Андрей Кирсанов

Парус в горах. История о тех, кто живет там, где другие не выживают

Серия «Мир глазами путешественников»

© Кирсанов А.В., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Отзывы на книгу

«На память надежды нет: время идет, многое стирается. Рассказ Андрея Кирсанова, как старый альбом с фотографиями, помог вернуться в экспедицию, почувствовать запах острова.

Вообще, удивительно, как автору удалось передать жизнелюбивый характер Гогланда – мало кому известного скопления древних глыб в окружении воды. Неподготовленному посетителю остров мог показаться образом из песни группы Tequilajazzz:

Все так просто —

Лодки остов,

Дремлют звезды,

Дышит остров…

Но Кирсанов умеет разглядеть детали, передать краски, передать монологи аборигенов. Я сидел с ними там, на кухне избушки, за кружкой чая, слушал рассказы, перебиваемые шумом прибоя. Смотритель маяка, 15 лет проживший на острове, осторожно, даже вполголоса, поведал историю своей непростой жизни. Благодаря рассказу Андрея я снова оказался на колченогой табуретке в домике смотрителя.

Помню, меня тогда что-то беспокоило, пугало даже – такими переживаниями обычно не делятся с чужими людьми, однако в разговоре с этим добродушным человеком хотелось быть взаимно откровенным. Однажды ночью я увидел на берегу острова 20 или 30, а может, и 50 пар зеленых в свете луны глаз. Они смотрели на меня не моргая. Мягко говоря, было неуютно. Смотритель посмеялся: “Это енотовидные собаки. Их тут прорва. Дикие, пугливые. К человеку никогда не подойдут”.

Енотовидные собаки. Таких я видел только в энциклопедии. При свете дня они бродили по острову, а по ночам приходили к лагерю в поисках еды.

Я как будто вновь разглядел их глаза за строками текста Андрея.

Собак мне остров так и не показал. Что ж, будет повод вернуться и разыскать их, а еще надо отвезти смотрителю маяка этот рассказ».

Евгений Еремкин, пресс-секретарь Русского исторического общества, Москва

«Книга путешественника и практика-арабиста Андрея Кирсанова под названием “Парус в горах” открывает перед читателем возможность углубиться в историю, традиции и культуру стран Залива и в том числе больше узнать о традиционных для этих мест морских судах, их судьбе и судьбах людей, с ними связанных сквозь столетия.

Почему выбран такой подход? Будучи профессионально и творчески погруженным в арабский мир, автор прекрасно понимает, насколько важно рассматривать Ближний Восток – во всем его ярком многообразии в стремительно меняющейся действительности – через анализ фундаментальных основ.

Только так можно дать второе рождение “морскому наследию Аравии”, сохранить традиции арабского судоходства и судостроительства.

На страницах книги – дыхание моря, паруса Востока, истории ныряльщиков за жемчугом и покорителей глубин. С энтузиазмом рассказывая о том, что прожил сам, автор заражает жаждой открытий всякого смелого читателя.

Традиционные арабские парусные суда доу, используемые в различных странах, таких как Катар, ОАЭ, Оман, Саудовская Аравия, Йемен, Индия, Занзибар, веками соединяли земли, культуры, народы, смыслы через таинство морского пути, уникальные технологии кораблестроения, передаваемые из поколения в поколение. Все здесь звучит многогранно и символично, все знаково, важно и совсем не случайно. Красота пустынь и могущество морских вод, золотое величие зноя и песков – все это создает теплую атмосферу путешествия не только по волнам, но и по горизонтам человеческих судеб и странам, возникающим перед нашими глазами. Имена героев не вымышлены, а принадлежат реальным людям с настоящей судьбой и историей.

Как истинный исследователь, историк и журналист, автор переносит нас в совершенно новые измерения, раскрывая тайны и помогая прочувствовать слова героя книги Юсуфа: “Море ведь живое, и это один из его секретов”.

В итоге книга становится добрым путеводителем по тонким мирам на современном Востоке, мирам и традициям, почти исчезающим и требующим чуткого внимания, и мы сами имеем шанс стать частичкой этого загадочного и живого наследия».

Вячеслав Елисеев, руководитель и основатель агентства Job for Arabists, Дубай

«Я жадно вчитываюсь в твои строчки. Отличный слог и повествование».

Александр Панов, режиссер-документалист, Новая Зеландия, Окленд

«Вы меня вернули в юность! Если хотите это напечатать, я Вам буду очень признательна. Все правильно».

Тамара Грачева, Союз блокадников Ленинграда, Москва

Вместо предисловия

Посвящается моей жене Дарье и дочери Таисии, которые подарили мне веру в лучшее и любовь

Каждый ищет свою дорогу, призвание и самого себя.

Мои поиски начались с разных уголков Земли: с рязанской глуши, российского Дальнего Востока и Камчатки, аравийских пустынь и затерянных, не хоженных туристом арабских маршрутов, с Австралии и Новой Зеландии. Искал себя, спутницу, профессию и место под солнцем, где, как и любой обладающий свободным выбором человек, мог бы заниматься любимым делом, растить детей и создавать что-то полезное для окружающих, своей семьи и себя.

Эта книга – итог нескольких лет работы. Результат наблюдений, дневниковых записей, интервью и встреч с интересными людьми, которые рассказали о своей профессии, родине, жизненном опыте.

В ней описывается мой путь журналиста – я начал его в 2008 году, когда, окончив педагогический университет, стал редактором титров и суфлера на арабском телеканале Russia Today. А к завершению этой книги я приблизился уже в качестве корреспондента московского офиса саудовского телеканала Asharq News, совместного проекта с Блумберг.

Она также о горах и горных приключениях, об океане, встреча с которым, уверен, самое удивительное, что может произойти в жизни.

Перед вами моя песня – гимн самобытной, богатой культуре Ближнего Востока и Северной Африки. И дань благодарности арабскому языку, который кормит меня все эти годы и открывает для меня все новые возможности. Не пытаясь интерпретировать региональные процессы – но признавая, что они ключ к пониманию арабского мира, – я собрал истории простых людей, мало кому известных за пределами их круга, и, конечно, истории мест и традиций.

Еще в ней рассказывается о фильме «Люди большой воды» – международном кинопроекте, над которым мне посчастливилось работать с уникальной командой отечественных и зарубежных специалистов. Сейчас это мой главный проект в области документального кино и журналистики.

Эта книга также о тех, кто посвятил свою жизнь морю и парусу, о безграничной красоте яхтенного спорта. Убежден, что их истории будут интересны любому. Яхтсмен, может, узнает о чем-то новом в профессиональной сфере, а неискушенный человек – об удивительных открытиях, которые я сделал на другом конце земного шара, в далеком заливе Хаураки в Новой Зеландии.

Истории моих друзей-журналистов и жителей разных регионов здесь изложены без прикрас – безусловно, с известной долей субъективности, неизбежной в рамках интервью. О своей жизни я старался написать искренне и честно – как журналист, который в первую очередь рассказчик и свидетель событий и лишь потом аналитик.

Я верю, что эти страницы помогут читателю освежить представления о современной географии и краем глаза заглянуть в уже ушедший XX век, где сирийский мастер деревянной мозаики «фусайфиса» в старом квартале Дамаска с любовью создает новый шедевр – шахматную доску, где ловец жемчуга погружается в опасные воды Персидского залива, чтобы добыть жемчужину. И где помощник смотрителя камчатского маяка выходит к морю, в котором промышляют браконьеры, а впереди бежит маленький пес, нюх которого – единственное, что может предостеречь их обоих от встречи с медведем.

Герои книги обуздывают волны и поднимаются в небо, строят часовни в заснеженных ущельях и идут под парусом сквозь шторма через океан, проводят смелые гуманитарные миссии в охваченных конфликтом зонах. Они исследуют, ищут, пишут картины и творят. ОНИ ЖИВУТ.

Эта книга также попытка посмотреть в XXI век, где британско-южноафриканский спортсмен-экстремал совершает опаснейшие заплывы в Северном Ледовитом океане с единственной целью – привлечь внимание людей к защите Мирового океана. И где португальские профессионалы-серферы тестируют новейшую экипировку, покоряя гигантские волны в Назаре, высота которых зимой достигает 30 метров…

Приятного вам прочтения!

Часть 1

Крайние точки на карте

Глава 1

Иордания. Начало пути арабиста-востоковеда

Середина февраля 2006 года. Со своего пассажирского сиденья смотрю на загородный пейзаж за окном. Снег облепляет лобовое стекло, дворники работают безостановочно. Трудно поверить, но там, на юге, зимой тоже бывает снег и пронизывающий холод… Мы едем в Шереметьево, за рулем отец. Через несколько часов у меня самолет в Иорданию, это одно из самых популярных направлений для практики арабского. Лечу по студенческому обмену в Амман почти на полгода, в Центр языков при государственном Иорданском университете. Сбывается моя мечта с первого курса – оказаться в арабской стране, чтобы учиться, знакомиться, понимать язык в повседневной жизни, путешествовать и открывать новое… Звонит телефон. Это Уаэль аль-Неджим, он заменял других преподавателей у нас в МПГУ на нескольких парах.

– Салям алейкум, Уаэль.

– Ва-алейкум ас-салям, Андрей, – говорит он. – Должен кое-что сказать по поводу твоего жилья в Иордании.

Кажется, звонит он неспроста. Мы договаривались с Уаэлем, что я временно остановлюсь у его брата, который в отъезде.

Поясняю: Иорданский университет не предоставляет парням-студентам общежитие, они ищут жилье сами. А для девушек есть несколько корпусов. Правда, там есть определенные ограничения – кажется, надо возвращаться в общежитие до восьми часов вечера.

– Что, какие-то новости от брата?

– Да, проживать у него не получится, – коротко отвечает Уаэль.

Итак, в Аммане придется срочно искать жилье – я узнаю об этом за пару часов до вылета. Причем с финансами у меня, честно говоря, туго – в том смысле, чтобы ежемесячно платить за аренду. С этим грузом мыслей сажусь в самолет.

А все началось на первом курсе. На факультете социологии, экономики и права в МПГУ имени Ленина, где я учился, набирали студентов изучать арабский язык. Признаться, у меня не было четкого представления, где и кто на нем говорит и как он может мне пригодиться. Я просто попробовал: пришел на первый открытый урок и сел за парту, не подозревая, что этот язык изменит мою жизнь и определит вектор профессионального развития на многие годы вперед. Наш первый преподаватель Саид Хайбулович Кямилев – всемирно известный востоковед, директор Института исламской цивилизации. Родился в 1937 году в Москве в семье известного тюрколога и литературоведа Хайбулы Кямилева. Лично знал короля Марокко Хасана II – 21-го монарха из династии Алауитов. В совершенстве владеет и литературным арабским языком, и марокканским диалектом. Надо сказать, что диалектный арабский очень сильно отличается от языка газет, радио и телевидения.

На этом занятии мы говорили о культуре арабского мира, его традициях и обычаях. И конечно, о строении самого языка, который нам ментально непривычен, одно написание справа налево чего стоит. Я полюбил арабский с первого занятия и начал погружаться в историю Ближнего Востока. Потом, достигнув определенных успехов, не пропускал ни одной межвузовской олимпиады по арабскому языку, участвовал в творческих вечерах – играл Ходжу Насреддина.

И вот на четвертом курсе открылась перспектива поездки в Иорданию. Кстати, если на первом курсе нас было почти 50 человек, то лишь четверо выдержали эту дистанцию: вместе со мной полетели еще три девушки – Ира, Светлана и Кристина.

Вечером наш лайнер приземлился в аэропорту имени королевы Иордании Алии. До столицы чуть больше 30 километров. Нас встречал другой брат Уаэля – Усама, владелец небольшого кафе Cupid Cafe, в которое мы сразу по прибытии и заглянули.

Из дневника

7 февраля

Как долго собирался открыть эту тетрадь и начать писать…

Сейчас я в квартире брата Усамы и Уаэля – Самии. Он уехал в Саудовскую Аравию, и сегодняшней ночью я тут полновластный хозяин.

До сих пор не известно, где буду жить эти полгода: еще до посадки узнал от Уаэля, что размещение у Фаляха по каким-то причинам невозможно (решил не говорить об этом родителям и другу Диме, никого не хотел расстраивать). Может, сниму жилье, а может, буду жить у Усамы – сейчас меня это не особенно волнует. Поставил диск с альбомом Эннио Морриконе и Дулсе Понтеш, который купил за день до отъезда, музыка звучит во всю мощь – я полон энергии, несмотря на долгий перелет и всю эту суету по приезде.

В аэропорту нас встречал Усама и наш земляк Станислав – человек из посольства. Затем отвезли девушек в общежитие и поехали в кафе Усамы, там ждали Фаляха, но он так и не появился.

Как только ступил на эту землю, сразу почувствовал особенность местного воздуха – он здесь свежий, насыщенный влагой, словно до моря рукой подать.

Нужно ли говорить, что этот воздух вскружил мне голову. Огромное счастье оказаться в стране, о которой мечтал с первого курса. С другой стороны, чувствую первые признаки выгорания и нуждаюсь в звуках русской речи. Одно утешение – в Аммане много наших и мы будем держаться вместе.

8 февраля

За мной заехал Усама и отвез меня в университет. Я толком еще не знал, где будет экзамен, во сколько, но мой новый знакомый Фади помог мне найти Центр языков и во всем разобраться.

Опоздав минут на 20, вхожу в класс – там почти одни корейцы, несколько американцев и, кажется, один англичанин. Увидел наших девушек, они уже писали ответы и читали какие-то тексты.

Экзамен несложный: один текст об истории футбола, другой – о деятельности ООН. Больше всего меня вдохновила свободная беседа с преподавателем.

После экзамена завтракали все вместе с Фади (он наполовину русский, наполовину палестинец) в одном арабском ресторанчике. Уже вечер, а я до сих пор не хочу есть, такие сытные иорданские блюда. Фади, кстати, ест один раз в день. На столе не было ничего мясного – только фрукты, овощи, бобовые, оливки и, конечно, арабский хлеб. Арабы почти всегда едят руками, отламывая небольшой кусочек хлеба и окуная его в бобовый соус – аль-фуль: в арабской кухне, как и в греческой, основные продукты – оливковое масло и бобы, особенно фасоль. Салат из огурцов и помидоров с луком и петрушкой напоминает наш летний салат, только чуть острее. Весь стол уставлен блюдами. Если это был завтрак, то королевский. Мы, городские русские, терялись в этом изобилии.

Затем сделали фото для студенческих билетов и поехали осматривать город. Но… Как мало в тебе истории, о Амман! Или меня обмануло первое впечатление? Практически ни одного исторического здания, а ведь люди живут здесь много тысячелетий. Все дело в том, что один из древнейших городов Ближнего Востока – всего лишь преемник древних поселений. Его построили на семи холмах – говорят, их символизирует семиконечная звезда на иорданском флаге, – несколько раз он был разрушен землетрясениями, но вырастал заново.

И потому он братски близок мне, этот молодой Амман.

Раббат-Аммон – так называли его в библейские времена. А потом еще и Филадельфия, в честь египетского царя Птолемея II по прозвищу Филадельфос, что значит «братолюбивый».

Итак, я видел дома в основном современные, невысокие, до пяти этажей, и вдали множество вилл, окруженных небольшими садами. Улочки – взлетающие на холмы, ныряющие в долины, виляющие то влево, то вправо, – заставили меня вспомнить Афины. Но в иорданской столице мало зелени (почти не бывает дождей), в основном растут финиковые пальмы, кипарисы и финикийский можжевельник.

Нетрудно заметить четкое разделение на районы – по-арабски adwar: вот там район фешенебельных магазинов, а там район кафе и закусочных. Или район частных вилл.

Мы пока не выбрали день, чтобы посетить исторический центр с остатками римских построек.

Что касается ислама, то, по словам самих арабов, в Иордании он не так сильно влияет на частную жизнь, как, например, в Ираке или Саудовской Аравии. Но свои правила, конечно, диктует. Мои компаньонки – Ира, Светлана и Кристина рассказывают, что проснулись под звуки азана, призыва к всеобщей молитве. Пять раз в день, когда муэдзин призывает мусульман к молитве, все убирают звук в автомагнитолах, делают тише телевизор, и сейчас в кафе Усамы, где я пишу эти строки, во время предвечерней молитвы замолкла музыка. Хотя, отмечу для себя, мало кто молится.

9 февраля

Амман называют еще Белым городом – многие его дома сложены из белого камня, известняка. Сегодня утром вспомнил об этом во время сильного снегопада: город стал неузнаваемым под белым покровом, и впервые в жизни я увидел пальмы в снегу.

Приехал в университет к девяти утра, все было закрыто. Амманцы играли в снежки – для них это редкость.

Затем отправился в Cupid Cafe, потому что не удалось позавтракать во вчерашнем арабском заведении, оно было закрыто – все закрыто! Усама сам приготовил еду, получилось очень даже неплохо.

В торговом центре Mecca Mall зашли в сувенирный магазинчик. Чего там только нет: мозаика из мелких камней (напоминающая, насколько знаю по иллюстрациям, ранневизантийскую напольную мозаику в Джераше, куда мы собираемся отправиться в марте), кувшины, чашки, латунные кофейники с художественным травлением и изогнутым изливом, посуда ручной чеканки, шкатулки, украшенные перламутровой мозаикой «фусайфиса», небольшие ковры… Но больше всего меня тронули различные предметы, вырезанные арабами из оливкового дерева. Это преимущественно христианские фигуры, например, Христа и учеников на Тайной вечере или Девы Марии. Очень красивые работы. Еще там можно купить освященную землю и воду из Палестины (после арабо-израильских войн 1948–1949 и 1967 годов здесь обосновались сотни тысяч палестинских беженцев, и сегодня около 55 % населения Иордании – палестинские арабы). Нашел здесь Библию, второе название Евангелия – Книга Жизни.

Поражает информационное единство иорданцев. Конечно, можно все объяснить осведомленностью работников сферы услуг, но это не отменяет моего удивления. Я сел в такси, чтобы доехать от университета до кафе Усамы. Адреса не знал, но достаточно было произнести – Cupid Cafe, – как водитель тут же позвонил с моего телефона Усаме. Последовал разговор в родственном духе:

– Салям алейкум, брат!

– Ва-алейкум ас-салам, старина.

– Как твои дела?

– Слава богу, все хорошо. Что у тебя нового?

– Все порядок, но погода сегодня…

– Да… Но дай бог, завтра будет лучше.

– Ин ша Аллах! Слушай, где твоя кафешка?

При встрече иорданцы никогда не начнут с главного: поговорят о том о сем, обменяются новостями, пошутят и только потом приступят к делу. Эта особенность Востока – что-то более древнее, первичное по сравнению, например, с формой обычной европейской вежливости.

10 февраля

Прекрасный день, я слышал голос матери и сейчас понимаю смысл того хадиса: «Рай – под ногами матерей». Ее голос согрел мне душу, и теперь, я знаю, ничто не позволит мне сбиться с моего пути…

11 февраля

Сегодня пришел в Центр языков за результатами экзаменов.

Вхожу, поднимаюсь в класс и вижу наших девушек, которые разговаривают с Тауфиком из центра.

– Ну как дела? Вы давно здесь?

– Хорошо, только пришли. Ты знаешь свой результат?

– Нет, но хотел бы…

– У тебя третий уровень.

(Всего в Центре языков шесть уровней, шестой – самый высокий.)

– Не может быть! Вы шутите, я нормально написал. А вы на каком?

– Все на пятом.

– Поздравляю, – вздыхаю я и ловлю взгляд Тауфика.

Он, естественно, ничего не понимает по-русски, но, кажется, догадывается, что девушки меня разыгрывают.

– Пожалуйста, садись, – говорит он мне на арабском.

– На каком я уровне?

– На шестом.

– Вот это да! Не ожидал.

Действительно, экзамен я сдал наилучшим образом. Моя первая победа в этой стране! Искренне радуюсь за девушек – пятый уровень, только Светлана на третьем, но, уверен, в ближайшие дни ее переведут на уровень выше.

12 февраля. Первый день учебы

В моей группе почти одни американцы и корейцы. Есть один англичанин, два парня и две девушки из Турции. Есть сын йеменца и ливанки. А еще поляк Янек и – приятная неожиданность – Даша с Украины (учила арабский в Киеве, потом в Сирии и Ливане).

Группа хорошая, очень приветливые люди.

Наш преподаватель Али – царь шуток, первое же занятие построил в форме остроумной беседы, которая захватила нас. Когда мы вышли из аудитории, Кристина спросила: «Вы что там, египетские сериалы смотрели? Смеялись весь урок!»

Действительно, у нас лучшие преподаватели.

Завтра должны поехать в Вади-Рам.

Сейчас вечер, сижу в парке университета с книгой Алексея Ухтомского и чувствую необъяснимое счастье, когда читаю: «…видеть и любить друг в друге их алтари, а не задворки». Или: «встречный человек таков, каким ты его заслужил».

17 февраля

Какое-то время я жил в районе Сувейлах, довольно далеко от университета (это не самый благоприятный район Аммана, фактически его пригород), а сейчас снимаю комнату в новой квартире, где, правда, приходится делить общую площадь с другими студентами. В Центр языков хожу пешком. Это уже четвертая моя квартира в Аммане, и надеюсь, что в ней и останусь до конца учебы.

До сих пор удивляюсь, выходя из дома, что под ногами не скрипит снег – как поздними ночами в московских дворах, когда возвращаешься от друзей. Думаю, еще долго буду ежиться по инерции от этого южного ветра, ни на секунду не забывая, что в родных краях сейчас морозы. Здесь же вечерами и особенно ночами просто зябко, но мне не привыкать – есть опыт ночевок в походных палатках при минус 2.

В конце дня, перед тем как приступить к арабскому, согреваюсь под горячим душем, надеваю шорты, тонкие шерстяные бабушкины носки и рубашку. Янек, мой компаньон по комнате, ходит в двух штанах и кофте и шутя называет меня сибиряком: «Точно русский – закален морозами».

Иорданских женщин на улице можно увидеть исключительно в сопровождении мужчины (родственника или мужа) или за рулем автомобиля. Сколько здесь живу, а только раз заметил иорданку с сумками, идущую одну из магазина.

И уже спокойно воспринимаю традиционную одежду мусульманок, кроме, пожалуй, тех случаев, когда полностью спрятано лицо. В белых хиджабах есть хотя бы намек на элегантность, но в черных – что-то пугающее. Бывает, и глаза скрыты – просто черный никаб, полностью закрывающий голову.

Лишь немногие ходят без платков и накидок, и это, наверное, туристки.

При встрече иорданки очень редко обмениваются поцелуями в щеку. Чаще приветствуют друг друга легким рукопожатием. Так же при встрече мужчины с женщиной: если она согласна, пожми ей руку.

В мужской среде, напротив, приняты поцелуи в щеку – как это было на Руси, да и вообще в те старые добрые времена, когда каждый считал ближнего братом.

И еще: юноше и девушке в Иордании непозволительно ходить под руку, тем более обнявшись. Это вызов традициям. И только после помолвки юноша может появиться в доме возлюбленной.

Зачастую законной возможностью свидания для молодых людей становится совместная учеба. Например, Фадия и Хусейн встречаются в университете и нигде больше. В тот день, когда я с ними познакомился, Хусейн проводил Фадию до главных ворот, попрощался с ней и вернулся ко мне.

В некоторые заведения в Аммане могут запретить вход для чисто мужской компании – возможно, из соображений безопасности. Вчера был четверг, мы с Фади и Анасом хотели зайти в один из ресторанов Mecca Mall, но охрана преградила нам дорогу: без девушек нельзя. И так каждый четверг и пятницу (выходной день в Иордании).

Что касается дискотек и танцевальных клубов, тут наоборот – многие заведения открыты только для мужчин.

Мои московские однокурсницы после посещения Mecca Mall пожаловались мне:

– На нас смотрят все ребята, все мужчины оборачиваются.

– Наденьте платки – и все будет нормально.

– Да уж, нашелся советчик. Просто мы белые и без спутников.

Но однажды Ира заметила: «Андрей, на тебя арабские девушки во все глаза смотрят!» Я пожимаю плечами: наверное, они просто видят во мне интуриста, заграничную диковинку.

Да, в Аммане будто заново и с особенной гордостью осознаю, что я русский. Нужно было уйти с головой в почти шестилетнее увлечение Китаем, Японией, стихотворными формами восточной поэзии (хайку, рубаи, газель), затем Африкой, различной этнической музыкой, наконец, Востоком, арабским миром, чтобы здесь, в Аммане, за тысячи километров от дома, вернуться к истокам…

Понимаю, что рано или поздно это должно было произойти, жалею лишь об одном – что не могу поутру, еще затемно, встать и босиком по росе пойти встречать рассвет, побежать по широкому русскому полю за деревней.

Не могу обнять тех, кого так сильно люблю! Но верю: это будет.

В моей скромной дорожной библиотеке книги Жуковского, Лескова, Волошина, Короленко, Серафимовича («Железный поток» – история похода красноармейцев и кубанской бедноты на Северный Кавказ в 1918 году). «Москва и москвичи» Гиляровского. Наконец, Библия и томик Алексея Ухтомского – две книги, которые помогают приближаться к истине и следовать любви, поддерживают меня в пути.

А еще с моим багажом в Амман прибыли альбомы по искусству. «Пейзаж в русской живописи», подарок однокурсниц. Брюллов – почти год я ждал случая, чтобы открыть этот альбом, и открыл его здесь. Маленькие репродукции картин Третьяковки: «Днепр утром» Куинджи – ширь и головокружительный простор, «Вечерний звон» Левитана – смотришь, и душа наполняется теплом, «Молчание» Нестерова – невольно вспоминаешь нашу северную природу. И конечно, Саврасов и Айвазовский.

Несколько дней назад прочитал книгу о героическом восхождении Николая Орлова на пик Ленина в 1993 году.

Я взял с собой в Иорданию любимые, самые необходимые мне фотографии: мама и сестра Ксения в Югославии, брат Никита, крестная с Лифтерисом, семейные фото из Крыма, Тулы, снимки, где мы все вместе – с Альбиной и Димой в новогодних костюмах – и где мы с друзьями в Бородино.

Как-то после занятий я сидел в одиночестве на втором этаже и читал историю того восхождения. Пришли двое ребят заниматься переводом с арабского. Познакомился с ними, разговорились. Один из Турции, другой, Надим, – палестинец. Выяснилось, что Надим знаком с русской литературой, его брат учился в России. Я даже привстал на месте – этот парень знает Достоевского, Толстого, Пушкина. Называет русские книги, пусть с ошибками, с неправильными ударениями. Может, он их даже не открывал, но как же впечатляет, когда слышишь от ближневосточного араба названия романов наших классиков!

Попросил меня написать все русские буквы с транскрипцией – хочет учить русский.

18 февраля

Снился наш лес. Строй высоких сосен. Воздух прозрачный, чистый, пьянящий. Один, как в невесомости, перепрыгиваю через овраги и ручьи…

Потом вдруг оказываюсь с друзьями в деревне. Тихо речка бежит. Отвязываю лодку, отталкиваюсь от деревянного помоста и плыву… Яркий незабываемый сон, недолгое и бесплотное прикосновение к родине.

3 марта

21-ю весну своей жизни встречаю здесь, в Иордании, вдали от семьи и друзей, от капели, просевших сугробов, весенних ручьев. Здесь уже лето. А хочется видеть, как тают снега под нестойким мартовским солнцем, как река в деревне с каждой неделей становится все шире, как первоцветы пробиваются сквозь перезимовавшую листву.

«Все-таки наш климат уникален, – вспоминаю слова мамы. – Люди в южных странах и не замечают, как проходит год, для них все время лето. А у нас меняются сезоны, осенью с нетерпением ждешь первого снега, а к весне уже скучаешь по теплу и солнцу».

Теперь понимаю, насколько это так. Времена года у нас неповторимо прекрасны. Услышать бы пение скворцов и вдохнуть родной воздух, который уже пахнет теплом…

4 марта

Поездка в город Пелла и к границе Палестины и Сирии.

Провожали закат с видом на Тивериадское озеро!

Учусь быть собой.

6 марта

Завтра очень важный день – буду рассказывать на уроке о русском искусстве. Раз в неделю каждый из нас выступает с монологом на выбранную тему. Сейчас перевожу на арабский слова – пейзаж, меценат, сюжет картины – и вообще штудирую всю лексику, которая относится к живописи.

Приготовил текст о Брюллове, Васильеве, Поленове. Покажу репродукции из альбомов, взятых с собой. С недавних пор моя формула успеха – не думать о нем, а стремиться подарить то, что хорошо знаешь и любишь. Поэтому хочу преподнести друзьям в группе самое лучшее, по моему мнению, в нашей живописи. Очень надеюсь, что будет Меглин – девушка из Канады.

И второе: завтра у меня встреча с преподавательницей из МГИМО Еленой Владимировной.

А еще на первой паре получил длинное сообщение от друга детства Димы Болбота, он написал о найденных предках. И вот что я решил: этим летом непременно поеду в Рязань, на родину деда.

10 марта

Грандиозный римский амфитеатр – 6000 мест, базар, сувенирные лавочки… Побывали с Янеком в центре города. А точнее, в центре старого города, далеко не престижном районе. Здесь живет беднота – домишки, как в Непале, лепятся один к другому на склонах холмов.

С первого дня пребывания в Аммане ищу в черте города православный храм. Были с Усамой в районе Ар-Рабия, но там католический, а недалеко от университета – протестантский. И вот сегодня оказались в современном деловом районе Абдали. Вышли через плотный встречный людской поток на главную площадь и увидели колокольню храма Благовещения. Рядом мечеть короля Абдаллы I с голубым мозаичным куполом, а также коптская церковь.

– Сегодня пятница, как думаешь, открыт?

– Не знаю, давай посмотрим расписание службы.

Потом каким-то образом мы оказались в трапезной, где обедали и мирно беседовали прихожане. Они пригласили нас за стол, а их доброжелательность сняла мою неловкость. Отведали традиционное блюдо – мансаф, это баранина в йогуртовом соусе с рисом и кедровыми орехами. Среди этих благочестивых людей я чувствовал себя почти дома.

Не считаю себя набожным и храм посещаю нечасто, но здесь свою веру храню в сердце словно жемчужину. Вдали от Родины каждый глубже понимает, что с родными местами связывает именно вера, язык и культура.

– Когда служба в храме? – спросил я сидящего рядом с нами иорданца.

– Совсем скоро, минут через десять.

И действительно, вскоре раздался хорошо знакомый медный басовый гул – колокольный звон. После азана, который приходилось слышать ежедневно, мне словно бальзам на сердце пролился.

Мы вошли внутрь.

Этот православный храм в византийском стиле был построен в 1962 году и внутри напоминает католический – деревянные скамьи, мужчины и женщины сидят отдельно. Но в остальном атмосфера наша, родная. Иконостас, мозаика, фрески под куполом, свечи горят… Давно не был в такой обстановке.

За два дня до вылета в Амман, в воскресенье, специально съездил в одну московскую церковь на утреннюю службу – душа просила перед разлукой, и вот сегодня я снова в храме. Там, где соединяются сердца, чтобы покориться Любви и Истине в Боге.

11 марта

Прекрасный день, одна из лучших экскурсий.

Сегодня ездили в Мадабу и на гору Нево, откуда Моисей увидел Землю обетованную.

Иду по древнему городу, его история так же запутанна, как маленькие улочки, разбегающиеся на моем пути. В этом неспешном городском ритме отдыхаю от суеты Аммана.

Мадаба упоминается в Ветхом Завете как Медева и земли Моава: когда израильтяне, направляясь из Египта под руководством Моисея, захватили моавитские земли, «всю равнину Медеву до Дивона» определил Моисей «колену сынов Рувимовых по племенам их»[1].

Во времена Римской империи Мадаба входила в состав Аравии Петрейской, тогда отмечается расцвет города, который усилился с распространением христианства.

В 614 году город был серьезно разрушен во время персидского нашествия. Но его удалось восстановить, и он просуществовал, уже при арабах, до 749 года, когда его практически полностью уничтожило землетрясение.

В начале XIX века Мадабу посетили европейские путешественники – исследователи Востока: немец Ульрих Зеетцен, а следом за ним – швейцарский востоковед Иоганн Людвиг Буркхардт.

В 1880-х годах после кровавых межплеменных конфликтов на западе Иордании 2 тысячи христиан из родов аль-Азейзат, аль-Курайш и аль-Муайаа переселились из Керака в Мадабу и ее окрестности. Это переселение возглавили священники из Иерусалима. Под домами новых жителей Мадабы были найдены древние мозаичные шедевры, среди которых самый известный – карта Ближнего Востока новозаветных времен на полу церкви Святого Георгия, созданная в 560–565 годах н. э.

На карте из более чем 2 млн мозаичных квадратиков (желтого, коричневого, черного, серого, белого, фиолетового цвета, а также оттенков красного и зелено-голубого) изображены холмы и долины, деревни и поселки в Палестине, Иерусалим, Амман, Керак и Петра. Регион на карте простирается на западе до Средиземного моря, на юге – до Мемфиса и Александрии, а на севере предположительно до Гебала, более известного под своим греческим названием – Библ (современный город Джубейль в Ливане). Можно увидеть на ней и священный источник пророка Елисея – святилище с красным куполом (поток воды сбегает к многобашенному городу Иерихону, окруженному пальмами).

Также в Мадабе находится церковь Апостолов, возведенная в 578 году – эта дата указана на центральном мозаичном медальоне. Храм был обнаружен в 1902 году, и в нем поистине великолепные мозаики.

Не могу здесь снова не упомянуть о фусайфиса – так арабы называют мозаику и из камня, и из дерева и перламутра, которой украшают шкатулки и футляры. Иорданцы передают эти традиции из поколения в поколение, подражая древнеримским мастерам (я имею в виду мозаики из камня). Хочу привезти в Москву то, что может удивить моих друзей и семью.

Но главная цель нашей сегодняшней поездки, для меня по крайней мере, – это гора Нево (Сиягха) и храм Моисея.

Эта гора находится в 7 километрах от Мадабы. В Ветхом Завете о ней говорится не раз («И отправились [израильтяне] из Алмон-Дифлафаима, и расположились на горах Аваримских пред Нево» (Числа 33:47), «И призвал Господь Моисея на гору Нево, сказав “взойди на сию гору Аварим, на гору Нево, которая в земле Моавитской, против Иерихона, и посмотри на землю Ханаанскую, которую Я даю во владение сынам Израилевым; И умри на горе, на которую ты взойдешь”» (Втор. 32:48–50).

В ясный день с Нево (833 м над уровнем моря) можно увидеть Русскую звонницу на Елеонской (Масличной) горе в Иерусалиме. Но сегодня было видно только Мертвое море, Иудейские горы и долину Иордана.

Не успеваю описать то, что видел и, главное, чувствовал там. Скажу лишь о благоговении, охватившем меня в древнем храме с мозаичным полом. Мне кажется, это самое спокойное и искреннее место из тех, где я когда-либо был.

14 марта

Я по-прежнему одинок в этой стране.

15 марта

Сегодня прохладно, плюс 15–16. Небо в облаках, слабый ветерок.

На второй паре у Жасмин читали текст о Нобелевской премии и ее лауреатах. Много говорили об Америке, России и Иране в связи с последними событиями.

После обеда вместе с Кристиной и Светой поехали в институт к Фади, в район Аль-Аквас, где иногда я встречаю рассвет. Играли в боулинг.

На обратном пути открылся красивый вид на долину прямо под нами. Почему-то кажется, что в Новой Зеландии, о которой мне рассказывала Кристина, должны быть такие же изумительные ландшафты.

Я продолжаю искренне восхищаться гостеприимством этих людей: мы заехали в один достаточно дорогой магазин арабских сладостей, девушки набрали много всего и собрались расплатиться, но хозяин удивился и сказал, что для них это совершенно бесплатно.

18 марта

Проснулся, как обычно, в 7.20, позавтракал нашей домашней кашей («мафтуль»), и мы поехали. В этой поездке Елены Владимировны с нами не было, она на несколько дней улетела в Ливан.

В дороге читал статью о Лучано Паваротти – в разделе культуры газеты Al-Ghad. Мировое турне знаменитого тенора охватывает более 20 городов. Он собирается оставить оперу и открыть музыкальную школу в Барселоне. Я смотрел в окно и вспоминал рождественский концерт Хосе Каррераса, на который однажды повезло попасть.

Минут через 50 мы прибыли в Аджлун, провинцию Иордании на северо-западе королевства. Она затерялась в можжевеловых лесах. На вершине горы Джебель-Ауф (1240 м) стоит крепость ар-Рабад. Ее построили в 1184–1185 годах по решению двоюродного брата Салаха ад-Дина – Изеддина Усамы бен Мунказа. Сначала был возведен квадратный бастион с башней на каждом углу. А в 1214–1215 годах мамлюкский правитель Айбак ибн Адбалла расширил его и добавил по две башни на восточную и южную стены и одну на северо-востоке. Раньше здесь находился христианский монастырь, поэтому на камнях крепости можно заметить высеченные кресты.

У нас был один час, и мы обошли абсолютно все.

А потом поехали в Джераш (это к северу от Аммана, на полпути к Ирбиду). Первое упоминание о нем встречается в «Иудейских древностях» Иосифа Флавия. Римляне назвали город Герасой.

Я намеренно отстал от нашей студенческой группы, бродил по улицам, вымощенным каменными плитами, и воображение рисовало мне многолюдный и шумный торговый город.

Исследователи обнаружили в этих местах следы оседлой жизни каменного века и поселений бронзового и железного веков в районе Южных ворот.

В 63 году до н. э. Джераш вошел в объединение десяти эллинистических городов – Декаполис, созданное для прикрытия южных границ Римской империи от кочевников (в него, кстати, входила и Филадельфия – нынешний Амман). На пути из Тира к Галилейскому морю (то есть Тивериадскому озеру) по городам Декаполиса, или Десятиградия, путешествовал Иисус Христос.

В 106 году Джераш становится частью римской провинции Аравии Петрейской и именно под эгидой Рима, даже утратив самостоятельность, переживает период расцвета.

Угасание города началось в 235 году со смертью императора Александра Севера и продолжилось весь III век.

Во второй половине IV века в Джераше усиливается влияние христианства: строятся церкви, в городе размещается резиденция епископа.

В 636 году византийцы потерпели поражение от арабов в битве при Ярмуке и отдали победителям часть земель на Ближнем Востоке, в том числе и Джераш.

В 749 году он был разрушен землетрясением. А потом селевые потоки с возвышенностей занесли город толстым слоем песка и законсервировали его более чем на тысячу лет.

Поэтому Джераш иногда называют Помпеями Востока.

На знакомство с городом было отведено два с половиной часа.

После Южных ворот сразу выходишь на Овальную площадь, или Форум, и по центральной улице идешь мимо рынка (Мацеллума) к Южному Тетрапилону. Почти идеально прямая центральная улица – Кардо Максимус – завершается Северными воротами.

Ловлю себя на том, что не вижу следов прошедших веков, город как будто новый. И только на камнях время оставило свой отпечаток, чтобы каждый прикоснувшийся к ним испытал священный трепет. Подобный трепет я чувствовал, прикасаясь к камням Парфенона на афинском Акрополе.

С нашей студенческой группой мы дошли до конца улицы и свернули налево, поднялись к Северному театру. У главного храма (посвященного Артемиде, покровительнице Джераша) я сфотографировался с итальянками. Снова все разбрелись, и снова я один бродил по городу, спустился к жилым домам и термам и направился к Южному театру. Там играл королевский оркестр военных музыкантов, слышалась дробь барабанов и звуки волынки. Музыканты были одеты в длинные традиционные арабские рубахи дишдаши и куфии (арафатки) с укалями.

Забрался на верхний ряд прекрасно сохранившегося амфитеатра, чтобы полюбоваться панорамой.

Потом встретил Иру с турецким студентом Юсуфом. Экскурсия подходила к концу, и в оставшееся время я еще раз прошелся по древним улицам и заглянул в Фонтанный двор, где византийцы каждый год отмечали чудо превращения воды в вино, сотворенное Иисусом.

20 марта

Наконец проходит это ощущение ненужности, письма друзей согревают сердце.

27 марта

День был грустным – мы опять не получили визу и икаму (разрешение на временное проживание) – до этой минуты.

Встречался с Мухаммадом, сейчас вернулся домой. За ужином Янек рассказал, что 7 апреля будет марафон по маршруту Амман – Мертвое море. Классическая олимпийская дистанция, 42 км. Янек уже записался, завтра поеду и я.

С утра начинаю тренироваться.

31 марта

Каждое утро по 10 км, вчера после футбола – 15. Забег будет серьезным. Конечно, пробегу столько, сколько смогу. Есть желание победить, а именно достичь финиша. А еще, уверен, есть воля и выносливость. Здесь соревнуешься только с собой. Знаю по опыту: на старте полон сил, потом проступают первые признаки усталости, ноги тяжелеют, и вот уже бежишь словно робот, мысли уходят прочь, ничего не ощущаешь…

7 апреля

Прекрасный день – получили икаму. Преодолел 20 кругов на большом поле университета.

Снова пишу ночью. Надо выспаться перед завтрашним марафоном.

Ладно, если после 42 км останемся живы с Янеком, продолжу свои записи.

Иду спать.

8 апреля (пятница)

Счастье от осознания того, что справился и победил себя!

Итак, мы встали в 5.20, слегка перекусили и поехали. Старт в 7 утра.

Потрясающие пейзажи, долина с виноградниками, дорога на первом 12-километровом отрезке то вверх, то вниз, потом 30 км – по наклонной, перед финишем – почти прямая.

На старте было достаточно холодно. Я чувствовал, что мои кеды до сих пор не высохли после вчерашней пробежки под дождем. К середине дня воздух стал жарким, но сегодня, слава богу, долина была укутана дымкой и солнце не так палило.

Янек сразу вышел вперед, а я отстал и бежал в своем ритме.

Превосходные виды, просторы открывали второе дыхание – и окрыляли. В тот же день я написал Диме: брат, если бы не мысль о тебе, о тех, кто мне так дорог, и, главное, о стране, имя которой я скандировал на финише, я бы не справился.

К моему удивлению и восхищению, с нами бежали и люди, которым за 60, потом мы их встретили на финишной прямой.

На первых километрах несколько раз я обгонял забавную пару бегунов из Германии. При моем приближении они перекидывались парой слов на немецком и ускорялись, но я продолжал держать выбранный темп, нисколько не соревнуясь с ними, не нарушая свое правило – победить самого себя.

Когда за холмом блеснуло Мертвое море, бежал уже из последних сил, на автомате, не помышляя о чем-либо, кроме финиша и отдыха. На этом этапе со мной поравнялся фургон организаторов забега. Арабы, бурно жестикулируя из его открытой двери, предложили сесть в машину. Я замотал головой, но они и шутливо, и настойчиво приглашали в машину. И хотя искушение было велико, я не собирался сдаваться. Моей целью было бороться до конца.

Финишную прямую я пересекал со слезами счастья на глазах. С чувством, что представляю Россию, свой народ, семью и близких мне людей… Оказалось, это даже не преувеличение: потом я узнал, что был единственным русским участником марафона. Как, впрочем, и Янек – единственным поляком.

Ноги гудели, я их почти не чувствовал. Вообще-то организаторы предоставляют услуги массажистов – я обратился к ним, говорю, ноги сводит судорогами, но они мне отказали, мол, уже закрылись. Слишком долго бежал – больше пяти часов. Не самый, конечно, блестящий результат для такой дистанции, но я им гордился, как, наверное, ни один из участников. Это было мое личное достижение, испытание силы и характера.

Остался смотреть награждение, искренне радовался за этих людей. Первое и второе места заняли иорданцы, третье – саудиец, в ультрамарафоне (47 км) призовые места тоже были у спортсменов из арабских стран.

Было и женское награждение… Никогда бы не подумал, что у этих нежных и с виду хрупких созданий столько силы и желания победить.

Сегодняшний день – один из самых ярких в моей жизни.

Сейчас вечер, отдыхаю перед завтрашней поездкой в Умм-Кайс, на Тивериадское озеро.

UPD: Свой стартовый номер участника с черными цифрами на красном фоне – 331 – я сохранил на память. Над цифрами слова – «Иордания», «Мертвое море», «Ультрамарафон», а внизу слоган «Пробеги к самой низкой точке на Земле»[2]. И конечно, логотип спонсора забега. Рядом слова – «Жизнь хороша». С обратной стороны организаторами написано от руки по-английски мое имя. Этот марафон усилил мое увлечение бегом и подтолкнул к участию в соревнованиях на разные дистанции в России и за рубежом.

9 апреля

Умм-Кайс (древнее название – Гадара) – древний укрепленный город. Путь к нему не близок, около 110 км к северу от Аммана. Он стоит на вершине холма, а где-то недалеко сходятся границы Сирии, Израиля и Иордании.

На протяжении всей поездки ноги не давали покоя, после вчерашней нагрузки болели и с трудом сгибались, поэтому на всех пеших экскурсиях я переставлял их как аист.

Когда мы достигли Умм-Кайса, нам открылся удивительный вид на Тивериадское озеро – Галилейское море. Здесь Иисус исцелил одержимого, жившего в похоронных пещерах среди саркофагов, попросту говоря, изгнал бесов, которые вселились в свиней и бросились с высокого холма в море.

Город входил в состав греко-римского Декаполиса. Римские дороги, руины двух театров, квартал османской застройки, ипподром, черные базальтовые плиты и колонны, монументальные башенные ворота… У городских ворот на дороге, ведущей к галилейскому побережью, археологи раскопали остатки пятиапсидной базилики IV века. Она была построена над древнеримской усыпальницей – как предполагается, на месте совершенного Иисусом чуда.

С этого холма открывается вид на Голанские высоты и пленительную для меня Палестину.

9 апреля

Сдал последний экзамен у Али.

10 апреля

После учебы встретил своего товарища Мухаммада.

– Какие планы на сегодня?

– Пока никаких.

– Поехали в старый город, – предложил я.

– Давай.

В три часа дня мы уже были в Восточном Аммане. На улицах, что удивительно для центра, немноголюдно: многие школы и предприятия закрыты – люди протестуют против объявленного правительством повышения цен на газ, бензин и другие виды топлива. В Иордании готовят еду только на газе, и уже поэтому повышение чувствительно для каждой семьи.

Мы сразу пошли осматривать одну из главных достопримечательностей столицы королевства – римский театр II века. Он относится к периоду, когда город был известен как Филадельфия и рассчитан примерно на 6 тысяч зрителей. В наше время здесь проводятся книжные ярмарки, концерты, церемонии вручения призов Амманского марафона.

Зашли в сувенирную лавку Фарида, где я заказал мозаику с Деревом жизни из Мадабы – в четверг перед концертом, наверное, приеду заберу.

После небольшой прогулки ужинали в ресторане «Хашим». Это одно из старейших заведений Аммана, в которое позднее однажды заглянул даже король с семейством. На стенах фотографии старого Аммана, вырезки из газет. Атмосферный вид на старый город. В «Хашиме» всего два официанта, и оба египтяне, один обслуживает в зале, а другой на улице, где столики под навесом.

Попробовал фалафель – небольшие шарики из перемолотого нута с добавлением фасоли и пряностей, жаренные в масле до появления хрустящей корочки.

Никогда ужин не обходится без хумуса, картофеля и, конечно, горячего хлеба.

Очень милое место.

Когда возвращались домой, застали закат над Амманом.

13 апреля

Светят звезды… Прекрасное настроение.

В кармане моей куртки билет на завтра до Акабы. Город между горами и морем. Сальвадор с Марией уже там. Совсем скоро увижу Красное море!

Но все по порядку.

Вчера у нас был День культуры Турции. Ребята потрясающе подготовились, чувствуется их единство.

Посмотрели два фильма о Турции, послушали выступления наших студентов, потом было угощение – восточные сладости, очень вкусно.

После чего маленькая девочка рассказывала о своей жизни и читала стихи на турецком. Она рассказывала о своей стране, а я слушал и думал о России.

Кстати, недавно узнал, что с нами учится дочь премьер-министра Турции Сумея Эрдоган, очень милая и скромная девушка, ходит без охраны. Несколько раз говорил с ней на арабском.

14 апреля

В 3.50 наш автобус прибыл в Акабу. Меня встретили Сальвадор с Марией, которые приехали сюда еще вчера. В «кафешке под деревом» нас ждали их друзья Серхио, Фади и Яхья.

Сразу же искупался, вода потрясающая. Заплыл далеко за буйки. К семи вечера солнце садилось за горы Синая. А ночью уже видны огни соседнего Эйлата.

15 апреля

Проводили наших друзей-палестинцев в Амман и поехали на дикий пляж в 15 км от Акабы.

Бывают минуты, которые никогда не забыть. Когда ты совсем один перед бескрайним синим морем. И морской бриз в лицо, и чайки высоко в небе…

Идешь вдоль берега, волны приятно хлещут по ногам. И незаметно стирают твои следы на песке.

Вечером отправился в гавань. Познакомился с хозяевами одной яхты.

– Приезжай в следующую пятницу вместе с друзьями – выйдем в открытое море, – предложил Абдулла.

– Если получится – это было бы здорово.

Потом еще долго гулял по ночной Акабе.

16 апреля

Проснулся в девять. Потом встали Серхио, Мария и Сальвадор. Позавтракали вместе, и я сразу побежал на море, а ребята – покупать билеты обратно в Амман.

22 апреля

Прошло уже больше недели с нашей поездки в Петру, и я наконец сел писать об этом небольшом путешествии.

Вместе с другими студентами Центра языков мы посетили величественную Петру на юге страны.

Этот древний город набатеев расположен примерно в 100 км к северо-востоку от Акабы, и ему не меньше 4 тысяч лет. Еще до исхода евреев из Египта здесь была земля семитского этноса эдомитян, которые считаются потомками Исава (брата Иакова).

Исследователи пишут, что столицу Эдома Селу, которая упоминается в Ветхом Завете[3], в 797 году до н. э. захватил царь Иудеи Амасия. Он переименовал ее в Иокфеил. Слово «села», как и греческое «петра», переводится как «скала». Остатки эдомитского поселения здесь были найдены археологами на горе Джебель Умм аль-Бияра – в самом сердце Петры. Эдомское царство занимало довольно обширную территорию.

Набатеи в этих местах появились в VIII в. до н. э. Доподлинно неизвестно, кем они были и откуда взялись.

По одной версии, они пришли на территорию Иордании из Ассирии (слово «набат» – ассирийское), то есть с востока. Косвенно это подтверждает факт ассирийско-эдомитских войн, которые разыгрались в VII веке до н. э.

Другая версия называет их родиной север Аравийского полуострова. Считается, что оттуда пришли некие арабские племена и мирно слились с местным населением. Так на обширных территориях возникла набатейская культура. Наконец, есть версия, что набатеи могли прийти из далекого Йемена – и принести оттуда познания в мелиорации и земледелии.

Одно исследователи считают бесспорным: в 312 году до н. э. государство в скалах существовало.

Петра встречает широкой долиной, мы идем все вместе. Очень жарко.

Я беседую с папой палестинца Самира Ясиром, в то время как Света и Кристина – с румыном, а Ира – с Янеком.

По дороге познакомился с соотечественниками – две пары из Питера, в Иордании они на пять дней прямиком с Кипра. При входе в ущелье снова встречаю их.

То и дело слышим грохот копыт и каждый раз отходим с опаской в сторону – бедуины проносятся на лошадях, совершенно не разбирая дороги.

Вступаем в ущелье Сик. Оно образовалось в результате тектонического сдвига, когда песчаниковая скала раскололась на две половины. Водные потоки отполировали дно глубокой узкой скальной расселины. А в самом конце ущелье образует коридор не больше трех метров шириной. Отвесные стены над головой прячут солнце от глаз.

И вот открывается великое зрелище – Эль-Хазне. Храм одного из трех набатейских царей – Ареты (Хариса) IV, либо Ареты III, или же Ободата II (это I век до н. э.) – целиком вырезан в скале и украшен фигурами персонажей, связанных с загробной жизнью. Здесь есть и орлы, забирающие души, и танцующие амазонки.

Фасад Эль-Хазне увенчан каменным сосудом. Бедуины поверили в местную легенду, будто в нем спрятаны сокровища фараона, и, стремясь разрушить сосуд, стреляли по нему из ружей. Они надеялись, что на них прольется настоящий золотой дождь. Сосуд уцелел, а выбоины от пуль видны на нем до сих пор.

В просторном дворе много туристов, у всех глаза на лоб лезут от удивления. Сооружение действительно впечатляющее.

Дальше горы расступаются.

Мы проходим мимо амфитеатра, также вырубленного в скале. Он построен в 4–27 годах н. э., то есть задолго до римлян. На 33 рядах могли разместиться до 8500 зрителей. Здесь проводились поэтические чтения и спектакли, а также бои гладиаторов.

Справа от нас некрополи.

Через пару километров останавливаемся в каменном тупике, тут два ресторана, а если повернуть на юг, начинается лестница к монастырю Ад-Дейр.

Я потерял из вида Иру и Свету с Кристиной. Самира тоже давно не видел. Поднимаюсь дальше к монастырю по ступеням, вырубленным в скале (кто-то говорит, их 850, кто-то – 900 с лишним), и вспоминаю наше с отцом восхождение на гору Моисея, как утренний холод пробирал нас тогда до костей.

Восхождение заняло около часа, очень утомительно, но величие гор укрепляет дух и придает сил, и кругом захватывающе красиво.

