Доктор Иваныч

Будни старого психиатра. Байки о пациентах и не только

© Иваныч Д., текст, 2025.

© ООО «Издательство АСТ», 2025.

* * *

Все персонажи и описываемые события являются вымышленными. Любые совпадения с реальностью случайны.

Проделки лешего

Заметил, что мои смены очень часто выпадают в самую отвратительную погоду. Вот и теперь всего плюс шесть с утра, а днём потеплеет всего-то до минус одиннадцати. Пронзительный ветер брызжет в лицо холодным дождём и изо всех сил старается зонт из руки вырвать. До остановки идти совсем недалеко, однако этот путь напоминает полосу препятствий. Всё дело в том, что городская администрация затеяла глобальный ремонт тротуара. Казалось бы, это же хорошо: улица цивилизованный вид приобретёт и ходить будет приятно. Вот только ремонт этот ни конца ни края не имеет. Начался он в мае, а завершаться даже и не думает. Идти приходится по узким дощатым настилам, рискуя оступиться и измерить глубину грязи. Как ни старался идти поаккуратнее, а всё равно ботинки и брюки испачкал. Ну ничего, потом на работе почищу.

Сев в автобус, привычно дал водителю свою льготную проездную карту, но тот повёл себя неадекватно:

– Надоели вы, льготники! – зло сказал он. – С утра уже свои карточки суёте!

Сдержался я, не стал раздувать скандал. Думаю, плевать на тебя с высокой колокольни. Всю дорогу он гнал автобус как бешеный, обгоняя и подрезая других. А за одну остановку перед моей этот хам-лихач уже в более грубой форме накинулся на вошедшую пожилую женщину, тоже со льготной картой. Тут уж я не утерпел:

– Послушай, неуважаемый, я сейчас сдам тебя в полицию за мелкое хулиганство и в Департамент транспорта сообщу.

Весь свой запал он быстро утратил и проблеял:

– Нам же почти ничего не платят за льготников, выручка – копейки!

– А это не наши проблемы. Идите и высказывайте это руководству, но уж никак не нам, простым пассажирам.

После этого я спокойно доехал и вышел.

У входа в медицинский корпус не было никого. Ещё бы, в такую мерзопакостную погоду мало кто захочет на улице постоять без дела. Но тут дверь распахнулась, и две молоденьких девушки-фельдшера буквально врезались в меня.

– Куда это вы так разогнались? На срочный вызов, что ли? – спросил я.

– Нет, Настька на вызове ампулу от м***фина оставила! – ответила одна из них.

– А чё я-то сразу? Ты тоже про неё забыла!

– Так ведь ты же делала!

– Девушки, пока вы спорите, ваша ампула куда-нибудь исчезнет! – сказал я, и они быстренько усвистали в машину.

Эх, дети-дети, как же я вам завидую! Помню, меня в двадцать с небольшим все мальчиком называли. Ужасно болезненно это задевало, нестерпимо хотелось стать старше, солиднее. И с упорством, достойным лучшего применения, вёл я борьбу с собственной молодостью. А вот теперь ничего бы не пожалел, чтоб вернуть эту прекрасную весну жизни. Да куда там, её давно и след простыл.

Бригада, которую мы меняем, была на месте и сидела в «телевизионке».

– Приветствую, господа! Как дела, как настроение? – спросил я.

– Дела прекрасные, настроение гипоманиакальное! – ответил врач Анцыферов.

– О как, а с чего это вы в гипоманию-то ушли?

– Смена хорошая выдалась. Можно сказать, удалась. Например, была удачная реанимация, бабуле зачехлиться не дали. Да и вообще особо не гоняли, ночью поспали хорошо. Иваныч, слыхал, в четвёртой смене Бобров с Власовым на «общак»[1] ушли?

– А что им не работалось-то, они же сто лет на психбригаде? Может, «попросили»?

– Не, сами ушли. Сказали, что надоели соматические вызовы.

– Ничего не понял, надоела соматика, а на «общаке» чего же будет? Психиатрия, что ли? Ерунда какая-то.

– Они говорят, что двойную работу приходилось делать: психиатрические и соматические вызовы обслуживать.

– Да всё равно это глупое решение. Я вообще не понимаю, как можно добровольно лишиться доплаты и большого отпуска.

– Ты не понял, Иваныч, это такая форма протеста!

– Ну да, хорош протест, назло бабушке уши отморозили.

Старший врач Галина Владимировна, отработав три смены, ушла на больничный. Замещал её врач Вихрев. По тому, как он докладывал оперативную обстановку, было заметно, что не в своей он тарелке, не по душе ему эта работа. Начал он почему-то не со смертей, а с инфарктов.

– Подождите, Борис Витальевич, – сказала начмед Надежда Юрьевна. – Смертей у вас вообще не было?

– Были три смерти, сейчас я до них дойду.

– Я не поняла, а почему у вас все карточки вперемешку? Ведь есть специальные закладки, чтобы их распределить по группам.

– Да я не успел, зашился совсем.

– Понятно, значит, на конференцию вы пришли неподготовленным. Идите к себе и разбирайте, только побыстрей. Коллеги, пока Борис Витальевич готовится, скажу вам пару ласковых. Многие из вас забыли порядок оказания помощи при ОКС[2]. Вопрос на засыпку: через какое время после прибытия должна быть сделана ЭКГ?

– Десять минут! – раздалось из зала. – А по-моему, семь!

– Не угадали вы ни одной буквы! Не позднее, чем через пять минут, запомните, пожалуйста! Если своей памяти не доверяете, то порядок лежит в кармашке около диспетчерской. Читайте его, говорят, помогает.

– Надежда Юрьевна, так мы должны врываться как спецназ, чтоб за пять минут успеть экэгэшку снять? – спросил молодой фельдшер, фамилии которого я не знаю.

– Не надо никуда врываться. Просто делайте всё порасторопнее, без долгих прелюдий. В любом случае время в карточке должно стоять правильное. Ещё один момент. Очень многие, да почти все, неправильно определяют продолжительность болевого синдрома. Началом считается не возникновение боли, а её пик. Поэтому вы должны выяснять, с какого времени возникла самая сильная боль. Поймите, я это говорю не просто так. Эксперты страховых ко всему этому придираются, в августе три карточки оштрафовали. Ведь это же не чьи-то, а наши деньги!

– Андрей Ильич, ещё вчера вы должны были подготовить СОПы[3] по дезинфекции медизделий. Вы их написали? – обратился главный врач к главному фельдшеру.

– Пока нет, Игорь Геннадьевич. Постараюсь сегодня доделать.

– Вообще-то вам был дан пятидневный срок. У меня такое впечатление, что никакой санитарной обработки у нас вообще не проводится. Иначе вы не стали бы время тянуть.

– Ну как же, Игорь Геннадьевич, ведь всё дезинфицируется, а что положено – ещё и стерилизуется. И инструментарий, и маски ингалляторов, и дыхательные контуры.

– Так, а вот о дыхательных контурах поподробнее. Вы куда их деваете после дезинфекции?

– Как куда, в работу отдаём, – с недоумением ответил Андрей Ильич.

– Ох, ё! В какую работу? Вы что не в курсе, что они одноразовые? Теперь я не удивлюсь, если вы и использованные шприцы будете в работу отдавать!

– Я знаю, просто не хотел лишние деньги расходовать.

– Причём тут деньги, Андрей Ильич? Разве я когда-нибудь отказал в закупке чего-то нужного?

Вернувшийся старший врач был готов к докладу и терпеливо ждал окончания диалога.

– Борис Витальевич, пойдёмте, у меня доложите, – сказал ему главный врач. – Не будем у коллег отнимать время. Всё, всем спасибо!

Пока мы были на конференции, наших предшественников на вызов дёрнули. А это означало, что вновь нам предстояло приятное законное безделье. Но, по правде говоря, выдёргивать спецбригаду за какие-то минуты до конца смены – это безобразие полное. Интеллигентно выражаясь, вопиюще нерациональное использование рабочего времени. Получается, что одни перерабатывают, а другие, наоборот, дурака валяют. Хотя справедливости ради надо признать, что такое происходит в основном с бригадой Анцыферова. У него свои непростые отношения с диспетчером, а старший врач делает вид, что всё хорошо.

Около девяти вернулись они наконец-то.

– Ну что, куда вас вызывали-то? – поинтересовался я.

– Иваныч, это был не вызов! Это нам в душу на***али!

– И кто же автор этой с***льни?

– Кто… Как будто сам не знаешь, Любка, конечно! Я-то думал она исправилась, кобыла <долбаная>! Понос нам дала у сорокалетней бабы. Это что, <распутная женщина>, экстренный вызов? Она бы до смерти, что ли, ***ристала, если бы лишние полчаса подождала? Да ещё, как назло, собиралась минут сорок, как будто на курорт, а не в «инфекцию». Потом в приемнике врача ждали долго. Нет, если б вызов был действительно срочным, я бы слова не сказал. Но понос – это уже форменное издевательство!

– Александр Сергеич, что ни говори, а Люба на тебя точно глаз положила. Вы же с ней люди свободные, можете и сблизиться!

– Вот ты, Иваныч, сводник! Нет уж, не надо мне такой близости, мы же с ней поубиваем друг друга к <такой-то> матери! Всё, ладно, пошёл я наркоту сдавать.

В начале десятого пришёл и наш черёд на вызов ехать: головная боль, теряет сознание мужчина сорока двух лет.

Открыл нам подросток лет пятнадцати с испуганным лицом и сходу выпалил:

– У меня отец умирает! Он упал и встать не может!

Больной, крупный крепкий мужчина с короткой стрижкой, одетый в полицейскую форму, лежал на полу около дивана. Хорошо, что на боку, а то бы запросто мог рвотными массами захлебнуться.

– Что случилось? – спросил я и аккуратно потормошил за плечо. – Вы слышите меня? Что случилось?

– …Голова… Голова болит… – не сразу ответил он и тут же стал судорожно напрягаться в рвотных позывах.

Поскольку больной находился в оглушённом состоянии, я начал расспрашивать его сына:

– Давай-ка поподробнее, как всё получилось?

– Он закричал, что голова болит, присел на корточки и потом упал.

– Раньше у него были головные боли?

– Да, голова и шея болели, мать ему какие-то таблетки давала.

Хоть и с трудом, но больного всё-таки по пояс раздели. После этого сразу начал я искать патологическую неврологическую симптоматику. И, к огромному сожалению, нашёл. Имелись у него так называемые «менингеальные знаки», говорящие о раздражении мозговых оболочек. Затылочные мышцы были ригидными, то есть тугоподвижными и болезненными. Наличествовали положительный симптом Кернига[4], а также верхний[5] и лобковый[6] симптом Брудзинского. Давление было сто семьдесят на девяносто, но сопутствовала ему брадикардия, то есть урежение сердечного ритма.

Мой мысленный диагностический поиск выдал лишь один вариант: субарахноидальное кровоизлияние. Это одна из разновидностей геморрагического инсульта, при котором кровь изливается под паутинную оболочку головного мозга. Что касается прогноза, то на догоспитальном этапе трудно сказать что-то внятное.

Всю положенную помощь мы оказали и свезли больного в нейрососудистое отделение, где мой диагноз полностью подтвердился.

Следующим вызовом была попытка с***цида мужчиной двадцати семи лет.

У подъезда нас встречала женщина с интеллигентной внешностью:

– Здравствуйте! Я специально вышла, чтоб при нём не разговаривать.

– А вы кем ему приходитесь?

– Мать. Давайте я по порядку всё расскажу. Он уже вторую неделю какой-то непонятный. Испуганный, потерянный. И знаете, у него такой вид, как будто с кем-то ведёт внутренний диалог. Мы пытались с ним поговорить откровенно, узнать, что произошло, а он какими-то намёками, обрывками отвечает. В общем, ничего непонятно.

– Ну а сегодня что случилось?

– Мы с мужем утром ходили в стоматологию, вернулись, он в ванну зашёл, и тут же выскочил оттуда. Говорит: «Маша, иди смотри, Тёмка петлю приготовил! Наверно, повеситься хотел!» Мы сразу давай расспрашивать, мол, Артём, скажи, это что значит? Что ты задумал? А он ухмыльнулся и говорит: «Ну вы же сами всё знаете и понимаете. Вы всё подстроили, а теперь прикидываетесь». Короче говоря, ничего непонятно.

– А раньше у него были какие-то странности?

– Ой, какой больной вопрос вы задали… Были, конечно. Он с детства не такой, как все. Замкнутый, необщительный, подозрительный. Со сверстниками отношения никогда не складывались. Мы надеялись, что постарше будет и всё наладится. А вот видите, как получилось… Обзаводиться своей семьёй не хочет, даже и не думает об этом. Работать не может, потому что ни с каким коллективом не уживается. В общем, из маленького ребёнка вырос большой ребёнок. Так вот и нянчимся. Я вас очень прошу, увезите его в больницу! Иначе он точно чего-нибудь натворит. Может, подлечат его.

Больной, невысокий, худенький, выглядел намного моложе своих лет и был похож на мальчишку-подростка. Он сидел за письменным столом, усыпанным небольшими камушками, перебирая их и внимательно разглядывая.

– Здравствуйте, Артём! Чем занимаетесь?

– Коллекцию пересматриваю, – тихо ответил он, не отрывая взгляда от камней и не проявляя к нам абсолютно никакого интереса.

– Ваша коллекция как-то систематизирована, например, по видам минералов?

– Ну как… У меня своя система, я не знаю, как вам объяснить. Я с детства их собираю и названиями не интересуюсь. Например, я вижу камушек и чувствую: ага, от него позитив исходит, значит, беру.

– Всё ясно. А как вы думаете, зачем мы к вам приехали?

– Не знаю, низачем.

– Ладно, тогда спрошу напрямую: для чего вы приготовили петлю?

– Для того, чтоб повеситься, – сказал он так просто, будто собирался всего лишь зубы почистить.

– А почему вы хотели с жизнью расстаться? Что произошло?

– Ничего не происходило. Просто вот тут верёвка лежала, а это означает, что я должен повеситься.

– Артём, но ведь верёвку можно и для других целей использовать. Например, бельё повесить.

– Ну вы же сами сказали, что верёвку используют, чтобы вешать. А вешать и вешаться – какая разница?

– Всё, проехали. Артём, а у вас в голове происходит что-то необычное?

– У меня то пусто совсем, ни одной мысли нет, а то сразу много. Если я их все не передумаю, они мне мозг взорвут.

– А в голове ничего постороннего нет? Например, чужих мыслей или разговоров?

– Мне чего-то говорят, но сразу память стирают, и я не помню, что сказали.

– Артём, а говорят где, в голове или снаружи?

– Не, всё в голове.

– А к окружающим людям как вы относитесь? Я имею в виду не родителей, а чужих людей.

– Я бы их всех поубивал.

– И за что же?

– За то, что шепчутся обо мне. Иду по улице, а они смотрят друг на друга и меня обсуждают. Это же неправильно. Хочешь что-то сказать, скажи мне в глаза. Крысы, блин…

– Артём, в голове у вас ужасный беспорядок. Сам по себе он не пройдёт, тут нужно лечение. Поэтому собирайтесь, и поедем в больницу.

– Там народу много…

– Главное – начать лечение. Когда в голове всё наладится, то, поверьте, никакой народ вам будет нестрашен.

Артёма мы благополучно увезли в психиатрическую больницу. По всей видимости, здесь речь идёт о дебюте шизофрении. О её конкретных форме и типе пока сказать нечего, поскольку данных для этого нет и появятся они ещё очень нескоро. Шизофрения у Артёма вызрела на благодатной почве. Здесь имеются в виду его замкнутость, нелюдимость, враждебное и недоверчивое отношение к окружающим. Кроме того, обращает на себя внимание странное коллекционирование камней. Точнее, его странный принцип, в основе которого лежит исходящий от камней позитив.

У Артёма имелись характерные нарушения мышления: пустота в голове сменялась невыносимым наплывом мыслей. Он очень ярко продемонстрировал паралогичность, то есть неправильную, «кривую» логику. Примером является его умозаключение о том, что раз на глаза попалась верёвка, то значит нужно повеситься. Готовясь к с***циду, он руководствовался не какими-то внутренними душевными причинами, а всего лишь формальным ложным поводом.

Еще были слуховые псевдогаллюцинации, выражавшиеся в неких голосах, что-то говорящих, но тут же стирающих о себе память. Ну и, наконец, бред тоже имел место. Если сказать точнее, то Артём высказал несистематизированные идеи отношения. По его убеждению, поведение прохожих имело с ним самую непосредственную связь.

По поводу прогноза тоже нельзя сказать ничего определённого, но будем надеяться, что ремиссия наступит и будет стойкой.

После освобождения сразу следующий вызов дали: ДТП, сбит автомобилем мужчина сорока семи лет. Местом был двор жилого дома. Нет в этом ничего удивительного, это раньше тротуары и придомовые территории были безопасными. А теперь же они всё больше напоминают проезжую часть, хозяевами которой являются автомобилисты, а прохожие непонятно зачем ходят и мешают проезду.

Подъехали к пятиэтажке, и сразу нам замахали руками трое мужчин. Пострадавший лежал у них под ногами и, к счастью, был в сознании. Неподалёку стояла старенькая иномарка.

– Что случилось? – спросил я.

– Я парковался, а Серёга сзади подошёл, я его не заметил и сшиб, – виновато ответил один из мужчин.

– Да ты ему по ноге проехал! – сказал другой.

– А я что, нарочно, что ли? <Фигли> ты тут буровишь-то?

Только после этой перепалки я заметил, что все участники этой истории ощутимо поддаты.

– А гаишников вызвали? – поинтересовался я, хотя ответ был заранее известен.

– Не, командир, не надо никого! – взмолился виновник. – Меня прав лишат, а я водителем работаю. Куда я пойду, если работу потеряю? Я Серёге всё оплачу, не обижу!

– А если я не сообщу, тоже без работы останусь. Зачем мне это надо?

– Мужики, давайте я вам всем оплачу, скажите, сколько надо, и всё будет!

– Нисколько не надо, – ответил я. – Мы тоже не хотим подставляться.

– Ладно, тогда я за рулём не был и никого не сбивал. <Фиг> вы чего докажете!

– А мы и не собираемся ничего доказывать. Этим полиция будет заниматься. Наше дело только сообщить.

Тут и пострадавший подключился:

– Слушайте, никто меня не сбивал! Я шёл и упал, вот и всё! Вовка, не переживай, всё будет путём!

Терпеть не могу такие разговоры, их только начни, и сразу увязнешь как в болоте.

Диагноз пострадавшего был ярко написан на его левой ноге: закрытые переломы плюсневых костей и обеих лодыжек. Помощь мы оказали как положено, включая обезболивание и шинирование. Да, прекрасно знаю, что правильно называется не «шинирование», а «транспортная иммобилизация». Но поскольку мои очерки читают в основном не медики, я стараюсь не злоупотреблять специальной терминологией. Вот так, буквально на ровном месте, нашли мужики приключения. Кабы не пьянка, то вряд ли бы случилась эта печальная история.

Как водится в последнее время, вместо обеда получили мы очередной вызов: перевозка мужчины сорока лет из дневного стационара ПНД в психиатрическую больницу. Ну что ж, неплохой вызовок, необременительный. Хочется иногда не врачом, а простым извозчиком поработать.

Лечащий врач Ирина Валерьевна отдала нам направление и рассказала:

– Больной давнишний, с простой формой шизофрении, дефектный. Сегодня резко ухудшился, стал вести себя неадекватно. Обо***сал дверь процедурной, потом рукой в унитаз залез, чего-то там ловил. В палате ходил на четвереньках, а зачем – не сказал. Агрессивным стал, всех обзывает, угрожает. Негативистичный, не подчиняется, на вопросы не отвечает, непонятно из-за чего матерится. В общем, увозите его с глаз долой.

– А он сам-то где сейчас?

– В четвёртой палате, лежит как ни в чём не бывало. Видать, умаялся бедный.

– Его не фиксировали?

– Нет, конечно. Вы посмотрите на него, какая тут фиксация?

Да, больной лежал в постели и вроде бы спал. Но приближаться к нему было опасно. Нет, не по причине буйной агрессивности, а из-за его неимоверной худобы и хрупкости. Тронешь неаккуратно, да и сломаешь или вывихнешь чего.

– Иван, просыпайся! – осторожно потрепал я его за плечо.

Но, как оказалось, он не спал и очень лаконично ответил:

– Пошёл <нафиг>!

– Иван, как ты себя чувствуешь?

– Пошёл <нафиг> отсюда, пока я тебя не ушатал! – агрессивно сказал он.

– Так, давай вставай, и поедем. Всё, давай-давай, у нас времени нет!

Однако Иван даже и не думал подчиняться. Стало понятно, что все уговоры попросту бессмысленны. Мои парни аккуратно, как хрустальную вазу, подняли его и повели к машине. Хотя слово «повели» здесь неуместно, поскольку Иван не шёл, а волочил ноги, повиснув на руках у Германа и Виталия. И, конечно же, он не молчал, щедро рассыпая угрозы и оскорбления.

Сказать тут особо нечего. Это был всего лишь очередной, вполне заурядный психотический эпизод.

После этого вызова на обед нас позвали. В первую очередь карточки сдал и сообщение в полицию передал по поводу ножки сломанной. Накажут – не накажут виновника – это дело десятое и мне неинтересное. Главное, что не будет в мой адрес обвинений в сокрытии факта ДТП.

Перед тем, как пообедать самому, накормил кота Степана. В этот раз купил я ему специальные кошачьи консервы. Причём не обычные, а прям какие-то супер-пупер полезные и питательные. Но поскольку этот господин был ранее неоднократно всеми накормлен, то на мой зов он не подошёл и продолжал дремать на кушетке. Тогда я, как заправский официант, сам принёс ему еду. Съев половину, он погрузился уже не в дремоту, а в полноценный крепкий сон.

Прилетевший вызов оборвал наше свободное время. Поехали к мужчине шестидесяти двух лет, у которого были множественные раны лица с кровотечением. А ждал он нас в прекрасном месте, то бишь на помойке.

Когда туда подъехали, сразу увидели нашего пострадавшего, сидевшего на каких-то досках, прислонившись к ограждению. Всё его лицо представляло собой кровавую маску, совершенно не позволявшую разглядеть хоть какие-то индивидуальные черты. Но страдалец был не один, а с активной группой поддержки. В качестве этой группы выступала пьяненькая потрёпанная бабёнка в затрапезной неопрятной одёжке. Не дожидаясь вопросов, она что есть мочи завопила:

– Во, <распутная женщина>, смотрите, чё он наделал-то! Вон, видите тут кругом стекла? Он прямо рожей на них упал, <самка собаки>! Чего теперь, зашивать, что ли, повезёте?

– Сначала будем посмотреть, – сдержанно ответил я.

– Ой дурак, ну и дурак, <распутная женщина>, – не унималась бабёнка.

– Э-э-э, <фигли> ты орёшь, <жрица любви долбаная>? – хрипло, заплетающимся языком сказал пострадавший. – Пошла <нафиг> отсюда!

Эти препирательства прекратили мои парни, отведя её подальше, и под угрозой изгнания пинками запретили подходить.

Дабы не перепачкать салон машины, оказать помощь мы решили прямо на месте. Лицо богато кровеносными сосудами, поэтому даже неглубокий порез всегда обильно кровоточит. А у пострадавшего этих порезов было не сосчитать. Понятно, что в такой ситуации жгут не наложишь, но можно успешно применить медикаментозные кровоостанавливающие средства. Их в наших укладках есть несколько видов. В этом случае мы воспользовались кровоостанавливающими салфетками и весьма успешно. Некоторые порезы были достаточно глубокими, а потому увезли мы пострадавшего шиться.

Думается, что такую травму можно получить исключительно по пьяной лавочке. Будь он трезвым – не упал бы. А если бы и упал, то вряд ли стал бы тормозить собственной физиономией.

Кстати сказать, наложение жгута на шею – это не чёрно-юмористическая выдумка, а реальный вид помощи. Правда, редко применяемый. Чтобы сохранить кровообращение на неповреждённой стороне, жгут накладывается через поднятую вверх руку, либо лестничную шину, либо через какую-нибудь дощечку.

После этого поехали «на больной живот» у женщины шестидесяти восьми лет.

Открыла нам сама больная в полусогнутом положении и с гримасой боли на лице:

– Ой, как больно! Сил уже нет, я, наверно, умру…

– Ложитесь и показывайте, где болит.

– Вот здесь, – показала она на область правого подреберья.

Живот пропальпировал, вся симптоматика говорила об остром холецистите.

– Что ели-пили?

– Нет, это не от еды. Я печень чистила, мне знакомая рецепт дала.

– И от чего же вы её чистили?

– Ну как, ведь там же всякая гадость скапливается и весь организм отравляет.

– Теперь самый интересный вопрос: чем вы её чистили?

– В горячей воде настаивала чеснок, лимон и сливочное масло, потом выпила, а через полчаса грелку к печени приложила. Может, это из меня всё вредное выходит?

– Своей очисткой вы острый холецистит спровоцировали. Возможно, что в желчном пузыре камни есть, вы их потревожили, и теперь они на выход просятся.

– Так может они выйдут, да и всё?

– Нет, не выйдут. Нужно в хирургию ехать.

– Ой, господи, так мне их вырезать будут?

– Не паникуйте раньше времени. Сначала вам сделают УЗИ, а там уже видно будет.

Эту историю можно охарактеризовать исключительно в нецензурной форме. Любители и пропагандисты всяческих «очищений», мягко сказать, заблуждаются. Наш организм в этом не нуждается, поскольку справляется сам, без посторонней помощи. Очистка бывает необходима лишь в тех случаях, когда органы и системы перестают выполнять свои функции. Например, при почечной недостаточности проводится гемодиализ, при запорах назначаются слабительные и т. п. Но очищаться просто так и непонятно от чего – это не польза, а варварское отношение к собственному организму.

Велено на Центр ехать. Но обычно в это время доехать не дают. И точно! Метров за двести до въезда пульнули вызов: в торговом центре эпиприпадок у женщины сорока под вопросом лет.

Когда приехали, охранник отвёл нас в обувной магазин. Больная, прилично одетая женщина с приятной внешностью, была уже в сознании и, сидя на пуфике, горько плакала.

– Здравствуйте, что случилось, в чём причина слёз?

– Опять началось! – ответила она и вконец разрыдалась.

– Ну всё, успокойтесь, пожалуйста. Что началось-то?

– Припадки. Уже больше года не было, я уж думала, что всё прошло.

– То есть эпилепсия у вас диагностирована?

– Да, после травмы. Меня по голове ударили, череп проломили. Операцию сделали, поставили пластину.

– Когда была травма?

– В две тысячи двенадцатом.

– Понятно. Ну что, уколемся сиб***ном?

– Да, давайте.

Больную мы никуда не повезли. Припадок завершился, ясное сознание полностью восстановилось. Какая тут экстренная госпитализация?

К сожалению, эпилепсия – болезнь непредсказуемая и очень подлая. Надолго затаившись и дождавшись, когда человек решит, что её больше нет и можно расслабиться, вновь на него нападает. Но всё-таки во многих случаях эпилепсию можно одолеть. Главное здесь – не опускать руки, не сдаваться и не отчаиваться.

Далее поехали на психоз к мужчине шестидесяти шести лет. О, господин Колесников, старый знакомый. Шизофрения у него давным-давно, ещё с молодости. Ох, как он тогда чудил и зажигал! Без милиции к нему нечего было и соваться. Теперь кураж прошёл, не стало ярких психозов. А всё потому, что дефект развился. Стал Евгений Романыч эмоционально выхолощенным и безвольным.

Сестра больного с недовольно опущенными уголками рта и безо всяких «здрасьте» высказала претензии:

– Видать, все врачи лечить разучились. Это что такое, месяца не прошло, как он выписался и опять начал безобразничать! Раньше-то самое большее два раза в год в больнице лежал и всегда нормальным выписывался. А теперь то и дело его кладут, а всё без толку! Ну сколько можно мне с ним мучиться?

– Давно бы уже в интернат его отправили. Зачем мучиться-то?

– А вы думаете, это так легко? Взял и отправил? Пока все бумаги соберёшь – концы отдашь! А я ведь тоже не девчонка, чтоб везде бегать! У меня и ноги больные, и давление скачет!

– Ладно, что сегодня случилось?

– Да он вообще ничего не соображает! Взял грязную картошку, кипятком залил и говорит: «На вот, жри, <самка собаки>!» С***ыт теперь только мимо унитаза, это он специально делает, чтоб мне досадить! Матерится, меня только <самкой собаки> называет! Ну сколько можно мне мучиться-то?

Больной лежал на кровати и что-то неразборчиво бубнил. При этом на его одутловатом лице не было ни следочка каких-либо эмоций.

– Здравствуй, Евгений Романыч! Рассказывай, что случилось.

– Вас Валька вызвала, что ли? – спросил он тихим голосом.

– Да хоть Манька. Лучше скажи, почему ты так плохо себя ведёшь?

– Никак я себя не веду, всё нормально.

– Нет, нас не вызывают, когда всё нормально. Зачем ты сестре-то грубишь? Зачем её обзываешь?

– Ну нагрубил немножко, она ведь сама виновата.

– В чём виновата?

– Орёт на меня, что я ***су помимо. А я же не нарочно.

– А зачем ты ей грязную картошку съесть предлагал?

– Она ругалась, что я ничего не делаю, жрать не готовлю. Ну вот я ей и приготовил.

– Евгений Романыч, как дела с «голосами»?

– Теперь ничего не разберёшь. Хором чего-то говорят. Я слышу только: «Женька, Женька!» – и всё.

– А что-нибудь необычное замечаешь? Например, слежку за собой, чужие мысли в своей голове?

– Привык я. Пошли они все <нафиг>.

– Понятно. Ну ладно, Евгений Романыч, счастливо оставаться. Ты уж давай не шали, а то снова придётся в больницу ехать.

– Ага…

В больницу мы его не повезли, потому что не с чем. «Голоса» у него постоянные, с незапамятных времён, тем более они уже редуцировались, став тихими и непонятными. Бред из систематизированного, масштабного превратился в разрозненные обрывки.

Разумеется, сестра больного была крайне недовольна отказом в госпитализации и грозила жалобами. Однако она должна сама на себя обижаться за то, что не отправила брата в интернат. Ведь можно было напрячься, потратить силы, время и, в конце концов, получить желаемый результат. А теперь что? Её мучения так и будут продолжаться. Претензии к докторам, которые якобы разучились лечить, совершенно несостоятельны. И причина этого проста: у Евгения Романыча развился личностный дефект, который останется с ним навсегда.

После этого нас позвали на Центр и в этот раз дали доехать. Никуда нас больше не вызвали, и смена моя спокойно завершилась.

А на следующий день вновь приехали мы на дачу. К сожалению, Фёдор и в этот раз был на работе. Поэтому, не владея актуальной грибной обстановкой, в лес я отправился вслепую. А там повстречало меня неимоверное, ранее невиданное количество белых грибов. Но если выразиться точнее, это были уже не грибы, а их трупы в стадии гнилостных изменений. Уже второй раз в этом сезоне вместо грибов их останки попадаются. Нет, с пустом я не ушёл, набрал целое ассорти из подберёзовиков, сыроежек, лисичек, маслят и моховиков. И тем не менее было очень досадно, что леший белыми меня обделил.

С полным ведром направился я к высоковольтной линии, чтоб по ней на шоссе выйти. Однако просвет в деревьях, к которому я направлялся, оказался не ЛЭП, а просекой, ведущей к дальней деревне. Было очень и очень странно, как же я успел уйти так далеко. Вроде и прошёл-то немного, а вон, где очутился. Но думать-гадать и блуждать в поисках ЛЭП я не стал, пошёл по просеке и в скором времени из леса вышел.

Видать, чем-то рассердил я лешего, раз он такие проделки надо мной устроил. Но ничего, буду надеяться, что этот товарищ не злопамятный и в этом году ещё порадует грибным урожаем.

Чудесное бабье лето

Думал скоротечным будет бабье лето, а оно вон как задержалось. Эх и роскошная погодка! Солнце сияет по-летнему, днём температура аж до плюс двадцати пяти доходит. Но об осени напоминают холодные ночи, да и в семь утра ощутимо зябко. Что ж, ничего не поделаешь, впереди долгие холода, надо настраиваться и не брюзжать почём зря.

Заметил я нехорошую тенденцию: каждый раз перед моей работой, какие-то поганые катаклизЬмы происходят с моим непосредственным участием. Один сосед от передоза умер, и мы с супругой понятыми были, другой сосед, будучи в деменции, чудил так, что никто из нас не заскучал. Недавно родственнички без объявления войны нагрянули, не к ночи будь помянуты. Ну а в этот раз в квартире на втором этаже пожар случился. Настоящий такой, классический, с большой площадью, мощным пламенем и удушливым дымом. Приехавшие пожарные всех нас эвакуировали, проще говоря, на улицу повыгоняли.

Жили в этой нехорошей квартире молодая женщина Екатерина с маленькой дочкой Настенькой. Совсем недавно грандиозный ремонт сделали, включая тёплые полы и утеплённый балкон. И вот такая беда на них обрушилась. Мы из-за материального ущерба не переживали, ибо это дело десятое. По-настоящему нас волновало лишь одно: не остались ли в горящей квартире Катя с Настенькой. Женщины тихо плакали, мы, мужчины, мрачно молчали. Но вот пожар потушили, и пожарные сообщили прекрасную новость: в квартире никого не было. А причиной возгорания, правда ещё неточной, назвали замыкание электропроводки. Теперь я с ужасом представляю, к чему они вернутся, какое большое горе их ожидает. Ведь квартира выгорела почти вся, а что не сгорело, то покрылось густой стойкой копотью.

Только вышел из подъезда, как глазам моим предстала чарующая картина. Толик из соседнего дома стоял, опершись рукой о дерево, и самозабвенно блевал. Этот господин всю свою сознательную жизнь посвятил хроническому алкоголизму и оставался ему непоколебимо верным.

– Здорова, Толь, ты чего, с похмелуги, что ли?

– Да… – ответил он и утёрся рукавом. – Всё, мне <песец> пришёл… Хотел у Людки в долг взять, а она рогом упёрлась и ни в какую… Пить хочется по-дикому, а как попью, сразу блевать… Теперь только подыхать…

– Погоди подыхать-то. На вот двести рублёв, возьми, поправься.

– О-о-о, Иваныч, спасибо, дай бог здоровья!

– Но тебе бы надо прокапаться, иначе или тряханёт, или «белка» накроет, а то и мотор встанет. Сейчас поправишься и давай сразу езжай в нарко, это не шутки!

– Ладно, посмотрю, спасибо ещё раз, Иваныч!

На эту тему я уже многократно высказывался, но всё же повторюсь. Человеку, страдающему от жестокой абстиненции, всегда помогу денежкой на опохмел. Некоторые могут меня осудить, мол, своей помощью вы толкаете человека на новую пьянку. А вот если б не дали, то глядишь и вышел бы он из этого состояния, к трезвости вернулся. Но развею я эти наивные розовые мечты. Ниоткуда бы он не вышел и никуда бы не вернулся. Такие люди будут пить всегда, при любых обстоятельствах. И до тех пор, пока не сработает у них свой внутренний тормоз, стремительное движение вниз будет продолжено.

На скорой машин был полон двор, только нашей нигде не виднелось. «Ну что ж, значит наши предшественники ещё с вызова не приехали», – сделал я вывод. Но, зайдя в «телевизионку», увидел их сидящими там.

– Здорова, господа! А почему нашей машины невидно? Признавайтесь, куда дели?

– Заболела она, – ответил врач Анцыферов. – Коробка накрылась. Когда сделают, неизвестно.

– А на какой же работали?

– На тридцать первой. Иваныч, ты не представляешь, какая она была за***раная! В салоне <песец> что творилось! Земли на полу, хоть картошку сажай! И не только на полу, везде одна грязь!

– А водитель-то куда смотрит?

– Да никуда он не смотрит. Как баран, только на других кивает, типа никто не убирает, а мне больше всех надо, что ли?

– Значит, так в грязи и работали?

– Обижаешь, Иваныч! Мы чё, себя не уважаем? Я Галину и Любу перед фактом поставил, что пока машину не приведём в порядок, никуда не поедем. Мы все втроём такую уборочку <забубенили>, что теперь там сияние и блеск!

– Ну ладно водители, а бригады-то в таком с***че как работали? Неужели самим непротивно?

– Выходит, что так. Грязь для них – естественная среда обитания.

– По моему убеждению, медиков-грязнуль нужно гнать из профессии, невзирая на лица и должности.

– Ну да, помечтай, Иваныч, это невредно.

Объявили конференцию. Как и положено, свой доклад старший врач начала со смертей. В память прочно врезалась одна из них, женщина сорока с чем-то лет, беременная на позднем сроке. Вызвали «скорую» с поводом «плохо, теряет сознание». Когда бригада приехала, больная была уже мёртвой, с признаками биологической смерти. Самое интересное заключалось в том, что приехали они сравнительно быстро, примерно через двадцать минут. Но уже начавшееся трупное окоченение и трупные пятна говорили о том, что с момента смерти прошло не менее полутора-двух часов. При этом видимых повреждений на теле не было. Частный дом представлял собой форменный бомжатник, в котором находились двое грязных маленьких детей и полупьяный сожитель покойной. Никакой меддокументации не было и в помине, от сожителя ничего толкового добиться не удалось, а потому причина смерти осталась пока неизвестной. Главный врач пообещал позвонить в судебку и всё разузнать, чтоб удовлетворить наше всеобщее любопытство.

Далее слово взяла начмед Надежда Юрьевна:

– Коллеги, начну издалека. Доброта – хорошее качество. Но если добро делать через одно место, то оно превращается в зло. Именно так получилось у фельдшерской бригады из первой смены. Решили они «откапать» мужчину, находившегося в длительном запое. Для этого они выбрали пятипроцентную глюкозу и аскорбинку. И всё, ничего более. После их отъезда у больного случился судорожный припадок, приехала другая бригада и увезла его, так и не пришедшего в сознание, в неврологию. И так, коллеги, у меня вопрос: в чём заключалась ошибка бригады?

Ответил на него я:

– Они не добавили витамины В и противосудорожный препарат, а именно с***зон или ф***пам. Мне думается, что здесь дебютировала энцефалопатия Вернике.

– Да, Юрий Иваныч, именно так. Коллеги, если вы что-то не знаете или в чём-то сомневаетесь, позвоните старшему врачу. Этот звонок другу, говорят, очень помогает. И без крайней нужды не лезьте в вену. Ещё начудил новый фельдшер из второй смены. Приехал он на приступ бронхиальной астмы к давней хронически больной Веселовой. Не знаю, что ему ударило в голову, но он вдруг решил, что астма не бронхиальная, а сердечная. Далее сделал ей внутривенно струйно а***дарон и уехал.

После этих слов в зале раздался возмущённый шум.

– А нафига тут нужен а***дарон? Да ещё и струйно? Может, я чего-то не понимаю? – спросил врач Данилов.

– Как он сам сказал, чтоб купировать тахикардию, которая, кстати сказать, была синусовой.

– Да это что за дикость такая? – спросил я. – У него диплом-то не купленный?

– Нет, не купленный. Но с самостоятельной работы я его убрала.

– А приступ так и не купировали? – спросил фельдшер Гусев.

– Купировала другая бригада, когда на повторный вызов приехала. В общем, повезло этому деятелю, что ничего плохого не случилось и больная попалась сдержанная, не стала жаловаться.

Сразу после конференции, главный врач меня с собой позвал. Пойдёмте, говорит, Юрий Иваныч, сейчас кое-что обсудим. По пути он молчал, а я думал-гадал, уж не проштрафился ли в чём.

– Садитесь, Юрий Иваныч. У меня к вам, по-моему, неплохое предложение. Вы, наверное, в курсе, что мы заключаем гражданско-правовые договоры на медицинское сопровождение всяких разных мероприятий. Например, спортивных соревнований. Раньше этим занимались Андрей Ильич и старшие фельдшеры. Но все они не хотят деньги зарабатывать, жалуются, что ничего не успевают. А вы работаете всего на полставки, подработки не берёте, дачный сезон скоро закончится. Сопровождение – работа ненапряжная и денежная. За два часа вы получите примерно, как за двенадцатичасовую смену. Ну как вы, готовы?

– Да, Игорь Геннадьевич, готов. Но только если подработка выпадет на мою смену…

– Само собой, Юрий Иваныч, никаких накладок не будет, не волнуйтесь. Тогда сегодня Ольга подготовит гражданский договор, и когда приедете обедать, зайдёте к ней.

Да, это предложение очень даже неплохое. Тем более такая работа мне хорошо знакома, занимался я этим в давнее время.

Случись чего, мне нужно будет помощь оказать, а для госпитализации вызову другую бригаду. Но обычно там ничего особо жуткого не случается.

Когда я вернулся в медицинский корпус, то наших предшественников там не увидел. В диспетчерской сказали, что они на вызове. Ладно, законно побездельничать – это неплохо.

Вернулись добры молодцы уже в начале десятого. Мат доктора Анциферова летел впереди него со сверхзвуковой скоростью. Поэтому сперва раздался мат, а следом вошёл его источник.

– Чем ты недоволен, Александр Сергеич? – поинтересовался я. – Кто тебя так завёл с утра пораньше?

– Кто? Люба, <самка собаки> драная, чтоб её <нецензурные подробности извращённого полового акта>! Без десяти восемь вызов дала!

– А какой вызов-то?

– Психоз.

– Ну так это же по профилю, чего ты возмущаешься?

– Иваныч, я повторяю: без десяти восемь, за десять минут до конца смены вызвала! Это нормально? Что, вызов не мог повисеть лишние десять минут? Короче, он буйный, агрессивный, на мать с ножом кидался, она убежать успела. Ну мы полицию, конечно, вызвали. А пока их ждали, смотрим, из окна дымок пошёл. Полицейские приехали, взяли у матери ключ, открыли и заломали его. Оказывается, он газеты на полу поджог, но мы быстро потушили, без пожарных обошлись.

– Ну ребяты, не можете вы без веселухи!

– Пойдём сейчас переработку оформлять. Жалко, что Люба с Галей уже ушли. Но ничего, я в следующий раз на них оторвусь.

Наше скучное безделье прервал вызов: порезал вены мужчина тридцати шести лет в восьмом отделении областной психиатрической больницы.

Встретила нас санитарочка и проводила в нужную палату, где находились врач и медсестра со скорбными лицами. Виновник торжества, зеленовато-бледный, с заострившимися чертами лица, лежал на пропитанной кровью постели. Сознанием даже и не пахло, попытки растормошить оказались безрезультатными. Оба предплечья были хорошо забинтованы.

– Как так получилось-то? – спросил я.

– Он разбил стеклянную бутылку для мочи, лёг под одеяло и порезался, – ответила медсестра.

– Ран много, и все очень глубокие, – добавила врач. – Видать, на совесть старался. Давление восемьдесят на ноль, хотели капельницу поставить, но не получилось подколоться, все вены попрятались.

Н-да, ситуация была беспросветно удручающей. Прежде чем везти, надо хоть как-то стабилизировать больного. Для этого нужно лить и лить бурным потоком, чтоб объём циркулирующей крови повысить. А куда лить-то, если вен ни х***ена нет? Руки все изрезаны, там бесполезно что-то искать. На ногах пусто, как будто сосудов там отродясь не бывало. Единственной соломинкой, за которую можно попробовать ухватиться, была наружная яремная вена. Вот только её катетеризация имеет множество нюансов и минусов. Поскольку Дзен не приветствует подробные инструкции по выполнению медицинских манипуляций, я их пропущу. Скажу только, что поставить катетер мне удалось. На фоне инфузии давление поднялось совсем чуть-чуть и сознание не вернулось. Но тянуть время смысла не было и полетели мы со светомузыкой в хирургию. Однако же не довезли. Когда до больницы оставалось всего ничего, выдал он остановку сердца и дыхания. Реанимация оказалась безуспешной, а потому свезли его в судебный морг.

Всё случившееся для больницы было настоящим ЧП. Какие-то странные там порядки. Всё, чем можно нанести повреждения, находится под запретом, в том числе бьющаяся посуда. А вот бутылки для сбора мочи проморгали, как будто нельзя их разбить. В общем, нужно ожидать, что головы виновных и до кучи невиновных дружно полетят. Да, не зря у врача с медсестрой была на лицах скорбь.

После освобождения получили вызов на боль в груди у женщины сорока одного года. Но вдруг его отменили и дали другой: травма спины у мужчины тридцати двух лет. Ждал он нас в заброшенном деревенском доме за городом. Вызвал знакомый. Ехать было достаточно далеко, никак не меньше получаса, и вновь я недовольно заворчал. Дело в том, что до этой деревни ближе всего добираться с четвёртой подстанции. Однако вызвали не тамошнюю бригаду, а нашу, хотя находились мы никак не по пути. Всё это говорит о крайне нерациональном использовании бригад. Вызов впихивают первой попавшейся, без учёта её местонахождения.

Прибыли мы в полумёртвую деревеньку. В давние благословенные времена она не просто жила, а, можно сказать, процветала. И никакой не деревенькой была, а крупной цивилизованной деревней со своими начальной школой и ФАПом. Теперь же всё пришло в полнейший упадок. Бывшее поле поросло кустарником и мелколесьем. Многие дома заброшены и выглядят жалко. А в приличных, в основном, дачники живут.

На въезде нас встретил молодой мужчина в камуфляжном костюме и, сев в нашу машину, показал путь.

Подъехали мы к заброшенному покосившемуся дому почти на краю деревни. Еле пробрались туда сквозь бурьян и цепкий кустарник. Пострадавший лежал в сенях, на поваленной деревянной лестнице. А сверху нависал проломленный лаз на чердак.

Не понимал я, что там забыли двое приличных трезвых мужчин, совершенно не похожих на маргиналов.

– Вы хоть расскажите, что случилось? Как вас сюда занесло?

– Да мы на досуге копом занимаемся, старину ищем с металлоискателем, заброшки обследуем. Андрей на чердак полез, а под ним всё проломилось, и он спиной на лестницу грохнулся.

Тут подал голос сам Андрей:

– Мужики, я, наверно, позвоночник сломал, – с трудом сказал он, морщась от боли.

– Ноги чувствуешь? – спросил я.

– Они вроде как онемели, но пока не пойму…

– Покажи примерно, где болит?

– Чуть повыше поясницы.

А далее была настоящая веселуха: переноска весьма крупного мужчины на спинальном щите, который тоже лёгкостью не отличается. Причём несли мы его по каким-то кочкам и рытвинам, поросшим высоким бурьяном. Когда Андрея переложили на носилки-каталку и загрузили в машину, я попробовал облегчённо выдохнуть и расслабиться. Но с первого раза ничего не получилось. Душила одышка, в спину словно раскалённый штырь воткнули, а руки безобразно дрожали. К счастью, всё это минут через десять прошло, и я более детально осмотрел Андрея. Чувствительность в ногах была значительно нарушена. Он реагировал лишь на достаточно сильные покалывания, а простых прикосновений и щекотки попросту не замечал. Да, было понятно, что повреждён позвоночник. Конкретизировать вид повреждения я не стал, поскольку без рентгена ничего внятного сказать нельзя.

Поинтересовался я «уловом» и оказалось, что отыскали они всего-то три монетки раннего советского времени и множество всякого металлического хлама. И что, стоило калечиться ради этого? Хотя даже самый наиценнейший клад не вернёт утраченного здоровья.

Следующим вызовом был психоз у мужчины сорока четырёх лет. Вызвала полиция.

Как водится в подобных случаях, дверь была не заперта. Войдя в квартиру, увидели мужчину в застёгнутых сзади наручниках, сидящего в кресле. Громко и монотонно он вещал что-то на религиозную тему, ни к кому конкретно не обращаясь. Трое полицейских и рады бы не слышать этих излияний, но деваться было некуда. Поэтому на их лицах застыло выражение ноющей зубной боли.

Из кухни выглянула невысокая, худенькая, коротко стриженная женщина с веснушчатым нервным лицом.

– Идите сюда, – позвала она нас. – Я никак не могу в себя прийти…

– Извините, а вы ему кем приходитесь?

– Ой, как сказать-то… Сожительницей назваться не могу, потому что вместе мы не живём, а так, встречаемся время от времени. Точнее я всегда сама к нему прихожу. Мы весной в храме с ним познакомились. Если честно, то он меня больше заинтересовал не как мужчина, а как умный человек со своей религиозной философией…

– Простите, пожалуйста, давайте мы уже к сути перейдём. Что сегодня случилось?

– Ну если коротко, то я сегодня пришла и сразу увидела, что он какой-то не такой. Смотрел на меня очень странно. Потом начал что-то про бога и дьявола говорить, но я так и не поняла ничего. Вдруг он сзади меня за шею обхватил и стал мне воду из бутылки в рот заливать. Я перепугалась, подавилась, но как-то получилось вырваться и на улицу выбежать. За дом забежала, потихоньку посмотрела, не выбежал ли он, чтоб меня догнать. Но не было его. Я сразу в «скорую» позвонила, всё рассказала, а мне велели сперва полицию вызвать.

– А вы не в курсе, он у психиатра не наблюдается?

– Да, в курсе. Он и не скрывал, что на учёте стоит и в психбольнице не один раз лежал. Но вы понимаете, он, конечно, со странностями, но раньше никогда так себя не вёл. Никакой угрозы я от него не чувствовала.

Далее настал черёд пообщаться с самим виновником торжества. Хотя в собеседнике он явно не нуждался и вел бесконечный монолог о чём-то религиозном, общий смысл его оставался совершенно неясным.

– Павел Ильич, подождите, прервитесь хотя бы ненадолго. Зачем вы пытались воду-то в неё заливать?

– Я – всадник Апокалипсиса, мной всё начнётся и кончится. Читайте Библию, там всё написано! Меня бог превратил в себя, его плоть и кровь в меня преобразились! Я бог Павел и архангел Павел! Я плоть и кровь бога!

– Ладно, ещё раз спрошу. Зачем вы схватили женщину и пытались залить ей воду?

– А в Светке чёрт сидит! Вон святая вода стоит, залейте ей в рот! Залейте, я сказал! Он хочет меня в чёрта превратить! Но я – бог, чёрт никогда во мне не будет!

– А откуда вы узнали, что в ней чёрт?

– Мне моё нутро говорит, я через свой череп каждого чёрта вижу. Всё, свершилось! Свершилось! Свершилось, <распутная женщина>! Ликуем, ликуем!

Дальнейшая беседа смысла не имела. Как ни странно, Павел Ильич почти не сопротивлялся, когда его вели в машину. Вот только громкий монолог не иссякал и был бурным, как горная река.

Что касается диагноза, то могу предположить шизофрению. А вот о её форме не стану гадать, поскольку из одной лишь краткой и непродуктивной беседы невозможно сделать никаких выводов. Доказательствами шизофренического процесса выступали религиозный бред, разорванное мышление, монотонность и отсутствие живых эмоций. Причём бред представлял собой не единую цельную систему, а лишь беспорядочные осколки, из которых невозможно сложить что-то осмысленное.

Справедливости ради нужно сказать, что подруга Павла Ильича и сама была весьма странной. Зачастила в гости к психически больному человеку и интересовалась его бредовыми идеями, называя их «религиозной философией». Просто удивительно, как он её не индуцировал, проще говоря, не «заразил» психозом.

Вот и всё, обед наконец-то разрешили. Однако радость наша была преждевременной. Прямо по курсу виднелись стоявший у обочины пассажирский автобус и группа людей возле него. Казалось бы, ну что тут такого примечательного, самый обыденный мимолётный эпизод. Однако засвербела во мне тревога. И точно, завидев нашу машину, все дружно замахали руками, требуя остановиться. Вот же <распутство>, не доехали, на вызов в пути нарвались!

Когда мы подошли, около задней двери автобуса увидели лежавшего без сознания мужчину лет шестидесяти, из-под головы которого натекло немного крови.

– Что случилось? – спросил я у зрителей.

– Он стал в автобус входить, на ступеньку поднялся и упал назад, прямо затылком на асфальт, – сказал немолодой мужчина, представительной наружности. – А водитель не заметил, двери закрыл, зажал и метров десять протащил.

– Подождите, так он же выпал из автобуса, как же его зажало-то? – не понял я.

– Ну он же не весь выпал, ноги в дверях остались. Вот их ему и зажало.

– Гаишников вызвали?

– Да-да.

Убедившись, что пострадавший жив, мы загрузили его в машину. Причина бессознательного состояния стала понятна практически сразу. В затылочной области была ушибленная рана неправильной формы с расходящимися в стороны тремя лучами. Там же легко пальпировалась подвижность отломков затылочной кости. Давление повышенное. ЭКГ идеальностью не отличалась: отрицательные и зазубренные зубцы Т, неправильные комплексы QRS. Сатурация низковатая: восемьдесят девять процентов. Долго думать над диагнозом не пришлось, поскольку был он прямо перед глазами: открытая черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга. Перелом затылочной кости. Далее оказали пострадавшему всю положенную помощь и свезли его в нейрохирургию областной больницы.

Какой отсюда можно сделать вывод? Да, травматизм в общественном транспорте был, есть и будет во все времена. Вопрос только в том, насколько часто эти случаи происходят. В прошлые времена они были достаточно редкими, даже несмотря на больший, чем сейчас, пассажиропоток. А сейчас как минимум раз в неделю в сводках звучат травмы, полученные пассажирами. На мой взгляд, это происходит по двум причинам. Первая: в былые времена водителей общественного транспорта не набирали, а отбирали, предъявляя к ним повышенные требования. Вторая причина заключается в том, что первостепенной задачей перевозчиков является получение прибыли, а безопасность пассажиров уходит на задний план.

Как всегда, с опозданием поехали мы обедать. Для господина Степана купил я кошачьи консервы, но порадовать его не получилось, пропал, как в воду канул. А всезнающая Светлана из пункта подготовки укладок сообщила мне подробности личной жизни Степана. Оказывается, в находящейся неподалёку детской больнице появилась у него подруга-кошка. И, видать, настолько сильными были чувства, что стал он проводить у неё большую часть дня. Возвращается теперь в девятом часу вечера и прямо с порога начинает орать, требуя еды. Ну что ж, дай бог, как говорится. Семья, скорее всего, уже создалась, а там и детки появятся.

После обеда мы недолго посидели в «телевизионке» и вызов получили: психоз у мужчины пятидесяти одного года. Вызвала полиция. Хм, что-то уже второй вызов «полицейский». Хотя это, конечно же, к лучшему. Можно идти без боязни нападения агрессивного больного.

Когда подъехали к пятиэтажному дому старой постройки, увидели во дворе две полицейских и одну МЧС-овскую машины. Входная дверь квартиры была гостеприимно открыта. Народу там скопилось многовато: пятеро полицейских, трое спасателей, да ещё и мы втроём припёрлись. В итоге получилось прямо как в переполненном автобусе. Но мужчина в «гражданке» с внешностью старого прожжённого мента громко распорядился:

– Так, мужики, давайте, все лишние, выходите! Группа, идите пока на улицу. МЧС, вас тоже касается, вы всё уже сделали, спасибо! Остаёмся только я, двое ППС и «скорая»!

– Что случилось? – спросил я. – Смертоубийство, что ли?

– За малым до этого не дошло, – ответил «прожжённый». – Ваш клиент хотел свою соседку-бабулю ножичком почикать, потому что ведьма она. Самое-то удивительное в том, что бабка еле ходит, на палку опирается и за стену держится, а тут, говорит, сама не помню, как из кухни в свою комнату попала и заперлась. Прям телепортировалась!

– Ну так, жить захочешь, ещё и не то сделаешь! Он сейчас в каком состоянии?

– Спокойный, на нас не дёргался, только бредятину какую-то несёт. В ИВС его же не сдашь в таком-то состоянии.

– А МЧС зачем вызывали?

– Он изнутри в своей комнате закрылся. А пока пытались вскрыть дверь, он сам открыл.

Когда мы вошли в комнату, несостоявшийся истребитель бабушек в застёгнутых сзади наручниках сидел на тошнотворно грязной постели. Честно сказать, не только постель, но и сам-то он не вызывал желания близко к нему подходить. Нет, не из-за агрессивности, а из-за крайней неопрятности. Лицо его поросло не бородой и не щетиной, а длинными редкими волосами, на немытой голове царил беспорядок. Вся комната была пропитана запахом грязного тела. Однако показывать своё «фи» мне никто не позволял, а потому я приступил к беседе.

– Здравствуй, Анатолий Григорич, рассказывай, зачем ты за бабулей с ножичком гонялся?

– Какая она, нах, бабуля? Ха, бабуля, блин! Она ведьма, меня давно уже предупреждали! Прикидывается, <самка собаки>, божьим одуванчиком, а на самом деле сильней любого мужика! Мне уж порассказали про неё, всю её подноготную я теперь знаю.

– Погоди, Анатолий Григорич, кто тебе это всё рассказал?

– Особые службы мне в голову всё передают.

– Это что за службы? ФСБ, что ли?

– А х*ен их знает, я не спрашивал. Они мне про эту т*арь давно рассказали, предупреждали, чтоб был поосторожнее, ведь она же все мысли читает. А сегодня велели зарезать её. Сказали, что или ты её, или она тебя. Какой у меня выбор-то? Ты, говорят, когда её грохнешь, труп никуда не девай, потому что он сам исчезнет и никаких следов не останется. А она вон как, всех обхитрила! Ладно, ничего, я не отступлю, всё равно достану! У меня другого выхода нет.

– Анатолий Григорич, вы у психиатра наблюдаетесь?

– Я на учёте, но там давно не был. Врачиха с ментом приходили, а я не открыл, ну их <нафиг>. Меня уж давно вылечили, сейчас-то я не больной. Не знаю, чего до меня все <докопались>.

– И всё-таки в больницу поедем. Пока там лежишь, будешь в безопасности, бабуля как-нибудь сама нейтрализуется.

– Ага, х*ен там, в безопасности! Она через чип за мной следит. Снимите наручники, ща я вам его покажу, своими глазами увидите!

– Не надо показывать, мы тебе и так верим. Всё, поехали, паспорт и полис пока у нас будут.

– Ну и чего, опять меня на три месяца закроют? А за что, объясните?

– Сам всё поймёшь, когда пролечишься. А бесконечно держать тебя там никто не будет, не переживай. Хотя ты и сам всё знаешь, бывал там не один раз.

Выставил я Анатолию Григорьевичу острое полиморфное психотическое расстройство. Термин «полиморфизм» в данном случае означает многообразие симптоматики различных заболеваний. В частности, у него был выраженный бред воздействия и преследования, а также слуховые псевдогаллюцинации. По поводу прогноза, я бы не обольщался надеждой на полную качественную ремиссию. Ну а бабушке можно лишь посочувствовать. Да, закон позволяет психически больному получить отдельную жилплощадь. Вот только кто будет решать этот вопрос, остаётся неизвестным.

Далее нас вызвали на острую боль в животе у мужчины сорока восьми лет. Дожидался он нас на остановке общественного транспорта.

Больной сидел низко согнувшись, едва не касаясь лицом своих коленей, и хрипло стонал. Было сразу понятно, что боль настолько сильна, что затмевала всё вокруг. Рядом с ним стояли две женщины.

– Здравствуйте, ему прямо совсем плохо, как бы не отключился! – сказала одна из них. – Говорит, что живот болит очень сильно. Вы представляете, его таксист из машины силой вытащил и уехал! Я номер запомнила и этого так не оставлю!

Попытался я его разговорить, но отвечал он тихо, сквозь зубы. О том, чтобы разогнуться и дойти до машины, даже и речи не шло. Поэтому загрузили его на носилках.

– Живот у тебя как заболел, сразу резко или постепенно?

– Резко… Как будто меня зарезали…

– Язвенная болезнь есть?

– Не знаю, но желудок сильно болел…

Перевернуть больного на спину, чтоб как следует пропальпировать живот, не получалось. Однако было достаточно лёгкого прикосновения, чтоб ощутить неимоверную напряженность и твёрдость передней брюшной стенки. В данном случае гадать над диагнозом не пришлось. Налицо была прободная язва желудка. Да, я знаю, что теперь называется не «прободная», а «перфоративная», но суть от этого ничуть не меняется.

При боли в животе нам предписывается снимать ЭКГ, но как ты её снимешь в скрюченном положении? Конечно, формально это считается нарушением, но думаю, что нас не расстреляют. В подобных случаях обезболивать нельзя, а потому, не теряя времени, свезли его в хирургию.

Ранее я уже отвечал на вопрос, почему на догоспитальном этапе недопустимо купировать боль в животе. Но всё же повторюсь. Дело в том, что убрав боль, мы не устраняем причину, её вызвавшую. В данном случае, произошёл разрыв язвы, и содержимое желудка вытекло в брюшную полость. А это, в свою очередь, вызвало сильнейшее воспаление, которое само по себе никогда не проходит. Без оперативного вмешательства летальный исход неминуем. Устранив боль, мы создадим картину ложного благополучия, за которой скрывается реальная угроза жизни.

Вот и следующий вызовок нам пульнули: травма головы с кровотечением у мужчины тридцати под вопросом лет, находившегося без сознания. И опять вызвала полиция. Вызов был уличным, возле бара в центре города, а это значит, что полетели мы туда быстренько.

Возле лежавшего мужчины стояли двое полицейских, а чуть в стороне – несколько зрителей. Судя по их громким и возбуждённым репликам, все они были нетрезвыми посетителями этого чёртова бара.

– Здрам желам, что случилось? – спросил я у полицейских.

– Драка была, говорят, что его металлическим прутом по голове ударили. Он не сразу сознание потерял, ходил, разговаривал, а потом упал.

– А злодеев-то не задержали?

– Ориентировку дали, но пока нет. Давайте я ваши данные запишу.

Пострадавшего на носилках сразу загрузили в машину. В лобно-теменной области были две вдавленных раны линейной формы, расположенные рядом, почти параллельно друг другу. Судя по всему, они были нанесены узким и длинным тупым твёрдым предметом. Металлический прут идеально подходил на эту роль.

Давление было нормальным, пульс частил. Зрачки одинаковой величины, горизонтальный нистагм, то есть ритмичные частые подёргивания глазных яблок. Выставил я ему открытую черепно-мозговую травму, ушиб головного мозга. Кома I–II. И после оказания помощи свезли мы его в нейрохирургию.

Традиция завершать смену через три послеобеденных вызова, в этот раз была нарушена. Дали нам бессознательного мужчину сорока под вопросом лет, лежавшего на улице под деревом.

Добрый доктор Айболит,

Он под деревом лежит.

Набухался и лежит

Добрый доктор Айболит.

Чуйка моя ничего тревожного не подсказывала, и я заранее был уверен, что едем мы не к пациенту, а к пьяному телу.

А когда приехали на место, выяснилось приятное: тела нигде не было. Уползло оно, ушло или уехало, роли не играло. Главное, что вызов был завершён.

Вот на этом и закончилась моя куцая полставочная смена.

А на следующий день всё было, как всегда. Фёдор не пришёл ко мне со спецдонесением о грибной обстановке, потому как работал. Но я не огорчился и в лес всё равно пошёл. Там ждало меня грибное разнообразие: опята, хоть и переросшие, но чистые, несколько белых и подосиновиков, ну и, конечно же, вездесущие лисички. Сухо в лесу, ведь дождей давным-давно не было, поэтому грибной урожай оказался скудноватым. Да и ладно, бог с ним, с этим урожаем. Главное, чтоб чудесное, тёплое, светлое бабье лето, как можно дольше продержалось!

Надежда на ошибочный прогноз

Удивительно, конечно, но бабье лето даже и не думает с нами расставаться. Весёлая нынче осень, сияющая, красочная. Пожелтевшая листва под ярким солнечным светом словно золотая выглядит. Да, днём стало уже прохладнее, рубашку с коротким рукавом не наденешь, но это всё мелочи. Главное, что нет той мрачной промозглой серости, которая тоску и уныние наводит.

Побывал я на подработке в свой выходной. На футболе дежурил. Наша городская команда играла с гостями из соседнего областного центра. И в свой подработочный дебют оскандалился я по полной программе, чуть было не сорвав матч. Даже сейчас, когда обо всём этом пишу, чувствую, как физиономия моя краснеет и горит от стыда. В общем, как всё получилось-то. Был я точно уверен, что начало матча в пятнадцать ноль-ноль. На «скорую» приехал минут за сорок, чтоб не спеша собрать всё необходимое, ведь дежурить мне предстояло одному, без помощников. Но только я переступил порог, как сразу столкнулся со старшим врачом Ольгой Васильевной.

– Юрий Иваныч, вы обалдели, что ли? – закричала она. – Мне весь телефон оборвали, начало в два, а вас нет! И почему вы трубку-то не берёте?

– Так значит изменили время, что ли? Ведь начало-то в три! И звонков я ваших не слышал, телефон у меня вот… – хлопнул я себя по нагрудному карману, но там было пусто.

– Да ничего не меняли, как было в два, так и осталось! Не знаю, с чего вы так решили! Давайте быстрей загружайтесь и езжайте, машина у вас двадцать третья!

Всё, что нужно, быстро собрал, запрыгнул в машину, и мы поехали. И, как положено по закону подлости, в пробку попали. Причём в такую плотную, что даже включённые спецсигналы не позволили нам хоть как-то ускориться.

А когда мы въехали на стадион, то случилось нечто невиданное. Зрители на трибунах встретили нас бурными овациями, будто супер-пупер-мегазвёзд. Хотя, на мой взгляд, свист и возмущённые крики были бы более уместными. Как только мы остановились в нужном месте, сразу начался матч, и я облегчённо выдохнул. Само дежурство было совершенно ненапряжным, ведь у обеих команд были свои спортивные врачи. А цель дежурства «скорой» заключалась в оказании экстренной помощи при травмах и состояниях, угрожающих жизни.

Водитель внимательно и азартно наблюдал за игрой, а я больше внимания уделял фанатам. Сидели эти ребята на отдельной пустой трибуне, возле которой неотлучно находились трое полицейских. Больше всего меня умилила фанатская кричалка: «Раз, два, три, четыре, мы дебилы, мы дебилы!» Поначалу я решил, что ослышался, но водитель подтвердил, что скандировали они именно эти слова.

После окончания матча, дождавшись, когда разойдутся зрители, мы с чувством исполненного долга уехали.

Вернувшись на «скорую», сразу сделал ксерокопию графика дежурств на спортивных мероприятиях. Ибо понял, что на свою память надеяться рискованно. А мой телефон, которого я не обнаружил в кармане, оказался в барсетке. Никогда его туда не убирал, а тут, непонятно зачем, взял и засунул.

