.

Где в остроге самое теплое место, чародейка знала отлично, и потому сразу отправилась на кухню, к непрерывно пылающим очагам. Радостно обняла несколько знакомых стряпух, отношения с которыми наладились ее до ее ухода, немного погрелась, осмотрелась.

Замерзших почти до полного бесчувствия гребцов, чудом удержавших весла до самого прибытия, уже приняли в свои объятия местные девушки сир-тя. Назвать их невольницами после нескольких лет было, наверное, уже нельзя. Казаки захваченных пленниц особо не сторожили, и кто хотел – вполне мог удрать. Раз остались – значит, не очень-то и вырывались.

Девушки раздели парней, осторожно отогревая, растирая лица и кисти, уложили на лавку между очагов, чтобы жар лился на тела сразу с двух сторон.

– Я вижу, они попали в хорошие руки, – сделала вывод темная ведьма, вышла из кухни и открыла дверь в избу воеводы. – Настя? Ты дома?

– Митаюки-и-и!!! – воеводская жена схватила ее, обняла, закружила. – Приехала! Как, откуда? Надолго, навсегда? Ой, подожди, что же я тебя? Ты, небось, оголодала с дороги? И жажда мучает. Сейчас, я тебе сбитня налью. Тебе всегда нравился!

Темная ведьма с трудом сдержала улыбку.

Дружба с женой атамана означала быть в курсе всех планов, событий и неприятностей. Так что из рук Насти Митаюки похвалила бы и отвар осиновой коры. Но… Но эта высокая и сильная, широкобедрая белокожая женщина стала первым человеком за последний месяц, который искренне обрадовался их встрече.

– У меня для тебя подарок, – чародейка достала из-за пазухи ожерелье, бусинки на которых заменяли костяные фигурки птиц, рыб, драконов и людей. – Малышу твоему будет интересно этим любоваться. Как, кстати, сынишка твой, растет?

– Он уже говорить даже пытается, Митаюки!

Разговор зацепился за животрепещущую для хозяйки тему и потек, потек, журчащим ручейком, сворачивая с одной темы на другую. О том, как и чем переболел мальчик, чего ест, а чем давится; что готовить вообще трудно, так как самых простых и привычных продуктов просто нет, от муки до гречи. И, может, теперь, когда в далекой Москве поменялся государь, Настя с Иваном наконец-то смогут вернуться назад, к обычной жизни.

Черная ведьма, услышав такое, вздрогнула, как от удара и переспросила:

– Поменялся русский царь?

– Иоанн Васильевич преставился, Федор Иоаннович взошел, – подтвердила хозяйка, подливая гостье в миску какого-то супа. – У Ванечки ссора с одним из бояр к царю близких случилась. Давно знамо, не сейчас. Вот от гнева царского сторонясь, он в здешние края и отправился. Ныне же государь другой, и бояре приближенные поменялись. Коли так, то опасаться нечего, можно и домой…

Митаюки вскинула руку к груди, к бешено забившемуся сердцу.

Да ради такого известия стоило перебраться через море. Воевода собрался вернуться на Русь! Оставить наконец-то Матвея в покое, перестать мешаться под ногами.

А если из двух главных и сильных атаманов один исчезнет, то власть на Я-мале достанется кому?..

Боясь спугнуть удачу, черная ведьма поспешила сменить тему:

– Кондрат сказывал, Устинья вернулась?

– То верно, – согласилась Настя. – Токмо обижается она за что-то и в остроге жить не желает. На Драконье болото перебралась, поселок там у сир-тя. Местные Устинью чуть ли не за целительницу почитают, так что осела крепко, не отпустят… Чего-то ты в лице изменилась, Митаюки, побледнела. Нечто съела чего? Тебе плохо?

– Мне хорошо, – зевнула чародейка. – С холода, да в тепло, да еще накормила ты вкусно на изумление, и сытно. Вот и сморило.

– Так ты ложись, отдыхай! Я сейчас постелю. Ванечка в походе, места много.

* * *

Митаюки провела в русской крепости три дня – играя с детьми, кого-то хваля, о ком-то беспокоясь и давая мамам советы по их излечению, избавила Кольшу Огнева от боли в застуженной руке, заговорила двум девкам амулеты от дурного глаза, отстояла с Афоней Прости Господи службу в его островной часовне, оставила Насте два поклада, наговоренных на послушание мужа – и отплыла, к великому разочарованию купающихся в ласках и внимании воинов. Местные девушки соскучились по облику смуглолицых и узкоглазых сир-тя, а тут – такие красавцы! Да еще – в опустевшем остроге, все свободные мужчины которого отправились на поиски добычи и приключений.

В путь челнок отправился поздно вечером – в те недолгие часы, когда над морем устанавливался штиль. Только это, да энергичная работа веслами спасли Ямгаву и Нявасяда от очередного переохлаждения. Лодка шла всю ночь, а когда колдовское солнце стало разгораться – оно оказалось уже достаточно близко, чтобы отогреть путешественников после студеного перехода.

Весь день они плыли вдоль берега, благо северный ветер подгонял гребцов в спину, а поднятые им волны были попутными и пологими. К новым сумеркам путники причалили к берегу, воины наломали веток с сухого кустарника и натаскали пожухлой травы, соорудив на сырой и холодной земле пухлое широкое ложе.

Но земля была не только студеной. Она была мертвой. Митаюки-нэ, даже не сливаясь воедино с окружающим миром, ощущала, как гасится в зародыше любая жизнь, как чахнут, не проклюнувшись, семена и застывают, не развившись, зародыши в яйцах, отложенных птицами и драконами. Кто-то наложил на эти земли проклятие – смертное, жестокое, беспощадное. Кто-то, слишком сильный, чтобы Митаюки-нэ смогла развеять наведенное колдовство.

– Не иначе постарались чародеи из Великого Седэя, – прошептала девушка. – Хотят лишить казаков еды и дров. Старики совсем обезумели, собственную землю губят ради мелкой пакости. Эти дряхлые уроды не имеют права на власть. – Чародейка вздохнула: – Но чтобы стать самой могущественной, нужно уничтожить всех, кто сильнее тебя. Что же, мы еще посмотрим, кто победит в конце пути! На Я-мал пришел новый, молодой бог.

Черная ведьма осенила себя крестным знамением и поклонилась на восток:

– Да пребудет с нами любовь великого бога Иисуса Христа, да одарит он нас своею мудростью и своею силой.

– Слава Иисусу! – бросив все дела, торопливо перекрестились воины.

– Давайте укладываться, – решила девушка, расстегивая плащ. – Забирайтесь ко мне под накидку. В здешних местах нельзя спать в одиночку. К утру околеешь.

Разумеется, чародейка сильно рисковала. Однако за ночь и день молодые ребята так вымотались, что даже не попытались приставать – сразу провалились в сон. Отчего поутру выглядели весьма смущенными.

– Не рассиживайтесь, второй такой ночи не случится, – не удержалась от ехидства Митаюки-нэ, набрасывая обратно на плечи свой драгоценный меховой плащ. – Пора возвращаться в теплые земли.

Путники перекусили копченым мясом, запили его чистой, чуть горьковатой водой, отстоявшейся в лужах в сотне шагов от моря, – и снова спустили лодку на воду.

Чародейка не спросила, где именно обустроилась Устинья, понадеявшись на свои способности. Но то, что она увидела, – превзошло все ожидания. Трудно ошибиться, если после многочасового пути вдоль темного мертвого берега впереди вдруг открывается ослепительно-зеленая, как сверкающий на солнце изумруд, поющая птицами и усыпанная медовыми цветами роща.

– Ищите протоку, – скомандовала Митаюки. – Нам нужно туда!

Топи Драконьих болот подступали к морю почти вплотную. Поэтому узенький ручеек, прорезавший колышущийся ковер желтого роголистника оказался настолько глубоким, что весла не доставали дна. Челнок прошел по нему без особого труда – сперва через мертвые травы, потом через жухлые, затем через зеленые и, наконец – через цветущие. Свежий морской воздух сменился сладковато-пряными ароматами, словно путники погрузились в столь любимый русскими сбитень и, наконец, лодка вошла под кроны деревьев.

Попав на сушу, ручей моментально обмелел. Ямгава и Нявасяд выпрыгнули наружу, чтобы уменьшить осадку, повели лодку за борта. Но она все равно то и дело шаркала дном по песчаному руслу.

– Митаюки!!! – замахала с берега одетая в замшевую кухлянку женщина.

– Ус-нэ! – чародейка выпрыгнула в воду, пробежала несколько шагов и обняла свою близкую подругу. – Милая моя Ус-нэ! Как давно я тебя не видела!

– Митаюки, родная моя, хорошая, как я по тебе соскучилась!

Объятия были крепкими и искренними, честными. Ведь чародейка действительно любила казачку, ценила ее отношение. Именно Устинья первая учила ее русскому языку, первая рассказала о русских обычаях, всегда поддерживала рабыню и помогала. Митаюки была очень благодарна этой белокожей красавице и отправила на смерть не из ненависти, а только по большой необходимости.

Но Ус-нэ выжила, и это было прекрасно!

– А ты изменилась, Ми, – отступив, осмотрела бывшую наложницу казачка. – Не узнать. Возмужала, похорошела. Окрепла. Настоящая боярыня.

– Ты тоже, милая подруга, стала совсем иной, – развела руками черная ведьма, оглядывая высокую белокожую женщину, волосы которой сплетались в россыпь косичек, скрепленных костяшками и палочками, на плечах лежала замечательно выделанная замшевая куртка с рядами кожаной бахромы на высокой груди, на боках и рукавах. На широких бедрах ремень скреплял куртку со штанами из мягкой темной кожи, внизу превращавшихся в сапоги. – Как интересно шутит с нами судьба, прекрасная Ус-нэ. Когда мы встретились, ты была русской христианкой, мечтающей о смерти, а я глупой язычницей с теми же желаниями. Прошло всего пару лет, и теперь я стала искренней христианкой, чтящей превыше всего Иисуса Христа, одетой в русские одежды и соблюдающей русские обычаи, а ты обратилась в могучую языческую чародейку, возрождающую жизнь, обликом и поведением неотличимую от родовитой сир-тя…

– Ну какая из меня чародейка, Ми? – рассмеялась бывшая казачка, беря подругу за руки. – Просто я иногда прошу небеса, и тогда идет дождь, или меняется ветер. Я желаю людям добра, и они выздоравливают. Иногда ухожу в черные земли, и тогда там снова начинает расти трава и туда приходят звери. Но это происходит само собой, я не колдую, не ворожу. А это, – она небрежно подбросила пальцем левые косички, – просто для памяти. Вот сие, это важенка просила по весне на поля южные приплыть, это синий песец звал в чащу за озером, а это чтобы про дожди на будущей неделе не забыть.

Митаюки-нэ, цокая языком, покачала головой. Белая иноземка даже не понимала, что получать желаемое по простой просьбе, без обрядов, амулетов и жертвоприношений – это и есть высшее мастерство чародея, недостижимое большинству колдунов даже в Верховном Седэе! А амулетам в волосах, которые помогали Ус-нэ вспоминать важные поручения, – им все ведьмы тупо и бездумно подражали, следуя примеру легендарных прародительниц. Казачка стала первой известной Митаюки-нэ ведуньей, получающей от них реальную пользу.

– Ты только просишь, Ус-нэ? – осторожно уточнила темная ведьма. – Твои друзья не рассказывают тебе о будущем, о былом, о том, что творится в далеких краях?

– Сказывают, – согласилась белая целительница. – Как погода завтра переменится, али какие звери появятся, где какие травы цветут, куда птицы кочуют.

– А на год? Ты можешь проведать, что произойдет через год или два?

– Какая разница? – пожала плечами Устинья. – Год пройдет, все узнаем.

– Да, узнаем, – с облегчением кивнула гостья. Похоже, великий дар ее подруги ограничивался способностью повелевать погодой и жизнью. Большего она не могла, большего ей и не требовалось. Митаюки очень обрадовалась, что не нужно считать казачку своей соперницей, и порывисто ее обняла: – Как же я по тебе соскучилась, Ус-нэ!

– Доброго тебе дня, Митаюки-нэ… Да-а… – наконец решил обратить на себя внимание маленький остяк Маюни. За минувший год чародейка уже забыла, как он выглядит, и сильно удивилась, что паренек почти на голову ниже своей возлюбленной.

– И тебе всего самого хорошего, следопыт, – удерживая руку подруги в своей, кивнула девушка.

– Ты это, Митаюки-нэ, – смущенно понурился остяк. – Ну-у, в общем… Да-а…

– Хорошо, – рассмеялась черная ведьма. – Согласна.

– Прости, это… Да-а… – еще больше смутившись, выдавил следопыт.

– Я не сержусь, Маюни, – кивнула чародейка.

– Ну, что не верил… Что ругал… Что отваживал всех. Да-а… А ты хорошая, выходит. Выходит, ты хорошая, а я глупый, да-а… Сказывал, злая ты, а ты добрая… Да-а…

– Перестань, Маюни, – покачала головой Митаюки. – Ты хороший для Ус-нэ, это главное. А какой ты для меня, то без разницы. Можешь не любить. Главное, чтобы Устинью любил!

– Я люблю, да-а, – расплылся в счастливой улыбке следопыт. – И она меня, да-а… Мы теперь всегда вместе будем!

– Пусть радость придет в твой дом, Маюни! – кивнула черная ведьма. – И не говори опять, что я желаю тебе зла!

– Ты же простила меня, Митаюки-нэ! – обиженно поджал губы остяк.

– Я больше не сержусь, следопыт! – торжественно объявила темная ведьма. – Отныне мы друзья! Ты не позаботишься о моих спутниках, друг Маюни? Они устали и проголодались.

– Да, Митаюки-нэ! – облегченно перевел дух остяк. Необходимость общаться с ведьмой сир-тя его явственно утомляла. – Идите со мной, други, да-а… Много хурмы у нас, да-а… И рыба есть, и мясо есть. Покушаем, да-а, спать положу.

Мужчины ушли в глубь селения, а Устинья положила ладонь гостье на живот:

– Вижу, у тебя появился сын, Ми?

– Появится, Ус-нэ, – поправила чародейка. – Еще только через полгода.

– Ему нужно хорошо кушать, – кивнула целительница. – А ты, похоже, совсем не ешь рыбы. Пойдем.

Разговоры Устиньи за богато накрытым столом мало чем отличались от бесед с атаманской Настей. О семье и муже, о планах и о том, что без муки, крупы и масла со сметаной – совсем тоскливо.

Хочется иноземкам привычной еды, мучатся, соскучились по родным лакомствам!

Однако целительница, в отличие от воеводской жены, на Русь не рвалась. Мысли ее слишком занимали хлопоты, связанные со здешними заботами. Где-то земли пересыхают, где-то леса болеют, где-то рыба голодает. Повсюду нужно заглянуть, изменить, поправить. Еще детей человеческих здоровыми сохранить, родителей накормить, родники наполнить.

Эти оговорки забавляли чародейку и радовали. Разум правительницы уже прикидывал важность знакомства с шаманкой, способной оживить все вокруг себя. И ведь постепенно, шаг за шагом, она оживит весь убитый колдунами западный берег Я-мала!

Чувства же подруги – пугались за Ус-нэ, не способную увидеть грядущего. Ведь если пророчество злой Нине-пухуця и ее самой сбудется – Устинья сгинет здесь, вместе со спасенными ею землями. Заледенеет, покроется инеем, занесется снегом. Погибнет, но не уйдет.

Неожиданно Ус-нэ встрепенулась, пробежала пальцами по косичкам, притянула и прижала к губам одну из косточек, поднялась:

– Прости, Ми, я ненадолго отлучусь… – и быстро вышла за полог.

«Не иначе, какой-нибудь тритончик в соседнем озере в беду попал, – насмешливо подумала служительница смерти. – Что же, беги, спасай… Блаженная».

Прихватив с собой грушу из выставленных хозяйкой фруктов, чародейка вышла из дома, с интересом крутя головой.

Деревня казачки представляла из себя забавную смесь русских домов, привычных Устинье, и местных чумов. Просторные и высокие, как воеводская изба, они, однако, были связаны из жердей и обшиты кожами или циновками, и крыты широкими пальмовыми листьями. Оно и понятно – коли морозов под колдовским солнцем не случается, зачем толстые и тяжелые бревенчатые стены рубить? Сойдет и так.

Похоже, целительница, заказывая Маюни новое жилище, истребовала его в привычном размере. Остяк, как смог, исполнил. Опосля сир-тя, прибившиеся к талантливой чародейке, стали ей подражать – и пошло-поехало чумо-рубленое строительство.

Главной площади в привычном ее виде Митаюки не разглядела, равно как и священного дерева или капища. И это тоже понятно – на что людям молельные места, коли у них настоящее воплощение бога на краю деревни живет? Сходи, попроси – и будет тебе дождь, или улов, или жена понесет. Даже коли откажет – так объяснит хотя бы, почему? И ждать понапрасну не придется.

Нет капища – это хорошо, языческим селение можно не называть. Не придется потом своим телохранителям голову морочить, отчего в истинную веру обращать никого не стала. Пожалуй, для пущего спокойствия можно даже крест где-нибудь на окраине вкопать. Ус-нэ возражать не станет, она ведь от своей веры не отрекалась.

Никаких признаков дома девичества или дома воинов Митаюки тоже не заметила. Хотя бы потому, что в одном месте увидела мужчин, сшивающих челнок, – и им помогало трое мальчишек разного возраста, а в другом – женщина перебирала фрукты, а девочки лет десяти-одиннадцати их резали и рассыпали на листья, для засушки. Никто детей из семей не забрал, к учению не приставил.

Судя по всему, в сердце Драконьих болот появилась настоящая русская деревня. Такая же, как в других поселениях казаков – но только без острога.

Неожиданно чародейка увидела сидящего на груде жердей остяка, старательно остругивающего слегу огромным русским косарем.

– Доброго тебе дня еще раз, следопыт! – окликнула его девушка. – Где твой бубен, славный потомок шаманского рода?

– В хижине лежит, да-а, – вздохнул паренек. – На что мне теперь бубен? Не слушают меня больше духи. Ус-нэ мою милую слушают, а от меня отвернулись, да-а…

– Как же так вышло, Маюни? – заинтересовалась чародейка.

– Лесная дева ко мне пришла, Митаюки-нэ, – перестав строгать, поведал остяк. – Сказала мне, не надо спасать русскую, не нужно любить Ус-нэ. Со своего рода надобно жену выбирать, свой род продлевать. Да-а… Я отказался, ее захотел. Она лучше всех, сказал. Да-а… Ус-нэ же в то время уже ушла из тела своего, душа ее на верхнее небо вознеслась. Посмотрели, мыслю, на нее духи и поняли, что нет никого ее лучше. Я звал-звал ее, вернуться молил, отогревал огнем и собой согревал. Смилостивились духи к моей молитве, отпустили Ус-нэ из верхнего мира, отдали ее в мои руки. Вернулась милая моя Ус-нэ, а с духами небесными и земными говорить не разучилась. Видит их по-прежнему, слушает, советуется. И они ее слышат, да-а… А меня нет… – протяжно вздохнул остяк. – Вестимо, наказали меня духи за упрямство, да-а… Так наказали, что коли я Ус-нэ выбрал, то и они тоже. С нею говорят, со мной молчат, да-а… Оглохли духи к моему бубну, не слышат.

– Так она почти умерла? – охнула чародейка. – Вознеслась в верхний мир? Прошла испытание смертью?

Поклонница смерти, исповедующая учение о перерождении перед лицом гибели, о необходимости перешагнуть грань жизни, чтобы потом добиться возвышения, Митаюки-нэ не могла не оценить столь потрясающего подтверждения правоты ненавистной всем, но все равно мудрейшей из мудрых старой Нине-пухуця.

Митаюки сама три года назад мечтала о смерти – но нашла в себе силы переродиться. И вот теперь – правит севером Я-мала. Пока – только севером. Ус-нэ, получается тоже умерла, чтобы подняться над самой собой, – и вот, стала равной богам.

Но бедный Маюни, маленький остяк из рода шаманов, проклятый бубен которого постоянно разрушал ее колдовство – Маюни от испытания увильнул. И теперь навеки останется простым смертным.

Впрочем – юный следопыт нашел свою любовь.

– Эх, Маюни, Маюни, – покачала головой чародейка. – Что же ты не увез Ус-нэ далеко-далеко, как она хотела? Зачем вернул сюда, в колдовство и войны? Отчего вы не живете в покое и счастии где-нибудь возле Пустозерска?

– Мы хотели, да-а… – признался Маюни. – За золотом вернулись, да-а… За своей долей.

– Опять это золото, – вздохнула черная ведьма. – Тебе ли не знать, потомок остяцких шаманов, что не в золоте богатство, а в людях! Твоя Устинья и человека исцелить умеет, и дождь вызвать, и бурю успокоить. Нешто с умением таковым вы бы с голоду умерли, али голыми и босыми остались бы? А золота, конечно, казаки не отдали?

– Отчего же, отдали, – пожал плечами следопыт. – Да токмо не уберегли мы его, да-а… Супротив воли назад вернулись. Ныне же Ус-нэ сама уплывать не желает. Понравилось ей на сем берегу. Прикипела.

– Послушай меня внимательно, Маюни из рода остяцких шаманов, – посмотрев по сторонам, понизила голос чародейка. – Сделай лодку. Большую, крепкую, чтобы путь через море студеное выдержала. Собери припасы путевые на месяц хотя бы. Вещи, что Ус-нэ пригодиться могут. Коли золото добудешь, то и его собери. С лета держи наготове, дабы в любой момент Устинью забрать мог и в спокойные земли увезти.

– Откажется, боюсь, да-а…

– Маюни, посмотри мне в глаза! Прямо в глаза, не отворачивайся! – потребовала темная ведьма. – Теперь скажи, что я опять желаю тебе зла!

– Исполню я, Митаюки-нэ, – почти сразу сдался остяк. – Построю, да-а… А что, беда большая летом случится?

– Может, да. А может, и нет, – смягчила тон чародейка. – Предчувствия дурные случаются. Но коли предчувствия появились, то беду и упредить можно, пока не обрушилась. Коли справлюсь, никто ничего и не заметит. И тебя, Маюни, все вокруг будут почитать за пугливого дурачка. А не справлюсь, выживешь ты один. Тебе кем больше нравится оказаться, дурачком или уцелевшим?

– Лодка хорошо, да-а… Плавать на ней можно, сети ставить. Тюленя бить. Припас хорошо. Припас никогда лишним не бывает. Нет, Митаюки-нэ, дурачком меня не сочтут, да-а… И золото поищу, да-а… Пусть будет.

Остяк подумал и вернулся к строганию слеги. Однако мысли его явственно сосредоточились на новых планах.

«Я опять победила, – подумала Митаюки-нэ. – Мне мешал бубен. Этой опасности больше не существует. Но если бы кто-то сказал мне год назад, как именно будет выглядеть успех, я бы рассмеялась ему в лицо! Ус-нэ обратилась в шаманку, Маюни утерял свой родовой дар… Да, духи трех миров любят пошутить. Никогда не поймешь, во что именно выльется исполнение твоих желаний».

Юная чародейка прошла по поселку до самого конца, до берега озера, на котором грели свои бока четыре новеньких челнока. Вскинула руку к груди, погладила нашитые на сарафан амулеты уничтоженных семей.

Пожалуй, она узнала о западном побережье Я-мала все, что хотела.

Пора возвращаться домой.

Глава 6

Верхний Варанхай

Зима 1585 г. П-ов Ямал

Митаюки-нэ была хорошо знакома с трудолюбием русских мастеров. Но даже она пришла в изумление от того, что они успели сотворить за тот месяц, что девушка потратила на усмирение беглецов и поездку к подругам.

Верховье реки, ближе к истоку, оказалось разрыто на протяжении нескольких верст. Казаки углубили и расширили ручей так, что теперь по нему могла пройти не только узкая лодка сир-тя, но и широкий крутобортый струг. Там, где копать оказалось уже бесполезно, иноземцы прорубили просеку шириной почти в сто шагов, застелив ее посередине плотно сбитыми влажными окоренными бревнами. По сторонам от этой твердой и достаточно ровной дороги стояли ворота: закрепленные меж бревен чурбаки с отверстиями для просовывания слег. Если слегу толкать – чурбак крутился, наматывая канат, и тащить по бревнам даже груженый струг становилось по силам двум-трем работникам.

Труд великий – но проложенный путь и вправду сокращал время путешествия крупным лодкам с двух-трех месяцев вокруг Я-мала через ледяные, замерзающие на зиму моря – до нескольких дней по прямой. Причем на сам волок со всеми сделанными приспособлениями тратилось бы полдня, не более.

Если чародейка просто удивилась – то местные сир-тя пребывали в состоянии немого потрясения. Они даже в мыслях подумать не могли, что просто руками и топором, без помощи колдовства, духов и могучих драконов можно столь невероятно и так быстро изменить мир. И хотя новообращенные христиане сами помогали иноземцам в работе, мечтая заполучить себе в собственность, купить или даже украсть чудесные топоры белокожих гостей, но все равно – не верили величию своих свершений.

Между тем топоры еще продолжали стучать, лопаты продолжали расчищать ручьи, а бригады вальщиков тянули все новые и новые бревна к указанным местам.

Митаюки в сопровождении телохранителей отправилась вслед самому оживленному потоку, вскоре оказалась возле срубов, уже засыпаемых в нижней части песком, в то время как верхние венцы еще только-только укладывались.

– Хорошего дня, дядя Кондрат! – помахала девушка бородачу, бегающему наверху в рубахе с засученными по локоть руками.

– Слава богу, племянница, – замедлив шаги, глянул вниз казак.

– Вы, никак, острог рубите?

– А как же волоку без острога, девочка? – развел руками воин. – А ну, ворог испортить пожелает, али сам насесть? Кто его защитит?

– Это верно, никто, – тихо согласилась чародейка.

Русские все делали на совесть. Коли жить садились – так с крепостью, коли воевали – без жалости. Коли дорогу строили – то с просторной просекой, острогом, дозорами, постоянным присмотром. Мышь не проскочит! И значит на север Я-мала из столицы теперь можно будет попасть только на летучих драконах. А с севера на Совет колдунов – и вовсе никак. Земли, которые Митаюки считала в общем-то почти своими, становились христианскими окончательно. Теперь язычникам из своих селений носа будет не высунуть. А коли к ним домой придут русские или обращенные сир-тя – ни на какую поддержку Седэя они даже в мечтах надеяться не смогут.

Хочешь жить в покое и благоденствии на земле своих предков – жги капище, топи идола, ставь крест. Иначе – никак.

– Здесь случится великая битва, – оглядевшись, перекрестилась Митаюки. – Великий Седэй сделает все возможное, соберет все силы, выгребет всех до последнего воина и дракона, лишь бы уничтожить этот острог и укрепиться здесь самому. Разделить иноземцев, вернуть север. Доказать свою власть на Я-мале. Иначе от Седэя отвернутся даже самые верные друзья.

– Чего бормочешь, девица? – не расслышал ее сверху Кондрат.

– Остальные где?! – повысила голос чародейка. – Воевода, колдун?

– Иван дальше, по реке пошел. К Серьге в острог Новый. А Енко узкоглазый на юг повернул, на разведку.

– Спасибо тебе, дядюшка Кондрат! Удачи!

– И тебе не хворать, племянница!

Пока чародейка смотрела и болтала – Ямгава и Нявасяд просто вдвоем проволокли лодку по скользким бревнам от одного истока до другого, столкнули на воду. Помогли подошедшей девушке взойти на борт, толкнули челн вниз по течению, запрыгнули внутрь и налегли на весла, разгоняя легкую стремительную посудинку.

И на третий день быстрого сплава путники уже приткнулись к берегу у восточной крепости казаков.

Больше всего в эту минуту юной чародейке хотелось раздеться и искупаться в теплом озере, потом вернуться в атаманские покои, залечь в мягкую постель и спать, спать, спать… Выспаться, хорошенько попариться в баньке, которую Митаюки, вслед за казаками, начала любить, а потом – выспаться еще раз.

Увы, когда она поднялась в свои покои – горница перед спальней оказалась полна мужчин.

– Наконец-то! Женушка моя вернулась! – на время забыв обо всем, Матвей Серьга поднялся со своего места, раздвинул ближайших гостей, обнял Митаюки, запустив пальцы левой ладони ей в волосы. – Я уж беспокоился…

Девушка просто прижалась к нему, совершенно обмякнув, блаженно положив голову на плечо и через полуопущенные веки осмотрела собравшуюся компанию.

Иван Егоров, Силантий, Ганс Штраубе, храбрый Тархад, первый из примкнувших к казакам вождей, толстенький Вахар-хорт, одноглазый Пуху-хорт и еще несколько знатных сир-тя, давно принявших христианство и презрительно скривившийся Енко Малныче, где-то обзаведшийся дорогой палицей с резной рукоятью и обсидиановым навершием.

Все понятно. В покоях атамана собрался военный совет. Похоже, девушка поспела домой как раз вовремя, в самый нужный момент.

– Истосковалась я по тебе, милый, – призналась чародейка, поцеловала Матвея в шею, чуть напряглась, позволяя себя отпустить. – Невтерпеж давно…

– И я, – казак провел ладонью по ее щеке.

– Доброго тебе дня, Митаюки! – привстал со своего места немец. – Как добралась, все ли хорошо?

– Рады видеть тебя, хозяюшка! – встав, поклонился жене атамана Силантий.

– Приветствуем тебя, госпожа! – склонили головы вожди сир-тя.

– С приездом, хозяюшка, – воевода тоже встал, и Митаюки неприятно резануло, что он сидел во главе стола. На месте, принадлежащем ее мужу, Матвею Серьге.

Резануло – и отпустило. Ведь все изменилось. Иван Егоров собирался вернуться домой! А раз так – то уже не важно, как сильно уважает его Матвей Серьга, и готовность ее мужа подчиняться воеводе тоже не имеет больше значения. Егоров исчезнет – Матвей останется. Более никто его старшинства не оспаривает. И что более важно – сам Серьга иного правителя над собой не примет. Так что – пусть дружат, ценят былое, сговариваются. Все едино госпожой Я-мала останется она, Митаюки-нэ.

Изменилось не только отношение черной ведьмы к почти бывшему воеводе, но и к планам покорения земель сир-тя. Если раньше она намеревалась медленно прибирать себе восточный берег, неся язычникам истинную веру, а гнев Великого Седэя обращать на запад, против глупых и воинственных иноземцев Троицкого острога, то теперь имело смысл объединить восток и запад в одну общую силу… Которую она рано или поздно подомнет под себя.

Матвей, отпустив жену, пробрался обратно на свое место – на скамье на углу стола, рядом с воеводой. Митаюки, двигаясь следом, пристроилась за его спиной, прижавшись всем телом, положив подбородок на плечо.

– …э-э-э, стало быть… Великий Седэй во все стороны посланцев разослал, – продолжил оборванный появлением чародейки рассказ Енко Малныче. – Да не просто вестников, а колдунов, членов совета. Требуют всех менквов присылать, что токмо есть в селениях, да драконов самых больших и сильных, да воинов храбрых и умелых под рукою лучших вождей. Сами понимаете, други, коли приказ от Седэя колдун привозит, да волей своей давит и за разумом следит, от сего повеления уклониться не получится. Все города и селения и людей, и зверолюдей, и зверей пришлют, армия соберется превеликая! Разве токмо самые малые деревни призыва избегут. Столь мелкие, что гонцов с указом на них не хватит и в неведении о войне они окажутся…

– Много ли драконов осталось в городах сир-тя, мудрый Енко? – поинтересовалась черная ведьма.

– На юге еще много, – неуверенно ответил колдун. – Оттуда их к Троицкому острогу почти не гнали, далеко. Зверь большой токмо здесь, на севере выбит. Окрест Дан-Хаяра… – Енко запнулся и уточнил для казаков: – Это столица наша, в которой Великий Седэй собирается. Так там и звери, и менквы еще есть. И в других городах крупных тоже.

– Сколь крупных? – спросил Силантий.

– Иные в тысячу домов, а иные в две, – ласково произнесла Митаюки, притираясь щекой к бороде мужа. – В Дан-Хаяре все пять наберутся.

– Дом, это семья? – уточнил Ганс Штраубе.

– Истинно так! – торопливо заверил его Енко Малныче.

– Муж, жена, дети малые, – вкрадчиво уточнила девушка. – Остепенившийся мужчина уже не в возрасте, оружие брать не станет, в поход не уйдет. Воины наособицу обитают, в домах отдельных для сражений воспитываются. Таковых с трех домов токмо один обычно растет.

– Пять сотен с города, – тут же прикинул немец. – Городов у вас сколько?

– Больше десяти будет! – гордо ответил колдун.

– Одного менква обычно на десять домов хватает, чтобы грязь убирать, да дрова к общему очагу носить… – все так же елейно продолжила чародейка.

Она уже поняла, что вся разведка слабоумного Енко Малныче ограничилась поездкой к трем-четырем ближайшим селениям, жители которых не узнают изгнанника. Колдун спросил первых встречных местных воинов, что происходит, получил ответ о гонцах из столицы – и гордо вернулся с этой вестью в острог.

– Сто с города, тысяча зверолюдей со всех! – похвастался умением складывать и умножать затянутый в змеиную кожу горе-разведчик.

– Всего получается, пять тысяч воинов и тысяча страхолюдин? – воевода вопросительно посмотрел уже не на колдуна, а на девушку. – Или всю армию язычники выставлять не станут, оставят кого-то в городах, за порядком следить и добро охранять, в дозоры на дорогах, в порубежниках?

– Половину оставят, половину выведут, – согласилась Митаюки. – Однако же мы еще селения малые не сочли. А с ними все едино пять тысяч воинов выйдет, менквов же и вовсе две тысячи. Они ведь в дозоры и караулы непригодны. Плюс к тому две тысячи колдунов добавь. Они, знамо, сами стараются под копья не лезть, зверьми управляют. Но коли в драке окажутся, то палицей помахать тоже смогут. Крылатых драконов сотни две. Их больше на всем Я-мале не наберется, всех и попользуют. Сколько драконов приведут, сказать труднее. Десятки. Но гнать их придется издалече, то дело небыстрое. Ночь зверь спит, день пасется. Коли пастись не дать, с голодухи свалится. А коли дать, только три-четыре часа будет шагать, больше десяти верст за день не одолеет. Выходит, раньше, чем через месяц Великий Седэй войны не начнет. Силу собрать не успеет. Нападут на новый острог, который Кондрат ныне рубит. Там место и для нас, и для них самое опасное. По Троицкому острогу и крепости мужа моего они уже били, да зубы обломали. Новая же твердыня куда слабее покажется.

Чародейка замолкла. Воевода пригладил бороду, вожди сир-тя многозначительно и согласно закивали.

– Я в чащу могу пробраться, далече уйти, – торопливо обратил на себя внимание Енко Малныче. – Задолго войско колдовское замечу и о появлении заранее упрежу!

– Положим, их будет десять тысяч, – подвел итог Иван Егоров. – Что есть у нас? Капитан?

Митаюки-нэ уже в который раз, почти привычно, изумилась невозмутимостью казаков перед невероятно превосходящим врагом. Тысячи воинов, драконы, летающие колдуны! Против полусотни иноземцев! И что они? Испугались? Хотя бы обеспокоились? Нет! Сидят, прикидывают на пальцах, чем их всех громить станут!

Наверное, если бы против русских выпустили разом всех богов вселенной, духов трех миров и демонов из древних сказаний, они спросили бы лишь об одном: успеют пообедать перед битвой, или придется уничтожать врага на голодный желудок?

– Шестнадцать кулеврин на круг, тридцать пищалей, – ответил воеводе немец. – Пороха и свинца в достатке, однако же стрелков ныне сильно меньше, нежели стволов осталось. Не знаю, как в Троицком остроге, а у нас токмо семь казаков под рукой имеется. Остальные наместниками в других твердынях поставлены. Так просто не выдернешь.

– Полтора десятка дать смогу, – кивнул Егоров. – Управимся?

– Попробуем, – басисто кивнул Матвей. – Тут ведь в стволах первое дело, а в глазу, каковой ствол наводит. С двух-трех выстрелов я любого дракона свалить берусь, не впервой!

Митаюки-нэ что есть силы вцепилась в его локоть:

«Куда лезешь, дурак?! – чуть вслух не крикнула она. – Там же будет смертная мясорубка!»

– Снимем все кулеврины со стругов, оставим пару в Троицком остроге и здесь, – решил воевода. – В остальных местах пищалями обойдемся. Двенадцать пушек, Матвей! Что скажешь?

– Раз более нет, обойдусь двенадцатью, – смиренно кивнул казак. – Стрелков мне бы хороших еще пару, да заряжающих.

Чародейка застонала, заскрипев зубами.

– Придется мне, – развел руками Ганс Штраубе. – Моему глазу доверяешь, друже?

Предложение немца удивило черную ведьму даже сильнее, чем порыв мужа. Он же наемник! Убивает за золото. Этот-то чего на верную смерть лезет?

– Кондрата третьим попрошу, – решил Серьга. – Все едино он уже там. А стрелок неплохой.

– Решено, – кивнул воевода. – Заряжающими и мальчишки управятся.

Спокойствие белокожих иноземцев перед известием о грядущей битве с могучим врагом произвело впечатление и на вождей сир-тя. Они переглянулись, и темноглазый Тархад громко заявил:

– Мы тоже желаем сражаться во имя молодого бога. Иисус Христос в наших сердцах и любит нас!

– Ваша помощь будет кстати, – не стал отказываться воевода. – Но всех взять не сможем. Больше двух тысяч человек острог просто не вместит. Но понадобятся дозоры и заслоны на подступах, особенно в тылу. Коли дело затянется, будем пробиваться с припасами. Ну и, само собой, душегубы по земле нашей, знамо, расползаться начнут. Деревни грабить, девок портить. Их отлавливать надобно, да по деревьям вешать прочим для острастки.

