Владимир Малыгин

Лётчик: Лётчик. На боевом курсе! Под крыльями Босфор

Серия «Коллекция. Военная фантастика»

Выпуск 80

© Владимир Малыгин, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Лётчик

Благодарю всех своих читателей за поддержку.

Отдельная благодарность Владимиру Иванаеву, Дмитрию Михайлову, Анастасии Алябьевой, Дмитрию Артамонову, Вячеславу Кондратьеву, Виктору Гумённому и, конечно же, Татьяне Малыгиной!

Пролог

Нет, на борту не было паники. Экипаж чётко делал свою работу, ту, которой он был обучен, ту, которую тысячи раз отрабатывал на тренажёрах и тренажах, ту, о которой подробно расписано в Инструкции по лётной эксплуатации.

Взрёвывала периодически сирена, женским, приятным в любое другое, но только не в это время голосом тревожно и практически беспрерывно вещал в наушники экипажу речевой информатор, среди профессионалов именуемый просто Ритой. На центральной панели приборов горели и мигали красным раздражающим цветом световые табло.

А экипаж работал, заваливая тяжёлый, ставший в одночасье ужасно неповоротливым транспортник в очередной крен, уводя его прочь от города и одновременно всеми силами пытаясь потушить пожар в салоне. В воздухе критическая ситуация развивается немыслимо быстро, и на принятие грамотного и правильного решения, не говоря уже о последующих действиях, есть считанные секунды. А порой лишь жалкие доли этих секунд. И если всё сложится удачно и экипаж выкрутится из этой нештатной ситуации, то чуть позже, на такой родной и безопасной земле, придёт осознание того, что вся твоя предыдущая жизнь была лишь подготовкой именно вот к этому, ты готовился просто работать. Без мандража в груди и трясущихся от страха, потеющих, суетящихся без толку рук.

Это очень трудно – грамотно и внешне спокойно работать, когда нет высоты для покидания самолёта, когда на борту пассажиры без средств для этого покидания, когда аппарат теряет управление из-за отказа электро- и гидросистем, когда один за другим вылетают автоматы защиты сети и когда внизу под тобой ГОРОД…

Потому и рвали сейчас жилы пилоты, уводя на ручном управлении тяжеленную, дымящую чёрным дымом махину с тоннами топлива на борту и полным пушечным боезапасом в сторону от жилых кварталов, оправдывая в этот критический миг долгие годы постоянной учёбы и службы…

И, выводя его на полосу, пытались всеми силами удержать лайнер на курсе и глиссаде снижения, явно не успевая долететь до этой желанной узкой бетонной полоски…

И отчётливо в эти оставшиеся до земли мгновения понимая, что уже всё… И до последней доли секунды отказываясь верить, что уже всё…

Город остался цел…

Глава 1

– Вытаскивайте его! Да осторожнее, осторожнее, ногу ему не доломайте! – Чей-то пронзительный голос тревогой и беспокойством пробился в сознание, заставляя к себе прислушиваться, не отпускал в спасительное безмолвие, держал, тянул куда-то, вытаскивал в реальность.

Вяло удивился – какую такую ногу? Почему не доломайте? Откуда вытаскивать? Вслед за этим удивлением пришли первые ощущения. Сначала начала затихать стремительная круговерть сознания. Странные чувства. Словно в голове карусель крутится с огромной скоростью… И наконец-то начинает останавливаться, когда организм уже отказывается повиноваться и наступает предел выносливости. А что такое карусель? Откуда я это слово знаю? Но ладно, потом выясню, а сейчас можно очень аккуратно и облегчённо вздохнуть. Тяжко, когда нет ощущения верха и низа, когда висишь в великой пустоте, и она, эта пустота, стремительно вращается вокруг тебя. Или я внутри этой пустоты кручусь, словно та самая пресловутая белка в колесе. Какая такая белка? Или белочка? А что такое колесо? Откуда я все эти слова знаю? Почему они всплывают в моём сознании?

Медленно успокаивалась круговерть в голове, истаивали воспоминания, даже не сами воспоминания, а, скорее, какое-то эмоциональное эхо от них, фон о чём-то огромном и белёсом, затухал и истончался отголосок мощного, наполненного огромной силой голоса в безграничном и великом нечто. Странные и очень неприятные воспоминания. Как будто меня долго выворачивали наизнанку, а потом вернули обратно.

Второе ощущение тоже не понравилось. Всё тело начало сначала словно покалывать малюсенькими острыми иголочками, боль от этих уколов быстро усиливалась, накатила стремительным валом, захлестнула и потащила за собой куда-то вниз. Через миг терпеть её стало невозможно. Какое тело? Чьё тело? Откуда? Я же сгусток сознания среди многих мириадов других в той самой пустоте… Откуда я это знаю? И почему вниз, если я в пустоте, где вообще нет таких понятий?

Чей-то сдавленный стон, полный такой боли, что по коже побежали мурашки страха… Да что такое здесь происходит? Кого-то мучают?

– Да говорю же, осторожнее тяните! И придерживайте, придерживайте за руки. Слышите, как стонет?

– Да мы и так стараемся, ваше благородие. Он же весь тросами опутан, словно сетями. Пока всё разрежем. Да уже почти всё, ещё одна петля и точно всё. Вот, готово, освободили, можно вынимать.

Густой и добродушный бас приблизился вплотную, я сразу же почуял резкий и неприятный запах табачища, в носу зачесалось, и я чихнул.

Чихнул и мгновенно полетел в спасительную темноту. С облегчением, потому что боль отступила…

А потом я услышал равномерное позвякивание металла о стекло. Словно где-то неподалёку размешивают сахар в стакане с чаем. Почему-то на ум сразу пришла именно такая аналогия. И ещё какой-то знакомый шум. Словно листья на ветру шелестят.

Медленно и сторожко потянулся из темноты к вроде бы как знакомым звукам. Открыть глаза не получилось, веки не послушались. Зато вернулась боль. На моё счастье, не такая ослепляющая, как в прошлый раз, а вполне терпимое лёгкое покалывание. Словно акупунктуру делают. По всему телу. Нет, соврал, дальше шеи я ничего не ощущаю. Сначала больно колет, а потом даже немного приятно от такой боли. Глаза, веки, лицо. Почему я кроме боли ничего не чувствую? Где моё тело? Погоди, а звуки? Их-то слышу? Потянулся рукой потрогать лицо, нащупать глаза – и не смог. Не послушались меня мышцы. Словно нет у меня руки. Испугался и тут же успокоился. Потому что сразу же пришло осознание, что есть у меня рука. Теперь уже руку начало колоть. А вторая? Ну-ка… Ноги? А… Нет, с этим пока подожду, мне и этой дополнительной боли за глаза и выше крыши. Сразу насчёт приятности переменил мнение. Так что ноги в другой раз, как бы мне этого ни хотелось. Позже полную ревизию организма проведу на предмет наличия нужных конечностей. Когда не так больно будет.

Да это у меня наверняка от долгого лежания все мышцы просто затекли, поэтому ничего и не чувствую. А теперь понемногу отходить начинают, потому и покалывание идёт! Чувствительность возвращается. А где я, кстати? Почему жены нет рядом? Доча? Друзья мои где? Никого не пускают? Потому что наверняка лежу в госпитале. А почему я так подумал? Откуда я знаю, что женат и у меня даже дочь есть? Стоило только сосредоточиться на этой мысли, как в голове вообще опустело. Пусто стало, словно в дырявом ведре. Почему решил, что в госпитале? Запахи потому что такие, специфические, соответствующие именно медицинскому заведению. А как я здесь оказался? И… кто я?

Память услужливо показала быстро надвигающуюся в грохоте сбрасывающего обороты мотора землю, стелющуюся под ветром зелёную траву внизу, касание, и предатель-ветер налетевшим резким порывом бросает лёгкий и неустойчивый самолёт вверх. Придерживающее движение ручкой управления, и вот она – земля. И снова налетевший порыв ветра поднимает аэроплан в воздух. Скорости нет, и аппарат медленно заваливается на крыло, клюёт носом вниз и врезается в это зелёное, стелющееся пологими волнами под ветром травяное море. Треск ломающегося дерева, звон лопающихся расчалок и летящая в лицо земля. И сразу же поверх первого воспоминания накладывается другая картинка. Вонь горелой проводки и пластика, пронзительный вой сирены, заходящийся в тревожном предупреждении женский голос, летящие в лицо огромные сосны и крик бортинженера:

– Прощайте, мужики!

Ф-фух! Что это было? Со мной? Я лётчик? Был? Не помню ничего. Как тяжко. А сейчас тогда я кто? Почему никак не могу открыть глаза? Не знаю, чего больше испугался? Того, что вспомнилось, или того, что вдруг и эти воспоминания пропадут, исчезнут. Замер. Нет, никуда не пропали. А… Нет, уже и не вспомню ничего. Осталась лишь горечь окончательной и бесповоротной потери кого-то очень мне дорогого…

– Доктор, доктор! Скорее сюда! Он плачет!

Лёгкий скрип недостаточно хорошо смазанных дверных петель, быстро приближающиеся торопливые шаги, пахнущая лекарствами тяжёлая и мягкая рука на лбу… И сразу же новая картинка перед глазами. Жёлтая двухэтажная коробка госпиталя в разросшихся кустах цветущей сирени и река внизу…

Я же чувствую всё это? И слышу? Почему же тело мне не подчиняется? Почему я глаза открыть не могу? Даже язык не слушается. И сильно устал от внезапных и непонятных вывертов сознания.

– Ничего, Лидия Васильевна, ничего. В сознание не приходил?

– Нет, Викентий Иванович, не приходил.

– Странно. Давно должен был очнуться. Впрочем, голова – орган неизученный, что там в ней происходит, лишь одному богу известно. Вот и будем на его милость уповать. То, что плачет, уже хорошо. Хоть какая-то реакция появилась. А то лежит, прости господи, словно полено бесчувственное. И позвоночник ведь у больного цел, а рефлексов на раздражители нет. Странно. Первый раз с таким чудом сталкиваюсь. Кости срослись быстро, раны зарубцевались. Ничего, время – лучший доктор. Организм молодой, глядишь, и оклемается поручик. Да, Лидия Васильевна, голубушка, пока так и продолжаем его искусственно поддерживать. А то когда он ешё в себя придёт и сможет самостоятельно пить да есть…

Это точно про меня говорят. И ладонь я же на своём лбу ощутил? На своём ли? Почему я поручик? Я же капитаном был…

Спасительное беспамятство в очередной раз мягко приняло запаниковавшее сознание в свои ласковые объятия. И я не противился, там хоть отдохну от этого окружающего непонятного.

Возвращаться в реальность очень не хотелось. Так там хорошо, в беспамятстве-то, тепло и никаких забот, а здесь сразу боль от никуда не пропавших за это время игл и такое поганое чувство беспомощности. А ещё запахи. Я даже доносящиеся тяжёлые запахи из дальнего конца коридора могу унюхать, не говоря уже о своих собственных ароматах залежавшегося тела. Дышать прямо нечем. Так и с ума можно сойти от этой вони. И мой слух. Как будто бы им компенсировали отсутствие зрения и подвижности. Всё слышу, так же хорошо, как и обоняю. Дурдом. Были бы руки, какие-нибудь затычки в уши вставил бы. Это же каждый шорох по мозгам словно кувалдой по наковальне бьёт. Кошмар. Боже милостивый, верни меня обратно…

Очередную смену дня и ночи осознавал лишь по смолкающим звукам в коридоре. А в том месте, где находилась моя теперешняя сущность, больше никого не было, один я лежал. В палате, наверное, где же ещё? И почему сущность? А потому что я не знаю, кто я и кем оказался. Поручик? Голубчик? Пусть даже этакая малость о чём-то хоть и говорит, но… Как-то маловато информации. Вот когда зрение и возможность шевелиться вернутся, тогда и назову себя по-другому, а пока пусть будет так.

Со временем дежурный пост из палаты убрали. Дежурная сестричка заглядывала периодически, убеждалась, что никуда я не делся, и затворяла за собой дверь. Смешно, куда я могу в таком состоянии деться? Ну и убирала за мной, обтирала. По утрам обычно. Сознание в такие моменты колыхалось, словно плыло по крутым волнам, из чего я сделал логичный вывод, что это ворочали со стороны на сторону моё тело. Даже начинало казаться, что в этот момент я что-то ощущаю, вроде как чувствую свои конечности, свою тушку. Мне бы сказать сестричке, надоумить, чтобы провели общий массажик, промяли мышцы, да куда там, не мог, язык-то тоже не слушается приказов мозга.

Проявившиеся в первое время непонятные воспоминания о моей сущности и окружающей действительности больше не возвращались. Несмотря на все мои героические потуги вспомнить хоть что-то из своей прежней жизни. Ну никак, как ни старался напрячь свои извилины. Пришлось на время оставить эту затею. К большому моему сожалению. Потому что окружающая меня неизвестность сильно, если не сказать больше, напрягала. Боялся я этой неизвестности, честно сказать.

Уже и счёт этим пересменам дежурных сестричек потерял, когда наконец-то смог шевельнуть головой. Шея повиновалась, повернула голову набок. То есть дала начальный импульс движению, а потом голова сама набок упала по инерции. Мышцы-то совсем не работают. А затем и глаза открыл. Когда щека подушки коснулась. Это непередаваемое ощущение – почувствовать щекой подушку. Накрахмаленную наволочку, между прочим, вкусную на запах, похрустывающую от свежести и, оказывается, ослепительно белоснежную. Вот только прилипшие к ней чёрные длинные волосы неприятно поразили. Это я их смог чуть позже разглядеть. И удивился, когда разглядел. Длинные? Женские? Откуда? Да нет, бред, я же хоть и не мог ничего видеть долгое время, но всё ощущал, что вокруг меня происходило. Это мои, родные, только здорово отросшие! И следующая мысль привела в ужас. У меня выпадают волосы! И страшно колется борода! Неужели если что-то прибавляется в одном месте, то в другом обязательно убывает? Кстати, а почему меня не смогли подстричь и побрить? Даже неприятно стало от такого к себе отношения. То есть не к себе, а к этому телу. Почему-то приходилось силком отождествлять себя, своё сознание с этой физической обессиленной оболочкой. М-да-а. Волосы лезут. Теперь что, я облысею?

А потом всё-таки пересилил свой страх и начал осторожно ворочать глазами по сторонам, пока они не заболели. Оглядел по мере возможности своё временное, надеюсь, пристанище. Почему так боялся и занимал своё внимание всякой ерундой, вроде волос на подушке и бороды? Потому что банально было страшно возвращаться в реальность. Просто страшно.

Первым делом попытался осмотреть себя. Бесполезно. Только серое, шерстяное на вид одеяло увидел. С полосками, как солдатское. Или казённое. Больше ничего не рассмотрел, голову-то не поднять, не оторвать от подушки, можно только влево-вправо ворочать, да и то не сильно.

Рядом с кроватью, прямо напротив подушки – тумбочка с кружкой. И ложка. Лучше бы не смотрел. Потому что сразу же захотелось пить и есть. Больше пить, но с этим у меня полный облом. Самому не хватает сил дотянуться. И нет рядом со мной желающих напитать измученный очнувшийся организм влагой и калориями. И сестричка как назло сегодня не показывается. Откуда-то всплыло пренеприятнейшее ощущение резиновой трубки во рту. Нет, не хочу больше такого удовольствия, буду сам стараться есть и пить.

После я долго пытался хоть как-то заставить себя двигаться, шевелиться. Сначала ворочал шеей, но очень быстро устал. Наволочка на подушке из белоснежной превратилась в мятую и серую. От пота. Потел я сильно.

И язык никак не собирался повиноваться своему хозяину. Ворочался еле-еле во рту толстой распухшей сарделькой. Из горла вместо связной речи какие-то непонятные звуки раздавались. Одно хорошо, с каждой новой попыткой всё более и более громкие. Правда, после каждой такой попытки приходилось долго успокаивать дыхание. Непомерными пока для меня оказались такие усилия, лёгкие заболели.

Похоже, именно эти звуки и привлекли наконец-то чьё-то внимание в коридоре. Дверь распахнулась, и в палату заглянула сестричка в белой… В белом… Короче, в чём-то белом на голове. Не платок и не колпак, и даже не шапочка, а что-то среднее. Но красный крест на груди белого… фартука, что ли, я углядел. Больше ничего не рассмотрел, не успел, потому что сестричка быстро скрылась. Правда, дверь за собой оставила открытой. Утопала бегом куда-то вдаль по коридору, что-то удивлённо бормоча на ходу. Впрочем, я и не прислушивался к этому бормотанию, а в очередной раз прислушивался к себе. И радовался происходившим изменениям. Мой сверхчувствительный нюх куда-то быстро исчезал. Чем больше я начинал привыкать к своему телу, чем больше получал окружающей информации, чем лучше овладевал своим телом, тем быстрее пропадали аномальные способности. Вроде сверхчувствительного нюха и слуха. Я возвращался к норме.

– Вот, сами посмотрите, Викентий Иванович, видите? Говорю же, очнулся наш больной, пришёл в себя, – зачастила сестрица, замирая на пороге и вглядываясь в моё лицо, словно опасаясь, что обманулась невольно в своих уверениях.

И что? Разок глянула и довольно, можно и не смотреть. Чёрт, ну как она не понимает, что я стесняюсь своего вида, своей небритой заросшей физиономии, своего беспомощного жалкого тела? Да ещё припомнилось, как они за мной каждое утро убирали… Стыдоба-то какая!

– Голубушка, вы мне пройти-то позволите?

Девушка даже не обратила внимания на слова доктора, так и продолжала стоять на том же самом месте и восторженно смотреть. Чему радуется?

Доктор между тем сообразил, что дорогу ему никто освобождать не собирается, тяжко вздохнул и бочком, бочком протиснулся в палату. И сразу же начал надо мной издеваться, сначала оттянул веки вниз, осмотрел зачем-то глаза. Господи, мне и так тяжко, да ещё это терпеть приходится. А потом и в рот заглянул. Нажал на подбородок, и моя нижняя челюсть на грудь упала. Попросил язык показать, кое-как выполнил просьбу-требование доктора. В довершение всего пульс просчитал, ещё раз лоб потрогал и лёгкие прослушал, потом блестящей штукой туда-сюда перед глазами поводил, довольно похмыкал. Хорошо ещё, что не стал дальнейший осмотр проводить и одеяло с меня стаскивать. Смущаюсь я своего грязного тела.

Я же в свою очередь тоже во все глаза рассматривал своих первых гостей, стараясь впитать возможно больше информации, и слушал тихий разговор своих мучителей. И тихо охреневал. Я такую одёжку только в кадрах старой кинохроники видел. Причём дореволюционной, царской, которую периодически по разным историческим каналам крутили. Чёрные лакированные носки туфель выглядывают из-под длинной серой юбки, дальше ничего не понятно, потому что всё остальное скрывает белый накрахмаленный фартук с тем самым красным крестом на груди. И белая… Или белый головной убор. И маленькая круглая брошь на воротничке с красным же крестиком на белом фоне. Широкая с красным крестом и какими-то цифирками и буковками белая же повязка на рукаве. Только потом перевёл взгляд на лицо и ничего не увидел. Расплылось всё перед глазами, поехало в сторону. Слёзы выступили от перенапряжения. И почему я начал осмотр с ног?

Опустил веки, полежал немножко, дал отдохнуть глазам. Подождал, пока пропадут разноцветные пятна и резь, прищурился, убедился, что неприятные ощущения исчезли. И только потом посмотрел на доктора. И почему-то на этот раз свой осмотр начал сверху, с лица. Столкнулся с встречным заинтересованным, внимательным и изучающим взглядом, отчего-то смутился.

– Лидия Васильевна, наш пациент явно пошёл на поправку. По крайней мере, основные функции организма работают как должно.

Хорошо, что сестричка не обратила никакого внимания на эти слова, освободила наконец-то проход, обошла в свою очередь доктора и приблизилась к моей кровати. В руках откуда-то появился чистый платок, которым девушка осторожно провела по моим губам. Влага! Я судорожно попытался ухватить тряпку губами, но моя попытка не увенчалась успехом. Слабоват я для этого.

– Лидия Васильевна, дайте вы больному напиться. Пару глотков, думаю, ему можно позволить. На первый раз. И не больше!

Благодетель! Чудо, а не доктор!

Два целебных глотка живой воды растворились в организме, даже не успев докатиться до желудка. Я оторвался от созерцания этой волшебной вожделенной кружки, безжалостно уплывающей от меня в сторону, перевёл просящий и умоляющий взгляд на доктора.

– Достаточно на первый раз, посмотрим на реакцию, и если всё пройдёт хорошо, без последствий, то можно будет ещё попить, – мягко отклонил мою невысказанную просьбу врач. – Как вы себя чувствуете? Что беспокоит?

Да всё меня беспокоит. Особенно моё полнейшее невладение этим телом. Не совсем, конечно, полнейшее, в последнее время появились кое-какие незначительные успехи, но именно что незначительные. Отказывается оно мне подчиняться. Только так отвечать нельзя. Да и не могу я отвечать, к большому моему счастью.

Каким-то образом доктор понял мой невысказанный ответ, похлопал ладошкой по моей руке и успокоил:

– Очнулись, в себя пришли, и то хорошо. Организм у вас молодой, крепкий, теперь быстро пойдёте на поправку. Залежались вы у нас, голубчик, залежались.

Потом ещё что-то говорил сестричке, но я уже этого не услышал, как бы мне ни хотелось. Я банальным образом просто заснул. От усталости, похоже. И проснулся только утром, когда меня в очередной раз начала обихаживать совсем другая медсестра, не вчерашняя. Эта была покрепче и как-то поплотнее выглядела на первый взгляд, что ли. По крайней мере, мою вялую тушку лихо ворочала с боку на бок, а убедившись, что я наконец-то проснулся окончательно, просто приподняла, просунув руки мне под плечи и вздёрнула вверх, прислонила к спинке кровати, оставив сидеть в таком положении. Подушку только под спину сунула да проверила, не свалюсь ли я набок. Температуру ещё померила, но это уже с моим непосредственным участием. И снова меня бросило в смущение, загорелись щёки, где-то внизу живота заворочалось что-то горячее и приятное. Потому что лицо защекотала выбившаяся из-под накрахмаленного головного убора сестрички длинная волнистая прядка волос, а я в момент придания этому телу полусидящего положения на такой короткий, к огромному сожалению, миг ощутил прикосновение женской мягкой груди.

А сегодня я уже гораздо лучше начинаю владеть мышцами. И раздражающее и досаждающее покалывание уже почти исчезло. И я себя полностью ощущаю, всё своё тело. Своё ли? И почему зеркала нет? А если спросить? И я спросил.

Сестра внимательно на меня посмотрела, видимо соображая, не рано ли мне иметь свои желания, но похоже, решила сжалиться над убогим и вышла, оставив дверь открытой. Тут же из коридора появились первые любопытные и, воспользовавшись моментом, сунули свои носы в палату. Правда, входить не рискнули, так, от порога посмотрели, помигали, поприветствовали и пожелали дальнейшего выздоровления. Что это они?

Зеркальце сестричка принесла маленькое, где-то сантиметров двадцать на тридцать, на подставке. И придержала передо мной, пока я изучал отражение в нём этого лица.

Закрыл глаза, задумался. Удивления не было, не было и паники. Готов я почему-то был к такому повороту. Чужое смотрело на меня лицо с блестящей зеркальной поверхности. Правда, заросшее бородищей до самых бровей. Может, побриться? Тогда и появятся узнаваемые черты? И постричься заодно. Длинные пряди свисают почти до самых плеч. Бред какой-то. И ничего не вспоминается. Тогда отчего я так уверен, что лицо чужое-то? Из-за тех странных воспоминаний? Нет, просто я это откуда-то знаю. Как быть? Что делать? И почему-то существует твёрдая уверенность где-то внутри меня, что всё у меня будет хорошо, что освоюсь я в этой жизни…

Стоп! В какой это жизни?

Снова густая бездонная чернота перед глазами и голос, звучащий словно отовсюду, проникающий и вызывающий внутреннюю дрожь, хотя чему можно дрожать-то в сгустках парящей в пустом нечто энергии? Выбор! Мне был предложен выбор, и я на него согласился! Вот почему я здесь! Теперь бы ещё вспомнить или понять, где это здесь? Кое о чём я уже догадываюсь, но мало информации, мало. Ничего, что я хочу, второй раз только глаза открыл и уже хочу всё знать. Терпение, мой друг, терпение…

А это откуда? Явно не мои слова. Никогда я так не говорил. И снова я абсолютно уверен в том, о чём не имею ни малейшего представления. Например, в этой уверенности. Просто знаю, что это именно так и должно быть. И всё.

Покормили меня, словно маленького, с ложечки и такой же мизерной порцайкой жидкой, словно водица, кашки. Рук-то до сих пор не поднять, так что приходится терпеть. Хотя какое тут терпение, скорее даже приятно такое ко мне отношение и внимание с явной заботой и участием.

Не успела дверь за сестричкой закрыться, как на пороге нарисовался… Санитар, кто же ещё это может быть? С небольшим металлическим тазиком под мышкой, таким же чайником в правой руке, полотенцем через одно плечо, серого цвета простынкой через другое, с кожаным чемоданчиком в левой руке. Загружен, словно мул.

Молча, без лишних слов замотал меня в принесённую с собой простынку, разложил на придвинутом табурете чемоданчик, откинул крышку. Понятно, парикмахер местный.

Прикрыл глаза и отдался на волю мастера.

Единственное, это ответил утвердительно на вопрос, буду ли сбривать бороду. Конечно, буду, а вот усы подровнять и оставить. Я уже успел заметить, что тут почти все мужчины из виденных мной носят на лице это сомнительное украшение. За ними же постоянно смотреть нужно, подрезать, расчёсывать? По мне так лучше бы и их было сбрить, но пока погожу. Вот когда осмотрюсь, вживусь, тогда и вернусь к этой теме. А пока помолчу и послушаю тихое бормотание мастера. И намотаю на отросший ус всё, о чём он тихонько мне рассказывает…

После завершения процедуры разглядывал своё лицо в поднесённое мастером зеркальце. Исхудавшее, с правильными чертами, можно даже было бы сказать симпатичное, если бы его не портила сильная худоба и небольшой багровый горизонтальный рубец от зажившей раны на лбу. И при виде этой раны яркой ослепительной вспышкой сверкнули воспоминания. Зелёное поле с колышущейся травой под колёсами аэроплана, слабое тарахтение мотора за спиной, резко наваливающаяся земля, испуг от налетевшего так не вовремя сильного порыва ветра, удар и скрежет рвущихся тросов и расчалок. Нога же была сломана! А сейчас я ничего не вижу и не чувствую. Нога как нога. Это сколько же я провалялся? Второй месяц, вроде бы так доктор сказал? Или я снова что-то путаю? А на чём это таком древнем я летал? И на этот раз мне повезло. Впервые память меня не подвела. Сразу, словно обвалившаяся с гор лавина, на меня хлынул поток информации и воспоминаний. И я обессиленно сполз вниз, прикрыл глаза, уже не услышав и не почувствовав, как с меня снимают простыню, как собирает свой инструмент санитар-цирюльник, как в палате наступает звенящая тишина. Я заново проживал свою короткую жизнь тут и вспоминал закончившуюся там. И не мог удержать слёзы горечи и расставания с моей прежней жизнью, с родными и близкими, с любимыми. Чтобы начать принимать эту, отныне для меня настоящую.

Что стало с прежним сознанием этого тела, я мог лишь догадываться. Слишком уж огромный и страшный рубец, пересекающий лоб слева направо, или наоборот, кому как удобнее, я видел в маленьком зеркале. А остаточные проявления воспоминаний – это прощальный мне подарок от прежнего хозяина. Теперь я вспомнил всё. Пока только вспомнил. Теперь мне предстоит как-то со всем этим жить. Господи, как хорошо, что рядом никого из родных этого тела нет. И друзья-сослуживцы почему-то не посещают. А то наверняка бы сразу спалился.

«Э-э, нет. Заканчивай-ка ты, дружок, все эти чужеродные словечки использовать. Не знают их в этом времени и не поймут». Резко оборвал пришедшую в голову мысль о посетителях. Разберёмся с воспоминаниями, обвыкнемся с ними, успокоимся и будем жить. А пока нужно сделать вид, что сплю. Мне необходимо побыть одному, и никого я сейчас не хочу видеть и слышать.

И ещё один несомненный плюс от проснувшейся памяти. Теперь я знаю, что со мной происходит. Идёт, как и предупреждал тот голос в темноте, слияние сознания с телом. И сколько этот процесс будет длиться – зависит только от меня самого. Торопиться я не стану, но и затягивать это дело не нужно, а то отправят в столицу к светилам медицинской мысли и начнут исследовать феноменально затянувшееся восстановление организма различными неприятными способами. А мне это ни к чему, пустое это. И кто скрывается за голосом в вечном нечто, я отныне тоже знаю. И верю в это сокрытое так, как никогда в жизни не верил. В той жизни, завершившейся падением на сосны, и в этой, начавшейся тоже с падения в колышущееся зелёное море травы…

Глава 2

Мои постоянные, что само собой разумеется, и ежедневные многочасовые потуги совместить желания проснувшегося сознания с физическими возможностями тела начали наконец-то приносить хоть какую-то пользу. Проросли заново или научились слушать и слышать отдаваемые им приказы мои нервы. А за ними подключились к работе и ослабшие за месяцы практически неподвижного лежания пластом мышцы. Ежедневные перевёртывания дежурной сестричкой моей тушки с боку на бок спасали только от пролежней, да и то не в полной мере. Так что самое первое, чем я занялся после осознания этой самой возможности шевелиться, это попытки придать своему телу хоть какое-то иное положение, отличное от распластанного.

А потом и язык начал слушаться. Речь пока была не очень разборчивой, о дикции я уже вообще не говорю, но несомненные успехи были. По крайней мере, если очень постараться и не торопиться, то можно было поведать сестричке о своих нуждах и сокровенных желаниях. Это я о туалете, если кто не понял. А особо разговаривать я не стремился, тем более с докторами. Нет, язык разрабатывал, а вот болтать при посторонних пока опасался. Следовало полностью освоить переданную мне бывшим носителем память, научиться всем речевым оборотам этого времени и лишь после полного усвоения вышеперечисленного можно отбросить в сторону эту свою осторожность. Если нужно будет, само собой разумеется. А пока лучше помычу да жестами попользуюсь, на пальцах пообщаюсь. Универсальный язык на все века.

Узнал, почему лежу в гордом одиночестве. Госпиталь заполнен на две трети случайными травмированными, наподобие меня любимого, и просто болезными организмами. Про год, в котором я оказался, не спрашивал, память реципиента всё мне поведала, а вот день и месяц уточнил на всякий случай. А то самому интересно, сколько я в палате провалялся.

Однако война скоро начнётся. Первая мировая. Теперь вот лежу, упражняюсь по мере сил, восстанавливаю, так сказать, немного подвявшее за месяцы вынужденного безделья здоровье и обдумываю дальнейшую свою жизнь. Всё, конечно, не обдумаешь, но наметить главные вехи того пути, по которому мне следует идти, необходимо.

Сразу для себя решил, что лезть в политику не стану со своими жалкими потугами что-то изменить в будущем истории страны. Вряд ли это получится у простого армейского поручика. Да и не считаю себя вправе что-то рассказывать и указывать предкам. То есть, пардон, уже современникам. Мы-то в том времени свою страну, извините за столь мягкое определение, профукали. Так что буду просто жить, помня о будущем и стараясь обеспечить себе эту дальнейшую простую жизнь. Чёрт! И угораздило же меня в этого поручика вляпаться! Нет чтобы в какого-нибудь, пусть даже самого простого, рабочего, но в той же Германии или Франции. Или лучше вообще где-то за океаном очнулся. Нет, вот сюда меня нужно было закинуть, в эту несчастную, богом забытую державу, у которой в перспективе такие великие потрясения. За что людям такие муки предстоят? За какие такие грехи?

Такие вот милые мысли постоянно вертятся-крутятся в моей несчастной голове. И не забываю при этом шевелить конечностями. Не всеми сразу, конечно, а по очереди. Разминаю и тренирую мышцы, восстанавливаю гибкость и подвижность суставов. Доктор не препятствует этим моим упражнениям, наоборот, приветствует, и поэтому, может быть, пока оставил меня в этой отдельной палате. Сегодня вечером попробую сделать первую попытку встать на ноги. Надеюсь, получится.

При очередном визите Викентия Ивановича я поинтересовался, почему никто из сослуживцев-товарищей меня не облагодетельствовал своим визитом? Оказывается, посещали, особенно в первое время после моей удачной госпитализации. Да и позже периодически кто-нибудь забегал, интересовался состоянием здоровья. А поскольку я пребывал, так сказать, в бессознательном состоянии, то и толку от таких посещений не было. Ни для меня, ни, тем более, для персонала. Дальше холла никого и не пропускали. Зато принесли мои личные вещи, летнюю повседневную форму, бельё. А поскольку мне всё это пока не нужно, так оно и дожидается меня у сестры-хозяйки. Вот пойду окончательно на поправку, буду выписываться, тогда и получу назад своё имущество. Единственное, что разрешили, так это забрать в палату туалетные принадлежности. И всё. Строго тут в госпитале. Порядок.

Через недельку поднабрался сил и начал выходить в коридор, прогуливался, держась рядом со стеночкой, чтобы в случае чего была хоть какая-то опора. Потом окреп, появилась возможность прогуливаться в госпитальном саду. Вот там я и проводил большую часть своего времени. Прятался в густых зарослях сирени от лишних любопытствующих взглядов и на малюсенькой полянке между густыми зелёными кустами исступлённо занимался собой, стараясь разработать своё тело до приемлемых кондиций. Как? Да ничего особенного, просто обычные распространённые физические упражнения. Ничего заумного вроде китайской гимнастики я никогда не знал, а пользовался старой, наработанной ещё в училище базой да детскими занятиями в спортивной секции.

Тяжело было. Этот организм, похоже, не утруждал себя особым вниманием к своему физическому развитию. И пока выезжал на молодости и неплохих полученных от природы задатках.

Вот и сейчас сижу на стареньком казённом, вытертом шерстяном одеяле, ностальгически напоминающем мне мою армейскую бытность и выпрошенным у санитаров, тяну ноги в стороны, преодолевая боль в отказывающих распрямляться коленях, ломаю негнущийся позвоночник наклонами. Пыхчу и потею, но не сдаюсь. Тут или я, или оно, тело это неповоротливое и деревянное. И, скорее всего – Я, иначе мне с ним не задружиться, не станет оно полностью моим, так и останусь я в нём временным гостем. Надо оно мне? Нет. Поэтому пыхчу, обливаюсь потом, стараюсь достать пальцами рук подальше, до носков стоп, после чего откидываюсь на спину в полном изнеможении, вытираю полотенчиком выступивший на лице и шее обильный пот. Чуть перевожу дыхание. Какие стопы? Тут бы до коленок дотянуться. Ничего, всё равно уже пошёл какой-то прогресс – мне в первые разы вообще не наклониться было при выпрямленных ногах.

Привстаю и руками помогаю ногам вернуться в нормальное положение, соединяю их вместе. Сами это проделать они уже не в состоянии – мышцы дрожат от нагрузок, требуют передышки. Снова откидываюсь на одеялко и какое-то время лежу, всматриваюсь в такое родное бескрайнее и бездонное голубое небо, вслушиваюсь в разноголосое пение птиц и успокаиваю заполошное биение сердца. Ничего, у меня впереди ещё отжимания и приседания. И самое мучительное, это упражнения для мышц живота. Слишком они слабые. Или прежний владелец этого тела не уделял им должного внимания, или они от природы отсутствуют. Но это вряд ли. Из памяти прежнего хозяина, а теперь и полноправно моей, видно, что в училище довольно-таки строго относились к физическому воспитанию своих юнкеров. Тогда получается, это из-за вынужденного безделья у меня почти атрофировался пресс? Да-а, проблема. Нет никакого желания с отвисшим пузом ходить. Так что хватит валяться да птичек слушать, пора отжиматься. А птицы пусть вместо музыкального сопровождения чирикают.

– Господа, посмотрите-ка, чем наш дорогой Серж занимается! – весёлый голос наряду с шелестом раздвигаемых веток сирени прервал мои упражнения на самом тяжком этапе, на отжимании.

Руки предательски дрогнули, и я уткнулся носом в траву. Какая сволочь рассекретила место моего уединения? Наверняка кто-то из прогуливающихся по саду больных. Взмокшее от напряжения лицо сразу закололи мелкие стебельки, откуда-то взявшиеся мураши с садистским удовольствием вцепились в мою бледную после долгого, затянувшегося выздоровления шкурку. Сил повернуть голову не было, так, искоса одним глазом глянул на возмутителей спокойствия. Друзья-товарищи пожаловали, всплыло в памяти. Осталось вспомнить, кто именно.

– Однако, Сергей Викторович, не жалеете вы себя. Разве можно так издеваться над неокрепшим организмом?

И вот этот голос мне знаком. То есть не мне, а прежнему хозяину этого тела. Тьфу ты, чёрт, пора бы уже перестать дистанцировать своё сознание от физической новой оболочки. От этого все мои проблемы с полноценным овладением этим телом.

– Только так и нужно. Или вы хотите, чтобы поручик до Рождества в госпитале пролежал? Нет, я вполне вас понимаю, господа. Размеренный распорядок, хорошее и своевременное питание и, самое главное, добрые, заботливые и симпатичные сестрички вызывают вашу добрую зависть. Что на это скажете, Сергей Викторович? – выразил явную поддержку моим физическим экзерсисам третий знакомый голос.

– Мне бы с силами собраться да от земли оторваться.

– Вижу настоящего лётчика. Не успел раны заживить, а уже от земли собирается отрываться. Одобряем, поручик! – обладатель первого голоса продолжал фонтанировать весельем и задором.

В моём сиреневом закутке сразу стало тесно. Зато весело, к моему внутреннему удивлению. Я самым натуральным образом обрадовался этому посещению.

Так, тянем время, кряхтим и медленно вздымаем эту не поддающуюся мышцам тяжёлую тушку на ноги. При этом судорожно вспоминаем, кто это ко мне в гости пришёл. Что сослуживцы, это и так понятно по весёлым подначкам и своеобразному отношению, присущему лишь добрым товарищам. Память не подвела и в этот раз, любезно высветила имена и фамилии гостей, а также занимаемые ими должности и чины в роте.

Вот этот весёлый балагур, первым протиснувшийся через густые заросли, мой нынешний сослуживец и давний товарищ, поручик Андрей Вознесенский. С ним мы одно училище заканчивали, Александровское пехотное, Московское. Оба мы дворяне, только я сирота, а у него есть в Москве родители и куча других родственников. В училище попали с Вознесенским в одну роту, даже койки стояли рядышком. Так и шли все два года ровно, что в обучении, что по жизни. И в увольнение вместе бегали. Даже пришлось невольно перезнакомиться со всей его роднёй. Впрочем, для меня это было глотком семейного уюта, особых домашних взаимоотношений, по которым я тогда здорово скучал…

А потом жизнь ненадолго нас разбросала, меня на запад, а его на юг, чтобы чуть позже снова свести вместе в Гатчинской авиашколе. Поручика я получил в положенное время и тогда же чётко понял, что нет у меня никакого желания всю жизнь провести среди солдат и в окопах. В мирное время это ещё куда ни шло, хотя полк наш стоял в такой глухой провинции, что не местное общество с его прекрасными барышнями служило для нас отдушиной от службы и развлечением, а мы для него являлись таковым. И перспективы далёкого служебного будущего рисовались такими же беспросветными, потому что не было у меня наверху никакой протекции, а звёзд с неба я явно не хватал. Потому и воспользовался первой же возможностью круто изменить свою судьбу, когда у нас прошёл слух о наборе офицеров в недавно открытую офицерскую воздухоплавательную школу. Отправил рапорт по команде и вскоре получил положительный ответ.

Приблизительно так же жизнь сложилась и у моего товарища. Снова мы вместе учились в Гатчине, потом получили назначение в Петербургский авиаотряд, а потом и сюда перебрались, в Псковскую авиароту. Так что кому-кому, а ему можно надо мной весело и беззлобно подшучивать.

С ним наш доктор, чуть ниже среднего роста, с крепкой и плотной фигурой, с чёрными роскошными усами и такой же антрацитовой густой шевелюрой. Правда, слабоват наш врач на глаза, поэтому вынужден постоянно носить очки. С круглыми стёклышками, как у кота Базилио в фильме-сказке про некоего деревянного обалдуя.

И третий мне прекрасно знаком. Товарищ и сослуживец, лётчик нашей роты прапорщик Миневич, закончивший ту же Гатчинскую авиашколу и получивший назначение к нам в роту перед самым убытием сюда, в этот город.

– Как самочувствие, поручик? – подхватил меня под руку доктор, помогая принять вертикальное положение. – Не переусердствуете в своих занятиях?

– Ничего, благодарю, уже гораздо лучше, – отдуваясь, вытирал я лицо и шею от обильно выступившего пота подхваченным с земли казённым полотенцем. – Устал от ничегонеделания. Вот решил тело в тонус привести.

Доктор с каким-то удивлением глянул, тут же отвёл глаза. Что это он? Нет, наверняка я что-то не то ляпнул. Надо мне быстрее в люди выходить, с народом побольше и почаще общаться. Хоть пойму, что за словечки и обороты в этом обществе и времени приняты, а то память новая как-то мне в этом не особо помогает. Наверняка ведь прокололся. Ладно, пусть на больную голову списывают все мои непонятности и несоответствия. Ага, запретят летать, вот и будет тебе больная голова со всеми вытекающими! Нет, хватит одному в своей палате валяться, точно пора начинать в люди выходить.

– Аэроплан твой восстановили, так что можешь выписываться, – Андрей поспешил высказать радостную для меня новость.

– Ну куда ему выписываться, поручик? Рано ещё. Сами посмотрите, слаб ещё ваш товарищ. Так что пусть ещё полежит, понаблюдается, собой вот займётся, только осторожно, не перенапрягаясь. А я со своей стороны ещё с лечащим врачом переговорю. Давайте мы вас до палаты проводим, Сергей Викторович. Прапорщик, помогите поручику. И, голубчик, куда вы так спешите? Никуда ваш аэроплан не денется.

– Переговорите, доктор, переговорите. Пусть переведут меня в другую палату, а то одному лежать тяжко и скучно, не с кем словом перемолвиться, – подхватил я слова доктора. Не упускать же так вовремя подвернувшуюся возможность найти собеседников. И мягко высвободил свой локоть из цепкой хватки Миневича. – Нет, Николай Дмитриевич, благодарю за помощь, но я уж как-нибудь сам дойду.

Никуда меня переводить не стали, не положено. Оказывается, лежу я в офицерской палате, не по рангу мне с нижними чинами вместе лежать. А больше в госпитале болящих офицеров нет. Ничего, недолго такое счастье продлится. Скоро Первая мировая начнётся, и здесь места свободного не найдёшь.

Выписали меня через две долгие и нудные недели, когда я уже на стены лез от безделья. Даже физические нагрузки не спасали. Книг мало, газеты всякую лабуду пишут, единственная от них польза, так это смог удостовериться, что вполне могу читать текст со всеми этими ятями и ерами. И прочей галиматьёй. И писать тоже, оказывается, могу. Только для этого приходится сознание притормаживать, отдаваться на волю наработанным этим телом автоматическим движениям. Тогда вполне могу писать в духе и соответствии этому времени. А стоит только вдумываться в то, что собираюсь изобразить на листе бумаги, и всё, сплошное палево. Никто моих каракулей не разберёт. Если просто удивятся, считай, мне сильно повезло. Потом не оправдаешься. Упекут в жёлтый дом с решётками на окнах и белой одежде на голое тело. Так, что-то я не о том думаю.

Так вот, выписали, выдали отглаженный мундир, начищенные до зеркального блеска сапоги, новенькую фуражку с чёрным околышем. Распрощался с сестричками – ничего у меня особо такого ни с кем из местного персонала не сложилось, да и не было пока на то ни особого желания, ни здоровья. Лишь в последнее время появились какие-то намётки, но уже банально не успел – покинул это благословенное заведение. Ничего, всё ещё впереди. Наверстаю, было бы желание.

Стою, на реку смотрю, любуюсь. И по сторонам не забываю поглядывать, интересно же. Почти никого нет на улице, так, в отдалении парочка барышень прогуливается, но слишком уж в отдалении, не разобрать ничего. Одно понятно, что что-то розовое и пышное. Здание госпиталя за спиной осталось. Зелено всё вокруг, солнце пробиться через сочную густую липовую листву не может, лишь светлыми пятнами просвечивает немножко, поэтому на аллее прохладно. Свистнул извозчика, и так это у меня лихо получилось, что я даже удивился. В той жизни свистеть не особо выходило.

– Куда, ваше благородие? – с передка наклонился извозчик, лихо осадив лошадку и остановив пролётку прямо напротив меня.

Коляска на подрессоренном ходу скрипнула, качнулась, принимая мой исхудавший за месяцы болезни организм.

– Где авиарота располагается, знаешь? Вот туда и вези.

Хоть и любопытно было бы поглазеть по сторонам, всё-таки мой первый выезд в город, но волнение и разыгравшееся воображение не давали этого сделать. Вот сейчас меня и выведут на чистую воду. Ладно, в госпитале прошло без последствий, там меня никто не знает, а здесь-то в роте и друзья-товарищи наверняка имеются, куда же без них молодому офицеру, и просто сослуживцев, с которыми не один бокал вина выпил – не счесть. Страшновато, честно говоря. Даже не так. Не страшно, а как-то… Даже и не знаю, как обозвать это ощущение. Ну нет у меня никакого желания влипнуть в неприятности просто так, по-глупому, что ли… Эх, если бы не чёткое указание явиться сразу же после выписки в роту, я бы, наверное, сейчас поехал на съёмную квартиру, посмотрел бы на свои вещи, книги, сделал бы хоть какие-то предварительные выводы о психотипе бывшего владельца этого тела. Среди горожан походил бы, в конце концов, разговоры послушал. А теперь другого выхода нет, если что – придётся ссылаться на временную амнезию. Зря, наверное, я в госпитале прикинулся полностью здоровым. Надо было уже там начинать тщательно прорабатывать эту версию…

Как ни волновался, а всё равно по дороге не выдержал и отвлёкся на красоты города, узнавая его и вспоминая. Неоднократно прежний хозяин тела прогуливался по его улочкам. Сначала с любопытством смотрел на мост через реку, через которую мы проезжали, на величественно плывущий в редких облаках золотой купол собора за белыми стенами Крома. А потом и на звонок трамвая среагировал. Впрочем, булыжная мостовая особо не давала задумываться, и подрессоренная коляска почти не спасала от зубовной дрожи. И прохожих не особо получилось рассмотреть. Ничего, ещё налюбуюсь местными видами и красотами. Но в следующие разы только пешком, никаких больше колясок.

Кажется, приехали. И моя прежняя новая память мне чётко подсказывает, что да, мы на месте. Если бы ещё заранее подсказывала, что есть и будет и как мне на всё это реагировать. А то запаздывание какое-то происходит. Ну, неужели нельзя было сразу вспомнить, где находится расположение роты, как туда и на чём можно добраться, что я перед собой увижу на подъезде. И больше того, почему эти воспоминания не прижились полностью? Почему они словно всплывают из глубин памяти как бы по запросу? Словно я их прочитал когда-то и благополучно подзабыл. А теперь по мере необходимости вспоминаю. Эх, а я-то радовался обретённой памяти бывшего владельца этой тушки.

Теперь вот пришло понимание того, что мне следует дальше делать.

Первым делом доложиться командиру, потом отметиться в канцелярии, у доктора, а дальше видно будет. Дальше, если не возникнет ничего непредвиденного, можно и на съёмную квартиру отправиться. Есть у меня такая. Снимаю я её почти в центре города, в меблированных комнатах, это я почему-то сразу вспомнил, ещё в госпитале. Нет, даже не так, не вспомнил, а просто сразу знал. Если бы всё так с остальными воспоминаниями просто было. Ничего, приноровлюсь.

Пешком до расположения роты от снимаемой квартиры минут двенадцать-пятнадцать в зависимости от скорости передвижения. Удачно я устроился. Впрочем, это квартирмейстер постарался, весь лётный состав в одном месте проживает. Для удобства начальства, видимо. Там же и столуюсь за отдельную плату у хозяев.

Расплатился с извозчиком, осмотрелся, якобы поправляя форму, любопытно же. Того бардака, что был первое время после переезда из столицы, уже нет. Везде чистота, здания складов и мастерских приведены снаружи в порядок, двухэтажная казарма для нижних чинов сияет свежей краской и чёткими белыми контурами свежевставленных оконных рам. Справедливости ради стоит отметить, что армейские большие брезентовые палатки пока не убрали. Выходит, не доделан ремонт зданий до конца. Ничего, до зимы нам обещали всё закончить.

В расположении роты пусто, никого на территории не видно – делом занимается личный состав. Еле слышен приглушённый стук молотков из мастерских, долетает оттуда же пронзительный перевизг пил. Из-за поворота выкатился грузовичок, прокатился мимо, подняв клубы пыли, завернул за здание склада. Фыркнул и заглох мотор. Ладно, пошёл я докладывать командиру о выздоровлении. Хватит тянуть и откладывать сие мероприятие.

После докторов пришлось вернуться в штаб, доложить о полученном допуске к полётам. И сразу же отправиться на приёмку своего отремонтированного после жёсткой посадки аэроплана.

Память снова устроила выверт, и на этот раз я отчётливо знал, куда и как мне идти, кого я там должен встретить, с кем буду общаться и разговаривать. Отстыкованные крылья сейчас обклеивали в обтяжечной мастерской, а мой конечный путь лежит в сборочную. Длинное одноэтажное высокое здание мастерских внутри было разделено на большие просторные помещения свежими деревянными перегородками, сейчас остро пахнущими сосновой смолой. Все мастерские сообщались между собой широкими воротами, чтобы было удобно работать и перемещать громоздкие детали конструкций. Только кузница находилась в отдельном здании. Открытый огонь всё-таки, поэтому и разместили её чуть в стороне.

Иду, глаза разбегаются в разные стороны от обилия новых впечатлений. Как ни крути, а чужая память это одно, а своими глазами всё увидеть это совсем другое. Да и большинство изменений в роте произошло уже после попадания меня в госпиталь. Стой! Даже остановился. Это что? Получается, я только что впервые за всё это время окончательно и полностью слился своим сознанием со своим новым телом? Тяжко вздохнул, вот чего мне, оказывается, не хватало. Полного слияния. Ладно, осознал и осознал, можно дальше идти. Нечего на месте стоять, внимание к себе привлекать. А над только что произошедшим подумать нужно. Хотя, что тут думать? Вбить себе, в конце концов, в мозг, что я – это не только моё сознание, но и моё, акцентирую, уже моё тело. И нельзя их отделять одно от другого. Неправильно я делал. Даже голова от нахлынувших эмоций слегка закружилась. Вот и перехожу медленно из мастерской в мастерскую, любопытствую, да с людьми здороваюсь. Все заняты своим делами, но поприветствовать почему-то каждый считает свои долгом. Ну и мне поневоле приходится отвечать на каждый такой знак проявления уважения и внимания.

Чётко знал, что вот это механики и мотористы, а это солдатики, проходящие обучение в роте по определённым специальностям.

В механической мастерской перехватили, похвастались и доложили об уже отремонтированной и установленной на корпус колёсной раме. Люди искренне радуются выполненной работе, а мне стыдно. Ведь это по моей вине им работы привалило. То ли ещё будет в столярке. Насколько я помню, корпус моего самолётика – довольно-таки хлипкая конструкция из деревянного набора и фанеры. Сразу припомнилось, как в полёте вибрирует под ногами тонкий полик, как отдаётся в позвоночник зубодробительная вибрация от работающего мотора за спиной. И сиденье не располагает к комфорту. Оно жёсткое, тоже из фанеры, лишь обтянуто кожей. И без привязных ремней! Вот почему я вылетел из своего кресла вперёд головой! Впрочем, соврал, ремни были, просто из-за авиационной бравады старался в полёте не пристёгиваться. Не идиот ли? Интересно, мой пробковый шлем после встречи с землёй уцелел?

Сборочный цех. Здесь собирают в одно целое из многочисленных деталей наши аэропланы. Вот двое механиков обтягивают только что собранный корпус тканью. Наготове с кистями ждут солдатики. В ногах большие жестяные банки с клеем. Ткань будут пропитывать и таким образом приклеивать к деревянной основе. Потом, после высыхания, она стянется и дополнительно придаст жёсткости и прочности корпусу. Точно так же и крылья обтягивают, а потом лаком пропитывают. Можно корпус и покрасить дополнительно, но у нас этого стараются не делать, лишний вес получается.

Мой уже готов, стоит носом к воротам, ожидает, когда его выкатят на простор из тесного и душного помещения. Это он так считает, что тесное. И я с ним согласен. В небе лучше, там простор и свобода. А земля… Земля она такая жёсткая и твёрдая, зараза.

«Нечего на землю пенять, коли мастерства не хватает. Не по собраниям ходить надобно, а тренироваться больше», – приходит в голову здравая мысль, выдувая разыгравшиеся воспоминания. И тут же приходит понимание, что это за собрание и где оно находится. Как раз в том самом двухэтажном здании с белыми окнами, на втором этаже. И не просто собрание, а офицерское!

Погода на улице стоит отличная, ветра практически нет, поэтому мой аппарат скоро выкатят на улицу, подцепят к грузовику и отгонят в пока пустующий ангар на лётном поле. Уже там к корпусу присоединят крылья, закрепят растяжками и подготовят к облёту после ремонта. Сегодня уже не получится с вылетом, а вот завтра стоит попробовать. Если будет погода. И хочется, и страшновато. Это мой предшественник на этой хлипкой конструкции тяжелее воздуха вовсю летал и радовался, а мне она как-то доверия не особо внушает. Впрочем, ничего другого пока нет. Нам обещают прислать новые аэропланы, но обещанного, как говорят, три года ждут. А по слухам, сейчас идёт усиленное формирование новых авиарот и авиадивизионов. Так что, скорее всего, все новые аппараты уйдут туда, а нам же придётся так и довольствоваться этими. Ничего, запасных корпусов и крыльев на складе много, стеллажи плотно заставлены.

– Что, поручик, любуетесь своим «Фарманом»? – подошедший со спины командир остановился рядом, потянулся за папиросой, вовремя опомнился, досадно скривился и продолжил: – Предлагаю подышать свежим воздухом. Голова уже болит от этого запаха лака.

На улице потянул меня в сторону. Ого! Даже курилку успели оборудовать. Под густыми кронами лип и берёзок вкопали несколько скамеек полукругом. В центре бочка с песком, куда и бросают окурки. И никого, все делом заняты. Лётчики, похоже, все у самолётов, здесь пока никого из них не встретил. Впрочем, нас немного, кроме меня ещё пять человек, четыре офицера и прапорщик Миневич.

– Угощайтесь, Сергей Викторович, – командир протянул серебряный массивный портсигар.

Я потянулся было за папиросой, но тут же опомнился. Нечего травить свой молодой организм этой заразой.

– Что? Неужели бросили? – штабс-капитан удивился и звонко хлопнул крышкой. Крутнул колёсико зажигалки и, прикурив, выпустил струю синего пахучего табачного дыма. Я закашлялся, скривился и отступил в сторону полшага.

– Ох ты! Прошу прощения, поручик. Не сообразил. Но неужели и вправду бросили? Может, и мне своего «Фармана» покрепче о землю приложить?

– Да как-то пропало желание. И не тянет снова начинать.

– Одобряю и поддерживаю. А уж как наш доктор будет доволен, вы и не представляете. Да, Сергей Викторович, не расскажете, что у вас на посадке произошло?

И что сказать? Неужели никто ничего не видел? Да быть того не может, сколько народу на поле присутствовало. И после падения сразу набежали, я же помню. Получается, всё-то он знает, но по какой-то причине хочет послушать мои выводы. Тогда постараюсь не разочаровать командира:

– На посадку зашёл правильно, начал брать ручку на себя, выровнял аппарат и вот тут ошибся. Надо было его потихоньку отпускать, подводить к земле, а я затянул, потерял скорость – хотелось помягче приземлиться. Порыв ветра подбросил аэроплан вверх, скорости уже не было, потому и упал.

– Ну и какие выводы вы из этого сделали? – прищурился командир.

– Скорость нельзя терять. Аппарат лёгкий, поэтому обязательно учитывать ветер. Ещё можно было прибавить обороты мотору. Впрочем, это вряд ли помогло бы. Мотор слабый, не вытянул бы.

– Интересно. Сами всё обдумали или подсказал кто?

– Сам. Некому было подсказать.

– Удивили. Признаться, не ожидал такого критичного отношения к своим действиям. Всем бы так к себе относиться. А то возомнили себя повелителями неба. А оно шутить не любит. Хорошо, Сергей Викторович. Надеюсь, выводы вы правильные для себя извлекли. Летать готовы? Нет, то, что вас доктор до полётов допустил, я знаю. Другое спрашиваю. Вы к себе прислушайтесь, готовы в небо подняться? А то знаете, бывают такие случаи, когда боязнь после такого падения приходит…

– Если завтра погода будет, готов.

– Снова удивили. Раньше в вас, извините, гонору больше было. А сейчас разумная предосторожность и рассудительность появилась. Не обессудьте, если что не так сказал, но мне надлежит о готовности роты заботиться. Поэтому и обязан я этот разговор вести. Надеюсь, вы меня понимаете, Сергей Викторович?

– Совершенно с вами согласен, Роман Григорьевич. Понимаю, полностью понимаю.

– Да, изменились вы поручик после этой аварии, повзрослели, что ли. Что же, ступайте. Вы на поле сейчас?

– Да. Нужно посмотреть, как аэроплан к ангару доставят, да и потом присмотреть за сборкой.

– Да? – и штабс-капитан снова как-то удивлённо на меня глянул. – Не буду вас больше задерживать. Как освободитесь, зайдите в канцелярию. Возьмёте накладные, пойдёте на склад, получите новую лётную форму взамен испорченной.

– Слушаюсь, господин штабс-капитан.

– Ступайте, поручик. И без официоза, пожалуйста, мы же с вами оба лётчики.

Я посмотрел вслед удаляющемуся грузовику с прицепленным к нему аэропланом, весело пылящим и подпрыгивающим на неровностях дороги. Впрочем, дороги как таковой ещё не было, так, слегка обозначенное в примятой траве направление.

На лётном поле я задержался до позднего вечера. Благо механики накормили. Сначала между собой втихаря погримасничали, что это я возле аэроплана забыл, а потом ничего, привыкли к моему присутствию. Зато я после того, как самолёт был полностью собран, сам всё лично проверил. И тут же объяснил впавшему в натуральный ступор от такого небывалого поступка техническому составу. Не то чтобы я никому не доверяю, но если сам всё проверю, то завтра мне спокойнее будет. Форму только жалко. От былого великолепия не осталось и следа. Как ни берёгся, а всё равно слегка измазюкался и измялся.

Ожидал за спиной понимающих ухмылок, что, мол, поручик после падения на воду дуть стал, забоялся, но ничего такого не было. К моему желанию отнеслись спокойно, с пониманием, поудивлялись, конечно, немного, но удивление быстро прошло, даже начали помогать с осмотром и отвечать на интересующие меня вопросы. А как без них, без вопросов? Нет, в школе мы, конечно, конструкцию изучали, как изучали и мелкий ремонт своими силами. Мало ли где сесть придётся из-за мелкой неисправности? А так хоть починиться можно будет своим силами и долететь куда нужно. Но сейчас я предпочёл узнать по возможности если не всё, то чуть больше положенного по наставлению. Мне на этом аппарате летать, значит, знать я его должен от резинового дутика на колёсах до последней расчалки. Кстати о дутиках. В мастерской я заметил, что многие колёса были спущены и аэропланы стояли почти на ободах. У меня-то, надеюсь, не так? Подошёл, попинал, проверяя накачку шин, чем вызвал весёлые усмешки и подначки механиков.

Вообще я заметил, что здесь, на лётном поле, царствуют совсем другие отношения среди личного состава. Нет той субординации, можно позволить себе неформальное общение. Да и вообще удивился довольному блеску и радости в глазах людей от проделанной работы, от причастности к авиации. Похоже, здесь одни фанаты собрались. Или люди, горячо желающие к ним приобщиться. Потому что кроме офицерского инженерного состава в расположении много младшего и рядового. А ещё, по разговорам, скоро кадеты на практику прибудут. Из городского кадетского корпуса.

Ближе к вечеру ещё раз запустили мотор, прогнали его на различных оборотах. Мотористы чего-то там послушали с умным видом, покрутили в его внутренностях и довольно доложили инженеру роты, что всё в порядке. А потом и я с ним перекинулся парой фраз. А как иначе?

– Что, господин поручик, не терпится в небо?

Инженер предпочёл придерживаться официальной формы обращения. Значит, и мне следует поступить так же.

– Если погода позволит, то с удовольствием завтра проверю аппарат в воздухе.

– Да? – скепсис инженера можно было намазывать ложкой. – Надеюсь, не так, как в прошлый раз? Впрочем, желаю вам удачи, Сергей Викторович.

И ещё раз скептически оглядел мой измятый, извазюканный повседневный китель. Ничего, сегодня отдам хозяйке, к завтрашнему утру будет словно новенький.

– Благодарю вас, господин штабс-капитан.

Странно, что это с нашим инженером. Неужели из-за поломки аппарата так обиделся? Раньше за ним такого пристрастия к официальности не наблюдалось. Коренной петербуржец – с отличием закончил Николаевское училище и по собственному желанию был направлен служить в наш авиадивизион. По слухам – сейчас готовится поступать в инженерную академию. Ладно, что мне с ним, детей крестить, что ли? Но пока буду чётко следовать букве Наставлений и Уставов. Так, на всякий случай.

Инженер ещё раз искоса на меня глянул и ни с того ни с сего обмолвился:

– Не ожидал я от вас такого энтузиазма, Сергей Викторович, не ожидал. Да-с. Впрочем, сие стремление к изучению техники похвально. – Развернулся и ушёл, оставив меня в лёгком недоумении.

Аэроплан руками закатили в ангар, навесили на ворота самый натуральный амбарный замок, сдали под охрану часовому. Тщательно отмылись, почистились, насколько это возможно. Впрочем, последнее касалось только меня, у остальных-то была сменная рабочая одежда. И своим ходом двинулись в расположение роты.

Уходил с сожалением. За день так и не удалось всласть надышаться запахами смятой травы под ногами, ароматами цветущего поля, смолистого дерева конструкций, окончательно досыхающего лака на отремонтированных поверхностях аэроплана, раскалённого металла мотора и бензина, который тоже пришёлся в тему и совершенно не нарушал общей гармонии. А потрескивание остывающего после пробы двигателя это вообще отдельная симфония!

Напоследок оглянулся на стройный ряд высоких брезентовых ангаров, на малюсенький по сравнению с ними домик метеостанции, на приземистую казарму аэродромного взвода охраны, похожую на переделанный товарный вагон.

Всё, теперь попасть на стоянку можно только с письменного разрешения командира. Правда, попробуй это объяснить деревенским коровам, свободно разгуливавшим по лётному полю. За ними, конечно, приглядывают пастушата из местных ребятишек, но им и самим интересно поглазеть на аэропланы, на технику, покрутиться между ангарами. Поэтому и оказываются страдающие от слепней животины в непосредственной близости к лётному полю. И сколько их не гоняют прочь солдаты охраны, толку от этого мало. Лишь бы на взлёте и посадке не попались…

А ребятня пользуется моментом и смотрит на технику и персонал огромными восторженными глазами. Присмотр за ними нужен. Нет, ничего они не утащат, но потрогать да в руки ухватить какую-нибудь деталь вполне могут, если не уследишь. А потом вдруг окажется, что обратно не туда, куда надо, положили. Но это всё днём, с наступлением вечера, когда жизнь на лётном поле замирает, почему-то и коровы смещаются далеко в сторону, поближе к городской окраине, к своим хлевам. Трава-то везде одинаковая. Значит, дело в самих пацанах.

От сегодняшнего присутствия в офицерском собрании еле-еле отговорился. Рано мне ещё такие испытания для неокрепшей психики. Одного аэродрома хватило. Набрался общения и впечатлений выше крыши. Хоть и старался больше слушать, чем болтать, а всё равно приходилось тем или иным образом участвовать в разговоре. Даже несколько раз удачно и в тему рассказал пару анекдотов. Народ сдержанно посмеялся, не зная, как отнестись к такому вольному обращению. Поэтому пришлось сделать правильные выводы и подождать с активным внедрением в местные реалии, чтобы не спалиться. А ещё нужно успеть зайти за накладными в канцелярию и попасть на склад.

Зато конструкцию своего «Фармана» я теперь знал практически досконально. А что там было знать? Одного взгляда с высоты своего образования, которое никуда не делось, и огромного практического опыта было достаточно. Мотор, правда, пока ещё казался тёмной лошадкой, но после завтрашнего вылета я обязательно посещу мотористов. Надеюсь, да что там надеюсь, уверен, что ничего сложного не увижу. Разберусь. Для чего мне это нужно? Во-первых, имеющихся воспоминаний явно недостаточно. Похоже, мой прежний реципиент придерживался несколько иной модели поведения и не был столь общителен с техническим составом. Да и, судя по всему, особенно по неприкрытому их удивлению, не горел желанием изучать матчасть своего аппарата. Летает и ладно, такое было отношение. А меня это не устраивает в корне, не умею я так к любимому делу относиться. Да и самолёт этот лишь на первое время сойдёт для меня, дальше я что-нибудь обязательно придумаю. Ведь недаром я через все мастерские прошёл, своими глазами на станочный парк посмотрел. Так что обязательно как-нибудь усовершенствую свой аппарат.

Глава 3

В канцелярии явно заждались. Впрочем, мне этого не показали и особого неудовольствия моей задержкой выказывать не стали, но витало, витало в воздухе что-то этакое, недовольное. Старший в кабинете офицер оторвался от изучения многочисленных бумаг на столе, стоило только скрипнуть входной двери, поднял голову, чуть-чуть склонил её к плечу, как бы изучая вошедшего, держа короткую паузу, как бы выказывая этой молчаливой задержкой своё неодобрение моему позднему визиту. Впрочем, задержка в хамство не перешла, можно и не особо обращать на это внимание. Что уж говорить – заслужил. Мог бы и пораньше прийти. Начальник не глядя протянул в сторону руку и каким-то чудом в ней оказалась серая папка с белыми завязками. Выпрямился, одновременно проделывая две вещи. Отодвинул массивный стул с высокой прямой спинкой и развязал тесёмки.

Поправляя указательным пальцем правой руки роскошные усищи, начальник левой мне протянул пару тонких листочков исписанной бумаги:

– Потрудитесь расписаться. Вот здесь, внизу. За порчу имущества и выдачу взамен нового. За испорченное вычтем из жалованья.

– Поторопитесь, поручик, склад скоро закроют.

Пришлось последовать грамотному и, главное, своевременному совету. Вдруг из глубин памяти всплыло запоздалое знание офицерского этикета. Кивнул да звонко так прищёлкнул каблуками сапог, прощаясь. И похоже, до того лихо это у меня получилось, да и видимо совершенно не свойственно этому телу, что работники канцелярии даже оторвались от своих сверхважных бумаг и дел и подняли головы. Всё это время они очень усердно изображали активную работу и не обращали на моё кратковременное присутствие ни малейшего внимания, словно и не было посторонних в кабинете канцелярии. Или и впрямь бумажной работы хватало, а я тут по старой ещё той привычке на них бочку покатил? Не знаю, да и не моё это дело, у них свой начальник есть, поэтому упрячу-ка я поглубже свои скороспелые предположения.

Прикрыл за собой дверь и заторопился. Вдруг и впрямь склад закроется?

Квартиру, ключи и поздний для меня ужин я даже не буду вспоминать. Как и затянувшуюся беспокойную душную ночь. Практически бессонную, несмотря на мою сильную усталость. Уже перед самым рассветом забылся в тревожном коротком сне – снова летели навстречу золотистые стволы сосен, о чём-то пустяковом и одновременно важном неразборчиво лопотала дочь, с ласковой и печальной улыбкой прощалась навсегда супруга. «Всё!» – пришло отчётливое осознание необратимости расставания. Открыл глаза с саднящей, медленно истаивающей болью в груди, со следами слёз на мокром лице. Распрощались окончательно. Отныне я принадлежу целиком и полностью только этой реальности. Сразу стало легче на душе, отпустила двойственная неопределённость, словно опустился между нашими мирами некий невидимый барьер.

После лёгкого, скорее даже символического для меня, завтрака за хозяйским столом облачился в отчищенный и отглаженный мундир, поспешил на построение. Узел с полученными со склада вещами я вчера оставил в караульном помещении. Очень уж тяжёлым и неудобным он получился. Новая кожаная куртка, такой же кожаный шлем, простые хлопчатобумажные галифе и почему-то сапоги. Зачем мне ещё одни сапоги? И ещё кое-какое хэбэшное барахлишко. Что мне, ради этого узла извозчика нанимать? Нет уж, не такое великое у меня жалованье, чтобы его по всяким пустякам тратить. А тючок прекрасно меня и в расположении роты дождётся, тем более начальник караула почти не возражал. А почти в нашей службе не считается.

Кожаную сбрую, то есть куртку и шлем, положено держать при аэроплане. Это неотъемлемый атрибут именно техники, а не лётчика. Вот сегодня как раз и отнесу новое имущество в лётный ангар. Старое, так понимаю, списали после моей аварии. А куда списали-то? Ладно, шлем – вряд ли он мог пережить такую горячую встречу с землёй, потому как из пробки сделан, лишь сверху кожей обтянут, а куртка? Похоже, кому-то она срочно понадобилась. Потому так быстро и легко её списали. И не удивлюсь, если скоро в городе кто-то будет щеголять в лётной одёжке. Или я по старой памяти наговариваю на вещевиков? Ещё бы не наговаривать, если за эту куртку из моего жалованья что-то там вычли. Кстати, я так и не посмотрел, сколько именно вычли, не до того мне было. А жаль. В дальнейшем необходимо более серьёзно подходить к таким делам. Если с меня вычли, то должны были бы за мной и оставить. Моя явная плюха. То на извозчике пытаюсь сэкономить, то прямо-таки на глазах превращаюсь в мота и транжиру своего личного имущества. Пойти вернуться и разобраться? Впрочем, я уже свой автограф на бумагах оставил, так что поздно трепыхаться. Потому с меня так быстро подписи и затребовали, чтобы не успел осмотреться, да ещё закрывающимся складом внимание отвлекли. Что же, вот мне и первая наука на будущее.

Утреннее построение и развод на занятия прошёл уже не так болезненно тревожно, как моё вчерашнее посещение расположения авиароты. Похоже, мой ночной сон что-то изменил во мне, в моём отношении к этой реальности. Вот и славно, а то я уже сам устал от странных вывертов собственного сознания. Пора бы отбросить всё лишнее в сторону и начать новую жизнь. Сколько можно мучиться? Который раз за последние дни прихожу к решению, что уже всё, хватит одновременно двумя мирами жить, и пока никак не выходит, всё равно что-то да проскакивает из прежних воспоминаний. И как ни больно с ними расставаться, а нужно. Мне сейчас больше пригодилась бы настоящая прошлая память. Впрочем, у нас бы сказали по-другому, более точно определяя моё нынешнее состояние: «Сколько можно ерундой страдать? Ты офицер или где?» И это ещё самое мягкое и удобочитаемое выражение. Литературное, так сказать. Хотя, если мне свыше решили оставить эти воспоминания, значит, это для чего-то нужно?

Что же, придётся перестать бороться с самим собой, принять всё происходящее как должное и начать соответствовать высокому званию русского офицера. Лишь бы первое время никто не лез с бестолковым сочувствием, маскируя им своё праздное любопытство.

Правда, стоит отдать должное такту моих сослуживцев. С лишними вопросами никто не приставал, любопытствующие если и были, то они никак не проявили себя. А вообще очень интересно на присутствующих посмотреть. Форма одежды у всех разная, у кого какая. Мундиры военные и гражданские, полевая, куртки кожаные и набивные, чёрные комбинезоны механиков – чего только нет, глаза разбегаются от разнообразия. Артиллерийские эмблемы соседствуют с морскими якорями, много пехотных знаков, таких же, как и у меня самого. Хромовые сверкающие сапоги перемежаются ботинками и мягкими полусапожками. Разнообразные фуражки соседствуют с пилотками и папахами, кортики, палаши и сабли сверкают позолотой. Неужели ещё нет единой формы? И, кстати, а где моё личное оружие? Что-то я его не нашёл в снимаемой мной комнате. Надо будет сегодня же прояснить этот вопрос.

Сразу после построения в числе самых расторопных или торопливых заторопился к машине. Нет никакого желания задержаться и поболтать с офицерами. Закинул узел с вещами в кузов грузовика, сам перелез через борт в компании механиков и лётчиков, перебрался ближе к кабине. Водитель с помощью кривого стартёра запустил мотор, заскочил в кабину и, перегазовав, резким рывком тронулся, вызвав законное возмущение пассажиров. Кое-кто не удержался на узких деревянных скамейках, завалился назад, на соседей, и образовал на дне кузова этакую кучу малу.

– О, вот и мои новые сапоги! – рядышком примостился Вознесенский, покосился с намёком на плотно увязанный тючок с вещами. Вытянул из кармана портсигар, раскрыл и достал папиросу. Не успел поднести её ко рту, как нас снова тряхнуло. Бедолага тут же прикусил язык, выругался и так же крепко, как и я, вцепился в крышу грузовика при очередном прыжке на неровности поля. И сразу же несколько раз сильно хлопнул открытой ладонью по крашенной в защитный цвет фанере. – Эй, Матвеич, дави на педаль тише, не дрова везёшь!

Само собой, в ответ ничего вразумительного не прозвучало, но тому, что поручика явно услышали, свидетельствовало сразу же стихшее завывание двигателя. И грузовичок пошёл медленнее и уже не прыгал по неровностям поля резвым зайчиком, а почти плавно и солидно переваливался с боку на бок.

Вот вроде бы ровное на первый взгляд поле, а быстро ехать невозможно. А взлетать тогда как с него? Как разбегаться и садиться аэроплану? Посмотрим. Память подсказывает, что никаких проблем с этим не возникало. А почему так, даже не задумывался ранее. Вроде бы как специально укатывали полосу для взлёта и посадки.

Вот и наши ангары. Часовые уже сняты, кое-где копошатся служивые, некоторые ворота-шторки распахнуты настежь. Грузовичок притормаживает пару раз по требованию, пыхтит, ворчит, нетерпеливо дожидаясь, пока очередная группка механиков покинет его низкий борт. Грузоподъёмность и объём кузова не впечатляют габаритами, поэтому он быстро опустел. Остались лишь мы с Андреем. А автомобиль радостно и облегчённо рванулся к зданию метеостанции. Там будет общий сбор пилотов эскадрильи.

Начали выгружаться, и только сейчас я вспомнил про так и валяющийся сиротливо под ногами тючок. Надо было перед своим ангаром попросить остановиться и выгрузить его… Забыл в суете. Ладно, придётся на своём горбу тащить. Ничего, управлюсь, тут недалеко. И кстати:

– Андрей, а почему твои сапоги-то?

– А чьи же ещё? Твои-то, что на тебе были, порезали. Вместе с галифе. А жаль, знатные они у тебя были, кавалерийские. Тут же, на поле, когда тебе шины на ноги накладывали, и порезали. Иначе не снять было. И выкинули их. Забыл, что ли? А-а… – тут же растерялся и смутился. Видимо вспомнил, что я без сознания тогда был. Но быстро опомнился и продолжил с задорным напором: – Я тебе новые взамен порезанных купил и отнёс в госпиталь. И брюки и сапоги. Как бы ты оттуда после выписки до квартиры добрался? Босиком при форме или в казённых тапочках? А верный товарищ о тебе позаботился, цени! – И как бы между прочим добавил: – Так что мне компенсация положена. Вот сапогами и возьму.

И заливисто рассмеялся.

Я только хмыкнул в ответ:

– Да забирай, не жалко. Только зачем тебе вторая пара? – И потянулся к узлу.

– Ты что? Я же пошутил! – перехватил мою руку Андрей. – Даже не думай, иначе обижусь. – И тут же лукаво усмехнулся. – Впрочем, ты можешь сегодня вечером нам пару французского красного на стол выставить в собрании, я не откажусь.

– Выставлю, договорились. Сегодня или в следующий раз, но обязательно выставлю.

Нет, не готов я ещё к такому плотному общению. Не успеваю за быстрыми сменами чужого настроения, за оборотами речи, за сменой поведения. Привыкать необходимо быстрее, а то наверняка окружающим меня людям странным кажусь. Даже мой друг иной раз после своих шуток поглядывает как-то настороженно, удивлённо, что ли. Моей ответной реакции удивляется? Или её отсутствию? Ладно, просто нужно немного больше времени на полную адаптацию. Память реципиента одно, а личные впечатления и реакции – совсем другое.

Расселись в курилке. Один в один такая же, что и у мастерских, только размерами чуть больше. А-а, припомнил, почему. Именно здесь и происходят так называемые предполётные указания и межполётный разбор. Ладно, летом, а зимой как же? Впрочем, до зимы ещё времени много, начальство что-нибудь придумает. А пока есть время оглядеться.

Я вчера немного ошибся, издалека плохо было видно, что это за домик на невеликом холме, похожий на товарный вагончик. А это как раз и есть с одного входа метеостанция, а с другой стороны караульное помещение аэродромной охраны. Там даже своя курилка небольшая организована, как раз отдыхающая смена крутится, дымит папиросами. За домиком прямоугольный сруб небольшой часовни, побеленной известью, с крестом на маленьком куполе. Чуть сбоку, в стороне от домика, почти у подножия холма выкопан большой погреб, рядом с которым пост с часовым. И высокая, метров десяти, мачта на металлических тросах растяжек с огромным полотнищем обвисшего безвольно флага. Ветра-то нет.

Грузовичок пропыхтел ещё несколько раз туда-сюда, народу у ангаров прибавилось, выкатили аэропланы, механики начали суетиться вокруг них. И в курилке добавилось офицеров, завязался весёлый непринуждённый трёп ни о чём. Правда, без моего участия. Все шестеро пилотов собрались, доктор присоединился к нашей тёплой компании, метеоролог. Командира и инженера ждём. Потихоньку рассматриваю собравшихся. Судя по всему, со всеми у меня ровные приятельские отношения были. Останутся они такими или нет дальше, посмотрим. А пока, на первый уже лично мой взгляд, люди как люди, офицеры как офицеры. Самое главное, врагов и недоброжелателей среди них нет. Такая у меня появилась уверенность. Пока поверю.

Андрей что-то смешное рассказывает, вызывая периодически весёлый смех собравшихся. Задымили папироски, пришлось отодвинуться и пересесть в наветренную сторону.

– Поручик, вы что, после госпиталя курить бросили? – тут же заметили моё демонстративное движение окружающие. И самый молодой из присутствующих в курилке не удержался от любопытства и вопроса. А глаза-то как горят от интереса.

– Правда, прапорщик, правда.

– Как же так, Сергей Викторович? Разве так можно? А традиции? – растерялся Миневич. Да и остальные присутствующие примолкли, вроде и в стороны смотрят, но я спинным мозгом чую, что всё внимание ко мне приковано.

– Понимаете, Николай Дмитриевич, у меня в госпитале было достаточно времени над этим подумать…

А народ-то снова глаза в сторону отвёл. Каждый из них где-то в глубине души не желает оказаться на моём месте в той аварии. Нет, это не страх и не боязнь полётов, иначе бы не летали, просто неосознанная опаска. Отсюда из этой опаски и происходит вся показная авиационная бравада, традиции эти надуманные, дабы показать свою избранность и бесстрашие… Папироски, усы, бороды, позёрство. Скоро начнут в кожаных куртках по городу ходить…

– Решил, нечего здоровье папиросами гробить. Лёгкие у меня одни, других не дадут. Традиции же… Всё должно быть в меру и к месту. Мне вот в госпитале пришлось усы сбрить. Да-да, не удивляйтесь, сбрили, потому как волосы могли в рану на лбу попасть…

Взгляды офицеров переместились на мой изуродованный шрамом лоб, вильнули в стороны. А в курилке-то все примолкли, к нашему разговору внимательно прислушиваются. А то, что это я сам их сбрил, когда немного окреп, так это совсем другое дело и никого оно не касается. Продолжу.

– Это новые отросли за время вынужденного безделья. Но знаете, подумываю их тоже сбрить. Без усов лучше. Отвык я как-то от них.

А почему все взоры переместились на доктора? Это что, настолько выбивается из моего прежнего образа то, что я только что произнёс? Ведь намеревался же молчать, так нет, принесло с вопросами этого прапорщика, пристал, как банный лист к одному месту. Теперь наверняка слушок по роте разнесётся, что после аварии и удара головой о землю у поручика мозги повредились. Да и ладно. Скоро всем не до меня будет, Первая мировая на носу… А вот и командир. Скорее бы в небо, там никто с вопросами не пристанет…

Новая, необмятая кожаная куртка стоит коробом, затрудняет движения. К шлему механики тут же привинтили авиационную эмблему, прикрутили офицерский знак. Для знака места на тулье не хватило, пришлось его почти на макушку крутить. Эмблема больно много места занимает. Двуглавый орёл держит в лапах перекрещенные меч и пропеллер. На груди птицы в круге стилизованная буква «Н», Николай, выходит. Затянул ремень под подбородком, кое-как справившись с неразработанной пряжкой, нашарил глубоко под креслом привязные ремни, вытянул их наружу, вызвав неподдельное удивление механиков. Ничего, привыкайте к моим новым странностям. Ох, чую – слухов ещё больше разнесётся. Да и ладно, одним больше, одним меньше. Отныне без ремней никуда. Кстати, а почему у нас парашютов нет? Вроде бы как их уже должен был Котельников изобрести? Позже поинтересуюсь.

За спиной затарахтел роторный семидесятисильный «Гном», фанерный корпус задрожал, завибрировали, загудели расчалки. Ещё раз на всякий случай покрутил ручкой управления, посмотрел, как ходят элероны, оглянулся на руль высоты. Подвигал педалями. Работают свободно, ход лёгкий. Хватало случаев попадания разнообразного барахла под педали и тросы, приводящего к их заклиниванию. Выпускающий механик дал отмашку, разрешая движение, и тут же побежал к левой законцовке крыла. Так и порулил к укатанной взлётной грунтовой полосе, сопровождаемый с двух сторон механиками.

Видимость вперёд никакая – высоко задранный нос фанерной гондолы закрывает горизонт, приходится наклоняться вбок и так пытаться что-то рассмотреть. Кабинка двухместная, второе место впереди предназначено для наблюдателя, но у нас их пока нет. Всё обещают прислать кого-нибудь из Гатчинской авиашколы, но пока так никого и не дождались. И хорошо, что не дождались. Вряд ли при моей аварии кто-то смог бы уцелеть на переднем сиденье. Его же всмятку разбило от удара о землю, в щепки.

Развернулся с помощью механиков в начале полосы, заодно они и в роли тормозов выступают. Встали впереди крыльев, упёрлись в них руками, держат, не дают катиться. Натянул на глаза очки-консервы, поправил перчатки-краги на руках, размял пальцы, глянул вперёд, по сторонам.

Коров поблизости не наблюдается, взлёту ничего не мешает. Погодка как на заказ – ветерок слабый, почти строго встречный. Над головой чистое небо, до горизонта ни облачка, значит, и болтанки не будет. Это уже к полудню пойдёт активный прогрев почвы, появится турбулентность и начнёт образовываться кучёвка. Чуть впереди и слева у ангаров народ стоит, смотрит на готовящийся к взлёту аэроплан. За мной наблюдают? Придётся постараться не разочаровать любопытствующих.

К собственному удивлению, никакого мандража перед полётом у меня не присутствовало. От слова вообще. Ну не испытывал я страха от своего первого полёта. Был уверен в своих прежних навыках, да и многочасовой опыт на более продвинутых самолётах давал твёрдую уверенность в своих силах. Нечего раздумывать. Рукоятку газа плавно вперёд до упора – за спиной довольно затрещал моторчик, набрал обороты, даже тряска пропала. Дал отмашку руками, и механики отпустили крылья, отскочили в стороны, пригнулись, что-то крикнули неразборчиво. Да что тут разбирать-то? И так понятно, что удачного полёта пожелали.

«Фарман» рванулся вперёд!

Ага, я тоже это хотел бы увидеть. На самом деле он начал медленно разгоняться по укатанному взлётному полю, всё наращивая и наращивая скорость. Все неровности грунта жёстко ощущались, гм, позвоночником. Пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы не прикусить язык от тряски. Словно на телеге еду. Наконец на педалях и ручке управления появилось хоть какое-то сопротивление, проявилось ощущение аэроплана, слияние с ним. Господи, что за неповоротливое бревно! Зато тряска практически пропала, колёса ещё катятся, но крылья вполне уверенно начали опираться на воздух.

Расслабил кисть, чуть отпустил руку, поднимая хвост и придерживая ручку пальцами, выровнял аппарат по курсу педалями, бросил быстрый взгляд на курилку. Командир смотрит. Скорость на глазок километров тридцать – сорок в час. А в верстах сколько будет? Потом пересчитаю. Вообще-то пора уже отходить от километров и на вёрсты переключаться.

Прыг, прыг и зависание. Ещё короткий прыжок, прощальный пинок земли снизу в пятую точку, словно для придания вертикального ускорения, и я подхватываю аэроплан, удерживаю его в воздухе, тут же парирую возникший крен. Ох, до чего же он дубовый!

Трава плавно уходит вниз, скорее не из-за тяги «мощного» двигателя, а из-за естественной кривизны Земли. Приборов никаких нет, всё приходится определять на глазок. Высота уже метров двадцать, можно прибрать обороты двигателя. Ещё чуть-чуть, вот так будет в самый раз. Интересно, какова скороподъёмность? Два, три метра в секунду? Или меньше? А если бы впереди наблюдатель сидел? Вообще бы еле взлетели? А-а, пустое, главное, я лечу!

Аппарат медленно карабкается ввысь, встречный ветер вжимает щёки, по губам больно лупит забравшийся на высоту какой-то жук, а моё сердце поёт от восхищения этим непередаваемым ощущением свободного полёта!

Однако пора разворачиваться. Высоты хватит, на глазок метров сто пятьдесят – двести, болтанки нет, полёт спокойный. Мотор тарахтит за спиной ровным баском, придаёт уверенного оптимизма настроению. Ручку влево, скольжение убираю правой педалью, чувствую, как начинает сопротивляться набегающий поток воздуха, бьёт по педали, старается вернуть плоскость руля направления в нейтральное положение. Нет ни триммеров, ни бустеров, сплошное удовольствие и непередаваемые ощущения от прямого физического управления. А если попробовать чуть-чуть помочь развороту и увеличить крен? Хоть и не положено так делать по Наставлению, но за руку меня никто не схватит, рядом тоже никого, так что я теряю? А навыки нарабатывать необходимо, времени впереди мало осталось. От моих собственных умений моя же жизнь и будет напрямую зависеть!

Ручку круче влево и…

Теперь понятно, почему в Наставлении развороты в воздухе рекомендовано выполнять с малым креном, с помощью педалей, а лучше вообще без крена. Потому что стоило мне лишь только подумать о желании слегка круче наклонить аппарат влево, как он сразу же начал неудержимо заваливаться в ту же сторону. Говорю же, инертный! Да ещё и начал нос заметно вниз опускать. Пришлось срочно парировать коротенькими движениями ручки управления на себя и вправо эти возникающие моменты, одновременно прибавив обороты мотору. Хорошо ещё, что прежнего опыта ручного пилотирования у меня выше крыши и неба – справился. Зато как здорово было ощущать буквально повисший на ручке «Фарман»! А если попробовать развернуться в другую сторону?

Э-э, нет, пора притормозить с экспериментами! Это всего лишь облёт авиатехники после проведения восстановительных работ по ремонту после неудачного приземления! Именно так мне было указано командиром и инженером в полётном задании.

Приземлюсь, отчитаюсь, выполню ещё один полёт, тогда и опробую это фанерное чудо в полной мере. А пока на первый раз довольно.

Делаю второй разворот уже более уверенно и почти не задумываясь о координации, беру курс на белый квадрат аэродромной часовни. Прибираю обороты, аэроплан самостоятельно плавно опускает нос, начинает планировать, набегающий поток воздуха весело шипит в тросах, тёплой ласковой ладошкой бьёт по лицу, безуспешно старается забраться под кожаные уши шлема. Проверяю направление и силу ветра по положению полотнища флага на мачте рядом с домиком охраны. Штиль, флаг сейчас вяло висит возле самой мачты, даже не трепыхается. Доворачиваю в торец посадочной полосы, пора уменьшать вертикальную скорость. Добавляю оборотов мотору, двойным движением ручки управления придавливаю взбрыкнувший было вверх аппарат и вхожу в привычную мне глиссаду. Сейчас эта траектория никак ещё не называется, пилоты садятся так, как умеют и как бог на душу положит. Всё зависит от личного мастерства.

Только вхожу на удалении полуверсты от первых деревянных полосатых щитов, которыми и обозначена через равные промежутки наша взлётно-посадочная полоса.

У земли идеальные для посадки условия. Штиляра!

Вот и торец полосы.

Ручка газа на упор, мотор расслабленно и с явным облегчением тихонько фыркает за спиной, шелестит пропеллер, набегающий поток воздуха уже не шипит в стойках и расчалках, но тем не менее надёжно держит аппарат в воздухе.

Плавно приближаюсь к укатанному грунту, одновременно с продолжающимся падением скорости начинаю плавненько и осторожно брать ручку на себя. Широкий нос кабины закрывает горизонт, и я привычно переношу взгляд влево вперёд. Мягкое касание с раскруткой колёс, ручку так и продолжаю удерживать в том же положении, не отпускаю. Аэроплан стремительно теряет скорость, и я ещё подтягиваю ручку на себя, разгружая колёса и придавливая хвост к земле. Нет никакого желания из-за какой-нибудь неровности скапотировать носом. На этой модели не предусмотрены противокапотажные лыжи, приходится только на собственное мастерство и рассчитывать. Впрочем, не особо эти лыжи-то и спасают. Центр тяжести находится почти в центре масс, как и фокус, создавая пилоту весь букет трудностей при пилотировании, что в небе, что на посадке. Это я сразу для себя крепко уяснил в этом полёте… Может, для этого времени этот аппарат и считается устойчивым и легкоуправляемым, но только для этого.

Чёткая посадка, как учили. Впрочем, и условия для посадки лабораторные. Ветра нет, воздух ещё не прогрелся, поэтому и тепловой воздушной подушки под крыльями не образуется. А вот во втором полёте нужно быть повнимательнее. Как раз все эти дополнительные факторы и могут возникнуть. Да что могут, обязательно возникнут. Ничего, справимся.

Рулю на стоянку, прямо в руки набежавших механиков. Разворачиваем совместными усилиями аэроплан, и я глушу натрудившийся мотор.

На удивление, ни кожаная жёсткая, стоящая коробом куртка, ни такое же жёсткое и твёрдое сиденье под моей пятой точкой, ни плохой обзор земли с моего рабочего места – ничто не может перебить этого захлёстывающего восторга, этого обилия впечатлений от вроде бы как первого самостоятельного в этой новой жизни полёта. До сих пор в ладони приятная тяжесть аппарата.

Сжимаю кулак перед лицом, кручу его в разные стороны. Вот только сейчас в этом кулаке было всё. И моя собственная жизнь, и допотопный фанерный биплан, и непередаваемое удовольствие от полёта. Нет, вы только представьте, вот в этой руке находился весь самолёт, через эти пальцы я мог прочувствовать его малейшее движение и намерение, вот этой самой рукой я держался за небо… Хочется кричать от восторга.

Стоп, стоп, стоп. Из какого ушедшего будущего вернулись давно забытые воспоминания? Восторг и эйфория. Знакомые чувства после самостоятельных полётов. Раньше когда-то, давным-давно, в далёкой- далёкой молодости точно такие же ощущения испытывал, и вот они возвратились из канувшего в лету забвения прошлого. А сейчас это прошлое превратилось в настоящее. Прекрасное настоящее. И здесь, в этом не таком уж и маленьком фанерном самолётике с ручным допотопным управлением, с дохленьким моторчиком в семьдесят чахлых лошадок, без каких-либо приборов вообще я на короткий срок сроднился с небом. Это непередаваемые ощущения.

И чётко понял. Всё, я полностью слился сознанием с телом после этого вылета, перестал воспринимать его словно временный подарок, стал с ним единой частью. Так что теперь будем жить! Столько, сколько отме- рено!

Обрадованные механики готовили аппарат к повторному вылету. Ещё бы им не радоваться. Замечаний нет, все узлы работают нормально. Можно дозаправить и снова отправить аэроплан в небо. И заняться своими делами. Ну а мне необходимо сначала доложиться командиру и инженеру роты. Без их разрешения меня в полёт не выпустят.

Стянул краги, скинул с плеч куртку, перекинул её через нижний трос руля высоты, расстегнул пряжку шлема, снял. Ух, как хорошо. Всё-таки здорово вспотел – волосы мокрые. Повертел головой, куда бы его приспособить, этот пробковый котелок, чтобы просох от пота? На будущее надо бы подшлемников себе пошить. Пропустил ремешок через тот же трос, застегнул – пусть пока так повисит. Поймал удивлённые взгляды своих механиков, подмигнул в ответ. Пусть начинают появляться новые привычки и традиции.

До курилки дошёл неспешным шагом, заодно и остыл после полёта и утряс впечатления в голове.

– Господин штабс-капитан…

– Сергей Викторович, мы же договаривались. Между собой без официоза, тем более на лётном поле. Здесь мы с вами просто лётчики.

– Извините, после госпиталя заново приходится ко многим вещам привыкать.

– Да, это заметно. Поэтому вы и сегодняшний завтрак со вчерашним ужином в офицерском собрании пропустили?

И я вспомнил. У нас вообще-то трёхразовое казённое питание в столовой. Даже не подумал, точнее не припомнил об этом. Очередная промашка.

– Роман Григорьевич, как на духу скажу. Испугался вчера любопытных расспросов, сочувствия и участия. Да и захотелось одному побыть. А завтрак… Так я же у хозяев столуюсь.

– Понимаю, всё понимаю, но наш доктор этого как раз может и не понять. Так что вы уж перед следующими полётами постарайтесь и ужинать и завтракать в собрании. Хорошо?

Кивнул в ответ. А что говорить-то? Не знаю. Надеюсь, и так сойдёт. Сошло.

– И как слетали? Аэроплан в порядке?

– Замечаний нет, всё нормально.

Вот спасибо предшественнику. Сколько ещё меня подводить можно? Теперь придётся как-то оправдываться. Ладно, сошлюсь на то, что у меня было много времени на переосмысление своего лётного опыта. Заумно? Да нифига, прокатит!

И прокатило. Только командир вряд ли мне сразу так и поверил. Ничего, сейчас ещё разок слетаю, только отлечу подальше, есть же здесь какие-нибудь зоны для пилотирования? Постепенно начну приучать окружающих к правильному и нужному мне о себе мнению. Ох, как завернул. Сам-то понял, что подумал? Вроде бы понял. Короче, нужно работать на собственный авторитет.

Хорошо, что не задал вопроса о пилотажной зоне. Не было здесь ничего подобного. Отлетел от аэродрома подальше и крутись себе на здоровье, если нет другого задания. Да по сторонам поглядывай в оба глаза. А то прилетит такой же любитель, да по закону подлости заберётся на ту же высоту, и ага. Земля, она такая твёрдая и ошибок не прощает. Это я точно знаю. Только над городом запрещено летать. С личного разрешения губернатора только можно и то по праздникам. Опасаются обыватели ненадёжной техники.

Инженер выслушал молча мой короткий рапорт, даже вопросов не задал, лишь кивнул одобрительно в конце и повернулся к командиру, показывая этим движением явное окончание разговора. Неуважительно? Может быть, но не уверен. А раз не уверен, то и задираться не стану. Глупо это будет выглядеть. Какие-то у меня с ним отношения… Напряжённые, что ли? Ещё вчера явную неприязнь в коротком разговоре ощутил. И ничего сразу так не вспоминается. Ладно, это позже обдумаю. Или у Андрея поинтересуюсь таким его странным поведением.

Развернулся и шагнул прочь из курилки. И натолкнулся на входящего в скамеечный круг доктора.

– Сергей Викторович, как самочувствие?

– Отлично, Павел Антонович, отлично. Ничего не болит, чувствую себя просто великолепно.

– Голова там в небе не кружится? Во рту сухости не наблюдается? Кашля не было?

– Нет, ничего такого не было.

– Хорошо, поручик, хорошо. Вы куда так торопитесь?

– Хочу ещё разок слетать, пока погода хорошая.

– Осторожнее там. И за самочувствием следите. Если что, сразу возвращайтесь, не геройствуйте.

– Буду следить. Простите, Павел Антонович, мне пора.

– Ступайте, голубчик, ступайте.

Краем глаза видел внимательно прислушивающихся к нашему разговору офицеров. Да и ладно. Что это все вокруг меня крутятся? Что такого во мне необычного? Простой я поручик, простой, как только что пролаченная фанера на моём «Фармане».

Перед вылетом кое-как убедил механиков не сопровождать аэроплан до взлёта. Куда и как рулить, я теперь знаю, ничего сложного в этом деле не вижу. А полосы для взлёта за глаза хватит, даже если без искусственных тормозов обходиться. Пришлось надавить офицерским авторитетом и взять все будущие проблемы на себя. Если они будут, конечно.

Убедился, что никто и ничего не мешает рулению, и дал отмашку. Тут же механики убрали колодки из-под колёс, разбежались в стороны. Встрепенувшийся моторчик толкает аппарат вперёд. Никто и ничего не мешает рулению. А механики так и сопровождают меня по бокам, хорошо хоть соблюдают уговор и не держатся за плоскости. Ну и ладно. Разворачиваюсь в начале полосы, выравниваю аппарат по курсу и даю максимальный газ. Почему-то в этот раз даже быстрее разгоняюсь. И отрываюсь от земли прямо напротив курилки со стоящими офицерами. Плавным разворотом с набором высоты увожу самолёт в сторону. Крен держу небольшой, градусов десять-пятнадцать на глазок. Как приборов-то не хватает! Хоть стакан перед собой ставь. А что, это идея. Будет цирк в небе. Да ещё можно его разградуировать… Ну, стакан это перебор, само собой, а вот что-то подобное стоит придумать. А что на других аэропланах роты установлено? Надо будет посмотреть. У нас же не только «Фарманы» есть. Как-то я раньше об этом не задумывался. Что в Гатчине на них летал, только на пятнадцатых, что здесь, в роте, но уже на двадцатых. И другого аэроплана мне не нужно было. А ведь командир что-то такое мне предлагал – пересесть на другой самолёт. А я отказался, дурень.

Вверх забираться не стану, высоты в несколько сотен метров достаточно. Вот теперь покрутимся, повиражим для начала. После чего восходящая и нисходящая горка. На что-то более серьёзное я пока не замахиваюсь, слишком мал у меня опыт управления этим аппаратом. Вот освоюсь, тогда и подумаю, что на нём можно сделать. И стоит ли что-то делать. Машина откровенно слабая, конструкция хлипкая, даже сейчас слышно, как тяжело стонут от напряжения расчалки и играет обшивка крыльев. И моторчик ни о чём. Как на такой машине воевать? Сколько можно взять бомб? Килограммов сто, двести? А если впереди наблюдатель сядет, да ещё и пулемёт поставят? Всего ничего и останется. Это же сколько разбегаться придётся с полной загрузкой…

Забрался повыше и покрутился с максимальным креном, который только смог удержать и с которым смог справиться мотор. Нет, аппарат, конечно, хорош для этого времени, но мне бы что-то более современное. Надо поинтересоваться у командира. Только не сразу, сначала докажу, что летаю хорошо и грамотно, авторитет завоюю, который явно потерял после неудачной посадки, в среду вживусь. И времени на всё это у меня очень мало. Сколько? Два месяца? Ничего, справлюсь.

Глава 4

К ангару подкатился по инерции на выключенном моторе, а там меня за крылья поймали механики, сразу же развернули хвостом ко входу и зафиксировали колёса колодками. Всё, сегодня полёты для меня закончены. Отлетался. Сейчас освобожу кабину, а в ангар его и без меня закатят.

На удивление полёт прошёл ожидаемо спокойно. Почему на удивление? Ожидал хоть какой-то болтанки от прогревающейся земли и быстро развивающейся облачности, но немного тряхнуло лишь в тот момент, когда под крылом неспешно проплыл широкий овраг. Самолёт сначала немного просел, а потом словно вспух на мягкой подушке.

Вот и все сегодняшние сюрпризы, даже посадка неожиданностей от прогретого грунта не добавила. А может быть, это спокойствие происходит от невеликих скоростей этого времени? Может быть, может быть.

Развешиваю куртку со шлемом на тяге руля высоты, командую личному составу построиться в тени ангара. Два механика, прапорщик и унтер смотрят на меня как на идиота, но команду выполняют беспрекословно. К ним пристраивается солдатик-ученик и оказавшийся рядом водитель грузовичка. Наверняка про себя костерят меня на все лады, списывают доселе невиданные причуды на последствия травмы головы. Ох и пересудов будет сегодня на аэродроме. Ничего, кто тут старший начальник? А его, то есть мои, приказы не обсуждаются, а беспрекословно выполняются. Пусть начинают привыкать, скоро эта привычка нам всем пригодится.

Одного из приписанных к «Фарману» механиков в строю не хватает, но пока выяснять, куда запропал мой подчинённый, не стану. Позже, когда обживусь, когда люди привыкнут к моим новым привычкам и требованиям, начну постепенно затягивать гайки. Или не начну, потому что механики впахивают на авиатехнике с полной ответственностью и гордостью, и не за страх, а за совесть, к великому моему удивлению.

Благодарю всех, даже примазавшегося к строю водителя за добросовестную работу, за качественную подготовку аппарата к полётам, за службу в конце-то концов. Отказов нет, поломок нет. Распускаю строй и разворачиваюсь к выходу. На границе светотени меня перехватывает озадаченный прапорщик:

– Сергей Викторович, это что сейчас было?

– В смысле? Вы о построении? Механики добросовестно поработали, аэроплан отлетал без замечаний, поэтому я решил высказать вам свою благодарность. Вас что-то удивляет в этом моём желании?

– Нет, вы правильно сделали. Только, простите, раньше такого у нас никогда не было, и это несколько удивляет.

– Теперь будет. Да, у меня есть небольшая просьба к личному составу, Дмитрий Олегович. К следующему вылету приготовьте несколько мешков с песком. Чтобы каждый мешок был весом… – я на секунду задумался. – Пуда в два.

Удивление на лице прапорщика было настолько явным, что я поспешил разъяснить свою просьбу:

– Хочу проверить, насколько увеличится разбег с разной загрузкой. Будем ставить опыты.

Оставил за спиной в ангаре ошарашенного моими причудами старшего механика и заторопился на доклад командиру в курилку. Да, похоже, прав я в своих предположениях – сегодня на аэродроме мои косточки не по одному разу перемоют.

На моё счастье, командир был один. Ни доктора, ни инженера, ни кого-либо ещё из офицеров поблизости не наблюдалось. Чуть в отдалении, у входа в караулку, как всегда, перекуривала бодрствующая смена. Полёты ещё продолжались, это я единственный быстро налетался и так рано закончил. На сегодня мне хватит.

– Вы делаете явные успехи. Признаться, думал, что первая посадка у вас случайно такой эффективно выразительной получилась. Но вы и второй раз умудрились сесть не хуже. – И штабс-капитан похлопал рукой по скамейке: – Присаживайтесь, Сергей Викторович.

– Благодарю, Роман Григорьевич, я уже достаточно насиделся сегодня, – кивнул в ответ головой, тут же принял строевую стойку и начал докладывать, вынуждая и командира подняться на ноги. – На сегодня полёты закончил. Аэроплан в полном порядке, замечаний по работе техники и действиям механиков нет.

Знаю, что так никто не докладывает, не принято пока такое, да мне всё равно. Главное, я так отныне буду делать. Приучаемся к порядку и других приучаем.

– Хорошо, хорошо, – отмахнулся штабс-капитан. – Эка вы к официозу тянетесь. Что дальше планируете делать?

– Дальше? На сегодня достаточно полетал. Если разрешите, хотел бы завтра поэкспериментировать и проверить аэроплан на грузоподъёмность.

– Для чего, поручик? Я вам могу и так сказать. Больше четырёхсот фунтов не возьмёте. А если наблюдателя посадите на переднее сиденье, то в два раза меньше.

– Это всё верно, Роман Григорьевич. Думаю, что реально получится ещё меньше. Моторы у нас уже к половине ресурса подходят, значит, и тяга у них упала. А если пулемёт поставим? Сколько тогда бомбовой нагрузки сможем взять?

– Эка вы раздухарились, поручик, – закряхтел командир. – Где же мы вам пулемёт возьмём? И бомбы? Вы что, воевать с кем-то собрались?

И что мне ему ответить? Что через два месяца война начнётся? Так не поверит ведь. И никто не поверит. А на меня ещё сильнее коситься станут, да и слушок нехороший может пойти. Ну его к дьяволу, лучше отговорюсь:

– Ну-у, я всё-таки военный лётчик, Роман Григорьевич. Будем воевать или не будем, а тренироваться нужно.

– Это вы правильно сказали. Тренироваться необходимо. Когда вы планируете лететь? Завтра с утра? Ну что же, завтра вместе на аэродром и пойдём – посмотрю я на ваши тренировки. Может, и лично поучаствую. А сейчас не желаете ли посмотреть, как ваш товарищ сажать «Депердюсен» будет? – и обозначил направление интереса кивком мне за спину.

Что же, можно и посмотреть. Заодно увижу, что это за птица. Мне-то командир в своё время предлагал на «Вуазен» пересесть, да я отказался. Впрочем, я про это уже упоминал.

Теперь вижу, почему командир так моими сегодняшними посадками заинтересовался.

Аэроплан Андрей подвёл к полосе низко, в горизонте, над входными буйками прибрал обороты и долго его выдерживал, чтобы погасить скорость. Неужели и я так же сажал? Видимо, да, школа-то одна. Наконец задрал нос и коснулся земли на чуть великоватой скорости. Некоторое время пробежал на колёсах, убрал полностью газ и опустил хвост. Всё понятно, скоростная посадка на подготовленное поле. А если на неподготовленное и незнакомое? Хвост вверх и носом вперёд, в землю? Как я во время своей аварии? Надо бы посмотреть, как другие лётчики садятся, да и вообще напроситься полетать с другими да посмотреть, как они пилотируют в воздухе, какие фигуры выполняют. Хоть какие-то выводы можно будет сделать и понять, к чему нужно стремиться. Сразу в голове возник вопрос, а как же тогда сейчас посадка на три точки выполняется? И стало понятно, почему так ветра все опасаются.

Проводив взглядами подруливший к своему ангару моноплан, развернулись друг к другу. Как-то одновременно у нас с командиром это получилось. Потому что я уже сообразил, что именно мне желает сказать штабс-капитан, о чём спросить. Но подожду вопроса.

– Закурите? Нет? И правильно, – командир неторопливо вытянул папироску из портсигара, прикурил, прищурился из-за попавшего в глаза дыма, чуть отвернулся в сторону, выпуская синеватое вонючее облако. – Что скажете, Сергей Викторович? О посадке?

Потянул паузу, якобы приводя мысли в порядок, а на самом деле соображая, стоит ли всю правду говорить? Думаю, пока не стоит, рано. Информации у меня мало к обобщению. Вот понаблюдаю за полётами, присмотрюсь, тогда и можно будет что-то говорить. Если нужно будет, конечно. А то странно как-то получается. Только что разваливший свой «Фарман» при неудачной посадке поручик опытных пилотов летать учит. Или советы начинает давать. Бред же. Полный. Так что мои соображения пусть пока при мне и останутся. До поры до времени. А сейчас пусть будет так:

– Хорошая посадка, правильная.

– М-да, Сергей Викторович, совсем вы на себя прежнего не похожи.

– В смысле?

– До аварии прежний поручик при виде посадки своего товарища сейчас шумно выражал бы свой восторг, махал руками, проговаривал во всеуслышание действия лётчика. Нынешний же словно совсем другой человек, рассудительный и спокойный, одним разом повзрослевший. Вас часом в госпитале не подменили, Сергей Викторович? Вы только не обижайтесь на мои слова, слишком уж сильно вы изменились после того случая.

– Сами же и ответили, Роман Григорьевич, что изменился я только после аварии. В госпитале у меня мно-ого времени было надо всем подумать.

– Грех такое говорить, но многим из молодых офицеров не помешало бы вашим путём пройти, чтобы ума-разума набраться. Впрочем, я несколько отошёл от темы. Вернёмся к моему вопросу. Что о посадке скажете?

– Скоростная посадка. Потому и подход к полосе низкий.

– Вот! Правильно! И все так садятся! У вас же сегодня получается совсем иначе. Непривычно глазу и любопытно. Поэтому завтра я с вами и хочу лично слетать. Посмотрю, как пилотируете, заодно вы и свои опыты с грузами проведёте. Побуду у вас вместо балласта. – Замолчал, потому что на посадку заходил очередной самолёт, понаблюдал внимательно за его приземлением, вытянул из командирской сумки блокнот, что-то в нём черкнул. Теперь понятно, почему командир всё это время в курилке сидит. Он за действиями нашими наблюдает да себе в тетрадочку ошибки записывает. Интересно, разбор полётов сразу будет, здесь же, или чуть позже?

И я посмотрел на посадку «Вуазена», выпускаемого у нас в России, в Санкт-Петербурге. Ничего нового, никаких отличий от предыдущей.

Ладно, всё это хорошо, а мне-то что дальше по распорядку делать? И ответов я в своей памяти почему-то не нахожу. Что-то новое происходит, то, чего раньше не было?

– Да, Сергей Викторович, я вас больше не задерживаю. И не забудьте, вечером обязательно встречаемся в собрании.

Ну вот, что-то проясняется. Похоже, я свободен до ужина. Можно уходить с аэродрома.

Нет, этот разговор, судя по тому, как замялся командир, не закончен. Что-то ещё сказать хочет, но не решается. Постою, подожду, на небо вот посмотрю.

– Сергей Викторович, – решился командир. – Понимаю, что не моё это дело, но так думаю, что нынешний вы меня поймёте правильно. С прежним поручиком я точно не стал бы на такую щепетильную тему разговаривать…

Что ещё за новости? Ишь, как он неловко себя чувствует, заранее извиняется за предстоящий разговор. Только не говори мне, что я дочку или жену губернатора соблазнил, слишком уж заходы соответствующие. Ладно, что раньше времени гадать, послушаю, что там будет дальше.

– Ну зачем вам Ольга Константиновна?

Точно, угадал! Если сейчас скажет, что это супруга какого-нибудь нашего или городского начальника, я буду долго смеяться. Молча, само собой, про себя. А потом рыдать от злости на себя же такого бестолкового и дурного. И тоже молча. А штабс-капитан тем временем продолжил:

– Я же вижу, что она вам совсем не интересна. Это вы просто таким образом досадить Герману Витольдовичу хотите. Это же низко. И что вы с инженером не поделили? Уж точно не эту девушку…

Так, уже легче. И пока ни капельки не стыдно. Раз девушка, значит, точно не чья-то жена. Уже хорошо. О, выходит, вот почему инженер на меня волком смотрит. Я у него даму сердца отбиваю… А с какой целью? Давай-ка, Серёжа, вытаскивай из глубин памяти истинные мотивы своего поступка…

– Оставьте вы её, не мучайте двух хороших людей… Понимаю, что для её родителей ваше дворянское звание является лакомым куском, но всё-таки подумайте ещё раз, нужно ли это лично вам?

Пока командир говорит, я быстренько прокрутил в памяти все воспоминания, что остались от прежнего хозяина, и пришёл к выводу, что я, тот прежний, до переселения, несколько погорячился в этом случае. Ну есть некоторые перегибы в поведении инженера по отношению к своим подчинённым, но у кого их нет? Даже у меня самого, если критично к себе относиться, их вполне хватает, особенно сейчас. Так что зря я тогда на Германа накинулся. Матчасть учить нужно было, а не вино с офицерами в Петербурге распивать да к весёлым девкам в бордели бегать. Тогда бы и не было того конфуза с моими слабыми знаниями эксплуатируемой техники, из-за которого весь сыр-бор у нас с инженером и разгорелся. То-то он вчера так удивился, когда меня в ангаре вместе с механиками застал. И ещё. Подумаешь, гордится он своими знаниями и своим престижным училищем. Гордится-то по праву. И в Академию опять же собирается поступать. А гонор… Ну и что, что гонор? У многих он присутствует, стоит только себя прежнего вспомнить и на других офицеров посмотреть – время нынче такое. Пресловутый и модный цук. Да-а, придётся как-то разруливать эту ситуацию. И Оленька эта мне ни с какой стороны не сдалась. Помню я эту девушку теперь. Всплыла она перед глазами. Ничего особенного, не в моём теперешнем вкусе совершенно. Однако хватит воспоминаний, лучше послушаю командира. А то пока я вспоминаю, он же так и продолжает что-то говорить…

– А у Германа Витольдовича намерения серьёзные. Если бы не вы, он бы давно уже Ольге Константиновне предложение сделал. Подумайте хорошо, Сергей Викторович, а?

– Благодарю вас, Роман Григорьевич, – даже поклонился.

– За что? – опешил наш командир.

– Глаза мне открыли. Я даже не рассматривал наши с ним пикировки с этой точки зрения. Ну ставлю я палки в колёса инженеру на личном фронте, и что? А у него, оказывается, всё серьёзно. Вот я дурень великовозрастный.

– Ох, – облегчённо выдохнул штабс-капитан. – И сказать вам было нужно, и понимаю, что нехорошо в такое дело мне лично влезать. Груз с души сняли, поручик. Нет, право, Сергей Викторович, удивляете вы меня всё больше и больше…

С удовольствием и не спеша пошёл в сторону расположения, благо идти на самом деле не так и далеко. На свои вещи в ангаре махнул рукой, никуда они не денутся. В следующий раз заберу, да и нет там ничего срочно необходимого. Правда, на полдороге меня подхватил грузовичок, из кузова которого мне махнул рукой Андрей. Что хорошо, так это высоко залезать почти не требуется, ногу через борт перекинул и уже в кузове находишься. Зато от этой встречи была несомненная польза. Вознесенский обещал перед ужином за мной на квартиру зайти. Ну да, мы же все неподалёку друг от друга проживаем, на Сергиевской, в доме госпожи Немцовой. И, кстати, почему бы не воспользоваться оказией и не напроситься к другу в полёт? Так и сделал. На завтра и договорились. После моего вылета с командиром.

Здесь что – когда желаем, тогда и летаем? Так выходит? А если вообще не желаем? Тогда что, можно всё время на земле просидеть?

Всю вторую половину дня готовился к посещению офицерского собрания. Это не ерунда и не пустяк в этом времени. Здесь собираются все офицеры и вольноопределяющиеся нашей роты, приходят по праздникам приглашённые гости. И это большая для них честь – попасть в число таких приглашённых. Опять же лишний повод родителям вывести в свет своих дочерей и родственниц на выданье, показать-познакомить с возможными перспективными женихами.

Лето – почти весь состав всех трёх полков Пскова убыл в летние лагеря. Так что мы сейчас нарасхват. И весь личный состав горячо это одобряет. После ужина все переходят в большую гостиную, где установлен рояль. Есть и гитара с мандолиной. Желающих отметиться своей игрой не счесть, все что-то умеют, один я скромно топчусь в уголке. Мне с детства медведь на ухо наступил, и все об этом прекрасно знают. Единственное, когда из меня можно выжать несколько похожих на пение куплетов, это после нескольких выпитых фужеров вина. Да и то не всегда. Зависит от собравшихся и собственного настроения и желания. Одно дело перед сослуживцами позориться и совсем другое – перед штатскими.

Столы в столовой установлены в форме буквы «П». Накрахмаленные скатерти свисают почти до паркета. Венские стулья с гнутыми полированными спинками. На стене прямо по центру висит икона, под ней георгиевская лента в полстены с георгиевским же крестом. Во всех углах фикусы и лимонные деревья с круглыми, аккуратно стриженными кронами, в больших деревянных кадках. С высоты межоконных проёмов строго глядят портреты императора и царской семьи вместе с великими князьями. Окна удивили рулонными шторами. А вот люстра в центре столовой простая, двухъярусная. Внизу матерчатый абажур, а над ним несколько изогнутых рожков с плафонами. Сверкает серебром и мельхиором посуда, солнечные лучи отражаются на гранях хрустальных бокалов, рюмок и стаканов. Накрахмаленные салфетки, цветы в драпированных белой бумагой горшках на каждом столе, высокие вазы с яблоками и виноградными гроздьями, полные пока графинчики и бутылки с чуть прикрытыми пробками. И подающие тарелки молодые солдатики. У нас официанток не имеется.

Среди присутствующих мелькнули редкие аксельбанты, блеснули позолотой несколько кортиков. Хорошо, что я свой прицепил к ремню, а то ещё сомневался, брать его или не брать. Увидел Андрея с точно таким же и плюнул на сомнения. А вот огнестрельного оружия не принято в собрание брать. Кстати, свой наган я нашёл на самом дне чемодана. И на аэродроме я никого с оружием не видел. Кроме часовых, само собой разумеется.

Сегодня день простой, праздников нет, поэтому вокруг все свои. Моё место за столом рядом с Вознесенским. Хотя здесь это выбивается из неких негласных правил. Обычно все садятся вперемешку. Унтера со старшими офицерами, лётчики с механиками, вольноопределяющиеся… Те вместе с докторами обычно сидят. У каждого своё, закреплённое только за ним место.

Чувствую себя немного не в своей тарелке. Приходится как-то выкручиваться со всеми этими вилками и бокалами. От спиртного отказываюсь наотрез, невзирая на дружеские подначки Андрея. Мне завтра летать. Впрочем, как я позже заметил, на это дело особо никто не налегал и вином не увлекался. Зато вскоре общий чинный разговор разделился на несколько отдельных и полился непринуждённо и просто.

Я в основном старался отмалчиваться, да меня особо и не тревожили разговорами, не надоедали вопросами и не требовали ответов. А потом народ потихоньку потянулся в гостиную, замурлыкал негромко рояль, запела мандолина. Примостился за спинами в сторонке у стеночки, спрятался за фикусом, постоял ещё немного, вживаясь в атмосферу и ушёл по-английски, не прощаясь. Да и не с кем мне было прощаться. Андрей, как всегда, собрал вокруг себя небольшую компанию, оттуда периодически был слышен задорный и громкий хохот, остальные тоже разбились по группкам. Вот инженера я не увидел. Наверное, командир рассказал ему о нашем с ним разговоре – и тот поскорее помчался навёрстывать упущенное? Попутного ветра ему в спину.

Внизу снял с вешалки фуражку, кивнул дневальному у дверей и вышел на вечернюю улицу. С наслаждением вдохнул свежий воздух, расправил плечи и неторопливо зашагал к центру города. Времени впереди ещё много, ночи стоят белые, можно прогуляться перед сном, на город посмотреть, ну и себя показать. Опять же всё буду ближе к съёмной квартире. Да и съеденный ужин перестанет на ремень давить.

Красивый город. Посередине мощённой булыжником мостовой серебрятся металлом трамвайные рельсы. Цокают подкованными копытами сытые кони, везут солидно и неторопливо своих пассажиров. Город зелёный, с парками и скверами, в зарослях обильно цветущей сирени, с многочисленными цветочными клумбами. Здания поражают разнообразием и формой. Красный кирпич перемежается с гранитом и деревом, хватает и вездесущей штукатурки.

И горожане. Глаза разбегаются от непривычной мне одежды, от пышных длинных женских юбок, обилия белых зонтиков в руках. Сердце начинает стучать чуть поспешно – не выдерживает быстрого, но, к счастью, кратковременного обстрела женскими взглядами. Одёргиваю себя, ещё свежи воспоминания о былом, хоть и удаляются они в прошлое с каждым прожитым днём всё дальше и дальше. Жизнь продолжается, и возврата к минувшему нет.

Много прогуливающихся парочек самого разного возраста и достатка. Откуда-то звучит музыка, впереди играет духовой оркестр. Впрочем, я быстро привык к новым и необычным для меня одеждам, к её пышным формам и вскоре начал замечать и другое. Простенькие костюмы не столь состоятельных горожан, изредка мелькающие однотонные и не привлекающие особого внимания бедные рубахи и такие же штаны совсем уж простого люда, и вездесущую юркую босоногую ребятню с окраин. Среди праздно прогуливающегося народа сразу можно было выделить людей в форме и городовых, внимательно следящих за этой мелкой босотой. Если первые величаво и солидно прогуливались, таким образом подавая себя обществу, то вторые усердно несли службу.

Поглядывали и на меня. Признаюсь, было интересно, даже грудь каким-то неведомым образом развернулась, плечи расправились, и подбородок гордо поднялся над горизонтом. Но больше в форме в город выходить не стану, потому что приходилось довольно-таки часто козырять встречным офицерам старшего и среднего звена. То я тянул руку к виску, приветствуя старших по чину, то приветствовали меня, и я снова вскидывал прямую ладонь к фуражке, стараясь сделать это красиво и с особым шиком. Как учили. Хотя это я привередничаю. На самом деле офицеров в городе осталось немного. Перед самым нашим приездом все три полка отправили, как всегда на лето, во Владимирский лагерь. В городе остались немногочисленные дежурные составы. Поэтому нам и получилось так удачно воспользоваться освобождённым на лето казённым офицерским жильём. Но человеческая натура предпочитает везде искать хоть какую-то выгоду, особенно когда денежное содержание оставляет желать лучшего. Многие офицеры, и я в том числе, отказывались от казённого и снимали частное жильё, получая так называемые квартирные деньги. Сумма определённая и неизменная, а саму квартирку можно подобрать поскромнее и попроще, сэкономленные же в результате этого деньги потратить на книги по военному делу, на пошив обмундирования или на офицерские так называемые встречи. Гулянки, если по-простому.

Однако два крайних дня у меня выдались слишком уж суетливыми и напряжёнными. Пошёл неторопливо сначала по Кахановскому бульвару, свернул на Стенную улицу и прошёл коротким Поганкиным переулком на Великолуцкую улицу. Дошёл до просторной торговой площади, посмотрел издалека на памятник Александру Второму. Близко подходить не стал, смутило большое количество прогуливающихся. Впереди и чуть левее величественной громадой стоял Троицкий собор, подпирал куполами низко парящие редкие облака. Ещё чуть левее и ниже просматривался круглый купол Благовещенского собора. В следующий раз обязательно дойду и всё подробно рассмотрю, потому что скоро его не станет, взорвут большевики в тридцатых годах. Мол, не имеет он никакой исторической ценности. М-да… весь мир до основанья разрушим…

А справа от Троицкого собора острым шпилем стремилась в небо Троицкая, или Часовая башня. Где-то там слева, за этим огромным казённым зданием должен стоять старый мост через Великую. Чёрт, это он для меня того, прежнего, старый, а для нынешнего только что построенный. Я его на фотографиях как-то рассматривал. Красивое и величественное сооружение. Было.

Прошёлся по Пушкинской и Архангельской, посидел на скамейке в Кутузовском городском саду, с интересом поглядывая по сторонам. От осмотренных сегодня достопримечательностей, от обилия впечатлений немного кружилась голова. Или она кружилась от плывущего по саду тонкого аромата цветущего жасмина? Посидел, вспоминая увиденные роскошные для этого времени магазины с красивыми пышными маркизами над окнами и входом, многочисленные магазинчики и лавочки, с удовольствием припомнил, как ломал язык, читая замысловатые надписи на вывесках. К этой планировке улиц ещё привыкать нужно, всё не так, по-другому.

Нет, нужно возвращаться. Наплёл я петель по городу, пора на квартиру. Ходьба по булыжной мостовой с непривычки то ещё удовольствие. Требует определённых усилий, да и кожаная подошва сапог проскальзывает на отполированном до блеска камне. Ноги гудят. И как это горожане по таким улицам каждый день гуляют? Может, великая сила привычки? Натренировались? Ну, да, асфальта-то они не видели…

Устал как бобик. Можно было бы, конечно, и на трамвае к собору от собрания доехать, извозчика выловить, но очень уж велико было желание своими ногами по городу пройтись да спокойно и неторопливо по сторонам поглазеть. И даже сейчас ещё хочется пройти немного дальше, задержаться ненадолго на этих утерянных для будущего улицах и переулках, но уже гудят ступни, накатывает накопленная за длинный, нескончаемый день усталость, и пора возвращаться домой. Ещё успею нагуляться. Два месяца впереди, да и потом наверняка будет время. И на реку обязательно схожу, видами и мостом полюбуюсь. Хм, странно, у меня в этом времени уже появился хоть какой-то дом…

Как нельзя кстати подвернулся попутный трамвайчик в обратную сторону, и я не удержался от соблазна прокатиться на этом чуде – заскочил на подножку, поднялся по двум ступенечкам внутрь и только сейчас сообразил, что мелочи-то у меня нет. Ассигнации лежат в нагрудном кармане, но крупные, будет ли с них сдача?

Хорошо ещё, что деньги я сразу взял, как только форму надел. Куда без денег? Даже если только на аэродром собирался. Мало ли какая оказия может выйти?

И вдвойне хорошо, что мой предшественник не прогуливал своё денежное содержание до последней копейки. Нет, гулял, само собой, как же без этого святого дела, но меру соблюдал, некоторую часть бумажных ассигнаций обязательно откладывал в свой чемодан. Почему-то банкам и банке не доверял. Ну и молодец. Я им тоже не доверяю, особенно имея чёткие знания о нескольких грядущих десятилетиях. Лучше всё в золото переведу. Хотя-я, было бы что переводить – сбережения, как я посмотрел, скромные.

С досадой увидел, как медленно проплывает мимо мой дом за окном. Вздохнул тяжело и… И расслабился. Зато прокачусь. Вышел через остановку на Кахановском бульваре, вздохнул своему глупому ребячеству и пошлёпал назад…

И снова пуховая подушка мягко приняла меня в свои объятия. Спал словно младенец, без забот и волнений. И ни один сон не посетил ночью мою измученную предыдущим беспокойным днём голову. Зато проснулся бодрым и свежим рано утром под раздавшийся за окнами первый перестук трамвайных колёс, под его звонок, заменивший мне будильник. Шесть утра. Рановато, как мне кажется. Впрочем, выспался, за ночь организм полностью восстановился, можно начинать новый день.

Зарядка, гигиена и завтрак. Впрочем, памятуя о таком же предстоящем завтраке в столовой собрания, ограничил себя малюсеньким бутербродиком. На недоумённый взгляд хозяйки поспешил разъяснить свою сдержанность. На что услышал довольно-таки примечательный ответ:

– Раньше вы, Сергей Викторович, никогда от плотного завтрака не отказывались. Уж не захворали ли часом?

– Оставь молодого человека в покое, Елена Сергеевна. Он уже вполне взрослый и сам волен решать, что и сколько может себе позволить.

И только тогда я обратил более пристальное внимание на своих хозяев. Они же в два раза меня старше и вполне могут себе относиться ко мне как бы по-отечески. Или по-матерински, если смотреть на это со стороны хозяйки. Эх, хорошо, когда обо мне так заботятся.

А вот зашедший за мной Андрей чиниться не стал. С удовольствием откликнулся на приглашение хлебосольных хозяев и, отбросив стеснение, присел за стол. И быстро стрескал всё, что ему предложила хозяйка. Да ещё и запил всё съеденное парой чашек горячего чая. А завтрак?

– Да ты не переживай так, Серж, я и в собрании поем. Ты же знаешь, я и слона могу съесть, – уже на выходе ответил на мой удивлённый вопрос Андрей. А то я беспокоиться начал, куда в него столько влезает.

– Не знаю. Забыл я, не помню, – решил немного приоткрыть завесу над своими нелепыми и необъяснимыми иной раз промахами, вызывающими неприкрытое удивление моих друзей и знакомых.

– Как это забыл? – мой товарищ даже приостановился.

– А вот так. Тут помню, а тут не помню. Но постепенно всё вспоминается, – поспешил успокоить взволновавшегося друга. И тут же предупредил его: – Смотри, доктору не проболтайся.

– А я-то думаю, что с тобой иной раз происходит? Как будто и не ты это совсем, известных вещей не знаешь и наших с тобой проделок не помнишь. Да ещё и вид у тебя при этом такой потешный делается. Будто пыжишься изо всех сил, словно пытаешься вспомнить и ничего не получается.

– Теперь понятно, как это со стороны выглядит. То-то, смотрю, народ иной раз на меня с удивлением косится. И командир давеча в курилке точно такими же словами своё удивление высказал.

– Так я тебе о чём и толкую. Ладно, теперь хоть понятно, почему ты такой стал. Говоришь, проходит со временем? Вспоминается?

– Да, только напыжиться нужно, как ты метко сказал. И Андрей, про доктора я не просто так сказал…

При входе в столовую собрания внимательно наблюдал за впереди идущими сослуживцами. Поэтому не оплошал и на пороге перекрестился на ту самую большую икону на стене. А потом и своё место за столом занял. Окна выходят на юг, солнышко самым краем заглядывает в помещение. Белые скатерти, салфетки и посуда, сверкающие приборы, снующие деловито с блюдами солдаты. Завтрак. Скорее бы он закончился, душно как-то.

На аэродроме прямо возле ангара со своим «Фарманом» нос к носу столкнулся с инженером. Мне показалось или нет, но вроде бы Герман Витольдович чуть помягчел со времени нашей прошлой встречи. В этот раз даже буркнул что-то приветливое первым – поздоровался, похоже. Не стал его разочаровывать, ответил. А потом начался подлинный допрос, что это я за чудачества затеял с мешками?

Ответил, как есть, ничего скрывать и придумывать не стал. Зато инженер ушёл явно удивлённый и озадаченный моими нововведениями и задумками. Хорошо хоть противиться ничему не стал.

А там и командир подошёл. Первый полёт сделали вдвоём. Просто взлетел, сделал два разворота по кругу и зашёл на посадку. Сел, подкатился к ангару, там меня уже привычно поймали механики. Сегодня это у них вообще просто получилось. Потому что я наконец-то узнал, куда запропастился ещё один член моей наземной команды. Оказывается, я его сам отпустил на побывку к семье. Он местный, живёт недалеко от города, вот и отпросился на несколько дней. А я его отпустил. И не помню. Не осталось в памяти никаких зацепок. И, вообще, что-то странное начинает с ней происходить. То, что успел сразу выхватить, то крепко усвоил, а то, что показалось мне второстепенным, начинает забываться. Или не вспоминается, вот как в этом конкретном случае. Очередной сюрприз мне свыше, только не очень хороший.

С командиром на переднем сиденье аэроплан вёл себя совсем по-другому. Летел, словно колун, устойчиво, хрен с прямой свернёшь. Единственное неудобство – приходилось всё время поддерживать его в горизонтальном полёте, аппарат так и норовил приопустить нос. Особенно это стало заметно, когда в кабину добавили мешок с песком. Командир так и не стал покидать сиденье наблюдателя, остался в самолёте. Взлетели. Длина разбега увеличилась раза в два. Мощности двигателя не хватало. Оторвались от земли почти у конечных буйков. Неприятно, но не смертельно, за буйками впереди ровного относительно выкошенного поля ещё добрая сотня метров. Взлетим, если колёса на кочках не отвалятся. Или остановимся, в крайнем случае.

Привычную мне высоту набирали долго. Пришлось сделать несколько кругов над взлётно-посадочной полосой, над ангарами, буквально выгрызая у неба каждый метр. Уже на пятистах метрах аппарат ощутимо проседал, мотор работал на пределе своих чахлых силёнок, я даже обороты практически не прибирал. Лучше пусть он сейчас сдохнет, чем чуть позже, но в боевых условиях. Не сдох, а жаль. Слабоват он.

Да, прав был командир. Двести фунтов и всё, дальше уже начинается лотерея, неоправданный риск. Если переводить в килограммы, то свободно можно брать на борт килограммов тридцать-сорок бомб. Это при наличии на борту лётчика-наблюдателя. А без него никак, не мне же самому эти бомбы за борт сбрасывать? Впрочем, можно и мне, если придумать какую-нибудь приспособу для принудительного сброса. А сами бомбы подвешивать за гондолу на внешние держатели-кронштейны. Где-то что-то я подобное встречал, читал. Подумать нужно да с механиками посоветоваться. Может, что вместе и придумаем.

Тем временем за всеми этими размышлениями зашёл на посадку с быстрой потерей высоты и подошёл к торцу. Садиться нужно осторожно с таким весом. Выдержали бы стойки колёс…

В этот раз командир покинул кабину и потянул меня за собой чуть в сторону.

– Ну что скажете, Сергей Викторович? К каким выводам пришли?

– Мотор слабоват, сам аэроплан к большим нагрузкам не пригоден. Управляется тяжело, приходится постоянно контролировать высоту. Если на него ставить пулемёт, то и для бомб места не останется.

– Что же, рад, что вы правильно оцениваете возможности своего самолёта. Что предлагаете?

– Роман Григорьевич, да что я предложить-то могу? Аэроплан заменить на более скоростной и грузоподъёмный! И всё! Так вы сами сказали, что новых аппаратов не предвидится!

– Не предвидится, поручик, в ближайшее время не предвидится, – задумался на минуту. Глянул внимательно и продолжил: – Вас тоже гложут сомнения? Что-то такое тревожное витает в воздухе?

– Витает, Роман Григорьевич, тревожные предчувствия одолевают. Потому и думаю о пулемётах и бомбах.

– Да, слух вчера в полковых штабах прошёл, что собираются у нас в губернии формировать новые пехотные полки – Гдовский и Новоржевский. Ох, грядёт что-то…

Промолчал. А что я могу на это сказать, коли ничего конкретного не знаю? Лишь покивал с умным видом. Лучше послушаю, что опытный офицер скажет. И, кстати, было бы хорошо осторожненько так выяснить, какого лешего он ко мне такой заботой и любовью воспылал? Советуется вот, разговоры разные заводит. А я не один такой. У нас среди лётчиков роты даже целый штабс-капитан есть. А уж поручиков вместе со мной целых три офицера.

– И нас из Петербурга сюда на лето отправили. К чему? Да ещё первоначальное место для расположения лётного поля выбрали вообще за рекой. Как туда имущество перевозить? Автомобилями? Да мы всё лето только этим и занимались бы. Пришлось на себя ответственность принимать и подбирать совсем другое место. Нынешнее, откуда и до железной дороги близко и до казарм с канцелярией рукой подать. Одно только плохо, город рядом, жители хоть и не проявляют пока своего недовольства громким шумом работающих моторов, но бургомистр уже высказывал свои претензии. Ничего, до осени потерпят. А там в столицу вернёмся… – Помолчал, глубоко затягиваясь папиросой. Попыхтел, коротко глянул на меня и продолжил: – Не удивляйтесь этому разговору. Присматриваюсь к вам после аварии. Очень меня заинтересовали произошедшие с вами изменения. К счастью для вас – в положительную сторону…

На этом разговор увял и быстро свернулся. И командир оставил меня в одиночестве и раздумьях. А мы все, что уж правду скрывать, вздохнули с облегчением. Я от несколько напряжённого для меня разговора, истинной подоплёки которого так и не понял. Мои подчинённые… Просто по старой мудрой армейской поговорке предпочитали держаться подальше от начальства и поближе к кухне. Кстати о кухне.

Я не ошибся в этом своём утверждении. Как раз сейчас за распахнутой не до конца тяжёлой серой шторой входных ворот нашего брезентового ангара прибывший, как оказалось, из вполне законного увольнения унтер нарезал белое с красными прожилками сало. Чесночный дух в один миг заполнил довольно-таки просторный ангар, в котором потрескивал остывающий «Гном», поскрипывали, расслабляясь, натрудившиеся сегодня стальные тросы аэроплана.

– Унтер, это вы что тут удумали?

– Так, ваше благородие, я же дома был. Ну и как мне домашней стряпнёй своих товарищей не угостить?

– Сало это, конечно, хорошо. А вот что такое у тебя под ящиками припрятано? Ну-ка давай-давай – доставай!

И я внимательно наблюдаю, как смутившийся унтер тянет за замотанное тряпицей горлышко полную литровую бутыль.

– И что это?

– Как что, ваше благородие? Самогон это. Наш, деревенский, орловский.

– Так ты что? Не местный? Откуда родом? – и смотрю вопросительно.

– Почему не местный? Местный. Деревня Орлинская. Станция Орлы.

Что-то не помню я такой. Слабо район полётов изучили, господин поручик. Или снова последние воспоминания из памяти исчезли? Какое у меня удобное оправдание собственных ляпов появилось.

– Ладно, – возвращаю бутыль. – По стопке, не больше. И если кого на вечернем построении с запахом учую, то будете на аэродроме до следующего пришествия сидеть безвылазно.

И почему-то уверен, что никто лишнего себе не позволит, не те у окружающих меня людей глаза.

А вот ароматно пахнущий кусочек ухватил с этого импровизированного стола из казённых деревянных ящиков. Не удержался. Удивился только. Это же патронные, откуда их столько? Оказывается, нет. Имущество лабораторий и мастерских в них перевозили. Теперь, чтобы не занимали и не захламляли помещения, их на аэродром отвезли до осени, ну а тут уж распределили поровну в каждый ангар под роспись и личную ответственность старших унтеров. Ну да, до осени, это они просто пока не знают, что останемся мы в этом городе до самой следующей весны, а возможно и дальше, и никому эти ящики больше не понадобятся, потому что все мастерские так и останутся в городе, в отличие от лётчиков авиароты.

Собрание решил проигнорировать, завтра полётов не планируется, а сегодня я лучше по городу погуляю. Только памятуя вчерашние натруженные ноги, доехал до центра на трамвае. И вообще, надо бы себе прикупить цивильную одежду, запарило меня по этой жаре в форме ходить. Днём-то ладно, вроде как на аэродроме нахожусь, не до жары, а вечером накатывают душные волны, заставляя струйки липкого пота стекать по спине между лопаток. Это ещё хорошо, что я сапоги скинул и обул форменные полуботинки. Сегодня же и закажу себе летнюю одёжку в каком-нибудь швейном ателье. В трамвае постарался остановиться прямо напротив открытого до упора вниз оконного стекла. Так хоть какой-то ветерок обдувал. Спрыгнул с подножки, немного не доехав до остановки, вызвав тем самым осуждающее покачивание головой кондуктора. Да и ладно, мне же тоже хочется полихачить. А то насторожили меня слова командира о моей серьёзности. Рано мне ещё в старики записываться.

С удовольствием погулял по территории Крома. Поразили до глубины души осыпавшиеся крепостные стены, практически разрушенные башни в устье Псковы- реки.

Вышел на пароходную пристань чуть ниже Ольгинского моста, полюбовался речными пароходами с гребными колёсами по бортам. А народу-то здесь! Не протолкнуться. А-а, вот в чём дело. Баркасы какие-то разгружаются. Вереницы грузчиков по деревянным сходням выносят из трюмов явно тяжёлые мешки. Дальше всё забито подводами. Чуть было не попал под ноги одному из поспешающих грузчиков. Тот глянул на меня красными от напряжения глазами, подкинул на спине мешок и прохрипел:

– Шёл бы ты отсюда, вашбродь. Не путался бы под ногами.

Связываться и качать права не стал, так и пошёл, куда направили, явно заработав удивлённый взгляд в спину.

Зато Ольгинский мост поразил воображение. Ажурные дуги металлических конструкций опираются на четыре мощных каменных быка. Центральная арка самая высокая и украшена с двух сторон стрельчатыми острыми шпилями или башенками. И красивый мемориальный памятный знак справа от входа на мост с латунным двуглавым орлом наверху. Видно, что мост недавно построили, потому что насыпь с двух сторон только-только начала обрастать травой. Поднялся по каменной лестнице наверх, прошёл ближе к середине моста, постоял у литой чугунной ограды, развернулся и пошёл назад, с трудом оторвавшись от созерцания мощных водоворотов далеко внизу под ногами. Сейчас ещё схожу гляну на красоту Троицкого моста, и на этом всё. Мне ещё к портному успеть нужно – цивильное заказывать.

На сам мост я не пошёл, потому что долетевший снизу, с рыбных торговых рядов у самой реки запах заставил поморщиться и повернуть назад. Нет, здесь лучше или на трамвае проехать, или подождать, пока ветер переменится. Потому что всё-таки очень интересно будет по старому Запсковью погулять.

Здесь очень активное движение гужевого транспорта. Лошадки бодро тянут телеги с высокими бортами в сторону заречья, возчики при этом громко покрикивают, разгоняют в стороны жмущихся к краям горожан. Отсюда заметно, что и контингент там в видимом отдалении проживает более простой, менее состоятельный, потому что и домики в основном одно- и двухэтажные, и улицы поуже. Единственным высоким сооружением выглядит отсюда башня канатной фабрики и возвышающаяся над крышами своими куполами церковь.

Всё, довольно на сегодня, сейчас к портному и домой. Готовый костюм в магазине купить, конечно, проще, но всё-таки лучше пойти к портному. Какую-то такую вывеску я видел на Сергиевской улице, неподалёку как раз от своего дома. И «Химчистка» там рядом. И магазин «Меха», что для моей службы скоро очень актуально будет. Нужно и о предстоящих зимних морозах подумать. В небе-то оно в хромовых сапогах несподручно зимой. А разузнаю-ка я – сколько надо за меховые унты выложить? Заодно и посмотрю, что они мне смогут предложить. Вроде как унты сейчас бурками называют?

Вышел я из лавки господина Либмана практически с пустыми карманами. Всё потратил, на проезд только оставил. Ничего, чуть позже подумаю, где можно деньгами дополнительно разжиться.

Зато заказал себе и меховые зимние сапоги, и такую же куртку. С портным договорился о пошиве нескольких рубашек и штанов по моим наброскам. Причём никакого удивления мои причуды не вызвали. Мастеру всё равно, что шить, было бы уплачено. Плюнул и заказал себе трусы с футболками, раз уж никто ничему не удивляется. И ещё пару простеньких белых хлопчатобумажных подшлемников. А то голова под пробковым шлемом в полёте сильно потеет. Вентиляции нет от слова совсем.

Заглянул в оружейный магазин, постоял на входе, привыкая к полусумраку, отказался от услуг подскочившего приказчика, осмотрелся, шагнул к выставленным образцам. И чего это меня сюда занесло? Я же вроде не фанатик огнестрела? Хотя с какой стороны за него браться знаю и на стрельбище вроде как в мишень иной раз попадал. Старая память сюда привела? Вряд ли, учитывая, что в чемодане я лишь казённый армейский револьвер Нагана нашёл.

А ведь помнится, что нам разрешено себе личное оружие прикупать… Купить? Не сейчас, позже, или всё-таки не стоит? Скоро маузер выдадут… Нет, мне понадобится что-то более компактное и неприметное. Такое, что можно всегда под рубашкой носить, и его со стороны лишь опытный натренированный взгляд углядеть сможет. Зачем? Не знаю пока, но вот чувствую, что нужно.

Сразу поймал себя на странной мысли. Сколько было раньше книг прочитано на подобные темы, и везде героям нужно сразу включаться в какой-то круговорот особо срочных дел и забот. Грабить банки, набивать мошну, раздавать платные и бесплатные советы власть предержащим, отодвигать в сторону Распутина с его предсказаниями будущего катаклизма. Ну и так далее в том же духе. А мне вот совершенно ничего не хочется делать. И желания нет, и никакой уверенности в том, что я смогу даже на приём к какому-нибудь военному министру попасть, не говоря уже о царствующих особах. Бред же полный. Реальность она совсем другая. Но читать и представлять себя на месте всё могущего героя не спорю – было приятно…

Так что я спокойно поброжу по городу, наслаждаясь последними мирными месяцами, а там будет видно, куда и к чему стремиться. Вот только в одном я согласен с книгами. Материальное положение следует поправить. Какими путями? Пока не знаю. Но и ходить с пустыми карманами не хочется. Особенно точно зная, чем закончится для России Первая мировая…

От размышлений отвлёк ткнувшийся в живот пацан. Ойкнул, отшатнулся и собрался было задать стрекача, но был крепко прихвачен мною за ворот. Отпустить? Да отпустил бы, но пока держусь за него в наклоне, у меня хоть боль немного пройдёт. Он же не смотрел и не разбирался, засранец, куда своим острым плечом мне ударить. М-м, как метко угодил, словно заранее прицеливался. А я в форме. Представляете конфуз? Офицер – и стоит, скрючившись, прямо посередине многолюдной центральной улицы со скривившейся от боли физиономией. Да ещё и наверняка багрово-красной.

– Валентин, сейчас же извинись перед господином офицером! – Громкий голос справа заставил через силу выпрямиться, медленно выдохнуть через крепко стиснутые зубы и оглянуться.

Полевая офицерская форма Омского полка. Музыкант?! Интересно, они же все в летних лагерях должны быть?

– Прошу прощения, – вывернулся из-под моей руки пацанёнок.

Пришлось отпускать, не устраивать же скандал посреди улицы… Да и моя вина в этом печальном для моего организма инциденте точно есть. Замечтался, по сторонам не смотрю. Тоже мне лётчик!

А малец на месте остался, не сбежал, уже молодец. Папаша подошёл, кто же это ещё может быть, представился, участливо так. Догадался, похоже, о причинённом моему организму физическом ущербе.

– Капельмейстер девяносто шестого пехотного Омского полка Абель Абрамович Зильбер…

Глава 5

Уф-ф, боль внизу живота потихоньку отпускала, и перед глазами начало проясняться. Уже осмысленно и смущённо огляделся, как мне показалось, довольно- таки незаметно, и внутренне сморщился от всё понимающего взгляда моего нового знакомого.

Пришлось отвлечься от стоящего напротив музыканта и ответить на приветствие проходящего мимо кадета. Заодно и взять коротенькую паузу на определение стиля своего поведения. Что делать? В такое неудобное положение, да ещё и в общественном месте, я пока здесь не попадал. А-а, буду вести себя, как обычно.

– Кадет на палочку надет, – высунулся из-за моей спины мальчишка и тут же заполучил от отца подзатыльник и грозный окрик.

А я лишь головой повёл из стороны в сторону, словно штабс-капитан из «Неуловимых мстителей». В один миг ворот стал тесным и начал душить. От стыда, похоже. И прогуливающиеся по улице люди смотрят почему-то на меня, а не на папашу с сыном. И тоже захотелось хо-орошего леща отвесить сорванцу! Пора бы ему начать разбираться, где и в какой компании так можно себя вести. Что это я? Именно так себя вести нельзя нигде и ни в какой компании!

– Марш домой! Там и поговорим! – капельмейстер волевым движением руки отправил отпрыска в сторону дома, проследил за понурившимся ребятёнком и, развернувшись ко мне, вдруг весело улыбнулся. – Совсем от рук отбился. Мы в лагерях, а у матери для присмотра за всеми детьми глаз не хватает.

– Да всё я понимаю. Сам таким же рос.

– Всё равно неудобно вышло. Поручик, не погнушаетесь принять приглашение на вечернюю чашку чая?

Что это вдруг на меня приглашения посыпались? Тоже дочка есть?

Уже совсем было собрался резко отказать, но вовремя опомнился. «Остановись, болезный, никому твоя персона не нужна, просто человек хочет таким образом извиниться за причинённый сыном конфуз».

– Абель…

– Абрамович, – подсказал мне своё отчество собеседник.

– Да, прошу извинить за забывчивость. Обстоятельства, сами понимаете. Так вот, Абель Абрамович. Право, это такой пустяк, что не стоит и переживать. Все мы когда-то были значительно моложе и совершали точно такие же проступки. Молодость, она быстро проходит. И ваш сын скоро повзрослеет, и вы с любовью и сожалением о минувших днях будете вспоминать этот и подобные ему моменты.

– Однако удивили, поручик. Кстати, вы так и не представились…

А вот это уже мой прокол. Непростительный для этого времени. Но можно его списать на ошеломление от внезапной травмы дорогого мне органа. Надеюсь, папаша меня поймёт.

– Простите, не до приличий мне… Гм, было… Поручик седьмой авиароты Сергей Викторович Грачёв.

– Ух ты! Это вы за вокзалом моторами рычите? И летаете? – вывернулся из-за его спины лихим чертёнком мальчишка. И заторопился, захлёбываясь словами: – А можно мне к вам туда прийти? А то у нас в классе из всех мальчишек только Семёнов уже побывал на лётном поле, так теперь ходит важный и нос задирает. А я ничего, я тихонько.

– Ты как здесь… – похоже, сам папаша удивился не меньше моего. – Кому было сказано немедленно отправляться домой?! Валентин, и моему ангельскому терпению когда-то наступает предел. Так вот, сейчас он наступил. Марш к матери и расскажи ей о своём недостойном поведении. Чему вас только в гимназии учат? И жди моего возвращения. У нас с тобой намечается серьёзный разговор. На лётное поле ему захотелось. Где только таких слов нахватался…

И не сводил глаз со спины удаляющегося в горку понурившего голову пацана до тех пор, пока тот не скрылся из виду за деревьями и кустами.

А я не знал, как мне поступить. И уйти неудобно, не попрощавшись, и терять попусту время на это бестолковое стояние как-то не хочется. И в тот момент, когда совсем было собрался плюнуть на приличия и развернуться, музыкант наконец-то соизволил обернуться.

– Как быстро время летит. Совсем ведь недавно на руках его носил. Впрочем, вам по молодости этого пока не понять. Ведь вы не женаты, Сергей Викторович?

О, господи, неужели я угадал и сейчас меня начнут сватать? Нет, точно пора раскланиваться.

– Нет, не женат. Впрочем, это касается только меня одного, не находите? Прощайте, – сухо проговорил, попрощался наклоном головы и развернулся, выбрасывая из головы эту встречу.

– Прощайте, господин поручик. И не обижайтесь на нас. Будет настроение, заходите в гости. Можно без предварительного уведомления, по-простому. Доходный дом генерала Макарова. Право слово, заходите, – и, не удержавшись, хитро улыбнулся. – Не собираюсь я вас сватать, да и не за кого уже. Обе дочери замужем.

– Обещать не буду. Будет свободное время, обязательно загляну.

На том и распрощались окончательно. И что это музыкант так ко мне прицепился? Обыкновенная вежливость и не более того? Не знаю, но как-то очень необычна такая настойчивость, да ещё и между незнакомыми людьми. А мальчишка молодец! Как лихо мне в живот врезался. И не растерялся ведь, не застыл столбиком, удрать намеревался, но тут уже я не оплошал. Теперь вот думаю – может, и лучше было бы, если бы удрал? Ну на кой мне это знакомство? Хотя-я… лишние знакомые в городе никогда не помешают. Мало ли как дальше жизнь сложится? Будет настроение, загляну. А если он снова в лагеря отбудет? А тут я со своим появлением… Нет, ну его, может быть, когда-нибудь потом, позже…

И я с лёгким сердцем отправился к своему дому.

Полёт с Андреем никакого удовольствия не доставил. После полётов на проверку грузоподъёмности моего аппарата и последующего затянувшегося разговора я всё пропустил. И Андрей отлетал без меня, так и не дождавшись моего появления в передней кабине своего «Депердюсена». Пришлось извиняться и договариваться на следующий раз.

Вот этот следующий раз меня полностью и разочаровал. Вроде бы как и скоростная, на первый взгляд, машина, а не летит, как положено. И залипает, что ли – тормозит как-то в небе. Ну, не могу я передать словами свои ощущения, просто своей пятой точкой знаю, что не должен он так топорно летать. На «Фармане» взлетаешь и это как-то более похоже на полёт – аэроплан плотно сидит в воздухе, хоть я и брюзжу на его многочисленные для меня недостатки, а тут при малейшем падении скорости словно на древесном листе порхаешь. Такое ощущение, что ещё чуть-чуть и на хвост завалишься. А что будет, если мотор откажет?

И ещё одно не нравится. Почему-то на всех мною виденных наших самолётах лётчик располагается позади наблюдателя. И ладно бы выше него сидел, так нет, в лучшем случае на одном уровне. Нет, так летать невозможно.

Хотя тут я соврал. Летать можно, а вот на земле очень тяжело, обзора почти никакого. Да и в воздухе постоянно приходится отклоняться в какую-нибудь сторону, чтобы посмотреть вперёд из-за спины впереди сидящего пассажира. А кто он ещё? Как его называть? Подумаешь, лётчик-наблюдатель! Да какой он лётчик? Управление-то одно…

Так, что это я разошёлся? Это что, во мне гонор прежнего хозяина тела остался? В топку его.

После посадки поделился с Андреем своими впечатлениями и получил разъяснения.

– На заводе у Лебедева вместо положенного мотора в сто девятнадцать сил поставили более слабый, на восемьдесят. Скорость, конечно, упала, но всё равно с твоим «Фарманом» не сравнить.

То-то у меня такое ощущение, что в полёте всё время словно на спину заваливаешься, тяги не хватает. А то, что и центровка при более лёгком моторе другая – никого не заинтересовало?

Получается, нет.

– А для обзора возле кабины между крыльями и корпусом небольшие расстояния специально сделаны. Обратил внимание? Это как раз для того, чтобы пилоту в полёте можно было вниз смотреть, – продолжал расхваливать аппарат Андрей.

Снова я нырнул в свои мысли, продолжая автоматически поддакивать товарищу. Просто я смотрю на всю эту технику с высоты своего века, напрочь забывая, в каком нахожусь сейчас. Так что нечего рожу кривить и пора привыкать довольствоваться тем, что есть. Да и если правду говорить, то аппараты даже очень и очень неплохие. Подумаешь, тихоходные и маломощные, фанерные и тканевые, зато полностью передают все ощущения полного контакта с небом. Особенно когда представляешь себе всю хлипкость этой конструкции и ощущаешь, как играет и прогибается под ногами тонкая крашеная фанерка. Представляете азарт, если до земли чёрт знает сколько метров и вся надежда только на эту фанерку? Кайф!

Что он там ещё такое интересное говорит? Гоширование? Это ещё что за зверь? Знакомое что-то. Вспомнил! У этого аппарата тросами законцовки крыла можно перекашивать – угол атаки таким образом менять. Это вместо элеронов придумали? Дела-а. Вознесенский же ездил в столицу за своим аппаратом и там же на него переучивался! Потом по приезде точно так же перед всеми свой аэроплан расхваливал.

Ну и ладно, нравится он ему и хорошо. Другого-то всё равно ничего нет.

Да, велика тяга человека к небу.

Чуть позже слетали ещё разок, выполнили малый круг вокруг аэродрома на малой же высоте и быстро зашли на посадку. Для чего летали? Ни тренировок в пилотировании, ни каких-либо других действий не совершили. Или это и есть тренировка? Может быть. Тренировка посадки, к примеру.

Сели, подкатились к ангару. Выпрыгнул на землю, послушал восторженные объяснения своего товарища о великолепных скоростных качествах самолёта и внутренне поморщился. Это он мне и демонстрировал в этом полёте? Куда на таком самолётике воевать? Ни для чего он не годен. Ни как истребитель, ни как бомбардировщик. Фельдъегерь, если только. Почту возить. И на разведку летать. Если что, то за счёт более высокой скорости удрать можно. Да и то это преимущество недолго продержится, насколько я помню. Скоро за границей новые самолёты начнут выпускать, если уже не выпускают. А они и скоростнее, и высотнее, и, что самое главное, грузоподъёмнее. Плюс ко всему вооружены пулемётами…

Постоял, дослушал Андрея, снова покивал головой в нужных местах автоматически. Голова-то совсем другими мыслями занята. И какой из всего этого вывод? А никакого.

Развернулся и отправился к своей стоянке, там спокойно посижу и обдумаю только что пришедшие в голову соображения. За спиной остался ошеломлённый моим непонятным молчаливым уходом Вознесенский, а мне было как-то всё равно. Отмахнулся рукой на недоумённый вопрос мне вслед и целеустремлённо заторопился к своему «Фарману». Мне сейчас срочно нужно одному побыть.

Распахнутые брезентовые шторки ангара, стоящая в глубине ажурная фанерная этажерка, запахи бензина и масла, краски, прогретого металла. Двигатель гоняли? Подошёл, дотронулся ладонью. Тёплый, даже горячий. Значит, точно, гоняли. А зачем? В прошлый раз он же нормально отработал? Ресурса и так мало. Надо бы механиков насчёт ресурса построить, нечего его попусту выбивать. Кстати, а почему в ангаре никого? Где все?

Впрочем, пока мне на руку, что здесь никого.

Забрался в кабину, поёрзал на рабочем месте, устраиваясь удобнее, откинулся на кожаную спинку, задумался.

Мысли так и прыгали в голове с одной темы на другую. Скоро война, что я на этом старьё смогу сделать? Ничего. Летать на разведку и тупо ждать, пока собьют? Ничего другого и не остаётся. Тогда придётся срочно в оставшееся время отработать хоть какие-то приёмы в воздухе, чтобы можно было уклониться от обстрела, обхитрить вероятного противника, выкрутиться и одержать победу. О поражении даже и речи не может быть. Чертыхнулся про себя, потом всё-таки не сдержался и во весь голос громко и с наслаждением выругался. Потом спохватился и похлопал по фанерной боковине: «Извини, дружище, эта ругань к тебе не относится. Я же понимаю, что ты тут совсем ни при чём».

И, насколько я помню, нормальных самолётов у нас не будет. Вывод-то какой из всего этого? Если я собираюсь поучаствовать в этой войне, а я собираюсь, то нужно будет извернуться. Трофей, что ли, какой захватить… Это уже ближе к теме, но для этого нужно хорошее прикрытие сверху. Хотя бы со стороны своего непосредственного командира. А угнать самолёт у немцев можно, судя по порядкам этого времени, тут такая авантюра прокатит. А запчасти и моторы потом где брать? Надеюсь, что и с этим получится. Пока везде однотипные аэропланы выпускаются.

Как-то слишком уж у меня всё за уши притянуто. Там надеюсь, тут надеюсь, а где уверенность-то?

А нет её. Только сейчас отчётливо это понял. Ни в чём я не уверен, зыбко всё. Зная неповоротливость и косность мышления государственной машины…

Тут же мысли перескочили на главное. На деньги. Почему? Просто подумалось, что с ними мне и жить было бы проще, и многие дела можно быстро решить.

Только где ж их взять-то, деньги эти? Да-а, день сегодня у меня явно неподходящий для будущего планирования. Или для планирования своего будущего. Так оно вернее звучит. Потому что отчётливо понял, что грабить банки я не смогу. Не хватит у меня на это ни сил, ни совести. Если бы это было так просто, банков бы давно не было. И медвежатник из меня, как из… Лучше промолчу кто, а то совсем расстроюсь. Экспроприировать богатых? Кого? Пойти в дом к какому-нибудь губернатору или промышленнику, наставить на него револьвер и затребовать выкуп? Ещё о чёрной маске забыл! Дешёвка какая-то выходит. Все идиоты, один я такой умный! Чтобы такими делами спокойно заниматься, административный ресурс нужен. В энном количестве вооружённых подчинённых. Тогда можно и банки брать, и вообще ни о чём не тужить.

О! Читал где-то, что можно революционную кассу взять…

Реально? Вполне. Если знать, где она именно находится и сколько человек её охраняют. Или курьера на доставке прихватить. Ага. Там лохи одни деньги перевозят, готовые с ними по первому требованию расстаться. Да там такие псы, что порвут тебя, Серёжа, на дальнем подходе, и клочков от шкурки не оставят. Из тебя грабитель точно такой же, как и медвежатник!

Так что? Выхода нет? Лить кровь своих граждан только из-за того, что мне понадобились деньги? Кстати, а на что конкретно они мне понадобились? Если честно? Для спокойной и сытой жизни? Зачем? Где? Останусь в России? Здесь добра долго ещё не будет, и золото будет лежать без толку, создавая опасность для своего владельца. За границей? Если только там… А туда я не собираюсь. Наверное…

Запутался. Мыслей в голове много, и мечутся они в полном хаосе, сшибая друг друга на лету. В голове от такой сшибки колокольный перезвон идёт.

Вот вроде бы и умею кое-что, и знаю что-то, а сделать ничего не могу по зрелому размышлению. Тут или отморозком становиться и крови напрочь не бояться, или… А что или? Через два месяца эта страна медленно покатится под откос, и крови этой прольётся столько… Нет! Не хочу в этом участвовать! И помешать не смогу. Но попробовать помешать нужно, иначе сам себе потом не прощу бездействия!

Застонал от чувства собственного бессилия, даже затылком несколько раз приложился об обитый кожей край кабины. Вот каково это, спокойно жить, чётко зная, что будет со всеми окружающими тебя людьми, с этой страной через несколько лет? Не знаю! И не хочу знать!

То ли в голове от такого энергичного воздействия что-то сдвинулось, но как-то сразу пришли конкретные воспоминания из будущего. Я же знаю, где в городе печаталась революционная газета «Искра»! И где Ленин какое-то время жил… И вроде бы как ещё могу кое-что подобное припомнить. Поможет мне это? Не знаю. Но посмотрю, подумаю хорошенечко, может, что и использую.

– Серж! Ты здесь? А-а, вот ты где. Что с тобой случилось? Тебе плохо стало? Голова?

Андрей забеспокоился. Вот и ему осталось недолго жить. И его добродушным и суматошным в общении московским родичам с их горячими и вкусными пирогами, и совместным чаёвничанием возле пыхтящего пузатого самовара. Стало ещё больнее и горше на душе. Припомнилась давешняя прогулка по городу, разновозрастные парочки, оркестр в городском саду, витающий в воздухе тонкий аромат цветущего жасмина, разномастные магазины и многочисленные лавочки… И злой взгляд грузчика на пристани…

А ведь не просто так он смотрел. Как будто что-то грядущее знал обо мне. Или о таких, как я. Будущий революционер? Или настоящий? А если я ошибся? А если нет? Так пойди да проверь! Кто тебе мешает? Прежняя интеллигентность прежнего хозяина? Так сопли и прожуёшь вместе с державой.

Тяжело спрыгнул на землю, подхваченный под руку Андреем. Облокотился на его плечо, ощутил под курткой твёрдый погон, выдохнул:

– Да. Плохо. На сердце тяжко стало. Ничего, пройдёт. Попить бы мне сейчас чего-нибудь холодненького.

– Ух, как тебя прихватило. Да вон на ящики в углу присядь. Сюда, сюда. И чайник у механиков наверняка не пустой.

Усадил меня, подхватил в руку закопчённую посудину, встряхнул, улыбнулся довольно. Подхватил стоящий тут же гранёный стакан, один из нескольких таких же, нюхнул, проверил чистоту на свет, набулькал доверху. Понюхал ещё раз, попробовал содержимое кончиком языка, протянул мне:

– Пей!

А меня что-то и впрямь ноги не держат. Дрожат, заразы, подкашиваются, всё в сторону норовят завалиться вместе с телом. Хорошо, что сижу. И в голове звенит. Куда это я там собирался? Банки грабить? Золото экспроприировать? Слабак!

Выхлебал воду двумя длинными и жадными глотками, посидел, отдышался. Рядом на те же ящики примостился мой товарищ, поёрзал, не усидел и вскочил на ноги.

– Серж, за доктором послать?

– Куда ты подхватился? Какой доктор! Хочешь, чтобы мне летать запретили?

– А помереть в ангаре, по-твоему, куда как лучше! Так, что ли?

– Не так! Да сядь ты, не мельтеши перед глазами. Знаешь, что мне сейчас открылось? Что война через два месяца начнётся.

– Нет, сбегаю-ка я лично за доктором.

– Да не надо никуда бежать. Сядь, я тебе говорю! Всё со мной хорошо, успокойся. Ну? Успокоился? Садись.

Андрей помялся, но всё-таки опустился на прежнее место. Уставился требовательно прямо в глаза, смотрит, не отрывается.

– Да что ты смотришь так пристально? Что ты там увидеть хочешь? Сумасшедший я или нет?

– Ну-у, – протянул мой друг, на какой-то краткий миг вильнув взглядом.

– Вот тебе и ну. Откровение мне было…

После этих слов Андрей откровенно и скептически хмыкнул.

– Да, откровение. В конце июня в Сараево убьют герцога Фердинанда, что и станет предлогом для начала войны, а в самом начале августа Германия объявит войну России.

Мой товарищ так и продолжал молча слушать с той же откровенно скептической улыбкой на лице.

Ну, сказал я ему. И что? Легче мне от этого стало? Да ничего подобного!

Замолчал, просто не зная, о чём говорить дальше.

Посидели тихонько, помолчали. Мухи да слепни только тишину нарушают. Вьются над столом да на нас пикируют. Это здесь, в ангаре. А на аэродромные шумы за брезентом мы как-то уже и внимания не обращаем. Привыкли.

– Серж, – осторожно, как больному, тихо проговорил Андрей. – Про Фердинанда я не знаю, кто это такой, а вот про нас… У нас же заключён союзнический договор с Францией и Великобританией, забыл? Кто на такую силу напасть решится?

И почему я историю так слабо знаю? Что мне ему ответить? Нечего.

– Андрей… Что увидел, то тебе и сказал. Как хочешь, так и понимай. И не требуй от меня большего, всё равно ответа не получишь.

– Так, – растерянно пробормотал Вознесенский. – Пойдём на воздух, что-то ты бледно выглядишь…

А на что я рассчитывал? Что он меня на руки подхватит, уверовав сразу и окончательно в моё пророчество? Разбежался! Как бы меня, дурака, в сумасшедший дом после таких пророчеств не отправили. И ведь могут. Из благих побуждений забеспокоится Вознесенский о моём здравом смысле и настучит кому нужно. И сунут мои белые рученьки в белый же накрахмаленный халатик. И рукава на спине узелком завяжут.

Куда ни кинь, всюду клин. Или задница, проще говоря.

– Пойдём, – поднялся, покряхтывая, и кое-как распрямился. – Ты, это, не говори никому о моих чудачествах.

– Да что я, не понимаю, что ли? Ты только держи эти свои откровения при себе, ладно?

– Да ладно, ладно.

– А мы с тобой сегодня по городу погуляем, в театр сходим. Давно мы с тобой в театр не ходили, со столицы ещё. А здесь театр, говорят, вполне даже ничего. И актёрки там… м-м-м… какие. В ресторане можно ещё посидеть, душу отвести. Как ты насчёт души?

– Насчёт душу отвести я не против. И насчёт театра только за.

– Вот и ладно, вот и хорошо. Пошли потихоньку на солнышко, погреешься, подышишь.

– И головку напечёт, солнечный удар хватит, – поддразнил я своего товарища.

И впрямь, что-то он вокруг меня словно наседка квохчет. Но приятна такая дружеская забота, душу греет, и на сердце легче становится.

– Да, голова это твоё больное место. А ты фуражечку надень. Где она у тебя?

Заглянул Андрей в кабину «Фармана», подтянулся, схватил фуражку, протянул мне в руки. Я её по старой, ещё с того времени привычке на ручку повесил, когда в кресло уселся.

Вышли под палящее солнце, остановились. В тени-то лучше было.

– Ну, что, полегчало?

– Полегчало, полегчало. Пошли, пообедаем, а?

Что-то очень сильно мне есть захотелось. Прямо- таки на жор пробило. Если срочно что-нибудь в желудок не закину, сдохну. До обеда же ещё дойти нужно да в столовой подождать. А терпеть уже никаких сил нет.

Развернулся, в несколько быстрых шагов вернулся к хозяйственному закутку механиков, убрал в сторону чайник со стаканами, откинул крышку ящика, заменявшего стол. Угадал, вот и хлеб, вот и вчерашнее, завёрнутое в чистую тряпицу сало. Не обидятся на меня, я так думаю, если чуток отрежу. Отпластал себе лежащим тут же ножичком неплохой кусок, шлёпнул его на хлеб, вцепился зубами, потянул категорически не желающий перекусываться шматок, придерживая остальное пальцами, кое-как отгрыз его и чуток разжевал. Проглотил, тут же цапнул следующий кус, зажмурил глаза от удовольствия, даже тихонько заурчал от наслаждения. И в животе как-то сразу легче стало, и в голове прояснилось. Чётко понял, что нечего горевать над будущими потрясениями, жить нужно, просто жить. А там что-нибудь и придумается. А не придумается, значит – так надо.

Андрей недолго простоял столбиком с круглыми от удивления глазами. Очень его поразило такое моё внезапное обжорство, да ещё в этаких спартанских условиях. Но быстро опомнился и сделал вид, что всё так и должно быть. Похоже, списал на моё непонятное самочувствие. Потянулся вслед за мной к лежащему на откинутой деревянной крышке ящика ножику, хмыкнул, отрезал маленький кусочек сальца, зажевал его, поморщился, но ничего не сказал, промолчал, проглотил. Ну и на том ему наше огромное мерси.

А почему мерси? А что я ещё знаю? Ого, я французский разумею, оказывается. А ещё? А ещё облом, ничего. Пусто. Но и то хорошо. Впрочем, вспомнилось мне, языки в это время многие знали, без этого никуда.

– Всё, пошли, – второй кусок домашнего сала так легко лёг в желудок, что на душе стало веселее, и жизнь на какой-то миг проще показалась.

– Пошли, – легко согласился Андрей.

– Погоди. Сейчас протру нож чем-нибудь, – огляделся, заметил в дальнем углу развешанную на проволоке ветошь, направился туда и оттёр засаленное лезвие. Со стуком захлопнул крышку ящика, развернулся и присоединился к товарищу. – Вот теперь можно и идти…

В театр мы не пошли. И по городу не погуляли. Сразу остановились на ресторане. Особо шиковать у нас денег не было, но хорошо посидеть умудрились. Выпили на двоих две бутылки «Шустовского», отлично закусили, отдохнули душой и расслабились. Дальнейшего продолжения банкета не случилось. У меня просто уже не было никакого желания, а Андрей немного перебрал. Я-то немножко сачковал в этом процессе, больше душой отмякал – отхлёбывал из рюмки по глоточку, поэтому основной удар пришлось принять на себя моему другу. Пришлось вести его домой, выслушивать по пути различный бред о нашей службе, о манящем к себе небе и красавцах аэропланах, о героической профессии лётчика, о желании прославиться и совершить какой-нибудь подвиг. Такой, чтобы все газеты писали и чтобы одна интересная и загадочная персона обязательно такую газету прочла…

Что? Это что за детский сад? Нет, нужно срочно браться за нравственное воспитание товарища. Вот так послушаешь пьяные откровения, и волосы на голове становятся дыбом. И это мой друг, которого я столько лет знаю. И что за персона такая где-то образовалась? Главное, откуда образовалась?

Наконец-то оставшись в одиночестве, выключил свет в своей комнате, подошёл к окну, распахнул створки, втянул носом ароматы улицы. Фу. Пахнет откуда-то копчёным мясом, и этот сильный запах перебивает все остальные. Постоял в темноте, вслушиваясь в звуки ночного города. Долетело издалека треньканье уходящего в депо трамвая. Под окнами периодически звучали тихие голоса припоздавших с прогулками редких прохожих. Нет, не сидится мне в этой душной комнате. Прогуляться, что ли? Только вот офицерскую форму так надевать неохота, что даже зубы ломит. А больше и нечего, мой заказ портного ещё не готов. Погоди-ка, а что, разве у прежнего хозяина ничего цивильного в шкафу не было? Висело же какое-то барахлишко на вешалках? Кроме форменного. Не мог же он всё время в мундире ходить? Я же помню что-то такое. Ну-ка.

И потянул на себя деревянную скрипучую дверку массивного лакированного шкафа.

А туфли пришлось надеть форменные. Да, как-то не внушает оптимизма такой скромный гардеробчик. Интересно, на какие именно цели создавал свои сбережения мой визави? Нет ничего в голове. Да и что там после бутылки коньяка может быть? Желание прогуляться по ночным улицам? Прошёл мимо конторки консьержа, ткнулся в запертую дверь, обернулся нетерпеливо. А тут у нас тётушка дежурит. И не опасается же ночами одна сидеть. А вдруг грабители?

Как хорошо на улице! Спокойно и тихо. Неторопливым шагом направился к реке, только бы уйти подальше от приставучего мясного аромата, миновал Полицейское управление, Пожарное депо и спустился на Александровскую набережную. Остановился в тени Мстиславской башни, гляделся. Жаль, поблизости скамеек нет, придётся дальше пройти. Впрочем, зачем мне скамейка? Ведь прекрасно можно и на широком каменном парапете посидеть.

Так и сделал. Забрался, перекинул ноги на другую сторону, свесил их над рекой. Сижу, плечи назад отвёл, на руки облокотился, смотрю, как в воде облака с редкими звёздами отражаются. Внизу справа громада Ольгинского моста чернеет. Рыба кое-где плещется, гулко хвостом бьёт, тут же заполошно и испуганно вскрякивают в ответ вездесущие утки. А так тихо, даже трамваи давно ушли в депо. И людей вокруг не слышно, пусто. И хорошо. В голове коньячок легко шумит, настроение такое соответствующее, благодушное. Пить только захотелось.

Городовой мимо прошёл, присмотрелся, принюхался, затормозил было, да, похоже, понял, что просто отдыхаю я тут. А что на парапете сижу, так ночь же, никто и не увидит, никому я не мешаю. Ушёл служивый, стихло в стороне бряцанье уставного железа.

Прохладой потянуло, сырость забралась под рубашку, по коже озноб пробежал мурашками. Сколько уже так сижу? Пора домой возвращаться. Интересно, пустит меня в дом тётушка-консьержка? Вдруг она там крепко спит?

Интересное состояние. Вроде бы и выпил не так уж и мало, а трезвый. Единственное, так это в горле всё пересохло, пить хочется. Пора слезать с остывшего камня.

Проходить мимо Полицейского управления не захотелось, поднялся с набережной вверх, в город, повернул влево и Печёрским переулком вышел на Великолуцкую. Решил срезать дворами и сунулся в темноту густых кустов. В теле лёгкость какая-то, успеваю вовремя отклониться от лезущих в глаза веток, подныриваю под развесистые кусты, наклоняясь при этом до самой земли, пробираюсь вперёд. Казалось бы, что тут такого? Два двора пройти да на параллельную улицу выйти? А запутался, заплутал в густых зарослях. Ночь запутала, закружила. Да ещё сараи и огромные поленницы с колотыми дровами проходу мешают, заставляют обходить и отворачивать с намеченного пути.

Поднырнул под очередной сиреневый куст, помогая себе руками, перебрался под густыми раскидистыми ветвями на другую его сторону и замер. Стою на четвереньках, позиция странная, колени-то пачкать не хочется. Но потихоньку перенёс центр тяжести назад, освободил руки, присел на корточки, опустил свою пятую точку на пятки.

Это каким таким образом я на задний гостиничный двор вышел? Так закрутился в этих запутанных дворах? Потому что узнал два больших здания передо мной. Гостиницы «Лондон» и «Палермо». Названия такие звучные, с претензией на роскошь и исключительность. Но внутри я не был, не довелось, поэтому за этими названиями может скрываться простая рядовая обыденность с обычными тесными номерами-клетушками. Что-то фантазия разыгралась. А всё из-за распахнутых вверху под самой крышей прямо напротив меня двух тёмных проёмов окон и двух ещё более чёрных фигур в них, сейчас осторожно и тихо спускающих вниз на верёвке узлы с прихваченным добром. Грабители. Везёт же мне. И что делать? Как в этом времени положено в таких случаях поступать? Городового кричать? Так пока кто из них услышит, пока опомнятся да сообразят, откуда крик, пока прибегут, грабителей и след простынет. Бред. Да что я ерундой страдаю? Буду действовать по своему разумению, так как считаю нужным. А там посмотрим. Это рассказывать долго, а мысли в голове пронеслись в одно мгновение. И действовать начал сразу же, словно на автомате, не думая и не размышляя ни секунды, даже ещё до того, как принял какое-то решение. А потом и сомневаться поздно стало.

Перенёс вес тела на руки, скользнул назад, туда, откуда пришёл таким странным образом, медленно и осторожно выпрямился и выбрал сверху поленницы полешко поувесистее, прикинул его тяжесть в руке и метнулся назад, стараясь не шевелить ветвями. И как раз успел оказаться на той стороне в тот момент, когда первая из фигур приступила к спуску из окна и повисла на той же самой верёвке.

Так же тихо двинулся вперёд на четырёх костях, ощупывая рукой землю перед собой. Выпрямляться не стал, на фоне травы меня почти не видно. А выпрямлюсь – сразу из окна внезапно возникший внизу силуэт заметят. Поэтому так и передвигаюсь на носочках и руках. Только полено здорово мешает, хоть в зубы его вместо поноски бери. Но ничего, это тело пока справляется, вот что регулярные физические упражнения делают. И тут же слово себе дал твёрдое, что обязательно с завтрашнего же дня усилю свои тренировки. И бегать начну по утрам. По возможности…

Страха особого нет, но опаска и осторожность присутствуют. И азарт. Азарт такой, что аж зубы ломит.

Вроде и темень несусветная вокруг, а вижу, что кусты всё равно тень отбрасывают на землю. Вот и замер я на этой зыбкой границе чёрного с ещё более чёрным. Жду, пока абсолютно бесшумно спускающаяся сверху чёрная масса доберётся до земли. Жду и наконец-то соображаю в последнее мгновение, во что я вляпываюсь. Без крови ведь не обойдусь. В своём прошлом точно бы потом не оправдался, а здесь как? Уйти, пока ещё не поздно? Мелькнула такая мысль и… Осталась. Только вслед более трезвая пришла. А если там кого убили? В номере-то? Может, лучше было бы всё-таки городового позвать? И спугнуть воров? Городового позвать… Умный какой. Да где я его в эту пору искать буду? Нет, надо бы всё разузнать сначала, поспрошать вдумчиво будущих пленных. Но не здесь же, а где? И, главное, как? Везде затык.

Смешно? Однако пора выдвигаться вперёд, к верёвке. Ползу, останавливаюсь, жду, стараясь не дышать, а в голове уже какие только варианты предстоящей схватки не прокрутил. Чёрт! Спустившийся на землю вор чуть на меня не наступил. Отпустил верёвку, потряс ею несколько раз, задрал голову вверх и прошипел что-то еле слышно, словно змея просвистела.

И в этот момент я резко выпрямился и его по темечку полешком-то и приголубил. Со всей своей дури. Потому как дело это для меня незнакомое и куда, а главное, с какой силой бить, я не знаю. Нет у меня таких навыков, как-то не доводилось до этого людей глушить. Замахнулся второй раз и… Быстро опустил руку, подхватывая обмякшее тело в чёрном. Хорошо, что второго удара не потребовалось. Но полешко не выпустил, так и продолжаю в руке держать, хоть и неудобно, аж жуть.

– Свист, чо там у тя? – замерла наверху вторая чёрная тушка.

– Ничо, – подражая первому, тихонько, еле слышно прошипел в ответ. И придержал верёвку, чтобы не болталась. Пусть ему удобно будет спускаться. А на верёвке-то узлы навязаны для облегчения спуска.

Только перед этим бессознательное тело немного в сторонку ногой отпихнул – мешается. Словно мешок с мукой, еле справился. Второму даже не дал шанса спуститься до земли и встать на ноги. Заторопился – испугался, наверное, что провозился долго с перемещением первой тушки. Так на верёвке и встретил его точно таким же ударом. И из-за этой своей торопливости промазал. Вскользь получилось. Потому что тело коротко ругнулось, разжало руки и мягко спрыгнуло на землю. И высота-то была небольшая, меньше полуметра оставалось, а я каким-то непостижимым образом успел среагировать. Ногой на рефлексе резко махнул над землёй и удачно так ему ноги подсёк, что он почти перевернулся в воздухе вверх ногами. Бам, шлёп внизу, мерзко и сочно что-то хрустнуло и гадко завоняло. А я замер, остановив руку в верхней точке повторного богатырского замаха, судорожно сжимая в ладони сучковатое полено. И вслушался в окружающую меня ночную тишину. И как-то сразу понял, что этот вот последний грабитель уже не жилец на этом свете. Дыхания его я не слышу.

Отступил на шаг, осмотрелся, вытер рукой пот на лбу, уставился на зажатую в руке деревяшку. Самое эффективное оружие, как оказалось. И честной стали не потребовалось.

Пнул легонько лежащее передо мной тело, присел, вглядываясь в неясный сумрак ночи. Голова свёрнута набок, язык вывалился. Труп. Неужели на земле обо что-то шею сломал? Или упал неудачно? Да какая теперь разница! Тут же ясно и отчётливо пришло понимание ещё из той, прежней жизни, что теперь по-любому я останусь крайним. И никогда никому не докажу, что всего лишь хотел грабителей задержать, помочь правосудию. Нужно когти рвать отсюда. И уже ни о каком городовом не может быть и речи. Отступил ещё на шаг, замер, вслушиваясь в темноту. Тишина… Звуки где-то с той стороны здания не считаются, да и не несут они собой никакой угрозы. Уверен я в этом на все сто.

Оглянулся назад – где там первое тело, не собирается пока в сознание приходить?

А что я хотел? На что рассчитывал, когда решил полено в руки взять? Что устрашатся разбойнички моего смертельного оружия, раскаются в своём грехе и добровольно со слезами этого самого раскаяния на глазах впереди меня вприпрыжку в полицию побегут? Действительность-то она редко совпадает с нашими мечтами.

И что дальше? Уходить? Так всё оставить? А узлы? Очнётся грабитель и утащит награбленное добро. Или кто другой его подберёт. Нет, не дело так всё бросать. Лучше забрать всё с собой и потом владельцам вернуть. Ага, и таким образом самому в руки полиции сдаться? Тоже не вариант. Неужели у меня хватит духу их вот так просто бросить? Само провидение предлагает мне, таким образом, собственное материальное положение поправить, а я тут сомневаюсь. Это как с тем наводнением и уповающим на помощь Господа человеком. Вот он мне вместо лодки и посылает поддержку в виде этого уворованного грабителями добра…

Подхватил оба узла, поднял и тут же опустил на землю. Сначала проверю содержимое карманов у воров. И ночной сумрак не помешал, наоборот, порадовал в этот момент. И я с тревогой посмотрел на небо, не собираются ли уходить облака и не намерена ли как всегда не вовремя выкатиться на небо луна? Вслушался в темноту заднего двора гостиницы. Никого, ни шороха, ни разгорающегося света в окнах.

Оружия у лежащих на земле тел не оказалось, кроме складных ножей, и карманы у обоих, к моему большому сожалению, не порадовали содержимым. На прощание вложил полено в руку первого грабителя и, прихватив оба узла, нырнул под куст. И снова остановился у той же поленницы. А отпечатки пальцев? Не знаю, есть ли уже такая возможность у полиции, но нечего попусту рисковать. На всякий случай вытянул платок из кармана, подхватил новое полешко, вернулся и поменял местами ударный деревянный инструмент. Прежнее нужно любым образом с собой прихватить и по дороге как-нибудь аккуратно от него избавиться.

А узлы? Ну, куда я с ними пойду? Вдруг кто увидит? А увидят точно, город большой и обязательно в этот момент кто-то не будет спать. Или ещё лучше. Нарвусь на скучающего от безделья городового. Вот же развлечение само в руки идёт. Потом свяжут одно с другим, и пожалте бриться. И стричься. Налысо.

Присел тут же под кустом, развязал узлы, проверил содержимое. Барахло. Для кого-то нужное и денег стоящее, а для меня оно ни к чему. Вещи мне не нужны. Шапку меховую зимнюю, две шубы разных размеров тоже оставлю. Что ещё? Костюмы мужские? Мне уж точно они не понадобятся. Коробка резная, деревянная на ощупь. Что в ней? Нащупал спереди кнопочку, нажал, откинул крышку и тут же захлопнул. Тускло блеснули драгоценные камни. Взять? А если там что-то приметное? Влечу по-глупому на реализации. А для чего я тогда во всё это влез? Лучше бы уполз тихонько назад и сидел бы дальше в своей квартирке так же тихонько и бедненько. Значит, решено, коробку я забираю. А кожаный небольшой саквояжик тут же? Заберу, само собой, мне с ним гораздо удобнее будет. Сколько я уже здесь нахожусь? Вроде как всю ночь по ощущениям, а так, в реальности, всего минуту-другую.

И второй узел развязал. Всё то же самое, только в нём оказались женские вещи. И ещё одна деревянная резная коробка, лишь чуть больше размерами. Выходит, воры ограбили семейную пару?

Ладно, оставлю всё как есть, пусть так и лежит вокруг тел. Может, подумают, что не поделили ночные воры награбленное, задрались между собой, или внезапно новые конкуренты объявились так не вовремя для них?

А ощущения мерзостные. Словно сам в гостиницу залез. Поздравляю вас, поручик, с первым воровским делом. Дожили-с. Как ни крути, а всё равно преступник. Совесть у меня где-то в глубине сознания заворочалась. Поздно уже ворочаться, дело сделано. Утром газеты почитаю и подумаю, что со всем этим дальше делать.

А пока хватит комплексовать, наверняка это остаточные проявления сознания прежнего хозяина этого тела.

Коробки в саквояж, благо замочки простенькие, сдвижные, ноги в руки и вперёд, на речку.

А если там снова городовой бродит? И Управление полиции к тому же совсем рядом? Ну и хорошо, пусть бродит, я же не собираюсь ему навстречу выходить. Знаю, что он там есть, и этого достаточно. Обойду осторожно. И вообще, можно тихо стороной к воде спуститься и руки помыть. А то, что Управление рядом, так его даже воры не испугались, в гостиницу полезли. Так чего же мне-то бояться?

Так и сделал. Удачно получилось, никого не заметил и не услышал. А потом поднялся от воды наверх и, выбрав затенённое местечко, осмотрел содержимое саквояжа.

Деньги. И больше ничего. Собрался открыть коробку с драгоценностями, да передумал. Нечего тут маячить. Уходить нужно. Куда только? На квартиру возвращаться в таком грязном виде нельзя ни в коем случае. И саквояж этот слишком приметная вещь. Могут потом его в розыск объявить. А я ночью да с ним в руках слишком уж заметен. И ведь центр города. Почти. И во дворах саквояж не спрятать, его быстро пацаны найдут. Куда? Реку переплыть? Вот на воде полоса от плывущего меня точно сразу заметна станет. Ещё где можно спрятать? Там, где я хоть как-то места знаю. На аэродроме? Больше негде.

Тогда так и пойду вверх вдоль реки, потом через железную дорогу перейду и как раз на нашем поле окажусь. Часовых обойду, да и не собираюсь я к ангарам с самолётами лезть, где-нибудь в сторонке заховаю. Пошли, что ли? У-у, ворюга я несчастная.

Иду, по сторонам поглядываю, а больше всего прислушиваюсь. Особенно к настороженной тишине за спиной. Редких встречных прохожих стараюсь заранее стороной обходить. И не топать, само собой разумеется. Ночью шаги далеко по брусчатке слышны. Хорошо ещё, что туфли надел. Поэтому и обхожу встречных загодя, что слышу их топот издалека.

До Покровской башни дошёл без проблем. А дальше перебрался через ручей и оказался в Алексеевской слободе. И тут меня почуяли или услышали собаки. Ох и громкий лай раздался в ночи со всех сторон! Пришлось плюнуть на свою затею и развернуться назад.

Как хорошо было раньше. Когда не было этого саквояжа. А теперь брожу с ним полночи, словно идиот, вместо того чтобы десятый сон видеть, и не знаю, где его спрятать и куда деть. Нет, пьянству бой. Не был бы выпивши, на улицу бы меня не понесло. Прогуляться решил! Воздухом подышать захотелось! Открыл бы окно в комнате и дышал на здоровье!

Вернулся на берег, уселся у маленького, тихонько журчащего ручья на холодные камни, задумался. А что я так в этот саквояж вцепился? Для чего он мне нужен? Чтобы содержимое таскать? Так его отлично переносить можно и без него. Свёрточек соорудить из тряпок. Например, вот из этого…

И я быстро подскочил на ноги, огляделся, выбирая местечко поукромнее. Укрылся за прибрежными ободранными кустами, в два движения сбросил брюки и кальсоны. Брюки натянул назад, а вот из кальсон сделал себе что-то вроде пояса и в него увязал всё содержимое саквояжа и коробок.

В сам саквояж же загрузил несколько камней и отправил его на дно речное вместе с опустевшими коробками. С глаз долой такую улику. Завязал крепко пояс под рубашкой, ещё раз ополоснулся и, прикинув, как я смотрюсь со стороны, отправился домой. С гулянки я возвращаюсь, с гулянки, пьяненький, если кому интересно станет…

Громкий и настойчивый стук в дверь заставил проснуться и подскочить на кровати от испуга. Сердце подскочило к горлу, забилось суматошно, в голове промелькнули разом все мои ночные приключения. Полиция, что ли, ломится? Пришли за мной?

Одним движением выпрыгнул из постели, быстро, как по тревоге, оделся, одновременно закидывая ногой подальше под койку длинный и плотный свёрток из моего нижнего белья со вчерашними трофеями. Вычислили! Как только узнали?

Глава 6

Заставил себя остановиться, замереть на месте, силком запихивая колотящееся в горле сердце на положенное ему законное место в груди. Что это я так задёргался? Рыльце в пушку? Но я же никого не грабил, в номера не влезал и по верёвке не спускался, наоборот, косвенным образом, так сказать, смог помочь силам правопорядка в задержании и определении личности преступников! И в сохранении уворованного добра.

Стоп. Надо было все вещи назад в узлы увязать. Тогда бы вообще никаких последствий не было бы. И какого чёрта я их развязал? Теперь точно все знают, что кто-то уволок деньги и коробки с драгоценностями. Не, это точно не я, это кто-то другой.

А всё остальное – это лишь буйный взлёт фантазии и моего воображения.

Вновь в дверь несколько раз стукнули. И стучат-то, оказывается, вежливо, не ногами тарабанят. А я спросонок не понял и всполошился. А времени сколько? Который час-то?

Звонко щёлкнула об ограничитель задвижка, толкнул дверь от себя, застыл в проёме, глядя на отскочившего в сторону Андрея.

– Осторожно! Убьёшь ведь! Проспал? Стучу тебе, стучу, уже подумал, что ты без меня в роту ушёл. Подъём, соня, труба зовёт! – и тут же резко перескочил на другую тему. – А неплохо мы вчера посидели! Я утром вообще голову еле-еле оторвал от подушки. Эх, скорее бы до столовой добраться, до кваса, во рту словно птицы гнездо свили да нагадили. Ты что, так и будешь столбом стоять? Поторапливайся, дружище, поспешить нужно.

Друг бесцеремонно отодвинул меня плечом в сторону, протиснулся в комнату, обдавая меня при этом знакомым всем и сразу узнаваемым ароматом свежего утреннего одеколона и несвежим выхлопом похмелья. Похоже, не одного меня такая мысль посетила. Андрей принюхался, уловил запах витающего в комнате перегара и скривился.

– Хоть бы окно на ночь открыл. А я гляжу, нет тебя внизу и нет. Решил вот поторопить. Да ты что столбом застыл? Собирайся, собирайся, Серж, в столовую опоздаем. А там квас на столах. Холодненький такой и с пузырьками. В нос так и стреляет. – Голос Андрея приобрёл мечтательные нотки, он даже глаза невольно зажмурил.

Я тоже непроизвольно сглотнул сухим горлом от такой заманчивой картинки, скривился от раздавшегося, как показалось, скрежета. Да, кваску сейчас холодненького не помешало бы выпить. Кружечки две так. Залпом. Или три. Вчера за день помещение так от солнечных лучей прогрелось, что всю ночь дышать нечем было.

– Ну так открой, если тебя не затруднит. Пусть и правда хоть немного комната проветрится.

И я снова засуетился. Только на этот раз расторопно и уже почти без лишних эмоций быстро собрался, предварительно умывшись и побрившись на два счёта. И руки не дрожали, и даже не порезался при этом удивительном процессе. Впрочем, почему-то я вообще ни разу при бритье не резался, с самого первого раза, как здесь оказался и лезвие в руки самостоятельно взял. Тут самое главное, режущих движений лезвием не допускать, тогда и будет всё отлично. Вот как у меня сейчас. А, вообще, если правду, конечно, говорить, то я все тонкости этого дела подсмотрел у того санитара, что меня в госпитале брил. Как оказалось чуть позже – ничего сложного, твёрдая рука нужна, и всё.

Вся моя гигиена заняла от силы минут десять, а через пятнадцать я уже был полностью готов к выходу.

– Мы идём?

Никакой ответной реакции. И зачем тогда торопил? А что это мой друг так к окну прикипел, что даже через подоконник перевесился? Подошёл, глянул на объект его пристального внимания и всё понял. Барышни там внизу ходят, гимназистки молоденькие. Ишь, как торопятся на свои занятия, спешат. И что, спрашивается, он там смог разглядеть? Шляпки же у них на головах, ничего сверху не видно.

– Дружище, а как же твоя тайная любовь? О которой ты мне вчера все уши прожужжал? – Отодвинул Андрея в сторону от окна и мягко направил его в сторону двери. Прикрыл плотно оконные створки, задёрнул занавески. Развернулся к выходу и не удержался, бросил быстрый взгляд в подкроватный сумрак. Ничего не видно, хорошо. Хозяева в моё отсутствие в комнату не зайдут, можно спокойно уходить.

– Любовь это любовь, она в моём сердце всегда живёт. А любоваться барышнями никогда не помешает. Тяга к прекрасному, она, знаешь, облагораживает даже такую чёрствую душу, как твоя, – после небольшой паузы немного пафосно всё-таки соблаговолил ответить Андрей, топая к двери и с сожалением оглядываясь на прикрытое окно.

Дурень, и что оглядывается? Лучше бы вниз поторопился. На улице барышень проще разглядывать.

– Скажи ещё, что и голову от греховных помыслов очищает, – закрыл комнату на ключ и отработанным привычным движением ладони проверил, ровно ли сидит фуражка на голове.

– Будешь смеяться, рассоримся.

– Да не смеюсь я. Ты же сам видишь, насколько я серьёзен. Прости, если что не так сказал. Просто твои вчерашние восторженные дифирамбы своей новой пассии несколько не стыкуются с сегодняшним поведением. Слушай, а ты мне раньше ничего не рассказывал, что у тебя появилось очередное сердечное увлечение.

– Пойдём уже, а? – взмолился мой друг, увиливая от ответа. – Опаздываем.

Эх, как он жалеет о своей вчерашней несдержанности. Проговорился. Ладно мне, а если бы кому другому? И не стану я ему в душу лезть, подробности выпытывать, потому что это не моё дело.

Так ему и объяснил. Пусть успокоится. У меня и своих дел по горлышко. И не бутылочное горлышко, а своё собственное, родное. Где бы и как бы так аккуратненько о вчерашних ночных событиях возле гостиницы разузнать? Интересно, может, в утренней газете что-нибудь написали? Сейчас бы мимо «Палермо» да «Лондона» прогуляться, посмотреть, что там происходит, но нельзя. И вообще нам в другую сторону нужно поторапливаться, и это сейчас главное. Да и подозрительно это будет выглядеть, пришла в голову отрезвляющая мысль, на самом-то деле – вокруг разыгравшегося поздней ночью сражения бродить. Знаю откуда-то, что преступников всегда на место совершённого преступления тянет. На этом их и ловят. Иногда.

А что, я себя уже к преступникам причислил? Не рано ли? Ведь помыслы мои с самого начала были чисты, и действовал я таким образом лишь для того, чтобы задержать грабителей. И ценности спасти. А то, что в итоге получилось… Ну, так вот вышло. Бывает. Теперь-то, на относительно свежую голову соображаю, что не получится у меня просто так вернуть содержимое саквояжа его настоящим владельцам. Слишком много глупостей я вчера по пьяной лавочке наделал. Зачем узлы распотрошил, спрашивается? Вообще не понимаю. Нет, меня, наверное, сразу в Сибирь отправят, даже разбираться в моих истинных намерениях не станут. М-да.

Ладно, посмотрим. А пока буду руководствоваться той самой умной мыслью, что мне ночью в голову пришла. О божественном провидении и его своевременной помощи…

За столом первым делом притянули поближе к себе кувшин с пенистым напитком, осушили его до дна, попросили принести ещё один такой же полный и лишь потом приступили к завтраку, не обращая никакого внимания на посыпавшиеся при этом со всех сторон дружеские подначки и шуточки. Ничего обидного и умаляющего офицерское достоинство в этих подначках не было, поэтому отшутились в тон, а там и разговор за столом перескочил на предстоящие сегодня роте дела.

– По слухам, – сделал таинственный вид прапорщик Миневич, смешно скосив при этом глаза в сторону представителей нашей славной канцелярии, тем самым невольно выдавая истинный источник этих самых слухов, – сегодня ожидается посещение роты выпускными классами кадетского училища. Так что готовьтесь, господа офицеры, в полной мере насладиться ролью воспитателей и побыть временными экскурсоводами.

– А вы утренних газет не читали, поручик? – переключил на себя моё внимание штабс-капитан Позднов, старший лётчик авиароты.

От этого простого вопроса у меня сразу запершило в горле. Даже пришлось отложить в сторону нож и вилку и подхватить бокал с прохладным напитком. И почему я утреннюю газету не купил? Теперь вот нервы свои трачу.

– Признаться, мне сегодня утром несколько не до газет было, – и я снова припал к бокалу, спрятав свой интерес в его глубине.

– Да, да, видели вчера вас с Андрэ в ресторации, да подходить к вашему столику не стали. Очень уж вы душевно сидели. Как вам «Шустовский» показался? Хорошо пошёл?

– А каким он ещё может быть? Великолепен, как всегда. И пролетел быстрым соколом. Так что там с утренними газетами? Что-то действительно стоящее внимания? – попытался вернуть разговор к интересующей меня теме.

– А мы вот лишь шампанским вчера удовлетворились. Впрочем, зато сегодня с утра на прохладительные напитки не налегаем, – штабс-капитан отправил в рот отрезанный кусочек мяса, прожевал его неторопливо, отложил в сторону вилку, промокнул губы салфеткой и вновь овладел вниманием соседей по столу. – Представляете, этой ночью в городе немецких промышленников ограбили. В гостинице, где они проживали, как оказалось, целая бандитская шайка орудовала. В вечернее питьё подсыпали немцам сонный порошок, дождались, пока хозяева крепко уснут, проникли в номер и открыли сообщникам окно…

Приковав к себе всеобщее внимание и явно довольный таким произведённым эффектом, штабс-капитан замолчал, медленно отрезал очередной кусочек бифштекса, положил его в рот и с наслаждением начал неторопливо жевать, не обращая никакого внимания на ожидающих продолжения офицеров.

– Ну же, Виктор Николаевич, не тяните. Рассказывайте дальше, – первым не выдержал затянувшейся паузы Миневич.

– Вот сколько раз я вам говорил, Николя, что лучше читать по утрам газеты, чем дешёвые бульварные романы, которыми вы так увлекаетесь. И были бы вы всегда в курсе местных новостей, – тут же не преминул уколоть прапорщика Вознесенский.

– Как будто вы их читаете, Андрэ, – не остался в долгу Николай Дмитриевич. И снова затормошил соседа напротив. – Ну же, Виктор Николаевич, рассказывайте. Известно хоть, что украли-то? А грабителей уже поймали?

– Представьте себе, поймали, как это ни удивительно. Обычно наши полицейские ни на что не годны, а тут, право слово, самым чудесным образом вовремя появились. Взяли грабителей на горячем, прямо под распахнутыми настежь окнами и с украденными вещами. Похоже, так газета пишет, не поделили преступники ворованного добра и затеяли под окнами драку, в процессе которой один из них и убил своего подельника. Поднятый при драке шум в ночи и привлёк дежурившего на площади полицейского. Или есть ещё одна, несколько другая версия, которую рассматривают наши доблестные стражи порядка и законности. Один из спускающихся вниз грабителей не удержался на верёвке и упал, свернув себе шею. Полицейские расследуют обе версии произошедшего. За первую говорит разбросанное по земле уворованное имущество и орудие преступления в руке одного из них.

– А может, это был третий сообщник, который пожелал избавиться от соучастников и присвоить всё награбленное добро себе? А что пишут? Много украли? – от горящих любопытством и азартом глаз Миневича можно было прикуривать.

Да что юный прапорщик – внимание почти всех офицеров за столом тоже оказалось приковано к этому интересному рассказу. Выходит, не все офицеры в нашей роте пристрастились к утренним газетам. А какие правильные вопросы прапорщик задаёт. Я бы и сам точно такие же задал, если бы не опасался привлечь к себе ненужное внимание.

– К сожалению, больше ничего конкретного не написали, – не затянул с ответом штабс-капитан, видя всеобщую заинтересованность. – Обещали дальнейшие подробности этого дела осветить в вечернем выпуске.

Больше за столом ничего для меня интересного не прозвучало.

Кадеты… Почему-то представлял себе этаких маловозрастных детишек, вроде того, виденного недавней порой на вечерней городской улице. Когда мне этот мелкий засра… Гм… Этот сынок уважаемого капельмейстера в пах локтем с разбега въехал. И после этого ещё наглости набрался к нам на аэродром в гости напрашиваться. Хорошо, что тогда рядом не было представителей женского полу. Вот бы оконфузился.

Так вот, на поверку гости оказались вполне взрослыми ребятами из выпускных и старших классов. Некоторые даже с гордостью носили вполне себе приличные и ухоженные усики. Большинство из них скоро будут зачислены в офицерские училища и через пару лет наденут погоны…

Казалось бы…

На самом деле довольно-таки скоро по бескрайним просторам Руси прокатится стальным катком огромное горе Мировой войны, в горниле которой сгорят многие и многие сыны нашего славного Отечества. И эти вот кадеты будут сбегать на фронт и воевать за свою страну, за привитые им с детства идеалы. И умирать. И ничто и никто не сможет их удержать в тылу. Насколько я помню, бегство кадетов на фронт из нашего города приобретёт прямо-таки повальный характер… И близость к фронту сыграет тут немаловажную роль.

А пока они все живы и сейчас с неподдельным интересом рассматривают невиданную ими доселе технику, задают различные вопросы по существу, а не только с горящими от восторга глазами, умудряются вопреки предостережениям воспитателей залезать в кабины аэропланов, с удовольствием пачкают ладони в моторном масле. Это я говорю только о посещении кадетами наших лётных ангаров, а ведь у них впереди и ремонтные мастерские, где тоже довольно-таки будет интересно пытливым молодым умам. Эх, не позавидуешь нашим ремонтникам сегодня.

Напоследок все вместе сфотографировались возле ангаров. Откуда-то самым волшебным образом объявился фоторепортёр городской газеты, с не менее восторженным любопытством и профессиональным интересом вслед за кадетами умудрившийся пролезать в каждую щель. Ни один закуток не остался им необследованным…

На завтра у меня намечались полёты, поэтому я решил сбежать из расположения пораньше, с разрешения командира, само собой разумеется. Сослался на необходимость посещения портного. Нужно было забрать наверняка готовый заказ. Сколько можно в одном и том же на службу ходить.

В городе не удержался и всё-таки прошёлся мимо вчерашних гостиниц, правда предварительно купил утреннюю газету, которую тут же с жадностью и прочитал. Всё в точности так, как нам сообщил за завтраком Виктор Николаевич. И ничего сверх того, никакой информации. Осталось лишь вечернего выпуска дождаться. И у гостиниц никакого ажиотажа, всё как обычно. Прогуливающаяся публика, меланхоличные, с непрошибаемым спокойствием на лицах извозчики, спешащие по расписанию трамвайчики.

Ну и ладно. Так и прошёл неторопливо мимо, изредка стараясь незаметно коситься в затенённый промежуток задних дворов за ними. Осталось слева каменное здание почты, справа памятник Александру Второму. Почему-то сегодня просторная площадь вызывала непреодолимое желание поскорее убраться с открытого места. Всё казалось, что со всех сторон на меня кто-то смотрит.

Прогулялся по небольшому парку с красиво обрезанными кустами во внутреннем дворе здания Псковского общественного управления. Успокоившись, пересёк торговую площадь и вернулся по набережной к Управлению полиции. Ничего нового. Город как стоял, так и стоит, не обращая никакого внимания на суету своих очередных временных жителей. Проносятся века и эпохи над маковками его церквей, оставляя после себя лишь ржавую пыль. А люди… Люди под влиянием великой истории своего древнего города тоже никуда не торопятся, за исключением уличных разносчиков. Вот тем положено суетиться, их ноги кормят.

Не забыл и портного навестить. Забрал готовые вещи, упакованные в плотный тючок. Правда, сначала мне их предложили доставить на квартиру в приличном, так сказать, виде, не измятом, да я отказался. Пусть упаковывают. Обращусь к Елене Сергеевне, она обязательно поможет. Наверняка в доме такую услугу оказывают. Есть же в подвале своя прачечная? Значит, там и отпарить, и отгладить смогут.

А домой возвращаться страшновато было, даже не страшновато, неверно выразился, а как-то сторожко. И хочется, и колется. Но решился, пересилил свой непонятно откуда взявшийся страх, вернулся. Перед возвращением вечернюю газету приобрёл. Дотерпел до квартиры, не стал на улице читать, ибо моветон. И дома первым делом дверь за собой на защёлку закрыл. Потом бросил свёрток с вещами на кровать, а сам под оную заглянул. Лежат мои кальсоны, никуда не делись. Можно теперь и газету изучить.

Выпрямился, газету, прочитав самое интересное, отложил в сторону, отошёл к окну, отодвинул в сторону штору, выглянул на улицу. Никто за моими окнами не наблюдает. Что-то у меня нервы расшалились. Ох, чую – во мне до сих пор воспитание прежнего хозяина живёт. Оно-то, конечно, хорошо, но вот в таком щепетильном деле, несомненно, мешает. Слишком много получается переживаний и сомнений.

Скинул китель, стянул сапоги и брюки, опустился на колени и вытянул плотную колбасу тряпичного свёртка из-под кровати. Ожидал налипшей пыли, но на удивление всё было идеально чисто. Белая ткань моего нижнего белья даже не запачкалась.

Развязал завязки и несколькими резкими движениями вытряхнул содержимое на кровать. Проверил рукой, чтобы не осталось внутри ничего. Пора подсчитать, сколько всего получилось. И с драгоценностями определиться. Мне они ни к чему, придётся от них обязательно избавляться. Только не через магазины. Как? Придумаю что-нибудь. В крайнем случае камни выну из оправ, а металл переплавлю в мастерской. Да выкручусь как-нибудь, в конце-то концов. Куда я денусь, если всё это добро придётся себе оставить. Отдавать же нельзя, да и некому. Из газеты узнал, что ограбленные немцы сразу же, как только оправились от последствий воздействия сонного порошка, собрали уцелевшие манатки и после полудня уехали из города скорым поездом на Варшаву. И в полицию я его, добро это, не понесу, ещё чего не хватало. Стыдоба-то какая будет. Представляю, как на меня смотреть сослуживцы начнут и какие слухи вокруг моего имени закружатся. Так что оставляю всё себе…

Долго не мог заснуть, ворочался на кровати до самого рассвета. И забылся в коротком, но на удивление крепком сне без сновидений лишь под предрассветное пение птиц за окном. А разбудили меня звонки трамваев под окнами. И вместе с пробуждением и хорошим настроением пришло чёткое понимание того, что ничего я с драгоценностями делать не буду. Пусть себе лежат спокойно. Время скоро настанет тяжёлое – и куда меня может забросить судьба, неизвестно.

Настроение отличное. Подскочил и, припомнив данные самому себе обещания, приступил к выполнению физических упражнений. После чего последовала утренняя прогулка и последующий за ней лёгкий завтрак в уже ставшем привычном окружении семьи хозяев-домовладельцев. Там меня и выловил Андрей. Уселся напротив меня на предложенный хозяевами стул, принял в руки протянутую чашку горячего чая, подхватил с блюда свежую булочку, быстро со всем этим расправился и с откровенным нетерпением во взгляде уставился на меня.

– Ну, куда ты так с утра торопишься? Времени до построения у нас ещё достаточно, – я продолжал неторопливо откусывать от вкусной и душистой булки с изюмом намазанные маслом кусочки, наслаждаясь при этом и безмятежным спокойствием солнечного утра, и уже позабытым в той жизни вкусом свежей выпечки.

– Душа в небо рвётся. А ты что-то в последнее время спокойнее стал. Раньше к своему «Фарману» впереди меня бежал. А теперь спокойно сидишь и чай пьёшь. Разонравилось летать?

– Ничего не разонравилось, – что-то разговор не в ту плоскость развернулся. Одним разом затолкал в себя остатки завтрака, додавил всё сверху двумя глотками душистого, чуть остывшего чая и поднялся на ноги. Этот торопыга разве меня поймёт?

Поблагодарил хозяев, вежливо с ними раскланялся и вышел из-за стола. Подождал пару мгновений, пока мой друг проделает те же самые действия, потянул его прочь, на улицу. Свежий и прохладный утренний воздух, ещё не нагретый солнечными лучами, бодрил и просто-таки заставлял беспричинно улыбаться прохожим и прибавлять шаг. И ноги начали приноравливаться к мощёным мостовым, и витающий в воздухе аромат утренней выпечки и кофе, и отличная погода с чистым безоблачным небом – всё сегодня радовало. На ходу подхватил из рук разносчика протянутую мне утреннюю газету, так же не задерживаясь расплатился, свернул её в трубочку и пошёл дальше, догоняя ушедшего чуть вперёд Андрея.

Ближе к расположению роты начали чаще здороваться и приветствовать сослуживцев. Народ стекался на службу. Офицеры добирались в основном из города, а младший состав из расположенной рядом со штабами Пометкиной слободы.

Уже ставшее привычным посещение столовой, построение и наконец-то аэродром.

Лётное поле встретило грохотом прогреваемых моторов, запахами масла и бензина, горячего металла и специфическим ароматом пролаченных крыльев.

Перепрыгнул через борт, придерживая фуражку, чуть присел, амортизируя приземление и нещадно при этом сминая газетку, подождал, пока отъедет грузовичок, и чётким шагом, разгоняя сапогами порскнувших в стороны кузнечиков, зашагал к выстроившимся в ряд перед моим «Фарманом» механикам. Принял доклад. Техника в порядке, к полёту подготовлена. Теперь личный предварительный осмотр. Скептических взглядов в мою сторону сегодня почти не было. То ли народ уже несколько попривык к моим новым, как они считали, причудам, то ли приняли наконец-то их как должное. Хорошо бы, если бы это было последнее.

Подошёл к носу аппарата, взгляд влево-вправо, шаг вперёд, вплотную к кабине и быстрое движение рукой – то ли похлопывание, то ли поглаживание фанерной обшивки. Не поверите, но и мир вокруг сразу заиграл свежими красками, и на душе стало легко и ясно, словно отозвался мне самолёт, принял мою ласку и приветствие. И всё равно мне, кто и что на это скажет. Не правы те, кто считает его неодушевлённым куском фанеры и железа. Он живой, со своей душой и чувствами. Чушь? Может быть. Но спросите об этом любого лётчика, и он вам ответит точно так же… Если увидит, само собой разумеется, что вам вообще можно так отвечать.

Во время осмотра хвостового оперения и костыля успел заметить мелькнувшую на входе фигуру инженера. Прерывать осмотр не стал, ещё чего не хватало. Процедура есть процедура. Не мной она заведена и не мне её нарушать. Впрочем, тут же поправил сам себя, она ещё не заведена. И, кстати, не с моей ли лёгкой руки она приживётся в роте? Посмотрим.

Спокойно закончил наружный осмотр, забрался в кабину, осмотрелся. Всё в порядке, ручка и педали ходят свободно, видимых повреждений и посторонних предметов не наблюдаю.

Спрыгнул на утоптанную и оттого уже начинающую чуть пылить землю, направился к расслабленно стоящему возле входа в ангар инженеру.

– Доброе утро, Герман Витольдович.

– Доброе, Сергей Викторович, доброе. Как вам аппарат? Всё осмотрели?

– Замечаний после осмотра и доклада механиков нет. А как он себя в воздухе сегодня покажет… Посмотрим.

– Сегодня снова будете кабину мешками заполнять?

– Пожалуй, достаточно будет положить пару мешков на переднее сиденье.

– Имитируете вес наблюдателя?

– Так точно. Буду привыкать. Не всё же одному летать. Когда-то же пришлют к нам пополнение?

– Обещают. Хорошо, Сергей Викторович, не буду вас отвлекать, продолжайте свои осмотры. Очень уж они у вас интересны и поучительны. Не будете возражать, если я порекомендую Роману Григорьевичу приобщить остальных лётчиков к этой процедуре?

– Ради бога. Дело-то нужное, жизненно необходимое.

– Только не всем понятное, – подхватил инженер и вдруг улыбнулся задорно. И подмигнул.

И что это он так резко ко мне своё отношение изменил? Из-за барышни? Впрочем, судя по моей, то есть не моей, а моего предшественника в этом теле реакции на слова нашего командира и последующему такому лёгкому отказу от безобидного, казалось мне ранее, флирта… Пустое всё это. Болван вы, поручик… Были. Смею надеяться, что впредь таких ошибок больше не допустите. Ни к чему отношения с офицерами роты из-за подобных пустяков портить. Это для меня явный пустяк, а для инженера, как оказалось, очень даже жизненно важный момент. А с инженером тем более нечего отношения портить. Парашютов у нас нет, мало ли как может техника себя в воздухе повести… Что? С этой точки зрения раньше не рассматривал эту проблему? А зря. Жизнь, она такая… Жизнь. Мало ли как бывает.

– Герман Витольдович, скоро все поймут эту необходимость, не волнуйтесь. Аэропланов выпускают всё больше и больше, механиков для их обслуживания не успевают готовить в полной мере, люди будут уставать и могут просто от этой усталости допустить… Ну-у, какую-нибудь малую ошибку. Гайку не докрутить, например, или уровень масла в моторе перед вылетом не проверить. Пропустить истёршийся трос расчалок, дырку в крыле или пониженное давление воздуха в шинах. Казалось бы, пустяк. Но это на земле. А в воздухе?

– Вы правы. Согласен. Но что-то вы уж совсем мрачные картины рисуете. Не думаю, что всё так плохо будет, – замолчал на миг и продолжил, пристально вглядываясь в моё лицо: – Интересный вы человек, Сергей Викторович. Не ожидал. Благодарю за разговор, а сейчас вам пора к командиру. Заговорились мы с вами.

Чёрт! Увлёкся разговором и своими размышлениями и упустил контроль за временем. А ведь мне и на самом деле уже давно пора в курилку, на предполётные, так сказать, указания.

Издалека вижу, как все лётчики собрались тесным кружком, один я запаздываю. Ускорил шаг, заторопился, почти срываясь на бег, перед курилкой притормозил, пошёл медленнее, отдышался. Вскинул руку к виску, доложился командиру. Повинуясь указательному ответному жесту, пристроился на указанное мне место на скамейке, вслушался в прерванный моим появлением общий разговор. Про аэропланы говорят. А тут и командир привлёк к себе внимание, обрывая общую болтовню, заставляя сбросить вальяжную утреннюю расслабленность. Обозначил сегодняшний план полётов, предстоящие к выполнению задачи, вынудив меня тем самым крепко задуматься. Я-то по простоте своей предполагал, что сейчас лётчики летают как бог на душу положит, по своему плану и своей доброй воле. Ан нет, и тут существует строгий порядок и лётные задания. Определили нам и порядок взлётов.

После окончания указаний я решил задержаться. Очень уж меня вопрос с парашютами интересовал. Вот и решил его прояснить. Почему-то не стал обращаться ни к Андрею, ни к кому-либо ещё. А что? Командир уже немного привык к моим новым причудам и фокусам, наверное, и этот мой интерес для него не окажется чем-то из ряда вон…

– Предполагал, что вы, Сергей Викторович, знаете отношение высокого начальства к этому вопросу.

– Увы, – я даже для убедительности руками развёл. – После госпиталя вылетело из головы.

– Гм. Ясно. Изобретение господина Котельникова, несомненно, весьма полезная штука, и все авиаторы это прекрасно понимают. Однако у начальства своё мнение. Побоялось оно, что лётчики будут при любом отказе спешно покидать свои аэропланы. А это дорогое удовольствие. Легче новых лётчиков обучить, чем потратить деньги на покупку новых самолётов, – отвернулся в сторону капитан, гоняя желваки на скулах.

Понятно. Всё, как всегда.

– А если покупать за свой счёт?

– Тогда придётся за границу ехать. Насколько я знаю, лицензию на их производство кому-то там продали.

– Да неужели? А может, обратиться к изобретателю? Договориться, так сказать с ним в частном порядке?

– Сергей Викторович, я прекрасно понимаю ваше опасение. Особенно если учесть ваше долгое пребывание в госпитале, но вы хоть представляете себе, сколько это изобретение может стоить?

– Не представляю. Только мне кажется, что и моя жизнь, и ваша, и каждого лётчика из нашей роты неизмеримо дороже стоит этого куска шёлка, чтобы там ни говорило наше высокое командование. Почему бы не узнать?

– Вот вернёмся осенью в столицу и узнавайте сколько угодно. А пока постарайтесь больше не попадать в госпиталь.

Выслушал короткий доклад старшего механика аэроплана, флотского артиллерийского лейтенанта, совсем недавно переведённого к нам в роту из Кронштадта. Дал команду «вольно» и коротко рассказал о предстоящих мне вылетах под непрестанное стрекотание моторов взлетающих аэропланов. Это тоже моё нововведение, и пусть люди начинают потихоньку к ним привыкать. Всё всем нам на пользу пойдёт.

Пора и мне в кабину. Как раз механики развернули «Фарман» вдоль ангаров, носом в направлении старта. Перед этим ещё раз пробежался вокруг самолёта, визуально проверяя, всё ли в порядке, и остановился возле кабины. Подтянулся, заглянул на переднее сиденье, убедился, что про мешки с песком не забыли и аккуратно их уложили. Снял с тросов куртку, надел, застегнул пуговицы. Повёл плечами, потянулся за шлемом. Ах ты, совсем же забыл! Вытащил из кармана белоснежный аккуратно сложенный пакетик. Фуражку передал в руки стоящего рядом младшего механика. Развернул и натянул на голову подшлемник, с удовольствием увидел открытый от удивления рот ефрейтора. Вот теперь можно и шлем надевать. Застегнул ремешок под подбородком и… Развернулся к старшему механику:

– Сергей Степанович, вы же у нас из артиллеристов? – Дождался утвердительного кивка и продолжил: – Подумайте, пожалуйста, как нам на мою кабину крепление для пулемёта придумать.

– Так их же наблюдателю положено устанавливать? – удивился Изольцев.

– Вот именно, что положено. А где вы видите наблюдателей? Нет их. А если и не будет? Так что подумайте хорошо над моей просьбой, убедительно вас прошу.

Оставив за спиной ошарашенного необычной просьбой лейтенанта, я полез в кабину. Застрекотал за спиной мотор, по фанерной обшивке застоявшегося на земле аэроплана прошла нетерпеливая дрожь, завибрировал мелко тоненький полик под ногами, словно вынуждая побыстрее поставить ноги на педали. Гитарной струной зазвенела слева какая-то перетянутая расчалка. Слева и справа пусто, помех нет, можно выруливать. Дал отмашку руками, и механики привычно отскочили в стороны и так же привычно и быстро пригнулись. Это чтобы верхним крылом по голове не получить. Только я-то не на взлёте, а только собираюсь тронуться с места. Улыбнулся понявшим свою ошибку унтерам и кивнул головой выпускающему аэроплан Изольцеву. Двинул рукоятку газа вперёд, и «Гном» радостно набрал обороты. Оглянулся за спину на поднятые клубы пыли и легко покатился на исполнительный старт. Не останавливаясь, развернулся, установил максимальные обороты мотору и начал разбегаться. Буквально метров через пятьдесят легонько отпустил ручку от себя, опуская нос и задирая хвост. Ещё миг, и аэроплан начал виснуть на ручке. Колёса запрыгали, с каждым разом всё дольше и дольше теряя контакт с землёй. Утро, однако. Воздух недостаточно прогрелся и пока ещё плотный. Поэтому и разбег короче.

Всё! Взлетели! Ослабляю нажим на ручку, и самолётик медленно взбирается вверх, оставляя под продолжающими вращаться колёсами зелёное аэродромное поле. С грузом в передней кабине летать легче, но и мощности мотора соответственно не хватает. Поэтому высоту набираю медленно, а чуть позже вовсе прибираю обороты и перевожу аппарат в горизонтальный полёт. Сегодня у меня полёт в так называемую зону пилотирования. Но это я его так обозвал, а на самом деле мне просто назначено место над знакомой ещё по той жизни невеликой деревенькой за речкой, где можно делать всё, что в голову придёт. И это опять же мои мысли, потому как командиром поставлена задача выполнить несколько горизонтальных разворотов влево и вправо. Их я, конечно, обязательно выполню, но и добавлю кое-что своё.

Под крылом проплывает широкая полноводная река, ажурными тонкими конструкциями красуются арки железнодорожного моста. Чуть ниже вижу великолепие Ольгинского и белую громаду Троицкого собора. Мотор стрекочет ровно, скорость небольшая, поэтому есть время и возможность подробно рассмотреть местность внизу. Жаль, что так далеко от центра пролетаю. В следующий раз надо бы держаться поближе к нему. А что, заберусь повыше и подберусь – авось, жители не услышат и не пожалуются на трескотню мотора. А пока удивился полноводной речке Мирожке подо мной, не выдержал и взял чуть правее – нашёл внизу и в стороне госпиталь, в котором мне довелось очнуться в этом теле и начать новую жизнь.

Ладно, будет у меня чуть позже возможность более подробно рассмотреть город. Вот во втором полёте и начну потихоньку нарушать приказы и распоряжения. Лётчик я или так, погулять вышел?

Вернулся на прежний маршрут, нашёл впереди означенную деревушку. Немного лететь осталось. Всё, вот и место, над которым мне разрешено вволю покрутиться. Сначала выполню указанные в задании виражи, а там посмотрим.

Деревушка Опочицы. Довольно-таки большая по нынешним меркам. В моём времени она значительно меньше в размерах. Часовня внизу на развилке дорог белеет. Широкая грунтовая дорога тянется к городу. Ладно, хватит глазеть вниз, пора и делом заняться. Выполняю небольшой вираж влево. С загруженной передней кабиной управлять гораздо легче, но при увеличении крена аэроплан более резко начинает опускать нос вниз, поэтому и усилия на педалях нужно прикладывать чуть большие, и добавлять обороты мотору. А если ещё сильнее увеличить крен? Высоты хватает, если что, да и не собираюсь я выходить на критические углы и режимы.

Всё, довольно. В бок начинает ощутимо врезаться поясной ремень, правая педаль чуть подрагивает в вытянутой до предела ноге, на ручке появляется мелкое пока потряхивание. Постоянно прислушиваюсь к работе мотора за спиной, к пению воздуха в расчалках крыльев, к потрескиванию и шороху фанерного каркаса. Хватит, больше испытывать прочность конструкции не стоит. На вираже обратил внимание, как по-разному начинают вести себя левые и правые плоскости при увеличении крена. Нижние, то есть направленные к центру виража крылья перегружены, а вот верхние, наружные, несколько ослаблены. Даже показалось, что центральная стойка крепления растяжек кренится на разворотах из стороны в сторону. Плавно и медленно перевожу самолёт в горизонтальный полёт, устраиваюсь на сиденье поудобнее и заваливаю аппарат в противоположную сторону. Посмотрим, как он себя на этом борту поведёт. Заодно и замеченные особенности конструкции подтвердим.

Всё, достаточно экспериментов. На мой взгляд, максимальный крен можно выполнить градусов тридцать пять – сорок, дальше уже сложно, начинается неизбежная потеря высоты. Не хватает эффективности рулей. И мотор не вытягивает. Что дальше? Буду выполнять задуманное? Пикирование и горка? Посмотрим, на что этот аппарат годен. И я прибираю полностью обороты, гашу скорость и плавно опускаю нос.

Небо с его редкими облачками уплывает куда-то за спину, желудок подскакивает к горлу, в теле образуется небывалая лёгкость, сердце замирает и впереди прямо перед глазами во всю необъятную ширь раскидывается быстро надвигающаяся земля.

Слышу, как нарастает шелест набегающего воздушного потока, как всё сильнее и сильнее давит воздух на лицо, пытается сорвать с головы шлем, как упруго начинает давить ладонь ручка, как бы намекая настойчиво на вывод из пикирования. Пригибаюсь и прячусь за обрезом кабины, насколько это возможно.

Встречный воздушный поток забивает горло, не даёт вдохнуть, размазывает по щекам и тут же высушивает текущие слёзы. Надо бы наказать механикам установить защитный козырёк впереди и очки найти. Были же они у меня? Куда делись? Или же другие получить. В крайнем случае купить. И ещё появился один очень неприятный момент. Как только перевёл самолёт на снижение, снизу, с полика, поднялась туча пыли и… Неприятно, короче, еле отплевался и отморгался. А уж сколько пришлось проглотить… нет, больше такого наслаждения не хочется – пусть следят за чистотой в кабине. Буду проверять перед каждым вылетом. И никого внутрь не пускать в грязной обуви. Металлические дорожки придумать, что ли? Надо будет в мехмастерские идти. Что-то у меня слишком много поводов образовалось на их посещение.

Ослабляю мышцы руки и аккуратно начинаю выводить аппарат из пикирования. Добавляю непослушной рукой обороты мотору, тяну ручку на себя, прислушиваюсь к пению расчалок, хрипу и стону нагруженных конструкций. Вот теперь требуется приложить определённую силу. Слабакам места в воздухе нет! Желудок с хлюпом шмякается о сиденье, сердце стремится присоединиться к нему, как бы сожалея о такой быстрой разлуке, тело наливается горячей тяжестью.

В нижней точке мотор задавленно чихает, даёт несколько перебоев, заставляя сердце испуганно дёрнуться, но тут же уверенно набирает обороты. И мы ползём вверх. Если по-честному, то этот набор высоты даже горкой назвать нельзя. Ну, в крайнем случае маленькой и очень плавной горушкой. Ползём, карабкаемся, пока ещё есть набранная за время снижения скорость. Рисковать не хочется, есть опасение свалиться на крыло с потерей скорости, и я прекращаю набор, перевожу аппарат в горизонтальный полёт и чётко ощущаю, как он облегчённо вздыхает всеми фибрами своей фанерной души.

Лечу какое-то время в горизонте, привожу собственные чувства в порядок и обшариваю взглядом горизонт. Никого не видно в обозримом воздушном пространстве. Отдышусь пока и подумаю. Не предназначен этот самолётик для воздушного маневрирования. Нет, виражи на нём можно выполнять, ещё можно снижаться и набирать высоту, но плавно, без резких манёвров. Не истребитель это ни разу. Поэтому ни о каких бочках и мёртвых петлях, боевых разворотах даже и думать нельзя. Вот если у меня будет другая машина, более скоростная и прочная, тогда и можно будет задуматься над воздушным пилотажем. А пока довольно и этого. И спасибо тебе большое, моя фанерная птица, что выдержала мои выкрутасы, не развалилась от нагрузки. И на земле я обязательно сам тебя лично осмотрю, не осталось ли последствий от таких нагрузок, и дополнительно ещё механикам поручу проверить все соединения и крепления. И натяжение расчалок не забыть проконтролировать – не понравилось мне такое их поведение в полёте.

После осмотра и буду делать окончательные выводы, на что мне можно рассчитывать в предстоящих боях.

В зоне пилотирования висят редкие кучевые облачка, и я направляю І«Фарман» к ближайшему из них. Вот появилось у меня такое хулиганское желание. Подхожу к самому краю облака, так, чтобы левые плоскости скрылись в молочном тумане, и вытягиваю в сторону руку, с трудом преодолевая сопротивление воздуха. Чуть разворачиваю ладонь поперёк потока и слегка растопыриваю пальцы – пропускаю через них облако. Так и кручусь в плавном вираже, касаясь ладонью белого тумана, наполняя душу восторгом. Красота! С сожалением убираю руку и увеличиваю крен, входя в самую серединку. И тут же спохватываюсь. Поторопился! Приборов-то нет! Вокруг белая муть, ни солнца, ни земли не видно, не говоря уже о горизонте. Слепой полёт в заполненной туманом кабине. Хорошо, что прежнего опыта достаточно. Поэтому просто держу неподвижно ручку, вместо авиагоризонта использую свою пятую точку, она тут самая чувствительная и опытная.

Раз, и одним махом вывалился из этой ваты в синий понятный разумению простор. Сразу же убрал небольшой крен, выправил аппарат и выдохнул. Всё-таки опасное это дело – без приборов в облака лезть, поторопился я с шалостями. Но было здорово!

А-а, раз хулиганить, так хулиганить до конца. И я уверенно разворачиваю аэроплан к городу. Посмотрю сверху на его улочки и обязательно на кремль. Да и река сверху наверняка величественно выглядит с этими ажурными, перекинутыми с одного берега на другой, мостами.

Фотоаппарата не хватает. Вот, кстати, неплохая мысль. Если взять с собой в полёт какого-нибудь фотокорреспондента, хотя бы того самого, пронырливого, да покатать его над городом и окрестностями. Пусть пофотографирует виды сверху, да в своей газете напечатает. Это же какая прибыль владельцу выйдет! И можно от гнева вышестоящего начальства прикрыться. Получится же, зуб даю, что получится! Лишь бы командир разрешил. И я потёр отчаянно зачесавшийся шрам на лбу.

Над рекой прибрал обороты, дабы не привлекать к небу лишнего внимания горожан. Залюбовался пыхтящим чёрным дымом пароходиком, волокущим огромную пузатую баржу, скопищем разномастных рыбацких лодчонок чуть ниже устья Псковы, похожих отсюда на разбросанную горсть семечек. Так и прошёл над городом с пологим снижением и плавным разворотом в сторону аэродрома, рассматривая открывающиеся внизу виды, не забывая при этом оглядывать горизонт. А вдруг ещё какой такой же воздушный хулиган рядом окажется? Мне только для полноты ощущений столкновения в воздухе со всеми вытекающими из него последствиями не хватает.

До аэродрома в планировании не дотянул бы, пришлось увеличивать обороты мотору. Зато глиссада и посадка прошли как всегда на отлично. Даже загордился своими нынешними успехами.

Зарулил на стоянку, в заботливые руки механиков, заглушил мотор перед самым ангаром, с их помощью развернулся и выпрыгнул из кабины на землю, подняв пыль. Вот, кстати, сейчас и проведём послеполётный разбор по горячему. А потом на доклад к командиру. И обязательно доложу ему о своём хулиганстве и пришедших во время оного идеях. Посмотрим, чем всё это для меня закончится. И отсюда сделаю вывод, на что мне можно в дальнейшем рассчитывать.

Куртку и шлем на законное место, на трос, с облегчением распрямляю натруженные плечи и надеваю протянутую фуражку. Киваю с благодарностью Изольцеву и командую построение, со злорадным удовлетворением рассматривая удивлённый очередным новшеством суетящийся вокруг аппарата личный состав. А нечего было кабину замусоривать!

Глава 7

Неторопливо и, самое главное, с агромадным чувством морального удовлетворения топаю в курилку. Предстать пред светлыми очами командира, так сказать, доложить о выполнении задания и о допущенном в полёте хулиганстве. Послушаю, что он мне скажет по поводу моего пролёта над городом.

Почему топаю, довольный как слон? Да потому, что только что оторвался на подчинённых за тот проглоченный в полёте мусор по полной. Нет, не ругался, не шумел, сейчас бы этого не поняли, а вежливо и доступно объяснил, каково это мусором давиться и отплёвываться, когда ветер в харю, пардон, лицо, задувает. Настолько вежливо объяснил, что впечатлились и поняли. По крайней мере, мне так показалось, что поняли. В следующем полёте узнаю точно.

Напоследок добил механиков перетянутой расчалкой и рассказал, как в полёте при переложении аппарата из крена в крен играют крылья. Рассказывать и объяснять законы аэродинамики не стал, всё равно пока не поймут, а напугать красочным рассказом – напугал. Ещё более впечатлились. Про зачихавший мотор уже на сладкое добавил, с этакой ленивой усмешкой (надо же авторитет поднимать), вогнав в краску моториста. И Изольцев нехорошо так на подчинённых в конце моего монолога поглядывать стал. Надеюсь, теперь он и над моей просьбой вдумчиво поработает.

А по поводу предстоящей возможной выволочки от командира как-то особо даже и не думаю. Хватает других мыслей. Например, пришедшая в голову идея о железных дорожках. Так можно не только от грязи в кабинах избавиться, но и уложить их на рулёжки и полосу. И никакое ненастье и раскисшие грунты не будут страшны. Летать можно и тогда, когда авиация противника, вероятного, само собой разумеется, будет надёжно прикована к земле. А если ещё в мастерских сделают якобы придуманные мной держатели для бомб с самым простеньким механическим прицелом… Да вдобавок Изольцев придумает крепление для пулемёта, опять же по моим весьма своевременным, кстати, советам… Да, забыл подсказать лейтенанту про отдельные мешки для отстрелянных гильз. Жёсткие короба мне мешать будут, это понятно, значит, остаются только брезентовые мешки.

За всеми этими раздумьями не заметил, как дотопал на автомате до курилки. И уже на входе вспомнил, что меня всё это время беспокоило, словно забыл что-то важное, нужное. Притормозил, оглянулся с досадой на свой ангар и копошащихся возле «Фармана» механиков, сбил фуражку на лоб, почесал яростно затылок.

– Что-то случилось, Сергей Викторович?

– Что? – Опа, я уже, оказывается, до курилки добрался. – Да забыл приказать механикам козырёк защитный перед кабиной установить. А то от этого горба на верхнем гаргроте реальной пользы никакой. Ладно жук какой в лицо прилетит, а если птица?

Спохватился, поспешил исправить свой промах и доложил командиру о выполнении задания. Ну и признался в своевольном нарушении. Маленьком, как я считаю. Даже малюсеньком. Совершенно не стоящем командирского внимания.

– Ну что же, милостивый государь, спешу вас обрадовать. В следующий раз вы вместе со мной отправитесь к его превосходительству и лично будете перед ним оправдываться за свои выкрутасы в воздухе. И смею вас уверить, что этот следующий раз не замедлит себя ждать. Так что готовьтесь, поручик.

Эка нашего командира разобрало. Не малюсенькое нарушение? Или я чего-то не понимаю в нынешней действительности? Ну-ка, где там воспоминания моего предшественника? Что они мне могут по этому поводу посоветовать?