Достигаю монастыря, солнце клонится к закату. Набатейский храм стоит в абсолютном одиночестве в далекой северной части горы Джебель, он тоже вырезан в скале. Его высота 45, ширина – 50 метров.

Потом выхожу на смотровую площадку прямо над обрывом. Здесь было бы здорово встретить рассвет.

Невдалеке слышен перебор струн, это араб играет на уде – музыкальном инструменте с коротким грифом вроде нашей лютни.

Спускаюсь вниз, встречаю наших друзей из Турции, они очень устали.

Набатейское царство находилось на территории современных Иордании, Израиля, Сирии и Саудовской Аравии. Его столица Петра была одним из крупнейших торговых центров Средиземноморья и вплоть до 106 года, когда римский император Траян превратил Набатейское царство в провинцию Аравия, процветающим городом. В Ветхом Завете Петра упоминается как Села и Иокфеил.

Здесь проходили евреи во время Исхода. По одной из местных легенд, источник в долине Вади-Муса (долина Моисея) около Петры – именно то место, где Моисей ударил жезлом по скале и из камня потекла вода[4]. В Библии говорится, что ему не было позволено ступить на Землю обетованную, потому что, желая извести воду из скалы, он ударил по камню жезлом, а не ограничился словом, как велел Господь[5].

Но он смог увидеть свою цель с горы Нево.

Аарон, брат Моисея и пророчицы Мариам, умер на территории современной Иордании и был погребен в Петре на горе Ор, которая сейчас называется Джебель-Харун. Позже на вершине горы были построены византийская церковь и мусульманский мавзолей.

Также Петра была, возможно, последней стоянкой на пути в Вифлеем трех волхвов (это Каспар, Мельхиор, Валтасар), которые несли ладан, золото и смирну в дар младенцу Иисусу[6]. А упоминаемый в Послании к Коринфянам Арета – это набатейский царь, правивший Петрой.

Когда в Византийской империи распространилось христианство, Петра получила епископа, а одна из гробниц в V веке преобразована в церковь, в настоящее время она известна как Гробница с урной (на ее вершине была урна, похожая на ту, что обстреливали бедуины в Эль-Хазне, отсюда и название). Во время недавних раскопок были найдены еще три церкви, одна из которых имеет красочный мозаичный пол.

24 мая, 8.05

День рождения Шостаковича. Оркестр Московской филармонии выступает в Токио и других городах Японии, а также Сеуле. Дирижирует Федосеев.

Вчера Черногория стала независимой. Нет больше Югославии.

Вечером ходил в гости к испанцам Марии, Серхио, Анне и Сальвадору.

25 мая

День независимости Иордании – у нас каникулы!

Разговаривал с мамой, она говорит, что Никиту я не узнаю, когда вернусь.

Нас с испанским студентом Бесенте пригласил в гости Насыр, мой палестинский друг. В 14.30 мы встретились с Насыром в районе Джебель-Хусейн.

Познакомились с его папой – он объездил полмира, был знаком с Че Геварой и Фиделем Кастро, жил и работал в России.

Его жена Салям потрясающая женщина, выглядит очень молодо для своего возраста. Училась пять лет в Баку, мы смогли поговорить на русском.

Нам повезло присутствовать на традиционном праздничном обеде. Ох уж эти палестинские блюда – захотелось открыть арабский ресторан в Москве, так вкусно!

Потом все вместе сидели в старом городе в кафе под открытым небом, где обычно собираются поэты. На стенах – фотографии побывавших здесь знаменитостей, а еще литографии шотландского художника и путешественника по Египту и Ближнему Востоку Дэвида Робертса.

По итогам выпускных экзаменов я получил одну из высших оценок Центра языков – В+ (85 %). У меня в руках был заветный диплом о прохождении курсов арабского языка. Но главное, мой лексикон пополнился огромным количеством новых слов и выражений. Общение на арабском – круглые сутки напролет – полностью развязало мне язык.

После окончания учебы мы с Янеком и турком Юсуфом отправились в Вади-эль-Муджиб, долину реки Эль-Муджиб, которая протекает по заповедной территории и впадает в Мертвое море.

6 июня (переписано из походной тетради)

…не знаю, сколько сейчас времени, не знаю, где мы.

Солнце почти за горизонтом, вспыхивают его прощальные лучи.

Весь день мы шли по колено в воде, сейчас разбили лагерь, в нашем костре редко потрескивают дрова. Юсуф с Янеком пьют чай, а у меня выдалась минута вспомнить о родных, и я думаю о своей сестре.

Прохладный свежий ветерок, гуляющий с утра, после полудня превратился в суховей. Сегодня жара была около 38 градусов.

Река шумит…

Темнеет.

Луна освещает долину.

7 июня

Проснулись рано, отправились в путь, не позавтракав, из-за проблемы с водой, которая была на исходе. Дело в том, что перед выходом в Вади-эль-Муджиб мы на все дни похода распределили воду на троих. Но Юсуф, впервые оказавшись в полевых условиях, посчитал, что воду можно пить без ограничений, и в первый же день исчерпал наш лимит.

Мы поднимаемся в горы, разбиваем небольшой лагерь неподалеку от стоянки бедуинов и завтракаем у них, узнаем путь к источникам и продолжаем восхождение.

На пути встречаем Абдуллу, местного жителя, который выращивает здесь оливки. Наконец доходим до источника, где долгожданная тень и прохлада. Подкрепляемся дыней, подаренной бедуинами.

Дальше нас ждет крутой спуск обратно в долину реки, снова идем по колено в воде, временами купаемся в речных лагунах.

Когда солнце уже село за горизонт, доходим до ущелья.

Здесь нас встречает очень сильное течение.

Мы шли весь день, силы на исходе. И вот доходим до водопада, шум воды не дает расслышать друг друга.

Возвращаемся обратно, дорогу освещает лишь луна.

Я иду первым. Мысли о моей подруге из Турции Марве придают сил. Течение реки то и дело сбивает с ног, но мы двигаемся дальше.

Наконец доходим до места, разбиваем лагерь. Ночуем в ущелье. Янек с Юсуфом спят, я их охраняю, поддерживая костер: здесь встречаются опасные животные, а также скорпионы. Скоро сменим друг друга.

Думаю о всех своих – сейчас бы их сюда. Это Сергей Николаевич Мусатов (учитель истории, который брал нас в горы), мои братья – Вася с Димой.

Я скучал по трудностям. Сегодняшний день – то, что надо.

8 июня

Встаем до рассвета. Небо нежно-голубое.

Собираем лагерь, и сразу в путь. Немного погодя находим дорогу из ущелья. Поднимаемся – Мертвое море как на ладони, земли Палестины освещены лучами восходящего солнца. Нам нужно покинуть заповедник незамеченными, так как мы находились на его территории без разрешения.

Выходим, ловим попутную машину. По дороге домой останавливаемся и завтракаем у одного из арабов, который гостеприимно пригласил нас к себе, его зовут Мухаммад.

По пути в Амман вспоминаю этот трек марафона.

9 июня

День вступления на престол короля Абдаллы.

10 июня

Годовщина Арабского восстания.

20 июня

Утром были с Марвой в офисе Royal Jordanian, и через десять дней, даст бог, буду дома.

Позавчера оказались в древнем Ирак-аль-Амире («Пещеры принца»), провели там полдня, посетили производство тканей, на котором используют древние технологии, а также фабрику стеклянных изделий.

А вчера ездили на гору Нево, земли Палестины снова прятались в дымке… Потом посетили Мадабу, самый христианский город в Иордании, который так мне по душе.

28 июня

С Марвой ездили в центр города, где она записывалась на скрипку.

Снова думал о нашей деревне, о том, что приеду, выйду ночью из дома в поле, лягу в траву под июльским небом и буду долго смотреть на далекие звезды.

30 июня. 17.58

Взлетели!

От моей Родины, семьи и друзей меня отделяют три с половиной часа.

Домой, домой, домой!

Задержался я.

UPD: Потом два года подряд я прилетал в Иорданию, искал здесь работу, хотел остаться жить в Аммане, а также переводил книгу Джебрана Халиля Джебрана «Песок и пена от волн» с арабского на русский в надежде ее потом издать. Но повторить приключения первой поездки мне не удалось.

Во время третьего визита, в 2008 году, я прошел повторное крещение в водах реки Иордан. В один из дней мы с друзьями Фади и Абдуллой поехали на границу с Израилем.

____________________________________________

В Эль-Махтасе собрались паломники. Здесь, согласно Евангелиям, Иисус Христос принял крещение от пророка Яхьи, которого христиане называют Иоанном Крестителем. Надеваю приобретенную специально для этого дня белую длинную рубаху и с благоговением захожу в воду. Река неглубокая. На той стороне уже другое государство – по руслу этой священной реки проходит граница. Осенив себя крестным знамением и прочитав молитву, я три раза погружаюсь в воды Иордана и затем выхожу на берег. Паломники, приезжающие сюда из разных уголков мира, повторяют эту вековую традицию. В этом, если задуматься, есть что-то мистическое. Ведь так было и при Христе.

Луай Абу аль-Сауд – доктор философии, профессор археологии в Национальном университете Ан-Наджа в Наблусе – говорит, что люди жили здесь издавна. Благодаря знакомству с ним у меня появилась возможность узнать подробнее об истории этих мест.

– Эль-Махтас существовал еще за 3500 лет до нашей эры, – сообщает он. – Можно с уверенностью утверждать, что во все прошедшие с момента его зарождения эпохи – бронзовый и железный века, эллинистический, римский и византийский периоды, различные этапы мусульманской истории, когда Эль-Махтас стал местом религиозного паломничества, – здесь кипела жизнь. Поселение было известно людям еще до Рождества Христова, мир ему.

Я спрашиваю у него, что было с рекой Иордан в древние века.

– Русло реки осталось примерно тем же, однако из-за изменений климата, которые мы все сейчас наблюдаем, она частично пересохла. Но если мы посмотрим на древнюю мозаичную карту, обнаруженную в церкви в Мадабе, то увидим на ней изображение лодок и кораблей, плывущих по Иордану.

В VI веке – а это византийская эпоха, когда Палестина принадлежала Византийской империи – Иордан был поистине полноводным. Суда ходили только в пределах реки и только на определенное расстояние. В северной части Мертвого моря, в месте впадения в него реки Иордан, сегодня известном как переход Эль-Карама, тоже существовало судоходство.

Как мне удалось выяснить, это место и его окрестности были известны до прихода Христа. В 1996–1997 годах Департамент древностей Иордании проводил здесь археологические раскопки. Исследователи обнаружили несколько рукотворных водоемов римского времени, а также доказательства того, что люди обитали в этой местности еще в бронзовом веке и в период эллинизма.

Историки исходят из того, что христиане стали совершать паломничество в Палестину после того, как император Константин I в 313 году нашей эры сделал христианство официальной религией Византийской империи. Начало паломничествам положила Елена, мать императора. В 325 году нашей эры она посетила Палестину и основала три храма в священных местах, связанных с Христом: церковь Благовещения в Назарете, ознаменовавшую Пришествие Христово, базилику Рождества Христова в Вифлееме – в честь Рождения Христа, и храм Воскресения Христова (храм Гроба Господня) в Иерусалиме – там, где земная жизнь Христа окончилась. Так что совершать паломничество и почитать эти места христиане начали еще в византийские времена.

В беседе с Луаем Абу аль-Саудом я также спрашиваю, кто из самых знаменитых людей посещал Эль-Махтас. «На мой взгляд, Иоанн Павел II, – отвечает он. – В 2000 году, во время своего знаменитого визита, он встретился здесь с местным духовенством, в частности с католиками».

Еще мне любопытно узнать о храме в районе Эль-Махтаса, возведенном Русской православной церковью.

– Здесь два основных объекта – холм пророка Илии и церковь Иоанна Предтечи, – говорит профессор. – Русскую церковь стали строить по соглашению между правительствами России и Иордании и при взаимодействии профильных комитетов. Все это результат широкого сотрудничества между частным и государственным секторами экономики в сфере развития туризма. Церковь была построена на площади десять дунамов (10 тыс. кв. м) на пожертвования российского инвестора Евгения Новицкого.

После Шестидневной войны 1967 года граница между Израилем и Иорданией стала проходить по реке. Причем оба государства заминировали берега. Лишь с подписанием мирного договора в 1994 году и последующим за ним разминированием восточного берега (западный начали полномасштабно очищать от мин только в 2018 году) ученые смогли исследовать святое место.

Исследователи до сих пор спорят, на каком именно берегу – западном или восточном – был крещен Иисус. Есть много версий и догадок, доказывающих ту или иную точку зрения.

При всех этих бесконечных спорах Эль-Махтас остается одной из главных исторических и культовых достопримечательностей в Иорданском Хашимитском Королевстве и святыней для всего христианского мира.

Глава 2

Корни

За окном небольшие, малоизвестные поселения: Кораблино, Ряжск, Александро-Невский… Никогда раньше здесь не был. Путь дальний, дорога разбита, автобус скрипит тормозами и подпрыгивает на каждой кочке. Я еду к самому югу Рязанской губернии. Пункт назначения – село Заборово, недалеко от границы с Тамбовской областью. Там родился мой дед Анатолий Васильевич Крысанов.

Собирался в эту поездку давно, и вот летом 2011-го выехал в Рязань – сначала посетил есенинские места, село Константиново, потом заглянул к своему другу и коллеге с телеканала RT Михаилу Киселеву – и, наконец, выстроив новый маршрут, направился еще южнее, к черноземным угодьям, в родовое имение белого генерала, героя Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Михаила Дмитриевича Скобелева.

Не знаю, что меня ждет впереди, но есть зыбкая надежда увидеть дом деда.

Моя бабушка Антонина Григорьевна Шилова приезжала в Заборово много лет назад, но с тех пор как дед уехал в город, они больше в деревню не возвращались. И далеко ехать, и сложно на перекладных. Бабушка рассказывала, что там остались Филимоновы, с которыми дружила семья деда, – тетя Вера и дядя Володя, соседи. Их, конечно, я тоже хотел повидать.

В самом разгаре лето, жарко, все тонет в зелени. За окном расстилаются поля, проплывают леса, мелькают деревни. Солнце добрым кругом скользит по высокому куполу неба.

Я выехал ранним утром, рассчитывая к обеду добраться до Заборово. В этой деревне (ее старое название – село Спасское) похоронен Скобелев, у которого, по нашей семейной легенде, кто-то из родственников отца служил объездчиком верховых лошадей. Неизвестно, правда ли это, но каждый из нас чувствует причастность к великой судьбе белого генерала.

К обеду подъезжаем к месту. В сильном волнении выхожу из автобуса и оказываюсь в самой обычной русской деревне в одну улицу, по сторонам которой стоят дома с огородами. Посреди луга пасется конь на привязи. У пруда хлопочут гуси. Мимо пролетают мальчишки на велосипедах и исчезают за бугром. Бабушка рассказывала, что в нашем доме сделали сельский магазин, а где-то напротив должны жить Филимоновы. Иду дальше, на улице никого. Смотрю – вывеска «Магазин» над крыльцом кирпичного, отдельно стоящего дома с зарешеченными окнами. Дверь открыта. Вхожу внутрь через темные сени, заставленные коробками, и сразу окутывает приятная прохлада. Стены небесно-голубые, уютные. Две женщины о чем-то толкуют с продавщицей. Пахнет свежим хлебом, который, видимо, привезли утром. Гудит холодильник.

– Добрый день, – говорю.

– Добрый день, сынок, – отвечают.

Оглядываю помещение – деревянные полки с консервами, пачками крупы, рядами бутылок – и вдруг вижу русскую печь. Выкрашена в цвет стен вместе с чугунной заслонкой и дверкой. Поэтому сразу не бросилась в глаза.

– Здесь родился мой дед, – выдыхаю я, не скрывая восторга. – Это наш дом. Вот и печка осталась.

Женщины с любопытством изучают меня: надо же, бывает такое…

– А как ваша фамилия? – спрашивает продавщица.

– Кирсанов. Но у деда была – Крысанов, – отвечаю.

Печь здоровенная, с плитой. Настоящая, хоть и выглядит как декорация. Сердце наполняется радостью. Все в этом доме можно представить по рассказам бабушки. И как ветер завывал в трубе. И как были натоплены комнаты. И как его обитатели вечером собирались за столом.

Женщины еще что-то спросили – и мои искренние ответы заслужили мне право спросить у них, в свою очередь, где живут Филимоновы.

– Да почти напротив, второй дом по правой стороне.

И снова щурюсь от солнца на сонной улице. Вот и второй дом, открываю калитку, захожу во двор. Никого… Прямо со ступенек крыльца стучу в окно.

Отдергивается занавеска, и за стеклом показывается лицо хозяйки.

– Добрый день! – кричу я. – Можно вас на минуту?

Лицо снова пропадает, и вскоре на крыльцо выходит хозяйка.

– Я ищу тетю Веру Филимонову, – говорю.

– А ты кто будешь? – спрашивает она осторожно.

– Я Кирсанов Андрей, внук Анатолия Васильевича, который вон в том доме жил.

– Ишь ты. А ну-ка поподробнее! – Она недоверчиво всматривается в мое лицо.

– Вы Антонину Григорьевну помните?

– Положим, помню.

– Это моя бабушка.

– Разве?.. – с сомнением качает она головой.

– Да, – отвечаю я. – Похож?

– А чего тебе надо?

– Приехал дом увидеть, в котором дед родился.

– Чего-то не очень похож… Небось наследство ищешь, проходимец? А ну как сейчас мужиков позову, они тебе мигом покажут!

Ловлю себя на мысли, что при жизни деда я ни разу здесь не был, отец тоже ни разу, и мы эту семью ни разу не видели. Мне немного не по себе от ее угроз. Вдруг и вправду позовет местных с вилами, и поминай как звали… И я начинаю рассказывать о наших родственниках, перечисляя всех, кого только могу вспомнить.

Она внимательно слушает и, кажется, понемногу начинает мне верить.

Я в деталях привожу все семейные истории, называю имена, которые в основном слышал от бабушки, и, похоже, мне удается убедить ее, что моя миссия бескорыстна. Выражение ее лица смягчается, глаза теплеют, что ли.

– Да, я тетя Вера Филимонова, – говорит она. – И хорошо помню твою бабушку. Ну ты меня удивил… Сейчас Володю позову.

Заходит в дом и через какое-то время возвращается с дядей Володей. Мы знакомимся с ним, он достает сигарету и с удовольствием закуривает. Беседуем на крыльце. Он тоже хорошо знал деда. И мне не верится даже, что я здесь и нашел эту семью.

Наконец дядя Володя говорит:

– Пойдем прогуляемся.

Незаметно за разговором заканчивается улица, и мы оказываемся на краю деревни. Перед нами окруженная рощей Спасо-Преображенская церковь. Отец, сын и мать М. Д. Скобелева, Ольга Николаевна, похоронены в ее приделах. Рядом с церковью небольшой музей. Заходим в одноэтажное здание с широкой крышей. Девушка-экскурсовод знакомит нас с экспозициями, рассказывает о семье Скобелевых, о службе и подвигах белого генерала – героя среднеазиатских походов, присоединивших к России Туркестан, освободителя болгар, с судьбой которого, хотелось бы надеяться, пересекался и жизненный путь представителя моего рода.

Потом выходим на площадь, приближаемся к церкви, я фотографирую. Дядя Володя снова закуривает.

– В революцию все имение разграбили и разрушили, – рассказывает он. – А в 1930-е добрались и до церкви. Приделы деревянные разобрали на дрова, вскрыли склеп с телом Скобелева – искали награды и драгоценности. Но так ничего и не нашли.

Возвращаемся в дом Филимоновых. Тетя Вера встречает меня уже совсем по-другому, открыто и с радостью. Готовит яичницу из домашних яиц. Спрашивает, понравилось ли в музее.

– Еще бы, – отвечаю. –   Легендарная личность. 38 лет прожил, а столько всего успел!

Садимся за стол, нос щекочет горячий аромат яичницы. Вкуснотища, пальчики оближешь. Я чувствую, что меня приняли в этой семье, и на душе становится светло. Тетя Вера уходит в комнату и возвращается с семейным альбомом, показывает фотографии, рассказывает о каждом из родственников.

Приближается время моего отъезда, нужно прощаться, но я знаю, что вернусь сюда с отцом и бабушкой. Я нашел здесь что-то очень важное. Узнал часть истории своей семьи. В моей памяти теперь – образ родового дома, он останется со мной навсегда. Мы обнимаемся с тетей Верой и дядей Володей, и я иду к автобусной остановке, сажусь на заднее сиденье у окна. Автобус отправляется в Рязань.

Кто мы? Откуда родом? Для чего приходим на эту землю? Эти вопросы не перестаю себе задавать и сейчас, но до поездки в Заборово большая их часть не имела ответа.

Чувство рода. Без этого чувства двигаешься по жизни словно на ощупь. Наверное, одновременно удивительно и закономерно, что серьезно я стал задумываться о своих корнях, находясь в Иордании. Но на чужбине исследовать свою родословную было объективно трудно. С чего начать? К кому обращаться? Куда приведет меня эта дорога?

Теперь же, откинувшись в кресле автобуса, я был по-настоящему счастлив: найдено что-то очень важное. Я еду домой, получив значимое знание о своей семье. Оно вселяет в меня уверенность, что мои силы, таланты и умения в какой-то мере подготавливались предшествующими поколениями. И я чувствую уверенность и спокойствие. К этому примешивается гордость первопроходца, ведь, повторяю, даже отец мой здесь ни разу не был.

На следующий год мы все вместе – бабушка, отец мой и брат поехали по уже проторенному маршруту. Эту встречу я запечатлел на камеру.

С тетей Верой установились очень хорошие, добрые отношения, мы часто созванивались, пока я не уехал в Новую Зеландию в 2013 году.

Через десять лет, в мае 2023-го я встретился со своей двоюродной тетей Ниной Александровной Крысановой (в замужестве Куртуковой), чтобы узнать больше о своей семье. В особенности, как специалист по Ближнему Востоку, я заинтересовался биографией деда, который, как выяснилось, посещал арабские страны.

Их было четверо, четыре брата: старший Александр Васильевич Крысанов, средние – Иван Васильевич и Анатолий Васильевич (мой дед) и младший брат Николай Васильевич. Все они родились в деревне Заборово, но судьба разбросала их по разным уголкам России.

Дом, в котором они родились, строил еще дед моего деда, Егор Крысанов, до революции.

Мой двоюродный дед Александр работал монтажником-высотником на строительстве комплекса зданий МГУ им. Ломоносова. По рассказам моего отца, дедушка Толя тоже работал на этой исторической стройке – на нее съезжались молодые люди со всей страны.

Мне всегда хотелось найти объяснение, почему меня тянет к арабскому миру и арабскому языку. Действительно, в моем роду – ни одного араба, или перса, или мусульманина. И все же во многих восточных странах при первом знакомстве со мной носители языка спрашивали меня, нет ли у моих родственников арабской крови. Разгадка блеснула в апреле 2023 года прямо во время беседы с Ниной Куртуковой, дочерью Александра Васильевича, которая рассказала, что ее папа в 1942–1946 годах был в командировке в Иране, а в конце 1960-х годов под Багдадом «занимался атомным проектом».

Я навел справки и узнал, что в 1968 году недалеко от Багдада был запущен ядерный реактор, построенный при техническом содействии Советского Союза. Он был предназначен для научно-исследовательских работ. Этот реактор был только частью комплекса сооружений иракского атомного центра, строительство которого велось с 1964 года по соглашению между правительствами Ирака и Советского Союза. И здесь иракцам помогали советские специалисты.

Судьба этого проекта не такая уж и радужная, он прослужил народу Ирака недолго. Но именно мой двоюродный дедушка, по всей вероятности, был одним из тех советских сотрудников, которые занимались монтажом и запуском реактора.

Что касается моего родного деда, Анатолия Васильевича, то он работал слесарем на Кунцевском механическом заводе, закрытом предприятии, на котором, например, выпускалась аппаратура ЗРК С-300. Был в командировках в Польше, Болгарии, Египте. В Сирии во времена Хафеза аль-Асада устанавливал противоракетные комплексы. В доме бабушки до сих пор сохранилась арабская шкатулка с деревянной мозаикой «фусайфиса». «Как только начинались боевые действия или возникала напряженность в регионе, они отвозили по договору туда оборудование, технику. Все это нужно было монтировать, налаживать, чтобы этим пользоваться», – рассказывали мне родные и члены семьи. Сотрудничество СССР и арабского мира шло полным ходом.

Однако я продолжал углубляться в отцовскую родословную.

Мой прадед, Василий Егорович Крысанов, во время Первой мировой войны был участником Экспедиционного корпуса Русской императорской армии. В нашем семейном архиве сохранилась фотография, сделанная в 1916 году в порту Марселя. Поэтому можно предположить, что он служил в составе 1-й бригады – именно это формирование в апреле 1916 года высадилось во Франции. На снимке рядом с моим прадедом (на которого я, говорят, очень похож) запечатлены арабы или африканцы. К сожалению, семейная история умалчивает о том, при каких обстоятельствах создавался этот групповой портрет. Но достоверно известно, что в Марселе прадед работал на одном из промышленных предприятий.

Также известно, что после революции и подписания мира Василий Егорович вернулся на перекладных на родину, как только для этого созрели условия.

Кстати, с Экспедиционным корпусом во Франции побывали поэт Николай Гумилев и будущий маршал Советского Союза Родион Малиновский.

Дед Василий, несмотря на свою рабочую профессию – он работал мастером на заводе «Калибр», – был интеллигентным человеком, владел немецким и французским.

Так, представители одной семьи были участниками исторических событий. Удивительные переплетения разных судеб заслуживают отдельной главы.

Я тщетно пытался найти подтверждение того, что один из моих родственников служил у Скобелева. В заборовском музее – который, к слову, находится в отреставрированном здании сельской школы, построенной в 1881 году на средства Михаила Дмитриевича для местных детей, – мне сообщили, что после революции имение белого генерала было полностью разграблено, дом сожгли. Были уничтожены все архивы, реликвии, включая мундиры полков, в которых Скобелев служил.

А фамилия наша, по-видимому, обрела нынешнее звучание после случая с дедом на военной службе. По рассказу моего отца, там у деда спросили фамилию, а в ответ на «Крысанов» сказали – «Нет такой» – и записали: Кирсанов. С тех пор мы Кирсановы.

Свою первую и вторую поездку в Заборово никогда не забуду. Я навел справки и выяснил, что в 1951 году наш дом перешел в собственность сельсовета, его выкупили за ничтожные деньги. И хотя, конечно, я исследовал лишь малую часть нашего древа, да и то только по отцовской линии, образ родового дома, подобно маяку, всегда будет ориентиром моего жизненного пути.

Теперь же мне страстно захотелось попасть во Францию, в Марсель. Кто знает, удастся ли сделать это в ближайшее время… Ступить на землю, где довелось воевать прадеду. Еще раз прикоснуться к истории семьи. Почувствовать неисчерпаемое вдохновение и силу от знания о том, какая кровь течет в моих жилах. Ведь зная свои корни и держась ветвей своего рода, крепче стоишь на земле.

Глава 3

Первый раз у океана

Есть поездки, которые, без преувеличения, меняют нашу жизнь. Об одной из них я хотел бы сейчас рассказать.

Осень 2008 года, я редактор титров и суфлера на Russia Today, мой график – неделя через неделю. Со скромным, честно говоря, бюджетом отправляюсь в путь: ближайший друг Дмитрий Болбот, сотрудник посольства России в Испании, пригласил к себе.

Мне все было любопытно в этой стране. Прежде всего архитектура, в которой отразилась ее бурная история и которую оставили мусульмане и римляне, арабы и вестготы. Романский стиль с его массивными арками и толстыми стенами. Готика – пламенеющая, филигранная, мистически-воздушная, со зловещими горгульями. Масштабный, симметричный, изысканный ренессанс. Стиль мудехар – своеобразная эклектика с арабскими и европейскими чертами, а где-то и мавританскими деталями. Монастыри, базилики, соборы, ратуши. Колокольни, напоминающие минареты. И конечно, классическая живопись. Сокровища музея Прадо – работы испанцев, фламандцев, итальянцев. Босх, Рубенс, Брейгель. Эль Греко, Веласкес, Пикассо, Гойя. Барселона с шедеврами Гауди…

Первые дни я ездил по стране один и вместе с Димой, побывал в Толедо и других городах. Но главной моей целью был океан.

Я много слышал о нем. Что океан – далеко не море, что на нем никогда не бывает полного штиля. Что его бриз прохладный, а вода никогда не прогревается глубже нескольких десятков сантиметров. Что в прилив почти всегда высокие волны и для входа в воду нужно преодолеть волновой барьер. И что океан образует барашки на гребнях волн лишь недалеко от берега, в то время как беспокойное море сплошь покрыто барашками. Возможно, это были чужие стереотипы, не знаю. Но я хотел увидеть все своими глазами.

Когда в очередной раз Дима рассказывал мне об океане, я спросил его, не получится ли нам съездить на побережье. Другу не пришлось напоминать. Под конец моего отпуска, встав пораньше, мы отправились в путь.

Мы едем на самый север страны. Селения, города и поселки, предгорья, ущелья, поля. Старые римские акведуки. В машине слушаем Дмитрия Митяева – за эту поездку уже третий раз, нам он не наскучивает. Напротив, как-то закрепляет и усиливает впечатления.

Одна из первых длинных остановок – городок Луго на северо-западе, в 500 километрах от Мадрида. Осень, небо затянуто тучами. Заходим подкрепиться в таверну с блюдами из морепродуктов. В зале кроме нас только официант и слегка подгулявший испанец – сидя у барной стойки, он напевает на родном языке.

Заказываем pulpo a la gallega – осьминога по-галисийски, местное блюдо, которым славится северная провинция Галисия. Это отваренные и нарезанные кружочками щупальца осьминога, приправленные оливковым маслом и посыпанные острым перцем или сладкой паприкой. От горячей еды по телу разливается тепло.

Испанец продолжает петь, официант полувопросительно смотрит на нас и улыбается. Нет, нам пение не мешает, все происходящее мы воспринимаем как часть культурного пейзажа.

Закончив с обедом, выходим на улицу, но слышим – официант бежит за нами. Ничего не забыли, спрашивает он, показывая ключи от посольской машины. Действительно, наши ключи. Благодарим его.

Потом отправляемся в знаменитый город Сантьяго-де-Компостела. Это третья по значению после Иерусалима и Рима святыня католицизма. Здесь хранится величайшая реликвия Испании – мощиапостола Иакова, небесного покровителя страны. Одновременно это финальная точка почти 900-километрового исторического маршрута паломников, известного как путь Эль Камино де Сантьяго (путь святого Иакова). Странствие пилигримов длится от 30 до 45 дней, путники должны останавливаться на ночлег в специальных местах – «альберге» и ставить печати в паспорт пилигрима. Несколькими годами позже Дима прошел часть этого маршрута со своей семьей.

На соборной площади немноголюдно, а в самом соборе Святого Иакова – завораживающий средневековый полумрак.

По легенде, после мученической кончины апостола Иакова в 44 году его тело положили в лодку и пустили по волнам Средиземного моря. Чудесным образом лодку направило к Испании, где святой проповедовал, и выбросило на берег в устье реки Сар в городе Ирия-Флавия. Тело апостола Иакова два его ученика перенесли на гору Либредон в 17 км от Ирии-Флавии. В 813 году живший в этой местности монах-отшельник Пелайо обнаружил гробницу с нетленными мощами святого. Над ней построили небольшую церковь, а место назвали Компостела (от лат.Campus Stellae – «Место, обозначенное звездой»). А сам святой Иаков, чудесно являвшийся христианским воинам во время битв с маврами, стал покровителем Испании и Реконкисты.

Теперь это место паломничества тысяч верующих со всей Испании и других стран.

Продолжаем наш путь – едем к великой воде, океану. Конечная цель – Коста-де-ла-Муэрте, участок береговой линии между небольшим селением Мальпика и мысом Финистерре. У Мальпики проезжаем полосу дождя. Дима говорит, что здесь, на побережье, почти всегда осадки.

Добрались, преодолев 630 км. Выходим из машины, и первое, что я чувствую, – шум прибоя и сильный ветер. Конечно, это не сравнить с морским волнением и бризом. Низкие облака, кажется, вот-вот сядут на берег. Мы спускаемся к пляжу и, перепрыгивая через реки-ручьи, идем вдоль него. Я веду съемки с одной из своих первых камер.

Волны океана – огромные, бескрайние – с грохотом обрушиваются на берег. Бесконечное, с начала жизни на Земле, движение воды.

Омывающий эти земли океан не щадил ни людей, ни корабли. Коста-де-ла-Муэрте – Берег мертвых. Подводные рифы и прибрежные скалы разбивали суда между мысами Финистерре и Сан-Андриан. Люди здесь живут бок о бок с морской стихией, свыкаясь с ее неумолимостью.

Здесь, на одиноком, суровом и величественном берегу, состоялась моя первая встреча с океаном. Она вызвала во мне тягу к возвращению. Прочертила векторы моих будущих открытий. Меня уже не привлекало море, отныне я стремился только к океану. Серфинг, которым я начал заниматься позже, сделал эту тягу непреодолимой. Я всеми силами стремлюсь к большой воде.

С тех пор прошло немало времени, но моя благодарность другу за эту встречу не ослабевает.

Глава 4

Тянь-Шань. Шторм в горах

«Небесные горы», или «божественные горы» – так с китайского переводится Тянь-Шань. Эта горная цепь протягивается через территорию Киргизии, Казахстана, Китая, Таджикистана и частично Узбекистана. Мы решили проникнуть в глубь горной страны, чтобы узнать что-то новое…

Решение о поездке в горы пришло к нам очень быстро. Стояла пора отпусков. Мы поговорили с Димой Болбот и пришли к мнению, что надо собирать боевые походные рюкзаки и идти в горы. Выбор пал на Казахстан. У нас там были свои люди, которые быстро помогли найти проводника к хребтам Тянь-Шаня.

Это было мое первое знакомство с этой страной. Город Алматы, бывшая столица республики, очаровал меня с первого взгляда. Лето, жара, улицы и дома тонут в тени зеленой листвы деревьев. Мы в предвкушении похода.

Вечером к нам в номер для инструктажа и обсуждения маршрута поднялся Данияр, молодой казах, занимающийся сопровождением групп в горы. Мы познакомились, поговорили, после чего Данияр внимательно осмотрел наше походное снаряжение, палатку, спальники, примус, рюкзаки, ботинки и штормовки. Снаряжение у нас было хорошее, Данияр одобрил его. Потом купили все необходимое для двухнедельного похода.

Путь в горную местность из Алматы недолог. Выехали рано утром на микроавтобусе и уже к обеду достигли предгорья. Взвалили рюкзаки на плечи и выдвинулись в путь по знаменитой Большой Алматинской кругосветке – маршруту с выходом из Алматы через перевал Туристов и Большое Алматинское озеро в районе Заилийский Алатау.

Пропускаю первые дни – это были дни адаптации. Непривычная физическая нагрузка, идешь медленно, чувствуешь каждый камешек. Часто под ногами живая осыпь. Колючие труднопроходимые заросли шиповника, барбариса. Глиняные обрывы и травянистые склоны. А в долинах – табуны лошадей на вольном выпасе.

Через несколько дней выходим к реке Левый Талгар. Стоит летняя жара, которая по-особенному ощущается в горах, и мы принимаем решение искупаться. Цвет воды бирюзово-голубой, яркий и вместе с тем успокаивающий. Бросаемся в обжигающе ледяную воду и, пробыв в ней считаные секунды, выскакиваем на берег. Находиться в ней дольше невозможно. Но она освежает и дарит душевную бодрость на грани восторга.

В самом начале маршрута разошлись с небольшой группой, с тех пор никого не встретили. Идем в абсолютной тишине, без утомительных разговоров, окруженные недосягаемой красотой гор. Любуясь заснеженными пиками и долинами в еловых рощах. Внизу река, вода которой и вкусна, и утоляет жажду. Все эти дни небо ярко-синее, и лишь однажды оно нахмурилось и покапал дождь, смочил землю и быстро прекратился.

По мере набора высоты трава и деревья исчезают, а тропа становится каменистой. Еще через несколько дней подходим к перевалу Туристов, категорийному перевалу, покрытому снегом, и перед подъемом разбиваем лагерь на леднике. Дима с Данияром увидели горного шакала – я шел замыкающим и все пропустил. Шакал здесь встречается в поймах рек, а их здесь много: Сырдарья, Бадам, Келес, Бугунь, Сарысу, Шу, Или, Каратал, Иргиз, Торгай, Урал, Волга.

Спать на леднике очень холодно. Каждый из нас надел все теплые вещи, но ночью мы изрядно продрогли. Дыхание ледника выстуживает до костей.

Утром собираем лагерь и выдвигаемся в путь. Надо успеть до того, как солнце растопит снег на перевале и под ногами не образуется грязная жижа. Данияр идет первым, мы за ним. Высота перевала – 4039 метров над уровнем моря. Он находится в водоразделе рек Большая Алматинка и Левый Талгар, на северном склоне хребта Заилийский Алатау, на территории Иле-Алатауского национального природного парка. Перевал не особенно сложен для походников, но все же имеет категорию 1А.

И вот нам открывается вид на ущелье Кызылсай и пик Советов справа. Потрясенные этой картиной, мы обнимаемся с братом (а именно так мы с Димой называем друг друга).

Не знаю, что такое горная болезнь, но, похоже, на перевале Туристов это была она. Замедленная реакция, вялое сознание, простая задача дается с трудом. Но уже в долине приток кислорода в легкие приводит в чувство.

Впереди долгий спуск к Большому Алматинскому озеру. Идем через территорию, прилегающую к киргизской границе. Здесь открывается выход к знаменитому озеру Иссык-Куль.

Возвращаемся в город, но долго сидеть на месте не намерены – подкупив продовольствия, выезжаем на метеобазу. Там проводим несколько дней с небольшими радиальными вылазками. Одну из них мы делаем с Димой без проводника. Маршрут простой: подняться на ближайший склон. Данияр остается в лагере. Погода ясная, но, конечно, берем с собой на всякий случай штормовки.

В сущности, выходим налегке и карабкаемся вверх с особенной легкостью. Изредка поправляя на плечах фантомные лямки рюкзаков. А наверху нам открывается изумительная долина, где вдали едва можно разглядеть нашу метеобазу.

Садимся на пригорок и начинаем разговор. Признаться, непростой, потому что до этого между нами произошел резкий обмен мнениями.

Слышим хруст веток – мимо нас торопливо спускается турист. За спиной рюкзак, а в руках трекинговые палки. Как-то уж слишком явно спешит. Окликаем его и спрашиваем, как погода наверху.

– Херня там погода, – быстро отвечает он и растворяется в зарослях бузины.

Честно говоря, я чуть не рассмеялся. Чего он испугался? Мы с Дмитрием возвращаемся к разговору и заключаем мир – и даже обнимаемся, сидя на пригорке. Горы учат доверию. Только в горах познается, что дружба сильнее амбиций и недопонимания.

Но вдруг мы оба вскакиваем и всматриваемся вдаль – из долины прямо на нас надвигается огромная грозовая туча.

И вот долину уже не видно, серая пелена в одно мгновение заполнила все вокруг. Трава, кусты и деревья, сперва оцепенев, пришли в нервное движение: налетел жесткий шквал.

Мы срочно ищем тропу и с взаимной поддержкой начинаем спуск. Но поздно: на нас обрушивается шторм, самый настоящий шторм в горах. Хлещет дождь, небо грохочет, туча проходит прямо через нас. По склону хлынули потоки воды, а земля превратилась в грязь. Спускаться с каждым шагом все опаснее. Под ногами мокрые скальники. Можно свернуть шею на этих камнях.

Не видно ни зги, идем как слепые под вспышками молний. Наверное, впервые в жизни я попадаю в условия смертельного риска. Мы в центре штормовой тучи. Одно неверное движение – и покатишься с пробитой головой по скользкому обрыву.

И конечно, мы почти одновременно вспоминаем того туриста, который бегом спускался с горы. Но теперь нам, конечно, не до смеха.

У нас с собой ни трекинговых палок, ни касок, ни посоха, на который можно опереться. Держась друг за друга, осторожно продвигаемся вниз. Ветер все сильнее, сбивает с ног, дождь встает плотной стеной.

Наконец, промокшие до нитки, стуча зубами, завершаем спуск и выходим в долину. Наша метеобаза где-то близко. И уже минут через двадцать благополучно выходим в лагерь. Нас встречает встревоженный Данияр. Мы живы и здоровы. Вот мы! Он заваривает чай, мы переодеваемся в сухое. И вскоре уже не верится, что было всего час назад.

После горячего чая с баурсаками заползаем в спальники, расположившись на шконках. За окном еще льет, вся долина сотрясается от грома. Но монотонность дождя, отдаленность раскатов говорят о том, что все позади…

Кроме чувства братства и дружбы, охватившего нас на горном склоне Тянь-Шаня. Которое остается с нами навсегда.

Глава 5

Австралия. На пути к Зеленому континенту

О далекой, загадочной, дикой стране и удивительном Сиднее мой товарищ Дмитрий Кошкин рассказал мне на первом курсе МГИМО. И конечно, я хотел снова увидеть его величество Океан, который манил меня еще с поездки к испанскому побережью Коста-де-ла-Муэрте. Я накопил деньги на дорогу и уже на втором курсе после зимней сессии, получив визу на месяц, в марте 2011 года вылетел в Сидней.

Наш самолет приземлился в аэропорту имени Кингсфорда Смита, названного так в честь одного из пионеров австралийской авиации. В 1928 году он стал первым летчиком, перелетевшим через Тихий океан. Мне почему-то хорошо запомнилась русская пара в автобусе – судя по всему, парень учился в Австралии, а девушка приехала к нему в гости. Они держались за руки и тихо разговаривали. На коленях у нее лежал букет цветов.

Хостел в районе Куджи, в котором я поселился, весьма кстати находился рядом с пляжем – здесь я собирался приступить к занятиям серфингом.

Обычно я не сплю днем при смене поясов, чтобы, помучившись один день, потом полноценно вписаться в местный режим. Так получилось и на этот раз, и уже на следующее утро, правда, не раннее, я отправился гулять по побережью. Здесь все меня покоряло – бескрайний океан, волны которого атаковали песчаный берег, буйство красок неба, нетронутость и вместе с тем какая-то цивилизованность ландшафта.

В первые же дни я записался на урок по серфингу. Занятие проходило на знаменитом пляже Бондай. Красивая бухта с белым песком, высокая волна, много серфингистов. Моего инструктора звали Адриан, это был чистокровный австралиец, спортивный, с зачесанными назад длинными волосами, открытой улыбкой и энергичным запоминающимся рукопожатием.

Все небо залито предзакатной алой акварелью. Внушительная мощь прибоя. Разминка, теория – и вот я беру доску и вхожу в океан.

Конечно, моя тренировка проходит в спотах для начинающих, то есть в пенке. Это остатки волны, которые доходят до берега на небольшой глубине, при этом они еще обладают тянущей силой. Но даже эти гаснущие волны сильнее, чем кажется издали, и в зону, где можно попытаться встать на доску, выплыть непросто. Что касается лайн-апа (место, где зарождается гребень волны и где все ждут своей очереди встать на доску), до него без специальной подготовки не добраться. И сил уже нет.

Волны сбивают с доски, не могу на нее встать, но не сдаюсь. А ведь кроме подъема нужно осваивать навыки балансирования, падения, то есть падать с доски назад или вбок, стараясь отбросить ее от себя… Полностью выбившись из сил, при этом страшно довольный, возвращаюсь на берег.

Оставляю доску, добредаю до Адриана, который, стоя неподвижно, наблюдает акваторию.

– Видишь камни? – Адриан вдруг показывает на огромные валуны, которыми заканчивается пляж на северной стороне. – В шторм их приподнимают волны.

Воистину огромные камни, но игрушка для океана. Валюсь рядом на мелкий чистый теплый песок и смотрю, как вдоль берега катаются другие новички, делающие бóльшие успехи, чем я.

Этот первый урок запустил во мне необратимое влечение к серфингу. Ведь я достаточно упрямый человек, не готовый сдаваться.

На следующий день в небольшом туристическом бюро недалеко от хостела я купил трехдневный тур по Великой океанской дороге со стартом в Мельбурне. Еще в Москве я составил примерный план, что хочу увидеть в Австралии. В библиотеке МГИМО все источники говорили об одном: если вы едете в Квинсленд, то обязателен к посещению Большой Барьерный риф, а если в штат Виктория, то нужно заглянуть в национальный заповедник «Двенадцать Апостолов».

Маршрут Сидней – Мельбурн – один из самых популярных в стране, у местных авиакомпаний налажено множество перелетов в обе стороны.

Часа через полтора я приземлился в международном аэропорту Тулламарин. Гостевой дом, который мне забронировал британец по имени Джон, находился в Сент-Килде – старом загадочном районе недалеко от побережья. Моими соседями были француз и пара из Ирландии, их английский понять мне было трудно. Здесь я снимал на камеру все, что имело ценность для нового фильма «Лица Австралии».

А вечером отправился на знаменитый пирс Сент-Килда. Это дом для колонии австралийских маленьких пингвинов и одновременно пристань для яхт Королевской яхтенной эскадрильи. Пингвинов я не увидел, зато поснимал местных рыбаков, многие из которых были греками.

Утром следующего дня я выехал в тур по Великой океанской дороге. Между прочим, это мой любимый сухопутный маршрут на настоящий момент. И уж точно самый занимательный.

Автобус вез студентов и туристов со всего мира, среди них были колумбийцы Джесика и Сан-Хуан, с которыми я по-прежнему поддерживаю связь, а также врач-бельгиец. Мы быстро подружились. Наш гид предложил мне почетное место рядом с собой и попросил рассказать о впечатлениях о поездке в микрофон. Я без колебаний согласился, и под добрые разговоры, смех и аплодисменты мы продолжали путь.

Двенадцать Апостолов мне удалось осмотреть с вертолета в 10-минутном полете. Об эти исполины, которые отделились от суши несколько миллионов лет назад, грандиозно разбивается прибой.

Дикое, нетронутое место. Место, которое по своей силе и энергетике превосходит многое из того, что мне приходилось видеть. Представьте: огромные скалы поднимаются над никогда не устающими волнами прибоя, а вдалеке бурлит беспокойная водная масса и широко расстилается бескрайний горизонт.

К Двенадцати Апостолам я еще вернусь в этой книге, но о них пойдет разговор уже в публицистическом очерке.

Когда мы проезжали уютный городок Аполло-Бей, водитель остановился, и из автобуса, попрощавшись, вышел бельгиец с большим походным рюкзаком. Он был счастлив и даже как будто взбудоражен. Не знаю, была ли это его последняя точка в долгом путешествии, остановка на пару дней или он решил поселиться в этом городе, как мне почему-то подумалось тогда, но с тех пор Аполло-Бей у меня ассоциируется с этим бельгийцем.

В Мельбурне я попрощался со своими новыми знакомыми и отправился домой, в Сент-Килду. Двенадцать Апостолов, полет на вертолете, океан, удивительные места и люди – все это прочно удержалось в моей памяти.

Наконец вернулся в Сидней, где продолжил заниматься серфингом, но, конечно, раздумывал о новых путешествиях.

По совету уже знакомого мне Джона из туркомпании я отправился в Голубые горы, национальный парк недалеко от Сиднея.

С нами был австралиец в широкополой шляпе и шортах, очень разговорчивый, но с акцентом, который иногда мешал понимать его.

Мы шли по классической тропе – через скалы «Три Сестры» к водопаду и смотровой площадке, с которой открывается вид на окружающие леса. Нам даже удалось увидеть отчетливую голубую дымку над ними – считается, что она возникает при испарении с листьев деревьев эвкалиптовых масел. Отсюда и название – Голубые горы. Благовонные эвкалиптовые пары висят в воздухе и покрывают руки и лицо прозрачной росой. Как будто где-то воскурили ладан.

Этот парк по площади достигает территории небольшой европейской страны. Он отличается от закрытой в нашем понимании территории, где ничего нельзя строить. Еще до подъезда к треку мы встречаем здесь дома, где живут люди, там же стоят магазины, проложены асфальтовые дороги.

Позже, во время командировки в ОАЭ от РИА Новости, состоялось мое знакомство с Джоном Дии, Человеком года Австралии-2010, который как раз проживает в Голубых горах.

Люди Австралии… С одной стороны, у них такие же ценности, как у нас, а с другой – все-таки непревзойденная планка гражданской ответственности. Больше всего меня удивляло их отношение к природе, настолько уникальной, что любое вмешательство может нарушить в ней хрупкий баланс, а какая-нибудь инородная соринка – привести к экологической катастрофе. Об этом я размышлял, прощаясь с берегом и большой водой в свой последний австралийский день.

Возвращался домой, полный непоколебимого стремления пожить в Океании подольше, чтобы лучше узнать об этих местах.

Глава 6

Камчатка. Удивительный Дальний Восток. 2012 год

До недавнего времени эта территория была закрыта для тех, кто не имеет отношения к военной службе. Далеко не каждый мог сюда попасть. Лишь в 1991 году ограничения на посещение полуострова сняли. Этот край вулканов, сопок и птичьих базаров покорил меня с первого взгляда…

Мы остановились в домашней гостинице камчатского отделения Красного Креста – цены здесь приемлемые, но условия спартанские. Из окон вид на залив. После первой ночи на полуострове приходим в себя. Сказывается долгий перелет – больше восьми часов через всю страну – и смена часовых поясов.

До выхода в город сели почаевничать с администратором, местной жительницей. Спросили, конечно, о медведях. Видела ли она их в дикой природе.

– Видела, но вам не советую с ними встречаться, – засмеялась она.

– Расскажите, пожалуйста.

– В походе это было. Выехали на природу несколькими семьями. На ночь остались в палатках. Все продукты сложили в рюкзаки, затянули их, подвесили повыше на сук. А ночью пришел медведь, взобрался на дерево. Стропы рюкзаков срезал когтями, сбросил все на землю, консервы вытащил. Рыба там была, мясо, сгущенка, все герметично закрыто. Вскрыл когтями только сгущенку, всю сожрал, банки раскидал по лагерю. Остальные консервы не тронул. Как он догадался, где именно сгущенка, до сих пор непонятно. Навалил в лагере кучу и был таков.

Ну а трагичные случаи, о которых нам тоже поведала администратор, описывать не буду. Скажу только, что я быстро избавился от прекраснодушного представления об этом хищнике.

Выходим в город, сильный приморский ветер обрушивается на нас. Петропавловск-Камчатский раскинулся на сопках, дорога с подъемами и спусками. Хорошая разминка – только не зимой в гололед, это знают и пешеходы, и водители. Идем на Аллею морской славы, а потом в порт и на набережную. Здесь все дышит океаном. В порту рыболовецкие траулеры и небольшие баркасы, рыболовные катера и лодки. На бортах траулеров сохнут сети. Рыбаки на промысел уходят иногда на несколько месяцев в зависимости от сезона. Живут в океане, встречая рассветы и провожая закаты. Вот старый баркас на берегу. Сколько историй о смертоносных штормах он мог бы рассказать! Такие баркасы, а не фешенебельные яхты меня всегда завораживали. Истинные труженики моря, молчаливые, гордые, независимые и надежные.

Вечереет, мы возвращаемся в город. Нас ждет вкусный ужин – свежая рыба вечернего улова.

Край очаровывает с первого взгляда, здесь все настоящее, не наносное. Если задул ветер, то держись крепче – дует сильно; если пошел дождь или сел туман, то будь и к этому готов.

Нас трое – я, Саша Панов и Олег Щекин, коллеги по телевидению. Ребята здесь были прошлой зимой, они неплохо разбираются в местной логистике и реалиях.

Цель нашей экспедиции – взойти на Ключевскую сопку.

Но прежде хотим посмотреть птичьи базары и половить тут рыбу.

Поэтому на следующий день отправляемся в порт и на небольшом баркасе выходим в океан.

Мечты сбываются – иначе зачем с любопытством смотреть в будущее? Я давно хотел постоять за штурвалом баркаса в открытом океане.

Небо укутано облаками, сильнейший ветер, я снимаю все происходящее на одну из своих первых камер (потом я сделаю часовой фильм об этом путешествии).

Птичьи базары удивительны. Вначале проходим скалы Три Брата, которые, по легенде, охраняют Авачинскую бухту от злых духов.

Доходим до острова Ста́ричков. Он служит пристанищем для морских колониальных птиц: обыкновенных стáриков, тихоокеанской чайки, берингова баклана, толстоклювой кайры, топорка. Птицы кружат над островом, все камни покрыты их пометом.

Капитан глушит мотор. Мы подходим к рыбному месту, достаем удочки с крупной катушкой и толстой леской. На глубине прячется океанская камбала, на нее мы и будем охотиться. Я подхожу к носу баркаса, здесь удобнее забрасывать снасти, и накалываю на крючок приманку. Покачивает, волны бьются о борт. Закидываю и подматываю блесну. Саша ловит рядом. Вдруг он подсекает и с усилием вытягивает, наверное, килограммовую рыбину.

– Ха-ха! – говорит он. – Моя первая рыбалка в океане, и я поймал палтуса.

В глазах азарт. Он аккуратно кладет добычу в ведро и закидывает вновь.

С нами рыбачат капитан баркаса и старпом Степан. Одну за другой они достают рыбу из темной воды. У всех ловля идет полным ходом, но только не у меня.

Через какое-то время решаем: достаточно. И сматываем удочки. Степан берет котелок и готовит уху – на баркасе есть плитка.