– Церковь достойная острогу нужна, – сухим голосом сказала черная ведьма. – Битва сия для Великого Седэя важнее всех важных будет, самые сильные колдуны из Дан-Хаяра на нее явятся. Чарами своими попытаются всех вас воли лишить, обездвижить, рабами своими послушными сделать. Простой молитвой, исповедью и крестом нательным супротив напора такового не устоит никто… Кроме отца Амвросия, рукоположенного и верой умудренного, со всеми молитвами знакомого. Полагаю, коли молебен о защите от сил бесовских, о всепомоществе он во время сечи вести станет, то на освященных землях христианам честным бояться будет нечего.

– Храм Божий Кондрат рубит, – кивнул воевода. – Что за острог без храма?

– Я все спросить желаю, вои мудрые, – все тем же тусклым голосом спросила юная ведьма. – Вы превыше всего острог желаете оборонить али рати Великого Седэя уничтожить?

– Так для того твердыни и ставим, и обороняем, дабы победы добиться, клянусь святой Бригитой! – воскликнул Ганс Штраубе.

– Сила армии Великого Седэя не в драконах, менквах или воинах, – размеренно сообщила чародейка. – Основа рати их колдуны сильнейшие и знатные, чьей волей звери и люди на смерть идут, чьим разумом планы рождаются, чьей мудростью известия колдунам далеким передаются. Сильнейшие из сильных на эту битву выйдут, знатнейшие из знатных командовать станут. Истинные правители Великого Седэя. Если их уничтожить, войско рассыплется. Звери разбегутся, менквы перегрызутся, летучие колдуны не будут знать, куда кидаться, а вожди племен – где и куда наступать? А все вместе они не будут знать, кому подчиняться? Простые, худородные чародеи, которых без жалости кидают в сечи и отправляют в дальние дозоры, слишком слабы, чтобы повелевать большим числом людей или передавать мысль дальше, чем летит камень из пращи. Их удел: поработить десяток дикарей или одинокого дракона, проведать мысли у тех, кто рядом, напугать или отвести глаза… Даже тысячи слабых колдунов будут большой толпой, а не слитной армией.

– Баба-дура! – презрительно хмыкнул Енко Малныче. – Великие колдуны не идут в битвы! Их не подстрелишь из лука и не поразишь копьем! Их никто даже не увидит! Они будут таиться в чаще в нескольких верстах, охраняемые сотнями преданных телохранителей! Как ты до них доберешься?

– Я знаю место, куда они совершенно точно придут, – отпустив, наконец, руку мужа, слабо улыбнулась девушка.

* * *

Это было трудно – но мужчины согласились с ее планом. Сперва вожди, которые и без того считали белую госпожу повелительницей иноземцев, потом немец, уступив жестокой логике войны. Воевода прислушался к другу, а Матвей, понятно, просто согласился с приказом.

Дольше всех протестовал колдун. Но все, что он мог – это высмеивать бабьи идеи. Однако он выбрал неверный предмет для насмешек – хитроумная и храбрая Митаюки-нэ имела среди присутствующих куда больше уважения, нежели хвастливый бродяга.

Тем не менее обсуждение планов затянулось надолго. Прежде всего потому, что их пришлось менять, и они стали намного сложнее прежнего прямолинейного убийства одной толпой воинов другою. Разошлись вожди, атаманы и воеводы только в сумерках. Для них настало время отдыха, а для юной чародейки – самого важного труда.

Но прежде всего, конечно же, она спустилась к озеру, где, оберегаемая преданными Вэсако-няром и черноволосой Сай-Меени, омылась в холодной прозрачной воде, переодевшись в чистую рубашку из тонкого сатина и тяжелое платье зеленого вельвета, вернулась обратно – как раз к столу, накрытому только для них двоих, атамана и его жены; правительницы северного Я-мала и ее мужа. Запеченные целиком хрусткие ящерки, с детства любимые Митаюки, целые блюда разнообразных фруктовых салатов, крупные куски жареной рыбы и вареного мяса для Матвея, отчего-то никогда не кушающего вкуснейших местных ящериц и змей, как бы его ни уговаривала супруга, кубки хмельного кваса.

– Где ты путешествовала так долго, девочка? – спросил Матвей, едва слуги вышли за дверь, и чародейка сразу ощутила: муж за нее сильно, очень сильно беспокоился. – Немец сказывал, чуть не месяц назад вы расстались. Сразу, как с казаками нашими повстречались.

– Я добралась так близко до нашего острова, милый, что не смогла удержаться, подруг навестила, – поведала девушка. – У Насти бутуз уже такой… Не поднять! Крепыш! Кулаки, как галька приморская, крепкие и круглые. Сразу своего скорее родить захотелось. Целых полгода ждать, это прямо мука! Устинья и Маюни вернулись. Веришь, нет, город свой основали! Правители… – снисходительно улыбнулась она. – Им бы еще долю от добычи общей отсчитать, совсем счастливы бы стали…

Черная ведьма примолкла, косясь на мужа.

– Да, Маюни достоин, – согласился Серьга. Однако от себя ничего не предложил. Не догадался.

– Ты правишь большими землями, любый мой, – положила себе салат Митаюки, переходя к куда более важной теме. – На тебе много забот, каковые никто более исполнить не способен. Тебе уже нельзя самому ходить в походы, драться в поединках. Это баловство для молодых. Если тебя ранят, кто заботы все руководящие исполнит? Без твоей воли вся жизнь у многих тысяч людей порушится! Никто знать не будет, чего делать, куда бежать, чего кому везти? Твои планы ведь на года вперед сверстаны. Простому же люду до вечера дожить, и ладно. Дальше не глядят. Придут утром, спросят о поручениях, кто ответит?

– Ты, – насмешливо пригладил бороду атаман и поцеловал жену в щеку. – Ты всегда про все ведаешь, никакие хлопоты мимо не проходят. К тебе и прибегут.

Юная чародейка нахмурилась. Она явно недооценила своего мужа. Простоватый казак, оказывается, все видел и понимал. Просто не беспокоился. Как в ватаге он ничего не имел против власти воеводы, не стремясь занять места Ивана Егорова, так и здесь, в остроге, не видел необходимости доказывать своего превосходства. Немудрено, что сир-тя называли ее «белой госпожой» и кланялись ниже, чем атаману!

Но учение девичества требовало направлять мужа, скрываясь за его спиной, а не командовать им! Подталкивать супруга к новым и новым высотам и достижениям, наслаждаясь его трудами – а не укрепляться на этих высотах самой!

Увы, Матвей Серьга был силен, отважен, непобедим – и только. Стремления к власти в нем не имелось ни на гран.

– Я не смогу без тебя, – покачала головой девушка.

– Сможешь, девочка, – казак провел могучей ладонью по ее спине, чуть нажал, и лицо Митаюки-нэ оказалось совсем рядом с его губами. – Я тебе только мешаю. У тебя самое веселье начинается, когда я на охоту ухожу али в бане полдня парюсь, а остальной день с ватажниками пирую.

– Ты не понял, – шепнула девушка. – Я без тебя не смогу потому, что без тебя мне ничего не нужно. Этот мир существует только до тех пор, пока в нем есть ты! Не уходи в острог. Найдутся стрелки и без тебя.

– Друзей на смерть послать, а самому в стороне остаться? – изумился Серьга. – Кому, ко псам поганым, таковой атаман надобен? Воевода на пики первым идти обязан, иначе веры ему никакой!

– У нас сын скоро родится. Забыл?

– Мой сын не должен считать отца трусом.

– Он должен иметь отца!!! – сорвалась на крик Митаюки.

– На все воля Божья, – пожал плечами атаман. – Бог даст, уцелею.

– Матвей, любый мой, родной, – черная ведьма взяла его лицо в ладони, посмотрела в глаза. И поняла, что просто разговора будет мало. Нужно средство посильнее. – Как я по тебе соскучилась!

– Девочка моя! – Губы супругов сомкнулись, и казак легко подхватил чародейку на руки, понес в спальню, торопливо пробежал пальцами по крючкам за плечами девушки, поставил ее на пол, и платье соскользнуло вниз. Митаюки переступила через него, грациозно подкрадываясь к раздевающемуся мужу, закинула руки ему на шею и повисла, поджав ноги и тихонько хихикая, уткнувшись носом в бороду.

Матвей провел ладонями по ее обнаженным бедрам, от коленей вверх, до самых плеч – и ненужная рубашка полетела в сторону. Девушка отступила, упала на спину на кровать, а могучий, непобедимый воин, опустившись пред ней на колени, стал целовать ноги чародейки, поднимаясь все выше, от ступней к коленям, к бедрам, к животу, к груди…

Солнце согрело ее лицо и тело, птицы вспорхнули из сине-красных кустарников, и Митаюки закружилась, взлетая, все выше и выше, пока не рухнула плашмя в озеро, расплескав воду и не открыла глаза…

Девушка лежала в постели, утонув глубоко в перине, а пухлое одеяло закрывало ее до подбородка, ласково обнимая плечи. Мужа рядом не было. Чародейка попыталась вспомнить вчерашний вечер – и вскрикнула в ужасе, выдернув руки и закрыв ладонями лицо:

– Великие боги, какой позор! Я заснула! Заснула в руках мужа, да простит меня Лули!

Мягкая постель, горячие поцелуи, поглощающие рассудок ласки – именно так собиралась юная чародейка вытянуть у мужа обещание остаться дома. И вот же срамота – заснула прямо между поцелуями!

– Доброе утро, госпожа! – услышав шум в опочивальне, заглянула внутрь служанка. – Тебе помочь одеться?

– Где атаман? – поднялась Митаюки-нэ.

– Повелел не беспокоить… – Сай-Меени вошла в комнату, одергивая замшевую кухлянку, украшенную тремя полосами нашитых над грудью костяных бусинок, принялась расправлять постель.

– Доброе утро, госпожа! – заглянула в дверь служанка. – Тебе помочь одеться?

– А-а-а… – чародейка оглянулась на постель, но там никого не было. – Д-да… Где атаман?

– Повелел не беспокоить… – Сай-Меени подобрала с полу рубашку, старательно расправила, поднесла темной ведьме. Однако Митаюки видела, как за спиной служанки точно такая же Сай-Меени выкладывает на сундуке ее платье. Слегка ошалев от увиденного, девушка вытянула руки, позволяя набросить на них рубаху, оправить на теле. И только тут, наконец, сообразила, что именно происходит…

– Сай-Меени, сходи на кухню, скажи, что я хочу еще фруктового салата. Такого, как вчера, – распорядилась чародейка.

– Да, госпожа, – служанка поклонилась и вышла.

– Я вижу, у тебя хорошее настроение, Нине-пухуця, – сказала Митаюки ее двойнику.

И тот, рассмеявшись, преобразовался в казачку Елену, в длинном полотняном сарафане с красной вышивкой и длинной, толстой русой косой за спиной.

– Очень хорошее, чадо, – проклятая всеми сир-тя ведьма перенесла платье на постель. – Ты представляешь, эти выжившие из ума старики и вправду поверили, что побеждающей всех армией иноземцев командует великовозрастный дурачок Енко Малныче!

– Да какая там армия? Три струга, десять воинов.

– У страха глаза велики, дитя мое, – покачала головой казачка. – Когда огонь, дым, грохот и кровь, то заместо десяти тысяча с легкостью мерещится.

– Енко… – Митаюки помолчала, обдумывая услышанное. Если Великий Седэй счел хозяином армии изгнанника, доселе способного только на мелкие пакости, то… То будет полагать врагов глупыми тугодумами. Колдуны окажутся куда менее осторожны в своих решениях и поступках. – Выходит, мудрая Нине-пухуця, ты послала меня вовсе не для того, чтобы разгадать тайну этого бродяги? Ты послала меня его подразнить?

– Неужели ты обиделась, моя любимая ученица? – растянулась на постели казачка. – Если бы я открыла тебе истину, ты изображала бы девушку, достигшую недостижимых для Енко Малныче высот. При всей своей глупости Енко суть родовитый колдун, он ощутил бы подделку. А так ты просто была сама собой, царицей рядом с никчемным червем. И он не ощутил ничего, кроме зависти.

– Но зачем, учительница? – Митаюки взяла платье, продолжила одеваться.

– Чтобы изменить судьбу многочисленного стада могучих зверей, вовсе не нужно быть сильным и страшным, чадо мое, – приподнялась на локте казачка. – Иногда достаточно спрятаться в траве и в нужный момент легонько хлопнуть в ладони. И звери сами отвернут в нужную сторону. Наш глупенький колдун и стал этим самым хлопком. Ты слишком умна, дитя, для наших стариков. Ты пожираешь их страну так тихо и незаметно, что они и не пытаются сопротивляться. Енко другой. Едва получив такую возможность, он смог взбесить всех сир-тя до единого, каковые только услышали про его успехи. И зная, с кем имеет дело, Великий Седэй не станет особо осторожничать, ставя его на место. Для колдунов это просто родовитый расшалившийся дурачок.

Юная чародейка еще немного подумала и опять спросила:

– Зачем?

– Неужели ты забыла, кто мы, мое любимое чадо, и кому мы служим? – казачка посерьезнела и поднялась. – Мы обязаны предать этот мир смерти! Только смерть разбудит спящие силы колдовских родов сир-тя, их волю, силу и готовность к битве! Только она заставит сир-тя вспомнить о своем предназначении и вернуться в большой мир не поверженными, но победителями! Мы должны пробудить наш народ от спячки. Время пришло!

– Ты хочешь, чтобы все сир-тя поубивали друг друга?

– Нет, милое дитя, – снова откинулась на постель казачка. – Это будет слишком зло и кроваво. Как бы ты меня ни почитала, ты не позволишь сотворить подобное со своим народом. Или почти своим… – многозначительно улыбнулась женщина. – Мне вполне достаточно поражения Великого Седэя.

– И кто победит?

– Конечно же ты, великая шаманка Митаюки-нэ, – сладко потянулась казачка.

Чем дальше, тем меньше этот разговор нравился юной чародейке. Мудрая Нине-пухуця хвалила ее, обольщала, обещала… Точно так же, как сама Митаюки не раз льстила мужу, добиваясь нужных поступков, или обольщала казаков.

Разумеется, девушка всегда выполняла свои обещания – иначе кто бы ей потом поверил?

Однако награда, полученная глупыми самцами, всегда была многократно меньше, нежели достигнутая чародейкой цель.

Разумеется, злобная ведьма вела себя точно так же – учение девичества одинаково для всех. Но если Нине-пухуця обещает победу ей – тогда что она намерена взять себе?

Митаюки пугало именно это: она не понимала целей своей учительницы! Неужели она настолько глупа?

– Не мучайся, чадо, – пожалела ее древняя ведьма. – Я дарую тебе победу потому, что уверена: удержать ее ты не сможешь. Но ты можешь попытаться, моя маленькая умница, почему бы нет? Я даже не стану тебе мешать.

Юная казачка неожиданно старчески, каркающе, рассмеялась.

– Как тебе удается видеть будущее, Нине-пухуця? – спросила поклонницу смерти Митаюки. – Сколько я ни пыталась, но мои видения были бесполезны. Лед, снег, холод.

– Что дается легко, то не приносит пользы, чадо, – пожала плечами гостья. – Великое мастерство дается долгими и тягостными стараниями. Заглядывая в будущее, ты тыркаешься, ровно слепой птенец, не ведая, чего желаешь достичь. А надобно выбрать ниточку и скользить, скользить вдоль нее, пока не поймаешь нужного ответа.

– Как же выбирать нужную нить, мудрая Нине-пухуця?

– Опыт, – пожала плечами казачка. – Знание. Дабы узреть некое место в прошлом али грядущем, прежде прочего надобно знать, как оно выглядит на самом деле. На что похоже главное святилище Дан-Хаяра, можно понять, лишь увидев его, коснувшись его стен, вдохнув запах священного огня. Великолепное здание Великого Седэя нельзя вообразить, его облик нужно помнить. Ты не сможешь послать быстроногую Кальм неведомо куда, неведомо к кому. Поэтому великие чародеи много путешествуют. Ощупав весь мир собственными ногами, потом нетрудно заглянуть в любой его уголок его оком вездесущей богини. Поняв, каковые предметы пройдут через самые буйные деяния, можно скользнуть вдоль их судьбы и познать грядущее. Но эти вещи не так-то просто определить. Дерзай, пытайся, пробуй. Ты умница, ты научишься.

Митаюки-нэ метнулась через комнату, сдернула с торчащего из стены сучка старый кафтан мужа.

– А вот его положи обратно, – взяла ее за плечо невесть как оказавшаяся рядом старуха. – Даже не пытайся.

– Почему, учительница? – повернулась к многоопытной ведьме чародейка. – Я хочу узнать судьбу Матвея!

– Узнать – или изменить? – уточнила поклонница смерти.

– Я не понимаю тебя, мудрейшая…

– Если бы ты не встретила в лесу безмозглого Енко Малныче, – взяв из ее рук кафтан, вернула одежду на сучок патлатая вонючая старуха. – Если бы не унизила, не вызвала зависть, он бы не затеял своего кровавого набега, не похвастался перед калеками своей властью, не разозлил бы колдунов. Подумай, милая, а послала бы я тебя в чащу, кабы узрела в воде уже явившийся успех? А разве случилось бы сие, кабы ты не встретила Енко и не разозлила его?

– Выходит, пророчества бесполезны?

– Дар пророчества, это искусство, чадо, – терпеливо объяснила Нине-пухуця. – Великое искусство понимания того, что есть неизменность судьбы, а что плод наших стараний. И вот тебе первый из уроков: всегда поступай так, словно надвигается катастрофа. Даже если пророчество обещает великие блага. Ведь если ты успокоишься, то событий, принесших блага, может не случиться. Воспринимай видения как обещание, а не как данность. Хочешь получить награду – смотри, каким путем она пришла? Не хочешь – откажись от поступков. Но пока не понимаешь причин, предполагай самое плохое.

– Матвей погибнет в остроге? – сглотнула юная чародейка.

– Да, – холодно кивнула казачка.

– Ты можешь его спасти?

– Могу попытаться. Как мне это сделать?

Митаюки-нэ вскинула ладони к голове, потерла виски. Первая волна страха отхлынула, обнажая разум правительницы, девушка подняла глаза на гостью:

– Острог будут осыпать заклинаниями сильнейшие колдуны Великого Седэя. Я хочу, чтобы ты разбудила нашего обленившегося отца Амвросия и заставила его молиться в полную силу. Пусть призовет в острог всю мощь распятого Иисуса Христа!

– Я сделаю это, повелительница, – склонила голову казачка.

Митаюки вскинула брови, поражаясь внезапному смирению злобной ведьмы, но услышала позади голос служанки:

– Салат готов, госпожа. Его принести сюда?

– Я сейчас выйду, – оглянулась на Сай-Меени чародейка, а когда снова повернулась к гостье, казачки уже не было. Однако Митаюки все равно сказала: – И развей то, с чем не справится священник.

– Хорошо… – прошелестел в ответ слабый сквознячок.

Юная чародейка вышла из опочивальни, взяла из рук Сай-Меени деревянную миску с салатом и с полным безразличием ее опустошила, не ощущая вкуса, вернула и вышла на гульбище. Верный Вэсако-няр, подхватив со скамьи плащ, побежал следом и неслышной тенью поднялся с госпожой на угловую башню, замер у лестницы, оберегая покой правительницы.

Митаюки присела на краю боевой площадки, глядя наружу между зубцами. Опустила веки, откинула голову. Ее дыхание стало слабым и размеренным, зрачки под веками зашевелились, руки начали подрагивать.

Из сосновой кроны в полусотне шагов выскользнула сойка и, быстро взмахивая крыльями, стала набирать высоту…

Девушка просидела, не меняя позы, больше трех часов. Но вдруг встряхнулась, рывком поднялась, покрутила головой, зябко поежилась. Вэсако-няр подскочил, накинул плащ ей на плечи. Митаюки благодарно кивнула, быстро спустилась вниз, пересекла двор, вышла из острога, прошла к стругам, загружаемым корзинами с вяленым мясом и рыбой.

Казаки заметили девушку, повернулись к ней:

– Доброго тебе дня, хозяюшка!

– Хозяйка ты справная, прямо удивляюсь, – развел руками Иван Егоров. – Закрома неисчерпаемы прямо! Всем нашим ратям на месяц хватит, а гарнизону в волокском остроге и за год столько не съесть.

– Лазутчики ко мне приходили с Сыктыка, – сухо ответила девушка. – Сказывали, из городов тамошних Великий Седэй всех воинов истребовал, с менквами и драконами самыми сильными, с вождями умелыми, колдунами сильными. На великую войну созывают. До самых верховьев селения опустели, токмо старики, да бабы с детьми остались.

– Нечто никого не оставили? – усомнился воевода. – Совсем без мужиков деревни стоят?

– Оставили, – пожала плечами чародейка. – Но не воинов. И немногих. Жаждущие славы и крови ушли за мечтой.

– За смертью они ушли, – ответил Силантий, затягивая узлы на носу струга. Чем он там занимался, ведьма не понимала и понять не стремилась.

– Доброе известие, – кивнул Егоров. – Колдуны и вправду главную сечу готовят в верховье.

– Я еще проверю, – пообещала девушка, глядя на мужа.

Матвей сунул топор за пояс, выпрыгнул из струга на песок:

– Выспалась, душа моя?

– Нет, – взяла его за руку Митаюки. – Что за радость одной просыпаться?

Казаки зашевелились, разошлись – у каждого нашлось свое неотложное дело. Девушка потянула могучего воина за собой, вдоль берега, отвела на десяток шагов, сказала:

– Могучая рать по Сыктыку двинется. Храбрый командир ей нужен. Достойный и умелый.

– Силантий подойдет, – кивнул Серьга.

– Да ты, а не Силантий! – не выдержала девушка, рывком повернув его к себе, закричав чуть не в голос: – Ты, Матвей, ты!

– Простой поход, он справится, Тархад справится, вождей много, – ответил казак. – Землю толпой захлестнуть несложно, а воинов в достатке.

– Не садись в острог, любый, – взмолилась темная ведьма. – Умоляю, Матвей, не нужно! Ты атаман, ты должен править, ты должен быть здесь. Великий Нум-Торум, да вразуми же ты его! Матвей, ведь ты погибнешь!

– Многие погибнут, не без того, – пожал плечами ее ненаглядный бородач. – Но токмо я лучший стрелок в ватаге, а стрелки в остроге зело надобны.

– Немец есть, Кондрат…

– Други мои верные, Ганс и Чугреев. Нечто могу я допустить, чтобы они вместо меня погибли? Дело там кровавое замышляется, девочка моя, – ласково погладил ее по голове Матвей Серьга. – Каждый стрелок, каждый клинок на счету окажутся. Повеселится смертушка, урожай свой собирая. Как же без меня?

Митаюки-нэ всхлипнула, прижалась к груди мужа:

– Не хочу тебя терять, не хочу! – и встрепенулась, сообразив: – Я поеду с тобой!

– И думать забудь, дура! – в голосе мужчины внезапно зазвучал металл. – Сына ты моего носишь, забыла?! О нем думай, его береги! Так что здесь ты будешь, и носа наружу не кажи! – ткнул пальцем себе под ноги Серьга. – Поняла?!

– Да, супруг мой, – опустила глаза ведьма.

– То-то же! А я, бог даст, выберусь. Первый раз, что ли, со старухой в пятнашки играем?

Мужчина повел плечами, зашагал обратно к стругам.

– Я влюбилась в демона войны, клянусь Хонт-Торумом… – облизнула пересохшие губы Митаюки-нэ. – Он никогда не откажется от битвы. И чем сеча страшнее, тем охотнее Матвей полезет в самую гущу. Будь я проклята… – чародейка скрипнула зубами и рявкнула: – Вэсако!!!

– Да, госпожа! – моментально подскочил телохранитель.

– Найди мне Нахнат-хайда! Нет, стой! Тарсай-няр мне тоже нужен. Он из тархадцев, его отыскать проще. Где бывший шаман, он наверняка знает. Пусть приходят вдвоем. Теперь ступай!

Ждать вождей пришлось недолго. Правительница северного Я-мала возвращалась к себе в покои не спеша, сперва свернув к озеру и омывшись его прохладной водой, обойдя острог по внешней стороне рва и только после этого перейдя подвесной мост и поднявшись на гульбище. Посему двое новообращенных христиан вошли в горницу почти сразу за ней, приложили ладони к груди:

– Приветствуем тебя, великая шаманка!

– Вы быстро вернулись, храбрецы, – встала перед ними юная чародейка, осматривая крепких воинов, словно видела их в первый раз. Широкоплечие и поджарые, в замшевых штанах и куртках, с палицами и бронзовыми ножами на поясах, круглолицые, с угрожающим прищуром. – Я же отпустила вас в родные селения на отдых?

– Мы были там и рассказали о твоем величии, белая госпожа! – вскинул голову молодой Тарсай-няр. – Мы оставили своим семьям богатые дары: ожерелья, браслеты, пояса, кольца, иные многие вещи, а своим друзьям ласковых молодых наложниц. Все они тоже желают служить тебе, госпожа, и обращаются с таковой нижайшей мольбой!

– Коли желают, пусть приходят, – милостиво кивнула темная ведьма. Перевела взгляд на бывшего шамана.

– Наш лучший отдых это служба тебе, госпожа, – четко ответил он. – Десять дней безделья стали для нас мукой! Больше не наказывай нас так, мудрая Митаюки, любимица Иисуса Христа!

– Все вы храбрецы из храбрецов, в сем я убедилась твердо, – задумчиво ответила девушка. – И вы сами, и ваши воины. Вы достойны возвышения, приближения к атаману, вхождения в воинский совет. Увы, ныне о ваших достоинствах ведомо мне одной. Чтобы я могла вас возвысить, вы должны покрыть себя ратной славой, проявить великую доблесть. И не в набеге на малолюдные деревушки, а в жестокой кровавой битве.

– Приказывай, госпожа! – хором ответили вожди.

– Вы должны отправиться в острог и сразиться с наступающей на него армией Великого Седэя.

– О сем мечтают все воины, госпожа! – встрепенулся Тарсай-няр. – Но белые иноземцы отбирают лишь избранных из избранных, одного из ста! И токмо тех, у кого есть мечи и топоры из бронзы, крепкий доспех из толстой дубленой кожи, копья с металлическими наконечниками. У нас же… – его рука опустилась к палице с навершием из окатанной речной гальки. Оружие страшное, проламывающее черепа, даже спрятанные под толстыми шапками. Но – не колющее и не режущее.

– Ну, это как раз не трудность, – усмехнулась чародейка. – Зовите своих воинов!

– Они во дворе, госпожа! Ждут твоих повелений.

– Тогда идем!

Митаюки-нэ спустилась во двор, прошла к своей любимой угловой башне, внизу которой казаки сделали оружейню, приказала сторожащему дверь копейщику:

– Открывай!

Молодой сир-тя неуверенно помялся, но перечить жене атамана не посмел, отступил в сторону. Темная ведьма самолично отодвинула засов и посторонилась, кивнув воинам на дверь:

– Выбирайте!

Глаза тархадцев и шаманцев жадно загорелись. Не веря своему счастью, они поначалу замерли, а потом крадучись, словно боясь спугнуть удачу, стали по одному пробираться в главную сокровищницу острога.

Изначально ватага боярского сына Егорова обилием оружия похвастаться не могла. Однако, разжившись слоновой костью, пару раз снарядив караваны в Пустозерск и выбрав весь арсенал английского брига, казаки хорошо обогатились и палашами, и пиками, и топорами, и прочим инструментом. Все ведь понимали, что сражения за золотых идолов будут долгими, и раз уж многих местных удалось обратить на свою сторону и в истинную веру – им нужно дать оружие эту веру защищать. А просто помощникам – хороший инструмент строить дома и крепости.

Воины выходили из дверей, вертя в руках сверкающие стальные клинки, примеряя в руках топоры, взвешивая казачьи пики, и на лицах их застыло выражение величайшего восторга.

– Что здесь происходит?! – влетел на двор запыхавшийся Матвей Серьга.

Караульный, не рискнув перечить правительнице, сбегал, однако, к ее мужу, предупредив о происходящем.

– Это воины, которым я доверяю, любый мой, – невозмутимо ответила черная ведьма. – Они отправятся в острог вместе с тобой, будут сражаться рядом с тобой и не отойдут ни на шаг, пока ты не вернешься обратно.

– Я не нуждаюсь в няньках, Митаюки!

– Либо с тобой на смерть отправятся они, любый мой, либо я, – так же ласково произнесла юная ведьма. – Что ты выбираешь?

Супруги с минуту посмотрели друг другу в глаза. Матвей знал свою жену уже достаточно хорошо, чтобы понять: она не шутит. И смирился, повернулся к тархадцам, прошел мимо втянувших животы бойцов. Снова оглянулся на чародейку и распорядился:

– У вас два дня, чтобы найти себе броню! Потом мы выступаем.

– Слава Иисусу!!! – вздрогнул острог от радостного крика воинов, получивших разрешение проявить доблесть. – Атаману слава!!!

– Атаману любо, – отмахнувшись, поправил Серьга. – Сбирайтесь…

– Любо атаману!!! – вразнобой повторили клич сир-тя и вслед за Матвеем потянулись к выходу. Вскоре двор опустел.

Чародейка закрыла дверь, задвинула засов, поманила таящегося у ворот копейщика:

– Чего прячешься, воин? Верно все сделал, я не гневаюсь. Вертайся на место свое. Охраняй.

Митаюки-нэ медленно поднялась на идущее вдоль всего внутреннего двора гульбище и слабо улыбнулась, увидев там стоящего у стены Нахнат-хайда. Он выбрал себе в качестве нового оружия легкий боевой топорик на длинной рукояти и теперь довольно крутил его в руках. Впрочем, важно было совсем другое. Чародейка была бы сильно разочарована, если бы бывший шаман скрылся так же просто, как и все остальные воины. Тарсай-няр оказался слишком молод и наивен, он воспринял все случившееся как должное. Выходит, тархадцу слишком рано зваться вождем. Значит, придется положиться только на одного воина.

– Я слушаю, госпожа, – просто и кратко спросил Нахнат-хайд.

Черная ведьма огляделась по сторонам, подошла к нему вплотную, положила ладонь на грудь и тихо сказала:

– Я хочу, чтобы ты вернул мне мужа. Когда ход битвы переломится, когда вы будете стоять по колено в крови, а землю будут устилать горы трупов, ты должен вытащить моего Матвея и вернуть мне его живым. Ты понимаешь меня, Нахнат-хайд? Раненым, слабым, увечным, но привези его мне живым! Мне плевать на острог, мне плевать на Великий Седэй, на богов и демонов, мне плевать, как ты это сделаешь. Но ты должен вернуть мне мужа!

– Да, госпожа, – кивнул воин.

– Нет, Нахнат-хайд, смотри мне в глаза! – потребовала темная ведьма, и ладонь ее сжалась в кулак, сминая ворот кухлянки. – Пойми меня верно: ты должен вытащить мне моего мужа! Упаси тебя Куль-Отыр вернуться одному или умереть в битве! Не будет тебе покоя ни живым, ни мертвым, ни в этом мире, ни в нижнем, ни в верхнем. Я скорее разрушу небеса и пробужу Хозяина Священной Березы, чем оставлю смерть Матвея безнаказанной. Верни его мне, храбрый Нахнат-хайд, – Митаюки разжала кулак и пообещала: – Верни, и тогда все твои желания я стану принимать так же близко к сердцу, как свои собственные…

– Я выполню твою волю как свою, великая шаманка, – склонил голову многоопытный воин.

Митаюки-нэ отступила, посторонилась. Вождь прошел мимо нее и сбежал по ступеням.

Вот и все… Она сделала все, что могла. Теперь остается только ждать и надеяться. И любить своего бешеного бородача, своего демона войны. Целовать, ласкать, обнимать, урывая от оставшихся двух дней и трех ночей все, что только можно.

Глава 7

Небо

Зима 1585 г. П-ов Ямал

Одинокая сойка летела под самыми облаками, плотно отрезавшими Я-мал от синего неба и живого солнца и обнимающими солнце колдовское, почти касаясь его своими рыхлыми краями. Отсюда, с невероятной высоты, земля казалась сплошным зеленым ковром из древесных крон, лишь изредка разрываемом пятнами озер и проплешинами болот.

Впрочем, в одном месте просвет был необычным: широкая прямая линия, коричневая от содранной коры и полукруг с полверсты шириной, в центре которого белел прямоугольник новенького острога.

Что именно творилось на земле под плотным покрывалом древесных крон, разглядеть было невозможно – но легко догадаться. И потому, заметив в одном месте полосу дрожи, будто деревья страдали чесоткой, птица спикировала туда, пробила листву и села на нижние ветки огромной, многовековой шелковицы.

Теперь сойке стали видны многие десятки драконов – зубастых двуногов и остроклювых яйцеголовов, приземистых трехрогов с цветастыми плащами, прикрывающими шею, шипоносца, всю спину которых покрывали бивни, а хвост увенчивала громадная костяная палица, громадные длинношеи, могучие спинокрылы, хвосты которых украшали могучие бивни, способные поспорить размерами с бивнями товлынгов…

Драконы шли медленно, старательно пожирая всю зелень, до которой дотягивались. Однако большинство крон были недостижимы даже длинношеям, и деревья сильно не страдали. Только слабо вздрагивали, когда громадные туши притирались к ним, протискиваясь дальше и дальше вперед.

За драконами рыхлым широким стадом брели менквы – мохнатые подобия людей, куда более высокие и сильные, но безнадежно тупые. Их сознаниями могли легко овладеть даже совсем слабые и юные колдуны. Многие из этих чародеев сейчас шли прямо среди стада, приглядывая за своими подопечными. Грудь этих сир-тя украшали яркие золотые медальоны разной формы – знак повелителя, пусть пока еще и самого низкого уровня.

В небольшом отдалении от зверолюдей наступали настоящие воины – люди с палицами на поясе, сжимающие в руках копья и щиты. Очень многие кроме палицы могли похвастаться и длинным бронзовым ножом. В большинстве владельцами такого сокровища были вожди с золотыми медальонами, однако среди мужчин в возрасте таковых тоже встречалось немало.

Сир-тя шли небольшими отрядами – каждое племя за себя. Иные отряды насчитывали десятки воинов, другие – всего пять или шесть мужчин. Однако у каждого – имелся свой, собственный вождь.

Сойка вспорхнула, полетела над самой вытоптанной землей в поисках главных участников наступления, и очень скоро различила еще несколько отрядов, сильно отличающихся от всех остальных. В каждом из них насчитывалось меньше сотни воинов, и каждый окружал величаво ступающего дракона. Спинокрыл, два шипоносца, трехрог. Огромные, могучие драконы несли на себе небольшие домики, связанные из жердей и крытые хорошо выделанной кожей, с разноцветными кисточками на выступающих вверх шестах, с рунами на стенах.

Ни одного двунога или яйцеголова, столь любимых колдунами средней знатности и среднего уровня посвящения. Средненькие чародеи любили внушать трепет и страх, возвышаясь над прочими смертными на хищных драконах. Высшим представителям Верховного Седэя ничего подобного не требовалось. Они предпочитали думать лишь об удобстве. Мягкой постели, креслах с подушками, возможности наблюдать за проплывающими мимо лесами и озерами через щель в занавеске, вытянув ноги и полулежа на перинах. И потому предпочитали порабощать четырехногих драконов, способных без труда нести на себе целые дома.

Сойка внезапно повернулась, метнулась вперед, сцапав жирную коричневую гусеницу, поскакала по ветке дальше и принялась деловито оклевывать темно-синие, почти черные ягоды. А в трех днях пути на восток от нее сидящая на башне острога девушка сделала глубокий вздох, подняла голову и повела затекшими плечами.

– Вэсако-няр?

– Да, госпожа, – приблизился к чародейке телохранитель и заботливо накрыл ее плечи плащом.

– Ступай к воеводе. Скажи, ко мне прибегал лазутчик. Армия колдунов миновала верховье Сыктыка, через два дня подступит к острогу. Правители Седэя там, в походной колонне. К сожалению, не все, только четверо. Но носителей высшей степени посвящения на Я-мале всего семеро. Старшим считается Тиутей-хорт, и он наследник рода, поклонявшегося спинокрылам. Спинокрыла в походной колонне лазутчик заметил… Все, иди!

– Да, госпожа, – поклонился юноша и убежал исполнять поручение.

Юная ведьма пересекла боевую площадку и вгляделась в плывущие над лесами облака, словно могла заглянуть своими глазами так же далеко, как глазами сойки.

– Как ты там, Матвей? – одними губами прошептала Митаюки. – Помнишь ли обо мне? Бережешь ли себя, любый?

Между тем в остроге продолжались последние, торопливые работы по обустройству твердыни. Казаки наконец-то закончили сшивать бревна подъемного моста и, зацепив веревками за углы, его впервые удалось поднять, закрыв тем самым от опасности куда более хлипкие жердяные воротины. Теперь обнаженные по пояс сир-тя торопливо раскапывали песчаную перемычку, по которой все последние дни проходили внутрь люди.

– К стенам сваливайте! – подгонял работников с носилками Кондрат Чугреев. – Ближе к углам, на нижние венцы!

– Хорошо хоть, слава святой Бригите, воду в ров подводить не надобно, – глядя сверху, порадовался Ганс Штраубе. – Сама из земли проступает.

Это было верно. Везде на Я-мале вода стояла так близко к поверхности, что выступала в любой яме, вырытой глубже, чем по пояс. Видимо, поэтому леса и росли тут так густо – несмотря на то, что дожди были большой редкостью. Вот и сейчас землекопы трудились уже по колено в воде.