А ничего. Пусто, как в бочке. И эхо такое же в голове гуляет. Вот как комплексовать по поводу денег и драгоценностей, это он тут как тут, в раздрай мои мозги вводит, а когда что-то действительно необходимое требуется, так никакого отклика в ответ. Если уж ушёл, так и уходил бы окончательно, а то эти сопли по поводу присвоенного ночью добра меня уже измучили. Что ж, придётся самому выкручиваться. А на приём к губернатору или градоначальнику я идти не боюсь. Дворянин я, в конце-то концов, или кто? Кстати, можно при этом грамотно переключить внимание на пришедшую мне в полёте идею с фотографиями. Если получится, само собой. Вдруг в управе какой-нибудь самодур сидит и мне в свою защиту не даст и слова сказать. А дело того стоит, честное благородное слово. И командиру я о своей идее тут же и рассказал, чем несколько растопил его временное, надеюсь, отчуждение и поправил только что испорченное настроение.

– М-да, Сергей Викторович. Чувствую, ещё не раз придётся мне за ваши неожиданные идеи отдуваться. Может, вас откомандировать куда-нибудь да с каким-нибудь поручением на недельку? С глаз, так сказать, долой? Или ещё куда-нибудь подальше? Что вы на это скажете? – И смотрит с ожиданием. Как будто на что-то рассчитывает. На что? А-а! Понял! Он же таким образом в продолжение нашего давешнего разговора наверняка меня к Котельникову отправить хочет. А я и не против. Святая истинная правда. Командировки я и в той жизни любил, одно время только за счёт них и выживали. О чём ему тут же и сказал. Кроме последней мысли, само собой разумеется. Ну и содержание первой немного поменял. И понял, что правильно я угадал с его намерениями. А то, что командир от меня якобы избавиться желает, так это к слову пришлось, хотя и весьма своевременному, правду сказать.

Вот только я немного не угадал с направлением. Пока не в столицу меня отправляют, а совсем в другую сторону. Нужно штабного столичного инспектора до определённого места довезти. Дело мне знакомое, можно даже сказать – привычное, так что согласился без раздумий. Только вылетать сразу и немедленно мне никакого резона нет. У меня и свои личные планы на эту неожиданную, но так своевременно подвернувшуюся командировку имеются. Пока в город к себе на квартиру за вещами, деньгами и оружием не съезжу, ни о каком вылете не может быть и речи. Так и сказал, как отрезал. И командир ничего не ответил, глянул искоса да продолжил меня задачами грузить.

А я-то гадал, что это за незнакомый офицер маячит у входа в метеостанцию? Только после поставленной командиром задачи понял, что это какая-то штабная шишка из Санкт-Петербурга. О, и мой предшественник сразу объявился. Потому что откуда бы у меня такое презрение к штабным взялось? Это наверняка тяжёлое наследие прежнего подсознания работает. К черту его! Мешает делу! И наконец-то заметил в дальнем углу нашего поля сиротливо приткнувшийся за крайним ангаром незнакомый биплан.

– Да, как раз перед вашим приземлением произвёл вынужденную посадку. Мотор у них отказал, заклинил. Господа собрались воспользоваться одним из наших аэропланов, ссылаясь якобы на приказ штаба, но самого этого приказа на руках у них нет. Напрямую мы им не подчиняемся, тут уже не столичная епархия и прав таких они не имеют.

Понятно. Не любят в войсках привилегированные подразделения. А мы тогда какие? Точно такие же. Или нет? То-то командир такой взъерошенный. Наверняка на повышенных тут разговаривали. Как ещё умудрился своё родное отстоять, не прогнуться перед столичными лампасниками? Ладно, лучше командира послушаю.

– Придётся вам, Сергей Викторович, лететь в Ревель, потом в Ригу и уже оттуда в Вильну и Варшаву. Не знаю точно, но, по моим догадкам, вам, опять- таки возможно, придётся ещё и в Ковну, Олиту и Гродну завернуть. Это лишь мои выводы из известного уже маршрута. Куда на самом деле вам придётся направиться, только ваш пассажир и знает. И прошу вас, оставьте здесь ваши шуточки и смешки, с господином этим будьте осторожнее в общении. По всему чувствуется, что далеко не простой это инспектор… Не понимаю я такой секретности, запретили мне что-то вам рассказывать. Не понимаю… Летать вам придётся много, но я верю, что вы со своим «Фарманом» справитесь. Не подведите меня, Сергей Викторович, поручился я за вас перед его превосходительством, – командир сделал вид, что случайно обмолвился, тут же с намёком посмотрел мне в глаза, кивнул удовлетворённо, увидев, что я понял и оценил его оговорку, и продолжил: – Да, перед отлётом вам необходимые документы и карты привезут. И ещё, разрешаю взять грузовик и съездить домой. Только не затягивайте со сборами.

– Так точно. Не затяну.

Роман Григорьевич усмехнулся:

– Цените командирскую заботу. От неприятнейшей аудиенции вас спасаю, Сергей Викторович. Хотя, может быть, для вас лучше было бы в городе остаться. Ступайте, поручик, собирайтесь и готовьтесь к вылету. А я инспектора чуть позже к аэроплану приведу.

Пока перебирал в голове детали только что закончившегося так неожиданно разговора, добрался до своей стоянки. Внимательно выслушал вытянувшегося в струнку Изольцева, протянул ему руку со словами благодарности. Усмехнулся, увидев его явное замешательство. Снова я в очередной раз шаблоны рву. Ну, не принято здесь пока такое. Заодно и сказал ему о своей просьбе – установить какой-нибудь козырёк для защиты от ветра перед кабиной. И вспомнил об очках.

– Да очки-то ваши разбились, Сергей Викторович. В той аварии, – и лейтенант непроизвольно посмотрел на мой лоб. – На всякий случай мы их прибрали. Не стали выбрасывать. Имущество подотчётное, мало ли пригодится вам при сдаче.

– А новые стёкла в них можно вставить?

– Можно и у нас попробовать. Но вряд ли получится. Но это вам самому лучше с ними договариваться, – взгляд Изольцева переместился куда-то мне за спину. – Сергей Викторович, командир к нам направляется. И не один, с гостем.

– Ах, чёрт! Куда они так спешат? – выругался, заработав в ответ изумлённый взгляд лейтенанта. – Так, Сергей Степанович, говорю коротко. Получено задание на длительный перелёт. Аппарат к вылету готов? Заправлен полностью? Дополнительно в переднюю кабину пару банок с бензином поставьте. И масло для мотора не забудьте. Ключи для растяжек. Что ещё? О самом главном чуть не забыл! У вас там в ящике ничего перекусить по-быстрому не найдётся? А то голодному лететь не хочется. Вернусь нескоро, даже загадывать не стану, когда. И пошлите кого-нибудь найти Матвеича и к ангару вместе с грузовичком срочно подогнать. Командир приказал ему в моё распоряжение поступить. Это очень спешно, остальное может подождать. Всё, командуйте.

Развернулся к подходившим офицерам, шагнул навстречу, представился, взяв под козырёк. Кто его знает, что это за шишка из столицы? Тем более после соответствующего предупреждения командира. Лучше уж так, а то наживу себе врага на пустом месте, потом замаюсь дерьмо лопатами разгребать.

Через десяток минут к ангару на своём грузовичке резвым козликом подскакал Матвеич, лихо затормозил, поднимая пыль, и сразу же огрёб от командира за нарушение скорости передвижения по лётному полю.

– Так, вашбродь, мне приказали очень срочно мчать. Вот я и постарался. Если бы не приказ, так я бы и не гнал. Нешто я порядка не знаю, – бурчал в усы пожилой водитель, пытаясь оправдаться перед командиром.

– Фельдфебель, поступаете в распоряжение господина поручика. Отвезёте его на квартиру, там подождёте и потом привезёте назад, сюда. Всё понятно?

– Так точно, ваше благородие! – выпучил довольные глаза водитель. Ещё бы, это не по траве в чистом поле гонять. Тут можно и себя показать, покрасоваться перед горожанами.

– И упаси тебя бог по дороге поломаться! Всё, езжайте! – распорядился командир.

Я забрался в кабину, ухватив перед этим втихаря сунутый мне Изольцевым кус хлеба с салом. Улыбнулся лейтенанту, уцепился покрепче одной рукой за сиденье, второй упёрся в панель перед собой и приготовился к худшему. И оно не заставило себя долго ждать. От немилосердной тряски по ровному, казалось ранее, полю чуть зубы не выкрошились. Даже поговорить не было никакой возможности из-за опасения откусить себе язык. Матвеичу хорошо, он за баранку держится, а здесь сидишь враскоряку и с нетерпением ожидаешь, когда же эта грунтовка закончится.

Впрочем, от езды по мощённой булыжником мостовой ощущения были ничуть не лучше. И неровностей на дороге хватало. Это пешему она казалась ровной, но стоило только на колёсах оказаться и по ней прокатиться, так сразу начинал вспоминать всю прелесть нашего асфальта.

В квартире снова утрамбовал в кальсоны деньги и драгоценности, повязал тугую колбаску свёртка вокруг пояса, прихватил уставной наган, сунул его в офицерскую сумку, ссыпал туда же горсть патронов, сверху кинул зубную щётку, банку с порошком, мыло, бритву и полотенчико. Быстро упаковал небольшой сверток с кое-какой одёжкой.

Распрощался с хозяевами, предупредив их о своём внезапном отъезде на некоторое время, и, приняв с благодарностью узелок с наспех собранными пирожками, который мне успела быстренько увязать Елена Сергеевна, выскочил на улицу.

Матвеич даже мотор не глушил, завоняв улицу выхлопами бензина и заставляя морщиться снующих туда-сюда прохожих. Уже и городовой с грозным выражением на красноносой усатой морде совсем было собрался направиться в нашу сторону, да притормозил, завидев выбегающего из парадной с узелком меня, любимого.

Распахнул правую дверку, бросил водителю на колени свёрток с барахлишком, пирожки не доверил, кивнул городовому и скорчил при этом какую-то непонятную даже мне самому гримасу, тем самым как бы извиняясь перед несущим службу полицейским. Запрыгнул на сиденье, проскользнув по его отполированной многочисленными задами поверхности под самый бок к Матвеичу, и скомандовал отправление. Впрочем, это явно было лишним, грузовичок уже набирал скорость, разгоняя в стороны разномастных извозчиков и многочисленных пешеходов, маневрируя между трамваями. Переложил поближе к себе свёрток, дабы не мешать водителю.

Быстро промелькнули справа два приютских здания, один святой Ольги, второй святого Сергия Радонежского, выходящие своими фасадами почти на тротуар. Сразу же за ними выскочили на просторный перекрёсток со Стенной улицей и полуразрушенной, осыпающейся крепостной стеной, летом хорошо укрытой зелёными деревьями и кустами городского Ботанического сада. А дальше мощёная дорога немного сузилась, потянулась прямой стрелой к воинским казармам Александровской слободы, компенсируя свою узость широкими пешеходными дорожками с обеих сторон. Проехали мимо полковой церкви святого Николая Чудотворца с её тремя высокими белыми колоннами на входе, плоской шапкой приземистого купола с сияющим крестом на макушке и выскочили к железнодорожному переезду с открытым сейчас полосатым шлагбаумом.

За те несколько минут, в течение которых грузовичок домчался до расположения роты, я успел кое-что осмыслить. Раньше просто времени не было задуматься над этим заданием. Самый важный вопрос – почему именно меня выбрал командир? За личные достижения? Думаю, и поэтому тоже. По опыту пилотирования в нашей роте у меня второй после Позднова результат. И мне в плюс то, что в последнее время я значительно увлёкся изучением матчасти наших аэропланов. И командир об этом наверняка уже знает, благодаря своевременным докладам инженера. Не мог тот о таком факте не доложить. Это ясно. Поскольку Позднов свой аппарат угробил на посадке, остался лишь я. Даже Андрей на своём «Депердюсене» стоит позади меня по технике пилотирования, по опыту и налётанным часам, невзирая на более скоростные качества его машины. Впрочем, какая у его аппарата скорость? Всего-то километров на двадцать-тридцать поболее «Фармана». Ерунда это всё. Ладно, более-менее понятен выбор моей кандидатуры.

Теперь что для меня лично из этой неожиданной командировки можно выжать? Перво-наперво добыть любыми путями пулемёт. Если мы и впрямь будем совершать облёт оборонительных крепостей, то любыми способами я его там получу. Куплю, в конце-то концов. Хотелось бы и самолётик поменять на более современный, но это из области несбыточного. Но посмотрим. И, самое главное, деньги и драгоценности. Вот подворачивается неплохая возможность поместить все свои неожиданные накопления в какой-нибудь банк. Не российский, конечно, зная предстоящие события. Посмотрим. Если для этого придётся куда-нибудь выехать – я выеду. Удеру в конечном итоге. А после вернусь. Придумаю что-нибудь.

В общем, от этой неожиданно, но так своевременно свалившейся на голову командировки я ожидаю много. Всё будет зависеть от меня самого. И от исправности «Фармана», тут же поправил сам себя. Может, получится обзавестись новыми полезными знакомствами. Хотя я прекрасно понимаю, что было бы полным бредом с моей стороны пытаться что-то поменять в современном течении истории. И времени катастрофически мало, и возможностей у меня ещё меньше. Никто и никогда не обратит серьёзного внимания на простого поручика. Поэтому мои знания будущей катастрофы так со мной и останутся. Нет, я, конечно, попытаюсь подёргаться, но разумом понимаю всю тщетность этих попыток. Не свернуть мне громаду раскрутившегося маховика истории, но камешек или песчинку в этот отлаженный механизм я забросить попытаюсь…

На переезде через железнодорожные пути нас перехватил делопроизводитель ротной канцелярии Белоусов. Из-за своего огромного роста ему даже пришлось наклонить голову, чтобы заглянуть в кабину.

– Господин поручик, Сергей Викторович, примите пакет. Здесь все потребные вам документы и деньги. И распишитесь в получении вот здесь. Не забудьте по прибытии отчитаться в расходах.

Протянул мне журнал и ручку, подставил свой планшет, услужливо открыл крышку походной чернильницы, указал пальцем место, где мне следовало оставить свой личный автограф. Я черкнул по указанному месту своим почерком наугад какую-то закорючку, посмотрел довольно на скривившегося при этом делопроизводителя и пояснил для непонятливого:

– Неудобно-с в кабине. И так сойдёт.

И толкнул незаметно в бок Матвеича. Пусть трогается. А конверт в карман определил. И тут же забыл об оставшемся далеко позади вольноопределяющемся, взгляд нетерпеливо обшаривал ангары, всматривался в стоящий на краю поля аэроплан с подломленным шасси и пока непонятную суету людей вокруг него. Ничего не изменилось, а то я немного переживал. Вдруг за это время самолёт Позднова починили или успели поменять мотор на аэроплане инспектора. Это, конечно, из области фантастики, но какие только чудные мысли не придут в голову от волнения…

К моему большому удивлению, даже перед самым вылетом мне так и не представили штабиста, да и он сам, похоже, не горел таким желанием. Ну и ладно, лишь бы не выпендривался передо мной, вовремя дальнейший маршрут сообщал, о расходных материалах заботился, жильём и кормёжкой обеспечивал и вообще кроме как в полёте поблизости не маячил… Ничего не забыл? Мечты, мечты…

– Сергей Викторович, документы вам передали?

– Встретили на переезде делопроизводителя Белоусова. Он и передал пакет. Правда, я пока не посмотрел, что в пакете-то.

– Ну так посмотрите, мы подождём, нам спешить некуда, поручик, – влез с комментариями штабист.

А сарказма-то, сарказма сколько в голосе. Змея ты ядовитая, усатая. Ничего, посмотрим, как себя в воздухе поведёшь. Впрочем, тут же одёрнул сам себя, сюда же он долетел? Значит, не всё ещё потеряно. И не скрываясь, внимательно оглядел своего, теперь уже своего, пассажира.

А тот гонор проявлять при таком показательном осмотре не стал, хмыкнул и отступил на пару шагов к командиру, подхватил его под локоток и отвёл в сторону. Склонился к уху Романа Григорьевича, зашептал ему что-то. Точнее, не зашептал, а просто тихо заговорил. А я взгляд в сторону отвёл. Ну не прислушиваться же мне?

Жаль, что эта его одёжка мешком всё под собой скрывает. Что-то похожее на прадедушку нашего технического комбинезона надёжно прячет под собой все знаки различия, даже цвет надетого под ним кителя и брюк не угадать, не говоря уже о лампасах.

Потянулся к карману, собираясь последовать мудрому командирскому совету и изучить содержимое пакета, да опять не судьба. Изольцев чёртом подлетел, козырнул в спину командиру, разрешения испросил обратиться ко мне. Ну и я подобрался. Похоже, ожидание закончилось, аппарат к полёту готов, можно лезть на рабочее место. Так и оказалось.

Напоследок точно так же подхватил командира под локоток, отвёл в сторону, вызвав тем самым его недовольное пыхтение:

– Сергей Викторович, да что это такое с вами? Может, кого другого вместо вас определить?

– Не волнуйтесь, господин штабс-капитан. Ваше задание выполню в срок и с надлежащим старанием! – вот я загнул. И, пока командир переваривает мои слова, продолжил: – Хотелось бы узнать, кто из нас старший? Кто кому подчиняется?

– В полёте и возле аэроплана, конечно, вы. А во всём остальном извольте подчиняться его… – и спохватился, сбился на полуслове. Потом скользнул взглядом по моему готовящемуся к вылету пассажиру, услышал тот или нет оговорку, прямо глянул мне в глаза и решительно закончил: – Сами разберётесь, Сергей Викторович, не маленький. Надеюсь на вас.

А в глазах чёртики прыгают. Понятно насчёт пассажира. Ладно, почему-то твёрдо уверен, что недолго сохранять ему своё инкогнито.

Вслед за мной на переднее сиденье ловко проскользнул столичный инспектор, подхватил рукой протянутый с земли блестящий лаком новенький саквояж, спрятал его куда-то себе под ноги. Да лишь бы управление мне не заклинил. Проверил тут же рули, удовлетворился их свободным ходом.

– Пристегнитесь! – наклонился я вперёд, вытягивая привязные ремни из-под сиденья.

– Что? Это ещё зачем? – попытался обернуться мой пассажир.

– Чтобы не вылететь из кабины при резком манёвре.

Пожав плечами, штабист завозился в кабине. Ремни ищет.

Разбегались долго и муторно. Всё боялся на разбеге, что стойки могут не выдержать. Перегруженный аппарат тяжело переваливался с боку на бок, жалостливо так покачивал крыльями и отчаянно звенел при этом тросами расчалок, медленно набирал скорость, а я вслушивался в работу мотора и периодически мельком поглядывал на своего пассажира.

Ничего, взлетим, самолёт плотно усядется в воздушном потоке, плоскости нагрузятся и эти жутковатые скрипы исчезнут.

Крылья начали опираться на воздух, когда до конечных буйков осталось всего ничего, но взлетели, успели оторваться до конца полосы. Так-то ничего страшного, можно и ещё чуть-чуть пробежать было, траву дальше скосили, но это уже перебором будет. И так мой пассажир на переднем сиденье заёрзал, плечи поджимать начал. Прямо чувствовал, как ему оглянуться на меня хочется, но нет, пересилил себя, усидел прямо. А после отрыва успокоился, выпрямился, по сторонам головой закрутил. Ну и хорошо, пусть бы так и сидел. Сейчас скорость наберём, начнём потихоньку вверх ползти, встречный поток начнёт в лицо бить. А мне за ним легче будет. Так и козырёк не понадобится. Может быть, его именно поэтому пилотам и не ставят?

Развернулся и взял приблизительный курс на северо-северо-запад. Первый пункт назначения – Ревель. И, надеюсь, что первая посадка там же окажется, что не придётся искать промежуточную площадку для дозаправки. И долетим, куда нужно, без проблем, местность хорошо знакомая. Море опять же под боком. С этим, как и с Ригой, будет просто, а вот дальше придётся хорошенечко поработать с картой, наметить характерные ориентиры по маршруту полёта, просчитать расстояния. Короче, будем вспоминать правила визуального полёта и счисления пути. Надеюсь, плутать особо не придётся. Совсем без этого вряд ли обойдёмся, но справлюсь. В крайнем случае вспомню классику. Можно лететь вдоль железной дороги и ориентироваться по вывескам железнодорожных вокзалов. Снизиться пониже и скорость прибрать. Справлюсь, лишь бы погода не подвела. Впрочем, в плохую погоду здесь пока никто не летает. Тогда точно справлюсь. Ну а если заплутать всё-таки доведётся – припомню уж совсем экзотичные варианты с посадкой возле населённых пунктов и последующими расспросами местных жителей. Чем проще, тем надёжнее. Классика.

Погода до вечера не подвела, видимость была исключительная, и лететь вдоль стелющейся под крылом дороги было одно удовольствие. Раскинувшийся на берегу моря город увидели издалека и чуть в стороне от выбранного маршрута. Заметили его по белым дымам из печных труб. На фоне темнеющей Балтики это было довольно просто.

Довернул на город и вздохнул с облегчением. Хоть и уверен был в своих силах, всё-таки прежний опыт никуда не делся, но некий мандраж присутствовал.

Пассажир обернулся, что-то прокричал, увидел моё непонимающее лицо и просто показал рукой направление, сделав несколько резких взмахов в нужную сторону. Понятно, туда нам нужно – довернём ещё немного. Подлетели к городу в указанном направлении, увидел впереди и внизу справа чёткие прямоугольники зданий, просторный плац между ними. Опытному взгляду сразу понятно, что это воинская часть. Слева через дорогу раскинулось большое озеро. Пассажир снова обернулся и ткнул пальцем вниз. Ясно, здесь и садимся. Нет, не на плац, в чистое поле.

Вот только внизу аэродрома пока нет. Но подходящая для приземления площадка имеется. Снижаюсь и прохожу над выбранным для посадки участком метрах на двадцати, внимательно осматривая будущую посадочную полоску. Вроде бы чисто. Делаю ещё один проход, снижаюсь чуть ниже и ещё раз тщательным образом всматриваюсь вниз, пытаюсь заметить камни и заодно определить направление ветра. Здесь, как назло, ни одного дыма. Бросил быстрый взгляд в сторону зданий, успел заметить что-то похожее на мачту с бессильно обвисшим флагом. Тихо у земли. Но это там, среди строений, где может образоваться заветрие, а здесь чистое поле, простор, есть где ему разгуляться и разогнаться.

Густая трава не даёт рассмотреть подробности, смазывает восприятие. Прекратил глазеть вниз, сел прямо, расслабился. Держу прямую по намеченному впереди ориентиру и смотрю, куда и как быстро меня ветром сносит. Понятно. Придётся рисковать и садиться как есть, на чуть большей скорости. Больше всего за стойки переживаю. Впрочем, бензин почти весь выработали, посадочный вес значительно уменьшился, так что садимся!

К земле подошёл плавно-плавно, земли коснулся мягонько, раскрутил по траве колёса. Самолёт катится, но ещё летит. И до упора прибрал обороты мотора. Всё, теперь только направление выдержать, от меня дальше ничего не зависит.

А пассажир мне толковый попался. Привстал в кабине, вперёд высунулся, смотрит, чисто ли впереди. Всё! Упала скорость. Рулить никуда не стал, ещё чего не хватало. Заглушил хорошо потрудившийся мотор – здесь и останемся. В крайнем случае на руках пусть откатывают, куда потребуется. А мне бы сейчас в туалет по-маленькому да чего-нибудь попить и съесть. И побольше. И завалиться отдыхать. Всё-таки почти четыре часа лёту на ручном управлении – это сильно! Сейчас послеполётный осмотр, а всё остальное завтра. Да и не успею я сегодня уже ничего сделать, начало темнеть быстро. Так что очень вовремя мы сели.

Спрыгнул на землю, протянул руку помощи моему пассажиру. Тот кочевряжиться не стал, принял как должное мою услугу. Скопировал в точности все мои движения по разминке застоявшихся мышц, точно так же покряхтел, развернулся ко мне лицом, скинул свой шлем:

– Молодец, поручик, хвалю! Великолепная посадка. И на город вышел правильно, не заблудился. Сейчас дождёмся представителей части, тогда и определимся с нашими дальнейшими действиями.

Ничего себе? А неплохой человек этот столичный офицер. Вон как уважительно ко мне относится. Только после того, как тот скинул шлем, сумел определить его приблизительный возраст. Старше меня, и значительно. Значит, и правда чин у него не меньше генеральского, как раз и наш командир перед вылетом мне об этом прямо намекнул, его превосходительством назвал. А в шлеме кроме пышных усов ничего и не разобрать было. А то, что на город вышли правильно, так опыт. Никуда его не денешь. Пока летели, корректировал курс по железной и грунтовым дорогам, а на подлёте не заметить издалека огромного озера было невозможно.

Набежали служивые из части, окружили со всех сторон, галдят, но не приближаются. Понятно, своё начальство ожидают. И мы подождём.

Дальше вступил в дело мой пассажир. Начал распоряжаться.

Самолёт откатили на руках к ближайшей глухой кирпичной стене, где я его и оставил под охраной выставленного часового. Вещи только свои немногочисленные перед этим прихватить не забыл. Нашёл неподалёку гостиничку, снял одноместный номер. А потом даже не поужинал – перехватил пару пирожков от добрейшей Елены Сергеевны. Но ведь это вроде как настоящей едой не считается? После перекуса размяк, расклеился, потянуло в сон. С трудом добрёл до кровати, да так до утра и проспал.

Рано утром проснулся, умылся, побрился и спустился вниз, в ресторан. Навёрстывать упущенное, потому как голодный организм настойчиво намекал на потребность в калориях. Завтрак мне обошёлся всего в двадцать копеек.

До обеда провозился с осмотром и заправкой самолёта. Свои банки так и оставил в резерве, воспользовался местным бензином. Доставили его в бочке прямо к кабине на автомобиле. Долил масла в мотор, удовлетворился визуальным осмотром и ушёл на обед, снова доверив охрану регулярно меняющемуся караулу. Они так и держались рядом, пока я вокруг самолёта копошился. Ну и помогали по мере возможности, само собой, не выпуская из рук винтовки.

Два дня пришлось просидеть в этой гостинице. Первый день всё опасался куда-либо отойти, почти всё время провёл на импровизированном лётном поле. Вдруг лететь срочно понадобится? Но мой пассажир так и не объявлялся. Лишь под вечер возле самолёта нарисовался молоденький флотский офицер, представился порученцем и поинтересовался, как я устроился. А раньше никак было? Но он-то тут при чём? Поэтому просто ответил, что устроился неподалёку от части, в городской гостинице по такому-то адресу. Впрочем, офицеру было всё равно. Услышал, кивнул и отбыл, ничего больше не сказал.

А как долго мне здесь сидеть? Плюнул и на следующий день ушёл в город. Погулял в своё удовольствие, в центре пообедал, потом и поужинал. До обеда бродил по старому городу, после обеда ушёл на море, там и провалялся на горячем песочке до ужина, провожая взглядом изредка проходящие вдалеке корабли.

Пробовал искупаться, но вода пока ещё была очень холодной, не прогрелась, несмотря на жаркое солнце. Походил по щиколотку на мелководье, поплескал на лицо солёной морской водичкой, подышал вволю запахами соли и йода.

На третий день встал с утра пораньше и снова ушёл к морю. Добрёл до облюбованного вчера кафе, присел за столик, заказал лёгкий завтрак. Не успел позавтракать, как здесь меня и нашли самым чудесным образом. Давешний флотский. И начал срочно торопить. Нарушил единение с природой. Пришлось быстро заканчивать с завтраком и спешить к самолёту.

Повернул к гостинице – нужно же забрать свои вещи, рассчитаться, в конце-то концов, за постой? В отличие от вчерашнего копеечного завтрака за два дня и три ночи проживания пришлось выложить почти пять рублей. И это на самой окраине. Какие же тогда в центре города цены?

Собрал свои нехитрые пожитки, спустился вниз и вышел на улицу к изнывающему от нетерпения лейтенанту. Ничего, времени на всё про всё ушло немного, а самолёт вон он в нескольких сотнях метров впереди. Всего-то несколько строений и воинскую часть обойти нужно.

Вывернул из-за угла казармы и замедлил шаг. Слишком уж большая толпа в сверкающих золотом погонах столпилась вокруг моего «Фармана». Между лопаток и ниже сразу зачесалось, неприятности почуял. Потом плюнул и бодро зашагал вперёд.

Так и прошёл с независимым видом до самой кабины, не останавливаясь и не тормозя. Освободили мне проход. Правда, пару раз кто-то из них собрался было что-то скомандовать, наверное, собирались мне моё место указать. Но я никакого внимания на эти попытки не обратил, так и прошёл с невозмутимой мордой прямо к самолёту. И уже там увидел и узнал знакомые усы. В том же комбинезоне. И только по тому, как лебезят вокруг многочисленные подполковники, не говоря уже о низших чинах, можно было сделать вывод, что прав я в своих догадках насчёт высокого звания пассажира.

– Готовы лететь, поручик?

– Так точно!

А что мне ещё остаётся? Конечно, готов, всегда готов.

– Над морем летали когда-нибудь?

В этом теле пока ещё ни разу не приходилось. Но, думаю, ничего сложного. Главное, не терять из виду берег и горизонт – и всё будет нормально. И почему я себе компас не прикупил? По карте лететь буду, по ориентирам! А про компас-то и забыл. Или из виду упустил, что одно и то же.

– Пока не приходилось. Но уверен, что ничего сложного в этом нет. Главное, берег не потерять. Компас бы на «Фарман» поставить, тогда вообще никаких проблем не было бы.

– Фёдор Карлович, будьте любезны распорядиться и к нашему возвращению выполнить просьбу моего лётчика.

– Распоряжусь, Сергей Васильевич.

Наконец-то хоть имя, отчество пассажира узнал. Ещё бы фамилию и должность… А зачем они мне? Для чего? Мне и так хорошо. Вот уже и личным пилотом инспектора назначили. Если бы ещё на казённый кошт полностью взяли… Но и за бензин спасибо. Кстати, а почему мне командировочные не выдали? И аттестат. Или выдали? А я так и не удосужился конверт распечатать. Где он у меня? Так и лежит в кармане, спрессовался за эти дни. Что в нём? Обязательно по прилёте посмотрю.

– Отлично, поручик, отлично, что вы так в себе уверены. Аэроплан не подведёт?

– Вот тут я вам такой же уверенности не дам. Это же техника, с ней всякое может произойти. Поэтому я бы прихватил с собой спасательные жилеты на всякий случай, если нам действительно предстоит над морем летать.

– Фёдор Карлович…

– Уже распорядился, Сергей Васильевич. Сейчас принесут. На всякий случай из порта катер пошлём. Будет вас морем сопровождать.

Быстро всё делается, даже несколько неожиданно. Если мне ещё и компас поставят, будет вообще здорово! А катер… Ну какой из него сопровождающий с его-то скоростью? Не угнаться ему за нами. Но пусть хоть запас горючего на всякий случай с собой возьмёт.

– Поручик, подойдите сюда, – отозвал меня в сторону мой пассажир.

Окружающие нас офицеры расступились, и я увидел за их спинами маленький столик.

– Вот смотрите. Нам обязательно нужно сегодня пролететь над островами Эзель и Моон. Сможете?

Посчитал расстояние – получается, снова почти на самом пределе лететь. Чуть ближе, чем до Риги, но всё равно далеко. Да ещё ветер неизвестно какой будет дуть над морем. А почему над морем? Можно же напрямую лететь? Эх, был бы сейчас этот компас. А раз его нет, то летим вдоль берега. Крюк тут небольшой получится. Ладно, если что – на островах на дозаправку и сядем или на материк уйдём.

– Смогу. Прикажите на катер запас бензина загрузить. Мало ли придётся заправляться.

– Ещё что-то?

– Всё.

– Тогда полетели?

Я козырнул и пошёл готовиться к взлёту, прихватив со стола карту. На попытку какого-то капитана её у меня отобрать резко и жёстко отреагировал Сергей Васильевич, заставив офицера отступить и покраснеть.

Определил направление ветра, прошёл метров двести вперёд по предполагаемому курсу взлёта, проверяя местность на наличие камней, рытвин и ухабов. Вдруг успели набросать за это время? Выполнил полный предполётный осмотр. Проинструктировал, что и как делать для запуска мотора приданного мне для такой цели целого капитана – другого, не того, что пытался карту отобрать. Накинул куртку, сверху затянул завязки спасательного жилета, шлем, натянул перчатки, полез в кабину, устраиваясь основательно и надолго.

Проконтролировал экипировку пассажира, подождал, пока он не устроится в кабине, и дал отмашку капитану. Винт провернулся, мотор чихнул и застрекотал, поднимая пыль. Офицеры дружной толпой отступили к стене здания, освобождая поле.

Прогрел мотор, немного погазовал, ещё раз скомандовал жестом капитану отпускать хвост. Ручку газа вперёд, разбегаемся и тяжело взлетаем. Снова у нас перегруз, бедный мой мотор!

Глава 8

Потихоньку, не спеша набрал высоту, дабы не потерять скорость, полетел вдоль береговой черты на запад. Прикинул по карте – лететь почти по прямой, самое главное, чтобы море по правому борту не потерять. А то ещё придётся потом зигзаги закладывать да время с топливом терять. Солнышко радовало, ветер дул в правый борт, лети да по сторонам поплёвывай. Лучше, конечно, в левую сторону. А ещё лучше вовсе не плевать за борт – примета плохая, из флота к нам пришла.

Часика через полтора в небе появилась пока ещё небольшая кучёвочка. Белые и прозрачно-пушистые шапки облаков вспухали чуть выше, висели клоками раздёрганной ваты. Ещё час-другой, и они начнут уплотняться и разрастаться, засверкают снежно-белыми оттенками, заклубятся макушками, чётко показывая активную турбулентность внутри себя. Не нужно в них попадать. А пока можно не обращать особого внимания.

Ещё через час проявил первые признаки активности мой пассажир. До этого сидел тише воды ниже травы, только макушка шлема и торчала впереди. Так думаю, что воспользовался оказией и заснул. А что, полёт спокойный, не трясёт, не болтает по воздушным волнам – можно и поспать. Даже позавидовал и хорошо так позавидовал. Наверное, эта зависть мне чуть позже и подкузьмила.

Так вот, очнулся мой пассажир, выпрямился на сиденье, руками за борта ухватился, головой завертел, вниз поглядывает. А на что там смотреть? Это у меня карта, и я точно знаю – где сейчас летим, а ему-то что разглядывать? Если только просто так красотами полюбоваться? Замер, глянул вниз один раз, второй, сплюнул, про себя, само собой разумеется. Ещё чего не хватало через борт плеваться – говорил же, что примета плохая.

Эх, а баран ведь я, баран! Вот сидит у меня в кабине большой начальник, генерал целый, перед которым местное начальство на цирлах бегает. И почему я не подсказал ему идею с фотоаппаратом? Ведь приходила же мне эта мысль в голову совсем недавно? Немного в другом исполнении, но ведь приходила? Не сообразил. Ничего, сегодня и наверстаю упущенное. Даже самому будет интересно, получится ли такой эксперимент? На современной технике, фотографической. Я ведь даже не знаю, что за фотоаппараты сейчас используют. А тут всё-таки высота не одна сотня метров. А почему не получится? Обязательно получится!

От этакой идеи даже лететь веселее стало. Опустился чуть ниже, чтобы уйти под активно, почти на глазах разрастающиеся облака. Начал выбирать маршрут так, чтобы по возможности не пролетать под ними, потому что в таком разе начинало ощутимо потряхивать на восходящих потоках воздуха. В этом случае хорошо, что скорость полёта небольшая. И дымка пошла по горизонту, смазывая очертания далёких ориентиров. Но пока с определением местоположения проблем не было. Да и какие проблемы могут быть при такой-то погоде? Внизу дорога вьётся, словно небрежно брошенная бельевая верёвка, справа вдалеке берег через марево дымки просматривается со всеми его изгибами. По очертаниям мысов и заливов уже можно определяться. Да ещё характерные сдвоенные острова справа, так похожие на фасолины и расположенные почти на половине пути, ни с какими другими их не перепутаешь.

Ещё полчасика лёту, и берег резко ушёл влево почти под прямым углом. А за широким проливом прямо по курсу можно было сквозь дымку разглядеть огромное тёмное пятно большого острова. Если верить карте, то это Вормс, где-то за ним должен находиться и Даго. Но наша цель не они, нам левее нужно, приблизительно вон в ту сторону. И я начал доворачивать градусов на тридцать влево. А что сложного-то? Вот она, карта, передо мной, острова визуально строго по курсу, береговая линия читается, всё понятно. И курс понятен, на который встать требуется. Вот так и буду держать, точно не промахнусь.

Пассажир активность проявил. Похоже, тоже заметил острова впереди. Даже привстал над кабиной, наклонился, сопротивление ветра преодолевает, вперёд всматривается.

Потом ко мне развернулся и лицом вниз клюнул, чуть нос не разбил. Или очки. В отличие от меня, у него они как раз имеются. Почему не разбил? Так развернулся резко, а встречным ветром-то его и придавило. Хорошо, что успел руками упереться, а то осколками стекла могло глаза порезать.

– Поручик, держите курс на проливы! Нужно над ними пройти! – и направление одной рукой показывает.

Во, как кричит, даже за треском мотора его отлично слышно. Ну, если нужно, значит пройдём. Только кричать в ответ не стал, просто кивком обозначил, что услышал и понял команду. Ну и довернул, куда указывали.

А над морем лететь хорошо. Сразу пропало лёгкое постоянное потряхивание, самолёт пошёл ровно, одно удовольствие от такого полёта.

Пассажир, да какой он мне пассажир? Начальник и командир, что уж себя-то обманывать? Так вот, мой начальник в этой командировке головой то вниз, на берега и проливы под крылом смотрит, то куда-то себе под ноги. Или зарисовывает увиденное, или с картой сверяет. Что там сверять-то? Всё соответствует, всё точно.

О, рукой машет, новое направление полёта показывает, просит остров обогнуть. Обогнём, что же не обогнуть. Только сначала на время глянем, сколько нам приблизительно ещё можно в воздухе находиться? Минут сорок – пятьдесят? Где-то так, плюс-минус. Лучше бы плюс, минус мне совсем не нужен, особенно когда начались полёты над морем. Как-то не вдохновляет меня перспектива аэроплан по-глупому потерять. А ещё стоит лишь подумать о возможном купании в холодной морской воде, то руки сами непроизвольно начинают самолёт к берегу разворачивать. Нет, над морем нужно с полным баком летать… А ещё лучше на гидросамолёте…

Всё, пассажир рукой машет в противоположную сторону. Слава богу, что-то я начинаю дёргаться и всё чаще поглядываю на часы, прислушиваюсь к звуку работающего «Рона» за спиной. Разворачиваюсь влево и держусь вдоль берега острова Даго курсом на Эзель. Начальник снова рукой показывает держаться ещё правее, ближе к берегу. Точно, рисует или пометки делает, у него в пальцах карандаш зажат.

Вот так будет нормально, как раз на пролив между Эзелем и Мооном нацелился. А мелко тут. Сверху хорошо видны более тёмные места и более светлые. Тёмные – это где глубоко, ну а светлые… Светлые – это и так понятно. Понятно, почему инспектор так возбудился. Говорю же, фотоаппарат нужно было брать с собой. Или я этого ещё не говорил? Да какая разница. Пора бы и о посадке думать. Не над сушей летаем, над морем. И где этот катер сопровождения потерялся? Ну и что, что лето на дворе, солнышко сверху греет, и вода вроде как должна быть тёплой? Холодная она, я сам лично не далее как вчера проверил. Нет, приводняться мне как-то не хочется, поэтому ну его к чёрту, моего начальника, с этими его просьбами и разворотами. Хорошо ещё, что рыбаков внизу много, лодок и баркасов под нами хватает. Вот сядем, дозаправимся и можно крутиться над островами, сколько пассажирской душе будет угодно.

Куда там мой начальник показывает? Влево, на Моон довернуть? Доверну. И руку тянет. Записка? Давай, прочитаю. Так, что тут? В Куйвасте будем садиться? Отлично, наконец-то, даже легче стало. Умница! И моторчик сразу как-то веселее запел.

Прошли со снижением к намеченному острову, идём вдоль его левого, относительно нас, берега, вот сейчас этот самый Куйваст и должен показаться. Но сначала глаз зацепился за большое скопление разномастных кораблей впереди, среди которых можно было сразу определить военные по характерной окраске и силуэтам. Стоят себе группками возле берега. И только потом осмотрел само поселение.

Садиться в поле как-то не хочется – опасно, потому как сверху мне прекрасно видно высокие каменные изгороди вокруг огородов, хуторов и выпасов. Отсюда и делаю вывод, что камней здесь в полях хватает. На дорогу? А почему бы и действительно на неё не сесть? Движение внизу не то чтобы активное, его сейчас совсем нет, ни пеших, ни конных не наблюдаю. Зато ровненько будет. Относительно, конечно. И ширины вполне хватит. Снизился, прошёл над дорогой на небольшой в несколько десятков метров высоте по направлению к пристани, развернулся над морем, вызвав заметный переполох на судах. Даже до нас отдельные громкие команды снизу долетели. Правда, не совсем всё понятно, флотская терминология подробности разобрать не позволяет, но зато слышно, что на великом и могучем командуют.

Пролетел над поселением, увидел, как забегали по дворам селяне, как начали выскакивать из домов на дорогу, побросали работу на огородах и как провожают аэроплан поднятыми кверху головами. О, за нами вслед побежали. Чёрт! Не хватало ещё, чтобы они мне всю дорогу загородили. Придётся садиться чуть дальше от домов. Как раз вижу подходящий участок сразу после кромки леса. Подходящий-то он подходящий, да вовремя заметил несколько небольших деревьев слева и справа. Ветрозащитные посадки. И здесь не сесть. Да и ладно, буду садиться прямо на толпу встречающих селян. И селянок, что гораздо приятнее. Надеюсь, увидят снижающийся прямо на них самолёт и разбегутся в стороны – инстинкт самосохранения никто не отменял.

Прибрал обороты, чуть толкнул ручку вперёд, даже показалось, что легонечко чиркнул колёсами по верхушкам сосен и спланировал к бело-серой дороге. Щебёночное покрытие? Ну и хорошо, колёса не провалятся. Самое главное – это успел заметить, что видимых ям и выбоин на ней нет.

Перед касанием убрал газ до упора, погасил скорость и потянул ручку на себя. Хорошо, что ветра нет. Касание, пробег с поднятием тучи бело-серой пыли за хвостом самолёта и остановка. Хорошо потрудившийся мотор за спиной потрескивал, остывая, чуть в стороне над берегом суетливо и противно кричали, а скорее что-то скрежетали чайки, а вокруг моего самолёта мгновенно образовалась большая толпа набежавшего народа. Хотя откуда она здесь будет большая? Селение с виду невелико, но, похоже, сбежались почти все способные к самостоятельному перемещению жители. Самолётов никогда не видели, что ли? И почему-то все молчат. Ни звука никто не произнёс, стоят и смотрят. И пассажир мой молчит. Придётся первому нарушать эту тишину.

Отстегнул ремни, привстал на сиденье, оглядел сверху жителей и громко так, от всей души приветливо поздоровался. Но в ответ та же самая тишина. Ступор у народа, так понимаю. Как-то начинает напрягать это безмолвие. С облегчением увидел на подходе знакомые флотские мундиры.

– Разойдись! Что столпились? Разойдись, кому говорю!

Через толпу пробилось несколько морских офицеров во главе небольшого отряда матросов. Быстро растолкали толпу в стороны, освободили место вокруг аэроплана.

А тут и мой пассажир выбрался из кабины, шлем с головы стащил, комбинезон расстегнул, с плеч сбросил, погонами сверкнул. Точно, генерал-майор, угадал я.

Ишь, как военные при виде большого начальника удивились. Но быстро оправились, тут же подсуетились, доложились, самолёт в сторону убрали, развернули, пообещали дозаправить, а нас вежливо, но настойчиво пригласили на миноносец. Отобедать. Я сразу согласился, можно было и не уговаривать. Ну и генерал не отказался. Возле самолёта осталось в карауле трое морячков, а мы направились к пристани через опять же молчаливо расступившуюся толпу. Идти-то тут всего ничего и осталось.

Вот тут я по косвенным и догадался, чем это мы занимаемся. То есть не я, само собой разумеется, а мой пассажир. Инспектирует и проверяет местоположение частей и подразделений на возможных и вероятных направлениях вероятного противника. Это я так своими словами завернул, чтобы более понятно было, а так летаем, сверху смотрим на местность под крылом, определяем наиболее удачные места будущего расположения береговых батарей и фортификационных сооружений. Об этом, конечно, в кают-компании не говорилось напрямую, но мне хватило уточняющих вопросов флотских офицеров. Кстати, я сверху не разглядел, что за конкретные корабли стоят на рейде в проливе и у пристани. Теперь только из объяснений понял. Глубины в проливах Моона никакие, по самому глубокому фарватеру может лишь миноносец или канонерка проскользнуть, да и то с особыми предосторожностями. Именно они и составляют основную часть местного флота. Остальное – гражданские кораблики с малой осадкой да разнообразные местные посудины.

За столом в процессе степенного и солидного разговора я больше помалкивал. В кают-компании умных и знающих голов хватает, а у меня по большому счёту лишь некоторое, слишком поверхностное знание истории, да и то общей, к конкретным местам абсолютно не привязанной. Ну, читал я в далёком детстве книгу Валентина Пикуля, в более зрелом возрасте кино просмотрел про оборону этих проливов и островов, и что? И ничего. Впрочем, даже из моих скудных знаний можно понять, что атака на наши батареи, ну, когда их тут развернут, обязательно будет. И про измену команды какого-то миноносца ещё смог вспомнить. Потому что сильно меня тогда этот момент зацепил. Какие бы политические завихрения в головах моряков не крутились, но во время войны не подчиняться приказу командиров и действовать на руку противнику является прямой изменой. Расстрелять надо было изменников и предателей, и всё. А ведь такие дела не только здесь произошли, но и на других флотах и флотилиях, а среди сухопутных частей сколько подобных случаев было? Это как же промыли мозги солдатикам, что они с врагом мирились и братались, а своих офицеров на штыки поднимали? В голове не укладывается. И я ещё что-то намереваюсь за месяц с небольшим сделать? Бред сивой кобылы. Тут годы нужны, организация и солидные денежные вливания в пропаганду. Так что нужно правильно оценивать свои возможности и шансы. Мизерные они у меня на фоне грядущих катаклизмов. И даже не мизерные, а микроскопические. Скажу я сейчас о предстоящем здесь через три года сражении и какую реакцию в ответ получу? В лучшем случае заработаю клеймо весьма странного, хоть и уважаемого по роду своей профессии, человека. И даже если назову точную дату начала войны, всё равно никто мне не поверит. Да я бы и сам лишь посмеялся на месте этих людей над такими уверениями и прогнозами.

А что тогда я могу? Чем помочь? Даже фотографию по зрелому размышлению здесь, за этим разговором не решился предложить. Потому что на картах обозначен и подробный рельеф местности с высотами, и глубины проливов. Не поймут и не оценят. Но чуть позже обязательно с генералом поговорю. Самое главное начать разговор, а дальше кривая куда-нибудь да вывезет.

После обеда всё так же в сопровождении группы офицеров направились к самолёту. Правда, дождались ответной телеграммы из Ревеля. Доложили о нашей посадке в Куйвасте. Узнали про катер сопровождения, который после двух часов безуспешного преследования давно скрывшейся из виду цели решил вернуться на базу. Ну и сообщили о времени нашего возможного возвращения. А что? Пусть готовятся к встрече.

На телеге доставили бензин, и я с помощью аж целого капитан-лейтенанта осторожно перелил его из бочки в бак. Нет, бочку мы наверх не поднимали, сначала переливали бензин в ведро, а уже из него через воронку в бак. Свои банки пока решил приберечь на крайний случай. Запас – он карман не тянет, пусть будет. Да и смысл его сейчас использовать, когда бензином снабжают без проблем.

После взлёта облетели остров, прошли вдоль береговой черты и направились к южному мысу острова Даго, потом ещё пролетели над Кассарским плёсом и взяли обратный курс на Ревель. А я-то думал, что в Ригу полетим, над ней покружимся. Видимо, в следующий раз. А вообще, перелёты получаются очень уж большие, на пределе дальности. И нагрузка на мотор опять же огромная. Выдержит ли? Посмотрим. Но сегодня обязательно поменяю масло, проверю сальники и прокладки на предмет подтекания. Больше, к сожалению, я ничего не смогу сделать.

Прислушался к пению двигателя за спиной, успокоился. Работает ровно. Поживём ещё.

А при заходе на посадку на уже знакомую площадку вляпался. Сглазил. Как раз на снижении почти перед самым приземлением где-то на высоте порядка метров двадцати поднял с озера большую стаю птиц. Кого там только не было. И вся эта хаотично мечущаяся куча не придумала ничего лучше, как ломануться в мою сторону. Правда, повезло, что не в центр влетел, хвост этой стаи задел. Но и этого хватило. Несколько сильных ударов по крыльям, от которых сотрясся весь корпус, звонко лопнула какая-то расчалка. Самолётик опасно накренился, клюнул носом, тут же его попытался задрать. Кое-как справился с возникшими моментами, на пределе возможностей и эффективности рулей удержал самолёт от катастрофы, убрал газ, снизился быстро и плюхнулся на траву. Тут уж не до красоты и мягкости приземления было. Но в последний момент перед касанием вспомнил про хрупкие и ненадёжные стойки колёс и поддёрнул ручку на себя, тут же перекладывая её влево, чтобы убрать мгновенно возникший крен. Да куда в сторону, она уже и так до упора завалена. Так и сел на одном колесе, с вывешенным вторым, чудом не чиркнув плоскостью правого нижнего крыла по земле. Хорошо, что оно короткое, и поэтому расстояния от него до земли хватило. И стойки колёс не подломились, выдержали. Зарулили на знакомую стоянку, ткнулся носом прямо в стену кирпичного здания, заглушил мотор и замер, расслабляя занемевшие от напряжения руки и ноги. Прикрыл глаза, сижу, дышу, прокручиваю в голове свои действия. Всё правильно сделал. Вновь вернулось, казалось бы, давно забытое воспоминание – летящие в лицо мохнатые кроны и золотистые стволы сосен. Ну и что, что скорость маленькая? Зато высоты достаточно. Если даже с пяти метров просто грохнуться о землю – костей не соберёшь. Да плюс ко всему работающий мотор с пропеллером за спиной. И кабина фанерная с деревянным реечным каркасом до кучи. Влетит в тело какой-нибудь острый отщеп, и всё. Прощай, моя вторая жизнь. Только сейчас и понял, насколько рискованно летать на такой технике. А то расслабился, понимаешь. Красота – скорости и высоты полётов невеликие, вес маленький. При отказе мотора можно почти без проблем спланировать и сесть практически на любую поверхность, даже на лес… При известной сноровке и наличии хоть какого-то опыта.

– Поручик, вы целы? С вами всё в порядке?

Ничего со мной не в порядке. Устал я, словно чёрт, который без перекуров в котлах с грешниками кипяток шурует.

Открыл глаза – пассажир мой в мою сторону перевесился, наклонился, руку к плечу протянул. Заметил, что я глаза открыл, убрал ладонь.

– Нормально всё. Вас-то птицы не зацепили?

– Бог миловал. Вам помочь вылезти?

– Благодарю, не нужно. Я сам.

Спрыгнул на землю, пошёл вокруг самолёта, рассматривая повреждения. Несколько дыр в верхней плоскости ободранными краями лохматятся, клочья перьев и пятна крови на переднем нижнем лонжероне, причудливой спиралью короткий обрывок расчалки из плоскости торчит. Длинный же конец свободно свисает и за крылом тянется по земле. Покачал крыло вверх-вниз, пошёл дальше. Внимательно и тщательно осмотрел мотор и винт. Здесь повезло, никаких повреждений. А если бы оборванный трос в двигатель попал? Брр. Мне вот интересно, почему-то раньше птицы с озера не взлетали. Ни при взлёте, ни при посадке. А тут словно кто вспугнул их. Не на моего ли пассажира покушались? Жаль, не посмотрел в ту сторону, может, и заметил бы кого в кустах камыша? Вряд ли. Не дураки же там сидели. Если сидели, конечно. А мысль интересная, стоит над ней хорошо подумать.

– Никак отлетались, поручик?

Мой генерал не отходит, хвостом за мной следует, все движения в точности повторяет, даже крыло так же покачал.

– Почему? Ничего страшного.

– И починить сможете? Или флотские мастерские придётся привлекать?

– Конечно, смогу. Трос у меня есть. Нам повезло, что крепления не вырвало. Вот тогда бы пришлось что-то придумывать. Да всё равно выкрутились бы. Только тогда мастерские бы и понадобились, помогли бы с ремонтом. Главное – винт и мотор целые. И колёса со стойками не поломались.

– А ловко вы управились с посадкой. Я уж перекреститься успел разок да начал молитву читать. Думал, всё, отлетался раб божий Сергей. Теперь понимаю, почему именно вас ко мне откомандировали. Вы отличный пилот.

– Ваше превосходительство…

– Голубчик, после сегодняшнего можете меня просто по имени-отчеству называть. Наедине само собой. Понимаете? Честь имею представиться. Остроумов Сергей Васильевич, военный инженер, инспектор Морской строительной части адмиралтейства.

– Благодарю. Понимаю. Так вот, Сергей Васильевич, с ремонтом понятно. Пока есть такая возможность, хочу свои соображения высказать. Почему бы нам в полёт фотоаппарат не брать? Ведь сверху можно прекрасно всё фотографировать.

– Интересные у вас соображения. Сами придумали?

– Слышал от кого-то. Не помню уже и от кого. Но идея заинтересовала.

– Да, идея интересная и, главное, своевременная. Сколько вам времени на ремонт потребуется? День? Не преувеличиваете? – обернулся на высыпавшую из-за угла казарменного здания группу офицеров. – Ну, наконец-то! Вот и встречающие объявились. Может, всё-таки лучше будет насчёт мастерских распорядиться?

– Господа, форменное безобразие у вас тут творится. Развели натуральный курятник на озере. Инспектора и аэроплан чуть не угробили. Если бы не умение господина поручика, то не знаю, что бы со всеми вами было. Полетели бы головушки с плеч после такого разгильдяйства. Где это видано, инспектора во время проверки не уберечь! – покачал головой, оглядел недоумевающих от неожиданной и, казалось, незаслуженной выволочки офицеров, усмехнулся. – Вы их хоть распугивайте перед нашей посадкой. Постреляйте в воздух, что ли. Фёдор Карлович, что с моими просьбами?

– Всё исполнено. Компас подобрали. Вот инженер порта с механиками, они всё и установят. И потребный для работы инструмент у них с собой имеется.

– Хоть в этом не подвели. Направьте всех в распоряжение господина поручика. Пусть и в ремонте потребную помощь окажут. И с этими птицами придумайте уж что-нибудь, Фёдор Карлович…

Самолёт мы отремонтировали быстро. И компас установили. Флотские нам самый маленький подобрали. Но всё равно по мне так очень большой. И хорошо, что я с собой из Пскова на всякий случай всё самое необходимое для срочного ремонта прихватил. Здесь-то ни материала на заплатки, ни клея с лаком не найти. Хотя воздухоплаватели в Ревеле точно есть. Но идти и налаживать нужные связи сегодня точно нет сил.

И с тросом разобрались, заменили оборванный на новый из моих запасов и натянули его должным образом. Заодно поменяли масло в моторе и полностью дозаправили бензином. Ещё раз, более тщательно, вдвоём с инженером осмотрели весь самолёт, особенно стойки колёс. На удивление, больше никаких поломок не обнаружилось. Легко отделались. А на винте всё-таки нашлось несколько размазанных бледных и оттого незаметных мазков крови. Инженер их нашёл, обратив внимание на прилипшие к лакированному дереву пёрышки. На моё счастье – маленькая птичка попалась. Если бы что-то вроде чайки или утки, винт бы разлетелся. Наверное. Это лишь предположение, но пусть оно таким дальше и останется. На практике проверять его как-то не хочется.

Солдатики принесли несколько вёдер тёплой воды и под моим строгим присмотром отдраили аэроплан. Смыли и засохшую кровь, и налипшую мошкару.

Наконец-то я остался один. Отступил на десяток шагов в сторону, оглядел со стороны самолёт – всё-таки красивый для этого времени аппарат.

Развернулся и пошёл в сторону знакомой гостиницы, кивнул вытянувшемуся часовому:

– Охраняй, братец.

И ушёл, завернул за кирпичный угол приземистого строения. В том же самом номере переоделся в чистое, спустился в ресторан, заказал маленький графинчик и употребил его содержимое под хороший кусок отлично прожаренного мяса. И под гарнир, само собой. Вот, к моему огромному сожалению, солёного огурчика здесь не было. Не трактир, как мне объяснили, а приличное заведение. Глупости какие. Не может такого быть, чтобы на кухне и солёных огурцов не было. Настаивать не стал, ещё раз внимательно изучил меню и на самом деле не обнаружил ничего, где бы они использовались. Странно, ну да и ладно. И так хорошо сижу. Гостиничка маленькая, соответственно и ресторанный зал небольшой, десяток столиков насчитал. Кроме меня никого больше и нет, поэтому и позволил себе озвучить удивление по поводу отсутствия солёных огурчиков. Так бы точно промолчал.

Значит, мой пассажир инспектирует строительство. И деньги здесь замешаны просто огромные. Может быть, попытка его устранения? Может, почему бы нет? Если всё на самом деле так, что мне делать? Генерала предупредить? Вряд ли он в такое поверит. Но попробовать можно. И самому внимательнее стоит быть. Аэроплан перед вылетом тщательно проверять. Можно ещё на горловину бака метки нанести, лишь одному мне понятные. Сразу будет видно, открывали её в моё отсутствие или нет. Качество самого бензина? С этим сложнее, но можно первую бочку возвращать назад под предлогом некондиции. Паранойя? Да и ладно.

Через день снова полетели на Эзель. В этот раз нас там ждут. Не на острове, в Куйвасте. Отправили предварительно радиограмму. Так что полетим, пофотографируем, сядем на знакомую дорогу, дозаправимся и вернёмся назад, в Ревель. Проявим снимки, посмотрим на получившийся результат. Да, вчера полдня та же самая группа во главе с тем же самым инженером устанавливала фотоаппарат в кабину под моим чутким руководством и присмотром. Прикидывали и так и эдак, ломали головы, а потом просто прорезали в полу кабины отверстие, сняли точные размеры, в мастерских порта сварили жёсткую конструкцию каркаса, всё это надёжно закрепили и тут же проверили, щёлкнули траву внизу. Не удержался от соблазна, поднялись с инженером в воздух, сделали несколько снимков сверху и тут же приземлились. Довольный и раскрасневшийся от обилия новых впечатлений после полёта инженер ушёл с кассетами в фотолабораторию. Мне и самому интересно. Посмотрим, что получится.

Получилось. На самом деле получилось. Хоть и был вроде как уверен в положительном результате, а некий червячок сомнения точил. Если всё сегодня с этими снимками над Эзелем пройдёт хорошо, то следующий мой вылет будет в Ригу. То ли генерал наконец-то начал мне доверять, то ли наше столкновение с птицами так неожиданно положительно на него подействовало. Начал понемногу со мной разговаривать. По крайней мере, теперь я хотя бы заранее знаю о предстоящем нам маршруте и пункте назначения, а не получаю задание в последний момент. Есть время и возможность подготовиться к полёту, наметить и изучить линию пути, определить поворотные точки и выделить характерные ориентиры. Не заблудимся. Тем более теперь у меня есть компас. И я высчитал магнитные курсы, прикупив в городской лавке что-то вроде транспортира и линейки.

Дальше началась обычная рутина. Ничего интересного не происходило, просто работа. Вылет, посадка, обслуживание самолёта, отдых и снова вылет. После Риги мы побывали в Либаве, фотографировали линию укреплений сверху, ждали результаты съёмки, после чего я почти два дня отдыхал. Ревель остался далеко позади, можно было немного расслабиться. Генералу я пока ничего не сказал о возникших подозрениях. Не было подходящего для такого разговора момента.

А здесь гораздо теплее, чем в Риге и тем более в Ревеле, поэтому рискнул и залез в море. Искупался. Отвёл душу. Отогрелся на раскалённом песке, всё-таки вода холодная, не выдержал и залез в море ещё разок. В кафе неподалёку вкусно пообедал, потом тут же чуть позже и поужинал. Хорошо выспался в такой же маленькой гостинице.

Самолёт и мотор вели себя просто отлично, нареканий никаких не было. Была лишь одна проблема, с моими капиталами. Носить на себе постоянно пояс было очень неудобно, особенно на море, поэтому приходилось рисковать и оставлять его в гостинице, сдавать на хранение в гостиничный сейф. От прежней внешней пошлой оболочки пришлось избавиться, заменить засалившиеся и потёртые от постоянной носки на голом теле кальсоны на небольшой кожаный кофр. Его и сдавал. Волновался, конечно, не без этого, но на удивление, никто на его содержимое не покушался. Со временем немного успокоился, но всё равно решить бы мне эту проблему побыстрее. Но придётся ждать. Наверное, до Варшавы. Там будет завершающая часть нашего затянувшегося пути, оттуда мы напрямую полетим в Петербург. Не в Псков, а именно в Петербург, в столицу. Инспектора же нужно до места доставить? И только после этого я вернусь в расположение роты.

Почему отдыхал почти два дня? Потому что пришлось ещё раз подняться в воздух и пролететь вдоль береговой черты над оборонительными укреплениями. Сверху всё выглядело внушительно, настораживало некоторое запустение бетонных казематов и фортов. Удивился такому факту и после посадки постарался аккуратно полюбопытствовать о причинах такого запустения.

На этот раз ответ я получил сразу, и этот ответ вверг меня в ступор. Оказывается, согласно новой военной доктрине Либавская крепость была упразднена. Здесь даже орудия стояли выпуска ещё прошлого века. И тех было немного, можно было пересчитать по пальцам обеих рук. Бред какой-то. А летали мы над ней для того, чтобы более эффективно продумать схему подрыва укреплений крепости на случай войны. От услышанного я малость подзавис. Как такое вообще может быть? Оказывается, может. Зачем строить, вкладывать миллионы и потом подрывать? На моё законное возмущение никакого вразумительного ответа я не получил. Да и то правда, он-то тут при чём? У него своё поручение, так что я зря на генерала насел с претензиями. И так Остроумов на меня с удивлением поглядывает во время моей пылкой эскапады. Наверняка про себя удивляется моей горячности, если не сказать больше. А я вовремя спохватился и рот свой прикрыл. Да, отношения между мной и генералом после той аварийной посадки перешли на более доверительный и откровенный уровень, но всё-таки ещё не настолько высокий, чтобы простой армейский поручик мог позволить высказывать подобные мысли перед его превосходительством.

Теперь я несколько по-другому смотрел на проплывающие под крылом массивные бетонные сооружения.

А укрепления Ревеля сверху были больше похожи на разворошенный муравейник. Огромные кучи разрытой земли и снующие по ним, словно муравьишки, длинные вереницы людей. Строятся укрепления, благо генерал обмолвился, что деньги на это выделены немалые. Размахнулись широко – должна получиться в итоге вторая после Владивостока по своей мощи крепость. И название для неё подобрали соответствующее, громкое, по имени великого царя реформатора, прорубателя окон в Европу.

Рига же удивила формой своей небольшой крепости в виде почти правильной шестилучевой звезды. Здесь мы не задержались. Пролетели разок над крепостью, сделали снимки, дозаправились, переночевали и утром полетели дальше.

Сколько потом было таких же похожих и не очень крепостей, поражающих своей внешней мощью, даже устал запоминать. Где-то это были полноценные фортификационные сооружения, а где-то обветшавшие, ныне переделанные под складские помещения. Даже в Варшаве строящиеся укрепления уже начали срывать, сравнивать с землёй. Это же сколько вложенных казённых денег выброшено на ветер?

Зато теперь хорошо представлял себе систему оборонительных сооружений. Неманский укрепрайон со своими тремя крепостями прикрывал северное направление и путь на Санкт-Петербург.

А самым впечатляющим был Варшавский – с его огромными и мощными крепостями. Увидел и Осовец, и Новогеоргиевск, и многие другие. Правда, собственными ногами довелось походить не везде, в основном лишь сверху посмотрел. Но вот насчёт Новогеоргиевска повезло. Пробыл я там три дня. И своего пассажира-инспектора за эти дни ни разу не видел, чем довольно-таки успешно воспользовался. Занимался по своему личному плану. Познакомился с офицерами воздухоплавательной роты, они и подсказали мне выход на тех, кто мог помочь в разрешении моего вопроса. Всего-то нужно было предварительно прогуляться в город, прикупить кое-что горячительное и провести один вечер в тесной офицерской компании за дружеским застольем. Совместное распитие – оно, знаете, быстро сближает совершенно незнакомых ранее людей. Зато наутро, несмотря на лёгкую головную боль, пришёл, как вчера и договаривались, на склад. Там и разжился, наконец, пулемётом Мадсена под наш русский винтовочный патрон. Сколько мне это удовольствие стоило, говорить не буду, всё равно не поверите, но честно сказать, ожидал и готовился к значительно большим ценам.

Удивился, когда мне тут же предложили приобрести ещё один, про запас, так сказать. Зря я засветил прихваченную с собой пачечку ассигнаций. Подумал и приобрёл. Пригодится. Тем более самому всё новоприобретённое имущество тащить не придётся. Пообещали доставить сегодня же вечером всё купленное прямо к аэроплану. Почему вечером? Да чтобы никто из тех, кому видеть не положено, не увидел.

После этой значительной и значимой для меня покупки меня соблазнили ещё одной. А всё началось с банального предложения отметить моё приобретение и немного, самую малость, поправить пошатнувшееся после вчерашних возлияний здоровье.

Откуда-то из-под стола появилась знакомая бутылка, словно по мановению волшебной палочки вынырнула из патронного ящика тарелка с нарезанными солёными огурчиками, чёрным ржаным хлебом и нарезанным пластами салом.

Пришлось соглашаться и поправлять здоровье. А потом ещё разок и ещё. После третьей поправки наше здоровье приобрело железную крепость, весь мир вокруг расцветился яркими красками. Вот тут внезапно расщедрившийся начальник и предложил заменить мой казённый наган на что-то более современное, подходящее по статусу столь замечательному лётчику и другу-офицеру. Удалился в глубь склада и быстро вернулся, выложив на стол передо мной два тяжёлых промасленных свёртка. Небрежно сдвинув при этом в сторону всю нашу немудрёную закуску.

Из стоящего рядом ящика с чистой ветошью небрежно выдернул подходящий лоскут, подстелил его под свёртки и барским жестом разрешил осмотреть их содержимое.

Маузер и браунинг. Две почти одинаковые по весу тяжёлые воронёные игрушки с пристёгиваемыми кобурами. И как-то стало всё равно, что руки сразу запачкались в оружейном масле. Покрутил один пистолет, другой и понял, что ни за что с ними не расстанусь.

– Нравится? То-то. Вижу, что нравится. Какой выбираешь?

– Сколько?

– Ну-у… Пистолеты новые, в деле ещё не были…

– Да ладно, всё равно они у тебя просто так кому-то достанутся. А я у тебя их за живые деньги куплю, – и похрустел ассигнациями, выложив на стол несколько крупных купюр.

– Ты оба купить хочешь?

– Конечно. А зачем ты их тогда принёс?

– Думал, что-то одно выберешь, – почесал затылок начальник склада, не сводя глаз с ассигнаций на столе. – Только здесь на оба не хватит.

– Вот так достаточно будет? – добавил ещё одну бумажку и перебил что-то собиравшегося сказать собутыльника: – И коньяк с меня. Больше всё равно не дам.

– Без ножа режешь. Эх, ладно! Забирай!

И бумажки самым волшебным образом испарились со столешницы.

А я потянулся к уже своим пистолетам.

– Погоди, – остановил моё движение кладовщик. – Сейчас солдатика кликну, пусть расконсервирует, почистит. Вот только пострелять тебе не удастся.

– Почему?

– Комендант наш стрельбы не любит. Ему бы всё по старинке – штыком работать.

Я только руками развёл. Даже и сказать нечего. Хотя, может быть, таким образом, мой продавец и собутыльник опасается привлечь ненужное внимание к моему приобретению? Да и ладно, какая мне разница? Дома пристреляю или ещё где-нибудь по дороге.

Коньяк или казённую выставлять не стал, выложил ещё одну цветную бумажку к немалому удовольствию кладовщика. Но зато вытребовал взамен немного патронов к пистолетам. Мне же всё равно пристреливать их нужно.

Да, растёт вес груза на моём самолёте. И никуда не денешься, всё вещи жизненно необходимые приобретаю.

Поздно вечером принесли прямо на стоянку мои новые покупки. Честно сказать, сначала у самолёта дожидался, потом устал стоять – присел на поперечину стоек колёс. Затем и в кабину забрался, чуть было там не заснул. Но придремал, точно. Даже вздрогнул, когда над ухом кто-то приглушённо похлопал раскрытой ладонью прямо по фанерному борту. И с трудом вынырнул из этой сладкой дрёмы.

С помощью тех же складских солдатиков плотно перепаковал пулемёты, обвязал и убрал в кабину. Перед вылетом привяжу снаружи, а пока пусть здесь лежат, от чужих глаз подальше.

На следующий вечер в той же компании офицеров всё равно пришлось проставляться за приобретение. Как-то быстро слух разошёлся, и точно не по моей вине. Я-то молчал, как рыба. Но пришлось поддаться на провокацию и поучаствовать в мероприятии. Иначе бы меня не отпустили. Но старался пореже прикладываться к бокалу, чуйка, что ли, сработала. В основном налегал на закуски. Поэтому наутро особых проблем со здоровьем не было. Некий сушняк присутствовал, и всё. А подошедшего с пакетом вестового воспринял как спустившегося с небес ангела-спасителя. Что-то подустала моя печень от местного гостеприимства. Разорвал толстую бумагу, вчитался в текст короткого послания. После обеда вылетаем. Наконец-то.

Проверил, насколько тщательно упакованы в брезент мои приобретения, крепко привязал свёртки к наружному борту кабины. А куда ещё их деть? Под ногами будут мешаться, устанавливать же на облюбованное и намеченное для эксплуатации место пока не могу – не поймут, да и негде устанавливать. Креплений-то нет. Так что пусть снаружи свёртками висят. Сопротивление от них невеликое, тем более что магазины я сложил отдельно. Кстати, магазинов я с запасом набрал. Различной ёмкости. Брал и на двадцать пять патронов, короткие, и длинные на сорок. Можно было обойтись и золотой серединой, на тридцать, да подумал и отказался, ни к чему. Пусть уж лучше так будет. Так и улетели…

Остроумов тихонько посмеивается каждый раз, когда к самолёту подходит, но больше ничего не говорит. Мы с ним хорошо пообщались в тот раз, когда он впервые эти свёртки увидел. В том разговоре и коснулись причин моего приобретения. К удивлению, высказанное предположение о скорой войне ничуть не удивило генерала. Только внимательно при этом поглядел на меня, словно в первый раз увидел, но говорить ничего не стал, перевёл разговор на моё приобретение, заинтересовался, что я буду с ним делать. Пришлось кое-что рассказать, поделиться своими соображениями, сильно удивив этим Сергея Васильевича. Осторожно коснулся и своих воспоминаний о Моонзундском сражении, выдав их за только что пришедшие в голову мысли. На этом разговор сразу увял, Сергей Васильевич как-то подозрительно на меня посмотрел и предложил готовиться к взлёту.

И мы продолжили облёт. Чем дальше и больше мы летали, тем сильнее я нервничал. Ресурс мотора подходил к концу. Иной раз прямо-таки одним местом чувствовал его скорый конец. И запускался он уже не с первого раза, и тянул слабее, не с той весёлой мощью, и стал как-то по-старчески иной раз похрипывать. Лишь бы до дома дотянул, а там я за ним присмотрю, самые лучшие запасные части выбью, в руки лучшего моториста определю.

А, вообще, впечатление от всей этой кирпично-бетонной мощи укрепрайонов было двояким. С одной стороны, дух захватывало, стоило только увидеть эти грандиозные сооружения, а с другой – было очень больно. Больно за предстоящие потери, больно за собственное бессилие, потому что точно знал – никому мои пророчества не нужны.

Даже вроде бы как и появившиеся хорошие знакомцы на все мои осторожные предсказания о будущих катастрофах реагировали… Да никак не реагировали. Отшучивались – мол, Сержу больше не наливать. И всё! Вот такой настрой всеобщего благодушия царил в офицерской среде. Единственное, что порадовало, так это серьёзное отношение к моим пророчествам малой группы офицеров в Новогеоргиевской крепости. И в Осовце рассказал о производящемся в Германии отравляющем газе. И ничего, что мне никто не поверил, осадочек-то в мозгах остался. Глядишь, кто-то да задумается и в нужный момент вспомнит о моих предостережениях и советах. Ну да, я же и посоветовал, как от него можно уберечься в этих условиях. Какие меры принять…

Поэтому и давило на меня тяжким грузом послезнание. То, что ни одна из этих крепостей должной роли в скорой войне так и не сыграет. Почему? Можно назвать множество причин, и все они будут верными, а можно не назвать ни одной, и это так же будет правильно. Война…

А с деньгами я так и не смог решить вопрос. Негде было – из Варшавы не удалось никуда вырваться – общий недостаток времени не позволил. Мотались от крепости к крепости по всем трём укрепрайонам, словно белки в колесе, спешили и торопились успеть всё облететь, словно инспектор и впрямь что-то знал о грядущей войне…

Мотор не выдержал уже на обратном пути, при возвращении домой, когда впереди показались окраины столицы. И ведь почти рядом с Псковом пролетали, можно было и на своём аэродроме сесть. Наверняка самолёт инспектора давно отремонтировали, мотор заменили. Пересел бы он спокойно на свой аэроплан и улетел, а теперь…

А что теперь? Вот она, Гатчина, подо мной. Можно же на учебное поле сесть! Лишь бы никто в этот момент по закону подлости не собирался взлетать или садиться.

И снова мысль о парашютах в голову пришла. Вот же она столица. Совсем рядом. Неужели я время не найду её посетить и лично с изобретателем договориться? В лепёшку разобьюсь, но сделаю. Нет, про разбиваться в лепёшку – это несколько несвоевременно и совершенно не к месту. Просто постараюсь всё для этого сделать. Так-то оно правильно будет.

И я решительно заложил плавный вираж влево, планируя в сторону знакомого лётного поля. Внимательно осмотрелся – никаких помех, никого в небе и на земле нет. На моё счастье. Впрочем, можно было бы и прямо у ангаров сесть, в случае чего. И вообще, что это я так разволновался? Сесть можно где угодно, лишь бы живыми остаться. А заволновался я лишь по одной причине. За пулемёты свои запереживал. Отберут ведь, если прознают.

Планируем под посвист ветра в расчалках, непривычная уху тишина заглохшего мотора давит на нервы. Уголок снижения приходится держать чуть больше, потому как широкая лопата замершего винта изрядно нас тормозит.

Определился с ветром, прикинул траекторию захода, удостоверился, что точно попадаю на полосу. Тут и Сергей Васильевич обернулся, рукой вниз показывает, на лице вопрос огромными буквами нарисован. Страха в глазах не видно, настолько уверен в благополучном исходе? Радует такой оптимизм, греет моё профессиональное самолюбие.

Метрах на пятидесяти испугали летевшую в попутном направлении огромную чёрную ворону. От испуга старая оглушительно каркнула, чуть нас не обгадила – промахнулась, к счастью. Заложила резкий вираж и убралась в сторону, заполошно махая крыльями и постоянно оглядываясь на непонятное и почти бесшумное нечто в воздухе.

Сели мягко, прошуршали колёсами по траве, легко коснулись земли и быстро остановились. Несколько долгих мгновений сидели. Молчали оба и не шевелились. Первым я прервал паузу. Отпустил ручку управления, расслабил напряжённые плечи, убрал ноги с педалей. Встал в кабине, облокотился руками на округлые края, перекинул тело наружу и скользнул по фанерному борту вниз, на землю.

Жёсткий удар по пяткам тут же напомнил о бренности бытия, об отказе двигателя, о совершённой посадке, о везении. Или о мастерстве? Раз есть место для шутки, значит, всё хорошо.

Помог спуститься Сергею Васильевичу, с недоумением смотрел, как он пыхтит, стараясь стащить с плеч зацепившийся за погоны комбинезон.

– Не поможете, Сергей Викторович?

Конечно же помогу. Укоряя себя за нерасторопность, кинулся освобождать так не вовремя зацепившуюся ткань.

Остроумов расправил мундир, надел фуражку, глянул куда-то мне за спину. Развернулся и я. Понятно. Наконец-то встречающие показались.

Генерал откашлялся:

– Сергей Викторович, никуда не уезжайте, обязательно дождитесь сообщения от меня. Поняли, голубчик? А я распоряжусь, чтобы вас приняли должным образом. И об имуществе своём не беспокойтесь, никто на него не позарится, – кивнул на свёртки.

– Слушаюсь, ваше превосходительство! – козырнул, получив в ответ небрежный кивок. И остался один. Генерала тут же увезли прочь со всеми его портфелями и бумагами, а я присел на поперечину колёс под кабиной. Тут хоть тенёк небольшой. И что дальше делать? В мотор лезть никакого резона нет. Я его сразу быстренько первым делом осмотрел. С виду всё в порядке, но винт колом стоит и не шевелится. Клин поймал. Так что с ним тщательно разбираться нужно. И не мне, а специалистам. Надеюсь, в Гатчине моему «Фарману» помогут.

Минут через двадцать из-за того же угла показалась и направилась в мою сторону небольшая группа солдатиков под командованием одного из слушателей авиашколы. «Фарман» оттолкали дружными усилиями к крайнему ангару, привязали канатами к вбитым в землю кольям, чтобы ветром не сдуло, и снова оставили меня в одиночестве. Никаких указаний относительно моей персоны у них не было. И что мне дальше делать?

Полез в кабину, вытащил мешочек с припасами, достал оттуда бутерброды. Хорошо, что я перед вылетом позаботился об этом. Так, на всякий случай, но ведь пригодилось же. Только вот воды нет. Как только вспомнил о воде, так сразу и жажда со всей силой навалилась. Даже бутерброд с салом в горло не пролез, застрял, вынудив сильно закашляться.

Обошёл ближайшие ангары, всё время краем глаза приглядывая за своим оставленным имуществом. Ну и что, что сейчас я никого вокруг не вижу? А вдруг кто-то как раз и ждёт, когда я в сторону отвернусь, и утащит мои пулемёты? Бред? Нет, скорее перестраховка и разумная предосторожность.

Повезло, от нарождавшегося конфликта с караульным избавил как нельзя вовремя появившийся грузовичок. Протарахтел вдоль стоянки, запылив и притормозившего немного часового, и меня. Развеялась тяжёлая пыль, распахнулась дверь, и на землю спрыгнул очередной курсант-слушатель, довольный, как слон от доверенного ему поручения. Первым делом осадил часового, не дав ему рта отрыть:

– Вон начальник караула идёт. Сейчас всё тебе и объяснит.

Интересно у них здесь караульная служба поставлена. Что, вот так любой слушатель со стороны может часовому указывать? Для чего нужна такая служба?

Из флотских, похоже. Но уточнить кое-что не помешает.

– Поможете загрузить?

Что, удивился? Не ожидал, что у меня столько вещей? Погоди, сейчас начнём свёртки от кабины отвязывать, ещё больше удивишься. И я потянул за свободный конец верёвки.

Глава 9

Довезли меня по моей же просьбе до полосатого шлагбаума на въезде в авиашколу. Дирижёр сей огромной палочки не погнушался помочь мне разгрузиться возле своей такой же полосатой будки и даже высвистел извозчика, оказавшегося на моё счастье неподалёку. И я поехал искать себе съёмное жильё. Оставаться в школе со всем своим громыхающим железом не рискнул. Лучше сниму квартирку в самой Гатчине, там и поживу. Почему-то уверен, что не задержусь я в этом городе.

Прикупил местную газету, подобрал подходящие объявления о сдаче внаём жилья и поехал. Предварительно, само собой, совета у водителя кобылы испросил. Что мне нос задирать да кичиться, лучше постараюсь к народу поближе быть, глядишь, и общий язык найдём. Нашли. Несколько адресов извозчик сразу же отмёл, тут же пояснив, что и далеко это будет от авиашколы, и район там не очень. Под этим словом всегда понимают и полагают одно и то же, поэтому я с ним молча и безоговорочно согласился. А по оставшимся четырём поехали. И на третьем остановились, когда я уже совсем было впал в уныние и собрался ехать устраиваться в гостиницу. Хоть какую-нибудь, уже всё равно было. Потому как и перелёт долгий позади, и нервы, сожжённые во время посадки с отказавшим мотором, и вот это затянувшееся катание в пролётке.

Крепкий забор из крашеных досочек, неплотно подогнанных одна к другой; от калитки через буйно цветущие заросли тянется мощённая красным кирпичом дорожка, прямиком к дому, окутанному зелёным облаком девичьего винограда. Стоило пролётке притормозить, а мне из неё выпрыгнуть и стукнуть деревянным молотком по дощечке калитки, как откуда-то из глубины сада гулко загавкало что-то огромное, судя по раскатистому голосу и быстро начало приближаться. Воображение сразу же нарисовало здоровенного волкодава с острыми зубищами и оскаленной слюнявой пастью, поэтому я от греха подальше вскарабкался назад в пролётку. От такого звонка наверняка даже мёртвые проснутся. Лучше подожду-ка хозяев здесь. Заборчик что-то низковат и не внушает мне никакого доверия. Только извозчику совершенно всё равно, сидит себе спокойно. И лошадка флегматично ушами и хвостом потряхивает. Никакой реакции на пса.

Хлопнула дверь в доме, не очень слышно и совсем неразборчиво кто-то что-то проговорил в саду, явно обращаясь не ко мне. Но собачка замолкла. Понятно, хозяева сейчас подойдут. И я самонадеянно выпрыгнул из пролётки и подошёл к забору. Чтобы тут же от него отшатнуться. Потому что вставшая на задние лапы псина чуть ли мне нос не откусила. Щёлкнули мощные челюсти в нескольких вершках от моего лица, жаром из пасти дохнуло, я даже не заметил, как снова оказался в пролётке на своём месте. С возмущением глянул на невозмутимую спину извозчика, делающего вид, что он немного задремал на облучке. Отдышался, успокаивая и собирая в целое разбежавшееся в разные стороны сердце.

– Не бойтесь, господин офицер, он у нас смирный, мухи не обидит, – попытался издалека меня успокоить хозяин этого зверя.

Лучше бы ты не болтал, а сюда бы поторапливался. Ну да, смирный он у вас и добрый. Мухи не обидит. А зачем ему злым быть? Если от одного только грозного собачьего вида эти мухи и дохнут.

– Обидит или не обидит, не знаю. Но предпочитаю хозяев на улице дождаться.

– Ещё секунду. А вот и я.

По кирпичу прошелестел лёгкой парусиновой обувкой подтянутый мужчина среднего роста, что-то вполголоса выговорил собаке, очевидно надавив ей на совесть. И похоже, эта пустая, на мой взгляд, затея ему полностью удалась. Потому как ушастая и мохнатая башка над верхней планкой забора тут же исчезла. При этом тяжело топнула лапами по кирпичам. Для порядка ещё разок напоследок негромко, но солидно тявкнула, обозначив своё недрёманное присутствие, и тяжело потрусила в сторону дома.

Что? И это всё? А на цепь зверя посадить? Или в конуру загнать и закрыть? Да ни в жизнь я здесь не поселюсь. Не намерен я целостностью своей тушки вот так просто рисковать.

– Объявление о сдаче жилья внаём. Вот в этой газете.

И куда я лезу? Ведь решил же здесь не оставаться, так нет, словно кто-то меня за язык тянет. Вместо того, чтобы извиниться за беспокойство да распрощаться со всем вежеством, я смотрины затеваю.

– Да, да, всё верно. Посмотреть хотите? – ответил мне хозяин, одновременно распахивая калитку и этим движением отрезая мне последний шанс отказаться от просмотра.

А ведь страшновато из пролётки вылезать. Особенно когда точно знаю, что собака не привязана. Несмотря на такое явное приглашение заходить. Вот ещё и ноги на всякий случай под себя подтянул.

– Проходите, не стесняйтесь. Может, вам помочь из пролётки вылезти? – а глаза-то у хозяина смеются. Хорошо, что лицо серьёзное, а то я сразу ого-го что. Не знаю что, но ого-го.

И тут же, не дожидаясь моего ответа, мужчина обернулся к дому и громко прокричал:

– Даша, скажи Василию закрыть Раджу. Да пусть после того к калитке подойдёт, гостю с вещами поможет. И руки, руки же обязательно не забудет вымыть!

Что на это ответила Даша, я не услышал, но вскоре, буквально через минуту, у калитки очутился… Наверное, садовник. Потому как кто ещё будет ходить по двору в фартуке? Только дворник ещё, но это точно не он, вид у него слишком чистый, аккуратный и одухотворённый.

– Привязал собаку?

– Да привязал, привязал, – отмахнулся от хозяйского вопроса садовник, удивив таким жестом, и поднял глаза на меня. – Это вам помощь с вещами потребовалась? А вы у нас жить будете?

Нет, это точно не садовник. Судя по поведению и вопросам, это явно кто-то из членов семьи. Да какая мне разница! Пора разворачиваться и побыстрее уезжать отсюда!

А ноги уже вынесли меня из пролётки и предательски потопали к распахнутой калитке.

– Пёс точно не вырвется? – уточнил на всякий случай у лжесадовника.

– Да точно, точно. Так какая помощь от меня требуется?

– Василий, ну ты же сам видишь, что сначала гостю осмотреться необходимо, потом положительное решение принять, а там ты и с вещами поможешь, – хозяин попытался отодвинуть садовника немного в сторону. – Ну что ты упираешься? Подвинься, мне господину поручику флигелёк показать нужно.

– Вы у нас жить хотите? – неприкрытое детское любопытство так и сквозило в этом вопросе.

Пригляделся и вздохнул. Василию-то этому лет пятнадцать-шестнадцать на вид. Одежда меня с панталыку сбила, слишком уж она взрослая. И голос. Голос возрасту не соответствует.

Эка меня пёс развернул с реального восприятия действительности. Да что я удивляюсь, вполне обычная вещь. На такого стоит только глянуть, так сразу из головы все нормальные мысли улетучиваются. Кроме одной. На какое бы дерево быстрее залезть. Что лишний раз подчёркивает происхождение человека от обезьяны. Шутка. А раз есть время для шуток, значит, оклемался – пришёл в себя.

Флигель с отдельным входом меня полностью устроил и очень понравился. Даже охрана в виде грозного пса по зрелому размышлению пришлась по душе. Два тяжёлых брезентовых свёртка заняли своё место в маленькой спаленке с такой же узкой одноместной кроватью. Вот под кроватью они и поместились.

Устроившись самым удобным для меня образом, отправился назад к авиашколе. Нужно же оставить новый адрес проживания. Заодно поинтересуюсь, нет ли для меня известий. К моему огромному сожалению, ничего нового я не узнал, но хотя бы свой адрес дежурному оставил. Впрочем, мог бы и не оставлять, всё равно завтра с утра мне необходимо на аэродроме присутствовать. Нужно же решать, что с самолётом делать…

Вестей от генерала не было два дня. Два дня я маялся. Сижу, как идиот, и, главное, никуда от самолёта не отойти. А ведь сколько всего мог за это время сделать? И даже в Питер мог бы успеть смотаться, решить вопрос с Котельниковым. Ну неужели в таком вопросе, нужном и жизненно важном нам обоим, он не пойдёт мне навстречу? Должен пойти, ведь ему со своим изобретением у нас в России пока не развернуться. А я своим визитом хоть немного разбаламучу это чиновничье затхлое и застоявшееся болото. А за мной и другие лётчики потянутся, кровь из носу. Личный пример – дело такое, заразительное. Созвонился со своей ротой, переговорил с командиром, Романом Григорьевичем, доложил о сложившейся на этот момент ситуации. Получил чёткие указания сидеть на месте и ждать. Моим вопросом уже занимаются.

И лишь к исходу третьего дня меня вызвали к телефонному аппарату в комнату дежурного офицера по авиашколе. Сергей Васильевич наказал завтра к двенадцати часам пополудни прибыть в Адмиралтейство. Дежурному обо мне будет известно, он меня и направит дальше.

Кое-как всё это смог разобрать – связь с помехами, треск сплошной на линии. Да я с Псковом лучше поговорил, чем сейчас со столицей. Пришлось голос напрягать и кричать в трубку изо всех сил. От моего ора стены дрожали, наверное. Как будто от этого громкого крика помехи на линии испугаются и исчезнут. Ладно, раз приказано явиться, явлюсь.

Утром встал пораньше, добрался до столицы на поезде. В Александровском саду возле Адмиралтейства быстро скинул с плеч и свернул в тючок свою потёртую лётную куртку, поправил гимнастёрку, убрал складки назад. За время командировки моя форма немного поистрепалась, подвыгорела, поэтому я и добирался сюда в кожанке. Как-то не рассчитывал я в столице оказаться. Знал бы, взял бы с собой в командировку и новый китель, и брюки с новыми ботинками. Понимаю, что видок у меня ещё тот, да куда денешься, другой формы нет. Хорошо хоть вчера сапоги начистил до зеркального блеска да брюки нагладил. О стрелочки порезаться можно.

Прямо на входе в здание обратился к дежурному, наплевав на снисходительные взгляды встречных лощёных офицеров. Пару раз даже кое-кто из них вроде как собирался устроить мне выволочку за неопрятный внешний вид, да я каким-то образом умудрялся быстро выскользнуть из-под высокого начальственного взора. А вообще-то зря я вчера не сообразил отказаться от приглашения в Адмиралтейство. Ну что мне стоило предложить Остроумову встречу на нейтральной территории? Хотя бы в этом Александровском саду? Сослался бы на отсутствие формы и все дела. Да он и сам бы вряд ли стал моему предложению противиться, наверняка бы вспомнил, как я выгляжу.

– Ступайте за мной, – беспристрастный голос дежурного офицера заставил очнуться от раздумий и поторопиться следом за ним.

В указанный мне кабинет я прошёл один, оставив дежурного в небольшой приёмной. Прикрыл за собой тяжёлую дверь, развернулся и доложился. Ну и что, что Остроумов в этом просторном и светлом помещении находился один? Здесь не поле и не небо, а я всего лишь поручик, и передо мной за огромным столом сидит целый генерал. Поэтому и отрапортовал о прибытии по вызову, как по Уставу положено.

– Времени мало, Сергей Викторович, поэтому перейду сразу к делу. «Фарман» ваш отремонтируют, об этом можете не беспокоиться. Дальше его оставят в Гатчинской авиашколе в качестве учебного. Погодите, дослушайте. Первоначально намеревались вам передать новый «Ньюпор» Щетининского завода, благо выпуск там наладили, но… Как всегда, вкралось одно но. На заводе Дукса готовят к выпуску новый самолёт. Извернулись каким-то образом. Великий князь Александр Михайлович в двенадцатом году поручил нашему управлению заключить контракт на первоначальную поставку аэропланов в Россию, а потом и на их производство. Только-только дело на трёх заводах наладили, так москвичи что-то новое придумали. Подали прошение на высочайшее имя в обход нашего ведомства. И получили разрешение. Начать выпуск нового самолёта. А дело-то только разворачивалось. Выпустили пять десятков самолётов и остановили завод. Якобы лекала готовят для другой модели. Приходится теперь инспекторскую комиссию посылать разбираться. Завтра вам в её составе надлежит убыть в Москву. Там и получите новый аэроплан взамен своего старого. Если это действительно стоящая модель.

Я даже несколько опешил от этаких слов. Война на носу, а меня куда-то в провинцию засылают. На какие-то разбирательства и выяснения. Зачем? С какой целью? Неужели только лишь за новым самолётом? И новым ли? Можно же и здесь что-то подыскать, на том же заводе Щетинина, как и говорил Остроумов. Впрочем, свои мысли предпочёл держать при себе, решение-то уже принято. Единственное, что спросил, когда упавшую вроде как челюсть на место вернул:

– А моя-то конкретная задача в этой комиссии какая? Где я и где эти инженеры?

– А вы, Сергей Викторович, в эту группу не в качестве инженера войдёте, а в качестве опытного пилота и консультанта. Я счёл нужным порекомендовать именно вашу персону по этому случаю. За время командировки понял, что склад характера вы имеете решительный, расчётливый, но с некоторой жилкой разумного авантюризма. Удивили меня своими познаниями в технике, достаточно неплохо в ней разбираетесь. Прогнозы у вас только о грядущем не совсем оптимистичные. Но у меня они совершенно такие же. В отличие от многих наших соотечественников в мундирах, – повёл рукой вокруг себя. – Так что прокатитесь в златоглавую за казённый счёт. Посмотрите со стороны, свежим, так сказать, глазом, на эти новые аппараты в свете своей профессии. Может, действительно подберёте для себя на заводе хороший самолёт. Полетаете там на нём, изучите, сюда вернётесь, выводы свои нам доложите. А то не нравится кое-кому наверху тот факт, – и мазнул глазами по висящему на стене портрету государя, – что у нас все модели устаревшего типа выпускаются. Отстаём мы от Запада.

– Потому что своих инженеров зажимаем, не даём им должного хода.

– Это кого же, позвольте вас спросить?

– Кого? – задумался на секунду. Что это я, не подумав, ляпнул? Наверняка от растерянности. Теперь нужно как-то выкручиваться. И я судорожно начал вспоминать хоть какие-то фамилии. – Сикорского, Лебедева, так сразу и не вспомню.

– Сикорский, насколько мне известно, успешно работает на Руссобалте, Лебедев подал пакет документов на постройку патентных французских машин и уже успешно их выпускает… Продолжим. Возвращаться будете сюда же, в столицу, в свою часть. Всё равно готовится приказ о возвращении авиаотрядов из летних лагерей к местам основной дислокации.

– Так точно! Понял. Возвращаюсь в расположение части. По возвращении немедленный отчёт…

– Это тот самый молодой офицер, о котором ты так восторженно отзывался, Сергей Васильевич? Дошли до меня кое-какие слухи о твоей затянувшейся проверке. Что-то он не сильно твоим рассказам соответствует. И внешний вид имеет не шибко молодцеватый. – Раздавшийся из-за спины сильный голос заставил вздрогнуть от неожиданности и повернуть голову, одновременно отшагивая в сторону и разворачиваясь к новому действующему лицу. Как это он умудрился в кабинет так тихо зайти, что даже двери не скрипнули? Или это я здорово разговором увлёкся?

– Тот самый, тот самый, Николай Оттович. Можно сказать, прибыл прямо с аэродрома от своего любимого аэроплана. И сразу к нам в Адмиралтейство по моему срочному вызову. А то, что поизносился господин поручик за этот месяц, так не судите его строго. Ему же всё в поле да в поле приходилось находиться. А вы в столицу какими судьбами?

– Решил выкроить день и в очередной раз попробовать самолично наше непрошибаемое начальство упредить. На мои срочные телефонограммы оно почему-то решило не реагировать!

Ишь, как он закипятился, из ушей только пар не пышет. Это кто же такой, интересно?

– Да, с нашим начальством особо каши не сваришь. Да, позвольте представить вашему превосходительству поручика Грачёва, Сергея Викторовича. Это именно ему я обязан успешным завершением своей, как вы сказали, подзатянувшейся инспекторской поездки. Отличный лётчик и такой же авантюрист, что и вы, Николай Оттович. Точно так же считает, что война с немцами начнётся в скором времени.

– Интересно. И когда же она начнётся, молодой человек? – впились в моё лицо серые глаза адмирала.

– В первых числах августа, – вылетело у меня без задержки. И только брякнув, спохватился. А нужно ли было говорить?

– По-вашему, так скоро? – пристально и пронзительно ещё раз глянул мне в глаза адмирал.

Я обозначил утвердительный кивок головой. И взгляд не отвёл. А что говорить-то? Тут говорить не требуется, уже всё сказано.

– Видите, Сергей Васильевич? Даже простому армейскому поручику ясно, что война неизбежна, а нашим… – закипятился было, но тут же спохватился и резко оборвал начатую фразу Николай Оттович. – Впрочем, это не тот разговор. Что вы ещё нам можете рассказать о предстоящей войне? Да не стесняйтесь, поручик, тут все свои. Единомышленники, так сказать, – хмыкнул адмирал.

– Что рассказать? – задумался на секунду, а потом махнул на всё рукой. Кому-то же я должен всё выплеснуть. А вдруг хоть немного поверят?

И я выложил всё, что помнил о Первой мировой. О победах и поражениях, о трагедиях и успехах, о предательстве, глупости и героизме. В общем, собрал всё в кучу и вывалил на своих невольных слушателей. Получилось немного, к сожалению, и всё как-то слишком уж пессимистично. А что? Хотели же услышать? Ну так и получайте…

После моего короткого, но такого эмоционального рассказа в кабинете наступила тяжёлая пауза.

– Эка вы, поручик, о наших генералах нехорошо отзываетесь, – адмирал покрутил шеей, оттянул пальцем тесный воротничок мундира. – Да не оправдывайтесь, не нужно. Не вы один придерживаетесь подобного мнения. Только других у нас нет. М-да. Значит, верно моё решение о минировании Балтики…

Так это же Эссен! Наверняка! Никто другой Балтику не минировал перед войной. Да и то сделал это на свой страх и риск и в итоге оказался полностью прав.

– Позвольте. Вы адмирал Эссен? – решился уточнить фамилию собеседника.

– Честь имею, – мимолётно откланялся Николай Оттович. – Собственной, так сказать, персоной. Впрочем, вы к флоту отношения не имеете, поэтому вам простительно меня не знать. Сергей Васильевич, а вы что скажете? Действительно ли наши крепости ни на что не способны? Ну что вы мнётесь? Говорите прямо, чай не перед высочайшей комиссией находитесь.

– Не все крепости достроены. Вы об этом не хуже меня знаете. Но не в этом беда. А в том, что не укомплектованы они должным образом. Орудий нет, а если и есть что-то, то калибры не соответствуют. И устаревшие они, эти орудия. Про личный состав я уже и говорить не хочу, не моя это епархия, и судить об этом не мне.

– Ну да, потомки рассудят, – влез я в высокий разговор начальства со своими пятью копейками. Не смог удержаться.

– Как вы говорите? Потомки рассудят? – повернулся ко мне Эссен.

– Только не скоро это случится.

– Почему? – не вопрос, а лязг орудийной стали услышал я в голосе адмирала.

И я рассказал про революцию. Ну, не смог удержаться. Если все мои предыдущие откровения выслушали и не высмеяли, то пусть и эти послушают. И добавил в конце, видя, как скривился Эссен от моего коротенького рассказа и переглянулся с Остроумовым:

– Только вам всё это увидеть и прочувствовать не грозит, ваше превосходительство.

– Это ещё почему? – удивился адмирал. И тут же в его глазах промелькнуло понимание. – Погибну? Когда?

– Есть ещё время. Обидно, что погибнете не в бою, а от элементарной простуды.

Эссен молча и очень внимательно выслушал, потом разочарованно хмыкнул:

– Вам бы, поручик, в цирке выступать, с такими пророчествами. Что, по стопам Распутина решили пойти?

Ну-ну, зацепил я тебя своими откровениями, я же вижу. Просто ты хорохоришься, поверить в такую бесславную смерть боишься.

– Потому и не пророчествую, потому как не вижу в этом никакого смысла.

– Это почему же, поручик, позвольте спросить?

– Потому как никто в них не поверит, пока не припечёт. Да и в какой-нибудь клинике совершенно не хочется оказаться. Признайтесь, ведь мелькнула у вас такая мысль? Определить меня под строгий медицинский надзор?

– А почему про меня молчите, Сергей Викторович? – не дал ответить адмиралу Остроумов. – Какая судьба меня ожидает?

– А не знаю, Сергей Васильевич, не знаю.

Адмирал хмыкнул, покатал желваки на широком скуластом лице, задумался, глядя в окно на шумящий листвою Александровский сад.

Молчал и Остроумов, не сводя с меня глаз. Потом тихо и словно чего-то опасаясь, проговорил:

– Страшные вы вещи говорите, Сергей Викторович. Не дай вам бог где-нибудь ещё всё это рассказать. Донесут, одним медицинским надзором не отделаетесь.

– Понимаю, ваше превосходительство. Потому и молчу. Сейчас только не выдержал, сорвался. Тяжело в себе такое знание носить.

– Знание? Или всё же гадание? – резко развернулся от окна адмирал.

– Скорее, предвидение предстоящих событий. Впрочем, понимайте как хотите. Главное, своё здоровье берегите.

Эссен молча развернулся, подхватил с вешалки фуражку и вышел.

– Эка адмирала разобрало. Даже не попрощался. Впрочем, я и сам немного не в себе. Но я-то хоть немного привык к вашим чудачествам, Сергей Викторович, а ему-то каково? Да ещё и о своей скорой смерти услышать? Вы с предсказаниями не переборщили, поручик?

Ничего не ответил на этот вопрос, дёрнул углом рта, отвернулся к окну, копируя адмирала.

– Озадачили вы меня изрядно своими откровениями. Ну да время покажет, кто был прав, – Остроумов подхватил со своего стола папку, протянул мне. – Ознакомьтесь, Сергей Викторович. Здесь все необходимые бумаги. После чего представлю вас старшему инженеру назначенной комиссии. Он в курсе предстоящей вам задачи. Поэтому все возникающие вопросы будете решать через него.

Зазвенел телефонный аппарат на столе, генерал поднял трубку, вслушался. Кивнул мне на папку и вышел из кабинета. Я не я буду, если это не от адмирала звонок был. Есть у меня почему-то такое чувство.

Раскрыл картонную папку, вчитался в бумаги, одновременно ломая голову над сложившейся ситуацией. Всё вроде как понятно, кроме одного. Что теперь мне с моими пулемётами делать? Куда их? С собой же не возьмёшь и в Гатчинской авиашколе не оставишь. Сразу ноги приделают моему ценному приобретению. И в часть мне их везти резона нет. Там моё железо та же участь ожидает, оприходуют его сразу. Нет, нужно где-нибудь на нейтральной территории оставлять на хранение, спрятать в конце-то концов. Ладно, когда буду возвращаться на съёмную квартиру, тогда и обдумаю более тщательно этот вопрос.

Понятно, с какой целью именно меня включают в состав комиссии. А состав и задача у этой комиссии какая? Нашёл нужные листы, прочитал и чертыхнулся про себя. Конечно же. Снова инспекторы, снова проверка. Не дают людям работать. Ладно крепости проверять, там действительно при строительстве казнокрадство процветает и сроки выполнения работ искусственно затягиваются, но здесь же частный капитал. А-а, куда я лезу? Что там дальше в бумагах? Опытный образец представить в столицу? Вот как они мотивировали передачу мне самолёта? А кто платить за него будет? Следующий лист дал ответ и на этот вопрос. Деньги будут перечислены из Санкт-Петербурга? Расклад более или менее вырисовывается.

Но чтобы такие вещи решить и согласовать, полномочий Остроумова, пусть он и генерал, и начальник инспекторской комиссии, и… Да всё равно не ему подобные вещи решать, тут явно кто-то выше должностью постарался. Вопрос, кто? Перед кем это меня так засветили? И, главное, за какие такие заслуги? Летаю неплохо? Так есть и лучше меня люди в этом деле. А зачем я голову ломаю? Можно же принимать всё так, как есть, и не искать подводных камней там, где их нет или не видно.

Закрыл папку, завязывать не стал. Зачем, коли она мне в таком виде и была передана. Положил на стол, поднял голову на распахнувшуюся дверь. Как раз и Остроумов вовремя вернулся.

– Ознакомились, Сергей Викторович?

– Так точно.

– Тогда следуйте за мной. Представлю вас старшему офицеру комиссии. Ещё раз вам повторяю. Все вопросы решайте только через него. И по возвращении в столицу сразу же немедленный доклад мне. Понятно, Сергей Викторович?

– Так точно!

Мой новый начальник и командир на ближайшее время оказался целым полковником. Александр Фёдорович Глебов, военный инженер-инспектор. И я ему явно не понравился своим внешним видом. И ничего ведь уже не исправить. Где я вам всем за оставшееся время новый мундир справлю? Если только готовый купить? Нет, не стану, у меня других дел хватает. А вот в Москве обязательно нужно этот вопрос решить. Слишком уж глаз режет мой потрёпанный вид старшим офицерам…

С пулемётами я поступил проще некуда. Воспользовался бескорыстной помощью Василия. Парень он молодой, почти пацан ещё, в голове наверняка сплошь приключения да тайны, а тут я как раз в тему. Загрузили вечером свёртки в садовую тачку, сверху насыпали мусора и вывезли за город в ближайший лесок. Там и прикопали в укромном безлюдном месте. Парень дал твёрдое слово, что никогда и никому о сём месте не расскажет, и я ему верю. Потому что такой восторг в этих глазах, что не поверить просто невозможно. А сверху мы развели небольшой костерок, в котором и сожгли весь мусор. На всякий случай.

Флигель я пока оставил за собой, заплатив за две недели вперёд. Уведомил хозяев об отъезде в Москву на некоторое время и обозначил просьбу оставить жильё за мной. До возвращения. Вот только из вещей ничего не оставил, потому как нет у меня ничего лишнего.

Ночью прекрасно выспался, не было ни волнений, ни переживаний. Утро встретил с отличным настроением, которое дополнил и закрепил хороший завтрак. Распрощался с хозяевами, подхватил свой саквояж и вышел за калитку. Теперь-то псу снова будет полное раздолье. Со мной его даже во двор гулять не выпускали.

Москва встретила жарой и солнцем. В дороге я ни с кем близко не сошёлся, держался обособленно. Да и разговоры в купе не поддерживал, отделывался общими фразами. Поэтому от меня быстро отстали. И в гостинице заселился в одиночный номер, к моему полному удовольствию. Сработала моя задумка. Не нужны мне соседи, и контролировать постоянно себя в разговорах не хочется.

Глава комиссии, полковник Глебов дело затягивать не стал, и мы в этот же день приступили к выполнению поставленной задачи. Пришлось таскаться за всеми следом, делать умное лицо и многозначительный вид, пока Александр Фёдорович надо мной не сжалился и не отпустил в свободное плавание с наказом походить по заводским цехам. Присмотреться, так сказать, к выпускаемой продукции.

Умный человек, правильно сделал. Потому что я с первого же дня активно включился в этот процесс. Мне сразу понравились новые самолёты. Чуть коротковата морда, правда, лишь на мой привередливый взгляд, но глаз сильно не режет. Сверху полукруглый капот, а снизу причудливой бахромой бороды свисают ребристые цилиндры мотора. Двухместная кабина, причём, в отличие от «Фармана», пилот размещался спереди.

Только управление не понравилось. И по моей настоятельной просьбе после нескольких жарких споров с директором при полной и безоговорочной поддержке высокой комиссии в конструкцию начали вносить изменения. Значительную поддержку в этом нелёгком деле мне оказал Нестеров. Да-да, тот самый Нестеров. Как раз в это время он провёл испытания своего изобретения, самолёта без вертикального оперения, и вёл предварительные переговоры с заводом о дальнейшем производстве нового аэроплана. Интересная модель. Но по мне так абсолютно бесперспективная, и тратить силы и средства на её производство в свете предстоящих стране потрясений не нужно. Но лезть со своим мнением никуда не стал, вместо этого постарался сблизиться с капитаном ближе, благо это было совсем несложно. Стоило только завести разговор о новой технике – и всё, дело было сделано. Вот на почве самолётостроения мы с ним крепко и сдружились.

Повозмущались странностями в управлении «Ньюпора». Он даже мне рассказал несколько реальных случаев, когда в авиаротах самостоятельно меняли прокладку тросов на привычное пилотам управление. На этом самолёте педали служили для управления элеронами, а руль направления отклонялся влево-вправо с помощью ручки. Это же все приобретённые ранее навыки и рефлексы менять как-то нужно. Вот и решили мы совместно с Петром Николаевичем добиться изменений в конструкции нового самолёта. Добились? Конечно же! При такой поддержке со стороны Глебова ещё бы не добились.

В Европе разгорался пожар Первой мировой, в заводских цехах то вспыхивало, то настороженно затихало обсуждение доносимых газетами новостей. Собирались тесными компаниями лётчики, делились практическим опытом, травили авиационные байки.

Присутствовали на них и мы с Петром Николаевичем. Вот тут я вживую и услышал о всяческих новшествах, предлагаемых неугомонным исследователем. То возможность приделывать пилу на заднюю балку фюзеляжа для вспарывания оболочки дирижаблей, то болтающийся под самолётом трос с грузом или якорем на конце для выведения из строя вражеской авиационной техники.

Когда услышал последнее предложение, всё-таки не выдержал и чуть было не рассмеялся, с великим трудом удержался. Но, видимо, что-то этакое всё-таки вылезло на моём лице наружу, потому как тут же последовал вопрос:

– Что вы такого смешного в моём предложении увидели, Сергей Викторович? – насупился Нестеров.

– Помилуйте, Пётр Николаевич, к чему такие риски и сложности? Достаточно вместо всех этих… – я даже замялся, как бы поделикатнее обозвать эти несуразные придумки. – Так вот, достаточно будет просто поставить на самолёт пулемёт. Как его уже ставят кое-где за границей.

Моё предложение вызвало много шума и споров. К однозначному выводу не пришли, да это и не нужно. Самое главное, идею в массы подать, а там она постепенно приживётся и воплотится в дело.

– Сергей Викторович, а что вы думаете об ударе вражеского аппарата колёсами своего самолёта? – Это неугомонный Нестеров снова привлёк ко мне всеобщее внимание новым вопросом. Точно! Он же и погибнет в самом начале войны, совершив этот самый таран. Удачный, кстати. И что ему ответить? Народ вокруг безмолвствует, ждёт ответа. Всё-таки авторитет у Петра Николаевича после выполнения в воздухе своей мёртвой петли огромный, всеми признанный.

– Мысль интересная… – сразу же после этих слов пришлось сделать небольшую паузу, потому как вокруг одобрительно зашумел народ. Повысил голос: – Но крайне нежелательная.

– Поясните, поручик, – раздались со всех сторон заинтересованные голоса.

– Как сейчас у нас принято? Лётчик должен заниматься авиаразведкой. И всё! Так? Так. Вы же предлагаете вести активные боевые действия в воздухе. Заниматься уничтожением вражеских аэропланов, воздушных шаров и дирижаблей в небе. Какое же это будет уничтожение, если при таране могут погибнуть обе машины и оба лётчика? Это банальный неравнозначный размен.

– Почему неравнозначный?

– Так понимаю, что с моим первым утверждением о возможной гибели обоих самолётов после тарана никто не спорит? Кроме Петра Николаевича, само собой. Погодите, штабс-капитан, выслушайте сначала. Кто пойдёт на таран? Самый подготовленный и опытный лётчик, решительный, обладающий крепким духом. Как все вы, господа офицеры. Откуда же мы знаем, что во вражеском самолёте сидит точно такой же пилот? А вдруг там только что выпустившийся из авиашколы слушатель? Совершающий свой первый полёт? Неравнозначно? А если повреждения самолётов будут фатальны для обоих пилотов? И оба разобьются? Ведь у вас даже парашютов нет на крайний случай. А ведь при ударе наверняка последует сильный толчок. Есть огромная вероятность просто вылететь из кабины при столкновении. Многие из вас даже не пристёгиваются в кабине ремнями. Вот скажите, Пётр Николаевич, вы во время выполнения своей знаменитой мёртвой петли пристёгивались?

– Конечно.

– Так почему же в обычном полёте этого не делаете?

Ответом послужило красноречивое молчание. Как различаются по своему содержанию направленные на меня сейчас взгляды. От неприязни и откровенного презрения моей трусостью до раздумья наиболее толковой и соображающей части офицеров.

– Хотите испытать последствия тарана на себе? Так сядьте в автомобиль, разгонитесь хорошенечко и врежьтесь в кирпичную стену. Посмотрим, что с вами после такого столкновения будет.

– Но можно же повредить вражеский самолёт колёсами, ударить ими по крылу сверху.

– Можно. А если промахнётесь? Ошибётесь с расчётом? Или что, вражеский пилот так и будет по прямой лететь и под ваш таран подставляться? Нет, он тоже будет маневрировать и стараться уничтожить ваш аппарат. Поэтому лучше установить на самолёт пулемёт и просто расстрелять своего противника.

– Но это же…

– Что это же? Это враг, и вы на войне. Или вы собираетесь перед боем расшаркиваться в поклонах да руку своему противнику жать, а после извиниться за нанесённые раны, так, что ли? Вы офицеры, солдаты своей Отчизны, присягнувшие на верность Царю и Отечеству, значит, обязаны просто и без затей уничтожать врага любыми возможными способами. Чем больше вы уничтожите вражеских солдат, тем меньше они заберут наших жизней, тем быстрее война закончится. Для этого нужно самим остаться живым, а не размениваться на тараны. Учитесь стрелять в полёте, вам это скоро пригодится. И про ремни не забывайте, господа. Обидно будет вылететь из кабины во время какого-нибудь резкого манёвра и после сожалеть об этом во время свободного падения до самой земли, провожая бессильным взглядом уцелевший аэроплан противника. А земля она твёрдая и ошибок не прощает.

Я потёр свой шрам на лбу. Оглядел притихших офицеров, поднялся, попрощался со всеми коротким кивком и ушёл. Пусть задумаются, небожители, да донесут мои размышления до других. Надеюсь, что-то да в их головах останется.

На улице меня догнал Нестеров.

– Погодите, поручик. Завтра я уезжаю, хотел попрощаться. Приглашаю на дружеские посиделки.

– Куда, Пётр Николаевич?

– Да хотя бы в ближайший ресторан. Пойдёмте, посидим.

– Пойдёмте…

А почему бы и нет? Рабочий день закончился, можно и посидеть, попрощаться с капитаном. Интересно, он только со мной посиделки затеял, или ещё кто-нибудь будет?

Заняли указанный столик, сделали заказ. Кроме нас за столом никого. Вышколенный официант молча сервировал стол и испарился, чтобы тут же объявиться с запотевшим графинчиком и горячими закусками. Приняли по первой, закусили, помолчали. Вторая не задержалась, а там и третья подошла. Наконец-то немного отошёл после напряжённого разговора, расслабился. И Нестерову как-то не по себе, я же вижу. Вилкой жюльен ковыряет, почти не закусывает.

– О чём так глубоко задумались, Пётр Николаевич?

– Вернусь домой, в отставку подам. Свою мастерскую открою, буду самолёты и моторы строить.

Так, так, так…

– А что, не приняли ваш самолёт к производству?

– Отказали. И мотор мой пока никому не нужен.

– Вы погодите с отставкой, всё равно у вас её не примут. Да вы и сами своё прошение отзовёте.

– Это ещё почему? Снова меня удивить хотите, Сергей Викторович?

– Война очень скоро начнётся, Пётр Николаевич, – огляделся и, не увидев никого рядом, вполголоса пробормотал сотрапезнику.

– Откуда вы… Впрочем, я с вами уже ничему не удивляюсь. Когда? – сначала откинулся назад, но тут же наклонился ко мне Нестеров.

– Недели через две. Приблизительно.

– Это точно? Верные сведения?

– Верные, Пётр Николаевич, верные.

– Да, вы правы, теперь не до отставки. Кто вы, Сергей Викторович? Не может простой поручик этого знать. Или это некорректный вопрос?

– Некорректный. Большего я вам ответить не могу. К сожалению. А, впрочем, почему бы и нет? Немного могу. Пётр Николаевич, вы мои давешние слова в компании лётчиков хорошо запомнили? О таране и привязных ремнях?

– Это-то к чему?

– Постарайтесь не забывать этого. Лучше вместо тарана установите на самолёты отряда пулемёты. Поверьте, толку от этого больше будет. За границей их точно уже начинают ставить.

– Да как? Винт же мешать будет?

– Можно над крылом установить и стрелять поверх винта, можно в кабину наблюдателя поставить и обстреливать заднюю полусферу, можно… Да сами придумаете, Пётр Николаевич.

– Придумаю, – вижу, как новая идея уже вовсю захватила Нестерова. – Это же не только авиаразведка получается. Это можно эффективно использовать самолёты для ведения воздушных боёв.

– Так точно, – подхватил. – А ещё можно придумать держатели для бомб и сбрасывать их сверху на неприятеля. Бомбовая нагрузка тут получается небольшая, но всё равно урон неприятелю можно нанести существенный.

– Бомбы? С самолёта? – удивился Пётр Николаевич. – Ну-ка, ну-ка.

И я тут же на салфетке быстро нарисовал ему возможную схему крепления и сброса бомб. Вот только самих бомб пока нет. Но можно же для такого дела и артиллерийские снаряды переделать? И снова в дело пошла очередная салфетка. Не забыть потом их все уничтожить. Ещё не хватало такие идеи врагу оставлять. А шпионов в России хватает. Наверняка и вокруг завода кто-то крутится. Может, и за нами сейчас приглядывают? И я огляделся по сторонам. Как мне показалось, незаметно, одновременно при этом выпрямляясь и разливая по рюмкам содержимое изрядно нагревшегося за время нашего разговора графинчика. Сейчас выпьем, закусим, дальше ещё и про пилотаж поговорим, кое-какие приёмы воздушного боя обсудим. Ну и что, что их ещё не придумали? А я-то здесь на что?

Глава 10

Водка за время нашего разговора нагрелась, пошла тяжело, поэтому допивать и перезаказывать не стали, отодвинули полупустой графинчик в сторону. Мы лучше со всем нашим усердием займёмся одуряюще пахнущей соляночкой, дабы перебить поганое послевкусие, а там уже и нетерпеливо мнущийся чуть в стороне официант поджидает, когда же можно будет нести второе. А я ещё и десерт заказал, не удержался. Решил сладеньким себя побаловать, парочкой вкуснейших, по уверениям того же самого официанта, эклеров. Да под горячий, крепкий чай. Скажете, что после водки плохо пойдёт? Ещё как хорошо пойдёт, только подавай. Да и не так уж много мы выпили. Скорее даже мало под такой многообещающий разговор, требующий обязательного (я же вижу нетерпение Петра Николаевича и его явное желание позадавать мне дополнительные вопросы) продолжения, да под отличную закуску.

После обеда возвращаться на завод не стали, отправились в мой гостиничный номер. Там сподручнее будет разговоры вести, а то что-то моя шпиономания разыгралась. Не дай бог враг подслушивает. Или это теплая водочка так на расслабившийся организм подействовала?

И проговорили мы с капитаном ещё несколько быстро пролетевших часов, почти до самого ужина. С профессиональных тем как-то незаметно соскользнули на другие, не менее важные и такие же для нас насущные. Поговорили о политике, но немного, для затравки разговора и, наверное, для того, чтобы прощупать, так сказать собеседника, кто чем дышит, после этого и разговор пошёл даже как-то более доверительный, что ли. Пётр Николаевич с горечью поведал о недавней гибели своего младшего брата Михаила во время испытания нового аэроплана. Помолчали. Лезть с выражением сочувствия не стал. И так всё понятно. Но чуть позже ещё раз, как бы невзначай, коснулся темы аварийного покидания самолёта в воздухе с применением парашюта и, конечно же, обязательного использования привязных ремней в полёте. Рассказал и о своём недавнем случае при приземлении, когда из-за глупой бравады не пристегнулся и в результате вот он, шикарнейший шрам на лбу, который теперь будет всю жизнь напоминать мне о моём собственном раздолбайстве.

Показалось мне или нет, но, пожалуй, только теперь, после демонстрации своего изуродованного лба я убедил Нестерова. Когда шрам свой показал и рассказал, каким образом его приобрёл. До этого он как-то слишком легко выслушивал мои доказательства, не проникали они глубоко в его сознание. Мол, посидим-поболтаем, а я всё равно при своём мнении останусь. А тут впервые по-настоящему задумался, искоса поглядывая на мой лоб. А потом и вообще посмурнел. Наверняка брата вспомнил. Был бы он тогда привязан, глядишь и вышел бы живым из той передряги.

Затянувшийся разговор закончился обсуждением возможных приёмов пилотирования во время ведения воздушного боя. И тут оказалось, что Нестеров просто фанатик глубоких виражей. Ну и прекрасно. А я ему несколько новых приёмов подкину, да ещё и с подкреплением оных с аэродинамической точки зрения. Горка со снижением и набором высоты, да ещё и с полупереворотом; подход к вражеским аэропланам из задней нижней полусферы, стрельба по дирижаблям зажигательными пулями, применение бомбового удара по наземным эшелонам противника, использование фотосъёмки при проведении воздушной разведки – поговорили о многом. Сумел я удивить штабс-капитана. Всё, конечно, не обсудили, но побеседовали весьма продуктивно.

Разговор продолжили за ужином, после которого и распрощались. Назавтра штабс-капитан убывает в Киев, в свою часть. Буду надеяться, что в этот раз после нашего разговора он проживёт дольше и больше пользы своими знаниями и умениями принесёт Родине. Что я, зря старался, что ли, в его голову столько нового вкладывал?

Да и мне пора заканчивать эту подзатянувшуюся командировку. Я здесь сижу уже неделю. Конец июля, скоро август. Самолёт мой почти готов, осталось навести последний лоск и заправиться. Все работы по переделке аэроплана проделали быстро, за считанные дни. Почему? Во-первых, это завод с квалифицированными мастерами и необходимым для переделки инструментом и станочным парком. А, во-вторых, я скупердяйничать не стал и подстегнул рабочий энтузиазм мастеров хорошей денежной премией по завершению работ. Успешному, само собой. Обманывать никого не стану – как обещал, так и сделаю, со всеми рассчитаюсь. Потому что нравится мне получившийся в итоге самолёт. Кстати, от одноместного варианта я отказался. Пусть чуть-чуть потеряю в скорости и грузоподъёмности из-за увеличившегося веса, зато выиграю в боевом применении. Ведь у меня появится постоянная огневая точка за спиной. Найти бы мне ещё для этой цели хорошего и толкового стрелка, немного дать ему практической тренировки, и все вражеские аэропланы будут наши. Ну и не только аэропланы.

Мотор на полутораплан поставили самый мощный из имеющихся на заводе, на сто лошадей, заодно увеличив и ёмкость топливного и масляного баков. В результате и морда у самолёта вытянулась чуть-чуть вперёд для соблюдения центровки, и стрелку-наблюдателю в задней кабине можно было сесть нормально, а не по-кавалерийски, как полагалось на стандартной машине. Попытался «изобрести» простейший карбюратор, но тупо не хватило времени. Буду пока нарабатывать навыки управления дроссельной и воздушной заслонками, благо неплохо получается. Другие способы мне как-то не нравятся. Буквально на днях наблюдал аварию самолёта, где лётчик регулировал обороты зажиганием. В результате мотор вообще заглох и не запустился. Так и сел перед собой, куда пришлось. Поломал аппарат и сам поломался. Да. А над карбюратором нужно более тщательно поразмыслить. Чем-то он мне напоминает давным-давно виданные в детстве. Круглой формой, что ли? Хотя-я, может, и не стоит время терять. Посмотрим.

Изменили и конструкцию вертикального оперения. Теперь киль был одним целым с фюзеляжем, отклонялось лишь перо, так называемый руль направления. Конструкция получилась и прочнее, и проще. Немного возросли усилия на педалях, но не столь существенно, как можно было ожидать. Всё-таки скорости ещё не те, а какой-никакой момент компенсируется отклоняемой лобовой частью руля направления. Несколько подлётов, а потом и полноценных полётов подтвердили это на практике. Жаль, Нестеров не успел опробовать получившийся аппарат в воздухе. Глядишь, и конструкторское мышление Петра Николаевича пошло бы по другому пути. Но, уверен, ему после нашего с ним разговора есть о чём поразмыслить.

И с центровкой я угадал. Ну как угадал? Всё-таки практический опыт никуда не денешь, поэтому, изменяя конструкцию аэроплана, проверял его предварительную центровку постоянным вывешиванием на козлах. А потом подтвердил эти результаты на рулёжках и подлётах.

Сделали мне и ещё несколько жизненно необходимых приспособлений под неусыпным вниманием и присутствием, личным, заметьте, присутствием, что само по себе о многом говорит, полковника Глебова! Даже директор пытался рядом покрутиться, да его вежливо попросили возле самолёта не маячить. По-моему, так зря. Пусть бы присутствовал – всё на пользу делу пошло бы. Хотя-я, насколько я успел понять, все мои переделки и придумки тут же фиксировались на бумаге специально приставленным к этому делу инженером. Похоже, отправят эти бумаги в столицу, и будет в результате у нас скоро совсем другой самолёт.

Самое основное и главное для меня в свете предстоящей войны, так это то, что сварили и прикрутили в задней кабине надёжные крепления для моих пулемётов, которые я самостоятельно чуть позже и установлю. Первый над верхним крылом для стрельбы поверх винта вперёд, а второй будет обстреливать заднюю полусферу.

Ну и на сладкое по бортам прикрутили две съёмные прямоугольные металлические фермы для подвески бомб. Даже провели в одном из полётов предварительные испытания выточенными тут же на заводе болванками с небольшой высоты. Выполнили, так сказать, первое показательное бомбометание. Всё прекрасно сработало. В этом значительную поддержку оказал опять же мой куратор, полковник Глебов. Вряд ли что-то получилось бы без его помощи. Ну, может, пришлось бы ещё сильнее опустошить свои карманы, а там уже и не так много осталось. Хорошо ещё, что драгоценности пока не трогаю, но ассигнации тают прямо на глазах.

Кстати, среди заводских пилотов я почему-то прослыл довольно-таки богатым человеком. Откуда и почему вдруг сложилось такое мнение за такой короткий срок? Вроде бы по ресторанам каждый вечер не кутил, к цыганам не ездил, в отличие от некоторых других, да и от общих застолий предпочитал всяческими путями уклоняться. Какие могут быть застолья, если до начала войны осталась всего неделя? Потому и пропадал всё время в заводских цехах, буквально вылизывая свой самолёт, объясняя подробно приданному инженеру смысл проводимых изменений в конструкции.

Металлические фермы для крепления бомб послужили толчком к изобретению этих самих бомб. Пришлось напрячь свою память, припомнить училищный курс и нарисовать простейшую авиабомбу. И взрыватель к ней придумать. А что, в скором времени всё пригодится. Забегая вперёд, скажу, что вечером перед отлётом полковник мне запечатанный пакет вручил с сургучными печатями и сопроводительным письмом к генералу Остроумову. А на словах пояснил, что все мои придумки обязательно будут запантетованы. Это что же такое получается? Мало того, что для державы постарался, так ещё мне за это и сколько-то денег отвалят? Меркантильный я какой-то стал. Одно утешает, что все добытые деньги я в дело пускаю.

Да, теперь вроде бы как становится понятно, откуда в офицерской среде слухи о моих богатствах пошли. Хотя, говорят, что с патентов особо не разжиреешь. Это если бы они за границей были зарегистрированы… А так… Или если только про мои обещания поощрить заводских рабочих по окончании работ прослышали? Так я из этого никакого секрета не делал, да и дело это вообще-то обыденное и в этом времени общепринятое.

А деньги да, тают быстрее весеннего снега, надо бы каким-то образом попридержать свои расходы, ведь мне ещё обязательно нужно будет в Петербурге парочку парашютов приобрести. Мне и будущему моему стрелку. А куда денешься? Не спасаться же одному, в случае чего? Тьфу-тьфу, три раза… А как их придержать, эти расходы, если они все на дело уходят? За всё время моего пребывания в Москве только разок с Нестеровым и посидели хорошо в ресторане. Остальное время предпочитаю питаться там, где попроще и подешевле. Хотя вру. Пришлось мундир обновить. Мой прежний поизносился да поистрепался, неудобно в люди в таком выходить. На заводе он ещё как-то не выделяется своим затрапезным видом, а стоит только из цехов на улицу выйти – самому стыдно становится. Так что тают сбережения, тают…

Взлетел я с заводского аэродрома двадцать седьмого июля, а на следующий день благополучно приземлился в столице. Можно было напрячься и долететь за один день, да подумал и не стал надрываться. Силы надо беречь.

Перелёт прошёл спокойно, мотор я не насиловал, высоко не лез, обороты держал средние, пусть обкатается в спокойных условиях. Пришлось два раза приземляться на дозаправку, благо маршрут между Москвой и столицей уже давно обкатан, самолёты летают часто и аэродромы для посадок и дозаправок известны. Нужно лишь заранее телеграфировать в эти места, чтобы готовились и ждали, а иначе придётся покупать бензин и масло за свой счёт. Вторую посадку произвёл лишь для собственного успокоения, потому как топлива и масла вполне хватало до Петербурга. И остаток светлого времени суток позволял завершить перелёт за один день, но, опять же, лучше иметь запас по времени и топливу, чем подлетать к назначенному месту на последних каплях горючего и в сумерках. А вдруг что внезапное случится, по тому самому закону подлости, а у меня никакого резерва в запасе нет. Поэтому лучше спокойно переночую в нормальных условиях, дозаправлюсь до полного, а завтра с утречка продолжу перелёт.

И погода по всему маршруту не подкачала. Не сказать, чтобы была совсем уж благоприятной, но и встречного ветра с дождями и грозами не было. А облачность… Так а куда от неё денешься? Компас и карта у меня есть, маршрут обозначен, ориентиры отмечены, лети да по сторонам поглядывай, местными красотами сверху любуйся.

Так что перед полуднем следующего дня я заходил на посадку на Комендантском аэродроме, в расположении своей части. Поле пустое, у самого края недостроенные ангары для мастерских и авиатехники неприветливо щерятся пустыми проёмами окон и ворот. И возле солдатских казарм тишина, некоторое запустение ощущается даже сверху. Получается, никого здесь пока нет, и наша рота ещё не вернулась из Пскова. Ну и ладно, мне бы сейчас сесть удачно, чтобы пасущиеся на нашем лётном поле коровы не испугались и не кинулись в разные стороны. Ведь обязательно какая-нибудь скотина побежит в сторону садящегося аэроплана, и тогда беды не миновать.

Прошёлся над полем разок, осмотрелся, разогнал бурёнок, определился с ветром, развернулся и сразу же пошёл на посадку. Приземлился благополучно, подрулил поближе к кучке высоких тополей возле недостроя, развернулся хвостом к ним и заглушил хорошо потрудившийся мотор. Здесь и заветрие, и дорога рядом. И самолёт можно будет под крышу затолкать, если что.

Перелёт меня порадовал, машина не подвела, управлялась легко, центровка в норме, а возникающие на ручке управления при смене оборотов двигателя крутящие моменты почти не ощущались. Это не «Фарман», где приходилось постоянно компенсировать подобное элеронами.

Эх, закрылки бы мне ещё, было бы вообще хорошо. На заводе я об этом подумал, даже подсказал идею директору, к огромному неудовольствию сразу же прознавшего про это полковника Глебова. Получил от него в очередной раз солидный такой выговор, и все разговоры о практическом внедрении моего предложения тут же заглохли. Потом мне, правда, разъяснили, что сначала нужно запатентовать изобретение, если оно, конечно, кем другим ранее не запатентовано. А вот после того как можно и продвигать свою очередную задумку в производство. Впрочем, утешил меня Александр Фёдорович, если дело выгорит, то усовершенствовать свой самолёт можно будет и в столице. Там ведь тоже заводы имеются. Ох, похоже, не только в Москве начнут делать новые самолёты. И это правильно.

Посидел в знойной тишине, спрыгнул на землю. И никого вокруг. Разумеется, кроме тех же успевших успокоиться и вернуться к пережёвыванию травы коров да любопытных детишек, тут же появившихся за деревьями, словно по мановению волшебной палочки. Близко, правда, не подбираются, издалека глазеют, но и то хорошо. Да где все-то? Где служба тыла, хозяйственная часть, где охрана аэродрома? Куда все подевались? Мне что, так и сидеть возле самолёта всё время? Его же без присмотра не оставишь – любопытные пацаны, да и не только пацаны аэроплан мигом на детальки разберут, а не разберут, так разломают. А у меня пакет! И доложиться нужно! А, самое главное, хотелось бы знать, что дальше делать.

Скинул шлем и куртку, забросил в кабину. Расстегнул воротничок, повёл плечами. Жарко. Осмотрелся. Ближайший тенёк далеко, а уходить от самолёта никак нельзя. Чертыхнулся, полез в кабину, вытянул куртку, свернул и положил на колесо. Присел на мягкое, вытянул ноги, откинулся спиной на стойку, расслабился.

Ф-фух, наконец-то! На дороге появился легковой автомобиль с военными в открытом кузове, пылит в мою сторону. Уже легче. На фоне поднимающихся клубов пыли позади машины над кабиной весело поблёскивают искорки. Это кончики штыков солнце мне в глаза отражают.

Автомобиль шустро миновал лесопосадку, свернул после неё на заросшую, еле заметную дорожку и пошуршал травой в мою сторону. Шорох такой стоит, что даже рокот мотора перебивает, а кузнечики из-под колёс в разные стороны двумя волнами рассыпаются. Крейсер сухопутный, одно слово.

Авто остановилось перед носом самолёта, окуталось налетевшей пылью, мотор заглох. И мне досталось немного пыльного облака. Не могли, что ли, чуть раньше остановиться? Обязательно нужно было всю эту пыль ко мне тащить? Думаю, если бы попробовали хоть разок самолёт от отработанной касторки отмыть, таких плюх больше не делали бы. А если к касторке ещё и пыль прилипнет, то чёрта с два потом самолёт отмоешь…

Левая дверка распахнулась, и в траву опустился щегольской, начищенный до зеркального блеска, сапог. И почему-то со шпорой. Ого! Целый поручик с аксельбантами. Водитель остался сидеть на правом сиденье, на заднем же – два солдатика с винтовками. Персонально меня так встречают или? Если персонально, то сколько же они здесь дожидались? А то, что здесь правый руль, так я такому уже не удивляюсь, насмотрелся за это время всякой автотехники и с левым рулём, и с правым.

– Поручик Грачёв?

– Так точно. С кем имею честь?

– Его превосходительства генерал-майора Остроумова личный адъютант поручик Свирский Павел Семёнович. Честь имею! – представился этот щёголь. И даже каким-то непостижимым образом прищёлкнул каблуками сапог. Даже шпоры звякнули. И это в траве! Пижон штабной. Как-то мне неуютно стало, сразу вспомнилось прошлое посещение Адмиралтейства и укоризненные, если не сказать большего, взгляды на мой потрёпанный вид. А ведь раньше я его не видел… И кабинет у генерала был простой, со входом из общего коридора…

– Прошу прощения, поручик, но я вас в первый раз вижу.

А рука как-то самопроизвольно на кобуру с наганом легла. Так оно мне спокойнее будет. Хорошо, что солдатики так и продолжают в машине сидеть и винтовки свои штыками в небо держат.

– Вот, ознакомьтесь, – офицер выдернул из такой же щегольской, как и он сам, офицерской сумки бумагу, протянул мне. – Его превосходительство предупредил о вашей чрезвычайной подозрительности.

– Что это? – не торопился протягивать руку. Вот так протянешь сначала руки неизвестно за чем, а потом следом и ноги.

– Это? Это бумага, заверенная лично Сергеем Васильевичем и подтверждающая мои полномочия. И то, что я и есть адъютант его превосходительства.

Наконец-то я соизволил взять мне протянутую бумагу, вчитался в текст.

И дальше играть в шпионов не стал. Всё равно ничего я про действующие печати не знаю, да и с личной подписью генерала как-то до сих пор не удосужился ознакомиться. На первый, да и на второй взгляд всё выглядит достоверно. Если бы не накрутивший меня перед вылетом из Москвы Глебов, я бы этому адъютанту и так на слово поверил бы. Осталось уточнить кое-что. Так, на всякий случай. Нужно задать вопрос, почему я его раньше не видел?

– Его превосходительство принимал вас не в своём кабинете. Или вы и впрямь думаете, что главный инспектор Морской строительной части будет в подобном простом кабинете ютиться?

Ну наконец-то я полную должность генерала узнал. А бумагу вернул, посмотрел, как она исчезла в недрах сумки. И рука наконец-то расслабилась, оставила в покое несчастную кобуру.

Куртка снова полетела в кабину, а я отряхнул китель от пыли.

Ничего, в Москве я себе форму обновил, теперь мне за свой внешний вид не стыдно. Но это только пока вот с такими франтами не встретишься.

Адъютант быстро распорядился взять самолёт под охрану, а меня пригласил загружаться в автомобиль. И я не заставил себя уговаривать, подхватил свой неизменный саквояж из кабины, перед этим перекрыв полностью подачу топлива в мотор. На всякий случай, вдруг угнать кто-нибудь попытается. Шучу, конечно, никто на такое не решится, но мне так спокойнее. Это я для себя такую секретку придумал на заводе, дополнительный скрытый кран на топливопровод поставил. Ну и что, что есть штатный? А у меня ещё один имеется, на зависть друзьям и погибель врагу. Про который никто не знает, и сразу найти его в кабине никак невозможно. Приложить кое-какие усилия для поиска потребуется. Я же говорю – секретка. Да и никто не догадается об этом, не принято здесь пока противоугонки ставить. Для чего поставил? А чтобы никто посторонний в моё отсутствие на моём самолёте не летал. Он ведь почти моими руками собран. Точнее, под моим чутким руководством, но и руки свои я к нему всё-таки приложил. А уж сколько усовершенствований придумал, не расскажешь.

Поехали в центр. Догадываюсь, куда. К генералу, точно. Автомобиль идёт мягко, шины на колёсах дутые, это не то, что на наших грузовичках, где монолитные резиновые обода стоят.

Встреча оказалась очень короткой. Мой быстрый доклад, передача пакета с сопроводительным письмом, и всё. И меня мягко, но твёрдо выставили вон. Правда, перед этим Сергей Васильевич извинился и полунамёком попросил обязательно дождаться его в Александровском саду:

– Сергей Викторович, голубчик, право, было бы очень неплохо вам сейчас погулять где-нибудь неподалёку. Может, здесь рядом, напротив Адмиралтейства? В Александровском саду? – И в глаза мне так внимательно смотрит. Кивнул в ответ, что ж тут непонятного.

И зачем тогда вообще было нужно меня сюда везти. Лучше бы передал пакеты адъютанту и всё. А он бы мне эту просьбу и передал. Впрочем, делать какие-либо выводы рано, тем более на основе минимума сведений. Если генерал меня об этом просит, значит, есть в этом смысл. Просто я его пока не вижу и не знаю. Ну что же, погуляем, подышим свежим столичным воздухом. А кабинет и правда другой, где и небольшая приёмная есть, и ещё один секретарь в ней сидит. Большой человек, судя по всему, мой генерал.

Ждать пришлось долго, более часа. И вид при встрече оба сделали такой, словно случайно встретились. Детектив, право слово.

– Сергей Викторович, есть несколько срочных вопросов к вам. Хотелось бы получить на них прямые ответы. Первый и главный. Полковник Глебов уверял меня в телефонограммах, что ваш новый самолёт со всеми внесёнными в его конструкцию изменениями получился слишком уж хорошим. Это что, соответствует действительности?

И что? Можно же было об этом и в стенах кабинета спросить. Уверен, что сейчас ещё не додумались до прослушки разговоров в помещениях, не дошла до такого современная техника. Или тут что-то другое? Но коли генерал просил ответить прямо, отвечу:

– Я думаю, что он стал многофункциональнее. Так будет точнее.

– Поясните.

– За счёт увеличенного топливного и масляного бака увеличились дальность и продолжительность полёта. Переделали управление на привычное абсолютному большинству лётчиков, и теперь переучивание на новый самолёт и его эксплуатация будет проходить быстрее и проще. Немного изменили общую конструкцию, поставили более мощный мотор. Сделали стационарные крепления для пулемётов, одно с возможностью стрелять вперёд, второе для обстрела задней полусферы. Совместно с заводскими инженерами установили держатели для бомб, разработали и сами бомбы с контактными взрывателями и механизмами постановки на боевой взвод во время сброса. Да, появилась возможность ведения фотосъёмки. Если сам фотоаппарат найдётся.

– И всё это за неделю? – не поверил Остроумов.

– Чуть более недели. Не забывайте, Сергей Васильевич, что это всё-таки завод с профессиональными и опытными мастерами, современным станочным парком…

– Да, и как мне успел доложить полковник Глебов, с личной материальной заинтересованностью рабочих качественными и быстрыми результатами выполненных работ. Верно?

Только руками развёл на это утверждение. Не отрицать же, если всё так и было на самом деле. Ну, ударило это по моему карману, но дело того стоит. Уверен, что стоит. Вон как все вокруг забегали, заинтересовались. Причину бы ещё узнать, почему мы в саду обо всём этом разговариваем.

– Да, в привезённом вами пакете были перечислены все ваши задумки. Александр Фёдорович настоятельно рекомендует срочно обратиться с ними в патентное бюро. Именно об этом он мне и телеграфировал. И после последней телефонограммы вокруг вашего, поручик, прибытия в столицу в Адмиралтействе началась какая-то нездоровая возня. Не нравится мне такое. Особенно накануне предстоящих, как вы утверждаете, потрясений.

На этот раз разводить руками в стороны не стал, но брови вверх поднял, выражая своё якобы удивление. Потому как знаю, что в наших штабах прямо или косвенно много кто сливал различную информацию не только нашим союзникам, но и врагам. Да, совсем забыл, тут обязательно кое-что уточнить нужно:

– Ваше превосходительство, Сергей Васильевич, все мои задумки и изменения в конструкции самолёта были бы невозможны без опытных инженеров завода, без мастеров и рабочих, без помощи полковника Глебова. Всё, что получилось в итоге, явилось результатом совместного труда.

– Да? – отмахнулся Остроумов. – Это я, поручик, и без вашего уточнения понимаю. Но что вспомнили об этом, честь вам и хвала. Теперь по делу. Патентами займусь лично. Извините, но вам придётся взять меня в соавторы. Иначе, боюсь, дело могут положить под сукно или вообще потерять. А времени ждать и разбираться нет, сами понимаете.

Да всё я понимаю. Сам бы ни за что не пробился. Пусть будет соавторство. Мне же легче, ничего делать не нужно. И ещё на одну только что прозвучавшую оговорку обратил внимание. На то, что времени нет. Получается, генерал мне поверил? Насчёт скорого начала войны?

– Что киваете? Согласны? Это хорошо. Хорошо, что у вас голова на месте. И неплохая голова, как вижу. Теперь что касается самолёта и лично вас. Сегодня же перелетите в Псков…

Какой Псков? У меня же пулемёты в Гатчине? И разве рота не собирается возвращаться в столицу? Так и спросил, перебивая генерала. И только после заданных вопросов вспомнил о субординации.

– Дослушайте, поручик. Так вот, перелетите в Псков. Насколько я понимаю, светлого времени вам для этого должно хватить. В крайнем случае сядете где-нибудь, переночуете и утром отправитесь дальше. Да погодите вы перебивать! Дослушайте до конца! А то я скоро начну сожалеть, что принял такое активное участие в вашей дальнейшей судьбе. Знаю, что при такой посадке присутствует определённый риск, но я уверен в вас, Сергей Викторович, в вас и вашем опыте. В Пскове вас уже ждут. Я телеграфировал вашему командиру. Там приводите себя в порядок и подбиваете все дела. Авиарота возвращаться в столицу Высочайшим Указом не будет, она так и останется там, в этом прекрасном древнем городе. Вы же отныне переходите в моё личное подчинение. Все соответствующие приказы и подтверждающие бумаги получите от поручика Свирского при отлёте.

– А зачем мне тогда в Псков возвращаться? Может, лучше пока в Гатчину перелететь?

– Пусть несколько уляжется то нездоровое шевеление вокруг вашей персоны, Сергей Викторович. Что-то слишком уж новый самолёт кое-кого в Адмиралтействе заинтересовал. Разберёмся сначала с этим интересом, потом и вернётесь. Вам всё понятно?

– В чём будет заключаться моя служба? Всё-таки мне лучше бы на фронт. Тем более и самолёт я именно к этому и готовил.

– Когда вернётесь в столицу, тогда и узнаете, в чём именно будет заключаться ваша служба. Но это будет ещё не скоро. И не беспокойтесь. Будет вам и фронт, если вы так в неких скорых событиях уверены, всё вам будет. Налетаетесь вволю. А в столице под моим присмотром вам же будет лучше, Сергей Викторович. Здесь возможностей для вас больше. Вдруг ещё что интересное придумаете? А мы в дело воплотим. Согласны, поручик?

Теперь уже я надолго задумался. И в столице хорошо, возможностей больше, тем более с таким прикрытием, но и в Пскове не хуже. Зато там я в стороне от всех, сидел себе тихо и не высовывался, а что здесь будет? У всех на виду торчать как-то не очень меня вдохновляет. Наверняка сразу же наживу себе кучу злопыхателей, да наверняка уже нажил. Слухи-то мигом расходятся, тем более такие. А остаться в провинции мне, я так понимаю, уже не светит. Значит, остаётся только соглашаться с этим предложением. От которого невозможно отказаться. Да-а, жизнь сама не даёт мне сидеть тихо, так и подталкивает вперёд. Значит, не буду этому противиться. Кто я такой, чтобы против судьбы идти?

– Согласен, ваше превосходительство.

– Вот и хорошо. Тогда слушайте дальше. Теперь, после вашего согласия, можно и дальше говорить. Из Пскова по возможности сразу же перелетайте в Ревель. Поступите во временное распоряжение адмирала Эссена. Очень уж вы ему по душе пришлись. А где-то через месяц и я туда же приеду с очередной инспекцией. Там и договорим. Возможно, вместе и вернёмся в столицу. Сейчас ещё немного здесь погуляйте, но далеко от входа не уходите. На том же автомобиле Павел Семёнович вас отвезёт к самолёту. Документы получите у него же. Вопросы есть?

– Есть, Сергей Васильевич, есть, как же без них. У меня в Гатчине пулемёты остались. Мне бы их забрать обязательно. И ещё я здесь, в столице, собирался с Котельниковым встретиться. Договориться с ним о приобретении двух его парашютов.

– Вот почему вы так в Гатчину рвётесь… – укоризненно глянул на меня Остроумов. – Ладно, садитесь и ночуйте там. Только в столице не оставайтесь. Улетайте сразу. Не вынуждайте меня сожалеть о принятом решении вас лично проинструктировать. И-и, Котельников? Парашюты? Зачем?

– Так нужно. Мне обязательно они нужны. Я потом вам объясню, позже.

– Снова ваши хитрые придумки? Хорошо, потом так потом. Я возьму на себя договорённость с этим актёром. Будут вам два ваших парашюта в Ревеле. Что-то ещё?

– Стрелок из пулемётов мне в экипаж нужен…

Остроумов удивлённо приподнял брови на эту мою фразу. А я объяснил:

– Который умеет не только прекрасно стрелять, но заодно и бомбы сбросить сумеет, и на кнопку спуска затвора фотоаппарата вовремя нажать. С решительным характером, желательно с подходящим образованием и соответствующей военной подготовкой.

– Подумаю. Всё?

– Бензин? Масло?

– Это будет. Сейчас же в Гатчину позвоню. Так понимаю, больше вопросов нет! – утвердительно проговорил генерал и закончил: – Тогда прощайте, Сергей Викторович. Надеюсь, ненадолго.

Я проводил взглядом удаляющуюся энергичную фигуру генерала, пошёл по дорожке в обратную сторону. Если так срочно меня убирают из столицы, значит, что-то совсем поганое здесь затевается в мою сторону. Самолёт, само собой, интересный получился, но это как ни крути всё-таки простой кусок деревяшки, стали и тряпок. А вот моя голова, точнее идеи, что она выдаёт, получается, кого-то очень влиятельного заинтересовали. И по всему выходит, влиятельный этот играет явно не за нашу команду. Не хотел же выпячиваться, так нет, не удержался, вылез со своими изобретениями. И тут же сам себя резко оборвал: «А как иначе? Хоть чем-то, надеюсь, окажусь полезен своему Отечеству. Если, само собой, оно сумеет сохранить и использовать эти мои якобы придумки. Если хоть что-то из этого пригодится, значит, уже не зря я здесь оказался».

Шорох песка за спиной, сопровождаемый знакомым побрякиваньем шпор, заставил обернуться. Свирский! Адъютант сбавил шаг, приблизился, по въевшейся привычке сымитировал короткий наклон головы, дождался моего ответного кивка и коротко произнёс:

– Пойдёмте, господин поручик, авто ждёт.

Развернулся и так же быстро и целеустремлённо зашагал назад. Пришлось и мне поторапливаться. Иду за ним быстрым шагом, словно собачонка на привязи, раздражение волнами накатывает. Ладно, может, так нужно.

Вошли через парадный вход в Адмиралтейство, миновали дежурного. Павел Семёнович небрежно отмахнулся от насторожившегося дежурного:

– Это со мной.

И пошёл дальше, не задерживаясь ни на секунду. Ну и я за ним, а куда деваться?

Коридор, переход, ещё одна закрытая дверь, только уже не такая помпезная. Свирский покрутил в замке откуда-то появившимся ключом, приоткрыл створку, выглянул наружу, обернулся ко мне:

– Сергей Викторович, машина вас ожидает. Садитесь и уезжайте. Водитель тот же, так что знает, куда ехать. И постарайтесь добраться благополучно. Возьмите сумку. Там всё.

Кивнул, подхватил левой рукой протянутую мне щегольскую сумку (и не жалко ему её), протиснулся в освобождённый адъютантом дверной проём, в несколько быстрых шагов миновал короткое расстояние до автомобиля, через предусмотрительно распахнутую дверцу нырнул на заднее сиденье. Тент поднят, это хорошо. И сиденья успели почистить.

Только сейчас понял, что всё это время рука снова неосознанно лежала на кобуре нагана. Шпионские игры! Страсти какие! Классика! Ухожу от преследования через чёрный ход! Знать бы ещё точно, есть ли оно на самом деле, это преследование? Для чего? Да чтобы своего врага знать в лицо! Мало ли когда доведётся встретиться на узкой дорожке. Может, от этого знания будет зависеть, кто успеет первым выстрелить…

На аэродромном поле всё оставалось по-прежнему. Скучающие солдатики службу несли согласно Уставу, не отвлекаясь на раздражающие факторы в виде свободно блуждающих по полю коров и продолжающих маячить за деревьями мальчишек. На наш приезд отреагировали как положено, то есть встретили в штыки. Ну да, караул же адъютант лично выставлял, он же и снимать его должен. А как тогда мне к самолёту подойти?

Выручил водитель. Выскочил из-за баранки, отдал бойцам в руки какую-то бумагу. Те ознакомились с её содержимым, молча снялись и полезли на заднее сиденье, выдавив меня прочь из авто через другую дверь. Как-то в последнее время события рулят мной и моими поступками. А я словно марионетка, только и успеваю шевелить ручонками и ножонками по сигналу дёргающихся ниточек. Не нравится мне такое, нужно как-то менять сложившийся порядок вещей.

И я остался в гордом одиночестве на поле. А заправляться? Где обещанный мне генералом бензин? Где масло?

Успевший выбраться на основную дорогу автомобиль затормозил, словно услышал возмущённый вопль моей души, развернулся, попылил назад. Водитель снова выскочил из-за своей баранки, открыл крышку багажника, выставил на траву несколько жестяных банок; всё это проделал молча, ни слова не говоря. Так же молча хлопнул крышкой, вернулся за руль и уехал, теперь уже окончательно, оставив меня в некотором недоумении. А помогать с заправкой? Уж это-то он мог сделать. Или солдатиков отрядить на это дело. А теперь придётся самому мучиться. Нет, дело это не сложное, да вот только наливать бензин в бак без шланга и воронки занятие муторное. Бак-то внутри находится, соответственно там же внутри и заливная горловина располагается. Как-то я этот момент пропустил. Надо было её наружу вывести, прямо там, на заводе. Ну кто же думал, что я в такую передрягу попаду? А у меня ни перчаток, ни ветоши, ни каких-либо ненужных личных тряпок нет. Не травой же неизбежные потёки вытирать?

Впрочем, зря я бурчал и ругался. Дело оказалось несложное, но тягомотное. Пусть и трудновато пришлось, но подходы к заливной горловине оказались вполне доступны. Пришлось несколько раз лазить туда-сюда. Залезать в кабину, аккуратно сливать бензин в бак, спускаться на землю, забирать следующую жестянку и снова карабкаться на самолёт.

Немного пролил бензина на пол, не без этого, но он быстро испарится. Главное, сейчас с открытым огнём не баловаться. А вообще надо переделать заливную горловину. Не дело так заправляться.

Заправлялся, торопился – разговор с генералом не выходил из головы. Поэтому постоянно осматривался по сторонам, прислушивался. Все жестянки опустошать не стал, мне до Гатчины трёх хватит за глаза, да в баке же ещё что-то оставалось после посадки. Поэтому оставшиеся полные банки просто составил на пол в задней кабине.

Долил и масла.

Спрыгнул в траву и огляделся. А кто бы теперь мне винт крутнул? Как-то я не сообразил сразу, растерялся от слишком быстрых перемен в моей жизни. Нужно было всё-таки машину не отпускать до вылета. Сейчас бы солдатики и пригодились. Наука мне на будущее. И ведь всегда садился так, чтобы рядом обязательно были какие-нибудь, люди, кто бы мне в этом деле смог оказать посильную помощь. А здесь, на столичном родном аэродроме непозволительно расслабился. Кто знал? И что теперь делать?

Подозвал пацанёнка пастушка, да только маловат он оказался, до винта не доставал. Головой по сторонам кручу, а время уходит. Со злости и от бессилия пнул пустую жестянку, проследил взглядом, как она отлетела в сторону, громыхая и кувыркаясь.

Тем временем мой пастушонок куда-то умчался с хорошей скоростью, высоко задирая пятки и почти доставая ими до своей попки. Я уже и забыл о нём, убежал и убежал, начал придумывать, как бы половчее верёвку к какой-нибудь корове привязать да испугать её. Выстрелом, например. Корова рванётся, побежит, верёвку дёрнет, винт и прокрутится. А что, хорошая же идея? За уши притянутая, не без этого, но других способов я не вижу.

На моё счастье, а скорее на счастье намеченной жертвы – коровы, пастушонок вскоре вернулся и привёл за собой взрослого мужичка. С ним я быстро и договорился за малую денежку. Это не в чистом поле в какой-нибудь глухомани садиться, где самолёты только изредка в небе видели, да и то не все. Здесь аэродром рядом, жители вокруг бывалые, опытные. Вот и этот гость в два счёта сообразил, что от него требуется. Деловито сунул в картуз полученную от меня ассигнацию, поплевал деловито на ладони и взялся руками за лопасть. Кивнул ему, включил зажигание, открыл дроссель. Мотор схватился сразу, затарахтел, набирая обороты. Прикрыл воздушную заслонку, махнул рукой мужичку. Да он и так уже отбежал в сторону, с любопытством поглядывает на самолёт, придерживая одной рукой своего пацана, а второй драгоценный картуз на голове с не менее драгоценным его содержимым.

Поехали! Разбежался и взлетел. Высоко забираться не стал, пошёл метрах на восьмидесяти. Мудрствовать с картой и компасом не стал, так по железке и долетел куда нужно. И снова аэродромное поле Гатчинской авиашколы встретило безжизненной пустотой, неизменными часовыми у закрытых от ветра, дождя и посторонних глаз ангаров. Как-то у меня в привычку входит садиться на местный аэродром под ночь.

На прежнее место рулить не стал, слишком далеко от него до гостиницы добираться. Вдруг в этот раз автомобиля не будет? Порулил куда поближе, почти к самому шлагбауму. Там и заглушил двигатель. Времени мало, сумерки на подходе. Белые ночи закончились, а как было бы с ними неплохо. А теперь придётся почти в полной темноте искать свои прикопанные сокровища. А почему в темноте? Кто меня в спину толкает? Не лучше ли дождаться рассвета и спокойно найти свою захоронку? Так и сделаю.

А вот и начальник караула нарисовался. Хорошо, что здесь меня ждали. Сдал самолёт под охрану, не забыл привести в действие свою секретку и покинул аэродром. Своим ходом. Так что угадал я на этот раз, куда рулить и где самолёт оставлять. А если кому-то из местного начальства выбранное мною место не по нраву, так все претензии к так и не объявившимся встречающим. Вовремя суетиться нужно. Начальника караула я за встречающих не считаю. Где аэродромная служба? Нет? Тогда и ко мне не может быть никаких претензий.

На квартире моему возвращению больше всего обрадовалась собака. А потом и Василий объявился, протирающий заспанные глаза. Что это так рано хозяева спать легли? Ну да не моё это дело. С собакой у меня более или менее контакт налажен, сохраняем вооружённый нейтралитет. Она с помощью грозного рыка и сверкающего частокола внушительных зубов, а я… А я с помощью офицерской наглости и прихваченной у калитки дубинкой. Она там у меня за столбом припрятана. На такой вот случай. И никто её, что удивительно, не нашёл и не убрал. Тут стоит заметить, к моей чести и к чести собаки, что ни она ни разу не пускала в ход свой внушительный частокол, ни я ни разу не давал повода ей его применить. А палка тогда для чего? А пусть будет, так оно мне спокойнее. Так что Василий мог бы продолжать и дальше смотреть свои сладкие сны, я бы и сам справился.

Утром проснулся рано-рано. Сразу подскочил на ноги. Славно выспался, хоть и прикорнул всего часиков на пять. Подхватил в сарае лопату, тачку и потрусил в сторону того самого леска, где моя захоронка находится. А собака за всё это время так и не объявилась. Спит, что ли? Сторож, называется. Или его вчера Василий закрыл? Да какая мне разница. Никто не гавкает, дорогу не заступает, слюнями не пачкает – хорошо. Поэтому никого не разбудил. Часа через два вернулся. Распрощался с проснувшимися хозяевами, отказался от завтрака, но не от предложенных в дорогу бутербродов и попросил Василия найти извозчика. Загрузился в пролётку со всем своим имуществом, ещё раз напоследок помахал рукой и поехал в сторону аэродрома. Пора в Псков возвращаться. Что-то не понравилась мне столица.

Глава 11

Маршрут до Пскова простейший, если, конечно, погода подходящая. Лети себе да лети вдоль железной дороги и красотами бескрайних просторов по сторонам любуйся.

Отлетел от Гатчины на полсотни вёрст, набрал потихоньку высоту, заложил пологий вираж в левую сторону. Осмотрелся по сторонам. Лепота! Солнце на запад повернулось, небо над головой синее-синее. Видимость не скажу что миллион на миллион, но километров десять по-старому точно есть, а дальше всё в дымке теряется. Редкие белоснежные шапочки кучевых облаков появились метрах на девятистах, то, что мне как раз и нужно. Вот одно такое я как раз сейчас и облётываю. Просто так крутиться неинтересно, а вокруг облака самое милое дело повиражить. Надо ещё разок обязательно потренироваться, воспользоваться подвернувшейся возможностью. Трещит мотор, словно газонокосилка, прозрачный круг вращающегося пропеллера впереди ничуть не мешает обзору, да я этот круг уже и не замечаю, быстро привык к нему. Первое время тяжело было, после «Фармана»-то, с его задним расположением двигателя, но приспособился, а потом как-то раз и всё! Словно так и было всегда.

Пока добирался из Москвы в Петербург, попытался вспомнить и восстановить утраченные в маневрировании навыки. А то всё по прямой да по прямой летаю, пилю по маршруту строго по линии, и никаких подвижек. А тут такая возможность есть вдоволь покружиться, потому как перелёт-то я выполняю в одиночку, без пассажира с лампасами, да ещё и на новой технике. Вот и повертелся. Парочку-другую раз исполнил нечто этакое, очень уж отдалённо похожее на так красочно расписываемые Петру Николаевичу фигуры. Языком болтать – это не вживую ручкой и педалями в небе работать. Да, тяжко даётся эта наука. Ну не истребитель я ни разу. И самолёт у меня деревянно-тряпичный с редкими вкраплениями металла в виде самого мотора и стальной несущей фермы с тросами управления. Не выдержит он таких нагрузок, не сообразил я сразу.

У нас в училище, в моём родном ещё времени, давали урезанный пилотажный комплекс, даже не комплекс, а основные его фигуры. Для ознакомления, так сказать, на втором курсе. Руку до автоматизма не набьёшь, но представление и кое-какие необходимые навыки получишь.

Вот теперь и пытаюсь восстановить эти подзабытые навыки. Хорошо, что теорию знаю – помогает. И рефлексы наработанные никуда из головы не делись. Ноги-руки сами работают, нужные движения автоматически выполняют. Отныне по возможности в каждом полёте стараюсь отрабатывать какие-нибудь простейшие фигуры пилотажа, те, о которых так красочно рассказывал штабс-капитану и которые действительно могут пригодиться мне в этом времени. Только не думайте, что это действительно настоящий пилотаж. Ничего подобного. Я в тот раз, ну когда из Москвы в Петербург перелетал, после первого же привычного мне в том, моём, времени, пикирования еле живой остался. Только тогда и понял, почему Нестеров обороты прибирал при входе в свою знаменитую петлю. Нет, я, конечно, тоже прибрал, как и положено перед снижением, но вот дальнейший результат меня несколько озадачил. Даже не несколько, а здорово озадачил.

Сначала выполнил очень пологое пикирование, даже не пикирование, а снижение, так будет вернее. Прошло нормально. Вдохновился и решил повторить попытку. Вскарабкался на прежнюю высоту и повторил упражнение, но уже по более крутой траектории. Вот тогда-то и понял, что хватит витать в облаках и пора полностью, окончательно и бесповоротно врастать в существующую реальность и технику.

В чём смысл?

После того, как сумел выкрутиться и занять прежнюю высоту, сразу в один момент резко вспомнились и прочитанные когда-то давным-давно учебники и прослушанные лекции по аэродинамике. Даже сопромат вспомнился. Потому и говорю сейчас про деревянно-тряпичный самолёт. Ну какие к лешему могут быть на нём пилотажи! Какое пикирование и боевой разворот! Если эта деревянная конструкция перегрузок практически не держит? Она же у меня чуть было в воздухе не развалилась, когда я ручку на себя потянул! Захрустела, застонала жалобно, а ведь по моим ощущениям перегрузка в момент вывода только-только к двоечке подобралась. Или даже ещё меньше…

А прямое крыло? Да ещё и не одно? Это хорошо, что я выводить самолётик в горизонтальный полёт сразу же начал, как только дрожь на ручке почувствовал. Его же в пикирование с нарастанием скорости затягивает, только давай! Это не стреловидное, привычное мне крыло. А я и забыл совсем о таком факте подобной конструкции. Но резко вспомнил, когда после вылета подклеивал оторвавшуюся от деревянной верхней кромки нервюры крыла пролаченную ткань. Хоть гвоздями прибивай. Вот оно, разрушающее воздействие тряски и вибрации. Или моей торопливости. Я уже про элементарную глупость молчу. Торопыга! Головой подумать не судьба? А то расслабился, понимаешь. Скорости невеликие, летать просто… Вот и чуть было не долетался!

И это я ещё не говорю про очень слабую тяговооружённость. Ну и что, что полётные веса небольшие? Даже для этих весов тяги двигателей для резкого маневрирования не хватает. Так, только в воздухе подержаться, да из стороны в сторону подёргаться немного.

Так что Нестерову памятники ещё при жизни ставить нужно! За истинный героизм.

Короче, жить хочется! И жить хочется долго. Поэтому отныне и до поры до времени выполняю жалкое подобие некоего боевого маневрирования, придуманное и переработанное мной лично. Вот пока клеил оторвавшееся от нервюры и задней кромки крыла покрытие, тогда и придумал. В один миг прояснение озарило. Вот что испуг животворящий делает…

И не пикирования буду делать, а снижения! Аккуратные и плавные. Потренируюсь, определю возможные границы допустимых скоростей. На глазок, само собой, и полностью полагаясь на собственный опыт и ощущения!

Такие вот умные мысли посетили мою голову. Осталось отныне неукоснительно следовать этим мыслям…

Заложил вираж в другую сторону, для разминки. Как не вовремя воспоминания посетили! Даже не по себе немного стало. Так, чуть-чуть, самую малость. Проверил на всякий случай, надёжно ли застёгнуты привязные ремни, провёл по ним ладонью, обернулся и заглянул в заднюю кабину. Убедился, что мой, так сказать, личный багаж крепко пришвартован к полу и сиденью. Переворачивать самолёт вверх колёсами не собираюсь, боже упаси, но всякое в этой жизни бывает. Я для этой цели ещё в Москве прикупил небольшую, но крепкую рыболовную сеть. Вот с помощью куска этой сетки и выкованных на заводе крюков я и увязываю своё имущество. Хорошо так креплю, но всё равно лишний раз проверить не помешает, а то где я потом буду собирать выпавшие вещи? А всё остальное полотно мне пригодится в будущем. Хотя бы для маскировки своего аппарата на земле.

Вернулся на своё сиденье, уселся поудобнее. Простейшие движения, а успокоили.

Ну всё, можно дальше работать. Плавно увеличил крен, пролетел четверть круга и резко переложился в левую сторону, внимательно прислушиваясь к поведению самолёта. А ничего так, хорошо, только набегающий поток воздуха в стойках крыла раздражённо шипит. Однако вправо крутить не в пример легче. Гироскопический момент от работающего мотора помогает. Только фиксировать крен и тангаж труднее, самолёт так и норовит самопроизвольно нос опустить.

Размялся? Поехали! Для начала простое пологое снижение, а дальше посмотрим.

Малый газ, сбрасываю немного скорость. Становится интересно, и я чуть-чуть задерживаюсь на этом режиме. Выдерживаю высоту по альтиметру, подрабатывая на себя ручкой. Аппарат очень быстро замедляется, пытается клюнуть вниз и начинает как-то… Ёрзать, что ли, в воздухе. Пятой точкой просто чувствую, как ему становится неуютно в небе. Доводить дело до срыва в штопор не хочется, да и не нужно мне этого вообще, поэтому просто отпускаю ручку, и начавшаяся было лёгкая тряска сразу пропадает. А потом и отдаю её от себя. Самолёт словно бы выдыхает с облегчением, опускает нос и скользит вниз, быстро набирая скорость и довольно шипя рассекаемым воздухом.

А указателя скорости-то и нет. Не переборщить бы с разгоном. Высота быстро сматывается летящей по кругу стрелочкой высотомера, и больше двухсот метров терять не хочется. Почему? А не знаю. Просто чувствую, что достаточно. И воздух уже не шипит, а начинает звонко и победно гудеть в расчалках, а мне становится как-то неуютно. Поэтому хватит! Очень нежно и плавно тяну ручку на себя, наваливается лёгкая перегрузка, по-старчески кряхтит подо мной сиденье, и я сразу же ослабляю усилия, вспомнив все свои опасения. Ещё плавнее. Не нужно, чтобы самолёт развалился. В тот раз гораздо круче ощущения были. Но мне же такого повторения не надо? Быстрый взгляд влево-вправо, на плоскости, не изогнулись ли под нагрузкой? Испытаний на критические перегрузки никто не проводил, а ставить на себе подобные опыты как-то не особо хочется. Парашюта-то у меня нет!

Сразу же перехожу в такой же плавный набор и так же плавно добавляю обороты до максимального, чтобы, не дай бог, не захлебнулся мотор. Карабкаемся вверх. Сначала быстро и лихо, а чуть позже всё более и более замедляясь под яростный надрыв азартно тарахтящего двигателя.

Всё, те же самые девятьсот метров. А больше и не нужно, да и не получится больше, потому как мотор не вытягивает, а скорость уже ощутимо просела. Аппарат снова заёрзал в потоке. Ручку от себя, зависаю на мгновение и всеми силами стараюсь удержать самолёт в горизонтальном полёте. Да, перестарался с набором, подзатянул. Экспериментатор! Самолёт становится валким, нагрузок на ручке практически не ощущается, но каким-то чудом держусь в горизонте, шевелю педалями, не сваливаюсь. Описывать вроде как долго, а на самом деле доли секунды пролетели. Но успел и оценить, и прочувствовать спинным мозгом ситуацию. А мотор не сдаётся, умница такая, разгоняет самолёт. Чуток опускаю нос, помогаю этим набрать скорость. И «Ньюпор» уверенно плотно садится в поток, ручка становится живой, перестаёт болтаться от борта к борту. Нормально! Ещё разок? Для закрепления навыков и более чёткого ощущения скорости? Ну и само собой для того, чтобы лучше прочувствовать самолёт. Погнали!

После нескольких очень пологих пикирований и таких же наборов высоты решил отдохнуть. Просто пролететь в спокойном полёте. Железку я из виду не выпускал, она у меня главным ориентиром выступала, поэтому и направление полёта к конечной точке маршрута не изменилось. Манёвры манёврами, а всё равно потихоньку перемещаюсь в нужную мне сторону. Ближе к дому.

Отдышался? Отдохнул? Крутим дальше. Нет, я уже сказал, что мне не нужны петли и штопоры, мне основное бы отработать, то, что действительно скоро пригодится. А штопор… Теорию и практику вывода из него я знаю, справлюсь, ежели что. Просто без парашюта как-то не хочется лезть в такую серьёзную фигуру.

Что может мне в реальности пригодиться? В подобных условиях и на этой технике? А ничего, кроме маневрирования. Вот и будем маневрировать. Летать на этой машине я должен даже с закрытыми глазами. Переборщил, конечно, с подобным утверждением, но вы меня поняли.

Прикрываю воздушную заслонку, ручку влево и отдаю её чуть-чуть от себя. Самолёт, словно лошадка с норовом, старается задрать нос. Поэтому и прижимаю его. Авиагоризонта нет, но и без него сойдёт. Была на заводе мысль установить нечто самодельное, с водяным уровнем, но по некоторому размышлению отбросил эту задумку. Это в близких к спокойному горизонтальному полёту она будет нормально работать, а если что-то более критичное, то надеяться на неё нельзя. Там различные ускорения здорово мешать будут и сбивать все показания. Можно так доэкспериментироваться, что потом остатки такого экспериментатора из земли будут ложками выгребать. Так что пока по старинке, уповая на чуйку в пятой точке и на хорошую погоду. У меня сейчас кромка горизонта за все приборы работает. Выравниваю аппарат по этой самой кромке.

Кричать хочется от восторга! Теперь уже работаю ручкой в обратную сторону, придерживая направление педалью. Потому что так захотелось. Земля вертится каруселью, прокручивается под крыльями волчком на сто восемьдесят градусов. Приблизительно выдерживаю направление, само собой, компаса-то пока нет, ручной не в счёт, никак им сейчас не воспользоваться, да и не нужно. Сверкает внизу ниточка железной дороги – основной мой ориентир.

Вираж за виражом, разворот за разворотом. Влево и вправо, с разным креном, со снижением по пологой спирали и с набором высоты. Несколько раз резко перекладываю самолёт с боку на бок, резко тангажем сбрасываю скорость и тут же разгоняюсь, опуская нос. Всё пригодится, всё в копилку опыта.

Да, очень слабая конструкция планера и довольно-таки дохлый мотор. Поэтому вбиваю себе в мозг – никаких манёвров с перегрузками, обойдусь без бочек, боевых разворотов и подобной им хрени. Мне ещё пожить хочется. Вся надежда в будущих боях на импровизацию, неожиданность, манёвр и… Конечно же – огневую мощь! Которую мне вполне могут обеспечить два пулемёта. А пилотаж… В реальном бою не до пилотажа. Как говорили опытные лётчики с боевым опытом: «Начал крутить стандартную фигуру, считай – сбили». Откуда-то очень своевременно и к месту припомнилось: «Высота, скорость, манёвр, огонь». Вроде бы как даже из этого времени кто-то сказал, из настоящего.

На сегодня хватит импровизаций и тренировок, пора и домой. Становлюсь точно над железной дорогой, выравниваю самолёт по крену и высоте, немного расслабляюсь. Снова есть возможность полюбоваться на красоты природы под крылом. Паровозик какой-нибудь хотя бы внизу пропыхтел… Для разнообразия, что ли… Веселее бы было. И снова уплывают под крыло деревеньки, поля и огороды, речушки и озёра.

И всё бы хорошо было, но погода, как всегда водится, переменилась в самый неподходящий момент. И, что самое поганое, лететь-то осталось всего ничего, минут тридцать. И как раз те же самые тридцать минут назад я оставил за хвостом Лугу. Нет чтобы испортиться через полчасика, так нет, именно сейчас она решила меня на слабость проверить.

Так что надо принимать решение, что делать дальше. Возвращаться, садиться в чистое поле или пробиваться вперёд. По курсу плотное серое марево стоит. И влево-вправо конца ему нет, не обойти. Видно, как сеется из этого марева вниз дождик. Бр-р, мокнуть неохота, но и возвращаться также не хочется. Вроде бы впереди даже солнышко кое-где пробивается? Просветления какие-то вижу. Рискну, полечу дальше. Глядишь и прорвусь. Места знакомые, аэродром родной – справлюсь.

Снизился до сотни метров по альтиметру и поднырнул под нижнюю кромку облаков. Даже не облаков, а очень неприятной мокрой взвеси. Поэтому и нижнюю кромку точно не определить, расплывается всё, размазывается. Стекло впереди в мокрых разводах, кожаная куртка моментом насквозь вымокла, единственное – спина пока сухая, да и то лишь потому, что плотно к спинке сиденья прижата. И сижу, само собой, на мокром, потому как вся вода по мне под меня же и стекает. Встречный ветер до костей пробирает. Неприятно, противно, сжал выбивающие чечётку зубы, дрожу от холода, руки посинели, пальцы скрючились. И где то солнышко?

Одно хорошо – нет здесь на земле ни телевышек, ни радиоретрансляторов, ни высоковольток, и рельеф более или менее однообразный. Перепады высот невеликие, внимательнее нужно быть, и всё.

Стараюсь железку из виду не потерять. Обороты немного прибрал, но даже на такой небольшой скорости немудрено в один миг блудануть. Если отвлечься в этой хмари.

А погода всё портится и портится. Какое солнце, откуда? Белёсая пелена над головой опускается всё ниже и ниже, тянется к самолёту редкими мокрыми космами, придавить дождём к земле старается. Теперь уже и речи не идёт о вынужденной посадке, теперь только вперёд. Куда садиться-то? В лужи? Мне ещё повезло, что это всего лишь дождь, а не град, к примеру. Или куда хуже было бы, если бы воздушный фронт встретился. Тогда бы просто так не полетал бы, сильный ветер не позволил бы. А дождь… Ну что дождь, потерплю. Главное, железную дорогу из виду не потерять. Но это я уже повторяюсь. А как не повторяться, если от неё родимой всё сейчас зависит. Так что вцепился в рельсы под крылом зубами и держусь за них изо всех сил. И даже как-то вроде бы потеплело в кабине от напряжения, озноб прошёл, зубы перестали выбивать чечётку. Лечу, молчу, даже ругаться перестал. Если только молча и про себя. Потому как стоит лишь немного приоткрыть рот, и он сразу же наполняется холодной влагой.

Не дай боже, облачность ещё ниже опустится. Или туман на землю сядет. Тогда останется только посадка перед собой наугад, куда придётся. И угробить самолёт? Нет, не подходит. Или разворачиваться и возвращаться назад? Топлива на это хватит. И зачем я в эту хмарь полез, спрашивается? Солнышко обнадёжило? Ошибся, а подобные ошибки могут очень дорого стоить. Особенно когда из приборов только высотомер в кабине стоит. Бр-р, неприятно. Ну-ка, прочь сомнения! Теперь только вперёд! Вот-вот по моим прикидкам город должен показаться. Уж мимо него я точно не пролечу.

Серые рельсы впереди упёрлись в такое же серое из-за дождя здание Псковского железнодорожного вокзала. Даже обрадоваться не успел – сразу же завалил самолёт в пологий левый крен со снижением до пятидесяти метров и полетел почти перпендикулярно железной дороге над серыми мокрыми крышами. Тут уже знакомые до боли места, всё понятно.

Проплыли внизу окраинные домики, и я начал крутить правый разворот, одновременно прибирая обороты мотора и снижаясь в непрекращающийся дождь. Где-то там, впереди, должен быть наш аэродром. Ещё раз порадовался, что на десятом «Ньюпоре» высотомер стоит. Правда, больше ничего нет, но и то хорошо. С другой стороны, а что я ещё хочу? Надо радоваться и такой малости. Очень жалею, что не подумал снять компас с «Фармана». Поставили бы его на заводе за милую душу. А в Москве подобного я не нашёл, это лишь у флотских имеется, собирался в Петербурге искать, но снова не получилось. Ничего, в столице не успел, зато в Ревеле успею. Обязательно поставлю.

А ручной компас меня не совсем устраивает, лучше уж иметь стационарный. К хорошему быстро привыкаешь. Вот и теперь взгляд иной раз нет-нет, а так и прилипает к пустому месту на передней панели, к тому, где на старом самолёте у меня был прикреплён подарок от инженеров строящейся крепости Петра.

Каким образом умудрился так точно на входные буйки посадочной полосы угадать, да ещё и своевременно их заметить, не знаю. Сам удивился. А дальше руки сработали. Рукоятку воздушной заслонки на себя, дроссель на минимум, ручку вперёд и сразу же назад, выравнивая аппарат перед самой землёй. Скорость всё-таки великовата, самолёт немного вспух. Придавил его коротким движением ручки, выровнял, а может, его сильным дождём прижало, кто знает. Лечу над самой землёй, на глазок сантиметров пятьдесят высота. Скорость начинает падать, и самолёт немного проседает вниз. Плавно тяну ручку на себя, ещё чуть-чуть, ещё немного и колёса начинают шуршать мокрой травой. Скорость в этой сырости быстро падает, стойки колёс принимают на себя всю тяжесть аппарата, передают на фюзеляж все неровности лётного поля. Правую педаль вперёд, и увожу аэроплан к правому обрезу посадочной полосы. Справа же, чуть в стороне выплывает тёмное пятно здания метеостанции. Замедляюсь быстро, мокрая трава хорошо тормозит, можно сворачивать в сторону. Хорошо, что здесь повсюду песок. Была бы земля – точно завязли бы колёса при посадке. Перевернулся бы. А здесь почти нормально, даже не вязну.

Рулю между буйками мимо невысокого бугра с метеостанцией и караульным помещением, откуда в этот момент вываливаются ошалевшие солдатики. Ясно вижу удивление на их лицах.

Вот и наши ангары. К сожалению, на аэродроме кроме охраны никого, лишь одинокий часовой на бегу разбрызгивает воду из луж. Потому как очень торопится меня лично поприветствовать, да ещё и винтовку при этом с плеча скидывает. Охо-хо, грехи мои тяжкие, этого мне как раз и не хватало. Надеюсь, сразу стрелять не станет? Поэтому ну его от греха – вплотную к ангарам рулить не буду. Глушу натрудившийся мотор, сразу перекрываю топливный кран и свою секретку, отстёгиваю привязные ремни.

Тут и кавалерия подоспела в лице запыхавшегося от быстрого бега часового.

– Стой…

– Да стою я, стою, – не даю часовому закончить известную всем служившим команду.

– Ва-аше благородие, а откуда вы… – тянет явно узнавший меня солдат.

– Откуда-откуда… Оттуда, – показываю рукой в облака, и солдатик вслед за моим жестом послушно задирает голову верх. Шуток не понимает.

– Митрохин, что за разговоры! Марш на пост! – рявкает так вовремя подоспевший от караулки унтер.

Дома! Одни знакомые лица кругом! Счастье-то какое!

Часовой отступает на пару шагов и замирает на месте. Тут же спохватывается и заканчивает оборванную команду. Во весь голос орёт:

– Стрелять буду!

– Я кому сказал, марш на пост! Вот ужо стрельну тебе! – вздыхает начальник караула и грозит часовому кулаком.

– Так я на посту, – растерянно отвечает караульный и ведёт взглядом по сторонам.

Унтер крякает досадно за свою явную оплошность, машет рукой часовому и командует довольным внеплановым развлечением бойцам:

– Помогите господину поручику.

Это хорошо, когда есть кому помочь. И я тут же подаю вниз оба тяжёлых свёртка с пулемётами. Правда, для этого приходится вылезать из нагретой лужи подо мной, вставать и перелезать назад. Радуется лёгким порывом ветер, обдувает, и ниже спины сразу становится холодно. Отцепляю крючья, сбрасываю сеть. Своё с таким трудом приобретённое имущество ни за что не оставлю без присмотра. Мало ли какая любопытная сорока в погонах его в моё отсутствие утащит? Они же любят всё блестящее. Шучу, конечно, никто на моё добро руку не поднимет, но пока светить своими приобретениями среди сослуживцев нет никакого желания. В караулке всё и оставлю. У них можно. Сухо там, опять же, и печка наверняка топится, дымок из трубы виден.

Вот осмотрюсь в роте, узнаю, чем она сейчас дышит, тогда и подумаю, как легализовать свою покупку. Или до Ревеля с этим подожду. Единственное, так это патронные ящики оставил в задней кабине, да они под брезентом лежат. Сверху ещё и сеть поправил, укрыл хорошо. Крючья на место зацепил, ничего с ящиками не случится. А пистолеты у меня всё в том же саквояже среди старой формы так и лежат, почищенные и в чистую белёную холстинку тщательно завёрнутые. Надеюсь, вода до них, как и до остальных моих вещей, не добралась.

Вслед за пулемётами последовал саквояж, а потом и я сам спрыгнул, чуть не поскользнувшись на плоскости. Крыло-то из-за дождя всё скользкое. Хорошо ещё, что масло отработанное только снизу на него набрызгивается, а то точно летел бы сейчас в траву кувырком. Было бы солдатикам ещё одно развлечение.

Потом пришлось возвращаться в караулку со всем своим добром и ждать, пока начальник караула вызвонит из расположения дежурный транспорт. Зато немного отогрелся возле раскалённого бока чугунной печки. Чуть позже, всего через несколько лет, к подобным изделиям намертво прилипнет название «буржуйка».

Солдаты с любопытством косились на тяжёлые свёртки, но вслух вопросов никто не задавал. Хотя, судя по тому, как они многозначительно переглядываются между собой, усекли, что там внутри непростое железо. Всё-таки военная закалка даёт о себе знать.

А чуть позже и знакомый грузовичок подрулил. Звук мотора пробился через тарабанящий по железной крыше шум дождя, тут же хрипло прокаркал о прибытии осипший и промокший сигнал клаксона. Поблагодарил за помощь и распрощался со служивыми. Оставил самолёт под надёжным присмотром и расписался в журнале приёма-сдачи объектов под охрану. Ветра почти нет, дождь обложной, судя по всему – он надолго, что мне и в караулке подтвердили. Метеослужба на весь день даёт неблагоприятный прогноз по осадкам, но без усиления ветра. Поэтому якорить и привязывать самолёт не стал. Караульные присмотрят, если что. А завтра у меня точно будет день наземной подготовки. Или полдня. Посмотрю по самочувствию и настроению.

– С возвращением, ваше благородие, – приветствует меня заглянувший в караулку водитель. Видно, не дождался на улице и решил таким образом поторопить события.

– Здорово, Матвеич. Как вы тут без меня?

А сам внимательно смотрю, как караульные укладывают у стеночки мои тяжёлые свёртки.

– Ближе к перегородке складывайте! Вот сюда, под стол, чтобы под ногами не мешались, – командует начальник караула, и я киваю ему благодарно. Нет, нужно будет обязательно проставиться перед офицерами в роте охраны. Они ко мне лицом, значит, и мне негоже к ним другим местом поворачиваться. Завтра в обед и сделаю.

Прощаюсь с личным составом и выхожу на улицу вслед за водителем, на ходу выслушивая его ответ.

– Да всё хорошо. Летают почти каждый день. Сегодня только погодка испортилась, все офицеры в собрании сидят. Ваше благородие, вас куда везти? – захлопывает Матвеич дверцу грузовичка.

– Да к командиру сначала, потом в канцелярию, а дальше видно будет. Домой, наверное. Понял, братец?

– Так точно. А где ваш «Фарман»?

– Теперь вместо «Фармана» будет «Ньюпор». Махнул не глядя!

– Это как так? – удивился Матвеич.

– А так. Поменял старый самолёт на новый. С доплатой.

– С какой такой доплатой? – Матвеич вообще в ступоре, даже газ сбросил, и грузовичок сейчас еле катится, почти остановился. Хорошо, что навыки у водителя никуда не делись, и передачу он автоматически выключил.

– Пришлось в кабалу себя продать. Вот такая доплата. Отдохну и дальше полечу, в рабство.

Смотрю на удивлённо моргающего Матвеича и начинаю всё громче и громче хихикать. Тот сначала ещё больше удивляется такому моему поведению, хотя куда уж больше, но уже начинает соображать, что господин поручик, похоже, просто шутит таким странным образом. Удивление сменяется сначала растерянностью, а потом и хитрой усмешкой. Ох, чую, отплатит мне Матвеич такой же монетой. Не-не-не, с водителем в этом времени нужно дружить, мало ли куда в нужный момент на своём грузовичке подвезти сможет.

– Извини, пошутил я. У «Фармана» мотор отказал, пришлось его в Гатчине оставить. Будет одним учебным самолётом в лётной школе больше. А мне вместо него «Ньюпор» дали. Осваиваю его теперь.

– И как? Хороший самолёт?

– Хороший. Поехали, фельдфебель, поехали. А то я до последней нитки промок.

И Матвеич поехал. Ох, придётся сегодня мне свои вещички сушить…

Доложился командиру, рассказал о командировке, как и куда пришлось летать, что делать, показал заполненную лётную книжку. На моё счастье объяснять причины своего временного перевода в Ревель не пришлось, генерал сдержал своё слово, и в роте уже обо всём знают. И даже пакет с готовыми документами меня в канцелярии дожидается. Уже распрощавшись, Роман Григорьевич придержал меня:

– Сергей Викторович, в канцелярии не забудьте печати поставить на все листы и… – немного замялся.

– Да, Роман Григорьевич?

– Скажите, поручик, замену вам просить?

Я задумался. Кто его знает, как дальше жизнь сложится. Остроумов чётко сказал, что после Ревеля останусь в его личном подчинении. Что это будет значить и надолго ли останусь, пока не знаю. Так и ответил своему командиру. Его можно понять. Был я как все, ничем среди офицеров роты не выделялся, особых хлопот начальству не приносил. А тут, ни с того ни с сего, и летать по-другому стал, и новшества из меня, как из рога изобилия, сыпятся. Командировки непонятные, связи и знакомства как-то вдруг из ниоткуда появились, не говоря уже о столичных протекциях. Вот и осторожничает Роман Григорьевич, не знает, что от меня дальше ждать. И лучше бы было сплавить меня куда подальше от хлопот, но кто его знает, вдруг ещё пригожусь? Так что сомнения своего начальства понимаю, но ничем помочь не могу.

А о скорой войне ничего ему не сказал. И так всё узнает, осталось времени-то всего ничего. А от будущей линии фронта мы далеко, будет время подготовиться…

Квартиру на всякий случай сдал, с хозяевами распрощался и рассчитался. Если вернусь в город, жильё себе всегда найду. Но момент этот на всякий случай обговорил.

Утром в последний раз позавтракал за общим столом, ещё раз поблагодарил Елену Сергеевну за всё хорошее и вышел на улицу. Странное ощущение. Вокруг обычная жизнь, звучат мирные разговоры, уже бывшие мои соседи по-прежнему мило общаются между собой, а меня как бы и нет. Словно я уже вычеркнут из их жизни. Даже не по себе немного, словно некая призрачная стена за одну ночь выросла между нами, разделив нас на своих и уже чужих.

Передёрнул плечами, встряхнулся, переворачивая эту очередную страницу моей нынешней жизни. Махнул рукой встрепенувшемуся извозчику, загрузил в пролётку своё невеликое имущество и залез сам. Ехать недолго, пока перебирал в уме, всё ли я собрал и не забыл ли чего, мы и приехали. Да ещё вчерашний поздний разговор с Вознесенским никак из головы не выходил. На всякий случай вчера распрощался со старым товарищем. Мало ли как дальше судьба сложится? В этот раз таиться не стал, рассказал Андрею всё, что знал о предстоящей войне, о грядущей катастрофе. Пусть готовится. Глядишь и уцелеет. Просидели за разговором до поздней ночи…

Расплатился с извозчиком. Отдал тридцать пять копеек, что-то дорого. В прошлый раз платил двадцать пять. Или такса выросла за багаж? А может, потому что доехали прямо до канцелярии? Ну и ладно. Выгрузился. И куда мне теперь со всеми этими свёртками? В них вся моя форма, повседневная и парадная, кое-какая цивильная.

И за завтраком в собрании я оказался вроде отрезанного ломтя. Пока ещё свой, но уже чужой. Чувствуется некая отстранённость. Не сказать, что это сильно меня задело, но немного на душе неприятно. Всё-таки моя рота, мои товарищи. То есть не мои, а прежнего тела, но… Запутался совсем. Да и ладно, нужно идти вперёд.

Забрал документы, перевёз вещи на аэродром. «Ньюпор» за время моего отсутствия механики перекатили поближе к нашему пустующему ангару. Но внутрь пока не закатывали. Решили просушить под солнышком самолёт. И правильно, я и сам по этому поводу здорово волнуюсь. Всё-таки столько времени он под дождём простоял. Не разбухло бы дерево. Оно хоть и обработанное со всех сторон, но вода, как говорят, дырочку везде найдёт.

С техническим составом я уже виделся, здоровался, поэтому сразу включился в работу. Разогнал любопытных, машинка новая, здесь такой ещё нет, поэтому народ вокруг и толпится. Для начала разгрузили заднюю кабину, ящики выложили на солнышко и тряпки тут же развесили. Некрасиво, конечно, не воинская часть, а прачечная какая-то получилась. Но деваться-то некуда, нужно сушить, иначе заплесневеет и сгниёт всё быстро.

Вдвоём с Изольцевым тщательно осмотрели аппарат, проверили и прощупали механическую проводку. Особое внимание обратили на деревянную конструкцию, не намокла ли, не разбухла ли. Мотористы занялись обслуживанием мотора, а я уселся за чистку своих пулемётов. Сначала в гордом одиночестве, а потом и добровольные помощники объявились. Слух сразу по аэродрому разлетелся, вот оружейники и подсуетились, проявили инициативу.

Заодно в процессе работ с лейтенантом продолжили давний разговор о креплении пулемётов на самолёт. Посмотрел на его чертёжики, обсудили уже установленные, изготовленные на заводе, перебрали возможные плюсы и минусы конструкции применительно к моим пулемётам.

А чуть позже и командир подъехал. И тоже с личным интересом. К самолёту, пулемётам, держателям для подвески и сброса бомб, к креплению для фотоаппарата. Ну и ладно, мне не жалко, а даже, наоборот, хорошо. Всё людям легче воевать будет. Хорошо так поговорили. Постепенно и остальной народ подошёл, скучковался. Почти все собрались, включились в обсуждение. Пришлось рассказывать и про переделанное на заводе управление, про внесённые изменения в саму конструкцию планера, про лётные возможности самолёта, его поведение в воздухе, про управляемость и устойчивость. Коснулся и маневрирования, и боевого применения. Настоящая лекция получилась, даже язык устал. Но вытерпел, дело-то нужное. Всё внимание акцентировал на пришедшем в память выражении про скорость, высоту, манёвр и огонь.

К обеду даже отмыли самолёт от потёков масла. Отмывали керосином, потом подогретой водой с мылом. Механики дополнительно пробежались по всем кромкам с кисточками, промазали клеем на всякий случай. Ну и заправили, само собой разумеется.

Несколько раз замечал знакомых офицеров из мастерских с листками бумаги возле самолёта. Перерисовывают мои доработки. Это хорошо, просто даже отлично! Разговоры это одно, а вот когда они на бумаге в виде рисунков остаются, это совсем другое.

А если ещё и лётчики начнут привязываться ремнями перед полётом, то не зря я сегодня горло перед построением надрывал. Завязался утром после завтрака разговор, сначала обо всём, как это обычно бывает. Начали, как всегда, с ерунды и постепенно перешли к более серьёзным вещам. Обсуждали особенности нашей работы. Про парашюты я тоже сказал, не смог промолчать. Да я о них везде говорю, где только могу. Обрадовало, что лётчики после моих слов задумались, не было того явного отторжения, какое я встречал в подобных разговорах всего лишь чуть больше месяца назад. Ну да, я же сегодня такие красочные примеры при этом приводил, будил богатое воображение собеседников. Может, и будет от всех моих стараний какая-нибудь польза…

А рота да – остаётся в Пскове. В следующем году сюда будут прокладывать железнодорожную ветку. Интересно как, вот откуда начиналась авиация в городе…

Быстро пообедал, самолёт у меня заправлен, загружен, то есть полностью подготовлен к вылету. Ну и какого лешего мне целый день терять? И я пошёл к командиру. Получил разрешение на вылет, распрощался и перехватил Матвеича как раз у столовой. Не пешком же офицеру на аэродром топать? Шутка.

А с Андреем так больше и не увиделся. Мелькал он на пределе видимости, но не приближался. Весь из себя смурной и подавленный какой-то. Похоже, что избегает он меня после вчерашнего откровенного разговора. Вот и открывай после такого друзьям глаза на ближайшее будущее.

Распрощался с техсоставом, проверил ещё разок груз в кабине, осмотрел аэроплан, прогрел мотор и дал команду убирать колодки из-под колёс. Покатился на полосу.

Взлетел легко, воздух после вчерашней непогоды сырой, плотный. Земля на солнышке прогревается, влага испаряется, поэтому сразу же начало ощутимо потряхивать. Набрал пятьсот метров по высотомеру, развернулся на левый берег озера, скорректировал курс по своему маленькому ручному компасу. Приблизительно, само собой, вибрации-то никуда не делись, и стрелочка на месте не стоит. Но мне хватит и этого. Тем более маршрут уже проверенный и облётанный, ориентиры знакомы, лети да лети.

Ну и долетел. Спокойно, без происшествий и отказов, в полное своё удовольствие. Сегодня самолёт не насиловал, с меня экспериментов хватило. Так, немного походил змейкой с разными кренами, не отклоняясь от линии маршрута. Сел на то же самое поле, внимательно просматривая воздушное пространство перед самолётом. Очень уж не хотелось снова на птиц налетать. Порулил к той же самой казарме, заглушил на ходу двигатель и по инерции докатился почти до самой стены. Остановился на привычном месте, перекрыл краны подачи топлива, спрыгнул на землю, потянулся несколько раз в разные стороны, разминая кости.

Осмотрел аппарат, остался доволен. Всё на месте, ничего не отклеилось, не отвалилось, натяжка тросов удовлетворительная. Куртку и шлем в кабину на сиденье. Ну не на трос же их вешать? С курткой только немного задумался, оставлять её на себе или всё-таки в кабину определять? Вроде бы как и не жарко. Но, в конце концов, всё-таки оставил в кабине. Лето на дворе, как-никак.

А тут и встречающие появились. С предложением. Пришлось внять им и откатывать самолёт на другое место, ближе к полковым мастерским. Моего прибытия здесь никто не ожидал, но пошли навстречу, выставили часового для охраны. А мне посоветовали поскорее определиться со стоянкой. Заодно и выделили провожатого до штаба. Пойду, доложусь о прибытии адмиралу…

Глава 12

Ну, насчёт пойду я несколько погорячился. Сразу же за шлагбаумом потянулся изгиб мощённой булыжником дороги, и я, уже привычно переплевавшись на неровном камне, про себя само собой, быстро выглядел свободного извозчика. Дальше пошло легче, и спустя каких-то пятнадцать-двадцать минут мы почти подъехали к зданию штаба. Сразу приметил красивую церковь неподалёку, уткнувшуюся в облака двумя шпилями. Вот и ориентир мне подходящий, чтобы не заблудиться в городе. Наверняка же будет когда-нибудь у меня свободное время для прогулок? А то как-то в последнее время всё мотаюсь и мотаюсь по аэродромам, кроме мундиров и комбинезонов ничего другого и не вижу. А я тоже человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Мужское начало берёт верх, и я только что обратил внимание, что начинаю заглядываться из пролётки на прогуливающихся по городу лиц противоположного пола. Так что ещё придётся решать и этот вопрос.

За спиной остался Старый город с его каменными крепостными стенами и торчащими над и за ними острыми шпилями домов и башен. Нужно будет и там обязательно погулять, побродить по узким улочкам, с головой окунуться в чудом сохранившуюся атмосферу средневековья, посидеть за кружкой-другой светлого пенистого в каком-нибудь старинном заведении под запечённую свиную рульку с квашеной капустой. М-да, даже слюнки потекли. Может быть, и кое-какие нужные организму знакомства заведу.

К самому штабу нас не пропустили. На подъезде остановил патруль, проверил мои документы и командировочное предписание, настойчиво порекомендовал отпустить извозчика и дальше пройти пешком. Вот так вот и ссаживают соколов на грешную землю, приземляют насильно. Пришлось задавить недовольство и последовать настоятельному совету. Да и правильно это, что уж греха таить. А бурчу я так просто потому, что так положено, иначе меня не поймут.

Впрочем, зря я ругался, здесь дорога под ногами была не в пример лучше и ровнее окраинной. Может, её просто сильнее укатали? Наверное. Поэтому и идти было одно удовольствие. Заодно и ноги размял.

А вот в штабе у меня дело не сложилось. Нет, документы тоже проверили, как же без этого, но потом предложили вернуться к самолёту. Адмирала в штабе нет, и когда он будет, одному богу известно. Ожидать внутри? Где? Кому я тут нужен? Ради истины стоит сказать, что в самом начале со мной собрались обойтись, словно с простым смертным. Предложили, коли я такой непонятливый, выйти на улицу и там подождать распоряжений. Флотский гонор. На мой общевойсковой мундир сверху вниз поглядывают и только что через губу не переплёвывают. Ну да, он у меня зелёный, пехотный, не синий уставной и даже не чёрный. А когда бы я новую форму получил? Всё по командировкам мотаюсь, света белого не вижу. Пилотки я носить не люблю, как и шарфы, поэтому ничем не отличаюсь от обычного армейского офицера. Какой шарф может быть летом? Пусть он у нас и шёлковый, но всё равно не комильфо. Даже кожанку свою в самолёте оставил. И фуражка у меня обычная. Нет, обязательно нужно будет соответствующие знаки раздобыть. Вроде как они уже в обиход входят и даже приказ об этом имеется. Только до частей сия фурнитура ещё не докатилась.

Только когда командировочное предписание прочитали, тогда отношение и изменилось в лучшую сторону. Уважают здесь авиаторов. Мы ведь не простые смертные? Мы небожители… Шучу, само собой. Но в каждой шутке что-то такое есть. Поэтому сослался на указания, лично полученные в Адмиралтействе, и довольно-таки убедительно попросил скорейшего представления его превосходительству.

А каким образом ему представляться, если он в море? И когда вернётся, никто мне сообщать не собирается. Ну кто я такой? Погонами и должностью не вышел.

Только к самолёту возвращаться – не выход. Не нравится мне туда-сюда мотаться. Ревель не Псков, здесь водители кобыл чуть ли не вдвое дерут с офицеров. А если извозчика не найду? Пешком, что ли, добираться? Нет никакого желания. Подумал и попросил дежурного порекомендовать где-нибудь неподалёку недорогую, но приличную гостиницу на короткое время. А нет таких. Облом-с. Стройка идёт-с. Всё забито. И квартирку я поблизости не найду. Если только ближе к окраинам. Вот же влип. Видимо, всё-таки придётся последовать совету и вернуться к самолёту. И устроиться в той же самой гостиничке, в которой я коротал время прошлый раз. Там как раз самая что ни есть окраина. Дальше только дорога, поля и леса.

Ладно, но сначала решил немного прогуляться к морю, посмотреть на волны, подышать морским воздухом.

Стою на берегу. Лёгкие с такой жадностью морской воздух заглатывают, что даже грудь на вдохе побаливает. Серая грязная волна почти к носкам сапог подкатывает. Злится, что сил маловато, что дотянуться не может, шипит разочарованно и откатывается назад.

Присесть некуда. Смотрю вдаль, словно заглянуть за горизонт пытаюсь, и размышляю. Ну и куда я так тороплюсь? В Ревель прилетел? Прилетел. О прибытии дежурному доложился? Доложился. Ну и шёл бы себе в ту же гостиницу и сидел бы спокойно. Нет, нужно обязательно лично адмиралу представиться. Кому нужно? Мне? Зачем? Прекрасно понимаю, что это моё тамошнее самолюбие и наработанные стереотипы сейчас за меня всё решают, пытаются моими поступками руководить. Как же, нормальный попаданец просто обязан в два счёта пробиться к власть имущим и быстренько втереться к ним в абсолютное доверие. А дальше начать руководить всеми ими, словно несмышлёными детками. Это что, на меня так вызов к адмиралу подействовал? Что я трезвое мышление растерял? С чего я решил, что это мой шанс что-то изменить в истории?

Кому оно вообще нужно, моё послезнание? Да и нет у меня, если честно, этих особых знаний, не тому я учился. Так, малость всякая в голове вертится, покоя не даёт.

А-а, это совесть меня тормошит, вперёд толкает. Точно, она, неуёмная. Ну и ладно! И хорошо! Ведь всё равно не смогу усидеть ровно, обязательно буду что-то делать, к чему-то стремиться. Как вот эта самая волна. Силёнок особых нет, а всё равно пыжусь, тянусь. Ну и ладно! Буду тянуться! Авось до чего-нибудь и достану. Как там говорят? Делай, что должно, и будь, что будет!

Как и рассчитывал, устроился я в той же самой, знакомой ещё по прошлому разу небольшой гостиничке. И почти в том же самом номере. Заселился, заплатил за сутки – дальше посмотрю, видно будет. Может, меня куда в другое место переведут. Есть у меня почему-то такая уверенность. Ну зачем и кому я здесь на окраине нужен?

Заселился, полежал на кровати, дождался приглашения к ужину. Проголодался, жуть.

Вечером зашёл в караулку, вместе с разводящим дошёл до самолёта, проверил заднюю кабину. Всё цело, всё на месте. Забрал вещи, вернулся в гостиницу, завалился отдыхать. День выдался какой-то напряжённый или, что вернее, суматошный.

Не успел заснуть, как в дверь постучались. Встряхнулся, прогоняя сон, встретил гостей. Посыльный из штаба. Как нашли? Принял и распечатал пакет. Утром необходимо явиться пред светлые генеральские очи. То есть адмиральские, прошу прощения. Голова тяжёлая, ничего не соображает. Кивнул вестовому, закрыл дверь и развернулся к кровати. Спать!

Утром главной и обсуждаемой за завтраком новостью было объявление всеобщей мобилизации. Штатских в маленькой гостиничной столовой нет, в основном офицеры из ближайшей части квартируют, поэтому и разговоры вести никто не стесняется. В мою сторону немного покосились, но сразу же приняли за своего и продолжили бурное обсуждение. Весь вопрос в том, будет ли война? Ну вот и начинается… Позавтракал и поспешил в город, на аудиенцию к его превосходительству…

Дежурный офицер внизу внимательно изучил командировочное, сверился с журналом, рассказал и даже показал, куда идти. В нужной приёмной народу много, от обилия золота на погонах в глазах зайчики прыгают. Морские всё мундиры – и среди них один зелёный мой. Представился адъютанту и приткнулся в стороне, зачем лишний раз к себе внимание привлекать. И так все присутствующие изредка на меня нет-нет да косятся.

Приоткрылась высокая тяжёлая створка роскошных дубовых дверей кабинета, из образовавшейся щели адъютант вынырнул, нашёл меня взглядом, скользнул вплотную по отполированному паркету:

– Пройдёмте, господин поручик. Его превосходительство примет вас.

Тяжёлая тишина в приёмной. Иду вслед за адъютантом по освободившемуся проходу мимо расступившихся высоких погон. Неловкости нет, если адмирал решил сначала меня принять, значит, так нужно. Поэтому спокойствие, только спокойствие.

За спиной плотно и бесшумно закрывается дверь. Передо мной большое просторное помещение с высоким лепным потолком и окно. Справа во всю стену раскинулась разрисованная цветная карта Балтики. Всё здесь большое. И стол такой же, зелёным сукном обтянутый. Спиной к окну возле бокового обреза карты адмирал замер. Лица против света не вижу, да и какая мне разница! Несколько уставных шагов вперёд и чёткий доклад. Как учили. Вот теперь угол зрения немного изменился, и всё видно.

Внимательный, изучающий взгляд в ответ на доклад. Прищуренные усталые глаза внимательно осматривают меня с ног до головы.

– Времени нет, поэтому слушайте внимательно, поручик. Через два часа самолёт должен быть готов к вылету. Подойдите к карте. Нужно будет лететь вот к этим островам, – откуда-то в руке адмирала появилась указка и ткнулась острым кончиком в знакомые очертания. – Сюда, сюда и вот сюда. Справитесь? С собой возьмёте фотографа. Выполняйте все его указания. Возвращаться будете вот на этот мыс. Здесь будет организована стоянка для вашего самолёта. Предупреждая вопросы, сразу скажу, что место для взлёта и посадки там подготовили. Разместитесь там же. Вас встретят. После обеда никуда не уходите, ждите следующих указаний. Вопросы?

– Заправка самолёта?

– Перед вылетом заправят. Всё остальное после посадки.

– Вопросов нет.

– Тогда почему вы ещё здесь?

– Разрешите идти?

– Идите, поручик, идите. Времени мало.

Приёмная, лестница, дежурный, выход, улица. Только тут выдохнул и вдохнул. Суровый мужик этот адмирал. Но как он устал, бедолага, мешки под глазами, и сами глаза это здорово выдают.

Так, в свете новых указаний следует забрать из гостиницы все мои вещи. Вряд ли я сюда вернусь. Сказано же было о размещении рядом с самолётом. Что это может значить? Только то, что летать придётся не просто много, а очень много. Снова весь ресурс мотора выбьют. А новый-то взамен дадут?

Снял охрану, проводил глазами удалявшуюся спину часового и разводящего, быстро переоделся в рабочую одежду. Мундир аккуратно сложил и убрал в полотняный мешок. Мешок убрал в фюзеляж. У меня там ещё на заводе было сделано что-то вроде фанерного ящика для таких вот именно целей. Не все свои вещи я вожу в задней кабине. Там только пулемёты и патронные ящики. Ну и самое необходимое, вроде саквояжа с оставшимися накоплениями и личными вещами. А закрывается мой новый багажный ящик на простую задвижку, вроде того, как оконные рамы закрываются. Это я сам доработал такой запор на заводе. И специальный ключик мне для этого сделали там же. Со стороны ничего не видно, закрывается надёжно, просто так не откроешь. И глаз никому не режет. Так что в этот отсек я и сложил все свои тюки с одеждой и обувью ещё в Пскове. Так и вожу всё своё с собой.

Подъехал вроде бы тот же самый грузовичок. Ну да. И точно так же бочка с бензином в кузове привязана. Заправился, проверил и долил масло до уровня, уселся под крыло в траву. Буду ждать фотографа.

Хорошо, тепло, разморило, даже несколько придремал в теньке. И не услышал, как фотограф подошёл. И машину, на которой его привезли, проворонил. Что-то я здорово расслабился. Это наконец-то меня отпустило после встречи с адмиралом. Хоть какое-то понятие о дальнейших действиях появилось.

Установили и закрепили фотоаппарат в держателе. Расстелили на плоскости карту, обговорили маршрут и порядок съёмки объектов. Развернули самолёт. Привязал пассажира в кабине. Водитель авто провернул винт и отскочил в сторону. Оббежал самолёт и ухватился за хвост. Прогреваю мотор. Газовать не газую, так, самую малость, чтобы не заглох, а то не удержит. Всё, дальше мы сами. Машу рукой водителю и вижу, как он бежит к своему автомобилю.

Увеличиваю обороты, немного проруливаю вперёд. Мотор работает устойчиво, и я устанавливаю максимальный режим. Разгоняемся, и сразу же после взлёта ухожу вправо с набором высоты. Подальше от озера и летающей над ним пернатой живности.

Слишком свежи воспоминания о недавнем попадании в птичью стаю, и нового повторения как-то не хочется.

А над городом приходится повертеться, потому как очень много ворон. Эти птицы сбиваются в огромные стаи. Стоит лишь немного приблизиться, как они разом взмывают в небо всем кагалом с верхушек деревьев. Ор при этом стоит такой, что пробивается через шлем и треск мотора. А ведь они ещё и гадят. Бедные горожане внизу.

Прорвались. Было очень неприятно, страху-то натерпелся по самое не могу. Почему? Потому что дома внизу и люди. Садиться в случае чего некуда, если только на крыши. Чтоб я ещё хоть раз над этим городом пролетел… Да ни в жизнь! Хорошо, что посадка по возвращении будет на мыс…

Море! Раскинулось передо мной во всю свою ширь, берег уплыл назад вместе с его причалами, кораблями, баркасами и лодками. Но и в акватории не пусто. Замерли на воде редкие разнокалиберные силуэты, только по кильватерному следу и можно понять, что они всё-таки движутся. Мелькнула мысль об отсутствии у нас с фотографом спасательных жилетов, заставила поморщиться и пропала. Слишком завораживающие виды внизу. Бог не выдаст, а… Море не съест!

Проходим над строящейся батареей острова Вульф. Красиво. Волны внизу идут ровной гребёнкой, причёсывают поверхность Балтики, белой пеной рисуют чёткие очертания берега. Остров не слишком велик, растительности почти нет. Замечаю внизу начавшуюся при нашем появлении суматоху. Что это они засуетились? Руками машут. Приветствуют, наверное, радуются редкому зрелищу. Хоть какое-то развлечение строителям.

За спиной возится с фотоаппаратом оператор, потом толкает меня в плечо. Оборачиваюсь и вижу поднятый большой палец. Понятно, киваю в ответ головой и доворачиваю самолёт чуть влево. Пару раз качаю крылом островитянам на прощание, и земля уплывает назад. Можно лететь дальше. Чуть меньше сотни километров и будет остров Макилото.

А через минуту стало понятно такое поведение людей на острове. За спиной тяжело и резко бухнул взрыв. Обернулся, закрутил головой. Позади клуб пыли вверх поднимается. Вовремя мы убрались, как раз под нами бы и рвануло, задержись мы над островом на эту самую минуту. И камнями бы побило точно, даже гадать не буду. И ни одна свол… Гм, в штабе не предупредила! Лети, выполни поручение, провези фотографа над строящимися батареями! Вернусь, посмотрю в ясные адмиральские очи.

Бр-р, передёрнул плечами. И что самое поганое, от меня лично здесь ничего не зависело. Просто нам чудом повезло. Ладно, пролетели уже. На земле этот момент с начальством обговорим, чтобы больше не было подобных накладок.

Облаков почти нет, набираю высоту полтора километра по альтиметру и держу приблизительный курс. Обязательно нужно будет решить вопрос с компасом. И с жилетами. Судя по всему, над морем теперь придётся летать часто.

Болтанки нет, под нами далеко внизу серо-зелёная вода. Даже больших кораблей нет. Редко-редко какой-нибудь невеликий баркас внизу проплывёт. Скучно. Как в патоке висим, неинтересно. Хоть бы облака появились, что ли. Даже в дрёму тянет. Скоро впереди показывается тёмная кромка противоположного берега, и я встряхиваюсь. Чуть не заснул от этакой монотонности. А здесь я ещё не летал, здесь мне всё интересно.

При подлёте к суше сверяюсь с картой. Нужная гряда островов находится чуть правее, и я ложусь в плавный разворот со снижением. Определился с местом.

Вот и будущие батареи. Именно их и нужно сфотографировать. Виражу над островом на высоте ста метров. Отлично вижу, как копошащиеся внизу букашки задирают головы и машут нам руками. Э-э, нет, не нравится мне этот энтузиазм. Неужели и здесь что-то взрывать собираются? Оборачиваюсь к пассажиру и вижу точно такую же тревогу в его глазах. Внимательно смотрю вниз и успокаиваюсь. На этот раз нас просто приветствуют. Потому как люди внизу никуда не прячутся, а продолжают находиться на своих рабочих местах. Летим над островом, кружимся в вираже. В голову приходит отчётливое, откуда-то из глубин памяти вынырнувшее воспоминание. Это они сейчас такие добрые, а вот спустя некоторое время после начала боевых действий будут стараться ссадить на землю любой аэроплан. По прилёте нужно будет обязательно озаботиться этой проблемой и найти нужную краску с кистями. Нарисую-ка я снизу на крыльях опознавательные знаки принадлежности к русской армии. Или найду того, кто мне их нарисует. Глядишь, и поможет. А то ещё пульнёт кто-нибудь по мне с испуга. Хватает у нас всяких умельцев.

На обратном пути покружили над островом Нарген. Масштаб задуманных на нём работ впечатляет. Муравейник внизу, одним словом. Дождался уже привычного толчка в плечо, краем глаза увидел знакомый одобрительный жест и развернулся на город. Куда там я должен был садиться?

Набрал высоту, чтобы всё было видно, и сразу же нашёл нужное место. Да и как его было не найти, если на самом мысу чётко была видна посадочная полоса. Даже оконтуренная буйками.

Зашёл на посадку в створ полосы с моря, снизился и над входными буйками начал выравнивание. Ветер в спину, но слабый, ничего страшного, длины полосы хватит за глаза. Но всё равно немного придавливаю аппарат к земле и притираю его с меньшим посадочным углом. Скорость высоковата, какие три точки? Закрываю топливный кран и выключаю двигатель, самолёт начинает замедляться и мягко опускает хвост. Останавливаюсь, прокатившись чуть больше половины полосы.

Расстёгиваю пряжку шлема, стаскиваю его с головы и кладу на колени. Непростой полёт получился. Но анализировать и разбираться чуть позже буду, а пока… Кто тут нас встречать должен? Что-то никого я не наблюдаю поблизости!

Два дня пролетели в одно мгновение. В беготне и хлопотах. Обустраивался, налаживал быт, отчитывался и согласовывал будущие потребности и расходы, выклянчивал у отмахивающегося от меня начальства необходимое оборудование. Как-то само собой вышло, что я оказался благодаря покровительству командующего самой главной шишкой на этом новом аэродроме.

Самолётов здесь, кроме моего «Ньюпора», пока ещё не было, а небольшой штат роты воздухоплавателей не в счёт. Ну куда им со своими шарами против самолётов? Хотя за эти дни переправили сюда все их мастерские. А к окончанию второго дня на полуостров начали перелетать и самолёты из Либавы. А зачем им там оставаться? Всё равно завтра будет объявлена война, а уже послезавтра немецкие крейсера обстреляют город. Так что нечего им там пропадать, а здесь работы на всех хватит. Я вон пока чудом отбиваюсь от возросших после первого своего вылета на фотографирование новых заданий. Комендант Наргена меня вообще замордовал. Я от этого полковника, как чёрт от ладана, прячусь. Сфотографировали один раз и довольно. Ладно бы через неделю или месяц летать, а то ему каждый день хочется новые фотографии делать, контролировать таким образом стройку. Обойдётся, у меня ресурс мотора не резиновый.

А с перегонкой самолётов из Либавы полностью моя идея. Сначала адмиралу подкинул эту идею, но взаимопонимания не нашёл. Но зато он перенаправил меня к начальнику оперативного отдела штаба. И уже в разговоре с Колчаком (да, тем самым) я выложился полностью, но убедил Александра Васильевича в необходимости срочной, скорейшей передислокации Либавской авиароты. Так что это моя личная заслуга, как ни крути. Которая пока всем нам ничего, кроме лишней головной боли, не принесла. Ничего, боль быстро пройдёт, а лишние самолёты в Ревеле не помешают. Будет теперь кому летать на фотографирование.

Зато новый аэродром полностью подготовлен. Вчера, на исходе второго дня всем нам было не до церемоний из-за валом навалившихся хлопот, а потом, после короткой и почти бессонной и такой же хлопотной, как день, ночи наконец-то наступило сегодня. И слава богу! Потому как я с радостью и облегчением сегодня передам бразды правления новым авиаотрядом либавскому командиру. Пусть рулит. А я так и останусь в личном подчинении адмиралу и буду действовать по его и своему плану.

И, самое главное, сегодня начнётся война. Готов ли я к ней? Готов, само собой разумеется, насколько вообще можно быть готовым к войне. Даже пулемёты вчера были установлены, несмотря на всё сопротивление окружающего меня маленького и большого начальства. Не понимаю. Стройка вокруг, работы у всех должно быть немерено, а они вокруг чередой ходят, любопытствуют. Ещё и отобрать хотели, черти, моё личное имущество, пришлось на Эссена ссылаться. Только тогда и удалось окончательно отбиться от всех любопытствующих. Больше не приставали. Видимо, слух быстро в порту разлетелся. Но недоброжелателей я на этом деле заимел – не счесть. Наверняка. Да и ладно, скоро все позатыкаются.

Установили мне и новый компас. Теперь у меня ещё один прибор в кабине, в дополнение к высотомеру. Растём. Рацию бы ещё для связи, и было бы вообще хорошо. Но нет её. Зато вчера же заказал и быстро получил в механических мастерских несколько тонкостенных пеналов для донесений. Буду в эти пеналы свои писульки вкладывать и за борт сбрасывать. Да сразу же к пеналам красные ленты привязал, чтобы лучше видно было. Правда, для быстрейшего выполнения заказа одних денег оказалось мало, пришлось воспользоваться высоким покровительством. И всё равно словам не поверили, пришлось добывать нужную бумажку с печатью. Добыл, через Александра Васильевича. Но взамен пришлось кратко рассказывать, для чего мне всё это нужно. И даже на бумаге рисовать, чтобы более доходчиво было. Вот тут и понял, что мой собеседник по праву занимает высокий пост и голову действительно имеет светлую и умную. Подсказал мне одну мудрую идею и тоже поспособствовал быстрейшему претворению оной в жизнь. С его подачи оба моих заказа обещали выполнить за день и ночь. Со вторым заказом, правда, пришлось мастерам чуть больше повозиться. Но к сегодняшнему дню должны были всё сделать. По крайней мере, обещали. Посмотрим…

Перелетевшие из Либавы лётчики держатся обособленно от меня, но мне другого и не нужно. Я сам по себе. И живу в отдельном помещении. Здесь у нас что-то вроде небольшого барака для лётного состава. Приземистое сооружение с длинным коридором посередине. В этот коридор и выходят двери всех наших комнат. Все удобства в конце коридора. Нет ни ванны, ни душа, аскетичные условия, но мне не привыкать, я и не такое видел. А вот остальные ворчат. Голубая кровь. Это они ещё в палатках не жили, как живут сейчас механики и приданные нам нижние чины. Да ещё и кухня у нас хоть и отдельная, но пока почти полевая. Приданный отряду повар готовит еду под наскоро поставленным навесом. Тут же осуществляется и приём пищи, на сколоченных из досок столах. Пока так. Но фундамент под столовую залили. В общем, всё вокруг крутится с неимоверной скоростью. Даже непривычно. Единственное, непонятно некоторое количество постоянно присутствующих любопытных вокруг наших самолётов. Получается, не все постоянно делом заняты, если кое у кого находится время на развлечения. По-другому я такой интерес не могу, да и не хочу объяснять.

Пользуясь протекцией, наконец-то выпросил для себя стрелка-наблюдателя. У начальника штаба. Так думаю, что удалось мне это лишь потому, что ему захотелось побыстрее избавиться от меня. Зато как быстро всё получилось. Одно поднятие телефонной трубки, и я уже бодро топаю в сторону кабинета штаб-офицера при коменданте крепости. Именно этому старшему лейтенанту и было поручено подыскать мне необходимого человека. И он с этим делом быстро справился. Вот что значит, когда человек на своём месте. Бросил клич среди определённых подразделений, озвучил нужные критерии, и появились добровольцы. Пусть их оказалось немного, но хоть появился выбор. Да хоть кто-то появился! Дальше уже я сам должен был разбираться. И ничего в этом деле нет лучше, чем личная доверительная беседа. Как он мне сказал, когда выслушал мои пожелания?

– Это вам не среди моряков искать нужно. Пожалуй, есть у меня одна идея…

Таким вот образом и объявился у меня второй член экипажа. Стрелковые навыки нового летнаба мы сразу же проверили на стрельбище за городом. Постреляли из винтовки и пулемёта. Пришлось пожертвовать некоторым количеством боеприпасов. Но дело того стоило. Осталось проверить кандидата в воздухе. А вдруг он высоты боится? Или укачает в полёте моего будущего стрелка?

Уже под самый закат взлетели, ушли за острова и отстреляли несколько магазинов по волнам. Пустое расходование боеприпасов? Ничего подобного! Отрабатывание должных навыков и проверка на «вшивость». Ладно первый пулемёт в кабине находится. А тот, который установлен над крылом? Чтобы его перезарядить, а потом и стрелять, необходимо встать на ноги.

А теперь представьте себе. Самолёт-то находится в полёте. Встречный ветер бьёт в лицо и норовит вытолкнуть из кабины. Ладно, когда самолёт летит по прямой, а если он в этот момент маневрирует? Можно ведь запросто вывалиться. Именно поэтому я и настаивал на приобретении двух парашютов. И когда Остроумов с ними объявится? Надеюсь, слово своё он сдержит и привезёт обещанное. А пока мы крепко привязываем ремнями стрелка к сиденью. Ещё на земле их отрегулировали таким образом, чтобы при вставании они не болтались свободно, а держали тушку внатяг.

Садились после тренировочных стрельб уже в сумерках. Город скрылся в тени, а здесь, на открытом месте, на удивление было всё ещё светло. Почти. По крайней мере, сели без проблем. Что особо радует, это возможность заходить на посадку с моря. Так и не возникло у меня больше никакого желания летать над городскими улочками под воронье сопровождение.

После посадки опасался остаться без стрелка, но неожиданно новому кандидату понравилось такое приключение. Море восторга и просто светящиеся счастьем глаза. Что же, будем знакомиться дальше.

Мой новый член экипажа из казаков. Наверное, отсюда и его некоторая безбашенность, авантюризм, умение обращаться с оружием. И неплохо так обращаться. Очень интересны причины, по которым он согласился сменить свою лошадь на аэроплан:

– Я ведь своего потолка по службе уже достиг. Прекрасно понимаю, что выше головы не прыгну. А здесь что-то новое, да ещё не каждому доступное. Может быть, прорвусь выше. А что? Вдруг повезёт? – выкладывает мне вахмистр свои побудительные мотивы. И я его прекрасно понимаю. И одобряю этот поступок. Только не из рядовых он казаков. Речь выдаёт явную образованность. Слишком по-городскому разговаривает. Нет, изредка проскакивают непонятные мне словечки, но скорее всего он их специально вставляет, для большей достоверности предлагаемого образа, так сказать. Да и ладно, лишь бы он не из этих был, не из революционеров. Присмотрюсь.

А побудительные мотивы вахмистра горячо одобрил и даже уточнил, что скоро просыпется на наш экипаж дождь из наград. А как иначе? Больше нигде и ни у кого на Балтике, да и не только, нет такого подготовленного к войне аэроплана. Так что за наградами дело не встанет. Хоть мы и не из-за них служим, но и не откажемся, если вручать будут. А что будут, в этом я уверен.

Даже кое-какие предпосылки к таким мыслям у меня имеются. Уже хотя бы то, что я в личное распоряжение адмирала направлен. Но тут, если честно сказать, у адмирала-то и выбора особого не было. Лётчиков-то на Балтике можно на пальцах пересчитать. Утрирую, конечно, но ведь их действительно мало. А тут я весь из себя такой умелый, с длительными успешными перелётами, с навыками в воздушной разведке, со всеми своими новшествами, о которых наверняка все кому нужно знают. Осталось только на практике всё это подтвердить. И подтвердим! Особенно теперь, когда у меня появился стрелок-наблюдатель. А я его ещё фотографированию обучу. Может быть, стоит и сам аппарат прикупить? Или нет, погожу с этим. Нечего свои оставшиеся сбережения растрынкивать, самому пригодятся. Попробую так выбить. А то вчера опять пришлось расстаться с энным количеством денежных знаков. Благодаря своевременной подсказке Александра Васильевича. Немного жалко, но дело нужное и траты того стоят. Особенно, если в результате успех будет. Это я второй свой заказ имею в виду. Намедни в мастерских в дополнение к пеналам заказал десяток пустых металлических болванок по моим чертежам. Задумал я бомбами обзавестись, вдруг да пригодится. Обещали выточить через денёк. Там же и механическую часть взрывателей сделают. А дальше придётся к минёрам идти, снаряжать и взрыватели, и сами болванки. Снова придётся деньги выкладывать из собственного кармана. Для страны же стараюсь, не для себя, хотя и для себя в том числе, что уж себя-то обманывать, а деньги приходится выкладывать личные, потом и кровью добытые. Несправедливо…

Знал же, что война обязательно начнётся, ждал этого, хотя в глубине души и надеялся, что здесь течение истории пойдёт по другому руслу, но… Не срослось. Всё пошло, как и ожидалось, по проторенной дорожке. Война началась, но как-то обыденно и тихо, словно между прочим. Мол, а вот и я, дождались? Встречайте. И меня сразу же вызвали в штаб.

Народ вокруг вроде бы как и пришибленный неожиданной вестью, но и одновременно вроде бы как несколько перевозбуждённый. Скоро понял причину такого перевозбуждения. Командующий отметился, выступил с обращением к личному составу, поздравил подчинённых с началом боевых действий. Праздник у него, понимаете. Но и понять адмирала можно. Сколько он со своими личными инициативами по лезвию ходил.

Шушукаются офицеры в коридорах между собой, вполголоса что-то горячо обсуждают. Скорую победу, наверное. Ну-ну.

На удивление в пустой приёмной меня не задержали ни на секунду, сразу же проводили в кабинет. Адмирал выглядит бодро, вид имеет такой, словно с плеч у него гора свалилась. Да оно и понятно. Оказался победителем в этой непростой ситуации. Он же на свой страх и риск приказал минировать подходы к Финскому заливу. И оказался полностью прав. Что он говорит-то? Надо бы послушать, а то я что-то слишком размышлениями и анализом окружающей ситуации увлёкся…

– Поручик, мы с вами оказались полностью правы в наших предположениях о скорой войне. Да, я помню тот наш разговор в Адмиралтействе. Именно благодаря ему вы и оказались в моём распоряжении. И я рад, что не ошибся тогда в выборе. Пока вы показали себя достойно. Служите и действуйте дальше в таком же духе. И да, примите мои поздравления с началом боевых действий. Теперь к делу. Мне доложили, что аэроплан вы полностью переоборудовали? Это так?

– Так точно, ваше превосходительство. Установили компас, пулемёты, спасательные жилеты получили.

– Да, про пулемёты я тоже знаю. Посмотрим, правы ли вы в своих предположениях. Впрочем, пока серьёзных ошибок вы не допускали. Постарайтесь и дальше не допускать. Теперь слушайте задачу. Вам немедленно надлежит вылететь на Моон. Сядете в Куйвасте. Они вас ждут. Заправитесь там же. Дальше разведка в сторону Либавы и южнее. Почему, думаю, и сами догадываетесь. Связь со мной лично будете держать через базу в Куйвасте. Вопросы? Нет? Всё, поручик, ступайте, не тяните. Все необходимые документы получите у адъютанта.

За размышлениями не заметил, как добрался до расположения. О каких это ошибках он мне говорил? Всё вспомнил, всё произошедшее со мной за это время в уме перебрал, но ничего крамольного в голову не пришло. Для красного словца сказал? А-а, какая мне к чертям разница! Я, вон, целую либавскую роту сюда перетащил. Одно это дело на Высшем суде зачтётся…

В комнате нетерпеливо переминался с ноги на ногу вахмистр. Жилого места в нашем бараке мало, пришлось выделить ему угол в своей комнатёнке, потесниться. Живём, словно на складе. Вещи свои я с самолёта сюда перетащил, да и у моего стрелка порядочно личного имущества накопилось. Придётся всё здесь оставлять, наверняка же вернёмся. Да и нам отныне за каждый фунт взлётного веса бороться придётся.

– Собираемся, Михаил Иванович. Получена задача перелететь в Куйваст. Там дозаправиться и провести воздушную разведку южнее Либавы. Вылетаем по готовности. Вещи оставляем здесь. С собой берём мыльно-рыльные. И всё.

– Магазины к пулемётам все забираем?

– Ты их все снарядил? Тогда все.

– Патроны взять?

– Нет, не нужно. Если что, неужели мы на месте патроны не найдём? Давай на самолёт, и просьба к тебе будет. Прихвати с собой мой саквояжик. А я в мастерские и к минёрам. Может, что и сделали из моего заказа. С собой заберём, если готово.

Выложил маузер, мне и одного браунинга хватит. Да ещё и штатный наган в кобуре имеется. Пакет с документами в саквояж сунул, щёлкнул замками, передал в руки товарищу. А как иначе? Отныне он для меня боевой товарищ. Пусть мы вместе и немного пока времени провели, но гнильца бы сразу была видна. А здесь я ничего плохого в человеке не вижу. Чувствую, кажется угадал я с напарником, повезло мне с выбором. Поэтому и доверил ему свой драгоценный саквояж. Что в нём, он знает. Это я специально сразу же ввёл его в курс дела. И реакцию на это известие очень внимательно отследил. Не загорелись алчным огнём глаза вахмистра, к моему полному удовлетворению. Заглянул внутрь одним глазом, хмыкнул одобрительно и забыл. И я точно уверен, что он действительно забыл. Внутри меня сразу появилось это знание. И на «ты» мы с ним быстро перешли. То есть я быстро перешёл, а у Михаила пока проблемы с этим. Но ничего, привыкнет. Теперь мы с ним одной верёвочкой связаны.

На выходе разбежались в разные стороны. Михаил Иванович к самолёту, готовить его к вылету, а я в мастерские, благо всё рядом. Относительно, конечно, рядом, но всё же не так и далеко.

За самолёт спокоен. Лишнего ничего мой стрелок с ним не сделает, мы это обговаривали – будет заниматься обустройством своей кабины. Уложит в бортовую сумку магазины к пулемётам, проверит механизм крепления и сброса бомб. И будет ждать моего возвращения.

К сожалению, мой заказ в полном объёме не выполнили. Готовыми оказались всего лишь две болванки. Их уже передали в минно-взрывную группу. Остальные в процессе работы.

– Уговор был к вечеру. Вот тогда и приходите. Да не к нам, а к минёрам. Так же договаривались?

Инженер смотрит на меня уставшими глазами. Да, работы в цехах много, станки не простаивают. Вокруг грохот работающих механизмов стоит, рабочие что-то точат, сверлят, варят. Ладно, не буду отрывать человека от дела. Главное, что заказ мой выполняется в срок. А то, что мне немного не повезло, значит, судьба такая. В следующий раз всё заберу. Так и сказал. Распрощался и вышел наружу. Теперь к минёрам. Надеюсь, хоть эти две болванки они успели снарядить?

Успели. Повезло мне. Даже дали сумку брезентовую для переноски взрывоопасных гостинцев. С возвратом, само собой, но и на том спасибо. Тащу свою ношу, потею, по лицу капли пота скатываются. Ох, тяжело. Зря говорят, что своя ноша не тянет. Тянет, ещё как тянет. Это только первая сотня метров легко далась, а вторая все руки оттянула. Неужели оно мне всё нужно? И тут же приходит чёткое осознание: «Нужно».

Терплю, с плеча на плечо плотную торбу перебрасываю. В следующий раз лучше какую-нибудь тележку возьму или грузовик выпрошу. Всё-таки два пуда на одном боку здорово плечо оттягивают, а на другом небольшим противовесом отдельно взрыватели в кармане. Вид у меня ещё тот, встречные косятся с удивлением, но ничего не говорят. Моего решительного и злого вида опасаются, судя по всему. Морда красная, мокрая, как и китель на спине, глазищи из-под бровей так и зыркают. Кто в здравом уме рискнёт с глупостями приставать? Никто.

– Михаил Иванович, прими, – передаю сумку подскочившему вахмистру, снимаю фуражку и использую её вместо веера. – Да осторожнее, бомбы там.

Присаживаюсь на колесо, вытягиваю вперёд подрагивающие ноги. Да, батенька, совсем ты ослабел. А ведь слово себе давал, обещался каждый день физическими упражнениями заниматься, бегать по утрам. И где эти обещания? Забыл?

– Ох ты! – ахает Лебедев и чудом удерживает в руках тяжёлую сумку.

– Да не бойся ты так, они пока без взрывателей. Сейчас немного остыну и начнём укладывать наш багаж.

Белёсый испуг тает, уходит из глаз вахмистра. Осторожно опускает сумку прямо на землю под фюзеляжем, заглядывает внутрь:

– Это они и есть? А я думал, что… Да какие же это бомбы? Болванки железные.

– Они и есть. Привыкай, отныне часто их будешь видеть и применять. По противнику, само собой. Так, – поднялся на ноги, вернул фуражку на законное место, сбил двумя пальцами на затылок. – Отдохнул, давай укладываться. Неси сюда всё, что приготовил.

– А что всё? У меня только мешок полупустой и больше ничего. Ну и саквояж ваш.

Ладно. Откидываю вниз дверку багажного люка, заглядываю внутрь. Кроме плотного брезентового свёртка там у меня только остаток рыболовной сетки должен лежать.

Подготавливаю ложе для одной бомбы, достаю и укладываю её на брезент. С одной стороны подпираю саквояжем, с другой вещмешком. И вытаскиваю из сумки вторую болванку. Сверху накрываю груз спасжилетами. Мы пока без них обойдёмся. Всё равно нам почти всё время над сушей лететь. Вахмистр хоть и держится рядом, но некоторая нервозность в его поведении чувствуется. Ничего, привыкнет. Народ нашими сборами заинтересовался, ближе подтянулся. Болванки с ребристыми стабилизаторами увидели, загудели между собой. Пусть гудят, обсуждают. Всё на пользу пойдёт.

Так, можно запирать отсек. Взрыватели отдельно полетят. Со мной.

Осматриваю самолёт, проверяю бензин и масло. Заглядываю в заднюю кабину, проверяю наличие снаряженных магазинов к пулемётам в брезентовой сумке на борту. Оборачиваюсь к Михаилу. Он так и ходит за мной хвостиком, любопытствует, смотрит внимательно.

– В пулемётах магазины снаряженные?

– Так точно! – вытягивается в струнку вахмистр.

– Это хорошо, это правильно, – и я заканчиваю на этом предполётный осмотр.

Занимаем рабочие места, готовимся к взлёту и пристёгиваемся. Подскочившие механики помогают с запуском, придерживают аппарат за крылья. Прогреваю мотор. Взлётный вес большой, железа много, поэтому спешить ни к чему.

Даю отмашку на уборку колодок из-под колёс, а затем и на взлёт. Народ отпускает крылья и разбегается в стороны. Вывожу двигатель на максимальные обороты и начинаю разбег.

Аппарат тяжело трогается, словно утка, несколько раз переваливается с крыла на крыло. Десять метров, двадцать, на педалях появляется усилие, самолёт начинает слушаться руля направления, пропадает боковая раскачка. Это крылья начинают опираться на воздух.