Одним словом, первый блин получился комом. Но искренне надеюсь, что все последующие будут удачными и без нервотрёпок.

В отличие от подработки моя основная смена началась как всегда спокойно и размеренно. У крыльца медицинского корпуса остановился я принять традиционную дозу никотина. Из подъехавшей машины вышли фельдшеры Вика и Юля. Почему-то в этот раз молоденькие девчушки-хохотушки были с бледными и угрюмыми лицами.

– Что-то вы невеселы, красны девицы! Устали, что ли?

– Юрий Иваныч, какое веселье? Нас ночью чуть не прирезали, мы никак отойти не можем, – ответила Вика. – Галина Владимировна на конференции всё расскажет.

Не стал я навязчивость проявлять и в душу лезть. Ведь и так было видно, что девчонкам вообще ни до чего.

Бригада, которую мы меняем, была на месте и сидела в «телевизионке».

– Приветствую, господа! Как поработали?

– Да вроде нормально, – ответил врач Анцыферов. – Ничего особенного не было.

– Удивляешь ты меня, Александр Сергеич! От тебя такое редко услышишь. Я уж настроился было выслушать рассказ о приключениях!

– Так ты погоди, Иваныч, до конца смены ещё сорок минут. Ещё успеем приключения-то найти!

Вот и конференцию объявили. Старший врач Галина Владимировна начала свой доклад с серьёзного ЧП:

– Сегодня под утро семнадцатая бригада прибыла на вызов к женщине с травмой головы. Сказала, что сожитель избил и потом убежал. Только приготовились помощь оказывать, как он вернулся. С ножом. Начал угрожать, что сейчас всех перережет и всё у всех повырезает. Но бригаду не тронул и выгнал, а чемодан забрать не дал. Полицию девчонки сразу вызвали. Они приехали, а им не открывают. В итоге дверь вскрывали МЧСники. Когда этого задержали, оказалось, что он нанёс сожительнице два проникающих в грудь и живот. Но её довезли живой, хоть и без сознания.

– А эта бригада сейчас здесь? – спросил главный врач.

– Игорь Геннадьевич, я их отпустила пораньше, потому что они вообще никакие.

– Правильно сделали, Галина Владимировна. Напишите мне прямо сейчас служебку на их поощрение. Мы им денежку выделим, чтоб хоть как-то моральный ущерб компенсировать.

Этот случай является очередным примером незащищённости работников «скорой». Нет, я не сторонник выдачи медикам средств самообороны. Ведь их надо суметь применить так, чтобы эффективно остановить нападающего и в тоже время не нанести ему чрезмерного вреда. А непрофессионалам соблюсти этот баланс крайне затруднительно. Ведь в случае неправильного применения спецсредство лишь усилит агрессию и повернётся против своего владельца. На мой взгляд, защита должна быть на законодательном уровне. Точнее сказать, нападение на медиков «скорой» должно быть приравнено к нападению на полицейских. Для этого нужно ввести уголовную ответственность с жёсткими санкциями. Понятно, что Уголовный кодекс не будет служить стопроцентной защитой. И всё-таки случаи нападения станут встречаться намного реже. Но всё сказанное мною, конечно же, не новость. Сколько-то лет назад в Госдуму вносился соответствующий законопроект, который, к великому сожалению, в федеральный закон так и не превратился.

После того, как старший врач окончила доклад, слово взяла начмед Надежда Юрьевна:

– Коллеги, а я сейчас оглашу приятную новость. На имя главного врача поступила благодарность двадцать восьмой бригаде из второй смены за высокий профессионализм, грамотное оказание помощи и чуткое отношение к больной. Кстати сказать, автор благодарности – зам главного врача по лечебной работе пятой горбольницы, а помощь оказывали её родственнице. Так, теперь от хорошего перейду к плохому. В первой смене фельдшерская бригада пропустила инфаркт. Два молодых фельдшера приехали к женщине на боль в груди. Сняли ЭКГ, ничего там не увидели, диагностировали остеохондроз грудного отдела, запузырили к***рол в мышцу и уехали. Старший врач, как только глянула на кардиограмму, сразу увидела подъёмы и направила к больной врачебную бригаду. Те помощь оказали, госпитализировали, всё обошлось хорошо. ЭКГшку фельдшерской бригады мы видели. Подъёмы там не сказать, что огромные, но всё-таки заметные. Ну и какие выводы отсюда напрашиваются? В очередной раз приходится констатировать, что у недавних выпускников не хватает знаний по ЭКГ-диагностике. Поэтому молодым фельдшерам нужно работать не с обычными, а с дистанционными кардиографами. У нас есть договор с кардиодиспансером, поэтому кардиограмму будут отправлять дежурному врачу и получать от него готовую расшифровку. Кстати, Андрей Ильич, эти кардиографы у нас живы?

– Да, только их никто не берёт, – ответил главный фельдшер.

– Понятно, почему не берут. Люди просто не умеют ими пользоваться, и это ваша недоработка! Андрей Ильич, разговор на эту тему у нас с вами уже был. Нужно с людьми проводить учёбу, не дожидаясь указаний. Вы в прошлом году молодых специалистов уже обучали. А теперь что вам мешает? Короче, назначаете день и всю молодёжь заранее оповещаете под подпись, чтобы явка была стопроцентной. Галина Владимировна, я говорила уже всем старшим врачам, а теперь вам. Наставничество не должно быть формальным, просто ради отписок и получения доплаты. Наставник должен реально работать с молодым специалистом в одной бригаде, а не встречаться с ним время от времени. Этот случай с пропущенным инфарктом показывает, что бригада была сформирована непродуманно. Двух мальчишек без опыта взяли и сразу отправили в свободное плавание. Всё, надеюсь, что правильные выводы будут сделаны.

Наконец-то закончилась конференция. Ничего путного я из неё не вынес, только шум в ушах. Непосещение сего мероприятия ничем бы плохим для меня не обернулось. Вот только проклятая сила привычки заставляет каждый раз покорно идти в конференц-зал.

Врач Анцыферов, уже переодетый, шел мне навстречу:

– Ну что, Иваныч, вот теперь можно смело сказать, что смена удалась! Чего и тебе желаю!

– Спасибо, будем надеяться!

После того, как все поразошлись-поразъехались, остались только мы и реанимационная бригада, являющаяся элитой среди всех нас. Направлять их должны только на самые-пресамые сложные вызовы, когда имеется угроза жизни. Вот только суровая реальность такова, что им, как и нам, стали кидать всё подряд, без разбора. Да, я знаю, что не существует официального понятия «фельдшерский вызов». И тем не менее давать реаниматологам высокую температуру, давление, больные животы и головные боли как-то не совсем правильно.

По телевизору шёл мультфильм «Том и Джерри», который мы, стесняюсь признаться, увлечённо смотрели. Но идиллию нарушил запыхавшийся молодой человек, буквально ворвавшийся к нам.

– Помогите, там пацана порезали! – крикнул он, вытаращив глаза.

– Где там? – спросил врач Конев.

– Да вот тут, у магазина, сразу налево! Давайте быстрей, он умирает!

Разумеется, этот вызов взяла реанимационная бригада, тем самым избавив нас от проблем.

Но и мы не могли бездельничать вечно. Поехали на психоз у мужчины сорока семи лет.

Открыла нам полная пожилая женщина с короткими крашенными волосами и прямо с порога запричитала:

– Ой, какое несчастье случилось, у него белая горячка! Помогите ему, увезите на капельницу, иначе он никак не остановится!

– Он кем вам приходится?

– Сын.

Виновник торжества, тоже полный, широколицый, с волосатым голым торсом, сидел на диване перед телевизором.

– О, здрасьте, у меня, короче, с башкой совсем плохо! – громко сказал он, обдавая нас запахом свежевыпитого алкоголя. – Какая-то баба мерещится, как будто рядом сидит. И вон жуки всякие ползают.

Показал я ему чистый клочок бумаги и спросил:

– Что ты здесь видишь?

– Ничего, просто бумажка, – с недоумением ответил он.

– Где ты сейчас находишься?

– Где… У себя в квартире.

– Когда последний раз выпивал?

– Вчера.

– А почему же от тебя не перегаром, а свежаком разит?

– Ну я только похмелился чуток и всё. Я ж не пьяный.

– Всё ясно. Нет у тебя никакой «белки» и в экстренной помощи ты не нуждаешься.

– Не, мне очень плохо, серьёзно, отвезите меня на Кубанскую!

– Нет, не с чем тебя туда везти. Сам иди к наркологу и пусть он тебя направляет планово.

Его мать, до этого стоявшая молча, не выдержала и разразилась тирадой:

– Эх ты и дурак! Ведь просила же тебя как человека, не пей! Что ты теперь делать-то будешь?

– Да ладно, заткнись ты нах! – зло отмахнулся он и ушёл в другую комнату.

– Так вы ничего ему не сделаете? – не унималась мать. – Поставьте ему капельницу, ведь он же до смерти допьётся!

– Пусть он выбирает что-то одно: лечиться или пить. А совмещать сразу два удовольствия не получится. Единственное, что могу посоветовать, ведите его к наркологу и там решайте вопрос о лечении. Может, в стационар его планово положат, может, амбулаторно полечат. Но «скорой» тут делать нечего.

Да, пустым оказался первый вызов. Симуляция была глупой и грубой, рассчитанной на дураков. Хоть бы узнал вначале, что алкогольный делирий возникает лишь на второй-четвёртый день после резкого обрыва запоя, на фоне трезвости. А просьба посмотреть, что написано-нарисовано на бумаге, называется пробой Рейхардта. Больные в делирии непременно «увидят» нечто на чистом листе. Тем не менее раз ему так хотелось пройти курс стационарного лечения, то мог бы сходить в наркодиспансер и получить направление на госпитализацию. Но он выбрал, как ему казалось, более простой вариант и просчитался.

Следующий вызов был на травму головы без кровотечения у мужчины восьмидесяти одного года.

Подъехали к большому добротному частному дому, у ворот которого нас встречала пожилая женщина с полностью седыми волосами:

– Здравствуйте, давайте я вам сначала всё расскажу. Я деда своего чуть не убила. Он в подпол полез капусту убрать, крышку открыл и прислонил к двери. А я забылась, дверь сильно толкнула, и эта крышка его прямо по голове ударила.

– Рана есть? – спросил я.

– Нет ничего, просто, наверно, синяк будет. Но я за другое боюсь. У него ведь и так-то с головой плохо, заговаривается, всякую ересь несёт. А вдруг он совсем дураком станет?

– Он у психиатра наблюдается?

– Да, с февраля месяца я туда его вожу. Вот только в больницу не хочу отдавать, иначе там ему хуже будет, вообще весь ум потеряет.

Невысокий, худой, небритый пострадавший выглядел гораздо старше и дряхлей своей супруги. Насупившись, он сидел на диване и слушал радиоприёмник.

– Здравствуйте, Николай Петрович! Что случилось?

– Дык чего, чуть не убила она меня! Крышку от подпола мне на голову уронила!

– Коля, ну я же ненарочно! – сказала супруга.

– Ладно, хватит, не <звезди>! – прикрикнул он на неё. – Недаром мне сегодня приснилось, что ты сказала: «Я с тобой не лягу, ты мне противен!» Изменница!

– Коля, да ты бы хоть людей постеснялся! Мало ли что может присниться, ведь на самом-то деле ничего этого не было! – попыталась увещевать супруга.

– Николай Петрович, всё, успокойтесь. На что сейчас жалуетесь? – спросил я.

– Голова сильно болит, наверно опять давление скакнуло.

– Сегодня какое число?

– Да я и не знаю…

– А месяц и год можете назвать?

– Лето уж вроде кончилось, сейчас, наверно, осень.

– Ну а год какой?

– Двадцать второй.

– Где вы сейчас находитесь?

– Дома.

Да, давление было повышенным, сто шестьдесят на девяносто. Но с этой проблемой мы справились быстро, дав под язык полтаблетки м***нидина. А вот с расстроенной психикой так просто не совладаешь. Николай Петрович, по всей вероятности, страдает болезнью Альцгеймера с поздним началом. Однако экстренная госпитализация в психиатрический стационар не требовалась. Ведь он не представлял опасности ни для себя, ни для окружающих, получал амбулаторное лечение. Что же касается черепно-мозговой травмы, то не углядел я её признаков. Но, несмотря на это, всё же увезли мы его в стационар, чтоб уже гарантированно её исключить.

Супруга Николая Петровича была права, когда сказала о своём нежелании укладывать его в психиатрическую больницу. Всё дело в том, что больные деменцией крайне плохо переносят резкую смену привычной обстановки. Их психическое состояние может резко ухудшиться. Исключение составляет сосудистая деменция, стацлечение которой, как правило, эффективно. Оно позволяет не только приостановить развитие болезни, но в некоторых случаях даже добиться её регресса. Нет, прежнее нормальное состояние психики не вернётся, но всё-таки человек не станет полностью беспомощным и потерянным для общества.

Следующим вызовом был психоз у мужчины пятидесяти одного года. Вызвала полиция.

Подъехали к двухэтажному деревянному дому барачного типа, возле которого был припаркован автомобиль экипажа ППС. Судя по заколоченным, а то и вообще отсутствовавшим рамам, дом этот был нежилым. Войдя в распахнутую дверь квартиры, мы сразу окунулись в неуютную атмосферу классического бомжатника. Мебель в комнате состояла из допотопного покосившегося серванта и почерневшего от грязи драного дивана. На нём сидел мужичонка с седоватой бородкой и давно нестриженными сальными волосами. Увидев нас, он хотел вскочить, но полицейские удержали его.

– Да ладно, мужики, вы чего? – обиженно сказал мужичонка. – Ведь я же сам вас вызвал! Вы меня, что ли, хотите обвинить?

– Значит так, – сказал один из полицейских. – Он нас вызвал и заявил, что здесь куча трупов…

– Каких трупов, ты чего тут ерунду-то несёшь? – возмутился болезный. – Вон, посмотри на кухне, все посмотрите, там только руки и ноги!

– Ну и как они сюда попали? – поинтересовался я.

– Два каких-то мужика в белых халатах натаскали. Я не знаю, они врачи или санитары. Сказали, что раз этот дом заброшенный, то сюда так и будут всё это таскать.

– А ты сам-то здесь живёшь, что ли?

– Не, я когда запью, меня жена выгоняет и я сюда прихожу. Здесь раньше моя тётка покойная жила.

– Когда последний раз выпивал?

– Три дня назад. Чуть не сдох с похмела, на сухую выходил. Сейчас уже лучше стало, домой пойду, а то жрать охота, да и вымыться надо.

– Нет, сначала ты в больничке полежишь, прокапаешься как следует и свежачком к жене вернёшься. У тебя паспорт и полис дома, что ли?

– Да какой, я потерял их, всё никак новые не выправлю.

– Эх ты, чудик, скоро и голову свою потеряешь! – сочувственно сказал фельдшер Герман.

– Уже потерял, – констатировал медбрат Виталий.

Свезли мы его в наркологию. Этот больной представлял собой яркий пример поистине рабской зависимости от алкоголя. Ради запоя он готов отказаться от всех благ, жить и пить в отвратительных условиях. Понятно, что полное избавление от зависимости в его планы не входило. Ему нужно было просто отъесться, пожить какое-то время в чистоте и, подкопив силы, вновь уйти в крутое пике. Поэтому впереди у этого человека маячила лишь одна перспектива: окончательно превратиться в бомжа и найти свою бесславную кончину.

Как всегда, вместо обеда нам очередной вызов пульнули: плохо онкобольному шестидесяти пяти лет.

Открыла нам женщина с заплаканным лицом и полушёпотом сказала:

– У него рак поджелудочной с метастазами, последняя стадия. Мы сегодня опять на «химию» ездили. Он в этот раз чуть живой вернулся, тошнит и всё болит. Зачем его так мучают, ведь только хуже делают! Всё, наверно, он больше уже не встанет…

– Справка из онко есть?

– Да-да, сейчас дам.

Худой, пожелтевший, больной обессиленно лежал на кровати.

– Здравствуйте, Борис Палыч! Что вас беспокоит?

– Скорая смерть…

– Нет, вы погодите на неё настраиваться. У вас что-то болит?

– Живот побаливает, но не сильно, терпимо. По-настоящему только ночью разболится. Тошнит, мутит, уж лучше бы вырвало, но никак… А главное, силы куда-то пропали, даже привстать не могу…

– Ладно, сейчас поможем, чем можем.

– Эта помощь временная… Рак-то всё равно никуда не денется. Эх, каким я дураком был в молодости! Сам к себе смерть призывал. Как какая-нибудь неприятность случится, так сразу умереть хотелось. Теперь пришла она безо всякого зова, стережёт меня. Прогнать бы её к чёртовой матери, а никак не получается… Боюсь, что там будет, куда попаду, в ад или в рай, а может и никуда, живой дух испарится, и тело в могиле сгниёт.

– Борис Палыч, всё-таки надо иметь надежду на лучшее. Ведь бывает так, что человек уже приготовился к собственной кончине, а выходит по-другому, и жизнь продолжается.

– Нет, мне врач прямо сказал, что не больше трёх месяцев осталось. Не будет никакого чуда.

Сделали мы Борису Палычу обезболивающее и противорвотное. Это всё, что было в наших силах.

Смерть, пока ещё не подошедшая, обитающая вне пределов видимости, воспринимается как нечто абстрактное и сильно не пугает. А вот когда она перестала таиться и вплотную приблизилась, тогда-то и возникает глубинный неукротимый страх. Страх неизвестности того, что находится за границами жизни.

Наконец-то на обед нас позвали. Встретив врача реанимационной бригады Конева, я поинтересовался судьбой порезанного утром парня.

– Умер он в машине. Там вообще без шансов, три проникающих в грудь. Кровопотеря огромная и тампонада сердца, какое тут выживание?

– А за что его, не в курсе?

– Да вроде какие-то личные счёты. Сказали, что тот, который ножом потыкал, спокойно не спеша ушёл.

Нет, не укладываются в голове степень озверения и нравственной деградации, позволяющая спокойно, хладнокровно лишить человека жизни. Убил, будто мимоходом муху прихлопнул, и неспешно по своим делам отправился.

Наше приятное свободное время прервал вызов: в райотделе полиции психоз у мужчины пятидесяти шести лет.

Дежурный, высокий, атлетически сложенный капитан, рассказал:

– Этот деятель на автовокзале с ножом бегал. Сказал, что его мафия преследует. Мы его в отдельную камеру посадили, потому что со всеми задирается, драку провоцирует. Давайте, поговорите с ним и увозите нах*ен отсюда, у нас и так мест не хватает.

– Допросная свободна? – поинтересовался я.

– Нет, ща его из камеры выведем и прямо здесь поговорите.

Через пару минут к нам привели мужичка с одутловатым лицом и лихорадочно блестящими глазами.

– А зачем меня сюда привели? – настороженно спросил он. – Это что за люди? Вы кто такие?

– Мы «скорая помощь», – ответил я. – Давай садись на скамейку и рассказывай, кто тебя преследует?

– Да они везде пасут! Когда меня сюда везли, две машины на хвосте висели. А теперь они на улице стоят у входа.

– И кто же они такие?

– Мафия, я точно знаю! Давайте я расскажу, как было. Они меня под окнами пасли…

– Где, здесь или дома?

– Дома. Я нож схватил, чтобы в случае чего отбиться и выбежал, пока они не очухались.

– Так ты их видел, что ли?

– Не, не видел. Я слышал, как они вполголоса говорили.

– А с какого же этажа ты их разговор слышал?

– С пятого. Я в разведке служил, в секретном полку, нас многому учили, я даже за сто метров шёпот услышу!

– А на автовокзале чего ты делал?

– Хотел договориться, чтоб меня увезли куда-нибудь подальше, хотя бы недалеко, за пределы города, но без денег ни один <гомосексуалист> не повёз! Они же заранее договорились, чтобы там меня и грохнуть.

– Откуда же ты знаешь про всё это?

– Так они же при мне базарили, молодые парни. Один говорит: «Давай его прямо тут завалим?», а другой: «Нет, давай сначала проследим, куда он дальше пойдёт». А люди, ну типа простые пассажиры, сразу всё поняли и на меня стали пялиться.

– Ну а сюда ты как попал?

– Меня менты заломали и привезли. Я теперь понял, что они по заказу работают. Видать неслабо им забашляли.

– Ты когда последний раз выпивал?

– Позавчера. Я вообще трезвый, давайте я дыхну в трубку, или кровь у меня возьмите.

– Не надо, мы тебе полностью доверяем. Значит так, сейчас мы тебя спрячем в больнице, там бояться нечего.

– Не-не-не, давайте сначала губернатора вызывайте! Я только с губернатором поеду!

– Мы уже обо всём договорились, он в больнице будет тебя ждать.

– Да меня же сразу у выхода грохнут, вы чего?

– Никто тебя не тронет, не переживай. Все мафиози от нас, как дети, разбегаются!

Нет, у этого больного не алкогольный делирий. У него – алкогольный параноид. Это второй по распространённости вид алкогольного психоза. Проявляется он, прежде всего, бредом преследования и отношения. Содержание бреда отличается обыденностью и конкретностью. Нет в нём ничего фантастического, типа космических пришельцев или хотя бы обычных чертей. Кроме того, характерны истинные слуховые и реже зрительные галлюцинации. В отличие от делирия параноид может затянуться надолго: на месяцы, а то и дольше. А залогом положительного результата лечения, является самое трудновыполнимое: полный отказ от алкоголя.

Далее отправили нас к мужчине тридцати восьми лет, получившему травмы при падении в открытый люк. Вызов поступил от МЧС.

Приехали мы на окраину города к полуразрушенному трёхэтажному дому. Возле высокого густого кустарника находились четверо спасателей и лежащий на земле мужчина весьма потрёпанного вида.

– Здравствуйте, что случилось?

– Да вот товарищ в люк провалился, вроде ноги и рёбра поломал.

– А вас-то кто вызвал?

– Он и вызвал через 112, а потом мы вас.

– Уважаемый, что беспокоит? – спросил я пострадавшего.

– Ногам больно, встать не могу… И ребра, наверно, сломал, дышать тяжело…

– А что ты там забыл-то? Какой чёрт тебя туда занёс?

– Металл искал… Там батареи кое-где остались…

– Повезло тебе, что с телефоном был и сознание не потерял. А то бы умер в этом люке, и никто бы не нашёл!

– Мужики, у меня там тележка и инструменты!

– Нет, – категорично ответил я. – Куда мы это всё денем? Себе на головы, что ли? Никуда оно не денется, кто там будет по кустам-то лазить? Вот уж когда выпишешься, тогда и заберёшь.

Пострадавшего загрузили в машину, и там я его детально осмотрел. К сожалению, были у него закрытые переломы лодыжек на обеих ногах и не менее трёх рёбер справа. Видать, на что-то выступающее налетел, когда падал. Но больше всего меня беспокоило «молчавшее» правое лёгкое. Ранее я неоднократно рассказывал, отчего это возникает, но всё же повторюсь. Отломки рёбер повреждают лёгкие и плевру, из-за чего в плевральной полости скапливаются кровь и воздух, сжимающие легкое. А называется эта бяка «травматический гемопневмоторакс».

Бедолагу мы благополучно увезли в травматологию. А в качестве вывода скажу лишь одно: он поистине в рубашке родился.

После этого поехали мы к избитому молодому человеку девятнадцати лет.

Открыла нам встревоженная женщина:

– Здравствуйте, у меня сына сильно избили! Не знаю, как он только до дома дошёл! Ему, наверно, вообще всё отбили. Господи, вот горе какое свалилось! Да за что нам всё это?

Пострадавший с почти заплывшими из-за гематом глазами лежал на кровати. Но сразу, как только мы зашли к нему в комнату, он встрепенулся и заявил:

– Меня никто не бил! Мам, я же тебя просил, зачем ты им всё разболтала? Не били меня, я с мотоцикла упал!

– То есть ты мотоциклист? – спросил я.

– Нет, просто пацан знакомый дал прокатиться.

– Ну рассказывай, что беспокоит?

– Живот очень болит и голова. Сделайте мне укол от боли, пожалуйста! Блин, меня сейчас вырвет!

И только он это сказал, как фонтаном брызнула рвота. Живот был вздутый, резко болезненный в пологих частях. Давление низковатое, пульс частил. Диагноз напросился сам: тупая травма живота с разрывом селезёнки под вопросом и закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение головного мозга.

После того, как я закончил осмотр, мать пострадавшего жестом позвала меня в прихожую и зашептала:

– Его избили, ниоткуда он не падал. Он сам рассказал, что со знакомыми пацанами поругался и просил меня никому не говорить, сказал, что уже всё нормально. А какое тут «нормально»? Его же всего изувечили, а в следующий раз вообще прибьют!

– Всё понятно, – ответил я. – В полицию обязательно сообщу.

Обезболивать пострадавшего мы не стали по понятным причинам. Дали ему г***цин, сделали внутривенно м***дол, после чего в хирургию увезли.

Видать, диспетчер Надежда решила окончательно прекратить традицию завершать мою смену после трёх вызовов. А потому четвёртый дала: боль в груди у охранника сетевого гипермаркета.

Когда приехали, никто нас не встречал. Да и вообще внимания не обратили, будто «скорая» тут днюет и ночует. Пока мы озирались по сторонам, к нам подошла сотрудница магазина и отвела в подсобку. Там за древним письменным столом сидел мужчина с почти седыми волосами, положив голову на руки.

– Здравствуйте, что случилось? – спросил я.

– В груди сильно печёт… – сказал он, с трудом подняв голову. – Заорал бы, да сил нет…

– Самая сильная боль примерно когда началась?

– Вроде бы час назад…

– Ранее инфаркты были?

– Нет, никогда.

– Раньше в груди болело?

– Нет, первый раз такое.

Как и ожидалось, кардиограмма была безрадостной. Подъёмы ST такие, что и не медик сразу увидит. Обезболили его качественно, прочую положенную помощь оказали, после чего в областную больницу свезли. Там в закупоренный коронарный сосуд поставят стент, этакую распорку. Вот только потом придётся пожизненно принимать препараты, разжижающие кровь и препятствующие образованию тромбов.

И на этом завершилась моя смена. Хотя, конечно же, не сразу. Приехав на Центр, карточки дооформил, в полицию сообщение передал, израсходованные наркотики списал. Вот так времечко и пробежало.

А на следующий день ничего нового не произошло. Как всегда, мы на дачу приехали, и тут же Фёдор явился с докладом оперативной обстановки.

– Иваныч, в лес можешь не ходить, нет там ни х*ена. Кое-где лисички и опята, переросшие, чёрные.

– Ничего, посмотрю, может Леший расщедрится!

– Нет, не расщедрится. А в этом ты, Ира, виновата! Я сколько раз говорил, что мы с Иванычем должны пойти и его угостить, задобрить.

– А я-то причём? Вот сейчас Юра пойдёт и угостит его хлебом и конфеткой.

– Ира, ты меня поражаешь! – возмущённо воскликнул Фёдор. – Какие хлеб и конфета, он же мужик, ему выпить надо!

– Так, Федя, ты можешь всё, что хочешь делать, но только без Юриного участия!

– Эх, Ира, не понимаешь ты ничего!

– Да куда уж мне!

В лесу было сухо. Ручей на пути к нему пересох полностью, даже вязкой грязи не осталось. Кое-где встречались лисички, но не целыми стайками, а максимум штук по пять. Опят было видимо-невидимо, как и сказал Фёдор, переросших и почерневших. И всё же набрал я наиболее приличных на сушку. Супруга из них очень вкусную грибную икру делает. Ещё парочку подосиновиков нашёл и вернулся.

Надеялся я, что дожди пройдут и грибов будет хоть косой коси. Но никаких дождей не предвидится. И прогноз погоды на вторую половину октября безрадостный: даже днём минусовую температуру обещают. Но я не унываю, надеясь, что этот прогноз неправильным окажется!

Новая беда Фёдора

Внезапно закончилось бабье лето, будто демарш устроило, да ещё и дверью хлопнуло на прощанье. Ну а как иначе, если вчера было по-летнему тепло и солнечно, а сегодня сразу поздняя осень наступила. Небо беспросветно серое, ветер холодный, пронзительный, дождь во всю идёт и даже ослабевать не думает. В такую погоду хочется поспать подольше, да и вообще из дома носа не высовывать. Но свои хотелки я оставил при себе и на работу отправился.

Возле медицинского корпуса стояла под зонтом и дымила пожилая врач Новикова из предыдущей смены.

– Здравствуйте, Валентина Фёдоровна! Как поработали?

– Да как, устала, как собака! Моя Ольга на больничном, а вместо неё дали мальчишку новенького. Мы-то с ней друг друга с полуслова понимаем, а он какой-то рассеянный, несобранный. Сегодня на вызове ЭКГ снял, я смотрю и никак понять не могу, что там за чертовщина. А оказалось, он электроды на руках перепутал. На другом вызове грудные электроды неправильно наложил. Потом кубитальный катетер поставил, иглу из него не вытащил и попытался систему подключить. Тихий ужас в общем…

– Так скажите ему, пусть себе сделает шпаргалку.

– Сказала, конечно. Посмотрим, как в следующую смену сработает.

Странно, как можно не освоить технику снятия ЭКГ. Это в былые времена со старыми аппаратами сложновато было управляться. А уж теперь-то, с современными кардиографами, какие могут быть проблемы?

Бригада, которую мы меняем, сидела в «телевизионке».

– Здорова, господа, как настроение?

– Какое настроение, Иваныч? Нам, можно сказать, в душу на***али! – ответил врач Анцыферов. – Ночью даже часа не дали поспать! Ты представляешь, здесь были две битовских бригады, но боль в груди именно нам всучила! Я ей сказал, что мы вообще-то психиатрическая бригада. А она: «Вы сами знаете политику руководства, психиатры должны работать наравне со всеми! Сейчас ваша очередь, вот и поезжайте!» Ну и всё, короче, всю ночь не спавши. А сейчас я опой чую, что опять вызовут!

– Александр Сергеич, ну что ты возмущаешься, как будто в первый раз! Мы уж года два так работаем. Думаешь, от наших возмущений что-то изменится?

– Да ни х***ена я не думаю, просто <замотали> они все!

Кот Степан, от души накормленный коллегами, не стал отдыхать после еды, а сразу деловито направился к выходу. Понятно, что пошёл опять своей личной жизнью заниматься. Даже дождь ему не помеха.

Объявили конференцию. Из доклада старшего врача сильней всего в душу запала непонятная смерть одиннадцатилетнего мальчика. Со слов родителей, ничем серьёзным не болел, ни на что не жаловался. Вечером лёг спать, а утром не проснулся. Приехавшей педиатрической бригаде осталось только констатировать.

В конце доклада старший врач сообщила:

– Поступила телефонная жалоба на двадцать пятую бригаду. Они выезжали к некоему Егорову тридцати трёх лет, у которого жидкий стул приключился и немного температура повысилась. Предложили госпитализацию в инфекционную больницу, но он отказался и стал требовать назначение лечения. Фельдшер Лавров не придумал ничего лучше, как предложить вставить ему затычку. Теперь этот Егоров жаждет крови и грозится дойти до министерства.

В зале раздался смех, но главный врач его прервал, хлопнув по столу рукой.

– Вам смешно, потому что не вы будете отписываться! – сказал главный. – И не вас будут вызывать на разборки! Где Лавров?

– Здесь я, – спокойно ответил он. – Игорь Геннадьевич, поначалу я ему всё культурно разъяснил, но он не захотел ничего понимать. Тогда уже пришлось выразиться более понятно. Да, понимаю, конечно, что это нарушение профессиональной этики, но ведь не преступление же. Ни вас, ни меня не посадят. Что мне может грозить? Увольнение? Ну так я давно пенсионер, без средств к существованию не останусь. А выговор пусть себе висит, жалко, что ли?

– Сейчас после конференции напишете объяснительную. А с вас, Галина Владимировна, служебка.

Тут подключилась начмед Надежда Юрьевна:

– Коллеги, некоторые из вас взяли привычку курить в помещении. Как войдешь в медицинский корпус, так дышать нечем!

– Так мы же в приоткрытую дверь курим! – сказал врач Чесноков. – На улице-то посмотрите, что творится, льёт и льёт!

– А это ваши трудности! – парировала Надежда Юрьевна. – Если я ещё кого-нибудь застану, то не обижайтесь, если прилетит дисциплинарное взыскание! Далее в последние два месяца у нас стало слишком много повторных вызовов. Мы это проанализировали и пришли к выводу, что причинами служат ошибочная диагностика, нерациональная помощь, а также необоснованные отказы в госпитализации. Приведу наглядный пример. Фельдшерская бригада выехала к женщине семидесяти с чем-то лет. Она жаловалась на сильную слабость, жажду, частое мочеиспускание, ухудшение зрения. В итоге ей выставили ДЭП 2 и острый цистит, дали три таблетки г***цина и рекомендовали обращение к терапевту. Поскольку лучше не стало, она вызвала повторно. Приехала врач Баранова, первым делом измерила сахар и оказалось, что там была гипергликемия. Точно не помню, по-моему, четырнадцать. Кроме того, выяснилось, что у больной был сахарный диабет второго типа. После оказания помощи её госпитализировали в эндокринологию. Вы все, я думаю, поняли, в чём заключались ошибки. Не собрали анамнез и не сделали глюкометрию. Причём этот случай нельзя назвать трудным в плане диагностики. Фельдшер просто не захотела включить клиническое мышление и диагноз притянула за уши. Но мне непонятно, что мешает сделать глюкометрию? Это такая суперсложная процедура?

– Надежда Юрьевна, да просто они уже достали! – громко воскликнула фельдшер Антонова, вечно всем недовольная хроническая оппозиционерка. – У всех диабетиков есть свои глюкометры, вот пусть и меряют сами себе! А то привыкли, чуть что, сразу «скорую» вызывать. И в дело, и не в дело дёргают!

– Это что за разговоры? – возмутилась начмед. – Да, вы обязаны проверить сахар, даже если у больного есть свой глюкометр. Если вы не поняли, здесь речь идёт о ненадлежащем оказании помощи. И случись чего, обвинят не больную, а вас. Со всеми вытекающими последствиями!

– Ну-ну, мы как всегда крайние… – пробубнила Антонова.

Нет, таким людям бесполезно что-то объяснять, ведь они никогда не признают своей неправоты. И, случись те самые «вытекшие последствия», непременно займут железобетонную позицию: «Я невинная жертва, а все вокруг – враги!»

– Коллеги, вопросы есть? – спросил главный.

– У меня вопрос, – сказала медсестра Никитина. – У нас почему-то дефицит ножниц, на всех не хватает.

– Понятно почему, – ответил главный фельдшер Андрей Ильич. – У одних в укладке их двое, а у других вообще нет. Коллеги, проверьте свои укладки и лишние ножницы сдайте в стерилизационную!

– Ой, Андрей Ильич, вы всегда одно и то же повторяете! – в сердцах воскликнула фельдшер Шишкина. – Ну неужели нельзя закупить? Это так дорого, что ли?

– Но ведь вам же выдают одноразовые скальпели, бинты или одежду, можно ими разрезать.

– Ладно, всё понятно, с вами каши не сваришь!

– Погодите, Андрей Ильич, так у вас же есть запас инструментария! – вмешался главный врач.

– Есть-то есть, но ведь сколько ни выдай, всё равно всё потеряется.

– Андрей Ильич, вы не царь Кощей, чтоб над златом чахнуть. Выдайте сегодня же, и чтоб разговоров на эту тему я больше не слышал. Всё, коллеги, всем спасибо!

Наших предшественников больше никуда не вызвали, и они, переодевшись, собрались отчалить. Но врач Анцыферов огорошил меня новостью:

– Иваныч, а ты в курсе, что Вову Мартынова обратно взяли?

– Да ты чего, серьёзно, что ли? – опешил я.

– Б*я буду, в первой смене работает!

– И что он, пить бросил?

– Да какой! Сказали, что поддаёт прямо на смене, но только слегонца, не как раньше.

– Ох***енеть можно! Видать, главному мало ЧП и жалоб. Ещё хочется, чтоб жизнь скучной не была.

– Да, се ля ви!

У Владимира Васильевича, как и у меня, две специальности: психиатрия и скорая медицинская помощь. Когда-то в давние времена был он настоящим профессионалом, знающим своё дело. Работал всем на загляденье. Да и просто прекрасными человеческими качествами обладал. Но нежданно-негаданно увлёкся он пьянством. Да так, что к своим шестидесяти с небольшим годам полностью отдался во власть алкоголя. На работе не просто выпивал, а упивался вдрызг, до потери человеческого облика. Много раз его снимали со смены, но терпели и на дверь не указывали. Фирменной фишкой Владимира Васильевича были отказы в госпитализации психически больных. Причём всех без разбора. Не знаю почему, но крайне редко он кого-то увозил. В конечном итоге уволили его, точней сказать, попросили уйти по собственному. Была ещё очень мутная история, когда он взялся за лечение фельдшера по приёму вызовов, молодой женщины. Одолела её депрессия, но идти в диспансер не хотела, боялась работы лишиться. Потому и обратилась за помощью к Владимиру Васильевичу. Уж не знаю, какое именно лечение он проводил, да и проводил ли вообще, но в конечном итоге она рассталась с жизнью, выбросившись из окна.

Не могу понять, чем руководствуется главный врач, вновь принимая пьющих работников. Если б такое случилось впервые, то тогда бы можно сослаться на излишние доверчивость и добросердечность. Но ведь он уже обжигался на этом. Ранее я уже рассказывал о другом докторе, тоже любителе заложить за воротник во время работы. Того дважды увольняли и оба раза потом возвращали. И окончательно распрощались лишь после того, как он, в третий раз уволенный, пришёл проситься обратно, будучи в нетрезвом виде. При этом веско заявил, что «завязывать» не собирается, потому как уже поздно. В общем образ мыслей главного врача – это сплошные потёмки.

Около десяти пришёл и наш черёд на вызов ехать: приключилось желудочно-кишечное кровотечение у женщины шестидесяти лет.

Открыла нам сама больная с перепуганным лицом и дрожащим голосом выпалила:

– У меня кровотечение открылось! Господи, да что это такое, все беды ко мне липнут!

Конечно же, попросил я её пойти и прилечь, а то как-то не совсем прилично на пороге разговаривать.

– А почему вы решили, что у вас именно кровотечение?

– У меня стул чёрного цвета! Я знаю, что это признак кровотечения! – с надрывом ответила она. – Мой отец от рака желудка умер. Перед смертью у него и понос, и рвота были чёрные.

– Погодите, а вы хотя бы пытались обследоваться?

– А как же! Два дня назад мне ФГДС сделали, потом к гастроэнтерологу ходила, она мне лекарства выписала.

– А заключение у вас есть?

– Да, вон, на столе, смотрите.

– Эрозии слизистой, обсеменённость Helicobacter pylori… Ну и нет здесь никакой жути.

– Мне тоже сказали, что ничего страшного нет. Но я на другое грешу. Наверное, мне чего-то повредили, когда эту кишку засовывали. Врач какой-то неаккуратный, резко всё делал, рывками. Может кусок желудка мне вырвал…

– Вот только не надо никаких ужастиков рассказывать и себя накручивать. Кроме чёрного стула вас ещё что-то беспокоит?

– Тяжесть в животе, отрыжка.

– Так, а гастроэнтеролог вам что назначил?

– Вот, смотрите, я со вчерашнего дня это всё принимаю, – сказала она, выставив на стол коробку с таблетками.

И прямо сразу в глаза мне бросился препарат «Д***нол», затмив собою все остальные. Ещё бы, ведь в его составе содержится соль висмута, которая окрашивает стул в чёрный цвет! Вот и открылась «страшная тайна»! Сказал я обо всём этом больной, а та, хоть и не сразу, но всё же выдохнула с облегчением и обрадовалась. Предложила было деньги, от которых мы, разумеется, отказались. И тогда одарила нас свойскими яблоками. Точнее, мои парни приняли их с благодарностью, а у меня и так их много. Пусть этот вызов и оказался, по сути, пустым, но всё-таки было приятно от того, что всё самое плохое не подтвердилось.

Дальше поехали на психоз у женщины шестидесяти четырёх лет.

На лестничной площадке нас встретила немолодая женщина и вполголоса сказала:

– Заходите, только потихоньку, не топайте, она только уснула! Проходите на кухню!

– Внимательно вас слушаем, – сказал я, усевшись напротив неё. – К кому вы нас вызвали?

– К сестре. У неё два года назад была очень серьёзная травма. Она сильно упала, всю голову себе изувечила. Сначала-то была не в себе, как дурочка. Но в психбольнице полежала и намного лучше стала, начала опять сама всё делать, со всем справлялась. А с сентября всё по новой пошло, и теперь уж даже хуже, чем было. Она вообще без соображения, ничего не понимает, говорит, что кто-то к ней приходит, якобы заставили подписать дарственную на квартиру. А я же не с ней живу, не знаю, правда-неправда всё это. Но ведь всякое может быть. Я вас очень прошу, увезите её на лечение, может, опять поправится. Иначе добром всё это не кончится.

Когда мы вошли в комнату, больная крепко спала на кровати. Выглядела она измождённой, неопрятной, неухоженной. Чтоб не напугать, сестра сама её разбудила. Больная встрепенулась и быстро приняла сидячее положение.

– Чего вам надо? Чего вы опять ко мне пришли? – гневно спросила она, глядя безумно вытаращенными глазами.

– Мария Васильевна, мы «скорая помощь»…

– Выписывайте меня сейчас же! Вы не имеете права меня здесь держать!

– А где «здесь»? Вы сейчас где находитесь?

– В неврологическом отделении! Тут у вас хуже, чем в тюрьме!

– Мария Васильевна, сейчас вы находитесь у себя дома, в своей квартире.

– Квартиры больше нет, всё! Я вчера вот такую пачку документов подписала и стала бомжатиной! Приходит и она, и мужики всякие. У них то ли на посуде, то ли на дверных ручках всё засыпано. Я сама лично их поймала!

– Всё понятно. А какое сегодня число?

– Пятое сентября.

– Ну вот, не знаете…

– Всё я знаю! Не надо мне нервы на вышку поднимать! Вы мне каждый день в суп и в чай наркотики подмешиваете!

Тут не удержалась сестра больной:

– Маша, да что с тобой такое? Ты ведь сейчас у себя дома, а это – врачи, они помочь тебе приехали!

Но больная осталась непреклонной:

– Уйди отсюда, <самка собаки> поганая! Я тебе сейчас надаю по башке-то! Уйди, я сказала!

– Всё, Мария Васильевна, успокойтесь, давайте-ка поедем в больницу, будете лечиться и отдыхать.

– Куда поедем? Я здесь не буду, выписывайте меня!

К сожалению, уговорить Марию Васильевну по-хорошему, не получилось. Да и не мудрено, ведь она была дезориентирована и не могла понять обращённую к ней речь, поэтому пришлось её силой вести в машину, правда, без вязок.

Выставил я ей органическое бредовое расстройство. Первопричиной такого состояния послужило физическое повреждение головного мозга вследствие травмы. От конкретных высказываний по поводу прогноза воздержусь. Может, станет ей лучше, может – нет, это пока непредсказуемо.

Новый вызов ждать себя не заставил: ДТП, сбита женщина сорока восьми лет. Единственное, что радовало, она находилась в сознании.

Прибыли мы быстро, поскольку место происшествия находилось совсем рядом. Пострадавшая в перепачканных куртке и брюках, стояла, прислонившись к фонарному столбу и морщилась от боли. При виде нас из зелёной небольшой иномарки с включённой «аварийкой» вышла высокая молодая женщина:

– Здравствуйте, это я её сбила. Она вот здесь, в неположенном месте, прямо передо мной выскочила. Хорошо, что скорость была небольшая и я сразу затормозила. А так бы неизвестно, чем закончилось.

– Гаишники едут?

– Да, я вас и их вызвала.

– Что вас сейчас беспокоит? – спросил я у пострадавшей.

– Нога сильно болит, вот здесь, – показала она на бедро. – Я от удара упала, но встала сама. До столба кое-как доковыляла, а дальше никак.

Подкатили к ней носилки-каталку, уложили и в машину загрузили. В ходе осмотра так и не удалось мне дознаться: то ли ушиб, то ли перелом. Но для перестраховки всё же выставил под вопросом закрытый перелом левой бедренной кости, после чего её в травматологию свезли.

Тема о недопустимости перехода проезжей части в неположенном месте является до крайности избитой и навязшей на зубах. Всем всё давно известно и ясно, как божий день. Но несмотря ни на что, люди как нарушали, так и будут нарушать. Вероятно, по той причине, что многие тысячи трагических примеров почему-то перестали восприниматься всерьёз.

Эх, как не хотелось докладывать об освобождении, зная, что сейчас очередной вызов всучат! Но деваться некуда. Дали боль в спине и одышку у мужчины шестидесяти девяти лет. Вызвала жена.

Открыла нам супруга больного, выглядевшая крайне расстроенно.

– Здравствуйте, у него, наверно, воспаление лёгких. Он вчера вечером с огорода ехал и под дождь попал. Пришёл весь сырой, озябший, да ещё и с сумками тяжеленными. У меня прямо предчувствие было, что чего-нибудь случится. И вот, точно!

Больной, полноватый мужчина с бледным лицом, лежал на кровати, укрытый до шеи одеялом.

– Здравствуйте, Владислав Викторыч, что вас беспокоит?

– Под лопатками сильно болит, и что-то дышать тяжело, воздуха не хватает. Вам уж супруга всё рассказала. Скорей всего, я воспаление лёгких подхватил.

– Температуру мерили?

– Мерил, нормальная.

Вообще нужно было начать с аускультации, но я, повинуясь неожиданно засвербевшей чуйке, решил сперва сделать ЭКГ. Лента с задненижним острым инфарктом миокарда ничуть не удивила. Да, вот тебе и воспаление лёгких. Здесь повторюсь, что инфаркт далеко не всегда протекает по классическому сценарию с сильнейшей болью за грудиной и возможной иррадиацией в левую руку. В последние лет двадцать он, подобно секретному агенту, стал мастером маскировки и использует множество легенд прикрытия.

Обезболили Владислава Викторовича наркотиком, сделали и дали всё, что по стандарту положено и благополучно увезли в областную больницу.

После того, как передали больного, и всё, что нужно, я отписал, мы ни минуты не сомневались в том, что нас наконец-то позовут обедать. Но нежданно-негаданно влепили ещё вызов. Причём наш, профильный, от которого не отвертишься: в отделе полиции психоз у мужчины пятидесяти трёх лет.

Как всегда, визит в райотдел начался с увертюры. В смысле с рассказа дежурного о пациенте:

– Этот Волков уже всех достал! Всю жизнь то в зонах сидел, то в психушках лежал. Он вообще конченый! Спокойно ему не живётся, уже всех достал. Сегодня с топором к бывшей жене ломился, угрожал убийством. Его сюда притащили, хотели объяснение взять, а он какой-то бред несёт. Закройте его уже в дурку, ну сколько можно-то? Ведь все от него стонут!

Если б не знал я настоящего возраста болезного, то без сомнений бы решил, что перед нами древний старик. С длинными грязными волосами в колтунах, с широкой бородой, одетый в грязную потрёпанную куртку и в большие, не по размеру, штаны, он источал ни с чем несравнимую бомжацкую вонь. Однако бомжом этот господин не был, о чём свидетельствовал паспорт с пропиской, который нам передал полицейский.

– Здравствуй, уважаемый! Рассказывай, за что тебя сюда закрыли?

– Бабу свою хотел завалить, – ответил он так просто, словно всего лишь собирался сказать ей: «С добрым утром!»

– Так она же вроде бывшая жена? По сути-то, чужой человек.

– А <не волнует>! Она же главная <распутная женщина> в городе, её все <имеют>. Из Челябинска, из Питера, из Москвы, да откуда к ней только не едут, она всем даёт! Так ей мало, теперь она с сыном живёт, хочет женить его на себе! Понял, да?

– И откуда ты всё это узнал?

– Откуда… От верблюда! Я когда на больничке с язвой лежал, пол раскрылся, и смотрю, там Толян стоит, который десять лет назад умер. Вот он мне всё и рассказал. А сейчас все её мужики надо мной смеются, лохом и терпилой называют. Ну ты сам посуди, <нафига> мне это надо?

– Понятно. У тебя травмы головы были?

– Конечно, ёп! Вон, вся башка в шрамах.

– У психиатра наблюдаешься?

– Да <на фиг> он мне нужен.

– В психиатрической больнице когда последний раз лечился?

– Давно, сейчас и не вспомню.

– Ну хотя бы примерно, пять, десять, двадцать лет назад?

– Лет пять, наверно.

– Где ты сейчас находишься?

– Да вроде мусарня, а может больничка. Пока не знаю.

– А какие сегодня число, месяц и год?

– Май, наверно. Девятого мая парад был, я ходил смотрел.

– Ты, я так понимаю, не работаешь. А на что живёшь?

– Пенсию получаю, я же инвалид.

– Всё ясно, поехали в больницу.

– Дык, а здесь-то чего?

– А здесь отдел полиции.

У господина Волкова, как и у женщины с предыдущего психиатрического вызова – органическое бредовое расстройство. Только в придачу к нему ещё и нечто похожее на Корсаковский синдром. Точно не утверждаю, поскольку при этой патологии, кроме всего прочего, должны быть грубые нарушения памяти на текущие события. Однако больной прекрасно помнил свой визит к бывшей жене, осознавал, с какой целью к ней явился. А вот всё остальное, присущее Корсаковскому синдрому, было в наличии. Здесь имеются в виду ложные воспоминания, например, фантастический «визит» давно умершего Толяна, а также дезориентированность во времени и пространстве. Ни о каком излечении речи, конечно, не идёт и нужно решать вопрос о помещении этого Волкова в психоневрологический интернат.

Впору было об ужине думать, а нас ещё только на обед позвали. Но ладно, хоть так-то. Господину Степану я перестал покупать гостинцы. Какой смысл, если не получается застать его дома?

Эх, жалко, прошли те времена, когда после обеда можно было часик полежать и расслабиться. А теперь не забалуешь, на всё про всё не больше сорока минут.

Планшет резким звуком известил о вызове: в подъезде дома без сознания женщина восьмидесяти лет, травма головы без кровотечения.

У подъезда «хрущёвки» нас встретили две пожилых женщины:

– Идёмте, идёмте скорей, а то она на лестнице вниз головой лежит! Мы побоялись её трогать.

На лестничной площадке окно было приоткрыто, под ним валялась табуретка и стояло ведро с водой. Наша больная недвижимо лежала на ступеньках головой вниз. Такое положение представляло угрозу для жизни, в частности, из-за возможной аспирации рвотных масс. Поэтому, надев сперва воротник Шанца, мы перенесли её в машину.

К счастью, гемодинамика была стабильной и не требовала неотложных мер. А потому стал я выяснять у соседок обстоятельства случившегося.

– Она мыла окно и видимо с табуретки упала, прямо навзничь. Я грохот услышала, выбежала, а она лежит, как мёртвая

– А уборщицы-то у вас нет, что ли?

– Есть. Просто Полина Сергеевна у нас старшая по подъезд, и на чистоте у неё прямо помешательство какое-то. Не дай бог, где соринку найдёт, сразу бежит мыть.

– У неё дома никого нет?

– Нет, она одна живёт. К ней дочь часто приходит, но мы ни телефона, ни адреса не знаем.

– Понятно, значит её паспорт и полис мы не получим.

– Нет-нет, что вы, мы к ней в квартиру даже и не сунемся. Она ведь знаете какая! Обвинит потом, что у неё миллионы украли!

– Ладно, тогда я сам в полицию сообщу, чтоб хотя бы дверь опечатали. А то ведь негоже, что квартира нараспашку.

Выставил я пострадавшей закрытую черепно-мозговую травму, ушиб головного мозга тяжёлой степени, кому I–II, после чего увезли мы её в нейрохирургическое отделение областной больницы.

Следующим вызовом был психоз у мужчины пятидесяти семи лет. Вызвала полиция.

Как всегда в подобных случаях, дверь в квартиру была не заперта. К нам в прихожую вышла испуганная женщина, дрожавшая всем телом.

– Здрасьте, ой, я никак в себя не приду… Такого страха натерпелась! Уже и не знаю, с чего начать-то, башка ничего не соображает.

– Всё, успокойтесь, пожалуйста. Давайте по порядку, что у вас случилось.

– Я пришла с работы, дверь отперла… Он сам меня просит уже третий день, чтоб я его запирала, когда ухожу. У него сильный запой был, потом стал выхаживаться и взаперти сидел, чтоб соблазнов не было. Ну вот, я захожу, а он наклонился и в постель ножом тыкает! Заорал: «Иди отсюда, чего ты смотришь! Он меня зарезать хотел!» Я перепугалась, что сейчас и на меня набросится. На улицу выбежала, за дом зашла и полицию вызвала. Они с пистолетом зашли, ну, думаю, сейчас, наверно, застрелят. Но ничего, скрутили и наручники надели.

– Запой-то сколько длился?

– Две недели.

– А вообще давно пьёт?

– Ой, да всю жизнь. Он водителем работает, столько мест поменял, что не сосчитаешь. Удивляюсь, как только его прав до сих пор не лишили. Но правда, за руль никогда пьяным не садился. Сейчас он в колледже работает, там директор очень хорошая, терпит его. Вот только надолго ли…

Виновник торжества, голый по пояс, сидел на полу в застёгнутых сзади наручниках под бдительным надзором двух полицейских. Лицо его с неаккуратными разлохмаченными усами было опухшим и желтоватым.

– Ну чего, эй, давай, короче, вали меня! Но я тебя один <фиг> не прощу! – говорил он непонятно кому.

– Уважаемый, что случилось? С кем ты тут воевал?

– А вы спросите у Алика, он вам всё расскажет, он же живой!

– И где же этот Алик?

– Вон, чё, не видишь, что ли? Вон на кровати лежит! Э, а эта <распутная женщина> чего тут делает? Вы, что ли, её привели? – спросил он, глядя в открытую дверь другой комнаты.

– Нет, мы <распутных женщин> ни к кому не приводим, мы ж не сутенёры какие-то! – ответил фельдшер Герман.

– Эй, ты, <самка собаки>, – обратился он к невидимой женщине. – А чё у тебя ноги-то такие? Фу, блин, уродина! Смотрите, смотрите, а чё у неё ноги, как куриные лапы?

– Ничё, просто так задумано, – ответил я.

Поскольку больной крепким телосложением не отличался и откровенной агрессии ни к кому не проявлял, увезли мы его в наркологию сами, без сопровождения полиции. Просчитался, бдобровольно, взаперти сидел, опасаясь повторения запоя. Но беда пришла откуда не ждали, ведь для белой горячки преград нет, никакие двери от неё не спасут.

Дальше поехали мы к избитой девушке восемнадцати лет, находившейся в состоянии алкогольного опьянения. Ожидала она нас в общежитии одного из колледжей.

На вахте нас встречала весьма опечаленная пожилая женщина:

– Здравствуйте, я воспитатель. Всё же нашла она приключений себе на з***ницу. Она вообще неуправляемая, занятия прогуливает, с мужиками старше себя шляется. Вся истаскалась. И что её держат, не понимаю. Выгнали бы давно, и проблем бы никаких не было.

– А сейчас-то что случилось?

– Пришла пьяная, грязная и с разбитой рожей. Сказала, что какой-то знакомый избил.

Виновница торжества в перепачканной белой куртке и в уличной обуви лежала на кровати, уткнувшись в подушку, и громко рыдала. Две её соседки спокойно сидели за столом, никак не вмешиваясь в происходящее.

– Арина! – громко окликнул я её. – Ну-ка, давай поворачивайся к нам лицом! Хватит реветь! – громко и решительно скомандовал я и потянул её за куртку. В подобных случаях нельзя сюсюкать и упрашивать, иначе пьяные слёзы будут неиссякаемыми.

Рыдания резко стихли, и она быстренько села на кровати. Нос разбит, по лицу кровь размазана, под обоими глазами назревали гематомы. Да уж, хороша, нечего сказать.

– Что случилось? Тебя избили? – спросил я.

– Да! Он по лицу меня бил!

– Кто «он»?

– Миша, я не знаю фамилии.

– Он с тобой учится?

– Нет, мы только сегодня познакомились.

– И за что же он тебя?

– Ну он, короче, меня в гаражи потащил, наверно, из***силовать хотел, а я закричала, стала вырываться, рожу ему расцарапала. Он тогда меня ударил и ушёл.

– Ты о нём хоть что-то знаешь? Где живёт, работает или учится?

– Нет, я же сказала, мы только познакомились!

– Что тебя сейчас беспокоит?

– Нос болит, дышать не могу. И голова болит.

– Всё понятно, поехали в больницу. Девушки, к вам просьба, поедемте её сопровождать, – обратился я к соседкам. – Вдруг откажут в госпитализации, так вы её обратно привезёте, а то опять на приключения нарвётся.

Хоть и без особого энтузиазма, но они всё-таки согласились. Выставил я под вопросом закрытую черепно-мозговую травму, сотрясение головного мозга, перелом костей носа, после чего в стационар её увезли. Её у нас приняли, расписавшись в карте, а уж госпитализировали или нет, это нам неведомо.

Вот и всё, этот вызов последним оказался. В этот раз не сильно рано нас вернули. Пока всё дописал да сообщение в полицию передал, так времечко и пробежало.

А на следующий день, как всегда, с утра пораньше, мы на дачу приехали. Но вместо Фёдора к нам его супруга пришла, Евгения Васильевна. Была она запыхавшейся и встревоженной.

– Юра, с Федей плохо! – прямо с порога сказала она.

– Чего случилось?

– Сильно живот болит и рвёт.

– Опять, что ли, чего-то наелся?

– Нет, ничего такого он и не ел. Вечером картошки отварной с солёным огурцом немного поел. А сегодня вообще ничего. Юра, иди, посмотри, а то я прямо боюсь за него!

Фёдор, до неузнаваемости трезвый, лежал на кровати, повернувшись набок.

– Чего случилось-то, Федь?

– Иваныч, сам не знаю! Вечером всё нормально было, а под утро так живот разболелся, что хоть кричи! Я выпить хотел, думал сразу пройдёт, но ничего не получилось. Полстопки выпью, и сразу рвать начинает. Мне бы, главное, выпить сейчас, и тогда бы всё пучком было! Иваныч, сделай мне что-нибудь от живота и рвоты, а? Ну просто, чтоб первую стопку проглотить, а дальше оно само пойдёт, как по маслу!

Живот при пальпации был мягкий, но болезненный, печень заметно увеличена. Склеры – отчётливо жёлтые. Всё было похоже на острый панкреатит и токсический гепатит.

– Нет, Фёдор, пока забудь про выпивку, – вынес я свой вердикт. – Для тебя это сейчас смерти подобно. Судя по всему, разобиделись на тебя печень и поджелудочная. Пощадить их надо, иначе вообще отвалятся.

– Иваныч, ну ё-моё, ну как же так-то? – не на шутку встревожился он. – Как же я теперь без горючего-то, ведь мотор встанет! А потом, ты же сам говорил, что если резко бросить, то может «белка» прийти!

– Так, всё, Фёдор, я вызываю «скорую», и в больничку поедешь. Это не обсуждается!

К сожалению, наши дачи находятся в зоне обслуживания другой «скорой», из райцентра. Но всё обошлось хорошо. Фёдора в сопровождении супруги увезли в хирургическое отделение местной ЦРБ. На другой день я побывал у него и остался доволен тем, что состояние заметно улучшилось. Однако его настроение было ниже плинтуса. Ещё бы, мало того, что выпить не дают, так ещё голодом морят и лишний раз вставать не разрешают. А что делать, уж таков принцип лечения острого панкреатита: холод, голод и покой. Ну ничего, потерпит. Будет и на его улице праздник!

Неисправимый Фёдор

Уж который день одно и то же: холод жуткий и дожди. Льёт и льёт, будто прорвало. А в совокупности с ледяным ветром всё это является эталоном позднеосенней мерзопакости.

Нет, что ни говори, но всё же есть у природы не просто плохая, а безмерно отвратительная погода.

В один из своих выходных дежурил я на баскетболе. И была там странная странность: в зал меня не пустили. Сидеть пришлось в предбаннике и наблюдать за игрой через монитор. Нет, я не в обиде, конечно, тем более, что баскетбол не входит в круг моих интересов. Просто совершенно непонятно, почему врача нужно держать на расстоянии. Но всё-таки главным является то, что моя помощь никому не потребовалась.

В этот раз не стал я останавливаться у крыльца для принятия дозы никотина. Какое от этого удовольствие в такое погодное непотребство?

Только вошёл в медицинский корпус, как чуть не врезался во врача Чеснокова, который дымил в приоткрытую дверь.

– Чтой-то ты, Сергей Анатольевич, начальственный запрет нарушаешь? Надежда Юрьевна на прошлой конференции всякими карами грозила.

– Да ну их всех на х***ен, – флегматично ответил он. – Юрьевна давно забыла, что такое работа на линии, а главный и отродясь не знал. Им нас не понять. Сегодня под утро мы парня пьяного с разбитой башкой на улице взяли. Фельдшер мой начал помощь оказывать, а этот козёл ни с того ни с сего его по лицу ударил. Ну а я не сдержался и ответку ему выписал. Аж звон пошёл! И представляешь, сразу присмирел, заныл: «Всё-всё, не надо, больше не буду!» Так что я не просто курю, а стресс и усталость снимаю.

– Понятно. А быдло только силу понимает. Всё остальное им воспринимается как слабость. Вот только из-за этих недочеловеков подставляться не хочется.

– Да ладно, Юрий Иваныч, какие тут подставы? Я ж без свидетелей его повоспитывал и без последствий.

Бригада, которую мы меняем, вновь была на месте и сидела в «телевизионке».

– Всем привет, господа! Как поработали?

– Вчера днём какие-то непонятные учения проводили. Сразу двадцати бригадам дали команду прибыть к военному аэродрому.

– Ну прибыли, и дальше что?

– Так вот в том-то и дело, что ничего. Там ФСБ-шники время прибытия фиксировали, и мы сразу уезжали.

– Скорей всего отрабатывалась готовность к теракту или диверсии с большим количеством пострадавших.

– Да, наверно. А так обычная смена: ни хорошая, ни плохая. Ты лучше скажи, Иваныч, за грибами ходил?

– Нет, не ходил, мы лук и чеснок сажали. Ведь погода-то непредсказуемая, земля замерзнет и всё. А вот завтра пойду обязательно, несмотря на погоду, даже если с неба г***но повалится.

Только переоделся, и конференцию объявили. В своём докладе, среди прочего, старший врач сообщила о трагическом ДТП. В результате столкновения двух легковушек погибли мужчина сорока с небольшим лет и его тринадцатилетняя дочь. Виновник был нетрезв и получил сочетанную травму, с которой его госпитализировали в областную больницу. Лично мне очень жаль, что таким нелюдям нельзя отказать в медицинской помощи. К подобным существам нет у меня ни малейшего сострадания.

В конце доклада Галина Владимировна возмущённо сообщила:

– Опять в первой больнице начала чудить терапевт Носова. Никого не хотела принимать, скандалила, бригадам хамила. Двадцать первая привезла женщину с гипертоническим кризом. А эта мадам начала орать, мол, подумаешь, давление сто семьдесят, и вы из-за такой ерунды в стационар везёте. Ей объяснили, что первоначально давление было двести двадцать. Препирались они долго, в конце концов, фельдшер позвонила мне и передала трубку Носовой. Ну а я особо разглагольствовать не стала и сказала, что если сейчас же она больную не примет, то будет иметь дело с директором Департамента.

– Коллеги, я вам говорил много раз, в случае конфликтной ситуации снимайте видео. Но не тайком, а после предупреждения, – сказал главный врач. – Кстати, в скором времени мы закупим нагрудные видеорегистраторы.

Да, госпожа Носова всем известна своими грубостью и хабалистостью. Вот только какими-то волнами её настрой меняется. То она спокойная и покладистая, а то на пустом месте из себя выходит и самодурствовать начинает.

– Теперь я скажу пару ласковых вам, Галина Владимировна, – подключилась начмед Надежда Юрьевна. – В вашей смене фельдшеры дважды вызывали на себя врачебные бригады. Оба раза на инфаркты. Скажите, пожалуйста, эти вызовы с вами согласовывались?

– Нет, но на одном кардиогенный шок развился, а на другом – отёк лёгких.

– И что из этого? Фельдшеры обязаны самостоятельно оказывать помощь. У них для этого всё есть, как и у врачей. Если не знают и не умеют, то тогда встаёт вопрос об их профессиональной компетенции. Напомню, что вызвать на себя битовскую бригаду можно только с одной целью: для помощи в проведении реанимации. И такие вызовы должны согласовываться с вами, вы как старший врач обязаны принять окончательное решение. И ещё, коллеги, мы сделали для вас новые бейджи, безопасные, без верёвок. Коробка будет стоять на столе у диспетчерской, так что после конференции берите и надевайте. Теперь наличие бейджа обязательно.

Это уже вторая попытка администрации нас, извините за выражение, «обейджировать». Первоначально их изготовили на шнурках, которые на шею надеваются. Но мы все решительно выразили протест, ведь такие бейджи представляли угрозу нашей безопасности. По сути, это готовая удавка, которую остаётся лишь затянуть. А на вызовах люди всякие попадаются…

– Почему-то в последнее время некоторые коллеги стали забывать брать подписи за отказ от госпитализации. Имеются в виду случаи, когда вы обязаны её предлагать. Например, на детских вызовах с ОРВИ и прочими инфекциями, независимо от состояния; при подозрениях на острую хирургическую патологию; при гипертонических кризах и так далее.

– Надежда Юрьевна, так нам теперь всех гипертоников нужно в стационар везти? – спросил фельдшер Горбунов.

– Похоже, что вы меня не слышите, Борис Михайлович. Я сказала не про всех гипертоников, а только про тех, у кого гипертонический криз. Надеюсь, вы понимаете разницу между кризом и просто повышением давления? Далее, если больной находится в угрожающем состоянии и отказывается от госпитализации, то в карте это нужно указать отдельно. На третьей странице вы должны подробно расписать, что больному были разъяснены возможные опасные последствия отказа, включая смертельный исход. Да, не летальный, а именно смертельный, чтоб потом родственники не говорили, что не знали значения слова «летальный». Таким образом, в карте должны быть две подписи пациента: под вашим разъяснением и на последней странице в соответствующей графе. Вообще, обо всём этом говорилось не один раз, но почему-то всё время приходится повторять. Поймите только одно: это не бюрократические заморочки, а ваша защита от серьёзных неприятностей. Люди сейчас очень любят жаловаться и судиться, потому как денег хотят. Так что нужно подстраховываться заранее, не дожидаясь, когда вас обвинят во всех смертных грехах.