– Еще часа три, и можно считать, управились, – облегченно дернул себя за бороду Матвей Серьга. – Внешние укрепления закончили. Можно крестным ходом обходить и внутрь садиться.

Отец Амвросий в эти самые минуты обходил совсем новенькую, пахнущую смолой и влагой часовню, срубленную в этот раз в самом центре крепостицы. Образов для нового храма в его распоряжении, увы, не имелось, а потому приходилось обходиться распятием, поставленным перед алтарем и надписями «iх» вместо иконостаса. Еще священнику хотелось нанести на все четыре стены несколько отрывков из Священного Писания, но мужчина никак не мог выбрать самые лучшие из священных слов.

Успехи в просвещении язычников и несколько месяцев спокойной жизни прибавили казачьему священнику уверенности в себе и объема в животе. Впрочем, гордая осанка, развернутые плечи, узкая и длинная с проседью, тщательно вычесанная бородка, новая ряса и большой нагрудный крест бросались в глаза намного сильнее, нежели проявившийся животик.

– Во имя отца, и сына, и святого духа, – перекрестился он, зажигая сальную свечу перед распятием. – Да пребудет с нами имя твое, да пребудет с нами…

Мелькнувшая чуть в стороне, на грани заметности, тень заставила мужчину отвлечься. Он повернул голову, потом повернулся целиком – однако белая просторная часовня была пуста.

Трудно спрятаться там, где нет ничего, кроме стен, пола и потолка.

– Почудилось, – осенил себя знамением священник, вернулся к распятию и вдруг услышал ласковый шепот:

– Окрепла ли вера твоя, отче?

– Кто здесь? – снова закрутился отец Амвросий, и опять никого не обнаружил. Но когда собрался вернуться к молитве – между ним и алтарем вдруг обнаружилась круглолицая черноволосая девица в опрятной малице и высоких мягких торбасах – каковую два года тому назад он познал под именем Ирийхасава-нэ.

Священник в ужасе попятился:

– Сгинь, сгинь, нечистая сила! Сгинь, порождение похоти! Сгинь, гнусная сестра ехидны!

– Ничто на свете не происходит без воли твоего бога, священник, – улыбнулась ему девушка. – Разве так нужно встречать посланника небес?

– Нет, нет, нет… – замотал головой отец Амвросий. – Не может быть!

– Господь посылает тебе испытание, священник, – протянула ему руку уже подзабытая любопытная девушка рода сир-тя. – Так иди же сюда и одолей искус!

Девушка обняла себя ладонями, провела ими от плеч вниз, словно смывая с себя одежду, и через несколько мгновений оказалась полностью обнаженной. Священник чуть не застонал, увидев перед собой сильное, красивое, юное тело. Соски высоких грудей, гладкий живот, ровные смуглые ноги… и соблазнительный курчавый треугольник там, где все это встречалось воедино…

– Сгинь, пропади! – тут же попытался отмахнуться знамением священник, но обнаженная Ирийхасава-нэ, наоборот, сделала пару шагов вперед.

– Пошто гонишь меня, великий пастырь? – Девушка одарила его улыбкой, полной неги и ехидства. – Разве вера твоя не должна удержать тебя от искуса? Отчего прячешь дух свой за заклинания, ровно плоть свою за спины казачьи? Может статься, вера твоя недостаточно сильна? Может, долг свой ты с ленцой исполняешь, великий пастырь, и оттого в вере своей ослаб? Ну же, пастырь. Встреть свое искушение и выстои, не прикоснувшись к девичьей плоти…

Гостья неторопливо развязала пеньковую веревочку, заменяющую священнику пояс, запустила руки под подол рясы, стащила ее со своей жертвы через голову.

– Сгинь! Сги-и-инь… – застонал несчастный, пытаясь выстоять перед воздействием любовного наговора и прямым, навеваемым ведьмой наваждением. Нине-пухуця не желала рисковать и использовала все свои знания и силу, дабы добиться нужной цели.

– Смотри на меня, священник! Если вера твоя крепка, а молитвы искренни, никакой искус не одолеет твоей веры… – Ладонь гостьи коснулась его успевшей окаменеть плоти, приласкала ее и теплые мягкие пальцы Ирийхасава-нэ побежали по бокам мужского тела, и вместе с ними священника окатило обжигающей волной вожделения. Столь сильного, что оно причиняло боль, просачиваясь в каждую пору его тела и превращаясь там в маленький вулкан, затапливая его разум. Гостья легонько толкнула его, и отче свалился на спину. – Это просто искус, священник. Это испытание. Твой бог прошел через него. Достоин ли ты его имени и своего креста?

– Я выдержу… Иже иси… Да святится… – Ногти отца Амвросия скребли свежеструганный пол. Но пламя уже бушевало в его разуме, выжигая молитвы из памяти, плоть же стремилась вперед, отказываясь подчиняться сознанию, тело вздрагивало в конвульсиях.

– Смотри на меня, священник, – опять потребовала юная чаровница, становясь над мужчиной на коленях, лишь слегка касаясь горячим лоном его плоти. – Крепок ли ты в вере, пастырь душ христианских? Достоин ли имени, что произносят твои уста? Я есмь испытание твое, отче. Ты ведь не станешь прелюбодействовать, пастырь?

Ее пальчики нежно и шаловливо пробежались по его ногам от коленей вверх и…

– А-а-а!!! – Жуткая, невыносимая похоть захлестнула разум мужчины, свела судорогой тело, заставила его выгнуться, и священник ощутил, как чресла его словно окунаются в кипяток, но кипяток не боли, а нестерпимого, как боль, наслаждения, что остро-сладостными волнами скатывалось вниз, к презренной плоти, к окаянному отростку, внезапно поглотившему все помыслы, и раз за разом тело содрогалось в волнах безумной ярости, требовавшей пробиться в самую глубину той, что сидела сверху, смеясь и напевая. Священник изогнулся, пронзая это гнусное порождение ехидны, исчадие ада, порождение сатаны – и взорвался сам, на какие-то мгновения полностью обеспамятев.

Когда он пришел в себя – то был один. И если бы не обнаженное тело – то можно было бы подумать, что случившееся наваждение не имело никакого отношения к реальности.

– Прости, Господи, я слаб, я слаб, – торопливо одеваясь, бормотал священник. – Семь искусов истерпел Господь в пустыне синайской, и не поддался ни одному. Я же пал перед каждым! Но смогу, Иисусе, я укреплюсь в вере и молитвах, я искуплю грех свой! Не жалея себя, не жалея плоти и сил своих! – уже одевшись, упал на колени перед распятием отец Амвросий. – С именем твоим на устах приму любое испытание и пройду его с честью, не боясь ни мук, ни тягот. Дай мне силу быть достойным тебя, Господь мой небесный! Во имя отца и сына и святого духа!

– Отче!!! – громко постучал кто-то в дверь. – К крестному ходу люди ратные сбираются!

– Я готов, дети мои! – громко и вдохновенно произнес священник, поднимаясь на ноги. – Все силы и помыслы свои Господу, все помыслы мои служению. Так помолимся вместе, возлюбленные чада Господа нашего, Иисуса Христа!

* * *

Самыми последними к месту будущего сражения подоспели летучие драконы с оседлавшими их колдунами – и этих воинов над скрытым далеко за горизонтами волоком можно было разглядеть даже из восточного, приозерного острога. Воины, оставшиеся не у дел, высыпали на стены и башни, напряженно вглядываясь вдаль, на крохотные, словно угольные черточки, фигурки под самыми облаками.

И вдруг эти малые черты начали одна за другой падать вниз, за волнистую зеленую черту, отделяющие небеса от земли.

– Началось, – размашисто перекрестился Силантий.

– Началось, – согласился воевода и громко приказал: – Пора, други, пора! К веслам!

Сейчас для воинов на счету был каждый час, и потому для отплытия никто не ждал рассвета, прощальных посиделок не устраивал, планов лишний раз не обсуждал. Казаки и новообращенные круглолицые христиане быстро разошлись, кто к реке, кто к озеру, дружно столкнули струги, лодки и челноки на воду, торопливо забираясь на борт и рассаживаясь по скамьям и мешкам. Вода вспенилась, и огромный разномастный караван вдоль самого берега, почти под ногами Митаюки-нэ пошел на юг, к устью полноводного Сыктыка.

Юная чародейка не столько следила за тяжелыми стругами и легкими челнами, сколько прислушивалась к происходящему, пытаясь уловить чужое присутствие, посторонний взгляд – но ничего не заметила. То ли искусство владеть чужими глазами было только женским колдовством, то ли могучие колдуны не знали, куда смотреть, – но ни птицы, ни зверька с глазами человека возле острога не появилось.

Хотя, скорее всего – мужчины, в силу самомнения и гигантомании, просто не сообразили, какую пользу можно получить, овладев сознанием маленького неприметного существа. Им все клыкастых и рогатых монстров подавай, чтобы деревья ломали и целые армии затаптывали! А в результате – в разведку летали сами, на спинах крылатых зверей, и рассматривая все своими собственными глазами.

Возможность того, что кто-то из знатнейших правителей Великого Седэя посмотрит на острог через воду, беспокоила чародейку еще меньше. Митаюки-нэ на своем опыте убедилась – это не так-то просто. Правильно смотреть в воду – великое искусство… Между тем пророческим даром колдуны нигде и никогда похвастаться не могли. Терпения на «перематывание ниточек» хватало только у ведьм.

А мужчины? Мужчины не думали – они собирались огромной толпой и просто избивали друг друга, дабы выживший мог объявить себя правым, а свои поступки – правильными.

Митаюки-нэ долго смотрела на запад, где взлетали и падали крохотные фигурки. Там лилась кровь, там раскалывались черепа, там обреченные люди кричали от боли и ненависти, там убивали и умирали. Ей же оставалось только надеяться и ждать.

Хуже того! Она обязана была увидеть все то, чем это закончится, – все эти груды мертвецов, мясо, парные лужи, содранную кожу…

Таким был ее, именно ее, атаманши Митаюки, план.

Девушка в задумчивости спустилась с башни на гульбище.

Восточная твердыня казаков опустела. Два десятка молодых воинов – что это, после ухода нескольких тысяч? Ничто. Гулкие стены, пустые горницы и светелки, погасшая кухня, мертвая тишина. Пустота, которая вполне могла остановиться здесь навеки.

Войдя в свои покои, чародейка замерла, колеблясь. Потом сняла нефритовый крестик, подержала в кулаке и осторожно положила на стол. Вышла, пересекла острог, поднялась в надвратную церковь, тоже совершенно пустую, и опустилась на колени перед распятием. Перекрестилась:

– Господь всемогущий, вседержитель мира, великий Иисус Христос, в чьей власти наши жизни и души. К тебе обращаюсь, юный белый бог. Я знаю, что из меня плохая христианка. Я колдую, гадаю, я убиваю и обманываю. Но отец Амвросий сказывает, что ты полон любви и всепрощения. Ты простишь меня, ты услышишь мой голос. Сделай милость, великий русский бог, яви чудо. Одно, только одно, и я никогда не пожелаю ничего более. Сохрани жизнь мужу моему, Матвею Серьге. Сделай это, Иисус, и я уверую в твою силу…

* * *

В остроге, кажущимся невероятно маленьким из-за обилия вооруженных мужчин, воины тоже смотрели в небо, где кружились колдуны на летучих драконах – пока еще в достаточном удалении, в двух-трех верстах. Новообращенные христиане напряженно сжимали древки копий, тискали нательные крестики, пытаясь шептать молитвы новому богу, но то и дело срываясь на привычные воззвания родовым духам и древним богам.

С самого детства каждый сир-тя знал, что нет в мире силы, более могучей, нежели Великий Седэй, и нет армии, способной одолеть их чары, их драконов и их бойцов. И вот теперь они сами оказались среди войска, бросившего вызов древней знати, создавшей этот мир и священное солнце предков; готовились биться против тех, кому поклонялись всего лишь год тому назад. Дух храбрецов, решивших разрушить самые устои сложившегося мира, пока поддерживало лишь спокойствие белых иноземцев, расслабленно развалившихся на башнях возле своего странного оружия, похожего на достоинство мужского бога.

Левая башня, боевую площадку которой украшали три кулеврины, находилась под рукой Ганса Штраубе, вооруженного помимо прочего еще и винтовальной пищалью, и парой пистолетов, на правой обосновался Матвей Серьга. Помимо трех пушчонок он приготовил для битвы саблю и пару топориков. В помощники, в заряжающие, к атаману напросился Кудеяр, усы которого уже потемнели и стали весьма заметными, хотя борода пока еще никак не проявлялась.

Здесь же находилось трое молодых сир-тя из числа направленных супружницей Серьги телохранителей, упрямо не желающих отдаляться дальше трех шагов. Трое было на башне, остальные сидели на стенах справа и слева.

Атаман поначалу пытался спорить, но потом махнул рукой и приказал лишь не лезть под руку и помогать Кудеяру.

– Чего они кружат и кружат, дядя Матвей? – прикрыл глаза ладонью Кудеяр. – Токмо душу мотают.

– Проверяют, как близко подобраться можно, прежде чем палить начнем, – широко зевнул бородач. Атаман северных земель привалился к стене и вроде даже кемарил.

– И когда пальнем?

– А как подставятся хорошо, так сразу и сдуем. Не суетись, малой. Успеется. У тебя огонь в фитильнице тлеет?

– Да, дядя Матвей.

– Ну и не суетись.

– Драконы!

Это известие заставило Серьгу подняться, толкнуть крайнюю кулеврину, поворачивая стволом в сторону дрожащих на краю вырубленного предполья зарослей. Оттуда высунулся трехрог, постоял, пряча хвост и задние лапы в кустарнике. Сделал несколько шагов вперед.

– Зажигай шнур, – тихо распорядился Матвей. – Кажись, сейчас начнется.

Странный дракон с торчащими вперед из головы и из носа рогами, с цветастой, закрывающей шею, юбкой подобрался еще чуть ближе. Выждал. Сделал еще десяток шагов.

– Удаление безопасное ищут? – понимающе сказал Кудеяр, открывший крышку оловянной фитильницы.

– Господь всемогущий… – размашисто перекрестился атаман.

Паренек тоже вскинул голову и увидел, как летучие драконы разом со всех сторон спикировали на острог. С огромной высоты посыпались вниз злющие извивающиеся змеи.

Желтолицые воины подняли щиты, взялись за ножи. Гадины сыпались густо, как дождь – на плечи, головы, на стены и землю, шипя и норовя вцепиться во все, что шевелится. Однако все сир-тя по требованию казаков были несмотря на жару, одеты в толстую кожаную броню, прокусить которую тварям оказалось не по силам, стеганки и кольчуги русских воинов – тем более. Многочисленные сотни защитников острога быстро потоптали и порезали на куски живое оружие колдунов, и если нашлись укушенные неудачники – то было их всего ничего, человек пять или десять.

Летучие драконы набрали высоту, кружась над крепостью. Похоже, колдуны оценивали успех своей первой атаки.

– Ты чего, Ганс?! – непонимающе повернулся к левой башне Матвей.

– Не могу выстрелить, клянусь святой Бригитой! – злобно выругался немец. – Когда ствол высоко задираю, порох с полки осыпается!

– Чтоб его! – сплюнул Серьга и поднял кулеврину с пола, цепляя гаком за край стены. – Пали!

Кудеяр ткнул дымящимся фитилем в отверстие вверху ствола, и пушчонка оглушительно грохнула, выплюнув облако белого дыма.

Трехрог свалился набок – точнехонько у него во лбу появилось круглое бордовое пятнышко, отмечающее место попадания весомого, с кулак размером, чугунного ядра.

Сир-тя одобрительно загудели. Впервые в своей жизни они видели, как огромного дракона убивают с такой легкостью и с такого расстояния. Бах – и монстр с толстенной кожей, со спрятанным на глубине двух локтей сердцем, с черепом толщиной в три пальца падает, словно напоровшийся на острогу заяц. Теперь они начали верить, что молодой бог и вправду способен не дать их в обиду.

– Нявасяд, – положил ладонь на плечо своего племянника вождь Нахнат-хайд. – Подберись ближе к этим грохочущим палицам и смотри внимательно, как дикари с ними управляются. Сдается мне, сия мудрость нам еще зело пригодится. Коли получится, напросись в помощники.

– Да, мудрейший, – кивнул воин и стал протискиваться ближе к башне.

Летучие драконы все разом отвернули и полетели на юг, снижаясь куда-то за лесные кроны. Однако не прошло и получаса, как небо снова потемнело от широко раскинутых кожистых крыльев, и с него опять пролился смертоносный дождь. Вот только на этот раз на защитников падали не змеи, а копья, по несколько штук от каждого колдуна – и крепость от стены до стены наполнилась криками боли. Разгоняясь с высоты, тяжелое оружие с легкостью пробивало каменными наконечниками и легкие плетеные щиты сир-тя, и толстую кожу доспехов, калеча людей многими десятками.

Воины потащили раненых товарищей под прикрытие стен, к воротам, в часовню, а колдуны, кружась в небесах, внимательно наблюдали за острогом, подсчитывая причиненные потери.

Ганс Штраубе в бессилии ругался сразу на всех известных ему языках, Матвей скрипнул зубами, прошипел:

– Следующим зарядом картечь клади. Понял, Кудеяр?

– Сделаю, атаман, – кивнул паренек.

В часовне отец Амвросий помог уложить раненых, направился к алтарю – и на полушаге замер, увидев стоящую рядом с распятием круглолицую Ирийхасава-нэ.

– Ты?! – судорожно сглотнул он.

– Разве ты не должен молиться Иисусу Христу о защите здешнего воинства от темных чар окруживших твердыню колдунов, пастырь? – склонила голову набок девушка. – Разве ты не должен молиться о ниспослании победы? Ну же, пастырь, сможешь ли противостоять искусу и бесовству сегодня, сейчас? Или плоть твоя сильнее стократ души и веры?

– Сгинь, пропади!!! – вскинул над головой нательный крест священник. – Силой Господа нашего, Иисуса Христа заклинаю тебя и все войско адово: изыди! Сгинь с земли христианской освященной! Сгинь из мира светлого! Сгинь из дня солнечного! Сгинь, пропади! Именем Господа нашего и священного воинства его! Подвигом добрым подвизался еси, страстотерпче Христов Георгие, и веры ради обличил еси мучителей нечестие! Днесь блажат тя мира концы, божественных чудес исполнишеся, и земля радуется, напившися крове твоея! Глас той же яко пленных освободитель, и нищих защититель, немощствующих врач, царей поборниче, победоносче Георгие, моли Христа Бога, спастися душам нашим!

И уже очень, очень давно молитвы отца Амвросия не звучали с таким воодушевлением.

Драконы улетели за лес, но вскоре снова поднялись в воздух. И одновременно задрожал лес вокруг вырубленного предполья, заревел, затрубил, завопил сотнями голосов, качнулся – и на поле выбежало сразу несколько десятков двуногих драконов, бодрой трусцой помчавшихся вперед.

– Пали! – закинул ближайшую кулеврину на стену Матвей, дернул к себе, закрепляя гак.

Кудеяр поднес фитиль, ствол жахнул – самый крупный из драконов кувыркнулся через голову. Атаман опустил пушчонку, поднял другую, зацепил гаком о край:

– Пали!

Другой дракон рухнул набок, Серьга поменял ствол, прицелился:

– Пали!

Еще одна тварь рухнула на высохшую кору и ветки. Атаман окинул взглядом боевую площадку и выругался: помощники перезаряжали еще только самую первую кулеврину. Молодые казаки никак не поспевали за его стрельбой.

Слева громыхнул выстрел, потом еще. Немец стрелял куда размереннее, но сразить смог тоже лишь трех зверюг. Остальные одолели открытое пространство, перешли ров, уперлись лбами в высокую стену, принялись грызть ее и клевать – кто каким оружием обладал. Небо же тем временем быстро темнело от пикирующих драконов. Вниз посыпались копья.

– Картечь! – заорал Кудеяр.

– Пали! – откинулся на спину, на пол, атаман, поднимая пушчонку стволом к небесам.

Вместо молодого казака в помощь метнулся сир-тя, ткнул фитилем в запальник. Кулеврина вздрогнула, огнем и дымом выплевывая ввысь три фунта свинцовых шариков, подобно цветочному бутону раскрывающихся в обширное облако. И через миг жесткий удар выбил мясо и кровь сразу из шести тел, порвал несколько крыльев. Крича от боли и ужаса, вниз посыпались считавшие себя неуязвимыми наездники и их воздушные скакуны.

– Картечь!

– Пали!

Еще одно облако картечи сбило с крыла еще полдесятка колдунов, и они стали торопливо отворачивать подальше от опасного места. Третий выстрел ударил уже в спины, но оказался таким же смертоносным.

Небо посветлело – а во дворе острога сир-тя, с торжествующими криками, добивали тех небесных наездников и крылатых драконов, что еще шевелились после падения.

– Чем заряжать, атаман? – спросил с пола Кудеяр, орудуя банником.

– Ядром. Ноне осторожнее станут. Да и тварей прорвавшихся добить надобно.

Редкими точными выстрелами Штраубе и Серьга перебили двуногов, что безуспешно грызли стены.

Над острогом повисла тишина…

– Нечто отбились? – неуверенно спросил Кудеяр.

– Сдается мне, парень, нас покамест лишь слегка на зубок попробовали, – покачал головой атаман. – Слабые и сильные места проведали, наметки прежние опробовали. Ноне аккурат решают, как бить сподручнее. Опять же, колдуны они все богомерзкие. Чарами своими, мыслю, тоже на прочность проверяют. На отца Амвросия вся надежда.

На башню поднялся сир-тя среднего возраста, с топориком за поясом и ножом в руке. Из-под его толстой кожаной куртки выглядывали в большом количестве странные татуировки. Воин приложил ладонь к груди и слегка, с достоинством поклонился:

– Дозволь обратиться, мудрый иноземец. Коли ты объяснишь моим молодым толковым воинам, в чем тебе надобно помогать, то управляться с твоим огненным оружием тебе получится быстрее…

– Давай! – обрадовался Кудеяр. – Заряжать я и сам могу, а вот картузы и заряды подавать и вправду подсобят.

Сир-тя подвинулся, сделал знак ждущим на стене трем крепким парням, и те споро забрались наверх.

– Взлетают, – пробормотал Матвей, глядя на взмывающими в небеса крылатыми драконами. – Коли не дураки, разом и понизу, и сверху накинутся, дабы мы от всего сразу отмахнуться не успевали.

Словно услышав его совет, заревел и закачался лес, и из него вырвались новые десятки драконов. Только теперь это были не двуноги, а четырехлапые зверюги с треугольными пластинами на спине, трехроги и чудища, тела которых сплошь покрывали длинные костяные шипы.

– С богом! – Серьга поднял ближайшую кулеврину, положил на край стены, поддернул к себе, прочно цепляясь гаком. Ведь если этот момент прозевать, то отдача уйдет не в бревно, а передастся человеку. Кулеврина же, даром что всего четыре пуда весит, пушкаря отдачей покалечить способна запросто. – Пали!

Самый крупный из трехрогов свалился. Матвей поменял ствол, нацелился на другого:

– Пали!

Наклонился за третьей… И тут вдруг со всех сторон послышался громкий стук, крики, ругань, стон. Кто-то сильным толчком отбросил его в сторону, что-то закричал. Матвей оказался под самыми зубцами на спине и увидел падающих точно на него крылатых драконов и колдунов, мечущих вниз тяжелые копья.

Воины Великого Седэя догадались, где таится главная опасность, и теперь забрасывали пиками не весь острог, а именно башни с пушками.

Серьга вскинул заряженную кулеврину, заорал:

– Пали-и!!!

Кто-то услышал, подкатился, вогнал фитиль в запальник. Ахнул выстрел, и чугунное ядро пронзило насквозь всадника на ближнем драконе, чиркнуло по крылу того, что летел следом и застряло в туше следующего.

– Щиты сюда!!! – взметнулся на боевую площадку Нахнат-хайд. – Все! В два слоя держать!

Он убедился, что муж великой шаманки цел, выдернул копье из ноги стонущего в луже крови белого мальчишки, перешел на язык дикарей:

– Что делать?

– Из той бочки ядро давай! – вытянул руку мальчишка. – А из того пакет вощеный! И пыж!

Воины послушно дали и то и другое. Иноземец лежа прошуровал ближнюю палицу взъерошенной палкой, потом впихнул в дырку пакет, вогнал палкой на всю длину, закатил ядро, сверху сунул какие-то лохмотья, тоже вогнал, подтянулся, ткнул в дырку на другом конце ствола тонким шилом, поморщился:

– Прокалывать обязательно надо… А то порох может от фитиля и не заняться.

– Навасят! – указал на соседнюю палицу вождь.

Племянник, поняв, что от него требуют, перехватил из руки раненого дикаря палку-ежик, проелозил, сунул, вогнал… Закатил, вогнал…

– И проткнуть… – откинулся на спину белокожий паренек. – Правильно…

– Чего телитесь?! – зло рявкнул на помощников атаман. – Ствол!

– Этот готов! – указал на заряженный Нахнат-хайд.

Дикарь подхватил его, уложил на край стены:

– Пали!

Хаяр-няр подскочил к нему, сунул в запальник дымящийся шнур, и огненная палица белых дикарей оглушительно плюнула дымом, свалив с ног неторопливого шипоноса.

Атаман повернулся, опуская палицу, поднял другую, навел на другого дракона:

– Пали!!!

Башня дрогнула, подпрыгнула, снова содрогнулась – это несколько спинокрылов перешли через ров и что есть силы лупили но нижним венцам хвостами-бивнями, быстро превращая дерево в крупную щепу…

* * *

Старшина Великого Седэя, всемудрый Тиутей-хорт наблюдал за битвой прямо из своего дома, со спины старого верного Хатха-лынга, прирученного знатным чародеем еще в юности. Слуги отдернули полог левой стены, помогли повелителю переместить обильное тело и удобно расположить его среди подушек, принесли нежного настоя ежевики и полное блюдо свежих фруктов, дабы могучий мудрец во время битвы ни в чем не знал недостатка.

Это только казалось, что Тиутей-хорт бездельничает и развлекается. На деле большая часть сражения держалась именно на его могучем разуме. И хотя заклинания старшины не смогли пробить сотканную из незнакомых чар защиту крепости, сжечь волю и разум собранных где-то полоумным Енко Малныче дикарей, однако именно по воле всемудрого драконы наступали через смертоносное поле, невзирая на боль, голод и ужас, по его приказу взмывали в небеса сотни небесных колдунов и его воля удерживала от бегства собранных для решающего удара зверолюдей.

Всемудрые Тэхэта-няр, Пирця-няр и Яхора-няр – трое других старших колдунов, пришедших сюда вместе с Тиутей-хортом, пока не принимали участия в сражении, а только наблюдали и восхищались. Но очень скоро их родовые способности тоже могли быть востребованы.

Как и предполагал Тиутей-хорт, россказни о силе и мощи обосновавшихся в холодном море дикарей оказались сильно преувеличены. Просто худородные порубежники не смогли правильно распланировать их уничтожение и воплотить его в жизнь. Он, всемудрый, справился всего за день. Сперва проверил способности врага в бою, пожертвовав несколькими зверьми, а теперь занимался уничтожением порабощенных Енко Малныче дикарей, намереваясь истребить их уже к вечеру.

Старшина разделил летучих драконов на три волны, дабы над острогом постоянно кружились неуязвимые убийцы, драконов четверолапых на две волны – и начал решающий штурм.

Из тридцати четверолапых драконов защитники острога смогли свалить только пятерых – а потом небесные наездники обрушили на крепость ливень копий. Правая башня замолчала сразу, и Тиутей-хорт с удовольствием ощутил приходящие оттуда волны боли. По левой бестолковые наездники промахнулись, копья попали на стену и перед ней. Кого-то убили, кого-то покалечили – но не тех, кого надо. Башня продолжала плеваться огнем, убив еще трех крупных зверей. Зато остальные дошли до цели, начав ломать дикарское строение.

Старшина блаженно зажмурился, отвлекся на блюдо, выбрав несколько сочных желтых ломтиков хурмы. Его настроение не смогло испортить даже то, что крылатые наездники, истратив копья, отхлынули – ведь навстречу уходящим летучим драконам уже взлетали свежие.

Неожиданно грохот участился – это внезапно ожила правая башня, торопливо отстреливая драконов, нападающих на левую – в то время как левая убивала зверей у подножия правой.

– Жалкие, никчемные дикари, – презрительно скривился Тиутей-хорт. – Старайтесь же, старайтесь. Приближайте собственную погибель. Вы даже не догадываетесь, что делаете именно то, чего я добиваюсь.

Он глубоко вдохнул, выдохнул – и легким усилием воли послал вперед всех оставшихся в лесу драконов.

* * *

Поняв, как помогать атаману, Нахнат-хайд приказал унести раненых и убитых, освободив место для живых. Сам Матвей этого, почитай и не заметил, быстро и решительно меняя стволы, точными выстрелами уничтожая ломающих соседнюю башню драконов. Но внезапно вышла заминка. Бородач скомандовал:

– Картечь!

И сир-тя в недоумении остановились.

– Чего непонятно?! – рыкнул на них казак, указал пальцем на бочонки: – Тут ядра, тут картечь. Шевелитесь!

Не дожидаясь, пока неумелые помощники сообразят, в чем дело, быстро и ловко снарядил стволы зарядами, ткнул пальцем в одного из воинов:

– Вниз беги! Сказывай, припасы кончаются. Пусть новые несут.

– Драконы-ы!!! – закричал Нявасяд, указывая на лес.

Но одновременно со зверьми, вышедшими из леса, воздух опять заполонили звери летучие, и Нахнат-хайд замахал руками:

– Щиты, щиты, закрывайте! В два слоя, один пробьют!

Его воины вскинули плетеные прямоугольники, закрывая себя и русского атамана, подпирая на вытянутых руках верхние щиты нижними и чуть присели, пригнув головы, словно надеясь отдалиться от падающей с небес смерти. И только Серьга, кинувшись к краю боевой площадки, упер конец ствола в пол:

– Откройте меня, оглашенные! Пали!

Воины послушно раздвинули щиты, и в просвет с грохотом вылетел сноп свинца, выкашивая целую полосу в туче крылатых врагов.

– Ядро! – отбросил кулеврину Матвей и схватил другую. – Открывай! Пали!

Еще один фонтан картечи, забравший жизни сразу шести колдунов, заставил летунов отпрянуть, и дождь из копий на правую башню пролился совсем жиденький, пробивший сомкнутые щиты всего в десятке мест и лишь слегка оцарапавший нескольких мужчин. А вот левый край крепости в доли мгновений оказался утыкан копьями, словно еж иголками, и мерная стрельба невозмутимого Ганса Штраубе оборвалась.

– Открывай! – последний картечный выстрел Серьга выпустил в колдунов, порхающих над немцем, и выпрямился во весь рост, целясь теперь в подступающих к самому рву длинношеев и трехрогов.

Выстрел!

Трехрог упал в ров, окрасив и без того розовую воду в красный цвет.

Выстрел!

Рядом с трехрогом рухнул спинокрыл.

Выстрел!

У длинношея разлетелась в брызги голова, и он, сделав еще пару неуклюжих шагов, упал под стену, а шея, лишенная своего украшения, шлепнулась на стену между башнями.

Краем глаза Матвей увидел, как окровавленного Ганса Штраубе под мышки утаскивают в сторону церкви, как по лестнице забегает наверх Кондрат Чугреев, размахивая руками и что-то крича.

– Счас подсобят, – пробормотал атаман, посылая новое точное ядро в шею пытающегося залезть на стену дракона, потом дырявя голову другого: – Картечь!

– Щиты!

На левой башне наконец сообразили, как поступать, – над пушкарем возник толстый купол щитов, из-под которого частые выстрелы стали выбрасывать один свинцовый сноп за другим. Матвей тоже откинулся на спину и поднял кулеврину стволом вверх, чтобы встретить новую тучу крылатых драконов картечью…

* * *

– …пора, – зевнув, решил Тиутей-хорт.

Перед его глазами дикари безумного Енко Малныче перебили почти всех драконов – но уже перед самой крепостью, и огромные туши зверей завалили ров, а также лежали под стеной доверху, местами переваливаясь через край. Страшась падающих с высоты копий, чужаки своим странным огненным оружием отчаянно отбивались от летучих наездников. Отбивались очень успешно – число рухнувших вниз крылатых драконов неприятно удивило старшину Великого Седэя. Чуть ли не сотня погибших!

Но что поделать – это война. Они отдали свои жизни – но отвлекли дикарей на себя именно тогда, когда тем не следовало смотреть в поле.

Вот и сейчас – не следовало…

– Всемудрый Тэхэта-няр, всемудрый Пирця-няр, всемудрый Яхора-няр, – окликнул старшина своих спутников. – Начинайте!

Новых участников битвы было слишком много, чтобы управлять ими в одиночку. К тому же Тиутей-хорт желал отдохнуть.

Он протянул руку к блюду, пошевелил толстыми пальчиками над сладко пахнущим угощением и, наконец выбрав, положил в рот бело-красную зернистую дольку инжира.

* * *

– Падают, падают! – не сдержав восторга, закричал Нявасяд, грозя кулаком сыплющимся с небес колдунам. – Думали, нет на вас управы?! А нашли!

Похоже, у молодого воина уже имелись к крылатым всадникам старые счеты.

– Будь я проклят! – зарычал Матвей. – Зверолюди!

Он накинул кулеврину на край, поддернул, рявкнул:

– Пали!

Картечь улетела в рыжеватую толпу, свалив сразу с десяток тварей, но это мало что изменило, ибо толпа была бескрайней, накатывалась со всех сторон и самое опасное – пока пушкари дрались против летучих врагов, менквы успели добежать почти до самого рва.

– Пали, пали!

Движение человекоподобного зверья замедлилось – но не из-за огня с башен, а потому что менквы перебирались через ров по тушам драконов, лезли по ним наверх. А там, где казаки не создали подобных кровавых переправ – они лишь рычали в бессилии и махали лапами и дубинами.

– На стены, христиане!!! – громко призвал единоверцев Нахнат-хайд, повернувшись во двор. – На стены!

Еще несколько частых картечных снопов высекли из жизни больше сотни зверолюдей – но что это могло изменить, когда нападают тысячи, да еще и по всей ширине одной из стен? Мохнатая волна добралась до самого верха, и хлынула через зубцы, напарываясь животами на выставленные копья, падая мертвыми – но тем лишь уступая место новой волне, которая ломала копья собственными тушами, дотягивалась до защитников лапами и дубинками, грызла лица и горла, сворачивала шеи, опрокидывала, топтала.

– Пали! Пали! – раз за разом атаман выпустил картечные залпы почти в упор, и после последнего бросил кулеврину в ноги лезущего наверх чудовища. Менкв взвыл от боли – Матвей выхватил саблю, рубанув его поперек живота. Враг сложился пополам, и Серьга в длинном выпаде проткнул грудь открывшегося за ним мохнатого чудовища. Тут же пригнулся, уворачиваясь от дубинки, чиркнул кончиком клинка по горлу врага, чуть отступил.

Из-за его плеча быстро высунулось копье, легко вонзилось в грудь очередного поднявшегося над зубцами менква, отпрянуло. От поднявшейся слева дубинки его прикрыл щит, а зверочеловека Серьга зарубил уже сам, увернулся от другого, заколол в выпаде еще одного, резанул поперек волосатого живота другого, пригнулся, уколол, рубанул.

– Уходить надо, атаман! – выдохнул крутящийся рядом Нахнат-хайд. – Затопчут!

– Не дадимся! – со злобным азартом ответил казак. – Пусть накушаются сабельки казацкой! Вдосталь, пока из ушей кровью не полезет!

– Их тысячи, атаман!

– Зато мы – русские! – с резким выдохом Серьга срубил голову могучего зверочеловека, обратным движением подсек руку другому, принял на косарь третьего, вогнав нож глубоко врагу в живот. Четвертый занес над головой дубину, но так и не ударил – его закололо вовремя выскользнувшее из-за плеча Матвея копье.

Нахнат-хайд дрался менее размашисто, но более зло. Боевым топориком он быстро и ловко дробил менквам колени. А когда те падали, обезумев от боли – втыкал нож в загривок. Груда трупов перед ними росла, пока…

Внезапно враг исчез!

Пару мгновений они стояли в некоторой растерянности, потом Матвей коротко выдохнул:

– Картечь!

Как оказалось, зверолюди, нахлестывая волна за волной, все же опрокинули защитников стены, и теперь поток волосатых подобий человеку затекал в острог почти без сопротивления и растекался по двору, где и продолжалась битва. Лезть на башню менквам стало неинтересно – и Серьга тут же наказал чудищ за ошибку. Три данных вдоль стены картечных выстрела вычистили ее почти до самой левой башни. Минутой спустя встреч грохнуло два выстрела Кондрата Чугреева – и зверолюди заколебались.

– Иисус! Иисус! – увидев, что помощь врагу больше не подходит, сир-тя воодушевились, с новой силой кинулись на чудищ, и число менквов стало быстро таять. Пусть зверолюди были выше, сильнее, мясистее – но зубы и дубинки плохое оружие против копий и топориков, и одетых в панцири из толстой кожи воинов.

Волосатое море тупых, но бесстрашных колдовских слуг заколебалось – и внезапно стало отливать обратно к лесу.

– Ур-ра-а!!! Ура-а! Победа! – торжествующе вскинули окровавленные клинки и топоры защитники острога.

* * *

– Белые дикари Енко Малныче оказались упрямее, чем я ожидал, – широко зевнув, признал всемудрый Тиутей-хорт. – Где только этот бродяга их нашел? И странно, что я не ощущаю его присутствия.