Потом команда приглашает всех к столу. Уха непревзойденная – жирная, наваристая, перченая. Мы едим и смотрим на Тихий океан. Небо очищается от туч. На дальних берегах мыса Маячного, прямо над обрывом, виднеется полосатый Петропавловский маяк.

Потом Степан достает из садков за бортом что-то интересное. Берет охотничий нож, ловким движением руки в резиновой перчатке вскрывает одного за другим морских ежей и протягивает нам. Этот деликатес надо есть в сыром виде небольшой ложечкой, полив лимонным соком. Вкус икры необычный, но мне нравится.

Пора возвращаться в бухту. Запускаем двигатель. Я хожу по палубе, снимаю разные планы. В капитанской рубке вижу Сашу за штурвалом – счастливый, он управляет баркасом. Снимаю с ним в рубке небольшое интервью в момент навигации. А потом с разрешения капитана тоже встаю за штурвал. И торжествую. Под рукой рация – по 16-му каналу постоянно переговариваются береговые службы и курсирующие в бухте суда, – а также компáс и навигационные приборы.

Причалили, отдаем концы, выгружаемся на пирс. На прощание Степан вручает нам вместительный пакет со свежей камбалой. Не успеваем готовить, говорит, а вам пригодится.

– Ребята, уходите с кухни с вашей рыбой! – ругается на нас администратор гостиницы.

В чем проблема? Мы только начали готовить ужин.

– Сейчас тут все вашей рыбой провоняет. Не положено здесь рыбу готовить, уходите!

Смотрим друг на друга и на наш пакет с камбалой. И единодушно принимаем решение ее угостить. Отдаем почти половину улова.

– Ой, мальчики, спасибо. – Ее лицо проясняется, она уходит.

Нам показалось, что вопрос решен. Продолжаем колдовать у плиты. Но вскоре она возвращается и опять гонит нас из кухни.

– Отдавайте тогда рыбу обратно! – говорит кто-то из нас, и администратор, немного поразмыслив, ретируется.

Двинулись в путь. Дорога ведет через пол-Камчатки на север полуострова, к поселку Ключи у подножия Ключевской сопки.

Это действующий стратовулкан высотой 4850 метров, самый высокий активный вулкан на Евразийском континенте. Его возраст, по данным РГО, около 7 тысяч лет. Расположен в 60 километрах от побережья Камчатского залива Тихого океана. К слову, опасное, неспокойное место: за 270 лет больше 50 извержений. В кратере случаются частые взрывы с выбросами лавы и пепла. При извержении в 2004–2005 годах столб пепла достиг рекордной высоты 8 тысяч метров.

Автобус везет нас в сторону Чукотки, маленькие селения мелькают за окном, тянутся дремучие леса. По договоренности будем жить в доме вулканологов в Ключах, ближайшей к подножию вулкана точке.

Ехать 564 километра. Дорога разбита, сплошные ямы да ухабы, автобус трясет и раскачивает.

Примерно через семь часов добираемся до Ключей, уютного, как оказалось, поселка на берегах реки Камчатки. Вечереет, солнце клонится к закату. Взваливаем на плечи альпинистские рюкзаки, направляемся к домику вулканологов. Он стоит на территории вулканологической станции Дальневосточного отделения РАН, работающей здесь с 1935 года. Нас встречает Иван Васильевич, начальник станции, приветливый, открытый камчадал. Спрашиваем его о перспективах восхождения на сопку. Вид на нее открывается прямо с близлежащей поляны.

– Логистика сложная, ребятушки, – говорит он и пытливо смотрит на каждого из нас, – сейчас даже «Уралы» там не пройдут.

Снежная шапка на сопке тает, землю у подножия размыло ручьями, и там теперь непролазные овраги.

Мы всматриваемся в залитую закатным солнцем долину, над которой на востоке ровным конусом возвышается сопка.

Ни навыков, ни нужного снаряжения у нас нет. Поговорив еще немного с Иваном Васильевичем, мы признаем, что с мечтой о восхождении придется расстаться. С грустью отпускаем нашего собеседника. Что ж, мы честно оценили свои шансы. Наивно было думать, что вершина примет нас без должной подготовки.

И тогда решаем провести в Ключах пару дней, осмотреть местность и пройтись на веслах по реке Камчатке. Назавтра договариваемся с местным жителем Василием, и он дает нам отличную лодку-плоскодонку. Спускаем ее на воду, ставим весла в уключины и идем против течения. Сначала гребет Саша, потом я.

Через час высаживаемся на небольшом острове. Над песчаным берегом высокой стаей кружат чайки.

Василий нас предупредил, что в Ключах встречаются медведи и нам следует быть аккуратными. Мы оглядываем близлежащий лес, берег – следов медведей нет. Но остаемся начеку.

Рядом с водой пенек. Устроившись на нем, Саша импровизирует на укулеле. Я достаю губную гармошку и присоединяюсь к нему. Задаем настоящий концерт на берегу – Олег снимает все это на мою камеру. За нашими спинами в предзакатной дымке призрачно блещет Ключевская сопка.

Вернувшись в поселок, встречаем Василия. Он недавно с рыбалки, доволен – видно, хороший улов. Протягивает нам здоровенную горбушу: держите, ребята. Вот спасибо, опять нам повезло. Возвращаем весла и ключ от лодки (она на привязи у берега, замком пристегнута к буксировочному кольцу) и садимся на завалинку поговорить с ним.

Родной поселок Василия сильно изменился после 1990-х. Раньше здесь, на Ключевском лесозаводе, делали деревянные ящики и даже отправляли на экспорт, в соседнюю Японию. Большой был поселок. Работал аэропорт. С тех пор многие уехали из этих мест. Большинство в Петропавловск-Камчатский, а кто-то дальше, на Большую землю.

Признаться, после его слов особенно больно было видеть покинутые, полуразрушенные дома вокруг.

Следующий день – прощальный и немного трогательный. Посещаем День поселка Ключи (277 лет со дня основания), который проходит на изрядно заросшем стадионе. Все традиционно: импровизированная сцена, на столбах шары, музыка из колонок, конкурсы, семьи в полном составе, шашлыки. А вечером звоним в город и договариваемся о поездке на вулканы Мутновский и Горелый.

И вот мы снова в гостинице Красного Креста. На этот раз администратор с нами обходится ласковее – видно, с презентом мы ей угодили.

А утром снова в пути: на сей раз держим путь на вулканы. Высота Мутновского – 2322 метра, Горелого – 1799 метров. И мы на них взошли.

Но наелись песка, скажу, от души… Во время подъема на действующий вулкан Мутновский сильнейший ветер сдувает со склонов мелкую крошку, которая попадает в глаза, скрипит на зубах и набивается в уши. На подходе к кратеру порывы ветра валят с ног. Запах серы и гари дурманит. Зато здешние марсианские пейзажи изумляют. В этих местах Альберт Мкртчян и Леонид Попов в 1973 году снимали легендарную картину «Земля Санникова».

В наших походах участвовали ребята со всей России и молодая пара из Франции – как они добрались сюда без знания языка, до сих пор не понимаю. По приезде в Москву я написал об этом путешествии статью[7] для яхтенного журнала «Тарпон» (Санкт-Петербург).

Камчатская земля полна неповторимого очарования. Сам воздух, небо, океан, звук прибоя и белоголовые вершины гор, которые видны практически из любой точки, надолго пленяют душу. Но особой красотой наделена Авачинская бухта, или Авачинская губа, – самая большая бухта в России. В проливе, что ведет в эту укрытую бухту, высятся, поднимаясь из океана, величественные скалы Три Брата – давние стражи этих мест. За ними, в глубине, – столица края Петропавловск-Камчатский.

Это место было описано и нанесено на карту во время Второй Камчатской экспедиции Витуса Беринга. Прекрасное укрытие для кораблей в этом суровом северном краю сразу привлекло внимание моряков.

На входе в бухту, неподалеку от скалистого мыса Маячного, стоит, служа верой и правдой, Петропавловский маяк. Напротив лежит другой входной мыс – Безымянный. Ширина пролива между ними – 3,2 мили.

Дорога к берегу океана, где мы, гости этого края, планировали разбить лагерь, шла через камчатские леса. Шагая по резко виляющей из стороны в сторону разбитой дороге, мы постоянно оглядывались и прислушивались: медведи на Камчатке практически всюду. Выходя к красивейшему заливу, мы и не догадывались, какая интересная встреча нам предстоит. Однажды в нашем лагере появился сурового вида мужчина в камуфляже. С ним был верный охотничий пес. Познакомившись, мы узнали, что нашего гостя зовут Николай Кича и служит он механиком – помощником смотрителя Петропавловского маяка, неподалеку от которого мы и разбили лагерь. Приглашение осмотреть маячное хозяйство оказалось очень кстати. Перспектива побывать на этой закрытой территории обрадовала нас, ведь оформление официального разрешения на ее посещение занимает почти два месяца.

По пути к маяку Николай рассказал нам, что служит здесь уже несколько лет, живет на маяке вместе с семьей. О лучшем месте он и не мечтает, хотя до службы на Камчатке изъездил всю страну.

Когда-то давным-давно на мысе организовали место для штатного сигнального костра – прообраза маяка. Достоверно известно, что уже в 1733–1743 гг. здесь зажигали огонь. Мыс Маячный получил свое название в первой половине XIX в. «Описание маяков, башен и других предостерегательных знаков Российской империи» 1835 г. гласит, что маяк Дальний (так Петропавловский назывался до 1864 г.) находится «на горе по правую сторону входа в устье Авачинской губы». Маяк представлял собой здание высотой от основания 3,5 метра и от «поверхности моря в ординарную воду 207 метров». «В потребном случае маяк освещается посредством сжения дров вне строения маяка», то есть огнем маяка был горящий костер.

После того как по указу императора Николая I от 2 декабря 1849 г. была образована самостоятельная Камчатская область, а военный порт перенесен из Охотска в Петропавловск, потребовалось усовершенствование существующего маяка. 7 июля 1850 г. помощник начальника Камчатки доложил: «Отстроено вновь здание Дальнего маяка в Петропавловском порте из лиственничного сухого леса. Маяк принял настоящее действие». Этот день и считается датой основания Петропавловского маяка.

Маяк был деревянным, с башней высотой 6,4 метра в форме восьмигранника. На высоком берегу (высота от уровня моря 139 м) огонь маяка хорошо просматривался – дальность его видимости определена как 24¼ мили.

Однако в суровых условиях Севера деревянное строение быстро разрушалось, а самой маячной команде приходилось ютиться в землянке, вырытой неподалеку. Возникла необходимость строить новый маяк. Он был освящен 6 (18) сентября 1886 г. Маячную башню и дом смотрителя сделали во Владивостоке и перевезли на Камчатку на пароходе. Новый маяк установили на 256 м восточнее старого. Высота башни была чуть больше, чем у прежнего маяка, но по отношению к урезу воды он оказался значительно ниже, и видимость огня сократилась до 18,4 мили. Осветительный отражательный аппарат состоял из 15 ламп с рефлекторами.

То здание маяка, что мы видим сегодня, ввели в эксплуатацию 1 июня 1897 г. Его возведение потребовало немалых усилий: доставить материалы прямо к строительной площадке было невозможно, и рабочим пришлось подвозить все необходимое со стороны Авачинской губы. Там, в бухте Шлюпочной, вблизи скал Три Брата, нашлось удобное для выгрузки место. На берегу в 1891 г. построили пакгауз, от которого была проложена узкоколейка с подъемником для доставки грузов на маяк.

В 1896 г. были выполнены все основные работы по реконструкции маяка. Кроме жилого дома смотрителя и команды построили башню маяка, здание служб и баню.

Башня маяка высотой 8,65 м и диаметром в основании 3,5 м с внутренней винтовой металлической лестницей была собрана из девяти рядов чугунных тюбингов и вновь поменяла место расположения. Ее установили на бетонном фундаменте в 203 м к северо-востоку от старого маяка. Наверху башни в фонарном сооружении был установлен светооптический аппарат Френеля французской фирмы «Барбье и Ко». Общая высота маяка над уровнем моря составила 81 м. В качестве топлива на Петропавловском маяке долгое время использовали керосин. Огонь давала керосинокалильная установка. В час сжигалось порядка 0,45 л топлива. К примеру, в 1901 г. огонь зажигался с 1 апреля по 15 ноября и горел в течение 2489 часов. На это потребовалось 1128 л горючего. Только в июле 1949 г. маяк перевели на электрическое освещение.

Французский светооптический аппарат исправно действует по сей день. «Пойдемте, я покажу вам нашу святыню», – пригласил маячник. Через открытую дверь мы вошли в башню, поднялись по старинной винтовой лестнице. Внутри, за чугунными стенами, заглушавшими вой ветра, было тихо. Оказавшись на балконе, окружающем стеклянный фонарь маяка, мы замерли при виде потрясающей панорамы, раскинувшейся перед нами. «Вот она, наша диковинка из Парижа», – смотритель с любовью указал на сложную конструкцию. Выбитый на логотипе год создания – 1894 – свидетельствовал о ее солидном стаже. По словам Николая, таких аппаратов на территории России несколько; один из них установлен на маяке Жужмуйском в Белом море.

К оптике маяка самое бережное отношение: чистота как в операционной, линзы регулярно очищаются спиртом и стеклоочистителем.

История этих маячных аппаратов из Франции удивительна, и их заслуженная популярность впечатляет. Николас Фредерик Барбье был талантливым инженером. В 1862 г. вместе со своим партнером Станиславом Финестре он основал компанию по производству линз Френеля, ламп и других многочисленных устройств для маяка. Несмотря на то что предприятие на первых порах было совсем небольшим, вскоре французские инженеры начали экспортировать свою продукцию в другие страны. Конкуренция была очень высокой, и, осознав это, Barbier & Fenestre стали не только производить все необходимое для маяков, но и занялись проектированием и строительством маячных башен. Среди стран, куда они поставляли свое оборудование, была и Россия.

Оказавшись некоторое время спустя в Португалии, на мысе Сан-Висенте, я с удивлением обнаружил в местном маячном музее светооптический аппарат производства Barbier & Fenestre с тем же логотипом компании, что и на Камчатке. Так между двумя побережьями гигантского материка – тихоокеанским и атлантическим – проступила символичная связь.

Но главным для меня оставался океан. Спустившись с гор, с палаткой и провизией мы отправились к Трем Братьям – скалам у входа в Авачинскую бухту, по которой совсем недавно шли на баркасе, пробовали морских ежей, ловили палтуса в открытом океане и любовались птичьими базарами.

Глава 7

Новая Зеландия

(Апрель – июнь 2013 года)

Перелететь через половину земного шара, чтобы оказаться у океана и начать новую жизнь в совершенно незнакомой стране… На что еще способен человек, которым движет мечта?

В моем рюкзаке – горная штормовка, трекинговые ботинки, ноутбук, телефон, летние и зимние вещи, спальник и набор ножей для резьбы по дереву. Фотографии родных и близких. Документы и университетские дипломы. Видеокамера. Это все, что мне здесь пригодится. По крайней мере, я так думал тогда. Не так уж и много, если честно.

Летели через Шанхай, где была многочасовая состыковка. А дальше предстоял прямой перелет в Окленд.

Я выходил в город почитать на свежем воздухе томик Э. Хемингуэя, а когда вернулся, на стойке регистрации неожиданно для себя узнал, что Air New Zealand, национальный перевозчик, рейсом которого я должен был лететь дальше, может не посадить меня на рейс. Причина – у меня нет обратных билетов. По условиям моей визы я обязан их иметь, хотя об этом ни в посольстве, ни в языковой школе мне не говорили…

Но как все это началось? Уже на третьем курсе я поставил себе цель поехать на учебу в Новую Зеландию. На некоторых лекциях, где не требовалось много внимания, рисовал океан и доски для серфинга. А завершив образование в МГИМО, после многочисленных попыток устроиться в зарубежные торгпредства России или в российские посольства в арабских странах я понял, что пробиться туда на тот момент нереально. И продолжал работать эфирным журналистом в отделе экономики и бизнеса арабской редакции канала Russia Today.

После поездки на первом курсе в Австралию я только и думал об океане и серфинге. Начал изучать Океанию, жизнь в этой части нашей планеты, климат, культуру аборигенов и местного населения. Мне нравилось, что Австралия и Новая Зеландия проводят мирную внешнюю политику, а внутреннюю строят в тесной связи с природой.

В 2013 году к нам на телеканал пришло новое руководство и внесло не самые удачные коррективы в сложившийся рабочий процесс. Закрыли отдел культуры, ежедневную передачу со специальным ведущим и шеф-редактором. Сократили некоторые отделы, это коснулось и нашего экономического отдела. Новые руководители стали по очереди приглашать к себе каждого сотрудника, работающего на выпуске новостей, с целью, как они говорили, понять, кто приносит пользу каналу, а кто нет. Пригласили и меня. И прямым текстом сказали, что в список приносящих пользу я не вхожу. Я поблагодарил за беседу и, не сильно расстроившись, вышел из кабинета. На тот момент я уже ждал визу в Новую Зеландию и просить о чем-либо не собирался. В конце концов, я проработал на канале больше пяти лет и хотел двигаться дальше, в России или другой стране.

Получив визу, я забрал трудовую книжку в отделе кадров и стал собирать вещи. До этого списался с несколькими языковыми школами и сдал экзамены в Language International, одну из лучших школ в Окленде. Виза, которую я получил, прописывала обучение в этой школе. Я записался на курс «Английский для высшего образования», после чего планировал поступать на кораблестроение в университет Unitec, кампусы которого находились также в Окленде. Но почему именно Новая Зеландия, спросите вы. Потому что именно в этой стране широко развит парусный спорт. Окленд, например, занимает первое место в мире по количеству яхт на душу населения. Климат схож с австралийским, только немного прохладнее, население в основном живет у воды, низкая преступность, высокий уровень жизни и стабильности в стране – все это привлекало меня.

Я переспросил сотрудника у стойки, что от меня требуется, и, поняв, что нужен обратный билет, стал быстро соображать, что делать. К счастью, сотрудник помог с оформлением билета. А в Окленде попробую его сдать, подумал я. После этого дождался своего рейса, следующего прямиком из Шанхая в Окленд.

Прилетел под вечер следующего дня. Кураторы студенческой программы заранее ознакомили меня с особенностями принимающей семьи, гостеприимством которой я должен был воспользоваться в эти три месяца. Языковая школа заранее присылает анкету, где предлагается описать пожелания к семье, на основе чего они подбирают наилучший вариант. Признаться, не ожидал, что мои запросы попадут в точку. Семья, которую мне подобрали, жила прямо у океана, в Девонпорте, небольшом прибрежном районе напротив идеально симметричного острова Рангитото.

Прилетел я изрядно уставшим. Лямки тяжеленного рюкзака резали плечи. Несмотря на это, добравшись до Queens Wharf, причала пригородных паромов, я достал камеру и начал снимать город. Его бетонная пристань продолжается от Куин-стрит. Она открылась в 1913 году, заменив ряд деревянных причалов, построенных в 1852 году. До 2010 года этот причал, из которого можно отправиться сразу по нескольким направлениям, использовался портами Окленда.

Люди шли с работы, вечерняя улица была наполнена велосипедистами.

Потом на пароме пересек залив и оказался в Девонпорте. Улица, на которой жила семья Ярнтон, называлась Матаи, я не сразу ее нашел. В эпоху кнопочных телефонов, без гугл-карт и электронных подсказок мне потребовалось время и знание английского, чтобы найти правильный путь.

Улица вела прямо к океану. Я увидел большое раскидистое дерево прямо на пляже Челтнем-Бич. А нужный мне дом находился на второй линии.

– Эндрю, это ты? – окликнула меня женщина, стоящая на крыльце.

В ней я сразу узнал Карен, хозяйку.

– Приветствую, Карен, – ответил я, обрадовавшись, повернул к дому, открыл калитку и вошел.

Дом небольшой, двухэтажный, с пристроенным флигелем.

Семейство Ярнтон – интересные и радушные люди. Они предложили мне свободную комнату на первом этаже с отдельным дополнительным выходом в небольшой сад.

Брюс – глава семьи, невысокий добрый новозеландец, носивший очки, говорил очень быстро, как, впрочем, и все остальные, он был заядлым яхтсменом (я писал в пожеланиях языковой школе, что хочу общаться с яхтсменами и серферами). И Карен – его супруга, очаровательная спортивная женщина, была чуть выше своего мужа. Джош и Люк – два сына с небольшой разницей в возрасте, оба любители регби: Люк играл за одну из местных сборных, а Джош снимал и комментировал видео.

А потом я вышел на ужин. Все были в сборе. Карен приготовила вкуснейшего ягненка в сливочном соусе. Мы сидели на балконе, выходящем на залив над небольшим бассейном. Солнце уже скрылось, но было тепло. Разговорились. Поначалу мне было трудно их понимать – вслушивался в каждое слово. И до последнего дня пребывания в этой стране я так и не привык к речитативу Брюса и его сыновей.

В своей комнате я спокойно занимался учебой, читал и строил новые планы. Из окон мне был слышен неумолчный прибой.

Наутро следующего дня, немного войдя в режим после смены часовых поясов, я отправился в языковую школу, которая находилась в центральной части города на улице Принцесс, 27, практически в самом парке Альберт.

С первого же дня все в школе – учителя, предметы, экскурсии, само здание и небольшая библиотека – пришлось мне по душе.

На моем потоке училась одна девушка, соотечественница, Наташа с Дальнего Востока (потом к нам присоединилась еще одна, Мария), два араба, один бразилец и много корейцев.

Я постепенно стал вливаться в учебный процесс и изучать город.

Окленд – город яхтенный, он, можно сказать, весь во власти парусных лодок, и этой теме я позже посвятил статью[8] в Discovery.

Все города неповторимы, у каждого свой характер. В одних высока деловая активность, дающая экономический рост всему региону, другие славятся культурным и историческим наследием. А некоторые – уникальным климатом, удобством береговой линии и морскими традициями, чем и известны далеко за пределами страны. К таким городам относится Окленд, самый крупный в Новой Зеландии, где каждый яхтсмен найдет настоящий рай на земле.

Новую Зеландию яхтсмены с мировым именем любят давно, и это чувство взаимное. Именно здесь они пережидают сезон ураганов в Тихом океане. Здесь есть вся необходимая инфраструктура, чтобы отремонтировать яхту или просто придать ей новый, свежий вид, а международное яхт-шоу, которое проходит в Окленде в сентябре, – одно из престижнейших мероприятий такого рода в мире. Если хотите, его можно назвать «Ле-Бурже в мире яхтинга».

Едва только ступив на новозеландскую землю в оклендском международном аэропорту, вы сразу поймете, что оказались в приморском городе: на выходе из воздушной гавани вас встречают два растянутых солнцезащитных паруса, на белом покрове которых написано City of Sails. Добро пожаловать в Город парусов!

Любовь к морю у новозеландцев в крови. У маори, коренного населения островов, есть легенда о лодках, на которых человечество добралось до этих земель. Полинезийские предки маори отправились с Таити на семи каноэ, следуя курсу «немного левее от того места, где садится солнце». Шторм сбил их с пути, и мореплаватели оказались на необитаемых землях, став первыми жителями вулканического архипелага. Сегодня эти места, в которых сильны морские традиции первопроходцев и исследователей морских просторов, по-прежнему полны легенд и непередаваемого очарования.

В 2015 году британская газета Sunday Times, известная тем, что в 1968 году организовала первую в мире одиночную кругосветную регату Golden Globe Race, назвала Окленд лучшим городом для любителей лодок. Причин тому немало, но самая главная, пожалуй, его географическое положение и мягкий климат, способствующий занятиям водными видами спорта круглый год. Средняя температура зимой, в июне-июле, составляет 16–18 °C, а в разгар лета, в январе-феврале, 24–26 °C. По статистике, каждый 11-й житель Окленда имеет лодку или яхту, причем большинство из 135 тысяч зарегистрированных в городе плавсредств – небольшие яхты, куттеры и швертботы; моторные суда оклендцы недолюбливают.

В городе проводится множество парусных соревнований на любой вкус – как национального, так и международного уровня. Каждый январь на протяжении пяти дней в бухте Хаураки проходит гонка в классе «Лазер», в марте – соревнования в олимпийском классе «Финн», в апреле – специальная регата, участвовать в которой могут исключительно женщины. Проводят гонки и многочисленные яхт-клубы, самая знаменитая из них – регата «Гонка из Окленда в Фиджи» Королевского яхт-клуба «Акарана». Ее дистанция – 1100 морских миль, участие в гонке открыто как для однокорпусников, так и для многокорпусных яхт. Но главное – в регате предусмотрено два дивизиона: гоночный и круизный, поэтому если вы больше заинтересованы в приключении, а не в состязании, то эта регата также подойдет для вас.

Конечно, в морской столице должен быть морской музей. И он есть – да какой! Новозеландский морской музей «Сокровище Тангароа» – один из лучших в мире. Огромная экспозиция, разделенная на несколько тематических зон, не оставляет равнодушными даже тех, кто далек от походов под парусами. Один из залов называется «Синяя вода. Черная магия» и посвящен легенде парусного спорта, уроженцу Окленда Питеру Блейку, неоднократно выигрывавшему престижнейшие гонки на Кубок Жюля Верна и Кубок Америки. Блейк трагически погиб в 2001 году во время ограбления, когда участвовал в экологической экспедиции в амазонской сельве. В зале представлена яхта «Черная магия» – на этом 24-метровом однокорпусном судне, украшенном орнаментом в виде серебряного листа папоротника (точно такой же символ можно увидеть, к примеру, на ливрее самолетов Air New Zealand), Блейк первым из новозеландцев выиграл в 1995 году Кубок Америки.

Помимо легендарных яхтсменов, Окленд – родина не менее выдающихся конструкторов. Спроектированные Брюсом Кеннетом Фарром яхты 15 раз выигрывали гонку Сидней – Хобарт и четыре раза приходили первыми к финишу во время проведения Volvo Ocean Race. По иронии судьбы, именно Фарр был конструктором яхты команды Young America, у которой Питер Блейк на «Черной магии» вырвал победу в 1995-м. Последнюю на сегодня гонку на Кубок Америки, завершившуюся 26 июня 2017 года на Бермудских островах, снова выиграла команда из Новой Зеландии. Это значит, что следующий Кубок, в 2021 году, должен проводиться в Окленде.

В оклендском районе Хобсонвилл работает Школа традиционного кораблестроения, ее основатели пытаются сохранить и передать молодому поколению традиции, знания и навыки постройки судов разных классов. Несколько лет назад силами школы была отреставрирована знаменитая лодка легендарного шотландского конструктора Арчибальда Логана Wairiki, построенная в 1905 году. Для своего времени это была невероятно продвинутая яхта – сделанная из древесины каури, без шпангоутов, с двойной обшивкой. Двадцать лет она оставалась одной из самых стремительных яхт в Южном полушарии, принеся своим владельцам множество почетных трофеев, и ходила под парусом до 2000 года, когда сильно пострадала во время шторма.

В 2008 году после тщательного изучения и оценки состояния судна директор этой школы Роберт Брук пришел к заключению, что Wairiki можно полностью восстановить. Реставрационные работы начались год спустя, постепенно к процессу подключилось еще несколько мастеров, среди которых был итальянский специалист по деревянным яхтам Марко Скудери, и 25 октября 2011 года парусник снова был спущен на воду.

На балансе Новозеландского морского музея тоже есть несколько исторических яхт. На одной из них, «Тэд Эшби», желающие могут пройти экспресс-курсы по обучению морскому делу – яхта выходит в море с 11.30 до 13.30 каждый день, кроме понедельника. Это отличный шанс испытать себя и проверить, близка ли вам морская романтика. Вообще школ, предлагающих курсы по шкиперскому делу, в Окленде несчетное количество. Сюда съезжаются учиться будущие яхтсмены со всего мира. Спокойная акватория позволяет круглогодично совмещать теоретические уроки в классе и практические занятия на воде, получать навыки навигации и управления со шкотами и штурвалом. И по окончании курса всем учащимся выдается международный сертификат, дающий право на управление парусным судном в любой точке мира.

В Окленде можно самостоятельно взять яхту в аренду и отправиться в плавание по ближайшим островам или даже обогнуть весь остров Северный – все зависит от ваших навыков, финансовых возможностей и желаний. Для рыбалки в гавани Окленда и близлежащих бухтах найдется как минимум 17 прекрасных мест, среди которых Северный мыс, Такапуна, Черные скалы, Мауранги и многие другие. До них можно без труда дойти под парусом. В тех водах обитает морской окунь, гигантская тревалли, большой аррип и другие виды ценной промысловой рыбы.

Любителей понаблюдать за птицами ждет заповедный остров Тиритири-Матанги, который лежит в 30 километрах севернее Окленда. Густые леса острова населяют, например, занесенные в международную Красную книгу новозеландский скворец, кокако и хихи, белоголовая мохуа, такахе, киви Оуэна, травяная славка, маорийская петроика, новозеландский стрелок.

А если просто хотите отдохнуть среди дикой, нетронутой природы, то из Окленда с легкостью можно добраться до Рангитото – необитаемого острова вулканического происхождения. В ясный день с его вершины открывается потрясающий вид на город, океан и ближайшие островки. В общем, Окленд не зря называют раем для яхтсменов.

Почти с первых дней я понял весь кайф и радость жизни в Девонпорте: сюда не доходит шум больших центральных районов, ты близок к природе, и главное – на учебу каждый день можно добираться на пароме через великолепной красоты залив. Местные посоветовали мне приобрести абонемент на паром, что я немедленно и сделал.

Новая Зеландия – страна островов, их порядка 600. В самом начале своего пребывания в этой удивительной стране, которая на языке местных называется Aotearoa, что в переводе с языка коренных племен маори означает Земля длинного белого облака, я решил отправиться на остров Уэйхек. Он находится недалеко от Окленда, добраться до него можно на пароме из центральной части города.

В чем уникальность Уэйхека – из-за своих многочисленных бухт этот остров шириной всего 20 км имеет 133-километровую береговую линию. На нем проложены и поддерживаются в отличном состоянии пешеходные тропы, можно выбрать любую по вкусу.

Я пробыл на острове не так уж долго, но успел проникнуться к нему искренней симпатией. У меня не было какой-то конкретной цели на Уэйхеке, я просто шел вдоль берега на восток, пока вдруг не забрел в небольшую рощу, наполненную удивительным пением птиц.

Небо почти полностью скрылось за густыми ветвями и листвой. Лишь пение птиц и шум волн откуда-то неподалеку. Замираю и словно растворяюсь в здешнем мире, жадно ловлю каждый звук. И так продолжается до тех пор, пока не настает время возвращаться на паром.

До гавани достаточно далеко, поеду-ка автостопом.

Выхожу на узкую дорогу, поднимаю руку. Остановливается легковушка, оттуда на меня глядят две пары любопытных женских глаз.

– Добрый день, до пристани не подбросите?

– Садись!

Кажется, это подруги. И они в превосходном настроении. Едут из винодельни. Через какое-то время одна из них говорит:

– А ты знаешь, что похож на Стинга?

– Разве? Вот бы не подумал.

– Да, – с кокетливой улыбкой кивает вторая.

Какая честь, впервые об этом слышу.

Мы смеемся и дальше болтаем обо всем на свете: о погоде, языках и ценах на бензин, о здешних местах и вообще о Новой Зеландии.

На паром сажусь уже в сумерках и с грустью смотрю на уходящий берег чудо-острова. Потом поднимаюсь на верхнюю палубу, чтобы встречать дрожащие в вечерней мгле огни вечернего Окленда.

Учеба мне нравилась, я чувствовал, что влился в процесс. Конечно, были большие объемы домашнего задания, притом что на лекциях мы получали интересный, уникальный материал. Международная языковая школа Language International занимает четыре исторических здания в Альберт-Парке в самом центре города. По сути, это старинные новозеландские дома в викторианском стиле.

Брюс выдал мне свой желтый горный велосипед, на котором я каждое утро добирался до паромной станции в Девонпорте. Пересекал пролив на пароме, выходил на бетонный причал Queens Wharf и дальше, снова сев на велосипед, ехал по улицам города до языкового центра. Эта утренняя переправа была настоящим подарком для меня, с борта парома я любовался всякий раз по-новому бликующими волнами и настраивался на новый день. Как правило, пассажиры говорили о предстоящих делах, делились новостями, пили горячий кофе или чай. Их объединяло взаимопонимание, какое обычно не наблюдается на сухопутном транспорте.

Приезжая с учебы домой, я садился за домашнее задание в своей комнате и занимался до 5–6 часов вечера, после чего выходил на пробежку либо выезжал в новые места или искал работу. А по выходным плавал в заливе. И только раз испытал внезапный страх перед нападением акулы – подумалось, а вдруг она зайдет в эти воды.

Другие острова манили меня, и вот в один из выходных, поговорив с Брюсом, я принимаю решение отправиться на дальний остров – Тиритири-Матанги. Он расположен в заливе Хаураки, к северо-востоку от центра Окленда и в 4 км от полуострова Фангапараоа, и путь к нему занимает 75 минут. Забавное для нашего слуха название острова переводится с языка маори как «смотрящий в сторону ветра», «ветер, бросающийся из стороны в сторону» или «гонимый ветром». Место многообещающее, хоть остров относительно небольшой. К тому же там установлен маяк.

Путь по воде я снимаю с верхней открытой палубы. Камера почти всегда со мной в поездках по этой стране. Наконец на горизонте вырастает Тиритири-Матанги, мы приближаемся к небольшому пирсу, рассчитанному на один паром.

И ступаем на берег. По всему острову проложены экологические тропы, защищающие землю и уникальные растения от вытаптывания. Я присоединяюсь к небольшой группе туристов во главе с местным гидом-рейнджером. Деревянный настил скрипит под ногами, гид рассказывает о природе острова. Не менее забавно звучат названия здешних птиц – такахе, какарики, хихи.

Изначально этот остров площадью 220 га был заселен маорийским племенем Te Kawerau-a-Maki. Они построили здесь фортификационные укрепления, или па, подобно тем, что на Уэйхеке. Главные поселения маори находились в западной части острова.

Первые европейцы прибыли на остров в 1850-х годах. Вплоть до 1970-х здесь культивировалось сельское хозяйство, которое, к сожалению, подорвало местную экосистему и усложнило жизнь многим редким птицам-эндемикам – они были вынуждены перелететь в другие места из-за уменьшения лесного покрова и кормовой базы.

В наше время был создан Департамент охраны природы, который занялся вопросами сохранения дикой природы в стране и, конечно, не обошел вниманием Тиритири-Матанги. Остров получил статус заповедника, на нем были проведены работы по восстановлению леса, которые начались в 1984 году. До 1994 года на 60 % земли Тиритири-Матанги было высажено 250–300 тысяч новых деревьев. На остальных площадях оставлены луга для новозеландской птицы такахе.

Также было высажено знаменитое новозеландское дерево похутукава, оно стало основной культурой программы восстановления. Как только образовались и окрепли рощи, в их тени начали расти и другие растения, кустарники и деревья. Основную роль в этой масштабной программе сыграли волонтеры, которые работают на острове до сих пор и с кем мне повезло здесь познакомиться.

Мы пробираемся сквозь джунгли, идем по заботливо устроенным тропам, птичий гомон и пение раздаются вокруг, солнце пробивается сквозь густую листву деревьев, высаженных заново. И видим, что остров обрел вторую жизнь.

По тропе Ридж-Роуд поднимаемся на небольшое плато, откуда открывается вид на белоснежный маяк, венчающий собой уходящий в море мыс.

Маяки еще со времен поездки на Камчатку вызывали у меня особый интерес, ведь с ними была связана уникальная история освоения морских просторов, инженерной мысли и навигации.

Маяк Тиритири-Матанги был построен в 1864 году и стал третьим в стране. Этот старейший действующий маяк в Новой Зеландии занимает особое место в морской истории. Его построили через шесть лет после создания первого маяка в стране на мысе Пенкарроу-Хед в районе Веллингтона на Северном острове. В эпоху парового двигателя для обеспечения навигации судов с 1860 года по 1900-й было построено 17 маяков.

В 1860-х годах стране требовалось немало смотрителей маяков, были объявлены конкурсы, в которых отбирались подходящие для этой работы люди. Смотрителем мог стать мужчина в возрасте от 21 до 31 года с хорошим характером, с сертификатом об обучении в школе, указывающим, что он умеет читать, писать и имеет общее представление об арифметике.

Когда-то маяк острова Тиритири-Матанги считался самым мощным в Южном полушарии, свет его ксеноновой газовой лампы был виден за 80 км в открытом море. В 1984 году ксеноновую лампу заменили на менее яркую йодно-кварцевую.

В истории этой молодой страны известен только один случай, когда смотрителем маяка была женщина, и она служила как раз на мысе Пенкарроу-Хед у Веллингтона, позже ставшем столицей Новой Зеландии.

Вслед за строительством маяка на острове был установлен морской горн для улучшения проводки в туманную погоду судов, следующих в Окленд и обратно.

Обычно смотрители маяка заводили хозяйство, у них были овцы, свиньи, индюки и коровы. Самообеспечение на острове было необходимо и жизненно важно. А для того чтобы на столе была свежая рыба, смотритель отправлялся на рыбалку. Благо местные воды богаты морепродуктами.

Отпуска были нечасты. Так, лишь после 360 беспрерывных дней службы смотритель острова Тиритири мог покинуть остров. Ему полагалось 32 дня заслуженного отдыха, а на его место заступал сменщик.

Последний смотритель маяка Рей Валтер оставался на службе маяка в качестве рейнджера Департамента охраны природы с 1984 по 2006 год. Сегодня маяк работает на солнечных батареях, и нужда в смотрителе отпала: маяк переведен в автоматический режим. Это ознаменовало уход целой эпохи настоящих романтиков и зачастую одиночек, работающих на этих удаленных точках. Профессия смотрителя маяка – совмещающая в себе профессии электрика, механика, повара, – сохранилась, видимо, только в России.

У маяка меня застал дождь. Когда он прекратился, над океаном поднялась удивительная по красоте радуга.

Мне удалось присоединиться к экскурсии, которую вела волонтер Джуд, миниатюрная женщина с короткой стрижкой и выразительными глазами. Мы поднялись на метеобашню рядом с маяком, которая до недавнего времени была действующей. В ней сохранились все морские диаграммы, несколько лет назад Джуд использовала их в своих гидрографических исследованиях.

Она показала нам одну из ламп, которую, возможно, заправляли еще колониальным маслом.

– Здесь, наверное, интересно оказаться в шторм, – сказал кто-то из туристов.

– Однажды я ночевала здесь, на маленькой койке. Узкой и недостаточно длинной, поэтому пришлось спать вот таким образом. Но это было потрясающе, – призналась Джуд.

Моя камера работала безостановочно, эти съемки легли в основу моего фильма о маяках на разных точках земного шара, который я отправил на конкурс в Болгарию.

Сейчас на острове служат волонтеры, которые, подобно Джуд, приезжают сюда следить за птицами, красить и ремонтировать маяк и строения, а также убирать территорию. Я возвращался с острова, наполненный впечатлениями, которыми поделился потом за ужином с Брюсом, Карен, Джошем и Люком.

А еще мне хотелось попасть в православный храм, единственный в городе, – храм Воскресения Господня в Окленде. Я отыскал его адрес: 447A Dominion Rd, Mt Eden, и в воскресный день приехал на велосипеде на службу. Небольшой храм с одной маленькой маковкой, немного вытянутый в длину, построенный с любовью и добрыми помыслами, не всех прихожан смог вместить, многие молились на улице.

Какая же радость слышать колокольный звук вдалеке от Родины и родную речь! Прихожане – русские люди, живущие и работающие в этой стране, но совсем другие по сравнению с теми, кого я иногда встречал в городе: не суетливые, скромно одеты, во взгляде много необъяснимо светлого, славянского.

По словам благочинного приходов Русской православной церкви за границей в Новой Зеландии, протоиерея Владимира Бойкова, земля под храм в Воскресенском приходе была пожертвована дочерью последнего царского губернатора Тверской губернии, которая купила несколько участков земли в центре Окленда. Один из этих участков она отдала Церкви с условием, что на нем построят храм. «Храм построили, конечно, маленький, потому что тогда здесь было всего 20–30 русских семей, на службы собирались раз в два месяца, так что не было нужды в каком-то большом храме, несмотря на то что сам участок большой. Мы до сих пор служим в этом небольшом храме – 20–30 квадратных метров», – рассказал отец Владимир.

Служба и молитва укрепили мои духовные силы вдали от Родины.

Между тем с каждым днем я осознавал все больше, что хочу жить в этой стране, по крайней мере какое-то время, чтобы потом попробовать остаться здесь. Немного освоившись с учебой, я начал искать работу. Ездил на различные верфи, которые находились в Окленде. У меня было портфолио с работами – поделками из дерева, в нем было также видео с моими лучшими образцами резьбы по дереву. Верфей по изготовлению парусников было не так много, как мастерских по ремонту катеров и моторных лодок.

По совету Брюса я отправился в школу Traditional Boat Building School в районе Хобсонвилл. Здесь изготавливали и ремонтировали деревянные парусные лодки небольших размеров. Я с большим интересом осмотрел в ангаре на стапелях корпуса недостроенных лодок, но, поговорив с хозяевами мастерской, понял, что работы для меня пока нет.

Также много ездил в район Такапуна, там находились верфи по ремонту катеров и моторных судов. Но и там мой опыт работы с деревом не пригодился. Найти вакансию на верфи пока не представлялось возможным.

Что касается сферы журналистики, в Новой Зеландии не было арабоязычных радиостанций или телеканалов. Страна слишком удалена от арабского мира, ее ближайшие соседи – Австралия, Китай, Новая Каледония и острова Океании. Поэтому мое знание арабского нельзя было реализовать. Арабский я использовал только в общении со студентами из Саудовской Аравии, которые приехали сюда в рамках королевской студенческой программы.

Я старался привлечь все ресурсы для поиска работы, заходил на местные рекрутинговые сайты, но для работы в журналистике нужен был первоклассный английский на уровне носителя языка. И я стал рассматривать другие предложения. Однажды прочитал в одной из социальных сетей, что на конкретный строительный объект требуется работник, и недолго думая позвонил по указанному номеру.

В ближайший выходной я приехал в центр города и встретился с Олегом, хозяином небольшой строительной фирмы. Мы перегрузили инструмент и материалы в другую машину, к его работнику Степану, и поехали на объект в пригороде Окленда. Это была первая подработка, которую я нашел в этой стране.

Нашим объектом был большой дом, выходящий окнами на долину. Мы покрывали лаком деревянную стену зала, отделанную древесиной ценных пород. Лак сох очень быстро, и надо было не зевать. Потом мы вместе со Степаном и другим мастером, Костей, поднимались на высокую стойку, установленную на металлических козлах, и красили потолок.

Так я проработал где-то полтора месяца. Это было интересное время. Пускай работа была не по специальности, но я получил в общей сложности 550 новозеландских долларов, неплохие деньги по тем временам, учитывая, что я был занят только по выходным. Все подарки, которые я привез семье и друзьям, были куплены на эти честно заработанные деньги.

Был вечер, когда, вернувшись с объекта в Девонпорт и позвонив отцу, я узнал, что тетя Вера Филимонова ушла из жизни. Я поднялся на смотровую площадку бывшего вулкана North Head, лег на лавочку. И слезы сами потекли из глаз. Кругом никого, лишь звезды высоко в небе – свидетели моего горя, тяжелой потери близкого мне человека.

Океан в Новой Зеландии везде, куда бы вы ни поехали, а большинство главных национальных парков находятся на побережье. Я стремился объять необъятное, ездил по ночам на велосипеде в оклендский пригород Mission Bay, отправлялся на острова, близкие и далекие, выходил в океан на каяке, который мне любезно предоставили Карен с Брюсом, и искал, где можно научиться серфингу.

Ближайшей такой точкой было поселение Пиха на западном побережье Окленда. Дорога до этого очаровательного места (от центра города 40 километров) занимает примерно 35 минут. Я предложил своим друзьям в языковой школе эту поездку – откликнулся Тристан, студент из Франции, а также землячка Мария из Сибири. И вот мы в пути…

Дорога не дает скучать, серпантин виляет то влево, то вправо, после подъема на небольшой горный хребет спускается вниз. Наконец появляется огромная Львиная скала, стоящая в воде и разделяющая береговую линию на два участка.

Мелкий песок в этом месте – вулканический, черный, у кромки воды камни и скалы, о которые разбиваются волны. Вдоль знаменитого пляжа вытянулась деревня, жители которой каждый день могут любоваться этой красотой.

Мы надеваем гидрокостюмы, делаем тщательную разминку, слушаем мудрые наставления нашего инструктора Зена и входим в воду. Урок и катание проходят в непосредственной близости от Львиной скалы, которая возвышается над пляжем на 52 метра.

У Тристана неплохо получается встать на непокорных волнах, иногда встает также и Мария, мне же это удается с переменным успехом. Только замечу скольжение по волне – тут же нос доски зарывается в воду (или поднимается задняя часть доски), и я падаю.

Все наши экзерсисы Зен снимает на камеру.

Начинается дождь и вдруг, резко прекратившись, рождает радугу. Мы еще не вышли на берег и зачарованно смотрим, как весь горизонт окрашивается золотом. Глаз к этому не может привыкнуть: слишком необычно.

Изменчивое настроение неба, радость обуздания первых волн, взлеты и падения, но вместе с тем нарастающая уверенность в своих силах – все это заставляет меня вспомнить слова британского философа Энди Кларка: «Жизнь – это серфинг в мире неопределенности».

Языковая школа устраивала интересные поездки для студентов, и однажды мы отправились на север страны. Нашими целями были Залив островов, город Паихия и мыс Реинга.

В Паихии мы с Марией ходили на каяках по заливу и осмотрели древнюю католическую церковь.

Спустя годы в уже упомянутом яхтенном петербургском журнале вышла моя статья[9] об этих местах.

Мыс Реинга – северо-западная оконечность Северного острова Новой Зеландии, граница между Тихим океаном и Тасмановым морем.

Стрелой уходящий далеко в море, он считается одним из самых чарующих мест на планете. Этот мыс всегда был труднодоступным. Дикие, непроходимые леса на берегу, бурные морские приливы и течения испокон веков охраняли эту землю. Царящие здесь красота и спокойствие пленяют души самых искушенных путешественников. Слух ласкает лишь шум ветра и прибоя. Чистый морской воздух этих мест пьянит.

Маори, коренное население Новой Зеландии, особо чтят этот уголок своей страны, потому что здесь якобы находятся врата в иной мир. Слово «реинга» (reinga) в переводе с языка маори означает «потусторонний мир». Другое название мыса – Te Rerenga Wairua – переводится как «место перехода душ».

Маори пришли по морю с других островов Полинезии и заселили эти земли за сотни лет до европейцев. Точной даты их появления нет, но историки утверждают, что первые племена прибыли сюда более 1000 лет назад.

Голландский мореплаватель Абель Тасман, командуя маленькой флотилией, состоящей из двух кораблей – «Хемскерк» и «Зиан», – двигаясь от австралийских берегов, в декабре 1642 года увидел новую землю. Возможно, это были Южные Альпы – горы не нанесенного еще на карту архипелага. В 1643 году моряки подошли к неизведанным берегам. Так этого края достигли первые европейцы.

Минуло столетие, и в 1769 году сюда добрались корабли Джеймса Кука. Однако колонизация островов началась лишь в самом конце XVIII века. И с этого времени здесь завязалась многолетняя борьба за господство.

Считается, что миссионер Вильям Паки был первым европейцем, которому удалось добраться до мыса Реинга по суше. Во время своей поездки из центральной части острова в 1832 году он написал: «Это место выглядит крайне пустынным. Морские птицы щебечут на фоне рокочущего моря, валы которого обрушиваются на черные мрачные скалы. Пытливый ум может обоснованно предположить, что именно безотрадный вид этой местности и склонил маори выбрать эту территорию в качестве преисподней».

Для маори этот перешеек всегда имел глубокий сакральный смысл и был самым почитаемым во всей Новой Зеландии уголком. Согласно поверью, души умерших отправляются к мысу Реинга, чтобы взобраться на священное дерево похутукава, которое растет на самом краю мыса и служит порталом в иной мир. Ему более 800 лет, и оно никогда не цвело, а ветви его всегда направлены в сторону моря.

Души опускаются на дно моря и идут к острову, где, взобравшись на гору Охауа, бросают прощальный взгляд на мир, в котором недавно обитали, и уходят к своим предкам в страну Гаваики.

Воды, омывающие мыс, символизируют мужчину и женщину. Он – Te Moanaa-Rehua (Тихий океан), Она – Te Tai-oWhitirea (Тасманово море).

Путешественник, желающий оставить легенды в стороне, своими глазами увидит, что воды двух океанов в этом месте действительно встречаются и граница их четко видна в ясный день. При определенных погодных условиях можно застать удивительное зрелище: воды Тасманова моря, двигаясь в одном направлении, разбиваются о гребни вод Тихого океана, двигающихся навстречу. Две стихии борются друг с другом. Во время нашей поездки течения не были заметны, но граница акваторий четко прослеживалась по цвету. Это редкой красоты явление, уже только ради него стоит туда отправиться.

Сегодня, словно венчая собой этот краешек земли, на мысе стоит небольшое белое сооружение с куполообразной крышей – маяк Реинга. Это самый северный маяк Новой Зеландии.

Первоначально для его возведения в этой части страны был выбран остров Мотуопао, лежащий у западного побережья самого мыса, на несколько миль южнее его оконечности. Он был построен в 1879 году, но с первых дней его службы стало ясно: доступ к нему крайне затруднен.

Море в этой акватории свирепое, и пробиться на лодке к острову оказалось невероятно сложно, поэтому в 1886 году было принято решение установить подвесную канатную переправу, связывающую его с материком. Инженеры задумывали эту переправу только для передачи продовольствия и почты, но семьи смотрителей также были вынуждены пользоваться ею.

В 1933 году трагедия унесла жизнь жены смотрителя маяка: она сорвалась с прибрежных скал. После этого было принято решение построить новую маячную башню, но уже на материковой части. Так появился маяк на самом мысе Реинга.

Строительные работы завершились в 1941 году. Маяк стал самым последним в Новой Зеландии из числа обслуживаемых смотрителями. Однако свет на нем зажигать не спешили. Существовала реальная угроза вторжения с моря. Страхи не были беспочвенны: в 1918 году, в дни Первой мировой войны, вблизи мыса встал на якорь немецкий рейдер «Вольф». Несколькими месяцами ранее на минах подорвалось пассажирское судно Wimmera, которое затонуло в 29 км от мыса, и 26 человек, находившихся на его борту, погибли. В том же году к берегу Северного острова, прямо напротив маяка, волнами прибило плавающую мину. Ночью без промедления служители маяка доложили об этом, но мина взорвалась до прибытия саперов. Взрыв выбил окна в доме одного из служителей маяка.

Работа маяка началась лишь в мае 1941 года. Несмотря на то что маячное хозяйство предполагало наличие только двух смотрителей, в 1951 году на мысе построили школу для детей. Правда, спустя десятилетие она была закрыта, и местным школьникам пришлось учиться в более цивилизованном месте.

В середине 1960-х годов была отремонтирована дорога к маяку, и сюда хлынул поток туристов. В день смотрители маяка принимали более 200 посетителей. В 1987 году маяк был переведен на автоматическое управление, и служба смотрителей была упразднена.

Асфальтированное шоссе проложили на этот дикий мыс только в 2010 году. И теперь его ежегодно посещает более 120 тысяч туристов, желающих оказаться на самом севере Новой Зеландии, там, где находятся врата в потусторонний мир.

Сам путь к мысу Реинга необычайно красив и заслуживает отдельной истории: двигаясь на север, стоит обязательно посетить залив Островов, а также 90-мильный пляж – излюбленное место всех здешних обитателей.

Со своим товарищем, французским фотографом Квентином Роландом, я побывал во многих удивительных местах Новой Зеландии, но мыс Реинга продолжает с прежней силой манить к себе.

Мне было одиноко в этой стране, встретить свою любовь в этом уголке земного шара не удавалось, а обрести крепких, надежных друзей мешал языковой барьер и различия в культуре и менталитете. Возможно, для этого требовалось больше времени и усилий, и поэтому я находил радость в путешествиях и поездках, которые сулили знакомство с новыми людьми и внутренне обогащали меня.

Прежде всего меня тянуло к дикой природе. Я решил отправиться к Таупо, самому крупному озеру страны. Это в трех с половиной часах езды от города на автобусе. И конечно, собирался посмотреть водопады Хука на крупнейшей реке Новой Зеландии – Уаикато.

Мы пересекали новозеландскую глубинку, которая не слишком отличается от крупных благоустроенных городов страны, где все удобно, современно и под рукой. Но должен сказать, что жизнь на удалении от береговой линии – как, например, в Гамильтоне, небольшом городке, в котором была продолжительная остановка, – мне показалась скучной.

Добрался до озера уже после обеда, оставил вещи в хостеле и сразу отправился к водопадам. К ним через лес ведет тропа, с которой я заметил горячие источники в облаках пара, а в природных ваннах – расслабляющихся людей. Потом она привела меня к небольшому мосту через реку, бурные воды которой обрушивались с крутых уступов. Здесь я встретил русскую девушку с мамой, они фотографировались в свете догорающего дня.

Вокруг самого большого, 11-метрового водопада на нижней ступени было безлюдно. Долго смотрел, как бирюзовая вода взбивается в пышную белую пену. Вода кажется идеально чистой, почти бесплотной из-за водных пузырьков в бурлящем потоке. Солнце уже садилось, из-за сырого воздуха быстро похолодало. Покинув это место через парк, я вернулся в город, заряженный энергией каскада.