Выравниваю линию разбега, мягко отпускаю ручку, придерживаю её кончиками пальцев. Скорость растёт, потихоньку отдаю её от себя и задираю хвост. Ф-фух, другое дело. Горизонт всплывает из-под носа, и теперь хорошо видно, куда я разбегаюсь. Колёса на короткое время отрываются от земли на неровностях грунта, стукаются раз, другой и наконец-то окончательно зависают в воздухе.

Думал, разбегаться буду дольше. Всё-таки полный экипаж, плюс дополнительное железо на борту, а оторвались почти как всегда, на середине полосы. Так что есть ещё запас, есть. Значит, можно и больше бомб на борт брать. Погоди, а почему я решил, что у нас появилось дополнительное железо на борту? Ведь пулемёты я всё время с собой так и возил. Просто сейчас они место поменяли. И всё. А вес прибавился только за счёт двух бомб. Да и то незначительно. Патронные ящики-то мы оставили. Так что лопухнулся я в расчётах, к своему стыду. Слишком заумничал. Проще нужно быть, проще. Одно меня извиняет – замотался сильно. Потому и ошибся.

Тяну ручку на себя, и морские волны уходят вниз. Можно разворачиваться влево и становиться на заданный курс с набором высоты. Заберусь на километр, так и пойду.

Глава 13

В Куйвасте садился на уже знакомую дорогу. Перелёт прошёл спокойно, немного поболтало над побережьем, но в пределах допустимого. Перед посадкой сделали большой круг над островами, обозначили, так сказать, своё присутствие. Ну и осмотрелись, куда же без этого.

Пока отруливали на знакомую площадку, пока выполняли послеполётный осмотр, проверяли груз в багажном отсеке, подоспели моряки. Как раз к этому времени и Михаил свои восторги поумерил. У него после каждого полёта море эмоций и впечатлений. Словно дитё малое. Мне тоже летать очень нравится, но я же не прыгаю от восторга после каждой посадки. А тут… Глаза сияют, на лице улыбка до ушей, словоизлияниями замучил. В ладоши бы ещё похлопал. И ведь не скажешь ему ничего, потому как нельзя губить такие светлые чувства. Ничего, потерплю, скоро привыкнет, восторги поутихнут, поймёт, что это просто работа такая…

Спохватился. Что это я словно старый дед разбурчался? Завидно стало? Вспомни, как сам первым полётам радовался, как душа в небе пела. Забыл? Нет, не забыл, такое не забывается. А душа… Она и сейчас поёт, снова и снова. Как только колёса от земли отрываются. Но я свои восторги при себе держу, наружу они у меня не выплёскиваются. Опыт, знаете. Опыт.

О, так это мои старые знакомые объявились. Те самые, что и в прошлый раз нас встречали. Узнаю. Поприветствовали друг друга, сразу определились с дальнейшими действиями. Война войной, а обед по распорядку.

Морячки взяли самолёт под охрану, а нас, как и в прошлый раз, дружной толпой сопроводили в порт и переправили на корабль. Ну а там всё пошло по уже знакомому сценарию. Приём пищи, обязательные новости из Ревеля, разговоры о наступившей войне и так далее. Приёму пищи мы уделили особое внимание, новостями я всех присутствующих особо порадовать не смог, потому как далёк от светской и штабной жизни, от разговоров о войне самоустранился. Лучше послушаю, что люди в погонах говорят.

Затронули и применение авиации в войне. Ладно, про боевое применение пока никто ничего не знает, но хотя бы значимость и важность разведки с воздуха должны понимать? Как же… Ни-че-го! Не нужна она никому сейчас. По большому счёту здесь никто пока не понимает её преимуществ. Вроде бы как на словах признают полезность, но в глубине глаз вижу большие сомнения и скепсис. Даже спорить не стал, жизнь покажет. Главное, командующий это понимает. А за ним и до остальных дойдёт. Война быстро мозги на место ставит.

Либаву же завтра вроде бы как собираются обстреливать? Вот завтра с утра пораньше и вылечу, попробую обнаружить те крейсера. А дальше по обстановке начну действовать. Потому как есть у меня ощущение, что не скоро ещё появится крепкое взаимодействие между флотом и авиацией. Попробую, конечно, это дело ускорить, но тут уж как получится. Начнём с малого. Докажем свою полезность.

Посидел, послушал разговоры, устал. Словно в кинотеатре сижу и старый фильм смотрю. Тут как-то удивительно к месту воспоминания накатили о когда-то прочитанном. Еле удержался от смеха. С трудом сохранил прежнее выражение лица. Осталось лишь гитару взять в руки да что-нибудь сбацать из репертуара своего времени. Бред полный. Делом надо завоёвывать авторитет.

Однако хватит пустой болтовни, пора и делом заняться. Да, и обязательно доложить адмиралу о благополучном прибытии в заданный район. Посмотрим, что он мне ответит. Где тут радиотелеграф? Разрешение только не забыть получить на его посещение…

Насилу отбились от настойчивого предложения разместиться на постой в экипаже. Что в общем-то удивительно для моряков. Обычно они к сухопутным относятся с неким пренебрежением, а тут даже кубрик отдельный выделили. Ладно, спишем это на высокое покровительство в лице адмирала. И вежливо откажемся от приглашения. Мы уж лучше под самолётом переночуем. Завтра вставать ни свет ни заря, поэтому лучше так. А спать можно и на сене, на свежем, так сказать, напоенном ароматом скошенных трав воздухе под сверкающим серебряным покрывалом звёздного августовского неба. А красиво завернул…

Интересно, что морячки о нас после такого отказа подумали? Мол, снова авиаторы выделываются? Ну и ладно, какая мне разница, что там кто-то подумал. Главное, бензин сразу же подвезли, а всё остальное пустое. Да, забыл. Корзину с провизией нам собрали. Вот за эту заботу честь им и хвала. Так что и поужинали мы в поле и чуть позже позавтракали. Но, если честно сказать, горяченького чая в это промозглое утро очень не хватает. Бр-р, дрожь от холодной росы до самых костей пробирает. Даже в кожанке прохладно. А выспались на удивление хорошо, сам не ожидал. Под неумолчное стрекотание кузнечиков, под еле слышный малиновый перезвон корабельных рынд…

Взлетели, когда в серых предрассветных сумерках уже можно было разобрать впереди тёмные кроны деревьев. Запустили мотор, прогрели, вырулили на дорогу, наверняка разбудив рёвом двигателя всех окрестных жителей. Интересно было по траве рулить. Выпавшая под утро обильная роса словно серебром разукрасила поле. И мы в это серебро словно вплываем, режем его колёсами, будоражим позади ветром от работающего винта, оставляем за хвостом тёмную, даже почти что чёрную, совсем не зелёную полосу.

А холодно. Даже уже не прохладно. Встречным напором ветра последнее тепло выдувает. Руки в перчатках замёрзли, ноги заледенели. Надо было вот для подобных ранних вылетов тёплую обувку надевать. Есть же она у меня! Я же ещё в Пскове озаботился приобретением нужной. И кожаная курточка абсолютно от холода не спасает. Скорее бы солнышко встало.

В задней кабине мой стрелок скрючился, совсем вниз сполз. Это я обернулся полюбопытствовать, как он там себя чувствует. Тоже замерзает. Вот же чёрт. О себе подумал, а о своём подчинённом нет. Зарубку себе в голове делаю, поперёк лба, по старому шраму. Сразу же по возвращении в Ревель обязательно выбью или выпрошу у адмирала необходимое тёплое вещевое имущество. А что? К кому мне ещё обращаться? Пусть распорядится соответствующим образом, коли уж я под его личным подчинением нахожусь. Сам же сказал мне об этом.

Вот и долгожданное солнышко за спиной показалось. Выкатилось из-за горизонта, окрасило самолёт и редкие облака над головой оранжево-розовым. А внизу ещё темно, земля под колёсами чёрная, лишь море справа чуть светлеет.

Либаву прошли немного в стороне. Понаблюдали нездоровое шевеление кораблей в порту и полетели дальше вдоль побережья. Минут через тридцать правым разворотом на девяносто градусов ушли в море и ещё столько же времени пролетели по прямой. Никого вокруг. Море пустое, даже рыбаков не видно, не говоря уже о транспортниках. Выжидают, что ли, что начало войны покажет?

Напоследок в четыре глаза с помощью оптики осмотрели горизонт и развернулись в сторону дома. На Моон, что будет вернее. И снова Либава осталась с правой стороны, только на этот раз никакого движения на рейде уже не было. И вообще никого не было. А в самом городе даже печи не дымили. Гнетущее чувство оставила Либава…

Хорошо понимаю, что я со своими двумя бомбами и пулемётами против бронированных крейсеров словно Моська, да даже не Моська, а мышь серая против слона. Но всё равно полечу, потому как безнаказанно расстреливающие город немцы обязательно должны хоть какую-то ответку получить. Иначе я себе не прощу бездействия. На душе погано. Ведь и сообщить ничего никому не могу о предстоящем обстреле, потому как не объясню это своё знание. Посмеются над моими предсказаниями, и всё. Сам попробую повоевать. Но на всякий случай пишу коротенькое донесение и вкладываю его в пенал. Потом завинчиваю крышечку и задумываюсь. А зачем мне пенал, если я могу сесть и лично предупредить гарнизон о возможной атаке? Почему я сразу не подумал о такой возможности? Сработал старый стереотип? Тогда, получается, взрыватели можно пока не вкручивать и бомбы не подвешивать? Сделаем это там, на месте? Решено, так и поступим! А ещё можно сразу предупредить командование о подходе кораблей противника. Нет, нельзя так делать! Вдруг в этой действительности всё пойдёт по-другому сценарию? И я ошибусь в своих утверждениях? Пока лично не увижу немецкие крейсеры на подходе, никаких извещений!

Даже легче стало на душе после окончательного принятия решения. Все сомнения пропали. А немцам мы сегодня покажем, кто из нас Моська или мышь. А мышей даже слоны боятся.

Заправились под горловину, загрузили в багажный отсек несколько банок с бензином, потому как вряд ли нас кто-то будет заправлять в Либаве. Ещё разок потренировались с Михаилом в сбросе бомб по моей команде и по окончанию тренажа убрали наши тяжеленные подарочки к банкам с бензином. Только постарались всеми возможными способами их друг от друга изолировать. Понимаю, что зря опасаюсь, но ничего поделать с собой не могу, да и не хочу, если честно. Вдруг какая искра образуется? Лучше уж перестраховаться в таком деле.

До ужина времени много, а вылетать без припасов нельзя. Поэтому отсылаю Михаила к морякам. Пусть прихватит пару буханок хлеба с собой, да ещё чего- нибудь, что дадут.

Подходит время вылета. В голове у меня уже весь маршрут рассчитан. С промежуточной посадкой в Либаве. На подвеску бомб определил полчаса. Должны уложиться. И ещё полчасика на всякий случай в запас определил. Не помешает. Даже прикинул, когда приблизительно мы должны подходящие крейсера заметить. Вот сейчас и посмотрим, прав ли я в своих расчётах и предположениях. Лёгкий нервный мандраж присутствует, организм несколько потряхивает, даже зубы немного постукивают. Скорее бы в дело, нет хуже ожидания.

Прощаемся с моряками, ещё раз напоследок уточняем, есть ли у них связь с гарнизоном в Либаве. Пора вылетать.

Маршрут знаком, лечу почти на автомате, голова занята предстоящим. И так кручу, и этак. Вариантов море, мозги плавятся. В конечном итоге на подлёте к Либаве плюю на все свои планы. Буду работать по обстоятельствам. Война точный план покажет. Всё равно всё пойдёт по своему собственному пути, что бы я ни напланировал и как бы ни обдумывал заранее свои действия.

Проходим над портом, внизу несколько кораблей на рейде. А, правильно, они же их затапливать будут, когда крейсера увидят. А немцы вроде бы как должны мины в ответ поставить? Ага, получается, мне до этого и атаковать нельзя? Ладно, посмотрим. Летим дальше, где они? Времени-то уже начало пятого.

После Либавы доворачиваю вправо градусов десять и лечу над морем. Вглядываюсь в горизонт, но никого не вижу. Рано ещё, что ли? Оборачиваюсь назад. Михаил не отрывает бинокля от глаз. Это хорошо, это правильно.

Минутная стрелочка часов движется настолько медленно, что пару раз прикладываю часы к уху, сдвигая шлемофон набок. Хочется убедиться, что они не остановились. Прекрасно понимаю, что за рёвом мотора всё равно ничего не услышу, но всё равно прикладываю. А может быть, она каким-нибудь волшебным образом приклеилась к циферблату? До чего же бредовые мысли приходят мне в голову. Нервы…

Выдерживаю те же полчаса, что и в прошлый раз, увеличиваю курс ещё на десять градусов. Пройдём так минут двадцать. Топлива должно хватить, да и недаром же я некоторый запас с собой прихватил. Сядем в Либаве и дозаправимся. Ну где же эти корабли?!

Снова медленно тянутся минуты. И никого вокруг, пусто в море. Уже собрался разворачиваться, да за спиной закричал Михаил, привлекая моё внимание. И сразу же затарабанил мне рукой по плечу. Оглядываюсь и вижу протянутую чуть влево руку. Это он мне направление указывает. Вглядываюсь. Хоть погода и хорошая, но с нашей высоты видимость километров двадцать, не больше. Что он там увидел? Дымы? Точно, дымы в дымке по горизонту. Успеваю краем сознания отметить свой нечаянный каламбурчик, сгибаю левую руку в локте и протягиваю назад. В ладонь тяжело ложится бинокль, и я всматриваюсь в горизонт. Конкретного ничего не видно, но дым становится гуще. Ну что? Летим дальше? Обязательно! Нужно точно убедиться, что это они идут. Возвращаю бинокль Михаилу и разворачиваюсь на дым, плавно набираю высоту. Близко подходить не будем, дабы не спугнуть. Нам бы только убедиться, что это именно те два долгожданных крейсера. Тут же опомнился и укорил себя мысленно за подобные мысли. Они же стрелять по городу собираются, по людям, а я совпадению событий радуюсь. Вот же…

Да, точно, идут вражины. По плечу хлопает ладонью Михаил. Поворачиваю голову. Это он привстал в своей кабине, правой рукой почему-то мне в плечо вцепился, левой бинокль к лицу прижал. Летим.

– Два корабля! Идут один за другим точно к нам! – орёт над ухом вахмистр и протягивает мне бинокль.

– Сядь на место! – ору в ответ и перехватываю прибор. Убеждаюсь, что моя команда услышана и выполнена, подношу окуляры к глазам. Точно, военные корабли. И ходко так шпарят, носом волны режут, белые буруны так в разные стороны пластами и отваливаются.

Отдаю бинокль и ложусь на обратный курс. Заметили нас или нет? Буду надеяться, что нет. Да если и заметили, то что? Никто своих планов менять не будет, а к авиации у всех пока отношение как к дорогой и бесполезной игрушке.

Тарахтит мотор, несёмся на всех парах в Либаву. Садимся возле самого порта. А где ещё? У фортов? Так всё рядом. Зато здесь тоже есть и военные, и моряки, по идее порядка больше должно быть.

Не успели покинуть самолёт, как нас уже окружила группа встречающих. Лишь бы не затоптали. Ищу глазами старшего офицера и не нахожу. Тут же соображаю, что ему невместно прилюдно своё любопытство проявлять, да и всё равно подчинённые быстро доложат. Поэтому спрыгиваю на землю и представляюсь первому же попавшемуся лейтенанту. Это самый высокий чин оказался из встречающих. Достаю из кармана распоряжение командующего, в котором всем встречным и поперечным приказано оказывать мне возможную и потребную помощь, прошу отвести к начальству. Хорошо всё-таки, что сел именно в этом месте, потому как довольно быстро попадаю в приёмную командира порта.

Адъютант отсекает дверью моё немногочисленное сопровождение и поворачивается ко мне. Молчаливый, но такой понятный вопрос на лице, и я протягиваю в ответ свой вездеход. Так же молча мне указывают на кожаный диван, ждут, когда я присяду. Только после этого офицер скрывается в кабинете. Впрочем, ненадолго. Дверь почти сразу же распахивается, и адъютант так же молча приглашает меня войти характерным жестом. Немой, что ли?

Принимаю приглашение, отказываться не стану, не за этим так сюда торопился. В кабинете находится целый генерал. Ну а чего я ожидал? Чётко докладываю о цели своего прибытия, тут же информирую о результатах воздушной разведки и о предположительном времени подхода кораблей противника.

Одна рука генерала тянется к аппарату, а вторая приказывает мне недвусмысленным жестом выйти вон. Выхожу в приёмную. Понятно, сейчас будут связываться по телеграфу со штабом, уточнять мою личность и полномочия, стоит ли принимать на веру мои слова. Это его дело, а я свою работу выполнил.

Оставляю за спиной ошарашенного моим уходом адъютанта, закрываю за собой дверь. Пусть сами разбираются, а у меня дел впереди немерено.

На улице уже никого нет, всё моё сопровождение разбежалось по своим делам, и я в гордом одиночестве возвращаюсь к самолёту. А вот тут так и продолжает толпиться значительно поредевший народ, и я с полным правом припахиваю парочку наиболее крепких на вид военных чином помладше. А что? Зачем самому тяжести таскать, если вокруг столько добровольной рабочей силы пропадает?

Заправляем самолёт, отдаём самым любопытным пустые жестянки на утилизацию. Проверяю и доливаю масло, а Михаил в это время проверяет пулемёты. Сразу со всех сторон сыплются едкие шуточки. Вахмистр отшучивается, он сейчас находится в своей среде.

Подвешиваем к механизмам сброса по одной бомбе с каждой стороны фюзеляжа, при этом все присутствующие несколько настораживаются. Я осторожно начинаю вкручивать в болванки взрыватели, и в одно мгновение всё ближайшее пространство вокруг самолёта самым волшебным образом оказывается свободным от людей. Ещё бы, я же так подробно рассказываю о своих действиях в этот момент и тут же показываю.

Всё, готово, теперь самое главное никого к ним не подпускать. Подальше от греха. Да дураков вокруг не видно, никто и не приближается. Самые умные вообще по своим внезапно появившимся срочным делам отправились, а за ними и более тугодумные потянулись. Дошло, стало быть, до всех.

Вокруг стало свободно, и поэтому я сразу заметил, как ко мне давешний адъютант торопится.

О, так он ещё и разговаривать умеет? А пыжится-то как, даже покраснел, бедолага. Что шумит-то? Возмущается, что я без разрешения приёмную покинул? А зачем мне его разрешение? Так ему и сказал. А-а, не его разрешение, а генерала? Тому-то что нужно? Всё, что можно было, я рассказал, так зачем мне дальше оставаться и время терять? Его, времени-то, у нас мало, нам лететь скоро. Ещё раз достаю из кармана бумагу адмирала, заставляю адъютанта внимательно её прочитать.

– Приказом его превосходительства мне велено действовать по своему плану. Или вы намерены воспрепятствовать приказу командующего в военное время?

– Но его превосходительство командир порта собирался уточнить у вас кое-что…

Адъютант явно растерялся и не знает, как ему поступить при виде такой бумаги. Он же здесь второе считай лицо после своего начальника и привык ко всеобщему преклонению, а тут какой-то пришлый пехотный, ну пусть не пехотный, а авиационный поручик решается его проигнорировать, да ещё на виду у подчинённых.

А раньше думать нужно было, когда сюда лыжи навострил да взялся мне нотации с красной рожей читать. Но отвечать что-то нужно, незачем его уж совсем позорить. Вдруг пригодится.

– Передайте его превосходительству, что я бы и рад был остаться и ответить на все интересующие его вопросы, но… Видите, на горизонте дымы показались? Это немцы подходят. Мы с вахмистром на своём самолёте намерены вступить в сражение с крейсерами.

– Вы? На этом? – старший лейтенант с недоумением смотрит на наш самолёт, на пулемёты, переводит растерянный взгляд на меня, потом на Лебедева. С усилием берёт себя в руки и наконец-то додумывается просто закончить этот разговор. – Я доложу его превосходительству о ваших намерениях.

– Честь имею, господин старший лейтенант, – козыряю в ответ.

Лейтенант не уходит, мнётся и, явно пересиливая себя, спрашивает:

– Да, собираюсь, – и что я на этого адъютанта взъелся? Потому что он из штабных? Так ведь и я только что с таким удовольствием эту свою бумагу из кармана доставал и наблюдал за сменой эмоций на его лице. Чем я-то от него отличаюсь в таком случае? А он вроде бы даже и ничего. Растерянность-то неприкрытая на лице от нашего предстоящего поступка и интерес самый натуральный, даже явное уважение в глазах читается. Можно тогда и нормально разъяснить. – А почему нет? Вы со своими пушками вряд ли сможете им ответить. А мы хоть парочку вот этих бомб на них сбросим да из пулемёта обстреляем. Вряд ли причиним какой-то серьёзный ущерб, но хотя бы немного напугаем. А то ходят здесь свободно, как у себя дома.

– Я доложу генералу о ваших намерениях, – повторил старший лейтенант. Вытянулся по стойке смирно и отдал мне честь. – Удачи вам, поручик.

Вполне искренне пожелал. Это сразу видно. Понимает, на что мы идём. А неплохой он человек оказался. А это что?

– Скажите, что в порту происходит? – обратил я внимание на странное положение судов на рейде. Да они ещё и как-то сидят в воде слишком низко. Тонут, что ли? Или затапливают их? Зачем? Фарватер закрывают? Ничего из будущего на этот счёт не помню. Да и разве возможно каждую подобную мелочь запомнить?

– Да, командир принял решение затопить на входе в порт все арестованные трофеи.

– Понятно…

Козыряю в ответ и разворачиваюсь к самолёту. Дымы-то и вправду показались. Так что пора осмотреть самолёт перед вылетом, ещё раз убедиться, что всё готово, и… И ждать подхода противника…

Правильно говорят, что самое поганое – это ждать. Ждём и бутерброды жуём, Михаилом нарезанные. Смотрим поочерёдно в бинокль, как подходят немцы к порту, как выстраиваются в линию, как начинают внезапно маневрировать. Интересно, что это вдруг они так засуетились? Жаль, отсюда даже с помощью оптики не видно.

– Мины ставят, – первым догадался Михаил.

– Думаешь? А похоже, похоже… Вполне может быть. Тогда чего мы с тобой ждём? Взлетаем!

У нас всё давно готово. Вахмистр прокрутил винт. Не успевший остыть мотор легко схватился и ровно затарахтел на малых оборотах. Последние любопытные давно и окончательно рассосались сразу же после прибытия немцев, так что мы сейчас здесь находимся в гордом одиночестве. Даже некому винт крутнуть. Жду, пока стрелок займёт своё место в кабине, оборачиваюсь и контролирую положение привязных ремней. Сегодня ему предстоит в первый раз стрелять не по мишеням и морским волнам, а по настоящему живому противнику. Посмотрим, что из этого получится.

– Готов, Миша? – жду ответного кивка головой, смотрю в глаза помощника и не вижу в них страха. – Тогда с Богом! Поехали!

Взлетаем. Выполняю плавный разворот с набором высоты. Нам много не надо – метров сто за глаза будет. Ещё в Ревеле мы с Михаилом несколько раз подробно разбирали наши действия во время бомбометания. Я тщательно растолковал напарнику, как будем прицеливаться, как и по какой команде нужно сбрасывать бомбы. Потом ещё неоднократно отрабатывали порядок его действий при сбросе. Вот сейчас и проверим, чего стоили все наши тренировки.

Жаль, что бомб у нас всего две, маловато для таких целей. Ничего, самое главное сейчас это не облажаться, не опозориться. Ну и хоть какого-то страха на немцев нагнать, само собой. Да, и дай бог, чтобы всё во взрывателях сработало, как рассчитывал. Одно дело, когда в Москве на заводе инженеры этот процесс контролировали, а совсем другое, когда в обычных мастерских простые мастера по моим рисункам бомбы с взрывателями вытачивали да корпуса со стабилизаторами вручную склёпывали.

Вот и немецкие корабли. Со ста метров здоровенные какие! Длинные, серые узкие корпуса. Ближний к нам чуть уже, четыре трубы небо коптят чёрным дымом. Второй дальше, трёхтрубный, идут оба уступом. И точно, прав был Михаил, мины ставят. За кормой чёрные бочки в море плюхаются. И матросики рядышком на палубах суетятся. Это хорошо! Оборачиваюсь назад и вижу, как Михаил приник к «мадсену». Ах ты! Только не сейчас, сначала мы должны бомбы сбросить. И я кричу:

– Вахмистр, отставить!

Миша поворачивает ко мне голову, и понимание появляется в его глазах. Отлипает от пулемёта. Хорошо, что сразу пришёл в себя, что вспомнил, к чему мы готовились.

Прохожу рядом с кораблями, вижу, как моряки задирают к нам головы, провожают взглядами. Некоторые даже руками машут. Сейчас мы вам помашем. Сверху. От души.

Разворачиваюсь по большому кругу и ещё раз оборачиваюсь к своему стрелку. Нужно же убедиться, что он полностью в порядке и что в этот раз не оплошает. Вижу чуть виноватые и одновременно решительные глаза, фиксирую положение рук Михаила. Сейчас они должны лежать на борту. Именно здесь они и находятся. Господи, пусть всё у нас получится!

Выхожу точно в створ замыкающего крейсера. Держу боевой на корму с минами. Убираю на всякий случай ноги с педалей, корректирую окончательный курс с учётом ветра и выдерживаю высоту. Идём чуть-чуть боком. Догоняем корабль, корма с суетящимся народом оказывается под носом, наклоняю голову и смотрю вниз через борт. Поднимаю левую ладонь, по этой команде Михаил должен положить ладони на механизм сброса.

Пора! Резко бросаю ладонь вниз и чётко чувствую, как вздрагивает самолёт и немного подпрыгивает вверх. Ушли бомбы! Отработал механизм сброса! Теперь бы взрыватели сработали! А я продолжаю выдерживать курс. Пройдём над крейсером, так и окажемся на удобной позиции для обстрела из пулемёта первого корабля. В очередной раз здорово пожалел, что все бомбы в мастерских не успели сделать. Как бы сейчас они мне пригодились…

Тянутся секунды, тянутся. Хоть и ожидал взрыва, а всё равно он оказался полностью неожиданным. Рвануло так, что даже испугался, плечи сжались. Что-то очень уж сильный взрыв. Вцепился в ручку, ноги на педалях, по спине пот течёт, страшно, аж жуть. Взрывная волна догоняет аэроплан, подбрасывает вверх, и мы какое-то время летим горбом вперёд с несколько поднятым хвостом. Кое-как выравниваемся как раз на траверзе первого корабля, и за спиной оживает пулемёт. Не могу удержаться и смотрю вниз. Вижу, как пули лупят по железу, искорки даже отсюда видны. Мой стрелок поправляет прицел, и свинцовая очередь вгрызается в скопление замерших людей на корме. Магазин быстро заканчивается, тарахтение за спиной обрывается. Сейчас перезарядимся и продолжим. Рука валит самолёт в крутой крен, но сразу же спохватываюсь и меняю угол на меньший. Нечего ерундой заниматься. Пусть Михаил магазин меняет в спокойной обстановке. Хотя насчёт спокойной я несколько преувеличил.

Ложусь на обратный курс и с огромным удовлетворением наблюдаю сильный пожар на корме первого крейсера. Дым так и валит.

Снова тарахтит пулемёт за спиной, я боком подхожу ближе к крейсеру. А что они могут сделать нам в ответ? Ничего. Бортового зенитного оружия пока нет, из своих пушек по нам стрелять не смогут, если только из своего личного оружия? Так пока сообразят. Да и наверняка оно под замком. На моей стороне фактор внезапности. Никто ещё в этом времени не действовал так нагло, не ждут от аэропланов ничего плохого и подобного. То есть не ждали. Теперь будут.

Ого, корма как разворочена. Это что получается, мина какая-нибудь взорвалась? Так это вообще прекрасно! Жаль, фотоаппарата нет, денег пожалел… Сейчас бы как раз и пригодилась сия штуковина! Ладно, пора снова разворачиваться и выполнять очередной проход. Магазинов у нас много. Жаль, что на первом корабле бомбы не взорвались. Не повезло…

Ревель

Адмирал Эссен поднимает глаза на своего адъютанта:

– Они там что, с ума все посходили? – и вслух читает очередную телеграмму из Либавы. – Лётчик вступил в бой с двумя немецкими крейсерами. Наблюдаю сильный взрыв и пожар на корме «Магдебурга». Пилоты обстреливают корабли из пулемётов… Это что такое? Ну, Грачёв, ну… Ай да молодец поручик!

Глава 14

Сделать больше трёх проходов вдоль крейсеров нам не дали. Немцы быстро сориентировались. Сначала по нам гулко вдарили из пушки и почти ведь попали, черти. Снаряд провыл где-то внизу, под колёсами. Даже показалось, что я вижу его полёт краем глаза. Мелькнуло нечто тёмное в воздухе, оставляющее за собой взбаламученный след измятого пространства, заставило неосознанно вздрогнуть и поджать ноги.

Пришлось крутым разворотом подойти ближе к кораблям и резко набрать высоту. Углов-то возвышения артиллерии я не знаю, насколько они могут орудийные стволы к зениту поднять? А жерло той самой, из которой и был произведён выстрел, словно прямо в меня смотрит, так и выцеливает хищным жалом. Далеко? Ничего подобного, рукой дотянуться можно. Вот такие непередаваемые ощущения, когда по тебе корабельная артиллерия палит.

После этой неудачной, для немцев само собой, попытки и засверкали внизу редкие вспышки выстрелов. Заставили нас убраться ещё выше, начать маневрировать, и очень быстро превратились в интенсивный и плотный обстрел.

Подозрительно метко немцы стреляют. А ведь читал когда-то, что по летящему самолёту в этом времени местным воякам попасть очень трудно было. Врали, получается? Или для красного словца ввели читателей в заблуждение… Потому как слишком уж быстро, буквально за несколько мгновений у нас в крыльях появились характерные пулевые пробоины, а потом и фюзеляжу досталось. Словно горстью гороха осыпали. Дёрнулась в ладони ручка управления, заставив сердце пропустить очередной удар. Лишь бы не перебили трос. Зря я хлебалом щёлкаю, так ведь могут и в мотор нам засадить, и в бензобак, не говоря уже о нас самих, таких мягкотелых. Утку на лету и здесь сбивать умеют. А мы та же самая утка, только размерами немного больше. Так что не стоит всему прочитанному слепо верить.

Нет, такое кино нам не нужно, и я отвернул в сторону с постоянным набором высоты, пошёл змейкой. Понимаю, что со снижением получилось бы быстрее уйти, но там наготове корабельная артиллерия. Вдруг достанут? Очень напрягают моё разыгравшееся воображение такие умельцы.

Пулемёт за спиной огрызнулся в ответ на выстрелы парой длинных очередей и окончательно замолк.

Вроде бы как достаточно отлетели от крейсеров, можно разворачиваться на обратный курс. Напоследок бросил довольный взгляд на исходящий густым чёрным дымом четырёхтрубный крейсер. Горит, серый! И я заложил крутой вираж. Кричать хочется от успеха.

Жаль, что не получится над Либавой пройти. Очень уж захотелось с триумфом над городом пролететь. Прямо-таки какое-то нездоровое шевеление в душе возникло. Даже представил на секунду, как мы летим над улицами, все из себя такие герои, а внизу восхищённые горожане чепчики в воздух подбрасывают. Горожанки, так оно точнее будет. Ну и защитники, само собой. Представил и не удержался, всё-таки сплюнул досадно за борт. На самого себя досадуя, на свои идиотские, а главное, очень уж своевременные мысли. Работай дальше, думай, мечтатель. Плоскости словно решето, каким-то чудом в мотор и баки не попали, слава тебе господи. Так что лучше нам не разгоняться, чтобы обшивку воздушным потоком не сорвало. А что Михаил молчит?

Обернулся через плечо – живой! Только что-то бледновато выглядит мой стрелок. Но вроде бы как улыбается в ответ, подмигивает даже довольно.

– Ты как? – перекрикиваю тарахтение мотора.

И вахмистр в ответ утвердительно кивает головой. Так понимаю, что это положительный ответ на мой вопрос. Укачало? После посадки узнаю.

В Куйвасте садились на последних каплях горючего. На пробежке мотор заглох, и мы быстро остановились, прокатившись по дороге совсем немного.

Отстегнул привязные ремни, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Руки уронил на колени. Устал. Вымотался, как собака. И не столько физически, сколько нервы себе измотал.

Собрался с силами, вылез из кабины, соскользнул на плотную укатанную щебёнку дороги.

– Миша, вылезай, приехали.

Вахмистр как-то странно мотнул головой в ответ, левая рука поднялась, пальцы попытались ухватиться за обшитый кожей край проёма кабины и соскользнули вниз, оставив после себя красный маслянистый след.

Мать! Мать! Резким движением сбросил с рук прямо на землю перчатки, провёл пальцами по пятну… Так и есть! Кровь! Ах ты! Яростно, про себя, само собой, матерясь, вскарабкался на крыло, расстегнул ремни, потянул вверх тяжёлое тело. Хрустнула под ногами фанерная обшивка центроплана. Да пёс с ней!

– Ты потерпи, потерпи. Сейчас я тебя вытащу, перевяжу. Куда ранило?

Где эти моряки с местными жителями? Когда не надо, так они толпами вокруг самолёта скачут…

– Давай, дружище, давай, помогай, отталкивайся ногами.

Кое-как приподнял ставшее неподъёмным тело, потянул наружу через борт, опасаясь завалиться на спину и на землю. Тут же мои ноги и спину ниже поясницы крепко подпёрли чьи-то руки, подхватили Михаила, помогли опустить вниз. О, легки морячки на помине оказались. Наконец-то…

Раненого унесли на корабль. На руках. После того, как я ему на бедро быстро жгут наложил. Из топливного запасного шланга. Хватает сильных людей на флоте – кто-то из матросов подхватил Михаила и почти побежал с ним к причалам. Ждать доктора под самолётом не стали, слишком много крови потерял вахмистр. Сиденье и пол кабины сплошняком залиты кровью. Как он только выжил после такой кровопотери, дурень! Мог ведь сразу сказать, а не глазами в ответ лупать! Сели бы в той же Либаве, там бы и перевязались, и врача бы нашли. Слов нет, одни эмоции! Это ещё повезло, что у него ранение пулевое в бедро, сквозное, и артерии не задеты. Но всё равно крови потерял много. Не мог сам перевязаться? Или ногу перетянуть?

Теперь вот догнать стараюсь убегающую от меня группу с раненым товарищем на руках. Получается плохо, не разогнаться, больше трусцой выходит. Сил нет. Но самолёт под охрану на бегу сдал, ещё попросил кабину от крови отмыть и гильзы отстрелянные из мешка куда- нибудь высыпать. Надеюсь, справятся. А полевым ремонтом я чуть позже займусь, когда дух переведу. Главное, Михаил жить будет. Ничего страшного, только крови много потерял.

На шлюпке переправились на «Славу». Понятно теперь, почему моряки опоздали к нашему приземлению. Садился я из-за леса, с ходу, поэтому и не увидел, что в проливе творится. А у берега никто уже и не стоит, все на рейде якоря бросили. И из труб еле видимые дымки попыхивают. Котлы греют.

Вахмистра сразу унесли в лазарет, а меня проводили к командиру. Пришлось подробно докладывать о сегодняшнем вылете, результатах воздушной разведки и, конечно, о проведённой атаке на крейсеры. После некоторых уточнений и вопросов меня отпустили, и я заторопился к Михаилу. Лёгкое, еле заметное недоверие в словах и голосе командира пропустил мимо ушей, не до того мне сейчас. Запросит Либаву, там всё подтвердят…

Да здесь чёрт ногу сломит! Пришлось просить помощи у первого же встречного, чтобы проводили до лазарета. Несколько раз чертыхался по дороге, переступая высокие металлические пороги. Устал до такой степени, что ноги не поднять. Но тем не менее быстро добрался до нужного места. А там увидел бледную, но довольную рожу своего стрелка и забинтованную ногу поверх синенького одеяла. Доктора поблизости не наблюдалось, а вот некоторое количество самых любопытных членов экипажа рядом с кроватью раненого наличествовало. Да он им байки травит! О нашем героическом сражении! Болтун! Меня заметил и сразу смешался, даже лёгкий румянец на щеках появился. Значит, ничего страшного! Поправится.

Внимание присутствующих сразу же переключилось на меня, посыпались вопросы, но у меня совершенно не было никакого настроения болтать. Вам и одного рассказчика за глаза хватит, а у меня дел ещё ого-го сколько.

Вовремя появившийся в лазарете доктор быстро очистил помещение от посторонних, собрался было и меня выставить прочь, да ничего из этого не вышло. Пришлось ему сначала рассказать о состоянии пациента и озвучить вероятный прогноз на выздоровление раненого. Зря я так настаивал. Видно же, что всё с вахмистром в порядке, так нет, решил подробности уточнить. На свою голову. Потому как этот эскулап вознамерился в отместку провести полный медицинский осмотр меня любимого на предмет возможных повреждений и общего состояния моего измученного организма. Дудки, не дамся! Отговорился, отбился, отболтался и удрал. Кое-как вырвался из цепких рук доктора и смог ускользнуть в коридор. Или как там он на флоте обзывается? Да какая мне разница? Удрал и удрал.

На душе стало легче. Здоровью моего товарища ничего не угрожает, несколько дней ему настоятельно предписано находиться в стационаре, то есть в корабельном лазарете, а потом можно будет и переводить больного на берег. Ну и хорошо. Как раз с ремонтом разберусь…

Тут, в коридоре, меня и нашёл вестовой. А ведь я почти до выхода на свободу, то есть на палубу, дошёл. Снова к командиру вызывают. Никак с Либавой связались и теперь подробности услышать хотят? Лучше бы в столовую вызвали. Очень уж как-то сразу есть захотелось. Когда там у них по распорядку приём пищи?

Вон оно в чём дело… Тут не в личном интересе дело и не в Либаве. Командир по зрелому размышлению решил обо всём услышанном доложить командующему, а тот соизволил лично со мной пообщаться по этому поводу. Ну что же, раз нужно, значит, пообщаемся. И я проследовал вслед за командиром к радиотелеграфистам.

Прикольно. Когда телеграфист передаёт: «У аппарата лётчик Грачёв» – как-то сразу свою значимость чувствуешь. И некие соответствующие воспоминания накатывают. Как там в кино было? На связи Смольный? Господи, какая чушь лезет в голову…

Это не телефонный разговор, здесь много не поговоришь. Поэтому подтвердил выше сказанное командиром, и на этом моё участие в разговоре закончилось. Под непрестанное стрекотание телеграфного аппарата был мягко выставлен за пределы радиорубки. Но успел услышать, что экипажу корабля приказано оказать посильную помощь в ремонте самолёта. А мне в одиночку продолжать выполнять воздушную разведку на море. После ремонта техники, само собой.

Командир приказал, подчинённый ответил: «Есть!» А что мне ещё остаётся? Буду летать, разведывать, значит. А пока мои краткие выводы о проведённой атаке.

Сегодняшний успех оказался возможным благодаря нашей наглости и полной внезапности. Никто не ждал от нас подобного авантюризма, ни немцы, ни наши. А дальше будет сложнее. Немцы очень быстро учатся. Вон как мгновенно сориентировались и начали отстреливаться. Поэтому отныне твёрдо вбиваем себе в голову – близко к кораблям не приближаемся, низко над противником не летаем и усиленно ищем что-нибудь новенькое для боевого применения. Обязательно придумаю какой-нибудь очередной сюрприз немцам.

Да, совсем забыл, уже напоследок, под занавес нашего телеграфного разговора нам передали благодарность командующего за проведённую героическую атаку на германские крейсеры. Вот так в телеграмме и было написано. Наконец-то. Оставить бланк себе, что ли? На память? Не получилось. Мягко отобрали, вытащили бумажку из рук. И выставили вон. Жадины. Кому оно кроме меня нужно? Но спорить не стал, ни к чему. Единственное, сразу воспользовался своим героическим ореолом и задал столь насущный для моего организма вопрос командиру. О еде, о чём же ещё? В обороне самое главное – харч! А я сейчас в самой настоящей обороне.

Предложено ждать ужина. Ну, ждать мне не с руки. Поэтому от дальнейшего гостеприимства отказался, вызвав своим отказом явное недоумение командира. Пришлось как-то объяснять, мотивировать свой отказ. А на что ссылаться? На то, что я на костре быстрее приготовлю? По уму, так не на что, просто мне лично так удобнее будет. И видеть, а тем более слышать я сегодня никого не желаю, сил у меня нет на общение. Но если я так отвечу, никто меня не поймёт. Поэтому с трудом отбрехался, сделав таинственный и многозначительный вид, сослался на приказ командующего. Никто же проверять не осмелится. Да и мне сейчас лучше рядом с самолётом находиться. Спокойнее за технику будет. Испросил для собственных нужд котелок с некоторым количеством припасов и с чувством явного облегчения покинул крейсер. Ну ни разу не морская у меня душа, а море я, само собой, очень и очень люблю. Только люблю с берега. Как-то так.

Осмотрел самолёт, заглянул в заднюю кабину. За это время в ней всё отмыли, отдраили. Даже проявили разумную инициативу и заодно постарались оттереть от потёков масла плоскости и нижний гаргрот фюзеляжа. Плохо, конечно, получилось, но хоть так. Самому нужно было при этом присутствовать и руководить. Ничего, в следующий раз они у меня всё тщательно отдраят. Как на корабле. Эх, мечтать не вредно. Ну чем они смогут масло отдраить? Не горячей же водой?

Походил вокруг плоскостей, поковырял пальцем пробоины от пуль. Это нам ещё повезло, что ни один осколок или пуля не зацепили жизненно важные органы аэроплана после взрыва. Мотор, бензобак, перебило бы тросы управления и ага – привет вам, чёрные волны Балтики, или, что ещё хуже, вероятный плен. Если бы вообще живы после такого остались. Так что волны на девяносто восемь процентов вернее… Два процента на удачу и везение откину.

Ладно, с ремонтом определился, в общем-то, ничего сложного, лишь бы ткани хватило на заплатки и клея с лаком. Тают мои запасы, тают. Нужно будет по возвращении в Ревель обязательно обновить ремонтный комплект.

Пришла пора развести костерок и приготовить себе что-нибудь перекусить. Пацанята вокруг так и вьются, любопытствуют. Их за дровишками и отправил. Воды бы где-нибудь набрать…

Пошёл к ближайшему дому, упёрся в заросшую густым бурьяном жердину невысокой изгороди.

И тишина… А на дворе только… Утки да гуси шляются. Последние насторожились, головы на длинных шеях в мою сторону повернули, загоготали – шипят, заразы.

Нужно вход искать. Лезть через жердины напрямую неудобно, да и нельзя, не поймут меня. И не то чтобы я эту птицу испугался, хотя очень уж грозно она выглядит, вон к жердинам потихонечку подступает. Просто нечего без позволения в чужой двор проникать подобным образом. Так только с плохими намерениями лезут. И не спасёт меня, что я не ночью перелезу, а днём. Прибить не прибьют, а отношения мгновенно испортятся. Потом всё оставшееся время будут в мою сторону косо смотреть. Оно мне нужно, такое счастье? Ведь мне здесь ещё неизвестно сколько времени куковать. Мало ли что там доктор по Михаилу напрогнозировал? Организм человеческий есть сущность малоизученная, ожидать от него можно что угодно. Вдруг вахмистру уже завтра легче станет, а вдруг только через месяц?

Ещё разок оглядел насторожившееся гогочущее стадо. Зря вы так, я вовсе и не собирался через ваш птичий двор идти. Здесь же шагу ступить невозможно, чтобы в птичье дерьмо не вляпаться.

Дошёл до калитки, а тут меня и встречают. Ну да, гуси же лучше собаки сторожат. Хозяева и услышали тревогу, вышли посмотреть на незваного гостя.

Поздоровался, в душе сомневаясь, поймут ли меня. Может, они на великом и могучем ни в зуб ногой. А я местного языка совсем не знаю, как говорится, ни ухом, ни рылом. Но приветливое выражение на морду лица натянул. Надеюсь, поймут. Кое-как объяснились, поздоровались, а потом и воды смог испросить. Договорились самым славным образом.

Уже когда пустое ведро возвращал, удалось прикупить немного молодой картошки и сторговать птичью тушку. Ощипанную, само собой. Офицеру сидеть и перья из гузки дёргать не комильфо. Всё остальное в походных условиях выглядит нормальным. Опять же война на дворе, не до изысков. Что самое интересное, конструктивный диалог перешёл на более высокий уровень, стоило мне деньги из кармана достать. Сразу откуда-то знание языка у хозяев появилось. Хоть какое-то. С трудом, но нашли взаимопонимание.

Остаток этого дня провозился с заплатками под одуряющие ароматы пыхтящего на костре кулеша. До самой темноты вырезал кусочки ткани, тщательно заклеивал и покрывал лаком пробоины. Не хочется, чтобы крыло рваными краями заплаток лохматилось. Пусть и невеликие у нас скорости, а всё равно хоть какое-то сопротивление да появится от этих лохм. Пробоин много, сегодня не успел всё заклеить, остатки отложил на утро.

А с фюзеляжем пришлось повременить. Вернусь в Ревель – там в мастерских такие умельцы есть… Им и флаг в руки. И следующий день почти полностью посвятил этому же занятию. Прервался перед самым обедом, дабы проведать Михаила, ну и поесть заодно на крейсере в человеческих условиях. Почему бы и нет? Это вчера я никого видеть не хотел, до того вымотался, а сегодня совсем другое дело.

С Михаилом поболтали немного. Выговорил ему за подобную глупость с ранением. Неужели не мог сам перевязаться? Ну и что, что нет перевязочного материала? Можно же было что-то с себя снять? Вроде нижней рубахи. Избитая и поэтому общеизвестная истина. А вообще это только моя вина. Не озаботился перевязочным материалом в каждой кабине. Так и сказал, да ещё и прощения за своё упущение попросил. В будущем обязательно устраню эту свою недоработку. Хотя зачем столько времени ждать? Вот прямо сейчас и попробую выклянчить у доктора что-нибудь для нас полезное.

Выпросил всего лишь пару бинтов и марлевых салфеток. Остальное, по твёрдому убеждению доктора, нам всё равно не понадобится. Да и не дело это, самолечением заниматься. Спорить и что-то доказывать не стал, ни к чему. Пока и этого достаточно, спасибо ему огромное, а вернёмся на базу, там и набьём закрома, как говорится.

Ночевалось прекрасно. И, вообще, что-то я здесь слишком уж хорошо обжился. Местные пацаны мне вчера за день шалашик сложили и почти до верха в него сена натаскали. Не бесплатно, само собой разумеется, но и не за деньги. Пришлось и в кабину их сегодня запускать, экскурсию, так сказать, на пальцах устраивать и в ремонтном процессе позволить участвовать – заплатки вырезать да к поверхности крыла тщательно приглаживать.

А денежкой всё-таки облагодетельствовал. Малой. За молоко, сметану и творог. Прекрасно я устроился. На зависть посещающим меня морячкам.

Снизу возле фюзеляжа крылья в масле, оттереть его в моих условиях никаким образом не получилось, поэтому и клеить заплатки здесь не стал. Одной на пробу хватило. Клей даже секунду не удержал. Высохнуть-то он высох, но стоило только пальцем до заплатки дотронуться, как она вслед за ним, пальцем-то, и поехала. Отвалилась. Обезжиривать нужно. А нечем. Придётся так полетать.

Заправился, запустился и вылетел на разведку. Караул вокруг самолёта моряки так и не снимали, поэтому нашлось, кому пропеллер провернуть. И летали-то с Михаилом всего ничего, а уже привык к его присутствию за спиной. Сейчас в задней кабине пусто и полное впечатление, что в спину ледяной сквозняк задувает. Несколько раз даже неосознанно оглядывался, пока не втянулся в работу и поганые ощущения не отступили.

Прошёл над Либавой. К моему удивлению, внизу народ услышал рокот работающего мотора, высыпал наружу и начал приветствовать пролетающий над городом самолёт. Конечно, самолёт, не меня же. Меня-то и не видно снизу. Руками машут, фуражками и бескозырками. Приятно, даже расчувствовался. Покачал крыльями в ответ, полетел дальше.

На этот раз море было более оживлённым. Встретилось несколько судов под чьими-то флагами. Вот ещё одна моя недоработка. Уж флаги-то я мог изучить? Какому государству они принадлежат. Ну и рыбаков внизу хватало. Здесь на меня внимание мало кто обращал, голову вверх не задирал, в сторону от аэроплана не драпал. Ну и я летел себе спокойно, горизонт осматривал.

Пусто. Нет немцев. Сегодня я немного расширил маршрут. Самолёт стал легче, опыт кое-какой появился, можно и подольше в воздухе продержаться и пролететь подальше. Вернулся домой снова под самый закат. Хорошо, что в наших широтах темнота не сразу наступает. Нет такого резкого перехода. Сначала тянутся долгие сумерки, постепенно и плавно переходящие в ночь. Поэтому и сел без проблем. А время-то полёта нужно более тщательно на будущее рассчитывать…

Михаилу стало лучше, ещё пара дней, и можно будет его перевозить. Куда? А мало ли.

Пока же я летал на разведку через день. Лишь один раз из-за разыгравшейся непогоды пришлось перенести вылет. Просидел в шалаше, пока он не начал протекать, перебежал под ливнем к тому же самому дому и попросил убежища от разыгравшейся стихии. Там же и в баньке помылся, попарился, и одежду в порядок привёл. Хозяйка отстирала, отгладила. Расходы небольшие, на себя же трачу, потому и не жалко.

Девятого августа засёк в море немецкие корабли, сел в Либаве, оставил донесение и улетел в Куйваст. Там точно такое же донесение через моряков отправил Эссену. И наконец-то получил приказ возвращаться.

Распрощался с моряками, загрузили общими усилиями Михаила и взлетели. Самостоятельно он уже мог передвигаться, но доктор настоятельно не рекомендовал ему тревожить рану. Так что моряки и перенесли, и осторожно усадили вахмистра на сиденье. Совсем многострадальный центроплан продавили. На прощание сделал круг над рейдом, помахал крыльями и взял курс на Ревель.

Сели нормально. Подождали механиков, вызвали транспорт, и я отправил Михаила в госпиталь. Несмотря на все его возражения. Пусть врачи осмотрят да повязку сменят. А я напрягу мастерские ремонтом планера. Заодно и мотористы пусть мотор проверят.

А хорошо! Все на нас смотрят как на героев. Только что в рот не заглядывают. Местные воздухоплаватели даже духом воспряли. В отличие от либавских лётчиков. Те наоборот посмурнели, на меня волком поглядывают. И ничего ведь им не объяснишь, не докажешь. Да и ладно.

А быстро слухи распространились. Говорят, даже в столичных газетах какие-то восторженные статьи про нашу безумную атаку напечатаны. Интересно будет почитать.

С делами на аэродроме разобрался, теперь нужно в штаб идти, на доклад командующему. Если он в городе, конечно. С него станет и в поход уйти. Эссен оказался на месте. С удивлением оглядел мою обросшую физиономию. А где мне было бриться? Да и не хотелось, честно говоря. Со щетиной и комары почти не добираются до лица. Вот и пришлось бороду отпускать.

Сначала коротко доложил о выполненных полётах, о проведённой атаке. А потом пришлось более подробно рассказывать, в цветах и красках. В конце свои выводы изложил по эффективности применения бомбового вооружения.

– Это вам, поручик, просто повезло. «Магдебург» брони на корме не имеет. И ваши так называемые бомбы очень удачно легли. Словно сам чёрт вам ворожит. Да не смущайтесь вы своей удаче, словно красна девица! Госпожа удача смелых и наглых любит! – построжел лицом и, выпрямившись, чётко и торжественно произнёс: – За проявленное личное мужество вахмистр Лебедев представлен к серебряному Георгиевскому кресту четвёртой степени. Вы – к ордену святого Георгия четвёртой степени. За атаку на крейсеры и подвиг на поле боя. Поздравляю вас с высокой наградой, господин поручик…

Тихонько приоткрылась дверная створка, и в образовавшийся проём заглянул адъютант. Поймал глазами взгляд адмирала, быстрым шагом подошёл к нему вплотную, наклонился и что-то тихо произнёс. Для проформы тихо, стоим-то мы почти рядом, напротив друг друга. Я не слушал, что именно, потому как не мне сия информация предназначена. Осмысливал награду.

Николай Оттович дёрнул верхней губой, пошевелил усом, отвлекая меня от посторонних мыслей. Кивнул адъютанту:

– Пригласите его превосходительство. Удивительно к месту будет его присутствие, – и вернулся взглядом ко мне. – Я же говорю, черти вам ворожат, поручик. Покровитель ваш так вовремя объявился.

А уж я-то как обрадовался. Наверняка с ним обещанные парашюты приехали. И многие проблемы мне теперь через него будет гораздо легче решать. Хотя бы изготовление бомб.

Стою тихо, молчу, наблюдаю, как два превосходительства друг друга приветствуют. Получается, у них между собой не то что дружеские отношения, но приятельские точно. Такие вещи сразу замечаешь.

– Сергей Васильевич, с тобой мы потом поговорим, а пока дозволь с твоим протеже закончить. Господин поручик, вахмистру Лебедеву мы чуть позже прямо в госпитале крест вручим, а вам… Положено вас перед строем награждать, да в свою роту, я так понимаю… – взгляд на Остроумова, – вы не скоро вернётесь. Поэтому… Смирно!

И на меня просыпался дождь наград. Рад ли я этому? Конечно, доволен, да ещё как. Не зря, значит, стараюсь. Получается, мои старания заметили, оценили, не пошли они коту под хвост. Надеюсь, что не только для себя стараюсь, но и для державы. Должны же в этой действительности от некоторых моих действий и разговоров круги разойтись… Наградили обещанным орденом и в дополнение, что уж совсем неожиданным оказалось, аннинским знаком на кортик за успешно проведённую разведку и предотвращение атаки противника на Либаву. Очень уж наш неравный бой пришёлся в тему неуёмным газетчикам. Подхватили и раздули, сделали сенсацию из нашей атаки на крейсера.

– Победа первая, да ещё такая значимая. И никем не ожидаемая в самом начале войны. «Магдебург» с развороченной кормой на буксире от Либавы утащили. Сам великий князь приказал наградить лётчика за храбрость в том вылете. Как бы вас в столицу не вызвали. Герои сейчас, в самом начале войны, народу нужны. Ну да вы сами всё это прекрасно понимаете. А теперь простите, поручик, дела-с.

И со мной вежливо распрощались.

– Поздравляю, Сергей Викторович, – на бедного адъютанта больно было смотреть. Нет, держался он достойно, но глаза всё выдавали. Он сидит в приёмной, а поручик воюет, ордена на грудь получает. Честная зависть, боевая.

– Благодарю вас, Алексей Владимирович. Вечером придёте? Положено же отметить. Чаю выпьем… – Господи, что я несу? Какое отметить? Своим приглашением хочу ещё сильнее рану лейтенанту растравить? Не дай бог, согласится.

– К сожалению, ничего не получится. Слишком много работы. Бывает, допоздна приходится задерживаться.

– Ничего. Тогда в следующий раз обмоем, – улыбаюсь вежливо, а сам стараюсь облегчения своего данным отказом не выказать.

Сказал про «обмыть» и только после этого сообразил. А существует ли эта традиция здесь? Или нет? Вдруг я глупость какую-нибудь ляпнул? Но мои слова старший лейтенант принял спокойно, значит, всё нормально.

Тут же в приёмной разобрал свой кортик, прикрепил аннинский знак, собрал. Полюбовались с Ичиговым на результат. Я – потому что красиво получилось и очень понравилось, а лейтенант с той же лёгкой завистью и понятной грустью. Вернул кортик на место, распрощался, потому как и совесть нужно бы иметь. Сколько можно штабному душу своим видом травить? Закрыл за собой дверь и отправился… Конечно же, в госпиталь. Нужно Михаила заслуженной наградой порадовать. Иду, а глаза нет-нет да и косят самопроизвольно на левую половину груди, где рядом со второй пуговицей мундира новенький крест свежей эмалью сверкает. Орёл! Так и кажется, что все встречные-поперечные на мой орден таращатся. Пусть завидуют.

Как ни порывался обрадованный доброй вестью вахмистр сбежать из госпиталя, а ничего у него не вышло. Никто его не отпустил. Оставил его дожидаться награждения и отправился на аэродром. Переоденусь, посмотрю, как там продвигается дело с ремонтом нашего аэроплана.

Глава 15

Снял китель, повесил на вешалку. Поверх него парадный ремень с кортиком на гвоздик прицепил, развернул так, чтобы аннинский знак сразу в глаза бросался. Поправил темляк, провёл пальцами по серебристому тяжёлому шитью. Отошёл на шаг, полюбовался. Поймал себя на мысли, что стою и лыблюсь на награды, словно малолетка какая. Стёр с лица улыбку и замер. Потому что только сейчас, в этой маленькой комнатёнке, за одно коротенькое мгновение полностью осознал всё только что со мной произошедшее. Награды у меня и в той жизни были, не боевые, само собой, повоевать лично не довелось, лишь в обеспечении участвовал, работа у нас была такая, но вот таких эмоций при награждении испытать доселе не доводилось. Умом понимаю, что вроде бы как ничего особенного и не сделал, подумаешь, зашёл с кормы, сбросил пару бомб да вдобавок постреляли немного. Уверен же был почти, что не воспримут нас немцы серьёзно, проворонят атаку. Потом, конечно, стало всё серьёзно, но это потом. Так что можно сказать просто – работа такая. А здесь к этой работе вон как отнеслись – наградили да в газетах понаписали всякого хвалебного. Непривычно. Но можно и по-другому начать думать. И то, и другое будет соответствовать истине. Мол, знаю, что действительно заслужил, не потому, что знал заранее о немецких крейсерах и подготовился к бою, как сумел, а потому, что на своём фанерном биплане всего с двумя бомбами, в которых был не настолько уж уверен, попёр в атаку на бронированные, вооружённые от носа до кормы махины. Потому что так было нужно, так было правильно, и другого решения я не нашёл. Может быть, оно и было, но я его не увидел и до сей поры не вижу. Никто бы мне не поверил, если бы я заранее забил тревогу и начал рассказывать о планах немецкого командования. Сказки всё это о смотрящих в рот попаданцам высоких и не очень начальниках. По себе знаю. Один раз сорвался, когда высказал кое-что Остроумову да Эссену. Сомнительную, если не сказать больше, реакцию ответную на свои несвязные откровения увидел и больше не хочу ничего подобного. Почему несвязные? Потому что не шибко хорошо я умею языком болтать. Поэтому лучше буду делать свою работу, ту, которой меня обучили. Воевать. Надеюсь, здесь пользы от моих действий будет больше. Так что всё верно – свою награду я действительно заслужил. Если кто-то считает иначе, пусть попробует лично провалиться в эту эпоху и сделать хоть что-то действительно реальное за столь короткое время…

Встряхнулся, прогоняя навалившиеся мысли, засуетился, стараясь в этой суете отвлечься и переключиться на текучку. Довольно рефлексировать! Что я хотел-то? Переодеться и до самолёта дойти? С моей лёгкой руки что в Пскове, что в Москве, а теперь и здесь, в Ревеле, аэропланы начали называть именно так.

На аэродроме моего аппарата не оказалось. Забрали его в мастерские, успели откатить, пока я в штабе награды получал. И снова мысли сами по себе скатились на давешние философствования. Это что получается? Я теперь постоянно буду комплексовать, заслужил эти ордена или нет? Глупость какая, конечно заслужил! Поэтому долой никчёмные сомнения и метания, не стоит уподобляться «юношам со взором пылающим», пора вспомнить собственное офицерское прошлое и реальное настоящее. Ведь всё нормально было до сей поры, так пусть и дальше так же будет. А сомнения оставим противнику.

Так за всеми этими размышлениями и добрался до мастерских. Благо всё рядом, сотню метров пройти, и как раз в дверях и утвердился с окончательным решением своих сомнений.

Никак не привыкну к этим современным мерам длины, всё по привычке измеряю в мерах той реальности. Ведь так в один прекрасный момент можно и проколоться. Да и пёс с ним!

Глянул, как шпаклюют и зашкуривают пулевые пробоины, поморщился от вспыхнувших в голове воспоминаний, снова услышал перестук пуль по фюзеляжу. Как было бы хорошо установить хоть какую-нибудь защиту в кабины! Да только ничего из этого, к моему огромному сожалению, не получится. Слишком слаба тяговооружённость у моей машины, то есть моторчик не потянет дополнительного веса. После такой установки придётся или бомбы на борт в меньшем количестве брать, или значительно радиус полёта уменьшать. Возросший вес-то придётся чем-то компенсировать. А в голову ничего не приходит, кроме уменьшения количества заправляемого топлива… Ах ты! Неужели это то, о чём я думаю? Вот и обещанный мне сегодня сюрприз нарисовался в дверях. Ещё в плюс ко всему нам на борт дополнительный вес! А я-то размечтался, планы какие-то строю! Реально на жизнь нужно смотреть, реально! Так что о защите кабин пока можно благополучно забыть…

Поднырнул под крыло, почти бегом подскочил к выходу из столярной мастерской. А точнее, к Ичигову, замершему со своей ношей в проёме дверей и сейчас безуспешно пытающемуся что-то или скорее кого-то разглядеть в этом просторном помещении.

– Не меня ли высматриваете, Алексей Владимирович?

– Вас, вас, Сергей Викторович. Простите. После улицы да со света в вашей темени ничего не видно. Воспользовался подвернувшейся оказией и благодушным настроением командующего. Испросил позволение лично передать вам вот эти две коробки. Веса, между прочим, немалого. А что в них? Я слышал, как его превосходительство генерал-майор Остроумов в разговоре с командующим коротко обмолвился о спасательных ранцах Котельникова. Правда, что это они?

И тут же сам и смутился от своего неуёмного любопытства. Словно дитё малое. Впрочем, я его прекрасно понимаю, тоже такой, у самого руки затряслись. Неужели это обещанные мне парашюты?

– Берём коробки, Алексей Владимирович, к самолёту тащим, – скомандовал и подхватил одну из них. Да не так и тяжело. А что это я тут раскомандовался? Надо исправляться, как-то неудобно перед старшим лейтенантом вышло. – Поможете, Алексей Владимирович? Там и распакуем, заглянем внутрь, утолим наше любопытство. И как вы умудрились их сюда в одиночку дотащить?

Маленькая лесть ещё никому не повредила, а мне она сейчас очень поможет сгладить мою оплошность.

– Конечно, помогу. Одному несподручно. Тяжёлые они. Пришлось автомобиль в штабе брать.

Отнёс к самолёту свою коробку, следом за мной лейтенант хвостиком с другой такой же в руках. По мне так ничего особенного, ничуть они не тяжёлые. Килограммов по пятнадцать каждая будет. Приблизительно. Чуть было именно так и не сказал. То есть собрался сказать, да вовремя спохватился. Сколько это будет в фунтах? На три умножаем? Примерно. То-то…

Механики от работы пока не отрываются, но уже любопытствуют, искоса поглядывают. Всё новое что-то в цеху происходит, хоть какое-то да развлечение. Попросил инструмент, вскрыл ящики лично, никому не доверил. Вот и они, мои долгожданные парашюты. А я думал, что они будут в дюралевом ранце, а тут простой фанерный. Вроде я что-то такое когда-то читал. Ошибся? Да и какая мне теперь разница? Главное, вот они – собственной персоной лежат.

Тут и механики не выдержали, собрались вокруг, столпились. Слух моментально по мастерским разлетелся. Невиданную доселе вещицу привезли, как можно пропустить такое событие?

Разобрался, что и как, прочитал прилагающуюся инструкцию, попутно обо всём прочитанном рассказываю Ичигову. Но лейтенанту моего объяснения показалось мало, попросил посмотреть, почитать. Да не жалко, пожалуйста. Передал ему типографские листочки. Иначе ведь не отвяжется. Вон его куда любопытство завело, даже из приёмной сбежал, отпросился ради такого случая. Это что, получается, их превосходительства так и заседают до сих пор в кабинете? Встречу празднуют? А какое мне до этого дело? Никакого.

– Бумагу мне не потеряйте! – пришлось строго предупредить собравшихся. Потому как после адъютанта инструкция живенько так полетела по рукам…

Ранец и ранец, снаружи ничего особенного. Поэтому народ быстро успокоился и вскоре разошёлся по рабочим местам. Кое-как отделался сначала от самых любопытных, а потом и от старшего лейтенанта, и наконец-то остался один. Подхватил один из парашютов, забросил на центроплан, а потом и в кабину под любопытными взглядами мастеров. Что, всё ещё любопытно? Нет, чтобы помочь, подсобить. О, догадался кто-то, да уже я сам справился. Поэтому от помощи гордо отказался. Невелика ноша, если честно, да и рук не оттянет от такой малости. А мне всё польза будет да тренировка.

Положил ранец на сиденье, присел, примерился, огляделся, поёрзал. Не то. И как удачно в мастерских-то мы со своей ласточкой оказались. Потому что теперь эти оба сиденья в кабинах придётся срочно переделывать. Формовать нишу под парашюты каким-то образом и опускать её почти к самому полу, чтобы по пояс из кабины не высовываться. Ладно, это уже дело мастеров. Главное, грамотно задачу поставить и вознаграждением замотивировать. Тогда быстро дело сделают.

Так и поступил. Нашёл старшего инженера, объяснил ему, что и для чего нужно сделать, показал и нарисовал дополнительно на листке бумаги, как оно всё должно выглядеть в идеале, пообещал за скорость денежку и был быстро выпровожен на улицу вслед за Ичиговым. Вот что тяга к обогащению делает! Ишь как рьяно мастера за работу принялись! Правда, напоследок строго-настрого предупредил сначала инженера, а после него и всех остальных – за вытяжное кольцо не дёргать! Кто потом мне купол укладывать будет?

Озадачив и настрожив мастеров, вышел на улицу и сразу же попал в цепкие руки командира Либавской роты.

– А я вас, поручик, всюду ищу. Поздравляю с заслуженной наградой.

– Благодарю, господин капитан.

– Офицеры вечером решили в узком кругу ваше награждение отметить. Как вы относитесь к такому предложению? Всё-таки вместе служим, с одного аэродрома летаем.

Ага, только что волками глядели, лица в сторону отворачивали и тут отметить собрались. С чего бы это? Но и отказываться нельзя, неправильно будет. Как пить-то не хочется, а, похоже, придётся. Впрочем, насильно, надеюсь, вино мне в горло заливать никто не станет. Так что, соглашаюсь? Только одно уточнить обязательно нужно.

– Да хорошо отношусь, господин капитан, и обеими руками только за! Но вы же знаете, что мой стрелок-наблюдатель в госпитале. Полагаю, что в его отсутствие будет неправильно отмечать сие событие. Вы меня понимаете? – в конце фразы доверительно понизил голос.

– Гм, вы правы. Тогда перенесём до выздоровления вахмистра? Я передам офицерам вашу просьбу.

Так это ещё и моя просьба, оказывается? Ну, хитрец! И смотри-ка, спокойно принял моё уточнение насчёт обязательного как бы присутствия Михаила. Правильно я когда-то читал, что перед войной, не говоря уже и о ней самой, офицеры не чурались нормальных отношений с нижними чинами. А это ещё что такое он придумал? Послушаю внимательно.

– И ещё одна маленькая просьба, поручик. Не могли бы вы поделиться с офицерами своим опытом? Рассказать о практическом применении своих усовершенствований? – кивнул на прикрытую дверь мастерских.

– Отчего же не рассказать. Обязательно расскажу. Выбирайте время и собирайте офицеров.

– Благодарю за согласие, поручик, – откланялся довольный ротный и наконец-то оставил меня в одиночестве.

Так, а куда я собирался? Что-то всё из головы вылетело со всеми последними событиями. А-а, нужно навестить слесарно-механические мастерские. Проверить, готовы ли бомбы, заказать дополнительно ещё десяток. Очень уж мне понравился эффект от их применения. Понимаю, что мне просто повезло, и всё время так везти не может, но мало ли когда пригодится. Пусть уж лучше запас будет. Потом озаботиться удлинением ремней подвесной системы на ранце, чтобы свободно на нём сидеть можно было. Думаю, с этим мне быстро помогут, сложного здесь ничего нет, а мастеров хватает. Эх, мне бы лично с изобретателем-артистом встретиться, уж я бы ему новых идей понабрасывал… И в госпиталь ещё обязательно попасть сегодня нужно, с перевязочным материалом что-то решить. Надеюсь, мне там пойдут навстречу.

Вечером, в самом конце дня был приглашён к Остроумову. Опасался длительных расспросов и, когда их не последовало, вздохнул с облегчением. Не в том он был настроении после дружеской встречи. Единственное, так это Сергей Васильевич лично меня поздравил с наградами и передал несколько экземпляров столичных газет:

– Полагаю, вам это будет очень интересно почитать. Возьмите, возьмите, специально для вас привёз. А о делах завтра разговаривать будем…

В своей комнате внимательно перечитал всю прессу. Что сказать? Читаю и прямо-таки умиляюсь. Хорошо ещё, что никаких наших фотографий нет. А то бы на улицу стыдно выйти было. Потому как постарались газетчики и расписали мою атаку в цветах и красках. И такой я весь из себя герой и этакий умелец и храбрец. Даже щёки от смущения покраснели. Хорошо, что в комнате один и никто этого не видит. А вот про Михаила всё написано правильно. Он ведь действительно подвиг совершил. И бомбы очень удачно сбросил, и попал на удивление точно. Разве не так? Кто трос сброса дёрнул? То-то…

А после ещё и из пулемёта удачно отстрелялся. Вон, в газетах пишут, что восемнадцать убитых и десяток раненых на обоих крейсерах. Ворошиловский стрелок, можно сказать, снайпер-пулемётчик. Это с летящего самолёта из задней кабины да по движущейся-то цели!

Аккуратно свернул газеты, убрал в ящик стола. Один экземпляр оставил – в госпиталь отнесу, пусть Михаил порадуется.

После завтрака рассказывал собравшимся лётчикам о своих усовершенствованиях, о способах их использования в бою. Высота, скорость, манёвр, огонь – обо всём подробно поведал. Особо коснулся средств воздушной разведки, её значимости в нынешней войне. Не забыл и об обязательном применении средств для спасения собственной жизни – о необходимости использовать привязные ремни в полёте и о приобретении парашютов. Заметил, что не все меня правильно поняли, но что-то доказывать не стал. Я сказал, меня услышали, а вот понять смогли ли… Время и война покажут. В заключение немного поговорили просто о пилотировании. Гидросамолёты – машина тяжёлая, инертная, имеет свои тонкости. Нет, я на них ни разу не летал, не довелось, и желания никакого нет. Но что тут сложного? Всё же и так видно, по планеру, по мотору – как будет летать, как управляться. Опять же сколько раз воочию наблюдал отрыв этих машин от воды. Когда в первый раз увидел взлёт с воды этой машины, летящие во все стороны брызги, то сразу подумал: это хорошо, что штиль, а если хотя бы небольшая волна поднимется? А если на неё поставить пулемёты и подвесить бомбы? Сколько же она разбегаться будет…

Честно сказать, не думал, что мои слова до кого-то дойдут. Но чуть позже до меня долетели слухи, что в мастерских появились заказы, подобные моим. Значит, дошло до кого-то. Тут главное начать, а дальше разойдутся круги по сторонам…

А назавтра мои воздушные приключения плавно переместились сначала на второй план, а потом и вообще отодвинулись в сторону. Везде самым главным и обсуждаемым событием стали грандиозные победы нашей армии в Восточной Пруссии. Штатские ликовали, девушки в городе улыбались офицерам, а те ходили по улицам, распушив перья и надуваясь законной гордостью.

А мне было грустно. Я не историк и хронологию всех текущих событий не помню, так, кое-что в памяти отложилось, но твёрдо уверен, что недолго продлится эта эйфория от наших успехов и очень скоро наступит болезненное разочарование. Самое поганое, что ничего нельзя сделать, только сжать зубы и работать. И какого черта я в этой дыре сижу? Чем занимаюсь? Попробовать отпроситься на фронт? Хоть совесть перестанет мучить…

В несколько последующих дней пару раз слетал с Остроумовым. Покружились над островами, над строящимися укреплениями и батареями. Потом меня перехватил Эссен, а Сергей Васильевич продолжил свои воздушные инспекции с либавскими пилотами. Я смотрю, они тоже без дела не сидят, регулярно облётывают район, что-то фотографируют, мотаются над морем и сушей. Заметил, что начали почти все пристёгиваться, уже перестали этого стесняться, потихоньку уходит бестолковый и опасный авиационный гонор. К сожалению, пулемёты появились пока лишь на двух самолётах. Один у командира и второй у старшего лётчика авиароты. Медленно набирает обороты маховик перемен. Но хоть как-то крутится. Надеюсь, что постепенно раскрутится…

Ближе к середине августа вышел из госпиталя Михаил, и тут уж мне не удалось отвертеться от банкета. Собрались вечером офицерским составом роты в ресторане. Посторонних не было, высоких чинов вокруг не наблюдалось, поэтому посидели душевно, отметили наше награждение. Вахмистр стеснялся в непривычной для себя офицерской среде, держался скромно рядом, не высовывался. Долго засиживаться не стали. И никто не перебрал, не то сейчас воспитание. Да и время военное не позволяет, не поймут в обществе весёлых гулянок.

На следующий день с горечью и больной головой вспоминал момент расчёта. Платить-то за банкет пришлось мне. Вот интересно, инициатива не моя, мне это ни с какого боку не упало, а всё равно крайним сделали. Этак мне и на бомбы денег не хватит. А драгоценности трогать не хочется.

Видимо, так меня этот вопрос напряг, что даже встреченный на аэродроме чуть позже Остроумов обратил внимание на странно- задумчивое выражение моего лица. Ну и я не выдержал. Раскололся до самого донышка. Мол, денег на бомбы не хватает.

– Так вы что, бомбы на свои деньги заказываете? – удивился генерал.

А то он этого не знает. Или что, и правда не знает? Не может этого быть!

– Затраченных денег вам никто не вернёт, а последующие заказы попрошу оформлять в письменном виде. Вернусь из полёта, отдадите мне. Постараюсь решить эту вашу проблему. Ишь, на свои он заказывает. Удивляюсь я вам, Сергей Викторович. Вы порой себя словно ребёнок малый ведёте.

Выходит, замечают иной раз окружающие некую странность в моём поведении. Не до конца я вжился в это время, аккуратнее нужно быть, аккуратнее. Хотя странного-то я ничего в своих поступках не видел. Всё делаю, как обычно. А для кого обычно? Для меня того? Или для меня этого? Да ну их куда подальше, эти мысли, сам запутаюсь. Живу и живу, а что удивляются некоторые, так это у меня характер такой. И всё! Поэтому и промолчал в ответ на укор, потому как не знаю, что отвечать. И инспектор молчит, смотрит, точно ответа ждёт. Да не будет ответа.

– Хорошо, Сергей Викторович, что молчите. Только разговор мы с вами обязательно продолжим. Вот вернусь с облёта, и продолжим.

А почему это Остроумов не со мной полетел? Вот он же я? И свободен как раз…

Присел на банку из-под масла, прислонился спиной к фанерному боку фюзеляжа. Фуражку рядом положил, пусть голову ветерком обдувает. Михаил с другой стороны возится, брезент расстелил, пулемёты снял, чисткой занимается и заодно языком мелет, байки травит. Собралась вокруг него небольшая группка механиков, смешки долетают. О чём это он? Прислушался. Так это он свои похождения в госпитале описывает. Ну, балабол!

Пропала разом головная боль, резко поднялся на ноги, жестянка загромыхала, отлетела в сторону.

– Вахмистр, почему посторонние у самолёта? Что, ни у кого никаких дел нет? Так я сейчас мигом всем работу обеспечу! Самолёт в масле, стыдоба какая!

Миг, и вокруг самолёта никого не осталось. Смотрю на растерянного Михаила, а тот тряпку в руке зажал, оправдываться пытается. Не дошло, видимо, почему это поручик взъярился.

– Сергей Викторович, какие же они посторонние? Все свои, механики наши.

– Иди-ка сюда. Да, ко мне поближе, вот так. Ты что же, сукин сын, делаешь? Зачем санитарок и сестёр позоришь, слухи распускаешь? Всё, видеть тебя не могу, ступай прочь.

– А пулемёты… – ничего не понимающий напарник смотрит растерянно.

– Сам закончу. Вахмистр, не доводите до греха, ступайте прочь.

Смотрю прямо в лицо, вижу, как напряглись желваки на скулах, как непонимание сменяется сначала обидой, а потом и яростью.

– Ну! – рявкаю прямо в лицо Михаилу, и он поникает, отступает, разворачивается и уходит, так и не выпустив из рук промасленную тряпку.

Если ничего не поймёт, придётся искать нового стрелка. Как жаль-то. Но и терпеть подобное не хочу. Сначала здесь язык распустил, потом ещё где-нибудь, а ведь так и в серьёзные неприятности можно запросто вляпаться. Я бы ещё понял подобный трёп – всё-таки мужской армейский коллектив, если бы через смешки до меня конкретные имена не долетели. Нельзя так делать! Грязно!

За чисткой пулемётов успокоился, словно отпустила, распрямилась внутри некая тугая пружина, перестали дрожать от выброшенного в кровь адреналина пальцы. Хотя что тут чистить-то? Если только в качестве профилактики.

С Михаила мысли плавно перетекли на размышления о собственной жизни. Кручусь эти месяцы, словно та белка в колесе. Всё пытаюсь что-то сделать, что-то изменить, придумать, стараюсь, чтобы люди эти мои придумки переняли. Процесс, как говорил один политический лидер в моём времени, пошёл, но уж очень медленно пошёл, скорее зашкандыбал на хромых ножонках. А я за этими своими стараниями света белого не вижу…

Поднял пулемёты в кабину, закрепил на штатные места, спрыгнул на землю. Протёр тряпочкой магазины, набил патронами, сложил стопкой, убрал туда же. Всё? Всё!

А тут как раз с моря быстро нарастающее тарахтение мотора послышалось. Вернулась с облёта лодка с Остроумовым. Придётся идти встречать. Интересно, что ещё мне генерал намеревается сказать?

– Это хорошо, что вы меня дождались, Сергей Викторович. Проводите меня до штаба, заодно и договорим. Фотоаппарат примете?

Пришлось подхватывать и нести эту неудобную штуковину. Сначала держал перед собой, потом попробовал нести на боку, в конце концов, плюнул и взгромоздил неудобную коробчонку на плечо. Ну и что, что неприлично, зато так удобнее. Мучаюсь и слушаю Остроумова.

– Патенты я оформил. Как и уговаривались, на себя и на вас. Не сам, конечно, оформлял, чиновники Адмиралтейства занимались. Но на этот счёт можете не беспокоиться.

– Да я и не беспокоился, – пропыхтел, перехватывая в очередной раз неудобный агрегат. А ведь пришлось нести и коробку с пластинами. Морока, да и только.

– Ну, батенька, беспокоились вы или нет, не знаю, а порядок прежде всего. Нового ничего не придумали? Нет? Ну да ладно, какие ваши годы, придумаете ещё. Парашюты эти я у Котельникова купил. Опережая ваш вопрос, сразу отвечу. Приобретал на казённые средства и уже за них отчитался. Так что ничего вы мне не должны. Кстати, очень интересный разговор у меня получился с этим артистом. Нет, как артист он выше всяких похвал, но… То, что он придумал… Чем-то он мне вас напомнил. Вы действительно так уверены в этом его изобретении?

Последнее слово у генерала вылетело с такой долей скептического сомнения, что мне поневоле пришлось встать на защиту изобретателя.

– Конечно, уверен. Даже более того, за этим изобретением огромное будущее. Вот увидите, пройдёт совсем немного времени и без парашюта ни один лётчик в небо не поднимется.

– Думаете? – сомнение в голосе генерала можно было на хлеб намазывать. – Однако вы мне ещё никогда глупых советов не давали. Может быть, может быть…

– Тем более французы уже поняли и подхватили эту идею. Одни мы, как всегда, в хвосте плетёмся, – продолжил я свою мысль.

– Что же, обещаю, что подумаю над тем, что вы мне сказали. Может, и впрямь поддержать этого актёра? – задумался вслух Остроумов. – Денег там немного потребуется, наладим совместное производство…

Э-э, а как же я? Снова мимо кассы? Вот и иди после такого навстречу людям!

– Вы бумагу составили?

– Какую бумагу? – растерялся и не успел переключиться со своих мыслей на вопрос.

– Право же, Сергей Викторович, вы меня удивляете. Требование выполнить ваш конкретный заказ, исходя из определённых нужд за казённый счёт.

Бр-р, как завернул-то. Осмыслить бы сказанное.

– Не успел, пулемётами занимался, – брякнул, не подумав.

– Да-а? Больше некому? Впрочем, это не моё дело. А рапорт вы в штабе сейчас же и напишете.

– Ваше превосходительство, – решился я, потому как, судя по всему, настроение у генерала сейчас хорошее и грех не воспользоваться такой возможностью. – Отпустите меня на фронт. Ну не могу я в тылу сидеть, когда война идёт.

– Что?! – Остроумов даже остановился и развернулся ко мне. – Я правильно услышал? На фронт?

А я чуть было не налетел на него. Потому как отставал на полшага и не ожидал такой резкой реакции на мою просьбу.

– Вы в своём уме, господин поручик? Я-то думал, у вас голова на плечах. А оказывается, там, простите, кочан известно какого овоща. Вам здесь подвигов мало? На фронт захотелось? А здесь что? Тогда куда вы собрались и в качестве кого? Простым лётчиком? – разошёлся не на шутку генерал, обращая на нас внимание редких прохожих.

Прекрасно, уже вечером все в Ревеле будут знать о моём разносе. Ну и бог с ним.

– Можно и простым, – пожал я плечами.

– Про-остым, вон оно как. Плечами он мне тут пожимает. Что вы себя словно барышня ведёте, жеманничаете. Смирно! Вы офицер или кто? Извольте выглядеть соответствующим образом. И опустите вы в конце концов на землю эти штуки.

Ух, как разошёлся-то. А фотоагрегат с пластинами и вправду лучше опустить. А то ещё брякну в сердцах о булыжник. А они-то тут при чём?

– Для вас, поручик, фронт здесь! – Остроумов даже ногой притопнул, явно указывая мне место моего фронта. И тут же заговорил совсем другим тоном: – Сергей Викторович, голубчик, ну какой вам фронт? С вашей-то светлой головой, с вашими навыками? Мы вообще хотели рекомендовать направить вас инструктором в Гатчинскую авиашколу. Думаете, я за красивые глаза добился вашего перевода в столицу? Ошибаетесь, поручик, сильно ошибаетесь. И командир авиароты в Пскове вас хорошо характеризовал, и на заводе в Москве к вам присматривались. Даже здесь успели себя зарекомендовать с лучшей стороны. Неужели не заметили? Да и мы с адмиралом свои выводы сделали. У Николая Оттовича в отношении вас некоторые идеи появились. Да послать вас на фронт – это всё равно что… Ну, допустим, что-то вроде того, как микроскопом гвозди забивать. Вы меня понимаете?

Ничего себе заходы. Нет, такой хоккей нам не нужен. И инструктор из меня как из… Стоп, я что, уже начал всерьёз рассматривать это даже пока ещё не предложение? Ни за что! Так и ответил.

До штаба молчали. Генерал, судя по всему, не понимал моего категорического отказа, я – потому что обдумывал услышанное. А дальше штаб, кабинет и продолжение прерванного разговора. Ничего не ответил, взял время на подумать. Всё равно никто меня никуда не отпустит, это я однозначно понял. Или уподобиться кадету и самовольно удрать на передовую, что будет выглядеть даже не смешно, или попробовать остаться здесь, в крепости и приносить пользу… А там, в авиашколе, я что, не буду приносить пользу? Если начну по-новому обучать пилотов? Не знаю, нужно и впрямь хорошо подумать. И с Лебедевым как-то определиться надо. Если ничего не поймёт, буду искать ему замену.

Разговор с Михаилом продолжился вечером, в нашей общей комнате. И начался он с извинений. А потом напарник попытался объяснить свой проступок. Мол, окружающая среда виновата, друзья-товарищи такие.

– Да при чём тут среда! – вспылил я и сразу же резко заткнулся. Потому что себя вспомнил. Я же точно так же всё время под эту среду подстраиваюсь. Только Михаил под свою, унтер- офицерскую, а я под какую? Тоже под окружающую, офицерскую? Тогда чем я лучше? Почему указываю вахмистру, как ему себя вести нужно?

Сел на стул, жестом попросил Михаила замолчать и примоститься на кровать напротив, задумался крепко. Я же вроде как попаданец, в образ, в эпоху вживаюсь, в среду обитания, если проще сказать. И до сей поры местные нормы нравственности не вступали в противоречие с моими личными нормами, привнесёнными извне. Получается, эти самые нормы поведения и морали всегда одни, от времени не зависящие? Тогда что нас заставляет отступать от этих норм? Собственная распущенность? Внутреннее желание вседозволенности?

Замотал головой – сейчас я в такие дебри залезу, откуда не вылезу. Проще нужно. А нужно ли? Получается, нужно. Мне самому нужно.

И я постарался рассказать, объяснить Михаилу промелькнувшие в моей голове мысли. Он же умный парень, явно образованный, чувствуется правильное воспитание. Надеюсь, поймёт. Или действительно так окружающая среда влияет на личность?

С утра день не задался. Проснулся с больной головой, отправил Михаила на аэродром, а сам поплёлся в мастерские. Проверять, что сделали с сиденьями. Увиденное полностью устроило, особенно после того, как забрался в кабину и уселся на парашют. Сделали точно так, как я и объяснял. Примерился к новым ремням, всё отлично. До идеала, конечно, далеко, но за неимением гербовой, как говорится, и так сойдёт. Даже головная боль отступила.

Спрыгнул на землю, поблагодарил ожидающих моего заключения механиков, отвёл в сторонку инженера и рассчитался с ним полностью, как и договаривались. Дальше он уже сам разберётся.

Самолёт укатили на поле, я а направил свои стопы в штаб. Время, данное мне на принятие решения, вышло. А я так и не определился с формулировкой отказа. Ну не хочу я в тылу прозябать, не выдержу. Умом всё понимаю, но… Не смогу…

На входе в штаб и узнал о проблемах нашей армии в Восточной Пруссии. Вот оно, началось. И я с решительным видом направился к лестнице. Всё-таки буду настаивать на своей просьбе!

Никто меня никуда не отпустил. Единственное, на что пошли, так это разрешили мне временное перебазирование в Либаву. И задач столько насыпали, что замучаюсь разгребать. Это и воздушная разведка, и обнаружение подводных лодок, и обязательное сопровождение миноносцев. Это чтобы скучно не было. А на самом деле буду я предоставлен сам себе. Потому как в предписании командиру порта написано оказывать всяческое содействие и препятствий не чинить. Это мне Ичигов по секрету рассказал, вручая запечатанный пакет с этим самым предписанием.

Ох, чую, сегодня меня наши либавцы на клочки порвут. Это они ещё не знают, кто именно виноват в их переводе. Ничего, вытерплю. Не стану же я рассказывать, что с ними было бы, если бы крейсера начали обстрел форта, порта и города? Не стану, поэтому пусть рвут. А было бы или не было… Главное, все живы. И у меня на этот счёт появились кое-какие мысли, недаром же я так старался их сюда, именно в Ревель, перетянуть. Вот наберу себе чуть больше баллов в глазах командующего, авторитета подзаработаю и подкину адмиралу свою идею…

А мне нужно готовиться к вылету. Почему попросился именно туда? Так я на своём «Ньюпоре» с его увеличенными топливными баками вполне могу даже до Кёнигсберга долететь и вернуться обратно. Поэтому берём на самолёт максимально возможное количество бомб. Оставляем всё лишнее здесь, в нашей комнате – и вещи, и патроны. Единственное, это свой саквояж в банк на хранение определю.

Озадачил Михаила, оставил его заниматься укладкой багажного отсека, а сам поспешил забрать саквояж и отправился в банк.

Через час мы поднялись в воздух. Выждал, когда море впереди очистится от баркасов и кораблей и установил максимальные обороты мотору. Разбегались долго и тяжело, ушли почти с самой кромки аэродрома. Прошли над водой, тяжело гудя мотором, разгоняя растревоженным воздухом волны под нами, медленно набрали скорость, развернулись блинчиком и поскреблись вверх, медленно и печально. Ну не поднялась у меня рука оставить часть бомб. Забрали всё, что заказывал и что нам успели сделать.

Плюсом добавился вес двух парашютов. Перед вылетом объяснил и показал, как с ним управляться, и лично застегнул подвесную на Михаиле. Пусть привыкает.

Всё, по альтиметру тысяча метров. Так и полетим на этой высоте. Выше просто не получается забраться, мощности мотора не хватает, сказывается сильный перегруз. Это у меня много подобного опыта взлёта с максимальными весами, потому и смог взлететь. И вряд ли кто-то ещё сейчас смог бы повторить подобное. Получается, всё-таки прав был Остроумов? Нужно было принимать предложение идти инструктором? Может быть, может быть. Подумаю ещё. Потом.

Глава 16

И ещё одно. Пожалуй, самое для меня основное и главное. Такое, что занимает сейчас все мои мысли…

Непосредственно перед самым вылетом прямо к самолёту приехал Ичигов. Я уже запускаться собрался, а тут автомобиль на лётное поле выскочил. Притащил за собой клуб пыли. Ветер обрадовался, тут же этот клуб подхватил, в кабину забросил, заставил поморщиться. И не только от пыли, а от неожиданной и потому особенно досадной задержки. Что ещё за новые вводные?

– Поручик, вас командующий срочно вызывает. Прошу в автомобиль.

Недавно же был в штабе? Сделал непроницаемое выражение лица, выбрался из кабины, расстегнул шлем, куртку, сунул в протянутую руку Михаила. Забрался на заднее сиденье автомобиля, пытаясь угадать, чем мог быть обусловлен такой срочный вызов. Грехов особых за собой не знаю и не помню, которые могли бы так неожиданно всплыть. Если только по незнанию что-то где-то умудрился учудить, так ведь тогда ждать бы не стали, сразу бы всё мне в глаза и высказали. Или неужели Высочайший вызов в столицу пришёл, как и говорили-обещали? Да, нет, не может такого быть, это-то точно нереально, на грани фантастики.

Поехали. Пожал про себя плечами: «А почему бы и нет? За спрос денег не берут».

И поинтересовался причинами такого срочного вызова, постаравшись облечь его в этакую лёгкую форму. Мол, просто так поинтересовался, между прочим, а на самом деле мне это вовсе даже и неинтересно. Подумаешь, из самолёта перед самым вылетом выдернули. Ничего особенного.

Ичигов на мой законный вопрос предпочёл отделаться незнанием, по-штабному ловко ушёл от ответа. Ладно, ехать недолго, тут совсем рядом, можно и потерпеть. Всё равно дальше фронта не пошлют, а мне именно туда и нужно.

В приёмной вместо выступавшего в данном случае посыльным Ичигова сдерживал наплыв посетителей в мундирах и без оных незнакомый мне ранее высокий и подтянутый капитан. Видел его вроде бы как один раз в оперативном отделе, но точно в этом не уверен. При виде нас, а точнее Ичигова, он не сдержал облегчённого выдоха и сразу же переключил внимание рассерженно гудящих визитёров на адъютанта. И откланялся с неприкрытым выражением явного довольства на лице:

– Всё, господа, больше ничем не могу вам помочь. Все вопросы, пожалуйста, к старшему лейтенанту. – И быстренько ретировался из приёмной. На ходу дружески подмигнул мне, в прищуренных глазах словно чёртики промелькнули.

Интересно. Похоже, ничего особо страшного меня в кабинете не ждёт.

А Ичигов на ходу раскланялся с уходящим капитаном, остановился возле двери в кабинет командующего, развернулся лицом в приёмную, подождал, пока затихнет гул голосов, и коротким взмахом руки пригласил меня проходить.

Под недовольное молчание присутствующих я потянул на себя дверь, шагнул за порог, одновременно оценивая обстановку внутри, выполнил три чётких строевых шага и доложил адмиралу о прибытии. Так, Колчака я знаю, а вот с третьим присутствующим офицером не знаком. Видел несколько раз мельком, но ни имени, ни фамилии не удосужился узнать. Как-то не до того мне было.

– Знакомьтесь, Борис Петрович, это и есть тот самый неугомонный поручик, Грачёв Сергей Викторович.

– Капитан второго ранга Дудоров Борис Петрович, заведующий организацией воздухоплавания. Уверен, что вы обо мне наслышаны.

Кивнул в ответ, давая понять, что да, наслышан. Ведь и впрямь мелькала порой в разговорах с лётчиками эта фамилия. Даже и видел вроде бы как один раз. А больше ничего о нём и не знаю. Да и видел я его давно, даже и подзабыть за это время успел, не до запоминаний мне было. В отъезде был? И только сейчас вернулся? Интересно, для чего я так срочно ему понадобился? А что именно ему, так я в этом совершенно уверен.

– А Александру Васильевичу, думаю, вас представлять не нужно. Знаю о вашем совместном плодотворном сотрудничестве, – Эссен улыбнулся стоящему у закрытого шкафа Колчаку и тут же стёр улыбку с лица. Сделал коротенькую, на пару секунд, паузу и придавил меня взглядом из-под седых бровей: – Борис Петрович только что приехал. И именно по вашу душу, Сергей Викторович. Прошу вас выслушать его очень внимательно.

– Поручик, знаю, что вы готовы вылетать, поэтому надолго вас задерживать не стану, перейду сразу к делу, – буквально сразу же после слов адмирала вступил в разговор Дудоров. – Насколько мы смогли понять, вы являетесь приверженцем бомбового удара. Даже придумали свой механизм сброса и собственную конструкцию авиабомб. Ответьте, почему не использовали уже готовые? Чем вас система Шнейдера не устраивает?

А они разве уже есть? И что это за система? Я-то откуда это мог знать? Пожал плечами. Пока не знаю, что отвечать, да и стоит ли вообще отвечать. Что хочу, то и использую. Дудоров не дождался ответа и продолжил:

– Не желаете отвечать… Ваше право. Признаю, что ваше изобретение проще и надёжнее, а механизм сброса вообще элементарно работает. Сами придумали?

И я в очередной раз пожал плечами в ответ на вопрос. Пусть как хотят, так и понимают.

– У нас есть предложение. Что вы скажете, если мы предложим вам пересесть на гидросамолёт?

– Отвечу отказом, – проигнорировал строгий взгляд Эссена. – Меня мой «Ньюпор» полностью устраивает. И по загрузке, и по лётным характеристикам. Самолёты Сикорского на поплавках с ним даже рядом не стоят.

– Интересно, – Дудоров быстро глянул на адмирала и прошёлся к окну и обратно. Остановился на прежнем месте, заложил руки за спину, наклонил голову вперёд, словно бодаться собрался. – О гидропланах Сикорского мы чуть позже поговорим. Пока меня больше интересует ваш доработанный «Ньюпор». Вы ведь и к нему свои руки и голову приложили? Насколько я знаю, все изменения в конструкцию именно вами предложены?

На этот раз я решил плечами не пожимать. Только ответить нужно как-то… Хитро, что ли? Чтобы акцент общего внимания переключить на кого-то другого. На кого? Ага!

– Да, мною. Но я не смог бы ничего сделать, если бы не помощь директора завода и полковника Глебова. Именно благодаря их личному участию и увидели свет эти мои, как вы сказали, изменения в конструкции. Надеюсь, вы об этом знаете?

– Да, об этом докладывали. Однако вернёмся к нашему предложению. И не спешите сразу отказываться, сначала дослушайте до конца и подумайте хорошо. В таком деле торопиться нельзя. Александр Васильевич, – короткий взгляд на Колчака, – характеризовал вас как опытного, вдумчивого и бесстрашного офицера. Об этом и ваши дела, и награды свидетельствуют. Постарайтесь оправдать такую его характеристику и доверие.

Что же он так настаивает? И адмирал молчит, только посматривает в нашу сторону периодически, а сам бумагами на столе якобы занялся. Колчак вообще к шкафу отвернулся, стоит вполоборота. И где Остроумов? По идее, он тоже должен в этом кабинете находиться, всё же я в его прямом подчинении нахожусь.

– Надеюсь, вы знакомы с воздушными гигантами Сикорского?

Кивнул коротко, все о них слышали.

– Хорошо, что знакомы. В Либаве как раз перед войной проходил испытания опытный образец такой машины. Сообразили? Вижу, что сообразили. Да, новый гидросамолёт. И показал он себя очень неплохо. К сожалению, нам не удалось полностью провести и закончить все запланированные испытания, помешали известные события. Согласно первоначальному плану Либавскую станцию при наступлении этих самых событий должны были перевести на точно такую же станцию острова Эзель, но… Александр Васильевич разработал и представил новый план. И его превосходительство счёл необходимым и возможным принять его. Как вы знаете, было принято решение отправить гидросамолёты сразу в Ревель, а «Муромца» – в Петербург.

А я-то думал, что это моя заслуга, а оказывается, это его превосходительство с начальником оперативного отдела так решили. А чего я ожидал? Что по-другому скажут? Наивный.

– Но ведь здесь тоже ничего не было, пустой мыс. Для моего «Ньюпора» только успели полосу подготовить, траву выкосить.

– Да, пустой. Но его превосходительство пообещал, что поспособствует быстрейшему вводу в строй Ревельской станции. Вас не удивляет, почему я вам так подробно всё это рассказываю? Николай Оттович настоял на этом. Благодаря вашей удачной бомбардировке этот план был утверждён в Петербурге. Но вернёмся к новому гидросамолёту. Сейчас им командует лейтенант Лавров. И, как вы, тоже недоволен своим бездействием. Подал рапорт об отправке на фронт, в действующий авиаотряд. Мы пока не решили, удовлетворять это прошение или нет, но придержать придержали до результатов нашего разговора. Александр Васильевич предложил, а его превосходительство поддержал вашу кандидатуру на эту вакантную должность. У вас больше опыта и лётной практики, великий князь вам благоволит. Уверены, что там вам самое место, – сделал коротенькую паузу, вильнул взглядом на моего Георгия и вкрадчивым голосом добавил: – На «Илье Муромце» столько бомб можно будет в полёт брать, что… Опять же четыре пулемёта Максима на борту… А если использовать его в качестве носителя торпед? А, Сергей Викторович? Это же как раз всё то, что так вам нравится и что вы с таким успехом используете. И используете с такой эффективностью, которой ни у кого пока нет. Вот и Александр Васильевич на этом «Муромце» только вас в качестве пилота и видит.

– Я же говорю, поручик, черти вам ворожат, – оторвался от бумаг Эссен. – Да что вы мнётесь, словно барышня? Соглашайтесь. Поверьте, там вам самое место будет. Столько всего сможете наворотить…

– Да чего я в Петербурге-то наворочу?

– Почему же в Петербурге? Освоите самолёт, механизмы, сработаетесь с командой, и добро пожаловать назад, к нам. Для чего-то же я согласился на ваше предложение, которое самым чудесным образом совпало с мнением Александра Васильевича, и дал добро на перебазирование Либавской станции сюда? Будем создавать новую структуру у нас на флоте под личным управлением капитана второго ранга, – сделал многозначительную паузу, чтобы мы все прониклись сказанным, и закончил: – Александр Васильевич, вы не ознакомите нас со своими планами?

– Мы уже её создаём. Она отлично вписывается в ранее утверждённую схему, – развернулся от созерцания содержимого шкафа Колчак. – Только радиус действия имеющихся у нас гидросамолётов и летающих лодок не позволяет их использовать в полном объёме из этого порта. Поэтому и заинтересовался Борис Петрович вашим самолётом, его практическим применением. Подсказал решение. На московском заводе раньше срока приступили к изготовлению десятой модели «Ньюпора» со всеми вашими переделками. Инженерное управление изучило доклад полковника Глебова и утвердило результаты испытаний. Мы запросили четыре аппарата усовершенствованной модели с увеличенными баками и более мощными моторами. Пока четыре. Дальше. Основной ударной единицей сделаем «Муромца», а в сопровождение и прикрытие пойдут новые аэропланы отряда. Если понадобится, будем здесь ставить их на поплавки. Можно будет использовать ваши предложения по воздушной разведке и фотосъёмке. Впрочем, мы их уже используем по мере возможности. Самолёты не простаивают, лётчики из кабин не вылезают. Основная база нового подразделения будет здесь, в Ревеле. Уже полностью организована работа мастерских, оборудовано хранилище топлива. Запасная станция на время боевого применения так и останется на Эзеле.

Неужели наконец-то что-то начинает срабатывать? Зря, что ли, я личные отношения с начальством налаживал? И с оперативным отделом штаба? Вот и первые результаты проявились. Про «Муромца», к своему стыду, даже как-то ни разу не подумал, наверное, потому что он мне на глаза не попадался. А так идея хорошая, даже очень. Опыта эксплуатации многомоторной тяжёлой техники у меня достаточно, ни у кого здесь столько нет. Да ещё и в столице какое-то время буду находиться. Уж там-то я в этот раз обязательно должен встретиться со всеми нужными мне людьми. А если удастся с самим Сикорским поговорить… Да конструкцию хоть немного измен… А ну-ка…

– Разрешите вопрос?

Получив в ответ согласный кивок, продолжил:

– Можно будет внести кое-какие изменения в конструкцию «Ильи»?

– Быстро как у вас, поручик, всё получается. Раз и изменения в конструкцию. Что, уже придумали что-то своё? А польза делу будет?

– Обязательно будет. От всех моих предложений какая-то польза есть.

– Однако, как вы о себе хорошо думаете… Ну-ну… Но, может быть, это и к лучшему. Быть в себе настолько уверенным. Только так и можно через некоторых наших чиновников пробиться. Дерзайте, господин поручик. Только предварительно все свои переделки согласовывайте.

С кем согласовывать-то? Кого я там знаю?

– А можно будет все возникающие вопросы через полковника Глебова решать?

С ним я отлично сработался. Самому, как только что подтвердил мои мысли Дудоров, пробивать и продвигать свои задумки через чиновничьи преграды как-то нет никакого желания. Да и кто будет выслушивать идеи армейского поручика? Пусть и авиатора с практическим и боевым опытом?

Александр Васильевич глянул на Дудорова, Дудоров же бросил короткий взгляд на Эссена. Я успел заметить, как в утвердительном жесте опустились веки под густыми бровями.

– Думаю, мы сможем решить этот вопрос. Обратимся к его превосходительству генерал-майору Остроумову Сергею Васильевичу, всё-таки это его епархия. Не думаю, что он нам откажет в такой малости…

Вот ещё один вопрос, который мне нужно будет самому решать. Мало ли кто там за меня похлопочет, а к Остроумову мне лично подойти нужно. Обязательно. И всё рассказать, весь расклад по этому разговору. Потому что поступи я иначе, и это будет выглядеть явным неуважением к этому человеку. А он столько для меня хорошего сделал. И наверняка ещё сделает. О! Кстати! Если на заводе начали выпускать самолёты с моими изменениями, то, получается, патенты заработали? А где тогда отчисления? Нужно будет обязательно уточнить. Вот какие у меня выверты сознания.

На этом разговор не закончился. Они-то думали, что я растаю от такого щедрого предложения, а я неожиданно упёрся. Потому что при всех многочисленных плюсах сразу увидел почти столько же минусов. Нет, я, конечно же, предварительное согласие дал, это каким же болваном нужно быть, чтобы от такого предложения и подобной возможности отказываться. Но! Если самолёт будет базироваться в Ревеле, то сюда же нужно будет переводить и производство авиабомб. А то все запасы в порту за раз выгребем, и сиди потом на попе ровно, придумывай на замену всякую ерунду из артиллерийских снарядов. Не хочется от кого-то зависеть, гадать, привезут или нет вовремя бомбы. Я уже не говорю про заправку топливом. Что там за хранилище? Рассчитано ли оно на будущие потребности? Да этот монстр за один вылет сожрёт полугодовой запас горючего всей авиационной станции порта! А если на него поставят этот самый механизм для прицельного сброса торпед, то где их потом брать, эти торпеды-то? Ладно, с этим я несколько погорячился. Торпеды здесь взять не проблема, только нужные бумаги вовремя заполняй. А вот как их в самолёт загружать, подвешивать? Они же тяжеленные да огромные. Краном тут не подлезешь, придумывать что-то придётся. Или в столице эта проблема уже решена? Ну и самое главное, это же целая новая служба нужна будет. А прицельный сброс бомб? Ладно я на своём самолёте по сапогу, так сказать, работаю, а на этом гиганте такой финт не пройдёт, тут именно что прицел нужен будет. И ещё несколько подобных мелочей, что сразу пришли на ум. Вот я все их и вывалил на адмирала и Дудорова. И получил простой ответ: «Вот полковник Глебов и займётся решением всех этих вопросов». Нашли и определили крайнего. Вот он мне за это спасибо-то скажет…

И самый важный вопрос. А кто всем этим командовать будет? Поставят какого-нибудь дуболома, и вся затея коту под хвост улетит.

– Начальником новой станции я так и останусь, – ответил на мой вопрос Дудоров. – С вашим назначением на должность будем решать после вашего же окончательного согласия.

Это хорошо, что начальник уже есть. Кстати, а я ведь за начальника и командира того капитана принимал. Ошибся? Да и ладно, немудрено это. Я же с лётчиками станции почти не контактирую, у них свои задачи, у меня свои. И подчинение у нас разное. А то, что мы тогда моё награждение обмыли и за одним столом с ребятами посидели, ни о чём не говорит. Так, поверхностно познакомились. Но ребята они, правду сказать, отличные. И летают неплохо, из своих самолётов практически не вылезают. На сопровождение, разведку и фотографирование акватории.

А предварительное согласие я, конечно же, дал. Но с обязательным условием, что никто не будет препятствовать мне вот в этой моей крайней командировке. Потому что была в конце разговора ещё одна настойчивая попытка отговорить меня от предстоящего полёта, но я упёрся. Раз запланировал, надо сделать. Заодно будет время тщательно обдумать поступившее предложение. Может, ещё что умное в голову придёт?

Единственное, так это обрезали срок этой моей командировки. Правда, взамен обрадовали одним, но очень важным уточнением. Действовать в особых случаях по собственному усмотрению. И бумаженцией соответствующей снабдили. Дудоров вручил да напоследок рекомендации озвучил:

– Канцелярию по авиационным делам при главнокомандующем Северо-Западным фронтом я известил. В крайнем случае выходите напрямую на Александра Васильевича Каульбарса. Его превосходительство замечательный лётчик, он вам поможет.

Так что слетаю в Либаву, осмотрюсь, выполню пару разведок на предельный радиус. Если получится, попробую и над Пруссией полетать. Обязательно использую бомбы… Бомбы. После поступившего предложения я уже не так оптимистично смотрел на свои скромные, как оказалось, запасы. М-да, если представить несколько моих самопальных бомб на внешней подвеске «Ньюпора», то в свете поступившего предложения с новыми возможностями «Муромца» это… Это как сравнивать малолитражку и большегруз. Интересно, сколько полезного груза «Илья» может на борт взять? Дудоров называл цифры, но я к ним отнёсся скептически. Пока сам не проверю, не поверю. Посмотрим. Гм, «Илья», «Илюша»… Покатал на языке знакомое имя, улыбнулся. Что там, в прежнем моём мире, мы наш самолёт ласково «Илюшей» называли, что в этом судьба снова на технику с таким знакомым названием выводит.

Значит, так кому-то там, на самом верху, нужно… И я, запрокинув голову вверх, в синий купол неба, зацепился взглядом за белые шапки облаков.

Обратный путь на аэродром мне пришлось проделать пешком. Про автомобиль все как-то разом после завершившегося разговора дружно забыли. Но это и хорошо. Можно спокойно пройтись, подумать, разложить по полочкам весь этот разговор. Успею я с вылетом. Некуда торопиться.

Тишина на поле. Пусть оно и небольшое размерами, но всё равно для меня это лётное поле. Лодки и гидросамолёты с воды летают, так что моим мыслям никто не мешает, никто не отвлекает, никого постороннего вокруг нет.

Ещё раз прохожу с осмотром вокруг самолёта, отбрасываю лишние сейчас размышления о недавнем разговоре и полностью сосредотачиваюсь на предстоящем полёте.

Запускаемся, готовимся к взлёту и летим в Либаву. Михаил притих у себя в кабине, даже не возится. Тоже раздумывает, наверное, потому как я его сразу же озадачил поступившим предложением. Пусть голову поломает и примет решение – оставаться ему в Ревеле или ехать со мной в столицу принимать новый самолёт. Не всё там просто будет. Придётся и поучиться…

Вот такие воспоминания крутятся сейчас в моей голове под неумолчное монотонное тарахтение мотора. И неизвестно ещё, что крутится быстрее, мои мысли или пропеллер перед глазами. Да ещё этот разговор с Остроумовым о Гатчинской авиашколе! Прокручиваю оба разговора и понимаю, что трудно мне придётся по возвращении. Прямо узел какой-то вокруг меня завязался…

Сейчас, когда мы возвращаемся назад, в Ревель, на истерзанном самолёте и на последних резервах еле дышащего мотора, я прекрасно осознаю, что нужно было не брать паузу на раздумье, а сразу идти с разговором к Сергею Васильевичу и в этот же день отправляться в Петербург. Зря столько времени потерял, всё без толку. Ну, почти всё. Ведь кое-что я всё-таки сделал. Какой-то задел на будущее, хочется надеяться.

Почему мою голову терзают столь мрачные мысли? Да потому что вся эта командировка обернулась практически впустую потерянным временем. Хочется надеяться на обратное, но после того, как столкнулся с неповоротливым армейским управленческим аппаратом, его инертностью и разобщённостью, последние надежды развеялись в прах. Да мне небеса благодарить нужно за нормальное ко мне отношение и участие Остроумова и Эссена…

Нет, я само собой исправно поднимался в воздух, выполнял облёт по предварительно согласованному маршруту, докладывал после посадки обо всех замеченных в море судах. И всё шло как обычно. Даже умудрился один раз забраться на территорию, занятую противником. Довелось и бомбы сбросить по колоннам на марше, и из пулемётов по разбегающимся немцам вволю пострелять, и пофотографировать результаты своих действий. Где была такая возможность, само собой. Но уже прежнего задора не было, ясно понимал, что это не те масштабы. Так, если только попугать да пошуметь немного. Нечего мне больше в Либаве делать.

И немецкие моряки прежних ошибок не повторяли. На удивление быстро сделали нужные выводы из прошлой моей удачной атаки и организовали службу воздушного наблюдения и прикрытия своих судов. Потому как на подходе к первому же обнаруженному нами военному кораблю наткнулись на плотный, даже не заградительный, а довольно-таки прицельный огонь. И несолоно хлебавши убрались прочь, на прощание огрызнувшись из пулемёта парочкой длинных очередей.

На отходе столкнулись с авиацией противника. Наверняка это с кораблей успели вызвать подмогу. Решили отыграться за прошлое.

Перехватили нас над морем, уже в прямой видимости берега. И зашли они как раз оттуда, с суши, замаскировались на её тёмном фоне, поэтому мы их и заметили поздно. Даже не я заметил, а мой стрелок-наблюдатель, честь ему и хвала.

Михаил в плечо толкнул, привлекая внимание. Показал рукой вправо и вниз. Ничего не вижу. Чуть накренил самолёт вправо же и только тогда заметил три массивных силуэта на фоне воды. Сначала не понял, лишь спустя секунду сообразил, что это у них поплавки внизу болтаются, поэтому и силуэт таким большим кажется. Обрадовался увиденному, сразу же мысль мелькнула – из-за этих поплавков у немецких самолётов лобовое сопротивление выше и скорости соответственно ниже. Но не угадал. Скорости у нас оказались почти равные, похоже – у немцев и моторы мощнее стоят.

Обрадовался и тут же испугался. Крикнул Михаилу, чтобы бомбы сбрасывал. Не хватало ещё, чтобы шальная пуля в бомбу попала. Ну его, этот лишний риск. Жалко, конечно, их просто так терять, да ничего не поделать. Почти сразу же самолёт вздрогнул, освобождаясь от опасного и тяжёлого груза, облегчённо выдохнул и вспух в потоке – подпрыгнул вверх, словно радуясь долгожданной лёгкости и свободе. И я придержал машину ручкой, придавил её, удержал в горизонтальном полёте.

Вот сейчас и посмотрим, чего я стою как лётчик. Навалился азарт, через всё тело с макушки до пят словно электрический разряд проскочил. Даже зубы заныли. Встряхнулся – голова, словно калькулятор, заработала. Покрутимся? И я развернулся навстречу приближающемуся противнику.

Красивого воздушного боя не получилось. Немцы так и летели тройкой по прямой и даже расходиться не собирались. Проскочили мимо друг друга на встречных курсах. Пилоты нам при этом что-то руками показывали, да я внимания особого не обратил. Обернулся назад, заорал, перекрикивая трескотню мотора:

– Почему не стреляешь?

А в ответ растерянные глаза вахмистра. Ах, ты! Для него же всё в диковинку, первая стычка с неприятелем в воздухе. Ну, блин! Сколько раз на эту тему с ним разговаривал, тренажи проводил, и такая обидная осечка. Растерялся, что ли? И я постарался сделать самое зверское выражение лица, на которое только был способен. Сопровождая всё это зверским рыком:

– Очнись, Миша! Стреляй!

И погрозил ему кулаком. Огромным. Из-за надетой коричневой краги. И ручкой управления самолёт резко вверх поддёрнул, чтобы в себя быстрее пришёл.

Оглянулся ещё раз – кажется, оклемался. Ну, да, первая встреча с самолётами противника. Зато запомнится на всю жизнь. Кстати, а немцы-то почему не стреляли? Манерничали? Ну да, что-то такое я о подобной чуши слышал…

Развернулся вдогонку и снова оказался на встречных курсах с противником. Они тоже успели развернуться. Проскочили в очередной раз мимо друг друга, голову чуть себе не отвинтил, пришлось покрутить подбородком влево-вправо. Так резко осматривался. Но в этот раз чётко увидел, как в нашу сторону тянутся руки с пистолетами. Вру, у одного винтовку умудрился заметить. Тут же сам себя и поправил, не винтовка, а наверняка какой-нибудь карабин. Куда в тесную кабину с винтовкой-то? Стреляют? Может быть. Но мимо, даже близко пули не свистят. Наудачу палят или просто хотят напугать.

Мысли промелькнули, а руки уже завалили «Ньюпор» в крутой вираж, заходя немцам в хвост. О, наконец-то сообразили, разделились, начали расходиться в разные стороны. А тут и Михаил опомнился, окончательно пришёл в себя. Так что не вовремя вы собрались разбежаться.

К чести Михаила, он стрелял намного лучше немецких стрелков. Вот оно, преимущество автоматического оружия и полные магазины в обоих пулемётах. Да дистанция смешная в сотню метров приблизительно на расходящихся курсах. Сами же и подставились боком под наши выстрелы.

Первый аэроплан Михаил сбил сразу, первой же очередью. Воспользовался расслабленностью противника и его полной уверенностью в своём численном преимуществе. Ишь, постреляли они, и разойтись решили. Наверняка намеревались зажать нас со всех сторон. А скорости-то у нас почти равные – самолёты, словно мишени в тире, почти неподвижно висят.

Иду ровно вслед за ведущим немецкой тройки, стараюсь не дёргаться, чтобы Михаилу все условия создать. Протарахтела за спиной короткая очередь. Быстренько мотнул головой влево, вправо. Расстояние плёвое, рукой дотянуться можно. Утрирую, конечно, но всё равно недалеко до немцев. Чётко увидел, как от винта до кабины правого немецкого самолёта пробежала ровная строчка пробоин. Немецкий пилот завалился набок, потом вроде бы как кивнул мне головой и скрылся за обрезом кабины. А его самолёт резко ушёл в сторону левым креном и сразу же нырнул вниз. Только поплавки своим обшарпанным днищем мелькнули. Сам не понимаю, как я всё это успел заметить. Даже на таких скоростях всё это заняло буквально несколько секунд.

Оглянулся через плечо, стараясь при этом не дёрнуть ручкой. Ага, держим прежний курс. Михаил уже перекинул пулемёт на другой борт. Взгляд на ведущего. Так и идёт ровненько, даже не дёргается. В задней кабине вижу, как головой стрелок крутит. Так совсем не интересно.

За спиной снова протарахтела очередь. К сожалению, мимо. Слишком на большое расстояние за эти секунды успел отлететь второй самолёт. Зато в нашу сторону снова затрещали выстрелы. Мимо.

О, немцы впереди сообразили, ушли в разворот. Второй в мою сторону вираж крутит, ближе подойти старается. Стреляет без перерыва. Пошёл злой и короткой змейкой, заваливая самолёт с крыла на крыло, вдогонку за уходящим ведущим, сближаясь с ним на виражах.

Выжимаю всю мощь из мотора, вжимаю рукоятку дросселя в панель, словно это может чем-то помочь.

Да мы всё ещё пока чуть-чуть выше, поэтому можно уменьшить угол тангажа и за счёт этого быстрее разогнаться. Так и вышло.

Догнали ведущего, приблизились на нормальную дистанцию, можно стрелять из курсового пулемёта.

И тишина в задней кабине. Оглядываюсь, а Михаил так второго немца и продолжает выцеливать, всё внимание ему уделяет. Нет, так дело не пойдёт, на будущее нужно будет отработать наше взаимодействие, чтобы не было больше таких вот накладок. Что я, впустую немца догонял? Так получается?

А сзади старается нас догнать второй немец. И догоняет ведь постепенно. Что у них за моторы такие стоят? Совсем на наш не похожи.

Огромным плюсом было то, что не было у них никакой групповой слётанности. Друг друга они, само собой, пытались прикрывать по мере возможности, но и только. Да ещё заметно подрастерялись в первый момент, после удачной стрельбы Михаила. А я этой заминкой в полной мере и воспользовался.

Какие у меня плюсы и минусы? У нас самолёт легче, поплавков нет, поэтому он манёвреннее и лобовое сопротивление у него меньше, значит, мы быстрее разгоняемся и в наборе высоты можем дать им фору. А они на виражах нас сделают за счёт того же более высокого сопротивления. И потеряют скорость. Может быть. Здесь их и подловим. Опять же Михаилу на виражах проще целиться и стрелять.

Повезло, что никого из нас пока не задели и в мотор с топливным баком не попали. Ручку плавно на себя, и тут же заваливаю её влево. Выворачиваю шею, стараюсь поймать взглядом догоняющий нас самолёт. Вижу чуть ниже и сбоку ошалевшие глаза немецкого пилота. Через очки вижу. И тут же отдаю ручку от себя, увеличиваю крен, прибираю обороты. Разворачиваемся буквально на одной ноге, и вот он, второй самолёт. Подловили мы его как раз на вираже. Они-то крутили его плавненько, почти блинчиком, а я резко, в своей манере – с помощью крена и педалей. Поэтому и выкрутил его чуть быстрее, поменялся местами, догнал, и дальше уже вступил в дело Михаил. Несколько очередей за спиной, и я сразу же ухожу в противоположную сторону, резко переваливая машину в обратный крен. И снова расходимся почти на встречных курсах с оставшимся в одиночестве немецким ведущим. Только на этот раз я иду в море, а он в сторону берега. Так сложилось. Стучит за спиной пулемёт, резко обрывается очередь. Закончились в магазине патроны? Или заклинило? Парочка вражеских пуль стучит по многострадальному корпусу, взлохмачивая лакированную фанеру. Из самозарядки бьёт? Потому как почти на пулемётную очередь похоже. Лишь бы тросы управления нам не перебило! Прибираю обороты, резко разворачиваюсь вслед и с удивлением вижу удирающего к берегу противника.

На выходе из крена рука уже привычно вжимает рукоятку дросселя в панель, ручку управления отдаю чуть от себя, и самолёт медленно разгоняется. Правда, так я окажусь чуть ниже немецкого самолёта, но нам это на руку. Можно будет из курсового пулемёта стрелять. А немцу под свой хвост не с руки отстреливаться.

Уйдёт или нет? Похоже, точно такая же мысль пришла и в голову Михаилу, потому как над головой заработал верхний пулемёт. Сначала одна коротенькая очередь на несколько патронов, вторая точно такая же и третья длинная, до конца, до железки. Пауза.

Перезарядка. Представляю выпрямившегося в полный рост в задней кабине Михаила, и меня снова потряхивает. Б-р-р. Стараюсь вести машину ровно, чтобы мой товарищ не вывалился. Ну и что, что он в привязных ремнях и с парашютом? Всё равно страшно.

Держимся за немцем как привязанные, не догоняем, но и не отстаём. А у него стрелок через обрез кабины перевесился, нас выцеливает, стреляет. В левой нижней плоскости обшивка залохматилась – попал, зараза. И в правой. И не отвернуть, приходится идти ровненько, чтобы Михаилу не мешать.

С облегчением слышу длинную очередь над головой, тут же ещё одну, и самолёт впереди выбрасывает чёрный клуб дыма с редкими проблесками пламени. Тут же вспыхивает и огненным комком уходит вниз, в море, разваливаясь на куски в замедленном падении.

Провожаем обломки взглядами до самого конца. Я-то точно провожаю. Нет у немцев парашютов, никто не раскрыл купола. Впрочем, после такого взрыва вряд ли кто из экипажа смог уцелеть. Разворачиваемся и проходим над местом воздушного боя. Осматриваем волны, но ничего кроме обломков не видим. И вокруг никого, горизонт чист, ни самолётов, ни кораблей.

Возвращаемся на свой аэродром. Минут через тридцать начинает снова немного потряхивать. Только теперь уже из-за другого – азарт боя уходит, и нервы начинает отпускать. Оглядываюсь на Михаила, в ответ получаю поднятый вверх большой палец, смотрю вопросительно. В прошлый раз он меня точно так же уверял, что всё с ним в порядке. Нет, улыбается, значит, и впрямь, всё хорошо. Только что-то бледноват вахмистр.

На подходе к аэродрому срывает кусок перкали с нижней правой плоскости. Парирую правый крен элеронами, держу горизонт. Да где же эта площадка!

Садиться пришлось на повышенной скорости. Стоило только убрать обороты, как начинал неудержимо увеличиваться крен. Эффективности рулей не хватало, поэтому и пришлось подходить низко, садиться плавненько и по возможности мягонько.

Сесть-то сели, мастерство – его никуда не денешь, а вот площадки для увеличившегося пробега оказалось мало. Выкатились в бурьян, остановились в зарослях шиповника и ещё каких-то кустов. Нижнему крылу совсем плохо пришлось.

Набежавший народ дружными усилиями вернул аппарат на твёрдый грунт. Можно вылезать.

Отстегнул привязные ремни, подвесную систему, отбросил назад лямки, спрыгнул на землю. Оглянулся на Михаила, проконтролировал визуально его состояние. Похоже, что сей организм цел, ничего у него не задело, не повредило. И, вообще, после сегодняшнего про нас можно смело сказать, что мы с ним в рубашке родились. И сами целы – ни царапинки, и самолёт цел. Ну, почти цел, пробоины и торчащие из фанеры щепки ерунда, мы их быстро залатаем. Главное, что мотор и жизненно важные элементы планера не пострадали.

– Миша, вылезай. Или тебе помочь? – поторопил товарища.

– Сейчас, дай отдышаться.

А сам так и сидит, голову откинул на спинку сиденья, глаза прикрыл. Из-под шлема видно, как струйка пота на висок стекает.

А военный народ вокруг самолёта ходит, повреждения и пробоины рассматривает, пальцами на ощупь проверяет. Обошёл и я вокруг. Действительно, не всё так страшно, как казалось в полёте. Фанеру на фюзеляже снова немного покоцали, но, к счастью, тросы управления не зацепили. А дырки… Ну и что, что дырки? Залатаем! Пока как-нибудь зашпаклюем, замажем, а основательным ремонтом уже в Ревеле займёмся. Вот с крыльями сложнее, моих запасов для ремонта подранной кустами плоскости не хватит, придётся изыскивать подходящую ткань для заплаток и обтяжки. И как это обшивка умудрилась слететь? Всего пара пробоин и на тебе. Эх, жаль, что отсюда при перебазировании авиационной станции все запасы увезли в Ревель. Ничего, выкручусь. Вместо перкаля можно льняную ткань использовать. И лак какой-нибудь найду. Магазины и лавки работают в полной мере. Война войной, а торговлю никто не отменял…

Тут, в Либаве, до нас неутешительные слухи дошли о проигранных сражениях в Восточной Пруссии. И что я тогда без дела здесь сижу, если лететь-то мне всего ничего до фронта? А почему бы и нет? Ведь мне разрешено действовать на свой страх и риск в особых случаях? А это как раз и есть тот самый особый случай. Опять же прямого начальства надо мной здесь нет, никому я не обязан подчиняться и тем более не перед кем мне отчитываться. Так что – почему бы и не слетать на фронт? Особенно если точно не знаю, когда мне теперь удастся сюда вернуться. Но на всякий случай в Ревель об этом своём решении всё-таки сообщать не буду.

Поговорил о пришедшей в голову идее с Михаилом. Вахмистр горячо одобрил это моё решение. После прошедшего боя так и рвётся в небо. Награды-то мимо нас пролетели, даже не задержались. Потому как, к огромному нашему сожалению, сбитые нам не засчитали. Некому сей факт подтвердить было. А мы лица заинтересованные, нам никто не поверил. То есть поверить-то на словах поверили, поудивлялись и повосхищались в очередной раз, но для бумаги реальные свидетели и свидетельства нужны, а откуда им на море взяться? Так что официально того боя не было. А мы с Михаилом решили отныне и навсегда фотокамеру с собой постоянно возить. Вот как раз на такой случай.

Не откладывая дело в долгий ящик, предупредили местное начальство. Возражений, как и ожидалось, не встретили благодаря нашим бумагам, и перелетели в Ковну. Там дозаправились, с помощью механиков из местной воздухоплавательной роты окончательно и качественно починили свою матчасть, перетряхнули за день мотор, проверили его после установки и на следующий день продолжили полёт к месту расположения штаба первой армии.

Встретили нас там… Да никак не встретили. Никому мы здесь не нужны. Во-первых, своих авиаторов хватает. Пусть их немного, но и эта малость в действительности никому не нужна. И понятно, почему. Выхлопа с них никакого, отдача минимальна. То есть отдачи вообще нет. Если только связи между войсками и штабом нет, тогда можно использовать самолёт в качестве курьера по доставке донесений и распоряжений. Да и то не всегда такое возможно, потому как и погода на это дело сильно влияет, и не на всякую площадку эти хлипкие на вид этажерки сесть могут. Поэтому и отношение такое к авиации, соответствующее, несмотря на только что принятый приказ об усилении воздушной разведки. Ну, полетают они над войсками, что-то там этакое высмотрят, никем и ничем не подтверждённое, ну, покрутятся иной раз в редкой карусели с самолётами противника, из пистолетов и револьверов в своё удовольствие постреляют, и всё. А топливо им давай, запчасти вези, да ещё и продовольствие отпускай. Одна лишь морока от этих авиаторов… Вот в таких условиях нам и предстояло работать. Хорошо хоть топливо дали почти без проблем. Местные лётчики приняли душевно, в отличие от оперативного отдела штаба. Там мне просто посоветовали не отвлекать попусту офицеров от работы. Если бы не бумага Дудорова и не мои боевые награды, вообще бы разговаривать с пришлым варягом не стали. Ладно, остаётся действовать на свой страх и риск, благо фотоагрегат у нас теперь всегда с собой.

Благодаря увеличенному радиусу полёта и большему времени нахождения в воздухе нам удалось в первые же дни далеко забраться на территорию противника. И, что самое интересное, летали свободно, никому до нас никакого дела не было. Мелькали какие-то самолёты на горизонте, но близко не приближались. А ведь мы ещё и фотографировали там всё, что считали необходимым. Правда, добиться проявления привезённых фотоснимков было сродни настоящему подвигу. Потому как никому это не нужно. Пришлось снова раскошеливаться и снова обращаться к помощи золотого тельца. Только благодаря ему мы получили первые снимки в бумаге и предъявили их командованию. Ну, как командованию? Никто меня к нему и не пропустил, кто я таков? А вот лично передать все снимки в руки начальника оперативного отдела штаба я смог. И на словах объяснил всё, что мы успели рассмотреть и снять.

После такого прямо руки опускались. Хорошо ещё, что сумели встать на довольствие в местной авиароте, а то бы совсем грустно было. На следующий день снова по собственной инициативе вылетели на разведку. Пофотографировали, для чего приходилось снижаться и рисковать нарваться на ружейно-пулемётный обстрел с земли. И снова с проявленными и отпечатанными снимками вернулся в штаб. Уже закрывая за собой дверь, успел заметить краем глаза, как мои снимки были небрежно брошены на стол. В придачу к точно таким же вчерашним. Это что? Их даже не смотрели? И я разозлился, развернулся и направился к командующему.

Пришлось долго ждать приёма и лишь в конце дня удалось пробиться к генералу.

Что сказать? За это время я успел несколько остыть и трезво оценить сложившуюся ситуацию. Если сейчас меня не услышат, то завтра ещё раз слетаю на разведку и буду возвращаться назад, в Ревель. Там меня хоть кто-то знает и к добываемым мною сведениям относится более чем достойно. По крайней мере, хоть просматривают снимки.

Ренненкампф сразу поразил воображение своими огромными и пышными усищами. И я приступил к докладу, над которым тщательно размышлял всё то время, которое пришлось провести в приёмной. И только в процессе этого доклада в полной мере ощутил на себе всю харизму этого сильного человека. Несмотря на явное встречное недоверие, рассказал о своих наблюдениях в полётах, которые подтвердил лежащими в оперативном отделе штаба снимками. Всё это время генерал молчал, внимательно слушал и смотрел мне в лицо. Ну и я не опускал глаз. Что мне терять-то?

– Это всё, поручик? Тогда можете идти… Погодите, это не о вас газеты писали? Об атаке на крейсер?

На этом и закончился этот такой длинный и тяжёлый сегодняшний день. Похоже, не поверили мне…

А назавтра мы с Михаилом разбомбили железнодорожную станцию. Пролетая над территорией противника, заметили в стороне железнодорожный узел, прошли над станцией, сделали пару снимков и развернулись на повторный заход. Приготовились, учли ветер и, тщательно прицелившись, сбросили все наши бомбы на гружёные эшелоны. Ушли в сторону, набрали высоту, развернулись и прошли чуть в стороне от станции, наблюдая взрывы и быстро разгорающийся пожар. Напоследок сфотографировали результаты своего труда и полетели назад. Надеюсь, теперь нам поверят?

Снова пришлось за свой счёт печатать фотографии. Ну какая в таких условиях может быть секретность? Правильно, никакой. Да ничего не поделать, нужно исходить из существующих реалий. В оперативный отдел я уже не пошёл, а сразу записался на приём к командующему. И снова, как и в прошлый раз, статус Георгиевского кавалера помог, иначе бы не приняли. И на этот раз ожидание моё ещё сильнее подзатянулось. В конце концов, меня всё-таки приняли, и я снова рассказывал и описывал увиденное, на этот раз подкрепляя рассказ снимками. Интересно было наблюдать смену выражений на лице Ренненкампфа. Сначала брезгливое недоверие и скептицизм. Потом лёгкая растерянность, когда командующий даже соизволил впервые за всё время взять мои фотографии в руки. И в конце явная заинтересованность. Вот только завершающий разговор вопрос мне не совсем понравился. Генерал пошевелил верхней губой, отчего усищи зашевелились, оторвался от снимков и упёрся взглядом в мои глаза. Показалось на краткий миг, что заглянул прямо в душу:

– На карте покажите, где сделали снимки. И не дай вам бог ошибиться, поручик…

Через десять минут уточнений я вывалился на улицу мокрый от пота. Так сильно перенервничал. Знаю же, что всё правда, что все снимки только недавно сделаны, а вот это поганое ощущение, когда твоим словам, а значит и тебе лично, не верят, заставляет здорово волноваться. Беда… И недоброжелателей я себе этими своими визитами заимел столько, что даже говорить не хочется. Да и ладно. Главное, дело сделал.

Надеюсь, хоть как-то мои снимки пригодятся…

Никто нас не тревожил, задач никаких не ставил. Местные ребята за это время несколько раз поднимались в воздух, летали на разведку, пугали аэростаты противника. С завистью и понятной задумчивостью посматривали на наши пулемёты. Предлагали и нам присоединиться к этому веселью, но у меня уже не было сил. Опять же бомбы закончились, и боезапас подходит к концу. В роте таких патронов нет, за свои покупать не хочу, а просто так мне их никто не даст в нужном количестве. Поэтому считаю, что моя задача здесь выполнена и можно возвращаться в Ревель. Я здесь сам по себе, и разрешения на убытие просить ни у кого не нужно. Настроение поганое, поскольку воочию увидел всю инертность, косность и неповоротливость государственной махины. Надеялся, что будет хоть немного, но лучше. Зря, как оказалось. Остаётся попробовать что-то сделать там, где это нормально воспримут. И верить, что от моих усилий хоть какие-то круги разойдутся…

Глава 17

Через Либаву вернулись в Ревель, уже в сумерках сели на ставшую почти родной за эти дни площадку и зарулили на привычное место. После Пскова второй дом. И ощущения такие же – словно домой вернулся. На удивление быстро привыкаю к новому месту. Наверное, потому что ничего плохого для себя я здесь не видел? Как вариант вполне такое может быть.

А вот и встречающие механики появились. Подскочили, самолёт развернули, колодками колёса зафиксировали. Ну и мы наконец-то кабину покинули. Не всё же нам небо топтать, надо и на грешную землю спуститься. Устал. Длительный перелёт, да за один день, несколько утомил. Да что там несколько – вымотался, как собака. Накопленная за командировку усталость махом навалилась.

Встретили нас хорошо, перекинулись парой шуток, между делом поинтересовались о неисправностях и проблемах, получили честные ответы на все свои завуалированные и нет вопросы и не стали затягивать разговор. И нам это на руку. Узнали главные новости, сразу же определились с послеполётной подготовкой и последующим капитальным ремонтом. И всё, сил больше у меня ни на что не осталось, как-то сразу в один момент и закончились, словно из накачанного резинового баллона ниппель выкрутили. Сдулся. Отдохнуть бы хоть немного.

Все наши будущие сослуживцы живы и здоровы, это самое главное.

Механики тут же засуетились вокруг настрадавшегося за эти дни аппарата, а мы прихватили свои скромные пожитки из багажного отсека, закрыли лючок и направились в сторону жилья. Слева море плещется, на берег волна накатывает, шумит, манит. Искупаться? Пока вокруг никого? Мысль промелькнула и благополучно исчезла, потому как сил точно нет. Эх, сейчас бы на боковую, да придавить минут шестьсот, а потом в баньку забраться, душу и тело расслабить. А что, завтра и пойду и Михаила с собой обязательно прихвачу, если новых вводных сейчас не образуется, потому как есть у меня силы или их нет, а обозначиться перед командованием после прилёта необходимо. И поесть бы чего-нибудь…

Миша подхватил обе сумки, пошёл вносить жилой дух в нашу подостывшую комнатуху и соображать что-то насчёт позднего ужина, а я заторопился на доклад в штаб.

Дежурный сразу направил наверх.

В оперативном отделе бурлила жизнь, словно и не собиралась оглядываться на стремительно темнеющие окна и наступающую на город ночь.

– Вернулись? – Александр Васильевич улыбнулся глазами, принял мой устный доклад о возвращении, после которого тепло поздоровался и поприветствовал. – Рапорт готов? Нет? Тогда сейчас коротенько, буквально в двух словах расскажите о наиболее значимом и ступайте отдыхать, а с утра ко мне, уже подробно отчитаетесь. А то вид у вас…

Да, вид у меня ещё тот. На входе в зеркало глянул и себя не узнал – осунувшееся обветренное лицо с впавшими щеками и тёмными тенями. И вокруг глаз тёмные круги, как у енота. От очков. Это ещё хорошо, что отработанное масло в кабину не летит, а то бы сейчас вообще ещё тот вид был.

Заглянул в приёмную к Остроумову, не застал его, да никого не застал, двери закрыты и опечатаны. Значит, и впрямь, все дела и разговоры переносятся на завтра…

А уже вечером следующего дня мы занимали места в вагоне. Здесь почти мирная жизнь, пассажирские поезда ещё свободно ходят.

Весь сегодняшний день ушёл на хлопоты. На отчёт по командировке, на очень и не очень нужные разговоры, на передачу самолёта. Даже с Дудоровым успел переговорить, подтвердить своё согласие и кое-что обсудить. А сами сборы были короткими. Что нам собирать-то? Почти всё наше основное имущество, которого, честно сказать, совсем не много, остаётся здесь, в нашей комнатке, с собой забираем самое необходимое, повседневное и рабочее. В столице работы будет очень много, на гулянки времени не останется. Это я так с утра думал, чуть позже пришлось переменить своё мнение.

Да, а для бани мы всё-таки сумели выцарапать время. Пусть и немного получилось этого времени, но нам с Михаилом хватило. Собрались, долетели галопом до нужного нам заведения, оплатили вход в отдельный кабинет и поднялись по лестнице на второй этаж. Ну а там как обычно – расслабились, попарились и отмылись, наконец-то смыли с себя многодневную грязь и душу отвели. Отдельный-то он отдельный, этот кабинет, но парилка, как ни крути, общая, одна на всех.

И Остроумова утром выловил, надеясь переговорить накоротке и по-быстрому с инженером-инспектором. О сделанном мне предложении и об отчислениях с патентов. Это сейчас самое для меня основное, потому как некое чувство вины за единолично принятое решение на душу давит. Короткого разговора не получилось, пришлось задержаться, докладывать и рассказывать. Подробности разговора пересказывать не хочу, да они никого и не интересуют. Главное, расстались мы по-дружески. Не навсегда, само собой, а на время моего отъезда. Сам инженер ещё долгое время будет находиться здесь, в городе, поэтому ещё встретимся. А с отчислениями я пролетел. Рано ещё.

Заглянул через приоткрытую дверь в оперативный отдел, народу внутри много, и очевидно, что сейчас туда лучше не соваться. Позже зайду. Перехватил взгляд Александра Васильевича, жестами обозначил просьбу зайти чуть позже, получил в ответ согласный кивок. Вот и хорошо. Они тут что, всю ночь проработали? Прихватил в канцелярии тоненькую стопку чистой бумаги – дома отчёт напишу.

Перед обедом меня вызвали к адмиралу. Наверное, как раз успели с моим донесением ознакомиться. Вопросы появились? Мы с Михаилом в этот момент как раз из бани возвращались. Повезло, что успели попариться наскоро и смыть с себя накопившуюся усталость. Про грязь уже и не говорю. У жилого домика вестовой нас и перехватил.

Как знал, что одним отчётом не отделаюсь, всё равно придётся докладывать подробно и лично обо всех наших похождениях. И ещё вчера для себя всё решил. Рассказывать об увиденных недостатках? Никому такие подробности не нужны, все это и так знают. И моя личная субъективная правда никому не нужна. Пусть всё идёт, как идёт. Сумеют там сделать хоть какие-то выводы из моих снимков или не сумеют – ничего от меня не зависит. Слишком малозначима моя фигура в этом театре разворачивающейся действительности. Не ускорить и не замедлить мне вращение этого огромного приржавевшего маховика. Пинать его, чтобы ржавчина осыпалась, – только ноги ломать. Пусть он скрипит и крутится, как до этого скрипел и крутился. Делаю своё дело, вот и буду дальше его делать. Как сумею и как получится. Утешает только поселившаяся где-то в глубине сознания мысль о той самой малой песчинке, однажды попавшей в работающий механизм и сумевшей его остановить. Или поломать, не помню точно. Вдруг и я смогу повторить подвиг той песчинки. Нет, не останавливать и ломать хоть как-то работающий механизм, а хотя бы чуть-чуть изменить его работу в лучшую сторону. Для кого только в лучшую? Для меня? Наверное. Потому что про других я и думать не хочу. Осознал только что промелькнувшую в голове аллегорию и даже хмыкнул про себя. С каких это пор песок способствовал работе механизмов? Лучше бы с маслом себя сравнил. Так хоть более правдоподобно было бы.

Поэтому постарался беспристрастно рассказать адмиралу и присутствующим при этом офицерам о своих вылетах, о проделанной работе, и всё. Выводы пусть сами делают. Ждал дополнительных вопросов, а их не последовало. Командующий внимательно и молча меня выслушал, потянул небольшую паузу по окончании моего доклада, вопросительно глянул на начальника штаба, перевёл взгляд на начальника оперативного отдела, ответной реакции не дождался и взмахом руки спровадил меня прочь. И всё? А я-то думал, готовился, варианты вопросов просчитывал и ответы на них придумывал, в голове обкатывал. И ничего не понадобилось, не пригодилось.

После обеда забрал в канцелярии пакет с направлением и уже совсем было вышел на улицу, как на выходе меня перехватил Александр Васильевич. Окликнул меня с верхней площадки лестничного пролёта.

Я остановился, подождал, пока тот спустится в холл, и ещё раз поприветствовал капитана второго ранга.

– Сергей Викторович, настоятельно приглашаю составить мне компанию. Прогуляемся полчасика и свежим воздухом подышим.

Неужели я могу отказаться от такого предложения? Да никогда! Даже и мысли такой не возникло. И ещё очень интересно стало, что от меня потребовалось начальнику оперативного отдела, любопытство с воображением сразу разыгрались. Наверняка ведь эта прогулка не просто так образовалась – именно меня она и касается. И угадал со своими предположениями.

Колчак разговор начал сразу, как только мы с ним спустились со штабного крыльца, не стал многозначительно молчать для затравки.

– Времени я у вас займу немного, не волнуйтесь. Успеете вы с Лебедевым и собраться, и на поезд не опоздать.

Промолчал. Отвечать и подтверждать сие предположение, а тем более уверять в обратном я не стал, не нужно это никому в данный момент.

– Сергей Викторович, – продолжил между тем будущий адмирал, переходя на более доверительный тон. – Полагаю, что вы сделали правильные выводы из всего увиденного и услышанного?

А откуда я знаю, правильные они или нет, эти мои выводы в понимании Колчака? Но отрицать очевидное не буду, я их действительно для себя сделал.

Александр Васильевич дождался моего утвердительного кивка, кивнул в ответ.

– Это хорошо. Именно этого я от вас и ждал. Но есть одно но… Позвольте быть с вами откровенным?

Конечно позволю, для того и разговариваем. Даже несколько растерялся от таких слов, но спохватился и снова кивнул головой в ответ. А от собеседника не укрылась промелькнувшая тень растерянности на моём лице. Куда мне с такой величиной тягаться, он-то в штабных и не только в штабных интригах поднаторел. Зубр…

– Сергей Викторович, постарайтесь внимательно выслушать то, что я вам сейчас скажу. Несколько дружеских советов и рекомендаций. В столице принимайте «Муромца» и сразу же возвращайтесь сюда. Не вздумайте там задерживаться, даже если будут уговаривать и сманивать. Если у вас действительно будет что предложить конструктору, то предлагайте сразу, не тяните. При этом постарайтесь не вступать с ним в конфликт. Лучше переложите все договорённости на плечи полковника Глебова. Он всё-таки в этих столичных сферах больше вас вращается, а вы можете по незнанию и своей душевной простоте таких дров нарубить… Да-да, не возражайте и не повторяйте моих ошибок. К чему я всё это говорю? Вчера вечером имел разговор с Александром Васильевичем Каульбарсом. Знаете такого? Нет? А ведь он за всю организацию авиационного дела на северо-западном направлении отвечает. Кстати, о вас Александр Васильевич в общем-то прекрасно отзывается. Но, к сожалению, так же плохо отзывается и о вашей удивительной способности заводить себе врагов на пустом месте. Вот скажите, зачем вы к Ренненкампфу на приём напросились? Ничего, что я так грубо и в лоб вопросы задаю?

– Нормально, – несколько растерялся я от того, куда и как повернул наш разговор. Я-то, честно сказать, ожидал от него совсем другого.

– Ну раз нормально, тогда ответьте, пожалуйста, на мой вопрос.

Какой вопрос? Зачем я на приём напросился? Словечко-то какое этакое для моего честного и бескорыстного, можно сказать, поступка подобрал. Что же, отвечу.

– Провёл воздушную разведку с фотографированием, распечатал, сделал снимки, доложил о результатах в оперативный отдел. Я единственный, кто мог это сделать на текущий момент. Остальные лётчики не имеют фотографического оборудования на самолётах. И не смогли бы они забраться так далеко в тыл к немцам на своих этажерках. Точно так же поступил и в следующий раз. Вот тогда и увидел, что мои снимки продолжают находиться в том же месте и в том же порядке, где я их и оставил прошлый раз. Из чего сделал вывод, что никого они не интересуют или их намеренно притормозили. А ведь там было на что посмотреть! Хотя бы на скопление загруженных эшелонов на станциях и забитую составами железную дорогу. Даже я понимаю всю важность этой информации. Вот только поэтому и напросился на приём, как вы сказали, к самому Ренненкампфу, – не сумел сдержаться в конце разъяснения. Я же не железный, вспомнилось отношение офицеров ко мне в штабе его армии, и сразу же нахлынули эмоции. Начал горячиться.

– И нажили себе кучу будущих неприятностей и ещё большую кучу недоброжелателей сегодняшних! Нет, я не подвергаю сомнению ценность добытой вами информации и её значимость для армии, но можно же было действовать несколько по-другому? Хотя бы через голову непосредственного начальства, коим для вас тогда и являлся генерал Каульбарс, не прыгать. Можно же было ему сначала доложить? Ещё раз прошу прощения за свои слова, но постарайтесь отнестись к ним с пониманием. Я в своё время таким же горячим был…

Иду, молчу, а про себя думаю. Главное, что доложил и дело сделал. Ну не было у местных таких возможностей, как у меня. Я на своём «Ньюпоре» мог дольше в воздухе находиться, а значит, и глубже в тыл к неприятелю забраться, чем они все на своей устаревшей технике. Соответственно и больше увидеть. Плюс ко всему у меня фотоаппарат установлен, поэтому все мои сведения подкреплены достоверными снимками. Да по барабану мне все эти недоброжелатели и неприятности! А Каульбарс… Первый раз эту фамилию слышу, и ничего она мне не говорит. Я что, вообще всех офицеров знать обязан?

– Да ещё неизвестно, как дальше для всех ваша инициатива аукнется. Нас с адмиралом мимоходом в неприятности втравили…

А вас-то каким боком? И вот оно в чём дело, оказывается. В неприятности я их втравил…

– А благодаря кому и чему вы смогли так сразу на приём к командующему армией пробиться? – словно прочитал мои мысли Колчак. – Только благодаря нашему поручительству, покровительству, можно сказать, и выданной вам соответствующей бумаге. Авторитету его превосходительства командующего флотом адмирала Эссена. А иначе вас, извините, дальше дежурного по штабу не пустили бы. Уж поверьте мне на слово. Вы же видели, что там и своих самолётов достаточно? И они точно так же на разведку летают? А тут вы со своими снимками… Варяг пришлый для всех…

А, ну да. И что? Только же всё это ему разъяснил. Всё равно я дальше всех в тыл к немцам забирался… И поэтому смог больше увидеть. И, в отличие от своих тамошних коллег, даже фотографировал увиденное. И ни на кого нигде я не ссылался… Бумагу да, признаюсь, пришлось первый раз показать, иначе бы не пробился на приём. Так это только в первый раз и было, и на этом всё, больше я ею нигде не светил.

– Флотские с армейцами всё время словно кошка с собакой живут. Не от нас это пошло и не на нас закончится. А вы, как ни крути, а всё-таки к нам сейчас приписаны, – продолжал говорить между тем Александр Васильевич. – Зато теперь в случае неудач армейцам можно будет на нас свои огрехи списать. Мол, благодаря вашей воздушной разведке так получилось. Или не получилось. Понимаете, что именно я имею в виду, когда так говорю?

Тут уж я не выдержал. Да всё я понимаю! Межведомственные трения. Как знакомо. Когда каждый тянет одеяло на себя. Теперь бы понять основное, ради кого Колчак пошёл на этот разговор? Ради меня или себя? На всякий случай стрелочника на будущее определяет?

– То есть мне не нужно было к командующему идти? И данные проведённой разведки никому не нужны? Пусть бы так на столе и лежали?!

– Не понимаете… – вздохнул Колчак.

Налетевший резкий порыв ветра зашелестел листвой деревьев, расшалился, попытался сдёрнуть с наших голов фуражки, сыпанул пылью в лицо. Придержали их одновременным движением рук, развернулись спиной к ветру. Помолчали, пережидая порыв. А тут и дождик заколотил крупными каплями. Небо чистое, ясное, солнышко вовсю жарит, ни облачка над головой нет, а сверху вода летит.

Александр Васильевич нахмурился, глянул вверх, подхватил меня под локоть и увлёк в сторону ближайшей скамейки под защиту плотной кроны раскидистой липы. Тут же извинился за такое вольное действие, предложил присесть и сам присел рядом. Помолчал, с интересом наблюдая за усиливающимся дождиком, за тем, как быстро намокает и темнеет дорожка в паре шагов перед нами, за вспыхнувшей над морем разноцветной радугой, и тихо заговорил:

– После такого Ренненкампф может смело последующие возможные поражения на нас списать. Даже если мы тут совсем ни при чём. Почему говорю нас? Потому что не отделяю вас от себя, от адмирала, от флота. Да даже от Остроумова, хотя он тут вообще на первый взгляд никаким боком. Теперь-то осознаёте расклад? – помолчал, давая мне возможность осознать услышанное, продолжил: – Мол, разведданные поступили неточные или вообще обманные. Ведь в случае чего подать эти ваши фотографии можно как угодно… Да не вскидывайтесь вы так, Сергей Викторович, это я вам к сведению говорю. Как возможный пример. Потому как Первая армия сегодня перешла в наступление. И генерал Каульбарс намекнул, что в основе принятого решения лежат именно ваши снимки. С вас это началось. Конечно, их проверили, насколько это было возможным, но вы и сами только что говорили, что никто так далеко не забирался в тыл к немцам, как вы на своём переделанном самолёте…

– А если мои разведданные помогут победу одержать?

– Тогда тем более. Вы-то тут при чём? Сообразили? Вижу, что сообразили. А ситуация сейчас в Восточной Пруссии складывается для нас очень и очень неприятная. Уж мне-то поверьте. Мне и моему опыту. И в случае чего в штабе армии будут активно искать козла отпущения. Понимаете? Вчера генерал Каульбарс словно бы между делом поинтересовался, действительно ли вы такой опытный лётчик и стоит ли в полной мере доверять добытой вами информации. Это завуалированный намёк и одновременно предупреждение. Так что будьте готовы ко всему. И нам тоже следует подготовиться.

Получается, не о себе Александр Васильевич сейчас печётся и не об адмиралах-генералах, а об общем деле. Попутно выговаривая мне о совершённых ошибках, одновременно намекая, как правильно нужно было действовать. Опыт местных реалий, которого у меня пока немного. Хотя, если бы я действовал так, как он мне говорит, сколько бы это заняло времени? И сведения точно успели бы устареть. А переброска войск противника по железной дороге чем нам грозит? Это ведь немецкой пехоте не своим ходом топать, тут малейшее промедление русской армии смерти подобно. Нет, всё правильно я сделал. А ответственности не боюсь и оглядываться ни на кого не собираюсь. Правда и знать об этом никому не стоит. Но нужно обязательно уточнить ещё одно:

– Зачем же тогда мне такую бумагу давали?

– Да кто же думал, что вы до штаба армии доберётесь и под её прикрытием на приём к командующему дерзнёте пробиваться? Вы же вроде бы как только в Либаву собирались… На всякий случай дали, мало ли куда вас занесло бы вольным ветром… Вот и занесло… Но это ладно, я бы и сам на вашем месте не удержался, обязательно поступил бы точно так же. Но вот дальше… Ведь достаточно было всего лишь со своими сведениями к его превосходительству генерал-майору Каульбарсу обратиться. И всё.

Молчу. Слушаю.

– Ну кто же знал, что у вас чинопочитание отсутствует в принципе? Как и опасение высокого начальства. Впрочем, тут вы правы, наше упущение. Точнее, моё личное, упускаю иной раз из вида возможности аэропланов, хоть и стараюсь использовать их в должной мере. Очень уж у нас их много, и все они с разными техническими характеристиками. Я к чему всё это говорю? То, что сделано, то сделано, и назад уже ничего не воротишь. Да и не надо возвращать. Вы в столицу едете, не наворотите там таких же необдуманных дел. По-хорошему вас прошу, Сергей Викторович, будьте немного… Хитрее, что ли? Или расчётливее и дальновиднее? – Помолчал мгновение, вздохнул тяжело и продолжил чуть тише, как бы подводя черту всему разговору: – Светлая у вас голова, Сергей Викторович. И на многое вы способны, потому и обратил на вас своё внимание Сергей Васильевич Остроумов, замечательный инженер, к слову сказать, приблизил к себе. Как оказалось, не зря. И Николай Оттович оценил ваши умения, понравились вы ему своей прямотой и горячностью. Потому и оказывает он вам своё покровительство. А если бы вы ещё чуть поизворотливее были в хорошем смысле этого слова… Жаль будет, если сломают вас. Вы уж на будущее постарайтесь в подобных серьёзных делах сначала или со мной или с Сергеем Васильевичем советоваться.

Ага, где вы и где Остроумов в то время были? И где в будущем будут? Чушь. Вот если бы рядом… Тогда, признаюсь, было бы здорово вовремя от понимающих людей нужный и толковый совет принять. Да, признаю, в этих закулисных штабных интригах я совсем не специалист. Нужно поскорее набираться подобного опыта. А сломать… Сломалка такая пока ни у кого не выросла. Так что вряд ли. А вот законопатить в какую-нибудь дыру подальше с глаз смогут – с этим я согласен.

– И ещё одно. В столице к вам будет приковано внимание не только авиаторов и военных, но и штатских. Постарайтесь всегда держать над собой полный контроль и думайте, думайте, прежде чем что-то сказать. Соображайте, где и как себя вести и что говорить.

– С какой стати будет приковано? – затупил я и тут же спохватился, сообразил, почему. Размышлять меньше нужно и за нитью разговора следить. Тогда и этого глупого вопроса бы не возникло.

– Потому что про кого совсем недавно все газеты писали? Кому было оказано высокое внимание и покровительство? Сообразили? То-то. Отныне у вас имеется не только это якобы покровительство, но и, само собой разумеется, сразу же появилось очень много завистников и недоброжелателей. Которые только и будут ждать, когда вы споткнётесь. А иные с удовольствием ещё и ногу при этом подставят и подтолкнут в спину, чтобы упали побольнее. Великий князь сказал и забыл, а завистники остались. Поняли, Сергей Викторович?

– Да понял я, понял. Так получается, мне теперь и дышать без оглядки нельзя? – подыграл я Колчаку.

– Вот теперь вижу, что действительно что-то начинаете понимать! Это хорошо, что начинаете. Привыкайте. Чем быстрее привыкнете, тем лучше будет. Для всех. И постарайтесь вернуться назад без потерь. И за Лебедевым присматривайте, чтобы лишнего чего не наговорил.

– Почему? – а вот теперь этим вопросом я постараюсь из своего собеседника чуть больше выведать, на откровенность рассчитываю. Если получится, само собой. И получилось.

Александр Васильевич помолчал, глянул искоса на меня и продолжил:

– Потому что мы с Николаем Оттовичем сделали на вас ставку, так скажем. Не подведите нас, поручик.

Что-то подобное я и предполагал, были некоторые предпосылки, приводящие к такому выводу, были. Потому-то и уверился в своей значимости, начал пробиваться вперёд, ни на кого не оглядываясь, оттого и берега, как сказали бы у нас, несколько потерял. А тут нужно было действовать тоньше, прав Александр Васильевич. Но не было у меня тогда другого выхода, и ошибок на самом деле почти нет, кто бы что сейчас ни говорил. И со штабом не всё так однозначно. Согласен, действительно можно было сначала генералу Каульбарсу доложиться. Можно. Если бы я в нём как в себе самом был бы уверен. Потому как за время той давней инспекторской проверки Остроумовым наших крепостей наслушался и насмотрелся на то местное начальство. Вот откуда растут ноги моего предубеждения к… К кому? Ко всем начальникам подряд? Это точно не так… Но тот же Каульбарс, пусть и был обо мне предупреждён, вряд ли принял бы во внимание идеи какого-то залётного, никому не известного поручика… Где я, а где целый генерал… Так, стоп! Что себе-то врать! Просто торопился важную информацию командующему доставить. Поспешил. Вот и всё! Обо всём этом точно не сейчас размышлять нужно, не во время такого полезного и значимого для меня разговора. Позже всё обдумаю. М-да… Это тебе не ручку управления туда-сюда дёргать. А вот то, что на меня какую-то ставку сделали… В чём? Не удержался, спросил.

– В чём ставку? – Александр Васильевич помолчал, посмотрел мне в глаза очень внимательно, словно оценивая, стоит ли отвечать или нет. Призадумался, отвернулся в сторону, понаблюдал несколько секунд за затихающим дождиком, поёжился от падающих сверху редких холодных капель и, похоже, всё-таки принял положительное решение. Ответил: – А в том, что мы сейчас делаем. В формировании новой службы флота…

Дальше нам договорить не дали. Вестовой прибежал, срочный вызов к командующему для начальника оперативного отдела передал. Александр Васильевич поднялся на ноги, вслед за ним и я подскочил, благодаря прежнему носителю этого тела знания этикета и Устава в меня крепко вбиты.

– Прощайте, Сергей Викторович. Постарайтесь осмыслить всё то, что я вам сказал. Будем верить в вашу счастливую звезду. Она у вас действительно счастливая. Предполагаю, что в Петербурге наверняка с вами захочет встретиться великий князь. Это лишь моё личное предположение. Но оно из тех, в которых я на девяносто девять процентов уверен. Будьте готовы к такому вызову.

Козырнул и развернулся кругом. И я убрал ладонь от козырька фуражки. Постоял несколько мгновений, проводил глазами удаляющуюся по аллее прямую худощавую фигуру Колчака, направился следом. Шагнул на мокрую дорожку аллеи, оставляя за спиной скамейку и раскидистую липу, так вовремя укрывшую нас от слепого дождика, заторопился следом. Потому как мне пока в ту же сторону. Заодно и утрясу на ходу всё услышанное. Не то что я обо всём этом никогда не думал, просто не придавал этому серьёзного значения. Похоже, зря. Судя по всему, я каким-то образом после возвращения поднялся на следующую, более высокую ступень, раз начались вокруг моей персоны подобные пляски с бубнами. И плясать мне здесь нужно будет по-другому, с более серьёзным подходом и отношением ко всем мелочам. Тут дело не только в формировании новой службы, но и наверняка в чьих-то личных амбициях. Понятно, в чьих. И я не только себя сейчас подразумеваю. Так что отныне жёсткий контроль за собой и всеми своими действиями. Закончилось вживание, начинается жизнь. Понимаю, что проколы у меня будут, но постараюсь свести их к минимуму…

Разминулся с встречными офицерами, поприветствовал старших по званию, свернул в сторону своего жилья. Пора вплотную сборами в дорогу заняться. В свете только что услышанного. Значит, парадку тоже с собой возьму в дополнение к утреннему списку необходимого. Вдруг она мне действительно понадобится?

Только что пролившаяся на землю влага быстро испарялась. Буквально на глазах высыхали дорожки, клубились призрачным маревом на жарком солнце, под ногами весело блестели отмытые коротким дождиком камни мостовой. Глянул вверх, в голубую безоблачную высь. Да, в небе проще, там таких интриг не бывает…

Поездка в столицу ничем особенным не запомнилась. Железка и железка, вагон как вагон, только купе чуть просторнее и комфортнее, а проводник любезнее. Потому как почти всю дорогу я отсыпался. Единственным исключением была ночная остановка в Пскове. Я заранее попросил проводника разбудить меня при подъезде к городу. Хотелось выйти на перрон, посмотреть на вокзал, просто подышать почти родным воздухом, хоть чуть-чуть окунуться в атмосферу своего города. Подспудно хотелось немного отдохнуть душой.

Михаил спал, похрапывал негромко на своей полке, а я тихонько оделся, прикрыл за собой дверь в купе и вышел на вокзальный перрон под высокую крышу навеса с ажурными чугунными стойками. Спускаться с лесенки вагона не пришлось, перрон оказался вровень с полом тамбура. Впереди чухал и шипел паром паровоз, из белого облака выныривали редкие чёрные на его фоне фигуры, а наш вагон оказался почти напротив вокзала. Немного пришлось вернуться назад, по пути ответить на приветствие полицейского, потянуть на себя тяжёлую дверь, войти внутрь.

Несмотря на прибывший поезд, народу внутри было мало. Всё-таки ночь на дворе. Что удивило, так это два работающих буфета. Один для пассажиров первого и второго класса, второй для третьего. Посетителей внутри немного, но есть, по крайней мере, через открытые двери видно кое-кого. Прошёлся по зданию, осмотрелся. Те же стены и переходы с лестницами, даже стены раскрашены в те же цвета, какие я помню из той жизни. Если бы не вывески с ятями и ерами, да не костюмы горожан, точно бы усомнился в реальности происходящего. Словно назад вернулся, домой.

Вышел на привокзальную площадь, отмахнулся от предложенной разносчиком газеты. Не до неё мне сейчас, если чуть позже, когда возвращаться к поезду буду. Хоть и ночь, но прогуливаться с газетой в руке не по уставу. Да и в вагоне у нас, если что, наверняка уже свежее местное издание имеется.

Постоял перед входом в вокзал, привыкая к слабому свету редких фонарей на площади. Тут же подкатила коляска, окутала облаком крепкого лошадиного пота и ядрёного табака.

– Куда прикажете, ваше благородие господин офицер? – наклонился бородатый извозчик.

– Никуда, – с сожалением отказался от заманчивого приглашения.

С каким удовольствием я бы сейчас прокатился по ночным улицам города, вернулся в свою прежнюю квартиру, разбудил бы Андрея… Встряхнулся, прогоняя навалившиеся вдруг воспоминания о проведенных здесь спокойных днях, развернулся и решительно направился к своему вагону. Тут же на перроне у какой-то торговки прикупил несколько горячих, одуряюще пахнущих пирогов с яблоками и брусникой. Буфетные запахи раздразнили, аппетит разыгрался. Шустрая женщина получила деньги, оглянулась на прохаживающего по перрону полицейского, подхватила корзинку, заторопилась дальше вдоль вагонов, негромко рекламируя свой вкусный товар. Ночь же на дворе, кому он сейчас нужен?

Кивнул проводнику, поднялся в вагон.

– Чаю к пирогам подать, ваше благородие? Чаёк только что поспел, горячий… – услышал вдогонку. Обернулся.

– Можно и подать.

– Сейчас отправимся и подам…

Пусто в коридоре, никого. Тишина, все спят. Сдвинул в сторону оконную занавесочку, вгляделся в ночь. Ничего не видно за железнодорожными путями, даже ни одного огонька нигде не промаргивает. Эх, где-то там, в ночи, наш аэродром. Ничего, не в последний раз я здесь. Вернусь когда-нибудь. Открыл дверь в своё купе, фуражку на крючок повесил, присел на разобранную постель к столику, выглянул в окошко. Пусто на перроне, никого. Ан нет, торопится кто-то припоздавший, идёт быстрым шагом куда-то в голову состава. Сначала бросилась в глаза длинная чёрная какая-то прямоугольная в тусклом свете фонарей тень на перроне, а потом и сам её хозяин показался. Понятно теперь, почему прямоугольный – котелок у него на голове, шляпа такая.

Я снял китель, уселся поудобнее, под спину подушку приспособил. Прикрыл глаза – как-то сразу спать захотелось. Наконец-то отпустило, расслабился. Сейчас чаю с пирогами выпью и спать залягу.

Заворочался на своей полке Михаил, наверняка запах пирогов учуял. Проснулся? Нет, спит. Ну и пусть спит, а я ещё немного посижу в ожидании чая, в окно посмотрю, что-то воспоминания накатили…

Проснулся к обеду, повалялся, погадал, куда мог исчезнуть мой товарищ. Кое-как пересилил себя, выкарабкался из тёплого нутра постели, начал приводить себя в порядок. Первым делом самое необходимое сделал. Ну и умылся заодно и необходимый лоск навёл. Даже побриться умудрился и не порезаться. Хотя вагон шёл мягко, плавно, только привычно колёса постукивали на стыках рельсов. Выглянул в коридор, тут и увидел своего товарища. Понятно, в чём дело. Точнее, в ком. Барышни, кто же ещё. Молоденькие, щёчки горят румянцем, с упоением слушают вахмистра, а тот и рад, так соловьём перед ними и заливается, да грудь с Георгием словно ненароком вперёд выпячивает… Прислушался. Нет, хоть и недалеко, а ничего не слышно.

Тут и меня заметили, мою высунувшуюся в дверной проём физиономию. Смутились, что-то Михаилу сказали. Лебедев начал оборачиваться, да я ждать не стал, скрылся в купе и дверь за собой закрыл. Не хочу, нет у меня сил на разговоры.

Приподнял салфетку, втянул носом вкусный запах пирогов, того, что от них осталось, ухватил один, вцепился зубами, откусил кусман. Заглянул в стоящий на столике давешний стакан, пусто, даже запить нечем. Как будто я вчера что-то в нём оставлял, всё ведь выхлебал. Хочешь не хочешь, а придётся в коридор выходить, чай заказывать. В вагон-ресторан как-то нет никакого желания идти.

В этот момент дверь и открылась. Неудобно вышло. Предстал перед девицами с набитым ртом. Хорошо, что Михаил быстро сориентировался и меня спиной прикрыл, дал возможность быстро проглотить кусок. Чуть не подавился из-за спешки.

– Это и есть тот самый герой, о котором газеты писали. Сейчас я вас с ним познакомлю…

Эка Михаил разошёлся. Началось. Пожалуй, это один из тех случаев, о которых меня предупреждал Александр Васильевич. Да в неподходящем месте. Казалось бы, что такого? Простая вагонная встреча и пустая мимолётная болтовня. Однако кто его знает, чем она может аукнуться? В столицу всё же едем. А девицы, сразу видно, совсем не простые. По платьям, шляпкам и колечкам на руках. Не то что я такой уж знаток, но это-то успел заметить. Даже интересно стало, почему это они одни в коридоре стоят и без присмотра? И в наше купе их ни в коем случае нельзя пускать. Ещё скандала мне потом не хватает…

Что же, будем наводить порядок. Потому как если сейчас с вахмистром все акценты правильно не расставим, то можно точно где-нибудь вляпаться… Пришлось выходить в коридор. Девицам меня представили, а дальше я быстро свернул разговор, извинился, сослался на усталость, на дела, ещё что-то такое наплёл и утянул Михаила в купе. Там устроил ему разнос, выговорил тихонько за всё только что произошедшее, прояснил некоторые моменты.

– Миша, ты что, не видишь, что они не твоего круга?

– Ну, вижу, и что? Они сами разговор начали…

– Ну и отделался бы общими фразами да разговор свернул. Сам же понимаешь, что ни о каком продолжении знакомства речи быть не может. Да ещё и ко мне их привёл. Зачем? Скандала не хватает? Погоди, как это они сами разговор начали? Девицы? Первые? Не может этого быть…

– Сам удивился. А как не ответить? Неудобно же. Наверное, моего Георгия увидели. Пришлось вот разговор поддерживать.

– Видел я, как ты его поддерживал, – съехидничал я. – Соловьём заливался, перья распушил, грудь с крестом, словно петух гамбургский вперёд выпятил.

Ага, смутился! Знаю, что он не обидится, но продолжить внушение необходимо. Потому как это только начало, дальше больше будет.

Вроде бы Михаил меня понял. Посидели, помолчали, подумали. А потом плюнули на всё и пошли обедать в ресторан. Передумал я, да и про чай как-то со всеми этими знакомствами позабыл.

Нравится мне вахмистр своим лёгким характером. Тем, что схватывает всё буквально на лету и выводы делает правильные.

В столицу поезд прибыл по расписанию, как раз успели перекусить и отдохнуть после обеда. Вещей у нас немного, поэтому мы избежали шумной суеты сборов, доносящихся из соседних купе. Вперёд рваться не стали, придержал Михаила.

– Зачем нам толкаться? Пусть народ схлынет, тогда и пойдём спокойно. Нам с тобой спешить некуда.

Лебедев уселся возле двери, а я, наоборот, к окну вернулся. Народу-то снаружи сколько! Миша пару раз голову в коридор высовывал, смотрел, волновался. Что переживать-то, всё и так слышно и видно. Похоже, пора. Остались в вагоне только мы с ним, стих шум и гомон в тамбуре.

– Выходим.

Михаил вперёд умчался, а я не спеша поднялся на ноги, задержался в проходе, оглянулся – не забыли ли чего случайно – и пошёл вслед за товарищем. Шагнул на перрон, втянул полной грудью запахи угольного дыма, пара, уличной сырости и вокзала, вслушался в разноголосицу человеческой реки, текущей мимо вагона. Чемоданы и носильщики, кофры и саквояжи, платья и костюмы, шляпки и зонты. Пора и нам вливаться в эту реку. Что меня ждёт в столице? Новый самолёт? Это я уже знаю. А что ещё? Какие неожиданные встречи мне уготованы судьбой?

Крепче сжал ручку саквояжа, отступил чуть в сторону и ближе к вагону, отвечая улыбкой на прощальный и довольный кивок проводника. Ещё бы ему не быть довольным, когда я вчера за чай так хорошо его отблагодарил. Шагнул вперёд, словно в людской водоворот нырнул. Окунулся с головой, вынырнул, отфыркиваясь и осматриваясь на ходу. Отвык от такого большого скопления людей, одичал. Это не в штабах крутиться и не воздушный океан бороздить. Вильнул чуть в сторону, выходя из основной струи движущегося на выход гомонящего потока, пошёл с краешка. Оглянулся, остановился, поджидая Михаила. Куда спешить? Не хочу толкаться, пережду. Река пассажирского потока стала мельчать и как-то очень уж быстро истощилась. Отдельные граждане вроде нас не спеша шли за ней вдогонку. Ну и нам пора. Тут и носильщик подскочил с тележкой, принял наше имущество, развернулся, пошёл впереди, покрикивая и разгоняя припоздавший народ перед собой, оглядываясь и выспрашивая, куда нам нужно ехать.

Не успели выйти на привокзальную площадь и осмотреться, как к нам тут же подкатилась коляска. Носильщик наш поспособствовал. Шустро перегрузил вещи, принял в ладонь заслуженное вознаграждение, поблагодарил и откланялся. Пассажиры быстро рассасывались, разъезжались, площадь пустела. Ну и мы загрузились вслед за вещами и поехали по указанному в предписании адресу. Почему-то думал, что этих извозчиков уже до нас всех расхватали, и, к счастью, ошибся.

Добираться до нужного нам места на общественном транспорте не рискнул, потому как мог запросто заблудиться. В прошлое моё посещение столицы я довольно-таки немного времени здесь провёл, кроме Адмиралтейства ничего, в общем-то, и не видел. Приблизительно понимаю, в какую сторону нам добираться, но лишь приблизительно. А постоянно дорогу спрашивать не хочется. Лучше уж так, заплатить и спокойно доехать.

Зацокали копыта лошадки, закачался возок, скрипнули рессоры, и мы покатились вперёд, навстречу судьбе.

На боевом курсе!

Пролог

Сентябрь выдался тёплым. Лето изо всех сил цеплялось за свои воспоминания о недавнем жарком августе и никак не хотело расстаться с Петербургом. Отступало чуть в сторону под ленивым напором осени на время короткого ненастья, выжидало подходящий момент и снова упорно возвращалось. Вот и сегодня колкий утренний дождик с восходом резко иссяк, словно испугался наступающего утра и не по-осеннему жаркого солнца. Забравшееся на небосклон светило лениво потянулось, огляделось, удивилось наступившему сырому непорядку в своих владениях и быстро высушило мокрую землю, мощёные мостовые, парки и даже дворовые подворотни, в которые оно ни разу в жизни не заглядывало. Да и зачем ему туда заглядывать, если это самим людям не нужно, иначе бы они так не строили.

Так что погода с утра радовала, и этой радости нисколько не мешал солёный ветер с залива, разгоняющий мелкую волну на Неве, разбивающий вдребезги зеркальные отражения величавых зданий на набережных. А к вечеру и ветер утих, словно высказал всё задержавшемуся в столице лету и почти перестал шуршать листьями в кронах деревьев, выбирая самые слабые и сбрасывая их вниз, расцвечивая тёмно-зелёную палитру парков и садов, украшая их первыми багряными и жёлтыми мазками…

На звонкий цокот копыт выглянул из сторожки караульный, настороженно осмотрел остановившуюся напротив извозчичью пролётку.

«Принесла кого-то нелёгкая под вечер», – успел недовольно нахмуриться своим мыслям седоусый ветеран и тут же прогнал их прочь. Внимательный, цепкий взгляд битого жизнью и умудрённого службой унтера успел заметить и «клюкву» на кортике спрыгнувшего на брусчатку офицера, и уж само собой, отметил Георгия на его мундире. Руки сами, неосознанно и отработанным за годы службы движением скользнули вниз, пробежались пальцами по ремню, сгоняя отсутствующие складки гимнастёрки за спину.

Пока офицер рассчитывался с извозчиком, на мостовую спрыгнул второй пассажир.

«Этот попроще, из нашего брата, но тоже умудрился Георгия заслужить. Явно не на японской, больно он для неё молод. Тогда, получается, уже на этой? Когда успел?» – и караульный потянулся к телефону, вызванивая начальника караула. Потому как уже ясно, что эти гости прибыли именно к ним. Вот пусть начальство с ними и разбирается.

А офицер подхватил чемодан и саквояж, шагнул вперёд, легко перепрыгнул пару ступенек низкого крылечка и остановился на широкой площадке, весело оглядывая вынужденного отступить в глубину караулки унтера.

– Позвонил? – понимающе глянул на телефонный аппарат.

– Так точно, ваше благородие! – на всякий случай вытянулся караульный. Кто его знает, что за хлыщ к ним пожаловал. Сейчас, конечно, не то, что раньше, в морду просто так, походя, бить никто не станет, прошли те времена, но хватает ещё барства в белой кости, которая иной раз на солдата словно на окопную вошь глядит. Поэтому ну его, лучше поусердствовать лишний раз, тем более это ничего не стоит.

– Это хорошо, что так точно. Значит, подождём. Миша! Ты что там застрял? – обернулся к задержавшемуся на улице товарищу поручик.

«Миша… – тут же отметил неуставное обращение к вахмистру караульный. – Получается, из нормальных он будет. Да и то, раз Георгия заслужил, значит, повоевал. А в окопах всю дурь быстро выбивает». И тут же вспомнил, где служит. Да-а, здесь редко кто эти самые окопы-то вживую и видел. Если только сверху, с неба. Потому как позади, за караулкой, находились мастерские. Где строили аэропланы…

Глава 1

До нужного нам адреса на Васильевском острове добрались на извозчике. Получилось не то чтобы быстро, но и не медленно. В общем, нормально получилось, зато за это время удалось по сторонам посмотреть.

Вещи, то есть чемоданы, оставили в караулке, а вот саквояж я лучше с собой прихвачу. Привык уже. Правда, при этом приходится терпеть недоумённые взгляды встречных и сопровождающих, но это пустяки. Терплю, не объяснять же каждому встречному-поперечному, что у меня там находится. Вот и караульный солдатик окинул сначала меня внимательным взглядом, потом Михаила и задержался глазами на моей ноше. Явственно прочиталось на лице: «У каждого свои тараканы». Да и ладно. Короче, пусть все со своим удивлением мимо ходят.

Однако вот так с налёта миновать проходную с вооружённым солдатом не вышло. Пришлось доставать документы и ждать оформления. И высокое караульное начальство. Потому как без личного пропуска на территорию завода не пропускали. Ну и ладно, подождём, порядок есть порядок. На место мы прибыли, это главное. И торопиться теперь вроде бы пока некуда. Осмотрюсь тогда.

Кованая ажурная ограда забора позволяла рассмотреть низкие деревянные строения чуть в глубине территории, буквально в десятке метров за караулкой. Да нет, не похоже это на мастерские, слишком уж они маловаты по своим размерам. Скорее, на жилые дома или на небольшие административные здания. Ладно, что гадать, всё равно скоро всё узнаю. А вот за ними уже двухэтажное длинное здание красного кирпича, это что-то более всего похоже на завод. Да ещё и с высокой кирпичной же трубой справа, уткнувшейся в удивительно безоблачное небо. Теснота-то какая. Как они здесь самолёты собирают? Нереально. Если только мелочь какую. М-да, серо, уныло и грустно. Единственным светлым пятном на этом фоне кованые решётки ограды выделяются. Вот где красотища!

Оформление закончилось. Начальник караула лично каждому из нас по пропуску выдал. Красного цвета картонный кусочек бумаги с чёрными, типографской печати, буковками. Сверху, слева и справа, символы государственности отпечатаны – двуглавые орлы с регалиями в лапах и коронами. Между ними текущий год, чуть ниже номер пропуска и в самом низу наименование завода. На обратной стороне – кому он выдан. Серьёзно всё, не по-детски.

Первым делом нас провели к Сикорскому. Как объяснили, нужно бы для порядка сначала к директору, Климексееву, пройти и представиться или к председателю правления Шидловскому, но ни того, ни другого уже нет, уехали.

Рабочий день хоть и закончился, но тем не менее кое-где в мастерских вовсю кипела работа. Энтузиасты старались, свои идеи в жизнь воплощали. И, да, я угадал, те деревянные домишки были именно административными зданиями. Успел прочитать вывески, пока мимо проходили. Сразу слева за воротами располагалось караульное помещение с казармой, за ним и ещё левее большое здание управления завода, куда нас и проводили. Прямо напротив ворот два, похоже, жилых домика, огороженных деревянным кривым забором высотой в человеческий рост. Справа вообще непонятное строение с наглухо заколоченными окнами. Ещё правее увидел угол следующего такого же деревянного домика, но подробности не удалось разобрать, не видно. И вообще, что-то много деревянных развалюх на территории. Передёргиваю, конечно, но не дело, когда на таком важном предприятии так много легковозгорающихся сооружений. Это если не считать многочисленных разросшихся деревьев вокруг всех строений.

И пыль… За день земля в основном просохла, поэтому смог вдоволь насладиться этой слегка позабытой в последнее время экзотикой. Сапоги враз плотным серым налётом покрылись. Но пыль пылью, а пару раз пришлось и через глубокие лужи перебираться. Что же здесь в непогоду творится? Непролазная грязь же получится? И об этом красноречиво свидетельствуют подсохшие после дождя и уже начавшие осыпаться глубокие тележные колеи с такими же глубокими отпечатками лошадиных копыт. Правда, кое-где, наверняка в самых грязных местах, было сделано что-то вроде деревянных тротуаров. Просто бросили попарно вдоль забора и домишек несколько длинных досок, уложили их на деревянные чурки.

Вот и все удобства, вся цивилизация. М-да…

Грустно как-то стало при виде всего этого «великолепия». И как я умудрился во всё это вляпаться? А ведь времени с моего появления здесь, в самом конце весны одна тысяча девятьсот четырнадцатого года прошло совсем немного, всего чуть больше трёх месяцев.

Вновь припомнились недавние события, перечеркнувшие всю мою прежнюю жизнь. Авиационная катастрофа там, в моей реальности… Рёв сирены, мигание красных ламп, густой дым в кабине и жилые кварталы внизу… От которых обязательно нужно успеть увести горящий самолёт с практически полностью отказавшим управлением. И несущиеся прямо в лицо сосны… Спину передёрнуло ледяным ознобом…

Очнулся я уже здесь, в госпитальной палате уездного города Пскова в теле поручика Грачёва, тоже потерпевшего аварию на своём допотопном аэроплане и сильно разбившего себе голову. Похоже, душа парня не пережила такого сотрясения и покинула это тело. С тех пор мне на память остался шрам через весь лоб. А уходящее сознание поручика оставило на память кое-какую информацию об этом мире, окружающей меня действительности и прожитой короткой жизни молодого дворянина. Именно благодаря этим знаниям и полученной травме удалось более или менее вписаться в окружающую среду. Ловил на себе иной раз косые взгляды товарищей, потому как наверняка выбивался из общепринятых норм поведения, не мог не выбиваться, но всё-таки вписался. Потому и сказал, что именно очнулся в палате, а не пришёл в себя. Шок ещё тот был. Приходить в себя пришлось долго. Но пришёл, примирился с попаданием, с шансом на вторую жизнь, с окружающей действительностью, с прежним сознанием… И с потерей семьи там, в своём родном времени… Повезло и с финансами. Очередная бессонница вывела на ночную прогулку по спящему городу, где и столкнулся с экспроприаторами чужого добра. В результате этого столкновения в экспроприатора превратился уже я – удалось прихватить имущество грабителей и оставить их самих в ночи в виде двух остывающих тел. А по-другому никак было не обойтись. Попереживал, конечно, после такого. Остатки сознания и щепетильности прежнего хозяина тела постоянно вступали в некое противоречие с моим сознанием выходца двадцать первого века, вынуждая порой совершать абсолютно, казалось бы, нелогичные поступки. Но в конечном итоге справился с самим собой. Да, именно уже с самим собой… А летать на древней технике неожиданно для себя понравилось. Казалось бы, архаика полная, а эмоций море. Тонкая фанерка под ногами или вообще полное отсутствие таковой – ноги над бездной висят, кабины, по сути, нет, крылья – страх полный, на тонких тросиках держатся, в полёте ходуном ходят. За спиной моторчик тарахтит, норовит в лицо отработанным горячим маслом брызнуть. Оглядываться за спину страшно, потому что при малейшем движении рулей хвостовое оперение скручивается. Как ещё не отламывается? И всё это удовольствие имеем при полном отсутствии средств индивидуального спасения. Парашютов нет! А они, авиаторы местные, ещё и форсят, летают не пристёгиваясь! И погибают от такого форсу… Как представлю, так вздрогну. Но нравится до жути! И романтики лётной профессии столько, что хоть… гм, ложкой ешь! К месту пришлись мои лётные навыки из прошлой жизни – правда, пришлось их усиленно и в короткий срок восстанавливать, моторика тела-то другая. Но ничего, и с этим успешно справился. Благодаря своему новому или, скорее, старому опыту быстро поднялся в глазах товарищей и командования. Наверняка вопросы у них имелись, но вслух мне никто ничего не говорил. А дальше, как заметили, так и карьера сдвинулась с мёртвой точки, куда-то пошла. Посмотрим, куда придёт.

И основное. Менять историю? А каким образом? Я как бы и не против, но слишком много этих самых «но»! Хорошо ещё, что почти сразу это осознал и принял. Было время поразмышлять на эту тему в той самой госпитальной палате. Нет у меня никакой возможности хоть как-то повлиять на умы и поступки власть имущих, где и кто я, и где они все. Слишком уж я малая величина. Так что с этим мимо. Никак даже на винтик в колесе истории не потяну. А вот на песчинку, попавшую в этот самый механизм и изменившую его работу, – вполне могу. Поэтому окончательно отказываться от какого-либо прогрессорства не стал, да и не смог бы, правду говоря. Где возможно, приложу и прикладываю все свои силы, чтобы чего-то добиться, что-то сделать. К чьей пользе? Надеюсь, что своей страны.

Пока была возможность – походил, побродил по городу в штатском, посмотрел на то, как люди живут. Очень уж мне хотелось понять, отчего такая круговерть чуть позже завертится. Неужели так уж плохо всё в этом обществе? И ничего не понял. Потому как ничего особенного не увидел. Что мы там так же живём, что они сейчас. В главном и целом, всё у нас одинаково, и ничего не изменилось. Есть те, кто побогаче, и те, кто победнее. Между ними прослойка, которая ни туда и ни сюда. А люди, полное впечатление, что те же самые, с теми же тараканами в головах, рвущиеся в сказочное светлое будущее, где работать не нужно и всё почти безвозмездно, то есть даром… Кому-то мошна давит на голову, и начинают деньгами сорить налево и направо, а кто-то концы с концами еле сводит. Так что ради чего скоро затеется великий передел, непонятно. Только ради власти? И всё? Отобрать дом у соседа, попользовать его жену, напялить его новое пальто и тут же пройтись перед ним, пока он в лучшем случае связанный в телеге лежит… Не понимаю и не хочу понимать. Ничего в сознании человека за столетия и тысячелетия не меняется…

Пришлось вскоре и повоевать, используя кое-какие свои знания будущего, – Первая мировая оказалась не за горой и через пару месяцев началась, как и положено. И повоевать удалось очень даже эффективно. За что нас и отметили высокими наградами. Нас, это меня и моего стрелка. Нашёл себе второго члена экипажа, обучил его, начали слётываться. Оказалось, вполне успешно. Благодаря своей атаке на немецкие крейсеры сорвал планы по обстрелу Либавы, а сам получил некоторую известность. А потом и до замершей на месте армии Ренненкампфа добрался, передал в штаб и лично командующему полученные снимки воздушной разведки. Вот так вот пытаюсь что-то сделать по мере сил и возможности.

Надеюсь, что на последовавшее вскоре наступление этой армии в какой-то мере повлияли и мои сведения. По крайней мере, армия Самсонова останется более или менее целой и избежит печального разгрома…

Одно плохо – историю я знаю не то чтобы отлично, так, основные вехи в её развитии помню и всё. Больно много времени прошло с тех пор, когда изучал сей предмет. Поэтому тяжело что-то конкретное планировать и предвидеть – только то, что чётко осталось и зафиксировалось в памяти. Зато судьба уже свела с довольно-таки значимыми лицами – с генералом Остроумовым, адмиралом Эссеном, Александром Васильевичем Колчаком. И другими не менее известными и славными личностями… Даже с Нестеровым познакомился в Москве. Поговорили с ним несколько раз за жизнь. Посмотрим, чем эти наши разговоры закончатся, потому как постарался донести до него, да и не только до него, свои соображения по лётной работе и по жизни вообще. Скорее всего, только через подобные знакомства и разговоры смогу что-то сделать…

Что ещё? Ах, да… Итогом всех моих телодвижений за последнее время и стало вот это прибытие в Петербург за новым самолётом. Из истребителей, хотя такого слова ещё нет, я становлюсь… А пока не знаю, кем именно становлюсь. Пока просто пересаживаюсь на большую многомоторную машину. Всё-таки это более привычные мне самолёты. Изучу аппарат и вернусь в Ревель…

Пришлось отстраняться от накативших воспоминаний, потому как мы пришли к зданию управления. Скрипучее крылечко, такие же скрипучие истёртые деревянные лестницы и переходы на второй этаж. Сопровождающий тянет на себя обыкновенную обшарпанную деревянную дверь, заходит внутрь, что-то бубнит – я не прислушиваюсь, потому как нет в этом острой необходимости, всё и так понятно. Поворачивается и приглашает нас войти…

Главный конструктор оказался на удивление молодым человеком, примерно моего возраста. А я почему-то представлял его гораздо старше.

Простое лицо, с печатью неимоверной усталости, явными следами недосыпа, с набрякшими мешками под покрасневшими глазами и шикарными чёрными усами. Зато энтузиазма через край, аж в коридор выхлёстывает.

Предписание быстро просмотрел, вернул мне, изучил наши пропуска, небрежно бросил картонки на стол и, с интересом глядя на наши награды, начал задавать вопросы. Пришлось отвечать. Удивился я, когда узнал, что нас тут ждали. И о нашей атаке на германские крейсера знают. Слухи дошли, или… Оказалось – или…

Вот в чём дело! Остроумов поспособствовал. И Глебов! Расхвалили за глаза мою светлую голову. Даже в какой-то мере неудобно стало. Впрочем, своё стеснение быстро засунул поглубже, не в том я положении нахожусь, собрался и начал отвечать. Больше всего внимания и вопросов конструктор уделил моему переделанному «Ньюпору», тому самому, который я с десятой одноимённой модели дорабатывал на московском заводе.

Сикорский сам лётчик, поэтому интересовался не только его конструктивными изменениями, но и поведением и управляемостью машины в полёте. Впрочем, это я так говорю – машина, а сам конструктор называл его аппаратом.

На удивление коротко, буквально вскользь, коснулись и «Ильи Муромца». Даже не ожидал такого краткого рассказа. Думал, сейчас конструктор начнёт расхваливать своё детище, ан нет, ничего подобного.

– Полагаю, на первое время достаточно разговоров. Будет у нас с вами ещё время для обсуждения, когда ознакомитесь с моим богатырём, – взял со стола наше предписание, ещё раз его изучил, протянул мне. – Вы где остановились?

– Пока нигде. Мы сразу с поезда сюда…

– Похвальное стремление, похвальное. Могу предложить устроиться здесь, на заводе. Или нужно что-то более… – покрутил пальцами. – Цивилизованное?

– Мы, конечно, неприхотливы, но уж коли оказались в столице, то и разместиться хотели бы где-нибудь ближе к центру. Чтобы успеть хоть краем глаза осмотреть достопримечательности города.

– Да? Думаете, у вас будет на это время? Впрочем, вам решать. Сейчас распоряжусь насчёт коляски. Или автомобиля – вас отвезут. Как устроитесь, обязательно известите меня о своём нахождении. Вот наш номер.

Наклонился к столу, черкнул несколько цифр на оборотной стороне пропуска, на той, где наши имена и фамилии накарябаны, и протянул мне обе наши картонки:

– Жду вас завтра с утра. Поедем на аэродром, представлю вас персоналу. Заодно познакомитесь и с «Ильёй».

– А я думал, что он где-то здесь стоит, в канале… – растерялся я.

– Ну где здесь? У него верхнее крыло тридцать два метра. Куда ему в канале-то…

– Понял…

Хотя пока ничего я не понял. Он же вроде как должен быть гидросамолётом? С поплавками? Какой ему аэродром? Хотя-а, в моё время летающие лодки прекрасно на суше себя чувствовали, хоть и выглядели несколько не… Скажем так, несколько не так, как в своей воде. Ладно, хватит свою некомпетентность показывать, лучше промолчать. Завтра сам всё увижу, своими глазами.

– И, Сергей Викторович… Ничего, что я так? По-простому? Всё-таки мы с вами энтузиасты своего дела и оба лётчики! – в конце фразы Сикорский покосился краем глаза на Михаила, как бы извиняясь за сказанное.

– Конечно, конечно…

– Настоятельно рекомендую устроиться где-нибудь поближе. Позже сами оцените мой совет…

– Хорошо. Ничего конкретно не порекомендуете?

– Распоряжусь. Да сейчас вместе и поедем. Засиделся я что-то…

Три последующих дня пролетели как один миг. И не до прогулок по городу нам было, поэтому все местные достопримечательности пока остались без нашего должного внимания. Слишком много навалилось на нас впечатлений, разговоров, новинок. Пришлось изучать конструкцию самолёта. Это необязательно, но тут уже я проявил инициативу на радость изобретателю и к искреннему огорчению моего товарища. Ничего, рано или поздно всё пригодится, мало ли как жизнь может повернуться? Иной раз она от такой мелочи может зависеть, что даже обидно становится, когда её, этой мелочи, под рукой в нужный момент не оказывается. Или тех же знаний…

Так что хоть быстро и несколько поверхностно, но сей аппарат мы изучили. Но здесь было легче – покрутились по сборочным мастерским, там руками пощупали, тут своими глазами посмотрели. Пообщались с мастерами, как-то на удивление быстро нашли с ними общий язык и незаметно вписались в рабочий коллектив. По мне так ничего сложного, проще простого. Потому как половина из них была в форме, служила то есть. Да ещё мы попали как раз в тот момент, когда на заводе обозначился активный приток новых кадров, расширялось производство. А лётчик у них всего один, тот самый лейтенант Лазарев, который так в действующую армию рвётся.

Что самое интересное, так это мои первые впечатления при виде стоящих на салазках корпусов в столярной мастерской. Трамвай… Вот честное слово, именно такая ассоциация в голову пришла. Хорошо хоть ума хватило свои мысли при себе удержать и выражение лица нейтральное сохранить. Право слово, когда самолёт собран и покрашен, он совсем по-другому выглядит и ощущается. А так, когда перед глазами лишь прямоугольный деревянный короб скелета фюзеляжа с редкими пока элементами фанерной обшивки – трамвай-недоросток, да и только…

Лезть с советами и подсказками не стал, ни к чему. Пока. Но зарубочку для себя сразу сделал. Чуть позже обязательно хотя бы про остекление внизу подскажу. Иначе как бомбометание производить? Как прицеливаться? Кстати, здесь я впервые ознакомился с теми самыми прицелами, о которых меня в своё время расспрашивали в кабинете у Эссена. Что сказать? Хоть что-то. Но остекление внизу кабины всё равно не помешает. И лёгкое бронирование пола и боковин в жизненно важных местах. Это я штатные места экипажа имею в виду и сами моторы. Да, про парашюты бы не забыть. Кто его знает, как жизнь сложится? Ох, что-то я совсем фаталистом заделался, на воду дую, перестраховываюсь везде.

Короче, ознакомился я и с новым самолётом. Впечатляет. Особенно после моего «Ньюпора». Миша вообще эти первые дни словно в ступоре ходит. Невиданная им доселе летающая громадина.

Самое сложное было разобраться с моторами. Редко где можно было встретить все двигатели одной марки, не говоря уже об их мощности. В основном приходилось использовать сборную солянку. И на этом гидросамолёте повторилась та же история – установили два «Сальмсона» и два «Аргуса». С началом войны эти немецкие «Аргусы» в Россию перестали поставлять, поэтому на заводе спешно разрабатывали свою собственную конструкцию. Ну как свою? Пытались скопировать те же самые «Аргусы» и «Бенцы». К сожалению, разработка тормозилась. Потому как не только сами двигатели перестали поступать, но и комплектующие к ним, само собой, и даже прокатный металл, медные трубы, что шли из Швеции. Приходилось срочно искать новых поставщиков, кое-что производить самим, а это время, которого всегда не хватает…

На Комендантский аэродром поехали на следующий же день после нашего прибытия. Там я и увидел первый раз вживую, так сказать, этот аппарат и понял давешнее удивление конструктора моим вчерашним словам. Действительно, ну какой ему канал при его-то габаритах? С таким размахом крыльев там никак не пройти, даже под мостом на набережной не протиснуться. И не только по размаху, но и по высоте, соответственно. Слишком уж большая получилась махина, огромная. Для этого времени, само собой.

Что мне понравилось больше всего, так это боковая дверка в фюзеляже – никуда карабкаться не нужно, чтобы в кабину попасть. Удобно.

Внутри не так просторно, как ожидалось. Хотя… это я привередничаю, смотрю сейчас с позиции своего прежнего опыта. А для этого времени действительно очень огромный и просторный самолёт. Игорь Иванович с гордостью представлял своё детище, показывал и рассказывал, даже умудрился в историю его создания заглянуть. Впрочем, мне на самом деле интересно, поэтому слушал рассказ инженера с удовольствием, даже ахал в самых напряжённых моментах, подыгрывая рассказчику. С удовольствием послушал про презентационный самолёт. Тот самый, который показывали его императорскому величеству, с роскошным пассажирским салоном, туалетом и ванной, и огромными позолоченными двуглавыми орлами на кабине.

Вдохновился и установленными на «Муромце» поплавками. Как-то в Ревеле особо не обращал внимания на эти детали тамошних гидропланов. Ну, стоят на них поплавки и ладно. Наверное, потому, что размеры самолётов разные и особо сей элемент конструкции в глаза не бросается. А тут увидел и на какой-то миг у меня даже голос просел. Реально огромная и неподъёмная вещь. Это же сколько полезной грузоподъёмности они съедают? Почти семь метров длины, одуреть можно! Почему бы не использовать для этой цели дюралюминий вместо тяжёлой фанеры? Есть же он у немцев? Не постеснялся, спросил. М-да, оказывается, у нас построили завод по выплавке алюминия, но в чистом виде он слишком хрупок и не подходит для использования в самолётостроении. Если перед войной дюраль закупали и привозили в страну, то с наступлением оной эти поставки, само собой, также прекратились. Дёрнулся было облагодетельствовать инженера нужным составом так необходимого ему сплава, да тут же остановился. А потому что не помню я в точности этот состав. Никель вроде бы добавляли в малых долях, а что ещё? Медь и марганец? Говорю же, не помню. А ведь знал когда-то, учил. Видимо, так учил. Ничего, может, ещё и вспомню, куда я денусь-то… А потом и про патенты с финансами вспомнил. Облагодетельствовать, оно, конечно, можно и даже необходимо, но и о себе любимом забывать не грех.

Задумался и прослушал, что там мне конструктор дальше вещает. Извинился, переспросил. Понятно, в ближайших планах руководства переносить производство «Муромцев» на Корпусной аэродром. Там и места больше, есть где развернуться, и само лётное поле под боком будет. А зачем? Так и спросил:

– Игорь Иванович, а для чего так далеко забираться, через весь город? Вот же под боком Комендантский аэродром? Тем более у вас уже и ангары под мастерские на нём почти закончены, а там всё с нуля начинать?

Ответа на свой вопрос так и не получил. Изобретатель только вздохнул тяжко и промолчал. Понятно, всё как всегда и везде. И разговор как-то разом скомкался.

Тут же я познакомился и с Поликарповым, двадцатитрёхлетним молодым инженером. Именно он и занимался этими поплавками – его, так сказать, вотчина на заводе. Вот и подброшу ему свои идеи-воспоминания о предположительном составе дюралюминия, пусть с технологами разбирается. Сошлюсь, что слышал от кого-то когда-то. Отмазка, конечно, детская, но вдруг прокатит?

Познакомился я и с директором завода, и с председателем правления. То есть, если правду сказать, это со мной их познакомили. Климексеев, директор. Ничего о нём не помню, поэтому просто познакомился. Почему бы и нет? А вот Шидловский… Михаил Владимирович… Увлечённый любимым делом. Даже несколько авантюрист по своей натуре, которая вскоре и сыграет свою значимую роль в его дальнейшей судьбе. Человек на своём месте. Голова! Со своей знаменитой шикарной бородой! Именно через него мне и удалось вживую познакомиться с его императорским высочеством великим князем Александром Михайловичем…

Сидим с Михаилом в фанерной богатырской утробе, осваиваемся, автоматические навыки нарабатываем. Прикидываем, где именно и как расположить пулемётные точки, секторы обстрела определяем и нарезаем, как лучше бомбы грузить и сбрасывать. Нет, тут уже вроде как всё определено, но есть одно «но». Нам не совсем нравится то, что уже определено. С точки зрения нашего опыта. А, вернее, с моей точки зрения и моего опыта. Поэтому сегодня вечером обязательно необходимо встретиться с полковником Глебовым, предварительно договориться с ним, и пусть он дальше согласовывает с начальством задуманные мной изменения. Хотя, насколько я успел понять конструктора, просто так договориться с ним не получится. Обязательно придётся доказывать, спорить. Поэтому полковник-то договариваться пойдёт, куда он денется с подводной, как говорится, лодки, но и мне где-нибудь поблизости придётся покрутиться на всякий случай. Если я прав в своих предположениях. Может, придётся обосновывать и доказывать свои… Нет, не требования и не просьбы даже, а… Да даже и не знаю, как и обозвать их, эти свои предполагаемые изменения. Может быть, это необходимость? Жизненная и, как я уже говорил, подкреплённая боевым, что в данном случае весьма не маловажно, опытом. А сделать это обязательно нужно здесь, когда есть под рукой необходимая производственная база и нужные специалисты!

Да! И ещё один, пожалуй, самый для меня основной момент. Непринципиальный, но тем не менее весьма важный. Вот не нравится мне автомобильная баранка на «Муромце». И не потому, что я к рогам в своём времени привык, а потому, что рога во всех смыслах удобнее. Мелочь, казалось бы, пустяк, но! Здесь же приходится постоянно смотреть за положением баранки, отвлекаться от более важных дел. Напрягает это. И хорошо бы на будущее обязательно установить дублирующее управление на этих самолётах для второго пилота. Так же удобнее и проще. А то сидишь в этой огромной кабине один, что до левого борта рукой не дотянуться, что до правого. Это я уже не говорю о том, что в полёте вниз за борт не посмотреть, только вперёд. Не дело это. И при выполнении посадки некомфортно. Зато, к чести конструктора, здесь приборы хоть какие-то есть – альтиметр и, о, чудо! Наконец-то установили компас! Даже что-то вроде простенького линейного авиагоризонта присутствует. Вот только с указателем скорости так ничего и не получается, нет их пока. Да, отвлёкся я что-то на воспоминания, слетел с темы…

Так вот, сидим мы с вахмистром в самолёте, замечаниями перекидываемся, думаем-обсуждаем, как в случае чего будем действовать. Дверка входная на борту чуть прикрыта, это чтобы ветер не так задувал, да тут же прихватизированной верёвкой в этом положении и зафиксирована. За ближайшую расчалку привязана, чтобы не хлопала.

Погода вроде бы как с самого утра отличная, но небольшие тучки изредка на небо набегают, тогда и ветерок порывами по земле проносится, норовит внутрь пылюги надуть, дверкой хлопнуть. А закрывать её нет возможности, будет не то что темно, а просто сумеречно. Это впереди светло – в пилотской кабине окошки большие, а тут, в хвостовой части фюзеляжа – темновато. В отличие от пассажирского варианта на этой модели всего несколько маленьких квадратных окон по всему корпусу, и всё. Так-то вроде как и видно всё, но нам-то с Михаилом требуется гораздо больше освещения, пока мы по закоулкам ползаем. Вот сейчас себе вариант необходимой перепланировки нарисуем и в мастерские отправимся. В сборочные. Там на месте будем уточнять и согласовывать с мастерами наши желания и реальные возможности. Пока на уровне разговоров. Поползаем по голому скелету фюзеляжа, по рёбрам шпангоутов и стрингеров, прикинем, получится ли сделать так, как нам нужно. А дальше займусь чертежами с помощью Михаила, само собой. Потому как правильно угадал я в своё время, есть у него соответствующее образование, и не такой он простой человек. К вечеру предварительные наброски сделаем, чтобы было с чем к Глебову идти.

До Игоря Ивановича, само собой, про наши расспросы и ползания в мастерских враз доведут, но к тому времени, я так надеюсь, уже и Глебов вплотную к делу приступит. На чертежи много времени не нужно, они тут пока и в виде простых схем сойдут. Главное, договориться, найти общий язык с Сикорским, получить его принципиальное согласие. А там найдётся, кому эти схемы в чертежи превратить.

Снова отвлёкся. Так вот, ползаем мы, значит, с Михаилом по самолётному чреву, бумагу мараем, на поднявшийся снаружи шум и суматоху соответственно никакого внимания не обращаем, не до того нам, сами должны понимать. На четырёх костях потому что большее время, да ещё, извиняюсь, задом кверху. Только лишь и услышали, что кто-то в кабину заглянул. Даже не услышали, а просто на какой-то миг резко потемнело в кабине. Судя по тому, что сразу же дверку закрыли – нас не заметили. Да и тяжело нас в хвосте заметить. В здравом уме там просто нечего делать.

Пришлось так задом и выбираться нам из хвостовой части фюзеляжа, призывая про себя, само собой, на голову вредителя всяческие кары с помощью распространённой повсюду ненормативной лексики в более или менее приличных выражениях. Иначе бы Михаил меня не понял. Да и никто бы не понял – не пристало офицеру настолько грубым языком вслух выражаться. Не в окопах, чай. Так что ползу спиной вперёд… Или не спиной? Или в этом случае назад? Да какая разница! И бурчу вполголоса всякие несуразности, так чтобы и не разобрать было, что именно, и понятно стало, что я недовольство своё таким образом выражаю. Вот уж приспичило какому-то лешему нашу верёвку развязывать. Теперь вот снова придётся вылезать и дверь фиксировать в полуоткрытом положении. И на тебе, в этот момент дверь снова распахнулась. А мы к ней задом, да на четвереньках. Меня и накрыло от раздражения.

Первым делом на обычных любопытствующих визитёров погрешил, по-накатанной вслух чертыхнулся, мол, ручонки бы за отвязанную верёвочку кое-кому пообрывать. Она у нас, дверка, в конечном итоге была ограничена в своих возможностях тут же найденной верёвкой, привязана так, чтобы в одном положении находилась и по борту не стучала. А тут раз, и с помощью чьих-то шаловливых ручонок закрылась. А затем снова распахнулась. Ну, я и чертыхнулся. Потому что зря пришлось вылезать!

Обернулся через плечо, голову поднял, а там посторонний в кабину заглядывает. Нижний обрез дверного проёма фигуру ровно по пояс обрубил, к нам как раз верхняя половина и заглядывает. На свет только силуэт и виден. И видно, что силуэт этот в форме, потому как уж очертания фуражки на голове ни с чем не спутаешь. И прямые контуры плеч явно на погоны указывают. Пришлось раздражение своё резко в себя же и затолкать. Да уже поздно было! Слово вылетело, попробуй вернуть.

А вокруг тишина-а… Снаружи то есть. Аэродромной суеты совсем не слышно. Птицы только разорались во всю глотку. Как-то сразу на это внимание обратил. Обычно там, снаружи, хоть какой-то шум да есть. То гремят чем-нибудь, то что-то перетаскивают, то ещё какая-нибудь суматоха, без этого не бывает. Это не говоря о рабочих разговорах и обычной аэродромной шумихе. А тут тишина! Сразу насторожился, язык свой поглубже упрятал, прищурился, так и стараюсь через плечо рассмотреть визитёра. А потому что пока ещё мне никак не развернуться, товарищ мой впереди или позади, не знаю, как в этом случае будет правильно, – ползёт, соответственно мне мешает.

Краем глаза через плечо-то назад поглядываю, увидел взметнувшуюся с колен фигуру Михаила, тут же громкий и глухой удар от соприкосновения его головы с фанерным потолком кабины, сдавленный «Ох!», стук коленей грохнувшегося на пол Михаила, и снова тишина.

Ну и я, хоть пока ничего и не понял, но на всякий случай быстро пополз вперёд или назад, к свободе, оттеснил товарища к борту, протиснулся мимо, а там и на ноги поднялся, развернулся, только голову к подбородку прижал, чтобы Михайлов подвиг не повторить.

– Кто такие?!

В проёме люка только силуэт, против света ничего не видно, а начальственный рык быстрого ответа требует. А что это именно оно, начальство, так по рыку сразу понятно стало.

– Поручик Грачёв, вахмистр Лебедев! Изучаем материальную часть самолёта! – отрапортовал молодецким голосом. Потому как пятая точка именно так порекомендовала сделать. Видимо, грядущие неприятности почуяла.

– Грачёв, Грачёв… Лебедев… Что-то такое мелькало недавно… Так… Команда на построение не для вас?

– Ничего не слышали, ваше… – замялся, потому как всё так же ничего против света не вижу, как ни стараюсь. Не привыкли пока глаза к перемене освещения. Ну да, это же я в самом хвосте находился, мне там всяко темнее было. Лишь Михаил за спиной как-то подозрительно часто меня кулаком в бок толкает, что сразу насторожиться заставляет.

– На выход! Оба!

– Есть! – полез к выходу, гадая, чего плохого мне от этого визитёра ожидать, потому как хорошим я за эти месяцы явно не разбалован.

– Грачёв, Лебедев… Ревель? Точно, Ревель! – наконец-то освободил проём неизвестный, отодвинулся в сторону, скрылся за обрезом люка, пробормотал в полной тишине вполголоса. Потому и услышал его бормотание. А на лётном поле даже птицы примолкли и ветер утих. Интересно…

Пока выползали из чрева самолёта и выпрыгивали на землю, глаза привыкли к свету, можно было не щуриться. Сразу в процессе выползания и успел осмотреться. Понятно, высокое начальство пожаловало. Не в плане своего роста, хотя и роста этому начальству хватает. Явно на голову выше окружающих, и это оно ещё у самолёта находится, остальные же чуть поодаль теснятся. А если всех в ряд поставить?

Утвердился на земле, мешковатый комбинезон оправил, складки на животе постарался за спину согнать, насколько это возможно. При этом выпрямился, вытянулся во фрунт, глазами высокое начальство ем. А как иначе? Ещё Пётр Первый эту истину на все века вперёд озвучил. Главное, вид иметь лихой и придурковатый, дабы не смущать своим умом это высокое начальство.

Михаил спрыгнул, пришлось мне чуть в сторону переступить, чтобы локтями с ним не толкаться. Как же плохо не от мира сего быть! Придётся мозги напрягать, хотя они у меня и так чуть ли не плавятся от напряжения. Гость высокий, по должности и званию высокий, не по росту, хотя и по росту соответствует, но об этом я уже упоминал.

И Михаил его точно знает, потому что вон как суматошно меня в спину кулаком пихал. Кстати, больно пихал, надо будет потом ему на это попенять.

Значит, это наверняка кто-то с самого верха, судя по погонам, аксельбантам и отношению сопровождающих его лиц. Да и поведение такое, соответствующее… Опять же мордовороты в охране… Великий князь? Кроме него вряд ли кого может нелёгкая на аэродром занести, да ещё и в самолёт носом сунуть? Он же шеф Императорского военно-воздушного флота, ему, так сказать, по велению сердца и души, не говоря уже и о должности, это положено сделать. И растительность на лице характерная такая для Романовых, запоминающаяся. И не только растительность, а и черты лица. На ныне царствующего Николая Второго похож. Больше-то я никого из них не помню.

Ну и что мне ему отвечать? Если спросит, само собой. И при этом нужно умудриться под возможную раздачу не попасть, потому как сопровождающих у гостя хватает, и все в немалых таких чинах. Погоны и аксельбанты так золотом и сверкают.

Мысли промелькнули в одно мгновение, я только-только складки комбинезона за спину согнал и в сторону шаг сделал, освобождая место Михаилу. Да вытянулся, строевую стойку принял. Ждём-с.

От сопровождающей высокую особу группы офицеров и штатских лихим фертом подлетел к князю офицер, что-то зашептал тому на ухо. А князю не понравилось. Что? Услышанные сведения? И рядом с нами как-то незаметно несколько мордоворотов образовалось – единственное, что пока под руки не хватают.

– Никак нет! Так точно! – вытянулся ещё сильнее, поедая глазами начальство.

А ведь раскусил он меня. Вон в глубине глаз князя хитрые чёртики играют. Стою, краем глаза точно так же вытянувшегося и замершего сбоку от меня вахмистра вижу.

– Го-осподи-ин поручик… – чуть-чуть, еле заметно протянул моё звание князь, а сразу стало понятно, что дальше дурака валять не следует. Пришлось выражение своего лица чуть-чуть попроще сделать и ответить более внятно и развёрнуто.

– Команды не слышали! Да вообще ничего не слышали, потому как увлеклись изучением материальной части самолёта и наброском необходимых предварительных изменений в конструкции… – и попытался стрелки перевести. – Кто-то заглядывал в кабину, но мы не разглядели кто именно. И нас в темноте не увидели, потому и не предупредили.

Так лучше будет. Вон сразу его своей заумной фразой с толку сбил. Не ожидал князь от меня такого. А мой перевод стрелок вообще не заметил или внимания не обратил. Облом-с.

– Вы ещё и инженер? А Игорь Иванович знает о ваших устремлениях к изменению конструкции его детища?

– Пока не знает. Но будет знать!

– Так… – Александр Михайлович, его императорское высочество великий князь на практически незаметное мгновение задумался и решил сменить тему разговора: – А страшно было на немецкие крейсера в атаку идти?

– Страшно ли? Пожалуй, нет, не страшно, – чуть потянул фразу, вспоминая свои ощущения перед атакой. Сколько времени с тех пор прошло, а всё словно вчера было. Честно продолжил: – Скорее, азартно. Опять же, если правду сказать, в той атаке никакого риска не было. Ну, почти никакого. Не думали, да и не ожидали немцы, что мы на этакую наглость решимся. Потом, конечно, опомнились, сообразили, да уже поздно было. Да ещё и Михаил постарался, пулемётным огнём их хорошо причесал.

– Как? Причесал? Интересное выражение, – и перевёл взгляд на Михаила. – Вахмистр, вас же в том самом бою ранило?

– Так точно, ваше императорское высочество, – пустил петуха Лебедев, вытягиваясь ещё сильнее. Хотя куда уж сильнее…

– Та-ак. Что за изменения вы задумали? – снова сменил тему князь.

Пришлось рассказывать, а потом и показывать на пальцах в кабине самолёта, где именно и почему мы хотим сделать пулемётные гнёзда. Вроде бы удалось разумно объяснить и убедить Александра Михайловича. Хотя было трудно. Харизмой князь так и давил, сбивая с мысли неожиданными вопросами, бесцеремонно перебивая в процессе разъяснений.

Бедолага Сикорский извёлся весь снаружи. Внутрь его никто не пустил. Те мордовороты вообще никого к кабине не подпускали. Так что общались мы с его высочеством наедине.

Потом наверняка придётся перед Игорем Ивановичем объясняться и извиняться. Не успел я, к сожалению, с Глебовым пообщаться, всё откладывал и откладывал это мероприятие. Думал, соберу в одну кучу все мои пожелания, тогда и поговорю сегодня вечером. А оно вон как вышло. Как бы отношения с изобретателем после такого совсем не испортить. Вот кто меня за язык тянул со всеми этими изменениями? Оправдался, называется. Лучше бы отмолчался.

А потом меня и Михаила выпроводили, правда вежливо, из самолёта, а его салон мигом заполонили сопровождающие князя лица. И каждый из них, пробираясь в салон, хоть краем глаза, но косился в мою сторону. Уф-ф, свершилось именно то, о чём меня предупреждал перед отъездом из Ревеля Александр Васильевич Колчак. На пустом месте умудрился нажить себе огромную кучу недоброжелателей. Ещё бы, столько времени одному мне великий князь внимание уделил… И принесла же его нелёгкая…

Глава 2

Ладно, и куда нам теперь? Как-то оставаться здесь не хочется. А что там за построение? И я закрутил головой по сторонам.

Понятно. Это мне просто из-за фюзеляжа не видно. А стоит только чуть-чуть, буквально на несколько шагов в сторону хвоста сместиться, и оп – возле недавно построенных ангаров вытянулась неровная шеренга аэродромного народа. И все в мою сторону смотрят. Ну-ну. Головёнки набок посворачиваете. Хотя я-то тут при чём? Это они высокого гостя стараются увидеть и запомнить. Дабы было, что потом рассказывать всяким любопытным. Семье, например, у кого она есть. Ну и так далее. Так что не обольщаемся, не на меня смотрят, не заслужил я ещё подобной известности.

Вот же засада! Удрать не получится. Хотя почему не получится-то? Мы тут сами по себе, ни к кому не приписаны, ни от кого не зависим и ни перед кем не отчитываемся за свои поступки. Поэтому аккуратно беру Михаила за рукав и тяну в сторону.

Трудное это дело. Он же, как и все, уставился на дверной проём «Муромца» и застыл на месте. Поэтому пришлось приложить больше усилий, чтобы стронуть его с места. Получилось! Так бочком, бочком обошли самолёт и, словно по-другому и быть не может, обогнули строй и скрылись за ангаром.

Одну из основных заповедей мудрого служивого исполнили – держаться подальше от начальства. В смысле от такого большого, незнакомого, а потому и непредсказуемого. Да и там, в свите, ещё столько всякого разнообразного начальства, что ну их куда… далеко!

А потом быстренько скинули комбинезоны и переоделись в свою повседневную форму. И отправились домой. В смысле в гостиницу. На сегодня у нас рабочий день закончен. Появилась прекрасная возможность с полковником Глебовым встретиться…

Свободно покинули аэродром, оставили за спиной ангары. Кручу головой по сторонам, вызывая сим действием явное недоумение Михаила. Наконец он не выдержал и притормозил меня вопросом:

– Сергей Викторович, ты чего так головой крутишь? Что случилось-то?

– Да пытаюсь хоть какую-то охрану увидеть.

– Какую охрану? – удивился мой товарищ.

– Какую-какую… Да ту самую! Которая должна князя охранять!

– А зачем? От кого охранять-то?

– А ты считаешь, что не от кого? Ну-ну… – глянул искоса на удивлённого моими словами Михаила и ускорил шаг. – Ладно, пошли быстрее, у меня сегодня дел ещё мно-ого.

– Погоди, я спросить хотел. Ты что, великого князя не узнал? Ну, там, в кабине? – задумался на мгновение над моими последними словами Лебедев и всё-таки решил продолжить разговор.

– А как бы я его узнал? – попытался отговориться. – Я же в самом хвосте сидел, в отличие от тебя. Ты же мне весь свет своим широким задом загораживал. А потом пока развернулись, пока глаза к свету привыкли…

– А-а, понятно тогда. А я уж подумал… – и замолчал, спохватился.

А мне интересно стало, что же такое он мог про меня подумать. Какие ещё тараканы в его голове бегают? Спросил, не постеснялся. Ответу несколько удивился.

– Да обо всём этом! – решительно махнул рукой мой товарищ. – Как можно великого князя не узнать? Ну ладно, глаза к свету не привыкли, а потом-то? Я же видел, что в тебе никакого почтения к нему нет. Словно не понимаешь ты, кто перед тобой стоит. А так не бывает, не видел я ещё такого непочтительного отношения к… К великому князю, в этом случае. Словно не от мира сего ты. Или ты из этих? Из социалистов? Ответь. И главное. Знаю, что русский, что нашего роду-племени, а иногда как скажешь что-то этакое, так прямо оторопь и берёт. Не может русский человек такое говорить и так себя вести. Опять же в церковь ты не ходишь, не крестишься никогда, значит, и в Бога не веруешь. Скажи, как такое может быть? И ещё много всякого в тебе, непонятного для меня. Это другим оно всё незаметно, а я-то сколько времени с тобой рядом нахожусь…

– О, как! – А ведь придётся что-то отвечать. Вот до чего демократия в наших рядах довести может. И ведь я сам настоял на подобных отношениях, на приятельских. Хорошо хоть ума хватило сразу предупредить товарища, что подобные отношения только наедине возможны, когда вокруг посторонних глаз нет. Он вроде бы и сам в подобных вещах соображает неплохо, сообразил бы, никуда не делся, но тут уж я перестраховался и предупредил. Как знал. А вот теперь изволь выкручиваться. Только как? Ладно, попробую, переведу стрелки. – Эх, Миша, Миша. У каждого из нас свои секреты. И у тебя они есть. Я же не спрашиваю, каким образом ты такой умный в солдаты попал? Из тебя же образование так наружу и лезет, сколько бы ты простым крестьянином ни прикидывался. А я… Я тебе рассказывал, что после аварии разбился и частично память потерял? Рассказывал. Ты просто забыл. Поэтому просто имей в виду, что многих вещей я не то что не знаю, а просто не помню.

– Частично же? А тут… Это как вот такое может быть? И великого князя не помнишь?

– И его. Да почти никого не помню. Поэтому и стараюсь с людьми поменьше знакомиться, чтобы впросак не попасть.

– А знания? Почему знания из твоей головы никуда не пропали?

– Спроси что-нибудь полегче. Доктор в госпитале сказал, что голова предмет мало изученный, и что в ней происходит – никому доподлинно неизвестно. Кстати, потому и в церковь не хожу, хотя крест всегда ношу. Потому что ни одной молитвы не помню. Что я там делать буду? Своим незнанием к себе внимание привлекать? Так мне его и так достаточно, чужого внимания-то…

– А…

– Миша, хватит, – оборвал его на полуслове. – Ты уж определись, со мной дальше идёшь или без меня. И, кстати, о себе-то ты мне ничего так и не рассказал.

– А что мне о себе рассказывать, – отвернулся и как-то сразу сдулся мой спутник. – Батя собрался насильно оженить, вот я и удрал.

– Что? Так просто? – А я-то себе нафантазировал! А тут, оказывается, простая бытовая элементарщина. – А зачем удрал-то? Жил бы себе спокойно, жена всегда была бы под боком.

– Это потому ты так говоришь, что той жены не видел. Деньги моему отцу понадобились, вот он и решил с моей помощью положение и поправить.

– Ладно, понятно. Твоё дело, и ничего говорить не буду. Так что решил? Ты со мной или?

– Да куда я от тебя денусь? – глянул искоса, хмыкнул весело. – Опять же, где я ещё такие награды получу? А там вдруг и офицерское звание выйдет… Тогда даже папаня мне слова против не скажет…

Прошли несколько шагов в тишине, и Михаил снова подхватился, вспомнил:

– Так от кого охранять-то великого князя? От бомбистов?

– От них, от них. Да мало ли ещё от кого подобного! И ни охраны вокруг, ни полиции, ни жандармов нет. Глупость какая-то… Мы вон свободно мимо прошли и тихонько ушли. Никто никакого внимания не обратил. И любой так же смог бы. И не только уйти, но и войти… Миша, давай ты об этом позже спросишь? Ну, нет у меня сил сейчас разговаривать!

На удивление, окончание этого дня прошло спокойно, никто нас не побеспокоил. Да и назавтра всё пошло по заведённому распорядку, словно вчера ничего и не было. Ну и славно! И с Глебовым я встретился, теперь вот жду окончания его переговоров с Игорем Ивановичем. Получится или нет? Должно же получиться? Ведь лучше же делаем?

Скоро и меня выдернули в кабинет. Пришлось давать более подробные объяснения и обосновывать планируемые изменения. Объяснил и обосновал, как сумел. Увидеть результат этого обоснования не успел – снова попросили пойти погулять. Ну и ладно, подожду.

А через часок и сам Глебов на улице показался. Красный и потный. Ничего себе! Каков изобретатель-конструктор! Закалённого полковника ушатал до такого состояния!

Поспешил навстречу и уже на подходе увидел довольную улыбку Глебова. Неужели получилось?

– Конечно, получилось! – подтвердил мои предположения Александр Фёдорович. – Самолёт наш, поэтому все работы полностью под нашу ответственность. Пришлось согласовывать их выполнение рабочими мастерских и утверждать время и сроки проведения работ. Да и то, вряд ли всё так бы просто оказалось, если бы не уточнил, что всё будет оплачено нашим ведомством. Только тогда и удалось договориться, но за каждый рубль пришлось сражаться. Крепок инженер, несмотря на молодость. Даже не ожидал такого. Уф-ф… В Москве-то попроще было…

– Когда работы начнутся? – задал самый главный для меня вопрос.

– Да завтра с утра и начнутся. Игорь Иванович обещал приступить к выполнению договорённостей, не дожидаясь перечисления обговорённой суммы. Ну и я со своей стороны потороплю Адмиралтейство. Сергей Викторович, у вас ко мне ещё какие-нибудь вопросы есть? Нет? Ну, тогда прощайте…

И Глебов поспешил откланяться. И я раскланялся, стараясь опередить полковника. А то как-то не по себе стало – Александр Фёдорович старше меня и в званиях, и по должности, это не говоря уже о возрасте, а я тут торможу… Но всё равно на душе тепло стало. Значит, серьёзно меня он воспринимает, с уважением относится.

Поторопился обрадовать новостью Михаила. На этой ноте даже решили посетить местную ресторацию и поужинать. Правда, особо отмечать сие событие не стали, побоялись сглазить, ну и обошлись без горячительных напитков. Просто посидели, поговорили, отвели душу. На людей посмотрели и себя, так сказать, показали. Меня никто не узнавал, в мою сторону пальцем не указывал, к моему глубокому облегчению. А публика в зале собралась разношёрстная. В том смысле, что перемешались мундиры и костюмы с платьями. А вот простого народа не наблюдалось.

Вечер закончили чаепитием. Соседи при этом так явно на нас покосились, удивились, похоже, столь редкой в этой ресторации картине, но сильно постарались своего удивления не показать. А мне было как-то всё равно.

Михаил после позднего ужина отправился в номер, а я решил перед сном прогуляться. Не люблю с полным животом в постель ложиться. Эх, сколько раз себе говорю, что вечером есть нужно меньше, а никак со своим желудком договориться не получается. Хотя это он впрок отъедается. Наверняка предвидит наступающие трудности…

Редкие уличные фонари разгоняют ночную темень в стороны, за ограды и редкие деревья, и ещё сильнее уплотняют её в подворотнях и дворах. Нечастые встречные прохожие торопятся по своим неотложным делам, прошмыгивают мимо, косятся искоса на мои погоны. На всякий случай руку рядом с кобурой держу, мало ли кого ночной порой на улице встретить можно.

Хорошо! Воздух пока ещё тёплый, осенней промозглостью и не пахнет. Единственное, что эту вечернюю идиллию портит, так это периодически налетающий ветер с реки. Продувающий в этот момент до костей. Бр-р. Однако пора возвращаться.

За всеми своими размышлениями и воспоминаниями я и не заметил, как несколько кварталов отмахал. На автомате ноги сами понесли в сторону завода. По привычному уже маршруту. Опомнился только тогда, когда знакомые решётки ограды и мастерские увидел. Что ж, пора разворачиваться.

И уже совсем было развернулся, как впереди отметил некую несуразность. Боковым зрением зацепил. И пока голова удивлялась приоткрытой двери в будку караульного, тело уже начало действовать.

Чуть присел, длинным мягким шагом перетёк под защиту ограды, спрятался в её тени. На улице, правда, и так темень, хоть глаз коли, но так оно надёжнее будет. Рука скользнула вниз, к бедру, пальцы отстегнули клапан кобуры, потянули наружу ребристую рукоять револьвера.

Ещё сильнее присел, чтобы меня не видно было через решётку на фоне реки, медленно и осторожно двинулся вперёд. Ну не может дверь в это время оставаться открытой, не положено.

Тихо вокруг, ни звука. Только подсыхающие листья деревьев где-то над головой шуршат. И луны, на моё счастье, в этот момент нет, за облаками спряталась. Это хорошо, что спряталась, потому что мне это сейчас на руку.

Замер, остановился. Ну и куда я лезу? Что, собрался через открытую дверь проходить? А ведь там светло, сразу меня и заметят. Не пойдёт! Револьвер на место, застёгиваю клапан кобуры, проверяю, надёжно ли. Отступил чуть назад, ухватился руками за верх чугунной решётки, оттолкнулся от земли одной ногой, потом и другой от какой-то завитушки толкнулся, промежуточную опору нашёл. В два движения перемахнул через ограду, мягко приземлился на другой стороне, придерживаясь рукой за чугунину и смягчая приземление. Вот что зарядка животворящая с телом делает!

Зря я на деревья и кустарник грешил, именно сейчас они оказались как нельзя к месту. Вслушался в тишину. Вроде бы тихо вокруг, даже редкие по эту пору на улице прохожие куда-то враз пропали. Револьвер в руку и вперёд. Вот и сторожка впереди. А внутрь заглядывать не хочется. Потому как светло там. Кому не надо сразу меня обнаружат. Ладно, лучше гляну, что там с караулкой. Присел, наклонился почти к самой земле, метнулся через дорогу. Прижался спиной к стене, отдышался, вслушиваясь в ночь. Не заметили! А в караулку дверь-то закрыта. Ну, то, что она закрыта, это понятно, а вот то, что доской подпёрта, это не дело. А кем подпёрта? Где все враги-то? Никого не слышу и не вижу. Тут и луна на краткий миг проглянула, двор осветила. У меня даже сердце в пятки провалилось. Меня же сейчас на фоне стены отлично видно! Быстро огляделся. Нет, всё равно ничего постороннего не вижу. И через кусты я крался, никого не слышал. Ладно, доска пусть так и остаётся, не хочу шуметь, вдруг кто-то за двором присматривает.

Здесь оставаться нельзя, нужно вперёд пробираться. Но через освещённый луной двор не пойду, вдруг всё-таки кто-то за ним присматривает. Так, а с какой целью сюда злоумышленники залезли? Заводоуправление?

И я вдоль стеночки покрался вперёд. Ну вот наконец-то что-то прорисовывается. Возле входной двери тёмный силуэт виднеется. На фоне стены чёрным пятном выделяется. И луна как раз скрылась. Тихо-тихо, на цыпочках медленно пробираюсь вперёд. По-другому никак, только вдоль стеночки, потому что пространство всё открытое. Так неудобно эта дверь расположена, точно по центру здания. Не могли сбоку её сделать, приходится теперь изгаляться, рисковать своей шкуркой.

Мысль о шкурке промелькнула и пропала. Потом, всё потом. И как он меня не видит? Головой по сторонам крутит, прислушивается. Ну, пусть прислушивается. Здесь меня ветерок с реки прикрывает. А я ещё на него ругался. Зря.

Всё, дальше нельзя, спинным мозгом чую. Пальцами левой руки нашариваю на земле камушек и плавно бросаю его вперёд. Фигура впереди резко разворачивается на шум падения, вскидывается изломанной чёрной ветвью рука.

«Да он вооружён!» – краем приходит понимание, а я уже пружиной распрямляюсь и прыгаю вперёд, рукояткой револьвера резко бью сбоку в голову. Подхватываю обмякшее тело левой рукой, правой пытаюсь перехватить оружие. Не получается, у меня же в ней свой револьвер. Хорошо ещё, что здесь грунт, а не твёрдое покрытие. Поэтому чужой пистолет мягко и беззвучно шлёпается в подсохшую грязь. Но не так беззвучно, как мне бы хотелось. Всё-таки он шмякается с глухим стуком. Впрочем, тут же успокаиваю сам себя, это мне слышно, поскольку я рядом. А для других, да на фоне шороха листвы вряд ли что можно понять.

Оглядываюсь, а, скорее, вслушиваюсь в окружающую ночь. Тихо всё. Вытягиваю ремень из штанов раскинувшегося на земле тела, свиваю двойное кольцо так, как в детстве учили, и стягиваю им руки преступника за спиной. Его же картуз вбиваю ему в рот, пусть так полежит. Надо бы его прикончить, но рука не поднимается. Понимаю, что глупость несусветная, оставлять за спиной живого противника, но пока ничего с собой сделать не могу. Не воспринимаю я серьёзно всё происходящее, словно немое кино смотрю с собственным участием. И ведь точно знаю, что не кино, а… Ладно, куда теперь? Внутрь?

Осматриваюсь, а точнее вслушиваюсь в темноту и ничего кроме шороха листьев не слышу. Значит, точно внутрь.

И я тяну на себя тяжёлую дверь. Мерзкий скрип разрывает ночную тишину. Проскальзываю на небольшую площадку холла, секунду раздумываю, куда двигаться дальше? По лестнице наверх? В кабинет Сикорского? Шидловского? Или в боковой коридор к кассе? Какая у грабителей цель?

– Что там? – сверху раздаётся чужой голос.

Вот и нет у меня альтернативы выбора. Не в кассу мне, а наверх, к кабинетам начальства.

– Что молчишь, Хмурый? Кому было сказано на улице оставаться? Хмурый? – в голосе спрашивающего проскальзывает тревога, и темноту разрезает луч фонаря. Бьёт по глазам и гаснет, оставляя после себя боль и яркие цветные пятна. А ведь вроде как успел зажмуриться и не помогло. Отшатываюсь в сторону и прижимаюсь к стене.

Тут же грохочет выстрел, и чётко слышу, как пуля впивается в доски пола. Там, где я только что стоял. Шаг вперёд и выстрел в ответ. Почти наугад, по памяти. И тут же назад, под прикрытие стены. Всё, поиграли в демократию и терпимость – хватит. В глазах прыгают разноцветные пятна, крепко зажмуриваюсь несколько раз, ещё сдвигаюсь в сторону на пару шагов и чуть отворачиваюсь, стараясь боковым зрением поймать хоть какое-то движение наверху. Этот приём срабатывает, успеваю заметить метнувшуюся тень. Тут же стреляю в это движение, слышу вскрик и, плюнув на всё, несусь вверх по лестнице широкими шагами, перепрыгивая за раз через несколько ступеней. Замираю перед площадкой, прижимаюсь к ступеням, почти распластываюсь над полом, вслушиваюсь в тишину. Глаза зажмурил, опасаясь очередной порции света.

В здании ни звука. Лишь моё запалённое дыхание разносится по площадке. Стоп, какое такое моё? Я же совсем не запыхался, так что это не я!

Призрачный бледный свет проясняет темноту, это за окнами союзница-луна выглянула из облаков, к моему счастью. Потому что успеваю приоткрыть глаза и заметить стальной отблеск лежащего совсем рядом фонаря. Того самого, выпавшего из руки подстреленного бандита.

Тихонько тянусь к лежащей коробочке, грохочет совсем рядом выстрел, руку бьёт и обжигает, а я стреляю на вспышку, прокатываюсь через площадку и стреляю ещё раз на стон. И замираю. Тишина. В лунном свете еле заметно клубится дым сгоревшего пороха, кислый запах щиплет нос.

Сколько их? Ещё кто остался или уже всё?

На улице сухо трещит приглушённый окном револьверный выстрел, заставляя напрячься. Тут же ему в ответ вторит звонкий винтовочный. Через секунду вспыхивает короткая заполошная стрельба и сразу же обрывается, в стёклах лестничного окна заметались изломанные в лунном свете тени. Кавалерия подоспела…

Тьфу ты. Караул на свободу вырвался. Двойное оконное остекление позволяет услышать практически неразборчивую ругань снаружи, команды начальника. Снова скрипит входная дверь и остаётся открытой. И никто не заходит. Опасаются. И правильно делают.

– Здание окружено! Выходите по одному, оружие перед выходом выбрасывайте на землю!

Я даже хмыкнул от умиления. Прямо чем-то родным повеяло.

– А некому выходить! – пришлось ответить. – Двое их тут пока было, да ещё один на улице рядом со входом должен лежать связанный. Вы там посмотрите внимательно.

– А ты кто?

– Поручик Грачёв. Лётчик.

– Знаем такого. Только сам понимаешь, поручик, это только слова. Ты бы спустился вниз и во двор вышел.

– Уверен, что больше никого не осталось?

– Потому и говорю, что поднимайтесь. Потому как совсем не уверен.

– Поднимаемся.

Входной проём двери внизу на мгновение заслонила чья-то тень, скользнула к лестнице и замерла в неподвижности.

– Да поднимайся, лестница безопасна. Я на верхней площадке, коридор в обе стороны держу.

– Ну что тут у тебя? – На ступеньки рядом со мной мягко опустился начальник караула, обдал крепким запахом табака и пота.

– Один перед тобой, видишь? Второй вон там, чуть дальше по коридору, – качнул револьвером, указывая направление. Руку дёрнуло резкой болью. Прошипел сквозь зубы. – Больше никого не вижу и не слышу. Но одному идти проверять как-то не хочется.

– Это понятно, что не хочется… Подвинься… – приподнялся и обернулся назад. Скомандовал: – Поднимаемся наверх, осторожно. И проверяем коридоры с кабинетами.

Чтобы не мешать солдатам, вжался в стену, а потом и вообще спустился вниз на несколько ступеней. Уселся, оперся спиной на балясины перил. Всё, моя война здесь закончилась. Отвоевался. Мимо один за другим протопали солдатики, скрылись в левом и правом крыле. А мне пора на выход.

На улице дождался начальника караула, коротенько, буквально в двух словах, рассказал о последних событиях, да распрощался, сославшись на боль. Дожидаться приезда начальства и полиции не хочу, если кому буду нужен, завтра пусть меня вылавливают.