– Надежда Юрьевна, а как быть, если больной без сознания и родственники не хотят, чтоб его госпитализировали? – спросила молоденькая, совсем недавно работающая фельдшер из предыдущей смены.

– Если больной совершеннолетний и дееспособный, то родственники не вправе за него решать.

– Но если человек без сознания, он же по-любому недееспособный.

– Нет, признать человека недееспособным может только суд.

– Коллеги, ещё вопросы есть? – спросил главный врач. – Тогда всё, всем спасибо!

После конференции, дождавшись ухода руководства, я решился на преступление и тоже покурил в приоткрытую дверь. Прям как школьник, опасаясь, чтоб взрослые не спалили.

А нашим предшественникам на этот раз не повезло, их на вызов отправили за двадцать минут до конца смены. Это означало, что до их возвращения нас точно никуда не выдернут. Поэтому уселись мы в «телевизионке» и стали смотреть старую добрую комедию «Полицейская академия».

В начале десятого вернулись наши многострадальные коллеги. Как и положено, сначала врач Анцыферов выступил с матерной увертюрой, после которой сказал человеческим голосом:

– Дали уличный вызов: мужик без сознания. Мы-то понадеялись, что там простая пьянь, а оказалось всё серьёзно. Кома. Мужик-то такой солидный, спиртным не пахло, на наркомана непохож, небитый, никаких повреждений нет. На ЭКГ нарушения проводимости по правой ноге, но это ерунда. На глаза посмотрел, а там анизокория и нистагм. Ну и с инсультом под вопросом его в «пятёрку» увезли. КТ сделали и точно, геморраш[7]!

– Ясно. Ну что ж, возмущаться тут нечему. Вызов экстренный, он же не мог до новой смены висеть.

– Иваныч, как это нечему возмущаться? Здесь, между прочим, и первая бригада была, и битовские, но всё равно, <распутная женщина>, нам это г***но всучили!

– Ладно, Александр Сергеич, не принимай близко к сердцу. Главное, что больной в вашем присутствии не зачехлился и всё хорошо обошлось.

– Не, мы сейчас пойдём переработку оформлять, вот просто из принципа!

Около десяти получили первый вызов: травма ноги без кровотечения у женщины шестидесяти лет. Но только мы надели куртки, как пришёл пожилой мужчина с палочкой.

– Помогите, что-то с сердцем плохо, и, как назло, я брызгалку забыл… – сказал он, тяжело дыша.

«Брызгалкой» многие больные называют нитроспрей.

Кроме нас, на Центре других бригад не было, поэтому медбрат Виталий сбегал в диспетчерскую, чтоб отменить первоначальный вызов и завести другой.

Тем временем больного мы отвели в кабинет амбулаторного приёма и уложили на кушетку.

– Раньше такое бывало? – спросил я.

– Я инфаркт перенёс два года назад. Меня хотели в Москву направить на шунтирование, но я отказался. Предчувствие появилось, что операцию не перенесу, умру там. Нет, пожить-то ещё хочется.

– Примерно как давно заболело?

– Да, наверно, минут двадцать…

Пару раз брызнули нитроспреем, боль стала потише, но совсем не ушла.

На кардиограмме сплошняком шли большие подъёмы сегмента ST и виднелась прочая пакость, что говорило об остром инфаркте миокарда. Кроме того, были заметны и последствия ранее перенесённых инфарктов.

Только Виталий поставил кубитальный катетер, как больной выдал фибрилляцию желудочков. Это опаснейшее нарушение ритма, при котором желудочки сокращаются очень часто и неэффективно. Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Клиническая смерть». Без дефибриллятора здесь обойтись нельзя, но он находился в нашей машине. Чтоб не терять времени, фельдшер Герман пулей метнулся в пункт подготовки укладок и притащил дефибриллятор оттуда. Сразу же я стрельнул, и, несмотря на потрёпанность сердца, ритм восстановился. Нет, конечно же кардиограмма не стала идеальной, но всё же сердце уже не трепыхалось, а действительно работало. Потом оказали всю положенную помощь и без дальнейших приключений увезли пациента в областную больницу.

На мой взгляд, зря он отказался от шунтирования. Ведь теперь такие операции больше не являются экстраординарными и стали рутинными, поставленными на поток. Да, безусловно, риск всё-таки есть, но не настолько он велик, чтоб отказываться от улучшения качества жизни.

После того, как я всё отписал, получили следующий вызов: психоз у женщины двадцати восьми лет.

Подъехали к недавно построенной многоэтажке, считающейся элитной. Открыл нам мрачный молодой мужчина.

– Здравствуйте, с женой очень плохо. Она выписалась две недели назад и теперь опять всё началось, как и раньше. Видать, не долечили, – сказал он вполголоса.

– А что именно с ней происходит?

– Я так понял, что «голоса» её мучают. Всю ночь сегодня не спала: то ходила, то сидела. А ещё она зависать стала. Идёт-идёт и застынет на месте.

– Диагноз не знаете?

– Хм… Название длинное такое, язык сломаешь… Вроде острое психическое расстройство с шизофренией. Там ещё какое-то слово на «пэ», никак не вспомню.

– Острое полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении?

– Во-во-во! Точно!

– А до госпитализации она была психически здорова?

– Да, конечно! Она математический факультет с красным дипломом окончила. У неё такой ум, что любой позавидует. Всегда всё на десять шагов вперёд продумывает. Но вот что такое стряслось, вообще непонятно. Неужели она теперь всегда такой будет?

– Скажите, а в её поведении не замечали что-нибудь необычное?

– Нет, я же сказал, всегда всё нормально было.

– А как она к вам относится? Вы не почувствовали, что она вроде как охладела?

– Ну да, само собой, она же болеет, ей сейчас вообще не до чего, как ребёнок беспомощная. Да она вообще очень сдержанная, на шею мне никогда не бросалась.

Просторная квартира-студия была обставлена и отделана великолепно. Вот только в ней напрочь отсутствовал уют, и она напоминала некое бездушное офисное помещение. Больная, миловидная молодая женщина с нерасчёсанными длинными тёмно-русыми волосами сидела на диване. При этом она к чему-то прислушивалась и морщилась, словно пыталась уловить в страшном шуме нечто очень важное.

– Здравствуйте, Анастасия Олеговна! Что вас сейчас беспокоит?

– Я так не могу! – сказала она сквозь слёзы и потрясла головой.

– Как «так»? Расскажите, что происходит и будет полегче.

– Они орут по-страшному, ничего понять нельзя. Что-то заставляют сделать, а я никак не расслышу.

– «Они» это кто? «Голоса»?

– Да.

– Откуда вы их слышите?

– Из головы.

– То есть их много?

– Да, очень много. Как будто целая толпа.

– Скажите, а вы чувствуете какое-то влияние на себя?

– Я знаю, что на меня люди воздействуют. «Хотите покажу?» – спросила она и, не дожидаясь моего ответа, напряжённо замерла, закрыв глаза.

Подождал я около минуты и спросил:

– Ну так что вы хотели мне показать?

– Я вам мысленно задала вопрос, и вы чего-то неразборчиво ответили. До вас очень трудно достучаться.

– А ещё какие-нибудь жалобы есть?

– На здоровье, на людей, на религию, на всё вокруг.

– Анастасия Олеговна, а после выписки из больницы вы таблетки принимали?

– Нет.

– И почему же?

– Я хотела голоса между собой подружить.

– Ладно, давайте-ка поедем в больницу. Там вам все голоса уберут и всё наладится.

– Ой, нет-нет, не надо, у меня дел очень много!

– Нет, ехать нужно во что бы то ни стало, несмотря ни на какие дела. Как говорят в рекламе: «И пусть весь мир подождёт!»

С горем пополам её одели, обули и отвели в машину. Она не сопротивлялась, но шла очень медленно, словно во сне, периодически застывая на несколько секунд.

Диагноз Анастасии «Острое полиморфное психотическое расстройство с симптомами шизофрении» был полностью оправданным. Это означало, что её болезнь проявлялась множественными разнообразными симптомами, включая шизофренические. В частности, присутствовали слуховые псевдогаллюцинации, бред воздействия, элементы кататонии, то есть те самые «зависания». Кроме того, Анастасия несколько монотонна и малоэмоциональна. Причём определённая эмоциональная холодность, которую муж назвал «сдержанностью», была и до болезни.

Здесь может возникнуть вопрос: а почему бы ей не выставить шизофрению в чистом виде? Всё дело в том, что этот диагноз ещё не созрел, слишком мало прошло времени с дебюта болезни. Много раз я говорил о том, что шизофрения – это очень тяжеловесный, можно сказать, монументальный диагноз, кардинально меняющий всю последующую жизнь пациента. Нельзя его выставить с наскока, как, например, банальную ОРВИ. Ещё нужно заметить, что у Анастасии был не рецидив, а единый длящийся психоз, начавшийся до первой госпитализации. Не могу не согласиться с её мужем, сказавшим о недолечивании. На фоне лечения психотика утратила свою остроту, а возможно, что в придачу и диссимуляция[8] имела место. Вот это, скорей всего, и натолкнуло коллег на ошибочный вывод о купировании психоза. А в заключение скажу, что прогноз пока неясный. Всё прояснится со временем.

Затем поехали к избитому мужчине сорока трёх лет и находившемуся без сознания у ворот частного дома.

Прибыли мы в частный сектор, настоящую глухомань на окраине города. Место происшествия увидели сразу по скоплению зрителей. Собралось их много, не менее десяти человек. Видать, соскучились по зрелищам. Пострадавший лежал на земле лицом вниз, но никто на него особого внимания не обращал.

– Здравствуйте, что случилось? – спросил я.

– Да вон, Сашку избили, – сказал немолодой мужичок в потрёпанной куртке и камуфляжных штанах. – К нему четверо парней на машине приехали. Немного поговорили и как начали лупить! Бейсбольной битой, кулаками, а когда упал, пинать начали. Моя им закричала, что сейчас милицию вызовет, ну и всё, после этого уехали.

– То есть он здесь живёт?

– Да-да, вот в этом доме. От него жена ушла, теперь один остался.

– А за что, не знаете?

– Не знаю, но скорей всего из-за денег. Он же, считай, всей улице должен, занимает и не отдаёт. Пьёт по-чёрному, а денег нет и нигде не работает, чем отдавать-то?

Пострадавшего загрузили в машину, и там я его осмотрел. Давление сто на шестьдесят, пульс редкий, сорок восемь ударов в минуту. А вот дальнейшие находки оказались намного печальнее. В затылочно-теменной области зияла ушибленная рана, под которой прощупывались патологически подвижные кости черепа. Кроме того, обе кисти была резко отёчны, что говорило о возможных переломах пястных костей. Механизм их возникновения понятен: пострадавший прикрывал голову руками, пытаясь защититься от ударов.

Неожиданно он заёрзал на носилках и слабо закричал: «Ааа, <распутная женщина>! Ааа!» При этом на контакт не шёл и на обращённую к нему речь не реагировал. Далее катетеризировали вену, всё, что положено ввели и отвезли в нейрохирургию.

Этот случай наглядно показал, насколько сильной бывает алкогольная зависимость. У человека в жизни остаётся лишь одна единственная цель: выпить. Причём любой ценой, невзирая ни на что, не страшась никаких последствий, лишь бы только не отпускал алкогольный дурман.

После этого вызвали нас в организацию, занимающуюся разработкой и поставками известного программного обеспечения. Там у сотрудника эпиприпадок случился.

Приехали мы в крупный деловой центр, в котором не сразу отыскали нужный офис. Встретила нас весьма властная женщина средних лет с короткой стрижкой:

– Здравствуйте! Он уже почти очухался и может подождать. Дайте я вам сперва всё расскажу. Этот товарищ у нас почти год работает, и он сильно пьющий. Нет, пьяным мы его ни разу не видели, но со страшного похмелья часто приходит. Раньше только по понедельникам он таким являлся, а в последние две недели – каждый божий день. В итоге сами понимаете, что он не работает, а как будто срок отбывает. Лишь бы рабочий день поскорей кончился и все от него отвязались. Наверно, думает, что никто ничего не замечает.

– А раньше припадков не было?

– Нет, ни разу. Я, конечно, не медик, но думаю, что это у него алкогольная эпилепсия.

Болезный сидел за рабочим столом с включённым компьютером, обеими руками подперев голову.

– Здравствуйте, что с вами случилось? – спросил я.

– Не знаю, вроде в обморок упал.

– В какой обморок, Вадим? – возмущённо вмешалась властная женщина. – Тебя всего трясло, судороги были! Ты понимаешь, что уже до эпилепсии допился?

– Мария Валерьевна, какое допился? – болезненно поморщившись ответил он. – Я хоть раз приходил пьяным?

– Да ты каждый день с бодуна! Мы тут все глупые, что ли? Думаешь, не видим?

– Ладно, дайте мы сначала побеседуем, – сказал я. – Вадим, что вас сейчас беспокоит?

– Сильно голова болит, прям трещит.

– Раньше такое бывало?

– Нет.

– В больницу поедете?

– Ну да, поеду…

Да, я обязан был предложить госпитализацию, поскольку припадок возник впервые.

Этот вызов в очередной раз доказал несовместимость работы и пьянства. Как ни старайся, а всё равно не получится и рыбку съесть, и на кое-что сесть.

Диспетчер Надежда опять начала беспределить и вместо обеда вызов дала: психоз у мужчины пятидесяти пяти лет.

На лестничной площадке нас встретила пожилая женщина в очках.

– Подождите, дайте я сейчас вам всё расскажу. У него, наверно, опять белая горячка. Ведь недавно была, в сентябре, почти месяц пролежал. А выписался – ещё хуже, чем был. Заговаривается, какую-то ерунду говорит, ничего не поймёшь. Все стены изрисовал, тумбочку с телевизором на середину комнаты вытащил. Но это ладно. Я к нему сегодня пришла…

– Извините, перебью, а вы, значит, не с ним живёте?

– Нет, не с ним, но прихожу раза два в неделю. Ну вот, сегодня пришла, а он куда-то собрался, стоит одетый, в одной руке икону держит, а в другой – сумку с картошкой. Я ему: «Ты куда это собрался?» А он: «В магазин, радиоактивную картошку обменивать». Я его схватила, в комнату затолкала, ну-ка, говорю, раздевайся сейчас же и не смей даже к двери подходить! И знаете, послушался. Разделся, лёг на диван и лежит.

– Он когда последний раз выпивал?

– Вчера. Он же каждый день винище пьёт по три литра. Но сейчас, правда, трезвый.

– А вообще давно пьёт?

– Давно, как из армии комиссовали, так и пьёт.

– А по какой причине комиссовали?

– Я точно не знаю, сказали, что с головой плохо.

– Со срочной службы комиссовали?

– Да, он, по-моему, месяца три отслужил.

– А после этого у психиатра лечился?

– Да, в семнадцатом году лежал.

– А с чем, не знаете?

– Ой, вроде какое-то органическое расстройство. Со мной врач беседовала, тоже всё про него расспрашивала. Она мне сказала, а я сейчас точно не вспомню.

– А он лечится, что-нибудь принимает?

– Нет, никогда и ничего.

– Он где-то работает?

– Сейчас нет, какой из него работник? А раньше плотником работал, потом дворником. Теперь я его содержу, кормлю и вино покупаю. А куда деваться, если он без него уже не может?

Больной в грязной клетчатой рубашке и трусах сидел на диване, откинувшись на спинку. Глаза его были закрыты, а лицо не выражало абсолютно никаких эмоций.

– Здравствуйте, Андрей Сергеич! – поприветствовал я его.

Он моментально открыл глаза и, не меняя маскообразности лица, громко воскликнул:

– А я вас знаю! Вы стоматолог очень известный, я ваши труды читал!

– Нет, Андрей Сергеич, мы «скорая помощь». Расскажите, что вас беспокоит?

– Да я уж лет сорок-пятьдесят сумасшедшим себя чувствую.

– А в чём это сумасшествие проявляется?

– Ну это не то, что сумасшествие, а как бы психанутость.

– Хорошо, а психанутость как проявляется?

– Иногда я могу не ответить на удар, а могу и покалечить ближнего своего. И даже не одного.

– Вам что-нибудь необычное видится, слышится?

– Видится иногда чуть-чуть, а слышится совсем слабо. Я научился закрываться от всего этого. Но раньше «голоса» меня сильно мучили.

– А у вас не было чувства, что «голоса» вами управляли?

– Нет, не управляли.

– А на внутренние органы действовали?

– Да, на сердце, на лёгкие. Тут я, кто это, хотя бы один раз слышал.

– Нам сказали, что в сентябре вы лежали в наркологии. Как вы туда попали?

– Мне померещились люди бабки Лизы с Шептальских островов. Появилось такое чувство нехорошее, что я русский разведчик. И вдруг меня вербуют и эвакуируют с островов. Это же измена Родине! А у нас измена Родине – это смерть!

– Андрей Сергеич, а чем вы обычно занимаетесь?

– Ну я эту квартиру держу как лабораторию, чтоб поесть, поспать.

– А кроме поесть и поспать, что вы ещё делаете?

– Стираю, готовлю. Ну а потом я же должен и на стенах нарисовать, и мебель передвинуть. Правильно?

– Ладно, а зачем вы сегодня собирались в магазин? Радиоактивную картошку менять?

– Да ничего я не менял. Я просто добавил к обычной мелкой картошке в мундире четыре жареных. Это по-профессорски.

– Ну что ж, Андрей Сергеич, поехали в больницу.

– А можно вопрос? Здесь вообще есть здоровые на голову? Тогда поехали. Пусть мне здесь не рады, об голову или об стену ударят. Поехали…

Никакой белой горячки у Андрея Сергеевича не было. Выставил я ему острое бредовое расстройство. Хотя, сказать по правде, нет здесь никакой остроты. Наоборот, имеет место конечная стадия эндогенного процесса, что выражается в распаде некогда систематизированного бреда. Да и не только бред, а в целом само мышление разрушено. Андрей Сергеевич может правильно сформулировать мысль только ценой сильнейшего напряжения. Но стоит только чуть расслабиться, как сразу же его заносит не туда. К сожалению, неизвестно, по какому именно заболеванию его признали негодным к военной службе. На мой взгляд, его болезнь – это шизофрения, с которой он один на один прожил всю жизнь, не получая никакого лечения. Дежурный врач стационара приняла Андрея Сергеевича крайне неохотно. Ведь она же прекрасно понимала, что не было здесь экстренности, он мог бы и планово госпитализироваться по направлению участкового психиатра. Но тем не менее всё же приняла. К сожалению, серьёзного положительного результата лечения ожидать не приходится. Ведь шизофренический дефект неизлечим.

Наконец-то обед разрешили. Иначе мы бы не просто есть, а вот прям-таки жрать захотели. Сперва в полицию сообщение передал, потом карточки сдал. Вот только не сразу получилось их сдать, потому что память меня подвела, зараза такая. В планшете на каждом вызове километраж проставил, а в карточках забыл. После этого есть обед пришлось быстро, не расслабляясь. Только начал пить чай, как вызов дали: перевозка из кардиодиспансера в травмпункт женщины тридцати семи лет. Были у неё травма руки с кровотечением и травма коленного сустава. А в примечании сказано, что это последствия падения из окна. Н-да, интригующий вызов. Больная пыталась убежать, что ли? Но в кардиодиспансере обычно лежат люди приличные, они почём зря в окна не сигают.

Когда мы вошли в приёмник, дежурный врач, кивнув на сидящую на кушетке женщину, сказала:

– Вот, наша санитарочка почти убилась. Мыла окно и упала. Ладонь чем-то разрезала и коленку то ли ушибла, то ли сломала. Да хорошо ещё, что этаж первый.

– А зачем, вообще, в дождь мыть окна? Какой в этом смысл? – спросил я.

– Ну я же не по своему желанию, – ответила пострадавшая. – Так старшая велела. Вы, говорит, обязаны соблюдать график генеральных уборок.

Повязку с кисти снимать не стали, чтоб лишний раз не тревожить рану. Левый коленный сустав был тоже перевязан, но это ничуть не помешало увидеть резкую отёчность. При этом подвижность в суставе почти полностью отсутствовала. Выставил я резаную рану правой кисти и под вопросом внутрисуставной перелом коленного сустава. После этого свезли мы её в травматологию.

Вот так своим самодурством руководство создаёт проблемы подчинённым. Да и не только им, но и себе. Ведь это, как ни крути, несчастный случай на производстве, который обязательно будет расследоваться. А какие наступят последствия, думаю, и без меня всем ясно.

Следующий вызов был к мужчине сорока пяти лет с травмой живота.

Крохотная комнатка в общежитии была неопрятной и неухоженной, являя собой этакую холостяцкую берлогу. Пострадавший, небритый и непричёсанный мужчина в спортивном костюме, обдавая нас ядрёным перегаром, рассказал:

– Мы с одним пацаном поспорили, что он мне пресс не пробьёт. Я напрячься как следует не успел, а он мне <вмочил> со всей дури. Не, ну так же нечестно, <нафига> так делать-то? Прикиньте, он теперь с меня пузырь требует, ну типа я проиграл. А где я проиграл, ты, говорю, обоснуй…

– Всё мы поняли, уважаемый, давай ложись, будем живот смотреть.

– Ща, ща – погоди. Вот ты тут самый здоровый, – обратился он к Герману. – Давай, бей! Ну бей, я разрешаю! Х***ен ты пробьёшь, отвечаю! Давай на пузырь коньяка?

– Мы тебе верим и гордимся тобой! – ответил Герман. – Давай ложись, у нас времени нет.

И ничего примечательного я в животе не нащупал. Мягкий, не вздут, слегка болезненный в эпигастрии. Но, как бы то ни было, а предлагать госпитализацию мы в таких случаях всё равно обязаны.

– Ну что, давай собирайся и в больничку поедем, – сказал я.

– Не, а чё, у меня всё плохо, что ли? Меня резать придётся?

– Там тебя посмотрит хирург и всё скажет точно.

– Не, ну вы же сейчас смотрели. У меня кишки, что ли, порвались?

– Сейчас приедем и всё узнаешь.

– А куда повезёте-то?

– В третью.

– Не, да ну <нафиг>, не поеду!

– А зачем вызвал?

– Дык эта… Чтоб посмотрели. Ну ладно, <фиг> с ним, поехали.

В конечном итоге свезли мы непобедимого супермена в хирургию. Но думается почему-то, что нет в мире той силы, которая бы заставила его отказаться от поиска приключений.

После этого поехали к задыхающемуся мужчине семидесяти трёх лет, который ждал нас в продуктовом гипермаркете. Ненавижу эти вызовы с задыхами. Ладно если там просто бронхиальная астма, а если на отёк лёгких налетишь, то так просто не отделаешься.

Только мы вошли, как охранник показал нам больного, сидевшего на скамейке. Рядом с ним стояла пожилая женщина, по всей видимости, супруга, и успокаивающе ему говорила:

– Всё-всё, Лёшенька, они уже приехали, сейчас помогут!

– Что случилось? – спросил я.

– Да что-то ему совсем не дышится, не знаю, что такое. В груди всё хрипит и никак откашляться не может.

– Чем он болеет?

– Гипертония и диабет.

– С сердцем как дела?

– Ишемическая болезнь у него, у кардиолога лечится.

– Инфаркты были?

– Да, два инфаркта. Последний, по-моему, три года назад.

Больной не просто хрипел, а клокотал словно кипящий самовар. К великой досаде, был у него отёк лёгких, который не лечится откашливанием. Ему бы сразу, немедля начать помощь оказывать, но как это сделаешь на всеобщем обозрении? Выход из положения нашли быстро. Мои парни привезли носилки-каталку, сделали сидячее положение и таким образом больного загрузили в машину.

На кардиограмме были признаки ишемии миокарда и гипертрофии левого желудочка. А вот давление очень порадовало: сто семьдесят на девяносто. Да, это повышенное давление было для нас подарком судьбы. А вот если бы, наоборот, оно рухнуло, то тогда всё могло закончится очень печально. Катетеризировав вену, ввели медленно, дробно наркотический препарат, а далее – мочегонное. Вскоре клокотание в груди прекратилось и остались лишь единичные влажные хрипы. После этого увезли мы больного в терапию.

Вот таким хорошим оказалось окончание смены.

А на следующий день приехал я на дачу в гордом одиночестве. Супруга дома осталась, сказала, что этот сезон завершила. Да и правильно, дела все сделаны, урожай вывезен, чем там ещё заниматься? Но я приехал исключительно из-за леса. Давно там не бывал, любопытство раздирало, чем же встретит меня Леший? Дары оказались скромными: четыре подосиновика, два подберёзовика, лисички и немного фламмулины, проще говоря, зимних опят. И остался я очень довольным, получив приятное удовлетворение.

Ближе к вечеру позвонил Фёдор и восторженно сообщил, что настоял на выписке раньше времени и теперь свободен полностью. И не просто сообщил, а предложил немедленно это дело отметить. Но на этот раз я решительно отказался. С поджелудочной железой шутки плохи, и я категорически не желаю, пусть даже косвенно, быть причастным к смерти друга. А он на меня не в обиде, поскольку продолжает жить по принципу: «Уж если я чего решил, то выпью обязательно!» Да, вот уж такой неисправимый господин Фёдор.

Закрытие сезона

Совсем природа распоясалась, в разнос пошла. Надоели беспрестанные дожди и угрюмая серость. Нет, на холод я не жалуюсь, поскольку не утратил пока ориентировку во времени. Понимаю, что поздняя осень на дворе и до тепла ещё ох как далеко. Но очень хочется лишь самую малость: сухих солнечных деньков.

Как всегда бывает в слякотную погоду, на остановку пришёл в перепачканных ботинках и брюках. Прийти-то пришёл и сразу в башку ударило осознание: я же телефон забыл! Неприлично выругавшись, почапал обратно. Вот так, дурная голова ногам покоя не даёт. Пока туда-сюда ходил, мой автобус, разумеется, уехал. Пришлось до работы с пересадкой добираться.

На крыльце медицинского корпуса дымила фельдшер Дёмина из предыдущей смены, ну а я составил ей компанию.

– С хорошей погодкой, Оль!

– Да х***ен бы с ней, с этой погодой! У меня проблемы посерьёзней. Андрей Ильич достал меня до печёнок, спокойно поработать не даст, всю издёргал. Вчера прицепился: «Иди сейчас работать на пункт подготовки укладок, потому что Милова забелела». А я-то, говорю, при чём? Я вообще-то фельдшер выездной бригады, на кой <фиг> мне туда идти? Ищите кого-нибудь другого. А он: «Ну ты же обучалась по обороту наркотиков, у тебя и документ есть. Тем более все сутки в тепле и сухости будешь и ночью поспишь нормально». Но там же заплатят меньше, зачем мне деньги-то терять? Да ещё и ответственность такую на себя брать! Нет, я ещё не чокнулась!

– Ну ладно уж, не ругайся. Подумаешь, проблема какая, он предложил, а ты отказалась.

– Ха, а вы думаете он отстал после этого? Щаз-з-з! Вечером он знаете, чего учудил? Поставил меня на осмотр водителей. Без моего ведома! Просто подошёл к старшему врачу и сказал: «В пересменку осматривать водителей будет Дёмина». Вы представляете, да? Я вообще в шоке от такой наглости! С чего он до меня решил докопаться, вообще не понимаю.

– Не переживай, Оль, главное – смена твоя почти закончилась. Скинь с себя весь негатив и настройся на приятное!

Сочувствую я главному фельдшеру, ведь в его подчинении подразделения очень проблемные: стерилизационная и пункт подготовки укладок. Точней, не подразделения проблемные, а работницы, которые очень любят уходить на больничный. По сравнению с выездными бригадами, их труд намного легче, но они так не считают и периодически устраивают себе каникулы. А поделать с этим ничего нельзя, ведь невозможно наказать человека за то, что он заболел. И ещё здесь есть очень интересный момент: с течением времени коллектив там много раз поменялся, но любовь к больничным остаётся по-прежнему сильной.

И вновь бригада, которую мы меняем, была на месте и сидела в «телевизионке».

– Привет, господа-товарищи, как жизнь?

– Да у нас-то нормально, а вот Ивану не повезло, – ответил врач Анцыферов. – Получил он граблями по голове, две раны на лбу. Хорошо ещё, что без глаза не остался.

– А кто его так?

– Больной в психозе.

– В частном доме, что ли, раз граблями махал?

– Нет, в квартире. Мы позвонили, а этот <чудак> дверь приоткрыл, грабли высунул и Ваньку ударил, потому что он ближе всех стоял. Всё так неожиданно получилось, что мы сразу и не среагировали. Потом полицию вызвали и бригаду на себя, чтоб его в травмпункт увезли шиться.

– Так он один был, что ли?

– Нет, с родственницей, это она нас вызвала. Сказала, что он её тоже не пустил, обругал по-всякому, но, правда, не тронул.

– Ну и чем всё закончилось?

– Полиция приехала, он их тоже граблями встретил. Но они быстро его скрутили. Потом в больницу увезли. Опять, блин, сегодня вовремя не уйдём, надо дожидаться специалиста по охране труда. Это же несчастный случай на производстве. Теперь начнут мозги <иметь>.

– И не говори, Александр Сергеич, покой нам только снится!

Объявили конференцию. Старший врач начала свой доклад с этого самого происшествия. Главный врач напрягся, покраснел, с видимым усилием подавил рвавшуюся наружу нецензурную брань и высказался:

– Ну ведь сами же виноваты, сами же подставились! Как будто первый раз на психиатрической бригаде работают! Что, нельзя от двери отойти подальше? Инстинкт самосохранения вообще уже атрофировался? Кстати, Галина Владимировна, а почему я никогда не вижу на конференциях Анцыферова? Вот, например, сейчас он где? На вызове?

– Нет, они в «телевизионке» сидели.

– А почему они сидят там, а не здесь? Вы как старший врач хотя бы попытайтесь дисциплину наладить!

– Нет, Игорь Геннадьевич, избавьте меня от этого. Я с Анцыферовым не связываюсь. Ему только слово поперёк скажи, сразу обматерит и всё равно по-своему сделает.

– Ладно, я сам с ним поговорю. Продолжайте, Галина Владимировна.

В конце доклада старший врач сообщила:

– В нашей смене опять некому работать на пункте подготовки укладок. Милова заболела и пришлось Рябову снимать с бригады.

Начмед Надежда Юрьевна, до этого сидевшая в задумчивости, вдруг нахмурилась и вспыхнула:

– Я не поняла, для вас мои требования вообще ничего не значат? Всем давно было сказано, в том числе и вам, Андрей Ильич, чтоб в текущей смене выездных работников с бригад не снимать! Из других, пожалуйста, берите, договаривайтесь, пусть подрабатывают. Но сокращать количество бригад я не позволю!

– Надежда Юрьевна, из других смен я всех обзвонил, никто не согласился, – сказал главный фельдшер.

– Андрей Ильич, сколько можно говорить об одном и том же? Я вам в тысячный раз повторяю, если не можете найти замену, значит, работайте там сами. Обсуждать эту тему я больше не хочу. А если опять такое повторится, тогда вы и старший врач получите взыскания! Так, ещё один неприятный момент. Во всех сменах пошла дурная мода брать у больных отказы от ЭКГ. Да, раньше такое иногда практиковалось, потому что кардиографов на всех не хватало. Теперь недостатка в них нет, а это значит, что бригадам просто лень возиться. Предупреждаю всех, чтоб потом не обижались: за такие дела будем лишать стимулирующих! Далее, все мы прекрасно знаем, что эпидобстановка очень нехорошая, поэтому на вызовы с высокими температурами и на все детские, независимо от поводов, нужно надевать маски. Во всех случаях ОРВИ у детей нужно предлагать госпитализацию в инфекционный стационар.

– Коллеги, вопросы есть? – спросил главный.

– Есть! – сказала фельдшер Беляева. – Я просила снять мне две подработки в первой смене, а в графике они всё равно стоят!

– Татьяна Леонидовна, этот вопрос не для конференции. Решите его сами со старшим врачом. Всё, коллеги, всем спасибо!

Как всегда, покинул я конференц-зал безо всякого удовлетворения и с чувством досады от напрасно потерянного времени. Уж лучше просто дурака валять и от скуки маяться, чем слушать один и тот же нудный трёп, подающийся под видом важной информации.

В начале десятого, когда Центр уже давно опустел, наши предшественники вернулись от специалиста по охране труда. Лица их были кислы, а глаза мутны.

– Вот же, <самка собаки>, допрос нам устроила, полтора часа промурыжила! – прорычал врач Анцыферов.

– Ну а что делать, у неё работа такая, – ответил я.

– Да какая «такая», Иваныч? Она просто хочет самого Ваньку сделать виноватым и для этого землю роет! По её вопросам сразу всё понятно!

– Кстати, главный с тобой поговорить собрался, видать, повоспитывать хочет.

– За что?

– За то, что вы всей бригадой меры безопасности не соблюдаете и на конференции не ходите.

– Да пошёл он <на фиг> со своим воспитанием! Работы нашей ни х***на не знает, а поучать лезет, <чудило>! На моей памяти единственным достойным главврачом был только Елистратов. Он же с низов вырос, санитаром начинал. Всю нашу кухню не просто знал, а постоянно варился в ней. Ты согласен, Иваныч?

– Конечно, согласен. Он ведь, уже будучи главным, всё равно на линии подрабатывал. Нет, такие руководители, как Евгений Григорьевич, в прошлом остались.

– Да, теперь в тренде дрессированные кабинетные болванчики. Работу, которой руководят, им знать необязательно. Для них же сейчас что главное? Не нервировать вышестоящих бездельников и красивые картинки им представлять. В общем, зубы он обломает, если меня повоспитывать решит. Воспитатель, блин, недоделанный…

По телевизору шла дрянная киноподелка, типа «детектив». Молодая бабёнка, представляющая собой невообразимый гибрид опера и следователя, сначала лихо стреляла с двух рук, а потом начала драться с каким-то здоровенным мужиком. Этакое непотребство мы быстренько переключили на канал о природе и стали смотреть весьма интересную передачу про обезьян. Однако просмотр прервала неожиданно вбежавшая женщина.

– Здрасьте, мужчины, вы врачи? – спросила она сквозь одышку.

– Да, – ответил я. – Что случилось?

– Ой… Там женщина упала… Фух… На костылях, видимо, инвалид. Упала и лежит, не шевелится, не знаю, жива ли.

– Где именно?

– Сразу через дорогу, на газоне у пекарни.

Медбрат Виталий сбегал в диспетчерскую, завёл вызов, после чего мы быстренько прибыли на место. Да, действительно, на грязном и мокром газоне лицом вниз лежала женщина. Её левая нога была неестественно вывернута в сторону, будто у сломанной куклы. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что это не нога, а протез. Сразу же стало понятно, для чего нужны костыли. Рядом, как и положено в подобных случаях, стояло человек шесть зрителей.

Женщина оказалась живой. Не теряя времени, мы загрузили её в машину. Буквально через пару минут в салоне стал отчётливо ощущаться до боли знакомый специфический запах. «Спирт!» – осенило меня. Но поскольку ни я, ни мои парни его не пили и не проливали, вывод был однозначным: запах исходил от нашей пациентки. И это нас очень обрадовало, ведь причина её падения становилась понятной.

Фельдшер Герман, щедро смочив вату нашатыркой, сунул даме под нос:

– Мадам, просыпаемся, просыпаемся! Вставай, нас ждут великие дела!

Поначалу болезная лишь вяло отворачивалась и отмахивалась, но вдруг резко открыла глаза и приподняла голову:

– Это чего такое? – спросила она грубым мужским голосом. – Я где, в машине, что ли?

– Да, мы «скорая помощь», – ответил я. – Что ж ты так напилась-то? Люди подумали, что ты мёртвая!

– А тя это <волнует>? Ты докажи, <гомосексуалист>, что я пьяная! Ты мне наливал, что ли?

– Послушай, мадама, если сейчас не угомонишься, увезём в вытрезвитель![9] У тебя документы есть при себе?

– Ах вы <гомосексуалисты>! Где мой паспорт? Где телефон? Где сумка?

– Это тебя надо спрашивать, куда по пьяни потеряла. Так, давай уже, приди в себя! Говори фамилию, имя, отчество!

– Где, <распутная женщина>, мой паспорт, мой телефон? Где моя сумка?

– Эк тебя заклинило-то! Ну что, скажешь свои данные?

– Ага, да <фиг> ты угадал, старый <средство предохранения>! Давайте меня домой везите! Домой, я сказала!

– Хорошо, говори адрес.

– Да пошёл ты <на фиг>! Чё ты до меня <докопался>? Чё те, <самка собаки>, надо?

К сожалению, продуктивного диалога не получилось, а потому увезли мадаму в вытрезвитель как неизвестную. Эх и намучились мы с ней, ведь передвигаться и даже просто стоять она не могла! Там её сольное выступление продолжилось, но ждать его финала мы, конечно же, не стали. Кстати сказать, мы не вправе ставить алкогольное опьянение основным диагнозом, иначе страховая вызов не оплатит. В подобных случаях мы всегда на первое место выставляем токсическую энцефалопатию и затем в разделе «Оказанная помощь» пишем, например, столько-то таблеток г***цина, рекомендацию обращения к наркологу и транспортировку в вытрезвитель.

Сначала велели было на Центр ехать, но потом дали вызов к избитому мужчине сорока восьми лет, находившемуся без сознания.

На лестнице в подъезде было множество следов крови, которые целенаправленно привели нас к нужной квартире.

Открыла нам насмерть перепуганная, заплаканная женщина:

– Я не знаю, что тут случилось… Пришла с ночной смены, дверь нараспашку, всё вверх дном перевёрнуто, муж лежит весь в крови и не просыпается. Господи, его зарезали, что ли?

Да уж, судя по обстановке, в квартире произошла великая битва.

Крепкий, плотный, широколицый мужчина спал на кровати и оглушительно храпел. При этом вся комната была пропитана отвратительно-убийственным перегаром. Нет, никак он не походил на бессознательного больного. Расстёгнутая рубашка обнажила перепачканные кровью грудь и живот, однако никаких повреждений там не было. Мои парни, вооружившись ваткой с нашатырём, принялись активно будить болезного. Сперва он немного приоткрыл глаза и непонимающе замычал, но вскоре его сознание прояснилось.

– Чего такое? Чего случилось? – с тревогой спросил он, резко перейдя в сидячее положение.

– Это тебя надо спрашивать, – ответил я. – Ну-ка, давай полностью раздевайся, сейчас тебя смотреть будем.

– А зачем? Чего такое-то?

– Посмотри-ка на себя! Откуда на тебе кровь-то?

– Да х***ен знает… Вообще ничего не пойму…

– Давай, давай, снимай рубашку, штаны, трусы, носки!

Но, тщательно осмотрев всё тело, никаких повреждений мы не нашли. В том числе и носовое кровотечение исключили, поскольку носовые ходы были чистыми.

Тут его супруга не выдержала и закричала:

– Что, допился? Давай вспоминай, чего тут было! Ты посмотри, что в квартире-то творится! Кого ты сюда привёл?

– Ну у меня Димка Егоров был, мы просто посидели и всё… Я даже и не знаю… – окончательно растерялся виновник торжества.

– Да что ты не знаешь? Откуда кровь-то? Вы дрались, что ли? – продолжила допрос супруга.

– Да не знаю я, что ты ко мне прицепилась? Ни с кем я не дрался!

– Тебя же посадят, идиотина! Убийство припаяют и в тюрьму уедешь! Вспоминай сейчас же!

– Мужики, ну скажите вы ей! – взмолился он. – Не помню я, ни х***на не помню!

– Эх ты, бармалей… Ну не помнишь так не помнишь, – подвёл я итог. – Мы не полиция и проводить расследование не собираемся.

– А вы в полицию сообщите? – спросила супруга.

– Пока не знаю, сначала со старшим врачом посоветуюсь.

Этот вызов был ярчайшим примером того, что, упиваясь вдрызг, неприятности можно найти легко и непринуждённо, буквально на ровном месте. Любой закоренелый выпивоха, сам того не желая, ходит под Уголовным кодексом как под дамокловым мечом. И если такого обвинят в преступлении, он не сможет полноценно защититься, поскольку вообще ничего не помнит. Да, я понимаю прекрасно, что эти мои нравоучения пусты и бесполезны. Ведь те, кому они адресованы, хватаются за голову лишь после того, как нечто страшное уже свершилось и изменить что-либо уже не получится.

Следующий вызов получили на психоз у женщины двадцати восьми лет.

Открыла нам мать больной. Весь её вид говорил о том, что она если и не раздавлена, то сильно придавлена хроническим горем. Взгляд её был тусклым и усталым, а в лицо намертво врезались скорбные морщины.

– Ой, если б вы знали, как она нас измучила, – сказала мать тихим голосом. – Уже все силы на исходе. Не знаю, за что нам такое наказание…

– А что случилось-то? – спросил я.

– Ничего нового. Опять у неё обострение. Уже целый месяц почти не спит, какая-то вся взбудораженная, непонятная. Говорит, что мы с отцом чего-то против неё замышляем.

– Так почему же сразу-то не обратились? Зачем нужно было ждать целый месяц?

– Да понимаете, её сожитель выгнал, и она опять к нам переселилась. Мы думали, что она просто из-за стресса чудит. Надеялись, что успокоится и всё нормализуется.

– Она когда последний раз в стационаре лечилась?

– Летом. В августе выписалась.

– Что-то принимает?

– Нет, ничего. Она же только и твердит: «Я здоровая и не надо мне никаких таблеток!».

– У вас на руках есть какой-то документ с диагнозом?

– Нет, она когда выписалась, ей выдали бумажку, но мы её в ПНД отдали.

И тут появилась сама пациентка, невысокая, русоволосая и весьма симпатичная. Она непонимающе посмотрела на нас и спросила у матери:

– А чё тут вообще происходит? Ты кого сюда привела?

– Диана, мы «скорая помощь», – ответил я.

– Да вы же ряженые! Клоуны, блин! Вы чё тут цирк устраиваете? Думаете, что я совсем уже дура? Я до ста тридцати сосчитала и всё поняла! Давайте сами теперь, раз, два, три… Это что за знаки вы тут подаёте?

– Диана, успокойтесь, пойдёмте присядем и спокойно поговорим.

– Нет, мне надо ваш долбаный квест пройти. Я должна дом взорвать. Вот мой телефон, но это не телефон, а взрывчатка. Я не могу сразу два поворота сделать!

– Диана, не надо ничего взрывать. Лучше скажите, вам что-нибудь необычное видится-слышится?

– Да-да, ага! Продолжайте, продолжайте! – сказала она, еле сдерживая смех. – Давайте сюда ещё и Валентину Геннадьевну приведите и дверь откройте! А я просто дурой прикинусь и скажу, что поверила! Мне же каждый день приветы передают!

– Диана, как думаете, вы нуждаетесь в лечении?

– Да-да, конечно-конечно! Ну, ещё давайте, продолжайте, циркачи, блин!

– Ну всё, собирайтесь и поедем в больницу.

– Да что вы говорите? Вы же сами велели всё взорвать! И камеры от меня уберите, я давно уже знаю про ваши игры!

Сопротивление было сильным и отчаянным. Эта внешне хрупкая женщина отбивалась всерьёз, по-взрослому. Но всё-таки моим парням удалось надеть на неё вязки. Нет, сама она ничуть не пострадала. А вот про Виталия так сказать было нельзя, поскольку его нос оказался разбитым. Удар хоть и маленьким, но твёрдым кулаком, прилетел точно в цель.

Хоть и не было у них никакой меддокументации, но диагноз шизофрении буквально находился на поверхности. Доказывали его специфические нарушения мышления, в частности, соскальзывания, элементы разорванности, паралогичность. Кроме того, Диана продемонстрировала бред особого значения и инсценировки. Кстати, вполне возможно, что толчком к развитию нового эпизода болезни, послужило расставание с сожителем. Сейчас пока нельзя точно сказать, как поведёт себя недуг. Но можно с осторожностью предположить, что Диана, к сожалению, полностью не вернётся в благополучное доболезненное состояние.

Когда освободились, Виталий попросил:

– Юрий Иваныч, а может не надо никому говорить про мой нос? Тем более, он у меня не сломан. Ну на х***н всю эту бодягу, потом же весь мозг <вылюбят> и высушат!

– Ладно, не будем, – согласился я. – Только кровь с куртки сотри перекисью, чтоб лишних вопросов не возникло.

Да, иногда лучше скрыть несчастный случай на производстве, тем более, если он выеденного яйца не стоит. Ведь в данной ситуации Виталий всё равно бы не получил каких-то особых преференций. А вот неприятности в виде лишения стимулирующих могли бы последовать запросто. За что лишать? Да хотя бы за нарушение инструкции по охране труда. В общем, при большом желании этот факт можно повернуть по-разному.

Дальше нас вызвали в отделение травматологии и ортопедии, где у больного пятидесяти семи лет психоз приключился.

Врач отделения, мощный высокий здоровяк, рассказал:

– Больной поступил вчера, планово, металл убрать после остеосинтеза. Всю ночь не спал, болтался везде. А сегодня психоз выдал. Он пьющий, видимо, резко завязал, вот и словил белку.

– Где он сам-то?

– В палате, мы его фиксировали. Иначе он агрессивный, на месте не сидит, ко всем лезет.

– Не седировали его?

– Сделали с***зон в мышцу, а х***ен ли толку?

Нужную нам палату мы определили сразу по раздававшимся оттуда безумным воплям:

– А-а-а! Ну стряхните их с меня! Стряхните, <распутная женщина>! А чего вы их не ловите? Вы, <гомосексуалисты>, ловите их всех!

Автором этого замечательного монолога был худощавый жилистый мужичонка с небритой испитой физиономией. Прификсирован он был весьма добротно, но это не мешало ему беспрестанно ёрзать и дёргаться.

– Витя, что с тобой такое? Чего ты барагозишь? – обратился я к нему.

– Стряхните их с меня, <фигли> вы смотрите!

– Чего стряхнуть-то?

– Да <фиг> знает, вши или блохи! Искусали, <распутная женщина>! Больно, больно, а-а-а, <самка собаки>! Ловите этих бабочек чёрных, ловите, сказал! Я тут всех сейчас урою!

– Витя, а ты сейчас где находишься?

– В какой-то больнице, три месяца не выпускают! Ну иди, иди сюда, стряхни их! А я сказал, вам всем <песец>! Дай мне её, вон, вон она, на тумбочке! Смотри только не пролей!

Когда мои парни отвязали Витю от кровати, он хотел было вскочить, но ему это сделать не дали. Как ни странно, пошёл он послушно, даже не пытаясь дёргаться. При этом уже не орал дурниной, а просто негромко нёс всякую околесицу. В наркологию его приняли без лишних вопросов.

Что тут можно сказать? Не было тут ничего примечательного, самый обычный, заурядный алкогольный делирий. Можно дать лишь один ненавязчивый совет. Если человек находится в жёстком запое и ему предстоит плановая госпитализация, то нужно прекратить пить не позднее чем за две-три недели. А во избежание визита горячей дамы в белом желательно обратиться к наркологу и сделать волшебную капельницу.

Чудо чудесное случилось: на обед нас почти вовремя отпустили. Именно поэтому на Центре нам удалось застать торговлю выпечкой. Купил я два беляша, которые съел после обеда вместо десерта, с чаем. Бригад было много, и это давало надежду на то, что вызовут нас нескоро. Если, конечно, не поступит наш профильный вызов, на который мы поедем безо всякой очерёдности. Поэтому я отправился в комнату отдыха и немедленно принял горизонтальное положение.

Разбудил меня не вызов, а сильнейшая изжога, словно кипятка выпил. Да ещё и неприятная тяжесть в желудке ощущалась. А причиной послужили эти два чёртовых беляша. И ведь раньше такое уже было, но предыдущий горький опыт меня ничему не научил. Пришёл на кухню и, к великому счастью, нашёл там соду. Да, разумеется, я знаю прекрасно, что принимать её при изжоге очень нежелательно. Но всё дело в том, что никакие другие антацидные препараты на меня не действуют.

Вскоре и вызовок прилетел: психоз у мужчины пятидесяти лет. Хм, давно такого не бывало, чтоб давали три профильных вызова подряд.

В прихожей нас встретили женщина и молодой человек с гневом на лицах:

– Не хотели вас вызывать, но мы уже не знаем, что с ним делать, – сказала женщина. – Он допился до чёртиков!

– У него конкретно башню снесло, – дополнил молодой человек.

– А что случилось-то? – спросил я.

– Он пьёт уже третью неделю круглыми сутками! А сегодня, наверно, белая горячка началась. Мы с сыном пришли, смотрим: на кухне и в ванной он смесители и раковины поснимал, вон, на полу валяются! Я даже и не знаю, как теперь быть. Сам он ничего не сделает, а на сантехника у нас денег нет. Ну это что за издевательство?

– А сам-то он где?

– Спит.

– Когда он последний раз выпивал?

– Сегодня с утра пораньше нажрался. Вот крыша-то и улетела!

Болезный, повернувшись на бочок, спал сном праведника. Лицо его было умиротворённым и безмятежным, будто после успешного выполнения великой миссии.

Добудились до него с трудом, опять же при помощи нашатыря.

– Иди <на фиг>! – были первые слова господина.

– Вадим, ну-ка приходи в себя! Давай-давай, открывай свои мутны очи! – затормошил я его.

Освободившись ото сна и с трудом сфокусировав взгляд, он спросил заплетающимся языком:

– Вы кто? Чё вам надо-то?

– Мы «скорая помощь», поговорить с тобой хотим. Скажи, зачем ты набезобразил? Помнишь ли, что творил?

– Чегооо? Где я набзб… набезробр?

– Смесители и раковины снял

– А это вы вот у этих спросите! – показал он на жену и сына. – Им, <самка собаки>, что ни сделай, всё не так!

– Ты уж совсем, что ли, мозги-то пропил? – вмешалась жена. – Зачем ты всё раскурочил? Теперь из-за тебя без воды будем сидеть!

– Да пошла ты <в звезду> вместе с сынком! <Задолбали> в корень! <Звездуйте на фиг> отсюда! Т*ари неблагодарные!

– Да-а-а? За что тебя благодарить-то? За то, что пьёшь как с*тина и не работаешь? Сколько можно терпеть твои выходки? Всё, хватит, ты сейчас в психушку уедешь!

– Так, всё, тишина в студии! – скомандовал Герман. – Нам ваши разборки не нужны!

После этого я продолжил беседу.

– Вадим, где ты сейчас находишься?

– Где… У себя дома, ёп!

– Какие сегодня число, месяц и год?

– А на х***ена мне число-то?

– Ну тогда называй месяц и год.

– …Октябрь… Двухтысяч двадцать третий.

– Никакой белой горячки у него нет. Это просто такое опьянение. Поэтому никуда мы его не везём, – объяснил я жене и сыну. – Виталь, сделай ему с***зон внутрипопочно.

– Ой, да вы что? Как это не повезёте? – обомлела жена. – От него же что угодно можно ждать! А если он нас поубивает, кто отвечать будет?

– Если опять начнёт безобразничать, вызывайте полицию.

– А что полиция-то, лечить его будет?

– Нет, административно накажут. А лечиться он должен у нарколога, добровольно.

– Да неужели он пойдёт по своей воле?

– К сожалению, принудительного лечения сейчас нет. Всё, что смогли, мы сделали. Поэтому до свиданья.

Выставил я ему токсическую энцефалопатию и судорожную готовность. Последнюю я нарисовал для того, чтобы оправдать применение с***зона. После инъекции болезный успокоился и стал немного отрешённым.

Да, отлично понимаю, как нелегко приходится близким алкоголика. Жить с таким невыносимо. Вот только поделать тут ничего нельзя. При отсутствии психоза недобровольная госпитализация невозможна. А если всё-таки взять и госпитализировать, то в лучшем случае его просто не примут, а в худшем – привлекут к уголовной ответственности за незаконное помещение в психиатрический стационар.

После освобождения получили вызов к мужчине шестидесяти девяти лет, у которого под вопросом ОНМК[10] случилось.

Встретила нас супруга больного и рассказала:

– С ним что-то непонятное творится. Сел есть, а ложку держать не может. Даже попить не получилось, не глотается никак, всё обратно вытекает. И голос стал какой-то гнусавый. Ой, это, наверно, инсульт! Господи, он ведь никогда не пил, не курил, следил за собой, откуда эта напасть?

Больной сидел на диване и смотрел на нас как-то по-детски беспомощно, а из угла приоткрытого рта стекала слюна.

– Здравствуйте, Борис Юрьевич, что вас беспокоит? – спросил я.

– Голова кружится, куда-то в сторону меня ведёт, – тихо, гнусаво и невнятно ответил он.

– А глотать получается?

– Не, не, никак… Что такое со мной?

– Мозговое кровообращение нарушилось, – ответил я, избегая слова «инсульт», дабы лишний раз не пугать его и не разжигать стресс.

Сделали мы хорошие нейропротекторы, то есть препараты, защищающие и даже частично восстанавливающие нейроны, после чего свезли больного прямиком в реанимацию нейрососудистого отделения.

У Бориса Юрьевича было острое нарушение кровообращения в стволе головного мозга, вследствие чего развился бульбарный синдром. Он представляет собой поражение языкоглоточного, блуждающего и подъязычного нервов. В таких случаях создаётся реальная угроза для жизни. Нет, не только из-за опасности подавиться. Есть реальная угроза того, что повреждённый мозг попросту прекратит поддерживать важнейшие жизненные функции. Прогноз в данном случае далеко не оптимистичный.

Следующий вызов дали к женщине тридцати двух лет, у которой голова болела. Н-да, теперь мы и до головных болей докатились. Нет, такой повод к вызову меня не пугает. Просто было бы рациональнее, да и дешевле для ТФОМС, направить туда общепрофильную фельдшерскую бригаду.

Открыл нам весьма обеспокоенный мужчина, который вполголоса сказал:

– У жены голова сильно разболелась, прямо до рвоты. Не знаю, что такое.

– А раньше головные боли были?

– Ну да, у неё они часто бывают, но не до такой степени. Таблетку выпьет, и всё проходит.

Больная лежала в тёмной комнате, свернувшись калачиком. Когда включили свет, она издала стон и вымученно сказала:

– Ой, не надо, выключите!

– Оксана, без света мы вам помочь не сможем. Потерпите немножко, давайте сначала я вас посмотрю, и после этого полечим. Ваш супруг сказал, что у вас головные боли бывают часто. А вы можете предчувствовать, что вот сейчас заболит голова?

– Нет…

– Голова болит вся или только часть?

– Сверху… Давит сильно…

– Сейчас тошнит?

– Да…

– Насколько сильная боль по десятибалльной шкале?

– Десять…

– От боли что вы принимаете?

– П***гин.

– Сегодня его принимали?

– Да, но не помогло.

– Когда у вас месячные?

– Сегодня первый день.

Осмотрев Оксану, данных за ОНМК я не нашёл. Давление было нормальным, пульс частил, но это и неудивительно, ведь при боли он всегда ускоряется.

Сатурация и ЭКГ тоже в норме.

Выставил я впервые возникшую мигрень без ауры, то есть без предвестников головной боли.

Сделали мы Оксане к***рол для купирования боли, д***тазон, чтобы она не вернулась, и м***амид от тошноты и рвоты. После этого боль хоть полностью и не ушла, но значительно уменьшилась, перестав быть невыносимой. А далее мы распрощались и ушли восвояси.

На Центр нас позвали задолго до конца смены, но больше никуда не дёргали. Ну что ж, хорошо поработали, спокойно. Пусть три вызова были «пьяными» и пустыми, но главное, что всё обошлось без ужастиков с умираниями.

А на следующий день, опять в одиночестве, приехал я на дачу. Но на этот раз не за грибами, а за еловым лапником, чтоб лук и чеснок укрыть. А то посадить-то посадили, но от морозов не защитили.

Лес был неприветливым, мрачным, холодным. Стало сразу понятно, что на этом сезон окончен. Но ничего, будем надеяться, что время пролетит быстро и вновь оживёт природа!

Ожидание безумной авантюры

Вероломно, без объявления войны, зима наступила. Застала врасплох, не позволив подготовиться. Давненько она так рано не являлась. В прошлом году я ходил последний раз за грибами аж десятого ноября, причём достаточно успешно. А теперь даже днём выше плюс двух температура не поднимается. Какие уж тут грибы? Поначалу господа синоптики было обрадовали, пообещав ещё одно бабье лето. Но вскоре заявили, мол, нет, ребята, раньше мая тепла не ждите!

С ужасной неохотой пришлось напяливать тёплую одежду. Вроде бы совсем недавно убирал её далеко в шкаф, радуясь наступившему теплу. И вот опять… Утром лёгкий морозец ухи пощипывал и нос в красный цвет окрасил. Но автобус приехал вовремя, и я с удовольствием сел в его тёплое нутро.

Казалось бы, теперь можно расслабиться и спокойно ехать до нужной остановки. А вот как бы не так! Беда пришла откуда не ждали. На свободное место рядом со мной уселся БОМЖ с лыжной палкой вместо трости. Настоящий такой, колоритный и чрезвычайно ароматный. Нет, я не страдаю излишней чувствительностью к запахам. И не такое нюхать приходилось. Меня больше беспокоило то, что и моя одежда, пропитавшись миазмами, начнёт благоухать, шокируя окружающих.

Пересаживаться было некуда и даже просто ехать стоя не получилось бы, поскольку народу набилось очень много. А высадить его никак нельзя, потому что проезд он оплатил. Вот таким образом и оказался я в ловушке. Мои надежды на то, что это наказанье вскоре выйдет, не оправдались. Вышел он вместе со мной.

От остановки до «скорой» совсем недалеко, но я специально замедлил ход, чтоб одежду проветрить. На проходной поздоровался с охранником, перекинувшись парой слов. И в этот момент вошёл тот самый БОМЖ. Охранник тут же подскочил с воплем:

– Ты куда это разогнался?

– Командир, не ругайся, – ответил БОМЖ. – У меня нога нарывает, вся распухла, еле хожу! В больнице не принимают, говорят вызывай «скорую». А кто ко мне поедет-то? Ну будь человеком, пропусти!

– Ладно, иди, – разрешил охранник. – Юрий Иваныч, проводите его, чтоб нигде он не болтался.

Что ж делать, привёл я болезного в пункт амбулаторного приёма, после чего поднялся в диспетчерскую, чтоб вызов завели. Нет, мне его не дали, потому что смена моя ещё не началась.

– Фельдшер Фролова, вызов на пункте! – раздалось из динамика.

И как раз мы с ней столкнулись в коридоре. Сделав сердитое лицо, она тут же высказалась:

– Юрий Иваныч, вы прям самый умный! Привели бомжа и нам его спихнули!

– Валентина Алексеевна, я не спихивал, это Люба так распорядилась.

– Где вы его откопали-то?

– Где… Места надо знать! А вообще, вам никак не угодишь. Я совершенно бескорыстно привёл мужичка ничейного. Могли бы его отмыть, откормить, полечить и себе оставить в личное пользование. Но вместо слов благодарности, вы на меня «наезжаете»!

– Ой, Юрий Иваныч, ну и шутки у вас!

– Валентина Алексеевна, как я могу шутить при исполнении служебных обязанностей?

– Да ну вас в баню!

Бригада, которую мы меняем, ещё с вызова не вернулась, так что начало нашей смены откладывалось. Объявили конференцию. Душа моя всячески противилась, но тело, подчиняясь приобретённому за много лет рефлексу, само привело меня в конференц-зал.

Из доклада старшего врача, в памяти осталось небывалое количество ДТП с пострадавшими. За сутки их случилось аж девять, восемь из которых – столкновения машин, а одно – наезд на пешеходов. Люди стояли у перехода, ожидая зелёного света, но вдруг откуда ни возьмись прямо на них вылетела легковая иномарка. В результате двоих мужчин госпитализировали в областную больницу с сочетанными травмами, а женщину доставили в травмпункт. Самое интересное в том, что виновник вылетел на тротуар не в результате столкновения с другим автомобилем, а просто не справившись с управлением. При этом находился он в состоянии опьянения, но явно не алкогольного. Вот так один дегенерат взял и ни за что ни про что принёс людям горе, лишив их здоровья.

Лично я абсолютно не приемлю завывания некоторых «гуманистов» и «правозащитников» о том, что наркоманы – это несчастные больные люди, которым нужно сострадать. Нет, не может и не должно быть к ним такого отношения. По двум причинам. Во-первых, эти люди стали зависимыми по собственной воле. Не верю я в слезливые сказки о том, что кто-то кого-то принудил к потреблению отравы. Во-вторых, наркоманы утрачивают собственные честь, достоинство, совесть и порядочность. Именно по этой причине они воспринимают доброе отношение к себе как слабость и самым наглым образом постараются использовать сочувствующего в своих интересах.

После доклада старшего врача, слово взял главный:

– Коллеги, мне вчера звонил аж сам начальник ГИБДД города. Сказал, что ваши медики обнаглели вконец и ездят в кабинах непристёгнутыми. Поэтому, друзья мои, если гаишники вас поймают, то без штрафов не останетесь. А кроме того, ещё и мы на вас наложим дисциплинарное взыскание.

– Игорь Геннадьевич! – обратился врач Тимофеев. – Вы же видите, какой я большой, для меня все ремни тесные, сразу грудь сдавливает и дышать тяжело!

– Роман Валерьевич, а что делать? Ездите тогда в салоне, и это всё, что я могу предложить.

– Теперь я продолжу эту тему, – сказала начмед Надежда Юрьевна. – Поступила жалоба на двадцать шестую бригаду из третьей смены. Они выезжали к парню семнадцати лет, отравившемуся неизвестным веществом. После оказания помощи повезли его в стационар. При этом фельдшеры сели в кабину, а в салоне с больным поехали родители. По пути у него случился судорожный припадок. К счастью, всё закончилось благополучно, но жалоба всё-таки родилась. Отец написал, что медики оставили сына без наблюдения и поставили под угрозу его жизнь. Ну и как вы думаете, эта жалоба обоснованная?

– Надежда Юрьевна, да какая она обоснованная? – сказал фельдшер Куликов. – Даже если бы они ехали в салоне, то всё равно бы не смогли предотвратить припадок! Ну и, тем более, всё закончилось хорошо! Всё из пальца высосано!

– Нет, Михаил Николаевич, эта жалоба полностью обоснована! – возмущённо возразила Надежда Юрьевна. – Он прав на все сто! В очередной раз напоминаю, что хотя бы один из медиков обязан находиться с больным. Причём независимо от тяжести состояния. Если бы, не дай бог, был летальный исход, то бригада отправилась бы в места не столь отдалённые. Для того, чтобы эти нарушения пресечь, мы будем время от времени запрашивать записи камер наблюдения из стационаров, в которые вы привозите больных. Там сразу увидим, откуда вы выходите: из кабины или из салона. И наказания последуют быстро, как дисциплинарные, так и материальные. Хватит уже вести вежливые беседы.

– Коллеги, вопросы есть? – спросил главный.

– Сейчас, Игорь Геннадьевич, ещё пару ласковых, – сказала Надежда Юрьевна. – У нас тут ЧП случилось. При проверке укладки восемнадцатой бригады Андрей Ильич обнаружил на дне разбитый градусник с разлившейся ртутью. Сколько времени они его катали, неизвестно. Думаю, что долго, поскольку у них есть ещё один ртутный и один электронный, а про тот старый они и думать забыли. Этот случай говорит о том, что бригады не знают, что творится в их укладках и не контролируют сохранность медизделий. Кроме того, вновь стали появляться и просроченные препараты, и просто антисанитария. Почему-то опять все забыли, что проверять должны не только главный и старший фельдшеры, но и сами бригады. Не могу понять, неужели самим-то не противно от безобразного состояния укладок? Ладно, у меня всё.

Пока мы заседали на конференции, наши предшественники вернулись с вызова.

– Всем привет, господа! Ну как последний вызов? Как всегда приключенческий?

– Не, на этот раз всё нормально, – ответил врач Анциферов. – Дали психоз, но ничего такого не было. Больной с дефектом[11], безо всякой продукции[12]. Просто родственников достал, захотели отдохнуть от него. Я им сказал: «Отправляйте в интернат и будете к нему приезжать». А они: «Нет, что вы, ему просто полечиться надо, и он восстановится». Короче, бесполезно им что-то объяснять.

– Ну и на чём порешили?

– Послал я их на три буквы. В ПНД. Пусть берут направление на плановую госпитализацию. Ладно, Иваныч, наркоту я сдал, можешь идти получать.

Вот все и поразъехались, прекратилось беспрестанное движение, тишина настала. Около девяти вернулась восьмая битовская бригада. Молодая врач Анна Егорова была вне себя от злости:

– Вообще уже обнаглели! При***урки, блин! Вызвали мужику сорокалетнему с поводом «боль в груди, теряет сознание». А оказывается он, <самка собаки>, с бодунища и ему больничный нужен! Видите ли, на работу не вышел! Вот, говорит, у меня тысяча есть, сделайте деньков на пять! Но мы «послали» его, конечно. Не пойму, откуда такие берутся?

– Так объяснили бы ему, что надо не «скорую» вызывать, а неотложку из поликлиники.

– Да мы бы объяснили, если б он вёл себя по-человечески. Развонялся, мол, я жалобу на вас напишу!

– Ладно, Ань, не принимай близко к сердцу. Сейчас дураков немерено расплодилось. Если на каждого так реагировать, никаких нервов не хватит.

А вот и наш вызовок подоспел: перевозка из ПНД в психиатрический стационар женщины пятидесяти пяти лет. Ох, как я люблю перевозки! Ведь ума там требуется лишь ненамного больше, чем для перетягивания каната.

Врач диспансера Луиза Александровна встретила нас как всегда радушно:

– Здр-а-а-а-вствуйте, любимая бригада! Сто лет уж вас не видела, соскучилась! Вот берите направление, больная с дочерью ждут в коридоре. Там давняя параноидная шизофрения с эпизодическим течением. Поддерживающую терапию самовольно прекратила и в итоге ухудшилась. Опять «голоса» появились и бред расцвёл пышным цветом.

– Всё понятно, Луиза Александровна, сейчас увезём.

Больная, с собранными в хвост тусклыми волосами, простенько, без изысков одетая, сидела возле кабинета. Глаза её были заплаканными, а на лице застыла скорбь. Отвели мы их с дочерью в машину и там побеседовали.

– Светлана Валентиновна, что вас сейчас беспокоит? – спросил я.