– Я тоже, я тоже, – отозвались его помощники.

– Впрочем, неважно, – прихлебнул ягодный настой старшина. – Скоро сумерки. Закончить до темноты мы не успеем. Отведите зверолюдей, нужно оставить живыми хотя бы половину. Вдруг завтра нам опять понадобится заваливать мясом ров и делать из кого-то насыпь к стене? Продолжим штурм утром, дабы ступить в крепость к полудню и спокойно там осмотреться. Спокойного всем отдыха, всемудрые.

– Спокойного отдыха, всемудрый Тиутей-хорт, – отозвались помощники.

Никто из представителей Великого Седэя не испытывал беспокойства по поводу хода битвы. Ведь кровавая война началась покамест только для защитников крепости. Это они сражались и погибали, они терпели муки и проливали кровь. Со стороны колдунов сегодня были использованы только звери. Драконы, менквы – мясо и тупые рабы. Воины в бой еще даже не вступали.

Сотня крылатых наездников – вот и все потери. А ведь путь в крепость уже практически открыт…

* * *

– Неужели ушли? – словно не веря своим глазам, спросил Матвей Серьга и отер рукой лоб. – Уму непостижимо… Коли так, то как стемнеет, нужно открыть ворота и унести всех раненых к верховью Ямтанга. Свяжем плоты, пустим их вниз по течению. До рассвета успеем. Давайте, други… Перекусим быстренько, и за работу.

Низкие облака пошли на пользу – без света звезд и луны ночью было ничего не видно уже в пяти шагах. Стараясь делать все как можно тише, защитники острога в полном мраке опустили мост и, двигаясь практически на ощупь, унесли раненых к старому лагерю строителей, что стоял в верховье Ямтанга. Часть воинов вместо со священником осталась здесь – ухаживать и делать плоты, но большинство вернулись в твердыню, готовясь к новому дню и новым битвам.

Сражение началось, едва только колдовское светило начало разгораться. К утру облака почти разошлись – и появление сотен крылатых драконов в буквальном смысле этого слова затмило солнце. Воздушные воители старались держаться как можно выше, сбрасывать копья, не подвергая себя риску, – но у их небесных скакунов просто не хватало сил, чтобы забраться на недосягаемое для картечи удаление. И потому результат получился обратным: чем выше порхали колдуны, тем шире расходился картечный заряд, пока добирался до цели, и тем больше врагов поражал. Сами же небесные всадники на таком расстоянии не попадали копьями даже в острог – не то что в башню или отдельных людей.

Потеряв почти половину товарищей, крылатые колдуны отступили. Но, как и вчера, зверолюди за это время успели добежать почти до самого рва и полезли на завалы из мертвых тел.

– Внешнюю сторону держи, друже! – указал Нахнат-хайду на край башни Матвей, сам же повернул кулеврину влево. Картечные выстрелы вдоль стены, в бок напирающей толпе, всегда были самыми кровавыми, каждая дробина находила себе жертву, а то и две, иногда застревая даже только в третьем теле.

Новообращенные христиане, как и вчера, мужественно приняли менквов на копья. Но как и вчера – уже четвертая и пятая волна смяли сопротивление, где уничтожив защитников, а где просто завалив тяжелыми телами.

Перед Матвеем уже после четвертого выстрела тоже наросла груда волосатых тел, полностью перекрывая обзор, и атаман сдался:

– Все, братцы! – крикнул он. – Вбивай картечь и тащи кулеврины к северной башне. И-эх, святый боже! Семи смертям не бывать, а одной не миновать!

Он выхватил саблю и косарь, и первым спрыгнул на стену, рубя и прокалывая волосатые туши.

– За ним! – чуть не пинком сбросил следом двух копейщиков Нахнат-хайд. – Закройте его!

Помощь подоспела вовремя – муж великой шаманки оказался один против пяти зверолюдей. Если бы сир-тя не приняли на пики двух из них – атамана просто порвали бы в клочья. А так – одного он заколол, второй споткнулся об убитого, третий ударил Серьгу дубиной в грудь – но вскользь, и ответным выпадом казак перерубил ему горло.

– Нявасяд! – бывший шаман указал пальцем на огненные палицы, а сам тоже метнулся за Матвеем, надеясь, что племянник сообразит, как нужно действовать. Поднырнул под копье, сближаясь с атаманом, ударил топориком по колену громадного менква, с которым тот дрался, рубанул по ребрам другого, отмахнулся от дубинки третьего, тут же проколотого копьем подоспевшего паренька. Увы – оружие слишком глубоко засело в туше, и выдернуть его сир-тя не успел. Новый волосатый зверь одним ударом сломал ему шею – и тут же получил от бывшего шамана смертельный удар топориком в лоб.

Нахнат-хайд оглянулся – несколько воинов, тяжело пыхтя, уволакивали огненные палицы по боевому помосту вдоль западной, совершенно нетронутой сражением стены.

Вниз во двор рухнул второй копейщик, и бывший шаман резко толкнул атамана под ребра рукоятью топорика:

– Наши ушли! – и тут же перерубил волосатую лапу, всего чуть-чуть не доставшую до горла Матвея. Ответным движением Серьга подсек запястье менква, почти донесшего до Нахнат-хайда дубинку, и что есть мочи заорал:

– Кондра-а-а-т!!! Воро-о-о-ота!!!

И наконец-то попятился.

Еще две коротких схватки плечом к плечу – белый иноземец разрубил волосатое лицо, рассек вдоль высунутую лапу; Нахнат-хайд раздробил еще одно колено и еще один череп – и воины, пользуясь возникшей передышкой, оторвались от зверолюдей, со всех ног побежали по помосту, за кулевринами, нагнав своих сотоварищей уже возле самой привратной башни, по тамошней лестнице сбежали вниз, оказавшись за спинами сир-тя, загнанных напирающими менквами почти в самый угол, но все же дерущихся с яростью отчаяния.

– Ты долго! – буркнул изрядно потрепанный Кондрат. Стеганка Чугреева была разодрана в клочья, тут и там торчали лохмотья ваты; лицо окровавлено, борода спеклась в кровавую лопату. Но держался казак крепко. Если его и ранило – то легко.

– Было с кем задержаться… – ухмыльнулся Серьга, но товарищ его ответа не услышал.

Повернулся к своим сир-тя, махнул рукой:

– Руби канаты!

По счастью, воины знали, что именно от них требуется. Несколько ударов топорами – и подъемный мост рухнул, открывая путь через ров, ворота распахнулись, и казаки, Матвей и Кондрат, одновременно подняли кулеврины, цепляясь гаками за края створок:

– Пали! Пали! Пали!

Шесть частых картечных выстрелов превратили собравшихся снаружи менквов в настоящую кровавую кашу, в которую с копьями наперевес ринулись новообращенные христиане, опрокидывая и добивая уцелевших врагов. В толпе менквов образовалась широкая просека – Матвей, взмахнув окровавленной саблей, крикнул:

– Уходим! Ухо-одим!!!

– Ухо-одим!!! – повторил на языке сир-тя его клич Нахнат-хайд. – Скорее!!!

Его воины кинулись вперед, унося разряженные кулеврины, в то время как несколько копейщиков и казаки приняли на себя напор зверолюдей, стремящихся сомкнуть разрыв в своих рядах. Последние взмахи дубин, топориков, лап и клинков, последние уколы копий. Люди быстро пятились, не стремясь остановить многочисленного врага, а всего лишь сдерживая его, позволяя вырваться тем, кто не мог драться сам, и когда выскочил последний защитник острога – быстро отступили, отрываясь от менквов.

Будь на месте зверолюдей обычные воины – они, конечно же, не отпустили бы живым никого из своих врагов. Но менквы дрались не сами. Они следовали железной воле всемудрых колдунов, требующих ворваться в крепость. И потому волосатые подобия человека не погнались за вырвавшимися защитниками острога – они с радостным ревом ринулись в распахнутые ворота.

– Давайте, давайте, шевелись! – поминутно оглядываясь, подгонял беглецов Матвей Серьга. – Скорее!

Только когда люди добежали до зарослей и скрылись под зелеными кронами, он облегченно перевел дух и позволил себе замедлить шаг.

Вырвались! Полусотне дравшихся до конца храбрецов больше ничего не угрожало.

Всего пяти десяткам воинов, уцелевшим из почти двухтысячного гарнизона…

* * *

Всемудрый Тиутей-хорт мог гордиться своей прозорливостью и мощью своего разума. Начавшаяся поутру битва прошла в полном соответствии с составленным им планом.

С рассветом на крепость дикарей, собранных Енко Малныче для своего безумного нападения, обрушились с копьями все две сотни летучих наездников. Вели они себя, увы, куда трусливее, чем накануне, и потерь понесли тоже заметно больше, однако свое предназначение исполнили – отвлекли на себя внимание. Ведомые помощниками старшины зверолюди смогли спокойно дойти до цели, окружить ее и начать штурм.

Грохот неведомого доселе дымного оружия иноземцев смолк почти сразу – значит, большого урона менквам они причинить не смогли. Послушные воле чародеев рабы, поднявшись по оставшимся с вечера завалам, почти сразу ворвались внутрь, и Тиутей-хорт повелел летучим колдунам отправляться на отдых. Все равно в рукопашной схватке толку от них никакого – брошенным с высоты копьем тут не поможешь.

Старшина закрыл глаза, прислушиваясь к приходящим из гущи сражения волнам боли и ужаса, ярости и предсмертной тоски.

Еще несколько докатившихся с поля ударов грома, еще одна вспышка боли и ярости – и там наконец-то наступил покой. Крепость пала.

А ведь он так до сих пор и не послал на смерть ни единого воина! Обошелся только зверьми.

Пусть знают люди Я-мала, что кровь сир-тя для него, всемудрого хозяина Верховного Седэя, священна! Что он бережет их, холит и любит, и не погубит понапрасну ни одного потомка древних родов! Даже – из худородных линий!

– Это будет полезно моей славе, – произнес вслух Тиутей-хорт, старательно отгоняя мысли о паре сотен погибших крылатых драконов и их всадников. – Я берегу жизни сир-тя и даже в самой страшной войне в истории Я-мала обошелся лишь расходованием мяса. В битве с дикарями пролилась только кровь животных!

Да, именно так это и должно быть записано в истории священных земель! Тем более что воины сир-тя пришли почти от всех родов и семей здешнего мира. Всадники же – кучка покинувших родные дома колдунов, выбравших небеса и отказавшихся от привычного мира.

Старшина тяжело вздохнул и поднял палец. Его воля растеклась по чаще и вынудила полторы сотни вождей сир-тя подняться, взять в руки палицы, отправляя воинов в наступление.

Как ни крути, но менквы – всего лишь тупые звери. Твердо увериться в победе можно будет только тогда, когда на стену поверженной крепости ступит нога человека!

Ступит – и убедится в безопасности этого поступка.

К тому же воинам сир-тя, представителям всех родов и народов, полезно собственными глазами убедиться в успехе Великого Седэя и уничтожении дикарей, посягнувших на землю Я-мала. А то последнее время слишком много слухов нехороших бродит – о силе иноземцев, о том, что они смогли чуть не весь север покорить.

Пусть все увидят, что это оказались жалкие, никчемные существа. Достаточно было появиться всемудрому Тиутей-хорту – и все их могущество растаяло, как дым.

– Теперь надобно будет спуститься по Ямтангу и Варанхаю, – решил старшина, – и навести порядок там.

Из леса вытекали многие и многие тысячи воинов, окружая залитую кровью деревянную крепость. Поместиться в ней всем было, понятно, невозможно, и потому внутрь вошли только отряды избранных родов, приближенных к Великому Седэю.

Тиутей-хорт вскинул подбородок, брезгливо поморщился. Он ярко ощутил эмоции своих сородичей, увидевших залитый кровью, заваленный рубленым мясом, воняющий испражнениями двор. Он даже оттолкнул блюдо с лакомствами и откинулся на подушки.

– Мерзость!

Впрочем, среди передовых отрядов были молодые, но толковые чародеи. Они сразу перехватили волю зверолюдей и направили менквов на расчистку всей этой грязи.

Менквов оставалась еще не одна сотня, должны управиться быстро.

Дабы не страдать от новых приступов брезгливости, Тиутей-хорт закрыл свои чувства от внешнего мира и позвал слуг:

– Эй, Хайтагва, Имнул-няр! Подавайте обед! У меня выдался перерыв и следует использовать его с пользой.

В ратном походе старшина Великого Седэя был предельно аскетичен. Он ограничился тушенным в кисло-сладком соусе мясом из хвоста варана с кедровыми орешками, миской жареных до хруста пескарей и запеченным в листьях смородины голубем. Запив все это медово-персиковым настоем, всемудрый поинтересовался мнением своих спутников – и те сообщили, что некоторый порядок в покоренной твердыне, похоже, уже наведен.

– Тогда посмотрим, чем дикари так изумляли худородных порубежников, – то ли пригласил, то ли приказал Тиутей-хорт, и его дом зашевелился.

Древние, могучие… Пожалуй даже – самые старые и крупные драконы мира появились на свет, величественно выползая из тенистой лесной чащи. Они шли медленно, с достоинством, ничего не опасаясь, величаво переставляя толстые тяжелые лапы. Первым шел узкоголовый спинокрыл, спину которого украшали огромные треугольные костяные пластины, торчащие в разные стороны. На самом горбу высокой спины, аккурат в развале между пластин-крыльев расположилась просторная крытая площадка, размерами чуть не втрое превышавшая обычный городской чум.

Чуть сзади и справа шагали шипоносы, все тело которых покрывали торчащие во все стороны костяные клыки. Они были меньше размером – но зато спину имели почти плоскую, ровную, шипы же позволяли надежно укрепить ношу. И потому передвижные дома Тэхэта-няра и Пирця-няра мало уступали размерами жилищу старшины. А вот всемудрому Яхора-няру не повезло. Его род выбрал для почитания трехрога, голоспинного, с покатыми боками. И все, что можно было на нем укрепить – так это большое подобие седла.

Но не изменять же выбору предков ради удобной походной постели?

Драконы обогнули крепость и остановились за воротами. Вышедшие навстречу воины преклонили колени, слуги же кинулись к домам, откидывая пологи, помогли всемудрым повелителям спуститься на землю – одетым в красивые замшевые наряды, украшенным разноцветными перьями, резными амулетами и самоцветами, с огромными золотыми дисками на груди.

Вкусная обильная пища, которой наслаждались старшие колдуны многие десятки лет, сыграла свою роль – и веса в каждом было изрядно. Посему ступали властители так же медленно и весомо, как их драконы – а пышнотелого Тиутей-хорта слугам даже приходилось поддерживать под руки и по бокам.

Однако же разум всех четверых, конечно же, был могуч и ясен, и любой из этих толстяков мог бы в одиночку справиться с армией небольшой страны… Буде та вдруг объявилась бы рядом со священными землями Я-мала.

– Этот мост можно поднимать и опускать, – остановился на краю рва Яхора-няр. – Какое забавное изобретение.

– Оно не сильно помогло дикарям, – отметил Тэхэта-няр, первым вступая на плотно сшитые бревна.

С любопытством осматриваясь, всемудрейшие вошли внутрь острога. Пирця-няр по ходу движения несколько раз пощупал бревенчатые стены, и в конце концов произнес:

– Какое невероятно огромное и все равно прочное строение! Подобные дома сильно украсили бы нашу столицу. Пожалуй, не стоит убивать всех дикарей Енко Малныче. Из них получатся полезные рабы.

– В таком доме не стыдно разместить Великий Седэй, – согласился Тиутей-хорт, медленно поднимая взгляд от основания стен к остроконечному шатру церкви. В его голове появилась гордая мысль о том, как хорошо смотрелось бы в истории священных земель упоминание о всемудром правителе, каковой возвел потрясающее в своих размерах новое здание для Совета колдунов, и Тиутей-хорт кивнул: – Эту будут полезные рабы.

Тем временем взгляд его поднимался все выше и выше, пока не уткнулся в сидящую на краю крыши сойку. Они встретились глазами, пристально посмотрели друг на друга – и в могучем разуме потомка древнего колдовского рода вдруг шелохнулось неприятное предчувствие.

Сойка же схватила клювом кончик торчащего рядом из камышовой трубочки серого шнура и взмахнула крыльями, пытаясь улететь…

Веревка туго натянулась, вырываясь из захвата, напряглась по всей длине, от крыши до подпола, выдернула стопор, повернувший рычаг, и освобожденный клюв кремневого замка упал вниз, высекая о железную терку целый сноп искр, направленный на пороховую затравку. Огонек нырнул в трубки, разбегаясь к четырем вкопанным в землю бочонкам с порохом – и оглушительный взрыв заставил содрогнуться землю от истока Ямтанга до истока Варанхая. Весь двор побежденного острога исчез в багровом море пламени, тут же превратившемся в белую тучу, закрывшую собой все расчищенное от леса поле.

Сир-тя, стоящие вокруг, от сильнейшего толчка попадали с ног – а сверху на них посыпались окровавленные, обугленные ошметки. На кого-то – куски мяса с рыжей шерстью, на кого-то – руки, завернутые в хорошо выделанную замшу. Ножи, пояса, палицы, переломанные древки, черепа и ступни. И среди всего прочего – несколько огромных золотых дисков, что считались амулетами самых старших колдунов Великого Седэя.

Глава 8

Река Сыктык

Зима 1585 г. П-ов Ямал

Несчитанный караван из больших и малых лодок, крупных судов и маленьких челноков промчался по Сыктыку, словно стая бесплотных ночных духов. Сидящие в них воины работали и работали веслами, сменяя друг друга и почти не глядя по сторонам. Слева, справа оставались наволоки и рощи, могучие мангровые заросли и низкие поля болотного кустарника, время от времени возникали поселки, большие и маленькие, со священными деревьями и капищами, с богатыми домами девичества и воинов, с красивыми ладными девушками, которые не догадывались спрятаться, и которых некому было защищать… Однако никто из участников похода не отвлекся, не опустил весла, не повернул головы. Молчаливые и решительные, воины гребли и гребли, провожаемые удивленными взглядами.

Путники не тратили времени даже на привалы. Когда караван застигал вечер – они просто привязывались к ветвям или корням деревьев, ели солонину или вяленую рыбу, запивали забортной водой и укладывались спать прямо в своих посудинах, поверх мешков и корзин с припасами.

Дорога оказалась тяжелой, выматывающей, убивающей настроение и любые желания – но на четвертый день караван вышел почти к самому истоку, к протокам, в которые струги уже не входили, хоть груженые, хоть пустые.

Путники сперва перегрузили самую тяжелую поклажу на лодки, а когда стали садиться на мель и они – перекинули за плечи, шагая по мелководью все дальше и дальше против течения.

Еще несколько часов пути – и джунгли по берегам вдруг исчезли, впереди открылся чистый, прозрачный лес почти на две версты вперед.

– Митаюки была права, – покачал головой Иван Егоров, задумчиво почесывая шрам у виска. – Там, где прошла такая армия, целый год жрать нечего…

Лес был не просто опустошен. Он был вытоптан, зачищен, буквально вычесан от всего зеленого и живого. Остались только самые толстые древесные стволы – да и на этих деревьях нижние ветки оказались обломаны и изжеваны.

Оно и понятно. Огромные травоядные драконы сжевали всю зелень, до которой смогли дотянуться. Хищные – попытались разрыть все норы и разорить все гнезда. Люди – ободрали все фрукты, вплоть до неспелых, и переломали все, что годилось на дрова для костров. Менквы тоже хотели есть и тоже пытались что-то найти.

А все вместе они – просто здесь прошли. Сперва могучие динозавры, пробивая просеку, а затем – несколько тысяч зверолюдей, и втрое больше обычных воинов. И вытоптали все остальное – непригодное ни в пищу, ни для очага.

– Глупая хвастливая баба! – презрительно сплюнул Енко Малныче. – О том любому мальчишке ведомо, что большая рать все окрест сжирает. Джунгли густые. Дабы на несколько шагов отойти, тропу себе рубить надобно. Коли местной нет, понятно, звериной али человеческой. Углубиться далеко тяжело, посему воины и драконы сжирают лишь то, что недалече. Но сжирают начисто!

– Как же они назад собирались возвращаться? – покосился на него воевода.

– Без драконов!!! – широко оскалясь, расхохотался колдун. Однако стоящие рядом казаки шутки не оценили, и он быстро успокоился, продолжив: – Дык зверье травоядное зелень вдоль дороги еще дальше по обе стороны обжирает. А воины, как есть захотят, драконов забивают и разделывают. Дрова же для костра уже обглоданные стоят, без веток и листвы. Руби, да в очаги складывай.

– Раз туда дошли, так и обратно пройдут, атаман, – согласился Силантий. – Возьмут чуть в сторону, и все дела.

– Не дураки же они, друже, – оглянулся на него Егоров. – Понимать должны, что после штурма драконов у них ни единого не останется. Не первый раз на остроги наши кидаются. И всегда сие одним и тем же заканчивается.

– С ними лучшие чародеи Великого Седэя, воевода! – весомо сообщил Енко Малныче. – Сила их воли простирается на день пути во все стороны и порабощает любые разумы. Всемудрый колдун с легкостью найдет всех зверей в окрестных лесах, подавит сознание, принудит выйти сюда на просеку и лечь под нож. Шаманы сир-тя испокон веков кормят свои племена именно таким способом. Старшины Великого Седэя просто сильнее их в сотни, даже в тысячи раз. Если шаману нужно найти жертву, подобраться к ней и накинуть сеть своей воли, то старшина накрывает волей целые леса, не сходя со своего места…

– Понятно все, в общем, – Силантий перебил колдуна, пересказывающего многократно обсужденный в остроге и давно принятый к воплощению план. – Коли Матвей и немец главных колдунов накроют, то армиям здешним до дома на пустое брюхо идти придется. Ты, друг наш хитроумный, обещался нас от чародейства всякого защитить, что кудесники армейские напускать на нас станут, глаз им отвести, дабы раньше времени не заметили, да заклинания разрушить, коли зверей и птиц скликать попытаются…

– Я помню! – обиженно поджал губы Енко Малныче. – Вы же тоже не забывайте молитвы богу своему распятому возносить! Чары сии амулеты ваши нагрудные зело подкрепляют.

– Не боись, не забудем, – кивнул казак. – Давай каждый делом своим займется. Ты от слова и взгляда темного все тут заговаривай, а мы оружием земным ловушку устроим…

Силантий повернулся к казакам, стоящим вперемешку с молодыми сир-тя, и принялся распоряжаться:

– Вон то и то дерево рубите, други. Мы над их пеньками первую засеку поставим. От них две сотни шагов сочтем, и еще засеку такую же навалим. И еще в двух сотнях… Верно сказываю, воевода?

– Да, Силантий, – вздрогнул задумавшийся о чем-то Егоров и опять потер шрам у виска. – Да, верно сказываешь. Кулеврины мы в засеках разместим, пищали малым отрядам придадим. Но я вот что еще заметил… В чащу с тракта сего уйти трудно, путь себе прорубать надобно. А вот по руслам ручьев малых отвернуть вполне можно, коли под ветки пригнуться. Посему пройтись по ним надобно, и в местах удобных тоже засеки и караулы поставить.

– Сделаем, воевода, – кивнул казак. – Плотно обложим язычников, не вырвутся!

* * *

После того, как грохочущее пламя пожрало могучих колдунов Великого Седэя, их слуг и советников, убило личных драконов и преданных телохранителей – среди собравшихся для битвы воинов наступило долгое оцепенение. Мужчины, вожди, шаманы словно надеялись, что все это окажется шуткой, все восстановится или обратится сном. Однако накрывший поле дым рассеялся, невесомый пепел осел на людей и землю, ослаб едкий серный запах – а полуразваленная крепость иноземцев так и продолжала дымить, не подавая признаков жизни.

Примерно через час некоторые шаманы и молодые безалаберные воины подкрались к воротам, заглянули внутрь, за стены. Но не нашли там ничего, кроме огромной ямы. И растерянность храбрых мужчин увеличилась еще больше.

Больше полутора сотен вождей привели по приказу Великого Седэя свои племена для войны против согнанных позорным Енко Малныче дикарей. Каждый имел под своей рукой отряд от пяти до полусотни воинов, каждый был готов храбро и беспрекословно выполнять приказы всемудрых старшин, наступать или обороняться, сражаться или отгонять в города толпы пленников. Но никто из них не представлял, как нужно поступать, если вдруг не стало ни всесильного Тиутей-хорта, ни кого из прочих старшин?

Им нужно теперь наступать или возвращаться домой? Или оставаться на месте?

А если наступать – то куда? Тиутей-хорт не соизволил потратить свое драгоценное время на худородных сир-тя и поведать им план военных действий.

Каждый из вождей знал только одно: здесь больше нет никого, кто мог бы отдавать приказы. Ибо все семьи равны, и подчиняться шаману или вождю из чужого рода, пусть даже соседского или дружественного, не станет ни один сир-тя.

Первыми приняли решение хайо-атанги. Южные племена, каковым чаще других приходилось сталкиваться с дикарями, порою вступая в кровавые схватки, были самыми сплоченными и самоуверенными. Даже не разбивая лагеря, они просто развернулись и отправились в обратный путь. Все восемь родов, почти тридцать сотен закаленных воинов.

После недолгого колебания вслед за ними тронулось еще несколько племен, но уже небольшими отрядами.

– Не будем торопиться, – решил молодой Тэх-Меени, командующий мужчинами из рода хаяр-то, чьи владения раскинулись меж двух озер, всего в паре дней пути от богатого города Тэхэт-Хаяр, принадлежащего роду могучих чародеев Тэхэта, традиционно становящихся одними из старейшин Великого Седэя. – Отдохнем, подкрепимся, осмотримся. Мы же не трусы, чтобы убегать от первой опасности! Как полагаешь, мудрый Иемны-няр?

Юноша с надеждой посмотрел на морщинистого и седого, сгорбленного шамана племени, одетого в простенькую мохнатую тунику без каких-либо украшений. Тэх-Меени не был вождем, он был сыном храброго и прославленного Калматэнга, сказавшегося больным, дабы дать потомку возможность прославиться. А чтобы четыре десятка умудренных опытом воинов не возмутились – послал ему то ли в помощники, то ли в наставники уважаемого колдуна.

– Это верно, – одобрительно кивнул старик. – Зачем нам обвинения в робости? Мяса, вон, дикари в достатке набили, на всех хватит. Нарежем, пожарим, животы на солнце погреем. Пару дней подождем, опосля стронемся. Туши драконьи к тому времени тухнуть начнут. Тут уж, хочешь не хочешь, подальше держаться надобно.

– Разбиваем лагерь! – получив поддержку, уверенно ударил древком о землю юный вождь. – Два дня отдыха!

Тэх-Меени понимал, что нужно отдать еще приказы: одних из воинов отправить к тушам за мясом, других в заросли за дровами, однако распоряжаться более старшими сородичами все же не посмел. Взрослые мужчины – сами догадаются.

Хаярцы, однако, разводить огонь и готовить ужин не торопились. Против сына уважаемого вождя они вроде как и не бунтовали. Однако ставить мальчишку в неудобное положение сородичам явно нравилось.

И тут вдруг с края поляны послышался громкий хлопок.

Все сир-тя повернули головы в ту сторону, пока еще не понимая, что именно случилось. А те, что были ближе, подтянулись к месту происшествия, над кем-то склонились.

Опять хлопок! Над ближними зарослями поднялось белое облако, а среди собравшихся воинов упало несколько человек.

Тамошний вождь оказался воином опытным и решительным: сразу замахал руками, отдавая приказы. Сир-тя разделились на две группы, разошлись, рывком бросились к густой стене зарослей, подкрались к месту, над которым уже развеялся дымок, ступили на узкую тропинку, уходящую в джунгли. Спустя некоторое время оттуда послышался хлопок. Потом еще. Еще один…

Вскоре сир-тя вышли из чащи, неся на руках своего мертвого вождя. А мгновением спустя чаща опять хлопнула дымком – и один из воинов упал. Остальные поспешили отойти подальше.

– До дикарей Енко Малныче не так-то просто добраться, – пробормотал один из хаярцев. – Эвон с какого расстояния насмерть кусаются!

Словно в ответ грохот прозвучал сразу с нескольких сторон. Хлопки следовали все чаще и чаще. Иемны-няр выпрямился, закашлявшись от усилия, поднял руку к глазам.

– Похоже, дикари не желают пускать нас в лес, – наконец произнес он.

– Это как, шаман? – не понял юный вождь.

– Нам нужны дрова, Тэх. А когда протухнет мясо, все захотят фруктов. Но в джунглях сидят дикари и кусают насмерть с безопасного удаления.

– Но нас больше в сто раз! Накинемся разом и перебьем!

– На узкой тропе не важно, как много у тебя воинов. Дикари будут убивать идущих первыми по одному.

С восточного края поляны внезапно загрохотало часто и особенно оглушительно, послышались крики боли. Похоже, сир-тя попытались там кинуться вперед толпой – и встретили особо ожесточенный отпор.

Воины, словно забыв о юности Тэх-Меени, с надеждой повернули головы к своему вождю.

Сын прославленного Калматэнга почувствовал, что именно сейчас, в этот миг, решается его судьба. Либо он найдет выход – либо всю оставшуюся жизнь будет считаться никчемным неудачником. Паренька бросило в краску, и… И тут он сообразил:

– Стены дикарского дома деревянные! – вытянул руку в сторону полуразваленной крепости Тэх-Меени. – Возьмите оттуда пару бревен на дрова, и нарежьте побольше мяса с убитых драконов. К джунглям пока не подходить! Вам нужно отдохнуть, а мне осмотреться.

– И то верно, – облегченно перевели дух воины. – Поедим, выспимся, а там видно будет. Найдем на дикарей управу, куда им супротив нас устоять? Крепость взяли, и из леса погоним…

* * *

Отряды хайо-атангов шли вроде как сами по себе – отдельно восточные и отдельно западные, отдельно черные, из центральной земли и отдельно белые, что селились на богатых рыбой южных озерах. У них не было общего, единого вождя и одного на всех шамана. Все семьи чтили свою личную, особую родовитость.

Однако же при всем том они были вместе. Вместе потому, что из-за близости проживания воины одних родов хайо-атангов женились на девушках из других родов, и потому почти все среди них были хоть и дальними, но родичами; и потому, что время от времени на порубежье устраивали набеги волосатые менквы, охотники за человеческим мозгом, каковой зверолюди почитали за лакомство, забредали дикие ненэй-ненэць, тоже норовящие ограбить селения или украсть красивых девушек, иногда забредали товлынги, не всегда поддающиеся воле шаманов. И в такие дни за помощью приходилось обращаться к соседям – до столичных городов ведь не дозовешься. Племена быстро собирались в рать и расправлялись с чужаками. Само собой – соседи всегда откликались на зов тех, кто и сам без колебаний приходит на помощь. Так что каждый знал: если не поможешь соседу – в трудный час сам рискуешь остаться без поддержки. Так что сплоченности южных племен прочий Я-мал мог только завидовать. Друг за друга хайо-атанги держались крепко.

Вот и сейчас они приняли решение быстро: нет старшины – нет службы; и исполнили его слитно – развернулись и ушли, не дожидаясь неприятностей, которые буквально витали в воздухе.

Вытоптанная армией дорога легкого пути не обещала. Но, идя первыми, можно рассчитывать, что ближние фруктовые рожи окажутся не так сильно обобраны, кое-какая еда найдется, а в ближних лесах шаманам удастся выследить хоть какое-то зверье.

Впрочем, на первый ночлег им хватило и оставшихся после последнего привала припасов, даже костров разводить не понадобилась. А о новом отдыхе разумнее будет подумать, определившись с его местом.

Хайо-атанги двигались быстро и уверенно, по сторонам особо не смотря, разведчиков не высылая – что могло угрожать здесь, далеко от порубежья, почти трехтысячному отряду?

Девственно-голубое небо, ярко-сияющее солнце предков, поднявшееся высоко над горизонтом живое солнце. Близкие джунгли пахли свежестью, мятой и чуть кисловатой сладостью опадающих от спелости ягод. Жужжали пчелы и толстые мохнатые шмели, радостно носились стремительные стрекозы, величаво порхали бабочки, в уцелевших кронах восторженно заливались трелями птицы.

Б-бабах!!!

Неожиданный грохот ударил людей по ушам, заставив вздрогнуть и присесть, зажимая ладонями уши.

Б-бабах!!!

Жалобный вой, стоны и крики – и сладкий аромат джунглей внезапно перебил липкий запах парной крови.

Б-бабах!!!

Почти полторы сотни сир-тя, оба идущих впереди племени, оказались выкошены почти целиком, шагавшие следом шарахнулись назад:

– Дикари! Дикари Енко Малныче!!! Берегись!

В этот раз воины были правы. Беглый колдун, сложив руки на груди, стоял в центре передовой засеки, и именно его чары убаюкали внимание отступающих сородичей, скрыв смертельную опасность.

– Пали! – махнул рукой воевода Егоров, и обе кулеврины засеки жахнули картечью в четвертый раз. – Не зевай, други! Язычников с золотыми медальонами во первую голову выцеливай!

– Куда бежите, братья?! – вскинул украшенную сорочьими перьями палицу какой-то из вождей. – Нечто дом свой из страха пустого бросить собрались?! Это же дикари! Рывок всего один надобен, на пики всех наколем! Ну же, братья! За мно-ой!!!

Храбрый воин бросился на засеку, грозно крича. И ближайшие хайо-атанги, трусостью никогда не страдавшие, опустили копья и тоже побежали вперед.

Новый залп разорвал грудь отважного сир-тя и снес с ног еще два десятка воинов. Но остальные – добежали и ворвались в простенькое укрепление дикарей, торжествующе вскинули оружие…

Но никого не застигли – бородатые дикари и десяток переметнувшихся к ним сир-тя торопливо убегали прочь.

– Держи их! Бей, бей! – кинулись в погоню хайо-атанги, как вдруг…

Б-бабах!!!

Оглушающий грохот, огонь и дым, и поток свинца ударил навстречу хайо-атангам из другого такого же простенького укрепления, стоящего чуть левее в двух сотнях шагов за первым.

– Бей их! Бей! – не замедлили своего бега храбрецы. – Во славу Хонт-Торума! Бей до последнего!

Еще один залп вырвал из их рядов еще полтора десятка воинов – но остальные достигли цели, перепрыгивая поваленные стволы и ломая сучья.

Но и это укрепление оказалось пустым – а двое дикарей и несколько предателей драпали прочь. Хайо-атанги попытались их догнать – но точный залп из уже третьего бревенчатого завала разметал передовых воинов и ранил еще нескольких бегущих дальше.

На этом боевой порыв южан все-таки угас, и они остановились, прячась за деревья.

– Вы разочаровали меня, рабы Великого Седэя! – раскатился между стволов насмешливый голос. – Я приготовил для вас целых пятнадцать засек, а вы сломались уже на третьей!

– Это ты, Енко Малныче?! – спросил шаман черного рода. – Подлая тварь, слуга злобного Куль-Отыра! Как ты решился разорять земли собственного народа, безумец?! Твое имя будут проклинать десятки и сотни поколений, покуда будет существовать этот мир!

– Мне нет дела до народа, что пожелал содрать с меня, живого, кожу! – ответил изгнанник. – И мне нет дела до его богов! Ныне я поклялся в верности новому, молодому богу, Иисусу Христу! Этот бог приносит своим шаманам победу. Всегда! И поэтому все вы умрете здесь!

– Братья, он здесь!!! – выступил из-за могучей шелковицы шаман. – Подлый кровавый колдун перед вами. Один рывок, и мы убьем его! Остановим войну, отомстим за убитых! Вперед, братья, за мной!

Воодушевленные горячими словами хайо-атангцы покинули свои укрытия и с грозным ревом ринулись в наступление.

В этот раз дикари успели дать только один залп – но в захваченном укреплении опять никого не оказалось, а бросившихся в погоню воинов опрокинул залп из очередного, срубленного чуть дальше укрепления.

Атака снова выдохлась.

Подумать, что делать дальше, дикари хайо-атангцам не дали. Примкнувшие к Енко Малныче сир-тя кучками по пять воинов пошли вперед, нападая на прячущихся за деревьями одиночных врагов. С понятным результатом. Товарищи истребляемых южан, стоящие дальше, все видели, и даже попытались прийти друзьям на помощь – но проклятые Куль-Отыром дикари тут же начали грохотать своими дымными палками, убивая любого, показавшегося на открытом месте.

Всего за час сторонники беглого колдуна очистили лес от вырвавшихся вперед храбрецов на четыре сотни шагов – и бородачи побежали вперед, занимая недавно брошенные засеки. А затем – новый залп предупредил стоящих открыто воинов, что жуткое оружие бородачей дотягивается и до них. Хайо-атангцы попятились – кровожадные убийцы Енко Малныче тут же двинулись следом, упрямо сближаясь на расстояние смерти.

– Один рывок! – в отчаянной надежде предложил кто-то из вождей, а тысячи воинов все разом внезапно ринулись на врага…

И опять: дикари стреляли – и убегали, стреляли – и убегали, уходя все дальше от укрепления к укреплению. До тех пор, пока, потеряв почти три сотни воинов, хайо-атанг не выдохлись снова. А потом – начали такое же подлое, ползучее наступление.

Спасая свои жизни, храбрецы пятились, стараясь держаться от грохочущих палок на безопасном расстоянии. Некоторые пытались отвернуть с открытого места на тропки или в ручейки. Но каждый раз из джунглей доносился шум схватки, в узостях возникала давка – а дикари наступали, и хайо-атанговцам приходилось торопливо уходить дальше, оставляя товарищей драться за право углубиться в чащу.