Пока шёл до гостиницы – рука разболелась. Рукав кровью пропитался. И течёт ведь еле-еле, а всё равно весь мундир измазюкал. Расстегнул пуговицы на манжете, закатал рукав, осмотрел рану при скудном свете фонаря. Царапина, ничего страшного, пуля вскользь прошла, чуток шкуру попортила. Кровь почти остановилась.

В номере с помощью Михаила перевязался, отмылся и застирал китель. Придётся завтра новый заказывать, не ходить же с заплаткой на рукаве. И ладно бы дырка маленькая была, так ведь нет, пуля вдоль руки прошла и ткань порядочно так разворотила. Наверное, потому я сильный рывок и почувствовал. Коротко, буквально в нескольких словах рассказал товарищу о произошедшем и завалился в кровать. Прогулялся перед сном, называется.

Наутро разбудили рано, резким стуком в дверь. Пришлось Михаилу вставать и встречать непрошеных гостей. У меня сил открыть глаза не было, слышал стук сквозь сон, но так и не проснулся. И вчерашние события за ночь успели забыться.

Спать не дали, затормошили за плечо. Пришлось просыпаться. Кто там ещё? Михаил тормошит. А ещё кто? О, полиции не спится! Сразу в один момент и проснулся, и вчерашнее припомнил. Сел на кровати, голова тяжёлая, да ещё и руку дёргает. Скривился при неосторожном движении, ухватился за предплечье, зашипел от боли.

– Что там у вас? – тут же насторожился полицейский.

– Зацепило вчера пулей, – примостил руку на колено, чтобы не тревожить.

Миша дёрнулся ко мне, засуетился. Остановил его, не время.

– Так, погоди, – поднялся на ноги. – Чем обязан, господа?

Пришлось собираться и ехать в участок.

К счастью, времени это у меня много не заняло. В основном мной заинтересовались жандармы. Дело-то выходило политическое. Диверсия в военное время на военном же производстве. Дал показания, расписался, где положено, пообещал никуда пока не уезжать. Ну и порекомендовали посетить доктора. А то я сам не знаю. Руку-то всё сильнее и сильнее дёргает, терпеть сил нет. Зато разузнал вкратце, что произошло ночью. Оказывается, одновременно с нападением на завод напали и на аэродром. Хотели моего «Муромца» сжечь. Хорошо, что тамошний караул чётко сработал, вовремя заметил проникновение на охраняемую территорию и предотвратил теракт. В перестрелке удалось подстрелить одного из нападавших и разговорить его. И моего стреноженного бандита допросили, как только тот в себя пришёл. Слишком сильно я его рукояткой револьвера приложил. Ещё бы немного и допрашивать было бы некого. Даже не отреагировал на такую претензию.

Больше вопросов ко мне не было, поэтому скоро я был свободен. Хорошо хоть порекомендовали ближайшего нормального доктора… Там приняли сразу же, обработали рану, перевязали, выписали рецепт и отпустили домой с наказом обязательно посетить аптекаря. А в случае чего немедленно обращаться снова.

Ох, рана пустяковая, а болит просто жуть. Доктор сказал, что это от ожога. Пуля обожгла мягкие ткани, мышцы со шкуркой то есть. Те, что не ободрала… Не знаю, может быть, так и есть.

А через пару часов меня снова вежливо доставили в тот же полицейский участок. Доктор заложил, свой гражданский долг выполнил. Слов не хватает. Матерных в основном. Полицейские направляют к нему, а он в свою очередь закладывает им меня. Круговорот какой-то получается, замкнутый круг. И ведь не скажешь ему ничего, потому как прав он полностью. Хорошо хоть забыть обо мне господа полицейские ещё не успели, сразу же разобрались и отпустили.

Всё, назад в гостиницу и отлёживаться. Там Михаил должен был лекарства из аптеки принести и перекусить что-нибудь сообразить. У меня самого сил нет куда-то там идти. И не хочется…

К обеду порошочки и мази подействовали, рану уже не так дёргало, даже появилось желание вылезти из кровати и прогуляться до ресторана. Что я и сделал. Михаила не было, он убыл к самолёту. А что? Нечего ему у меня над душой стоять, пусть лучше делом займётся. Сегодня же с утра должны начинать работы на нашем аппарате, вот пусть и крутится рядом, контролирует процесс, так сказать. А вечером мне доложит о результатах. А я пока поем и газеты прикуплю, свежие новости изучу…

А новостей в информационном поле хватало. Писали об успешном наступлении армии Ренненкампфа, о походе эскадры адмирала Эссена к острову Готланд, о подвигах русских авиаторов на южном фронте. Последнее прочитал в первую очередь и более внимательно, потому как сразу же в заголовке увидел знакомую фамилию и чуть ниже нечёткую фотографию, на которой тем не менее угадывалась знакомая физиономия.

Сработала моя закладочка. Не зря я вёл в Москве разговоры с Нестеровым. Отказался он, судя по этой статье, от своих таранов, от нереальных или смертельно опасных для собственной жизни прожектов с тросами и якорями, решил по моему примеру установить пулемёт на свою машину. Теперь летает и успешно сбивает вражеские аэропланы с небес. Тут же и ещё одна фотография бравого пилота прилагается в завершение развёрнутой статьи. На фоне своего самолёта. Молодец!

А в походе Эссена активно использовались для разведки гидросамолёты. Противника, правда, не обнаружили, сходили и спокойно вернулись обратно. Снова что-то новенькое. Это наверняка инициатива Колчака с воздушной разведкой сработала. Только у меня сразу вопросы по этому поводу возникли. Расстояния-то огромные, те машины, что сейчас имеются в распоряжении Эссена на такую дальность полёта не способны. Даже мой переделанный «десятый» «Ньюпор» не дотянется без дозаправки. Тогда получаются только два варианта. Первый, это посадка в открытом море рядом с кораблями и дозаправка… Но это возможно лишь при отличной погоде. Тут сразу возникает неоправданный риск, на который в здравом уме вряд ли кто пойдёт. Значит, остаётся второй вариант, с кораблём-носителем. И он мне кажется наиболее реальным. Был же подобный разговор и с Колчаком, и с Дудоровым. Неужели у них всё получилось? А почему бы и нет? Транспорты, подходящие для такого дела, имеются, переоборудовать их дело нескольких дней – убрать с палубы всё лишнее, установить подъёмную стрелу и готово. Затраты минимальные, а польза для дела огромная.

Вот только кто бы мне рассказал, в чём смысл этого похода? Показать всем, что флот жив и дееспособен? Ну не знаю, может быть. Нужно скорее возвращаться. Сегодня ещё отлежусь, а завтра обязательно на аэродром и буду постоянно контролировать рабочий процесс. Мало ли ещё что в голову придёт?

И ещё пару моментов. Со всеми этими событиями я совершенно забыл и про Котельникова с его парашютами, и про обещание самому себе напрячь мозги и постараться всё-таки вспомнить состав дюраля. Ведь знал же его, а значит, где-то в глубине памяти он у меня остался. Нужно только попробовать его оттуда вытащить.

Вернулся к первому развороту газеты. Пора и о главном событии прочитать. Так, что тут у нас на фронтах происходит?

А хорошо, что наступление Ренненкампфа получилось успешным, что армия Самсонова осталась боеспособной. Потрепали её сильно, но полного разгрома, как в моей родной действительности, не случилось. Выдюжили.

Осталось убедиться в правдивости слов Александра Васильевича. Как он там мне говорил перед отъездом? Будет поражение – сделают вас крайним. А если успех – то вы-то тут при чём?

Ну и ладно, не за награды стараюсь… Хотя и за награды тоже, что уж перед самим собой-то притворяться? Хочется же, чтобы мои старания отметили. Тогда хоть понятно будет, что что-то куда-то движется, что не зря я здесь оказался.

И тут же укорил сам себя. А без наград не движется? Пётр Николаевич живой, немцев сбивает. Целая армия осталась неразгромленной, люди не попали в плен, уцелели и не сгинули, продолжают воевать. Вот мне самая главная награда! Так что успокаиваемся. На наш век ещё войны и наград хватит…

Отлежался, пришёл в себя после вчерашних подвигов, руку перестало жечь и дёргать. Вообще, странно, вчера я, можно сказать, подвиг совершил, теракт предотвратил, а вокруг тишина, как будто ничего и не было. Что за ерунда? Но этим же днём все мои сомнения разрешились. Уже ближе к ужину меня жандармы в очередной раз навестили. Снова. Ни их имён, ни фамилий я не запоминал, утром как-то не до того было, а вот сейчас постарался более внимательно отнестись к этому визиту. Заодно, если получится и дадут такую возможность, задать им несколько появившихся у меня вопросов…

– …Вот и всё. К сожалению, больше ничего добавить к своему рассказу не могу, – закончил я в очередной раз повторение моих ночных приключений.

Мне интересно, а что это они так ко мне прицепились? Вины я за собой не вижу, действовал правильно. По крайней мере, я так думаю. Или я остался единственным, кто хоть что-то может рассказать о вчерашнем? А как же мой пленник? Не удержался, спросил.

М-да, перестарался я с ударом. Всё-таки не пережил он его. Хорошо хоть что-то успел рассказать. Да видать мало успел. Вот что значит отсутствие реального опыта. Бил-то я и впрямь со всей своей дури. Потому что и страшно было, что уж греха таить, и торопился успеть разобраться с ним до того, как он развернётся в мою сторону. Револьвер-то у него в руке я сразу отметил. Поэтому и рисковать понапрасну не хотел. Да ладно, что я перед собой-то оправдываюсь? Бил так, чтобы у него никакой возможности к сопротивлению не осталось. Но всё равно надеялся, что он выживет. Ну и ладно, придётся теперь мозг напрягать и вспоминать все подробности. А я-то гадаю, почему они меня даже про акцент спрашивают. А аэродромный пленник? Он-то куда делся? Впрочем, если спрашивают, значит, так нужно.

Промурыжили меня долго, но и свои вопросы я всё-таки задал. Первым делом спросил главное. Почему на аэродроме при визите великого князя даже оцепления не было выставлено?

Ответа, само собой, не получил, но удостоился ещё одного внимательного взгляда. Ох, что-то я слишком много внимания привлекаю к себе любимому. Ну и ладно, не для себя же стараюсь!

Поэтому задал ещё один вопрос. Такое важное производство, а охраны никакой. Про аэродром я молчу, они молодцы, не подвели, а тут? Что это за караульные, которых можно закрыть в караулке? Ну ладно, возле мастерских ветеран не оплошал, не спал, среагировал, как положено, открыл ответную стрельбу. Уцелел сам и подал сигнал своим товарищам. А в караульной будке? Кстати, он остался в живых, или…

Или. Именно поэтому ко мне столько внимания и вопросов, как к единственному свидетелю, который преступников вживую видел. Какое там вживую? Темно же было!

Расстались вполне дружески. Не вижу никаких причин к существующей в армейской среде неприязни к этому отделению. Они честно делают свою работу. Пусть грязную, но грязной её обозвали и сделали вот как раз те, кто вчера пытался мастерские сжечь. А если учесть, что это не просто мастерские, а единственное в стране производство по выпуску «Муромцев», то сразу возникает вопрос, кому это нужно! Поэтому я спокойно пожму и, кстати, при прощании действительно пожал руки жандармским офицерам, вызвав этим жестом явное удивление последних. Вот снова забыл их имена и фамилии. Или они так представлялись, чтобы я не обратил на это никакого внимания? Ну и ладно.

В гостинице как раз Михаил объявился. Сразу наседать с расспросами не буду, пусть приведёт себя в порядок, потом спустимся в ресторан пообедать… То есть поужинать! Что-то я с этими размышлениями и разговорами совсем потерялся и про обед забыл. Да и какой обед, если я с самого утра из полицейского участка не вылезал. Хорошо хоть перекусить успел. Тот перекус никак полноценным обедом не назовёшь. И к тому доктору я больше не пойду, потому что не хочется его в неудобное положение своим визитом ставить. Он же тоже свой гражданский долг выполнял. И я его прекрасно понимаю, потому и придётся поискать другого. Или не придётся, вдруг перевязки больше не понадобятся, а рана… А рана сама заживёт.

Утро начал с посещения аэродрома, посмотрел, как производятся работы на самолёте. Судя по всему, ещё день-другой и их закончат. Наконец-то можно будет начинать осваивать самолёт. А то всё на земле да на земле, пора бы и в небо подняться, посмотреть, на что он способен. Вдруг удастся ещё что-то сделать, пока мастерские под боком?

Михаил остался, а я отправился зализывать раны. Не срослось. Потому как перехватил посыльный.

Пришлось возвращаться в заводоуправление, разговаривать с Игорем Ивановичем, вытерпеть бурную восторженную речь в свой адрес. В довершение был вынужден посетить кабинет Шидловского. На счастье, здесь обошёлся лёгким рукопожатием, и всё. Потому как рука болит и на перевязи висит у всех на виду. Боевое ранение, слов нет. Правда, пообещали отблагодарить за проявленное мужество, но позже. Потом, как я понимаю. Половину. Ну-ну. Меня бы устроило небольшое денежное вознаграждение, потому как на командировочные особо не разгуляешься, саквояж мой не бездонный, а денежное содержание офицера не настолько велико, чтобы можно было не оглядываться на повседневные траты. Да и нет давно того денежного содержания.

Откланялся и покинул территорию завода. Пора пообедать и нанести визит Котельникову. Пора знакомиться лично…

Исполнить задуманное после обеда помешала рука. Рану начало сильно дёргать, пришлось вернуться к себе в номер, спокойно полежать какое-то время.

Чертыхнулся про себя на раздавшийся стук в дверь, поднялся на ноги с кровати, придерживая левой рукой больную правую, пошёл открывать. Ба-а, мой вчерашний доктор. Ему-то что здесь понадобилось? Посторонился, отшагнул, пропуская внутрь визитёра.

– Прошу прощения за визит, молодой человек. На перевязку я вас так и не дождался, из чего сделал для себя вывод, что вы или не приняли во внимание мои слова об обязательном утреннем посещении моего кабинета, или обиделись за моё сообщение о вас в полицию. Я прав? – развернулся ко мне доктор.

Придерживаю руку, так оно вроде бы не сильно дёргает, соображаю, что ответить. Пока соображал, доктор не выдержал и продолжил:

– Что, болит? Присядьте вот сюда и покажите, что там у вас с раной. И постарайтесь меня понять. Рана у вас огнестрельная, требует немедленного оповещения полиции.

– Доктор, всё я понимаю. Но какая может быть перевязка, если меня с самого утра по полицейским участкам и жандармам затаскали? – не выдержал и всё-таки уколол визитёра. Мелко? Может быть, зато сразу же легче стало и руку вроде бы как даже меньше дёргает.

– Но ведь отпустили? Получается, вины на вас нет, а это главное. Голубчик, не стойте, присаживайтесь к столу. Я же вижу, как вы морщитесь и за руку держитесь. Болит? Вам сейчас покой требуется и рану никоим образом нельзя тревожить. Вроде бы и пустяк, а какое-то время требуется отлежаться, – журчит успокаивающий голос, тихонько позвякивают на стерильной салфетке раскладываемые медицинские инструменты. Запахло спиртом. – Успокоились? Тогда прошу вот сюда, на этот стул. И, право слово, простите старика. Никак нельзя было по-другому.

– Доктор, да нормально всё. Понимаю вас.

– Понимает он, видите ли. А мне, старому, пришлось всё бросить. И кабинет, и пациентов. И самому тащиться через полгорода. А я уже не в том возрасте, мне такие нагрузки противопоказаны, – тут же забурчал доктор.

А не зря ли я его простил? И какие такие полгорода? Здесь же всего квартал с небольшим пройти нужно? Ладно, пусть бурчит, зато дело делает. А за визит ему всё же огромное спасибо, какие бы мотивы им ни двигали. Рука-то действительно сильно разболелась…

Глава 3

Этим вечером так никуда и не поехал, хотя и собирался. Хитрить и оправдываться сам перед собой не стал, не поехал, потому как я тоже не из железа сделан и просто устал. Вот так вот. Устал. Можно было сослаться на больную руку, но это уже будет лишним, хотя причина тоже очень уважительная.

Воспользовался своевременным советом доктора и завалился после осмотра в горизонт. Правда, спровадив прочь Михаила. А потому как нечего ему со мной в номере просиживать. Пусть делом каким-нибудь займётся, матчасть поизучает, за работами присмотрит. Да мало ли какие могут образоваться дела в столице. Да ещё у молодого холостого мужчины, в последнее время противоположного пола не видевшего. Куда-то меня не туда понесло. Почему это не видевшего? Не на необитаемом острове, чай, проживали и проживаем. Ревель вполне себе достойный город, есть куда прогуляться, на что и на кого глаз положить, да и не только глаз, если правду сказать. Было бы желание и возможность.

А, кстати, что-то последнее я из виду упустил. А на какие средства существует мой товарищ? Что-то я ни разу не видел, чтобы он денежное содержание получал? И здесь… Ну, здесь-то понятно, командировочные нам выдали и на проживание тоже не… Хотел сказать – не поскупились, но вспомнил о размере этих командировочных и проглотил не успевшую вылететь фразу. М-да, это я всё ещё пользуюсь возможностями моего саквояжа, потому мы и остановились в этом заведении и можем посещать местную ресторацию. И, судя по всему, придётся кое-что из своих запасов продавать. Потому как всё, край близится. Патентных отчислений нет и скоро не ожидается.

А ведь собирался кое-какие новшества продвигать.

И на какие шиши?

Забылся, сделал неуклюжую попытку руку за голову забросить и растревожил рану. Зашипел от боли, опустил её на место, левую использовал. Так, что я имею? А ничего. Тогда что нужно сделать, чтобы это ничего превратилось во что-то более весомое и материальное. Потому как такими темпами я ничего не добьюсь. А золотого запасу у меня нема, вернее, маловато его, к моему огорчению. Ну, добился я кое-каких успехов на военном поприще, получил кое-какие награды… И всё! Даже известность не приобрёл. Великий князь не вспомнил. А уверяли, что он якобы мне благоволит. Ага, так благоволит, что фамилию вспомнить не может. Так что с этим всё понятно. И за свои кровные заказывать производство необходимого вооружения с этой поры нужно заканчивать. Здесь Глебов обещал с переоборудованием и переделками помочь, в Ревеле – Остроумов. Вот и пусть помогают! А то я корячусь, воюю, можно сказать, героизм проявляю, даже умудрился бандитов побить, завод спасти, а кто-то со всего этого пенки снимает. Сколько уже времени с момента наступления армии Ренненкампфа прошло? То-то же. И тишина. Никто про мой вклад в это дело и не вспомнил. Так что нужно как-то жёстче себя вести, что ли?

Полежал чуток, помуссировал эту мысль в голове. А приятно вот так себя лежать и себя жалеть, мол, один я стараюсь, кручусь, а никто этого в должной мере не оценивает…

От этих мыслей скривился, словно лимон сжевал. Осталось только сплюнуть. Даже глаза вбок скосил. Некуда плевать, чистый пол с ковровой дорожкой пачкать не захотелось. Да и живу я тут, неужели в своём доме свинячить буду? Нет уж, не нужно мне такого счастья. И мысли подобные необходимо прочь гнать, до добра они не доведут.

Оценят мои жалкие потуги или нет, не в этом дело. А в том, чтобы вообще что-то пытаться делать… Вот через всё это болото пробиваться. Что-то же у меня получается?

Ну да. Получается. Только сколько я на всё это денег потратил. Собственных, можно сказать…

Снова мысли на больное соскочили. Видать, и впрямь всё в финансы упирается. А откуда их взять? Где добыть потребное для дела и, само собой, для меня количество этих разноцветных хрустящих фантиков?

Сикорский вон как мучается из-за их нехватки. А было бы финансирование достаточным, давно бы и подходящий двигатель сделали, и цельнометаллический моноплан соорудили…

Даже присел от этой неожиданной, пришедшей в голову мысли. Не отпуская её от себя, потянул осторожненько дальше эту тоненькую нить, начал разматывать малюсенький клубочек откуда-то проявившихся воспоминаний. Точно, вспомнил! В Риге! Михеев мотор рядный сделал. И вроде бы как в следующем году. А кто мне мешает кое-что ему подсказать, подстегнуть, так сказать, прогресс?

И снова откинулся на подушку. Да всё мешает! В первую очередь деньги. А самое главное, я же не свободный человек, не могу поехать куда захочу. И скривился от очередного пришедшего в голову откровения. А толку-то, если бы даже и была она, эта свобода? Кто меня воспримет всерьёз? Да даже разговаривать не станут. Образования нет! Связей за спиной тоже нет!

Ну, с последним не всё так мрачно, кое-чего в последнее время добился, но это такие крохи, и уже мелькала как-то подобная мысль. Вот не удастся мне сохранить жизнь и здоровье Николаю Оттовичу, и всё… Сразу моё прогрессорство и накроется медным тазом.

Остроумов, правда, ещё останется. Но это такое слабое утешение. Как говорится, запасной вариант.

И снова я принял сидячее положение. А почему, кстати, запасной? Может, я просто не оцениваю все его возможности? Должным-то образом? А?

Например, если подкинуть ему эту идею с моторами? Заинтересовать выгодой? В условиях тотального голода в этой сфере разве дело не получится? Попробую обязательно! Что ещё?

Почему-то поднял глаза к потолку, уцепился взглядом за одинокую трепыхающуюся тонкую паутинку на трёхрожковой люстре, понаблюдал за её жалкими попытками обрести свободу и неожиданно чётко увидел весь состав и процентное соотношение нужного мне сплава. Именно так. Сначала мне, а потом всем остальным!

Снова откинулся на подушку, выдохнул, зажмурился, замер на секунду и сразу подхватился на ноги, метнулся к столу, выхватил из командирской сумки карандаш и тетрадь, зашипел от боли в руке и лихорадочно принялся записывать вспомнившееся откровение. Ура!

Готово! Смотрю на исчерканный лист бумаги и не могу поверить в случившееся. Да, верил, что вспомню. Но чтобы вот так. Сразу всё вспомнить и настолько быстро и, главное, своевременно? А может, мне ещё немного в этой чудотворной кровати поваляться? Вдруг ещё что-то подобное в голову придёт?

Оторвался от стола, вернулся к кровати, присел, не выпуская из вида лежащей на столе тетради. А вдруг исчезнет? Снова подхватился на ноги, забрал со стола написанное, вернулся и сунул только что обретённое сокровище под подушку. Теперь можно и прилечь.

Лежу. Левая рука под головой, взгляда от болтающейся паутинки не отвожу. И чётко понимаю, что никому вот эту формулу отдавать нельзя. Лучше всё самому сделать. Только каким образом?

Остаётся только пожалеть об отсутствии необходимых связей. Да связи это ладно, по большому счёту они вторичны. Денег нет, вот где главный затык, вот в чём беда и основной камень преткновения. Выход нужно искать из сложившегося положения. Должен он где-то быть, просто обязан. Все же говорят, что полностью безвыходных положений не бывает. И я сам с этим утверждением полностью согласен…

Осторожный стук в дверь прервал мысли, заставил вернуться в реальность.

– Да? – привстал, оторвал голову от подушки.

– Не побеспокоим, господин поручик? – знакомый по утренним разговорам голос заставил окончательно встать на ноги. Быстрым движением руки пригладил растрепавшиеся волосы на голове, одёрнул китель, повёл плечами, принимая бравый вид. Что-то новенькое. До этой поры как-то никто подобного разрешения не спрашивал. Кто хотел, тот и приходил. И насчёт возможного беспокойства не заморачивался.

– Ни в коем случае…

Что я, враг самому себе? Таким людям, да ещё и при исполнении, отказывать? Однако несколько неожиданно. Те же самые посетители, жандармы. Только в несколько другом составе. А количество то же, переходящее в качество. Поручик и ротмистр. Стою, молчу. Жду, что скажут.

– Господин поручик, позвольте представиться, ротмистр Козловский, – представился старший офицер. Внимательно вгляделся в моё лицо, похоже, что-то там увидел, потому как поморщился. – Как ваша рука? Рана не беспокоит?

– Поручик Грачёв, – представился в ответ. Ну, хоть кого-то из них запомню. – А рука… Дёргает, покоя не даёт. И вроде пустяк, царапина… Впрочем, ерунда. К делу. У вас ко мне появились дополнительные вопросы, господа?

– Да, требуется кое-что уточнить… Нет, здесь ответить не получится, – упредил мой очередной, теперь уже вполне осмысленный вопрос ротмистр. – Будет лучше, если вы проедете с нами.

Это что, уже арестовывать собрались? Так вроде бы не за что… А, ладно, грехов за собой не чувствую, даже как бы это сказать, наоборот. «Может, наградить хотят?» – промелькнула и пропала шальная мысль.

Отвечать ничего не стал. Развернулся, подхватил портупею, кобуру – сейчас, кстати, и посмотрим на реакцию жандармов. Не обращая внимания на тянущую боль, облачился, взял фуражку, глянул напоследок в зеркало, задержался на миг, вглядываясь в своё отражение. Подмигнул сам себе, подхватил косынку со стола, перекинул через плечо, пристроил поудобнее больную руку. Шагнул к двери, оставляя за спиной офицеров охранки, вышел в коридор. Никого. Это успокаивает. Оглянулся на замешкавшихся жандармов.

– Господин поручик! Настоятельно рекомендую дверь в номер на ключ закрыть.

– Думаете? Тогда… Чтобы не возвращаться… Ключик со стола прихватите, пожалуйста.

Пошёл в сторону лестницы, услышал, как за спиной скрипнула дверь, щёлкнул замок и раздались торопливые шаги. Это хорошо, что никто из них в номере не остался.

Повезли почему-то не туда, где был в прошлые разы, а в сторону центра. Ротмистр заметил моё недоумение и сразу же объяснил:

– В управление едем…

Откинулся назад, постарался уложить руку, чтобы не так сильно трясло на брусчатке, прикрыл глаза. Что-то тяжко.

Очнулся от осторожного прикосновения к плечу. Приехали?

Дальше просторная парадная трёхэтажного длинного здания, караул на входе, лестницы и переходы. Наверх поднимаемся вдвоём с ротмистром. Кручу головой, интересно же. Чугунные балясины, стилизованные под двуглавых птиц, поддерживают истёртые дубовые перила. На верхней площадке витой красивый столб с фонарём. Не горит, потому как на площадке светло. На полу мозаика узором выложена. Красиво, что ни говори.

Стараюсь сообразить, куда меня ведут. А ведут меня, судя по всему, к кому-то совсем непростому. Сделанный вывод подтверждает просторная светлая приёмная, больше по своей обстановке похожая на обустроенную квартиру, и поднявший от бумаг голову адъютант в серебряных аксельбантах. А форма-то у жандармов, что ни говори, красивая.

Ротмистр шагнул вперёд, оставляя меня за спиной и давая время оглядеться. Успеваю заметить портал камина, облицованного светлыми узорчатыми изразцами, картину на стене справа с кем-то явно венценосным, и всё, дальше моё время на осмотр вышло.

Распахивается ещё одна, прямо противоположная от меня дверь, и мы входим. Мы – это я и ротмистр. Адъютант так и остаётся в приёмной. Ротмистр представляет меня, представляет и хозяина сего кабинета. Впечатлений много, да ещё и понятное волнение сказывается. Поэтому умудряюсь лишь понять, что это сам начальник, Джунковский.

Начало разговора выходит каким-то скомканным, отвечаю отрывисто и коротко. Потом беру себя в руки, успокаиваюсь, насколько это возможно, и наконец-то соображаю, что это рефлексы прежнего хозяина тела срабатывают. От злости на самого себя тут же остываю. Прихожу в себя, сосредоточиваюсь на собеседнике и разговоре. Получается.

Фух, слава богу, это я всего лишь пропустил самое начало разговора, где меня хвалят за проявленную доблесть и мужество. Отвечаю в таком же духе, с пафосом и цветистыми оборотами, больше всего стараясь не сбиться и не запутаться. Вроде бы получается неплохо. Ну, да, для человека следующего века языком работать не трудно, живых примеров подобных болтунов перед глазами хватало.

А потом генерал перешёл на доверительный тон, предложил присесть за стол и испить чаю. В первый раз за всё время быстро осмотрелся. Сколько картин! Стены буквально от пола и до потолка ими завешаны. Даже большой гобелен между ними затесался каким-то образом. И в углу явно портрет хозяина притулился. Скромненько так…

Дважды себя упрашивать не заставил, присел на стоящий возле двухтумбового стола стул. Тут же словно по мановению волшебной палочки образовался давешний адъютант с подносом, осторожно сдвинул в сторону многочисленные подставки с фотографиями, выставил на салфетку чайные приборы, разлил горячий напиток.

Глупости, но всё это время переживал за адъютанта, как бы он своими аксельбантами чайник с чашками не зацепил. И когда тот удалился, я даже чуть облегчённо выдохнул. И поймал направленный на меня изучающий взгляд Джунковского.

– Не стесняйтесь, Сергей Викторович. Угощайтесь.

А что мне стесняться? И я потянулся за чашкой, вдохнул аромат свежезаваренного чая, прикрыл глаза. Хорошо.

– Сахар?

– Нет. Благодарю, – отказался и тихонько сделал маленький глоточек. Ну, чтобы не обжечься. Вкусно и хорошо. Вот чего мне не хватало сегодня…

Генерал терпеливо ждал, пока я наслаждаюсь чаем, точно так же неторопливо прихлёбывал из чашки и периодически внимательно всматривался в моё лицо. Еле заметно, пожалуй, одними глазами улыбался, когда я старался незаметно оглядеться по сторонам. Интересно же. Да за спиной ротмистр сидел и тоже с меня глаз не сводил. Что доставляло мне некоторые неудобства. Но только некоторые, потому как вины за собой я никакой не ощущал, да и не было этой вины.

А потом начался разговор. И с самого начала, с самой первой фразы очень для меня неприятный. Джунковский проследил взглядом, как я потянулся к столу, дабы поставить свою опустевшую чашку, и тихонько так спросил:

– Откуда у вас драгоценности, Сергей Викторович?

Чётко рассчитанный момент. Но какой-то подобной гадости я всё время подспудно ожидал, поэтому совсем уж врасплох взять меня не удалось. Постарался, чтобы рука с пустой чашкой не дрогнула. Получилось. Откинулся на спинку стула, поднял голову, пободался взглядами.

– А вы хорошо держитесь. Не хотите отвечать? Не буду настаивать. Сразу скажу, чтобы вы себе голову не ломали и не надумали чего-то такого, о чём думать не нужно. К вам по этому поводу никаких вопросов у отделения нет. Может быть, они имеются у департамента, но мы об этой мелочи им сообщать не собираемся. Успокоились?

Да я как-то особо и не успел взволноваться и запереживать. Большой вины за собой не чувствовал, не на себя любимого они пошли, а на благо страны. Правда, можно было попытаться вернуть эти деньги, но кому? Те коммерсанты сразу же за границу выехали, а сдавать их в тот же департамент… И что бы я тогда сумел сделать? А ничего! Поэтому сижу спокойно и слушаю, что мне дальше скажут. Понятно, что это не основное, основное ещё не сказано. Спинным мозгом чую. И, кстати, а когда они успели в мой саквояжик заглянуть? Я же его вроде как в шкафу от лишних глаз укрыл? Значит, так укрыл. Да и то, всё время с собой его таскаю, нигде стараюсь с ним не расставаться. Вот и привлёк внимание. Хотел же в банк сдать… Хотя вру, последние дни он у меня всё время в номере остаётся. Получается, в моё отсутствие его и нашли. Это что, я такие подозрения вызываю, что даже пришлось в мой номер с обыском проникать? Возмутиться? Нет, пожалуй, не стоит, не тот случай. Да и поздно уже права качать. И как умудрились настолько быстро концы с концами связать? Но это всего лишь домыслы, слова. Пока нет моего признания в содеянном, ничего мне не будет. Да и так не будет, нет за мной особой вины. Ну да ладно, что там дальше?

– Да, Сергей Викторович, вы правильно подумали. Если бы вы эти деньги потратили на себя, на своё личное благополучие, то не сидели бы сейчас в моём кабинете и не распивали бы со мной чаёк. А поскольку деньги пошли на благое дело, на пользу империи, то пусть этот саквояжик так дальше у вас и находится. А мы ход делу давать не станем. Кстати, удовлетворите любопытство? Откуда ни с того, ни с сего у простого поручика, никогда ранее не блиставшего особыми знаниями и не показавшего значимых успехов по службе, вдруг такие способности и рвение проснулись? Откуда все эти патенты, изобретения и переделки? И ладно бы что-то простое было? Так ведь это аэропланы… – Подождал десяток секунд, ожидая от меня ответа. Не дождался и продолжил: – Молчите… Тогда, может быть, ответите на другой вопрос? Ваша героическая и на удивление премного удачная атака на немецкие крейсера… Как вы умудрились оказаться в нужное время в нужном месте? Это я ещё про ваши снимки молчу. Пока. Те самые, которые вы в штаб армии Ренненкампфа доставили. Кстати, вы и там умудрились отличиться. Разбомбили узловую станцию, эшелон, тем самым прервали переброску и снабжение немецких войск. В подробности вдаваться не стану, но это самое малое, что можно сказать вкратце о ваших подвигах. Итак, я жду вашего ответа, поручик.

Сижу, молчу. Все всё знают. Похоже, Ренненкампф не стал замалчивать моё участие в этом деле, а доложил кому следует. А я ещё на него грешил, плохое подумал. Получается, зря. Но это всё второстепенно. Главное то, что мне здесь и сейчас отвечать. И отвечать ли? Может, прикинуться валенком, сослаться на благоприятные обстоятельства… Генерал сам же подсказал, что я в Либаве оказался просто в нужное время? Может, именно этой версии и держаться? А зачем? Что я от этого выиграю? Может быть, именно сейчас и наступает переломный момент в моей жизни, в предстоящих нам всем событиях? Тот самый, для чего я здесь оказался. Ведь если мне удастся заручиться поддержкой корпуса в лице его командира, то многие вещи можно сделать и значительно быстрее, и с гораздо меньшими затратами. Если срастётся всё как нужно, само собой. Рискнуть? Ведь не попробуешь, не узнаешь, что получится. А если на этом вся моя развесёлая жизнь и закончится? Если меня дальше в золотой клетке держать будут? Дилемма выбора… Как быть?

Так. Тут на одной чаше весов судьба страны, а на другой моя. Что важнее? Вот из этого и будем исходить. Лишь бы получилось! И я выпрямился на своём стуле.

– Я… – начал исповедь и сразу же сбился. Так происходящее напомнило избитый сценарий абсолютно всех попаданческих романов, что я прервался и замолчал.

– Что же вы остановились? Продолжайте, мы вас внимательно слушаем, – мягко подтолкнул к продолжению исповеди Джунковский.

Ах, ты! А ведь скоро слетишь со своей должности из-за интриг против Распутина! Это-то откуда я знаю?! Нет, понятно, что читал что-то где-то когда-то… Но чтобы вот так вспомнить в самый подходящий момент… А если всё сделать несколько иначе? Можно же попробовать? Правда, и в этом случае можно запросто оказаться в той самой клетке… Но пробовать не можно, а нужно. Смущает присутствие ротмистра за спиной. Как ни крути, а это ещё один свидетель того, что я сейчас собираюсь сказать. Настоять на конфиденциальном разговоре? Или не нужно? Так у меня хоть ещё один дополнительный шанс избежать клетки появится. Ладно, продолжим:

– Я иногда вижу грядущие события. Это у меня началось после ранения, – показал рукой на свой лоб.

– И-и?..

– И всё…

– Как всё?.. – откинулся в кресле Джунковский. Тут же вскочил на ноги, прошёл к окну, замер. Развернулся, бросил предостерегающий взгляд на ротмистра, подошёл вплотную и спросил: – Как часто?

– Если бы часто. Тогда и побед бы у меня больше было, – развёл с сожалением руками. И даже больная рука в этот момент никак себя не проявила. И ведь не соврал ни разу! Потому как мои знания истории, особенно этого времени, оставляют желать лучшего…

– Допустим. Хотя это и сомнительно. Куда уж больше… Нам только ещё одного Распутина не хватает! А в какой именно момент наступают эти ваши… – генерал покрутил ладонью, подбирая подходящее слово. – Видения?

А я задумался. Вспомнил реакцию Эссена на мои откровения о его возможной болезни. Он же тогда почти такими же словами на моё пророчество отреагировал. Получается, зря я именно так сказал? Нет, ничего не зря! Только так у меня появится возможность хоть как-то повлиять на ход событий! Эссен Эссеном, Колчак с Остроумовым, это всего лишь Колчак с Остроумовым, а начальник корпуса жандармов – это величина. Особенно в свете моих сегодняшних озарений. Однако пора отвечать, нельзя столь долго терпение высокого лица испытывать.

– В какой момент? Не знаю. Да вдруг – раз! И приходит озарение. И я знаю, что и как должно сделать. Или что можно ожидать скоро. Не понимаю, как это работает, но оно работает.

А что ещё мне говорить? Вот так сразу, с одного маха более достоверного объяснения не придумать. А это должно прокатить.

– Странно, – Джунковский отошёл, сел, забарабанил пальцами по столешнице, помолчал, не сводя с меня прищуренного взгляда.

В другой бы раз обязательно занервничал, но не сейчас. Сейчас я уже был готов к подобным мерам воздействия. Надеюсь, дальше эмоционального и психического давления дело не пойдёт. Не будут же из меня правду силком выбивать?

Глухой стук пальцев по дереву оборвался, генерал стремительно поднялся на ноги, оттолкнув при этом кресло, обошёл вокруг стола, наклонил ко мне голову.

– Но возможно… – и резко без перехода быстро спросил: – Что вы имели в виду, когда посетовали на отсутствие оцепления на лётном поле во время визита туда великого князя?

С самого утра ждал этого вопроса. Поэтому и ответил без задержки. Так, как думал. Проехался по действиям охраны, по её результативности, когда даже нас не смогли вовремя обнаружить…

Джунковский

«Да, лучше всего будет провести этот разговор в своих личных апартаментах. Всё-таки здесь обстановка менее казённая, домашним теплом отдаёт, расслабляет. Да и нет на первый взгляд никакой особой причины для этого разговора. Подумаешь, какой-то поручик обратил внимание на ошибки охраны. Но! Вот только охраны не кого-нибудь, а великого князя! Ведь случись чего – и первой именно моя голова с плеч полетит! И интуиция правильно подсказала в первый же день собрать все сведения об этом офицере. Результаты получились очень интересные! А уж выводы-то и вовсе удивительные! Чуть не проморгали такого любопытного персонажа! И она же, эта интуиция, сейчас настойчиво предупреждает о необходимости личной встречи. Именно личной, а никак не казённой и ни в коем разе не в служебном кабинете. Словно предчувствие какое-то душу теребит, не даёт покоя. А своим предчувствиям я привык доверять…» – думал командир корпуса жандармов, отдавая приказ ротмистру Козловскому:

– Павел Семёнович, вы уж аккуратнее там, со всей вежливостью. Не насторожите его раньше времени.

– Так всё равно насторожится, Владимир Фёдорович. Не в театр и не в ресторан приглашаем…

– Тут вы правы. Поэтому и предостерегаю вас – отнестись к поручению со всем тщанием.

– Будет исполнено, ваше превосходительство!

Козловский закрыл за собой дверь, а генерал ещё раз прокрутил в уме все собранные об этом поручике сведения. Нет ли где случайной ошибки в выводах? Поднял трубку, вызвал адъютанта:

– Поручика приму в своём личном кабинете. Все звонки переключите туда. И позаботьтесь о чае…

Грачёв

Был ли риск в моих откровениях? Безусловно! Но я в последнее время чётко понимал, что сам, в одиночку, ничего не смогу сделать. Нет возможности. И наработанные за это время связи не особо помогут. Не тот масштаб! И если появился хоть какой-то шанс что-то действительно сделать, даже не изменить, а сделать, попытаться из песчинки в механизмах истории превратиться во что-то более значимое, грех его не использовать! Правда, риск в этом случае возрастает многократно, но эта та необходимая цена, которую нужно уплатить!

А моё откровение явно выбило из колеи жандарма. Видно было, что в первый момент он несколько растерялся, даже опешил от моего признания. Явно не ожидал ничего подобного. Впрочем, нужно отдать ему должное – быстро пришёл в себя. И начал меня потрошить. Не в буквальном смысле, само собой, но душу мне вывернул наизнанку. Хорошо ещё, что память прежнего хозяина этого тела не подвела, выручала в слишком уж провальные моменты. И чем дальше шёл разговор, а всё-таки я его могу назвать именно разговором, а не допросом, тем чаще мне приходилось ссылаться на последствия ранения, на мою амнезию. Очень неприятно было не знать некоторых моментов.

Не знаю, к каким выводам пришёл генерал, но этот тяжёлый разговор в конце концов всё-таки завершился. И меня даже отпустили на свободу! Честное благородное слово, именно так я себе и сказал: «На свободу!» Потому что в конце разговора уже и перестал надеяться на его благополучный исход. Хорошо ещё, что на все вопросы о новых предстоящих событиях отвечал отказом. Мол, не от меня сие зависит, не властен я над приходящими видениями. Они то валом идут, а то ни одного нет. Вроде бы поверили. А точно это или нет, кто же мне скажет? Главное, отпустили. Или выпустили. Даже предложили доставить обратно, вернуть, так сказать, на то же место, откуда взяли. Отказался. Даже невзирая на больную руку. Да она уже и не болит. Почти. Так, напоминает о себе изредка, особенно при неудачном движении.

А я лучше пешком пройду. Прогуляюсь. Оно и для здоровья полезно, и на столицу полюбуюсь, а то всё времени не хватает.

Мои доводы сочли убедительными и соизволили отпустить. Ротмистр проводил до выхода на улицу. Распрощался, удивился моей протянутой руке. Ну да, тут я несколько погорячился. По уму, так ему первому нужно было мне протягивать ладонь, он же старше по должности и званию, а я снова всё забыл. Это наверняка меня разговорами домучили, что я контроль утратил. Или уже их за своих считаю? Потому что, к моему облегчению, перед уходом мы договорились о следующей нашей встрече с генералом. На которой, уверен, всё и решится. Для меня.

Распрощался с Козловским, спустился со ступеньки, замер на секунду. Куда пойти, налево или направо? По идее, налево, само собой, но что-то глубоко внутри противится этому. И хотя через Троицкий мост мне до моей гостиницы добираться было бы ближе, но я решил пройтись по центру, полюбоваться красотами столицы. Хорошо бы и до Медного всадника дойти, если сил хватит.

Да и слева, даже отсюда видно, за домами дальше по улице начинается какой-то парк, а у меня нет никакого желания именно сейчас в гордом одиночестве находиться. Мне, наоборот, сейчас люди нужны, чтобы отдохнуть от зудящих в голове мыслей, сделать передышку, расслабить мозги. Позже обо всём произошедшем подумаем, постараемся грамотно проанализировать. Так что «налево» отпадает.

Тогда направо? И я развернулся в нужную мне сторону.

Брёл неспешно, глазел по сторонам на вывески. Рука так и болталась на перевязи, что избавляло от воинского приветствия старших офицеров. Чётким поворотом головы в нужную сторону это было делать несравненно легче.

Прошёл немного по Литейному проспекту, прогулялся не спеша по набережной Фонтанки, постоял у парапета, поглядел на волнующуюся воду, задержался у Михайловского замка. Что-то стало холодать. Дело к вечеру – с Фонтанки долетел заблудившийся пронзительный порыв ветра, заставил передёрнуть плечами от колкого озноба. Погорячился я в одном кителе на улицу выходить. Да кто же знал, что так дело повернётся? Думал, по-быстрому съездим туда и обратно, а тут вон оно как получилось…

Прошедшая мимо быстрым шагом шумная стайка молодёжи заставила отвлечься от набежавших мыслей. Проводил взглядом понравившуюся симпатичную девушку в окружении молодых людей и смутился. Ещё больше смутился, когда та оглянулась. Неужели мой взгляд почувствовала?

Как-то особо не задумываясь, потянулся за ними следом. Ничего вокруг не изменилось, только вывески на фасадах другие, в отличие от моего времени, да вместо асфальта под ногами лежит отполированный булыжник.

Остался справа Михайловский сад, на улице уже заметно стемнело, начали постепенно загораться фонари. Извозчика, что ли, какого найти? Как-то вдруг сразу усталость навалилась, да и проголодался. Передёрнул плечами, бр-р, становится совсем прохладно, что-то я загулялся.

Группка молодёжи скрылась за углом следующего здания, свернула на какую-то поперечную улицу. Ну и я следом за ними повернул. И не то чтобы действительно мне та девушка приглянулась, а как-то, скорее, на инстинктах ведомого. Они свернули, и я туда же. Потом опомнился, да разворачиваться не стал, всё равно в нужную мне сторону направляюсь. А вот об извозчике мысли всё сильнее донимают. Жаль, ни одного поблизости не видно, то один за другим мимо проезжают, а то словно все разом куда-то провалились.

О, молодёжь за углом здания столпилась, притормозила перед каким-то подвалом и поочерёдно начала в него спускаться. Может, в какой-нибудь ресторанчик? А что? Студенты в дорогой не пойдут, им сие не по карману и не по убеждениям. Да и в дешёвую забегаловку, судя по поведению и одежде, не полезут. Опять же еда там, вполне вероятно, имеется и неплохая она должна быть, потому как если она плохая, то студенты в такое заведение точно не пойдут. Ладно, решено, спущусь вслед за ними, хоть поем да силы восстановлю. А то что-то переоценил я свои физические кондиции. Или просто устал. Слишком много знаковых событий со мной в последнее время произошло.

Так, вот и угол здания. Не ошибся я в своих выводах. Точно, имеется за углом подвальчик. Что тут у нас? Что-то знакомое. Потому как царапнула взгляд вывеска над ступенями – «ПОДВАЛЪ БРОДЯЧЕЙ СОБАКИ». Точно, знакомое, крутится что-то в голове, где-то на самом дне памяти, но наружу пока не всплывает. Спускаюсь вниз, открываю входную дверь и… Приходится останавливаться. Потому что вход, точнее проход загораживает некий гражданин в штатском.

Не знаю, как на это реагировать, поэтому предпочитаю быстро осмотреться, сориентироваться.

При этом краем глаза замечаю, как его взгляд неприязненно скользит по моему лицу – лицо-то ему чем не нравится? Шрамом? Так его из-под козырька не видно, цепляется за фуражку, за погоны, наталкивается на перевязь и замирает, натолкнувшись на Георгиевский крест. Видимо, увиденное несколько не соответствует сложившимся в голове вышибалы представлениям, поэтому тот и не знает, как поступить. И я стою. Ну не отпихивать же его в сторону. И разворачиваться назад вот так сразу как-то не с руки. Да и публика под низкой кирпичной аркой потолка как-то примолкла вдруг и в нашу сторону смотрит.

– Боричка, да пропусти ты господина офицера. Видишь же, он не из этих наших столичных паркетных шаркунов, – к нам устремляется странного вида мужчина в возрасте. Почему странного? Да одет не пойми во что. То ли доктор, то ли военный, какая-то смесь непонятная из разнообразной одежды. Подхватывает меня под руку и проводит внутрь, попутно огибая и выговаривая на весь зал этому «Боричке»:

– Ты же видишь, офицер с боевыми наградами, опять же ранен, ему тяжело. А ты его не пускаешь… – и сразу же без перехода обращается ко мне и вежливо приглашает за свой столик. Проходим через арочный проход во второй зал, присаживаемся. И снова тишина, снова ко мне приковано всеобщее внимание. Впрочем, ненадолго. Посмотрели и оценили. Почти сразу же под сводами раздаётся тихий неразборчивый шум, в котором изредка в момент всеобщей паузы можно выхватить какое-то слово.

Мой неожиданный заступник присаживается напротив, сразу же представляется, сетуя на то, что приходится представляться вот так, по-простому, и с любопытством скашивает взгляд на мой орден, на авиационные эмблемы и знаки, начинает мягко и ненавязчиво расспрашивать.

Господи, это куда я попал? Но в голове уже складывается общая картинка, которую расцвечивают наконец-то проявившиеся воспоминания. Представляюсь в ответ, одновременно пытаюсь незаметно оглядеться, ищу знакомые лица и не нахожу. Приходится сосредоточиться на разговоре, потому как мой собеседник не отстаёт, а через секунду и вообще огорошивает. Узнал меня каким-то образом и задаёт вопрос о той самой атаке на германские крейсеры. И в этот момент зал замолкает. Вопрос услышали. Или притворялись, что заняты своими разговорами, создавали вид отсутствия, а сами присматривались и прислушивались к новому действующему лицу. Творческие люди, одно слово… И теперь всеобщее внимание приковано ко мне, ждут ответа. Ну, вообще-то внимания я не боюсь, это действительно не в атаку идти, но вот быть в центре внимания не особо хочется. Мне бы просто поесть чего-нибудь существенного да на творческих людей посмотреть, раз уж я сюда каким-то чудом забрёл. Можно сказать, к живой истории прикоснулся.

Но деться мне некуда, поэтому приходится в нескольких фразах удовлетворить неприкрытое любопытство моего заступника. На этом разговор не заканчивается, потому как вокруг авиации сейчас витает некий ореол загадочности, мужества и романтизма, что безумно нравится как раз вот такой богеме. Особенно её женской половине. Отбиваюсь от вопросов, вздохов и ахов общими ответами, ссылаюсь на усталость и якобы ранение, умудряюсь взамен рассказать парочку анекдотов в тему из моего времени, на что окружение реагирует вежливыми улыбками и редкими хлопками в ладоши, и, наконец, меня оставляют в покое.

Еды я так никакой и не получаю. Складывается впечатление, что для этого нужно было оставаться в первом зале, а здесь… Здесь мне подносят бокал вина, и на этом всё.

Уходить сразу не хочется, всё-таки вдруг мне повезёт, и я увижу Ахматову или Гумилёва. Тихонько интересуюсь у своего заступника, кто есть кто, и меня кратенько, в двух словах, просвещают о каждом. Я только успеваю крутить головой, вглядываясь в лица и фигуры за столиками. Слышу несколько известных имён и фамилий, стараюсь рассмотреть сии персоны. Уже совсем не хочется уходить, пригрелся как-то. И моё недолгое ожидание вознаграждается. В зале появляется Маяковский. В цилиндре, который каким-то чудом держится на его голове, несмотря на довольно-таки низкие проходы в зал, и в распахнутом настежь сюртуке. А где знаменитая полосатая кофта? Шум и гомон усиливаются, вокруг Маяковского возникает быстрый водоворот его друзей и знакомых. На маленькую низкую сцену тут же выпрыгивает кто-то из присутствующих и с выражением что-то читает. Не прислушиваюсь, потому что не свожу глаз с высокой нескладной фигуры.

Вскоре появляется молодая женщина, как тут же меня просвещают, Ахматова, да я и сам вижу её узнаваемый профиль. Проходит к освободившейся сцене, оборачивается к залу и с грустью сообщает, что Николай уехал. Полк отправили воевать.

Так понимаю, что это она о Гумилёве. Жаль. Вот кого я действительно хотел бы вживую увидеть. Хотя сегодня я и так достаточно увидел, на всю жизнь воспоминания останутся!

Глава 4

Джунковский

Давно уже проводили к выходу поручика, а генерал всё так же неподвижно стоял у окна, смотрел отрешённо на улицу и ничего там не видел. Вновь и вновь возвращался мыслями к только что завершённому разговору, вспоминал и прокручивал в голове и пробовал на вкус буквально каждую произнесённую гостем фразу.

На город стремительно наплывали сентябрьские вечерние сумерки, и небо над крышами столицы окрасилось в причудливый бледно-розовый цвет заходящего солнца. И даже этого не видел погружённый в тревожные размышления генерал.

Ну кто мог предполагать, что простая на первый взгляд беседа с героем первых дней этой войны повернётся такой неожиданной стороной, – вглядывался в своё отражение в стекле Владимир Фёдорович. – Да ещё повернётся в довершение таким боком, которого он на дух не выносил. Как будто мало было ему постоянной головной боли от одного такого же нынешнего любимца императрицы! Правильно ли он поступил, отпустив этого Грачёва? Может быть, от греха подальше законопатить его в подвалы Петропавловки и забыть, как предутренний дурной сон? Может быть, может быть… Если бы не одно «но»! Этот странный поручик явно выступал на его стороне. Иначе как объяснить предоставленную ему информацию о его, Джунковского, вероятном нерадостном и бесперспективном будущем? Само собой, информацией называть эти… Какие-то видения… Будет как-то слишком уж… Правдоподобно. Словно он в них полностью поверил. А такой слабости генерал в отношении себя допустить не мог! Но и отмахнуться от этих якобы видений – определение-то какое, чтоб они в пекле горели! – не позволял весь его многолетний жизненный и профессиональный опыт!

Вспомнив высказанное в самом конце разговора предостережение, Владимир Фёдорович раздражённо передёрнул плечами. Да уж, отмахнуться от сказанного не получится, придётся сегодняшней ночью опять не спать, снова и снова подробно вспоминать весь разговор, каждое произнесённое слово, анализировать поведение визитёра, интонации и мимику его лица…

Ничего. Если всё услышанное сегодняшним вечером хоть на какую-то десятую долю окажется правдой, то сегодняшняя бессонная ночь покажется слишком малой платой за его благополучное будущее. И не только за его…

Приняв непростое для себя решение, Джунковский разом повеселел, как это всегда с ним бывало после долгих размышлений, подмигнул своему отражению в тёмном стекле (кстати, отныне и навсегда в свете полученных предупреждений шторы нужно будет задёргивать), развернулся и направился к выходу. И обязательно нужно будет быстро собрать всю необходимую по итогам прошедшего разговора информацию на существующие в стране на этот момент производства и подобрать подходящих людей. Само собой с мерами воздействия на них. Так, на всякий случай, время-то на дворе какое? Благо хоть это-то можно переложить на чужие плечи. На следующую встречу с поручиком нужно прийти подготовленным.

И снова генерал передёрнул плечами и поморщился. Ну не нравится ему эта чертовщина с предсказаниями. Чушь несусветная для истинно верующего человека. Но и не принимать во внимание после всего сказанного эту якобы чушь нельзя. Уже просто так не отмахнёшься. Слишком многое на карту поставлено…

Грачёв

Ну, в общем-то насиделся я в этом «Подвале», пора и честь знать. Накормить не накормили, но хоть отогрелся. Любопытство своё и интерес удовлетворил, можно и на выход. Да и душно здесь стало, табачный дым густой пеленой под сводами висит, клубится, когда снующая туда-сюда публика его головами задевает. На воздух хочу, в гостиницу, в кровать. И спать! Стихи стихами, а война по расписанию! Или работа! А у меня её сейчас хватает, особенно после визита к командиру особого корпуса. Кроме тяжёлого, но, как оказалось, такого нужного разговора с жандармом больше никакие мысли в голову не лезут. Какая уж тут может быть поэзия! Разбивается хрустальная воздушная хрупкость рифм о приземлённую гранитную твердь бытия.

Извинился перед своим спутником, ещё раз поблагодарил за участие, распрощался и направился к выходу. Не успел сделать и пары шагов, как меня остановили громким, буквально на весь зал вопросом. Пришлось развернуться. Маяковскому больше всех неймётся, всё публику своим поведением эпатирует.

– Что, господин поручик, вам у нас не нравится? Герою окопов не до высокой поэзии?

И вид-то не сделаешь, что ничего не услышал. А у окружающих сразу глазёнки заблестели, особенно у тех, которые женского полу. Нравятся скандалы? А вот не доставлю я вам такого удовольствия:

– Нет, господин поэт. Дело не в том, что мне что-то нравится или не нравится. Завтра на службу вставать рано. Прошу меня извинить. Прощайте. Честь имею.

Раскланялся и развернулся к выходу. А что это все затихли? Пришлось быстренько оглянуться через плечо.

– То есть вы хотите всех нас упрекнуть в безделье? – А позу-то поэт принял какую эффектную! Как раз вот на подобную публику и рассчитанную. Одну ногу вперёд выставил, подбородок гордо задрал… Вот только не учёл, что голова при этом своей макушкой в табачное облако под сводами окунулась. И впрямь облако в штанах!

Еле-еле удержал себя от улыбки. Слишком уж пришедшая в голову аналогия показалась неуместно смешной. Не поймут-с! Да что же ты не уймёшься? Публику решил за мой счёт поэпатировать? И нашёл же к кому приставать! Иди вон немцам лучше свои претензии высказывай. А народ-то с интересом смотрит, ждёт, что дальше будет. Но позволю себе всех разочаровать. Не стану в угоду этой публике в спор вступать, да и сил нет, честно себе признаюсь.

– Владимир Владимирович, не приписывайте мне свои мысли. Не все здесь с ними согласны. Ещё раз прошу извинить, господа, мне действительно пора.

И я нырнул под свод арки, не дожидаясь ответа. Миновал ещё один зал (вот где мне нужно было занимать столик – тут хоть чем-то кормят), дверь и ступени входа. Или выхода в этом случае. Поднялся на улицу, вдохнул полной грудью свежий холодный воздух. Хорошо! И, не оглядываясь, зашагал в сторону Невского проспекта. Поймать извозчика здесь в это время мне кажется маловероятным. Если бы в находящемся по соседству Михайловском театре что-то давали, какое-нибудь представление – тогда да, подобная возможность у меня бы была, а поскольку этого не происходит, то пока так придётся ножками, ножками.

Громкий топот за спиной заставил резко развернуться и высвободить больную руку из перевязи. Пальцы потянули клапан кобуры, нащупали ребристую рукоять револьвера и… Расслабились. А тело и ноги, наоборот, напряглись, приготовились к возможной стычке. Ну и чего ему неймётся?

Маяковский догонял меня широкими быстрыми шагами, так что полы расстёгнутого сюртука оставались где-то у него за спиной. Остановился в двух шагах, замер, вглядываясь мне в глаза. И вдруг сказал то, что я меньше всего сейчас ожидал услышать:

– Я тоже хотел в действующую армию, но мне отказали. Нашли причину – неблагонадёжность. Тоже мне, крючкотворы и бюрократы!

– А вы найдите меня завтра на Комендантском аэродроме, попробуем что-нибудь придумать.

Слова вылетели из моего рта как-то сами собой, словно под влиянием посторонней силы. Захлопнул рот, опомнился, да уже поздно стало. Вот мне оно нужно? Ещё и эти проблемы на себя взваливать? Получается, нужно…

Невский встретил яркими огнями фонарей, прогуливающейся разномастной публикой и наконец-то свободными извозчиками. Махнул рукой, привлекая к себе внимание – куда-то идти уже не было ни малейшего желания, забрался в пролётку, назвал адрес, забился в самый угол возка, показалось, что там будет теплее. Это хорошо, что верх поднят, не так ветром продувает. Эх, кто же знал, что мой сегодняшний день окажется настолько длинным?

А потом пришлось ещё отбиваться от расспросов Михаила, ссылаться при этом на действительную усталость, давать твёрдое обещание обо всём рассказать завтра утром и голодным ложиться в кровать. К счастью, усталость быстро победила голодный вой недовольного желудка, и я – счастье-то какое – наконец-то провалился в спасительный сон.

Свой утренний рассказ отложил сначала до завтрака, а потом и до обеда, несмотря на настойчивость Михаила. Отделался парочкой общих фраз, и всё. Слишком дел много накопилось, и все они неотложные. Работы по переделке фюзеляжа идут полным ходом, а у меня возникли некоторые новые идеи. Пришлось вносить по ходу дела очередные изменения в конструкцию. К счастью, это никак не влияло на уже проделанную работу, ничего не пришлось переделывать и ломать.

Правда, на обеде отвертеться от расспросов Михаила не удалось, пришлось удовлетворять его измученное затянувшимся ожиданием любопытство…

А вечером обязательно нужно посетить доктора. На удивление, вчерашние похождения ничем плохим для моего здоровья не закончились. И рука почти не болела, так, чуть-чуть тянуло рану, и простуда на организм не навалилась. Так что к доктору и, если получится, всё-таки к Котельникову. Или с Котельниковым подождать? До следующего визита к Джунковскому? Генерал обещал насколько возможно быстро собрать всю интересующую меня информацию по нужным людям и производствам.

Вчера вечером после разговора в корпусе я как-то всё больше на эмоциях был. И ничего конструктивного придумать не смог. За ночь немного успокоился, по крайней мере, острые эмоции и впечатления от проведённого разговора ушли, и я начал думать более чётко и взвешенно. Вчера-то здорово напряг свои мозговые извилины – слишком неожиданным оказался разговор. Пришлось просчитывать каждое слово, контролировать мимику и интонации, лихорадочно пытаться выдернуть из глубин памяти всю необходимую для этой беседы информацию. И, кажется, у меня всё получилось. По крайней мере, сегодня и сейчас я нахожусь на аэродроме, а не в каких-нибудь застенках.

А что будет дальше? Отгоняю от себя этот преждевременный вопрос. Потому что ничего сейчас нельзя загадывать. Всё будет зависеть от того, поверит ли мне Джунковский и что именно скажет при следующей нашей встрече. Или сделает. Если поверит, то… И я снова обрываю себя, дабы не спугнуть удачу. Потому что это совсем другая фигура по значимости и абсолютно другие возможности по жизни. Ведь если всё срастётся как нужно, то… И я снова затыкаю неуёмный фонтан собственного воображения. Рано! После помечтаю, когда появится хоть какое-то реальное подкрепление этим мечтам!

И, вообще, благодаря своему вчерашнему вечернему визиту в «Подвал» я впервые настолько чётко определился со своим окончательным позиционированием к окружающей меня действительности. Всё увиденное там, в этом подвальном тумане сизого табачного дыма, так отчётливо напомнило мне о собственных метаниях, что я наконец-то понял, для чего я здесь. Можно много успешно и красиво говорить о патриотизме, о жертвенности во имя великой России, но кроме болтовни ничего конкретного и полезного не делать. Сколько в том зале было экзальтированной молодёжи, а воевать отправился только один Гумилёв… Да и то отношение к нему у публики после такого поступка было несколько… Скажем так, этаким непростым, неодобрительным. Единственно, выбивались из всего этого те слова Маяковского. Вот и посмотрим, найдёт ли он меня, или это так, болтовня пустая, под влиянием очередного порыва? Так что прочь все свои сомнения, отныне только вперёд, невзирая на трудности и личности. Впрочем, с моим везением находить общий язык с этими самыми личностями, пусть и на основе некоего послезнания, сомнений и быть не может. Нечего заниматься пустой болтовнёй и зряшными переживаниями – дело дельное делать нужно! И хватит ассоциировать себя с песчинкой в механизме развития истории. Гораздо лучше будет оказаться там в качестве булыжника…

Вечером же у меня состоялся только лишь визит к доктору. Никуда я больше не поехал. Рана моя успешно заживала, да я и сам это чувствовал, зуд стоял под повязкой такой, что никаких сил терпеть не было. Но перевязку на всякий случай сделали, сменили замазюканную за эти дни косынку-перевязь. И всё! Удалось убедить себя пока никуда не высовываться, остаться в гостинице и отдохнуть. Пока ещё есть такая возможность. Пусть Михаил один погуляет. Да он и не возражает. И, судя по тому, как он бодро и весело собирается, у вахмистра всё на личном фронте в полном порядке. Вот хоть у кого-то всё хорошо!

За несколько последующих дней основные работы на самолёте закончили. Осталась всякая мелочь, вроде обтяжки и покраски.

Переделали практически полностью весь фюзеляж, теперь в пилотской кабине имеется неплохой обзор во все стороны, даже осевую черту на нижнем стекле чёрной краской нарисовали. Чтобы выдерживать прицельную линию пути на боевом курсе.

В его средней части, в полу – вырезали прямоугольный люк и поставили открывающиеся створки, собрали и закрепили механизм для подвески и сброса бомб с направляющими. Намучились с выбором подходящего места. Нужно было и общую прочность корпуса не нарушить, и соблюсти при этом нейтральную центровку, которая бы никоим образом не влияла на аэродинамические характеристики самолёта и его управляемость. При любой бомбовой загрузке. Ну, или при полном отсутствии оной. Пришлось усиливать центроплан и стойки шасси, так, на всякий случай. Решил перестраховаться.

В процессе всех этих переделок ко мне обратилось несколько молодых ребят из служащих на заводе, в этом году закончивших технические учебные заведения. Потому как газеты не успокаивались и со всем присущим им апломбом превозносили героизм наших солдат и офицеров. Вот под их влиянием и возник в обществе с началом войны и первых значимых успехах на фронте небывалый энтузиазм и патриотизм. И этим молодым людям приспичило воевать. Как будто они на заводе мало для фронта делают. Но, как это всегда с молодёжью и бывает, убедить их в этом никак не получилось.

А потом мне в голову пришла одна замечательная мысль. А почему бы и не принять в экипаж парочку толковых ребят на должность авиационных инженеров? И кто-то же из механиков должен будет грамотно обслуживать эту технику на земле, готовить к полётам? Так что надо загодя побеспокоиться о нужных и полезных делу специалистах. Где я их буду потом искать? Единственное, как на такой отток кадров посмотрит Сикорский? А, ладно, надеюсь, да просто уверен, что с ним мы найдём общее решение, устраивающее все заинтересованные стороны.

Зато на его заводе сбросится напряжённость, пассионарная молодёжь перестанет бухтеть. Один будет бортовым инженером, второй – техником по авиационному и бомбовому вооружению, и двое-трое наземных специалистов. Осталось это решение согласовать с Адмиралтейством, выбить необходимые предписания и направления. Как всё это провернуть, даже представления не имею. Но у меня есть полковник Глебов и, может быть, командир особого корпуса. Они и помогут. А почему Адмиралтейство? Ну, мы же всё-таки в армии. И спецов этих нужно обязательно призывать на военную службу.

Поэтому никому из обратившихся ко мне ребят отказывать не стал, поговорил с каждым, выяснил, кто на что способен и на какую должность претендует. К моему удивлению, этот вопрос вызывал полное недоумение кандидатов. Да им просто по барабану было, где и кем служить! Главное, служить. Отечеству! Вот это правильный подход к делу. Это просто замечательный подход! И, главное, очень своевременный и нужный! Мне!

Конкретных обещаний никому не давал, но многозначительно предлагал на всякий случай готовиться к убытию и помалкивать обо всём. Почему-то в своих намерениях твёрдо был уверен и даже нисколько не сомневался, что всё у меня получится. И ребятам разрешат со мной улететь, и у меня в экипаже необходимые специалисты появятся. Больше всего из-за последнего довода был уверен.

И ещё одно. Неожиданное и не менее значимое событие сегодня произошло. Как-то я уже привык, что со стороны начальства особым вниманием не пользуюсь. А тут вдруг вызов в заводоуправление. Пришлось мне оставлять Михаила старшим на аэродроме, где мы потихоньку, втайне от всех проводили кое-какие специальные занятия с нашим будущим экипажем, переодеваться и мчаться в город со всей возможной скоростью. Скоростью пойманного на улице извозчика. И, заметьте, за свой счёт мчаться.

На подъезде к воротам увидел высматривающего меня Сикорского. Пролётка ещё не успела остановиться, а Игорь Иванович уже подскочил вплотную, заглянул внутрь, обрадовался, лицезрея мою вопросительную физиономию, и зачастил, что было вовсе для него несвойственно:

– Сергей Викторович, ну что же вы так долго? Давайте, давайте быстрее вылезайте, машина ждёт.

Какая ещё машина? Расплатился с извозчиком, пролётка развернулась и неторопливо начала удаляться, а из ворот выехал этакий солидный лакированный чёрный автомобиль. Я таких ещё и не видел. С золотыми орлами на дверках, с российским флажком над капотом.

Притормозил напротив, распахнулась задняя дверка, и Сикорский нетерпеливым жестом пригласил меня загружаться. Нырнул внутрь, прямо под бок к сидевшему у противоположной двери Шидловскому. Плюхнулся на широкое кожаное сиденье, мягко просели подо мной подушки роскошного дивана, поздоровался и только открыл было рот, чтобы поинтересоваться всем происходящим, как меня опередили. С переднего сиденья развернулся вполоборота офицер, сверкнул золотом погон:

– Поручик Грачёв?

– Так точно! – вылетело из меня. Потому что в этот момент к нам присоединился Игорь Иванович. Заскочил в салон, почти упал рядом, при этом чувствительно навалился на меня боком, да ещё и локтем под рёбра засадил. Вот и выбил из меня это утверждение вместе с набранным в лёгкие воздухом. Я в конце короткой фразы даже закашлялся. Весь бок отбил. Хорошо ещё, что у меня рука почти зажила, и я в этот момент успел её в сторону убрать. Как чувствовал.

А потом мы тронулись. То есть не мы, а машина. Пока ехали, Шидловский тихонько ввёл меня в курс дела. Нападение на аэродром и завод вызвало огромный резонанс в столичном обществе. Утаивать от газетчиков эту информацию, особо важную во время войны, никто не стал, поэтому дело получилось неожиданно громким. Газетчики постарались выдавить из него всё возможное, сыграть на патриотизме читателей с полного одобрения властей. Ну и заработать, само собой, резко увеличив свои тиражи. Теперь вот везут нас на награждение.

– Сергей Викторович, я прекрасно понимаю, что вас награждать необходимо. Вы действительно заслужили, жизнью рисковали. А мы-то тут при чём? Уж вы на нас не обижайтесь, но это была не наша инициатива. Да мы с Игорем Ивановичем, как говорится, обо всём этом ни слухом, ни духом, почти одновременно с вами узнали.

Сикорский с другого боку тихонько поддакивал почему-то оправдывающемуся передо мной Шидловскому. Вот смешные, а то я этого не понимаю. Вот только несколько удивило собственное награждение. Ну не привык я к такому вниманию к моей персоне. Они же, награды эти, как-то всё больше мимо меня пролетают.

Ехали долго, за город. Наконец въехали в Царское Село, а вскоре подъехали и ко дворцу. Я скромно держался позади начальства, не высовывался, но по сторонам поглядывал. Интересно же! Красота-то вокруг какая – лепота!

А само награждение прошло скромненько. Облагодетельствовали долгожданным повышением в звании, обрадовали погонами штабс-капитана. А в довершение за спасение военного имущества, что приравняли к боевым действиям, наградили Станиславом с мечами.

Расстраиваться и печалиться не стал. Подумаешь, низший орден. Но ведь и я не на фронте. Зато с мечами, за боевые якобы действия. А ведь и впрямь – и сам пострелял, и в меня постреляли, даже подранили. И моих спутников наградили аналогично. Так что никому из нас не обидно. И мне в том числе. Спасибо и на этом.

А после награждения меня перехватил Джунковский, попросил ничему не удивляться и проследовать за ним. Проследовал. Дурных предчувствий у меня не возникло, наоборот, собрался и подобрался внутри. Потому как почуял, что сейчас для меня будет организована встреча с кем-то влиятельным. Гадать не стал, подходящих кандидатур вокруг хватало, дворец всё-таки. Тут и великий князь, мой якобы благодетель, и вдовствующая императрица Мария Фёдоровна. Это те, про кого я точно читал когда-то. Кто из них? Вот сейчас и увидим. Великий князь на награждении присутствовал, поэтому явно это не он. Тогда остаётся только одна персона. Решил же не гадать, так ведь никак не получается, волнуюсь. Да и ладно.

Так и вышло. Угадал. Мария Фёдоровна. Теперь бы не опростоволоситься, выбрать правильную линию поведения…

– Признаться, я вас себе представляла несколько иначе, – после моего представления и непродолжительного изучения моей скромной персоны молвила Мария Фёдоровна. – Это правда? То, о чём мне рассказал Владимир Фёдорович?

– Что именно вам рассказал Владимир Фёдорович? – в голове метеором проносится весь наш предыдущий разговор с генералом, сразу же выхватываю ключевые вопросы, тут же определяюсь с ответами на них. Я готов. И последующая за моим уточняющим вопросом коротенькая пауза в разговоре мне как нельзя кстати.

– Генерал, а ведь он не играет сейчас. И не боится нисколько, да он вообще спокоен. Где вы его нашли? – не отворачивая от меня острого взгляда, обратилась к Джунковскому старушка.

Это я её так про себя обозвал. Чтобы эмоциональное напряжение сбросить. А так… Ну, какая из неё старушка? Крепкая сухощавая женщина в самом расцвете сил. Правда, власть и корона наложили свой отпечаток на её лицо, но это если приглядываться. А так вполне даже ничего для своих лет.

Вот только не нравится мне такое. Когда обо мне же говорят так, словно меня здесь нет.

– Ваше…

– Владимир Фёдорович, мы же с вами договаривались, что наедине и среди своих вы меня называете по имени-отчеству, – резко прервала и не дала продолжить Джунковскому фразу Мария Фёдоровна.

Генерал только согласно голову наклонил в ответ.

– Поручик… Или уже штабс-капитан? Это правда? – а это ко мне вопрос. Это меня сейчас о чём-то собирается спрашивать эта непростая даже на первый взгляд женщина.

А я сейчас чётко понял, что она сейчас так шутит, пытается за этой немудрёной шуткой скрыть свою растерянность. Да она же просто не знает, как себя со мной вести и о чём спрашивать! Или знает, но опасается показаться нелепой. Вдруг это всё неправда и розыгрыш? Потому так и разговор строит.

Ладно, терять мне нечего, плохого я про неё ничего не знаю, рискну. И я начал свой рассказ. Сначала повторил то, что на днях Джунковскому рассказывал, а дальше чуть-чуть, буквально самую малость рассказал о возможно предстоящих дальнейших событиях.

А вот потом произошло то, чего я никак не ожидал. Распахнулись входные двери, и вошёл великий князь и мой якобы благодетель.

– Вот вы все где? А я-то вас как раз и ищу.

А сам очень внимательно и цепко в меня вглядывается. Ага, так я и поверил, что ты меня выискивал. Наверняка всё у вас спланировано было. Только вот с какой целью? А что гадать? Сейчас всё и узнаю…

Спустя день

Пару раз прокатился на собранном «Илье» из конца в конец лётного поля, прогревая и проверяя на слух работу моторов, их синхронизацию и тягу. А самое главное внимательно прислушивался к поведению переделанного фюзеляжа. И ещё почему-то постоянно опасался за новые стойки колёс. Казалось, что слабые они, что вот сейчас возьмут и сложатся в самый неподходящий момент. Ну и что, что я уверен был в своей конструкции, всё равно удостовериться в этом на практике не помешает. И вообще, пусть лучше все возможные проблемы вылезут сейчас, когда я на земле нахожусь, чем позже, в воздухе. Поэтому и гоняю на разных режимах моторы, на радость редкой публике и аэродромного народа катаюсь из одного конца поля в другой, даже вот сейчас попробовал на рулении хвост приподнять. Вроде бы как всё нормально, только всё равно неприятно. Опасно. Махина здоровая, потребная длина разбега и пробега значительно больше, чем у моего «Ньюпора» и, тем более, «Фармана», приходится выкатываться за пределы подготовленной для эксплуатации именно подобных маленьких аппаратов площадки. Надо было мне это дело раньше проконтролировать, да как-то упустил я этот момент, прошляпил. Да и не рассчитывал на такую подлянку, думал – раз аэродром, то он уж наверняка должен быть ровным, а тут вот оно как получилось. И ладно бы только колёса у меня были, тогда бы не так переживал, а у меня же вместе с колёсами и поплавки под брюхом имеются. Между нижней точкой колёс и поплавков расстояние маленькое, всего-то сантиметров тридцать – не дай бог какая кочка или бугорок с ямкой большей высоты или глубины попадётся. Вероятность, конечно, маленькая, но вдруг, по тому самому закону подлости возьмёт и попадётся. Откуда-нибудь. Так-то ничего страшного не должно случиться, просто поплавком чиркну, но… Всегда есть какое- нибудь НО! Может возникнуть разворачивающий момент, опять же дополнительная нагрузка на элементы конструкции. Что все эти «но» могут за собой повлечь, одному господу известно. Да и ему вряд ли. Ну не до этаких мелочей небожителю.

Да, так вот, попробовал хвост приподнять, проверил, устойчив ли аппарат, как рулей слушается, не тянет ли его в какую-либо сторону? Эксперимент меня результатами удовлетворил, теперь можно и в небо подняться.

Почему я так перестраховываюсь? Ведь этот самолёт уже довольно-таки много часов налетал и никаких неприятностей экипажу за время лётной эксплуатации не доставил. А потому что мы полностью переделали фюзеляж, стойки колёс, изменили конфигурацию проводки управления – убрали её из-под пола и провели вдоль бортов. Чуть переделали и значительно усилили конструкцию центроплана. Была мысль и сами крылья с более привычным для меня профилем сделать, но под давлением Глебова и в основном Сикорского не стал с этим заморачиваться. На этом самолёте. А вот все новые аппараты уже будут выпускаться с новыми крыльями.

Ох и поспорили мы с изобретателем. От души. Правда, до драки дело не дошло, Глебов помешал, но был один раз такой момент, в самом начале нашего сотрудничества. А потом как-то всё устаканилось, и процесс пошёл. Процесс сотрудничества, благоприятного и полезного для всех в нём участвующих.

А с каким трудом я добился личного участия в испытаниях своего детища, это отдельный разговор. Но крови я себе попортил достаточно. Даже иной раз серьёзно жалел о том недавнем разговоре с Марией Фёдоровной и великим князем. Сидел бы себе на попе ровно, никуда бы не высовывался, зато летал бы в своё полное удовольствие, в боевых действиях участвовал, воюй – не хочу. Сколько, как говорится, душеньке угодно. А теперь приходится любой шаг согласовывать, разрешения выпрашивать, да ещё если и удаётся подобное разрешение получить, так следом столько охраны следует, что все окружающие с недоумением вслед смотрят. А кто это такой идёт?

Обыграли меня тогда влёгкую. Да и не могло быть иначе. Кто я и кто они. У кого опыта в подобных разговорах больше? Само собой, что у них. Мария Фёдоровна женщина умная, и даже очень. Начала ловить меня на нестыковках моего рассказа, тут и Джунковский подключился, затем и великий князь свою посильную лепту внёс. Додавили меня. Пришлось приоткрыть завесу тайны моих успехов. Хорошо ещё, что всего не рассказал, хватило ума и самообладания. Сослался на якобы вселившегося в меня двойника, который время от времени подбрасывает мне кое-какую информацию о грядущих событиях. Нутром чую, что не прокатило такое объяснение, но пока от меня отстали. Наверное, решили паузу взять на обдумывание своих дальнейших действий. Ну и меня намеревались во дворце до той поры придержать. Насилу отбился, отговорился. Но пришлось твёрдое слово давать, что ни в какие опасные для жизни авантюры я лезть не стану. Только после этого отпустили. Но охрану всё равно приставили. Да такая охрана как раз больше всего внимания и привлекает.

Так что пока во дворце думают и о чём-то размышляют, я пользуюсь моментом относительной свободы и испытываю то, что у нас с Игорем Ивановичем получилось. Вон он, с группой инженеров на самом краю поля стоит, у недавно отстроенных ангаров. Там мы и будем новые «Муромцы» выпускать-производить. При содействии великого князя Александра Михайловича все проблемы решились на раз, и про Корпусной аэродром мы забыли как про страшный сон. Теперь основное производство будет здесь, на Комендантском находиться. И я каким-то образом раз и прилепился к этому делу…

Так, впереди конец лётного поля, пора разворачивать эту махину и готовиться к взлёту.

Моторы прогреты, обороты вывожу на максимум и начинаю разбег. Каждая неровность отдаётся в педали и штурвал, даже слышу, как тоненько звенят от нагрузок расчалки крыльев. Само собой, это мне только кажется, потому как все нервы сейчас на пределе. Растёт скорость, удары по стойкам колёс становятся резче, поднимаю хвост. А повезло мне, что ветер немного боковой, всю пыль в сторону сдувает. А то бы разбегался сейчас в сером тумане – напылил-то я во время испытаний изрядно. Правда, приходится рулём направления компенсировать боковой снос, чтобы выдержать линию разбега, но это ерунда. Одно плохо. То, что гул от работающих моторов в кабине стоит такой, что даже шлемофон нисколько от него не спасает. И вибрация… Надо будет кабину вперёд выносить…

Становится легче, выкатываюсь на укатанное поле. Ещё чуть-чуть и на штурвале появляются обратные усилия – наконец-то можно почувствовать самолёт! Отдача в стойки уменьшается, самолёт пару раз зависает в воздухе, касается колёсами земли и окончательно с ней прощается. Придерживаю его, не даю лезть в набор, пусть разгонится. Впереди ни ангаров, ни деревьев, поэтому некоторое время лечу над самой землёй и пытаюсь поймать ощущение слияния с машиной. Пока ничего не выходит. Но аппарат летит ровненько, никуда не кренится, не валится. Моторы тянут ровно, скорость растёт. Проверяю, правильно ли показывает авиагоризонт, высотомер. Чуть-чуть ослабляю усилия на штурвале, и самолёт сразу же начинает карабкаться вверх. А уверенно лезет, настойчиво так, упорно. На высоте порядка пятидесяти метров по прибору прибираю обороты, перевожу машину в горизонтальный полёт. Да, здесь без бортового инженера не обойтись – слишком велики нагрузки на рычагах управления моторами.

Крен влево-вправо, рулей отлично слушается. Не так активно, как на истребителе, запаздывает немного, но это ожидаемо, всё-таки махина для этого времени огромная.

Разворачиваюсь на обратный курс по компасу и проверяю его работу визуально. Пока всё отлично. Ещё чуть-чуть доворачиваю и прохожу точно над ангарами. В нижнем стекле всё отлично видно, по нарисованной на нём черте прекрасно можно выдерживать нужное направление. Вижу внизу на земле задранные к небу головы, кто-то мне даже рукой машет, отворачиваю в сторону от городской окраины и ложусь на расчётный курс. Ну, это я так для красоты говорю, а на самом деле беру примерный курс в точку разворота на посадочную прямую. Для первого полёта достаточно. Сядем, проверим самолёт, если всё в порядке, можно будет ещё разок в небо подняться.

Оглядываюсь через плечо, пусто в кабине. В первый полёт я отправился один. Как ни просился со мной Михаил, а пришлось ему отказать. Нечего рисковать попусту. Всё равно отстреливаться я ни от кого не собираюсь, так что успеет ещё вволю налетаться. А пока я в гордом одиночестве. Нужно же убедиться в работоспособности всего того, что мы за такое короткое время нагородили.

Разворачиваюсь на посадочный курс, вхожу в глиссаду, начинаю снижение в выбранную точку. Самолёт идёт ровно, в воздухе сидит плотно, рулей слушается отлично. Небольшой снос от бокового ветра легко парируется углом доворота. Земля. Выравниваю, убираю снос, ветер приходится парировать креном, но я к этому готов. Штурвал на себя, добор, есть касание.

Мысли проносятся в голове одна за другой, но работать не мешают. Прибираю обороты до минимальных, гул стихает, а вибрация наоборот усиливается, появляется противное дребезжание со всех сторон. Деревянный же аппарат, что так дребезжать может? Тяги? Нужно будет обязательно проверить их надёжность. И крепление.

Нет, в небе было лучше, а на земле сразу же появляется сильная тряска, зубы выбивают чечётку и ничего не получается с ними сделать. Плохо для здоровья, когда амортизаторов нет.

Разворачиваюсь в конце пробега, поднимаю тучу серой пыли. Удираю от пыльного облака – нужно беречь моторы. Как хорошо, что ветерок есть.

Рулю к ангарам, к машине немного привык, руки-ноги сами работают. Даже появляется возможность отвлечься на мгновение и осмотреться, посмотреть, так сказать, по сторонам. На крылья, например. Очень уж они вверх-вниз болтаются, на каждой неровности ходуном ходят. И никакие расчалки от этого не спасают. Нет, всё-таки я прав, нужно переходить на монопланы. С верхним крылом и другим профилем. Моторы? Пока они есть, тяги хватит, даже если два поставить. Немного упадёт грузоподъёмность, зато вырастет скорость и надёжность. И поплавки… Это же совсем не дело. Надо за основу брать корпус, как у Григоровича. Налаживать с ним тесное и плодотворное обоюдное сотрудничество. Отказываться от производства кучи разных самолётов, во многом давно устаревших, даже для этого времени, и переходить на повсеместный выпуск нескольких нормальных моделей. Тогда не будет проблем с комплектующими, с производством и с подготовкой пилотов. Это если коротко. Хватает здесь плюсов, но хватает и минусов. Слишком уж всё разобщённо в империи, каждый своё собственное одеяло на себя тянет, а, главное, нет пока у заводчиков и правительства единой концепции самолётостроения и его применения на практике. Пока нет, но будет. Уже первые намётки появились. Александр Михайлович должен разобраться с тем, что я ему, а точнее им наговорил. Пока взяли пару дней на раздумье. Как раз сегодня этот срок истекает. Посмотрим, к какому решению придут…

О, легки на помине. Вот и знакомый автомобиль показался. Зря. Не нужно таким образом ко мне всеобщее внимание привлекать. Наверняка об этом никто не задумался из моих новых, так сказать, высоких друзей. Друзей ли? Ну… Буду на это надеяться. Вот сейчас и узнаю, прав ли я в своих предположениях…

Глава 5

Выключил зажигание, топливные краны перекрывать не стал, для этого ещё один специально обученный человек необходим, пока обошёлся так. По инерции прокатился немного, а дальше набежал служивый народ, остановил самолёт и развернул носом от ангаров. Поймали меня, так сказать, не дали проскочить мимо. Но без тормозов как-то нехорошо, нужно будет подсказать Игорю Ивановичу, пусть поразмышляет на эту тему, ну и я, само собой, подсуечусь, кое-какие нужные идеи подскажу.

Расстегнул привязные ремни, снял ремни подвесной системы парашюта, выкарабкался из кресла. Из-за бомболюка и систем сброса пришлось полностью переделывать не только грузовой отсек, но и пилотскую кабину, поэтому прежнего пустующего раздолья уже нет. От грузовой кабины отделились перегородкой, а в полу пришлось делать открывающийся наружу люк с лесенкой. Как на известных мне самолётах.

Судя по приехавшему авто, сегодня мне в небо больше не подняться. Завтра? Хотелось бы. Но это не только от меня зависит, а от того, как предстоящий мне очень скоро разговор пройдёт, чем для меня закончится… Да даже от погоды зависит. Это пока стоят отличные солнечные дни, так называемое «бабье лето». А подняться ещё разок в небо нужно обязательно. Чтобы окончательно удостовериться в надёжности самолёта перед предстоящими ему испытаниями…

Спрыгнул вниз, расстегнул кожаную куртку, стянул шлем. Уф-ф. Хоть и короткий полёт, но сил из меня вытянул ужас сколько. Даже не сил, а… Нервов? Да ещё и покрутиться пришлось в кабине, как той пресловутой белке. Одному-то тяжко и пилотировать, и одновременно с моторами управляться. Непродуманная эргономика кабины, всё в разных местах находится. Вот где непочатый край работы… Хорошо, что ещё из той жизни у меня хватает опыта эксплуатации многомоторных машин, а то бы вряд ли справился в одиночку. А брать ещё кого-то в первый полёт не хочется, нечего рисковать людьми.

Короче, подшлемник хоть выжимай. А как иначе-то? Самолёт переделан почти полностью. Кроме крыльев и хвостового оперения. Всё остальное хоть чуть-чуть, а изменилось. Хотя нет, не всё. Поплавки те же остались. Да… Вот и пришлось поволноваться за наше общее с Игорем Ивановичем детище. Но это только начало, и, смею заметить, начало довольно-таки успешное. Дальше последуют новые изменения…

– Не тяните, Сергей Викторович. Как аппарат? – не выдержал моего долгого молчания подошедший Сикорский.

– Отлично, Игорь Иванович, отлично. В воздухе устойчив, управляется хорошо. Да сами попробуйте, – не разочаровываю конструктора и за его спиной в первых рядах встречающего и просто любопытствующего аэродромного народа вижу Глебова. Сразу же успокаиваю его известным во все времена жестом. Сжатым кулаком с оттопыренным к небу большим пальцем. И полковник заметно расслабляется. Тоже переживал за этот пробный вылет. Ему-то, если что, больше всех достанется за все его согласования и подписи.

– Несомненно. Думаете, откажусь? – И Сикорскому откуда-то из-за спины подали лётный шлем. – Да, Сергей Викторович. Тут за вами приехали… Полагаю, сегодняшнее мероприятие лучше перенести на завтра?

Это он про так называемое празднование первого вылета обновлённой модели. Ну, как празднование? Просто собирались посидеть немного в узком кругу, чисто символически пригубить по рюмке чая. Сообразить на троих. Третий – Шидловский, кто же ещё. Переживать-то все переживали за первый пробный полёт переделанной модели «Муромца», но были абсолютно уверены в его благополучном завершении. А знаменитые авиационные приметы и пресловутые суеверия ещё не появились. Кстати, а не стать ли мне их родоначальником? Не взять ли на себя сию почётную миссию?

– Миша, всё отлично. Ты пока займись новеньким, покажи да объясни ему, что тут и как. И вводи его в курс дела, начинай обучать, – буквально на ходу озадачил Лебедева и, улыбаясь в ответ на сыпавшиеся со всех сторон поздравления с успешным вылетом, заторопился к поджидавшему меня автомобилю. А обучать Михаилу предстоит Владимира Владимировича. Маяковский всё же умудрился найти меня на лётном поле следующим днём после той нашей встречи. Как уж он сумел пробраться через охрану, не спрашивал, но вот и ещё одна причина обязательного разговора на эту тему с Джунковским имеется. Потому как смотрю – разговоров много, а выводов после недавнего нападения не сделано. Или, может, и сделано, но видимых изменений вокруг пока нет. Очень долго наверху раскачиваются, а враг не дремлет!

Да, так о Маяковском… С помощью Глебова удалось решить вопрос с его мобилизацией, оформить быстро все необходимые для этого бумаги. Правда, не обошлось и без звонка Владимиру Фёдоровичу. Всё-таки именно его контора наградила поэта отметкой в личном деле о неблагонадёжности. Но, как бы там ни было, форму ему выдали. Приходилось теперь постоянно за вольнопёром приглядывать, контролировать соблюдение правил её ношения. А то ведь так и норовил в первые дни все пуговицы расстегнуть. Так что вопрос благополучно решился, и у нас в экипаже появился ещё один стрелок-наблюдатель. А больше мне его и некуда ставить. Не на инженерную же должность? Можно было, конечно, на какую-нибудь наземную, но тут уж сам поэт воспротивился – в бой рвётся. Пришлось пойти навстречу и согласиться… А взамен потребовать постоянно застёгнутые пуговицы и твёрдую уставную дисциплину. Согласился. Но натура творческая, увлекающаяся, оттого и забывчивая, приходится регулярно напоминать…

Нырнул в обитый кожей салон автомобиля, поприветствовал знакомого по первой поездке адъютанта и откинулся на спинку дивана. Лишь бы всё сейчас получилось! И Джунковский собрал необходимую информацию по производствам и людям, и Мария Фёдоровна с великим князем договорились. Больше всего, конечно, на здравомыслие и железную волю вдовствующей императрицы полагаюсь. Александр Михайлович тут явно на вторых ролях будет. Ладно, гадать не стану, скоро приедем, и лично всё узнаю.

А вообще, интересно всё складывается. Джунковскому я интересен, пока хоть какие-то прогнозы выдаю. Почему-то уверен, что и всё его неприятие Распутина складывается именно из невозможности слышать от того точно такие же прогнозы. Похоже, напрягает генерала именно отсутствие информации, которой, к его досаде, владеют совсем не те люди. Кроме императорской фамилии, само собой. Но к Николаю с вопросами не подкатишь…

И ладно бы люди вокруг Григория были нормальные, за державу радеющие, так ведь нет, в основном всё дрянь никчёмная вокруг суетится, да прожектёры пустые. Будь Распутин к Владимиру Фёдоровичу поближе, думаю, никаких бы проблем ни с тем, ни с другим не случилось бы. Как и этой окружающей «старца» дряни значительно поубавилось бы, если бы вообще не сошло на нет. И ведь, если на холодную голову разобраться, несомненная польза от Григория присутствует. Одно только лечение наследника все возможные грехи списывает. Но это только действительно радеющим за Отчизну людям понятно, а всем остальным, похоже, не очень. Или совсем не понятно. По верхам судят…

Как бы так сделать, чтобы если не подружить, так хоть какое-то взаимно полезное сотрудничество между Джунковским и Распутиным наладить? Это же какое дополнительное влияние на известные персоны получится? Только тихо… О подобном влиянии не то что вслух говорить, даже думать не везде следует… Но попробовать нужно… И предложить. Но потом, позже, если всё как нужно сегодня срастётся…

А великий князь? После нашего более или менее откровенного с моей стороны разговора – нет, полностью откровенничать я не стал, ещё чего не хватало, просто рассказал кое-что о ближайших событиях, которые припомнить сумел, само собой, – многие вещи стали более понятны. Сдаётся мне, великий князь несколько увлечён мистицизмом, хотя успешно это увлечение скрывает. По крайней мере, в тот момент, когда я вещал о возможных событиях, лицо, а особенно взгляд Александра Михайловича становился каким-то детско-восторженным, что ли… Если у них вся семейка такая, с уклоном в эту область, то становится понятно, почему старец Григорий так лихо в ближайшее царское окружение пробился.

Мария Фёдоровна… А вот здесь мне никого играть не нужно. Достаточно оставаться самим собой. Информацию к размышлению и кое-какие сведения я ей успел передать, этого оказалось достаточно, чтобы она мне почти поверила. По крайней мере, мне так в тот момент показалось. Остальное расскажу при первой же возможности. И почему-то уверен, что это будет правильно.

Что из всего этого получится? Посмотрим. Вот сейчас и начнём смотреть…

Приняли меня в Кленовой гостиной. Адъютант проводил до самых дверей и только тогда откланялся. Он же и обозначил это название, постучавшись и приоткрыв мне тяжёлые резные створки.

Вошёл. Осмотрелся первым делом. Несмотря на то, что на улице было ещё тепло, в помещении вовсю горит камин. Неожиданно. Я-то рассчитывал на более скромное помещение, на какой-нибудь рабочий кабинет, а тут такая нарочитая роскошь в обстановке. Однако глаза так и разбегаются по сторонам, слишком тут много всякого интересного и просто красивого. Есть на чём взгляду отдохнуть, за что зацепиться.

– Поднимайтесь, Сергей Викторович, – окликает меня с верхней галереи Джунковский.

На заставляю себя ждать и быстро преодолеваю два пролёта крепкой деревянной лестницы. Наверху притормаживаю, оглядываю присутствующих. Раскланиваюсь с Марией Фёдоровной и Александром Михайловичем и замираю. Жду, что будет дальше. Первые же фразы покажут, как ко мне будут дальше относиться эти непростые люди. И от этого отношения будет зависеть не только моя дальнейшая жизнь и судьба, но и судьба многих и многих людей этой страны. Вот так, не больше и не меньше, что уж мелочиться-то. Дальше просто не хочу загадывать.

– Присаживайтесь, – а это уже Мария Фёдоровна распоряжается на правах хозяйки.

Настороженность усиливает этакое явно обезличенное обращение.

Опускаюсь на указанный мне стул, стараясь держать спину прямой. И молчу. Потому как не за мной первое слово. Затянулась пауза-то.

– Не буду говорить, чего мне это стоило, но я, как смогла, проверила ваши, Сергей Викторович, так называемые предсказания, – начала говорить Мария Фёдоровна. – Или, как вы уверяли нас, вашего непонятного двойника. К моему сожалению, Гришка предсказывает то же самое. Другими словами, разумеется, но общий смысл тот же. Меня всё это пока не очень убеждает. Я, в отличие от великого князя, предпочитаю всяким подобным предсказаниям твёрдые доказательства и стараюсь при оценке оных сохранять трезвую голову. А слова… Это только слова.

Снова здорово! Ну и что тогда? Зачем же тогда было меня сюда привозить? Кроме слов, других доказательств я не смогу предоставить. Кой чёрт понёс меня на эту галеру? Вот и сиди теперь дураком! А что она сказала насчёт великого князя? Он что, мне поверил? Небольшое окошко сбоку даёт слишком мало света, но всё-таки позволяет разглядеть выражение глаз Александра Михайловича. Действительно, поверил… Только где-то в глубине этих глаз проглядывает некое сомнение. Словно и хочется ему во всё это поверить, и опасается он своего хотения.

А Джунковский? Перевожу взгляд на жандарма. Непроницаемое лицо, нечитаемое. Ни малейшего следа каких-либо эмоций. Лишь немного бледен, но такой эффект может давать недостаточное освещение. Из складывающейся картины несколько выбиваются лежащие на столе листы бумаги. Правда, они перевёрнуты, и поэтому не удаётся посмотреть, что на них написано. Владимир Фёдорович перехватывает мой любопытствующий взгляд, и на миг непробиваемая маска трескается, в глазах проскакивает довольный огонёк и сразу же пропадает, словно ничего и не было.

Игра? Ещё одна проверка? А смысл? Тут или верить, или не верить. Какие им ещё доказательства требуются? Кровью расписаться? На чём?

А отвечать что-то нужно, потому как молчание несколько затянулось. Попробовать рассказать чуть больше? Нужно ли? Или оставить всё как оно есть и испытать все прелести народного беспощадного бунта на себе? Сколько я уже нахожусь в этом теле и этом времени? Немного, считанные месяцы. И почти каждый божий день, ну за редким исключением, меня терзают эти мысли. Нужно ли что-то кому-то рассказывать? Стоит ли как-то пытаться изменить настоящее течение событий? Вправе ли я брать на себя роль вершителя судеб миллионов людей? Да, читать обо всём этом в книгах было интересно. Ещё бы, раз – и всё само собой получается. Все под дудку прогрессора пляшут, ему в рот заглядывают, малейшие желания исполняют. И таким образом вся просвещённая держава себя ведёт. Заводы и фабрики с оборудованием на пустом месте словно грибы вырастают, специалисты необходимые прямо из воздуха появляются и, главное, денег куры не клюют… А на самом деле что? А ничего. Никому ничего здесь не нужно. Мне за всё время нахождения в этом теле только всего и удалось, что кое-где на своём примере показать всё превосходство использования пулемётов на авиационной технике и убедить, опять же только кое-кого, приобрести индивидуальные средства спасения, сиречь парашюты. И всё! Да и то это стало возможным только потому, что у меня в этот период имелись кое-какие личные капиталы. А если бы и их не было? Что тогда? А ничего бы и не было! Не было бы тех купленных в Новогеоргиевской крепости пулемётов, не было бы возможности заказать в механических мастерских Ревеля авиабомбы, а значит, и атаки на немецкие крейсера не было бы…

Впрочем, не всё так плохо. Знакомству с Остроумовым я обязан своему личному мастерству пилота, благодаря ему же и кое-каким своим знаниям удалось и с адмиралом Эссеном познакомиться и несколько впечатлить его. А, кстати, чем впечатлил-то? Теми же самыми «предсказаниями». Похоже, получается так – нет у меня другого пути? Или всё-таки есть? Оставаться просто пилотом и офицером, успешно воевать, используя навыки и кое-какие знания из будущего? У меня это вроде бы как уже получается в какой-то степени. Получать награды, завоёвывать известность… А что дальше-то? Зачем всё это делать, если итог всё равно будет один и тот же? По всему так получается – что ни делай, а выхода у меня всего два. Делать или не делать. И что я выберу? Тут и думать нечего! А ведь мне казалось, что для себя лично я уже всё вроде как давно решил. На самом же деле выходит, что нет. Если снова и снова возвращаюсь к подобному выбору. Получается, что на самом деле я вот в этот самый момент окончательно определился с выбором своего пути, а, значит, и предназначения! Ведь не просто так меня сюда забросило?

Даже легче стало, когда окончательно принял такое непростое для себя решение. Наконец-то полностью отбросил все свои сомнения, перестал оглядываться на будущее. О каком будущем может идти речь, если я сейчас живу в этом вот настоящем? А будущее… Какое сможем построить, такое оно и будет…

Поднимаю взгляд от полированной поверхности стола, набираю в лёгкие воздуха побольше, собираюсь начать свой рассказ и… Замираю. Потому как вижу напротив три таких же внимательных и настороженных взгляда. В полной тишине. Только у Джунковского где-то в самой глубине словно какая-то тревога проглядывает, словно ждёт и одновременно опасается он этих моих откровений. В глазах Марии Фёдоровны ничего не прочитать, нет там видимых эмоций, лишь ожидание ответа на заданный вопрос. Мне бы так собой научиться владеть, свои эмоции и чувства держать под жёстким контролем. А великий князь из всех присутствующих больше всего на живого человека похож. С неприкрытым ожиданием чего-то мистического в глубине глаз.

Хватит молчания. Мне дали достаточно времени на раздумья, не мешали и не перебивали. Пора действовать.

И я рассказываю всё, что могу вытащить из своей памяти об этой войне, о революциях и крахе империи. Рассказываю всё, что удаётся припомнить, ничего не скрывая, называя все вещи своими именами. Рассказ, на удивление, получается довольно-таки коротеньким, буквально минут на десять-пятнадцать. Это я так быстро рассказываю или так мало знаю? А, неважно. Важно, чтобы поверили.

Молчу минуту и на всякий случай уточняю:

– Это только основные события.

Тянется и тянется длинная пауза. Тишина вокруг настолько осязаемая, что можно её руками потрогать. Никто не шевелится. Ну и я замер. Сижу, молчу, а пить-то после столь длинного монолога как хочется. В горле пересохло. Полцарства за бокал воды. Чужого царства, само собой. А счастье-то так близко – вон он, графин на подносе, только руку протяни. Но решимости не хватает нарушить вязкую тишину.

По горлу прокатывается непроизвольный глотательный спазм при этаких мыслях. Ещё бы, прям-таки наяву представил себе запотевший стакан прозрачной холодненькой водички. И увидел. Да я его с самого начала видел, только внимания не обращал, не до того мне по понятным причинам было.

Джунковский всё замечает, делает правильный вывод и кивает мне на стоящий посередине стола поднос со стаканами и графином. Организм не позволяет проигнорировать такое щедрое предложение, и я протягиваю вперёд руку. И словно этим простым движением спускаю крючок действий. Вздрагивает Александр Михайлович, буквально силком вытягивает себя из каких-то тягостных глубин собственных размышлений, наконец-то приходит в себя Мария Фёдоровна и поднимает на меня настолько холодный взгляд, что моя рука зависает на полпути, так и не успев дотянуться до вожделенного графина.

– Я почему-то до конца надеялась, что всё это в конечном итоге окажется каким-то нелепым фарсом. В прошлый раз эти ваши предсказания прозвучали не настолько убедительно. Но сейчас вы рассказываете о таких серьёзных и ужасных вещах, которые никак не могут ими оказаться. Вы это понимаете? В это просто невозможно поверить! Невозможно! – и уже гораздо тише продолжает после коротенькой, но такой многозначительной паузы. И холодный взгляд меняется на беспомощный. – Невозможно… Если бы я своими глазами ни видела печальное окружение своего сына, если бы ни говорила ему неоднократно о губительности той политики, которую пытается проводить Ники. Да ещё и под явным влиянием этой вздорной немки! И Распутин… А эти его так называемые реформы? Если всё так, как вы нам рассказываете, то многое становится понятно, как понятно и то, к чему всё это приведёт… Что скажете?

Это что? Она меня же и спрашивает? Ну, даёт императрица!

На моё счастье, отвечать сразу мне не пришлось. Александр Михайлович взял слово, сбив тем самым накал страстей за столом.

– Я немедленно отправлюсь к Ники и серьёзно с ним поговорю. Он должен знать, куда и к чему приведёт империю и свою семью.

Вот! Ключевое слово тут – семья! Это у нынешнего императора явно на первом месте. Вместо империи. Только что он сделал, чтобы эта семья осталась живой и здоровой? Я уж не говорю о том, чтобы она была счастливой? Да ничего! Привёл её в полном составе на бойню и терпеливо ждал расстрела… И это самые для него родные и дорогие люди! Что уж тут говорить об остальном народе и об империи!

Ладно, я всё что знал рассказал, по крайней мере основные события нашей истории, дальше вам предстоит делать из моего рассказа свои выводы. Хочется надеяться и верить, что выводы будут сделаны правильные. Впрочем, время покажет. И ещё одно. Этакая реакция правящей семьи, то есть находящейся в этой гостиной её малой части, мне понятна. Но смогут ли они сейчас мыслить трезво? Не начнут ли делать глупости под влиянием эмоций? Вроде бы не должны, не то воспитание и не то положение…

И у меня сейчас странные и какие-то двоякие ощущения. Вроде как на всё происходящее смотрю со стороны, кажусь сам себе неким сторонним наблюдателем, рассматривающим присутствующих, словно только что пойманных и наколотых на булавки бабочек. Любопытно мне их трепыхание. И в то же время целиком и полностью не отделяю себя от этих присутствующих и в полной мере вижу себя наколотым на точно такую же булавку под чьим-то изучающим или любопытствующим взглядом. И трепыхаюсь точно так же, стремясь из последних имеющихся у меня сил соскочить с острого кончика и освободиться. Только освобождаться некуда и незачем. Это ведь и моя судьба. Странная такая раздвоенность. Привет от моего двойника?

Само собой, разговор на этом скомкался и свернулся. Ушли из гостиной и даже не оглянулись Мария Фёдоровна и Александр Михайлович, остались мы с Джунковским. А генерал-то всё это время молчал, ни слова не сказал. Что сейчас скажет? Ладно, пока появилась такая возможность наконец-то попить водички, нужно ей воспользоваться. И я быстро наливаю себе полный стакан и махом выпиваю. Тут же наливаю второй и опрокидываю следом за первым. Только сейчас чувствую вкус воды, пересохшее горло шипит и потрескивает, впитывая в себя влагу. Хорошо! И тянусь за следующей порцией.

– Что прикажете с вами делать, Сергей Викторович?

Не прекращая своего дела по наполнению третьего стакана, бросаю внимательный взгляд на генерала и натыкаюсь на точно такой же встречный. Осторожно ставлю на поднос полный стакан. Не успел до рта донести. Похоже, третья порция животворящей влаги пока откладывается.

– Да ничего, Владимир Фёдорович. Ничего кроме пользы мои откровения вам не принесут. А как эти откровения правильно использовать? Так это уже ваше дело.

– А вы, значит, руки умываете?

– Конечно. Где я и где вы. Да я даже в своей роте ничего сделать не могу без разрешения командира.

– Не передёргивайте, господин штабс-капитан! – довольно- таки резко осадил меня Джунковский. После коротенькой паузы уже более спокойно продолжил: – Вы прекрасно поняли подоплёку моего вопроса.

– Понял. И что? От меня дальше ничего не зависит.

– Вы сами-то верите в это? Сомневаюсь я отчего-то. Иначе не предлагали бы мне собрать всю эту информацию, – и Владимир Фёдорович накрывает ладонью лежащие на столе несколько перевёрнутых листочков бумаги.

– А вы собрали? Можно глянуть?

– Отчего же нельзя? Конечно, глянем, даже обязательно глянем. Только объясните сначала, для чего она вам нужна? А то из ваших прошлых объяснений я так ничего и не понял, – в очередной раз внимательно посмотрел мне в глаза и соизволил продолжить: – Марии Фёдоровне очень любопытно стало, для чего всё это ВАМ нужно. И перепоручила мне обязательно и в наиболее сжатый срок исполнить вашу просьбу.

А я и не сомневался в таком повороте дела. А объяснить можно и даже нужно. И я приступаю к подробному изложению своих идей. А вдруг что-то дельное из всего этого получится? Здесь и создание нового авиационного мотора, и производство авиабомб. И, самое главное, переход на производство основных и перспективных самолётов, отказ от выпуска давно устаревших моделей. Ну и многое другое, о чём успел хорошенько подумать за эти месяцы. И про Котельникова не забыл с его парашютами, и даже о пулемётах вспомнил. И это далеко не всё. Идей и мыслей много, а вот реальных исполнителей мало. Вот и просил поэтому Владимира Фёдоровича найти на просторах империи действительно толковых людей. Тех, кто способен потянуть тяжёлую лямку изобретательства и дальнейшее воплощение изобретения в производство и жизнь.

Закончил свои объяснения и замолчал, потянулся за временно отставленным третьим стаканом воды. Выпил его малюсенькими глоточками под внимательным взглядом Джунковского.

– Хорошо. С этим всё понятно, – мой собеседник дёрнул усом, поморщился и задал самый неприятный для меня вопрос. А я-то уже обрадовался, что эта тема мимо меня пройдёт. – А теперь давайте поговорим об окружении императора…

Вот же засада! А я-то тут при чём? Я никого и не знаю в этом окружении. Ну, почти не знаю. Или он о Распутине хочет что-то этакое от меня услышать? А что именно? Впрочем, понятно, что. Прошлых моих прямых намёков не хватило? Ладно, намекну ещё раз, мне не трудно. А дальше всё-таки давайте без меня… Ан нет, поторопился я. Обязательно нужно ещё и об охране важных объектов поговорить.

Освободился я где-то часа через два. Вытянул из меня шеф жандармов все силы. И всё, что я знал и помнил. Правда, на прощание намекнул, что этот интересный разговор между нами обязательно скоро продолжится, и вспомнил я далеко не всё, что знал. Да и ладно, я же не против подобного. Вот только что теперь? Отныне мне ходу из столицы нет?

Вопрос этот задал с вторым дном. Хотел из ответа на него понять, какие меры в отношении меня планируют принимать. К моему искреннему удивлению услышал, что в ближайшие несколько дней мне не рекомендуется покидать стольный город. Всего-то? А я-то думал, что теперь вообще всё. Ждёт меня клетка, золотая, надеюсь, кормёжка три раза в день по распорядку из царской длани и прогулки по закрытому от посторонних взглядов двору на коротком поводке охранки. Не угадал… К счастью. А кстати, почему меня никуда не запирают? Не удержался и спросил. А что, раз такое дело, почему бы и не спросить? Чтобы больше подобных дурацких вопросов не задавать.

– А какой в этом смысл, Сергей Викторович? Вы же добровольно пошли на такие откровения? И зачем тогда применять к вам подобные меры? Чтобы потерять ваше расположение? Ну, посадим мы вас в клетку, и что дальше? Силком из вас нужные сведения вытягивать? Это можно. Вот только гарантий того, что эти сведения или предсказания, как вы их называли, будут… – Джунковский замялся, подбирая нужное слово. – Правильными, что ли? Или соответствующими истине? Так вот, таких гарантий после подобных мер никто не даст. Наговорить под принуждением можно всякого, вы же понимаете?

Дождался моего утвердительного кивка и продолжил:

– Потому и было решено вас ни в чём не ограничивать. Особенно в свободе выбора. Ну а случись чего с вами… Так оно и в золотой клетке точно так же может случиться. Надеюсь, вы меня правильно поняли и между нами в этом вопросе больше нет недоговорённостей?

– Нет. Пожалуй, я вас правильно понял. Честно скажу, не ожидал такого к себе отношения. Благодарю вас.

– При случае Марию Фёдоровну и поблагодарите. Это целиком и полностью её заслуга.

– Но не ваша?

– Не моя. Но я и не возражал, скажем так. Потому как согласен с императрицей…

Услышать-то я услышал, но поверил в услышанное только тогда, когда увозящий меня домой автомобиль выехал за дворцовые ворота. И ещё несколько долгих вёрст я всё оглядывался назад, ожидая погоню. Не дождался. Только тогда и расслабился, перестал ёрзать на сиденье, откинулся на кожаную спинку дивана и прикрыл глаза, вспоминая сегодняшний день. И почему-то вспомнились не прошедшие сегодня разговоры, а пробный вылет на «Муромце».

Интересно, а какие впечатления остались после полёта у Сикорского? В том, что он после меня поднял аппарат в воздух, я не сомневаюсь. Эх, жаль, что уже стемнело, так бы поехать на аэродром, поговорить с Игорем Ивановичем. Ничего, завтра с утра и поеду. А пока из Михаила вытяну всю информацию. Если он, конечно, в номере, а не убежал снова к своим дамочкам. М-да, живёт же кое-кто полной жизнью. А тут снова мир спасай… Когда же у меня появится свободное время и возможность составить ему компанию? А то иной раз как накатит этакое при виде пышного дамского платья, так хоть следом беги…

С утра поприсутствовал на совещании у Шидловского. Про мой вчерашний помпезный отъезд с аэродрома дружно промолчали и любопытных вопросов, к моему облегчению, не задавали. Наряду с производственными темами обсудили заодно и мои дальнейшие действия по облёту нового самолёта. Как раз к месту вспомнил свой вчерашний казус, когда на посадке зацепил поплавками землю. И сразу же рассказал об этой своей ошибке. Тут же откликнулся Сикорский:

– Представьте, у меня на посадке произошло то же самое.

Замолчал, задумался, медленно протянул после некоторой непродолжительной паузы:

– Конструктивный недостаток? Растяжки-амортизаторы поставить? Не выход. И они при посадке на воду навредят…

Меня словно кто под руку толкнул:

– Игорь Иванович, а зачем вообще эти поплавки нужны?

– Заказ Адмиралтейства, – обдумывая что-то своё, ответил на автомате Сикорский. Встрепенулся и внимательно на меня посмотрел. – Что вы этим хотите сказать, Сергей Викторович?

– Зачем на «Муромце» поплавки? С его-то дальностью полёта? Его что, собираются с воды использовать? Где? На Балтике или на Чёрном море? Так куда нужно он и без поплавков прекрасно долетит и благополучно вернётся. А поплавки… Это же нужна спокойная вода и… Лишний огромный вес? Да, вес! Если убрать этот вес, то сколько можно дополнительно бомбовой нагрузки на борт взять? А лобовое сопротивление? Вчера не стал говорить, а ведь из-за этих поплавков аппарат всё время нос норовит опустить, приходится постоянно в полёте штурвал на себя поддёргивать…

– Что замолчали-то, Сергей Викторович? – затеребил меня Сикорский. – Продолжайте.

– А если… Так, где у нас бумага? – перехватываю протянутый листок и карандаш, начинаю быстро рисовать. – Смотрите, на рулях высоты делаем небольшие отклоняемые поверхности. Примерно вот такие. Связываем их с кабиной тросами… Сюда ставим колёсики, с ними и связываем. Приблизительно вот так. Фиксацию ещё нужно предусмотреть… Да, всё верно! Так и нужно сделать!

Поднимаю взгляд на склонившихся над бумагой инженеров, откидываюсь назад, на спинку стула и довольно выдыхаю:

– Таким образом можно будет снимать все лишние усилия на штурвале. Ну, принцип ясен, дальше вы и сами справитесь. Да, ещё одно! Игорь Иванович, а почему бы не оборудовать колёса «Муромца» тормозами? Право слово, маневрировать на земле было бы гораздо легче. И амортизаторы на стойках поставить… А то ощущения на рулении, прямо скажем, весьма неприятные… Смотрите, это можно сделать вот таким образом… Дорабатываем педали и…

В полной тишине заканчиваю рисовать и пояснять. Паузу прерывает Игорь Иванович:

– Нужно пробовать! – внимательно смотрит на меня. – На вашем самолёте?

– Конечно, на моём! – подтверждаю и прокалываюсь в следующей фразе. – Тем более мне пока рекомендовано не покидать Петербурга.

Поднимаю голову и натыкаюсь на вопросительные взгляды Сикорского и Шидловского. Только Глебов вроде бы как сначала пропускает мою оговорку мимо ушей и не отрывается от бумаг. Наступившее в кабинете молчание заставляет его оторваться от изучения моих рисунков и быстро вникнуть в ситуацию.

– Сергей Викторович… – укоризненно тянет полковник и ловко соскальзывает с неприятной для меня темы. – Господа, надеюсь, что все здесь присутствующие отдают себе отчёт – эти рисунки являются собственностью Адмиралтейства?

Я проглатываю язык самым буквальным образом, Сикорский переводит взгляд с меня на рисунки, с рисунков на Глебова, непроизвольно тянет руку к бумаге. Но полковник успевает первым. Шидловский багровеет и внезапно для всех разражается громким весёлым смехом. Молчим, пережидаем приступ непонятного веселья у Михаила Владимировича. Наконец наш председатель успокаивается, просит у нас прощения за свою вспышку и поясняет:

– Да-а, господам инженерам из Адмиралтейства палец в рот не клади, они его по локоть откусят. Успокойтесь, Александр Фёдорович, в этом деле ни от нас, ни от вас ничего не зависит. Тут Сергей Викторович всё решает, его слово.

В какой-то мере понять недовольство Глебова можно. Раньше он лично во всех моих придумках партнёрствовал, а в этом случае мимо патентов пролетел. А я как-то даже и не задумывался о таком. Не воспринимал настолько всё серьёзно. Наверное, потому, что подсознательно не считал это своей заслугой, да и стыдно было в какой-то мере перед потомками за сворованные идеи. Всё равно это не я придумал-изобрёл, я только выхватил из головы кое-какие воспоминания и подал присутствующим в нужном виде. Так что – оформлять отныне всё на себя? Недостойно это, так мне почему-то кажется. А пусть тогда это будет коллективное изобретение? Точно, это самое лучшее решение и наверняка устраивающее всех здесь присутствующих…

Затянувшееся из-за моих внезапных идей совещание прервали на обед. После чего я уехал на аэродром, оставив отдуваться за себя полковника Глебова. Потому как дальше пошла его основная работа. Нужно было согласовать выполнение новых работ на моём аппарате, скалькулировать потребные расходы и оформить предварительные платежи…

Извозчик проехал мимо караульной будки и высадил меня ближе к самолёту. Я перепрыгнул через неглубокий ров, придавил вниз верхний ряд колючей проволоки и аккуратно перелез через хлипкую ограду. Вот ещё одна внезапная проверка эффективности аэродромной охраны. Проверка-то она проверка, а по сторонам перед проволокой внимательно осмотрелся. А ну как какой-нибудь бдительный солдатик пальнёт сдуру. Риск, оно, конечно, дело благородное, но уж точно не в этом случае. Да и подумал я об этом только тогда, когда уже через проволоку перелез. Хорошо хоть осмотрелся перед тем, как, видимо, спинным мозгом вероятную опасность почуял. Как-то всё голова другим была занята – предстоящими переделками да обучением личного состава. Вот и думай после такого, какой мозг для организма главнее.

К счастью, никто в меня из винтаря не палил, никому я был не нужен. И, вообще, никто другой никому не нужен. Как не было охраны на аэродроме раньше, так нет её и сейчас, даже после моего разговора с Джунковским. Даже немного засомневался – а действительно ли я видел в караульной будке охрану? Или мне это привиделось?

Неужели это дело такое долгое и так просто не решаемое? Да ну, не может быть, чушь же собачья. Что? Так трудно команду отдать и проследить за её выполнением? Делаю в памяти зарубку – в следующий раз обязательно этот вопрос подниму…

Вот и мой самолёт. Боковой люк-дверь распахнут настежь. Заглядываю внутрь, слышу неразборчивое бормотание Михаила за переборкой в пилотскую кабину. Прислушиваюсь. Ага, учёба в полном разгаре. Забираюсь и прохожу вперёд. Все кандидаты здесь. И мои будущие инженеры, и механики, даже Маяковский присутствует. Честно говоря, каждый день ожидаю, что опомнится поэт, надоест ему и форма, и военная служба. И каждый новый день упрямец появляется на аэродроме к утреннему построению. Потому как он хоть и числится кандидатом в мой экипаж, но пока приписан к местной аэродромной команде. Штатного-то расписания у меня пока нет, не сформировали. Вот и ещё одна головная боль в плане.

Здороваюсь, выслушиваю ответные приветствия, интересуюсь успехами будущих подчинённых в изучении матчасти. После чего объявляю о предстоящем полёте и предлагаю будущим специалистам применить изученные теоретические знания непосредственно на практике. То есть подготовить самолёт к вылету. Особо отличившиеся могут подняться со мной в небо. Это единственная возможность, с завтрашнего дня мы снова отправляемся в мастерские. Ну не конкретно мы, я самолёт имею в виду.

Вдвоём с Михаилом осматриваем аппарат, готовимся к полёту. Михаил попутно рассказывает мне местные новости, после чего переходит к наиболее важным вестям с театра боевых действий. Особенно напирает на образовавшуюся паузу в наступлении русской армии:

– И зачем остановились? Пока немцы бегут, нужно гнать их, не останавливаясь.

– Ну, куда гнать-то? – остужаю разошедшегося вахмистра. – Ты предлагаешь оторваться от обозов, от снабжения? Миша, не пори горячку и не говори ерунды.

Отмахиваюсь от пытающегося что-то объяснить Михаила и заканчиваю наружный осмотр самолёта. Чехлы и заглушки сняты, все жидкости заправлены. Жду, пока все желающие залезут внутрь, и поднимаюсь по боковой лесенке. За спиной звучно хлопает защёлка закрывшейся двери.

Ну кто бы сомневался? Весь будущий экипаж впереди собрался, в пилотской кабине. Правда, сразу же дружно освобождают мне проход к пилотскому креслу.

– Так, архаровцы, руками ничего не трогать, ни на что не нажимать, ни к чему не прислоняться. И прошу приглядывать друг за другом. Потому как можно не заметить и случайно или нажать на какой-нибудь переключатель, или просто зацепиться одеждой за что-то, за что не надо. Понятно?

Обвожу взглядом настороженный народ, сажусь в кресло и надеваю поданный Михаилом шлем.

С помощью наземных техников запускаем моторы и прогреваем их. Они же и выдёргивают из-под колёс упоры по моей команде, когда двигатели прогреваются. Поехали.

В секторе руления никого, самолёт начинает потихоньку двигаться, даже обороты добавлять не нужно. Оглядываюсь назад – мои пассажиры к окнам прилипли, любопытствуют.

Разворачиваюсь на полосе, ещё раз уточняю ветер, даю команду установить максимальный газ. Контролирую правильность выполнения. Самолёт и так уверенно катится, а тут вообще словно прыгает вперёд. Разгоняюсь, буквально спиной, а точнее её нижней частью, ощущаю каждую неровность грунта. А в первый раз не так заметно было. Или уже начинаю привыкать к новой машине и замечать её недостатки? Может быть, может быть. Ветерок медленно сносит машину вправо, давлю левую педаль изо всех сил, но эффективности руля пока не хватает. Всё-таки скорость маловата.

Наконец-то моторы выходят на максимальный режим, скорость ощутимо растёт, и «Муромец» начинает уверенно слушаться рулей. Потихоньку отпускаю левую педаль, почти возвращаю её в нейтральное положение. Так, немного придавливаю, чтобы компенсировать боковой снос. Тряска усиливается, самолёт начинает раскачиваться в боковом отношении, несколько раз плавно подпрыгивает. В эти моменты противная тряска и вибрация разбега пропадает, даже кажется, что рёв моторов становится глуше. Всё, земля напоследок пинает в колёса, прощальная зубодробительная дрожь передаётся на фюзеляж и почти сразу же пропадает.

А машина рвётся в небеса. Приходится придерживать её от такого опрометчивого шага, придавливать рулём высоты. Ещё не хватало потерять скорость и свалиться. Однако скоро у меня мускулы будут, словно у Геракла. Нет, видимо, не зря я о триммерах вспомнил. Значит, просто не успел мозгами осознать свои впечатления от полёта в прошлый раз, а подсознание успело, сделало правильные выводы, своевременно вытащило на свет нужные воспоминания.

Всё, разогнался, можно набирать высоту. И мы карабкаемся вверх, к нижнему плотному ярусу сплошной облачности. А ведь такая отличная погода была с утра. По альтиметру набираю триста метров и перевожу машину в горизонтальный полёт. Немного прибираю обороты моторам. Точнее не я прибираю, а даю необходимую команду бортовому инженеру. А что? Пусть сразу привыкает к своим новым обязанностям. Времени на раскачку нет.

Летим по кругу, поглядываю вниз, по сторонам, даже успеваю бросить короткий взгляд за спину. Интересна мне реакция новых кандидатов. Особенно Владимира Владимировича. Увиденное внушает оптимизм. Потому как такой явный восторг на его лице никакими словами не передать. Ну, это мне не передать, а у него, может, что и получится.

Ладно, любоваться чужими эмоциями некогда. Сейчас самолёты летают так, как лётчику захочется. И никакого руководства полётами не предусмотрено. Поэтому нужно крутить головой на триста шестьдесят градусов. А то мало ли какой орёл решит нас по недомыслию или неопытности на прочность попробовать?

Даю команду прибрать обороты на двух внешних моторах и смотрю на поведение самолёта. Тяги вполне хватает удержаться в горизонтальном полёте. Но это на пустой машине, а как оно будет с полной загрузкой? Но это мы ещё успеем узнать. Сначала уберём поплавки, потом начнём отрабатывать тренировочное бомбометание. Испытаем ещё.

На двух моторах разворачиваюсь на посадочную прямую, начинаю снижение. Почему-то вспомнился мой первый полёт на «Фармане». Сколько тогда было эмоций, сколько получил впечатлений. Ещё бы, в открытой-то кабине – все летающие насекомые норовили прямо в лицо угодить.

А здесь уже не летающая этажерка, а настоящий воздушный корабль с почти нормальной кабиной. Хоть и та же фанера под ногами, но, на удивление, нет того ощущения хрупкости конструкции, как… Да даже как на моём «Ньюпоре». Этот аппарат сразу вселяет ощущение уверенности и надёжности…

При касании снова задеваю поплавками грунт, да так сильно, что даже слышен какой-то подозрительный скрежет. А ведь садился как обычно на «отлично» и притёр самолёт с минимальным посадочным углом! Специально подгадывал так, чтобы прежнюю ошибку не повторить.

На пробеге ещё разок оглядываюсь назад, буквально на миг, но и этого хватает. Пассажиры мои ничего не заметили, ни на какой скрежет не обратили внимания. Смотрят в окна, на лицах восторг полнейший. Какой уж им сейчас может быть скрежет. Ну и ладно, ну и хорошо. А я порулю к ангарам. Там и выясню причину этого скрежета…

Глава 6

Нырять через нижний люк не стал, протиснулся через боковой грузовой вслед за довольными «пассажирами» и, минуя подставленную лесенку, спрыгнул в истоптанную пожухлую траву. Поддакивая и улыбаясь восторженным возгласам и комментариям, направил народ к ангарам, а сам остался у самолёта в невеликой компании заводских механиков.

– Как машина, ваше благородие? – смотрит вопросительно старший из этой компании в чине унтер-офицера. И одновременно косит взглядом в сторону моих удаляющихся «пассажиров». Причём во взгляде этом так зависть и проглядывает. Им-то в отличие от него удалось в небо подняться…

– Да всё бы ничего, но на посадке снова поплавками зацепил землю. Даже треск какой-то раздался. Посмотрим?

– Так точно! – и унтер вслед за мной идёт осматривать самолёт.

– Ну ничего себе! – не сдерживаюсь я при виде измочаленного в щепки кормового среза поплавков, проглатывая про себя рвущиеся наружу при виде такого безобразия всяческие нецензурные выражения.

Унтер наклоняется и зачем-то трогает пальцами измочаленную фанеру, оскалившуюся на нас острыми клыками расщепленного шпона. Выпрямляется и поворачивает голову ко мне:

– Придётся восстанавливать.

– Нет. Восстанавливать не будем. Завтра с утра всё равно становимся на ремонт, будем кое-что в конструкции переделывать. Заодно и от этого недоразумения избавимся. Только обязательно всё это… – показываю рукой на разлохмаченные детали, – нужно сфотографировать. На память. Кстати, а крепления тросов и амортизаторов? Целы?

Унтер буквально прощупывает узлы крепления и утвердительно кивает. А у меня крутится в голове когда-то виденная фотография с небольшими колёсиками как раз на хвостовиках подобных поплавков. Не у одного меня была похожая проблема, так получается? Вот и её решение вспомнилось. Но оно уже не нужно.

У ангаров народ продолжает горячо делиться впечатлениями от полёта. А механиков-то вокруг себя сколько собрали! Подхожу к плотному кругу людей, какое-то время слушаю и решаю не мешать, отхожу незамеченным в сторону. К счастью, не все такие восторженные. Михаил тоже стоит в сторонке, дымит папироской в импровизированной курилке. Сажусь напротив на какой-то ящик, вытягиваю ноги, шевелю носками хромовых сапог. Прикрываю глаза и расслабляюсь. Молчим какое-то время.

– Когда назад, ваше благородие? – не выдерживает первым Михаил, нарушая тем самым сладкую полудрёму.

Сначала не понимаю, с чего это вдруг такое обращение, но соображаю и оглядываюсь. Толпа восторженных почитателей у ангара разошлась, наши «пассажиры» тихонько за моей спиной столпились.

– Не скоро, вахмистр, не скоро. Завтра снова встаём на ремонт, – предупреждая законный вопрос, сразу поясняю: – Будем снимать поплавки, кое-что переделывать, дорабатывать.

– Вот это правильно. Толку от этих поплавков никакого, только мешают. Вместо них сколько можно будет дополнительно бомб на борт брать, – удивляет меня здравыми рассуждениями Михаил…

Ни разу не верил, что меня действительно могут оставить в покое. И правильно делал, потому как приехали за мной уже на следующий день. Хорошо хоть приехали не рано с утра, а ближе к обеду. Успел я и за самолётом приглядеть, и проконтролировать начало работ. Правда, мне от этого не легче. Потому как организм мой святым духом питаться не может, а мы с Михаилом как раз собирались его, то есть их, организмы наши идти питать простой земной пищей в ресторан при гостинице. Это аэродромному народу хорошо, их на месте кормят, а нам приходится изгаляться по-разному. То с собой что-то брать, вроде сухпая из купленных по дороге пирогов, то как сейчас до ресторана в обеденное время добираться. И опять же всё это за свой, далеко не резиновый счёт. На хвост ведь механикам не упадёшь, да и не по уставу это будет. Михаилу ещё подобное можно устроить, но он и сам не хочет. Ссылается якобы на солидарность, а на самом деле наверняка так думает: «В ресторане-то оно всяко вкуснее и разнообразнее будет…» Да и ладно, всё мне веселее.

Правда, в гостинице на нас иной раз некие отдельные личности косятся, не всем по нутру подобные отношения между офицером и нижним чином. Но и говорить вслух ничего не говорят, думаю, наши награды ретроградов смущают, да и время на дворе уже не то, что раньше…

Вот прямо в холле гостиницы перед самым входом в ресторан меня и перехватил знакомый адъютант. И никуда ведь не денешься, придётся ехать на пустой желудок. Как будто у меня есть выбор. Кивнул Михаилу, успел в распахнувшемся перед ним дверном проёме увидеть такую вожделенную и такую недоступную сейчас накрахмаленную белизну накрытых скатертями столов, поймал носом аромат еды, сглотнул наполнившую рот обильную слюну и решительно направился на выход.

Пока тряслись по мостовой, я всё гадал, чему обязан столь скорому вызову. И так думаю, что великий князь, а может и сама вдовствующая императрица нашли-таки возможность основательно и результативно присесть на уши Николаю. Посмотрим, чем мне это грозит…

Тот же дворец, идём к той же гостиной, вот только с составом участвующих пока неясно. Потому как сразу насторожило количество охраны возле дверей. Пришлось внять настойчивой просьбе и оставить на входе оружие. Кое-что уже становится понятным.

Не дожидаясь приглашения, поднялся сразу на галерею и наткнулся на неприязненный взгляд императора. Ишь ты. Сидит отдельно от всех, в глубине справа от окна за спиной, глазами зыркает. Пока раздумывал, как мне на него реагировать и как приветствовать, да и вообще как быть, потому что хоть и предполагал с самого первого разговора подобную встречу, а вот всё равно несколько растерялся. Одно дело представлять такую встречу и совсем другое вживую столкнуться. Кто бы что ни говорил, а это император. Даже вроде как сердце удар пропустило… Нет, показалось. Да ладно, хватит над собой смеяться. Ничего не пропустило, и вообще кроме любопытства и… Злости? Короче, никаких других чувств у меня нет. Это же нужно умудриться такую империю проср… Гм… Привет девяностым! Вот потому-то я несколько и притормозил, из-за явной аналогии похожих исторических событий. Потому-то, оказывается, и нет у меня уважения к этой личности, как нет и к точно таким же из далёкого будущего. Стою, смотрю на сидящего человека, молчу, а все присутствующие смотрят на меня. В полной тишине. Только слышно, как горящие в камине поленья периодически потрескивают.

– Сергей Викторович, проходите, присаживайтесь за стол. И повторите нам по возможности более подробно весь ваш вчерашний рассказ! – Мария Фёдоровна решила нарушить затянувшуюся паузу и помочь мне с принятием решения, а может, просто не нашла нужным в этот момент тратить время на пустые церемонии.

Отвожу взгляд, выдыхаю. Ладно, что уж теперь. Всего несколько шагов к столу, но сколько за это короткое время можно воспоминаний в уме перебрать…

Ни на кого не смотрю, обозначаю короткое кавалергардское обезличенное приветствие чётким наклоном головы, делаю секундную паузу и отодвигаю от стола знакомый по прошлому разу стул. Присел на то же самое место, сразу, не чинясь, налил воды в стакан – хватило мне прошлого раза, и приступил к изложению своего видения истории. Моей истории, само собой. Всё рассказал, что помнил. О Первой мировой с её победами и поражениями, о сдаче крепостей, предательстве и некомпетентности правительства, большевистской пропаганде, вылившейся в отказ простых солдат воевать, о братании с врагом, о тяжёлом положении с продовольствием в столице, да и не только в ней, о сколоченных на военных поставках состояниях, о неприкрытом воровстве и многое, многое другое, что знал и о чём удалось вспомнить за всё это время. Само собой, рассказал и о сегодняшнем терроре, о том, к чему приведёт проводимая сейчас либеральная политика в отношении так называемых будущих революционеров. И о предстоящих революциях, Февральской и Октябрьской поведал, как же без этого. Ну и про Ипатьевский подвал упомянул с каким-то болезненным удовольствием. Потому что вот он сидит почти передо мной, главный виновник всего того разрушения, что уже происходит и скоро вообще покатится неудержимым и нарастающим по мере своего движения снежным комом. Может, хоть это упоминание его проймёт? Жаль только, что сидит он далеко, и мне выражение его лица совсем не видно. Так, пятно светлое, даже усов и бороды не видно – свет из окна за его спиной мне в лицо бьёт, мешает такие подробности рассмотреть.

И рассказывал я несколько сумбурно именно по этой причине, перескакивал с темы на тему, с события на событие, немного непоследовательно, эмоционально, стараясь зацепить этого человека, чтобы он проснулся, перестал смотреть на мир через розовые очки и не боялся запачкать руки. Если уж революционеры говорят, что революции чистыми руками не делаются, то что уж действующей власти в белых перчатках ходить… Если, само собой, у неё нет желания закончить существование в том подвале.

Несколько раз во время своего сумбурного рассказа прерывался, тянулся к стакану, делал пару глотков и продолжал дальше выплёскивать свои воспоминания вместе с эмоциями. В полной тишине.

Наконец выдохся, замолчал, допил воду в стакане, замер на стуле. И сразу же, как только замолчал, так и начали проявляться в голове новые воспоминания, новые подробности и доказательства моего рассказа. Дёрнулся продолжить, но не успел, император меня действием опередил. Поднялся на ноги, шумно отодвинув при этом движении и грохнув о стену свой стул, ни с кем не прощаясь и не говоря никому ни слова, быстрым шагом прошёл мимо, спустился с галереи вниз по лестнице. Я только и успел, что встать. А кланяться? Уже поздно было, да и не было у меня подобного желания. Хлопнула затворившаяся дверь.

– Не нужно, – остановила великого князя Мария Фёдоровна. Привставший со своего места Александр Михайлович посмотрел на властную женщину и, пожав плечами, опустился на место. – Пусть обдумает. В дополнение к сафьяновой шкатулке. Ему полезно. А мы займёмся делом.

И посмотрела на Джунковского:

– Владимир Фёдорович, вы сделали то, о чём я вас просила?

– Всенепременно, ваше…

– Без чинов, Владимир Фёдорович, без чинов, мы же договаривались…

– Так точно. Вот списки.

Мария Фёдоровна протянула руку, взяла бумаги, положила на стол справа от себя и вновь подняла глаза на Джунковского.

– А теперь своими словами расскажите, что удалось сделать.

– Собраны сведения о наиболее толковых и знающих инженерах. В основном сведения почерпнуты из бесед с самими инженерами. Ну, вы знаете, как это делается. Подводится разговор к интересующей нас теме, вставляются нужные вопросы и только успевай потом выхватывать требующуюся информацию. Ещё удалось выяснить судьбу инженера Луцкого. Сидит в тюрьме города Шпандау из-за подозрений в шпионаже в пользу России. Предваряя вопрос, сразу отвечу, что это не так. Ни по какому нашему ведомству он никогда не проходил и не проходит. Но теперь будем пробовать его оттуда вытащить. Тринклер Густав Владимирович на Сормовском судостроительном успешно работает со своим мотором, но… Сами знаете, какая сейчас на заводе обстановка, а этот инженер числится на хорошем счету у основной массы бунтарей. Вряд ли он согласится оттуда уехать с такими своими убеждениями. Подведём к нему, конечно, толкового человека, пусть поговорит с ним, пообщается. Посмотрим, во что это выльется. Но вряд ли во что-то хорошее. Есть ещё несколько имён, но по каждому из них нужно отдельно и подробно разговаривать.

Далее. С началом войны завод Нобеля явно не справляется с заказом военного министерства по дизельному двигателю для подводных лодок. Все оговоренные сроки просрочены и, судя по докладам, быстрого успеха не ожидается. Поэтому параллельно с основной работой ему будет предложено создать на своей базе профильную мастерскую-лабораторию, где можно собрать наиболее толковых инженеров-моторостроителей. Пока мастерскую, но с дальнейшей перспективой развития и расширения в полноценное производство. На этой базе будет создан новый мотор для авиационной и не только промышленности. По крайней мере, в этом нас уверял Сергей Викторович, – Джунковский при этом внимательно на меня смотрит. – Таким образом, и у Нобеля появится возможность всё-таки сделать свой двигатель, и у нас. Для Нобеля это реальный шанс.

Дальше. Ковров. Производство пулемётов уже по вашему личному поручению, Мария Фёдоровна. Подходящий завод выкуплен, но нет ни необходимого оборудования, ни квалифицированных рабочих. Одно старьё, извините за выражение. Если немедленно не прекратить призыв на военную службу квалифицированных рабочих, то в скором времени производства вообще встанут. Или будут выпускать сплошной брак. И ещё одно, не менее важное. Как вы наверняка знаете, с началом войны прекращены поставки проката из Швеции. Откуда мы всё это будем брать, не имею представления, это не моя епархия. Не ко мне вопрос… И последнее. Вот здесь отдельно представлены все сведения о производящихся на данный момент аэропланах в России. У меня всё…

– Благодарю, Владимир Фёдорович. Присаживайтесь. Сергей Викторович, что вы на это скажете?

Поднимаюсь из-за стола, несколько ошарашенный всем услышанным. Похоже, что-то этакое грандиозное затевается. Отрадно чувствовать себя причастным к будущим свершениям, сладкое ощущение, но и понятное опасение присутствует. В этих производственных делах толку от меня, как от того козла. Нет, что-то подсказать я, само собой разумеется, могу, недаром в наши головы со школы столько разнообразной информации вбивали. Глядишь, что и пригодится в действительности. Так, что я могу на всё услышанное сказать?

– К сожалению, не все эти имена мне знакомы. Но если соберётся рабочая группа по моторам, то кое-что рассказать смогу. Принцип работы двигателя внутреннего сгорания знаю, конструкцию помню. Поэтому и подскажу, и даже кое-что нарисую. Двигатель сделаем. Важно другое. Всё это производство потребует огромных денежных вложений. То же самое касается и самолётостроения. Только здесь всё будет гораздо сложнее. Вряд ли удастся объединить инженеров…

– А зачем их объединять? Пусть продолжают работать каждый на своём месте. А направление этой работы мы будем задавать. Александр Михайлович этим с удовольствием займётся, – тут же уточнила Мария Фёдоровна. – И насчёт денежных вложений. Предоставьте это нам.

– Хорошо. И самое главное. Если с площадями ещё можно что-то решить, используя так сказать административный ресурс, то где брать необходимое оборудование, как уже правильно упоминал Владимир Фёдорович? И квалифицированных специалистов? Мотор-то мы придумаем, а кто его воплощать в металле будет? И это я ещё не говорю о сырье и комплектующих. Цветной металл, подшипники и многое другое…

– Можно же задействовать связи Нобеля? И мне пока ещё никто не запрещает воспользоваться своим положением и завезти всё потребное через Данию. Но тут вы правы, нужно всё обдумать. Возможно, получится привлечь нужных людей. Кстати, по людям… Владимир Фёдорович, вы подготовили список компетентных и, главное, лояльных нам служащих и военных? Тех, на кого сможем в дальнейшем рассчитывать?

– Дело непростое, но работаю. Перепоручить сейчас никому нельзя, приходится самому собирать нужную информацию, – склонил голову в извиняющемся поклоне Джунковский. – Вот собираюсь ещё раз с Сергеем Викторовичем по этому поводу поговорить.

– Ничего. С вашими возможностями и связями справитесь. А потом легче будет, когда единомышленники появятся. И Сергей Викторович вам обязательно поможет? – вроде бы как с просьбой в голосе обратилась ко мне Мария Фёдоровна. Только ни о какой просьбе и речи быть не может. Подобные просьбы равносильны приказу.

– Слушаюсь, ваше… Простите, Мария Фёдоровна.

– И, Владимир Фёдорович, не затягивайте. Времени, как вы поняли, уже нет, тянуть нельзя. Завтра желательно увидеть первые реальные результаты ваших поисков.

– Постараюсь, – вновь склонил голову Джунковский.

– Господа, на сегодня всё. Больше мы с Александром Михайловичем вас не задерживаем, – легко поднялась на ноги императрица, заставив при этом и нас с генералом встать со своих мест. Это не император, тут как-то само собой получилось. Ответила лёгким кивком головы на наши поклоны и прошуршала платьем мимо меня, обдала ароматом дорогих духов и вышла. Великий князь обогнал Марию Фёдоровну быстрым шагом, открыл перед ней дверь, пропустил, закрыл за собой тяжёлую резную створку.

– Продолжим, Сергей Викторович? – вернулся за стол генерал.

– Продолжим, – вздохнул я. Похоже, мой обед и ужин вновь отдаляются. – Владимир Фёдорович, разрешите полюбопытствовать?

Джунковский поднял голову от разложенных перед ним бумаг, с интересом посмотрел на меня.

– А что это за сафьяновая шкатулка?

– Не знаю, – сразу же ответил генерал. Улыбнулся и ещё раз повторил: – Правда, не знаю. Об этом нужно было лично Марию Фёдоровну спрашивать. Удовлетворены моим ответом? Если больше вопросов нет, тогда начнём?

Нет, не удовлетворён, и при случае обязательно этот вопрос Марии Фёдоровне задам. Очень уж мне любопытно стало, что это за шкатулка такая, почему император так среагировал. А сейчас нужно собраться, напрячь память, ещё раз припомнить всё то, что недавно пришло в голову. Не один я пашу как вол. У Владимира Фёдоровича глаза красные от недосыпа, щёки ввалились и даже усы обвисли. Так что работаем!

Просидели мы на галерее почти до самой темноты. И разговор наш мы прервали только из-за того, что я начал в своих воспоминаниях сбиваться. Да и голова от такого напряжения сильно разболелась. Ладно я, а вот когда Джунковский своими служебными делами заниматься собирается? Или он вообще не спит? Нет, я так не могу, мне хоть на несколько часов, но голову уронить на подушку необходимо.

Вышел на улицу, знакомый автомобиль уже у выхода поджидает. Порывом ветра бросило в лицо холодные капли мороси, освежило. Испортилась погода.

В гостинице первым делом сразу в ресторацию отправился. Измученный организм пора подкреплять. На удивление, после плотной еды даже тупая головная боль куда-то пропала. В холле прикупил пару газет, поднялся в номер. Пусто, Михаила нет, снова убежал куда-то по своим молодым делам. А у меня в этот раз даже здоровой зависти нет, до того устал, что только одна мысль в голове – завалиться в кровать поскорее. И даже газеты на потом оставил, до того разговорами и воспоминаниями вымотался.

С утра погода окончательно испортилась. Отдёрнул тяжёлые шторы, выглянул в окно. По серому небу сплошной пеленой чёрные облака несутся, цепляются лохмами за колокольни. Приоткрыл створку, обрадованный ветер сразу же горсть холодных капель в лицо бросил, довольно взлохматил волосы. За спиной громко зашуршали полетевшие со стола на пол так и не прочитанные газеты, заволновались растревоженные сквозняком шторы. Пора утепляться.

На заводе вместо посещения мастерских пришлось подниматься в директорский кабинет и снова разговаривать. И здесь вопросы подняли нужные. Ускоренными темпами ведутся работы по новому проекту. Это так я переделку моего самолёта обозвал. Всем понравилось и выражение прижилось. Очень уж интересно Сикорскому посмотреть на практические результаты моих нововведений. Как будто мне самому не интересно, что из всего этого получится. Заодно решили вопрос с размещением заказа на изготовление первой партии бомб для «Муромцев». Нужно же будет на практике отрабатывать бомбометание и прицеливание? А также заказали тормозные диски и барабаны с колодками. Сборку готовых изделий будем проводить на нашей базе своими силами. Осталось дело за малым, получить необходимые патенты на изобретения. Но Глебова со вчерашнего дня никто не видел, значит, он как раз этим делом и занимается. Ну и докладывает, само собой, кому нужно обо всём увиденном у нас и услышанном. Кстати, нужно будет уточнить у Джунковского, кому именно он докладывает. Вдруг кому-то не тому?

Больше всего удивил Шидловский своим решением. Представил проект создания отдельного отряда «Муромцев». И уже написал прошение с просьбой возглавить эту группу в действующей армии. А ведь насколько я помню, подобное решение он принял на год позже? В той реальности? Запутался. В этой же, чёрт побери! Это что же получается, действительно что-то меняется? Пришлось горячо поддержать это его решение. Очень порадовало то, что за основу будущего отряда будет браться новый, полностью переделанный по подобию моего, самолёт.

Сразу пришлось поднять знакомый для меня и от этого не менее больной и тяжёлый вопрос с обеспечением будущего отряда авиабомбами. Это здесь хорошо, в столице, когда рядом все нужные производства находятся. Первая партия она быстро закончится, а что дальше? А на фронте? Вот если бы наладить постоянный выпуск? Опять же сразу нужно решать вопрос с доставкой их к самолётам, где бы они ни находились. И не менее насущная проблема насчёт пулемётов. Где их брать? Выкупать, как сделал я? То есть доставать любыми способами? А где? У кого? Этот вопрос тоже лучше сейчас решить, пока все, как говорится, «под боком». И кадры… Инженеры и стрелки. Без подготовленных кадров никуда. Верная гибель. Нам ведь не только летать нужно, нам ведь и победы одерживать желательно. И от врагов отбиваться. Хоть пулемётные курсы открывай. И если уж не получилось на самолёты торпеды подвешивать, то обязательно нужно компенсировать это дело увеличенной бомбовой загрузкой. А где столько бомб брать? А? А воздушная разведка? На всю армию всего лишь пять! Пять фотоаппаратов! Как я сумел выяснить. И что? Снова приобретать оборудование за свой счёт? И учить воздушных наблюдателей им пользоваться. Но это ещё уточнить необходимо. Вроде бы в Гатчинской авиашколе что-то подобное затевалось. А кто у нас самый главный шеф всей русской авиации? Правильно, великий князь Александр Михайлович. Вот его и нужно озадачить. Поэтому все вопросы и нужно решать заблаговременно, пока самолёты находятся в столице и нужные люди рядом.

Снова подняли вопрос о моём личном интеллектуальном вкладе в производство. Шидловский предложил мне номинальную пока инженерную должность на заводе и был сразу же поддержан в этом Сикорским. В разгар совещания Шидловскому доложили – из Риги приехал Киреев. Инженера тут же пригласили в кабинет и поставили задачу – создать отдельный инженерный отдел на заводе и в кратчайшие сроки собственными силами сделать новый отечественный мотор. Пользуясь моментом, Шидловский сразу же объявил соответствующий конкурс и денежную премию успешному рабочему проекту.

Пока озадаченный свалившимися на него распоряжениями инженер собирался с духом, я взял слово и напомнил директору о включении его в штатное расписание инженерного отдела и об обеспечении подходящим жильём. Так же напомнил и о возможном участии в новом проекте инженера Поликарпова, нечего ему ерундой в виде поплавков заниматься. И обязательно нужно наладить рабочий контакт с Бриллингом. С последним, правда, только-только собиралась разговаривать Мария Фёдоровна… но ведь одно другому не мешает? А при налаживании контакта можно как раз и сослаться на вдовствующую императрицу и её настоятельное пожелание к налаживанию этих самых контактов. Ух, накрутил-то, аж самому непонятно. Но присутствующие головами в ответ закивали, значит, всё правильно обозначил.

Отправили Киреева в секретариат оформлять бумаги, обустраиваться и переваривать произошедшие изменения в собственной судьбе, а сами продолжили совещание. Чуть позже нужно будет обязательно лично встретиться с инженером и предметно поговорить. Ну и подсказать кое-что, пусть сразу работает в правильном направлении. Нечего попусту время и средства терять на пустые прожекты.

Кстати, с утра забегался и про купленные вчера вечером газеты совсем забыл. Так в номере их и оставил, на полу под столом. Поэтому пришлось под занавес разговора задавать вопрос своим собеседникам, что там, на театре боевых действий, происходит? Рассказанное Михаилом абсолютно не удовлетворило, хочется хоть какой-то конкретики. На явное удивление в глазах присутствующих пришлось просто развести руками и повиниться. А когда бы я смог что-то прочитать? Всё в делах да заботах кручусь, аки пчела. Даже пообедать и поужинать вовремя не всегда возможность выискиваю. Это ещё хорошо, что спать в свой номер прихожу. И, отметая появившиеся было понятные ухмылки, сразу заявляю, что и доли шутки в этой шутке нет. Потому как за всеми нашими делами и вызовами к известным всем персонам я света белого не вижу. И что? Думаете, это хоть кого-то убедило? Наоборот, сразу посыпались вопросы об этих самых персонах, ну и соответственно о дворце. Пришлось коротенько удовлетворять любопытство присутствующих. После этого выслушал такой же короткий пересказ происходящих на фронтах событий. Услышанное озадачило и заставило задуматься. Всё-таки нужно найти время и добраться до прессы…

На переделку конструкции рулей высоты ушло три дня. Труднее всего было фиксировать триммер в отклонённом положении, но справились и с этой задачей. А вот с тормозами и с амортизацией освобождённых от поплавков стоек колёс пока ничего не вышло. Слишком много оказалось работы. Так что остался мой самолёт пока без этого ценного девайса. Зато тормоза появятся на всех последующих моделях. Как и амортизаторы…

Самолёт к вылету готов. Завтра с утра будем проводить испытания того, что получилось в итоге.

Во дворец вызывали почти каждый день. Разговоров хватало. Узнал и тайну сафьяновой шкатулки. Ещё в самом начале века Мария Фёдоровна подарила Николаю эту шкатулку. Внутри же находились предсказания монаха Авеля о гибели императора. Даже год был указан. Теперь понятно, почему он так среагировал на мой рассказ. Кому же понравится ещё одно подтверждение давнего пророчества.

Как я понял из кое-каких осторожных намёков, Мария Фёдоровна с Александром Михайловичем всё-таки смогли достучаться до Николая. А потом и сам обратил внимание на то, как твёрдо и жёстко взяла под контроль всё дело Мария Фёдоровна. После этого даже Джунковский стал выглядеть более живым. Даже как-то раз обмолвился, что начали постепенно фильтровать окружение Распутина, аккуратно и по возможности незаметно изымать из этого окружения наиболее значимые и одиозные фигуры. Что интересно, всё делалось тихо, даже шума в газетах не было.

А что самое интересное, на оружейных и патронных заводах начались негласные проверки ведомством Владимира Фёдоровича. Для чего было создано несколько рабочих групп с особыми полномочиями из отобранных директором людей. После проверок этих заводов группы займутся службами тыла и снабжения. Работа предстоит громадная и тяжёлая, и противодействие ожидается точно такое же. Так именно для этого группам и были даны особые полномочия. Всё-таки военное время. Как уж удалось Марии Фёдоровне уговорить на это Николая, не знаю, но только и полномочия выдали, и даже императорскую семью во главе с императрицей в одно мгновение срочно отправили в Крым. Якобы для поправки здоровья. Как заметался двор и столичное общество! Раскололся на два лагеря. Самая работа для жандармов. Ну, они и начали стараться. Сколько криков раздалось, сколько воя в прессе поднялось.

Что самое интересное, вся эта работа была проделана за необычайно короткое время. Получается, все всё знали? Только воли действовать не было?

Наиболее громко выступающие издания тут же прикрыли, и вся остальная пресса сразу резко замолчала. Заработал политический сыск, потянули за ниточки… Дальше мне ничего не рассказали, не по рангу мне знать.

Всё-таки уговорили вернуться на службу Зубатова. Со дня на день ожидают его в столице. Начнёт восстанавливать свою деятельность пока здесь, в городе, а там и до остальных заводов и фабрик дело дойдёт. Самое главное, добро на это получено. А противодействие Правительства и Думы, фракций и партий… Так все жить хотят… Причём хотят жить хорошо. Но скоро и ими займутся. Не всеми, конечно, но наиболее значимые фигуры изымут, так сказать, «из обращения»… Иудушек всяких и иже с ними…

Из добровольной ссылки выдернули Шишмарёва. Правда, назад добираться ему предстоит долго, но место у Григоровича для этого выдающегося инженера уже подготовлено. Он ведь только-только успел до места своей ссылки доехать.

Познакомился со Второвым Николаем Александровичем. По распоряжению Марии Фёдоровны его специально пригласили из Москвы на высочайшую встречу и соответствующий разговор. Нужно было обязательно заполучить его в соратники. Слишком огромные деньги, слишком значимая для России фигура, через торговые связи которой можно безболезненно решить почти все вопросы со снабжением производств. Это не говоря об его экономическом и финансовом личном участии. В самом начале этой встречи нас представили друг другу, затем начался сам разговор. Вела его Мария Фёдоровна. Откровенно рассказала обо всём предшествующем разговору, не стала скрывать и нарастающие валом текущие проблемы. Тут же получила вроде бы как искренние заверения, что обо всех подобных проблемах Николай Фёдорович знает не понаслышке, на собственной шкуре испытал все радости российского бюрократического аппарата с его неубиваемой разветвлённой коррупционной составляющей. И как что-то делать в таком обществе? Ну, что-то ведь делают? Те, кто хочет и способен делать. Поэтому есть полный карт-бланш такому заинтересованному лицу.

Второв ничего сразу не сказал, пообещал подумать и ушёл явно удивлённый и сильно озадаченный. Договорились встретиться на следующий день.

Во время этого разговора Николай Александрович всё время косился в мою сторону. Очевидно, всё гадал, что за личность такая неизвестная и непонятная здесь присутствует. Не мог определить мой статус в своей личной иерархии. Поэтому по окончании разговора просто нейтрально раскланялся со всеми присутствующими, в том числе и со мной, так получается.

Если Второв согласится, а не согласиться он не может, всё-таки первой и главной стороной разговора выступает императорская семья и соответствующие гарантии, то проблемы с оборудованием и ресурсами решатся почти безболезненно. Особенно когда Мария Фёдоровна выступит поручителем. С её-то связями в Дании. Да ещё когда Николай Александрович узнает все расклады на возможное будущее. В эту встречу Мария Фёдоровна решила ничего не говорить «русскому Моргану» о моих так называемых прогнозах, а вот если Николай Александрович согласится участвовать в наших проектах… Тогда придётся приоткрыть ему глаза на вероятное будущее и его далеко не радостную скорую судьбу…

Испытания

«Муромец» без поплавков это абсолютно другая машина. Даже при простой рулёжке по земле начинает нетерпеливо подпрыгивать, несмотря на свою массу, пытается безуспешно размахивать крыльями. Словно в небо рвётся.

В этот раз лечу не один, за спинкой кресла занял место Сикорский. Стоит, ноги широко расставил для устойчивости, согнул их чуток в коленях, сгорбился, вперёд поглядывает. Откуда знаю? Так сам всегда в такой позе за пилотским креслом стою, когда пассажиром лечу. То есть летал. А ещё краем глаза вижу его наклонённую вперёд голову. Чуть склонённую на один бок, словно изобретатель-конструктор прислушивается к машине, оценивает её поведение на слух. Чуть правее Игоря Ивановича врос в пол Шидловский. Категорическим образом настоял на своём обязательном участии в первом полёте. Очень уж интересно ему лично посмотреть, действительно ли настолько эффективны только что установленные триммеры на рулях высоты. А потом ещё будем проводить полёты на практическое бомбометание. Только для этого дела полигон подобрать нужно. Подходящий. Шидловский вроде бы как с артиллеристами договорился, согласовал испытания на их полигоне. Посмотрим.

Разбегаемся и взлетаем. Работать приходится быстро, отсутствие более двух десятков пудов сказывается на наборе скорости и длине разбега. Даже ветер не успевает сдувать машину с намеченной прямой. И в набор «Муромец» уходит с хорошей вертикальной скоростью, даже начинает немного закладывать уши. А на истребителе такого эффекта не было. Почему?

Погода который день стоит дрянная, но сегодня хотя бы дождя нет. Так, брызгает иной раз немного, сеется сверху мелкой пылью, но ничего страшного. Земля на поле подсохла за ночь, поэтому и решили провести испытания переделанной машины.

В плотную облачность над головой не лезу, перехожу в горизонтальный полёт, даю команду прибрать обороты моторам и держусь на тех же привычных трёхстах метрах. Немного болтает, но несущественно, даже не замечаю этого. Редкие осадки видно издалека и стараюсь их обходить заранее. Всё, уплыло назад устье Невы, и мы пошли над морем в сторону Кронштадта. Здесь и турбулентности почти нет, и осадки пропали. Можно начинать испытания.

К усилиям на колонке штурвала уже привык, оценил их силу и момент. Поэтому левой рукой сразу накручиваю колесо триммера в нужную сторону.

Оглядываюсь на Сикорского, вижу вопрос, киваю утвердительно и… Отпускаю штурвал, складываю руки на коленях. И тут же приходится перехватывать метнувшегося вперёд конструктора. Испуг настолько явственно читается на его лице, что я просто вынужден снова вцепиться одной рукой в рога штурвала. Другой так и держу инженера.

Всё понятно, пока здесь ни на секунду не выпускают рычаги управления из рук. Чреват такой поступок неожиданностями и потерей управляемости. Слишком сильные моменты на этих самых рычагах. Вот и приходится постоянно с ними бороться лётчикам, удерживая машину в воздухе, подчиняя себе непослушный аппарат и накачивая мускулы. До этой поры непослушный. Отныне всё будет по-другому.

Продолжаю придерживать правой рукой Сикорского, так, на всякий случай, снова тихонько отпускаю левую руку и контролирую полёт. Машина идёт по прямой, словно по ниточке. И в горизонте, что самое главное. Впрочем, не совсем по ниточке. Начинает медленно, но верно уходить влево. Может быть, гироскопический момент от работающих моторов сказывается? И крен небольшой, кстати, появился. Или кориолисово ускорение работает? Или всё проще, и всего лишь нужно на вертикальное оперение компенсатор поставить? Аэродинамический, например? Но это всё будет нужно на более высоких скоростях, а пока даже не стоит себе этим голову забивать. Но зарубку для себя сделаю. Ведь и в поперечном отношении такое усовершенствование тоже скоро потребуется, на тех же самых элеронах?

Сикорский легонько шлёпает меня по плечу. Оглядываюсь, вижу вопрос во взгляде, характерный жест о посадке и пожимаю плечами в ответ. Почему бы и нет? Всё, что планировали – получилось.

А ему явно не терпится самому за штурвалом оказаться.

Разворачиваемся на обратный курс, в процессе выполнения разворота убираю возрастающие усилия триммером. Игорь Иванович внимательно наблюдает за каждым моим движением. Не отстаёт от него и Шидловский.

Хулиганим и проходим над столицей. Держусь русла Невы, над нашим заводом кручу влево и захожу на посадку. Разворот на посадочную прямую, снижение и классическое выравнивание. Боковой ветер легко парируется креном. По команде убираем обороты всех моторов. Добираю штурвал одновременно с потерей скорости, подрабатываю педалью и мягко касаюсь земли. Настолько мягко, что лязгают зубы от тряски, а спинка кресла за спиной ощутимо прогибается вперёд от навалившегося на неё Сикорского. Нет, без амортизаторов тяжко. Да ещё и на грунтовой полосе. Она хоть и укатанная, но техники соответствующей здесь нет, укатывают полосу простыми машинами. Отсюда и колеи, и неровности. На истребителе это как-то меньше ощущалось. Потому что и разбег, и пробег были значительно короче? И вес совсем другой? Наверное.

Разворачиваюсь в конце полосы, и мы с Игорем Ивановичем быстро меняемся местами. Полный газ – и самолёт начинает разгоняться. Теперь уже я занимаю место за спинкой пилотского кресла и не отрываю взгляда от несущейся под колёса травы. Точно так же расставляю пошире ноги, вцепляюсь в спинку. Оглядываюсь назад, на стоящего в проёме перегородки Михаила. Он тут самый умный. Или опытный. Руки в разные стороны растопырил, упёрся ими в проём двери, даже не шелохнётся. Да ещё и лыбится во все… Сколько там у него зубов?

Тряска почти исчезла, ноги ощутимо просели – это самолёт резко в набор полез. Посмотрим, что скажет главный конструктор. Но уверен, что впечатления у него останутся самые положительные. И, пожалуй, после этого полёта я покину самолёт. С Шидловским пусть конструктор летит. А меня у ангаров уже знакомый автомобиль поджидает…

Глава 7

Сегодняшний разговор оказался для меня самым тяжёлым, хотя и давно предсказуемым. Давно ждал вопроса о своём настоящем происхождении и, наконец, сегодня дождался. Правда, на моё счастье этот вопрос был задан Марией Фёдоровной в самом конце нашего, уже ставшего таким привычным, совещания. И, чтобы меня не смущать таким странным вопросом, а может, чтобы получить честный ответ, или чтобы эту тайну больше никто не знал (о причинах можно гадать сколько угодно и каждая такая причина будет правдивой), но вдовствующая императрица попросила меня задержаться после окончания нашего совещания. Что же, сразу стало понятно, что последует за этой необычной просьбой, сработало некое предчувствие. И это не то, о чём все сразу подумали, это другое.

– Сергей Викторович, а вы кто? На самом-то деле?

Вот и всё, вот и прозвучал самый главный вопрос. И что на него отвечать? Правду? Или правду частичную? Или вообще неправду? А смысл мне лгать и сочинять? Чтобы потом всю жизнь себя контролировать? Всё равно рано или поздно проколюсь. Поэтому только правду. Это я сейчас для приличия больше посомневался, паузу на размышление якобы взял, а на самом деле и решение, и ответ у меня были готовы. Потому как подобного вопроса давно жду, с самого начала. И утаивать я ничего не собираюсь. Потому что это просто глупо. А так… Так, глядишь, чем и помогут вселенцу…

Ответ много времени не занял, всего лишь несколько минут на краткое изложение и понадобилось. Закончил свой короткий рассказ и замолчал. И Мария Фёдоровна молчит. Насколько могу судить, удивления особого моё признание не вызвало. Просто оно очень удачно наложилось на прежнее повествование о своих способностях. И никаких посторонних эмоций я не наблюдаю на лице вдовствующей императрицы. Кремень женщина. Вот кого на трон нужно было сажать…

Сидим, молчим. В давно прогоревшем камине угли еле рдеют, над столом низкая люстра приглушённый свет разбрасывает, изо всех силёнок старается в тёмные углы пробиться. Секунды в минуты незаметно складываются, за окном темень непроглядная, ветер с дождём еле слышно по стеклам барабанит, по железным откосам шуршит.

– Ступайте, Сергей Викторович, Владимир Фёдорович вас проводит.

И всё. Ни звука больше, ни одного лишнего движения, а дверь внизу словно сама собой отворилась, очертила на полу чёткий прямоугольник жёлтого света. Давешний сопровождающий чётким контуром обозначился в проёме. А ведь я ни имени его, ни должности не знаю. Так, наугад адъютантом называю, а кто он на самом деле… Да и ладно. Императрица ему доверяет, это главное… А за спиной вдруг кто-то с ноги на ногу переступил, мягко так, почти на грани слуха. Испуг морозным ознобом по позвоночнику прокатился. Медленно оглянулся, поднялся на ноги… Джунковский… На размытой грани тусклого света и тьмы стоит, лицо в тенях прячется, но не узнать жандарма невозможно. Как?! Он же выходил в коридор, я это своими глазами видел! Тайный проход? Вероятнее всего.

Фух, заговорщики и перестраховщики. Но понятно, почему и для чего… Развернулся лицом к Марии Фёдоровне, откланялся, и тоже всё без слов. А по спине так ледяные мурашки и ползают, но тают, тают. Шагнул в сторону, обошёл генерала, спустился вниз по лестнице.

Уже в самом низу, в конце спуска в спину прилетела негромкая, но вполне различимая фраза:

– Завтра после обеда буду вас здесь ждать. Соблаговолите приехать.

Ну что же, всё понятно. Свободу мою никто не собирается ограничивать. Это сейчас для меня самое значимое. То, из чего можно делать предварительные выводы. А ночь Марии Фёдоровне нужна на окончательное принятие решения. Грозит ли что-то мне лично или моей свободе? Думаю, что нет. Правда, несколько настораживает нарочитая официальность прощальной фразы, но посмотрим, посмотрим…

– Так точно! – замираю на мгновение на последней ступеньке и отвечаю в том же духе и так же негромко. Дверь за мной бесшумно затворяется. Остаются позади живые манекены охраны, впереди длинный и пустой, а оттого при каждом шаге гулкий, чуть освещённый ночной коридор. Топаю вперёд, нарочито громко, разгоняю эхо, чтобы таким образом прогнать давешний озноб.

– Что, Сергей Викторович, испугались? – ехидничает из-за спины Джунковский. Кошу взглядом, непроизвольно хмыкаю и в дополнение утвердительно киваю головой. Что скрывать-то. Чуть до инфаркта не довели… Но это я так пар сбрасываю. А на самом деле словно неподъёмный груз с плеч свалился.

Несмотря ни на что чувствую себя прекрасно. Спать? Да ни в одном глазу! Эмоции бурлят, кровь кипит. Сейчас в ресторан и по ба… В общем, все поняли куда. А проблема эта решается на раз, стоит только коридорному намекнуть. Уж это-то я точно знаю, они мне давно подобные намёки делают. Пора напряжение сбросить. И вообще давно пора. Когда у меня в последний раз нечто подобное было? В Ревеле ещё. Да, давненько… Вот сейчас и наверстаю…

Ничего я не наверстал. Пока добрались до гостиницы, эмоции утряслись, улеглись, кровь остыла, и накатила апатия наряду с сильной усталостью. Плюнул и даже в ресторан не пошёл, добрался кое-как до номера, тяжёлой, неподъёмной рукой достал ключ из кармана и открыл двери. Больше ни о чём кроме кровати не думал. Умылся и разделся на автомате, разобрал постель и завалился на мягкий матрас. Кажется, провалился в сон сразу, даже не успев коснуться головой подушки и прикрыть глаза.

И всё проспал. Сквозь сон слышал и ощущал жалкие попытки Михаила меня разбудить, но кое-как от него отбился и продолжил отсыпаться. Наступившая в номере тишина после ухода товарища этому прекрасно способствовала. Только натянул на голову одеяло и повернулся лицом к стенке. От дневного света подальше.

Точно к полудню проснулся. Сам. Бодро вскочил, сделал давно подзабытую зарядку, с досадой припомнил свои обязательства заняться собственным физическим укреплением. Ничего не получается, времени не хватает. И это не отговорки, его действительно не хватает. Ничего, вот буду посвободнее, тогда точно возобновлю свои тренировки. Дал себе твёрдое слово и успокоился. А пока буду собираться. Ещё нужно успеть что-нибудь съесть до отъезда. Пока сам о себе не позаботишься, никто не позаботится о тебе. Во дворце почему-то никто меня кормить не хочет.

После плотного обеда удалось даже немного посидеть в холле и просмотреть все имеющиеся в гостинице газеты, и свежие, и вчерашние. Да, наступление остановилось. Но этого и следовало ожидать. Солдатикам нужен отдых, да и обозы наверняка отстали. Эх, лишь бы добрая воля и железная решимость Марии Фёдоровны не пропала. Тогда точно скоро обозы будут ни на шаг от войск не отставать. А я что-то засиделся в столице. На фронт пора. Вот проведём практическое бомбометание и улечу. Если отпустят, само собой. Это я так, для успокоения души планы строю. А на самом деле мне тут ещё надолго придётся задержаться, спинным мозгом чую, слишком интересные дела вокруг закручиваются.

Через стекло холла увидел подъехавший автомобиль, встал, одёрнул китель, накинул кожаную лётную куртку, взял фуражку. Хоть и издали недавно приказ о соблюдении уставной формы одежды лётчиками-авиаторами, но пока всё идёт по старинке и мало кто его выполняет. Вот и я свою кожанку ношу ради форсу. Кожанка, кортик, фуражка с пропеллером – женский пол на улице так глазами и косит в мою сторону. Хоть и мало от этого толку, но всё равно приятно. А то что толку нет, так времени не хватает. Отдохнуть качественно и то не успеваю. За исключением сегодняшнего дня. Но это за всё последнее время первый такой случай. Скорее бы на фронт, там хоть такого напряга не будет. Отдохну между вылетами.

Шагнул на выход. Краем глаза заметил чуть в стороне на улице ненавязчивую охрану в знакомой казачьей форме. А я-то думал, что они вообще пропали, потому как давно никого из них поблизости не наблюдал. Пора начинать насчёт чего-нибудь тревожиться? Вероятнее всего нет, но вопрос Джунковскому задать не помешает.

Пока ехали, всё гадал, о чём сегодня пойдёт разговор. Вряд ли о чём-то существенном, наверняка после вчерашнего начнут расспрашивать о будущем. И не угадал. Ни слова никто не сказал, лишь великий князь Александр Михайлович глянул с любопытством, но сразу же отвернулся. Даже обидно стало. Я тут готовился, слова нужные подбирал, воспоминания освежал, а ни одного вопроса. Ну нельзя же так издеваться над человеком. А потом пришло понимание, что для Марии Фёдоровны на первом и главном месте стоит работа и благополучие своей страны, России. А вопросы будут, никуда они не денутся, но потом, позже. Когда всё основное и важное решим. Решим, это я, конечно, громко подумал. Решаю не я, здесь есть кому принимать решения. А вот в нужный момент правильные советы давать, это как раз ко мне. Даю-то я их на основе своих воспоминаний. Нужно только учитывать, что история наша может быть тоже некорректно написана. Всем же известно, что её пишут победители? А они такого могут там понаписать, что потом потомки разобраться в давно ушедших событиях, их причинах и следствиях не могут. Ладно, что-то меня на философию потянуло. Ох, не к добру это.

В разгар спора доложили о приходе Второва, а чуть позже и о приезде Зубатова. С первым Мария Фёдоровна на пару с великим князем успели обсудить основные вопросы, согласовать начальные шаги по новым предприятиям, их комплектации современным оборудованием и доставке оного на места наряду с потребным сырьём. Как раз решили вопрос о возможности закупки всего необходимого, используя торговые связи промышленника. Доставку решили производить через Данию. Там никто не посмеет и слова против сказать. И Мария Фёдоровна этому непротивлению всеми силами поспособствует – использует родственные связи. Дальше Второв рассиживаться не стал, убежал дела делать.

Вошёл Зубатов. В гражданском мундире. Поднялся на галерею. Лицо худое, треугольником, подбородок острый, щёки ввалились, уши в стороны торчат. А лоб высокий. И глаза умные. Усы сразу выделяются своей пышностью. В отличие от меня тотчас сориентировался, раскланялся, поздоровался со всеми.

Мария Фёдоровна сразу же приступила к делу, не стала ходить вокруг да около:

– С Сергеем Васильевичем мы сегодня утром предварительно разговаривали. Нашли общий язык, – обвела строгим взглядом всех присутствующих и вновь развернулась к Зубатову. – Ещё раз при всех повторю, что никаких репрессий по отношению к рабочему классу не будет. Наоборот, мы считаем проводимую вами тогда политику правильной и всячески будем вас поддерживать. В случае любого противодействия сразу обращайтесь к Владимиру Фёдоровичу. Или напрямую ко мне. Лучше сразу ко мне. Дело ваше очень важное, и прошлой ошибки ни в коем случае нельзя повторить. В свой старый кабинет возвращаться вы не будете, найдём вам новый, в другом месте. И не затягивайте с поиском подходящих вам и нашему общему делу сотрудников. Один вы с таким объёмом работы не справитесь.

Обозначила задачу, переподчинила полковника напрямую Джунковскому, только в конце разговора выразила удовлетворение от возвращения офицера на службу. И предложила пока посидеть вместе со всеми, послушать, о чём идёт речь, вникнуть в происходящие перемены, в окружающую нас обстановку. Пусть человек понимает, для чего и на кого работает. Грамотно так психологически обработала и приблизила.

Моё участие здесь было чисто номинальным. Сегодня я выступал в роли статиста. Сидел тихонечко и слушал. Изредка ловил на себе острый взгляд Марии Фёдоровны, любопытный Александра Михайловича и Зубатова. Лишь Джунковскому было не до осмотров, ему сегодня больше всех пришлось поработать языком. Отчитался о проведённой за сутки работе, о дальнейших планах. Сижу, слушаю, умный вид делаю. А вот и до меня время дошло…

– Сергей Викторович, – Мария Фёдоровна внимательно смотрит. – Вы когда собираетесь убыть в Ревель?

– Проведём практическое бомбометание, постараемся решить вопрос с пулемётами и можно убывать, – не промедлил с ответом ни на секунду.

– Вам что-нибудь известно о прошении Михаила Владимировича Шидловского?

– Так точно! Полностью поддерживаю это решение. Несколько уточнений. Эскадрилью, а лучше не одну, нужно создать из новых переделанных самолётов, с установленными системами сброса бомб, обязательно установить пулемёты по штату, подобрать и подготовить необходимых для этого специалистов. Предлагаю создать соответствующие отделения в Гатчинской авиашколе. Пусть наряду с пилотами готовят наблюдателей, знающих фотосъёмку, бортовых инженеров-механиков, воздушных стрелков и радистов. Обязательно нужно установить на все самолёты рации с большим радиусом действия. Радиоприёмники то есть. Далее. Что мне кажется на сегодня не менее важным? Производство авиабомб. Используя возможности полковника Глебова, мы разместили первый заказ на Обуховском заводе. Пробная партия. Там будут изготавливать корпуса с механическими взрывателями. Желательно было бы на заводе наладить их постоянный выпуск и организовать своевременную доставку готовых изделий до аэродромов базирования. Осталось согласовать с Главным артиллерийским управлением вопрос о соответствующей начинке корпусов взрывчатым веществом. Но это всё деньги, и нужно будет получить соответствующее разрешение.

– Наблюдателей в авиашколе и так готовят. Отстали вы от жизни, Сергей Викторович. А по всему остальному вам нужно будет говорить с Александром Михайловичем. И не сейчас, а после нашего совещания. Думаю, князь возражать не станет. И деньги у вас будут. Как на заводе обеспечивается секретность вашего заказа?

– Глебов должен был решить этот вопрос.

– Владимир Фёдорович, – развернулась к Джунковскому Мария Фёдоровна, – Проследите.

– Будет исполнено…

– Кстати, Сергей Васильевич, не желаете на этот завод съездить? Осмотритесь там. Нужно же с чего-то начинать работу?

Теперь уже вопрос был задан Зубатову.

– Пешком схожу, так оно лучше будет выглядеть.

– Дело ваше, вам и решать. У кого ещё есть какие-то вопросы? Тогда прощайте, господа. Сергей Викторович, а вы-то куда поднялись? У вас ещё незаконченный разговор с Александром Михайловичем остался. Неужели забыли?

Забудешь тут. Я-то думал, что великий князь меня куда- нибудь в другое место отведёт, там с ним и поговорим, а тут вон оно как получается. Не желает Мария Фёдоровна даже крупицы информации мимо себя пропускать. Правильно делает, между прочим. Так оно и нужно!

Весь разговор занял буквально пять минут. Князь уточнил название завода, заказы и сроки выполнения. И согласовать вопрос о начинке авиабомб. Но огорошил, скорее всего, для этого придётся организовывать отдельное производство. Мария Фёдоровна при этих словах в своём блокноте пометочку сделала. Обещал Александр Михайлович быстро решить и ставший таким насущным для нас вопрос с пулемётами. И издать приказ о дополнительном наборе в авиашколу военнослужащих по новым предлагаемым специальностям и отправить его в войска. Обещал поднять в школе вопрос о необходимом для этого преподавательском составе. На словах всё быстро, а каково оно на деле получится? Посмотрим. Надежду даёт тот факт, что Мария Фёдоровна после каждого такого обещания себе в книжечку что-то записывала. Контроль, однако. А вот по фоторазведке великий князь огорошил…

– Эх, Сергей Викторович, Сергей Викторович. Вот и ещё одна непростительная ваша ошибка. Если бы я не был в курсе всего с вами произошедшего, то наверняка бы усомнился в вас после таких слов. Если вы учились в Гатчине, то наверняка должны были бы знать, что ещё с начала этого года все курсанты школы обязаны сдавать экзамены по радиотелеграфии и аэрофотографии. Неужели вы не помните полковников Агапова и Муромцева? Нет? Видите? Мотайте на ус. Но вы правы, сейчас фотоаппаратов мало, только-только начинаем выпуск изделия полковника Ульянова. Оно себя прекрасно зарекомендовало в войсках, и отзывы все отличные. Одновременно с выпуском фотоаппаратов будем выпускать и фотографические двуколки с оборудованием для печати на каждый авиаотряд. Полковник Потте очень интересную конструкцию предлагает, опять же… Кстати, Ренненкампф прекрасно отзывался о вашей авиафоторазведке. Сожалел, что не успел отблагодарить должным образом, но обещал при первой же возможности исправить это недоразумение.

– Ага, недоразумение. Чего мне только стоило донести до его внимания данные той фоторазведки… Вспоминать не хочу.

– А вы злопамятны, Сергей Викторович…

– Я не злопамятен, но с памятью у меня всё хорошо. И пусть я кое-чем из памяти моего предшественника не владею, но всё остальное помню очень хорошо.

Александр Михайлович глянул с любопытством, видно было, что хотел задать какой-то вопрос, понятно какой, но в последний момент нашёл силы себя превозмочь:

– Успокойтесь. Главное, что донесли. И Вторая армия соединилась с Первой. Того разгрома, о котором вы нас предупреждали, не произошло. Наводим порядок, медленно, со скрипом, но наводим. И в войсках, и здесь, в тылу…

– А карты? – соскочил с неприятной для себя темы. – С теми картами, что сейчас выдают пилотам, летать невозможно. Пятивёрстки, на них же в полёте ничего не разобрать, не сориентироваться! Ладно, на «Муромцах», там и скорость меньше, и место есть разложить и прочитать карту. А на всех остальных самолётах? Сами попробуйте с помощью пятивёрстки на местности определиться!

– Эка вы разошлись, Сергей Викторович. Неужели действительно настолько важная проблема с картами?

– Простите, погорячился… Но это действительно важно.

– Ничего, это даже хорошо, что так за дело болеете. А то мы с Марией Фёдоровной поначалу засомневались, действительно ли вы так за империю радеете, как показываете…

Я только руками в ответ развёл. Александр Михайлович помолчал мгновение, тяжело вздохнул и продолжил:

– Не всё сразу. Слишком много менять и ломать приходится. Бобыря, вам отлично знакомого, с Новогеоргиевской крепости сняли, так такого наслушались… Хорошо, что к тому времени Ники был уже полностью на нашей стороне, а то бы нас так и сожрали с потрохами, – заулыбался весело и доверительно, хитро глянул. – Кстати, именно оттуда пулемёты для вашего самолёта и эскадры Шидловского доставим. Вы оказались правы, на складах крепости их много мёртвым грузом лежало. Сергей Викторович, а вот то слово, эскадрилья… Оно ведь из вашего будущего?

– Так точно, из моего.

– Вы знаете, а мне оно больше нравится. А то всё по морскому подобию называем… А карты, с картами сложнее. Тут Генштаб нужен. Времени на всё не хватает. И людей порядочных, настоящих. Хорошо, подумаем! Кстати, Эссен вас с новым самолётом очень ждёт, планов у него, видите ли, много… Ничего, подождёт. К нему скоро должны английские подводные лодки подойти. И ещё одно. Сергей Викторович, сначала не хотел ничего говорить, но в таком деле лучше перестраховаться. Будьте осторожнее. Охрану у гостиницы заметили?

– Сегодня как раз обратил внимание. Что-то случилось?

– Пока нет, но поберечься вам нужно. Примелькались вы во дворце, слухи разнообразные пошли. И корпус с этим не справляется, да и не справится. Не всем ваше такое резкое «возвышение» по нраву. Ладно бы свои, те гадят уже привычно, а вот другие… На всякий случай приставили к вам донских казачков, будут со стороны присматривать. Но и вы не плошайте.

– Я понял вас. Главное, чтобы слухи о так называемых «предсказаниях» на сторону не разошлись… Что, уже разошлись? Но ведь знали-то о них только четверо… – и сразу же каруселью в голове закрутились нехорошие предположения. – Вот оно что…

И я с укоризной посмотрел на великого князя. Тот в ответ лишь руки в стороны развёл. Они же должны были как-то проверить мои слова? С Распутиным беседовали, ещё кое с кем, судя по всему. Слухи и поползли, это та ещё плесень. Да и моё так называемое «возвышение»… Если царская чета к себе Григория приблизила, то в глазах общества, получается, меня – Мария Фёдоровна с великим князем? Ладно, пустое, справимся…

После этого разговора прошло несколько дней. Вовсю закрутили производственные дела. Нужно было полностью переделать почти готовые к выпуску машины, подготовить документацию и лекала на производство новых, сразу предусмотреть двойное управление и многое, многое другое. Хорошо, что на всё это есть время, пока ожидаем первую партию авиабомб. Пользуясь случаем и высоким покровительством решили вопрос и отправили на ускоренные курсы в Гатчинскую авиашколу Маяковского и наших обоих инженеров. Надеемся, что обратно вместе с ними получим и радиста…

Зубатов осмотрелся в столице и рьяно принялся за дело. Времени на раскачку совсем не оставалось, и полковник это понимал как никто другой. Сначала попытался собрать в кулак свой прежний аппарат, но из этого ничего не вышло. Кто-то уже сидел в высоких креслах и вылезать из них не собирался, другие давно сгинули на просторах Российской империи. Оставалось искать новые кадры. С этим, правда, были определённые трудности. Но дело тем не менее шло на лад. Сергей Васильевич не стал ничего придумывать и воспользовался своим старым, проверенным на практике методом. Предложил рабочим альтернативу выбора. Что лучше? Иметь гарантированный еженедельный заработок, получать чётко фиксированный процент от дохода своего предприятия или бороться за эфемерную и призрачную революционную идею? Почему-то абсолютное большинство выбирало первое. А с меньшинством это большинство разбиралось само, быстро и эффективно. Что касается советов директоров и владельцев этих предприятий, то и с ними разговор был коротким. Но уже со стороны жандармского корпуса с маячившей за его спиной императорской фамилией. Или они принимают предлагаемые нововведения, или предприятие переходит в господчинение. С возмещением рыночной стоимости этого предприятия уже бывшим владельцам. Никто, что самое удивительное, не пожелал взять предлагаемые деньги. Странно, не находите? Но тем не менее это факт.

Таким образом, на первых столичных заводах удалось постепенно погасить самое яркое недовольство рабочих. Работы, конечно, ещё много, да и не просто много, а очень много, но, самое главное, дело движется и движется в лучшую сторону. Дополнительно пришлось продавить изменения в закон о мобилизации – ограничить призыв на военную службу квалифицированных специалистов из числа инженеров и рабочих.

Оставался самый больной вопрос – вопрос о земле и крестьянах.

Гром грянул, когда думцам было предложено его решить. Вместе с отменой призыва квалифицированных рабочих. Пошла затяжка, извечные дебаты. Тогда предложили депутатам заменить рабочих в окопах. И дело чуть было не дошло до госпереворота. С помощью корпуса удалось задавить его в зародыше, отделаться малой кровью. Зато теперь в России и Думы никакой нет, недолго она просуществовала. И правительство сразу притихло, предлагаемые Николаем законы на раз принимаются.

Пользуясь случаем, прикрыли все газеты левого и оппозиционного толка. Церемониться ни с кем не стали, выбора для них было два: или все на фронт, или сидеть дома и молчать «в тряпочку». И ведь ни один «патриот» не захотел отправляться в окопы. Все предпочли замолчать. Жаль, жандармам и так работы по брови, да ещё за этим дерьмом нужно теперь приглядывать. Всё-таки не нужно было давать им свободу выбора…

Этот год был довольно-таки урожайным, и в стране осталось очень много зерна. Раньше-то оно шло на экспорт, а теперь… Теперь в пригороде столицы, и не только столицы, а и в других крупных городах создавались и закладывались на длительное хранение его огромные запасы. Так что никакой голод в будущем людям не грозил. А если всё пройдёт без изменений, то и следующий год будет урожайным, и склады вновь заполнятся.

Одновременно всеми силами начали пополнять запасы дров и угля. Так что теперь трескучих морозов зимы шестнадцатого года можно было уже не так сильно опасаться.

Кстати, из столицы и Москвы вывели все воинские части. Из Питера все четырнадцать гвардейских батальонов, запасной самокатный батальон и запасной бронеавтомобильный дивизион. Остались комендатуры и обеспечение, первый и четвёртый Донские казачьи полки. Сапёров и артиллеристов в срочном порядке доукомплектовали и отправили своим ходом догонять части Второй армии. Пусть хоть таким образом восстановят утраченные навыки и наберут форму.

Все остальные военные имели возможность посетить столицу только во время заслуженного отпуска.

Таким образом из столицы вывели около ста шестидесяти тысяч военных. Пусть лучше займутся своим прямым делом, а не мутят воду в городе от безделья. В этом деле огромную помощь оказал Борис Владимирович Штюрмер вместе со своим Патриотическим союзом и Константин Иванович Глобачёв. Последнего Джунковский как раз перетащил из Севастополя.

Самым важным и своевременным нововведением было увеличение денежного довольствия военных за участие в боевых действиях. И обязательные выплаты семьям, потерявшим на войне кормильцев. Увеличили и пенсии, и выплаты инвалидам.

Благодаря в том числе и этим новшествам удалось так легко вывести войска на фронт.

После многочисленных споров военное положение пока решили не вводить. Как раз при обсуждении этого вопроса и присутствовал император всея Руси и прочая, прочая. Посчитали преждевременным вводить и продовольственные карточки. Было решено перенести обсуждение этого вопроса на новый год. Тогда и будет видно, актуален он или нет.

И, вообще, почти всё время на этих совещаниях я выступаю в роли безмолвного статиста. Сижу чуть в стороне, возле камина, лицом к совещающимся, и всё чаще ловлю себя на мысли: «А какую роль я здесь играю? Какого чёрта здесь делаю? Ведь всё рассказал, что знал, и моё личное присутствие уже не обязательно».

Не постеснялся и задал этот вопрос Марии Фёдоровне. После того, как все разошлись. Ответ обескуражил.

– Одно только ваше вот здесь, в этой комнате, присутствие, Сергей Викторович, присутствие человека оттуда, позволяет нам всем чувствовать себя более уверенными, что мы всё делаем правильно. Стоит только взгляд на вас бросить, и сразу вспоминаются все те ужасы, о которых вы мне рассказывали. И появляется решимость не допустить этого никоим образом. Понимаете?

И я на самом деле понял. Но ощущения испытал при этом очень странные. Двоякие. Опасные. Не загордиться бы…

И в продолжение темы об армии. Самое тяжёлое положение сложилось в морских экипажах на острове Котлин, в Кронштадте. Мария Фёдоровна лично вызывала к себе командира и губернатора Кронштадта Роберта Николаевича Вирена. О чём уж они там разговаривали, я так и не узнал. Но слухи о произошедших на морской базе изменениях долетели сразу же. Самым главным был слух о снятии позорных табличек с Екатерининского бульвара: «Запрещён вход собакам, солдатам и матросам». Пересмотрели котловое содержание матросов, улучшили паёк. Пришлось избавиться от некоторого количества офицеров – перевёли служить на боевые корабли. Там не тыл, спесь быстро собьют. Соответственно и сами экипажи частично меняли. По предложению того же Вирена – на матросов Беломорской и Сибирской флотилий. Не обошлось и здесь без недовольства. До бунта, правда, дело не дошло, но лишь благодаря своевременным действиям полиции и жандармов. Заранее выявили и подготовили списки наиболее опасных матросов и одновременно изъяли их с острова. Всё пришлось делать за раз, работа была проделана огромная, но дело того стоило. Самым сложным оказалось проделать подобное в Гельсингфорсе. Слишком далеко от столицы, и слишком всё запущено. Но и с этим удалось справиться. Зато с разрешения вице-адмирала Вирена в экипажах были созданы матросские комитеты, которые тщательно наблюдали за продовольственным обеспечением и отсутствием задержек денежных выплат. Кстати, и эти самые выплаты повысили. Пусть не намного, буквально на чуть-чуть, но повысили. Тем самым напряжение сняли, и уже не приходилось опасаться, что назревавший нарыв скоро лопнет. Но об этом я уже упоминал.

Преобразования медленно и со скрипом начинают приживаться. Что-то удалось сделать быстро, буквально за несколько дней. Над чем-то предстоит работать очень долго и трудно, чтобы добиться хоть какого-то видимого успеха. А сколько ещё всякого другого, не менее важного, нужно сделать. Но самое главное, что они есть – планы предстоящих дел, и даже есть что-то вроде программы. А самое главное, присутствует огромное желание всё это сделать! Так что оптимизм у нас у всех не пропадает, маховик дел раскручивается и останавливаться вроде бы не собирается. Но слишком много накопилось для его работы препятствий, как естественных, исторически сложившихся, так и других, более многочисленных, созданных и создаваемых искусственно некими силами, старающимися затормозить это движение…

Попутно с заменой личного состава экипажей пресекли деятельность германской агентуры в Риге, Ревеле и Гельсингфорсе. Сменили наконец-то шифровальные коды на флотах и в армии. На фоне пока непрекращающихся побед русской армии не было и недоверия к немецким фамилиям в обществе, и особенно в среде армейцев и моряков. Пока этого удалось избежать, но всё равно пока. Ещё оставалась некоторая опасность подобного.

И, самое главное, пока никак не удавалось найти удобный предлог для смещения с должности верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Ладно бы можно было воспользоваться поражениями на фронте, так ведь и их пока нет! Короче, пусть об этом у Марии Фёдоровны на пару с Ники голова болит. Кстати, к императору, несмотря на все принимаемые им с нашей подачи реформы, отношение у меня так и не изменилось. Вижу я его довольно редко, все подобные случаи можно пересчитать по пальцам одной руки. Левой, наверное. Да, похоже на меня так послезнание влияет, на моё к нему отношение. Ну и ладно, не хочу с собой бороться, пусть будет, как будет. Мне с ним детей не крестить. Хотя-а, насчёт князя Николая Николаевича… Может быть, всё не так и плохо? Авторитет он и в армии, и в обществе имеет громадный. Ну и пусть так и остаётся командовать. Провалов в наступлении не будет, эвакуировать в тыл беженцев никто не собирается, да и их самих в тех грандиозных масштабах тоже не будет. Присматривать за ним жёстко, но ненавязчиво и в случае чего быстро среагировать. И о нужных нам людях в его окружении хорошо подумать и тщательно их подобрать. Пока он вроде бы как ничего плохого вслух не произносит и ничего такого не замышляет, но я-то знаю… И уже не только я. Мария Фёдоровна как раз собирается с ним встретиться и аккуратно прощупать на предмет внутренней вшивости…

Также наложили запрет на призыв в армию железнодорожников и служащих дорог. Похоже, коллапса на железной дороге теперь не будет.

Вновь подняли позапрошлогоднее заявление Главного артиллерийского управления и Главного управления генерального штаба об увеличении запаса снарядов на орудие в полтора раза. В этот раз этому заявлению был дан зелёный свет, только потребную цифру увеличили почти в три раза… Значит, и «снарядного голода» в следующем, да и в последующих годах не будет.

Дали ясный намёк ГАУ присмотреться к новинкам вооружения германской армии, в частности к миномётам. Срок на это определили в полмесяца. Сколько можно тянуть и сопли жевать? Не можете работать, дайте молодым и перспективным дорогу.

В столице появилось первое в России производство отечественных парашютов под руководством Котельникова. Открыли, к его неописуемой радости, небольшой пошивочный цех для пробы, где и начали потихоньку шить белые купола. Рядом срочно перестраивали для этих же целей канатную фабрику и столярный цех. Будут вить стропы и шить ранцы с подвесной системой. Пока не хватает в должном объёме тканей и материала, но этот вопрос обещали решить в самом ближайшем будущем.

И в Коврове заработал завод по производству пулемётов Мадсена. Дал первую продукцию, но детали новых пулемётов страдают невысоким качеством, поэтому ждём новые станки. Из Дании на этот завод приехали специалисты, обучают рабочих. Пытаются отговориться низкой квалификацией обучаемого персонала, но, по-моему, стараются просто набить себе цену. А то я работяг русских не знаю. Они на всё способны.

Начали потихоньку переоснащать современным оборудованием столичные производства, наиболее значимые и оттого стоящие первыми в очереди на замену станочного парка. Для чего пошли первые пробные закупки через Данию.

Великий князь Александр Михайлович вдвоём с Второвым скоро убывают за границу, должны будут как раз посетить эту самую Данию, решить вопрос с закупками всего необходимого и доставкой этого необходимого в Россию. И уже оттуда отправиться сначала в Англию, а затем и в Америку. Через Данию же собираются организовать набор квалифицированных рабочих и инженеров по всей Европе, включая и воюющую с нами Германию. А почему бы и нет? Скоро тамошняя марка упадёт, в стране наступит безработица и связанный с ней голод. Если есть возможность предложить подходящие нужным специалистам условия, так почему бы и не воспользоваться такой оказией? Заодно и все свои проблемы с кадрами решим.

Как раз к этому времени добрался в столицу из Оренбурга Шишмарёв. Явился лично к Джунковскому, согласно полученному предписанию. После продолжительного разговора был перенаправлен к Григоровичу. А через день обоих инженеров пригласили к Сикорскому. А чтобы они не имели возможности отказаться или перенести встречу, за ними отправился знакомый мне автомобиль с двуглавыми орлами на дверках. Что интересно, отказаться ни один не рискнул, хотя вид у них был несколько ошарашенный…

Результатом этой встречи явилось создание нового концерна. Авиационного, собирающегося выпускать всего несколько типов самолётов. Сикорский будет продолжать выпуск тяжёлых бомбардировщиков «Муромцев» и новых лёгких истребителей, Григорович займётся своими летающими лодками, ну а Шишмарёву предложено воплотить в жизнь проект первого летающего торпедоносца. И кое-какие схематические картинки при этом показали. Нужно же конструкторскую мысль сразу на нужную дорогу направить. Зачем во тьме-то попусту блуждать и драгоценное время тратить?

Полковник Глебов был выведен из подчинения Адмиралтейству. Создали в столице инициативную группу под его непосредственным руководством, так называемое новое Патентное бюро. Работы у этого бюро очень много, но полковник доволен, как довольны и все его немногочисленные пока подчинённые. С каждого зарегистрированного патента на счёт бюро капает некоторая сумма, вроде бы и небольшая, но когда их много, то они скапливаются во вполне приятное глазу число. А ведь и жалованье им никто не отменял. Так что люди работают не только за страх и совесть, но и за деньги, как ни странно.

Я же, после проведения испытаний своей системы сброса авиабомб доукомплектовал экипаж, потренировал его на слётанность, получил обещанное вооружение и собрался улетать. Так совпало, что до Ревеля компанию мне составят Александр Михайлович с Второвым. Долетят с нами до базы, а оттуда морем будут добираться до Дании. Если только не воспользуются моим предложением и не полетят дальше с нами. Почему бы и нет? В одну сторону мне заправки хватит. Там сядем, заправимся и назад.

Но это всё пока вилами по воде писано. Сядем в Ревеле, тогда и решим. Посмотрим. Это я так говорю, посмотрим. А на самом деле решение принимать буду не я, и далеко не факт, что даже в обсуждении этого решения мне доведётся поучаствовать. Но время покажет…

Глава 8

Почему так получилось и откуда у меня появились подобные мысли? Рассказываю…

Накануне вылета состоялись два весьма примечательных разговора. Первый – между Марией Фёдоровной и Николаем. И, что самое интересное, состоялся он без моего непосредственного участия. В кои-то веки. К моей неописуемой радости и огромному внутреннему облегчению. Не хочется постоянно выступать в роли полумистического талисмана для императрицы. Почему полу? Да потому, как смею надеяться, что и кое- какие реальные знания я всё-таки смог передать этой властной, местами даже жёсткой, но при всём этом очень милой женщине. Сколько она успела сделать за столь короткое время, реформы кое-какие начались. Правда, тормозятся эти реформы понятно почему, но дело движется и останавливаться пока не собирается. Это главное.

А предпосылкой для этого разговора оказалось моё искреннее возмущение на вчерашнем совещании действиями тыловых служб. Наступление-то на северо-восточном фронте остановилось, войска так и продолжают топтаться на одном месте и обживать окопы. И это вместо того, чтобы идти вперёд, развивать достигнутый успех. Причина простая – запаздывание снабжения.

Выслушав мой гневный спич, Мария Фёдоровна отпустила остальных участников совещания, оставив за столом одного Джунковского.

– Мне докладывают, что виной тому непрекращающиеся дожди и отвратительные дороги, – попыталась объяснить действия тыловиков вдовствующая императрица.

– Мария Фёдоровна, почему-то эти дожди и точно такие же дороги не мешают немцам в это же время перебрасывать подкрепления аж из-под Парижа. Почему вы верите всем этим отговоркам? А не лучше ли задаться вопросом, что это на самом деле? Преступный сговор с противником, вопиющая халатность или простое нежелание выполнять свои должностные обязанности так, как положено?

Императрица бросила быстрый взгляд на жандарма, тот в ответ пожал плечами. Понятно, этим вопросом пока никто не занимался. Да и немудрено, столько других, не менее важных дел нужно решить.

– Сергей Викторович, как-то вы слишком резко…

– Резко? Мария Фёдоровна, это вам резко, а вы послушали бы, какие кары на голову всем этим интендантам призывают в окопах. Мало бы не показалось. И солдаты, да и не только солдаты, но и офицеры прекрасно знают, почему и отчего возникают перебои с доставкой всего необходимого на передовую. На погоду они ссылаются! На дороги! За это время можно было на руках всё необходимое перенести. Утрирую, конечно, но доля истины в этом есть. Просто они думают, что солдаты и так прекрасно обойдутся. Без горячей пищи, без тёплого белья, да без патронов и снарядов, в конце-то концов! На усталость солдат они ссылаются, потому, мол, и наступление приостановилось. Почему-то на своё бездействие не ссылаются…

– И что вы предлагаете?

– Дать Владимиру Фёдоровичу чуть большие полномочия. Да прижать десяток-другой снабженцев. Сразу остальные забегают.

– Не боитесь таким образом вообще всё снабжение нарушить?

– Да какое снабжение, Мария Фёдоровна? Думаю, только лучше станет. Да от таких решительных действий авторитет императора в войсках на недосягаемую высоту поднимется!

– Хорошо, Сергей Викторович, завтра я обязательно поговорю об этом с Николаем…

И Мария Фёдоровна сразу же потянулась рукой к телефонному аппарату. И действительно каким-то образом сумела договориться с сыном, назначила ему встречу в Царском Селе. Вот после этой договорённости и пришлось мне согласиться сыграть роль моральной поддержки. На самом деле думаю, чтобы можно было в случае обострения разговора перевести все стрелки на меня…

Отказаться не получилось, пришлось снова рано вставать. Хотя из вчерашнего разговора я понял, что император прибудет не то что с утра, а где-то ближе к полудню. Точное время так никто и не обговорил.

Правда, если уж совсем быть честным с самим собой, то и эта встреча, и последующий за ней разговор между матерью и сыном всё-таки не обошлись совсем уж без моего участия. Потому как предварительно мы с Марией Фёдоровной уговорились, что я во время разговора тихонько посижу неподалёку, за стенкой, в соседнем кабинете. Так, на всякий случай. Мало ли что вдруг у меня понадобится уточнить?

При этом и она, и я прекрасно понимали настоящую подоплёку этой необычной просьбы. Таким образом я смогу оказать Марии Фёдоровне моральную поддержку одним своим присутствием, пусть даже и через стенку, так сказать. Скажу откровенно, сначала я попытался наотрез отказаться от такой «чести» – как будто что-то от меня здесь зависело. Потом, когда из этого, само собой, ничего не вышло, и мне пришлось скрепя сердце, но не подавая при этом вида, согласиться, решил смириться и провести время хоть с какой-то пользой для себя.

С какой? Да всё просто. Когда этот самый разговор начался за стенкой, я обнаглел вконец и… просто придремал. А что? Кормить – не кормят, кофием не угощают, да мало того, ещё и выспаться нормально не дают. Ради истины стоит упомянуть, что не сразу придремал.

В первые минуты, стоило только оказаться в гордом одиночестве и в пустом кабинете, я для успокоения совести честно попытался почитать какую-то книженцию, лежащую на низеньком хлипком столике, как будто специально для меня кем-то заботливо приготовленную. И даже её открыл. Но вообще ничего не понял, язык оказался незнакомым. Французский и чуть-чуть греческий мне по наследству от прежнего хозяина тела перешёл, английский я и сам немного учил, по крайней мере понять, о чём идёт в тексте речь, могу. А тут что-то вообще непонятное. Не знаю. Перелистал страницы – сплошной текст без каких-либо иллюстраций. Так хоть по картинкам смысл уловить можно было бы. Ну да ладно. Нет и нет. Закрыл и положил книгу на место.

И стул с гнутой спинкой у этого несуразного столика оказался совершенно неудобным. Поднялся на ноги, выпрямил спину. И чем заняться? Огляделся вокруг. Пожалуй, будет лучше перебраться на стоящий возле стены диванчик. Он хоть размерами и не блещет, но всяко будет просторнее, чем этот стул.

Уселся, умостился кое-как. М-да, тоже жестковато. Что же вся мебель в кабинете такая несуразная? Ну никак к отдыху не располагающая? Так и тянет поработать. Придётся себя пересиливать.

Ходить из угла в угол, рассматривать обстановку, скрипеть паркетом показалось неудобным. Ещё больше не захотелось красивый ковёр на полу сапогами топтать. Лучше всё-таки на диванчике остаться.

Да и на что здесь смотреть-то? Два бюро довольно-таки скромных размеров. Одно между окон умостилось, второе слева от окон у глухой стены – под большой картиной, изображающей походную, вроде бы казачью колонну. Потолок красивый, лепной, люстра двухъярусная по центру висит. Что ещё? Картины. Знатоком себя выставлять не стану, потому что всё равно ничего в них не понимаю. Вот колонна на марше, это да, а бытовые сценки… Не моё это. Ну и зеркало в простенке между окон. Обратил на него внимание, потому что рама очень занятная, не серебряная ли? Интересно…

Всё, осмотр закончен. Сижу в гордом одиночестве на неудобном и жёстком диванчике и кое-как борюсь с сонливостью. Книгу вот прочесть попытался, обстановку рассмотрел, в воспоминания ударился. Так первые минуты вынужденного одиночества и маялся. Пока в голову не пришла светлая мысль: «А зачем с ней бороться? Спать не собираюсь, а подремать… Подремать вполне даже можно. И нужно».

Поёрзал, уселся основательно, ноги вытянул, пользуюсь отсутствием посторонних глаз. Потому как в кабинете больше никого нет и можно немного расслабиться. Глаза прикрыл. Хорошо! Нет, не совсем хорошо. Диванчик всё-таки неудобный, ноги об острый край режет. Лучше ногу за ногу закинуть. Вот так. Прикрываю глаза, отбрасываю прочь волнения и заботы. Хоть на минуту.

А что мне переживать и волноваться? Самолёт и экипаж к вылету полностью готовы. Первая партия авиабомб несколько дней назад отправлена железной дорогой в Ревель. По времени так должны были уже и до места дойти. Правда, в свете последнего разговора что-то я в этом начинаю сомневаться. Ничего, зато у меня появится ещё один весомый довод в следующем подобном разговоре. Довод-то довод, а воевать чем? Только на фронте и начинаешь понимать, насколько ты буквально во всём зависишь от тыловой службы. Поменять бы местами солдат в окопах и снабженцев в тылу… Кстати, а почему бы и нет? И что мне эта мысль сразу в голову не пришла?

Даже взбодрился. И настроение улучшилось. Мысли снова плавно свернули к предстоящему вылету…

Пулемётов, правда, пока не дали, но заверили, что они нас в Ревеле уже дожидаются.

И лично меня никто больше в столице не задерживает. Особо, конечно, отпускать не хотят, но и насильно не держат. Договорились считать это чем-то вроде отпуска. Отдохну как бы и вернусь. Если раньше не вернут. И почему-то такого исхода своего, так называемого отпуска я больше всего опасаюсь. Отпуск на войну… Скажи кому, не поверят.

Расслабился и не заметил, как провалился в крепкий здоровый сон. А какой он ещё может быть, если крепкий? Только здоровый!

Кое-как выпрямился, правую ногу с левого колена руками снял, потянулся, с хрустом выпрямляя кости, поднялся на ноги, ещё раз потянулся. Да, снова обед мимо пролетел. Скоро совсем похудею. Нет, пора, пора отсюда улетать. Покрутил шеей, подвигал плечами. Побежала кровь, закололо мышцы, в ноги начала возвращаться чувствительность. По крайней мере, перестал ощущать нижние конечности, словно деревянные чурки. Больно-то как. Доковылял до двери, выглянул в коридор. Никого, тишина вокруг. Неужели разговор всё ещё продолжается?

Пойти глянуть? Почему бы и нет? Пошёл.

Похоже, разговор и впрямь закончился. Потому как охраны возле дверей в гостиную не видно.

На всякий случай потянул осторожно за ручку, стараясь не скрипнуть петлями, приоткрыл одну створку, засунул голову внутрь. Пусто.

А как же я? Бросили! Забыли! Даже самому смешно стало от таких своих мыслей. Спустился вниз, ноги совсем расходились, вышел на улицу, огляделся. Ни-ко-го. Ни одной живой души не попалось по дороге. Ни внутри, ни здесь, во дворе. И знакомого автомобиля не видно. Люди, где вы? Ау! Вспомнился соответствующий моменту советский фильм. Там точно так же Семён Фарада по безлюдным этажам блудил и выход искал.

И что мне делать? Придётся самостоятельно добираться в город? Ну и ладно. Деньги у меня кое-какие есть, дорогу знаю, не пропаду.

На выходе караульная будка. Поинтересовался у гвардейцев, уехал ли император. Уехал, и давно. А Мария Фёдоровна? Тоже? С ним? Ну и ладно. Как хорошо-то! А то в последнее время меня несколько начала напрягать роль этакого сидящего в углу талисмана. А ведь они, предки наши, нисколько не глупее нас. Точно с такими же слабостями, тараканами в головах, мечтаниями и метаниями. И при всём этом хватает им и хитромудрого ума, и железной воли в достижении поставленной перед собой цели. И то, что обо мне сейчас забыли, это просто отлично! Значит, дело налаживается, и дальше Мария Фёдоровна и иже с ней обойдутся без меня. Понимаю прекрасно, что совсем улизнуть мне от их пристального внимания не удастся, всё равно будут периодически дёргать на разные беседы и консультации. Интересно назвал – консультации… Скорее, это не совсем так. Тут больше подходит «повествование о совершённых деяниях». На их же собственном примере. Да, так точнее будет. Пусть сами свои ошибки высматривают и над их исправлением думают.

А я лучше буду потихонечку разные новшества вкидывать, примерно так, как делаю сейчас. Понимаю, что мелочь на общем фоне, но, как говорится, что могу…

Ладно, поломал голову, порадовался успехам Марии Фёдоровны, пора и о себе любимом подумать. А вообще, несколько удивляет такое к себе отношение. Особых званий и наград не заимел… Если что и получил, так действительно за самое настоящее дело. Каким образом попаданцы умудряются такие жирные сливки с действующей власти снимать? Это же насколько своим умом и характером окружающих людей превосходить нужно. Что довольно-таки непросто, по себе знаю. Для этого необходимо прекрасно знать текущую обстановку со всеми её датами, событиями, с участвующими в этих событиях личностями… Не говоря уже об этикете, соответствии духу времени и ещё много, много чего такого, без которого жить и не обращать на себя пристального внимания окружающих просто невозможно. Мне вон почти вся память прошлой личности досталась, и то умудряюсь постоянно прокалываться в мелочах. Хорошо ещё, что получалось на ранение и частичную амнезию все свои косяки списывать, а если бы не было этого ранения? Даже сейчас словечки разные проскакивают, окружающим непонятные. А в первое время? То-то. Давно бы сидел в кутузке, как немецкий шпион. Точно сидел бы, к маме не ходи. У нас всегда сидят не те, кому действительно сидеть нужно. Так и тут, настоящие шпионы на свободе гуляют.

Справедливости ради нужно признать, что жандармы кое-кого в столице похватали, почистили морские порты на Балтике, но это такая мелочь. Сколько ещё их гуляет? Хорошо ещё, что получилось шифровальные коды сменить и строжайше запретить использовать открытую связь в войсках…

Так, что-то меня на всяческие размышления потянуло. Это точно с голодухи. Организм всеми силами старается от страданий и воплей голодного брюха отключиться. Найти, что ли, какой-нибудь местный ресторанчик? Нет, не стану терять времени, дотерплю до места, там и оторвусь.

Ну и куда мне? На вокзал? Ждать поезда? Вряд ли он так часто ходит, как те наши пригородные электрички. И пешком я не готов идти, повторять моционы Александра Сергеевича Пушкина абсолютно нет никакого желания. Извозчика ловить? Придётся…

Три часа угробленного времени, и я в городе. Сразу, нигде не задерживаясь, направился в ресторан, плотно подзакусил и поднялся в номер. Пора собирать вещи. Пусть их и немного, но упаковаться не помешает. Правда, почти всё уже упаковано, но проверить не помешает. И вообще, где все? У самолёта?

Поеду-ка и я на аэродром, нет никакого желания в одиночестве сидеть. Выспаться-то я выспался. Во дворце. Даже по дороге в город удалось часика полтора покемарить.

Весь вечер до самой темноты готовили самолёт к предстоящему вылету…

Шутка. На самом деле всех своих нашёл у ангара в курилке. Сидят, дымят, языками чешут. И отношение такое мне нравится, прямо чем-то родным повеяло. Потому как ни в ком не вижу нервозности, настроение бодрое и боевое. Есть где-то глубоко мандраж проскальзывает иной раз в разговоре, но он и у меня есть, это нормально. А самолёт… Самолёт у нас готов, вылизан внутри и снаружи, топливом и маслом заправлен, техничка с запасными частями и инструментом собрана и загружена. Даже парашюты мы взяли не только на лётный состав, но и на технический. Техники-механики-то с нами полетят. С парашютами гораздо легче стало. Пошивочный цех хорошо работает, продукция разлетается, словно горячие пирожки.

Так что незачем лишний раз машину осмотрами мучить. Присоединился к экипажу. Отныне именно так будем сами себя называть, надеюсь, и это обозначение приживётся. Да куда оно денется, само собой, так и будет. В процессе разговора внутреннее напряжение потихоньку ушло, и день мы заканчивали в отличном настроении. Всё, пора отдыхать. Завтра ранний подъём и перелёт.

Утром рассчитались за гостиницу, забросили оставшиеся вещи в пролётку и следом загрузились сами. Всё, прощай, Северная Пальмира! На аэродром. И мыслями я уже там, в небе. И в Ревеле.

Вот и аэродром. А у самолёта подозрительно много народа трётся. Как бы не сорвался наш вылет. Дотащили вещи, на подходе любопытствующие на нас обернулись. Про себя матюгнулся после узнавания, чуть даже на траву не плюнул с досады. Как удержался, не знаю. Даже чемодан от злости полегчал, не говоря уже о саквояже. Всё-таки нарисовался великий князь, не передумал. Да ещё и с сопровождением. А вдруг они по мою душу? Сейчас как поменяют все мои планы!

Приблизился к самолёту, саквояжик с чемоданом на землю поставил, одёрнул куртку, пошёл здороваться с Александром Михайловичем по всем правилам этикета. Иначе не поймут окружающие.

– Господин штабс-капитан, мы летим с вами…

Вот так! Даже не успел руку к фуражке поднести и рот для приветствия открыть. Опередил меня князь, сразу приоритеты расставил, дабы я себе голову над этой загадкой не сильно ломал. Да это просто отлично! Правда, я и сам в первый момент не понял, что именно для меня отлично? То, что он со мной летит или то, что никто не собирается ломать наши планы и задерживать нас в городе не будут. Само собой второе, но и от первого я не расстроился. Летит, значит нужно.

Единственное, так уточнил количество пассажиров и их багаж. Прикинул вес. Да уж, компания собралась солидная. Ладно, экипаж я не учитываю, он по штату положен, а вот сам князь, Второв и четыре казака охраны… По самым скромным подсчётам двадцать шесть пудов вместе с оружием и багажом получается. Это не считая штатного состава и моих двух сопровождающих. Никуда от них не деться, отныне они всегда со мной будут. Это хорошо, что не все здесь присутствующие летят, большая часть провожающих высокую персону на аэродроме остаётся.

– Понятно… – и сразу же скомандовал Лебедеву: – Вахмистр, определите багаж пассажиров в хвост, а им самим покажите места возле переборки.

Так будет нормально по центровке. Глаз на такое дело набит, распределение веса в кабине сразу прикидываю, автоматически. И самолёт заправлен под пробку. Ничего, ветра на взлёте нет, штиль, облачность с утра высокая, даже солнце местами проглядывает, и небо голубое в прорехах светится. А то, что разбегаться будем чуть дольше да скорость набирать медленнее, так это ерунда. Длины поля хватит. То же самое и почти точно такая же нагрузка были у нас при вылетах на бомбометание. Тогда ещё больше загружали в самолёт и ничего, справлялись же.

Да ладно, просто нет у меня особого желания с князем лететь. Потому и уговариваю сейчас сам себя. Это же придётся ответственность на себя брать…

– Господа, загружаемся.

Сделал приглашающий жест рукой в сторону бокового люка. Казачки замялись, вокруг оглядываются. Не хотят первыми на борт подниматься.

Тут и инженер воспользовался моментом, доложил о прогреве двигателей и произведённом предполётном осмотре. Вот это правильно, своевременно, а то я уже собрался всех собак на него спускать.

– Хорошо. Загружаемся. Ничего не забыли?

– Никак нет, всё ещё с вечера загружено. Согласно спискам.

– Приглядывайте за пассажирами. Мало ли… – доверительно наклонился к инженеру. Получил в ответ кивок головой и понимающую улыбку.

Пошёл вокруг самолёта, предполётный осмотр никто не отменял. Заодно краем глаза контролировал пассажиров и экипаж. Мои уже наученные горьким опытом подчинённые быстренько справили малую нужду в сторонке, то же самое проделали и техники. Казачки сначала удивились столь неожиданному примеру, потом призадумались и сделали правильные выводы, направились туда же и явно с той же целью. И намекать не нужно. А вот Александр Михайлович и Второв решили проигнорировать это дело, сделали вид, что ничего не заметили, и сразу полезли в просторное нутро самолёта. Однако будут проблемы.

Зато казачки явно обрадовались такому повороту и следом за ними внутрь нырнули.

– Олег Григорьевич, – придержал инженера. – Распорядитесь, чтобы на всякий случай ведро приготовили.

Я же говорю, что все мои уже наученные. Смолин только кивнул в ответ понятливо, да заторопился к боковому люку. Что-то мы с ним всё больше кивками да полунамёками общаемся. Но это и хорошо, растёт взаимопонимание и слаженность.

А я продолжил осмотр. Перешёл на другую сторону, за колёсами своё дело сделал. Мне труднее всех будет, они-то могут, если припрёт, к ведру сбегать, а я? Кроме меня рулить-то некому. Штурвал ведь не бросишь.

Нет, всё-таки зря я согласился не ждать выпуска новой модели «Муромца». На них как раз двойное управление предусмотрено. Зато и загвоздка там сразу возникает с пилотами. Существенная такая. Потому что мало их. Авиационные школы работают на износ, а свободных лётчиков пока нет. Придётся как-то всем изворачиваться. А Шидловскому скоро свою эскадрилью предстоит укомплектовывать. Кем? Впрочем, мне голову забивать такой проблемой пока не нужно…

Запускаемся, прогреваемся и рулим на старт. Нагруженная машина тяжело переваливается со стойки на стойку, покачивает вальяжно крыльями на каждой мало-мальской неровности, гонит назад пыльное серое облако. Разворачиваюсь против ветра, выравниваю самолёт по курсу разбега, на краткий миг оглядываюсь через плечо, окидываю взглядом членов экипажа. Надо будет в будущем ввести обязательный доклад каждого о готовности к взлёту…

Короткая команда инженеру, и моторы выходят на максимальные обороты, по корпусу пробегает нетерпеливая дрожь рвущегося в небо аэроплана. Медленно нарастает скорость, мелкие неровности грунта передаются на корпус, даже руки дрожат на штурвале.

Бежим, бежим, разгоняемся. Мелькают в стороне наши ангары, уходят назад. Краем глаза замечаю стоящих возле них зевак. Наконец крылья ловят воздух, опираются на него, разгружают стонущие от вибрации стойки колёс. Поднимаю хвост, становится немного легче. И скорость сразу заметно увеличивается.

Чуть ослабляю давящие усилия на штурвале – машина незаметно отходит от земли, зависает на какое-то мгновение, ещё раз касается колёсами грунта, но уже мягко и легко, отрывается, и вибрация сразу же пропадает. Есть отрыв!

Плавно отходим от взлётки и разгоняемся. Перевожу самолёт в набор, усилия снимаю триммером. Ползём вверх, карабкаемся к облакам, одновременно разворачиваюсь в плавном неглубоком крене на нужный курс.

Остаётся слева город, уходит назад Нева, впереди свинцовое море сливается цветом с точно таким же осенним небом.

Несколько секунд и самолёт пробивает тонкую плёнку облачности. Перед этим сверяю показания авиагоризонта на приборной панели с реальным горизонтом. Над нами голубое небо во все стороны. Где-то очень высоко сверкающей белизной слепят глаза редкие перистые облака верхнего яруса.

Солнце за спиной, поэтому видимость по курсу великолепная. Хотя на что там смотреть-то? А вот то, что в разрывах слева проглядывает земля, хорошо. Можно ориентироваться. На взлёте на всякий случай засёк время, буду проводить счисление пути. На глазок, само собой. Точная путевая скорость неизвестна, но лететь нам около трёх часов, плюс-минус. И очень жаль, что нет возможности измерить направление и скорость ветра на эшелоне. Говорю же, всё прикидываю на глазок. Хорошо хоть расстояние точно известно. Чуть больше трёхсот километров. После полёта на земле сяду и посчитаю примерную скорость полёта. Хоть какие-то конкретные данные появятся.

А вообще пора мне и о штурмане в экипаже подумать. И для дела будет лучше – всё-таки «Муромец» ни разу не истребитель, и у него совсем другое предназначение и боевые задачи. То есть будут другие. А какие именно – от меня зависит.

Минут через десять после отрыва в пилотскую кабину забрался Александр Михайлович. Пристроился за спиной слева, запыхтел над ухом. Да ещё и табаком от него сильно пахнуло, а я этот запах очень не уважаю. Особенно когда вот так пахнет, от усов и бороды. Он что, там курил? Этого только не хватает. Если так, то после посадки устрою всем кузькину мать!

Ну и вонища! Сначала несколько раз безуспешно вперёд отклонился, а потом не выдержал и попросил бортового инженера сообразить какую-нибудь сидушку для великого князя, да усадить его чуть в стороне. А конкретное место рукой обозначил, пальцем в пол ткнул.

Сообразили, пару патронных ящиков притащили да брезентовым чехлом накрыли для мягкости.

Александр Михайлович уселся, поёрзал, устроился поудобнее и начал вопросы задавать. И в первую очередь поинтересовался, почему это мы подвесную систему парашютов не надели?

– Да потому что на борту у нас пассажиры без средств спасения. Потому и не надели, – пришлось объяснять.

Шеф ответом явно удовлетворился, но при этом посмотрел в мою сторону внимательно, ус пожевал, хотел ещё что-то в том же духе спросить, да передумал. Дальше вопросы пошли на профессиональные темы, а где-то через час его сиятельство и за штурвал попросился. Посчитал управление несложным. Ага, это на эшелоне оно несложное, да при почти полном отсутствии болтанки. Так, потряхивает периодически, резко, но терпимо. Плюс ко всему машина оттриммированная, потому и летим мы ровненько, в управление практически не вмешиваюсь. Руки, само собой, не убираю, придерживаю «рога» легонечко. Движения при этом настолько минимальные, что на глаз почти незаметные. Ну и когда трясёт – покрепче в штурвал вцепляюсь, потому как привычка такая.

А на просьбу пришлось ответить категорическим отказом. Ещё чего не хватало. Нам всем жить хочется! В небе только один командир, и он в настоящее время сидит за штурвалом. Остальные же просто пассажиры. Правда, все эти слова так и остались не произнесёнными, на моё счастье. Потому как кто его знает, как бы на них Александр Михайлович отреагировал. Не всю же оставшуюся жизнь я буду только в небе находиться. И спуститься на грешную землю мне всё равно придётся. Так что не стоит на пустом месте нарываться на неприятности.

Но на всякий случай соломки себе подстелил. Чтобы смягчить свой отказ, пообещал обязательно научить князя пилотированию на самолётах с двойным управлением.

К моему удивлению, отказ был воспринят спокойно. Мол, не получилось и ладно. А я-то уже настроился на неприятности…

К счастью, заход прошёл без эксцессов. Медленно проплыли под крыльями укреплённые батареями острова и военные корабли. Ощущения при этом испытал довольно-таки странные. Так и хочется ноги под себя подобрать. Всё кажется, что снизу кто-то в этот момент по мне прицеливается. Бр-р.

А вот посадка не удалась. Полоса оказалась занятой. Пришлось проходить на бреющем над аэродромом, над крышами ангаров и жилого домика, разворачиваться с набором высоты над штабом и уходить в море на повторный заход. Одновременно с этим удовлетворённо наблюдая за поднявшейся суматохой на лётном поле. Забегавший народ в срочном порядке освобождал полосу от стоящих на ней самолётов и какого-то явно заблудившегося грузовика. Да ещё и пару штабелей ящиков в самом неудобном для посадки месте сформировали. Наверное, как раз из этого самого грузовика и сгрузили. А убрать не успели, обед начался. Вот всё и бросили. Как всегда, не ждали!

Пришлось встать в круг и сделать пару кружков над аэродромом, матеря про себя наземную аэродромную службу. Но это я материл, а всем присутствующим на борту это казалось совершенно нормальным. Да ещё с вполне понятным, но не разделямым мной в этот момент любопытством жадно осматривали город и рейд с кораблями.

Наконец полосу освободили, и мы благополучно сели. Это хорошо, что у нас бензина достаточно, да ещё и некоторый запасец в дополнительных баках имеется. А если бы на последних каплях подходили? То-то. Надо будет обязательно этот вопрос перед Дудоровым поднять.

Выключили моторы, перекрыли подачу топлива, по инерции прокатились к ангарам. Остановились и дождались остановки пропеллеров.

– Сергей Викторович, что это вы такой раздражённый? Всё же хорошо? И долетели прекрасно, и сели отлично, за что вам огромное спасибо, – заметил мою досаду и раздражение великий князь. Ну и сразу же постарался узнать о её причинах.

Объяснил, как смог. Потому что теперь от него всё в стране зависит. Как скажет, так дальше и будет строиться служба. А поговорка «Там, где начинается авиация, там заканчивается порядок» меня не устраивает категорически. И железные правила наряду с таким же порядком в авиации нужно устанавливать с самого начала, вот с этих самых времён. Только так…

В боковые окна увидел набежавший со всех сторон любопытный служивый народ. Заняться им, что ли, больше нечем? М-да, что-то меня эта посадка из себя вывела. Скорее не посадка, а бардак на аэродроме. Хотя самолёты здесь взлетают и садятся на воду, лётное поле после моего отлёта и до сей поры использовали кто как хотел, поэтому зря я раздражаюсь. Думаю, ничего страшного не произошло, дальше всё более прилично пойдёт. Погодите-ка, а куда мой «Ньюпор» тогда делся? И я активно закрутил головой. Не вижу…

Пока я осматривался и покидал рабочее место, мои орлы умудрились распахнуть боковой люк и выгрузить пассажиров. Снова моя недоработка. Нужно больше времени уделять воспитанию личного состава. Они же понятия не имеют, что первым на землю должен командир воздушного судна ступать. После удачной посадки, само собой. В других случаях, тьфу-тьфу, всё в точности до наоборот.

Александр Михайлович с Второвым и одним казачком быстренько уехали на подкатившей к самолёту машине и даже не попрощались. Это дежурный по аэродромной станции, или базе, как её всё чаще стали называть с моей лёгкой руки, подъехал с понятным и законным интересом. Подъехал и сразу же лишился своего транспорта. Зато организовал оцепление вокруг самолёта силами караула и аэродромной службы. Вот и ещё одна проблема при этом нарисовалась. Мало у нас людей, не хватает их. Надо подумать, да хотя что тут думать-то? Просто нужно увеличивать штат.

Самолёт дружными усилиями откатили в сторону, приблизительно туда, где я ранее и предполагал определить для него место стоянки. Не докатились до неё немного, не рассчитал я, рано команду на выключение моторов дал. У самих ангаров не получится, там для истребителей места только-только хватает. Оттого-то и охраняемая площадь значительно увеличилась.

Зачехлили моторы, закрепили крылья и хвост – привязали к вбитым тут же в землю кольям. Потом для этой цели специальные железные якоря вкопаем.

Разобрали вещи, и Михаил увёл наш экипаж обустраиваться. Заодно и свой чемодан с ними отправил. А я с документами и предписанием направился в штаб. И саквояж свой дурацкий с собой потащил. Дабы не смущать любопытных, все бумаги в него и загрузил. Хоть какая-то маскировка. Ну и польза заодно. Нужно людей на все виды довольствия ставить. Конечно, шум в штабе с прибытием великого князя наверняка поднялся страшный, тут и гадать не надо, но продовольственная и вещевая службы-то должны работать? А большего нам и не нужно. И обязательно попробовать доложиться адмиралу. Если получится. И Остроумову. Ну и всем остальным. Правильнее было бы сначала доложиться. Но тогда я сегодня вряд ли успею людей на довольствие поставить. Так что к адмиралу и генералу потом. Да и не до меня им сейчас. Если, конечно, они на базе находятся. А правильнее будет отметиться в оперативном отделе. Вовремя эта светлая мысль меня посетила. И времени на это почти не потрачу, и вроде бы как доложусь о прибытии…

Остаток дня мои люди устраивались и обживались. Мне же после посещения служб и сбагривания всех бумаг пришлось доложиться сначала Дудорову, потому как он мне первым в штабе попался, потом объяснять ему отсутствие поплавков на самолёте, а вдобавок и рассказывать собравшимся вокруг офицерам о новостях столичной жизни. Кто бы мне их рассказал… Но каким-то образом умудрился выкрутиться. Даже ловил изредка на себе во время рассказа завистливые взгляды некоторых офицеров. Поздравляли с новой наградой. Хорошо ещё, что удалось быстро от всех отделаться. Затем последовало посещение оперативного отдела, но и оттуда быстро ускользнул, перехватив напоследок укоризненный взгляд Александра Васильевича. Неужели и сюда слухи о моих столичных похождениях успели дойти? Позже все разговоры и рассказы. Потому как нужно было хотя бы попытаться увидеть адмирала.

Утром следующего дня меня плотно взяли в оборот. Хорошо ещё, что успел поставить задачу личному составу о послеполётном осмотре и предварительной подготовке самолёта к полётам. Впрочем, отлынивать от работы вряд ли кто будет, да и не получится ни у кого. С сегодняшнего дня к нам будет приковано слишком много внимания. И не только со стороны своих, наверняка и противник активизируется. Вряд ли всех немецких шпионов вывели. Поэтому ещё перед вылетом из столицы умудрился коротенько переговорить с приставленными ко мне казаками на предмет приглядывания за нами как бы со стороны. Ну и за самолётом, само собой. А вообще даже не знаю, как я из всего этого буду дальше выкручиваться. Разговор-то с казаками почему затеял? Да потому, что лично Джунковский меня на это настропалил. Вот и пришло время про второй разговор рассказать.

Явился он поздно ночью перед вылетом ко мне в номер, заставив своим появлением трепетать заспанный персонал гостиницы. Говорил недолго, но, несмотря на явно заметную усталость, очень эмоционально. Постарался расставить приоритеты на будущее, заодно ещё раз пояснил, почему меня сейчас так легко отпускают и кому я всем этим счастьем обязан. Намекнул практически прямым текстом:

– Сергей Викторович, мне лично пришлось поручиться за вас перед Марией Фёдоровной. Так что постарайтесь не наделать глупостей.

– Что вы подразумеваете под глупостями? – удивился я.

– Хотя бы не вздумайте где-нибудь сгинуть и постарайтесь вернуться.

Только и кивнул в ответ. А что тут ещё скажешь? Хорошо ещё, что не стали препятствовать моему отъезду. Отлёту то есть. Хотя могли и имели на то полное право. Заодно Владимир Фёдорович предупредил об утренних пассажирах. Правда, наотрез отказался сообщать что-либо конкретное. Сослался на то, что уже скоро я сам обо всём от них и узнаю. Утро-то оно вон где, на носу почти. Снова секреты…

Только секреты эти меня почти и не мучили. Сказалась усталость. Поэтому проводил жандарма, закрыл за ним дверь и выключил свет. На ощупь добрёл до кровати, завалился под одеяло и на удивление моментально заснул. Ну а дальше получилось, как получилось. Хотя до последнего момента надеялся не увидеть на лётном поле никого из обещанных Джунковским лиц. Не вышло. Зато здесь и дышать легче стало, и сверху никто не давит…

Сглазил. Так вот, с утра пораньше меня вызвали в штаб. Хоть бы для разнообразия дали позавтракать. Так ведь нет, посыльный с заполошным видом прибежал сразу после подъёма. Запыхался, морда лица красная, слова глотает, только и удалось разобрать, что срочно и в штаб. Но хоть что-то. А что конкретно, так это и так понятно – адмирал пред светлые очи требует. Вызывает. А если принять во внимание присутствие в штабе великого князя, то… Эх, что-то это утро меня абсолютно не радует. Наверняка уже какую-то гадость придумали. И мне в ней главное место отведено. Сбываются мои прогнозы. Зуб даю. Так и будет.

Чертыхаясь, про себя, само собой разумеется, умылся, оделся, пошёл, куда просили. Приказали то есть. Короче, направился в Штаб. Именно так, с большой буквы.

Дежурный сразу же перенаправил в приёмную командующего, да и там я ни на секунду не задержался. Даже словом с Алексеем Владимировичем Ичиговым не перемолвился. При виде моей фигуры старший лейтенант вскочил и перетёк ко входу в кабинет. Только и успел на ходу поприветствовать знакомых казачков великокняжеской охраны. А там и двери распахнулись, пришлось входить, подмигнув адъютанту на ходу, принимать лихой и радостный вид да набирать побольше воздуха в лёгкие для доклада.

Не вышло ничего с докладом. Только и успел, что представиться. Да быстрым взглядом обстановку в кабинете оценить. И великого князя заметить, и Александра Васильевича Колчака рядом с начальником штаба. Вот только Второва почему-то не было. А дальше меня оборвали. Адмирал и оборвал мой доклад:

– Ну, наконец-то, Сергей Викторович. У меня распоследняя угольная баржа быстрее ходит, чем вы, – поджал недовольно губы, поиграл бровями и, не дождавшись от меня ответа, продолжил: – Мне мой начальник штаба на пару с начальником оперативного отдела предлагают воспользоваться вашим самолётом для доставки великого князя (тут адмирал сделал короткий и уважительный поклон в сторону Александра Михайловича) в Данию. Уверяют, что это вполне возможно. Что на это скажете?

– Что скажу… – пытаюсь быстро прикинуть расстояние и потребное топливо. – Разрешите уточнить место назначения?

– Александр Васильевич! Введите господина поручика… Извините, Сергей Викторович, заработались мы тут в провинции. Поздравляю с присвоением нового чина! Александр Васильевич?

Колчак уже у висящей на стене карты. Подхватывает указку и коротким выверенным движением обозначает точку где-то рядом со столицей Дании. Или саму столицу, не суть важно. Важно другое. Самое главное на предстоящий вылет. О чём и спрашиваю:

– Ваше превосходительство, мне бы в этот полёт толкового штурмана…

Эссен переглядывается с начальником штаба, потом оба скрещивают взгляды на Колчаке. Тот понятливо кивает и выходит из кабинета. И вся эта пантомима происходит без малейшего звука, без мало-мальски значимого слова.

Через минуту Александр Васильевич возвращается, затворяет за собой двери и сразу же подходит к карте. Словно и не было никакого вынужденного перерыва, безошибочно находит кончиком указки ту же точку и начинает объяснять:

– Здесь порядка четырёхсот сорока миль. Великий князь утверждает, что ваш «Муромец» способен преодолеть это расстояние без посадки. Это соответствует действительности? Сергей Викторович, подумайте хорошо, прежде чем отвечать, взвесьте все «за» и «против». Надеюсь на ваш трезвый ум. Случись что, и нам не простят.

Последнюю фразу Колчак проговорил прямо в лицо Александру Михайловичу. И не потому, что боится за своё личное благополучие, а потому что потеря такой персоны больно ударит по всей России. Это я точно знаю, потому что успел немного понять Александра Васильевича. И это понимают все здесь присутствующие. Что бы ни говорили потомки, а Колчак свой авторитет не на диване зарабатывал. А ошибки… У кого их нет?