– …Всё беспокоит. Все беды на меня обрушились. Измучилась, места себе не нахожу…

– А беды-то в чём заключаются?

– На меня зять ополчился, хочет квартиры лишить, видать, мало ему своей-то…

– Мама! – не выдержала дочь. – Ну хватит уже всякую ерунду придумывать! Он к тебе всегда хорошо относился, ни разу грубого слова не сказал! О твоей квартире у нас даже и речи не было!

– Нет, он не грубит, а исподтишка действует. Ничего, документы на квартиру я уничтожила. Пусть без них попробует.

– Как это уничтожила? – ужаснулась дочь. – Да ты чего наделала?

– Вот так, порвала и выбросила.

– Ну всё, хватит, – решил я положить конец бессмысленной перепалке. – Светлана Валентиновна, а ведь вас ещё что-то мучает?

– Мой бывший возлюбленный надо мной насмехается и издевается. Уж столько лет прошло, я и не думала о нём и не вспоминала. А он появился и нервы мне мотает.

– Он к вам приходит?

– Нет, просто говорит.

– А как он с вами разговаривает? По телефону?

– Нет, в голове у меня.

– То есть вы слышите его голос в своей голове?

– Да. Но он не один, там много мужиков всяких.

– Светлана Валентиновна, а как вы считаете, эти «голоса» у вас от болезни?

– Ой, не знаю… Я совсем уже запуталась, не разберусь никак.

– Ну ладно, поедемте в больницу, там вам все «голоса» уберут и не придётся ни в чём разбираться.

Этот случай свидетельствует о том, что психическое заболевание далеко не всегда бросается в глаза. Внешне больной человек ведёт себя упорядоченно, не говорит откровенных глупостей, не совершает ничего необычного. Бред Веры Валентиновны приземлённый, обыденный, без нелепостей и фантастических идей. О своих вербальных галлюцинациях она прямо сходу не заявляла, с «голосами» вслух не общалась. Вот по этим причинам эндогенный процесс не лежал на поверхности и до него пришлось докапываться. В отношении прогноза могу предположить, что он достаточно благоприятен. Между нечастыми эпизодами болезни имеются светлые промежутки, а дефект невыраженный и стремительно не нарастающий. Поэтому думаю, что Светлана Валентиновна останется вполне сохранной. Во всяком случае, на ближайшее будущее.

После этого нас вызвали на завод к мужчине сорока пяти лет, у которого обморок приключился.

На проходной нас встретили двое рабочих и проводили в раздевалку. Наш больной сидел на скамейке, тяжело опершись на неё руками. Лицо его было бледным с капельками пота на лбу.

– Здравствуйте, что случилось? – спросил я.

– Что-то х***ново мне… Я прямо в цеху отключился, потом парни сюда привели.

– У вас что-то болит?

– Да, вот тут в груди, всё сдавило и жжёт. А сначала ничего не болело… Голова ещё кружится и тошнит…

– Раньше что-то подобное было?

– Ну как сказать… Так плохо ещё никогда не было. Но в груди чувствовал что-то не то. Сильно не болело, а больше давило, и воздуха не хватало.

– А это возникало в покое или только при нагрузке?

– При нагрузке. Например, когда к автобусу побежишь или на высокий этаж поднимешься.

– За помощью никуда не обращались?

– Нет, меня это всё редко беспокоило и проходило быстро.

Решающее слово оставалось за кардиограммой. Правда, слово это оказалось нехорошим: острый нижний инфаркт миокарда, осложнённый АВ-блокадой 2 степени типа Мобитц 2. Если сказать проще, то имело место нарушение проведения электрических импульсов от предсердий к желудочкам. А потеря сознания возникла оттого, что сразу несколько подряд импульсов к желудочкам так и не дошло.

Состояние больного было тяжёлым. Шутка ли, ведь сердце страдает не только от недостатка кровоснабжения, но и от серьёзного нарушения ритма. В итоге пострадавшим является не отдельно взятое сердце, а весь организм в целом.

Давление низкое, чёрт его дери, с наркотиком прямо сходу не сунешься, иначе вообще рухнет к такой-то матери. В общем, давление сначала подняли до более-менее приемлемых цифр и уже после этого всё остальное сделали.

Когда мы уже заканчивали оказание помощи, пришёл мужчина в рабочей одежде и, отозвав меня в сторону, спросил:

– Здравствуйте, я – мастер цеха. Что с ним такое?

– Ничего хорошего. Инфаркт плюс АВ-блокада. Сейчас в областную повезём.

– Значит, он теперь долго не выйдет?

– Да, долго. А может и вообще не выйдет, ему же физический труд будет противопоказан.

– Эх, ё! А от чего это всё? Он на больничном-то был всего один раз, когда палец сломал.

– Скорей всего, из-за высокого холестерина и крови сильно густой. Но это просто предположения.

Эх и издёргался я по пути в стационар! Ведь от такой патологии можно ожидать что угодно, в том числе и внезапную смерть. Но, к великому счастью, всё закончилось благополучно.

Далее нас вызвали на ДТП к мужчине тридцати девяти лет. Ехать предстояло далеко, за город, а потому возмущению моему не было предела. Ещё бы, вызов экстренный, но за двадцать минут никак не доедешь. Поэтому взялся я за рацию:

– Центральная!

– На приёме.

– Это шестая. Надежд, ты дала нам срочный вызов, но мы далеко находимся. Передай его на третью подстанцию, им же ближе!

– Не могу, третья сегодня закрыта, там электричество отключили, все бригады по другим подстанциям раскидали. Самые ближайшие только вы.

– Ладно, всё понял.

– Спасибо, Юрий Иваныч!

Место ДТП находилось рядом с областной психиатрической больницей. Гаишники уже работали, человек восемь зрителей, подобно оцеплению, выстроились шеренгой на обочине. Пострадавший лежал на мокром грязном асфальте у края проезжей части. К счастью, был он в сознании. Быстренько загрузили его в машину, и прежде чем осматривать, я сперва порасспрашивал:

– Что вас сейчас беспокоит?

– Вот тут всё болит, – показал он на нижнюю часть живота и область таза. – И правая нога болит, наверно, сломал.

– Ноги можете выпрямить?

– Нет, больно.

– А вы их чувствуете?

– Да.

Когда стали выяснять паспортные данные, он сообщил, что в настоящее время лежит в четвёртом отделении психиатрической больницы и во время прогулки решил сходить в магазин. Это бывшее отделение неврозов, а ныне – психотерапевтическое. Лечатся там люди вменяемые, без психозов, а потому и режим достаточно свободный. Ежедневно они могут гулять без присмотра, но выход за территорию им запрещён. В общем, пострадавший не только себе нашёл беду, но и работников отделения подставил. Теперь, как водится, всех напропалую накажут, особо не разбираясь в виновности-невиновности.

Диагностировал я много всего: перелом костей таза, под вопросом ушиб правого бедра, гемоперитонеум[13] 2-й степени и травматический шок 2-й степени.

Пострадавшего обезболили наркотиком и наладили капельницу с кристаллоидным раствором. Когда я вышел, чтобы пообщаться с гаишниками, ко мне тут же подошли двое мужчин:

– Ну что с ним такое? – спросил один из них.

– Травмы всякие-разные.

– А вы куда его повезёте?

– А вы ему кем приходитесь?

– Да мы с ним в одной палате лежим, сейчас надо будет врачу обо всём рассказать.

– Тогда скажете, что увезли в отделение сочетанной травмы областной больницы.

– Ну Андрюха и попал, блин! Мы же вместе дорогу переходили. Я прошёл нормально, а на него машина откуда-то выскочила, сразу бамс – и всё!

– Что же делать, значит так уж было суждено.

Сообщив свои данные гаишникам, увезли мы пострадавшего на долгое-предолгое лечение.

Далее нас вызвали к девушке девятнадцати лет, у которой психоз приключился.

Открыла женщина средних лет приятной внешности и тормознула нас в прихожей:

– Здравствуйте! Погодите, дайте я вам всё расскажу. В общем, она болеет с семнадцати лет…

– Извините, а она вам кем приходится?

– Как кем? Дочь. У неё шизоаффективное расстройство и раз в год бывают обострения. Как всегда, депрессия и «голоса». Мы сегодня утром были в ПНД, хотели, чтоб ей направление в больницу дали. А она взяла и отказалась! Уж мы её и так и сяк уговаривали, но нет и всё, ни в какую! Ей там навыписывали всего, а толку-то что, без больницы она в себя не придёт.

– А вы надеетесь, что она сейчас передумает и согласится?

– Она уже согласна, сама попросила вас вызвать.

Больная лежала на кровати, повернувшись лицом к стене. Услышав, что мы вошли, она медленно и нехотя села.

– Здравствуйте, Даша! Как ваше настроение?

– Никак, плохо всё…

– А что именно плохо-то? Что вас беспокоит?

– Надоели эти «голоса» дурацкие! Пытка какая-то!

– Они откуда слышатся, со стороны или из головы?

– Из головы.

– И что они вам говорят?

– Какая-то женщина объявляет: «Сейчас придёт мама!» Противный такой голос, не знаю, как назвать… Компьютерный какой-то, нечеловеческий. А мужик меня обзывает постоянно: «Ты уродина, ты страшная, ты никому не нужна».

– Даша, но вы понимаете, что эти «голоса» ненастоящие, что они из-за болезни?

– Да мне легче, что ли, от этого? Пусть из-за болезни, но они же реально меня мучают!

– А это значит, что нужно полечиться в больнице. Вы там уже бывали и знаете, что что все «голоса» уйдут бесследно.

– Но там же как в тюрьме! Ничего нельзя, всё запрещено! Сейчас меня в наблюдалку положат вместе со всякими дурами!

– Даша, нужно потерпеть лишь первое время. И если всё будет хорошо, то вас переведут в четвёртое отделение. Вы же это знаете, наверно?

– Знаю… Ладно, сейчас соберусь…

Шизоаффективное расстройство (ШАР) представляет собой этакий гибрид шизофрении и нарушений настроения. Оно может быть беспричинно повышенным, маниакальным; беспричинно пониженным, депрессивным или смешанным, маниакально-депрессивным. В отличие от шизофрении, ШАР протекает доброкачественно, между эпизодами болезни всегда имеются «светлые» промежутки с полной ремиссией. А главный положительный момент заключается в том, что это заболевание никогда не приводит к необратимым изменениям личности. Вот по этой причине можно с уверенностью сказать, что Даша не превратится в беспомощного инвалида с разрушенным личностным ядром.

После освобождения нам обед разрешили. Но вначале, как всегда, я карточки сдал в диспетчерскую. Ведь обедать нужно спокойно, с чувством, с толком. А если тебя грызёт мысль о несделанных делах, то какое может быть удовольствие от еды? Быстро сдать не получилось, пришлось переписывать карту вызова на ДТП из-за неправильного времени. Реальный доезд составил двадцать восемь минут, а нужно, чтоб не более двадцати. Отказаться переписывать нельзя, иначе страховая и наше руководство сделают очень суровое «а-я-яй».

На этот раз ни о каких «пойти прилечь» даже и речи не шло. Вызов дали минут через пятнадцать после обеда: задыхается мужчина сорока трёх лет с травмой шеи. Опять, <распутная женщина>, задых! Ни одна смена без этой пакости не обходится!

Квартира находилась в двухэтажном доме старой постройки. Хотя было бы правильней назвать её «алкохатой». Кругом грязь и вонь невообразимые. Там нас встретили трое мужчин и одна дама, внешности которых прекрасно вписывались в изысканные интерьеры этой хаты. Разумеется, все они были поддаты и до ухода в нирвану не хватало всего каких-то ста грамм на рыло.

– Что случилось? – спросил я безо всяких вступлений.

– Ща, командир, ща скажу, но только ты пойми правильно, – ответил высокий тощий господин с усами и лохматыми волосёнками с проседью. – Я б***я буду, он сам ко мне <прикопался>, типа да чё ты можешь? А я могу, б***я буду, могу! Нас всему учили…

– Так, давай покороче! – велел я ему.

– Без базара, командир! Ну он сам выпросил, я свой коронный удар ему прямо в кадык, н-н-н-а-а-а, <самка собаки>! Я контрразведчик бывший. А хотя не бывший, мы бывшими не бываем!

Небритый, неопрятный, с обрюзгшим лицом, пострадавший сидел на диване, откинувшись на спинку, и часто, тяжело дышал.

– Уважаемый, что беспокоит?

– Шея болит… Дышать тяжело… – ответил он тихим сиплым голосом.

– Глотать больно?

– Да…

Тут в разговор вклинился «контрразведчик»:

– Женёк, братуха, ну давай по-пацански всё решим, без ментов!

– А ну сгинь отсюда, пока я тебя не выкинул! – рявкнул фельдшер Герман и пьяный пыл тут же погас.

Передняя поверхность шеи была отёчна, но кровоподтёков не наблюдалось. В машине посмотрел я его гортань с ларингоскопом и увидел отёчный гиперемированный надгортанник. А вот голосовые связки, признаюсь откровенно, разглядеть не сумел. Пострадавшего обезболили и на кислороде увезли в травматологию с диагнозом «Перелом хрящей гортани. Острая дыхательная недостаточность 2 степени».

Эх, сколько же раз мне приходилось сталкиваться с ентими «контрразведчиками»! Точно не сосчитаю, но уверенно предположу, что не менее сотни. Можно взять наугад любого самого распоследнего алкоголика, и он непременно окажется «контрразведчиком» или «спецназовцем». И не бывшим. Ведь бывших-то не бывает!

Следующий вызов был в райотдел полиции к женщине тридцати пяти лет, у которой психоз приключился.

Дежурный, невысокий коренастый капитан, рассказал:

– Эта дамочка полураздетая по улице бегала. Сказала, что её какие-то бандиты преследуют, и вообще мы все здесь тоже бандиты. Во, слышите, как орёт?

Да уж, такой крик и не захочешь услышишь. Он давил на барабанные перепонки и, казалось, проникал в глубины мозга. Автором столь замечательного вокала была сидевшая в маленькой клетке полная женщина с одутловатым лицом. Её одежда сезону явно не соответствовала: ярко-зеленая футболка, лёгкие коротенькие брючки весёлой расцветки и некогда белые носки без обуви.

– Так, тихо! Прекращаем орать! – скомандовал Герман.

– Чё надо? Чё, <распутная женщина>, вам от меня надо? – возбуждённо вопрошала она. – Идите задерживайте Никитина и Мамедова! Они меня чуть не убили, а вам всё пофиг!

– Надежда Витальевна, мы «скорая помощь». Давайте по порядку, что случилось?

– Меня чуть не убили, я еле вырвалась! Вон, видите, как я одета?

– Где всё это происходило?

– У меня дома!

– То есть злодеи пришли к вам домой?

– Пришли, но так по-хитрому, что увидеть их нельзя, можно только чувствовать. У них знаете какая страшная энергетика?

– Надежда Витальевна, вы у психиатра наблюдаетесь?

– Я когда в <Название известного сетевого продуктового магазина> работала, Никитин и Мамедов меня в психушку упрятали!

– А за что?

– За то, что я их вычислила. Они же на самом деле бандиты крутые! Вот теперь они мне и мстят!

– А как же вы с ними пересеклись-то?

– Работали вместе. Они и сейчас в этом магазине работают: Мамедов кассир, а Никитин замдиректора. Им под видом товара взрывчатку и наркотики привозят. И деньги миллиардами воруют!

– Ну что ж, Надежда Витальевна, мы вас сейчас увезём в безопасное место, а тем временем…

– Да чего вы мне тут мозги-то <имеете>? Что, вам уже за всё заплатили? Опять меня в психушку закроете?

– Думайте что хотите, но в больницу мы вас увезём.

– Везите, везите, <фиг> с вами! Но я сказала, что не забуду и не прощу!

Выставил я Надежде Витальевне острое полиморфное психотическое расстройство. А вот душа моя больше склонялась к параноидной шизофрении. Однако размышления к делу не пришьёшь и окончательный диагноз будет выставлен лишь после детального психолого-психиатрического обследования.

Увезли мы её в психиатрический стационар, и там, в приёмнике, она неожиданно для всех подписала согласие на госпитализацию. Видать, болезнь не полностью овладела разумом и лучик здравого смысла всё же пробился.

После освобождения нас вызвали к женщине тридцати двух лет, которая была без сознания или, под вопросом, умерла.

Открыла нам рыдающая пожилая женщина с растрёпанными седыми волосами:

– Она вроде мёртвая! Ой, господи, что мне теперь делать-то?

– Вы ей кем приходитесь?

– Бабушка. Я одна её вырастила, без отца и матери. Посмотрите, может живая ещё?

К сожалению, женщина была мертва, хотя внешне выглядела мирно спящей. Видать, жизнь её покинула совсем недавно и о смерти говорил лишь симптом Белоглазова. Из всех видимых повреждений был только обширный кровоподтёк в области грудины. После осмотра я приступил к расспросу бабушки:

– Чем она болела?

– Нет, тут дело не в болезни, её вчера Сашка избил, сожитель. Они разругались, и она его выгонять стала. Вот он на неё и набросился.

– Чем он её бил и куда?

– Я не знаю, меня не было. Она мне только сегодня сказала. Позвонила и говорит: «Баб, приезжай, мне очень плохо». Я приехала, а она сама не своя, сказала, что всё болит и тошнит. Хотела ей «скорую» вызвать, а она ни в какую, дай, говорит, я сейчас полежу и всё пройдёт. Вот и полежала… Ой, господи, у неё ведь двое детей!

– А где они сейчас?

– Я их пока к соседям увела. Ой, что теперь делать? Что с ними будет? Мне ведь восемьдесят три года, не смогу я их вырастить!

Да, что и говорить, страшнейшая трагедия обрушилась на неё, и, к сожалению, не было у нас возможности хотя бы немного уменьшить тяжесть горя. Вызвал я полицию, объяснил дальнейшие действия, узнал данные сожителя, после чего мы уехали.

Вот и всё, этот вызов последним оказался. В этот раз домой вовремя ушёл, безо всяких задержек.

А на следующий день никуда мы не поехали. Какое удовольствие нос морозить и по затвердевшей земле ходить? Но нас с Фёдором осенила безумная идея: на следующей неделе, когда будет потеплей, решили мы сходить в лес. Любопытство нас разобрало, а вдруг, да и найдём какие-нибудь грибы? Ну хотя бы зимние опята. А самое главное, супруга разрешила мне поучаствовать в этой авантюре. Правда, взяв честное благородное слово, что не буду я распивать с Фёдором огненную воду. Так что с нетерпением жду реализации задуманного безумства!

Хороший результат авантюры

Совершив фальстарт, зима отступила. Небесная канцелярия немного прибавила температуры, но вместе с тем дожди зачем-то врубила. Выпавший было снег превратился в отвратную слякоть. Городские улицы стали унылыми, неуютными, неприветливыми. Очень не хотелось выходить в промозглую утреннюю темень, но куда деваться? Работа не спрашивает: нравится, не нравится.

Мой автобус всегда приезжает полупустым, но дальше народ набивается под завязку. На одной из остановок раздался громкий женский голос:

– Ну-у-у, не сидится дома-то, с утра пораньше лезет!

Повернув голову, я увидел, что это недовольство было высказано в адрес нашего дезинфектора Галины Петровны. Старенькая она и совершенно непохожая на работающего человека. Не стал я молчать и отдавать её на поругание.

– А вам не приходило в голову, что эта женщина едет на работу? – спросил я у недовольной дамочки.

– Ага, на работу… – буркнула та.

Вопреки протестам Галины Петровны, я ей уступил место и полюбопытствовал:

– А откуда же вы едете? Ведь мы с вами никогда здесь не пересекались.

– Так я же свою квартиру продала и к дочери переехала.

– И что же вас заставило-то? Ведь пусть и у дочери будете жить, но всё равно не на свободе.

– Так-то так, но деваться некуда. Зато я от кредитов избавилась и внучке добавила на квартиру. Она в Пушкино работает, в Подмосковье, раньше всё по съёмным квартирам жила. Да ладно бы одна, так ведь с ребёнком. Теперь душа за них болеть не будет.

Хоть и не бывал я в дальних заграницах, но почему-то думается, что родители, бабушки и дедушки финансово помогают взрослым детям и внукам лишь в России и бывших советских республиках. При этом вполне допускаю, что могу заблуждаться и поэтому прошу уважаемых зарубежных читателей оценить мою правоту, неправоту в этом вопросе.

Моё личное мнение таково, что помогать взрослым детям всё-таки нужно. Не смогу я даже под пыткой заявить дочери и внучке, мол, живите, как хотите, и ничего вы от меня не получите. Но вместе с тем помощь не должна превращаться в иждивенчество и откровенное усаживание на шею.

Двор «скорой» представлял собой удручающее зрелище: огромная лужа в центре и грязь по краям. Руководство всё никак не может устранить это безобразие. Но справедливости ради нужно отметить, что нас обеспечивает не только формой, но и добротной обувью, которая прекрасно выдерживает любую слякоть.

Прячась под крыльцом, нещадно чадила пожилая гардеробщица Волкова из предыдущей смены.

– Здравствуйте, Татьяна Фёдоровна, как жизнь молодая? – поприветствовал я её.

– Всё, Юрий Иваныч, последний раз мы с вами видимся. Кончилась наша работа.

– А что случилось-то? Заболели, что ли?

– Нет, сказали, что гардеробщицы больше не нужны. Вчера Крылов нас всех собрал и велел написать заявления.

– Это что ж за чудеса творятся? Если гардеробщицы не нужны, значит, нужно сократить эту должность. А заставлять увольняться по собственному желанию незаконно.

– Юрий Иваныч, это всё понятно, но неужели мы, старухи древние, будем везде бегать и пороги обивать?

– Что ж, очень жалко расставаться. Вы хотя бы просто так заглядывайте, не забывайте нас!

– Ладно, договорились!

Нет, нехорошо поступило руководство. Их действия не только незаконные, но и просто непорядочные. Могли бы на прощанье и тёплые слова сказать, поблагодарить за многолетний труд. Но нет, видимо, сейчас везде принято выкидывать людей, как отработанный материал. Обязанности гардеробщиц заключались в присмотре за нашей раздевалкой и поддержании там порядка. А теперь любой посторонний, придя на территорию «скорой», сможет беспрепятственно туда проникнуть.

Вроде бы я рассказывал в одном из очерков, как однажды ночью некий БОМЖ попытался вынести из медицинского корпуса телевизор. И только по случайности двое фельдшеров, вернувшихся в тот момент с вызова, пресекли сие злодейство. А вот если бы некто пробрался в открытый и неохраняемый гардероб, находящийся в подвале, то, безо всяких сомнений, кража увенчалась бы успехом. Да, у нас на проходной круглосуточно дежурит охрана, но ведь есть немало деятелей, способных легко и непринуждённо обойти это препятствие.

Бригада, которую мы меняем, была на месте и сидела в «телевизионке».

– Всех приветствую! Ну как поработали? – поинтересовался я.

– Да всё нормально. Вову Мартынова опять уволили!

– Ну, нашёл чем удивить! По статье уволили или «попросили»?

– «Попросили», но сказали, что теперь «скорая» для него навсегда закрыта. Да и правильно, после такого-то. Средь бела дня ужрался в лепок и завалился спать в машине. Да ещё и ни одной карты не оформил. Он потом чуть ли не на коленях главного упрашивал, обещал закодироваться, но бесполезно.

– Так этот финал с самого начала был ясен. Не знаю, зачем нужно проблемы создавать на ровном месте.

Вот так бесславно завершились отношения Владимира Васильевича со «скорой». Да и не только со «скорой», а вообще с медициной. Кто его теперь примет на работу по специальности с такими-то рекомендациями? Попасть в нашу систему не всегда просто, даже в условиях кадрового дефицита. Если кандидат на должность не вчерашний выпускник, то работодатель непременно постарается подробнее выяснить, что тот из себя представляет и почему ушёл с прежнего места работы. А давать откровенно ложные рекомендации, сами понимаете, как-то не совсем комильфо, иначе такая непорядочность может бумерангом вернуться.

Объявили конференцию. В конце своего доклада, старший врач сообщила о ЧП:

– Пока бригада была на вызове, кто-то с верхнего этажа бросил банку с краской на нашу машину. В результате разбиты проблесковые маячки и перепачкано лобовое стекло.

– Полицию, надеюсь, вызывали? – спросил главный.

– Да, конечно. Но всё без толку, так никого и не нашли. Сегодня справку об ущербе затребуют.

– Хорошо, я скажу, чтоб заранее подготовили.

– И ещё нехороший момент, – продолжила старший врач. – Появилась корь, за сутки два случая выявили.

Главный врач сразу помрачнел, а начмед, судя по движению губ, произнесла нецензурное ругательство.

– Так, Андрей Ильич, давайте срочно готовьте список контактных, – велела Надежда Юрьевна. – Находите сведения о прививках бригад и готовьтесь к близким отношениям с Роспотребнадзором.

Лицо главного фельдшера исказилось страдальческой гримасой.

– А бригады на вызовах контактных не выявляли? – спросил он.

– Нет, в картах ничего не написано, – ответила старший врач.

– А почему? Это же нарушение! Что мне теперь, самому туда ехать?

– Да, Андрей Ильич, берите адреса и поезжайте на «дежурке».

– Но почему я должен чужую работу-то делать? – не сдавался главный фельдшер.

– Андрей Ильич, бригады я не выгораживаю, но и ваша вина здесь тоже есть. С людьми нужно работать, освежать их память.

– А как ещё работать-то? У нас есть вся документация, Положение, СОПы, все ознакомлены под роспись!

– Документация – это хорошо, конечно. Но всё-таки нужно ещё и живое общение с людьми. Кто вам мешает провести краткий инструктаж прямо на конференции? Вас никто не просит читать лекции по инфекционным заболеваниям. Нужно просто кратко, по существу, объяснить порядок действий при выявлении различных инфекций. В общем, давайте с завтрашнего дня во всех сменах проводите учёбу.

– Коллеги, вопросы есть? – спросил главный врач.

– Ещё минутку, Игорь Геннадьевич, – сказала Надежда Юрьевна. – Галина Владимировна, вот сейчас мне попалась карта фельдшера Герасимова. Он констатировал смерть хронически больной женщины семидесяти семи лет. Умерла она у себя дома, признаков криминала не было. И непонятно, с какого перепуга он сообщил в полицию. Зачем, спрашивается?

– Ну он же ещё молодой, необстрелянный. Наверно, решил подстраховаться.

– Да не надо никаких подстраховок! Это игрушки, что ли? Игорю Геннадьевичу не так давно из ГУВД звонили, орали, что мы в дело и не в дело сообщения передаём о смертях! Потом, на конференциях много раз говорили об этом. И опять одно и то же! Ну неужели так трудно запомнить, что в полицию сообщаем о возможном криминале, несчастном случае, с***циде. А также, если не установлена личность умершего или смерть наступила в общественном месте. Всё остальное, что не подпадает под эти условия, в полицию не передаётся. Александр Васильевич, – обратилась Надежда Юрьевна к заведующему оргметодотделом. – Прямо сегодня подготовьте и размножьте памятку. Не забудьте и на подстанции её передать.

Вот и всё, наконец-то завершился наш сходняк. В девятом часу всех выездных коллег и след простыл, мы одни остались. А наших предшественников, оказывается, на вызов отправили. И вновь я возмутился, мягко сказать, необдуманными действиями диспетчера прежней смены. Ведь она не только вынуждает бригаду Анцыферова перерабатывать, но и нас подставляет. Наша смена уже идёт во всю, но мы просто валяем дурака, не имея ни медицинского имущества, ни автомобиля. Не дай бог кто-то обратится и потребуется экстренная госпитализация, на чём повезём-то?

Но, к счастью, ничего страшного не случилось и вскоре вернулись наши скитальцы. По древнему обычаю, Анцыферов обрушил на чьи-то головы матерные громы и молнии, после чего рассказал:

– Какой-то <гомосексуалист> на психоз нас вызвала аж в Рябинки! Приехали, а нужный дом оказывается заброшенный. Стали соседей спрашивать, а те в один голос: «Нет, не знаем такого, никогда он здесь не жил!». А дом этот, говорят, уже лет тридцать пустует. С тех пор, как хозяйка умерла, ни одной живой души там не было.

– А кто вызвал-то?

– Якобы родственник, но на звонки не отвечает. Короче, кто-то поразвлекался, причём продуманно. Сразу понятно, что эту деревню он знает, в курсе, что ехать туда из города <фигову> тучу вёрст.

– Александр Сергеич, ты этого так не оставляй. Уж потрать ещё немного времени и докладную напиши. Это же самый настоящий ложняк. Тем более телефон вызвавшего есть, может вычислят этого козла.

– Да, напишу, конечно. Только ни х***ена из этого не выйдет. Тут же не преступление, а административка голимая, неужели менты будут землю рыть в поисках?

– Тоже верно, но всё-таки попытка не пытка.

Первый вызов прилетел уже около десяти: боль в груди, аритмия у женщины пятидесяти восьми лет. С утра пораньше всякую дрянь суют, нашли, бляха-муха, кардиологов!

Открыла нам сама больная, рыхлая, полная, выглядевшая намного старше своего возраста. С великим трудом она дошла до дивана и обессиленно бухнулась на него.

– Что вас беспокоит? – спросил я.

– Вот здесь, в груди болит и как будто сердце сейчас остановится…

– Давно болит?

– Сначала перебои начались, а потом заболело. Уж вроде больше часа. Я к***лол выпила, сначала немножко полегче стало, а потом опять началось.

– Боль сильная?

– Нет, не очень. Дурнота какая-то и слабость.

– Раньше такое бывало?

– Если по лестнице поднимаюсь без передышки, сразу задыхаться начинаю и в груди всё сдавливает.

– Куда-то обращались за помощью?

– Нет, никуда. Пока не до этого, я от смерти мужа никак не отойду…

Из кардиографа выползла лента со всякими пакостями.

– Вона, какие подъёмы-то! – сказал медбрат Виталий.

– Нет, Виталь, это желудочковые экстрасистолы. Оценивать надо не по ним, а по обычным комплексам. Видишь, на них не подъёмы, а, наоборот, депрессии. А вот ещё бяка – зубцы Т-отрицательные.

Сделали тропониновый тест, который оказался отрицательным. Однако это ничуть не исключало инфаркт. Во-первых, с момента начала загрудинной боли прошло слишком мало времени. А во-вторых, острый инфаркт миокарда без подъёма сегмента ST, не влечёт за собой обширного некроза, т. е. отмирания сердечной мышцы.

Однако меня тревожил не столько инфаркт, сколько желудочковая экстрасистолия. Это внеочередные сокращения желудочков, которые сами по себе не опасны. Но они могут выступать предвестниками грозных состояний, таких как фибрилляция желудочков и желудочковая тахикардия. Вот по этой причине я и был начеку, готовый к развитию нехороших событий. Кстати, есть у меня верная примета. Стоит только расслабиться, подумав, что ничего страшного не случится, то непременно всё выйдет наоборот.

Помощь больной мы оказали по стандарту, после чего увезли её в кардиодиспансер. К счастью, благополучно.

Следующий вызов был к женщине семидесяти лет, находившейся без сознания. Опять, <распутная женщина>, ужастик всучили, как будто так и надо! Где другие-то бригады, повымирали, что ли? Но эту мою ругань слышал только наш водитель Владимир.

– Ладно, Иваныч, не переживай! <Фигня> это всё, прорвёмся! – подбодрил он меня.

Открыла нам женщина средних лет с испуганным лицом.

– Здравствуйте! Что случилось? Кто тут без сознания?

– Мама моя. Она ни с того ни с сего упала и отключилась.

– И больше не включилась?

– Я её растолкала, и она в себя пришла. Теперь в сознании, но какая-то заторможенная.

Больная, чуть полноватая, с бледным лицом, лежала на кровати.

– Что вас беспокоит, Людмила Васильевна? – спросил я.

– Очень плохо, даже и не знаю, как объяснить… Слабость страшная, и я отключаюсь временами.

– Где-то болит?

– Нет, ничего.

Решили начать обследование с ЭКГ и не прогадали. Вылезла синоатриальная блокада II степени, будь она неладна, зараза такая. А фоном для этого безобразия выступала миокардиопатия. Для того, чтоб объяснить эту патологию, начну чуть издалека. У каждого из нас в стенке правого предсердия располагается главный электрический генератор, обеспечивающий ритмичную и бесперебойную работу сердца. Называется он «синусовый узел». По разным причинам этот узел может ослабеть, и тогда возникнут разные нехорошие последствия. Не стану рассматривать их все, а остановлюсь лишь на данном случае. У Людмилы Васильевны синусовый узел вырабатывал импульсы нерегулярно, с пропусками, следствием чего были паузы в работе сердца, сопровождавшиеся потерей сознания.

После прочтения кардиограммы, я продолжил расспрос:

– Людмила Васильевна, а ведь сердце-то у вас потрёпанное. У кардиолога наблюдаетесь?

– Да, давно, я в сорок лет миокардит перенесла, а потом ещё и стенокардия появилась.

– Раньше такие состояния были?

– Слабость-то у меня давно, и давление всегда низкое, и голова кружится. Но так плохо, как сейчас, никогда не было.

Ввели Людмиле Васильевне а***пин, зарядили капельницу и в стационар свезли безо всяких приключений.

Следующим вызовом была перевозка мужчины тридцати трёх лет из ПНД в психиатрический стационар.

Автором направления был молодой, незнакомый мне доктор.

– Там псевдоневротическая шизофрения, – пояснил он. – У нас давно под наблюдением. Он полностью сосредоточен на изучении советской экономики, круглосуточно этим занимается. Больше ничем не интересуется, за собой не следит, стал как БОМЖ.

– Он сам обратился?

– Нет, мать привела. Но он согласен на госпитализацию. Ладно, идите, забирайте. Они в коридоре сидят, сразу увидите, ни с кем не спутаете.

Да уж, нашего пациента действительно нельзя было спутать ни с кем. Был он высоким, крупным, с глубоко посаженными глазами, обрамлёнными большими тёмными кругами. Однако выделяли его не только описанные черты, но и крайняя неопрятность. Небритый, с длинными спутанными сальными волосами, источающий вонь немытым телом, он действительно напоминал БОМЖа.

Проводили мы их в машину, и там я с ним побеседовал.

– Данил, что вас сейчас беспокоит?

– Ничего такого, просто сильно устал. Я должен изучить советскую экономику, полностью, досконально.

– А почему «должен»? Вас кто-то заставляет этим заниматься?

– Нет, никто. Экономика СССР – это основа всего, базис. Я ещё жив только потому, что изучением занимаюсь.

– Ну и на каком же этапе вы находитесь?

– Я не по этапам изучаю, а сразу всё, комплексно. Но сейчас я должен вычислить коэффициенты роста производства чёрных и цветных металлов.

– Данил, а вы кто по образованию?

– Ну как сказать… Я в универе учился, на втором курсе ушёл в академ, ну и, короче, потом не стал продолжать.

– А на каком факультете учились?

– На филфаке.

– Вам видится, слышится что-нибудь необычное?

– Нет, ничего такого.

– Данил, а вы считаете себя больным человеком?

– Нет, я сейчас здоров и физически, и психически.

– Но ведь вы же согласны на госпитализацию?

– Да, просто нужно уменьшить процесс изучения, поменьше думать об этом, иначе я не выдержу.

Диагноз псевдоневротической шизофрении сомнений не вызывал. В данном случае процесс маскировался под невроз навязчивых состояний, а говоря по-современному – обсессивно-компульсивное расстройство. Данила одолело навязчивое непреодолимое стремление изучать советскую экономику. Упреждая возможные вопросы, скажу сразу, что само по себе изучение советской и любой другой экономики, конечно же, не является болезнью. Отличие заключается в том, что у Данила не было чётко обозначенных целей и последовательной системы получения новых знаний. «Надо изучать во что бы то ни стало, иначе наступит крах!» – вот его основной девиз. При этом он и сам-то не понимал логической связи между отказом от изучения и последующим крахом.

Кроме одержимости идефиксом, у Данила присутствовали такие шизоидные черты, как монотонность, отсутствие живой эмоциональности, отгороженность от внешнего мира, безразличие к своему внешнему виду и амбивалентность. Последняя заключалась в двух прямо противоположных убеждениях. Он категорически отрицал наличие у себя болезни, но вместе с тем согласился на госпитализацию. Относительно прогноза рискну предположить, что лечение будет успешным. Нет, о полном выздоровлении, к сожалению, речь не идёт, а вот ремиссия должна получиться хорошей. Хотя, как знать, всякое может быть…

По дурной традиции, вместо обеда мы получили вызов: ножевое ранение живота у мужчины пятидесяти четырёх лет. Меня сразу захлестнуло возмущение, и я схватился за рацию:

– Центральная!

– На приёме!

– Это шестая. Надежд, ну это уже вообще ни в какие рамки не лезет! Зачем нам это ножевое? Мы кто, БИТ, что ли?

– Юрий Иваныч, не ругайтесь! Вы самые ближайшие. Я же вижу, что вам всего метров триста нужно проехать! Вас же не оперировать заставляют!

– Ладно, понял.

Нет, споры тут бессмысленны. Ведь Надежда руководствуется не своими прихотями, а непреклонной волей главного врача и начмеда. Они давно уже дали негласную установку, чтобы психиатрические бригады работали наравне с общепрофильными.

Открыла нам поддатенькая и весьма оживлённая женщина лет пятидесяти.

– Помогите ему быстрей, а то он сейчас кровью истечёт! – громко сказала она прокуренным голосом. – Идите на кухню!

Пострадавший сидел на табуретке согнувшись и кряхтел от боли.

– Что случилось, уважаемый?

– Любка меня порезала…

– Чего ты <звездишь>, <распутная женщина>? – взвинтилась она. – Не слушайте его! Я помидоры резала, а он подошёл и начал до меня <докапываться>, всякую <фигню> городить! Я к нему резко повернулась, и он сразу на нож напоролся!

– Это вы будете рассказывать не нам, а полиции, – ответил я, совершенно не желая докапываться до истины.

– А зачем тут менты-то нужны? – не унималась дамочка. – Это же всё случайно получилось, он сам виноват!

– Так, всё, хватит. Дайте нам человеку помощь оказать.

На передней брюшной стенке, в проекции сигмовидной кишки, была небольшая колото-резаная рана, напоминавшая царапину. И была она, судя по всему, проникающей в брюшную полость. Пострадавшему очень сильно повезло, что не были повреждены крупные сосуды, а прежде всего, брюшная аорта.

Из-за кровопотери давление упало, но, правда, не до критически низких цифр. Для восполнения объёма циркулирующей крови, стали щедро лить раствор с вазопрессорным препаратом. Рану обработали и асептическую повязку наложили. После этого увезли пострадавшего в хирургию.

Белая поножовщина, когда дамы режут кавалеров, явление отнюдь нередкое. Причём все виновницы выдвигают одну и ту же версию: он сам наткнулся! Однако это не помогает им уйти от ответственности.

Всё, разрешили обед. И как всегда, приехав на Центр, отложил я свою трапезу. Сперва надо было в карточках кое-чего доделать, наркотик списать и передать сообщение в полицию. Выпечку нам удалось застать, но я, наученный горьким опытом, отказался от беляшей, да и вообще всех жареных пирогов. А вот плюшку купил и с удовольствием съел на десерт.

Долго мы не рассиделись и получили вызов: психоз у молодого человека двадцати двух лет. Вызвала полиция.

У подъезда «элитной» многоэтажки нас встретила ухоженная и со вкусом одетая женщина с приятным лицом:

– Здравствуйте, я вас специально здесь поджидаю, иначе он не даст ничего рассказать.

– Давайте с начала начнём, вы ему кем приходитесь?

– Я его мать. Ой, вот готовилась-готовилась и растерялась.

– Не надо теряться. Просто расскажите, что случилось, по какому поводу нас и полицию вызвали.

– У сына совсем с головой плохо. Уже третий день про какую-то слежку рассказывает, собирается фамилию менять, переезжать от нас куда-то. А сегодня пришёл из бассейна вообще невменяемый, глаза безумные, спокойно говорить не может. Сказал, что в бассейне бандиты хотели кого-то утопить, а он его спас и теперь его «пасут». На отца набросился, мол, ты тоже бандит, я тебя за соучастие посажу. Так разошёлся, что мы его прямо всерьёз испугались! А тем более, что он кикбоксингом занимается, мало ли, в мозгах перемкнёт и всё!

– С ним такое в первый раз случилось?

– Да как бы не совсем… Он в прошлом году два раза употреблял <Трёхбуквенное название сильнейшего галлюциногена>. Считал, что у него сверхспособности появились. Мы его тогда в платную наркологию положили. Лечился больше месяца, а всё равно каким-то другим стал.

– А может и в этот раз что-то употребил?

– Нет, вряд ли. Он бы в любом случае признался.

В квартире тем временем был настоящий театр одного актёра. Светловолосый молодой человек с правильными чертами лица вёл громкий монолог на тему слежки и «прослушки». А в качестве благодарных зрителей выступали отец и двое полицейских.

– Здравствуйте, Олег! Присядьте, пожалуйста, давайте поговорим.

– Давайте! Но предупреждаю сразу: я почти юрист, пятый курс юрфака. Меня зовут в ФСБ и в прокуратуру, но я пока ещё думаю.

– Всё понятно. Олег, расскажите, что случилось? Зачем вызвали нас и полицию?

– Я ходил в бассейн, там бандиты хотели человека утопить. Он почти утонул, но я его вытащил, ему «скорую» вызвали. Потом они меня до самого дома «пасли» на разных машинах. Я теперь спаситель! А вот этот с ними в сговоре! – указал он на отца. – Ты как соучастник пойдёшь, я тебе обещаю! Как минимум, на «пятнашку» сядешь!

– Стоп, Олег, погодите! Вы сами своими глазами видели, как его топили?

– Не, ну бандиты же не дураки, они так сделали, как будто он сам начал тонуть.

– А до сегодняшнего дня всё было нормально? Никто вас не преследовал?

– Какое нормально? За мной ездят одни и те же машины, а в них – одни и те же рожи! Я же не дурак и не слепой! Нет, всё, мне надо срочно фамилию менять и уезжать.

– А кто именно за вами следит?

– Они из американского посольства приехали. Точно не знаю, может, ЦРУ, может, ФБР.

– Ну и зачем же им за вами следить? Какой интерес-то?

– Да потому что я бог! Вы знаете, что означает слово «бог»? Это безоговорочное подчинение! Мне все должны безоговорочно подчиняться!

– Олег, а вы сегодня ничего не употребляли?

– Нет, ничего. Просто у меня есть сверхсила бога.

– А вы себя как чувствуете? Что-то беспокоит?

– Иногда мне очень много мыслей накидывают и в мозгах такое… Ну как торнадо, получается. Я голову вот так сжимаю, зажмуриваюсь и потом всё проходит.

– Вам что-то необычное слышится?

– Нет.

– Ну что, Олег, давайте собирайтесь и поедем в больницу.

– Да мне надо срочно уезжать, вы не понимаете, что ли? Мне угрожают!

– Олег, больница – это самое лучшее укрытие. Там ты будешь в полной безопасности.

– Ага, что-то с трудом верится… Ладно, короче, если только я увижу там подставных, то тогда вам всем <песец> настанет!

– Ну спасибо, отец родной, на добром слове! – подвёл я итог беседы.

Скорей всего, у Олега дебютировала параноидная шизофрения. Но поскольку на догоспитальном этапе такой диагноз недопустим, выставил я ему острое полиморфное психотическое расстройство. Если в свое время Олег действительно употреблял тот трёхбуквенный галлюциноген, то тогда можно с уверенностью сказать, что именно это пробудило в нём эндогенный процесс.

Следующий вызов ждать себя не заставил: без сознания мужчина сорока девяти лет. Опять, бляха-муха, одно и тоже! Достали до глубины души эти ужастики.

В нужной нам квартире вёлся серьёзный ремонт, и повсюду были грязюка с пылюкой. Встретил нас мужчина в рабочей одежде:

– Чего с ним такое? Упал и не шевелится, – растерянно сказал он.

– А как он упал?

– В ванной кафель со стены сбивал перфоратором. Я грохот услышал, прибежал, а он лежит весь синий. Может, умер?

Да, действительно, в ванной лежал уже не больной и не пострадавший, а лишь его телесная оболочка со всеми признаками биологической смерти. Судя по густо-синим кожным покровам, можно было предположить, что скончался он в результате тромбоэмболии лёгочной артерии. И механизм её развития ясен как белый день. В результате вибрации от работающего перфоратора массивный тромб оторвался, стремительно вознёсся вверх и полностью закупорил лёгочную артерию. К сожалению, шансов на выживание, в данном случае, не было никаких. И даже если бы мы материализовались там мгновенно. Однако великая и ужасная ТЭЛА не всегда приводит к фатальным последствиям. При закупорке ветвей лёгочной артерии шансы на выживание есть, особенно если помощь была незамедлительной.

Следующим вызовом было дежурство на пожаре в деревянном двухэтажном доме барачного типа.

Когда мы подъехали, дом полыхал вовсю. Изо всех окон вырывалось бешеное пламя, а с крыши валил мощный дым. К счастью, этот дом был нежилым, давно расселённым. Но понятно, что это не исключало наличие там людей.

– Наверно, застройщики участок освобождают, – предположил фельдшер Герман.

– А может, БОМЖИ случайно подожгли, – сказал медбрат Виталий.

– Да как-то непохоже на случайность, – заметил я. – Уж очень дружно, сразу везде загорелось.

Тушили очень долго, не хотел огонь сдаваться. Без малого два часа мы там простояли, вот только непонятно зачем. Ведь даже если там кто-то и был, то давно уже погиб. Как можно остаться живым в огненном аду? В конечном итоге к нам подошёл старшой и разрешил отчалить.

Этот вызов оказался последним в моей смене. Сделав все дела, домой я уехал вовремя.

А на следующий день, строго проинструктированный супругой «чтоб ни-ни!», приехал я на дачу. Фёдор, пришёл ко мне уже одетый «по-лесному». Как и положено, был он умеренно поддат и нетерпеливо бил копытом, стремясь как можно скорей оказаться в лесу. И мы там оказались. Ходили добросовестно, искали внимательно, вот только скудноватым оказался грибной урожай. Фёдор был весьма разочарован, поскольку «продажных» грибов почти не попалось. Ну а я остался довольным тем, что наконец-то смог набрать на суп зимних опят. Раньше я его не пробовал, но слышал, что он очень вкусный. И это оказалось правдой. Кстати сказать, сдержал я данное супруге обещание не распивать с Фёдором шайтан-воду. Вот такой хороший результат оказался у нашей давно задуманной авантюры.

Женское буйство

Идут и идут дожди, словно у небесной канцелярии вентиль заклинило. Относительно тепло, а толку-то что? Всё равно не хочется лишний раз на улицу выходить. Прям как в песне: «Вода, вода, кругом вода!»

В один из своих выходных дежурил на областном турнире по карате среди юношей. К счастью, никаких ужасных травм не было, лишь незначительные ушибы и повреждения связок. Когда возвращались на Центр, моё настроение было умиротворённым и светлым. Ещё бы, ведь дежурство закончилось хорошо, оставалось лишь всё сдать и потом домой отчалить. Однако нарушил я свою примету, о которой в прошлом очерке рассказывал. То бишь расслабился раньше времени и получил по заслугам. Когда до Центра оставалось всего ничего, нас тормознули. Оказалось, пешехода сбили на нерегулируемом переходе. Выругался я неприлично, но это почему-то не помогло. Самое поганое заключалось в том, что был я один как перст, без помощников. Поэтому сразу стало понятно, что скучать мне не придётся. Прилично одетый мужчина средних лет лежал недвижимо и стонал, едва сдерживаясь, чтоб не перейти на крик. Спасибо добровольцам, которые не тупо глазели на происходящее, а помогли нам с водителем переложить пострадавшего на носилки-каталку. Один из них сообщил нам, что ГИБДД уже вызвали и он обязательно их дождётся, чтоб дать свидетельские показания. К сожалению, такое сейчас нечасто встречается. А вот виновник ДТП сидел, закрывшись в чёрной дорогой иномарке с тонированными стёклами. Ну что ж, не мне его судить. Ладно хоть не скрылся.

Травмы пострадавшего были очень серьёзными. Не стану никого утомлять нудным перечислением диагнозов. Скажу попроще: обе ноги оказались переломанными вдрызг, тазовые кости, скорей всего, тоже не уцелели. Ну и для полного счастья – закрытая черепно-мозговая травма, сотрясение головного мозга. Но самое удивительное заключалось в том, что при таких повреждениях пострадавший оставался в сознании.

Первым делом я катетеризировал вену и ввёл наркотический препарат. Главное в таких случаях – как следует обезболить, иначе травматический шок запросто может привести к фатальному исходу. Далее зарядил капельницу с кристаллоидным раствором и в завершение зашинировал обе ноги. Но это лишь рассказывать легко. В действительности напряжение было колоссальным, взмок так, будто душ принял прямо в одежде, да и руки долго дрожали, словно после долгого запоя.

Оказанная помощь дала прекрасные результаты: боль почти сошла на нет, а давление подросло.

– Ну чего, – тихо спросил пострадавший. – Ногам <песец>? Отрежут?

– Я не травматолог и не хирург, выносить такие вердикты не имею права.

– Эх, блин, что за жизнь у меня… Я из <Название соседнего государства, где происходят общеизвестные события> вернулся, на передке был, но только чуток осколками посекло. Радовался, что легко отделался, не думал, что так получится…

Увёз я его в отделение сочетанной травмы областной больницы. К счастью, без приключений. Сказать тут можно лишь одно: нельзя угадать, когда и откуда придёт беда. Берегись-не берегись, но уж если что-то суждено, то непременно случится.

Как только убыл день, так тут же убыло и утреннее настроение. Весной и летом вставал я безо всякого будильника, всегда бодрячком. А теперь приходится раскачиваться и крепким чаем отпаиваться. Ладно хоть нестойкая эта хандра, к приезду на «скорую» улетучивается бесследно.

У крыльца дымил фельдшер из предыдущей смены Антон Куликов.

– Здорова, Антон, как смена? Удалась?

– Да <имел> я такую смену!

– А что так? Заездили вас, что ли?

– Не, просто нам с Юлькой чуть <песец> не настал. Короче, мы утром, в пятом часу, ехали с вызова. Сидим такие, болтаем, прикалываемся, а водитель резко вырубился и на меня завалился! Машина сразу на «встречку» поехала. Блин, хорошо, что в это время дорога была пустая и он не на руль упал. Короче, я малость каскадёром поработал, машину вернул в свою полосу и затормозил. Юльку до сих пор трясёт.

– А водитель-то кто?

– Ежов.

– Ну и что с ним было?

– Геморраш[14]. Мы бригаду на себя вызвали, с ними другой водитель приехал. Ежова в «пятёрку» увезли, а нас вернули на Центр.

Как же досадно от осознания того, что беды чаще всего обрушиваются на хороших людей! А Алексей Борисович Ежов, без сомнений, относится именно к таким. Давно я его знаю, с молодости. Ни разу не замечал в нём ни раздражённости, ни злопыхательства. Всегда спокойный, доброжелательный, понимающий других с полуслова. Не в обиду коллегам скажу, что некоторые из них по своему культурному уровню не дотягивают до простого водителя Алексея Борисовича. В общем, искренне желаю ему скорей пойти на поправку.

Бригада, которую мы меняем, была на месте и, как всегда, заседала в «телевизионке».

– Приветствую, господа! Как поработали?

– Да вроде ничего, – ответил врач Анцыферов. – Особо не заездили, поспать дали. А, кстати, бабка Мухина померла! Мы её ночью законстатировали.

– А кто вызвал-то? Она же одна жила.

– Её месяц назад парализовало, и сын сиделку нанял. Вот сиделка и вызвала.

– Ну что ж, хоть и нехорошо так говорить, но одним проблемным пациентом стало меньше.

– Не, Иваныч, не меньше. Один уходит, а вместо него сразу другой появляется. Ты у Ильиной ни разу не был?

– Ну я сейчас и не вспомню.

– Значит, не был, иначе бы точно запомнил. Она тоже после инсульта, лежачая, но беспределит по-страшному. Не бабка, а конь с я***ми! Обычные слова не говорит, а матом кроет только в путь! Её дочь на к***лол подсадила. Как выпьет, успокаивается, а потом ещё сильней орать начинает, ещё требует.

– А с чем вызывают-то?

– «Плохо парализованной», «головная боль», «высокое АД». Ну со всякой <фигнёй>, короче. Вообще не знаю, зачем они вызывают. Никакой экстренности там нет. Новый мозг мы ей не вставим, а что ещё делать-то? Каждый день её седировать[15], что ли? Да ну на х***ен, ей восемьдесят лет с лишним, случись чего, на нас же всех собак и повесят. Дочке все говорили, что нужно к неврологу и психиатру обращаться. А той всё <пофиг>, знай «скорую» дёргает.

Здесь я должен заметить, что некоторые больные после перенесённого инсульта начинают активно использовать в своей речи так называемые «эмболы». Это стереотипные, повторяющиеся звуки, междометья, части слов, полные слова или короткие фразы. Очень часто в качестве эмболов выступает нецензурная брань. Но больные так выражаются не из хулиганских побуждений. Как правило, они пытаются таким образом объясняться с окружающими. Обычные подходящие слова они произнести не могут, а эмболы – пожалуйста.

Как-то давно ездили мы с коллегами проведать старенького доктора, перенесшего инсульт. Из всех слов он мог чётко и внятно произносить исключительно матерные. Причём это была не бессмысленная ругань, а заменитель разговорной речи. Как сейчас помню, он обратился к своей супруге, кивая на нас и жестикулируя: «Дай ца-ца, эти, вон фи-фи-фи, … твою мать, фи-фи-фи, <распутная женщина>!» Оказалось, что он просил угостить нас чаем с конфетами. Да, повреждённый мозг способен на многие выкрутасы.

Объявили конференцию. Старший врач предыдущей смены озвучила дикое происшествие, случившееся глубокой ночью. Бригада дежурила на пожаре в жилой многоэтажке. Быстро справившись с возгоранием, пожарные обнаружили в квартире тр-пы трёх мужчин с рублеными ранами на головах. По всей видимости, убийца путём поджога пытался избавиться от следов преступления. По словам соседей, эта квартира представляла собой алкопритон, обитатели которого достали всех до печёнок. Ну и понятно, что всё случившееся стало результатом пьяных разборок.

Нужно признать очевидный факт, что убийства в нашей стране стали частью обыденной реальности. По факту, человеческая жизнь утратила свою ценность и неприкосновенность. Нередко убийство животного вызывает больший общественный резонанс, нежели убийство человека. А причина этого, на мой взгляд, заключается в утрате морально-нравственных норм. Ведь именно эти нормы, а не Уголовный кодекс, служат основной преградой на пути к преступлению.

Наказание, пусть даже самое суровое, но оторванное от морали и нравственности, не сможет заставить ценить человеческую жизнь. Да, убийства были, есть и будут в любом обществе и при любой власти. Вряд ли можно рассчитывать на полное искоренение. Однако свести их к ничтожному минимуму – задача вполне реальная. Разумеется, это не просто, тут требуется долгая, упорная, тяжёлая работа, а главное – твёрдая политическая воля. Но вот она-то как раз и отсутствует.

Окончив доклад оперативной обстановки, старший врач сообщила:

– Если честно, я не хотела ничего говорить, думала по-хорошему, своими силами решить проблему. Но ничего не получилось. В общем, фельдшер Журавлёв стал полностью неуправляемым. На всех вызовах чуть ли не по часу заседает, госпитализирует только со скандалом…

– Да чего вы тут ерунду-то городите? – возмутился он. – Где я заседаю? Я что, за пять минут должен управиться?

– Алексей Палыч, погодите, не перебивайте! Выскажетесь после Галины Владимировны! – одёрнула его начмед Надежда Юрьевна.

– Управляться за пять минут никто от вас не требует, – ответила старший врач. Но при повреждении связок голеностопа сидеть аж сорок шесть минут – это уже перебор. Почему вы не хотели везти больного в травмпункт? Почему вы это сделали только после того, как он позвонил мне и начал скандалить?

– Да зачем вы у всех дураков на поводу-то идёте? – вновь стал отбиваться Журавлёв. – Ему наложили фиксирующую повязку, к***рол сделали. Если ему хотелось в травмпункт, то пусть бы вызывал такси и ехал. Можно подумать, что он при смерти был!

– Алексей Палыч, вы о чём говорите-то? – вступил в диалог главный врач. – При чём тут такси? Вы были обязаны отвезти его в травмпункт безо всяких пререканий. И совсем другое дело, если бы он отказался под роспись.

– Это ещё не всё, – продолжила старший врач. – На инфаркте помощь была оказана не по стандарту. Вместо м***фина сделали а***гин, непонятно зачем пр***золон запузырили, бр***нту не дали. Ну это что такое?

– Так там же сильной боли не было, зачем наркотик-то нужен? А пр***золон сделали из-за низкого давления! Ну ладно, давайте я перепишу эту карту.

– Да что вы там перепишете? – не выдержала Надежда Юрьевна. – Сами подумайте, как вы спишете наркотик без фактического расхода? Ну а потом, помощь надо оказывать по-настоящему, а не только на бумаге.

– Алексей Палыч, сейчас после конференции зайдите ко мне, – попросил главный.

– Да я уж всё понял, – обиженно ответил он. – Напишу заявление и уйду, не переживайте. Не думал я, что стану вам как кость в горле.

Алексею Павловичу чуть за семьдесят, внешность имеет благородную, представительную, можно сказать, профессорскую. На «скорой» отработал всю свою сознательную жизнь и являл собой образец первоклассного специалиста. Но так было до его увольнения в двадцать первом году. В течение двух недель он пребывал на заслуженном отдыхе, а в начале октября решил вернуться. Благодаря прекрасной репутации и не успевшему просрочиться сертификату, его без лишних вопросов приняли вновь. Вот только неожиданно для всех оказалось, что Алексей Павлович перестал быть настоящим профи. Очень серьёзные выбоины появились в его знаниях, а вдобавок сосредоточенность и внимание снизились. Над ним требовался непрерывный контроль, но ведь не может старший врач лишь одним работником заниматься, забыв про всех остальных. Алексей Павлович мог бы прекрасно трудиться вторым номером, на которого не возложена обязанность по принятию значимых решений. Однако он, всю жизнь работая исключительно первым, даже и слышать не хотел о переходе во вторые. Нет, всё же правильно говорится, что уходить надо вовремя.

Наших предшественников больше никуда не вызвали, поэтому они отправились переодеваться, а я – получать наркотики.

Побездельничали мы до начала десятого и вызов получили: травма руки у мужчины сорока двух лет.

У калитки частного дома нас встречали двое мужчин средних лет. Было заметно, что уже с утра они успели неплохо причаститься шайтан-водой. Но несмотря на это, они ничуть не походили на асоциалов-алкашей.

– Здравствуйте! У нас тут неприятность случилась, – сказал один из них. – Товарищ руку то ли сломал, то ли вывихнул.

Пострадавший, тоже поддатый, но вид имевший вполне пристойный, сидел на кухне и стонал от боли, держась за плечо.

– Здравствуйте, что приключилось-то?

– Я хотел «вертушку» сделать, удар ногой с разворота, и грохнулся.

– Так у вас тут драка была, что ли?

– Нет, нет, никаких драк. Просто решили боевые приёмы вспомнить. Эх, блин, завтра жена приедет, секир башка сделает!

– У него жена уехала в Питер, а мы вчера мальчишник устроили, – пояснил один из друзей.

– Ну тогда можно считать, что мальчишник удался! – ответил я.

– А что у меня такое? Вывих?

– Да, классический вывих плечевого сустава. Собирайтесь, поедем в травмпункт.

– Не, а давайте без травмпункта? Вправьте прямо здесь, я вам заплачу!

– Нет, не имеем права. Сначала нужно сделать рентген, вдруг там ещё и перелом? Ну а потом, после вправления, нужно гипс накладывать.

– Гипс?! – ошарашенно переспросил пострадавший.

– Конечно, сустав же нужно обездвижить, покой обеспечить.

– Ну всё, завтра Танька приедет и мне капец настанет.

– Ну вы же не преступление совершили, за что капец-то устраивать?

– О-о-о, вы её просто не знаете!

В данном случае нет у меня морального права на осуждение. Ведь сам-то я, мягко скажем, не без греха. В своё время попадал в разные приключения, пользуясь временной безнадзорностью со стороны супруги. Так что нет у меня желания лицемерить.

После освобождения поехали на склад стройматериалов к мужчине сорока пяти лет, которому было плохо. И при этом имелось весьма интригующее пояснение: «катается по земле».

Искать никого не пришлось. Местом действия был КПП сразу на въезде. Там находились трое мужчин, один из которых, одетый в форму охранника, сидел за столом, зажав руками уши и зажмурив глаза.

– Здравствуйте, что случилось? – спросил я.

– Да вон, Генаха чего-то расчудился! – ответил мужчина в рабочей одежде, показав на охранника. – Вышел вон туда, к воротам, и давай по земле кататься из стороны в сторону. Мы подбежали, чего с тобой, спрашиваем. А он: «Я электричеством управляю!» Ну мы его подняли, привели и вас вызвали.

– Ясно. Геннадий, вас как по отчеству? – обратился я громким голосом.

– … Сергеич, – не сразу ответил он.

– Геннадий Сергеич, паспорт, полис при вас?

– Да, вот, держите.

– Что с вами случилось? Зачем по земле-то катались?

– Вы очень многого не понимаете…

– А вы объясните, и мы всё поймём.

– Я системой энергетики управляю…

– Извините, перебью. Какой, здешней?

– Нет, вообще всей. Энергия проводов через меня проходит.

– То есть к вам подключены электропровода?

– Я же сказал, что не провода, а энергия через меня идёт.

– Получается, что вы своего рода энергоноситель?

– Ещё раз говорю, я управляю всей энергетикой, полностью всей.

– Вас сейчас что-нибудь беспокоит?

– Мозги жжёт и электричество в ушах сильно трещит. Что-то никак не сбавлю…

– Геннадий Сергеич, вы у психиатра наблюдаетесь?

– Да, уж вроде пятый год, в больнице не один раз лежал.

– А по какому поводу?

– Мне там заглушки ставят, и ток отключается.

– Как вы считаете, эта способность управлять энергетикой, от болезни?

– Нет у меня никакой болезни. Просто это такой дар, и я с ним живу.

– И теперь самый интересный вопрос. Кто же вас допустил к работе охранником?

– Я неофициально тут работаю, никто никаких справок не требует.

– Ладно, Геннадий Сергеич, давайте собирайтесь и поедем опять ставить заглушки.

– А можно я завтра сам приду? У меня же ничего с собой нет и переодеться не во что.

– К сожалению, нельзя. Вам кто-нибудь может всё привезти?

– Да, придётся тёте Нине звонить.

– Ну и прекрасно. Сейчас приедем, вам скажут в какое отделение положат, позвоните и обо всём договоритесь.

По всей видимости, Геннадий Сергеевич болен шизофренией. В частности, на это указывали слуховые псевдогаллюцинации в виде электрического треска, а также почти полное отсутствие эмоциональности как в речи, так и в мимике.

Но применительно к данному случаю меня больше тревожит другая проблема. Ведь неофициально принимая на работу непроверенного человека, руководитель взваливает на себя и окружающих риск опасных последствий. В большинстве случаев, психические заболевания в глаза не бросаются. Не нужно думать, что душевнобольные всегда ведут себя неадекватно. У находящихся в полной ремиссии поведение всегда нормальное, упорядоченное. И при этом невозможно точно спрогнозировать возвращение болезни. Психоз может обрушиться внезапно и какими последствиями он обернётся, предугадать так же нельзя. Таким образом, руководитель не только нарушает закон, но и сам под себя подкладывает бомбу, готовую взорваться в любой момент.

Далее поехали мы к женщине тридцати лет, у которой тоже психоз приключился. Написано, что вызвала полиция. Что ж, значит болезная не на шутку расколбасилась.

Когда мы вошли в незапертую дверь, тут же из комнаты вышла женщина с растрёпанными волосами и вывела нас на лестничную площадку для разговора.

– Она меня чуть не убила! – сдавленно сказала она и тут же разразилась громким безудержным плачем.

– Так, всё-всё-всё, успокойтесь, пожалуйста. Давайте по порядочку рассказывайте, что случилось?

– У меня дочь – инвалид детства. Шизофрения у неё. Ой, не могу, меня всю трясёт… Она в последнее время какая-то упрямая стала, старается мне всё назло делать, не слушается. Ко мне теперь обращается не «мама», а <самка собаки>. А сегодня ни с того ни с сего на меня налетела и начала за волосы таскать и вон, видите, все руки искусала. Так она и с полицейскими начала драться, они её еле утихомирили.

– А лечение она получает?

– Вот в том-то и дело, что нет. Раньше в диспансер без проблем ходила, а теперь я не смогла заставить. Она упёрлась: не пойду и всё! А я что могла сделать? Силой же её не потащу.

– Не надо никакой силы. Просто вызвали бы на дом участкового психиатра, чтоб осмотрел и дал направление в стационар. Ведь она же не первичная больная, никаких проблем бы не было. А вы дотянули до того, что она совсем в разнос пошла.

– Да, понятно…

Больная, чуть полноватая, круглолицая, с короткой стрижкой «под мальчика», сидела в кресле под бдительным надзором двух полицейских. Лицо её искажалось непонятными гримасами, которые сменялись нелепыми улыбками. Обернувшись на мать, она закричала:

– <Самка собаки>, иди сюда, <самка собаки, распутная женщина!>. Чё ты там стоишь?

– Лена, а ну-ка успокойся! – велел я. – Что случилось, рассказывай!

– Нет! Не-е-ет! Мне Бутин всё сказал, и этой <самке собаки> <песец> настанет! Бутин на мне женится!

– Это он сам тебе сказал?

– Идите все <на фиг>! Идите <на фиг>! А-а-а! – завопила она так, что аж в ушах зазвенело.

– Лена, скажи спокойно, что тебя беспокоит? Есть какие-то жалобы?

– Я у него в Кремле живу, зачем куда-то поворачивать? Не надо мне мозги <иметь>! Два йогурта, розовое платье вот здесь, и я буду душить эту <самку собаки>!

– Всё понятно. Поехали, Елена, в больницу!

– А-а-а, <самка собаки>, а-а-а!

В машину Елену повели полицейские. Несмотря на наручники, она вырывалась, извивалась и кусалась. Кое-как заведя в салон, сняли с неё наручники и вязками прификсировали к носилкам. Когда приехали в больницу, физически она уже не сопротивлялась, только кричать продолжила. Но это всё мелочи, и не такое слышать приходилось.