Примерно десять сотен южных воинов спасло от полного истребления только то, что, отступая, они наткнулись на несколько родов с восточного берега. Несколько племен, полторы тысячи мужчин. Именно за их спинами хайо-атанговцы и скрылись, получив, наконец, возможность перевести дух.

Б-бабах!!!

Б-бабах!!!

Б-бабах!!!

Сир-тя восточного берега начали познавать кровавую науку, уже усвоенную воинами южного Я-мала…

* * *

Грохот от дикарского дымного оружия, то притихая, то учащаясь, раздавался весь вечер и часть ночи. На рассвете, перекусив со своими воинами, Тэх-Меени спрятал амулет вождя под ворот кухлянки и отправился бродить по лагерю. Вернулся только после полудня, мрачный и растрепанный.

– Ты был прав, мудрый Иемны-няр, – сказал он шаману. – Енко Малныче держит здесь нас всех, словно в загоне. Его слуги убивают каждого, кто пытается войти в лес. Многие племена надеялись прорваться, но дикари убегают, стреляют не ближе двадцати-тридцати шагов и опять убегают. Их огненный грохот убивает за раз по двое-трое идущих впереди воинов, и теперь никто не желает идти первым. Ведь первые всегда умирают. А если нет первых, откуда взяться всем остальным?

Сын прославленного Калматэнга вытянул свой амулет вождя, повесив поверх одежды. С силой потер ладонью голову:

– Иные вожди предлагают рубить широкую просеку, дабы первых было сразу много. Да и засаду, чтобы стрелять, можно сделать токмо на тропе, в густых джунглях это не получится. Иные предлагают ждать вестей из Дан-Хаяра, от Великого Седэя. Я же так мыслю, что просекой охотиться невозможно, а старшины Совета колдунов даже не подозревают, что тут происходит. В общем, мудрый Иемны-няр, надо, наверное, уходить, пока мы хотя бы еще сытые? Мясо мертвых драконов и так уже несвежее, а иного нам явно не добыть.

Интонация в речи паренька была вопросительной, и старый шаман невозмутимо пожал плечами:

– Ты вождь…

Это означало, что мальчишка должен был принять на себя ответственность. Не советоваться – а отдать приказ. Тэх-Меени судорожно сжал кулак, несколько мгновений поколебался, а потом решительно кивнул:

– Поднимайтесь, други! Мы возвращаемся домой!

Воины подчинились без колебаний, быстро скатав подстилки и закинув немудреные дорожные припасы в заплечные мешки. Племя хаяр-то вытянулось в длинную цепочку и пошагало по вытоптанному лесу на юг.

Набравшийся уверенности Тэх-Меени двигался первым, лишь изредка оглядываясь и проверяя, все ли в порядке в его отряде, не отстал ли старый шаман, не подвернул ли кто ногу? Все шло благополучно – вот только часа через два пареньку стало чудиться, что где-то далеко впереди, чуть не на расстоянии дневного перехода, раздаются звуки, очень похожие на выстрелы дикарей Енко Малныче. Этот звук вызвал у него крайне нехорошее предчувствие. И потому, заметив журчащий по краю дороги ручеек, юный вождь, уже никого не спрашивая, повернул на него и, низко пригнувшись, стал пробираться по узкому песчаному руслу, уходящему куда-то в сторону заката.

Тэх-Меени даже не подозревал, как сильно ему повезло. Он ухитрился свернуть с просеки именно на том не очень большом отрезке леса, который еще не успели обложить дозорами ни новообращенные воины из отряда Матвея Серьги, ни казаки из рати воеводы Егорова и Енко Малныче.

Глава 9

Варанхай-Ямтангский волок

Зима 1585 г. П-ов Ямал

«Стреляй и беги!» – старая, как сама война, тактика позволяет наносить серьезные потери куда более сильному числом и оружием врагу. Вот только пользоваться ею удается очень редко. Нет смысла убегать, если ты намерен захватить вражеские земли или города, как невозможно отступить, если ты свои земли и свой дом защищаешь.

Воеводе Егорову невероятно повезло. Ему нечего было защищать на голой, как крысиный хвост, дороге и ему ничего не требовалось завоевывать. И потому атаман мог позволить себе полнейшую вольницу в движении отрядов – пятясь при малейшей опасности и придвигаясь, если враг пытался оторваться на расстояние большее, нежели дистанция картечного залпа. И стрелял, стрелял, не жалея ни пороха, ни свинца.

В конце концов – зачем ватага на все это тратилась, если не пустить снаряжение в дело?

Первые пару дней казакам и их помощникам пришлось побегать изрядно. Но уже на третий – сир-тя, встреченные ими, делали только одно. Отступали.

Казачьи отряды двигались, даже бежали следом, то и дело заставляя леса содрогаться от выстрелов и наполняя их едко пахнущими белыми облаками, и каждую покоренную ими версту выстилали сотни изуродованных тел. Воины сир-тя больше не пытались сопротивляться. Привыкшие сражаться под чародейской защитой, наступать за спинами менквов и драконов, они не знали, как поступить, имея в руках только палицу и копье, и надеялись только на то, что старшины Великого Седэя успеют примчаться им на помощь, лишат дикарей их огненного оружия, парализуют, усмирят – и тогда уже можно будет сразиться с чужаками по всем правилам…

Но великие колдуны так и не явились. То ли опасались лететь – уж слишком легко белые дикари сбивали крылатых драконов, то ли не знали о беде, случившейся с армией, – все же катастрофа разразилась далеко, чуть ли не на северном побережье. А может быть – для них было куда важнее решить, кто станет новым старшиной после смерти Тиутей-хорта, и никто не желал покидать столицу в столь важный момент ради спасения от истребления всего лишь десятка тысяч худородных сир-тя.

На четвертый день преследования отряды воеводы Егорова вышли на обширное поле, вырубленное совсем недавно казаками вокруг новой твердыни – ради леса, и дабы место для прицельной стрельбы расчистить. В самом сердце этого простора, в развалинах побежденного острога, оказались зажаты под прицелами кулеврин и пищалей последние пять тысяч воинов, что остались от казалось непобедимой армии – голодные и отчаявшиеся.

Самым ужасным для сир-тя было то, что с ними никто не собирался сражаться. Им просто не давали покинуть твердыню. Ту самую, ради захвата которой они сюда и пришли.

Иван Егоров и Матвей Серьга крепко обнялись возле бревен волока, похлопали друг друга по плечам, спине, внимательно осмотрели.

– Как, цел? – первым поинтересовался воевода. – Люди твои как?

– Кто в остроге был, тяжко пришлось, – перекрестился казак, – упокой Господь их душу. Многие полегли, многие. Увечных много, посеченных. Ну, а кто из леса прикрывал, тех бог миловал, обошлось. А ты как?

– Побегали изрядно, зато битых мало, – рассмеялся Егоров. – Митаюки своей хитрющей поклон от всех нас передай. От живых. Кабы не она, дрались бы ныне лоб в лоб, до последней капли крови острог сей от ворога обороняя. Сколько животов отдали бы, страшно подумать! И ведь колдуны здешние главные ушли бы живы и здоровы при любом раскладе, это и к бабке не ходи! В общем, благодарность общая наша жене твоей. Она у тебя, Матвей, умница.

– Баба умница дома сидит, – втиснулся в разговор невесть откуда взявшийся Енко Малныче, – а пред нами путь открытый до самого Дан-Хаяра! – колдун махнул в сторону просеки. – Идти туда надобно, да покончить с Великим Седэем, чтобы и следа не осталось!

– Четверо дён боев непрерывных, Енко, а до того еще и переход тяжеленный, – охладил его пыл воевода. – Люди выдохлись. Им нужно отдохнуть.

Бродяга широко и довольно оскалился. Енко Малныче не был бы знатным родовым чародеем, если бы не уловил в словах белокожего иноземца весь огромный букет смыслов, вложенных в одно слово. Тут было и поспать-поесть, тут было и повеселиться, тут было и пограбить-покуражиться. Все, что оправдывало для заглянувших в глаза смерти мужчин выбранную ими кровавую работу.

Вседозволенность!

– А тут селений языческих в верховьях в достатке! – хлопнул в ладони колдун. – И большие, и маленькие. И богатые, и скромные. Но все, как одно, почитай, вовсе без мужчин. Защитнички-то вон они, тама! В остроге дохнут. Так что есть где парням нашим оторваться, есть и кого в христианство обратить!

* * *

К сумеркам ручей вывел маленький отряд к зарослям лещины, и Тэх-Меени решил здесь затаиться. Орехи – не самая лучшая еда, но тридцать воинов пару дней вполне могли прокормиться, не сильно опасаясь, что за урожаем явится кто-нибудь из местных сир-тя. Наверняка где-нибудь недалеко есть плантации куда более вкусных плодов, которые не требуется колоть, выколупывая потом давленые ядрышки, и после которых не пучит живот.

И именно на второй день грохот дикарского оружия приблизился, зазвучал где-то совсем рядом – а потом стал удаляться. Похоже, огненная смерть все же прошла мимо мужчин племени хаяр-то.

Тем не менее Тэх-Меени выждал еще один день, прежде чем покинуть укрытие, и пошел не обратно на оставленную армией просеку, а дальше вниз по течению ручья.

Однако никто из бывалых воинов юному вождю в его решении не возразил.

За три дня маленький отряд добрался до полноводной реки.

Так долго путники шли не потому, что проделали большой путь, а из-за двух привалов по полдня. Один раз в зарослях хурмы, другой – инжира.

Ничего не поделаешь – крепким взрослым мужчинам нужно есть.

В поисках брода Тэх-Меени повернул на восток, и тут вдруг старый шаман вскинул палец:

– Вы чуете запах дыма? Кажется, где-то рядом есть деревня. И в ней как раз сейчас что-то жарят.

Это известие заставило воинов встрепенуться. Они разделись, положили вещи на голову, решительно перешли реку по грудь в воде, а затем двинулись вдоль густо заросшего берега, внимательно осматривая джунгли. Ведь если где-то поблизости есть поселок – от него в стороны должны быть протоптаны дорожки.

Вскоре путники наткнулись на уходящую на юг неглубокую – чуть выше колена – протоку.

– Кажется, оттуда тянет… – указал на нее Тэх-Меени.

Еще полторы сотни шагов – и заросли посветлели, выдавая существование тропы. Мужчины с облегчением выбрались на сушу, торопливо оделись, потоптались, разминая замерзшие в холодной воде ноги, зашагали дальше, огибая густые заросли заплетенного плющом орешника – и совершенно неожиданно оказались на поляне возле дома воинов, легко определяемого по голове шипоноса на коньке.

Судя по разбросанным у входа обломкам рукоятей, кускам кожи, заготовкам наконечников и битым кувшинам – дом грабили. Занималось этим шестеро воинов сир-тя, двое из которых делили резные костяные пластинки, отбрасывая незаконченные и складывая в мешок удачные, один примерял накидку из тисненой замши, еще пара рылись в мешках.

– А вы кто такие?! – наставил копье на нежданных гостей мужчина лет тридцати, в порядком истрепанной кухлянке, однако опоясанный новеньким ремнем с хорошо выделанной сумкой, украшенной бахромой петлей для палицы и тиснеными ножнами.

Ремнем явно трофейным.

Противников было всего шестеро против их тридцати, и всего год или месяц назад Тэх-Меени без колебаний приказал бы перебить всех, оставив для допроса того, кто успеет сдаться. Однако минувшие события научили его осторожности. Юноша понимал, что убить-то они грабителей убьют. Но ведь селение воины захватили не вшестером, рядом наверняка еще десятки мужчин, которые захотят отомстить за своих товарищей.

У побросавших добычу и схватившихся за оружие грабителей мысли читались очень похожие: шансов нет, но за них отомстят!

Вот только все шестеро предпочти бы остаться живыми, а не отомщенными – и потому начинать схватку первыми явно не собирались.

– Мы люди из семьи хаяр-то, – проявляя вежливость, Тэх-Меени приложил ладонь к груди. – Мы просто путники, которые возвращаются домой.

– Так вы язычники? – подавшись вперед, сир-тя задал странный вопрос, ответить на который юный вождь не мог при всем желании.

– Вы из войска колдуна Енко Малныче? – крепче сжал свое копье Тэх-Меени.

– Мы служим не Енко, а молодому, сильному богу Иисусу Христу, дарующему победу своим воинам! – гордо заявил грабитель. – Если вы язычники, то должны принять новую веру или умереть!

Его товарищи закивали, поглядывая на уходящую в заросли дорогу. Вестимо – надеялись не сами сразиться с язычниками, а отступить и позвать кого-нибудь на помощь.

– В чем же заключена ваша вера, умудренные знанием юноши? – хрипло поинтересовался старый, сгорбленный Иемны-няр, выступая вперед. – Поведай нам об этом учении!

– Вы должны выкинуть все старые амулеты и вместо них носить на груди вот такие распятия, – грабитель показал шаману маленький деревянный крестик. – Вы должны сжигать во всех селениях капища и бросать золотого бога в воду, а перед священным деревом ставить большой крест. Вы должны говорить всем, что Иисус Христос любит вас. Вы должны креститься, вот так… И говорить: «Слава богу!», или «Слава Иисусу, слава Христу». Можно сразу целиком: «Слава Господу нашему Иисусу Христу». Это такая молитва, благодаря которой молодой бог помогает нам побеждать, дарует добычу и ядреных девок. Но главная хитрость в том, что Иисусу допустимо только молиться. Жертвы надлежит приносить его помощникам, младшим богам Илье и Георгию. В их честь проливаешь кровь, а мясо можно съесть самому.

– Кого именно нужно приносить в жертву? – въедливо поинтересовался Иемны-няр.

– Ящериц и змей… Или птиц… – неуверенно ответил грабитель. – Я не шаман, старик, откуда я знаю?! Я знаю, что каждый, принявший истинную веру, считается братом. Если у воина на груди крест, ему нужно помогать в схватках с язычниками, а он будет помогать тебе. И селения, в которых нет капищ и стоят кресты, их грабить нельзя. А которые без крестов, а с амулетами и святилищами, те положено разорять, девок можно брать себе, а добро всякое делить.

– Бог, который заботится о сытости и достатке своих воинов, это хороший бог, – согласился мудрый Иемны-няр. – Хунт-Торум нас предал, на помощь к нам не пришел, в битве не поддержал. Он оказался плохим богом. Зачем кланяться ему, если есть хорошие?

Последние слова старый шаман произнес, уже обращаясь к своим сородичам.

Воины переглянулись.

Все сир-тя знали, что боги должны помогать людям. Ради этого богам приносят жертвы, для них строят священные дома, ради этого их облик придается деревьям и камням, ради этого их отливают из золота, ради этого им оказывают уважение, их имена превозносят, их хвалят, им обещают подарки и любовь.

Если бог отказывается помочь тому, кто сделал ему подарок – это явная неблагодарность. Нечестное поведение. Как можно молиться подобному покровителю?

Впрочем, умудренный годами, седой старик не нуждался в их ответе. Он кивнул грабителю и сказал:

– Да, храбрый воин Иисуса Христа, мы согласны принять твою веру и твоего бога. Как это сделать?

– Снимайте все языческие амулеты! – обрадовался столь нежданному повороту грабитель. – Старые обереги выбрасывайте, вместо них нужно сделать крестики…

Настругать новых амулетов вместо бесполезных было делом считаных минут: срезать с орешника ветки в мизинец толщиной, спустить кору, почикать на кусочки размером с палец, сделать в серединках по глубокому пазу, сложить крест-накрест и стянуть лыковой ореховой же нитью. Десять движений острейшим обсидиановым ножом – и готово.

– Повторяйте за мной! – встал перед надевшими кресты мужчинами грабитель и осенил себя крестным знамением: – Во имя отца, и сына и святого духа! Слава Иисусу! Он любит нас всех!

– Слава Иисусу, – послушно проговорили воины. – Он любит нас всех!

– Все, братья мои! Теперь вы христиане! – радостно кинулся к новообращенным грабитель и горячо обнял нескольких из них: – Теперь мы вместе! Теперь мы одна семья! Теперь вы обязаны сражаться за других христиан, грабить и убивать язычников, уничтожать капища и везде ставить кресты. Помните самое главное: Христу нельзя приносить жертвы, он любит нас и помогает нам безо всяких подарков! Иисуса дозволено только хвалить! Жертвы надобно делать токмо его помощникам.

Услышав подобное изложение Символа веры отец Амвросий, наверное, полез бы на стену от бешенства, а Афоня Прости Господи потерял бы дар речи. Но первый вместе с ранеными аккурат в эти самые часы сплавлялся к восточному острогу, второй окормлял острог Троицкий, и встретиться с ними у многих уже тысяч новых христиан, искренних и не очень, не было ни единого шанса. Войну за истинную веру уже давно вели те, кто получил известие об Иисусе от Митаюки и Тархада, от народа нуеров и обитателей Варанхая, от бывших шаманов, вождей и даже от родовитого колдуна Енко Малныче. Большая часть сражающихся с крестом на груди сир-тя, наверное, не знали даже того, что Иисус – белокожий иноземец. Им вполне хватало того знания, что молодой бог их любит и приносит им победу. А значит: жги святилища, ставь кресты – и радуйся добыче!

По дороге грабитель вывел новообращенных христиан к селению. Здесь, окруженное десятком изломанных тел, уже догорало святилище, жарилось на кострах мясо, сидели вокруг свежесрубленного креста несколько воинов, передавая по кругу кувшин. Женские крики доносились издалека, со стороны чумов, смешиваясь с мужским хохотом. Там же, среди домов, бродили сир-тя с объемистыми мешками.

Тэх-Меени прикинул, что воинов Христа здесь должно было набраться не больше полусотни. В общем-то, если сильно повезет, можно и одолеть… Потеряв почти всех мужчин племени. Ведь так просто грабители своих жизней, понятно, не отдадут.

– Храбрый Сехера-няр! – тем временем закричал их проводник, размахивая рукой. – Смотри, эти люди вышли на меня возле дома воинов. Они услышали об Иисусе и тут же с радостью приняли истинную веру!

– Вот как? – один из сидящих возле креста воинов поднялся, забрав с собой кувшин, сделал несколько шагов навстречу. Средних лет, он был крепок, имел на левом плече несколько шрамов, а на правом – татуировку в виде клыка двунога. Однако на груди мужчины висел выточенный из кости крест. Причем под ним, чуть больше размером, уже имелась татуировка в виде креста. И так получалось, что белый нательный крест лежал точно в кресте телесном. – Вы слишком припозднились, братья мои. В этой деревне брать уже нечего, мы обобрали ее дочиста!

– Не так важна добыча, как знакомство с настоящим богом и братство с настоящими воинами, – ответил ему шаман и перекрестился: – Да прославится Иисус Христос! Он любит нас!

– Слава Иисусу! – вождь грабителей прихлебнул из кувшина, задумчиво глядя на гостей.

Он думал о том, что слова о братстве и истинном боге – это, конечно, хорошо. Вот только не прирежут ли ночью эти новоявленные братья всех его соплеменников спящими?

Тэх-Меени знал о мыслях Сехера-няра вовсе не потому, что был хорошим колдуном или хотя бы умелым шаманом. Просто он сейчас думал о том же самом.

Однако вождь грабителей нашел выход из сложившейся ситуации первым:

– Все мы рады принять наших новых братьев во Христе! Наш мудрый Енко Малныче должен узнать о вас как можно раньше! Талесь-ха, пусть наши гости подкрепят свои силы, и пока светло, выступайте к главному лагерю. Чем раньше выйдете, тем раньше доберетесь.

– Но… Почему, храбрый Сехера-няр? – растерялся от такого поворота воин. Он явно не желал покидать захваченной деревни. Тем более на ночь глядя.

– У костров есть мясо и брага, братья! – предложил вождь, пропустив сей стон мимо ушей. – Ешьте, пейте вдосталь, у нас ныне все общее. Вам нужны силы для похода.

– Как скажешь, храбрый Сехера-няр, – кивнул Тэх-Меени. Он тоже считал, что их отрядам лучше ночевать подальше друг от друга. – Слава Иисусу, брат!

Мужчины из рода хаяр-то провели в разоренном селении всего час. Однако наконец-то наелись от пуза, вдосталь напились кислой деревенской браги, насмотрелись на браслеты, серьги и ожерелья, что нашли для своих сестер и подружек христиане Енко Малныче, наслышались от своих братьев по вере веселых рассказов о полученных удовольствиях. И начали посматривать на свои новенькие крестики совсем иначе. У всех и каждого в душе зародилась мысль о том, что если бы они с самого начала выступили на другой стороне, если бы приняли любовь нового бога не сегодня, а месяц назад, – то сейчас бы именно они хвастались добытыми резными рукоятями и нефритовыми кольцами, именно они тискали бы покорных девок и выбирали кусок пожирнее из запасов покоренных язычников.

И радовало новообращенных христиан только одно: война еще явно не закончилась!

* * *

Переход в главный лагерь Енко Малныче занял всего два дня. Располагался он на просеке, оставшейся после прохода армии Великого Седэя, и удивлял своею скромностью. Несколько навесов и череда подстилок неподалеку от родника, что был истоком полноводного Сыктыка, всего три или четыре сотни воинов, среди которых встречались невероятные по размеру глаз дикари, вдобавок к тому белокожие, словно выкопанные из сугроба, но еще и обросшие шерстью на лице почище, чем менквы. Одежды на сих иноземцах тоже были странные – однако после взгляда на лица все остальное Тэх-Меени уже не удивляло.

– Похоже, все победители отправились за добычей, – сделал тихий вывод мудрый Иемны-няр. – Не боятся. Неужели от огромной армии Великого Седэя не осталось вовсе никого?

Мужчины почти все подняли ладони – проверили, на месте ли крестики. Получалось, отныне этот амулетик стал единственным залогом их жизни. Они теперь – христиане. Они для победителей – свои.

– Доброго вам дня, храбрые иноземцы! – Талесь-ха направился к навесу, под которым развалились на шкурах товлынга несколько белых дикарей с обширными волосяными лопатами на подбородке. – Приветствую тебя, мудрый Енко Малныче!

– И тебе хорошего дня, воин, – поднялся довольно молодой сир-тя, с ног до головы одетый в тонко выделанную змеиную кожу. – Ты явился с новостями?

– К нашему лагерю вышел отряд воинов, мудрый Енко Малныче, – приложил ладонь к груди Талесь-ха. – Я рассказал им о молодом боге, и все они сразу уверовали в Иисуса.

– Еще бы!!! – громко расхохотался колдун. – Почему-то все сир-тя, хоть раз нюхнувшие пороховой дым, мгновенно становятся христианами! Если, конечно, им удается дожить до этого момента…

– Наш вождь, храбрый Себера-няр, велел отвести этих людей к тебе.

– Ко мне? Зачем? – удивился колдун. – А впрочем, зови! Разберемся.

Тэх-Меени не стал ждать, пока его позовут, приблизился сам, широко перекрестился:

– Слава Иисусу, мудрый Енко!

– Да знаю, знаю, вы уверовали, – скривился колдун. – Давай, сказывай, кто вы и откуда?

– Мы люди из семьи хаяр-то, – повторил заготовленную фразу юный вождь. – Мы просто путешествовали, но по пути домой встретили мудрого Талесь-ха, и он поведал нам о новом боге…

– Стоп! – указал на него пальцем колдун. – Я знаю семью хаяр-то и их озера. Они находятся неподалеку от Тэхэт-Хаяра, стольного города клана Тэхэтов, знатных старшин Великого Седэя. И вы все есть его верные послушные слуги, вышедшие в поход по первому зову. Так?

– В поход вышли все слуги, все помощники, все телохранители мудрого Тэхэта-няра, его лучшие воины… – тщательно подбирая слова, начал размеренно рассказывать юный вождь, лихорадочно придумывая оправдание своему поступку.

– И?! – нетерпеливо переспросил его колдун.

– Все они погибли во время огненного грохота в твердыне.

– И?!

– В городе осталось не больше двух сотен воинов, Енко! – выдохнул Тэх-Меени, наконец сообразив, что именно сможет отвлечь мысли победителей. – Бесполезных в походе стариков, больных и увечных. И только самые слабые или выжившие из ума колдуны.

– И ты готов быть проводником?! – чуть не выкрикнул всеми проклятый чародей и хлопнул в ладони: – Да, вот она, удача! Я знал, что она придет в наши раскрытые руки!

Он повернулся к иноземцам, перейдя на другой, незнакомый Тэх-Меени язык. Быстро и горячо заговорил. Выслушал ответ, повернулся:

– Воевода желает знать, отчего ты так легко предаешь родной город?

– Да какой он мне родной?! – горячо возмутился Тэх-Меени. – Городские всегда изгалялись над нами, звали худородными, делали всякие гадости, презирали. Пусть теперь поплачут так же громко, как раньше смеялись!

Енко Малныче понимающе улыбнулся. Он тоже был из знатного чародейского рода, только из города Хойнеярг. И хорошо помнил, как в юности с друзьями дразнил тупых деревенщин, не имеющих ни манер, ни образования, ни таланта, позволяющего справиться даже с простейшими заклинаниями.

Он опять перешел на незнакомый язык, и после недолгого обсуждения перевел:

– Мы выступаем завтра на рассвете, будь готов. Проведешь мимо оберегов, ловушек и дозоров, получишь особую награду.

– Я бы хотел послать вперед вестника, – попросил Тэх-Меени.

– Хочешь предупредить наместника о нападении? – удивился колдун.

– Нет, мудрый Енко Малныче. Я хочу передать родному селению весть о молодом боге Иисусе, чья любовь…

– Ты опасаешься, что твою деревню разорят как языческую! – перебил его колдун. – Не переживай, сперва всю свою силу до последнего воина мы обрушим на город. А уж потом, когда все закончится, дойдет дело и до окрестных земель. Так что предупредить своих ты успеешь. Прежде чем появятся христиане, времени хватит и капище старое снести, и крест новый поставить, и молитвы правильные выучить. Не бойся, брат мой во Христе, мы не разоряем своих, нет такой нужды. Нам вдосталь хватает добычи, взятой у настоящих язычников.

Глава 10

Новый острог

Зима 1585 г. П-ов Ямал

Лавина забот обрушилась на Митаюки-нэ нежданно-негаданно. В своих стараниях избавиться от соперниц по колдовскому знанию, юная чародейка настолько преуспела, что когда от устья Ямтанга к острогу вдруг понесли многие сотни раненых – она оказалась единственной, кто был в силах хоть как-то им помочь. Отец Амвросий мог облегчить страдания духовные, служанки и невольницы – накрыть поверхностные раны жеваным подорожником или присыпать ноготковым порошком, заполнить глубокие порезы и проколы болотным мхом, меняя через день пропитавшиеся кровью пробки. Но вот снять боль, наслать глубокий сон, остановить гнилую плесень, сложить кость – была способна только черная ведьма.

По силам лучшей ученице из дома девичества, наследнице пусть не сильного, но древнего колдовского рода было куда большее, нежели подобное знахарство – но на полное лечение для всех не хватало ни времени, ни сил. Поэтому обряд на изгнание семи дочерей Сииг-Нга-Ниса девушка провела только для Ганса Штраубе, тело которого оказалось насквозь пробито копьями сразу в двух местах, и к моменту возвращения в свои покои наемник уже впал в беспамятство.

Остальным раненым казакам тоже досталось больше внимания правительницы севера, нежели простым воинам. Но их состояние было легче, и потому сложных обрядов не требовалось. Простенькие заговоры, отводящий взгляд смертоносных дочерей амулет, заклятие от гнили – а дальше раненых оставалось только сытно кормить, меньше шевелить, да вовремя менять повязки, не жалея спекающегося в корку лечебного порошка из сушеных цветочных бутонов.

Ганс Штраубе очнулся на третий день, поймал творящую заговор ведьму за руку и блаженно застонал:

– Клянусь святой Бригитой, я знал… Рай, это место, где мы окажемся вдвоем, моя королева.

– Кажется, я преувеличила тяжесть твоих страданий, капитан, – улыбнулась Митаюки, не отнимая, однако, руки. – Если первые твои мысли не об исцелении, а о бабах, то за твое здоровье можно не беспокоиться.

– Мое сердце в твоих руках, королева! И раз оно здесь, его невозможно пробить в бою.

– Какое интересное защитное колдовство, – вскинула брови Митаюки. – Надо будет опробовать его надежность на нескольких воинах.

– Ты убиваешь меня, клянусь святой Бригитой! – застонал наемник, обмякая в подушках.

– У тебя найдется сразу три…

Договорить чародейка не смогла – снаружи громыхнуло било, послышались тревожные и радостные голоса.

– Матвей вернулся! – выдохнула девушка и метнулась из светелки, оставив поклонника с наедине грустью и тремя безропотными наложницами.

Черная ведьма промчалась вниз по лестнице, вылетела из ворот, через подъемный мост, со всех ног добежала до песчаного пляжа, к которому приткнулись плоты, и кинулась мужу на шею, покрывая лицо жаркими поцелуями:

– Матвей, родненький мой, ненаглядный, желанный мой… Вернулся… Вернулся… Цел… Жив, здоров… Цел…

Она вскользь задержалась взглядом на стоящем чуть поодаль Нахнат-хайде – но это мгновение пообещало бывшему шаману куда более, нежели могли дать все боги и духи Я-мала, вместе взятые.

Митаюки потащила атамана за собой, в острог и тут же наверх, в покои, захлопнув дверь – и перед оной тут же встал на страже широкоплечий невозмутимый Вэсако-няр.

Что творилось в опочивальне и просторной атаманской горнице – осталось неведомо. Вестимо – хозяйка угощала своего мужчину свежими настойками, копченым мясом и тушеной рыбой, переодевала в свежие одежды и вела беседы о погоде и добычливости озерных ловов. И потратили на обсуждение насущных хозяйственных вопросов атаман с атаманшей не менее полутора часов – после чего Митаюки-нэ вышла слегка растрепанная, заметно посвежевшая, в хорошем настроении и сразу в дверях распорядилась:

– Сай-Меени! Бегом на кухню! Пусть растапливают печи, открывают амбары. Сегодня дозволяю тратить без счета любые припасы, какие только стряпухам заблагорассудится. Но чтобы через два часа в баню были брага, пиво и рыба соленая доставлены! Также мясо копченое и прочее острое баловство, а к вечеру чтобы пир был готов достойный, с блюдами изысканными для меня с супругом, и вкусными, да сытными для всех остальных. Вэсако-няр! Столы во дворе ставьте, бочки с хмельными напитками заранее выкатывайте. Стражу крепкую из местных отбери, каковые к походу ратному не поспели. Им гулять не с чего, пусть за порядком следят и драки разнимают. Надеюсь, баню затопить кто-нибудь догадался?

Ответом было опасливое молчание слуг.

– Ладно, пойду сама проверю, – жестом отпустила молодых людей прислужница смерти.

Баню, по счастью, дворня затопить догадалась. То ли слуги уже запомнили привычки белокожих иноземцев, то ли кто из казаков успел распорядиться. Тем не менее хозяйка вошла внутрь, убедилась, что очаг горит жарко, а котлы и бочки полны водой, что в достатке лежат на лавках и шайки, и веники, что стол чист, а пол хорошенько выметен, и только после этого вышла наружу.

– Ты звала меня, белая госпожа? – с достоинством склонил голову дожидавшийся снаружи бывший шаман.

– Да, мой храбрый Нахнат-хайд, – кивнула черная ведьма и медленно пошла вдоль озерного берега, на котором стояла баня иноземцев. – Надеюсь, у тебя есть сменная одежда? Сегодня ты пойдешь париться вместе с моим мужем и его близкими друзьями. Это тяжкое испытание, но его нужно вытерпеть, если желаешь стать одним из доверенных советников атамана. Отныне ты будешь принимать участие в их кругах, как казаки называют свои совещания. Скажи, ты достаточно проявил себя в сражении, чтобы Матвей тебя запомнил?

– Я сражался рядом с ним два дня и прорывался через менквов бок о бок с ним.

– Прекрасно, – кивнула чародейка. – Тогда у казаков не появится ненужных вопросов. Мне уже передали, что двое из иноземцев погибли. В остроге освободились покои для знатных именитых воинов. Ты займешь комнату Рваного Уха.

– Благодарю, госпожа! – в этот раз задохнувшийся от удачи Нахнат-хайд поклонился низко, почти подобострастно. На такое возвышение он даже не рассчитывал. – Ты всегда сможешь положиться на мою преданность!

– А почему я не вижу храброго Тарсай-няра, друг мой? – покосилась на спутника юная ведьма.

– Он погиб, госпожа, – тяжело вздохнул бывший шаман. – И он, и любезный твоему глазу Ямгава, и еще многие, многие тархадцы. Они стояли на стене, и стаи менквов прошли в острог буквально по их телам. Мы же дрались на башне, рядом с твоим бесстрашным мужем.

– Это ужасно, – вздохнув, перекрестилась Митаюки-нэ. Сей жест искренней христианки уже давно вошел у черная ведьмы в привычку. – Почему война отнимает у нас таких молодых, красивых и отважных?

– Из тридцати мужчин моей семьи выжило только восемь, – ревниво сообщил Нахнат-хайд.

– Я знаю своего мужа, – кивнула чародейка. – В сражениях он постоянно ищет смерти, дабы схватиться с ней лицом к лицу. Драться рядом с Матвеем Серьгой требуется настоящее мужество. Но Тарсай-няр, тархадцы… Они вернулись в племя или примкнули к тебе?

– Не могу сказать за всех, госпожа, – неуверенно ответил бывший шаман, – но семеро из них прорвались вместе с нами и все еще не попрощались. Кровавые схватки сближают, мудрая Митаюки, мы можем назвать себя друзьями.

– Относись к ним как к своим сородичам, Нахнат-хайд, – попросила ведьма. – Разве они не заслужили такого уважения?

– Да, белая госпожа, – кивнул бывший шаман.

– Твои воины выказали беспременную отвагу и умение, Нахнат-хайд, набрались опыта, – продолжила чародейка. – Этим знанием нужно делиться с молодыми христианами. Благодаря нашим победам к острогу постоянно приходят все новые и новые сир-тя, жаждущие получить свою долю славы, почета и добычи. Пусть каждый из твоих воинов… Из пятнадцати твоих воинов, – с нажимом уточнила она, – выберет себе в обучение по десятку добровольцев и подготовит к сражениям.

– Да, мудрая Митаюки, – вскинул голову, услышав неожиданный приказ, Нахнат-хайд. – Мы… Подготовим…

– Я бы предложила подготовить каждому по сто бойцов, – улыбнулась поклонница смерти, – но понимаю, что управиться с таким числом учеников никому не по силам. Посему не будем спешить. Пусть твои новые люди привыкнут друг к другу, пройдут испытание походом и войной. И уже затем каждый достойный сможет выбрать себе в подчинение еще по десятку новобранцев.

– Да… белая госпожа… – бывший шаман никак не мог свыкнуться с мыслью, что воины под его рукой могут быть не только рожденные в его роду, выросшие в его племени, но и просто приглашенные со стороны и обученные, как свои.

Но ничего, он умный и многоопытный мужчина. Скоро сообразит, что простые его бойцы неожиданно превращаются в вождей. Сперва – повелевающих десятком воинов, а очень скоро – и сотней. И им такое возвышение, как награда за пролитую кровь, наверняка понравится. А уж насколько возвысится сам Нахнат-хайд – страшно представить.

Черная ведьма слабо улыбнулась, глядя в сторону. Она была сильно разочарована, когда обнаружила, что свою дружбу казаки ценят куда выше ее пожеланий. Разочарована – но не более. Что поделать – нет людей без недостатков. Нужно просто учитывать эти слабости и использовать мужчин так, чтобы достоинства этих существ перевешивали изъяны.

Через несколько дней Нахнат-хайд нарастит свой отряд, и у нее под рукой будет полторы сотни воинов, оторванных от своих корней, своих родов, перепутанных с другими такими же воинами, и потому подчиняющихся не своим вождям и родителям, а своим воеводам. Сиречь – ей и только ей.

Для народов сир-тя полторы сотни мужчин – это огромная сила. Такую не способно собрать ни одно племя. Разве только крупные города. Несколько месяцев уйдет на то, чтобы сплотить эту армию в боях, дать ей опыт. Наверное, около трети новичков погибнут – но зато каждый из уцелевших обучит потом еще десятерых – и ее личная армия вырастет до тысячи бойцов! А с тысячей – можно легко завоевать любой город.

После этого Митаюки сможет не особенно беспокоиться о казачьих чувствах. В обычных походах все воины будут действовать вместе. Там же, где иноземцев что-то смутит – она обойдется своими силами.

– Ступай, друг мой, – отпустила она бывшего шамана. – Тебе нужно найти чистую одежду, дабы переодеться после бани. Из нее вместе с казаками Вернёшься уже в свои новые покои. У тебя в запасе примерно час.

– Слушаюсь, госпожа, – поклонился Нахнат-хайд и поспешил к лагерю.

«Итак, – проводила его взглядом Митаюки, – теперь у меня будет еще один голос в стихийно сложившемся совете казаков и вождей и преданный лично мне ратный отряд. Неплохо, совсем неплохо. Вот так, шажок за шажком, и выстраивается прочная неоспоримая власть».

Хозяйка северного Я-мала отправилась в острог, чтобы еще немного посидеть рядом с вернувшимся мужем, потом проводила его до бани, еще раз наскоро убедилась, что все в порядке…

– Вода, веники, квас и финики. Пиво, рыба… – юная ведьма удовлетворенно кивнула: – Мяса и браги нет, но я распоряжусь, чуть позднее донесут. Отдыхайте, добры молодцы, легкого вам пара.

Хозяйственная чародейка отступила, оставляя мужчин одних.