На следующий день предстояла обратная дорога. В этот раз я снова выбрал автостоп. Водитель старенького «Мерседеса», который согласился подвезти меня, спросил, был ли я на местной медовой фабрике. Нам по пути, добавил он. Что ж, интересно.

Мы подъехали к магазину Huka Honey Hive. Я поблагодарил водителя за наводку и попрощался с ним. Здесь помимо обычного меда продается мед манука – один из редчайших сортов. Заметно вязкий, с уникальным цветом и ароматом. Считается целебным, заживляет раны. Цена на него, естественно, выше, чем на обычный продукт. Его собирают в отдельных районах Австралии и Новой Зеландии из нектара дерева манука (лептоспермум метловидный).

Две привлекательные сотрудницы предложили мне попробовать несколько сортов меда, а также вино, настоянное на меду. Я отпил из одного бокала, они поднесли другой – с таким же вкусным, насыщенным и хмельным напитком. А когда они наполнили еще бокал, я отказался, потому что это уже не было похоже на дегустацию. На кассе я выложил несколько сортов меда и две бутылки вина.

UPD: Когда я возвращался в Россию, на границе у меня конфисковали несколько банок меда и крема: по закону на борт самолета даже в основном багаже положено брать только определенный объем жидкости.

Я много путешествовал без компаньонов. Но в этот раз кинул клич своим товарищам из Language International и отправил им информацию о Нью-Плимуте, центре региона Таранаки.

Этот город на западном побережье Северного острова известен ботаническим садом, музеем современного искусства и 13-километровой прибрежной аллеей вдоль Тасманова моря. Я же в первую очередь хотел увидеть вулкан и попробовать себя в серфинге.

Поездка планировалась на следующие выходные. Никто не откликнулся, и я вновь поехал один.

От Окленда до Нью-Плимута больше 300 км, на автобусе – шесть с лишним часов. Я выехал утром, а уже под конец дня под чарующие звуки укулеле – сидящие рядом ребята перебирали струны – подъезжал к городу.

После размещения в гостинице и ужина отправился к океану. Несколько человек катались на досках в закате, вдали высился заснеженный пик вулкана Таранаки, а под ногами чернел вулканический песок.

Прямо на моих глазах село солнце, появилась полная луна и залила побережье фосфорическим светом. Было на удивление тепло, и я с огромным удовольствием прогулялся по берегу.

Следующий день был дождливым. Самое время попробовать серфинг. Я познакомился с шотландцем по имени Лим (с которым, кстати, мы до сих пор поддерживаем связь) и предложил ему взять в аренду доски. Отыскали серф-шоп, договорились о прокате. Поднялся сильный ветер. Под дождем мы направились к знаменитому пляжу Фицрой-Бич. Инструктор в магазине предупредил нас об особенностях течений и движения воды в этой акватории. Валы шли один за другим и рушились перед нами.

Мы провели в воде больше часа, сполна насладившись состязанием с волнами. И я, и Лим больше гребли и пытались встать, нежели катались, – океан здесь особенно бурный. Но удовольствие получили колоссальное.

Попрощавшись со своим знакомым, я поспешил в прокат авто, чтобы доехать до маяка на мысе Эгмонт.

В небольшой «Тойоте», включив карты, выезжаю на шоссе Surf Highway 45. Вождение на английский манер, с правым рулем, мне, конечно, еще в диковинку. Машин не так много, но на круговом перекрестке я чувствую стратегическую растерянность. Но вот долгожданный поворот на маяк. Оставляю машину и дальше иду пешком.

Длинная аллея вдоль мыса. Справа и слева поля, впереди – белоснежный маяк. Небо затянуло тучами, сильный ветер, и все вокруг монохромное, как в кадрах хроники. Это самая западная точка Северного острова.

Дверь маяка закрыта. У всех близлежащих построек тоже негостеприимный вид. Первые сигнальные огни здесь зажгли в 1881 году, а металлическую башню изготовили в Лондоне, на заводе «Симпсон энд Компани» в 1864 году, гласит мемориальная табличка на стене. Хотя на маяке уже никто не служит – в 1986 году его перевели на автоматический режим под управлением Maritime New Zealand, – он ухожен и радует глаз.

Обрывистый берег. Волны тяжело наваливаются на черные камни, сквозь тучи едва просвечивает солнце. Вечереет, а мне еще хочется в заповедник. Я возвращаюсь к машине и еду дальше – в сторону заснеженного пика Таранаки, который виден отовсюду. Эта гора, а по сути, спящий вулкан с правильной конусоподобной формой, изображена на новозеландской 50-центовой монете, к ней на всех парусах идет корабль «Индевор» капитана Кука.

Еду сквозь джунгли, понемногу осваиваясь с правым рулем и уже получая удовольствие от дороги, и наконец прибываю к новой точке – затерянному в горах безымянному озеру.

Туман поднимается над водой. Слышно пение птиц, кругом ни души – и грустно. Кажется, Уайльд говорил: красота в глазах смотрящего, – но она не веселит сердце, если разделить впечатления не с кем. Я брожу у озера до темноты. Пора ехать. Хотя бы в хостеле администратору расскажу об увиденном.

А на следующий день, вернув в прокат автомобиль, сажусь в автобус и еду домой.

В этой стране я страстно искал собеседника – вдумчивого, пытливого, чуткого. Я остановился в доме интеллигентного семейства, где о многом можно было говорить откровенно, но мне был нужен по-настоящему близкий человек. Найти такого всегда непросто.

Землячка Мария, с которой мы ненадолго сошлись, спутницей мне не стала, хотя была привлекательна и умна.

Завести хороших друзей в Новой Зеландии тоже долго не получалось. В конце концов я подружился с молодой парой из Мордовии – Стасом и Ларисой. Ребята прожили в стране уже несколько лет и неплохо влились в местную жизнь. Стас даже пригласил меня на выпускной в университете, куда я действительно прибыл через некоторое время на своем верном желтом велосипеде.

Однажды ребята позвали меня на горячие источники – излюбленное место киви[10]. Именно там я понял, что местные любят знакомиться – у нас в тот вечер несколько раз спрашивали, откуда мы. Открытые люди. Учитывая, что здешние жители в основном потомки иммигрантов и многие нынешние граждане Новой Зеландии родились за ее пределами, это неудивительно.

Мы отлично провели время, а на обратном пути заехали на пляж Лонг-Бэй. Наступил вечер, но шум стихии был слышен отчетливо. Я вслушивался и думал: океан никогда не спит, он живой.

Новая Зеландия – достаточно молодая страна, но у нее есть свои герои. К их числу можно отнести яхтсмена Питера Блейка – выше я писал об этом легендарном спортсмене и музейной экспозиции о нем, так меня впечатлившей. А также сэра Эдмунда Хиллари, первого покорителя Эвереста, которому вместе с напарником Тенцингом Норгеем удалось то, что не удавалось годами и даже десятилетиями никому: взойти на высочайшую вершину мира Джомолунгму (8848 м).

Эдмунд Хиллари родился 20 июля 1919 года в Окленде. Здесь он со своим братом Рексом занимался пчеловодством. А потом увлекся горами и альпинизмом и в 1939 году поднялся на пик Оливье (1933 м). После чего, пройдя серьезную подготовку, Эдмунд задумался о высокогорных восхождениях, а именно об Эвересте.

Не буду приводить здесь историю этого славного человека, описанную в интереснейшей книге руководителя экспедиции Джона Ханта «Восхождение на Эверест», где он в деталях рассказывает об этой увлекательной и вместе с тем сложнейшей экспедиции. Скажу лишь, что как раз во время моего пребывания в Новой Зеландии там отмечали 60 лет со дня исторического восхождения, которое увенчалось успехом 29 мая 1953 года.

В Оклендском военно-историческом музее по случаю этой знаменательной даты была организована выставка в честь первопроходцев.

По всем каналам и радиостанциям шли передачи об экспедиции и Эдмунде Хиллари, прославившем на весь мир свою маленькую страну.

Выставку организовали наилучшим образом, в одном из павильонов был построен небольшой макет Эвереста с подсветкой и датами – хронологией восхождений.

Выставка произвела на меня сильнейшее впечатление, особенно снаряжение восходителей, среди которого был и ледоруб Хиллари, огромный, тяжелый, с деревянным древком. Сейчас с такими уже не ходят. Глядя на него, я представлял, какие силы надо иметь, чтобы донести его до вершины…

Поход в музей я вспоминал еще неделю. Об этом узнала одна из наших кураторов в языковой школе, милая итальянка Северине, и подарила мне книгу на английском Nothing venture, nothing win[11], написанную Хиллари, оставив при этом теплые пожелания на форзаце.

Приближалось окончание семестра, и я задумался, куда мне поехать путешествовать после учебы. Северине рассказала мне о треке, названном в честь Хиллари, – Ступень Хиллари. Длина этого маршрута 72 км, и почти весь он проходит по берегу океана. Я заинтересовался, но все же решил поехать в Реглан заниматься серфингом. Что ж, будет повод еще вернуться…

Меня манил Рангитото – остров-вулкан с прямыми, ровными, плавно опускающимися склонами. Я смотрел на него каждый день с крыльца дома, в котором жил. Он находится неподалеку от Окленда, в заливе Хаураки. Добраться до него не составляло труда.

Выбрав день, мы с моим хорошим знакомым Квентином Роландом из Франции отправились в небольшой трек по Рангитото, который целиком состоит из окаменевшей лавы.

Рано утром, взяв с собой воду, трекинговые ботинки и штормовки, мы сели на паром. Надо сказать, остров совершенно необитаем, хоть и находится намного ближе к цивилизации, чем другие острова залива Хаураки. На застывшей лаве невозможно что-то построить, и он остался частью дикой природы. Лишь несколько летних домов стоят в районе причала.

Паром останавливается у пирса, и мы выходим. Под ногами деревянные настилы, защищающие хрупкую вулканическую породу.

В центре Рангитото, ширина которого – около 5,5 км, расположен конус щитового вулкана, достигающий 260 м в высоту. К нему мы и держали путь.

Всего в Оклендской вулканической области около 50 вулканов, и Рангитото – самый молодой и крупный, он образовался 600–700 лет назад. Ученые спорят, как долго длились вулканические извержения, – предположительно от 10 до 200 лет. Интересно, что пережили маори в непосредственной близости от острова… Теперь ученые и биологи, исследуя местные растения, изучают процесс зарождения жизни в изначально необитаемой среде.

Дорожками, петляющими вдоль берега, мы шли по периметру острова, по пути миновали небольшой красно-белый маяк – именно его огни видны из Девонпорта. После чего стали подниматься выше, достигли вершины и осмотрели кратер – углубление, вокруг которого некогда и сформировался остров.

На смотровой площадке сделали памятные фотографии. Небо в Новой Зеландии как подвижная палитра, я любовался им каждую минуту. Неподражаемая игра света и тени. Тут действительно понимаешь, что находишься на маленьком клочке суши, затерянном в океане. Ветра оглушают внезапными порывами, погода меняется несколько раз в день. Солнце то прячется, то выглядывает из-за туч, облака стелятся на горизонте чуть выше кромки воды. Незабываемое зрелище, красоту которого ни слова, ни фотографии до конца передать не помогут.

Мы с Квентином спустились вниз и, обходя остров, обнаружили пещеру. Протиснувшись под низкими сводами, сделали еще несколько фотографий и вышли на свет.

Учебный процесс в сложившемся дружном коллективе близился к завершению. Наташа с Дальнего Востока решила остаться в Новой Зеландии и усиленно занималась английским для сдачи его на хорошую оценку. Я несколько раз ездил в Технологический институт Юнитек поступать на кораблестроение, но… У меня была закрытая виза, которую нельзя продлить, находясь внутри страны, и я понимал, что без работы мои шансы на получение открытой визы близки к нулю. Итак, я не видел перспективы официального трудоустройства, чтобы работодатель мог за меня ходатайствовать перед миграционной службой. Не смог найти близких друзей, каких у меня было немало в Иордании. Не встретил свою любовь, чтобы задуматься о создании семьи. Но нельзя сказать, что пребывание здесь не обогатило меня. Я открыл места, о которых многие даже не мечтали. Нашел удовольствие от учебы, существенно подтянув свой английский и расширив кругозор. Разогнал свой интеллектуальный потенциал и мобилизовал внутренние резервы. А еще сумел благодарно раствориться в местной культуре, подчиниться неспешному и размеренному ритму этой страны, где практически нет суеты и стресса, где гармоничен баланс природы и интересов человека, работы и личного времени, где культивируется уважение к личному мнению и пространству.

Было такое: я ехал на велосипеде в сторону оклендского района Такапуна. Навстречу мне шли школьники. Только что пролил дождь, охладив воздух и наполнив его свежестью. И тут я заметил, что дети несут в руках свою обувь. Идут босиком – кто по траве, кто по асфальту. В этом не было ничего удивительного, если учесть, насколько чисты здесь дороги и обочины. Наверное, эти ребята любят свою землю и город, если ведут себя так естественно, подумал я. И, смотря на них, вспоминал, как ходил босиком у нас в деревне.

Рядом с паромной пристанью в Девонпорте находится военно-морская база Новозеландского флота – Девонпорт. В гавани у базы пришвартованы военные корабли и линкоры.

Я понимал, что это режимный объект, но журналистское любопытство взяло свое. Однажды, возвращаясь домой после учебы, я просто въехал туда на велосипеде – ворота по непонятной причине были открыты. И меня никто не окликнул. На территории, что удивительно, никого не было. Может быть, в связи с послеобеденным временем. Я поехал дальше и увидел трехэтажное здание штаба.

Вдоль дороги тянулись складские помещения, а вообще все постройки были расставлены с каким-то военным педантизмом. И наконец благополучно выехал, как говорится, с заднего двора – через другие, дальние ворота. Меня никто не остановил, хотя я, конечно, готов был услышать требование людей в форме покинуть территорию.

Когда я рассказал об этом Брюсу, он не поверил. Казалось бы, обыкновенный случай, но он наводит на простую мысль: именно так выглядит мирная жизнь. Добавлю, что уголков планеты, далеких от конфликтов и войн, немного в наше время. И нельзя сказать, что новозеландцы разгильдяи – будь они такими, не построили бы гармоничную страну. Не прилагали бы постоянных усилий к ее развитию и процветанию. Остается предположить, что причина открытости островитян – в их конструктивном доверии к людям и миру. Такая мысль со временем подкреплялась новыми примерами.

Видя плотный график тренировок Брюса, я не осмеливался попросить его познакомить меня с тайнами парусного спорта. Но под самый занавес своего пребывания в стране рискнул и завел с ним разговор об этом. В ближайший же выходной он взял меня на регату.

Недалеко от нашего дома мы спустили лодку на воду. Это был небольшой швертбот, рассчитанный на экипаж из двоих яхтсменов.

Сперва мы дефилировали по заливу на катере с одним из организаторов регаты – Крисом. Рангитото был как на ладони. Потом я сел в лодку с Брюсом и стал вслушиваться в его команды, стараясь их понять. Брюс говорил как никогда быстро и, выкрикивая мне команды по управлению с гротом, вряд ли догадывался, что я и половины слов не понимаю. Но мы получили огромное удовольствие. По крайней мере за себя так скажу. При этом Брюс, кажется, проиграл одну из регат, в чем его вины не было.

Это уже было не просто увлечение – мое сердце было захвачено. Влюбленность в парусный спорт я выразил в многолетнем сотрудничестве с ведущим яхтенным журналом страны YachtRussia, а позже и с журналом «Тарпон». А заряженность яхтингом привела меня на курсы обучения в Черногории и открыла знакомство с однодневными регатами на Пироговском водохранилище, в которых я участвовал с другом, художником-маринистом Игорем Ивченко. Этот день изменил мою жизнь.

Я успешно сдал экзамены – единственный на потоке достиг продвинутого уровня[12]. За плечами учеба, в которой я выложился на 100 процентов, впереди возвращение на Родину, поиск новой работы. Осталось только ответить себе, чем заниматься дальше.

В свою последнюю новозеландскую неделю я решил поехать в Реглан, город на западном побережье Северного острова, в 155 км от Окленда.

Забронировал лодж (гостевой дом) и выехал рано утром на автобусе со станции «Центральный деловой район Окленда». 3 часа 45 минут – и передо мной небольшой городок, уютно разместившийся в долине.

Реглан знаменит в первую очередь едва ли не идеальными условиями для серфинга. В его окрестностях – лучшие точки для катания на волнах, такие как Indicators, Китовый залив, Manu Bay, Vortex Bay. В 1966 году пляж Manu Bay был запечатлен в фильме «Бесконечное лето», а в 2010 году и в фильме «Последний рейс». В 1998 году в Реглане проходили международные соревнования по серфингу. А в 1999 году – основана первая в стране лицензированная школа The Raglan Surfing School. Город привлекает множество туристов каждый год, в основном, конечно, в летние месяцы.

Но сейчас был не сезон – июнь, начало новозеландской зимы.

Из автобуса я направился к лоджу Solscape Raglan на улице Wainui Road, 3225. Домики – на самом деле переоборудованные вагончики – картинно разбросаны на ухоженной поляне наверху холма. Они смотрят окнами на залив и долину. Изумительный вид. К услугам гостей общая кухня. Рядом океан.

И конечно, есть аренда серфбордов. Каждый день я брал доску и через небольшие джунгли по деревянной тропе с поручнями спускался к пляжу. Это был повседневный бодрящий моцион с освежающим на всем пути бризом. А потом, оставив вещи на берегу, я приступал к занятиям на воде.

Угольно-черный песок пляжа в Реглане – продукт океанической эрозии пород, образовавшихся в результате извержения Таранаки. Он содержит титаномагнетит, по-простому – магнитный железняк. На побережье этот песок нанесли реки, а течения распространили вдоль пляжей – на 400 км вокруг. Океан – творец здешнего ландшафта. Во время отлива на крупинках песка остаются капли воды, которые отражают небо и создают потрясающую игру света. Мне повезло это увидеть.

Что касается серфинга, без инструктора мне было, конечно, сложно. Не хватало опыта и теории. Но меня окрыляли даже малейшие успехи в самостоятельных занятиях. Серфинг – это модель жизни, он дарит свободу выбора: пропустить одну волну, поймать другую или дождаться третьей, может быть, самой лучшей.

Помню, в гостевой дом приехал немецкий студент со своей доской. Мы познакомились, и я посмотрел, как он катается. Это был недосягаемый для меня уровень, этот парень прекрасно двигался, выделывая в воде всякие трюки и финты.

В середине недели я отправился в город за продуктами. Путь был тернист и не близок. Поколению больших городов, выросшему в условиях шаговой доступности, не знакомо ни выражение «поход в магазин», ни времена, когда для решения бытовых вопросов нужно встать и куда-то идти. Иногда долго идти. По пересеченной местности.

Я возвращался через поле, выходящее к океану, огромное поле в долине реки Опотору, текущей с севера. Вдруг передо мной сказочно выросла торговая палатка, в которой мать с сыном готовили и продавали знаменитое английское блюдо фиш-энд-чипс – рыбу в кляре с картофелем фри, соусом тартар и лимоном. Подошел и разговорился с ними. В этих людях было столько располагающего к себе, что нельзя было не отведать их домашнего блюда. Я заказал порцию, а потом, сидя в поле, устроил себе видовой пикник на траве. Рыба показалась мне вкуснейшей, зрелище – неповторимым.

На следующий день я продолжил занятия серфингом. На побережье в это время, как правило, безлюдно. Пляж принадлежал только мне. Никого не нужно пропускать на волне. И не нужна излишняя бдительность, чтобы не зашибить кого-то доской. Особое пожелание, мечта, если хотите, каждого серфера – осваивать именно такие пустынные волны.

Я провел в воде около пяти часов, что-то удавалось, что-то не очень, но удовольствия было хоть отбавляй. Океан-исполин испытывал меня – подхватывал на гребни, разверзал пропасти, подбрасывал и гнал по наклонной, не считаясь с моими амбициями. Выйдя на берег, я отцепил лиш (веревка, соединяющая доску и ногу серфера) и лег на спину рядом с доской. Земля крутилась подо мной. Тело словно продолжали качать волны, и я был по-настоящему счастлив. Наверное, впервые в этой стране.

Перед отъездом хотелось еще немного поездить по окрестностям, и я выбрал день, чтобы навестить гору Кариой – потухший стратовулкан, которому 2,4 миллиона лет. Он расположен в 8 км к юго-западу от Реглана в районе Вайкато. И я решил снова воспользоваться автостопом. Встал на дороге и поймал машину. Серфингист – на крыше его пикапа была прикреплена доска – был приятным собеседником, но то и дело поворачивал голову в сторону океана, чтобы наблюдать волны. Так мы пропустили мой поворот. Поздно спохватившись, я сказал ему об этом. Остановились, я попрощался и вышел.

И вот я один на пустой трассе. Ветер шумит в ветвях и теребит траву на склонах, сочную, умытую, ярко-зеленую. Восстанавливаю в памяти карту из интернета, определяю свое местонахождение и иду обратно. И вдруг мне навстречу – стадо племенных быков. В случае территориального конфликта от них не укрыться. Я пересиливаю страх и медленно, но уверенно держу курс на гору. Стадо тоже сходит с дороги и постепенно разбредается по полю. Облегченно вздыхаю. Вот и гора, взбираюсь на нее – без тропы, через бурелом. И оказываюсь на небольшой площадке, с которой открывается словно только для меня предназначенный вид. Перевожу дыхание, смотрю вдаль и наслаждаюсь триумфом.

В лодж прихожу к обеду, на котором встречаю новых постояльцев. Мы рассказываем друг другу о событиях дня. Но день еще готовит сюрпризы.

После ужина, когда сумерки спустились в долину, выхожу на прогулку и вижу нечто сверхъестественное. Над океаном висит радуга – там, на темном небе, отчетливо различаются ее цвета. Я спешу вернуться, чтобы рассказать об этом постояльцам, они, недоверчиво переглядываясь, выходят за мной, чтобы увидеть в небе уже сходящие следы этого явления. Как я узнал потом, лунная радуга от солнечной отличается только меньшей яркостью. Она имеет тот же радиус, примерно 42 градуса, и всегда находится на противоположной от луны части неба.

Подходило к концу мое пребывание в Реглане, и на следующее утро я с вещами бодро шагал на автобус в город.

Солнце только поднималось. Из долины реки Опотору сходил туман. Я снял на камеру, как узкой тонкой полосой он тихо спускается к океану. Волны, неся пенные гребни, кидались на берег. По кромке суши мчалась всадница на белом коне. От мысли о том, что уже через несколько дней я встречу родных, радостно стучало сердце. Благодарный судьбе и этой земле, я невольно вспоминал все события своего путешествия – длиной как будто не три месяца, а три года, так много было впечатлений, встреч и нового опыта.

Включил на телефоне песню Bad Balance «Город джунглей». Подпевая веселому мотиву и снимая на камеру послание друзьям в России, я шел в сторону города, мысленно уже переносясь домой и представляя встречу с близкими.

Глава 8

Бункер. История Роджера из Окленда

На берегу Тихого океана, в Девонпорте, где я жил, есть два потухших вулкана. Самый высокий – Такарунга, или гора Виктория, 66 метров. Застывшие потоки его лавы пересекают набережную Девонпорта. Другой образует мыс Северный. Говорят, он извергался около 50 тыс. лет назад. Между ними есть еще один – гора Камбрия, или Овечий холм, – но он был в разработке и практически сровнен с землей.

Как-то вечером я, немного расстроенный, отправился гулять по засыпающему Девонпорту. Мы немного повздорили с Карен из-за какого-то пустяка. Идя по главной улице – Виктория-Роуд – со старинными виллами, магазинчиками, кафе и ресторанами, я, вместо того чтобы уйти налево, повернул направо, на Керр-стрит, и вскоре вышел к зарослям акаций. Заметил сквозь них бегущую куда-то наверх песчаную тропинку, из любопытства решил подняться по ней – и минут через 10 оказался на вершине горы, с которой были видны огни города и темные очертания гавани Вайтемата.

Это была гора Виктория. А по сути, довольно пологий холм, не слишком наводящий на мысли об активной тектонике. С него в давние времена отслеживались и контролировались входящие в гавань корабли. А еще, кстати, он когда-то дал имя городу: изначально этот район назывался Флагстафф (на горе был установлен флагшток на сигнальной станции). А в 1859 году его переименовали в Девонпорт (в честь английского военно-морского города). В дневное время с него виден горизонт океанского простора и внутренняя часть залива Хаураки.

Я шел по просторной поляне и вдруг обнаружил небольшое обветшавшее здание. Через открытую дверь лился мягкий свет, и новый виток моего любопытства заставил меня переступить порог. Справа я увидел небольшой зал с невысоким потолком. С замиранием сердца сделал еще несколько шагов и увидел перед собой человека, которого легко можно было принять за героя Ж. Верна. То есть натурального боцмана. Он был немолод, его лицо обрамляла спускающаяся ровными волнами седая длинная борода с бакенбардами. При этом у него не было усов.

Он сидел на стуле посреди зала, напротив – внушительных размеров бочка, точно такая же, как на первых голландских кораблях, которые пришли к этим берегам в 1642 году. Я поздоровался, учтиво попросил разрешения осмотреть зал.

И что увидел – рассчитанное на небольшую аудиторию камерное помещение с невысокими потолками, усиленными у свода швеллерами. Стулья в несколько рядов, деревянную сцену. На стенах висит часть китового скелета, а рядом – старинная корабельная рында. В глубине зала, напротив входа, шкафы с томами, судя по обложкам, музыкальной литературы и альбомами. Справа от стены – настоящий камин и аккуратно сложенная стопка дров. У камина стенд с афишами состоявшихся, по-видимому, концертов. А на стенах черно-белые фотографии старого Девонпорта, который, к слову, за десятилетия не сильно изменился. У сцены пианино и отдельно несколько стульев.

Потом я подошел к этому колоритному человеку, и мы познакомились. Мой собеседник представился как Роджер Джилес, хранитель Бункера.

Признаться, я был очарован – нет, просто ошарашен. Просто не был готов к этим впечатлениям, когда выходил на вечернюю прогулку. А ноги как будто сами привели меня сюда. Да и таких людей я не встречал раньше – от него веяло морским духом, старинными портовыми балладами и историями.

Мы разговорились.

– Это Бункер, историческое здание, старый командный пункт. Мы организовали здесь зал для концертов народной музыки. Приходи к нам! – сказал Роджер.

Концерт состоится в ближайший выходной.

Я пообещал ему обязательно прийти.

Вечер переходил в ночь, и я не хотел больше отнимать время у этого необычного человека. Попрощался и вышел на простор. Обернувшись, увидел табличку над входом, которую сразу не заметил: «Бункер. ДЕВОНПОРТСКИЙ ФОЛЬК-МУЗЫКАЛЬНЫЙ КЛУБ». Надо мной раскрылась теплая южная ночь, я в задумчивости спустился с вулкана и отправился домой спать.

А на следующий день рассказал о своем приключении в институте. Оказалось, что никто из иностранных студентов об этом месте не знал. Кроме Кейт, которая была в Бункере на концерте. Она, кстати, одна из моих любимых преподавателей.

Спустя несколько дней, придя сюда снова, я увидел, как здесь все преобразилось. Как говорят арабы, рай без людей не имеет смысла. Зал был наполнен, и люди еще подтягивались. В основном они были старше меня, и многие, очевидно, хорошо знали друг друга.

Роджер был приветлив со всеми и каждому уделил особое внимание. Он подошел и ко мне и познакомил меня со своей супругой Хиллари, приятной женщиной, в акценте которой угадывалась коренная британка.

Люди постепенно наполняли зал, в котором царила особая, клубная атмосфера.

Вскоре к нашему разговору присоединилась давняя знакомая Роджера и Хиллари, мне представили ее – это была Антуанетта, голландка, много лет назад переехавшая в Новую Зеландию. Профессиональный тренер по плаванию. Да, в свои почтенные годы она по-прежнему регулярно плавает в бассейне. И на концерты в Бункере ходит давно.

С Антуанеттой мы стали хорошими друзьями. Она владела искусством радоваться тому, что дарит каждый новый день. Была глубоким ценителем русской культуры и искусства, любила балет и русскую прозу. Это, конечно, нас сблизило. Однажды у нас случился разговор о Достоевском.

– Как ты думаешь, почему на Западе его так много читают и им восхищаются? – спросила она.

– Не знаю. Мне мало приходилось об этом говорить с иностранцами.

– Да потому что Достоевский изображал русского человека слабым, с внутренними страхами, противоречиями, низменными инстинктами, – сказала Антуанетта.

Я промолчал, раздумывая.

– Посмотри на героев «Идиота» или «Братьев Карамазовых», там страшная изнанка личности. Все это хотят видеть на Западе в русском человеке.

Предоставлю читателю свободу истолковать эту необычную мысль.

Несколько раз она подвозила меня на своей машине. А когда я вернулся в Россию, мы писали друг другу письма от руки до тех пор, пока она не перестала отвечать.

Вскоре начался концерт. Сегодня выступал Крис Томсон.

Настало время рассказать об этом месте.

Как я узнал во время посещения Северного мыса, подобные бункеры построили давно, в 1885 году, и они предназначались для наблюдения за обстановкой в заливе Хаураки и предотвращения внезапного нападения иноземцев. От кого же исходила угроза? От русских, просто ответил мне однажды Брюс Ярнтон. Я ему не особенно поверил, посчитав это шуткой: «Зачем русским эти земли?» Но мысль об опасности вторжения русских на мощных кораблях действительно в те годы сидела в сознании новозеландцев. Этой странице истории молодой страны посвящен небольшой демонстрационный фильм, транслируемый в музее Северного мыса, а также некоторые другие его экспонаты.

В общем, Бункер Роджера был военным объектом. Но русские так и не пришли. Фортификационные сооружения на этих двух вулканах ветшали и покрывались плесенью. И тогда им стали искать другое применение. Так на Северном мысе появился музей местной истории, а на горе Виктории – Бункер. Но обо всем по порядку…

Роджер Джилес прибыл в Новую Зеландию из местечка под названием Девизес, рыночного городка в английском графстве Уилтшир, в 1965 году. В молодости он хотел научиться особой технике стрижки овец, которую разработал новозеландец Годфри Боуэн. Овладев этим ремеслом, Роджер смог бы неплохо зарабатывать.

Судно, с которого он ступил на новозеландский берег, называлось «Южный Крест», это был паром английской судоходной компании Shaw Savill.

Во время плавания Роджер сошелся с членами экипажа, нередко пропускал с ними по стопочке и так экономил. К тому же у него не было приличного костюма, в отличие от многих иммигрантов, отправившихся за новой жизнью в Новую Зеландию. Поэтому от других пассажиров Роберт держался особняком и сблизился с моряками «Южного Креста».

В Новой Зеландии он сначала устроился инспектором (а именно herd tester, как это здесь называлось, – буквально «инспектор стада») – проверял жирность молока на фермах вблизи Роторуа. По заключенному с правительством контракту Роджер должен был отработать на этом месте два года. Контракт он подписал, чтобы получить дешевый билет на паром до Новой Зеландии (25 фунтов стерлингов). Но все это ему, видимо, вскоре наскучило, он разорвал контракт, заплатив неустойку согласно договору, и начал искать работу стригаля.

Роджер колесил по всей Новой Зеландии, собирая истории и накапливая впечатления.

При этом, будучи чистокровным англичанином, он тяготел к культуре пабов. Отец Роджера и два его дяди владели пабами в Англии, он часто проводил там время, а где-то даже и подрабатывал. Теперь ему не хватало английского размаха: здесь пабы закрываются в шесть часов вечера, в то время как на родине – в десять (а по субботам они открыты до двух ночи). Поэтому на Южном острове Роджер с друзьями просто-напросто дожидались закрытия паба, а потом, сделав вид, что уходят, возвращались с заднего входа. Снаружи все выглядело пристойно: паб закрыт, все разошлись по домам. А на самом деле веселье там продолжалось.

Итак, Роджер поначалу много путешествовал, но потом нашел работу аукциониста – продавал овощи и тому подобное в порту Окленда. Он и раньше, в Англии, этим занимался. И тут ему предложили место от Министерства сельского хозяйства и рыболовства. Он переехал в Девонпорт, подыскал здесь недорогое жилье. На работу добирался на пароме, а машину, которую привез из Англии, продал за ненадобностью.

Был ли Роджер одинок в это время в Новой Зеландии?

Он всегда, как говорят в Англии, был черной овечкой в своей семье, практически не выезжавшей за пределы Девизеса. Всякий раз, когда Роджер возвращался из Новой Зеландии, все его родственники, а их было 49 человек, собирались вместе и шли в паб отмечать. Такая у них установилась традиция.

Роджера связывали с семьей крепкие узы, особенно во времена молодости. Тогда мир еще не был одной большой, глобальной деревней. Поэтому жителя небольшого английского городка, решившегося на путешествие в другой конец земного шара, можно назвать исключительно свободолюбивым.

Да, Роджер всегда говорил, что здесь, в Новой Зеландии, он нашел настоящую жизнь и никогда не захочет вернуться домой.

(К слову, то же самое мне сказал однажды один из моих инструкторов по серфингу на пляже Пиха, отец Зена.)

В то время в Девонпорте было множество парков, впрочем, сохранившихся и сейчас. Этот район Окленда мало изменился с тех пор – старые виллы стали историческими зданиями, их стараются сохранить в аутентичном виде как наследие молодой страны. На его улицах по-сельски тихо и уютно, в других пригородах Окленда такого нет. Девонпорт находится на выходящем в океан полуострове, и единственный способ добраться сюда из Окленда – на пароме.

Вот где поселился Роджер…

И был здесь счастлив. По словам Хиллари, он жил тут почти как на собственной ферме. Со временем женился, приобрел дом.

Что касается Хиллари, она иммигрировала в Новую Зеландию два года спустя после Роджера (в 1967-м) вместе с родителями и сестрой. (Хиллари родилась в Англии, но много лет прожила в столице Кении, Найроби, где работал ее отец.)

Путь до неизвестной им страны был в те времена долгим и непростым. Судно шло через Средиземное море. Остановились в Неаполе как раз во время извержения Везувия. Дальше – по Суэцкому каналу. В Порт-Саиде пассажиры смогли сойти на берег и побродить по местным магазинчикам. Была еще в Шри-Ланке остановка на целый день. Затем судно пришвартовалось в австралийском городе Фримантл, после чего проследовало через Аделаиду и Сидней. Наконец, спустя пять недель от начала морского путешествия они достигли Окленда. В тот день, когда Хиллари ступила на новозеландскую землю, с которой будет связана вся ее дальнейшая жизнь, ей исполнился 21 год.

Семья начала осваиваться в новой стране. Кто-то рассказал Хиллари о клубе фолк-музыки. В то время только клубы фолк-музыки и работали до поздней ночи, а это был приятный бонус для новозеландской молодежи, ведь пабы закрывались в шесть вечера. Хиллари, как и любой молодой девушке, нужно было общение, и первое время она посещала фолк-клуб в районе Ньюмаркет.

В Девонпорте тоже был такой клуб, в жизнь которого был вовлечен Роджер.

Однажды Хиллари пригласили в Девонпорт, где она и познакомилась с организаторами фестивалей фолк-музыки.

В 1982–1983 годах Хиллари стала секретарем Роджера, который был президентом Оклендского фольклорного фестиваля. Он – семьянин с двумя детьми на попечении. Она разведена, и детей у нее тоже двое. Так что Хиллари с Роджером просто поддерживали приятельскую связь и сблизились только в 90-е, после того как развелся Роджер.

Идея открыть в Бункере новый фолк-клуб изначально принадлежала не Роджеру. В то время члены клуба проводили встречи в церковном холле в Девонпорте, пока в 1966 году его не разобрали и им не пришлось искать другое место. Было найдено похожее помещение, но вскоре снова пришлось переезжать. Наконец вспомнили о заброшенном здании на вершине горы в Девонпорте. С этого момента и начинается официальная история этого поистине легендарного места, которое теперь называется «Бункер. Девонпортский фолк-музыкальный клуб».

Участники клуба обратились в муниципалитет с просьбой сдать им в аренду это здание. Но, увидев помещение Бункера, пришли в ужас: никто сюда не придет, жуткое место! Плесень, сырость, разруха. Да это было и неудивительно, ведь военные оставили Бункер еще в конце 1950-х.

Однако назначенная муниципалитетом символическая плата за аренду – 1 доллар в год – стала решающим фактором в пользу сделки. Был заключен договор, и началась реконструкция и обустройство.

Хиллари тогда жила в другой части залива и не часто появлялась в Девонпорте. Но ей известно, что Роджер с единомышленниками трудились там полгода. Они привели Бункер в порядок, покрасили стены. На деньги от пожертвований и сборов приобрели кое-какую обстановку, мебель с развалов. Пригодилась коллекция старых картин и фотографий Девонпорта, которую Роджер собрал за многие годы. У него было много добровольных помощников. «Нам всем было по двадцать, энергии и сил хоть отбавляй», – вспоминает Хиллари.

Так здание, когда-то предназначавшееся для наблюдения за акваторией и координации работы артиллерии, преобразилось. Кстати, по словам Хиллари, киви действительно боялись, что русские доберутся до этих мест, и страхи эти муссировались с 1891 года. Но теперь форпост радикально сменил функционал.

Самый первый концерт, организованный Роджером и его друзьями, прошел, однако, не в Бункере, а в так называемом The State Escape Theater – большом театре в Девонпорте.

А Бункер, отреставрированный и обновленный, открылся в июне 1967 года. И с тех пор концерты проводились каждый понедельник.

Роджер писал программу на открытках и, разъезжая по округе, бросал их в почтовые ящики.

Была ли заполненность зала высокой на первых порах, спросил я у Хиллари.

«Конечно. Молодежи нужны такие места, где можно безнаказанно пошуметь, укрыться от родительских глаз, пропустить стаканчик-другой и вообще делать все что хочется», – сказала она.

«Надо обладать особой предприимчивостью и харизмой, чтобы, не имея музыкального образования, организовать такие концерты с местными музыкантами, а потом и зарубежными. И Роджеру это удалось – с помощью его команды», – добавила она.

Вместе с единомышленниками он начал активно рекламировать свой Бункер. В городе были и другие клубы фолк-музыки, например Wynyard Tavern – по сути, небольшой кофе-бар на Симонс-стрит, неподалеку от университета, а также клуб в Ньюмаркете и еще один – в районе Титиранги, открытый в 1966 году и работающий до сих пор. Он распространял рекламу в этих местах и университетах Окленда.

По воспоминаниям Хиллари, это было время популярности Боба Дилана и Джоан Баез.

Однажды я снова поднялся на гору и пришел в Бункер. На этот раз выступала какая-то новозеландская группа. Я в то время увлекался игрой на губной гармошке и захватил ее с собой. А перед концертом спросил у Роджера, могу ли сыграть для собравшихся. Он разрешил. Но когда начался концерт, я с пониманием, что мой уровень игры может смутить уважаемую публику, оставил эту идею.

Кое-что я узнал у Хиллари о предметах интерьера Бункера. Китовый бивень Роджеру подарил друг с острова Уэйхек. А корабельная рында была с острова Самоа. Карты и черно-белые фотографии Роджер покупал сам в секонд-хендах, разбросанных по всему Девонпорту. Многие другие вещи подарили Роджеру друзья. Все это, а еще, например, старая солдатская амуниция, обнаруженная Роджером здесь же, на горе, и создавало здесь уникальную атмосферу. А камин, у которого так уютно сиделось во время концертов, оказывается, еще скауты установили в 1920-х годах. Роджер привел его в порядок.

Концерт мне понравился больше, чем первый, на нем была и Антуанетта, которая потом подвезла меня. Прощаясь с Роджером, я не знал, что расстаюсь с ним навсегда.

Но вернемся к нашей истории. Известность и популярность фолк-клуба на горе возросла настолько, что сюда стали приезжать музыканты со всего мира: ирландский певец Энди Ирвайн, The Clancy Brothers, Мартин Карти из Великобритании, Эрик Богл из Австралии, Тим О’Брайен из США и многие другие.

Одно время, в 1980-е, Роджер проводил концерты в арт-галерее в городе из-за разногласий с кое-кем из членов клуба.

На мой вопрос, были ли у них музыканты из России, Хиллари ответила: «В 1973 году один парень из Newmarket Folks Club начал проводить фестиваль фолк-музыки. Люди со всего мира стали подавать заявки – подают и по сей день, – чтобы выступить на Фольклорном фестивале. В числе желающих были и артисты из России – казачий танцевальный коллектив. Но их оказалось слишком много – 25 человек, и они запросили билеты до Новой Зеландии, размещение в гостинице и гонорар, поэтому организовать приезд казаков мы не смогли. Это было в 1990-е. А еще к нам хотели приехать артисты из Африки, их вообще было не меньше 50», – добавила она со смехом.

Участники клуба очень дружили, их объединияла не только музыка. Выезжали вместе на пикники на близлежащие острова в заливе Хаураки – обычно на остров Мотуихе. Фрахтовали лодку до острова, брали с собой детей…

Роджер всегда искал таланты, вместе с командой Бункера посещал разные фолк-клубы и постоянно прослушивал новых музыкантов.

В 1974 году семейные обстоятельства заставили Роджера вернуться в Англию – его отец, как сообщили родственники, находился при смерти. Роджер отправился на родину, передав дела своему заместителю.

По словам Хиллари, когда Роджер вернулся домой, они с отцом стали так весело проводить время, что тот передумал умирать, – без конца ходили по пабам вместе с братьями Роджера. И так он провел пять лет, пока его отец не ушел из жизни.

Роджер вернулся в Англию с женой и пятилетним сыном, которому пришло время идти в школу. Было сложно найти работу, они останавливались у родственников или жили в доме на колесах. Но в Англии Роджер повстречал многих талантливых музыкантов, которых потом приглашал в свой клуб.

Такова история Роджера и Бункера. В апреле 2020 года я вспомнил о нем и захотел написать ему письмо, нашел адрес, написанный им от руки. Но зайдя в интернет, с великим сожалением узнал, что 14 марта 2020 года Роджера не стало.

Я написал Хиллари, она ответила. И вскоре – во время пандемии – я взял у нее по телефону большое интервью, в котором она рассказала о судьбе Роджера.

После смерти мужа Хиллари взяла в свои руки управление Бункером. В локдаун она проводила концерты и встречи через Зум. К одной из таких встреч-концертов подключался и я.

Наконец локдаун отменили, и жизнь постепенно возвращалась в привычное русло. Осенью 2020 года в Бункере вновь стали происходить музыкальные события.

В 2023 году я отправил вместе с Сашей Пановым письмо Хиллари. И посоветовал ему сходить на концерт в это удивительное место, которому словно передалась тектоника заснувшего вулкана. Уверен, легендарный клуб всегда будет хранить память о своем основателе. Сегодня его дело с любовью продолжает Хиллари.

Глава 9

Португалия. На краю Европы

В конце июня 2013 года я вернулся в Россию. В первую очередь мне нужно было найти работу, которая позволила бы снова оказаться в Новой Зеландии, но уже со средствами, с заветной визой и профессиональными перспективами.

Но с работой как-то не получалось. Я искал ее в новых для себя отраслях, вне журналистики, но непременно с арабским языком. При этом у меня оставались деньги, порядка 300 тысяч рублей, неплохие средства по тем временам. Из них 200 тысяч я отдал отцу, чтобы помочь ему купить новый автомобиль, а 100 тысяч оставил себе на путешествие.

И оно было не за горами. Меня влекла большая вода, и серфинг не выходил из головы.

В середине ноября я собрался в Португалию, в район Алгарве, некогда заселенный арабами – маврами, от которых он получил свое название (в переводе с арабского – «место, где садится солнце», «запад»). Прежде всего нашел серф-школу в Лагуше, списался с ее представителями и, получив от них детальный развернутый ответ, стал собирать вещи.

В Лиссабон прилетел в разгар рождественских приготовлений: все украшено, подсвечено, на улицах елки, пахнет глинтвейном, хвоей и корицей. В этом городе я провел один день, переночевал в хостеле недалеко от железнодорожной станции «Россио» в самом центре, а на следующее утро отправился на автобусе через всю страну на южное побережье Португалии, в Алгарве, где тянется практически непрерывная 230-километровая полоса пляжей. К вечеру уже был в Лагуше, прибрежном городке с живописными скалами и песчаными бухтами.

В сумерки найти гостевой дом оказалось не так просто. Как и в Окленде, у меня еще не было гугл-карт. Минут сорок я блуждал буквально на ощупь с распечатанной еще в России картой по безлюдным улицам Лагуша. Спросить дорогу было попросту не у кого. В маленьких тавернах местные смотрели футбол, из окон домов доносились разговоры.

Наконец я в своем номере. Сбрасываю с себя тяжеленный рюкзак. Ужинаю в соседней таверне и ложусь спать с нетерпеливыми мыслями о завтра.

А утром, едва рассвело, после завтрака отправляюсь в серф-школу Jahshaka. Там сразу ощущаю родную стихию. К стенам приставлены серф-доски, новые, еще не катанные. Гардероб гидрокостюмов, изобретение которых Джеком О’Нилом в 1950-х годах открыло серферам холодные воды Португалии и других стран. Теперь благодаря ему можно заниматься серфингом даже зимой.

Я дожидаюсь своего инструктора, голландца Яна, еще нескольких ребят из Германии, потом мы садимся в мультивен и выезжаем.

Солнце слепит, и погоду на побережье никак не назовешь зимней.

И вот мы в окруженной скалами бухте – благословенном месте для тех, кто ищет уединенные волны.

– Здесь бывают акулы? – спрашиваю Яна.

– Да, но они кусают только русских, – шутя отвечает он.

– Очень смешно, конечно.

После тщательной разминки входим в воду, где на достаточно крутых волнах занимаются несколько серферов. Вода свежа, но в гидрокостюме заниматься сплошное удовольствие.

Урок в этой школе разбит на две части: первая – до отлива, вторая – после того, как вода снова достигает нужного уровня. Между ними на берегу предусмотрен ланч.

После этого перерыва я вновь вхожу в воду. У меня уже неплохо получается, и это бодрит.

Ловлю очередную волну и, прикованный взглядом к берегу, не замечаю под водой группу камней. Налетаю прямо на них. Слышу стук, чувствую, что доска может быть повреждена. Признаться, понимаю, что ситуация достаточно опасная, учитывая, что я мог влететь в эти невидимые камни головой или плечом. Но все обошлось лучшим образом. Хотя на доске действительно появилась трещина. Выйдя на берег, я показываю ее инструктору.

– Не переживай, можно отремонтировать, – говорит Ян, – главное, сам цел.

– Не думал, что там камни, до обеда в том месте все было хорошо.

– Да, вода еще не набрала нужной глубины, – объясняет он.

На следующий день мы вновь отправляемся на побережье. Пустынный океан шумит, длинные кипящие валы принадлежат только нам, новобранцам серфинга.

В этот день я ловлю свою первую зеленую волну, которая рушится постепенно, и скатываюсь по ней до того, как она успевает схлопнуться в пену. Незабываемое затяжное приключение.

После серфа я возвращался в гостевой дом, спал или отдыхал, так как вода забирала много сил. Иногда мы помогали хозяину хостела собирать дрова для камина, а вечером разжигали его и всей дружной компанией сидели у огня. Через несколько дней все сдружились.

Когда уехали мои знакомые из Германии, в школе не осталось учеников. Я выезжал на тренировки уже один. Нельзя было не оценить этой привилегии – все внимание наставника сосредоточилось только на мне.

Побережье Алгарве поражает цепью окаймленных скалами пляжей. Полностью исследовать его не хватит и нескольких недель. В поисках волн мы ездили по самым красивым и уникальным уголкам Алгарве, и в этой истории было много от настоящих первопроходцев. В стареньком VW Яна в основном звучали песни Бена Ховарда. С тех пор эти виртуозные гитарные переборы и мягкий голос вызывают у меня воспоминания о юге Португалии. Мы были хозяевами самим себе, свободно принимали решения. Приезжали на пляж и, если он нам нравился и на нем были пригодные для катания волны, оставались. Если нет – ехали дальше через поля и уютные португальские деревни, пока не находили нужную нам локацию. Таким образом, к концу первой недели мы объехали порядочное количество точек на карте, и все они были уникальны. Это и был настоящий по духу серфинг.

Мы говорили с Яном о самом разном. Оказалось, он был в Новой Зеландии и почти всю ее объездил. Ян, в свою очередь, поинтересовался, чем я буду заниматься у себя на родине. Наверное, попробую себя в сфере строительства, сказал я, не догадываясь, конечно, что судьба распорядится совсем иначе.

К концу первой недели забушевал шторм. Он начался с беспокоящего ветра, который перерос в серию шквалов, пока не достиг порывов ураганной силы. Облачность сгустилась. Я вышел на улицу с напрасной надеждой, что серфинг еще возможен: школа была закрыта. Вернулся домой за штативом и камерой, а потом поспешил к океану снимать морскую драму.

К берегу шли волны – крупные, с крутыми распадающимися вершинами, они бешено опрокидывались над скоплениями подводных рифов, разбивались о скалы, перекатывались на песчаном берегу.

Мне стоило огромных усилий удерживать камеру и штатив в руках, ветер толкал в спину. Но я упорно искал удачные ракурсы и снимал все происходящее. Эти кадры вошли в мой первый фильм о Португалии.

На следующий день шторм не прекратился, уроков по-прежнему не было, и я отправился в Сагреш, небольшой городок западнее Лагоша, а оттуда пешком на мыс Сан-Висенте, где стоит одноименный маяк. От Сагреша до мыса Сан-Висенте – около 7 км. Дорога в основном идет вдоль побережья, с нее открывается вид на Форт Санто-Антониу-де-Белише, небольшую церквушку на скалах.

Мне повезло – маяк именно в этот день и в эти часы (среда, вторая половина дня) был открыт для посещения. Смотритель, португалец Мигель, провел меня наверх, где я, конечно, все заснял на камеру.

Через панорамное окно было видно, как яростно кидает Океан волны на скалы. И как рассыпаются гребни в пышную зыбь и оставляют на воде толстый слой пены. Здесь же, наверху маяка, было спокойно и тихо. Слышался лишь легкий скрип: это вращался в масле для уменьшения трения диск с линзами, приведенный в движение Мигелем.

На обратном пути в Сагреш меня подвозит француз на микроавтобусе, почти таком же, как у Яна. Он путешествует по всей Европе. Кочующий серфингист – в машине у него доска для катания. Подбрасывает меня до Сагреша, откуда я отправляюсь домой в Лагош.

Как и любая непогода, шторм проходит через несколько дней, и я могу снова вернуться к серфингу, ради которого и приехал сюда.

Это занятие проходит с новым инструктором, молодым латышом Андрисом. Из его учеников, кроме меня, одна девушка, миловидная индианка Прайя.

Мы приезжаем на новое место, в небольшую деревню Салема, лежащую в нескольких километрах западнее Лагоша. Прайя надевает гидрокостюм, подчеркивающий ее изящную фигуру. Я тоже переодеваюсь в сухой теплый «гидрик». Пристегиваем лиш и входим в воду. Теперь основное внимание инструктора обращено к Прайе, это ее первый урок с доской. А я после короткого инструктажа Андриса гребу на лайн-ап. Мне удается поймать несколько хороших зеленых волн. Небо расчистилось, яркий день, вода прохладная.

Подходит очередная большая волна, я готовлюсь к ней, ложусь на доску и, обернувшись, начинаю грести в сторону берега, как вдруг масса воды накрывает меня, и доска выскальзывает из-под меня. После чего натянутый лиш резко выдергивает доску в мою сторону. Ребро доски – я слышу хруст и холодею – впечатывается мне прямо в бровь, еще чуть-чуть – и я бы лишился глаза. Кровь из рассечения заливает лицо. Все произошло в одно мгновение, я не успел сгруппироваться и закрыть голову руками – первое, что должен сделать серфер, когда из-под него выбивает доску. Чувствую слабость, но кое-как залезаю на доску и гребу к берегу. Признаться, я также допускаю, что кровь может привлечь акул. Чисто теоретически, наверное, они могут заплыть в эти воды.

На берегу с доской под мышкой подхожу к Андрису: где найти врача? Вот по этой дороге наверх поднимись в деревню, говорит, и доску-то оставь.

Мне кажется, он испугался или недооценил серьезность травмы.

По мере подъема теряю силы, пытаюсь остановить кровь скомканной футболкой. Начинаются судороги. Люди в деревне шарахаются от меня. Делаю еще несколько шагов и понимаю, что поиски тщетны, и возвращаюсь к Андрису.

– Ничего не нашел, можешь отвезти меня?

– Да, собирайся. Только заберем Прайю, – говорит Андрис.

Вскоре индианка выходит из воды, и мы, переодевшись, садимся в машину и выезжаем.

Глаз не видит, бровь распухла до неузнаваемости, чувствую и боль, и слабость, при этом осознаю, что все могло закончиться еще хуже. А за окном все та же неустанная работа Океана, ветер стройными рядами гонит к берегу волны. С сожалением смотрю на доски, сложенные рядом. А ведь так здорово уже получалось…

Отныне во всех смыслах океан в моей крови – как бы пафосно это ни звучало.

Через четверть часа меня уже осматривают несколько врачей. Снимок не делают. Решают зашивать бровь прямо сейчас.