Замечу, что активное противодействие, а также, по словам матери, упрямство и стремление поступать назло есть не что иное как ярко выраженный негативизм. Это один из симптомов шизофрении, выражающийся в немотивированном противодействии другим людям.

К огромному сожалению, болезнь Елены имеет злокачественное течение и не оставляет ни единого шанса на восстановление психики. Шизофренический дефект исковеркал и разрушил систему личности. И в такой ситуации лучшим вариантом было бы помещение больной в психоневрологический интернат.

Пора бы уже и пообедать, но, как всегда, всучили вызов: травма руки с кровотечением у женщины сорока семи лет.

За дверью квартиры слышались мужские и женские крики. Хоть и было не заперто, но при таких обстоятельствах резко входить нельзя. Иначе неизвестно, на что можно нарваться. В ответ на громкий стук, нам открыл весьма тщедушный мужичонка с исцарапанной физиономией и свежеподбитым глазом.

– Чего стучите-то, заходите быстрей! – раздражённо сказал он. – У неё кровища течёт!

Обстановка в квартире была такая, словно здесь уже свершилось форменное смертоубийство. Под ногами осколки стекла и кровь. Виновница торжества, несмотря на толсто замотанную тряпкой руку, больше напоминала разъярённую фурию, нежели несчастную пострадавшую. Её пергидрольные волосы были всклокочены, и глаза бешено таращились.

– <Фигли> ты смотришь, па*аль <пользованная>? – заорала она на мужичонку. – Ты м*азь, дешёвка, ты в одну харю выжрал, крыса, <распутная женщина>!

– А ну, утихла быстро! – рявкнул фельдшер Герман. – А ты уйди с глаз, чтоб она не бесилась!

Мужичонка тут же послушно вышел из комнаты, а дама сурово сказала:

– Я с ним один <фиг> разберусь, вот честно вам говорю!

– Разбирайтесь, но только без нас, – сказал я. – Что случилось-то?

– Пока я в магазин ходила, он в одну харю два пузырька спирта выжрал! Это же крыса по жизни!

– А с рукой что?

– Порезала. Этот козёл на кухне закрылся, а я в двери стекло выбила. Боюсь развязывать-то, сейчас опять польётся…

Рана на левом предплечье была весьма глубокой и сильно кровоточила, словно из крана текло. Простая давящая повязка тут бы не помогла, а потому медбрат Виталий наложил жгут. Удивительно, что при такой кровопотере, давление держалось на вполне приемлемых цифрах. Судя по давним шрамам на запястьях, этой даме не впервой было резаться.

Когда мы привезли пострадавшую в приёмник, вид её перестал быть боевым. Она побледнела и стала пошатываться. Оказалось, что давление упало до девяноста на сорок. Понятно, что защитные силы организма иссякли и кровопотеря всё равно взяла своё.

Вряд ли отсюда можно сделать какой-то глубокомысленный вывод. Просто в очередной раз было подтверждено, что алкогольная зависимость напрочь уничтожает высшие качества личности.

После этого вызова нас наконец-то обедать позвали.

Только прибыв на Центр и едва переступив порог, я сразу же был вызван в диспетчерскую. Оказалось, что и в планшете, и в одной из карточек неправильное время проставил. Как выражается молодёжь, заглючило меня и понаписал какую-то абракадабру. Короче говоря, опять я сам у себя время украл.

Приятное безделье, как всегда, долго не продлилось. А если сказать точнее, то не успел я чай допить, как вызов пульнули: психоз у женщины шестидесяти трёх лет.

У частного дома нас встречал мужчина средних лет.

– Здравствуйте, это я вас вызвал, – сказал мужчина. – Мне соседка её позвонила, сказала, что моя мать к ней ломилась и стекло разбила. Я сразу приехал, а она вообще безумная, ничего не соображает, на кого-то орёт, кого-то выгоняет, угрожает. Походу, белка у неё.

– А она у вас пьющая, что ли?

– Да, ещё как пьющая! Но раньше она так себя не вела. Как выпьет, весёлая становится, разговорчивая. Но в последнее время пьёт до полного отрубона, день с ночью путает. Я её сейчас запер, чтоб никуда не убежала. Пойдёмте.

Изнутри в дверь сильно стучали, и можно было подумать, что это некий здоровенный амбал. Но когда открыли, пред нами предстала невысокая женщина в расстёгнутом халате, надетом на голое тело.

– Выходи! Выходи отсюда сейчас же! – закричала она кому-то. – Иди <на фиг> отсюда, ты не понимаешь, что ли? Я сейчас ментов вызову!

– Пойдёмте, пойдёмте в дом! – сказал Герман и мягко, но решительно её развернул.

Она хоть и пошла в комнату, но ругаться не перестала.

– Анна Николаевна, присядьте, давайте поговорим спокойно, – обратился я к ней.

– Да не могу, я вся на нервах! Вы смотрите, что тут творится-то!

– А что именно здесь творится?

– Так вон, уроды какие-то ко мне залезли! <Фигли> ты смотришь-то, м*азь? – крикнула она в дверной проём. – У меня чего тут, гостиница, что ли? Чего?! <Фиг> тебе по всей морде, а не дом!

– Вы сейчас с кем разговариваете? – поинтересовался я.

– С кем? Смотрите, разуйте глаза-то! Они от Вальки пришли, от соседки! Я уж поняла, что она мою половину хочет заграбастать! А меня куда? Убить и закопать, что ли?

– Анна Николаевна, вы когда последний раз выпивали?

– А это что за вопросы? Вы мне наливали?

– Анна Николаевна, успокойтесь, мы вам ничего плохого не делаем. Ещё раз спрашиваю: когда выпивали?

– Ну позавчера две стопки выпила. И что дальше?

– А дальше поедем в больницу. Давайте переодевайтесь и собирайтесь.

– Куда? В какую больницу? Вы уж вконец <офигели>, что ли? Вы вон их заберите! Почему вы их не трогаете, а до меня <докопались>?

– За ними мы отдельно приедем. Всё-всё, одевайтесь, не тяните время!

– Да щас, ага! Я у себя дома, вообще-то! Всё, я ментов вызываю! – сказав это, она взяла со стола пачку сигарет и потыкав в неё пальцем, приложила к уху.

Поскольку этот концерт с кордебалетом обещал быть бесконечным, мы решили везти её в чём есть, а одежду взять с собой. Сперва пришлось на неё надевать вязки. Процесс этот был не из лёгких, но моим парням повезло остаться не искусанными и не пораненными. Ну а далее свезли мы её в отделение острых психозов наркологического диспансера.

В этот раз не торопился я освобождаться. Всё, что нужно отписал, размялся и подымил с парнями. Но долго валять дурака было нельзя, а потому всё-таки пришлось заявить об освобождении. Вызов прилетел сразу: неадекватно себя ведёт мужчина семидесяти четырёх лет.

Открывшая нам супруга больного выглядела до крайности испуганной и растерянной:

– Никак не пойму, что с ним такое! Всё было хорошо и вдруг стал ненормальный какой-то. Начал по квартире ходить, чего-то искать. Вытащил ящик с инструментами и стал батарею ковырять. Я перепугалась, думаю, сейчас оторвёт её, так сразу всех затопит. Я его давай успокаивать, говорю: «Вова, Вова, перестань, пойдём на кровать». Он послушался, лёг и, смотрю, вроде задремал, успокоился. Что это с ним такое? Неужели он теперь таким будет?

– Пока не знаем, сейчас посмотрим.

Больной, смуглолицый, весьма ещё крепкий мужчина, лежал на боку, лицом к нам. Дыхание было шумным, и при каждом выдохе он губами издавал звук: «Пффф». Аккуратно потормошил я его, окликнул, но никакой реакции не последовало. Так что это был явно не сон.

– Сахарный диабет у него есть? – спросил я у супруги.

– Нет.

– А вообще какие хронические болезни?

– Гипертония, чего ещё… Аденома простаты. Ну и всё, больше ничего нет.

Первым делом измерили глюкозу, но уровень её был нормальным. На ЭКГ ничего криминального не наблюдалось. А вот давление было высоковато, сто семьдесят на девяносто.

– Инсульт это, стопудово, – констатировал Герман.

– Геморраш, – добавил Виталий.

– Да, согласен, – ответил я.

И доказательства этому были: зрачки разной величины; правый угол рта значительно опущен; чувствительность правых конечностей отсутствовала, в то же время при покалывании левой кисти и стопы, они слега подёргивались.

– Так его парализовало, что ли? – в ужасе спросила супруга.

– Инсульт у него.

– Ой, господи, Володя, да как же так получилось-то? – запричитала она. – Он выживет ли?

– К сожалению, пока ничего сказать нельзя. Сначала нужно видеть, каков объём кровоизлияния и где именно оно находится.

Сделали больному предусмотренные стандартом нейропротекторы, а вот давление снижать не стали. Повторю неоднократно сказанное: высокое давление при инсульте идёт на пользу, поскольку обеспечивает адекватное мозговое кровообращение. После оказания помощи благополучно увезли больного в нейрососудистое отделение.

Следующий вызов был к женщине сорока под вопросом лет, находившейся без сознания на парковке у супермаркета. Вызов был, что называется, двойной срочности: во-первых, уличный, а во-вторых, и повод серьёзный. Поэтому поехали со светомузыкой, благо, недалеко было место.

Женщина, одетая в светлое болоньевое пальто, без головного убора, лежала лицом вниз. Было непонятно, жива ли она, но выяснять это на виду у посторонних совершенно недопустимо, поэтому быстренько загрузили её в машину. После осмотра я грязно выругался, поскольку уже были в наличии достоверные признаки биологической смерти. Получилось, что мы взяли заведомый тр-п, а в придачу к нему ещё и проблемы. Ведь увозить тр-пы мы вправе только если смерть наступила в машине. Но, что сделано, то сделано, обратно же не вынесешь, мол, вот, возвращаем, ошибочка вышла. В общем для того, чтобы обосновать появление в машине тр-па, пришлось расписывать реанимационные мероприятия, проведённые якобы ещё живой пациентке.

Очевидец случившегося, молодой человек лет двадцати, сказал, что женщина вышла из машины, прошла буквально пару метров и упала. Вот только он категорически отказался называть свои данные и поскорей ушёл. Ну а что делать, мы же не полиция, задерживать не имеем права. У покойной при себе оказались водительские права и паспорт, так что неизвестной она не осталась. Выставил я смерть по неизвестным причинам, после чего тело увезли в судебный морг.

После этого нас пригласили на Центр. Там я передал сообщение в полицию, кое-что доделал и затем спокойно досидел до окончания рабочего времени.

Да, нескучной выдалась смена. Почему-то в этот раз именно женщины разбушеваться изволили. И тут был уже закон не парных, а прям тройных случаев.

А на следующий день никуда я не поехал. Какой интерес под дождём-то мокнуть? Но и без похода в лес выходные всё равно получились позитивными.

Обуздание безумства

Вот и всё, кончилось тепло, даже символическое. Теперь дневная температура выше минус двух не поднимается. Ну что ж, пора. Не может же бабье лето до весны длиться. Понятно, что темноту и холод уже следует воспринимать как данность и неизбежность. Вот только где-то в глубине души промелькивает шальная и глупая надежда: а вдруг не наступит зима?

Как и положено, мой последний выходной не обошёлся без приключений. А ведь всё начиналось очень хорошо и по-доброму. Купил я супруге её любимой свежей клубники. Импортной, как оказалось. Ну а я почему-то совершенно равнодушен к этим ягодам, причём как к покупным, так и огородным. Нельзя сказать, что не люблю, но и не восторгаюсь. И тем не менее вечером Ирина дала мне пять ягод и заставила съесть.

Посреди ночи проснулся я от нестерпимого зуда в руках и на животе. «Клопы, что ли, завелись?» – мелькнула жуткая мысль. Нет, дома у нас их никогда не бывало. Но познакомился я с этой мерзостью в юности, когда мы, студенты, приехали в колхоз «на картошку» и жили в деревенском доме. Когда встал и включил свет, то увидел, что руки, грудь и живот покрыты уртикарной сыпью. Проще говоря, крапивница приключилась. Ну а причина её стала понятна сразу: конечно же, клубника! Раньше ел я её в гораздо больших количествах и аллергией отродясь не страдал. А вот в этот раз – пожалуйста!

Из антигистаминных препаратов дома был только блистер д***золина с давно истекшим сроком годности. За неимением лучшего проглотил я пару драже. Но, как и следовало ожидать, ощутимого эффекта не последовало. Так и прошёл остаток ночи в тяжком полусне, мучимый неукротимым зудом. Утром, как и следовало ожидать, встал не выспавшимся, с тяжёлой дурной головой. Однако пока добирался до работы, чуток взбодрился.

Придя на «скорую», сразу явился в пункт подготовки укладок и попросил фельдшера Светлану уколоть меня с***стином и п***золоном. Вскоре, к великой радости, положительный эффект наступил и прекратил я чесаться, как пёс шелудивый.

Бригада, которую мы меняем, и в этот раз была на месте.

– Привет, господа! Ну как поработали?

– Гы-ы-ы, Иваныч, у Димы опять беда! – весело сказал врач Анцыферов, кивнув на одного из своих фельдшеров.

– Что, опять ручку посеял? Теперь уж, наверно, тысяч за сто?

– Да блин, ну чего тут смешного-то? – раздосадовано ответил Дмитрий. – Зажигалку я потерял, «Зиппо». Три дня назад купил.

– Стесняюсь спросить, а сколько ж она стоила-то? – поинтересовался я.

– Ровно десять. Модель необычная, под золото, с масонской символикой.

– <Офигеть> не встать! Ну и как же тебя угораздило потерять-то? Это ж не ручка, на вызовах ты ей не пользуешься.

– У меня в куртке карман порвался. Я даже предположить не могу, где она вывалилась.

– Нет, Дмитрий, значит, не судьба тебе дорогими вещами владеть!

– Да ну, Юрий Иваныч, не травите душу!

Объявили конференцию. Небывало большое количество народа вызвало у меня удивление.

– Андрей Ильич, – обратился я к сидевшему рядом со мной главному фельдшеру. – А что сегодня случилось-то? С чего такой аншлаг?

– С того, что всех предупредили под роспись об обязательных посещениях конференций. Под угрозой лишения стимулирующих.

– А меня никто не предупреждал, – ответил я.

– После конференции у Викентича распишешься. Хотя тебя-то чего предупреждать? Ты и так всегда ходишь.

Оглянувшись, я обомлел от увиденного: в зале присутствовали Анцыферов с фельдшерами. Ну и дела, даже их, убеждённых и несгибаемых диссидентов, всё-таки заставили подчиниться требованиям администрации!

После доклада старшего врача слово взяла начмед Надежда Юрьевна, сидевшая до этого с насупленным и мрачным видом.

– Коллеги, я всё больше убеждаюсь, что для некоторых из вас мои слова вообще ничего не значат. На конференциях мы то и дело говорим про ошибки в оказании помощи при болевом синдроме. И каждый раз они повторяются. Вот у меня карточка фельдшера Григорьева. Ребёнку двенадцати лет с сорокапроцентными термическими ожогами он сделал к***рол. Вы чего творите-то?

– Ну а что не так, Надежда Юрьевна? – сказал Андрей Григорьев. – К***рол ничуть не хуже, и риска нет.

– Ну надо же, какие выводы глубокомысленные! Вот прямо сразу видно настоящего профи! А вы в курсе, что к***рол нельзя применять до шестнадцати лет? Причина, по которой вы не сделали наркотик – это незнание детских дозировок. Значит так, Галина Владимировна, тяжёлые детские вызовы фельдшерам больше не давать! Никаких шокогенных ожогов, травм и тому подобного. И в других сменах я тоже распоряжусь. Далее, фельдшер Цветкова из четвёртой смены обезболила к***лом переломы бедра и большеберцовой кости. Я не понимаю, вам что, наркотиков жалко? Вы из своего кармана их покупаете? Ну а кроме того, речь идёт о нарушении стандарта! И это ещё не всё. Фельдшер Ильин из первой смены сделал этот чёртов к***рол при почечной колике. А у больного в придачу ещё и бронхиальная астма! Слушайте, ну вы хоть почитывайте на досуге инструкции по применению препаратов! Сейчас же всё можно найти в интернете, причём быстро и совершенно бесплатно! А иначе будет ставиться вопрос о профпригодности.

– Коллеги, вопросы есть? – спросил главный врач.

– Есть, – сказал молодой врач Гусев из предыдущей смены. – Вчера у нас возникла конфликтная ситуация с Галиной Владимировной. Мы выехали на инфаркт с кардиогенным шоком. Больной был крайне тяжёлый, с нестабильной гемодинамикой. Я пытался вызвать на себя реанимационную бригаду, но Галина Владимировна не разрешила. В итоге всё кончилось смертью в присутствии.

– Да, не разрешила и не разрешу, – твёрдо ответила старший врач.

– Кирилл Станиславович, а вы не забыли, кем здесь работаете? – проникновенно спросила Надежда Юрьевна. – Вы, вообще-то, врач.

– Так я же на «общаке» работаю!

– И что дальше? Покажите мне нормативный акт, запрещающий врачам общепрофильных бригад самостоятельно оказывать помощь тяжёлым больным! У вас есть право вызвать на себя только психиатрическую или педиатрическую бригады. Во всех остальных случаях вы должны действовать самостоятельно. Поэтому Галина Владимировна полностью права. Теперь перейду к вам, Александр Сергеевич, – обратилась она к Анцыферову. – Очень не хотелось выносить этот вопрос на публику. Но раз вы не считаете нужным являться, когда я вас вызываю, то давайте будем говорить при всех. Итак, вы безобразно оформляете карты. Вот сейчас у меня в руках одна из них. Написана всего одна строчка: «Жалоб нет, сознание ясное, обманы восприятия отрицает». Диагноз: «Органическое поражение головного мозга», больной оставлен на месте. Ну и что это такое?

– Надежда Юрьевна, у меня всё написано по существу. Ну мы же не в школе, чтоб целые сочинения писать!

– Вот уж нет, Александр Сергеевич! Как раз по существу тут вообще ничего нет! Повод к вызову – психоз. Вы ставите органику, психический статус не расписываете, больного никуда не везёте. А где обоснования всего этого? Почему нет психоза? В чём выражается органика? Почему больной оставлен на месте? Ни на один из этих вопросов ответа вы не даёте. Такое безобразие у вас везде: что на психиатрических вызовах, что на соматических. У нас страховая запросила на проверку двести с лишним карт. Вы человек далеко неглупый и прекрасно понимаете, чем это всё чревато. Впереди у вас три выходных. Давайте прямо сразу говорите день, когда вы придёте переписывать карточки.

– Надежда Юрьевна, ну ведь вызовов же завались, когда всё это расписывать?

– Александр Сергеевич, а как же все остальные успевают? Не только вы, а все в поте лица работают и как-то справляются. Так, говорите, когда придёте!

– Послезавтра, часам к десяти.

– Всё, буду ждать.

Дальше слово взял главный фельдшер:

– Коллеги, умерла бывший фельдшер Людмила Осиповна Лебедева. Старые работники её, думаю, помнят. Деньги собираю я, кто считает нужным, подходите, сдавайте.

Поскольку я прекрасно помню Людмилу Осиповну, то, выйдя из конференц-зала, подошёл к Андрею Ильичу поинтересоваться подробностями.

– Сколько же ей было-то? – спросил я.

– Восемьдесят один. Альцгеймер скосил.

– Так он у неё давно начинался, когда она ещё работала. Сам же помнишь, как она чудила.

– Да уж, такое не забудешь. Сын сказал, что в последнее время она уже как овощ лежала. Ох, не дай бог никому такого!

– Вот, возьми денежку, Андрей Ильич.

Людмила Осиповна была наглядным примером работника, нарушившего правило «Уходить надо вовремя». Уволься она пораньше, то осталась бы в памяти коллектива как прекрасный человек и фельдшер экстра-класса, неотличимый от врача. Да что там неотличимый, превосходивший многих из нас.

Но всё получилось по-другому. Дело в том, что старик Альцгеймер по-разбойничьи не нападает и прямо сходу весь разум не отнимает. Он не спеша действует, резких движений не совершает, события не форсирует. Вначале забывчивость и рассеянность появились. Одно сделала, да не так, другое вообще не сделала. Выручала Людмилу Осиповну её бессменная напарница Тамара Васильевна, присматривала, поправляла, если что не так.

Но дальше – больше: стали серьёзные трудности появляться в оформлении карт, ошибка на ошибке и путаница сплошная. Вот тут-то и надо было уйти с почётом на давно заслуженный отдых. Однако этому разумному шагу воспрепятствовали два обстоятельства. Во-первых, из-за сниженной критики Людмила Осиповна не могла в полной мере трезво оценивать своё состояние. А во-вторых, руководство проявило излишнюю мягкость. Не стали настаивать на увольнении, а перевели с самостоятельной работы на врачебную бригаду, в помощники. Первое время худо-бедно справлялась она. Ведь там ей не нужно было принимать самостоятельных решений и оформлять документацию. Тем более, что при деменции профессиональные навыки сохраняются дольше, чем знания.

Болезнь прогрессировала неумолимо. Людмила Осиповна стала плохо понимать указания врача и требовала непрерывного контроля. Но она ещё и по характеру сильно переменилась. Появились в ней подозрительность, недоверчивость и бескомпромиссная резкость. Всё отчётливей проявлялась профессиональная несостоятельность. Не осознавая свою болезнь, но всё же чувствуя какие-то нехорошие перемены, Людмила Осиповна винила во всём окружающих. Конфликты, возникавшие буквально из ничего, стали её постоянными спутниками.

Понятно, что долго так продолжаться не могло. И в конечном итоге с величайшим трудом администрации удалось-таки уговорить Людмилу Осиповну уволиться по собственному желанию.

Да, жестока и коварна болезнь Альцгеймера, превращающая личность в некий биологический объект, беспомощный и лишённый не только разума, но даже примитивных жизненных инстинктов.

Обычно Анцыферов, уходя с работы вовремя, бывает весел и жизнерадостен. Но в этот раз, после нагоняя от Надежды Юрьевны, пребывал в мрачно-угрюмом настроении.

– Не переживай, Александр Сергеич, перепишешь ты эти карточки, и всё будет нормально! – попытался успокоить я его.

– Не, Иваныч, достало тут всё. Надо увольняться отсюда к <такой-то> матери.

– Ну уволишься, куда пойдёшь? Во всех больницах и поликлиниках бюрократии в разы больше, чем здесь. Там только и будешь писаниной заниматься с утра до ночи, да ещё и <люлей> получать за каждую неправильную закорючку.

– Нет, я хочу вообще уйти из медицины.

– И чем же ты будешь заниматься?

– Да в охранники подамся! А что, чем плохо-то? Смену отсидел, отстоял и спокойно ушёл безо всякого <мозголюбительства>.

– Нет, не горячись, Александр Сергеич. Ничего ужасного не случилось, перепишешь ты эти карточки, и всё устаканится. Сейчас как домой придёшь, сразу смой весь негатив коньячком в дозировке quantum satis.

– Вот ты, Иваныч, искуситель! А я ведь даже и не помышлял об этом. Короче, если жена будет ругаться, я на тебя стрелки переведу, скажу, что это ты меня плохому научил!

– Переводи, что же с тобой сделаешь!

Первый вызов, как всегда, прилетел в десятом часу: в отделе полиции психоз у молодого человека двадцати четырёх лет.

Дежурная часть встретила нас громкими воплями из помещения, называемого «обезьянником». Невысокий коренастый капитан с солидным животом, даже не пытаясь скрыть раздражения, поведал о случившемся:

– Этот козёл чуть было к начальнику отдела не прорвался. Сказал, что пришёл на работу устраиваться. Но постовая его не пустила и «вертушку» заблокировала. А он взял и перескочил. Я в монитор всё это увидел, и мы его сразу задержали.

– Погодите, я не понял, а что тут криминального-то? Ну хочет человек в полиции служить, и что в этом такого?

– Да какой там служить, он же ё…, э-э-э, пробитый на всю голову! Заявил, что может любое преступление раскрыть с одного взгляда. Мне только одно непонятно: то ли он под наркотой, то ли на самом деле больной.

Виновник торжества, среднего роста длинноволосый парень, забитым тихоней явно не выглядел.

– Э, кэп, погодь! – крикнул он дежурному. – Ты чё меня закрыл-то, при*урок? Вызови сюда начальника! Вызови, он тебе сейчас <люлей> навалит! Ну чё, боишься, что ли?

– Рома, а ну-ка остынь! – одёрнул я его. – Сядь на лавку и давай пообщаемся малость!

– Не, ни фига, сесть я всегда успею! А вы зачем приехали? А-а-а, блин, вы – шестая бригада, что ли?

– Да, она самая.

– Ха, и чё? Вы думаете, что я с катушек съехал? Да? А вы ко мне уже приезжали. Ну не именно вы, а какие-то другие. Там такая тётенька была прикольная! Она тоже психиатр, да?

– Так, Роман, давай ближе к теме. Рассказывай, что случилось. За что тебя здесь закрыли?

– Да блин, я-то откуда знаю? Я на работу пришёл устраиваться, а меня эти де*илы заломали и не выпускают!

– И чем же тебя привлекает эта работа?

– Я могу любого преступника вычислить! Причём сразу! Мне достаточно на лицо посмотреть и всё. Детектор лжи можно обмануть, а меня – нет. Потому что я напрямую в мысли могу проникать!

– Замечательно. Роман, а ты где-нибудь работаешь?

– Ну как… Я пока числюсь сисадмином в одной конторе, но теперь мне это и на фиг не надо. Теперь я нашёл своё призвание. Работать нужно только по призванию, согласитесь?

– А образование у тебя какое?

– Я на айтишника учился, но со второго курса ушёл. Зачем вся эта бодяга? Я и без «корочек» всё знаю, меня куда угодно возьмут.

– В армии служил?

– Не, у меня тогда проблемы были. Такая депрессуха накрыла, ваще жесть!

– А каким же образом ты с нашей бригадой познакомился?

– Родаки меня в дурку отправляли.

– Вот прямо ни за что ни про что взяли и отправили?

– Ну в первый раз я вены порезал, говорю же, депрессия накрыла. А потом вообще ни за что, просто поругался с ними.

– У психиатра наблюдаешься?

– Да, раньше ходил, мне таблетки выписывали.

– А сейчас?

– А что «сейчас»? У меня всё нормально, никаких проблем нет. Зачем мне эти «колёса»? От них же можно импотентом стать, а я без сек*а не могу!

– Свой диагноз знаешь?

– Конечно! «Биполярка»!

– Ладно, Роман, поехали в больничку.

– А чё мне там делать-то? Я не больной, у меня всё наладилось! Зачем вы мне опять всё портите? Вам премию дадут за это, что ли?

– Да, Роман, мы теперь озолотимся. Обрати внимание, я не спрашиваю твоего желания, а просто ставлю перед фактом: в больницу ты поедешь. Но при этом у тебя есть выбор: едешь с нами по-хорошему, либо в наручниках в сопровождении полицейских. И ещё, если дашь письменное согласие на госпитализацию, то через пару месяцев выпишешься. А если откажешься, то больница обратится в суд с ходатайством о недобровольной госпитализации. И тогда раньше, чем через полгода, ты оттуда не выйдешь. Ну а теперь говори своё решение.

– Всё, ладно, я согласен.

У Романа была маниакальная фаза биполярного аффективного расстройства. Мания представляет собой сочетание болезненно повышенного настроения, ускорения мышления, вплоть до скачки идей и двигательного возбуждения. При этом, как правило, имеет место переоценка собственной личности, вплоть до бредовых идей величия. Ещё больные склонны к совершению, мягко сказать, необдуманных поступков. Собственно, это Роман и показал, заявив о своём «даре» проникать в мысли и получать информацию о человеке с одного лишь взгляда. Но мания далеко не всегда выражается лишь в безобидном веселье и благодушии. Она зачастую сочетается с гневливостью, доходящей порой до серьёзной агрессии. При этом гневливость рождается не на пустом месте, а в ответ на несогласие и противодействие, даже порой малейшие.

При всём при этом прогноз заболевания вполне благоприятный. Нет, о полном излечении речь не идёт. Но ремиссии всегда бывают полными и никогда не происходят необратимые изменения личности в виде дефекта.

Кстати сказать, в моей практике Роман не первый пациент, заявлявший о своих «уникальных способностях» и желавший поступить на службу в «органы». Правда, его такой же «особо одарённый коллега» страдал не биполярным, а шизоаффективным расстройством.

Следующий вызов был на травму кисти с кровотечением у мужчины пятидесяти двух лет.

Подъехали к большому кирпичному частному дому, возле которого нас никто не встречал. Металлические ворота с калиткой оказались запертыми, звонка не было, а потому принялись мы стучать. Открыла нам женщина, вся в слезах и заметно дрожавшая:

– Ой, извините, пожалуйста, что заранее вам не открыла! Я перепугалась, растерялась, забыла обо всём. Идёмте быстрей, а то он сейчас кровью истечёт!

Больной, худощавый, с обрюзгшим небритым лицом, сидел на кухне. Его левая кисть была толсто перевязана и представляла собой этакий шар красного цвета.

– Что случилось? – спросил я.

– Хотел щепок нарубить и топором прямо по пальцам тяпнул…

– Да ему всё неймётся! – заругалась жена. – Как выпьет, так дураком становится! Зачем тебе приспичило баню-то топить? В честь чего? Ведь мы же всего два дня назад мылись!

– Ну ладно, хорош, чего ты заводишься-то? Мне и так х*еново… – ответил пострадавший, болезненно морщась.

Когда сняли повязку, картина предстала печальная. Во избежание санкций Дзена воздержусь от красочного описания ран. Скажу лишь, что там была неполная травматическая ампутация трёх пальцев.

Шок развивался стремительно и состояние пострадавшего ухудшалось прямо на глазах. Появилась заторможенность, лицо стало серовато-бледным, взгляд помутнел. Первым делом наложили жгут, далее рану обработали антисептиком и перевязали. Разумеется, зарядили капельницу с одним из кристаллоидных растворов, добавив в него вазопрессорный препарат.

Состояние чуть облегчилось, но всё-таки было далеко от нормального. И тем не менее увезли мы его в стационар благополучно, безо всяких эксцессов.

После освобождения велели было в сторону Центра следовать, но по пути вызов дали. Поехали перевозить женщину сорока четырёх лет из дневного стационара ПНД в «настоящий» психиатрический стационар.

Врач Виктория Евгеньевна вручила нам направление и объяснила:

– У больной сенесто-ипохондрический синдром, у нас она совсем недавно, примерно месяц. До этого, где только не была, обследована-переобследована полностью, ничего не подтвердилось.

– А по какому поводу обследовалась?

– Если коротко, то она боится разрыва сердца.

– Ну а почему вы не хотите её здесь на дневном полечить?

– Так она сегодня суи*дальные намерения высказала. Говорит, надоело мучиться, лучше повеситься и всё прекратить.

– Где она сама-то?

– В четвёртой палате. Я ей не стала заранее говорить.

Больная лежала на кровати, отвернувшись к стене.

– Юлия Александровна, – негромко окликнул я её, слегка прикоснувшись к плечу.

Она нехотя повернулась, приподняла голову и с недоумением посмотрела на нас.

– Пойдёмте выйдем в коридор и там побеседуем, – сказал я.

Обычно женщина в любых условиях остаётся женщиной. При встрече с посторонним человеком она хотя бы попытается прихорошиться. Но здесь всё оказалось не так. По непричёсанным сальным волосам, помятому лицу и неухоженным рукам с грязными ногтями было понятно, что собственная внешность больную абсолютно не волновала.

– Юлия Александровна, мы – «скорая помощь» …

– А зачем вы приехали-то? – весьма неприветливо спросила она.

– Узнать, как ваше состояние, что беспокоит?

– Да сколько можно одно и тоже спрашивать? Я уж тыщу раз вызывала, от вас всё равно никакой помощи не дождёшься. И везде так. Меня с больным сердцем к психиатру спихнули и успокоились, лишь бы не лечить, ответственность на себя не брать.

– Юлия Александровна, а что с сердцем не так? Что вас беспокоит?

– У меня каждый день приступы бывают. Сердце очень сильно кровью накачивается. Верней, перекачивается. И от этого оно может лопнуть, ведь кровь-то из него не сразу вытекает. Вы же сами знаете, что такое разрыв сердца, чего вам объяснять?

– Разрыв сердца возникает по-другому. Ладно, а как вы узнаёте, что сердце переполнилось кровью?

– Чувствую, как же ещё? В него начинает хлестать кровь, и оно раздувается, огромным становится. Если ещё хоть капля прибавится, то будет разрыв. Вы просто не понимаете, что значит жить на грани смерти.

– А боль в груди вы чувствуете?

– Боли нет, я чувствую, как сердце распирает, и оно сразу начинает лёгкие сдавливать. От этого дышать тяжело становится.

– Вы здесь сколько времени находитесь?

– Дней десять.

– Как вы считаете, ваше состояние стало получше?

– Ничего не лучше.

– Юлия Александровна, а как вы оцениваете своё будущее? Верите, что всё наладится?

– Да вы смеётесь, что ли? Моё будущее на кладбище! Надоели эти мучения чёртовы. Зачем мне такая жизнь? Всё равно я для всех лишняя и не нужна никому. Мать и та волком смотрит, думает, что я придуриваюсь. Работать заставляет, каждой копейкой попрекает.

– Нет, Юлия Александровна, рановато вам думать о кладбище. Есть у вас отличная перспектива. Сейчас поедем в больницу и там вы получите эффективное лечение.

– А куда, в Старосельское, что ли?

– Да, именно туда.

– Ой, я боюсь туда к психам ехать. Мне уж порассказали, какой там кошмар творится!

– Не надо бояться. Ведь вы же не агрессивная, не буйная, ни на кого не бросаетесь. Поэтому вас положат к спокойным больным без психозов.

Сенесто-ипохондрический синдром представляет собой убеждённость больного в наличии у него тяжёлой болезни. При этом больной испытывает сенестопатии – неприятные, тягостные ощущения, отличающиеся необычностью. Юлия Александровна испытывала не боль в сердце, а чувство его переполнения кровью и давления на лёгкие. Вообще сенестопатии отличаются огромным разнообразием и причудливостью. К примеру, больные могут ощущать бульканье в мозге или скручивание кишечника в узел.

Сенестопатии не имеют под собой реальной соматической основы. Однако больные убеждены в обратном и используют их в качестве «доказательств» тяжкого недуга. Обязательно отмечу, что сенестопатии – это не притворство и не что-то мимолётное. Человек не может от них просто отмахнуться или подавить силой воли. К сожалению, прогноз при этой бяке не отличается оптимистичностью. Лечение всегда долгое и трудное, не стоит рассчитывать на быстрый положительный эффект.

Думается мне, что патологической основой сенестопатий Юлии Александровны является эндогенный процесс, то бишь шизофрения. Ведь сразу бросились в глаза характерные признаки. В первую очередь – это амбивалентность, сочетание прямо противоположных устремлений. Она боится смерти от разрыва сердца и в то же время настроена на добровольный уход из жизни. Кроме того, Юлия Александровна почти лишена эмоций, речь её монотонна. И третьим признаком выступает нежелание ухаживать за собой и соблюдать хотя бы минимальную личную гигиену. Но как бы то ни было, а это предположение я оставил при себе. Ведь ещё слишком мал срок наблюдения. Так что, как говорится, время покажет.

После этого вызова нас на обед позвали, как ни странно, вовремя.

Пошёл было карточки сдавать на закрытие, глянул, а километраж-то опять забыл проставить! Пришлось идти к водителю в их комнату отдыха, неофициально называемую «Казино». А как можно назвать по-другому, если там круглосуточно идёт карточная игра на деньги? Правда, небольшие. Руководство периодически проводит кампании по борьбе с этим непотребством, но похоже, что оно неискоренимо.

В этот раз времени хватило и на обед, и на чаепитие. Потом подымили спокойно и в «телевизионке» посидели. Прилетевший вызов нас врасплох не застал, но возмутил. Дали ДТП, сбили женщину сорока пяти лет. Кроме нас на Центре были две общепрофильных бригады, такой вызов могли бы им дать. Но на нашей психиатрической бригаде словно свет клином сошёлся, всё подряд, без разбора наваливают. И всё-таки удержался я, не пошёл на разборки. Ибо заранее знаю, что дело это совершенно бессмысленное.

Место вызова находилось совсем недалеко, а потому весь путь занял не более пяти минут.

Пострадавшая была в сознании и лежала рядом со старенькой красной иномаркой. Тут же стояло шестеро зрителей почему-то исключительно мужского пола.

– Больно, больно… Ой, мамочки, как больно! – сквозь слёзы говорила она.

Без лишних разговоров загрузили пострадавшую в машину, где я её сразу опросил и осмотрел.

– Что вас сейчас беспокоит?

– Правая нога болит. Он меня сбил и на ногу наехал. Я даже и не поняла, как под машиной оказалась. Спасибо мужчинам, они её приподняли и вытащили меня.

– Ещё что-то беспокоит?

– Тошнит, и голова кружится.

Для того, чтоб добраться до повреждённой ноги, пришлось безжалостно разрезать узкие джинсы и аккуратно снять обувь. Как только мы всё это сделали, зрелище предстало удручающее. Стопа и нижняя треть голени были буквально раздроблены.

А кроме того, для полного счастья ещё и травматический шок развился. Да и глупо было бы рассчитывать, что без него всё обойдётся.

В первую очередь пострадавшую обезболили наркотиком и стали кристаллоидный раствор лить. Когда боль стала потише, обработали и перевязали рану, а затем наложили лестничную шину.

Пока мы занимались пострадавшей, приехали гаишники. Мы объяснили ситуацию, назвали свои данные и уже хотели уезжать. Но виновник ДТП, лысоватый мужчина средних лет, сидевший в машине экипажа ДПС, крайне взволнованно спросил:

– Ну что, как она там? Всё очень плохо, да?

– Да, ничего хорошего нет.

– Но хоть на ноги-то её поставят?

– Не знаю, я ведь не травматолог.

– Эх, как я попал…

Состояние пострадавшей заметно улучшилось и безо всяких проблем увезли мы её в травматологию.

Далее поехали на психоз к мужчине пятидесяти шести лет, к которому нас вызвала полиция.

Крошечная комнатка в «малосемейке» представляла собой классическое алкоголическое жилище, отродясь не видевшее ни ремонта, ни уборки. Да это и правильно. Что, по-вашему, господин должен бросить пить и начать всякой ерундой заниматься типа наведения порядка?

Виновник торжества, небритый, обрюзгший и беззубый, в выцветшей тёмной футболке и замызганных спортивных штанах, сидел на грязной постели. При этом он вертел головой и громко «посылал» кого-то невидимого по общеизвестному адресу. Находившиеся там двое полицейских встретили нас с видимым облегчением.

– Что случилось-то? – спросил я.

– Да вот, товарищ сам нас вызвал. Сказал, что какие-то неизвестные его из квартиры не выпускают и угрожают, – ответил старшина.

– Да чего ты тут буровишь, какие неизвестные? – возмущённо прервал его болезный. – Я же по-русски сказал, что это мои родители и двоюродный брат! Вон, смотрите, они уж сюда пробрались!

– Небольшое уточнение, – сказал старшина. – Они все мёртвые.

– Ну что ж, тоже неплохо, – ответил я. – Коль, а разве покойники могут приходить и безобразничать?

– Старый, а я-то чего? Я как увидел, сам <офигел>! Вон, смотри, какие рожи выглядывают! Видишь, у них руки вот так сложены?

– А они тебе что-то говорили?

– Отец обматюкал, сказал, что в живых они меня точно не оставят. А мать грозилась мне живот вспороть. Брат Димка стал за меня заступаться, а они ему сразу обе руки оторвали! Пап, ты чего на меня взъелся-то? Мужики, он на кухню пошёл, сейчас нож схватит!

– Тихо, у нас всё под контролем! Никто тебя не тронет! – успокоил его фельдшер Герман.

– Коль, последний раз когда выпивал?

– Вы думаете, что я до «белки» допился? Да я третий день вообще не пью! Если не верите, давайте в трубку дуну! Не, мужики, так дело не пойдёт! Вы зачем приехали-то? Просто поболтать, что ли? Давайте, выгоняйте их <на фиг> отсюда!

– Так, Николай, сначала мы тебя увезём в больницу, а потом уже покойниками займёмся.

– Вон, вон, смотрите, сколько проволоки навешали! Это специально, чтоб меня удавить! Эх ты, <распутная женщина>, когда успели-то? Ведь ничего же не было!

– Коль, всё, бери тапки, кружку, мыльно-рыльные и поехали!

– Да <имел> я всё, ничего не возьму! Увозите меня быстрей отсюда! Я боюсь, аж трясёт всего!

– Ну ладно, как скажешь.

Алкогольный делирий Николая сопровождался яркими фантастическими галлюцинациями. Но из-за полного отсутствия критики, он ничуть не сомневался в реальности происходящего. Впереди был один из трёх вариантов исхода: полное излечение, либо развитие деменции, либо смерть. Но чем именно всё закончится, заранее сказать нельзя.

После освобождения поехали к мужчине семидесяти семи лет, с травмами головы и руки. В примечании сказано, что придавило тумбой. Хм, тут была какая-то интрига. Раз вызов квартирный, то значит речь не шла о массивной и тяжёлой афишной тумбе. А о какой тогда? Об обычной, прикроватной? Но как она, стоявшая на полу, могла упасть, чтоб дело дошло до вызова скорой? Разве что кинули ею. Однако всё оказалось по-другому.

В квартире нас встретила пожилая женщина в больших очках с толстыми стёклами. Она так надрывно ревела и причитала, словно трагический исход уже свершился.

– Успокойтесь, пожалуйста! Что случилось?

– На него сервант и тумба от телевизора упали!

– О как, ещё и сервант?

– Да, а на нём тумба стояла, длинная, массивная такая. Видимо ножки подломились и всё рухнуло.

– Так он придавленный лежит, что ли?

– Нет, он вгорячах сам вылез, а теперь лежит как покойник, ни рукой, ни ногой…

Пострадавший, почти совсем лысый, с нездоровым серо-бледным цветом лица, лежал на диване, закрыв глаза. Его левое запястье было резко деформировано, а на голове никаких повреждений не наблюдалось.

– Иван Михалыч, здравствуйте! Вы слышите меня? – громко обратился я к нему.

– Да-да, слышу… – как-то не очень внятно и слабо ответил он.

– Что вас сейчас беспокоит?

– Голова болит и туман какой-то… И руку очень больно, наверно сломал…

– Помните, что произошло?

– Вроде чего-то упало…

– В каком месте болит голова?

– Вот здесь, – показал он здоровой рукой на левую височную область.

– Ваня, я же тебе тыщу раз говорила, давай выбросим это всё к чёртовой матери! – сказала сквозь слёзы его супруга. – Куда ты бережёшь?

– Всё, прекрати! – неожиданно жёстко оборвал он её.

– Да чего прекрати-то? – не унималась она. – Ты посмотри, вся квартира захламлена, живём как на помойке!

Тут я решительно прервал это неуместное возмущение:

– Так, всё, сейчас не до этого! Вы лучше скажите, он всегда такой заторможенный? – спросил я у супруги.

– Нет, что вы! Никогда он таким не был! Видно, голову сильно повредил.

«Да, вполне возможно» – подумал я. И это не было голословным предположением. У пострадавшего присутствовали спонтанный нистагм, невнятность речи, сонливость и оглушение.

Выставил я закрытую черепно-мозговую травму, ушиб головного мозга и закрытый перелом лучевой кости слева. После оказания помощи, увезли мы Ивана Михайловича в областную нейрохирургию. Там мои диагнозы подтвердились и дополнились переломом левой височной кости.

Вот и всё, этот вызов оказался последним. Что ж, нормальной выдалась эта смена, ненапряжённой.

А на следующий день, рано утром, разбудил меня телефонный звонок Фёдора. Сперва испугался я, ведь нередко столь ранние звонки ничего хорошего не предвещают. Но всё оказалось куда прозаичнее. Позвал он меня в лес за какими-нибудь поздними грибами. И отказался я, обуздав своё безумство. Ведь «грибалка» в минус пять, да ещё и по снежку, пусть и необильному, является самым настоящим извращением.

Днём, около двух, Фёдор позвонил ещё раз и похвастался урожаем в виде зимних опят и лисичек. Но не проникся я завистью, не пожалел, что не составил ему компанию. Всему своё время и новый сезон непременно наступит. Нужно только подождать каких-то несчастных полгода!

Суррогаты лета

Самая что ни на есть настоящая зима наступила. Можно сказать, нагрянула. Сразу взяла всех нас в ежовые рукавицы, наверно, чтоб жизнь мёдом не казалась. Минус десять днём – это уже не шутки. А самое плохое в том заключается, что снега нет. Получается, что растения остались на морозе голыми. Хотя укрыли мы всё, что можно, но кто знает, достаточно ли этого будет. Кстати, в этот раз, под влиянием тяги к экспериментам посадил я озимую картошку. Случайно в интернете прочитал, что так можно. Конечно, не целую плантацию, а всего-то шесть штук. Супруга меня сумасшедшим назвала и сказала, мол, ерундой ты занимаешься, но я не в обиде. Вот как вырастет в следующем сезоне чудесный урожай, то тогда отвечу, что я победитель, а победителей не судят. Ну а если нет, то, что ж поделать, тогда придётся признать супругину правоту.

В один из своих выходных дежурил на соревнованиях по спортивному ориентированию среди полицейских. Раньше я только слышал о таком виде спорта, а тут своими глазами увидел. И даже узнал, что это был кросс-спринт, то есть тип ориентирования с дистанцией от двух до четырёх километров. Проводились эти соревнования недалеко за городом в лесном массиве на весьма сложной местности с холмами, канавами и оврагами. Жаль только, что не пришлось вживую увидеть, как всё проходит. Ведь не станешь же бегать следом за всеми участниками. К счастью, моя помощь никому не потребовалась.

И тем не менее, скучать не пришлось. Разговорились мы с инспектором ГИБДД, и задал я ему давно волновавший меня вопрос: почему в городе так редко видно экипажи ДПС? Раньше на ДТП с пострадавшими они всегда первыми приезжали, до нас, а теперь, как правило, после. Его ответ меня ошеломил. Оказывается, приезжал в своё время какой-то <тип> из МВД с генеральскими звёздами. Разумеется, не просто так, а с проверкой. И изволил он разгневаться, мол, что это такое, гаишники стоят чуть ли не на каждом перекрёстке! Расплодили, раздули штаты, а теперь от безделья страдают, даром хлеб едят! Ну и, недолго думая, распорядился о сокращении. Местное руководство с грозным дядькой спорить не стало и, взяв под козырёк, подчинилось. При этом он не захотел понять, что не было никаких раздутых штатов, а экипажи выставили из-за его приезда. А теперь «вертать всё в зад» никто уже не станет. Вот так мимолётное самодурство одного человека породило долгоиграющие проблемы для многих.

Несмотря на мороз, не захотелось мне тяжёлую зимнюю одежду напяливать. Пошёл в демисезонном пальто и кепке, рассчитывая на улице долго не задерживаться. Ну и как водится, просчитался. Автобус мой взял и не приехал. Пришлось на перекладных добираться. В итоге на «скорую» я прибыл как натуральный отморозок. И надо ж такому случиться, медицинский корпус вместо блаженного тепла, встретил меня откровенным холодом. Оказалось, что ночью где-то авария произошла, а оперативно устранить её не получилось. В комнате отдыха и «телевизионке» поставили масляные обогреватели, но толку от них было мало.

Наши предшественники во главе с Анцыферовым были на месте и, как все, сидели в куртках.

– Здорова, господа! Как дела, как обстановка?

– Обстановка откровенно <распутская>! – бодро доложил Анцыферов.

– А что так?

– Да <замотали> все! Все сутки, считай, без заездов катались, ночью поспать почти не дали. И ведь как назло, все вызовы – де*ьмо на де*ьме! Боли в грудях, задыхи, ОНМК, без сознания! Приехали на боль в спине к мужику, а у него, оказывается, проникающее ножевое!

– Ну а что не так? Нож в спине – это, говорят, больно! А психиатрические вызовы были?

– Конечно! Один лучше другого! Три вызова и все с полицией. К Терентьеву ездили, ты его должен знать, он бывший боксёр.

– Знаю, конечно. Без полиции к нему нечего и соваться.

– Вот-вот, трое ментов и мы в придачу, еле справились. Пока крутили, он башкой обо что-то стукнулся, и гематома на лбу вылезла. Пришлось сначала ехать исключать ЧМТ. В общем не смена, а дурдом сплошной. Лишь бы только опять не вызвали.

– Ничего, может сжалится твоя любимая Люба.

– Ага, дождешься от неё…

Объявили конференцию. Из доклада старшего врача в памяти отложился трагический случай. Поздно вечером вернувшись с работы, мужчина обнаружил, что его жена, восьмилетний сын и тёща находятся без сознания. Приехавшая на вызов реанимационная бригада сразу поняла, что виной всему был угарный газ. Тем более, что к тому моменту и у самого главы семьи обнаружились характерные симптомы. Итог был печальным: его жена и сын скончались ещё до приезда. В тёще жизнь еле теплилась, но вскоре случилась асистолия и реанимация оказалась безуспешной. Дело происходило в квартире дома старой постройки и причиной мог послужить засоренный дымоход. Хотя я не специалист в этой сфере, и это умозаключение следует рассматривать не как безапелляционный вывод, а всего лишь как предположение.

Окончив доклад, старший врач сообщила:

– Поступила телефонная жалоба на фельдшера Воронину, которая выезжала на боль в груди к девочке одиннадцати лет и наотрез отказалась снять ЭКГ. Сказала, что это просто межрёберная колика и в таком возрасте сердце болеть не может. Предложила сделать д***нак, но мать отказалась. В ответ на обещание написать жалобу, заявила, мол, мне плевать, пишите хоть президенту! После этого был повторный вызов, поехала врач Комарова, сделала ЭКГ, но, как и ожидалось, ничего такого там не было.

Начмед Надежда Юрьевна, слушая это сообщение, наливалась яростью и становилась похожей на грозовую тучу, несущую разрушительную стихию.

– Ну и как вы считаете, всё хорошо получилось? – едва сдерживая себя, спросила она у зала. – Хэппи энд?

– Не, ну а чё такого-то? – в недоумении спросила Воронина. – Ведь ей же после меня сделали ЭКГ и там всё нормально. Эта мамашка – дура какая-то, вообще из ничего скандал устроила!

– Татьяна, это что за разговоры? – грозно спросила Надежда Юрьевна и хлопнула ладонью по столу. – Вы рассуждаете не как фельдшер, а как… Ладно, не буду при всех. Во-первых, кардиопатология в детском возрасте не редкость. Это не казуистика, не что-то необычное. Вы бы хоть с опытными коллегами пообщались, ну или на худой конец в интернете почитали! Во-вторых, при жалобах не только на боль, но даже на незначительный дискомфорт в груди, ЭКГ обязательна! Причём всем, независимо от возраста! И это вообще не обсуждается! Этот вопрос я вынесу на комиссию по стимулирующим. После конференции напишете объяснительную на имя главного врача и принесёте мне. Теперь обращаюсь к вам, Галина Владимировна. Похоже, что память у вас девичья и мои распоряжения вы забываете. Поэтому повторяю: фельдшерам никаких сложных детских вызовов не давать! Пусть ездят на температуры, больные животы, нетяжёлые травмы. А всё остальное должны брать педиатры. Очень надеюсь, что к этой теме мы больше не вернёмся.

Татьяна Воронина самостоятельно работает меньше года. Казалось бы, ей можно сделать скидку на неопытность и строго не судить, тем более что с ребёнком всё в порядке. Но это на поверхностный взгляд. Ведь на данном вызове совершенно не требовались ни глубокие знания, ни опыт, ни особое профессиональное мастерство. Всего-то нужно было выполнить чисто техническую работу: снять ЭКГ. Если б на ней обнаружилось нечто непонятное, то никто не запретил бы вызвать на себя педиатрическую бригаду.

Данный случай наталкивает на вывод, что Татьяне остро не хватает базовых знаний. Нет у неё прочного фундамента, на котором мог бы быть построен профессионализм. И всё-таки это дело поправимое, ни о какой безнадёге речь не идёт. Вот только здесь всё зависит исключительно от самой Татьяны, а именно от её воли к профессиональному самосовершенствованию.

Далее слово взял главный врач:

– Коллеги, с завтрашнего дня у нас будет проводиться внеплановая прокурорская проверка. Придут не только представители прокуратуры, но и Росздравнадзора.

– Так они же в прошлом году были! – сказал с места врач Чесноков. – Сколько можно-то?

– Не в прошлом, а позапрошлом. Здесь ничего не поделаешь, прокуратура имеет право проводить проверки в любое время. Поэтому, внимательно осмотрите машины, чтобы там не было антисанитарии и не валялось ничего лишнего. Андрей Ильич, берите этот вопрос под свой контроль.

– Возьму, конечно, – ответил главный фельдшер. – Но как всё это осуществить? Ведь все разъедутся по вызовам, по подстанциям.

– Это не проблема. Бригадам будет дана возможность заезжать сюда. Конечно, не все сразу, а постепенно в течение дня. А, да, заодно обязательно проверьте, соответствует ли стандарту оснащение машин! Обратите особое внимание, у всех ли есть комплекты шин и воротники Шанца. Чтоб не получилось, как в прошлый раз! В девять часов зайдите ко мне, мы с вами ещё пару вопросов обсудим. Коллеги, если вопросов нет, то всем спасибо!

После конференции вышел я на крыльцо для принятия дозы никотина, и ко мне подошёл главный фельдшер с глазами, полными вселенской скорби.

– Не знаю, что и делать, Юрий Иваныч. Шеф с Надеждой Юрьевной тяжкую проблему на меня повесили.

– Ты проверку имеешь в виду?

– Нет, другое совсем. Олега Малышева выгнала сожительница, и теперь он здесь, на Центре, живёт уж третью неделю.

– Так он бомж, что ли?

– Формально нет. Он у своей сестры прописан, а у неё трое детей и квартирка крошечная. Но если бы не пил, то пустила бы она его.

– О, так он ещё и запил, значит?

– Ну как сказать? Он теперь сутки через сутки работает и каждый выходной поддаёт. Не так, чтобы в лёжку, но всё равно заметно. А ещё и не моется, не стирается. Сам же знаешь, душа у нас нет. Провонял весь, рядом невозможно находиться. И представляешь, на вызовы в таком виде приезжает! Что люди подумают?

– Это всё понятно, но ты-то здесь при чём?

– А при том, что мне велено провести с ним работу.

– Нет, а что ты можешь сделать? Прийти и выгнать силой? Можно подумать, ты вышибалой работаешь! Главный с начмедом где-то …додельные до невозможности, а тут как детишки беспомощные! Они, я так думаю, за счёт тебя хотят остаться во всём белом. Мол, вот, смотрите, какие мы гуманные, вошли в положение, человека не тронули. А злодей, главный фельдшер, взял и выгнал.

– Юрий Иваныч, а ты не можешь с ним поговорить?

– Нет, Андрей Ильич, я, к счастью, не руководитель, и он не у меня дома поселился. Зачем мне это надо? Да и ты не принимай близко к сердцу. На тебе никакой вины нет и не будет. Лучше скажи, Андрей Ильич, с чего вдруг проверялки-то к нам решили нагрянуть?

– Да какой там «вдруг»! Дорофеева уволилась и решила всем козью морду сделать. Жалобу в прокуратуру накатала.

– А кто она такая?

– Врач из четвёртой смены. До нас в Москве работала на «скорой».

– Хм, как интересно! Обычно наоборот, от нас в Москву едут за серьёзными заработками. Так она сюда, значит, переехала?

– Да она местная, просто в Москве работала. Но недолго там продержалась, год всего.

– Ну значит так хорошо себя проявила, что во всей столице больше места для неё не нашлось.

– А ничего удивительного. У нас она два месяца проработала, но всех достала до самых печёнок. Лезла во все щели и поводы для жалоб искала. Как только устроилась, сразу накатала жалобу в Департамент, что у нас якобы нарушается порядок работы с медотходами.

– И какое же она имеет отношение к медотходам?

– Вот спроси её. Но тогда всё хорошо обошлось, никаких нарушений не нашли. Из приёмной главного не вылезала, постоянно с какими-то претензиями приходила и требовала письменных ответов. Потом, уж не знаю, каким макаром, уговорили её по собственному уволиться. Так она взяла, прощальный привет сделала. Чего только не понаписала, всё в кучу собрала. И метрологический контроль не соблюдается, и машины оснащены не так, и с лекарствами непорядок, и табели рабочего времени неправильно ведутся. В общем, много всего, целый букет.

– Ну ничего, обойдётся. Напишут, что факты не подтвердились, да и всё.

– Не-е-е-т, Юрий Иваныч. Если бы только одна прокуратура проверяла, то и проблем бы не было, отписались и забыли. А с Росздравнадзором так не получится. Они по любому должны г***на нарыть.

Да, чудесные дела у нас творятся. Фельдшер Малышев давно у нас работает. Ему чуть за пятьдесят, невысокий, худой и нескладный. Внешность его мало чем отличается от общеизвестных типов, «стреляющих» у прохожих мелочь на опохмелку. В своё время у Олега были очень серьёзные проблемы из-за страстного увлечения алкоголем. Но поскольку специалист он грамотный, да ещё и обладающий сильной работоспособностью, руководство не стало рубить с плеча. Ему просто поставили ультиматум: либо кодируешься, либо увольняешься «по статье». Выбрал он первый вариант и держался очень долго, не имея никаких нареканий. И вот, случился срыв, обернувшийся серьёзными неприятностями. Шутка ли, остаться фактически бомжем, да ещё и с нависшей угрозой увольнения. Однако очень хочется надеяться, что разум Олега возьмёт верх над губительной страстью.

А что касается незнакомой мне коллеги-жалобщицы, то тут скорей всего имеет место страсть к сутяжничеству, поиску мнимой справедливости. Хотя это всего лишь моё субъективное мнение и, вполне возможно, ошибочное.

Первый вызов был срочным: дежурство на пожаре в частном доме.

Когда мы прибыли на место, полыхало вовсю. Из трёх окон вырывалось мощное пламя, а из небольшого, четвёртого, валил чёрный дым. Но праздно глазеть на огненную стихию нам не позволили пожарные, которые практически сразу привели пострадавшего. Лицо его было обожжено, волосы опалены, одежда на груди обгорела. Удивительно, как только смог он дойти до нас своими ногами.

Параллельно с осмотром выяснил я обстоятельства случившегося.

– Что произошло?

– Аккумулятор взорвался…

– Какой, автомобильный, что ли?

– Не, я для велосипеда собрал, литиевый.

– И что, вот прямо ни с того ни с сего взорвался?

– Ну да… Сначала дымище пошёл, я хотел отключить, а ничего не видно. Потом помню, что сильно бахнуло и всё… Не знаю, как я на улице оказался, кто пожарных вызвал…

– Что сейчас беспокоит?

– Жжёт сильно… Мутит…

– Голова болит?

– Да… И ещё звон какой-то стоит…

У пострадавшего были обожжены лицо, шея и грудь. Тяжесть ожогов варьировалась от 1 до 3 степени. А кроме того, имела место и контузия вследствие взрыва.

Сознание утратилось внезапно. Посмотрел вокруг бессмысленным взглядом и отключился. Этого, в общем-то, и следовало ожидать. Было понятно сразу, что организм не мог оставить без реакции столь серьёзные повреждения. На момент нашего прибытия пострадавший находился в эректильной стадии шока. При этом мобилизуются все внутренние силы, чтобы компенсировать возникшие нарушения. Однако эти силы небезграничны и быстро иссякают, в результате чего организм, прекратив борьбу, сдаётся. У пострадавшего эректильная стадия длилась достаточно долго, что означало последующее тяжёлое течение шока.

После оказания помощи давление чуть повысилось, но сознание так и не вернулось. Хорошо хоть успели паспортные данные записать. Далее я вызвал другую бригаду для перевозки пострадавшего в стационар. Почему мы сами его не повезли? Да потому что дежурящая бригада не вправе никуда уезжать, пока не отпустит руководитель пожаротушения.

В данном случае пострадавший сам к себе призвал беду. Ведь литий-ионные аккумуляторы не терпят панибратского отношения и требуют особой осторожности. Нет, сам я с ними дел не имел, но никогда не забуду случаи, о которых сообщали на конференциях. В одном из них взорвался электросамокат, в результате чего выбило окно, и квартира полностью выгорела. К счастью, тогда без жертв и пострадавших обошлось. А в другом – двое подростков решили посмотреть, что будет, если аккумулятор пробить гвоздём. От повреждения он вспыхнул, подскочил и прилетел аккурат в глаз одному из экспериментаторов. Итог этой забавы печален: орган зрения погиб. Но самое удручающее заключается в том, что люди как шли, так и продолжают идти на риск, не обращая внимания на массу трагических примеров.

Следующий вызов был на психоз и порезанные вены у женщины тридцати шести лет.

В прихожей нас встретили двое мужчин.

– Я вас к дочери вызвал, – не дожидаясь вопросов, сказал один из них, немолодой, седовласый и солидный. Вообще непонятно, что с ней такое.

– А что именно происходит? – спросил я.

– Она третий день сама не своя, целыми днями лежит, не ест ничего, плачет. Я спрашивал, не заболела ли. Болит что-нибудь? Нет, говорит, ничего. Ну тогда может на работе какие неприятности? Нет, говорит, но всё равно плохо, предчувствие у меня страшное.

– Ну а сегодня-то что было?

– Взбесилась она! Лежала-лежала и вдруг вскочила, начала по квартире метаться, орёт: «Не нужна мне такая жизнь!» Прибежала на кухню, схватила нож и сразу себе по руке резанула. Мы с сыном её силой в кровать уложили и скотчем связали.

– Не понял, так она сейчас связанная лежит? – опешил я.

– Да, а если бы не связали, то неизвестно чего бы натворила.

Больная, с симпатичным лицом и растрёпанными чёрными волосами, лежала на кровати и тихонько подвывала. Не теряя времени, мои парни срезали скотч, которым были связаны руки и ноги. Сразу после этого она хотела было вскочить, но её удержали.

– Екатерина Борисовна, что с вами случилось? – спросил я.

– Плохо мне, не могу больше! – с надрывом сказала она.

– А это «плохо» в чём выражается?

– Во всём. У меня предчувствие, оно меня не обманет. О-о-ой, как плохо-то…

– Что именно вы предчувствуете?

– Мы все на улице окажемся и будем с голоду умирать. Тоска всю грудь сдавила…

– Екатерина Борисовна, а порезаться вы зачем решили?

– Я умереть хочу! Умереть и больше не мучиться! Всё равно я жить не буду! Зря сразу в сердце не воткнула…

– Может быть, что-то случилось? Например, неприятное событие?

– Да какие события? У меня всё плохо, вы не понимаете, что ли? Не нужна мне такая жизнь!

– Екатерина Борисовна, на вас нашла чёрная туча и принесла иллюзию беды. В реальности же ничего плохого не случалось. Поверьте, такое тяжкое состояние – временное. Вот только без лечения туча не уйдёт и просветление не наступит. Поэтому собирайтесь в больницу.

– От чего меня лечить-то? Мою судьбу вы всё равно не измените.

– Судьба тут ни при чём. А после лечения всё придёт в норму и жизнь опять будет красочной.

В конечном итоге Екатерина Борисовна дала добровольное согласие на госпитализацию. Выставил я ей тревожно-депрессивное расстройство. В данном случае депрессия была ажитированной, которая вместо заторможенности сопровождалась речевым и двигательным возбуждением. Что же касается нанесённого самоповреждения, то оно никакой опасности не представляло. Короткая ранка линейной формы, больше походила на царапину. По поводу прогноза выскажусь осторожно: лечение может потребоваться долгое.

Следующий вызов получили необычный, первый в моей практике: молодого человека в возрасте двадцати одного года укусил паук. «Странно…», – подумал я. Ядовитых пауков в наших краях отродясь не водилось, а тем более в мороз им взяться неоткуда.

Открыл нам сам больной, молодой мужчина атлетического телосложения, одетый в футболку и шорты.

– Здрасьте, меня паук укусил! – прямо с порога сообщил он.

– А откуда он у вас взялся? – спросил я.

– Как откуда, купил. Птицеед, большой такой, мохнатый. Он в террариуме жил.

– Так его больше нет, что ли?

– Убежал. Короче, я стал террариум чистить, открыл, и он сразу мне на руку залез. Хотел его другой рукой снять, и он меня укусил вот сюда, – показал он на правое предплечье.

Да, след от укуса был отчётливым: на покрасневшей коже виднелись две маленькие колотые ранки.

– Что вас сейчас беспокоит?

– Жжёт слегка, уже проходит. А сначала так сильно, ваще жесть! Я загуглил, оказывается, для людей это неопасно.

– Получается, что паук в бегах?

– Да, я не знаю, где его искать. Может, сам приползёт. Блин, родители придут, убьют.

– Ну ничего, подумаешь, один-то раз!

Сделали мы ему антигистаминный препарат в мышцу и отчалили со спокойной душой. Не знаю, какое удовольствие могут доставлять ядовитые экзоты. Ведь пауки, скорпионы, змеи и прочие им подобные милые зверюшки не приручаются, хозяев не признают, радость от встречи не выражают. Нельзя их ни на руки взять, ни погладить. Хотя, как говорится, о вкусах не спорят.

Сразу после освобождения вызвали нас к находившейся без сознания женщине шестидесяти двух лет. Всегда после получения подобных вызовов с моего языка слетают грязные ругательства. Да, у меня, кроме психиатрии, есть специальность «Скорая медицинская помощь». Но тем не менее наша бригада является специализированной, психиатрической. В БИТ или реанимацию нас никто не превращал. Вообще я давно смирился с соматическими вызовами и не имею ничего против. Однако подобные ужастики вызывают у меня возмущение.

Прибыли мы достаточно быстро. В прихожей нас встретила панически настроенная женщина.

– Она сознание потеряла, наверное, анафилактический шок! – громко выпалила она.

– Откуда такие познания? – спросил я.

– Я раньше медсестрой работала. Ей назначили <Название антибиотика>, и она меня попросила поколоть.

– То есть сознание она потеряла после укола?

– Да, а я и помочь ничем не смогла, у меня нет ничего.

Больная с землисто-бледным лицом, сидела на диване, привалившись к спинке. Сознания не было и в помине. Давление не определялось, пульс слабенький, нитевидный.