Вот теперь становится окончательно понятным присутствие такого пассажира у нас на борту. Подтверждаются все мои догадки и предположения. Только почему мне сразу ничего конкретного не сказали? Думали, что испугаюсь ответственности? Может быть, может быть. Интересно, откуда взялась такая твёрдая уверенность, что мой «Муромец» способен это расстояние преодолеть? Сикорского растрясли на сведения? А больше и некого. Только он знает о расходе топлива, о максимальной дальности полёта. И о дополнительных баках на моём самолёте тоже знает, сам же и команду на их установку давал. А всё остальное любой штурман сосчитать может. Осталось узнать ветер по всему маршруту и можно давать ответ. Потому как если он сильный встречный, то нам никакие баки не помогут.

Смотрю на карту и продолжаю размышлять. И никто мне в этом не мешает, вот что самое интересное. Молчат и ждут ответа. Так, первую треть маршрута можно вообще не дёргаться, тут наши воды и немцев пока в них не видели. Дальше можно просто держаться берегов Швеции, да забраться несколько повыше. Там и расход топлива меньше будет. И не достанут с земли ничем, если кому-то в голову такая шальная мысль придёт. А границы… Да пёс с ними, с этими границами, война на дворе…

И ещё одно. Одеться нужно потеплее. Если заберёмся тысячи на четыре, то можем и околеть в обычной одёжке. Это в первом «Муромце» для обогрева печка стояла, а здесь её нет. И не было. А если бы и была, то первым делом такую беду выкинул бы. Ладно, вроде бы всё. Что получается в итоге? Уточняю ветер, рассчитываю путевую скорость, сразу будет понятен потребный запас топлива. Кстати, так я вчера и не сосчитал, что у меня получилось со скоростью. Посчитаю, и появится у меня реальный аргумент. Отсюда определюсь по загрузке. И где этот штурман? Где его черти носят? Наверняка ведь Александр Васильевич не просто так в приёмную выходил? Зуб даю, есть у него подходящая кандидатура, и в приёмной он соответствующие распоряжения оставил. Ладно, подождём ещё. Теперь одежда. А если топлива хватит и ещё останется возможность взять дополнительный груз, то, может быть… Нет, пока лучше не загадывать, а то можно сглазить. Да, а где наши пулемёты? И, кстати, дошла ли до Ревеля первая партия наших авиабомб?

Вот этими вопросами я и озадачил присутствующее в кабинете начальство. И пока получал утвердительные ответы, со всех сторон обсасывал ещё одну внезапно возникшую мысль.

Потому как догадаться, для чего лично направляются в Данию его сиятельство вкупе с наипервейшим в России купцом и промышленником, совсем не трудно. Лично присутствовал на обсуждении всех этих вопросов в Екатерининском дворце в Царском Селе. И в свете дальнейших действий остаётся предположить более чем вероятное продолжение путешествия… Куда? Уверен, что в Англию. Только несколько непонятно, почему сейчас от меня это скрывают? Или не только от меня? От всех здесь присутствующих? Тогда нужно свои догадки держать при себе…

А вот и долгожданный штурман. Кем же ещё может быть этот молодой офицер? Но как-то слишком уж он молодо выглядит. Но молодцевато. И не робеет. А если и робеет, то робость свою прячет глубоко-глубоко. Ну, по-другому здесь и не принято. Адмирал Эссен только таких людей и уважает.

Познакомились. Оказалось, энтузиаст авиации. Славно. Сразу озадачили лейтенанта прокладкой маршрута. А первым делом попросил выполнить просьбу, сосчитать вчерашнюю путевую скорость. И данные предоставил для расчёта. Понимаю, что дело плёвое, но у меня и на такое дело времени сейчас нет.

Ещё что хорошо, прогноз по ветру доставили. Поэтому сразу и маршрут скорректировал так, как я его себе представляю. Посчитали скорость, потребное на полёт время. Получили результат, и я только плечами пожал. Так ведь никто и не говорил, что будет легко. Зато взамен утешили сегодняшней же доставкой до самолёта трёх пулемётов. По «мадсену» на левый и правый борт, «максим» в нос. Маловато будет. Хотелось бы ещё один заиметь, для обстрела нижней полусферы. Но не получилось. Пока. Всё равно своего добьюсь, будет у нас ещё один «максим».

Теперь рассчитываем взлётный вес… И снова вводная. Казачков великокняжеской охраны придётся брать с собой, как и кое-какое имущество, загодя доставленное в Ревель. Остаётся только про себя выругаться. Все мои личные планы летят коту под хвост. Ну это мы ещё посмотрим. Поэтому…

Поэтому ничего другого не остаётся, как сделать вынужденный перерыв и отправиться… Правильно, на обед. За разговорами время быстро пролетело. На самом-то деле я совсем другой предлог озвучил, не менее важный. Нужно было точно измерить длину аэродромного поля. И только после этого можно будет сказать, сумею ли я со всем этим полезным грузом взлететь…

Глава 9

Наши сборы вроде бы удалось сохранить в секрете. Особых иллюзий я не питаю, но всё же надеюсь на это. А ещё уповаю на неожиданность в выборе маршрута и поспешность нашего вылета.

Так что надеяться-то я надеюсь, но… Всегда есть какое-нибудь «но»… Потому и душа у меня не на месте, тревожит что-то её, царапает. Словно веткой по стеклу, такое же точно, один в один ощущение. Что именно царапает? Может быть, отсутствие в штабе представителей славного жандармского корпуса? Ведь был же приказ об усилении надзора за недостаточно лояльными гражданами, о повышении внимания в соответствующем направлении и увеличении самого личного состава? Был. А никого из них, что на аэродроме, что у штаба, даже близко не видно. Или не всё так быстро делается, как того мне хочется?

Или нервирует тревожное ожидание какой-нибудь обязательной неприятности? Ведь не бывает так, что всё везде хорошо. Обязательно где-то должно быть плохо! Ну не может быть, чтобы вот прямо всю шпионскую сеть в городе за один раз взяли да вычистили? Наверняка же кто-то самый умный, ушлый и умелый остался? А тут ему прямо в руки такой желанный подарочек с неба упал в виде великого князя. Ну и первого в России промышленника для полноты набора. Дураком нужно быть, чтобы таким шансом не воспользоваться… Здесь не столица, окраина. И полиции значительно меньше, и жандармов во всём городе можно по пальцам одной руки пересчитать. Флот и армия? Так у них и задачи другие, они только воевать и умеют. Да и то не всегда, и не все. Наоборот, среди такого огромного количества разнообразных погон толковому диверсанту затеряться гораздо легче… Как, впрочем, и подходящих для такого дрянного дела одноразовых помощников найти…

На всякий случай увеличил количество охранников, присматривающих за сохранностью аппарата. К нашим двум казачкам дополнительно отрядил своих стрелков-наблюдателей. Пусть чаще меняются, дежурят посменно. Всё равно надолго мы здесь не задержимся, скоро дальше полетим. Так что и устать не устанут, и от безделья маяться не будут.

А то, что полетим, так это к бабке не ходи. Другого пути на запад из империи сейчас и нет.

Без некоторого недовольства в экипаже не обошлось – Маяковскому всё никак не избавиться от гражданской вольницы, очень уж ему дежурить не хочется. Но тут разговор короткий – или дальше с нами, или «до свидания» и – в распоряжение комендатуры. Никто его не заставлял погоны надевать, сам напросился. Аргументы бесспорные и неубиваемые. Никуда он не делся, согласился с моим коротким разъяснением. Тем более – приказ есть приказ. Но предупредил поэта, что больше подобных разговоров не потерплю. Это армия.

А то, что казачков поставил на дежурство, так мы не в столице, здесь за мной присматривать не нужно. Ко мне приставлены? В моё распоряжение поступили? Так какие тогда могут быть вопросы? Мне одного ВВ с его вопросами за глаза!

Опять же, бродить я по городу не собираюсь, у меня маршрут один, по треугольнику – из штаба в столовую и на аэродром. Чего за мной ходить-то? Появится реальная опасность, тогда я вам буду подчиняться, а пока… Вот лучше проявите-ка свои профессиональные навыки – понаблюдайте на земле за самолётом и тем самым позаботитесь о моей личной и нашей общей безопасности в предстоящем перелёте.

Это всё в дополнение к постоянной охране на аэродроме. Но на аэродромную охрану у меня почему-то никакой надежды нет. Задействовать связи и заниматься ещё и этим? Времени нет. Да и не моё это. А вот с Дудоровым при случае на эту тему поговорить не помешает. Сожгут ему в один «прекрасный момент» самолёты и ангары, будет потом локти кусать…

Заправку проводили как обычно, штатно, да и заправили, в общем-то, немного. Только то восполнили, что израсходовали за перелёт. А дополнительные баки были и так залиты под пробку ещё в столице.

После заправки для нас наступило время праздников – подарки один за другим пошли. Первым из них пулемёты привезли вместе с боепитанием. Два «мадсена» и один «максим». Сразу же и установили железки на штатные места. Единственно, так пока стволы наружу не высовывали. Если понадобится, изнутри убираются заглушки, пулемёты на турели выдвигаются вперёд, и можно открывать огонь. Самое сложное в этом отношении – курсовой «максим». Стрелку из него придётся тяжко. Будет задувать в лицо встречным ветром. А на улице далеко не лето. Но и не зима, к счастью.

А возможность пострелять в предстоящем полёте у нас имеется. И неплохая такая возможность. Хотелось бы обойтись без этакого удовольствия, но тут уж как получится, убегать не станем. Опять же с нашими скоростями далеко не убежишь. Так что вся надежда на огневую мощь. Теперь у нас есть, чем удивить противника.

Только успели разобраться с пулемётами, как новая команда поступила. Срочно прибыть всем в вещевую службу и обмундироваться должным образом.

Прибыли. Переодели всех, кроме меня и Михаила. Даже авиационные эмблемы выдали. У нас же с Лебедевым сроки ношения обмундирования ещё не вышли. Заодно получили на всех зимние вещи. Теперь не замёрзнем в полёте. А у меня и свои есть, ещё в Пскове за свой счёт приобретённые, и по качеству они гораздо лучше казённых будут.

Почему я так на этот счёт переживаю? А мне одного раза за глаза хватило. Намёрзся, пока из столицы сюда долетел. У земли-то ещё тепло. Относительно, конечно, тепло, всё-таки не июль-месяц на дворе. Но после взлёта с подъёмом на высоту температура за бортом уменьшается каждый километр на шесть градусов, если кто не знает. Вот и прикидываем. На земле плюс двенадцать было. Летели на трёх километрах. Умножаем их на шесть. Из получившегося результата отнимаем температуру у земли и получаем минус… Минус шесть. Интересно как совпало, сплошные шестёрки. Но мне и минус шести в течение трёх с небольшим часов хватило вполне. Замёрз, как цуцик. А в предстоящем полёте предполагаю забраться ещё выше. Так что однозначно утепляюсь, насколько это возможно. Меховая куртка, ватные штаны, сапоги на меху и тёплые перчатки. Тёплое нижнее бельё подразумевается само собой.

Несколько утешает, что направляемся мы туда, где будет явно теплее, чем здесь. Но кто его знает, как оно там на самом деле окажется. Погода – дама капризная и, как все они – непредсказуемая. И утешение это так себе, призрачное, но немного душу греет.

И ещё есть одна предполагаемая опасность, очень даже важная для меня. Обледенение в полёте. Как-то пока здесь с таким явлением никто не сталкивался. Ну не летают ещё на таких высотах. А раз никто не сталкивался, то и опасности сего явления не знают. В отличие от меня. И если мы попадём в подобные условия, то придётся снижаться и уходить в более тёплые слои воздуха. Где сразу же возрастает риск наведения на нас вражеских истребителей.

Ладно, на ус себе намотал, а там посмотрим. Всё равно противообледенительной системы на самолёте нет. Значит, и никакой альтернативы снижению нет. Главное, пулемёты подвезли. Без них я бы точно никуда не полетел…

После вещевиков отправил всех своих получать личное оружие, а сам направился в штаб. Потому как штурмана нашего я сегодня так и не видел. По идее он должен был готовиться к полёту, получать карты, прорабатывать маршрут, поднимать характерные ориентиры, высчитывать курсы и так далее. Ему виднее, что нужно делать. Но и мне это мероприятие не стоит пускать на самотёк. Пусть бы лучше всем этим делом он занимался в моём присутствии. Глядишь, и ещё какие-нибудь умные мысли в голову пришли бы. Пойду, найду его, да посмотрю, что он там, на бумаге, нагородил. Практики-то у него авиационной нет. Присоветую, подскажу что-нибудь с высоты своего опыта, поговорю, в конце-то концов, с человеком. Послушаю, чем он дышит и живёт, какие у него планы и устремления. Всё-таки теперь это наш член экипажа, и отныне наша безопасность и благополучное возвращение домой будут зависеть и от него тоже.

Ну и кто бы сомневался? В штабе суета сует – сам великий князь лично своим присутствием шороху наводит.

Поднялся на этаж, издалека глянул на нездоровую беготню в районе адмиральского кабинета, со стороны посочувствовал всем к ней причастным и ретировался.

Не вышло. Не один я такой хитрый. За углом коридора столкнулся с Остроумовым, поздоровался, как положено, перекинулись между собой парой фраз. Скомканный какой-то разговор получился. Потому что не до того нам сейчас обоим. Что я назад оглядываюсь и постоянно прислушиваюсь к шуму за спиной, что он мне за плечо регулярно посматривает.

Договорились чуть позже встретиться и уже тогда спокойно и обстоятельно обо всём, интересующем нас обоих, переговорить. И основные вопросы в двух словах определили. Придётся после вылета перед генералом и благодетелем реабилитироваться.

Приближающийся по коридору невнятный разговор и топот многочисленных ног не только я один услышал, но и Остроумов тоже. Потому и свернул он быстренько беседу, да в свой кабинет шмыгнул. Чего это он? И, кстати, почему генерал не в княжеской свите сейчас находится? Ему же вроде как по должности и по званию положено там быть? Или я чего-то не знаю? Ну да не моё это дело.

А уйти я не успел. Всего лишь несколько шагов в направлении лестницы и сделал. Тут из-за угла вся процессия и вынырнула, Александр Михайлович которую лично возглавляет. Чуть позади справа Эссен держится, слева таким же уступом начальник штаба выруливает. За ними погоны, погоны от стены до стены, фуражки и папахи, не протиснуться мимо.

Заметили меня.

Великий князь притормозил, обернулся назад, к свите:

– Господа, подождите на улице.

А я к стеночке ближе подвинулся, лестничную площадку освободил, ладонь к козырьку фуражки кинул, офицеров мимо себя пропускаю, на неприязненные и любопытные взгляды стараюсь внимания не обращать.

– Николай Оттович, ещё раз разрешите вашим кабинетом воспользоваться? – это Александр Михайлович адмирала спрашивает. И тут же ко мне обращается: – Сергей Викторович, прошу следовать за мной.

И, не дожидаясь ответа ни от адмирала, ни тем более от меня, развернувшись, широким шагом устремляется назад по коридору, в ту сторону, откуда только что пришёл. Эссен за ним, а я следом, замыкающим. Шаг у князя размашистый, приходится поторапливаться, чтобы не отстать. И впору загордиться. Ещё бы, великий князь свою свиту прочь наладил, решил со мной поговорить. Только вот вопросы возникают: «О чём? И для чего так меня подставлять перед начальством?»

Миновали коридор, проскочили приёмную с вытянувшимся в струнку Ичиговым. Высокие двустворчатые двери за моей спиной словно сами собой тихо закрылись.

В кабинете сразу же ухожу вбок и разворачиваюсь лицом к присутствующим. Постою у стеночки, так мне удобнее будет. Послушаю, о чём князь говорить будет. Не вышло. Александр Михайлович первым делом за меня принялся, властным жестом остановив начавшего было что-то говорить Эссена.

– Сергей Викторович, что это вы словно бедный родственник к стенке жмётесь? Не стесняйтесь, подходите ближе.

Дождался, пока я выйду на середину кабинета, продолжил:

– Благодарю за перелёт. Не ожидал, что мы так быстро сюда доберёмся, – внимательно смотрит в глаза и продолжает с еле заметной улыбкой: – Быстро, но уж больно холодно. Мы с Николаем Александровичем замёрзли до посинения. У него пальтишко на рыбьем меху, у меня шинель такая же.

И тем самым разряжает обстановку в кабинете. А то как-то адмирал напрягся, когда мы здесь оказались. Наверняка подумал, что меня сейчас песочить начнут, вот и решил заступиться, переключить на что-то другое внимание княжеское. Одно слово, благодетель. Как и Остроумов, впрочем. Везёт мне на хороших людей.

– Полноте вам, Николай Оттович, с докладами. Только что отсюда вышли, пяти минут не прошло. И вроде бы всё обсудили. Или нет?

Эссен в ответ дёргает усом, скашивает глаза на меня. Александр Михайлович замирает на мгновение, понятливо кивает в ответ и тоже оглядывается. Подходит к карте, внимательно всматривается в обозначенный пунктир. А то, что всматривается именно в него, мне сбоку отлично видно. Разворачивается от карты и сразу же, без перехода спрашивает у меня:

– Сергей Викторович, вам уже поставили задачу? Или не успели?

Какую ещё задачу? Но тут Эссен всё-таки умудряется влезть в разговор:

– Не успели, Александр Михайлович.

– Так ставьте, а я поприсутствую. Вот здесь посижу.

Проходит к столу и отодвигает стул. Адмирал молчит секунду и поднимает трубку телефона:

– Пригласите ко мне капитана второго ранга Колчака.

А сам не сводит глаз с великого князя. Потом словно принимает какое-то решение и сухо обращается ко мне:

– Сергей Викторович, не стану вам напоминать об ответственности. Вы и так всё прекрасно понимаете, кого и куда везёте. И что от благополучного завершения вашего полёта будет зависеть. Я в вас в этом отношении полностью уверен. Дело в другом… – адмирал вновь делает паузу, отходит от стола, направляется к окну и смотрит вниз, на улицу. Стоит так несколько долгих мгновений и резко разворачивается ко мне лицом. – Сколько вы с собой можете взять этих ваших новых авиабомб?

А у нас с адмиралом мысли сходятся. И с перелётом, и с бомбами. Бомбы я и сам планировал прихватить по мере возможности, да уронить их на какой-нибудь немецкий кораблик по пути. Использовать в полной мере фактор неожиданности. Авантюра? Не думаю. Риск присутствует, не без этого, но у нас и сам полёт такой же. Всё в пределах разумного.

Поэтому и рассчитывал тщательно потребное на полёт количество топлива, узнавал вес пулемётов, боезапаса. Даже попросил инженеров и механиков подсчитать вес технической аптечки на борту. Всё сосчитал, всё прикинул. Так что точный ответ у меня на вопрос адмирала имеется. Но тут дело, как он сам мне только что сказал, в другом. Что именно он от меня хочет? Какую задачу собирается ставить? Не хотелось бы услышать что-то заранее нереальное или невыполнимое. Но пора отвечать. Адмирал ждёт, хорошо хоть не торопит с ответом.

– Четыре восьмидесятки смогу взять.

– Восьмидесятки? – не понял Эссен.

– Пяти пудов весом которые, – тут же поправился. Я-то по привычке в килограммах ответил.

Адмирал задумался, вернулся к столу, постоял, переступил с ноги на ногу, покряхтел, переглянулся с великим князем и уточнил:

– Только четыре?

– Так точно. Иначе длины разбега не хватит, не успеем до воды от земли оторваться.

Отворилась дверь, вошёл Колчак. Что интересно – как всегда никаких видимых эмоций на лице. Абсолютное спокойствие. Сразу нашёл взглядом великого князя, сориентировался и представляться не стал, отделался наклоном головы. Наверняка виделись. Поздоровался со мной. Вопросительно взглянул на адмирала.

– Александр Васильевич, ничего не выйдет, – ответил на этот безмолвный вопрос Эссен. – Летит ваш замечательный план коту под хвост! Сергей Викторович уверяет, что больше четырёх новых авиабомб он не сможет взять. А этого явно будет мало. Представьте ему свои соображения. Может, что-то толковое вместе и придумаете.

Перевожу взгляд с адмирала на Колчака, пытаюсь в этот момент быстро сообразить, о чём идёт речь. Понятно, что нужно кого-то или что-то разбомбить, но что именно?

Начальник оперативного отдела подходит к карте, привычным движением подхватывает в руки указку и оглядывается на меня. Понятно. Подхожу ближе, готов внимать.

– Вот эта линия, – указка упирается острым концом в пунктирную синюю линию. – Ваш завтрашний маршрут.

Александр Васильевич проводит указкой вдоль пунктира и замирает почти в самом конце. (Ишь, сколько уже успели намалевать. Вот куда, оказывается, мой штурман запропастился.) Опускается чуть вниз, минует все острова, останавливается на перешейке.

– А вот это Кильский канал. Через который противник перебрасывает на Балтику подкрепления… – выжидательно смотрит на меня.

Теперь всё понимаю. Да и как не понять, если только что о количестве бомб спрашивали. Но пока говорить ничего не говорю, лишь согласно киваю в ответ. И, похоже, этого пока достаточно. Потому как Колчак так же удовлетворённо кивает и продолжает говорить:

– Как вы думаете, если в этом канале потопить какой-нибудь корабль, что будет?

Теперь отделаться простым кивком не получится, придётся отвечать. Но задачка пустяковая, ответ сам на язык просится. Только не всё так просто, как кажется. И тут не только от меня всё зависит. У нас ещё и Пассажир есть. Именно Пассажир. С большой буквы. И его вероятная миссия. Подхожу на шаг ближе, внимательно вглядываюсь в карту.

– Понятно, что будет. Только топить нужно сразу, при полёте туда. Подойти ближе к вечеру, или, наоборот, на рассвете, выбрать цель, сбросить бомбы и только тогда уходить в сторону Зеландии. Если же всё сделать наоборот – сначала сесть, высадить пассажиров и снова взлететь на бомбардировку… Думаю, такой возможности нам не дадут. У немцев оповещение и разведка не чета нашим, враз прознают, что мы сели на острове, и усилят оборону канала. Береговую оборону тоже. Истребителей нагонят…

– Вы правы. Если действовать по первому варианту… Справитесь?

– Справиться-то справлюсь. Не в этом дело…

– Великий князь согласен на проведение этой операции, – понимает с полуслова мои сомнения Колчак. Бросает короткий взгляд в сторону Александра Михайловича. – Даже изъявил просьбу лично во всём этом поучаствовать.

– Вы понимаете, каков при этом реальный риск? Ведь уйти после бомбёжки просто так нам никто не даст? И прикрытия у нас никакого ни в воздухе, ни на море не будет. Вы отдаёте себе в этом отчёт? Не окажусь ли я в случае чего крайним?

– В случае чего не только вы один, мы все крайними останемся… – вступает в разговор адмирал. – Но мы люди военные, нам к риску не привыкать.

– А Второв? – напоминаю о промышленнике. И наступаю, судя по всему, с этим уточнением на «больную мозоль» всем присутствующим. А Александр Михайлович делает вид, что его в кабинете вообще нет. Успеваю заметить мелькнувшую на его губах улыбку. Сразу приходит понимание – очень ему нравится всё происходящее в кабинете. И предстоящая авантюра, похоже, тоже весьма и весьма по душе.

– Не возражает, – скривившись, отвечает Эссен.

Да, тут простым приказом не отделаешься, наверняка поуговаривать Николая Александровича пришлось. Непривычно такое адмиралу. Но это его заботы, не мои. Кстати, а про тёплую-то одежду для пассажиров я забыл! Даже и в голову не пришло позаботиться. И о парашютах для них же! Напоминаю, пока не поздно. Колчак в ответ кивает согласно.

Дальше в двух словах получаю задачу. А что тут рассусоливать? Если получится, пролечу над каналом. Будет удача на нашей стороне – попадётся подходящий транспорт. Тогда и отработаю по нему новыми бомбами. А дальше ничего от меня не зависит. Дальше как карта ляжет… Ну а нет… Так на нет и суда нет. Правда и в этом случае нас немцы просто так не выпустят. Придётся прорываться. Поэтому лучше уж успешно отбомбиться. Чтобы не зря рисковать. Хотя бы на порт Киля. Об этом, к слову, никто не говорит, но всё всем понятно без слов.

Александр Михайлович встаёт, приближается практически вплотную ко мне, так, что даже становятся видны поры кожи на лице, обдаёт запахом табачища.

– И что вы об этом думаете? Реально ли выполнить такую задачу? – спрашивает меня, недовольно при этом сморщившись.

– Реально.

А что тут ещё скажешь? Краткость – сестра таланта. Штамп избитый, но моменту прекрасно соответствует. Выполнить-то нечто подобное и в самом деле вполне возможно. Более того, я и сам нечто подобное замыслил, только не в канале, а просто по ходу выполнения полёта. Ну, как-то не сообразил я про него. Напрягает одно – присутствие на борту князя. Прав я, правы Колчак с Эссеном, ох, как правы. Случись что, и нам всем не простят…

Вечером собрал в своей комнате весь экипаж, кроме тех, кто на стоянке дежурил. Представил нашего штурмана, рассказал о предстоящем вылете. Подробностей и целей не уточнял, сослался на длительный разведывательный полёт. Поэтому ещё раз напомнил с утра проверить пулемёты, магазины и ленты, не забыть воду для «максима». Хотя… Какая ему вода при такой температуре за бортом? А на будущее нужно добыть «максим» без водяного охлаждения. Вроде бы как есть уже подобный в Бельгии? И охлаждение тут не требуется, потому что набегающим воздушным потоком ствол отлично охлаждается.

Остальное как обычно. Воздушные стрелки свою задачу знают, фотоаппарат тоже готов к работе. Так что получилось, будто я сам нервничаю перед вылетом. Хотя пусть так. Зато народ перестал томиться неизвестностью. Чуяли что-то этакое, не дураки же. И наши новые инженеры после получения конкретной задачи наконец-то немного расслабились, перестали постоянно со своими записями сверяться и в который раз проверять, не забыли ли чего в самолёт загрузить…

Пора бы и отбиваться ко сну, но маятно мне что-то, тревожное чувство так и не проходит. Посидел у стола, плюнул и потянулся за одеждой. Михаил на своей кровати насторожился, отложил в сторону газету, смотрит внимательно. Увидел, как я взялся за сапоги, и не выдержал:

– Ты куда?

– Прогуляюсь до самолёта, гляну, всё ли в порядке.

– Зачем? Там же наши дежурят? Спать бы лучше ложился. Завтра ведь тяжёлый день предстоит.

– Ты сам ложись. А я пройдусь перед сном.

Натянул сапог, притопнул ногой, подхватил второй под внимательным взглядом товарища. Опоясался портупеей, проверил револьвер в кобуре, потянулся за пистолетом.

– Погоди, и я с тобой прогуляюсь, воздухом подышу, – подорвался с кровати Михаил, завидев мои манипуляции с оружием. Это я затвор передёрнул и в карман браунинг сунул.

Лебедев быстро, буквально в три приёма оделся, вбил ноги в сапоги и, следуя моему примеру, проверил оружие.

– Я готов.

Ну и я готов. Осталось только кожанку накинуть да к казачкам нашим заглянуть. Хорошо, что далеко ходить не нужно, наши двери по коридору рядом находятся.

Стукнул тихонечко к ним в комнату, и створка тут же на вершок приоткрылась.

– Случилось что, ваше благородие? – внимательно смотрит на меня полностью одетый казак и распахивает дверь. А в правой руке револьвер держит. И грамотно так держит, стволом вперёд не тычет, но сразу видно, что готов к стрельбе. Похоже, не у одного меня чуйка сработала. За спиной пустая комната, больше никого не вижу. А где подхорунжий?

– Семён, мы с Михаилом прогуляться решили. К самолёту. Что-то тревожно мне. Осмотреться бы вокруг. Предупреди Игната.

– А что меня предупреждать? – вывернулся из-за угла старший из охранников. – Ты заходи, Сергей Викторович, расскажи, почему тревожишься?

Пришлось нам заходить.

– Только рассказывать особо и нечего, кроме своих маятных ощущений. Не по себе мне как-то.

– Если не по себе, то пошли. Только сразу к самолёту не пойдём, зайдём со стороны моря. И выходить отсюда через окно будем. Мало ли кто за входом приглядывает…

Хорошо, что здание одноэтажное, поэтому покинули комнату без проблем, предварительно погасив лампу.

Сразу же ушли в тень, присели. Каким-то чудом у меня в руке револьвер образовался. Игнат только одобрительно фыркнул на такое моё художество.

Дождались, пока луна за облаками скроется, и перебежали к следующему зданию. Ветер сухими листьями на деревьях шуршит, наших шагов не слышно. В смысле наших с Михаилом, казаки-то в своих мягких полусапожках, словно кошки, тихонько передвигаются. Прошли вдоль деревянной стены, остановились возле угла. Перед нами ограда из колючей проволоки. В спину Михаил стволом своего револьвера ткнул. Оглянулся, цикнул на него тихонечко, почти неразличимо, дёрнул углом рта. Даже в темноте заметил, как смутился Лебедев, опустил руку с револьвером.

Всё, перед нами аэродромное поле. Справа море шумит, слева впереди ангары темнеют.

– Сергей Викторович, вы пока тут постойте. А мы с Семёном быстренько вокруг осмотримся, – наклонил близко-близко ко мне голову Игнат. Даже кивнуть в ответ не успел, а казачков уже и след простыл. Были и исчезли. Испарились. И ведь не скажу, что совсем уж темень непроглядная вокруг. Кое-что видно, особенно когда луна из-за облаков выглядывает, а не успел заметить, как они убежали. Только две смазанные тени в сторону моря мелькнули.

Присел на корточки, так меня меньше заметно. Следом Михаил опустился, придвинулся вплотную, голову тянет, сказать что-то хочет. Повернулся к нему.

– Так и будем здесь сидеть?

– Да. Придётся подождать. Ты не расслабляйся и по сторонам поглядывай.

– Так не видно же ни черта! – сдавленно ругнулся в ответ Михаил. Но добросовестно уставился в темноту. А я больше не вглядывался, а вслушивался.

И всё равно прошляпили возвращение наших товарищей. Хорошо, что они сообразили, легонечко из-за угла кашлянули и нас по именам позвали. А то мало ли что можно от неожиданности начудить.

Опознались и уже спокойно приблизились.

– Прав ты оказался, Сергей Викторович. Не подвело тебя чутьё. Под берегом лодка пустая. На песке следы в сторону ангаров уходят. Что делать будем? Тревогу играть?

– Нет. Давайте к самолёту. Вы впереди, а мы за вами. Сейчас наш самолёт самое важное на этом аэродроме.

Игнат с Семёном кивнули и развернулись к колючей изгороди. Ну и мы за ними, как нитка за иголкой. Пригибаясь к земле, на полусогнутых, путаясь ногами в подсыхающей траве. Это в небе я первым буду, а здесь на земле лучше пусть обученные специалисты впереди идут.

Вот и тёмная громада «Муромца». В ночи она особенно огромная. Перед самолётом мы остановились. Игнат меня к земле прижал ладонью и рукой вниз ткнул. Обозначил находиться здесь, на месте, я так понял. А сами казаки в стороны разбежались.

Снова сидим на корточках, ноги с непривычки ломит по страшной силе. Упал на колени. Ждём. Настораживает, что никакой охраны я вокруг не вижу. Ни наших дежурных, которые по идее должны были возле аппарата находиться, ни аэродромных караульных. И вообще ни одного звука ниоткуда не доносится, кроме дуновения ветра и шороха пожухлой травы вокруг. И море шумит, само собой. Но на этот шум уже и внимания не обращаю. А, нет, вот какие-то посторонние звуки в ночи появились. Только никак не могу разобрать, что за звуки такие необычные.

– Спят, дармоеды! – зашипел мне прямо в ухо Михаил.

Точно, это же храп со стороны самолёта раздаётся! Только приглушённый какой-то, придавленный. Ладно, хоть живые…

Шорох травы с другой стороны. Разворачиваюсь и вскидываю револьвер.

– Свои! – такой же шёпот в другое ухо, а мою руку с револьвером мягко убирают в сторону. Вернулись.

Игнат придвигается вплотную и, щекоча усами ухо, шепчет:

– У самолёта никого. Наши внутри закрылись и дрыхнут. К ангарам мы не ходили. И аэродромной охраны что-то не видно. Что дальше?

А что дальше? Самолёт цел, и это главное. Вопрос, куда ночные гости направляются? К нам? Где же они тогда? Или к ангарам с гидропланами? А если и туда, и сюда? Нет, туда они в любое время и раньше могли проникнуть. Наверняка «Муромец» – их цель. Слухи о появлении в порту великого князя по городу наверняка разлетелись. Связать одно с другим просто, даже голову ломать не нужно. Тогда ждём? Остальное побоку.

– Охраняем самолёт.

Подхорунжий кивает согласно и пригибает мою голову к земле. Распластываемся в траве, потому что луна выглянула из-за облаков и заливает всё вокруг бледным светом.

Светло-то как. Осторожно оглядываюсь, стараясь не задирать голову. Через траву смотрю. Игнат с Семёном занимаются тем же. Потом подхорунжий тихонько шепчет:

– Сейчас луна скроется, и вы ползите к хвосту. Там укроетесь в тени и караульте.

Киваю согласно и оглядываюсь на Михаила. Только глаза блестят. Но информацию, похоже, принял. Ничего, сейчас луна спрячется за облаками, и я его за собой потяну. Ну и поделюсь соображениями.

Пора. Поползли. И я дёрнул Мишу за собой.

Замерли с ним оба под хвостовым оперением, укрылись в чёрной тени стабилизатора. Здесь вообще хоть глаз коли, ничего не видно. Зато в стороны всё прекрасно просматривается. Лежим, вглядываемся и вслушиваемся. От напряжения глаза заслезились. Не пойдёт такое дело, тут немного по-другому делать нужно. Боковым зрением смотреть. Так оно лучше…

Есть какое-то движение! От ангаров две чёрные тени метнулись. Быстро так. Пригибаются, по земле стелются, словно на четвереньках бегут.

Собаки? Слишком большие. Люди? Посмотрел прямо на них и ничего не увидел. Снова вернулся к боковому зрению. А так кое-что различимо.

Непонятные силуэты скрылись под крыльями «Муромца» и сразу же пропали, слились с такой же непроглядной теменью под плоскостями. И тишина! Где наши казачки? Не видят? Или чего-то выжидают?

Миша сбоку от меня привстал, из травы высунулся, тоже вперёд вглядывается, что-то рассмотреть пытается. Он с одной стороны фюзеляжа прячется, я с другой. Только я, в отличие от него, тихонько лежу, потому как в Игнате с Семёном уверен. А то, что сомнения у нас появились, так это естественно. Они бы у любого на нашем месте появились.

Мой товарищ головой завертел, на меня оглянулся, вперёд дёрнулся и захрипел страшно. Я-то все его движения краем глаза замечаю, но сам в другую сторону в этот момент смотрю, под плоскости «Муромца». К тому же через траву плохо видно, что именно там Михаил делает, поэтому и упустил этот момент.

Как-то резко события понеслись, один миг – и началось! Хорошо, краем глаза зацепил движение, боковым зрением его поймал, потому что больше вслушивался, чем всматривался. Сначала лёгкий топот услышал, шорох травы под ногами. Шаги! Одновременно с пониманием этого факта и захрипел сбоку Михаил, а я… Я уже перевернулся на спину, вскинул руку с револьвером и нажал на спусковой крючок!

Как же, нажал… Чуть-чуть не успел палец додавить. Сильный удар сбоку в запястье, и револьвер улетает в сторону, а на меня пытается навалиться тяжёлое тело. Пытается, потому что я чудом успел среагировать и сдвинуться в сторону, подтягивая под себя ноги. На них и принял навалившуюся на меня тушу. Точнее, на одну. Правую. Левую просто не успел подтянуть, настолько всё быстро произошло. Да и правая сразу соскользнула и запуталась в одежде напавшего, ушла вниз, к его ногам и там остановилась. Почти в паху. Но свою функцию выполнила, и удар ножом до меня не дошёл, не достал, запоздал на доли секунды. А дальше я его уже на предплечье левой руки поймал, сопротивляясь изо всех сил чужому давлению.

Испугался? Конечно. Ещё как. За Михаила, за хрип его. А за себя просто не успел.

А потом сделал ногами ножницы – левой придержал, а правой толкнул противника вверх и в сторону. Он и перевернулся. Ну и рукой правой чуток этому помог. А левой в этот момент успел чужую руку с ножом перехватить, вывернуть и в сторону убрать. Оказался сверху и сразу же ударил справа противника в горло, сбоку, потом по глазам и его же нож вогнал ему же под подбородок. По-другому не получилось. Не успевал я ничего. Да и так с трудом извернулся.

На четвереньках, юркой ящерицей метнулся к Михаилу, потому как не выпрямиться мне – над головой плоскости стабилизатора нависают, да и времени нет, Михаил уж слишком страшно хрипит. Даже не хрипит уже, а сипит задушенно, жутко так, словно из последних сил в себя воздух пытается втянуть.

Метнулся, в последний момент оттолкнулся изо всех сил от земли и от хвостового «костыля» ногами, прыгнул с ходу на оседлавшую Лебедева тень, перехватывая в последний момент чужую, занесённую для удара руку с ножом. Ударил его левым плечом в бок, так, что от этого удара что-то громко хрустнуло. То ли моё плечо, то ли рёбра противника.

Снёс его в сторону, перекатился по мягкому, чуть шею не свернул. В перекате перевернулся на спину, утягивая противника за собой и в сторону, от Михаила подальше, выворачивая руку себе и ему, крутнулся, разворачиваясь к нему ногами, но чужую кисть не выпустил, перетерпел острую боль в собственном перекрученном запястье и… вспомнил о пистолете в кармане. Так через карман и выстрелил. Потому что не вытащить его никак было. И торопился, и зацепился внутри за что-то. А с предохранителя снять получилось. И одновременно с выстрелом запоздалый страх пробил. Когда представилось, что я вместо врага свою собственную ногу простреливаю. Очень ярко представил. Как вспышка перед глазами промелькнула. Настолько ярко и живо представил, что даже ощутил сильную боль в бедре. Пальцами в сапоге пошевелил на всякий случай, колено согнул. И впрямь бедру больно. Неужели действительно зацепил?

А чужую руку с зажатым в ней ножом так всё это время и продолжал удерживать. На всякий случай. Лишь когда бедро тупой жгучей болью полыхнуло, только тогда и опомнился, соображать начал и чужую руку на землю бросил. Потому что жизни в ней не было. Мёртвая она. Это тоже сразу как-то ощутил. Знал и всё. Перевалился на левый бок, браунинг из кармана выпутал и к Михаилу бокоплавом пополз. Правое бедро жжёт, левое плечо дёргает. Ползу, одной ногой отталкиваюсь, да ещё и оглядываюсь постоянно, опасаюсь нового нападения. Головой верчу, пистолетом темноту отпугиваю. После выстрела ничего не слышно, в глазах искорки от перенапряжения плавают, то ещё состояние. Как умудрился Игната услышать, не понимаю. Но услышал.

– Сергей, не стреляй, это мы. Свои.

– Свои в такую пору дома сидят, – выдохнул с облегчением и даже умудрился в это момент хоть как-то пошутить. – Как там Михаил?

– Живой. Спину ему знатно порезали да придушили вдобавок. Но коли сразу не помер, то жить будет – горло не сломали. А сам как?

И я нос к носу столкнулся с выглянувшим из травы навстречу мне Игнатом.

– Да с ногой что-то. Зацепил, похоже. Сам, когда через карман выстрелил, – опустил руку с пистолетом на землю, умостил бедро поудобнее. – Что там?

Подхорунжий мой вопрос истолковал правильно:

– Двоих взяли. Тёпленькими. Семён присматривает. Я другому удивляюсь: где караул? Выстрел-то был… – ответил и снова закопошился над Михаилом. А мне отсюда и не видно, что это он там делает. Вот вроде бы я всего один кувырок сделал, а почему-то улетел далековато. Даже доползти назад не успел.

– Сейчас Михаила перевяжу и тобой займусь. Кровь-то течёт?

– Да вроде нет, – осторожно ощупал бедро. – Болит только сильно, печёт.

– Да это у тебя ожог наверняка. От выстрела. Порохом опалило…

– Думаешь? Ну и ладно тогда.

Даже обрадовался такому предположению. На колени встал, голову только пригнул, чтобы о руль высоты не удариться, да так и пошкандыбал к Михаилу. Всего-то пару шагов сделать. Бедро при каждом движении дёргает, но терпеть можно. Заглянул через плечо Игната. Живой мой вахмистр! Лежит на животе, голова набок повёрнута, на меня глазами блымкает, только белки в лунном свете поблёскивают.

– Ты как? – наклонился сбоку к нему.

А в ответ только сип и хрип, да гримаса непонятная. Потому что вижу только половину лица, другая в примятой траве прячется.

– Ты его не спрашивай, всё равно ничего не скажет. Он теперь долго ничего никому не скажет, – откликнулся Игнат. Затянул узел, заканчивая перевязку, наклонился к Михаилу. – Ты полежи тут тихонько, а мы за помощью сбегаем.

– Если кто и был, то после твоего выстрела давно разбежались. Меня больше волнует, где караул…

Попробовал встать. Ухватился за стабилизатор, выпрямился. Бедро жжёт, но ничего страшного. Терпимо. Точно, ожог. Но это подождёт. Дохромал до плоскости, а тут вся компания в сборе. И Семён, и пара беспамятных пленных, крепко связанных по рукам и ногам, и наши доблестные караульные в полном составе. Надо же, проснулись! Глаза испуганные, лица помятые. Но это потом буду разбираться, а пока пусть делом займутся.

– Вдвоём берёте Михаила и отводите его к доктору. Он под хвостом лежит. И аккуратнее с ним, спина у него ножом порезана и горло помято. Ну! Вы ещё здесь?

И два залётчика испарились. Что самое интересное, почти мгновенно. А на окраине аэродрома какая-то суета началась. Опомнились, наконец-то на выстрел среагировали.

– Игнат, пока мы одни, надо бы пленных расспросить хорошенько. Кто и откуда? Одни они были или нет? Ну, ты и сам знаешь. Справишься?

– Обижаешь, – усмехнулся казак и потащил одного из пленников в сторону.

Ну и я за ним похромал. Поприсутствовать нужно обязательно. Мало ли какие дополнительные вопросы могут возникнуть? А нога… Ну нет пока времени собой заниматься. Если только после допроса…

Через пятнадцать минут мы всё узнали. Игнату особо и стараться не пришлось. Так, немного позверствовал, и всё. Скорее, больше на психику надавил. Ну и ножиком пару раз по мягкому провёл, не без этого. Само собой. Пленный и заговорил. Потому что пришлось пообещать не убивать его. А как его убьёшь-то? Это ему ничего не видно с земли, а нам-то с Игнатом понятно, что ещё минута, и вокруг будет не протолкнуться. Бежит сюда народ, торопится изо всех сил. Торопыги, слов нет, одни эмоции…

Наконец-то караул объявился. Вместе с ними на усиление и рота охраны из гарнизона на грузовике приехала. Получается, одни без других побоялись на выстрелы высовываться? Ну, это вообще! Даже слов не хватает!

Из штаба начальство какое-то незнакомое пожаловало, даже жандармский мундир в тусклом свете фар мелькнул. Пришлось докладывать. Пока устно.

Зато обрадовался доктору. Никогда так красному кресту не радовался. Ногу-то уже серьёзно дёргало. Пришлось рассупониваться и спускать штаны. При всех. Впрочем, справедливости ради, никому до меня и дела не было. Суетились вокруг мёртвых и живых диверсантов, на скорую руку опрашивали Игната с Семёном. Подошли и ко мне, задали несколько вопросов, пока доктор моей ногой занимался. Ничего страшного, ожог и всё. До свадьбы заживёт…

Само собой утром мы никуда не улетели.

Оставшуюся половину ночи пришлось отвечать на вопросы, вторую – тщательно осматривать самолёт на предмет неожиданных сюрпризов. Ну и что, что диверсантов мы на подходе перехватили? Из нашего короткого допроса узнали, что групп таких было несколько. Одну выловили, а где остальные? Заодно и револьвер мой нашли, ночью потерянный и в землю безжалостно втоптанный. Сколько народу вокруг ночью бродило, а его не обнаружили. Далеко улетел, кисть до сих пор болит. Но это она и от ночной гимнастики болеть может.

Самое интересное, никто не собирался уничтожать самолёт на земле. Целью группы было испортить систему питания двигателей таким образом, чтобы она отказала в полёте. И где-нибудь над Балтикой нам бы и… Песец, короче. Концы в воду. Ну и что, что парашюты есть? Вода в море холодная, долго на плаву не продержишься. Даже несмотря на то, что самолёт деревянный. Железа-то на нём много, на дно быстро отправишься. А спасательных лодок на борту нет. Вот ещё один вопрос на будущее…

Проведали и Михаила. Теперь ему долго в лазарете отлёживаться. Придётся пока обойтись без него…

Улетели мы в ночь. Невзирая на отговорки, несмотря на больную ногу. Единственное, так это днём, наедине, серьёзно переговорил с Маяковским и механиком Серёжей. Теми самыми караульными. Гражданские, что с них взять? Не под трибунал же сразу отдавать? Надеюсь, наука им будет на всю оставшуюся жизнь…

А то, что в ночь улетели, так штурман нам тогда для чего? Вот пусть и работает. Компас есть, береговую черту прекрасно видно. Да даже звёзды видно. Так что ничего страшного. Как раз ночью пройдём над Швецией, никто нас и не увидит. Под утро пройдём Зеландию, а там и Киль.

Буду надеяться на то, что никто нас в такую рань ждать не будет. Нет, то, что ждут, это и гадать не нужно. Ночной пленник чётко показал, что информация о прибытии великого князя в Ревель ушла кому у них там положено. Так что ждут, и ждут наверняка, и наверняка знают о нашем предстоящем вылете. Да и нет здесь другого пути на запад. Морем нереально, не пропустят корабль немцы. Если только севером пройти или югом, через Средиземное море, но это даже на шутку не тянет. А вообще зло берёт. Где наша контрразведка? Почему так плохо работает? Утешает одно, подобные вопросы не только мою голову посетили. Великий князь сразу Эссена в соответствующую позицию попытался поставить. Правда, не вышло у него ничего. Адмирал и сам не промах, точно такой же вопрос Александру Михайловичу задал. И был абсолютно прав.

Как раз этот момент я и застал, когда в приёмную вошёл. Двери-то в кабинет открыты, почти нараспашку. Ичигов вид делает, что его как бы и нет, но сам внимательно к разговору за стеной прислушивается. Не знал бы Алексея Владимировича, первым делом на него бы и подумал. Ведь слив информации наверняка из штаба идёт. Ладно, пусть со всем этим дальше жандармы разбираются. Кстати, снова никого из них не видно. Надеюсь, делом занимаются, а не от княжеского гнева прячутся?

На аэродром мы уходили в обычной повседневной одежде. Потому что переодеваться в зимнее мы тоже будем в самолёте перед самым вылетом. Для секретности. На всякий случай. Хоть за день вроде бы никто из посторонних пробраться к нашему самолёту больше не пытался, но подстраховаться не помешает.

Личные вещи оставили в комнатах, единственное – прихватил свой неразлучный саквояжик. Может, всё-таки удастся выгодно драгоценности в Дании пристроить?

Нога… А что нога? Ну, болит, но лететь-то нужно… Вот только в самолёт мне пришлось забираться через боковой люк. Кивнул укутанным в тулупы Александру Михайловичу и Второву, улыбнулся казачкам. Пробрался мимо подвешенных на держателях бомб, погрозил кулаком лыбящемуся на меня Маяковскому, залез на своё рабочее место. Вот кому всё как с гуся вода…

С Богом! Запуск!

Глава 10

Прогрели моторы, порулили на старт. Вес у нас сейчас максимально взлётный, и оттого с места тронулись очень тяжело – колёса успели продавить неплохие такие ямки в грунте. Пришлось хорошо газануть, чтобы вырваться из земляного плена. Полетела в клубах песка и серой мелкой пыли вырванная с корнем трава, закрутилась, взлетела выше самых высоких деревьев и плавно полетела в сторону города, подхваченная вечерним ветром.

Секретность вылета… Какая тут к чёрту может быть секретность! От души матюкнулся, про себя, само собой, завидев стоящую возле ангаров толпу провожающих. Был же уговор – никаких проводов! Нет, кому-то невтерпёж свои верноподданнические настроения великому князю продемонстрировать. И невдомёк им, что не видит он со своего места этого рвения… Ни дна ему, ни покрышки! А вот кому не нужно – обязательно увидит, отметит, сделает правильные выводы и быстренько доложит наверх, по команде… И будет нас ожидать горячий приём в небе Балтики!

Ладно, что материться-то, поздно. Да и смысла особого нет. Те, кому нужно (или наоборот, не нужно) и так знают – раз самолёт пошёл на взлёт, значит, и князь находится на его борту. Да и ладно! Что я тут попусту свои нервы трачу? Нет возможности предотвратить все подобные вероятности, значит, остаётся только принять эти вероятности как действительность.

Катимся. Вот и «колючка», ограничивающая взлётное поле со стороны города. Дальше за ней уходит к городу и штабу флота пыльная грунтовая дорога. Здесь заканчивается аэродром, и отсюда я начну взлёт. Потому и откатился в самое начало, к кромке поля – пусть запас для разбега побольше будет. Развернулся плавно, по большой дуге, чтобы сильно не напылить, дал команду инженеру установить максимальные обороты моторам. Только тогда и сообразил, что можно было не стараться с плавным выруливанием, всё равно за нами сейчас океан поднявшейся в воздух пыли.

Катимся. Моторы выходят на взлётный режим – приборов нет, определяем это только по звуку и тяге винтов, самолёт дрожит от нетерпения, словно рвётся в небо. С Богом!

Медленно нарастает скорость. Успеваю в который уже раз пожалеть об отсутствии механизации крыла и в который раз себе же и ответить, что пока это, к сожалению, недоступно по многим причинам.

Проплыли слева ангары с группой провожающих граждан, а мы всё разгоняемся и разгоняемся. Направление только выдерживаю без проблем, прямо на далёкие серые силуэты стоящих на рейде кораблей. И на частокол мачт более мелких судёнышек. Картинка красивая, но в данный момент она глаз не радует. Ощущения от затянувшегося разбега потому что не самые приятные. Само собой, в любом случае нам до них не достать – больно уж далеко от берега. В самом плохом случае просто в море окажемся.

К счастью, штурвал помаленьку начал оживать. Какие-то нагрузки на нём появились. Это радует, потому как уже и конец лётного поля виден. С такой же «колючкой» и невысоким частоколом поддерживающей проволоку ограды.

Бежим и бежим. Плавно отрываю хвост от земли. Самолёт выравнивается по горизонту, сразу же становится легче – почти совсем пропадает вибрация. А колючка всё ближе и ближе. Коротким движением поддёргиваю штурвал на себя, как бы подрываю машину в воздух, и она слушается, зависает в воздухе, отрывается от земли! Но не до конца! Не хочет нас земля отпускать – цепляется травой за колёса, продолжает их раскручивать, трясёт в бессильной инертной злобе пропадающих вибраций. Растёт скорость, и ещё чуть-чуть поднимаю машину вверх. И земля отпускает нас! Колёса перестают стонать от нагрузки, корпус прекращает вибрировать от неровностей грунта, крылья прочно опираются на воздух, надёжно держат машину.

– Есть отрыв! Взлетели! – во весь голос орёт от восторга сбоку штурман.

Откуда только у него эти слова появились? И я искренне улыбаюсь в ответ. Сколько раз приходилось вот так вот уходить в небо с последней плиты ещё в той, прежней и никак не хотящей уйти в забвение жизни… Ничего не меняется…

А берег вот он, почти перед нами. И забор из колючей проволоки неудержимо наплывает на нос самолёта.

Ещё чуть-чуть вверх, чтобы перескочить эту колючую изгородь. Штурвал в руках вибрирует мелкой дрожью от работающих моторов. Эта дрожь передаётся на руки, и даже перчатки не особо помогают.

Ушли! Внизу чёрная гладь воды. Умом понимаю, что никакая она не гладь – море же, волны и ветер никуда не делись. Но это если умом, а из кабины, да ещё краем глаза она именно как гладь воспринимается. И только там, впереди видны и эти волны, и даже редкие белые барашки пены на их гребнях.

Тяжело и медленно проходим над самыми мачтами кораблей. Вижу задранные к небу головы моряков, белые пятна лиц, даже умудряюсь покачать на прощание крыльями. Легонько. Почему бы и нет? Мне это ничего не стоит, а им приятно. Опять же останутся о нас только хорошие впечатления.

– Штурман, курс?

Наш навигатор отрывается от бокового окошка, с понятным сожалением бросает ещё один прощальный взгляд вниз на корабли и разворачивается в мою сторону.

– Двести пятьдесят три градуса, – отвечает сразу же, и даже не заглядывает при ответе в карту.

Знает. Молодец какой.

Плавненько, плавненько начинаю разворот с набором высоты. Эх, сейчас бы нам колёса убрать… Насколько быстрее разгонялись бы.

Через минуту занимаю нужный курс, продолжаю набор и только тут обращаю внимание на свою мокрую спину. Непросто взлетать с предельным весом и отрываться от земли на последних метрах взлётного поля. Не стоило так рисковать? Так работа такая. Без риска никуда. Продуманного, само собой. И здесь, как ни крути, а всё было рассчитано. Правда, на глазок, в уме, ведь ни навигационной линейки, ни соответствующих весу и длине разбега таблиц ещё никто не придумал – всё впереди. Но и так неплохо получилось. И от земли мы оторвались приблизительно в той точке, в которой я и предполагал отрыв. Так что да, всё рассчитано. Конечно, всякое может произойти, и случайности не гарантированы, но расчёт есть расчёт. И хорошо, когда он подтверждается практическими результатами. Вот как сейчас, например…

Карабкаемся, ползём вверх, торопимся догнать уходящее солнце и не успеваем. Маловата у нас скоростёнка. Катится, катится вниз багряный диск, прилипает к горизонту, размазывается по нему тонкой полоской. И исчезает, оставив за собой такое же багряное небо. И отчего-то на ум приходит старая рыбацкая поговорка: «Солнце красно с вечера – рыбаку бояться нечего». Читал в какой-то книжке в своём, очень отсюда далёком, детстве. Если поговорка не врёт, то погода нас ожидает хорошая.

Напоследок успеваю заметить справа очертания далёкого финского берега, а потом и он растворяется в стремительно накатывающейся ночи. Но это уже не страшно. Главное, курс у нас правильный, визуально подтверждённый. Так что мы летим правильно, в нужную сторону. Мелькают напоследок под крыльями светлые пятна островов и быстро пропадают.

Внизу волны Балтийского моря тают и сливаются с ночной теменью, а здесь, на высоте, пока ещё светло. Далеко впереди и значительно выше нас золотом горят перистые облака – там день. И мы летим за этим светом, торопимся под рёв моторов, но не успеваем. На глазах золотой цвет меняется на красный закатный, а буквально через пару минут ажурные облака впереди окутываются покрывалом темени. И начинают посверкивать звёзды. Сначала робко выглядывают самые яркие, за ними осторожно проявляются остальные. И вскоре вокруг нас сплошная звёздная россыпь. Даже внизу. Словно зависаем неподвижно в пространстве. И непонятно, где верх и где низ – если бы не спасительная ленточка авиагоризонта. Только она и помогает разуму удержаться в нормальном полёте.

Наваждение пропадает с восходом луны. Жёлтый диск выкатывается сбоку справа, и сразу становится легче. Появляется низ, видно сверкающее волнами море, и я немного расслабляюсь. Навыки навыками, а всё равно неприятные ощущения. Словно в первый раз ночью лечу.

Три тысячи метров по альтиметру. Здесь ещё нет понятий истинной или относительной высоты, приборы показывают абсолютные значения от нулевой отметки Адмиралтейского футштока. Поэтому приходится всё время учитывать нужные поправки. Например, высоту аэродрома посадки относительно уровня моря или этого самого футштока по имеющимся в наличии картам. Приблизительно, конечно. Но и то хорошо. Раньше и такого не было, на глазок летали. И летают. Но это я скорее по старой привычке стараюсь поправки учитывать, потому что пока они не нужны – летаем всё равно не по приборам, а визуально.

Оглядываюсь назад – темно в кабине. И тихо. Ни звука за спиной. Почти час полёта позади, пассажиры мои приморились и наверняка давят на массу. Иначе бы давно уже рядом со мной сидели. Хотя-а, что тут у меня делать? Звёздами любоваться? И всё. Впрочем, вру, не всё. Ещё морем можно. И редкими кучевыми облаками внизу. Переливаются всеми оттенками серебряного, проплывают медленно под крыльями. Муторно. Скоростёнка никакая, ползём, словно черепаха, скорее, висим среди звёзд. И даже не тряхнёт ни разу. Болтанки и той нет. Тут же себя одёргиваю – нашёл, о чём жалеть. Радуйся, дурень, что с погодой повезло. Этого везения, да на подольше бы… А то совсем скоро осенний период штормов начнётся…

Штурман закопошился, на левый борт перебрался, к окну прилип. Молодец, не дремлет. Ну и я голову повернул – интересно же, куда он всматривается? Всё какое-то развлечение. Понятно – на траверзе в лунном свете показалась тёмная громада острова Даго.

– Что там, Фёдор Дмитриевич? – окликаю штурмана.

– Остров Даго проходим, Сергей Викторович, – оборачивается лейтенант и наклоняется в мою сторону, придвигается ближе, чтобы не так сильно кричать. – Время и курс расчётные, правильно идём. То есть летим. И с ветром угадали.

И улыбается довольно.

– Можно и так, и так. Всё будет правильно, – улыбаюсь в ответ. – Висбю когда рассчитываете пройти?

Ну и что, что у нас всё это ещё на земле просчитано? Зато сейчас все расчёты можно скорректировать по времени в зависимости от реального ветра.

– Чуть меньше двух часов осталось, – откликается штурман. Потом ловит мой взгляд, истолковывает его правильно и поправляется: – Один час сорок шесть минут.

– Отлично, Фёдор Дмитриевич, – улыбаюсь в ответ.

Интересно, как это он так точно посчитал? Специалист…

Топлива за время полёта уже сожгли какое-то количество, самолёт на крохи, но стал легче – можно попробовать и повыше вскарабкаться. Аккуратненько, чтобы скорость не потерять. Для чего карабкаться вверх? Так чем выше, тем и расход меньше получится.

А вообще, это у меня имеется опыт ночных полётов, а для всех остальных взлёт в ночь – вообще что-то за гранью возможного.

Я с этой невозможностью в полной мере столкнулся у Эссена в кабинете, когда вот этот вылет переносил с завтрашнего утреннего на сегодняшнее вечернее время. Наслушался всякого. И отговаривать пытались, и страшилки всякие рассказывали. Выслушивал всё внимательно, кивал в ответ и твёрдо стоял на своём. Удивило, что никто вечерний вылет прямым приказом не запретил. Это ещё мне повезло, что в тот момент в кабинете великого князя не было. Наверняка и тот бы присоединился к моим противникам в качестве весомого довеска тяжёлой артиллерии. И уж такого залпа я бы точно не выдержал. А так удалось настоять на своём. А князь… А что князь? Когда решение уже принято, остаётся с ним только смириться. Да и не понял он ничего в тот момент, я так думаю. Когда обо всём узнал. Потому как только обрадовался моим словам, что мы к Кильскому каналу на рассвете подлетим…

Так что пусть лучше спит. В отличие от экипажа. И я высматриваю наших стрелков-наблюдателей. Бодрствуют…

Всё хорошо, вот только проблема в ночном освещении. Кое-как удалось этот вопрос решить с помощью электрических времянок-светильников, но на будущее обязательно нужно менять конструкцию и проводить стационарное освещение. И как я этот вопрос упустил? Когда увидел, чем мне предлагают кабину освещать, только руками развёл. Потому что нормальных слов у меня в этот момент не было. Самолёт деревянный, ну, почти деревянный, бензин кругом, а они керосинки подсовывают! «Летучую мышь!» Так эти лампы у нас называли. А здесь даже и не знаю, как их обозвать. Наверное, так же. Вернёмся, и обязательно буду связываться с Сикорским. Ему ведь ещё эскадру Шидловского компоновать самолётами-бомбардировщиками… И ночью наверняка летать будут, особенно после сегодняшнего нашего полёта.

Четыре тысячи метров. С инженером вдвоём немного прибираем обороты моторам. Снова очень не хватает указателя скорости полёта, да и авиагоризонту хорошо бы было в дополнение к крену ещё и угол тангажа показывать. Так что снова приходится надеяться на собственные ощущения. Или на нагрузки. На штурвале. Только по ним и остаётся ориентироваться.

Вот так хорошо будет. И оборотики прибрали чуть-чуть, и расход топлива уменьшился. С этой адмиральской авантюрой нам на добрую сотню миль больше лететь. Поэтому будем всеми силами экономить бензин. Ну и что, что запаса должно хватить? Мало ли что может в полёте случиться? Например, ветер поменяется? Или не получится на Зеландии сесть? Так что обороты прибираем и с каждым новым часом полёта экономим и экономим горючее. А когда бомбы сбросим, вообще хорошо будет…

Рассвет встретили над Малым Бельтом. Пролив проходим на четырёх тысячах, выше никак не забраться. То есть попробовать-то можно – топливо выработали, самолёт стал легче, но… Всегда есть какое-нибудь «но». Вот и сейчас оно стоит позади меня и бурчит тихонько. Как будто и про себя, но так, чтобы все окружающие слышали. Особенно я. Замёрз кто-то, видите ли, сильно. И дышать кое-кому почему-то тяжело, воздуха не хватает. Опять же завтраком не накормили, хотя могли бы и заранее позаботиться. Бурчит больше для вида, но всё равно неприятно, ощущаю свою явную вину. И за завтрак, о котором я и вправду забыл, и почему-то за царящий в кабине холод. Вот поэтому и не лезем выше. А на будущее обязательно нужно в длительные полёты с собой хоть какой-то перекус брать. Напрочь из памяти подобное выбило.

Зато князь великолепно выспался и даже в ведро сходил. Бурчит, а сам доволен, по глазам видно. Ничего, сейчас проснётся окончательно, потому что уже и Киль показался. В предутренней дымке очертания города плывут, мало какие подробности можно внизу различить, да и дымов очень уж много над крышами. Коптят печи утреннее небо. Укрывает серый дым и строения, и гавань сплошной пеленой. Получается, ветра у земли нет?

– Фёдор Дмитриевич, обрати внимание, ветра внизу нет совсем. Пелена дыма над городом неподвижно висит, – обращаю внимание штурмана на эту завесу. Вроде бы и мелочь, но для нас немаловажный фактор, который обязательно нужно будет учесть. Нам же ещё бомбы сбрасывать!

Зря переживал – чем ближе подходим, тем лучше видимость по горизонту. И дымка уже не так мешает. Справа внизу вилка входа в канал, пустая, к сожалению. А сразу за этой вилкой, чуть дальше и левее, на окраине города вижу огромные топливные цистерны. И стоящий у причальной стенки корабль. Вот и вероятная цель образовалась сама собой. Это на тот случай, если мы в канале никого не найдём…

Волной прокатывается азарт, разминаю плечи, шею, ёрзаю, убираю ноги с педалей и вытягиваю ступни вперёд. Всю ночь ведь просидел в кресле. Ну, почти всю. Несколько раз во время полёта вставал на ноги, быстренько разминался, даже приседал, невзирая на боль в бедре. А болит оно наверняка оттого, что повязка к ране присохла. Ерунда.

А подвигаться просто необходимо – разогнать кровь по жилам. Да и как иначе-то? Столько времени просидеть в кресле, это же тяжко. А самолёт сейчас летит ровно, можно и позволить себе такую коротенькую разминку. Даже встать и поприседать, да несколько наклонов сделать. Заодно и ещё раз порадоваться, что так вовремя я о триммерах позаботился. Пригодилось.

Но всё равно я от своего кресла ни на шаг не отхожу – все упражнения с ним рядышком выполнил. Особенно здорово было увидеть во время этой разминки огромные глаза нашего штурмана – как он испугался оставленного без присмотра штурвала. Ну да, самолёт-то летит, моторы работают и за рогами никого…

В небе пусто, даже птиц не видно. И это нам на руку. Вот-вот солнце за спиной взойдёт, вообще отлично будет. Прямо по его лучу и пойдём вдоль канала. Надеюсь, утреннее солнечное сияние прямо в глаза сильно затруднит немцам наше обнаружение. Теперь лишь бы с кораблями в канале повезло…

Что самое интересное, в эфире стоит мёртвая тишина. Все молчат, никто не работает. Ну и ладно.

Довернули вправо, пошли над Кильским каналом. С высоты он кажется тонкой ниткой, тянется, изгибается, сверкает причудливо водной гладью на выкатившемся из-за нашей спины солнышке. А нужных нам целей не видно. Плывём в утреннем неподвижном небе на запад, всматриваемся изо всех сил вперёд. Неужели столько времени потеряли впустую? Нет, вон далеко впереди что-то чернеет, словно дым от пароходной топки расплывается по небу.

Машина летит ровненько, воздух ещё не прогрелся – болтанки нет. Внизу проплывают окраины города, лента канала плавно изгибается, расширяется, уходит вперёд. Ещё через минуту проходим над тем местом, где явно должны расходиться встречные корабли – правильный круг и уходящий влево просторный затон. После него канал начинает изгибаться вправо, сужается, и вот тут нам везёт…

Одновременный толчок в плечо справа и слева заставляет меня болезненно поморщиться, а самолёт вздрогнуть. Больно уж сильно ударили. Даже тёплая одежда слабо помогла. Зато после встряски больше никаких ударов не последовало. А восторг пассажиров понятен – далеко внизу ползут несколько кораблей. Пока наблюдаю только двоих, да и то второй в предутренней дымке почти не виден, но зато чуть дальше прекрасно вижу поднимающиеся вертикально в небо чёрные дымы. Уходят суда вдаль по каналу.

– Внимание! Вижу цель! Снижаемся! – медлить нельзя, второго захода может и не получиться. И выбирать особо не нужно, все приблизительно одного размера.

Убираем обороты моторов и снижаемся прямо на корму замыкающего караван корабля. И мажем, мажем, слишком поздно начали снижение. Не успеваем! А увеличивать вертикальную скорость нельзя, конструкция самолёта может не выдержать таких нагрузок. Штурман приник к прицелу, мечется взглядом то на приближающиеся корабли, то вновь возвращается к прицелу.

Уходит под брюхо самолёта серая туша военного корабля, и снова внизу серая в бетонных берегах гладь воды. Показалось, что даже направленные прямо мне в лицо орудийные стволы увидел. С такой-то высоты… Точно, показалось. Но до чего же реально.

И никакого шевеления на палубе. Спят немцы, не проснулись ещё. Или не очухались от нашего внезапного появления, не ожидали такого эффектного захода.

– Фёдор Дмитриевич, работаем по второму! – кричу штурману.

Штурвал подрагивает в руках, слишком сильно разогнались, тянет вниз, приходится уменьшать скорость снижения. Но успеваем занять нужную для нас высоту. И не низко, средненько – чтобы и бомбы успели разогнаться, и под свои же взрывы самим же не попасть, но и не высоко, чтобы не промазать. Опыта-то бомбометания у нас на «Муромцах» мало. Да вообще мало! Самое же главное, нас пока никто так и не обнаружил! Слишком уж неожиданно для всех наше появление здесь, на этих берегах. Не ждали!

Всё, пора переводить самолёт в горизонтальный полёт! Падает, падает скорость, и сразу же затихает дрожь на рулях, добавляем обороты, тяну штурвал на себя, плавно и мягко. Убираю малюсенький крен, выравниваю самолёт по прибору и горизонту. Ветра и сноса практически нет. Иду на четырёхстах метрах, прямо по курсу вырастает очередная чёрно-белая громадина – дымит закопчёнными трубами. Только сейчас в сознании откладывается, что это гражданский корабль. Мельком отмечаю, что судно сильно загружено – сидит уж очень глубоко в воде. Это радует. И раз замыкающим явно какой-то военный корабль, то это караван. Ещё успевает промелькнуть догадка – явно сырьё из Швеции. И возникает соблазн пройти вдоль него, выбрать самую лакомую цель, но давлю, давлю это желание в зародыше. Нет у меня ни времени на это, ни возможности. И топлива мало, и немцы вот-вот нас обнаружат и сыграют тревогу. Да уже наверняка обнаружили и сыграли! Так что придётся работать бомбами по вот этому кораблю, вырастающему внизу впереди.

– Открыть люки!

В кабину врывается утренний холодный воздух. Но после мороза высоты лично мне он кажется тёплым. Чётко слышу, как становятся на фиксаторы створки бомбового люка. И не только слышу, но и чувствую срабатывание механических замков пятой точкой.

– Приготовиться!

Оглядываюсь назад, в кабину. Успеваю ухватить взглядом замершую возле рычага сброса бомб фигуру механика, его горящие лихорадочным блеском широко распахнутые глаза на белом лице и медленно-медленно что-то шепчущие губы. Замечаю и намертво запоминаю эту картинку, и тут же переношу взгляд на наплывающую серо-стальную громаду корабля. И в самый последний момент срабатывает озарение, и я отворачиваю в сторону от оси корабля градусов на пятнадцать – чтобы увеличить площадь накрытия. Жёстко фиксирую самолёт на новом курсе и… Да пора же! Почему лейтенант медлит?

– Давай! – орёт во весь голос штурман, и я точно так же кричу, надрывая изо всех сил горло, как будто от этого крика всё сейчас зависит – и точность попадания, и удача.

– Сброс!

И, кажется, даже слышу, как срабатывают держатели бомб, как клюют носом и уходят вниз крашенные чёрной краской четыре восьмидесятикилограммовые фаршированные взрывчаткой тушки.

Самолёт освобождённо подпрыгивает вверх, придавливаю его несильно и сразу же даю команду увеличить обороты моторам до максимальных.

– Люки закрыть! – кричу назад. За спиной резко обрывается гул ветра. И ревут двигатели, тащат нас вперёд, а я про себя считаю медленно тянущиеся секунды. Одна…

Уходим вверх и влево, крутим плавный разворот. Если вправо, то немцы сразу догадаются, где нас можно искать. А так есть маленькая вероятность, что потеряют на какой-то малый миг. А нам больше и не нужно. Две… Уйдём в глубину суши, потом – в море, там снизимся и развернёмся на нужный курс, сядем, где и рассчитывали. Бензин? Должно хватить. Под обрез, но должно. В крайнем случае сядем где придётся. Ну и главная опасность – немецкие истребители. Сами-то они нам не страшны, но вот если на них успели установить пулемёты… Три… Ладно, мы тоже не беззубые, и не зря я своих стрелков заставлял тренироваться. Вот и посмотрим, чьё кун-фу круче…

Бросаю взгляд на боковое окно, а там ничего не видно. Великий князь весь обзор своим тулупом перекрыл. А второе штурман занял. Да ещё и Второв между ними затесался. Четыре… И ничего ведь не сделаешь. Ни первому, ни второму. И если первому просто так ничего не сделаешь, то у второго это работа. Ему по уставу положено так делать. Правда, истины ради стоит сказать, что и устава того пока ещё нет, но он точно будет. Ладно, пусть посмотрит, полюбуется на результаты своего труда…

Взрыв сначала услышал, а потом и почувствовал. Когда смог с трудом удержать самолёт. И тряхнуло, и поболтало от души – даже в какой-то миг показалось, что крылья отвалятся. Все эти порывы даже парировать не пробовал, так старался, чтобы совсем уж сильно не болтало, и всё. А если бы начал сопротивляться и рулями работать, то точно бы что-то в конструкции не выдержало – развалилось бы. Поэтому пришлось потрястись да поматериться, и даже вслух, так как очень уж страшно было. И стесняться нечего, да и некого. Потому как кто сидел, тот так и продолжал сидеть, крепко в своё сиденье вцепившись, а вот тем, кто в этот момент на ногах к своему несчастью находился, не повезло. Пришлось по полу покататься. Это я купца с князем имею в виду. В основном купца, потому как Александр Михайлович на его мягкую тушку приземлился и почти сразу же к окну вернулся. А вот Второв замешкался, предпочёл всю болтанку на полу проваляться.

И всё это время мы продолжали карабкаться вверх и уходить в сторону побережья. Уходили под дружный довольный рёв великого князя и нашего штурмана.

Я этого восторга не разделял, потому как в отличие от них ничего не видел, да и не до этого мне было. Больше старался удержать машину в нормальном полёте да в работу моторов вслушивался. А ну как какой шальной осколок умудрится до нас долететь… Вряд ли, конечно, но каких только чудес ни встретишь в этой жизни. А Александр Михайлович и наш штурман рассмотрели всё в мельчайших подробностях, так как от окон не отлипали. А что попали удачно, так это и так понятно. Больно уж довольные возгласы доносились от окон.

Высоко забираться не стал, перевёл самолёт в горизонтальный полёт на двух тысячах метров. Как раз и город слева показался. Проходим над его окраинами.

– Командир, наблюдаю внизу справа самолёты противника! – звенит от волнения голос Маяковского.

А мне ничего не видно! Рявкаю во весь голос:

– Пассажирам занять свои места, парашюты надеть! – краем глаза вижу ошарашенную моим рявканьем физиономию князя и сразу успокаиваюсь. Следующую команду выговариваю почти спокойно: – Александр Михайлович, вы мне весь боковой обзор загораживаете. Потрудитесь пройти на своё место. И парашюты не забудьте с Николаем Александровичем надеть, от греха подальше.

Пусть уж лучше на свои места уходят, там хоть какая-то защита бортов присутствует.

– Сергей Викторович, разрешишь? – справа ко мне наклоняется Игнат, показывает рукой на курсовой «максим».

– Давай. Был же уговор.

И смотрю, как казак сноровисто приникает к пулемёту. Следом протискивается Семён, придвигает поближе к себе патронные короба.

Оглядываюсь назад, в проход грузовой кабины, ловлю взгляды стрелков, подмигиваю им и кричу, стараясь перекричать рёв моторов:

– Стрелять без команды, как в Гатчине учили! Про упреждение не забывайте!

Кивает в ответ Маяковский и приникает к прикладу «мадсена». По левому борту то же самое зеркально проделывает Сергей. Орлы! Сейчас и посмотрим, чему наши поэт и механик на ускоренных курсах научились…

На постановке задачи Колчак особое внимание обращал на усиленную оборону немцами морских путей из Швеции, в частности Дивизией обороны побережья и Портовой флотилией в Киле с её авиацией под общим командованием гросс-адмирала Генриха Прусского. А мы как раз и забрались в самую середину этой усиленной обороны. Да ещё и похулиганили тут немного в Кильском канале. И вряд ли после всего этого нас отсюда просто так выпустят… Похоже, сейчас и схлестнёмся с его питомцами, с асами Генриха.

Поёрзал в кресле, усаживаясь поудобнее, перехватил пальцами рога штурвала, пошевелил ступнями. На уже привычную боль в бедре не обратил внимания. Так и идём. Лезть вверх нет никакого резона – по слухам, у немцев новые «Фоккеры» и «Альбатросы» на четыре тысячи метров забираются. С трудом, правда, но ведь забираются. Зато мы на этих же тысячах со всех концов Германии видны будем. Одного топлива сколько сожжём, пока залезем. А ещё нам скоро предстоит свои следы заметать, как только береговую черту пройдём. Потому как нет у меня никакого желания пристальное внимание немцев к месту нашей будущей посадки привлекать. То есть к датским берегам. Поэтому и нужно будет постараться отбиться от истребителей противника над его же территорией… В крайнем случае, над проливами. Над ещё одним Бельтом, название которого не выговорить с первого раза.

– Как, Фёдор Дмитриевич, не страшно? – отвлекаю от окошка штурмана. Что-то очень уж пристально он вниз смотрит, даже не отрывается ни на секунду. Приободрить его, что ли?

Лейтенант отлипает от стекла, оглядывается и смущённо улыбается в ответ:

– Страшно, Сергей Викторович. Страшно. Это же случись что, сколько нам падать… Нет, на кораблях всё-таки лучше. Спокойнее. Вода рядом.

– Понимаю. Но мы падать не собираемся! Всё хорошо будет! Только вы от окна отойдите. Чтобы обзор мне не загораживать. Лучше за нижней полусферой наблюдайте… Как отрабатывали. Помните?

Лейтенант кивает в ответ и приникает к нижнему окошку в полу кабины. К тому самому, где у нас прицел установлен. Ну и хорошо. Одно только плохо, слётанности и сработанности у нас нет, приходится вот так, на ходу, на бегу экипаж в единое целое сбивать.

– Командир, с моей стороны снизу сзади три тройки догоняют! – громкий доклад Маяковского перекрывает рёв двигателей.

И сразу же эхом так же громко откликается Сергей с левого борта:

– Со стороны Киля ещё две тройки идут!

– И со стороны солнца заходят… Навстречу… Только не могу посчитать, сколько их, – поворачивает ко мне голову Игнат.

Ну, этих я и сам вижу. Почти всех. Идут с моря, чуть выше держатся. Но до них ещё далеко. Обложили нас со всех сторон. Глядишь, навалятся скопом и задавят численностью. Поэтому нужно бить их по группам! Будем крутиться. Киваю в ответ казаку, подмигиваю ободряюще и в полный голос, для всех, ору: «Прорвёмся!»

Уходит назад берег, впереди море во всю ширь. И солнце в глаза! «Мадсен» Маяковского выдаёт короткую пристрелочную очередь, замолкает на мгновение и почти сразу же размеренно тарахтит, словно неторопливо и не спеша начинает вколачивать гвозди в деревяху.

Слева пока тихо. Маяковский кричит: «Перезарядка!»

Оглядывается назад Игнат, смотрит на меня, а в глазах азарт плещется. И мольба. Киваю в ответ и заваливаю самолёт в правый крен, помогаю педалью развернуться буквально на пятке. В лобовом окне силуэт самолёта с крестами. Тут же оживает «максим». Какая пристрелка? Одной длинной очередью выбивает четверть ленты и замолкает. От немца только обломки в разные стороны полетели. Игнат даже не оглядывается, даёт отмашку левой рукой, и я перекладываюсь в левый крен. Хорошо ещё, что обломки уже успели вниз уйти. Буквально одновременно с этим начинает стрельбу «мадсен» Сергея, бьёт короткими очередями…

А дальше всё сливается в быстром круговороте. Резкие команды-отмашки влево-вправо руками Игната, размеренное тарахтение «мадсенов» за спиной, громкий мат Степана и, кажется, если мне не показалось, Второва. В какой-то момент обращаю внимание на усато-бородатое лицо великого князя рядом со мной, с горящими от азарта глазами, и тут же про него забываю. В кабине нечем дышать от резкого запаха сгоревшего пороха, на виражах по полу грохочут пустые короба и ленты. А мы крутимся и крутимся, резко теряем высоту, быстрым рывком взлетаем вверх, тормозим и виражим, виражим.

И в боковом окне откуда-то появляется суша, успеваю засечь взглядом стоящую на холме ветряную мельницу, широкий дымный след от падающего прямо на неё горящего самолёта с крестами. Картинка уплывает назад, потом снова возникает в окне, но уже без дымного следа. Зато на земле рядом с мельницей успеваю заметить красно-чёрный факел пламени… Повезло мельнику.

Затыкается пулемёт с правого борта, словно давится короткой очередью в три патрона, левый ещё несколько раз огрызается короткими очередями, но уже как-то лениво, без азарта и тоже замолкает.

Дольше всех держится «максим». Но и он в конце концов прекращает стрелять. Игнат какое-то время продолжает выцеливать кого-то в небе, плавно водит стволом туда-сюда и отпускает ручки. Упирается на руки, выпрямляется, садится задом прямо в ворох пустых лент, смотрит мне в глаза с какой-то довольной, скажем даже с бесшабашной лихой улыбкой на лице. Мол, сам чёрт мне не брат! Оглядывается на копошащегося с очередной лентой Семёна и во весь голос орёт:

– Отбились, командир! Я четверых на землю ссадил!

Лупит от восторга ладонями по крепкому фанерному полу и ещё раз громко повторяет:

– Я! Четверых! На землю! – потом уже чуть тише: – Не поверит ведь никто!

– И я двух подбил, – откликается сзади Маяковский.

– А у меня тоже двое, – вторит ему Сергей и добавляет: – Мог бы и больше, но когда первый вспыхнул и упал, так они испугались и близко не подходили. Да и крутился ты уж очень быстро, командир, прицелиться невозможно было.

А почему штурман молчит? Наклоняюсь вперёд, чтобы увидеть Фёдора, и ничего не выходит, чей-то тулуп мешает. Только сейчас соображаю, что это рядом со мной великий князь топчется в этом самом тулупе. Отрываю правую ладонь от штурвала и просто отодвигаю князя назад в проход. Ах, ты!

– Штурман!? Живой?

Лейтенант страдальчески морщится, держится за правый бок, но головой в ответ кивает утвердительно. А-а, если морщится и кивает, то уж точно живой.

Тут же над ним склоняется наш инженер и великий князь. А Второв где? Его-то почему рядом с князем не вижу? Оглядываюсь назад. Прямые солнечные лучи пронизывают самолёт от носа до хвоста, и в грузовой кабине всё прекрасно просматривается. Пространство так красиво прямыми лучиками расцвечивается… Это же сколько нам дырок в кабине наковыряли?! Сквозняк из открытых пулемётных окон быстро вытягивает кислый запах сгоревшего пороха, становится легче дышать, и гарь перестаёт резать глаза.

Сразу отмечаю бледное пятно лица и слабо поблёскивающие глаза промышленника. Живой! Отлично! Выпрямляется Маяковский, делает шаг в нашу сторону, поскальзывается на рассыпанных по полу гильзах и теряет равновесие, но каким-то чудом удерживается на ногах – успевает уцепиться руками и повиснуть на конструкции бомбодержателя.

– Олег Григорьевич, что там?

– Ничего страшного. Бок зацепило. Сейчас перевяжем, – инженер даже не оборачивается. Вдвоём с князем занимаются штурманом. А я гоню назад Маяковского. Ничего ещё не закончилось! И его место у пулемёта!

Глава 11

– Осмотреться на рабочих местах и доложить обстановку!

Любая команда заставляет людей собраться. А уж вовремя поданная и подавно. Сразу и полностью прекратились разброд и лишние шевеления в кабинах. И замолк за спиной начавший было набирать силу пока ещё неразборчивый бубнёж. А то, ишь, обрадовались победе. Рано, хлопцы, рано. Вот спинным мозгом чую, что рано…

Даже засуетившиеся поначалу казачки великокняжеской охраны сразу же присмирели и вернулись на свои места. Молодцы ребята! Я сначала даже несколько опешил, когда назад в грузовую кабину глянул и никого из них на скамьях не увидел. Только потом, через мгновение, обратил внимание на звяканье об пол стреляных гильз. И к огромному своему удивлению, увидел поднимающуюся с пола охрану. Вот кто, оказывается, у нас на борту самый грамотный и хитромудрый! Они же сразу сообразили, что безопаснее всего во время боя будет на пол брякнуться и схорониться от пуль за металлическими фермами бомбосбрасывателя с одной стороны и конструкцией сидений с другой. Опыт…

Вот и сейчас на свои-то места они вернулись, расселись, но поглядывают издали на меня с понятной опаской. И нет-нет, а косятся краем глаза в окна. Да ещё и на ходу о чём-то Маяковского расспрашивают. Похоже на то, что снова примеряются на пол нырнуть. Ну, да, так оно и есть! Вон уже начали ногами гильзы в сторону отгребать. Ладно, эти сами лучше всех разберутся, где и как укрыться от обстрела. И я их при этом вполне понимаю. Хуже нет того состояния, когда в бою ничего от тебя не зависит и ты в нём лишь статист, никому не нужная декорация. Причём такая декорация, которую пули не огибают…

Выслушиваю бодрые рапорты стрелков и тут же напоминаю им, что они не только стрелки, но ещё и наблюдатели. За землёй и, главное, за небом! И буквально сразу начинаю получать от них уточнённые доклады об истребителях противника. Похоже, что напугали мы немецких асов здорово – держатся стайкой в отдалении, крутятся в карусели, но не уходят. Ждут чего-то.

Но и нас потрепали хорошо. Фюзеляж с крыльями в пулевых пробоинах. Чудом моторы не побили…

И штурмана вдобавок ко всему зацепило. Но рану ему быстро обработали и перевязали. И в тёплую одежду заново упаковали. Лежит бедолага на полу – кривится, но глазами бодро хлопает, в ответ на мой вопросительный взгляд улыбку на побледневшее лицо натягивает. И тоже виляет взглядом на окно – отчего сразу же теряет контроль, забывается и морщится. Больно, видать. Да конечно, больно. У него даже крупные капли пота на лбу выступили. И у меня рана разболелась. Казалось бы, пустяк, ничего особенного, а покоя не даёт. Вроде бы уже притерпелся за это время, попривык даже, а тут снова бедро словно огнём прижгло. И печёт, и печёт, хоть вой. А нельзя…

Второв наконец-то до нас добрался, с лица бледность пропала. Уже гипсовую маску не напоминает – порозовело, начало краски приобретать. С Александром Михайловичем заговорил, спиной ко мне повернулся… А там тулуп в двух местах мехом наружу пушится – пулями кожу разрезало. И аккуратно так чиркнуло, просто с хирургической точностью. Что странно – у него же за спиной защита из листовой стали, специально для пассажиров установленная. Как так умудрился? Или на месте не сидел? А я-то думаю, что это казаки по полу ползают? А они это дело сразу просекли и предпочли к земле прижаться. Ну, в данном случае к полу…

И у нас в кабине, кстати, точно такая же защита стоит. К внутренним бортам прикреплённая. А штурману вот прилетело, да и Второву тулуп попортило… Нужно будет обязательно позже посмотреть и разобраться, что там за стальные листы нам поставили? Как умудрились их пробить? Это из чего же они по нам стреляют? Или сталь такая? Ладно, эти вопросы пока отложим.

– Олег Григорьевич, штурманскую карту мне передайте, пожалуйста.

Подхватываю протянутую инженером «гармошку», бросаю несколько быстрых взглядов на нужный лист, сравниваю с реальной картинкой внизу, под нами. А что под нами? Море. И сравнивать особо не с чем. Вот впереди да, там земля, суша. Подлетим ближе и будем по очертаниям береговой линии определяться, куда это нас в круговерти боя занесло. Вряд ли далеко, поэтому сейчас даже гадать не буду.

– Сергей Викторович, позвольте? – И князь настойчиво тянет у меня из руки сложенную карту.

Уступаю этой настойчивости. Да и попробуй не уступи – великий князь всё же. Пусть посмотрит. Глядишь, и поможет чем. На нашего штурмана пока особо надеяться не стоит. Хоть и говорят мне, что ранение у него пустяковое, но это бок. От малейшего шевеления всё тело здорово болит, даже просто лежать и то трудно. По себе знаю.

– Игнат, перезарядился? – успеваю задать вопрос казаку, пока Александр Михайлович рассматривает карту.

– Обижаете, Сергей Викторович, – тянет в ответ казак.

– Игнат! – добавляю в голос строгости.

– Так точно! Перезарядился! – отчитывается подхорунжий. Похоже, сообразил, что тут вам не там. Да ещё и в присутствии великого князя лёгкому панибратству не место. Ну да, это тебе не ночью по аэродрому на пузе ползать.

Не успеваю оглянуться, как из грузовой кабины прилетают ещё два доклада о полной готовности к открытию огня. Сориентировались грамотно мои стрелки. Теперь бы сообразили и ещё разок доложили о противнике. И, словно услышав мои мысли, сначала Маяковский, а следом за ним и Сергей докладывают:

– Возвращаются!

Ну, хоть такой доклад – и то хорошо. А над ошибками мы потом поработаем, позже. Главное, потихоньку соображать начинают.

– Приготовиться к бою! – вот этого возвращения немецких самолётов я подспудно и ждал. Не отпустят нас просто так после подобной наглости. Да ещё и «умыли» мы немецких пилотов хорошо, все мозоли им пооттоптали. Поэтому у нас один выход – огрызнуться сейчас так, чтобы напрочь отбить у немцев желание даже приближаться к нам. О чём тут же и оповещаю экипаж.

А Второв быстренько на своё законное место пробирается. Уже научен промышленник горьким опытом. Правда, успеваю заметить, как он в сторону казачков, занявших место на полу, косится. Примеривается рядом с ними умоститься? Ну и правильно. «Бережёного Бог бережёт…»

Александр Михайлович только не пошевелился, остался в кресле Фёдора Дмитриевича. На мой вопросительный взгляд тут же ответил:

– За штурмана буду. Можете на меня положиться, – и вниз посмотрел, на лейтенанта.

– Хорошо. Постарайтесь тогда с местом определиться, – скосил глаз в ту же сторону. Лежит наш флагман на полу между креслами, отдувается.

– А что с ним определяться? – удивился князь. – Мы вот здесь.

И пальцем мне точку на карте обозначает. А сам привстал, вперёд шагнул, в окно выглядывает.

Это же уже территория Дании! Ну, немчура! Вцепились как крепко! Придётся с хвоста сбрасывать погоню.

– Александр Михайлович, в окна не высовывайтесь. И вообще, займите рабочее место штурмана.

Защита бортов у нас хоть и не совсем надёжная, как оказалось, но хоть какая-то. Подмигиваю лежащему тихонько на полу лейтенанту, подбадриваю его:

– Держитесь, Фёдор Дмитриевич, сейчас зубы немцам обломаем и будем искать площадку для приземления. А там и доктора найдём для вас. Потерпите.

Лейтенант беспомощно и виновато улыбается в ответ бледными губами. Пытается пошевелиться, тут же болезненно охает и замирает. Смотрит снизу на занимающего его рабочее место великого князя. А мне уже не до них.

Кручу уже ставший привычным крутой разворот навстречу преследующим нас немцам. Оживает пулемёт с правого борта, неторопливо тарахтит короткой очередью и замолкает. Нетерпеливо ёрзает ногами у курсового «максима» Игнат, разбрасывает их пошире, упирается ступнями в ограничительные рамки нижних окон, приникает к планке прицела. Напрягает плечи и открывает огонь. Обрывает очередь и даёт мне отмашку ладонью вниз. И я подчиняюсь этой безмолвной команде – отдаю штурвал от себя.

Бензина мы выработали много, баки почти пустые. Самолёт стал значительно легче, поэтому тяжёлая машина крутится, словно белка в колесе. Опасаюсь за крылья – выдержат ли они возросшие нагрузки. А немцы озверели. Лезут со всех сторон, невзирая на потери. Даже мне со своего места прекрасно видно через окна их стремительно мелькающие силуэты. Да сколько же их? Или у страха глаза велики? Нет, никакого страха и в помине нет. Тогда что? Со всего побережья сюда самолёты согнали? Или со всей Германии? Успеваю даже ухмыльнуться коротко и зло своей собственной шутке. Это нам ещё повезло, что у них пулемётов мало. То есть на этих самолётах мало. Да и повыбили мы основных пулемётчиков в первом бою. Похоже, не ожидали они такого огневого отпора и высокой плотности огня. И близко к себе стараемся не подпускать. Всё-таки даже на больших дистанциях «максим» рулит.

Очередной силуэт биплана вырастает прямо в лобовом окне, медленно проплывает из верхнего правого угла к левому нижнему, зависает на миг в крене. Даже умудряюсь разглядеть стрелка- наблюдателя в его кабине. Да эта св… Этот га… Да он в меня целится! Из какой-то винтовки! Успеваю увидеть вспышку выстрела, и самолёт с крестами ныряет за нижний обрез стекла. А я замираю в ожидании удара пули. Внутри всё сжимается. И ничего. Мимо!

Как хорошо, что я настоял на бомбардировке канала на первом этапе полёта. Как чувствовал. И как бы я тогда ни аргументировал своё решение перед Эссеном, но основной его причиной было нежелание попасть под вот такой обстрел с бомбами в грузовой кабине. Ведь всё равно немцы нас бы перехватили. Пусть не в первом вылете, то уж во втором точно. А во втором даже возможности бы не дали подобраться близко к побережью. И ещё одна причина. Основная, пожалуй. Садиться и взлетать с бомбами на борту очень опасно. Это же не бетонка, это грунтовка, да ещё и неподготовленная совсем. А ну как какая-нибудь из этих болванок от тряски с держателей сорвётся и на пол упадёт… Млин… Вероятность такого исхода мала, но чего только не бывает в действительности. Даже думать об этом не хочется…

Кабина потихоньку наполняется запахом сгоревшего пороха. Горло жжёт, в голове фейерверком вспыхивает воспоминание о пожаре на борту перед переносом сюда и становится страшно. Не горим ли? Но все молчат, докладов ни от кого не поступает. Успеваю ещё глянуть на инженера в момент резкой перекладки самолёта с левого разворота в правый. Молчит сосредоточенно Олег Григорьевич, перекачиванием остатков бензина в расходные баки занимается. Значит, пока всё в порядке.

Стрельба в грузовой кабине как-то резко обрывается. Одновременно замолкают оба пулемёта. Я в этот момент кручу разворот следом за ладонью Игната и не могу оглянуться. Зато могу потребовать доложить обстановку, что тут же и делаю.

– Противника не вижу! – кричит в ответ Маяковский.

И ему вторит Сергей:

– Уходят немцы!

И только Игнат не отрывается от пулемёта, продолжает указывать и наводить меня рукой на цель. А потом я и сам вижу далеко впереди уходящие в сторону суши самолёты.

Короткими очередями из «максима» их ещё пытается зацепить подхорунжий, но, похоже, безрезультатно. Ушли. Кому расскажи – не поверят. Неповоротливый огромный «Муромец» разогнал свору вёртких истребителей! Умом понимаю, что вёрткие они лишь для этого времени, но… Но всё равно – здорово! И хорошо, что нас никто не ждал в небе над Германией, как не ожидали от нас и такой наглости. Иначе так легко мы бы не отделались. Наверняка истребители противника нас ещё на подходе к берегу караулили бы. И зенитная артиллерия подключилась бы, и корабельная вдобавок поработала бы по нам. Так что всё правильно мы сделали, что сразу по каналу отбомбились…

Оглядывается Игнат, кривится в злой ухмылке.

– Ушли, с-су… – с досадой бьёт ладонью по полу, попадает по отработанной ленте и отпихивает её к Семёну. Потом резко успокаивается, разворачивается и садится, опираясь спиной на пулемёт. Вытирает рукавом мокрое, несмотря на холод в кабине, лицо и отдувается.

– Ну? Скольких завалил? – тороплю его с докладом и одновременно с вопросом разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов.

– Не считал, не до того было, – отвечает, усмехаясь, Игнат. Поднимает голову, находит взглядом великого князя и вроде бы как оправдывается: – Первого точно приземлил. А дальше они скопом навалились, завертелось всё – не успевал поворачиваться. Но то, что попадал, точно видел. А вот количество не скажу…

И разводит с досадой руками в стороны, одновременно начиная подниматься на ноги. От этого движения за его спиной сдвигается, смещается в сторону пулемёт. Игнат теряет опору, валится на бок, пытается удержать равновесие, упереться в пол рукой, но попадает на Семёна. Урядник не ожидает резкой дополнительной нагрузки сверху и в свою очередь прикладывается лицом прямо в патронный короб. Сдавленно охает под наш смех, выпрямляется с дополнительным грузом на спине, хватается рукой за кожух пулемёта и вскрикивает. Одним движением сбрасывает со спины валкий груз, трясёт обожжённой рукой. Ничего себе! Вскипела вода в кожухе «максима»! А я-то ещё хотел без него обойтись…

Весёлый смех расслабляет, снимает напряжение и горячку боя. Игнат сначала хмурится после вынужденного падения на пол, потом правильно оценивает ситуацию и сам хохочет в полный голос. Упруго вскакивает, подхватывает под руку Семёна, шипящего что-то этакое, неразборчивое, но всем сразу понятное, подталкивает его к грузовой кабине. Потом возвращается, забирает короба с отстрелянными лентами, поворачивается ко мне. На лице явный и понятный вопрос. Киваю утвердительно и на всякий случай свой кивок дублирую словами:

– Пулемёт можно убирать.

Ни к чему, чтобы он на посадке болтался по кабине. Ещё неизвестно, где садиться будем и в каких условиях.

Оглядываюсь. В грузовой кабине звенят гильзы – это общими усилиями там собирают отстрелянные железки. Как-то в голову не пришло заранее озаботиться мешками для их сбора. Как на своём «Ньюпоре» когда-то сделал.

– Все целы?

– Все, – доносится разноголосица ответов, и я выдыхаю с облегчением.

Как тут же оказывается, рано я выдохнул. Потому как вижу явное напряжение на лице инженера.

– Что, Олег Григорьевич?

– Бензин на нуле. Баки пустые, – и смотрит на меня виновато.

Ну ты-то тут при чём… Взгляд сразу же метнулся к альтиметру. Ф-ух, уже легче. Со всеми этими выкрутасами высоту в общем-то даже не потеряли, наоборот, даже забрались немного повыше. Идём чуть выше тысячи шестисот метров…

– Но моторы-то работают?

– В расходных баках ещё что-то осталось. Но там надолго не хватит…

– Штурман? Где мы? – забываюсь я, наклоняюсь в сторону и ищу взглядом навигатора. И натыкаюсь на великого князя. Опускаю глаза вниз, на пол, и вижу, как лейтенант мне огромные глаза делает. Вспоминаю, кто есть кто, спохватываюсь и тут же машу рукой, про себя само собой, на явное нарушение субординации с моей стороны. Да и ладно, не до политесов мне сейчас. Князь человек умный, сам всё сообразит.

– В небе, Сергей Викторович, в небе. Где же ещё, – разряжает обстановку Александр Михайлович и сразу же подсовывает мне карту. Показывает отметку карандашом. – Мы вот здесь.

И сразу же её убирает, чтобы не мешать управлению. Хмыкаю в ответ. Шутку оценил. А князь тем временем продолжает объяснять:

– Только что пролетели остров Лолланн. Впереди по курсу залив. Большой залив, двадцать миль. За ним Зеландия. Лучше бы там сесть, к столице поближе. Сумеете, Сергей Викторович?

Лучше бы инженеру подобный вопрос задал. Сейчас от него больше зависит, от него и от его прожорливых агрегатов. Моторы всё-таки его вотчина.

Одного взгляда на карту мне было достаточно, чтобы запомнить и оценить всю картинку. Залив-то большой, это правильно. Но мы проходим по его правому обрезу. И по правому же борту у нас всё время земля. Сверху трудно оценить, подходящая ли она для вынужденной посадки, но у нас на крайний случай и парашюты имеются. Правда, прыгуны из моих пассажиров, да и не только из пассажиров, те ещё. Кроме меня ни у кого подобного опыта нет. Если кто-то испугается и откажется прыгать, то и мне придётся оставаться на борту. Так что даже при наличии средств индивидуального спасения можно считать, что и средств этих нет. Вот так!

Мысли в голове проносятся быстро, пока рассматриваю карту – князь даже не успел заметить этой моей заминки.

– Принимаю решение. Идём на столицу. Над вот этой дорогой. Она как раз туда и тянется. Так над ней и будем держаться. Садиться, если что, будем на неё же, – поднимаю глаза на великого князя, на корню глушу готовый вылететь вопрос. – Потом, всё потом, Александр Михайлович. Начнём снижаться, смотрите вниз, на землю, постоянно ищите подходящие для посадки площадки.

– А как же дорога?

– А если на неё невозможно будет умоститься? – правильно понимаю заданный мне вопрос. – Всегда лучше иметь запасной вариант…

Все разговоры много времени не заняли. Но всё равно, пока то, пока сё, залив и миновали. И моторы работают. Проплыл внизу берег, потянулись под крылом поля и леса, разновеликие населённые пункты. А мне бы сейчас дорогу не пропустить… Да ещё и сильно заставляет нервничать вновь появившаяся облачность как раз впереди по курсу. И, как назло, находится она значительно ниже высоты нашего полёта. Это нам не то что дорогу, площадку в случае чего не подыскать будет. Чёрт, чёрт!

– Вон она, Сергей Викторович! – Александр Михайлович нужное направление показывает.

А что его показывать, она почти под нами. Я и сам как раз в этот момент узкую нить дороги увидел. И направление отметил, потому как дальше всё в пелене облаков скрывается. Но кивнуть кивнул в ответ благодарно.

Пока летим. Только эта мысль промелькнула, как зачихал четвёртый мотор. Зачихал и сдох. Как раз над границей облаков.

Потянуло вправо и вниз, крен в ту же сторону появился. Разворачивающий и кренящий моменты сразу же автоматически парировал в противоположную сторону педалями и штурвалом, опустил вниз левое крыло. Левая же нога в основном работает, правая больная пока отдыхает. Обороты увеличивать третьему мотору не стал – нечего расход топлива увеличивать, пусть подольше поработает.

А неприятное впечатление от облачности впереди несколько подуменьшилось. Не всё так страшно, как издалека виделось и казалось. На наше счастье есть, есть разрывы в облаках – навскидку баллов шесть-семь кучёвка.

Тарахтим пока. Если ещё минут десять продержимся, то, считай, до места и добрались. Уже можно будет начинать искать посадочную площадку.

Не продержались. Через минуту обрезало третий мотор – разворачивающие моменты возросли настолько сильно, что уже никак не удержать самолёт на прямой. Два винта, словно две лопаты, раскорячились поперёк потока! Бедная моя левая нога! Вот когда я сильно пожалел об отсутствии триммера руля направления.

А вариантов особо и нет! Или прибирать обороты левых моторов… Или нет. Всё!

Если прибираем, то нагрузки на рулях несколько уменьшатся. Но! Придётся сразу снижаться из-за возросшего сопротивления и упавшей тяги! А если не прибираем? Да всё равно будем снижаться, только более плавно. Зато вряд ли я удержу самолёт от разворота вправо. И никакое прикрытие креном мне не поможет. Не хватит у меня ни сил, ни эффективности рулей…

Так что лучше прибрать обороты, прикрыться по максимуму левым креном и плавно снижаться. Зато пойдём в нужном нам направлении. Так и сделал. И не прогадал. Потому как буквально через ещё одну минуту остановился первый мотор. Едва-едва успел левый крен уменьшить. И нагрузка на левую ногу уменьшилась, а то на ней уже и мышцы от напряжения подрагивать начали, хоть в помощь правую подключай, переноси стопу на левую педаль. И вертикальная составляющая на снижении ещё больше увеличилась, чтобы совсем уж не потерять скорость планирования.

Дольше всех продержался крайний оставшийся двигатель. Мы уже под облака нырнули. И даже успели сверху увидеть далёкие окраины столицы. А потом не до того стало – не до местных достопримечательностей и красот. Засбоила, зачихала и вконец замолчала наша последняя надежда. Теперь всё от меня зависит. И второго захода на посадку не будет…

Несколько напрягает возросшая вертикальная скорость. Флюгирования винтов тут пока не знают, лопасти как крутились, так и остановились в рабочем же положении. Не совсем, правда, остановились – под напором встречного воздуха немного вращаются, но лишь немного, еле-еле. Поэтому лобовое сопротивление воздуха здорово увеличилось. Чтобы не свалиться и продолжать планирование, пришлось ещё сильнее отдавать штурвал от себя. Да и какое это планирование? Оно больше на свободное падение похоже. Хорошо хоть триммером можно усилия с руля высоты снимать, а то бы совсем тяжко было.

Летим вниз, скользим, словно с крутой ледяной горки, даже уши закладывает. Лишь бы обшивка крыльев выдержала. Какая там запасная площадка? Садимся прямо перед собой, на грунтовую дорогу. Других вариантов нет и быть уже не может. Слишком быстро высота теряется. И нужно учесть высокое лобовое сопротивление при выравнивании – винты как лопаты стоят поперёк воздушного потока и тормозят. Тут всё филигранно нужно будет рассчитать. Если начну раньше выравнивать и тянуть штурвал на себя, то потеряю скорость и упаду. Чем это чревато, даже не хочу объяснять, не то что думать. И позднее выравнивание ни к чему хорошему с такой вертикальной скоростью снижения не приведёт. Можно так шарахнуться о землю, что потом нас от неё отскребать будут…

Полторы минуты снижения с высоты чуть более пятисот метров. Почти целых полторы минуты, даже немного меньше, и вот она земля. Единственное и, пожалуй, самое в этот момент главное, о чём не забыл, так это дать перед снижением общую команду всем разбежаться по своим местам и покрепче пристегнуться. А проконтролировать её выполнение уже не успел – снизу с огромной скоростью приближается земля…

И даже мысли не возникло, что дорога узкая – не до того было. Хорошо ещё, что не работали все четыре мотора, иначе бы точно не вписался в полотно укатанной грунтовки. А так и крена нет – снижаемся хоть и быстро, но зато ровно. А дорога? Да пустая она оказалась, на наше счастье. Транспорта в прямой видимости никакого не было, ни гужевого, ни какого-либо другого самоходного. Точно кому-то из нас Бог ворожит…

Тяну штурвал на себя, и триммер мне в помощь! И всё равно из-за высокой вертикальной скорости снижения не получается точно рассчитать приземление! Перетянул! Аппарат проседает, делает слабую попытку скабрировать, да ничего из этого не получается, слишком быстро скорость падает. Рывком дёргаю до упора штурвал на себя, а скорости уже нет. И мы просто валимся, валимся и падаем вниз…

И пусть падаем сантиметров с двадцати-тридцати, но и этого оказывается вполне достаточно. Со всей дури рву штурвал на себя, но тщетно – скорости нет, и эта попытка ни к чему не приводит.

Сильный удар о грунт, треск и хруст где-то внизу, под самой… Гм, под креслом, скажем так. Самолёт проседает на одну сторону, каким-то чудом не цепляет нижним крылом за обочину, катится какое-то время прямо, потом начинает плавно уходить вправо с треском и скрежетом. Капец стойке!

На наше счастье кюветов вдоль дороги нет, поэтому самолёт выкатывается в поле и там наконец-то останавливается. Уходят все звуки, и на какое-то мгновение в кабине повисает мёртвая тишина, которая сразу же раскалывается тихим, звенящим от внутреннего напряжения, повторяющим одно и то же шёпотом кого-то из казаков охраны:

– Господи, спаси и сохрани! Спаси и сохрани!

– Всем покинуть самолёт! – командую и показываю пример. Начинаю шумно отстёгивать привязные ремни.

Скрипит чуть слышно входной люк, в кабину врывается осенний воздух и окончательно выдувает запах сгоревшего пороха и горячего металла. Вкусно пахнет травой и листьями, влажной землёй. Слабый запах дыма заставляет заторопиться самому и поторопить на выход пассажиров и экипаж.

Ребята подхватывают штурмана. Тот морщится от боли, но героически терпит.

Какая к чёрту лесенка! Прыгаю вниз с обреза люка – вспаханная земля бьёт в ноги мягко и ласково. Тут же оказываюсь в плотном кольце людей. Наши все благодарят за удачную посадку. Нашли, за что благодарить! Это же просто работа, и было бы странно, если бы я не умел её делать…

Немного не рассчитал с приземлением, так ведь и случай такой, неординарный, особый.

Великий князь крепко обнимает за плечи, целует в обе щеки, отстраняется и смотрит в глаза:

– Молодец!

На смену князю приходит Второв. Остальные громко выражают своё одобрение. А я наконец-то получаю возможность вздохнуть и задать вопрос инженеру:

– Что с самолётом?

– Стойку с правой стороны подломили! Сначала пулей повредили, потом удар от приземления. Вот она и не выдержала…

– На месте починить сможем?

– Если только получится самолёт приподнять…

Осматриваюсь по сторонам. Тревожит запах дыма. К счастью, он доносится не от самолёта, а откуда-то из-за леса. Да даже скорее не леса, а из-за лесопосадки. Перед приземлением мне не до обзора окрестностей было, поэтому не увидел, что там за этой посадкой находится – хутор или деревенька. Да и не столь важно это сейчас. Вот убрать самолёт поближе к этой самой посадке да замаскировать… Вот что главное и важное. Потому как вряд ли нас немцы в покое оставят. Сейчас заправятся и снова искать начнут…

Осматриваю самолёт. За мной хвостиком так все и продолжают ходить, и точно так же осматривают после меня поломанную стойку. Даже руками точно так же ощупывают. И ладно.

Ну что… Взлететь уже не получится, а вот откатить самолёт в сторону вполне. И мы облепляем самолёт, словно мураши, наваливаемся на плоскости, изо всех сил толкаем аппарат к посадкам. По успевшей осесть в пашне он идёт тяжело, колёса вязнут, сломанная с одной стороны многострадальная стойка жалуется, потрескивает от нагрузки, но пока держится, не отваливается. Да выдержит, ничего с ней не будет. А починить в этих условиях мы её вполне починим. У нас обрезки труб есть, можно будет их приспособить как дополнительный каркас вокруг стойки. По крайней мере, взлететь сможем. И сесть. Один раз. Больше рисковать не стоит. И самое основное – было бы на чём взлететь. Это я о топливе говорю…

На удивление, пробоин в крыльях и фюзеляже не так и много. Сквозных, в фюзеляже, я имею в виду. Целили в основном по пилотской кабине, а тут у нас какая-никакая, а можно с натягом считать, что броня. Каким-то чудом стёкла не покоцали. И моторы целые, даже немного странно. Сразу вспомнилось, как у нас с Михаилом сорвало кусок обшивки с крыла после атаки на германские крейсеры. Даже тогда обстрел был тише, чем сейчас, и сам самолёт меньше размерами, а вот так получилось.

Казаки уже тащат несколько срубленных деревьев, прислоняют к фюзеляжу, накрывают ветками крылья. Маскировка так себе, но хоть что-то. Нам бы сейчас сети… Хотя бы рыбацкие… И что я раньше об этом не подумал?

После этого расстаёмся с нашими пассажирами. Вместе с ними уходят и казаки личной охраны великого князя. С нами остаются Игнат с Семёном. И мы, не откладывая, приступаем к ремонту.

Глава 12

Само собой, перед тем как начинать ремонт ещё раз осмотрелись. Пока вокруг тихо. Несколько напрягает отсутствие любопытных местных. И вездесущих пацанов не видно. Ну не может такого быть, что никто не увидел, как мы с неба валились. Хотя-я… Моторы-то не работали… А снижались мы очень быстро… Тогда точно могли нас и не услышать, и не заметить. И хорошо! По-любому это нам на руку.

Сразу же по максимуму облегчили самолёт – вытащили наружу все пулемёты с боезапасом, парашюты и техническую аптечку. И мешки с отстрелянными гильзами, само собой. Неужели такую тяжесть хранить будем? Здесь где-нибудь и оставим. Местные найдут – приспособят в хозяйстве.

Пока личный состав занимался разгрузочными работами, я осмотрелся по сторонам. Для чего пришлось снова забираться в самолёт, так оно повыше получится.

Ох, не нравится мне, как мы на этом поле торчим. Что эти несколько деревцев? Сверху нас прекрасно видно. Что-то другое придумать нужно. И срочно!

Развернули наш аппарат хвостом к деревьям, да так и затолкали в посадку поглубже. Штурман наш на ноги поднялся, всё помочь порывался. Насилу его угомонили. Хочется ему пользу оказать – пусть лучше на пустых ящиках посидит, да за небом понаблюдает.

И стабилизатор, и киль прекрасно уместились под деревьями. И рубить ничего не пришлось – посадка редкая, нижние ветви везде давно срезаны. И от сухостоя вычищено до блеска. Даже травы не видно – всё прибрано. До наших буреломов им далеко.

Здесь не там, не так как у нас – осень и близко не чувствуется, листья на ветках даже желтеть не собираются. Поэтому и маскировка получше будет. Хвост под дубами спрятали, остались на поле крылья да кабина. Ничего, уже легче. А их мы ранее срубленными деревцами и прикроем.

Немного напрягает сырая почва, но с ней пока некритично, колёса неглубоко проваливаются. Лишь бы дождя не было. Замаемся тогда аппарат до дороги толкать. И на моторах выруливать нельзя будет. Колёса завязнут, и сразу можно носом в землю ткнуться. Так что останется только наше прямое физическое участие. Правда, расстояние тут всего ничего, но и самолёт, даже такой пустой, весит довольно-таки прилично.

Игнат с моего разрешения отправил Семёна пробежаться по округе, а сам присел к ящикам с патронами. Чертыхнулся:

– Ещё один такой бой, и нечем будет отстреливаться, – покачал головой, оглянулся на стрелков, переносящих под деревья «мадсены», и чуть слышно намекнул. – Надо бы нам оружие почистить и обоймы с лентами набить. «Мадсены» штука капризная, их лучше в чистоте содержать. Мало ли…

Я даже про себя смутился немного. Не подумал об этом, все мысли только об одном – как самолёт ремонтировать? Стойку как-то восстанавливать нужно, да заплатки на крылья клеить. Так что Игнат очень своевременно меня от этих мыслей отвлёк. И решение о ремонте в голову тут же само пришло. У нас же в экипаже целый инженер есть! Это же его прямая обязанность! Вот пусть и занимается своими обязанностями. А я, если что, подскажу. А то всё сам, да сам…

А вдруг на самом деле немцы прилетят? А если прилетят, тогда… Тогда нечего все пулемёты одновременно чистить! «Максимом» можно сразу заняться, а после него и до «мадсенов» дело дойдёт. Так лучше будет. Игнат со мной согласился. И начал руководить процессом. А как иначе? К нашему разговору все прислушивались, протестующих не было, да и не могло быть.

И ещё одно следует сразу же сделать – людей похвалить и приободрить. Хотя последнее явно будет лишним. После боя и первых сбитых немцев у них эйфория только что из ушей не лезет. Но что-то сказать всё равно необходимо. И тут же вспомнился прощальный разговор с князем перед его уходом…

– Сергей Викторович, – вполголоса проговорил Александр Михайлович, дождавшись, когда в самолёте останемся только мы с ним. – Нужно ли было так рисковать? Не лучше ли было бы не дожидаться полной выработки топлива и последующей за этим остановки двигателей?

– Ваше сиятельство, риск был минимален. Нельзя сразу садиться. Нам нужно было убраться подальше от места боя и постараться дотянуть до местной столицы.

– А если бы не получилось сесть?

– Но ведь получилось? Всё было под контролем. Единственное, что несколько напрягло, так это появившиеся на нашем пути облака. Но и с ними всё оказалось не так страшно.

– Под контролем? Не страшно? Вас бы на наше место, Сергей Викторович… У нас со Второвым наверняка седых волос добавилось. Вы уж на будущее постарайтесь обходиться без подобных рисков!

– Так точно! Постараюсь! – я даже спину выпрямил. Правда, всё равно этого моего движения князь не заметил. А если и заметил, то внимания не обратил. Мы же с ним оба в креслах сидим. Я в пилотском, а он в штурманском.

– Ну, ну… Постарается он. Слабо верится. Ладно. Будем считать, что с этим мы разобрались. Теперь по существу. Мы вас покидаем и уходим в столицу. Вы остаётесь здесь и дожидаетесь моих указаний. Без них никуда!

Внимательно посмотрел на меня, словно ожидал каких-либо возражений. А я и не собираюсь возражать. Зачем, если всё верно. Нет у меня никакого желания князя в его официальных и не очень визитах сопровождать. Да и незачем, честно говоря. Толку от меня никакого. Поэтому слушаю и внимаю. Не дождавшись от меня возражений, князь продолжил:

– Здесь вы в любом случае не останетесь. Как только что-то прояснится, пришлю вам пакет со схемой. Из неё будет понятно, куда вам следует перелететь. Да, бензин, само собой, тоже вам доставят. Бочки хватит?

Кивнул в ответ.

– Тогда бочку и привезут. Штурмана вашего забирать не стану. Сами привезёте. Там на месте и доктор будет…

– Александр Михайлович, а может, вам лучше казаков за каким-нибудь транспортом отправить? Что вам со Второвым ноги-то бить?

– Ничего, я сейчас с таким удовольствием по твёрдой земле пройдусь… – Князь даже глаза от удовольствия зажмурил. – А вы ждите, ждите. Да, местных постарайтесь не обижать. И, Сергей Викторович, вы молодец! И подчинённые у вас орлы! Особенно вот тот пулемётчик, здоровый такой. Матершинник который. Вернёмся, всех наградим! Так людям и скажите – мол, благодарю за службу!

– Так точно, ваше сиятельство, так и скажу…

Вспомнил разговор, осмотрелся, скомандовал:

– Внимание всем! Железки пока отложите в сторону и… В одну шеренгу! Становись! Фёдор Дмитриевич, а вы куда? Сидите, сидите, вы у нас раненый, вас команда на построение не касается.

А народу рукой направление шеренги показал, как учили.

Похоже на то, что подвернулся нам сухогруз с рудой. И попали мы в него довольно-таки точно. По крайней мере штурман с Маяковским уверили, что лично успели увидеть взрывы на его палубе. А вот что с ним дальше произошло… Утонул или нет – возможности убедиться уже не было.

– Посередине как рвануло! Огонь, дым! И столб воды рядом поднялся и прямо на корабль рухнул. Всё заволокло дымом! Или паром, – разгорячился Владимир Владимирович. – Четыре бомбы ухнули вниз – слышен в воздухе смертельный свист. Алое пламя в чёрном дыму, немецкий корабль идёт ко дну! В панике… В панике валятся люди за борт…

И даже руками начал размахивать, забыв, что в строю находится. Сразу и опомнился, потому как соседи помогли опомниться. Поэт, одно слово. А потом и штурман со своего места более взвешенно подтвердил удачную бомбёжку:

– Двумя бомбами попали, а двумя промазали. Результаты попадания не видел, но наш стрелок прав, полыхнуло знатно. Утонуло оно или нет, не скажу, не увидел. Развернулись мы и в сторону ушли.

Сказал и скривился, за бок держится. Потому как всё-таки успел во время своего короткого уточнения на ноги подняться.

– Ещё раз всех от имени великого князя Александра Михайловича поздравляю с первым боевым вылетом! И от себя лично выражаю всем благодарность за грамотные действия в бою! – и уже менее пафосно продолжил: – Дальше занимаемся чисткой оружия и готовимся к ремонту. Разойдись! Фёдор Дмитриевич, вы зачем подскочили? Пока есть возможность, отлёживайтесь. Или отсиживайтесь. Олег Григорьевич, организуйте штурману лежак из пустых ящиков под деревьями. И накройте их вещами тёплыми, что ли…

Придержал Игната:

– Семён вернётся, надо бы провиантом хоть каким-нибудь разжиться.

– Так паёк же есть? – кивнул на самолёт подхорунжий.

– Есть. Вот пусть и лежит там на крайний случай. Мы же сейчас в Дании, стране нейтральной, в войне не участвующей. Население к нам должно нормально относиться. Тем более мы никого насильно принуждать не собираемся. Мы даже заплатим за продукты. Поэтому нам бы чем-нибудь более основательным закупиться у местных. Сыр тут вкусный, говорят…

– Ну, сделаем… Семён сообразит что-нибудь…

«Максим» привели в порядок, заправили новую ленту, установили рядышком с ящиками. Занялись «мадсенами».

Вернулся Семён. Игнат оказался прав, шустрый казак принёс с собой немного провизии в корзинке. Вряд ли купил – стоило только на его хитрую физиономию глянуть, как все сомнения в законности добычи полностью пропадали.

Коротко, буквально в двух словах доложил, что за посадками верстах в двух через ещё одно поле и впрямь находится небольшой хутор:

– Там точно можно кое-чем закупиться. А это из другого места прихватил, в той вон стороне селение какое-то, но можно не волноваться, не видел меня там никто. С местными не разговаривал, да и как говорить-то? Языка ж всё равно не знаю. Поэтому и как называются эти хутора – не узнал. И на дороге никаких указателей не увидел, – закончил короткий доклад урядник и плечами пожал. В ответ на красноречивый жест Игната, подхорунжий ему втихаря кулак показал и на меня покосился. Пришлось вид сделать, что ничего не заметил.

Выдал Семёну пару серебра да столько же золотых монет, отправил на законный промысел. Не бумажные же ассигнации давать? Кому они тут интересны? Как раз «мадсены» дочистили к этому моменту. Вот я с казаком Маяковского и отправил. Вдвоём им всё полегче будет.

Добытчики и разведчики скрылись за деревьями, а я ещё минуту посмотрел, как Сергей набивает патронами обоймы для вычищенных пулемётов, и задумался. Князь уже час как ушёл. Сколько ему потребуется времени, чтобы до столицы добраться? Часа четыре, пять? Или больше? Это если они попутным транспортом не разживутся. А разживутся точно. Напрягают ещё и местные власти. Ну, наверняка ведь кто-то да увидел нашу посадку. Поэтому вскоре нужно ожидать официальных гостей. Александр Михайлович перед уходом мне на этот счёт никаких указаний и советов не оставил. Единственное, так наказал никого из местных не обижать и пообещал обязательно о нас позаботиться – обеспечить бензином. Хоть что-то. Нет никакого желания за свои кровные топливо покупать. Остаётся только надеяться на то, что вместе с топливом нам и дальнейшие распоряжения подвезут…

А местные… Вот когда кто-нибудь из них здесь появится, тогда и будем определяться, как себя с ними вести. Оружие у нас есть, нахрапом вряд ли кто наскочит. Просто не захотят рисковать. Это я самый плохой вариант встречи беру. Будем считать, что с этим разобрались.

Теперь что делать, если немцы с воздуха продолжат свои поиски? Как я уже понял, летать над чужой территорий им не привыкать. Похоже, здесь внимания на это никто не обращает. Воздушное пространство, оно сейчас вроде бы как ничьё. Общее. Поэтому если начнут поиски и нас всё-таки найдут, нам придётся отстреливаться. С этим справимся – в три пулемёта легко отобьёмся. Но лучше быстро отремонтироваться и поскорее отсюда убраться в пригороды столицы. Местной столицы, само собой. Ах да, какое там поскорее! Топлива-то нет, как нет и дальнейших распоряжений, куда лететь. Так что придётся оставаться на месте и ждать! Ну всё, слишком много у меня размышлений. Работать нужно.

И работа закипела. Совместными усилиями подвели под фюзеляж винтовые домкраты, приподняли самолёт, вывесили стойки. Пришлось стандартные рычаги наращивать через трубы-переходники ломами и с помощью этих увеличенных рычагов крутить шайбы-гайки на домкратах, иначе бы никаких сил не хватило. К счастью, в технической аптечке всё нужное для такого дела имелось. Справились. Разобрали стойку, убрали повреждённые элементы и заменили на новые. Оказывается, у нашего инженера есть нужные запасные части. А я-то собирался на коленке стойку ремонтировать. Обрезками тех самых труб. А тут вон оно как. И инженер тут же объяснил наличие запасных частей:

– Самые ходовые элементы, Сергей Викторович, те, которые часто ломаются, в запасе вот на такой подобный случай всегда имеются. На всех самолётах. Другое дело, что домкраты не всегда с собой в полёт берут. Но у нас-то случай особый, мы, во-первых, великого князя везём, а, во-вторых, у нас вылет уж очень ответственный, который неизвестно когда и чем может закончиться…

А потом всё-таки прилетели немцы. Сначала мы гул моторов услышали. И успели вовремя под деревья спрятаться.

Прошла вдалеке пара самолётов с крестами на крыльях. На небольшой высоте, под облаками. Прошла, и постепенно затих за посадкой удаляющийся гул моторов. А мы-то уж начали расслабляться! Думал, всё, не будут нас уже искать. Рано, как оказалось, думал. Ничего, немного полетают да и оставят это дело. Нет нас тут, улетели мы давно. Потом, конечно, из прессы о нас обязательно узнают, да уже поздно будет. Не станут же они пригород столицы нейтрального государства обстреливать и бомбить? Или станут?

Тут как раз и Семён объявился. И ничего лучше не придумал, как какого-то местного крестьянина или фермера, не знаю, как они тут называются, мобилизовать на доставку продовольствия к нашей стоянке. Где голова у человека? И подъехал с такой довольной физиономией, что у меня первые же ругательные слова в горле застряли. К счастью, немцев над нами в этот момент не было. Так что никто нас не обнаружил по этой телеге.

А вот у Игната, в отличие от меня, нужные слова нашлись. И нашлись они в очень большом количестве. И даже ни разу ни одно слово при этом не повторилось. Возница даже заслушался ровной непрекращающейся целую минуту речью. Вряд ли он что-то из неё понял, но даже просто слушать это было очень интересно. Особенно когда можно увязать эту речь с мимикой и жестами говорившего. Так что местный крестьянин точно догадался, о чём именно идёт речь, зуб даю. От греха подальше быстро разгрузился и уехал, пару раз внимательно оглянувшись на наш самолёт. Теперь доложит кому положено, к бабке не ходи. Проводил взглядом возницу, развернулся к Семёну… И только рукой махнул в великой досаде. Потому как сразу же понял, что дошло наконец-то до казака, сообразил, что натворил.

Вот какого чёрта ради одного окорока и пары корзин нужно было телегу нанимать? Самолюбие потешить? Себя показать?

Но, с другой стороны, и окорок большой, и корзины совсем даже не маленькие. Мешок даже какой-то выгрузили. И крынки, плотно завязанные. Я бы один вряд ли всё это на себе утащил. Да ещё если тащить далеко, то наверняка бы тоже каким-нибудь транспортом озаботился. Но мысли эти оставил при себе, нечего казака перед народом оправдывать. Виноват и виноват. Нет чтобы разгрузиться где-нибудь за посадками, а потом всё к нам перетаскать… Пусть для остальных показательным примером послужит, как не нужно делать…

Тревогу поднимали ещё несколько раз. Что-то слишком уж вольготно чувствуют себя немцы над чужой территорией. И тут явно дело не в общем небе. Творят, что хотят и внимания ни на чей суверенитет не обращают. А нас так и не смогли обнаружить. Или даже такая слабенькая маскировка прекрасно себя показывает, что говорит о явной неготовности немецких пилотов к воздушной разведке, или я слишком преувеличиваю значимость своей персоны. Может быть, вовсе и не нас ищут? Может быть, у них здесь какой-нибудь маршрут проходит? Например, для охраны морских путей из Швеции? Море-то рядом…

Перекусили чем Семён послал, продолжили заплатки на крылья клеить. Накинулись все разом на это хлопотное дело. Только штурмана оставили за округой наблюдать. Ну и инженер стремянку подхватил, да к своим моторам полез – осмотр и всё такое подобное. Типа профилактики. И почти всё успели сделать, когда лейтенант тревогу сыграл. Местная власть появилась в лице конной полиции. И вроде как без военных, что уже радует.

Конфликта как такового не было. И разобрались между собой относительно быстро. Если бы нашёлся общий язык, на котором можно было свободно общаться, то вообще бы проблем не было. Разговаривали на смеси французского, английского и, конечно же, русского, куда же без него. И датского, само собой. Как я понял, великий князь уже узаконил наше пребывание в стране, а полиция прибыла для охраны и возможной помощи. Понять-то я понял, но до конца доверять им не стал. И на всякий случай через Игната отрядил Семёна приглядывать за ними. Впрочем, господа полицейские и сами не горели особым желанием находиться рядом с нами – расположились под дубами чуть в стороне. Хорошо хоть лошадей в посадке спрятали.

К вечеру на грузовичке привезли топливо и короткое письмо от Александра Михайловича с вложенным в него листком карты и указанием: «Перелететь по возможности в указанное место к столице». И даже нужное место было крестиком указано, схематически.

Заправились с помощью ручного насоса и взлетели. Без проблем. Почти. Потому что как раз к вечеру и зарядил мелкий нудный дождик. Поле сразу размокло. Вес тела грунт ещё выдерживал, ноги не вязли, но вот вес самолёта никак. Колёса проваливались, застревали. И до дороги нам пришлось выталкивать самолёт практически на руках. С помощью приехавших полицейских и водителя грузовичка, ну как же без них. И, что самое интересное, никто даже и отказываться не подумал от такого участия. По правде сказать, сначала сделали две попытки вырулить самостоятельно. Но, когда только чудом не скапотировали, когда даже винты успели зацепить самым кончиком лопастей землю и брызнуть чёрным грунтом на остекление кабины, моментально отказались от этой идеи. Вязнут колёса, вязнут. Поневоле вспомнишь о железных рулёжках, так необходимых именно вот в этакую слякотную пору.

И с помощью грузовичка ничего не вышло. Колёса у него по грязи пробуксовывают, махину самолёта даже стронуть не могут. Поэтому пришлось отказаться от всех подобных идей, даже от использования лошадей полиции в качестве тягловой силы, как предлагал у нас кое-кто. Не потянут, потому как абсолютно не тягловые они, не научены. Так что ручками, ручками и с помощью всем знакомых идиоматических выражений, как же без них. Особенно когда вымазались по уши, в самом натуральном смысле.

Но выкатили. Почему говорю практически на руках? Да пришлось мне немножко погазовать, а народу играть роль противовеса на хвосте самолёта. Ну и помогать – подталкивать стойки.

На дороге стало легче. Размокнуть до состояния каши укатанное полотно пока не успело, поэтому взлетели. Правда, страху натерпелись досыта. Потому что на курсе еле-еле удержались. В самом начале разбега довольно-таки прилично помотало, чуть ли не от обочины к обочине. А потом ничего, начали управляться, выровнялись.

Авиация противника в воздухе не появлялась с обеда, поэтому особо не опасались, но по сторонам поглядывали. И высоко забираться не стали, незачем. Лететь-то всего ничего. Только взлетели, как уже приходится определяться с посадкой. Утрирую, само собой, но что такое пятнадцать-двадцать минут полёта по нынешним меркам? Пустяк.

С местом определились без проблем. И точка на схеме помогла, и на месте нас уже ждали. А кого ещё могли поджидать в чистом поле несколько грузовиков и легковых машин. Опять же это поле было оцеплено конными по периметру.

Посадка прошла более или менее спокойно. Садился не в чистое поле, памятуя о недавнем рулении и взлёте, а тоже на дорогу. А как о таком забудешь, если мы даже просохнуть не успели. Я-то ещё ничего, а на народ без слёз не взглянешь. Особенно на тех, кто на хвосте висел и попал под грязевой душ из-под винтов. И посадку рассчитывал таким образом, чтобы по окончании пробега остановиться возле вон той купы деревьев. Там как раз дорога рядом с ними проходит. На всякий случай, для маскировки. А машины… Так подъедут, они же на колёсах…

Так что плюнул на встречающих и сел в стороне от них на отличную с виду дорогу. Мощёную и более широкую. Потрясло, само собой, не без этого, но зато можно не опасаться утонуть в слякоти. А кому нужно будет по ней проехать, пусть в объезд направляются, по полю.

И вообще, что-то я немного обнаглел. Потому что увидел отношение полицейских к нам? И в полной мере начал использовать возможные преференции нашей высокой миссии. Не именно нашей, а великого князя Александра Михайловича в частности…

С встречающими общий язык нашли без проблем. Среди них оказались люди, прекрасно знающие русский язык. На наш внешний вид никакого внимания не обратили или сделали вид, что не обратили. Штурмана увезли сразу, без разговоров. А остальным сразу предложили в городе гостиницу. И ванну. Соответственно и транспорт для нашей перевозки. Согласился сразу же. Тем более выставленная охрана внушала уважение. Согласился-то я согласился, но сам остался. Лучше от греха подальше заночую в самолёте. Хотя бы эту ночь. Вместе с казаками. Народ косился, только что пальцами у виска не крутил, но я решил и остался. А экипаж отправил, хотя они тоже порывались составить мне компанию. Правда, как-то слабо порывались, неубедительно. Так что отправил. Ну а Игнат с Семёном остались. У них работа такая. Так прямо мне и было сказано. Ну и хорошо, всё веселее будет.

Почему остался? А нет у меня пока доверия к местным. Да и потом не будет. Уж лучше я сам за машиной пригляжу. И перепоручать никому из экипажа не стал. Люди они, конечно, ответственные, но не настолько. Прошлого раза мне хватило. Многие вещи, которые я воспринимаю как обыденные, для них дикостью кажутся. Те же самые диверсии, например. Так что я уж лучше сам…

Правда, на Игната можно положиться. Поэтому поочерёдно с ним привели себя в порядок. Помылись, отдали форму почистить. Полицейским и отдали. Которых в оцепление и охрану нам выделили. Только охрана из них та ещё. Дождик-то не прекращается, так и сыпет с неба. Вот и охрана наша в ближайший домишко забилась. И ничего в этом странного не видят, положено так у них. Нейтральная же страна, растудыть их в качели. Зато и нам польза – и форма будет в порядке, и горячее питание организуют…

Просидели мы здесь долго, почти неделю. Князя, как и Второва со дня прилёта ни разу не видели. Зато с помощью местных в редкие погожие дни привели самолёт в полную готовность. Заклеили и зашлифовали пробоины в фюзеляже, наложили и залакировали заплатки на крыльях. Смолин провёл полный регламент всем четырём моторам и уверил, что они ещё ого-го. И заправились полностью. А я так смог наконец-то, даже не верится в подобное, избавиться от драгоценного содержимого своего саквояжика. Поместил его на хранение в самый крупный банк местной столицы. Пусть здесь полежит до лучших времён. Так оно надежней будет.

Так что жили мы не в гостинице, это да, условия были не ах. Да и температура на улице далеко не летняя. Но нас всё устраивало. Особенно с точки зрения питания. Да ещё в дополнение к местному питанию Семён регулярно повадился снабжать нас мясом. Свежим – только что забитой бараниной. С кем уж он договорился и договорился ли, я так и не узнал. Казак в ответ на все мои расспросы делал честные глаза и уверял, что всё законно. Мясо, мол, куплено на собственные деньги. Пришлось вступать в долю, косясь глазом на Игната. Но тот тоже ни разу не дал возможности усомниться в словах Семёна. И так же исправно вносил свою лепту в общий котёл. Так что у нас почти через день был жаренный на вертеле бараний окорок… И мы его втроём за вечер съедали. Да что там есть-то? Сначала с восторгом, а к концу недели уже и смотреть на мясо не могли. Хотелось чего-то простого, капустки, например. Или кашки. Но и с этим никаких проблем не было. Кроме желания готовить. А его ни у кого нет. Так что обходились тем, что есть…

А через неделю наше вынужденное безделье, относительное, конечно, закончилось. Хорошо хоть с утра меня предупредили, известили быть в готовности.

Князь с Второвым приехали довольные, словно коты, налопавшиеся сметаны. И огорошили нас известием, что мы должны лететь дальше, в Соединённое Королевство. Огорошили-то огорошили, но в глубине души я так и рассчитывал. В первое мгновение немного стало не по себе, что меня даже в известие не поставили об этом с самого начала, а потом остыл. Подумал и осознал, что так даже лучше будет. Меньше знаешь, крепче спишь. Да и нет у меня никакого желания в политику лезть, не моё это…

Зато узнал последние новости из России, из действующей армии. Мы снова начали с боями продвигаться вперёд. Медленно, но всё-таки вперёд, всё ближе к Висле. Так скоро и Кенигсберг окажется в плотном окружении. Ещё бы и с моря его обложить…

По сравнению с предыдущим перелётом этот показался довольно-таки простым. И времени занял почти в два раза меньше. Вымотаться не успели. И немецкая авиация нас не трогала. Да мы их после того раза больше ни разу не видели. Штурман наш за прошедшую неделю оклемался. До конца не поправился, но на рабочем месте уже сидеть мог вполне даже нормально. Швы ему наложили, несколько дней продержали под присмотром в местной больничке. Пуля прошла вскользь по рёбрам, располосовала кожу и немного задела мышцы. Разрез получился длинный и оттого неприятный. Даже сейчас морщится, но в полёте вовсю работает. Великий князь ему помогает по мере надобности. Так и князю веселее, и лейтенанту легче.

Про Англию тоже говорить нечего. Ну, сели. Просидели почти неделю. Правда, здесь отношение к нам было несколько хуже. Смотрели на нас, словно мы люди второго сорта. С самого утра тянулись в пригород со всей округи зеваки, толпились вокруг точно такого же оцепления, как и в Дании, с кислыми мордами до самого вечера. Такое постоянное и назойливое внимание начало сразу же напрягать. Поэтому особо никуда мы не высовывались. Я не высовывался, а вот остальные прогулялись, на достопримечательности полюбовались. Вернулись поздно ночью, благоухая ароматами пива. Ну и кое-кто обзавёлся синяком под глазом. Даже говорить не стану кто. И так всё понятно.

На следующий же день после прилёта великий князь вернулся в сопровождении членов королевской семьи и наиболее значимых членов правительства. Вот именно после этого посещения и началось паломничество к нашему самолёту. Оцепление пока справлялось, но толпа народа почти рядом с самолётом сильно мешала. А потом плюнул на всё и с разрешения великого князя перелетел на юго-восток, на другую сторону столицы.

Глава 13

А началась вся эта катавасия с паломничеством зевак с визита королевской семьи к нам, точнее не к нам, а именно к самолёту. А мы пошли неизбежным придатком к технике, который нужно терпеть и от которого никуда не денешься. Понятно, почему и первое, и второе. Очень уж любопытным оказался для всех наш длительный перелёт через Балтику, а после и через Северное море. Англичане любят разнообразные рекорды, особенно те, которые они сами же и устанавливают. А тут налицо новый рекорд по длительности и продолжительности перелёта. Опять же и самолёт очень необычный, с огромной для этого времени грузоподъёмностью. Я тут в газетах вычитал о налёте английской авиации на завод по производству дирижаблей в Дюссельдорфе. Как они при этом собой гордились. Правду сказать, гордились по праву. Сумели удачно отбомбиться со своих маленьких самолётов и даже куда-то там попали. По крайней мере, газеты писали, что один дирижабль сожгли…

А тут мы прилетели. На этом огромном четырёхмоторном русском монстре. Со своей успешной бомбардировкой в Кильском канале, со своими рекордами по дальности и продолжительности полёта. Ну и что, что никто не удосужился их зафиксировать? Само событие-то от этого не умалилось…

Так что отношение к нам было несколько… Двойственное, что ли? С одной стороны – необходимые союзники, а с другой – извечные соперники. А то я этого не знаю. Это у меня в экипаже царит благодушное настроение по отношению к этим островитянам, и не понимают мои люди, почему я с такой настороженностью отношусь к этой нации. А я молчу. Потому что объяснять что-то не хочу – нет смысла. Всё равно пока никто этого не поймёт. Правда, Игнат что-то этакое странное по этому поводу себе напридумывал, потому как далеко от меня не отходит и глаз с меня не спускает. Ладно, пусть бдит, задача у него такая. Как и моя всё здесь подробно рассмотреть. Ну, до чего смогу взглядом дотянуться. И наш великий князь в курсе этого моего отношения. Потому как почти всё из моих «откровений» знает, почти на всех наших так называемых собраниях в Екатерининском дворце успел поприсутствовать. Но тоже ещё вовсю хватается за прежние отношения между правящими домам (со своей, само собой, стороны) и принимает желаемое за действительное. А ведь говорил же, предупреждал… Но и деваться ему, честно говоря, некуда. Дело-то делать нужно. И договариваться необходимо. О чём? О дополнительной военной помощи на Балтике, о поставке авиационных, и не только, моторов в нашу страну северным морским путём. Потому как ещё непонятно, когда у нас они появятся, свои собственные моторы. Это мы в простоте своей надеемся, что скоро, а как оно будет на самом деле? Так что на всякий случай лучше договориться, пусть они будут. А то дефицит уже начинает сказываться. А ещё есть многие и многие другие позиции в производстве, которых не хватает нашей стране. Именно поэтому с нами и полетел Второв – решать эти самые вопросы…

Да, насчёт королевского визита. Хорошо хоть мы расслабляться после прилёта не стали. Точнее, я не стал. Охранение выставил, как и положено, маршрут обхода вокруг самолёта был мной самолично утверждён. Шутка, конечно, но тем не менее круглые сутки мы бдили. Поочерёдно. Кроме меня и штурмана. Штурман ещё не до конца оклемался, ну а мне по штату ничего кроме общего руководства не положено.

И, благодаря именно этим мерам предосторожности, мы и смогли своевременно заметить и в должной мере подготовиться к приёму высоких гостей. Великого князя мы сразу узнали, издалека, по характерному худому и высокому силуэту, по размашистой походке, как и Второва, ну а об остальных гостях, кто из них кто, догадаться было не трудно. Потому как рядом с Александром Михайловичем вышагивала точная копия нашего императора. А Черчилля не узнать было невозможно. Мне, по крайней мере. Остальные же… Да какая мне разница?

Построились перед самолётом, выровнялись. Придирчиво осмотрел свой личный состав. Мы, хоть и в командировке, но за своим внешним видом следим. Да и не могло быть в этом времени по-другому. Так что особо стыдиться нам нечего.

А потом мне в голову пришла мысль, что и не перед кем. Да этот Георг вообще чуть позже отказал в убежище Николаю и его семье! Братец, называется, двоюродный! Своя рубаха ближе к телу, вот что это на самом деле! За корону испугался, побоялся повторения российского сценария в своей собственной стране. Кстати, дельная мысль! Надо будет над этой идеей плодотворно поработать. Вот вернёмся домой и озадачу Джунковского своим очередным «озарением». А что? Почему бы и нам не пошуршать шаловливыми ручонками в мягком подбрюшье «двуспального английского лёвы»?

Да и бабуля Георга наверняка во всех этих предстоящих событиях нехило подсуетилась. И не только в них, она всё время к нам неровно дышит. Как же, не могла простить этим кровожадным русским Крымской войны. А нечего было лезть куда не просили! Это я ещё про наш север, юг и Дальний Восток молчу. Везде наглы старались запустить свои длинные бледные ручонки в тщетных попытках отхватить лакомый кусочек нашей территории и закономерно получали по этим ручонкам. А потом ещё и обижались на Россию и нас же обвиняли в чрезмерной агрессии и жестокости. А мы молчали. Вместо того, чтобы на весь мир сказать о творимых ими на нашей земле зверствах. Как же, родственники… Да я с такими родственниками на одном поле ср… гм, не сел бы…

Вот такие мысли промелькнули в моей голове, пока я наблюдал за приближением к нашему маленькому строю этой красочной и пышной группы. Ещё успел шикнуть на своих ребят, с восторгом глазеющих на подходящую разодетую знать, и строго предупредить, чтобы не болтали языками попусту. Перестраховался, конечно, но пусть будет. Всё равно языка никто не знает. Кроме штурмана, но за ним я и сам пригляжу.

И докладывать начал князю, напрочь игнорируя всех присутствующих. После чего меня представили королю и королеве. Не прошёл мой игнор. Пришлось отвечать на задаваемые мне вопросы. Через переводчика, само собой. Ещё не хватало мне моё знание языка показывать. Пусть оно у меня и слабенькое, но всё равно, не стоит даже такое афишировать.

За королевской четой последовал с вопросами премьер, потом ещё кто-то и ещё, я даже не старался имена запоминать, потому как ну не интересно это мне, да и не нужно. Черчилль? Ну его-то я и так узнал, ещё на подходе.

Что самое интересное, все гости задержались возле меня, немного потерроризировали вопросами, попозировали фотографам, а потом так и прошли вдоль построившегося экипажа, рассматривая каждого из моих ребят, словно какие-то заморские диковины. А потом так же дружно проследовали к самолёту и полезли внутрь один за другим. Без разрешения, что самое интересное. Хотел было я возмутиться и должный порядок навести, да вовремя меня Второв остановил. А я уже воздуха набрал да рот открыл. Тут-то меня наш промышленник за руку и прихватил. Предплечье крепко сжал и на ухо прошипел:

– Сергей Викторович, не вздумай! Молчи!

И сразу хватку разжал. А я выдохнул, глянул с вопросом. Снова политические игры? А как же национальное достоинство?

– Помолчи, прошу. Ну, полазят они немного по самолёту, не развалят же его. Да и великий князь там самолично присутствует…

– А вдруг? – усмехнулся я и продолжил: – Пойду-ка да гляну, как бы и впрямь чего не отломали. Всё равно ведь позовут на какие-нибудь вопросы отвечать.

И к своим развернулся. Никто нам команду «Вольно» так и не дал. Мимо строя прошли, посмотрели, полюбопытничали, зоопарк им, мля.

– Вольно! Олег Григорьевич, остаётесь старшим. Уводите экипаж и казаков за самолёт. И никому никуда не разбегаться! И с королевской охраной не задираться! – выделил взглядом Маяковского и Игната. А то ишь, пыжиться уже начали.

– А я-то что? Я ничего! – тут же обелил себя передо мной наш поэт и задира и бросил взгляд на солдат охраны двора, окруживших самолёт. Ну а Игнат промолчал.

Рукой махнул на обоих и полез в кабину. А там не протолкнуться от пышных платьев и костюмов. Так и остался у выхода. Со стороны носа чуть слышно доносится голос князя. Что-то кому-то объясняет, рассказывает. Впрочем, понятно, кому и что рассказывает. И наверняка нашими успехами хвастается. Да и ладно. А дух внутри… Парфюмерная лавка, одно слово. И табачищем прёт к тому же.

А тут и за меня принялись. Расступился народ, проход освободил, смотрят молча. И Александр Михайлович выглядывает, смотрит с ожиданием. Понятно, придётся вперёд идти. И я пошёл, задевая юбки, плечи, извиняясь для приличия. А больше ничего задеть и не получилось. Корсеты сплошняком и до мягкого не дотронуться.

Протиснулся мимо ферм бомбового отсека, выслушал очередное недовольное брюзжание какой-то перезрелой дамочки, остановился перед кабиной. И что бурчит? Вот мимо неё я как раз аккуратно протискивался, старался не зацепить. Может, от этого и бурчит? Обиделась, что не зацепил?

Внутрь за переборку не зайти, там битком. Король в моём кресле сидит, примеряется к штурвалу, ноги на мои педали взгромоздил. Королева рядышком скучает, сразу видно, хоть и заинтересованный вид старается сделать. Премьер к Георгу наклонился, на что-то показывает и тут же объясняет. Окинул взглядом всю эту компанию и князю нашему внимаю.

– Сергей Викторович, королевская чета изъявила желание прокатиться на нашем самолёте.

Да это же здорово! Сейчас как взлетим и как… О Большого Бена с разгона, например. И все проблемы сразу решим. И за крымскую войну отомстим, и за Камчатку с Архангельском, и за многое другое…

Не вышло. Похоже, что-то у меня в глазах такое промелькнуло, потому как рядом стоящий Черчилль быстренько начал отговаривать Георга от задуманного. И отговорил ведь, зараза такая. Ну и ладно. Не получилось сейчас, получится в другой раз…

Тут же меня быстренько отправили прочь. Вот, суки, из моего же самолёта и выгнали. И не возмутиться, сам князь попросил меня выйти наружу.

Отошёл к своим. Стоим плотной группой, дружно и красноречиво молчим. Только недолго такое молчание продлилось, снова Маяковский вылез с вопросом:

– Командир, ну что там?

– Что там? Да ничего. Пол нам протаптывают. Убраться в кабине потом не забудьте. И проветрите обязательно, дышать нечем.

Стоим, смотрим, как из самолёта гости по одному вылезают, кучкуются перед люком и переговариваются после между собой вполголоса, сдержанно. Вот и главные персоны показались. Тут же вся группа пришла в движение, направилась прочь. Ан нет, кое-кто остался. Судя по всему, самые любопытные или самые исполнительные. Если по мундирам смотреть, так почти все военные. И небольшая часть охраны никуда не делась, так и продолжает периметр поля охранять. И Александр Михайлович как раз меня подзывает. Подошёл.

– Сергей Викторович, покажите гостям, как наш самолёт летает.

Кто тут остался? Черчилля я и так знаю, премьера запомнил, остальных… Да какая мне разница, кто тут присутствует? Явно это не самые исполнительные и любопытные. Скорее, самые ненужные. Ладно. Хотят в небо подняться, так почему бы им не устроить маленькое развлечение? Тем более наш князь будет с ними…

– Да, Сергей Викторович, только без этих ваших шуточек, – и рукой при этом как-то эдак покрутил непонятно. – Взлетите, пролетите немного и сразу же садитесь. Понятно?

– Так точно! – вытянулся по струнке, коротко и быстро козырнул, так, как у флотских подсмотрел.

– Командуйте.

И я скомандовал. Потом пассажиров в кабину загнал, проконтролировал, чтобы все пристегнулись. Как раз на всех привязных ремней и хватило.

Запустились, взлетели, пролетели по кругу и мягко сели. Не стал я «чудеса на виражах» показывать, ни к чему. Ну и указание Александра Михайловича, на этот счёт полученное, никаких вольностей не допускало. Потрясти, нас немного потрясло, полдень уже на дворе и земля немного прогрелась. И, в отличие от вечно слякотной Дании, сегодня на удивление хорошая погода. Вот на восходящих потоках и поболтало. Хорошо ещё, что скорость маленькая и болтало не сильно, а то замучились бы потом кабину отмывать. Они хоть и считают себя морской державой, но тут небо, не море, и от казусов никто не застрахован.

Правда, после взлёта и набора высоты мои пассажиры не усидели на местах. Отстегнулись и начали по салону от окна к окну метаться, с одного борта кабины на другой. Как дети малые, право слово. А потом за моим креслом все сгрудились. Хорошо, что у меня триммера стоят, а то бы намучился с управлением. В первый момент обернулся, хотел на гостей рыкнуть и по местам их разогнать, да на Александра Михайловича взглядом наткнулся. Э-э, да он прямо-таки гордится и таким вниманием гостей к нам, и их восхищением от полёта, гордится и нашим самолётом. Поэтому смирился и не стал ничего говорить. Под руку не лезут и ладно. Но пришлось отказаться от «пролетите немного» и пройти над столицей по неровному кругу, подчиняясь просьбам гостей и указаниям князя.

После посадки и выключения двигателей довольные гости покинули самолёт. С большим облегчением, это сразу было заметно, ступили на твёрдую землю, и сразу в их поведении пропала непосредственность – вновь превратились в чопорных и строгих чиновников. В кабине задержался лишь первый лорд Адмиралтейства. С переводчиком, как же без него. Ну и Александр Михайлович, само собой. Черчилль ещё раз осмотрел кабину, остановил взгляд на мне и задал неожиданный вопрос:

– Это же вы провели удачную атаку на германский крейсер в августе?

– Так точно! – А зачем мне что-то скрывать? Газеты тогда всё подробно расписали.

– И какие у вас тогда бомбы были?

Вот что его интересует. И дальнейшие вопросы, в общем-то, уже понятны. Удовлетворить любопытство вероятного противника или нет? Ладно, как-то отвечу. Тем более явного секрета из этого никто не делает. Даже великий князь кивает, судя по всему, добро мне на ответы даёт. Но всё равно с ответами стоит быть поаккуратнее.

– Небольшие, – дальше пусть сам додумывает.

– Гм. А какова максимальная продолжительность полёта с полной заправкой на этом вот аппарате?

Его что, интересует, сможем ли мы с бомбами до его островов добраться? Если понадобится, сможем. Или как первый лорд Адмиралтейства он за свои новые корабли испугался? Правильно испугался… Само собой, именно так отвечать не стоит, лучше как-нибудь извернуться. А то что-то наш Александр Михайлович после этого вопроса несколько насторожился. Наверняка сообразил, что не стоило идти на поводу у лорда и давать мне разрешение отвечать на его явно непростые вопросы.

Ну я и извернулся, отделался общими малозначимыми фразами, чем вызвал явное недовольство Уинстона. Да и ладно, мне с ним чай не пить и детей не крестить. По разным дорогам мы с ним ходим, на разных орбитах стоим…

А назавтра снова пришлось принимать очередную делегацию и проводить длительную экскурсию. Но хоть не такую занудную, как предыдущую. Потому как во главе этой группы промышленников и заводчиков находился один Второв, без нашего князя и его чопорных английских родичей. Здесь, так получается, явно наши интересы присутствуют, поэтому мы и отнеслись к ней более ответственно. И интерес был обоюдный. Не только мы что-то рассказывали, но и наши гости делились своими успехами. Почему? А какая мне разница? Может, просто похвастать хотели или реально показать свои достижения в деле самолётостроения, чтобы эти русские особо не гордились своими успехами? Особый интерес вызвали упоминания о недавно основанных авиастроительных предприятиях «Супермарин» и «Сопвич». Именно тогда я и познакомился с молодым человеком по имени Томас. От него получил приглашение посетить недавно созданное им предприятие по производству самолётов в пригороде Лондона. К этому времени уже стало понятно, что на этом проходном поле от зевак отбоя нам не будет, поэтому приглашение принял сразу, согласовал его через Второва с великим князем и, получив «добро», перелетел на заводскую территорию. Благо, там аэродромное поле охранялось не в пример лучше и посторонних практически не было. И поселились мы в маленькой, но приличной такой гостинице, где в ванной комнате в конце короткого коридорчика даже душ присутствовал. Вот только с горячей водой не всё так просто было. Не было её, короче.

Наш экипаж занял весь второй этаж, посторонних жильцов здесь не присутствовало, можно было чувствовать себя более или менее расслабленно. Это не я так сказал, это сразу же после заселения Семён обмолвился. Пришлось собрать всех в своей комнате (уместились с трудом) и провести разъяснительную работу среди личного состава:

– Да мы на своей Родине не могли расслабиться, в своей собственной стране, где кругом вроде бы как тоже свои. Россияне, так сказать! А вы предлагаете расслабиться в чужом, а значит, по определению враждебном нам королевстве… Уж от кого-кого, но от тебя, Семён, не ожидал подобной глупости услышать! Забудьте, что мы с ними вроде бы как союзники. Всем вести себя так, словно мы находимся на враждебной территории. Это понятно?

– Да я только про гостиницу эту сказал! Что мы весь этаж заняли! – возмутился казак. Ну, да, кому же понравится подобный выговор. Возмутился и сразу же поник. Потому как наткнулся на взгляд Игната. – Да понял я, понял. И расслабляться не думал, просто так сказал.

– Ну и ладно.

Одно плохо. Пришлось решать проблему с питанием. В гостинице подобного не предлагалось, кухни не было. Пришлось нам столоваться в городе. Но и интерес к нам за это время немного угас, а потом журналисты и вообще про нас забыли…

С Томасом мы задружились. Днём пропадали в производственных и сборочных цехах, в инженерном отделе, занимались самолётами, удалось даже пару раз подняться в небо на двухместном «Таблоиде». Самолёт как самолёт, ничего особенного. Единственное чему можно позавидовать, это удобному дюралевому капоту.

Всё, больше в Англии для меня ничего существенного не было. Ну, пива попил в местном пабе, ну, погулял по городу в сопровождении Томаса, посмотрел на дворцы и парки. Со стороны, само собой. У нас лучше. И даже пиво ничуть не хуже. На этом все развлечения закончились. Для меня. Гиннеса, кстати, не было. Редкость. Это нужно в Ирландию ехать. А тут эль.

Смолин каждый день пропадал на производстве, стрелки-наблюдатели наши погуляли первые пару дней, а потом за ворота не выходили по причине отсутствия денежных средств. Казаки как ни порывались постоянно держаться рядом со мной, но из этих попыток у них ничего не вышло. Единственное, так в местный ближайший паб все вместе сходили, ну и на ужин одной группой выбирались. Там-то меня и просветили по поводу пива.

Великого князя и Второва я за эти дни так больше ни разу и не видел. Томас, правда, из газет порой сообщал мне о посещении ими королевских верфей или участии в королевском приёме, но и только. У них свои дела, у нас свои. Мне важнее было разобраться в конструкции тормозных щитков на новых самолётах «Сопвича».

А через неделю мы вернулись в Данию, заправились под горловину баков и сразу же вылетели домой. На слякотную погоду внимания не обратил, сел вновь на ту же самую пустую по причине дождика дорогу. С неё же после заправки и взлетел. Даже дня не просидели на острове.

Думал, перехватят нас немецкие пилоты над морем, но на удивление никого в воздухе не встретили. И спокойно дошли до самого Ревеля. И только там узнал причину, по которой мы так спокойно вернулись.

Великий князь не зря слетал в Англию. Благодаря этому визиту на Балтику идут подводные лодки королевского флота. Кенигсберг будет полностью блокирован и с суши, и с моря. И караваны морских судов из Швеции пока не ходят. Кильский канал всё ещё закрыт.

Новости узнал у Дудорова. Ни Эссена, ни Колчака не видел. Да вообще никого не видел. В штабе, такое впечатление, кроме дежурного офицера никого не было. Все в море…

И Александр Михайлович после посадки сразу же уехал. Но поблагодарил перед отъездом всех нас за полёт. Ну и к этой благодарности краткую речь задвинул. Про наш подвиг, про удачную бомбардировку, про храбрость в воздушном бою. Герои, мол, мы. Богатыри русские. Ну и далее коротко в таком же духе. Причём всё это было сказано на полном серьёзе и без какого-либо пафоса. И прямым текстом сказал, что будет ходатайствовать о должном награждении каждого члена экипажа. И про Игната с Семёном не забудут. И уже собрался было уходить, как подхорунжий подал голос. Причём голос настолько отличный от его обычного, что даже я растерялся и забеспокоился. Как бы чего лишнего казак не ляпнул. Да и вид у него при этом стал какой-то такой… Этакий…

– Ваше сиятельство, разрешите обратиться с личной просьбой? Устав знаю и как рапорт полагается подавать тоже. Но тут дело такое, только вы и поможете… – И передал князю лист бумаги. Передал и вытянулся во фрунт, грудь колесом, глазами князя ест.

Я сначала выдохнул с облегчением, а потом нахмурился. Ничего себе, простой казак к великому князю с личными просьбами обращается. И, что самое главное, прыгает при этом через головы своих начальников. Кому-то точно не поздоровится. И я даже знаю, кому именно. Нет, я понимаю, что за эти две недели мы вроде бы как многое пережили все вместе в самых разных ситуациях, но всё равно это явный перебор. Или нет? Как Александр Михайлович-то отреагирует?

А тот развернул листок, не обращая никакого внимания на переживания Игната, и тем более на мои нахмуренные брови (да он их даже и не увидел), тут же его прочитал и задумался на секунду. Окинул внимательным взглядом обоих казаков:

– Уверены?

– Так точно, ваше сиятельство! – рявкнул за двоих Игнат. И Семён головой утвердительно махнул.

– Не пожалеете потом? Лампасы с папахами придётся снять. И про лошадей забыть.

– Не пожалеем, ваше сиятельство!

– Не пожалеют они. Хорошо, я подумаю над вашим прошением, – Александр Михайлович развернулся ко мне. – А господин капитан не возражает?

И смотрит внимательно. Против чего не возражаю? Что меня сейчас в звании повысили? Шучу я так. Про себя, само собой разумеется. Похоже, наши казачки решили в мой экипаж проситься? Судя по только что услышанному. Да ради бога! Мне такие люди всегда пригодятся. И на земле, и в воздухе тем более. Особенно если вспомнить, как они из курсового «максима» стреляли. Так что я только «за».

– Нет, не возражаю.

Александр Михайлович еле заметно кивнул головой, дал команду «Вольно», распустил наш строй, попрощался и зашагал широким размашистым шагом в сторону города. Ну или штаба. За ним заторопился Второв. Ну и казаки охраны следом. Грамотно распределились вокруг охраняемой персоны, приступили к несению службы.

А тут и автомобиль припылил. И, зараза, намеревался остановиться рядом с князем, обдать его клубами летящей вслед машине пыли. Бестолковый какой-то водитель. Неужели нельзя было стороной объехать? Или хотя бы ветер учесть? Хорошо хоть княжеская охрана грамотно сработала, остановила машину вовремя. Хотя-а, не совсем вовремя. Ветер-то им в лицо, а значит, и вся поднятая пыль. Сейчас прилетит. Ну, что я говорил…

Из салона авто кто-то выскочил, абсолютно неузнаваемый в серых клубах. Видно было, что начал рапортовать. Александр Михайлович махнул рукой, обрывая доклад, отвернулся от летящей в лицо пыли, переждал и нырнул на заднее сиденье. За ним Второв. Старший казак охраны получил какое-то распоряжение, скомандовал своим и сразу же дружно и быстро зашагали вперёд.

Плюнул с досадой, даже показалось, что и у меня на зубах от такого вида пыль захрустела, проводил взглядом удаляющийся в сером облаке автомобиль, развернулся к народу.

– Сейчас всем отдыхать. До завтра. Если никаких вводных не последует. И вещи свои не забывайте. Олег Григорьевич, – притормозил инженера, – вы с утра занимаетесь самолётом и моторами. После осмотра сразу мне доложите состояние техники и сроки подготовки к повторному вылету.

– Есть! – козырнул Смолин. – Могу сразу сказать, что с моторами придётся дня три-четыре повозиться.

– Так три или четыре? Завтра жду доклад после осмотра… Игнат?

– Слушаю, ваше благородие, – подскочил казак.

– Рассказывай…

Выслушал, помолчал, поглядывая коротко на застывшего по стойке смирно Игната.

– Ну, папахи-то никуда не денутся, так при вас и останутся…

– Так точно! – рявкнул казак. Потом до него дошёл смысл моих слов, растерялся, смешался и спросил. – Что, правда?

– Да правда, правда. Игнат, а почему ты сначала со мной не посоветовался?

– А забоялся, что откажете, – ещё больше смутился вроде бы как бесстрашный казачина.

– Эка ты. Ладно, проехали. На будущее все важные вопросы решать только через меня. Узнаю, что через голову прыгнули, больше никакого разговора не будет. Вернётесь в сотню. Ясно?

А потом был почти пустой штаб, встреча с Дудоровым, который и сам меня искал, вечерняя баня и глубокий сон после сытного ужина.

Наутро после построения был вызван в штаб, который в отличие от вчерашнего дня сегодня кипел жизнью. Правда, пришлось всё-таки дожидаться своей очереди в приёмной. Похоже, у всех такие же важные причины. Наконец-то и меня пригласили в кабинет командующего. Докладывал коротко и сжато, экономя время адмирала.

После доклада выслушал такую же краткую благодарность и был отпущен с приказом сразу же отчитаться в оперативном отделе. Вот там из меня все жилы вытянули. Да ещё и Дудоров в середине доклада подошёл, насел с новыми вопросами. Пришлось вспомнить всё, даже, казалось бы, уже позабытые мысли во время первого боя. Удивил Александра Васильевича количеством сбитых. Что интересно, даже сомневаться в моих словах никто не стал. Потому что великий князь на борту был? Может быть… А про результат бомбардировки и так всем давно было известно. Но всё равно выспрашивали каждую подробность.

Так и промурыжили вопросами до самого обеда. На который опять же и пошли все вместе, продолжая разговор. Только уже без подробностей, просто рассказывал свои впечатления от посещённых мною мест в чужих столицах. Да что рассказывать-то? Я и не был практически нигде. Оплаченных экскурсий с гидами тут пока нет. То есть там.

Игнат с Семёном действительно попросили перевода в мой экипаж. Но это дело небыстрое. И решаться оно будет не здесь, а в Петербурге. А пока они всё равно со мной, занимаются по моему распорядку. Потому как никто с них ответственности за мою персону не снимал.

«Илья» мой стоял на приколе, уже без моторов. Сейчас их перебирали в быстром темпе в мастерской. А пока вокруг самолёта суетились механики. Занимались регламентными работами. Ну и стойки перебирали, перетягивали. Перебирали колёсные, перетягивали одноимённые на крыльях одновременно с тросовыми растяжками.

В тот же день, как только освободился от обязательных докладов в штабе, до позднего вечера разговаривали с Дудоровым. Снова измозолил язык. Очень уж интересно ему было ещё раз выслушать про наш затянувшийся перелёт, про воздушные бои, про бомбометание. Ну и выводы послушать. И соответствующие последующие меры разработать. Какие? А на следующий же день пришлось снова почти обо всём рассказывать уже перед личным составом авиароты. Перед лётным составом, само собой разумеется. И о выводах поведал, как же без них. А потом и Дудоров выступил со своими рекомендациями. Вот так и появились первые методички по ведению воздушного боя и по выполнению прицельного бомбометания. Применительно к истребителям, само собой. «Муромец»-то у нас пока один, и он не в счёт.

А ночью третьего дня сыграли тревогу. И на аэродроме поднялась бесполезная суета, ночью пока никто у нас не летает. Взлететь-то наугад можно, а вот сесть… Это уметь нужно. И снова я разговаривал с Дудоровым. Будем отныне готовить аэродром к ночным полётам, налаживать необходимое для этого освещение, выбивать машины с прожекторами. Ну и летать, само собой. А я выступлю в роли инструктора. Потому как больше ни у кого нет подобного опыта ночных полётов.

Да, тревога… Тревогу сыграли из-за налёта немецких дирижаблей на Петербург.

Кайзер решил дать ответ на нашу бомбардировку Кильского канала и послал свои «Цеппелины» на восток. Хорошо ещё, что дело было ночью. Отбомбились они наудачу. Приблизительно по центру столицы. Что они, что мы прекрасно знали, что у кого где расположено. Секрета из этого никакого нет. И нам повезло, что у немцев пока нет бомб такого веса и мощности, какие уже появились у нас. Иначе разрушений и жертв в Петербурге было бы гораздо больше. А так отделались разбитыми крышами, разрушенными перекрытиями верхних этажей в десятке домов и, как же без этого, в самом Зимнем дворце. Я же говорю, все всё знают. И куда бомбы бросать, тоже знают прекрасно. Другое дело, что днём не рискнули лететь, пошли ночью. Поэтому и бомбы сбросили не настолько точно. Да ещё часть бомб упали в Неву, а часть на площадь перед Зимним. Чуть было Александрийский столп не завалили…

Николай же, по долетевшим до нас мгновенно слухам, был во вполне объяснимой ярости.

И этой же ночью, не дожидаясь утра, меня вызвали в штаб. И поставили задачу, о которой сразу можно было догадаться и которую я, честно сказать, ждал. После такой-то плюхи. Только вот выполнение этой задачи пришлось отложить на несколько дней. Потому как и мой самолёт ещё не был готов к вылету, и нужно было дождаться прилёта из столицы эскадрильи Шидловского. Не полной эскадрильи, лишь малой части её. Всего восемь невеликих таких «Илюшек» с дополнительными топливными баками и, соответственно, с увеличенной дальностью полёта. Больше пока не успели построить или собрать. Да и пилотов у нас в наличии столько не было. Кстати, Дудоров намекнул, что и мне скоро предстоит получить новую машину. Когда? А вот сразу после выполнения задания и получу. Поеду за ней в столицу. Там же меня и награждать будут. Сказал и смотрит на меня довольными за меня же глазами, реакцию на столь радостное для каждого офицера и гражданина известие отслеживает. А я как-то мимо ушей эту новость пропустил. Только через подзатянувшуюся паузу дошло, что что-то сказать нужно, как-то отреагировать на это заслуженное событие. Ну я и отреагировал:

– А мой экипаж?

– Все вместе поедете. Вместе и принимать самолёт будете. Не сочтите за назойливость, но о чём вы сейчас так напряжённо думаете, Сергей Викторович?

Вот тут я высказал все свои мысли насчёт ночных полётов. К чести Дудорова, он меня внимательно выслушал, не перебивая и не сомневаясь в моих словах. Помолчал минуту, обдумывая всё, что услышал только что, походил по кабинету, вернулся, остановился напротив:

– А пойдёмте-ка к Александру Васильевичу. Такие вопросы нужно через него решать. Да и всё равно это напрямую от него зависеть будет.

Ну и мы пошли. И освободился я снова только во второй половине дня. Всё утро и весь день, считай, так в штабе и пробыл. Ладно хоть с толком пробыл.

Что решили? Будем работать, обучаться ночным полётам. И сразу же начинаем готовить к ним аэродромное поле. То есть сначала поле, а потом обучение. А пока теоретическая подготовка. И снова я читаю вечером лекцию личному составу, делюсь своим опытом. Хорошо хоть вопросов никто не стал задавать, откуда он у меня, этот опыт ночных полётов. Ладно те, кому об этом знать положено, знают. А остальные?

Поучаствовал в установке моторов на свой самолёт. Ну как поучаствовал? Скорее, поприсутствовал. Двигатели перебрали, поменяли поршневую группу, пообещали, что они ещё столько же проработают. Только уточнили в конце объяснения, что проработают в том случае, если будем эксплуатировать их бережно и аккуратно. Это на войне-то? Насмешили, черти.

Думал, моторы устанавливать будут с помощью крана, но нет. Просто собрали элементарную конструкцию из трёх длинных жердей толщиной с мою ногу и скрепили в самом верху железным обручем. А уже к нему прицепили цепную таль. Оттягивали верёвками. Вот так просто и без изысков. Зато надёжно. Мотор на штатное место поставили втроём. Ну ещё два моториста сразу же болты наживили с двух сторон. А дальше уже проще.

Потом потарахтели на малом газу, обкатали, попробовали чуть добавить. Всё нормально, работают моторы. Дальше не газовали, потому как тормозов у нас так и нет, а удержать самолёт на стоянке невозможно. Будем пробовать на полосе. Только не сегодня, завтра с утра. Кстати, завтра же к обеду и ожидаем прилёта эскадрильи Шидловского из столицы. А ночью, этой ночью, на аэродром привезут наши бомбы. На все самолёты, полную загрузку. И подвешивать их начнут сразу же. И вылетать будем после дозаправки. Потому как времени терять нам ни в коем случае нельзя. Хоть и почистили город от вражеских агентов, но гарантии в сохранении тайны никто не даёт.

С самого раннего утра прокатились по аэродрому, по укатанной взлётке, невзирая на плохую погоду и поднявшийся ночью резкий ветер. Хорошо хоть дул он с моря и прямо по курсу взлёта. Иначе даже и не знаю, смогли бы ребята сесть. Вот взлететь можно, а сесть… Тут от опыта зависит. А он с практическим налётом приходит. А какой у них на «Муромцах» налёт? То-то…

Вывели пару раз моторы на максимальный режим, прокатились немного и на этом испытания закончились. Будем считать, что к выполнению задания готовы.

Глава 14

Ох, не нравится мне этот ветер. Резкие такие порывы, обманчивые. То почти штиль, а потом раз, и удар стихии. И лупит ветер, и сечёт по лицу ледяным дождиком. И снова короткая пауза затишья до очередного порыва. Живо представилось, как холодные капли дождя текут по застывшим щекам, скатываются по шее, заставляют покрываться кожу мурашками ледяного озноба. Бр-р.

Под этими порывами самолёт словно сухой лист мотыляется. Очень неприятное ощущение. В моменты разворота кажется, что ветром одну сторону шасси от земли отрывает – приходится элеронами крен убирать, компенсировать. И это на земле. Нет, такой цирк нам не нужен.

И взлетать при таком ветре смерти подобно. Ждать, пока погода не переменится? И сколько так можно прождать?

Оё-ёй, а ведь похолодало-то здорово. И лететь-то нам снова придётся ночью, как бы проблема с обледенением не повисла непомерной тяжестью на самолётах.

Из кабины вылез, воротник куртки поднял, а подбородок, наоборот, опустил, упрятал пониже. Фуражку поплотнее натянул, да ещё и ремешок опустил и поплотнее его затянул. Чтобы ветром не сдуло. И всё равно пришлось изредка рукой поддерживать.

И плюнув на всё, руки в карманы засунул. Я на аэродроме, а здесь так можно ходить. А если и нельзя, то пусть новая привычка появляется. Лётчик я или так, прогуляться вокруг самолёта вышел? Только недолго руки грел. Сразу же пришлось механикам помочь зашвартовать самолёт, прицепить его тросами к вбитым в грунт железным крюкам. Машина хоть и тяжёлая, а под такими порывами ветра запросто может куда-нибудь укатиться.

Пока помогал, руки совсем замёрзли. Похоже, пришло время перчаточки доставать. Механики в ангар греться убежали, а я подставил спину ветру, вжал голову в плечи и потопал прочь. А вот за шлагбаум выйду, тогда и воротник опущу и руки выну из карманов. Благо там и до штаба уже недалеко будет.

Потому как снова меня туда вызывают. Зачем? А кто их знает. Наверняка новыми вводными озадачат. Да что гадать-то? Пора вырабатывать авиационный пофигизм и относиться к резким поворотам в своей судьбе с неким оптимизмом.

Вот и штаб. Ветер в спину, поэтому и идти было легко. Доскакал, словно молодой пони. Перед зданием никого, все от непогоды спрятались. Нет, более чем уверен – сегодня «Муромцы» к нам не прилетят.

Зашёл внутрь, дверь за спиной закрылась, еле удержал её, чтобы об косяк не грохнула. Ну и ветер! После улицы здесь как-то глухо и тихо. И лицо сразу поплыло, в тепле начало оттаивать.

Дежурный офицер тот же, что и вчера, поэтому отделался приветствием. Откозыряли друг другу, парой слов перекинулись. О чём? О погоде, само собой. Попутно фуражку с головы стянул, от влаги отряхнул да ремешок поправил. И наверх по лестнице потопал.

В пустых и от того особенно гулких коридорах никого, тишина. Из-за дверей кое-где слышится приглушённый перестук пишущих машинок, редкий неразборчивый бубнёж. Ещё бы, из-за таких-то дверей…

А вот и приёмная командующего. Ждать не пришлось – Алексей Владимирович головой и глазами в сторону дверей в кабинет показал. Да ещё и брови при этом жесте поднял. И внимательным взглядом меня проводил, как бы проконтролировал, как я куртку мокрую с фуражкой на вешалке оставил. Ну и кивнул с одобрением, когда я в висящее рядышком зеркало заглянул свой внешний вид оценить. Нормально, можно заходить.

Как бы хорошо ни относился ко мне адмирал, а лишний раз наглеть не стоит. Иногда можно, когда обстановка это позволяет. Но не сейчас. Потому доложился, как Уставом предписано, а потом, повинуясь указывающему жесту отодвинул от стола стул и уселся. И приготовился внимательно слушать…

К ночи непогода ещё сильнее разыгралась. И ветер ещё усилился. Куда уж больше. На фоне розово-фиолетового заката стремительно неслись по небу рваные клочья чёрных облаков. Потом на город упала темнота, и из окна через мокрое от дождя стекло хорошо было видно, как качаются на улице фонарные столбы, как мечутся по земле вслед за ними жёлтые пятна тусклого света. И засыпал я под резкие и тугие удары ветра по наружной стене нашего здания, под тревожный треск деревьев снаружи.

А к утру всё затихло, успокоилась стихия. И облака на небе уже никуда не спешили, плыли по своим извечным делам, как всегда медленно и величаво. Под ногами шуршали невесть откуда принесённые листья, обломанные ветки и мусор. Мусора хватало. Какие-то картонки, газеты грязные и мокрые, но с довольно-таки узнаваемыми колонками набранного неразборчивого текста. Даже тряпки иной раз попадались. Грязные и бесформенные, в которых с трудом можно было узнать каким-то чудом залетевшее сюда бельё.

Шаркали по камням мётлы и лопаты – личный состав приводил свою территорию в порядок.

К полудню наконец сели самолёты из Петербурга. Заправились и начали загружать бомбы. Провозились со всеми делами до вечера.

А лётный состав всё это время находился в штабе, в просторном помещении оперативного отдела и готовился к предстоящему вылету. Рисовали и изучали маршрут, подходы к цели, характерные ориентиры, схемы отхода.

Взлетали после полуночи, под свет установленных на позиции прожекторов. Я шёл первым, за мной Шидловский, а далее все остальные. Михаил Владимирович спокойно принял именно такой порядок, потому что это было оправданно. Не стал права качать. У меня штурман более опытный, с практическим налётом. Ну а обо мне и говорить не стоит.

Загруженные до предела машины тяжело переваливались на неровностях грунта и покачивали при этом недовольно крыльями, скрипели расчалками, медленно катились по обозначенным фонарями дорожкам к взлётной полосе, оставляя за собой продавленные колёсами колеи.

Представляю, как от рёва стольких моторов на максимальном режиме дрожали в городе стёкла. Не дали мы городу спокойно поспать этой ночью.

Взлетели, развернулись и пошли друг за другом с набором высоты на юго-запад. Вчера столько времени пришлось потратить на объяснение и последующую отработку сбора после взлёта. Сейчас же как принято? Каждый сам по себе. Взлетают один за другим и летят приблизительно в ту сторону, как кому удобно. И по цели работают индивидуально. Нужна ли нам подобная анархия? Нет. Вот и пришлось вчера выступить в роли инструктора. В очередной раз.

Похоже, не зря я горло надрывал. Пока всё нормально. Дистанции между самолётами держим визуально, на глазок, потому как никаких подобных приборов ещё нет. Но и так отлично получается. Главное в облачность не лезть. Ну и чтобы цель была видна.

Чтобы не потерять друг друга в темноте, механики весь вчерашний день трудились на технике, прокладывали в самолётах дополнительную проводку, подключали ходовые огни к электрической сети освещения кабин. Это на прилетевших машинах. А на моей всё пришлось делать с нуля, потому как не было у меня ничего. Зато сейчас можно было не опасаться. Стоило лишь оглянуться назад и вправо, как можно было увидеть на фоне чёрного неба в боковом окне красные и зелёные огоньки. Что-то новое изобретать не стал, воспользовался знаниями своего времени. Вот только проблесковые маяки пока не успели сделать. Но идея была озвучена, и в мастерских сейчас её срочно воплощают в жизнь. И к нашему повторному вылету обещали изготовить новинку на все самолёты.

На цель вышли ранним утром. Только-только далеко позади горизонт начал бледнеть, а внизу, под нами всё ещё царила беспросветная ночь. И в этой черноте вольготно раскинулся освещённый огнями город. И порт в яркой иллюминации электрического света. Вот он-то и был нашей главной целью. Я уже говорил, что расположение складских зданий тайной ни для кого не являлось. И командование знало, где на территории порта находятся артиллерийские и минные склады. Они-то и являются нашей первоочередной целью. И во второй очереди – корабли. Но там дело такое – вряд ли наши бомбы смогут нанести им непоправимый ущерб. Ну и на точность бомбометания не стоит уповать. Хоть и заверил вчера Шидловский, что они все в должной мере отрабатывали прицельное бомбометание на столичном полигоне, но здесь не полигон, здесь реальная цель. Вот сейчас и посмотрим, кто чему научился. Тем более на моём и замыкающем самолёте установлены фотокамеры. Будем снимать результаты.

Опасались зенитной артиллерии, поэтому и было решено лететь ночью. С таким расчётом, чтобы выйти на цель ранним-ранним утром, практически затемно. Вряд ли тогда кто-то будет нас внизу ждать. Даже если и успеют сообщить о нашем вылете, то пока разберутся, куда именно мы летим, будет уже поздно. Командование всё-таки постаралось сохранить в тайне наш вылет. Вот сейчас и посмотрим, получилось это у нас или нет.

Пока под нами тихо. Бомбардировщики вытянулись в одну линию. Теперь всё от меня зависит. Как мы с Фёдором Дмитриевичем прицелимся, так и остальные будут работать. Правда, не совсем так же, всё-таки цели у всех разные. Но первыми мы работаем, и нам промазать никак нельзя. Потому как будем по артскладам целиться. И бомбить по этой причине мы все будем с высоты полутора километров. И уходить после сброса бомб в сторону моря с дальнейшим набором высоты.

Пока в голове проскакивали эти воспоминания, руки делали свою работу. Довернул на ярко освещённый порт, на освещённые прожекторами чёрные коробочки складов. Сверху всё прекрасно видно, повезло нам с погодой.

Встал на боевой курс, покачал крыльями. Рации не стали использовать. А вдруг наши переговоры кто-нибудь да услышал бы? Поэтому летели в режиме радиомолчания, используя вот такие простые манёвры для связи. И сейчас я этим действием дал понять, что захожу на цель. Оглядываться и убеждаться, поняли ли меня правильно следующие в кильватере экипажи, не стал. Не до того мне сейчас. Нужно быстро рассчитать ветер и снос на боевом курсе, взять необходимую поправку и выйти на цель.

Всё! Штурман быстро проговорил, почти прокричал последние цифры, проконтролировал, что мы заняли нужный курс, и упал на колени возле прицела. Приник к нему, оторвался, глянул через нижнее стекло на наплывающие огни складов, скомандовал:

– Два градуса левее!

И как я ему эти два градуса на этом компасе поймаю? А руки уже довернули штурвал в левый крен и сразу же вернули его в первоначальное положение, выровняли по горизонту. И педалями придержал самолёт на новом курсе, зафиксировал визуально новую траекторию. Хорошо идём, точно посерединке.

– Есть так держать!

– Приготовиться к сбросу! Люки открыть!

Створки открываются, и в кабину врывается холод утреннего неба, самолёт встряхивается, словно от озноба, а я резко работаю рулями, стараюсь удержать машину на курсе и эшелоне. Корёжит её немного при открытии створок. В ушах свистит и рокочет злой наружный воздух, и даже шлем не спасает уши от этого сердитого рёва.

– Градус вправо! – не успокаивается штурман.

– Есть градус вправо!

Как его поймать, этот градус! Но приходится выполнять команду и корректировать курс.

– Так держать! Готовность к сбросу?

– Есть так держать! – кричу штурману в ответ и сразу же из-за спины слышу такой же напряжённый крик, почти вопль души нашего инженера:

– К сбросу готов!

Ещё успевает проскочить в голове удивление – это как же громко нужно орать, чтобы мы его от бомболюка услышали? Успевает проскочить и тут же пропадает. Потому как откуда-то появляется небольшая болтанка и мне приходится работать рулями, чтобы удержать самолёт на курсе и заданной высоте. Или мне просто кажется, что она появилась, эта болтанка? Потому что очень уж сильно все ощущения у меня обострились в этот момент? Спинным мозгом чувствую, что пора сбрасывать бомбы… Ну, пора же! Штурман?!

И словно в ответ моим мыслям, срывая голос, орёт Фёдор Дмитриевич:

– Сброс!

Невозможно разобрать, что ему отвечает инженер, да и не до того мне сейчас. Повинуюсь какому-то всепоглощающему импульсу азарта внутри себя и тоже ору изо всех сил:

– Сброс!

Самолёт, словно попавшая под дождь собака, встряхивается, освобождаясь от смертоносного груза, облегчённо вспухает, стремительно рвётся ввысь, к парящим высоко над нами серым на фоне тающих звёзд облакам. Приходится осаживать аппарат, держать его на эшелоне и курсе, парировать эти рывки и взбрыки облегчённой машины, словно взбесившейся на короткую секунду лошади. Впрочем, эти взбрыки почти сразу же прекращаются, и самолёт успокаивается, подчиняется рулям.

– Створки закрыть! – кричу за спину и в ответ слышу подтверждение отданной команде. И тут же чувствую нарастающую вибрацию, это начинают закрываться створки бомболюка. В ладонях легко и норовисто подрагивает успокаивающийся самолёт, слышу, как звонко щёлкают, закрываясь, замки. Словно по мановению волшебной палочки, сразу же обрезается гул рассерженного воздуха в кабине. А я всё так же во весь голос кричу:

– Штурман, разворот! Курс домой!

И только сейчас соображаю, что уже можно кричать не так громко. И, словно подтверждая эту мою мысль, за спиной хрипло кричит инженер:

– Створки закрыты! Все бомбы сброшены!

Через мгновение оказывается рядом со мной, занимает рабочее место, откашливается с хрипом, секунду с ожиданием смотрит на меня, улыбается и почему-то уверенно кивает. Киваю ему в ответ и обозначаю улыбку краем губ. Потому как слишком уж взволнованным он выглядит. Переволновался. Надо успокоить инженера. Он даже красный весь, а по щеке, несмотря на холод в кабине, катится из-под обреза лётного шлема крупная капля пота.

Кручу плавный правый разворот, ухожу в сторону моря. Сейчас будут сбрасывать бомбы по своим целям мои товарищи. А мы с инженером одновременно поворачиваем головы в сторону удаляющегося от нас берега.

– Штурман, снимаешь? – этим вопросом заставляю лейтенанта оторваться от нижнего стекла и повернуть голову ко мне.

– С самого начала снимаю! – и Фёдор Дмитриевич снова приникает к стеклу.

Сколько времени прошло с момента сброса? Секунды? Даже наши бомбы ещё не успели долететь до земли. А кажется, что вечность прошла. Столько действий и команд смогли уместиться, вжаться в этот краткий промежуток времени. Или само время растянулось, словно резиновое…

Ползёт в плавном крене самолёт, тащится, словно медленная черепаха… Тикают секунды…

Яркая вспышка внизу. Такая яркая, что даже в кабине светло стало. Заиграли кровавые отблески на потолке кабины, почернели стёкла, превратились на краткий миг в квадратные зеркала.

Подспудно ожидаю прихода уже привычной по прошлому разу ударной воздушной волны, напрягаюсь непроизвольно, но… Ничего, кроме обычного потряхивания. И мы уходим в море, набираем и набираем высоту, оглядываемся на занимающийся далеко внизу пожар, на вспухающие яркими причудливыми клубами вспышки огня.

А потом я вспомнил о летящих за мной самолётах и закрутил головой, выискивая цветные точки аэронавигационных огней.

Ничего с моего места не видно. Инженер только сообразил, почему это я забеспокоился, и к стеклу придвинулся. Приник к нему лицом, отодвинулся через минуту и, явно чтобы успокоить меня, улыбнулся:

– Летят наши. Так и держатся один за другим.

А я только головой кивнул в ответ. И вида не показал, что у меня на душе сразу легче стало. Теперь бы только домой нам всем вернуться.

Нет, я не вражеских истребителей опасаюсь. С такой огневой мощью к нам близко никто не подойдёт. А вот всяческие поломки… Ну мало ли что случиться может…

Тьфу-тьфу, три раза. И ещё себя тихонько за язык укушу. Вот так. Больно… Чёрт.

Летим навстречу разгорающейся в небе заре, навстречу восходящему солнцу. Красивое зрелище, скажу я вам. Сколько раз я подобную картинку видел и никогда не уставал ей любоваться. И каждый новый раз словно самый первый. Лепота!

Высоко забираться не стал. Да и по плану возвращаться домой мы должны были на трёх километрах. К счастью, погода что ночью, что сейчас, утром, – радовала. Облачность если и попадалась на маршруте, то была не сплошной. По крайней мере, сначала море внизу, а вскоре и землю можно было прекрасно просмотреть. И обледенения, как я опасался, никакого не было. На наше счастье. А вот восходящее солнце проблем добавило. Взошло и теперь лупило ярким светом изо всей дури прямо в глаза. Я уж и так поворачивался, и этак, пока наш инженер не сжалился над моими муками и не прикрыл лобовое стекло газетой.

Сразу стало легче.

– Фёдор Дмитриевич, вы мне напомните, чтобы я заявку в инженерном отделе сделал. Нужно будет установить противосолнечные козырьки…

И мы ещё немного поговорили об этом с инженером. А что не поговорить-то? Самолёт идёт по небу ровненько, как по ниточке. Ну, болтает его изредка, когда над облаками проходим, и что? Подумаешь. Это воздух прогревается, вот нас и потряхивает. А к обеду кучёвка начнёт разрастаться и подниматься выше. Но к тому времени мы уже на земле будем находиться. Лишь бы ветер на посадке не поднялся…

Садились с ходу, с прямой, без предварительного прохода над аэродромом. Перед этим прошли почти над самым Моонзундом, оставили его чуть в стороне слева. Ещё успели вдоволь полюбоваться нашими кораблями в проливе. Дымят во всё небо, идут ходко на запад. Скорость-то у нас маловата, поэтому и времени поглазеть вниз было вдосталь. И сразу же после пролива начали пытаться установить связь с Ревелем. Нужно же было узнать погоду на посадке…

Снижаться с эшелона начали минут за двадцать до аэродрома. Задержались на трёхстах метрах, прошли немного в горизонтальном полёте. Впереди показался город, наше поле, и мы продолжили заход.

Сели, отрулили на своё место, заглушили моторы. Механики вокруг снуют, ещё кто-то под самолётом толпится. Скользнул наружу через нижний люк и прямо в руки к Лебедеву попал. Обрадовался товарищу, облапил, по спине хлопнул от души.

– Миша! Здорово, чертяка! Выписали? – отстранился, руки разжал и сразу же обратил внимание на болезненную гримасу, искривившую лицо моего товарища. – Или… Неужели из госпиталя удрал?

– Не удрал, а вернулся к своим боевым товарищам! – отшутился вахмистр. Отступил на шаг, принял строевую стойку, начал докладывать.

– Миша!? – перебил доклад, посмотрел вопросительно.

– Ну, удрал… И что? Вы тут вовсю летаете, немцев бомбите, а я там на койке должен отлёживаться? Не могу я больше. Понимаешь, не могу!

– Понимаю. Но спина-то у тебя всё ещё болит. Вон как скривился.

– И что? Рана затянулась, это главное. А то, что болит… Так поболит и перестанет. А в госпиталь я не вернусь! Вот что хочешь со мной делай, а не вернусь!

– Нужно будет и вернёшься. Особенно если прикажу… Ладно, понимаю всё. Не горбись. Только в небо я тебя всё равно не возьму. Пока… – остановил рукой вскинувшего голову и открывшего рот Михаила. – Рана-то у тебя всё равно ещё болит. Я же вижу. Походишь пока по земле, восстановишься. А подняться в небо ещё успеешь. Всё, вопрос закрыт. Иди лучше с ребятами поздоровайся…

Посмотрел ему вслед. Окружили Мишу ребята, загоготали, смешки и шуточки посыпались. Отметил, как чуть присел мой товарищ от дружеского хлопка по спине, отшагнул чуть назад, скривился. И товарищи на Маяковского тут же набросились, выговорили ему за столь сильный хлопок, напомнили, что рана-то ещё не зажила в должной мере. Прав я, прав. Это хорошо, что мой товарищ рвётся в небо, но… Пусть пока по земле походит. Успеет ещё повоевать.

Пока мы с Михаилом разговаривали, народа к самолёту набежало… Суетятся вокруг, вопросы разные задают. Интерес понятный, но подробно отвечать никаких сил нет. Устал всё-таки. Поэтому отделался общими фразами. Главное – первый подобный вылет прошёл нормально.

А тут и начальство прикатило. Сослуживцы резко в стороны рассосались. Построил экипаж, доложил, как положено. Командующий «Вольно» скомандовал. Каламбур непроизвольный, однако, получился. А потом распустил экипаж и потребовал у меня коротко, буквально в двух словах рассказать о вылете и его результатах.

Стою в окружении начальства, рассказываю, а сам на небо поглядываю. Да где же они? Сколько можно отдуваться за всех?

Аэродромный люд осмелел, снова вокруг моих ребят столпился. Из толпы иной раз даже весёлый хохот доносится. Это хорошо.

А там «Муромец» Шидловского показался на глиссаде снижения, и народ наконец-то оставил нас в покое, рассосался по своим местам. Встречать самолёты.

Сдали наш аппарат в заботливые руки механиков и побрели в сторону жилья. Именно что побрели. Как только ступили на твёрдую землю, так у всех силы и закончились. Слишком много нервов и эмоций в этом вылете потрачено.

Остальных дожидаться? Пока сядут? Не буду. Командующий меня отпустил переодеваться. Через час общий сбор в штабе. Будем проводить разбор полётов и подведение итогов, если говорить более привычным языком.

А я даже умудрился горячего чаю попить с бутербродами. Хорошо первым садиться. И в туалет перед этим сбегать. Пожалуй, самое главное для меня на этот момент. На аэродроме-то у меня ничего не вышло. Сначала сослуживцы набежали, потом высокое начальство подъехало. Пришлось терпеть. Хорошо ещё, что в полёте получилось разок ведром воспользоваться. А так бы совсем тяжко…

И самое главное. После разбора сегодняшней ночи в штабе мы отдыхаем, отсыпаемся и ночью делаем повторный вылет по тому же самому маршруту. Вполне возможно, от нас не будут ожидать подобной наглости, поэтому нужно пользоваться моментом и добить то, что не добили сейчас. И обработать кое-что ещё. За это время и плёнку проявят, и с целями командование определится… Опять же пока погода держится, нужно лететь…

Вчерашний сценарий полностью повторился. Взлетали поочерёдно, разворачивались над морем и уходили на юго-запад с набором высоты. Только состав экипажа у меня несколько изменился. Снова сбоку от моего кресла пристроилось деревянное, с нарисованными по зелёной ткани розовыми цветочками кресло Дудорова. Я, когда это чудо увидел, дар речи потерял. Неужели ничего попроще не нашлось, кроме вот этого явно театрального реквизита? Зато, как положено, рядом с креслом парашют для командира на полу лежит.

За спиной в грузовой кабине пристроились на скамейках Игнат с Семёном. В этот раз пришлось их брать с собой. И команда такая поступила, и я сам бы в любом случае их прихватил. Потому как в этом вылете, не исключено, нас могут ждать сюрпризы в виде авиации противника.

Зенитная артиллерия? Тоже вполне возможна. Немцы правильные выводы из своих ошибок быстро делают. Если в первый раз проспали атаку, то сейчас вполне могут и подготовиться.

Командование отрицает подобную вероятность и ссылается на острый дефицит времени у противника. Якобы не до того им сейчас. Потому так и торопило нас с повторным вылетом. Единственная возможная вероятность – следует ожидать ответного огня корабельной зенитной артиллерии. Но основной удар мы нанесём по крепости Пиллау и порту.

Судя по этакой торопливости, стоит в самом ближайшем времени ожидать штурма Кенигсберга. С моря его заблокировали подводные лодки, да ещё и наше командование решило в полной мере воспользоваться таким прикрытием и отправило туда почти все боевые корабли.

И нам легче. На этот раз будет совместная с флотом операция. Сначала к городу подойдут корабли, отвлекут на себя внимание противника, и только после этого начнём работать мы…

Третий раз я взлетаю в ночь с этого аэродрома с максимально возможным весом, всего лишь в третий раз, а уже привык и к отрыву в самом конце взлётного поля, и к чёрным волнам Балтийского моря внизу, всего в нескольких метрах под колёсами «Муромца», и к звёздному куполу неба со всех сторон. Если облаков нет, само собой. А хоть какие-то облака почти всегда есть. А скоро небо вообще будет сплошняком затянуто белёсым мокрым покрывалом серой скомканной ваты, и лишь изредка в этом покрывале будут появляться редкие прорехи и ещё более редкие лучи зимнего тусклого солнца…

Дудоров, глядя на меня, вообще к боковому стеклу прилип. Да ещё и на часы поглядывает, время засекает. Соблюдают ли экипажи заданные интервалы взлёта. Такими темпами мы скоро вообще начнём в боевых порядках летать…

– Все в разных местах из облаков выныривают. Почему? Курс взлёта не выдерживают? – развернулся ко мне Дудоров.

Кивнул в ответ. Да он и сам всё понимает.

Идём на запад.

– Сергей Викторович, разрешите подменить? – не выдержал мой командир через два часа полёта. А почему бы и нет? И я кости разомну.

– Прошу, – расстёгиваю привязные ремни, скидываю с плеч подвесную систему парашюта. Меняемся местами. Командир полное право на это имеет. И ему хорошо, и мне. Ничего, скоро получу новый самолёт, там спаренное управление. Всё полегче будет. Осталось только подобрать в экипаж грамотного правого лётчика.

Постоял за спинкой кресла, посмотрел, как командир на моём рабочем месте обживается, удовлетворился увиденным. Прошёлся по кабине, наклонился к штурману, улыбнулись друг другу, уточнил наше место. Ещё три часа лёту. В эфире тишина, в грузовой кабине народ каждый о чём-то своём мыслит, Игнат с Семёном вольготно на боковых откидных скамейках раскинулись, глаза прикрыты. Спят?

Нет, каким-то образом меня почуяли, встрепенулись, смотрят вопросительно. Присел рядом, Маяковскому с Сергеем рукой махнул, подозвал к себе.

– Ещё три часа до цели лететь. Вы почему без парашютов?

– Командир, да мешают они. Стрелять с ними на спине невозможно, неудобно.

– Всё равно рядом с собой их держите.

– Так точно, держим!

Это Игнат за всех стрелков ответил. А глаза у самого хитрющие. А то я не понимаю, что с парашютом на спине из «максима» лёжа не постреляешь. Да и с «мадсеном» в руках так вольготно перед амбразурой уже не покрутишься. Ну, пусть хоть рядышком их держат.

– И не спите. Поглядывайте по сторонам. Мало ли кто налетит.

– Да мы поглядываем. Поочерёдно. Сейчас наша очередь отдыхать. Командир, ты не волнуйся, мы не спим.

– Да я и не волнуюсь.

Поднялся со скамейки, пошёл вперёд. Волнуюсь, ещё как волнуюсь. Грызёт тревога, покоя не даёт. Опять же чем дальше на юг мы забираемся, тем меньше под нами облачности. Вроде бы и хорошо для дела, но нас же всякая собака сейчас с земли увидит. А после вчерашнего наверняка немцы настороже и за небом будут во все глаза наблюдать. Засекут, как пить дать засекут.

Вчера на постановке задачи этот вопрос подняли. Все всё понимают, но летят. Нужно задачу выполнить. Одна надежда на отвлекающий фактор в виде наших кораблей под городом…

Всё, вот он, город впереди прямо по курсу. Дошли. Справа порт. Вчерашняя наука пошла немцам на пользу. Редко-редко где внизу огоньки светятся, нет уже той роскошной иллюминации. Но море и Кёнигсбергский с Гданьским заливы в лунном свете, словно днём, смотрятся, перечёркнутые по диагонали длинным чёрным на их серебристом фоне клинком Балтийской косы. Да посверкивает тоненькая ниточка реки. А ведь там внизу впереди явно идёт обстрел. Вспышки разрывов сразу заметны. Нет, не в городе, а справа, там, где Пиллау расположен. И порт.

Снижаемся, встаём на боевой курс. Проходим над Кенигсбергом. Бомбить его смысла нет. Если только мирное население уничтожать. А крепости ничего не будет. Не те у нас бомбы. Для фортов и казематов они словно для слона малая дробинка. Поэтому спокойно проходим над ними и идём к узкому разрезу в Балтийской косе. И над заливом делимся на два потока. Мы с Шидловским и ещё двумя экипажами работаем по звездообразной крепости, наводим страх на защитников, а остальные отворачивают чуть вправо и добивают гавань. И корабли. Насколько это получится…

На боевом! И нас всё-таки обнаружили! Перечеркнули небо перед самолётами ярко светящиеся столбы прожекторов, замельтешили вокруг.

Через открытый настежь бомболюк в кабину врывается слепящий свет, заставляет болезненно вскрикнуть и крепко прищуриться. Через мат в кабине и резкую боль в глазах слышу рёв штурмана:

– Так держать!

И через долгое, долгое мгновение, почти через вечность, звучит спасительное:

– Сброс!

И уходят с держателей бомбы, вздрагивает самолёт, освобождаясь от груза, вспухает вверх. И я не препятствую этому, наоборот добавляю обороты моторам, на автомате, на ощупь. Руки сами делают, что положено, выверенным наработанным движением находят рычаги управления дроссельными заслонками, переводят их в передний сектор. И ухожу, ухожу вверх и в сторону, стараюсь всеми силами вырваться из этого слепящего света. Снова вздрагивает самолёт. А глаза… Глаза пока ничего не видят. Только чувствую текущие по стылым щекам горячие дорожки слёз. И ловлю инстинктивно их языком, слизываю.

Уйти от слепящего света никак не получается, и я, точнее, не я, а что-то внутри меня, то, что сейчас управляет самолётом, резко перекладывает штурвал в противоположную сторону, добавляя боковое скольжение педалями, убирает обороты на малый газ и переводит самолёт на снижение. Резко, так, что слышно, как опасно начинает потрескивать фюзеляж, как скрипят натужно его шпангоуты и стрингеры.

И мы выскакиваем из этого слепящего пятна, освобождаемся из цепкой лапы яркого света прожектора. Держу крен, скольжу боком и вниз, ниже и ниже. В глазах крутятся яркие пятна, ничего не вижу. Всё, хватит, пора выравнивать. Обороты вперёд, штурвал на себя и снова крен вправо.

Наконец-то! Среди мельтешения ярких зайчиков проступает передо мной приборная доска, и я чуток убираю крен. Перестарался! Зато ушёл! И только сейчас, когда увидел приборную доску с размытыми пока ещё серыми пятнами приборов, услышал ругань и мат в кабине. И дёрнул плечами, пытаясь освободиться от сжимающих их и мешающих пилотированию рук Дудорова.

Не получилось. Оглянулся. Прищурился. Бледное лицо с такими же, как у меня, слезящимися, прищуренными глазами нависло надо мной. Медленно-медленно наклонился почти вплотную ко мне и вдруг громко-громко, оглушающе проорал в самое ухо через какой-то странный треск. Так, что даже шлем не спас от этого рёва.

– Цел?

Да вдобавок ещё и руками меня затряс.

– Да цел, цел. Отпусти.

И сразу же освободились плечи. Фух, словно гора с них свалилась.

И я закончил разворот, развернувшись носом к тем самым прожекторам.

– Игнат, пулемёт к бою!

Мимо проносится подхорунжий, нежно прижимая тушку «максима» к груди, отпихивает в сторону Дудорова, мягким скользящим движением падает на колени. В падении распрямляется, пулемёт словно сам собой выскальзывает из его рук, прокатывается немного и утыкается надульником в прикрытую пока переднюю заслонку. Следом плюхается на живот Семён, грохает на пол жестянки с лентами. Тянется одной рукой к заслонке и сдвигает её в сторону, другой тут же достаёт и аккуратно вставляет матерчатую ленту в лентоприёмник. Игнат два раза передёргивает рукоятку, оглядывается на меня и на удивление спокойно докладывает:

– К стрельбе готов!

Ну, раз готов… Перевожу самолёт на снижение. Прямо туда, откуда рвутся в небо толстые слепящие лучи. Рвутся, шарятся по ночному небу своими жадными щупальцами. Вот нашарили ещё кого-то из наших, вцепились обрадованно, столкнулись в одной точке, замерли. Вспухли чуть ниже белые шапки артиллерийских разрывов. И я торопливо командую:

– По прожекторам… Огонь!

И мы падаем прямо туда, в эту точку, откуда тянутся эти жадные щупальца. И мерно грохочет пулемёт. И гаснут прожекторы. А потом снова вздрагивает самолёт, встаёт на крыло, хрипит и кряхтит от нагрузки, валится боком, клюёт носом, но тут же выравнивается. И ревут обрадованно моторы, тащат нас прочь, подальше от бушующего внизу пламени. Уходим в ночь.

Только сейчас глянул на альтиметр, потому что очень уж близко оказались волны. Немудрено, летим на каких-то жалких двухстах метрах. Как будто колёсами по волнам чиркаем…

Ушли. Карабкаемся вверх, ложимся на обратный курс и идём домой. На ставшую родной за это время базу. И кружится, кружится всё сильнее отчего-то голова. И плывёт, растягивается почему-то встревоженный голос Дудорова. Ещё успеваю расстегнуть ремни, даже хватает сил подняться на ноги и отступить в сторону. А дальше почему-то наваливается на лицо боковое стекло, и… Темнота. И несутся навстречу зелёные сосны. И забивает дыхание едкий запах горящего пластика…

Глава 15

Да что же это такое?! Никакого мне нет покоя! Ни малейшего! Так хорошо было в забытьи, спокойно, тихо и тепло. И теперь что-то надоедливое, какой-то назойливый раздражитель вне этого спокойствия заставляет всё это бросить, оставить. Не! Хо! Чу! Вот назло всему миру не буду открывать глаза, и всё!

Острое зудящее шило вонзается в голову, колет и колет, стучит и стучит, бьётся дятлом в темечко – поневоле открываю глаза, чтобы только отстало оно от меня, оставило в покое, и сразу же жмурюсь от режущего глаза света. Ничего сначала не вижу, плывёт передо мной картинка, мельтешат вокруг серые тени.

Моргаю несколько раз, морщусь болезненно от едкого запаха, продирающего до самых пяток. Да что же это такое! То шилом тыкают, то под нос пузырёк с мерзким отвратительным запахом нашатыря суют. Ясно теперь, что это за шило. Этот едкий запах так и вонзается в мозг, заставляет быстро очухаться.

И в глазах у меня тут же, словно по волшебству, начинает что-то проясняться. Надо мной нависают винты «Муромца», закрывают небо заляпанные чёрным выхлопом моторы и плоскости. Скашиваю глаза чуть в сторону – на поблескивающую стеклом кабину. И осознаю себя лежащим на земле. И только после этого что-то щёлкает в голове, словно включается резкость, и серые тени надо мной превращаются в знакомые мне лица, а уши наконец-то начинают всё слышать.

– Нечего тут толпиться! Разошлись! Разошлись, кому говорю! Борис Петрович, наведите порядок, прошу вас! – Это, судя по тому, что он так и продолжает удерживать в руках пузырёк с едким содержимым внутри, доктор. Только почему-то в штатском.

Привиделось? И я торопливо в очередной раз оглядываюсь по сторонам. Ну, как могу. Знакомые лица вокруг. Нет, я так и остаюсь в прошлом, назад не вернулся. Да и зачем мне в падающий самолёт возвращаться? Что за мысли у меня такие? Неужели «Муромца» перед глазами недостаточно? А картинки… Так это фантомные воспоминания… Вот я какой умный. Всё себе наконец-то объяснил. Осталось только сообразить, чего это я на носилках лежу. Ранен? Но я ничего не помню. И боли нет. А ведь сам момент ранения должен был почувствовать, запомнить. А ничего нет. В азарте и горячке атаки ощущения отключились? Всё может быть. Ладно, лучше принять случившееся как данность и перестать ломать себе голову, она у меня и так достаточно поломана. И вообще, это у меня самое больное место. Прошлый раз тоже… Из-за головы лежал. И из-за неё, кстати, сюда и попал…

– Что со мной? – хриплю самый важный для меня сейчас вопрос.

– Пулевое ранение в бедро. Большая потеря крови и, как следствие, потеря сознания. Вы себя как чувствуете, голубчик? – склоняется надо мной врач.

С понятным подозрением слежу за его правой рукой. Той самой, с пузырьком. И уже более внятно отвечаю:

– Отлично!

Я и впрямь себя нормально чувствую. Какая потеря крови? Откуда? И порываюсь уцепиться руками за носилки и приподняться. Да какое там приподняться! Я встать хочу! Потому что всё ещё не чувствую я того, что действительно ранен.

И мой решительный порыв уходит в никуда. В землю, наверное. Потому что моя жалкая попытка сразу же вызывает яркую вспышку в глазах, кружится голова так, что мне снова кажется, что я валюсь на бок и вокруг меня пляшет в хороводе и мой «Муромец», и доктор в штатском, и непонятно откуда вынырнувший и нависший сбоку Дудоров, и отступившая в сторону плотная группа служивого аэродромного люда. А потом снизу, от живота приходит тягучая сильная боль, сжимает горячей лапой сердце, вгрызается в голову, вспыхивает в ней ослепительной сверкающей вспышкой. И я снова проваливаюсь в такое спасительное безвременье. И ещё успеваю услышать истончающийся голос доктора и заметить тянущуюся ко мне руку с ненавистной склянкой…

В себя пришёл в кузове грузовика. От той же самой боли. И только теперь заметил рядом со мной ещё точно такие же носилки. Игнат! Лежит без чувств, голова безвольно на каждой кочке мотыляется из стороны в сторону. Да что они, не могли, что ли, под голову ему что-нибудь подложить? Кое-как протягиваю руку и упираюсь ладонью в щёку товарищу. И вижу за Игнатом ещё одни носилки с накрытым шинелью чьим-то телом. Мёртвый? Да нет, живой. Вон, чья-то голова из-под серой полы показалась, белыми от боли глазами незнакомец на меня уставился. Из наших кто-то? Не узнаю никак.

Наконец-то! Мою руку мягко убирают и кладут на место, под мой бок, а голову казака с двух сторон придерживает опустившийся перед ним на колени морячок. Точно вижу, что матрос. В весьма даже почтенном возрасте. Да и мне-то какое дело? Главное, что поддерживает! И я снова закрываю глаза. Нет, не теряю сознание, просто прикрываю. Боль от тряски хоть и сильная, но и не такая уж вырубающая напрочь, скорее больше тревожащая, заставляющая бодрствовать. Но на особо больших кочках пошипеть всё равно пришлось. И, вообще, что-то отношение у меня к своему ранению какое-то несерьёзное, словно со стороны на себя смотрю.

Потом скрипят ворота, вижу проплывающую над головой въездную арку госпиталя. Стоически терплю нудный осмотр в приёмном покое, трясусь от холода, но держусь и всё-таки не срываюсь на ругань и выдерживаю последующую транспортировку на трясучей каталке по пустым гулким коридорам. Потом меня моют, что-то делают с бедром, но этого я уже не чувствую. И потому что наступил, видимо, предел моей выдержки. И потому что слишком много на меня разного сегодня навалилось, и я словно отстраняюсь сам от себя, будто плыву над собой в полусознании. И отрубаюсь окончательно после марлевой раздражающе-колючей и ужасно холодной маски в хирургическом кабинете. Или операционной…

Поправлялся я долго и нудно. Почти месяц. Пуля вошла в ногу и там осталась. Крови из меня вытекло… Полный сапог. А я в горячке и азарте боя этого и не заметил. Это мне потом уже всё рассказали. И про нашу успешную атаку на прожекторы, как раз во время которой мы и попали под ружейный обстрел с кораблей. Это нам ещё повезло, что все пули по какому-то странному стечению обстоятельств пришлись на нашу кабину. Или немецкие матросы так специально целились. Снайперы по наши души, млин… Не суть важно. Важно другое. Попали в меня и в Игната. Остальные отделались лёгким, как говорят, испугом. Лежим с ним теперь в одной палате. Кроме нас тут ещё один пилот с того самого «Муромца», что под картечные разрывы попал. Как раз который мы и спасали. И спасли. Он, кстати, с нами тогда третьим в кузове ехал. Под шинелью.

И четвёртая коечка в палате занята молодым мичманом из Дикой дивизии. Представляете? Я тоже сразу удивился. Дикая дивизия и вдруг мичман. Потом утолил своё любопытство. Интересный человек оказался. Ходил вахтенным начальником на миноносце, а потом сам, добровольно, перешёл на должность командира пулемётного взвода. Надоело человеку ждать милости от судьбы или, скорее, от начальства, решил самолично заняться своей карьерой. Как ни крути, а в пулемётчиках и звание на две ступени повыше и должность перспективнее…

Вот и лежим мы все тут, в этой палате, кое-как начинаем в себя приходить. Первое время мне вообще ни до чего было. И больно после операции, и видеть никого не хотелось. А вдобавок ещё и сильная простуда навалилась. Так думаю, что ослаб сильно из-за потери крови и вдобавок промёрз – это-то я очень хорошо помню, потому как зубами от переохлаждения в приёмном покое что тот барабанщик стучал. Но это я так думаю, а доктор на общую слабость организма ссылается. Ну и ладно. Плохо то, что антибиотиков здесь нет. От слова вообще.

Потому-то я так долго и провалялся на больничной койке. И не только я один, а все мы. Тяжко было, как я понимаю. Кто-то из сестричек с нами почти постоянно находился, за нами присматривали.

Лишь на исходе второй недели начали кое-как приходить в себя и общаться между собой. Игнат вообще тяжёлый был, но тоже потихоньку оклемался. Тогда и медицинский пост из нашей палаты убрали. Ну и хорошо. Нет, когда рядышком постоянно кто-то сидит и за тобой присматривает, это здорово. Но и тяжко. Как говорится, не вздохнуть, не…

А Игнат молодец, справился, не дал себя заломать костлявой. Он ведь сразу две пули своим жилистым телом умудрился поймать. Потому как на полу лежал. Тоже крови потерял немерено. Но там Семён сразу сориентировался и перевязал товарища, а я… А мне не до того было.

И пилота с того самого «Муромца», из-за которого мы в эту авантюру на прожекторы сорвались, тогда же шрапнелью и зацепило. Как вообще они вернулись? Им же ещё вдобавок и один мотор разбило. Крылья с той же стороны в решето, кабину посекло. Но вернулись, долетели. Нет, хорошо, что настоял на втором пилоте на «Илюхах». И нам повезло, что с нами Дудоров полетел. Не будь его, так бы мы в море и упали…

Штурмовать блокированный со всех сторон Кенигсберг наше командование не стало. Напугать – напугало. Теперь бы суметь удержать эту блокаду. Насколько в осаждённом городе хватит продовольствия? Особенно если учесть, что поставки шли последнее время только морем. А в городе население значительно выросло после продвижения русской армии к берегам Вислы. Куда пруссаки драпали? Конечно, под защиту фортов, то есть в город. Ничего, поголодают, ослабнут и сдадутся на милость победителям. Нам то есть. И солдатикам русским не придётся на подступах к городу головы свои класть.

В газетах вычитал… Не сам вычитал, кто-нибудь из дежурных сестричек нам каждое утро свежую прессу вслух прочитывал. Вроде политинформации, чтобы в курсе были. Положено так. Да, так вот – немцы не оставляют попыток прорваться к осаждённому городу со стороны моря. Но после того как на минах подорвался флагман Беринга, броненосный крейсер «Фридрих», эти попытки носят скорее демонстративный характер. А минами Эссен все подходы засыпал. Английские подводные лодки ушли северо-западнее, в сторону Борнхольма. Кильский канал освободили, потопленное нами судно подняли. Но уже так свободно ходить перестали, опасаются минных полей и англичан.

На обоих берегах Вислы сейчас вовсю сооружают оборонительные укрепления. Ни у нас сил нет через речку перейти, ни у немцев. Поначалу противник перебрасывал подкрепления с западного фронта, но после того как там сразу же оживились и перешли в наступление наши союзники, военачальники кайзера оставили эту идею. Так думаю, что и нам это на руку. Судя по всему, дошло до кое-кого там, наверху, что нечего класть русские головы за чужие интересы. Нам и Пруссии хватит, если что. А Европа… Да что Европа? Подождёт. Или пусть сама своим освобождением занимается. Да и варшавского наступления, судя по всему, в этой истории уже не будет.

В связи с этим с удовольствием прочитал в газете интересный случай. С началом войны союзники резко ограничили поставку нам новых самолётов и моторов. Дошло до того, что вместо новых машин начали присылать свои изношенные старые аппараты, покрашенные свежей краской. А в Москве на заводе «Гном», принадлежащем французам, вообще отказались выпускать новые моторы, решили продолжать производство устаревших моделей. Мол, куча деталей к ним осталась, куда их деть-то? А нам, мол, и так сойдёт. Теперь это наш завод. Удивительно, как это Николай решился на такие крайние меры? Похоже, и в самом деле что-то меняется вокруг. Так что подождёт Европа, никуда она не денется.

Во Франции даже удравшее было в Бордо правительство воспрянуло духом, а может, сразу почуяло, в какую сторону начал дуть ветер в Европе, и вернулось назад, в Париж. Италия так и осталась в стороне, не стала принимать участия в войне. Турция же… Турция всё-таки влезла в эту бойню, но ожидаемо умылась кровью на Кавказе. А там подсуетились Япония с Австралией, Новой Зеландией и быстренько наложили руки на лакомые куски германских колоний, как у нас было. Ну и ладно, нам же проще, отвлекаться и распылять силы не придётся…

К началу четвёртой недели вынужденного лежания в госпитале я уже бодро перемещался по его коридорам на костылях, даже умудрялся помогать Игнату приподниматься и ворочаться на его кровати.

Леонид Андреевич, штабс-капитан с «Муромца», тоже пошёл на поправку, как и четвёртый наш сосед, мичман Дитерихс.

С последним мы как-то быстро нашли общий язык и последнее время довольно-таки часто общались на разнообразные темы. Но в основном разговаривали об авиации, о самолётах. Очень уж рвался в небо энергичный и деятельный Владимир Владимирович. Похоже, почуял, что есть что-то лучше пулемётной команды. А что? Здоровый карьеризм никто не отменял. Я такое полностью одобряю. А тут карьеризм на неподдельный интерес наложился. Убойная смесь получилась. Кто подобное выдержит? Ну и уговорил меня, в конце концов, заняться его обучением лётному делу. А почему бы и нет? Всё равно мне второй пилот нужен. Да и человек, как я вижу, хороший. И наша палата превратилась в учебный класс. К педагогам в виде меня сразу же присоединился Леонид Андреевич, наш сосед. Даже Игнат увлёкся нашими занятиями.

А я тем временем в принесённую мне товарищами тетрадочку записывал свои очередные «открытия». В свободное от занятий время. И первым пунктом записал о… Конечно же о пенициллине. Насмотрелся я тут в госпитальных коридорах всякого разного и сам намучился. Это же самое первое дело для «правильного» попаданца, наряду с автоматом Калашникова и чем-то там ещё. А я как-то это дело упустил. И пусть я неправильный, и ничего не знаю об антибиотиках, кроме того, что его, это самое лекарство, из плесени делают, но и это ведь подсказать смогу? Может, всё полегче нашим учёным будет, если им правильную мысль вовремя подкинуть да направление в ту самую сторону задать? Уверен, что полегче. Особенно, если сверху начальство этому делу поспособствует. А про автомат я вообще молчу. Потому как кроме названия и давно забытых школьных воспоминаний ничего из своей памяти выдернуть не смогу. Не довелось мне в жизни этот чудо-девайс в руках подержать. Не говоря уже о том, чтобы им вдоволь попользоваться. Так что придётся нашим военным обходиться тем, что имеется.

Дальше больше, записи множились. И не только вспоминал и фиксировал что-то глобальное, а записывал на бумагу любую мелочь, вроде тех же самых противосолнечных козырьков.

Ещё через неделю я выписался. Несмотря на все возражения докторов. Нога ещё побаливала, без костылей ходить было тяжко. Но и лежать в госпитале сил уже не было. Я уж лучше буду теоретические занятия с личным составом на аэродроме проводить и долечиваться на свежем воздухе.

А потом и костыли отставил, начал ходить с палочкой. Даже умудрялся иной раз до самолёта доковылять. Не часто, правду сказать, через день где-то. Внутрь не забирался, нога ещё плохо сгибалась, просто подходил, стоял рядышком, вдыхал запахи неба и полёта, ну и, само собой, ладошкой по обшивке гладил. Он же тоже живой в своём роде, должен ласку и заботу чуять. А летать мне пока ещё рано.

Дитерихс почти поправился и написал рапорт о переводе в нашу авиароту, ко мне в экипаж. Отправили его по инстанциям. Ждём.

Игнат начал вставать на ноги. Правда пока только этим и ограничился, но и это хорошо. Скорее бы восстановился. Столица нас ждёт.

Во второй половине ноября я смог подняться в воздух. Пока ещё на тренировочной машине с дублирующим управлением. Выбрали с Дудоровым подходящую для этого дела погоду и взлетели с воды на летающей лодке. Что сказать… Не оторваться пока ясну соколу от земли, не насладиться в полной мере свободным небом. Рановато мне пилотировать и в небо рваться. Не держит больная нога полных нагрузок, проседает на педали. Да и слабость сразу же накатывает, в голове звенит. Ну как так? Каким образом голова и бедро может быть связано? Через задницу, наверное…

Разочароваться не разочаровался, но и радости от полёта не ощутил. Зато стимул появился. Потихоньку начал заниматься физическими упражнениями, восстанавливать работу заживающих мышц. Сначала ко мне Семён присоединился, а потом и Маяковский с Сергеем. Штурман наш сачковал, но ему работы и без нас хватало. Эскадрилья Шидловского пока так и оставалась в Ревеле, вот он с ними и летал на задания, натаскивал штурманов. А Смолин не вылезал из нашего «Муромца», готовил самолёт к перелёту в столицу. Или просто не вылезал. Как ни заглянешь в кабину, а у него инструмент разложен, ветошь вокруг набросана, и сам весь в масле перемазан. Регламентные работы, никуда не денешься. Все в курсе, что самолёт сдавать придётся. Вот и готовился наш инженер к сдаче. И стрелков наших по мере потребности к этому делу привлекал.

А ещё через несколько дней остался наш «Муромец» на аэродроме в гордом одиночестве. Сначала авиарота почти в полном составе перелетела в Либаву, вернулась на своё прежнее место базирования. Но и там, насколько я понимаю, надолго она не задержится, будет передислоцироваться ближе к линии разграничения войск, к фронту. За ними своим ходом и железной дорогой перебазировались мастерские с техсоставом.

Вслед за ними перелетела и эскадрилья Шидловского. И тогда-то и остались мы одни на аэродроме. Ну, как одни. Осталась ещё летающая лодка связи. Но она стоит в ангаре по причине плохой погоды и отрицательных температур наружного воздуха.

И в штабе пусто. Все в море.

Наконец-то моё вынужденное безделье закончилось. Выписали Игната. А к перелёту у нас всё давно готово. Семён с Сергеем помогли подхорунжему забраться в самолёт, убрали стремянку, захлопнули входной люк. Лежак для казака давно приготовлен. Нечего ему лишний раз напрягаться. Он, правда, хорохорится, да куда ему против командирского слова и авторитета. Побурчал, не без этого, но смирился.

Запустились, прогрели моторы и покатили на взлёт. Ничего особенного. Взлёт как взлёт, полёт спокойный. Болтанки нет, ветер слабый, облачность низкая, этого не отнять, но мы в облака и не лезли. Так и пошли на трёхстах метрах. Зато видно всё идеально. Сначала, правда, кроме волн внизу никого и ничего, только потом над сушей пошли. Там и веселее нам стало. Даже снизился немного. Люди внизу головы задирают, руками машут, провожают. И во второй половине дня, ещё засветло, садились на заснеженном аэродроме столицы.

Честно скажу, садиться было страшновато. Снег пугал, а мы без лыж, на колёсах. Но, на наше счастье, приземлились без проблем. Снег мокрый, вязкий, но неглубокий – носом не клюнули. Зато скорость быстро упала. Порулили к знакомому месту, поднимая за хвостом снежную мокрую взвесь, развернулись и заглушили моторы.

Вылезли наружу под звонкое потрескивание остывающих моторов, огляделись. Никому до нас нет никакого дела. Ан нет, ошибся – грузовой автомобиль-фургон в нашу сторону едет, мокрый снег из-под колёс в стороны веером разбрызгивается. И караул в отличие от всех прошлых случаев явно насторожился. Похоже, охрана аэродрома на этом грузовичке приближается. И явно по наши души. Это хорошо, есть подвижки в лучшую сторону.

А потом всё закрутилось калейдоскопом встреч и событий. Сначала ничего не предвещало никакой суеты. Опознались с дежурной сменой караула, подтвердили свои личности и предъявили командировочное предписание. На том же грузовичке нас неторопливо и степенно довезли до шлагбаума, высадили и дальше мы пошли пешком. До ближайшего извозчика. Да, забыл. Я ещё в караулку заскочил, караульному офицеру доложился о прибытии, снова предъявил наши документы, дождался, пока нас зафиксируют в книге учёта, сдал самолёт под охрану и воспользовался телефоном – позвонил через коммутатор в дирекцию завода. Никого, кроме секретаря не застал, но весточку о себе оставил.

Заселились в гостиницу, и… И приехал Сикорский. И вот тут началось. В первый же день сразу потащил меня в новые цеха – хвастаться новыми самолётами. С нашими отечественными новыми моторами. Они их всё-таки сделали! И успели наладить производство. Правду сказать, количество производимых двигателей пока оставляло желать большего, но дело движется и развивается. Нужно дальше увеличивать станочный парк, набирать квалифицированных рабочих и инженеров. Порадовался от души. Особенно удивился новому истребителю-моноплану. По уверениям конструкторов, он будет развивать скорость чуть меньше двухсот километров. И летать будет с нашим мотором же. А английских пока ещё нет. Похоже, морские пути не такие уж и быстрые. Пока ещё союзники раскачаются… Кстати, а почему доставка идёт через Архангельск? Разве Мурманска ещё нет? Нужно будет поинтересоваться. Где там моя тетрадка?

Ну и по мере сил ознакомился с бухгалтерией. Как ознакомился? Игорь Иванович предоставил для ознакомления выписки со счетов, перечисленных в банк на моё имя. Радует. Особо вникать не стал, причин сомневаться у меня нет, лишь конечные суммы просмотрел. Только куда мне эти деньги сейчас девать? Покупать жильё в столице? Зачем? Вкладывать в драгметаллы? Не знаю, думать нужно. И вообще, сначала надо своими глазами на обстановку в городе посмотреть, тогда и принимать какое-то решение по деньгам. Потому как в последнее время в газетах много пишут о столкновениях между различными группами рабочих на Сормовском заводе. Заработала в должной мере программа Зубатова. Работяги-акционеры выдавили революционно настроенную часть своих бывших товарищей за пределы завода. И в столице тоже что-то подобное, но с гораздо меньшим размахом и без большого шума начало происходить. Так что посмотрим, как дела дальше пойдут. Скорее всего, всё-таки вложу в металл свои накопления, пока есть такая возможность, и заберу с собой. А там видно будет, куда их пристроить…

На следующий день поехали на завод по производству «Муромцев». Показали мне наш будущий самолёт. С двойным управлением, с отбором в кабину горячего воздуха от новых двигателей, с тормозными барабанами колёс. И со стационарными пулемётными точками. Кабина легкобронированная со всех сторон, дополнительно к этому ещё и кресла экипажа с броневыми вставками. Порадовал установленный приёмник-передатчик – теперь можно будет на нём работать не только в телеграфном режиме. Лётные характеристики понравились. При максимальной заправке топливом полезная нагрузка увеличилась до полутора тонн. Вес загруженного аппарата потребовал обязательного усиления продольно-поперечного каркаса фюзеляжа и крыльев. Наряду с проклеенным деревом и фанерой использовали облегчённые металлические конструкции. Машина получилась тяжёлая и на вид неповоротливая. Посмотрим, как она себя в воздухе покажет. Потому что облётывать этот экспериментальный аппарат нам предстоит. Мне то есть. Лишь бы наши новые моторы не подвели.

Первым делом, после ознакомления с самолётом отправил на завод свой экипаж. Пусть сдают наш «Муромец», знакомятся с новой машиной, изучают и привыкают. Погулять по столице вечером успеют. Удивился поведению Маяковского. Почему-то был уверен, что сразу после приземления он будет отпрашиваться в город, но этого не произошло. Неужели так поменялись жизненные приоритеты? Правда, чуть позже он у меня всё равно отпросился, но не к друзьям прежним, а в редакцию. Накропал чего-то. Или нарисовал. Обещал не задерживаться.

На следующий день, утром, за мной приехала знакомая машина. Мария Фёдоровна к себе приглашает. Уселся на кожаные подушки заднего сиденья, настроился на долгую поездку. Но ошибся. Ни в какое Царское Село и Гатчину мы не поехали. Пересекли стылую Неву – с удивлением заметил стоящие друг за другом военные корабли на фарватере, проехали по набережной и свернули к Зимнему.

С любопытством осматривался, но не увидел ни воронок на площади, ни каких-либо следов попаданий бомб в само здание дворца. А вот интересные пушечки с задранными в небо стволами засёк. И стоят-то они не просто так, а в обвалованных мешками с песком капонирах. Не удержался, задал вопрос:

– Газеты писали про разрушения в столице. После налёта «Цеппелинов». А я и не вижу ничего.

– Читал, столп чуть на завалился?

– Чудом устоял. Осколками, правда, посекло немного. Основной удар на Неву пришёлся. С той стороны много стёкол повылетело.

– Жертвы были?

– Были, как же без них. И на площади караулу не повезло, и во дворце досталось. От стёкол в основном как раз. Варвары немцы, что вы хотите…

– Да уж, – поддакнул. Это же надо! Варвары. Раньше бы такое вряд ли смог услышать. – А это что за новые пушки? Зенитные?

– Так точно. Ускорили выпуск новых зенитных орудий на Обуховском заводе…

Остановились. Выбрался наружу, поёжился от холодного воздуха, шагнул вслед за офицером мимо замершего у входа караула. Внутри пришлось разоружиться и раздеться. Пошли к лестнице. Глянул на своё отражение в зеркалах, поморщился. Вид у меня несколько не соответствующий окружающей меня роскоши. Потрёпанный, прямо скажем вид, пожёванный. Хоть бы заранее предупредили и время дали на подготовку к приёму…

Иду за сопровождающим, головой по сторонам кручу, интересно же. Ни разу именно здесь не был, ни в той жизни, ни в этой. Народу почти никого, поэтому перестал за свой потрёпанный вид переживать. Пока. Всё равно необходимо будет новый мундир справить. Сегодня же и закажу в том же самом ателье.

В полной тишине ковыляю к указанному креслу, сажусь на плотную кожаную подушку, пристраиваю рядом палку.

– Рассказывайте.

А что рассказывать-то? О чём? Так и спросил.

– О перелёте, о бомбометании, о воздушном бое. О работе авиационного отряда генерала Шидловского. Свои впечатления и выводы.

Быстрый взгляд на Джунковского. Отмечаю короткий одобряющий кивок. Рассказываю кратко, ничего не скрываю и не приукрашиваю. Так, как и было на самом деле. Попутно со всех сторон обдумываю мысль: «Александр Михайлович же всё наверняка давно рассказал… С какой целью из меня информацию тянут? Больше спросить не о чем? И будто не знают о работе отряда Шидловского… Нет, тут что-то другое…»

Закончил высказывать свои впечатления, сделал положительные выводы по результатам работы эскадрильи, предложил увеличивать количество таких отрядов. Смотрю, Мария Фёдоровна с Джунковским переглянулись, помедлили, словно о чём-то перемолвились взглядами. Императрица согласно веки приопустила. Так бы и не заметил подобного переглядывания, если бы настороже не держался.

– Сергей Викторович, ещё раз расскажите, что именно вы в Копенгагене делали, чем лично занимались? – подхватил нить разговора Владимир Фёдорович. – Может, куда-то ходили?

А ведь жандарм на моей стороне. И явно на что-то намекает, даже не намекает, а прямым текстом указывает. На что? Неужели на моё посещение банка? Кто мог проследить? Казаки точно не могли, я один был. Кто-то ещё за мной там присматривал? Вполне вероятно. И что? Ну, посетил я банк… Кому какое дело? Мои сбережения, куда хочу, туда и вкладываю. Или… Они что, думают – я себе место подыскиваю? Драпать собираюсь? Та-ак. А почему? Я же им вероятные события предсказывал… Скорее всего, именно так и решили. И сейчас вся моя будущая жизнь от этого разговора зависит, от моих следующих слов. На волоске висит, так сказать. Потому как если что, то чёрта с два меня из этого дворца выпустят. Буду в клетке, словно говорящий попугай жить, прогнозы выдавать за корм и по жёрдочке под присмотром прыгать. И как мне выкрутиться? Как доказать, что никуда я не сбегу? По крайней мере пока? Да какое там пока! Я вообще никуда не собираюсь уезжать! Просто там сбережения целее будут! И-и, разве я один такой? Вот оно! Идея! Попробовать? А что ещё делать? Других вариантов нет. Только на очень уж тонкий лёд я сейчас ступить собираюсь. А, была не была! Пан или пропал!

– Это вы сейчас про моё посещение банка спрашиваете? – спросил вроде бы как небрежно, словно между прочим, а сам внимательно реакцию отслеживаю на свой вопрос. Точно, вон как Мария Фёдоровна выпрямилась. Нет, если бы не был я настолько напряжён, ничего бы и не заметил. А тут словно внутри императрицы какое-то движение проскользнуло. Так-то она как сидела прямо, так и сидит. Но было что-то, было, я же почувствовал какой-то импульс! И Джунковский глазами дрогнул. Выходит, всё правильно я решил. Ответа на свой риторический вопрос явно не дождусь, так что продолжу:

– Если именно про то посещение, так что тут странного? Решил свои драгоценности, те самые… – сделал короткую паузу, кивнул Владимиру Фёдоровичу с намёком. Дождался ответного кивка и продолжил: – На сохранение положить. Там надёжнее будет.

Ох, иду по грани, по самому краю с последней своей фразой.

– Надёжнее? Вы так не доверяете нашим банкам? – объяснимо подхватил мои последние слова Джунковский.

– Доверяю. Просто решил последовать вашему примеру. Не конкретно вашему, Владимир Фёдорович, а примеру Марии Фёдоровны, Александра Михайловича и многих, многих других государственных деятелей… И чиновников. Не говоря уже о… – и я к потолку глаза поднял. А потом на портрет государя свой взгляд перевёл.

Бац! Получили? Мария Фёдоровна глаза распахнула, на спинку кресла откинулась, в глазах удивление по самые веки плещется, только не выплёскивается. А Джунковский замер. Похоже, лихорадочно мой ответ просчитывает, что именно я подразумеваю. И ведь просчитал! Потому что вижу, как в его глазах чёртики заплясали, а выражение лица на кратчайший миг дрогнуло, утратило прежнюю строгость, мелькнуло весёлой и довольной усмешкой и вновь окуталось прежней непроницаемой маской.

– Что вы этим хотите сказать? – Мария Фёдоровна перехватила инициативу в разговоре. Не утерпела, не смогла после моего намёка остаться в стороне.

Это хорошо, что вопросы задаёт. Могла бы сразу приказ Джунковскому отдать. Или охрану вызвать. И всё. А так есть какой-то шанс у меня, есть. И всё она уже сообразила, поняла, теперь только моего ответа ждёт.

– Ну-у, – протянул я. А сам краем глаза отслеживаю реакцию Джунковского. Насколько далеко мне в своём ответе заходить можно? – Если у вас есть недвижимость за границей, счета и сбережения, то почему я не могу поступить так же?

А про остальных я пока промолчу. И про чиновников тоже. Но ведь слово сказано? И все здесь присутствующие его слышали и прекрасно поняли, что я имею в виду.

– Было бы смешно, если бы у нас этих, как вы их называете, сбережений не было… – медленно тянет фразу Мария Фёдоровна, а сама напряжённо о чём-то думает. И понятно, о чём. А я молчу. – Владимир Фёдорович, можно ли подготовить сведения о имеющейся заграничной недвижимости у… Ну, хотя бы наиболее значимых людей страны?

– Можно. Основные данные у нас есть, – утвердительно ответил Джунковский.

– А счета?

– С этим сейчас сложнее. И времени займёт много. Но всё возможно.

– Хотя бы основное можно сделать? Сделайте, желательно быстрее.

– А зачем? – решаюсь влезть в диалог. – Смысл какой в этом? Ведь всё равно вы ничего не сможете изменить.

– Сергей Викторович, у вас наверняка ещё много дел. Послезавтра награждение, а у вас, извините, мундир… Владимир Фёдорович, не сочтите за труд, проводите господина капитана. Ему ещё к портному нужно успеть…

Выставили меня! Слова сказать не дали! И слава богу! Иду по коридору, ноги ватные, на палочку свою всем телом навалился. Неужели отбился? Надолго ли… А мундир и впрямь нужно заказать. Особенно если награждать будут…

Награждали весь мой экипаж. Здесь же, в Зимнем. Кроме нас присутствовало ещё четверо лётчиков из разных авиаотрядов. Вообще в зале находилось несколько десятков награждаемых из всех родов войск. Из знакомых, кроме великого князя и Второва, правда, только Нестеров. К первым мне и близко не подойти, а вот к Петру Николаевичу можно и даже нужно. Не только я себя здесь не в своей тарелке чувствую. Подошёл аккуратно. Он тут же представил меня остальным пилотам. Запомнил только Крутеня. Быстренько уговорились отметить втроём сие знаменательное событие в ресторане. Ну и поговорить, само собой, в дружеском кругу единомышленников.