Ложусь на операционный стол, вкалывают обезболивающее, и очаровательная врач-хирург Анна-Мария приступает к операции. Мне ничего не остается, как смотреть одним глазом на близко склоненный надо мной ее изящный стан. Она невозмутимо что-то говорит. Спрашивает обо всем и сама рассказывает, как проходила стажировку в ЮАР. Наконец делает последний стежок волшебными нитями, которые сами исчезнут через какое-то время.

Потом встаю на ноги и благодарю Анну-Марию и ее коллег. Она просит меня появиться через пару дней для наблюдения, что я с готовностью обещаю исполнить.

О серфе, конечно, придется забыть на время. И все же дни, проведенные в Лагоше, я все равно с благодарностью вспоминаю.

Через несколько дней я вернулся в Лиссабон и, подобно одноглазому пирату, отправился на мыс Кабо-да-Рока, западную оконечность материковой Европы. А до этого побывал в Синтре, городе средневековых замков и романтических пейзажей.

Случай в Салеме лишь ненадолго прервал мои тренировки. Но волны, которые мне удалось покорить в Южной Атлантике, преподали мне урок. Что надо уважать океан и отдавать себе отчет, какая в нем мощь.

Глава 10

Бег. Горы. Перемены

По возвращении в Россию я продолжил искать работу, и пока безуспешно – потому, наверное, что искал не в тех областях, которые были мне близки.

В журнале российского производителя походной экипировки Red Fox я наткнулся на статью о забеге в горах Приэльбрусья на высоте 3000 метров над уровнем моря. В ней говорилось о том, что гонка «Вертикальный километр» стартует с поляны Азау, самой высокой населенной людьми точки Приэльбрусья, недалеко от поселка Терскол.

Это был конец зимы – начало весны 2014 года. Мои финансы, как говорится, пели романсы, заработок был просто необходим. Стояла цель попасть на этот забег, и я уже усиленно тренировался. И в один прекрасный день устроился плотником. Чем не вариант, подумалось, если журналистика, несмотря на имеющийся опыт, временно оставлена в стороне.

Мое новое занятие было не таким уж творческим – я изготавливал мебель для детских садов по точным чертежам, – но мне нравилось видеть результат своего труда. Самое главное, я теперь мог рассчитывать на участие в соревнованиях. И только после этого искать призвание в журналистике.

С первой же зарплаты я купил билеты и оплатил пакет участника. А в начале мая уже сходил с трапа самолета в аэропорту Минеральные Воды. Там, не обнаружив заявленного трансфера, я пробовал дозвониться до организаторов. Без результата. Вечерело, становилось прохладно. В итоге взял такси до поляны Азау.

Старую разбитую «пятерку» кидало из стороны в сторону. Водитель всю дорогу курил, а свободной рукой то придерживал руль, то переключал передачи. Стоит ли объяснять, что на опасных участках контроля над рулем не было… Тормозить вообще было не в его стиле. Мы проезжали каньоны, ущелья – как бы не перевернуться, – думал я, – долины, поля с отарами овец и стадами коров, и водитель хладнокровно, не снижая скорости, шел в лоб стаду, которое вдруг забредало на дорогу.

Стемнело, когда мы чудом добрались до поляны Азау. Поблагодарил водителя за веселую дорогу, и мы расстались.

На следующий день, хорошо выспавшись в гостинице, вышел в радиалку для акклиматизации. Взял баллон с горелкой, еду, воду, фонарь и теплые вещи. Надо сказать, я немало времени посвятил домашней подготовке к этой гонке. А что касается опыта, у меня за плечами был марафон от Аммана до Мертвого моря и два забега по 10 км в Москве с друзьями Андрисом Дубровски и Федором Замураевым.

Это мой первый выход в одиночку в горы. Тихое межсезонье, деревянные домики в долине – гестхаусы – еще пустуют. Сперва почти пологая тропа – кое-где ручьи бегут прямо под ней, слышно их журчание. На зеленых полянах случайными группами разбросаны выбеленные от солнца камни, а со склонов спускается цепь редких малорослых сосен. Потом угол подъема резко увеличивается. Иду по каменистой тропе среди облаков. Величественные горы, краса кавказского пространства, приветствуют меня, когда я, изрядно уставший, поднимаюсь все выше на хребты, пленяют своим парадным сиянием и заставляют сердце биться чаще.

Поднявшись достаточно высоко, располагаюсь среди камней и устраиваю привал. Горелку на такой высоте удается зажечь не сразу. Провозился с ней час, но зато теперь наслаждаюсь горячей едой – рисом с сосисками. Пью чай и смотрю на горы. А они смотрят на меня, молодого горожанина, приехавшего попробовать свои силы в скайраннинге, небесном беге.

Закончив трек, иду назад и на спуске встречаю Владислава Мороза, основателя компании Red Fox, который с друзьями также выходил в радиалку.

А на следующий день, чтобы закрепить акклиматизацию перед завтрашним стартом, опять собираюсь в горы, но уже в другом направлении: к бочкам (это вагончики цилиндрической формы, приют для акклиматизации) на высоте 3750 метров. Как и в прошлый раз, беру рюкзак, горелку, обед и воду.

Поднявшись выше снеговой линии, делаю стоянку. Достаю горелку, подключаю ее к газовому баллону, пробую разжечь. Не получается. Устанавливаю защитный экран. Появляется синий огонь, правда, неустойчивый – из-за холода или недостатка кислорода. И все же наливаю воду в котелок и терпеливо слежу за процессом. Без движения быстро замерзаю. Нужно быстрее согреться горячим обедом и спускаться вниз, пока не стемнело. Ленивые пузырьки в воде вроде дают надежду.

Но дальше пузырьков дело не идет. Не свожу с котелка глаз, хотя уже понятно, что воду на таком слабом пламени не вскипятить. И тут поднимаю голову и вижу сползающий с горы плотный туман. Он неотвратимо заволакивает белой пеленой все вокруг.

А пузырьков в воде, кажется, не прибавляется. Я не выдерживаю, в спешке собираю вещи, вылезаю из ямы, вытоптанной в сугробе, и начинаю спускаться.

Путь назад усложняет туман, который уже хлынул в ущелье густым молоком. Но, к счастью, не сбиваюсь с тропы и наконец достигаю поляны Азау, где меня ждет горячая еда и отдых. С акклиматизацией покончено – завтра гонка! В штаб-квартире я уже забрал свой беговой номер и пакет участника.

Утром следующего дня пошел небольшой дождь.

Надев экипировку и беговой номер, прибыл к старту, где уже собрались участники – бегуны со всей России и зарубежных стран. Увидел тех, с кем успел познакомиться, – Александра Затирку из Екатеринбурга, Алексея Верещаку и Василия Капитонова из Томской области.

Прозвучал стартовый сигнал, и мы побежали – толпой, толкаясь, наступая друг другу на пятки, пока не рассеялись и каждый не нашел свое место в потоке. И вот тогда начался бег. Конечно, совсем не тот, что по равнине. Рваная, с рывками, а иногда и с падениями, темповая гонка. Не бег, а скоростное восхождение. Забег с набором высоты 1000 метров на различных поверхностях со значительным уклоном при общей длине до 5 километров.

Я бежал в удовольствие, не выкладываясь на полную мощь – все-таки это был мой первый забег в горах, – и тем не менее достаточно быстро, обгоняя многих.

Бежать приходилось по песку, влажному грунту, камням и сыпухам. И на каждом шагу в мгновение просчитывать, куда ставить ногу. Многие участники использовали трекинговые палки.

Пейзаж изменился, как только мы оказались в зоне снега. Стало немного легче – снег был утоптан бежавшими впереди. Но это были отдельные участки, потому что в скайраннинге не бывает проложенных тропинок и протоптанных трасс, есть только пешее бездорожье, камни, валуны, лед, сугробы.

Это была свобода. Это был азарт. На финишной прямой, по-настоящему счастливый, я поднял руки в стороны в знак победы над собой, своей неуверенностью и ленью.

Стартовали в дождь, финишировали в снег – такое могло быть только в горах.

В прошлом году здесь бежал легенда скайраннинга – каталонец Киллиан Жорне, видео с его участием я смотрел в Москве. А мы бежали с другой легендой – нашим земляком Виталием Шкелем, жаль, не успели с ним поравняться… Но после финиша познакомились с ним и долго говорили о спорте в горах. Надо сказать, случайных людей здесь нет, каждый – неповторимая и открытая личность, чья энергетика воодушевляет.

Этот забег собрал атлетов со всего мира. Помимо россиян в нем участвовали бегуны из Италии, Белоруссии, Кыргызстана, США, Польши, Чехии, Украины, Туркменистана, Монголии, Грузии, Индонезии, Таджикистана и даже далекой Японии.

Организаторы прислали мои результаты – 1:17:52. Отстал от лидера, Чернова Виталия, на 30 минут 30 секунд, при этом среди 206 участников занял 141-е место. Но я остался доволен – прежде всего фактом прохождения дистанции, сложной в плане резкого набора высоты и интенсивной нагрузки. И конечно, рад знакомству с интереснейшими людьми и впечатляющими Кавказскими горами. Виталий Шкель из Самарской области занял второе место с результатом 00:47:32, отстав от победителя всего на 10 секунд. Вот это борьба!

Покорив километровую вертикаль, можно было насладиться горячим зеленым чаем и погулять по спортивной поляне, куда прибывали участники. Здесь я увидел и других знакомых. Некоторые из них стали моими друзьями. С Василием Капитоновым, например, как только он приезжает в Москву, стараемся встретиться. Эта дружба на века. А в апреле 2024 года мы с ним зарегистрировались на трейловый фестиваль «Бештаугорский крест», который проходит в горах Кавказа близ Пятигорска. Жаль, ему не удалось приехать, я был там с семьей – женой и дочкой. Это был техничный трек по бездорожью – «Бештаугорский Лайт» – 8,4 км с набором 840 метров.

На награждении познакомился с советским и российским альпинистом Борисом Коршуновым, мастером спорта международного класса. Он принимал участие и в прошлогоднем «Вертикальном километре» – в свои 78. А вообще занимается альпинизмом с 1954 года, за это время в его актив вошли 68 покоренных вершин выше 7 тысяч метров. Смотрю на фотографию с ним и вспоминаю его крепкое рукопожатие. На награждении Борису Степановичу вручили специальный приз – пуховую куртку для высокогорных походов. Уверен, она ему пригодится.

День Победы я встречал в Музее обороны Приэльбрусья – на станции «Мир» канатно-маятниковой дороги на Эльбрус. За эти вершины, ущелья и долины когда-то велись сражения, здесь проходил высокогорный фронт Второй мировой войны. Среди экспонатов – «кошки», ледорубы и экипировка, все, что найдено в местах жестоких боев за Кавказ. Опытные альпинисты-инструкторы в каждом полку обучали солдат, составляли карты и описания маршрутов местности, были лучшими разведчиками. После этого музея несколько иначе смотришь на заснеженные безмолвные вершины. Понимаешь, что они тоже свидетели героического прошлого страны.

Спускался на фуникулере. В кабинке со мной ехала пара незадачливых альпинистов – парень и девушка. Гора их не пустила. Вид неважный. Лица обожжены солнцем, обморожены и обветрены. Да-да, горы – такое место, где можно одновременно обгореть и обморозиться. Они отрешенно смотрели перед собой. Устало опирались на большие тяжелые ледорубы и между собой почти не разговаривали. Я думал о том, насколько важен баланс между восхождением и спуском. Нужно выбирать объект восхождения, который по силам. И выбирать время, когда объект максимально безопасен. Даже в Крыму, если полезть на скалу в середине лета, можно получить солнечный удар.

Я вернулся в Москву. К началу лета откликнулся на вакансию в РИА Новости – в штаб английской новостной ленты требовался журналист со знанием английского и русского. Меня пригласили на собеседование. С тестовым заданием – перевести выжимки из новостного текста об Ираке – я справился, уложившись в отведенный срок. Не хочу ли я попробовать свои силы в арабской ленте, спросили меня. Я с радостью согласился.

Потом было еще одно тестовое задание (несколько текстов с русского на арабский, в частности, тексты о подводных лодках) и разговор с начальницей нового отдела на арабском языке Римой Майта.

Через несколько недель томительного ожидания я получил сообщение, что меня берут в штаб новой новостной ленты на арабском языке корреспондентом.

Я погружался в знакомую мне среду в большом двухэтажном ньюсруме агентства – современном зале с множеством экранов разных информационных каналов и двумя круговыми бегущими строками под потолком. Это было начало нового пути, возвращение в мир журналистики, но уже большой, международной. И конечно, встреча с арабским, к которой я неустанно готовился. За шесть лет работы в РИА Новости мне довелось освещать события в Палестине, Саудовской Аравии, Сирии, Великобритании, Португалии, Австрии, Казахстане, ОАЭ, Швейцарии и, конечно, Москве. Я начинал с малого – освещения конференций в пресс-центре агентства. Потом были комментарии по телефону и интервью с министрами энергетики, экономики и финансов, главами крупнейших российских и зарубежных компаний, послами, представителями ООН.

Летом того же 2014 года я встретил свою любовь, Дарью. Встреча была случайной, но, как оказалось, судьбоносной. Я чувствовал в ту пору необычайный подъем сил и прилив оптимизма.

Бег я не оставлял. В ноябре мы с Дарьей поехали в Грецию на 32-й Афинский классический марафон. Он считается одним из самых сложных городских забегов в мире. Старт в городе Марафоне, а финиш на Мраморном стадионе в центре Афин.

Многое вспоминаю с улыбкой. Китайца с соотечественником-фотографом, который, как оруженосец, обвешанный штативами и всякой техникой, бежал, еле переставляя ноги, то спереди, то сбоку, постоянно щелкая камерой. Греков в костюмах древнегреческих воинов – в сандалиях и хитонах под доспехами. Кого там только не было! Жители греческих деревень выходили поддержать нас. Все мы пытались повторить подвиг Фидиппида, который бежал в Афины, чтобы возвестить о победе греков над персами в битве при Марафоне.

Мы с Дарьей пересекли финишную черту с одним временем – 5:13:16, заняв 7812-е и 7813-е места.

В 2017 году я принимал участие в трейле по тульскому бездорожью со стартом в усадьбе «Ясная Поляна». Забег по толстовским местам – от сада, где писатель выращивал овощи и фрукты, по полю через упоминаемые в «Анне Карениной» Лысую гору и Юшкин сквер. Мы бежали сквозь лес и болота, преодолевали бугры, ямы и даже илистую речку. Это был, пожалуй, самый сложный забег из тех, в которых мне приходилось участвовать. 10 км дались мне нелегко, так как я выложился по максимуму и добился хорошего результата. На финише ели походную гречку, обсуждали увиденное и спортивные планы.

В августе 2018 года я открыл для себя мир экстремальных забегов по бездорожью взводом. Для этого мы зарегистрировали свой взвод из 10 человек на «Гонке героев». Интересный яркий куражный забег через леса, болота и реки с преодолением множества препятствий, среди которых стены, горизонтальные лестницы и туннели.

Наш взвод под номером 3533 занял 43-е место из 192. И этим результатом тоже можно гордиться.

UPD: После некоторого перерыва я вернулся в мир бега и 17 сентября 2023 года вышел на беговую дорожку юбилейного, 10-го Московского марафона. Этому предшествовала продолжительная усиленная подготовка. В 10-километровом забеге принимали участие мои друзья из Москвы и Ростова-на-Дону, среди которых был Василий Еременко, с которым мы работали на Russia Today, и Елена Чибис, подруга детства моей жены.

В этом забеге я выложился на полную, хотел занять достойное место. И показал время 48:23. Первые 5 км я преодолел за 22:56 со средним темпом 4:35 на 1 км, а вторые 5 км – со средним темпом 4:50, заняв 2665-е место из 15 754 участников. Еще одна победа над собой и испытание своей выносливости.

В апреле 2024 года я был среди бегунов упомянутых выше соревнований в горах Кавказа (8,4 км), а в мае пробежал десятку по горам и лесам на горнолыжном курорте «Чулково». Также я стал присматриваться к забегам в Мурманской области и Уфе.

Сейчас я понимаю, что перемены, которые произошли в моей жизни, были бы невозможны без этих попыток преодоления. Я бросал вызов все более сложным беговым дистанциям. А помимо соревновательных результатов главным моим успехом была радость – от внутренних открытий и познания границ своих возможностей. А еще от того, что я узнал так много интересных людей.

Глава 11

Гогланд. На рубежах Балтики

Это была экспедиция на острова почти необитаемые. Наша группа искателей приключений отправилась к дальним берегам в открытом море.

Ранним утром 17 мая 2016 года мы, несколько десятков участников экологической экспедиции на внешние острова Финского залива, вышли на торжественное построение в Кронштадте. Прозвучали напутственные слова, и нам пожелали удачи. Всему этому предшествовали активные сборы в Москве и подготовка в Ленинградской области.

В 2016 году Русское географическое общество проводило комплексную экспедицию по двум островам Балтики: Гогланду и Большому Тютерсу. Поддержку этому мероприятию оказывало Министерство обороны, и не случайно, учитывая стратегическое значение островов для нашей страны. Во времена Второй мировой войны здесь шли ожесточенные бои, а сейчас по фарватеру вблизи Гогланда проходит граница с соседней Финляндией. На северном мысе острова расположена воинская часть. Попасть на эту, по сути, необитаемую землю может не каждый.

Мы погрузили наши вещи на «Раптор» и «Серну» (первый шел на Гогланд, а вторая – на Большой Тютерс) и отдали швартовы. Честно говоря, я недооценивал быстроходность этих десантных катеров – уже через несколько часов мы достигли островов. Я вышел на палубу, и приятный бриз охладил мне лицо. Чувство первопроходца не покидало ни на минуту. Сосновый бор темной стеной поднимался вдоль береговой линии. Мы медленно подошли к гавани и, закрепив швартовы, стали выгружать наш скарб и провизию на две недели экспедиции.

Потом закинули весь провиант в грузовые машины, а сами через лес пешком направились к южной оконечности Гогланда. Другая часть экспедиции высадилась на Большом Тютерсе. Шли долго, по петляющей дороге, бегущей, словно горный ручей, через девственный сосновый лес. И наконец достигли первой остановки. Это был один из пунктов геодезической дуги Струве, построенной в первой половине XIX века для создания точных карт и определения параметров Земли. Руководил этим проектом российский астроном, первый директор Пулковской обсерватории, учредитель Русского географического общества Василий Яковлевич Струве. Цепь длиной 2820 км, состоящая из 265 объектов, протягивается с севера Норвегии до Черного моря вдоль 25-градусного меридиана восточной долготы и проходит по территории 10 европейских стран. Сохранившиеся 34 объекта, два из которых находятся в России на острове Гогланд, в 2005 году были включены в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО.

Мы шли по разбитой дороге, знакомясь с новыми участниками экспедиции – ребятами со всех уголков России. Я разговорился с Иваном, практикующим врачом с удивительно тонким чувством юмора. Душа компании, его истории из медицинской практики наполнят весельем наши вечера.

Мы добрались до южной оконечности острова, разбили лагерь и приготовили на костре первый походный ужин. Перед нами стояла в общем простая задача: убрать скопившийся на берегу Балтики мусор, привести в порядок маячный городок, расчистить от завалов тропы и писать, писать и снова писать обо всем, что будет происходить в экспедиции.

На следующий день мы отправились к маячному городку. Берег, открытый для ветров и волн, был превращен в свалку. Мусор с острова никто никогда не вывозил, и маячники, не найдя другого решения, относили его на близлежащую поляну. А что-то прибило приливом. За несколько лет в этом красивом северном уголке выросла ужасающая куча ржавого хлама. Арматура, стеклянные и пластиковые бутылки, различные другие отходы накапливались годами. Необходимо было все тщательно отсортировать и упаковать в черные мешки.

Мы начали работу, долгую, муторную, без просвета и края, в первые минуты не приносящую никакой радости из-за того, что она казалась нам бесперспективной – свалка на десятки метров простиралась почти от самого маячного городка до тропы, ведущей к нашему лагерю. Попадалось много ржавых консервных банок, поскольку семьи смотрителей маяков в основном питались, конечно, консервами. Фронт работ был намечен.

Вместе с уборкой берега мы выполняли, если можно так сказать, миссию историческую: искали предметы времен Второй мировой войны. А острова эти были свидетелями многочисленных боев в тот период. Поэтому с нами работали представители региональных отделений РГО и специалисты саперных войск Западного военного округа. Им предстояло обезвредить в случае нахождения старые неразорвавшиеся мины.

На второй день мы начали понимать смысл экологической вахты: нет, куча мусора не стала меньше, но количество мешков, в которые мы собирали консервные банки, увеличилось. И мы стали, что ли, испытывать уважение к собственному труду.

В лагере после работы царила душевная атмосфера, мы подружились и вечерами засиживались у костра, развлекая друг друга разными историями и анекдотами из жизни. Спал я на острове всю экспедицию как младенец, едва застегивал спальник – мгновенно забывался. И почти каждую ночь видел удивительные сны.

Мало-помалу мы познакомились с жителями маячного городка, которых на сегодняшний день осталось не так много. Раньше здесь проживало несколько семей, а сейчас лишь несколько человек. По вечерам мы приходили к ним на чай и беседовали об островной жизни, к тому же только у них можно было поймать интернет и выйти на связь с Большой землей.

Самыми заметными жителями маячного городка были смотритель маяка Василий Никитин и дизелист Андрей.

Провести интервью со смотрителем я хотел давно и все искал случая. И однажды случай представился: мы сели на крыльце и начали разговор. Небо было затянуто тучами, слышался шум прибрежных волн, и человек, проживший на острове более 15 лет, неторопливо рассказывал о себе, словно перелистывая страницы своей жизни.

На мой вопрос о значении маяка в настоящее время, когда есть эффективные средства навигации, Василий отвечает, что во времена Советского Союза «совсем другое отношение было – тогда маяк был самодостаточным». «Сейчас не так, – продолжает он. – А маяки нужны! Хоть и заявляют, что сейчас все современное и спутниковое, пятое-десятое, и на судах, говорят, путь прокладывается на компьютере. А случись что-нибудь… Много ли надо? У острова Родшер до сих пор сидит судно – около пяти лет назад напоролось на мель. Этот сухогруз вез медикаменты и медицинскую аппаратуру из Германии. Остров Родшер небольшой, на судне приняли его за пароход и решили расходиться левыми бортами, а надо было оставлять справа. Здесь сыграл роль человеческий фактор – по пьянке остров приняли за пароход! Судно до сих пор стоит там».

Каждый день он ведет вахтенный журнал, в котором фиксирует, наблюдаются ли маячные огни других островов архипелага. Наблюдение ведется без бинокля, визуально. Если не наблюдаются – докладывает гидрографам. До острова Большой Тютерс 10 миль, до Родшера – 10, до островов Виргины – 5,8 мили. Чуть ли не каждый год кто-нибудь да сядет на мель, говорит Василий.

Спрашиваю, как часто он ездит в отпуск на Большую землю. Нет, отсюда не выезжает, берет отпуск специально для сенокоса и когда дрова заготавливает, по мере надобности. Заготовками жена занимается.

Об условиях жизни зимой Василий рассказывает почти с волнением: «Волна до 20 метров накатывает на берег. Если сейчас выйдете на берег, то линия прибоя сразу видна, это такой вал, гребешок. Шторма хорошие бывают, конечно. Если ветер задует 25–30 метров в секунду, вот и считай. Сейчас тишина на Балтике. А зимой можно идти до северного мыса пешком. В одну зиму пришлось через весь остров идти за продуктами на лыжах, ночевать на северном маяке, а на следующий день обратно. Зимой температура может опускаться до минус 25 градусов. Большая влажность, сильные ветра – климатические условия очень сложные».

По материалам этого разговора у нас с моим коллегой Женей Еремкиным 1 июня 2016 года на сайте РИА Новости вышло интервью под заголовком «Я счастлив, когда есть работа». А другой мой коллега, Володя Лебедев, на основе беседы с дизелистом Андреем, прожившим на острове более 10 лет, написал, если можно так сказать, журналистский бестселлер.

Андрей вырос в семье пограничника. Родным городом считает Выборг, хотя родился в Таджикистане, на Памире. Отец хотел, чтобы сын пошел по его стопам, но Андрея всегда манило море. Жизнь в приграничном военном городке накладывает отпечаток. Игрушек и детей-сверстников мало, а развлечений хочется. Будучи старшеклассником, по чертежам журнала «Моделист-конструктор» Андрей построил глиссер. Самое быстроходное его изобретение развивало скорость порядка 75 километров в час – для десятиклассника безусловный инженерный и кораблестроительный успех.

Недолго Андрей метался: появилась новая мечта – стать железнодорожником. Но, как поется в известной песне, «морские медленные воды – не то что рельсы в два ряда». Зов моря оказался громче размеренного железнодорожного гула.

Четыре года в знаменитой ленинградской мореходке, а потом путешествия – тысячи и тысячи морских миль на торговых судах. За 25 лет службы от простого матроса Андрей дошел до первого механика. На личной карте странствий – вся Европа, Северная Африка и множество других стран. Самый длинный морской переход – три месяца. Вдали от дома, в море, непросто, да и шторма никто не отменял. Впрочем, организм Андрея будто бы создан для морских плаваний. Качку он всегда переносит прекрасно. «Самое сложное во время шторма – это первые сутки. Если первые сутки продержался, дальше организм адаптируется», – делится опытом бывалый моряк.

Морские шторма переносились легко, а вот во время экономических волнений семейный бюджет моряков торгового флота получал ощутимые пробоины и едва не садился на мель. В 1990-е торговый флот развалился, и после 25 лет в море первый механик вынужден был сойти на берег. Пробовал себя в строительстве, но чувствовал: не по нему это. Душа просилась к морю. От знакомых Андрей узнал, что есть возможность поработать на Гогланде – острове, о котором он так часто мечтал во время морских походов. «Часто ходил мимо Гогланда, смотрел на карту и мечтал, как буду ходить по нему. Очень хотелось попасть на этот удивительный остров», – признается Андрей.

Практически без раздумий наш герой начал новую главу своей жизни – стал дизелистом южного маяка на Гогланде. На острове, вдали от людских толп и цивилизации, Андрею комфортно. Сказывается опыт жизни на удаленных пограничных заставах.

Между тем наша экологическая вахта продолжалась. Иногда по радио мы получали новости о жизни наших соратников из второго экспедиционного корпуса на острове Большой Тютерс. А по вечерам переговаривались с ними, стоя в точке, где ловилась неустойчивая спутниковая связь.

Через какое-то время мы вместе с нашим фотографом Евгением Одиноковым отправились на северный мыс – там находилась воинская часть и Северный Гогландский маяк. Нам нужно было задокументировать работы в этой части острова, где историки с помощью металлоискателей и старых карт искали следы Второй мировой войны и останки немецких солдат. Мы жили в казарме, питались вместе с военными всякими армейскими деликатесами, пили свежайший компот из сухофруктов.

Но в этот раз на Северный маяк, который лучше сохранился и выглядел куда более молодым, чем его южный брат, мне попасть не удалось.

Мы вернулись в лагерь и вскоре приступили к разбору завалов в лесу. Работа была, признаться, не из простых, но мы принялись за нее с присущим нам оптимизмом.

Меня все больше тянуло на Большую землю. Я скучал по жене – она тогда была беременна, не терпелось ее скорее увидеть. После работы поднимался на гору и звонил домой, чтобы услышать ее голос и поделиться дневными впечатлениями.

А другие участники экспедиции в это время праздновали победу: поисковая группа Русского географического общества обнаружила в юго-восточной части острова Большой Тютерс обломки самолета времен Великой Отечественной войны. И кроме того, останки летчика, его личные вещи. Возможно, только этот советский самолет и смог тогда достичь острова. Остальные были сбиты на подлете над акваторией Финского залива.

Словом, экспедиция увенчалась успехом. Можно только догадываться, как радовались наши коллеги на другом острове.

Островная жизнь идет по своим законам, в ней все размеренно и неторопливо, этот ритм подчиняет себе даже неспокойных людей. Помимо прочего, нам представилась прекрасная возможность отдохнуть от городской суеты и потрудиться на свежем воздухе.

Перед тем как наша экспедиция подошла к концу, мы исследовали застрявшее в камнях океанографическое судно «Леонид Демин», которое во время шторма в 2003 году оторвало от буксира и выбросило на скалистый берег. И наконец посетили Северный маяк, впечатливший меня своей ухоженностью.

Конечно, сердце тоскливо сжималось, когда я смотрел на удаляющиеся острова, но меня ждала жена и новая жизнь с ней.

По итогам нашей поездки я написал о маяках на Гогланде в журнал «Тарпон». Первая моя статья – с моими фотографиями – открыла многолетнее сотрудничество с этим интереснейшим изданием.

Вспоминая жизнь на острове, порой хочу вернуться в царившую там безмятежность, вновь почувствовать, ступив на песчаный берег, дух первооткрывательства и приключений.

Гогланд всегда выделялся среди других островов восточной части Финского залива. Выделялся своим видом, высотой вершин, расположением, позволяющим укрыться за ним при налетевшем шторме.

Еще издревле, более 4000 лет назад, он был известен людям, во всяком случае, находки археологов свидетельствуют об этом. С эпохи Средневековья, со времен Ганзы остров, лежащий на перекрестье морских дорог, давал пристанище многим торговым судам.

Суровый характер Балтики хорошо известен морякам. Сильные шквальные ветра осенью и зимой, большое количество скал, банок и отмелей, густые туманы и частые затяжные шторма – вот с чем постоянно приходилось сталкиваться мореплавателям в этих водах.

Гогланд до сих пор хранит следы многочисленных кораблекрушений. Они случаются и в наши дни, несмотря на то что на северной и южной оконечностях острова давно уже высятся маяки и современные суда оборудованы средствами навигации.

История свидетельствует, что поставить маяки на Гогланде задумали давно. Вначале это был костер, огонь которого зажигали на горе жители северной деревни. Потом, в 1723 году, на остров была прислана маячная команда, состоящая из отряда солдат, возглавляемых офицером. Северный маяк уже представлял собой возвышающийся на фундаменте железный котел, в котором жгли дрова. Были установлены специальные зеркала, отражающие свет. Маячная команда следила за работой маяка и выполняла другие обязанности. Упоминания об этом есть в документах середины XVIII века. В 1807 году на северной оконечности острова были построены два маяка с масляными светильниками: нижний и верхний. В середине XIX века маячная команда состояла из офицера, унтера и 20 матросов, которые жили у нижнего маяка, что стоял непосредственно на берегу в северной части острова.

Во время Крымской войны маячную команду эвакуировали с острова. Уезжая на санях по льду в Котку, служители забрали с собой все ценное имущество: зеркала, колокол, документы и прочее. Английский десант, высадившийся здесь летом, развлекался тем, что поломал и выбросил в море всю мебель из дома смотрителя маяка. А осенью французы разбили в фонаре верхнего маяка все стекла.

Война кончилась. В конце 1856 года у нижнего маяка была построена новая казарма и спасательная станция. Провизию и конопляное масло для освещения маяка привозили два раза в год из Ревеля (Таллина) на военном транспорте; почта и мелкие грузы доставлялись из Котки.

Северный маяк был заново перестроен в декабре 1965 года. На нем сохранилась любопытная достопримечательность. В свое время специалисты из ГДР сделали здесь огромный пульт для управления всеми маяками близлежащих островов. Правда, система так и не была введена в эксплуатацию: она поработала только в тестовом режиме. Но этот пульт цел и находится в идеальном состоянии.

Южный маяк был возведен в царствование Николая II, в 1905 году. Литая табличка, свидетельствующая об этом, до сих пор сохранилась над входом. Увидеть ее может каждый, кому посчастливится оказаться в этих местах.

По словам Григория Порошина, сотрудника Русского географического общества, который рассказал немало интересного об острове, история строительства Южного Гогландского маяка полна любопытных фактов.

До того как был построен нынешний маяк, здесь примерно с 1856 года стоял маяк деревянный. Когда задумали строительство новой, каменной башни, произошел своего рода казус – местный крестьянин, финн, заявил, что земля, на которой должно начаться строительство, испокон веков принадлежит ему и у строителей есть два варианта: либо выкупить ее за 500 рублей, либо взять в аренду с условием выплачивать каждый год по 40 рублей. Никаких бумаг, подтверждающих факт землевладения, у финна при этом не было. Но российские власти, чтобы не создавать напряженность в отношениях с местным населением, пошли навстречу: землю официально выкупили, выдав оговоренную сумму.

На постройку маяка был объявлен тендер. Рассчитывали, что при этом цена проекта уменьшится на 10 %, но ни одна компания не выставила своих предложений. Затем последовала длительная переписка между заказчиком и строителями, и смету еще больше раздули. В итоге строительство маяка обошлось казне в 15 тысяч рублей, а общая смета составила около 45 тысяч рублей, включая строительные материалы, их доставку на остров, оплату труда рабочих, сторожа. Также выделили 250 рублей для офицера на разъезды по островам. Наряду с подробной и живой перепиской в архивах сохранились очень интересные, красивые проекты маяков с перспективой строительства на близлежащих островах.

Во Франции, где в свое время на скалах и отмелях в открытом океане было построено немалое количество маяков, смотрители делили их на три категории: «ад» – маяки, стоящие прямо в море вдалеке от материка, «чистилище» – маяки на островах и, наконец, «рай» – те, что стоят на берегах материка. К какой категории отнести маяки Гогланда, сказать трудно, но одно можно утверждать: несмотря на нетронутую, дикую красоту острова, пьянящий воздух и море, раскинувшееся вокруг, жизнь здесь сурова и сложна. Да и сама работа тоже.

Смотритель Северного Гогландского маяка Николай Тихонович Макоренков, рассказывая о своем хозяйстве, сетовал на качество работ: строили маяк стройбатовцы, и свинцовые прокладки между блоками маяка, герметизирующие швы, были установлены плохо, из-за чего вода попадает внутрь башни. Сам он на этом маяке с 1967 года. Работал простым механиком, потом стал старшим. В его команде было много людей. Но штат сокращали, и теперь маячную службу они несут вдвоем с женой Риммой Павловной. Старожилы Гогланда.

А разговаривая со смотрителем Южного Гогландского маяка Василием Никитиным, я живо представлял, как во время осенних и зимних штормов стены домов на южном мысе, стоящих на берегу у самой воды, покрываются толстой коркой льда. Обращенные к морю фасады в этом месте серьезно пострадали: во многих местах разрушена штукатурка, обнажившая кирпичную кладку. Волны в непогоду с яростью обрушиваются на берег. Зимой часты снегопады, и единственную связывающую северный и южный берег дорогу заметает, даже на военных «Уралах» здесь бывает не проехать. Смотрителям нередко приходится преодолевать весь этот путь, который по петляющей дороге составляет более 15 км, на лыжах. На переход уходит короткий зимний день. Переночевав и взвалив на плечи тяжелый рюкзак со всем необходимым, отправляются обратно. Провизию доставляют с Большой земли два раза в год, весной и осенью. Вместе с продуктами питания на остров привозят все необходимое для обеспечения жизнедеятельности маяков.

Навигация в этих водах непроста, раньше по несколько недель приходилось ждать кораблей: им из-за непогоды не давали разрешения на выход. В наши дни ситуация значительно лучше, морское сообщение с Выборгом и Кронштадтом надежно налажено. Тем не менее остров остается островом, и в экстренных ситуациях связь с Гогландом обеспечивает вертолет. А такие случаи, к сожалению, тоже происходят, больницы на острове нет.

Маякам нужна серьезная реставрация. И если Северный маяк еще в хорошем состоянии, то Южный требует срочного ремонта: внутренние помещения, винтовая лестница, двери, стены и окна, смотровая площадка – все нуждается в масштабных восстановительных работах. В самом маячном городке, где когда-то проживало семь-восемь семей, нынче осталась лишь семья смотрителя Никитина и механик Андрей Черемухин.

С вершины, на которой стоит Северный Гогландский маяк, открываются потрясающие виды: море, острова, корабли. Совсем рядом проходит морская граница, разделяющая территориальные воды Финляндии, Эстонии и России. Отсюда в ясный день хорошо видно Котку – большой финский порт.

В европейских странах практически все маяки перевели на автоматическое управление. Те, что закрыты за ненадобностью, сделали гостиницами, передали музеям. Некогда служившие мореходам маяки стали объектами исторического наследия и служат развитию туризма. В России многие из них переживают не лучшие времена, и маяки Гогланда не исключение…

С уверенностью можно сказать лишь одно: они нужны, и откладывать их реставрацию пагубно и опасно.

Сколько же таких маяков несут службу по всей России?

Визит на Гогланд завершил для меня знакомство с маяками на дальних окраинах нашей Родины. Самый первый маяк, на котором я побывал, – на Камчатке, в Авачинской бухте. Словно оторванные друг от друга братья, они стоят на разных берегах, имеют разные характеры, историю и судьбу. Совсем как люди.

Каждому моряку, несущему ночную вахту, знакомо светлое чувство, когда на горизонте появляется долгожданный огонь маяка. Так пусть сохранится этот свет…

Глава 12

Возвращение в Австралию. В поисках волн

Как можно было решиться на такую дальнюю поездку с годовалым ребенком, ума не приложу. Но мы были молоды и смелы. А смелость, говорят, города берет.

Моей дочери Тае только исполнился год, когда мы подали документы на туристическую визу в Австралию. Одновременно я сформировал бюджет путешествия и ждал визу. Получить ее к желаемому сроку нам не удалось, Департамент миграции запросил дополнительную информацию. Я ее сразу предоставил и снова стал ждать. Сроки отпуска пришлось сдвинуть, мы были в неведении, чем все закончится. И спустя несколько дней долгожданная виза для всей семьи была у нас на руках. Мой руководитель подписал отпуск на новые даты.

Я замыслил поездку по самым удивительным городам и местам штата Виктория, а еще непременно хотелось показать моим девчонкам Двенадцать Апостолов. 22 февраля 2018 года мы вылетели в Мельбурн.

При пересадке авиакомпания «Эмирейтс» потеряла нашу детскую коляску. Обнаружив это по прилете, мы не могли решить проблему вплоть до поездки в прибрежный город Торки. А в мельбурнском районе Эссендон ходили по ночному городу, пытаясь угомонить нашу дочурку. Сказывался долгий перелет и смена часовых поясов. Она у нас засыпала только в коляске.

Но через день-два уже вошли в местный ритм и отправились к побережью в район Сент-Килда и на пирс, где нам снова не повезло увидеть пингвинов.

В Мельбурне мы провели два дня и потом выдвинулись в небольшой прибрежный городок Ошен-Гров на полуострове Белларин. Он примерно в 96 км от Мельбурна, до него полтора-два часа на автобусе.

Мы выехали ранним утром, полные ожиданий от встречи с Океаном.

На подъезде к городу я спросил у водителя, где нам лучше выйти, чтобы кратчайшим путем дойти до гостиницы. По моим данным, она недалеко от побережья.

Доехав до нужного места, вышли из автобуса – и оказались посреди поля. Его длинной ровной полосой пересекала дорога. Куда идти дальше, неизвестно. У меня лишь адрес нашей гостиницы, караван-парка. Побережья тоже не видно. Это какая-то австралийская глубинка. Наш караван-парк, по всей вероятности, где-то поблизости, но скрыт от глаз.

Мы стоим среди поля, не зная куда идти. Автобус ушел, по полю гуляет ветер. Вокруг безлюдная равнина. Тая расплакалась, а вслед за ней и Даша. Где этот караван-парк? Я пытаюсь их успокоить, потом бегу сквозь рощу, выскивая наугад нужную тропинку. И довольно скоро вижу строения гостевого дома…

– Ура, нашел! – кричу своим девочкам.

Взваливаю на плечи тяжелый походный рюкзак, беру остальные вещи, идем к заветной цели.

Навстречу нам вышел хозяин гостевого дома Серафино. Типичное имя для итальянца, кем он и был. Получив от него ключи от домика, мы начали размещаться, и дочь постепенно успокоилась. Через какое-то время заглянул Серафино и предложил отвезти нас в магазин. Это было очень кстати. Я готов был пойти на все, чтобы дочке и жене здесь понравилось.

Мы пригласили его на ужин, и уже вечером Серафино за бокалом австралийского шираза рассказывал нам о своем отце, который прибыл в Мельбурн буквально в шортах и футболке, но очень скоро понял, что зимой здесь бывает прохладно. Да, самый холодный месяц в Австралии – июль. Но он полюбил эту страну и остался в ней жить, сказал Серафино. Здесь родились его дети.

Потом мы вышли на побережье, дул сильный ветер, но разве это могло испортить впечатление от увиденного? И, кстати, я радовался, что в Москве мы позаботились о приобретении детской штормовки.

Мы вливались в размеренную жизнь Оушен-Гроува. Утром и после обеда ходили на океан, который, как оказалось, находился рядом, по другую сторону небольшого, покрытого кустарником песчаного холма. Каждый вечер прогуливались в соседний городок Пойнт-Лондсдейл. Часто мы возвращались уже затемно по остывающему песку: за спиной горел маяк, построенный в 1884 году, в засыпающих водах океана играли его огни.

В Оушен-Гроуве я снял интервью с Серафино для своего второго фильма об Австралии. Харизматичный итальянец – пожалуй, один из самых доброжелательных хозяев гостиниц, мне известных, – рассказывал о городе и маяке.

Наш интерес к континенту не ослабевал, и вскоре мы оказались в серф-городке Торки, лежащем западнее Оушен-Гроува – в 26 км от него. Сюда авиакомпания наконец доставила нам коляску, по которой дочь так скучала, и Тая стала спать намного лучше.

Часто гуляя по приподнятым над землей пешеходным дорожкам, которые австралийцы устраивают вдоль прибрежной полосы, мы останавливались возле таблички со словами американской поэтессы Джоан Уолш Англунд: «С каждой волной море продолжает свою длинную зеленую историю, которая никогда не заканчивается».

Торки считается престижной серф-деревней, здесь находится знаменитый пляж Беллс, где уже много лет проводятся международные соревнования по серфингу. Я взял урок в Torque Surfing Academy – вода здесь, конечно, теплее, чем в Португалии, – а потом владелец этой школы Гейли по моей просьбе показал мне этот пляж.

Солнечный день, океан бушует во всей красе. Пологий берег омывает мощное отбойное течение, создающее не только крупные, но и быстрые волны. Несколько серферов выполняют различные трюки: разгоняются вдоль гребня, делают крутые повороты, рисуют восьмерки. Я достаю свою зеркалку и делаю несколько кадров с разных точек.

Со смотровой площадки Гейли обращает мое внимание на разные оттенки воды вдалеке. Она подступает к берегу слоями. Действительно, если присмотреться, можно увидеть четкие границы этих слоев. «Вода разной температуры, – объясняет он, – не смешивается в океане».

Спускаемся к пляжу. У выхода к нему власти штата Виктория установили на смотровой площадке камень с табличкой в честь 50-летия соревнований, которые проводятся с 1962 года.

Еще несколько памятных фотографий – и мы возвращаемся в город.

Следующий день ознаменовался интересной встречей в Музее серфинга города Торки. Хотя вся экспозиция музея, открытого в 1993 году, помещается в нескольких залах, она детально погружает в серф-культуру. Увидеть первые доски серферов этого побережья. Узнать, что говорили о катании на волнах известные писатели, например Марк Твен и Джек Лондон.

На выходе я знакомлюсь с Крейгом Бейрдом, куратором музея.

Его биография заслуживает отдельного рассказа. Крейг работает в музее с 1994 года. Вошел в мир серфинга, едва окончив школу. В самом начале своего профессионального пути Крейг работал менеджером в серф-магазине Piping Hot, потом 26 лет занимался росписью серф-досок для известных компаний – например Rip Curl и Watercooled. Крейг также сотрудничал со знаменитыми шейперами – мастерами авторских серф-досок, которые, как правило, сами серферы, понимают изнутри культуру серфинга и знают секреты изготовления досок.

История серфинга в Австралии вызывает у меня живой интерес, именно здесь несколько лет назад я впервые испытал себя в этом виде спорта, который даже не просто спорт, а философия и образ жизни. И я прошу Крейга рассказать о пляже Беллс, этом легендарном месте. Как там зародились самые долгоживущие соревнования по серфингу?

Крейг начинает свой рассказ в энциклопедической манере, и, чтобы не утомлять читателя, я изложу некоторые его ответы своими словами.

– Беллс-Бич – средоточие множества подходящих для серфинга мест. Здесь ритмичные волны, естественный амфитеатр с отличным обзором. В январе 1962 года прошло первое соревнование по серфингу, в 1963-м – первые ежегодные пасхальные соревнования. В 1965-м фотографии шестиметровых волн появились на страницах газет и журналов, и Беллс-Бич прославился как высококлассный серф-спот. Серферы из Австралии и со всего мира устремились сюда, чтобы поймать большую волну.

Я читал где-то, что серферы построили дорогу к пляжу, – говорю я Крейгу. Хотелось бы узнать об этом подробнее. Он кивает: «Да, серферы-пионеры из Клуба спасателей Торки облюбовали это место еще в 1949 году, но добираться до пляжа Беллс им было непросто. В 1960 году Джо Суини, член Клуба спасателей Торки, а в прошлом олимпийский борец, арендовал бульдозер, чтобы расчистить спуск к пляжу. Он взял по одному фунту с каждого из своих товарищей-серферов, чтобы возместить затраты».

Мы возвращаемся в музей, прячась от слепящего солнца, и он продолжает свой рассказ:

– В 1970 году Беллс-Бич стал местом проведения пятого чемпионата мира по серфингу. В 1981 году профессиональный серфингист Саймон Андерсон выиграл здесь пасхальные соревнования, покорив шестиметровые волны на усовершенствованной трехреберной доске Thruster, которую сам разработал. Андерсон, можно сказать, задал стандарт индустрии – в изготовлении большинства досок для серфинга по всему миру использовались его дизайнерские решения.

В Беллс-Бич заботятся о сохранении природного ландшафта. В 1973 году создали первый в мире заповедник для серфинга. Скульптура «Волна», скульптуры из песчаника «Дух серфинга» и мурал «Коори» – работы местных художников, ты их, наверное, видел, – это знаковые культурные символы.

В прохладном зале музея я задаю Крейгу вопрос об истоках серфинга.

– Эти истоки, можно сказать, теряются в тумане древности, – загадочно произносит Крейг. – Никто не знает точно, откуда он появился. Полинезийские искатели приключений постепенно распространяли по всему региону обычаи и поведенческие привычки тихоокеанских жителей. В Перу, например, рыбаки выходили в море на тростниковых каноэ – их называли caballitos de tortora, то есть лошадки из тростника, – а обратно возвращались, используя приливную волну. Есть даже некоторые свидетельства доисторического серфинга на пляжах Западной Африки. Ясно одно: люди, жившие рядом с Океаном, в какой-то момент осознали, что, оседлав неустанные волны прибоя, можно обеспечить себе «бесплатную поездку» до берега.

Первые документальные свидетельства о серфинге относятся к XVII веку и принадлежат европейцам – исследователям Тихого океана. В записках 1768 года о своем путешествии Луи де Бугенвиль в деталях рассказывает, как таитянин катался на волне стоя. После экспедиций капитана Джеймса Кука появилось множество описаний таитянского серфинга. Это зрелище, похоже, повергало европейцев в недоумение, авторы с трудом подбирают слова, чтобы изобразить увиденное. Однако все свидетельства описывают таитян, а потом и гавайцев, уверенно и довольно долго катавшихся на волнах.

На Гавайях серфинг и вовсе стал неотъемлемой частью островной культуры, праздником животворящей силы океана. Многие занятия, связанные с серфингом, сопровождались обрядами – например, всякий раз приносились дары, когда для изготовления досок вырубались священные деревья. Для ритуалов и наблюдения за серфингом выделялись особые места. Проводились соревнования по серфингу, и их участники часто ставили на кон свое имущество. Социальный статус человека определял, на доске какого типа ему можно кататься. Многие гавайские вожди и представители знати считались мастерами серфинга. Для гавайцев серфинг стал традицией, не только физической активностью, но и духовной практикой.

А западная культура вряд ли принесла что-то хорошее для традиционных обществ, размышлял я вслух. И Крейг это подтверждал.

– С появлением западных миссионеров на Гавайских островах искусство серфинга переживает не лучшие времена. Серфинг и все с ним связанное рассматривается как дело непристойное и бесполезное, да и просто несовместимое с убеждениями миссионеров. Традиция исчезает в волнах завезенных европейцами эпидемий, вытесняется новой религией. К началу XX века адептов серфинга осталось совсем немного, они катались на каноэ и досках в местечке под названием Вайкики.

Возрождение серфинга связано с именем Александра Хьюма Форда. Он поверил, что у этого спорта есть будущее, и создал на пляже Вайкики каноэ-клуб Outrigger. Так скромно начиналась новая история серфинга, пережившего затем бурный рост и менее чем за столетие ставшего популярным во всем мире. Самым искусным из молодых гавайцев, продолжавших традиции серфинга в каноэ-клубе Outrigger, был Дьюк Каханамоку – пловец мирового класса, рекордсмен мира и золотой медалист Олимпийских игр. Его способности признавались во всем мире, к нему поступали приглашения участвовать во многих соревнованиях по плаванию. Так в декабре 1914-го – январе 1915-го он оказался в Сиднее.

Дьюк был в составе гавайской команды, которую пригласили в Австралию для участия в чемпионате штата Новый Южный Уэльс по плаванию. В Австралии Дьюк смастерил доску из сахарной сосны и демонстрировал искусство серфинга в основном на пляже Фрешуотер в Сиднее. Австралийцы были поражены. До этого в Австралии досок для серфинга, можно сказать, и не было, кроме тех, что были привезены кем-то из путешествий. И еще меньше было серферов, умеющих на них кататься. Визит Дьюка стал, можно сказать, отправной точкой истории современного серфинга. Этот спорт начинает быстро набирать популярность в Австралии. В какой-то момент серферам даже пытались запретить посещать пляжи Сиднея, после того как тяжелые доски стали причиной нескольких серьезных травм.

Дьюк оставил свою доску в Австралии – подарил молодому серферу Клоду Уэсту. По ее образцу изготовили себе доски и другие австралийские серферы и начали кататься на волнах. Одним из таких новообращенных был Чарльз «Снежный» Макаллистер. Кататься он начинал на гладильной доске своей матери, а в конце концов стал многократным победителем соревнований по серфингу. Всю свою жизнь Макаллистер посвятил океану и продвигал серфинг на самых разных уровнях.

Прошло время, и цельные деревянные доски превратились в полые фанерные, а также стали длиннее – согласно замыслу Тома Блейка, молодого американца, жившего на Гавайях. Том придумал более удобную доску, чем громоздкие «оло» из цельного дерева, традиционные для гавайцев. Теперь, чтобы облегчить конструкцию, делали деревянный каркас и обшивали его судостроительной фанерой, но доска все равно весила около 20 кг. Такие доски стали использовать на Гавайях, в Америке и Австралии, где серфинг тогда и был в основном распространен. В Австралии такая доска стала стандартным снаряжением для серферов, объединявшихся в клубы спасателей, которые работали на пляжах. Некоторые особо увлеченные, хоть и немногочисленные серферы катались на этих досках и после Второй мировой войны – вплоть до середины 1950-х. А в 1950-е все кардинально изменилось.

Я слушал эту историю и поражался информированности своего собеседника.

– В 1956 году команда американских серферов прибыла в Австралию – на фестиваль в Торки, проводившийся в рамках Олимпийских игр в Мельбурне. После официальных соревнований американцы Том Зан, Грег Нолл и Боб Бернсайд были замечены катающимися на более коротких и легких досках из пробкового дерева и стекловолокна в стиле «малибу». Это произвело фурор – австралийские серферы впервые увидели такую конструкцию. Это был еще один поворотный момент в истории серфинга – на австралийских пляжах появилось новейшее снаряжение. Короткие и легкие доски, впервые оснащенные плавниками, стало проще и производить, и использовать.

Пробкового дерева не хватало, и со временем появились пенополиуретановые доски с покрытием из стекловолокна – их производили в беспрецедентных количествах. Благодарная публика смотрела фильмы о серфинге и читала журналы, посвященные серфингу. Появилась и специальная одежда. Словом, он вошел в моду. Немало было тех, кто обесцвечивал волосы, будто они выгорели на солнце, как у серфера.

В 1960-е годы Австралия переживает серферский бум, интерес к серфингу растет – это и спорт, и увлекательный летний досуг.

Среди спортсменов прославился молодой австралиец Бернард «Миджет» Фаррелли, который в 1963 году на Гавайях выиграл турнир Makaha Invitational – это неофициальный чемпионат мира по серфингу. А в 1964 году подкрепил свой впечатляющий успех, завоевав первый официальный титул чемпиона мира по серфингу на пляже Мэнли в Сиднее. Так он громко заявил об австралийском серфинге на международном уровне и подогрел интерес к этому виду спорта в самой Австралии. Жизнь здесь сосредоточена на побережье, климат благоприятен, поэтому огромное число австралийцев увлекается серфингом и пляжной жизнью. Они естественным образом унаследовали культуру серфинга, – улыбаясь, добавляет Крейг.

Мы осматриваем доски пионеров серфинга штата Виктория, и Крейг продолжает:

– Молодые австралийцы стекались на пляжи. Появлялись серф-клубы – только их не надо путать с серфинг-клубами, спасающими жизни. Была создана Австралийская ассоциация серфинга (ASA).