В первую очередь обеспечили венозный доступ, хотя и нелегко это было. Далее в ход пошли ад***лин, пр***лон и дек***зон, которые хоть и не сразу, но принесли ощутимый положительный эффект. Давление повысилось, сознание вернулось, вот только самочувствие больной оставляло желать лучшего.

– Софья Николаевна, что вас сейчас беспокоит? – спросил я её.

– В груди всё сдавило… Больно… Дышать тяжело…

– Антибиотик вам кто назначил?

– Участковый врач… Бронхит у меня…

Сделали ЭКГ, и всё там оказалось плохо: Q-позитивный, то бишь крупноочаговый острый инфаркт миокарда. Но удивляться было нечему, ведь он является частым спутником анафилактического шока.

Помощь оказать-то оказали, вот только состояние больной особо не улучшилось. На повторной ЭКГ никаких изменений к лучшему не было. Поехал я в салоне, потому что волновался, не позволяя себе расслабиться ни на минуту. И только после того, как больную передали из рук в руки, напряжение меня отпустило.

Удивляюсь я смелости и легкомысленности, с которыми некоторые медики берутся делать на дому инъекции. Нет, анафилактический шок нечасто случается. Но случившись, непременно застанет врасплох, поскольку противошоковой укладки нет. Чем помощь-то оказывать? Вот по этой причине уколы нужно делать не частным образом, а в процедурном кабинете лечебного учреждения. Конечно же, здесь не имеются в виду случаи, когда больной не может передвигаться. Лично я, будучи не при исполнении, всегда отказываю в подобных просьбах. Единственное исключение составляет моя супруга, которую я колю время от времени. Но при этом у меня под рукой всегда есть препараты, необходимые для оказания экстренной помощи.

Вот и обед разрешили наконец-то. И вновь мне захотелось всякой вкусной вредятины, а потому купил по пути чипсы и поллитровую бутылку колы.

Как всегда, обедать сел не сразу, а сначала карточки сдал и в диспетчерской с девушками потрепался. Когда пришёл на кухню, оказался свидетелем неприятности с медбратом Виталием. Зуб у него вдруг разрушился. Но это было бы полбеды, кабы не боль, кровотечение и оставшийся корень. Конечно же, ему требовалась срочная помощь. Доложили обо всём старшему врачу, и он разрешил обратиться к стоматологу. В государственную поликлинику нечего было и соваться, поскольку там можно полдня просидеть. Поэтому отправился Виталий в частную стоматологию, находившуюся совсем рядом, в соседнем доме. А вместо него нам временно дали фельдшера Вячеслава Сорокина. Он парень серьёзный, надёжный, опытный, раньше неоднократно приходил на замену в нашу бригаду.

Свободное время пролетело со свистом. Только вышли на крыльцо подымить, как тут же вызов нарисовался: избита женщина пятидесяти девяти лет. Вызвала сама, а значит не всё так плохо.

Подъехали к частному дому, разделённому на две половины. В какую именно идти, мы не знали, поскольку никаких уточнений не было. Поэтому вошли наобум в левую калитку и угадали.

На лице пострадавшей были яркие следы недавнего избиения. Глаз подбит, на щеке царапины. Разбитые губы опухли до такой степени, словно бы специально их накачала в стремлении стать похожей на «звезду». Для полного счастья, она была ещё и очень поддата. Вместе с тем её жилище имело весьма приличный вид и никак не походило на алкохату.

– Что случилось? – спросил я.

– Да чего, избили меня две с***лочи! Раньше я их подругами считала, а теперь прокляла! Чтоб в аду им гореть, <самкам собак>! Я милицию вызвала, а что-то не едут.

– И за что же вас так?

– Мы с ними посидели, чуть-чуть выпили. Потом смотрю, а у меня золотая серёжка пропала.

– Откуда пропала-то? Прямо из уха, что ли?

– Нет, я их сняла и на стол положила. Потом смотрю, только одна лежит. Стали на полу искать, не нашли. Ну я им и высказала, говорю, давайте или серёжку, или деньги! А они на меня сразу набросились, Танька стала мне волосы драть, а Любка – по лицу бить. Не знаю, как только не убили.

– Что вас сейчас беспокоит?

– Башка сильно болит. А самое главное, мне мост вышибли, вон, видите? – она приподняла верхнюю губу. – Теперь оба клыка шатаются. Не знаете, их надо будет вырывать?

– Не знаем, мы не стоматологи. В больницу поедете?

– Нет, я, если что, сама схожу.

– А зачем же вы нас вызвали?

– Как это зачем? Вы должны мне побои снять!

– Нет, не должны. В полиции вам дадут направление на судебно-медицинское освидетельствование. И вот там всё, что нужно «снимут».

– А вы мне никакой бумажки не дадите?

– Нет, но полиция может запросить у нас копию карты вызова.

– Вы только там не пишите, что я выпивши!

– Так нельзя. Скрывать мы не имеем права.

– Ой, ну давайте я вам пять тысяч заплачу?

– Не надо нам ни пять, ни сто пять. Всё, до свидания!

Этот вызов наглядно показал, что пьяные разборки свойственны не только вконец опустившимся алкоголикам, но и прочим людям с крайне низкой культурой. А самое ужасное заключается в том, что под влиянием гнева и алкоголя рассудок сменяется дикими безудержными инстинктами, способными привести к непоправимому.

Следующим вызовом была перевозка девушки двадцати пяти лет из ПНД в психиатрический стационар.

Пожилая врач Лидия Васильевна, передав направление, пояснила:

– Девочка с анорексией. К нам пришла в августе по направлению терапевта. До этого была обследована, всю соматику исключили. Её госпитализировали в четвёртое отделение. Немного полежала, недели две, наверное. Потом с прогулки вернулась выпивши, и её за нарушение режима выписали. И вот только теперь объявилась, точней мать привела. Говорит, что последнюю неделю вообще есть перестала и жидкости мало пьёт. Стала нервной, раздражительной, дома конфликтует. Заявила, что скоро умрёт и очень этого хочет.

– А вы её опять, что ли, в четвёртое направили?

– Нет конечно! Какое ей четвёртое? Теперь всегда только на общем будет. Знаете, Юрий Иваныч, мне думается, что она всё-таки эндогенная больная. Побеседуйте с ней, думаю, что вы это почувствуете. Ну ладно, они в коридоре сидят.

Здесь я должен сделать небольшую ремарочку. Четвёртое отделение является санаторным, с мягким режимом, свободными прогулками без надзора и возможностью уходить домой на выходные. Туда госпитализируют пациентов с невротическими расстройствами без суи***дального настроя. Но если больной допускает грубое нарушение режима, в частности, употребление алкоголя, то после этого двери отделения закрываются для него навсегда. Все последующие госпитализации будут в одно из общих отделений, где и намёка нет на санаторные условия.

Выйдя в коридор, я окинул взглядом находившихся там людей, но никого похожего не увидел.

– Анна Москвина! – огласил я.

– Да-да, вот она! – ответила женщина, показав на сидевшую рядом девочку.

Больная действительно походила на девочку лет двенадцати-тринадцати. Поэтому и немудрено, что я не сумел опознать в ней нашу двадцатипятилетнюю пациентку. Однако нельзя было сказать, что анорексия её изуродовала. Да, худоба, конечно же, присутствовала, но противоестественной и отталкивающей не выглядела.

В машине я с Аней побеседовал:

– Ань, скажите, что с вашим аппетитом?

– Я ничего не хочу, ну не лезет в меня!

– Аппетит у вас пропал не только сейчас, правильно?

– Да, давно уже.

– А с чего он пропал? Вы похудеть решили?

– Ничего я не решала. Просто я тогда училась и работала, есть было некогда, времени вообще не хватало. А потом привыкла, и есть больше не хотелось.

– Ну а сейчас у вас тоже нет времени на еду?

– Да при чём тут время. Я же сказала, что просто не хочу.

– Ань, а вы сами согласились на госпитализацию, или мама настояла?

– Сама, мне инвалидность нужна, чтоб таблетки давали бесплатно.

– То есть вы считаете себя больной?

– Да, наверно. Я же чувствую, что у меня всё от мозгов идёт.

– Ещё вы что-то говорили о смерти?

– Ну да, мне же сейчас двадцать пять, и я умру скоро.

– Уточните, по какой причине?

– Просто умру, и всё. Какая причина?

– То есть жить вы не хотите?

– Не, ну как… Просто умру, и всё.

– Аня, а у вас есть какие-то планы на будущее? Что вы больше всего хотите?

– Хм, замуж выйти и детей родить.

– А как же будет сочетаться семья с инвалидностью по психическому заболеванию?

– Ничё, нормально. Инвалидность-то будет рабочая. И я, и муж будем зарабатывать. Но мы в деревню переселимся. Я там хочу обсерваторию построить, чтоб народ приходил и к астрономии приобщался. Ведь астрономия и философия – единое целое.

– А вы и философией увлекаетесь?

– Да, конечно.

– И кто же из философов вам ближе?

– Ну философия – это любовь к мудрости. Все философы учат мудрости, чтоб можно было смысл жизни узнать.

– Скажите, а вы кто по образованию?

– Маркетолог. Я работала, рекламой занималась.

– Аня, а вы никогда не сталкивались с чем-то необычным? Например, всё вокруг переменилось или что-то стало слышаться, видеться.

– Нет, ничего такого.

В данном случае я не мог не согласиться с коллегой, предположившей у Анны эндогенный процесс. В ходе общения она продемонстрировала яркие шизоидные черты в виде монотонности и амбивалентности. Анна была убеждена в своей скорой неминуемой смерти и одновременно строила планы на будущее. Причём эти планы являлись крайне инфантильными и незрелыми до нелепости. Запас её знаний довольно скудный. Сообщив о своём увлечении философией, не смогла назвать ни одного философа и ни одной концепции. Вместо глубоких, ну или относительно глубоких познаний, она выдала лишь резонёрские рассуждения о мудрости.

В итоге я склонился к диагнозу «Шизотипическое расстройство», которое до перехода на Международную классификацию болезней называлось вялотекущей шизофренией. От «обычной» шизофрении это заболевание отличается отсутствием острой, ярко выраженной психотики. И тем не менее выставлять этот диагноз я не стал, поскольку это делается лишь после детального обследования и длительного наблюдения.

На Центр нас позвали задолго до конца смены. Сначала всё дописал, передал сообщение в полицию, а потом просто побездельничал до без пятнадцати восемь. Эх, всем бы хороша была эта смена, если б только не анафилактический шок с инфарктом. Но хотя чего я сетую? Ведь всё же обошлось!

А в последующие выходные сделал я дело, можно сказать, глобального масштаба. Сперва собрал присланный по моему заказу стеллаж с фитолампами. Высокий такой, основательный. Потом посадил листовой салат, укроп, рукколу и базилик. В последний, третий выходной, посеял мицелий шампиньонов и вёшенок на специальный субстрат. Супруга, правда, ругала меня на чём свет стоит, мол, столько места занял, да ещё и с*ач устроил. Зачем, говорит, тебе это надо? Мы что, не в состоянии зелени и грибов купить? Но объяснил я ей, что не ради еды стараюсь, а просто не хочу ни с огородом, ни с лесом расставаться. Да, понимаю конечно, что это не полноценная замена. Но пусть хотя бы такие суррогаты лета облегчат ожидание следующего сезона!

Жизнь продолжается

Чуть смягчилась зима, оттепель устроила. Но стало только хуже, потому как безобразная коричневая каша под ногами не позволяет идти свободно и быстро. Чувствуешь себя как конь стреноженный. Мой хронотип – «сова», причём в чистом виде. Рано утром, особенно поздней осенью и зимой, я вообще никаковский, независимо от того, во сколько лёг накануне. Настроение к нулю стремится, недовольство всем и вся одолевает. При этом сам себе напоминаю автомобиль, который никуда не поедет без предварительного прогрева двигателя. А вот к вечеру общий тонус повышается, в результате чего становлюсь энергичным как электровеник.

В строгом соответствии с дурной традицией, накануне рабочей смены, на нашей лестничной площадке инцидент случился. Соседку обокрали, Альбину Петровну, прямо средь бела дня. Сама она в это время у сестры гостила в селе. А когда вернулась, сначала обратила внимание на дверной замок, который хоть и работал, но как-то не так, а потом в квартире обнаружила пропажу бутылки водки в подарочной упаковке, золотой цепочки и старых домашних тапок. При этом порядок почти не был нарушен. Разумеется, она вызвала полицию. Следственно-оперативная группа сделала всё, что положено, в том числе и нас, соседей, опросили. Но очевидцев не нашлось и не обнаружилось никаких других зацепок, позволивших бы раскрыть преступление по горячим следам. Однако всё это выглядело весьма странно. Со слов соседки, в квартире было чем поживиться. В укромном месте лежала весьма приличная сумма денег, но домушник даже не попытался вести поиски, взяв лишь то, что лежало практически на поверхности. А вдобавок ко всему воришка зачем-то похитил ещё и старые домашние тапки.

Не хочу строить из себя крутого детектива, но всё же есть у меня своя собственная версия относительно личности злодея. Им вполне мог оказаться племянник Альбины Петровны. Вадим, мужчина сорока с чем-то лет, относится к категории людей, называемых в народе непутёвыми. Всю свою сознательную жизнь он посвятил алкоголю. Из-за этого ни образования не получил, ни семьёй не обзавёлся. Постоянной работы не имеет, скачет с места на место, получая время от времени жалкие копейки. Живёт фактически на содержании матери и тётки, которые, давно будучи пенсионерками, продолжают трудиться.

Но алкогольная зависимость, впрочем, как и любая другая, постоянно требует денег. Вот Вадим и пребывает в постоянном финансовом поиске. Весь в долгах как в шелках, но на достигнутом не останавливается. Микрофинансовым конторам тоже задолжал прилично, видимо, позабыв, что они не благотворительные фонды и не щедрые спонсоры. В итоге коллекторы не только на него «наезжают», но и на мать с тёткой. Честно сказать, он и нам с супругой почти две тысячи должен. Но что с него взять, кроме анализов? Да и те пропьёт по дороге…

Однако эту версию не стали мы сообщать ни полиции, ни Альбине Петровне. Ведь, несмотря на всю непутевость Вадима, для неё он самый лучший. А потому любые подозрения в его адрес будут восприняты как кровная обида.

«Скорая», как и городские улицы, встретила меня всё тем же коричневым месивом. Почему-то дворник не поспешил порядок навести к началу смены.

И вновь бригада, которую мы меняем, была на месте и в полном составе сидела в «телевизионке».

– Всем привет, господа! Как дела-делишки?

– Интеллигентно выражаясь, всё просто <офигенно зашибись>! – довольно ответил врач Анцыферов. – Считай, всю смену мы отсюда не вылезали. За сутки шесть вызовов, прикинь? Ночью полноценно поспали. В общем, как будто и не работали!

– Это что же такое случилось-то, Александр Сергеич? Не иначе вы всей бригадой Любу женским счастьем обеспечили!

– Да ты чего, Иваныч, какая, на х***ен Люба? На больничном она! За неё баба Зина работала. Не будет же она родной психбригаде вредить!

– Эх, значит, это была всего лишь ремиссия, а не полное излечение.

Да, Зинаида Семёновна – человек с большой буквы. Всю жизнь трудилась фельдшером на психиатрической бригаде почти до семидесяти лет. В конечном итоге выездная работа тяжела для неё стала. И тогда баба Зина, даже и не помышляя об увольнении, перевелась в диспетчерскую. На все разговоры о заслуженном отдыхе она отвечает решительно: «Пока ноги ходят, буду работать!». Прекрасно я её понимаю, поскольку это и мой девиз тоже. Чувствую всем нутром, что если расстанусь с давно ставшей родной «скорой», то сразу повторю судьбу рыбы, выброшенной на берег.

Объявили конференцию. Окончив доклад, старший врач предыдущей смены сообщила:

– По телефону поступила благодарность водителю двадцать седьмой машины, который при неработающих спецсигналах всё же сумел быстро довезти беременную в роддом. Но я считаю, что оснований для поощрения нет. Спецсигналы, оказывается, не работают давно, чуть ли не месяц, но всем это по фигу.

– Можно, я скажу? – встала с места фельдшер Зимина. – Водитель здесь вообще не виноват. Он всё, что мог сделал, сразу поставил в известность механика, написал заявку. Начальник гаража тоже в курсе. Сам-то водитель что может сделать?

– Я всё понял, – ответил главный врач. – Постараюсь сегодня же решить этот вопрос. Но на будущее, если не получается устранить какую-то техническую проблему, нужно обращаться к Лебедеву, моему заму по хозяйственным вопросам. Если бы он сразу подключился, то всё было бы давно сделано. Коллеги, вопросы есть?

– Есть конечно! – возмущённо сказала врач Белова. – Вообще непонятно, что у нас происходит с медтехникой. Хороший дефибриллятор забрали и заменили каким-то дрянным автоматическим. Вместо нового аспиратора дали какой-то древний, чуть живой. И это не только у нас, а у всех битовских бригад!

– Послушайте, мы вас всех предупреждали, что в эти дни нас проверяют прокуратура с Росздравнадзором, – ответил главный врач.

– Так сколько можно проверять-то?

– Двадцать рабочих дней. Единственное, что могу сказать, потерпите, пожалуйста. Потом всё вернём на свои места.

– Я вообще ничего не поняла. Мы что, не имеем права работать на новом профессиональном оборудовании?

Сделав страдальческую гримасу, в разговор включился главный фельдшер Андрей Ильич:

– Всё дело в том, что оборудование должно соответствовать стандарту технического оснащения. Вы все, за исключением реанимации, работаете на машинах класса Б. Это значит, что вам положены только автоматические дефибрилляторы.

– Но ведь мы используем технику, которая лучше, чем в стандарте! – не унималась Белова. – Почему мы должны со всяким, извините, «Г» работать?

– Анастасия Викторовна, да что же вы мне-то высказываете? Стандарты я не придумывал и проверяющих не приглашал. Вы думаете они выясняют, что лучше, что хуже? Нет, они по-другому действуют. Берут стандарт оснащения, лезут в машину и смотрят каждое наименование: соответствует/не соответствует. Если в стандарте написано «дефибриллятор автоматический», то значит именно такой и должен быть. А плох он или хорош, их не интересует.

– А ну-ка стоп, Андрей Ильич! Вы чего тут всех в заблуждение вводите? – вдруг осенило главного врача. – Автоматические дефибрилляторы должны быть только у фельдшерских бригад, а у врачебных – профессиональные, с ручным управлением! Вы что, за столько лет не могли разобраться? Нагородили огород! Значит так, прямо сразу после конференции возвращаете врачебным бригадам их дефибрилляторы!

– Ну ладно, а новые аспираторы чем не угодили? – спросила Белова.

– Тем, что на эту модель отозвано регистрационное удостоверение, – терпеливо ответил Андрей Ильич.

– Ой, какой дурдом! Куда же мы катимся-то? – сокрушённо сказала Белова и села на место.

– Так, теперь я скажу пару ласковых, – взяла слово начмед Надежда Юрьевна. – Случилось то, о чем я вас всех предупреждала. В двух машинах проверяющие увидели аппараты ИВЛ, которые даже не были подключены. А кроме того, не нашли ни проводов, ни шлангов, ни дыхательных контуров, которые шли в комплекте. Эти машины мы получили два года назад, и значит всё это время ивээлками не пользовались. Кислородные баллоны, естественно, ни разу не заправлялись. Всё это о чём говорит? О том, что бригады не умеют проводить аппаратную ИВЛ! А главному и старшему фельдшерам никакого дела нет до этого! Они могут только фейковые отчёты подавать, что у нас всё прекрасно! Александр Василич, вы решили вопрос с обучением?

– Пока нет, обещали завтра-послезавтра позвонить и сказать конкретные даты, – ответил заведующий оргметодотделом.

– Понятно. В общем, все фельдшерские бригады в свободное от работы время будут учиться искусственной вентиляции лёгких.

Сразу по окончании сходняка отправился я на улицу дозу никотина принять. Тем временем из медицинского корпуса вышел Андрей Ильич, с лица которого не сходило мрачное выражение.

– Постою с тобой, Юрий Иваныч, мозги охлажу, иначе у меня крыша поедет.

– Ну а какая крыша не любит быстрой езды?

– Вот так, Юрий Иваныч, пришла беда откуда не ждали…

– Ты проверку имеешь в виду?

– Конечно, чего же ещё. Только я обрадовался, что всё в колею вошло, и на тебе! У меня в колледже часов невыданных целая куча, а я здесь привязан к этим проверялкам. Главный вообще запретил куда-то надолго отлучаться.

– Ну и как, чего-нибудь нарыли они?

– Конечно, в первый же день. Раньше-то мы как делали? Всех кого куда разгоняли и оставляли две образцово-показательных машины. Они их осматривали, и всё, никаких вопросов не было. А в этот раз им, видимо, установка дана побольше г… накопать. Ну и стали все машины подряд проверять.

– Так у нас же машины новые, оборудование всё есть. К чему придираться-то?

– Они нашли к чему. По стандарту автомобили класса Б должны оснащаться трёхканальными кардиографами. А у нас – двенадцатиканальные. Да ещё с этими отсосами дурацкими прокол вышел. Откуда я знал, что на них регистрашка отозвана? У нас медтехники горы, мы что, должны ежедневно каждое наименование проверять? А когда остальной работой заниматься?

– Тут, Андрей Ильич, дело не просто в поиске г… Бюджет теперь всегда дефицитный, вот они и пополняют его как могут.

– Да, это всё известно. Вот только не хочется из своего кармана его пополнять. А от этого никуда не деться, меня опять в преступники записали…

Первый вызов прилетел пораньше, чем обычно, ещё девяти не было. Поехали к мужчине тридцати под вопросом лет с травмой головы, находившемуся без сознания на улице. Непонятно почему этот вызов передали не сразу, а с задержкой почти в сорок минут. Поэтому пришлось включать светомузыку, чтоб хотя бы создать видимость оперативности.

Пострадавший лежал лицом вниз на тротуаре у старого заброшенного четырёхэтажного здания. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это был уже не пострадавший, а лишь его бездыханное тело. В теменно-затылочной области зияла большая рана. Рядом валялись два кирпича со свежими сколами, которые, видимо, и упали на бедолагу. Характер травмы однозначно говорил о том, что человек погиб мгновенно от разрушения головного мозга. К сожалению, шансов на возвращение к жизни у него не было изначально.

За нашими действиями наблюдало не менее десяти человек. Но это были не праздные зеваки, а искренне возмущённые граждане.

– Ну что, сразу наповал, да? – спросил мужчина в возрасте.

– Да, сразу, – ответил я. – Вы сами-то видели?

– Он впереди нас шёл, и ему прямо на голову кирпич упал, – сказала женщина средних лет. – Этого и следовало ожидать. Вон, того гляди весь фасад рухнет, но никому и дела нет. Хоть бы ограждение поставили!

– Господи, молодой какой, думал ли, где смерть-то свою найдёт? – горестно произнесла старая бабулечка.

Полиция приехала довольно быстро, взяли с меня объяснение, после чего отпустили нас восвояси.

Да, с бабушкой нельзя не согласиться: неизвестно где и когда нас подстережёт дама с косой. И тем не менее нет здесь непробиваемой фатальности. Во многих случаях всё-таки есть возможность предотвратить или устранить угрозу. Вот только не все пользуются этой возможностью. Спрашивается, кто мешал собственнику здания отслеживать его техническое состояние? Вполне возможно, что ответственным лицам просто не хотелось затевать сложную бюрократическую канитель. Но можно было просто поставить ограждение, ведь это же не какая-то сверхсложная задача. Хотя теперь от всяких «бы» да «кабы» толку никакого нет. Что случилось, то случилось…

Следующий вызов был в кафе, где у мужчины тридцати двух лет приключилась травма головы с кровотечением. Вызвала нас полиция, что означало криминальный характер травмы.

Это кафе мне было хорошо знакомо. Мы с супругой бываем там время от времени. Оно небольшое, по-домашнему уютное, с прекрасной кухней и приличными посетителями, в которое хочется приходить вновь и вновь. Однако в этот раз всё оказалось по-другому. За одним из столиков у разбитого большого стекла, сидел пострадавший, на голове которого, словно чалма, красовалась пропитанная кровью тряпка. За другими столиками расположились молодой человек с девушкой и двое полицейских.

– Здравствуйте! Что случилось? – спросил я.

– Да вон, ребята поскандалили, – ответил прапорщик с нагрудным жетоном ППС.

– Какое поскандалили? – возмутилась девушка. – Вам же только сейчас всё рассказали, вы не слушали, что ли? Мы спокойно сидели, пили кофе, а эти два де***ила сюда пришли и сразу к нам докопались.

– Так вы их знаете, что ли? – уточнил я.

– Нет конечно, вы что! Вот этот ко мне полез, стал за грудь хватать. Миша его оттолкнул, и он прямо в стекло врезался. А другой сразу убежал. Вы поймите, не было никакой драки, никто никого не бил!

– Ладно, сейчас в отдел приедем, там всё расскажете, – примирительно ответил прапорщик.

Пострадавший тем временем не молчал:

– Да чё ты гонишь, ты, <циничное нецензурное оскорбление>! Мы тебя на хор поставим, отвечаю! – развязно обращался он к девушке.

– А ну, рот свой захлопни! – грозно скомандовал фельдшер Герман. – Давай показывай свою башку! Руку убери!

Когда сняли «чалму», глазам открылась скальпированная рана в полголовы. Механизм её образования был прост до безобразия: большой осколок стекла упал вскользь и отслоил мягкие ткани в виде лоскута. Однако, несмотря на объёмную кровопотерю, пострадавший чувствовал себя бодрячком и держал нормальное давление.

– А-а-а! Больно, <распутная женщина>! Ты чё творишь-то? – орал он благим матом, пока медбрат Виталий обрабатывал рану.

– Не ори! Сам виноват, не х***ен было к девушке приставать, – сказал Герман.

– Скажите, а у него череп-то цел? – спросил молодой человек, заступившийся за девушку.

– Цел, не переживай! – ответил я.

К сожалению, никаких документов у пострадавшего не было, поэтому его данные пришлось выспрашивать. Человек трезвый назвал бы всё быстро и чётко, но у этого господина так не получилось. В конечном итоге свезли мы его в хирургию.

Не было во мне ни капли добрых человеческих чувств к пострадавшему. Тот, кто паразитирует на обществе, ставит превыше всего свои низменные потребности и способен лишь нести зло, не заслуживает хорошего отношения. А вот парню, заступившемуся за девушку, сочувствую искренне. Возможно, предстоят ему перипетии уголовного процесса. И тем не менее очень хочется надеяться на благополучный исход.

После этого получили перевозку мужчины шестидесяти шести лет из ПНД в психиатрический стационар. Ну и отлично, все бы вызовы были такими! Иногда очень даже хочется превратиться из врача в беззаботного извозчика!

Автором направления был новый врач Денис Витальевич. Передав направление, он сообщил:

– Там Альцгеймер. За последний месяц очень ухудшился, теперь все когнитивные в раздрае. Да у него ещё жена такая… Идиотка скандальная. Спокойно не разговаривает, а только орёт. Сегодня его притащила, настояла на госпитализации. Я не хотел без анализов направление давать, но она к заведующей пошла. Ладно, короче, везите.

Больной и его супруга смотрелись весьма комично. Она была крупной, дородной, с внушительным бюстом, а он, невысокий и щуплый, являл собой полную противоположность.

Когда сели в машину, супруга решительно взяла инициативу в свои руки:

– Как он мне надоел, если б вы знали! – громко воскликнула она. – Измучил совсем, уже сил никаких нет! Как будто специально издевается!

– Нет здесь никакого издевательства, – ответил я. – Просто надо понимать, что он больной человек.

– Ой, да перестаньте! Больной нашёлся! Больные-то в три горла не жрут, а этот сытости не знает! Сколько не дай, всё сожрёт! Вы его не знаете, он ведь мастер притворяться! Глупым.

– Так, всё, дайте нам с ним побеседовать, – пресёк я поток глупостей. – Сергей Николаич, вам сколько лет?

– Ну сколько… Сорок… А, нет-нет, сорок пять.

– Вы в каком году родились, помните?

– Сейчас скажу… У меня мать с тридцать восьмого года… Ну значит и я с тридцать восьмого.

– Сергей Николаич, а вы помните какое сегодня число?

– Я не знаю, вот уж на работу приду, там скажут.

– А вы работаете?

– Конечно, а как без работы-то? Я электрослесарь, у меня все допуски есть!

– Очень хорошо. А где вы сейчас находитесь?

– В маршрутке, только что-то всё стоим и стоим.

– А это кто сидит? – показал я на супругу.

– Маринка.

– И кем же она вам приходится?

– Дык живём мы с ней…

Тут она не утерпела:

– Ууу, полу*урок чёртов, вообще уже мозгов-то нет! Ладно, может, в больнице подлечат…

К сожалению, нет. Не подлечат. Улучшение, конечно, возможно, но настолько незначительное, что о нём не стоит серьёзно говорить. Болезнь Альцгеймера жестока и неумолима. Она всегда идёт строго до конца, безо всяких отступлений. Неизбежным финалом являются полный распад личности и смерть от сопутствующей соматической патологии.

Что же касается откровенно враждебного отношения к больному со стороны супруги, то скорей всего это является защитной реакцией. Кстати сказать, не столь редко такое встречается. Причина заключается в нежелании смириться с тем, что близкий человек стал совершенно другим, разум его неуклонно разрушается и выздоровления не будет.

Ругань в адрес больного – это проявление подсознательной надежды на его чудесное преображение. А вдруг, получив очередную порцию брани, он очнётся, встряхнётся и вновь станет прежним? Но, к сожалению, чудес не бывает. Поэтому, если не получается погасить в себе гнев и смириться с неизбежным, нужно поместить больного в интернат.

После этого вызвали нас на боль в груди, аритмию и высокое давление у женщины семидесяти двух лет. Да, прям целый букет. Но раз написано, что вызвала сама, там не должно быть всё плохо.

Открыла нам сама больная, среднего роста, крепко сбитая, моложавая.

– Здравствуйте, пойдёмте в комнату.

– Ну рассказывайте, что случилось? – сказал я.

– Вы знаете, у меня на работе всё началось, прямо на лекции. Я в педагогическом преподаю. В груди всё сдавило, дышать стало тяжело. Немного посидела и отпросилась.

– А почему же на работе не вызвали?

– Думала приду домой, полежу, и всё само пройдёт. И сначала на самом деле отпустило. А теперь опять всё по новой началось, да ещё и аритмия появилась.

– Вы её чувствуете?

– Да, сердце с перебоями работает.

– А давление какое намерили?

– Сто семьдесят на девяносто.

– Раньше проблемы с сердцем были?

– Ну как сказать… Иногда небольшой дискомфорт чувствовала. А аритмия у меня впервые в жизни. Кстати, ЭКГ я недавно делала, вроде ничего страшного не нашли.

Лента выползла и услужливо преподнесла диагноз: острый переднебоковой инфаркт миокарда. Подъёмчики сегмента ST были небольшими, скромными, зубцы Q за рамки приличий не выходили. Всё это говорило об относительно небольшом очаге. Но, кроме того, имелось и нарушение ритма в виде желудочковой экстрасистолии. Само по себе это неопасно и лечения не требует. Однако экстрасистолия может быть предвестником другой, уже по-настоящему жизнеугрожающей аритмии – фибрилляции желудочков.

– Ну что там? Всё плохо, да? – спросила больная.

– Как говорится в анекдотах, у меня для вас две новости: хорошая и плохая. У вас инфаркт, и это плохо. Но он небольшой, и это хорошо.

– Вот уж не думала, что когда-то инфаркт схлопочу. Я же привыкла молодой себя считать. Терпеть не могу по врачам бегать. Да, собственно, и бегать-то было не с чем.

– А ЭКГ по какому поводу делали?

– Ни по какому, просто был медосмотр на работе.

– Всё ясно. А считать себя молодыми мы должны во что бы то ни стало. Иначе старость нас быстро в плен захватит.

После оказания помощи состояние пациентки заметно улучшилось. Как только речь зашла о переноске на носилках, она сразу решительно отказалась. А нам не оставалось ничего другого, как согласиться. Да, перемещение инфарктных больных своим ходом является грубейшим нарушением. Но ведь не станешь же применять силу.

Этот вызов в очередной раз показал, что господин Инфаркт изменил своё преступное поведение. Если раньше он проявлялся сильнейшей загрудинной болью, то теперь, как правило, болевой синдром не столь силён.

Разрешили, наконец-то, обед. Но, как всегда, сразу приступить к трапезе не получилось. Сперва сделал всё самое безотлагательное: карточки сдал, наркотик списал и в полицию передал сообщение о погибшем мужчине. Никогда не перестану поражаться идиотским требованиям. Ведь полиция выезжала на место происшествия и соответствующая информация у них есть. Но несмотря ни на что, передать сообщение мы обязаны. Приведу пример из собственного опыта. Выехали мы в отдел полиции к избитому мужчине. Чтоб потом не терять лишнее время на звонки, я предложил дежурному оставить сообщение прямо сейчас. Но он ответил, что так нельзя. Это нужно делать лишь по служебному скоропомощному телефону. Да, вот так и работаем.

В этот раз дали возможность не спеша пообедать и чайку попить.

Когда я принимал очередную дозу никотина, из медицинского корпуса вышла нещадно матерившая кого-то фельдшер Калинина.

– Это кого ты так ласково, Любовь Юрьевна?

– Дезинфекторшу новую! Вообще уже обнаглела! Попросила её машину от крови помыть, так она меня как девчонку отчитала: «Неужели нельзя поаккуратнее? Вы что тут устроили? Могли бы и постелить чего-нибудь!» А я ей сразу высказала, что это её обязанности, она за это деньги получает.

– Хм, а я даже и не знал про неё. Ну а что делать, Любовь Юрьевна, ведь на такую работу, да ещё и за копейки, желающих мало.

– Ага, мы теперь что, кланяться ей должны?

– Зайдите к Андрею Ильичу, она же в его подчинении. Пусть он с ней поговорит.

– Ой, да толку-то от него! Ни рыба ни мясо. Кто тут его особо слушает-то…

Наш разговор прервал вызов: психоз у мужчины пятидесяти четырёх лет.

Путь проделали неблизкий, в захолустную окраину города. Хотя эта местность ничуть не похожа на городскую. Кругом старый частный сектор с жутким бездорожьем, напрочь лишённый уличного освещения. Хорошо ещё, что сейчас земля замёрзшая. А если приехать сюда в распутицу, то можно застрять капитально. Да, уже был такой печальный опыт.

Нужный нам небольшой домик отличался от соседних особой убогостью и ветхостью. Никто нас не встречал. В незапертую калитку вошли осторожно, опасаясь собаки, но во дворе стояла лишь пустая конура. Открыв перекошенную дверь, сразу услышали удар и отчаянную ругань:

– Перестань, я сказала! – заорал грубый женский голос. – Ты совсем, что ли, <ёкнутый>?

– Да ты сама <ёкнутая>, иди <нафиг> отсюда! – ответил мужской.

– Ага, щас ты у меня пойдёшь, это мой дом, если что!

Откинув грязную занавеску, заменявшую межкомнатную дверь, мы увидели сидевшего на полу небритого худого мужичонку и возвышавшуюся над ним женщину с испитым лицом.

– Здравствуйте, господа! Что случилось?

– Да вон, при***урок-то, допился до «белки»! Глюки начались! Сейчас взял и бутылку в стену кинул, хорошо хоть не в окно попал!

– Так, уважаемый, хватит на полу сидеть, иди лучше на кровать пересядь! А вы пока найдите его паспорт и полис, – велел я.

– Да ну <нафиг>, вон он дохлый лежит, что я, на него буду садиться?

– Кто он такой?

– <Фиг> его знает, я такого первый раз вижу! Страшный, просто <песец>! И на дракона, и на медведя похож. Сначала из-под занавески маленький вышел, с кошку, примерно, а потом расти начал, больше, больше, больше. Рядом со мной на кровать лёг и подыхать начал. Такая вонища пошла, я чуть не сблевал! Ну я сразу вскочил, кричу: «Валюха, иди смотри, что творится! Чего делать-то?» А ей всё <пофиг>, дура, <распутная женщина>!

– Когда последний раз выпивал?

– Я третий день вообще не пью. У меня желудок сильно прихватило, тормознуть решил. Вон, <самка собаки>, вон он опять! Со стены на потолок перешёл!

– Кто?

– Да глаз, ёп! Это Серёгин глаз-то! Ща, погоди, <распутная женщина>! Ща я <въеду>! – прокричал он в панике и потянулся к валявшейся на полу пустой бутылке.

Однако мои парни сразу на корню пресекли безобразие.

– Соберите его, положите тапки, во что переодеться, мыльно-рыльные, – распорядился Герман.

– Да, я сейчас всё его шмотьё соберу и пусть <уматывает> отсюда, – ответила дама. – Зачем мне нужны эти проблемы?

Увезли мы болезного в наркологию, где его приняли, но со скрипом, поскольку не было полиса.

Гуляя по просторам Дзена, натолкнулся я на публикацию, возмутившую меня до крайности. Автор, православный священник, рассказал случай, когда к нему привели больного в алкогольном делирии для того, чтобы молитвами избавить его от «вселившихся бесов». Священник поначалу растерялся, но затем всё-таки взялся за «лечение». Однако, как и следовало ожидать, никакого успеха не последовало. При этом «батюшке» даже в голову не пришло настоять на обращении за медицинской помощью. Эта история служит ярким примером преступного отношения к больному.

Не устану повторять, что белая горячка – это не только психические, но и тяжёлые соматические нарушения, затрагивающие практически весь организм. Оставить больного без надлежащей помощи – это всё равно что заставить его сыграть в русскую рулетку. Да, выздоровление вполне возможно. Однако нельзя гарантировать, что не наступит летальный исход или не разовьётся слабоумие.

Поэтому, если делирий случился, то категорически недопустимо подменять профессиональную медицинскую помощь религиозными или оккультными средствами. Впрочем, всё сказанное касается не только делирия, но и других психических расстройств.

Следующий вызов был к женщине шестидесяти трёх лет с кишечным кровотечением.

Открыл нам супруг больной и встревоженно сказал:

– Проходите быстрей, а то у неё течёт очень сильно!

Больная лежала на кровати, повернувшись набок и выглядела испуганной.

– Здравствуйте, что случилось?

– Из меня кровь потекла ни с того ни с сего.

– Геморрой у вас есть?

– Нет, никогда не было.

– Что-то болит?

– Немножко побаливает, где копчик.

– На пальцевое исследование согласны?

– А это что такое?

– Палец в попу.

– Да, делайте как вам надо.

Однако это исследование не принесло никаких результатов, не нащупал я ничего.

– Скажите, а боль в спине вас беспокоит?

– Ой, да, в последнее время сильно болит.

– Покажите, где именно?

– Вот тут, – указала она на область копчика и чуть выше. Я уж чего только не делала. Натирала этим, как его, в жёлтой упаковке… Ну реклама-то шла… А, д***гит! Потом перцовый пластырь прилепляла. Ненадолго пройдёт, а потом опять начинается.

– Вы запорами не страдаете?

– Да что-то у меня всё нарушилось. Раньше всё хорошо было, а теперь то запор, то понос. И в животе то и дело крутит, крутит, чего-то переливается.

После оказания помощи увезли больную в хирургию с диагнозом: «Трещина прямой кишки? Кишечное кровотечение. Онконастороженность». Подозревал я здесь онкологию, поскольку имелись косвенные признаки, такие как боль в спине и, собственно, само кровотечение. Но увидеть что-либо было невозможно, ведь нет у нас возможности провести ни колоноскопию, ни ректороманоскопию. Вот поэтому и ограничился я лишь абстрактной онконастороженностью безо всякой конкретики.

После этого поехали к мужчине пятидесяти под вопросом лет, который находился без сознания.

В вонючей и грязной алкохате шёл пир горой. Развесёлая компания состояла из шести джентльменов. Все они были на одно лицо, а если сказать точнее – на одну рожу, но это их нисколько не смущало.

– Что случилось, господа? Кто тут у вас без сознания?

– Да вон он, в комнате, – ответил один из почтенных господ. – Я туда зашёл, смотрю, а он свитером за ручку зацепился и повис. За шкирку сам себя повесил. Ну мы его сняли и на пол положили. Не знаю, может, уже очухался.

Мужчина в плотном вязаном свитере лежал на полу возле межкомнатной двери. И был он безнадёжно мёртв. Причём, судя по тр-му окоченению и тр-м пятнам, достаточно давно, не менее трёх часов. Разумеется, ни о какой реанимации речи не шло, поэтому ограничились мы констатацией и вызовом полиции.

Причиной смерти послужила механическая асфиксия в результате самоповешения. Только это был не су***цид, а трагическая случайность. Здесь замечу, что смерть может наступить даже в сидячем и полусидячем положении. Что, собственно, и произошло. Никаких документов у него при себе не было, а его алкоголические коллеги знали одно только имя.

Приехавшие полицейские записали наши данные и отпустили нас.

Вот и всё, этот вызов последним оказался. И вновь смена неплохой выдалась, спокойной. Не так давно один из читателей посетовал, мол, как же вы можете называть смену спокойной, если было столько трагических происшествий? Что тут можно сказать? Если мы станем всё пропускать через себя и погружаться в депрессию, то нас надолго не хватит. Тогда мы попросту утратим трудоспособность, заработав психическое или тяжёлое соматическое заболевание. Ведь общеизвестно, что мощные стрессы бесследно не проходят. Поэтому ненужно лишний раз пускать в себя печаль и будоражить душу тяжкими размышлениями. В трудную минуту мы должны говорить себе: «Несмотря ни на что, жизнь продолжается!»

Искреннее желание

Вот и верь после этого людям… Предсказали синоптики небывало тёплую зиму, но мороз пока только крепчает. После кратковременной оттепели гололедица появилась просто убийственная. Ранним утром в свете фонарей – коварный блеск под ногами, словно гигантский каток залили. Идти пришлось осторожно, мелкими шаркающими шажочками, рискуя в любую секунду грохнуться и развалиться на запчасти, к такой-то матери.

На территории «Скорой», к счастью, всё было посыпано песком. Этакий безопасный оазис получился. У крыльца чадил фельдшер Карасёв из предыдущей смены, у которого были забинтованы большой и указательный пальцы на правой руке.

– Здорова, брат Димитрий! Где тебя угораздило-то?

– На вызове. Стал открывать ампулу, и она лопнула. Глубоко порезал, блин, кровищи столько было!

– Так ампулу-то надо не голой рукой открывать, а чем-то прихватывать, салфеткой или бинтиком.

– Да знаю я, Юрий Иваныч, чего уж теперь, после драки кулаками не машут… Да ещё и больная начала ругаться, что ей всё кровью перепачкал. «Я и так чуть живая, а теперь придётся скатерть стирать и палас замывать. А вдруг я от вас заражусь чем-нибудь?» Блин, как будто я специально так сделал! Вообще уже из ума выжила.

– Так ты один, что ли, работал?

– Да, моя Вероника на больничном, а замену не дали.

– А о несчастном случае на производстве не сообщал?

– Не, ну на фиг. Меня тогда обвинят и <люлей> пропишут.

– А как же ты работать-то будешь с пораненной рукой?

– Не знаю, может, на больничный уйду, скажу, что дома поранился.

Бригада, которую мы меняем, в полном составе сидела в «телевизионке».

– Приветствую всех! Как жизнь? Бьёт ключом и всё по голове?

– Нет, Иваныч, жизнь нормальная и по голове не бьёт! – довольно ответил врач Анцыферов. А всё почему?

– Потому что разразилась взаимная любовь с Любой?

– Вот вечно ты, Иваныч, всё опошлишь! Потому что Люба до сих пор на больничном и за неё опять баба Зина работает!

– А, кстати, что-то давно Олега Малышева не видно? Уже прекратил бомжевать?

– Так его уволили за пьянку, по статье. Он пытался трепыхаться, типа выпил не в рабочее время, а в выходной. Но гнилые отмазки за базар не канают.

В статье-то ясно написано: появление на работе в состоянии опьянения. Нет там ничего про рабочее время. Выпил, нарисовался, вылетел! Хоть и собирается он судиться, а толку-то?

– Н-да, а вроде и жалко его. Уж могли бы и по собственному уволить. Куда он теперь с такой-то записью устроится?

– Нет, Иваныч, не жалей. Я хоть и злостный отрицала, но тут не на его стороне. Сколько с ним нянчились? Можно подумать он дитё несмышлёное. Любая наглость должна свой предел иметь.

Объявили конференцию. Из доклада старшего врача о смертях за истекшие сутки, запомнилось одно ДТП. На загородной трассе отечественная легковушка, пытаясь совершить обгон, выехала на встречку, угодила под фуру и оказалась раздавленной всмятку. Приехавшей бригаде оставалось лишь констатировать смерти водителя и пассажирки. Не поддаётся пониманию столь глупый риск. Дорога была отвратительной, видимость тоже. Вот и получилось, что спешка с излишней самонадеянностью обернулась трагедией.

Далее слово взяла начмед Надежда Юрьевна:

– Галина Владимировна, у меня в руках карта фельдшера Ежовой. Она выставила под вопросом ОНМК, из всего положенного сделала только м***идол, да еще на кой-то чёрт дала г***цин. Затем взяла отказ от госпитализации и уехала. А главное, карта до сих пор не закрыта. Как же так получилось-то?

– Карина, объясни, что это значит? – обратилась старший врач к Ежовой. – Почему ты карту не сдала на закрытие?

– Да я что-то запарилась совсем. Вас не было, и я вам на стол её положила.

– А зачем класть мне на стол? Карты закрывает Валентина Васильевна. Ты забыла, что ли?

– Ой, ну не знаю, так уж получилось.

– Галина Владимировна, я всё понимаю, но с вас вина тоже не снимается, – сказала Надежда Юрьевна. Вы должны были сразу увидеть, что карта не закрыта. Но это ещё не всё. Помощь-то оказана неправильно. Почему не сделана м***зия? Г***цин из стандарта уже сто лет как убрали.

– Надежда Юрьевна, да там нет никакого ОНМК, – сказала Карина. – Я уж так, на всякий случай его поставила.

– Карина, вы в игрушки, что ли, играете? Что значит «так, на всякий случай»? Вы просто думать не хотите и диагнозы от балды пишете! Если нет ОНМК, то зачем его писать? Но раз уж поставили, то будьте любезны оказать помощь как положено. А ещё вы не расписали, в чём это ОНМК проявлялось? Вот я читаю и не вижу ни общемозговой, ни очаговой симптоматики.

– Надежда Юрьевна, но он же жаловался, что ноги онемели и их как будто иголочками покалывает. И ещё он в позе Ромберга неустойчив.

– Во-первых, сами по себе чувства онемения и покалывания, неустойчивость в позе Ромберга ещё не говорят об инсульте. Во-вторых, при подозрении на него, ставить больных в какие-либо позы недопустимо. В-третьих, г***цин нельзя давать не только из-за того, что его из стандарта убрали, а потому что больные с инсультом могут таблетки аспирировать. Значит так, Карина, я вижу, что вы пока не созрели до самостоятельной работы. Поэтому со следующей смены будете второй. Галина Владимировна, вы поняли, да? Сразу после конференции не забудьте внести изменения.

– Да, всё поняла.

Прослезившись, Карина быстро покинула конференц-зал. Не знаю кто как, а лично я ей не сочувствую. Пусть это прозвучит банально и нудно, но наша работа требует огромной ответственности. Ведь мы не актёры, играющие роли медиков. Если совершим ошибку с трагическим результатом, то никаких дублей, позволяющих всё исправить, не будет. Поэтому нам дан только один из двух путей: накапливать знания, опыт и учиться на ошибках, либо решительно уходить из профессии. И третьего здесь нет.

– Ещё один момент, – продолжила Надежда Юрьевна. – Поступила жалоба на кого-то из наших выездных работников, который внагляка курил в кабине и окурок выбросил в окно. Автор жалобы ехал на своей машине, всё это видел и был крайне возмущён.

– Нет, а мы не люди, что ли? – возмутился врач Чесноков. – Пашем как проклятые, ни на перекур, ни на туалет нам время не выделяется. – Мы что, в чужих машинах курим?

– Евгений Анатольевич, а давайте не забывать, где и кем мы работаем, – сказал главный врач. – С нас спрос особый. Народ считает, что мы роботы, не имеющие ни потребностей, ни привычек. Разубеждать в этом кого-то – дело бессмысленное и неблагодарное. Поэтому давайте поступать так, чтоб не нарываться на грубость. Время на перекур вы всегда найдёте. Для нас не является тайной, что бригады после вызовов не сразу освобождаются. Ну и покурите потихоньку, не лезьте на рожон. Зачем рисоваться-то? А кроме того, в машинах это вообще запрещено.

– Игорь Геннадьевич, я проверила все должностные инструкции и никаких запретов не увидела, – сказала Надежда Юрьевна. – Вот такой у нас пробел.

– Хм, обалдеть можно! – изумился главный. – Ладно, я скажу Ольге, чтоб срочно готовила дополнения. – Но ведь вроде бы закон запрещает курение в санитарном транспорте?

– Нет, не запрещает, я читала. Нельзя только на общественном транспорте, а про санитарный ни слова не сказано. В общем так, коллеги, думаю все всё поняли, и нам бы очень не хотелось возвращаться к этой теме. Теперь объявление. Восьмого декабря в гостинице <Название>, в десять ноль-ноль, будут учёба и тренинг по оказанию психологической помощи. Явка обязательна для всех.

– Надежда Юрьевна, а если мы восьмого работаем? – спросила фельдшер Шишкина.

– А мы просто повесим замок и напишем: «Скорая закрыта. Все ушли на учёбу». Ну что за детсадовские вопросы? Само собой, вы должны прийти на работу!

Что касается запрета курения в машинах, то я его полностью поддерживаю. Причём не только из-за возможных жалоб, но и просто потому, что самому противно. Ведь машину как ни проветривай, она всё равно провоняет. Поэтому удовлетворять свою потребность в никотине нужно на улице и без посторонних глаз. Здесь я речь веду только о рабочем времени, когда мы находимся, так сказать, при исполнении. А вот за пределами официоза абсолютной правильности и непогрешимости от нас никто потребовать не вправе.

– Коллеги, вопросы есть? – спросил главный врач.

– Есть, – ответила фельдшер Курицына. – У нас куда-то пропал ключ от сейфа, и теперь приходится наркотики носить в кармане. Но ведь это же не дело!

– Лидия Сергеевна, такой вопрос необязательно выносить на конференцию, – ответил главный фельдшер. – Почему вы ко мне не подошли и не сказали?

– Я говорила Свете Сорокиной, она обещала вам передать.

– Да почему вы всё время бродите какими-то окольными путями? Через Свету, Клаву, Маню! Сейчас подходите ко мне, и этот вопрос решим за две минуты!

– Хорошо, спасибо, Андрей Ильич!

Как же всё-таки приятно после нудного сиденья выйти на улицу, вдохнуть порцию ядрёного морозного воздуха и размять мышцы! Как и в прошлый раз, ко мне присоединился Андрей Ильич.

– Слыхал, Юрий Иваныч, чего наши великие начальники замутили?

– Хорошее или плохое?

– Ну кому как. Они проект разработали, называется «Скорая помощь глазами детей». Смысл его в том, что теперь мы будем ездить по разным детским учреждениям и популяризировать «скорую».

– А что, в общем-то неплохо. Думаю, что детям будет интересно.

– Так-то оно так, но угадай с трёх раз на кого они всё это повесили?

– О-о-о, теперь понятно, Андрей Ильич, тебя назначили массовиком-затейником!

– Да, меня и Светлану. Будем изображать выездную бригаду и детишек развлекать. В четверг поедем в двадцатую школу. А вот когда нам свою работу делать, это никого не волнует.

– Ну и снарядили бы настоящую бригаду, чего такого-то?

– Нет, тут установка строгая, с линии никого не снимать.

– Думаю, Андрей Ильич, что неспроста эта затея. Не иначе как главный с начмедом решили перед проверялками <выежнуться>.

– Естественно, тут никаких сомнений быть не может. Хотя не знаю, какой толк от этого. Ведь всё, что хотели, уже нарыли. Не будут же они заднюю включать. Ладно, Юрий Иваныч, пойду, а то меня Курицына ждёт.

Вот наконец пропала суета. Тишину нарушал лишь телевизор, да и то ненавязчиво, можно сказать, деликатно. Но всю умиротворённость разрушил женский вопль из коридора:

– А-а-а, крыса, крыса!

И через мгновение к нам в «телевизионку» стремительно вбежала крупная мерзкая животина с длинным голым хвостом. Тут же дверях появилась фельдшер пункта подготовки укладок и закричала:

– Мужики, ну чего вы сидите-то? Убейте её!

Мои парни вскочили, но видимо гибель не входила в планы крысы, и она, убежав на кухню, скрылась под раковиной. Как оказалось, там была огромная дырища в стене.

– Ой, как я перепугалась! – сказала Светлана, приложив руку к груди. – А если она ко мне прибежит? Ой, мамочки, вдруг ночью на меня залезет?

– А ты ей дай пожрать и приласкай, – посоветовал фельдшер Герман.

– Гера, да ну тебя на фиг! Чего же теперь делать-то?

– Иди к Андрею Ильичу, – посоветовал я. – Может, у него есть отрава. А если нет, то значит вызовет кого надо. Потом скажи Лебедеву, чтоб рабочих прислал дыру заделать.

– Ладно, сейчас схожу. Ведь только подумайте, есть свой штатный кот, а крысы как у себя дома бегают!

– Нет, он давно уже внештатный. Только пожрать приходит.

Да, это что-то небывалое. За все долгие годы я ни разу не встречал в медицинском корпусе ни крыс, ни мышей. Раньше их регулярно травили, а сейчас, видимо, перестали.

Наше безделье прервал вызов: психоз у женщины семидесяти под вопросом лет. Раз написано, что вызвала соседка, значит, скорей всего, там конфликт возник. Случается, что некоторые пытаются использовать психиатрическую бригаду, как инструмент воздействия на своих обидчиков.

Возле подъезда дома нас встречала молодая женщина с ребёнком в коляске.

– Здравствуйте, это я вас вызвала. Вы извините, но мы уже не знаем, что делать. Наша соседка – психбольная.

– Простите, перебью, а откуда вам это известно? Она на учёте состоит?

– Не знаю я ни про какой учёт. Но она реальная психбольная! То в стену нам стучит, то по трубе, то в дверь ломится, ругается постоянно. Из-за неё ребёнок психом станет! Он у нас такой чуткий, от каждого шороха просыпается! А от её стука сразу плакать начинает, еле успокаиваем!

– А с какой целью она стучит-то? Может, вы её чем-то беспокоите?

– Нет, ей кажется, что мы её облучаем и газом травим. А сегодня утром пришла и сказала, что мой муж ей дверной замок повредил. Грозила полицию вызвать.

– Она одна живёт или с кем-то?

– Одна, но иногда к ней какой-то мужчина приходит. Не знаю, может, сын.

– Ладно, сейчас посмотрим, пообщаемся.

После звонка дверь приоткрылась и выглянула невысокая пожилая женщина с короткими седыми волосами.

– Вы кто? – настороженно спросила она.

– «Скорая помощь».

– А я вас не вызывала.

– Давайте пройдём в комнату, познакомимся и поговорим о вашем здоровье.

– Ну ладно, заходите. Здоровье… Никакого здоровья уже нет… Сейчас расскажу, в каком положении я оказалась.

– Дайте нам, пожалуйста, паспорт и полис. Зоя Борисовна, вам сколько полных лет?

– Паспорт-то у вас, смотрите.

– А вы сами можете ответить?

– Семьдесят пять.

– Какое сегодня число, помните?

– Ой, да вроде второе… Второе декабря.

– Где вы сейчас находитесь?

– Дома. Да что у вас за вопросы? Думаете я уже совсем, что ли, чокнутая? Я всю жизнь учителем проработала, русский и литературу вела. Пока ещё кой-чего соображаю. Если бы не эти соседи чёртовы, я бы жила и горя не знала.

– А что с ними не так?

– Они то и дело включают микроволновку, а всё излучение идёт ко мне.

– А как вы узнаёте, что она включена?

– Что значит «как»? Я пока ещё живой человек, излучение-то чувствую! Сразу головная боль начинается, руки-ноги крутит. Всё тело наэлектризованным становится. Словами не передать, как плохо! Я им сразу начинаю по трубе стучать. Ненадолго отключат, а потом опять, всё по новой.

– Ну и с какой же целью они так делают?

– Они видимо какую-то химию варят. Может наркотики, может ещё чего-то. Но вонь идёт страшная, аж в горле жжёт.

– Зоя Борисовна, а сейчас эта микроволновка включена?

– Конечно!

– А почему же мы ничего не ощущаем?

– Не знаю, вы же всё-таки мужчины, покрепче меня. Нет, всё, хватит терпеть, я в милицию пойду. Хотела по-хорошему, а никак не получается.

– Зоя Борисовна, а вы не хотите поехать с нами в больницу?

– В какую?

– В психиатрическую. Там хорошо, спокойно, никто никого не облучает. Полечитесь, и будете хорошо себя чувствовать.

– Да вы что, меня дурой, что ли, считаете?! Никуда я не поеду! Я уж сразу поняла, что вы неспроста ко мне приехали. Эта зараза вас вызвала, чтоб меня сбагрить! Наверно думает, мол, бабка одинокая, никому не нужна. А у меня сын есть, и я не беззащитная! Всё, хватит, уходите отсюда!

– Ну что ж, ладно, и вам всего хорошего!

Вызвавшая нас соседка была страшно разочарована тем, что мы не забрали Зою Борисовну. Жалобой грозилась. Но жалоба – это не страшно, поскольку ничего противоправного мы не сделали. Да, несомненно, Зоя Борисовна страдает психическим расстройством. По всей видимости инволюционный психоз у неё. Раньше его называли сенильным или старческим психозом. И без лечения здесь не обойтись. Вот только оно возможно исключительно с добровольного согласия пациентки. Зоя Борисовна не совершала каких-либо опасных действий, не была беспомощной, поэтому ни о какой недобровольной госпитализации не могло идти речи.

Кто-то может возмутиться, мол, что теперь, сидеть и ждать, когда она сотворит нечто ужасное? Да, по-человечески понятно, что соседство с психически больным чревато разными бедами. Вот только закон не позволяет госпитализировать для предупреждения возможного опасного поведения. А кроме того, уголовную ответственность за незаконное помещение в психиатрический стационар никто не отменял.

Только освободились, как получили следующий вызов: трясёт мужчину двадцати восьми лет. Каждый раз не перестаю изумляться этим «трясёт» и пребывать в недоумении. Мне дико интересно, есть ли такой повод к вызову в других регионах? Уважаемые коллеги-скоропомощники, напишите, пожалуйста!

Открыла нам страшно перепуганная молодая женщина:

– Идите быстрей, он умрёт сейчас! – крикнула она.

Больной, одетый в бордовый халат, лежал на большой кровати. И его действительно трясло, что называется, не по-детски. При этом лицо было багрово-красным, словно только что из бани.

– Что случилось? С чего такая тряска? – спросил я.

– Не знаю…

Но тут вмешалась открывшая нам женщина, по всей видимости, супруга или подруга больного:

– Да ты идиот, что ли? Ты чё, скрыть хочешь? Ладно, я сама расскажу. Короче, он выпил порошок «Й***мбе». Там написано, что надо совсем немного, пол чайной ложки, а он столовую ложку с горкой сожрал!

– А что это такое? Лекарство?

– Ну типа того. Для потенции.

– Насть, ну перестань! – взмолился больной.

– Нет, не перестану! Я тебе сразу сказала, не покупай это Г!

Измерив давление, медбрат Виталий с обалдевшим видом доложил:

– Двести тридцать на сто десять!

После этого диагноз созрел мгновенно: гипертонический криз. Именно он послужил причиной тряски.

Не теряя времени, ввели внутривенно мощный гипотензивный препарат. Только собрались повторно измерить давление, как больного внезапно вырвало. И тут же чудесным образом его состояние нормализовалось.

– О-о-о, как хорошо! – блаженно сказал он.

– Видать, вы человек везучий, – ответил я. – Ещё б немного и всё бы закончилось кровоизлиянием в мозг.

– Спасибо вам!

– Уж, надеюсь, больше не будете всякую гадость глотать?

– Нет-нет! Я сейчас выброшу.

После того, как мы ушли, в интернете я нашёл нужную информацию. Й***мбе действительно применяется для улучшения потенции. Если бы страдалец купил его в капсулах, то, скорей всего, дело не дошло бы до передоза. Но, судя по всему, он действовал по принципу «чем больше, тем лучше», а потому предпочёл порошок в огромной дозе.

Этот случай наглядно показал, что к биологически активным добавкам нельзя относиться легкомысленно. Некоторые жестоко заблуждаются, думая, что они побочными действиями не обладают и передозировки можно не опасаться. В действительности под видом БАДов зачастую регистрируются очень серьёзные препараты. Так поступают по одной простой причине: без проведения клинических испытаний лекарство никто не зарегистрирует и в оборот не пустит. А вот для БАДов таких строгостей нет. Именно поэтому нужно строжайшим образом соблюдать дозировки и не тешить себя тем, что в инструкции написано про полную безопасность и отсутствие побочного действия.

С этого вызова ушли мы довольными, за исключением Виталия. Неприятность у него случилась: больной ему все штаны облевал. В таком виде работать было нельзя, а потому попросились мы на Центр. Обеденное время ещё не подошло, и поэтому никаких посиделок не получилось. Только-только Виталий переодел брюки, как прилетел вызов: термический ожог у женщины семидесяти семи лет.

Открыл нам пожилой мужчина с блестящей лысой головой и сердито сказал:

– Проходите! Вот ведь чего наделала, дура-то, кипятком обварилась!

Пострадавшая сидела на диване, одетая лишь в трусы. На передней поверхности тела, от середины груди до стоп, были ожоги I–II степени.

– Как же вас угораздило-то? – спросил я.

– Сама не знаю! Я бельё кипятила, хотела бак снять и всю себя окатила.

– Дура ты самая натуральная! – веско сказал супруг. – Зачем ты сунулась и меня не позвала?

– Так ты лежал, не хотела тебя тревожить.

– У-у-у, «тревооожить», – передразнил он её. – Стирала бы в машине, как все нормальные люди! А ты, видать, от безделья страдаешь, сама себе работу ищешь!

– Ой, да перестань ругаться-то, мне и так плохо!

В первую очередь ввели наркотический анальгетик и обложили ожоги специальными салфетками, в составе которых содержится местный анестетик. Кстати сказать, мне в своё время довелось на себе испытать их действие. Тогда я по случайности себе на кисть плеснул кипятком. После охлаждения под проточной водой и обёртывания салфеткой, жжение прошло буквально через несколько секунд.

Симптомов шока у пострадавшей не было, давление держалось нормальное. Но тем не менее зарядили ей капельницу со специальным раствором и увезли в ожоговый центр.

Как и следовало ожидать, на обед нас вовремя не отпустили. Дали вызов: без сознания, под вопросом «умер», онкобольной шестидесяти пяти лет.

Открыла нам плачущая женщина:

– Он вроде умер, посмотрите!

Да, к сожалению, он был мёртв, и никакая реанимация уже не требовалась.

– Чем он болел? – спросил я у новоявленной вдовы.

– Рак поджелудочной.

– Справка из онко есть?

– Да, вот лежит. В голове не укладывается, как всё неожиданно случилось! За месяц сгорел! До этого никогда ни на что не жаловался. Даже не простужался в последнее время. А потом вдруг живот стал болеть, тошнило, аппетит пропал. Пошёл к врачу, и сразу рак нашли, уже с метастазами. Не понимаю… Не могу осознать…

После констатации объяснили вдове, как действовать, и распрощались.

Да, жесток и коварен рак поджелудочной железы, ни единого шанса не оставляет. Он даёт о себе знать слишком поздно, когда время безнадёжно упущено. Точными статистическими данными я не располагаю, но этот вид рака встречается достаточно часто. А смертность от него одинакова для всех, независимо от финансовой состоятельности и положения в обществе.

Вот и разрешили долгожданный обед. На Центре кроме нас были всего две бригады. Значит, вызовов много, все в разгоне.

Давно заметил дурацкую закономерность. Поначалу кажется, что всю документацию оформил как положено, прям-таки идеально. Но когда иду сдавать, непременно отыщутся ошибки или недоделки. Вот и в этот раз без них не обошлось. Нет, ничего критичного не было, но тем не менее я сам у себя украл двадцать минут свободного времени.

Только было расселись в «телевизионке», как вызов пришёл: перевозка женщины пятидесяти восьми лет из ПНД в психиатрический стационар.

Врач Луиза Александровна встретила нас, как всегда, приветливо:

– Здравствуйте, любимая бригада! Как ваше ничего?

– Спасибо, пока всё в порядке. Кого везём?

– Первичную больную с галлюцинаторно-бредовым синдромом. В стационар сама попросилась, сказала, что с мужем хочет встретиться.

– А что, встречаться можно только в психбольнице?

– Не-е-е-т, Юрий Иваныч, ничего вы не поняли. Муж умер семь месяцев назад. Точней погиб, под поезд попал.

– Ну и каким же образом они встретятся?

– Я попыталась эту тему развить, но она уходит от ответа.

– Там не деменция часом?

– Нет, нет, она сохранная, полностью во всём ориентирована. Вот только везде ей муж мерещится.

Прилично одетая, невысокая, стройная больная стояла в задумчивости, прислонившись к стене. Но не тоскливой была эта задумчивость, а наоборот, какой-то светлой, мечтательной. Проводили мы её в машину, и там я не упустил возможности побеседовать со столь интересной пациенткой.

– Эльвира Владимировна, скажите, пожалуйста, вы с какой целью попросились в больницу?

– Ой, тут долго надо рассказывать… Семь месяцев назад у меня якобы погиб муж. Сказали, что поездом сбило. На опознание его сестра ходила, а меня не пустили, потому что мы с ним не расписаны. Формально-то я чужой человек. Она его опознала, потом в закрытом гробу похоронили. А вот кто там был, что за покойник, неизвестно.

– А почему вы считаете, что он жив?

– Потому что вижу его периодически. Я же не слепая, не дура, своего Алика из тысячи узнаю.

– И где же вы его видите?

– На улице. Но только у нас никак не получается остановиться и поговорить, кто-то мешает всё время. Представляете, позавчера иду в магазин, и Алик мне навстречу. Но тут мужик появился, как из-под земли вырос, и на меня какое-то затмение навёл. Потом я очухалась, смотрю, Алика уже нет. Никак не пойму, зачем нам мешают? Кому это нужно?