А дальше сама процедура. Великий князь Александр Михайлович получил адмиральское звание и «Андрея». Второв, у которого уже была простая «Анна», – «Станислава» с мечами. Всё-таки в бою побывал. Поучаствовал, так сказать. Да без шуток заслужил своими делами.

Мы с Нестеровым – золотое оружие. Мне ещё одного «Георгия» вручили. И всё-таки дали капитана. Как-то очень уж быстро я по карьерной лестнице взлетаю. Даже как-то не по себе. Как бы голова от столь стремительного взлёта не закружилась.

Остальным нашим вручили по «Георгию». Штурману плюсом «Анненское» оружие. Игнат наконец-то стал прапорщиком. И официально перешёл в мой экипаж. Всё, был казак и нету. Теперь он, как и Семён, авиатор. А о лампасах и казачьих званиях им двоим придётся пока на неопределённое время забыть.

Затем награждали и вовсе незнакомых мне офицеров и гражданских, но это уже не так интересно. Мне и своих впечатлений хватило.

Ждал ли я большего? Честно говоря, нет. Даже и на это не рассчитывал. Несмотря на благоволение к моей персоне великого князя и вдовствующей императрицы. Нет, на «Георгия»-то точно надеялся. Или на следующую степень «Анны», а тут слишком много всего насыпали.

На самом-то деле сейчас не слишком многих и награждают. Стоит только на грудь Нестерова посмотреть. Это в прочитанных мной книжках награды налево и направо без счёта раздают. В реальности далеко не так. Здесь действительно здорово выделиться нужно. Или оказаться в нужное время в нужном месте. На виду то есть. И не просто на виду, а у значимых персон на виду, правду сказать. Как с нами и вышло. А подвигов и повседневного незаметного героизма в войсках каждый день хватает. Работа такая…

После награждения, как и уговаривались, втроём зашли в ближайший ресторан. Посидели, без спиртного, правда. Высочайший указ вовсю действовал. И даже в чайниках никто ничего не предлагал и не разносил. Зря мы сюда пришли, слишком близко Зимний. Нужно было куда-нибудь в более тихое и спокойное место. Зато вдоволь поговорили. Кое-что на профессиональную тему обсудили с Нестеровым, с Евграфом Николаевичем Крутенем.

Сижу, компот прихлёбываю, вроде бы как слушаю собеседников, а сам мыслями далеко-далеко отсюда. Перед глазами вновь проносится процедура награждения, лицо и фигура его императорского величества. Похудел Николай Второй от забот, щёки ввалились, глаза запали. Ничего, зато дело делается. А семья-то у него так в Крыму и находится. И Распутин вроде бы к себе на родину вернулся. Давно о нём ничего газеты не пишут. Слухи какие-то изредка ходят, но только слухи.

В столице, как я уже упоминал, после сормовских событий тоже случилось нечто подобное. На Путиловском и Обуховском, на судостроительных верфях вспыхнули стычки между различными группами рабочих. Но быстро затихли. Сейчас везде порядок, но надолго ли подобное затишье? Вряд ли революционеры смирились со своим поражением, но пока помалкивают. Всё только начинается. Но в армии и на флоте нет такого брожения, как это было у нас когда-то. Пропаганда – великое дело. И не только печатная. Даже театры на своих сценах вовсю превозносят мужество и великий дух русского солдата. И среди интеллигенции стало не модно преклоняться перед Западом. Голода в столице нет и не предвидится, склады зерном забиты. Чиновников прижали, земгусар не будет, патронного и снарядного «голода» не ожидается, моторы даже свои начали делать. И это я только то перечислил, что сразу на ум пришло. А сколько ещё всякого необходимого успели за это столь короткое время сделать? Ого-го сколько!

И меня вряд ли оставят в покое. Сегодня я ещё сам по себе, а вот завтра… Завтра мне обязательно нужно ждать знакомый автомобиль…

Да и ладно! Это всё будет завтра. А сейчас я с летунами отдохну, а вечером с экипажем в гостинице тесной компанией посидим. Так договорились.

– А не пойти ли нам в какое-нибудь другое, более благоприятное место? – выбросил все мысли из головы, прервал спорщиков и предложил найти что-то более соответствующее моим, да и не только моим, желаниям. Хватит уже на сухую сидеть, чаи гонять.

– А и верно, господа, тут недалеко место знаю. Неплохое, кстати, место. Предлагаю всем вместе направиться туда, – Нестеров быстро сориентировался.

– Никто не возражает? Тогда вперёд, господа, вперёд! Время не ждёт!

Наутро бодро подскочил с кровати. В номере воздух свежий, прохладно даже. Спали-то мы с открытой форточкой.

– Подъём! Труба зовёт! – растормошил штурмана. – Вставайте, Фёдор Дмитриевич, пора завтракать.

А сам быстренько зарядочку сделал. Без фанатизма, минут на пять. Так, чтобы размяться только. Вчера ещё и с экипажем наше награждение отметили. Тут уж Маяковский расстарался. Посидел с нами и после второй распрощался, убежал к своим друзьям-знакомцам. Да хвастаться наградой побежал, куда же ещё. За ним и Сергей ушёл. Почему бы и нет? Он тоже местный, питерский. Чуть позже мы и вовсе остались с Семёном вдвоём. Инженер откланялся, штурман следом, Игнат. Ну, с Игнатом всё и так без слов понятно. А мы посидели немного да на чай перешли.

Перед сном ещё и прогулялись вдоль реки, стылым воздухом подышали, влагой напитались. Зато организмы прочистили. И стоило тогда деньги на запрещённое указом ядовитое зелье тратить? Вот в чём вопрос. Зато посидели хорошо…

А теперь бы позавтракать да чашечку ароматного кофе выпить, и вообще красота получится!

Уже когда заканчивал завтрак, в окно увидел знакомую машину. Не ошибся я в своих предположениях. Ну да ладно, лишь бы надолго не заняли. Мне ещё самолёт получать, да к перелёту готовиться.

Глава 16

Свою чашечку кофе на завтрак я тогда всё-таки успел выпить. И только после этого вышел на улицу к лакированному автомобилю. И неожиданная утренняя поездка у меня выдалась на этот раз не в Зимний дворец, как можно было ожидать, а к зданию жандармского корпуса, что по понятным причинам сразу напрягло. Получается, очередная встреча у меня на этот раз будет с Джунковским.

Владимир Фёдорович тянуть не стал, кивнул в ответ, быстрым жестом предложил подойти ближе к столу, поморщился, когда я остановился рядом, и кивнул на стоящий рядом стул:

– Присаживайтесь, Сергей Викторович. Разговор у нас с вами будет недолгий, но важный.

Замолчал, пока я присаживаюсь, коротким быстрым взглядом стрельнул мне в глаза и зарылся в каких-то бумагах на столе. Бумаг-то этих раз-два и обчёлся. Нет на столе почти ничего, пару листочков лежит и даже, по-моему, девственно чистых. Для антуража, так сказать, и создания рабочей атмосферы в кабинете. Шуршит бумагами Владимир Фёдорович, да в мою сторону периодически поглядывает, ждёт, когда я созрею.

Похоже, ожидает меня совсем непростой разговор. И Марии Фёдоровны, без которой ещё ни разу не проходило ни одна наша встреча, нет, и вообще никого нет, кроме шефа жандармов. Гадость какую-нибудь сейчас услышу. Наверняка. А в голове пусто, никаких идей по этому поводу нет. Страшно ли мне? Само собой. Кому бы не было страшно? Но и трястись я никогда не буду. Случись подобное событие где-нибудь в более благоприятном для меня месте, так я бы ещё побарахтался, придумал бы что-нибудь этакое. А в этом кабинете без вариантов.

Нажмёт сейчас скрытую кнопочку командир корпуса, набегут в кабинет добры молодцы в голубых мундирах, подхватят под микитки и утащат в тёмное подземелье. А может, и нажимать ему не понадобится – может, за нами и так кто-нибудь откуда-нибудь да присматривает. Не за нами, а за мной, за моим поведением, само собой.

Настолько живо представил себе подобную картинку, что не удержался таким своим мыслям и усмехнулся. К моей чести не совсем усмехнулся, так, про себя хмыкнул, а вот похоже, что-то в глазах у меня этакое проскочило. Потому как внимательно всматривающийся в моё лицо Джунковский это моментально засёк. И тут же спросил, не постеснялся:

– О чём подумали, Сергей Викторович? Что такое весёлое в нашей встрече усмотрели?

– Откровенно?

– Желательно.

Подумал – а почему бы и нет? Терять я ничего не потеряю и вряд ли, если что, себе этим откровением хуже сделаю. Зато сразу станет ясно, что мне от этого разговора ждать и к чему себя готовить. Хотя-а. Я, как тот пионер, со времени попадания сюда, в эту эпоху, ко всему готов. Даже к самому поганому.

Так что поведал я Владимиру Фёдоровичу о промелькнувших у меня мыслях, не стал утаивать.

– Хм, интересно. И что? Так просто бы дали себя схватить? Даже не посопротивлялись бы? Хотя бы для приличия?

– Здесь не стал бы… – дальше пусть сам за меня додумывает.

– Прошу прощения, Сергей Викторович, за моё любопытство. Сами же знаете, служба… – тоже еле заметно усмехнулся Джунковский.

Я только веки опустил. Чуть-чуть. Понимаю, мол. И насторожился. Похоже, сейчас я и услышу, чему и кому я сегодняшним визитом в корпус обязан…

– Сергей Викторович, мне поручено, – глаза моего собеседника чуть приподнялись вверх, явственно намекая на кого-то явно повыше званием и должностью, – поставить перед вами довольно-таки непростую задачу. Почему именно мне и почему именно вам, вы сейчас и сами сообразите…

И я сообразил. Сразу, как только первые слова услышал. И понял, почему именно мне доверено выполнение этой задачи. И кем доверено. Само собой, нашим императором. Николай не Вильгельм и не какой-либо другой правитель в Европе, он слишком щепетилен в подобных делах, приличия старается соблюдать. За что, кстати, и пострадает. Поэтому и не может напрямую мне этот приказ отдавать. Жандарма на это дело подписал. А так сделаю я работу, и всем вроде как станет понятно, кто за этим стоит. По мне так ерунда всё это. Да, а почему Мария Фёдоровна в сегодняшней встрече участия не принимает? Излишней щепетильностью она, в отличие от Ники, не страдает, женщина достаточно жёсткая и решительная. Зато дополнительный авторитет бы себе заработала. Пригодится ведь в будущем. Да и в настоящем тоже…

А поручено мне вернуть обратку за недавний налёт «Цеппелинов». Вряд ли кто-то другой смог бы проделать нечто подобное. Эскадрилья Шидловского? Должного опыта маловато. Могут, конечно, и справиться, но здесь промахнуться и опозориться ни в коем случае нельзя. На всю Европу ославимся ведь. Опять же выход на цель и само бомбометание должно быть настолько точным, чтобы никто из мирных жителей не пострадал. Мы не варвары, просто так напропалую сыпать бомбы по столице не станем!

Разговор получился не то чтобы трудный, но какой-то вязкий, что ли. Мне бы и двух фраз хватило. Летишь туда-то. Бомбишь то-то. И всё. А тут объясняют и объясняют, на чувство долга ссылаются. Что объяснять-то – война идёт. Потому что может гражданское население пострадать? Не понимаю, мы с кем воюем? Со страной или лишь с армией? Лучше бы о нашем мирном населении так же заботились…

На доведение приказа у Джунковского ушло чуть больше пяти минут. Я бы уложился секунд в двадцать. А если бы кто-то другой ставил мне задачу? Николай, например? Часа бы не хватило? Понимаю, почему Марии Фёдоровны нет и почему именно жандарм мне задачу ставит.

Потом стало легче. Приступили к обсуждению выполнения этой самой задачи. Потому как никто не знает, как именно её выполнить можно. Нет, понятно, что нужно долететь и бомбы сбросить. Но не всё так просто. Тут же на карте прикинул расстояние. Туда-то долетим, не вопрос, но назад вернуться не сможем. Топлива не хватит. Значит, что получается? Что-то нужно придумывать…

Даже если вылетать из-под Варшавы, получается в оба конца предел по дальности. Это без дополнительных баков. А мне ещё и бомбы на борт брать. И одной тут явно не отделаешься – как бы не максимальная бомбовая загрузка должна быть. Иначе купол с перекрытиями верхних этажей не проломим. Живой пример перед глазами есть. «Цеппелины» вон отбомбились по Петербургу, так все разрушения в Зимнем ниже крыши и кое-где ниже самого верхнего этажа не пошли. Правда, у них и бомбы меньшего веса…

Так что про дополнительные баки можно сразу забыть. Думать и считать нужно.

Пока этот вопрос не решим, продолжать разговор смысла нет. Поэтому прошу паузу на обдумывание. Расстаёмся до завтрашнего утра. Вот так. Хочешь не хочешь, а за сутки изволь решение найти.

Иду по коридору, спускаюсь по лестнице, а в голове крутится какая-то мысль, вертится на языке что-то, да только никак не вспомнить. Постоянно отвлекают потому что. То мимо проходящие офицеры, которых обязательно нужно приветствовать, то скрипучая тяжёлая дверь чьего-то кабинета, то автомобиль у входа, с его громко работающим мотором. И выхлопом-то он всю улицу завонял, дышать нечем. Да ещё и зажигание позднее стоит. Вон как в глушитель вспышками стреляет. Как бы не отвалился. Или топливная смесь слишком богатая. Смесь…

Бахнуло из глушителя клубом чёрного дыма, даже хлопья сажи полетели. Показалось или нет, но и пламя блеснуло. Смесь богатая… Пламя… Лихорадочно закрутились шестерёнки в голове, выстроились в чёткое воспоминание. Вот оно что – давно нужно было «придумать»! Напалм! И сразу вся проблема с Берлином решится, с неприступными фортами и казематами оборонительных сооружений Кенигсберга, со всеми неприступными для нашего оружия броненосцами и крейсерами!

Не гуманно? А газом травить наши войска гуманно? Вот! Ещё одно! Можно будет и заводы соответствующие сжечь! Вернуться назад и изложить Владимиру Фёдоровичу только что пришедшие в голову мысли? Стоп! Не нужно суетиться. Завтра и изложу. И кроме него больше никому ни слова. Потому как думаю, что кроме Джунковского никто эту мою идею в данный момент не поддержит…

Так и вышло. Не стали мы никого посвящать в это дело. Ну, кроме Марии Фёдоровны, само собой. Да и то пришлось очень аккуратно подводить вдовствующую императрицу к разъяснению, а потом и к правильному осознанию наших замыслов. Оказалось, можно было и не усердствовать. Идею Мария Фёдоровна приняла спокойно. На войне все средства хороши, когда они способствуют нашей победе. И императора она же пообещала взять на себя. Сразу словно гора с плеч спала. И все вопросы с финансированием работ по столь необходимому мне и нам «изобретению» решились в одно мгновение. Правда, всё это дело сразу же засекретили. А само изобретение пришлось «осваивать» Ипатьеву.

Генерала срочно вернули из Донбасса, где он возглавлял комиссию Главного артиллерийского управления, озадачили предварительными выкладками по предлагаемой работе, озаботили секретностью и предоставили всё необходимое для испытаний. Даже первичные компоненты обозначили. Только состав смеси предложили придумать свой. Ну и необходимые свойства этого состава обозначили. Был напалм, будет какой-нибудь… Да уж обзовём как-нибудь, название прекрасно и без меня придумают.

Владимир Николаевич Ипатьев сначала был весьма недоволен. Да и кто бы радовался, если его от важной работы оторвали? Но проникся важностью задания и приступил к исследованиям своего, как он сразу сказал «греческого огня», и к его испытаниям. И через неделю у нас появилась готовая смесь. Быстро? Ничего подобного, на готовой-то основе.

Кстати, в самом первом разговоре с Ипатьевым пришлось, как я и думал, всё-таки коснуться проблем нравственности в её применении. И обосновать. Пришлось снова обращаться к уже отработанным методам воздействия – а использовать отравляющие вещества нравственно? Ну а поскольку разговор зашёл об отравляющих газах, то следом за этим разговором последовало логичное продолжение. Сразу же перескочили на тему с газами и со слов Владимира Николаевича вышли на профессора Зелинского с его противогазом.

Пришлось Джунковскому срочно брать на себя ещё одного учёного, потому как тот находился в добровольной сначала, а потом и в узаконенной, но не афишируемой никем опале. Ну, тут жандарму и карты в руки, пусть по своему ведомству разбирается. А противогаз в войсках срочно нужен. Получится или нет уничтожить производство отравляющих веществ в Германии – неизвестно пока. Стремиться к этому будем, но кто его знает, как оно в реальности получится…

А вообще мне в этот раз в столице понравилось. Дёргали меня не так часто, как во все прошлые разы, техника к вылету готова, осталось нужную химию сделать в необходимом количестве и с собой забрать. И на улицах я почти не показывался. Поэтому жизнь столичная так и пролетела мимо меня серым лебедем. Почему не показывался? А душу отводил. Сначала пропадал в так называемой творческой мастерской, где под руководством Сикорского молодёжь творила новые модели самолётов. Ну, сами посудите, как тут без меня можно было обойтись? Неужели я бы этакое смог пропустить? Поэтому да, пропадал. С утра и до самого позднего вечера. Потому как не просто присутствовал, но ещё и грамотные советы давал, с соответствующими теоретическими выкладками.

Так что первое время не вылезал из мастерской, пока не появилось у меня другое увлечение, столь же необходимое и значимое. Столица, что ни говори. Соблазнов даже на заводе хватает. И в гостинице горничные так мимо и шмыгают… И шмыгают, и шмыгают, чертовки. Пока к себе в номер поднимешься, все глаза измозолишь…

Вот мне и хватило. Подвернулась тут одна вдовушка… На одном из вечеров, куда меня однажды удачно заманил Сикорский. Публика всё приличная, а вот, поди ж ты, как иногда случается. И ведь не скажу, и даже не думаю, что эта встреча была заранее спланирована супругой Игоря Ивановича, но познакомить нас именно она и познакомила, представила друг другу. И как-то закрутилось у нас с новой знакомой по обоюдному согласию всё быстро и сразу, даже опомниться не успел. И сам не понял, моя на то была инициатива, или меня просто окрутили. Впрочем, окручивание сие хоть и было резким и моментальным, но и я не стал вообще противиться и упираться. Это так и есть на самом деле, что уж перед собой-то стесняться? Я как бы и не против был, а вовсе даже и наоборот. А потом плюнул на всё и просто получал удовольствие. От встреч. Ну и отдыхал душой. И телом, куда же без него, без тела-то. Оно тут, в этом деле, как бы не самое основное будет…

А потом время краткого отдыха закончилось. Всё-таки изготовили нужную нам всем химию, провели испытания с воздуха новой горючей смеси, и сразу этот дело засекретили. Ненадолго, чую, засекретили. Вот как уроню пару бочек на Берлин, так всему секрету и конец настанет. Наверняка ведь найдётся такая сволочь, которая этот секрет продаст. Правда, тут я пару вариантов предложил. Все документы о разработке изъять у Ипатьева. Изготовить небольшую партию и всё. И поместить её под замок, под охрану. И выдавать из этой партии нужное количество смеси под роспись только кому-то одному. И больше никому. Например, мне можно выдавать… Глядишь, ненадолго и удержим секрет. Это один вариант. И второй – наоборот, наделать сразу большое количество смеси. И применить её. А после уже пусть копируют. Не страшно…

А что именно нам бомбить – мы все и так знаем. И даже цели заранее расписали… И первые бочки смеси загрузили в самолёт, выставили вооружённую охрану. Завтра по готовности вылетаем в Варшаву. Не в саму Варшаву, само собой, а в пригород. Туда, где сейчас базируется эскадрилья Шидловского. Перелёт не то что такой уж и дальний, летали мы и дальше, но у нас загрузка получается максимальная. Поэтому будем выполнять перелёт с промежуточной посадкой. Одной или двумя, посмотрю по расходу топлива на маршруте. И первая из них будет производиться в Пскове. Так и маршрут спрямляем, и я на любимый город посмотрю. Соскучился по родным местам…

Принято решение и сверху одобрено идти на Берлин минимум двумя самолётами. Так и нагрузка на каждый самолёт равномерно распределится, и топлива туда и обратно с запасом хватит. С запасом… Маловат запасец-то будет, но и деться нам некуда. Иначе вообще задачу не смогли бы выполнить. Первый будет бомбы на купол Рейхстага бросать, чтобы его пробить, а второй следом в разбитую крышу бочки с горючей смесью укладывать. И с бочками однозначно мне лететь. А вот кто впереди с бомбами пойдёт? Шидловский подскажет и назначит самый толковый экипаж…

Идём под облаками. Нижняя кромка вот она, совсем рядом – лохматится над головой рваной и мокрой серой простынью, можно при желании руками дотянуться. Винты изредка выхватывают из этой массы особо провисший кусок, рубят его в клочья и отбрасывают назад в виде бело-серого, завихряющегося спиралью хвоста. Была бы у нас скорость повыше, так можно было бы посмотреть, как тянется и уходит вдаль этот след, а так обрывается и исчезает он сразу за стабилизатором, буквально в нескольких метрах от него. Только богатое воображение и рисует перед глазами красивые картинки невозможного.

На Псков выскочили почти точно. Подумаешь, ошиблись немного, на полверсты где-то. При такой погоде нормально. На подходе сориентировались по серо-белой громаде Кремля и тёмной ленте реки, довернули со снижением на аэродром. Прошли над метеостанцией на сотне метрах, определили по конусу ветер, выполнили заход на посадку с расчётного угла, на глазок, само собой, и сели.

Хорошо хоть дождя нет. Развернулись в конце пробега, покатились к центру поля, как раз к той самой метеостанции, совмещённой с караульным помещением. Ну и будке руководителя полётами, само собой.

К одинокому часовому на низком холме добавилась высыпавшая из помещения вооружённая группа, рассредоточилась, пропала с глаз, заняла оборону. В окопчики они попрыгали, куда же ещё? Не в траву же попадали. Да и какая трава в декабре? Смех один, а не трава. И снега нет. С начала зимы ещё ни разу не радовало нас настоящими снежными хлопьями. Так, пародия на зиму – мокрый снег с дождём порой сверху падает, и непонятно, то ли это снег, то ли всё-таки больше дождь. Но на земле успевает накопиться мокрой слякотной массой, к понятному раздражению. В Санкт-Петербурге немного севернее, поэтому там задерживается такая каша, не тает сразу же. И температура ниже минус пяти по ночам не опускается. Ну а днём, само собой, было чуть за ноль. В плюсе, конечно.

Останавливаться на полосе не стали. А вдруг кому приспичит взлетать? Мало ли какие превратности войны могут заставить пилотов подняться в воздух? Да и дежурство для экипажей никто не отменял. Правда, готовых к вылету самолётов я что-то не вижу. Похоже, что все аэропланы в ангарах стоят. Это они зря. Лишнее время после объявления тревоги потеряют. А после того самого налёта «Цеппелинов» на столицу за всякое промедление можно не то что по шапке получить, но и занимаемой должности лишиться. Строг стал государь не по-детски…

Так что после всех этих размышлений прокатился чуть дальше, мимо знакомой и когда-то родной курилки, мимо склада горюче-смазочных материалов, зарулил за пологий холм с метеостанцией на самой его вершинке и уже там окончательно остановился, развернувшись предварительно носом к полосе и подняв при этом пыльное грязное облако. А ветра-то и нет. Почти нет. Надо было в другую сторону разворачиваться, а то это облако так над холмишком и зависло. Вот что мне стоило в другую сторону развернуться? Всё пылюги было бы меньше. Наверняка сейчас в мою сторону все матюки бойцы складывают. Эх, ладно. Пора выключаться.

Собрались у самолёта, стоим молчим. Экипаж на меня поглядывает, а я жду, когда караульный начальник к нам спустится. Самому как-то не хочется в горку идти, да и кто их, этих караульных, знает. Пальнут ещё. Это я так свою лень оправдываю – вряд ли кто на это без команды решится. Но всё равно лучше постоять и подождать офицера. А тот не спешит. Точно, выжидает, когда пыль уляжется. Неудобно получилось.

Наконец распахнулась дверь караулки, высунулся кто-то, осмотрелся, спрятался обратно. Обстановку оценил, похоже. Ну и доложился, само собой. Ну да. Вот и дежурное аэродромное начальство из домика показалось, начало к нам неторопливо спускаться. Ба, знакомые лица. А знаю я его. Пару раз в офицерском собрании пересекались. Ну, когда я проставлялся. Отсюда не слышно, но, похоже, какая-то команда караулу проскочила. Слева и справа стекли с этой невеликой возвышенности дежурные караульные, охватили с двух сторон самолёт, на прицел нас взяли. Строго тут, смотрю, стало. Как надо.

Чем ближе к нам подходил офицер, тем явственнее на его лице проступало удивление и узнавание. Но, даже несмотря на опознание, близко не подошёл, остановился в отдалении, козырнул:

– Господа, начальник караула подпоручик Ольгов. Позвольте узнать цель вашего прибытия?

– Капитан Грачёв, командир экипажа. Выполняю перелёт по маршруту с запланированной посадкой на вашем аэродроме. У вас должна быть телеграмма из столицы. Здравия желаю, – улыбнулся, лихорадочно вспоминая имя-отчество офицера. – Дмитрий Игоревич?

– Так точно. Здравия желаю, ваше высокоблагородие. Вас можно поздравить с новым званием? – улыбнулся подпоручик и спрятал револьвер в кобуру. Но клапан застёгивать пока не стал, что характерно.

– Можно и поздравить. Я подойду?

– Конечно, – заторопился с разрешением дежурный. Дал отмашку караулу, и бойцы опустили оружие. Но расслабляться не стали. Как и возвращаться на свои места.

– Дмитрий Игоревич, мы ещё вчера отбивали телеграмму в отряд с предупреждением о сегодняшней посадке. Неужели вас не предупредили?

Ольгов покачал головой, перескакивая взглядом с экипажа на самолёт и обратно. Похоже, осмотром не удовлетворился.

– Не предупредили. А предписание командировочное у вас есть?

– Есть. Прошу ознакомиться, – расстегнул командирскую сумку, выдернул нужную бумагу, протянул для ознакомления. – А связь со штабом есть?

– Связь есть, – подпоручик повернул голову, выхватил взглядом одного из бойцов. – Воропаев, бегом в караулку. Пусть Егорьев с дежурным свяжется. Передай, что сел «Илья Муромец». Командиром на нём его высокоблагородие капитан Грачёв, что у нас недавно служил. И обязательно спроси, были ли какие-то распоряжения по его прилёту? Всё понял?

– Так точно! Всё понял! – вытянулся караульный. Закинул винтовку за спину и размеренно потрусил вверх к домику.

– Строго тут у вас стало, – поделился впечатлениями для продолжения разговора.

– Война. Сами понимаете, – проводил взглядом убегающего вверх по пологому склону бойца подпоручик и развернулся ко мне. – Можно было и не звонить…

– Почему? – удивился я и тут же сообразил, закрутил головой. Заметил показавшуюся из-за холма машину. Но до неё ещё далеко, она только-только от строений городка отъехала. – Понятно. Командиром Роман Григорьевич?

– Так точно, он. Его машина. А вы теперь на этом летаете? – всё-таки не удержался от вопроса подпоручик. Любопытство пересилило. – Ни разу эти самолёты вблизи не видел.

– Вот и посмотрите заодно, – улыбнулся понятному интересу. – Вам наше предписание больше не нужно?

– Минуту, – Дмитрий Игоревич из точно такой же сумки, как у меня, достал блокнот, переписал данные из предписания в него. И только после этого протянул мне наше командировочное. – Потом в журнал перепишу.

Да всё понятно. И настороженность понятна. И краткость. Любопытство, конечно, пробивается, но от требований караульного Устава никуда не денешься.

Пока машину поджидали, воспользовались паузой и быстренько закрыли люки-двери, опечатали всё в присутствии начальника караула. Будет проще самолёт под охрану сдавать.

Прифырчал автомобиль, остановился, чуть не доезжая до нас. Заглох мотор, пыхнул напоследок сизым вонючим клубом, распахнулась пассажирская дверь. Вот и мой командир собственной персоной. Бывший. Времени-то прошло с момента моего убытия всего ничего, а словно годы пролетели. Шагнул вперёд, опередив своим движением подпоручика, сделал несколько быстрых шагов, вскинул руку к шапке, представился. А командир-то тоже капитана получил!

– Сергей Викторович, никак не ожидал вас вот на таком чуде увидеть. Минуту, – Роман Григорьевич выслушал рапорт начальника караула, протянул ему бланк телеграммы. – Отметьте входящий, зафиксируйте в журнале и примите самолёт под охрану.

Дождался, пока подпоручик перепишет к себе в блокнот цифры, подхватил бланк, развернулся ко мне.

– Сергей Викторович, сейчас грузовик подъедет, пусть ваши загружаются и едут к штабу. А вы со мной. Прошу на заднее сиденье. Заодно и расскажете мне по дороге, какими судьбами вас в Псков занесло…

Разместили нас в расположении Псковской авиароты. Где-нибудь в городе устраиваться смысла не было – всё равно завтра с рассветом улетим дальше. Можно было бы и сегодня улетать, заправка много времени бы не заняла, но тогда бы пришлось садиться под Варшавой ночью. А ночью, да ещё на совершенно незнакомое поле… Да с таким грузом в кабине… Как-то нет у меня на это никакого желания.

А пока, коли уж подвернулась такая оказия – в этом прекрасном городе оказаться, почему бы и не воспользоваться этим шансом и не прогуляться хотя бы по центру, да на седой древний Кремль полюбоваться?

Прогуляться по городу я прогулялся. И даже стремительно портившаяся погода не испортила моего хорошего настроения. Вот как только я в город вышел, так и зарядил сверху мелкий противный дождик. Сам весь вымок и ноги промокли насквозь. Хорошо хоть просушить сапоги было где. И сменка на вечер нашлась.

Чем дальше от столицы, тем нравы проще, а гонору меньше. И на мои променады по городу в лётной кожаной куртке старшие чином офицеры смотрели как бы сквозь пальцы. Главное, не забывать их вовремя приветствовать. А старших офицеров на улицах хватало. На окраинах города, особенно на его западных границах, места свободного не было. Всё новыми частями забито. А вот в столице я уже не рискнул бы, в отличие от своего прошлого посещения стольного града, в кожаной куртке пофорсить. Приказ о соблюдении формы одежды лётным составом вовсю в Петербурге действовал.

Андрея Вознесенского нет – убыл на днях, как меня просветили, к новому месту службы. В столицу убыл, именно там формировали очередной авиаотряд. Жаль, не пересеклись мы с ним. А номер этого отряда и где именно он начнёт проходить службу, никто не знает. Понимаю. За последнее время подобных отрядов было сформировано несколько. Ничего, встретимся когда-нибудь. Земля круглая, как говорится, а небо тесное. Так что обязательно пересечёмся, если живы будем.

Да и Псковской авиароте недолго осталось в городе находиться. До настоящего момента она в качестве учебной перевальной базы использовалась, а теперь, как меня любезно просветил Роман Григорьевич, наконец-то в верхах принято решение о перебазировании роты к месту боевых действий. Куда именно – не сказал, ну и я этот вопрос не заострил.

В конце концов, освободился, добрался до отведённых экипажу спальных мест, быстренько умылся перед сном холодной водичкой, разделся и с наслаждением забрался под синее с тремя белыми полосками шерстяное одеяло. Поёрзал, устраиваясь поудобней, надышал, согрелся, поплыл. Спать.

Утром взлетали в серых предрассветных сумерках. Погода как была дрянной весь вчерашний день, так и сегодня прогнозом на улучшение не порадовала. Даже лёгкий ночной морозец не справился с раскисшим грунтом. Лишь прихватил его сверху тоненькой корочкой, под которой пряталась мокрая каша.

Хорошо ещё, что к самолёту нас подвезли – не пришлось добираться на аэродром своим ходом и мочить ноги. Иначе в полёте бы пришлось сушиться. А так быстренько проверили целостность печатей на люках, забрались в кабину, запустились, включили отбор горячего воздуха в кабину.

Прогрели моторы, дали отмашку слева и справа дежурным механикам, махнул рукой провожающему самолёт караулу, порулил в начало полосы, стараясь сильно не газовать, чтобы не поднимать за хвостом грязную взвесь и не обрызгать людей.

И разбегались по этой каше чуть дольше. Хорошо хоть грунт под коркой нагрузку держал и колёса в нём особо не вязли. Оторвались, набрали скорость, пошли в набор высоты с плавненьким растянутым разворотом на сто восемьдесят градусов. Взлетали-то по ветру, на северо-восток, а нам на юго-запад нужно. Проплыл внизу центр города, Троицкий собор Крома, серая лента реки Великой. Сразу же за рекой перевёл самолёт в горизонтальный полёт, пошли под нижней кромкой плотной слоисто-кучевой облачности. Высота почти пятьсот метров, так и пойдём, в облака лезть не будем.

На маршруте пришлось несколько раз отклоняться в сторону, обходить плотные снежные заряды впереди по курсу. А на траверзе Вильно облачность разом и пропала. Как будто отрезало. Словно из-под крышки вынырнули. Над головой появилось голубое небо, солнышко проглянуло, стало веселее. И высоту мы набрали, пошли дальше на полутора тысячах. И по сторонам можно посмотреть. При подлёте к Варшаве несколько раз пытались связаться с землёй, но ничего из этого не получилось. На точку штурман вывел точно, искать аэродром не пришлось. Увиденное внизу сошлось с описаниями. Ровный рядок «Муромцев» продолжается таким же ровным рядком разномастных мелких самолётиков.

Встали в круг над лётным полем, осмотрелись, одновременно снижаясь до трёхсот метров, определились с ветром по дымам в городе, продолжили снижение и заход на посадку. За это время никакого движения на аэродроме не обнаружили, никому мы не интересны. Как так можно? Где дежурный отряд? Летай – не хочу. А если налёт вражеской авиации? Или те же самые «Цеппелины» полетят?

Сели штатно, тормозить не тормозили, скорость упала и так. Развернулись, порулили на малом газе ближе к стоянке наших самолётов. Заодно и лёгкие аппараты осмотрели. Кого тут только нет, сборная солянка. «Фарманы», «Вуазены», «Ньюпоры» и «Депердюссены», вообще аппараты есть, которых я не узнаю.

– Командир, а вот и встречающие! – привлёк моё внимание бортинженер, оторвал от осмотра техники.

– Отлично! Ещё бы место показали, куда нам заруливать.

– Да они и показывают! Руками машут вон в ту сторону.

– Информативно… Тогда туда и рулим…

Как там у нас говорили? Пока в армии бардак, она непобедима? Как-то так…

Развернулись, заглушили моторы, покинули самолёт. А тут и сам Шидловский подъехал. И местное начальство с ним. Получается, ждали. Почему тогда на связь не выходили?

Сразу же организовали выгрузку бочек с горючей смесью и дозаправку самолёта. Все ёмкости выгружать не стали. Оставили на держателях две штуки.

Бочки со смесью сразу же перегружали на «Муромцы» эскадрильи. У нас всех сегодня ночной вылет.

После заправки и разгрузки самолёт опечатали, выставили караул, отправились на отдых. А мы со штурманом и вторым пилотом вместо отдыха – в штаб, на уточнение боевой задачи.

Каждому экипажу задача ставилась индивидуально. Например, вместе с нами по маршруту должен был лететь ещё один самолёт. У остальных были свои цели.

Удалось даже поспать несколько часов. Перед вылетом плотно поели, направились к самолёту. Начальник караула снял пост, протянул журнал на подпись. Проверили целостность печатей на дверях и люках, расписались. И начали готовиться к вылету. Убрали немногочисленные заглушки с воздухозаборников, осмотрели машину, запустили и прогрели моторы. Установили связь с ведомым самолётом и порулили на взлёт в рассеянном свете тусклых автомобильных фонарей мимо безмолвного пока строя застывших в ночи машин. Все остальные будут взлетать гораздо позже нас. Им в два раза меньше лететь до цели. Жаль, что мы пока можем только по одному вылету сделать. Мало мы бочек привезли. Следующая партия уже по железной дороге прибудет. Если в столице правильное, а самое главное – быстрое решение примут…

Ночной Берлин сверху выглядел великолепно. Жёлтые полосы улиц, подсвеченные огнями чёткие прямоугольники зданий, – только река светилась непроглядной чернотой, из-за которой и была хорошо различима на фоне освещённого города.

Идём прямо над изгибами реки Шпрее, вглядываемся вниз, считаем повороты. Вот-вот река разветвляться должна. Есть!

Аэронавигационные огни у нас были выключены ещё при подлёте к линии соприкосновения войск, поэтому шли до цели в целях безопасности на временном интервале в три минуты. Связью также было решено не пользоваться. Для взаимного обнаружения вполне хватало чистого безоблачного неба и сияющей круглой луны в вышине. На фоне тёмной земли прекрасно был виден светлый силуэт впереди летящего самолёта. А при подходе к цели мы увеличили обороты и сократили временную дистанцию до ведущего.

На удивление, с земли нас так до самого Берлина никто не обнаружил. Да и потом прошляпили. И где немецкий хвалёный порядок? Где пункты обнаружения и оповещения? Нет, я только рад, что их нет, но слишком уж легко мы летим. Не по себе как-то от этакой лёгкости. Как бы не расслабиться нам раньше времени на свою беду.

Встряхиваюсь сам, тереблю экипаж, заставляю повысить осмотрительность в воздухе. На сиденье поёрзал, наклонился пару раз вперёд да в стороны. Размял мышцы. Надеюсь, что готов ко всему.

Снизились, заняли высоту восемьсот метров по альтиметру, определились на местности сначала по реке, а чуть позже и по характерным городским кварталам. Как-то слишком уж просто всё получается.

Довернули на цель, встали на боевой курс. Впереди летящий самолёт совсем не виден. Опасно, можно ошибиться по скорости и столкнуться. А страха нет. Азарт страх забивает. И опасение промахнуться. И за впереди идущий экипаж сильная опаска возникла. А ну как они промахнутся? И бомбы свои мимо купола Рейхстага положат? Тогда вся работа насмарку пойдёт. Да и ладно. Всё равно даже в таком случае плюха немцам знатная выйдет. Заставляю себя выбросить из головы лишние мысли, сосредотачиваюсь на приборах, компасе и, конечно же, командах штурмана.

Кошу краем глаза на лежащую на коленях карту, всматриваюсь вниз и вперёд – подходим к рубежу открытия люков. Отлично видны справа поблёскивающие железнодорожные пути. Слева сверкает яркими огнями знаменитый бульвар Унтер- ден-Линден.

– Открыть люки! – перекрикиваю ровный гул моторов.

– Есть люки открыть! – вторит из-за спины борттехник. И тут же докладывает: – Люки открыты! К сбросу готов!

А то я не знаю, что он готов. И что люки открылись. Потому что легонько встряхивается при этом самолёт, прекрасно слышу гул ворвавшегося в кабину холодного воздуха и звонкие щелчки встающих на замки створок. Но доклады фиксирую, потому что положено так.

– Командир! Три градуса влево! – не отрываясь от прицела командует штурман, и я сразу же выполняю эту команду.

Кошу краем глаза на своего второго пилота. С удовлетворением киваю головой увиденному и снова сосредоточиваюсь на приборах. Работает мой помощник, помогает в пилотировании, придерживает штурвал, следит за отсутствием крена. Вдвоём гораздо проще управлять самолётом, нагрузки не такие значительные. Правда, не сейчас. Сейчас эти нагрузки практически не ощущаются. Машина в ночном воздухе идёт ровно. Небо безоблачное, ясное – турбулентность отсутствует. Идеальные для работы условия. Промахнёмся – вот позору-то будет. Стыда не оберёшься!

Мигнули впереди аэронавигационные огни на ведущем самолёте. Мой пилот пустил секундомер, приготовился к отсчёту.

– Держим курс! – командует штурман.

Время замерло. Гудят размеренно моторы, тихонько вибрируют педали. А к шуму наружного воздуха в кабине я сразу привык и не замечаю его. На всякий случай двери между кабиной экипажа и грузовой сейчас открыты. Контролирую правильность боевого курса по визирной линии на нижнем стекле. Чётко идём. Ровно на цель. И ориентиры внизу отчётливые. Уходит вправо река, сверху хорошо виден уходящий вправо канал и чуть далее впереди центральный железнодорожный вокзал. Успеваю всё это заметить за какие-то доли секунды и успокоиться – точно идём. И здание Рейхстага сейчас отлично вижу. Ещё бы его не видеть! В огненных-то вспышках разрывов. Хорошо ведущий свои бомбы выложил. Так, как нужно. Теперь и нам ни в коем случае нельзя опростоволоситься.

– Двадцать пять, двадцать шесть… Двадцать девять. Время вышло! – перекрывает шум наружного воздуха в кабине чёткая команда помощника.

И тут же ему вторит штурман. Так, что эти две команды сливаются в одну:

– Сброс!

Машина пытается подвспухнуть, но я не даю ей этого сделать, выдерживаю высоту. Теперь бы снимки нам удачно сделать.

Разворачиваюсь на обратный курс вслед за огнями ведущего, включаю свои. Теперь можно не прятаться, дело сделано. Свои бочечки со смесью точно в цель уложили. Разгорающееся внизу пламя видно хорошо. Делаем снимки пожара и уходим домой с набором высоты. Далеко за спиной замельтешили по небу прожекторы, исполосовали впустую небо яркими лучами. Опомнились…

Проспали немцы наш визит, на наше счастье. Ну, на то и расчёт был.

Небо на горизонте начинает сереть – рассвет на подходе. А внизу сейчас наверняка готовятся к взлёту по наши души ночные охотники. Стрелки наши железом залязгали, устраиваются поудобнее на своих местах. И Игнат с Семёном вперёд протиснулись, к бою приготовились. Только заслонки пока не открывают, команды ждут. И мы ждём, карабкаемся вверх, уходим на восток, головами по сторонам крутим.

Глава 17

Первую атаку мы отбили легко. Нас сразу же попробовали перехватить над предместьями Берлина и потом преследовали до самого Франкфурта.

Здесь, наверху, уже почти светло. Солнце, правда, ещё не встало, даже горизонт розовым не окрасило, но звёзды над нами быстро побледнели и растворились в стремительно синеющей небесной вышине. Поэтому поднимающиеся снизу и сзади нас чёрные характерные силуэты немецких аэропланов мы сразу засекли. Не мы, точнее, а наши наблюдатели. Маяковский с Сергеем сразу заметили и предупредили. Сдвинули в сторону заслонки, приготовились к открытию огня. Ну и мы, соответственно, нашего ведущего оповестили о неприятеле. Сократили дистанцию до впереди летящего самолёта, пошли левым уступом. Единственное, так на всякий случай для большей безопасности высоту на полсотни метров больше установленной набрал. Пусть будет.

Скорость у нас незначительно меньше, чем у немецких истребителей. Потому как мы в горизонте идём, и нам не нужно вверх карабкаться, насилуя моторы, как нашим противникам. Поэтому-то скорости и не сильно различаются. Чем они дольше высоту набирают, тем мы дальше на восток уходим, к нашим.

Назад в кабину не оглядываюсь, и так знаю, что стрелки глаз с приближающегося противника не сводят. Мне, чтобы в этом убедиться, напряжённых спин Игната с Семёном хватает – замерли ребята у курсового пулемёта, сразу понятно, что к стычке готовы. И взгляды обоих направлены вниз. А нам с Дитерихсом необходимо не только на приборы и вниз посматривать, но и по сторонам не забывать поглядывать и верхнюю переднюю полусферу из вида не упускать. Мало ли кто откуда может вывалиться.

Время тянется медленно-медленно. И где там эти немцы? Сколько можно ждать!

Рыкнул за спиной «мадсен» Маяковского, спустя несколько долгих секунд ему завторил пулемёт Сергея с левого борта. Две коротенькие очереди рыкнули, зазвенели отстрелянными гильзами в полотняных мешках и умолкли. И тут же прозвучал доклад стрелков:

– С правого борта чисто! С левого борта чисто! Противника не наблюдаю!

– Усилить осмотрительность! – А нечего расслабляться. О немцах не доложили, о результатах стрельбы тоже. У-у, раздолбаи. И как это чисто? Почему это чисто? – Почему не слышал доклада о количестве и местоположении самолётов противника? Докладывать обязательно!

– Есть, докладывать!

– Игнат, ведущего прикрывать не забывай.

Напрягся казак, чуть-чуть подвинулся вперёд, привстал на одно колено и прицелился куда-то вниз. Замер. Начал сдвигаться чуть вбок, повёл легонечко стволом – явно сопровождает кого-то под нами. Но молчит.

Ведущий с левого борта огрызнулся огоньками вспышек. Сначала короткой очередью, для пристрелки, а следом и длинной. Ну и мы головами усердно закрутили по сторонам, стараясь вниз заглянуть, за обрез стекла, потому как понятно по вспышкам, что куда-то под брюхо нашего самолёта садит.

– Игнат? Никого не наблюдаешь?

– Пару снизу вижу. Но дистанция большая.

– А по кому тогда ведущий стреляет?!

– Да не вижу я по кому!

Чёрт! Как не хватает нижней огневой точки. И не сманеврируешь ведь… Приходится так по прямой и идти. Впрочем…

– Открыть створки бомболюка!

И сразу же назад оглянулся, через открытую дверь переборки. Поймал взглядом стрелков:

– Пристегнулись?

Утвердительные кивки в ответ.

– Давайте прямо через люк. Только не высовывайтесь шибко…

Вцепились в нас немцы крепко. Да ещё все самолёты у них оказались с пулемётами. Хорошо, что мы их близко не подпускали и вовремя сообразили створки открыть. Да и ведущий не сплоховал. То есть его стрелок с левого борта. Попасть не попал, но отогнал. А там и мы подключились. Так что как немцы ни старались, но близко подобраться к нам у них не получилось, пришлось им с дальних дистанций нас обстреливать. А по количеству пулемётов у нас даже преимущество. А плотность и точность огня выше по понятным причинам.

А дальше началась карусель. Первая группа немецких самолётов на траверзе Франкфурта ушла назад, а взамен пришла другая, местная. А дальше только хуже стало. Чем-то ситуация напомнила наш недавний полёт к Кильскому каналу. Точно так же остервенело на нас накидывались. Казалось бы, поздно уже боржоми хлебать, пора бы и смириться, успокоиться, об ответных мерах задуматься. Так ведь нет, накидываются и накидываются. Но, правду сказать, умнее стали, гораздо умнее. Уже так под выстрелы не подставляются, как подставлялись ранее над Балтикой. Но тем не менее пару самолётов мы всё-таки сбили. На наших глазах они развалились в воздухе, мы даже увидели, как закувыркались вниз гуттаперчевыми куклами тела пилотов. А парашютов-то у них пока нет.

Ещё четыре самолёта мы просто подбили. Не сбили, к сожалению, но хотя бы смогли вывести их из боя. Но и сами огребли в ответ. По крайней мере, машину нам продырявили. И крылья, само собой, тоже. Как же без этого. И мотор из строя нам вывели. Точнее, не сам мотор, а систему топливного питания перебили.

И вот после этого я свою пятую точку в крепкий кулачок-то и зажал. За движком белым аэрозольным следом бензин распыляется. Хорошо хоть сразу же испаряется, а то бы точно от выхлопа рядом стоящего мотора это облако бы и вспыхнуло. Запросто же может такое случиться.

Похоже, не одному мне страшно стало. Ведущий отвалился в сторону. В боковых окнах впереди летящего самолёта можно было бледные пятна лиц увидеть. И как нам руками махали, на двигатель показывали, тоже заметили. Отмахнулись в ответ, крыльями покачали. Даже про связь в этот момент забыли оба. Потом только я спохватился, связался. Вот что значит – привычки работать в эфире нет.

Далеко ведущий уходить не стал, прикрывать-то нас перекрёстным огнём всё равно нужно, но интервал ещё на полсотни метров увеличил. Все шишки на нас, как на замыкающих валятся.

И немцы сразу со всех сторон накинулись, понадеялись добить. Мечтатели. Они в этот момент больше друг другу мешали, чем нам. Но всё равно пришлось трудновато. Стрелки перезаряжаться не успевали. Даже в один момент курсовой «максим» пришлось перетаскивать на правый борт. Иначе не справились бы.

И, вообще, пора на «Муромцах» отказываться от «мадсенов». Машинка хоть и лёгкая по сравнению со станкачом, на руках её ворочать запросто можно, но ёмкость магазинов маловата. Зато в полёте у «максима» никаких проблем с перегревом нет. Набегающим потоком воздуха хорошо охлаждается. В тот раз даже вода в кожухе ни разу не закипела. Да что там не закипела, она даже до предкипения ни разу не дошла. А если ещё подсказать Марии Фёдоровне или Александру Михайловичу закупить в Англии «виккерсы» или добыть через нейтралов у противника их МГ-08, то вообще бы отлично было. Немецкая машинка, конечно, лучше английской, у неё и прицельная дальность больше, и вообще она качеством лучше, но вряд ли что-то из этого получится. Лучше всё-таки закупить английские. Пусть родственные связи напрягают…

Отвлёкся, закрутился. Из перебитой топливной магистрали бензин вытекает, распыляется. Бак расходный, топлива в нём немного, но и просто тупо сидеть и ждать, пока всё через тоненькую трубку вытечет, желания никакого нет. А вдруг полыхнёт? Вот то-то и оно, это самое пресловутое вдруг. А у нас крыло перкалевое, набор деревянный, фюзеляж фанерный. Вида не показываю, но страшно…

Инженер ко мне наклонился, на ухо кричит, идею высказывает. Выслушал, согласился. Связался с ведущим, согласовал снижение полётной скорости. Олег Григорьевич инструменты прихватил, через верхний люк на плоскость выбрался. Я особо и возражать-то не стал, потому как помнил подобный реальный случай в нашей истории, в моей то есть, в давно прошедшей.

Инженер наш по лонжеронам и стрингерам добрался до мотора, за расчалки цепляется, напору набегающего потока сопротивляется. Да ещё парашют ниже спины болтается, в сторону его сдувает, тянет. Жестами нам показывает, что одному никак не справиться.

Стрелки в короткой паузе между очередями переглянулись друг с другом да на меня глянули. И вновь к своим машинкам припали. Понятно всё с ними. Нельзя нам сейчас без стрелков. Кто отстреливаться-то будет? То-то же. И Семён вторым номером за пулемётом, ему никак. Как и Игнату, тем более. «Максим» ведь почти без перерыва стреляет. Хоть самому идти.

Немцы-то, словно шавки на охоте в медведя, вцепились – и близко не подходят, боятся, но и не отстают. Тем более, человека у нас на плоскости заметили, всё-таки начали ближе подбираться. Тут-то Игнат и не сплоховал. Ещё один «Альбатрос» задымил, в крутое пике сорвался, вспыхнул. Но и нам досталось. В кабине словно полковой барабан загрохотал. Даже через пулемётную трескотню отлично слышно, как пули сухим частым горохом по броневой обшивке просыпались.

– Командир, разрешите? – Владимир Владимирович Дитерихс решился. Даже в кресле приподнялся. Но штурвал пока не оставил, держится двумя руками, умница.

– Разрешаю.

А куда деваться? Да и кроме него больше некому инженеру нашему помочь. Только теперь мне по сторонам придётся за двоих смотреть. Ну и пилотировать, само собой.

Время на всякий случай засёк.

Ровно через четырнадцать минут и второй пилот, и инженер в кабину вернулись. Оба замёрзшие, как черти. Да ещё и помороженные. Лица белые-белые. И руки. Пальцы то есть. Даже перчатки их не спасли. А как они могут спасти, если в бензине намокли…

Доложились кое-как о проделанной работе. Губы у обоих в цвет лица, не шевелятся, слова доклада из себя еле-еле наружу выдавили. Зато перебитую магистраль срастили и мотор запустили. Можно с ведущим связываться и скорость увеличивать.

Инженер в своё кресло умостился, руки всё никак согреть не может, между ног зажимает, словно думает, что им там теплее будет. Кто морозился, знает, какая впоследствии боль наступает. И наш правый лётчик его жесты точь-в-точь копирует. Водочки бы в них сейчас влить грамм сто или спиртику столько же, да нет у нас на борту сего благословенного продукта, к сожалению. И в аптечке от обморожения ничего. Так что придётся офицерам потерпеть до посадки. А там доктора помогут, мазями помажут. Страшного ничего, но шкура с рук всё равно слезет, и лица поопухают. Потом на морозе всё время болеть и мёрзнуть будут. Это мелочь, а вот сам поступок… Даже не просто поступок, а ПОСТУПОК! Герои!

А я только и сказал на всё на это, что молодцы они. А что ещё говорить-то? И так всё ясно и понятно. На земле все силы приложу, чтобы подвиг сей запечатлели, да чтобы монаршей милостью этих героев отблагодарили…

А там и к линии разграничения войск, сиречь к фронту, подлетели. Думал, ну вот теперь-то от нас немцы отстанут. Какое там, ещё сильнее накинулись. Мы все свои три боезапаса, которые всегда с собой возим, почти расстреляли, пулемёты у нас уже устали, а эти всё не отстают. И ведь то один, то другой самолёт противника дымить начинает да вниз или в сторону с дымным следом сваливается, но остальные так вокруг и вьются. И попадают, попадают по нам. Правда, корпус у нас защищённый, с таких дистанций ему ничего не будет. Вот если бы ближе подобрались… Но нет, опасаются. Но и не отстают. Видать, крепко их там на земле настропалили. Обиделись за нашу бомбардировку. А нам ещё и солнце мешать начало. Стрелкам прямо в глаза светит. Утром-то наоборот всё было, а теперь ситуация изменилась. Поэтому и промахов у нас больше получается. А немецкие пилоты этим грамотно пользуются.

Ближе к линии фронта связались наконец-то с нашими, запросили помощь. И очень скоро смогли с облегчением вздохнуть. Показались наши. Немцы ещё какое-то время похорохорились, покрутились в каруселях, даже умудрились кого-то сбить из наших помощников. Но зато мы смогли уйти.

А чуть позже наши истребители нас и догнали. Прошли рядышком, покачали крыльями, уравняли скорости и сопроводили немного.

Инженер коленом в ногу толкнул. Я голову повернул:

– Что, Олег Григорьевич?

– Створки…

Ах ты! Забыл совсем. Створки-то бомболюка у нас так и открыты. И к шуму врывающегося в кабину воздуха уже привык, не замечаю его. Плохо, что нет никакой сигнализации, предупреждающей об их положении. Придумать что-то этакое необходимо. Вот и ещё одна зарубочка мне на будущее.

Кивнул головой, улыбнулся благодарно и команду на закрытие отдал. Бывает. Хлопнули за спиной замки створок, по ушам даже немного ударило. И легче стало. И за спиной потемнело.

Садились с ходу. С ветром определились ещё на подходе к аэродрому, поэтому и приняли такое решение. Да и с землёй заранее связались. Доложили с ведущего самолёта в первую очередь об успешном выполнении задания. Думаю, именно этого доклада от нас и ждали, иначе бы мы вряд ли смогли эту самую связь установить.

На посадочной прямой увидел, что вроде как все наши «Муромцы» вернулись на базу. Посчитать, правда, общее количество не вышло, но на первый взгляд все дома. Ну и мы теперь на месте. Да, запросил сразу же доктора к самолёту. Думал, накинутся сейчас с расспросами, но нет, только подтвердили приём, и всё. Даже удивился несколько такому отношению.

Сели без проблем. Земля за день на солнышке подсохла, рулить одно удовольствие. Правда, нигде нет совершенства. Земля-то подсохла, грязи почти не стало, зато пыль появилась.

Рулим вдоль стоянки, на «Муромцы» во все глаза поглядываем. И им тоже досталось. Правда, гораздо меньше, чем нам, но возятся на плоскостях механики, заплатки клеят. А вот и автомобиль с красным крестом объявился, рулит вдоль стоянки. Откуда-то из расположения вынырнул. Откуда – не знаю, ещё не выяснил, где тут что располагается, да и неинтересно мне это было. А теперь вот придётся выяснять, если моих ребят на больничные коечки уложат.

Оглянулся на Игната. Прапорщик словно почуял, обернулся, посмотрел вопросительно. Головой чуть вбок качнул, к себе подозвал. Дождался, пока к креслу доберётся, опередил его:

– Игнат, что у нас с боезапасом?

– Да почти ничего. У меня половина ленты, да к ручникам по магазину осталось.

– И всё?!

– Всё! – и тут же быстро заоправдывался: – Так сколько пришлось пострелять! Считай, часа три с небольшими перерывчиками отстреливались. Хорошо ещё, что у нас загодя все ленты набиты, а то не отбились бы. Точно не отбились бы…

– Да ладно, ладно, а то я не понимаю. Ты проверь, чтобы нам запас восполнили. А то они одним отделаются. Если что не так, то сразу ко мне.

Зарулили на стоянку, развернулись, встали крыло к крылу с ведущим. Это он в воздухе был просто ведущим и бомбы бросал, дорогу, так сказать, для наших бочек «прокладывал». А теперь это командир эскадрильи, целый генерал, Михаил Владимирович Шидловский, мой начальник и одновременно компаньон по заводу Сикорского.

Вылезли из нутра самолётного на белый свет, народ сразу загомонил, впечатлениями после вылета делится, удачное бомбометание и затянувшуюся воздушную схватку обсуждают. Стою, не вмешиваюсь в разговор, просто стою, отдыхаю, тишину слушаю. Нет, понятно, ну какая может быть тишина на аэродроме, когда вокруг рабочий процесс полным ходом идёт? А для меня после рёва моторов и шума воздуха в кабине довольно-таки тихо.

А там и наши механики с вопросами подошли, вокруг самолёта зашуршали. Инженера с Дудоровым на подходе увидел, сейчас они к генералу первым делом подойдут, а там и нас выспрашивать начнут. Да и автомобиль санитарный как раз подъехал, выхлопом обдал, заставил поморщиться. Остановился рядышком, доктор с саквояжем из кабины вылез, к нам направился, поспешает. Из кузова пара солдатиков-санитаров с носилками выпрыгнули, команды ждут.

Краем глаза засёк, как в нашу сторону от командирского «Муромца» чьи-то многочисленные ноги топают. Выше развилки не вижу, фюзеляж не даёт, но и догадаться, кто это, несложно. Подал команду на построение, обломав доктора с осмотром помороженных. Ничего, немного подождут. Сейчас эти минуты роли не сыграют, а я моментом хочу в полной мере воспользоваться и генералу наших орлов представить. Михаил Владимирович человек умный, сообразит, что к чему. А если и нет, то я-то на что?

Шидловский выслушал мой рапорт, затягивать не стал, сразу же поздравил личный состав с выполнением поставленной нам задачи, лично каждому пожал руку. Дальше ничего обещать не стал, но и так понятно, что впечатлён.

Дитерихса со Смолиным увезли в госпиталь, мы же отправились отдыхать. Мы – это остальной экипаж, кроме меня и штурмана. Нам, увы, на разбор вылета. А потом ещё и плёнки проявят, снимки отпечатают, снова придётся собираться и… Да что «и». Работа такая. Игнат с Семёном тоже на отдых не поехали, так на аэродроме и остались. Нужно же присмотреть за оружейниками, проконтролировать чистку пулемётов, мешки от отстрелянных гильз очистить да боекомплект пополнить в должной мере. Так что отдыхать у нас отправились Владимир и Сергей. Порывались остаться, но тут уж Игнат от помощи отказался. Да и правда, пусть хоть кто-то отдохнёт.

В оперативном отделе никого кроме нас и начальства. Все остальные экипажи давно прилетели и отчитались. Одни мы на дальняк ходили.

Пришлось немного подождать нашего генерала. Понятно, что лично докладывает в столицу о результатах вылета. Устал, ноги не держат. И ведь всё это время в кресле просидел, а вот так почему-то. И стулья в отделе есть, а не присесть – офицеры вокруг совершенно мне незнакомые. Кое-кого, правда, на постановке задачи видел, но и только. Да ещё и ниже полковника в кабинете никого нет. Стоим вчетвером одной кучкой, молчим. Вчетвером – это мы со штурманом и второй пилот Шидловского. Тоже со штурманом. Ждём.

О, зашевелилось начальство, топот ног из коридора услышали. И мы подобрались, вид бравый на всякий случай приняли. Хотя какой он бравый. Комбинезоны у нас тёплые, зимние, единственное, что куртки на входе в отдел скинули. Но всё равно упарились. Жарко в штабе. Стоим, вытянулись, а морды распаренные у всех, красные, мокрые. И никуда ведь не денешься.

Одно утешение – Шидловский вошёл, а он ещё больше нашего употел. Даже борода пышность потеряла, местами седыми сосульками слиплась. Но сразу отметил, что выражение лица у нашего начальства дово-ольное.

Долго задерживать не стали. Выслушали отчёт, удивились количеству сбитых, но как-то так, между прочим, что ли. Подтверждения-то нет. Ну и что, что и с нашего самолёта, и с ведущего наблюдали взрывы в воздухе и падение немецких самолётов. Это не в зачёт. Да и ладно. Главное, что мы живы. Хотел было подумать, что и целы, да вспомнил о находящихся в госпитале и отказался от этой мысли.

А там и на долгожданный отдых отпустили. Генерал остался в кабинете вместе с остальным местным начальством, ну да у него работа такая…

Только я успел помыться, побриться да переодеться в повседневное, как посыльный прибежал. В штаб вызывают, на постановку задачи. Вот тебе и отдых.

А в штабе суматоха. Дудоров с Шидловским уже на месте. Генерал Каульбарс приехал, лично задачу начальству поставил. Получается, я сам по себе, потому меня и вызвали озадачивать. К авиаотряду не отношусь и к эскадрилье Шидловского никаким боком. Ну и отлично.

Короче, отдыхать не получится. Обиделся на нашу бомбардировку кайзер, решил отыграться. Сейчас все самолёты в воздух поднимают, и наши бомбардировщики тоже – будем перехватывать немецкие «Цеппелины». Кроме «Муромцев» больше никто не сможет столько времени в воздухе находиться. Остальным экипажам задача уже поставлена, один я остался неозадаченным, потому как совсем в другом месте нас разместили. Только было рот открыл, напомнить, что у меня двух членов экипажа нет, как Шидловский меня опередил. Выпустили моих орлов из госпиталя. Мол, ничего особо страшного нет. Мазью помазали, забинтовали и вперёд, на самолёт. Похоже, и впрямь все экипажи до последнего выгребают.

Единственное, так в самом конце разговора задержал меня и распоряжение довёл – после вылета нам придётся снова в столицу возвращаться. Всё равно делать нам здесь пока нечего. Бочки со смесью ещё не пришли, а бомбы и без нашего экипажа теперь есть кому бросать. Это не мои слова и не мои мысли. Это мне текст приказа на наш перелёт такими вот словами довели. Правда, доводил сам Шидловский, по бумажке зачитал, а в конце от себя добавил:

– Сергей Викторович, представление о награждении на ваш экипаж я отправил. А то, что вам в столицу приказывают перелететь… Думаю, заберут вас от нас. Да, вы же всё равно обязательно завод посетите? Игорю Ивановичу вот этот пакет передайте. Здесь мои впечатления о нашем новом аппарате, отзывы лётчиков и их пожелания по вооружению.

– Передам. Ваше превосходительство, тут в роте механиком мой бывший стрелок после ранения служит. Разрешите его с собой забрать?

– Это не ко мне. Это вам к полковнику Дудорову с этой просьбой обращаться нужно, – перевёл Шидловский стрелки на рядом стоящего офицера. Пришлось повторить свою просьбу. Согласие я получил, Борис Петрович в курсе всей этой истории был.

На этом разговор и закончился. Постоял я ещё мгновение, потянул паузу, ожидая дополнительных распоряжений и просьб. Не дождался, испросил разрешения уйти и откланялся.

Что у меня за жизнь? Только и делаю, что мотаюсь туда-сюда. И какого лешего я со своими «предсказаниями» вылез? Делал бы своё дело потихоньку, глядишь, что-то да и вышло бы из этого. И ведь, что самое важное, получалось же это «что-то». А теперь… Повоевать вволю и то не дают…

К сожалению, проболтались несколько часов в воздухе мы впустую. Никаких «Цеппелинов» так и не увидели. Или кайзер решил повременить с их отправкой, или они каким-нибудь другим маршрутом прошли. Севером, например, над Балтикой. Но если бы прошли, то уже шуму было бы… А у нас везде тишина. И немецких истребителей не видно. Опасаются, похоже.

Так что полетали, побарражировали вдоль линии разграничения войск, явно нарываясь на неприятности, но не огребли их. А жаль. Хоть на немцах отыгрались бы за всё. За обмороженные руки и лица нашего второго пилота и инженера, за побитый пулями самолёт. Механики, правда, успели заплатки кое-как на крылья наложить, но пока в воздухе находились, часть из них начала от основной обшивки отклеиваться, краями отстала, замахрилась.

Сели. Настроение никакое. Только и осталось, что до штаба дойти и доложить командованию о выполнении полётного задания. И отправиться на боковую. Одно хорошо, связь теперь на все сто работает. В полёте с землёй всё время связаться можно. Приходится, правда, при этом открытым текстом не пользоваться, но и то хорошо.

В штабе успел необходимые документы на вахмистра выправить параллельно с оформлением наших. Даже разрешение на посещение столицы выдали. Обрадовал Мишу, наказал собираться и завтра с утра пораньше на самолёте быть с вещами.

Заправка у нас полная, в кабине никакого груза нет, поэтому пошли напрямую на Петербург без промежуточных посадок. Садились в столице в вечерних сумерках. Дальше всё по накатанной дорожке. Сразу же доложился о прилёте, пока самолёт под охрану сдавали. Потом заселились в гостиницу и поужинали. Да, форму отдал горничной, чтобы в порядок привели. Ну и своим приказал то же самое сделать. И из номера никуда до команды не разбегаться! Особенно это Маяковского касается.

И вот тут меня поэт удивил. Выложил на стол свои рисунки, стихи и фотографии горящего Рейхстага и даже снимок сбитого и кувыркающегося к земле немецкого «Альбатроса». Как умудрился снять, ума не приложу. И каким образом на руки сами фотографии получил? А Владимир Владимирович тем временем у меня разрешение на посещение редакции испросил.

Даже раздумывать не стал, сразу добро дал. Дело нужное и для страны полезное. Тем более такой материал газетчики с руками и ногами оторвут. И предписание на всякий случай лично в руки отдал. Если нарвётся на патруль – предъявит. А что нарвётся, это точно. Ему же в центр города нужно. Единственное, уточнил, что добро даю только на посещение редакции и ни на что больше!

После завтрака за мной никто не приехал. Никакого знакомого автомобиля не было. И куда мне теперь? Подумал и поехал на завод. Экипаж так в гостинице и оставил, пусть отдыхают и отсыпаются. А мне нужно и пакет Сикорскому передать, и новости узнать.

Глава 18

Весь день прокрутился, словно та пресловутая белка, которую куда только ни приплетают. Или собака… С засунутой чёрт знает куда или во что лапой…

Но беготня беготнёй, а обед по распорядку. Ну и что, что с ним я немного опоздал? Главное то, что успел набить брюхо до того, как желудок начал возмущаться да музыкальные революции устраивать.

А побегать мне пришлось много. На аэродроме не одну сотню метров намотал – из цеха в цех, из одного так называемого утеплённого ангара в другой. А собирают в этих ангарах новые «Муромцы». Так что расстояния выходили те ещё, свою пятёрку вёрст к обеду выполнил и с лихвой перевыполнил. Хорошо ещё, что не один бегал, компанию мне Сикорский составил. И мы с ним, как два молодых лося круги и нарезали. С долгожданным перерывом на ублажение обедом измученного беготнёй организма.

Зачем бегал? Ну-у… Это я, конечно, преувеличиваю. Пешком ходил, ногами, так сказать. Но походил достаточно. Зачем? А как иначе-то? Акционер я, входящий в совет директоров, или просто так к заводу приписан? Так что и новые самолёты на стоянке осмотрел, уже готовые к отправке Шидловскому, и по сборочным цехам прошёлся, заглянул, куда душа просила, руками пощупал, что сердце требовало, да с рабочими парой слов перемолвился, какие ум пытливый да неугомонный подсказал. Это я так себя расхваливаю. Самооценку нужно на должном уровне держать. Так что в сборочные и производственные цеха нужно было обязательно заглянуть.

Да ещё Игорь Иванович распечатал прямо при мне тот пакет, что я ему должен был передать, и прочитал сначала про себя, а затем и вслух вложенное в него письмо. И показал кое-какие интересные зарисовки. Вот мы и начали обсуждать эти зарисовки прямо на месте. Теоретические выкладки потребовали практического осязания и приложения, для чего нам и пришлось столько перемещаться.

Но и ладно, это пусть и хлопотная, но зато интересная работа. Заодно и я кое-что припомнил и посетовал, что нет возможности вести стрельбу в задней нижней полусфере. Рассказал, как нам пришлось открывать створки бомболюка и прямо через него отстреливаться от атакующих снизу истребителей противника.

Тут же, прямо на месте, в самолёте, и начали с ним придумывать, как и что можно сделать. Так ничего и не придумали. Мои «воспоминания» для этого не годились. Материалов у нас пока таких нет, чтобы мы могли эту проблему так с ходу и решить. Или же конструкция получилась бы настолько громоздкая и тяжёлая, что треть полезной грузоподъёмности точно съела бы. Ни к чему нам такие потери. Вспомнили с ним когда-то давно высказанную мной идею об огневой точке в хвосте. Но и с ней ничего не вышло. Слишком мало места. И не влезть туда в зимней одежде, и не развернуться толком. Если только ещё один люк в пол врезать… Поближе к хвосту, и чтобы конструкцию фюзеляжа не ослабить…

Сикорский помолчал, подумал, посмотрел на мою расстроенную физиономию и, махнув рукой, предложил свалить эту проблему на крепкие плечи нашей молодёжи. Есть же у нас недавно организованное конструкторское бюро, вот пусть они голову и поломают. С их-то задором, глядишь, что-нибудь толковое и придумают…

Так день в хлопотах и пролетел. Автомобиля знакомого я сегодня так и не дождался, увидел его лишь на следующий день во время завтрака. И именно тогда, когда мне подали чашечку кофе. Уже в традицию входит этакое его появление именно в этот момент. И, не поверите, при виде лакированного чуда даже на сердце легче стало. То ли привык, то ли ещё что.

Так что ближе к обеду следующего дня мы медленно прогуливались по заснеженной дорожке вдоль заросшего ивами берега. Остановились на Мраморном мосту, одновременно повернули головы влево на Турецкую баню с её покатым куполом и острым, стилизованным под минарет, шпилем. Покосились на стаю вездесущих ворон на верхушках высоких деревьев впереди. Мы – это я и Джунковский. А прогуливались в парке Царского Села под неспешный разговор и тихий хруст снега под ногами.

Второй час этой прогулки подходил к концу, пора было возвращаться. Долгий разговор несколько утомил, да плюс ко всему ноги в сапогах начали подмерзать. И что я сдуру согласился на это предложение прогуляться? Свежим воздухом захотелось подышать, как будто вчера вдоволь не надышался! В своё оправдание стоит отметить, что никак не рассчитывал на столь длительную беседу. И разговор важный, не прервёшься просто так. Меня же и касается.

– Замёрзли, Сергей Викторович? – заметил мои притопывания Владимир Фёдорович.

– Есть такое дело, – не стал я отпираться.

– Тогда возвращаемся, – наконец-то решил закруглить разговор, или скорее подробный инструктаж Джунковский, и сам сильно потёр ладонями щёки. – Прижимает потихоньку морозец-то. К вечеру совсем похолодает. Так мы с вами договорились, Сергей Викторович?

– Конечно.

– Тогда сейчас обедаем, а после обеда я вас провожу в рабочий кабинет его величества. Только я вас ещё раз умоляю, не вздумайте что-нибудь ляпнуть этакое, в вашем духе. Впрочем, я это уже вам сегодня говорил.

Интересно, когда это я что-то этакое ляпал? Правду-матку в глаза царю рубил, это было, не спорю. Но ляпать? Нет, подобного что-то за собой не припомню.

Неосознанно оба перешли на быстрый шаг. Видимо, оба начали замерзать, ну и таким образом решили согреться. Прошли Гранитную террасу, до галереи осталось всего ничего, и ничто не предвещало беды, как вдруг… Всегда это самое пресловутое вдруг. Даже потом, чуть позже, самому смешно стало.

За спиной раздался резко нарастающий топот копыт. Оглянулись одновременно. С боковой аллейки вылетела каурая лошадка в клубах пара, притормозила на перекрёстке, взрывая подмёрзший грунт и поднимая из-под копыт веер снега, развернулась, повинуясь наезднику, присела на задние ноги и, сильно оттолкнувшись, прыгнула вперёд. Мы с Джунковским только и смогли, что отскочить в разные стороны. И остались стоять почти по колено в снегу.

– Осторожней! – успел крикнуть раздражённо. – Куда прёшь?!

А пронёсшаяся мимо лошадка обдала ветром, терпким запахом горячего пота, снежной колючей крупой и понеслась вперёд.

Только я шагнул на дорожку, как снова пришлось отступать в тот же сугроб. Вдогонку первому всаднику летел крытый возок на деревянных полозьях. Да за ним ещё пара верховых торопилась. Возок занесло на повороте, потом дёрнуло вперёд, и он полетел прямо на нас, чуть вихляясь и медленно выравниваясь на аллее. Чтобы не попасть под копыта очередной разгорячённой лошади, отпрыгнул ещё назад. Показалось мало, испугался вихляющегося возка. Так что от греха подальше пришлось ещё отпрыгивать. Ноги провалились глубоко в снег, слежавшийся наст ударил под коленки – не удержался и мягко завалился на спину, проламывая телом тонкую корку. С головы слетела шапка, снег набился за воротник. Заворочался, перевернулся на бок, умудрился встать на ноги и от всей души во весь голос громко отматерил лихих всадников. Не знаю, услышали они это или нет, но душу я отвёл. Наверное, не услышали всё-таки, иначе просто так это не закончилось бы. Уж слишком громко я ругался.

– Сергей Викторович, Сергей Викторович, что вы делаете? Успокойтесь, – подхватил меня под руку жандарм, помогая выбраться из снежного плена и поглядывая вслед возку.

– Да какой там успокойтесь! Вы только посмотрите, что они делают! Разве можно так по парку носиться? Черти окаянные! – перешёл я на нормативную лексику. Сдёрнул перчатку, выгреб замёрзшими пальцами горсть снега из-за воротника. – Снега-то сколько набилось… Да чтоб им там икалось до посинения!

– Сергей Ви-икторович, – укоризненно протянул Джунковский.

– Я Сергей Викторович. Вы ещё скажите, что мне подобные выходки от чёрт знает кого терпеть нужно!

– Не скажу. Терпеть не нужно, но и выражаться подобно пьяному извозчику ни к чему. А в этом инциденте обещаю вам разобраться со всей строгостью.

– Ну-ну. Кто это хоть такие, а? Вы же наверняка знаете?

Владимир Фёдорович оглянулся вслед давно скрывшемуся за поворотом аллейки возку, дёрнул углом рта и всё-таки ответил:

– Великая княжна Ольга Александровна со своим мужем, Петром Александровичем, герцогом Ольденбургским…

– А верховые?

– Ахтырцы, свита. Такие же бесшабашные, как и она сама.

– А…

– Сергей Викторович, – перебил меня Джунковский. – Вы свои остальные вопросы лучше Марии Фёдоровне задайте. Если духу хватит.

– Простите…

А ведь прав жандарм, некрасиво я со своим любопытством вылез. Ладно бы спросил, кто это, и на этом остановился. Так ведь нет, дальше расспрашивать полез. Это оттого, что я слишком уж разозлился, контроль над собой потерял. Иначе бы своё любопытство придержал…

Вот и дворец. Тепло. Перчатки в снегу, руки мокрые – замёрз до того, что пальцы не гнутся. Хорошо, что было кому помочь снять шинель. Сам бы не справился. Вслед за Владимиром Фёдоровичем подошёл к зеркалу, скривился. Лицо и шея красные, воротник мундира мокрый и, извините за такие подробности, но всё, что ниже спины, тоже мокрое. От снега, само собой, а не от того, о чём можно подумать. Стыд, да и только.

В знакомой гостиной сразу прислонился спиной к горячим изразцам печки у стены. Хоть просохну немного, пока Марии Фёдоровны нет. И руки согрею. Джунковский рядом пристроился, тоже оттаивает.

– Господа, прошу. Вас ожидают к обеду, – в проёме распахнувшейся двери объявилась прислуга и пригласила проследовать в столовую.

Вошли. Мария Фёдоровна уже за столом, так что все расспросы пришлось пока отложить.

Пообедали в тесном кругу. Мы с Джунковским и Мария Фёдоровна. Разговоров за столом не вели, просто спокойно поели. Ну и ладно, и мне не напряжно. Этикету я обучен, не опростоволосился, вилки-ложки не перепутал. По правде сказать, блюда особым изыском не страдали, простой супчик из дичинки и ма-алюсенький кусочек мяска на второе. К мясу гарнир и салатик. И обязательная чашечка кофе в конце обеда за отдельным столиком.

Не наелся, даже в желудке ничего не ощутил, никакой приятной тяжести, не говоря уже о сытости. Супчик сразу растворился, мяско даже на зубах не задержалось, мигом проскочило. И добавки не попросишь, неудобно, да и не принято. Попросить? Нет, не стану ломать установленные традиции и нарушать дворцовый этикет. Вот только всё подходящего момента никак не находилось, чтобы разговор на недавнее событие в парке повернуть. Ладно, чуть позже выберу время и обязательно спрошу. Так просто это дело не оставлю. Мой мокрый зад не даст мне подобное забыть. Сидеть-то неприятно в мокрых штанах за обеденным столом. Всё кажется, что все мой казус видят. Да и непонятно мне явное нежелание Владимира Фёдоровича отвечать на такие, казалось, простейшие вопросы. Нет, явно тут не всё так просто. Что-то здесь не то…

– Пора, – встала Мария Фёдоровна, как только часы в углу отбили полный час.

Мы с Джунковским подскочили, подали руку даме. Владимир Фёдорович был чуть быстрее и меня опередил. Ему и подали руку. И поблагодарили. А мне просто улыбнулись. Слегка так. Но и то хорошо.

А дальше был парадный кабинет императора. Уютный камин в углу, опять лестница на галерею с мощными колоннами. Бюро, бюро, бюро вдоль стен, такие же невеликие диванчики с высокими прямыми спинками, как в кленовой гостиной, и картины. Много картин. По центру кабинета круглый небольшой стол, крытый белоснежной скатертью и заваленный книгами. Вокруг стола со всех сторон стулья с гнутыми спинками.

Император встретил нас как раз возле стола, ответил на приветствие и предложил присаживаться.

– Удивляетесь, Сергей Викторович?

– Так точно, ваше императорское величество!

– Давайте без этого официоза, – поморщился Николай Александрович. – Как в прошлый раз. Владимир Фёдорович должен был предварительно ввести вас в курс дел. Владимир Фёдорович?

Государь перевёл вопросительный взгляд на Джунковского, дождался утвердительного кивка в ответ и продолжил разговор.

Какой такой смысл был в этой встрече, я так и не понял. Хотел Николай Александрович ещё раз на меня глянуть? Что ещё-то? Убедиться в моей лояльности? Потому что больше никаких выводов я не смог сделать из этой встречи. Тяжело ли мне было? Тяжело, ещё как тяжело. Всё-таки слишком разный у нас уровень. Где я и где император. И даже мой иммунитет кое-что повидавшего вселенца мало помог. Нет, держался я как положено, виду особо не подавал, что несколько зажат, слушал внимательно, что мне говорят, поддакивал в нужных местах и мотал на ус.

Ещё раз коснулись нашей недавней бомбардировки Берлина и Пиллау. Как и рассчитывало командование, дерзкий поджог Рейхстага вызвал яростное негодование кайзера. И на наше уничтожение были брошены довольно-таки большие силы. Что, в свою очередь, помогло отвлечь внимание немцев от основной части задания. «Муромцы» эскадрильи Шидловского практически беспрепятственно дошли до Пиллау и отработали новой горючей смесью по порту и кораблям противника.

Одновременно с этой атакой с моря подошла эскадра Эссена и прорвалась в залив, обстреливая горящие немецкие суда и форт. Высадила десант, и всё. Пиллау взяли, вокруг Кенигсберга теперь не то что кольцо стянулось, на шею города тесную и крепкую удавку накинули. Полная блокада. Счёт до сдачи города не на месяцы пошёл, на дни. И, главное, малой кровью эта операция обошлась.

Сейчас эскадрилья Шидловского в срочном порядке доукомплектовывается ещё двадцатью самолётами. В прикрытие и сопровождение им будут выделены новые самолёты Сикорского. Все оснащаются пулемётами. Вот тут я и влез со своей новой идеей – предложил оснастить самолёты «виккерсами» вместо «мадсенов». Николай Александрович пометочку себе в тетрадь сделал и уточнил, говорил ли я кому-нибудь ещё об этом предложении. Кивнул, услышав фамилию Сикорского, и продолжил основной разговор. Кроме этого, разрабатывается новая операция по бомбардировке военных заводов Германии, портов и баз. Поэтому и нужно в срочном порядке усиливать самолётами эскадрилью Шидловского.

А потом перешёл к самому приятному для меня. Завтра к обеду в Зимнем дворце будет происходить награждение всех причастных к этой операции. Прилетят и Шидловский с Каульбарсом, Дудоров и многие другие на двух «Муромцах». Особые «плюшки» просыплются на наши два экипажа, в должной мере выполнившие свой воинский долг. Награждение обязательно будет освещаться прессой.

Что светит лично мне? Я уже знаю. Для того и встречался сегодня с Джунковским и Марией Фёдоровной. Все нервы мне вытрепали разговорами и расспросами. А в конце и император отметился. Подвёл общий неофициальный предварительный итог этим разговорам и встречам, так сказать. Официальный завтра состоится. Снова взлетаю вверх по служебной лестнице – получаю подполковника, «Андрея» и новую хлопотную должность на юге. Таким образом, и недавний «Георгий» получит более законный статус. Хотя по мне, более законного, чем воля императора, ничего быть не может. Но такой мой взлёт очень у многих в царском окружении вызывает понятное раздражение и неприятие. Потому и принято решение убрать меня на некоторое время подальше от столицы. Так сказать, с глаз долой. А на юге меня почти никто не знает, прибуду я туда уже в новом звании и с новыми наградами. Так что и завидовать мне будет некому. А там и в столице обо мне подзабудут…

Расстроило ли меня это решение? Нет. Своё дело я сделал, кое-чего добился, на что-то повлиял. Буду работать дальше.

Хватит с меня столичной холодной погоды, пора и в тепло перебираться. Отгуливаю неделю отпуска и перелетаю под Севастополь, в тамошнюю авиашколу. Там осматриваюсь и начинаю формировать особый отряд. Потому и направляюсь в авиашколу, что нужно будет на её базе набирать себе подчинённых. Надеюсь, что справлюсь. Да и выхода у меня другого нет. Времени на всё про всё не больше пары месяцев. Потому что первой целью мне определён «Гебен». Тот самый немецкий крейсер, который недавно подорвался на наших минах и сейчас стоит в ремонте. От Владимира Фёдоровича получены чёткие указания, на кого мне нужно выйти сразу же после прибытия в город. То есть с кем мне придётся сотрудничать. Если совсем уж простым языком говорить, то получил я «пароли и явки». Шучу, конечно. Но с тамошним жандармским управлением придётся тесно контактировать. Да я и не против, дело того стоит. Лишь бы люди нормальные там оказались. Надеюсь, местная разведка тоже не лаптем щи хлебает. Посмотрим. В крайнем случае придётся нам снова самим на разведку слетать…

Да, подчиняться новый авиаотряд будет напрямую только императору. И что-то такое отношение сразу вызвало у меня своевременное предложение. А почему бы нам не сделать и авиаотряд гвардейским? А? Надо же с чего-то начинать? Так почему бы не начать с моего? Надеюсь, ко времени окончания моего отпуска нужное разрешение я получу…

Неделя отпуска. Много это или мало? Если просто отдыхать, то вполне достаточно. Война всё же идёт, не нужно об этом забывать. Так что много. И мало. Потому как за эту неделю мне необходимо многие дела переделать.

И, самое основное, с Ипатьевым встретиться, подбросить ему некоторые идеи по новой смеси. Пусть свою умную голову поломает. И Сикорского в очередной раз напрячь. Что это за самолёт, на котором указателя скорости нет? А я ведь даже простейшую схемку действия прибора когда-то рисовал. Неужели забыл? Не может этого быть. Скорее, замотался просто. Поэтому обязательно нужно об этом завтра напомнить и ещё подбросить идею о сигнализации положения створок бомболюка. Садиться с открытыми створками ещё никто не пробовал. Но раз я о них забыл, то и ещё кто-то забыть может. И заломать на посадке. А это время на ремонт и деньги на запчасти. А с деньгами туго. Поэтому пусть думает. Завтра его тоже награждать будут. И правильно, это же его самолёты Берлин бомбят!

Да, ещё про моторы забыл сказать. Из Архангельска пришла первая их партия. Но и свои делаем полным ходом. Так что никакого застоя в самолётостроении нет. И коли уж я в Севастополь еду, то обязательно перед отъездом нужно будет встретиться с Григоровичем. Очень уж меня его новые летающие лодки интересуют. Есть у меня кое-какие идеи на этот счёт.

А Владимиру Фёдоровичу ещё раз напомнил про Мурманский порт. Предварительно все мои новые идеи мы с Джунковским обсудили и получили высочайшее одобрение на их воплощение в жизнь. С непосредственным участием генерала Глебова, само собой. Вот и Глебову завтра генеральские погоны навесят. И здесь, хочется верить, я тоже отметился.

Вообще, многие вещи начали решаться гораздо проще и быстрее, чем некоторое время назад. Меняется к лучшему реальность. И в обществе пока революционные настроения и волнения затихли.

Владимир Ильич Ульянов так и сидит за границей. К нему сейчас усиленными темпами ищут подходы подчинённые Владимира Фёдоровича и скоро, к этому всё идёт, найдут. Зачем нам революция в нашей стране, если её можно сделать в той же Германии? Для начала. В Германии и условия для её осуществления всё-таки более подходящие.

Вместо того, чтобы золото отдавать американцам и англичанам, а через них косвенно подпитывать идеи революции в своей же собственной стране, не лучше ли сработать напрямую и перенацелить вождя пролетариата совсем в другую сторону? Пусть там, в Германии, вокруг себя осмотрится да на местный рабочий класс внимание обратит. Хлопот же меньше будет, а сложившиеся для революции условия у них гораздо лучше.

Тем более что с моей подачи здесь уже знают, как немцы провернули подобный финт в отношении нашей империи. Ну а сейчас мы их опередим, у нас тоже ручонки ловкие. Пусть сами хлебнут досыта той горелой каши, которую хотели заставить есть нас.

Умница Зубатов развернулся в должной мере. У нас в стране сейчас тишь и благодать. Да и патриотические настроения населения на подъёме. Да и как им не быть на подъёме, если только одни недавние публикации Маяковского вызвали небывалый ажиотаж в столице, а потом и в стране. Особенно фотографии горящего здания Рейхстага, особо удачных моментов воздушного боя… И его стихотворения. Это что-то. Даже мне после прочтения газет хочется пойти и записаться добровольцем. Или вольноопределяющимся. А ведь следом пойдут публикации о полной блокаде Кенигсберга. И следом за Маяковским потихоньку потянулись и другие газетчики. Растёт патриотизм русских людей. Теперь становится немодно преклоняться перед иностранным. В иных местах за подобное и побить могут.

Земгусарства не будет. Служба снабжения и обеспечения после определённых чисток работает неплохо. Отныне за ними плотно приглядывают люди Джунковского. Значит, не будет никакого снарядного голода. Да и о каком голоде может идти речь, если склады заполнены боеприпасами, а заводы ни на день не прекращали их производство. Опять же заблаговременно под это дело были выделены необходимые средства и размещены новые заказы.

Не грозит стране и просто голод. Зерном склады забиты. Вокруг столицы построено несколько новых хранилищ. Коллапса на железной дороге не будет. Железнодорожников запрещено призывать на военную службу.

Так что в будущее можно смотреть с осторожным оптимизмом. Долго ли продлится такое состояние? Посмотрим. Тут всё от нас зависит. От нас, это от Марии Фёдоровны и иже с ней. Не от меня же. Я песчинка малая, одна из миллионов и миллионов подобных. Просто моя умудрилась в работающий механизм попасть и чуть-чуть изменить его работу. Надеюсь, что к лучшему.

Вот только с личной жизнью у меня пока ничего не ладится. Ссылки на то, что война идёт, не для меня. Пустое это. Жизнь-то продолжается, нельзя просто так время терять. Под личной жизнью я понимаю семейную. Периодические встречи тут вообще ни под каким углом не рассматриваются. Они, эти встречи, для здоровья и для… Да просто так иной раз. Для души. Человек же я, в конце-то концов! И мне расслабляться необходимо. Правда, вдовушка моя быстро утешилась за время моего отсутствия. Странно, и времени-то прошло всего ничего, а сколь непостоянной оказалась дамочка. Даже обидно, понимаете ли. Шучу, конечно, но придётся искать другой вариант. Пока не подвернётся тот самый, единственный и неповторимый…

Под крыльями Босфор

Пролог

Царское Село

– И ещё одно, Владимир Фёдорович. Не выпускайте из своего поля зрения нашего общего друга, – последнее слово Мария Фёдоровна, императрица Всероссийская, выделила особо. – Обязательно приставьте негласную охрану. После недавних событий к нему будет приковано всеобщее пристальное внимание. И тут непонятно, кого больше следует опасаться – своих подданных или подданных других государств…

Государыня расчетливо потянула паузу, давая собеседнику время на обдумывание своих слов, при этом пристально всматривалась в его неподвижное лицо, словно старалась заглянуть внутрь его мыслей – внимательно отслеживала малейшие проявления каких-либо эмоций.

Но и собеседник был не лыком шит. За плечами Джунковского огромный служебный опыт – просто так на подобную должность человека с улицы не назначали. И в дворцовых интригах, как говорят, «собаку съел». Одного того факта, что он сейчас находится в этом кабинете, достаточно, чтобы понять – свою нынешнюю должность командира Отдельного Корпуса жандармов Владимир Фёдорович занимает по праву. Так что никакого намека на эмоции не могло быть, да и не промелькнуло на бесстрастном лице Джунковского.

– Хорошо, – удовлетворилась результатами собственной паузы Мария Фёдоровна. – Надеюсь, вы меня правильно поняли, Владимир Фёдорович.

– Вы полагаете, что ваш родственник может… – Джунковский с многозначительным видом скосил глаза на окно, выходящее на западную сторону, и тоже взял паузу, словно предлагая дальше продолжать фразу Марии Фёдоровне.

– Да, – правильно истолковала недоговоренное императрица. И продолжила говорить. При этом чуть-чуть, практически незаметно наклонила голову, словно этим незамысловатым жестом подтвердила невысказанное. – Кайзер сейчас чрезвычайно уязвлен недавней бомбардировкой Берлина и сожженным куполом Рейхстага. Зная Вильгельма, скажу, что он очень разозлен. Знатный удар по самолюбию. Поэтому прошу присмотреть за нашим общим другом. Мы с Ники решили спровадить его подальше от столицы. Слишком уж часто он стал появляться в Зимнем…

– Заслуженно, позволю себе заметить, начал появляться, – мягко перебил императрицу Джунковский. И даже не перебил, а позволил себе ненавязчиво поправить Марию Фёдоровну. Потому как с недавнего времени мог иногда допустить подобное. И опять же благодаря тому, за кого сейчас заступался.

– Этого никто и не отрицает. Но зависть настолько ядовитое чувство, что многим начинает разъедать глаза. До меня дошли слухи, что его в определенных кругах уже начали называть вторым Распутиным…

– Всего-то пару раз был удостоен аудиенции его императорского величества. Да и то… Оба раза после награждения, – уточнил жандарм и склонил голову в уважительном поклоне. Отношения отношениями, но дворцовый, да и просто этикет, никто не отменял.

– Это двор, – откликнулась Мария Фёдоровна. – Некоторым из них и этого не удалось добиться. Впрочем, вы, Владимир Фёдорович, обо всем происходящем в столице осведомлены лучше меня. Поэтому ещё раз прошу вас не спускать глаз с нашего новоиспеченного полковника.

– Подполковника, – снова пришлось уточнять Джунковскому.

– Ну, это пока он подполковник. Слишком широко ваш Грачёв шагает. Так скоро и полковником станет…

Мария Фёдоровна помолчала, словно ожидала каких-либо возражений. И не то, что на самом деле эта фамилия вызывала у неё какое-то раздражение, нет. Напротив, именно благодаря обсуждаемому сейчас знакомцу удалось хорошенько встряхнуть Ники и ближайшее его окружение, даже кое-кого заменить на более лояльных людей, убрать с глаз подальше Аликс и наконец-то отправить прочь из столицы Григория. Не говоря уже обо всем остальном, что сейчас происходит на просторах страны…

Но и не сказать того, что сказала, Мария Фёдоровна, вдовствующая императрица этой великой империи, не могла. Слишком велики ставки. Судьба и жизнь династии и этой самой империи…

Поэтому всё верно. Грачёва необходимо на какое-то время убрать подальше от двора, от завистливых глаз, ядовитых шепотков и змеиных языков. И вроде бы всё хорошо пока, но… Если бы не это сжигающее душу и сердце знание подступающей катастрофы. Очень уж шаткое у Ники положение сейчас…

Не дождалась возражений, решительно отбросила прочь тягостные мысли и решила свернуть разговор.

– Чаю не желаете? Нет? Тогда ступайте, Владимир Фёдорович. Ступайте. Дела не ждут.

Джунковский молча откланялся, развернулся и направился к выходу.

По дороге в столицу тщательно проанализировал такое странное завершение короткого разговора и понял, в чем заключался его основной смысл. В заключительной фразе императрицы. Когда Мария Фёдоровна выделила слово «ваш».

«Получается, отныне я с Грачёвым одной ниточкой связан, – усмехнулся про себя Владимир Фёдорович. И ещё раз хмыкнул, только уже вслух. – Как будто до этого разговора это не так было! После всех его откровений и так называемых предсказаний. Я за ним по должности всё время присматриваю. В случае его успехов и мне будет хорошо. Ну а в противном… Про подобное даже и думать не хочется. Но усилить присмотр за моим протеже наверняка стоит. Вряд ли Мария Фёдоровна просто так обмолвилась о возможных проблемах для Грачёва со стороны власть имущих… Да ещё и этот прозрачный намек на кайзера… И исполнение просьбы государя нужно держать на полном контроле. Просьба-то она просьба, но это государь. И, значит, просьба равносильна приказу. Самому, что ли, в Крым поехать…»

Ревель

– А ведь я ему говорил держать ушки на макушке. И про то, что лучше быть подальше от начальства, – тоже… – Александр Васильевич Колчак взглядом испросил позволения, достал папиросу, прикурил и с удовольствием затянулся вкусным теплым дымом. Выдохнул и продолжил: – И про то, что не нужно повторять ошибки Распутина, намекал.

– Так он их и не повторяет. Он свои собственные делает…

Разговор этот проходил в кабинете командующего Балтийским флотом адмирала Эссена Николая Оттовича. В отличие от начальника оперативного отдела штаба, командующий сейчас сидел в своём кресле, чуть развернувшись от массивного стола, крытого плотным и тяжелым даже на вид зелёным сукном. Взгляд адмирала был направлен в окно. Туда, где через голые ребра замерзших на пронзительном, стылом ветру деревьев проглядывало такое же холодное и стылое зимнее море.

– Бр-р, – передернул плечами Эссен. – Что бы там ни было, Распутин не Распутин, а я к давнему предупреждению отнесся очень серьезно. И рисковать попусту из глупой бравады – ставить под удар собственную жизнь и судьбу флота – не собираюсь!

– А всё-таки, ваше превосходительство, заранее прошу прощения за этот вопрос, но очень уж любопытно. Что он вам тогда такого особенного напророчил? – наклонился к столу и затушил в пепельнице окурок Александр Васильевич. Выпрямился, привычно развернул плечи.

– Ничего особенного. Сказал, что не переживу я эту зиму, если не буду следить за своим здоровьем! – смутился адмирал, закряхтел от досады на самого себя за это неожиданное смущение и разозлился. Заговорил громко, заметно горячась: – Вы только представьте себе, Александр Васильевич! Это я! Я! Адмирал Эссен! Простыну на мостике своего флагмана, подхвачу инфлюэнцу и уже не встану! Сгорю в лихорадке! Чушь какая-то! Бред!

Командующий с возмущением фыркнул, настолько похожий в этот момент на старого седого моржа, только что вылезшего из полыньи, что Александр Васильевич с трудом удержался от улыбки. А Николай Оттович ухватил рукой свою густую бороду, пропустил её пару раз между пальцами, стараясь этими незамысловатыми действиями скрыть досадное раздражение. Не выдержал, подхватился на ноги и порывисто шагнул к окну. С досадой отмахнулся на отодвинувшего стул и начавшего выпрямляться Колчака, постоял, успокаиваясь и переводя дыхание. Развернулся, переместился к столу, остановился в паре шагов от собеседника и, не отводя жесткого прямого взгляда от глаз Колчака, медленно проговорил:

– Бред. Вы меня понимаете?

– Понимаю. И, тем не менее, вы…

– Тем не менее я сейчас сижу в своём кабинете и разговариваю с вами, милейший Александр Васильевич. Это вместо того, чтобы сейчас находиться в море, на мостике…

– Значит, поверили, – дёрнул углом губ Колчак. – И вы тоже…

– И я. И ещё кое-кто… – Командующий оглянулся на висящий за спиной потрет его императорского величества. – Только теперь Грачёву, к вашему сведению, предстоит дальняя дорога на жаркий юг.

На заключительной части этой фразы адмирал хмыкнул и поморщился. Вот и сам неосознанно на те же самые грабли наступил… Воистину, с кем поведешься… Ну да ничего, подумаешь, ляпнул. Александр Васильевич свой, дальше этого кабинета сей ляп не поползет.

– Да никак и вы тоже по стезе предсказаний пошли, дражайший Николай Оттович?

– Так вы ещё не знаете? После награждения и признания заслуг перед Отечеством Сергею Викторовичу канцелярией его императорского величества выдано предписание отбыть в Севастопольскую авиационную школу. Убирают нашего протеже из столицы, с глаз подальше, из сердца вон…

– Почему не к нам? Странно. Впрочем, может, оно и к лучшему? В Крым-то? – пробормотал Александр Васильевич.

– Может, и так, – услышал это бормотание Эссен. – До меня дошли настойчивые слухи, что ближайшее окружение государя увидело в нём второго Распутина. И наше с вами командование там, «под шпилем», с удовольствием подхватило эти… М-м… Сплетни… Очень уж напугало некоторых его стремительное и неожиданное возвышение. Поэтому вы правы, уважаемый Александр Васильевич, лучше ему будет сейчас держаться от столицы подальше. Побудет в Крыму месяц-другой – глядишь, слухи и улягутся, а наши генералы и адмиралы очередной орденок себе навесят да успокоятся…

Эссен вернулся в кресло, выпрямил спину, жестом показал собеседнику присаживаться. Протянул руку, подхватил карандаш. Покрутил его пальцами, положил на прежнее место и поднял глаза. И медленно, но отчетливо начал говорить, не сводя глаз с собеседника.

– Что же касается лично меня… Откровенно признаюсь, я на улицу отныне без шерстяной поддёвки не выхожу. Вот так-то! Имеющий уши да услышит! И примет необходимые меры, Александр Васильевич…

– Всё-таки запомнили, Николай Оттович? И поверили?

– Запомнил. Ну а кто бы на моём месте не запомнил бы этакое? Тут уж лучше поверить, чем из-за простого упрямства дело всей жизни завалить. Да, Александр Васильевич, спешу вас по-дружески уведомить. Мне тут надежный источник на ушко нашептал – ждёт вас новая должность. Наконец-то наверху решили удовлетворить ваше прошение и утвердить моё назначение вас командиром полудивизиона эскадренных миноносцев. Это пока только слухи, самого приказа ещё нет. Поздравлять пока не стану, чтобы раньше времени не сглазить, но… Рад, рад за вас. Заслужили. – Лукаво улыбнулся в бороду Эссен. Теперь Александр Васильевич точно про ляп забудет. Потому что ни разу он не проболтался, а дозированно нужную информацию сослуживцу выдал. Умному и этого довольно. Да и для себя явная польза…

Глава 1

Неделя перед отлётом из столицы пролетела быстрым кречетом. Или соколом? Короче, пролетела так быстро, что и отдохнуть-то толком, и расслабиться, как положено пусть в кратковременном, но всё равно отпуске, по-настоящему не удалось. Только-только вроде бы как закончилось наше награждение, ещё звенят в ушах мелодичным хрустальным звоном бокалы с шампанским, а я уже стою в зимнем утепленном комбинезоне на аэродроме у своего верного «Муромца» перед выстроившимся в одну шеренгу экипажем. Раздаю предполётные указания и готовлюсь к вылету. Церемония эта у нас давно отработана должным образом за многие и многие разы и оттого проходит быстро и без каких-либо непредвиденных задержек.

Закончится погрузка, осмотрю самолёт, проверю швартовку груза и будем взлетать. В утреннем морозном воздухе звонко потрескивают остывающим металлом прогретые моторы, а мы затаскиваем в салон последние бочки с готовой горючей смесью. Генерал Ипатьев так и не придумал никакого названия для своего нового детища, оставил прежнее, полученное в процессе самого первого изготовления. Какое? Да такое! Просто горючая смесь. «ГС». И всё. Только в этой партии состава циферка в конце этой короткой аббревиатуры поменялась с единички на двоечку.

М-да… И насчет того, что это именно мы эти бочки затаскиваем, я снова погорячился. Нам это делать по Уставу и новому Наставлению не положено. Для подобных работ отныне есть специально обученные люди из аэродромной команды и приданной ей заводской бригады грузчиков. Вот они и закатывают по доскам эти самые бочки, гори они синим пламенем. Даже наш технический состав к этому делу не привлекается. Нет, случись подобный аврал где-нибудь на внебазовом аэродроме, и никуда бы мы не делись – впахивали бы как те самые полковые лошади и горбатились бы на погрузке во всю мощь своих далеко не лошадиных мускулов. Слава богу, что мы не на внебазовом…

Тьфу ты! Да что у меня за мысли такие? Особенно про «гори синим пламенем» перед полётом? Нет, гореть-то они пусть горят, но только не на борту, а где-нибудь на земле, после сброса по очередной вражеской важной цели.

Почему тогда я так бурчу? Да потому что предлагал отправить этот груз по железной дороге. Так ведь нет! Начальство уперлось. «Отправить-то мы его отправим, но и с собой вы немного смеси возьмете. На всякий случай», – выдал мне окончательное распоряжение порученец великого князя. Какой такой всякий? Перестраховщики! Все равно ведь придётся на месте обязательно дожидаться отправленных той же дорогой заводских контейнеров с необходимым нам в Севастополе оборудованием. Каким? А никто кроме меня об этом грузе пока и не знает. Надеюсь, и дальше не узнает. Лучше бы я вместо бочек с собой механиков взял. А везти их в грузовой кабине вместе со столь опасным грузом не положено. Поэтому и будут они добираться до Крыма своим ходом. Железной дорогой то есть.

Теперь в очередной раз инструктирую свой экипаж. Ещё раз напоминаю правила поведения личного состава в полёте с опасным грузом на борту. Горючая смесь ещё какой опасный груз! Лучше бы было её всё-таки железной дорогой отправить, потому как сейчас она, железка эта самая, работает стабильно, и перебоев в деятельности подвижного железнодорожного состава нет. Подумаешь, чуть дольше до Крыма «ГС-2» добираться будет. Зато потом всё вместе придёт. Вместе с остальным грузом, имею в виду. Всё равно те задачи, что передо мной поставлены, мы сразу не сможем выполнить. Осмотреться нужно, оглядеться на месте, подходит ли аэродром Качинской авиашколы для наших целей. Несколько дней всё равно на это уйдет. Или недель. Насчет «дней» я всё-таки погорячился, днями тут не отделаешься. А там и лететь можно. Задание выполнять. Какое? А это до определённого времени составляет военную тайну. Слишком высоки ставки в Ставке. Каламбур получился, однако.

Предварительная разведка? Ни в коем случае! Придётся вот так сразу лететь и бомбить. И уже по ходу пьесы или по факту же, так сказать, ориентироваться. Если только местное жандармское управление сможет заранее чем-нибудь помочь по своей линии. Наверняка ведь какая-нибудь разведка у них должна быть? Недаром меня так настойчиво Владимир Фёдорович Джунковский наставлял и инструктировал перед вылетом. «Мол, первым делом объявиться в местном, так сказать, филиале жандармского корпуса». Объявлюсь, куда я денусь… Только не первым, первым я своему непосредственному командованию представлюсь, а вот вторым… Вторым обязательно. У меня никаких предубеждений к этому корпусу нет. А даже как бы наоборот. И к командующему Черноморским флотом на прием записаться не забыть. По-другому никак…

Сначала удивился, про себя, само собой. Ну, когда о своём новом задании узнал. И о пристегнутом под него назначении. К чему такие сложности? Подумал и согласился с озвученными требованиями. Да, лучше так и сделать. Если всю предварительную подготовку начинать из столицы, то сведения о готовящейся операции быстро к противнику утекут. А нам подобного не нужно…

Хорошо хоть весь экипаж после отпуска в сборе. Все целы, никого мы не потеряли, хотя и была у меня на этот счет в отношении кое-кого некоторая опаска, все готовы Родине служить. И на одну огневую точку у нас на борту стало больше. Отныне среди нас мой давний товарищ Миша Лебедев. Это я про себя его так называю, наедине или в полёте ещё можно обратиться по имени, а если официально и на земле, то только «господин вахмистр». И по-другому никак.

Все, опасный груз в кабине, довольные быстрой работой «грузчики» плотным строем направились прочь от самолёта. Теперь можно и нужно проследить за его швартовкой, убедиться, что все мои указания по его креплению в точности выполнены, а затем начинать готовиться непосредственно к взлёту. Да второму пилоту все эти тонкости с грузом обязательно показать и объяснить. Пусть набирается опыта, не всё же время ему помощником летать. Когда-то и на левую чашку пересаживаться придётся…

Запуск моторов, короткое руление на старт и взлёт. Нагруженная машина отрывается от земли, разгоняется и медленно начинает набирать высоту. Тут же следует доклад бортового техника об отсутствии смещения груза после взлета. И о порядке в грузовой кабине. Это лично мои новшества, привнесенные ещё из той жизни. Распространяю их потихоньку.

Остается внизу городская одноэтажная окраина, проплывают под крыльями пригороды. На улицах здесь почти пусто, усилившийся морозец разогнал жителей по домам. Лишь серые столбы дыма из печных труб говорят о том, что внизу теплится какая-то жизнь.

Карабкается в стылое небо, гудит моторами на всю округу словно рассерженный шмель, самолёт. Стараются новые российские двигатели нашего собственного производства, тянут вперёд тяжелую машину. Короткий удар правой ладонью по штурвалу, подмигиваю скосившему на меня глаза помощнику и передаю ему управление. Команда эта у нас четко отработана, здесь даже слова лишние – не в первый раз мы с ним прибегаем к подобной процедуре.

Владимир Владимирович Дитерихс, наш правый пилот, кивает и берёт управление в свои твердые руки.

А я оглядываюсь назад, осматриваю грузовой отсек через открытую дверку кабины экипажа. Груз на месте после взлета, смещения нет, всё в порядке. Доклад докладом, но и своими глазами глянуть не помешает.

Федор Дмитриевич, наш Штурман с большой буквы «Ш», задает новый курс. Сколько с ним вместе в небе уже часов налетано, и ни разу он с курса не сбился, ориентировку не потерял. Второй пилот подтверждает вслух полученное указание и плавно выполняет правый разворот. Мы летим на юг.

Высоко забираться не стали. Пробили облака и заняли высоту в две тысячи метров. Под нами верхняя кромка, летим, словно по белой перине идём. Скорость практически не ощущается. Пока так и пойдём. Начнет облачность подниматься, тогда и мы вверх подскочим.

Часа три можно так идти, а дальше облака должны пропасть. По крайней мере, так нас уверили метеорологи перед вылетом. Да, у нас всё по-взрослому – перед вылетом мы со штурманом посетили метеостанцию, получили прогноз погоды по маршруту и в пункте посадки. А первая посадка у нас намечена в Смоленске.

Нет, можно было бы напрячься и пролететь чуть дальше, например, до Гомеля, но… Всегда есть какое-нибудь «но». Вот и у меня оно имелось. Ну не хотелось мне больше семи часов в небе болтаться. Нет, всё понимаю. Мол, летчик только небом и живет. Да ему по земле ходить не в кайф… Бред всё это. Всего должно быть приблизительно поровну. И неба, и земли. Работы и отдыха, прозы жизни и воздушной романтики. Все остальное сказки. Да и втягиваться в летную работу нужно постепенно. Да ещё после такого напряженного «отдыха». У меня после повторяющейся изо дня в день беготни по мастерским и заводам, после лётного застывшего зимнего поля, после шумной молодежной лаборатории перспективных конструкторов с известными мне одному в будущем фамилиями просто ноги отпадали к ночи.

И ни на какие глупости времени не оставалось. Под глупостями я развлечения понимаю. Впрочем, как уверял меня Игорь Иванович, на курорте я всё наверстаю. Под курортом он Севастополь подразумевал. Шутил, само собой, успокаивал. Это и слону понятно. Так что нечего насиловать измученный недельным «отдыхом» организм, и будем всё-таки рассчитывать посадку в Смоленске. Тем более, нас там должны ждать. Телеграфировали-то мы о прилете загодя.

Зимний день короток. Садились в стремительно набегающих на землю сумерках. Хорошо хоть посадочная полоса была расчищена от снега и обозначена тусклым светом фонарей.

А дальше зачехлили остекление кабины и моторы, сдали самолёт под охрану, ну и разобрались с нашими дальнейшими действиями на сегодня. От провожатого отказались, достаточно устных объяснений. До ближайшей гостиницы-то рукой подать. Всего-то пару кварталов пройти. Извозчик? На такую ораву он не один потребуется. Да и нет их поблизости, не сориентировались смоленские «таксисты», не подкатили к аэродрому за свалившимся с неба заработком. Ну да ничего, дошли и нашли. Устроились, заказали себе тут же в ресторане поздний ужин, после которого неотвратимо потянуло в сон. По крайней мере, меня точно потянуло. Сказалась неделя недосыпа. Поэтому долгожданный отдых будет кстати. И завалился я в кровать, несмотря на ранний час, с превеликим удовольствием, выставив прочь из комнаты нежелающих настолько рано отбиваться остальных членов экипажа. Не хотят спать, так пусть мне не мешают. А дело им мой помощник враз найдет…

Утро в Смоленске выдалось морозное. Снег пушистый, легкий, под теплыми сапогами поскрипывает, на солнце мелкими алмазами сверкает, глаза слепит. Холодно, щеки сразу прихватило. А настроение после чашки горячего крепкого чая прекрасное, хоть пой. Изо рта с каждым выдохом белые облачка пара вылетают, на пушистых воротниках и кашне седым инеем оседают. Усы у народа враз побелели. Папаху бы поплотнее на уши натянуть, да гонор авиационный не позволяет подобного – приходится терпеть и мерзнуть. Ну да ничего, тут недалеко.

Огляделись на выходе – пусто, извозчиков нет от слова вообще. Да что это за город такой?! Вчера никого не выловили и сегодня пусто! Придется своим ходом топать. Только отошли шагов на «дцать» от гостинички, как мимо с лихим посвистом в клубах снежной пыли пролетел первый из них. И, к сожалению, он был занят. Потому и несся по улице так шибко – с разлетающимся в стороны от саней легким снегом. Второго, мчавшегося буквально следом за первым, нам удалось остановить. Вернее, тот сам остановился прямо напротив нас. Только рано мы обрадовались. Откинув в сторону меховую полость, так что она даже на противоположную сторону в снег свесилась, наружу выкарабкался закутанный в громоздкий тулуп фотограф, быстро установил на треногу аппарат, навел на нашу дружную группу объектив и, ни слова не говоря, ширкнул магниевой вспышкой в глаза. Пока мы молча, заметьте, отмаргивались, этого ушлого журналюги и след простыл. Ни треноги, ни саней. Остался только крепкий запах лошадиного пота в воздухе и аккуратная парящая кучка конских яблок в снегу. Больше мы на пролетающих мимо извозчиков не реагировали – хватит с нас печального опыта. И куда они все так несутся? Не на пожар, надеюсь? Потому что как раз в той стороне наш самолёт. Но черного густого дыма не видно, что несколько успокаивает и снижает степень тревоги.

До самолёта добрались быстро, всего-то минут двадцать быстрым шагом пройти пришлось. Потому как и холодно, и разыгравшаяся в глубине души тревога не на одного меня повлияла, заставила нас всех неосознанно ускориться. Ф-ух, всё на месте. И самолёт наш, и аэродром местного авиаотряда.

И, несмотря на раннее утро и морозец, на краю поля столпилась небольшая группа любопытных граждан. Понятно теперь, куда все так спешили. Прилёт такого монстра в город всё-таки большое событие, и без внимания оно не осталось. Даже ещё фотографы есть, кроме того самого наглого, нам знакомого. Вспышками шипят, клубы белого дыма в небо выпускают. Какая может быть вспышка в этакое солнечное утро? Позасвечивают же свои пластины. Дань традициям, похоже…

Пробились через плотную толпу, вышли на первую линию зрителей и тут затормозили. Не пустили нас дальше, не положено. Оцепление из солдатиков выставлено. Хорошо, что у нас начальством заранее была согласована посадка на аэродроме местного авиаотряда. Пригодился караул. Иначе самолёт нам любопытные горожане точно покоцали бы, да на сувениры разобрали. Пришлось дожидаться старшего офицера. Ну да тот не задержался – всё рядом находится. Недоразумение сразу же разрешилось. Единственное, пришлось уносить за оцепление ноги в ускоренном темпе – публика очень уж здесь оказалась любопытная. Насчет всех в этой толпе не скажу, а вот насчет окружающих именно нас – точно так. Едва не затоптали. Впрочем, это вполне может быть и не любопытство, просто люди таким вот образом греются…

Стянули с кабины и моторов промерзшие за ночь чехлы, кое-как их свернули, обмяли, засунули в проем грузового люка. Жаль, стремянок у нас нет. Нижние плоскости мы от нападавшего за ночь снега обмахнули, а вот до верхних не достать. Ну, сейчас моторы запустим, может быть, воздушным потоком всё то, что за ночь нападало, и посдувает.

Конечно, некий мандраж при этом действе и вполне понятная опаска присутствовали. А ну как после ещё более морозной ночи не запустятся двигатели? Масло-то наверняка загустело. Придется тогда что-то придумывать, отогревать замерзшее железо. Но обошлось. Провернули винты, запустили моторы поочередно – пыхнуло густым белым дымом из выпускных патрубков. Обороты неустойчивые, кашляющие и чихающие, того и гляди, что винты отвалятся. Вибрация такая, что нижняя челюсть прыгает. Но нет, обошлось – начали выравниваться обороты, затарахтели, зарычали довольно движки, уверенно освобождаясь от сковывающей стылости. И вибрация постепенно пропала.

Толпа неподалеку оживилась, зашевелилась возбуждённо. Сам знаю, что красивое зрелище, впечатляющее – от четырёх пропеллеров за хвостом сверкающее на солнце снежное облако поднимается. Жаль только, нам его никак не увидеть. И с верхней плоскости снег белой пылью слетел, это-то я сразу успел в боковое чуть обмерзшее стекло заметить. Потому как взлетать с обледеневшим или заснеженным крылом чревато. Пошел прогрев – затарахтели на устойчивых оборотах моторы, перестали «плавать». Управление проверили, всё работает, рули и элероны отклоняются нормально – нигде ничего не прихватило морозцем.

И в кабине потеплело – включили отбор горячего воздуха от двигателей. Только не будем торопиться со взлетом – пусть сначала стекла оттают от изморози и внутри хоть немного потеплеет. Да и запотели они дополнительно, по мере повышения температуры в салоне. Это мы ещё молодцы, что вчера после полёта кабину зачехлили, а то сейчас пришлось бы нам со стекол лёд и снег соскабливать.

Готовы? Экипаж поочередно доложился о готовности к выруливанию и взлёту. Осталось только «карту» зачитать, да нет пока такой у нас, не «придумал» я её. Время потому что не пришло. Все предполётные действия можно в несколько пунктов уложить. Вот будет в кабине приборов побольше, тогда и перейдем к этому нововведению.

Дали с помощником отмашку провожающим. Нет, всё-таки хорошо на своих базовых аэродромах – народ там понимающий, сразу бы в стороны по этой команде разбежались, добро бы на выруливание дали. А здесь любопытствующий народ так на одном месте и остался. Ещё не знают, что такое тяжелая многомоторная техника. Сейчас и узнают, познакомятся на своём опыте, так сказать, на личном. Мысль схулиганить промелькнула и тут же ушла – не лето, зима на улице.

Придется чуть дальше по прямой прорулить и уже там развернуться на взлёт – не хочется людей лишний раз снегом засыпать и ветром из-под винтов морозить. Хотя-а… Может, они как раз именно этого и ждут? Вновь всплыла мысль созорничать. Они же сюда за яркими впечатлениями пришли? Тогда…

И я добавляю обороты моторам и разворачиваюсь в сторону взлётки. Ощущаю справа за плечом тёплое дыхание, оборачиваюсь – Миша. Лыбится во все свои… Сколько там у него зубов? Вот во всё и лыбится. Довольный такой, да ещё и мне большой палец показывает. Смолин даже оглянулся, зыркнул раздражённо – отвлекает, мол, мешается, под руку лезет. Я бровь в немом вопросе поднял.

– Всех снежной пылью засыпали. Народ даже разбегаться начал, – правильно понял мой немой вопрос Лебедев, наклонился ближе и прокричал на ухо.

Инженер умудрился услышать, глянул на него искоса, дёрнул усом. Мол, нашёл чему радоваться…

Ну и я чуть заметно усмехнулся, качнул головой назад. Миша понял, скрылся за спиной.

По свежевыпавшему снегу колёса катятся мягко, самолёт словно плывёт по белому морю. Хорошо хоть нападало его за ночь немного, иначе бы взлетать не рискнул. А так ничего, разогнались, оторвались от земли. Глянул искоса влево вниз – из-под крыльев назад и в сторону снежные вихри уходят. Вот мы и взлётку расчистили, всё местным работы меньше. Прощай, Смоленск!

Через час после взлёта вся хмарь осталась за спиной. Небо полностью очистилось от облаков. Оно здесь даже на цвет совсем другое, пронзительное до синевы и высокое-высокое, не такое, как у нас на северо-западе…

Гудят моторы, наматывают на винты версты и километры, уплывают под крылья деревушки и села, города и городишки. Где-то далеко справа остался Киев, вот-вот впереди должен показаться Днепр. Снега внизу всё меньше, а населенных пунктов всё больше. Воздух плотный, самолёт идёт ровно, словно по ниточке. Не шелохнется. И никого в небе – пусто. И в эфире тишина. Пробовали связаться по радио с землей – на запросы никакого ответа не получили. Для меня подобная ситуация со связью так вообще что-то необычное, до сих пор привыкнуть не могу. Сколько я уже здесь? С весны прошлого года. Воспоминания о тех днях настолько свежи в памяти, словно вчера всё произошло.

Да какое там вчера! Только что! Даже глаза прикрывать не нужно – достаточно отпустить на волю чувства, ослабить самоконтроль, и сразу же память начинает отщелкивать цветные картинки ещё из той, прежней жизни, закручивает перед глазами калейдоскоп совсем недавних событий. И снова я пытаюсь удержать в воздухе гибнущий тяжелый самолёт. Вновь летит в лицо земля, медные стволы раскидистых сосен… И всё…

Затем кино в моей голове встает на паузу, потом экран вспыхивает вновь, но уже показывает совсем другие, черно-белые кадры. Проводить аналогию с кино проще – так легче принять всё произошедшее.

А потом госпиталь, осознание себя в чужом теле, в другом времени и затянувшееся выздоровление. Потому как попала моя душа или сознание (сам в этом не разобрался, скорее всего, и то, и другое вместе) после катастрофы в тело поручика Грачёва. Летчика Псковской авиароты, как раз точно в этот же момент потерпевшего аварию на своей летающей «этажерке». И, судя по тому, что я здесь, этой аварии не пережившего. А, может, у высших сил была какая-то другая, своя собственная цель, для исполнения которой меня и перекинули через десятилетия, из конца двадцатого века в его начало, на самый порог Первой мировой? Не знаю и гадать не собираюсь. Выпал мне шанс остаться пусть и в чужом теле, но живым – так и постараюсь им воспользоваться в полной мере. Буду жить за всех ребят. А вот что при этом буду делать? Сразу, в первые моменты, точно не определился. Ускорить прогресс? Изменить историю? Полноте. Где я и где эта история…

Но и сидеть «на попе ровно» не получилось, как собирался сделать в самом начале своего «попаданчества». Потому что страшно было – кругом всё чужое. И всё. И не стесняюсь этого чувства. Потому как справился с собой, пересилил страх, осознал свое место в новом окружении, в новой реальности. Начал шевелиться.

Пришлось и полетать, и повоевать, и, конечно, кое-что кое-кому подсказать. А иначе и быть не могло. Все равно отсидеться в сторонке не получилось бы. Несмотря на сохранившуюся память реципиента, благодаря которой я практически безболезненно вжился в окружающую меня эпоху, всё равно светился я среди местных, как та самая пресловутая лампочка Ильича. М-да, некорректное сравнение. Лампочка та была очень уж слабенькая и света давала всего ничего. Или… наоборот? Корректное? Всё-таки не историк я и не… Вот именно. Этих самых «не» слишком много набирается.

Но всё равно что-то смог подсказать, сделать, благодаря своему опыту военного летчика совсем другой эпохи. Ну хоть что-то свое. И опять же благодаря этому опыту удалось познакомиться с кое-какими значимыми людьми. Заинтересовать их своими идеями и новшествами. Привираю, конечно, не мои это идеи, я их нагло уворовываю у будущего. Ну и что? Не для себя же стараюсь, для других. Стоп! Куда это меня понесло? На возвышенное потянуло? Охолонуть бы мне нужно, остыть и притормозить. И хотя бы себе не врать. Само собой, стараюсь в первую очередь для себя и только потом для державы, как бы и чем бы я себя ни оправдывал. Другое дело, что одно с другим отныне неразрывно связано…

Наклонился вперёд, прерывая воспоминания и высматривая ленточку Днепра впереди. Нашел, немного осталось. Ещё минут десять-пятнадцать, и мы над рекой будем. Развернулся к помощнику, а он карту на коленях держит, визуальную ориентировку ведет. И счисление пути, надеюсь. Хотя что его счислять? Выход на цель по времени нам не нужен. Единственное – не заблудиться бы. Но в таких условиях заблудиться – это хорошо постараться нужно. Все время вдоль реки летим. Не так давно развилку прошли. Теперь слева Донец остался, справа в стороне где-то Днепр. Невозможно заблудиться. Если уж совсем ослепнуть. А наша линия пути скоро с руслом Днепра пересекается. Вон какой прекрасный линейный ориентир перед нами. А дальше ещё лучше будет – береговая черта с её весьма и весьма знакомыми характерными очертаниями. Да и штурман у нас на борту есть. Так что никуда мы не денемся – долетим куда нужно. Топлива по расчетам хватит, даже останется в баках кое-что после посадки. Это на всякий непредвиденный случай заправили лишку. И погода отличная по маршруту. Ну и там, на месте, не должна подкачать. Да и как она может подкачать, если вокруг миллион на миллион и впереди всё чисто до самого горизонта?

Вернулся к своим воспоминаниям. Что ещё такого особо важного произошло за эти полгода с хвостиком? Отличился в пилотировании, привлек к себе внимание командования и умудрился этим вниманием в должной мере воспользоваться. И так кстати выпавшим мне шансом прокатить инженера-инспектора из адмиралтейства, из-за поломки своего самолёта, остановившегося в Пскове. Через генерала Остроумова вышел на адмирала Эссена. А дальше усовершенствованный мною самолёт, который так всем специалистам понравился своими летно-техническими данными, что все эти изменения тут же (с моего разрешения, само собой) начали применять на новых машинах. После оформления нужных патентов, конечно. На заводе последовало знакомство с Нестеровым и Крутенем, уже знаменитыми русскими летчиками-асами, разговор по душам с продолжением в ресторане. И в результате Петр Николаевич прекрасно сейчас себя чувствует. Летает и воюет. Да, пулемёты с моей подачи начали устанавливать на самолёты с самого начала боевых действий. Может быть, именно поэтому и не пришлось Нестерову идти на свой вынужденный знаменитый таран? Справился и без него на отлично. И, самое главное, вроде бы как летчики уже начали пользоваться привязными ремнями. Сначала у нас в Псковской авиароте, потом на Московском заводе, а там, надеюсь, и дальше новое веяние распространилось. А всего-то привел вовремя несколько подходящих примеров, да и на своём личном опыте всю пагубность отсутствия ремней показал. Голова-то у меня хоть и зажила после той самой катастрофы, но длинный рваный шрам во весь лоб так и остался…

Да, самое главное! Я же обстрел Либавы предотвратил! Воспользовался очень удачно своими воспоминаниями. И в нужное время оказался в нужном месте. Несколько изготовленных в мастерских за собственные сбережения авиабомб, пулемёт на борту… И неожиданная для всех самоубийственная атака оказалась настолько успешной, что два немецких крейсера ушли несолоно хлебавши. А по одному из них бомбы легли настолько удачно, что вызвали у него на корме взрыв подготовленных к установке морских мин.

В этом бою моего стрелка-наблюдателя ранили…

Заметили нас, само собой, награды последовали. А, самое главное, на слуху оказался.

Развитие авиации подстегнул – удалось наладить тесный рабочий, а потом и дружеский контакт с Сикорским. Ненавязчиво подсказал кое-что, а дальше пытливый ум изобретателя и сам сориентировался – попер вперёд, только успевай в правильных местах поправлять в нужную сторону. И идеи подкидывать. А идей этих у меня столько, что ого-го! Главное, что всё в тему. Так и подкидываю до сих пор понемногу. В совет директоров завода вошёл со своими идеями…

Встряхнулся, вновь прерывая на короткое время воспоминания, глянул вниз. Ленточка Днепра чуть-чуть ближе стала. Тихоходные пока самолёты. У нас скорость около ста двадцати сейчас. Можно бы и добавить немного, но не хочется моторы насиловать. Моторы-то у нас теперь свои. Начали недавно собирать. Производство пока слабое, денег на всё не хватает, а от государства помощи не дождешься. Это ещё хорошо, что Игорь Иванович Сикорский заслуженный авторитет уже имеет и благодаря этому авторитету кое-какие деньги из казны на развитие завода умудряется получать. Ну и конечную продукцию продаём, как же без этого. Заказ на самолёты имеется…

Нет, обороты двигателям добавлять не будем. И так хорошо. Нам на этих моторах ещё столько полетать предстоит, что лучше их сейчас поберечь. Ресурс-то невосполняемый в этих условиях. Или на завод возвращаться для их переборки, или менять на новые. А это всё время и деньги. Так что лучше тише, но для всех лучше. Подумаешь, на полчаса позже прилетим. И расход бензина, если добавим, опять же сильно увеличится. Лучше уж так, потихоньку.

Откинулся на спинку кресла, вернулся мыслями к недавнему разговору с Джунковским в Екатерининском парке Царского Села…

– Сергей Викторович, ещё раз напоминаю – с выполнением задания не затягивайте. Сразу же по прибытии записывайтесь на прием к адмиралу Эбергарду. Сопроводительные бумаги чуть позже получите. С ними вам будет проще найти с адмиралом общий язык. Да, груз по железной дороге мы уже отправили. Я лично проконтролировал.

Не удержался, глянул в лицо Владимиру Фёдоровичу. Неужели лично?

– Ну, не совсем лично, – правильно понял мой взгляд и мои сомнения Джунковский. – Но об отправке вагонов мне уже доложили. На месте груз примете, с хранением и охраной определитесь, и дожидайтесь команды. Забот на первое время вам хватит. А дальше будет видно. И напоминаю, Андрей Августович Эбергард человек прямой, отличный офицер и большой умница. Уверен, вы с ним общий язык найдете. И рекомендательные письма адмирала Эссена на первых порах вам помогут. А дальше от вас всё будет зависеть.

Помолчал значительно, словно давая мне время хорошо осознать только что сказанное, и продолжил:

– Ещё раз прошу, Сергей Викторович, не затягивайте с выполнением личного поручения государя. Сами же знаете, что у нас в войсках творится. Да и немецкая разведка не дремлет. И турецкая, кстати, тоже.

– А наша контрразведка? – не удержался я от вопроса.

Джунковский даже приостановился на мгновение, глянул искоса вполглаза и хмыкнул:

– Наша тоже не дремлет, – ответил этак весомо, словно гвоздь-сотку в дубовую плаху с одного удара вбил. И с укоризной продолжил: – Сергей Викторович, ну что вы как маленький?

– Прошу прощения, Владимир Фёдорович, постараюсь не задерживать.

– Постарайтесь, а то слухи о вашем прибытии в Крым быстро до Босфора долетят.

Вот в этот-то момент и вынеслась из-за поворота шальная упряжка разгоряченных коней, запряженных в тот самый крытый возок на санном ходу, сбила Джунковского с мысли, заставила отступить на обочину в снег. Отпрыгнуть то есть, чтобы под копытами да полозьями не оказаться. Ну и я вслух да от всей своей широкой души свое отношение к подобному хулиганству во весь голос высказал. Нет, понятно сразу, что не каждому вот так свободно будет позволено по парку носиться да хулиганить. Наверняка же это кто-то из власть имущих, а всё равно выругался. Потому что нечего! И ладно бы я один был, так ведь нет. Со мной тоже человек далеко не последний и не простой. А эти в санях словно берега потеряли, носятся во весь опор, между прочим, по пешеходным дорожкам, добропорядочных горожан и граждан конями затоптать пытаются…

Вылезли из сугроба, отряхнулись, посмотрели друг на друга и оба рассмеялись.

– Да, Сергей Викторович, мы тут прожекты строим, о высоком мыслим, о судьбе империи что-то с вами лопочем, а нас мимоходом и на обочину… Да в снег мордами…

Только руками и развел в стороны. Что тут в ответ скажешь.

А хорошо я в воспоминания ударился. Так за воспоминаниями Днепр и прозевал? Не заметил. Ну и ладно, не очень-то и хотелось на него сверху посмотреть. Увижу ещё не раз. Зато время пролетело. Впереди уже и береговая черта показалась. И море. Море…

Хотя до него ещё далеко, и ничего особо не видно, кроме уходящей в небо и сливающейся с ним где-то далеко-далеко огромной сине-серой равнины. Но и это впечатляет, ведь воображение же работает на всю катушку. Даже запах вроде бы как ветром донесло – ноздри предвкушающе расширились, втянули в себя запах водорослей и йода. Умом понимаю, что всё это игра воображения, нет никакого запаха, а вот сердцем я уже там, на мокром от волн берегу. И, пока ещё есть время, снова окунулся в воспоминания…

– И ещё одно, Сергей Викторович. Даже не одно, а… Вы почему в церковь не ходите?

И не знаю, что в ответ сказать. Как-то я этот момент упустил. Только руками в ответ и развел.

– Веруете?

– Верую, – уж в этом-то я точно уверен.

– Тогда настоятельно вам рекомендую не откладывать посещение церкви. К вам и так слишком много внимания приковано, а после награждения этого внимания будет ещё больше. Опять же слухи уже ходят разные, и не нужно давать лишний повод злословящим о вас.

– Я вас понял, Владимир Фёдорович.

Потому что действительно понял. Даже подосадовал на это свое упущение. Мог бы и сам сообразить и не дожидаться подсказки. Поэтому сегодня же и исправлю это свое упущение, посещу храм. Только подумать нужно хорошо, какой именно. Чтобы и заметили, и слухи быстрее подзатихли. Местный? Или столичный? Подумаю ещё. Времени до вечера хватает.

– Хорошо, Сергей Викторович. И ещё одно. Пожалуй, самое для вас главное. Авиароты у вас пока не будет. Нет, она будет, но лишь на бумаге, – заторопился Джунковский, приостановившись вместе со мной. – Вы же сами понимаете, что у нас пока ни самолётов столько нет, ни людей. Мы даже эскадру Шидловского не успеваем укомплектовать должным образом. Так что потерпите, голубчик, потерпите. Все у вас будет. Но позже. А пока так даже лучше. Должность сия подкрепляет и ваше звание, и ваши награды. И вам удобнее. Хлопот же меньше! А людей для себя там и готовьте. Высочайшим Указом это будет разрешено…

И вот уже заходим на посадку в плотных вечерних сумерках, под самую темноту. И, как уже привыкли, без какой-либо радиосвязи с землей. Чудом, но всё-таки успели сесть. Садиться в ночи не рискнул бы – аэродром незнакомый, мало ли что? А вдруг летное поле не подготовлено к ночному приёму самолётов?

Так что нам повезло. Сели нормально, в воздухе ни дуновения – ветра нет, штиль, штиляра. Нас хоть и ждали, но явно не в такое позднее время, и уже, похоже, потеряли надежду на наше прибытие. Наверняка решили, что мы где-то заночевали, а прилетим уже завтра. Потому что внизу никого, пусто.

И как ни хотелось пройти над городом, но пришлось садиться с ходу, с рубежа снижения. Ничего, успею ещё похулиганить, себя и самолёт показать и на город сверху посмотреть. Потом, когда всё закончится. Зато пока хоть на немного сохраним наше прибытие в секрете. Хотя-а, какой тут секрет, до окраины Севастополя всего ничего, всё равно жители рёв моторов услышат. Если только садиться и сразу после посадки двигатели выключать… Так и сделал.

Глиссаду сделал покруче, чтобы обороты держать поменьше. И угол посадочный получился очень уж большим, даже в первый момент испуг по спине мурашками проскочил – как бы заднее колесо не обломать… Но обошлось. И больше таких экспериментов ставить не буду. Случись какая поломка, и кто мне здесь самолёт починит? Может, и есть такие умельцы в местных мастерских, но я-то их пока не знаю.

Крымская земля толкнулась в ноги, стукнули гулко колёса по твердому укатанному грунту, машина чуть подпрыгнула, оперлась на крылья, плавно умостилась на три точки. Зашелестели винты в почти полной тишине. Почти, потому что колёса по грунту гудят. А так да, тихо. Моторы-то мы сразу выключили после окончательного касания.

Пока совсем не остановились, отвернул в сторону, к темнеющим силуэтам аэродромных ангаров. Покатился и не докатился, остановилась машина окончательно на полпути, замерла. И чуть заметно откатилась назад, буквально на сантиметры, словно выдохнула с облегчением после подзатянувшегося перелёта. Ничего, дело уже, в общем-то, привычное. Особенно в последнее время. Только на «радиус» и летаем.

От тех самых ангаров замелькали огоньки, замельтешили в нашу сторону. Встречающие показались. Ну что, пора на выход?

Глава 2

С утра завертелось. Сначала первым делом выгрузили все бочки из самолёта, определили их под замок в ближайший пустующий ангар школы. Пустующий – потому что самолёты здесь старые, ломаются слишком часто. Да и ресурс у техники выбивается очень быстро – летают с утра до ночи, а то и в ночь. Именно по этой причине и обратился с утра пораньше ко мне начальник караула с просьбой убрать наш аппарат с поля, дабы он «не мешал производству учебных полётов». Просьбе вняли, приступили к работе. А в этом процессе мне пришлось принять непосредственное участие, потому как рабочих рук не хватало. В отличие от загрузки, разгружаться пришлось самим. Говорил же – не на базовом находимся. Пока не на базовом. И ещё неизвестно, станет ли Качинское летное поле нашим базовым аэродромом.

Так что пришлось засучить рукава и впрячься в разгрузку. «Катать квадратное, носить круглое». Шутка такая существует в авиации.

Или же можно было сидеть в сторонке в компании Смолина и Дитерихса и наблюдать со стороны, как младшие чины горбатятся на выгрузке под руководством нашего инженера. Картина, в общем-то, обычная для этого времени, насмотрелся я на подобное отношение к подчиненным выше крыши. Я подобных вещей никогда не понимал. И в нашем экипаже подобного никогда не будет. Будем подавать пример другим. Поворчат, покосятся, но запомнят. Глядишь, и ещё что-то вокруг нас переменится…

Разобрались с грузом, перекурили, взялись за сам самолёт. Перекатили его к месту определенной для нас стоянки. Не с грузом же его было перекатывать? Хорошо, что здесь грунт плотный, сухой, не то что в Петербурге. Там бы мы за ночь колёсами, да под такой загрузкой точно увязли бы. А тут вообще без последствий обошлось, даже не верится. Влегкую перекатили. Как по «бетонке». Но с посторонней помощью, правда. Нашими силами можно было, конечно, справиться и с этим, но как-то надрываться не хотелось. А тут весьма своевременно и добровольные помощники объявились. Откуда они вдруг объявились и где так удачно до этого скрывались, непонятно. Но… Почему бы и не воспользоваться предложением? Интересно, где все они были, когда мы бочки катали.

Риторический вопрос. Кто служил, поймёт.

Местные ангары для нашего «Илюши» несколько маловаты будут, разика эдак в два, поэтому пока ограничились стоянкой под открытым небом. Ну а затем, только после окончания всех работ, пошёл представляться местному начальству, благо оно меня наверняка уже ждёт. Взял с собой документы экипажа, надо же каждого из них на все виды довольствия поставить. Сам справлюсь, а у них сейчас послеполётная подготовка, совмещенная с подготовкой к повторному вылету. И дозаправка.

Вроде бы и всё рядом, а идти пришлось далеко. Метров двести-триста по быстро поднимающемуся к зениту солнышку. Это у нас на севере ещё зима, а здесь уже почти весна. Хоть и конец января, но пригревает не по-детски – пришлось несколько изменить первоначальные планы и сначала переодеться в летнее обмундирование. Хорошо ещё, что всё у нас с собой и особо форма помяться не успела. Позориться-то не хочется. М-да, вчера только щеки морозили…

Хорошо! Над Крымскими горами пролетали, так на них ещё снег лежал, а здесь красота. Это не побережье Финского залива и не стылые берега Невы. Как там говорили у нас? Ещё в той реальности? «Южный берег Северного Ледовитого океана»… Нет уж, гораздо лучше пусть хоть и северный берег, но Чёрного моря!

Сегодня не утерпел, поднялся с утра пораньше и на берег сходил. Спустился на галечный пляж по крутой набитой тропке, прохрустел камешками под ногами, остановился у самой воды – волна мелкая, прозрачная, на камни с тихим шорохом накатывает, до сапог только чуток не достает. Наклонился, положил ладонь в воду, пошевелил пальцами. Выпрямился, поднес руку к лицу, вдохнул соленую горечь морской воды и не удержался, лизнул пальцы. Действительно, горько. Оглянулся по сторонам – никого. Потому что солнце только-только собирается вставать. Вдохнул полной грудью с таким удовольствием, аж ребра захрустели. Воздух настолько густой – пить можно!

А дальше закрутило делами, снова события понеслись вскачь. Два дня непрерывной суеты. Казалось бы, ничего особенного – перелететь на новое место, встать на все виды довольствия, найти общий язык с местным командованием, не прогнуться под него и среди местных врагов не завести. Варяг я всё-таки столичный, как ни крути. А столичных нигде не любят. Это я ещё в своём времени четко усвоил. Слишком они какие-то… Такие… Столичные, короче.

Для проживания нам на следующий день определили отдельное помещение в одном из только что построенных каменных зданий. И на самом верхнем, втором этаже. Помещение просторное, потолки высокие, окна огромные. Красота! Светло! Только я при виде этой красоты как-то сразу о летнем жарком солнце подумал. Помрем же, задохнемся от зноя и духоты. Но пока можно до весны и здесь перекантоваться.

Разделим помещение на перегородки, потому как никто не поймёт, если, например, я в чине подполковника буду с младшими чинами в одном кубрике жить. Нонсенс. Не положено так. Даже невзирая на все мои «того времени» привычки. Экипаж экипажем, а от окружающего нас общества никуда не денешься. У меня пока и так с местным руководством образовались весьма непростые отношения. Косятся, на награды искоса поглядывают. Если бы не они, так мне вообще бы туго пришлось. И если я уже упоминал о своём якобы столичном происхождении, то тут ещё и служебные интересы столкнулись, наложились одни на другие. Ведомственные. Хотя, казалось бы, подобного и быть не может, одно же дело делаем. А оно есть. Ведь мы у местных мало того, что помещения какие-то заняли, так ведь нас ещё и кормить- поить нужно, на все виды довольствия ставить, обслуживать технику. Заправлять её, в конце-то концов. А у нас не «Фарманы» и не «Блерио» с «Хамберами», мы бензина столько берем за один раз, сколько всей школе чохом можно целый день летать, да ночь прихватить. Я как раз в штабе находился, с местным начальством общался, когда к нему в ужасе начальник ГСМ после нашей заправки прибежал. А ведь у нас пока только один самолёт. Что начнется, когда их будет хотя бы два…

Это ещё мы не летаем, но ведь будем когда-то? Обязательно будем! Вот тогда-то недовольство до небес и вырастет. Скорее бы организоваться. Наш-то техсостав по железной дороге добирается, сопровождает приданное нам имущество. И когда ещё он прибудет? Неизвестно. Давать грузу зелёный свет, и этим привлекать повышенное к нему внимание столичное начальство не стало. Вот когда прибудет, тогда и начнем готовить и места под размещение самолётов, и под склады ГСМ, то есть топлива. И под многое-многое другое. И под личный состав, само собой. Я уже тут и местечко, подходящее подо всё это, присмотрел, чуть подальше от занятой местными территории.

Если коротко говорить, невзирая на несколько предвзятое к нам отношение, стараюсь «навести мосты» с местным командованием. Или, что вернее, с руководством школы. Пока есть такая возможность. Потому как мы ещё у него и людей скоро планируем отнимать… Ох, чую, после такого вообще перейдем на «возвышенные обороты речи». Так вот и живём.

Ничего, прорвёмся. А там обживёмся, если задержаться в Крыму придётся. Придут контейнеры, тогда нам будет куда временно переселиться. Или что-то более удобное и достойное для жилья подыщем, если сами себе не построим.

Да, а ведь если я не найду общего языка с местным начальством, то придётся мне вообще другое место для нашей группы подыскивать, куда-нибудь перебазироваться. Под Симферополь, может быть? А почему бы и нет? Железнодорожный узел, дороги все туда идут. Потихоньку отстроим аэропорт, наладим воздушное сообщение со столицей, начнём заниматься пассажирскими перевозками, зарабатывать… Ох ты, куда меня в моих мечтах занесло… Хотя почему бы и нет? А ведь есть ещё и Джанкой, и будущее Багерово. Но только что будущее. Нет, последние два места пока ничего из себя ценного не представляют. Ни дорог нет, ни… Да ничего там нет! Вот я распланировал, размечтался, а сам ничего своими глазами и не видел пока. Так что нечего раньше времени думу думать. Джанкой Джанкоем, а Симферополь для тяжелых самолётов по-любому самый лучший вариант, если в будущее заглянуть. Ладно, отложим пока эту мысль в сторону. Вот выполним то, для чего нас сюда заслали, тогда и буду выходить на Александра Михайловича и Марию Фёдоровну со своим предложением. Только обосновать нужно будет всё это грамотно. Подумаю ещё.

Что за мысли в голову лезут? Конечно, найдём мы с местным руководством общий язык, никуда не денемся. За державу ведь все радеем! Но ещё одну пометочку у себя в голове сделал…

А пока с местным командованием у нас, то есть у меня, установилось что-то вроде нейтралитета. Ни я им не нужен, ни они нас не трогают. Присматриваются. Хорошо выразился. А что? Палки в колёса не суют, уже хорошо. И даже помощь на словах обещали. Посмотрим. Мне сейчас самое главное с жандармами всё решить. Насчет разведки на акватории Чёрного моря подсуетиться. Как и договаривались с Джунковским, в местное отделение я на следующий же день сходил. Съездил то есть. Теперь жду результаты этой нашей встречи. Как-то слишком медленно всё делается, не спеша. Никуда никто не торопится. Не может же такого быть, чтобы специально тормозили. Чем дольше мы здесь находимся, тем больше вероятность, что утекут к туркам сведения о нашем прилете.

Одно утешает – в Севастополь въезд только по пропускам. Может, и сведения противнику о появлении в Крыму «Муромца» так быстро не уйдут? Только на это и надеюсь.

И на прием к командующему я записался. Только его пока нет. В море он. Придется некоторое время подождать. Но и оно ещё терпит. Опять же контейнеры с нашим грузом ещё не прибыли. Без него у нас ничего не получится. И без взаимодействия с флотом. Вот как раз и нужна для этого встреча с командующим.

Самолёт у нас пока накрыт маскировочными сетями и по максимуму зачехлен. Издалека, от въезда на аэродром, и не разобрать, что это за серая куча на поле находится. Специально смотрел. Отныне наш стоящий под открытым небом аппарат перестанет всем любопытным глаза мозолить. Что удивительно, любопытных почти и не было. Списываю это на то, что прилетели мы сюда под ночь, когда нас никто не видел. И садились мы на малом газу, не пробудили округу треском моторов. Хотя к треску моторов местное население привыкло, этим их не удивить. Но всё равно удачно получилось.

А так, конечно, в самый первый день нам курсанты прохода не давали, будущие летчики в очередь выстраивались, чтобы в кабину пробраться да за штурвалом посидеть, а потом всё, как отрезало. Правда, и мы этим моментом в полной мере воспользовались – распустили слухи о наборе желающих на новую технику. Пока таковых нет, но народ думает. Пусть думает.

И опасения мои не оправдались. Местное руководство денек покосилось, но на этом всё и закончилось.

Да, удивляет ещё одно. Отсутствие ограждения вокруг лётного поля и почти беспрепятственный проход всех желающих на территорию авиашколы. На дороге для приличия стоит одинокая будка караульного с почти всегда поднятым в зенит полосатым шлагбаумом. Да и будка та почти всегда пустая. Появляется в ней кто-то, насколько я уже успел заметить, лишь утром во время построения и развода на занятия. Когда начальство в школу из города приезжает.

Короче, голова кругом идёт. Была у меня мыслишка свалить всю организацию предстоящего дела на местное начальство, но теперь вижу, что ничего из этого не выйдет. И без меня у него забот выше головы. Опять же от такого совместного сосуществования сейчас толку мало будет. Наш знаменитый авиатор Ефимов человек сугубо гражданский, он вот так организацию службы в школе и полагает. Придется порядок как-то наводить. Хотя бы в части, касающейся нас. Слишком уж тут всё… Запущено, что ли… Вольница какая-то. И летают как хотят, то вдоль поля, то поперек, то вообще во все стороны. Понимаю теперь, почему нас попросили свой «Муромец» перекатить ближе к ангарам. М-да…

Самолеты вокруг старые, я уже и отвык от такого разнообразия. Казалось бы, всего-то без малого полгода прошло, как я со своего «Фармана» пересел на «Ньюпор», а уже всё забылось. И эти хрупкие этажерки кажутся действительно этажерками. Посмотрел здесь на французские летающие лодки «Ф.Б.А.»… Ведь у Григоровича они гораздо лучше.

Почему в школе их нет?

Через неделю всё-таки получилось попасть на прием к командующему Черноморским флотом. На удивление, встретили меня неплохо. То ли слухи обо мне и моих «подвигах» сюда вместе с газетами уже докатились, то ли Эссен такому отношению поспособствовал. А может, всё гораздо проще и всё дело в поступившей сверху команде? А какая по большому счету мне разница? Главное, дело будет сделано.

С командующим, Андреем Августовичем Эбергардом, разговор сразу пошёл по правильному руслу и в нужном нам обоим направлении. Мое задание настолько пришлось ему по душе, что мне тут же был дан «зелёный свет». И была обещана всяческая помощь и поддержка. Правда, с оговорками. Мол, для начала следует дождаться прибытия контейнеров по железной дороге и… И – остальное потом. Ладно, действительно – пока нашего груза нет, я особо дергаться и не буду. А уж как обрадуется адмирал, когда позже истинную цель моего сюда прибытия узнает…

А пока сидим с личным составом на аэродроме, изучаем карты полуострова, предстоящего маршрута, готовимся. Даже в небо нам не подняться, крылья не размять, самолёт так и находится всё время под сеткой. Скрываемся на всякий случай. Разойдется слух или не разойдется, этого пока никто не знает. Но если в небо хоть раз, да ещё у всех горожан на виду, поднимемся, то тогда уж точно разойдется. А ещё есть курсанты школы, инструкторы и механики, обслуживающий персонал. И за всеми не уследишь…

Через несколько дней пришли наши контейнеры в сопровождении приписанной к нам небольшой группы техников, и первым делом мы начали ставить ангар для нашего «Муромца». Сначала собрали металлический каркас, потом обтянули его брезентом. Ну и навесили на тросах сдвижные шторки-ворота. Конструкция получилась огромная, тяжелая. Чтобы эти шторки в сторону сдвинуть, одному человеку не справиться, хотя бы вдвоём тянуть необходимо.

Работа по сборке заняла всю последующую неделю. Да и то, если бы не помощь местных, мы бы своим составом и вообще недели две провозились. А так, выкрутились, справились. Но и руки поободрали, и перепачкались, как поросята. Ну и вымотались, само собой, до чертиков.

Сбоку, впритык к ангару, поставили две большие армейские палатки. Одна для нас, другая для техсостава. С печурками – всё, как положено. Зато теперь можно и нам переселяться. Освободим помещение к удовольствию местного командования.

Перетащили койки, вещи, отгородили для них угол сбоку от входа. Места хватает, а нам так будет спокойнее. Даже не нам, а мне, так оно точнее. Теперь ни на кого оглядываться не нужно. Верите ли, нет, а на сердце легче стало.

Остальные контейнеры с необходимым нам оборудованием пока не вскрывали, оставили их стоять возле ангара. Местное командование поворчало, не без этого, но против распоряжения его императорского величества не пошло. Хотя могло. Мутит оно воду, ох мутит. У самих точно такие же контейнеры вообще посередине между ангарами стоят – и ничего, никто внимания не обращает. А тут ещё одна напасть появилась. Слышал я тут краем уха некоторые разговоры среди летчиков школы, и они мне не по душе пришлись. На революционную агитацию сильно смахивает. Похоже, придётся и мне принять участие в подобных беседах. Но только не сейчас. Вот сделаю дело, заработаю авторитет кое-какой и начну заниматься антипропагандой.

Ещё раз был на приеме у командующего, уведомил его о нашей почти полной готовности. А там и жандармы подтянулись с новыми данными разведки. Телеграмма о нашей готовности ушла в Петербург. Осталось немного подождать…

Ответ был получен на следующий день. И состоял он всего из одного слова: «Ждать!» Как я угадал.

Время потянулось медленно-медленно. Чтобы экипаж не одурел от безделья, пришлось активно заняться личной подготовкой. И выйти на командование школы с просьбой воспользоваться местной материально-учебной базой. Да, пришлось лично заняться обучением своих людей. Но уже на второе моё занятие в класс потянулись первые дополнительные слушатели. Я же не только о современной авиации говорил, но и об её развитии, об аэродинамике, о тактике, о боевом применении. Пришлось вспоминать училищные лекции и занятия в Центре боевой подготовки. Хорошо, что с памятью проблем никаких, всё припомнил. А ещё через занятие пришлось перебираться в актовый зал и уже читать настоящие лекции всему составу школы. А после лекций отвечать на многочисленные вопросы. Ну и ладно, дело-то нужное. Мне не жалко. Наоборот, я и из этого некую пользу вынес. Потому как наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки, и у нас наконец-то появились первые… Нет, не кандидаты в мою авиароту, а хотя бы заинтересовавшиеся. Даже начальство школы начало появляться на этих моих лекциях.

Вот тут я и разобрался в так удивившем меня сначала отсутствии добровольцев в формируемую часть. А ведь мог бы и сам сообразить, догадаться, в чем причина. А она на самом деле простая, как оказалось.

Руководящий и инструкторский состав школы, может, был бы и рад к нам пойти, да кто ж их отпустит? А у курсантов нет должного профессионального опыта. Да вообще никакого пока нет. Им бы сейчас за счастье вот эти, имеющиеся в распоряжении школы этажерки освоить, не говоря о большем. А у нас вон какая техника. Мало того, что по местным меркам огромная, одними своими размерами внушающая уважение, так она ещё и многомоторная. И с многочисленным экипажем, которым нужно управлять в полёте. Да, это вам не одноместный самолётик…

А в один прекрасный тёплый вечер мы наконец-то смогли выделить время и выбраться в город. Всё-таки никогда я здесь не был, ни в той жизни, ни в этой. Что могу сказать по этому поводу… А ничего. Просто в этом городе нужно побывать. Своими глазами увидеть, ногами походить по местам боевой славы, руками, так сказать, к истории прикоснуться. Это как в Питере, Одессе или ещё во многих довольно-таки известных городах. По праву известных…

В первый день просто прогулялись, прошлись по набережной, посидели на скамеечке, полюбовались морем. Несколько раз пришлось представляться патрулям, показывать документы и пропуска с разрешением местного начальника гарнизона. Вот не понимаю. Народу на набережной хватает, а проверяют, насколько я смог подметить, одних только нас. Вот как так? Или мы настолько отличаемся от местных? Чем?

Зато во второй раз нас проверяли уже заметно меньшее количество раз, а потом и вообще перестали. Привыкли, наверное, или мы уже примелькались.

Что удивительно, время военное, о чем недавний обстрел города напоминает, а на набережной народ променад устраивает. Немного его, этого праздного народа, но ведь есть. Даже редкие парочки прогуливаются под ручку. Собачки бегают на длинных поводках, под ноги лезут. Да, дамы к тем собачкам прилагаются. Только, к сожалению, они все с сопровождением. Да не собачки, а дамы… Но всё равно, греют сердце быстрые взгляды, горячат кровь.

Сначала подумал, что это мы такие красивые, а это, оказывается, отношение к лётной форме такое. Уважают здесь авиаторов. Как чуть позже узнал и рассказал нам Владимир Владимирович Дитерихс, его императорское величество даже у себя в Ливадийском дворце выпускников Севастопольской школы принимает. И вообще он частый гость в школе. Ну, когда в Крым приезжает, конечно. А за ним и местная аристократия тянется, подражать старается. Ну и горожане не отстают, как же без этого. Да и впрямь – город морской, здесь кругом все в морской форме. А тут что-то новенькое, глаз радующее. Вот и смотрят, любопытство тешат…

Наконец-то дождались ответа из столицы. Все было замаскировано под прибытие очередной инспекции на флоте. В штабе сразу наступило тревожное затишье. Всей бумаги мне прочитать не дали, да вообще ничего не дали прочитать! Просто Андрей Августович довел сроки выполнения приказа и предложил согласовать наши действия. Словно крылья обрел адмирал. Довольный! Светится от счастья! Очень при этом сокрушался, что новейший линейный корабль «Императрица Мария» ещё не готов. Как бы сейчас он пригодился…

А у меня сразу очередные воспоминания всплыли. Потому что о гибели этого линкора только ленивый в моём времени не знал. Очень уж в свое время эта тема подробно муссировалась. Да… И даже расследования причин гибели корабля проводили. Точно! Вспомнил! Основной вывод был о диверсии и саботаже на верфи. Только вот не помню, на какой. Но это-то узнать не проблема. В конце концов, и просто спросить можно.

Спросил. Узнал. И после задумался, что мне делать. На местное отделение жандармов как-то у меня надежды нет. Просто не поверит мне никто. На Джунковского выходить? Пусть сам разбирается? Да, лучше всего так и поступить. Вот только как с ним связаться? И где выход?

Задумался настолько глубоко, что упустил нить разговора. И очнулся только тогда, когда Андрей Августович меня о чем-то дважды переспросил.

– Извините, ваше превосходительство, задумался.

– Я вижу, что задумались. Надеюсь, о чем-то действительно полезном.

– Так точно! Мне срочно нужна связь… Впрочем, ещё раз прошу извинить меня и повторить вопрос.

Командующий дёрнул усами, нахмурил брови, что на его моложавом лице смотрелось несколько комично. А я прямо почувствовал, как адмирал сейчас решает, отругать меня за моё неуважительное поведение или спустить всё на тормозах. Да, что-то я оплошал, нашёл, когда в воспоминания удариться. Оправдывает меня только то, что дело это очень важное. Особенно в свете предстоящих нам действий. А может, не мудрить и приоткрыть карты адмиралу? Чуть-чуть…

Или вообще не открывать? Сначала доложить Джунковскому, а уже он пусть решает, кого можно посвящать в это дело, а кого нет. А время-то идёт. Думай, голова, думай. Да что я тут сомневаюсь! Эбергард сам больше всех заинтересован в быстром и благополучном спуске на воду новейшего линкора. Кому как ни ему всё в своём ведомстве знать положено! Наверняка мне то же самое и Джунковский скажет. Ну же, решайся, Сергей Викторович!

Открыл было рот и сразу же его захлопнул. Если скажу «А», придётся говорить и «Б». Рассказывать о том, откуда я всё это узнал. Выход-то где?

Разговор после моей оплошки как-то быстро скомкался. Адмирал явно остался недоволен моим этаким отношением к настолько важному делу. Да ещё в свете поручения самим императором. Да только мне всё равно. Слишком ценные у меня сейчас сведения, чтобы в данный момент пустяками голову забивать. А император простит…

– Сергей Викторович, в чем дело? – решил не обращать внимания на моё явно неуставное, если не сказать больше, поведение командующий.

Прекрасно его в этот момент понимаю. Ситуация непонятная, двойственная. И не одернешь меня, как положено, потому что я протеже самого ЕИВ, и разговор я сейчас явно неспособен продолжать.

– Ещё раз извините, ваше превосходительство, – всё-таки решил сказать. – У меня есть очень важные сведения, касающиеся этих самых Николаевских верфей. И своевременного спуска на воду линейного крейсера. Прошу учесть, всё, что вы сейчас услышите, не должно выйти за пределы вашего кабинета.

– Хм-м. Молодой человек, вы в своём уме? – и адмирал потянулся к звонку.

Даже по званию ко мне не обратился. Этим самым явно дал понять, насколько низко я сейчас в его глазах рухнул. Ладно, отступать поздно, да и нельзя. Нужно дело делать!

– Погодите, Андрей Августович, – опередил это его движение. И явно своим панибратским обращением выбил командующего из колеи. Посмотрел, как лицо адмирала быстро меняет цвет на свекольно-бурый, и заспешил, постарался объяснить хоть что-то, пока в кабинете не грянул гром. – Ваше превосходительство, на Николаевских верфях готовится диверсия…

И, глядя на ошарашенное лицо быстро бледнеющего адмирала, добавил:

– Больше ничего конкретного говорить не имею права. Только с разрешения представителей Корпуса жандармов.

Да, просто так мне отделаться не удалось. Но на своём стоял крепко. А адмиральская буря в его же кабинете… Сам виноват. За что сейчас и огребаю. Но зато вопрос с жандармами решился на удивление быстро. И буквально через полчаса я уже совсем в другом здании и другом кабинете имел счастье лицезреть парочку офицеров в голубых мундирах.

Рассказал коротко обо всем, что мне удалось припомнить. Замолчал… И в кабинете наступила тишина на пару минут. Не дольше. А потом всё пришло в движение… Да ничего не пришло в движение. Просто пришлось всё то же самое повторять ещё раз, но уже «под протокол».

А затем вернулся в штаб флота, в кабинет командующего, и выдал Андрею Августовичу подкорректированную жандармами урезанную версию своего рассказа.

– Будем считать, что ваше, скажем так, несколько странное поведение, Сергей Викторович, получило логичное объяснение, – внимательно выслушал моё коротенькое повествование успокоившийся за время моего отсутствия Эбергард. – Ну что же, причина явно уважительная, раз господа из Корпуса так считают. Хотя, признаться, у меня лично ваш рассказ вызывает некоторое удивление. Если не сказать больше. Как-то очень уж всё это на больные фантазии похоже.

Все, дальше без меня. Я свое дело сделал, всё, что можно припомнил, а припомнил я не то чтобы много, так, кое-что самое важное, что зацепилось в памяти. Но тут дело такое, была бы зацепка, ниточка, за которую можно и нужно потянуть… Пусть раскручивают сами. Джунковскому сообщат, это главное. А Владимир Фёдорович всё сделает правильно…

Следом за контейнерами с нашим имуществом и необходимым оборудованием через несколько дней пришёл ещё один железнодорожный состав с горючим грузом в бочках и с бензином. И был сразу же частью отправлен на склады авиашколы, а частью перегружен на транспорты сопровождения в порту. И ещё через пару дней все военные и гражданские суда ушли из города. Даже самой завалящейся лоханки не осталось.

На второй день после отхода кораблей я пошёл к командованию школы. Вот и началось то главное, ради чего и было затеяно это моё «назначение»…

А ещё через десять дней ранним солнечным утром на лётное поле школы один за другим начали приземляться четырехмоторные машины из Санкт-Петербурга и Варшавы. Разбудили гулом моторов приморский город. Подруливали после посадки к нашему ангару, где их уже встречала наземная команда, разворачивались и выстраивались в два длинных ряда. Останавливались и глушили двигатели. И вокруг каждого самолёта сразу же начинали суетиться механики и техники. Весь инженерный и технический состав школы включился в этот непрерывный процесс. Даже курсантов припахали, невзирая на звания. И никто отказываться не стал. Из контейнеров доставали огромные поплавки и устанавливали на стойки колес. К ночи все самолёты были переоборудованы в морской вариант и дозаправлены.

Экипажи ушли на отдых, а вокруг самолётов ещё полночи шустрили техники, проверяли и перепроверяли матчасть…

Утром я проснулся рано. Сразу же, первым делом, выглянул из палатки, окинул взглядом горизонт, небо. Ни облачка. И ветер слабый, на лице еле-еле ощущается. Даже не ветер, а земля после ночи начинает прогреваться, вот и чувствую щекой слабое движение воздуха. Скорее, не движение, а шевеление. Это хорошо, от погоды сейчас всё зависит. И это не преувеличение.

Во время завтрака поприветствовал Шидловского и Сикорского. Игорь Иванович не удержался и лично решил поучаствовать в предстоящем мероприятии. Заодно и новый самолёт нам пригнал. Откуда только узнал? Мы тут секреты разводим, а уже все всё знают…

После завтрака летчики и штурманы собрались в актовом зале – началась постановка задачи. Не удивился, когда увидел генерала Каульбарса в компании великого князя Александра Михайловича. Удивился по-настоящему, когда мне шепотом свежие слухи поведали. Оказывается, в Крым государь лично приехал. Сам!

Не верил я до конца, что он лично возглавит предстоящую операцию. Обычно слухи такого рода мгновенно все окрестности облетают, а тут полная тишина. И про великих князей никто ничего не знал. Неужели научились секреты хранить? И впрямь что-то изменилось? Да ладно. А как же тогда объяснить присутствие здесь Игоря Ивановича? Тем, что собирали всех, кто может пилотировать «Муромцы»? Может быть…

Взлетать начали после обеда курсом на север. Взлетать в сторону города не стали. Нечего рисковать жителями, мало ли что…

И первой ушла в небо моя машина. Наконец-то закончилось долгое вынужденное ожидание. На разбеге успел заметить плотную толпу провожающих. Похоже, весь личный состав школы собрался. Надеюсь, завидуют. Пусть завидуют. Глядишь, после демонстрации такой мощи наконец-то удастся расшевелить местных офицеров. Может, и к нам наконец-то проситься начнут.

После взлёта первым делом проверили радиосвязь с экипажами. На удивление всё четко работает.

На пятидесяти метрах плавным левым разворотом ушли в море, встали на расчетный курс и продолжили набор высоты. Забрались на три тысячи метров и пошли себе спокойненько, поглядывая по сторонам. С такой высоты далеко видно. Чужих дымов нигде не заметили, да их и не должно было быть по данным разведки.

Через три часа полёта впереди показалось серое облако. По мере приближения облако распалось на многочисленные отдельные дымки из труб кораблей. Вот и точка встречи. Опознались по радио, прошли над лежащими в дрейфе кораблями и развернулись ещё влево, в сторону Зонгулдака.

Час с небольшим полёта, и вдали показалась серая полоска берега. Близко подлетать не стали, через оптику посмотрели на наличие неприятельских военных судов и вернулись назад, к своим. Сели вдоль волны, погасили скорость, подрулили к кораблю-матке. С него уже были спущены на воду катера обеспечения, на один из которых я и перебрался вместе со штурманом.

Дрогнула под ногами палуба, вскипел бурун под кормой. Ухватился руками за релинг, так как ощутимо шатнуло назад. Несколько минут хода, и мы на флагмане.

Поднялись на палубу и вслед за вестовым проследовали в кают-компанию. Доложили командующему об обстановке у Зонгулдака и о расчетном времени прибытия остальных самолётов основной группы.

А дальше наблюдали за заправкой и загрузкой горючей смеси в самолёт. После окончания загрузки нас отбуксировали на другой борт транспорта сопровождения и пришвартовали двумя канатами к кораблю. Теперь остаётся только ждать прибытия группы, ну и не зевать, поглядывать за безопасным расстоянием до борта, дабы не повредить самолёт. Для этих целей на воде уже достаточное количество шлюпок находится.

О, вот и первые «Муромцы» показались, пошли на снижение, один за другим. Сразу стало веселее, суета поднялась, шум и рёв моторов.

Море большое, корабли на отдалении друг от друга стоят, места всем хватило.

Под шумок несколько транспортов с сопровождением набрали ход и ушли в сторону Зонгулдака.

А ближе к рассвету мы снова ушли в небо, взлетели вдоль небольшой волны под свет корабельных прожекторов, вслед за давно ушедшей к Константинополю основной эскадрой адмирала Эбенгарда. С самолётами осталось два транспорта сопровождения. Да и то лишь вот из-за этих самых прожекторов. Улетим мы, и они пойдут догонять флот.

В воздухе разделились на две группы. Первая, малочисленная, пошла на Зонгулдак, а вторая, более многочисленная, развернулась и нацелилась на Босфор. Что до первой, что до второй цели приблизительно одинаковое время подлета. Рассчитываем подойти к расчетным точкам как раз с восходом солнца, когда оно начнет подсвечивать нам в спину и слепить вражеских наблюдателей. Опять же утренняя молитва будет идти, не до нас будет туркам. Это умные головы в Генштабе так рассчитали, чтобы противодействия нам было меньше…

Кто бы сомневался, что я полечу во второй группе? Зонгулдак я уже сверху повидал, можно сказать, а вот Константинополь пока не довелось. Лёту тут немного, что туда, что туда – одинаково, так что скоро увижу.

Здесь принято решение обойтись без предварительной разведки. Нам ещё повезло, что на горизонте ни одного дыма пока так и нет. И никто ещё всю нашу армаду не засек. Хотя на флагмане было высказано мнение, что о прибытии русской эскадры в эту точку турки уже наверняка знают, поэтому и оттянули свой флот под защиту береговых батарей.

Вот сейчас и узнаем, так ли это…

Одно плохо, видимость отличная, миллион на миллион. На солнце за спиной одна надежда. И на утреннюю молитву правоверных.

Перед городом заранее решили не разделяться. Высоты у нас небольшие, идём на восьмистах метрах друг за другом. Так и будем выдерживать строй. Из него и станем «вываливаться» по намеченным целям. Мандраж начинается. Не оттого, что страшно, а оттого, что промахнуться нельзя. Повторного захода ни у кого не получится. Как только нас обнаружат, тут такое начнется… Ну да ничего, у всех экипажей уже имеется боевой опыт. Справимся. Вот только где мне этот «Гебен» искать? Разведка сработала хорошо: и рассказали, и нарисовали, где он сейчас стоит в ремонте. Но одно дело на карте точку показать, а совсем другое на незнакомой местности определиться. В чужом порту среди многочисленных кораблей. Хорошо хоть солнце взошло. Сейчас всё нам подсветит!

Да и при чем тут солнце? Не до него сейчас! Впереди идущие «Муромцы» начали поочередно уходить вниз и в стороны. Кто влево, а кто вправо, на береговые батареи. Следующие будем мы. Наша задача – порт с его кораблями и «Гебен»!

Глава 3

У нас скорость полёта хоть и невысокая по моим меркам, но по нынешнему времени является чем-то вроде сверхскорости. И даже для меня с моим восприятием наличие в Босфорском проливе такого множества разновеликих и разномастных кораблей выглядит слишком. Глаза разбегаются! В первый момент даже как-то неосознанно принялся считать их общее количество, а потом поймал себя на этом автоматическом действии и одёрнул, заставил успокоиться. Ни к чему это делать, не нужно.

А артиллерийское или, скажем так, зенитное прикрытие турецких батарей от атаки с воздуха на входе в Босфор пока молчит! И сами батареи молчат! Или мы настолько удачно со временем подгадали, или не ожидали турки от русских этакой безмерной наглости. Вот на эту неожиданную наглость и был расчет! И на невиданную до этого момента неимоверную по силе огневого поражения и психологического воздействия атаку с воздуха. Ну не было ещё подобного в этом времени!

Так и тянет оглянуться назад. Посмотреть, как там самолёты по батареям на входе отработали. Нет, то, что попали удачно прямо по фортам, и то, что там что-то загорелось, это я сразу засек. Но вот подробности! Подробностей не хватало…

Было бы темно, так хоть зарево пожаров можно было увидеть. А тут солнце в спину светит, отсветы от огня своими лучами маскирует. Наверняка ведь на турецких позициях сейчас огонь до небес. Не выдерживаю и приникаю к окну, выкручиваю шею, скашиваю глаза назад. Увиденное разочаровывает. Нет никакого огня до небес. Ну, полыхает там что-то этакое на земле, но из-за бьющих прямо в глаза солнечных лучей всё выглядит несколько бледно и абсолютно не впечатляюще. Единственное, что впечатляет, так это черный густой дым. Но лучше не отвлекаться. Иначе точно свою цель прозеваю.

Где этот чертов «Гебен»? Одиннадцать минут полёта до выхода из пролива и западной окраины города с его портовой зоной из-за моего нервного нетерпения тянутся и тянутся нескончаемой резиновой лентой. Самолёт словно завис в одной точке над городскими кварталами. Прилип к небу, как муха к лампочке.

– Володя, смотри внимательно! Пролив заканчивается, и эта железная громадина где-то справа должна стоять!

Помощник только рукой отмахнулся. Головой, правда, после отмашки качнул утвердительно. Мол, услышал. Он и так к боковому стеклу прилип, крейсер внизу высматривает. Силуэт у «Гебена» двухтрубный, сильно вытянутый. Снимки мы хорошо изучили, поэтому все знают, что именно нам нужно высматривать. Опять же аналогов ему нет, он тут один такой огромный. И солнце сейчас нам в помощь – подсвечивает внизу впереди картинку городской портовой окраины настолько четко и контрастно, что ну никак не должны мы цель пропустить!

И штурман в свое окошко вглядывается, а рядом с ним… Какого черта здесь Михаил делает?

– Миша, марш на свое рабочее место! – рявкнул на Лебедева. Как-то даже легче стало. Пар хоть немного сбросил.

Вахмистр рыбкой назад нырнул, даже не оглянулся. Понимаю, что помочь хотел, но вдруг по закону подлости нам вот как раз в этот момент и отстреливаться от кого-нибудь придётся? Есть же самолёты у турецкой армии? Это пока их не видно, но ведь должны же они хоть когда-нибудь появиться? Или зенитный огонь с земли давить? А мы сейчас первыми идём, за нами вся остальная воздушная армада летит. И ответный удар, если он будет, нам первыми принимать. Вот обнаружим крейсер, пойдём в атаку, тогда ведущий третьей эскадрильи займет наше место.

Волнуюсь. По виску струйка пота покатилась. Дернул щекой, потянулся языком, достал кончиком горькую капельку. Вот и к морю выходим. К Мраморному. Влево-вправо от устья пролива раскинулась обширная портовая зона с многочисленными причалами, складами и кораблями. Слева, в своём секторе обзора, я ничего серьезного не наблюдаю. Так, мелочь всякая, внимания не достойная, на рейде полощется и у причалов стоит. Глянул мельком и забыл сразу же. Явно не наша цель. А нашей я пока не вижу! По данным разведки, он же где-то рядом должен находиться! «Ваша цель – порт! Верфь и крейсер!» Тьфу! Да здесь везде порт и повсюду верфи! Нужно было конкретнее место уточнять! Это я сейчас на себя за явный прокол разозлился. Мог бы уточнить. Ну не предполагал я подобного!

Справа? «Гебен» – дура здоровая, его ни с чем не перепутаешь.

– Есть! Командир, вижу! – обернулся Дитерихс. Глаза шальные, лицо возбуждённое, но довольное. Улыбка радостная до ушей. Рукой мне показывает направление.

– Где? – непроизвольно потянулся всем телом вслед за его жестом вправо, к боковому окну. Не дотянулся, ремни помешали.

И тут же одёрнул себя – всё равно не достану и со своего места не увижу. Если только встать.

Что за чушь в голову лезет? Встряхнулся, выкинул из головы всё постороннее, сел плотнее в кресло.

– Уверен? – спросил так, на всякий случай, чтобы охладить немного и помощника, и себя – так вернее будет и для дела полезнее. Сам даже ответа не стал ждать – коротким движением завалил «Муромца» сначала в левый крен и сразу же в правый. Покачал таким образом крыльями, привлекая внимание сзади идущего экипажа и обозначая свой маневр. Обнаружили они цель самостоятельно или нет, а роли это не играет. Главное, мы (именно мы, и никак иначе) ведем группу в атаку. И командовать мне! Ещё и бортовыми огнями моргнул для контроля, на всякий случай. Связь? Да в эфире по докладу радиста сейчас чёрт знает что творится! Частота-то одна на всех. Сейчас…

– Подтверждаю, командир. Он это, «Гебен»! – наконец-то отлип от своего окошка штурман, вернулся в кресло, застегнул ремни. – Атака?

– Атака! Стучи давай! – а это уже нашему радисту. Пусть в эфир сообщение выдает. Забита частота или нет, уже неважно. Положено – пусть работает!

Крен вправо вместе с одноименной педалью. Тут же сам себя одёрнул. Полегче нужно, полегче, не зарывайся, не забывай о слабости деревянной конструкции. Повел самолёт в плавном развороте со скольжением в сторону пока невидимой мне цели.

– Штурман, курс! – я же сейчас слепой, мне же ничего справа внизу не видно! Там, куда лететь нужно! Ну что он там медлит?!

Хорошо, что помощник не сплоховал, в штурвал вцепился, помогать начал, выруливать там куда-то. Пусть выруливает!

– Командир, курс двести семьдесят три градуса! На боевом!

И буквально сразу же:

– Влево три. Пять. Десять. Командир?

А патаму что! Вовремя нужно было курс задавать. А теперь мы, то есть я, его проскочил. Пока в обратный крен переложимся, пока довернем…

А-а, чёрт! Зато теперь и я этот клятый «Гебен» увидел! Да он же рядом совсем! В смысле – по авиационным меркам рядом. Ещё чуток! Фиксирую курс педалями, выравниваю самолёт по горизонту, плавно возвращаю руль направления в нейтральное положение. И одновременно с маневрированием на боевой командую:

– Люк открыть! Приготовиться к сбросу!

Теперь успеем! Не врали фотографии. По ним сразу было понятно, что снимали немца откуда-то из города и с крыши. Или с возвышенности, да в сторону моря. Сейчас точно в этом убедился. Поэтому, наверное, и не привязался штаб к конкретному месту… Разведка…

Только на снимках корабль был без этих уродующих стремительный силуэт кессонов. Серая сигара крейсера сейчас с бортов безобразно разбухла, словно беременный таракан, потеряла всю свою хищную стремительность.

Вокруг на воде какие-то мелкие суденышки, вообще всё забито разнообразным неопределимым хламом. «Не забыть дать команду сфотографировать». Все эти мысли промелькнули в голове за одно мгновение, стоило только мне увидеть корабль. И я мысленно застонал от осознания сделанной ошибки. Рано мы развернулись. Мне бы протянуть ещё чуток по прямой и заходить на цель с более острого угла, потому что стоит он сейчас очень неудачно для нас…

И я резко отворачиваю влево, помогаю педалью, кручусь буквально «на пятке». Беру новый курс градусов на тридцать меньше заданного. За спиной что-то громыхает, скрежещет железом по железу. И время словно застывает…

Боковым зрением успеваю увидеть удивление на лице помощника, вижу, как медленно разворачивает в мою сторону голову Смолин и слышу отборный тягучий мат Сергея в грузовой кабине. Позвоночник пробивает холодом. Лишь бы не сорвалась с держателей какая-нибудь бочка со смесью! По закону подлости!

Но на рулях никаких дополнительных моментов. Самолёт как шёл, так и идёт. Значит, это что-то другое громыхало, не столь сейчас важное. Потом разберемся.

– В грузовой кабине порядок! – подтверждает мои выводы доклад Сергея.

И утвердительно кивает головой инженер. И время возвращается к обычному своему течению…

Спинным мозгом чувствую, что пора, и заваливаю самолёт в правый крен. Помогаю развороту педалью. Вновь что-то громыхает в кабине, но уже не так громко. Можно не обращать внимания…

Вот теперь более подходящие условия для атаки! И штурман уже задает новый курс! Дублирую команду и держу машину ровно. А внизу тишина! Никто по нам не стреляет! И суеты я никакой в порту не замечаю. Короткий взгляд вниз, глаза фиксируют мельчайшие детали. Высота вполне позволяет их рассмотреть.

– Федор Дмитриевич, сфотографировать не забудь! – напоминаю о важном.

Штурман прилип к прицелу и медленно поднимает руку вверх. Реакции на напоминание нет, но я знаю, что он меня услышал. Просто знаю. Застываю я, застывает в воздухе самолёт. Идем ровненько. Условия для бомбежки идеальные. Ветра нет, воздух ещё не начал прогреваться, полёт спокойный.

– Внимание! – дублирует голосом поднятие руки штурман.

Серая громада крейсера медленно уползает под кабину, по спине стекают капли пота, щекочутся.

Ну же! Пора уже! И резко падает вниз рука штурмана. Тут же звучит команда: «Сброс!»

Во весь голос ору то же самое и сжимаю рога штурвала. Вздрагивает несколько раз самолёт, пытается лезть вверх, но мы его тут же осаживаем, выдерживаем высоту и курс. Считаю эти взбрыкивания. Сколько раз взбрыкнет – столько бочек и вывалилось.

Все верно, совпадает! Отработали! И внутри расслабляется что-то, отпускает натянутые струны нервов. Теперь только выдержать маршрут отхода от цели. За нами ещё экипаж идёт, не нужно им мешать своими непредвиденными маневрами. Будем схему отхода соблюдать и выполнять.

Из грузовой кабины что-то громко, но совершенно неразборчиво кричит Сергей, и этот крик тут же мне переводит Смолин:

– Груз сброшен!

Киваю головой и командую:

– Люк закрыть!

Хлопают створки, встают на замки с лязгом. Пропадает шум раздраженного воздуха за спиной, и в кабине наконец-то становится тихо. Почему Михаил молчит? Неужели промазали?

– Есть накрытие! – не успел испугаться, как за спиной раздался крик, даже не крик, а восторженный вопль Лебедева. А уж довольство в этом голосе можно на хлеб намазывать. Вместо меда. Настолько оно густое.

Он же у нас за заднюю нижнюю полусферу отвечает. Ему со своего рабочего места прекрасно всё видно – куда и как мы уложили нашу горючую смесь. Сфотографировать бы результат, да, увы, не получится. Уходить нам нужно и возвращаться назад.

Губы сами собой раздвигаются в довольной улыбке. Оглядываюсь через плечо на штурмана и вижу в ответ точно такую же. Да ещё и кивает мне утвердительно. На вопросительно поднятую бровь хлопает ладонью по фотоаппарату. Неужели всё снял? Молодец!

Помощник не обращает на наши переглядывания никакого внимания – сосредоточенно выдерживает режим полёта. Пусть рулит. А я даю команду усилить осмотрительность, потому что отвлеклись мы на атаку, забыли о турецких истребителях. Где-то же они есть!

И мы так и уходим вперёд по прямой, где-то через минуту загибая эту прямую плавным правым разворотом в сторону от «Гебена». Идем над городом. Пару раз я не удержался, глянул в боковое окно помощника, но, как и следовало ожидать, ничего помимо размытого в дымке горизонта не увидел. Да и немудрено это, на такой-то высоте. Зато далеко впереди и чуть справа же, на побережье Чёрного моря, словно в компенсацию, прекрасно вижу поднимающийся к небу черный плотный дым. Такому дыму и дымка не помеха. Это точно горят турецкие батареи на входе в пролив. Даже представить страшно, что там сейчас на позициях творится. Мало того что горючая смесь сама горит, так ведь наверняка ещё и боезапас должен был рвануть. Командование наше очень на это рассчитывало…

Пересекаем береговую черту, успеваем пару раз вдохнуть дыма и уходим к точке дозаправки и загрузки. Внизу под нами ведут стрельбу корабли Эбергарда. И ответных выстрелов я не вижу. Тьфу ты, не выстрелов, а столбов воды вокруг наших кораблей. Или всё-таки обстреливают наших? Точно, есть такое дело. Правда, стреляют слабенько и редко. Насколько я понял, это с уцелевших кораблей ведется обстрел. Поздно уже, опоздали вы. Похоже, первая часть операции выполнена, вход в Босфор открыт, распечатан. А в сам пролив потихоньку втягиваются транспорты с десантом.

Недаром ведь мы взлетали почти на две недели позже после выхода флотилии из Севастополя. За это время транспорты в сопровождении боевых кораблей успели дойти до Аджарии и загрузиться на побережье выделенными для этой операции частями Кавказской армии. Всего этого я, само собой, знать не мог. Так, догадывался кое о чем, глаза и уши есть, там что-то услышал, там увидел и выводы сделал. Другое дело, что выводы эти держал при себе, обсудить их было просто не с кем, да и не нужно этого было делать.

Догадки перешли в твердую уверенность, когда весь боевой и вспомогательный флот, все гражданские разномастные корабли в море ушли. Когда сбор в назначенной точке нам определили через столь значительное время. И последние сомнения отпали после прибытия эскадры «Муромцев» Шидловского и Сикорского, после распаковки контейнеров с поплавками, после постановки задачи.

Так вот. Новоиспеченный командующий Кавказского фронта воспользовался наступившим затишьем после блестяще выигранного Саракамышского сражения и вывел в район Батума по указанию Генштаба предназначенные для новой операции конные части Терского и Кубанского казачьих войск. Да плюс к этому отдельные части тридцать девятой пехотной дивизии и Кубанской пластунской бригады. Вот такой состав участников был задействован на начальной фазе этого плана.

После разгрузки суда полным ходом вернутся обратно и возьмут на борт следующую группу войск. В конечной фазе операции должны будут в полной мере поучаствовать и армянские добровольческие формирования. Уж этих-то хлебом не корми, дай только с турками за всё посчитаться.

Вот на этих добровольцев и была сделана основная ставка. На них и ещё на славянское население Константинополя…

Можно было подумать, что всеми этими действиями командование ослабляет Кавказскую армию, но… После удара по Босфору туркам уже точно будет не до Кавказа. Да и на транспорты загрузили всего лишь малую часть армии, основная масса войск всё-таки осталась на месте. Были бы ещё корабли, взяли бы больше. А так сколько смогли, столько и наскребли, даже из Одессы всё забрали. И затягивать с операцией больше было нельзя!

Ещё месяц, и «Гебен» вышел бы из ремонта. Он, конечно, уступает нашему флоту по суммарной огневой мощи, но зато по скорости значительно превосходит. Это одна причина. И есть ещё две. Согласованный с нашей атакой удар союзников по Дарданеллам. Скрывать от них наши планы, как это предлагали многие члены правительства и военного министерства, не стали. Все равно в одиночку с подобной авантюрой не справиться. Силенок удержать не хватит. И дополнительно с атакой союзников с севера на голову турецкой армии начнет сваливаться сербская.

Для отвлечения внимания турецкого командования практически одновременно с атакой на Константинополь будет нанесен удар по Зонгулдаку. С него открывается прямая дорога на Анкару. Для десанта в виде терской казачьей конницы двести вёрст не такое уж и огромное расстояние. Потому что на пути не будет ни скоплений войск, ни глубокой эшелонированной обороны. Да никакой не будет, это же глубокий османский тыл. Пусть не за день и не за два, да пусть даже вовсе не дойдут казаки до турецкой столицы, но одними только своими намерениями наведут шороху в Османской империи. Какой после подобной угрозы может быть Кавказ? На Константинополь и то глаза прикроют. Потом, правда, все поймут, спохватятся, да уже поздно будет…

А это явно то, что нам нужно. Наши корабли. Да, не сообразил я, лопухнулся. Или прослушал указания перед вылетом? Не знаю. Но транспорты нашего обеспечения явно переместились на пару десятков миль ближе к Босфору. Оттого-то и подлетное время получилось небольшим. Да и ладно. Все проще будет.

По дымам из труб определились с ветром. Нет его, сносит дым кораблям за корму. Не совсем, к слову сказать, сносит. Транспорты тоже нас загодя обнаружили, даже успели несколько ход сбросить. Поэтому дым только-только в сторону кормы и наклонился. Ну и хорошо!

Пошли на снижение, облетели по кругу корабли, определились с направлением волны. Заодно и высоту потеряли. Можно садиться.

Есть отдельная инструкция по посадке на воду… Так вот, садиться нужно обязательно вдоль волны. Когда она есть, само собой. Чтобы не зарыться в неё поплавками или корпусом и не нырнуть в подводное царство. Это в обычных условиях, когда есть возможность выбора… Если же выбора нет или на борту особый случай, угрожающий жизни пассажиров и экипажа, а воспользоваться средствами аварийного покидания возможности нет, то приходится садиться как есть… И побыстрее…

Но у нас, слава богу, на борту полный порядок. Тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо. И мы с помощником подводим самолёт к воде. Ниже, ниже. Пора убирать обороты моторов до малого газа. Определять момент касания тяжело – всё-таки морская поверхность далеко не гладкая земная. Какая-никакая волна присутствует. Можно промахнуться с расчетом и потерять скорость. И в результате так приложиться о воду, что поплавки в стороны разлетятся. А потом и не только поплавки…

Скользим над волнами. Что-то мешает, цепляет чуть сбоку. Скашиваю на короткое мгновение глаз – параллельно нам невдалеке точно так же скользит над водой белоснежная чайка. Только скорости у нас несопоставимы, и чайка быстро отстает и скрывается за обрезом окна. Только сейчас выдохнул. Все это время подспудно боялся, что она в двигатель влетит.

Ещё чуток. Волна на подходе, и я ловлю момент. Медленно-медленно наплывает покатый вал. Есть касание! Пятой точкой ощущаю упругость воды, воображение работает, и я словно каким-то внутренним взглядом вижу, как поплавок цепляет своей кормовой частью тянущуюся к нему макушку волны, бреет лысину боковыми колёсами, как раскручиваются они и летят вверх-назад на нижнюю плоскость крыльев крупные соленые брызги. Как грохочет в ответ полковым барабаном под ударами этих струй туго натянутая перкаль крыла.

Правый поплавок цепляет убегающую волну. Смачный плюх, и брызгами морской воды забрасывает боковое окно. М-да, это же сколько нам времени и сил придётся потом затратить, ну, после всей этой эпопеи, чтобы машину от соли отмыть…

Пологий гребень волны уходит в сторону, но и скорость у нас падает. Немного, но этого достаточно, чтобы самолёт чуть просел в неглубокую яму между валами. А тут и следующая волна на подходе. Подхватывает вода левый поплавок, старается вытолкнуть его из своей тугой плоти, пытается накренить аппарат вправо и развернуть. Сначала левой, а потом и правой педалью держу машину на курсе, использую возникший крен для полного касания и окончательно цепляюсь за пологую волну. Руль направления в нейтральное положение! Фюзеляж вздрагивает. Это хвостовой поплавок начал работать.

Взлетели через час. Быстрее не получилось. Промучились и с заправкой, и с бочками. Загружать их пришлось через боковой люк, а на волне это проделать не так просто. И помогающего нам в этом деле народа на катерах стало меньше. Число самолётов, к счастью, осталось прежним, а корабли и почти все суда, кроме этих двух, ушли десант высаживать.

Возвращаются постепенно «Муромцы», приводняются, подруливают, швартуются и встают в «очередь ожидания». Медленно движутся работы, очень медленно. И ничего ведь не поделаешь. С кораблей не загрузишься, неудобно кранами на стропах к люку бочки подавать, поломать технику можно. Приходится использовать для этого дела катера. А это тоже не так просто. И вместимость у них позволяет взять на борт груз максимум для двух самолётов. И это ещё хорошо. Потому что волна небольшая. Так бы вообще все работы на неопределенное время могли затянуться. Или вообще прекратиться. А это чревато…

Придется теперь нам летать не плотной группой, а поодиночке. Терять время и дожидаться остальных нельзя – там, в Константинополе и в Галлиполи, вовсю идёт сражение. Про Константинополь знаю точно, сам поучаствовал, так сказать, и сейчас ещё непосредственно поучаствую, а вот в Галлиполи… Ну не могут же нас союзники так подвести? И наши пока даже до фортов Чанаккале не долетели, работали по кораблям турецкого флота в Мраморном море и по батареям Дарданелл с нашей стороны. С катера передали, что вроде бы как кому-то из наших удалось, по неподтвержденным пока данным, поджечь «Мидилли». «Бреслау» то есть… Это хорошо. Чем больше сожжём, тем нашим будет легче!

Взлетать сложно. Если во время первого вылета волны почти не было, то к полудню Чёрное море слегка расшалилось. Словно растревожилось. Волнение пока небольшое, но, если оно и дальше будет увеличиваться, то воздушную часть операции придётся сворачивать или переносить на сушу. Если наши отвоюют какой-нибудь подходящий для взлёта и посадки ровный участок суши. Ладно, довольно размышлять – пора работать!

Плавно добавляем обороты двигателям. Нас уже утянули чуть в сторону от основной группы, на вольный простор, где и освободили от буксира.

Тяжёлая машина начинает движение, переваливается с крыла на крыло, с одной волны на другую. И волна-то пошла чаще, что не есть хорошо. Скорость нарастает, брызги вылетают из-под поплавков, раскручивающихся колёс, лупят со всей дури по фанерной обшивке фюзеляжа. Хорошо ещё, что не успевают перкаль крыльев намочить – воздушным потоком от винтов все брызги сдувает. Ещё быстрее. Поплавки выходят на глиссирование, и скорость сразу, скачком, становится больше и растёт, растёт. И самолёт уже спокойно управляется, перестает переваливаться с вала на вал, уверенно держится на покатой спине волны, идёт с небольшим креном, отлично слушается руля.

Так и взлетаем с этим креном. И уже в воздухе выравниваемся по горизонту, разгоняемся с одновременным разворотом на нужный курс. И начинаем набирать высоту.

Пытаемся установить связь с флагманом, но ничего из этой попытки не выходит. Эфир плотно забит, и мы в очередной раз прекращаем наши попытки. Ничего, цель нам задана, по ней и будем работать.

Занимаем свои восемьсот метров, усиленно крутим головами по сторонам. Не только на море сейчас столпотворение, в воздухе такая же каша заварилась. Это ещё хорошо, что мы развели встречные маршруты по высоте. Туда идём на восьмистах метрах, оттуда – на семистах. Невысоко, но выше и не нужно. Остается надеяться, что экипажи в горячке атак эти высоты не попутают…

Несколько раз замечали летящие навстречу самолёты, расходились с ними на встречных курсах и разных высотах, приветствовали друг друга покачиванием крыльев, что порадовало. Молодец Шидловский, хорошо обучил своих орлов.

Турецкие форты на входе в Босфор встретили чёрными дымами пожаров, разбитыми стенами укреплений и большими воронками от разрывов, отлично видимыми сверху. И наших кораблей перед проливом уже не видно. Все ушли вперёд, к Константинополю и далее – к Дарданеллам. Впрочем, не всё. Кое-кто остался прикрывать огнем корабельной артиллерии высадку и поддержку первой части десанта.

Над городом проходим спокойно. Восемьсот метров высота небольшая, можно невооруженным глазом рассмотреть наши транспортные корабли у берега, муравьиную суету на улицах и площадях города. Кое-где начинают подниматься в небо пока ещё редкие бледно-синие дымки пожаров. Жаль. Похоже, одними этими дымами дело не ограничится – достанется туркам и городу по полной. Как-то не по себе стало от этой простой мысли. Всё-таки это мы принесли в этот город беду, на своих крыльях. Вряд ли что-то подобное могло получиться без нашей массированной атаки с воздуха. После нашей горючей смеси батареи на фортах активного сопротивления уже и не могли оказать. А как его окажешь, когда под ногами у защитников даже земля горит? А смесь умудряется в казематы протечь, зарядные ящики воспламенить. И не потушить её ничем. Если только землей засыпать. А пока это сообразишь… Первая мысль – заливать водой. А от воды огонь только веселее разгорается…

Ничего. Мы первые на них не нападали! Это горячий ответ туркам за обстрел Крыма!

Перед атакой на всех кораблях, во всех частях и подразделениях были проведены торжественные молебны и беседы с личным составом. Даже наши экипажи поучаствовали. Было разъяснено, что мы идём на правое дело – возрождать православную веру на Босфоре, чтобы вновь засиял крест на Святой Софии!

Уходим вправо, в сторону верфи, встаем в вираж и смотрим на результат нашей атаки. А хорошо внизу горит! Похоже, кто-то из идущих за мной самолётов в первом заходе не удержался и отработал по прилегающим к «Гебену» складам. Уж не знаю, что там именно было, но рвануло хорошо! Мало того что все строения разлетелись по округе, так ведь и самому крейсеру хорошо досталось – положило правым бортом на воду. Наблюдаю с превеликим удовольствием лежащий на боку корабль с развороченной бочиной. Из огромной пробоины, отлично заметной сверху, тянется к небу столб дыма. И даже языки пламени в этом дыму пару раз мелькнули.

Выполнить ещё один заход? Добить? А зачем? Ведь он уже почти наш. Поэтому не нужно добивать уже свой корабль. Все потом меньше средств уйдет на его восстановление. Поэтому уходим. Курс на Дарданеллы.

Час полёта – проходим острова. Перед проливом – морская баталия. Ровная линия наших кораблей и разбросанная рваная турецкая. Мне сверху не разобрать, но у нас же есть целый морской офицер в экипаже! А уж ему-то опознать силуэты турецких кораблей – раз плюнуть. Как и наши… Поэтому будем выполнять полученную перед вылетом задачу – атаковать вражеские корабли. Кто тут самый опасный?

И стоящий у меня за спиной штурман вытягивает руку и указывает нашу новую цель. Понятно.

Проходим над нашими кораблями, разворачиваемся к проливу и занимаем боевой курс.

Противник уже научен горьким опытом – замечают нас сразу, стараются уйти в сторону, выполняют отворот. Вспыхивают внизу бледные и частые вспышки выстрелов, и я иду змейкой. Впереди и чуть в стороне распухает облачко шрапнельного разрыва. Мимо! Значительно ниже нашей высоты. Страшно! В груди растёт стылый ком, поднимается к горлу и… Пропадает бесследно! Смывается накатившей злостью.

– Игнат!

И ловлю в ответ короткий и сосредоточенный взгляд стрелка, точно такой же злой, как и у меня. Ещё успеваю краем глаза отметить упорядоченную суету Игната с Семёном возле пулемёта и тут же про них забываю. Все внимание на наплывающую громаду корабля. И даже грохот «максима» в кабине почти пролетает мимо сознания. Лишь на самом краю фиксируется удовлетворение от нашей начавшейся ответной стрельбы. И злая радость, потому что для тяжёлого станкового пулемёта восемьсот метров не расстояние…

Сбрасываем груз на цель и сразу же уходим с разворотом на базу. Перед уходом успеваем с бокового ракурса сфотографировать результат нашей работы. Попасть-то мы попали, но кроме дыма ничего подробно не разобрать. Да и ладно. Главное, что попали куда-то туда.

И по нам уже никто не стреляет. И не разобрать, то ли это работа Игната с Семёном, то ли результат нашей бомбежки. Да ещё на отходе к обстрелу турецкого корабля присоединился Михаил.

Над островами тихо, вообще никакого шевеления не видно внизу. Летим на семистах метрах, держим курс.

Через десять минут подлетаем к Константинополю. Времени-то всего прошло ничего, а дымы от разрастающихся в городе пожаров уже расползлись, загустели, начали собираться на высоте в мрачное тревожное облако. Мы хоть и проходим значительно выше этого облака, но полное ощущение, что запах гари долетает и до нас. В носу сразу защекотало, в горле запершило. Или и впрямь дым так высоко поднимается?

И всё время навстречу один за другим идут «Муромцы». Тяжело груженные машины проходят выше, а мы проскакиваем над Босфором и скоро обгоняем разномастный флот транспортов, уходящий на северо-восток за подкреплением.

На наше счастье ветер не усилился, а даже немного утих. Потому что вроде бы как и волна стала немного ниже и более пологой. Или дело к вечеру – море успокаивается, или природа испугалась разыгравшейся неподалеку баталии и притихла.

А дальше отработанная схема. Заход, посадка и подруливание. И буксировка со швартовкой.

Короткий словесный доклад о своих действиях. Недолгое полуторачасовое ожидание, во время которого перекусываем прямо на борту самолёта, даже не вылезая из своих кресел, и на короткое мгновение в них же и отдыхаем, не забывая приглядывать за окружающей обстановкой. А дальше запаленная команда встречающего нас катера уже привычно быстро делает свою работу по загрузке и заправке. Очередное задание, и мы вновь взлетаем.

Но предварительно перед взлётом ждём некоторое время, пока к вылету будет подготовлено ещё несколько самолётов. Планы командования изменились. Не удалось нам с ходу взять на побережье, близ Константинополя заводы по производству снарядов. Принято решение, на мой взгляд, ошибочное, их уничтожить. Зачем? Всё равно в сложившейся обстановке они уже не смогут снабжать свою армию огнеприпасами. А нам бы всяко пригодились. Но моё мнение никого не интересует, да и высказать его некому. Остается лишь «взять под козырек» и выполнить приказ.

После взлёта ухожу в сторону с набором высоты, встаю в круг, в так называемой точке сбора, и жду подхода самолётов группы. Дальше собираемся и берем курс на обозначенные нам цели. Высоко забираться не стали, лететь-то тут всего ничего осталось.

С заводами определяемся на подходе. Их издалека видно. Жаль уничтожать такое производство. Это же словно вредительство какое-то. Но делать нечего, и мы разделяемся на два отряда и уходим каждый к своей цели.

Пересиливая себя дал команду на сброс. Особо прицеливаться тут не нужно. Зона покрытия у нашей смеси достаточная, чтобы вызвать сильные пожары. Огонь свое дело сделает. Да и работать будет не один наш самолёт.

Сбрасываем груз и уходим. И даже смотреть на результаты не стал. Что на них смотреть? Кто замыкающим летел, тот позже и доложит о них. Штурман пару снимков на всякий случай сделал. Мало ли – вдруг пригодятся?

Возвращаемся и после посадки узнаем очередные новости. Со стороны Эгейского моря наконец-то подошли наши союзники и начали артиллерийскую атаку укреплений Кум-Кале и Орхание на азиатском берегу, а также двух турецких батарей на европейском.

Уж не знаю, что стоило царю переломить преобладающие в стране и правительстве собственнические и абсолютно не подкрепленные реалиями военного времени шапкозакидательские настроения по поводу Босфора и Константинополя, но он всё-таки воспользовался помощью союзников. Да и невозможно было своими силами провернуть столь масштабную по резервам и средствам военную операцию.

Если, пользуясь в полной мере фактором неожиданности, ещё можно было захватить город и пролив Босфор, то удержать его имеющимися силами вряд ли возможно. Не говоря уже о Дарданеллах. И Николай это прекрасно понимал. Поэтому и шли сейчас полным ходом наши транспортные суда за подкреплениями, именно поэтому начали артиллерийский обстрел турецких батарей Седиль-Бара и Ертрогула так вовремя подошедшие со стороны Эгейского моря союзники. Досталось и Кум-Кале. Ширина пролива здесь, на входе, небольшая – всего-то около трёх вёрст, или трёх с половиной километров, поэтому пока эти батареи не подавят, ни о каком дальнейшем продвижении и речи идти не может. Предполагается, что особого сопротивления турки не окажут – мало их здесь. Это потом, позже, сюда бы перебросили из-под Константинополя части первой и второй турецкой армии. А пока есть то, что есть. Плюс ко всему мины в проливе, которые нужно обязательно убирать.

И именно поэтому сейчас спешным маршем движутся через Молдавию конные части генерала Келлера. Необходимо так напугать Болгарию, чтобы она тихо сидела в своих границах и даже голову не рискнула поднимать. Вот именно этой дополнительной цели и добивался Николай захватом Босфора и Константинополя, а также показательным маршем русской конницы. Тогда и сербы дружно выступят, и царь Константин, глядишь, примет наконец-то решение выслать свои немногочисленные войска им в помощь…

Наши же союзники явно заспешили. Испугались остаться в стороне от раздела этого «вкусного пирога». И на побережье началась высадка десанта.

А «Муромцы» сейчас выбивали ресурс моторов. Снова и снова поднимались в воздух и сбрасывали горючую смесь по прибрежным батареям Нагары и Чанаккале. Горные укрепления пока не трогали, их было решено отложить на потом. Главное сам пролив…

На удивление, турецкая авиация противодействия вообще не оказывала. В самом начале было несколько неудачных попыток атаковать наши самолёты, но они мгновенно пресекались сосредоточенным пулемётным огнем. И до земли долетали лишь обломки турецких аппаратов.

Некоторую нервозность вызвало появление в какой-то момент относительно большого отряда истребителей над Галлиполи, но, к счастью, это оказались самолёты союзников. Англичане привели в составе объединенной с французами эскадры свой авиатранспорт.

Глава 4

Наконец-то заканчивается этот долгий день, вымотавший всех нас до изнеможения. Чем ближе к вечеру, тем всё больше кажется, что ни этот самый вечер, ни тем более ночь никогда не наступят.

Подлетное время до целей стало совсем небольшим, так что даже во время простого полёта возможности хоть немного сбросить напряжение в измученных мышцах и нервах не было. И не только пилотам. Штурманы крутились, словно белки в том самом пресловутом колесе, работали не покладая рук, метались от штурманского стола к окошку с прицельной визирной линией, где ненадолго залипали и тут же возвращались обратно за стол к своим расчетам. Стрелки-наблюдатели не отрывались от своих пулемётов, до рези в глазах всматривались в небо, в горизонт, вниз, на землю. Все ждали атак турецкой авиации, оттого и не расслаблялись…

Взлетали, отрабатывали бомбами или горючей смесью по назначенным целям и возвращались к транспортам обеспечения.

Во время загрузки наступал короткий момент благословенного отдыха, когда можно было снять с педалей подрагивающие от нагрузки ноги, отпустить штурвал, уронить тяжёлые руки на колени и на какое-то время просто отключиться. Закрыть сухие, уставшие от напряжения глаза, вытереть тыльной стороной ладони выступающие при этом невольные слёзы, съехать немножко вниз и вперёд в своём кресле, отрешиться от гула моторов снаружи кабины, от практически неразличимого плеска волны о поплавки, от скрипа натянутых швартовочных канатов, от возни матросов, обеспечивающих загрузку и, когда нужно, дозаправку под непосредственным руководством и участием нашего бортинженера…

Да, можно было расслабиться. Казалось бы… Но приходилось вставать и контролировать процесс загрузки и заправки. Личный контроль никто не отменял. Да и самому же потом в небе спокойнее будет. Разъездной катер подходил к самолёту точно в тот момент, когда механики заканчивали свои работы, а аппарат был готов к вылету. Дежурный офицер передавал пакет с новым заданием и откланивался. Что сказать? Генерал Каульбарс работал эффективно и успевал за всем присматривать и вовремя отдавать распоряжения. И даже о кормежке экипажей не забыл – камбузы кораблей обеспечения радовали горячей пищей, а катера её развозили.

Правда, принимать её приходилось тут же, в самолёте, рассевшись на чехлах в грузовой кабине, торопясь вернуть использованную посуду на борт катера.

И вновь поднимались в воздух. Летели через горький, едкий дым горящего города. Через кислую вонь сгоревшей взрывчатки разбомбленных заводов, надолго оставлявшую во рту привкус хозяйственного мыла. И даже над Мраморным морем небо уже не было чистым и светло-прозрачным. Бомбили батареи Нагары с нашей стороны пролива, чтобы поддержать пробивающиеся к Чанаккале боевые корабли эскадры Эбергарда. Разбивали сначала тяжёлыми бомбами перекрытия укреплений и завершали работу сбросом горючей смеси на разбитые позиции.

Работала вся наша бомбардировочная авиация, все три эскадрильи Шидловского, плюсом к ним несколько новейших самолётов Сикорского, в которых воплотили последние мои «разработки».

И в завершение дня, перед самым наступлением ночи поступила новая задача – всем нашим «Муромцам» пришлось отработать бомбами и смесью по крепко засевшим в обороне частям турецкой армии. После высадки части нашего десанта на турецком побережье Чёрного моря при активной поддержке корабельной артиллерии батареи и позиции неприятеля были взяты с ходу, а противник отброшен. Десант не задержался и «на плечах отступающего неприятеля» продолжил движение к городу, где и ввязался в новое сражение. На городской окраине турки оказались зажаты между двух огней, да ещё и с моря по ним со всей ненавистью лупила вся корабельная артиллерия. Ну и мы, конечно, постарались. Добавили огонька…

И вот наконец-то этот безумный день сменился ночью. Как-то резко, вдруг, наступила темнота. Благословенная для нас. Да вообще для всех, потому что не только мы одни вымотались до чертиков.

И возвращаться нам пришлось в этой темноте. Садились на воду по освещенной прожекторами «дорожке», подруливали к транспортам, шли к ним «на огонек», так сказать. На подходе глушили моторы и дальше шли на одной лишь инерции. Ветра-то нет, штиль. Швартовались и сразу же отключались, засыпали тут же, на рабочих местах, в креслах и на полу, порой даже не успевая бросить под голову туго скатанный брезентовый чехол. Засыпали и не обращали никакого внимания на ходящих буквально по нашим головам механиков, на дозаправку и обслуживание моторов, на шумы и стуки в кабинах, на качку, в конце-то концов. Просыпались периодически и тут же вновь засыпали под непрерывную канонаду корабельной артиллерии по пехотным частям турецкой армии. Но измученный за последние дни организм отключался лишь на какое-то время, забывался в тревожном сне и тут же сбрасывал с себя сонное оцепенение, чтобы в следующее же мгновение вновь ухнуть в глубокую пропасть. Так что вроде бы и спали без задних ног, а в то же время и нет.

Правда, так сразу засыпали далеко не все. Командирскую работу, как и работу инженера, никто не отменял. Нужно было отчитаться за день перед Каульбарсом, отметить ему же всех отличившихся, передать штабистам использованные фотопластины и получить новые, проконтролировать послеполётные работы и подготовку самолёта к последующим вылетам. Это ещё стрелкам сегодня повезло – пострелять не пришлось. Поэтому и пулемёты не нужно было чистить и набивать ленты.

А мне, несмотря на усталость, так и не удалось выспаться. Почему-то, как только закрывал глаза, так сразу чудился в плеске волн скрип лодочных уключин. А ну как заснёшь, а в это время нас начнут какие-нибудь янычары атаковать? Подплывут тихонечко на лодке под покровом ночи (а южные ночи темные – в двух шагах ничего не различишь, особенно когда небо дымом затянуто и луна через этот дым еле-еле пробивается своим бледным светом), перережут лётный и технический состав, пожгут самолёты вместе с нашими сонными или уже безжизненными тушками, и хана. Так что, несмотря на выставленный многочисленный караул из состава лётных экипажей и вахты транспортов, мне всё равно не спалось.

Но не все были такими же мнительными и осторожными, как я. Экипаж дрых без задних ног. Даже казачьи души в лице Игната и Семёна страха не ведали и сопели себе спокойно в две дырки на жестком фанерном полу «Муромца», словно находились сейчас дома и нежились на пуховой перине под мягким родным бочком. Изредка просыпались, вслушивались в громыхающую ночь, сверкали коротко блеском открытых глаз и снова засыпали, убедившись в отсутствии непосредственной опасности.

И лишь когда снаружи что-то развиднелось, тогда и я провалился в крепкий сон. Словно одним махом в яму ухнул. Отключился.

Поспать так и не удалось.

Вот как раз в тот момент, когда я наконец-то успокоился и расслабился, меня и вызвали через вестового на совещание к командующему. Пришлось продирать глаза, кляня свои ночные страхи, срочно приходить в себя и добираться до флагмана на посыльном катере.

Удивился, когда сумел прочитать на его корме короткое название, к какому именно кораблю приписан этот катер. Когда это «Евстафий» успел из Дарданелл вернуться? Вчера же самолично наблюдал его сверху во главе нашей эскадры, он в числе прочих усиленно обстреливал батареи пролива, высаживал катера с десантом. И вот он уже здесь. Сейчас все новости и узнаем.

Поднялся по спущенному трапу на борт мимо вахтенного помощника с матросами, козырнул в ответ, проследовал за вестовым в знакомую кают-компанию, поприветствовал собравшихся командиров экипажей. Представляться не потребовалось – вокруг только свои, авиаторы, давно знакомые лица. А буквально сразу за мной подтянулись и остальные командиры самолётов. Пока была такая возможность – сразу, как вошёл, так и осмотрелся.

Кроме нас, авиаторов, присутствует несколько старших офицеров корабля, правда, сидят они отдельно от нас, своей тесной группой. Содружество, маму иху, родов войск, чтоб вас всех поперек колена! Боевое братство, называется! Нет что бы вперемешку сесть. Хотя что-то сдвинулось в лучшую сторону после вчерашних событий. Теперь хоть смотрят на нас спокойно и даже благожелательно, без снисходительных, хоть и тщательно скрываемых усмешек, как недавно. Вот ведь! После постановки задачи на флагмане и пары суток не прошло, а насколько отношение к нам поменялось. К нам и к нашей работе. Если раньше офицеры Черноморского флота смотрели на авиацию как на некую любопытную причуду или, в крайнем случае, как на какую-то непонятную пока вспомогательную помощь в виде воздушной разведки, то вчера мы всем доказали, что авиация отныне представляет грозную и неотвратимую силу, с которой обязательно следует считаться. И непременно учитывать её в предстоящих военных раскладах…

Осмотрелся, пробираться в первые ряды не стал, увидел махнувшего мне рукой товарища и компаньона, пошёл к нему. Уселся тут же на свободное место рядом с ним, с Игорем Ивановичем Сикорским, поздоровался вполголоса, собрался было полюбопытствовать о его вчерашней работе, но не успел с этим. Матросик подошедший помешал, сверкающий серебром поднос протянул. Я подхватил с подноса стакан горячего чая в блестящем, начищенном подстаканнике, оглянулся, как мне показалось, незаметно. Все с чаем, не я один такой исключительный. Поднес стакан к губам, с удовольствием втянул в себя вкусный терпкий аромат, осторожно сделал первый малюсенький глоточек. Горячо же. Ах, как хорошо! Даже резь в глазах пропала. Ну, какие теперь могут быть вопросы? Сначала чай!

Вот за что я люблю флотских, так это за дисциплину и порядок. Мы с утра небритые, заросшие щетиной, даже ещё не позавтракавшие, а здесь салон сияет белоснежными скатертями, воздух свежий, гарью пожаров не порченный. Из распахнутых иллюминаторов и вливается, кстати. Неужели пожары в городе к утру утихли?

И чай. Крепкий, с кислой, бодрящей долькой лимона и сахаром.

С удовольствием всё до донышка выпил. И приготовился кому-нибудь внимать. Обязательно ведь разговоры начнутся, пока начальства нет. Вон как после чая народ оживился, расслабился, зашебуршился. Угадал.

Александр Васильевич Каульбарс поднялся. Развернулся лицом к собравшимся, тихонько кашлянул, привлекая тем самым всеобщее внимание.

– Господа, пока ожидаем командующего, коротко выскажусь. Сначала то, что касается непосредственно моих подчиненных. Вам же, господа, – короткий поклон в сторону группы морских офицеров, – всё скажет лично Андрей Августович. С вашего же разрешения я продолжу.

Александр Васильевич громко откашлялся в платок, сложил его, убрал в карман и оглядел нас внимательно. Каждого. Только после этого продолжил:

– Самым первым делом должен передать вам всем высочайшее одобрение ваших действий. Слаженная и эффективная работа авиации стала именно той гирей, которая перевесила чашу весов при сражении на нашу сторону. Благодарю вас всех за службу, господа офицеры!

Пришлось нам вставать и отвечать, как Уставом положено. А тут и двери в кают-компанию распахнулись, привлекая к себе общее внимание и от увиденного заставляя развернуться и вытянуться во фрунт, замереть.

Генерал Каульбарс команду подал, шагнул навстречу Николаю по проходу, отдал рапорт. Вслед за государем повторил команду «Вольно» и отступил чуть в сторону, освобождая проход и пропуская императора со свитой.

Его императорское величество собственной персоной пожаловал, в сопровождении великих князей Николая Николаевича и Александра Михайловича! Следом за ними Эбергард и Янушкевич. Удивило то, что двери сразу же закрылись, буквально отрезая идущую следом группу офицеров Генштаба и свиты. Впрочем, как я ни прислушивался, а никакого ропота за дверями не услышал. Только стулья громыхнули, и всё. А мы, получается, избранные?

Выходит, не соврали слухи? Государь и впрямь прибыл в Крым. И лично решил участвовать в Босфорской операции? Так сказать, первым ступить на отвоеванную землю? И первым же посетить Святую Софию? Ладно, это не моё дело. А вот для чего я здесь? Если присутствие Каульбарса и Шидловского ещё как-то объяснимо, не говоря о командующем Черноморским флотом, то я-то с командирами самолётов и старшими офицерами корабля здесь каким боком? И почему тогда нет командиров пехотных и казачьих частей в таком разе? Что было бы весьма справедливо… Или с ними чуть позже государь с князьями будут встречаться?

Тем временем Николай Второй прошёл к столу, остановился, развернулся к нам лицом. Слева и на полшага позади встал Александр Михайлович, справа почти рядом – Николай Николаевич, оба на полголовы выше своего царствующего родича. Стоят рядышком, словно два стража по бокам.

– Господа, прошу садиться, – государь снял фуражку, присел к столу, подавая тем самым пример всем нам.

Сначала присели великие князья, следом Янушкевич, за ними командующий. Ну а потом остальные, и я в том числе. Это хорошо, что я с самого начала в сторонке держался, да к Сикорскому в его штатском платье на галерку подсел. Теперь меня и не видно ни царю, ни князьям. Не хочу лишний раз им на глаза попадаться, внимание присутствующих к себе привлекать, завистливые пересуды свитских за моей спиной возобновлять. Только-только всё утихло…

А дальше было коротенькое поздравление в связи с одержанной победой, краткая сводка вчерашних героических и отныне точно исторических событий, высочайшее обещание не забыть об отличившихся и о последующем их награждении.

Упомянул государь и об отвлекающем маневре у Зонгудлака. На удивление, город был атакован нашими войсками и взят. Угольные склады захвачены в целости. Терцы не удержались и устремились к Анкаре, разрушая на своём пути турецкие коммуникации, наводя панику на окрестное население, оттягивая на себя внимание турецкого командования и его военные силы. Где они сейчас, насколько продвинулись в глубину турецкой территории, данных пока нет…

Коснулись и участия союзнических сил вчерашним днём.

К своей радости, услышал, что пролив Дарданеллы у Чанаккале намертво перекрыт нашими линейными кораблями «Иоанн Златоуст» и «Пантелеймон», при поддержке шести эскадренных миноносцев. И они не пропустят в Мраморное море корабли союзников ни под каким-либо надуманным предлогом. Знаем! Доказывай потом всем, что эта победа полностью наша, и была одержана силой только лишь русского оружия.

А нам сейчас ничьей поддержки не требуется, да и делать в Мраморном море союзникам пока нечего. Впрочем, они даже к Чанаккале никак не могут пробиться через плотный огонь турецких батарей. Это с нашей стороны турецкая оборона в Дарданеллах взломана, а с их – ещё постараться нужно. Опять же минных полей в проливе никто не отменял.

Вот и опасаются союзники, осторожничают. Им вроде бы после последних событий и спешить сейчас особо не нужно. И лучше бы подождать, постоять в сторонке, пока русские все каштаны из огня повытаскивают, и прийти потом на всё готовенькое. Но и медлить опасно, вдруг вообще эти русские обойдутся без союзнической помощи? Черчилль подобной оплеухи Кардену не простит…

Так что сейчас англичане вроде бы как ускоренными темпами стараются пробиться вперёд и снять мины в проливе. «Флаг им в руки!»

Последняя фраза моя. Это я так мысленно подвёл итоги всему услышанному.

Вторая половина совещания была посвящена нарезке новых задач по поддержке наших сухопутных частей и корректировке огня корабельной артиллерии с воздуха. В последнем будут в полной мере использоваться и самолёты Севастопольского авиаотряда. Три самолёта вместе с летчиками как раз для подобных целей и находятся на борту транспорта сопровождения.

Возможно, «Муромцам» Шидловского придётся помогать атакующей сербской армии, но это пока только предположение. И то лишь только в том случае, если царь Константин снова начнет затягивать и выжидать с отправкой своих войск на помощь сербам. Впрочем, вести о захвате Константинополя и проливов сегодня разлетятся по миру и заставят кое-кого принять правильные решения.

Поэтому пока основные задачи – это бомбардировка с воздуха турецких позиций к югу и к северу от городских окраин.

И на этом нас отпустили. А я-то думал, ещё и награждать будут… Шучу.

– И стоило ли всех нас здесь собирать? – пробормотал тихонько, пробираясь к выходу и стараясь при этом выглядеть незаметно. – Нам-то это всё знать на кой?

Не вышло.

– Господин полковник! Не торопитесь. Попрошу вас остаться, – остановил меня Каульбарс.

Пришлось задержаться. Неужели кто-то мои слова за шумом отодвигаемых стульев услышал? Стою, ловлю на себе любопытные и сочувствующие взгляды пробирающихся к выходу авиаторов. Даже Сикорский, обходя меня, мимоходом умудрился пожать мою руку. Подбадривает.

– Ваше императорское величество? – обратился к Николаю Александр Васильевич.

– Присаживайтесь, генерал. И вы, полковник, не стесняйтесь, подходите ближе. Здесь все свои, – пошутил в мою сторону государь.

Доволен. Ещё бы ему не быть довольным. Событие, к которому он, да и не только он, а вся империя столько времени стремилась, наконец-то свершилось! История в очередной раз повернулась к нам другим боком. В лучшую или худшую сторону, увидим.

Вряд ли в худшую. Сколько я когда-то читал и слышал, что если бы в свое время произошел подобный захват, то вряд ли в России произошла бы революция…

– Сергей Викторович, каков остаток ресурса моторов на вашем самолёте?

Вопрос императора оказался настолько для меня неожиданным, что я в первый момент даже несколько растерялся. Уж от кого-кого, а от Николая подобного вопроса никак не ожидал. Впрочем, сразу же собрался и ответил. А что тут думать? Тут даже думать не нужно, ответ сразу же автоматически из меня вылетел. Этот ресурс я всё время считаю, каждый прожитый день. Моторы потому что у меня стоят новые, только что с завода, и можно сказать, что они сейчас проходят реальные испытания в боевых условиях.

И с ресурсом у меня очень интересная ситуация. Теоретически-то его определили по прежним нормам, в полсотни часов, а вот каким он на самом деле окажется? Понятно, что значительно выше. Но насколько? Пока таких данных нет. Мотор-то абсолютно другой. И работает по другому принципу. Так и ответил, что ещё половину не выбрал. Скрывать-то нечего.

Сразу стало очень интересно, почему в таком разрезе самого главного конструктора, напрямую отвечающего и за эти самые самолёты, и за новые моторы, сейчас прочь удалили? Кому как не ему о своём детище всё знать положено? Пусть бы Игорь Иванович и отчитывался перед государем о ресурсе. Или почему этот вопрос адресуется не ко второму моему компаньону – другу, а сейчас ещё и сослуживцу Шидловскому Михаилу Владимировичу? Который как раз сейчас рядом с нами и находится. Он и по званию, и по должности повыше меня будет. Или к генералу Каульбарсу…

Хотя пока ещё подобных вещей здесь не принято знать. Это чуть позже, с наработанным опытом, подобные вещи в повседневную рутину и обязаловку войдут. Или уже начинают входить. Я же вижу, насколько неприятно генералу это свое сегодняшнее незнание и некомпетентность в только что заданном вопросе выказывать. В вопросе, кстати, его напрямую касающемся. И заданном, между прочим, не кем-нибудь, а самим государем.

Николай выслушал мой ответ, кивнул головой каким-то своим мыслям. Похоже на то, что этим мыслям мой ответ пришелся как раз впору. Кивнул и продолжил:

– Надежность и эффективность «Муромцев» в боевых, да и не только в боевых условиях оказались выше всяких похвал. И Александр Михайлович… – мельком брошенный взгляд на великого князя, – в этом меня очень горячо уверял. Особенно после столь знаменательного полёта с вами, Сергей Викторович. Князь был впечатлен вашим самообладанием в полёте и великолепным пилотированием этой огромной машины…

Николай Второй прервался, внимательно глянул на меня, на Каульбарса и продолжил:

– Поэтому мною принято решение отменить ранее принятый Указ о запрете подниматься в воздух членам императорской фамилии…

Николай Второй вновь замолчал, снова потянул коротенькую паузу, словно давая какое-то время всем здесь присутствующим осознать только что сказанное, и продолжил:

– Господин полковник…

Я подскочил, вытянулся. Раз началось официальное обращение, значит, шутки закончились. Наступила служба. А приказы не принято получать, сидя на стуле. И что-то не нравится мне это затянувшееся отступление в речи императора. Ох, спинным мозгом чую ба-альшой подвох.

– Непосредственную задачу вам поставит его высокопревосходительство Николай Николаевич. Прошу, князь.

И я весь превратился в слух. Николай Николаевич выше своего царствующего родственника на полголовы. И на вид крепче. Ну и старше, само собой. Стою, команды «Вольно» мне никто не давал.

А Николай по сравнению с родичами хоть и не вышел ростом, но внушает, внушает. Чувствуется в нём нечто этакое, императорское, что не позволяет на него сверху вниз смотреть.

– Сегодня после службы и молебна в Софийском соборе вы вместе с нами летите в Севастополь. И остаетесь в нашем распоряжении… – главнокомандующий делает паузу, словно ожидает моих уточняющих или недоуменных вопросов, но я молчу. Уже всё понятно.

Только одно уточнение, мелькает быстрая мысль, которую я тут же запихиваю куда поглубже. Потому как уточнение это понятно только мне и пока непонятно никому из присутствующих: «не я вместе с вами, а вы вместе со мной».

И ничего в этом особенного нет. Вы бы с моё полетали по странам да повозили бы… Кого только не пришлось мне возить на борту своего самолёта в прошлой жизни. Единственное, совсем уж верхний эшелон власти не довелось лицезреть на борту своего лайнера, а так…

Ладно, отметаем прочь воспоминания и вслушиваемся в дальнейшие указания. А их-то, указаний этих, и нет. В основном лишь вопросы ко мне. Как полетим, когда полетим, куда полетим. Эх, времечко золотое, когда никто за тебя все эти вопросы и другие, им подобные, решить не может. Когда ты кум королю и сват министру…

Единственное, уточняю, когда именно нам необходимо на месте быть. А быть нам в Севастополе необходимо завтра, и опять же, всё на моё усмотрение.

Раз так, тогда сразу и взлетаем. Да не совсем сразу, что же вы так тут же и поверили, опешили, а после молебна и службы, само собой. Заключительные два слова и серединку заключительной фразы я тоже мудро проглотил, не стал говорить вслух. Что там дальше?

– Полковник, напоминать вам о том, что всё выше сказанное не должно дальше вас никуда уйти, не нужно?

А это уже Александр Михайлович дополнил. Не удержался. Остался только Каульбарс, но и он, чувствую, обязательно что-нибудь да скажет. Но потом, когда члены августейшей фамилии уедут…

Мне вот только интересно… А где служба безопасности государя? Где разведка и контрразведка? И где, наконец, обеспечивающие его здесь пребывание жандармы с охраной? Появилось сразу столько вопросов к Марии Фёдоровне и к Джунковскому, что только руками осталось развести. Сколько подобного я им наговорил в свое время, и всё впустую, как оказалось…

Вот и закончилась моя вольница на крымской земле, пролетело мимо меня создание авиароты под моим же непосредственным командованием. Конкретного мне ничего по этому вопросу не сказали, это лишь мои домыслы. Плохо ли это, хорошо ли, пока не знаю. Время покажет. Может, слетаю в Севастополь, отработаю положенное, а там и вернусь к намеченному…

На сам молебен я не пошёл. Свой экипаж в полном составе отпустил, а сам отговорился подготовкой аппарата к очередному ответственному вылету и дополнительными проверками всех систем. Смолин, правда, сразу что-то не то заподозрил, потому как вознамерился остаться и составить мне компанию в этой подготовке. Насилу от него отбился. Вот я ляпнул-то, не подумав.

Больше, кстати, никто из экипажа подобной сознательности не проявил. Мысленно все уже были на площади перед Софией. Это я так, для красного словца и для оправдания себя любимого эти отговорки придумал. Просто ну не хотелось мне в предстоящей давке участвовать. А то, что она там будет – к маме не ходи. Пусть всё это без меня пройдёт.

Катер с моим личным составом отчалил, ушёл к следующему самолёту за очередной порцией любопытствующего служивого народа, а я скрылся в грузовой кабине, да ещё и люк за собой прикрыл. Для порядка осмотрелся, ничего крамольного внутри не увидел. Да и вряд ли что-то мог увидеть. Здесь у нас всегда порядок, всё чистенько, всё на своих местах.

Посидел на рабочем месте, проводил взглядом уходящий к берегу катер, потом вернулся в грузовую кабину, прилег на чехлы. Повалялся полчасика. Нет, не лежится, не по себе что-то. Распахнул настежь боковую дверь, сел на обрез люка, свесил ноги вниз. Сижу, болтаю сапогами. Внизу волны перекатываются, самолёт покачивают. Эх, удочки не хватает. Солнечные зайчики глаза слепят, заставляют жмуриться от удовольствия. Только сейчас и сообразил, почему мне так тревожно. Потому что артиллерийской канонады не слышно. Весь вчерашний день, всю ночь и всё утро корабельные пушки по туркам долбили. А сейчас тишина.

Как только разобрался с причиной своего беспокойства, так сразу и полегчало. И наконец-то по-настоящему в сон потянуло. Вернулся на уже нагретые чехлы, поворочался, устраиваясь поудобнее, начал придремывать. И снова помешали, вырвали из сладкой дремы. Подошел тот же катер, стукнулся бортом о поплавок, заскрипел деревом, вызывая внутреннее возмущение и протест – что это ещё за вольности? Мой самолёт хотят поцарапать! А если поплавок повредят? Ну я сейчас вам задам! Подхватился, подскочил, потянулся к запорной рукоятке под неожиданный и потому подозрительный топот ног снаружи, второй рукой нащупывая пистолет в кобуре. Толкнул створку, отступая сразу чуть в сторону от проема и… Поспешно сунул пистолет в кобуру. Сикорский это. Игорь Владимирович, друг и компаньон. А что это он здесь делает? И отчего это я так всполошился? Наверное, от резкого недосыпа…

Ухватился правой за протянутую мне руку, уперся левой покрепче в боковой обрез проема, втянул товарища к себе в кабину.

– Удивился? Мне приказано лично проследить за надлежащим дооборудованием кабины… – опередил мой вопрос Сикорский. С удовольствием посмотрел на мою ошарашенную физиономию, ухмыльнулся и махнул рукой. – А-а, ничего серьезного, не волнуйся. Приказано установить в грузовой кабине пару диванов, кресла и стол. И, пардон за такие подробности, проверить работу туалетной комнаты. Так выходит, Сергей Викторович, что непростые гости у тебя на борту ожидаются?

В ответ я лишь пальцем в небо ткнул. Сикорский поймёт. И он понял. Посмотрел на меня внимательно, кивнул уважительно головой. И сразу же разговор на другое перевёл. На новости.

– К вечеру первые транспорты с подкреплением должны подойти. По слухам, командующим здесь, на Босфоре, будет назначен Келлер. Не слышал?

Я только головой отрицательно покачал. Откуда бы я слышал? Это для всех. А то, что знаю на самом деле, так это никого не касается, даже Игоря.

– Говорят, наши австрийцев погнали. Взяли Перемышль. Снова отличился Брусилов. А генерал Рузский перешёл Вислу и начал наступление. При поддержке Балтийского флота под командованием Эссена они с ходу взяли Гданьск. А командовать Западным фронтом назначили Алексеева. Представляешь?

Само собой, представляю. Только я-то тут при чем? Это они всё сами, сами. А Игорь тем временем продолжал вываливать на меня все последние новости:

– Союзники через Дарданеллы пройти не могут. Турецкие батареи в проливе стоят до последнего. Отступать-то им некуда… – Сикорский прищурился на чехлы, уселся, поерзал, устраиваясь поудобнее. – Штабные говорили, что у союзников Кардена сняли, якобы по болезни. Вместо него командующим назначили Де Робека. Обещались повторить успешный прорыв адмирала Дюкворта, и ничего из этих обещаний не вышло. В Англии Китченеру отставкой пригрозили.

Я только на всё на это угукнул. А что говорить-то? Лучше послушать. Тем более Игорь наконец-то на нужную нам обоим тему перешёл.

– А ведь не зря я сюда лично прилетел! Детям и внукам буду рассказывать, что участие принимал во взятии Константинополя! Вместе с государем!

Сикорский глянул на мою физиономию, не увидел должного, по его мнению, энтузиазма и поостыл. Помолчал, потом, похоже, мысленно махнул рукой на мои причуды и переключился на профессиональные темы:

– Представляешь, посмотрел на вот это всё своими глазами и как-то враз наш с тобой давний разговор припомнил. Ну тот самый, когда ты с Григоровичем про амфибии заспорил. Что можно было бы торпеды на борт брать. А он не верил. Его бы сейчас сюда! Представляешь, как было бы здорово? – разошелся изобретатель-конструктор. – Нет, бомбы и горючая смесь тоже ничего, выше всяких похвал. Но для их сброса нужно непосредственно над целью пролететь. А у противника вовсю появляется, как ты её называл, противовоздушная оборона. И пролетать над целью с каждым разом будет всё труднее и опаснее. Я и подумал: а если наш самолёт сможет брать на борт хотя бы две такие торпеды? Нет, две будет многовато. Хотя… Нужно будет подробно во всем этом разобраться. Вес, длина, диаметр, дальность хода этих самодвижущихся мин и прочее. Ну, ты же меня понимаешь? Да? Так вот. Подойти к кораблям противника на низкой высоте, подкрасться к нему, можно сказать… Лучше ночью… Хорошо прицелиться и сбросить свой смертоносный груз…

Сикорский не утерпел, подхватился на ноги, забегал по кабине. Сдвинул на затылок фуражку, потер с ожесточением лоб, подергал себя за волосы. Остановился возле бомболюка, осмотрел бомбодержатели, развернулся в мою сторону:

– Почему ты молчишь?

– Тебя слушаю. Ты же слова не даешь сказать.

– Да? Извини. Но ведь сама идея какая? Она того стоит?

– Конечно! Я же вас ещё тогда в её полезности уверял. Бесполезно уверял, кстати, – не удержался с укором. Подпустил шпильку в адрес Сикорского. А то, смотрю, он уже совсем собрался мою задумку «прихватизировать».

– Чтобы оценить эту идею во всей её красе, нужно было оказаться сегодня вот на этом самом месте! – и конструктор сильно притопнул ногой.

– Аккуратней! Ты мне пол продавишь. На этом самом месте ты и дома мог всегда оказаться.

– Не продавлю. Да и что это за пол, если он продавится? Постой. Ты это что? Смеешься? О-о… Я же не кабину, я Константинополь имею в виду…

Тем не менее топать перестал, вернулся к чехлам, уселся на них и откинулся спиной на ребра стрингеров боковой поверхности кабины.

– Так понимаю, государь сегодня вместе с тобой улетает в Севастополь? – резко и опасно сменил тему разговора.

– Правильно понимаешь, – не стал хитрить и уверять товарища в обратном. Все равно скоро об этом все будут знать. Или уже знают. Надо бы этот момент уточнить.

– Откуда узнал?

– Отсюда, – Игорь прикоснулся двумя пальцами к голове. Усмехнулся легонько на мой недоверчивый взгляд. – Да точно тебе говорю. Догадался.

– Босфор и Константинополь мы взяли. И почти все Дарданеллы. А если захотим, то и без «почти» возьмём. В отличие от союзников. Они так и топчутся на входе в пролив. И свои доклады в Англию отсылают. Наверняка из Объединенного Королевства нашему императору телеграммы шлют. Требуют связи и переговоров. Это не секрет, здесь любому всё понятно. Или нет? – коротко взглянул в мою сторону. Не увидел никакой ответной реакции, успокоился и продолжил: – Николай в последнее время хоть и переменился сильно в лучшую сторону, но отказаться от общения с «родственниками» (Игорь Иванович выделил это слово, словно плюнул) не сможет. Поэтому в ближайшее время он вынужден будет оказаться или в столице, или в Ставке. Ну, в крайнем случае для предварительного разговора и штаб Черноморского флота в Севастополе сойдёт. Понимаешь?

Почти всё верно. Вот только Игорь не знает того, что теперь знает о своём будущем император. И вряд ли он в свете этих знаний так уж срочно будет торопиться провести этот разговор… Думаю, сначала обязательно встретится здесь с Келлером, послушает, о чем тот будет говорить с Николаем Николаевичем, великим князем и главнокомандующим, обязательно ещё несколько раз покажется солдатам и офицерам в самом Константинополе и только после этого отправится в тыл. А так всё правильно. Одно плохо. Сегодняшняя задержка с наступлением. Я, конечно, всё понимаю с величием и размахом вот этого самого эпохального события… Но ради службы и молебна в Софийском соборе откладывать наступление… И давать тем самым противнику шанс на перегруппировку и возможность перебросить подкрепления… М-да… Скорее бы Келлер прибыл. Уж он-то медлить и оглядываться не станет!