В компании она мылась только со своим Матвеем и никем более. Даже без служанок. Из-за этого по острогу ползали слухи, что атаманша с домовыми-банниками развлекается. Митаюки о слухах знала, но не пресекала. Меньше понимают – больше опасаются. Так что пускай.

Про мужские желания она тоже знала неплохо, и потому, выждав время, отправила в баню с дополнительными угощениями пятерых смазливых невольниц. Пусть воины отдохнут от души – заслужили.

Тем временем правительница хлопотала с вечерним пиром, каковой тоже требовал внимания. Для вождей – столы накрыть, для всех прочих – места удобные приготовить, угощение разнести, более-менее справедливо распределить. Ведь близко слишком расставить – передавят друг друга, до мяса и браги добираясь, далеко – не общий пир выйдет, а так, междусобойчики. И чтобы у всех долго что-то из угощения оставалось. А то ведь полезут к соседям «добавить», – вот тебе и ссора. Попытаются спьяну защитить – дело кончится дракой…

Над острогом промелькнула тень, пошла на круг. Тут же ударило било, закричали мужчины и женщины:

– Дракон! Летучий дракон! Вса-адник!

Воины быстро расхватали копья и топорики, готовясь к встрече незваного гостя. Кто-то закричал, что нужно звать казаков с их огненными палками.

– Иноземцев не тревожить!!! – во весь голос потребовала Митаюки. – Не видите разве, он один! Управимся. Молитесь лучше. Пусть любовь Иисуса Христа защитит ваши души!

Она не чувствовала в небесном колдуне враждебности – только тревожность. Гость не пытался овладеть волей столпившихся внизу простолюдинов, при нем не видно было ни единого копья. Похоже, упрямо кружась, он просто искал место для посадки.

– Кто там перед мостом собрался? – встав в воротах, спросила чародейка. – Разойдитесь в стороны. Дайте мне дорогу до реки! Двадцать шагов шириной! Немедля!

Приказ хозяйки заставил воинов и служанок расступиться. Небесный колдун, правильно приняв приглашение, снизился. Его дракон широко раскрыл и чуть приподнял крылья, гася скорость, и ловко плюхнулся на дорогу в десятке шагов перед мостом. Сидящий на загривке зверя пожилой колдун в темной тунике и с огромном золотым диском на груди, опоясанный одним лишь бронзовым ножом, однако с богатой резной рукоятью и такими же костяными накладками на ножнах потрепал дракона по шее и громко потребовал:

– Позовите Енко Малныче!

– Тебя никогда не учили вежливости, сир-тя? – нахмурилась служительница смерти. – Хозяину дома надобно поклониться, поздороваться, о себе рассказать, о событиях последних, а лишь опосля о делах спрашивать.

У гостя зашевелились крылья носа, и Митаюки ощутила, как нефритовый нагрудный крестик похолодел, а в голове появились нехороший холодок, подташнивание и сонливость, как это бывает, когда кто-то пытается влезть человеку в разум, завладеть сознанием; по телу пробежали мурашки, что тоже есть верный признак колдовского нападения. Гость резко дернул подбородком, поморщился – похоже, ответное воздействие амулета ему не понравилось. Митаюки-нэ вскинула руку.

Все, что должен был теперь чувствовать небесный всадник – так это ее готовность отдать приказ о казни зарвавшегося хама. Воинов вокруг стояло изрядно, робости они не ощущали. Ощущали желание пустить в дело метательные палицы, топорики и копья.

– Кто ты таков и чего тебе надобно в моей твердыне? – жестко спросила темная ведьма.

– Мое имя Падан-хорт, я принес послание для Енко Малныче от всемудрого Тадэбя-няра, – недовольно признался колдун. – Позовите его ко мне!

– Что за послание?

– Не твое дело, глупая баба! – гонец повернул дракона, тот раскинул крылья, сделал несколько подскоков и, громко хлопая перепонками, начал набирать высоту.

Похоже, Падан-хорт все же нащупал нужный ответ в разуме кого-то из людей и понял, что проклинаемого Великим Седэем бродяги сейчас в остроге нет.

Впрочем, пусть вестник ничего и не рассказал, сам его визит значил для Митаюки-нэ очень многое. Ведь Тадэбя-няр был седьмым, младшим по званию старшиной Великого Седэя. Этот род имел заметно меньшие колдовские способности, в сравнении с другими великими знатными семьями, и никогда не поднимался выше пятой ступени. Пятый, шестой старшина – это достижения великих чародеев рода Тадэбя. Обычная их участь – быть самыми низшими из колдунов совета. И то, что четверо старших ныне нашли свою смерть на развалинах острога, – ничего не меняло. Наверняка в столице уже началась свара за их места, и «слабаков» не допустят к руководству даже на время.

Разумеется, в сравнении с Енко Малныче или ею самой возможности Тадэбя-няра были все равно как способности муравья в сравнении с товлынгом, им обоим о попадании в Седэй не стоило и мечтать. Но Тадэбя-няра в Верховный Седэй входил. И всегда – как младший.

Прибрав к рукам большую часть Я-мала и взявшись за города, Митаюки предполагала договориться с этим колдуном, привлечь на свою сторону, пообещав второе место в знатности среди всех оставшихся чародеев. Первое, само собой, она припасла для себя.

Сделать свой род вторым – а не седьмым, с мечтами о шестом или пятом месте… Колдун не мог не согласиться на подобное предложение.

Но сей шаг Митаюки-нэ планировала еще только на будущую осень! И если Тадэбя-няра посетили сходные идеи уже сейчас – значит, что-то случилось. Нечто очень серьезное, коли заставило старшину смирить гордыню и самому побежать к гонимому бродяге, просясь к нему в помощники.

– Второе место всегда лучше седьмого, – в задумчивости пробормотала Митаюки-нэ. – Либо Тадэбя-няра сильно оскорбили при дележе оставшихся званий, либо… Либо я чего-то не знаю.

Забота о раненых и хозяйственные хлопоты поглотили в последние дни все ее время, и уже очень, очень давно юная чародейка не смотрела на мир с высоты птичьего полета черным глазом стремительной сойки.

Прислужница смерти оглядела двор с накрытыми столами, выставленные за стенами бочонки, посмотрела в сторону бани и поняла, что сегодня опять не сможет вырваться в небо хотя бы на пару тихих вечерних часов. С разгадкой накопившихся секретов придется обождать.

* * *

Слабое пушистое касание скользнуло от шеи к позвоночнику и обратно, заставляя Митаюки-нэ отвлечься от теплой дремы, но не вырывая из нее. Теплое дыхание в затылок, прикосновение ладоней к бедрам, поцелуй в шею – и сладкое томление потекло по телу, превращая границу между сном и явью в зыбкую мечту, в волшебство, исполняющее все тайные, самые сокровенные желания. Девушка слабо застонала, удерживаясь на этой грани, не поддаваясь ни огню, ни неге, а просто утопая в блаженстве, отдаваясь мужской ласке целиком и полностью, не забирая ничего в свою волю – и была вознаграждена щекочущими поцелуями между лопаток, нежными волнами тепла чуть ниже спины – и сильный толчок отправил ее, словно в пропасть, в огненную бездну сладости, в бездну без верха и низа, без верха и дна, без начала и конца, качая и кружа, то оставляя парить, то вскидывая к высотам блаженства, то скатывая по склону желания и жажды – и снова подбрасывая…

И вдруг все кончилось!

И она с некоторым разочарованием открыла глаза, посмотрела могучему мужу в лицо, с надеждой улыбнулась:

– Какой чудесный сон мне только что привиделся…

– Побольше бы нам таких снов, – согласился атаман.

– Побольше… – Митаюки-нэ поцеловала его и поднялась.

Ничего страшного. Не повезло в этот раз, будут еще сотни других. Приручив демона войны, не стоит сетовать на то, что у него плохо получается быть нежным бельчонком. Спасибо, научился хоть каким-то ласкам, а не хапает, словно кусок мяса, чтобы сожрать не жуя и, утолив голод, умчаться к более важным делам. Пытается быть нежным. Нежным с нею. Значит – тянется именно к ней, желает именно ее, а не просто удовлетворяет обыденную потребность.

– Люблю тебя, мой великий дракон, – повелительница севера поцеловала мужа еще раз и вышла из опочивальни.

В горнице испуганно зашевелились шкуры – но ведьма сделала вид, что ничего не заметила, прошла дальше, остановилась на гульбище, подняла лицо к светлеющему небу. Сделала несколько глубоких вдохов, обошла двор, спустилась к кухне, где уже суетились две стряпухи. Одобрительно кивнула, зачерпнула из миски горсть чищеных кедровых орехов, пошла дальше, по чуть-чуть отправляя ядрышки в рот. Задумчиво посмотрела на ворота, все еще опущенные, поморщилась, опять поднялась наверх, но теперь уже на самую башню, вознесшуюся над южным углом твердыни.

– Ясного тебе дня, белая госпожа! – выпятил грудь статный воин, и Митаюки с удовольствием отметила нотки вожделения в его эмоциях.

– Спустись на стену, неси службу там, – ответила ему чародейка. – Скажи, здесь я желаю помолиться и пусть меня никто не тревожит.

– Да, белая госпожа, – безропотно подчинился паренек, и черная ведьма осталась одна.

Митаюки-нэ перекрестилась, опустилась на колени, перекрестилась снова, рассыпала оставшиеся ядрышки перед собой, сделала глубокий вдох и полуприкрыла глаза.

Вскоре перед ней на плотно сбитый тес опустилась крупная сойка и принялась отважно клевать светло-желтые, как кожа ребенка, зернышки. Птице предстоял очень долгий и тяжелый день, и она запасалась силами.

Плотно набив живот, пичуга спорхнула с башни и понеслась на запад вдоль русла прохладного величавого Ямтанга. Уже через час она сделала круг над брошенным всеми острогом. Волоку больше никто не угрожал – и потому его не имело смысла защищать. Теперь твердыня, за которую отдали жизни бесчисленные воины, – была полна дикого пирующего зверья, хищников и падальщиков, зверей и птиц – каждый находил поживу по вкусу.

На Варанхае искать было нечего – зачем казакам река с давно присягнувшими им на верность селениями? И потому сойка повернула на юг, мчась над широкой просекой, оставленной в зарослях под кронами могучих деревьев тысячами ног, бивней и топоров.

Здесь тоже хватало брошенных без погребения тел – но вот хищников встречалось куда меньше. В воздухе пахло кострами, иногда слышались крики, виднелись дымки. В общем, люди еще не оставили этих мест на милость всепобеждающих джунглей. Просто разбрелись по сторонам на охоту – в поисках добычи.

Сойка продолжала хлопать крыльями в поисках чего-либо более важного, нежели разборки в лесной глубинке. Час, другой полета – и вот джунгли стали редеть, уступая место множеству тропинок и даже дорог, просека сузилась, внизу промелькнуло несколько селений… В которых на месте святилищ чернели пепелища, а на краю поляны возвышался новенький белый крест.

Верный знак того, что здесь побывали если не сами казаки, то кто-то из их верных сподвижников! Значит, птица была на правильном пути…

На солнце внезапно блеснули золотом несколько кулеврин – и сойка резко отвернула, уселась на отдых на верхней ветке высокого каштана. Отсюда ей все было видно, как на ладони.

Казаки двигались мимо речной излучины, через порезанное грядочками поле. Их целью был огромный стольный город, населенный никак не меньше, чем двумя тысячами жителей – многочисленные дома усеивали все открытое пространство, куда не падал глаз. Величественное святилище возвышалось над омутом, оскалясь черепами сразу трех двуногов, центральную площадь окружало никак не менее тридцати кострищ, идущих двумя полукругами. Дома девичества и воинов скрывались где-то за священными рощами – сойка со своего насеста не видела даже кончиков крыш.

Наступающий отряд трудно было назвать казачьим: иноземцев было всего пятеро при четырех кулевринах, остальные полторы сотни бойцов составляли сир-тя. Сир-тя же и противостояли наступлению – почти три сотни мужчин… Среди которых не имелось ни одного сильного молодого парня в тунике воина. Впрочем – наверняка многие из зрелых мужей, замерших с копьями в руках, когда-то в юности тоже проходили обучение хитростям войны.

Нападающие вдруг застыли в неестественных позах – кто отставив ногу, кто полуповернув голову, кто раскрыв рот и вознеся руку. Значит, город защищали сильные колдуны, сумевшие подавить волю врага даже на таком удалении. Местные мужчины пошли вперед, чтобы перебить парализованного врага. Но…

Енко Малныче не мог защитить свое войско от более могучих колдунов. Но зато смог перехватить волю казаков – ведь он был многократно ближе к ним и потому воздействовал сильнее. Что должен делать иноземец в такой ситуации, все христиане знали отлично: опускать фитиль в запальник. Енко смог заставить пушкарей сделать это – и картечный залп разом снес весь левый край защитников города, истребив не менее полусотни язычников. Уцелевшие повернулись и побежали. Нападающие очнулись и ринулись следом, размахивая копьями и топорами.

Похоже, что колдуны, не ожидавшие этакого поворота, растерялись и упустили власть над врагом, пытаясь остановить собственные отряды. И вскоре сие им удалось: горожане замедлили бегство, сбились в толпу, развернулись, выставили копья. Но до стычки дело не дошло – атакующие частью попадали с ног, частью замерли. Чародеи опять подавили их волю.

И вновь защитники двинулись вперед, неся смерть врагу.

Грохнул залп.

В этот раз пушкари били не картечью, а ядрами. И не по воинам – а по далекому, но хорошо видимому открыто стоящему святилищу. Едва здание вздрогнуло – паралич с воинов спал, и началась настоящая, кровавая битва. Мужчины ловили друг друга в длинных выпадах на наконечники копий, прорывались между древками и разили топорами и палицами, раскалывая черепа и кости, обрубая руки.

Казаки дали еще залп вдаль, потом перебежали вперед, чуть обходя врага со стороны реки – и кулеврины жахнули картечью вдоль строя вражеских воинов, снеся чуть ли не половину воинства. Остальные, не выдержав столь близкого касания смерти, – побежали. Победители ринулись следом, норовя уколоть трусов в спину или рубануть затылок. Армия стала растекаться по городу, ловя девок, вспарывая животы мужчинам, врываясь в дома. Несколько сир-тя распороли стены святилища, торжествующе опрокинули языческого идола в совсем близкий омут, что-то раскидали, что-то забрали, отошли – и капище стремительно полыхнуло огнем…

* * *

– Проклятье, что же они творят! – откинувшись на спину, горячо выдохнула Митаюки-нэ. – Они же все угробят! Все испортят, пустят по ветру! Проклятье!

Увы – глаза сойки позволяли ей только видеть. Передать приказ, сообщение, подать взбесившимся самцам хоть какой-нибудь знак она была не в силах…

Еще с четверть часа темная ведьма обдумывала увиденное, сжимая и разжимая кулаки. Впервые за все время Митаюки заподозрила, что в своих успехах может оказаться проигравшей.

Мудрая, всевидящая, прозорливая, и за то проклинаемая всеми смертными Нине-пухуця опять оказалась права. Правительница севера победила в этой войне. Но разбуженные ею силы вышли из-под ее власти. Воины и вожди начали действовать сами. А что такое мужчина без мудрой, повелевающей им и направляющей его женщины? Тупой грязный зверь. Переломать все вокруг способен, а вот создать – уже нет.

Пожалуй, чародейке следовало подумать не только о том, как укрепить свою власть, но и позаботиться о путях отхода в случае опасности.

Митаюки-нэ спустилась на стену, и тут же попала в крепкие объятия мужа:

– Я ужо беспокоиться начал, душа моя! – поцеловал ее по очереди в оба глаза казак. – Истовость твоя в молитвах и вере христианской велика и душе на пользу, мне о том Амвросий все уши за утро прожужжал. Однако же надобно и об обеде подумать! Малому нашему, мыслю, лишний мяса кусок больше, чем молебен, на пользу пойдет.

Матвей погладил низ ее живота.

– Ох, тревожно мне что-то за него, сыночка нашего, любый, – тяжко вздохнула чародейка. – Здоровым бы уродился, крепким. Благополучно бы бременем разрешиться…

– Нехорошо чувствуешь себя? – встревожился Серьга. – Беспокоит что-то?

– Тревожно просто… – уклончиво ответила темная ведьма. – Отец Амвросий сказывал, в землях ваших обитель есть со святыми людьми, подвижниками Христовыми. В той обители бесплодные князья великие молебен о наследнике вознесли, и за то вознаграждены были царем великим, победоносным, всех окрестных земель покорителе. Том, что вас сюда с вестью об Иисусе послал… Вот бы и нам с тобой в той обители молитву вознести! Тогда бы уж точно сыночек наш родился благополучно, крепким и здоровым, судьба его сложилась бы славно, в победах и величии.

– Это ты про монастырь Кирилло-Белозерский? – зачесал в затылке атаман. – Дык, это же аж на Волге почти, на Шексне. Туда плыть… И плыть… Хорошо, если к лету доберемся!

– Так рожать-то мне осенью! – сообщила Митаюки. – Аккурат ко времени получится. А если еще и прямо там, в святой земле разрешиться… – она глубоко и мечтательно вздохнула.

– А-а-а… – прокряхтел ошарашенный столь неожиданной просьбой Серьга.

– Не получится? – У девушки разочарованно вытянулось лицо, и она снова вздохнула, на этот раз тяжко.

– Ну… Я подумаю… – сломался влюбленный в нее демон войны. – Может, чего сложится.

– Для рождения сына здорового две вещи необходимы, Матвей, – взяла его за руку чародейка. – Любовь и молитва. Молитву я вознесла. Пойдем…

Митаюки потащила мужа за собой во вполне понятном направлении.

Главное она сделала – поведала о своих желаниях, укрепила в сознании мужа нужную мысль, направила планы в потребном направлении. Теперь, в зависимости от обстоятельств, об этой своей просьбе можно либо лишний раз напомнить – либо «забыть».

* * *

Сойка несколько раз вылетала к побежденному Тэхэт-Хаяру, наблюдая за происходящими там событиями. Развивались же они примерно так, как темная ведьма и ожидала.

Уничтожив капище, половина воинов сир-тя отправились к дому девичества, за развлечениями, другая половина кинулась к домам – награбить как можно больше добра, пока осознавшие опасность горожане не попрячут самое ценное, либо с самым ценным не убегут в окрестные леса пережидать беду.

Однако победителей было всего полторы сотни, а город населяло две тысячи человек. Одних только домов больше пятисот! Поэтому здешних сир-тя христиане не столько разорили, сколько разогнали. Тем девушкам и молодым женщинам, кого схватили первыми, – не повезло, их изнасиловали. Остальные просто разбежались. Те дома, что первыми оказались на пути победителей – были разорены. В остальных хозяева свои сокровища или прикопали, или унесли.

В общем – получилось куда больше веселья, чем успеха.

Даже казаки, покрутившись, оставили золотого идола лежать в омуте и отправились к кострам пить пиво и развлекаться. Ведь достать сокровище они, может, и достали бы – дело несложное. И даже лодки трофейные в городе имелись, чтобы груз тяжелый принять. Но вот как потом через враждебные земли к острогу прорваться?

Нагулявшись в городе, победители двинулись по окрестным селениям. Проще говоря – напрасно теряли время. Пока Енко Малныче с сотоварищи портили девок к востоку от Тэхэт-Хаяра, в город вошло несколько сотен сир-тя, ведомых кем-то из старейшин Великого Седэя. Просторный дом на спине шипоноса доказывал это весьма наглядно. Похоже, чародеи Совета колдунов все же смогли прийти к соглашению. Или, скорее – найти новое равновесие сил.

Теперь новый старейшина мог отвлечься на войну с внешним врагом.

Отяжелевшие от добычи, сытости и безнаказанности победители лениво возвращались в город, когда на них вдруг обрушился паралич – а затем из окрестных кустов, зарослей травы и даже канав внезапно появилось бесчисленное число врагов, быстро и споро перебивших половину грабителей. Закончить свое дело они не успели лишь благодаря расторопности Енко Малныче, давшему возможность казакам дать два выстрела подряд.

Сир-тя, служащие Седэю, отпрянули. Христианское воинство тоже попятилось – старейшине опять пришлось ослабить хватку и отвлекаться на успокоение собственных воинов. Казаки выдвинулись вперед, перекрыли дорогу кулевринами. На некоторое время наступило шаткое равновесие. Воины Великого Седэя не желали идти на смерть – под залпы картечи, воины Иисуса не могли наступать, поскольку их воля подавлялась могучим врагом.

А дальше случилось неожиданное – из леса со всех сторон на дорогу поползли тысячи змей. Оружие смертоносное и неуязвимое, пушек не боящееся. У него был только один недостаток: отвлекшись на змей, старейшина ослабил давление на воинов врага. А может – они просто стояли слишком далеко, и страх все-таки смог одолеть паралич. Христиане – побежали. И сир-тя, и казаки – не забывшие, однако, своих драгоценных кулеврин.

Их никто не преследовал – змеи ведь не разбираются, где свои и где чужие, жалят всех одинаково.

Отряду Енко Малныче повезло в одном – вокруг густо населенного города, окруженного множеством деревень, имелось изрядно хорошо натоптанных дорог. Теряя по пути своих ужаленных товарищей, воины молодого бога окольными тропами выбрались обратно на просеку и ушли на север. Из полутора сотен победителей уцелело едва три десятка воинов. Да и то – змеиный яд вполне мог найти себе еще несколько запоздалых жертв.

* * *

Отряды начали возвращаться к острогу только через полтора месяца. В походе не повезло только тем сир-тя, кто отправился в набег с Енко Малныче. Остальные об этом мелком эпизоде не знали и радовались невероятной, оглушительной победе над Великим Седэем.

Лодки, струги, челны и даже плоты причаливали к озерному берегу тяжело груженными добычей: кожами и подстилками, шкурами и резными шестами, украшениями, одеждой, оружием, красивыми девками – всем, что могло доставить удовольствие воину, пригодиться в хозяйстве, порадовать его родителей или подружку. Очень многие из таких находок оставались в надвратной церкви нового острога, в покоях Митаюки-нэ, в оружейной комнате. Победители знали, кому обязаны победой, и потому щедро делились добычей с молодым богом и бесстрашным атаманом.

Каждый из вернувшихся считал своим долгом угостить товарищей, рассказать об успехах, похвастаться добытым богатством, и потому череда гостей слилась в долгий непрерывный пир, гудящий под стенами озерной твердыни. Воины пили, пели, кричали здравицы в честь вождей, иноземцев и их всепобеждающего бога, призывали друг друга к новым походам и гадали, куда направят свои копья в следующий раз.

Однако на общий круг вожди и казаки собрались только по возвращении неудачливого Енко Малныче и воеводы Егорова с Силантием.

Своего друга и атамана Матвей встретил на мосту, перед воротами. Обнял, отступил. Кратко спросил:

– Как сходили?

– Так себе, – пожал плечами воевода. – Несколько истуканов притопили, ибо забрать не вышло, но повеселились добре… Вот только ноги потом еле унесли. Колдуны со змеями хитро придумали, и столь сильны оказались, что никакая молитва не помогала. Как кувалдой по голове: искры из глаз, и ни рукой, ни ногой пошевелить не можешь. Побили, в общем.

– Бывает, – пожал плечами Серьга. Опытный казак не видел в поражении особой трагедии. Война переменчива. Сегодня ты, завтра тебя. Пройдет время, сквитаешься. – Давайте раздевайтесь, пива с дороги выпейте, да и в баньку, париться. Она ныне аккурат топлена, наш немец наконец-то на ноги поднялся, болячки последние смывал.

– Баня… Месяц ужо мечтаю… – потянулся Силантий.

Этому отряду было не до празднований, поэтому никакой пирушки после бани не сложилось. Оказавшись за богато накрытым столом в горнице атаманских покоев, казаки сразу заговорили о войне, явно продолжая начатую еще в парилке беседу.

– Надобно на Дан-Хаяр сразу наступать, – сжав кулаки, яро убеждал Енко Малныче. – Покончить разом с гнездом седэевым, рассадник самый вычистить, а опосля ужо всех остальных добивать!

– Как бы они нас самих не вычистили, – лениво ответил Силантий, накалывая на нож ломтик тушеного мяса. – Эвон, как лихо нас у последней деревни расчехвостили! Опыту набираются язычники, места наши слабые нащупали. Что за прок от пищали супротив змеи?

– Сапоги толстые от змей хорошо помогают, – возразил Серьга. – Зубы переломают, а не прокусят.

– Эти так просто не отстают, эти вверх под одежу лезут!

– Просто люд местный из-за жары легко слишком одевается, – покачал головой воевода. – Иные и вовсе с голыми ногами шастают. Знамо, змея такого достанет! А средь казаков, вспомни, ни единого укушенного!

– Хоть бы и так, – кивнул Силантий. – Но нас колдуны прогнали? Прогнали! Силу почуяли? Почуяли! Коли так, наступать станут, то и к бабке не ходи. Надобно людей на просеку посылать и засеки готовить. В здешних местах иного пути нет, там ворог пойдет.

– Коли там двинутся, надобно Митаюкин план повторить, – предложил Иван Егоров. – Встретим язычников на просеке обороной крепкой, а пока они там ломятся, на стругах и лодках по рекам обойдем, да в спину ударим! Разгромим силу остатнюю, а опосля без опаски по всем городам и весям огнем и мечом прокатимся!

– Остановитесь, что же вы творите?! – не выдержала Митаюки. – Вы же не победу добываете, вы себе кровников хотите тысячи и тысячи наплодить! Каким «огнем и мечом», какие походы и разгромы? Коли вы горожанину сына убьете, дочь испортите, а самого ограбите, он что, другом вашим станет? Да он нож вам в спину воткнет при первой возможности! И детей в ненависти воспитает! До скончания веков все племена потом друг с другом грызться станут!

– Бабьи стоны! – махнул рукой Енко Малныче. – Брехня пустая! Коли города завоюем, покорятся, никуда не денутся. И указы все исполнять станут, и святилища сожгут, и кресты поставят.

– Да если бы я так же помышляла, не армия бы у вас сейчас была, а три десятка душ взаперти на ледяном море! – не выдержала черная ведьма. – Не про города бы ты сейчас мнил, а от дозоров Седэя по кустам прятался!

– И как бы ты поступила, женщина? – поставив локти на стол, оперся подбородком на кулаки Иван Егоров.

– Великий Седэй наступать не станет, – прижалась к плечу мужа поклонница смерти. – У них нет драконов, нет менквов. Нет всего того, чем они привыкли воевать. Воинов тоже мало, да и те остались поплоше, постарше. Те, кого в великий победный поход против волока нашего не взяли. Куда колдунам с такими силами наступать? Обороняться станут. Посему надобно не в кулак силу сбирать на просеке, а вдоль побережья морского отряды высылать. Не очень большие числом, однако же сразу десяток, а то и два. Входить в селение, весть о боге новом провозглашать. Святилище жечь, крест ставить. Казнить лишь тех, кто голос против возвысит, али Иисуса признать не пожелает. Для остальных праздник устраивать, юношей к себе в армию звать, добычу богатую обещать, рассказами об успехах прежних разумы смущать.

– Все едино ведь не по доброй воле получается, а с ножом у горла! – возразил Кондрат Чугреев.

– По доброй, не по доброй, – неожиданно поддержал девушку немец, – ан все же без злобы. Коли ты в морду прохожему дал, сие есть насилие. А коли только пообещал да сговорился, то уже сделка получается. Бедолага как бы сам выбрал кошелек отдать, и даже рад немного, что дешево отделался.

– Нет злобы большой, нож в спину уже не воткнет, – кивнула прислужница смерти. – Коли беда случится, так хотя бы вредить не станет, в стороне отсидится. А как сын пару раз подарки из похода привезет, маме ожерелье, отцу топор новый, так бедолага подобный уже и в друзьях мыслями станется. Обратим к себе побережье, от моря Великий Седэй отрежем, потом можно вверх по рекам так же продвигаться. Потихонечку отнимем у старейшин деревню за деревней, селение за селением, источим их силу, лишим поддержки, воинов для армии. Обложим постепенно города так, что не выдохнуть будет, и тихо удушим вместе с Седэем.

– Бабьи хитрости! – зло сплюнул Енко Малныче. – Нужно просто врезать раз хорошенько по старейшинам что есть силы! Их разгромим, остальные покорятся, никуда не денутся!

– Этот твой план несколько лет воплощать придется, – покачал головой воевода. – Никакого терпения не хватит.

– Зато вы получите друзей вместо врагов.

– И на что нам все эти друзья? – не понял Кондрат.

Енко Малныче злорадно захохотал.

– И я тоже «на что»? – прошептала Митаюки-нэ, чувствуя, как кровь отхлынула от головы. Ее бросило в холод.

– Хватит бабьих соплей! – решительно отрезал колдун. – Просто вмазать и растереть!

– Нам с ними детей не крестить, – согласился Силантий.

Чародейка вскочила и выбежала в опочивальню. Бросилась на постель.

Минутой спустя ее плечо накрыла тяжелая ладонь:

– Не обижайся, душа моя. Мы, казаки, люди ратные, прямые и грубые, политесам не обучены. Иногда лишнего сказываем, так ведь не со зла. Как мыслим, то и говорим. Кондрат кается, прощенья просил. Он и думать давно забыл, что ты местная. За свою, за казачку искренне считает. Силантий тоже ляпнул не подумавши… Сами бы покаялись, да хода им в мою опочивальню нет, сама понимаешь. Енко могу в рыло дать. Хочешь?

– Я не обиделась, – хлюпнула носом девушка.

– Да? Вот и славно! – обрадовался Серьга. – Тогда лежи, отдыхай. Тебе беспокойство не на пользу.

Матвей еще пару раз похлопал ее по плечу и вышел.

Черная ведьма всхлипнула еще раз, села в постели, сделала несколько глубоких вдохов, поднялась, прохаживаясь от стены к стене и негромко бормоча:

– С Енко все ясно, он туп, как дерево. Но вот воевода? Иван, он должен был… Ах да, – хлопнула девушка ладонью по лбу. – Он же с Настей на Русь возвертаться решил! Ему лишний год победы ждать ни к чему, хочется сразу все золото собрать да уехать. А что за страна тут останется, сытая и мирная, или кровью по колено залита, ему все равно, ему тут не править. Да и Кондрат с Силантием тоже важно обмолвились. Чужие они здесь. Мы им нужны токмо, пока золотом богаты. Значит, надобно к совету вождей местных подтягивать, а казаков рассылать. Решение покамест оттянуть, и план войны утверждать, когда на круг больше сир-тя явится, нежели иноземцев…

– Что ты делаешь? – прокашлялся старческий голос, и из полумрака вышла Нине-пухуця в своем истинном облике: низенькая, морщинистая, патлатая и седая, дурно пахнущая, закутанная в кусок потрепанной, сыромятной шкуры товлынга.

– Пытаюсь спасти наш мир, учительница, – ответила девушка. – Пока кучка сорвавшихся с привязи самцов не перемешала его с кровью.

– Мужчины-мужчины… – захихикала старая ведьма. – В добрых женских руках они подобны ветру, наполняющему парус или вращающему крылья мельницы. Но стоит нам отвлечься, и они превращаются в ураган, ломающий все на своем пути. Мужчины не способны ничего создавать, чадо мое, они все и всегда только портят. Вокруг тебя стало слишком много мужчин, милое дитя, и слишком мало женщин. Тебе не справиться.

– Мужчины глупы и самодовольны, учительница, – возразила девушка. – Я похвалю их, посулю славы, поманю победами, пообещаю добычи… И пойдут как миленькие туда, куда мне надобно.

– Не пойдут, – покачала головой старуха.

– Почему? – не поняла Митаюки-нэ.

– Потому что они делают все, как нужно, – ответила Нине-пухуця. – Ты стала забывать, моя лучшая ученица, кому ты служишь и чье учение чтишь. Ради чего ты постигаешь мою мудрость и призываешь духов трех миров себе на службу.

– Я-я… помню, учительница, – судорожно сглотнула девушка, почуяв неладное.

– Повтори!

– Лишь смерть есть мерило истинной ценности, мудрая Нине-пухуця, – склонила голову послушная ученица. – Лишь та цель достойна стараний, ради которой ты готов пожертвовать жизнью. Лишь того человека можно назвать любимым, ради которого ты готова умереть. Лишь тот познал смысл жизни, кто заглянул в лицо смерти. Лишь то испытание считается настоящим, в котором ты переступила саму смерть. И лишь в миг неминуемой гибели мы способны раскрыть все свои силы и возможности.

– Значит, ты помнишь? – почти ласково произнесла Нине-пухуця. – Давай подумаем, чадо, а верно ли наше учение? Скажи, что случилось, когда ты оказалась перед лицом позорной кончины?

– Я смогла верно выбрать и поработить достойного мужчину и стала правительницей всего северного Я-мала, – послушно ответила юная чародейка.

– А что случилось, когда на грани смерти оказался Матвей Серьга?

– Я обрела свою любовь.

– А что случилось, когда за краем жизни оказалась твоя подруга, дикарка Устинья?

– Она обрела дар целительства и видит мир духов.

– Так что же это значит?

– Наше учение верно, мудрая Нине-пухуця. Близкое дыхание смерти дарует нам новые возможности в жизни.

– Тогда почему ты отнимаешь этот шанс у своего народа?! – Вопрос, черный и холодный, гневный, убийственный, обрушился на нее сразу и снаружи и изнутри, подобно близкому удару грома, заставил содрогнуться, вывернул наружу всю ее душу, заставив еще раз стремительно, но ясно вспомнить, даже пережить всю череду минувших испытаний.

– Сейчас ты пойдешь к иноземцам, – Нине-пухуця снова уже была маленькой, тихонькой и спокойной, – и предашь этот мир смерти.

– Мне надлежит погибнуть вместе с ним? – смиренно спросила ученица проклятой ведьмы.

– Нет, чадо, ты уже прошла свое испытание, – покачала головой старуха. – Ты должна уцелеть, сохранить учение и воспитать новых последователей.

– Хорошо, мудрая Нине-пухуця, я сделаю это.

– Надеюсь, у тебя будет больше учеников, нежели удалось собрать мне, – улыбнулась сморщенная старуха. – Теперь иди к мужчинам и покори их своей воле. Там как раз добавилось несколько вождей сир-тя, и дурачку Енко придется поумерить свою кровожадность. Ведь он собирается платить за победы их кровью, а не своей.

Митаюки-нэ пригладила ладонями волосы и сделала небольшой кружок по опочивальне, выверяя шаг до спокойно-размеренного, и толкнула дверь в горницу. Мужчины повернули головы. Кто-то облегченно вздохнул, кто-то встревожился, колдун в углу сплюнул, бородач Чугреев попытался вскочить:

– Прости меня, старого дурака…

– Перестань, дядюшка Кондрат, мне не из-за тебя поплохело. Есть мужчины покапризнее.

– А все равно не серчай, племянница, – пригладил бороду казак.

Митаюки же встала за спиной мужа, наклонилась и шепотом спросила:

– Тебе что важнее, любый мой, пара лишних кусков золота али наше с сыном здоровье и благополучие?

– Чего ты там шепчешься? Вслух сказывай! – возмутился колдун.

Чародейка с силой сжала пальцы на плечах мешкающего с ответом мужа. И тот выбрал:

– Знамо, вы! Пес с ним, с золотом! – хотя последние слова дались ему явно через силу.

– Вы и вправду считаете нового старшину Великого Седэя наивным глупцом? – словно отвечая Енко Малныче, громко поинтересовалась девушка. – Старшину, сумевшего собрать набег, занять город, перебить больше ста наших воинов и, столкнувшись с пушками, с ходу придумать уловку со змеями?

Колдун недовольно скрипнул зубами – разгром своего отряда он предпочел бы скрыть. Это ведь он убедил воеводу с приятелями быстро сходить к беззащитному стольному городу, обещая безопасное веселье, это он повел грабить окрестные деревни, и это он не смог почувствовать приближение врага и защитить воинов от вражеского заклятия… Воевода-то с казаками ушел после разгрома благополучно, и ничего из оружия не растерял. А вот поверившие в Енко сир-тя полегли чуть ли не все…

Вожди же, услышав неожиданное известие, задумчиво терли подбородки.

– Никто воеводу вражеского за дурака никогда не держит, – сказал Иван Егоров. – Это ты зря.

– Почто же тогда вы намерены его на старую уловку заманить? – чародейка села рядом с мужем. – Полагаете, он не ведает, как его предшественника к острогу вытянули, вымотали битвой кровавой, а тем временем от родного города отрезали, а опосля облавой, как зайцев, армию избивали? Нет, Иван, он к сей хитрости готов, он ее ждет и ответную ловушку готовит!

– Полагаешь, в лоб бить надобно? – задумчиво потер шрам у виска воевода.

– Полагаю, надобно старейшине намекнуть, что он догадался правильно, и главная сила наша его будет обходить. Тогда лучших воинов и самых сильных колдунов Великий Седэй направит к реке, на просеке лишь слабый заслон оставит. Вам же надлежит там не отвлекающий, а главный удар нанести. И сразу в самое сердце, в Дан-Хаяр, в столицу разить. Чтобы уж наверняка, чтобы больше Седэю было уже не оправиться.

Воины одобрительно закивали, зашевелились. Однако черная ведьма не закончила:

– После расстрела святилища великие колдуны наверняка заметили, что мы стремимся во первую голову уничтожить их, дабы вместе с ними развеять и опасные чары. Старейшины и без того сражений всегда сторонятся, а теперь и вовсе станут прятаться. Наш святой отец Амвросий, при всей своей чистоте и набожности, от чар языческих рати защитить сумеет, но найти, где ворог таится, это уже другое… Опять же, в битвах случается всякое. Отец Амвросий один, а воинам защита может в разных местах понадобиться. Или самим ворога воли лишить, коли он без защиты останется. Нам нужен свой колдун. Сильный, опытный, умелый. Старейшина. Енко, ведомо мне, всемудрый Тадэбя-няр к тебе вестника присылал. О чем вы договорились?