– Эльвира Владимировна, а вы не допускаете, что все ваши встречи – результат болезни?

– Нет, конечно! Ну ладно, допустим, я больная. Тогда получается, что и на телевидении тоже все больные?

– Не понял, а телевидение тут при чём?

– При том, что передачи ведут специально для нас с Аликом. Последний раз психолог выступала, говорила про наши отношения.

– А в больнице вы надеетесь с ним встретиться?

– Я на многое надеюсь. Мне во всём разобраться надо, понять, в чём дело.

Да, галлюцинаторно-бредовый синдром у Эльвиры Владимировны сомнений не вызывал. Правда, это не самостоятельная нозология, а проявление другой. Но сказать, какой именно, в данный момент, к сожалению, нельзя. И тем не менее этот случай весьма примечателен своей нестандартностью. Дело в том, что бред, как правило, обращён на себя и сам больной выступает главной фигурой. Его «Я» занимает центральное место: «Меня преследуют», «Меня хотят убить», «Я великий и богатый», «Я противодействую злу» и так далее. А вот здесь всё было по-другому. Главенствующее положение в бредовой системе занимала не сама Эльвира Владимировна, а её якобы живой муж.

Следующий вызов был уличный: травма ноги и алкогольное опьянение у мужчины пятидесяти под вопросом лет.

Пострадавший, одетый в засаленный рабочий бушлат, сидел на тротуаре, привалившись к ограждению. Судя по экспрессивному нецензурному монологу, он от души утолил жажду шайтан-водой.

– Что случилось, уважаемый?

– Да <фигли, распутная женщина>, встать не могу.

– Ногу, что ли, повредил?

– <Ни фига, ёп>. Давай, короче, домой меня вези!

Мои парни, взяв его под руки, стали поднимать, но не тут-то было.

– А-а-а, <распутная женщина>, нога, нога! Идите <на фиг> отсюда! – заорал он дурным голосом.

Стало понятно, что зайти в машину у него не получится. Поэтому положили на носилки и загрузили. И прямо сразу этот неугомонный затейник стал махать ногами, едва не попав по лицам моих парней.

– Слышь, мамино счастье, утихни, или я тебя вырублю! – громко рявкнул Герман, и болезный успокоился, словно после волшебного укола.

– Какая нога болит?

– Во, вот эта.

Скорей всего, был у него закрытый перелом наружной лодыжки правого голеностопа. Всю положенную помощь оказали и в травмпункт привезли. К тому времени он вряд ли понимал, где находится, потому что стал засыпать. Здесь замечу, что в травмпункте мы не передаём пациента из рук в руки, а оставляем в общей очереди, отдав в регистратуру сопроводительный талон. Поэтому неизвестно, дождался ли наш болезный приёма и как он добрался домой.

Следующим вызовом было дежурство на угрозе взрыва. Да, весьма интригующий повод.

Подъехали к «хрущёвке», возле которой были припаркованы автомобили пожарных, полиции и Следственного комитета. Я подошёл к троим офицерам полиции, мирно беседовавшим между собой:

– Здравствуйте, «скорая» на месте. Что случилось, не подскажете?

– Гранаты и взрывчатку в квартире обнаружили, – ответил подполковник. – Сейчас как изымут, так сразу вас отпустим.

Допытываться о подробностях я не стал. Зачем? Ведь если б хотели, то сами бы рассказали.

Спустя без малого два часа нас отпустили. При этом Виталий разочарованно сказал:

– Ну и чего? Зачем нас вызывали, просто постоять?

– Виталь, а что может быть лучше, чем просто постоять? – ответил я. – Если у нас нет работы, значит, у людей нет горя. Разве это плохо?

– Ну да, тоже верно, – согласился он.

После освобождения нас на Центр пригласили и больше никуда не дёргали. Домой я ушёл вовремя, с приятным чувством исполненного долга. И помня разговор с Виталием, я искренне желаю всем как можно реже становиться пациентами, а нам, скоропомощникам, почаще оставаться без работы!

Прекрасный воздух свободы

Кошмарный сон мне приснился. Совершенно реалистичный, безо всякой фантасмагории, а потому вдвойне кошмарный. Был я в этом сне не врачом, а преподавателем в непонятно каком учебном заведении. Причём дисциплину вёл не медицинскую, а почему-то юридическую. И явился на работу в непотребно пьяном виде вроде как после многодневных прогулов. Студенты, заметив моё нетрезвое состояние, стали шуметь, насмехаться и болтать на какие-то отвлечённые темы. Преодолевая ужаснейший стыд и стараясь казаться трезвым, я попытался объяснить, что такое право. Но вместо чего-то толкового стал нести невообразимую околесицу. Тем временем смех в аудитории не утихал и слышались возгласы: «Да ну, может домой пойдём?» Дальше кадр сменился, и я, снедаемый несмываемым позором, предчувствуя бесславное прекращение карьеры, оказался в кабинете руководителя, которым была начмед Надежда Юрьевна. В следующий момент наступило пробуждение, но оно отнюдь не сразу принесло облегчение. Ещё какое-то время я продолжал пребывать в унынии. И вот теперь понять не могу, какими подсознательными причинами был вызван этот идиотский сон. Самое-то главное, что я не выпивал давным-давно и абсолютно никакого желания не испытываю. Да, вот такие дурацкие фортели может выкидывать психика.

Вроде бы уже смирился с зимой, прекратил бесполезную ругань в её адрес. Но она взяла и полный беспредел устроила. Мороз с каждым днём крепчает и крепчает. С утра аж минус двадцать четыре! Куда это годится-то? Из-за густого инея на деревьях городские улицы похорошели. Вот только думалось мне не об эстетике, а о том, как бы нос и уши не отморозить. Хорошо хоть в этот раз автобус пришёл вовремя. По дороге я вновь мысленно закапризничал на этот раз из-за чрезмерной жары. Зато, когда вышел, оказался рад морозной свежести.

Возле крыльца чадили два фельдшера из прежней смены.

– Здравствуйте, дамы и господа! – поприветствовал я их. – Как поработали?

– Х***ново! – категорично ответила Мария Костина. – Мы на вызове глюкометр забыли, теперь, наверно, придётся деньги платить.

– Так вы бы вернулись туда и забрали.

– Вернулись, а толку-то? Никто не открыл, хотя они точно были дома. Мы долго стучали, даже если они и спали, всё равно бы услышали. Там семейка такая быдляцкая, наверно, рады, что глюкометр получили нахаляву.

– Маша, не переживай. Мне Андрей Ильич говорил, что глюкометры поставляются бесплатно.

– А какой им интерес от этого?

– Чтоб регулярно полоски к ним закупали. Поэтому не думаю, что будут стоимость взыскивать. Тем более не миллион же он стоит.

– Я смотрела, около двух тысяч.

– Ну вот видишь. Так что ничего страшного не случится.

Медицинский корпус встретил меня дикой сортирной вонью, будто разом целый взвод оправился. И причины были непонятными.

В «телевизионке» сидели наши предшественники во главе с Анцыферовым.

– Здорова, господа! Чего тут случилось-то? Откуда такое амбре? – поинтересовался я.

– Из туалета, естественно, – ответил врач Анцыферов. – Там засор и всё «г» через края полилось.

– А сантехник-то где?

– Сказали, что на звонки не отвечает. Бухой, наверно. Ну ты же его сам знаешь. Он видать шибко блатной, поэтому неприкосновенный. Другого бы на раз выкинули, а этого держат несмотря ни на что.

– Как смена прошла?

– Интеллигентно выражаясь, весьма <фигово>. Эта зараза вышла с больничного и на пару с Валькой Чистяковой гонять нас начала. С одного конца города на другой! И ещё наглости хватает требовать двадцатиминутный доезд. <Фиг> ей по всей морде, а не доезд! Из принципа не буду ничего переписывать, пусть хоть министру жалуются!

– Да в общем-то и в нашей смене так делают.

– Не-е-е, Иваныч, в вашей смене не так, не сравнивай. Надежда у вас баба адекватная. А ещё, представляешь, Валька нам ребятёнка двухлетнего подкинула. Верней, хотела подкинуть. Я её прямо сходу «послал»! Вообще уже <офигела>, нашла, <распутная женщина>, педиатров!

– Ну у нас такого нет. Раньше, бывало, роды кидали, но потом я с Надеждой по душам поговорил и всё прекратилось. А детские вызовы вообще не дают.

– Вот видишь, а ты говоришь так же! А, Иваныч, я же самое главное не сказал: наша машина сломалась, накрылась коробка. Так что будете на какой-то другой работать.

– А имущество из нашей машины перенесли?

– Да, дефибриллятор, кардиограф, ингалятор, контейнер с растворами. Только шины и воротники не брали, они в другой машине были.

Объявили конференцию. После доклада о смертях, инфарктах и инсультах очередь дошла до ДТП с пострадавшими. Таковых было три, но всех нас заставило встрепенуться лишь одно. Женщина, везя за собой на санках трёхлетнего ребёнка, попыталась перейти проезжую часть в неположенном месте. В результате она была сбита и получила серьёзную сочетанную травму. А вот с ребёнком всё обошлось благополучно. Он хоть и вывалился из санок, но остался целым и невредимым. Непонятно, что должно быть в голове у взрослого дееспособного человека, чтоб решиться на столь бездумный поступок. Если ты всегда готова к риску, то и подвергайся ему сама, не вопрос. Но спрашивается, кто дал тебе право ставить под угрозу жизнь ребёнка? Куда делся твой материнский инстинкт? Если он бесследно исчез или отсутствовал изначально, значит, ни о каких родительских правах не может быть и речи.

Закончив доклад, старший врач с нервозностью в голосе заявила:

– Игорь Геннадьевич и Надежда Юрьевна! Я опять вас прошу провести работу с Анцыферовым. Он стал вообще неуправляемым. В четырёх картах написал неправильное время и отказался переписывать.

– Почему его нет на конференции? – спросил главный.

– Не считает нужным, – ответила старший врач. – Один раз побывал, и всё на этом.

– Почему он не хочет переделывать карточки?

– Во всём винит диспетчера, говорит, что она нерационально вызовы распределяет, из одного конца города в другой. Из-за этого доезд превышает двадцать минут. В картах он пишет фактический, а не тот, который нужен.

– Да, помнится он мне тоже об этом рассказывал. И вы знаете, Галина Владимировна, я его понимаю. Вызовы-то действительно распределяются некорректно. При малом количестве бригад это было оправдано, и мы ни слова не говорили. А теперь недостатка нет. Каждый день на линии тридцать три – тридцать четыре бригады. Ну и зачем, спрашивается, гонять из конца в конец? Галина Владимировна, я так понял, что в вашей смене диспетчер действует полностью самостоятельно, независимо от вас. Но вы понимаете, что так не должно быть?

– Игорь Геннадьевич, я, честно говоря, не ожидала от вас такой реакции. Вообще-то и в приказе, и в должностных инструкциях написано, что врачи и фельдшеры обязаны подчиняться диспетчеру. А теперь он почувствует вашу поддержку и вообще распояшется. Мы так до полной анархии дойдём!

– Не преувеличивайте, Галина Владимировна, не нагоняйте панику. После конференции я с ним поговорю и всё, что нужно он перепишет. Но на будущее сделайте так, чтобы этот разговор больше не повторялся. Давайте работать не только по букве закона, но и просто по-человечески. Коллеги, вопросы есть?

– Да, – ответила фельдшер Кузнецова. – У нас с Галиной Владимировной возникли разногласия. Я поставила больному судорожную готовность, но мне сказали, что она ставится только на основании энцефалографии. Получается, что клиническая картина вообще не имеет значения?

На этот вопрос ответила Надежда Юрьевна, стараясь быть корректной по отношению к старшему врачу и не принизить её авторитет.

– Да, решающее значение в диагностике имеет ЭЭГ. Но, если нет возможности её выполнить, нужно руководствоваться клинической картиной. Нужно проверить симптомы… симптомы… Дай бог памяти… Трюссо, Хвостека…

– Маслова, – дополнил врач Данилов.

– Короче говоря, вбейте в поиск «симптомы судорожной готовности», и сразу выскочит то, что надо, – подвела итог Надежда Юрьевна. И ещё, коллеги, напоминаю про соблюдение масочного режима. Даже в машине вы должны быть в масках.

– А уж в машине-то зачем? – спросил Данилов.

– Этот вопрос задайте главному санитарному врачу, – ответила Надежда Юрьевна.

– А если вызов не на инфекцию и не к ребёнку?

– Евгений Анатольевич, речь идёт о постоянном ношении маски на всех вызовах.

– Я балдею от этого цирка!

– Балдеть вы можете сколько угодно, но будьте любезны выполнять требования. Ещё, коллеги, по традиции у нас будет проводиться выставка детских рисунков на новогоднюю тематику. Знаю, что ваши дети и внуки умнички, пусть порадуют всех своими талантами. А мы в долгу не останемся и ответим подарками. Рисунки приносите Андрею Ильичу.

– Кстати о подарках, – сказала фельдшер Шахова. – Мы ежемесячно платим взносы в Ассоциацию медсестёр. Каждый раз нам обещают золотые горы. Якобы помогут детей собрать в школу, дадут новогодние подарки, проведут праздничные мероприятия, нас как-то поощрят. Но в итоге мы не получаем ничего. Спрашивается, за что с нас берут деньги?

Андрей Ильич встал с места злой, как сто чертей и едва сдерживаясь, ответил:

– Ну что вы всё об одном и том же? Для нас проводятся образовательные мероприятия.

– Ой, да не смешите, Андрей Ильич! За весь год провели один вебинар, который через одно место был организован, и одну конференцию. То чего-то для медсестёр поликлиник, то ещё какая-то лабуда, уж сейчас и не вспомню. Нам-то зачем это надо?

– Вам, как членам Ассоциации, проще проходить аккредитацию и аттестацию, – выдал Андрей Ильич ещё один аргумент.

– А какая тут взаимосвязь? Покажите, где написано, что для членов Ассоциации установлен упрощённый порядок аттестации и аккредитации! Вы просто не знаете, что сказать. Всё, я пишу заявление о выходе, у меня нет лишних денег.

– Пишите, пишите… – махнул рукой Андрей Ильич.

Да, понимаю, что средним медработникам мало пользы от членства в их Ассоциации. Но главный фельдшер агитирует их не по собственной прихоти и не от финансовой заинтересованности. Причина в том, что на него жёстко давит руководитель региональной Ассоциации, постоянно требующий роста членства. Рядовым работникам намного проще: написали заявление и вышли. А вот из Андрея Ильича в очередной раз сделают врага народа.

После конференции диспетчер Надежда сообщила отвратительную весть: будем работать на тридцать первой машине с водителем Жуковым. Считается он худшим из худших, и работу с ним все воспринимают как наказание. Валентину Василичу хорошо за шестьдесят, он всегда спокоен, вежлив, абсолютно неконфликтен, город знает на «отлично». Так что же с ним не так? Чем он не устраивает? Всё дело в его чрезмерной осторожности, пугливости и зашуганности. Валентина Василича бесполезно просить ускориться. Уговорить его включить спецсигналы – задача не из лёгких. Но даже если и удастся это сделать, то быстрее он не поедет. Сверкающая и воющая машина как ползла, так и будет ползти в общем потоке.

Первый вызов прилетел около девяти, раньше, чем обычно. Поехали на боль в груди у мужчины сорока шести лет.

У большого частного дома, было припарковано несколько разномастных легковых машин: от древней убитой «девятки» до сверкающего черного «крузака». Возле калитки стояли четверо суровых мужчин средних лет. Были они прилично одеты, ничего предосудительного не совершали, однако от них исходили ощутимые флюиды опасности. Их внешность не хуже справки о судимости говорила о принадлежности к криминальному миру.

– Сколько можно вас ждать? Чего-то попутали, что ли? – жёстко спросил один из них, а остальные недобро уставились на нас. – Вы приехали к человеку, который за городом смотрит! Если с ним что-то случится, то мы с вас по любому спросим, и за мусорами не спрячетесь! Давайте по-бырому, сделайте всё по-людски!

Разумеется, вступать в дискуссию мы не стали и прошли в дом. Обстановка внутри была богатой и в то же время до карикатурности безвкусной. За столом сидели четверо мужчин, похожих как две капли на тех, которые находились на улице.

– Вы чё, пешком, что ли, шли? – спросил мордатый, набыченный тип. – Давайте работайте быстрей!

Больной, одетый в добротный спортивный костюм, сидел на большом кожаном диване и тяжело, часто дышал. На бледном лице выделялся синюшный носогубный треугольник.

– Что с вами случилось?

– Вот здесь заболело, – показал он на нижнюю часть грудной клетки. – Резко, как будто пику вогнали. Дышится тяжело, слабость…

– Травмы были?

– Давно. Сейчас нет.

– Туберкулёз есть?

– Да, но я лечился.

– То есть сейчас не открытая форма?

– Не-не.

Послушал его, и оказалось, что левое лёгкое не дышало. Да и вообще вся левая часть грудной клетки была как неживая, не участвовала в дыхании, и голосового дрожания в ней не ощущалось. При перкуссии раздавался звонкий тимпанический звук. Всё это говорило о развитии спонтанного пневмоторакса. Это опасное состояние возникает из-за повреждения висцеральной плевры, тонкой оболочки, покрывающей лёгкие. В результате воздух станет поступать в плевральную полость, отчего лёгкое сожмётся и прекратит работу. Здесь, скорей всего, плевра оказалась повреждённой туберкулёзным процессом. Но возможен и идиопатический пневмоторакс, причины которого неизвестны.

Больного загрузили в машину, дали кислород и, сопровождаемые кавалькадой автомобилей «братвы», благополучно привезли в стационар.

Давно я понял, что в нашей стране криминал возведён в культ и занимает весомое положение. Общество отравлено уголовной субкультурой. Из телевизоров и радио изливаются жаргон и разудалые блатные песни. В СМИ и интернете освещаются биографии и жизнедеятельность так называемых «авторитетов». По всей видимости в стране куда-то исчезли подлинные герои, раз их место заняло всякое криминальное отребье.

Мне могут возразить, мол, криминалитет – это неотъемлемая часть нашего общества, он же к нам не из космоса прилетел. Нет, категорически с этим не соглашусь. Эти люди сознательно противопоставили себя обществу и откровенно паразитируют на нём. Разве придёт кому-то в голову назвать впившегося клеща неотъемлемой частью тела? Неужели кто-то станет рассуждать о праве клеща на существование? Любой разумный человек без всяких внутренних терзаний удалит его как можно скорей. Для того, чтобы впредь такого не повторялось, ненужно ставить заведомо недостижимую цель полного истребления клещей на всей территории страны. Зачем, если есть весьма простые защитные меры?

Я не идеалист и не утопист, а потому прекрасно понимаю, что преступность неистребима. Она была, есть и будет при любой власти и любом строе. Однако государству вполне по силам не позволить ей чувствовать себя вольготно. В общество должна внедряться установка о неприемлемости и позорности криминального образа жизни. Все носители воровских идей должны знать своё место и чувствовать себя изгоями, людьми второго сорта. Здесь особо подчеркну, что речь идёт лишь о тех, кто сознательно и продуманно посвятил свою жизнь уголовному миру.

Велели было в сторону Центра двигаться, но по пути вызов дали: психоз у мужчины пятидесяти одного года. Ехать предстояло на противоположный конец города, глухую окраину. Однако поводом для возмущения это не стало, ведь вызов-то наш, профильный, который никто кроме нас не отработает. Расстояние было большим, а скорость маленькой. Валентин Василич с невозмутимостью буддийского монаха пристроился к ехавшему перед нами троллейбусу и потихоньку полз за ним.

– Василич, ну давай уже перестроимся и ускоримся! – не выдержал я. – Иначе мы таким макаром только к вечеру приедем!

– Ничего, успеем. Куда торопиться-то, никто же не умирает, – добродушно ответил он.

– Дело не в умирании, а в получении <люлей> за долгий доезд! Зачем нам это надо?

Нехотя и со скрипом Валентин Василич всё-таки послушался. Конечно, мы стремглав не полетели, но поехали поживей.

У подъезда «хрущёвки» нас встречала пожилая женщина в стареньком, видавшем виды пальто.

– Здравствуйте, я вас к сыну вызвала. Очень прошу, помогите ему ради Христа!

– Что с ним такое? – спросил я.

– Наверно белая горячка. Как проснулся, так чудить начал, чего-то всё мерещится.

– Когда он последний раз выпивал?

– В пятницу. У него запой был очень сильный. Начальник дал неделю, чтоб выходиться. Я уж думала, что он на поправку идёт, аппетит появился, вчера поел хорошо. А сегодня на тебе! Только вы уж не увозите его никуда. Иначе он работы лишится, выгонят по статье! Может, поставите капельницу?

– Не знаю, сейчас посмотрим. Он не агрессивный?

– Нет-нет, что вы! Он даже когда выпьет, спокойный, плохого слова не скажет!

Виновник торжества, лохматый, с большими неухоженными усами, не обращая внимания на нас, спросил у матери:

– Мам, а чего ты тётю Ларису не привела? Она так и стоит в подъезде?

– Господи, Витя, ты уж совсем, что ли, рехнулся? Тётя Лариса умерла давно! – оторопела мать.

– Ну ладно, ладно, не ругайся! – примирительно ответил он. – Меня срочно на работу вызвали, сейчас буду собираться.

– Кто вызвал? Тебе же дали неделю за свой счёт.

– Егоров и Димка Кротов, они внизу стоят, ты их, наверно, видела. Я сейчас быстро, туда-обратно, так что не переживай.

А дальше нам наскучило притворяться мебелью и пришлось о себе заявить:

– Виктор, а почему ты не спросишь, кто мы такие и зачем приехали?

– А чего спрашивать? Идите на кухню, газ там. Но плита у нас нормально работает, шланг новый поставили, газом не пахнет. Смотрите, проверяйте.

– Нет, мы не из газовой службы. Мы «скорая помощь». Пойдём-ка в комнату и там поговорим.

– Ну идёмте, только давайте побыстрей, а то меня ждут.

– Нет, уже никто не ждёт, мы обо всём договорились. Рассказывай, что тебя сейчас беспокоит?

– Да сейчас вроде всё наладилось. Я тут позволил себе лишка, потом два дня умирал, не ел ничего. Вот только сна нет, уж третью ночь не сплю.

– А работаешь кем?

– Сварщиком в строительной фирме.

– Всё понятно. Снимай рубашку, сейчас давление померяем и капельницу сделаем. А вы приготовьте ему что-нибудь поесть, хотя бы бутерброды.

Была во мне твёрдая уверенность, что делирий мы непременно купируем. И точно, Виктор прямо на глазах преобразился, его разум очистился от белогорячечного дурмана.

– Ну что, Вить, тётя Лариса всё ещё в подъезде? – спросил я.

– Нет, это просто затмение нашло, приснилось, наверно.

– Ладно, надеюсь, бухалова больше не будет?

– Нет-нет, я к понедельнику должен быть как огурец!

– А для надёжности может стоит закодироваться?

– Не, не надо, я сам справлюсь, сила воли пока есть.

В этот раз Виктору повезло, алкогольный делирий ушёл. Но, к сожалению, не бесследно. Само по себе длительное употребление большого количество алкоголя неизбежно вызывает энцефалопатию, то есть повреждение головного мозга. А каждый случай делирия это повреждение многократно усиливает.

Судя по всему, Виктор не осознал своё опасное положение и к полной трезвости не готов. Но он взрослый человек и сам является творцом собственного счастья.

После этого поехали в районный суд, где у мужчины тридцати трёх лет боль в груди приключилась.

В зале судебных заседаний молодая женщина в прокурорской форме сказала:

– Посмотрите, пожалуйста, нашего обвиняемого. Сейчас должно быть избрание меры пресечения, а он заявил, что у него плохо с сердцем и вот-вот помрёт. Спуститесь вниз по правой лестнице, конвой в курсе, вам его выведут. Но только к вам просьба: потом зайдите сюда и скажите, может ли он в судебном заседании участвовать.

– Понял, всё сделаем.

Пациент выглядел так, будто жизнь его висела на волоске. Из клетки в служебное помещение шёл, пошатываясь и еле волоча ноги, а с лица не сходила гримаса нестерпимой боли.

– Что вас беспокоит? – спросил я.

– Сердце… С сердцем плохо… А-а-а, как больно… Бьётся неправильно, как будто остановится…

– Болит постоянно или только при вдохе?

– Постоянно…

– Раньше такое бывало?

– Нет, но у меня батя от инфаркта умер, наверно, по наследству передалось…

Конечно же, первым делом сняли кардиограмму. И вопреки всем жалобам оказалась она не просто нормальной, а по-настоящему идеальной, с правильным синусовым ритмом. Памятуя о коварных задних инфарктах, зачастую не отображающихся в стандартных отведениях, сделал я собственноручно ЭКГ по Небу. Благо шпаргалка была под рукой. Но и там ничего криминального не вылезло. В качестве последнего штриха, сделали тропониновый тест, реагирующий на повреждение миокарда, и результат оказался отрицательным.

– Ну что, всё у вас замечательно, – сообщил я. – Ничего плохого в сердце нет.

– Да вы чего гоните? – громко возмутился он, видимо позабыв, что находится при смерти. – Везите меня в больницу! Мне чё тут, сдохнуть, что ли?

– Нет, везти вас не с чем.

– Да вы чё, блин, не люди, что ли? Вы в мусарне работаете, да?

Продолжать диалог было бессмысленно, и мы удалились, не обращая внимания на раздававшиеся вслед угрозы и оскорбления.

– Ну как? – спросила сотрудница прокуратуры, когда мы вернулись в зал.

– Всё замечательно, жив-здоров, – ответил я.

– Значит, в судебном участвовать может?

– Да, конечно. Извините, у меня вопрос созрел. А если мера пресечения ещё не избрана, обвиняемого всё равно конвой стережёт? – поинтересовался я.

– Нет, просто его из ИВС привезли, он там содержался. А после ареста в СИЗО поедет.

Мораль тут очевидна и проста: симулировать надо с умом, заранее всё продумав. Но умственные способности нашего несостоявшегося пациента оставляли желать лучшего. Ведь он выбрал самый что ни на есть проигрышный вариант. Видать, не знал, что сердечная патология не диагностируется на основе одних лишь жалоб. Лучшим вариантом здесь была бы симуляция боли в животе. Тогда пришлось бы везти его в хирургический стационар. И пусть там не нашли бы никакой патологии, но судебное заседание было бы сорвано.

Вместо обеда получили следующий вызов: задыхается женщина тридцати пяти лет.

Открыл нам супруг больной, высокий, спортивного вида мужчина:

– Здрасьте, что-то жена у меня совсем раскисла, стала как старая бабка. Может, почините её? Иначе у нас все планы сорвутся.

– Ладно, сейчас посмотрим.

Больная с нездоровым румянцем на щеках лежала на заправленной кровати.

– Здравствуйте, что случилось?

– Я простудилась очень сильно. В груди всё заложено, никак не дышится. И температуру не могу сбить.

– А почему врача из поликлиники не вызвали?

– Потому что ждать очень долго. Да она ничего и не сделает, только лекарства выпишет и всё.

– Так, а от нас вы что хотите?

– Ну вы же можете какой-нибудь укол сделать. А ещё у вас специальная брызгалка есть, чтоб не задыхаться.

– Дайте-ка я вас сперва послушаю.

Услышанные звуки оптимизма не внушали. Хрипы и крепитация говорили о двусторонней пневмонии. Да ещё и температура была высокой, тридцать восемь и восемь.

– Ничем не могу обрадовать, – сообщил я. – У вас двусторонняя пневмония, то есть воспаление лёгких. Путь только один: в больницу.

– Не-е-е-т, да вы что, какая больница! – встревожилась больная. – Завтра свадьба у брата, мы хотя бы в ЗАГС должны прийти! Ну сделайте укол, пожалуйста!

– Да сделаем мы вам укол, но ведь он же не волшебный, болезнь не вылечит. От него только температура снизится, да и то на время. Без лечения вы жизнью рискуете, тут дело не шуточное!

– Ну вы скажите тогда, чем лечиться. Муж сходит, всё, что нужно купит.

– Мы не имеем права назначать лечение. Наша задача – облегчить состояние и увезти в стационар.

– Блин! Ну ладно, тогда хоть укол сделайте!

Укололи её жаропонижающим и, взяв письменный отказ от госпитализации, распрощались.

Образ мышления этой пациентки пониманию не поддаётся. Не могла, да и не хотела она осознать всю серьёзность своей болезни. А оттого и неправильно приоритеты расставила. Мол, главное брата уважить, на свадьбе погулять, а потом будь, что будет, глядишь всё само рассосётся. Но, рассуждай-не рассуждай, а насильно человеку не поможешь.

Наконец-то разрешили обед, ставший долгожданным. Валентин Василич, как всегда, никуда не спешил и поэтому мы не поехали, а медленно и печально поползли. Путь, который можно было проехать минут за десять-пятнадцать, занял у нас тридцать три минуты.

Почему-то в этот раз времени нам дали много, больше двух часов. Но, сколько ни сиди, а вызов всё равно неизбежен. Не бывает такого, чтоб с обеда до конца смены дурака провалять. Дали перевозку девушки семнадцати лет из ПНД в психиатрический стационар.

Автором направления был молодой врач, имя-отчество которого, к своему стыду, я так и не удосужился запомнить.

– Девочка с пограничным расстройством личности, у нас год наблюдается. Очень проблемная. Наносит самоповреждения, о смерти мечтает. Стала на «голоса» жаловаться, но на процесс не похоже. Сегодня опять все руки себе исцарапала. На госпитализацию согласна, сидит в коридоре с матерью.

– Вы за Людой Поповой? – спросила женщина, кивнув на невысокую круглолицую девушку с короткими чёрными волосами.

– Да, пойдёмте в машину, там побеседуем.

С лица Людмилы не сходило уныло-тоскливое выражение, и никакой заинтересованности беседой она не проявляла.

– Люда, что вас сейчас беспокоит?

– Ой, ну я же только сейчас рассказывала, – недовольно ответила она.

– Хорошо, давайте тогда пообщаемся коротко, только о самом важном. Какое у вас настроение?

– Плохое.

– Давно?

– Всегда. Мне всё надоело, я не знаю, зачем живу. Смысла никакого не вижу.

– А порезы себе наносите, чтобы с жизнью расстаться?

– Нет, просто мне сразу легче становится, настроение повышается. Скорей бы эту дурацкую школу закончить…

– Люда, а ещё мне сказали, что вас беспокоят какие-то голоса. Может, расскажете о них поподробней?

– В голове бывает какой-то голос непонятный.

– И что он вам говорит?

– Мои мысли повторяет, обсуждает меня.

– А как вы считаете, этот голос реальный или просто кажущийся?

– Ну, конечно, ненастоящий, я же не шизанутая! Просто кажется.

– Он вас не пугает?

– Ну как, а вдруг заставит чего-нибудь плохое сделать?

– Он громкий? Мешает вам?

– Нет, тихий. Особо не «достаёт».

– Люда, а в больницу вы сами захотели, или мама настояла?

– И мама, и я сама тоже хочу.

– Ладно, тогда в путь!

При выполнении перевозок я не обязан беседовать с пациентами. Но, поскольку каждый случай по-своему клинически интересен, не получается у меня удержаться от беседы.

Да, врач диспансера был полностью прав, «голоса» Людмилы совершенно непохожи на шизофренические. Она относилась к ним критически, понимая, что они ненастоящие. У неё не было их бредовой трактовки. Ну и наконец отсутствовал наиболее важный признак псевдогаллюцинаций – убеждение больной в их «сделанности». Людмила даже не пыталась сделать вывод, что эти «голоса» ей навязал кто-то извне. Кроме того, она проявляла адекватные живые эмоции, не обнаруживала характерных для шизофрении нарушений мышления. Поэтому можно сделать вывод, что не поразил Людмилу этот страшный недуг. Расстройство личности, конечно, тоже не сахар, но всё-таки куда лучше шизофрении.

После этого нам велели ехать на Центр. И, как ни странно, нам дали не только доехать, но и побездельничать аж целых три часа. Ко мне стала закрадываться мыслишка, что, глядишь, так и просидим до конца смены. Но такого счастья не случилось, и нам дали вызов: избита женщина тридцати девяти лет.

Приехали мы в старое разрушающееся общежитие, насквозь пропитанное канализационной вонью. На втором этаже, в коридоре, находились четверо женщин в домашней одежде, двое из которых отчаянно ругались.

– Чё ты к нему пристала? Заведи себе мужика и не лезь к чужим! Мало он тебе <вдарил>, ты сама напросилась!

– Я беременная! Ты знаешь, что ему за это будет? Я заяву напишу, и он сядет!

– Какая ты беременная? Кто на тебя залезет? Ты же грязная, как помойка!

Скандал был готов вот-вот перейти в фееричный мордобой, но мои парни пресекли это непотребство на корню. Они решительно завели пострадавшую в комнату и закрыли дверь.

– Что случилось? – спросил я.

– Ленкин сожитель меня избил.

– Куда и чем он вас бил?

– Кулаком по лицу два раза, вот по этой щеке, потом в грудь и в живот.

– Что сейчас беспокоит?

– Живот болит и голова.

– Беременность подтверждена?

– Ну я пока никуда не ходила, просто у меня задержка вторую неделю.

– Данные того, кто вас избил, знаете?

– Волков Александр, они в семнадцатой комнате живут.

– Понятно. В больницу едем?

– Конечно, едем! Я ему не прощу!

Выставил я ей тупую травму живота, после чего в хирургию свезли. Что тут скажешь? Печально наблюдать нравственную деградацию людей. Она распространяется подобно эпидемии, неуклонно захватывая общество и делая его больным. И, к сожалению, никакого противодействия этот процесс не встречает.

После этого нас снова на Центр вернули, и там, сделав все дела, до конца смены досидели.

Выйдя со «скорой», я с удовольствием сделал глубокий вдох. Воздух был напитан не только морозной свежестью, но и ни с чем не сравнимой прекрасной свободой. Но свобода хороша лишь в ограниченных дозах, иначе разовьётся привыкание, и тогда превратится она в пошлое безделье. Нет, не желаю я такого превращения, а потому, пока есть силы, с работой не расстанусь!

Подозрение на психический недуг

Уж третий день оттепель. Казалось бы, хорошо, не надо морозиться и всячески утепляться, напяливая сто одёжек. Но со вчерашнего вечера как зарядил снег с дождём, так до утра и продолжился. Что может быть неприятнее, чем попадание мокрой холодной мерзости в лицо, а тем более за шиворот? Но тут я и сам виноват: не догадался взять зонт.

В автобус вошла наша дезинфектор Галина Петровна и, увидев меня, быстренько уселась на соседнее место. Почему-то сразу стало понятно, что на этот раз не станет она болтать ни о чём, а заведёт серьёзный разговор. И точно:

– Юрий Иваныч, мне, конечно, очень неудобно, но просто уже не к кому обратиться. Вы ко мне всегда с пониманием относитесь…

– Галина Петровна, вы прям как настоящий дипломат. Ну или дипломатиха, издалека начинаете!

– Ой, рада бы посмеяться, да не могу, мне сейчас не до этого. Юрий Иваныч, выручите меня, одолжите пять тысяч! У меня такая ужасная ситуация, что просто слов нет!

– Опять кредит, что ли?

– Да не опять, а тот же, что и был.

– Так вы же сказали, что продали квартиру и расплатились?

– Я только с одним расплатилась и остальные деньги внучке отдала. А другой на мне так и висит. Думала, что справлюсь…

– Ну ладно, давайте я вам на карту переведу.

– Нет-нет-нет, что вы! Если там хоть копейка появится, то сразу всё спишут! Мне бы только наличными.

– У меня с собой нет. Давайте тогда в следующую смену принесу, уж четыре-то дня подождёте?

– Хорошо, хорошо, Юрий Иваныч, спасибо вам!

Галина Петровна с её просьбой вызвала во мне какую-то шизофреническую амбивалентность. С одной стороны, не испытываю я к ней ни капли жалости, а с другой – ответить отказом как-то не по-людски получится. Пусть и жестоко это прозвучит, но те, кто добровольно, осознанно и без крайней нужды залезает в долговую кабалу, на мой взгляд, сострадания не заслуживают.

Страсть Галины Петровны к кредитам давно стала притчей во языцех на «скорой». Ранее я уже рассказывал о том, как она купила в кредит дорогущий набор «омолаживающей» косметики. Спрашивается, разве покупка откровенной дряни за бешеные деньги является жизненно необходимой? Да и без прочих кредитов ей можно было спокойно обойтись.

Однако и на тех, кто всеми силами «впаривает» кредиты, лежит огромная вина. Ведь реклама преподносит их как халявные деньги, раздающиеся от широты души. Наверное, все слышали призыв из рекламного ролика известного банка: «Приходите за деньгами!» Да, просто приходите и берите, словно в подарок. И на людей, психологически слабых, не желающих осознать, что на них вешают долг, это производит впечатление. Ведь желанные деньги или товар тебе дают здесь и сейчас, а рассчитываться за них хоть и придётся, но не сразу, а когда-то потом, в далёкой и мутной перспективе.

У меня нет права учить кого-либо уму-разуму, поэтому скажу только за нас с супругой. Мы трезво оцениваем свои возможности и при этом категорически не желаем становиться должниками. Если нам нужно купить что-то дорогостоящее, то поднакопим и купим. Нет, от кредита мы не зарекаемся, всякое может случиться. Но возьмём его лишь в случае крайней необходимости, когда будет стоять вопрос жизни и смерти.

На территории «скорой» царило форменное безобразие: сплошная вода и размокшая снежная каша. И почему-то не было заметно никаких попыток устранить это непотребство.

Спрятавшись под крыльцом, у входа в медицинский корпус чадили коллеги из прежней смены. К сожалению, места мне там не хватило, а курить под сыплющей с неба ледяной мокрой пакостью не хотелось совершенно.

«Телевизионка» была полным-полна народом. В числе прочих, сидели и наши предшественники.

– Всех приветствую, господа! Ну как, по Любе не скучаете?

– Да ну, Иваныч, <фигли> ты её вспоминаешь? – ответил врач Анцыферов. – Она теперь при встрече со мной сразу рожу воротит. Ну её на х***ен! Сейчас аж дышится легче! И на работу идёшь с желанием, и с работы – как человек! Мы сутки отработали, и ничего, всё нормально, никто нас не заездил.

– Да не то слово! – согласился врач реанимационной бригады Воробьёв. – Ведь страшно вспомнить, что было! Нас на всё подряд гоняли, вообще без разбора. Я её спросил: ты видишь разницу между реанимационной и общепрофильными бригадами? Но она же непробиваемая, у неё только один ответ: вызовов много и должны все бригады работать.

– Но тут в основном Галина виновата, – сказал я. – Она как старший врач должна была порядок навести.

– Да и Димка до неё был не лучше, – ответил Анцыферов. – Старший врач – это дирижёр, а дежурная смена – оркестр. Вот только х***новые у нас дирижёры. Помнишь, Иваныч, Макарову?

– Ну что ты спрашиваешь! Лидию Тихоновну грех не помнить. Конечно, она была эталоном старшего врача. Такого даже представить нельзя, чтоб в её смене кто-то без контроля оставался. Интересно, жива ли?

– Говорят, жива и в своём уме, а уж ей, наверно, под девяносто.

Объявили конференцию. Из доклада старшего врача о смертях, особо запомнилась одна. В комнате коммунальной квартиры повесилась пожилая женщина семидесяти с чем-то лет, а приехавшая бригада всего лишь законстатировала. Казалось бы, ничего тут нет особо примечательного. Но соседи рассказали, что эта бабуля большую часть жизни провела в местах не столь отдалённых. Страдала она многими болячками, от которых и не надеялась избавиться, да видать ещё и не смогла полностью адаптироваться к свободе. Поэтому и стала она искать свою смерть.

Поначалу какими-то окольными путями это делала. Страдая гипертонией, практически постоянно чифир пила в надежде на то, что умрёт от высокого давления. Что и говорить, странный и неэффективный способ она выбрала. С жизнью вряд ли бы рассталась, а вот заполучить инсульт, оставшись парализованной и беспомощной, могла запросто. Но видимо всё она поняла и решила вопрос радикально.

Закончив доклад оперативно, старший врач сообщила:

– У нас тут такое ЧП ночью случилось… Я просто в шоке, потому что ни разу с таким не сталкивалась. Фельдшеры Тимофеева и Потёмкина повели в машину дедушку восьмидесяти двух лет…

– Извините, перебью, – нахмурившись, сказал главный. – Что за диагноз у него, откуда и зачем повели в машину?

– ОКС без подъёма[16]. Повели из дома в машину, чтоб увезти в кардио. Ну вот, а около машины он поскользнулся и упал в воду. Пришлось обратно возвращаться в квартиру, переодеваться. А как только усадили в машину, у него началась сильная загрудинная боль. Когда приехали в кардио…

– Стоп, Галина Владимировна! – прервала начмед Надежда Юрьевна. – Я не поняла, в машине они ему повторную ЭКГ сняли и обезболили?

– Вот в том-то и дело, что нет! ЭКГ сделали в кардио, там инфаркт вылез, как положено, с подъёмами. Мне звонила оттуда дежурный врач, очень сильно ругалась, что пациента не обезболили, да ещё и пешком привели, а не на каталке. Но она их всё-таки заставила м***фин уколоть.

– <Распутная женщина>! – беззвучно, но понятно выругалась Надежда Юрьевна и хлопнула по столу ладонью. – Вероника, а где твоя напарница?

– Она ушла, ей надо было пораньше, – ответила Тимофеева.

– Вы объяснительные писали?

– Нет.

– Значит, домой не уйдёте, пока не напишете и не принесёте мне лично. А Потёмкину вызывайте прямо сию минуту, Галина Владимировна! Пусть приходит, приползает, приплывает, но чтоб у меня она была!

– А что писать-то? – спросила Тимофеева.

– А то и пишите, почему помощь не оказали по стандарту, почему повторно не сделали ЭКГ, почему больной шёл своими ногами, а не на носилках!

– Надежда Юрьевна, ну ведь это было ночью, кто его потащит? Мы его всё равно бы не донесли! Мы же не лошади!

– Вероника, когда нести некому, значит, вызываем МЧС-ников!

– Да что они, специально поедут больного тащить?

– Представь себе, поедут! Всё, как напишешь, сразу идёшь ко мне. Разговор у нас будет очень серьёзный. Коллеги, в свете случившегося, напоминаю, что при ОКС без подъёмов помощь оказываем такую же, как и с подъёмами. В том числе, обязательно делаем м***фин. Нет, у меня всё это в голове не укладывается… Никогда не думала, что такое может быть…

По Надежде Юрьевне стало видно, что её давление сильно подскочило. Да и неудивительно, ведь столь вопиющие непрофессионализм, пофигизм и безответственность, вряд ли кого-то оставят равнодушными. Этим девчулям очень сильно повезло, что обошлось без трагического исхода. Хотя думается, что даже в таком случае, у них бы всё равно не получилось осознать свои нарушения. Утешает здесь только одно: грамотных и ответственных работников пока ещё подавляющее большинство.

Далее главный врач обратился к главному фельдшеру:

– Андрей Ильич! Мне очень не хотелось выносить этот вопрос на публику, но всё-таки придётся. Я давал вам срок две недели, чтоб освободить часть подвала. Вчера вы должны были доложить, но ни ответа ни привета я от вас не услышал. Непонятно, в чём загвоздка? Вы сами сказали, что всё оборудование там давно списано, с баланса снято. Что вы, как Плюшкин, всякий хлам бережёте?

– Игорь Геннадьевич, я не берегу. Просто никак вопрос не решу об утилизации. Кардиографы и дефибрилляторы просто так в мусорку не выбросишь. Да там ещё много чего.

– Ну и когда вы планируете этот вопрос решить?

– Завтра уже точно приедут и заберут.

– Ладно, со сложной техникой всё понятно. Но ведь там ещё завалы всякой ерунды, которую можно просто выбросить. Например, пустые индивидуальные аптечки, футляры для многоразовых шприцов, какие-то фуфайки, сапоги. Что случится, если это просто взять и выбросить?

– Хорошо, Игорь Геннадьевич, – тяжко вздохнув, покорно сказал главный фельдшер. – Сегодня же выброшу.

После конференции Андрей Ильич меня остановил:

– Юрий Иваныч, пойдём со мной в подвал, может, чего возьмёшь себе. А то поздно будет.

– А разреши, Андрей Ильич, я своих парней приведу? Может, они тоже что-нибудь присмотрят?

– Давай, веди.

В подвале был настоящий Клондайк, аж глаза разбежались. Понабрали мы всякой всячины. У меня аж два полных пакета получились. Взял я несколько пластиковых контейнеров для шприцов, в них хорошо семена замачивать, три металлических контейнера для игл, чтоб хранить всякую мелочь типа гаечек-винтиков. Нашёл троакар, который можно как шило использовать. Ну и вдобавок взял новёхонькую фуфайку защитного цвета для дачи. В общем, из подвала мы вылезли хоть и малость перепачканные, но довольные. А всё-таки действительно жалко того добра, которому уготована печальная участь.

Первый вызов прилетел в десятом часу: травма головы без кровотечения у молодого человека двадцати двух лет.

Открыла нам плачущая женщина:

– Ой, что он натвори-и-и-л! Доездился! Вон туда проходите.

Пострадавший сидел в кресле, запрокинув голову. Лицо его было бледным, а справа на лбу красовалась роскошная гематома, величиной с кулак.

– Здравствуйте, уважаемый! Что случилось?

– Да я это… Запнулся в туалете и лбом об унитаз треснулся.

Тут мать не выдержала и её, что называется, прорвало:

– Да что вы его слушаете! Он с друзьями на отцовской машине катался, за рулём был и в кого-то влетел! А самое главное, что машину бросил и убежал! Я теперь вообще не представляю, что будет! Муж с вахты вернётся, вообще прибьёт этого д***била!

– Мам, ты чё, вообще, что ли, ку-ку?! – накинулся на неё сын и покрутил у виска пальцем. – Они же сейчас ментам всё передадут!

– И пусть передают! Мне на тебя вообще на***рать! Хватит, я больше не буду за тебя д***мо разгребать!

– Я же под «условкой» хожу! Ты соображаешь вообще?! Меня же за любую фигню могут закрыть!

– Всё, я сказала! Выпутывайся теперь как хочешь! Я даже палец о палец не ударю, чтоб тебе помочь! Ты взрослый мужик, в армии отслужил, а живёшь на нашей шее! Ты не маленький мальчик, чтоб за тебя всё делали и в попу целовали!

– Ну ладно, всё, успокойтесь, – сказал я. – Илья, что тебя сейчас беспокоит?

– Башка болит… Чё мне теперь делать? А в больницу меня положат?

– Если черепно-мозговая травма подтвердится, то положат.

– А там меня не заставят дуть в трубку?

– Скорей всего, заставят.

– Блин! – стукнул он кулаком по подлокотнику. – Мам, ну чё делать-то? Позвони Анне Станиславовне, адвокату, может она как-нибудь разрулит?

– Ой, боже мой, за что мне всё это? Опять деньги… Сколько же ты из нас вытянул! Мы ведь только на тебя работаем!

– Мам, ну ладно, чё я, специально, что ли? Если всё утрясётся, я к дяде Саше на работу устроюсь, машину восстановлю.

– Илья, а кроме тебя ещё кто-то пострадал? – спросил я.

– Да вроде нет. Мы в <Марка современного отечественного автомобиля> врезались, водила вышел нормальный…

Увезли мы Илью в стационар с подозрением на закрытую черепно-мозговую травму, сотрясение головного мозга. В приёмнике, как и ожидалось, дали ему «дунуть в трубу», и выплыло алкогольное опьянение. Тем не менее его госпитализировали.

Илья служит ярким примером незрелой личности, при этом крайне эгоистичной. Он заранее не обдумывает свои поступки и не делает выводов из прежних ошибок. У него легко получается найти проблемы на определённое место, а вот их решение является непосильной задачей. Хотя он и не утруждает себя поисками выхода. Зачем, если за него это сделают другие?

Лично у меня не хватает воображения, чтоб представить, как Илья умудрился отслужить в армии. Да, понятно, что срок службы всего год, а условия приближены к пионерскому лагерю. Но, несмотря ни на что, это же не игра. И от срочника, и от контрактника всё равно требуется огромная личная ответственность. Вполне возможно, что армия перестала быть школой жизни. Хотя, честно признаться, я близко не знаком с современными реалиями военной службы. Поэтому мои умозаключения могут быть ошибочными.

Освободившись, поехали на следующий вызов: психоз у мужчины двадцати четырёх лет.

Открыла нам высокая дородная женщина, которая была так перепугана, словно подверглась нападению:

– Слушайте, я вообще в растерянности! – заявила она безо всяких «здрасьте». – Мне позвонил сын и начал какую-то ерунду говорить: «Мам, прости меня, я из <Название общеизвестного сетевого магазина> много всего украл». Сказал, что кто-то его заставил. Я сразу всё бросила и приехала к нему.

– То есть он к воровству не склонен?

– Да вы что? Какое воровство? Он нормальный парень, работает, не пьёт, не курит, в его окружении все люди нормальные.

– А раньше ничего необычного вы за ним не замечали?

– Да нет… Ничего такого. Но, правда, в последнее время он какой-то был то ли расстроенный, то ли уставший. Он и так-то неразговорчивый, а тут каждое слово из него вытягивала.

– Ну а по характеру он какой?

– Вы знаете, он интроверт, с детства такой. С людьми плохо сходится. В школе, когда учился, ни с кем не дружил, всегда был одиночкой. Он сейчас работает и заочно в институте учится, а всё равно ничего не изменилось.

– Какие-то увлечения у него есть?

– Сейчас, честно говоря, не знаю, он же отдельно от нас живёт. А когда школьником был, очень увлекался древними цивилизациями. Сейчас вспомню… Аксумское царство, Конар-Сандал… Ещё какая-то, сейчас не вспомню, так он мечтал её письменность расшифровать.

– Надо же, я про такие и не слыхивал! В армии служил?

– Нет, у него почки больные.

Виновник торжества, высокий и нескладный молодой человек, стоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Я всё слышал. Я готов, забирайте меня, – обратился он к нам.

– И куда же вы готовы? – спросил я.

– Сейчас по мне идёт государственное разбирательство. Наверно, уже приговор вынесли?

– Павел, ни про какие приговоры мы не знаем. Давайте присядем и пообщаемся.

– Не, я не буду садиться, не могу, мне легче ходить.

– Ладно, за что вам приговор готовят?

– За воровство из магазинов.

– То есть вас поймали?

– Нет, никто не ловил.

– А зачем же вы воруете?

– Так это не я. Точней я, просто мне делают мысли, чтоб ходил и воровал.

– Кто делает мысли?

– Точно не знаю, просто за мной наблюдают, волю испытывают. Что-то типа эксперимента.

– А вам ничего не говорят, только мысли делают?

– Чего-то говорят, но непонятно. Как поговорят, сразу мысли появляются.

– Голоса где слышатся?

– В голове, там сразу несколько.

– Павел, как вы думаете, эти голоса и мысли от болезни или на самом деле есть?

– Ммм… А какая тут болезнь? Это всё реально есть. Я читал про галлюцинации, но у меня вообще ничего общего.

– Павел, давай-ка поедем в больницу. Там в любом случае поставят хорошую защиту. Есть специальные препараты, которые все голоса отсекают.

– Это типа заглушают?

– Нет, полностью отключают. После этого никто к вашим мыслям не притронется.

– Так вы меня хотите в «дурку» везти?

– Не в «дурку», а в психиатрическую больницу. Поверьте, там лежат не только больные, но и люди, которым нужна защита.

– Ладно, поедемте…

Выставил я Павлу острое полиморфное психическое расстройство с симптомами шизофрении. Но этот диагноз сугубо предварительный, скажем так, дежурный. Могу предположить, что дебютировала у него параноидная шизофрения. Ведь тут в наличии весь джентльменский набор: слуховые псевдогаллюцинации, похоже императивного содержания; бред; чувство «сделанности» мыслей и вообще воздействия извне. А кроме того, и преморбид, то есть предболезненное состояние, был весьма специфичным. Здесь имеются в виду необычные увлечения, замкнутость, очень блеклый эмоциональный фон. Однако всё это, само по себе, не является симптомами болезни и не означает её неизбежность. Поэтому ни в коем случае нельзя воспринимать людей с такими особенностями личности, как потенциальных душевнобольных.

Но, как бы то ни было, а время всё расставит по своим местам, и окончательный диагноз обязательно созреет.

Следующий вызов пульнули быстро: высокое давление, боль в груди, нарушена речь у мужчины семидесяти лет.

В прихожей нас встретила взволнованная пожилая женщина:

– У него давление подскочило, двести двадцать намерили. Всё болит, весь трясётся, да ещё и язык что-то заплетается. Уж не парализовало ли его?

– Сейчас посмотрим.

Больной, внешне весьма крепкий мужчина с огромной блестящей лысиной, лежал на диване. И действительно, было заметно, что что он весь дрожал, как от озноба.

– Что вас беспокоит? – спросил я без лишних предисловий.

– Давление большое… Сердце болит… – невнятно ответил он.

– Он что-то принимал? – спросил я у супруги.

– Да, к***тен, две таблетки, но ничего не помогло.

Давление оказалось высоким: двести десять на сто десять. На кардиограмме вылезла всяка бяка, говорящая об ишемии миокарда, то есть недостаточном кровоснабжении сердечной мышцы. Однако делать однозначный вывод об инфаркте было пока рано, ведь ишемия могла оказаться преходящей.

Выбор мой пал на старую добрую м***зию из-за её двойного действия: гипотензивного и нейропротективного. Последнее означает защиту головного мозга от различных повреждений. В своё время одна читательница меня спросила: «А вы не боитесь внутривенно вводить м***зию пожилым? Ведь она же может привести к остановке дыхания и сердца?» Нет, не боюсь, поскольку остановка возможна лишь при передозировке, и, соответственно, интоксикации м***ием. Для того, чтобы не допустить беды, прежде всего ненужно превышать высшую разовую дозу. А также надо всегда выяснять, не принимает ли пациент какие-либо препараты м***ния. Таковых сейчас пруд пруди, на любой вкус и кошелёк. При этом они преподносятся чуть ли не как панацея и нигде во всеуслышание не говорится о риске передозировки.

Кроме того, ввели внутривенно м***дол и дали таблетку м***нидина. Долго ли, коротко ли, препараты подействовали, и эффект наступил. Причём эффект оказался превосходным, которого я, по правде сказать, не ожидал. Больной чудесным образом преобразился, словно и не было ему плохо. Попытку встать мы решительно пресекли, но он ничуть не опечалился, а просто лежал, кайфуя от разительного улучшения состояния.

– Ну как самочувствие? – поинтересовался я.

– Фух, как хорошо стало! Спасибо, дай вам бог здоровья! Маша, дай врачам денежку! Такой труд надо оплатить!

– Нет-нет, никаких денег мы не возьмём! – решительно отказался я.

– Ну что же вы так, это не взятка, а благодарность!

– Благодарности достаточно и словесной.

– Нет, слова – это пустое. Маша, принеси им по бутылке шампанского! Мы на Новый Год закупились, потом ещё купим.

– А вот от этого не откажемся, спасибо огромное! В больницу не поедем?

– Нет, конечно, у меня всё хорошо, ещё раз спасибо!

Вот таким хорошим оказалось завершение вызова. Везде бы так! Нет, я не шампанское имею в виду, а благополучный исход. Ведь когда удаётся оказать эффективную помощь, настроение и безо всякого вина улучшается.

Традиционно вместо обеда получили ещё вызов: задыхается мужчина сорока двух лет.

– Вот на кой чёрт нам эти задыхи? – раздражённо сказал я. – На линии тридцать пять бригад, больше некого послать, что ли?

– Иваныч, не ругайся, – сказал наш водитель Володя. – Они понапишут всякого, а приедешь – там и нет ничего.

Открыл нам сам пациент, высокий худой мужчина с землистым лицом и впалыми щеками. Сразу были заметны учащённое дыхание и испуг в глазах.

– Эх, как меня прихватило-то… – сказал он, плюхнувшись на диван. – Мне никогда так страшно не было.

– А что с вами было-то?

– Сам не знаю. В груди всё сжалось, руки-ноги похолодели, дышать не могу и такой страх накрыл! Думал, что сейчас умру. Не знаю, как вас-то вызвал…

Давление было нормальным, на ЭКГ – синусовая тахикардия, сатурация прекрасная.

– Ничего угрожающего нет, – сообщил я больному. – Это была самая настоящая паническая атака. Причины для неё есть?

– Да… От такой причины у меня вся жизнь перевернулась. Приговор мне вчера вынесли…

– В каком смысле?

– В прямом. За ДТП осудили на три года колонии-поселения.

– Значит, ДТП с летальным исходом?

– Да, водитель фуры погиб. По делу три эксперта работали. Три! Мою вину опровергли, адвокат сказал, что однозначно оправдают. А я и уши развесил…

– Но вы же обжаловать можете, не надо раньше времени в депрессию погружаться.

– Могу, могу… Вот только сил нет. Жена пойдёт к адвокату, чтоб апелляцию написал. Я же бывший сотрудник полиции, омскую «вышку» окончил, потом девять лет в уголовном розыске отпахал. Раньше терпеть не мог поговорку: «От тюрьмы и от сумы не зарекайся». Не понимал, как я, нормальный человек, могу за решётку загреметь. А теперь пополнил собой армию судимых.

– Так вас же, наверно, не в общую колонию отправят, а для бывших сотрудников?

– Всё потом решится, в инспекции, когда приговор в законную силу вступит. Но любой «посёлок» – это каторга, и не важно, для бээсов или простых зеков.

– Ну что ж, могу вам предложить укол ф***пама. Поуспокоитесь, отдохнёте.

– Да, давайте.

Как уже было сказано, пациент перенёс паническую атаку. Это вид тревожного расстройства, при котором больные испытывают сильнейший страх, сопровождающийся затруднением дыхания, сердцебиением, потливостью. Кроме перечисленного, некоторые могут ощущать ком в горле, возможна потеря голоса. Панические атаки всегда кратковременны и в большинстве случаев беспричинны. В данном случае инъекция ф***пама является временной мерой, не защищающей от повторения таких состояний в будущем.

Каково же моё человеческое восприятие поведанной больным трагической истории? А просто никакое. Мои обвинения или оправдания кого-либо были бы проявлением безрассудства и непорядочности. Что же касается не категоричных выводов, а всего лишь сочувствия, то я его испытываю к обеим сторонам.

Вот и обед разрешили. Потоп на «скорой», к сожалению, никуда не делся. Кругом море разливанное, а под водой коварный лёд. Если упадешь ненароком, то в лучшем случае вымокнешь с головы до ног, а о худшем, то бишь о травмах, даже и думать не хочется.

И вновь перед едой сделал я все необходимые дела, чтоб не висели они надо мной, как смертные грехи. Карточки сдал, сообщение в ГИБДД передал о ДТП и ф***пам списал. В былые времена его как грязи было, коли – не хочу, а теперь он учётный, и тут уже не забалуешь.

И в этот раз позволили нам отдохнуть подольше. До темноты, как тогда, мы не залежались, но побыть в горизонтальном положении всё-таки удалось.

Вызвали нас на перевозку женщины тридцати четырёх лет из ПНД в психиатрический стационар.

Автором направления была наша любимица Луиза Александровна.

– Больная с рекуррентным депрессивным расстройством. Это у неё уже второй эпизод, причём с выраженной психотикой. А первый был ровно год назад, тоже госпитализировалась. Ведёт себя неадекватно, кричит, ребёнка пугает.

– А велик ли ребёнок-то?

– Четыре года. Она хоть и тревожится за него, говорит, что сильно любит, но всё-таки им в основном её мать занимается. Они все у кабинета сидят.

– Понял, сейчас увезём.

В коридоре сидели больная с матерью и ребёнок. Мальчик некрикливый, спокойный, упершись ручонками маме в коленки, что-то негромко ей говорил. Однако та была погружена в неизбывную скорбь и мысленно находилась явно не здесь.

– Здравствуйте! Пойдёмте в машину и там немного пообщаемся, – пригласил я.

– А можно я тоже поговорю с вами, но в больницу не поеду? – спросила мать больной.

– Да, пожалуйста.

– Вот и хорошо, а то куда я с ребёнком-то буду кататься.

Усевшись в салоне, я завёл беседу:

– Валерия Алексеевна, скажите, пожалуйста, что вас сейчас беспокоит?

– У меня со сном большие проблемы. Я вообще не сплю…

– Лера, ну что ты заладила одно и то же? – вмешалась мать. – Нормально ты спишь, что я, слепая, что ли? Зачем ты придумываешь?

– Мам, ну хватит уже, – обессиленно ответила больная. – Уж, наверно, я себя лучше знаю. У меня тяжёлое генетическое заболевание и бессонница только от него. Не знаю, сколько мне осталось…

– А откуда уверенность в генетическом заболевании?

– Потому что сон пропадает только при нарушенной генетике. Ладно бы я хоть понемногу спала, но ведь сна вообще нет, просто лежу с закрытыми глазами и всё. Мне ничего не помогает, никакие таблетки. Я и ф***пам пью, и кв***пин, но на них вообще нет никакой реакции. Только мной никто заниматься не хочет…

– Валерия Алексеевна, а мне сказали, что вы ещё и кричите, ребёнка пугаете.

– Ну я же не специально. Меня муж бросил, предал, можно сказать. После этого всё наперекосяк пошло. У меня внутри копится, копится, трясти начинает и сердце останавливается. Если я не крикну: «Сдохни!» – то сама умру.

– То есть это вы в адрес мужа кричите?

– Да, и сразу легче становится.

– Ну ладно, поехали!

Не вызвал у меня сомнений диагноз рекуррентного депрессивного расстройства. Это рычащее слово означает повторяющуюся, возвращающуюся депрессию. Психотика, о которой говорила Луиза Александровна, выразилась в ипохондрическом бреде. Больная была твёрдо убеждена в наличии у неё неизлечимого генетического заболевания. А кроме того, она продемонстрировала весьма интересный феномен – нарушение восприятия сна или по-другому парадоксальную бессонницу. При этом расстройстве больному кажется, что он не спал всю ночь и совершенно не отдохнул, хотя в действительности сон был.

Расстройства Валерии Алексеевны хоть и купируются, но весьма трудно, медленно, со скрипом. И всё же будем надеяться, что всё у неё наладится.

После освобождения вызвали нас к молодому человеку двадцати лет с психозом. Н-да, что-то активизировались наши профильные пациенты.

Подъехали к добротному частному дому, окружённому металлическим забором.

К нам вышли родители пациента, чтоб поговорить тайком от него.

– Слушайте, он у нас, наверно, шизофреником стал, – сказал отец, имевший вид постаревшего «братка». – Чёрт знает, что у него в башке творится. Всю свою комнату за***рал, бомжатник устроил. Представляете, накопил пустых бутылок и банок целую кучу. Салфетки, в которые сморкается, не выбрасывает и тоже копит. Сто раз просили его и по-хорошему, и по-плохому, мол, выброси всё, наведи порядок! Так он и слушать не хотел, даже пыль не давал вытирать. А мы вчера, пока его не было, взяли и всё выбросили. Мать уборку сделала.

– Ну выбросили и хорошо, а мы-то зачем тут нужны? – спросил я.

– Так он же нам бойкот и голодовку объявил. Второй день ничего не ест и ревёт как баба! Да ещё и мыться перестал, правда, давно уже, месяца два. У нас своя новая баня, но его туда не затащишь.

Пациент имел отталкивающий внешний вид: сальные спутанные волосы, угреватое блестящее лицо, длинные грязные ногти.

– Здравствуй, Егор! Ну рассказывай, за что ты на родителей обиделся?

– Они мне жизнь поломали, – ответил он, и в преддверии слёз, его губы задрожали. – Они всё выбросили, и у меня теперь только выжженная земля.

– А зачем ты копил всё это? Для чего нужны бутылки и банки?

– Не для чего, просто это мой мир, а его разрушили!

– Ну а сопливые салфетки почему не выбрасывал?

– Потому что их ещё можно было использовать.

– Ладно, а почему ты не моешься?

– Потому что у нас новая баня.

– Вот и хорошо, что новая.

– Нет, мне старая нравилась, а в эту я не могу ходить.

– Егор, в больницу поедешь?

– Нет, конечно, вы что! Чего мне там делать? Я же не псих!

– Егор, ладно, силой мы тебя не повезём. Но тогда вместо больницы тебе нужно самому обратиться в психоневрологический диспансер. Там тебе сделают назначения и будешь дома лечиться. Это нужно обязательно.

– Да, я понимаю… Мне страшно, что теперь жизнь переменится.

– И от страхов тоже нужно лечиться.

Родители, конечно, выразили недовольство отказом от госпитализации, но ничего поделать было нельзя. Не углядел я у Егора характерных признаков эндогенного процесса. Разноплановость, паралогичность, соскальзывания отсутствовали напрочь. А кроме того, Егор выражал живые адекватные эмоции. В итоге выставил я ему обсессивно-компульсивное расстройство, ранее называвшееся неврозом навязчивых состояний. Это навязчивые мысли и действия, своеобразные ритуалы, выполняемые для того, чтобы обезопаситься от чего-то плохого и от страхов. В данном случае больной осознает нежелательность такого поведения, но ничего поделать с ним не может.

В Международной классификации болезней одиннадцатого пересмотра есть самостоятельное заболевание под названием «Хортинг». Выражается оно в патологическом накопительстве ненужных предметов. Вот только МКБ-11 в нашей стране пока не применяется, а значит выставлять такой диагноз мы не вправе.

Следующим вызовом было дежурство на пожаре на старом заброшенном заводе на окраине города.

Когда мы подъехали, горело знатно. Один из бывших цехов пылал бешено, пламя, искры и густой дым безудержно рвались вверх. От чего загорелось – непонятно. Никаких работников там и в помине не было. Для бомжей это насквозь промёрзшее здание с разрушенной крышей и отсутствовавшими окнами вряд ли представляло интерес. Но, гадай – не гадай, а причины всё равно неизвестны.

Пожарные уже развернулись и приступили к тушению, но пожар даже и не думал сдаваться. Было сразу понятно, что битва с огнём предстояла очень и очень долгая. Но никуда мы не спешили. Как говорится, солдат спит, а служба идёт.

К счастью, пострадавших не было, и мы спокойно додежурили до начала девятого, после чего нас сменила другая бригада. Да, затянулась эта смена, и переработка образовалась. Но не стал я её оформлять, поскольку мой настрой был умиротворённым.