А Игоря нужно поддержать с этой его новой идеей. Пусть думает, возвращается к нашим старым проектам и измысливает что-то новое. Вдруг у него получится? Моторы у нас уже есть свои, корпуса… А вот с корпусами и крыльями я как раз и могу ещё что-то да подсказать. Как подсказывал в свое время тому же Григоровичу с его летающими лодками…

Взлетели мы ночью, вдоль ярко освещенного корабельными прожекторами водного коридора. Света было больше чем достаточно. Да его днём столько не было. Даже успел во время разбега пару раз блеснувшие серебром рыбьи бока вблизи поверхности заметить. А вот за стенами этого коридора непроглядный мрак. Полное ощущение крепких стен по бокам… Даже выдохнул с облегчением после отрыва, когда прожекторы за спиной погасли.

В грузовой кабине на недавно установленных шикарных кожаных креслах и диванах разместились и государь, и главнокомандующий, и сопровождающие их служащие Кабинета и Генштаба. Немного, человек десять в общей сложности. И все люди «стройные», заслуженные. Одних орденов на груди килограммов на несколько. А это дополнительный вес. И у каждого багаж. Практически максимальная загрузка получается.

А Александр Михайлович остался, ему ещё много работы предстоит. Присутствует у меня некоторое опасение по этому поводу. Как бы снова интриговать не принялся. Да вряд ли! Его же тогда Мария Фёдоровна с костями съест. И с потрохами. И он это прекрасно понимает. Должен, по крайней мере, понимать.

Присмотрелся к расплывающемуся отражению в приборах перед собой, использовал их в виде примитивного зеркала. А что? Оглядываться назад как-то неудобно. Ещё посчитают, что любопытство тешу, и надают по шапке. Государь всё-таки и великий князь в кабине. А так никто и не заметит моего интереса. А мне интересно. Полёт нормальный. За бортом ночь. Хоть бы болтанка какая для интереса появилась. Так ведь и этого нет. Летим, словно на месте стоим. И если бы не гул моторов и вибрация от их работы, то так бы и подумал. Хоть бы облака какие были…

Садились ранним-ранним утром в самом Севастополе. Радио не пользовались, телеграмм, как я понял, никому не давали. Поэтому нас и не встречали, и даже не ждали. Не у всех имеется настолько аналитический ум, как у Сикорского. К сожалению.

Поэтому после посадки порулил к берегу и, насколько мог, выполз на галечный пляж. И только после этого заглушили двигатели.

Чтобы выбраться на сушу, нашим пассажирам всё-таки пришлось прыгать в воду. Самолёт тяжёлый, совсем уж на сухое выбраться не получилось. Однако люди все попались понимающие, никто косо в мою сторону не смотрел, не бухтел под нос всякие несуразности. Да и император первым пример подал. Как только Смолин распахнул боковую дверь и закрепил её на фиксаторах, так Николай первым и покинул аппарат. Присел, облокотился одной рукой на обрез проема, второй крепко ухватился за подкос и ловким движением перескочил на носовую часть левого поплавка. Ну а с него уже мягко соскользнул в воду. Волна низкая, так что только сапоги и замочил. Следом за ним Николай Николаевич последовал. Я только поморщился, когда поплавок под его ногами подозрительно закряхтел. А дальше уже смысла морщиться не было – остальные пассажиры были ничуть не легче главнокомандующего.

К чести города и гарнизона нас уже встречали. Были и городовой с невесть откуда появившейся парочкой вездесущих жандармов (наверное, на всякий случай посты у воды повсеместно выставлены), и флотский патруль, и несколько гражданских любопытных лиц. И чего людям не спится…

При виде спрыгивающего на гальку императора народ в первый момент несколько растерялся, но, как и любой, служивый быстро опомнился, сориентировался, подскочил, доложился, преданно поедая глазами императора, и тут же организовал и выгрузку пассажиров, обеспечив всех прибывших вдруг появившимся откуда-то транспортом. А мы…

А мы в самый последний момент получили указание перелететь в Качу и находиться вплоть до особого распоряжения там. Значит, так тому и быть. Принял под козырек и пошёл выполнять приказ…

Глава 5

Это я, конечно, губу раскатал – «нас встречали…». Встречали само собой не нас, а государя, императора, самодержца и так далее. Нас бы тут же и взяли под арест до выяснения личности и цели прибытия – в городе комендантский час никто не отменял. А стоило Николаю покинуть борт самолёта и оказаться на пляже, как настороженность патрулей и полиции сменилась на прямо противоположное действо. Так что и нам удалось получить в свою сторону некую толику уважения. Как же, самолично царя в город привезли! «Особы, приближенные к императору…» – как говорили известные в моём времени классики в одном своём весьма популярном романе.

Благодаря этому уважению нам не пришлось лезть в воду, сталкивать с мели и разворачивать носом к морю самолёт. За нас набежавшие матросики потрудились. Да ещё и подержали аппарат за поплавки вежливо и надежно, пока мы моторы запускали, чтобы нашего «Муромца» волной не разворачивало и обратно на берег не выталкивало. Она, волна-то, хоть и небольшая, но, зараза такая, очень уж упорная и настойчивая, так и норовит избавиться от нашей водоплавающей бандуры, вытолкнуть прочь из своей стихии на берег.

А там мы убедились, что наших пассажиров отвели в сторону, что они не попадут под воздушный поток от работающих винтов, запустили для начала пару моторов, после чего Маяковский помахал рукой вслед убегающим за своими головными уборами морякам (поблагодарил тем самым за помощь, само собой, а не то, что все могли в этот момент подумать) и захлопнул дверь. Так на малом газу и порулили навстречу волне. В процессе руления запустили оставшиеся моторы. И взлетели. А что? Штиль же почти. Волна утренняя, мелкая, поплавки в неё ну никак не зароются. Вот потрясти на разбеге может хорошо. Плюс самолёт без пассажиров легкий, топлива тоже меньше половины баков, поплавки в воде высоко сидят – почему бы и не похулиганить?

Сразу же после отрыва правым разворотом пошли в сторону Качи. Высоту набирать не стали. На ста метрах перешли в горизонтальный полёт. Не успели оглянуться, а уже пора снижаться. Прошли над береговой чертой, над Немецкой балкой, нацелились носом в точку приземления.

– Володя, сажай сам! – и ударом ладони по штурвалу я передал управление помощнику.

Пора и ему расти в профессиональном отношении. Так-то в воздухе он частенько берёт управление в свои руки, а вот самому сажать самолёт – этого ещё не было. Но начинать тоже когда-то нужно. Офицер и пилот он толковый, опыта уже набрался, пора подниматься к новым вершинам. Некогда раскачиваться. А я подстрахую на первых порах.

Заодно и посмотрю сейчас, как он себя при новой вводной поведет, проверю на профессионально-волевые качества, так сказать.

Дитерихс резко кивнул головой и вцепился в рога штурвала. Вот это не есть хорошо. Ведь он и так их из рук не выпускал, а тут даже перчатки на тыльной стороне кистей рук натянулись до скрипа. И лицо застыло. Потому что заход нештатный? Так он почти всё время нештатный. Или ответственность неподъемным грузом на плечи навалилась? Ничего, пусть привыкает. Это ему не в горизонте рулить. Ладно, посмотрим, как оно дальше пойдёт.

Одновременно с касанием колёсами земли взошло солнце. Символично.

Помогать мне почти не пришлось. Так, придержал немного на выравнивании, чтобы не перетянул штурвал, и всё. Чтобы хвостовым поплавком землю не цепануть. Остальное помощник сам сделал. Отлично!

Так и сказал ему после выключения двигателей. Потом, правда, немного на землю-то приопустил, об ошибках рассказал. Чтобы не зазнавался. А так, действительно, хорошо. Опыта именно на посадке ещё, конечно, не хватает, но это дело наживное. Полетаем, научится. Главное, «землю видит», а значит, скоро ещё одним летчиком будет больше, а мне хлопот поменьше.

На лётном поле никого, кроме часовых. Пусто. Школа в такую рань только просыпается. А мы только собираемся спать ложиться. Отдыхать ведь тоже нужно. Самолёт закатывать под крышу не стали – так и оставили на стоянке рядом с ангарами. Двери в кабину закрыли, опечатали и под охрану сдали.

Маяковский только сразу отпросился в город. Ему же срочно на телеграф нужно – отправить в столичные издательства свои статьи и снимки! Да и пусть идёт. Только предупредил его об отсутствии у нас командировочных предписаний и разрешения на выход в город. Ну никто не озаботился о нужных нам бумагах перед вылетом. Забегались все, закрутились, да и не до бумажной бюрократии в тех условиях было. Скорее всего, начальство подумало: «Мол, царя везут. Зачем им предписание?» А более всего – просто некому было об этом позаботиться.

Поэт и художник в одном лице головой помотал – мол, принял к сведению – и умотал в город. А мы в своём ангаре устроились на отдых.

Вот только отдыха у меня не получилось. Разбудили через час, как только народ в гарнизоне проснулся и на лётном поле наш самолёт увидел. Ну и начались расспросы. Слухи-то о выигранном сражении на Босфоре уже вовсю гуляют. А потом и приехавшему из города руководству школы пришлось подробно рассказывать о недавних событиях. Какой уж тут может быть сон и отдых.

А ещё через час из комендатуры города позвонили. Уточнили информацию о Маяковском – служит ли у нас такой господин? Пришлось ехать в город, вызволять несчастного поэта из-под ареста. Срываться сразу после звонка и торопиться не стал – перед поездкой выправил нужные бумаги в канцелярии школы. В этом вопросе местное начальство пошло навстречу. А что Маяковский лишние пару-тройку часов под замком побудет, так ему полезно в камере комендатуры посидеть. Сумел попасться, сумей и ответить.

Вечером, ближе к ужину за нами приехал автомобиль. Забрал меня, помощника и штурмана – увез в Ливадию, во дворец. Понятно, зачем. Если бы одного меня, то для разговора, а если в компании – явно награждать за что-то будут. Наверное, за то, что целыми и здоровыми долетели…

Кроме императорской семьи в этом мероприятии приняли участие и Николай Николаевич, и офицеры Генштаба. Все те, кто прилетел со мной.

Повысили в звании нас троих сразу же, а вот наградить обещали позже, вместе со всеми. Удивился про себя, почему это повысили только нас, а остальные что? Не заслужили? Ладно, посмотрим, разберемся.

Тут же, чтобы мы особо не расслаблялись, нас озадачили завтрашним вылетом в Ставку. Наступление на австрийском и немецком фронтах продолжается.

А потом меня тихонечко отделили от остальных и увели внутрь дворца, в рабочий кабинет императора, где он и начал в присутствии Александры Фёдоровны выспрашивать подробно обо всем мною увиденном в последнее время. Ну, работа по противнику, атака на «Гебен», на турецкие батареи и, конечно же, о настроении людей, об их отношении ко всему происходящему. Поинтересовались о новых «предсказаниях», как же без этого-то. Не удержалась чета. Интересовалась, к слову, императрица, император лишь поморщился, но смолчал. Хотя всем нам было понятно, что поморщился только для приличия, а самому-то ему тоже интересно.

Нового ничего в ответ не сказал. Да и не знаю я ничего нового. Оно же как вспышка в голове – раз и что-то вспомнилось. То, что на глаза попалось в этот момент или о чем разговор зашёл. Но чем дольше я здесь нахожусь, тем всё реже и реже возникают подобные «воспоминания» в моём сознании.

Вот и сейчас повторил свои давние слова, не стал сдерживаться. О предательстве правительства и высшего генералитета, кое-кого из которых почему-то после моих прошлых «предсказаний» всё равно назначили фронтами командовать. Ну и до чего докомандовались они? Завязнувшее наступление, нерешительность действий и, как результат, лишние и неоправданные людские потери в войсках. Напомнил и обо всё возрастающей политической активности англичан и американцев и не отстающих от них французов, особенно в свете побед русского оружия на Босфоре. Не говоря уже о нашем удачном наступлении на севере и юге. А поход терских казаков на Анкару после взятия Зонгудлака? Нет, не смогут наши союзники стерпеть подобного успеха. Скоро начнут нам козни строить в виде какой-нибудь цветной революции… Красной, например…

Ответа не дождался, да и не ждал я его. А разговаривал так, потому что мог себе позволить. Границу в выражениях, само собой, не переступал, но и особо в разговоре не стеснялся. Если бы не присутствие государыни, я бы ещё более не постеснялся – высказал бы всё как есть. Но и одной голой критикой решил не отделываться. Нужно было и ложку меда шмякнуть в бочку дегтя. Поведение императора в последнее время позволило несколько сгладить напряженность в обществе, а появление его в Константинополе явно изменило отношение к нему простого народа. Но это здесь. Газетчики, конечно, осветят это появление подробно, но этого мало. Теперь бы для закрепления успеха ему было бы хорошо объявиться на Кавказском фронте, особенно в свете предстоящего наступления, да и на Северном не помешало бы.

Александра Фёдоровна высказала желание принять личное участие в работе госпиталей. Недаром же она с дочерьми заканчивала соответствующие курсы. Кое-как отговорил её от этой затеи. Надеюсь, что отговорил. Хотя она дама упорная, одним разговором вряд ли что можно сделать. Все равно общественного мнения этот самоотверженный поступок не изменит. Если есть уж такое желание, то можно и в Севастопольском госпитале устроиться. Наверняка сейчас начнется поступление раненых из-под Константинополя.

А дальше всё, ничего более не сказал, отговорился напряженной работой в последнее время, мол, не до «предсказаний» мне было. На том и был отправлен прочь. Не знаю, поможет ли Николаю этот разговор или не поможет – очень уж он мягок и слишком доверяет своему ближайшему окружению. Так и сказал на прощание. На удивление, император в ответ промолчал, и императрица ничего не сказала. Уже выходя, перед самыми дверями остановился, развернулся и испросил позволения вернуться в Константинополь. Всё-таки я военный летчик и моё место на фронте.

– А как же ваша рекомендация мне лично в самом ближайшем времени появиться на Кавказском фронте? И на Северном? – развернулся в мою сторону Николай. – Предлагаете добираться до места морем? Или поездом? И времени моего не жалко?

– Жалко, ваше императорское величество. Но ведь уже который день сидим без дела? Если бы не полёт в Ставку, то вообще бы не понял, зачем я здесь.

– А моего приказа вам мало?

– В любом приказе должен быть смысл. А здесь я его не вижу. Вот на фронте от меня был бы смысл…

– Завтра, – Николай быстро переглянулся с супругой и повторил: – Завтра с утра готовьтесь к перелету. Летите в Ставку с великим князем Николаем Николаевичем. Отвозите его и возвращаетесь сюда, за мной. Сначала посетим, как вы рекомендуете, Кавказский фронт, а уже от Юденича отправимся на Северный. Затем отвезете меня в столицу и дальше можете возвращаться в Константинополь…

Я присоединился к товарищам, а из головы всё не выходил этот разговор. И куда меня несет? Хитрее нужно быть, изворотливее. А я правду-матку в глаза режу. Зачем? Кому она нужна, правда-то? Нет, нужна! И буду резать! Только так и никак по-другому. А иначе для чего я здесь?

Летим на Кавказский фронт… Куда именно летим-то? Ладно в Ставку, туда маршрут известен, а на Кавказ? Ведь нам подготовиться к перелету нужно, карты хотя бы получить. А связаться с Юденичем? А обозначить и подготовить аэродром посадки? Лучше бы я вот эти самые вопросы императору задал, а то всякая ерунда в голову лезет. И что теперь делать с подготовкой к завтрашнему вылету?

После торжественного мероприятия уже на выходе меня аккуратно перехватил офицер в голубом мундире. Поздоровался, представился и тихонечко так, вежливо, но не подразумевая отказа, предложил прогуляться по залитому лунным светом парку. Я кивнул товарищам и отошёл в сторону, принял предложение, так сказать. А почему бы его и не принять? Особенно когда его, предложение это, настолько вежливо предлагают? Каламбур, однако. А если откровенно, то я уже догадываюсь, что, а точнее кто стоит за этим предложением от голубых мундиров.

Прогулялись. Молча. Вышли в парк, свернули на освещенную лунным светом боковую дорожку. Пока то да се, на улице уже стемнело, звезды высыпали. Я шёл чуть позади, на четверть шага где-то, словно полностью доверяя своему провожатому. А на самом деле внимательно прислушивался к ночи – так, на всякий случай. Мало ли что.

Дошли до зимнего павильона, в котором мне навстречу поднялся сам Джунковский. Только теперь понял, насколько я был напряжен этим приглашением и прогулкой. Догадки догадками, а осторожность ещё никому не повредила и не помешала.

Искренне улыбнулся идущему навстречу генералу. Подобное отношение – честь для меня. И почему я ни разу не удивлен? Как знал, что он обязательно должен объявиться. Сейчас бы сюда ещё Мария Фёдоровна из какой-нибудь неприметной дверки вошла…

Нет, не вошла. А с Владимиром Фёдоровичем мы проговорили долго, больше двух часов. В самом начале разговора я насторожился, дернулся – на одно из высоких окон в виде узких стрельчатых арок упала неясная тень снаружи.

– Охрана? – всё-таки сообразил спросить, прежде чем вскакивать.

– Охрана, – с еле заметной улыбкой наблюдал за моей реакцией жандарм. – Как же мне без охраны, Сергей Викторович?

И я немного расслабился. И уже не так резко реагировал на продолжавшие периодически мелькать неясные тени за окном.

А мы так и сидели почти в полной темноте при свете маленького светильника. Разговор шёл непростой, тяжёлый. Тяжелый по своему содержанию и новостям. Владимир Фёдорович приехал в Ливадию с Николаевских верфей, где сейчас полным ходом по личному указанию государя шла инспекторская проверка. Проверяли всё. Ход работ и сроки их выполнения, соответствие тех же работ проектной документации и, конечно же, параллельно со всем этим вели свое расследование жандармы.

Сказать, что Джунковский был удивлен результатами инспекции и проверки, значит погрешить против истины. Да не был он удивлен! Картина на Николаевских верфях соответствовала большинству картин на удаленных от центра российских предприятиях. Рабочие революционные ячейки охватили практически всё производство в стране. Исключение составляли те заводы и фабрики, где работа с людьми велась по методике Зубатова. Вот там был полный порядок. И на Николаевских верфях тоже будет срочно вводиться этот подход, будет проведено акционирование предприятия. Здесь свою роль сыграла удаленность от столицы, от так называемого центра государственного управления и вообще жизни.

– А ведь подобное происходит повсеместно, – плюхнул и я свою очередную ложку дегтя в сторону его ведомства. – Кроме центральных губерний. Не успеет Зубатов со своей командой везде побывать.

– Меня больше другое удивляет. Ладно жандармы с полицией! Здесь мы кое-как начинаем порядок наводить. Я о другом сейчас. Ведь закон об акционировании предприятий приняли! Дали возможность рабочим участвовать напрямую в управлении и получении доходов. Если бы вы знали, Сергей Викторович, чего это государю стоило! Сколько на него собак повесили! И что? Получается, всё зря? Ничего ведь не работает! Эти ячейки революционные словно тараканы плодятся! Одну выводим, так взамен две новые появляются!

– Ну, кое-что и кое-где прекрасно работает. И вы об этом знаете. А то, что здесь творится… Так чем дальше от столицы, тем меньше на закон оглядываются местные чиновники и промышленники с купцами. А с ячейками вы и без меня разберётесь…

– Да знаю я! – махнул рукой Джунковский. – Все знаю! По должности положено знать! Беспокоит одно – успеем ли что-то сделать?

Промолчал на этот явно риторический вопрос. А что отвечать-то? Владимир Фёдорович и сам всё прекрасно понимает. Только уголком рта дёрнул. И всё.

Как там говорили в моём времени? До Бога высоко, до царя далеко? Вот и здесь имеется что-то подобное. В столице и рядом с ней порядок быстро навели, а вот дальше к окраинам… Дальше дело шло трудно – на местах своя власть, свои порядки, иной раз абсолютно далекие от столичных.

Поговорили и о недавних событиях на фронте. Откуда бы я о них узнал? Газет не читал, просто не хватило на них времени. Только-только оклемался после Босфора. С удивлением услышал об успехах Балтийского флота. Эскадра адмирала Эссена не только способствовала взятию Данцига, но и блокировала с запада все подходы к Щецину, выставив от устья Свины до острова Борнхольм плотные минные заграждения.

И снова я задал тот же вопрос, что задавал совсем недавно императору:

– Владимир Фёдорович, а почему именно Рузский был назначен командующим? Вы же знаете о его дальнейшей роли в истории Отечества?

– Знаю. И император знает. Но предпочитает всё-таки в первую очередь верить своим людям. Не удалось нам с вами безоговорочно убедить императора в причастности Рузского к предстоящим событиям. Слишком уж у генерала хорошо язык подвешен. Умный и скользкий. Как вы когда-то очень верно сказали? Без мыла в задницу влезет? Верно, верно и очень точно! А то, что генерал очень умный… Если бы ум этот на благо государства работал… Он и в Ставке свои ошибки умеет лихо на подчиненных переложить. У него все вокруг останутся виноваты. Ничего… Насколько я знаю, при осаде Данцига он проявил преступную нерешительность и медлительность. Объяснил собственные неудачи якобы отсутствием «Муромцев» Шидловского с их чудо-оружием. На Ставку собственные ошибки переложил. Предупреждая возможное наказание, быстро сказался больным и сдал командование фронтом. На его место перед моим отъездом прочили Ренненкампфа.

– Да, Владимир Фёдорович, сколько мы с вами, да и не только с вами ни говорили о последующих событиях в жизни империи и о некоторых людях, непосредственно в этой жизни участвующих, а всё без толку, ничего не меняется…

Джунковский помолчал немного, словно раздумывая над чем-то и явно сомневаясь. А потом коротко и точно уколол прямым взглядом глаза в глаза, заставляя меня насторожиться и подобраться, отвернулся в сторону и тихо заговорил, вынуждая меня наклониться вперёд и прислушиваться к его словам:

– Не хотел говорить, но… Уже знаю, что вчера поздно вечером возле своего дома неизвестными генерал Рузский был зарезан. Предполагается, что с целью ограбления. Преступников ищут…

А я замер от такого известия. Владимир Фёдорович же между тем продолжал говорить. Так же отвернувшись чуть-чуть в сторону, тихо и четко, словно гвозди забивал.

– Утром… Сегодняшним утром, – уточнил Джунковский, – под автомобиль Милюкова предположительно боевиками революционной группы была брошена самодельная бомба. Выживших в автомобиле нет. Никого из революционеров задержать не удалось. И ещё. Полиция второй день не может найти Протопопова. Представляете, исчез среди бела дня без следа…

– Владимир Фёдорович… – начал говорить, но тут же был оборван жандармом:

– Лучше сейчас промолчать, Сергей Викторович. Лучше промолчать…

На том и распрощались. Да, ещё перед прощанием уведомил главу отделения о завтрашнем своём вылете. Все равно Джунковскому о нём знать положено. Не я, так другие обязательно доложат. Так что лучше я. Заодно и отвлек генерала от тягостных мыслей, переключил на новые проблемы. И заодно сразу же решил вопрос с картами по следующему заданию – завтра с утра все необходимые для полёта комплекты получим. Чтобы не откладывать это дело до нашего возвращения из Варшавы. И чтобы была у нас возможность во время полёта подготовить новый маршрут на Кавказ или куда нам скажут… Главное, в ту сторону…

Домой, в Качу, добрались поздно, далеко за полночь. По дороге озадачил штурмана предстоящим вылетом, пусть с утра готовится.

В ангаре сразу же завалился в койку, даже не стал умываться. Спать!

И проспал всё утро, глаза продрал только ближе к полудню. Не помешал ни шум моторов за брезентовой стенкой ангара, ни рабочая суматоха и перебранка механиков снаружи.

И где великий князь со своей свитой? После обеда я приказал собраться экипажу возле самолёта. Буду проводить разбор полётов и ставить задачу на вылет. Все равно рано или поздно, а лететь придётся. Если, не дай боже, ничего экстраординарного не произошло ночью.

Да и вообще, нечего народу расслабляться! Поспали спокойно ночь, и довольно!

Только построились, только я рот раскрыл, только речь приготовленную задвинуть собрался, как Дитерихс тихим возгласом моё внимание привлек, глазами в сторону расположения школы показал.

Оглянулся – от зданий машины в нашу сторону едут. В пыли не разобрать, какие именно.

– Так, народ! – снова привлек я к себе общее внимание. – Не расслабляемся! Возможно, это по наши души.

И на вопрос в глазах обращенных ко мне лиц, ответил:

– А к кому ещё? Через поле едут. К авиашколе дорога в другую сторону уходит. Так что ждём и морально готовимся к вылету.

Не ошибся я в своих предположениях. Вот и организовался у нас срочный вылет в Варшаву, в Ставку. Всё-таки везем туда Николая Николаевича с сопровождающими его сиятельство лицами.

Что-то не припомню я того, чтобы Ставка в Варшаве находилась. Ну да сказано лететь, значит, будем выполнять приказ.

Тут же со штурманом прикинули маршрут, посчитали расстояние. Придется делать промежуточную посадку. Где?

На мой вопрос князю от него тут же поступил однозначный ответ: в Киеве.

Ну, в Киеве так в Киеве. И мы полетели.

Сам перелёт прошёл спокойно. Заночевали на промежуточном и ранним утром следующего дня вылетели в Варшаву.

Там не задержались и после дозаправки ушли в Крым по обратному маршруту. Уходили в спешке, потому что с севера надвигался большой циклон. Горизонт сплошняком затянуло чернотой, пришлось поторапливаться с заправкой и вылетом. Чуть-чуть было не опоздали – взлетать начали при первых снежных порывах сильного ветра. Повезло в одном – порывы эти задували в хвост, отчего на разбеге, да и в наборе самолёт ощутимо подбрасывало хвостом вверх. Приходилось всё время работать рулями, удерживая самолёт в более или менее прямолинейном полёте, пока не оторвались и не обогнали эти снежные заряды. Поболтало, правда, знатно. Ну а что? Работа такая.

Садились в Каче уже в полной темноте. Посадочная полоса хоть и была освещена фонарями к нашему прилету, но то ли мы вымотались, то ли ещё что, но на посадке что-то не рассчитали и при приземлении заломали правый поплавок. Соответственно покореженный поплавок заклинил колёса, поломал стойку. До утра провозились на поле с техникой, всем экипажем и приданными в помощь Смолину местными механиками исправляли поломку. Наших-то механиков нет, они все там, на корабле обеспечения остались.

А утром разобрались и с причиной этой поломки. Даже от сердца отлегло. Я-то всю ночь себя поедом за такой конфуз ел, а на помощника вообще смотреть было больно. А оказалось, что нашей вины в произошедшем не было.

Стечение обстоятельств. Пока нас не было, здесь прошёл дождь. А по раскисшему полю умудрился проехать и забуксовать грузовик с аэродромным имуществом. Образовавшуюся колею, как всегда, просто забыли заровнять, когда поле просохло. Вот мы в неё и ввалились. И остались без поплавков. Потому что пришлось и левый с задним снимать. Обидно. Пока ещё новый взамен поломанного сделают. Соответствующий заказ на его производство в городе был оформлен. Зато после этого происшествия и моего отказа поднимать какой-либо шум по ненадлежащему содержанию лётного поля мы наконец-то нашли общий язык с местным начальством. Хочется верить, что отныне у нас с ними будут отличные служебные отношения.

И снова отсыпались до самого обеда. Как-то в последнее время мы всё больше ночной образ жизни ведём.

А после столовой решили прогуляться до города. Пешком. Да и вообще пройтись вдоль берега. Собрались все. Что такое десяток или чуть больше километров для крепких молодых людей? Тьфу.

Но всё равно вымотались быстро. По земле ножками ходить – это не по небу летать. Устали. Поэтому на окраине Севастополя воспользовались услугами гужевого транспорта и до бухты Северной доехали с большим комфортом. Расплатились с извозчиком, заодно и воспользовались его рундуком под сиденьем – за невеликую плату одолженной щёткой с бархоткой почистили запыленную обувь. Неудобно в город в подобном виде заходить, не поймут.

А там на катере переправились к Графской пристани. Поднялись по широкой лестнице, прошли через Пропилеи на площадь. И пошли гулять по бульвару, отвечая на приветствия патрулей и приветствуя старших офицеров. На улице теплынь, но жаль, что не лето и не весна цветущая. Всё-таки, когда кругом всё зелено, тогда красивее. Зато сейчас листва не мешает и обзор во все стороны замечательный.

Маяковский вновь убежал по своим делам, за ним следом отправились куда-то Смолин, Дитерихс и Сергей. Миша посмотрел им вслед, какое-то время брел вместе с нами, не принимая никакого участия в нашем трепе, занятый полностью какими-то своими мыслями, а потом извинился и быстро затерялся среди прогуливающегося по набережной народа. Остался я в компании Игната и Семёна. Им-то от меня никуда не деться, как бы ни хотелось – служба такая.

Единственное, так это казачкам пришлось немного отстать. Не по чину нам рядышком идти, если только сопровождать позади. Севастополь город морской, традиции и Устав крепко блюдет, поэтому только так, несмотря ни на что.

Поддался общему настроению и пошёл по «течению» вслед за праздно шатающейся публикой через Синопский спуск на доносящийся издали колокольный звон. Изредка оглядывался назад, проверял, всё ли там с моими ребятами нормально. Игнат хоть и звания офицерского, но получил его совсем недавно – мог и накосячить где-нибудь. Да что мог, обязательно накосячит. Я и то сплошь и рядом в разнообразные мелкие неприятности по незнанию влипаю. И это с почти полной сохранившейся памятью моего предшественника! Благо, служу в авиации, а в авиации порядки немного другие, и люди здесь с их тягой к неоправданному (в глазах обывателей) риску и небу как бы в основном не от мира сего в глазах окружающего общества, поэтому эти мои странности на общем фоне в глаза так явно не бросаются…

Издалека, из-за ограды – ближе никак не удалось подобраться из-за огромного скопления народа, посмотрел на великолепный Владимирский собор. Тут же и узнал, что здесь сейчас происходит. Догадки были, но это лишь догадки, а тут сразу ухватил гуляющие в толпе слухи, вычленил из них важное. Сам государь с семьей присутствует на службе в соборе по поводу взятия Константинополя, проливов и беспрепятственного выхода России в Средиземное море. Ещё одна значимая победа русского народа…

Пришлось простоять у ограды больше часа. Потому что выбраться из плотной толпы не было никакой возможности, а пробиваться и толкаться никак мне нельзя. Потому как мундир и звание обязывают. Хорошо ещё, что место у меня получилось хотя бы с одной стороны свободное, а с другой Игнат с Семёном прикрывают, напор толпы сдерживают. Насчет сдерживают я, конечно, погорячился, но хоть как-то упираются. Правда, к решетке иной раз нас крепко прижимали, но пока удавалось держаться. В крайнем случае, если совсем уж крепко придавят – наплюю на приличия и через верх перелезу. И своим такую же команду дам. Хотя вряд ли придавят и вряд ли полезу. Говорю же, мундир не позволяет. И царская охрана может неправильно понять сие моё стремление остаться в целости и сохранности.

А потом наконец-то служба закончилась, и народ начал потихоньку рассасываться. Вот только при выходе государя с семьей из собора наиболее впечатлительная часть этой публики рванула к нему поближе, и началась давка.

С Игнатом и Семёном нас разлучили сразу же. Завертел людской водоворот, потащил неудержимым потоком вперёд. Ладно я, ко всему приучен. А обыватели? Особенно женщины в их-то длинных платьях…

Однако ни особой ругани, ни матерных возмущенных и тем более болезненных вскриков поблизости я не слышал. А головой, в отличие от тела, удавалось крутить свободно. Именно тогда в поисках своих казаков я и заметил со стороны пристальное внимание к своей персоне. И мгновенно насторожился. Интуиция сыграла тревогу!

Жандармы или полиция? Нет, вряд ли, эти и так в любой момент могут меня к себе для разговора выдернуть. Тут кто-то другой. Кому я ещё мог дорогу перейти? Революционеры? Запросто! Наверняка прознали от кого-то о моих откровениях и решили при первом же удобном случае избавиться от «предсказателя». Вот как только вспомнил о своей одиозной известности в высших кругах, особенно столичных, так сразу и мысли свернули, завертелись в этом направлении. Григория же убили за подобное! Не сейчас, не в этом времени. В этом-то он пока жив! А в моём! Получается тогда, что в этом времени я должен буду занять его освободившееся место? Хладное? Да что должен! Я его уже занял, как ни крути! И убьют уже меня? Вон, уже готовятся! Тянутся следом! Даже между лопатками в этот момент ледяным холодом потянуло. Нет, что-то мне не нравится ход моих мыслей! Побарахтаемся ещё! Посмотрим, кто кого!

Рука хлопнула по кобуре, удостоверилась в наличии в ней револьвера (вес-то его не чувствуется, привык уже, не замечаю), провела по груди, нащупала сталь пистолета под мундиром – не поверите, но стало сразу значительно легче и… Проще как-то, что ли. Так просто не дамся никому!

Одно плохо – не выбраться никуда из плотной толпы! А зачем мне из неё сейчас выбираться? Сейчас эта толпа мне в помощь!

Постарался протиснуться в сторону от стоящих неподалеку двух господ в штатском платье. Как раз туда, где вроде бы как невдалеке две знакомые папахи мелькнули. Почти получилось. И подозрения мои укрепились в тот момент, когда эти неприметные ребята активно начали протискиваться вслед за мной. Вряд ли это у них получится, так что пока я в относительной безопасности. И вокруг одни штатские или военные, ни одного полицейского или жандарма не наблюдаю! Да и откуда они сейчас здесь возьмутся – наверняка в этот момент всеми силами проход государевой семьи обеспечивают.

Тут же опомнился, сообразил: а зачем мне полицейские? Пожаловаться? На кого? А самому слабо разобраться?

Ещё разок крутанул головой, стараясь не зацепить взглядом эту парочку, не показать своей осведомленности о слежке. Нет, не вижу поблизости ни Игната, ни Семёна. То ли обознался с папахами, то ли ещё что. Куда их черти занесли? Ведь рядышком же были?

Закопошился активнее, с трудом преодолевая тягучее сопротивление толпы. Шалишь! Я когда-то в час пик в московском метро умудрялся к дверям вагона пробиваться! Поэтому ввинтился в толпу, извернулся ужом и начал потихоньку выбираться к её окраине, извиняясь практически непрерывно и делая при этом настолько несчастное выражение лица, что ни у кого язык не повернулся меня укорить. А вот позади наконец-то послышалась сдавленная, набирающая обороты, ругань. Кто-то не выдержал напора, это явно моих преследователей призвали к порядку.

В общем, из толпы я выбрался. И от странных типов оторвался.

Постоянно оглядываясь и определяясь на предмет слежки, обошёл собор с правой стороны и быстрым шагом направился назад, к пристани. Переберусь сейчас на ту сторону бухты, а там только меня и видели…

Не получилось. Сразу за собором снова увидел эту же парочку в котелках. Пришлось снова свернуть в сторону, пока меня не засекли. Резко тормозить, а тем более разворачиваться и идти против потока не стал. Этим я сразу привлеку к себе чужое внимание. А так, пока меня никто не увидел, есть неплохой шанс незаметно уйти. Со скоростью толпы начал потихоньку забирать вправо, прикрываясь зонтиками и шляпками дам. Почему бы не воспользоваться такой прекрасной возможностью? Шляпки пышные, зонтики широкие – идти за их хозяйками сплошное удовольствие. В другое время. Хоть и не к месту, а в голову вопрос закрался: а зачем дамам зимой зонтики? Мода такая? Или якобы от солнца прячутся? И ответить-то некому…

Эх, такой день пропал! Только вот как они смогли меня обогнать? Или это другая пара? Я же их не по лицам, только по котелкам и определяю. Хорошо ещё, что народа вокруг хватает. Давки, как прежде, уже нет, но всё равно горожан много. Так и ушёл в сторону от собора, мимо здания гимназии, на центральные улицы.

Разбираться сейчас, во время отрыва, кто это и почему преследуют именно меня, смысла нет, всё равно все мои догадки ничего не стоят. Правду-то я не узнаю, пока лично с ними не столкнусь. А сталкиваться как раз и неохота почему-то.

Поэтому ходу, ходу! Уже можно. Быстрым шагом пошёл в сторону вокзала, постепенно обгоняя расходящуюся и оттого быстро редеющую толпу, отрываясь от основной её части. Только там, на привокзальной площади, и перехватил свободного извозчика, приказал везти меня в Качу. Пришлось пообещать щедрое вознаграждение, а то бы никто и не поехал в такую даль. И на погоны мои не посмотрели бы.

М-да, а ведь с утра всё хорошо было, такой день непонятные люди в котелках испоганили! Может, зря я осторожничать и перестраховываться начал? Может быть, стоило всё-таки пойти на контакт, на обострение и всё выяснить? И голову бы сейчас себе не ломал…

Да нет, всё я правильно сделал! Почему? Да потому! Вряд ли за мной следили полицейские или жандармские чины. Это кто-то другой. Кто? Революционеры? А эти-то тут с какого боку могли оказаться? Дорогу я им нигде явно не переходил… Если только каким-то образом моя информация о положении на Николаевских верфях могла на сторону уйти? Запросто. Если учесть то, что мне совсем недавно рассказывал Джунковский, то у революционеров точно ко мне появились претензии. А я знаю, как они обычно предъявляют эти претензии. Обычно в виде револьверного свинца или брошенной под ноги бомбы. Для бомбы я явно положением не вышел, а вот для револьверного выстрела или удара ножом в спину запросто…

М-да, придётся день-другой посидеть на аэродроме. Если это полиция, то они и там меня прекрасно найдут. А если нет, то… А не знаю, что то! Как бы мне отсюда убраться поскорее? Ну какого черта нужно держать в тылу такой самолёт? Особенно в то время, когда он так нужен на фронте?

К вечеру вокруг меня собрался весь экипаж. К счастью, все здесь, и все почти трезвые, никто не загулял, не попался в цепкие руки комендантских патрулей. Маяковский сияет, как восходящее солнце – отправил остатки своих работ в столичные издательства. Игнат с Семёном конфузятся за утерю командира. Пришлось рассказать, почему она произошла, эта утеря. Впечатлились и насторожились, пришли к таким же точно выводам, что и я сам. Отныне все выходы «в люди» только вместе!

Покосился на них. Ишь, рвение проявляют. А сами, зуб даю, наверняка обрадовались нежданной свободе! Потому как запах свежего спиртового выхлопа от них даже до меня доносится. Ладно, пусть их. Пока вылета не ожидается, вроде бы.

И тут же сам себя оборвал. Что это я их оправдывать принялся? От радости, что у меня сегодня всё хорошо закончилось? Так ничего на самом деле не закончилось. И вылет у нас может состояться в любое время! Сейчас ничего не стану говорить, а вот завтра всё выскажу! Ишь, расслабиться они решили! Я тут от слежки ухожу, на извозчика трачусь, прогулку по городу, в конце концов, прекращаю, а они этим беззастенчиво пользуются! Пиво хлещут! И ладно бы мне в клювике принесли, так ведь нет! Даже не подумали о командире! Шучу, конечно, но завтра отыграюсь на них за свой испорченный сегодняшний день…

К вечеру казаки решили загладить свою вину – притащили откуда-то несколько удочек, и мы почти всем экипажем, за исключением инженера и штурмана, отправились вслед за ними на вечернюю зорьку. Спустились вниз по склону, устроились на огромных валунах, начали медитировать на поплавки.

К вечеру море успокоилось, волна слабая – о камень бессильно шлепает, водорослями шевелит, журчит тихонько, словно что-то на ухо шепчет. Хорошо! Пользоваться нужно прекрасной погодой. Вдруг какой шторм налетит?

Поймать мы почти ничего не поймали. Пара каких-то мелких серебристых рыбешек не в счет. Поймали, да и отпустили. А куда их? Была бы хорошая добыча – можно было бы и ушицу сварить, а так… Но отдохнули прекрасно! Даже про людей в котелках на какое-то время забыл…

На следующий день сияющий Маяковский притащил в ангар кучу газет со своими заметками, рисунками, фотографиями и стихотворениями. Похоже, первая его корреспонденция дошла наконец-то до столицы. А я принял самостоятельное решение отправиться в Ливадию и настоять на встрече с Джунковским. Нужно же мне выяснить всё о вчерашних преследователях? Если это инициатива местного жандармского отделения (в чем я всё-таки сильно сомневаюсь), пусть объяснит причину, а если это дело революционеров – тоже пусть срочно разбирается.

А к вечеру нас наконец-то решили вернуть в Константинополь. Оказывается, никому мы здесь не нужны. Ни Ставке, ни Николаю. Первые просто не знают, что делать с одним самолётом, а второму после воссоединения с семьей уже никуда не хочется лететь. А как же Кавказский фронт? Нет, тем более нужно завтра в Ливадию, к Джунковскому…

Глава 6

До полуночи не спал, всё обдумывал, перебирал – нужно мне или не нужно завтра куда-то мчаться. В конце концов, так решил: пусть всё идёт, как идёт, своим, стало быть, путем. Зачем пытаться объять необъятное, если оно по всем известным мне законам ну никак не может быть объято? Сколько можно лбом об стену биться? И ладно бы лоб чужой был, а то ведь свой.

Вот как только принял это решение, так сразу и уснул. И прекрасно проспал до утра. А ехать в Ливадию так и так не понадобилось… Прав я оказался в своих ночных выводах.

Команда на вылет у нас уже имелась, поэтому поднялись рано утром, затягивать не стали. Народ после всего того, что положено проделать после подъема, включая и завтрак, отправился готовить самолёт к вылету, а я задержался в ангаре, переоделся в комбинезон и постарался как можно более аккуратно уложить мундир. В самолёте на плечики повешу, чтобы не помялся.

Ну, вроде бы всё. Подхватил вещи, развернулся и пошёл на выход. Именно в этот момент и услышал быстро нарастающий рокот автомобильных моторов. Не успел дойти до выхода, как рокот оборвался, захлопали двери, и сразу же умолкла предстартовая суета за брезентовыми стенами ангара. И так-то снаружи было практически тихо, а тут и вовсе слышно стало, как жаворонок в небе над ангаром кувыркается, песенки свои чирикает.

Я сразу же тормознул, насторожился, аккуратно положил форму на подвернувшийся деревянный ящик, потянулся рукой к кобуре. Отстегнул клапан, но доставать револьвер не стал. Судя по продолжающейся тишине и отсутствию реакции моих подчиненных снаружи, это точно кто-то из начальства пожаловал. Или из полиции. Может, те самые котелки? И что мне делать?

Ладно, что стоять-то? Направился к выходу, и в этот момент брезентовый полог сдвинулся. Ворвавшийся в ангар солнечный свет ударил по глазам, заставляя сильно прищуриться. И тут же в проходе появился чей-то темный силуэт.

– Доброе утро, Сергей Викторович. Смотрю, вы уже к вылету готовитесь? И во сколько взлетаем?

Вот кого-кого, а Джунковского совершенно не готов был услышать.

– Доброе утро, Владимир Фёдорович, – подхватил предложенный неофициальный тон обращения и общения. Он у нас с ним и так почти всегда такой, но снаружи-то подчиненные и мои, и уж точно его находятся. Но начальству виднее. Развернулся якобы за оставленными вещами, а сам быстренько клапан кобуры застегиваю. А то ведь заметит, потом вопросов не оберёшься. – Сейчас свои вещи загружу и будем запускать моторы. Пять часов лету – и Константинополь.

– Какой Константинополь? – удивление в голосе генерала было настолько явным, что я даже растерялся.

– Как какой? – развернулся к нему лицом, отвечаю с точно таким же удивлением. – Вчера же нам приказали возвращаться на Босфор, – протянул, якобы оправдываясь и в то же время лихорадочно просчитывая ситуацию.

– Кто приказал? Сергей Викторович, голубчик, вы вчера что, перебрали?

– Дежурный офицер авиашколы передал нам ваше распоряжение возвращаться… Владимир Фёдорович, что происходит?

– Да я и сам хотел бы знать, в чем тут дело. Ну-ка, присядем. И рассказывайте всё подробно. Кто приказал, кто передал приказ и какой именно приказ. Хотя погодите секунду, – Джунковский выглянул наружу, о чем-то там распорядился или доложил, я не расслышал, и сразу же вернулся назад. Тут же следом, заставив меня вскочить и вытянуться, зашёл Николай. – Вот теперь рассказывайте.

– Да что рассказывать-то? – перевожу взгляд с одного на другого и не знаю, что делать в первую очередь. То ли государя приветствовать, как полагается, то ли и впрямь докладывать начинать.

Хорошо, что Николай понял мои затруднения и на противоположную койку уселся, прямо напротив генерала. Да головой кивнул Владимиру Фёдоровичу и мне, а потом рукой так сделал, понятно, в общем, что можно и нужно не чиниться, а говорить. Ну я и продолжил:

– Вчера вечером поступил от вас приказ возвращаться в Константинополь. Причину не объяснили, но так понял, что за ненадобностью. Мол, никуда государь лететь не собирается. Утром встали пораньше, готовимся к вылету. Ещё бы чуть-чуть и улетели…

Доклад у меня вышел коротеньким, но и его хватило.

Государь переглянулся с генералом, подхватился на ноги. Джунковский тут же вскочил, шагнул вперёд, опережая Николая, ко мне. Подошел почти вплотную, чуть-чуть до меня не дошёл и внимательно так слушает. Стою, Джунковскому отвечаю, а сам под взглядом Николая всё сильнее и сильнее вытягиваюсь.

– Говорите, дежурный офицер передал мой приказ? Устно передал или пакет какой-нибудь был? – уточнил генерал.

– Устно.

– Владимир Фёдорович, – вынудил развернуться Джунковского государь. – Разберитесь. Сейчас же.

И уже мне:

– Да не тянитесь вы так, Сергей Викторович.

И я чуток расслабился. Только чуток.

– Понял, ваше императорское величество. Разрешите распорядиться? – получил разрешение и развернулся к выходу Владимир Фёдорович.

Отодвинул шторку, высмотрел кого-то снаружи, поманил к себе и заговорил негромко, так, что мне ничего не разобрать было. А раздав указания, вернулся назад, кивнул утвердительно на вопросительный взгляд монарха и замер в ожидании дальнейших распоряжений. За брезентовой стенкой ангара заработал автомобильный мотор, начал удаляться.

– Сергей Викторович, можете готовиться к полёту, – отправил меня прочь из ангара государь, а сам, дождавшись моего ухода, о чем-то заговорил с генералом.

Снаружи не то, что внутри. Как только встал на свое место брезентовый полог, так все звуки за моей спиной и отрезало. Хорошо хоть умудрился на выходе свои шмотки подхватить.

Да и ладно. Осмотрелся. То-то я моторов много слышал. Автомобилей-то вокруг сколько! И погоны, погоны на солнце так золотом и сверкают. Что-то многовато пассажиров у меня образуется. Надеюсь, не все из приехавших в самолёт полезут? А то ведь не взлетим по перегрузу. По сторонам оцепление казачье выставлено. А из ангара так никто и не выходит.

Мое дело действительно армейское – приказали готовиться, я и готовлюсь. Хотя что тут готовиться-то? Давно всё готово. Но для вида в самолёт залез, покрутился там минуту-другую, пошумел-потопал, рулями пошевелил, мундир на плечики пристроил да снова наружу выпрыгнул. Доложился о готовности к запуску моторов государеву офицеру, что рядом с самолётом стоял. Тот только кивнул понятливо да к ангару направился. Скрылся на десяток секунд за пологом и тут же назад вернулся:

– Приказано ждать!

Ну, ждать, значит, ждать.

А тут и автомобиль вернулся. Дежурного вчерашнего привезли, который нам приказ передавал, да в ангар его и завели. Правда, через весьма короткое время вывели и пешком назад отправили. А тот и рад, припустил быстрым шагом прочь, только что не бегом, даже пыль слегка следом тянется. Да ещё и оглядываться на ходу умудряется. Опасается, наверное, что могут передумать да назад позвать.

Джунковский вышел, сразу меня углядел и к себе подозвал:

– Сергей Викторович, больше ничего этакого с вами не приключалось? – и смотрит так внимательно, словно я сам себе всё это этакое создаю.

Скривился, о вчерашних своих преследователях вспомнил. Вспомнил и рассказал в подробностях. Напрягает меня всё непонятное. Пусть теперь не только одного меня напрягает.

– А где ваше сопровождение в этот момент находилось?

– Так толпа же. Давка была. Вот и оторвались они от меня, – не стал я подставлять Игната с Семёном. А что? Так ведь и было на самом деле.

– Будем разбираться, – вздохнул Владимир Фёдорович. – Но и вы уж на рожон попусту не лезьте, особенно без охраны. Да, Сергей Викторович, умеете вы на пустом месте проблем подкинуть. Придется теперь разбираться с этими странностями. Хорошо бы и вам, и нам здесь остаться, но…

– Да понимаю я всё. Постараюсь быстренько везде пролететь, нигде не задерживаться. Но тут не от меня всё зависит.

И мы оба оглянулись на ангар. Государь-то ещё там. Да, ещё об одном обязательно уточнить необходимо. А то потом поздно будет.

– Владимир Фёдорович, а маршрут согласован? Аэродромы подготовлены к нашему приему?

– Какой маршрут? А-а, понял, о чем вы. В Сухуме нас должны ждать. Там же и заправят. И Юденич посадочную площадку обеспечит.

– Связи, конечно, нет?

На что Владимир Фёдорович только скривился.

– Пойду, доложу сам о вашей готовности, – зачем-то отчитался передо мной Джунковский, вздохнул и решительно направился к государю…

К счастью, вместе с государем в самолёт залезло не так и много свитских. Всего-то в сумме получилось около тонны загрузки. Интересно как – императора Всероссийского со свитой в килограммах меряю. Скажи кому, не поверят. Да. Ладно. До Сухума нам топлива хватит с запасом, а там дозаправимся и до штаба Кавказской армии долетим…

Сам перелёт прошёл буднично. Единственное, так это государь как встал ещё на взлёте за моей спиной, так почти весь полёт там и простоял. Я даже один разок не выдержал такого пристального внимания и предложил монарху на правое кресло присесть. Самому, так сказать, примериться к работе пилота. На удивление, Николай от моего предложения отказался.

В Сухуме нас ждали. Сразу после посадки к самолёту подъехали автомобили, и государь со свитой и охраной уехали. Рисковать и вылетать на ночь глядя не стали, решили заночевать здесь. Мы уж совсем было собрались в самолёте устраиваться на отдых, как и за нами одна из тех же машин пришла. Отвезла по темноте в какой-то пансионат на берегу. Ничего вокруг не видно, только слышно, как море невдалеке шумит. А вот когда луна выскочила на небосклон, тогда светло стало. И красиво.

Какой тут доедать. Быстро свернулись, чай в два глотка выхлебали и по местам разбежались. В полёте позавтракаем. А я наружу выпрыгнул и докладывать о готовности пошёл.

Запустились, взлетели и направились на юг. Пошли с набором высоты вдоль гор. Показал Николаю искрящуюся снегом вершину Эльбруса. Император как наклонился к боковому окну, так от него и не отлипал добрые минут пятнадцать. Красотами природы любовался. Ещё бы ими не любоваться. Слева горы, справа море. А позже и под нами горы оказались. И сразу же начало потряхивать, появилась сильная болтанка. По кабине разошелся характерный запах. У кого-то из пассажиров явная непереносимость болтанки. Лишь бы в грузовой кабине этому непереносящему успели ведро подставить. Иначе придётся нам после полёта в самолёте полы отмывать…

У Юденича мы вообще никуда от самолёта не отходили. И спали в нём же, и ели. Единственное, так это по нужде в сторону бегали, в специально обустроенное для нас помещение. За полчаса обустроили, что характерно. Могут же? Когда прикажут!

Так и просидели под охраной в солдатском оцеплении без каких-либо движений и действий целых три дня. И без новостей, само собой. Тяжелее всех пришлось Маяковскому. Ну, во-первых, как он ни порывался примкнуть к сопровождавшим императора лицам со своим фотоаппаратом, а ничего из этого не вышло. И даже издательская слава не помогла. А во-вторых, ему строго-настрого запретили своим фотоаппаратом во время полёта пользоваться и фотографировать государя. И правильно запретили!

А через три дня вернулся довольный Николай, и мы отправились в путь-дорогу по обратному маршруту. И точно так же садились на дозаправку и ночевку в Сухуме.

А затем был перелёт в Киев и Варшаву. В Ставке Николай провёл больше недели. И всё это время мы просидели на земле – поселили нас в каком-то здании казарменного типа. Даже на воздушную разведку ни разу не вылетели, не говоря о чем-то большем. Снова никто нас никуда не выпускал. Единственное, что в оцепление, как у Юденича, не взяли. А вот самолёт всё это время находился под неусыпной охраной. Два солдатика постоянно топтались рядом с ним.

У меня так хоть какая-то отрада была. Меня, можно и так сказать, допрашивали. Или расспрашивали. И так и этак будет верно. Пару раз меня выдергивал к себе Джунковский. Первый раз с вопросами по разбомбленному «Гебену» и двум пороховым заводам, а второй… Второй раз выдернул поздним вечером – прислал, как всегда, автомобиль.

Каково же было моё удивление, когда в знакомом мне по прошлому посещению кабинете я не только Владимира Фёдоровича увидел, а Николая с матушкой, Марией Фёдоровной. И первый же вопрос, который мне задала Мария Фёдоровна, предварительно выслушав мои приветствия, был о «Гебене». О том самом проклятущем крейсере.

– Сергей Викторович, зачем вы его бомбили? Стоит себе корабль в ремонте, ну и пусть стоит. Неужели непонятно было, что он уже никакой опасности не представляет?

– Ваше величество, да понятно всё было. Сам сомневался. А потом знающие люди растолковали, в чем там было дело. Пушки-то с него никто не снимал. А боеприпасы со склада на корабль подвезти дело быстрое. Склады-то те рядом совсем с верфями.

– Допустим, – кивнула Мария Фёдоровна. – А почему тогда второй раз бомбили?

– Какой второй раз? – удивился даже. – Не было никакого второго раза.

– Как не было? Вот у меня приказ о повторной бомбардировке, – и какую-то бумагу со стола берёт, вчитывается. Потом передает её мне.

– Не было никакого второго вылета. Пороховые заводы бомбили, это было. Хотя зачем их было бомбить, тоже не понимаю.

– Исходя из объяснений штаба, никто на самом деле не рассчитывал на такую молниеносную победу в проливах, – вклинился с объяснениями Джунковский, испросив перед этим у императрицы разрешение вмешаться в разговор. – Сергею Викторовичу всё правильно сказали. Оттого и «Гебен» бомбили, потому что опасались его ввода в строй. И заводы по той же самой причине сожгли.

– Какой ввод в строй? Он же со вскрытыми бортами на бонах стоял? – удивился и не удержался я от вопроса. Ладно бы снаряды подвезли и стрелять начали. А при чем тут ввод в строй? Глупости какие.

– И что? Глубины ведь там небольшие. А вести артиллерийский огонь вскрытые, как вы говорите, борта не мешают. И развернуть его на бонах тоже ведь можно. Вот и решило перестраховаться наше командование на будущее. Убрать самый сильный корабль противника с доски…

– Почему самый сильный? Скоро ведь наша «Императрица Мария» должна будет со стапелей сойти? – не удержался я от уточнения.

– Да, «Императрица» сильнее. Но она всё ещё на верфях. И когда со стапелей сойдет, одному Господу Богу известно, – наконец-то включился в разговор император. А в голосе-то так раздражение и плещет. Чем это я его так рассердил? У-у, как смотрит-то. Сейчас дыру прожжет.

– Все так плохо, ваше императорское величество? – своим вопросом Джунковский попытался переключить внимание государя на себя.

– Плохо? Нет, Владимир Фёдорович, не просто плохо, а катастрофически плохо! – Николай наконец-то отвёл взгляд в сторону, поморщился. – Вам ли не знать?

– А что специальная комиссия? – теперь уже Мария Фёдоровна перехватила эстафету с вопросами.

Я насторожился. Что ещё за специальная комиссия? Та самая, что Николаевские верфи инспектирует? Там же вроде как Остроумов?

– Батюшин третьего дня закончил работу. Представил мне подробный отчет о проделанной работе и выявленных нарушениях и преступлениях. И список виновных в растратах и хищениях. Кроме этого выявлено иностранное влияние со своей агентурой. И социалисты! Как же без них! Да об этом лучше Владимира Фёдоровича спросить. Он всё это лучше меня знает, – бросил короткий взгляд на Джунковского государь.

– Да, со списками я ознакомился. Статьи-то у всех в нём представленных – расстрельные.

– Расстрельные, – эхом откликнулся Николай. – Ко мне сегодня обратились представители банкиров и промышленников. Просят… Да что там просят… Прямо требуют помилования всех отмеченных в этом списке!

– Прямо всех? – уточнил Джунковский. – А откуда они про список знают?

– А вот об этом я и хотел вас спросить, Владимир Фёдорович.

– Государь… – осторожно начинает оправдываться Джунковский и замолкает, поймав мой взгляд. – Что, Сергей Викторович?

– Есть! – якобы накрывает меня «очередным предвидением». Вспомнилось относительно недавно читанное, ещё в той действительности. Вот как только фамилию одного из основателей разведки и контрразведки услышал, так и накатили воспоминания. – А ведь там не только фигуранты с Николаевских верфей, там и поставки продовольствия в Германию и Турцию через нейтральные страны! – Задумался на секунду, глаза прикрыл, на публику, то есть на Николая, играю. Он же такой, любит, когда вокруг всё таинственное. – Государь поддастся давлению банкиров и промышленников и помилует всех чохом в этом списке Батюшина. Эта его уступка и окажется точкой «невозврата». Дальше же будет только хуже. Противоречия в обществе и недовольство народа в России будут нарастать и приведут к отречению и революции. А дальше я вам всё рассказывал. Что будет и чем всё закончится! Да, ещё одно! Русский золотой запас в конечном итоге вы отдадите на сохранение в Англию, где он и пропадет с концами.

В руках Николая с треском ломается карандаш! Мария Фёдоровна не сводит с меня довольных (вот точно довольных) глаз, а Джунковский… Джунковский, в отличие от императрицы, не сводит настороженного взгляда с Николая.

– Вы со своими прозрениями и пророчествами, милостивый государь… – через силу выдавливает из себя император. Сразу же захлебывается словами, раздражением, но справляется с собой и продолжает: – Просто пытаетесь оказать на меня давление! Если бы я не видел своими глазами, как ко мне сейчас на фронте относятся простые солдаты и офицеры, я бы, может быть, вам и поверил. Жаль, что вы со своими полётами в небесах на земле мало бываете и не видите, как меня в войсках боготворят.

Он что, и правда так думает? Куда я тогда лезу? Но и отступать уже нельзя.

– После победы на Босфоре простые солдаты, может быть, и боготворят. Потому что мы там малой кровью отделались. А на Северном фронте у вашего протеже Рузского сколько её пролили? А на… Да вы, ваше величество… – теперь уже мне не хватает выдержки.

– Императорское величество, – поправляет меня Джунковский. Явно пытается меня остановить. Бросаю благодарный взгляд в его сторону, мимоходом отмечаю довольное выражение лица Марии Фёдоровны.

– Да пусть так. Вы, Николай Александрович, ваше императорское величество, кроме одномоментного посещения войск посетите как-нибудь какие-нибудь фабрики и заводы. Да что далеко ходить? Вот здесь, в этом городе и посетите. Только неожиданно посетите, негласно. И посмотрите своими глазами, как простой, как вы все любите выражаться, народ живет и в каких условиях трудится. Как он одет и чем питается, да спросите самих рабочих, сколько за свой труд они получают! Очень интересно вам будет посмотреть и послушать. А крестьянский вопрос? Да, закон о земле вроде бы как и приняли, а он не работает! Земля как была у помещиков, так у них и осталась. Вот вернутся солдатики-крестьяне с войны в свои деревни и что увидят? То, что обманул их государь?

– Вы забываетесь, полковник! – остужает меня лёд в голосе императора.

Неужели я переборщил с эмоциями и выражениями? И Джунковский как-то незаметно в мою сторону сместился. Хватать собрался? Или поддерживать? Перевожу взгляд на Марию Фёдоровну. Если и она сейчас против меня, то всё зря! И все мои попытки достучаться до власти зря, и вообще всё зря. Нет, по-любому не зря!

– Оставьте нас, – лязг стали в голосе матери Николая словно метлой выметает нас с генералом в коридор.

Переглядываемся.

– Сергей Викторович, ну куда вас несет? – морщится Владимир Фёдорович. Достает платок из кармана и промокает капли пота на лбу. – Дальше Крыма-то что? Сибирь? Дальний Восток?

– А-а, – машу рукой. – Если хоть капля толка будет, можно и в Сибирь. Да и на Дальнем Востоке люди прекрасно живут…

Чем закончился разговор матери с сыном, я так и не узнал. Отправили меня прочь. Ну, хоть не арестовали пока, и то хорошо. До утра не спал, всё ждал, когда за мной придут. Не пришли. И на утро мы никуда не улетели. Задержались ещё на несколько дней. И я успокоился. А после через столицу мы вернулись в Севастополь. Государь же со свитскими остался в Петербурге. Меня к себе не подзывал, да и вообще делал вид, что в упор меня не замечает. Даже в пилотской кабине во время перелёта так ни разу не объявился. А Мария Фёдоровна, как мне пояснил Джунковский, самолётов опасается и предпочитает поездом ездить.

В Севастополе не стал задерживаться. Поплавки наши ещё не готовы, да и не нужны они больше. Неужели мы во всем Константинополе и его окрестностях площадку не найдем для приземления? Поэтому и сидеть здесь не стал. Переночевали и в путь. Единственное, так это Маяковский сразу же после приземления снова в город на почтамт отпросился. В столице-то ему не удалось с аэродрома вырваться – слишком быстро мы оттуда убрались. Отпустил его со спокойным сердцем. После последних публикаций в газетах его только ленивый да абсолютно безграмотный не знает. Растет популярность поэта и журналиста в народе. Так что можно ни патрулей не опасаться, ни лихих граждан по ночной поре. С последним я, конечно, погорячился, но попробуй его этим фактором на месте удержать.

Заправились под горловину, взлетели. Перед взлётом отдал управление помощнику – пусть тренируется. Над маяком развернулись в сторону Босфора, штурман уточнил курс, и мы потелепали потихонечку с набором высоты до полутора километров на Константинополь.

Через два с половиной часа полёта пришлось карабкаться ещё выше. Впереди сплошной серо-синей стеной встал грозовой фронт. Забрались на четыре тысячи метров, и всё равно визуально показалось недостаточно. Выше уходить не стали, народ здесь нетренированный, даже к таким высотам непривычный. Сидят, сопят, побледнели – сразу видно, что дышать нечем, кислорода не хватает. Развернулись вправо и пошли вдоль фронта.

Однако ошибся я. Не все такие слабые. В грузовой кабине громкие вопли восторга слышны. В очередной раз Маяковский свой темперамент проявляет. И есть отчего! Слева, на фоне черно-фиолетовой, клубящейся мраком стены ослепительными росчерками полыхают молнии. Завораживающая красотища! Только держаться подальше от такой красотищи желательно. Ну мы и держимся, уходим и уходим на северо-запад. А справа вдалеке ещё проглядывает синее море, всё в золотистых росчерках пробивающегося через тучи солнца. Через полчаса я начал беспокоиться, ещё через полчаса вообще заерзал на сиденье. Нет, так-то топлива нам хватает с запасом и до Константинополя, и ещё назад можем вернуться. А вот с такими отклонениями от основного маршрута, да ещё и с непонятными прогнозами по погоде… Да этому грозовому фронту конца и края не видно! Сколько ещё так лететь? Да ещё и видимость вокруг начала портиться. А фронт всё не заканчивается, так и стоит сплошной стеной, что вверху ему конца и края не видно, что впереди. Да ещё и начинает сверху вперёд выгибаться, шапкой своей словно козырьком накрыть хочет. Приходится ещё сильнее смещаться вправо, уходить в сторону от него. И что делать?

– Впереди через полчаса полёта Констанца!

Однако… Ладно, летим пока дальше. Если что, в Румынии сядем. Они же вроде бы как нам союзники? Констанца – тоже неплохо. Тем более я там никогда не был…

А фронт тоже на месте не стоит, наступает на пятки, поджимает потихоньку. И мы всё сильнее и сильнее сдвигаемся к востоку. И внизу слишком уж нехорошо – море совсем разбушевалось. Валы под нами серо-черные, седые пряди так и мелькают. И мы это с высоты прекрасно видим. Здесь, на высоте, в стороне от туч и то полёт неспокойный, то и дело трясет и мотает – приходится постоянно штурвалом ворочать. А что тогда там, у поверхности творится? Хорошо ещё, что ни одного корабля за всё это время не заметили. Или их предупредить успели, или просто кому-то сегодня повезло в порту остаться. А вот нам не повезло с погодой. И метеослужба почему-то не предупредила нас перед вылетом. А ведь был я на командном пункте перед вылетом, был. И метеоролога нашего, то есть училищного, видел. «Хо-орошая погода по маршруту», говоришь? Ну, погоди? Вернемся, я тебе холку-то намылю за такой прогноз…

Вот и берег! Сразу стало психологически легче, спокойнее как-то. По береговой черте определяемся на местности. Оглядываюсь на штурмана, смотрю – он расчетами занят. Выжидаю минуту и вновь оглядываюсь через плечо. О, как раз наш навигатор с расчетами закончил. Ну?

– Командир, Констанца осталась сильно левее. А до Качи чуть меньше двухсот миль, – правильно понимает вопрос в моих глазах Федор Дмитриевич. Спохватывается и уточняет: – Четыреста вёрст без малого.

– А до Константинополя?

– Чуть больше, – отвечает штурман, даже не задумываясь над ответом. Похоже, уже всё просчитал. – Если в верстах, то четыреста двадцать. Что туда, что до Качи почти одинаково.

И смотрит выжидающе. Да сейчас все на меня в экипаже так смотрят. Даже умудряюсь боковым зрением заметить торчащие из грузовой кабины чьи-то головы. Небось удивляются вопросу про Константинополь. А это я для себя и про себя же наше текущее местоположение пытаюсь отметить. У меня в голове тоже как бы воображаемая карта имеется.

– Как думаете, Владимир Владимирович, какое решение принимать? – пусть и помощник голову поломает. Посмотрим, какое решение примет.

– Здесь садиться нам никакого резона нет. В чужой стране, на неподготовленную незнакомую площадку… Где топлива нет. И шторм нагоняет. Может самолёт поломать. Вперед нам не пробиться, так что я за возвращение.

– Согласен. Смысла не вижу здесь садиться. Это не Констанца. Поэтому разворачиваемся вправо и берем курс на Севастополь, – подмигиваю ему с одобрением и последние слова адресую уже штурману.

Тот понятливо кивает и склоняется над картой, а Дитерихс заваливает «Муромца» в правый разворот.

И мы пытаемся удрать от нагоняющего нас шторма. И удираем довольно-таки удачно. Через минут сорок вырываемся из серой пелены – впереди пока ещё бескрайнее голубое небо и синее море до горизонта.

Ветер попутный, путевая скорость у нас резко возрастает. Смотрю на помощника, киваю на управление, поднимаю в немом вопросе бровь. Мол, не устал? Дитерихс отрицательно качает головой и не отдает управление. Ну и хорошо. Упорный. Пусть тренируется.

Снова садимся в заходящих лучах солнца. Штормовой фронт остался позади, но мы-то знаем, что никуда он не свернет и скоро всеми силами навалится на полуостров. Поэтому вызываем подмогу в виде техсостава школы и закатываем общими усилиями наш самолёт в ангар. Да и там, в ангаре, не успокаиваемся, а на всякий случай крепко швартуем самолёт к вбитым в грунт крюкам. И проверяем растяжки самого ангара. А ну как ветром унесет?

Сразу же после посадки иду на командный пункт и докладываю о причинах возвращения. Зачем? Потому что в школе сейчас идут тренировочные полёты. Обязательно нужно предупредить начальство о приближающейся непогоде. Мало ли шторм налетит, самолёты поломает. Пусть лучше последуют нашему примеру и укроют свою хлипкую технику за стенками ангаров.

И он налетел. Шторм. Ночью, как полагается. Подкрался под покровом темноты, засвистел по-разбойничьи, загрохотал, засверкал молниями. Мы выскочили наружу, интересно же посмотреть на разбушевавшуюся стихию, полюбоваться затейливой иллюминацией ночного горизонта. И сразу же об этом горячо пожалели. Потому как с ног до головы оказались засыпанными мелкой всепроникающей пылью и разнообразным мусором, который, судя по его количеству, принесло сюда из самого Севастополя. А потом наверху в небесах кто-то могущественный повернул водопроводный кран. И сверху сплошной стеной хлынул водопад. Хорошо ещё, что он оказался теплым, этот водопад. И мы все в один миг вымокли до нитки. Пока толкались на входе и возвращались в ангар, на нас вообще сухого места не осталось! Пришлось переодеваться, развешивать одежду на тросах и крыльях для просушки.

А за брезентовыми стенами до утра бушевал шторм, стегал по ангару гулкой плетью ветра, брызгал с потолка просачивающимися через брезент каплями ливня и не давал спать.

На рассвете непогода решила отдохнуть. Или это просто грозовой фронт ушёл дальше, через перешеек в сторону материка, заметая за собой хвостами ветра все следы своего ночного разгула. Солнышко робко выглянуло из-за горизонта, осмотрелось, обрадовалось ушедшей непогоде и бодро вскарабкалось на небосклон. Земля запарила, задымила и в один момент просохла. Зачирикали довольно жаворонки в небе, и под это радостное беззаботное чириканье я и заснул, не обращая никакого внимания на быстро нарастающую жаркую духоту в ангаре.

Поспал часов пять, подскочил полностью выспавшимся и бодрым. Выскочил наружу. А там теплынь, солнце и ветер. Так и не успокаивается, зараза. Взлетать при таком боковом ветре не стоит. А вот после обеда ветер немного стих, да ещё и подвернул, как нужно. И мы всё-таки взлетели. И через пять часов садились в Константинополе, неподалеку от порта на чье-то явно обработанное поле.

А там встреча с набежавшими со всех сторон солдатиками, быстрое знакомство с их командиром и выделенное сопровождение к штабу. Оттуда-то я и смог связаться с Шидловским и Келлером. Нет, связи-то в понятном смысле и нет, а вот с помощью вестовых отправил о себе известие. И испросил дальнейших приказаний. «Муромцев» Шидловского-то мы, как ни старались на подлете, а нигде не заметили. Поэтому и сели на этом месте, здесь и порт с нашими кораблями неподалеку, и своя пехота кругом. А то, что связью не воспользовались, так пытались. И ничего из наших попыток снова и как обычно не вышло. Да я уже на связь и внимания-то не обращаю. Она, связь эта, работает только тогда, когда есть твердая договоренность между переговаривающимися сторонами, приказ командования и точное время выхода в эфир. Как раз то, что точно к нам не относится. Не наш случай.

Приказ на перебазирование получили. Но сегодня уже никакого резона на перелёт не было. Стемнеет скоро, час, полчаса, и всё. А на юге темнеет сразу, это вам не Северная Пальмира с её затяжными сумерками. Крым уже приучил к такой резкой смене дня и ночи.

Поэтому остались ночевать экипажем в самолёте под прикрытием пехоты. А нас с Дитерихсом пригласили в гости к местному полковому начальству. Отказываться не стали, почли за честь. Единственное, так это Игнат да Семён нас, то есть меня, сопроводили. Ну а там, как водится, пришлось испробовать местного вина (откуда у турок вино, они же вроде бы как не употребляют?) и вволю почесать языками.

Назад возвращались в хорошем настроении, делились между собой впечатлениями о гостеприимстве хозяев, вспоминали услышанные местные новости. Расслабились. Уже и силуэт самолёта в ночи показался.

– Полковник Грачёв? – откуда-то спереди появилась рослая черная тень.

– Так точно, – ответил, пытаясь вглядеться и рассмотреть незнакомца.

Игнат придержал меня рукой, шагнул вперёд, закрывая собой. Ещё успел услышать змеиный свист вылетающей из ножен шашки, рванулся рукой к револьверу, и темнота вокруг меня завертелась в разноцветных пятнах и кругах.

Лапаю кобуру и не могу нащупать клапан, а круги вертятся всё быстрее и быстрее и почему-то грохочут и грохочут, сталкиваясь между собой. Ещё успеваю распознать в этом грохоте частые выстрелы, когда что-то сильно и больно бьет сначала под колени, затем жестко в спину, в поясницу, а потом по лицу. Громче выстрелов хрустит сломанный нос, сверкающим калейдоскопом мельтешат очередные цветные круги перед глазами. Боль такая, что забываю обо всем остальном, и сознание милосердно покидает меня. Не хочу! Цепляюсь за его крохотные остатки, за боль и какой-то шум над головой, выныриваю из плавающего состояния и успеваю каким-то образом осознать, что уже валяюсь на земле. Царапаю пальцами всё-таки нащупанную кобуру, тяну за язычок клапана, сжимаю рукоятку револьвера, и новая вспышка боли уже в пальцах руки. Тупой очередной удар по голове я успеваю понять и ощутить в полной мере, потому что нос снова влипает в твердую безжалостную землю. Очередная вспышка боли, и вот теперь-то уже точно… Всё!

Глава 7

Задыхаюсь. Воздуха не хватает. Пытаюсь втянуть в себя хоть глоток, выворачиваю голову в сторону, потому что лежу, уткнувшись лицом, а значит и ртом, в какие-то пыльные и душные тряпки. Тела не чувствую, нет его у меня, есть только голова, которую сейчас, в этот миг, обязательно нужно отвернуть в сторону. Чтобы жить дальше. И жизнь сейчас измеряется в этих вдохах. Ну же? Есть! Получилось.

Получилось! Но эта успешная попытка вдохнуть и повернуть голову такой ослепительной вспышкой боли полыхнула в башке, что я наконец-то начал что-то соображать. Когда чуток отпустило.

Так, лежу лицом вниз. Болит у меня всё лицо, а пуще всего нос. А-а, понятно. Вспомнил. Мне же как раз по нему и прилетело! Поэтому в горле всё и пересохло, потому что нос забит и дышать приходится ртом. С этим разобрался. И лежу я в каком-то мешке, потому как темно и пыльно. И грубая колючая дерюга под щекой. Руки… Вот они где, мои родные. За спиной. Связаны крепко. Как только про руки начал думать, так они сразу и заболели. У-у, хоть вой, так болят. И это я ещё про остальное тело не вспомнил… А надо… Да ещё сверху тяжесть какая-то непонятная давит.

И лежу я на… Телеге? Движущейся притом. Потому что другого объяснения всему тому, что слышу и ощущаю, придумать не могу. Ассоциации у меня такие. И здесь не «скрип колеса», нет. Колеса, вопреки расхожему мнению, у хорошего хозяина никогда скрипеть не будут. Вот погромыхивать железными ободами на любой неровности – это могут. Потому как не подрессоренные они, и любая неровность сразу же передается на деревянный короб. А подо мной явно дерево, доски. Вот эти доски как раз и могут поскрипывать, что они и делают периодически на ухабах той дороги, по которой меня куда-то везут. И позвякивает сбруя, лошадиные копыта глухо по земле топают. А вот запахов я разбитым носом никаких не чувствую, потому как я им даже дышать не могу.

Пить ещё хочется. Горло пересохло, и язык распух, не пошевелить им во рту. И слюней уже нет. Только непонятный сип и смог выпихнуть из груди. И никто меня не услышал. И моего слабого трепыхания не заметил.

Раз куда-то везут, значит, я им живым нужен. Иначе бы там, на месте, и убили.

В очередной раз, уже не помню в который, очнулся или вывалился из забытья, потому что пол подо мной перестал качаться и трястись.

Только понял, что меня вздернули в воздух и тут же брякнули о землю. Хорошо хоть не лицом – сначала приложился пятой точкой о твердое и только потом завалился на бок. В покое не оставили – приподняли, мешок развязали, сдернули. На удивление, голова спокойно перенесла это перемещение, не вспыхнула болью. Слава богу, сотрясения нет. Без мешка сразу стало легче дышать. Да и вообще стало легче. Осмотреться можно, чтобы хоть что-то понять.

Вечер или ночь? Ещё не совсем темно, кое-что видно. Поэтому не приходится щуриться от света. Да это просто луна так ярко светит. И ещё свет от костра помогает что-то видеть. Значит, ночь.

Развязывают руки, сажают спиной к колесу (угадал с телегой), подносят ковш с водой. Самостоятельно удержать его не могу, поэтому мне никто его в руки и не дает. Поят сами. Подносят, тянусь ртом, а ковш от меня всё дальше и дальше. Издеваются, сволочи! Поднимаю руки, плевать, что удержать не смогу, так хоть придержу, не дам отодвигать.

Жадно хлебаю, язык не ворочается, поэтому первые глотки выливаются на подбородок и стекают вниз, на грудь. Слышу тихий, но злорадный смех вокруг, но мне как-то по барабану, не до этого смеха мне сейчас. Мне бы как-нибудь извернуться и всё-таки напиться. Но на слух количество смеющихся зафиксировал.

Получается извернуться и приспособиться. Или те первые капли влаги смогли размочить иссохшийся рот и язык. Хлебаю с жадностью, но после первых же удачных глотков ковш от меня отбирают. Тянусь за ним руками и тут же ударяюсь спиной о колесо после жесткого толчка ногой в грудь. Не удерживаюсь и заваливаюсь на бок, на землю. Ладно. Помогаю себе руками, сажусь прямо под ещё одну тихую вспышку смеха.

Как только такими руками ковш умудрился придержать? Только сейчас кисти потихоньку болеть начинают, чувствительность возвращается. А локти-то как ломит. Ох, чую – скоро ждут меня незабываемые болезненные ощущения, когда кровообращение начнет восстанавливаться.

Подходят двое, в простых рваных одеждах. Но сразу как-то понятно – ни капли не крестьяне. Морды холеные, повадки звериные, двигаются плавно, словно с места на место перетекают. Снимают путы с ног. Вздергивают меня вверх, ставят вертикально. Ждут, когда начну твердо стоять. Какое там твердо, у меня ноги, так же как руки, затекли!

Толкают вперёд. Шагаю, ноги не держат, подкашиваются, и я валюсь лицом вперёд. Точнее, складываюсь. Сначала бухаюсь на колени, потом сгибаюсь в поясе. Но уже успеваю подставить руки. Только они пока ещё слабые, поэтому только немного смягчают удар о землю. Снова со стороны довольный тихий смех. Клоуна нашли! Развлекаются! И ничего ведь не сделаешь! Поэтому терплю, ворочаюсь, пытаюсь подняться самостоятельно. Не успеваю, меня снова подхватывают, приводят в вертикальное положение и вновь сильно пихают в спину. Недавний издевательский смех всё ещё звучит в голове, не хочу его повторения, поэтому изо всех сил перебираю ногами, стараюсь удержаться и не завалиться лицом вперёд. Удержался. Да и эти мои барахтанья и наклоны уже помогли – ноги начинают подчиняться и работать.

Меня жестко придерживают за плечи, останавливают у зарослей кустарника. Дают понять, что нужно делать дальше. Ясно. Кое-как расстегиваюсь, делаю свои делишки. Оказывается, я очень хочу по-маленькому. Ух, как хорошо! И просто отлично, что никакой боли при этом действе нет. Значит, нутро мне не отбили.

А то, что надо мной смеются, так пусть смеются. Это только показывает, что здесь не только крутые профессионалы собрались, но и парочка явных придурков имеется. Значит, может появиться шанс на побег…

А вот застегнуть брюки сложнее, пальцы всё ещё не шевелятся должным образом. И разрастающаяся боль в оживающих мышцах мешает. Ломает всего так, что выть хочется. Только всё равно вытерплю, не стану доставлять очередное удовольствие видом своих мучений моим… А кому, кстати?

В лунном свете никаких подробностей не могу разглядеть, кроме тех, что сразу увидел. Вот у костра становится немного светлее, что ли. Одежды на всех какие-то ободранные… Вглядываюсь внимательно и утверждаюсь в своём первоначальном предположении.

Ага, крестьяне… С такими-то рожами. Да на них пахать можно! Никакие это не крестьяне, просто рядятся под них. Кручу головой и больше никаких пленных не вижу. Это что? Я один здесь? А Игнат с Семёном? А Дитерихс? Сразу же припомнилась частая стрельба перед моим… Моей… Да перед тем, как меня повязали! Неужели положили моих товарищей?

И эти окружающие меня ребята точно не полиция и не революционеры, иначе бы не маскировались они под простых крестьян. И не прятали бы меня в мешок среди других таких же мешков. Вон они, кстати, на земле возле тележного колеса лежат. Вот почему мне так тяжело было. Они этими мешками меня сверху завалили, спрятали.

Что самое интересное, всё делается молча. Никто слова не сказал. Со мной жестами да пинками общаются. Смеются тихонько, это да. Но по смеху не определить, в чьи именно руки я попал.

Да, меня же перед нападением по званию и фамилии опознали. Тогда это, выходит, свои?! Да какие они свои… Эх, хоть бы ещё водички дали…

А если самому взять? На привязи меня вроде как сейчас не держат. И я иду к ведру с водой. Где так заманчиво сверху плавает тот же знакомый ковшик.

Через боль в руках черпаю, пью. Стараюсь не проливать. А сам между делом глазами туда-сюда кручу, осматриваюсь по сторонам. Напиться вволю не вышло, отобрали ковш, а меня жестким сильным толчком в спину отправили к телеге, где и заставили усесться на землю. Кинули на колени кусок лепешки. И то хлеб.

Ждать, когда догрызу, не стали. Практически сразу же отобрали, хорошо хоть успел пару раз куснуть, заломили руки за спину, связали, накинули на голову мешок, подхватили и забросили в телегу. Сверху снова придавили мешками.

Поерзал, попробовал ослабить путы. Бесполезно, крепко связали. Зато хоть устроился немного поудобнее, чтобы не так сильно сверху мешки давили. Так и пролежал какое-то время. Даже придремал ненароком. Вскинулся от невнятного копошения снаружи. Снимаются со стоянки, похоже.

И вновь меня куда-то повезли. И всё это в полной тишине. А я-то надеялся, что ночевать останутся. Вдруг да появится возможность хоть что-то подслушать, узнать про моих похитителей, о том, куда меня везут. А если совсем повезет, то и ослабить веревки на руках смогу, удрать. Не вышло.

И снова немилосердно трясет телегу на неровностях дороги, снова меня придавливают к доскам днища тяжёлые мешки. При такой тряске всё моё удобство накрылось «медным тазом». И нечем дышать. И от тяжести сверху, и от духоты и пыли в мешке.

Да ещё и мой разбитый нос так болит, что сил нет терпеть. И всё время дышать ртом тяжело – горло пересыхает, и на вдохе какая только гадость в него не попадает. Тьфу!

О, наконец-то хоть какие-то голоса! Рано обрадовался – языка этого не знаю. Зато телега проехала немного и остановилась. А голоса почти надо мной звучат. И, судя по всему, кто-то вопросы задает, а мой возница на них отвечает. Знать бы ещё, что конкретно снаружи происходит. Патруль? Может, меня сейчас обнаружат? Сигнал какой-нибудь подать? Крикнуть. А из глотки только сип – пересохло всё. И телега уже дальше поехала, заскрипела, загрохотала железными ободами колес по дороге.

Забылся. Или отключился. Пришел в себя на земле, без мешка, от льющейся на голову воды. И первым делом с жадностью начал ловить ртом холодные струи. Хоть пересохшее горло смочить.

Оперся руками на раскисшую землю, сел. Получается, мне и руки развязали? Но всё равно вряд ли мы на этом месте долго стоим, если меня только-только в чувство привели. Осмотрелся. Темно, костерок разгорается на поляне, неподалеку стеной чернеют деревья с кустами.

В грязь рядом со мной шлепнулся кусок хлеба. Ну да я не гордый, подхватил распухшими пальцами кусок да ко рту потянул. В горле-то уже легче стало после такого душа. Ещё бы нос промыть…

От костра отошла черная даже в ночи фигура, приблизилась, присела передо мной на корточки. Сидит спиной к огню, но, тем не менее, удалось лицо разглядеть. Обычное, ничего особенного. Европейское, скажем так. Вопрос ему задать? А зачем? Понятно, что ловили именно меня. Да не просто так ловили и теперь куда-то везут, а именно по заказу. Так что не буду вопросы задавать.

А человек напротив внимательно меня осмотрел и, поднявшись, отошёл куда-то в сторону. Вскоре вернулся с полным ведром воды, поставил рядом со мной и указал на него рукой. Понятно, можно попытаться попить и умыться. Это что может значить? Что скоро состоится передача моей тушки заказчику? Приводят в товарный вид?

Ну я и попытался умыться, насколько смог. Мне это тоже нужно. Вот только с носом так ничего и не смог поделать. Не дотронуться мне до него. Малейшее прикосновение сильную боль вызывает. Опухло всё, отекло, я даже пальцами это чувствую. Сломали, похоже. Буду теперь не только шрамом на лбу пугать, но и свернутым набок носом. Если будет она у меня в будущем, такая возможность – кого-то ещё пугать…

Зато хоть напился. Попросил после такого в кусты сходить. Поняли сразу, разрешили и проводили. Вернулся на место. И сразу же мне жестом приказали забраться в телегу, руки связали и ноги. В мешок паковать не стали. Уже легче. Не то что в прошлый раз. Напряг было руки, да хитрость моя не сработала – сильный удар в спину заставил тут же расслабиться. Не дернешься, настолько крепко всего опутали веревками. И не так сильно стянули, как раньше, но и не слабо. Поерзал, конечно, тихонечко, когда от меня отошли, постарался ослабить путы, но безуспешно. Ничего из моих попыток не вышло.

Полежал, стараясь хоть какие-то звуки от костра услышать, но так ничего и не услышал. А потом и заснул. Чего попусту в небо пялиться? Мне силы беречь необходимо. Под утро проснулся – двинулись в дорогу. Хотел осмотреться вокруг, но из-за высоких бортов телеги всё равно ничего, кроме начинающего светлеть неба не увидел. Только вот запах донесся, йодом пахнуло. Не носом забитым, а чудом каким-то запах водорослей ощутил. Точно море?

Остановились. Рядом со мной двое, возле тележного борта стоят, смотрят в одну сторону. Что там? Какая такая очередная пакость меня ожидает?

Похоже, какой-то условный знак увидели, потому как наконец-то меня выдернули из тележного нутра, на ноги поставили, развязали. Толкнули в плечо, жестом приказали разворачиваться и двигаться. Поковылял кое-как туда, куда указали. На этот раз не так сильно мышцы затекли.

Точно, море, не показалось мне. И кораблик, маленький такой, с мачтой, неподалеку от берега стоит на якоре. Только морского путешествия мне и не хватает для полного счастья. Всю жизнь мечтал вот так попутешествовать…

И уже по этому кораблику почти понятно мне, кто меня похитил и с какой целью. Нет, не именно эти, в крестьянской одежке, а те, другие, которые во главе всего.

Море тихое, спокойное. Иду к замершей на кромке еле видимого прибоя лодке. С каждым шагом всё увереннее себя чувствую. Отходят мышцы. Загрузился через борт, уселся на показанную скамейку. И вся моя прежняя охрана осталась на берегу. В лодке лишь пара новых вооруженных человек сидит, кроме меня и гребцов, само собой. Эти под крестьян не рядятся, а вот под рыбаков точно. Похоже потому что. Даже рыбья чешуя кое-где к одежде для достоверности прилипла. Жаль, запахов не чую. Наверняка ведь и рыбой пахнут.

Кручу головой, осматриваюсь. Да никто мне и не запрещает осматриваться. Лодка идёт быстро, ходко, берег всё дальше и дальше. Вот и корабль. Убрали весла, стукнулись мягко бортами, придержали руками лодку. Приказали жестами подниматься на борт. Суденышко маленькое, я таких пока и не видел. Встал на ноги, осторожно, чтобы не вывалиться из лодки, уцепился руками за борт и полез наверх. Да что там лезть-то? Раз, и уже на палубе нахожусь. Как раз возле мачты и оказался. И парус есть, только он сейчас свернутый.

Оценил обстановку. Нет, бесполезно, некуда дергаться. И до берега с вооруженными людьми недалеко, и в лодке конвой, и на кораблике двое «рыбаков» оружием бряцают. На меня стволы не направляют, но держатся настороженно. И расстояния-то до всех плевые, а ничего не сделать. Не удастся уйти. И не факт ещё, что смогу справиться с двумя вооруженными конвоирами сразу. А ещё в лодке двое точно таких же, да парочка гребцов. Итого шестеро на меня одного. Жаль, но пока бесполезно дергаться. Да ещё корабль этот. Кто им управлять будет?..

На палубе уже откинули крышку люка, приказали жестом спускаться вниз. Спустился. Лесенку тут же выдернули наверх. Тут что-то вроде конурки небольшой. И, похоже, я тут не первый такой бесправный пассажир. У стены грязные тряпки накиданы, ложе обозначают, внутренняя стеночка борта над этим ложем до черноты засалена. И запах стоит ещё тот, даже через забитый засохшей кровью нос вонь донесло.

Нет, сюда, на эти тряпки, я по-любому не лягу. На деревянных решетках лучше посижу. Правда, под ними пленка тухлой даже на вид воды поблескивает. Хорошо, что у меня нос почти не работает…

Наверху затопали, захлопотали. Судя по звукам, подняли якорь. Ветра же никакого нет? Или на этой лоханке не только паруса имеются? Точно, имеется что-то. Ишь, а на первый взгляд и не скажешь, что эта посудина настолько продвинутая. Затарахтел мотор, по деревянному корпусу слабая дрожь побежала. Куда-то двинулись, пошли.

Сутки просидел я в этой конуре. Пить не давали, есть тоже. Один раз за всё это время ведро сверху на веревке сбросили, чуть-чуть не убили. Знаками приказали естественные надобности справить. И на этом всё.

Следующей ночью под утро двигатель перестал тарахтеть, загрохотала цепь, с шумом упал в воду якорь. Чуть позже люк открылся и сверху опустили лестницу.

Вскарабкался, выбрался на палубу, огляделся. Светает, видно всё хорошо. Толчок в спину – и я уже у борта. Внизу та же лодка. Подчиняюсь командам и спускаюсь вниз. Присоединяюсь к двум знакомым по прошлому разу конвоирам и к тем же самым двум гребцам. Берег практически рядом, хорошо различаю плотную серую стену камыша. С хрустом лодка входит в эти заросли, проламывается и сразу же легко скользит по чистой воде. Тут целая просека специально для неё вырублена.

Напружинился, собрался прыгнуть в камыш и сразу же отказался от этой идеи. Ствол винтовки недвусмысленно так качнулся, в мой живот уперся. Ну да, каким бы ценным и важным пленником я себя ни считал, как бы ни надеялся, что по мне в таком разе никто стрелять не будет, а как винтовочный ствол в живот уткнулся, так и мысли все о побеге испарились. Да и какой я ценный пленник, если меня в мешке держат и еды не дают…

Дальше так и плывем по этому извилистому каналу. В конце концов, протока заканчивается у деревянного причала. Перелезаю по команде на крепкий настил, подчиняюсь толчку в спину, иду вперёд.

И снова никуда не дернуться. Нас встречают. И так же молча передают меня этим встречающим буквально с рук на руки. Только перед этим уточняют у меня моё имя и фамилию. Отказываться от ответа, а тем более молчать, не вижу никакого смысла и подтверждаю свою личность. Удивила только явная радость на лицах встречающих, когда я опознался. Как дорогого гостя ждали. Только вот отношение не как к дорогому гостю, совершенно противоположное. Сразу же связали руки за спиной, снова толкнули вперёд. Пошел по тропке в зарослях камыша. А в спину периодически подталкивают, ускорение нужное придают. Да больно так подталкивают, прикладом-то винтовки по лопаткам. Хорошо ещё, что на мне мой комбинезон с курткой так и остался. Смягчают удары хоть немного.

Попытку возмутиться сразу же оборвали ещё более сильным ударом. Идем, по сторонам смотрю на всякий случай, запоминаю. А смотреть особо и не на что. Камыш сухой по обеим от меня сторонам шуршит, волнами перекатывается под ветром, чайки время от времени над головой проносятся, голову набок склоняют, косятся в мою сторону чёрным глазом.

Тропка небольшим домиком закончилась, прямо в порожек расхлябанной двери и уперлась. Домик так себе, низенькая крыша из того же камыша, стенки вроде как из жердей, или нет, вру. Из самана они, вон и солома или камыш тот же из глины торчит. И я остановился. А как остановился, так за моей спиной конвоир что-то и сказал. На незнакомом мне языке.

Одно только и понял, что кого-то предупреждает о нашем появлении. Похоже, не настолько он и незнакомый. Язык-то этот славянский какой-то. Болгарский? Я ведь кроме одного слова «братушки» ничего более и не знаю. Эти же ну никак на братушек не похожи. Ни по внешнему виду, ни по поведению и отношению ко мне. Турки и есть турки, такие же черноволосые и смуглые.

Какого черта! Я даже застонал про себя от пришедшей в голову догадки и от своей тупости. Одно мне оправдание – меня по голове сильно ударили! Конечно же это турки! Откуда болгары-то? Они меня и выкрали. Не революционеры-соотечественники, не ещё какие-либо заговорщики, как я подумал, вспоминая убийство Григория в моей действительности.

А сейчас перевезли в Болгарию. Она тут одна им союзник. И дальше каким-то образом будут переправлять в Германию. А куда же ещё? Только там меня ждут с распростертыми объятиями. Наверняка ерзают от нетерпения поделиться собственной радостью за сожженный мною Рейхстаг, готовят охренительно горячую встречу.

И в Севастополе они же меня и выслеживали… Вот я баран! Революционеры… Какие к бесу революционеры! Нужен я им, как собаке пятая нога! Это точно немцы! Там не получилось с похищением, так в Константинополе получилось.

Лишь бы дело только в Рейхстаге оказалось, а не в моих «предсказаниях». Если дело в них, то мне, с одной стороны, и опасаться за свою жизнь не нужно, а с другой – всё, никуда я из их цепких лап не вырвусь. И ведь идиотов у нас в стране хватает, вполне могли слухи обо мне передать кому не нужно!

Так, судя по тому, как меня охраняют и держат постоянно связанным, убежать не получится никак. Пока никак. Ждать, пока доставят до места? Тоже нельзя. Потом вообще не вырвусь. Остается только ловить момент, которого, кстати, у меня до сих пор так и не представилось! Ничего, буду ждать!

Да, ещё одно! Если я такой ценный пленник, то почему бы ко мне какого-нибудь доктора не привести? Мой нос не посмотреть? Надоело ртом дышать. Да и ноет постоянно, дергать начинает. Как бы заражение не началось. А если зацепишь ненароком, то даже искры из глаз сыпятся. А мне такого сейчас не нужно. Не боец я с таким носом.

Все эти догадки и размышления проскочили в голове за один миг. Как раз до того момента, когда дверь хибары распахнулась, чуть не заехав мне по физиономии. Хорошо, что успел быстро отшагнуть назад, натолкнувшись спиной на своего конвоира. И тут же чуть не улетел головой вперёд через порог от сильного толчка в спину. Хорошо, что уткнулся лицом в грудь шагнувшему из домишки человеку. И снова мой многострадальный нос практически заставил меня выпасть из действительности.

Слёзы в три ручья, круги под глазами и ругань. Ох, как я шипел и ругался. Пока меня самым бесцеремонным образом не затащили внутрь и не бросили на скамью. Нет, не слишком уж я ценный пленник, если со мной настолько беспардонно обращаются. Ну, братья-когда-то-славяне…

Бурчу, ругаюсь, шиплю от боли, а сам быстро помещение через слёзы в глазах осматриваю. Хотя что тут осматривать?

Пара лавок, одна из них моя, стол и шкаф. Нет, ошибся. Это не шкаф, это просто несколько полок одна над другой на стене висят. Окошечко маленькое, свет через него пробивается слабый, поэтому сразу и не разглядел толком эти полки. Да какая разница! Самое главное, тот персонаж, в которого я лицом уткнулся. Вот этот уже явно не «братушка» и не турок. Это враг! Его бы в форму немецкую обрядить и точно вылитый кадровый офицер. Даже в этой полутьме чисто выбритое лицо свежим глянцем блестит, спина прямая, подбородок высоко держит. Парфюмом дорогим наверняка пахнет. И на мои слёзы внимательно смотрит. Усмешка такая еле заметная, высокомерно-презрительная. Немец, точно немец!

Подошел ко мне вплотную, ухватил крепко левой лукой за плечо, правой в мой заросший подбородок вцепился. Пальцы железные, щеки словно клещами сжал. Больно же! Головой дёрнул, попытался назад, на стену, откинуться, вырваться из этого захвата, да какой там, только сильнее сжал, не выпустил. Показалось, что сейчас щеки об зубы раздавит.

Наклонил в одну сторону мою голову, в другую повернул. Робот железный, а не человек! Моего сопротивления словно вообще не замечает! Да это он нос разбитый рассматривает!

Фух, отпустил. А ведь щеки раздавил всё-таки. Во рту сразу привкус крови появился, пришлось сплюнуть на земляной пол.

Не понравился ему мой плевок. Ишь как скривился. Мне бы и самому не понравился, да я специально сплюнул, назло. Очень уж обидное это ощущение собственной беспомощности. Отвернулся немец, шагнул к выходу, дверь толкнул, остановился на пороге, что-то выговаривает кому-то снаружи. Эх, жаль, что у меня руки за спиной связаны. Сейчас бы я тебе по башке кулаком… Или скамейкой… А ничего бы я не сделал. Был бы я не связан, так он и спиной бы ко мне не повернулся. Точно знаю.

Да и нечего пустыми иллюзиями тешить свое воображение. Может быть, с одним ещё и справлюсь, а сколько их там, снаружи? И все с оружием. И наверняка этот немец не один здесь. Есть ведь ещё кто-то, кроме тех двух встречающих. Наверняка есть, просто обязаны быть. Тропинка же куда-то за дом уходит… Там наверняка караул и стоит. Охраняют это место от нежданных гостей.

Так что ни на кого я не нападу. И ни с кем не справлюсь. Нечего пустым мечтам предаваться. Ишь, кулаком по башке… Скамейкой бы, да и то под вопросом… Сил-то у меня сейчас с гулькин нос. Откуда они, силы эти возьмутся, если который день без еды практически сижу? И без воды. Те жалкие подачки не в счет. И руки постоянно за спиной связаны, мышцы отказываются нормально работать.

Да какие тут могут быть вообще гости? Сюда меня наверняка переправляли местные контрабандисты. И местечко это ими прикормленное, вон какая просека для лодки прорублена в камышах. Так что нет здесь никого постороннего и быть не может. Местные вряд ли сунутся, отучили их давно от подобных намерений наверняка.

А ловили меня в Константинополе турки, это точно. Только кто мне тогда вопрос задал? На чистом русском же спросили? А что, неужели турки, или кто там был, не могут русского языка знать? Ещё как могут! Ничего, посчитаемся ещё…

О, один из моих конвоиров в хибару зашёл, чашку-миску какую-то мне протягивает. Вода? Она самая. И что ты мне её тянешь? Про связанные за спиной руки забыл? Забыл… Разозлился от своего промаха, краем чашки больно по губам ударил, смотрит так, как будто я у него что-то украл.

Пью, хлебаю шумно, краем глаза вижу, как в чашке кровь расплывается из разбитых губ.

И выбритому это не понравилось. Прошипел что-то вполголоса. Конвоир мой рукой дрогнул, вода на грудь мне плеснула, зато перестал так сильно давить, чуток отодвинул миску, сгорбился.

Дальше до самого вечера мы так и сидели в этом домишке вдвоём. Я на своей лавке со связанными за спиной руками, а выбритый на другой. Глаз с меня не сводил. Сам не ел ничего и меня не кормил. Сам-то ладно, а вот меня могли бы и накормить. Я же вроде бы как важный пленник…

Больше никого не видел и не слышал. Даже за стенками хибары кроме криков чаек ни одного звука не доносилось. Да, камыш ещё под ветром шуршал. И всё.

Вечером не утерпел, в туалет попросился.

Вывели. Этот чисто выбритый выглянул наружу, кому-то там приказал меня вывести. Что конкретно приказал, не понял, но наверняка смысл такой был. Да и не выбритый он уже, за день лицо щетиной покрылось. У-у, кабан здоровый. Приказать-то он приказал, но и сам из дверей за мной присматривал.

Потом внутрь завели, на ту же лавку усадили. И ещё немного просидел так. Потом голоса снаружи раздались. Мой надсмотрщик с места подорвался, дверь открыл, кому-то рукой махнул.

О, как! Доктора привели по мою душу. По нос то есть.

Дальше полчаса позора. Моего. Потому что больно было до жути. Из всего сказанного доктором только и понял, что воспаление началось. Потому так больно и было. Пока нос на место поставили, промыли, чем-то там обработали, повязку наложили, я чуть не обос… Гм, короче, слёзы из глаз лились как из ведра. Ну и ругался, как же без этого. Так что хорошо, что этого «чуть» не случилось. Не хотелось бы мне перед моими конвоирами позориться. Да, доктор не меньше моего боится. Похоже, моих конвоиров сильно опасается. Но хоть дело сделал, а всё остальное меня не касается.

Ночью было легче. Боль ушла, дергала иной раз немного, но ничего смертельного. Зато потихоньку дышать носом через повязку начал. Терпимо. А есть так ничего и не дали. Хотя сами что-то там такое чавкали за стенкой, я слышал и в этот раз даже умудрился унюхать.

Утром толкнули в плечо, вырывая из дремы. Так всю ночь сидя и провёл. Хорошо хоть спиной можно было на стену хибары опереться.

Вывели наружу, пошли по тропе дальше от берега. Камыши закончились почти сразу. Оглянулся, заработал ещё один толчок в спину, но хибарки не увидел – камыши всё спрятали.

Прошли через небольшой лесок, на широкую поляну. Или поле. Скорее всего, поле, потому что растительности никакой не было. Подробнее не рассмотреть – противоположная сторона терялась в рассветном тумане.

Остановились на опушке. Мне приказали опуститься на землю и не маячить. Уселся, оперевшись спиной на ствол дерева. Холодно же. Отморожу себе всё.

Место какое-то безжизненное. Не слышно ни звука. Словно в вате сидим.

О, мотор где-то затарахтел! Знакомый звук авиационного двигателя. Понятно! Это за мной транспорт пригнали!

Немец скомандовал – народ засуетился, на поле выскочил, вокруг куч хвороста закопошился. Заполыхали костры, дым вверх пополз. Это они их загодя приготовили, так получается? Ушлые какие.

Звук моторов приблизился, над нами прошёл. Задрал голову, увидел в небе самолёт с крестами. Ишь, здоровый какой. Откуда у немцев такие машины? Внимательно смотрю, как чуть справа на нашу поляну заходит большой аэроплан. В первый момент сильно удивился, даже головой встряхнул. Показалось, что это «Муромец» заходит. Ошибся. Не «Илья» это, но тоже такой же здоровый. Двухмоторный, кабина несуразная какая-то, высокая. Два киля, две двухколесные основные стойки шасси. Бр-р…

Самолёт снижается, касается колёсами земли, пару раз подпрыгивает и быстро останавливается. Глохнут моторы. А что так далеко остановился-то?

Подчиняюсь команде, поднимаюсь кое-как на ноги и иду к самолёту. Не так-то и далеко идти оказалось. Машина высокая, пилот наверху сидит, на меня с интересом смотрит. Два пулемёта сверху, два стрелка. Лыбятся все, заразы этакие. Эх, мне бы с вами в небе встретиться, я бы эту улыбочку у вас на лице быстро стер…

Руки мне развязывать не стали. И в кресло наблюдателя не посадили. В борту боковой люк открыли, туда меня и засунули. Засунули в самом буквальном смысле, словно не человек перед ними, не офицер боевой, не собрат-авиатор, а мешок с картохой. Ещё и в живот перед этим крепенько так ударили, чтобы согнулся. Так вверх и внутрь мою скрюченную тушку и закинули. И даже под голову ничего мягкого не подложили. Запихнули, люк захлопнули, замком скрежетнули.

Уже явно заросший щетиной немец на место стрелка-наблюдателя по лесенке вверх полез, это я по звукам услышал и понял. Понимающему человеку тут и видеть ничего не нужно, так всё ясно. С пилотом громко так поздоровался, весело. Герр Хеллер какой-то. Запомним.

А следом и моторы затарахтели, самолёт с места стронулся. Покатился по неровному полю, разогнался и взлетел. А я молча ругался во время разбега, потому как на каждой кочке ощутимо прикладывался головой о шпангоуты и стрингеры конструкции фюзеляжа.

Поворочался, устроился поудобнее, осмотрелся, насколько смог. Пошоркал связанными руками по кромкам шпангоута, надеясь на то, что смогу освободиться от веревки. Не получилось.

Ещё раз огляделся. Взгляд уперся в движущиеся туда-сюда тросы управления. А самолёт что-то сильно в воздухе болтается… Болтанка или пилот такой неопытный? Тросы… От пришедшей в голову мысли заворочался, развернулся, вытянул за спиной руки, насколько смог. Нащупал трос, приложился к нему веревкой. Попробую перетереть волокна. Похоже, это мой последний шанс.

Что буду делать, если освобожусь? Пока никакой мысли в голову не пришло. Есть ещё и закрытая крышка люка. Но замок-то внутри? Так что есть у меня шанс сбежать, есть! В воздухе?

А почему бы и нет? Сейчас главное освободиться, а там посмотрим.

Ничего не получилось. Трос гладкий, лохм задранной проволоки нет, веревку не перетирает. Да ещё маслом обильно смазан, зараза такая. Маслом… И я натираю руки, запястья этим маслом, стараюсь пропитать веревку, копошусь, дергаюсь, кручусь, выворачиваюсь.

Провозился долго, самолёт уже перестал болтаться, набрал высоту, пошёл ровненько. Зато и веревка начала поддаваться. Сначала соскользнул с кистей руки один виток, потом другой и разом все остальные. Уф-ф, получилось. Кое-как вытащил руки из-под спины, начал разминать-растирать запястья и ободранные до крови кисти. На последующую боль внимания никакого не обратил – напряженно обдумывал, что дальше делать. С замком справиться проблем не было. Я его сразу осмотрел, там язычок можно было изнутри свободно сдвинуть. Даже попробовал разок, и у меня получилось его открыть. Вот только высота полёта слишком большая, и под нами далеко внизу земля. Километра полтора высота на глазок. Закрыл быстренько крышку люка, сердце екнуло. Вот сейчас самолёт накренится, бултыхнется на воздушной яме, а я не привязан… И парашюта у меня никакого нет, к огромному моему сожалению.

И что дальше? Опять же подо мной нижняя плоскость крыла с моторами. Работающими причем моторами. Как-то нет никакого желания вылезать наружу именно здесь. А что позади?

Ладно, это потом. Сколько, интересно, времени вся эта моя возня заняла? Потому что самолёт явно начал снижаться. Смотрю в приоткрытую щелку. Все ниже и ниже идём. Нет, как-то нет желания прыгать. Закрываю дверку, устраиваюсь поудобнее, набрасываю веревки на кисти.

Посадка. Меня вытаскивать будут или нет? Вряд ли. Слишком мало мы времени в воздухе находились. Часа два, два с половиной. Наверное. А до Берлина, по моим прикидкам, с такой скоростью раз пять по столько же, если не больше. Значит, дозаправка. Поэтому лежим тихонько и не дергаемся.

Все верно. Копошение у самолёта, голоса разные, весёлые, довольные. Бензином запахло. Замок щелкнул, крышка откинулась, на меня несколько пар глаз уставились. Посмотрели, полюбовались, да и закрыли крышку-то. Сволочи. Хоть бы кусок хлеба в зубы сунули.

Зато я в своих догадках уверился. Ладно, ждём момента.

Снова взлёт, набор высоты. Только я начинаю действовать ещё на рулении. Открываю замок, выглядываю в маленькую щель. Снова не вариант с покиданием самолёта. Вокруг дома, дома и дома. А народу-то сколько! Стоят, глазеют. Откуда столько? И где мы, интересно. Ладно, ждём.

После взлёта снова выглядываю и чертыхаюсь. Нет, не выпрыгнуть, снова строения под нами. Да и высоко уже летим, и скорость набрали. На глазок где-то под сотню километров в час будет. Это меня по земле тонким слоем размажет.

Изворачиваюсь ужом, ползу в хвост. Тросы зашевелились, задергались. Это из-за моего ползания центровка изменилась. Да и ладно. Сейчас вы всё равно ничего сделать не сможете. А вот я смогу. Потому что сообразил, что делать.

Там, где я раньше находился, обшивка фюзеляжа фанерная, а вот дальше к хвосту всё полотном обтянуто. И расстояния между шпангоутами и стрингерами всё больше, появляется возможность протиснуться наружу. Только вот протискиваться сейчас никакого резона нет.

Возвращаюсь чуть назад или вперёд, кому как удобнее. Короче, к прежнему своему месту пробираюсь. Упираюсь спиной в пол и ногами начинаю давить на нижний трос управления. Создаю неполадки в управлении. Самолёт тут же клюет носом и начинает снижаться.

Пилот пытается исправить ситуацию, ногами чувствую возросшие давящие усилия на тросе. Но у меня ноги-то по любому сильнее, чем у него руки.

Желудок взлетает к горлу, хорошо, что в нём ничего нет. Самолёт проседает вниз, теряет высоту. А я уступаю чужому давлению и отпускаю трос. Самолёт сразу прыгает вверх. Это пилот не успевает среагировать и усилия на ручке переложить. Бедный мой пустой желудок. А самолёт уходит сразу же снова вниз. Дерганый какой-то у него пилот. Это же не я ему помогаю? Я как раз сижу, лежу то есть, тихо. Тихонечко даже. Руками в стрингер вцепился, ногами в стороны раскорячился. Ещё не хватало из-за таких вот кульбитов наружу вывалиться. Обшивка-то тканевая, её ногами или руками пробить, как два пальца об асфальт…

Раскачка по высоте уменьшается на глазах. Это пилот сам с собой сражается. Наконец, побеждает себя и машину, выравнивает полёт, и в этот момент я снова давлю на трос. И снова желудок прыгает к горлу. Через несколько долгих мгновений расслабляю ноги, отдаю так сказать управление самолётом немецкому пилоту. Сколько, интересно, мы потеряли высоты за это время? А то, что потеряли, это точно.

Продолжаем дальше в том же духе. В конечном итоге у пилота должна возникнуть здравая мысль об отказе в системе управления рулем высоты, неудержимое желание побыстрее идти на посадку и уже на земле разбираться с возникшей неисправностью…

А вот что тогда делать мне? Что, что? Вываливаться наружу, вот что. Это единственная моя возможность и последний шанс на побег. Страшно? Совру, если скажу, что нет. Конечно, страшно. Ещё как. Потому что вполне представляю себе последствия такого моего вываливания наружу из летящего самолёта.

Ладно, посмотрим. Какая у него может быть посадочная скорость? Вряд ли больше шестидесяти-семидесяти километров в час. И это в обычном, нормальном полёте. А здесь она ещё меньше может оказаться. С моей-то помощью. Что ещё? Главное, постараться покинуть самолёт на небольшой высоте, как можно ниже, перед самым приземлением… Сгруппироваться посильнее… Мячиком прокатиться… Глядишь, останусь в живых. Если повезет. И если мой кульбит никто со стороны не заметит. Что, опять же, маловероятно. Ладно, что я вероятности множу? Как будет, так и будет. Пора снова в управление вмешиваться и высоту терять. Судя по всему, пилот у нас не слишком опытный. А значит, шансы мои на благополучный исход дела возрастают. Если бы ещё не этот сопровождающий на месте наблюдателя…

Глава 8

Понадобилось всего лишь ещё разок вмешаться в управление, и у этого «герра» наконец-то не выдержали нервы. Стоило только ослабить нажим на трос и убрать ногу (я же тоже не железный), как пилот принял очень правильное (для меня), а главное, своевременное решение идти на вынужденную посадку.

И, зараза этакая, как-то очень уж быстро вниз пошёл. Заспешил, заторопился. У меня даже уши заложило, пришлось продувать. Он что, разбиться захотел? Конструкция-то у этого аппарата деревянная, на такие перегрузки явно не рассчитанная. На перекладке рулей на снижение вон как заскрипел всеми шпангоутами и растяжками, а что будет на выводе…

Ударил локтем по полотну перед собой раз, другой, третий. Первых двух раз не хватило, чтобы полотно пробить, только с третьего раза и получилось с ним справиться. Пружинит, зараза.

Постарался заглянуть вперёд через получившуюся пробоину, нужно же знать, что там, куда с таким упорством стремится немецкий пилот.

А ему как раз в этот вот момент в голову светлая мысль о выводе из крутого снижения пришла. Да уж, совсем некстати для меня. Ну и начал он выводить самолёт, озаренный этой идеей, да так резко, что у меня даже голова наружу вывалилась, и остальная, измученная тяжёлым путешествием тушка в пробоину едва не улетела. Так придавило меня перегрузкой на выводе.

Хорошо, успел руками в стрингеры упереться, удержался каким-то чудом, втянул голову внутрь.

Но всё же успел снаружи осмотреться. А высота-то у нас уже небольшая. Хоть набегающим потоком слёзы из глаз и выбило практически сразу, а кое-что по сторонам всё-таки сумел разглядеть.

Внизу лес, лес и… Горы. Горы, чёрт бы их побрал! И куда он тут садиться собирается? Разобьет же машину и нас с ней в придачу! На «нас», то есть на экипаж и моего сопровождающего мне по понятным соображениям наплевать, а вот на себя, любимого, ни в коем случае. Неужели пилот сей бандуры летающей совсем самообладание потерял?

Я даже ногу подальше от троса отодвинул. Вот честное слово – как-то нет никакого желания раньше времени убиваться. По чужому желанию или дурости, имею в виду. Другое дело, когда по собственному… И в выбранный именно мной подходящий для сего действа момент…

Ещё разок приложился лицом к пробитой дыре, так, чтобы не высовываться, прищурился, заглянул одним глазком «за горизонт».

Нет, внизу на нашем пути даже просветов никаких в лесу не видно. Сплошняком зеленые насаждения стоят. То есть не зеленые, зима же на дворе, листья все облетели, но и не засохшие. Поэтому и зеленые. Тьфу! Какая ерунда в голову лезет! Разозлил меня этот гербарий толстоствольный…

Э-э, а куда это ты карабкаться начал? Похоже, пилот этого аэроплана немного успокоился и снова собрался вверх карабкаться. Не пойдёт такое дело. Меня и эта высота вполне устраивает. Нет, не в смысле покидания, а в смысле полёта. Сейчас у нас на глазок метров двести пятьдесят. Вот пусть на этой высоте пока и держится!

И я слегка придавливаю ногой трос, вновь вынуждая нервничать немецкого летчика. Вот, другое дело! Сразу у него в голове все глупые мысли о продолжении полёта в наборе высоты пропали. Даже ещё немного снизился, к моему вящему удовольствию, теперь у нас метров сто восемьдесят высоты. Даже можно через дыру отдельно стоящие деревья различить.

О, кричат они там что-то этакое неразборчивое друг другу. Похоже, ругаются между собой. Паника на борту, это хорошо! Обычно подобное до добра никогда не доводит. Давай-ка мы ещё ниже спустимся…

Вот, другое дело! Идем над верхушками деревьев, чуть ли колёсами по ним не цепляем. Казалось бы, можно сейчас и покинуть этот плацкарт. Но прыгать вниз… На такой скорости… Да ещё и на деревья… У меня не настолько безвыходное положение. Поэтому прыгать именно сейчас никакого желания нет. Подожду-ка я более подходящего момента! Как-то уверился я твердо в благополучном исходе своей задумки. Хоть и авантюра, но толковая же авантюра, реальная такая. Я уже вижу.

Эх, хорошо, что не вывалился и не выпрыгнул. Под нами земля резко вниз пошла. Я же говорю – горы. Они хоть и не в полном смысле этого слова – «горы». Но и не равнина точно. Перепады высот довольно-таки порядочные. Холмы высокие, скорее.

Краем глаза заметил далеко слева какой-то непорядок. Наклонился, выглянул. Водная поверхность это блестит. И большая какая-то поверхность… Озеро? Может быть, может быть. Или река? Тогда точно ждать нужно.

А местность-то под нами всё больше и больше понижается и даже вроде бы как выравнивается. И мы уже не над верхушками деревьев летим, а снова метрах на ста над лесными серыми кронами идём.

И идём как-то слишком ровно. Непорядок это. Опять же и высота великовата. Нужно снова заставить немецкого пилота нервничать. Пусть ещё разок подергается. Не нужен мне там, наверху в кабине, хладнокровный пилот. Мне он нужен испуганным и неспособным принимать взвешенные решения. И я снова придавливаю ногами трос.

Хорошо, что лежал на боку возле самой дыры. Только поэтому и смог увидеть впереди характерный блеск воды. И самолёт как раз ещё больше снизился, снова почти колёсами деревья цепляет. И я глаз с водного блеска не свожу. Не отворачиваюсь, только щурюсь сильно, потому как встречный поток воздуха так по глазам и лупит, слёзы выбивает и по щекам размазывает. Это ещё хорошо, что птица какая-нибудь мне не попалась или насекомое зловредное, в виде жука здоровенного. Впрочем, зима же, какой может быть жук? А вдруг? По закону-то подлости? Вывелся зимостойкий на мою голову… Как прилетит сейчас мне в глаз… Или, что ещё больнее будет, в нос…

А вода всё ближе…

Река это! Большая, широкая, как раз для моих планов подходит. И жилья в пределах видимости никакого не вижу. По крайней мере, в обозримом мною пространстве ничего глаз не зацепило.

Вот как эту реку увидел, так все посторонние мысли из головы и пропали. Начал действовать, словно механизм бездушный.

Времени нет – снова упираюсь ногами в трос, заставляю самолёт опуститься ещё ниже. Ага, сработало! Немец в очередной раз занервничал и обороты моторов сбросил. Явно приводнять свой аппарат собирается. Ну или расчет на нечто подобное в голове держит.

Что это внизу промелькнуло? Грунтовка? А-а! Земля под нами резко уходит вниз. Снова у нас высота метров двадцать-тридцать. Да сколько же можно! Что ж здесь за рельеф такой неподходящий!

Снова упираюсь ногами в трос, стараюсь не передавить. На такой малой высоте одна ошибка пилота, и нам всем не поздоровится. Но и не давить на трос нельзя! Прижал – отпустил, прижал – отпустил. И не спускаю глаз с быстро набегающей на меня реки. Как раз в этот момент и надвигается заросший камышом берег. И узкая длинная поляна вдоль берега. Вон куда ты нацелился! Соображаешь…

Вот только разворачиваться и пытаться умостить машину на эту поляну как раз мне и не нужно. Лучше для меня было бы ещё чуть дальше в сторону реки протянуть! Ослабляю давление ногами на трос, а сам в этот же момент двумя руками лихорадочно рву полотно под собой. И в запале совершаю ошибку!

Пытаться прорвать полотно настолько неудобно, что я несколько выпрямляю тело вдоль борта. Неожиданно такая крепкая и неподдающаяся до этого моим усилиям ткань сейчас легко расходится в стороны по всей длине, и я чуть было не вываливаюсь прямо в быстро расходящуюся дыру! Хорошо, что ещё стрингеры продольного набора есть. Их мало, но именно они меня и спасают, задерживают на какое-то мгновение.

От испуга поднимаю плечи и голову вверх, подальше от расширяющегося разрыва. Глаз не оторвать от летящей внизу серой лентой земли! Пытаюсь судорожно хоть за что-то схватиться руками, но сразу же проседаю боком вниз! Правая рука по плечо вываливается наружу! Дергаю ногами, разбрасываю их в стороны, пытаюсь хоть как-то и хоть за что-то зацепиться, удержаться от падения. И снова попадаю сапогом по тросу.

Похоже, я очень сильно дернулся! И точно переборщил с давлением! Самолёт буквально проваливается вниз, чиркает колёсами по сухим зарослям. По лицу и болтающейся руке хлещет верхушками камыша, и больно так хлещет. Ещё успеваю порадоваться, что мне сейчас рогоз не попался, убираю ноги с бортов, поджимаю их под себя. Вот сейчас! Ещё миг! Ещё!

То ли немецкий пилот не ожидал ослабления усилий на руле высоты, то ли ещё что, а самолёт вдруг резко поднимает нос, начинает лезть вверх и быстро терять скорость. Обороты-то прибраны!

А я вываливаюсь наружу! И не по своей воле, вот что самое плохое! Так бы хоть успел сгруппироваться! А сейчас просто выпал. Окончательно! Выбросило меня…

И даже в последний момент на одних инстинктах попытался удержаться внутри самолёта, ухватиться левой рукой за оборванные края пробитой мною дыры, за деревянный брус стрингера. Не получилось…

Так и вылетел головой вниз. Успел только сообразить, что теперь мне точно каюк. Головой вниз, да на скорости…

Каким образом извернулся, даже не понял. Как там у классиков? «Жить захочешь, ещё не так раскорячишься?»

Вот и я раскорячился. Успел. Извернулся как-то, скрутился спиной вперёд. Так в камыши и влетел, с растопыренными в разные стороны руками и ногами. В развороте. И пятой своей точкой о воду приложился, зацепил легонько… И заскользил на спине по хрустким побегам, сминая и подминая под себя высокий камыш головой и плечами, вжимая при этом свою многострадальную тыковку в плечи и молясь только об одном, чтобы не подвернулись сейчас на моём пути какой-нибудь валун или крепкое дерево!

И четко увидел во время своего короткого, но такого феерического скольжения по камышам, как немецкий самолёт в резком наборе высоты окончательно потерял и так уже невеликую свою скорость, встал на хвост, завис на долю секунды практически в вертикальном положении и так же вертикально, «свечкой» пошёл вниз, к земле, в самый последний момент перед ударом о неё заваливаясь на крыло.

Как он упал, я не увидел, камыш помешал. Услышал только сильный удар!

И в этот момент моё фееричное скольжение закончилось!

Остановился, замер. Сверху травяной мусор на меня густо посыпался. Потом чуть-чуть даже вниз съехал с толстых стеблей.

Даже двинуться почему-то не могу. И вдохнуть. Лежу, в небо глаза пучу и не верю, что цел! А тут и камыш подо мной (это я так свою многострадальную пятую точку называю) начал проседать, раздвинул стебли, пропустил вниз, к воде. И я начал медленно-медленно спиной погружаться в воду! Хорошо ещё, что камыш сразу утонуть мне не дал, придержал на поверхности. Только тут и сделал первый вдох! Такой вот бодрящий эффект ледяной воды. Да ещё снова на автомате руки в стороны раскинул, оперся и уцепился за стебли. Заодно и обрадовался, что руки у меня целы и работают.

Спина ноет, не пошевелиться, ноги такие же, аж горят в ледяной воде. Ну и голова… Такое впечатление, что я без скальпа остался! И без ушей! Как лежал, так и смотрю назад, на проделанную моей тушкой просеку. Всего-то пролетел метров пять-семь, не больше. А казалось-то, что всю сотню проскользил! Настолько непередаваемые ощущения испытал.

А вот носу ничего! И даже повязка с головы «не сползла». На щиколотку, ага…

Все, пора выбираться на сушу. Вода-то действительно ледяная, зима на дворе! Заворочался, перевалился на бок, попытался ноги опустить. Провалился сразу же по колени и дна не нащупал. Зачерпнул воду ладонью, ко рту поднес, понюхал. Лизнул, хлебнул. Ещё разок зачерпнул. Похлебал. Достаточно.

Прекратил свои попытки утвердиться в вертикальном положении и начал ползком выбираться на берег. Подминаю под себя камыш и таким образом передвигаюсь. Вот когда дно увидел, тогда и встал. Пошел, высоко задирая колени, раздвигая руками стебли перед собой. Торопиться нужно, там же самолёт разбился! А в нём бензин – не дай бог полыхнет. Я в этих сухих камышах враз зажарюсь. Будет гриль в кожанке…

Вырвался из плотных зарослей на поляну, замер на границе камышовых зарослей, огляделся по сторонам. Никого из местных пока не вижу. Это хорошо. Потому что выходить на открытое место как-то так… Опасливо, что ли?

Осторожно шагнул вперёд, к месту катастрофы. Обломки лежат кучей, самолёт как падал на хвост, так и сложился в месте падения компактной горкой. Единственное, что в стороне валяется, так это крылья. От удара он их в стороны разбросал, вместе с моторами.

Нет, уже ничего не полыхнет. А бензин да, журчит из смятого бака, на землю стекает, едкий характерный запах до меня еле-еле долетает. Поэтому полыхнет не полыхнет, гадать не буду. Быстро осмотрюсь тут и буду прочь убираться. Мне оружие нужно, карты, еду бы какую-нибудь для полного счастья найти.

Чуть в стороне два тела лежат. Выбросило? А потому что пристегиваться нужно было! Впрочем, в этом случае это им явно не помогло бы. От кабины ведь только кусочек носовой капсулы остался целым, всё остальное просто месиво. Подошел ближе, постоянно оглядываясь и прислушиваясь. Тишина. Ни стонов из-под обломков, ни хрипов. И со стороны никто не шумит, тревогу не поднимает.

Кто это тут у нас? Стрелки. Оба. Жаль, что не мой немец. Наклонился, первым делом из кобуры на поясе покойника пистолет выдернул, передернул затвор, пощелкал предохранителем, разбираясь в конструкции. Вроде бы ничего сложного нет. Сунул его в боковой карман кожанки, сразу как-то на мир стало легче смотреть. Потянулся было сдернуть с этого тела зимнюю куртку, да решил отложить это дело на потом. Сначала общий осмотр и только позже тщательная мародерка. А пока и в мокром похожу, недолго мне терпеть мокрые штаны осталось. Да и не в России мы, не так уж тут и холодно…

Пошел по кругу, хлюпая водой в сапогах, обходя место катастрофы и внимательно вглядываясь в останки самолёта. Где-то там мой сопровождающий. Мне бы моё собственное оружие не помешало, наверняка же оно где-то у него. Как и документы. У меня-то в карманах пусто, всё выгребли, даже пыли не оставили.

А вокруг всё та же тишина. Это хорошо. И с реки через камыши никто не лезет. Ну что? Нужно попробовать в обломках порыться…

Уперся руками в носовой обломок, напрягся, толкнул его от себя, сдвинул немного. Совсем сбросить не получилось, всё-таки конструкция не до конца разрушилась, крепко сделана. Цепляется одно за другое. Зато руку в перчатке-краге увидел.

Начал разгребать обломки, оттаскивать-отбрасывать в сторону. Вскоре смог за эту самую руку вытянуть тело. Правда, трудно пришлось – тянул вместе с креслом и куском пола кабины. Этот был как раз пристегнут.

Пришлось возвращаться назад, к ранее обнаруженным телам и обыскивать их полностью. На этот раз подошёл к этому делу с полной ответственностью. Выгреб всё. Пригодится. И нож нашёлся. И даже не один. Заодно и переоделся в сухую одежду, не побрезговал. Им, в отличие от меня, уже ничего не нужно. Распихал всё найденное по карманам. Оставлять это дело на потом не рискнул. Мало ли уходить срочно придётся? В нагрудном кармане второй куртки целую плитку шоколада нашёл, тут же её на ходу сгрыз и вернулся к обломкам.

Найденным ножом смог перерезать привязные ремни и вытянуть отрытое тело на чистое место. Руки-ноги поломаны, голова разбита, всё в кровище, но опознать пилота смог. Оттянул его к тем двум стрелкам, обыскал. Все в отдельную кучку сложил, в мои карманы-то уже ничего не помещается.

Куртку не стал с него стягивать, она вся кровью залита. Потом в обломках его лётную сумку с картой прибрал, через плечо перекинул. Туда же и документы пилота забросил, и все остальные его вещи. Ну и кое-какие мои (да, уже мои).

Затем приступил к поискам «своего» немца. Здесь пришлось повозиться дольше. Он-то почти в серединке обломков оказался. Но докопался, разрезал ремни, потянул за руки и отшатнулся от неожиданности, присел даже на землю. Живой, собака! Но пока без сознания.

Зашипел от боли, потому что уселся прямо на острые обломки. Хорошо ещё, что брюки на заднице не прорвал. Наверное. Проколол-то точно. Потом посмотрю.

Зато испуг от острой боли и последующей досады на самого себя сразу прошёл. Любопытством и довольством сменился. Вдруг удастся что-нибудь сейчас узнать? Вытянул немца, оттащил к остальным, положил чуть в сторонке.

Обыскал, связал, не стесняясь затянуть веревки покрепче. Ну не буду же я с ним церемониться? Он мне вообще-то не нужен. Если получится, порасспрашиваю, и прощай…

Но сначала нужно раскопки закончить. Свои вещи-то я пока не обнаружил.

Провозился в обломках ещё какое-то время, докопался до самой земли. Даже два пулемёта достал, с боекомплектом. И мешок этого сопровождающего всё-таки нашёл, уже в самом конце, когда решил окончательно прекратить поиски. И нашёл-то чудом, по плечевой лямке. Так бы и не заметил среди обломков.

Что-то мешочек какой-то легкий. Вернулся к телам, вытряхнул из мешка его содержимое, разгреб в стороны. Так, это моё оружие, это документы, а где остальное? Где оружие и документы казаков, помощника? Если их убили, то должны же были хотя бы обыскать и для доказательства прихватить вещички с собой? Так что? Получается, моих товарищей не убили?

Повернулся в сторону бесчувственного тела, глянул с предвкушением. Сейчас ты мне всё расскажешь! Все. Даже то, что не знаешь. Да лишь бы не помер раньше времени! Так, всё общей кучей назад, в мешок. И из карманов остатки тоже туда, кроме трофейного пистолета. Потом разберусь, что куда пойдёт. И к немцу. Пора нам с ним наконец-то поговорить по душам…

Сначала разговор не задался. Для того чтобы привести немца в чувство, пришлось из реки воды принести. Для чего использовать головной убор одного из мертвых стрелков. Все равно он ему уже не понадобится. Ему больше вообще ничего не понадобится.

А вот дальше начались сложности. По-доброму немец говорить отказался, пришлось переламывать себя и делать ему больно. И даже очень больно. Никогда не замечал в себе садистских наклонностей, а тут даже удовольствие какое-то получил, самому не верится. Стоило только вспомнить Игната с Семёном да Дитерихса, как всё само собой получилось. Да ещё в самый ответственный момент нечаянно сам себе по носу задел…

А дальше всё как-то само собой и вышло. Озверел от боли. И пошло, пошло.

Всё-таки, оказывается, куча прочитанной литературы сильное влияние на подсознание имеет…

И пальцы я ему ломал, и щепки, остро оструганные, кое-куда загонял. Щепок теперь вокруг много, даже искать не пришлось. Короче, рассказывать долго, а на самом деле всё получилось очень быстро. Всего лишь несколько минут эта неприятная процедура и заняла. Это потом я уже отблевался, когда от поляны той отошёл подальше. А в первый момент лишь на озлобленности и вылез. За свои мытарства, за товарищей. И на собственной боли. Да ещё в самый критический момент вспомнил те зверства, которые немцы творят и будут творить на нашей земле… И всё. Планка у меня и упала…

Вот сейчас и стою, буквой «зю» согнулся, давлюсь, корчусь в рвотных спазмах, из желудка пытаюсь хоть что-то выплеснуть. А не получается, пусто там, нет ничего. Всего-то стоило чуть-чуть в сторону отойти и расслабиться. И сразу мычание немца припомнилось, выпученные его глаза, бледные заросшие щеки, огромные капли пота на лбу. Все он мне рассказал. И рассказал на русском языке.

Да, мои товарищи остались живы, добивать их не стали. А вот выжили ли они после, этого уже мой пленник не знал. Почему добивать не стали? Да просто не захотели. За них ему не заплатили. Вот и всё…

И про мой захват я подробно всё выспросил. Насколько это было возможным в тех условиях. Очень уж меня интересовал тот вопрос на русском, когда ко мне по имени-фамилии обратились. То, что этот вопрос задавал не мой пленный, это я точно знал. Уж тот голос-то я на всю жизнь запомнил. А сейчас этому и подтверждение получил. Так что теперь мне обязательно нужно назад вернуться!

А меня да, везли сначала в Австрию, а уже оттуда должны были на этом же самолёте переправить к «доброму дядюшке Вилли». Погостить, так сказать. Недолго. До ближайшей виселицы, как преступника и злодея, посягнувшего на святое для всей их империи…

Где сейчас мы находимся и по какому маршруту летели, я спрашивать не стал. Смысла нет. Карта же у меня с собой. Пока не рассматривал её в подробностях, так, раскрыл на складке, быстрым взглядом окинул. Важно, что понял, где я сейчас нахожусь. Остальное потом. Сейчас срочно уходить нужно. Только и успел, что за деревья уйти да сотню шагов по лесу проделать. Тут и вспомнилось только что проделанное, заставило скрючиться возле ближайшего дерева. Иначе бы точно на колени упал. А так хоть за стволик уцепился, на своих собственных стоять остался. На дрожащих, честно сказать, коленях, но всё-таки стоять…

Отдышался, тыльной стороной ладони утер слюни и сопли, другой рукой смахнул выступившие слёзы. Отдышался, выпрямился. Ещё пару раз вдохнул глубоко, выдохнул и сплюнул в траву. Легче стало. Побежали! Потихоньку сначала, трусцой. Зачем? А потому что с той поляны всё-таки пришлось уходить в быстром темпе. Успел только нож немцу под ребра загнать. Горло резать всё-таки не смог, навыков должных нет. Решимости-то точно хватило бы, а вот как представилось, как я ему горло пилить буду, так и передумал. И живым его оставлять было никак нельзя.

Да, причиной такой спешки были чьи-то голоса на реке. Всё-таки нашлись очевидцы падения самолёта, объявились.

Хорошо хоть они особо не спешили с поисками, дали мне возможность все свои дела сделать. А на контакт с местными я пока абсолютно не готов идти. Да и увериться нужно, что это точно Румыния. Они нам вроде как и союзники, но я лично никому не доверяю, кроме своих, русских. Да и тем через одного.

Опять же моя форма мокрая, её ещё сушить нужно. А на мне сейчас надет полный комплект немецкой лётной формы – комбинезон с курткой, ботинки и даже шлем. И встречаться с румынами в таком виде – равносильно подписать себе смертный приговор. И разбираться вряд ли кто будет.

Прорысил около километра по довольно-таки чистому лесу. Удивительно, но ни сухостоя вокруг не вижу, ни валяющихся на земле сучьев. Все вылизано и прибрано. Бежать одно удовольствие. Вот только в зимнем комбинезоне и такой же куртке особо не побегаешь, даже трусцой, как я это делаю. Поэтому через километр приблизительно я выдохся, вспотел и остановился. Да и силы закончились. Пошел тихонько на подрагивающих ногах, отдышался, отплевался, замер, прислушался. Тишина, погони никакой не слышу. Но и успокаиваться, обольщаться не нужно.

Присел на сухое, прислонившись спиной к стволу дерева, вытянул ноги. Мешочек рядышком пристроил.

Перекинул лётную сумку вперёд, расстегнул и достал карту. Разложил на коленях, всмотрелся. Так, судя по линии пути и реке, мы должны быть приблизительно вот в этом районе. Ткнул пальцем, обозначая примерное место. Наверняка ведь уклонились в сторону со всеми этими выкрутасами. В общем-то, мне большой разницы нет. Главное, хотя бы приблизительно с местоположением определиться. Куда дальше? Прикипел глазами к карте.

Река называется Дунай. Слева, километрах в двух, широкий залив, тот самый, который я за большое озеро принял. Там квадратиками многочисленные населенные пункты отмечены. Только все они на той стороне реки, на противоположной. И в километре справа река тоже начинает сильно расширяться. И там тоже домишки вдоль берега рассыпаны.

Чёрт, а на моём берегу даже жилья никакого нет поблизости! Все там, на противоположном. Стоп! А дорога? Та самая, которую мы перелетели перед падением? Я что, перескочил её и не заметил? Да не может этого быть! Ну-ка, куда она на карте ведет? А так вдоль берега и тянется. В левую сторону до ближайшего жилья очень далеко, а вот вправо… Да, там есть несколько разбросанных единичных квадратиков. И до ближайшего всего лишь несколько километров. А если точнее, прикинул на глазок, то в километрах или верстах (всё время сбиваюсь) в трёх, даже чуть меньше, какие-то явно хутора обозначены. Зачем они мне? А есть потому что очень хочется! Где я зимой себе еду найду? Охотиться? Да я вас умоляю! А вот купить её совсем другое дело. Деньги-то у меня трофейные есть…

Чёрт, точно! Вот я дуб! Они же действительно – трофейные! Значит, что? А то, что они не местные, а чужие, немецкие марки… С ними я в этой Румынии спалюсь на раз.

И всё же нужно точно со своим местоположением определиться. А вдруг это уже не румынский Дунай? Вдруг это уже какая-нибудь Австрия?

Ещё раз глянул на карту. Да, вполне может подобное быть. Я же не знаю ни времени нашего полёта, ни расстояния, которое мы пролетели, да даже дальности этого аппарата и то не знаю. Может быть, он, как и наш «Муромец», вполне способен до неё добраться?

Да нет, чушь, не может подобного быть. Иначе не делали бы ещё одну промежуточную посадку на дозаправку. Если, конечно, мне мой немец не «назвиздел»… А он мог… Под экспресс-допросом? Да кто его знает. Я сейчас во всем и всех сомневаюсь и везде подвох ищу.

Ну и что мне сейчас делать?

Прислушался. Тишина в лесу. Ну, относительная, само собой. Ветки вверху качаются, скрипят-шумят, листва кое-где прошлогодняя шуршит на ветерке, птицы какие-то чирикают. Так что есть звуки, есть. Другое дело – это я их автоматически отсекаю, ищу чужие для леса звуки, те самые, которые люди-человеки во время своей ходьбы издают.

Тихо пока. Но я не обольщаюсь. Можно и по лесу очень тихо ходить. Не всё же, как я, топают. Есть такие специалисты, что… А-а, даже думать не хочется! Надеюсь, здесь их пока нет.

Вытащил из кармана пистолет, вытряхнул из мешка свою мокрую форму и все трофеи. Пока есть возможность, нужно всё перебрать, осмотреть, избавиться от лишнего и уложить оставшееся назад в мешок так, как мне нужно.

Да, совсем забыл. Расстегнул куртку, прошелся по всем карманам комбинезона. Вот! То, о чём я только сейчас сообразил. Да хорошо хоть вообще сообразил! Одежка-то у меня с чужого плеча. А в ней, точнее в её карманах, документы. Чужие, между прочим, документы. Хорош бы я был с этими документами, если бы меня поймали. Поэтому всё прочь из карманов.

Все бумаги экипажа уложил в мешок отдельным свертком. Свои же, наоборот, вернул на освободившееся место в нагрудном кармане немецкого комбеза. И с оружием разобрался. Свое на себя, чужое… Чужое пришлось оставить. Ни к чему мне оно. Да, жаба душит, но это лишний вес. А он мне сейчас совершенно ни к чему. Вот какого черта я его столько тащил? Почему сразу не выбросил или вообще на месте не оставил? Ладно, что уж теперь-то сокрушаться.

Деньги все отдельной пачечкой сбоку сложил, завернул перед этим в тряпочку. Форма… Вот с формой проблемы. Моя собственная гимнастерка или китель, кому как удобнее – пропотевшая, грязнущая, штаны ещё хуже, только что не обгаженные. Комбинезон мой – что решето дырявый. Особенно в тыловой его части. И кожанка на спине выглядит так, словно ею по камням долго-долго возили, шоркали. Ремень мой тоже в ужасном состоянии – изрезан весь, особенно в той его части, где спина – так я по камышам скользил.

Все, хватит рассусоливать. Подхватился на ноги, мешок за спину забросил, лётную трофейную сумку с картой снова через плечо перекинул.

Развернулся в сторону хуторов. Направление взял по примерному их расположению. Все равно тут заблудиться сложно. Река петлю заворачивает, даже если собьюсь с курса, то рано или поздно на берег выберусь. Вот только с продовольствием проблемы. Та плитка шоколада давно уже в желудке переварилась. А то, что не успело перевариться, то давно из меня со свистом вылетело. Так что есть хочется сильно. И пить. Почему-то немцы мне попались не запасливые. Ни у кого фляги не оказалось. Поэтому иду, а сам то и дело подумываю влево повернуть, к берегу. Водичка там.

Опасно? Если самому ни на кого не натыкаться, то думаю, ничего опасного нет. Успею спрятаться. Да и на открытое место не нужно выходить. Можно и в камышах прекрасно напиться. А почему так пить хочется? Так уже прошло два часа после тех моих глотков. И до этого меня питьем не баловали.

Чистая ли она, эта водичка? Чистая. Если бы было с ней что-то не то, так я бы уже давно штаны спустил и в кусты убежал. Хотя зачем куда-то бежать? Можно и прямо здесь присесть, тут тоже кусты имеются…

Так, что-то у меня мысли не в тут сторону свернули. А, с другой стороны, о чём ещё сейчас мне думать? Вот когда выберусь к своим, тогда и начнутся главные проблемы. А пока проще нужно быть. Вот как я сейчас…

Вот и жилье человеческое. Стою, в деревьях хоронюсь, из леса не высовываюсь. Но собаки, заразы такие, меня всё равно учуяли, загавкали. Это я с ветром дал маху, не учел его. Да я об этих собаках вообще не подумал!

Выходить? Хутор-то вроде бы как совсем безжизненный. Даже дым из трубы не вьётся.

Шагнул и тут же убрался назад, за то же дерево и спрятался.

Вот эти явно по мою душу.

А кто же это ещё может быть? Явно не охотники, хоть все и в гражданском да с оружием соответствующим. Не так-то и далеко до них, охотничьи ружья прекрасно можно разглядеть. Однако поторопился я с выводами – не все здесь в штатском. Эти двое во главе группы явно полиция. Или жандармерия, что тут у них, не знаю. Потому как наблюдаю какую-то форму. Лишь бы не солдаты, не армия. Тех-то в случае чего могут столько нагнать, что меня сразу найдут.

Кстати, со стороны реки пришли. Получается, никто меня по следам не преследует?

Нет, не стоит мне прежде времени обольщаться. Ну не дураки же они? Явно можно понять, что кто-то же мёртвых на месте катастрофы обобрал, да и одного выжившего только недавно прирезал.

Да ещё и допрос. Следы-то специфические сразу видно. Так что идёт кто-то по моим следам, идёт. Не может не идти. И точно кто-то из специалистов. Судя по этой толпе, не армия, а, скорее всего, местные егеря-лесники. Эти точно найдут.

И я пошёл тихонько вдоль опушки. Прячась за деревьями, в обход этого хутора. Если не успею их обогнать к следующему жилью, то мне просто нужно будет убираться вообще в сторону. А здесь до ближайшего более или менее крупного жилья ого-го сколько. Я по карте смотрю – левый берег гораздо более населённый и обжитой. Ну, по крайней мере, именно здесь, в этой его части…

Зачем мне обязательно к жилью нужно? А точно, зачем? Тут уже не до еды, тут ноги бы унести. Затем, что мне лодка нужна, на тот берег перебраться. От поисковиков оторваться, время выиграть.

Зимний дворец

– Ники, почему я обо всем узнаю последней? – возмущение на обычно безэмоциональном лице Марии Фёдоровны было настолько неприкрытым, что Николай Второй несколько растерялся. – И вы здесь, Владимир Фёдорович? От вас я подобного не ожидала!

Вдовствующая императрица быстрым шагом, таким, что даже серое длинное платье на миг обрисовало контур стройной и отнюдь не оплывшей фигуры, подошла ближе и остановилась перед двумя собеседниками, вынуждая их быстро встать и склониться в подобающем этикету поклоне. Впрочем, они бы и сами это проделали, если бы Мария Фёдоровна дала им на это время и не ворвалась в кабинет императора, словно ураган.

– Ваше величество, – склонил голову Джунковский и прищелкнул каблуками. Опытного царедворца даже такой эмоциональный и неожиданный порыв всегда выдержанной вдовствующей императрицы не смутил. Выкрутился, как обычно, скосил хитрый глаз на императора, словно давая этим своим жестом подсказку Марии Фёдоровне, кто именно виноват в этом утаивании столь важной для неё информации.

– Владимир Фёдорович. Мы с вами чуть позже закончим, – слова государя не давали двузначного толкования, поэтому Джунковский сразу же и откланялся. Сначала короткий поклон Марии Фёдоровне, а только потом Николаю. И плотно прикрыл за собой дверь в кабинет.

Отошел на несколько шагов в сторону, чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что он может что-то подслушивать. А кому что-то подобное измыслить – здесь таких хватало. И караул, и охрана, и вроде бы как немногочисленные придворные. Но эта кажущаяся немногочисленность могла ввести в заблуждение кого угодно, только не опытного жандарма и царедворца. Тут только дай малейший повод, и сразу же откуда ни возьмись налетят коршуны, начнут крутиться вокруг с жадным любопытством. А уж что потом начнется… Быстро, подобно кругам на воде, разойдутся сплетни, щедро приукрашенные домыслами и вымыслами. Бр-р, то ещё змеиное логово!

Поэтому лучше вообще не давать никакого повода к сплетням. И, на самом-то деле, сейчас есть более важный повод для беспокойства. Это похищение… Чёрт бы его побрал! Ведь не хотел же отпускать этого летуна из столицы, видит бог, не хотел. Словно предчувствовал грядущие неприятности. И вот они, не заставили себя долго ждать. Да и не всё так просто с этим похищением. Спешно сформированная комиссия уже приступила к расследованию, и первые его результаты заставили срочно испросить аудиенции у императора. Нет, как шефу Корпуса, можно было бы и без разрешения заявиться во дворец, но… Вот именно! Всегда полно таких подобных «но»! В основном все первые выводы комиссии Владимир Фёдорович уже успел доложить Николаю. Почему не Марии Фёдоровне? Джунковский даже самому себе опасался признаться, что просто побоялся… Да, даже ему было не по себе. А ведь вроде бы все всё знают. И он сам, и Мария Фёдоровна, и император. Сколько раз об этом говорили, и всё бесполезно. Нет, не о Марии Фёдоровне тут речь. Скорее, о Николае. Вот если бы не он, а его мать…

И оборвал себя резко генерал, испугался своих собственных мыслей, незаметно оглянулся по сторонам, чётко фиксируя любопытные взгляды. А вдруг кто-нибудь умудрился эти крамольные мысли услышать…

А за плотно закрытыми дверями в это время Мария Фёдоровна выпытывала у сына все подробности похищения в Константинополе своего протеже, Грачёва Сергея Викторовича…

Глава 9

С освободившимся от лишнего железа мешком бежать по толстому слою порыжевшей хвои было значительно легче. Да я его веса на первых сотнях метров вообще не замечал. А потом как-то сразу запыхтел, засипел, перешёл на трусцу. Ещё через километр вообще захотелось на шаг перейти, да заставил себя хоть как-то продолжать бег. Останавливаться никак нельзя. Хорошо ещё, что повезло мне, снег, похоже, давно сошёл, и земля успела хорошо подсохнуть. По крайней мере, явного следа за мной не оставалось.

Свои прежние ошибки постарался учесть. На подходе к очередному хутору резко взял к реке, пересек дорогу, пристально вглядываясь в нетронутую пыль дорожного полотна. Следов не вижу. Пока везёт, никто меня не опередил. Да и не могли опередить. У меня час форы точно есть. Если они, конечно, пойдут сюда. И я заспешил.

Тропинку, ведущую от хутора к реке, издалека заметил и сразу же довернул влево, скорректировал свой бег-шаг таким образом, чтобы лишних метров не наматывать. Нырнул в камыши, перешёл на шаг – нужно отдышаться.

Ближе к воде тропинка сменилась длинными и узкими мостками из связанных между собой жердей. Скоро и вода под жердями захлюпала, зачавкала. Вот и лодка. Огляделся, вёсел нигде нет. По правде сказать, с веслами я несколько погорячился. Лодчонка-то простая однодеревка. Долблёнка с нарощенными на одну доску бортами. И весло здесь одно должно быть. Как на байдарке. Должно… Но его нет.

Так, одну жердину я позаимствую для своих нужд (вместо шеста и весла пойдёт), а вот сюда, в узкую щель между оставшимися хлыстами нужно сунуть несколько марок. Как компенсацию за лодчонку. Ну, десятки, полагаю, за глаза хватит. Даже как бы и многовато за простенькую долблёнку-то. Ну да ладно, не жалко.

Интересное чувство. Вроде бы как и украл, но ведь и деньги оставил… За десять немецких марок здесь кое-что получше долблёнки можно прикупить. Марка пока ещё нормально стоит.

Собаки на хуторе спохватились только тогда, когда я от мостков своим импровизированным шестом оттолкнулся. Навыков нет, вот и стукнул по деревяхам пару раз, а они и услышали. Чуткие, заразы.

Пока по протоке на чистую воду выходил, намаялся. Оттолкнусь от заиленного дна, а шест-то и застрянет. Пока вытаскиваю его, лодчонка назад возвращается, на то же самое место. Да и вёрткая она, зараза, неустойчивая. Носом так и норовит в сторону уйти, в камыш зарыться, воды зачерпнуть. Теперь понятно, почему борта нарастили. Переплевался, короче. Да и спину между лопаток холодом сводит, всё кажется, что вот сейчас хозяева объявятся, на воровстве застукают. Оглядываться через плечо постоянно приходится. Хоть и оставил деньги, а всё равно стыдно…

Наверное, и по этой причине тоже у меня в первый момент настолько плохо выходило управлять водным транспортом. Но всё рано или поздно заканчивается, закончилась и эта тесная для меня и моих умений протока.

Сразу выскакивать из камышей на чистую воду не стал. Ухватился свободной рукой за шуршащие стебли, остановился. Скорость, правда, и так была не сказать чтобы высокая, тем не менее притормозил. Высунулся, огляделся по сторонам. Не видать ли там «красной армии»? Тьфу, погони то есть. Нет, чисто, никого не вижу.

Похоже, зря я так торопился. Не собираются местные по всем хуторам подряд шерстить. Им самого первого хватило убедиться, что никто из чужаков в этой стороне не объявлялся. Или всё-таки не зря? Посмотрим…

Вытолкался с помощью шеста кое-как из протоки, сразу же повернул направо, скрылся за камышом. Он же не ровной стеной растёт. То в реку рыжими по этому времени года зарослями вылезает, то, наоборот, к берегу жмется. То, что мне и нужно. Сразу легче стало, пропало ощущение чужого пристального взгляда в спину. И я…

Нет, не рванул со всей дури на середину Дуная. И вверх по течению не пошёл, опаска была на своих преследователей наткнуться. Та же группа любопытных местных точно с воды пришла.

Поэтому я направился вниз по реке. Вдоль камышей так и пошёл, погрёб, всё приноравливаясь к своему тяжёлому и неудобному импровизированному веслу. Как хочешь, так и приспосабливайся. Ничего, погрёб кое-как. Ноги сразу промочил – с шеста мокрые капли прямо на штаны падают.

Сначала, правда, думал схалтурить, попробовал на волю течения отдаться. Не вышло. Течение здесь слабенькое, потому и пришлось шестом своим всё время подгребать. Как на байдарке. Ну и ветерок немного помог. На открытом месте не то что в камышах – потихонечку в спину поддувает, подталкивает.

Сижу, шест тихонько в воду окунаю, загребаю. Периодически назад оглядываюсь, мало ли кто объявится. Как назло, участок реки мне попался прямой, ни одного изгиба. Потому и не хочу выходить на середину. На фоне камышей мой низкий силуэт не так просто различить.

Зато за это время ушёл вниз по течению довольно-таки далеко. Для меня далеко, а на самом деле даже сейчас вижу то место, где я из протоки выплыл. Ничего, ушёл, а всё остальное, даже мокрые штаны – ерунда.

Вот только река всё шире и шире становится. И день заканчивается. Ну то, что скоро стемнеет, это мне только на пользу, а вот то, что шире река становится, это идёт вразрез с моими планами.

Ладно, ещё чуток время потяну, мне темнота нужна. Или сумерки хорошие.

О, на противоположном берегу какой-то населённый пункт показался. Сверился с картой, есть такой. Получается, с местом я точно определился. Начал было запихивать карту в сумку пилота, да остановился. Избавиться бы нужно от этой сумки. Карту в мешок, к вещам, а сумку в воду. Ушла на дно как миленькая.

Ну, ещё немного потерпеть до темноты осталось. Хотя можно уже и не терпеть. Оглянулся назад – ничего не вижу, всё в наступающих сумерках тает. И погони никакой нет. Хотелось бы надеяться, что и не будет.

Так что решительно заработал шестом, развернул лодку носом к противоположному берегу. Как раз, пока доберусь до него, так меня течение и донесет туда, куда мне нужно.

Так и вышло. Вот только когда добрался я до своей цели, вокруг уже совсем стемнело. Это на воде ещё более или менее что-то видно, а вот здесь уже всё. Мрак. И к пологому берегу я причаливал в полной темноте. Можно было, конечно, пройти чуть дальше, туда, где было ещё довольно-таки светло. Там даже кое-где фонари горели. Набережная, что ли? Можно, но не нужно. Не пойду. Это моим планам противоречит. Зато я сразу же нашёл место, где можно без проблем лодку притопить. Затон или заливчик большой, тут по берегу даже мостки имеются. Вот у самого дальнего от берега я воду бортом и зачерпнул. Я же говорю, валкая она, неустойчивая. Пошла ко дну и даже не булькнула.

Поднялся на берег, взобрался выше, прислушался. Не хотелось бы на стражей порядка наткнуться.

Теперь бы доктора найти. Хоть какого-нибудь. Так-то вроде как и не нужен он мне уже, самочувствие неплохое, но ещё разок осмотреть нос всё-таки желательно. На всякий случай. Всё-таки не на больничной коечке я последнее время отлеживался. Заодно и попробую себя в порядок привести. Опасно? В данный момент вряд ли. Уверен, что на том берегу я погоню со следа сбил. А на этом… На этом я пока никому не интересен. Главное, чтобы деньги у меня имелись. Как и везде, а здесь в особенности, деньги правят всем. Почему в особенности? А небогато вокруг люди живут. Судя по лодкам и домам. Освещение на набережной, правда, из составленной мной картинки выбивается, но… Да даже на хуторе бедненько было. Облезший он какой-то на вид, в землю вросший. Хотя должно быть наоборот. Тут и река под боком, и лес рядом, и хозяйство какое-никакое наверняка имеется. А живут плохо. Надеюсь, моим бумажкам на том берегу обрадуются. Она хоть и простенькая рыбацкая долблёнка, но всё равно труда и денег стоит.

Хотя не везде и не всё так мрачно, раз в городе этом даже фонари кое-где горят. Ну что? Ждать утра и тогда искать лечебницу? Не имеет смысла. Да и где ждать-то? Хм. А где я в этой темноте, да ещё в незнакомом городе, без знания языка доктора найду? Нет, понятно, что слово «доктор» на всех языках практически одинаково звучит… Но и найти сейчас того, кому подобный вопрос можно было бы задать, уже проблема. Спят все. Или по домам сидят. Не стучаться же в двери с одним только вопросом? Вот завтра разговоров-то будет…

Ещё разок огляделся по сторонам. Пусто. Никого. Да я даже полиции, которой опасаюсь, не вижу.

Ладно, пойду тихонько вперёд. Пистолет только в кармане проверю. Так, на всякий случай. Рукоятку нащупал, обхватил крепко и сразу себя увереннее почувствовал. Даже вроде как темнота отступила.

А доктора я всё-таки нашёл. Пошёл по наитию в сторону центра. Так минут через десять, случайно, на нужную улицу и набрёл. Где вполне понятную вывеску над входом в один из домов и увидел. Да она и подсвечена была на моё счастье. Не совсем, правда, доктор – аптека. Но где аптека, там же наверняка и помощь оказать смогут?

Постучал железным кольцом по двери, подождал, пока откроют. Открыли, правда, не сразу, сначала всё что-то выспрашивали через дверь. Отвечал на немецком языке, почему-то на русском не рискнул, при этом постоянно по сторонам оглядывался. Неудобно стало шум на всю улицу поднимать, да и не по себе как-то. В ночной тишине мой голос далеко разносится. А здесь и впрямь как-то очень уж тихо. Пустынно, безжизненно, даже вездесущих кошаков не видно. И собак. Обычно и тех, и других на улицах хватает, а тут никого. Странно. Даже поёжился, озноб по спине просквозил. Бр-р!

Ещё раз рукоятку пистолета в кармане потискал. Тут и припомнилось, где предположительно я нахожусь. Если это та самая Румыния… С её легендами и страшилками, то… Дальше лучше помолчать и не терзать душу непотребными фантазиями «…в ночное время, когда силы зла выходят на болото»…

Двери мне, в конце концов, открыли. Правда, ворчали при этом что-то непонятное и вряд ли доброе. Но, главное, открыли и проводили к аптекарю и доктору в одном лице, по узкому коридорчику в такую же тесную и невеликую комнатку. Судя по обстановке – приёмное отделение. А там и сам доктор объявился. Первым делом спросил о чём-то. Так понял, что засомневался он в платёжеспособности клиента. Лучше бы себе кабинет просторнее сделал. Так это или не так, но, когда я ответил на немецком языке да марки из кармана засветил, лицо усатого эскулапа разгладилось, залучилось масляным довольством.

Ещё что-то спросил. Я в ответ на нос свой показал. Угадал, похоже, с ответом.

Больше вопросов не последовало, доктор сразу же приступил к осмотру. Меня покрутил, голову туда-сюда поворочал, лицо осмотрел. Размотал повязку, поворчал недовольно и отправил меня в так называемую туалетную комнату, жестами предложил смыть грязь.

А я и не оплошал. Почему бы не воспользоваться предложенным в полной мере? За что я деньги-то плачу? Зеркало размером с две ладошки здесь есть, в приветливо распахнутом настежь шкафчике кроме каких-то непонятных пузырьков и баночек сразу бритву заприметил. Ну и побрился, умылся, пару раз отвечая что-то неразборчивое на явно обеспокоенные вопросы из-за закрытых дверей.

Сам же предложил мне себя в порядок привести? Сам. Другое дело, что мы с ним в данный момент это по-разному понимаем.

Вот, совсем другой разговор. Осмотрел себя в зеркало. Да, кошмар ещё тот! Ночной порой и фонарей никаких не нужно! У меня свои прожектора отныне имеются. Так двумя бланшами и сверкают. О! На филина похож! Точно, на него! Сине-жёлто-зелёными обводами вокруг глаз. Ух, и страшилище. Понимаю, почему меня доктор первым делом про деньги спросил…

Потом долго и мучительно промывали мне нос, убирая засохшие сгустки крови, чем-то там мазали внутри и обрабатывали. А вообще, как я понял, ничего страшного у меня уже и не было. Как я и думал. Да и не так-то и больно было, на самом деле. Страшно, это да. Но вполне уже терпимо.

Повязку доктор не стал накладывать. На мой вопросительный взгляд в сторону старых бинтов последовал отрицательный жест. А потом я несколько опешил от вроде бы как между делом заданного доктором вопроса.

– Антантее? – спросил и ждёт ответа.

Я только плечами слегка шевельнул. Пусть понимает, как угодно.

Доктору было угодно истолковать моё пожатие плечами в одному ему понятном смысле. Утвердительном. Потому как повеселел, грудь колесом выгнул, что-то горячо и быстро заговорил. Сначала на том же самом румынском, но тут же перешёл на немецкий! О, как! Ну, здесь мне уже проще.

Оказывается, сначала мой внешний вид, точнее пусть и грязная, но характерная одежда, а потом и предложенные к оплате немецкие марки вынудили доктора задать свой вопрос. Дело же вот в чём. Сам доктор как раз имеет немецкие корни, от чего и принадлежит к местной немецкой же общине. И до безумия рад встретить настоящего соотечественника в этой глуши.

Теперь мне понятен его вопрос. Своих дожидается…

Я отделался общими фразами, расплатился за лечение. Кстати, за бритье тоже пришлось заплатить. Благодетелей здесь нет. Вот тебе и соотечественник. Рад он…

Зато наконец-то хоть с кем-то поговорил. Представляться не стал, сослался на военную тайну. Доктор только головой на это моё заявление покивал понятливо, да с таинственным таким видом. Навоображал уже себе что-то. Уточнил место, куда я попал – спросил, как оно на местном наречии называется? Что мне стоит ждать от местных жителей, как выбираться? По понятным причинам выбираться мне предложили на север, в Австро-Венгрию. Покивал горячо головой, послушал объяснения да потихонечку разговор перевёл на рассказ об этой местности вообще. Что на востоке находится, что на западе и юге. Карту достал из мешка, на стол выложил. Эта карта как раз и явилась самым весомым доказательством моей принадлежности к войску Вильгельма. Вон как доктор при виде надписей на немецком возбудился, только что подпрыгивать не стал. Начал совсем активно сотрудничать. За разведчика меня принял, видимо.

Расспросил его об обстановке в городе, в стране. Ну, для интеллигенции во все времена самое любимое дело – это поговорить о политике. А мне только это и нужно, чтобы мой собеседник говорил. Только иногда направлял этот разговор в нужном мне ключе, а то сбивается доктор на всякую ерунду, оправдываться начинает – почему Румыния до сих пор не вступила в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии… Вот сволочь!

Да, если в этом городишке все жители настолько прогермански настроены, то для моего же блага пока лучше оставаться в этой одежде. До утра уж точно. Это пока ещё никто здесь обо мне не знает. А вот когда немцы начнут, а они обязательно начнут мои поиски, то тут полстраны станет за мной гоняться…

Всё, пора уходить. Направление на ближайшую гостиничку мне указали. Мазь купил, от синяков и отёков, больше мне здесь делать нечего. Горячо «поблагодарил» доктора за помощь, за правильное понимание политики. Ну, а что ещё? Скальпелем его зарезать? Глупости несусветные. Свидетель? Ерунда какая.

Зато после этого разговора окончательно определился со своими дальнейшими планами. На юг, как я планировал ранее, мне никак нельзя двигаться. Там меня первым делом искать будут. Как и на востоке. Вот и пусть там ищут. Если искать будут, само собой. Да и очень уж далеко до наших в любом направлении. На западе же… На западе воюющая Сербия. Тоже вроде бы как наш союзник. И ближе всего было бы добираться до её границ. Идеальный для меня вариант, который обязательно учтут мои вероятные загонщики. Как бы я сам себя ни успокаивал, а рано или поздно всё равно кто-нибудь по мою душу объявится…

Ну и зачем мне облегчать жизнь преследователям? Незачем. Поэтому ни на запад, ни на юг, а тем более на восток я не пойду. А пойду… Да туда, куда мне доктор подсказал. К месту вспомнилось ещё из «той жизни»: «А мы пойдём на север, а мы пойдём на север…»

Почему мне очень хочется на север? Так там же Австро-Венгрия! Территория противника! Где меня точно никто в здравом уме искать не будет! Перейти границу наверняка не так и сложно, а там можно и на какой-нибудь ближайший аэродром заглянуть. До угона самолётов здесь ещё никто не додумался. Я буду первым.

Посмотрим, перекроют ли дороги в том направлении… Сколько у меня в запасе времени, чтобы из города выйти? До полудня оно у меня точно есть, так думаю.

Поскольку с самым главным определился, то возникает следующий, не менее важный на сегодняшнюю ночь вопрос. Где переночевать?

На улице-то конец зимы. Февраль. И если днём пригревает, даже на плюс поворачивает, то ночью довольно-таки прохладно, даже примораживает легонько. Правда, с каждым днём всё теплее и теплее становится, но на своей шкуре перемены времен года ощущать как-то не тянет. Так что решать с ночёвкой?

Поскольку никому я пока не нужен, то можно вздохнуть свободно и пойти туда, куда мне указали. В гостиничку имею в виду. Вон, она, кстати, гостиница на перекрёстке, документы и деньги чужие у меня есть. Форма, пусть и техническая, тоже имеется. Вид уже почти приличный, морда лица не только синяками на все стороны сияет, но и чисто выбритыми щеками. Настроения же в городе, насколько я понял из слов доктора, прогерманские. На форму особо коситься никто не станет. Наоборот, втихаря приветствовать будут. И не воспользоваться этим фактором будет просто глупо.

Пока раздумывал, ноги сами куда нужно дотопали. Почему бы и не вселиться в таком случае.

И я вселился. Уплатил за три дня вперёд. По случаю зимы постояльцев совсем нет, мест навалом. Поэтому и персонала почти нет. Одна-единственная дежурная девушка, «на все руки от скуки», так сказать. Заплатил же за три дня, чтобы подозрений не вызывать одной короткой ночевкой. От стойки отошёл и только тогда сообразил. Можно было и не усердствовать с переплатой. Нет в гостинице других постояльцев! Поэтому внимание к своей персоне я уже привлек! Плюнул и постарался быстро забыть о своём промахе.

Малая толика финансовых вложений, и молоденькая горничная быстренько подхватила в охапку измятые и грязные вещи, присела в книксене и упорхнула прочь из моей комнаты, застреляв глазками при виде денег, оставив после себя слабый запах молодого женского тела и… Духов? Нет, с духами это я явно погорячился. А вот с телом… Нужно будет этот вопрос порешать. Слишком мало я в последние месяцы этому внимания уделял. Все воюю да летаю. А тело оно своего требует, организм женской ласки просит. Пойти на поводу у этих просьб и требований? Можно. Потому что и спать уже как-то не очень хочется. Как-то и сон пропал, и усталость куда-то подевалась. Чудеса!

Вот только морда моя побитая меня несколько смущает. Испугаю ведь барышню. Или не испугаю? Она же вроде бы как и не против была от дополнительного приработка? Особенно когда деньги увидела. И мордой лица в таком плане здесь никого не напугаешь. Опять же – на спине у неё глаз нет…

Ладно, подожду немного, пусть сначала форму выстирает. А вот где-нибудь через полчасика можно и позвонить…

Кстати о теле… А почему бы дополнительно какую-нибудь ванну не принять? Есть же здесь нечто подобное? Если уж прачечная имеется?

Подёргал за шнурок раз, другой. Дождался прихода девушки и договорился обо всем. О ванне, кстати, тоже… Сначала ванна. Только с ней подождать нужно. Пока вода нагреется. Снова пришлось марки доставать…

Прилег на кровать, пистолет под подушку засовывать не стал, чушь какая. Под перину пристроил. Закинул руки за голову, уставился в лепную розетку на потолке. Хорошо, когда можно никуда не спешить и просто так на чистом поваляться. Завтра у меня такой возможности не будет. Немцы примчатся. Кстати, а на чём примчатся? Не появляется ли у меня в таком роде некоторый шанс? Утром посмотрим, нечего сейчас попусту мечтать…

Закрыл глаза. Что ещё? Определиться с тем, кто именно из экипажа и невольных пассажиров выжил после катастрофы, для моих загонщиков не проблема. Тут и труп со следами насильственной смерти, который наверняка опознают, и обобранные тела. Наверное, стоило после ухода всё сжечь. Все и так бензином было залито, и голову ломать не нужно. Полыхнуло бы – будь здоров. И огонь скрыл бы все следы. Хотя вряд ли. До конца всё равно бы всё не сгорело. Знающий человек всегда сможет и на пепелище со следами разобраться. Кстати, а мог ли тела обобрать кто-то ещё? Ну, кроме меня? Вариант? Вполне…

А вот с поджогом не всё так гладко, как кажется. Вряд ли тогда я смог бы выбраться из камышей и уйти по воде на лодке. Они бы уж точно сгорели. А если бы ещё и лес загорелся? Смог бы я тогда вообще уйти? Что-то сомневаюсь. Ладно, дело сделано, и думать о том, как оно могло быть, если бы да кабы, уже поздно. Да и не нужно. Лучше о предстоящем подумать. Да мысли и сами на плотское сбиваются. Сколько ещё можно воду греть и стиркой заниматься?

С утра счёт на часы пойдёт. Эта ночь у меня что-то вроде форы…

Из гостиницы я съехал сразу же после завтрака, немного не выспавшийся, но довольный, как слон. Выписываться не стал. Искать меня никто так и не искал. Как я и рассчитывал. Возможно, местные где-то и проводили какие-нибудь поиски, но пока я никаких признаков подобной организованной работы не заметил. Как не заметил и какого-то особенного оживления в неторопливом патрулировании улиц местными стражами порядка. Да их и было-то всего трое, увиденных мною городовых. Двое парой шли, как чуть позже оказалось, в сторону ближайшей пивнушки. Весело у них день начинается. А третий скучал на центральной площади, изображая своей одинокой фигурой вселенское уныние и скорбь. Похоже, те двое оставили крайнего на дежурстве, а сами пошли согреваться изнутри и снаружи.

Перед завтраком в своём номере ещё раз просмотрел предполагаемый северный маршрут. М-да, грустно всё. «А здесь одна дорога!» Или ещё можно добираться по реке. Но этот вариант, как я уже решил, не для меня. Есть ещё железка, но тут сначала посмотреть на неё нужно. Вот и посмотрю во время покидания этого сонного царства.

Плутать в незнакомом городишке не стал. Нет, можно было, конечно, просто держаться севера, но мне-то не просто так нужно в ту сторону. Мне на дорогу выйти необходимо!

Поэтому извозчик наше всё! Он и повёз меня на окраину мимо железнодорожного вокзала. А потом и дальше. Деньги правят миром! Особенно там, где их никому не хватает. Правда, уехал я недалеко, до небольшого селения Топлец. Правильно прочитал название или нет, но для себя определил его так. Впрочем, и в разговоре оно где-то так же звучало. Дальше извозчик не поехал, высадил меня на окраине. А жаль. Придется самому выбираться. Проводил взглядом удаляющуюся повозку, сплюнул разочарованно на обочину и не торопясь направился к центру поселения. Нет, всё-таки не деньги правят миром. Иначе бы меня и дальше спокойно везли.

Пришлось прикупить немного еды и нанимать подводу. Здесь уже нет ни колясок на резиновом ходу, ни ещё какого-либо комфортного транспорта. Нет, можно было бы самому добираться пешком до границы. Наметить маршрут по горам-холмам, по лесу, но нет у меня никакого желания ломать себе ноги по местному бездорожью. «Орёл по земле не ходит!» Шутка, конечно, но доля правды-то в ней есть! Что мне в лесу делать? Рембой прикинуться? Не получится. Ну какая из меня Ремба? Нет, я, конечно, о своих способностях весьма высокого мнения, но стоит только вспомнить свой разбитый нос, и сразу способности начинают резко конфликтовать с реальными возможностями. Так что никаких «пешком»! И лучше всего вот так – на подводе, со скоростью неспешно шагающей лошади. А поезда я никакого за всё это время так и не увидел…

Ночевал в этой же телеге. Водитель кобылы провёл ночь на войлочной подстилке под своей таратайкой. Храпел, зараза этакая, до утра. А я, в отличие от него, мёрз и потому всё время ворочался с боку на бок. Было холодно, и наваленные загодя в телегу несколько хороших таких охапок душистого сена не очень-то и спасали. Мне бы к этому сену шкуру какую-нибудь сверху или тулуп овчинный. Такой тяжёлый, шерстью пахнущий… Мечты, мечты…

Первый день, будем считать, прошёл спокойно. И ночь. Хоть и было холодно. На самом же деле просто всё время был настороже, дремал вполглаза. И своего возницу опасался, и по сторонам внимательно поглядывал. Прислушивался, что точнее будет. Даже пистолет свой из бокового кармана во внутренний нагрудный переложил.

И на утро никто нас не побеспокоил. Не ищет меня никто в этом направлении. И с каждым новым днём подобная вероятность всё уменьшается. Найдут того извозчика? Вряд ли? И вряд ли сообразят сразу искать в этом направлении. Если вообще сообразят. А потом уже будет поздно. Кроме того, заезжать на телеге в эти мелкие городишки на своём пути я не планирую. Будем уходить на второстепенные направления. Это здесь пока всего одна дорога на север, а ближе к Темешбургу дорожная сеть оживляется и разветвляется. Впрочем, есть ещё один путь к тому же Темешбургу, как раз скоро (относительно, конечно – со скоростью телеги в одну лошадиную силу денька этак через полтора-два) будет ответвление на запад, но оно уходит далеко в сторону и, судя по карте, в два раза длиннее нынешнего. Не пойдёт…

Но это до самого Темешбурга. Нужно ли мне туда вообще? Пока не знаю. Это ведь уже будет территория Австро-Венгрии. Почему я сомневаюсь? Да потому что, к огромному моему сожалению, на трофейной карте ни один немецкий или австрийский аэродром никак не обозначен. Да на ней вообще почти ничего нет, ни отметок о заданном и проделанном маршруте, даже тех аэродромов, куда уже садился этот самолёт на нашем прерванном пути, и тех нет! Единственная подходящая для меня отметка – это предполагаемый аэродром посадки под Темешбургом кружком обведён. И всё! Как можно летать с такой поганой подготовкой к перелёту? Линии разграничения войск на Восточном фронте – и той нет! Поэтому пока просто едем до границы. Где мой уговор с водителем лошадки и заканчивается. Там осмотрюсь и буду принимать решение.

Приближающийся паровоз услышал издалека. Возницу моего сие чудо ни в коей мере не заинтересовало, а вот я даже привстал в телеге, развернулся назад. Первым делом густой дым из трубы увидел, и только потом в клубах этого дыма гордо объявился и сам виновник переполоха.

До железной дороги от нас недалеко, всего-то шагов сто. И расположена она чуть ниже нашей грунтовки. Поэтому железнодорожный состав смог прекрасно разглядеть. Хорошо, что не стал терять времени и дожидаться поезда. Вагонов за паровозом совсем немного, все они какие-то маленькие на вид и… Коротенькие, что ли? Словно игрушечные. Наверняка и пассажиров мало. Нет, пусть на телеге и дольше по времени, но проще и безопаснее.

Ещё один интересный факт. Сколько уже едем, а никаких войск я нигде не вижу. Никто не перемещается по дороге, нет военных гарнизонов и лагерей в населенных пунктах. Вообще ничего нет – кругом спокойствие и мирная пастораль сельской глубинки. Они что? Совсем к войне не готовятся? А как же шумиха в газетах? Или все войска к границам стянуты? Может быть, может быть. Вот доберусь и посмотрю…

С надоевшим мне за эти дни гужевым транспортом я распрощался перед границей. Ну а если быть более точным, то перед очередным невеликим селом, коих мы за время поездки проехали немало. Именно на противоположном конце этого вытянутого поселения и находился пропускной пункт пограничной стражи. И за всё это время я так и не увидел ни одного местного военного. И ничуть по этому поводу не расстроился. Ни на дороге нам никто не попадался, ни здесь, у самой границы. Похоже, вся готовность Румынии к войне является вымыслом. Фикцией. Обманом. Вводят всех в заблуждение. Кроме австрийцев и немцев. Почему-то у меня именно такое мнение сложилось…

В само селение мы заезжать не стали, остановились сразу же, стоило только околицу увидеть.

За всё время пути нас так никто с проверками и не побеспокоил. Расслабляться я не расслаблялся, на такое явное невнимание к своей персоне не обижался. Правда, вымотался за эти дни и ночи до потери пульса. Спал вполглаза, присматривая за возницей и за обстановкой на дороге. Периодически спрыгивал на укатанную землю, разминался, трусил потихонечку за телегой. И когда впереди показался конечный пункт нашего маршрута, я не стал тянуть до последнего, скомандовал останавливаться.

Дальше можно и своим ходом дойти. Рассчитался, выплатив остаток к задатку, выхватил из повозки свой мешок. А вот дальнейшие действия возничего обрадовали. Не стал мой уже бывший водитель заезжать в деревню на отдых. Сразу же убрал куда-то за пазуху деньги, махнул на прощание своей шапкой, прихлопнул вожжами по грязному лошадиному крупу. Развернулся практически на месте и уехал. Ну и хорошо. А то остановился бы на отдых в деревне, сразу вопросы бы возникли, кого это он привёз? Товара-то для торговли у него никакого нет.

Заметил кто-то с окраины этот маневр или нет, не знаю. Да и всё равно мне уже. Потому что совсем рядом с дорогой стадо коров пасётся и пастух в мою сторону таращится. Так что поздно метаться. Раньше соображать нужно было. А я всё до последнего тянул.

Возница со своей лошадью давно скрылся из глаз, ну и я не остался на месте. Ушёл с дороги, миновал выпас с местной рогатой живностью (прошлогоднюю траву доедают, свеженькая-то ещё не выросла) и присел под сосну на опушке леса. Как раз напротив пастуха. Поговорю хоть. Если получится, само собой.

Поговорить и кое-как расспросить местного деда у меня получилось. С грехом пополам, правда. К моей радости, здесь, на границе, немецкий язак почти все жители хоть как-то, но понимали.

Пока общались, между делом позавтракал куском лепешки да куском сыра. Ну и пастуха пришлось угостить, как же без этого.

Только он отказался от моего угощения, кисет с табаком достал, начал трубку набивать. Ну, тут я очень кстати вспомнил о трофейных сигаретах. Достал из мешка уже хорошо так помятую за время моих мытарств пачку, протянул ему. Это не подсохший сыр, это же совсем другое дело! Так мы и нашли общий язык. Пачку-то я всю отдал. А зачем она мне? Собачек со следа сбивать? Так у меня ещё одна есть. Да и вряд ли меня с собаками искать будут. Зато появилась возможность задать деду кое-какие вопросы.

Ну я и задал. Глядя в хитрющие глаза собеседника. Похоже, все мои замыслы по незаконному пересечению границы им были разгаданы вмиг. И, похоже, ещё на подходе. Да и не могло быть по-другому. Раз есть граница, значит, обязательно есть те, кто эту границу периодически нарушает. Скорее всего, контрабанду туда-сюда таскают. Ну, не может быть иначе…

Тут ведь ещё одна сложность имеется. Прямо о возможности нелегального перехода не спросишь, приходится словесами изворачиваться. И отвечал пастух тоже иносказательно. Почему скрывать не стал? Почуял родственную душу контрабандиста? Вряд ли. Мешок у меня полупустой, мои вещи за это время хорошо так утрамбовались, да и нет в нём ничего особенного. Я же сигареты из него при нём доставал. Тут что-то другое. Жизненный опыт? Вмиг просчитал мою в этом переходе потребность? Кто его знает.

Правда, в самом начале нашего разговора всё на мой комбинезон косился, да на куртку, но от беседы не отказался, к моему удовлетворению. А что у него к голове творится, какие при этом мысли посетили, кто его знает? И сигареты тут пришлись как нельзя кстати.

Так что смилостивился дед, ткнул пальцем за плечо, мол, в том направлении ступай: пройдёшь столько-то шагов, дойдёшь до старого дуба, он там один такой будет, посидишь, послушаешь. Если всё будет тихо, можно речушку переходить. Сама граница как раз по ней и проходит, и более никак не обозначена. Время от времени с австрийской стороны наряд пограничной стражи появляется, обход совершает. С нашей же, румынской то есть, только секреты и стоят. Попадешься, придётся им весь товар оставить.

– Впрочем, тебе это не грозит, – сказал дед, ещё раз демонстративно осмотрел критическим взглядом меня и мой мешок. – Тогда всё из карманов выгребут да отпустят. Никто с тобой возиться не станет. Если только на тебя розыскного листа нет…

Отнекиваться и уверять пастуха в обратном не стал. Конечно, есть листок, есть. Ловят меня где-то. А зачем мне его обманывать? Он же не просто так мне всё это сказал? Наверняка обо всем догадался. Вон глаза так и жмурит от удовольствия. Всё какое-то развлечение ему на этом прошлогоднем пожухлом пастбище.

Отвел я взгляд в сторону. Бедные коровёнки, какая им охота эту сухую траву жевать?

– Тогда точно не отпустят, – подвёл итог своим рассуждениям пастух.

Это да. Уж очень я подозрительно выгляжу. Следовательно, нужно никому не попадаться.

Я поблагодарил деда, направил свои стопы в указанном направлении, считая шаги. Пересек рощу. Вот и старый дуб на опушке. Оглянулся по сторонам. Впереди невеликое, распаханное ещё по осени поле, по полю речушка протекает, в два шага перескочить можно. Только отсюда не видно, глубокая она или нет. Ладно, так понимаю, что на той её стороне уже Австрия. Венгрия которая.

Вот только слепо доверять словам пастуха не стану. Может, он меня специально сюда отправил? Как раз под секреты? Поэтому вернусь-ка я назад, в лес. Отойду вглубь и в сторону шагов на тридцать, да и вернусь к опушке осторожненько. По крайней мере, постараюсь так сделать. Понаблюдаю за той стороной и за этой. Глядишь, что и замечу…

Так что ушёл ещё в сторону. Немного, шагов на двести. Так, чтобы со стороны секрета меня не увидели. И, пригнувшись почти до травы, быстренько перебежал на ту сторону. В этом месте распаханного поля нет, здесь трава. И шуршит она, зараза такая, довольно-таки громко. Не подумал я об этом. Буду надеяться, что громко лишь для меня, а в стороне уже ничего и не слышно. Перед речушкой, правда, пришлось притормозить, на колено опуститься и ещё раз осмотреться. Мало ли какая проволока сигнальная может быть натянута?

Ничего не заметил и в два шага перешёл на ту сторону. Нет, не перебежал, а именно перешёл. Со всей осторожностью, стараясь не потревожить камни на дне и не оставить следов на берегах… На той стороне оглянулся и выругался. Молча, само собой. И стоило так осторожничать при переходе речки, если по траве мой след прекрасно читается?

До леска так и бежал в полусогнутом состоянии. Спина чуть не отвалилась. Да и ноги ныть начали. Отвыкли от нагрузок за время путешествия на телеге. И это несмотря на все мои тренировки.

Сразу уходить от границы не стал. В этом же лесочке и схоронился, правда, уже на той его стороне – прошёл его насквозь. Лесок прозрачный, для вида так называется. Лучше я понаблюдаю полчасика-час за округой – обнаружат ли мой переход, станут ли искать? А потом дальше двинусь.

Тут недалеко от селения ещё и небольшой городишко имеется (за деревьями крыши видны), поселений опять же в округе целая куча, судя по карте. А в них собаки, чтоб их всех поразрывало! Да и люди глазастые, к приграничной жизни приученные! Заметят, заложат за вознаграждение, поймают. Поэтому осмотрюсь, успокоюсь. А уж там начну потихонечку выбираться к городишке. Точнее, чуть в сторону, левее его окраины, прямиком к железной дороге.

Почему не в сам город? Потому что наверняка или на границе, или в городе составы тщательно досматривают и пограничники, и таможенники. Не может же по-другому быть? Опять же по ранее изложенным причинам в самом городе мне делать нечего.

Одно плохо – еды у меня маловато, но это ничего, можно пайку и урезать немного. Тут главное – от границы убраться подальше. И одежду сменить. Но это тоже лучше сделать не здесь.

Достал из кармана и пересчитал оставшиеся марки. Просто так пересчитал, чтобы хоть чем-то себя занять, их количество я и так знаю. Не удержался, отщипнул-отломал кусочек лепешки, ну и сыра, как же без него. Вздохнул, разгрыз твердые кусочки и решительно затянул горловину мешка. Хватит. Плохо, что воды нет – пить хочется. Но к ручью не рискнул возвращаться.

Как и хотел, просидел на этом месте около часа. Ничего подозрительного не заметил и начал со всеми предосторожностями пробираться дальше.

Да чтобы я! Да хоть раз ещё! По незнакомой местности ходил! Да ни в жизнь! Проклял всё! Сплошные овражки и заросли! И ни единой лужи с водой! Как хорошо, что сюда на телеге добирался…

В конечном итоге просто вышел на дорогу. До городских окраин не дошёл, на ближайшей же развилке свернул в нужном мне направлении. Так город и обошёл. Уткнулся в железную дорогу, забрался на насыпь, пошёл по шпалам, ожидая попутного состава. В одном месте что-то вроде заболоченной низинки увидел. Спустился, кое-как напился. Уже плевать на возможную заразу было. Потом вновь на насыпь вернулся. Устал настолько, что мне уже всё равно было – увидит ли меня кто-нибудь. Да и не нужно попусту обольщаться, наверняка уже кто-то где-то да увидел.

Не повезло мне с железкой. Больше часа ковылял после низинки по шпалам, и за всё это время один-единственный пассажирский поезд и прошёл. И больше до позднего вечера ничего другого не было. А я-то о товарняке размечтался. Надеялся забраться и зайцем прокатиться.

С наступлением темноты свернул в сторону, спустился с насыпи и доковылял до замеченной с железнодорожной насыпи копны сена. Зарылся как можно глубже и заснул.

Впрочем, почти сразу же и проснулся. Идея лезть в сено с вещами была хоть и необходимая, но явно неверная.

Вездесущие мыши сразу же учуяли поживу в мешке и начали активно шебуршиться, подбираться к моим скромным запасам. Пришлось выбираться наружу и изыскивать возможность куда-нибудь запасы пристроить. Хорошо, что сразу же одна из жердин под руку подвернулась, которыми стог с боков придавливают. На неё мешок и подвесил. И обратно в сено забрался. Устал уж очень сильно.

Проснулся рано. Уже в привычку входит просыпаться с рассветом. Вылез в холод, отряхнулся, подхватил свой мешок и вышел на грунтовку. Лучше пойду по ней потихоньку. Надоело по шпалам ковылять.

Рассвет холодный, руки в карманы сунул, топаю по укатанной дороге, головой по сторонам кручу. Скоро солнышко встанет, потеплеет.

Почти сразу же мне повезло – перехватил очередную телегу. Голосовать и размахивать руками не стал, просто остановился на обочине. Меня и подобрали. И вопросов никаких не задали. Удивительно.

Проехали какую-то красивую усадьбу с парком, оставили её по левой стороне. Ого, там за ней и озеро большое есть. Умыться бы… Но мне здесь не с руки задерживаться, мне дальше нужно.

А дальше, буквально в паре километров я очередной населённый пункт увидел. Вот как только из-за поворота выехали, так сразу и увидел. Отличненько!

Слева неплохая такая речушка вынырнула. Наверное, из того озера вытекает, так рядом с дорогой и вьётся. Снова жажда навалилась. Даже кусок хлеба в горле застрял. Нет, перетерплю. Вот довезут меня до этого селения, или что это там, тогда и напьюсь. Надоело пешком ноги бить.

Чтобы отвлечься, по сторонам смотреть начал. Места вокруг красивые даже в это время года. Как раз и солнышко всходить стало, на душе потеплело. Правда, туман начал подниматься от быстро прогревающейся земли. Но сразу же и исчез, стоило только солнцу повыше забраться.

А я выпрыгнул из телеги прямо в центре этого городка. Потому как дальше меня никто не повёзет. Конечный пункт маршрута. Хорошо хоть денег не запросили, просто так подвезли. Святые люди.

Так что мирно расстались, кивнув друг другу на прощание. За всю нашу совместную поездку так ни одного слова друг другу и не сказали.

Я проводил взглядом удаляющуюся телегу, закинул мешок через плечо. Осмотрел площадь. А что? Площадь и площадь. И вокруг никого, городишко только-только просыпается.

И как-то я в первый раз после пересечения границы несколько успокоился, перестал нервничать. Может быть потому, что утро прекрасное, а может быть потому, что до той точки конечной, куда меня должны были самолётом довезти, осталось по карте всего ничего, километров тридцать на глазок. Вот ещё одна загадка. Вроде как должны были меня в Берлин доставить? Ну не в эту же дыру? Не станет кайзер меня здесь дожидаться. Не настолько уж он к моей персоне душой прикипел. Или у немецкого пилота просто дальнейший маршрут не обозначен? Не удивлюсь, если на самом деле всё так и было…

К исходу следующего дня я неспешно прогуливался вдоль лётного поля небольшого австрийского аэродрома. Подобных мне зевак здесь хватало. Не сказать, чтобы их уж так много было, но десятка полтора любопытствующих граждан различного возраста, и не только возраста, но и пола, в тот или иной момент можно было насчитать. Поэтому прогуливался я вполне спокойно. Насколько сумел понять, здесь собрались в основном энтузиасты авиации, по каким-либо причинам не сумевшие, пока не сумевшие, влиться в её стройные ряды. Пришлось и ответить на пару вопросов со стороны особо нетерпеливых – иначе среди этих фанатов я выглядел бы белой вороной. А так моментом ухватил основное и прикинулся точно таким же энтузиастом-любителем, изыскивающим сейчас именно тот единственный шанс, дающий возможность приобщиться к бесстрашным покорителям воздушной стихии.

Вот после этих расспросов на меня и перестали обращать какое-либо внимание не только эти любители-зеваки, но и немногочисленная охрана этого аэродрома. Да и охраны-то тут с гулькин нос. На символических въездных воротах трое караульных… И всё. Правда имеется здесь и полосатая будка с таким же полосатым шлагбаумом. Так и не понял, почему караульных трое, а будка по размерам рассчитана явно на одного.

Да, комбинезон немецкий мне по понятным причинам пришлось снять. Ну а как иначе? В противном случае у окружающих ко мне сразу бы ненужные вопросы появились.

Практически на последние марки прикупил в магазине недорогой костюм. Тают запасы прямо на глазах. Там же и переоделся, и себя в порядок прив л. Побрился то есть. Да оставил несколько мелких цветных бумажек – расплатиться за перекус. Надоела сухомятка.

А вот кожанку со шлемом оставил трофейные. Во-первых, ещё прохладно. А во-вторых… Только благодаря им со мной эти энтузиасты и разговаривали, наверняка завидовали и считали вообще на авиации «повернутым». Потому как поглядывали очень уж внимательно и уважительно. И в свои ряды приняли очень уж быстро. А мне только это и нужно. Есть возможность свободно перемещаться вдоль невысокой проволочной ограды и наблюдать за аэродромной жизнью…

Наконец-то жизнь на поле и вокруг ангаров начала затихать. Ближе к ужину потянулись прочь с аэродрома лётчики и механики.

Чем целый день занимались? Никто так в небо и не поднялся. Откуда навыки возьмутся?

Вот пока аэродромный народ уходил с лётного поля под услужливо поднятым вверх шлагбаумом, я с другой стороны спокойно проник на его территорию. Пошёл вдоль задних стенок брезентовых ангаров, внимательно прислушиваясь и оглядываясь. Ну не может такого быть, чтобы кто-нибудь здесь не задержался!

Ага! Прав я оказался – есть внутри кто-то! Вот только как мне в этот ангар забраться? Выглянул из-за угла – не смотрят ли в эту сторону караульные? Нет, они как раз шлагбаумом и заняты в этот миг. Упускать удобный момент нельзя, и я в полной мере использовал свой шанс.

Внутри два механика возятся с мотором. Капот снят и находится в стороне. Неужели не повезло с матчастью?

К счастью, моё появление осталось незамеченным – очень уж увлеклись ребята своей работой.

Подошёл со спины к ближайшему механику, остановился, посмотрел, чем это они здесь занимаются. Даже немного обидно стало – так никто меня и не замечает. Между собой только переговариваются, даже голов не поднимают. Ладно, что тут у них? Да, не судьба мне этот аппарат угнать. Здесь явно что-то с мотором.

Кашлянул тихонько. Ноль внимания. Говорю же, увлеклись сильно. Даже оскорбился на это игнорирование. Похлопал ладонью по ближайшей технической спине. О, другое дело! Как он испугался от такого нежданчика. Аж подскочил на стремянке, равновесие потерял, чудом на землю не грохнулся. Успел за обрез моторного отсека уцепиться – удержался.

И руганью подавился, на мой пистолет уставился, замер в подвешенном положении. А я второго как раз к себе поманил и на пару шагов назад отступил. И ещё на пару, да одновременно ближе к носу сместился, чтобы их обоих хорошо видно было.

И оказался прав. Второй-то порешительнее своего напарника оказался. Уже совсем было каким-то гаечным ключом размахиваться начал, да тут я с пистолетом вынырнул. Нет, какой-то он слишком активный, глаз да глаз за ним будет нужен. Выбрал момент и огрел этого активного по затылку. Рукояткой пистолета, как в кино видел.

Только руку себе и отбил. Пришлось ещё несколько раз ударить. Только тогда он и упал. А в кино почему-то с первого раза все падали…

Зато первый механик ещё сильнее испугался. Забормотал что-то неразборчивое, затрясся, руки разжал, на землю задом шмякнулся, зубами при этом сильно лязгнул. Как бы язык себе не откусил. Мне же с ним ещё поговорить нужно!

Общий язык мы с австрийцем кое-как нашли. Да, это оказался австриец, не немец, и этот диалект я вообще не понимал. Так, с пятого на десятое кое-как. Но с помощью пистолета удалось быстро договориться. Особенно этому поспособствовало лежащее под самолётом тело с окровавленной головой.

Через несколько минут расспросов пришлось мне снова доставать свой трофейный комбинезон из мешка и переодеваться. В соседнем ангаре есть то, что меня интересует. А переодеваться пришлось, чтобы лишний раз внимание караульных не привлекать и не провоцировать их своим гражданским видом. Костюмчик выбрасывать не стал, в мешок запихнул. Мало ли где ещё он мне пригодиться может.

Тихонечко прошмыгнули в соседний ангар. Караульные даже не обернулись в нашу сторону. И зачем я только переодевался? Ну да ладно, тут не угадаешь.

Зато при виде стоящего в ангаре аппарата обрадовался. Я-то за целый день ни одного местного самолёта так и не смог увидеть, не выкатывали их на поле. Думал, что здесь находится какое-нибудь старьё. А это совсем другое дело! Целый и, как уверяет меня мой пленник, совершенно подготовленный к вылету аэроплан «Фоккер».

Сдвинули в сторону брезентовый полог, убрали колодки из-под колес. От шлагбаума что-то прокричали обеспокоенные караульные. Мой новый механик им что-то ответил и рукой так небрежно отмахнулся. Похоже, правильно ответил и отмахнулся, потому как больше вопросов нам не задавали. Попробовал бы он неправильно ответить, если в спину пистолетом тычут.

А дальше я в кабину залез, зажигание включил и вновь незаметно пистолетом махнул. Австриец винт провернул и отскочил в сторону.

Мотор схватился сразу, пыхнул сизым дымом, затарахтел, набирая обороты.

Времени прогреваться нет – рычаг управления двигателем вперёд, и самолёт бодро выкатывается из ангара, практически сдувая его потоком воздуха от стремительно раскручивающегося винта. Рулить на обозначенную взлётную полосу времени нет – караульные у шлагбаума как-то подозрительно засуетились, забегали. Хорошо ещё, что за винтовками своими пока не потянулись.

Обороты на максимальный режим! Разбегаемся! Вот как выкатился из ангара, так и газую прямо на выезд. Полосатый шлагбаум всё ближе и ближе. Ручку от себя! Самолёт опускает нос и задирает хвост. Как медленно растёт скорость! Глаз не свожу с быстро приближающегося препятствия. И одновременно вижу разбегающихся в стороны солдат у меня на пути, замерших чуть в стороне за оградой припоздавших редких энтузиастов-зевак. Будет вам отныне тема для разговоров!

Ручку на себя в последний момент! Скорость ещё маловата, но и ждать больше нельзя! Аппарат подпрыгивает, задирает нос, перескакивает через полосатую жердину. Внизу проносится такая же полосатая будка. Чудом не задеваем её колёсами. Висим в воздухе, покачиваемся с крыла на крыло, захлебывается от натуги мотор, тянет нас вперёд и вверх. Ещё немного, ещё… Кровь из носу, но нужно перетянуть эти приближающиеся дома… Да чтоб они провалились!

За спиной несколько раз еле слышно хлопают выстрелы, но мне сейчас точно не до них. Сбиваю колёсами флюгер над ближайшей крышей, закопчённая печная труба проскакивает между стоек… Карабкаюсь вверх ещё на десяток метров высоты и прекращаю набор. Самолёт висит на ручке, кое-как держится в небе. Дунь сейчас слабенький порыв ветерка, и мы моментом свалимся на крыло… Как раз на эти самые крыши. Нужно разогнаться и набрать скорость. Взлетели каким-то чудом! Ну и благодаря мастерству пилота, само собой!

Всё, ручка управления наконец-то перестаёт ходить ходуном от борта к борту и успокаивается. Есть скорость! И аппарат плотно «садится» в воздушный поток. Провожаю взглядом окраины городка. Взлетел и ушёл! Можно дальше набирать высоту и разворачиваться на восток. Вытираю тыльной стороной ладони пот со лба и расстегиваю мокрый воротничок. Сколько времени с момента запуска прошло? Секунд тридцать? Сорок? А вспотел, словно вагон разгрузил.

Не помогает ладонь, не справляется – пот так и норовит залить глаза. Вытягиваю шею, выпрямляю спину, высовываюсь слегка над прозрачным козырьком в набегающий поток. Сразу же сдувает пот, сечёт глаза, холодный воздух врывается под комбинезон, раздувает его колоколом, промораживает тело. Бр-р. Сжимаюсь на сиденье. Уф-ф, пора домой…

Глава 10

Потихоньку карабкаюсь «в гору», набираю высоту. Количество топлива небольшое, с запасами «Муромца» даже близко не сравнить, поэтому нужно постоянно себя одёргивать, возвращать силком от уже успевшей устояться за последнее время привычки к грустной реальности.

А она, реальность-то эта, такова: дальность полёта трофейного аэроплана около трёхсот километров. Ну, плюс-минус. Буду считать, что на полтинник меньше. Поэтому ограничительную отметку карандашиком на карте сразу сделаю. Это так, на всякий поганый случай, чтобы потом в досаде себя ладонью по лбу не стучать. Когда мотор из-за нехватки топлива в воздухе встанет.

А что? Прибора, указывающего остаток топлива, я тут нигде не наблюдаю. А всё остальное, к чему я уже привык, здесь имеется. Высотомер и магнитный компас. Ну и авиагоризонт, как же без него.

Бедновато, конечно, но пилотированию помогает. Но не в этих условиях. Потому что день уже на исходе и стремительно катится к ночи.

Здесь, на высоте, пока ещё светло, а вот внизу становится всё темнее. Чем дальше на восток, тем чернее впереди земля. Поэтому пока ещё более или менее можно что-то внизу различить, нужно спешно садиться. То есть искать хоть какую- нибудь более или менее подходящую для приземления площадку. Тянуть до последнего, уйти в ночь и по темноте угробить самолёт при посадке как-то нет никакого желания. Да и не только ведь самолёт можно разбить, но и самому убиться. Или поломаться, что ещё хуже…

Кстати, парашюта под задницей, прошу пардону, я тоже не ощущаю. Поэтому дальше никаких авантюр, только один голый риск по оправданному расчету. Ну, что тут у нас внизу?

Чуть правее наблюдаю ту самую дорогу, которая и привела меня на этот аэродром. Даже селения некоторые узнаю. Ну, не сами селения, конечно, а те места, через которые довелось проехать. Кстати, почему бы и не сесть рядом с одним из них? Никто меня искать не станет на ночь глядя. А утром я постараюсь улететь пораньше. Если на посадке машину не угроблю…

Вот, кстати, дилемма. Или садиться сейчас, чтобы уберечь и себя, и машину (и не факт, что это у меня получится), или тянуть до последнего и уже садиться где-то там, с теми же непредсказуемыми результатами. И то, и другое полная рулетка. Одёрнул себя: «Хватит размышлять и тянуть вола за подробности! Садимся сейчас!»

Крен на правый борт к знакомому селу. И вниз, вниз. Ну кто мне мешал угнать самолёт ранним утром? Да никто по большому счету. Кроме тех же караульных. Ага, а кто бы мне именно эту машинку подсказал? Заправленную? Тоже никто. Так что хватит жалом водить, что есть, то и есть. Ну, что там внизу?

Спохватываюсь и доворачиваю ещё немного правее. Вот – сразу и наглядно виден вред от всяческих размышлений. Стоило только немного задуматься, как от курса и отклонился. То есть не от курса, это знакомые места вслед за дорогой начали чуть вправо уходить. А я этот момент за размышлениями и упустил… Говорю же – весь вред от ума… Шучу.

О, знакомая копешка сена. Закладываю глубокий правый вираж, чтобы не проскочить полянку, и прибираю обороты. А потом и вообще выключаю двигатель. Буду так садиться, с планирования. Насколько я помню, камней там никаких нет, по крайней мере, под ноги мне ничего не попадалось. Трава как была осенью скошена, так отрасти до холодов и не успела. Самое то для приземления.

А ранним утречком запущусь и…

Ё-моё! Наклоняюсь чуть в сторону, высовываюсь за обрез щитка, и встречный поток воздуха вбивает ругань обратно в глотку. Размечтался! А кто мне ранним утром винт провернет? Снова какого-нибудь обозника на телеге вылавливать?

Ещё разок высовываюсь, только в этот раз у меня рот плотно закрыт. Нужно же вниз глянуть, на землю?

Ладно, что уж теперь… Справлюсь как-нибудь. Опять же, где гарантия того, что в любом другом месте мне бы кто-нибудь с запуском помог? Нет такой гарантии. А здесь хоть место знакомое, и приземлиться я должен нормально…

Успокаиваю себя таким образом, а сам посадку рассчитываю, нужный мне посадочный курс занимаю. Прямая! Машина идёт ровненько, не шелохнется ни вправо, ни влево. Тишина! Только воздух в тросах и расчалках еле слышно шипит, шуршит. Скорость интуитивно отслеживаю. Указателя нет, поэтому приходится по авиагоризонту и усилиям на ручке управления необходимый уголок выдерживать, планировать…

Вот и то, чего я так опасался. Чем ближе к земле, тем темнее. Пропадает, сливается с тенью подстилающая поверхность. Хорошо ещё, что у меня ориентир есть в виде той самой копны. Вот по ней и буду сажать. На фоне ночного неба её верхушка прекрасно видна. Рассчитываю посадку рядом с ней, по ней же и момент касания определяю. Приблизительно, конечно, но, как говорят, за неимением гербовой приходится использовать туалетную…

Слава немецким сталеварам. Сел жёстко, тем не менее сел. На повышенных углах атаки, почти на парашютировании в последний момент снижался. Боялся ручку перетянуть и уйти на кабрирование или вообще свалиться на крыло с такой потерей скорости. Но справился, сумел совместить почти критическое уменьшение скорости с увеличением угла атаки и приземлением!

Задний костыль вот только погнул к чертям! Да и хрен бы с ним! Хвостовое оперение с задней балкой целы, а это главное. А костыль и такой сойдет! Нам же не шашечки, нам ехать нужно…

Пробега после приземления как такового не было. Метров десять прокатился и остановился. Шлем с головы стянул, на спинку сиденья откинулся, подышал. А тут и совсем темно стало. Небо на закате напоследок окрасилось багрово-фиолетовым и быстро почернело.

Перекусил тут же, в кабине. Только спать в ней не стал. И тесно, ног не вытянуть, и холодно. Забрался в ставшую почти родной копешку, на то же самое место. Словно домой после долгой разлуки вернулся. Устроился поудобнее, кисть руки под куртку спрятал. Натрудил, разнылась что-то она у меня. Так-то терпимо, но немного неприятно. Словно мешает всё время что-то, цепляет, заставляет отвлекаться.

Втянул носом пыльный запах сена, чихнул. Зашебаршилось чуть в стороне, запищало. Здорово, мышенции, я с вами…

Проснулся, как уже привык за последнее время, на рассвете. Сразу же проверил оружие, на месте ли оно, затем только выцарапался наружу, осмотрелся.

Ни-ко-го. Тишина вокруг. Забросил высыпавшееся сено назад, в проделанную дыру. Засыпал за собой следы, так сказать.

Забрался в кабину, погрыз свой сухпай, разложил на коленях карту. Раз уж есть такая возможность, то можно ещё раз на маршрут глянуть, ориентиры просмотреть, отметить. Опять же с очередной промежуточной посадкой определюсь.

И снова никого, ни единой живой души.

Ждать пришлось долго, я даже придремал. Интуиция моя молчала, чувство опасности и тревоги не беспокоило. Да и что на дороге, что в небе было пусто. Ещё часок подремлю, если никого не будет, начну мудрить. В крайнем случае сам винт проверну. Включу зажигание и… Но это только на крайний случай. Потому как провернуть-то я проверну, и мотор после этого никуда не денется – запустится. А дальше придётся как-то изворачиваться и на ходу запрыгивать на борт. Он же покатится сразу, самолёт-то. Может быть, камни подложить под колёса? Можно, но я же говорю – на самый крайний случай…

Солнышко показалось. Вот как только его краешек над восточными холмами выглянул, так и народ сразу проснулся, зашевелился. Наконец-то движение по дороге началось! Вот тут я и напрягся. Да чтоб их всех, с этими коровами, козами и овцами! Первым делом стадо погнали!

Пришлось выпрыгивать из кабины и оберегать самолёт от наиболее любопытных экземпляров местной молочно-рогатой живности.

Потому и пастуха этого стада ни о чём не стал просить. Пусть лучше своих животных поскорее уводит. И собак, само собой. Но они, заразы такие, умные, на меня кидаться не стали. Так, подбежали, посмотрели, оценили, что я вреда стаду не наношу своими размахиваниями рук, и убежали по своим пастушеским делам.

А сам пастух ещё долго на самолёт оглядывался. Понравился он ему, видимо. Ещё бы не понравился! Бело-голубой красавец с чёрными мальтийскими крестами.

И следующую почти сразу за стадом подводу пришлось пропустить тоже. Слишком уж много там было лиц женского полу. Как представил, что эта любопытная пестрая толпа вокруг меня галдеть начнет да громкие вопросы вразнобой задавать, так и скривился, в сторону отвернулся. Ненадолго, правда. Пришлось развернуться лицом к дороге и даже рукой отмахнуться, заставляя эту любопытную группу проследовать дальше…

А вот следующая телега пришлась как нельзя кстати. То есть не телега, а люди, на ней сидящие. Или едущие… Да какая, к чёрту, разница. Самое главное, для моих целей они подходили полностью. А желали ли сами они подходить или нет… Я-то тут при чём? Разве меня это в какой-то мере должно касаться? Поэтому встал в кабине, рявкнул, показал рукой понятный всем жест. Мол, вежливо прошу подойти ко мне. Такой уж я, вежливый…

Парочка мальчишек в телеге так и остались. А хозяин семейства с дороги-то спустился, к самолёту подошёл. Робеет, даже шапку свою с головы стянул. Стоит, в руках её мнет, меня опасается. Зря. Я мухи не обижу. Когда добрый. А то, что пистолет у меня в руке, то это так… Да я его даже назад уберу, в нагрудный карман. Надоело его держать…

Вылез из кабины, спрыгнул на землю. Объяснил крестьянину, что от него требуется. Никакого понимания не встретил до тех пор, пока марку не показал. Хорошо хоть, что сообразил. Вот тут в его глазах и понимание появилось, и сообразительность с житейской хитростью проснулись.

Ещё раз объяснил и показал, что от него требуется сделать.

– Понял? – смотрю на мужичка.

– Понял, – да дополнительно ещё и кивнул мне. Это чтобы я не сомневался в его понятливости. И руку протянул. За маркой.

– Ладно, держи. Только не вздумай удрать! – и рукоятку пистолета в нагрудном кармане цапнул, наружу вытянул. Лучше бы и не убирал.

Не понравилось ему увиденное. Это я по его глазам понял. Точно удрать хотел. А теперь придётся отрабатывать. Марку, что ли, назад забрать? Последнюю ведь отдаю, больше нет. На собственном желудке сэкономил.

Подняли хвост, перенесли, развернули самолёт. Жестом показал крестьянину к винту идти, а сам в кабину полез. И взглядом мужичка фиксирую. Точнее, пистолетом. Рука-то с оружием так снаружи на борту и лежит. Это чтобы у него дурных мыслей не возникло.

– Есть контакт! От винта! – отмашка мужичку, и моя команда сразу же выполняется. Винт проворачивается.

Мотор схватывается с полпинка, как говорится, и бодро тарахтит. Самолёт вздрагивает, просыпается, приветствует меня звонким гулом туго натянутых тросов, трогается с места. Покатились потихоньку…

Испуганный глава семейства длинными скачками уносится к своей телеге, крепко придерживая на голове шапку рукой. Ещё бы, там же у него целая марка заныкана…

Ну, что? Вполне бы успел заскочить в кабину, если бы в одиночку самостоятельно запускался. А если бы не успел? То-то… Ну да ладно, пора взлетать!

Воздух холодный, плотный, ещё не успел прогреться. Пропеллер рубит эту густую массу, тянет самолёт вперёд. Прячусь за козырьком от ветра.

«Фоккер» быстро разгоняется, успевает за это время вильнуть хвостом из стороны в сторону, выравнивается с набором скорости и почти сразу же отрывается от земли. Лесная опушка близко, и я сразу же резко ухожу в набор высоты. Двигатель работает ровненько, поёт свою звонкую песню. Перед взлётом у меня не было возможности прогреть мотор, чем это может мне грозить? Повышенным расходом масла? И что? Из-за такого пустяка сидеть на попе ровно и никуда не лететь? Не пойдёт! Могут ещё перебои быть из-за забрызганных свечей, но их нет. Ровно же работает? Ровно. Так чего ещё нужно? Ничего! Летим.

Верхушки деревьев остаются где-то внизу, а передо мной синее-синее безоблачное и бескрайнее небо. Правым разворотом занимаю нужный мне курс, и солнце лупит прямо в глаза. Придётся жмуриться и терпеть.

Высоко забираться не стал. Набрал тысячу метров высоты и достаточно. Разложил карту на коленях, пожалел об утопленной командирской сумке. Вот сейчас она бы мне точно пригодилась.

Всё, на курсе. Так и пойду. Остаётся только вести визуальную ориентировку и приглядывать за небом. Ещё не хватало мне на противника нарваться…

Через два часа увидел впереди характерную развилку дороги, в виде буквы «Н», и вытянутый довольно-таки крупный городок вдоль её правой нижней части. Дальше таких не будет. Вот где-то здесь и нужно искать подходящую для посадки площадку.

Снизился до трёхсот метров, прошёл над окраиной города, внимательно всматриваясь вниз. В северной части города заметил неплохое прямоугольное поле. Показалось даже, что ворота увидел. Стадион? Да какая мне разница? Вот на него я и буду рассчитывать посадку. Рядом длинные склады, чуть в стороне железная дорога с центральным вокзалом. Прямо центр цивилизации. Будем надеяться, что бензин для своего самолёта я здесь точно найду. Вот только с деньгами у меня проблема, но решать её буду уже на земле.

Сделал кружок над городом, снижаясь и выходя в створ намеченной посадочной полосы. Ну точно, футбольное поле! Придётся ворота облетать. Довернул влево, сразу же вправо, зашёл по диагонали, убрал обороты, сел. Даже до середины поля не пробежал, остановился. Выключил зажигание, перекрыл топливный кран, спрыгнул на землю, осмотрелся. Пока никого. Это плохо. Мне народ нужен, люди. Администрация, власти. Кто-то же должен будет проблему с бензином решать? Ну не я же?

Первыми мальчишки набежали. Пришлось в очередной раз вставать на охрану своего аппарата. Иначе бы его на сувениры разобрали. Нет, со стадом как-то проще было. Впрочем, наговариваю я на местную ребятню. Это у нас в Петербурге разобрали бы, а здесь нет. Здесь дети по-другому воспитаны, без команды или разрешения лишнего шага не сделают. Как ещё сюда-то ухитрились без взрослых прибежать…

Потом со всех сторон потянулись взрослые, работяги и служащие со складов, с железной дороги. Полиция, как всегда, появилась позже всех. Зато быстро навела порядок среди этой неорганизованной толпы. Сразу же превратила её в толпу организованную. Только тут и стало ясно, что война не так и далеко. С проверки документов начали, расспросами закончили. Ну а потом и городские власти подъехали, расспросы эти прервали, свои задали. Причем приехали на автомобиле. А вот этот момент особенно радует. Значит, бензин здесь точно есть!

Рано я радовался. Бургомистр после приветствий свой форменный допрос учинил. Полиция так никуда и не делась, всё это время рядом присутствовала, прислушивалась. Хорошо хоть зевак на безопасное расстояние от самолёта отогнали, реденькое оцепление выставили. Но и этого вполне хватило, народ здесь дисциплинированный, послушный.

От вполне закономерного вопроса о причинах посадки в городе отделался на удивление просто. Сослался на служебную необходимость. Почему-то у окружающих мои уклончивые ответы сформировали интересную картинку. Сразу хвалить меня принялись, за мой героизм. Они что, вообразили себе и придумали из меня рвущегося в бой истинного патриота их страны? Да и ладно!

А дальше всё образовалось само собой. И бензин, и завтрак. Даже масло нашли. Вылетел я на восходе и пролетел около двух часов. Так что сейчас самое что ни на есть раннее утро. Народ только-только на работу выходит. Поэтому так долго ко мне и собирались. Поломал я городу сегодняшний рабочий распорядок дня. Правда и расплачиваться пришлось экскурсией вокруг самолёта. И даже допустить до кабины главных лиц города. Хорошо хоть прокатить не потребовали.

Странно, что воинских частей не вижу. Заставляет задуматься их полное отсутствие. Хотя, может, на железнодорожной станции кто-то кроме коменданта есть? Всё-таки крупный узел. И до фронта мне всего один перелёт остался. Даже чуть меньше… Непонятно.

Кстати, при заправке определился с остатком топлива в баке. Ещё минут на сорок полёта его бы точно хватило. Вот и думаю сейчас, куда курс держать? В Черновцы? Или сразу во Львов? Хорошо бы в Варшаву рвануть, но туда мне точно бензина не хватит.

Тогда всё-таки Черновцы… Или Львов? Мы же их уже взяли. Но военная судьба переменчива. Могли эти города за время моего вынужденного путешествия перейти во вражеские руки? Вполне. Ну и ладно! Какая мне разница? Выкручусь. Документы есть и те, и другие, самолёт у меня немецкий, да ещё и с крестами, форма и та немецкая. И не думаю, что телеграммы об угоне самолёта уже успели по всем частям разослать. Риск, конечно, присутствует, но что же теперь, не рисковать? Ну а если там наши, то… Да снова выкручусь. Сразу же не расстреляют? Надеюсь… Если только по физиономии настучат? О, у меня же в трофейном мешке мундир есть. Правда, он там за это время, наверное, плесенью покрылся… Да и ладно. Буду пролетать линию разграничения, тогда и достану. Когда уже точно будет понятно, что я над своей территорией.

Завтракал я по понятным причинам возле самолёта. По распоряжению бургомистра еду мне доставили прямо сюда. Я же говорю, святые люди. Даже про деньги разговора не зашло.

Ну и заправлять самолёт пришлось самому. Никому не доверил. Топливо привезли в жестяных банках с закручивающейся пробкой. Хорошо хоть заодно сообразили и воронку прихватить. Вот и пришлось залезать в кабину, опустошать банку за банкой, пока под горловину бак не заполнил. Всё равно сейчас начну запускаться, расход сразу пойдёт. Так что ничего страшного.

К моменту взлёта количество любопытствующей публики на поле ещё больше увеличилось. Стадион полностью народом забит. Хорошо ещё, что полиция постаралась и своими невеликими силами мне небольшой коридор для взлёта расчистила, зевак в стороны отодвинула. Так и взлетел в этом живом коридоре. М-да. А если бы что-то случилось с техникой, и я в эту толпу влетел? Надолго отбил бы у местных после такого тягу к авиации. Или, наоборот, привлек бы? Люди, они такие, непредсказуемые…

Австрийские «Альбатросы» перехватили меня вскоре после набора высоты, на подлете к Карпатам. Двадцать пять минут после взлёта.

Я, хоть и ожидал всё время нечто подобное, а прозевал их.

Головой вертел по сторонам, шею натер, а не заметил! Потому что подобрались они снизу. А ещё успели самолёты свои в серо-зелёный камуфляж раскрасить. Вот ещё и поэтому их не видно. Мой-то аппарат ещё в старой, родной краске – бело-голубой. Думал, и они будут в таком же цвете, да не угадал, ошибся. И второй раз сплоховал, когда решил, что немцы, как всегда, сверху заходить будут, а тут вот так. Снизу. Не сообразил!

Хорошо хоть тройкой подошли и стрелять сразу не стали. Наверное, команды такой не было. Подлетели близко, почти крыло в крыло, с боков зажали. И пулемёты у всех в мою сторону направлены.

Жестами приказали за ведущим следовать. Пришлось плавно разворачиваться влево на девяносто градусов. А ведь стоило только мне горы перевалить, и я уже у своих был бы. Немного не успел. Но и сдаваться просто так не стал.

На развороте пилот внешнего аэроплана замешкался, интервал увеличил. Ему же по большему радиусу пришлось двигаться, вот он непроизвольно и отстал. Ненамного, но мне и этого хватит. А слева испугался столкновения и в сторону отвалил, лазейку мне оставил. Грехом бы было такой оплошкой не воспользоваться. Ну я и воспользовался, не стал упускать этот шанс.

Ручку резко влево и от себя, педали пока не трогаю, держу их в нейтральном положении. Обороты на малый газ. Хорошо, что пристегнут был, ощутимо так от сиденья оторвало. Ремни удержали.

Скользнул под немецкий самолёт, только колёса над головой и промелькнули. Пистолет даже доставать не стал. Какая тут стрельба? Да меня из трёх пулемётов моментом в мелкий фарш перемелют. Кстати, откуда у них столько? И не думаю, что после моего фортеля жалеть станут. Покувыркаться? А смысл? Я же говорю, пилотаж сможет дать немного времени, но те же самые три пулемёта… Против подобного лома помогут лишь быстрые ноги.

Вниз, вниз! Ещё немного, ещё. Вот уже на обратный курс встал, выровнял самолёт по горизонту. Как раз совсем недавно дорогу пролетал, сверху её видел. И населенные пункты вдоль неё. Где она? Ага, впереди! Воздушный поток в растяжках не то что поёт, он уже свистит. И стрелка альтиометра словно бешеная вращается. Хватит! Пора выводить. Ручку не то что тяну, вытягиваю. Осторожно, по миллиметру. Краем глаза вижу, как прогибаются крылья, морщится обшивка. Господи, помоги!

Так потихоньку и вывожу. В горизонтальный полёт перешёл над верхушками деревьев. Оглянулся назад и вверх. Никого на хвосте не увидел, а дальше осматриваться не стал – земля близко и скорость ещё слишком высокая. Ручка управления в руках только что не трясется, вибрирует мелко-мелко. Не подведи, родной, выноси!

Дернулся винт, мотор дал один перебой, второй. Только не сейчас!

Всё! Клятая немецкая техника! Где это хвалёное качество? Рыкнул напоследок движок, протарахтел что-то, словно оправдывался, и замолк. Винт замер в вертикальном положении. Тишина. Только ветер в расчалках свистит. А подо мной деревья!

Хорошо, что запас скорости есть. И деться некуда. Не в лес же падать? Держу горизонт. Ветер уже не свистит, шуршит. И ручка успокоилась, дрожь пропала. А самолёт всё летит.

Сглазил! Просел аппарат вниз, а мне и деться некуда. Пришлось угол тангажа увеличивать, тянуть ручку на себя. По сторонам взглядом шарю и ничего подходящего для посадки не вижу. И где эта дорога? Дотяну до неё или нет? Да хоть бы полянка какая-нибудь завалящая по курсу! Или на худой конец русло речушки… Да даже ручей захудалый и то сошёл бы! Деревья же сплошняком! А ведь была же речка, была! Пролетал её. Вот только до или после дороги? Почему-то выбило этот момент из памяти…

Ещё чуть-чуть ручку на себя, а скорость всё ниже. Ещё. Тяну, держусь в горизонте. И не получается ничего. Слишком быстро падает скорость. Машина цепляет колёсами верхушки деревьев, ветви хлещут по фюзеляжу, по крылу. Проседает ещё сильнее…. И в этот момент вываливается на открытую местность, в чистое пространство.

Дома далеко справа (успеваю и заметить, и осмыслить), поэтому крен лучше – влево. Помогаю развороту педалью и сразу же убираю крен, дергаю ручку на себя со всей дури. Эффективность рулей высоты почти нулевая. Скорость ещё падает, самолёт ерзает в воздухе, переваливается с крыла на крыло – вот-вот рухнет. Не страшно – земля рядом, в каких-то считанных сантиметрах. Нос высоко задран, горизонт закрыт впереди – ничего не вижу, смотрю чуть влево, как учили. Так и определяюсь с высотой и направлением. Училищные навыки в подкорку основательно вбиты. Спасибо инструкторам!

Работаю педалями, стараюсь безуспешно выровнять самолёт по дороге, но уже скорости нет. Машина каким-то чудом ещё цепляется за воздух, идёт боком к дороге, ударяется колесом о землю, пытается оттолкнуться от земли левой стойкой шасси… Переваливается на правое крыло… Ручку влево… Педаль вправо… Бесполезно! Не слушаются рули, потеряли свою эффективность. С треском выламывает дальнее крепление один из верхних тросов растяжек, скручивается спиралью к кабине, в опасной близости от лица прыгает из стороны в сторону, пробивает насквозь обшивку крыла и застревает в ней на моё счастье.

Гулко хлопает лопнувший пневматик колеса, резиновые ошмётки разлетаются в стороны, дырявят перкаль, снизу со всей дури лупят по фанерному фюзеляжу. Пустой диск колеса врезается ободом в землю, зарывается, самолёт резко разворачивается на одном месте. Стойка не выдерживает и со скрежетом ломается. Цепляется за землю и трещит левое крыло, лопается обшивка крыла – разрывы змейками вьются по перкали, расходятся в разные стороны.

Нижняя лопасть винта цепляет грунт, с треском ломается – самолёт упирается носом, задирает хвост, а я судорожно пытаюсь расстегнуть замок привязных ремней. Только бы не перевернуться! Только бы не перевернуться, не скапотировать!

Аппарат словно слышит мои мольбы, замирает практически в вертикальном положении…

Замираю и я, боюсь даже вздохнуть. Только слышу, как начинает сначала капать, а потом вытекать из бака бензин. Ну да, он же у меня практически полный. Что я там успел израсходовать-то…

Сверху проносится австриец! Даже голову не задираю, боюсь пошевелиться. Вниз доходит удар воздушной волны от пролетевшей машины, и мой разбитый аппарат вздрагивает, начинает опускать хвост.

Слава те… Да какое там «слава»! Драпать пора! Он же на посадку заходит!

Вжимаюсь в сиденье, позвоночник втискиваю в спинку, руками изо всех сил стискиваю ремни. Удар! Самолёт с размаху падает на дорогу, что-то трещит за спиной, хрустит шея, прикусываю язык. Отбрасываю в стороны ремни, карабкаюсь из кабины с крепко зажмуренными глазами. Потому что пыли вокруг столько, что не видно ничего и дышать нечем. Спохватываюсь и успеваю перед покиданием кабины ухватить лямку мешка. Так и вываливаюсь на дорогу. А следом прямо мне по голове прилетает мой мешок. Хорошо хоть он мягкий. Однако удар заставляет плюхнуться на землю, и это меня спасает. В стороне ревет мотор, понимаю, что это проносится ещё один самолёт, пытаюсь приоткрыть глаза и снова их зажмуриваю. Хоть бы ветерок какой подул. Треск пулемётной очереди слышу даже через гул моторов. Фанера над головой лохматится пробоинами, летят в стороны щепки, тупой удар по голове заставляет навзничь плюхнуться на землю. Шлем спас.

Переваливаюсь на бок, встаю на четвереньки и таким образом выбираюсь из пыльного облака. В очередной раз открываю глаза – выбрался! Взгляд влево, вправо – один «Альбатрос» уже сел на дорогу, но пока ещё находится далеко от меня. Что вверху? Тот, который по мне стрелял, разворачивается на повторный заход, а третий… Третий собирается садиться вслед за первым. И я с четверенек, с низкого старта изо всех своих сил рву в сторону леса. Только там моё спасение.

Ага, как же. Рулящий самолёт заметил мой рывок, взревел двигателем, ускорился в мою сторону. И с самолётов заработали пулемёты. Но на моё счастье, даже близко не попали. Даже не видел, куда пули ушли. А вот очереди прекрасно слышал. Такой, я вам скажу, стимулирующий эффект, что никакого допинга не нужно. Так рванул по прошлогодней траве, что среди деревьев сразу же и оказался. И остановился только тогда, когда гула моторов с дороги не слышно стало. А второй так и летал. Да. Кружился над лесом. Только не стрелял. И это сразу насторожило. Не стреляют, потому что своих опасаются зацепить? Погоня за мной…

А зачем я убегаю? Потому что их больше? Чушь! И почему меня загоняют, словно зверя? Зверя?! Значит, буду зверем! От этой простой мысли резко останавливаюсь, усмехаюсь и… И возвращаюсь назад, держась чуть в стороне от своих же следов. Голова работает четко, как часы. И ничего нигде не болит. Какая-то злобная звенящая пустота во всем теле! Потому и хруст сухих веточек под ногами моих преследователей я слышу издалека. И успеваю присесть, опуститься на колено, спрятаться за ствол раскидистой толстой сосны. Пальцы ухватили ребристую рукоять пистолета, потянули наружу.

Прикрыл второй рукой сверху, приглушая звук, щелкнул предохранителем, приготовился.

Вот и мои преследователи! Два силуэта проявляются между деревьями, торопятся по моим старым следам и совершенно не смотрят по сторонам. Солнечные лучи пробиваются через кроны, смазывают картинку, светят загонщикам в глаза. Пора! Не задумываюсь ни на долю секунды и даже не собираюсь прицеливаться – просто выпрямляюсь, вышагиваю из-за сосны, вскидываю вверх руку с пистолетом и стреляю. Как будто указательным пальцем в одну фигуру тыкаю и сразу же в другую. Раз, другой…

Так и иду вперёд, с пистолетом в поднятой руке, не спуская глаз с лежащих друг за другом тел.

Оба выстрела в голову. Сколько тут метров? Около десяти, вряд ли больше.

Ещё мелькает мысль, что нужно было бы шаги посчитать – очень уж снайперски я отстрелялся.

Контроль вряд ли нужен – входные прекрасно вижу. И никаких рефлексий.

Здесь чуть позже закончу. А сейчас нужно обязательно посмотреть, что там за обстановка на дороге…

Над головой самолёт так и кружит. Гул мотора то приближается, то удаляется. Остановился на опушке, выглянул из-за дерева. На дороге два самолёта с крестами. Ну, кроме моего разбитого, расстрелянного. А третий круги над лесом нарезает.

Получается, два стрелка пошли по моим следам, а летчики у самолётов остались. Хорошо хоть, что из кабин вылезли. Да они меня вообще в расчёт не берут! Стоят рядышком, даже оружие из кобур не достали. И до пулемётов в кабинах они вряд ли добежать успеют. Это хорошо, отлично просто! Вот и два новых самолёта взамен одного разбитого.

Дожидаюсь момента, когда летающий в небе аэроплан уйдет подальше, и быстрым шагом выхожу на поляну. Пистолет в руке, рука свободно свисает вниз, вдоль бедра. Иду, не свожу глаз с пилотов. А они сначала ничего и не поняли – солнце-то им прямо в глаза светит, а когда поняли – не поверили. Растерялись. И промедлили. Как раз время-то я и выиграл. И подошёл ближе. Голова холодная, мыслей никаких нет, перед глазами только два силуэта, две ростовые мишени.

Похоже, сообразили, осознали увиденное, задёргались, начали кобуры руками лапать. А я иду. Всё ближе и ближе!

Всё! Можно! Просто понял, что пора! Правая рука с пистолетом плавно поднимается от бедра вверх, левой снизу придерживаю кисть, замираю – выстрел! Шаг вперёд, другой, вновь пауза – выстрел! Выстрел! Как в тире – двадцать девять из тридцати…

Из-за спины накатывает приближающийся рёв мотора, заставляет торопиться.

Несколько быстрых шагов, и я у лежащих тел. Останавливаться нельзя, нет времени! На ходу фиксирую результат. Здесь первому нужен контроль. Стрелял-то я с большей, чем в лесу, дистанции. Один ещё хрипит, булькает. Выстрел, и я уже у австрийского самолёта. Пистолет в нагрудный карман, левая нога на подножку, руки цепляются за обрез кабины. Миг, и я внутри. Поднимаю и разворачиваю пулемёт навстречу приближающемуся самолёту. Передёргиваю затвор, в мешке весело звенит упавший патрон. Заряжен? Да и ладно! А эта зараза идёт прямо на меня! И солнце так и лупит в глаза, заставляет щуриться. Ничего не видно.

Текут слёзы, наклоняюсь чуть в сторону и вижу, вижу идущий точно на меня самолёт.

«Почему он не стреляет?» – успевает ещё промелькнуть мысль, а руки уже суетятся там чего-то, действуют самостоятельно.

Отдача бьет в плечо, заставляет сильнее прижать приклад парабеллума. А приближающийся самолёт как-то очень уж быстро вырастает, заполняет собой всё небо, закрывает солнце. Серебристый круг пропеллера летит прямо на меня, и я стреляю длинной очередью по этому кругу, по его верхнему обрезу. Это-то я успеваю сообразить. Или даже не сообразить, а включаются ранее вбитые навыки.

Торжествующий рёв мотора резко обрывается, а самолёт так и несётся на меня. Выпрыгиваю из кабины, путаюсь в полах куртки, за что-то цепляюсь и вываливаюсь головой вниз из кабины. Успеваю вывернуться в последний момент, ухватиться одной рукой за обрез кабины, перевернуться и грохнуться на ноги. Ходу, ходу!

Бегом, бегом отсюда! И не оглядываться! Удар, взрыв и сильный толчок в спину бросает меня на землю. Даже не успеваю выставить перед собой руки, из груди выбивает воздух, хриплю, пытаюсь вдохнуть, и у меня получается. Живительный кислород попадает в лёгкие вместе с пылью, тучей разлетевшейся вокруг.

Рывок вперёд – один, другой. Перестаю отползать, всё-таки оглядываюсь за спину. А там весело и жадно разгорается огонь. Коптит синее равнодушное небо чёрным дымом.

Поднимаюсь и возвращаюсь. Оттаскиваю в сторону тела, мне их ещё обобрать нужно. Замечаю чуть в стороне свой мешок. А он-то каким образом там оказался? Тут же и припомнил, как я успел его из кабины выхватить. Только куда дальше его дел, так и не вспомнил. Повезло, что он не сгорел, там ведь мои настоящие документы. И форма.

Оглядываюсь на третий немецкий самолёт в стороне – вроде бы он цел? Бреду к нему и окончательно прихожу в себя. Немного ещё гудит голова, но это уже такие мелочи, на которые можно не обращать внимания. Только сейчас приходит понимание того, почему атакующий меня пилот не стрелял. Потому что пулемёт у него в задней кабине!

Да, очередной уже мой «Альбатрос» не пострадал. По крайней мере, я никаких пробоин нигде не вижу. На всякий случай залез в кабину и выбросил наружу колодки. Это здесь они есть, а я тогда в ангаре не стал время терять и их с собой брать. Спрыгнул, поморщился от боли в голове (ничего, пройдет), зафиксировал колодками одно колесо с двух сторон. Лучше уж так.

Вернулся к телам, нашёл в карманах документы, достал оружие из кобур. Посмотрел, вспомнил прошлую ошибку и оставил на месте. Нечего лишние тяжести таскать. Запасную обойму выдернул, к себе переложил. Ну и уже расстрелянную поменял на полную.

Оглянулся по сторонам – не нужны мне сейчас здесь никакие местные жители.

Дошёл до леса, осмотрел стрелков, обыскал. Ничего нового, документы, сигареты, короткоствол. В этот раз забрал всё. И загрузил в трофейный самолёт, в кабину стрелка. Туда же забросил трофеи с первых тел. Передумал, не стану ничего оставлять. Не на своём же горбу мне всё носить? У меня тут целый самолёт имеется. Вот только ещё раз нужно в кабину заглянуть, убедиться, что заброшенное туда оружие под педали или тросы управления не попадет…

Заглянул. А нет тут дублирующего управления, ни тросов, ни педалей.

Оглянулся. Ничего не забыл? Вроде бы ничего. Вытащил из-под колеса заднюю колодку, забросил её в кабину. Просто так забросил, даже не стал на штатное место убирать. Нашел среди догорающих обломков какой-то тросик и к передней колодке его привязал.

Залез в кабину, включил зажигание, вылез, провернул винт. Есть контакт. От винта! Мотор затарахтел. Подхватил тросик, одной ногой на подножку встал, ухватился рукой за обрез своей кабины, подтянулся. Дернул разок, другой колодку и выдернул. Самолёт вздрогнул, словно встряхнулся, покатился тихонько вперёд. Ну а я через три движения оказался на рабочем месте.

Сразу же пришлось поработать педалями, чтобы удержать аппарат на дороге. Осмотрел кабину. На приборной панели ничего нового, рули работают нормально. Взгляд за кнопку стартера зацепился. И какого чёрта я по старинке действовал? И тормоза здесь имеются…

Рычаг управления дросселем вперёд, до упора, короткий разбег и взлёт. Ничего так получилось. Не на пятерочку, к сожалению. Немного боком взлетел, ну да это уже такие мелочи… Даже внимание обращать не буду. Развернулся, прошёл над дорогой, над горящими обломками, над своим первым разбитым трофеем… А местные-то опасаются. Никого не вижу… Пугать селян не стал, не долетая до околицы, развернулся вправо, занял первоначальный курс. А вот забираться вверх не стал. Полечу-ка я низэнько-низэнько, над холмами да над деревьями…

Глава 11

Через пятнадцать минут полёта холмы сменились предгорьями, пришлось забираться выше. Хорошо хоть погода радовала безоблачным небом. Впереди Карпаты. Все, что было раньше – сущая ерунда по сравнению с тем горным хребтом, к которому я сейчас подлетаю. И самая страсть ещё впереди, а это так, разминка, чтобы не расслаблялся.

И что-то тревожно на сердце стало. Потому как при виде этого сложного для вынужденной посадки рельефа в голову простенькая мысль пришла. Вот ни раньше, ни позже. Хотя про «позже» это я зря. Про «позже» лучше вообще не думать. Почему? А просто всё. Настолько просто, что… Ну, как два пальца об асфальт… Шмякнуть…

Не сообразил я сразу, обрадовался тому, что сумел выкрутиться. И только сейчас осенило, да так крепко, что засуетился, заерзал на сидушке: а какой на этом вот самом самолёте остаток топлива? Откуда они прилетели? Сколько сжечь успели, израсходовать? И сколько мне осталось? А внизу, между прочим, отнюдь не равнина – горы. И садиться в горах без топлива как-то нет никакого желания. Ведь потом придётся на своих двоих через все Карпаты топать. Где я бензин-то здесь найду?