Через молодежные СМИ распространялся язык серферов, который мало кто из посторонних мог понять. Все эти мудреные названия серф-брейков, снаряжения, стилей, приемов… Развивалась серф-музыка. Иногда это были почти племенные барабанные биты и обжигающий гитарный инструментал. А такие музыканты, как Дик Дейл («король серф-гитары»), или коллективы – сиднейские группы The Atlantics (альбом «Bombora» (1963), The Denvermen («Surfside» (1963), – внесли вклад в создание этого течения. Затем The Beach Boys применили изысканные и инновационные методы записи, которые прославляли жизнь в воде, пляжные кутежи и девушек, девушек и снова девушек. Даже машины, которые серферы загружали для поездок на пляж, имели собственный стиль и часто становились темами серф-песен.

Мир серфинга был всеобъемлющим! Он превратился в полномасштабное молодежное увлечение, но его привлекательность раздвинула рамки возраста участников. Серфинг был широко известен, его показывали на больших экранах в кинотеатрах, о нем писали в журналах, он неизбежно появлялся на пляже. Почти каждый хотел стать серфером или хотя бы выглядеть им. Фаррелли был самой узнаваемой фигурой, но множество молодых австралийских серферов хотели бросить вызов его первенству.

Первым среди них был дерзкий молодой серфер из Сиднея по имени Роберт «Нэт» Янг. Отполированный, расчетливый и утонченный стиль Фаррелли столкнулся с более актуальным и агрессивным стилем Янга и других. И все же Нэт добился победы на чемпионате мира в Сан-Диего в 1966 году.

Люди начали задумываться о том, что именно представляет собой серфинг. Было относительно немного тех, кто мог заниматься серфингом на конкурентоспособном уровне или действительно к этому стремился. Подавляющее большинство катались на волнах просто ради удовольствия, чтобы развлечься на солнце или почувствовать связь с природой. По мере приближения 1970-х годов сформировались два различных лагеря: одни рассматривали серфинг как соревновательное и профессиональное занятие, а другие занимались серфингом из любви к нему. Соул-серферы – серферы для души, а не для соревнования – путешествовали по побережью, как цыгане, в поисках хороших волн и веселых впечатлений. А соревнующиеся серферы и ассоциация серфинга продолжали пропагандировать серфинг как вид спорта…

В какое-то время в этой сфере наступил кризис идентичности. Некоторые рассматривали серфинг как контркультурное движение хиппи – со своим языком, взглядами и антисоциальными привычками. Серферов часто преследовали только за то, что они были серферами, и считали их угрозой приличному обществу. В то же время в рядах покорителей волн встречались и те, кто боролся с имиджем «хиппи-серфера», пытаясь продвигать серфинг как профессиональный вид спорта. К началу 1970-х годов профессиональные соревнования по серфингу были обычным явлением, а к середине 1970-х был учрежден чемпионат мира среди профессионалов, который впервые выиграл австралиец Питер Тауненд.

Процесс самоидентификации продолжался в 1980-е годы, когда в пасторальный мир серфинга хлынули флуоресцентные краски и идеи абсолютного профессионализма. Стиль и изящество традиционного серфинга уступили место стремительной смене направлений и более агрессивной состязательной атаке. Том Кэрролл, Дэмиан Хардман, Бартон Линч, Пэм Берридж, Венди Бота, Полин Менцер – все они выиграли профессиональные чемпионаты мира по серфингу. Австралийские спортсмены доминировали на мировой арене.

– А что происходило с досками, – спрашиваю я.

– Развитие досок для серфинга было довольно линейным до середины 1980-х, с тенденцией к более коротким и легким доскам и с некоторыми экстремальными экспериментами. Длина доски составляла около шести футов. Затем серферы начали изучать варианты с несколькими финами (плавниками). Марк Ричардс популяризировал доски с двумя плавниками, а Саймон Андерсон перевернул мир серфинга с ног на голову, разработав революционный дизайн с тремя плавниками Thruster. В начале 1980-х нужно было быть в хорошей физической форме, чтобы правильно пользоваться этим инвентарем.

Затем произошло нечто любопытное. Многие производители досок родом из периода бума серфинга конца 1950-х и начала 1960-х годов помнили удовольствие от катания на более длинных досках. Шейперы обновили идею лонгбордов, сделали их из современных легких материалов и адаптировали несколько плавников для улучшения характеристик. Зародился современный лонгбординг. Гидрокостюмы согревали серферов, лиши обеспечивали душевное спокойствие (больше не нужно долго плавать, чтобы подобрать доску для серфинга), изменился необходимый уровень физической подготовки. Современные лонгборды вернули людям острые ощущения от скольжения, гибридные доски позволили улучшить плавучесть, а буги-борды давали возможность заниматься серфингом даже детям, причем любого возраста. Теперь встать на доску мог любой желающий.

Моя дочь останавливается у скульптурной фигуры волны с доской и подробно ее изучает. А мы продолжаем слушать рассказ Крейга.

– На многих известных пляжах появлялись школы серфинга, в которых использовались мягкие доски, разработанные на основе особой технологии. Они были безопаснее досок из стекловолокна, то есть большие группы людей могли учиться на достаточно ограниченном пространстве. Снаряжение для серфинга подолгу разрабатывалось и испытывалось, и серферы наслаждались технически все более совершенными изделиями. Гидрокостюмы стали теплее и гибче, а разнообразие продуктов и компаний, занимающихся серфингом, продолжало расти.

Лэйн Бичли продолжил историю успехов чемпионов Австралии по серфингу, за ним последовали Мик Фаннинг, Джоэл Паркинсон и Стеф Гилмор. Лэйн беспрецедентно выиграл шесть титулов чемпиона мира подряд (всего семь!). Марк Окчилупо несколько раз возвращался в спорт, кульминацией его карьеры стало то, что он стал старейшим серфером, выигравшим чемпионат мира среди профессионалов в 1999 году. Многие считают, что это одна из величайших историй в спорте. Стефани Гилмор добавила свое имя в длинный список австралийских чемпионок, выиграв восемь титулов мирового профессионального серфинга среди женщин, что сделало ее самой успешной серфингисткой всех времен. Австралийские серферы продолжают укреплять имидж австралийцев как молодых, подтянутых, загорелых людей, любящих пляжный отдых, – заключает Крейг.

Мой последний вопрос касается истории этого музея. Кто вообще создал его и когда? Крейг отвечает со свойственной ему основательностью:

– Наш музей, первоначально называвшийся Surfworld, был детищем пионеров серфинга – Питера Троя, Вика Тантау и Эла Рида, которые пытались сохранить богатое серфинговое наследие Австралии, прославить ведущих деятелей спорта и масштабировать одно из самых загадочных и волнующих занятий на весь мир. Они собрали большую часть материалов для экспозиции.

Трой и Тантау – ключевые фигуры в истории серфинга в этой части мира, но с совершенно разными заслугами. Трой путешествовал по миру, занимаясь серфингом в самых отдаленных уголках планеты. Его считают источником вдохновения для серферов в Бразилии. Он был человеком, который запустил соревнования в Беллс-Бич. Тантау был пионером в производстве досок. Он предоставил основное снаряжение для серферов в период, последовавший за появлением легких досок «Малибу» в Австралии в 1956 году, и во многом заложил основу для индустрии серфинга, которая впоследствии развилась в городе Торки, где мы сейчас находимся.

По мере того как их вовлеченность усиливалась, они понимали, что должен быть дом, место, где все лучшие атрибуты серфинга будут сохранены и представлены широкой публике. Куда серферы смогут прийти и вспомнить достижения австралийских чемпионов.

Питер Трой, в частности, потратил годы неоплачиваемой работы на установление контактов, поиск подходящих экспонатов и общение с ассоциацией серфинга и другими заинтересованными сторонами.

Потребовалось некоторое время, чтобы музей стал чем-то большим, чем просто идея. Так появился австралийский Национальный музей серфинга. Он стал реальностью.

Вот такая история получилась, в ней ничего нет лишнего, а все вместе это главы одного действия – развития серфинга на Зеленом континенте. Символично, что я услышал ее в той части побережья, где впервые попробовал серфинг.

Прощаемся с Крейгом и, наполненные впечатлениями, выходим на залитую солнцем улицу.

На следующий день мы отправились на пляж Жан-Жук, где вдоволь нанырялись в теплых волнах. И потом поехали в еще одну точку нашего путешествия – город китобоев Уоррнамбул, лежащий в 177 км от Торки. Мой подробный рассказ[13] об этом месте увидел свет в яхтенном журнале «Тарпон».

Так было всегда: причина, по которой зарождались целые города и поселения, вдруг может исчезнуть, уйти в небытие. А вслед за этим исчезнут и люди. Так могло случиться и с Уоррнамбулом, городом китобоев. Но он выстоял и сегодня живет настоящим, развивается и процветает. Нигде в своем путешествии по Австралии я не ощущал сильнее связи времен и близости наследия первопроходцев, чем здесь.

Наш путь к Уоррнамбулу лежал через весь штат Виктория. Еще в вагоне, на подъезде к станции в викторианском стиле, одна из наших спутниц, уроженка этих мест, сказала: «Вы непременно полюбите этот город. Он очаровывает». И оказалась права…

Считается, что первым европейцем, увидевшим залив Уоррнамбула в самом начале XIX века, был французский морской офицер и исследователь Николя Боден. С борта своего судна он сделал абрис здешнего берега и нанес его на карты.

Скоро это место стало хорошо известно китобоям: китобойный промысел и охота на тюленей были в ранние времена освоения Австралии основным родом деятельности на южном побережье штата Виктория. В это время возникла острая нужда в землях для поселенцев и фермеров, что подстегивало интерес к новым территориям.

В начале 1830-х годов здесь высадились и обосновались первые поселенцы. Главными их занятиями были рыболовство, китобойный промысел и охота на тюленей, но скоро доходы стали приносить заготовка леса и скотоводство. Местные жители продавали пиломатериалы, шкуры скота, китовую кость и морские раковины.

В 1836 году шотландский исследователь Томас Ливингстон Митчелл после своей экспедиции по Западной Виктории доложил в Сиднее, что эти земли готовы для немедленного освоения цивилизованным человеком. Поселенцев в этих краях становилось все больше: за первой волной шла вторая. В июле 1847 года начались первые продажи земельных участков в Уоррнамбуле, на берегах устья реки Хопкинс. С этого времени и принято отсчитывать возраст города.

Китобойный промысел оставался важнейшим делом в течение всего XIX века и одним из самых прибыльных. Его продукты были востребованы во всех странах и в самых разных областях человеческой деятельности. Ворвань – жир, вытапливаемый в огромных котлах из подкожного сала китов, – применялась для смазки механизмов, в качестве лампового масла, в мыловарении, парфюмерии, кулинарии. Из голов кашалотов добывали нежнейшее вещество спермацет, которое широко употреблялось в медицине. Из него также делали лучшие свечи и масло для осветительных приборов. Китовый ус был незаменим в галантерее (кринолины и корсеты, зонты и гребни). Китовая кость использовалась как строительный материал, годилась для изготовления кухонной утвари и различных инструментов.

Вся эта продукция была жизненно важна и для новых колоний, шла и на внутренние нужды, и на экспорт. А тут место, куда киты приходят сами!

На побережье стали строить китобойные станции. Первое время на китов охотились с небольших шлюпок, которые базировались не на китобойном судне, а прямо в городе и его окрестностях. Добычу буксировали к берегу, где на китобойной станции тушу полностью разделывали.

Уоррнамбул рос и богател, становился очень оживленным местом. Его порт был оборудован двумя пристанями: одна обслуживала регулярные прибрежные перевозки пассажиров, другая отвечала за перевозки товаров и грузов. В округе появилось множество фермерских хозяйств, и главными предметами экспорта в этот период были шерсть, пшеница, картофель и молочная продукция. К концу XIX века город переживал настоящий градостроительный бум: здесь появились солидные административные здания, церкви, конторы, богатые дома. Все они были добротно построены, щедро декорированы лепными и коваными украшениями – последние местами напоминали искусное кружево. Все в этом городе было пропитано морем, включая названия улиц. Вот и сегодня можно пройтись по Ошен-Грув или Фицрой-роуд, прогуляться по Whale Avenue, зайти в театр «Маяк». Но главная достопримечательность и подлинное украшение этого удивительного городка – Флагстафф Хилл Маритайм Вилладж, аутентичный район, наглядно демонстрирующий, как жил Уоррнамбул на заре своего основания. Флагшток был установлен здесь в 1850-х годах и служил навигационным знаком. Кроме того, он использовался в качестве городского средства коммуникации: с помощью сигнальных флагов на нем передавались важные сообщения в порт. Морская деревня – первое поселение, давшее начало всему городу, – была с любовью восстановлена и открыта для посетителей в 1975 году. Этому предшествовало три года планирования территории и строительства. На протяжении последующих лет музейный объект расширялся, обогащаясь вновь построенными или реконструированными зданиями и экспонатами, и занял площадь 4 гектара.

В этом месте с головой окунаешься в прошлое. В центре морской деревни находится озеро, на глади которого – лодки и парусники того времени, причем некоторые из них подлинные исторические суда, заботливо восстановленные умелыми руками. Дорога к озеру идет мимо чайных комнат, а также старинного здания банка, пожарной станции и морского офиса. Здесь же стоят маяки, огни которых в былые времена помогали морякам. На берегу озера находится мастерская по пошиву и ремонту парусов. Куда бы вы ни заглянули, везде свидетельства былой эпохи. Такой яркой коллекции предметов морского обихода я не видел нигде! Атмосфера этого места очаровывает, здесь хочется провести целый день, знакомясь с тем, как жил когда-то морской городок.

Одна из самых запоминающихся экспозиций представлена в церкви Св. Николая. Внутри модели старинных парусников, а над алтарем установлен витраж ручной работы с изображением моряка у штурвала, за спиной которого стоит сам Христос.

В здешнем музее кораблекрушений хранятся удивительные артефакты, найденные на затонувших кораблях и поднятые с морского дна. Поражают масштабом поисковые операции, благодаря которым все это бережно отреставрировано и сохранено.

Есть в Уоррнамбуле и свой яхт-клуб, основанный в 1959 году. Его небольшой флот состоит из нескольких швертботов, но местные яхтсмены активны и, как показало знакомство с ними, доброжелательны. Я с удовольствием провел день в обществе командора яхт-клуба Джона Алена, по мере сил помогая в проведении очередной серии гонок.

Вернувшись в гавань, я обратил внимание на рыбака, кидавшего что-то в воду с края пирса. Оказалось, он заботливо подкармливал огромного тюленя. А тот с явным удовольствием хватал на лету лакомые куски.

К западу от яхт-клуба в океан впадает река Мерри, а неподалеку от ее устья находятся два небольших острова: Мерри и Мидл. Во время отлива к ним открывается путь посуху. Иногда на скалах среди бушующих волн можно увидеть замерших пингвинов. На закате такой сюжет приобретает особое очарование. В памяти всплывают рассказы о первопроходцах, местные легенды, истории кораблекрушений, и именно здесь вдруг ощущаешь, что эпоха исследований и великих плаваний еще не завершена…

Наше легендарное путешествие по австралийскому штату Виктория продолжалось. Новые места ждали нас, и вскоре мы взяли в аренду машину и отправились исследовать побережье и близлежащие города.

Выбор пал на Портленд, который находится западнее Уоррнамбула. В этом небольшом уютном городке мы посетили Австралийский национальный морской музей, где кроме прочего осмотрели копию корабля капитана Кука «Индевор», на котором он ходил в первую кругосветку. После чего, подкрепившись, поехали на маяк мыса Кейп-Нельсон. Этот мыс уходит острым углом в океан. Говорят, в сезон здесь можно увидеть китов.

Оставили машину на стоянке. По дороге к маяку никого не встретили и оттого почувствовали пронзительную уединенность берега, а вместе с тем, несмотря на шквалистый ветер и буйство океана, его молчаливое гостеприимство.

Было послеобеденное время, традиционное время сна Таисии, и жена решила уложить ее прямо в тени маяка, где наша дочь и уснула. Спокойный за них и абсолютно счастливый, я отправился снимать прибрежную линию.

Красивый белый маяк высотой 32 метра сложили из крепкого вулканического базальта и ввели в эксплуатацию в 1884 году. От него отходит длинная высокая стена, защищающая от штормов. Конечно, должность смотрителя давно упразднена, он управляется удаленно, но маяк по-прежнему указывает судам в прибрежных водах верное направление.

Крепкий ветер чуть не сбивал с ног, от него звенело в ушах. Я ушел достаточно далеко, снимая пенящиеся волны у этого изрезанного камнями и маленькими гаванями берега.

В другой день мы поехали к Двенадцати Апостолам. Эти известняковые исполины в океане находятся на восхитительном участке Великой океанской дороги и Берега Кораблекрушений – в национальном парке «Порт-Кэмпбелл». Они начали формироваться 10–20 миллионов лет назад, когда эта часть земли была морским дном. Известняк, образовавшийся из скелетов морских организмов, послужил прекрасным строительным материалом. Апостолы изначально выглядели как арки над водой, а после вымывания и обрушения в воду верхнего плеча, относительно недавно по сравнению с возрастом Земли, 5000–7000 лет назад, приняли современный вид – отдельно стоящих в океане скал.

Спустя годы я написал статью[14] об истории этих мест, предлагаю ее вашему вниманию.

После любого географического открытия следует долгий период исследований. Так было и с Америкой, и с Австралией. К концу XVIII века освоение Австралийского материка шло полным ходом. Европейские первопроходцы бороздили прибрежные воды, направлялись в глубину континента. На море наибольшими успехами увенчались исследования Мэтью Флиндерса и Джорджа Басса. Многие свои плавания оба совершали на совсем маленьких лодках, и их маршруты поначалу не выходили далеко за пределы Сиднейской бухты, тем не менее этого было достаточно для подготовки к более серьезным плаваниям. Одним из них стало 1000-мильное путешествие к заливу Уэстерн-Порт, расположенному неподалеку от Мельбурна – города, который со временем станет столицей австралийского штата Виктория. Крупнейший исследовательский успех капитана Басса – описание пролива между Австралией и островом Тасмания, по праву получившего имя своего первооткрывателя. Бассов пролив сокращал время морского перехода из Англии в Сидней на целую неделю.

Самые ранние поселения в штате Виктория возникли в местах китового промысла – Уоррнамбуле, Порт-Фэри и Портленде. Позже, в середине XIX века, в этих краях началась золотая лихорадка. В Викторию устремились искатели удачи. Целые флотилии судов потянулись к этим берегам. Но путь по океану был непрост. Многие суда терпели здесь кораблекрушение. Лишь два прибрежных города – Аполло-Бэй и Лорн – имели безопасные гавани.

Несмотря на неожиданно бурное развитие региона, сообщение между местными селениями было крайне затруднено непроходимыми тропическими лесами и долгое время осуществлялось только по морю. Путь от одного городка к другому по суше мог занимать несколько дней. Назрела настойчивая необходимость строительства дороги вдоль побережья. Но приступить к нему смогли лишь в начале XX века.

В 1912 году учредили Комитет областных дорог, а чуть позже было принято решение привлечь к строительству вернувшихся после Первой мировой войны солдат. В 1916 году поступило предложение провести дорогу вдоль береговой линии от Барвон-Хедс к Питерборо и соединить ее с уже построенной дорогой к Портленду, городку китобоев. Весь этот маршрут, связывающий главные города штата, и назвали Великой океанской дорогой. Идея привлечь к такому тяжелому труду вернувшихся с войны солдат вызвала много споров. Но ее сторонники выступали за то, что свежий морской воздух, красивые прибрежные пейзажи, купание и рыбалка во время отдыха помогут солдатам быстрее адаптироваться к мирной жизни. В 1918 году был создан Фонд Великой океанской дороги. Наконец-то работа закипела.

Строительство первой нити новой дороги (по маршруту Лорн – мыс Кейп-Паттон) шло крайне медленно и тяжело. В 1922 году был открыт участок от городка Истерн-Вью к Лорну. И лишь спустя 10 лет открыли второй участок – от Энглси до Аполло-Бэй. А вот строительство дороги к западу от мыса Кейп-Отуэй оставалось незавершенным вплоть до 1980-х годов. Но в конце концов ее все-таки проложили!

Возле Истерн-Вью возвели мемориальную арку с табличкой: «Эта дорога построена в память о заслугах тех, кто воевал в Первую мировую».

Мыс Отуэй – самая южная точка штата Виктория. Он выдается далеко в океан и словно парит над водой, поднимаясь над ней на 90 м. Для нас Отуэй был местом давних устремлений, попасть сюда я мечтал со времен первой поездки в Австралию. Дорога вела через непроходимые, дремучие леса, и, глядя по сторонам, я понимал, с какими трудностями сталкивались ее строители.

В разгар освоения Австралийского континента множество судов направлялось к этим берегам. Они шли к Сиднею, первому поселению европейцев на материке, к Мельбурну, уже успевшему стать экономическим центром страны. Путь из Европы в Австралию занимал от двух до трех месяцев. Парусники, обогнув мыс Доброй Надежды, пересекали Индийский океан и следовали вдоль австралийских берегов, но даже в самом конце этого долгого пути по бескрайним водам их ждали испытания. Здешнее побережье – сплошные скалы да мели. Бассов пролив хоть и сокращал время пути на целую неделю, таил в себе много опасностей. Навигация в этих водах была крайне сложной, и необходимость точно знать местоположение судна становилась для капитана вопросом номер один. Именно поэтому стояла задача установить на этих берегах маяки. Вначале на мысе Отуэй зажигали сигнальный костер, а в 1846 году начали возводить маяк, завершив работы спустя два года.

Можно представить себе радость и ликование колонистов, которые в конце долгого пути видели наконец огни маяка на мысе Отуэй. Добро пожаловать в Австралию!

В дикой и суровой местности, где находился маяк, жил лишь сам смотритель и два его помощника. Строить жилье для их семей долгие годы даже не собирались. С каждым заходом солнца начиналась вахта смотрителя, затем его сменял первый помощник, а потом заступал второй и следил за огнями маяка до самого рассвета. Работать приходилось много: заниматься хозяйством, следить за уровнем масла, чистить лампы и стекла, вести вахтенный журнал. Огонь маяка не должен был померкнуть.

В 1891 году маячная лампа, имевшая 21 отражатель и работавшая на спермацетовом масле, была заменена керосиновой, и свет маяка Отуэй стал ярче, а потом там появилось электричество.

В 1859 году рядом с маяком построили телеграфную станцию, которая должна была обеспечить постоянной связью с Тасманией. Но эта идея провалилась, и в здании разместилась сигнальная станция страхового общества «Ллойд».

Некоторое время назад маяк был переведен на дистанционное управление, а позже и вовсе потушен. Он уступил свой пост современному маяку, построенному неподалеку. Огонь на старом маяке зажигают теперь лишь по особым случаям.

Маяк на Отуэе сегодня считается самым старым и самым почитаемым в Австралии. Его обязательно посещают все путешествующие по Великой океанской дороге, сюда специально приезжают многие любители старины и морских историй. Старше него на материковой части континента был только сиднейский маяк, но он уже демонтирован.

Юго-западное побережье Виктории зачастую было первой землей, которую видели пассажиры судов, идущих к Австралии, после долгого плавания. Можете себе представить их возбуждение и радость! Но бывало и так, что именно эти берега и прибрежные скалы были последним, что видели путешественники в жизни, если случалось кораблекрушение. Вход в Бассов пролив достаточно узок, и навигационная ошибка грозила трагедией. В разные годы на участке протяженностью около 60 миль, от Аполло-Бэй до Портленда, нашли свое последнее пристанище более 100 судов, и именно поэтому маяк на мысе Отуэй стали именовать Огнем надежды, а местное побережье получило название Берег кораблекрушений.

Среди первых зафиксированных здесь кораблекрушений – гибель парусника «Сара Энн» у берегов Порт-Фэри в 1836 году. В следующем году в этих же водах затонуло судно «Тиссель». И так год за годом. А в 1953 году сразу три судна потерпели крушение у берегов Уоррнамбула.

Места гибели судов вызывают сегодня невероятный интерес у дайверов и искателей сокровищ, привлекая к этому берегу тысячи туристов и сотни исследователей.

Одна из главных достопримечательностей Великой океанской дороги и Берега кораблекрушений – национальный парк «Порт-Кэмпбелл» и огромные скалы Двенадцать Апостолов. Много миллионов лет назад они начали формироваться из осадочных пород, а работа волн и ветра завершила картину, предстающую ныне перед наблюдателем. Скалы изменяются все время. Многие образовывали гигантские арки над водой, а после вымывания и обрушения в воду верхней части превращались в отдельно стоящие. Одна из таких арок – Лондонский мост – сохранилась до сих пор. Ее свод нависает над бушующими волнами. Увидеть это творение природы может каждый, кто отправляется в сторону Питерборо, уютного городка на маршруте Великой океанской дороги.

Сильный прибой и порывистые ветра продолжают свое дело: в 2005 году одна из скал, подточенная волнами, обрушилась в океан. Так что стоит поспешить в это поразительное место.

Мне хотелось рассказать об этих местах широкой аудитории, и, начав работать внештатным корреспондентом в журнале Discovery, я подготовил статью[15] о маяках австралийского побережья.

Они похожи друг на друга и не блещут архитектурными изысками, но их значимость трудно переоценить. Их свет – первое, что после долгого, утомительного и порой опасного плавания из Европы видели в XIX веке путешественники, направлявшиеся на континент, который когда-то именовался Неведомой южной землей. Этот свет дарил надежду и предвосхищение чего-то нового, наполнял сердца верой в лучшее и указывал путь в неспокойных водах Бассова пролива, скрывающих камни и острые как бритва скалы.

С момента основания в 1835 году Мельбурна на берегу тихой гавани Порт-Филлип вопрос строительства маяков был наиболее важным в Австралии. Вход в залив очень узок, всего три километра, приливные течения здесь очень сильные, а дно загромождено камнями и таит отмели – даже в XX веке для безопасного входа в бухту капитанам судов требовалась помощь местных лоцманских кораблей. На заре же освоения Австралии заход в бухту был сродни игре в русскую рулетку. Множество судов здесь разбилось или село на мель, и неспроста этот участок носит неофициальное имя RIP – аббревиатура от словосочетания Rest in peace («Покойся с миром»).

Поэтому нет ничего удивительного в том, что одни из первых и самых высоких маяков появились именно здесь, в местечках Квинсклифф и Пойнт-Лонсдейл. В Квинсклиффе сначала это было сооружение из местного песчаника, озарившее бурные воды светом от сжигаемого китового жира в 1843 году. Спустя 19 лет был построен новый маяк, 25-метровая башня из необработанного голубого камня, дошедшая до наших дней. Маяк Квинсклиффа – единственный в своем роде в Южном полушарии. До сих пор историки спорят, откуда взялся базальт для его постройки. Официальная версия гласит, что голубой камень добывался в пригородах Мельбурна и на баржах доставлялся в Квинсклифф, однако больше ни одного сооружения из такого материала в округе нет. И это наталкивает на мысль, что камень в Австралию был доставлен издалека. Например, в качестве балласта кораблей, пришедших из Шотландии, где подобная горная порода достаточно широко распространена. Как бы то ни было, маяк исправно выполнял свою функцию до конца XX века: в 1890-м его перевели на газ, а в 1924-м – на электричество.

До маяка в Пойнт-Лонсдейле, который местные жители называют просто «Белый нижний маяк», от квинсклиффского собрата можно неспешно дойти за час. Во время прогулки вдоль берега пейзаж будут оживлять корабли, курсирующие в обоих направлениях, к Мельбурну и обратно. До 1867 года смотрители ежедневно зажигали на нижнем маяке временные огни, потом здесь появилась постоянная масляная лампа. В 1902 году на месте старого деревянного маяка, готового разрушиться в любой момент, возвели классическую для таких сооружений начала XX века железобетонную постройку, лучшие виды на которую открываются с оконечности 200-метрового пирса, находящегося по соседству. В 1999 году этот маяк был полностью автоматизирован и теперь озаряет просторы ярким светом раз в 30 секунд.

Коалы, лениво жующие листья эвкалипта, безразлично взирают на строго одетую по моде XIX века женщину. Это Кэтрин Эванс, жена помощника смотрителя маяка мыса Отуэй, и только что она похоронила второго за год ребенка. Сценки из жизни тех, кто обслуживал маяки, разыгрываемые гидами музейного комплекса Маяк Кейп-Отуэй, наглядно демонстрируют, на какие жертвы приходилось идти одним людям, чтобы другие могли пройти сложный фарватер и пристать к берегу.

Маяк на мысе Отуэй, поднимающемся над водой на 70 метров, – старейший из ныне действующих маяков на всем континенте. Его возвели в 1848 году после двух лет напряженных и опасных работ: все материалы доставлялись морем, так как подъехать к месту строительства по суше тогда было невозможно. Этот участок побережья штата Виктория называется Берегом кораблекрушений – в этом месте сливаются холодное и теплое течения, поэтому здесь почти всегда штормит. История не сохранила сведений, сколько кораблей затонуло здесь во время строительства маяка, но известно множество случаев гибели судов даже после того, как маяк Отуэй был введен в строй.

Одна из самых захватывающих историй связана с трехмачтовым парусником «Эрик Рыжий». Названный в честь легендарного викинга корабль вез из Америки в Мельбурн швейные машины, слесарный инструмент, глобусы, вино, мебель и тюки отборного табака – чтобы представить все это на грядущей Всемирной выставке, которая должна была открыться в специально построенном по этому случаю Королевском выставочном центре.

После 85 дней пути из Нью-Йорка «Эрик Рыжий» стал обходить мыс Отуэй. Погода была слегка туманной, дул слабый юго-западный ветер. В общем, 4 сентября 1880 года она благоволила морякам, однако ошибка в навигации оказалась роковой: корабль налетел на риф прямо перед маяком. Парусник затонул всего за 12 минут, но потребовалось несколько недель, чтобы выловить из воды часть его груза, который вместе с обломками выбрасывало на 100-километровом участке побережья, от Аполло-Бэй до Питерборо. Некоторые обломки даже прибило к берегам Новой Зеландии, а то, что собрали в Австралии, пошло на строительство домов в Аполло-Бэй и парусного кеча, который был назван «Аполло». Местная легенда гласит, что торговля табаком из трюмов «Эрика Рыжего» продолжалась еще 10 лет после крушения.

Обломки корабля можно увидеть и сегодня. Часть корпуса лежит в песке на пляже, где река Паркер впадает в океан, якорь стоит рядом с маяком Отуэй, некоторые детали такелажа и внутреннего убранства выставлены в кемпинге, расположенном в нескольких километрах от мыса, и в музее Аполло-Бэй.

После появления маяка Отуэй нормального жилья для смотрителей и их семей не могли построить еще много лет. Люди ютились в землянках – возводить на продуваемом всеми ветрами мысе что-то не из камня было сизифовым трудом. Первый смотритель, лейтенант Лоуренс, продержался здесь всего три месяца. Говорят, что, получив эту должность, Лоуренс уже имел проблемы с алкоголем, но в этой глуши он окончательно спился. Ему на смену пришел Генри Бэйлес Форд – этот титан, по-другому и не скажешь, прослужил на маяке Отуэй 30 лет. Все тяготы с ним разделила его супруга Мэри-Энн, на хрупких плечах которой было нехитрое хозяйство. «Вахта смотрителя начиналась с заходом солнца. Потом, в два часа ночи, его сменял первый помощник, а в четыре часа утра на вахту заступал второй помощник и следил за огнями маяка до рассвета, – рассказывает Алекс, смотритель комплекса «Маяк Кейп-Отуэй». – Работать приходилось без перерыва, ведь смотрителю и его помощникам нужно было постоянно следить за уровнем масла. С наступлением утра они чистили лампы и стекла от копоти, заливали новое масло и готовили маяк к следующей вахте». Чуть легче работать стало лишь в 1891-м, когда масляная лампа, состоящая из 21 отражателя, была заменена на керосиновую. После этого сигнал с маяка Отуэй стал виден на 48 километров.

В 1859 году на мысе Отуэй была построена первая в Австралии телеграфная станция – власти планировали наладить постоянную связь между основной частью страны и островом Тасмания. По дну Бассова пролива проложили телеграфную линию до острова Кинг, лежащего примерно на полпути между материком и Тасманией. Первое сообщение было передано 29 сентября того же года, однако линия связи просуществовала недолго: кабель постоянно перетирался о камни, и в итоге здание телеграфа переоборудовали в сигнальную станцию «Ллойд», которая поддерживала связь с кораблями, направлявшимися в Мельбурн и выходившими из бухты Порт-Филлип. Это здание сохранилось до наших дней.

Неподалеку от маяка есть еще одно интересное с исторической точки зрения (но мало кому известное) место – бункер времен Второй мировой войны. Его втайне соорудили в 1942 году, а всего в южной части штата Виктория, по словам Пола Томсона, менеджера маячного городка на мысе Отуэй (куда входят сам маяк и домик смотрителя, прилегающий к ним музей, сигнальная станция и кемпинг), было построено четыре таких объекта. Причиной появления бункеров на юге Австралии стало событие 8 ноября 1940 года, когда в здешних водах на немецкой мине подорвался и затонул американский пароход «Сити оф Рэйвилл», став первой морской потерей США во время Второй мировой войны.

«До сих пор очень мало людей осознает, что немцы во время войны забрались так далеко на юг и потопили в Бассовом проливе три корабля, – рассказывает Пол Томсон. – Присутствие немецких мин и японских подлодок, которые несли на борту миниатюрные летательные аппараты, способные долететь до Мельбурна и сделать аэрофотосъемку, не разглашалось по простой причине. Осознание того, что противник находится здесь, совсем рядом, могло спровоцировать настоящую панику среди местного населения».

Сегодня на мысе Отуэй царят мир и спокойствие. Завораживающие виды побережья, открывающиеся с башни маяка, меняющиеся вместе с прохождением солнца по небу оттенки Океана, буревестники и альбатросы, которые ловят восходящие потоки ветра, – отсюда совершенно не хочется уезжать. На территории кемпинга находится несколько традиционных хижин аборигенов племени гадабануд, где можно познакомиться с обычаями коренного населения Австралии, а самые смелые смогут научиться играть на диджериду – инструменте, низкое звучание которого способно вогнать вас в транс. В соседнем эвкалиптовом лесу зарегистрирована одна из самых больших колоний коал в стране – этих флегматичных животных здесь так много, что существующая кормовая база не в состоянии их всех обеспечить едой. Поэтому власти Австралии регулярно переселяют коал отсюда в другие регионы, а больных и старых животных усыпляют.

Для кофеманов это тоже особое место: благодаря морскому воздуху, насыщенному парами эвкалиптовых масел, бодрящий напиток приобретает здесь необычный вкус. Многие австралийцы говорят, что именно на мысе Отуэй они пробовали самый лучший в своей жизни кофе.

После мыса Отуэй, если двигаться на запад вдоль океана, начинается самый живописный участок Великой океанской дороги. Шоссе, петляя вдоль берега, приведет вас к Двенадцати Апостолам, чьи фигуры давно стали визитной карточкой материка. Еще совсем недавно, в середине XX века, эта группа известняковых скал называлась «Свинья и поросята»: в роли «свиньи» выступал остров Маттон-Бёрд, в роли «поросят» – остальные скалы, созданные природой миллионы лет назад. Говорят, такое имя во время своей экспедиции в 1864 году скалам дал сам Чарльз Ла Троб, губернатор штата Виктория, во время правления которого штат бурно развивался. При всем уважении к Ла Тробу австралийцы в 50-х годах прошлого века переименовали природную достопримечательность, и новое имя оказалось более удачным – всего за год количество туристов в этом необжитом тогда краю увеличилось в несколько раз.

Сегодня по Великой океанской дороге ежегодно проезжает около четырех миллионов человек, хотя в 1919 году, когда началось ее строительство, никто и не мог подумать, что этот маршрут, планировавшийся как самый масштабный памятник погибшим солдатам, станет туристической Меккой. Всего на участке дороги от мыса Отуэй до мыса Бриджуотер, где Великая океанская дорога заканчивается, находятся шесть из 23 маяков штата Виктория – кроме маяка на Отуэе это верхний и нижний маяки в Леди-Бэй, маяк острова Гриффитс, маяк Уэйлер-Блафф и маяк мыса Нельсон. Последний открыли в 1884 году, спустя 30 лет после того, как была выдвинута идея установки сигнальных огней к западу от Портленда, старейшего европейского поселения штата Виктория, где расположилась крупная китобойная база.

Первоначально маяк хотели строить на соседнем мысе Бриджуотер – в 1854 году правительственная комиссия даже выбрала место для будущего здания, но из-за бюрократических проволочек начало строительства откладывалось. А в 1856-м начальник порта Портленда Джеймс Фаутроп представил доклад, в котором доказывалась предпочтительность установки маяка на мысе Нельсон. И все началось сначала. Мыс Нельсон был тщательно обследован для решения вопроса строительства лишь в 1879 году – власти Портленда не торопились, так как в самом городе к этому моменту уже работал маяк Уэйлер-Блафф. Возведение маяка на мысе Нельсон началось в 1882-м и продолжалось два года. Часть стройматериалов для 32-метровой маячной башни приходилось доставлять вручную с ближайшего карьера за 11 километров от нее.

Помимо маяка, который среди своих собратьев в штате Виктория занимает четвертое место по высоте, на мысе Нельсон есть еще один интересный, хоть и малоприметный объект. 29 мая 1885 года здесь установили телескоп, по тем временам один из крупнейших на всем материке. Двухметровый телескоп с линзами диаметром 10 сантиметров позволял просматривать горизонт на расстояние до 30 морских миль. Но не за китами, как можно подумать, наблюдали в чудо оптики смотрители маяка. Они искали на водной глади… русские военные корабли. Власти Австралии и Новой Зеландии всерьез опасались вторжения Российской империи, хотя никаких предпосылок для этого не было. Телескоп до сих пор находится на маяке. Но воспользоваться им уже нельзя – передняя линза треснула около 30 лет назад.

Прогулявшись среди милых белых домиков с нелепыми красными трубами, где когда-то жили смотрители маяка и его помощники, стоит доехать до соседнего мыса Бриджуотер. С конца мая по сентябрь отсюда хорошо наблюдать за китами, которые подходят близко к берегу, здесь же находится резерват Petrified Forest and Blowholes с поистине марсианскими пейзажами. На скалы причудливых форм с невероятной силой и грохотом обрушиваются океанские волны, оставляя мириады брызг, и, глядя на это, совершенно не хочется думать о том, сколько кораблей погубили эти суровые воды.

Сегодня маяки на юге Австралии чаще выполняют декоративную функцию. Современные корабли ориентируются по спутникам и благодаря современному оборудованию способны видеть рельеф дна и объекты, скрываемые толщей воды. Но история маяков не окончена. Они все так же гордо смотрят в сторону горизонта, где вода сходится с небом, все так же хранят свои истории – и готовы рассказать их любопытствующему путешественнику. Они все так же красивы в своей простоте и с наступлением сумерек, посылая огни в темнеющую даль, все так же согревают сердца.

Я делаю кадр: безлюдный лайн-ап зарождается вдали от берега. Идет волна. Можно поймать ее и проехаться по ней. Вторая. Третья. Ни одна не похожа на другую. Потому что в океане нет двух одинаковых волн.

Добраться до лайн-апа непросто. Бывает, застреваешь в пене и долго гребешь на месте, пытаясь преодолеть зону обрушения. Нужно научиться понимать океан, чтобы достичь лайн-апа.

Я поднимаю глаза. Над бескрайними просторами вод облака всех видов – яркие, грозовые, пастельные. Клубящиеся, разорванные, пепельные. Мятежные облака. В их вечных метаморфозах нет места для скуки и грусти. И тут же придумываю подпись для кадра: «Рай серфера… Неизведанные волны Индийского океана».

Глава 13

Чудо Алтая

Неприступная, яркая, опасная, красивая и манящая вершина Белухи словно парит над другими горами, венчая собой Катунский хребет. Путь к ней сопряжен со многими опасностями и большим риском. Не каждый дерзнет покорить пик самой высокой горы Сибири. Альпиниста и путешественника здесь встречает чудо этих мест – часовня Святого Архангела Михаила, построенная с любовью, добрыми мыслями и молитвой о каждом приходящем в этот край человеке.

Мы с братом идем Ороктойской тропой к Белухе, это один из самых красивых маршрутов горного Алтая. За спиной рюкзак с провизией, в руках фотоаппарат, а в душе неумолкающий восторг путешественников.

На Алтае жил и долгое время работал Николай Рерих. В селе Верхний Уймон седой старовер Вахрамей Атаманов поведал ему о древнем святом народе, который, желая остаться свободным, ушел под землю. Указывая на древние погребения, он говорил: «Вот здесь и ушла чудь под землю». Этому событию художник посвятил картину «Чудь подземная», написанную в 1928–1930 годах, а об этих местах говорил: «Сибирь – страна великого будущего, Алтай – воплощение ее красоты».

Оказавшись в долине, попадаем в сильнейший дождь. Разбиваем лагерь у реки Аккем. Белуха укутана облаками и туманом, лишь под вечер заснеженный пик показывается из облаков. На следующий день идем через долину вдоль реки, пробираемся через броды. Часовня стоит над бурной рекой и видна издалека. Подходим, осеняем себя крестным знамением. Небольшая, уютная, она готова приютить любого путника, застигнутого врасплох непогодой в этих краях. Пахнет свежей сосной – сруб поставили совсем недавно на месте предыдущего, сгоревшего при трагических обстоятельствах 2020 года. Здесь особое спокойствие и умиротворение, как в немногих местах на нашей планете.

Уже на спуске в селе Мульта я узнаю у Кости Белова, моего давнего друга, руководителя «Алтай Саммит», что новую часовню строили всем миром. И что икону Архистратига Михаила с окружающими его Архангелами писала Мария Клодт, потомственный художник-иконописец из Москвы. Немного позднее мне удалось взять у нее обстоятельный комментарий по телефону, а по сути, услышать захватывающий рассказ об этой часовне.

Прадедушка Марии Клодт в четвертом поколении, Петр Карлович Клодт, был известным скульптором. «Укротители коней» на Аничковом мосту в Санкт-Петербурге, памятник Николаю I на Исаакиевской площади, квадрига Аполлона на здании Большого театра в Москве – все это его работы. В творческом роду Клодтов были и живописцы, и графики, и скульпторы. Отец Марии Евгений Георгиевич Клодт также был художником-графиком, писал акварели. Ее мать Ольга Григорьевна Клодт – художник-иконописец. Мария пошла по ее стопам и тоже пишет иконы.

«В 1999 году, когда мы были с мамой в храме Николая Чудотворца в Кленниках на Китай-городе, – рассказала Мария, – у мощей праведного Алексея Мечева мы встретились с отцом Андреем Суховским, давним другом моей семьи, удивительным человеком, приехавшим на Алтай в 1990-х годах. И я тогда впервые услышала об этих местах, Усть-Коксе и Алтае. Отец Андрей был психиатром, кандидатом медицинских наук, известным в Москве врачом. В 50 лет по благословению своего духовного отца схииеромонаха Нектария из города Ельца (в миру Николай Александрович Овчинников) он принял священнический сан, приехал на Алтай в село Усть-Кокса и построил здесь первую деревянную церковь – Покрова Божией Матери. Отец Андрей знал многих удивительных людей, глубоко изучал культуры других народов, религии, музыку, литературу. Приехав на Алтай, он очень много принес этой земле. Батюшка позвал мою маму написать для его храма икону Покрова Божией Матери. Когда икона была написана, меня отправили отвезти ее отцу Андрею. Это был 2002 год. С тех пор я стала приезжать сюда, сердцем прилепилась к алтайской земле».

В 2006 году Мария приехала сюда со своим будущим мужем Григорием и тремя близкими подругами – Анастасией, Юлией и Мариной. Шли верхом на конях по Ороктойской тропе, путь занял три-четыре дня. Проводник-коновод довел их до озера Аккем. От него путники узнали, что там, выше озера, на тропе к Белухе строится часовня. Они захотели посмотреть ее, остановились, отпустили проводника. И разбили лагерь на берегу. К слову, для всех это был первый в жизни поход.

Погода не благоприятствовала, шли дожди, необычные для июля.

На второй день группа выдвинулась на разведку. Преодолев нагромождение глыб на склоне, добрались до часовни. «Когда мы увидели ее впервые, на сердце пришла большая радость, – сказала Мария. – Она стоит словно в сердце гор, между двумя озерными долинами, и создается ощущение, будто она там была всегда». Путники зашли внутрь и прочитали акафист Святому Духу.

Среди неравнодушных людей, которые занимались ее восстановлением после пожара, была Мария Клодт. Тот, кто проведет в горах хотя бы несколько дней, понимает, что только здесь можно укрыться от ненастья или шторма. Часовня – это место спасения. Убежище. Погода в горах меняется постоянно, а жара через несколько часов сменяется ледяным ветром и снегом. «Для меня было очевидно, что необходимо восстановить часовню, – продолжала она. – Часовня самая высокогорная в России, она украшает долину. В тот поход в 2006 году у нас была возможность жить на Аккеме неделю. Мы практически не видели Белуху – вся гора была скрыта облаками. Мечтали сходить к леднику и подойти поближе к подножию, а времени было совсем мало. Ждали хорошей погоды, а дожди все шли и шли. Иногда делали короткие прогулки в долину Семи Озер, на озеро Горных Духов, в долину Ярлу. Там видели дивные склоны синих водосборов, кристальные воды ледниковых озер, долину эдельвейсов. Время шло. И когда мы поняли, что дни наперечет и скоро возвращаться, решили рискнуть и пойти к горе. В тот день опять лил дождь. Вышли утром. Еще не дойдя до часовни, уже вымокли насквозь».

Из-за дождей разлились реки. И поток, вытекающий из озера Горных Духов, вышел из берегов. Пятеро путников вместе с Марией долго искали брод, чтобы перейти на другую сторону. Наконец, примерно в пять часов вечера, переправились. А уже на леднике поняли, что до Белухи не дойдут. Дождь усиливался, горы гудели все сильнее, камни, подмытые водой, с грохотом летели вниз. «Поразительно было, как все вдруг стало черно-белым. Небо серое, горы черные, ледники белые. Вообще пропали цвета, как будто попал в черно-белый мир», – вспоминала Мария. Группа развернулась и двинулась обратно.

«Такое описывают в сказках, – рассказала она. – Мгновенно опустилась темнота, и грянул страшный гром. Вдруг среди черно-белого мира все осветила яркая оранжевая вспышка, на мгновение все замерло, а потом началась буря. В тот момент мы были недалеко от часовни Архангела Михаила. Успели забежать в нее, там и провели всю ночь. В ней укрылись еще двое альпинистов, спускавшихся с горы. Мы поняли потом, что Господь в часовне спас нас от большой беды. Так завывал снаружи ветер, сотрясались скалы… Насквозь промокшие, мы старались согреться, прижавшись друг к другу. Но эта ночь останется в моей памяти на всю жизнь как драгоценное событие. Потому что в такие моменты чувствуешь, что ничто не случайно, что Господь близко, и понимаешь, как дороги родные и друзья. Как сияло все вокруг, когда мы вышли из часовни утром! Гора Белуха появилась из облаков, каждый листок, каждый камень сверкал на солнце, все было словно омыто радостью. В тот день, когда мы вернулись, спасатели сказали нам, что они и не рассчитывали нас увидеть в живых, собирались идти на поиски, а наши палатки буквально летали по воздуху. Сказали, что такой бури не было на Алтае несколько десятилетий. От них мы узнали, что часовню поставили за неделю до нашего путешествия. Это нас потрясло. А по возвращении в Москву прочли, что часовня построена в честь Архангела Михаила».

В 2011 году Мария Клодт написала первую икону Архангела Михаила в благодарность за спасение и в помощь людям, которые идут в эти края, чтобы они вернулись благополучно, а также в память о тех, кто погиб на Белухе. Эта икона стояла в старой часовне. «С тех пор как мы вернулись из нашего путешествия, я поняла, что часть моего сердца навсегда останется там, – продолжала она свой рассказ. – Я думаю, что для огромного количества людей это место стало таким же утешением, как и для нас с друзьями. Альпинисты, идущие на гору, путешественники, которые хотят увидеть Белуху, паломники с разных концов света. После нашего спасения я поняла драгоценную для души вещь: эта маленькая часовня открыта для каждого, каждому она дает кров, несмотря на его взгляды, мировоззрение, вероисповедание. Мы нашли в ней тишину и покой, когда вокруг грохотала буря и ревел ветер. А на маленькой деревянной главе часовни крест. Я поняла для себя, что в этом заключается глубина и простота, бескрайняя Любовь Христова к каждому человеку без исключения. И я увидела это там, на Аккеме. Каждый человек для Бога – сын и дочь, лишь бы сам человек шел Ему навстречу. В маленькой Аккемской часовне нет разделения, нет спора, нет неприятия. Нет понятия “чужой человек”, потому что в тех условиях, которые мы встречаем в горах, все равны и все стоят перед Богом абсолютно открытые, там перестают действовать привычные нам правила и на людей смотришь другими глазами. В бурю никто не будет спорить, кто как верит, кто прав, кто не прав, никто не будет ничего делить – все будут просто вместе, под одним кровом. Для меня этот опыт понимания простоты и величия драгоценен, и потому так хочется, чтобы радость эта коснулась других людей».

Средства на новую часовню собирали через друзей, знакомых, социальные сети, большую помощь оказали люди, которые бывали на Аккеме, в чьей судьбе часовня заняла особое место. Константин Белов и его мама Марина Белова помогали в строительстве. Были люди из Москвы. Было несколько спонсоров, оказавших существенную помощь, к сожалению, их имена нам сейчас не известны. Очень непросто было организовать доставку сруба вертолетом, установку его. Но усилиями многих людей и по Милости Божией все сложилось благополучно. Знаменательно, что сруб был доставлен на Аккем в День Святого Духа. Новая часовня построена по благословению архиепископа Горно-Алтайского и Чемальского Каллистрата. А Мария Клодт, как уже говорилось, написала икону Архангела Михаила с окружающими его Архангелами.

Многие люди помогали в сборе средств на утварь и украшения. Заказали доску для иконы, краски и позолоту. Проект разработал архитектор первой часовни Кирилл Хромов из Горно-Алтайска. (К слову, по проекту Кирилла Хромова был построен храм Святой Троицы в Антарктиде, на станции «Беллинсгаузен», освященный 16 февраля 2004 года, и теперь это самый южный православный храм в мире.) Он же возглавил группу исполнителей-сборщиков из пяти человек: строитель Евгений Рубцов, рубщики Владимир Корчуганов и Валерий Унучаков, художник-дизайнер Евгений Скурихин и архитектор Василий Отришко из Усть-Коксы (Республика Алтай).

30 июня 2022 года по благословению архиепископа Каллистрата в новой часовне была отслужена божественная литургия.

Сегодня гора Белуха, как и века назад, молчаливо возвышается над долиной реки Аккем и над мощным ледником площадью свыше 150 квадратных километров. В далеком 1914 году братья Михаил и Борис Троновы совершили первое в истории восхождение на гору Белуху, открыв путь другим альпинистам на этот пик. Это священная для алтайцев гора, они называют ее Ӱч-Сӱмер – Трехглавая. Самый высокий пик Алтайских гор расположен в центре материка Евразия и равноудален от четырех океанов, омывающих континент. Вид на эту вершину запомнился мне в первом походе по Мультинским озерам в 2018 году.

В часовне Архангела Михаила есть традиция что-то приносить и оставлять с молитвой на память. Либо с просьбой, либо в благодарность Богу. Кто-то приносит иконы, кто-то оставляет кресты, медальоны. На аналое лежит книга с именами тех, кто трагически погиб на горе Белухе, чтобы молитвенная память о них сохранялась. А рядом тетради, где записаны имена о здравии множества приходящих людей, просящих у Бога помощи, молящихся о своих родных и близких. И пусть предстояние перед Богом в этом святом месте освящает и укрепляет нашу землю.

Глава 14

К нам едет Чемпионат!

Что для меня футбол прежде всего – стратегия, эстетика, самопознание? География пестрого мира? Экзальтация трибун, гербы клубов, турнирные таблицы? Или собственный и коллективный драйв на деревенском поле?

Такими вопросами я задавался на грандиозном празднике спорта, охватившем 11 российских городов.

Я увлекся футболом еще студентом. С Димой Болбот мы играли сначала на заросшей бурьяном площадке в районе Ходынского поля в Москве. Потом была организована «коробочка» в деревне Палицы, куда мы приезжали зимой и летом. Гоняли мяч в любую погоду. Как мы говорили – камни с неба не падают, значит, можно играть. В дождь, пока не промокли до нитки и не вымазались по уши в размокшем поле. В мороз, самозабвенно, до ранней темноты. Так продолжалось, пока Дима не уехал на несколько лет работать в Испанию.

Несколько раз мы с друзьями собирались на других площадках, но эмоции игр в Палицах уже невозможно было повторить.

Максимально приблизиться к тем ощущениям я смог только в 2018 году. Тогда я работал корреспондентом международной редакции на арабском языке МИА «Россия сегодня». С подачей документов на освещение чемпионата я немного опоздал, при этом мне удалось пройти регистрацию на сайте ФИФА. А в общий список корреспондентов от агентства нас не включили, поскольку наш руководитель решил, что в арабской ленте материалов по чемпионату не будет.

Я услышал от английской редакции об аккредитации, и мы с моим коллегой, палестинцем Камилем Танджи, сразу занялись ею. Но упустили важный момент: нужно было на каждый матч и регистрироваться отдельно, и подавать заявку.