Все головы опять повернулись к изгнаннику.

– Ну, прилетал, – нехотя признался колдун. – Звал. В союзники просился. Обещался помогать, коли в Великом Седэе его навечно помощником старшины признаю. Моим то есть… Но я его сразу прогнал. Мы их и сами запросто освежуем!

– Надо договориться, – холодно сообщила Митаюки. – Отправляйся к Тадэбя-няру, ври, что не хотел признаваться в симпатии при всех, обещай вечную дружбу… Но к началу похода он должен быть у нас, на нашей стороне.

– Да я и сам родовитый колдун! – возмутился Енко. – Без него обойдемся!

– Чего ты ерепенишься, мальчик? – осадил его уважаемый Тархад, вождь рода нуеров. – Верно госпожа сказывает, коли старшины уйдут реку оборонять, в бою против простых шаманов даже Тадэбя-няр один будет целой армии стоить!

– А если он не согласится? Если велит схватить? Приговор кожу с меня живого содрать никто не отменял!

– Пообещай ему, что Великого Седэя не будет вообще, Енко, – сказала девушка. – Будет только один Великий Колдун. И это будет Тадэбя-няр. Ты станешь правителем, а он Великим Колдуном. И старый толстяк согласится на всё!

– Я? Правитель? – У Енко Малныче отвисла челюсть.

– Да, – пожала плечами темная ведьма. – Наш уважаемый воевода Иван человек царский, ему вскорости к государю с докладом об успехах отправляться. Мыслю, наградят его изрядно за продвижение веры христианской. Казаки тоже люди служивые. Мне власть не нужна, я превыше всего любовь, семью и ребенка будущего ценю. Или ты отказываешься?

– Я? – колдун посмотрел на воеводу.

Егоров кивнул: девчонка сказала правду. Он с Настенькой не собирался проводить здесь остаток жизни. Покончить с буйством язычников, поклониться государю новыми землями и несколькими идолами золотыми… Глядишь – еще и поместье где-нибудь у Вологды в награду за службу верную пожалуют.

– Ты согласен?

– Ладно, пойду! – все еще ожидая подвоха, жадно облизнулся родовитый дурачок.

Чародейка улыбнулась – вот она и нашла ключик к этому бездомному бунтарю.

– А себе ты чего хочешь, шаманка? – неожиданно спросил Енко Малныче.

– Себе? Ничего, – покачала головой девушка. – На богомолье по святым местам с мужем своим желаю отправиться. Для себя благополучное разрешение от бремени вымолить, а сыну здоровья.

– Сейчас?! Когда вот-вот падет столица Я-мала, будет разгромлен Великий Седэй!

– Малыш не может ждать, – погладила животик чародейка.

– Твой муж нам нужен здесь! – повысил голос воевода.

– Мой муж нужен вам на стругах, в караване, – ответила Митаюки. – Если у нового старшины есть у острога соглядатаи, либо прилетит крылатый дракон с разведчиком, они должны знать и видеть, что ратный караван для обхода Дан-Хаяра по реке готовится, снаряжается, что в нем пойдут лучшие воины и есть достаточно воинских припасов. Разве мой муж не лучший воин, Иван?

– Я тоже неплох, – неожиданно произнес Ганс Штраубе. – Но две дырки в шкуре не есть лучшее подспорье в бою. Однако коли токмо внимание отвести… То пищаль в руке удержать смогу. Если не стрелять из нее, конечно же.

– Наш отряд пойдет с атаманом Матвеем и его женой, – вызвался Нахнат-хайд.

– Мы с Серьгой завсегда вместе, – почесал в затылке Силантий. – Так что и я, пожалуй, подпишусь.

– Куда вы тогда собрались, коли не столицу штурмовать? – вконец растерялся воевода.

– Знамо куда, в Чусовой городок, – ответила юная ведьма. – Ватага ваша ведь должна по уговору каждый год товар промысловый Строгановым отправлять? Вот мы караван с добром ценным на юг к купцам и отведем. Со стороны все едино не видно, отчего струг в воду глубоко просел, из-за мечей и копий, или из-за бивня слонового? С собой еще пару сотен воинов на лодках возьмем. Отправим их селения в низовье грабить. Старшина подумает, что это то самое наступление и есть, и приготовится к битве. Мы же главным караваном дальше, на Обь направимся.

– Собрать товар для Строгановых дело небыстрое…

– Енко надобно время сговориться с Табедя-няром, – загнула палец Митаюки, – нам оно же нужно, чтобы собрать караван, – загнула второй, – воинам хочется отвезти добычу в родные селения, похвастаться успехами, а опосля вернуться с друзьями, так же желающими принять участие в новых походах. Тоже время. Раненым потребно силы восстановить. Опять срок на поправку отводи. Как ни крути, воевода, но раньше чем через месяц похода все едино не получится. Так что срок для дела сего у нас имеется.

Глава 11

Новый острог

Весна 1585 г. П-ов Ямал

– Скажи мне, немец, почему ты поплыл со мной? – спросила Митаюки-нэ, глядя на берег с борта самого большого из построенных Кольшей Огневым струга. – Почему не остался с ватагой, с бесчисленными ратями христианских воинов? Ведь доселе вы смогли взять лишь малую толику золотых истуканов и шаманских амулетов. Треть, не более. Главные сокровища впереди, в городах, в столицах, на еще не тронутых набегами землях.

– Уходя с тобой и Матвеем из Троицкого острога, девочка, – тихо ответил Ганс Штраубе, – я сказал, что ты хитра на изумление и умна на диво. Поэтому есть смысл рискнуть и держаться рядом с тобой. Клянусь святой Бригитой, за последний год сие мнение во мне укрепилось многократно. Лучше уйти нищим рядом с тобой, нежели остаться богачом в том месте, из какового ты убегаешь.

Насчет «нищеты» наемник явно преувеличивал. Каждый из казаков, уходящий к Строгановым в Чусовпй городок, получил в счет будущего дележа по два пуда золота. Даже Кудеяр, что решил отправиться с дядюшкой и увезти домой молодую брюхатую жену с уже научившейся ходить малой девкой и Митаюки-нэ, старания которой ради общего успеха русские уже давно признали. Ее ведь даже поясом трофейным наградили, с вождя сраженного снятым… Еще в те времена, когда мыслили не о победе, а мечтали просто выжить в столкновении с могучим врагом.

Главный дележ ватага решила отложить на потом – когда Великий Седэй будет повержен, когда станут понятны размеры добычи, и когда не нужно будет скрывать наличие золота, дабы не привлекать на север конкурентов. А пока…

Покамест казаки грузили струги слоновой костью, большей частью набранной в разоренных стойбищах менквов, но частью и добытой на честной охоте, грузили огромные змеиные шкуры и шкуры драконов, что размерами своими должны привлечь любящих диковинки купцов, грузили мясо, рыбу, костяные и каменные безделушки. Все то, что может иметь цену, но не привлечет у искателей приключений особого внимания.

Волок и впрямь оказался великой ценностью – заготовленный товар удалось переправить с западного берега Я-мала всего за полмесяца, да еще вместе с гигантскими лодками, имеющими для товаров внутренние полости, именуемые трюмами, несъемные мачты и жилые комнаты на корме. Кольша Огнев, последние два годы вынужденно посвятивший себя корабельному делу, изрядно набил руку, и последние его струги казаки уважительно называли «ушкуями», а сир-тя – плавучими святилищами, ибо корабли сии размерами любое капище заметно превышали.

У ушкуев было еще одно достоинство – содержимое их обильных трюмов оставалось невидимым для окружающих. Посему товары ходовые строгановские уложили именно в них. Те же припасы, что могли пригодиться в дальнем походе – те грузили в струги открытые.

Почти полмесяца плавучий караван, способный унести целую армию, собирался на волнах озера под стенами острога – и только слепой не догадался бы, что белокожие иноземцы замыслили обход своего врага водным путем. Малочисленные отряды, торжественно уходящие вверх по Ямтангу, на оставшуюся после минувшей войны просеку, никого не могли обмануть. Ибо вот они, здесь – десятки стругов, лодок и челнов, что понесут на юг главную силу.

А то, что по приказу воеводы почти все христианские воины получили приказы сбираться прямо там, у волока, что из родных племен жаждущие битвы мужчины уходили к погибшему острогу тысячами – так ведь про то никто не ведал, того никто не видел.

Воевода Иван Егоров и атаман Матвей Серьга меж собой никак не сносились. Лишь отсчитали пятнадцать закатов, и на утро шестнадцатого от волока пошли плотные колонны сжимающих копья суровых воинов. Правда, многие из сир-тя вместо оружия несли кулеврины и пищали, бочонки с огненным зельем и с зарядами, корзины с вяленым и сушеным мясом. Что поделать – колдовства христиане не допускали, и потому принудить к этой тяжелой работе менквов или драконов не могли.

В тот же день казаки, храбрые телохранители христианнейшей Митаюки-нэ и больше трех сотен охотников до добычи взошли на борта кораблей и лодок и отчалили от берега, направив носы к широкой протоке, соединяющей озеро с холодным морским заливом.

Поднявшийся ближе к полудню из самой лесной чащи летучий дракон со всадником мог бы стать хорошим доказательством того, что новый староста Великого Седэя об этом вскоре узнает – но этого гонца, мчащегося низко над вершинами, никто из людей не заметил.

* * *

После разгрома христианской армии под Тэхэт-Хаяром юный вождь Тэх-Меени и трое его уцелевших воинов прибились к окружению колдуна Енко Малныче. Вернуться домой они не могли – ведь часть отряда с шаманом уже были отправлены ими в родное племя со взятыми в городе пленницами и весомой добычей, и требованием без промедления сжечь святилище и установить крест, дабы не навлечь грабителей уже на себя.

Вернуться после этого битыми, нищими и без товарищей – такого позорища никто из четверых позволить себе не мог. Им оставалось только погибнуть, унеся позор в могилу, либо победить снова, дабы новой славой и новой добычей оправдать гибель сородичей. И потому все четверо рвались в бой, горя ненавистью к Великому Седэю и жаждой мести.

Единственной удачей Тэх-Меени стало то, что в набег на стольный город он ходил вместе с главными белыми иноземцами, вместе с ними бежал от змей и бесчисленного ворога, вместе с ними пробирался узкими окольными тропами. Лицо юного вождя примелькалось бородачам, и теперь они принимали Тэх-Меени почти за своего, не возражая против его присутствия рядом. Знай он язык белых дикарей – мог бы, наверное, и в советах общих участие принимать.

Вместе с ними он возвращался в острог, возле которого, скрипя зубами, слушал хвастовство более удачливых воинов, вместе с ними ходил через весь Я-мал к выстроенной на ледяном острове твердыне, помогал грузить струги, помогал тащить их через волок, а теперь – вместе с иноземцами и колдуном шел в передовых отрядах по просеке, возвращаясь к ненавистному Тэхэт-Хаяру.

Первые пять дней перехода обошлись без приключений. Правда, Енко Малныче постоянно крутил головой и утверждал, что чувствует чужие взгляды – однако разосланные воеводой вперед и в стороны дозоры никого ни разу не заметили. Однако на пятый день разведчики обнаружили, что лес впереди вырублен, а поперек просеки на высоту почти в рост человека сделан бревенчатый завал.

– Колдуны умнеют на глазах, – увидев препятствие, поморщился Иван Егоров. – Вот они уже и укрепления строить начали. Этак скоро остроги начнут рубить и пушками обзаведутся.

– Ну, покамест стены рубить они не навострились, – пригладил окладистую бороду Кондрат. – Вона, токмо в кучу навалили деревья-то, на большее не сподобились.

– Поутру проверим… – решил воевода и скомандовал: – Привал!

За оставшееся до темноты время казаки, распределившись по просеке, выбрали себе удобные позиции – там, где было удобно цепляться гаком кулеврин за выпирающие корни. Возле них и переночевали – благо при здешней погоде обустроиться труда не составляло. Подстилку кинул, кафтан заместо подушки скатал – и спи. Даже укрываться незачем – и так тепло.

С рассветом вперед выдвинулись отряды христиан, обутых в высокие плотные сапоги – против змей, и в длинных плащах – все помнили, как летучие колдуны кидали гадов с неба. Енко Малныче, нахмурясь и водя перед собой ладонью, сообщил:

– Их там сотни четыре, не более. Шаманы, может статься, есть. Но не более того.

Отец Амвросий, возле которого молодые служки в темных рясах держали большой крест, громко пропел молитву, прошел вдоль рядов собравшихся в бой воинов, опрыскивая их святой водой, дал каждому поцеловать нагрудный крест, отпуская грехи:

– С вами Господь всемогущий, дети мои, Георгий-победоносец и вера истинная! – провозгласил он. – Так идите же вперед, и покарайте язычников богомерзких, убивая тела их грешные, но души для вечной жизни спасая! Аминь!

– За мной, други! – обнажил саблю воевода. – Покажем нехристям кузькину мать! Ур-ра-а!!!

Иван Егоров быстро пошел закованной в кольчугу грудью вперед, в деле огненного боя положась на опытного Кондрата Чугреева и сотоварищей.

Однако ни одна пищаль и ни одна кулеврина так и не выстрелила. Защитники завала смотрели на наступающих через щели между толстыми бревнами, не высовываясь ни на миг, чтобы пустить стрелу или метнуть сулицу, – а тратить драгоценное огненное зелье и свинец на бессмысленный расстрел древесных стволов Кондрат не стал.

Атакующие подбежали к препятствию – из-за него высунулись копья. Язычники норовили уколоть своих врагов поверх бревен или через щели – христиане поступали точно так же. Но раненых на удивление не появилось – уж очень неуклюже действовали обе стороны. Куда эффективнее оказалось хватать высунутое оружие у наконечников и выдергивать на свою сторону. Тут нападающие преуспели – их оказалось банально больше числом. Очень скоро щетина копий над завалом поредела, местами бревна вовсе оголились, и воины успешно вскарабкались наверх, перепрыгивая на ту сторону.

Язычники побежали.

– И это называется война? – разочарованно произнес Егоров, загоняя чистенькую, так и не попившую кровушки саблю обратно в ножны и усаживаясь поверх одного из бревен завала.

Его сир-тя десятками переваливали укрепление и гнались за сир-тя Великого Седэя, драпающими к очередному завалу, стоящему в удалении примерно трехсот шагов.

Колдуны скопировали тактику казаков даже в этом: вместо большой неприступной твердыни сделали череду мелких укреплений, которые не жалко бросать, перебегая от одного к другому.

– Ну как? – Кондрат, остановившись рядом, перекинул пушчонку через ствол, подтянул к себе, надежно цепляя гак за опору. – Взяли?

– Чего тут брать, друже? – пожал плечами воевода. – Просто поход по плохой дороге. Сейчас, смотри, наши сир-тя уже и следующий завал захватят…

И тут по небу, выскользнув из-за самых макушек, мелькнули тени.

– Летучие драконы!!! – закричали люди сразу со всех сторон, но небесные колдуны уже умчались за другой край просеки, а на завал просыпалось почти с три десятка горшков. Они раскалывались и тут же вспыхивали, жидкий огонь стекал вниз и разбегался в стороны – похоже, все укрепление было пропитано насквозь горючим маслом.

– Проклятье!!! – Чугреев подхватил кулеврину и отскочил с ней назад. Воевода, закрываясь от жара рукой, тоже скатился с бревна, отскочил на безопасное расстояние.

Еще несколько воинов, вопя от боли, метались живыми факелами. Михейко Ослоп тоже был объят огнем. Но, в отличие от местных, полуголых воинов, казак просто скинул кафтан и шапку и отскочил в сторону, торопливо крестясь и творя молитву.

Больше никто не пострадал. Вот только не меньше трех сотен сир-тя в передовых отрядах оказались отрезаны от главных сил ревущей стеной огня.

– Обходи!!! – закричал воевода и кинулся с саблей на стоящие по краям просеки джунгли, рубя лианы, папоротники, молодые деревца и поросль кустарника, не позволяющие обежать укрепление через лес. Поняв, в чем дело, остальные казаки и воины кинулись ему помогать.

Топоры в руках сильных, умелых мужчин оказались куда более удачным инструментом, нежели тонкий легкий клинок, и вскорости даже Тэх-Меени обогнал воеводу, прорубая путь через заросли. Именно он первым и вырвался на просеку за пылающим завалом. Остановился, судорожно сглотнув: все открытое пространство впереди было усеяно мертвыми молодыми мужчинами с размороженными головами и вспоротыми животами.

– Похоже, им подавили волю к сопротивлению и перебили… – пробормотал Енко Малныче. – Как там… У Тэхэт-Хаяра…

– Чтоб меня черти в аду зажарили! – бессильно скрипнул зубами воевода. – Енко, где твой обещанный колдун?! Ты поклялся, что вы сговорились!

– Всемудрый Тадэбя-няр не мог открыто отправиться в наш лагерь, верхом на своем трехроге и со своими телохранителями, – с силой потер верхнюю губу изгнанник. – Его бы просто не выпустили. Мэках-хорт не глуп. Уничтожил бы при первом подозрении на предательство. Мы сговорились, что Тадэбя-няр попадет в плен с началом битвы. Просто останется в городе, когда мы его захватим.

– Мэках-хорт, это новый старшина колдунов? – уточнил Егоров, обозревая целое поле мертвецов. – Да-а, будь он проклят, он точно не дурак.

Христианские воины медленно приближались к следующему завалу. Не дожидаясь, пока ловушка сработает второй раз, кто-то сделал и запалил факел, метнул в укрепление. Оно занялось и стало неспешно разгораться.

– Сколько отсюда до города? – повернулся к колдуну воевода.

– Версты три-четыре, – ответил Енко, примерно знакомый с русскими мерами длины.

– Такой завал целый день прогорать будет, – дернул себя за бороду Кондрат. – Если по одному в день палить, мы до города токмо к лету доберемся. А уговор с Матвеем был в два перехода уложиться. Они вскорости устье хаярское трясти станут. Коли колдун разберется, что там его обманывают, не будет нам тут легкого пути. Кровью умоемся.

– А чего через лес-то не обойти, иноземцы? – не понял колдун. – Прорубить новый проход всего полчаса времени!

– В этом проходе мы своих воинов пищалями и кулевринами поддержать не сможем. Тесно там, лес, деревья, кусты. А картечь, она простора требует, хотя бы сотню шагов для разлета, и чтобы своих никого на сем пути не было, – объяснил бородач Чугреев. – Сила наша в них, в пищалях. Коли без огненного боя, лицом к лицу резаться, то один к одному потери выйдут. У кого людишек больше собрано, тот и прав. Колдун местный по сим возможностям нам всяко фору даст.

– Это верно, – кивнул воевода. – Посему так поступим. Я слева округ завала буду прорубаться, а ты справа. Подле тебя пусть Афанасий молится, чародейство черное разгоняет, а со мной Енко пойдет. Обережешь меня от паралича бесовского, колдун?

– Будь уверен, Иван, – кивнул Енко Малныче. – Управлюсь.

Тэх-Меени пошел за колдуном и потому врубился в джунгли рядом с иноземцем, кромсая топором с острейшим кремневым лезвием лианы и стволы, стебли и ветки. И так – шаг за шагом, шаг за шагом, покуда рука не станет отваливаться от усталости.

Они почти полностью обогнули пылающий завал – когда с просеки в чащу разом хлынул поток копий. Брошенное наугад, на шум, тяжелое оружие втыкалось в стволы, в землю, бесполезно пролетало над головой. Однако крики боли позади показали, что часть каменных наконечников нашла-таки свои жертвы.

Тэх-Меени, стиснув зубы, пригнулся и продолжил пробиваться вперед – пока, совсем рядом, не услышал истошного вопля. Не разгибаясь, только приподняв голову, он увидел покрытого татуировками вождя с золотым диском главы рода на груди. Мужчина проломился через заросли, метнул в кого-то палицу – просто не заметив в листве совсем близкого врага. Тэх-Меени злорадно хмыкнул и снизу вверх ударил его в пах, перехватил бронзовый нож из руки падающего язычника, тут же отмахнулся им от копья, ударил противника топором в висок, перешагнул распластавшееся тело, вскинул топор, защищаясь от палицы, вогнал нож в живот врага.

Слева сверкнул клинок – это белокожий воевода пронзил саблей занесшего копье сир-тя и обратным движением срубил руку, что уже занесла над Тэх-Меенем палицу. Второго язычника юный вождь опрокинул сам, проломив топором грудь, дернулся вперед и…

Топор застрял в костях врага!!!

Тэх-Меени лишь на миг отвернулся, чтобы высвободить оружие, – и в его черепе тут же засияли разноцветные всполохи, словно туда обрушился весь небесный огонь зимних ночей…

Однако верхний мир не спешил забирать храбреца на свои просторы – когда юный вождь открыл глаза, то увидел зеленые кроны, небо над ними, лениво ползущие мелкие облака.

– Живой?! – облегченно выдохнул сидящий рядом Нятва-вар, один из воинов хаяр-то. – Я уж полагал, отцу твоему нож твой и покаяние нести придется.

– Как это получилось? – Тэх-Меени поднес руку к затылку и вздрогнул от боли.

– Ты за топором наклонился, тут тебя и свалили. Хорошо, удар вскользь пришелся. Но я сего сир-тя тут же на пику насадил!

– А потом? – юный вождь сел, осторожно ощупывая голову.

– Ты упал, драка же продолжилась. Там, на тропе новой, – махнул куда-то в сторону Нятва-вар, – не меньше сотни воинов полегло. Где чьи и не понять вовсе. Грудой лежат. Но тебя я вытянул. Ну, а как на просеку мы выбились, язычники за новый завал убежали. Теперь иноземцы опять чего-то мастрячат.

Опершись на руку воина Тэх-Меени поднялся, посмотрел себе под ноги.

– Вот, держи! – воин протянул ему широкий пояс с нефритовыми накладками, небольшой замшевой сумкой и ножнами с бронзовым ножом. – Твоя добыча, в бою с вождя взял. Теперь домой не стыдно показаться будет. Трофей знатный.

– Это мы еще обождем, – поморщился юный вождь. – Сперва за обиды старые с Седэем сквитаемся.

Новое укрепление отстояло от старого на те же три сотни шагов. Просеку перед ним наполняло несколько свежих христианских сотен – с еще не знавшими крови копьями, еще не ломавшими черепа палицами. Но воины молодые, крепкие, решительные. Им бы только до врага добраться…

Бородатые иноземцы тем временем работали своими топорами из белой бронзы, сколачивая из тонких стволиков что-то, похожее на очень длинный мост. Причем два уже были готовы, и они трудились над третьим. Скрепляли эти странные изделия поперечные стволы – тоже очень длинные, по десять шагов в каждую сторону.

Воевода подошел к колдуну, что-то подробно объяснил, показывая на жердяные щиты и размахивая руками. Затем Енко Малныче пересказал все это сир-тя. Те закивали, разошлись. Взялись за длинные стволы, развернули помосты поперек просеки, бодро потрусили вперед через строй расступившихся соратников. Незадолго перед завалом вовсе перешли на бег, а когда до укрепления осталось всего несколько шагов – задние мужчины бросили свои жердины. Хвост помоста упал, перед задрался почти на высоту в два роста, легко пролетел над бревнами и накрепко застрял, выступая далеко по ту сторону.

И почти сразу по нему побежали воины – многие, многие десятки, спрыгивая по ту сторону укрепления. Следом на стену лег второй штурмовой мостик, третий – и христианская армия могучим потоком хлынула по ним через головы защитников.

– Здорово! – только и выдохнул Тэх-Меени такой выдумке, пошел вперед.

За стеной, судя по звукам, схватка быстро подходила к концу. Язычники неожиданно для себя оказались лицом к лицу с многочисленным врагом, и в этот раз не смогли даже сбежать.

Небо мелькнуло тенями – но теперь летучих колдунов ждали, и кулеврины жахнули залпами. Несколько драконов брызнули кровью, кувыркнулись вниз, роняя горшки с горючим маслом, но остальные все же сбросили их в цель.

– Помосты спаса-ай!!! – первым осознал главную опасность Тэх-Меени, со всех ног бросился вперед, схватился за нижнюю поперечину. Вместе с соратниками потянул на себя, сбрасывая с промасленного укрепления.

Общими усилиями воины смогли сдернуть мостики со стены прежде, чем она разгорелась, быстро затоптали небольшие огоньки, облегченно перевели дух.

– Не стоим! – повысил голос юный вождь, первым направляясь к джунглям. – Просеку через лес рубим! Скорее, пока наших единоверцев язычники там не задавили! Шевелись, им нужна наша помощь!

Просеку они пробили быстро, и сотоварищей по ту сторону пламени застали живыми и здоровыми. Вот только крылатые колдуны в это время устроили еще налет – и кувшинами с горючим маслом забросали сложенные в стопку помосты.

Колдовское солнце Я-мала начало тускнеть – и перед четвертым завалом уставшая армия остановилась на ночлег. Мужчины подкрепились вяленым мясом, запив его водой из нескольких бьющих на просеке родников, развернули подстилки, с наслаждением вытягиваясь во весь рост, и вскоре в сером сумраке, лишь слегка подсвеченном желто-красно-синими всполохами северного сияния, повисла тишина. Даже выставленные в нескольких местах дозорные вели себя бесшумно, полагаясь в ночи не столько на зрение, сколько на слух, норовя уловить любой шорох, движение, дыхание…

Отец Амвросий почивал в самом сердце воинского лагеря, между вторым и третьим пепелищем, оставшимся после сгоревших завалов. И снилось ему, похоже, нечто очень доброе, поскольку он сладко причмокивал и мелко перебирал пальцами. Холодное прикосновение к щеке заставило его мотнуть головой, потом отмахнуться, и только с третьей попытки он открыл глаза…

– Сгинь, сгинь, пропади!!! Изыди, скверна, исчадье адово!!! – внезапно разорвал тишину пронзительный от надрывности баритон. – Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя! Творца неба и земли, видимых же всем и невидимых! И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго!

Очаровательная молоденькая Ирийхасава-нэ, склонив голову набок, тихо рассмеялась – и внезапно обратилась в укутанную в шкуру дряхлую, сморщенную старуху с длинными седыми патлами. Священник взвыл от ужаса, вскинул крест, принялся молиться еще громче и истовее. Каркающе хихикая, старуха отступила к зарослям и растворилась в темноте.

Воинский лагерь зашевелился, многие мужчины даже привстали.

– Что нашло на тебя средь ночи темной, отче?! – громко и неласково поинтересовался Михейко Ослоп.

Но тут вдруг совсем с другой стороны лагеря послышался еще более громкий вопль – теперь это был крик ужаса:

– Змеи!!! Змеи-и-и! Топчи их! Топчи!

Это известие заставило вскочить уже всех – и почти везде христианские воины замечали в сумерках под ногами извивающиеся ленты.

– Факела! – скомандовал Иван Егоров. – Высекайте огонь, дайте свет!

Однако с факелами получилось не очень. Дрова в лагере никто не заготавливал – костров же не требовалось! Потому и палок для изготовления простейших светильников под руками не имелось. В нескольких концах лагеря полыхнуло с десяток огней – и это было все. Воины испуганно шарахались с места на место, яростно топтали всякую тень, крутились на месте, по несколько раз перетряхивали свои подстилки – и каждая найденная змея только увеличивала общую панику.

Рассвет застал христианское воинство на ногах. И первые же лучи солнца подтвердили самые худшие подозрения – на земле валялись многие сотни давленых гадов.

– Только божье провидение спасло нас, други, – признал воевода. – Кабы не отец Амвросий со своей ночной молитвой, всех бы покусали. Спящего никакие сапоги не спасут, спящего и в горло, и в лицо укусить несложно. Тут молебен за чудесное спасение впору заказывать.

Священник от благодарностей зло отмахивался и постоянно бормотал себе под нос молитвы. Однако мужчины не обижались – после такого пережитого-то! Хоть и недовольный, но все едино – спаситель.

– Христианский шаман, похоже, еще и заклинания старейшины развеял, – добавил от себя Енко Малныче. – Иначе так просто не отделались бы.

Воевода посмотрел на него тяжелым взглядом, но ничего не сказал, повернулся к Кондрату:

– Вели к закату дрова заготовить. Чтобы ночью у нас и свет и огонь были. И завал этот ближний, – указал на укрепление колдовских воинов Егоров, – запалите ко псам смердячим.

– Если загорится, взять сегодня не сможем, – предупредил Чугреев. – Сиречь быстро взять. Разве токмо округ прорубаться.

– У меня ночью ни один человек во всей рати не спал! – тихо ответил воевода. – Куда я их таких в сечу поведу? Пусть отдохнут.

– Ко сроку не успеем, атаман.

– А что делать, друже? Выходит, недооценили ворога. Перехитрил.

* * *

Залив встретил вышедший из озера караван из стругов, ушкуев и лодок обжигающим холодом. Гребля неожиданно показалась путникам в радость – ибо позволяла хоть как-то согреться. Кухлянки и малицы, кожаные штаны и куртки – все то, что казались теплым под созданным мудрыми предками солнцем, внезапно стало бесполезными – ибо защитить от столь ярого мороза одежда Я-мала оказалась не в силах. Воины гребли и гребли, покуда подчинялись руки – а потом кутались в подстилки и циновки, забивались между корзинами в щели, обещающие хоть малую толику тепла, съеживались, скручивались в комочки, прижимались друг к другу – и таким образом пережидали время до своей смены, пытаясь забыться тревожным поверхностным сном.

По счастью – боги путников одарили их тихой, безветренной погодой почти без волн и ясным небом, на котором постоянно полыхали ослепительные сполохи северного сияния. Этот свет позволял двигаться без остановки, не тратя времени на ночлег.

К исходу второго дня Митаюки-нэ, в своем тяжелом суконном платье и меховом плаще вышла на корму атаманского ушкуя и вскинула руку, привлекая общее внимание:

– Слушайте меня, храбрые воины народа сир-тя, принявшие истинную веру и познавшие любовь победоносного бога Иисуса Христа! Настал тот миг, когда вы должны сделать свой выбор. Либо вы должны отправиться дальше на юг, дабы в трудах и заботах исполнять поручение казачьего круга о получении новых припасов, пересчете старых долгов и работах иных насущных с грузами полезными. Либо вы повернете на запад и войдете в устье реки Ясавэй-то, населенной богатыми язычниками. В тамошние селения вы принесете слово божие, истребите поганые капища, водрузите на их место кресты, а коли люд местный непонятливым окажется, то вразумлять его вам придется силой, не жалея ни сил, ни крови. Полученная в трудах сих добыча, слава и наложницы станут вашей единственной наградой на долгом пути наверх, к самому священному озеру и стоящему на нем городу… Который так же станет вашей наградой!

Продрогшие воины ответили ей дружным воплем торжества и радости.

– Те из вас, кто решил обнажить свое оружие во славу Иисуса, кто готов посвятить себя славе и кровавому ратному веселью, поворачивайте туда! – указала рукой на закат девушка. – Гребите на мыс, и за ним самое большее в часе пути вы увидите широкую реку. Это и есть Ясавэй-то! Все селения по ее берегам принадлежат вам. Так плывите и покройте себя славой! Добудьте вере христовой новые земли и новые деревни, а себе – богатство и красивых крепких девок! Во славу Иисуса!

– Во славу Иисуса!!! – яро ответили воины и взялись за весла, устремляясь в сторону низко висящего колдовского солнца: к теплу, к победам, к добыче и безграничным ласкам.

– С нами не остался никто, – тихо подвела итог темная ведьма. – Что же, храбрецы… Да пребудет с вами успех! Великий Седэй нуждается в воинах, вождях и шаманах. Наверняка он вытребовал отсюда всех мужчин, способных держать в руках оружие и сопротивляться вам будет некому. Погуляйте вдосталь, храбрецы. Ибо вскоре о вас узнает новый старшина и обрушит на вас всю свою силу, весь гнев и ярость…

Но услышать признания чародейки было некому. Ибо и ее муж, и наемник гребли наравне с простыми воинами и как раз сейчас спали мертвым сном со всей отдыхающей сменой. А храбрый, опытный, все понимающий Нахнат-хайд – сидел на веслах.

– Побережье огромно, и откуда именно иноземцы нанесут удар, Великому Седэю неведомо, – прикинула Митаюки. – Пока до них дойдут вести о нападении, пока они развернут силы и спустятся навстречу… Пройдет дней пять, не менее. Еще два дня, чтобы разобрались, с кем имеют дело… Три дня, чтобы вернуться. Я дарю тебе десять дней, храбрый воевода Иван Егоров. Успей – или умри!

Темная ведьма скользнула ладонью к нефритовому крестику, висящему на груди, сжала его и прикрыла глаза, словно молясь. Затем подняла ладонь, как бы щупая морозный морской воздух.

Но попутный ветер был пока не нужен – он мог захлестнуть идущие к берегу лодки. И потому чародейка смиренно перекрестилась и ушла в кормовую каюту.

* * *

В этот раз отдых был организован по всем правилам: в плотном лагере, вокруг которого оставлена широкая чистая полоса, с дозорными каждые десять шагов, с разведенными для света кострами и запасом дров. Теперь караульные могли легко заметить, если кто-то или что-то поползет к отдыхающим воинам. Вдобавок к этому – отец Амвросий обошел лагерь малым крестным ходом и освятил землю для ночлега. Видимо, именно поэтому христиане улеглись на подстилки еще до сумерек и спали, как убитые.

С рассветом же, бодрые и решительные – практически без подготовки совершили бросок на ближний завал. Неожиданность помогла – атакующие в считаные мгновения повыдергивали копья у вялых защитников и перевалили бревна, кинувшись за врагами в погоню. Казаки тут же заняли места на просеке, подняв жерла кулеврин вверх – но летучие драконы, похоже, еще не проснулись и небо оставалось чистым.

Пользуясь удачей, воины споро порубили связывающие бревна ветки и корни, раскатили завал – и прорубаться через джунгли не потребовалось. Из этих же бревен – выбрав, понятно, самые тонкие – казаки и сир-тя наскоро связали сразу пять штурмовых мостиков шириной в три шага каждый – и тут же пошли на новый штурм.

Как и в прошлый раз, быстрый рывок воинов, перебегающих укрепление и спрыгивающих за спины язычникам, стал для защитников завала катастрофой – они просто не успели убежать, и почти все полегли в короткой жаркой схватке.

После второго захвата крылатые драконы появились, бросая на укрепления и помосты свои горшки с горючим маслом. Но и им тоже не повезло – казаки подстрелили из кулеврин сразу четырех врагов, а завал воины успели частично растащить, и пожар не смог перекрыть просеку полностью.

– Вперед, вперед, вперед, други! – подгонял воинов воевода. – У них людей для обороны совсем не осталось! Вперед, пока помощь ворогу не подошла! Не то потом кровью умоемся!

И воодушевленные первыми успехами христиане раз за разом подхватывали грубые приспособы из бревен и веревок, и набрасывали их на новые завалы, чтобы перебежать во вражеское укрепление.

Похоже, воевода угадал беду Великого Седэя – стремительное наступление остановилось только тогда, когда небесные всадники запалили не захваченный казаками завал, а стоящий далеко перед ними. Вступить в схватку с ревущим пламенем оказалось не по силам даже русским. Однако к этому моменту они смогли чуть ли не шутя пройти целых семь укреплений и подловить на картечь два десятка крылатых драконов – упавших, правда, не на просеку, а рядом в джунгли.

После этого можно было с чистой совестью дать христианской армии отдых.

Ночь прошла спокойно – но наутро за очередным завалом воевода увидел поднятые к небу многие десятки копий. Великий Седэй сумел подтянуть новых мужчин взамен погибших.

– Ну что, други? Семи смертям не бывать, а одной не миновать, – кратко напутствовал своих соратников воевода Егоров. – Вперед!

Сир-тя подхватили увязанные в помосты бревна и, набирая скорость, побежали на завал, грозно вопя:

– И-исус! И-исус! Смерть язычникам! Христос с нами!

Тэх-Меени и Нятва-вар несли самый левый мостик. Вместе с товарищами они привычно забросили его передок на бревна, и подальше – чтобы точно не спихнуть было, а потом вслед за другими воинами залезли на него и кинулись вперед.

Десяток шагов – своя сторона земли осталась позади, и снизу стали видны плотно сбившиеся сир-тя, выставившие свои копья вверх и принимающие на них врагов. Христиане падали, собственным весом нанизываясь на каменные наконечники, сползая по окровавленным древкам вниз. Тэх-Меени понял, что сейчас умрет – но его воодушевленные близкой победой друзья напирали сзади, заставили паренька сделать еще несколько шагов и последний – вниз, на копья…

Справа послышался оглушительный грохот – и то место, где собирался умереть юный вождь, вдруг качнулось, копья легли набок. Это казаки со своего помоста не спрыгнули, а упали на живот, зацепили кулеврины и стали бить картечью в собравшуюся толпу язычников.

– А-а-а!!! Иису-у-ус!!! – Тэх-Меени потерял равновесие и прокатился по живым окровавленным телам, наугад коля под себя ножом и рубя топором, вскочил, тут же вспорол живот какому-то мужчине, другому перерубил острым каменным лезвием плечо, откинулся назад, спасаясь от выпада сразу двух копий. Под древки поднырнул ловкий Нятва-вар, двумя быстрыми движениями раздробил врагам колени.