Руку вверх вытянул, ветру сопротивляясь, попытался по топливному баку над головой постучать, по его боку. Бесполезно! И рука в перчатке, и не понять ничего, не определить уровень.

За карту схватился, давай наиболее короткий маршрут через горы выискивать. И так крутил, и этак. Бесполезно. Везде приблизительно одинаково, всё равно куда лететь. А разглядывать карту подробно возможности нет. Лечу же, в конце-то концов.

А, ладно, будь что будет! Не возвращаться же? Но на всякий случай повыше заберусь. Чтобы если доведётся с остановившимся мотором планировать (тьфу-тьфу три раза через левое плечо), то пусть уж запас высоты у меня побольше будет.

Вот как на высоту забрался, тут меня и срисовали. А ведь предполагал я нечто подобное, да опасение остаться на малой высоте без топлива перевесило предположение.

Да и противника на этот раз я издалека заметил. Солнышко-то уже к полудню подбирается, почти над головой сияет, глаза не слепит. Потому чёрные точки слева на синем фоне сразу увидел.

Отворачивать и удирать не стал. Смысла нет. Да и куда уходить? Кругом горы. Горы… Есть у меня применительно к горной местности одна неплохая идейка!

Так, противник (а союзников у меня здесь быть не может) ещё далеко. Чёрные точки в чёрточки выросли, но есть ещё время, есть. Ага, я сейчас здесь (указательным пальцем левой руки придавил карту), глянул вниз и вперёд, сопоставил увиденное с нарисованным на бумаге рельефом. И дорога как раз через горы идёт. Через ущелья и долины. То, что мне и нужно!

Осталось только вот этот хребет перескочить и можно доворачивать вправо, начинать воплощать задуманное в действительность.

Ручку плавно от себя и влево. Оборотики приберу, вот так, достаточно. Минус триста метров высоты с вертикальной скоростью пять метров в секунду будет соответствовать приблизительно двум километрам по горизонтали. Приблизительно, конечно. И вертикальную скорость, и горизонтальную я же на глазок прикидываю. Зато как раз до нужного мне распадка и долечу. А где там моя погоня?

Была у меня слабая надежда, что это не за мной. Была, да сплыла. Преследователи мои уже значительно ближе подлетели. Да ещё и я им чутка навстречу подвернул. Ну да у меня другого выхода не было. У них пулемёты, а у меня… А у меня тоже есть. В кабине стрелка. Только самого стрелка нет. Значит, и пулемёта нет. А как бы он мне в этом ущелье пригодился… Враз бы погоню с хвоста сбросил. Да и в само ущелье точно не понадобилось бы лезть…

Всё, заснеженный гребень перевалил, можно крутить вправо и ещё снижаться. Нужно ограничить свободу маневрирования моему противнику. Очень уж мне не понравилось, как меня с боков в прошлый раз зажали. Пусть нечто подобное попробуют в тесном ущелье повторить!

А теперь вниз! Прямо вдоль бело-зелёного склона, чтобы времени не терять. А обороты пока добавлять не буду, скорость и так нормальная.

И главное – за дорогу уцепиться, не выпускать её из поля зрения! Как и приближающегося противника. Кстати, а чего это он приближается? Ладно, когда на пересекающихся курсах шли, тогда ещё понятно. А сейчас, когда они у меня в задней полусфере? На чём это они так быстро меня догоняют? Да на том же самом! Только, в отличие от меня, они по прямой несутся, а я… А я мечусь из стороны в сторону, пути отхода подбираю!

Так, впереди горушка, придётся вверх прыгать, а за ней сразу домики. Дальше по долине Торунь. Село. Да какое там село, просто домишки вдоль дороги одной длиннющей улицей стоят. И речка ещё справа малюсенькая должна быть. Или ручей. Ладно, посмотрим.

Перед горой планы поменял – уходить вверх не стал, немцы уже на хвосте висят. Так по ущелью вокруг горы и пошёл. На левом развороте оглянулся, два биплана характерного вида за спиной засек. Чуть выше меня находятся. А где ещё два? Времени осматриваться уже нет. Теперь нужно вправо уходить, горку огибать. До заросшего деревьями склона рукой подать. Плоскости только что по веткам не скользят, рядом проходят, снег с еловых лап воздухом сбивают. И самолёт у меня в серо-зелёные цвета окрашен. Беленького бы ещё добавить, и вообще хорошо бы было. Практически идеальный камуфляж под местные условия. Так что побарахтаемся ещё!

Левым разворотом выскакиваю в долину. Здесь можно и головой покрутить. Только плохо, что места для маневра довольно-таки много. Зажмут меня здесь. Пошел змейкой. Головой кручу постоянно. Взгляд вперёд, сразу же влево и вправо, назад и вверх (а земля и так под постоянным контролем). Приборы? Да какие в этот момент могут быть приборы? Только визуальный полёт!

Вот она где, вторая пара… Сверху нагоняют. Но высоко держатся, не снижаются. Контролируют, похоже. Только эти не так опасны, как те, что непосредственно за мной гонятся. А эти… Запечатленная картинка всплывает перед глазами. Крылья такие… Характерные, стреловидные. Это же разведчики вроде бы как? И пулемётов на них не должно быть. Потому сверху и находятся? Ладно, что гадать? Главное, та пара «Альбатросов» позади не рискует подходить, так в отдалении и держится, висит чуть выше. Побаиваются низко летать? Земля пугает? Это отлично просто. Ну? Когда стрелять начнёте? Вполне могли бы меня подловить на разворотах…

Несусь над домами, сараями, огородами. Какая интересная у местных жизнь – самолёты над головами носятся…

Понятно, чего они выжидают. Впереди перевал на солнце снегом сверкает. Перед ним меня и собираются прижать. А я вот так сделаю. Змейка влево, вправо, ещё влево… И ещё круче влево, и скоординированный разворот с максимальным креном на обратный курс! Добавить обороты! До склона рукой подать, но успеваю, успеваю развернуться! И продолжаю разворот. Умудряюсь каким-то образом увидеть растерянную физиономию немецкого пилота. Ну, когда они мимо меня проносятся.

Успеваю ещё заметить характерное треугольное оперение – точно «Альбатросы». И понятно, почему не стреляли. А вот теперь мне будет плохо. У этих «Альбатросов» стрелок в задней кабине находится. Ишь, как зашевелились, обрадовались моему появлению, только что руками не помахали. Пристраиваюсь им в хвост, ухожу ещё ниже, прикрываюсь их же собственными стабилизаторами. Прикрытие так себе, но на первые секунды пойдёт. А вот дальше… Дальше они опомнятся, сообразят, и мне нужно удирать. Куда только?

Выбирать не пришлось. Пока крутился, как раз всей группой к перевалу и подлетели. Левый склон стал круче, начал приближаться, отжимать нас к центру долины, открытые места пропали, сплошной лес пошёл. И дальше только вверх. А разведчики на высоте за всеми этими виражами вперёд проскочили, дальше ушли. Теперь разворачиваются…

А я вверх не хочу. Нет у меня никакого желания под пулемёты подставляться! Как вверх высунусь, так обязательно что-нибудь случается. Поэтому… Поэтому снова назад, но теперь уже в правом развороте к противоположному склону этой чудной гостеприимной долины. В напряженном ожидании пулемётной очереди вслед.

И ещё ниже, к самой земле! Высота под крылом метров пять, не больше. Ну? Где же этот чертов распадочек? Ведь видел же что-то краем глаза, видел!

Вот он, не ошибся я! И левым разворотом вписываю машину в этот узкий, заросший лесом, распадок! Умудряюсь поддернуть самолёт, подскочить выше крон деревьев. Теперь прямо и прямо. И вверх лезть не нужно! Есть тут проход через хребет оставленной позади долины, вдоль речного русла. Это для меня он сейчас узкий, на такой-то высоте и скорости, а так вполне даже ничего, от склона до склона метров шестьдесят есть. Напрягаться приходится, само собой, но после всех последних событий это уже в порядке вещей.

Решение принял сразу! Вот на неё, на эту поляну и буду садиться. Если успею. А успеть нужно! Мелькают, проносятся в голове все эти ненужные и отвлекающие меня сейчас мысли, а мозги уже работают, заставляют активно шевелить конечностями.

Скорость! Нужно срочно сбросить скорость! Слишком она медленно падает. Рычаг управления дросселем на упор! Разворачиваю машину сначала одним боком (успеваю при этом выключить зажигание и перекрыть подачу топлива), тут же другим, увеличивая лобовое сопротивление. Мотор глохнет, винт перестает тянуть, и самолёт словно упирается в стену, махом теряет инерцию. Машина проседает, и…

И я, вопреки ожиданию, никуда не проваливаюсь – колёса катятся по плотному снежному насту. Справился, сел. На всё про всё несколько секунд ушло… Только расслабляться и радоваться пока ещё рано – до зеленой колючей стены рукой подать. И тормозить нельзя! Наст же прорежу! Скорость ещё велика, скапотирую моментом. Сглазил…

Испугаться не успеваю. Самолёт словно понимает мой испуг и сразу же проваливается, ложится на брюхо и на нижние плоскости крыльев. Визжит недорезанным поросенком лакированная фанера. Лишь бы обшивку с нижней плоскости не содрать! Снега много, стойки зарываются по фюзеляж и только чудом не обламываются. И не перевернулся, не скапотировал. Да и той скорости у меня уже и не было. Поэтому и проскользил на брюхе всего лишь с десяток метров, а то и того меньше, тормозя и взрезая стойками снежный наст. Дальше колёса поймали землю, приподняли машину, прокатились ещё несколько шагов, вспахивая снежную целину и… И снег закончился. Резко. Перед самыми деревьями голая рыжая земля, слегка припорошенная снегом. На неё мы и выкатились. Уткнулись носом в еловые лапы. Вздрогнула огромная ель, снег сверху осыпался. Самолёт аж присел под рыхлой снежной массой. Как только крылья не раздавил, не знаю. Сам сначала испугался, а потом удивился. Зато теперь нас никто не заметит. Лапы ели от груза освободились и распрямились. Накрыли нос и кабину. Опять же аэроплан сверху в зелёный цвет покрашен, да ещё снегом его наполовину завалило, замаскировало – полная кабина с горкой этого холодного добра. И сижу я в этом добре – только голова да плечи торчат.

Так что обнаружить нас могут только по короткой, пробитой в снегу колее и торчащему из-под елочных лап хвосту. И то вряд ли, слишком уж она, эта колея, короткая. Да и ладно.

Прислушался. Издалека приглушенный рокот авиационных моторов доносится. А ведь потеряли они меня, потеряли! Не ожидали подобного маневра!

Первым делом руки высвободил. Начал лихорадочно выкапываться, выбрасывать горстями снег из кабины. Потом и сам кое-как вылез наружу, на землю соскользнул да под ель и отступил. Найдут или не найдут?

Хотел лапника наломать да на полянку выскочить – следы замести, хвост прикрыть, но передумал. Всё равно будет заметно. Пусть уж лучше так остаётся. Мешок же там остался! Пришлось карабкаться по снегу в кабину, снова выгребать снег, искать свою торбу. И всё это в спешке, задом к небу, постоянно прислушиваясь и оглядываясь.

А моторы-то вверх пошли. Из-под ели не высовываюсь, только по звуку и определяюсь. Сейчас начнут круги нарезать по увеличивающемуся радиусу. Наверняка подумают, что я далеко в сторону улетел. Ну кому в голову может подобная мысль о посадке прийти? Только мне…

Выглянул, высунулся из-под ёлки, не утерпел. Нет, самолётов в небе над собой не вижу, да и гул моторов всё дальше уходит. Посижу ещё, подожду. Спешить мне теперь некуда. Только от снега отряхнусь. А лучше всего, так это вообще куртку снять и только тогда отряхнуться. За воротник столько снега набилось, что простым отряхиванием от него не избавиться. Да он ещё и таять под курткой начал. Холодно. Так что куртку долой.

Всё, тишина вокруг. И что мне дальше делать? Откапывать самолёт? А чем? Не руками же? Нужно в село за лопатой идти. Тут недалеко, километра два-три будет. Ну никак не мог я дальше улететь. Слишком быстро всё прошло. А сколько здесь по карте? И где она, кстати? Так в кабине и лежит? Под снегом? Ладно, пусть пока там и лежит. Потом раскопаю.

Мешок за плечо и вперёд, по целине. Только не через поляну, а вдоль опушки ближе к деревьям. Там, где снега мало. А потом по ручью. Если снег не растаял, то и лёд должен быть крепким.

Пробираюсь вперёд, головой по сторонам верчу. Звериные следы подмечаю, тропки заячьи. Не пропаду, если что! Два не два километра, а по снегу словно всё пять прошёл. Или десять. И уже совсем не холодно, а даже жарко. Пришлось снова куртку расстегивать. Как раз и на околицу вышел, к крайнему дому.

Первым делом на трубу глянул, идёт ли дым? И сразу на душе легче стало – идёт, люди живут. Попыхтел дальше вдоль ограды по целине. Набрёл на натоптанную тропку от ручья к жилью, прошёл по ней, а дальше уже проще – накатанный санный след появился. Дорога целая.

Проверил на всякий случай пистолет в нагрудном кармане – ладошкой по обшлагу куртки хлопнул и дальше пошёл. Собачки услышали и забрехали. Хорошо хоть на дорогу не выскочили. А то чём бы я отбивался? Ну не отстреливаться же? Мне в этом селе отношения с его жителями портить никак не нужно.

А через калитку во двор пройти не вышло. Да и не хочется. Лучше на улице постоять, хозяев подождать. Что я, враг своему здоровью? Кобели там огромные, лохматые, бросаться не бросаются, но и внутрь не пускают. Да лишь бы наружу не выскочили! А по селу собачий лай поднялся. Тревогу собачья дружина сыграла.

Зато и хозяева объявились. Спросили что-то с той стороны калитки. Ну и на каком языке мне отвечать? На немецком? Или на русском? Наверное, на русском. Хватит уже маскироваться. Вот только форма на мне чужая, но это можно объяснить…

В качестве обменного фонда как раз трофейные пистолеты и пошли. Не всё, одного за глаза хватило. Зато меня наконец-то накормили, как говорится, от пуза. И с собой кое-что из еды прихватил. Кто его знает, сколько мне ещё мыкаться предстоит?

Да, и лопатой я обзавелся. И даже двумя парами широких охотничьих лыж-снегоступов. Пришлось вдобавок к пистолету ещё и патронов отсыпать. Немного. Каждый патрон, он свою цену имеет.

Теперь у меня появилась возможность с той поляны взлететь. Самолёт-то бросать не хочется. Как мне без него выбираться? По горам пехом? Снег ногами месить? Не хочу.

Здесь же в хате и переоделся. Свой мундир надел. Пусть он у меня и мятый, и грязный, но зато свой. Даже на душе легче стало. Только комбинезон оставил прежний, немецкий. Ну и куртку. Моя-то тонковата для этого климата. Не по сезону пальтишко. Это на юге в ней комфортно было, а здесь среди снегов замерзну на раз. Но положил её в мешок сверху, пусть под рукой будет. Чтобы сразу достать, в случае чего.

Пока то да се, дело уже к ночи. Пришлось договариваться с хозяевами о ночлеге. Семья у них небольшая. Муж с женой, ещё ребятишек трое. Положили со всеми в этой же избе. Правда, выделили отдельную лавку, шкурку баранью постелили. Ну и хорошо. Главное, что тепло.

Взрослые за занавеску ушли, там завозились. А я немного полежал, привыкая к чужим для меня звукам, а потом и заснул. А дитёнки ещё раньше угомонились.

А под утро проснулся от злобного захлебывающегося лая собак. Со двора кто-то в калитку грохочет!

А через пару секунд собаки взвизгнули, да хрустнуло что-то на улице пару раз, словно на сухую ветку кто-то наступил, они и замолкли. Понятно. И тут же в двери дома забарабанили! Хозяин из-за своей занавески в чём был выскочил, с пистолетом, недавно обмененным, в руках. К окошку метнулся, прижался носом. На пистолет в своих руках глянул, на меня, на детишек проснувшихся. А у меня тоже браунинг наготове, и предохранитель спущен. Да и сам я уже полностью одет и собран.

Хозяин назад за занавеску шмыгнул и тут же назад вынырнул. Только уже без пистолета. Лампу запалил. И снова на меня покосился. А в глазах страх с обреченностью напополам плещется и только-только не выплескивается. Спину сгорбил, полушубок на плечи накинул, мне что-то бормотнул (а вечером вполне так понятно объяснялся). Да детишкам рукой махнул, приказывая за занавеску убираться. И в сени с лампой в руке вышел.

Ну и я за ним. Мне особо и одеваться не понадобилось, спал-то я в одежде. А когда выстрелы на улице услышал, так сразу и обулся, куртку только надевать не стал. За порогом придержал хозяина за плечо. Дрожит плечо под рукой, заметно так подрагивает. Боится. Кого бы он там за окном ни увидел, а ранние гости явно по мою душу пришли.

Быстро огляделся. Слева от двери лаз наверх, из сеней под крышу. А там какие-то травы на веревке висят, сушатся, и сено под самую крышу, до жердей-стропилен навалено.

А в наружную дверь так и тарабанят. Развернул к себе лицом мужичка, глянул хозяину в глаза пристально, прижал указательный палец к губам, призывая к молчанию. Вдобавок ещё и пистолетом в качестве аргумента помахал.

Понял он всё, качнул головой утвердительно, плечо из моих пальцев вывернул, к дверям шагнул. А я птицей по лестнице наверх метнулся, под крышу. И сразу в сторону, поближе к наружной двери перебрался. Верхний обрез дверного проема совсем рядом, рукой можно достать. Там и замер, затихарился. Но одним глазком вниз поглядываю. Да и не видно меня в этой темноте среди веников, сухих пучков трав и всякой подобной ерунды в виде того же сена.

Хозяин что-то спросил. Грохот прекратился, с улицы тоже что-то ответили, я и не разобрал. Только обреченный взгляд снизу поймал и кивнул ему. Подбодрил, надеюсь.

Засов загремел, дверь наружу распахнулась, в сени двое ворвались, хозяина в сторону откинули. Мужичок так по стеночке на пол и сполз, ветошью прикинулся. Но лампу из рук не выпустил. Вот это правильно. Нам только пожара здесь не хватало.

Тени по стенам заметались, замельтешили. А я руку с пистолетом-то тихонько вниз и опустил. Как раз к голове заднего из этой парочки ствол и прижал. Говорю же – низкие здесь потолки…

Хорошо хоть дверь на улицу сразу же закрылась. Надеюсь, звук от двух быстрых выстрелов далеко не улетел. И стены в доме толстые…

Я извернулся, спрыгнул вниз, приземлился прямо на лежащее тело. Мягко получилось. Никто и не мявкнул, не запротестовал. Сбоку от двери наружной встал, толкнул её свободной рукой. Облом. Не открывается. Толкнул ещё разок, сильнее. Вот, другое дело, открылась. Дверь толстая, крепкая, тяжёлая – закрывается очень плотно.

Тишина на дворе. И собаки по селу уже нигде не лают. Неужели всех постреляли? Да вряд ли. Скорее всего, хозяева своих псин утихомирили подальше от греха.

Высунул голову наружу, огляделся. Действительно, тихо. Странно. Ну не может такого быть, чтобы эти только вдвоём были. Остальные где? Оглянулся.

Хозяин так у стеночки и сидит, лампу в руках стискивает. Полушубок с плеч упал, рядом валяется. Тут я о своей куртке и вспомнил. Метнулся внутрь дома, накинул куртку, подхватил мешок свободной рукой и выскочил в сени. Потому что завозился там кто-то.

Выскочил, ногой махнул. Успел из рук сидящего мужичка винтовку выбить. Ишь, то сиднем сидит, глазами словно сыч хлопает, а как добро чужое увидел, так сразу и ожил. И ручонки куда не нужно потянул…

Так что нечего на чужое зариться. И ещё разок махнул. Той же ногой. Но уже по голове ему. Или по чему там получилось. Некогда было присматриваться.

Хозяин хрюкнул, на бок завалился, лампу толкнул, уронил.

Лампу я сразу подхватил, на пол поставил. Ещё не хватало детишек без жилья зимой оставлять. Винтовку к порогу ногой оттолкнул. Потому как показалось мне, что он её в мою сторону направлял. А когда наклонялся и лампу ставил, глаза за что-то интересное зацепились.

Это у первого мной застреленного в руках винтовка была. А другой, ну, тот, что первым в дом вошёл, а не тот, которого я первым застрелил, этот как раз вторым был. Запутался я что-то. Так вот он с маузером шёл. Явно не рядовой. Выдернул из крепко сжатых пальцев рукоять, снял наплечный ремень с кобурой, на себя повесил. В кобуру раритет и сунул. Патроны? На поясном ремне в подсумках? И его тоже долой. Так в мешок и запихнул. Потом разбираться буду. Что ещё? Документы? Тоже в мешок. Остальное уже не лезет. И так у меня мешок безразмерный получается. Чего в нём только нет…

Я остановился на пороге, подхватил винтовку, патроны выщелкал. Снаружи к стене дома прислонил, оглянулся. Хозяин так на боку и лежит тихонечко, глаз с меня не сводит. Разбираться, что там в этих глазах – страх или злоба, не стал. Пальцем погрозил и через темноту двора к калитке метнулся. Чуть было о тела застреленных собак не споткнулся.

Толкнул калитку, а рука в пустоту и провалилась. Чуть сам вперёд не упал, на колено просел и рукой с браунингом на укатанный снег успел опереться. Это и спасло.

В упор, но уже над головой выстрел грохнул, вспышка ослепила. Снова по шлему, словно дубиной, ударило, заставило выпрямиться. Так, снизу вверх, и начал стрелять.

После первого же выстрела не удержал равновесие, на бок завалился. Мешок-то на одном плече висел, он и перевесил. Отстрелялся полностью. Только когда патроны закончились, тогда и голову включил. Выщелкнул обойму, заменил на полную, щёлкнул предохранителем, досылая патрон, осмотрелся. Всего-то три тела. А я по ним всю обойму расстрелял.

Перевернулся на живот, оттолкнулся руками и встал на колени, начал подниматься. Щёлкнула по доскам забора пуля, тут же прилетела вторая, в ночи улицы захлопали выстрелы, заставили вновь прилечь, укрыться за телами. Темно же, куда стреляют. А если стреляют, почему именно в мою сторону. Ни черта же не видно?

Ползком по дороге к тропинке! В одной руке мешок, в другой пистолет, кобура с маузером сбоку болтается, в ногах путается. Так и ползу!

Завернул за угол, прикрылся забором. Вроде бы и понимаю, что укрытие из него никакое, а всё равно легче. Не так потряхивает. Ноги в руки и ходу! Ходу! Дальше, дальше – вдоль ограды из жердей по своим же следам до замёрзшего ручья. И вверх по распадку к заветной поляне.

А зачем мне к поляне? Толку-то? Лопату с лыжами я не прихватил, забыл о них напрочь. И я так и пошёл по глубокому снегу вдоль ограды, а там и вокруг дома. Торопясь и проваливаясь, пробиваясь и задыхаясь от спешки. Задами и огородами к лесу пробиваться буду.

Уйти просто так мне не дали, не для того искали. Вцепились, повисли на хвосте. Да и быстро мне по нетронутой целине никак не уйти. Ноги то и дело проваливаются по самую развилку, вязнут. А это всё скорость передвижения здорово замедляет. Догнали меня, короче! Хорошо хоть успел заметённое снегом русло ручья пересечь и на тот берег вскарабкаться.

Забрался по снежным наносам, рванулся к спасительным деревьям и от сильного толчка в спину вперёд завалился. Лицом, а, главное, носом о твердый наст навернулся. Но останавливаться нельзя. Пополз. А там и лес рядом.

Пришлось уходить на склон и отстреливаться, прикрываясь елями и соснами. Чудом цел остался. Пули так рядом и шуршали, по деревьям шлепали. Патроны в пистолете быстро закончились, и я убрал его в тот же карман. Рука не поднялась выбросить. Сколько вёрст с ним пройдено. А патроны в мешке есть, но не до них сейчас. Зато кроме патронов у меня там ещё и несколько пистолетов имеется. Скинул мешок на землю, присел за дерево, распустил затяжку горловины. Нащупал первый попавшийся, выхватил и разочарованно выругался. А потом язык и прикусил. Если бы немецкая пуля не в этот пистолет, а в мою голову или спину прилетела, то… К чёрту подобные мысли!

Откинул в сторону искорёженное оружие, дальше рыться в мешке не стал – потянул из кобуры револьвер, да о трофее на боку вовремя вспомнил. Расстегнул, откинул крышку деревянного футляра, вытащил тяжёлый маузер. Прицелился…

Однако светает. Чёрные силуэты противника на белом снегу отлично вижу. И расстояние тут плёвое. Не в том смысле, что доплюнуть можно, а в том, что небольшое.

А у меня раритет. Тот самый. И который можно в легкую винтовку превратить. Это же насколько легче мне прицеливаться будет. А то я сейчас словно загнанная лошадь, никак отдышаться не могу, руки ходуном ходят. А каким образом, кстати, их соединить? Разобрался сразу. Нечего там разбираться.

Навалился на ствол сосны, поймал чёрный силуэт, потянул за крючок. Мягко потянул. Упала фигурка. А я уже следующую выцеливаю. Так и отстрелял всех. Но повозиться пришлось. Они же тоже не пальцем деланные, моментом сообразили, что дело плохо. Рассредоточились, в снег зарылись. Лучше бы вперёд рванули, в русло ручья. Похоже, про ручей и не знали, так на месте и остались. И уйти уже я никому не дал…

Когда последний из них затих, перестал отстреливаться, только тогда и понял, что совсем немного преследователей и было. Пятеро там, у дома, и здесь столько же. А я-то думал, что за мной целая толпа несётся. Воистину у страха глаза велики. Только у меня уж точно не страх. Просто… Просто я ещё от прежнего плена не отошёл. Вот и испугался повторения…

Вышел из-за дерева, оглянулся, осмотрел ствол дерева. Нет, не показалось. Метко немцы стреляли – вон сколько попаданий. Да только древесный ствол в виде укрытия получше рыхлого снега в чистом поле будет.

Рисковать и возвращаться по своим следам не стал. Обошел стороной лежащие тела. Мало ли там какие недобитки имеются? Пусть с ними другие разбираются.

Перед возвращением отсоединил маузер от колодки, убрал его в футляр, защелкнул крышку. Погладил по лакированной поверхности. Понравилась мне эта машинка. И выручила.

Снарядил обе обоймы к своему пистолету, убрал на привычное уже место в нагрудный карман. После того как разобрался с оружием, только тогда и пошёл. К калитке подходил со всеми предосторожностями. Ну, как я их понимаю. Поэтому хозяина смог застать врасплох. И сразу же понял, что опасаться мне больше некого. Закончились немцы.

Ушлый мужичок на пару со своей хозяйкой потрошили убитых на предмет чего-нибудь ценного. А ценным здесь не только оружие было, но и одежда.

Во двор заходить не стал, остановился тихонько у калитки, понаблюдал за процессом. Кашлянул, привлекая внимание, и приказал вынести моё, родное. Ох, как же они удивились. Похоже, прибрали уже мои вещички – лопату и лыжи. Напоминать, спорить, ругаться не стал, всего лишь крышку трофея отщелкнул и ребристую рукоять маузера наружу потянул. Чуть-чуть. Но и этого вполне хватило.

Мужичок умчался, а я на всякий случай его женку к себе поманил. Пусть вот тут постоит. Между мной и домом. Чтобы у мужика никаких дрянных мыслей не возникло…

И больше ничего говорить не стал. Забрал своё и ушёл…

Вот вроде бы и небольшой у меня самолётик, а лопатой пришлось помахать будь здоров. Работал словно заведённый, страх подстегивал. Даже не страх, скорее, а вполне понятное опасение быть раньше времени обнаруженным. Наверняка ведь скоро спохватятся убитых, поедут проверять… Ещё кто-нибудь по мою душу нарисуется…

Проговорятся ли селяне? Да кто их знает. Следы на снегу? А мало ли кто их мог оставить? Если каждый протоптанный в снегу след проверять, это же сколько времени уйти может… Село-то не на один километр растянулось вдоль дороги…

Основную массу снега быстро раскидал, да ещё повезло, что крылья чистыми остались. Так, припорошило их слегка, и всё. Только всё равно пришлось лопату убирать, за веник из лапника браться. Лопатой ведь можно легко обшивку пробить. А мне ещё лететь и лететь до своих. Ну, на сколько вёрст топлива хватит. Кстати, сколько его осталось?

Открутил пробку, заглянул в горловину бака. Понятное дело, что ничего не увидел. Постучал по боковине. Вроде бы чуть меньше половины. Да какая к чёрту разница! Все равно я здесь бочки с бензином не наблюдаю!

Перебежал к хвосту, попробовал его приподнять. Тяжеловато. Подлез под фюзеляж, встал на четвереньки, спиной упёрся, напрягся, приподнял хвост и пошёл по кругу.

Так и развернул самолёт.

Под колёса лыжи подсунул, тут уже легче было справиться – снега-то я сколько вокруг набросал. Да вдобавок лесиной воспользовался сухой – подважил поочередно стойки. Благо сухостоя вокруг хватает. Дальше примотал кое-как лыжи к колёсам прихваченной у хозяев верёвкой. Попинал ногой – вроде бы держатся крепко.

На пробитую вчера колею посмотрел, скривился. Снова к хвосту пришлось идти, подлезать под него и передвигать самолёт носом в сторону от пробитой траншеи.

Всё? Выпрямился, прислонился спиной к борту кабины – перед глазами чёрные мушки кружатся, колени подрагивают, сердце где-то в горле стучит, распахнутым ртом воздух хватаю и не могу отдышаться, успокоиться. Перенапрягся. Присел на колесо, так оно лучше будет…

Шлем с головы стянул, перед собой на снег бросил. А из него пар валит. Рукой по волосам провёл, посмотрел, а с пальцев пот разве что не капает…

Уф, чуток легче стало, отдышался. Но ещё минуточку так посижу, потому как пока сил нет на ноги подняться. Прислушался. Тишина вокруг.

Всё, отдышался? Тогда хватит рассиживаться, времени нет.

Пробку с горловины радиатора отвернул, пальцем уровень проверил. Ну и наличие льда, само собой. Вода…

Провернул винт раз, другой. Полез в кабину, а там снега полно. Забыл! Пришлось осторожно выгребать. Там же ещё и карта где-то должна лежать. Намокнет или нет?

К счастью, не намокла, но замёрзла, заиндевела вся. Убрал её в сторонку. И карандаш нашёл, к ней же определил.

Включил зажигание, палец к кнопке запуска поднёс. Замер. И решительно нажал.

Вж-ж. Винт проворачивается – и тишина. Не хочет запускаться. Ну-ка, ещё разок?

Есть контакт! Из патрубков пыхнуло сизым дымом, мотор схватился, дал несколько перебоев, на долю секунды замер и тут же бодро зарокотал. Плохо только, что мотор не прогрет. Ну да делать нечего. Это же не ротативный «Гном». Это мерседесовский рядный мотор с водяным охлаждением. Температура ночью терпимая, до минус десяти градусов вода в радиаторе вообще не должна замёрзнуть. А тут мотор вдобавок ко всему ещё и под снегом ночевал. Так что вряд ли замёрз. Будем верить в свою счастливую звезду и в удачу!

Однако на месте стоим! А я-то думал, что сразу покатимся. Но зато теперь хоть немного прогреемся!

Все, достаточно. Село рядом, шум работающего мотора там уже слышат. Пора улетать.

Плавно, очень плавно добавляю обороты, молюсь про себя, чтобы лыжи под наст не ушли. И чтобы этот наст вообще выдержал.

Сердце ёкнуло, когда лыжи с раскиданного мной снега на наст вскарабкиваться начали. Думаю, всё, отлетался! Сейчас завязнем! Или лыжи с колёс соскочат. Ан нет, катимся! Скользим то есть…

Дальше всё просто. Короткий разбег, и как только скорость выросла, так и взлетел вдоль русла ручья. По тому же самому узкому распадку в сторону села. И сразу же правым разворотом ушёл в сторону перевала, полез вверх, прислушиваясь к работе мотора. Да лишь бы не подвёл, всё-таки мало я его прогревал. Масло-то загустело за ночь…

Лыжи я потерял на разбеге. Хорошо ещё, что уже кое-какую скоростенку успел набрать. Подъёмная сила появилась, крылья за воздух уцепились, поэтому и на насте удержался…

Занял тысячу метров. Как раз и перевал позади оказался. И, что самое важное, так это небо до горизонта чистое. Никого не наблюдаю!

В этот раз летел до полной выработки топлива. И весь полёт постоянно подбирал полянки для вынужденной посадки. Так и летел от одной площадки до другой. По ту сторону Карпат легче стало. Тут и поля появились, и леса поменьше.

Мотор сам заглох. Только тогда и пошёл на посадку…

Глава 12

Прямо и чуть правее моего курса, километрах в шести, наблюдаю город, подо мной снова река, дома слева, дома справа. Знакомо. И распаханные поля. Болехов остался позади, а это впереди Стрый.

Но мне бы сейчас сесть где-нибудь подальше от всех этих населенных пунктов. Ещё не хватало на своей собственной шкурке испытывать всю нелюбовь местного населения к противнику. Самолетик-то у меня с креста-ами… Или, наоборот, любовь. Кто их знает, этих местных? Разбираться с этой проблемой на себе и своём драгоценном здоровье нет абсолютно никакого желания. И по этим же причинам не хочу садиться на дорогу. Тут вообще без вариантов. Если и уцелею, то повяжут быстро. И убеждать всех в своём русском подданстве и побеге из немецкого плена я потом буду до морковкина заговенья.

Поэтому… Поэтому правым креном ухожу в сторону, градусов этак сорок от курса. Как раз в ту сторону, где никакого жилья поблизости не наблюдаю. Только леса и поля. Не то что слева. Там-то как раз домик на домике, село на селе, поэтому мне туда никак не хочется, да и не нужно.

Планирую себе потихоньку, целюсь на присмотренную поляну. Почему именно на неё? Так лыж-то у меня нет, потерял на взлёте. А здесь вроде бы как и снега поменьше. В идеальном варианте садиться на каком-нибудь бугре – на его верхушке снег ветром сдувает. Вот и присмотрел я как раз эту, очень мне подходящую и очень уж удачно подвернувшуюся, полянку для посадки. Выбрал сверху более или менее чистое местечко. Мне же много для пробега не нужно, лишь бы сесть аккуратненько и притормозить для начала, чтобы скорость погасить. А дальше можно и в снег зарываться.

И ещё одно, не менее важное для меня. Что именно? Чтобы и лес был не такой густой в округе (мне же потом через него пробираться нужно будет), и никакого жилья в окрестностях не наблюдалось, вот что.

С посадкой справился без проблем. Прошёл над лесом, прошелестел над опушкой, выровнял самолёт и мягко коснулся колёсами земли. Сначала, правда, снега коснулся, если уж быть совсем точным. Специально так рассчитал. Мол, пока есть скорость, то можно и со снега начать – колёса-то сразу не провалятся. А там и на грунт выскочу. Не укатанная полоса, конечно, но к подобному в последнее время уже привык.

Прокатился, подпрыгивая на неровностях и замёрзших кочках, остановился. Тормозами ещё успел попользоваться. Но на грунте колёса и сами по себе тормозят будь здоров как.

Терять время не стал, подхватил мешок и ходу. К деревьям. Не по открытому же полю идти? К тому же полной уверенности в том, что я сел на нашей территории, у меня нет. Поэтому что? Правильно. Если уверенности в обратном нет, то вся территория вокруг является вражеской. Поэтому и тороплюсь укрыться в лесу. Торопиться-то тороплюсь, но только потому, что хочу быстрее с открытого поля убраться. А насчет укрыться я погорячился. И лес редкий, как я и хотел, и на снегу мой след издалека заметен. Если искать будут, само собой.

Вот и деревья. Вглубь уходить не стал, отошёл шагов с десяток, чтобы самолёт с моего места просматривался, и переоделся. Комбинезон долой. Немецкую куртку тоже скинул, свою надел. Вид у неё, конечно, не ахти, да вдобавок к потёртостям от падения в камыши ещё и несколько пулевых пробоин добавилось. Неплохо по мне постреляли. Хорошо ещё, что ниже не попали. Сейчас бы не в куртке дырки пальцем проверял, а в собственной заднице…

Шлем… Шлем пусть остаётся. Мало ли откуда он у меня взялся? Только ободрать его от немецких эмблем нужно…

Стой! А чего это я так с переодеванием заспешил, заторопился? Только что умничал, в территориальной принадлежности этих мест к Российской империи сомневался, а как только до леса добрался, так все сомнения и пропали?

Да и ладно! Надоело уже в чужую форму рядиться. Я бы и раньше в своей ходил, если бы она чистая была… Нет, вру, не ходил бы. Иначе бы точно у меня ничего с моими авантюрами не вышло. Нет у меня тех принципов, на которых офицеры этого времени воспитываются. Я продукт своей эпохи и ничего с этим не поделаешь! Если для дела нужно натянуть личину врага, так почему бы этого и не сделать в должный момент? Не воспользоваться чужой формой?

Мой участок леса оказался небольшим и редким. Дальше пришлось пересекать ещё одно широкое поле. За ним и оказался заросший лесом берег реки. Льда уже не было, да и течение здесь очень уж быстрое. Но закрайки кое-где под берегом присутствовали. Выбрал местечко поглубже, да и утопил все немецкие шмотки. Даже куртку не пожалел. Тут же на берегу перебрал вещи, а их у меня практически не осталось – пара портянок вместо полотенца. Переложил все трофейные документы, внимательно просмотрел. До этого просто сгребал всё в кучу, не разбирался. И не зря просмотрел. Даже деньги нашёл. Только толку от этих денег никакого. Это же не рубли…

Осмотрел оружие. Пришлось избавиться ещё от одного пистолета. Не только мою куртку пулями дырявило, пистолетам тоже досталось.

Маузер на всякий случай снял, убрал. Если понадобится, достать его из мешка недолго.

Осмотрел себя. Как смог, конечно. М-да, видок у меня, мягко скажем – нищенский. Оборванец я грязный. И брюки с отвисшими коленями. Ладно, что уж теперь…

Через речку перебрался по упавшему стволу дерева. Можно было бы и по камням на перекате проскакать-пропрыгать, но сапоги мочить не хотелось. Опять же зима, да и скользко – наверняка на камнях наледь, вон как они поблескивают.

Пересёк очередное поле, лесок, вышел на наезженную дорогу. Повернул налево, на север. К городу. Погони за собой так и не слышал и, само собой, не видел. Никому я не нужен. И хорошо бы так и дальше было.

Часа через полтора бодрой ходьбы впереди показались дома. Ещё полчаса, и вот она, сельская околица. Стукнулся в первую же хату, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь. Сначала узнать нужно, чья в округе власть…

Власть оказалась наша! Но чего мне стоило это понять… В Румынии с крестьянами намного легче было и общаться, и договариваться. А здесь какой-то смешанный русско-украинско-польский местный говор, да ещё и с еврейскими словечками – слушаю, смотрю на хозяина и ничего не понимаю. Так, с пятого на десятое выцарапываю созвучные и понятные мне слова, пытаюсь по ним осознать смысл сказанного. Поговорили кое-как, в общем…

А там завертелось. Торг начался. А денег-то у меня и нет. Пришлось как бы между прочим скинуть куртку, ошеломить селянина золотым блеском потёртого погона, разноцветьем наград, надавить званием и должностью. Аргумент так себе, понимаю. Вот если бы револьвером размахивать начал, тогда да. А так… Но заинтересовал материально. Предложил бартер. Он меня в город отвозит, а я ему… А что я ему? Марки, что у пилотов нашёл, даже предлагать не стал. Лишился ещё одного пистолета вместо марок. Потом уже сообразил, как всегда после, что стесняться не стоило. Глядишь, здесь немецкие деньжата больше бы ко двору пришлись.

Тем не менее уже через полчаса мы выехали из этого села. Со слов возничего, до Стрыя доберемся к ночи. Если Бог даст. Бог не Бог, а маузер я на всякий случай из мешка достал и на дно телеги под сено спрятал. Так он по-любому ближе будет…

После полудня перекусили, я расслабился, глаза слипаться начали. Тут конные и налетели. Выскочили из-за поворота дороги, словно черти, закружили снежную карусель вокруг телеги. Я только что и успел пистолет из нагрудного кармана выхватить да на дорогу спрыгнуть. Головой верчу в разные стороны – стрелять, не стрелять? Не разобраться в этой круговерти. Здесь же кругом свои должны быть?

Всадники лошадей горячат, из-под копыт комья снега летят. Морды у всех красные от ветра и легкого морозца, глаза злые и… Пьяные? Отчетливый сивушный перегар сразу донесло и даже крепкий запах лошадиного пота перебило. Не было печали… Значит, свои…

Шинели армейского образца в снежной пыли, папахи чёрные, у всех кинжалы, шашки, у каждого винтовка за спиной. Казаки? Мне что главное? То, что шашку никто не обнажил и в мою сторону стволами не тычут. Пока оглядывался да головой крутил, руку с пистолетом словно огнем ожгло, рвануло в сторону. Браунинг и улетел. Хорошо хоть не в снег, тут же в сено на телеге и зарылся.

Я зашипел, потянулся за оружием…

– Ты пистолетик-то не лапай, а то и по второй руке получишь! Кто таков будешь? Документы имеются? – У казачка глаза шальные, от спиртного даже белесые какие-то. Губы сухие, обветренные, в трещинках кровь запеклась. Нагайкой в руке поигрывает, только и ждёт повода ударить ещё разок. – Петро, прибери пистолетик-то.

Сбоку кто-то спешился, я и не смотрел, кто. Глаз с плетки не сводил. Только когда чья-то рука мой пистолет цапнула, только тогда и глянул, кто цапнул. Молодой какой-то казак. Ладно. Ну а что мне делать было? Не стрелять же в своих? Но и удар плёткой не забуду. Оно хоть и через кожу куртки не больно почти совсем, но обидно, скорее, до боли. Спускать такое никак нельзя. Но и не в моём положении сразу права качать. Аккуратно нужно. И были бы они трезвые, другое дело…

– Документы имеются. Достану? – потянулся расстегнуть куртку и достать бумаги.

– Доставай. Только глупостей не делай.

– Да какие тут глупости… – А сам в это время куртку постарался пошире распахнуть, награды засветить да и погон на плече показать.

Ага! Заметили! Подобрались. Главное, плетку убрали. Но вины за собой не чувствуют, это сразу видно. Да и какая может быть вина? Свидетелей нет (возница не в счет), вокруг все свои, а война… Война всё спишет…

– Шамрай, Коваленко, проводите его благородие к сотнику! Пистолетик сотнику отдадите. Остальные за мной! – вернул мне мои бумаги шальной, развернул коня и умчался.

За ним и остальные ускакали, забросав меня с ног до головы снежными комьями из-под лошадиных копыт. Понтярщики… Молодой Петро задержался. Дождался, когда остальные ускачут, подъехал, передал мой пистолет Шамраю и вдогонку своим поскакал.

– Следуйте за мной, ваше высокоблагородие.

Да не такие уж они и понтярщики. Службу знают. Один впереди поехал, другой рядом со мной держится, присматривает как бы.

Далеко ехать не пришлось. Первое же село на этой же дороге. На околице дорога рогатками перегорожена. И рядом казачий пост выставлен. Шамрай перекинулся парой слов с караульными, рассмеялся чему-то в ответ, на меня оглянулся, въехал в село. Казаков здесь много, в каждом дворе на постое стоят, своими делами занимаются. В мою сторону между делом поглядывают, но любопытных вопросов никто моим конвоирам не задает.

Заехали во двор самой большой и богатой с виду усадьбы, спешились. Возница так на улице под приглядом местной стражи и остался. А меня в хату пройти вежливо пригласили.

Зашел. Внутри тепло, чесноком пахнет, луком и самогоном. Остановился сразу же за порогом, осмотрелся. Слева на стене верхняя одежда висит – офицерская кавалерийская шинель с папахой и башлык. Оружия не вижу. Стол у окна. За столом офицер в чёрном бешмете с серебряными газырями сидит. Погоны тоже серебряные. Хозяев избы не увидел. Зато мой провожатый к столу подошёл, доложился, пистолет мой отдал.

Сотник выслушал, внимательно на меня глянул, осмотрел. Виду не подал, но я понял, что внутренне скривился. Да я бы и сам от своего вида скривился. Тем не менее он отодвинул лавку, встал, привычным отработанным движением складки бешмета расправил, представился:

– Поручик Шкуро Андрей Григорьевич…

Пробыл я в гостях недолго. На этой же телеге меня отправили в город. И тех же сопровождающих выделили. Вроде как ради моей же безопасности, а на самом деле для присмотра. Чтобы не сбежал по дороге. Не убедили сотника мои документы.

Одно хорошо, накормили и напоили. От самогона отказался, хотя и предлагали. Очень уж он вонючий. Да и не пил я давно. Побоялся, что развезёт, а мне голова сейчас ясной нужна.

До города добрались ещё засветло. Выбрал момент и маузер свой в мешок определил. Хорошо, что никто не стал телегу обыскивать.

Реку пересекли по мосту, направились в центр, к штабу, куда же ещё.

Ну а там разобрались быстро. И имя моё на слуху было, и газеты читали. Газетные изображения с оригиналом, само собой, и близко не стояли, поэтому сначала засомневались. Потом удивились. Каким это боком я здесь оказался? От Босфора до Львова всё-таки далековато. Внимательно мой рассказ-объяснение выслушали, но вижу, что не поверили. Пришлось из мешка трофеи доставать.

– Сергей Викторович, думал, привираете, – начальник штаба оторвался от лежащих на столе документов, поднял голову. – Слишком уж ваши похождения на сказку похожи. Мы, конечно, всё записали, но пусть дальше во Львове или в Ставке разбираются. Сами понимаете, не наша это епархия, доложить придётся. Вы сегодня отдыхайте, а завтра мы ответ получим и, дай бог, переправим вас дальше.

Вот и всё. Оставили меня в покое, выделили коечку тут же, в штабе, в комнате отдыха. Так понимаю – дабы под присмотром был. Опознать-то опознали, но кто меня на самом-то деле знает? Лучше от греха подальше под надзором меня подержать. Да я и не против. Одно сразу дело сделал – решил вопрос с моим мундиром. Отдал прачкам в стирку – пусть приведут в порядок. Обещали к утру вернуть. И голодным не оставили, покормили.

А утром пришёл ответ не из Львова, а из Ставки: «Выделить сопровождение, снабдить соответствующими бумагами, выписать проездные, выдать командировочные и прямым ходом отправить в столицу. И нигде не задерживать. За исполнением и отправкой лично проследить начштаба…»

– Да я и сам справлюсь. Доберусь, – попытался избавиться от опеки.

– Извините, приказ, – развел руками начштаба, представляя мне порученца.

А дальше Львов, через два дня Псков и ещё через ночь Санкт-Петербург.

Не успели мы с сопровождающим сойти на перрон вокзала, как меня взяли в оборот жандармы. Только что под локотки не ухватили. Но зато довольно-таки вежливо предложили прокатиться на служебном транспорте.

Думаю, что никто другой в подобном случае тоже не смог бы отказаться. Вот и я не стал ерепениться. Проследовал за господами и устроился на заднем сиденье автомобиля. Сюда же и моего сопровождающего определили. И через сорок минут неспешной, но довольно-таки тряской езды по булыжнику вылезал у знакомого по прошлым посещениям здания. Ведомство Джунковского. Отдельный Корпус жандармов…

Дальше… Дальше всю душу из меня вынули. Спрашивали, правда, достаточно вежливо, даже чаю с лимоном предложили. И что самое удивительное, позволили его выпить. Если бы ещё пару бутербродов к чаю дали…

Промурыжили до обеда. Дело понятное, сам бы так сделал. Потому и не дергался, подробно рассказывал и отвечал на уточняющие вопросы. Даже пришлось вспоминать, какой документ из чьего кармана вытащил и рисовать положение тел после того боя в карпатском селе. Вспоминал и рисовал, куда денешься?

После обеда (даже меня покормили) продолжили. Но на этот раз ответили и на мои вопросы. Наверное, потому, что после обеда на беседе (допросом это никак не назовёшь) соизволил присутствовать сам шеф жандармов! Владимир Фёдорович внимательно читал странички протокола, периодически хмыкал, поглядывал в мою сторону и многозначительно молчал.

Первым делом сняли тяжесть с души – мои товарищи все живы. Владимир Владимирович Дитерихс в госпитале лежит и лежать будет ещё долго. Месяц так точно. Игнат получил два пулевых ранения, но быстро идёт на поправку. Службу продолжать не сможет. После госпиталя будет направлен на долечивание и уже оттуда домой, в станицу. Семён, как всегда, отделался легко и уже готов возвращаться в строй.

Самолёт мой цел, дожидается меня в Константинополе вместе с остальным оставшимся экипажем…

– Сергей Викторович, – вкрадчивый голос Джунковского заставил встрепенуться. – Здесь вы упоминаете о некоем новом двухмоторном аэроплане и о его пилоте, герре Келлере. Знаете, кто это такой?

– Откуда, ваше превосходительство?

– Отвечайте на вопрос «да» или «нет», – тут же поправил меня дознаватель.

О как! А до этого момента наша беседа не была такой категоричной. Или прощупывали?

– Нет, – ответил, как просят. Или уже требуют?

– Следующее. Ваши приключения с угоном вражеского аэроплана пусть и маловероятны, особенно в свете последующих событий, но они хоть как-то объясняют возможность преодолеть столь значимое расстояние в столь короткий срок. Но ваша посадка на заправку, это уже за пределами реального! Неужели так просто взяли и сели в чужом городе? Городе нашего противника, между прочим, с которым мы находимся в состоянии войны, если вы не знаете. И без денег заправили самолёт? Взяли и привезли вам бензин, вот просто так? А? Наверное, за красивые глаза? Сергей Ви-икторович, ну за кого вы нас держите? И никто нигде ничего не заподозрил?

Я только руками развел, заставив этим простым жестом напрячься всех присутствующих. А что ещё говорить-то?

– Дальше. Документы немецких и австрийских пилотов. Придется ждать подтверждения этого факта нашей разведкой. Дело это, сами должны понимать, далеко не быстрое. И… Скрывать не стану – вряд ли мы вообще какого-то ответа дождемся. Поэтому этот факт брать на веру тоже пока не станем.

Остановил меня от возражений поднятой ладонью.

– Не торопитесь. Не примем не потому, что не верим, а потому что… Опять же не верим. Слишком всё это звучит… Фантастически, что ли? Прямо как в романах Жюля Верна.

А сам строго так мне в глаза смотрит. Мол, слушай внимательно, что я тебе говорю, и сиди спокойно. Надеюсь, этот посыл я понял правильно. Сижу. А Владимир Фёдорович между тем продолжает говорить:

– Вот эти книжки, отобранные вами после боя якобы у жандармов. Принадлежат той группе, которую вы в селе истребили. Так?

Дождался моего подтверждающего кивка и продолжил:

– Вы их открывали? Читали? Нет… Хотя бы просмотрели? Тоже нет? А почему? Сергей Викторович, это ну никак не полевая жандармерия, это егеря. Причём егеря немецкие. Каким образом в австрийских Карпатах могла оказаться немецкая группа? Не знаете ответа? Хорошо, допустим. И вы даже теперь утверждаете, что смогли в одиночку уничтожить группу подготовленных егерей? Оставшись в результате обоюдной перестрелки целым и невредимым? Ах да, мешок же вам в нескольких местах прострелили! И пули не в спину, а в пистолеты попали каким-то чудом! Вы сами-то себя слышите, полковник? Поверили бы в подобные россказни на моём месте?

И что ты хочешь услышать? Что я скажу «нет»? Так не дождешься. Только не понятно пока, для кого вся эта комедия разыгрывается? Явно не для меня. Тогда для кого?

Джунковский не удовлетворился моим молчанием:

– Что молчите, Сергей Викторович?

– А что попусту говорить? Вы же всё равно не верите…

– Правду, полковник. Правду! Тогда, может быть, и поверим…

Я только вздохнул в ответ.

– Продолжайте, – кивнул жандарму Джунковский и вышел из кабинета.

А я в уже который раз продолжил отвечать на одни и те же вопросы.

В покое меня оставили только ближе к вечеру. Никуда отвозить не стали, определили на ночлег здесь же, в этом же здании. От уже ставшим привычным в последнее время стереотипа не отступили – поместили в подвал. Крохотная конурка без окон, с одной кушеткой. Вот и вся мебель. Да, ещё принесли кружку воды и миску с кашей. Жандарм дождался, когда я всё съем и выпью, и унёс посуду. Ну и без света оставил, само собой.

Хорошо хоть в этот момент я на топчане сидел, так бы пришлось в полной темноте на ощупь его искать. Прилёг. А что ещё остаётся делать? Глаза привыкли к сумраку, не совсем уж кромешная здесь тьма. В коридоре свет горит, в дверные щели едва-едва пробивается. Лежу, от мрачных мыслей стараюсь отстраниться. Понятно, что я здесь ненадолго. Пока хоть какие-то мои слова не подтвердятся. А то, что как-то по-другому может быть, даже и не сомневался. Так в размышлениях и воспоминаниях и заснул.

Разбудил стук засова. Подъём. Завтрак. Потом обед и ужин. И снова сон. В эту ночь я хоть немного выспался. Привык и к жесткому топчану, и к отсутствию одеяла и подушки, и к тому, что наконец-то никуда не нужно бежать. А всё это… Это пустое. Разберутся, выпустят. Никуда не денутся. Уверен.

Неделю никто не тревожил, не беспокоил вопросами или допросами. Видимо, одного раза хватило. Но ровно через семь дней вывели меня, такого заросшего, небритого и грязного, и повели наверх, в кабинет шефа.

Вошёл, что интересно, один. Мой конвоир, или провожатый, остался в приемной вместе с адъютантом генерала.

– Отоспались, Сергей Викторович? – встретил с порога ехидным вопросом Джунковский. – Завидую вам.

– Так зачем завидовать? Прошу на моё место. С удовольствием поменяюсь.

– Шутите? Это хорошо. А работу вы за меня делать будете?

– Нет, тут я пас, – даже руками развел.

– Пас, пас… Все самому приходится делать, – нарочито расстроенно пробурчал генерал. – Хорошо. Сергей Викторович, закончился ваш вынужденный отдых. Приступайте к службе.

– К какой службе? – осторожно уточнил.

– Как к какой? К своей! Проездные вам выпишем. Доберетесь железной дорогой до Севастополя, оттуда морем до Босфора и в небо. Вопросы есть?

Ну какие у меня могут быть вопросы! Само собой, вопросов вообще быть не может! Он что? Издевается? Да у меня море вопросов!

– Как не быть вопросам. Обязательно есть. Проверили мои похождения?

– А я-то уже обрадовался! Понадеялся, что обошлось. Права оказалась Мария Фёдоровна, права! – а у самого глаза довольством лучатся. – Проверили. Как не проверить? Вот объясните мне, Сергей Викторович, как вам удается выкрутиться из подобной передряги? Сказка какая-то.

– При чём тут сказка? Опыт. Только опыт. Помогло то, что я, как бы сказать, человек, не совсем принадлежащий окружающему нас обществу. Не знаю, поймёте ли вы меня, но постараюсь объяснить. Скажите, а вы бы смогли чужой мундир надеть? Или в штатское переодеться? Нет? Вот о чём я и говорю. А я смог. Для меня в этом переодевании нет никакой проблемы. Нужно для дела? Так почему бы и не переодеться… Про знание языка молчу, здесь я вам ничего нового не открою. А дальше разумный авантюризм. Никто же не рассчитывал на такую мою наглость – что я буду самолёт угонять и под видом немецкого пилота на дозаправку садиться?

– Да, тут вы правы, никто на подобную наглость не рассчитывал. Как и на то, что вы будете в том селе сопротивляться и отстреливаться. Рассчитывали, что будете просто драпать.

– Вот и я о чём говорю! В чужой стране, где всё по определению против меня… Разве может нечто подобное прийти кому-то в голову? Пока только мне…

– Почему? Впрочем, можете не отвечать, уже догадался. Потому, что теперь есть пример?

– Так точно.

– Хорошо, Сергей Викторович. По понятным причинам ваши похождения в австрийском плену были подробно освещены в газетах…

– У-у. Зачем? – перебил генерала и скривился от такого нерадостного известия.

– Что зачем? – сбился с мысли Владимир Фёдорович.

– Зачем в газетах-то?

– А вы как думали? Или чем? Когда там геройствовали? Да подумайте сами, в конце-то концов. Какой пример для подражания! Для общественности! Ну, не мне вам объяснять… Да, самолёт ваш мы перегнали в Львов. Пусть послужит для воздушной разведки генералу Иванову.

– Да, простите, что-то тут я не сообразил. Слишком резкие перепады – из камеры на свободу. А какой мой самолёт? «Муромец»?

– При чём тут «Муромец»? Он же в Константинополе вас дожидается… Я про «Альбатрос» говорю. Или вы так шутите? Это уже хорошо. Да, Сергей Викторович, приведите себя в порядок… – Джунковский запнулся, прервался и осмотрел меня с ног до головы самым внимательным образом. – Нет, так не годится! Совершенно не геройский вид. Сначала мы вас отвезём в бани! Отмоетесь, отпаритесь, там вас в порядок и приведут. Туда же и форму новую доставят. А от этой извольте избавиться! Ну а потом… Потом, как вы уже поняли, на аудиенцию к Марии Фёдоровне…

– Все остальное, как вы понимаете, «к делу не пришьёшь», – улыбнулась Мария Фёдоровна. – В газетах, конечно, напишем, мол, был обласкан государем, но особых наград не ждите.

– А не особые, значит, будут, – констатировал я. А почему бы и не уточнить?

– Подумаем…

На этом меня и отправили прочь. Ну и ладно. Жив, здоров, что ещё нужно? Денежное довольствие капает, форму чистую и новую за казенный счет справили. Даже на куртку не поскупились. И шлем лётный немецкий забрали, наш выдали. Опять же в банк на мой личный счет отчисления за патенты идут. Жить можно. С Джунковским ещё раз встретились, поговорили. Извиняться за тот фарс генерал не стал, и так после разговора с Марией Фёдоровной всё понятно – работа такая и присутствие государя за стеночкой. Вернули мне всё оружие. Маузер, кстати, тоже. А вот остальные трофеи из мешка придержали. Наложили лапу. Да разобрали на сувениры, скорее всего. Под опись-то ничего никому не сдавал…

Задерживаться в столице не стал. Даже на завод Сикорского не съездил, побоялся возможной задержки. Мало ли, вынудят остаться? А мне столица в этот раз поперек горла встала. Снял со счета в банке некую сумму наличных для своих нужд, выписал новую чековую книжку и покинул сей благословенный город в купейном вагоне первого класса. На улице холодно, промозгло и сыро – пора на юг, в солнечный Крым.

Почему меня не принял Николай? А с какой стати ему меня принимать? Послушал допрос, посмотрел на моё поведение во время оного и достаточно. Великая для простого офицера честь… А всё остальное в виде грамотных советов и рассказов о предстоящем уже было. Похоже, Николаю прошлых наших встреч и бесед хватило. Всё, что мог, я сделал. И рассказал. Насколько был убедительным, время покажет. Мне и Марии Фёдоровны с Джунковским за глаза. Пусть они лично на своего Ники влияние оказывают. У них лучше получится…

Так что не нужен мне никакой приём. Не изолировали, уже хорошо. А присматривать – присматривает за мной государь. Да только потому, чтобы всяческие сведения о будущем к противнику не утекли.

И наград ни от кого не жду. Я просто старался уцелеть, выжить, добраться любыми способами до своих.

Казалось бы, отсыпался неделю в подвалах жандармерии, но не отоспался. Почти всю дорогу не вылезал из купе и даже в ресторан не выходил. Еду приносили, попутчики не тревожили и не лезли с вопросами. Наверное, не узнали. Или газет не читают. Весь прикол в том, что на столике как раз и лежит столичная газетка с моим портретом. Ну, это я знаю, что с моим, а так постороннему человеку, обывателю, вряд ли по сему изображению можно имеющийся рядышком оригинал с типографской размазанной картинкой сравнить. Интересно, а откуда у них моя фотография?

Погода в Крыму плохая, ветреная. Севастополь встретил туманом и дождем. Полдороги гадал, куда сразу – в штаб флота или в Качу?

Решил – в штаб. И не прогадал.

Успел подняться на загруженное судно как раз перед отходом. Присоединился к отряду военных строителей и инженеров. Уходить вниз и располагаться в предназначенной мне каюте сразу не стал, задержался немного на палубе, полюбовался удаляющимся городом и полуостровом. Тут же познакомился и разговорился кое с кем из попутчиков. Секрета никакого никто не делал, общались вполне свободно. Народ едет восстанавливать разрушенные форты и береговые батареи Босфора. Да, ещё одно. Здесь же, на судне, присутствует и комиссия из самого Петербурга! Из адмиралтейства! Во главе с моим давним благодетелем генералом Остроумовым!

Похоже, на моём лице столь явно отобразилось сожаление от несостоявшейся с ним встречи, что мне поспешили объяснить:

– Если бы вы не задержались с посадкой, то вполне могли бы застать его превосходительство на палубе. К сожалению, господин инспектор… – именно так и сказал мой собеседник. Произнес слово «инспектор» с бо-ольшим почтением, даже с благоговейным придыханием. Это чинопочитание такое или уважение, – спустился вниз, сославшись на плохую погоду.

Последнее было произнесено с оттенком явного превосходства. Мол, он и такие тонкости знает. А уж с каким выражением на лицах ему остальные мои собеседники внимали, это нужно было самому видеть…

Все оказалось проще, чем я думал. Оказывается, Остроумов на судне был не один. Не в том смысле, что без членов комиссии, а в том, что в это плавание генерал отправился вместе с семьёй. С женой и старшей дочерью. Вот оно что. Потому-то молодые инженеры так и засуетились. Ещё бы! Корабль, морская прогулка, военная форма… У любой барышни от подобной романтики голову снесет. Вот молодёжь и надеется… На что? Да какая мне, к чёрту, разница? Встретиться и поговорить с Остроумовым нужно обязательно. Слишком многим я этому человеку обязан. Но и ускорять нашу встречу не стану. Пусть будет как будет. А то ещё заподозрят чёрт знает в чём… Как-то нет никакого желания приобщаться к многочисленному отряду этих устроителей карьеры…

Одно непонятно. Что это с Сергеем Васильевичем случилось? Зачем к месту боевых действий родных тащить?

Отсидеться в каюте не получилось. Посещение кают-компании было обязательным для всех офицеров. Хотя бы первое. Там и пересеклись мои пути с Остроумовым и его семейством. Правда, представление всех присутствующих друг другу я пропустил, подошёл к подаче первых блюд. Да и потом не высовывался, обедал спокойно.

Хорошо, что представляться не пришлось. Нет никакого желания становиться предметом пересудов и сплетен. И моментом подходящим сразу же и воспользовался, когда генерал с супругой в одиночестве оказался на какой-то миг, а все присутствующие уже успели по интересам на группки разбиться. Или по возрасту… Скорее, по интересам. Вижу я, у кого какой и в чём конкретно интерес.

Как раз и капитан со старшими офицерами кают-компанию покинул. Тут я и подошёл к генеральскому семейству, поздоровался.

Остроумов сразу же предложил присесть, представил меня своей супруге. Тут я немного напрягся, но, к счастью, жена у генерала оказалась женщиной понимающей и мудрой. Все поняла, все мои желания и тревоги враз просчитала. И пустым любопытством не стала докучать…

– А как её удержать? – Сергей Васильевич с любовью и нежностью смотрел на свою дочь. А та вовсю кокетничала с молодыми офицерами судовой команды, с инженерами. – Категорически не пожелала оставаться в Петербурге. Пришлось согласиться себя сопровождать. Только по этой причине. Да не смотрите вы так на меня, Сергей Викторович! Не выжил я из ума! И вполне понимаю, куда мы направляемся. Поэтому Лиза с матерью на этом же корабле назад в Севастополь и отправится.

Улыбнулся на вспыхнувший в стороне весёлый смех, согнал с лица улыбку и вновь развернулся ко мне.

– Лучше расскажите о себе, о своих приключениях. Газеты теперь о вас много пишут. Да, поздравляю полковником. Так скоро и меня догоните! – Приподнял в шутливом жесте стакан в серебряном подстаканнике, отсалютовал компотом. – Не зря я за вас когда-то поручился! А пойдёмте-ка в нашу каюту? У нас есть превосходное шампанское. Грех по такому поводу не выпить. Там всё нам подробно и расскажете, все свои приключения.

– А…

– А Лиза пусть остаётся. Девушка она взрослая, вполне разумная и рассудительная. Да и господа офицеры лишнего себе не позволят, не беспокойтесь.

Да я и не беспокоюсь, с чего бы это мне беспокоиться?

А у генерала и каюта по статусу. Не то что у меня. Но и сравнивать нас нельзя. Сергей Васильевич всё-таки главный инженер и инспектор адмиралтейства, ему по чину и должности положено. Просто я не знал, что на корабле подобная роскошь может существовать.

Посидели, распили бутылочку действительно превосходного шампанского. Шампанское оказалось, к моему искреннему удивлению, нашим российским «Крымским», а не каким-нибудь французским «Клико», или ещё чём-либо подобным. Распили под мой неторопливый рассказ, потихонечку и не спеша. Рассказал и про свои новые награды – за что именно каждая из них получена. Про старые Сергей Васильевич и так знал. Про политику и судьбу России ничего говорить не стали. Все уже давно, ещё в Ревеле, обговорено не по одному разу. Распрощался, откланялся генеральше и поднялся. Пора и честь знать. Остроумов проводил до выхода, распахнул передо мной дверь и столкнулся с дочерью.

– Папа, ты не один? – девушка замерла на пороге. Окинула меня быстрым взглядом, поморщилась при виде пустой бутылки на столе. Шагнула вперёд, оглянулась, ещё раз вернулась взглядом ко мне, в глазах промелькнуло понимание.

– Познакомься, Лизонька. Сергей Викторович, мой… – генерал замялся, не зная, как меня представить дальше, прикрыл дверь. – Давний знакомый ещё по Ревелю.

Я подхватил фразу и помог выкрутиться Сергею Васильевичу в этом представлении:

– Полковник Грачёв. Честь имею.

Прищёлкнул каблуками, приветствовал наклоном головы, ручку только не стал целовать, ещё чего не хватало. Только в этот момент корабль качнуло, девушка невольно шагнула вперёд, и мне ничего не оставалось сделать, как подхватить её за руки и поддержать. А как иначе? Иначе бы конфуз произошёл. Она же прямо на меня бы и навалилась. Грудью. Взгляд сам собой опустился туда, куда ему и положено. Опомнился, глаза поднял, да уже поздно было. Не остался мой взгляд незамеченным.

– Отпустите немедленно. Что вы себе позволяете? – вырвалась из захвата девушка, отступила назад, к порогу, фыркнула возмущенно.

Только корабль снова качнулся, неплотно закрытая дверь в каюту решила самостоятельно распахнуться, девушку пришибить. И Остроумов, как назло, уже в сторону отступил, когда меня к выходу пропускал. Пришлось снова вмешаться, дверь перехватить. А она тяжёлая, руку к девичьему плечу так и прижала. Да ещё пришлось самому равновесие удерживать, свободной ладонью в переборку упираться. И Лизу снова на меня кинуло. И вновь я крайним остался. Ну да, кто бы сомневался. Оглянулся, а генерал за моей спиной ухмыляется. Нравится ему эта ситуация. А его супруге? Здесь ничего не понять. А мне? А мне нет! Мало того, что сам смутился от такой неловкости, так ещё и девица эта…

А ничего так девица. Смотрю в серые глаза и… Отстраняюсь, протискиваюсь мимо девушки, бормочу что-то невразумительное и выскакиваю наружу.

Быстрым шагом проношусь по ковровой дорожке до трапа, взлетаю наверх… В себя пришёл только в своей каюте. Стою посередине, хорошо ещё, что из соседей никого нет. Глянул на себя в зеркало, чертыхнулся при виде красной смущённой собственной физиономии и… Рассмеялся. А хороша ведь, чертовка! А я-то что так рассмущался? Вёл себя, как последний болван!

Глава 13

В каюте Остроумовы постарались не акцентировать внимание на недавнем курьёзе. Но всё равно Лиза весь вечер дулась на родителей. За что? А то непонятно… И на кого же ещё дуться? Не на себя же? Не на свою же растерянность и настолько несвоевременную собственную оплошность? Не смогла на ногах удержаться… А родители… На то они и родители, чтобы всегда за всё отдуваться…

«А этот, этот… Жаль, фамилию не запомнила, растерялась, – думала Лиза, укладываясь в постель. – По-олковник… За руки ещё хватает! Ну и что, что сама не удержалась? Кто ему такое право давал – хватать? И маменька ведь промолчала? Почему? Она же обычно такая строгая… Потому что гость непростой? С папенькой он явно на короткой ноге, а это не каждому позволено, уж я-то знаю. В штабе, наверное, всё время сидит… Потому и непростой, потому-то так быстро в званиях и вырос. Конечно, в штабе, сразу понятно! И наград-то сколько нацепил… Когда только успел… Папа сколько служит, а за всё время только три ордена и получил! Ну да, правильно папенька как-то говорил маменьке: чем ближе к столице и государю, тем кормушка сытнее. Хлыщ столичный! Форма с иголочки и даже обмяться не успела! В Константинополь наверняка отправился, чтобы отметку в личном деле заиметь, мол, был на войне… Когда уже там всё затихло. Это же не с турками лицом к лицу рубиться… Отметится и вновь к себе в столицу, очередной орден получать… Вместе со званием… У-у, шаркун паркетный!»

Я заснул сразу и впервые с отличным настроением, отключился без задних ног под мерное переваливание судна с боку на бок. Ночью проснулся, сходил в тот самый «кабинет» с двумя нолями на двери, на флоте именуемым гальюном, и снова отдался в объятия Морфея под мерное похрапывание сокаютника. У нас каюта тесная – только-только две койки и помещаются. Ну и маленький стол шириной в три ладони со шкафчиком… Как же без них пассажиру. Хорошо хоть такая каюта досталась. Мог бы вообще на судно не попасть.

Разбудила утром не качка, а равномерное надоедливое звяканье. Открыл глаза, потянулся с удовольствием, упёрся ногами в стенку, нашёл глазами источник непонятных звуков. Понятно. Сбоку от иллюминатора, над столом полка привинчена с высокими бортиками. Вчера днём там графин стоял с водой и два пустых стакана. Похоже, мой сосед графин снял по понятным причинам и потом на место не вернул, на стол поставил, как и один стакан. Другой же елозит с края на край, по ограничительному бортику полки брякает.

А соседа-то и нет. Вышел. А я и не слышал.

Перекинул ноги через невысокий ограничительный бортик, присел на койке, потянулся к окну и отдернул в сторону зелёненькую однотонную занавесочку. Хотел было барашки раскрутить и свежим воздухом подышать, да табличку предупреждающую вовремя увидел. С красной надписью, запрещающей эти самые барашки откручивать и иллюминатор открывать! Вот и подышал свежим воздухом…

Поэтому пришлось довольствоваться видом безоблачного синего неба над серыми волнами через стекло. Удивительно к месту припомнилась фраза из комедии ещё из той жизни: «О чём фильм? Опять про море?»

Глянул на часы, определился со временем. Завтрак я благополучно проспал, обед… Идти или не идти? Желудок особо не жалуется на отсутствие пищи, поэтому можно и поваляться, поглазеть бездумно в потолок.

Насчет бездумно я погорячился. Закрутились мысли, навалились воспоминания обо всём подряд. И спать уже расхотелось. Правда и вставать тоже. Так и предавался безделью до послеобеденного чая. И сосед меня так за весь день ни разу не побеспокоил, дал прекрасную возможность спокойно вспомнить всё то, что со мной произошло за эти дни.

К чаю всё-таки решил не ходить. Ну его, этот чай, вместе со всей непредсказуемой публикой. Да Лиза ещё… Мало ли решит за вчерашнее поквитаться? Как она разозлилась-то… Как мило покраснела в гневе… Наверняка ведь захочет сегодня реабилитироваться. И становиться объектом мести в девичьих глазах как-то нет никакого желания. Да ещё и при посторонних наверняка. Нет и ещё раз нет, зачем лишний раз на неприятности нарываться. Опять же, маленькая она ещё…

Сразу легче стало. И мысли в сторону ушли. Какое я себе оправдание придумал! Маленькая! Сразу отношение поменялось, как к ребенку.

«Да уж, – мысль в очередной раз вильнула куда-то не туда. – Ребенок… С такой-то грудью… Что себя-то обманывать?»

Отогнал непрошеные виденья, разозлился на самого себя. Хватит валяться! Плюнул, застелил постель, умылся-побрился, вышел из каюты. Нашёл судовой буфет, взял у буфетчика несколько бутербродов и уединился с ними на корме. Как раз к месту на удобную, но весьма холодную железную скамейку наткнулся. Присел, опёрся спиной на стылое крашеное железо надстройки, приступил к трапезе, любуясь морским видом. Хотя на что тут любоваться-то? Волны и волны. Да ещё уходящий вдаль кильватерный след…

А над головой верхняя палуба, и оттуда звонкий знакомый голосок доносится. Волей-неволей прислушался, когда в разговоре моя фамилия прозвучала. Кто-то из Лизонькиных собеседников уточнил. Ну а как тут не прислушаться? Уши затыкать или уходить? Ни того, ни другого делать не хочу.

– Господа, господа, послушайте. Но газеты явно, как всегда, приукрашивают действительность. Наверняка там всё было несколько не так, как тут написано. Просто обществу нужен новый эмоциональный толчок, посыл – вот журналисты и стараются. Придумали про захват самолёта. А дальнейшие приключения на австрийской земле вообще в духе Буссенара или Майн Рида изложены!

– Но, Елизавета Сергеевна, а если всё это соответствует действительности? Неужели пилот не мог угнать чужой аэроплан?

– Ну, хорошо, хорошо! Пусть пилот и смог его угнать… Но что они пишут дальше? Нет, вы почитайте, почитайте! Он же сел на заправку в австрийском городе, и ему там залили полный бак бензина… Причем бесплатно залили! Это же вообще немыслимо! Вы только представьте, господа, нечто подобное у нас в России? Ну?! Не может же такого быть на самом деле!

– Елизавета Сергеевна, а каково мнение Сергея Васильевича по этому вопросу?

А это уже кто-то другой присоединился к разговору. Кто-то более зрелый, судя по голосу и тону.

– Ах, господа! Папенька, как всегда, отшутился…

И правильно сделал, успел ухмыльнуться я про себя. А интересные здесь разговоры ведут. Любопытно про самого себя послушать. Именно что послушать, а не подслушать. Интересно же, да ещё если приправить этот интерес очередным бутербродиком.

– А почему бы вам, господа, не поинтересоваться мнением специалиста? – внёс грамотное предложение всё тот же собеседник со зрелым голосом. – Есть же среди пассажиров пилот! Вчера видел кого-то на трапе при посадке в лётной куртке.

– А ведь действительно, господа! Вчера же во время обеда за одним столом с его превосходительством полковник-авиатор сидел… Елизавета Сергеевна, судя по тому как они общались, это явно кто-то из добрых знакомцев вашего папеньки?

– Да… Я и внимания не обратила… Наверняка это кто-то из штабных. Ну что он может знать, кроме своих столичных бумаг и приказов?

А голос у Лизоньки сразу поскучнел. Похоже, как раз про меня и вспомнила.

– Судя по наградам, точно не из штабных…

Вот тут я уже не стал дальше слушать. Поднялся и ушёл. Да и бутерброды закончились. Да уж, на палубе отныне мне делать нечего. Мало того, что вопросами замучают, так ведь ещё и по газетному снимку опознать могут. Придётся потом всё оставшееся время клоуном работать, компанию рассказами развлекать. Погоны, конечно, от самых назойливых оградят, но от общения всё равно не уберегут. Так бы воспользовался служебным положением, но здесь штатских большая часть, да и девушке хамить не хочется. А что хочется? Общения с ней? С ребёнком-то? Смешно. Среди этой толпы поклонников? Молодёжи? Да и не знаю я, о чём с ними вообще говорить можно. У меня же вся жизнь в армии да на войне…

А там и время ужина подошло. Не усидел, сходил, почему бы не сходить? Есть-то хочется. Знакомых у меня, кроме генеральского семейства, на корабле нет, разговор поддерживать ни с кем не собираюсь, и надоедать мне, надеюсь, не станут.

С соседями по столу перекинулся парой слов и достаточно. Интересы у нас разные, а разговоры вести ради приличия нет никакого желания. Поэтому просто спокойно поел, краем уха прислушиваясь к сказанному соседями. В отличие от них, молодёжь по соседству в мою сторону поглядывала с заметным интересом. И награды внимательно рассматривали. Похоже, впечатлились. Зуб даю, после ужина снова будут мне кости перемывать…

Появление генеральского семейства за спиной своей не пропустил. А как его пропустить, если все вдруг из-за столов вскочили, загомонили радостно, с почтением навстречу кинулись? А ведь в столовой и кают-компании при появлении старшего начальника можно не вставать? Тогда я чего-то не понимаю…

И понятно уже, чего. Лизонька с маменькой соизволили на приеме пищи присутствовать. За ними и Сергей Васильевич вошёл. Ну а я воспользовался шумом и суматохой и тихонько за спинами, за спинами, бочком-бочком пробрался к выходу. А то сейчас начнется… Пригласят за свой стол, вопросами замучают. А оно мне нужно? Нет. Я уже понял, кого так высматривала Лиза. Не успела войти, а глазами по лицам зашарила. Неужели домучила расспросами папеньку, и Сергей Васильевич всё про меня рассказал? Да нет, не может такого быть? Или может? Да пошло бы оно всё лесом…

До обеда следующего дня меня никто не беспокоил. И мой сосед в этот раз никуда не уходил. Хорошо хоть вопросов не задавал. Но поглядывал с интересом. По всему выходит, всё-таки разошлись слухи? На всякий случай пришлось и обед пропустить.

Лежу в гордом одиночестве на койке, желудок пищи требует, но пока ещё не так громко. Даже до буфета не хочу идти. Пока не хочу. Сосед расспросами не донимает. Ведет себя тактично, в душу не лезет. Наверняка и все остальные точно так же себя будут вести. Если только некая восторженная молодёжь… Так им по молодости такое положено.

Что тогда так меня зацепило? Пренебрежительный тон девушки в невольно подслушанном разговоре? Или её неверие в мои так называемые подвиги? Или же причисление меня к свите столичных штабных? Это же всё глупости, на которые никак нельзя обращать внимание. Ну зазналась несколько молоденькая девица от такого к себе повышенного внимания, возомнила о себе невесть что… Судить позволила о том, о чём никакого понятия не имеет. Так ей простительно… А молодёжь, сию девицу окружающая… Да эта молодёжь любой бред этой самой девицы с восторженным видом сейчас выслушает! Потому что папенька у этой самой девицы кто? Сам главный инженер, да ещё и целый генерал-майор адмиралтейства! То-то! Звучит? Звучит!

Выбросил всё из головы. Пустое. У меня и без этого забот хватает. Скорее бы берег показался! Обязательно нужно будет Игната разыскать, поговорить, Семёна с Владимиром в госпитале навестить. Если они в Константинополе, конечно.

Корабль я покинул в числе первых. Оглядываться не стал, ещё чего не хватало. Хотя всё равно не выдержал. Уже когда выловил извозчика и садился в коляску, оглянулся. И закономерно никого не разглядел в этой суматохе встречающих и выгружающихся.

Сначала в штаб – доложиться о прибытии. Кому? А там и определюсь. По идее, так прямого начальства у меня и нет. Если только временное подчинение Каульбарсу? Или тогда уж самому Келлеру? Что гадать, поехали. А потом обязательно к экипажу. Уж они-то должны знать, где наши раненые лежат…

Каульбарс, по уверению дежурного офицера, находился сейчас на местном аэродроме, Шидловский там же. В штабе никого, даже командующего нет. Я доложился о прибытии в строевом отделе, сдал проездные документы, аттестаты, встал на довольствие. На выходе тщательно расспросил скучающего дежурного о положении в городе, на фронте. Намотал всё услышанное на ус, поехал на аэродром. Там всё остальное и узнаю. Вряд ли дежурный может дать сведения о размещении личного состава экипажей и где, в каком госпитале находится кто-то из раненых. Всё на месте узнавать нужно.

Не удержался, завернул извозчика на место своего недавнего пленения. Заодно и на поле посмотрел, куда так недавно и так давно садился на своём аппарате. Нет там никакого «Муромца», перегнали его куда-то. Буду надеяться, что на этот же аэродром.

Город… А что город? Ну как он может выглядеть после уличных боев и пожаров? Правильно, печально. Да ещё и местные славяне во время боев за город воспользовались ситуацией и свою долю в неразбериху внесли. А уж они не постеснялись на турецкое население свой гнев выплеснуть. Мало того что туркам за все свои унижения и притеснения воздали полной мерой, так ещё и начали мечети громить, жечь и сносить. Не все, конечно, основная масса мечетей уцелела, но всё же…

Сколько раз за время пути нам пришлось объезжать развалины, огромные горы мусора, проезжать мимо зияющих пустыми глазницами окон, выбитых, выломанных, раззявленных дверных проемов, калиток и ворот, считать не стал, всё равно бы со счёта сбился. И мимо тёмных пятен высохшей крови на мостовой, которые не смогла скрыть за прошедшее время вездесущая песчаная пыль.

А дальше было проще. С начальником караула на аэродроме вообще никаких проблем не возникло. Даже вызвонили для меня на КПП трофейный легковой автомобиль. Ишь, как шикарно начальство здесь развернулось. Наладили службу в должной мере. И транспорт свой заимели, и здание штаба прихватили. Самолётов, правда, от въездного шлагбаума не вижу, но надеюсь, что и там полный порядок. Судя по всему уже увиденному. Напрягает отсутствие гула авиационных моторов, но не сильно. Может быть, это только сейчас никто никуда не летает.

И в здание штаба пропустили без проблем. Узнали. Правда, всё равно пришлось воспользоваться услугами вестового. Проводил меня до кабинета командира эскадры. Ну а внутри я всех и застал. И генерала Каульбарса с начальником штаба объединенной авиационной группы, и Шидловского с командирами экипажей и штурманами. Даже Сикорский здесь же присутствовал, несмотря на то, что штатский. Поздоровался со всеми, сразу же включился в обсуждение. Все вопросы ко мне и расспросы по грозному рыку Каульбарса оставили на потом.

– Господа, кому-то что-то неясно? – командующий закончил ставить задачу и обвел всех присутствующих взглядом.

Почему-то отдельно задержался на мне. А я-то тут при чём? Я ещё в курс дела не вошёл. Мне осмотреться нужно, да и понять, о чём вообще речь идёт. Поэтому скромно глаза в сторону отвёл, сделал вид, что о чём-то Игоря Ивановича Сикорского тихонечко спросить хочу.

– Тогда предварительную часть можно закончить. Ваше превосходительство, прошу, – Александр Васильевич Каульбарс уступил указку Шидловскому.

– Прошу внимания, господа. Сергей Викторович, это и к вам относится, – Михаил Владимирович выпрямился во весь свой немалый рост. – Итак, подводим краткие итоги. В связи со столь своевременным появлением полковника Грачёва в командном составе групп будут произведены кадровые перестановки. Попрошу всех понять правильно. Группа из двух эскадрилий под моим командованием завтра в семь утра местного времени начинает работать по указанным здесь целям на южном направлении. После сброса бомб и посадки командирам экипажей обязательный немедленный доклад мне о результатах собственных бомбовых ударов. Третья эскадрилья капитана Дацкевича переключается на северное направление. Оказывает всемерную поддержку нашим наступающим частям и коннице. Как и говорилось, цели вам будет назначать начальник штаба. И ещё раз повторяю слова командующего: «Не вздумайте бомбить позиции союзников!» Все нанесли на карты сербские позиции? Хорошо. Четвёртая же уходит на запад через пролив и выполняет демонстрационный пролет над кораблями сборной флотилии союзников. После чего берёт курс на Софию и проходит над городом. Посадку, как и ставилось в задаче, будете рассчитывать в Бухаресте. Топлива вам хватит с запасом. Летите, как уже говорилось, пустыми, без бомб. Полёт больше политический, демонстрационный. Командовать эскадрильей будете вы, Сергей Викторович. Игорь Иванович, введите полковника в курс дел по вашим подчиненным. Не удивляйтесь, Сергей Викторович, времени на раскачку и ввод в строй у вас не будет. Дальнейшую задачу на перелёт получите лично у меня после совещания. Вопросы есть? Нет? Господа, все свободны… Сергей Викторович, задержитесь.

– Прошу всех присаживаться, – перехватил эстафету командования генерал Каульбарс, – Сергей Викторович, рад, что всё закончилось благополучно. Чтобы вам было понятнее, то нас известили о вашем возвращении ещё позавчера. Специально для вас ещё раз повторяю – времени на раскачку нет совершенно. Сегодня же доукомплектуйте свой экипаж, ознакомьтесь с помощью Игоря Ивановича с текущим положением дел в приданном вам подразделении… – Александр Васильевич придавил взглядом, придавая таким образом весомую значимость всему только что сказанному. – Его вам чуть позже подробно изложит Михаил Владимирович. И Игорь Иванович, соответственно… Теперь самое главное, о чём до посадки в Бухаресте никто не должен знать! После Румынии ваша эскадрилья должна будет перелететь во Львов. Там вы переходите в прямое подчинение к генералу Иванову. У начальника штаба сейчас получите карты на дальнейший маршрут. Потом раздадите экипажам…

После постановки задачи я провёл в штабе около часа. Потом потопал к самолёту. Дождался там своего штурмана. И даже не удивился, когда вместе с ним пришёл мой экипаж. Точнее, все те, кто от него остался. Даже Семён со своей подвязанной рукой притопал. Маяковский, как всегда, пришёл с фотоаппаратом – бросился снимать возвращение блудного сына. То есть меня. Оставил штурмана работать с картой, наносить и просчитывать маршрут полёта до Румынии, а сам вместе с ребятами направился в госпиталь. Всё остальное может и подождать. Тем более стрелок у нас есть, Миша Лебедев, а вторым пилотом… Вот с пилотом сложности. Ну где мы его возьмём, если их вообще нет? Если что, придётся самому за двоих работать. Справлюсь, не привыкать. Да и кто мне запретит одному вылетать? Никто. Нет здесь пока подобных законов.

Пока добирались до госпиталя, Семён подробно рассказывал о нападении. Я-то по понятным причинам всё самое интересное пропустил. Но вопрос о послышавшейся мне револьверной стрельбе задал.

– Да когда вам по голове приложились, Игнат на себя основной удар и принял. Только и успел, что шашкой отмахнуться. Ну а пока он отмахивался, Владимир револьвер-то и выхватил. Попасть ни в кого не попал, но напугал всех изрядно. Даже мы с Игнашей присели. Я вот почти сразу сумел подняться, а товарищ мой уже нет. Ты уж прости нас, командир, что не уберегли. Но Игнат почти сразу свалился с пулевыми, немцы же стесняться и таиться перестали, в ответ палить принялись. Владимир следом лег, ну а я… Я легче всех отделался. Да и то потому лишь, что немцы после стрельбы заторопились шибко, добивать нас не стали. Опять же ночь, темно. Тебя сразу уволокли. Куда, даже не заметил, сам понимаешь, не до того мне было… Расслабились мы здесь…

Семён полон раскаяния. Ногами по земле шаркает, пыль загребает. На лице вселенская печать скорби присутствует. И видно, что на самом деле переживает, а не рисуется. Да и то понятно, клиента охраняемого проворонили, поставленную задачу не выполнили. Его же наверняка здесь хорошенечко так протрясли господа жандармы, наизнанку вывернули, завернули и ещё не один раз вывернули.

– Хорошо. Хотя хорошего мало. Ну, если только то, что все остались в живых. А с Игнатом что-нибудь обязательно придумаем. Если он сам, конечно, решит на службе остаться. Да вот хоть в наземную охрану аэродрома определим. Или так в нашем экипаже и останется, только уже на земле. Будет механикам гайки подносить да чай заваривать…

– Нет, он точно домой решил возвернуться. В станицу.

– Ну, раз решил, значит, так тому и быть! Ты-то сам как? Болит рука?

– Да на мне как на собаке всё заживает, – вытащил руку из косынки, покрутил демонстративно. – А перевязь это так, для порядка.

После госпиталя я отправился сразу на аэродром. И вот там мы с Сикорским засели надолго. Эскадрилья-то у него сборная, половина вольноперов. За время моего отсутствия всем звания прапорщиков присвоили, но военной косточки в людях пока ещё не чувствуется. Хотя стараются бывшие штатские изо всех сил. Тем более, задача на завтра поставлена важная. Ещё там, на постановке задачи, этому удивился. Почему это в такой важный полёт сборную солянку отправляют? А потом сообразил. Они же здесь с первого дня воюют, боевого опыта достаточно набрались, слетаться успели, ничуть не хуже кадровых. Так что ничего страшного, справятся. Да и всё равно других нет…

Вечером посидели в столовой, отпраздновали с друзьями моё возвращение. Чайком отпраздновали, без излишеств. Заодно и послушал, чем тут народ занимался в моё отсутствие, куда летал, что бомбил, как техника себя вела. Про наши новые моторы поговорили… Ну и про союзников, куда же без этого…

Очень уж не по нраву пришлись англичанам победы русского оружия. И быстрый захват Босфора в особенности. Они-то даже войти в пролив не сумели из-за плотного огня турецких батарей, пришлось дожидаться нашей помощи. Или не захотели входить, чтобы попусту силы и ресурсы не тратить. Потому что сразу понятно было, что на «раздачу слонов» они уже не успевают…

А теперь всё громче и громче начинают своим оружием бряцать, подтягивают все корабли объединенной эскадры к проливу. Быстро опомнились. Лучше бы у себя на фронте так бряцали. Вот и пролетим завтра над этой эскадрой, себя покажем, напомним, кто есть кто. Да к месту припомнились те военные инженеры, вместе с которыми я на корабле сюда плыл. Наверняка ведь и по этой причине их так спешно сюда перебросили. Чтобы начать восстанавливать те самые батареи… Пока их англичане не восстановили… Нам ещё один контролёр за проливами не нужен. Так думаю…

И всё это время, весь этот суматошный день не покидало меня внутреннее напряжение. Везде старался незаметно прислушиваться к разговорам в постоянных попытках опознать тот самый голос. Прислушивался и боялся услышать. Потому что народ вокруг свой, авиационный. Не хотелось бы среди них предателя обнаружить. Мне вот ещё что интересно… Почему сейчас рядом со мной никого из ведомства Джунковского нет? Ну, хотя бы где-нибудь поблизости? Знают ведь об этом факте, я же всё подробно рассказывал…

Ночевали тут же, рядом со штабом, теперь уже в наших казармах. Офицеры отдельно от нижних чинов, за перегородочкой, на скорую руку сооруженной, как по Уставу и положено.

Заснул не сразу. Отвык я от подобного скопления народа в одном помещении. И тишины как таковой нет, то сопит кто-то, то храпит, то вообще, гм… Ну и запахи, само собой. Сапог и ваксы, портянок и пота… Говорю же, отвык я от подобных прелестей. Хотя и страшного ничего нет, нос почти сразу привык к запахам. А потом растревожился как-то, звуки посторонние мешали, вспомнил прожитое… Пока окончательно не извертелся, не измучился, так и не смог заснуть. И заснул ли, в конце концов, на самом деле, так и не понял. Потому что практически сразу же пришлось вскакивать с кровати под треск суматошной стрельбы с улицы.

Народ кругом бывалый, в брюки да сапоги моментом впрыгнули, а оружие само в руках образовалось. Светить в темноте белыми нательными рубахами и изображать собой мишени никто не пожелал, кителя накинули. Наружу выскакивать не стали, заняли оборону возле окон и двери. Вот как только оборону заняли, так стрельба и затихла. Минуты не прошло с момента тревоги. Снизу, от входа в здание громкий голос приказал всем сидеть тихо и никуда не высовываться.

И ещё минут десять на улице слышался топот ног, а на плацу в рассеянном лунном свете мельтешили чьи-то длинные изломанные тени под еле слышные отрывистые команды. И почти сразу же скомандовали отбой тревоги…

А я метнулся к выходу. На бегу поймал вопросительный взгляд Маяковского, успел махнуть рукой Семёну и загрохотал каблуками сапог по каменным ступеням широкой лестницы. Затормозил перед дверями, крайние шаги до выхода на улицу делал очень осторожно.

– Командир? – это Семён постарался оттеснить меня от дверного проема. А когда не получилось, решил обойти меня сбоку.

– Не шуми и не мешай. Потерпи секундочку. Сейчас, только выгляну…

Аккуратно выглянул, осмотрелся. Эх, не успел! Жаль, очень жаль. Голос-то знакомым показался, тем самым, окликнувшим меня той злополучной ночью. Но не всё ещё потеряно. Отступил назад, к лестнице, убрал в кобуру маузер.

– Семён, постарайся тихонечко выяснить, кто это сейчас такой громкий перед казармой солдатами командовал? Только сделай так, чтобы на твой интерес никто внимания не обратил. Понял?

– Понял. Прямо сейчас выяснить?

– А когда же ещё? Нам вылетать скоро. Давай, успевай до завтрака. Одна нога здесь, другая уже там. Выяснишь, и сразу же ко мне. Погоди, дай-ка я тебя осмотрю. И когда ты только одеться умудрился?

Ответа не дождался, да и не нужен был мне ответ. Это я между делом спросил… Ещё раз выглянул на улицу, проводил взглядом удаляющуюся фигуру казака и развернулся к лестнице. С площадки первого пролета Маяковский с Лебедевым внимательно наблюдают. Что интересно – оба в сапогах, но без штанов. И зачем-то кителя успели накинуть.

– Все закончилось. Отбой тревоги. А вы чего без штанов-то?

– Так торопились…

– Торопились они. Лучше бы вместо кителя штаны надели. Торопыги… С Семёна пример берите! А вообще молодцы!

Бурчу тихонько, а сам доволен. Не стали на месте ровно сидеть, командиру на помощь кинулись. Поднялся по лестнице, прошёл к своему месту. Теперь вся надежда на Семёна. Ну и на то, что я не обознался. Слишком уж знакомым мне тот командный голос показался…

Ну и само собой, после такой встряски так никто и не смог заснуть. Как водится, то в одном конце казармы, то в другом начались пока ещё тихие разговоры вполголоса. Предположений пока никто никаких не делал, но и оружие не убирали. Потом народ потихоньку потянулся умываться и приводить себя в порядок. Дело-то уже к утру…

К счастью, ночное происшествие не воспрепятствовало работе кухни, и завтраком нас накормили вовремя. Нет, всё-таки в размеренной военной службе много своих прелестей. Своевременная сытная кормежка – одно из них. Это если в окопах не сидеть…

После завтрака, но до утреннего построения, ночное происшествие получило свое продолжение. Ну и кто бы удивлялся, только не я. Потому что ещё ночью аналогию провёл между сегодняшней суматохой и моим недавним похищением. Стоило только закончить с приемом пищи, как за мной посыльный и прибежал. Я не оговорился, именно прибежал. И мой вопрос о причинах такой спешки проигнорировал, сделал вид умный и таинственный. Строить и наставлять служивого не стал, потому как сразу стало понятно, кто так солдатика запугать может. И не ошибся в своих выводах!

– Вот сюда, ваше высокоблагородие, – посыльный ткнул пальцем в дверь. – Разрешите идти?

– Идите, идите…

Солдатик козырнул и исчез. Опять же бегом. Молодой потому что. Но службу понимает правильно.

А я потянул на себя дверь, шагнул в помещение планового отдела и… И не удивился присутствию в нём самого Джунковского! Говорю же, было у меня этакое предчувствие, было! Не могла эта история с моим пленением так просто закончиться! Да и удивляться я уже, кажется, разучился…

– А вы, Сергей Викторович, смотрю, совсем не удивлены нашей встрече. Признайтесь, ожидали нечто подобное?

– Как на духу, Владимир Фёдорович, как на духу. Ожидал, не спорю. Потому и вашему личному присутствию ничуть не удивлен. Только когда это вы успели меня опередить? Или это секрет?

– Помилуйте, какой тут секрет. Пока вы в столице финансовые вопросы решали и банки посещали, я уже в поезде на юг ехал…

– А почему бы и меня с собой… А-а, понятно. Это чтобы я себя здесь естественно вёл…

– Правильно понимаете.

– Ну и?..

– Хм. Опережаю ваш вопрос, – генерал ехидно улыбнулся. – Взяли этой ночью ещё одну группу, что по вашу душу пришла. Ну да вы это уже наверняка поняли. К сожалению, не всех удалось взять в целости, пришлось кое-кого и пострелять. Но и такой результат великолепен. И местных прихватили, что помощь им оказывали. Опять же, благодаря вам.

– Мне? – спросил, чтобы свой интерес показать.

– А кому же ещё? Это же вы Семёна после отбоя тревоги на разведку отправили? Погорячились вы, Сергей Викторович, заторопились.

– Он жив? – перебил генерала.

– Да что ему сделается? Живой. Вовремя мы его перехватили и расспросили. Узнали о вашем интересе. Ну и сделали соответствующие выводы. Больше, как вы понимаете, пока ничего не могу сказать. Раскрутим дело, разговорим людей, за ниточку потянем, всю сеть и раскроем.

– Вряд ли, Владимир Фёдорович, вряд ли. После ночной стрельбы наверняка все замешанные в этом деле разбегутся, как тараканы. Погодите. Вы сказали, людей? Значит, уже кого-то задержали?

– Задержали. Вы мне вот что скажите. Вы, так получается, всё-таки опознали тот голос?

– Да вроде бы как опознал…

– Нет, Сергей Викторович. Без всяких вроде. Опознали или нет? Всё-таки за этим живой человек стоит, и именно от вашего опознания его судьба сейчас зависит!

– Опознал, Владимир Фёдорович. Уверен. Потому-то и отправил Семёна. Сам-то выскочил на голос, да уже поздно было. Не успел.

– Ну и хорошо. Просто прекрасно. Дальше мы сами. А вы занимайтесь своими делами. Вам же скоро вылетать? – Владимир Фёдорович кивнул на окно. Снаружи как раз звук запускаемых моторов донесся. Это первая эскадрилья к взлёту готовится, моторы прогревает. А у меня есть ещё время.

– Да, уже скоро. А если не успеете всех похватать?

– Слова-то вы где такие находите, Сергей Викторович. Похватать…

– Ну, а всё-таки? Если разбегутся?

– Да и ладно, – ничуть не расстроился моему предположению Джунковский. Наверняка и сам так же думает. – Пусть бегут. Хоть воздух в Константинополе чище станет. Рано или поздно всё равно поймаем. Зато появится возможность всех причастных определить. Это, надеюсь, ясно?

Я кивнул. А что тут непонятного?

– Тут ведь ещё один немаловажный фактор появляется. У нас теперь есть прекрасная возможность эту группу охотников за вами на кое-кого обменять…

– На кого? – не утерпел я. – Впрочем, зря, наверное, спросил? Ответа я вряд ли дождусь.

– Да никакого особенного секрета нет. Для вас, само собой. Но и болтать об этом лишний раз тоже не стоит. Обменяем на группу Батюшина. – И, предваряя мой очередной, закономерный после только что услышанного, вопрос, продолжил: – Они сейчас в Германии. Работали по делу некоего Ульянова. Вспоминаете? Можете не отвечать. Вижу, припомнили. Тогда и припомните заодно, в связи с чем мы с вами упоминали эту фамилию.

– Неужели Николай всё-таки решился? – я даже несколько растерялся от такой сногсшибательной новости. А ведь совсем недавно уверял себя, что уже ничего не сможет меня удивить. Ещё как сможет!

– Сергей Викторович, попрошу вас! Ну сколько можно одёргивать…

– Прошу прощения, Владимир Фёдорович. Просто слишком уж неожиданным для меня оказалось услышанное. Неужели государь всё-таки решился опередить англичан и американцев?

– По крайней мере, скажем так, работать в этом направлении мы начали.

А выражение лица у генерала такое довольное, как у кота, сметаны из запретной крынки налопавшегося.

– А как же?..

– Группа попалась? Так они после встречи с сим господином особо и не скрывались. Такая установка была дана его величеством, – и Джунковский еле заметно улыбнулся.

– Но зачем?

– А чтобы кайзер занервничал. Впрочем, остальное касается большой политики, в которой вам, Сергей Викторович, при всем моём уважении, простите, пока места нет.

– Да не очень-то и хотелось, – решил не обижаться на последнюю фразу.

Пробурчал только из принципа, чтобы последнее слово как бы за собой оставить. Ведь чистую правду сказал Владимир Фёдорович. Только это ещё не всё, один-единственный вопрос у меня имеется, покоя не даёт с самого начала, как я генерала здесь увидел. Так, вполне простой себе вопросец. Для расширения кругозора, так сказать.

– Владимир Фёдорович, ещё один вопрос разрешите? – дождался разрешающего кивка и продолжил: – Почему лично?

– Вы про что? Ах, это, – Джунковский обвёл рукой вокруг. – Да попутно, Сергей Викторович, попутно. Вы уж себя-то, свою значимость, не возносите так…

– Да я и не возношу, – пробормотал, чуть смущаясь. Для виду, конечно. Ещё чего не хватало, смущаться, на самом-то деле. Но мысль такая промелькнула, врать не буду.

– Кто кроме меня здесь, в Константинополе, будет нашу службу налаживать? Исторический, понимаете ли, момент! Лучше на месте самому осмотреться, опять же людей, государем на новые должности назначенных, подчинённым представить… – Джунковский в очередной раз улыбнулся краем рта и неожиданно признался: – Какие события вокруг происходят… Понимаете, Сергей Викторович? Так почему бы и не оставить свой след в этих событиях…

Прекрасно понимаю.

Ну и ещё немного поговорили на общие темы. К сожалению, дел у Джунковского хватает, и то, что он соизволил ввести меня в курс одного из них, уже можно считать хорошим предзнаменованием. К чему? А к тому, что в столице ко мне, похоже, неплохо относятся. И Николай не то чтобы про меня забыл, но и не морщится больше при одном лишь упоминании моего имени…

Взлетал я один, без второго пилота. В общем-то, взлетел и взлетел, ничего особенного, но по сторонам так просто уже не посмотришь, не поглазеешь. А ведь хотелось на город с высоты глянуть. И никак. Нет, краем глаза, конечно, успел посмотреть, но это же всё не то. И на плечи помощника пилотирование по маршруту уже не переложишь. Автопилота же пока нет и не скоро будет. Так хоть Владимир мог на себя управление взять, а тут придётся всё время самому работать.

Взлетели друг за другом, собрались группой, пошли над Эгейским морем в наборе до заданной каждому экипажу высоты полёта. Высоко забираться не стали, дальше так на трёхстах метрах через пролив и пойдём. Но и микроэшелонирование в строю ещё никто не отменял.

Над кораблями англо-французской эскадры прошли на высоте пятидесяти метров. Это вместо ста, как нам на постановке задачи определили. По радио передал экипажам: «Делай, как я». И снизился. Если что, так мне за всех и отвечать. Прошли над мачтами, придавливая рёвом моторов к палубам выбежавшие по тревоге экипажи, окутали корабли гарью выхлопов, даже на душе теплее стало, когда внизу матросики забегали-засуетились. И ушли с набором высоты в правом развороте в сторону Болгарии. Пролетим над их столицей, над Софией, покажем себя. Глядишь, и задумаются болгары лишний раз после такой демонстрации, да в войну на стороне Германии и не вступят… А то, что пролетим над нейтральным пока ещё государством, так пусть потом претензии предъявляют. Хотя вряд ли осмелятся, это же не моя действительность… Повозмущаются, конечно, не без этого, но дальше дело не пойдёт. А если и пойдёт, то… Мы ведь и ещё разок пролететь сможем. Над дворцом. И далеко не пустыми… В Ставке знают, что делают.

А почему так низко над кораблями прошли? А потому что увидели высадку десанта на берег. Похоже, недаром нам такую задачу поставили, снова англичане что-то поганое задумали, в очередной раз воду мутят. Наверное, собираются свою власть на данном отрезке пролива установить. Вот и дал команду снизиться ниже установленной высоты, попугал десант и экипажи кораблей, напомнил «союзному» командованию о нежелательности подобной высадки. Да ещё и в штаб эти сведения передал, пусть срочные меры принимают. Келлер подобную вольность союзников вряд ли спустит на тормозах… И окончательно понятно стало теперь, почему так торопилось наше командование с восстановлением батарей в проливах. Ждали чего-то подобного…

Садились в Бухаресте во второй половине дня, ближе к вечеру. Зарулили, выстроились в ряд, заглушили натрудившиеся за день моторы. Все согласования о нашем прилете прошли ещё вчера, поэтому нас встречали. Да и связь на подлёте удалось установить. Так что был нам и ужин, и дозаправка по дипломатической линии, и мягкая постель. И обилие журналистской братии возле аэродрома наряду с любопытствующими горожанами. И насколько грамотно я поступил, что приказал оставить при каждом самолёте пару членов экипажа. Пусть по очереди караулят. Ну нет у меня веры местному охранению. Да и журналисты та ещё братия, они же куда угодно пролезут, несмотря на любую охрану.

Сам перелёт прошёл спокойно. Погода по маршруту неприятными сюрпризами не озадачивала, ветер был… Да просто был. Но топлива нам хватило и ещё осталось.

Утром подъехал представитель нашей дипломатической миссии, озвучил просьбу посла. После взлета сделать круг над столицей, продемонстрировать мощь и величие нашего оружия. Сделали кружок, почему бы не сделать? И ушли на Львов.

Снова внизу горы, бело-зелёные Карпаты. Заснеженные склоны и долины, пустые сейчас альпийские луга и внизу под ними вечнозелёные ели с соснами. Только для нас они совсем не зелёные, скорее чёрные на таком расстоянии. Летим-то высоко, забрались на три тысячи метров, поэтому все экипажи в тёплых комбинезонах, куртках и сапогах. Двухтысячники своими острыми вершинами видны издалека. Над одним из них, над Говерлой как раз и будем пролетать. Красиво… Да лишь бы матчасть не подвела, а то ну её в баню, такую красоту. Как вспомню недавнее свое ковыряние в снегу, так мороз по коже…

А на этом участке пути погода радует. Безоблачное синее небо, снежные хребты и вершины сверкают на солнце чистой белизной, слепят, заставляют щурить глаза. Примету местную вспомнил, когда-то именно в этих местах и услышанную: «Если Говерла надевает шапку из облаков, то погода скоро испортится». Но нам подобная непогода не грозит – вершина сияет белой лысиной.

На автомате отмечаю удобные площадки для приземления. Так, на всякий пожарный случай. Дай бог, они нам не понадобятся, но готовым лучше быть всегда. Ну и по сторонам поглядываем, за небом особенно. Австрийские пилоты на заключительном этапе маршрута могут преподнести неожиданные сюрпризы, расстояние-то до линии фронта здесь вполне позволяет подобное. Поэтому циркулярно всем экипажам даю по радио команду усилить осмотрительность. Отсутствие квитанций о приеме сообщения вызывает раздражение. Вот и ещё одна зарубка в уме – после посадки обязательно устрою разбор перелёта и подниму этот вопрос. Пора бы уже экипажам освоить правильный, грамотный радиообмен.

Львов виден издалека. Устанавливаем связь, извещаем о времени прилета и начинаем снижение. Ответ совершенно неразборчив, поэтому продолжаем полёт. Посадку рассчитываем на юго-западе от городских окраин. В своём времени мне так и не удалось побывать здесь, так хоть сейчас восполню этот пробел. Находим визуально укатанную полосу со стоящими на стоянке самолётиками. Ангаров нет, но какая-то одинокая будка у стоянки присутствует. Будем считать, что это командный пункт с метеостанцией – слабо трепыхающийся «колдун» на мачте почти не виден.

Проходим над полосой, высота сто метров. Определяюсь окончательно с направлением ветра. Придётся крутить малую коробочку и садиться с обратным посадочным курсом. Ничего сложного для экипажей. Заход на посадку с севера, снижение по глиссаде и касание. Гасим скорость и освобождаем полосу. Рулим к стоящим самолётам, а там нас уже встречают, показывают место стоянки. Разворачиваемся носом к полосе, выключаем моторы. Что-то я подустал. Посижу, посмотрю из кабины, как экипажи садиться будут. Мне же ещё разбор полётов устраивать…

Глава 14

После перелёта заслуженный отдых? Во время войны? Это ещё что за странные мысли! Никакого отдыха, забудьте! Расходные баки самолётов сразу же дозаправили, основные же до постановки задачи пока не трогали, начали проводить своими силами межполётную подготовку, а меня сразу же вежливо пригласили сначала на командный пункт, а потом и в город, на приём к командующему.

Перед отъездом с аэродрома я задал вопрос дежурному офицеру КП о размещении на ночь личного состава. Меня буквально с полуслова поняли и не дали договорить:

– Личному составу определено место для размещения неподалёку отсюда, в казармах. Можете не беспокоиться. Автомобиль вас уже ожидает, господин полковник. Советую не задерживаться, наш командующий подобного не любит.

– Разве он не в Ровно?

– Нет. После взятия города штаб фронта было решено передвинуть сюда, во Львов.

Понял. Чего уж тут не понять.

До города доехали быстро. Да и что тут ехать-то? Аэродром на окраине, несколько минут на выезд за пределы лётного поля, и мы уже на городских улицах. На въезде в глаза бросилась покосившаяся на один бок табличка с названием города – «Лемберг». Каким-то чудом сохранилась, осталась висеть на придорожном столбе. Вверх, вниз по городу, по замысловатым изгибам кривых улочек, через несколько площадей с причудливыми соборами, мимо ограды какого-то кладбища с многочисленными мраморными изваяниями, и вот уже приходится вылезать из машины.

Представился на входе дежурному, предъявил документы, прошёл по лестнице наверх. Здесь жизнь кипит, снуют туда-сюда с деловым видом штабные офицеры. В приемной адъютанты мариновать не стали, да и не ждал я подобного после краткой и ёмкой характеристики командующего, данной мне начальником КП. Один из адъютантов, штабс-капитан, поднял трубку телефонного аппарата, доложил о моём прибытии, выслушал распоряжение и распахнул передо мной очередную дверь. Пригласил проходить, я и не стал тормозить, прошёл внутрь вслед за офицером с аксельбантами. Штабс-капитан представил меня, откланялся и закрыл за собой дверь. Командующий юго-западным фронтом генерал Иванов Николай Иудович сразу же предложил общение без «всяческих экивоков», назвал всех присутствующих. Я успел запомнить только начальника штаба фронта Владимира Михайловича Драгомирова, генералов Брусилова и Радко-Дмитриева. Да и то только потому, что они первыми были. За спинами генералов увидел знакомое лицо и шикарные чёрные усы штабс-капитана Евгения Владимировича Руднева, знакомого мне ещё по Петербургу, обменялся с ним приветственными взглядами. Вот с кем обязательно нужно поговорить! Но какими судьбами он здесь оказался? Руднев же на «Муромцах» в столице летал… В сторону посторонние мысли, потом обо всем расспрошу коллегу.

Осмотреться и вникнуть в обстановку не дали, сразу же пришлось отвечать на вопросы о готовности самолётов к очередному вылету, о бомбовой нагрузке на каждый самолёт. Бр-р, навалились-то. Одно слово – пехота. Прежде чем отвечать что-то конкретное, уточнил о расстоянии до цели и о характере самой цели. На вполне понятное недоумение пришлось объяснять смысл своих вопросов.

– Заработались мы с вами, господа. А полковник у нас человек новый и с нашими сегодняшними реалиями совершенно не ознакомленный. Предлагаю сначала коротко ввести его в курс дел.

Командующий пригласил жестом пройти к висящей на стене карте, начальник штаба отдёрнул занавески и начал краткий доклад. Или рассказ. Ну а если быть совсем точным, то скорее совмещенную со всем этим постановку задачи на утренний вылет. Выслушал внимательно, только тогда и ответил на недавние вопросы, предварительно уточнив наличие авиабомб на складах. Мы-то прилетели пустыми.

– Ещё вчера разгрузили два вагона авиабомб на артиллерийские склады под ваши задачи. Сегодня ночью начнём подвозить их к самолётам, – Николай Иудович дёрнул подбородком, чуть развернул его к плечу, отчего вся его огромная широкая борода смешно покосилась набок. – Можете в полной мере рассчитывать на механиков тридцать первого армейского авиационного отряда штабс-капитана Руднева. У вас есть ещё вопросы по существу дела?

– Хотелось бы ознакомиться с данными разведки. Кто нам будет противостоять в воздухе, в каких количествах и с каким вооружением? Наличие зенитной артиллерии в крепости и полосе прорыва? Каким образом будет осуществляться взаимодействие с наступающими частями, сигналы опознавания своих войск и целеуказание объектов противника?

– Оперативному отделу известно следующее… – начал отвечать Владимир Михайлович Драгомиров…

Я слушал и понимал, что работать будет не просто трудно, а очень трудно. Нет, первый удар по крепости Перемышля мы нанесём без проблем. Лётчики корпусных авиаотрядов фронта поработали на совесть. Есть и снимки самой крепости, фортов и данные о возможном зенитном противодействии. А вот дальше, когда начнётся решающий штурм, будет сложнее. Как различить с воздуха, где свои, а где чужие? Связь-то у нас – одно название. Слёзы, а не связь. А наземного опознавания войск нет вообще. Оперативная же информация успеет сто раз устареть, пока доберётся до нас… Так, пока послушаю, что ещё скажут.

– Таким образом, полагаясь на данные нашей воздушной разведки, можно считать, – вклинился в доклад начальника штаба командующий, – что зенитное артиллерийское прикрытие крепости на данный момент практически отсутствует. Взаимодействие с наступающими частями будете осуществлять через представителя штаба фронта на аэродроме. От него же и будете получать приказы на бомбардировку…

Понятно… Ну какое тут может быть взаимодействие? Практически никакого. Говорить подобное, само собой, не стал. Всё равно толку не будет. Придется самому принимать окончательное решение, куда бомбы сбрасывать…

– Приказ Ставки, – продолжил Иванов. – Затянувшаяся осада Перемышля должна в ближайшее время завершиться взятием крепости…

Многозначительно замолчал, словно давая мне время проникнуться этим приказом. Да мне-то что? От меня тут мало что зависит. И что-то у всех присутствующих слишком уж многозначительные выражения лиц. Поймал взгляд Руднева, уловил в нём четкую ухмылку и приглашение к разговору. Похоже, не всё так завтра гладко будет. Обязательно с ним после совещания поговорим. Надеюсь, Евгений Владимирович правильно понял мой ответный мысленный посыл.

Ещё раз оглядел всех присутствующих. Нет, тут явно что-то другое… Или… Или моя основная задача вовсе не в бомбардировке крепости? Ну, конечно! Что может сделать десяток самолётов по сравнению с массированным ударом армейской артиллерии? Нет, кое-что сможет, например, слепые зоны обработать, но всё равно артиллерийская подготовка – это артиллерийская подготовка. Так что зуб даю – всё правильно я сообразил, наша эскадрилья прибыла для чего-то другого… Наверное, для поддержки с воздуха возможного прорыва через Карпаты? Ладно, хватит голову ломать, лучше послушаю пока.

– Сведения о прибытии во Львов вашей эскадрильи бомбардировщиков наверняка уже просочились к противнику. Поэтому первый удар вы будете наносить по Перемышлю. Сопровождать и прикрывать от атак с воздуха вас будут пилоты корпусных авиационных отрядов Третьей и Восьмой армий. У австрийского командования должно сложиться мнение, что именно для этого вы сюда и прибыли. Но это всего лишь отвлекающий маневр! Основная же ваша задача будет в оказании всемерной помощи корпусам Восьмой армии генерала Брусилова, – командующий перевёл взгляд на Алексея Алексеевича…

Я внимательно выслушал командующего. Теперь почти всё понятно! А молодец я! Сообразил-то всё верно! Осталось лишь уточнить кое-что, и можно считать, что всё…

Из кабинета командующего вышли вдвоём с Рудневым.

– Здравствуйте, Евгений Владимирович. А вас-то каким ветром сюда занесло? Вы же в столице на нашем заводе последнее время находились, насколько я знаю? – пожимаю руку штабс-капитану в дружеском приветствии.

– Неисповедимы пути Господни, – отшутился Евгений Владимирович. И тут же посерьёзнел. – Не получилось у меня на «Муромцах» летать. Не моё это – тяжёлые самолёты. Попросил перевод. Теперь командую объединённым отрядом.

– Понятно, – протянул я в ответ. Действительно, всё понятно. – А что вы мне хотели сказать?

– Над крепостью будьте осторожнее. Ниже двух тысяч метров вовсе не советую снижаться. Да, в последнее время у австрийцев мало снарядов, но мало ли что… Лучше не рисковать.

– Когда над крепостью летали в крайний раз?

– Почти каждый день. Австрийские самолёты так и норовят к ней прорваться. Правда, сейчас летают меньше, начали нас опасаться, прежней наглости уже нет. Да, шрапнельным огнём крепостной артиллерии было сбито два наших аэроплана. Летчики и наблюдатели погибли. Мы сбрасывали бомбы с двух тысяч метров. Так высоко они стволы не могут задрать. Но и то пробоины от ружейного огня привозили. Самолётов у нас мало осталось. И ресурс по моторам заканчивается, отказов много. Генерал Брусилов подавал прошение великому князю о пополнении самолётами и моторами, так в результате получили всего лишь четыре старых аппарата. Хорошо хоть командующий оказывает нам всемерную поддержку.

– Понятно. Евгений Владимирович, если ваши механики будут оказывать нам всемерную, по словам командующего, помощь, то вы базируетесь рядом с нами.

– Это вы рядом, а мы здесь с самого начала, – пошутил Руднев и уже серьезно продолжил: – Видели на стоянке сборную солянку? Это и есть наши машины.

– М-да…

– Новые самолёты только обещают. А обещанного, как вы знаете, три года ждут. Повторюсь, если бы не позиция командующего и не его понимание наших нужд, то… Кстати, вы ознакомились с приказом номер шесть по авиации Юго-Западного фронта?

– Нет. А что в нём?

– Если коротко, то не использовать аппараты по всяким мелочам, основной упор делать на раведку крупных скоплений противника. Выполнять полёты в утреннее время и не более одного раза в день на дальность двести – двести тридцать вёрст. Из-за ресурса моторов, – уточнил Руднев. – И наконец-то запретили разбрасывать прокламации.

– Слышал я что-то такое от Сикорского.

– Как Игорь Иванович? Правда ли то, о чём газеты пишут?

– Евгений Владимирович, мне в последнее время как-то не до газет было. Так что я совершенно не в курсе, о чём они там пишут.

– Ну как же! Участие эскадры Шидловского во взятии Константинополя и Босфора! И в его составе сводная эскадрилья из Петербурга под командованием Игоря Ивановича!

– Не читал, – развёл руками.

– Но поучаствовали? – прищурился Евгений Владимирович. – Вы же прямо из Константинополя перелетели?

– Поучаствовал, – вздохнул. – Давайте я вам позже об этом расскажу? Ещё будет у нас время на разговоры…

Просто так покинуть штаб не удалось. На выходе меня остановил Брусилов:

– Господин полковник…

Тормознул, развернулся лицом к генералу, приготовился внимать. Понятно же, что не просто так остановил, наверняка ведь именно меня и дожидался внизу.

– Владимир Михайлович по какой-то ему одному понятной причине, а может, и по приказу командующего, не упомянул о начавшейся за Карпатами передислокации немецких войск. Я обратил внимание – вы с Рудневым только что говорили?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Знакомы?

– Да. По совместной работе у Сикорского.

– Тогда вам проще будет найти с ним общий язык. Именно его отряд будет оказывать вам поддержку. Вам сверху лучше видно, и дальность полёта у ваших самолётов значительно больше, так вы там поглядывайте внимательно вниз. Если заметите нечто подобное… – Брусилов замялся. – Прошу вас, обязательно доложите мне.

– Почему не командующему? – выпрямился я. Не нравится мне такое предложение. Неужели и тут идут подковёрные игры?

– Можете доложить и командующему. Хуже не будет. Но в прорыв по австрийским тылам пойду я, поэтому чем быстрее и точнее буду знать обстановку там, в и за Карпатами, тем меньше у меня будет потерь, тем эффективнее будет прорыв и дальнейшее продвижение в глубину территории противника. По данным разведки, австрийцы и немцы подтягивают к Карпатам свои войска. Надеюсь, вы понимаете смысл моей просьбы?

– Понимаю, Алексей Алексеевич, но и вы поймите, у нас всего десять самолётов на всю полосу прорыва.

– Понимаю. Десять, это очень много… Насколько я помню, вы под Либавой немецкий крейсер с «Фармана» успешно атаковали и заставили его убраться несолоно хлебавши?

Он что, смеётся? Или это шутка такая? Нет, вполне себе серьёзен. Нет, я, несомненно, весьма рад возникновению такой несокрушимой веры в непобедимые воздушные силы России, но и меру нужно знать, с реалиями дружить. М-да…

– Вопрос. Каким образом я вам доложу?

Брусилов оглянулся на приёмную, понизил голос:

– До полудня я буду здесь, в штабе. Обязательно дождусь вашего возвращения. Сергей Викторович, повторю ещё раз слова командующего: штурм Перемышля отвлечет внимание немецкого командования от действий моей армии на первоначальном этапе! Да, по нашим сведениям, немцы знают о возможном нашем наступлении, но не о месте и времени его начала. Вряд ли они успеют в полной мере перебросить и развернуть свои войска. Но, если мы завязнем и потеряем время на карпатских перевалах, то они вполне могут сделать это. И на планах Ставки можно ставить крест.

Теперь уже я задумался. Нет тут никаких подковёрных игр. За дело генерал страдает. Смена интонации на последней заключительной фразе это вполне подтверждает. Только и вести авиаразведку на «Муромце», привлекать раньше времени внимание немцев и австрийцев к участку прорыва не нужно. Хотя, если они передислоцируются, то, по всей вероятности, секрета в наступлении никакого и нет. Кстати, а почему бы местным на разведку не слетать, коли они и так летают?

Я спросил:

– И почему бы тогда вам не провести предварительную воздушную разведку?

– Самолеты старые, по моторам ресурса почти нет. У меня в армии числится восемнадцать аппаратов, но из них готово подняться в небо не более половины.

Зашибись! И, главное, как своевременно ресурс выбили… Как раз к наступлению. Ладно. Но ведь ещё где-то здесь был тот мой трофейный «Альбатрос»? Почему бы им не воспользоваться? Как раз с Мишей Лебедевым и слетаю. По старой-то памяти.

– Алексей Алексеевич, а если перед наступлением на разведку слетать не на «Муромце», а на немецком самолёте?

– Вы имеете в виду тот самый, на котором вы из австрийского тыла удрали? – Сразу сообразил Брусилов. – Предлагаете им воспользоваться? А вы знаете, что в частях мнение офицеров о ваших действиях разделилось? Около половины считает подобное недопустимым, противоречащим чести офицера?

– Ваше превосходительство, Алексей Алексеевич, по большому счёту всё, что я делаю, я делаю – не для своего собственного удовольствия. Если для сохранения жизней наших солдат нужно будет лететь на трофейном самолёте, я полечу. Именно по этой причине мне на чужое мнение плевать и урона своей чести я в подобном не нахожу.

– Не закипайте, Сергей Викторович. Время всех рассудит…

– Если оно у нас будет, это время…

– Да, война на звания, должности и былые заслуги не смотрит. Однако к делу! Что вы конкретно предлагаете?

– После отвлекающего вылета эскадрильи на Перемышль взлетаю на «Альбатросе» и провожу разведку нужной вам, то есть нам, местности с воздуха. Результаты доложу вам и командующему. Как раз за это время дозаправят самолёты эскадрильи и подвесят на держатели бомбы. Но лучше бы вам для связи иметь своего представителя на аэродроме. Боюсь, у меня времени не будет добежать до аппаратной.

– Хорошо, согласен с вами. Я сам вас встречу.

– Ваше превосходительство, у меня есть возможность воспользоваться фотоаппаратом… Так бы мы всё сверху сфотографировали, здесь снимки получили. Ведь должна же быть на аэродроме мобильная фотолаборатория?

– На аэродроме нет, а при штабе каждой армии есть такая. Что предлагаете?

– Отфотографируем, напечатаем снимки… Если лаборатория заранее будет готова к работе, то времени всё это дело много не займёт. Ну а если эту машину с лабораторией прямо на аэродром пригнать, то ещё быстрее.

– Я вас понял. Так и сделаем. Удачи вам, полковник…

На стоянку самолётов я вернулся в поздних сумерках. Довезли меня прямо до КП. Там и уточнил о трофейном «Альбатросе». Удивился – Брусилов с разрешения командующего успел распорядиться о выделении команды механиков из персонала авиаотряда и подготовить самолёт к завтрашнему вылету. Выслушал, уточнил о наличии вооружения на трофее, узнал, где конкретно располагаемся на ночлег, и распрощался с дежурной сменой КП.

Машина уже уехала, пришлось добираться до казармы своим ходом. Благо, тут всё рядом. Иду, снег под ногами еле слышно похрустывает. Температура воздуха чуть ниже нуля. А что днём-то будет? Лишь бы не пригрело. А то снег начнёт таять, просядет, колёса его мигом в кашу превратят, начнут вязнуть. Лыжи бы сюда, и все проблемы бы отпали. И голову бы сейчас не морочил… Потопал ногой по укатанному снегу, наклонился и вдобавок ещё и пальцами твёрдую корку поковырял. А ведь точно снег днём подтаивает – уже и ледяная корочка начинает образовываться. Она и хрустит.

Ранним-ранним утром, задолго до восхода солнца, нас поднял дневальный. Настроение бодрое, народ оживлённо шебуршится, кровати застилает. Мои рядышком крутятся. Вчера-то мне с ними поговорить не удалось. Когда добрался, все уже пятый сон видели. Вот и стараются сейчас добрать упущенное, что-то конкретное выведать. Отправил всех умываться, лишь придержал взглядом Лебедева. Миша сразу сообразил, притормозил. Да и остальные всё поняли, быстро испарились. Правда, Маяковский всё-таки пару раз оглянулся.

– Миша, у нас с тобой после вылета будет ещё одно дело. Есть возможность прокатиться на трофейном «Альбатросе» над горами. Поэтому сразу после посадки хватаешь фотоаппарат и бегом за мной. Нужно сфотографировать перевалы и возможные передвижения австрийских войск там, за Карпатами.

Скорый завтрак и убытие на стоянку к своим самолётам. Бортинженеры прогреют моторы, ещё раз все проверят вместе со вторыми пилотами и займутся подвеской авиабомб. Ну а мне курс на КП, уточнение задачи, изучение метеоусловий на маршруте и в районе цели. Тут уже и оба офицера крутятся, один связной от командующего, другой от Брусилова. Хорошо хоть друг на друга не крысятся, одеяло на себя не тянут. Рабочие отношения. Новых вводных за ночь не поступило, будем работать по заданию…

Перед предполётными указаниями прокатился на автомобиле по полосе, проверил состояние снежного покрытия. Утро, ветра нет, ледяная корочка крепкая. Солнце на востоке только-только начинает красить безоблачное небо в розовый цвет. Бомбовая нагрузка на каждый самолёт максимальная, почти полторы тонны, топлива оперативный остаток. Дозаправляться не стали. Покумекали предварительно, посчитали со штурманом и бортинженером примерный расход и отказались от лишнего веса. Туда и обратно нам бензина вполне хватит, да ещё и резервный запас на всякий случай имеется. Лучше бомб больше возьмём.

Маяковскому ещё раз повторил, что снимать в первую очередь над крепостью и, самое главное, не забыть перезарядить фотоаппарат перед посадкой…

Взлетали точно в назначенное время. Собрались над аэродромом, заняли курс на цель. Пошли на запад с набором высоты до двух двести. Воспользовались советом Руднева и собственными прикидками. Надеюсь, на такой высоте мы под возможную шрапнель и ружейный огонь из крепости не попадём. Мало ли что штаб говорит, своя голова нам на что? Ну и выше лезть не стали, так, на всякий случай, чтобы меньше мазать при прицеливании.

Через час полёта показался Перемышль. На удивление, в небе нас никто не встретил. Ну, своих-то, по уже понятным причинам, не видно (кроме сопровождения, само собой). Но вот почему австрийской и немецкой авиации нет? Должны же они хоть как-то своей осаждённой крепости помощь оказывать? Или в такую рань просто не летают?

Так и летели мы в одиночестве и тишине. Даже как-то не по себе стало. Оглянулся на штурмана – работает себе спокойно.

Так, подходим. Вот озеро справа, вот впереди река с характерным изгибом. И уже вижу крепость. А в небе так никого и нет, да и на земле я никаких передвижений войск не наблюдаю. Где наши-то?

– Усилить осмотрительность! – оглядываюсь назад, через зафиксированную в открытом положении дверь вижу кивающего мне в ответ головой Маяковского с фотоагрегатом в руках. – Готов?

Ещё один энергичный кивок в ответ, и я разворачиваюсь к приборам, к выплывающей на нас из утренней морозной дымки цели.

На предполётных указаниях экипажам задача поставлена, цель определена, поэтому особо болтать в эфире незачем. Докладываю экипажам о выходе на боевой и дальше следую командам штурмана. Открываем бомболюки. А теперь и вовсе просто так рот не откроешь – поток воздуха врывается в кабину, шумит возмущённо, ругается, приходится напрягать связки и перекрикивать этого скандалиста.

До сброса ровно минута, солнце за спиной чётко подсвечивает цель.

– Командир, влево два градуса! Так держать!

Время замедляется, замираю, крепко вцепившись в штурвал, взгляд прыгает с высотомера на компас, вниз на землю и снова на высотомер.

– Сброс! – орёт за спиной штурман.

И я дублирую эту команду. Пошли бомбы вниз, вздрагивает самолёт, освобождается от тяжёлого груза, пытается взбрыкнуть, подпрыгнуть вверх. Придерживаю его на эшелоне, жду доклад о сбросе.

– Командир, все бомбы сброшены! – поворачивается ко мне Смолин, повторяет-дублирует доклад из грузовой кабины.

Наконец-то! Казалось бы, всего несколько секунд на сброс понадобилось, а время-то как растянулось… Перевожу дыхание и даю команду на закрытие створок.

Впрочем, борттехник уже их закрывает. Сразу становится легче управлять самолётом, створки люка становятся на замки и отрезают возмущённый рокот воздушного потока снаружи. Можно не напрягать горло.

– Возвращаемся домой!

Сам кручу головой, внимательно смотрю за небом. Набираю ещё двести метров. Выполняю левый разворот на обратный курс, успеваю одним взглядом зафиксировать многочисленные разрывы внизу, в крепости, поднимающийся в небо дым и то, как работает эскадрилья. Хорошо, когда скорости небольшие – всё можно успеть рассмотреть. Особенно, когда знаешь, куда смотреть и в какой момент.

А вот теперь плохо, что скорости у нас небольшие. Нетерпение подгоняет, заставляет на сиденье ёрзать. Сейчас бы быстро-быстро отсюда смыться, уйти на свой аэродром, доложить о выполнении задания, слетать на разведку и получить новые указания. Определиться с очередной целью, дозаправиться, загрузиться бомбами и вперёд!

Принимаю доклад от экипажей о сбросе, делаю пару попыток установить связь с командованием. Попытки небезуспешные, какой-то контакт есть – слышу в ответ слаборазборчивый хрип. Но отвечают явно мне. Ближе подойдём, и ещё разок попробую связаться со штабом.

На земле рулю на стоянку, торможу рядышком с командным пунктом. Глушим моторы, выскакиваю наружу и тороплюсь к дежурному. На ходу оглядываюсь и никого из офицеров связи в пределах видимости не наблюдаю. М-да…

На КП есть связь со штабом. Поднимаю трубку, вызываю нужного мне абонента и рапортую о выполнении задания. Ещё успевает промелькнуть мысль о полной несуразности подобной связи. А если на коммутаторе враг окопался?

Не успеваю доложить в штаб о первой бомбардировке, как в помещении становится тесно. Меня перехватывает лично сам Брусилов. Честно сказать, вчера не поверил его словам, а зря. Отмахивается от доклада: «Позже, в автомобиле доложите», приглашает следовать за собой. Спускаемся вниз, прыгаем в автомобиль и несёмся, если так можно назвать эту езду, к трофейному «Альбатросу».

Я даже усесться не успел, как шофер на газ надавил. Дверку за собой уже на ходу захлопывал. Внутри Мишу с фотоаппаратом увидел, проглотил возмущение. Это Алексей Алексеевич уже и на «Муромец» успел заскочить, и Лебедева с борта забрать.

Эх, что ж меня-то после заруливания не встретил, не подхватил? Не пришлось бы мне до КП на своих двоих добираться. Пусть и рядом все, но дело принципа. Все время бы сэкономили…

– Миша, – краем глаза замечаю удивлённый моим обращением к подчиненному взгляд Брусилова. – Парашюты не забыл?

– Да вот они! – хлопает ладонью где-то под ногами Лебедев, и я успокаиваюсь.

– Сергей Викторович, командующий разрешил вам разведку на трофейном самолёте, – развернулся ко мне боком Брусилов. – Я только что от него.

– Отлично!

Притормозили перед «Альбатросом». А вот это плохо. Похоже, отношение к трофейной технике было соответствующее. В ангар его никто не загонял, держали под открытым небом, как сироту казанскую, как врага. Нет, фюзеляж и крылья вроде бы как целые, но снегом засыпанные. Даже и не снегом, а коркой льда. Снег-то механики кое-как обмели. А дальше рисковать и обкалывать лёд не стали, побоялись перкаль прорвать. Но хоть мотор запустили и прогрели после долгой стоянки.

Первым делом заглянул в кабину. Ну хоть здесь сообразили, снег почти весь выгребли, сиденья протёрли насухо. Осмотрел машину, залез на рабочее место, уселся на парашют. Высоко, однако, это не наши с чашками. И очень неудобно. Придётся его сбоку у борта пристраивать. Ну, надеюсь, не понадобится. Проверил работу органов управления и отклонение рулевых поверхностей. Нормально. Бак полон, пулемёт на положенном месте в кабине стрелка установлен. Оглядываюсь назад – Миша сзади возится, фотоаппарат куда-то пристраивает. А вот он, в отличие от меня, подвесную парашюта нацепил и на него уселся. Сейчас возвышается над обрезом кабины почти по пояс.

– Замерзнёшь! Потоком сдует!

– А пригнусь, если что, – с полуслова понимает меня Михаил. – Сам-то как?

– А никак. Если на парашют сяду, то до педалей ногами не дотянусь. К борту его пристроил…

Знаю, что ни в коем случае нельзя взлетать на обледеневшем самолёте, но у нас и выхода другого нет. Если только спиртом облить, да кто мне столько спирта даст…

На мой вопрос об этой альтернативной противообледенительной жидкости механики только руками развели. Да ещё и посмотрели этак заинтересованно. Понятно. Ладно, скорости маленькие, рискнем.

Запускаемся, выруливаем на полосу. Пока рулим, вибрация и ветер от винта стряхивают и сдувают с плоскостей часть ледяной корки. Плохо то, что она не гладкая, а ноздреватая такая. Это же какое у нас сопротивление будет… И аэродинамика…

Разбегаемся, колёса будто квадратные – резина замёрзла, застоялась. Зато лёд отлетает. Отрываемся от земли. Уходить в набор высоты не спешу, сначала нужно поднять машину, посмотреть, как она себя поведёт в воздухе с покрытыми ледяной коркой крыльями. Поэтому так и летим над полосой на высоте метров трёх. Ручка тяжёлая, валкая, самолёт норовит самопроизвольно нос задрать, приходится его всё время придавливать вниз. А внизу у нас что? Правильно, земля! Что-то жарковато стало…

Но лёд потихоньку слетает, управление становится чуть легче, самолёт уже не такой валкий. Да и углы атаки возвращаются к нормальным. И я потихоньку, стараясь не делать резких движений, разгоняюсь и набираю высоту. И радуюсь про себя, что небо чистое, нет облачности, в которой сейчас вполне могло бы быть обледенение.

К предгорьям лёд с нижнего крыла сдуло полностью. Верхнее я не вижу, а высовываться из-за козырька нет никакого желания. Скорость хоть и небольшая по моим меркам, но всё равно чуть больше сотни. А на такой скорости, да зимой… Враз нос поморожу. А ему и так сколько всего пришлось пережить за последнее время. Нет, никаких высовываний!

На коленях держу сумку с открытым листом карты, высматриваю отмеченные мне перевалы. Михаилу только отмашку рукой даю, что и когда нужно фотографировать, да направление указываю. Внизу переваливаются волнами горные хребты, идём над ними с превышением почти в тысячу метров. Ниже снижаться просто опасно, памятуя слова Брусилова о возможном появлении противника на перевалах. Да и есть подтверждение словам генерала, есть. Так что летим, как летим и ниже опускаться не будем. Держу режим, Миша фотографирует, я параллельно делаю отметки карандашом на карте.

Наконец-то проскакиваем горы, уходим на ту сторону Карпат, летим над знакомой мне по прежнему моему пролету местностью. Самолетов противника в небе не видно, да вообще никого не видно. До знакомой мне реки и дороги немного не долетаем – по остатку топлива приходится разворачиваться. Но и возвращаться назад будем по прямой, петлять так, как мы это делали недавно над горами, нам уже не нужно. Свою работу сделали, какой-либо активности и продвижения войск внизу, на земле, не заметили. Похоже, не успели австрийцы свои войска перебросить, опоздали. Или разведка у немцев плохо сработала (хотя сам Брусилов уверен в обратном), или сбой дала хваленая немецкая или австрийская военная машина. Да и ладно, отлично просто, и нам на руку.

Итак, выходит, у Восьмой армии есть великолепный шанс практически беспрепятственно пройти через горы и вырваться на равнину в обходном маневре.

А дальше то, к чему так рвался Брусилов – оперативный простор для корпусов и для конной терской дивизии… И обход Кракова…

Топлива нам хватило, и даже на посадке ещё что-то осталось в баке. Правда, на самой посадке я оплошал. Расслабился за полёт, забыл про вероятный лёд на верхнем крыле. С нижнего-то (мне прекрасно видно) весь лёд слетел, вот я и подумал, что и на верхнем то же самое. Оказалось, нет. Начал выравнивать, как обычно, а сопротивление-то высокое, скорость очень быстро и упала. Доли секунды, успеваю только понять ошибку, сообразить и рявкнуть Мише что-то этакое, вроде: «Держись!!» И рвануть ручку на себя. Хорошо хоть высота была небольшая, около полуметра. Вот с этого полуметра «Альбатрос» на снег и рухнул…

Если кто скажет, что полметра это мало, предлагаю испытать подобное на собственной шкуре. Много. Нам хватило. Но повезло – отделались разбитыми лицами и испугом. Я-то точно, а Миша даже и понять ничего не успел. Но крик мой услышал и среагировал сразу же. Успел упереться руками-ногами и изо всех сил прижаться к спинке сиденья. Ну и повезло, что не скапотировали. Винтом в снег уперлись, хвост задрали и замерли на пару до-олгих мгновений в этом неустойчивом положении. А потом мягко так на хвост опустились. А если бы перевернулись, то головы бы себе точно посворачивали…

С трофеем тоже не всё так плохо, как на первый взгляд показалось. Поломанный пропеллер, искорёженные стойки колёс, два порванных в хлам дутика… Зато корпус и крылья целые… Ах, да. Ещё хвостовой костыль заломали.

Отошли чуть в сторонку, стоим, молчим, переглядываемся, на разбитый аппарат смотрим. Миша фотоаппарат в руках стискивает, а я… А я каким-то чудесным образом не забыл свою сумку командирскую с картой прихватить. Кстати, а когда это мой товарищ успел подвесную отстегнуть? Не успел спросить. Пока рот открыл, пока откашлялся, тут знакомый автомобиль и подъехал, опередил бегущих к разбитому самолёту механиков.

– Живы, Сергей Викторович? – Брусилов далеко от авто не отходит, да тут и отходить не нужно, остановилась-то машина совсем рядом.

– Живы, – выдохнул я и скривился от боли в разбитых губах. Завтра они у меня распухнут, и буду я «варениками шлёпать». Но это ничего, главное нос цел.

– Слетали удачно? Сняли на плёнку?

– Так точно.

– Тогда коротко, буквально в двух словах. Что на перевалах? Докладывайте…

Пока говорил, механики наши парашюты из кабин выдернули, в машину загрузили, ну и мы следом. Брусилов мою карту рассматривает, о пометках расспрашивает. А говорил, в двух словах…

Остановились у передвижной фотолаборатории. Похоже, нас тут очень ждали. Ну, не нас, само собой, а плёнку. Потому как не успели подъехать, а двери уже распахнулись, и на снег прямо из кузова прапорщик спрыгнул, к передней дверке нашего «лимузина» подскочил, во фрунт вытянулся. Брусилов от доклада отмахнулся да руку назад, к нам, протянул. Миша в неё аппарат и вложил.

Алексей Алексеевич время на обработку пленки и печать снимков у прапорщика уточнил да нас сначала к «Муромцу» нашему отвез, парашюты выгрузить, а потом в санчасть. Обработали разбитые лица, помазали чем-то там, да и отпустили. Как раз и время возвращаться за фотографиями подошло. Вернулись, забрались в тесный фургон, начали просматривать ещё мокрые снимки. Попутно давал пояснения, что сверху видел. Шепелявил.

Ну а дальше нас в очередной раз довезли до самолёта, и Брусилов к командующему в штаб фронта уехал. Карту мою с пометками прихватил. И даже спасибо за разведку не сказал.

Глава 15

Усидеть в самолёте всё же не смог, не хватило терпения. С ребятами обо всём уже сто раз переговорили, а тупо сидеть на рабочем месте, пялиться в стекло и молчать нет абсолютно никакого желания. Спрыгнул на снег и потопал на КП, благо тут идти-то всего ничего, пару десятков шагов от крайней (верхней) законцовки крыла.

Поднялся по крутой скрипучей лестнице наверх, вошёл внутрь. Отмахнулся рукой от вскочивших при моём появлении связистов-телеграфистов. Вчерашний дежурный сменился, сегодня другая смена руководит. Незнакомый подполковник покосился в мою сторону, кивнул головой на деревянное кресло у стены, состроил при этом извиняющуюся физиономию, а сам продолжил кого-то внимательно выслушивать в телефонной трубке. Потянулся за карандашом, начал что-то быстро черкать в журнале. Вроде как цифры какие-то…

– Вы как нельзя вовремя, – закончил разговор и повесил трубку. Встал, показал глазами на аппарат. – Приказ на вылет и сброс бомб вот по этим и этим координатам.

Протянул журнал мне, внимательно проследил, как я переписываю цифирки. Подождал, пока я уберу блокнот в командирскую сумку, забрал журнал и подошёл с ним к большой карте на стене.

Нашел одну и другую точки, поставил карандашом отметки:

– Это вот здесь, – оглянулся.

И я как раз подтянулся, рядышком встал, мне же тоже интересно. Сверился с координатами. Все правильно. Ну, в таком разе можно и на своей карте такие же отметки нанести.

– Сейчас будет садиться разведчик, «Фарман» из одиннадцатого отряда. Можете взлетать сразу после него.

– Понял. Связь… – окинул взглядом копошащихся у своих аппаратов связистов. – Работает?

– Должна. Вот и проверите перед взлётом.

Я не стал ни комментировать услышанное, ни прощаться (плохая примета). Просто кивнул, развернулся и вышел. Да и на меня уже никто внимания не обращает, своей работы у людей полно.

Внизу на стоянке к своему самолёту не пошёл, взял в сторону с таким расчётом, чтобы меня все экипажи видели, махнул рукой в пригласительном жесте. Надеюсь, все меня заметили (наверняка тоже «на иголках» сидят, головами в кабинах вертят) и правильно поняли. А на будущее нужно командиров со штурманами рядом с собой держать.

Дождался, пока все соберутся, приказал достать карты и отметить цели. Штурманы тут же, буквально на коленке, к ним маршрут проложили. Разделил экипажи на два отряда, назначил второго ведущего. Будем одновременно по двум перевалам работать. Нет, это в первый и последний раз такой бардак под открытым небом. А если осадки? Карты и блокноты вымокнут, ещё и расползутся потом… Или вообще нарисованная карандашом информация смоется… Опять же некомфортно совсем, и секретность не соблюдается. Дальше всё будем на КП собираться, на первом этаже. Есть там что-то вроде небольшого хозяйственного помещения. Выкинуть оттуда метлы и лопаты, убрать прочий хлам, и… Места там для нас вполне хватит.

Сидим на рабочих местах в готовности к запуску, ждём посадки разведчика…

«Фарман» сел, прорулил-протарахтел мимо нас. В крыльях редкие рваные прорехи. Знакомое и понятное дело. То ли от ружейного огня пострадал, то ли повезло бедолаге под австрийскую шрапнель попасть. Скорее всего, от ружейного… Если бы это была шрапнель, то не рулил бы он сейчас мимо. Хотя не факт. Всяко бывает. Однако можно и запускаться.

После взлета заняли расчётный курс и уже на курсе приступили к набору высоты. Собирались догоном, маневром скоростей. Как раз к расчетной высоте все и собрались – от замыкающего поступил доклад о занятии места в строю.

Через полчаса полёта на эшелоне далеко слева можно было разглядеть расплывающиеся в дымке городские окраины Стрыя. О, как раз к будущему Трускавцу подлетаем…

На подходе к Карпатам разделились на две группы, разошлись в стороны к своим целям. Идём на трёх тысячах, впереди знакомые по прошлому моему вояжу места вырисовываются. На подходе к намеченной точке нас встретили артиллерийским салютом в виде залпов шрапнели и плотным ружейным огнем. Вот и ждал чего-то подобного, и был вроде бы как готов к подобной встрече, а всё равно что-то внутри екнуло, испугался, когда ниже и впереди курса белые облачка шрапнельных разрывов вспухли. Инстинктивно дёрнул штурвал вверх и в сторону, тут же толкнул вперёд рычаги управления дроссельными заслонками. Наберём-ка мы ещё метров пятьсот, подальше от греха. Ну и команду соответствующую всем экипажам сразу же отдал. Да со второй группой связался, передал через радиста предупреждение и рекомендацию.

Стреляли австрийцы упорно, но недолго. Мы три залпа насчитали. А потом к ним ближе подлетели, и стрельба прекратилась. Углы возвышения артиллерийских стволов не позволили им обстреливать наши самолёты. Но это артиллерия, а пехоте всё равно, на какой угол стволы задирать – ружейный огонь не прекращался. Хорошо хоть высота у нас и так была большая, да ещё и выше подпрыгнули с испуга – в основном все выстрелы мимо прошли. Но парочку пробоин в плоскостях заимели, и это только у нас. Посмотрим после посадки, как и чем остальные самолёты в группе отделались…

А дальше австрийцам или немцам (да и какая мне теперь разница, кто именно из них в горах сидит?) не до того стало. Опять же снега на вершинах много (я его в полной мере на собственной шкуре почувствовал), от разрывов могут и лавины сойти. Хотя вряд ли. Если лавины и могли сойти, то они давно уже со склонов слетели – вон как на перевале пушки по нам грохотали…

Отработали, развернулись в сторону дома, установили связь со штабом Восьмой армии. К счастью, установили сразу же – там или станции были поновее, или связисты потолковее. Последнее вернее всего. Так что, к моей радости, есть связь, есть! Ну и тут же доложил о выполнении первой задачи, о наблюдаемых результатах бомбёжки. И получил указания на повторный вылет. До обеда отработали ещё разок по этим же перевалам, больше никак не получалось – очень много времени уходило на заправку и подвеску бомб. Эх, нам бы сейчас нашу горючую смесь, насколько бы задача упростилась. Что-то штабные в Ставке не докумекали…

Ну и после обеда сделали ещё один вылет по тем же целям. Дальше темнота помешала. Да и наши уже вступили в плотное огневое столкновение с противником.

Да, совсем забыл упомянуть. После первого вылета немцы с австрийцами быстро опомнились, подняли в воздух свою авиацию. И уже во втором нашем вылете нам пришлось с ними столкнуться. Сопровождение наше бодро кинулось на перехват противника… А скорости-то у нас одинаковые, разница даже не в десятки, в единицы вёрст в час. И ещё можно поспорить, в чью пользу эта разница. Опять же у нас пулемётов хватает, поэтому с нашей плотностью огня никому не сравниться. Вот и вышло, что не сопровождение нас прикрыло, а мы сопровождение. Ну и по этой самой причине нам пришлось хорошо так пострелять, вволю. Правда, недолго. Потом наше прикрытие всё-таки подтянулось, вступило в бой, закружилось на виражах, и нам пришлось прекратить стрельбу из опасения зацепить своих. Силы приблизительно равные, хоть скорости относительно небольшие, но зато радиусы виражей маленькие. Оттого и угловые перемещения значительные. Носятся друг за другом, мельтешат перед глазами как мухи – нам бы самим уберечься от столкновения с ними. То ли дело у нас – солидная техника. Летим себе ровненько, никуда не дергаемся (почти), жужжим моторами, пулемётами во все стороны ощетинились, никто и подходить не рискует…

Отработали по австрийским позициям, вернулись на свой аэродром. А там и наше прикрытие на посадку пошло. Потрепанное, но живое. Правда, у противника тоже обошлось без потерь…

Ранним утром следующего дня, в серых предрассветных сумерках, полетели бомбить другой проход, в котором завязла наша пехота. А дальше стало проще. Наконец-то пришла горючая смесь. Вот какого черта начинать наступление, когда бомбардировщиков мало, смеси нет, а перевалы в горах плотно перекрыты противником. И артиллерии у него, у этого противника, в несколько раз больше, чем у нас. Ну а про тяжёлую, гаубичную, и говорить не хочу. Хорошо хоть в войсках нет того дефицита патронов и снарядов, с которым столкнулась русская армия в моей реальности. Здесь всё-таки успели кое-что сделать в этом направлении. Избытка нет, но и считать каждый выстрел личному составу не приходится. Ну и доставка на позиции пока всё ещё хромает, несмотря на все принятые «драконовские» меры в этом отношении. Логистика подводит. Ну и кадры, как же без них… Один только «прокол» с нашей горючей смесью уже о многом говорит.

Так что да, последующие вылеты мы выполняли с полными бочками на держателях. А дальше как-то незаметно снова наступила темень, пришлось делать перерыв в полётах до следующего утра. И мы пошли отдыхать, а механики остались у самолётов. Им работы хватает. Обслужить и проверить технику, заклеить пробоины. Плоскости нам дырявят в каждом вылете. Приноровилась пехота по высотным целям стрелять, очень уж много мы им хлопот доставляем.

И уже ночью пришёл приказ, долгожданный причём приказ – на бомбардировку железнодорожных мостов и узловых станций на той стороне Карпатских гор. Только не тех, которыми могла бы Восьмая армия воспользоваться в своём продвижении, а других… По которым австрийцы с немцами могли бы сюда новообразованную Южную армию Линзингена перебросить. Ну и по скоплениям противника можно и нужно было работать, само собой. Эх, нам бы ещё пару эскадрилий, мы бы тут развернулись! Да негде их взять. И с юга никак нельзя самолёты снимать, там они тоже нужны, и на севере давно всё выгребли… Опять же с лётным составом беда. Если в начале войны у нас было немногим более двухсот летчиков, то к началу этого, 1915, года потери среди списочного состава пилотов составили более тридцати человек. И большая часть из них пропала без вести на территории противника… Поэтому и мне пока приходится самому летать, без второго пилота…

Дальше пошли потери… И немцы с австрийцами стали злее, и наши им в этом не уступали. На третий день мы потеряли два самолёта сопровождения. Но и сами не оплошали. Совместными усилиями сбили три вражеских аэроплана. Двух окончательно и бесповоротно, а третий под вопросом. Но то, что подбили, это точно. Потому что вражеский самолёт ушёл со снижением на запад, оставляя после себя полосу чёрного дыма. Добить бы его, но здесь пока так не делают и к подобному не привыкли, всё ещё сохраняется некий дух рыцарства… Пижоны, маму иху…. А то, что этот недобиток завтра может кого-то из наших сбить, об этом никто не хочет думать. Впрочем, зря я возмущаюсь. Это всё из той же оперы, когда нельзя ни в форму чужую переодеться, ни на трофейном самолёте на разведку слетать. Кстати, почему-то воевать на трофеях можно, а на разведку в тыл противника лететь – нельзя! Почему? Похоже, ни разу я не рыцарь в текущих местных понятиях… А то я в этом сомневался!

Что там и как было на той стороне Карпат, я не знаю. Мы на земле не воевали, нам неба хватало. Слухи ходили, но это всего лишь слухи. Восьмая армия Брусилова практически вышла на равнину, начала разворачиваться, и… Натолкнулась на ожесточенное сопротивление противника. Ставка на то, что немцы не успеют в полной мере перебросить сюда свою новообразованную армию, оправдалась не полностью. Кое-что успели перебросить, и Брусилов завяз на выходе из Карпат под усиленным артиллерийским обстрелом. Вот где в полной мере сказался численный перевес в артиллерии!

Третья армия оказать должной поддержки ему не сумела и точно так же завязла в столкновениях с такой же спешно образованной армией Пилсудского. Если говорить по-простому, то наше командование рассчитывало на одно, а столкнулось совсем с другим. Спасибо разведке… Опять же благодаря слухам я знал, что вся эта авантюра с наступлением была затеяна нашим командующим и начальником штаба Ставки. А тот, опять же по слухам (а ими земля полнится), боевого опыта не имел от слова «вообще»… К этому должно прибавить практически полное отсутствие русской артиллерии. Даже то невеликое её количество, что у нас было, попросту не могло оказать никакого влияния на исход этой кампании, слишком уж ощутимый у противника перевес в стволах. Практически в шесть раз. Вдобавок немцы с австрийцами смогли неприятно удивить нас своими новыми минометами и потихоньку начали наступать.

Тут-то Брусилов и вспомнил про мою недавнюю разведку на трофейном «Альбатросе». До этого момента умудрялся как-то обходиться остатками приданной ему авиации. А тут, похоже, выхода не было. Запросил разрешение у командующего на проведение воздушной разведки на трофее в тылу противника. Сейчас настроение в штабе было уже не такое радужное, как в начале наступления, поэтому разрешение было тут же получено. Только полетел я не на трофее, как нам думалось, а на своём самолёте. Такое вот решение (вполне объяснимое в существующих реалиях) принял командующий…

Настоящие причины этого решения до меня не довели (да тут и гадать не нужно было), мотивировали тем, что якобы на «Муромце» я могу поглубже в тыл к противнику забраться. Опять же здесь, во Львове, у нас взлётно-посадочная полоса более или менее подготовлена к работе, а на той стороне Карпат у Брусилова природа уже повернула на весну. Снег днём тает, кругом слякоть, всё раскисло. И не сядешь там, и не взлетишь. Так что лететь нужно из Львова, сюда же и возвращаться. И здесь на первое место выходит практическая дальность полёта…

Почти убедили. Почти… И на вылет я шёл в поганом настроении…

Загрузились бочками с горючей смесью (так, на всякий случай, чтобы вхолостую не летать), взлетели, довернули в наборе высоты на Хуст, перескочили через горы и пошли по большой дуге вдоль Карпат на северо-запад…

Над своими частями прошли без проблем. Даже никто не обстрелял, попривыкли, похоже. Или наконец-то изучили, согласно недавно изданному приказу, опознавательные знаки на крыльях. Установили связь со штабом Брусилова, полетели дальше.

Полчаса полёта, и мы начинаем «чесать репу» в буквальном смысле этого выражения. Сверху прекрасно видно расположение противника. Черные нитки траншей чертят серую снежную слякоть и не заметить их невозможно. Как и артиллерийские позиции. Маяковский с Лебедевым, каждый со своего борта, приникли к своим фотоаппаратам, начали фотографировать. А снимать нам, кроме оборудованных позиций, есть что – внизу дороги войсками забиты. Связались с Брусиловым, начали передавать информацию.

Только недолго мы вот так свободно и беспрепятственно над австрийской территорией летели. Перехватили нас. Но на другое я и не рассчитывал, ещё перед вылетом подобный исход предвидел и соответствующую установку в экипаже сделал. Потому-то и шёл к самолёту в поганом настроении… Оттого и не явилось неожиданностью для нас появление в небе самолётов с крестами. Только вот не ожидал я, что они с ходу в атаку бросятся! Как-то за последнее время не рисковал противник близко приближаться к нашим тяжёлым самолётам. Опасались огневой мощи «Муромцев». А тут дуром попёрли.

Ну и пришлось отбиваться. Фотографы наши одни свои агрегаты-камеры в покое оставили, переключились на другие, скорострельные. Ну и завертелось…

Здесь и сказалось отсутствие второго пилота. Вся правая нижняя полусфера у меня практически не просматривается. Нет, если, конечно, привстать на сиденье (для чего понадобится привязные ремни отстегнуть), вытянуться, заглянуть за нижний обрез окон по правому борту, то можно кое-что увидеть, но всё равно полной картины не получится. Да и не будешь же всё время вот так непрерывно скакать вверх-вниз на сидушке? Не будешь… Но и деваться некуда. Тут инженер мне в помощь. Ну и штурман, куда же без него… Дополнительные глаза…

В первые же секунды боя удалось смахнуть с неба два самолёта противника. Одного по левому борту хорошо так зацепили, и он сразу же отвалился в сторону, задымил и ушёл вниз, к земле. И практически сразу же из грузовой кабины донесся азартный вскрик Маяковского: «Ага! Получил?!»

Не вышло отогнать противника. Ещё пуще на нас накинулись. Пришлось покрутиться, вспомнить пилотажные навыки, помянуть нехорошими словами решение командующего. Но это же не маневренный истребитель, это тяжёлая машина. Да ещё и загруженная по максимуму горючей смесью. Что неслабо так давит на нервы. Да, самолёт вроде бы как забронировали на заводе, но… А если какая шальная пуля обходную тропинку найдёт, да емкость продырявит? Даже плечами передёрнул от такой возможности. Нет уж, нечего фантазировать. Поэтому нервы и жопку в кучку, стиснуть зубы и работать!

И мы дали копоти! Четыре мотора вытягивали машину на крутых виражах так, что только плоскости не трещали. И четыре же наших пулемёта дружно скалились огнём на все четыре стороны и огрызались свинцом. В грузовой кабине естественная вентиляция не справлялась, пороховой дым пробирался и к нам – лез в нос, щипал глаза.

Сбили ещё одного крестового, но и нам хорошо досталось. Мало того что крылья дырявили, так и по борту раз-другой шальной очередью прошлись. Чудом бочки и основной бак не зацепили. Бомбовый отсек у нас хоть и имеет легкое бронирование, но всяко бывает…

Крутился я, перекладывал рули из одного крена в другой, виражил. На вертикали не лез, не с нашей массой и габаритами подобные фортели выкидывать. Довыёживался! Послушал кое-кого на постановке задачи, дал себя уговорить! «…Не рискнут немцы с австрийцами на ”Муромец” нападать! Огневой мощи испугаются…» А они взяли и не испугались! И сейчас грызут нас со всех сторон. Несут потери, но не отпускают! Вцепились крепко. Как те шавки в медведя…

В очередной раз оглянулся за спину. В грузовой кабине сизый дым плавает, клубится. Успел заметить оскаленную физиономию Маяковского, приникшего к прикладу пулемёта. Молодец! А впереди внизу на земле железная дорога мелькнула, и уходит за обрез моего стекла эшелон. Тянется по белому снегу длинной сосисочной ниткой в чёрном паровозном дыму. Военный! Пусть и промелькнул перед глазами за один краткий миг, но ошибиться я не мог. Уж пушечные-то стволы даже с такой высоты можно разглядеть. А в вагонах (очень я на это надеюсь) – или снаряды, или живая сила. Или и то, и другое вместе! И в голове состава, сразу за двумя паровозами (о как у меня эта картинка отпечаталась, даже паровозы посчитал!), несколько пассажирских вагонов сверкают окнами. Если эшелон воинский, то это наверняка командование? Как раз к городу эта сосисочная нитка подходит, на забитую составами станцию втягивается. Теперь понятно, откуда здесь такое воздушное прикрытие и почему они так плотно на нас навалились…

А мы крутимся в правом вираже.

– Малый газ! – командую Смолину.

Инженер тянет на себя рычаги управления дроссельными заслонками и не спускает глаз с указателей оборотов.

Правую педаль в пол и штурвал от себя! Вот сейчас и проверим, достаточно ли надёжные самолёты клепает Сикорский!

Всё! Неба не видно! Почти переворот со снижением! Во всех окнах белая в чёрных подпалинах земля. Сыпется на лицо с перевернувшегося пола непонятно откуда взявшийся мусор, виснет пылью в кабине. На какое-то мгновение зависаем в невесомости, падаем и падаем вниз, скользим-плывем в потоке! Краем глаза вижу, как медленно-медленно крутится винт второго мотора. И только одна мысль стучится в голове (все остальные, похоже, тоже зависли): лишь бы топливные насосы не хлебнули воздуха!

Медлить нельзя – скорость-то растёт! Начинаю плавно выходить из снижения, одновременно доворачивая машину носом на эшелон и станцию. Нет, не из пикирования, как бы мне ни хотелось, а именно из снижения. Всё-таки угол у нас не такой уж критичный. И до такой степени рисковать людьми и машиной я не стал. Зато противник ну никак не ожидал от нас такого резкого фортеля и на какой-то миг растерялся, дал возможность оторваться.

А мы этот шанс использовали на все сто. И сейчас все самолёты с крестами не лезут к нам со всех сторон, а висят у нас на хвосте вытянутой стайкой. То, что нужно! Ну, Миша с «максимом», твой выход!

И высота у нас уже на целую тысячу метров меньше – потеряли за время снижения. И самолёт потихонечку уменьшает угол, выползает из затянувшегося снижения, кряхтит от натуги фанерной обшивкой, скрипит тросами и балками лонжеронов. А я короткими движениями штурвала на себя постепенно вывожу машину в горизонт и не свожу глаз с левых нижних плоскостей. Выдержали бы они… Так, по прогибу, и ориентируюсь. Класс, правда?

Ну а если совсем честным быть, то перегрузка не такая уж и большая. Больше всего опасался за моторы. Всё-таки в момент ввода она (перегрузка) в какой-то момент была отрицательная. Но нам повезло, двигатели продолжают работать. Похоже, или молодёжь у нас на заводе в моторном цеху толковая работает, или мы совсем недолго на критических режимах находились. А скорее всего, и то, и другое вместе…

На выходе теряем ещё около трёхсот метров высоты, зато и скорость соответственно тоже уменьшилась. Даже машина вздохнула с облегчением, вышла в горизонтальный полёт, начала потихоньку нос задирать. И угол атаки пошёл вверх. Можно и обороты моторам добавить. Открываем люки, готовимся к сбросу смеси. А в кабине начинает тарахтеть и захлёбывается кормовой пулемёт Лебедева, давится очередью. Как не вовремя!

Оглядываться и хоть как-то реагировать на затык нет возможности – всё внимание на лакомую цель. Заходим на неё «с хвоста». Штурман приник к прицелу, в одной руке расчётчик, в другой карандаш, губы шевелятся, кривятся – что-то выговаривает сам себе.

Не отрываясь от прицела, дает мне команду отмашкой в нужную сторону левой ладонью и тут же показывает на пальцах, на сколько градусов довернуть. Потом спохватывается и дублирует команду голосом. Слетались мы экипажем, с полузнака-полужеста друг друга начинаем понимать…

Встаю на боевой, замираю на курсе. И только сейчас осознаю, что кормовой пулемёт вновь продолжает свою песню. Только уже другим голосом, не «максимовским». «Мадсен» подключился.

– Готовность! – и штурман поднимает руку. – Сброс! – падает вниз ладонь.

И я дублирую команду, ору во весь голос, перекрикивая и рёв моторов, и грохот пулемёта за спиной.

Оглядывается назад Смолин, сидит в таком положении какое-то время. Уходят бочки.

– Есть накрытие! – довольный доклад штурмана проливается елеем на сердце.

– Бомбы сброшены! – повторяет доклад инженер (невозмутимо, как всегда), разворачивается, смотрит на меня и поправляется: – Бочки сброшены.

Закрываем люки и начинаем виражить в попытках сбросить хвост. Без груза совсем другое дело! Можно и повертеться. Только вот что-то противника у нас прибавилось! Пора удирать- уходить…

А уходить некуда. Зажали со всех сторон, даже сверху придавили. В грузовой кабине светлые лучики из пулевых пробоин солнечными нитями паутину плетут – продырявили нам аппарат крестовые.

Чихнул четвёртый мотор, задымил, полетели щепки из расколотого удачной очередью противника винта – пришлось экстренно выключать двигатель. Вибрация-то сразу пошла такая, что челюсть нижнюю не удержать было. Огненной вспышкой окутался подобравшийся слишком близко очередной «Альбатрос», скрылся где-то за нашим хвостом. И отшатнулись в разные стороны вражеские самолёты. Отошли, отступили, словно по команде, но не отстали, держатся в отдалении. Да сколько же у них топлива? Глянул на часы, а времени-то прошло всего ничего, от силы минут двенадцать-пятнадцать с начала боя.

– Связь с Брусиловым есть? – кричу за спину и тут же получаю утвердительный ответ. – Передавай. В полосе пролёта наблюдаем значительное скопление живой силы и артиллерии противника. Железнодорожная станция забита составами. Ведём воздушный бой с немецкими самолётами. Штурман, дай ему координаты места!

И дальше мне снова становится жарко. Выше нас расплываются белые пушистые облачка…

– Шрапнель! – ухожу в сторону Карпат со снижением. Выше ну никак нельзя, да и не получится на трёх-то моторах. – Штурман! Курс к Брусилову?

– Сто десять!

Стискиваю зубы и выкручиваю на указанный курс. И натыкаюсь на очередной разрыв. Грохот и треск, самолёт вздрагивает, жалобно стонет, но летит. Не дают нам шанса вернуться к своим. Иду к горам, прямо на самолёты с крестами!

– Все целы?

– Маяковского ранило! – кричит из грузовой кабины Лебедев.

– Семён! – кошусь вниз, и казак поднимает голову от прицела носового «максима». – Забирай свою шайтан-машину и дуй в грузовую. И пристегнуться там не забудь!

– Командир! Расходный третьего двигателя пробит! – доклад Смолина заставляет только чертыхнуться.

– Тяни до последнего!

А истребители противника так и кружат неподалеку. Даже с курса убрались, подставляться никто не захотел. Не хотят приближаться, ждут, когда нас шрапнель добьёт. Эх, не успели мы высоту набрать… Так бы хоть покрутились – змейкой походили бы, вверх-вниз пошмыгали, прицел артиллеристам посбивали бы…

Пока держимся в горизонте. И мотор с пробитым баком ещё работает. Только очень уж ощутимо тянет вправо, приходится прикрываться левым креном и подрабатывать педалькой.

Как я ущучил очередной залп, не знаю. Но отпустил педаль, ослабил усилия на штурвале… Самолёт даже как-то выдохнул облегчённо и начал резко заваливаться в правый крен, пошёл со снижением к земле. А я только лишь придержал его от такого чрезмерного заваливания.

Зато этот угаданный мною залп расцвёл чуть левее и выше, ударил по крыльям и кабине шрапнельной осыпью. Всю левую бочину самолёта осыпал частым горохом. И резко оборвался рёв левого крайнего мотора, колом встал пропеллер. Всё! Теперь точно не уйдём…

Но высота ещё есть, два мотора тянут вперёд, горы уже на подходе. Винты слева и справа раскорячились в потоке, тормозят ощутимо. Движки на пределе сил работают. Разворачивающие моменты практически компенсировали друг друга, машина гораздо легче стала управляться. Правда, ни о каком возвращении и речи быть не может, не выпустят нас. Да и к Брусилову уже не пробиться. И тут засбоил, зачихал вспышками пламени из выхлопных сопел третий мотор. В животе лёд комком сжался – крылья же у нас в масле и бензине… Сглазил!

– Командир, пожар на правой плоскости!

Обороты второго на максимуме, прикрываемся креном и тянем, тянем со снижением в сторону гор, уходим подальше от видимых внизу частей противника. Долететь до своих никак не получится, придётся садиться на вынужденную. А внизу противник. Прыгать? Я до последнего не буду, а экипаж? Приказать им? В плен попадут… Зато живыми останутся! Стоп! Какое к чёрту покидание, если у нас раненый на борту? Так что только один у нас вариант – садиться на вынужденную! И постараться сесть так, чтобы и в плен не попасть, и к своим как-то умудриться выйти…

– Командир! Истребители возвращаются! – голос Семёна пробивается через шум и свист воздуха в кабине. Ого, сколько нам дырок в фюзеляже наковыряли!

А не дадут нам прыгать, расстреляют сейчас! И не сманеврировать уже. Остается тянуть до последнего и отстреливаться. Так и сказал.

Загрохотал «максим», тут же ему завторил «мадсен» с левого борта. А с правого? А там же Маяковский ранен!

– Командир, разреши? – штурман уже отстегнулся и встал со своего кресла, потянул за собой парашют. И заковылял назад, к молчащему пулемёту. Только и посмотрел ему вслед, на мешающей продвижению парашютный ранец.

И нет у нас другого выхода, кроме как сесть в каком-нибудь глухом месте. А горы уже вот они, рукой подать – наползают, весь обзор мне заслонили. И пока у нас ещё есть хоть какая-то высота, я могу подобрать подходящую для вынужденной посадки площадку. Тянуть до последнего никак нельзя! И я кручу головой, ищу и нахожу кажущийся более или менее ровным заснеженный участок длинного пологого склона. Да, именно склона. Придётся садиться. Короткими движениями штурвала и педалей выхожу на посадочный курс, рассчитываю посадку на этот склон. А за спиной грохочут пулемёты…

Садимся на левый склон. Снижаемся, и слева в окне проносится зелёная стена хвойников. Тут же резко обрывается, и зелень сосен и елей сменяется чистой и нетронутой белизной снега. Потихонечку убираю усилия на штурвале, самолёт сразу же кренится вправо. А мне только это и нужно! На склон же садимся! Теперь главное – выдержать направление педалями! Слышу (или кажется, что слышу), как законцовка левого нижнего крыла касается снежного наста. Шуршит так, что в ушах скрежещет. Значит, не показалось. Увеличиваю правый крен, какое-то время лечу параллельно склону. В горизонтальном полёте машина не держится совершенно, и мы мягко касаемся снежного наста колёсами. Катимся, катимся… Пока летим. Даю команду на выключение двигателя. А мгновением позже падает и скорость, и подъемная сила – машина проседает, колёса взрезают твердую корку и зарываются в снег…

И всплывает в памяти воспоминание о мимолетной встрече на корабле… О девушке Лизе с милыми серыми глазами в обрамлении длинных пушистых ресниц…

Глава 16

На обратном пути пароход увозил из Константинополя раненых…

Второй день плавания давно уже перевалил за полдень, и сейчас, если, конечно, позволит зрение, далеко-далеко, на самом краешке горизонта, можно будет увидеть вершины гор Крыма. На севастопольском рейде, по уверениям капитана, корабль встанет ночью, а пока… Пока в каюте продолжался разговор между матерью и дочерью.

– Но, мама, я же не знала… – пустила в ход извечную женскую отговорку девушка.

– Ну что ты не знала, Лиза? Сколько раз твой отец рассказывал о своём протеже… Или ты все эти рассказы пропустила мимо ушей? Чем у тебя вообще голова занята? И газеты же на столе лежат. С фотографиями, между прочим. Качество, правда, так себе, но основные черты лица вполне узнаваемы… Прости, Лизавета, – голос маменьки построжел, – я бы тебе и дальше ни слова не сказала, если бы не сплетни – твои недавние слова совершенно выходят за рамки приличий. Вот же подобрала себе компанию… Для чего ты выставляешь Сергея Викторовича перед своими многочисленными поклонниками в дурном свете? Для чего приписываешь ему те поступки, которых он никогда не совершал?

– По этим вашим газетам невозможно узнать живого человека, – продолжала упрямиться Лизавета. – И потом, что я такого особенного сказала?

– А кто на верхней палубе разные глупости говорил? Кто слухи распускал? Которые, между прочим, совершенно не соответствуют действительности. Полковник – настоящий герой, заслуженный кавалер, – Наталья Петровна зашуршала газетой, прищурилась на действительно нечёткое изображение. Поджала губы и продолжила свое: – А ты вместо того, чтобы к нему присмотреться, подружиться, предпочитаешь распускать о нём сплетни. И ладно бы хоть какая-то доля истины в этих сплетнях была, так ведь нет, только твои вымыслы! Объясни мне, почему?

– А потому что… – Лиза замялась, смутилась.

Ну не говорить же маменьке о том ослепительном чувстве обжигающего стыда, когда проклятая качка заставила её (её!) прижаться к этому… К этому хлыщу грудью! И эти глаза напротив… Настолько рядом, что… Вновь нахлынули воспоминания, закружили сладко голову, зашумели в висках. Горячий жар затопил щёки, в груди забилось, застучало сердечко. Застыдилась собственных воспоминаний, смутилась и…

А маменька смотрела на дочь и всё понимала материнским сердцем. Или почти всё, потому что всё понять невозможно. Молоденькие девушки, они ведь такие непредсказуемые… Говорят одно, а думают совершенно о другом.

– Лизонька, ну ты же видела награды на его груди? А крест на шейной ленте?

– Не видела, – ещё сильнее смутилась девушка. Хотя, казалось бы, куда уж сильнее.

– Как не видела?

– А вот так! Мне заходящее солнце через вот это окно, – дёрнула подбородком на широкий иллюминатор, – прямо в глаза светило!

А настоящую причину можно и не говорить…

– Ну хорошо, хорошо! А за столом в кают-компании?

– Мама, так и за столом меня не было!

– Да? – удивилась Наталья Петровна. – Не помню…

– Ещё бы! – обрадовалась Лиза и перешла в наступление. Можно отвести внимание маман от себя. – Вы с этим папенькиным протеже словно с ума все посходили! Хлыщ столичный этот ваш полковник! И Алёша то же самое говорит!

– Лиза! Немедленно прекрати выражаться подобным образом о Сергее Викторовиче! Он не заслужил подобного обращения!

– Вот! Чуть что не так, так сразу «прекрати». Ну, мама, я и правда ничего не рассмотрела. И сказала то, что думала. Обещаю, что больше ничего плохого не буду говорить про этого вашего Сергея Викторовича, – Лиза намеренно выделила голосом свою заключительную фразу, добавив в неё как можно больше ехидства. Или яда.

– Умница, – маменька сделала вид, что не заметила этого намеренного акцентирования. – Прекрасный молодой человек с великолепной карьерой. Весьма перспективный, как говорит твой папенька. На твоем месте, Лиза, я бы…

– А я на своём месте, мама, – сразу же «встопорщила иголки» девушка. – И не нужно сватать меня за этого пусть и перспективного, но довольно-таки старого человека!

– Какой же он старый! – всплеснула руками Наталья Петровна. – Ему же ещё тридцати нет!

– Да? – скептицизм в голосе Лизы так и рвался наружу. – А почему тогда он такой седой? И шрам этот ужасный…

– Значит, шрам ты всё-таки заметила? – подловила дочку мать. – А уверяла, что вообще ничего не увидела?

– Заметила, не заметила, увидела, не увидела… Давай лучше поговорим о папа, – выкрутилась дочь. – Как ты думаешь, надолго он теперь в Константинополе остался? Неужели всё как в Ревеле будет?

Вот таким хитрым ходом Лиза переключила внимание матери на другую тему. А то что-то разговор начал сворачивать на опасную дорожку. А выбираться на эту дорожку пока не очень хочется. Потому что… А потому что всё увидела Лиза. И георгиевские кресты на груди и ленте, и шрам на худом, скуластом, чисто выбритом лице. Внимательные и строгие глаза, аккуратные усы… И волнующий запах мужчины. Своего мужчины…

И алая краска смущения снова залила девичьи щёки: «Нет, нужно гнать от себя подальше эти греховные мысли. Да и кто я ему? Никто… Но маменька права, больше я никогда ничего плохого о нём не скажу. И, вообще, никому ничего не скажу. И даже думать о нём не буду! Ещё чего!» – девушка решительно вскинула подбородок и наткнулась на внимательный и всепонимающий взгляд матери. Смутилась, и алая краска окатила не только щёки, но и лоб, и даже подбородок, заставила заполыхать уши.

– Глупенькая… Иди ко мне, я тебя поцелую, – Наталья Петровна прижала осторожно к себе дочь. Так, чтобы не помять обеим платье. Отстранила и перекрестила. – Твой отец только и сказал, что работы очень много. И можешь не хитрить, не стану более тебе докучать. Ступай, горе ты моё непоседливое…

– А ты? – уже в дверях остановилась и обернулась девушка. – Пойдём вместе? Полюбуемся крымским берегом.

– А и правда, почему бы не полюбоваться? Ты ступай, а я тёплое что-нибудь на плечи накину. Постой, – спохватилась Наталья Петровна, потому что наконец-то вспомнила о том, что именно зацепило её в словах дочери. – А кто такой Алёша?

Спросила в спину убегающей Лизы. Вопрос остался без ответа, только дверь в каюту замком щёлкнула…

Наталья Петровна постояла ещё несколько долгих мгновений, прислушиваясь и ожидая, что вот-вот вернётся дочь и всё объяснит. Само собой, не дождалась, вздохнула и распахнула дверцы встроенного платяного шкафа.

А в коридоре за закрытой дверью точно так же стояла Лиза и всеми силами старалась успокоиться, унять разбушевавшееся сердечко, согнать с лица предательский румянец смущения. Смущения и… Радостного предвкушения? Ожидания?

«А маменькин вопрос пусть так и останется без ответа. Ну а как признаться в том, что имя это она просто выдумала? Потому что невозможно было дальше говорить о… Да, лучше не говорить и не думать. Иначе предательский румянец так и останется на лице…» И девушка медленно пошла к выходу на верхнюю палубу…

«А разговор этот мы ещё продолжим, – додумывала на ходу Наталья Петровна, закрывая за собой дверь в каюту. – Попозже. Когда девочка немного успокоится. Материнское сердце чует, что молодой полковник всё-таки крепко запал в девичье сердечко. Партия неплохая, что и говорить. Звания, награды, Государем обласкан. Да и Серёжа ему благоволит. Только вот профессия у молодого человека очень опасная. Тут очень хорошо подумать нужно. И, опять же, по слухам, из Петербурга его не просто так убрали. Подальше от двора, от государя… Как бы не в опалу попал… Мужу и отцу до всего этого и дела никакого нет, вечно в своих крепостях пропадает, приходится обо всём самой думать и одной решать. И что это за Алёша? Не помню такого среди молодых офицеров…»

* * *

…Колёса взрезают плотный снежный наст, скорость резко, толчком, падает, правый дутик цепляется за твёрдую землю, катится… Машина начинает разворачиваться носом вниз по склону и налетает на что-то… Словно о стену шмякнулись! Скрежет и треск ломающихся стоек креплений шасси сжимает сердце, в плечи и живот врезаются привязные ремни, и даже куча зимней одежды не спасает от боли. Воздух с хеканьем вылетает из груди. Штурвал вырывается из рук, врезается в переднюю панель, стеклянными брызгами осыпается приборный щиток. Самолёт проседает на правую сторону, а инерция движения никуда не делась, и машина носом и правой нижней плоскостью зарывается в снег, задирает хвост, встает вертикально… Кабина вминается в снег, лопаются глухо (как будто по лампочкам потоптался) стёкла. А аппарат продолжает переворачиваться дальше и дальше. С грохотом и треском падает «на спину», поднимает тучу снежной пыли – серыми причудливыми птицами разлетаются в этой пыли во все стороны обломки киля и крыльев, куски обшивки, и трепещут жалобно в последнем своём полёте куски перкаля на изломанных деревянных щепках. И снова врезаются ремни в измученное тело, земля и небо меняются местами с головокружительной скоростью. От удара лязгают зубы, рот наполняется солёным, кровь из носа заливает глаза…

Самолёт проскальзывает вниз по склону на «спине» несколько десятков саженей до редкого леса на опушке, оставляя за собой на поляне разбросанные во все стороны куски собственного тела, перепаханную мешанину из снега, травы и земли. Подминает под себя несколько заснеженных деревьев на самом краю леса, разворачивается от удара и останавливается, уткнувшись бортом в огромные величавые ели. Вновь на всю округу жалобно трещит и стонет изломанной конструкцией, стряхивает на себя погребальным саваном кучу снега с еловых ветвей и навсегда замирает под снежной массой.

Шипят и потрескивают остывающие моторы, на всю поляну слышно, как звонко капает на землю стылыми каплями растаявший на горячих цилиндрах снег. И по всей округе разносится сильный запах бензина.

– Экипажу покинуть самолёт! – хриплю и отплевываюсь от заполнившей рот крови.

А как не хрипеть, если висишь на привязных ремнях вниз головой? В груди болит до того сильно, что не то что сказать, вздохнуть невозможно! И голова… Даже не верится, что она не оторвалась, а всё ещё на своём месте находится.

Тянусь и толкаю в плечо Смолина. Промахиваюсь и повторяю попытку. На такое простейшее движение уходят все мои силы. Борттехник обвис безжизненно на ремнях. От толчка мотается туда-сюда голова, а признаков жизни нет. Мёртв или… Надеюсь, что или… Сбрасываю перчатку, собираюсь с силами и нажимаю на язычок замка. Чудом успеваю придержать товарища за рукав. Секунды задержки хватило, чтобы и тело само перевернулось, и парашютный ранец из чашки сиденья выпал. А дальше держать невозможно, да и, к моему огромному облегчению, не нужно. Разжимаю пальцы, отпускаю рукав куртки, и Смолин мягкой кучкой складывается на полу.

За спиной зашевелился кто-то, закашлялся. Живые, значит. Знакомо звякнуло в грузовой кабине замком ремней, и чье-то тяжёлое тело глухо бухнулось вниз. От сотрясения зашуршал снег снаружи, просыпался через разбитые окна в кабину, потёк сухими струйками на осколки стекла.

Поднимаю руку вверх, пытаюсь расстегнуть замок привязных ремней. Ну не вниз, это точно. Внизу как раз сейчас моя голова находится. Со второй попытки (рука уже настолько тяжёлая, что сил еле-еле хватает на эту попытку) получается это сделать, и я падаю на ставший полом потолок кабины, в накапавшую из разбитого носа красную лужицу. И успеваю каким-то чудом сгруппироваться и не сломать себе шею.

Лежу несколько долгих мгновений неподвижно, восстанавливаю силы и дыхание. Ладонью смахиваю кровь со лба, протираю глаза. Разворачиваюсь и привстаю на локтях. На руки даже опираться страшно – всё усеяно осколками стекла. Порезаться можно на раз. И уж коли уцелел после такой посадки, то попусту лишний раз себя травмировать как-то не хочется.

Оглядываюсь, подбираю перчатку, подтягиваю за ремешок свою командирскую сумку, со второго раза запихиваю в неё полётную карту, сажусь на корточки. Кажется, цел. Хрипы и боль в груди не в счет. А кровь из носа уже почти перестала течь.

Привстаю осторожно, хватаюсь за кресло над головой. Точно, цел, потому как стою. Повезло. Становится ещё легче, восстанавливаюсь на удивление быстро.

Снимаю подвесную с инженера, тяну его за собой в грузовую кабину. Ногой отпихиваю в сторону расколотый корпус передатчика. Связи у нас больше нет, понятно. За переборкой мне помогает Семён. Это он здесь копошился. Укладываем Олега Григорьевича у выходного люка, по мере возможности выпрямляемся. Оглядываюсь на неподвижные тела, спрашиваю:

– Живы?

– Прохора убило, – правильно понимает мой вопрос казак, кивает в сторону и крестится.

Наш новый стрелок. Совсем недавно к нам в экипаж попал и так недолго пролетал. Это он у нас левый борт оборонял… В этом бою он первым противника сбил. И не уцелел.

Сдёргиваю шлем, крещусь вслед за Семёном. А взглядом так и шарюсь по сторонам.

– Штурман?

– Живой. Хорошо, что успел пристегнуться. Да не повезло ему немного при падении. При кувырке, – кивает головой в сторону кабины, – темечком о держатели знатно приложился. Про Лебедева ничего не знаю, ещё не лазил в хвост. То, что Володя ранен был, так ты это знаешь… Правда, он пока тоже без памяти лежит.

– Полезу, Мишу проверю, – всматриваюсь в темноту хвостового отсека.

– Может, я полезу?

– Нет, я сам. Ты пока собирай всё в кучу. Аптечку, оружие. Еду…

Приседаю и на полусогнутых, с помощью рук, пробираюсь к кормовому пулемёту. Скрипит под коленками рваная фанера, цепляется за одежду острыми зубьями щепы. Скользко. И здесь полно снега набилось…

Натыкаюсь рукой на Мишину ногу, на ощупь ищу вторую, крепко вцепляюсь и тяну на себя изо всех сил. С трудом вытягиваю на пару метров и останавливаюсь. Дальше ничего не получается – куртка моего товарища задирается, за что-то цепляется, сводит на нет усилия. Останавливаюсь, перебираюсь вперёд, убираю зацеп, переворачиваю Мишу лицом вверх. Смахиваю пальцами снег и приникаю ухом, слушаю. Живой, дышит!

Разворачиваю кое-как бессознательное тело головой вперёд, протаскиваю ещё немного, а дальше подключается на помощь Семён. Вдвоем получается гораздо лучше и легче. И не цепляется ни за что…

Как раз и штурман пришёл в себя. Да и Михаил начал потихонечку подавать признаки жизни. Пришёл в себя, затрепыхался слабо, открыл глаза:

– Где мы? – осмотрелся по мере возможности (тащим-то его за воротник куртки) и уточнил вопрос: – Все живы? Что со мной?

– Прохор убит, – как раз дотащили и уложили его рядом со штурманом. – Встать сможешь?

– Сейчас попробую…

Заворочались оба на пару с Фёдором Дмитриевичем, кое-как утвердились на ногах, помогли друг другу. Стоят, пыхтят. Хоть здесь обошлось без переломов. И Смолин завозился. Тоже в себя пришёл…

– Нужно выбираться наружу и уходить в лес. Выползаем отсюда, забираем НЗ, пулемёты. Самолёт сожжём…

Выбрались, осмотрелись.

– Прохора здесь похороним? – Семён присел на корточки рядом с телом стрелка-радиста.

Хорошо хоть в небе чисто. Австрийские самолёты всё это время над нами кружили, тарахтели, только несколько минут как улетели. Тогда-то мы и вылезли наружу. Не специально, совпало так.

Первым делом наверх глянул, осмотрел небо, потом самолёт. Ну и наш короткий путь после приземления не обошёлся без осмотра. Доселе нетронутый склон огромной поляны как будто вспахан – из перемешанного с землёй снега густо торчат обломки веток, пучки сухой травы и куски дерева с перкалью. Винты и киль, пока не обломились, хорошие такие борозды проделали.

Сначала была у меня мысль сходить посмотреть, на что это мы налетели, да после первых же шагов забуксовал в этой рыхлой мешанине, резко передумал. Да и какая теперь разница, на что именно налетели…

– Семён, карманы проверь, – глазами показал на тело товарища. – Нужно документы забрать. Семье отправим…

– Здесь похороним? – передал мне содержимое карманов Прохора казак, кивнул на разрытую землю.

– Здесь, – убрал их в сумку, оглянулся. – Михаил! Оклемался? Тогда помогай. Доставай лопаты.

У нас не истребитель-маломерка с его ограничениями по весу и полезному объёму, у нас всё потребное и необходимое как раз на такой вот случай и имеется в аварийном комплекте. Даже лопата с киркой и топор с ломом в наличии, а не только основные запчасти для нашей техники в ЗИПе и инструмент. Мы даже запасное колесо с собой возим. Положено так…

В неглубокую яму уложили завёрнутое в брезент тело, прочитали молитву, простились с товарищем. В изголовье могилы воткнули обломанную лопасть винта, вырезали-выцарапали на ней ножом имя и фамилию. Ну и число с годом, как же без этого… И у себя на карте отметочку поставил, пусть будет. Потом письмо родным напишу, координаты места укажу. По крайней мере, хоть эта могила безымянной и забытой не будет… Надеюсь…

Постояли, из личного оружия дали прощальный залп (о нас и так все собаки в округе уже знают), начали споро собираться. Выдернули наружу пулемёты, забрали аптечку и кое-что вроде бы как самое необходимое. Почти всю собранную Семёном кучку разнообразного добра вытащили.

А дальше общими усилиями, да с помощью топора отодрали от борта не до конца оторвавшийся лист фанеры, загнули с помощью верёвки его передний край, привязали пулемёты, укрыли чехлом. Ну и загрузились сами на этот лист. Сели с Семёном по обе стороны наших импровизированных саней, оттолкнулись и покатились вниз, ускоряясь и набирая скорость. Подруливали ногами, крепко вцепившись руками за верёвку, выбирали безопасное направление. Ну и притормаживали понемногу, чего уж греха таить. Скорость-то ого-го какая!

Чудом не налетели на камни, на деревья. Рулить-то рулили, но с такой массой, как у нас, одной ногой направление особо не исправишь. Но бог миловал, и мы вынеслись вниз, на дно распадка. На санную дорогу, если быть точным. Дорога так себе, видно, что когда-то по ней несколько раз сани прошли и более никто не проезжал. За дровами, похоже, ездили, потому как кора да опилки по обочине насыпаны. Ну и по этой самой дороге чуток дальше прокатились, пока уклон на нас работал. Остановились потихонечку, на ноги встали, вцепились-впряглись по бурлачьи в наши сани и пошли дальше, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь, вытягивая тяжёлый груз.

А там за спиной, на той злосчастной поляне, поднимался вверх чёрный столб дыма. Перед уходом мы подожгли самолёт…

На выходе из леса наткнулись на первое жильё. Остановились, собрали все деньги, что у нас были, и отправили Семёна в деревню. Без лошадки с санями нам дальше не выбраться…

Ждать долго не пришлось, Семён с местными договорился. Да я и не сомневался. Тот или за деньги договорится, или так заберёт. Силой. Выхода у нас потому что нет – Маяковский идти вообще не может, в сознание так и не приходит, штурман с Лебедевым сейчас те ещё ходоки. На ногах совсем не держатся. Похоже, у обоих хорошее такое сотрясение. Ладно, хоть инженер понемногу отошёл, помогать нам начал.

Вот только одних саней нам мало, пришлось и лист фанеры к ним прицепить. Маяковского в сани уложили, с местным возничим рядышком Семён сел. Сюда же и все пулемёты переложили. На лист фанеры штурман с Лебедевым пристроились. Ну а мы с инженером замыкающими пошли.

От возницы мы избавились вскоре после того, как нас всё-таки обнаружили (ещё бы не обнаружили – чёрный дым на месте пожара до сих пор в небо поднимается) самолёты противника. Не в том смысле избавились, что… В общем, распрощались с ним по-доброму. Договорились полюбовно, отдали все деньги, что у нас были, но лошадку с санями как бы выкупили. Забирать силой не стали, ни к чему подобное. Да и от его родного селения не так далеко успели отъехать, так что вернётся домой без проблем. Зато выспросили про подходящую для нас дорогу через перевалы. Через которые можно с санями перейти. Ну и пошли. А что ещё делать? Не на месте же оставаться да австрийцев с немцами дожидаться? А те точно себя долго ждать не заставят. И на равнину нам путь заказан. Очень уж много там неприятельских войск. Если бы не раненый и не увечные, то можно было бы попробовать вниз уйти, проскользнуть как-нибудь и в тамошних лесах схорониться.

А с ранеными на руках ничего из этого не выйдет, очень уж они наше продвижение тормозят. Как представлю, что придётся постоянно их на фанерной волокуше за собой тащить, так все мысли про равнину испаряются со страшной силой. Да и здесь, в горах, ничего не легче. Небольшая фора для отрыва есть, но и она скоро закончится. В общем, куда ни кинь, всюду клин.

Изредка над нами австрийцы пролетали, кружились, присматривались, но низко не опускались. Опасались снижаться после пары прицельных очередей из «мадсена». Подбить никого из них не подбили, к сожалению, но отпугнули, заставили себя уважать. Мы же не только в небе, но и на земле с зубами!

Больше всего опасаюсь наземной погони, но пока никого в пределах видимости и слышимости за нами не было. Да и догонять нас по такому снегу тоже не просто. Это тебе не в городе на прогулку по бульвару выйти. Здесь снег на обочине полузасыпанной санной дороги выше колена, а иной раз оступишься чуть дальше в сторону, так и вообще по развилку проваливаешься. Если сани ещё кое-как держатся, не сильно проседают, то сама лошадка уже измучилась на подъёме, паром исходит. Приходится часто останавливаться на перекур. А помочь мы ей не можем – сами кое-как пробираемся. Смолин посмотрел на такое дело, помучился немного и притормозил. Меня вперёд пропустил, пошёл за мной след в след. А я за лошадкой. Хорошо хоть ещё за сани при этом не цепляемся.

Так и пробираемся всё глубже и глубже в леса, всё выше и выше в горы – по подсказкам возницы идём, ориентируемся по горным вершинам вокруг нас. Ну и в карту заглядываем, как же без этого. А если начистоту, то здесь и сейчас у нас всего одна дорога к перевалу, с которой не то что свернуть, сойти не получится. Слишком уж снега по сторонам много.

Ночевали под огромной елью. Старое дерево вольготно раскинуло в стороны свои колючие ветви, словно бы опираясь нижними лапами на землю. Под ними и образовался просторный шатер с мягким ковром из хвойных сухих иголок. Пришлось немного обрубить нижние сухие сучки, почистить внутреннее пространство этого роскошного по зимним лесным меркам ночлега. Тут и заночевали, и даже костерок запалили. Ну и горячее приготовили. Снега натопили в ведре, кашу сварили. Все необходимое-то для этого у нас есть в НЗ. Семён лошадку обиходил, напоил потом теплой водой, в торбе овса задал.

Утром пошли потихонечку дальше. Маяковский так и не очнулся, и это плохо. А Миша зашевелился, периодически с фанерки в снег спрыгивал и старался хоть немного пешочком пройтись. А догнали нас как раз к обеду…

Погоню, как ни удивительно, заметил потихонечку начинавший приходить в себя штурман. Окликнул нас с Семёном, показал куда-то вниз. Ну, мы и присмотрелись, как смогли. Солнце яркое, от снега отражается, слепит глаза, заставляет щуриться всё время. Тем не менее разглядели внизу чёрные точки. Не радует, что погоня на лошадях. Через час-другой нас и нагонят. А до перевала нам идти ещё столько же, час или два, если выдержим. Потому как сил больше нет. И лошадка заморилась, нужно привал устраивать.

Быстро воду вскипятили, чаёк заварили. Перекусили, отдышались, в себя пришли. Пора. Тут я Семёна и озадачил:

– Бери карту и уводи людей. Это приказ! – оборвал начавшиеся было возражения. Помолчал, выдохнул. – Кроме тебя с этим никто не справится. Всем это понятно?

Инженер и штурман только головами кивнули. Штурман, правда, сразу сморщился, зашипел от боли. Сотрясение дало о себе знать.

– Командир, – попытался что-то сказать Миша, но был мной сразу же оборван.

– Так нужно. И по-другому никак! Да вы и сами это прекрасно понимаете…

Понимают. Каждому заглянул в глаза, с каждым простился. Всё… Поторопил Семёна:

– Документы мои забери. Джунковскому лично в руки отдашь. Эти немцы за мной идут. Вы им не интересны. Все, прощай. Не теряйте времени!

Это место мне сразу приглянулось. Здесь долинка сужается, дорога наша резко вверх поднимается, да с двух сторон огромными елями сдавливается. Вот как раз за одной из них я себе позицию и облюбовал. Слева и справа меня тяжело будет обойти. Все вижу. Значит, всё и простреливаться будет.

Сняли с Семёном «максим», отнесли под ель. А тут бугор непонятный. Разгребли снег. Муравейник оказался. Простите, мураши, но у меня выхода нет. А за такой подарок спасибо. Разворошили верхушку, пулемёт установили. Жаль, что щитка нет. Семён уже и короба с лентами принёс.

Кивнул товарищам, попрощался то есть, отвернулся, улёгся на разбросанную хвою муравейника. Нечего тут рассусоливать!

За спиной снег заскрипел, полозья запищали. Не выдерживаю и всё-таки оглядываюсь. Уходят в тишине и молчании мои друзья, скрываются среди деревьев за изгибом дороги.

Вернулся назад, утоптал снег на ту сторону дороги, устроил лёжку за стволом дерева. Запасная позиция. Отсюда и отступать буду к той ложбинке. Заодно и в ту сторону прошёлся немного. Пусть на начальном этапе хоть такая тропка будет, всё меньше сил и времени на отход понадобится.

Улёгся в тёплый муравейник, устроился поудобнее. Пока есть возможность, можно и полежать спокойно. Успею ещё находиться, набегаться. Перевернулся на спину, хвойную иголку зубами сжал, в голубое небо поглядываю.

Костерок наш прогорел, дымит помаленьку, в мою сторону, кстати, дым относит. Это хорошо. Мало ли собаки у погони имеются. От разгрызенной хвоинки во рту терпкий и горький ураган образовался. Ухватил горсть снега, в комочек сжал, в рот потянул. Разгрыз и проглотил. Хорошо. Только сейчас и понял, что во рту пересохло и пить хочется. Волнуюсь? Зачерпнул ещё одну горсть снега, следом вторую. Немного легче стало. Пичуги в лесу осмелели, зачирикали. Жду. Потянулось время.

Первым делом до меня металлическое звяканье лошадиной сбруи донеслось. И только потом птицы замолчали.

Перевернулся на живот, взялся за рукоятки «максима». Ну что, вспомним старое? Потянул несколько раз за рычаг взвода, приник к прицельной планке, повел стволом вдоль одного склона, другого, остановился на дороге, замер.

Стрелять начал, когда меня заметили. До головного всадника оставалось шагов двадцать-двадцать пять. А станковый пулемёт в упор – страшная сила. Потратил где-то пол-ленты. Всадника пуля навылет прошивает. Всю поляну передо мной словно метёлкой вымело. Уцелели только те, кто за деревьями схоронился на той её стороне, да и то не факт.

Откатился в сторону, через дорогу, не забыл ухватить «маузер». Схоронился за противоположной елью. Тишина. Ни выстрела в ответ, ни стона на дороге. Даже костёр погас и ветер стих. И лошади не ржут.

В пределах видимости насчитал восемнадцать человек. Сколько ещё не успело выехать на поляну, не знаю, но точно уверен, что какая-то часть уцелела. Есть надежда на то, что дура-пуля и среди деревьев на той стороне кого-нибудь да зацепила, но всё равно всех положить я не мог. Поэтому лежим и выжидаем. И смотрим-слушаем. А собачек, к моему счастью, у них нет…

Семён

Заключительный подъём к макушке дался очень тяжело. Лежать на санях остался лишь Маяковский, остальным волей-неволей пришлось вставать на ноги. Брели сквозь снежные завалы под размеренное тарахтение «максима» далеко за спиной. Спокойно дойти до горбушки перевала нам не дали. Пришлось в последнем рывке буквально прокладывать себе дорогу пулемётным огнем.

По всему выходит, что закончил противник в благородство играть. Закружили немцы над нами карусель, постарались короткими очередями к земле прижать. Да мы огрызнулись из «мадсенов», снова заставили немцев отшатнуться, уйти в сторону.

Жаль только, что промахнулись. Одно дело с самолёта в полёте по другому самолёту стрелять, и совсем другое вот так, с места. Непривычно нам. Вот я и обмишулился. Взял упреждение, как обычно, как привык. Чертыхнулся, следующую очередь уже более прицельно выпустил и гораздо ближе к вражескому самолёту. То-то тот так шарахнулся в сторону. Да удобный момент уже упущен был. И больше противник не подставлялся так опрометчиво, сам не подлетал и по нам издалека стрелял, попасть не попадал даже близко, но тревожил, трепал нервы. Так и кружили в стороне, постреливали в нашу сторону. Ну и мы о себе им напоминали периодически. Минут через двадцать им на смену другая пара прилетела, тоже начала надоедать.

Так они и менялись. А мы потихоньку продвигались по чуть заметной, заметённой снегом дороге, пробивали путь наверх, к перевалу, и тоже понемногу постреливали, напоминали, что не стоит к нам близко подлетать. И всё бы хорошо, но боезапас потихонечку таял.

Наверх мы всё-таки успели забраться. Попадали прямо в снег, лежим, отдуваемся. Отдышаться пытаемся. Ну и прислушиваемся, само собой. Только «максим» больше не стреляет.

Ещё разок шуганули надоедливого немца. Или австрийца, кто их разберёт? Но самолёт с чёрными большими крестами, поэтому какая по большому счету разница? Враг он враг и есть. Един во многих лицах.

С двумя пулемётами в такой ситуации отбиться можно, а вот уйти – уже нет. Раненые не дадут. А что делать, когда патроны закончатся? Вниз спускаться? Никак нельзя. Зажмут нас в распадке. Сверху нам далеко видно. И в той стороне, куда мы так упорно пробивались, – противник. Нам навстречу идёт. Так что остаемся здесь… Но маршрут для отхода наметили. Только чую, для проформы наметили. Вряд ли он нам пригодится. Можно, конечно, лошадку выпрячь и повторить давешний цирковой трюк – на санях вниз, в очередную долину, скатиться… А дальше-то что? Если на спуске не убьёмся, то внизу так и останемся…

Потихоньку и не особо спеша обустроили основные и запасные позиции, камней натаскали, хоть какие-то брустверы перед собой выложили. Все делом заняты, никто отлынивать не собирается. Лежим, молчим, друг на друга не смотрим. Все и так понятно. Далеко внизу выстрелы защелкали, словно хворост сухой ломают. Значит, жив ещё командир…

Ждать пришлось недолго. Но это и хорошо, потому что слишком уж природа вокруг красивая. Небо чистое, голубое. Внизу на склонах ели зелёные стеной стоят. Солнце ощутимо пригревает, и оттого легкий морозец практически не чувствуется. Можно даже перчатки снять. Мы так запарились, что до сих пор остыть не получается. Пар так над нами и курится, позицию демаскирует. Но это я так болтаю, от нечего делать, потому что маскировка эта будет действовать лишь до первого нашего выстрела. Ну и про самолёты не нужно забывать. Сверху-то им всё прекрасно видно…

Лебедев

Стрелки из нас никакие. От отдачи голова раскалывается, кружится, рвота к горлу подступает. Стреляю в белый свет как в копеечку. Больше для того, чтобы просто попугать немецких пилотов. И от досады и злости на самого себя. Был бы цел, так не пришлось бы командиру нас прикрывать.

Тянется время. И уходить некуда. Лучше бы все вместе сюда пришли. Вместе веселее. А теперь на душе погано…

Тут и очередная пара самолётов противника к атаке подключилась – вокруг нас пули засвистели, рикошетами завизжали, по камням ударили. Живьём взять хотят – неприцельный огонь, отвлекающий, но всё равно неприятно. А у нас Маяковский так в сознание и не приходит, и у штурмана глаза до сих пор в разные стороны смотрят. Ну какие из нас стрелки? В упор-то дай возможность выстрелить, и то сейчас промажем…

Лежим, позиции то и дело меняем, вверх постреливаем.

Дождались! Ещё пятерка истребителей по наши души пришла, со всех сторон накинулись, пулемётным огнем прижали. Ну и пришлось нам уходить под защиту того самого скального выступа. Практически сразу же Смолина в спину ранило. И штурмана. Добежать до укрытия только нам с Семёном удалось. До камней, под которыми лошадку с раненым укрыли. Только не помогло ей это укрытие. Убили нашу лошадку-то. Вот к скальному выступу мы и прижались, оба «мадсена» на бок ещё тёплый лошадиный плюхнули, со злости по длинной очереди в небо зарядили. Не попали, но отпугнули. Перезарядились, по последней обойме вставили, Семён за инженером метнулся. Притащил, а он уже холодный… А я штурману помог к нам добраться. Только и успели, что вернуться, как снова отстреливаться пришлось. Давят самолёты пулемётным огнем, высунуться не дают. Пули рикошетами от камня так и воют.

Патроны к пулемётам закончились… Семён упал, голова кровью залита. Из всего экипажа целым остался только я один, да и то, чую, ненадолго. Достал револьвер, приготовился дать последний и решительный… И тут, как в сказке… Нет, не в той, в которой чем дальше, тем страшнее, а в другой – в хорошей, с благополучным концом. В общем, прилетела помощь. Сначала «Муромцы» над головой прогудели, разогнали в стороны пулемётным огнем истребители противника, потом долину от немцев очистили – сбросили бомбы. Тут-то мне напоследок и прилетел «гостинчик» от удирающих немцев – прямо в бедро и плечо.

А потом на лысую вершину горы сел один «Ньюпор», забрал Маяковского и взлетел, за ним второй, загрузил штурмана. Так всех и забрали. Смолина тоже. Я улетал замыкающим, в фанерной гондоле «Фармана»…

А командир к нам так и не вышел…

Садились в расположении Брусилова, практически рядом со штабом армии, в предгорьях Карпат.

Уходила армия, возвращалась назад, втягивалась в горы, огрызалась огнём на атаки противника, сдерживала его наступление. Слишком не равными оказались силы. Не доработали наши генералы. По понятным причинам. У Брусилова в штабе штурман, как самый легкораненый из нас, и узнал последние новости.

Нас искали всё время. И нашли случайно. Кто-то из лётчиков обратил внимание на подозрительное мельтешение австрийских самолётов в воздухе.

* * *

Третья армия так и не смогла пройти через Карпаты, завязла на перевалах. Новообразованная Девятая всё ещё шла на подмогу, но так и не дошла. Корнилов, невзирая на многочисленные потери в личном составе, рвался вперёд, игнорируя приказ об отходе. Связи с его корпусом не было. И возникла угроза окружения русской армии.

Что в это время происходило в штабах, одному Богу известно. О чём-то можно было судить по противоречащим друг другу приказам. Так, после месяца ожесточённых боев Ставка отдала Иванову приказ усилить наступление и очистить Заднестровье от австрийцев. А через несколько дней поступил новый приказ, но уже на прекращение операции и отход к Карпатам.

И Иванов приказал своим армиям отходить…

Лебедев

Обо всём этом мы узнавали из газет. Сестрички на станциях покупали прессу. Как и о том, что наступление противника неожиданно приостановилось. В Германии начались какие-то беспорядки. Конкретного ничего по понятным причинам не сообщалось, но сам дух написанного в газетах был тревожным. Да, забыл сказать. Находимся мы сейчас вместе с другими ранеными в санитарном эшелоне. Сначала, правда, нас определили в львовский госпиталь, но через день всех раненых из него начали вывозить. И читали нам эти заметки в санитарном вагоне, уходящем на восток. На какой-то период война для нас закончилась.

Вместе держаться не получилось, раскидали нас по разным вагонам. Рука не беспокоила, а вот нога… С ногой всё было не так хорошо. Ранение сложное, доктор всё удивлялся, как это я в сознании после ранения оставался да ещё ребят помогал грузить в самолёты на том перевале. По его словам, я вообще ходить не должен был… Да ничего не должен был делать… И пророчил мне минимум полгода на больничной койке… Посмотрим!

Грачёв

Пуля шлепнула по стволу, запорошила глаз кусочками отлетевшей коры, заставила упасть на колени. Сил уже не было встать, просто завалился на бок, перекатился в сторону, крепко прижимая к груди маузер. У меня ещё осталось два патрона, так что повоюем!

Лежу на животе, голову уронил, снег ртом хватаю. До гребня рукой подать, дотянуться буквально можно. Только и погоня не отстает. Слишком много их оказалось, так и идут следом. И уже не стесняются, на поражение бьют. Сначала все по ногам целили, пока я их не довёл, не разозлил. Как только это понял, так и воспользовался таким подарком судьбы. Ну и лощинка та самая помогла, укрыла.

Отдышался, голову приподнял, прицелился. Плавно за спуск потянул. Внизу один из силуэтов головой в снег ткнулся. Ну и мне в ответ прилетело. Правда, не попали, но деревья вокруг вздрогнули. И снег с веток посыпался. Я и метнулся в этом снегу туда, за спасительный гребень.

Покатился вниз… Спасен? Не попали? Фух! Снег подо мной провалился, обрушился…

И я сорвался вниз со скалы, в тщетных попытках уцепиться напоследок пальцами за чёрный холодный камень…

Глава 17

Царское Село

– Владимир Фёдорович, вам незачем сейчас пересказывать нам газеты месячной давности. Читать мы и сами умеем. Или вы в этом сомневаетесь? – раздражённо кивнул на столик с разложенной на нём тоненькой кипой газет Николай Александрович. Впрочем, тут же и обуздал своё недовольство, направил его в более конструктивное русло. – Что нового появилось в расследовании за этот месяц?

– Государь, – выпрямился Джунковский. – Осмотр сгоревшего самолёта и последнего, так сказать, места боя ничего не дал. Очень уж много там до нас людей побывало. Немцы с австрийцами изрядно наследили. Люди из ведомства Николая Степановича уверены, что тело на самом деле так и не было обнаружено…

– Почему? – перевёл взгляд на Батюшина император. – Берлинские газеты буквально на следующий день недвусмысленно указали на гибель «личного врага» канцлера.

– Ваше императорское величество. Мои люди вместе с людьми Владимира Фёдоровича обнаружили место возможной, – начальник разведки выделил голосом последнее слово, – гибели полковника Грачёва и уверены в своих выводах. Противник тела не нашёл. Да, немцы спускались в долину под скальным обрывом, но признаков разбора каменного обвала не было…

– Почему?

– Простите? – не понял вопроса государя Батюшин.

– Почему немцы завал не разобрали? – терпеливо пояснил Николай Александрович.

– Невозможно разобрать завал столь малыми силами… И мы его тоже не разбирали, – предупредил очередной вопрос государя Николай Степанович. – Мы с Владимиром Фёдоровичем предлагаем пока считать полковника без вести пропавшим…

Император вернулся взглядом к Джунковскому.

– Грачёв и не из таких переделок выбирался, – поспешил объясниться начальник Отдельного корпуса жандармов. – Объявить о его гибели мы ведь всегда успеем… Тем более родственников и наследников у Сергея Викторовича нет, торопить с наследством никто не будет. Да и наследства как такового тоже нет. Сейчас в долинах грязь непролазная, а как всё подсохнет, мы к завалу ещё одну экспедицию отправим. Пусть разгребают. По конечному результату работ и определимся…

– Согласен. О гибели пока ничего не объявлять, на все подобные сообщения в иностранной прессе внимания не обращать. Экспедицию готовьте. За исполнением работ проследите лично, Владимир Фёдорович. Более вас не задерживаю, господа.

Николай Александрович подождал, пока за генералами закроется дверь, вздохнул и подошёл к столику в глубине кабинета.

– А ты что думаешь?

– Согласна с выводами генералов, – Мария Фёдоровна осталась сидеть в кресле.

Николай присел в соседнее кресло, устало откинулся на спинку, прикрыл глаза.

– Надеешься, что он всё-таки остался жив?

– Верю. Не такой человек Сергей Викторович, чтобы просто так сгинуть.

Мария Фёдоровна встала, подошла к окну. Постояла так несколько долгих мгновений, обернулась:

– Жив или не жив, не в этом дело. Главное, ты знаешь, в каком направлении тебе идти. И как уберечь империю и нас от возможной катастрофы…

– Если бы ты знала, насколько это трудно делать. Кругом сплошной обман и предательство…

– Вот и избавляйся от лгунов и предателей! И не ищи лёгких путей, их не будет!

– Избавляюсь… – Николай поморщился, словно от зубной боли. – Постепенно, не сразу. Недаром, видно, меня в народе «Кровавым» нарекли…

– Терпи. Вспомни о том, чем закончились, по его рассказам, семнадцатый и восемнадцатый годы, последующую за ними гражданскую войну, и сколько невинных жертв для своей победы могут принести большевики на алтарь революции.

– Всё время помню. Нельзя мне забывать подобное. Этим и держусь.

– А экспедицию обязательно отправь. Как только дороги просохнут, сразу же Джунковскому и напомни. Да и я не забуду. Владимир Фёдорович и сам в этом расследовании кровно заинтересован, оттого и дело сделает со всем положенным тщанием.

– Хорошо, хорошо, – кивнул Николай, скрывая лёгкое раздражение.

«Сколько лет я уже государь, а до сих пор маменька, словно маленького, учить пытается. Порой это её очередное поучение вот в такое ответное раздражение и выливается… Потому-то и Грачёва этого от себя подальше держал, из столицы убрал, чтобы маменька через него своё влияние не оказывала. И потерял такой источник информации… Впрочем, главное о своей судьбе успел от него узнать, как и возможные пути решения будущей проблемы. И сколько всего удалось сделать для державы за столь короткое время… А революция в Германии? Дядюшка Вилли наступление в Карпатах уже прекратил, перемирия запросил… Австро-Венгрия одна, без Германии, воевать не будет и тоже застопорила военные действия. В ближайшем времени и от Франца-Иосифа ожидаем посланника. Это же сколько русских людей удалось сберечь… И кузен Джордж места себе не находит, его Королевство следующее на очереди… Пусть хлебнут полной мерой того, что нам прочили… Эх, отмотать бы назад лет десять да начать всё сызнова с нынешними-то знаниями… Поэтому обязательно в Карпаты эту экспедицию отправлю. Пусть поищут там основательно. Возможно, права матушка – ушлый полковник и здесь вывернулся…»

Император успокоился, выдохнул:

– Обязательно так и сделаю!

– Сделай. И не хмурься. Одно то, что мои внуки живыми останутся, всего стоит…

* * *

Джунковский распрощался на выходе из дворца с Батюшиным, спустился по мраморным ступеням, сел в свой автомобиль, на заднее сиденье и распорядился ехать в Корпус. Пристроил на колени папку, открыл её. Взял в руки документы Грачёва, подержал секунду и положил назад. Захлопнул папку, крепко затянул завязки. Пусть пока полежат. Объявится полковник, вернём. А сейчас нужно думать о дальнейшей работе по профилю. Батюшин сработал как нельзя вовремя. Наладил плотный контакт с Ульяновым, подбросил ему аккуратно несколько «далекоидущих» идей, подсадил революционеров на «финансовую иглу», как говорил Грачёв. Вот и результат налицо – восстание рабочих в Германии, та самая революция. Что из всего этого дальше выйдет, никто уже не скажет и не знает, потому как история встала на другие рельсы. Интересно, что бы сказал по этому поводу полковник? М-да… И немецкие армии прекратили свое наступление на юге. Спасли Иванова от разгрома. Но не от отставки. Германия запросила мир. Сейчас дипломатический корпус голову себе ломает над его условиями. Венгрия дотянула со вступлением в войну и осталась у «разбитого корыта». Как и Болгария, впрочем. Англия и Франция, союзнички, испугались того, что происходит в Германии, попритихли, со своими рабочими профсоюзами заигрывать стали. Только поздно спохватились. Ничего, скоро и у вас полыхнет… Золота только бы хватило. Будет Ульянову его любимая мировая революция…

Генерал прикрыл глаза, откинулся на спинку сиденья.

Адъютант насторожился, обернулся, выдернул из размышлений обеспокоенным вопросом:

– Ваше превосходительство?

– Всё хорошо, Алексей Алексеевич, всё хорошо.

И Джунковский вновь закрыл глаза. Так лучше думается… Где взять столько людей? Сначала Константинополь, куда пришлось направлять все свободные и подготовленные кадры, теперь Галиция. А что дальше?

Автомобиль тряхнуло на очередном ухабе дороги. Вот ещё одна беда. Ничего, теперь со всем справимся…

* * *

Лиза отложила в сторону старую газету, вздохнула. «Нет, не может такого быть. Сердце почему-то верит, что Сергей Викторович жив. Вот и мама так же думает… Жалко, что отец в своём Константинополе до сих пор пропадает. Так бы можно было его попросить разузнать о судьбе полковника… Серёжи…»

Девушка смутилась, оглянулась. Не подслушал ли кто из воспитанниц эти мысли? Подруги-смолянки так любопытными взглядами со стороны и стреляют. Интересно им, видите ли, что это Лиза так газетами в последнее время увлеклась? Пристают с расспросами. Мало того, что о поездке в Константинополь приходится постоянно им рассказывать, так ещё и о молодых офицерах всё время расспрашивают. А она даже и не помнит никого из них…

Опустила глаза на размытую фотографию авиатора, вспомнила о мимолетной и единственной встрече в каюте, в груди полыхнуло жаром… Ещё раз повторила тревожащее душу имя… Поскорее закрыла газетную страничку, отвернулась, всеми силами стараясь обуздать расшалившееся воображение. Ну почему, почему та встреча оказалась такой мимолетной? Вот если бы ещё раз встретиться… Ну кто же мог знать, что… Нет, нельзя даже думать так! Серёжа обязательно вернётся! И тогда я с ним обязательно встречусь! И скажу, что…

– Мадемуазель Остроумова? Вы что это у стола замерли? О чём задумались? – голос классной дамы заставил девушку очнуться от грёз, вздрогнуть от неожиданности. А неприкрытое участие в этом голосе заставило девушку ещё и смутиться.

– Ни о чём, мадам. Могу я уйти?

– Ступайте, мадемуазель Остроумова, – проводила глазами девушку воспитательница и взяла в руки газету. Развернула. – Что тут? А-а, вот оно в чём дело. Нужно обязательно доложить о своих выводах директрисе…

* * *

– Серж?!

Удивление в громком голосе за спиной ворохнуло что-то неосознанное в памяти, заставило оглянуться. Кого это окликают?

– Господа, это же точно Серж! Я не мог ошибиться! – незнакомый капитан обращался к своим друзьям, что-то говорил, но при этом смотрел на меня, именно на меня, с явным удивлением во взгляде.

Отвернулся. Не моё это дело. Ошибся офицер, обознался. Бывает. А мне идти нужно, у меня ещё не все дела в городе переделаны…

– Андрей, вы явно ошиблись! Разве может этот старый гуцул быть вашим знаменитым знакомым?

– Да, господа. Наверное, вы правы, а я обознался. Но чёрт меня побери, как похож! И тот же взгляд…

Группа офицеров осталась далеко позади. Впереди меня ждал местный рынок. Но эта встреча почему-то никак не выходила из головы. Разбередила что-то, растревожила.

* * *

Укачало на волнах…

Каких таких волнах? Откуда здесь, в лесу, волны? А лес откуда?

Открыл глаза, успел осознать, что лежу в почти полной темноте. Сбоку пробивается слабенький тусклый лучик, кое-как обозначает низкий каменный потолок. Пусть каменный, а что дальше? Скосил глаза в сторону – стены в темноте тают, ничего не видно. Странное место…

Вслед за удивлением пришло сильное головокружение. Зря я глазами двигал. Потолок этот закружился перед глазами, встал боком, навалился на грудь, придавил тяжестью, вытеснил из лёгких воздух…

Опустил веки, зажмурился крепко. Надеялся, что это простое действие поможет в себя прийти, да только хуже стало. Мир вокруг ещё быстрее завертелся, пустой желудок к горлу рванулся. Страшно! Пришлось снова быстренько открывать глаза.

– Очнулся? На-ка, хлебни, – сильные руки приподняли голову, поднесли к губам глиняную плошку. Что глиняную – просто почувствовал, не увидел.

Слова и речь странные, но общий смысл понятен каким-то образом. Только успел вдохнуть душистый запах травяного настоя, а напиток уже потёк в горло. Пришлось спешно глотать, дабы не поперхнуться. Все равно подавился, закашлялся. Отдышался кое-как.

– Вот и молодец! – незнакомые руки бережно опустили мою голову на подушку.

Кроме длинных белых усов на его лице ничего не вижу. Темно. Выдохнул. Успокоился, и мир вокруг меня на своё место вернулся.

– Спи! – тёмный палец толкнул меня в лоб.

Глаза сами собой закрылись…

Проснулся я в отличном настроении. Ничего не болит. Попробовал откинуть одеяло, и ничего из этой попытки не вышло. Руки не слушаются. Нет, не так. Слушаются, но не двигаются. И ноги точно так же себя ведут. Только голова и шевелится, с боку на бок ворочается. Вот и осмотрю себя по мере возможности. Света в помещении немного больше стало, не сказать, что хорошо всё видно, но рассмотреть кое-что можно. Или я к темноте привык. Первым делом окончательно уверился, что лежу в каменном помещении. Каменные неровные стены и такой же потолок. Получается, не привиделось мне вчера… На пещеру всё это похоже…

И не одеяло на мне, а шкура какая-то. Как понял, что это такое, так сразу и запах соответствующий до носа долетел. И руки свои смог увидеть. Замотаны чем-то и привязаны крепко к моему ложу. Потому и не пошевелиться мне. Ног не вижу, но, судя по рукам, они тоже привязаны. А почему я весь привязан? И почему не помню, как здесь оказался. И кто я?

Замер. Камни помню. Склон, летящий мимо меня. Я падал? В пропасть?

Голова закружилась, заломило виски, темя, в глазах засверкали ослепительно яркие звёзды. Боль стала настолько нестерпимой, что не выдержал, застонал-замычал громко.

– Проснулся? – распахнулась дверь, и в пещеру ворвался солнечный свет, заставил меня зажмуриться. Даже слёзы выступили. Но что самое главное, так этот солнечный свет головную боль начисто прогнал. Тут же свет заслонил чёрный силуэт, стало легче крепко зажмуренным глазам. Зато я успел увериться в своих предположениях – это точно пещера. Только откуда в пещере может быть дверь?

Резь в глазах пропала, осторожно приподнял веки. Не потому, что успел привыкнуть к яркому свету, а потому, что дверь наконец-то закрылась.

А-а, это тот самый, с усами! Пожилой, даже можно сказать, что старый дед. Одежда вся такая разукрашенная вышивками… Карпаты? Гуцул? Снова заболела голова, заставила болезненно скривиться.

– Болит? – остановился у моего ложа дед. – Потерпи. Сейчас настой приготовлю.

Вышел. За собой дверь закрыл. Почти сразу же вернулся. Ну, по крайней мере, мне так показалось. Поднёс к губам давешнюю плошку, наклонил, заставил всё выпить. Запах знакомый, приятный. А на вкус дрянь редкостная.

И снова палец мне в лоб упёрся, заставил глаза закрыть и заснуть…

Через пару недель меня развязали, и я начал потихонечку садиться. Шевелил руками, превозмогая боль в срастающихся костях и порванных мышцах. Дед обещал, что всё будет нормально. И я ему верил. Беспокоила лишь голова. Нет, не болела, те первые приступы боли и тошноты ни разу не повторились, но вспомнить, кто я таков, никак не получалось. Вертелось что-то рядышком, словно вот-вот вынырнет, но наружу так и не выскакивало. Дед же уверял, что скоро память и все мои воспоминания вернутся, нужно лишь немного подождать. Мол, вслед за исцелением телесным придет исцеление духовное. Или головное, как я сам эти слова переиначил.

Вечерами мы с ним немного разговаривали, язык я учил. Ну и болтали потихоньку каждый на своём на всякие интересные мне темы. А мне сейчас всё было интересно. Памяти-то нет, воспоминаний и знаний ноль. Всплывало, правда, каждый день что-то новое, возвращались потихонечку умения, какие-то навыки. Например, стоило только к грубо сколоченному из досок столу сесть, как сразу вспомнил и ложку, и нож. И даже вилку, хотя здесь её и не было. И так потихоньку восстанавливался. На улицу, правда, пока не выходил, рано ещё, как уверял меня мой спаситель. Уж это-то сразу понятно было. Из своих невеликих запасов мне дед кое-какую одежонку выдал да кожушок старенький, поношенный.

Якобы невзначай какой-то рваный до состояния полного хлама китель достал, на ложе разложил. Золотом погон и эмалью орденов сверкнул. Искоса на меня глянул. А мне-то что? Нет, умом-то понимаю, что это вроде бы как моё, а вот принять… Принять пока не могу. И ничего не вспоминается.

Ещё через две недели я впервые смог выйти за дверь. На улицу…

И не дверь это вовсе, а сколоченный-связанный из жердей щит, обтянутый грязной шкурой. И насчет улицы я погорячился…

Увиденное заставило пошатнуться. Если бы не дед, точно упал бы. А так он меня поддержал, пока я в себя не пришёл. Утвердился на ногах, на самодельные костыли опёрся. Без них мне пока никак. Осмотрелся ещё разок. Горы вокруг и долины, да леса хвойные. И снег, много снега. Правда, видно по этому самому снегу, что весна на подходе. Тает всё и тепло. Солнце так и пригревает, сверху по каменной стене ручейки бегут, каплями звонкими капают где-то далеко внизу. Шагнул вперёд, костыли свои самодельные в камень упёр, вытянул голову, заглянул вниз за карниз. Насколько смог заглянул, потому как страшно вниз-то заглядывать, руки-ноги сразу прослабли. Это мы, получается, на середине отвесного склона находимся…

Отшагнул поспешно назад, спиной надежную опору стены ощутил. Запрокинул голову вверх. Метров двадцать надо мной этого самого отвесного склона… Снова заболела голова, заныло в висках. Отчетливо вспомнилась летящая мимо отвесная стена, мои скрюченные в бесплодной попытке уцепиться за эту стену пальцы, ободранные о камень ногти и страх падения…

– Успокойся! – рука деда легла на губы, заставила захлопнуть рот. – Все зверьё в округе своим воплем распугал…

Это что, я сейчас орал? Не помню… Зато вспомнил, что как раз мимо этого склона и летел. Упал сверху! Но почему упал? Темнота дальше в памяти. И в этой темноте ярким причудливым цветком распускается трепещущий язык пламени у обреза пулемётного ствола…

Постояли так ещё немного, подышали, а потом на ложе в пещерку вернулся. Теперь-то вижу, что пещерка эта совсем маленькая. На одного. А я дедово место занял. Приходится ему у самого выхода на каменном полу ютиться. На лапнике да на такой же, как у меня, шкуре.

– Видишь, воспоминания к тебе постепенно возвращаются. Скоро всё вспомнишь…

Кивнул согласно. А как не согласиться-то? Если они и впрямь потихоньку возвращаются…

После этого моего выхода мы несколько дней просидели безвылазно в пещере. Никуда меня дед не выпускал, заставил сидеть-лежать тихо, без разговоров. Так понял, что внизу под скалой кто-то был. Явно нехорошие люди. Иначе бы мы так не таились… А потом снаружи всё успокоилось, и мы ушли.

Ушли потихоньку, не спеша (потому что быстро передвигаться у меня всё равно бы не получилось), по горным тропам, через хребты и долины, куда-то в новое место, где оказалась небольшая ухоженная избушка. Шли несколько дней, трудно шли, соизмеряя путь с моими сегодняшними возможностями. А они у меня, эти возможности, пока очень и очень невеликие. Практически никакие. Но зато с каждым новым прожитым днём становился я всё крепче и крепче, начал более уверенно стоять на ногах. И уставал во время похода, само собой, до чертиков. Поэтому завершение пути пришлось как нельзя кстати, а неказистая снаружи избушка показалась царскими хоромами.

Снега в горах с каждым новым днём становилось всё меньше и меньше, зверья вокруг всё больше и больше. Даже к избушке выходили дикие олени, прилетали птицы. Меня поначалу пугались, отлетали в сторонку. А потом ничего, привыкли. Сидели порой с дедом на скамеечке, а между ног, словно курицы, копошились в земле дикие куропатки.

Под дедовы монотонные рассказы расслаблялся и засыпал. Просыпался утром на лежанке. Или это у него такая терапия была?

А потом снег сошёл, земля подсохла, появились первые цветы. И к деду начали приходить люди. И как только умудрились прознать о том, что знахарь вернулся? Каждый шёл со своими бедами, большими или маленькими.

С маленькими дед справлялся сам. С большими тоже справлялся, но не со всеми. Тогда отправлял таких людей в город.

Я потихоньку отбросил в сторону костыли, начал помогать деду в его работе. Давно понял, что дед – местный знахарь-травник. Колдун, или мольфар, как его между собой потихоньку называли пришлые гости. Вон как к нему зверьё тянется, а не только люди. Да мне-то какая разница? Главное, мне помог, на ноги поставил, переломы излечил, порванные мышцы срастил. Болит иной раз, не без этого, но своими ногами хожу и руками работаю без каких-либо ограничений. Даже понемногу хворост собирать на заросших лесом склонах начал. Хоть таким образом свой долг деду за мою жизнь отдам.

А там и полонины зазеленели, пастухи стада пригнали. Пришла пора деду в город спускаться, нужно ему было зачем-то вниз по своим колдовским делам. Ну и я с ним пошёл, куда же меня одного в горах оставлять? Слаб я ещё, со слов знахаря, хотя сам себя уже и не считал таким уж слабым…

Остановились на постоялом дворе. К деду моему хозяева относятся с почтением и затаённым страхом. Переночевали, а утром после завтрака пошли по дедовым делам.

Сам город оказался совсем небольшим. Я бы сказал, что это и не город совсем, а, скорее, невеликое село, селение. Вот речка мне понравилась. Быстрая, звенит прозрачными струями по камням, вода ледяная. Ну и ярмарка на окраине. Сюда-то нам и нужно. Точнее, деду. Он меня и отправил пока пошататься, походить по ярмарке, на людей посмотреть, себя показать. Ну, я и походил, посмотрел и показал, как оказалось. Точно, дед – колдун!

Окрик со спины оказался неожиданным. Почему-то почудилось, что именно меня окрикнули. Даже в груди что-то трепыхнулось. Обернулся…

Нет, не знаю я этих людей. Русские… Офицеры… Форма знакомая, откуда-то это точно знаю, как и знаю, что русские. Пожал плечами, отвернулся, дальше по своим делам отправился. По сторонам глазеть. Денег-то всё равно нет. А ярмарка вокруг на все голоса шумит, откуда-то музыка раздаётся. Интересно! Ещё раз оглянулся, столкнулся взглядами с тем самым офицером, что меня окликал. Что-то своим товарищам объясняет и при этом мне вслед смотрит. Волнуется, сразу видно. Ошибся потому что. Бывает… Но что-то глубоко внутри меня ворохнулось, не дает никак успокоиться.

Потом дед меня нашёл, обрадовал. Сговорились они с барином каким-то. Нужно нам отсюда уходить, в новое место перебираться. Поживём там немного. Дед будет своим колдовством заниматься, а я ему помогать по мере сил. Как раз я полностью здоровье и поправлю.

На выходе с ярмарки снова с тем самым офицером столкнулись. Не успокоился он, видать. Остановил нас, вглядывается пристально, волнуется. Товарищи его чуть в стороне остались, тоже на нас поглядывают. Хорошо хоть не вмешиваются.

– Прошу меня извинить за назойливость, но вы очень на моего пропавшего товарища похожи. Один в один, даже глаза те же. Понимаю, дурацкая ситуация, и я глупо выгляжу. Скажите, как вас зовут?

А я откуда знаю, как меня звать? Спросил бы чего полегче! Дед всё «парнем» кликал. Вот и сейчас за меня вступился, пока я руками разводил.

– Память он потерял, господин офицер. Нашёл его в горах, изломанного всего и израненного.

– А где? Где нашли? – не на шутку возбудился капитан.

– Там, – указал направление знахарь.

– А на карте можете место показать? – и в сумку свою полез, карту вытащил.

– Не могу, да и не хочу.

– Почему? – капитан даже растерялся от такого ответа.

Дед только плечами пожал. А я стою, слушаю, сердце всё сильнее и сильнее в груди бухает, в уши отдает, голова разболелась.

– Вот, – фотокарточку из сумки офицер достал, нам показывает.

Вгляделся. Точно, этот капитан и есть. Только он тогда ещё не капитаном был. Стоят с кем-то возле самолёта… Самолёта…

Шум и боль в голове стали настолько нестерпимыми, что даже слёзы из глаз потекли. Земля под ногами пошатнулась. А капитан ещё какие-то карточки достаёт, нам показывает. А я ничего не вижу, плывёт всё перед глазами. И что-то такое крутится, крутится в памяти! Смахнул слёзы рукавом. Дед на меня пристально смотрит, лоб морщит.

– Ступайте за нами, – принял решение старый.

Вернулись на постоялый двор. Дед в свою котомку полез, тряпицу достал, развернул. А там те самые погоны и ордена… Мои! И нахлынуло…

Через какое-то время мы с Андреем успокоились, перестали друг друга перебивать, вопросами без ответов закидывать. Начали более или менее связно разговаривать.

– Погоди, Андрей, не торопись. Дай в себя прийти, – ответил отказом на просьбу товарища немедленно возвращаться в Петербург. – А ты, кстати, какими судьбами в этой дыре оказался? Здесь же ни аэродрома, ничего нет.

– На ярмарку посмотреть. Любопытно же. А рота наша здесь неподалёку расположилась.

– Можно с капитаном поздравить?

– Можно. Но с тобой-то не сравнить. О твоих подвигах все газеты пишут!

– Много летать приходится?

– Да сейчас почти и не летаем, – отмахнулся от вопроса Андрей. И удивился на мой следующий законный вопрос. – Так революция же…

– Что?! – сжал я кулаки. – Давно? А Николай что? Отрёкся?

– Какой Николай? – опешил Вознесенский. – Ты государя нашего имеешь в виду? При чём тут… А почему он должен был отречься? А-а, погоди… Ты не понял, это в Германии революция. Война закончилась!

– А ты мне ничего не рассказывал, – обернулся я к деду. – Почему? Не знал?

– Не знал. Да и нельзя было до поры твою голову тревожить, – равнодушно отмахнулся от вопроса знахарь. – Ты уходишь?

– Нет, останусь…

– Серж?! – вскинулся Андрей.

А дед только головой и кивнул… Как будто другого ответа от меня и не ожидал…

Ушли мы из города сразу же, задерживаться не стали. С Вознесенским я распрощался. Дал ему твёрдое слово, что долго в этих горах оставаться не намерен. Долечусь, восстановлюсь и сразу же вернусь в столицу. На деда у меня надежды больше почему-то, чем на столичных докторов. Да, в конце концов, просто отдышусь, мысли в порядок приведу. А то, согласно моим воспоминаниям, у меня всё это время не жизнь, а гонка на выживание какая-то была.

От денег и какой-либо дружеской помощи отказался. Сам справлюсь…

Content

Владимир Малыгин
Лётчик: Лётчик. На боевом курсе! Под крыльями Босфор

Лётчик

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

На боевом курсе!

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Под крыльями Босфор

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17