Прекрасно помню открытие и первую игру: Россия и Саудовская Аравия. Прихватив с собой рабочий планшет, я приехал в фан-зону у МГУ.

Туда стекались гости со всех стран. Больше всего обращали на себя внимание горланящие песни мексиканцы в широкополых шляпах. Улицы Воробьевых гор были заполнены празднично настроенными людьми.

Как все, я старался пробраться ближе к экрану. На открытие приехал президент Владимир Путин и наследный принц Мухаммад бен Сальман, которого пару лет назад мне посчастливилось видеть в Саудовской Аравии на форуме «Инвестиционная инициатива будущего».

Первый тайм прошел полностью под напором нашей сборной, удалось забить два безответных мяча. Мы не дали сопернику создать ни одного момента. Наших болельщиков огорчила лишь травма Алана Дзагоева, ему на замену вышел Денис Черышев, который забил один мяч.

Рядом слышались выкрики болельщиков из Египта, как я понял по их диалекту.

Второй тайм придал игре остроты, саудовцы включились в борьбу и создали несколько опасных моментов для Игоря Акинфеева. Вышедший на замену Артем Дзюба забил прекрасный гол головой, доведя счет на 71-й минуте до 3:0.

После чего Денис Черышев на 90-й минуте забил еще один гол. Трибуны ликовали… Но это был еще не конец. На экранах промелькнула VIP-ложа и – крупным планом – расстроенное лицо наследного принца.

И вот Александр Головин забивает еще один мяч, доведя счет до разгромного 5:0. Настоящая победа.

После матча я написал обзорный репортаж и отправил его редактору на выпуск.

Сборная Саудовской Аравии – это, конечно, не сборная Германии или Испании. Далеко не самый серьезный противник. Но никто не отменял радость от первой победной игры. А впереди было несколько решающих матчей, в том числе с Египтом, за который играл весьма сильный Мухаммад Салах.

Возвращаясь поздно домой в счастливой толпе болельщиков, я хотел надышаться воздухом достаточно простой, но впечатляющей победы на первом в России чемпионате мира.

Я аккредитовался в городском пресс-центре, где перед матчами давали брифинги послы и уполномоченные лица. Он располагался на Охотном Ряду. Делал репортажи и писал новости. Помню, посол Нигерии профессор Стив Девиес Угба рассказывал об участии сборной своей страны в чемпионате. В группе D сборной Нигерии противостояли серьезные оппоненты, команде предстояло сыграть с Аргентиной, Исландией и Хорватией. По словам посла, национальная сборная была полна решимости выйти из группы и побиться за достойное место. Учитывая, что сборная Нигерии отобралась на ЧМ, можно было судить о настрое игроков.

Сборной Нигерии не удалось выйти из группы: она проиграла Хорватии со счетом 2:0, сумела вырвать победу у Исландии 2:0, но проиграла Аргентине со счетом 2:1. Радужные африканцы возвращались домой.

Помню атмосферу, которая царила даже на рабочих пресс-подходах. Все ощущали праздник и хотели, чтобы для их сборной он продлился дольше. Праздник продолжался и у меня. Мне удалось попасть на матчи.

Виктория Поликарпова, которая возглавляла все международные редакции на иностранных языках в нашем агентстве, поделилась со мной и Камилем билетами в медиазону.

Мне досталось два билета: Аргентина – Исландия (матч группы D) 16 июня и Франция – Дания (матч группы C) 26 июня. Они и сейчас хранятся у меня вместе с именной пресс-картой ФИФА.

На аргентинцев приехал заранее, это моя любимая команда. За сборную выступал Лионель Месси, которому никак не удавалось взять в руки Кубок мира, хотя он уже на тот момент был одним из величайших футболистов в истории.

У стадиона я сфотографировался с несколькими очаровательными аргентинками, они были невероятно счастливы, пели песни, их настроение подхватывали все вокруг.

И наконец я увидел выходящих на поле Лионеля Месси и Анхеля Ди Марию. Все казалось таким естественным: вот они, мировые звезды, и им не чуждо волнение перед ответственной игрой.

Признаюсь, это была не лучшая игра Аргентины, матч окончился ничьей 1:1. Единственный мяч в ворота исландцев на 19-й минуте забил Серхио Агуэро. Он подобрал мяч после удара Маркоса Рохо, развернулся, убрал пару защитников и вломил. Агрессивный, сильный гол. Но с игрой сборной он несколько контрастировал.

Исландцы отыграли этот мяч на 23-й минуте, совсем скоро, когда Альфред Финнбогасон смог забить в ворота аргентинцев.

Для того чтобы выйти из группы, Аргентине нужно было срочно побеждать в следующих играх.

Я между тем пристально следил за выступлением нашей сборной. 19 июня Россия сыграла с Египтом, добившись хорошего результата 3:1. А в третьем туре в матче 25 июня с Уругваем она проиграла этой латиноамериканской команде со счетом 3:0, при этом благодаря результатам, добытым в двух предыдущих играх, мы вышли из группы. Теперь впереди была игра с Испанией, крупным противником.

26 июня я попал еще на один матч, Франция – Дания. Огромное удовольствие. Тем более что из самого центра трибуны мне открывался вид на все поле.

0:0. Такой результат вполне устраивал французов и не подходил датчанам. После этого матча я впервые попал на спортивную пресс-конференцию, которую дали тренеры обеих сборных. Было интересно увидеть Дидье Дешама, тренера французской сборной.

В конце июня мы прилетели в Барнаул – компания «Алтай Саммит» организовала для нас горный поход. Ее руководитель, мой друг Костя Белов, встретил нас. Отправной точкой было село Мульта, уютное и отрадное место у подножия гор с базой и гостевыми домиками.

В этот день наши должны были играть с испанцами.

На турбазе не было телевизоров, и мы с братом, как поется в песне, вышли на село. Заходили в каждый дом и спрашивали, можно ли посмотреть у них матч. У кого-то вообще телевизора не было, и мы шли дальше. Наконец договорились с одной бабулей. Ее небольшой старенький «Панасоник» за печкой стал нашим окном в мир чемпионата.

К началу игры мы пришли к нашей бабуле и замерли перед экраном…

Испания была очевидным фаворитом. Ничего не скажешь, сильная сборная, за которую выступало много именитых игроков, один Серхио Рамос чего стоил. В самом начале ЧМ-2018 ее сотрясли перемены: буквально за день до старта игр экстренно заменили главного тренера – Хулена Лопетеги на Фернандо Йерро. Тем не менее испанцы были серьезно настроены на исход предстоящих матчей. Российская же сборная к моменту игры с испанцами, можно сказать, купалась в лучах славы. Внимание болельщиков приносило свои плоды, а ведь в обычное игровое время, кажется, наша сборная им была обделена.

Все ждали этой игры. Ждали ее и в селе Мульта, которое уже окутала вечерняя прохлада.

Артем Дзюба в интервью пресс-службе ФИФА делился планами сборной России на этот матч. Тогда он сказал: «В футболе, чем он и прекрасен, в определенный день любая команда может обыграть любую. Если мы все выйдем и сыграем не на свой максимум, а на 200–300 процентов, верю, у нас будет шанс на исторический момент».

Около 15.30, за полтора часа до начала игры, сборные объявили составы.

Россия: Акинфеев, Фернандес, Игнашевич, Кутепов, Кудряшов, Жирков, Зобнин, Кузяев, Головин, Самедов, Дзюба. Испания: Де Хеа, Начо, Пике, Рамос, Альба, Бускетс, Коке, Асенсио, Сильва, Иско, Коста.

Те, кто не смог попасть на стадион, стали собираться в излюбленном месте для болельщиков в Москве – на Никольской, а также в барах, ресторанах и других заведениях. За этой игрой, без преувеличения, следила вся страна. Решался вопрос дальнейшего участия нашей сборной на чемпионате.

В «Лужниках» звучали гимны России и Испании, на стадионе собралось, по данным организаторов, 78 011 человек.

Игра началась не лучшим для нас образом, на 12-й минуте Сергей Игнашевич забил мяч в свои ворота, став самым возрастным автором автогола в истории турнира.

На 41-й минуте Артем Дзюба сравнял счет, забив с пенальти первый гол в ворота южан.

Думаю, наши с братом крики, доносившиеся из маленького деревянного домика, слышало все алтайское село.

Как я ни волновался за нашу сборную, но в перерыве сбегал на базу погреться в русской бане, которую Костя натопил для гостей.

А к началу второго тайма вернулся в домик. Страсти накалялись. Второй тайм прошел без голов и взаимных прорывов. На 97-й минуте дополнительного времени впервые в истории мировых первенств была сделана четвертая замена.

В дополнительное время мы с братом так раскричались на опасных моментах у наших ворот и ворот противника, что, наверное, переполошили всех местных. Наша бабуля, к счастью, к нам не выходила.

Напряжение нарастало, я не выдержал и сказал осипшим голосом:

– Брат, оставляю тебя, больше сил нет смотреть.

Вышел в звездную алтайскую ночь и отправился в баню. Никита пообещал все рассказать.

Во втором дополнительном тайме случился момент, который мог все кардинально поменять. Игнашевич прихватывает Пике в штрафной. Главный судья Куйперс консультируется с VAR на предмет пенальти… Пронесло.

Вскоре Никита прибежал ко мне в баню и уже на пороге закричал: «Брат! Мы победили!»

4:3 в серии пенальти. Это помнит, наверное, каждый, кто смотрел этот матч. Наши били безошибочно, Акинфеев взял удар Коке, а потом ногой отбил удар Аспаса. Мы в 1/4 финала!

Нашей радости не было предела – и конечно, все на турбазе узнали о победе.

На следующий день мы вышли в горы. Оказались в диких нехоженых местах – ради чего, собственно, сюда и приехали. Шли по горам, купались в горных ледяных реках и открывали новое – в местности, людях и в себе. Связи не было, и мы не знали, что там с чемпионатом и нашей сборной.

А в конце похода поднялись на Катунский хребет, с него открывается потрясающий вид на увенчанную снегом гору Белуху.

Здесь я решил записать видеопоздравление своим друзьям Александру и Ирине, которые собирались сыграть свадьбу в августе этого года. Потом включил телефон, чтобы проверить связь, и неожиданно поймал сеть. Появилась возможность позвонить жене.

Но прежде я узнал, что сборная России проиграла Хорватии в четвертьфинале. Игра состоялась в Сочи. По итогам основного и дополнительного времени счет был 2:2, и у нас были хорошие шансы на победу. Но в послематчевых пенальти мы проиграли со счетом 4:3. У нашей сборной по статистике было 13 ударов по воротам, в то время как у соперника 18. Владение мячом, соответственно, 35 и 65 %. Преимущество было явно на их стороне. Но это всего лишь статистика, победителей, как известно, не судят. Это было горькое поражение.

Мы спустились с гор и вернулись в Москву, теперь уже столицу мирового футбола. Впереди нас ждал финал.

15 июля 2018 года. Мы с братом спешим к МГУ. Народу на площадке видимо-невидимо. Я далеко не первый раз в фан-зоне, но такого скопления болельщиков еще не видел.

Мы расположились на поляне. Признаться, не знал, за кого болеть: Аргентина, как и Россия, вышла из игры. Но по мере продвижения команд к концу первого тайма все больше склонялся в сторону Франции.

Немного предыстории: после вылета сборных Уругвая и Бразилии в 1/4 финала обладателем кубка уже в четвертый раз подряд гарантированно должна была стать европейская сборная. Финальный матч также стал девятым европейским финалом в истории чемпионатов мира, последний раз команды из Европы встречались в финале совсем недавно, в 2006 и 2010 годах.

Этот матч был третьим финалом для Франции: впервые команда попала в финал на домашнем чемпионате не так давно, а именно в 1998 году, и сумела завоевать свой первый титул (со счетом 3:0 были повержены действующие на тот момент чемпионы – сборная Бразилии).

Внимание к этому матчу было самым пристальным. Его посетили Владимир Путин и Эманнуэль Макрон, а также, конечно, Колинда Грабар-Китарович, президент Хорватии.

Перед началом матча прошла церемония закрытия чемпионата, на которой прозвучала официальная песня турнира «Живи на полную», которую исполнили Уилл Смит, Ники Джем и Эра Истрефи. До них выступил наш земляк Диджей Смэш с композицией Moscow never sleeps, которая мне понравилась больше. Кубок мира ФИФА представил Филипп Лам, капитан немецкой сборной в победном для Германии финале чемпионата мира-2014, и Наталья Водянова, российскаясупермодель и просто очаровательная девушка. На экранах мелькали лица сборной Хорватии и Франции, это была чистая драма и взрыв эмоций. Игроки ждали выхода на поле. Все читалось без слов.

Прозвучал свисток. Игра началась.

На 18-й минуте французы выходят вперед. Автогол: хорват Марио Манджукич после розыгрыша штрафного ударяет головой из штрафной в створ ворот. Счет 1:0.

Но хорваты так просто не сдаются…

На 28-й минуте хорват Иван Перишич после розыгрыша штрафного бьет левой ногой из штрафной в створ ворот. Ему помогает Домагой Вида. 1:1.

На 31-й минуте зафиксирован офсайд: французская звезда мирового футбола Килиан Мбаппе оказывается в положении «вне игры».

В фан-зоне люди просто гудели. Представляю, что творилось там, на трибунах.

На 36-й минуте судья указывает на точку. Одиннадцатиметровый в ворота хорватов.

И вот другой легендарный французский игрок, Антуан Гризманн, с пенальти бьет левой ногой в створ ворот и шикарно реализует гол. 2:1.

Незадолго до завершения первого тайма назначается угловой у ворот французов. Хорват Иван Ракитич с левого угла поля навешивает в штрафную. И создает опасный момент.

Первый тайм был очень насыщенный. Все ждут, что принесут вторые 45 минут и добавленное время.

На 52-й минуте Килиан Мбаппе бьет правой ногой из штрафной в створ ворот. Ох и опасно это было. Но хорватский вратарь отбивает.

Через 6 минут француз Поль Погба бьет левой ногой из штрафной в створ ворот хорватов и забивает! 3:1. Франция забивает третий гол.

В течение второго тайма каждая команда забила еще по одному голу в ворота противника, и матч закончился со счетом 4:2 в пользу французов.

Это была невероятная игра.

К концу второго тайма, практически под самый финальный свисток, начался сильнейший дождь, который буквально накрыл город.

Наша фан-зона ликовала, и, несмотря на непогоду, расходиться никто не хотел. Мы с братом поздравили друг друга – после поражения, нанесенного нашей сборной хорватами, он тоже болел за французов.

Это был невероятный чемпионат с удивительными человеческими историями: двое исландцев проехали 15 тыс. км на «Ниве», испанец преодолел 6 тыс. км на велосипеде, а в Саранск прилетели 15 тысяч перуанцев. Страна открывала мир, и мир открывал Россию. Мексиканца не пустила на ЧМ жена, тогда друзья привезли его картонную фигуру, а потом он приехал сам и потерялся на радостях в Екатеринбурге.

Мой младший брат Никита годами играл с нами в футбол. Для меня было большой радостью брать его с собой в Палицы на воскресные матчи. И теперь я попросил его высказаться о чемпионате. Он сказал: «Со времен, может, Олимпиады-80, насколько могу судить, не было такого туристического потока. Такого количества волонтеров. Их встретили тепло. Размещали в семьях. А сами туристы были восхищены Россией, как бразильский болельщик Томер Савойя, который попросил российское гражданство. Незабываемые впечатления. Если описать одним словом: карнавал».

По итогам этих дней я дал небольшое интервью ливийскому каналу на арабском об экономическом эффекте ЧМ для России.

Спортивный праздник, один из самых ярких в моей жизни, завершился. Но хочется верить, что когда-нибудь мы повторим его.

Глава 15

На Святой земле

Поездку, в которую меня отправило наше агентство, можно назвать подарком судьбы.

В начале ноября 2018 года МИД Израиля организовал пресс-тур для российских журналистов, среди которых были корреспонденты ТАСС, «России сегодня», «Коммерсанта», «Известий» и «Независимой газеты». Это было время обострения противоречий между Россией и Израилем из-за сбитого в Сирии российского самолета-разведчика. Погибли 15 наших военнослужащих. Внимание всех СМИ было приковано к этой теме, и, естественно, на всех деловых и дружеских иерусалимских встречах мы не могли обойти ее стороной.

И все же для меня, арабиста, влюбленного в Ближний Восток, было важно увидеть Иерусалим, в который мне так давно хотелось попасть…

Поэт палестинского сопротивления Махмуд Дарвиш однажды написал: «О Иерусалим! Ты самый короткий путь между небом и землей».

Признаться, я вспоминал эти строки, когда слушал рассказ о Святом городе нашего экскурсовода Игоря Трибельского. Русский историк, публицист с израильскими корнями, автор книги «Иерусалим. Тайна трех тысячелетий» родился и вырос в Ленинграде, где получил образование, а также опыт экскурсионной работы. С 1990 года он живет в Иерусалиме, проводит экскурсии для тысяч туристов – инженеров и людей творческих профессий, министров и бизнесменов, паломников и светских путешественников.

Увлеченные рассказом гида, мы идем по Христианскому кварталу – или, на арабском, Харат ан-Насара. Это один из четырех кварталов обнесенного стенами Старого города Иерусалима. Длинные тени домов ложатся на брусчатку, мы проходим мимо сувенирных лавок, но не останавливаемся, чтобы успеть в главный храм.

Площадь квартала – примерно квадратный километр, сообщает он, но на этом небольшом участке сосредоточены около 40 объектов, священных для христиан. Есть и мусульманская святыня – древняя мечеть Омара.

Территория современного Иерусалима и храм Гроба Господня пережили несколько исторических потрясений, и первое из них – восстание евреев против Рима, которое вспыхнуло спустя три десятилетия после распятия Христа. Весь мир называет это событие Иудейской войной. Для евреев это Великое восстание. Оно было подавлено, город захвачен и разрушен. Через некоторое время вспыхнуло второе восстание – под предводительством Бар-Кохбы, которое было подавлено в 135 году.

В этом же году Храмовая гора была распахана римлянами. Император Адриан приехал в Иерусалим и лично взял в руки плуг, чтобы совершить этот ритуал. Город похоронили, закрыли могильной плитой, на его месте основали колонию Элия Капитолина. За двести лет история Иерусалима была забыта, не осталось никого, кто мог бы рассказать что-то потомкам. Его жители уничтожены, взяты в плен или бежали. Вместо них пришли римляне, греки, выходцы из Аравии и Сирии. Что касается иудеев, им под страхом смертной казни в городе появляться запрещалось.

Элия Капитолина просуществовала до правления императора Константина Великого, который восстановил прежнее название – Иерусалим. В 325 году Константин собрал в Никее первый собор, на котором приняли символ христианской веры. Эта вера могла бы стать основой римской государственности. Начался поиск связанных с Христом реликвий, зарождалась традиция посещения и почитания святых мест. Для этого по поручению императора его мать, царица Елена, в очень почтенном возрасте отправилась в Иерусалим. Это достоверный исторический факт, зафиксированный греческим историком церкви Евсевием Кесарийским, другом императора Константина. По указанию царицы Елены производились раскопки. По сути, место погребения Христа искали под основаниями языческих храмов. Были обнаружены две гробницы, одна из которых была одиночной, а другая представляла собой семейный склеп. Одиночную признали истинной гробницей, в которой Иисус был похоронен и восстал из мертвых.

Следующая страница истории Иерусалима – принимается решение о строительстве церкви на самом главном для христиан святом месте. Прежде это не было делом государства, церкви строили сами общины. Как должно было выглядеть здание, которое построила империя? Как уже созданные ею культовые сооружения. Храм Гроба Господня – первая церковь, построенная Римской империей.

Поскольку тогда были распространены храмы круглой формы, возвели ротонду, напоминающую римский Пантеон, с большим куполом и могилой в центре. Лишний камень в пределах зала был убран, уровень пола опущен. То есть гробница на первых порах представляла собой каменный саркофаг, над которым построили часовню – кувуклию. Во время богослужений в ротонду мог входить только епископ, а прихожане стояли снаружи.

Итак, появляется церковь Гроба Господня. Она была основана в 326 году, то есть в год паломничества на Святую землю царицы Елены, а освящена только в 335 году.

Храмовый комплекс составляют три объема: два здания – базилика Константина (мартирион) и ротонда, а также пространство между ними, превращенное во внутренний двор, – атриум. Просторный зал базилики мог вмещать большое количество членов общины. Ротонду восточные христиане называют церковью Воскресения. Что касается атриума, это центр любой архитектурной композиции в Риме, будь то дом самого бедного гражданина или дворец императора.

Считается, но не доказано, что Святая Елена нашла Животворящий крест. Он был обнаружен в каменоломне вблизи Голгофы, а рядом была построена часовня, которую стали называть кальварией.

В таком виде церковь Гроба Господня просуществовала до XI века.

В 614 году в ходе последней персидско-византийской войны войска Персии захватили Иерусалим. Церковь Гроба Господня не была уничтожена, но ее разграбили, похитили крест и устроили пожар.

Лишь в 628 году Византия выиграла 26-летнюю войну с персами, а в 630 году Животворящий крест был триумфально возвращен в Святой город и внесен в церковь. Храмовый комплекс к тому времени был частично отстроен после пожара. Его восстановлением занимался патриарх Иерусалимский Модест.

Интересно, обращает наше внимание гид, что мусульманское завоевание на церкви Гроба Господня значимого отпечатка не оставило. Мусульмане не тронули церковь, халиф Омар совершил намаз у ее входа, потому что для мусульман Иисус – это пророк Иса. На первых порах к ней относились почтительно. Рядом с церковью вскоре появился мусульманский храм – мечеть Омара.

Однако в начале XI века, в 1009 году, халиф династии фатимидов Аль-Хаким под влиянием наветов против христиан отдал приказ разрушить церковь до основания. Уничтожение было варварским, уцелела лишь одна стена. В то же время об истинной степени ущерба единодушных исторических данных нет.

Через 40 лет, в 1048 году, церковь была вновь отстроена при поддержке императора Константина IX Мономаха. Он направил из Византии в тогда еще мусульманский Иерусалим мастеров и выделил деньги на восстановление христианской святыни. Несмотря на то что были потрачены немалые средства, новой постройке по своему масштабу было далеко до предшествующего храма. Что удалось византийцам? Почти полностью возродить ротонду, на которой и были сосредоточены их усилия. На месте разрушенной могилы они соорудили помещение с двумя комнатами, отстроили кувуклию. Восстановили атриум – в прежнем виде, лишь с тем различием, что раньше он находился под кровлей базилики, а теперь здесь под открытым небом стояли часовни, посвященные отдельным евангельским эпизодам.

Следующий этап – в 1099 году Иерусалим захватили крестоносцы.

В Иерусалим устремился весь католический мир.

В сущности, крестоносцы получили в городе полную свободу действий. Но прежде всего они поставили перед собой следующие задачи. Во-первых, сохранить все святыни, объединив их под одной крышей. Во-вторых, поселить тех, кто отвечает за охрану и содержание здания, как можно ближе к храму Гроба Господня. Для этого они построили монастырь августинцев-каноников, то есть монахов, допущенных к священническому служению. И третья задача касалась базилики. В процессе переделки храмового комплекса крестоносцы расширили ее, сделали высокие своды. Они строили в очень сложных условиях: им нужно было поместить базилику внутри атриума.

Таким образом, храм Гроба Господня стал двуглавым: большой купол – над церковью Воскресения и малый – над центральным нефом базилики крестоносцев. Можно сказать, в этой базилике появились вторые в мире готические своды (первые – в соборе Сен-Дени под Парижем). Эти своды – практически ровесники Москвы.

Строительство базилики крестоносцев было завершено в 1148 году. Характер сооружения как будто говорит, что оно создано в чужом городе. Например, был сделан двойной защищенный вход.

Раньше главный вход был в восточной стене базилики, потом в результате перестройки комплекса византийцами – а нужно напомнить, что Мономах так и не построил новую базилику, – этот вход был перенесен.

Теперь за дело взялись крестоносцы. Южный вход в храм, который устроил Мономах и который вел сразу в атриум, они превратили в главный, парадный вход. Тот фасад, который мы видим сегодня, добавили крестоносцы.

Также для проведения шествий, требовавших подъема на Голгофу, они сделали лестницу.

Одним словом, при крестоносцах, королевство которых просуществовало до 1291 года, облик храма Гроба Господня сложился уже окончательно.

Дальше на непростой судьбе храма отразилось правление мамлюков и османов. Храм пережил землетрясение 1545 года и большой пожар в 1808 году, бушевавший два дня. Полностью сгорел деревянный купол ротонды: обрушился ее барабан, повредив колонны и мраморный пол. Серьезные повреждения получила кувуклия. Но уже в 1810 году храм был вновь восстановлен. Когда мы входим внутрь, видим на куполе мозаику, добавленную греками в начале XIX века…

Признаться, не помню, кто из них сидел в тот день на лавочке у входа в храм, но совершенно точно, что на ней всегда можно увидеть двоих мусульман. Одного зовут Адиб Джавад Джуда аль-Хусейни, второго – Ваджих И Нусейбе. Храм для них второй дом, здесь проходит большая часть их жизни. Ключи от этих внушительных деревянных дверей хранятся в семье аль-Хусейни, а вот обязанность открывать и закрывать двери лежит на семье Нусейбе.

Спустя годы после первого посещения Иерусалима я познакомился с аль-Хусейни, хранителем ключей от храма Гроба Господня, наследником мусульманской династии ключников.

Каждый день, как и сегодня, аль-Хусейни исполняет полномочия стражника, привратника и ключника.

Удивительно, что с тех далеких времен ключи от храма хранятся у одной арабо-мусульманской семьи.

Я спрашиваю его, как давно эта миссия была возложена на его семью, и слышу такой рассказ: «Эта история начинается с 1187 года, когда наш правитель Салах ад-Дин аль-Айюби отвоевал Иерусалим у крестоносцев. Салах ад-Дин был умным и благочестивым человеком, верным последователем завета халифа Омара ибн аль-Хаттаба. Собрав глав всех шести церквей – это были римляне-ортодоксы, римляне-католики, копты, ассирийцы, эфиопы и армяне, он сказал им: “Сегодня я султан и могу защитить вас и церковь Воскресения, но что будет завтра, после меня?” И вот главы шести церквей договорились между собой, и Салах ад-Дин постановил, что ключи от храма Гроба Господня передадут нашей семье. Это было мудрое решение. С тех пор мы продолжаем традицию своих предков и сохраняем верность заветам нашего господина Омара и нашего господина Салаха ад-Дина. Хвала Богу, Господу миров, что Бог избрал нас быть хранителями ключей. Всем известно, что ни один султан, ни один лидер, ни один президент не сможет вырвать ключи от церкви Воскресения из рук нашей семьи».

По словам аль-Хусейни, двери для церкви Воскресения были созданы в эпоху крестоносцев, как и здание, которое мы видим сегодня: «Крестоносцы построили церковь Воскресения в том виде, в котором она дошла до нас, а датой установки дверей можно считать 15 июля 1149 года. Так что здание, которое мы видим сегодня, это здание крестоносцев. До этого в храме Гроба Господня не было дверей, конечно, не было и ключей. А было много проходов – восемь, как говорят историки».

Аль-Хусейни рассказывает мне, что в Великую Субботу, то есть накануне православной Пасхи, он входит в кувуклию Гроба Господня, чтобы осмотреть ее и убедиться, что в ней нет источников открытого огня. Затем ровно в 11 часов представители духовенства греко-православной церкви запечатывают двустворчатые двери кувуклии воском, смешанным с медом, – святым воском, как они его называют. Наложение официальной печати означает начало шествия христианского братства. «После того как церемония наложения печати окончена, епископ Армянской церкви сопровождает патриарха к вратам Гроба Господня. Там на особых местах сидят главы дипломатических корпусов, послы и консулы разных стран. Патриарха подвергают самому тщательному осмотру в присутствии всех верующих, а потом он остается только в облачении, необходимом для молитвы. Таким образом, моя работа в этот день, а именно в день, когда верующие ожидают схождения Благодатного огня, окончена», – говорит аль-Хусейни.

Во время нашей беседы меня не оставляет в покое вопрос, неужели до сих пор в руках этого человека те же самые ключи, которые получены его семьей много веков назад. Аль-Хусейни говорит на это, что из двух ключей, полученных от Салаха ад-Дина, пять лет назад один ключ сломался, поэтому сегодня он пользуется вторым ключом: «И хотя я говорю о них “старый ключ и новый”, это одни и те же ключи. Их возраст близок к тысяче лет, но в руках моей семьи они примерно 850 лет».

Ежедневно в четыре часа утра члены обеих мусульманских семей и представители шести христианских конфессий участвуют в этой торжественной объединительной церемонии: мусульманин открывает дверь, а кто-то из духовенства (поочередно каждой из церквей) открывает вторую дверь – обязательно под наблюдением тех, кто придерживается других вероисповеданий. В семь часов вечера, когда храм закрывается, происходит та же церемония, только в обратном порядке.

Тяжелый ключ, который мне демонстрирует аль-Хусейни, как и замки, выглядит действительно древним. Его длина примерно 30 см, и весит он около 250 грамм.

Мы входим внутрь храма Гроба Господня, и чувство умиротворения разливается в моем сердце. Ведь это главная святыня христианского мира с такой удивительной судьбой.

Это было далеко не первое мое знакомство с Голанами – территорией Сирии, оккупированной израильскими войсками 14 декабря 1981 года. Еще находясь на обучении в Иордании, я посещал близлежащие районы со стороны Хашимитского Королевства. Мы ездили в местечко под названием Умм-Кайс, к древнеримским развалинам недалеко от Ирбида на севере страны. Как раз оттуда открывается вид на Тивериадское озеро у Голанских высот, где Иисус творил чудеса и куда приезжают христианские паломники.

Израиль силой занял этот стратегически важный район. Сотни и даже тысячи семей оказались разделенными: часть в Израиле, часть в Сирии. У них нет возможности ни соединиться, ни даже видеться.

Мы посетили два пункта на этой земле. Первый – блокпост, охраняемый израильскими военными, среди которых и девушки. Он оснащен оборудованием для обнаружения возможного запуска ракет со стороны Ливана, а именно движения «Хезболла». И второй – гора Бенталь (ее арабское название – Тель-аль-Барам). На вершине горы находятся остатки сирийских укрепленных позиций, на месте которых сейчас небольшой музей.

Израильтяне устроили на Голанах полноценный горнолыжный курорт, разбили виноградники. В любое время года здесь можно хорошо отдохнуть. Живописные склоны, ущелья с ручьями и водопадами словно отвлекают от мыслей о том, сколько арабской и израильской крови пролилось за эту землю. Сегодня трудно поверить, что во многом именно из-за этих высот между Сирией и Израилем до сих пор нет мирного договора.

18 февраля 2021 года при российском посредничестве Сирия и Израиль провели обмен пленными. Для газет и агентств, освещающих события на Ближнем Востоке, это была новость номер один.

«В рамках завершения процесса обмена пленными, который начался вчера при посредничестве России, были освобождены из израильских тюрем сирийские заключенные Мухаммад Ахмад Хусейн и Тарек Гадаб аль-Убейдан, они вернулись в свои деревни в провинции Кунейтра», – сообщило в тот день государственное информационное агентство Сирии SANA.

На следующий день, 19 февраля 2021 года, я раздобыл телефонный номер сирийки Нихаль Сулейман аль-Макт, которая также была освобождена из-под ареста. В доверительной беседе она сообщила мне, что сейчас находится на оккупированных Голанах, в своем родном городе, и не собирается покидать свою землю.

«Оккупанты пришли в наш дом, чтобы заключить со мной сделку: депортация в Дамаск в обмен на закрытие моего дела», – рассказала она.

«Здесь нужно пояснить, за что я была осуждена, – продолжила Нихаль. – В 2017 году, после приговора моему брату Седки аль-Макту, поддавшись эмоциям, я произнесла лишь одно слово и была арестована. Судебно-следственные процедуры продолжались до 9 июня 2020 года, то есть до вынесения в отношении меня несправедливого приговора. За эти три года мое дело рассматривали не меньше пятидесяти раз. Я была приговорена к трем годам лишения свободы условно с отбыванием наказания в поселении, штрафу и депортации.

Меня отправили в поселок Кирьят-Шмона, это палестинская деревня Аль-Халиса, там было место содержания под стражей. Каждый день с пяти утра до полудня я ходила отчитываться о своем местонахождении. Здание израильской службы было трехэтажным, сесть было негде. Там был стул, и однажды я села на него от крайней усталости. Представьте себе их наглость: они начали меня допрашивать, потому что я сидела. В комнате было холодно. Зима. Словом, произвол, месть и ненависть, и это в порядке вещей».

Во время нашего интервью Нихаль попросила передать слова благодарности президенту Сирии Башару Асаду. А на мой вопрос, как она оценивает усилия российских переговорщиков, Нихаль сказала: «Спасибо русским за посредничество, но мы также надеемся, что Россия положит конец этой практике убийств и угнетения народа, откроет глаза людей на жизнь здесь. Прошло больше 53 лет оккупации Голан, люди оторваны от своих семей и своей страны. Нет семьи, которая не была бы разделенной на две части, одна – на родине, в Сирии, а другая здесь».

Потом я много думал о ее судьбе. Десятки вызовов на заседания военного трибунала. Ежедневные отчеты перед израильскими службами о своем местонахождении. И непоколебимая приверженность родной земле. Несломленный дух хрупкой сирийской женщины. Такие истории помогают понять сердцем особенность этих мест.

Очень хотелось бы мира для людей в обеих странах… Но формула этого мира не так проста, если учитывать, какими противоречиями наполнен Ближний Восток.

Поездка к границе с Газой, а именно к одному из израильских КПП, была одной из завершающих в нашем пресс-туре.

Вначале мы подъехали к высокой бетонной стене, отделяющей сектор Газа от Израиля. Ее функция, по замыслу властей Израиля, – защита близлежащих еврейских поселений и кибуцев от ХАМАСа. Стена, которую начали строить в 2002 году, тянется на много километров по выжженной солнцем пустыне.

Местные художники нарисовали на ней голубя с распростертыми крыльями и оливковой ветвью в клюве. И внизу слова на английском, арабском и иврите: «Путь к миру». Здесь пустынно и безлюдно, только эта стена, закрывающая солнце, которая мне кажется самым уродливым в современном мире символом вражды двух исторически близких народов.

После этого мы отправились на КПП Керем-Шалом, через который проходят товары из Израиля в сектор Газа и в обратную сторону. Все товары, поступающие в палестинский анклав, который с июля 2007 года управляется ХАМАСом, очень тщательно проверяются израильскими силовиками.

Мы заходим внутрь КПП, нас встречает Ами Шакед, его директор, и показывает, как тут все устроено.

Между Израилем и сектором Газа перемирие, иначе по требованиям безопасности нас сюда не пустили бы.

Днем и ночью на КПП прибывают машины и палестинской стороне передаются грузы, обеспечивающие жизнь сектора Газа. В анклаве нет международного аэропорта и морского порта, все потоки товаров контролирует Израиль, поэтому контрольно-пропускные пункты жизненно необходимы для экономики сектора и снабжения людей продовольствием, лекарствами и строительными материалами.

Прорытые под Газой подземные многокилометровые коммуникации – это особая история, неофициальная, требующая отдельной главы.

Можно понять мой профессиональный интерес к работе этого КПП. Ведь сюда явно не всякий может попасть. Правда, я не смог сделать ни одной фотографии – съемки в этих местах запрещены.

Святая земля полна противоречий. С одной стороны, это древнейший регион, колыбель мировых монотеистических религий, жемчужина христианства, хранительница его главных святынь. С другой стороны, на этой земле два коренных народа не могут найти общий язык и мир. Неужели нет иных путей, неужели человечество не увидит другой истории? Находясь здесь, я серьезно раздумывал над этими вопросами, но ответов не находил… Святая земля живет по своим законам, понять которые можно, только прожив здесь не один десяток лет.

Глава 16

Первая поездка в Сирию

Древнейший город на Земле… Он стал колыбелью для ранних христиан и принял под свое крыло все ветви ислама. У его стен апостол Павел, он же Савл, услышал голос с небес и увидел свет, ослепивший его: «Когда же я был в пути и приближался к Дамаску, около полудня вдруг осиял меня великий свет с неба. Я упал на землю и услышал голос, говоривший мне: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Я отвечал: кто Ты, Господи? Он сказал мне: Я Иисус Назорей, Которого ты гонишь. Бывшие же со мною свет видели и пришли в страх, но гóлоса Говорившего мне не слышали. Тогда я сказал: Господи! что мне делать? Господь же сказал мне: встань и иди в Дамаск, и там тебе сказано будет все, что назначено тебе делать. А как я от славы света того лишился зрения, то бывшие со мною за руку привели меня в Дамаск» (Деяния святых апостолов, глава 22).

Дамаск претендует на звание древнейшего города на Земле. Над моим первым восприятием столицы Сирийской Арабской Республики довлел яркий образ Бейрута, из которого возвращалась наша группа: Дамаск на фоне пережитых впечатлений не показался мне тогда таким выразительным.

Из дневника 2007 года

17 августа

Сегодня ночью выезжаем из Аммана, дорога не ближняя – прямиком до Бейрута. Спать невозможно, автобус болтает из стороны в сторону, в особенности трясет на задних сиденьях. Настроение приподнятое, мне до сих пор не верится, что мы впятером – турчанки Марва и Румейса Башит, Туба, мой палестинский друг Дыйя Хабибулла и я – едем в Ливан. С нами еще пол-автобуса молодежи.

Границы, границы… Нужно будет пересечь пять КПП – мы едем через Сирию.

На сиденье рядом с водителем, перед широким лобовым стеклом, я провел всю ночь, не отрывая глаз от дороги.

К десяти утра достигаем ливанской границы в местечке Аль-Маснаа, и вдруг оказывается, что сонный сириец на границе забыл поставить штамп о выезде в паспорт Марвы! Не понимаю, как такое могло случиться. Откинувшись на спинку кресла, Марва спит праведным сном. Мы будим ее и втроем возвращаемся на пост, 25 км в одну сторону, потом обратно, при этом нас, естественно, никто не ждет, автобус продолжает двигаться в Бейрут. Мы долго ищем нашу группу, затем едем в город самостоятельно, но через полчаса находим наших у одного перевалочного пункта на территории Ливана и потом уже все вместе держим путь в ливанскую столицу.

Врезались в память завораживающие картины на подъезде к Бейруту. Величественные горы в кедровых рощах, на их склонах дома с красной черепицей. Необычайно красивые церкви – от древних византийских соборов до небольших современных часовен неизвестной мне, причудливой архитектуры. Прибрежная часть столицы – равнинная, окна домов смотрят в переулки французской застройки, как в старых Афинах. Веки тяжелеют, но невозможно оторваться от окна.

В гостинице я заснул сразу же, едва моя голова коснулась подушки. После короткого сна, не более трех часов, мы вместе с Дыйя появились на освещенных полуденным солнцем улицах Бейрута, но уже без турчанок – не дождавшись нас, они вышли в город.

Ливанцы, подобно иорданцам, созерцатели: сидят на лавочках или стульях рядом с кафетерием, пьют кофе, играют в нарды или потягивают сигарету. Их жизнь нетороплива, размеренна и, кажется, такой будет всегда, если сохранится спокойствие в этой стране и согласие между христианами, мусульманами, друзами…

Через полтора часа мы встречаемся с Румейсой, Тубой и Марвой и приезжаем на набережную Рауша: со склона открывается вид на море и на две одиноко стоящие в море скалы (местные называют их Бурдж аль-Хамам), одну из которых море превратило в арку. Незабываемая атмосфера умиротворенности: солнце садится, волны стихают, приятный бриз освежает лицо…

18 августа

Так скажу, это мой самый красивый день на Ближнем Востоке. Мы посетили места, где в увиденное не верилось, познакомились с искренними, доброжелательными, сердечными людьми.

Выезжаем в 10 утра, слева за окном автобуса – голубое просыпающееся море, а справа дома Бейрута – старинные, времен французского мандата, порой даже ветхие и заброшенные, с арочными окнами, и современные небоскребы. Проезжаем церкви, маяк, мечеть Рафика Харири.

Город, который когда-то называли Ближневосточным Парижем, только начинает просыпаться.

Через час заглядываем в музей восковых фигур, в нем мало интересного, исторические личности Ливана, включая политиков. Ничего особенного.

Дальше – карстовые известняковые пещеры под кедровыми лесами западного склона Ливанских гор. В гроте Джейта, в 18 км севернее Бейрута, мы провели около трех часов. Джейта с арамейского языка можно перевести как «ревущая или шумная вода». В некоторых расщелинах она чистейшая. Это единственный источник пресной воды для местных жителей района Джейта и Бейрута.

Сперва поднялись по канатной дороге среди скал над рекой, потом спустились в верхнюю галерею, где находится самый большой известный в мире сталактит. Протяженность верхних галерей – свыше 2 тыс. м, нижних – более 6 тыс.

По озеру внутри пещеры совершаем прогулку на маленькой моторной лодке на тихом ходу. Мерцание красок, мелькающие светотени придают этому месту впечатление таинственной недосказанности.

На обратном пути заезжаем в район Джуния на севере Бейрута, с тем чтобы подняться к христианскому комплексу Девы Марии Ливанской.

Кабинки фуникулера плывут вверх, город прямо под нами, дома и машины кажутся игрушечными. Турчанки болтают и смеются, боясь смотреть вниз. Достигнув комплекса на вершине, мы поднимаемся по ступенькам винтовой внешней лестницы на высочайшую точку Харисы – к памятнику Божьей Матери, установленному на высоком постаменте. Это особое место для молитвы.

Действительно, когда перед твоими глазами прибрежный Бейрут, море, Мария, благословляющая это место и землю вокруг, – сердце наполняется невыразимым восторгом.

Здесь же состоялось мое знакомство и короткий разговор с одним православным христианином из Южного Ливана.

19 августа

Возвращаемся обратно в Амман. Но сперва едем во дворец Мусы. Граница. Вся группа около часа ожидает выдачи двух паспортов – моего и Тубы, которую задерживает рассеянный и грубоватый пограничник. Работают на этом КПП явно раздраженные люди. (К слову, до войны в Сирии через КПП Аль-Маснаа каждый день туда и обратно проезжали множество ливанцев, работающих в Сирии.)

В Дамаске проводим два часа. Отправились на центральный рынок – Сук Аль-Хамидия, расположенный в старом городе. Он был построен в 1780-х годах при Абдул-Хамиде I и назван в честь этого султана. Это самый крупный розничный рынок страны. В конце торговой улицы длиной 1 км стоят высокие древние колонны – остатки римского храма, посвященного Юпитеру.

На прилавках все традиционные товары Востока, среди них самые популярные – ремесленные изделия, украшения, ткани всех видов, шелк и хлопок, вышивка… Место, конечно, атмосферное, но в тот день оно показалось мне ужасным – из-за толпы, мусора, постоянных выкриков зазывал и, в общем, всей этой торговой суеты.

UPD. Спустя годы, возвращаясь сюда, я свое мнение об этом месте не изменил. В Сирии меня очаровывало другое, о чем речь пойдет дальше.

После этого посещаем мечеть Омейядов, одну из древнейших христианских церквей на Ближнем Востоке. Немного истории. В 634 году к Дамаску подошел руководивший исламскими войсками Халид бен аль-Валид, окружил и захватил город. Спустя годы шестой халиф Омейядов, аль-Валид бен Абдель-Малик, приказал построить на месте византийской церкви мечеть. Строительство началось в 706 году, и вскоре в юго-восточной части здания возникла молельня для мусульман. Была разрушена большая часть церкви, но сирийские христиане подняли бунт против этих планов. В ответ на это аль-Валид повелел вернуть все отобранные у христиан городские церкви в качестве компенсации (по другой версии, султан помнил о данном его предками обещании не рушить христианские молельни и предложил местной общине сделку: они отдают ему эту церковь, а им выделяются деньги на возведение четырех таких же в других частях города).

Считается, что под своими сводами мечеть хранит голову Иоанна Крестителя, которого как пророка почитают и христиане, и мусульмане. Предание гласит, что во время закладки мечети строители случайно обнаружили гробницу, на которой не было указано, кто в ней похоронен. Они решили разрушить ее, но едва нанесли несколько ударов, как из камня пошла кровь. По приказу аль-Валида, который лично следил за строительством, захоронение осталось на прежнем месте. Так оно оказалось в центре молитвенного зала.

Строительство Великой мечети Дамаска завершили в 715 году. Она отделена от города мощными стенами, и уже во внутреннем дворе городской шум смолкает.

Во времена, когда Сирия находилась под управлением французского верховного комиссара, мечеть объединяла сторонников независимости. В 1922 году сирийские активисты, воспользовавшись пятничной молитвой, вывели прихожан на массовую антифранцузскую демонстрацию. Многотысячная толпа, состоявшая из религиозных лидеров, местной знати, торговцев и студентов, вышла на центральные улицы Дамаска. У цитадели протестующих разогнали французские солдаты, были ранены несколько десятков дамаскинцев, около полусотни человек арестованы. Однако за всю историю французского присутствия неизвестны случаи, чтобы солдаты осмеливались штурмовать мечеть, ведь они прекрасно понимали ее значение для сирийцев как святыни.

____________________________________________

Как сотрудник МИА «Россия сегодня» я побывал в этой стране еще два раза. Сначала во время вооруженного конфликта, который начался в марте 2011 года с мирных демонстраций. Война раздирала Сирию на части.

Второй раз – в начале апреля 2016 года, когда там проходили парламентские выборы. Их предусматривала «дорожная карта» от 14 ноября 2015 года, утвержденная в Женеве Международной группой поддержки Сирии, куда входит и Россия.

Вместе с другими российскими корреспондентами мы с коллегой из нашей редакции вечером прилетели в Бейрут, потом сели в микроавтобус с Фахедом Камнакешем, пресс-атташе Сирийского посольства в Москве, и поехали в сторону сирийской границы.

Еще до того, как наш самолет сел в Ливане, на землю обрушился проливной дождь, который продолжался всю ночь. Водитель невозмутимо пробивал путь сквозь этот ливень, осторожно объезжая поваленные деревья. К середине ночи доехали до Дамаска, тут же легли спать и проспали до самого утра.

Сложно описать ликование на улицах сирийской столицы и на участках в день выборов. Люди шли как на праздник, всем очень верилось в мирное будущее страны, за эти годы уставшей от войны.

Помню, мы отправились на избирательный участок на железнодорожной станции Хиджаз. Она построена испанским архитектором в начале XX века и всемирно известна благодаря фильму «Лоуренс Аравийский». Теперь в здании вокзала размещается администрация управления железных дорог Сирии.

А еще не так давно недалеко от этой станции, расположенной не в самой центральной части города, укрывались боевики исламистских группировок. В дальнейшем этот район был освобожден, и в день выборов здесь открыли избирательный участок. Мы наблюдали, как его руководитель, окруженный репортерами, с воодушевлением говорит о выборах и будущем страны. Все ждали перемен к лучшему и стабильности. С современных позиций можно сказать, что для этого потребуются еще многие годы.

В один из дней после выборов, гуляя по старому городу, я набрел на старое заброшенное здание. Зашел в него, поднялся на второй этаж, где, очевидно, раньше были учебные классы, прислушался. Сквозь стены доносились грустные звуки фортепиано. Я понял, что в соседнем здании музыкальная школа. Поднялся еще выше и наконец вышел на крышу. На горизонте садилось солнце, весь город окрасился в розовые цвета заката. Невысокие дома Дамаска как будто склонились над засыпающими улицами, минареты мечетей стрелами уходили в небо. Рядом поднялась стая голубей и, сделав надо мной крутой вираж, улетела прочь. На многострадальную страну опускалась ночь.

В очередной раз я ступил на землю Сирии в 2018 году. Моя поездка была связана с юбилейной, 60-й международной торгово-промышленной ярмаркой в Дамаске. Одна из старейших и крупнейших выставок на Ближнем Востоке, она возобновила свою работу в 2017 году после пятилетнего перерыва, связанного с боевыми действиями в стране. И вот с 6 по 15 сентября 2018 года она снова принимала гостей.

В ней участвовали представители государственных и частных компаний из 48 стран, включая традиционных партнеров Сирии – Россию, Иран и Китай. Впервые были делегации из Абхазии и Южной Осетии.

Размах выставки, конечно, меня впечатлил, но главный герой Дамаска в эти дни был вне ее стен…

С коллегой из моей редакции мы поселились в христианском квартале старого города, неподалеку от исторических ворот Баб Тума (или «Ворота Фомы» – они названы в честь апостола Фомы, который проповедовал в Сирии). Это одни из семи городских ворот Дамаска, к ним прилегает одноименный квартал.

Подобно многим традиционным дамасским домам, наш отель Beit al Wali, отреставрированный особняк XVIII века, был обращен окнами к зеленым внутренним дворикам с небольшими фонтанами. Санабиль, очаровательная девушка-сирийка, отвела нам номера на втором этаже, где мы могли в полной мере себя почувствовать, в первую очередь благодаря изобилию восточного декора, в старом Дамаске. И все же я не мог надышаться городом и в свободное от работы время гулял, сколько хватало сил, по его кварталам.

Однажды я набрел на старую подземную церковь Анания, ныне принадлежащую Маронитской католической церкви. Полагают, что на этом месте находился дом первого епископа Дамаска святого Анания – одного из семидесяти ближайших сподвижников Иисуса. По христианскому преданию, его миссией было исцелить и крестить ослепленного Богом Савла. При крещении Савл был наречен Павлом.

Когда дом Анании стал церковью, неизвестно, но раскопки 1920-х годов помогли примерно установить эту дату – не позднее VI века. Как сообщает портал Императорского православного палестинского общества, церковь была восстановлена в начале VIII века, когда халиф аль-Валид вернул ее христианам. Христианами и мусульманами она почиталась как церковь Святого Креста (Аль-Мусаллаба). В 1820-е годы францисканские монахи перестроили подземную сводчатую часть в часовню Святого Анания, а в 1867 году восстановили ту ее часть, которая пострадала в ходе восстания друзов.

Спустившись по лестнице, я оказался в небольшом помещении, где горели свечи и были установлены три иконы, изображающие обращение святого Павла. Вдоль стен по проходу стояли лавочки для прихожан. Эта церковь не слишком известна в современном Дамаске, и она в полной мере сохранила первозданный вид после восстановления. В ней я почувствовал дух гонимой веры.

Продолжая свою прогулку по узким улочкам старого Дамаска, я увидел небольшую мастерскую. В ней сидел сириец и вручную вырезал деревянные столы для шахмат и нард. Я вошел, поздоровался, стал рассматривать сувениры – изделия из дерева с цветной мозаикой в арабском стиле «фусайфиса». Помещение было заполнено столами, шкатулками, шахматными досками ручной работы, заставлено вплоть до потолка. Мы разговорились с мастером – Халилем Ибрагимом Шамууном.

Здесь, в старом квартале Дамаска, возле ворот Баб Тума, он работает уже больше сорока лет. Несмотря на войны, революции и кризисы, с усердием продолжает свое дело. Мастерскую с магазином сувениров основал еще его отец, когда семья Халиля переехала в эту часть города.

В восемь лет Халиль оставил школу и пришел к отцу учиться делать мозаику. «Мне не понравилось в школе, а в мастерской я почувствовал себя счастливым с первого дня», – рассказывает Халиль. Он проводит в магазине целый день и, бывает, уходит за полночь. Учился этому ремеслу примерно шесть лет, прежде чем отец стал доверять ему какую-то работу. «Для меня это все в жизни. Если бы я не любил это дело, то, наверное, не имел бы на него сил», – говорит он. Ремесло кормит его и всю его семью.

На изготовление одного столика с 200 мозаичными элементами уходит сейчас, говорит он, 4–4,5 месяца, так как нет электричества. С электричеством на это уходило 3 месяца.

Сам процесс состоит из нескольких этапов, который начинается с детального вырисовывания на бумаге чертежа рисунка, который он хочет воплотить в жизнь. Здесь ключевым моментом является фигура.

Долгое время профессия мозаичника была прерогативой ассирийцев в древнем Дамаске. А ее расцвет пришелся на XIX век, когда простой ремесленник Жорж аль-Битар усовершенствовал технику, используя перламутр, серебро и кость. С того времени мозаичное дело претерпело множество изменений. Удивительно, но он тоже жил у Баб Тума, и отсюда это ремесло распространилось по всему арабскому миру. Люди и их истории переплетаются…

С той поры меня заинтриговала история происхождения и процесс создания мозаики – из дерева или камня. Через несколько лет я познакомился с Усамой Хамданом, известным реставратором, восстановившим множество христианских памятников. Он возглавляет Центр мозаики в Иерихоне, который основал с единомышленниками в 2002 году. Специалисты центра не только реставрируют старые мозаики, но и производят новые. Я попросил Усаму поделиться тайнами мозаичного искусства.

По его словам, изготовление мозаичного панно размером метр на метр занимает около месяца в зависимости от степени сложности: «Если рисунок или дизайн простой, то мозаичнику потребуется примерно месяц на его изготовление. В работе используется отдельное зерно от 2 мм до 2 см или от 2 см до 3 см в зависимости от дизайна, но обычно мы используем квадратные формы 8–10 мм. Все камни натуральные, из Палестины. Если камень имеет круглую форму, то в ход идут плоскогубцы и другие инструменты, пока он не примет форму, подходящую для мозаичного зерна, которое потом можно использовать».

Мне было особенно интересно, где зародилось искусство мозаики. В какой арабской стране была обнаружена первая мозаика?