Опять грохнул пушечный залп, наполняя поле битвы криками боли и брызгами крови. Толпа язычников качнулась, поползла, увлекая храбрых воинов за собой. Тэх-Меени не поддался – резко вскинул вверх руки с оружием, подбивая туда ближние наконечники копий, поднырнул, резанул кого-то поперек живота ножом, другого ударил топориком в бедро – тут же отскочил, чуть попятился, отмахиваясь и уклоняясь от копий. Уловил момент, раздвинул древки, шагнул вперед, протискиваясь между копьями и, прежде чем враги успели схватиться за палицы – ударил одного топором в лоб, другого ножом в горло и снова быстро отскочил, торжествующе крича:

– Иису-ус! С нами Иису-у-ус!!!

Наглый клич привлек внимание не только язычников, рванувшихся к врагу, но и казаков – они сделали один за другим сразу три выстрела в напирающую толпу, и та заметно поредела. Однако плечистый мужчина, возрастом мало уступающий отцу Тэх-Меени, что есть мочи ударил парня копьем в грудь:

– Сдохни, тварь!!!

Каким-то чудом юный вождь ухватился обеими руками за наконечник, опрокинулся, его несколько шагов проволокло по телам – а потом Нятва-вар, изловчившись, достал буйного язычника палицей.

Тэх-Меени распластался на шевелящихся воинах – еще живых, но уже, считай, мертвых, все еще сжимая в руках смертоносное копье. Потом перевел дух, откинул оружие, вскочил на ноги…

Но драться было уже не с кем. Уцелевшие сир-тя бежали к следующему укреплению, за ними гнались свежие христианские воины. Другие перетаскивали через стену бревенчатые помосты, еще кто-то рубил веревки и корни, торопясь растащить завал до появления крылатых драконов.

– Здорово мы им дали! – злорадно рассмеялся Тэх-Меени, подхватил только что отброшенное чужое копье, вскинул над головой: – Иисус любит нас! Бог-победитель с нами!

– Да уж, надолго запомнят, – кивнул Нятва-вар, снимая с убитого великана его роскошный пояс. – О нас еще легенды слагать станут…

Воины хаяр-то быстрым шагом устремились вдогонку за своими соратниками, уже перебегающими по помостам следующее укрепление – но когда сами перемахнули на ту сторону, драться было уже не с кем. Большая часть язычников полегла в предыдущей сече, а оставшихся атакующие успели перебить еще до их появления.

Впереди перед христианским лежал богатый и просторный город Тэхэт-Хаяр, столица рода Тэхэтов, одной из знатнейших семей сир-тя, потомков могучих древних колдунов. И воины, одолевшие последнее из препятствий на своем долгом кровавом пути, замерли, словно не веря своим глазам.

– Чего вы ждете, братья мои?! – громко спросил поднявшийся над завалом Енко Малныче. – Вы победили! Этот город принадлежит вам!

Мужчины торжествующе взревели и побежали вперед, к тихому и беззащитному языческому поселению…

Однако ни Тэх-Меени, ни Нятва-вар общего восторга не разделили. Они видели, что город пуст. Брошен своими обитателями. Это означало, что жители унесли с собой все, что представляло хоть какую-то ценность. Не то, что в прошлый раз, когда дома были полны добра, а от обилия красивых девок разбегались глаза. На этот раз искать там хоть что-то не имело смысла. И потому юный вождь и его воины не побежали вперед с общей толпой, а остались возле колдуна-бродяги и белокожих бородачей, тоже никуда не спешивших.

Воевода и казаки, вместе с примкнувшими к ним сир-тя, спустились к реке, омыли в них руки и лица, повернули вверх по течению, к оставшемуся на месте святилища пепелищу и… И вдруг Тэх-Меени увидел там небольшой чум, крытый тонко выделанной замшей с тисненными на ней рунами. Дом окружало шестеро угрюмых, неподвижных менквов.

Полог откинулся, наружу вышло двое сир-тя в отороченных драгоценным беличьим мехом туниках, тоже встали по сторонам, а изнутри послышался низкий голос:

– Приветствую тебя в покорном Тэхэт-Хаяре, пронырливый Енко Малныче! И тебя, русский воевода боярский сын Иван Егоров, и вас, храбрые казаки, и вас, принявшие нового бога вожди… – младший из старейшин Великого Седэя с легкостью доказал величие своего разума. Каждого из присутствующих он видел насквозь, все тайны и надежды, прошлое и настоящее. И говорил так, что его понимали все, на любом языке. – Но я не вижу среди вас ведьмы… Кто она, отводившая заклинания зверя, прикрывавшая разумы, снимавшая порчу с воды и земли, прятавшая ваши отряды от глаз небесных разведчиков? Она сильна и не раз доводила Мэках-хорта до бешенства. Очень хотелось бы узреть ее и узнать ее имя. Она кажется мне смутно знакомой.

– Среди нас нет бабья, Тадэбя-няр! – гордо отрезал Енко. – Это война, а не чистка лука. Бабам здесь делать нечего.

– Не хочешь говорить? Пусть так, – не стал спорить старейшина. – Но я хотел бы получить от воеводы Ивана Егорова подтверждение твоих обещаний…

Казаки приблизились к чуму почти вплотную и смогли увидеть сидящего внутри на широком кресле толстяка, прикрытого меховой накидкой. Щеки сир-тя, покрытые старческими пятнами, не то что свисали – они лежали на плечах, нос напоминал брюкву, веки болтались под глазами мешками, уши опухли, словно их искусали дикие пчелы. Если остальное тело выглядело так же, то ходить своими ногами колдун явно не мог.

– Я нахожусь в носилках, а не на спине дракона, храбрый Нятва-вар, – ответил на мысленный вопрос воина старейшина, – потому, что Мэках-хорт потребовал от всех нас стать незаметнее. В битвах с иноземцами колдуны гибнут слишком быстро, и воины оказываются бессильными перед их грохочущей смертью. Что до креста на месте святилища, храбрый Тэх-Меени, то его просто повалили. Если желаешь, можешь прямо сейчас вкопать его обратно.

Юный вождь кивнул своим соплеменникам, и они все вместе направились восстанавливать поверженную христианскую святыню.

– Что я должен подтвердить, чародей? – поинтересовался воевода.

– Мой город и окрестные земли не должны разоряться, иноземец. Вы их не тронете.

– Если вы не станете противостоять христианскому миссионерству… – атаман пожал плечами.

– Вижу, ты говоришь правду, – почти сразу признал старшина. – Моему роду грабежи не грозят. Что до вашей веры… Великий прародитель всего на свете древний Нум-Торум зело могуч и способен сам постоять за себя. Зачем мне, жалкому колдуну, вмешиваться в споры богов? – Покрывало чуть дрогнуло, показывая, что Тадэбя-няр попытался пожать плечами, и толстяк продолжил свои расспросы: – Еще наш общий друг пообещал провозгласить себя правителем, а меня единственным Великим Колдуном Я-мала вместо всего Седэя.

– Не знаю, как…

– Не нужно говорить, я все понял. Ты намерен покинуть наши земли, а Енко Малныче останется. Коли он будет единственным, ему окажется несложно стать главным. Правда, ты не уверен, что с приходом веры в Христа моя власть останется достаточно велика… Не знаю, не знаю… Но в любом случае, раз я тоже останусь единственным и самым Великим, то я стерплю это принижение. Да будет так! Я принимаю ваши условия и клятвы, и принимаю наш союз.

– Где армия Великого Седэя? Что намерены делать его воины? – тут же спросил воевода.

– Всемудрый Меках-хорт получил известие, что главные силы Енко Малныче, покорившего племена неведомых дикарей и приведшего их на войну против всемогущих сир-тя, высадились в устье Ясавэй-то и начали наступать к священному озеру, разоряя все селения на своем пути, – размеренно рассказал Тэхэт-Хаяр. – Посему он оставил здесь лишь небольшой заслон и направил туда всех оставшихся у него крылатых драконов и повернул свою армию, приказав спускаясь по реке навстречу врагу. У него примерно пятьдесят сотен воинов, из них около ста небесных колдунов. Ваша ведьма весьма успешно отводила нашим разведчикам глаза. Она постаралась, я же, наоборот, особых усилий не прикладывал. И потому всемудрый Мэках-хорт уверен, что на просеке на него напирает не больше тысячи сторонников Енко. А когда позавчера они вдруг ослабили свой напор, он окончательно уверился, что вы лишь отвлекаете его внимание. Главный удар наносится с реки.

– Слава Богу, получилось! – не удержавшись, ударил себя кулаком в ладонь Егоров.

– Да, боярин, – степенно согласился Тадэбя-няр. – Дорога на Дан-Хаяр открыта. В столице осталось не больше двух-трех сотен мужчин. Мы дойдем туда в три дня, и сердце Я-мала окажется в ваших руках. Если вы разорите тамошние земли, разгоните людей, сожжете святилища, снесете дома девичества и воинов, предадите огню сады и рощи, то даже отступив потом перед могуществом всемудрого Мэках-хорта, вы оставите ему пустыню, которая больше не даст старейшине ни пополнения, ни крова, ни пищи. С этого часа его армия будет только таять в каждой стычке, пока не исчезнет полностью. Прочие всемудрые отвернутся от ослабшего колдуна, отправятся защищать собственные города и уделы. А значит, вам понадобится покорить всего лишь горсть мелких племен, а не сражаться с единым могучим врагом.

– Зачем ты рассказываешь мне все это, колдун? – удивился казак.

– Я хочу быть уверен, что вы не бросите начатое на полпути, русский боярин, – спокойно ответил всемудрый чародей. – Что покинете нас с Енко не раньше, чем прочие старшины будут истреблены.

– Тебе дать клятву?

– Не нужно, Иван Егоров, – покачал головой старшина. – Я умею читать души. Я вижу, что тебе нужно на самом деле, и ради чего ты согласен пойти до конца. Ты получишь желаемое. Для народа сир-тя твои сокровища не представляют особой ценности… Как у тебя нет интереса повелевать нашим народом. Каждый из нас ищет в союзе свое, и у нас не будет причин для ссоры. Мы оба получим желаемое.

– А я? – вмешался Енко Малныче.

– Ты станешь правителем… – пообещал Тадэбя-няр, но голос его при этом прозвучал столь насмешливо, словно он хотел закончить фразу словом «дурачок».

– Не забудь, правителем Я-мала стану я! – повторил изгнанник. – Таков уговор!

Похоже, даже он сообразил, что с реальной властью в своем царствии у него возникнут очень большие сложности.

– Направь своих людей в поход по большой дороге, русский боярин, – обратился напрямую к воеводе старшина. – Чем раньше они доберутся до Дан-Хаяра, тем больше у них будет времени для грабежа. Здесь же все равно брать уже нечего.

– Енко, собирай воинов! – обратился к изгнаннику Егоров.

Языка сир-тя он так и не выучил, и отдать приказ сам был, увы, не в силах.

Но у Енко явно взыграло самолюбие, и он тоже не захотел просто передавать чужие распоряжения.

– Эй, Тэх-Меени! – махнул чародей рукой юному вождю, вместе с соплеменниками уже вкопавшему крест обратно в берег над омутом. – Собирай отряды и направляй их на большую дорогу. Здесь все равно нечего брать. Главная добыча ждет нас в Дан-Хаяре.

– Братья, слушайте меня!!! – громко провозгласил Тэх-Меени, размахивая руками. – Иисус любит нас! Он дарует нам Дан-Хаяр! Поворачивайте к столице! Бабы и добыча ждут нас там. Много баб и добра! Хватит на всех!

– Слава Иисусу, слава Иисусу! – ответила ему армия восторженными криками, и отряды стали подтягиваться к уходящей на юго-запад дороге.

– Ты молодец, Тэх-Меени, – услышал юный вождь в своей голове вкрадчивый, предназначенный только ему голос всемудрого колдуна. – Ты храбр, решителен, умеешь приказывать, имеешь опыт войны, а сердце твое полно веры. Из тебя выйдет отличный вождь великой армии страны сир-тя…

Туповатый Енко Малныче собственными руками отдавал в чужие руки свое единственное преимущество перед обычными деревенским шаманами: командование армией. Если раньше воины искренне считали, что подчиняются именно ему, то теперь они увидели, что приказы может отдавать кто-то другой.

Причем такие приказы, каковые хочется исполнять без промедления и со всей душой.

* * *

Когда лодки скрылись из вида, Митаюки-нэ принесла духам моря жертву в три капли крови, три ногтя и три волоса, прочитала заговор на перо жаворонка – и вскоре с севера потянуло слабым ветерком. Казаки тут же встрепенулись, подняли на мачты слежавшиеся от безделья паруса. Те затрепетали, выгнулись – и потянули струги вперед. Потянули, впрочем, не очень бодро – и мужчины продолжили помогать им веслами.

Остаток дня, ночь и еще день караван двигался на юг – до тех пор, пока впереди не показался берег. Казаки приткнулись к нему, переночевали, а потом повернули на запад. Ветер юная чародейка повернула без особого труда – но вот убрать с пути целую россыпь островов, окруженных широким ледяным припаем, было не в ее силах. И потому корабли пробирались вперед медленно, осторожно, петляя по протокам и постоянно сторожась одиночных камней, что запросто могли оказаться на любой из отмелей. И уж конечно – не рисковали двигаться, едва только на землю опускались сумерки.

Радовало только то, что здесь, на юге залива, заметно потеплело – в кафтане и под плащом путники уже не мерзли. А коли спали по двое, по трое под одной накидкой – так и вовсе хорошо.

На третий день заметно сузившийся залив внезапно повернул на север, точно под колдовское солнце. Струги плыли туда от рассвета до заката, заставив поклонницу смерти изрядно понервничать – а ну, путники ошиблись протокой и сейчас обратно возвертаются?

Однако новым днем водная гладь сузилась до ширины в две версты, наконец-то став походить на нормальную реку с руслом, течением и пресной водой, и отвернула сперва на запад, а потом и вовсе к югу.

Митаюки-нэ, шевеля губами, загнула на ладони пальцы. Получилось восемь. Чародейка подняла голову, глядя под низко сидящее колдовское солнце:

– Ну как ты там, воевода, успел? Старшина Великого Седэя наверняка уже понял ошибку и что есть силы мчится к столице, чтобы остановить катастрофу, не жалея ни драконов, ни людей. Еще чуть-чуть, и ты опоздаешь. А я проиграю… – ведьма вздохнула. – Не хотелось бы доставить мудрой Нине-пухуця такого огорчения.

* * *

По дороге, соединяющей богатый Тэхэт-Хаяр и стольный Дан-Хаяр, никогда, похоже, не ходило настоящей, многотысячной армии с толпами менквов и стадами драконов – и после военной просеки она казалась узкой тропинкой. Десяток шагов в ширину, не более.

Впрочем, христианская армия тоже была невелика, и вполне на ней умещалась. Единственное, что пугало воеводу – так это ночлег. Воспоминания о недавнем нападении змей было еще слишком ярким.

– Не беспокойся, русский боярин, – прямо ему в голову ответил всемудрый колдун. – Ныне окрест на много дней пути ни единого враждебного тебе чародея нет. Никто и ничего не напустит. Отдохнете безопасно и с удовольствием.

В доказательствах своего дружелюбия Тадэбя-няр был безграничен. Так, во всех селениях на пути армии воинов встречали стоящие вдоль дорог обнаженные молодые женщины с распущенными волосами. Могучий разум младшего старшины ломал их волю и вынуждал быть послушными и ласковыми со своими поработителями. Жители сами помогали себя грабить, приносили украшения и золото, сваливали истуканов и поджигали святилища, возводя на их месте кресты.

– Зачем тебе армия, колдун? – спросил после ночлега уставший от ласк юных прелестниц воевода. – Ведь ты способен покорить целые города, даже не вылезая из носилок!

– Это до тех пор, пока мне не противостоит кто-нибудь столь же могучий, – с грустью ответил Тадэбя-няр. – Ты тоже всесилен, Иван Егоров, пока не встретишь кого-то с мечом и пищалью. Дан-Хаяр дал приют многим знатным родам, и даже без старшин там в достатке сильных шаманов, ведьм и чародеев. Он защищен амулетами, заговорами и оберегами. Все, что я могу обещать там, так это защиту от подавления воли. Но ваши защитные кресты и молитвы, и помощь вашей ведьмы все равно очень пригодятся.

– Город еще далеко?

– К полудню должны быть там.

Всласть отдохнувшие воины собирались в отряды и втягивались на утоптанную до каменной твердости дорогу. Сир-тя тоже хорошо знали, что их главная добыча совсем рядом.

Внезапно над дорогой мелькнули тени – и среди воинов тут и там стали вспыхивать живые факелы. Не меньше десятка мужчин, о головы которых разбились горшки с горючим маслом, заметались из стороны в сторону, воя от боли. Еще больше людей оказались обожжены маслом, разлившимся по земле – большая часть горшков ни в кого не попали и разбились о дорогу.

– Запаливай фитили, готовь кулеврины! – закричал воевода и уже тише договорил: – Ну вот ваш Мэках-хорт обо всем и догадался. С ратями, видать, не успевает. Пытается хоть летучими драконами остановить.

– Прости, русский боярин, я задремал, – ответил Тадэбя-няр.

Отряды замешкались, не зная как облегчить участь догорающих товарищей – уже потерявших сознание и упавших.

– Им не помочь, братья мои! – вскинул над головой бронзовый нож Тэх-Меени, быстро шагая по краю дороги. – Но мы можем отомстить! Отомстить за все! Слава Иисусу! Вперед, вперед!

Воины послушались, пошли дальше. Их лица стали хмурыми и упрямыми.

Не прошло и получаса, как в воздухе снова зашелестели кожистые крылья. Но не успел воевода крикнуть казакам, чтобы поднимали кулеврины, как случилось невероятное: подлетая к ратной колонне, небесные колдуны вдруг стали подниматься в седлах на ноги и с воплями ужаса – спрыгивать с драконов вниз. Несколько мгновений – и почти полсотни летучих зверей получили свободу, а их наездники – расплющились о землю где-то среди джунглей.

Только теперь Иван Егоров понял, за что именно просил прощения их всемудрый союзник. Его силы вполне хватало, чтобы задавить волю небесным колдунам и принудить их к самоубийству. Но первый налет Тадэбя-няр, увы – проспал.

Христианское воинство приободрилось, ускорило шаг. Однако через час движение снова застопорилось.

– Завал! Завал! Завал! – побежало по рядам.

Тэх-Меени протиснулся вперед: поперек дороги было свалено поверх друг друга несколько стволов. За ними покачивались, смотря в небо поблескивающими обсидиановыми наконечниками, многие десятки копий.

– Завал и завал! – громко и презрительно хмыкнул юный вождь. Повернулся к головному отряду: – Первый раз, что ли, встретили? Рубите хлысты, вяжите мостик!

Сир-тя, получив уверенный приказ, тут же взялись за работу. Тэх-Меени же снова покосился на стену копий. По его спине пополз неприятный холодок. Он вспомнил, как уже прыгал на них – на выставленные в живот и грудь смертоносные наконечники.

Он – вождь. Ему – вести воинов в бой. Ему – идти первым. И ему – первому принимать в себя вражеские пики.

Тэх-Меени сглотнул, положил руку своему товарищу на плечо:

– Нятва-вар, найди мне… Сруби деревце в руку толщиной, и не меньше трех ростов в длину. Нет, стой! Пусть все, кто не занят помостом, ищут и рубят. И идут сюда.

Воины хаяр-то управились, понятно, первыми, принеся юному вождю тонкую липку. Но очень скоро перед ним собралось до полусотни христиан, притащивших с собой похожие деревца.

– Копье! – протянул руку Тэх-Меени, и Нятва-вар тут же вложил в нее оружие. – Смотрите на меня, братья, и делайте, как я!

Он споро зачистил липу от веток, надрезал и содрал длинную полосу коры. Приложил копье к макушке и, используя лыко как веревку, туго его примотал. Получилось неуклюжее тяжелое копье примерно втрое длиннее обычного.

– Все готовы?! Тогда идите за мной и делайте как я. Иисус любит нас! Он не оставит нас своим покровительством! Помост! Вперед!

Пользоваться штурмовым мостиком воины уже научились, и потому никаких дополнительных пояснений им не требовалось. Сир-тя просто взяли его за выступающие жердины, и зашагали в сторону врага, постепенно все сильнее и сильнее ускоряясь.

– И-и-и-и-су-ус!!! – Задний конец мостика упал, нос поднялся, легко промчался над верхом укрепления, плотно сел на стену.

– Слава Иисусу!!! – Тэх-Меени первым взбежал на связанные бревна, легко взметнулся на самый верх, увидел внизу нацеленные точно ему в душу десятки копий – опустил свое, навалился.

Наконечник ни в кого не попал, вонзился в землю. Тэх-Меени оттолкнулся от конца помоста, повиснув на комле липовой слеги, проскользнул над головами врагов – и упал за их спинами, по инерции прокатившись несколько шагов. Но тут же вскочил, выдернул бронзовый нож, выхватил из-за пояса кремневый топор, восторженно завопил:

– Попались, язычники?! – и ринулся в бой, один против сотни.

Копья опустились, сталкиваясь и мешая друг другу, – но юный вождь почти привычно подбил их вверх, поднырнул, тут же ударил ножом одного врага, рубанул другого, проткнул живот третьему, раздробил ногу четвертому, резко выпрямился, оглушительно хохоча и расталкивая врагов, полоснул по горлу вправо, ударил в висок влево – и опять нырнул, спасаясь от ответных выпадов.

Между тем ему за спину спрыгивали все новые и новые христианские воины, кидаясь в помощь храброму вождю. И вот их стало уже десять против сотни, потом двадцать. Окровавленные, уже успевшие вкусить сражений бойцы хищно кидались на пожилых мужчин, проведших жизнь в сытых мечтаниях о славе предков и в походах разве лишь за редкими ненэй-ненэць, иногда забредавшими в порубежье мира колдовского солнца.

– Иисус! С нами Иисус!

Тэх-Меени закрылся от копья, подрезал держащую его руку, откачнулся от топорика, пробил грудь близкого врага, сделал шаг вперед, пригнулся, уколол, встретил палицу топором, вогнал нож в горло… И увидел перед собой бревна.

Язычники – кончились.

Правда, на краях укрепления все еще шла схватка – но юный вождь понимал, что там все закончат и без него. Он повернулся на юг, посмотрел вдоль дороги. Разумеется, в трех сотнях шагов впереди строился очередной завал. Но именно что только-только строился: десяток мужчин в туниках как раз наваливали третье бревно поверх двух нижних, еще одно тащили другие работники им навстречу.

– Помост на эту сторону! – что есть мочи закричал Тэх-Меени. – Скорее, скорей!

Его услышали. Кто-то приподнял и толкнул помост с той стороны, ближайшие воины, на время спрятав оружие, приняли и подтянули с этой.

– Берем его! Вперед, вперед! – юному вождю некогда было объяснять, но сир-тя послушались, обступили штурмовой мостик, подняли, быстро понесли к следующему укреплению. – Разбегаемся… Еще… Хвост не броса-а-ать!!!

Последние слова Тэх-Меени закричал уже перед самым ударом. Язычники бросились в стороны, христианские воины грозно закричали – и помост, как таран, ударил в верхние бревна, раскидывая их в стороны, заскользил дальше… И воины увидели впереди, в низине, раскинувшийся на берегу озера, меж руслами двух рек с перекинутыми мостами, величественный и многолюдный Дан-Хаяр – столицу народа сир-тя и город главного святилища.

– Слава Иисусу!!! – торжествующе закричали победители, устремляясь по склону вниз. – Иисус любит нас! Мы победили!!!

* * *

Носилки всемудрого Тадэбя-няра следовали в середине воинской колонны. Однако младший старшина не захотел, чтобы его несли в город, и менквы водрузили переносной дом старшины Великого Седэя на склоне рядом с дорогой. Отсюда чародей мог созерцать, как многолюдная река христианских воинов вливается в город, быстро растекаясь по площадям и чумам, окружая поля и затекая к домам девичества и воинов. Кричали женщины, которых вязали и тут же бросали, оставляя на потом, интересуясь в первую очередь накопленным их семьями добром. Хрипели старики, которые не могли, но пытались сопротивляться – и за то получали ломающий ребра удар палицы в грудь. Визжали и плакали перепуганные дети – до которых просто никому не было дела…

Всемудрый старейшина наблюдал за всем этим, слабо улыбаясь, явно получая удовольствие. Ведь это был город его ненавистного соперника. Теперь уже, пожалуй – бывшего. Хортам не оправиться после подобного удара. Сожрут недавние союзники. Самые близкие, знающие слабости первыми и предадут.

– Ты выбрал хорошее место для созерцания, Табэдя, – к носилкам вышла старая сир-тя и села на их край. – Зрелище обещает быть очень завлекательным.

– Как же я тебя сразу не узнал! – тихо засмеялся всемудрый старшина. – Проклятая Нине-пухуця! Так это ты все время помогала белым дикарям? Но почему тайно? Почему не истребовала наград?

– Разве ты забыл, старый колдун? – покосилась через плечо ведьма. – Я поклоняюсь смерти. Такие помощники вызывают мало доверия.

– Ты хочешь получить награду от меня? Говори, Нинэ, я не могу прочесть твои мысли.

– Я уже не та девочка, Табэдя, которой ты когда-то строил глазки, – покачала головой старуха. – Я не нуждаюсь в подарках. Когда мне чего-то хочется, я это просто беру.

– Мне становится все интереснее и интереснее, – улыбнулся колдун. – Что же ты надеешься взять здесь?

– Испытание, Табэдя. Испытание, каковое надлежит преодолеть народу сир-тя, если он желает возродиться в былом могуществе.

– И как ты его получишь?

– От самцов. Вы же тупы, как менквы, и никогда не умеете вовремя остановиться. Смотри, – указала ведьма на город.

Там несколько дружных христиан, следуя заведенному обычаю, рассекли ножами стену главного святилища, добрались до идола Нум-Торума, стоящего с широко расставленными ногами и вытянутыми вперед руками. Ладони и глаза бога были направлены вверх, словно он только что держал нечто красивое – но сокровище улетело в небеса.

Храбрый Тэх-Меени самолично накинул на эти руки веревку, кинул соплеменникам:

– Долой языческие капища! Ну-ка, взя-я-яли!

Сильный рывок лишь ненамного повернул истукана, но этого оказалось достаточно. Мимо его рук в землю ударил сноп света, столь яркий, что круг шириной в три десятка шагов обратился в белый пепел, истукан наполовину оплавился, а христианские воины – они просто исчезли.

Город стал стремительно наполняться светом и теплом, заставив людей поднять глаза к небу и увидеть, как жаркое колдовское солнце, сотворенное их далекими предками много веков назад, падает вниз, лишенное магической опоры.

– Да… – успела довольно улыбнуться Нине-пухуця, и солнце рухнуло прямо на повергнутого истукана, расплескавшись во все стороны подобно просочившейся из древесного улья капле янтарного меда.

Никто и ничего не успел понять, сделать, почувствовать.

Просто Дан-Хаяр перестал существовать, оставив после себя лишь большое пятно чистого до блеска, хорошо прокаленного рыжего песка.

* * *

Гребцы сидят на кораблях спиной вперед, лицом назад. Поэтому именно они первыми увидели, как далекое солнце предков внезапно ухнулось вниз – и мир вокруг сразу заметно потускнел. Сир-тя мгновенно забыли обо всем вокруг, бросили весла, вскочили, с посеревшими лицами указывая на горизонт.

– Что это? Что? Что случилось?!

Почувствовав неладное, юная чародейка выскочила из каюты, выбежала на корму. Замерла, крепко вцепившись руками в перила. Прошептала с усмешкой:

– Ты все-таки успел, мой храбрый воевода…

– Что? Что там? – с небольшой задержкой на корме появились Ганс Штраубе и Матвей Серьга.

– Ничего страшного, – пожала плечами темная ведьма. – Просто катастрофа… – и она повысила голос, крича так громко, чтобы ее услышали все сир-тя на всех стругах: – Смотрите все, до чего довели наш мир взбесившиеся языческие колдуны! Они убили наше солнце, солнце наших предков! Теперь на нашу землю придет холод ледяного севера и убьет все! И птиц, и зверей, и наши густые леса. Но вам нечего опасаться, братья мои!!! В замерзших лесах останется в достатке оледеневших зверей и деревьев, чтобы наши сородичи имели в достатке и мяса, и дрова! Им будет, чем согреться, и они не будут знать голода! У наших сородичей есть достаточно времени, чтобы собраться, подготовить хорошее снаряжение и не спеша уйти на юг, в теплые земли! Вспомните, сколь богат наш Я-мал! Даже замерзнув, он позволит народу сир-тя безбедно прожить еще не один год! Дайте им время понять, что случилось, братья! А мы должны исполнить свой долг! К веслам, братья мои, к веслам! Мы не способны вернуть назад наше солнце, но мы можем возродить наш мир в новых землях! К веслам!

Гребцы вняли призывам повелительницы, вернулись на свои места, и вскоре широкие деревянные лопасти опять вспенили воду.

– Свят, свят… – перекрестился Матвей на серое северное небо. – Что же будет?

– Одно я могу сказать точно, любый мой, – ответила ему юная чародейка. – Нестерпимый холод севера куда надежнее любого острога сохранит золото, прикопанное на острове нуеров, на берегу озера, под Троицкой твердыней. Лет через пять мы сможем приплыть сюда и забрать все тихо и незаметно. Ибо здесь больше не будет никаких любопытных глаз.

– Это золото ватаги! – сурово нахмурился атаман.

– А разве я спорю? – пожала плечами девушка. – Но поделить его сейчас мы все равно не в силах. Однако хорошо уже то, что беспокоиться о нем нам ни к чему. Оно надежно заперто и не достанется никому постороннему. Так что давай сначала подумаем о нашем сыне, любый, хорошо? Содержимого наших трюмов достаточно, чтобы поддержать твоих сотоварищей до того дня, когда мы вывезем главные сокровища. Они вернутся, вы встретитесь, договоритесь…

– Да, ты права, – согласился Серьга. – Поперва расплатимся со Строгановыми, дабы совесть свою от долгов очистить. Опосля сберемся все ватагой своей, струги хорошо для севера снарядим и дело свое закончим…

Матвей спустился вниз, к закрепленному у борта рулевому веслу. Проводив его взглядом, наемник тихо сказал:

– Ты что-то не договариваешь, умная девочка.

– Если ты беспокоишься за своих друзей, немец, то с ними ничего не случится, – спокойно ответила Митаюки. – Казаки не привыкли ждать милости от небес, богов и мира вокруг. В их привычке самим менять то, что им не нравится. Остроги крепки, теплы, вместительны, их амбары полны припасами, а очаги горячи. Жить в них можно хоть целый год в любой холод. А когда люди поймут, что тепла не будет, – сядут в струги и уйдут. Мыслю, будущей весной ты с легкостью найдешь их всех в Пустозерском остроге.

– И? – вопросительно прищурился наемник.

Чародейка вздохнула:

– Знаю я вас, русских. Вечно вы рветесь всех спасать, защищать, заботиться, жертвовать собой. Я сказала вам то, что вам нужно знать, чтобы вы не повернули назад.

– Тогда какова правда?

– Я забрала из мира сир-тя всех, кто мне верил, – кивнула в сторону взмахивающего веслами каравана темная ведьма. – Я предупредила об опасности нашего маленького Маюни, и он должен спасти Устинью. Что еще должно меня беспокоить?

– Значит, все остальные умрут?

– Люди слишком привыкли, что кто-то другой заботится об их благополучии, – вздохнула черная ведьма. – Зажигает солнце, оберегает от врагов, позволяет безбоязненно собирать плоды и ягоды, пригоняет мясо, позволяет беззаботно веселиться теплыми вечерами вокруг священного дерева. Чтобы спастись, этим людям нужно будет принять решение. Бросить все родное и привычное, собрать только самое нужное и пойти туда, где их не ждет ничего, кроме новых испытаний. Но ты хорошо понимаешь, наемник, что никто из простолюдинов этого не сделает. Они будут ждать и надеяться. Надеяться на то, что кто-то придет и спасет, что кто-то снова зажжет для них теплое ласковое солнце, что кто-то вернет им сытость и беззаботность. Что все опять станет хорошо. Что все станет хорошо само собой. Они будут надеяться и ждать, рубя оледеневший лес на дрова, а мерзлые туши на мясо. Надеяться, и ждать. Надеяться и ждать… До тех пор, пока дрова и мясо не кончатся. После этого все они умрут.

– Ты говоришь об этом с таким спокойствием, девочка? – удивился Ганс Штраубе.

– Чтобы разбудить в человеке его силу, наемник, нужно заставить его заглянуть в глаза смерти. Я должна была дать своему народу этот шанс. Те, кто проснется, станут героями, возродившими силу сир-тя. Испытание смертью, это единственный шанс, который способен вернуть сир-тя к власти над миром.

– Ты полагаешь, это возможно, девочка? – хмыкнул немец. – Мир велик, а царствие сир-тя уже практически мертво.

– Разве? Посмотри мне в глаза, Ганс Штраубе, – тихо попросила девушка и широко распахнула веки. – Неужели ты не понимаешь, что если мир сир-тя мертв, то я осталась единственной настоящей колдуньей на всей земле? Так ответь мне, разве нигде под солнцем не найдется богатых ничейных земель, где бы я смогла основать себе новое царство сир-тя? – Митаюки-нэ чуть помедлила и улыбнулась: – Впрочем, почему обязательно ничейных? Занятые другими правителями земли меня тоже устроят.

Наемник передернул плечами, словно из черных глаз служительницы смерти на него повеяло холодом вечности и склонился в поклоне:

– Все, что пожелаете, ваше величество. Если вы затеете войну с этим миром, я предпочел бы остаться на вашей стороне. Мой меч и моя винтовальная пищаль всегда в вашем распоряжении.

– Я принимаю твою клятву, мой верный друг, – кивнула чародейка.

Ганс Штраубе еще раз поклонился, спустился на гребную палубу. Митаюки-нэ опять повернулась на север, опершись ладонями в замшевых рукавичках на перила, посмотрела на мертвую черноту там, где еще недавно дышало жаром рукотворное солнце, дарующее благополучие всем вокруг. Вздохнула:

– Какие все-таки странные существа, эти мужчины… Говорят то, что думают. Делают то, что обещают. Верят в то, что видят. Сражаются не за себя, а за свою честь. Добиваются победы, а не успеха. Желают славы, а не достижения цели. Ищут богатства, а не благополучия. И выбрав свой путь, идут по нему до конца. А ведь могли бы жить…

Примечания

1

Гак – самое древнее противооткатное устройство. На многие первые «огнестрелы» снизу под стволом мастера делали штырь или крюк, «гак». Этим гаком перед выстрелом воин цеплялся за край стены, борт, балку – и отдача передавалась на выбранную опору. Отсюда и название «гаковница»: ствол с гаком.

2

«Рубка в чашку» – самый быстрый и простой способ соединения бревен в сруб. Прямо на стене на положенном бревне недалеко от конца вырубается паз, в него кладется поперечное бревно, в нем рубится паз, поднимается новое бревно – и т. д. При всей своей быстроте считается самым плохим из вариантов строительства: в чашки сверху затекает вода и они быстро гниют, в стенах получаются большие щели, которые нужно конопатить, при высыхании сруб не «садится» – бревна выпираются из чашек. Однако, если сруб идет под засыпку, под обкладку, используется как нежилой, либо ставится на заведомо ограниченное время – подобные недостатки становятся второстепенны.

3

Семь дочерей Сииг-Нга-Ниса – это семь смертельных болезней.

Content

Александр Прозоров
Ведьма войны, Пропавшая ватага, Последняя победа
Сборник

Ведьма войны

Глава 1 Троицкий острог Осень 1584 г. П-ов Ямал

Глава 2 Духи нижнего неба Осень 1584 г. П-ов Ямал

Глава 3 Большой поход Зима 1584 г. П-ов Ямал

Глава 4 Тотемники Зима 1584 г. П-ов Ямал

Глава 5 Союзник Зима 1584 г. П-ов Ямал

Глава 6 Обращенные Зима 1584 г. П-ов Ямал

Глава 7 Бремя власти Зима 1584 г. П-ов Ямал

Глава 8 Доля нищих Весна 1584 г. П-ов Ямал

Пропавшая ватага

Глава 1 Друзья-враги Весна 1585 г. Троицкий острог

Глава 2 Веселье в Хойнеярге Весна 1585 г. П-ов Ямал

Глава 3 Беспокойные времена Весна – лето 1585 г. П-ов Ямал

Глава 4 К земле неведомой Весна – лето 1585 г. Архангельск – Карское море – Байдарацкая губа

Глава 5 Чужие паруса Лето 1585 г. Байдарацкая губа, п-ов Ямал

Глава 6 Васильковые берега Лето 1585 г. П-ов Ямал

Глава 7 Колдуны и воины Лето 1585 г. П-ов Ямал

Глава 8 Пастбище драконов Лето 1585 г. П-ов Ямал

Глава 9 Встреча Лето 1585 г. П-ов Ямал

Глава 10 Сердце дракона Осень 1585 г. П-о Ямал

Последняя победа

Глава 1 Новый острог Осень 1585 г. П-ов Ямал

Глава 2 Северный Ямтанг Осень 1585 г. П-ов Ямал

Глава 3 Новый острог Осень 1585 г. П-ов Ямал

Глава 4 Северный Ямтанг Осень 1585 г. П-ов Ямал

Глава 5 Троицкий острог Осень 1585 г. П-ов Ямал

Глава 6 Верхний Варанхай Зима 1585 г. П-ов Ямал

Глава 7 Небо Зима 1585 г. П-ов Ямал

Глава 8 Река Сыктык Зима 1585 г. П-ов Ямал

Глава 9 Варанхай-Ямтангский волок Зима 1585 г. П-ов Ямал

Глава 10 Новый острог Зима 1585 г. П-ов Ямал

Глава 11 Новый острог Весна 1585 г. П-ов Ямал

Примечания