Когда пришёл домой с добычей, супруга принесённое шампанское восприняла одобрительно. А вот когда увидела богатство, взятое из подвала, аж в лице переменилась:

– Юра, я не поняла, ты никак стал по помойкам рыться?

– Нет, Ириш, просто у нас подвал освобождали. Всё это пригодится. В этих контейнерах семена будем замачивать, в этих – всякую мелочёвку хранить. Фуфайку буду на даче в холода носить.

– Да что ты ерундой-то занимаешься? Семена лучше всего в тарелках замачивать, на тряпочках. А всяких баночек-коробочек и так девать некуда. Нет, Юра, ты меня пугаешь! Может, теперь так и будешь хлам с помоек в дом нести?

– Ира, ну что же ты меня позоришь! Я же пока ещё не псих, а психиатр.

– То есть профессиональная деформация тебя не сразила?

– Нет, конечно! Я сохранный, неопасный и вообще замечательный во всех отношениях!

– Ну да, от скромности ты точно не умрёшь!

В конечном итоге Ирина оттаяла и перестала подозревать во мне психический недуг. Вот так мирно и по-доброму всё уладилось.

Предновогодняя смена

Так и длится оттепель, будь она неладна. Кругом потоп, а где его нет – там лёд. В день перед работой пошёл в магазин, стал обходить лужу, окружённую ледяными горбылями, и как грохнулся! Хорошо хоть не в воду. Затылком приложился знатно, и если б не шапка, то непременно бы угодил в больницу с черепно-мозговой травмой. А так отделался лишь искрами из глаз и слегка ушибленным локтем.

Ночью снежку насыпало и не стало этой убийственной скользени. Поэтому на остановку шёл уверенным шагом, не опасаясь столкновения с землёй. Только сел в автобус, как вдруг включилась память и подсказала, что я забыл взять еду. Говорят, что ломиться в двери, пытаясь выскочить на ходу, как-то не очень красиво. А потому, подавив досаду, поехал себе дальше. Далеко не впервые со мной такая неприятность случается. Но ничего тут страшного не было, ведь я же не в пустыне работаю, в любом случае без пропитания не останусь.

На своей остановке вошла дезинфектор Галина Петровна. Поскольку место рядом со мной было занято, она настойчиво переманила меня к себе. Я прекрасно понимал, о чём будет её рассказ, и очень не желал становиться собеседником. Но ведь не скажешь же, мол, не хочу и не буду с вами общаться.

– Юрий Иваныч, вот вы, как умный человек, подскажите, как можно отшить коллекторов?

– Ну знаете, есть много способов. Например, взять ещё кредит и нанять киллера.

– Ой, Юрий Иваныч, не можете вы без своих шуток! А ведь они нам покоя не дают, каждый день названивают и угрожают.

– Насколько я знаю, банк должен был вас уведомить, что передал долг коллекторам.

– Да это не банк, – смутившись, ответила она. – Я брала пять тысяч в <Название микрофинансовой конторы>. Вовремя не отдала, а теперь столько насчитали, что мама не горюй!

– Вот как хотите, Галина Петровна, но я вас не понимаю. Зачем вы долги-то плодите?

– Нам на все новогодние каникулы правнука привезут. Хочется его чем-нибудь побаловать.

– А уж чем же таким вы его баловать собрались? Золотом с бриллиантами?

– Нет, просто что-нибудь вкусное хочется купить.

– Галина Петровна, но ведь правнук-то не бегемот, а ребёнок маленький. Много ли ему надо?

– Юрий Иваныч, я уж вам после Нового года деньги отдам, ладно?

– Ладно, ладно. Но ведь можно решить вопрос о банкротстве.

– Можно, но это денег стоит, а чем я буду платить-то?

В комментариях к прошлой публикации меня спрашивали, является ли кредитомания психическим расстройством? В Международной классификации болезней такая патология не упоминается. Но её можно диагностировать как F63.8 «Другие расстройства привычек и влечений». Однако диагноз сам по себе не освобождает должника от исполнения обязательств и не препятствует ему получать новые кредиты.

Для того, чтобы вытащить человека из долговой кабалы, необходимо провести судебно-психиатрическую экспертизу. Она должна сделать выводы о его сделкоспособности. Но и это ещё не всё. Решение о признании сделки недействительной, а также о признании гражданина недееспособным или ограниченно дееспособным, вправе принять только суд. Одним словом, эта процедура очень сложная и долгая.

И в этот раз территория «скорой» к лучшему не изменилась. Вода вперемешку со снежной кашей никуда не делась. Да и внутри медицинского корпуса было не лучше, все полы мокрые и грязные. При входе установлена машина для чистки обуви, вот только не помню я её работающей.

Наши предшественники, как всегда, сидели в «телевизионке». Взглянув на лицо врача Анцыферова, я ужаснулся: оно было основательно и беспощадно расцарапано.

– Александр Сергеич, что случилось-то? Никак на тебя стая кошек напала?

– Нет, одна-единственная, двуногая и драная. Вызвали якобы на психоз, а там баба пьяная в истерике, с сожителем поругалась, и он нас вызвал. Она визжит, орёт, ревёт, как резаная, и вдруг мне в рожу вцепилась!

– Ну и как ты отреагировал?

– Да меня сразу накрыло так конкретно, и я как-то на автомате ей по роже дал. Сожитель было дёрнулся, я и ему <вдевал> до кучи.

– И чем же всё кончилось?

– Ты не поверишь, Иваныч, но оба сразу как невинные овечки стали. Сидят рядышком и глазками хлопают. Ну а мы взяли отказ и уехали.

– Это, конечно, хорошо, вот только вопрос возникает: как же принимают вызовы? Сказал вызывающий, что у кого-то крыша едет, и сразу без вопросов пишут «психоз»? Ведь надо подробно выяснить, как себя ведёт, пьяный-непьяный, агрессивный или нет. А иначе так можно неизвестно на что нарваться.

– Иваныч, не переживай, я уже всё высказал. Ты же меня знаешь!

Закончив доклад, старший врач, выглядевшая очень уставшей, подвела итог:

– Смена выдалась очень тяжёлой, вызовами завалили. Обычно ночью затишье бывает, а сегодня никак не могли угомониться. Да ладно бы что-то серьёзное, а то всякая ерунда, в том числе и пьянь активизировалась. Наверное, к Новому году готовятся. И опять у нас Анцыферов отличился. Ему больная на вызове ро… физиономию расцарапала, а он потом приехал и Свету Малышеву обматерил за то, что вызов не так приняла. Извините, конечно, Игорь Геннадьевич, но он стал неуправляемым при вашей поддержке. Вы ему во всём потакаете, вот он и куражится!

– Стоп, Галина Владимировна! – сказал главный врач. – Давайте начнём с того, что за вызов там был? С каким поводом?

– Психоз у женщины, по-моему, сорока с чем-то лет. Как рассказал сам Анцыферов, она была сильно перепивши безо всякого психоза.

– Кто вызвал?

– Сожитель, тоже пьяный.

– Вот! А теперь вопрос: почему, принимая вызов, эта самая Малышева не выяснила подробности? Я думал, что все, принимающие вызовы, проинструктированы, что при малейших сомнениях в обоснованности, надо приглашать к телефону врача психбригады, а если его нет, то должны подключиться вы. Вы должны понимать, что речь идёт о безопасности людей, и это не шутки. Ладно просто лицо расцарапали, а если бы с оружием встретили?

– Игорь Геннадьевич, да всё я это понимаю и Малышеву не оправдываю. Но ведь и он тоже все границы переходит. Зачем орать и материться-то?

– Всё, хорошо, я с ним поговорю.

Галина Владимировна в ответ скептически поджала губы и помотала головой, но высказывать возражения не стала.

Дальше слово взяла начмед Надежда Юрьевна:

– Коллеги, почему-то в последнее время у нас не обходится без ЧП. Не успеем с одним разобраться, как тут же другое на подходе. Видать, некоторым спокойно не работается. В этот раз отличилась фельдшер Гусева из первой смены. У больного был пароксизм мерцания предсердий неизвестной давности. Но, несмотря на эту неизвестность, она ему запузырила а***дарон. В итоге у больного случился инсульт. Причина, думаю, всем понятна[17].

– А сама она как объяснила? – спросила врач Денисова.

– Она решила, что больной постоянно принимает кар***гнил.

– Она совсем безумная, что ли? – спросил врач Чесноков. – Недавно работает?

– Да года три уже. В общем, теперь не знаю, чем всё это закончится. Пока тишина, а что будет дальше – неизвестно. Теперь скажу пару слов о приятном, хотя вы, я думаю, и без меня в курсе. Поступили четыре новых автомобиля, один класса С для первой бригады и три В. За последние три года наш парк очень сильно обновился, и теперь не осталось машин старше пяти лет. Кстати, три старых машины класса А списали, и больше их не будет.

– Коллеги, вопросы есть? – спросил главный врач.

– У меня не вопрос, а претензия к Андрею Ильичу, – сказала фельдшер Антонова, вечная оппозиционерка и скандалистка. – Я не знаю, в чём мы провинились, но он нас гнобит натуральным образом! Пристал как липучка: у вас машина грязная! Другим, которые на ней работают, ничего не говорит, а только на нас «наезжает»! Можно подумать, мы всю смену бездельничаем и на уборку есть время! А тем более сейчас какой смысл мыть пол в салоне, он же всё равно будет грязный!

– Галина Леонидовна, да что вы тут сочиняете? – возмутился главный фельдшер. – Машины мы проверяем все, а не только вашу. И если есть претензии, то высказываем их всем. Мыть пол вас никто и никогда не заставлял, это задача водителя. Ваше дело – следить за чистотой медицинского оборудования, которое в машине находится. А оно у вас грязнущее. Аппарат ИВЛ аж чёрный, на укладках вековой слой пыли, сумка кардиографа вся перепачканная. Там не только насекомые, а скоро змеи заведутся! Ведь машина – это ваше рабочее место. Неужели вам приятно все сутки в грязи ездить?

– Я в салоне не езжу. Но вы так и не ответили, почему только к нам пристаёте? Мы одни, что ли, на этой машине работаем?

И тут подключился главный врач:

– Значит так, чтоб никому не было обидно, я могу принять соломоново решение. На вас и всех остальных, кто работает на ней, наложим дисциплинарные взыскания. Кроме того, завтра – комиссия по стимулирующим, и, думаю, там будет принято решение о лишении. Вас это устраивает?

– Нет, конечно! Я жалобу напишу, это что за издевательство?

– Пишите, что хотите и куда хотите. Всё, что от вас требуют, прописано в должностной инструкции, с которой вы все знакомились под роспись. Поэтому если сегодня же машина не будет приведена в порядок, то не обессудьте, – подвёл итог главный врач.

Да, трудновато понять Антонову и ей подобных. Видимо, в конфликтах и бездумном противодействии всему и вся они находят желанное удовлетворение, которого не получают в спокойной жизни. А усугубляется это тем, что такие люди неспособны остыть и холодным трезвым рассудком признать собственную неправоту.

После восьми ноль-ноль остались только мы и педиатрическая бригада, для которой пока тоже не было вызова. Так бы мирно и сидели мы в «телевизионке», если б не явление замечательного персонажа. Это был сильно хромавший бомж, опиравшийся на какую-то кривую корягу, заменяющую трость. Невысокий, с пегой бородой и длинными, почти седыми волосами, он напоминал напрочь опустившегося Деда Мороза.

– Ой, кто к нам пришёл! – с притворным умилением воскликнула педиатр Кузнецова. – Ути моя лапусечка!

Чувствуя, что этот господин достанется нам, мне шутить особо не хотелось, и я его спросил:

– Что случилось, уважаемый? Чего хочешь?

Видать, оттого что было трудно стоять, да и вообще, как известно, в ногах правды нет, он решил присесть на диван рядом с Кузнецовой. Однако это ей почему-то не понравилось:

– Ни-ни-ни, даже не вздумай! – крикнула она. – Мужчины, возьмите его себе! У него же, наверно, вши, а мы в машине, сами знаете, детишек возим!

– Возьмём, не переживай, Наталья Викторовна, – ответил я. – Виталь, поднимись, пожалуйста, заведи вызов!

После этого проводили болезного в кабинет амбулаторного приёма, усадили на кушетку, и я повторил вопрос:

– Что случилось?

– Обморозился я. Обе ноги почернели и вот рука.

Когда он разулся и размотал тряпьё, заменявшее бинты, картина предстала удручающая. Обморожение плавно переросло в гангрену. На левой ноге почернели пальцы, а на правой чернота дошла до середины плюсневой части стопы. На левой руке погибли 3,4 и 5 пальцы.

– Почему ты сразу-то не обратился? – спросил я.

– Да сначала-то не сильно болело. Как выпью, так сразу всё проходит. А теперь совсем не помогает.

– Ещё бы помогало! У тебя гангрена, ног точно лишишься!

– Да и <фиг> с ними, – спокойно ответил он. – Меня должны в интернат отправить, я знаю. Кольке тоже обе ноги отрезали вот досюда. И всё, паспорт ему сделали, инвалидность дали и теперь в интернате кайфует.

– Ну что ж, тоже верно. Всё лучше, чем на улице. Таким макаром и сам-то замёрзнешь.

– Н-е-е, я не боюсь, мне это вообще <пофиг>.

– Давно ли бомжуешь-то?

– Года два. У меня квартира была, от матери осталась, я её продал, купил дом, а он сгорел.

Ну а далее увезли мы его в стационар. Дежурный хирург как увидел, так сразу выругался по-матерному. Вы что, говорит, издеваетесь, что ли? У нас их целая палата собралась, а вы всё везёте и везёте! Не стал я в пререкания вступать. Ведь мы же оба прекрасно понимали, что от таких пациентов никуда не денешься и обратно на улицу не выкинешь. Кстати сказать, было ему всего-навсего пятьдесят три года, но выглядел на все семьдесят. Понятно, что бомжацкое житьё-бытьё пока ещё никого не омолодило.

После этого попросились на Центр, чтоб машину обработать. Хоть и не видели мы на этом господине насекомых, но это не означало их реальное отсутствие. Да наверняка и прочая зараза на нём жила вольготно. В таких случаях всегда лучше перестраховаться.

Когда машина засияла чистотой, поехали к женщине шестидесяти семи лет, у которой психоз приключился.

Открыла нам женщина средних лет со злым выражением лица:

– Я вас к свекрови вызвала. Сделайте с ней что-нибудь, она нам все нервы измотала! У нас ребёнок все её художества видит!

– А что с ней не так? – спросил я.

– Пьёт как скотина! Вообще уже как дура стала!

– Ну так это не к нам, а к наркологам.

– Так у неё крыша поехала! Я не знаю, что это такое, видимо белая горячка. Она три дня вообще не пила, а что толку-то? Ещё хуже стала. Сегодня всю ночь не спала, а утром яиц наварила, хлеба, колбасы нарезала и по полу разложила. Да ещё и сама с собой разговаривает.

– И что она сейчас делает?

– Лежит, но не спит. Муж, перед тем как на работу уйти, её за шиворот притащил и лечь заставил.

Больная действительно лежала на кровати, повернувшись набок. Её ни с чем не сравнимая habitus alcoholica красноречивей всяких слов говорила о тяжкой многолетней алкогольной зависимости. Непричёсанная, почти беззубая, с одутловатым круглым лицом и распухшими губами, она выглядела совсем уже древней старухой.

– Нина Ивановна, здравствуйте! Мы «скорая помощь». Присядьте, давайте поговорим.

– Здрасьте, здрасьте! – ответила она и живенько приняла сидячее положение. – А вы ездите покойников собирать?

– А почему вы так решили?

– Ну а как же? Буря-то какая страшная была! Я видела, вон в тех домах людей прямо из окон выдувало! Летели и падали прямо вповалку! Ой, чего творится, конец света, что ли, пришёл?

– А как же вас не выдуло?

– Не знаю, наверно, у нас рамы крепкие.

– Ну а зачем вы еду по квартире разбрасывали?

– Я не разбрасывала, а просто положила везде, я ведь не знаю, откуда он выйдет!

– Кто «он»? Кого вы кормили-то?

– Домового. Он мне сегодня постучал из подпола, я, говорит, есть хочу, дай мне яичек и колбаски!

– Вы живёте на пятом этаже, откуда у вас подпол?

– Как, откуда? Оттуда! Чего вы ерунду-то спрашиваете?

– Ну да, это я что-то погорячился. Нина Ивановна, вы последний раз, когда выпивали?

– Не помню, давно уже.

– Вы в день по сколько выпиваете?

– Да чего вы привязались ко мне с этой выпивкой? Что я, пьяница какая-то?

После этих слов невестка не выдержала и высказала всё, что накопилось:

– Да? Не пьяница? Правда, что ли? Она запоями пьёт по целой неделе, а прекращает, когда уже не лезет. Ей ведь много не надо, две стопки выпьет, и сразу в лепок! Хоть бы ребёнка постеснялась!

– Чего ты на меня наговариваешь, <самка собаки>? Как тебе не стыдно! Сколько я для вас хорошего сделала, неблагодарные, вы всё забыли, да?

– Ладно, всё, хватит. Нина Ивановна, давайте собирайтесь и поедем в больницу.

– В какую больницу? Смотрите, что на улице-то творится!

– Не бойтесь, ничего с вами не случится. У нас машина надёжная, парни крепкие, никакая буря не страшна.

Как и положено, увезли мы Нину Ивановну в наркологию. Алкогольный делирий с истинными зрительными и слуховыми галлюцинациями сомнений не вызывал. Вот только к сожалению для её близких, от лечения особого толка не ожидалось. Откуда этому толку взяться, если алкогольная зависимость в третью стадию перешла? Само собой разумеется, пить Нина Ивановна не прекратит, поэтому ещё чуть-чуть и деменция проявится в полную силу. Так что всё, как говорится, поезд ушёл…

Следующий вызов получили к женщине двадцати семи лет с болью в груди. Заранее настроился я на банальную межрёберную невралгию. Ну не инфаркт же в таком-то возрасте. В древние доисторические времена, когда я был молоденьким интерном, наши скоропомощные «старички» учили, что до наступления менопаузы у женщины не может быть инфаркта. Хотя времена изменились и случается всякое, нельзя ни от чего зарекаться.

Открыл нам молодой мужчина интеллигентного вида:

– Здравствуйте! У жены, видать, сердце болит, лежит мучается. Мы даже и не знаем, чего делать, поэтому вас вызвали. А в таких случаях надо вал***ол или кор***ол давать?

– Мы пока ещё не знаем, что тут за случай. Сейчас посмотрим и всё скажем.

Больная лежала на кровати поверх одеяла. Её бледное лицо резко контрастировало с чёрными короткими волосами. Но особенно не понравились мне чуть синеватый носогубный треугольник и учащённое дыхание. Всё это предвещало более серьёзную патологию, чем межрёберная невралгия.

– Здравствуйте! «Что с вами случилось?» – спросил я.

– В груди всё болит, наверно, сердце…

– Болит постоянно или только при вдохе?

– Постоянно.

– А как всё началось? Внезапно заболело или постепенно?

– Понимаете, я сейчас на больничном с ангиной. Глотать уже не очень больно, но слабость ужасная, как встану, меня шатает. И температура всё ещё держится, правда, невысокая – тридцать семь и три. Я и антибиотики пью и полоскаю, а всё не проходит.

– Ну а заболело-то как? Внезапно?

– Не знаю, как и сказать… Ночью чуть-чуть побаливало, потом утром и вот сейчас.

– Ангины у вас частые?

– Да, то и дело. Обычно я больничные не брала, сама справлялась, но в этот раз как-то уж совсем плохо. Может, у меня воспаление лёгких?

– Сейчас посмотрим, послушаемся.

Начать решили с кардиограммы, и, как оказалось, правильно. Лента выползла со всякими гадостями: незначительные депрессии сегмента ST и отрицательные глубокие зубцы Т, наджелудочковые экстрасистолы, нарушение проводимости по правой ножке пучка Гиса, удлинение интервала PQ. Исходя из всего этого можно было предположить миокардит, то есть воспаление сердечной мышцы либо инфекционного, либо ревматического происхождения.

Здесь надо заметить, что это заболевание встречается нечасто и в основном у ослабленных больных. А наша пациентка как раз и была ослабленной от возникающих то и дело ангин.

Кстати сказать, всё-таки разъяснил я ей и супругу, что в таком случае и вал***ол, и кор***ол абсолютно бесполезны.

В конечном итоге увезли мы пациентку в стационар, где её без лишних вопросов приняли.

Как и положено, вместо обеда получили вызов: психоз у мужчины двадцати шести лет. Ну что ж, вызов наш, профильный, спорить не станешь.

Открыла нам пожилая женщина в очках и плаксивым голосом рассказала:

– Я к внуку вас вызвала. Он с семнадцати лет болеет, на учёте стоит.

– А по какому поводу нас вызвали?

– Дык он чего наделал-то? Дочь на работе, а я в поликлинику ходила, а потом на базар поехала шапку себе купить…

– Нет уж, покороче, пожалуйста! – прервал я её.

– В общем, он дома один остался и много чего на помойку унёс. Швейную машинку, стол раскладной, три стула, гладильную доску. Всё почти новое, хорошее. Дочь, его мать, швеёй работает, она без машинки как без рук. Я хотела сходить на помойку-то, а он меня не пустил, начал грозиться.

– Чем он сейчас занимается?

– Вон сидит в маленькой комнате.

Больной, коротко стриженый, в чёрных футболке и штанах, просто сидел на диване, уперев руки в колени. Возможно, он о чём-то размышлял, однако никаких эмоций не выражал совершенно.

– Здравствуй, Ян! О чём задумался?

– Так, просто сижу и слушаю.

– А что именно?

– Мне демоны говорят, что я плохо молюсь и они из-за этого бога в другой мир отправили. Мне нужно будет вены вскрыть, чтоб к богу уйти.

– Голоса демонов откуда слышатся?

– Так-то они в голове, но слышатся из живота.

– А зачем же ты вещи повыбрасывал?

– На них колдовство, их нельзя было в доме держать, иначе я к богу не попаду. Меня ещё ангелы замучили…

– Ты же говорил про демонов.

– Ну да, есть и демоны, и ангелы. Ангелы в людей вселяются и мне сигналы передают. Но мне же надо к богу, а не к ангелам.

– Ян, ты работаешь?

– Не, сейчас нет.

– А раньше работал?

– Да, объявления расклеивал, потом курьером.

– Почему же ты не работаешь?

– Не знаю, чего-то страшно, я весь на нервяке.

– Ну тогда поехали в больницу. Ты там уже бывал, от нервяка полечишься и от демонов.

– А может после Нового Года?

– Нет, так нельзя. Давай, Ян, собирайся. Соберите ему, пожалуйста, всё для больницы, – попросил я бабушку.

Шизофрения у Яна никаких сомнений не вызывала и была видна невооружённым взглядом. Однако такой диагноз, даже официально подтверждённый, мы не вправе ставить основным, на первое место. Поясню, что «мы» – это «скорая помощь», и если всё же так сделаем, то страховая компания вызов попросту не оплатит. Вот поэтому и выставил я основным диагнозом острый галлюцинаторно-бредовый синдром.

А дальше нам обед разрешили. Из-за забытой дома еды я ничуть не расстроился. И даже обрадовался. Ведь это был законный повод наестся всяких вкусных вредностей типа «бич-пакета» и сухого пюре с сухариками. Всё это я благополучно купил по пути на Центр.

Обед получился поистине великолепным и принёс чувство полного удовлетворения. А после нам вновь позволили принять горизонтальное положение. Однако через часик планшет запиликал: травма головы с кровотечением, рвота у мужчины тридцати семи лет.

Открыла нам злющая-презлющая молодая женщина:

– Проходите, свинья вас ждёт! – сказала она звенящим голосом. – На корпоративе ужрался и башку разбил! Пришёл с пустыми карманами, без телефона, без денег, без карточек. Да ещё и облевал всю квартиру!

Болезный в брюках, джемпере и уличной обуви сидел на диване, слегка опустив голову со слипшимися от крови волосами. Светлый палас был залит кровью и обильным, весёленько-разноцветным содержимым желудка. Видать, чадо салатиков накушалось.

– Здравствуй, уважаемый! Рассказывай, что случилось!

– Эээ… Ничё, всё <зашибись, распутная женщина>! – ответил он заплетающимся языком.

– А голову-то где разбил?

– Чё? Ничё я не разбивал, ты гонишь, что ли?

В этот момент в комнату вошла его супруга со шваброй в руках и уже замахнулась, нацелившись в многострадальную голову. Однако фельдшер Герман быстро перехватил орудие возмездия, не позволив совершиться расправе.

– Ты где был, <…>?! – приступила она к допросу. – Чего было, помнишь или совсем мозги пропил?

– Да ладно, чё ты, всё нормально же! – ответил он.

– Чего нормально? Тебя ограбили, что ли?

– Не, не, всё путём!

– Всё, никакого тебе Нового Года! Я завтра лягу спать в десять, а ты вали куда хочешь!

Этот скандал мог затянуться надолго, а потому мои парни мягко вывели её из комнаты.

В теменной части была ушибленная рана неправильной формы. А кровотечение, к счастью, уже остановилось. После обработки медбрат Виталий наложил аккуратную повязку в виде шапочки.

Пострадавший, несмотря на наши активные уговоры, наотрез отказался ехать в травмпункт. Ну а нам осталось только откланяться.

Вот он, наглядный пример того, как можно испоганить праздник и себе, и супруге. Понятно, что в некоторых организациях отказ от участия в корпоративе недопустим. Однако вряд ли кто-то станет принуждать сотрудника упиваться до свинского состояния и потери человеческого облика.

Следующим вызовом было дежурство на пожаре в многоквартирном доме.

Подъехали к девятиэтажке и сразу увидели полыхающую квартиру на седьмом этаже. В двух окнах бушевало пламя и вместе с густым дымом рвалось вверх, угрожая вот-вот поджечь балкон этажом выше. Пожарные выполняли боевое развёртывание и эвакуировали людей. Народу на улице скопилось много. Некоторых женщин била отчётливая дрожь, но не столько от холода, сколько от сильного стресса.

– Не знаете, люди там есть? – спросил я у молодой женщины с ребёнком в коляске.

– Не знаю. Там семейная пара живёт, любят музыку врубать по ночам. Достали уже.

В конечном итоге пожар оказался побеждён, и старшой нас отпустил. Оказалось, что в квартире никого не было, поэтому всё обошлось без жертв и пострадавших. А это – самое главное.

Следующий вызов дали к женщине сорока лет под вопросом, которая находилась без сознания в маршрутке. Н-да, нехороший повод. Неизвестно, на что там нарвёмся.

Маршрутка с включённой аварийкой сиротливо стояла чуть дальше от остановки. Водитель, суровый крепкий мужчина, рассказал:

– Она походу бухая в уматину. Один круг проехала, я думал, очухается, а ни фига. Давайте забирайте её, я и так весь график поломал.

Дамочка в белой куртке сидела, прислонившись к окну. К счастью, была она живой и крепко спала, наполняя воздух салона алкогольными парами. Очень нам не хотелось корячиться, вытаскивать её из маршрутки, перекладывать на носилки и потом загружать в нашу машину. Поэтому для приведения в чувства залили ей в нос волшебный кор***мин и «надышали» нашатыркой.

Не сразу, конечно, но болезная всё-таки пришла в себя, открыла глаза и посмотрела на нас мутным взором.

– А чё такое-то? «Я где сейчас?» – спросила она хриплым голосом.

– Вы сейчас в маршрутке. А мы «скорая помощь». Нас вызвал водитель, он думал, что вы без сознания, – громко, тщательно выговаривая слова, ответил я.

– И чё?

– Вас как зовут?

– А зачем вам?

– Затем, что надо документы оформить. Ну что, скажете фамилию, имя, отчество?

– Не надо, ничего не скажу.

– У вас при себе документы есть?

– Конечно, щас найду, – сказала она и начала осматривать всё рядом с собой. – Блин, а где сумка-то?

– Не знаем, не видели мы вашу сумку.

– Да вы чего, обалдели, что ли? Верните мне сумку, я серьёзно говорю!

– И мы серьёзно, не нужна нам ваша сумка.

– Так, всё, вам <песец>, я в милицию пойду!

– Хорошо, договорились. Вы где живёте?

– А чё это вас так волнует? У меня муж дома!

– Если живёте рядом, то мы вас отвезём.

– Никуда я не поеду, отстаньте от меня!

– Где же вы так напились-то?

– Да вы, блин, сами пьяные! Чё, преступницу, что ли, поймали? Мы на работе посидели культурно, Новый Год же! У вас вообще, что ли, ничего святого?

– Так, всё, вы отказываетесь с нами ехать?

– Конечно, вы дуру нашли, да?

– Ну тогда ладно, мы поехали.

Водитель посмотрел на нас ошарашенно:

– Вы её не заберёте, что ли?

– Нет, она уже пришла в себя, от помощи отказывается. А забирать насильно мы не имеем права.

– И что мне теперь делать? Я не буду её бесплатно катать!

– Не катайте, вызывайте полицию, и пусть они её забирают.

– Вызовите сами, иначе они до ночи не приедут!

– Нет, полицию мы вызываем только в случае угрозы. Но её в данный момент нет.

– Ну <нецензурное ругательство>! Вы просто работать не хотите, вот и всё. «Хорошо устроились!» – сказал он на прощание.

Разумеется, пререкаться мы не стали. Какой смысл? Давно заметил, что некоторые почему-то наделяют нас полицейскими функциями и требуют невозможного. Но тут уж ничего не поделаешь, объяснить всё равно не получится, а все препирательства смысла не имеют.

Вот и ещё одна жертва корпоратива. Вдруг вспомнилась песня группы «Агата Кристи!»: «А ночью по лесу идёт сатана и собирает свежие души». Только бы здесь сатану заменить корпоративом. Хотя положа руку на сердце нужно признать, что дело вовсе не в коллективном праздновании, а в конкретном человеке, не желающем трезво оценивать свои силы.

Вот и всё, завершилась моя смена раньше времени. Что ж, вроде нормально поработали, без ужастиков и экстрима. Да, два вызова оказались пустыми и «пьяными», но уж лучше впустую кататься, нежели сталкиваться с подлинным людским горем.

Если долго мучиться, что-нибудь получится

Поначалу хотел написать: «Отгремел и отсверкал Новый год». Но понял, что эти слова были бы неискренними и притянутыми за уши. Все общеизвестные события к веселью совсем не располагают, какие, к чёрту, гром и сверкание? Две тысячи двадцать четвёртый встретили втроём: мы с супругой и телевизор. Вот только этот друг праздничного настроения не прибавил.

По традиции включили «Огонёк», хотя и знали заранее, что ничего интересного там не увидим. Наигранно весёлые поздравления и неостроумные шутки так называемых «звёзд», старые песни. Всё, как всегда. Господа телевизионщики даже не пытаются создать что-то новое, свежее.

Наступивший год начался с сильных морозов. Первого января ещё терпимо было, а второго, когда нужно на работу идти, аж минус двадцать восемь вдарило. За прошлые относительно тёплые зимы привычка к холодам утратилась, а потому тем утром весьма некомфортно я себя чувствовал. Вроде и одет тепло, основательно, но коварный мороз не позволял о себе забывать. Хорошо хоть автобус пришёл вовремя и гостеприимно запустил нас в своё тёплое нутро.

На своей остановке вошла дезинфектор Галина Петровна с великолепно красным носом.

– Здравствуйте, Галина Петровна, с наступившим вас!

– Спасибо, Юрий Иваныч, и вас тоже, – вяло ответила она. У нас беда вместо праздника.

– Опять коллекторы донимают?

– Хуже, Юрий Иваныч. Внучка на все праздники правнука привезла, я уж вам говорила. Оказывается, он ещё перед поездкой заболел, а она нам ничего заранее не сказала. Вы представляете, из Подмосковья в такую даль больного ребёнка везти!

– А что с ним такое?

– Ой, да всё плохо. Температура, кашель сильный. А вечером тридцать первого так живот разболелся, что пришлось наших вызывать. Приехала Самойлова и в больницу увезла. С ним Наташка поехала, дочь. Там его проклизмили, и всё прошло, ночью вернулись. Вот такой у нас Новый год получился. Вчера хотели педиатра из поликлиники вызвать, а там сказали, что не придут, вызовов много. Пришлось из <Название частного медцентра> вызывать, три тысячи заплатили. Она целую кучу лекарств выписала, больше чем на две тысячи. Да на деньги-то наплевать, лишь бы только выздоровел.

– Ну хоть получше-то стало?

– Нисколько. Аппетит пропал, ничего не ест. Даже попить и то заставляем.

– Сочувствую, Галина Петровна. Нет ничего хуже, чем болезнь ребёнка. На фоне этого все другие проблемы ерундой кажутся.

Что творится в голове у этой внучки, не поддаётся объяснению. Нет, я отлично понимаю, что молодой женщине тоже хочется отдохнуть, расслабиться и на какое-то время стряхнуть с себя надоевшую рутину. Привези она здорового ребёнка, мне бы и в голову не пришло её осуждать. Но ведь она же, по сути, взвалила кучу проблем и огромную ответственность на двух пожилых женщин, тоже не отличающихся богатырским здоровьем.

Недавняя трагедия в Белгороде, где погибли в том числе и дети, не оставила равнодушным ни одного нормального человека. Каждый из нас испытал душевную боль. И в этой связи не поддаётся пониманию, как можно спокойно относиться к страданиям своего родного ребёнка. В общем, бог судья таким мамашкам.

Поскольку администрация отдыхала на каникулах, конференции не было. Однако руководители без внимания нас всё равно не оставили. С утра пораньше в медицинском корпусе находился главный фельдшер. При этом он не болтался без дела, а проверял бригадные укладки, тем самым вызывая недовольство некоторых работников.

– Андрей Ильич, что вы ерундой-то занимаетесь? Вам больше делать нечего? – раздражённо вопрошала фельдшер Шишкина.

– Татьяна Геннадьевна, я этим занимаюсь не ради собственного удовольствия, – спокойно ответил он. – Ведь не я же вам подложил просроченный адр***лин и с***ач устроил?

– Ой, да мы всё равно им не пользуемся!

– А вы что, сердечно-лёгочную реанимацию никогда не проводите?

– Да типун вам на язык, Андрей Ильич! Вот только этого нам не хватало!

– Не буду спорить, но никакой просрочки быть не должно. И не важно, пользуетесь вы препаратом или нет. Не понимаю, в чём проблема-то, Татьяна Геннадьевна? Замените его на свежий, и вопрос будет закрыт.

– Заменю, заменю. Вы лучше скажите, почему у нас опять дефицит бумаги для ЭКГ? На сутки выдают только по одному рулончику. Когда кончится, приходится сюда ехать и просить чуть ли не на коленях.

– Контракт мы уже заключили, но поставка будет только после праздников, уже недолго осталось. Расходуйте поэкономнее, больным кардиограммы не оставляйте. Тем более вы же не на каждом вызове снимаете.

Не стал я вклиниваться в разговор, хотя и не был согласен с Андреем Ильичом. Всё дело в том, что больным мы оставляем кардиограммы не просто на память, а на случай повторного вызова «скорой». Зачастую очень важно выяснить, только сейчас появилась патология или же она была и до этого. Вот тогда и пригодятся прежние ЭКГ, сохранившиеся у больного.

Наши предшественники в числе прочих сидели в любимом тусовочном месте, то есть в «телевизионке».

– Всех приветствую, господа! С наступившим вас!

– Да ну его <на фиг>, этот наступивший! – мрачно ответил врач Данилов. – Задолбали конкретно, не смена, а каторга. Катались в основном к пьяни всякой. Битые, травмированные, облёванные. Фу, <распутная женщина>!

– Нет, Алексей Палыч, ни при чём тут Новый год, – возразил я. – Всё дело в тех, кто привык праздновать по-быдляцки. Чтоб до соплей ужраться и в приключения попасть.

– А мы вчера вечером подобрали одного на площади Ленина, – сказал Анцыферов. – Лежал на спине, руки, ноги звёздочкой раскинул. Сначала думали, что просто пережрамши. В машине стал смотреть, а у него остатки пены на губах и мышечный тонус повышен. Хоть и разило от него перегарищем, но я опой почуял, что тут не просто опьянение. Мы его и так и сяк раскачать пытались, и всё бесполезно. Не пошевелился и ни звука не издал. Привезли мы его в «пятёрку», а там Кукушкина дежурила и кобениться начала. Но при помощи личного обаяния, угроз и шантажа дожал я её. А если б в вытрезвитель увезли, и он бы там крякнул? Не, ну на фиг эти проблемы.

– А Кукушкина-то опять в своём стиле была одета?

– Ну а то, как же!

Здесь я должен пояснить, что Светлана Олеговна могла считаться весьма привлекательной, если б не её манера одеваться. На работе она всегда носит не по размеру большой халат с подвёрнутыми манжетами, болтающийся на ней как на палке. На ногах – мужские носки поверх светлых колготок и расшлёпанные полуботинки без шнурков. И это не случайность, а прочно сложившийся стиль. Нет, никогда не понять мне тех женщин, которые добровольно избавляются от собственной привлекательности.

После восьми, когда все разошлись-поразъехались, настала умиротворённая тишина. Но внезапно её нарушила отчаянная матерная брань, раздавшаяся из стерилизационной. В голове сразу вспыхнула мысль: уж не проник ли кто-то посторонний? Когда мы с парнями туда прибежали, то никаких чужаков не увидели. Нецензурщину исполняли дуэтом Галина Петровна и пожилая, доселе интеллигентная медсестра Софья Михайловна.

– Что стряслось-то? – спросил фельдшер Герман.

– Вон, смотрите, … мать, опять нас г***м залило! – ответила Петровна.

– Это <распутство> какое-то! – добавила Софья Михайловна.

Тут-то и пришло осознание, что мы стоим аккурат в луже воды, культурно называемой «фекальной», вдыхая при этом специфическое амбре, ничуть не похожее на изысканный парфюм.

– Ой, чего же нам делать-то? – растерянно спросила Софья Михайловна.

– Не переживайте, – ответил медбрат Виталий. – Я сейчас схожу к Александру Викентьевичу, и он сантехника вызовет.

– Сходи, сходи, – сказала Петровна. – Только х***ен его кто вызовет. Он же наверняка в запой ушёл.

– Ничего, Викентич – мужик толковый, всё разрулит нормально.

О печальной ситуации с канализацией я рассказывал неоднократно. А уж систематическое затопление стерилизационной вообще является ЧП. О какой асептике может идти речь, если повсюду плавает известная субстанция?

Проблема заключается в безбожно пьющем сантехнике, у которого к тому же и руки не из того места растут. Обо всём этом руководство прекрасно знает, но, несмотря ни на что, никаких решительных мер не принимает и делает вид, что ничего страшного не происходит.

С вызова вернулась реанимационная бригада, и врач Конев прямо с порога разразился руганью:

– <Самки собаки>, вызвали на «без сознания», а оказалось там мужик с великого бодунища. Жена, зараза наглая, нам прямо сходу: «Ему срочно нужна капельница, потому что его к двум вызвали на работу!» Ишь, барыня, блин! Спросил, почему нарколога не вызвали, а она: «У нас денег нет, а вы обязаны помощь оказать бесплатно!» Если бы она попросила нормально, по-человечески, мы бы без вопросов всё сделали. А тут я уже конкретно зал***лся. Нет, говорю, никаких капельниц, если хотите дадим таблетки, и всё на этом. Ну и всё, после этого разоралась, развонялась…

– Да, они, видать, наученные. Знают, что если сказать «без сознания», то вызов принять обязаны. Вот и пользуются.

– Иваныч, их за это наказывать надо, взыскивать стоимость вызова!

– Надо-то надо, только как ты это сделаешь практически? Для этого нужно доказать умысел.

– А чего тут доказывать? Она же наврала, что муж без сознания.

– Когда дело дойдёт до ответственности, она займёт железобетонную позицию: муж действительно был без сознания, а к приезду «скорой» пришёл в себя. Как ты это опровергнешь?

– Да, понятно всё это. Просто досада берёт, что нас превратили в мальчиков-девочек по вызову.

– Николай Андреич, ничего тут не поделаешь. Плетью обуха не перешибёшь.

К сожалению, медицину фактически приравняли к сфере услуг. Вследствие этого некоторые относятся к нам как к холопам, обязанным по щелчку выполнять любой их каприз. В соцсетях нередко замечаю, с каким неподдельным гневом некоторые «господа» воспринимают жалобы медиков на разного рода проблемы. В комментариях обязательно раздадутся вопли: «Вы знали куда шли! Не нравится – уходите!» Есть немало тех, кто искренне убеждён, что клятва Гиппократа делает нас пожизненными бесправными рабами. При этом они не хотят понять, что в действительности мы никогда никакому Гиппократу не давали и бесправными не являемся.

Несмотря на обилие вызовов, нас не тревожили до начала десятого. Дали больной живот и рвоту у мужчины тридцати восьми лет.

Одна читательница выразила сильное недоумение тем, что наша бригада выполняет и психиатрические, и соматические вызовы, то есть все подряд. Она поинтересовалась, мол, это что, такая оптимизация? Хоть ранее я уже неоднократно на этот вопрос отвечал, но всё же повторюсь. Так называемая «оптимизация» проводится по решению органа государственной власти, в частности, Департамента здравоохранения.

В нашем же случае инициатива исходила от скоропомощной администрации. Главный врач и начмед решили, что психиатрическая бригада должна работать наравне со всеми, не сортируя вызовы на профильные и непрофильные. Будь я только врачом-психиатром, то мог бы легко оспорить это решение. Но штука в том, что у меня есть ещё и специальность «Скорая медицинская помощь». Вот из-за неё-то я и не имею права отказаться от соматических вызовов.

Открыла нам супруга больного, лицо которой выражало тоскливо-подавленное настроение. Рядом с ней стояла девочка лет пяти, смотревшая на нас с таким неподдельным восторгом, словно увидела оживших сказочных персонажей.

– Проходите сюда, – сухо сказала супруга.

Больной лежал на кровати в позе эмбриона, кряхтел и морщился от боли.

– Здравствуйте, что случилось?

– Живот, блин… И рвёт то и дело…

– Что ели-пили?

– Да ничего такого…

– Давайте я сама всё расскажу, – подключилась супруга. – У него опять с поджелудочной проблемы. Ровно год назад всё то же самое было, «скорая» в больницу увезла. После этого целый год вообще не пил, старался диету соблюдать. А с тридцать первого сорвался. Всё подряд пил, вперемешку шампанское, водку, коньяк, пиво. Как не в себя заливал. Ну и ел то, что нельзя: жирное, копчёное, майонез.

– Да блин, Юль, раз в год можно же себе позволить? – сказал больной.

– Ну вот, позволил. И что дальше? Нормально получилось? – невозмутимо ответила супруга.

При пальпации живота ощутил мышечное напряжение в эпигастрии, имелась болезненность в проекции хвоста поджелудочной железы. Плюс ко всему у больного возникали регулярные позывы на рвоту. В общем, диагноз острого панкреатита сомнений не вызывал.

– Доктор, а можно сделать так, чтоб без больницы? – с надеждой спросил больной.

– К сожалению, нельзя. Вы это и сами должны знать, печальный опыт уже есть.

Сделали мы ему внутримышечно спазмолитик и противорвотный препарат, которые практически не принесли положительного эффекта. А далее в хирургию увезли.

По-человечески понять этого больного можно. Целый год добросовестно воздерживался от всего вредного, лишая себя многих удовольствий. А затем решил, что за столь длительный срок всё нормализовалось и никаких проблем не возникнет. Вот только не учёл он прописную истину: с поджелудочной железой шутки плохи. Если ранее острый панкреатит уже возникал и благополучно был излечен, это не повод расслабиться и пуститься во все тяжкие. Болезнь запросто может вернуться и сурово отомстить, вплоть до лишения жизни.

После освобождения получили второй вызов: в подъезде дома задыхается мужчина семидесяти пяти лет. Сразу возникло предчувствие, что там всё серьёзно. И это заставило меня нецензурно выругаться.

Больной сидел на лестнице между третьим и четвёртым этажами «хрущёвки». Был он бледен, с синеватым носогубным треугольником. Слышимое на расстоянии тяжёлое клокочущее дыхание точно говорило об отёке лёгких. Сбылось предчувствие, чёрт его дери.

На лестничной площадке стояли молодой парень, девушка и две пожилых женщины.

– Он здесь живёт? – спросил я у них, не желая напрягать больного лишними расспросами.

– Да, да, в семьдесят третьей, чуть-чуть не дошёл, – ответила одна из женщин. – Отведите его и там всё сделаете.

– Нет, мы его в машину перенесём. Всё равно в больницу везти, зачем лишний раз таскать туда-сюда. У него есть кто дома?

– Нет, он один живёт, жена в прошлом году умерла.

В таких случаях категорически нельзя вести больного своим ходом, но и переноска в горизонтальном положении также недопустима. Поэтому пришлось воспользоваться кресельными носилками. Это, конечно, очень удобная штука, но мы испытываем к ним неприязнь. Дело в том, что они в сложенном состоянии закреплены на задней двери. Достать их, а потом повесить на место, задача не из лёгких. Но всё-таки мои парни со всем справились.

Везти больного прямо сразу, без осмотра и оказания помощи, было бы преступлением. Поэтому приступили ко всему сразу, как загрузили в машину. На кардиограмме всякая пакость, свидетельствующая о кардиогенном отёке лёгких, тахикардия больше ста двадцати. А для полного счастья ещё и давление низкое. Больной стал кашлять, и при этом выделялась пена. Короче говоря, вот-вот ожидался прилёт огромной страшной опы.

Было бы давление повышенным или нормальным, то и особых проблем бы не возникло. Как правило, после введения наркотика и мочегонного отёк лёгких купируется. А вот при низком давлении эти препараты попросту уронят его до нуля со всеми вытекающими последствиями. Казалось бы, введи вазопрессорный препарат, подними давление и будет тебе счастье. Однако и здесь не всё так просто. Дело в том, что вводить нужно капельно, а значит в достаточно большом объёме жидкости. А ведь лёгкие-то и так залиты по самое не могу. И тем не менее выбора у нас не было.

Не стану описывать все нюансы оказания помощи, но каким-то чудом удалось нам добиться положительного эффекта. Нет, больной не исцелился и его состояние было отнюдь не удовлетворительным. Но всё-таки угроза прилёта большой и страшной стала не такой явной.

– Ну как дела? Получше стало? – поинтересовался я у больного.

– Да, спасибо вам… – ответил он тихим голосом.

– У вас при себе какие-то документы есть?

– Паспорт в куртке, достаньте сами, а то у меня сил нет…

После того, как записали паспортные данные, больного благополучно увезли в стационар. И только когда освободились, я почувствовал, что весь взмок от перенесённого нервного напряжения. Хотелось просто постоять и подышать морозным воздухом, но делать этого не стал, поскольку заболеть пневмонией в мои планы не входило. Сев в машину, я минут на пять расслабился, после чего доложил об освобождении. Как и ожидалось, в ответ прилетел вызов: психоз у молодого человека двадцати двух лет.

Открыла женщина средних лет и тут же вывела нас на лестничную площадку для разговора.

– Я его мать. Он заболел, ещё когда в школе учился, в шестнадцать лет.

– Извините, перебью. Чем заболел?

– Шизофренией. Стоит на учёте, в больнице лежал шесть раз. Ничего ему не помогает, только всё хуже и хуже становится. Раньше чем-то интересовался, планы строил, а теперь как робот какой-то. За собой не следит, скоро как бомж будет.

– А нас-то вы для чего вызвали? Пока я ничего экстренного не вижу.

– Дело в том, что он стал агрессивным и неуправляемым. Вчера куда-то ушёл, и целые сутки его не было. Когда вернулся, начал меня и маму мою обвинять, что якобы мы его чем-то травим. Сказал, что поубивает нас и на помойку вынесет. Мы с ним не справимся, его нужно опять в больницу класть.

Когда вошли в квартиру, сразу увидели пациента. Среднего роста, худощавый, лохматый, небритый, он стоял в прихожей и бессмысленно смотрел на нас, переминаясь с ноги на ногу.

– Здравствуй, Сергей! Пойдём присядем, пообщаемся.

– Блин, какое «присядем»? Если бы вас убить хотели, вы бы просто сидели и всё?

– Ну и кто же на тебя покушается?

– Мне подмешивают чего-то, чтоб я вообще стал овощем.

– Кто это делает?

– Мать и бабка, две крысы, блин. Я не могу с ними находиться.

– То есть ты из-за них из дома уходил?

– Да, здесь страшно пипец как.

– А почему же вернулся, раз страшно?

– Они начали давить на меня.

– Каким образом?

– Голову сжимали, страх делали, мысли путали.

– Ну и какие же у тебя планы?

– Не знаю… Я их жраньё есть не буду. Пусть дают мне деньги.

– Сергей, а ты им угрожал?

– Я просто сказал, что если будут меня доставать, то убью. А какие у меня варианты?

– Скажи, а ты чем-нибудь увлекаешься?

– Ну не знаю…

– А обычно ты чем занимаешься?

– Не знаю… Телевизор смотрю, в магазин хожу.

– Друзья у тебя есть?

– Не, никого нет.

– А какое у тебя образование?

– Я на истфаке учился, но меня отчислили.

– За что?

– Сказали за неуспеваемость.

– Как ты считаешь, это было справедливо?

– Не знаю…

– Продолжать учёбу не хочешь?

– Я хотел восстановиться…

– А почему же не восстановился?

– Не знаю…

– Но ты для этого что-то делал?

– Не, ничего…

– Сергей, а с тобой ничего необычного не происходит? Может, что-то видится, слышится?

– Мне всегда страшно, предчувствие какое-то. Они боль в голову запускают и иногда мысли отключают.

– Ладно, Сергей, давай собирайся, и поедем в больницу. Ты там уже бывал, всё знаешь.

– Так они меня и там достанут.

– Не достанут, не переживай. Выходить к ним на свидания тебя никто не заставит. И от передач можешь отказаться.

К сожалению, шизофрения привела к формированию у Сергея эмоционально-волевого дефекта. О своих переживаниях и страхах он рассказывал монотонно, без эмоциональной окраски. Вопросы о друзьях, увлечениях и планах на будущее я задавал не ради праздного любопытства. Ответы Сергея говорили о его пассивности, безволии, отсутствии каких-либо интересов. В частности, он то и дело говорил: «Не знаю». Выразил желание восстановиться в вузе, но никаких реальных действий для этого не предпринял. Кроме того, он обнаружил аутистическое поведение, то есть отгороженность от общества, отсутствие привязанностей и потребностей в социальных связях.

О полном устранении личностного дефекта речь, конечно же, не идёт. Однако правильно подобранная схема лечения может значительно ослабить негативную симптоматику.

Следующий вызов ждать себя не заставил: высокая температура, одышка у женщины семидесяти восьми лет. В другое время я бы возмутился тем, что такой вызов дали не общепрофильной, а нашей бригаде. Но в эти новогодние дни, когда идёт шквал вызовов и все без исключения пашут без передышки, проявление недовольства было бы неуместным.

Открыла нам сама больная, полная женщина с седыми волосами, забранными в пучок.

– Проходите. Ой, как я расклеилась… Уж четвёртый день пошёл.

– А почему же сразу-то не вызвали?

– Ко мне сын с семьёй из Уфы приезжали. А тем более сначала ничего страшного не было, насморк и температура небольшая. Я р***нзу пила, в нос капала. Думала, что всё быстро пройдёт.

– Сейчас вас что беспокоит?

– Одышка сильная и кашель.

– Температуру мерили?

– Да, тридцать восемь и восемь. Выпила пар***мол и никакого толка.

Услышанные свистящие хрипы, ослабление дыхания и низкая сатурация давали повод заподозрить пневмонию. Но, разумеется, этот диагноз я выставил под вопросом, ведь стетоскоп не может заменить ни КТ, ни рентген.

Сделали мы больной литическую смесь для снижения температуры, в машине дали кислород и в стационар увезли.

После этого разрешили долгожданный обед. А долгожданным он был потому, что в числе прочего принёс я лоточек свойского домашнего студня. Супруга его много наготовила и переживала, что весь не съедим. Но получился он неимоверно вкусным и поэтому долго не залежался.

После обеда возникла у меня мыслишка пойти полежать в комнату отдыха, но прогнал я её и уселся в «телевизионке». Какое тут лежание, если вызовов море и кроме нас на Центре была лишь одна фельдшерская бригада. Они приехали вслед за нами, а это означало, что на очереди мы первые и единственные.

Минут через двадцать дали вызов: психоз у женщины тридцати одного года.

В прихожей нас встретили родители больной. Отец, крупный крепкий мужчина с внешностью сотрудника силовой структуры, не дожидаясь вопросов, рассказал:

– Дочь у нас опять начала чудить, вообще вразнос пошла. У неё шизофрения, вторая группа инвалидности. Раз пять в больнице лежала, и каждый раз туда силой увозили. Она же в таком состоянии вообще ничего не соображает.

– А что именно она делает?

– О-о-о, чего только не делает! С нами скандалит, мать вообще ни во что не ставит. С «голосами» разговаривает. Сегодня пошла в церковь и оттуда какую-то вонючую бомжиху привела. Ну я её сразу выкинул, естественно. А потом в ванной закрылась. Часа два прошло, мы давай стучать, но в ответ тишина. Так и пришлось дверь вскрывать.

– И что она там делала?

– Не знаю, просто сидела на краю ванны и ни слова не сказала.

– Где она сейчас?

– Вон в той комнате, проходите.

Больная, выглядевшая очень худой, с впалыми щеками и выступающими скулами, стояла на ворохе каких-то бумаг, держа перед собой раскрытую общую тетрадь. Манерная поза делала её похожей на одухотворённую поэтессу, собравшуюся декламировать свои вирши.

– Здравствуйте, Анастасия Евгеньевна! Чем занимаетесь?

– У меня настроение вдохновительное! – ответила она.

– Ну если «вдохновительное», то тогда всё отлично. Что вы читаете? Почему бумаги разбросали?

– А так надо, я же писательница.

– И о чём же вы пишете?

– Через меня мысли всех людей проходят, и по ним я пишу Великую Книгу Мира.

– Замечательно, потом у вас автограф попросим. А как же вы справляетесь с таким потоком? Вы каждую мысль в отдельности слышите или просто шум?

– По-всякому. Вообще у меня сумбур в голове, я ничего понять не могу. Да ещё этот Гамзанов ко мне пристал, от его мыслей у меня мозг плавится.

– Он вам поёт, что ли? Про мысли-скакуны?

– Нет, я не могу рассказывать. Просто он очень плохо на меня влияет.

– То есть у вас только чужие мысли, а «голосов» нет?

– Брат и Андрей, его знакомый, со мной разговаривают.

– Откуда они слышатся? Из головы или со стороны?

– В голове. Просто у нас связь ментальная.

– И что они вам говорят?

– Подсказывают, что делать, хвалят, иногда ругают.

И тут совершенно неожиданно она завопила что есть мочи:

– Уберите камеры! Уберите отсюда камеры! А-а-а! Сколько можно меня мучить?!

– А ну-ка потише! – скомандовал я. – Что за камеры? Откуда они взялись?

– Вон, везде их натыкали! Смотрите, над окном сразу четыре! Зачем ты их опять включил, т***арь? – накинулась она на отца.

– Настя, прекрати! – рявкнул он. – Хватит дурить!

– Нет, не хватит! Ты мне не отец, ты вообще никто! Я не от тебя родилась!

– Анастасия Евгеньевна, успокойтесь. Вы эти камеры видите? – спросил я.

– Я их чувствую, от них излучение идёт и мне сразу плохо становится.

– Всё понятно, давайте собирайтесь, и в больницу поедем.

– Нет! Нет, я сказала! Идите все отсюда!

– Соберите ей всё, что нужно, – попросил я мать.

– Не надо ничего, никуда не поеду! Не поеду, я сейчас порежусь!

Выкрикнув это, Анастасия хотела было выскочить из комнаты, но выход был надёжно перекрыт моими парнями. Тем не менее она даже не подумала сдаваться и стала лупить их кулаками. Тогда парни стали крепко её удерживать, а я, достав из чемодана вязки, стал фиксировать ей руки. Вдруг она больно-пребольно укусила меня за кисть, но к этому моменту уже всё было сделано. Вязки не позволяли ей размахивать руками, зато не мешали дёргаться и изо всех сил извиваться. Поэтому в машину её привели с огромным трудом. По дороге в стационар Анастасия вела себя относительно спокойно. А вот в приёмнике устроила второй акт мерлезонского балета. Орала так, что уши закладывало, и пыталась пнуть всех, кто оказывался поблизости. В общем, выступление получилось фееричным и зажигательным, но почему-то никто из окружающих не кричал «бис» и не аплодировал.

Что касается диагноза, то шизофрения никаких сомнений не вызывала. Вся специфическая симптоматика была в наличии, включая нарушения мышления, бред и слуховые псевдогаллюцинации. От прогноза воздержусь, поскольку всё прояснится после лечения.

На моей кисти, между большим и указательным пальцами, формировался кровоподтёк. Однако радовало то, что прокусить до крови ей не удалось.

После этого поехали дежурить на пожаре в частном доме на окраине города.

Деревянный дом был одноэтажный, большой, на несколько семей. Из двух окон вырывалось пламя с мощным дымом, вовсю норовя поджечь крышу. Пожарные тем временем выполняли боевое развёртывание.

В группе женщин разных возрастов, стоявших неподалёку от нас, происходил серьёзный скандал. Возмущённый крик перемежался с громким плачем и причитаниями.

– Ты, <самка собаки>, что наделала? Сейчас же всё сгорит, мы из-за тебя голыми останемся!

– Да я специально, что ли? У нас у самих всё сгорело!

– Вы со своим Вовой совсем уже при***рки! Не знаете, какая у нас проводка?

Сразу после этого к нашей машине подошла молодая женщина с двумя маленькими мальчиками и постучала.

– Что вы хотели? – спросил я, открыв дверь кабины.

– Пожалуйста, можно мы пока у вас посидим, а то нас там сейчас поубивают!

– Да, конечно, проходите в салон, заодно и погреетесь.

Женщина вся дрожала, всхлипывала и беспрестанно утирала слёзы. А вот детишки хоть и выглядели малость испуганными, но держались достойно, прям настоящие маленькие мужички.

– Это у вас пожар-то? – спросил я.

– Да, гирлянда на окне загорелась. И главное так неожиданно, моментально. Мы в другой комнате были, и вдруг дым пошёл. Я туда заглянула, а там всё уже полыхает и дышать нечем. Быстрей детей кое-как одела, сама куртку накинула, и мы на улицу выбежали. Ой, мамочки, что же нам теперь делать-то? Мы вообще безо всего, в той комнате деньги и документы остались, наверно, всё сгорело. Я и телефон не взяла. Муж сейчас на работе, а я ему и позвонить не могу.

– Вот, с моего позвоните, – предложил Герман.

Огорошив супруга ужасной новостью, она вернула телефон и спросила:

– А у вас есть что-то успокоительное?

– Есть-то есть, но вам сейчас ясная голова нужна, сами понимаете, сколько забот предстоит, – ответил я. – Давайте сперва давление и пульс измерим, а потом полечим.

Давление оказалось нормальным, а вот пульс частил аж за сотню. Дали мы ей г***цин для спокойствия и мет***лол, чтоб сердце не так бешено колотилось. Само собой разумеется, что стресс от этого не прошёл и прыгать от радости она не стала, но всё-таки малость поуспокоилась.

К счастью, пожарным удалось укротить огонь, не дав ему распространиться ни на крышу, ни на другие помещения. Вскоре руководитель пожаротушения нас отпустил с миром.

Признаюсь честно, не стал я оформлять карту вызова на женщину. Да, формально это было нарушением, но очень уж не хотелось развозить лишнюю писанину. Тем более, что в состоянии пациентки ничего опасного не было, а данные ей г***цин с мет***лолом препараты не учётные.

После освобождения поехали на отравление алкоголем у мужчины пятидесяти одного года.

Несмотря на открытую дверь квартиры, мы не стали сразу входить, а сперва постучали.

– Заходите! – раздался слабый мужской голос.

Двухкомнатная квартира являла собой классический алкопритон. Обшарпанные стены с драными обоями, безобразно грязные полы с валяющимися окурками, ну а жуткая вонь словесному описанию не поддавалась.

В тускло освещённой комнате лежали двое мужчин. Нет, не вместе. Один – на кровати без постельного белья, другой – на голом матрасе на полу.

– Это я вас вызвал, – сказал лежавший на кровати. – Мужики, помогите, не дайте умереть!

– Что случилось? – спросил я.

– Мы походу спиртом траванулись…

– Что именно беспокоит?

– Мутит, слабость страшная и в глазах рябит, не вижу ничего…

– Где вы этот спирт взяли?

– Парень какой-то дал.

– Это как? Просто так дал, за красивые глаза?

– Не, мы ему машину выталкивали.

– Сколько выпили?

– Грамм по сто.

– Примерно сколько прошло времени?

– Ну не знаю… Выпили часа в два, а потом отрубились. Я немного очухался и вас вызвал.

– Где бутылка?

– На кухне. Мужики, Валерку посмотрите, а то чего-то он лежит как мёртвый, – показал он на лежащего на матрасе.

Посмотрели, конечно, куда деваться? Валерка был живой, но без сознания. Если точнее, то находился в коме I–II степени. При этом и давление чуть ли не по нулям.

Да, это была прям засада. Сразу двоих, один из которых тяжёлый, мы бы никак не осилили. Поэтому прямо сразу вызвал ещё одну бригаду.

Промывать желудок смысла не имело, поскольку с момента употребления прошло уже более трёх часов. Скорей всего, отравились они метанолом. А это означало, что требовалось введение противоядия, которым служит этанол. Вот только его у нас всего-то десять миллилитров, да и то совершенно для других целей. И тем не менее без помощи мы их не оставили, зарядив обоим по капельнице со всем необходимым.

Вскоре приехала битовская седьмая бригада и забрала Валерку, а мы увезли того, кто находился в сознании.

Известно, что алкоголики до спиртного жадные. Халявная выпивка вытесняет разумную осторожность и подавляет инстинкт самосохранения. Вот и эти мужички сами к себе призвали беду. Даже если им удастся выжить, то скорей всего останутся они незрячими инвалидами, да ещё и с больными почками в придачу. Но ничего тут не поделаешь. Каждый сам свою судьбу выбирает.

Вот на этом и закончилась моя смена. Вернувшись на Центр, передал я в полицию сообщение об отравлении, дописал кой-чего, а потом домой отправился.

А на следующий день я вновь посадил грибы. Ведь в прошлый-то раз всё закончилось неудачей, субстрат зелёной плесенью покрылся и на помойку отправился. Супруга недовольство выразила, мол, что ты как маньяк к этим грибам привязался! Ира, говорю, я если и маньяк, то не сексуальный, на невинность и честь грибов не посягаю. Просто во мне азарт взыграл, принципиально хочу результата добиться!

Так что вновь я терпеливо и с надеждой ожидаю хоть какого-то грибного урожая. Ведь если долго мучиться, то что-нибудь получится!

Сноски

1

Общак (мед. сленг) – общепрофильная бригада.

2

ОКС – острый коронарный синдром. Это собирательный диагноз, включающий в себя различные сердечные патологии, например, инфаркт миокарда и нестабильную стенокардию.

3

СОП – стандартная операционная процедура. Это краткая, пошаговая инструкция по выполнению определённых действий.

4

Симптом Кернига: сгибаем ногу больного под прямым углом в тазобедренном и коленном суставах. Затем пытаемся разогнуть только коленный сустав, но из-за боли это не получается.

5

Верхний симптом Брудзинского: при наклоне головы больного, его ноги, помимо воли, подводятся к животу.

6

Лобковый симптом Брунзинского: при надавливании на лобок, ноги так же подводятся к животу.

7

Геморраш (мед. сленг) – геморрагический инсульт, проще говоря, кровоизлияние в мозг.

8

Диссимуляция – утаивание пациентом признаков болезни.

9

В очередной раз напомню, что вытрезвителем мы называем «Пункт помощи лицам, находящимся в состоянии алкогольного опьянения и утратившим способность самостоятельно передвигаться». Это не отдельное учреждение, а структурное подразделение наркологического диспансера.

10

ОНМК – острое нарушение мозгового кровообращения.

11

Дефект – в данном случае подразумевается шизофренический дефект, то есть необратимые изменения личности. При этом больные утрачивают способность пользоваться своим мышлением. Оно становится независимым от сознания и пускается в свободное плаванье. В результате возникают разлаженность, расщеплённость, раздрай в логических связях. Другой неотъемлемой частью дефекта являются грубые нарушения эмоциональной сферы. Это прежде всего эмоциональная холодность, неадекватные реакции, утрата привязанностей, способностей к сочувствию и состраданию.

12

Продукция – продуктивная симптоматика, в частности, бред и галлюцинации.

13

Гемоперитонеум – скопление крови в брюшной полости.

14

Геморраш (мед. сленг) – геморрагический инсульт, проще говоря, кровоизлияние в мозг.

15

Седировать – вводить седативные, т. е. успокаивающие препараты.

16

ОКС – острый коронарный синдром с подъёмом или без подъёма сегмента ST.

17

При мерцании (фибрилляции) предсердий, они сокращаются хаотично, вразнобой с желудочками. Если эта аритмия затянулась, как правило, на сорок восемь часов и более, в ушке левого предсердия образуется тромб. При восстановлении ритма без предварительной антикоагуляционной терапии, тромб отрывается и «выстреливает» в головной мозг, закупоривая какой-либо сосуд. Итогом этого безобразия является инсульт. Что же касается кар***гнила, то, к сожалению, при мерцании (фибрилляции) предсердий он неэффективен. Вместо него необходим приём антикоагулянтов, то есть препаратов, препятствующих образованию тромбов. Конкретные препараты этой группы называть не стану, поскольку их приём возможен только по назначению врача с учётом всех противопоказаний.

Content

Доктор Иваныч
Будни старого психиатра. Байки о пациентах и не только

Проделки лешего

Чудесное бабье лето

Надежда на ошибочный прогноз

Новая беда Фёдора

Неисправимый Фёдор

Закрытие сезона

Ожидание безумной авантюры

Хороший результат авантюры

Женское буйство

Обуздание безумства

Суррогаты лета

Жизнь продолжается

Искреннее желание

Прекрасный воздух свободы

Подозрение на психический недуг

Предновогодняя смена

Если долго мучиться, что-нибудь получится

Сноски