«Арабский мир насыщен мозаикой. Мозаичным наследием богаты Марокко, Тунис, Ливия и, конечно, Сирия, а также Иордания, Ливан и Палестина, – сказал Усама. – Мозаика как украшение стен церквей, естественное в римско-византийский период, способствовала распространению христианства. Изображения, которые были найдены на этих стенах, особенно в византийский период, связаны с христианской религией, они содержали образы Христа и Богородицы и библейские сюжеты. К сожалению, в Палестине их осталось немного. Мозаика развивалась в исламский период. У нас есть мечеть Куббат ас-Сахра (Купол Скалы), дворец Хишама и дворец Хирбат аль-Минья, который находится в Палестине. Также она представлена в Иордании, например, во дворце Каср аль-Халабат (замок Омейядов в пустыне с баней Хаммам ас-Сара к востоку от него) и дворце Амра.

Кусейр-Амра – пустынная крепость, расположенная в Восточной Иордании. Построена в начале VIII века, в те времена была как крепостью, так и резиденцией халифов династии Омейядов, там есть некоторые фрагменты мозаики, – пояснил он и продолжил: – И все же мозаики мечетей Купол Скалы и Аль-Акса считаются одними из самых красивых в регионе. Они состоят из миллионов кусочков мрамора, стекла, перламутра и золота всевозможных оттенков. Расцвет мозаики продолжался в период крестоносцев и потом в период мамлюков до прихода османов, тогда возрос интерес к керамике. В этот период интерес к мозаике уменьшился и почти исчез, но потом вернулся в Палестине в конце XIX века благодаря иностранцам, а именно итальянцам, французам и немцам, которые стали строить там церкви. Они привозили из-за границы не только мозаики, но и мастеров. Поэтому в Палестине наблюдается преемственность в искусстве создания мозаики».

Что касается центра в Иерихоне, который возглавляет Усама, в нем также занимаются изготовлением икон для некоторых церквей и христианских религиозных магазинов с образами Богородицы и Иисуса Христа. Как сказал Усама, специалисты центра используют стекло, оно дает больше возможностей: «Работа с камнем сложнее в градации цвета. Вот у вас есть желтый, белый, черный, коричневый, но не так много градаций цвета. Мозаика должна быть очень хорошей, и нужно придать оттенок картине или рисунку. Поэтому используется стекло. Например, если вы используете зеленый цвет, есть градация от светло-зеленого до темно-зеленого, есть шесть или семь цветов, вы можете достичь прекрасных сочетаний и с большей легкостью обращаться с цветами. Это нужно учитывать».

Такова рассказанная Усамой история мозаики и создания картин из камня в Палестине и Сирии.

После того как закончилась наша работа, связанная с освещением дамасской выставки, мы получили от Министерства туризма неожиданное приглашение в тур по освобожденным территориям. Наступил день, когда мы вошли в белое десятиэтажное здание Министерства информации Сирийской Республики. В накуренной комнате один из чиновников начал искать наши запросы на аккредитацию. Я поймал себя на мысли, что, похоже, здесь ничего не поменялось со времен Хафеза Асада (предыдущего президента Сирии): перед окном на столе, заваленном документами, красуется подставка для ручек из дерева, оформленная в стиле «фусайфиса», на стенах портреты Башара и Хафеза Асада, а также флаг Сирии.

Спустя несколько дней мы получили аккредитацию и выдвинулись в путь по районам, которые совсем недавно были освобождены от боевиков. Риски путешествия с нами разделяли съемочные группы Первого канала и казахского канала «Хабар 24» с корреспондентом Акмарал Баталовой, позже ставшей моим хорошим другом. Также с нами были представитель Минтуризма Ахмад аль-Хинди и русскоговорящий гид Науман Фаллюх. Несмотря на предварительные заверения сирийцев, ехали мы без военного сопровождения.

Сразу же за пределами Дамаска взору открылся ужасающий вид разрушений. Ландшафт на протяжении всей дороги поражал своей безжизненностью, много каменных домов – без окон и верхних этажей. Все говорило об ожесточенности проходивших на этой земле боев.

Наша первая остановка была у знаменитой крепости Крак-де-Шевалье на западе провинции Хомс. Это грозное укрепление – по сути, средневековый замок – стоит в 163 км от Дамаска и в 10 км от ливанской границы, на вершине холма высотой 650 м. Внизу местность, которую называют долиной христиан – здесь исторически много христианских поселений.

Над массивной башней развевался российский флаг, рядом солдаты, а кругом, кроме нас, ни души.

К нам подошли местные, нам удалось разговорить их и узнать что-то новое об этом замке. Боевики удерживали его два с половиной года. Он был поврежден в результате атаки сирийской авиации и минометных обстрелов. А сама атака была связана не столько с фортификационной значимостью Крак-де-Шевалье, сколько с его стратегической важностью. Мимо него проходит главная дорога между Хомсом и Тартусом на побережье.

Известно, что с 1031 года замок занимал курдский гарнизон. В конце XI века Хисн аль-Акрад (Замок курдов) захватили крестоносцы, а в 1142 году передали его ордену госпитальеров. В результате реконструкции была создана неприступная крепость – крупнейший оплот христианства на Ближнем Востоке.

Даже не верилось, что несколько лет назад сюда приезжали автобусы с туристами и у стен замка выстраивались очереди из желающих его посетить. Теперь вход перегородил разбитый миномет – участник битв за эти территории. Все небо было затянуто тучами, и вид окрестностей не внушал спокойствия.

Дальше наш путь лежал в Алеппо, где проходили одни из самых кровопролитных столкновений между боевиками и правительственной армией Сирии, которую с 30 сентября 2015 года поддерживала Россия. Окруженный оливковыми, ореховыми и фруктовыми садами город, который когда-то был экономической столицей Сирии, очень сильно пострадал от гражданской войны. Проезжая его кварталы, мы видим до основания разрушенные дома и чудом уцелевшие здания с разбитыми темными окнами.

Не спеша поднимаемся по высокой каменной лестнице, ведущей от центральной площади города к большим старинным воротам цитадели. Здесь нас встречает настоящий герой этих мест – Ахмед аль-Гариб, директор музея Алеппской крепости, который ни на день не оставил город во время присутствия здесь боевиков.

Ахмед аль-Гариб – в очках, с зачесанными назад поседевшими волосами, в белой выглаженной рубашке с коротким рукавом – показывает нам цитадель. Ее стены изрешечены пулями и осколками. А с верхней площадки нам открывается картина разрушений. Многие из городских зданий уже не подлежат восстановлению. Там, где стояли древние церкви, мечети и крепости, теперь руины. Исторические места из Списка Всемирного наследия ЮНЕСКО почти полностью уничтожены. Великая мечеть Алеппо сильно повреждена, а 45-метровый минарет мечети подорван боевиками. Знаменитый рынок Аль-Мадина сгорел дотла. Некогда цветущий город теперь символ невозвратных потерь культурного достояния.

Об этой крепости и ее хранителе 14 сентября 2018 года в арабской ленте вышел мой репортаж. На русском публикую его впервые.

От ужаса войны – снова к жизни… Цитадель Алеппо, историческая жемчужина Сирии

____________________________________________

В северную столицу Сирии возвращается нормальная жизнь после того, как сирийская армия вернула полный контроль над Алеппо в декабре 2016 года. Сирийская армия назвала разгром боевиков стратегическим переломным моментом, важной поворотной точкой в войне против терроризма.

Жизнь снова бьет ключом в этом историческом городе. Недавно в него стал возвращаться туризм. Во время визита делегации иностранных журналистов в Алеппо это подтвердил директор музея Алеппской крепости Ахмед аль-Гариб.

«Несмотря на то что Алеппо подвергся воздействию этой разрушительной войны, город поднялся и стряхнул с себя пыль. И цитадель Алеппо начала принимать посетителей, начиная с мусульманского праздника Ураза-Байрам, в соответствии с указаниями губернатора и политического руководства в Алеппо и Сирии», – сказал он в интервью агентству Sputnik.

Поездка, организованная Министерством туризма Сирии для журналистов из России и Казахстана, включает посещение Хомса, Крак-де-Шевалье, Алеппы и Пальмиры.

«Нет никаких сомнений в том, что цитадель Алеппо является важной туристической достопримечательностью для внутреннего и внешнего туризма. В течение последнего месяца город почувствовал приток иностранных путешественников, и это хороший знак, указывающий на то, что Сирия восстанавливается после кризиса, наступившего в стране в результате глобальной войны», – добавил аль-Гариб.

На вопрос о том, можно ли ждать увеличения числа туристов с возвращением стабильности в страну, он ответил: «Конечно, когда кризис полностью закончится, даст Бог. Старый город пострадал от войны, прежде всего культурное достояние, но правительство усердно работает – очищаются наши улицы, восстанавливается большое количество зданий, и я уверен, мы будем наблюдать расширение туристического потока в Сирию – и в особенности в Алеппо».

Аль-Гариб рассказал, что два месяца назад цитадель посетил посол Китая в Сирии Ци Цзяньцзинь. Также китайский дипломат встретился с официальными лицами провинции, чтобы обсудить сотрудничество Китая и Сирии в вопросе восстановления. Он обещал помощь в восстановлении этого города, который считается экономической и промышленной столицей Сирии, – сообщил аль-Гариб.

Цитадель Алеппо возвышается на 50 м над уровнем окружающей равнины. Этот замок – первое, что видит любой посещающий этот город. Он символизирует терпение, выдержанное годами, а исторические потрясения, пережитые им, только повышают его жизнестойкость. Стоящий над старыми улицами, разрушенными домами, он был очевидцем сражений и военных действий, происходивших в течение последних пяти лет.

«Алеппо, я люблю тебя» – гласит надпись на арабском и английском языках, которую посетители видят у главного входа. Цитадель устояла и осталась невосприимчивой к вандализму и к тому, кто хотел ее разрушить. Туристы делают здесь памятные фото, как это и было до начала кризиса. Грустные кадры, но замок будет рассказывать будущим поколениям о своей стойкости.

Цитадель – один из самых важных туристических центров Сирии в целом и, конечно, города Алеппо. Теперь жизнь вернулась на рынки и в рестораны, и это свидетельствует о силе людей и их способности противостоять серьезным вызовам, отражает их стремление к быстрому возвращению мира в Алеппо и Сирию.

В интервью агентству «Спутник» Шерин Амара, владелица кофейни в Старом Алеппо, вспоминает времена гражданской войны: «Мы пережили очень тяжелую ситуацию. Разрушения, терроризм, обстрелы… Мой муж пал шахидом».

«Теперь есть электричество, подача воды восстановлена, все доступно», – добавляет Амара. Она желает возвращения безопасности всей Сирии и всему миру.

Примечательно, что основная часть построек замка, включая мечети и школы, была возведена в эпоху аль-Захира Гази. Замок – образец арабской военной архитектуры. Он напоминает чашу внутри блюдца, как заметила писательница, путешественница и археолог Гертруда Белл: чашка – это замок, а блюдце – город Алеппо. Это один из самых больших, древних и укрепленных замков в мире, дата его постройки неизвестна. Его никогда не захватывали силой, только обманом и хитростью.

Для меня Ахмед аль-Гариб – пример стоика, приверженного своим корням, который, несмотря на войну, остался здесь до конца, до самой победы. Думая об Алеппо, я вспоминаю эту крепость и Ахмеда аль-Гариба.

Затем мы отправились в Пальмиру. Те, кто был школьником в Советском Союзе, помнят Триумфальную арку этого древнего города по обложке учебника истории 5 класса. Мы двигались через многочисленные КПП, разрушенные селения и небольшие города в сторону границы с Ираком, в восточную часть провинции Хомс. На всем пути нам встречались разрушенные дома и строения, груды камня, ужасные картины войны. Где-то после полудня мы остановились и вышли из автобуса у разбитой автобусной станции. На запад и восток, на север и юг простиралась пустынная безлюдная долина – некогда поле брани между исламистскими боевиками и сирийской армией. Мы чувствовали себя затерянными во времени и пространстве.

На одном КПП из-за соображений безопасности нас долго не хотели пропускать: недалеко отсюда совершили вылазку боевики. Об этом я узнал из разговора сопровождающих нас сирийцев с водителем. Они обменивались репликами вполголоса на арабском, но я расслышал, что речь шла о нападении на гражданских. Признаться, на минуту стало не по себе. Не укладывалось в голове, что такое произошло рядом с нами. Через два с половиной часа нам разрешили продолжить путь.

Пальмира (в переводе с арамейского – Город пальм) находится в 243 км от Дамаска и в 150 км от Хомса. В репортаже, вышедшем на новостной ленте 17 сентября, я писал: «Посетителей Пальмиры теперь ждет печальное зрелище – и это в городе, который был местом притяжения туристов, как сирийцев, так и иностранцев. Въезжающих в старый город встречает КПП. Вы видите плакаты с портретами первых лиц государств. А также наполненные песком бочки, преграждающие путь машинам. А на стене читаете надписи на арабском и русском языках: “Мы непоколебимы”, “Мы должны выстоять”».

Современный город Пальмира заброшен – почерневшие панели стен и перекрытий, пустые глазницы окон, – в нем почти никто не живет. В городе дислоцируются солдаты, которые смотрят за порядком и не дают боевикам закрепиться на ближайших рубежах.

К нам подходит один из них, мы спрашиваем об обстановке – без диктофона и камер. Этот молодой сириец, как и другие военные, не называет своего имени. Он сопровождает нас в исторической части города, где находятся древнеримские развалины.

– Сейчас жителей не так много, но они постепенно возвращаются, – говорит солдат.

Он начал воинскую службу в 16 лет.

– В городе пока нет света, за исключением района пальмирской больницы.

Что касается исторической части Пальмиры… Античному городу, который был возведен почти 2 тыс. лет назад, террористы нанесли невосполнимый ущерб. Был разграблен местный музей, древние некрополи. Пострадал храм Бэла и Триумфальная арка, храм Баал-Шамина, Римский театр (он не пострадал от первой атаки боевиков, но вторую не выдержал, фасад его полностью разрушен).

До кризиса Пальмира была одним из самых значимых памятников мира. Город ежедневно принимал 40–50 автобусов с сирийскими и иностранными туристами.

Помощь в восстановлении ее объектов предложили много стран, среди которых Россия, Польша, Италия. В крупнейшей межправительственной организации в системе ООН – ЮНЕСКО – создан чрезвычайный фонд, предназначенный для этих целей. При этом ее чиновники ссылаются на отсутствие финансирования в связи с тем, что организация переживает трудные времена после выхода из нее США.

Но нынешний директор Национального музея Пальмиры Мухаммед аль-Асад заявил журналистам, что ЮНЕСКО не выполняет обещания о помощи в восстановлении Пальмиры. Он указал на сложность оценки ущерба и предположил, что вместе с усилиями международного сообщества реконструкция может занять не менее пяти лет. Между тем еще труднее оценить, сколько на это потребуется времени, если сирийцы будут исходить только из своих возможностей.

Сирийское правительство заблаговременно перенесло все исторические реликвии из музея Пальмиры в Дамаск еще до начала боестолкновений, когда увидело первые признаки кризиса в этом пустынном регионе.

Другой сирийский военный, дислоцированный в районе храма Бэла, уходит от ответа на вопрос, много ли солдат сейчас в городе: «Их достаточно для обеспечения безопасности и стабильности».

– Мы находимся здесь днем и ночью, – добавляет он.

А на вопрос о том, приезжают ли люди сейчас в Пальмиру, отвечает: «Приезжают, но мало, и большинство из них сирийцы».

Он также сообщил, что боевики, дислоцированные в Пальмире, были переброшены после второго освобождения города в приграничные с Ираком районы, примерно в 70 км отсюда: «Они все еще там, и сирийские силы в сотрудничестве с российскими контролируют их в военном отношении».

Сегодня о происходивших здесь событиях напоминает портрет Халеда аль-Асада при входе в музей. Археолога с мировым именем, директора музея и главного смотрителя Пальмиры зверски убили террористы. Он погиб в возрасте 82 лет, защищая исторические ценности сирийского народа. Герой не по принуждению, отец 11 детей. Его портрет на железной двери музея— как символ стойкости и мужества. Теперь хранитель древностей Пальмиры – его сын.

Как сказал один сириец, кто держит Пальмиру, у того ключ ко входу в пустыню. Город, стоящий на Великом шелковом пути, соединивший в себе множество наследий – месопотамское, левантийское, семитское, греческое, римское, персидское и исламское, – прекрасно сохранялся многие века, но события последних лет оставляют горькое чувство безвозвратности его потерь.

Наш обратный путь лежит через Хомс. Акмарал Баталова жалуется на головную боль, и мы останавливаемся у небольшой аптеки, которая чудесным образом встретилась на маршруте. Я сопровождаю Акмарал, в аптеке объясняем, что нам нужно. Продавец достает с полки и передает ей пачку обезболивающего. Акмарал собирается заплатить, но он разводит руками:

– Не надо, для вас это просто так.

Убедившись, что попытки заплатить бесполезны, Акмарал идет в автобус и возвращается с казахстанским шоколадом и традиционным женским платком.

– Это для вас и вашей жены, – говорит она и с улыбкой протягивает подарки сирийцу.

Все происходящее было для меня тем более удивительным, что я знал, с какими сложностями сталкивается сфера медицины в Сирии из-за западных санкций. У моего коллеги в МИА «Россия сегодня», Замана Рамазанова, который некоторое время жил в Дамаске, на эту тему вышел большой репортаж, в котором говорилось, что из-за бойкота со стороны западных стран Сирия лишилась доступа к 90 % сырья, необходимого для изготовления лекарств. Даже при попытках импорта сырья из дружественных стран возникают сложности из-за санкций. Повысились цены на лекарства, а в итоге страдают рядовые сирийцы.

В Хомсе мы остановились в гостинице, где живут работающие в этом районе Сирии представители ООН. А рано утром отправились в Дамаск. Вообще-то в нашем путевом листе значился еще древний женский монастырь Святой Феклы. Он находится в 55 км от Дамаска, в маленькой деревушке Маалюля, на южном склоне одноименного хребта. Местные жители, христиане и мусульмане, до сих пор говорят на западном диалекте арамейского языка. Кстати, Маалюля на арамейском означает «проход, вход», и это название напоминает о чудесном спасении святой Феклы, которая скрылась от преследователей, пройдя сквозь гору.

Правда, времени на это посещение у нас не хватило – нас ждали в Дамаске на брифинг с министром туризма Башаром аль-Язиджи. На встрече с журналистами он рассказал о проектах ведомства, связанных с восстановлением отрасли, и каждому из нас подарил керамическую картину с танцующими суфиями и словами, написанными арабской вязью, al-Jauhar («суть»).

Однако интерес к арамейской культуре, несмотря на упущенную в поездке возможность насытить его, у меня только разрастался. Уже по пути в дамасский аэропорт, когда заканчивалась моя командировка, я разговорился в автобусе с сирийским гидом, знающим арамейский. А спустя годы по воле судьбы мне довелось познакомился с историком из Сирии, доктором наук древней истории Университета Алеппо, Сухейлем Лавандом, который переехал в нашу страну с семьей. Он поделился со мной любопытными фактами по этой теме.

В истории арамеев Сухейль Лаванд выявляет следующую хронологию.

Племенной период, когда арамеи были кочевниками, – XIII–XI века до нашей эры.

Период арамейских домов и царств (городов-государств)– XI–VIII века до нашей эры.

Период правления ассирийцев и халдеев, двоюродных братьев арамеев, – VIII–VI века до нашей эры.

Наконец, период внешнего управления, которое привело к углублению арамейской идентичности и одновременно ассимиляции с вновь прибывшими народами. Население Пальмиры и Хатра, например, стало результатом смешения арабских и арамейских племен.

С IX века нашей эры до наших дней арамеи стали демографическим меньшинством. Регион был арабизирован и исламизирован – цивилизация в Средние века была тесно связана с религией, а религия оказывала влияние на культуру, общество и политику, – объясняет ученый.

Те, кто сегодня называет себя халдеями, ассирийцами, сирийцами или даже маронитами (хотя марониты— хананеи), – потомки арамеев.

Есть множество теорий об их происхождении. Сухейль Лаванд придерживается мнения, что арамеи (арамейцы) – это амореи (амориты). Генетика и археология говорят, что эти народы пришли с севера, с горного массива Загрос, который находится на западе Ирана и простирается от границы с Турцией до Персидского залива. Они распространились по всему региону Плодородного полумесяца – в Месопотамии и Леванте.

Павел Айяд в своей книге «Арамеи в Египте» предполагает, что арамеи появились в Египте в VII веке до нашей эры и исчезли в II веке до нашей эры. А также приводит несколько причин, по которым невозможно отождествлять арамеев и евреев, поселившихся в Египте в VI и V веках до нашей эры. Одна из них – то, что приверженцы иудаизма, выражающие себя как нация, и, соответственно, сама их религия с исторической точки зрения не могут существовать раньше III века до нашей эры.

Отвечая на мой вопрос, какой след оставили арамеи в истории, Сухейль Лаванд приводит ряд их цивилизационных достижений.

Прежде всего они создали этнокультурную идентичность жителей региона.

Образование и грамотность у них не принадлежали всецело элитам, а стали доступными всем – и это впервые в истории— по мере распространения школ. Если финикийцы с греками развили и распространили в Европе финикийский алфавит, то арамеи взяли ханаанский, который усовершенствовали и распространили локально и на Восток – с тем успехом, что его переняли Ахемениды. Что касается арамейской литературы, наиболее известный ее пример – тексты Ахикара, писца ассирийского царя Сеннахирима.

Также я узнал от Сухейля Лаванда, что арамейский язык доминировал и был международным языком (lingua franca) около тысячи лет. Ассирийцы общались с египтянами на арамейском. Наибольшее влияние на арабский язык оказал арамейский. Арабский язык— дочь арамейского языка.

Арамеи оказали влияние на авраамические и другие религии. «Сирийская культура – это христианское арамейское наследие», – подчеркивает он.

Считается, что родным языком Иисуса из Назарета был арамейский, а само имя Иисус, используемое евреями, – арамейское («Спаситель»).

Большинство топонимов региона арамейские, и многие из них сохранились до сих пор.

Арамеи занимались преимущественно торговлей и славились изготовлением керамики, резьбой по слоновой кости и дереву, полировкой драгоценных камней, ткачеством, добывали медь.

Они были родоначальниками идеи монотеизма, представлений о джиннах, гоблинах и ангелах, идеи рая, ада и Божественного суда, а также духа, души и ее судьбы.

У арамеев особенно почитались Хадад, бог бури, и Иштар (Атаргатис). Есть своеобразная арамейская Троица – Хадад, Иштар и Симеус (Отец, Мать и Сын). Хададу поклонялись, например, в Дамаске и Алеппо. Он приносил дождь, жизненно важный для засушливого региона, иногда его изображали восседающим на быке человеком с молнией и топором.

И отдельно ученый упоминает о несторианах – арамеоязычных христианах. Многочисленные христианские общины сирийской традиции, восходящей к константинопольскому патриарху Несторию, существуют до сих пор. «Большинство современных несториан – ассирийцы, последователи Церкви Востока, которые сыграли важную роль в исламской цивилизации, поскольку сформировали связь между мусульманами и предыдущей классической цивилизацией через переводы греческих произведений. Они занимали лидирующие позиции во всех отраслях наук», – заключает Сухейль Лаванд.

Глава 17

Озера среди заснеженных вершин

Восхождение дарит внезапные видовые открытия, невозможные для плоскостного движения: за валуном, расщепленным пихтой, может скрываться широкая панорама долины. Лицо горит, в висках стучит кровь, лямки режут плечи. 30-килограммовый рюкзак к концу похода станет заметно легче, но по-прежнему его вес будет складываться из веса зеркальной камеры, трехместной палатки и толстой книги Александра Митты о профессиональной кинематографии. Еще далеко до привала, и к каждому ручью – а здесь они в изобилии – хочется припасть и напиться. Тем более что вода кристально чистая, потому что прошла сквозь толщу породы, стекая с заоблачных вершин.

Пока склон пологий, не такой каменистый, а силы еще свежие, идти, пожалуй, даже весело. Но чем дальше, тем круче тропа, и разговоры замолкают. Выходишь на первую горную поляну – очевидно, для козьего выпаса, с кочками, высокой и зеленой травой и зарослями кизила по краю. Краем уха слышишь журчание воды, и дальше, сколько бы ты ни шел, журчание это, лишь с некоторыми таинственными разрывами, всегда где-то рядом. И вот на тропе застигаешь врасплох горный ручей. Можно сполоснуть руки ледяной струей, умыть лицо, увидеть, что твои трекинговые ботинки пропылены, а носки облеплены то ли чередой, то ли чертополохом. И когда наклоняешься, чтобы почистить одежду, долина за твоей спиной проваливается вниз, а вместе с ней из вида исчезает путь, который уже пройден… Впереди заснеженные перевалы Архыза.

Версий о происхождении слова «Архыз», как часто бывает с древними топонимами, множество. По одной из них, самой известной, оно произошло от карачаевских слов «ариу» и «къыз» («красивая девушка»). По другой – это слово с дигорского языка буквально означает «волшебный». И правда, здесь, куда ни посмотри, захватывающие сказочные пейзажи. Встречается версия, что Архыз – из языка древних алан: «арах хиз» – «обильное пастбище», и уютные луга в ущельях с сочными травами как будто подтверждают ее. Наконец, версия греческого происхождения – «ырхы» («старый») – отсылает ко времени, когда по долине Архыза проходила одна из ветвей Великого шелкового пути. И здесь, кстати, стоял город Маас – центр христианства на Северном Кавказе. Сейчас о нем напоминают лишь развалины древних храмов.

В первые дни восхождения ногам надо «приходиться» к маршруту, дыхательной системе и сердцу – перестроиться на новый ритм, а телу и плечам привыкнуть к балласту.

Мы поднимаемся к одной из дивных точек Карачаево-Черкесии – Софийским озерам. На высоте 2830 метров над уровнем моря в массиве горы Кёль-Баши укрыты от людских глаз три водоема: самый большой – с оттенком лазури, второй небесно-голубой и самый маленький кажется почти черным. Эти озера совсем рядом от горы Софии, давшей им название.

Наш проводник Василий Козодёров больше семи лет в коммерческом туризме, в горы ходит 15 лет.

К озерам ведут несколько маршрутов. Короткий, но сложный – по ручью Ак-Айры. Есть более простой и длинный, мимо других озер, тоже живописных, одно из которых Айматлы-Джагалы-Кель. А наш маршрут – со стороны ущелья Псыш, через Кратерное озеро – не очень высокий и подходит для туристов практически с любой подготовкой, говорит Василий. Здесь невероятная концентрация зрелищных картин.

По его словам, есть озера и на большей высоте, около 3000 метров над уровнем моря. Их, конечно, немного. Они покрыты льдом до конца августа. А Софийские озера уже в середине лета освобождаются ото льда. Но даже в июле рядом с молодой травой у берега может лежать снег.

Ключевой пункт на нашем маршруте – перевал Караджаш (2960 метров категории 1А) и подходы к нему. Подъем довольно напряженный. Эта часть пути, по словам Василия Козодёрова, меньше привлекает туристов, чем, например, долина реки Софии, по которой мы будем возвращаться. Перевал соединяет Софийское ущелье и долину реки Псыш.

«Из эндемиков здесь встречаются кавказские туры и кавказские медведи. А среди растений – рододендрон и разные виды лотосов, но они растут выше. Там также и пихты, и ели, и тис ягодный», – рассказывает Василий.

Во время перехода мы действительно встретили горного тура – с красновато-коричневой шерстью, коротким хвостом и небольшими изогнутыми рогами. Он занесен в Красную книгу как вымирающий вид. Это животное гибнет в основном в лавинах и от рук браконьеров. А медведей мы, к счастью, не видели. Василий говорит, их много в районе горы Фишт, и они там не боятся людей, а скорее пользуются человеческим гостеприимством.

Земля Кавказа богата старинными преданиями и легендами. Вот одна из них.

Во времена, когда мир был еще молодым и чистым, боги спускались с небес в заповедные уголки земли для празднеств. Однажды главный из всех богов Тейри, паря над Кавказом, поразился красотой вершины Софии, которую тут же выбрал для будущих увеселений. Он призвал своих божественных братьев основать здесь земное царство богов.

Даулет, бог земли и гор, сделал вершину неприступной, закрыв ее сияющим ледяным панцирем. Мызетхо, лесной хозяин, взрастил вокруг густые пихты, серебряные рощи, прелестные цветы. Аймуш, покровитель овец и пастухов, развел на густых зеленых лугах у подножия горы бесчисленные стада. Довольный результатами, предводитель богов устроил торжество для всего пантеона. Лишь жаждущий первенства и власти бог молний Эпле не присоединился к пиру, но, выждав момент наивысшего веселья, внезапно появился и бросил вызов богу богов.

«Ты слишком самоуверен», – сказал ему Тейри, встал и надел доспехи. И тяжелым бронзовым мечом, как травинку, рассек пущенное в него огненное копье Эпле. Ослепленный яростью, бог-громовержец едва не упал с горы. Не теряя надежды одолеть Тейри, он продолжал метать одну молнию за другой. Из-под его ног летели камни и глыбы льда.

Горы содрогались от схватки небожителей, рваные тучи носились в полыхающем небе. Наконец Тейри собрал все свои силы и одним ударом сбросил Эпле с горы. Тот, униженный и разозленный, пустил молнии во все вокруг. Занялась огнем изумрудная долина, пламя охватило леса и луга, сбились тесно в ужасе кроткие овцы.

Покровитель лесов Мызетхо воззвал к Тейри, чтобы он спас деревья и травы. «Не дай погибнуть беззащитным зверям и птицам», – взмолилась богиня охоты Асата. И тогда всемогущий Тейри повелел Солнцу растопить ледяной панцирь райской горы. Жаркие лучи превратили лед в бурные потоки, которые ринулись в долину и поглотили гневное пламя Эпле.

Боги снова вознеслись на небо, чтобы больше не вернуться на эту вершину. С тех давних пор шумные водопады над Софийской долиной дают начало звонкой речке Софии и дарят жизнь деревьям и травам на ее каменистых берегах, стадам диких и домашних животных. Питают покрытые лесами холмы и горы. А люди, видя это, проникаются величием мироздания.

Мы стоим над долиной, на границе ранней, еще снежной весны и жаркого лета, и не можем оторвать взгляд от уходящих в небесную синеву сверкающих горных вершин.

Озер здесь много. Практически на каждом привале просматривается внизу какой-нибудь водоем. Из-за близости моря высокая влажность, в этом смысле Западный Кавказ отличается от соседнего Приэльбрусья. И можно в динамике увидеть круговорот воды в природе: с моря поднимается влага, уходит в горы, где выпадает в виде дождей и росы. Во время нашего автономного перехода дождь с завидным постоянством начинался каждый день после обеда и заканчивался ближе к предзакатному времени.

Спустившись в лагерь, сидя вечером у костра, я вспоминаю ошеломляющее отражение в озере заснеженных архызских альп.

А на рассвете следующего дня так хорошо пройтись босиком по лугу, осыпанному росой. Перед нами бесчисленные открытия, ведь красоты Кавказа неисчерпаемы.

Глава 18

Очарование Севером

Мурманск. 23–26 января 2022 года

Эта командировка могла не состояться – до последнего момента ее согласовывали в центральном офисе в Дубае. А за несколько дней до вылета из-за снежной бури закрылся аэропорт Мурманска. Но все решилось в нашу пользу. И вот мы летим за полярный круг, в самое сердце русской Арктики.

В хорошо прогретом микроавтобусе въезжаем на закрытую территорию мурманского порта.

Нас проверяет служба безопасности – с особенным вниманием к нашим камерам, Aviwest[16], штативам и диктофонам. Списки на проход на территорию мы подали, еще находясь в Москве. Пожалуй, это самая охраняемая закрытая территория, на которую я когда-либо попадал.

Суда на приколе – ледоколы, которыми управляет дочернее предприятие «Росатома» – «Росатомфлот».

Первый в мире универсальный серийный атомный ледокол «Сибирь» виден издалека. Он монументально возвышается над портом и стоящими рядом баркасами. Ради него мы здесь. Закладка судна состоялась 26 мая 2015 года, спуск на воду – 22 сентября 2017 года. А 13 января 2022 года ледокол вышел из Санкт-Петербурга в направлении порта приписки – Мурманск. Судно было готово к работе в акватории Северного морского пути. Десятки специалистов, проектировщиков и инженеров трудились над его созданием. Длина «Сибири» – 173,3 метра, ширина – 34 метра, а высота борта – 15,2 метра. Огромное судно!

Ноздри покалывает морозом. Взошло солнце: здесь совсем недавно закончилась полярная ночь, и теперь у жителей этих суровых мест будет несколько часов светлого времени. Мы поднимаемся в оборудованное под пресс-центр здание напротив пирса. Согреваемся горячим чаем и угощаемся закусками – стол щедро сервирован приглашающей стороной, «Росатомом». Журналисты в основном из российских газет, агентств и телеканалов. Из иностранных СМИ – только мы, единственный арабский канал, и японская газета с фотографом и пишущим корреспондентом.

Вскоре собираемся и, проверив настройки прямого эфира, выходим на пирс. На воде перед нами лоснится боками небольшой баркас. Нам сказали, что он принимал участие в обеспечении прокладки газопровода «Северный поток−1». Поднимаемся на палубу – отсюда открывается самый лучший вид на «Сибирь» – и начинаем работу. Наш оператор Евгений Нахабцев, собрав штатив, снимает ледокол в разных планах и другие суда, идущие по губе. Я продумываю вопросы и слова выступления в прямом эфире на арабском языке. И вдруг в моем сознании возникает дежавю. Как будто я все это уже видел, но только в другой жизни – точнее, в своем прошлом: на далекой Камчатке, где суда рыболовного флота пересекают Авачинскую бухту…

Нас приглашают на ледокол, через несколько минут – подъем флага и церемония запуска «Сибири», ради которой мы сюда и прилетели.

Поднимаемся по трапу, и мое сердце наполняется восторгом. На верхней палубе собрались гости и официальные лица. Журналисты расставляют по кругу штативы камер, собирают «удочки» для микрофонов. На горизонте белеют заснеженные сопки, проходят суда, а совсем рядом неподвижно стоит на волнах тяжелый авианесущий крейсер «Адмирал Флота Советского Союза Кузнецов», выполнявший боевые задачи у берегов Сирии.

Играет оркестр ВМФ, причем акустика поражает. Под российский гимн поднимают флаг.

– Главная задача – это регулярная работа в западном секторе Арктики. Я думаю, что с 2025–2026 годов мы начнем регулярную круглогодичную навигацию на восток, – говорит Вячеслав Рукша, директор дирекции Северного морского пути «Росатома».

Среди почетных гостей церемонии – Андрей Чибис, губернатор Мурманской области. Мы гордимся, говорит он, что атомный ледокольный флот базируется именно в Мурманске. Без атомных ледоколов представить эффективную эксплуатацию акватории Северного морского пути невозможно.

Многие из выступающих стоят с непокрытой головой на пронизывающем ветру. Действительно, закаленные люди, любящие Север.

Сегодня вечером ледокол выйдет в первую навигацию: время не терпит, экипаж готов, работы в Арктике много. Судно будет действовать на Северном морском пути, который соединяет европейские и дальневосточные порты России. Это кратчайший морской маршрут между Европой и Азией: от пролива Карские Ворота до бухты Провидения около 5600 км, это вдвое короче путей через Суэцкий и Панамский каналы. Каждый из нас чувствует, что прикоснулся к истории большого судна, жизнь которого будет теперь неразрывно связана со льдами и Севером. В добрый час, «Сибирь»!

После знакомства с центром управления навигации, современным пунктом, через который координируются все северные экспедиции, мы отправляемся к причалу морского вокзала Мурманска, где на вечной стоянке в 1989 году занял свое место ледокол «Ленин», первый атомный ледокол в мире. Его построили в 1957 году в Ленинграде. Это было время ледокольной гонки Советского Союза и США. Американские инженеры тогда проиграли: «Ленин» стал первым в мире надводным судном, работающим на атомной энергии. Ледокол за эти годы прекрасно сохранился.

Мы поднимаемся на палубу и осматриваем каюты, отсек двигателя и внутренние помещения. За 30-летнюю вахту в северных водах «Ленин» прошел более 654 тыс. миль, что в три с лишним раза превышает расстояние от Земли до Луны.

На следующий день проводим интервью с главой комитета по туризму Мурманской области Александром Елисеевым. Он приезжает на съемку с очаровательной помощницей Юлей. Нам дарят книги, открытки с репродукциями картин местных художников. На морозном зимнем воздухе с непокрытой головой (вот уж точно по-северному) Александр Васильевич рассказывает, что почти половину из миллиона туристов, приезжающих в российскую Арктику, принимает Мурманская область. Собираются развивать здесь инфраструктуру и принимать уже миллион.

Мурманск – самый подходящий старт для покорения Северного полюса, говорит нам Дмитрий Гурский, местный гид. Ближе к северной точке планеты такого города – с гостиницами, ресторанами, портом, железной дорогой – нет. А самое, по его словам, уникальное, легкодоступное место для открытия Баренцева моря – село Териберка, до которого добираться всего несколько часов.

После съемок мы с Женей забегаем на рынок и покупаем копченого палтуса. Его добывают у берегов Восточной Гренландии, а также в водах Баренцева моря. Потом отправляемся на съемки города для нашего репортажа.

Взбираемся на сопку Зеленый Мыс, которая возвышается над Кольским заливом, к мемориалу «Защитникам Заполярья». На смотровой площадке ветрено, мало людей, но, несмотря на мороз, можно заметить стойких отцов, которые прогуливаются с детскими колясками. Мемориал открыли в 1974 году в честь 30-летия разгрома фашистских войск в Заполярье. Чисто, тихо и по-своему торжественно. Видна центральная часть Мурманска, порт и залив, я разглядываю корабли. Во время войны весь город, по сути, сгорел – в нем было много деревянных построек. Три четверти городских зданий было уничтожено фашистскими бомбардировками. Но город выстоял. Его отстроили за короткий срок – к 1952 году объем жилья достиг довоенного уровня.

Здесь также вспоминаются события 1942 года, когда был разгромлен англо-американский конвой, шедший со стратегическим грузом и военной техникой в Мурманск. 22 транспорта и 2 вспомогательных судна из состава конвоя были потоплены. Этот эпизод истории описан в романе В. Пикуля «Реквием по каравану PQ-17».

Потом мы приезжаем к мемориальному комплексу «Морякам, погибшим в мирное время». Посещаем храм Спас-на-Водах, построенный на добровольные пожертвования мурманчан. Он был заложен к 85-летию Мурманска, а освящен 3 октября 2002 года. От храма широкая мраморная лестница ведет к шестигранной башне. Местные жители называют ее маяком. Она не несет функцию маяка, но в ней воссоздано настоящее оборудование для подачи сигналов. Внутри башни – зал-музей памяти погибших моряков разных флотов. Женя снимает планы города, а потом идет к рубке атомной подлодки «Курск», установленной в 2009 году. А я спускаюсь на площадку ниже маяка, где находится судовой якорь. Под ним заложена капсула с водой Баренцева моря. Это печальная аллегория: океанские глубины стали общей братской могилой для всех моряков, не вернувшихся к родным берегам.

Возвращения моряков домой всегда ждут их семьи, близкие и друзья – я думал об этом, когда оказывался в российских портовых городах. И здесь, перед памятником «Ждущая», куда в вечернее время мы приехали после окончания всех съемок, эти мысли вновь нахлынули. На улице ни души, под ногами приятно похрустывает снег, в городе зажглись фонари и окна домов. «Ждущая» – монумент всем женщинам, ожидающим возвращения в родную гавань отцов, мужей, братьев и любимых.

Вижу на горизонте едва заметное движение огней идущих в порт судов. На небе все заметнее звезды. Включилось ночное освещение памятника, и прожекторы выхватили бронзовую фигуру женщины. Всматриваясь вдаль, она подняла руку, и в ее жесте можно прочитать и приветствие, и прощание. Эта фигура – символ города. Но прежде всего символ любви, надежды и терпения.

Все эти дни, проведенные в Мурманске, я мечтал увидеть северное сияние и был готов отправиться за ним куда угодно. В последнюю ночь перед отъездом я увидел его – правда, во сне. А уже до рассвета мы выехали в аэропорт.

Я очарован Севером и его людьми, такими спокойными, скромными. В этих суровых краях они создали оплот мужества, верности и созидания. Они носители качеств, которые жизненно необходимы в самом близком к Арктике российском городе. Мурманск – это дыхание Севера. Город-герой. Незамерзающий порт, атомные ледоколы. Это неумирающая память о русских солдатах, отстоявших в годы войны наши северные рубежи.

Глава 19

На волнах неизведанного

Я люблю, когда скрипит песок

Под босыми сильными ногами,

Пляжный гул веселых голосов,

Здесь – у нас, не где-то на Майями.

Жгучая балтийская волна —

Это вам не прелести Ямайки —

Бархатна и круто солона,

И над ней загадочные чайки.

Эти птицы – спутники мои,

Их понять пытаюсь я до боли —

Что важней им: в море корабли

Или просто ветер на просторе.

Сергей Егоров

Накануне вылета в Калининград мне снились волны. Большие, рокочущие, с ровным гребнем – мечта любого серфера. Волны неизведанного моря.

Едва наш самолет совершил посадку, мы устремились к морю – в Зеленоградск, небольшой уютный прибрежный городок на Балтике. Поехали в местечко под деревней Куликово на встречу с нашим инструктором по серфингу Анной Матвеевой. Но прогноз не сбылся: волн нет, берег ласкает легкий прибой, совершенно не пригодный для катания на доске.

Вечером начался шторм, в окна номера бил ветер, слышались удары волн о зимний берег Балтики. Наблюдая все это, я загадал: завтра будет серф.

И не ошибся. Утром мы видим море во всей красе – к берегу идет сет волн, пригодных для катания. Каждый гребень зависает на доли секунды, перед тем как опрокинуться и разбиться в пену.

Надеваем зимние гидрокостюмы, гидротапки, перчатки. На берегу, кроме нас, ни души. Сильное боковое течение, которое, если его не заметить, унесет вправо, рассказывает Анна. Оно возникает там, где рельеф береговой линии не изменяется на большом расстоянии и где волны подходят к берегу под углом. Наш длинный песчаный пляж – как раз пример такого берега.

После разминки на холодном январском воздухе входим в воду. 4 градуса, холод словно прожигает гидрокостюм. Это самая ледяная вода, в которой мне приходилось занимался серфингом.

Небо затянуто тучами. Доплыть до лайн-апа с первого раза не получается, постоянно сносит течением, и я решаю попробовать поймать волны ближе к берегу. И наконец встаю на свою первую волну на Балтике! Кстати, здешние волны отличаются от океанских, и на них труднее встать из-за того, что вода менее соленая.

Затем к отчаянной четверке начинающих серферов присоединяется еще одна девушка, и мы впятером пытаемся совладать с необузданными волнами. Солнце пробивается сквозь тучи, появляется радуга. Мне кажется это добрым знаком: море приняло нас.

После двух часов в воде мы выходим на берег, переодеваемся в сухое и идем в кафе поблизости согреться. За горячим чаем темы наших разговоров касаются свойств местных волн, развития культуры серфинга в России и историй жизни серферов.

Анна рассказывает о себе. Она работала в Москве в крупных компаниях и даже состояла на министерской службе. А восемь лет назад, после похода на Кайлас в Тибете, переехала на берег Балтики. Здесь все началось с увлечения покупками качественных новых досок и морского инвентаря. Начала обучать серфингу своих друзей, а потом и желающих из широкого круга. Так появилась школа Baltic Sup & Surf. К слову, Анна призер международных соревнований, чемпион России по серфингу 2017 года и сертифицированный инструктор.

По ее словам, волны на Балтике есть всегда – и зимой, и летом, но зимой чаще приходят шторма с подходящими для катания волнами. Да, это не океанические волны, но их высота достигает 3 метров. А еще здесь зимой на лайн-апе нет скученности, не то что в других популярных для серфа местах. Среди уникальных мест – Джекспот у Заостровья. Там катаются в основном опытные серферы: до лайн-апа – 400 метров, зато «проезд» на волне может протянуться на 300 метров. Этот спот возникает во времена сильных западных штормов, поскольку прикрыт от ветра выступающим в море мысом. Когда высота прибоя достаточно большая, ровные волны заходят в бухту.

Потом мы слушаем рассказ Анны об одиннадцатикратном чемпионе мира Келли Слейтере, который помогает американским солдатам справляться с посттравматическим синдромом, приобщая их к занятию серфингом. Думаю, это неудивительно, ведь серфинг способен снять множество психологических проблем, да и вообще повысить качество жизни, и дело здесь, конечно, не столько в аэробных тренировках, сколько в самой практике состязания со стихией.

В окно бьет ветер, крепкий, разгулявшийся на морских просторах. Он гонит к берегу новый сет волн. Мы слышим, как каждый новый гребень разбивается о воду.

Ночной Балтийск – следующая остановка в нашем путешествии. Проезжаем мимо крепости Пиллау в порт. Безлюдная площадь Балтийской славы, гудки паромов, прохладный бриз. В этом самом западном российском городе находится самый западный порт. А в нем – самый западный маяк России, Балтийский маяк. Издалека видим красно-белого красавца, выхваченного из темноты прожекторами. Его высота 33,2 метра. Его построили в годы, когда город еще назывался Пиллау и был одной из главных прусских гаваней, а окончательно ввели в эксплуатацию в 1816 году. Маяк работал с осени до весны, огонь получали путем сжигания масла, а затем – керосина. К началу XX века на объекте установили газовые лампы, а к 1913 году их заменили на электрические.

Я устанавливаю штатив и достаю камеру для съемки ночной работы маяка. Сигнальный огонь работает в режиме 9 секунд – свет, 3 секунды – темнота. Настраиваю экспозицию и выдержку… И вдруг с дежурного корвета в акватории прямо на меня направляется мощный слепящий луч поискового прожектора. Я чувствую, что меня и камеру пристально рассматривают. Становится немного не по себе. Ведь все-таки мы находимся в военном городе, и порт, как и город, до конца 1990-х был режимным объектом. Но вскоре прожектор выключают, и я продолжаю съемку маяка, ради которой мы приехали сюда.

Весь городок можно за день обойти пешком, рассмотреть вблизи неторопливую, почти деревенскую жизнь на его улицах, дома с острыми черепичными крышами. Но, конечно, ключевые места для посещения – порт с исполинами Балтийского флота, маяком и памятником Петру I рядом с ним, крепость Пиллау, Центральный военно-морской музей, Парк имени адмирала Головко и Елизаветинский форт.

Калининград встречает нас небольшим дождем и плюсовой температурой. Перед Музеем Мирового океана осматриваем стоящий у причала ярко-оранжевый Ирбенский плавучий маяк, который, к слову, считается последним построенным в мире судном такого рода. Он был заказан в Финляндии в 1961–1962 годах, а вторую, музейную жизнь обрел летом 2017 года. А самые заметные экспонаты музея – это, конечно, научно-исследовательское судно «Витязь» и СРТ-129, единственное в России рыболовецкое судно-музей.

В 1724 году три небольших ганзейских городка – Альтштадт (нынешний центр), образованный вокруг этой деревянной крепости, Лёбенихт (ныне улица Фрунзе) и на соседнем острове Кнайпхоф – объединились в отдельный город Кёнигсберг. С тех пор прошло немало времени. Город пережил войны, разрушения и перерождения, основывал фортификационное и промышленное строительство, осваивал и развивал судостроение.

Город из прусского стал русским. Гуляя по его брусчатым улицам, можно услышать дребезг трамваев и встретить решетки ливневой канализации с полустершейся надписью Л. Штайнфурт. А перед кафедральным собором на рождественских ярмарках попробовать кантвейн, в который добавляют немного рома. Весной пройти в тени цветущих каштанов по набережным реки Преголи… Форты, кирхи, ратуши, орденские замки, театры, биржи, здания немецкой, советской постройки – на каждом шагу смешение культур и исторических событий. Здесь неоднократно бывал Петр I и изучал артиллерийскую науку, в нем жили и писали Иммануил Кант и Теодор Амадей Гофман.

Сюда, в конце концов, приехал я – покорять волны неизведанного моря. Которые наяву оказались намного интереснее, чем во сне.

Глава 20

Персидский залив

Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива был создан в мае 1981 года как региональная закрытая международная организация для взаимодействия в экономической, социальной и культурной областях. Его члены – а это Саудовская Аравия, Кувейт, Бахрейн, Катар, ОАЭ и Султанат Оман – вырабатывают общую позицию по многим ключевым аспектам внешней политики. На определенных этапах была даже выдвинута идея создания единой валюты для всех стран совета, но разные темпы экономического развития и ряд других факторов не дали ей воплотиться в жизнь.

5 июня 2017 года Саудовская Аравия вслед за Бахрейном заявила о разрыве отношений с Катаром, потом это сделали ОАЭ, Египет, а вскоре Йемен и Ливия. Все эти страны обвинили Доху в поддержке терроризма и попытках повлиять на их внутреннюю политику в сотрудничестве с Ираном. Было объявлено о прекращении авиасообщения с Катаром и закрытии сухопутной границы этого государства с Саудовской Аравией.

Прекрасно помню этот день и новости на нашей ленте из региона. После закрытия авиасообщения и границы наблюдатели стали предрекать Дохе продовольственный кризис. Основные объемы импорта поступали в Катар именно этим путем.

В разгар этого кризиса я брал интервью у Сергея Катырина, главы российской Торгово-промышленной палаты. Он не видел причин для волнения, отметив, что эмират достаточно финансово устойчив, имеет большие возможности. Запрос на поставки продовольствия России от Катара не поступал, но, как заявил Сергей Катырин, Москва готова их начать при необходимости. «У нас есть целый Байкал, – сказал он, отвечая на мой вопрос, что конкретно может предложить Москва. – Воды хватит на всех».

В одну из моих командировок в Абу-Даби мы беседовали о блокаде Катара с моей коллегой Юлией Троицкой, жившей на тот момент в ОАЭ. Как и в любом кризисе, от раздора страдали больше всего обычные люди и семьи. Купить билеты на тот момент на катарские авиалинии не представлялось возможным, сайт попросту не открывался из ОАЭ. Единство стран Залива на многие годы дало трещину с серьезными последствиями.

Помимо языка и религии почти все входящие в совет страны объединены экономикой, основу которой до открытия нефти составляли морская торговля и ловля жемчуга. А лодки доу были неотъемлемой частью жизни практически всех портов Персидского залива. Об этом и пойдет речь в моей статье[17], вышедшей в журнале «Тарпон».

Во время частых поездок на Ближний Восток я встречал их практически в каждой гавани: в Абу-Даби и Дубае, в Маскате и Акабе. И они неизменно приковывали внимание. На фоне современных моторных и парусных яхт европейского производства эти парусники выделяются своей аутентичностью. Сделанные из дерева, они контрастируют с одетыми в стекло и камень небоскребами и кажутся отголоском прошлого, напоминая о многовековом наследии, так тесно переплетенном с морем, торговлей, добычей жемчуга.

Рассказ наш – о традиционных арабских парусных судах доу, изображение которых с гордостью и уважением к морской истории эмир Катара разместил в 1976 году на гербе своей страны. Эти суда красуются на марке йеменского порта Аден 1937 года, на монетах стоимостью 10 филсов и даже на индийской бумажной купюре номиналом 10 рупий…

Слово «доу» пришло из языка суахили. Несмотря на то что типов этих судов много, почти все они несут латинские паруса. Предположительно они были изобретены на берегах Красного моря, откуда позже распространились по странам Средиземноморского бассейна, где получили свое название.

Большинство фактов, свидетельствующих о появлении на мировой арене этих арабских судов, зафиксировано в греческих и римских источниках. Но до сих пор неизвестно, когда они зародились. Нынешние историки судостроения отмечают, что Южная Европа многое перенимала у арабских мореходов, а это говорит о хорошо развитом судостроении в арабских странах. Во времена Средневековья в водах Тихого и Индийского океанов, Средиземного и Красного морей, Персидского залива ходили юркие маневренные доу водоизмещением до 300 т. В них были обустроенные каюты для пассажиров и просторные трюмы для груза.

Сам процесс строительства доу считался искусством, неким таинством, секреты которого передавались от отца к сыну. Удивляет, насколько близки по конструкции и стилистически едины доу, сделанные в разных арабских странах, Индии и на разбросанном в Индийском океане архипелаге Занзибар.

Интересно, что если в Европе парусные суда традиционно классифицируются по типу парусного вооружения, то на Ближнем Востоке – по форме и типу корпуса. Именно поэтому выделяют 13 видов доу. Среди них – Baghlah (мул – араб.) – тяжелое судно, предназначенное для дальних морских плаваний; Baqarah (корова – араб.) – древний класс более мелких судов; Ghanjah – крупное судно с длинным кормовым подзором; Sambuq – самое крупное доу Персидского залива, с острым килем. Корма доу всегда была закругленной, но с XVI века, когда португальские и другие европейские суда начали посещать Персидский залив, на многих доу стали делать транец. Взаимное обогащение морских культур продолжалось.

Понять дух классического доу можно, познакомившись с его оригинальной конструкцией. Эти суда строили путем сшивания и соединения деревянных конструкций волокнами, веревками или ремнями. На Занзибаре для этих целей использовали кокосовое волокно. Среди арабского населения до сих пор бытует легенда, гласящая, что любая металлическая деталь притягивает корабль ко дну моря. Для строительства выбирали особые породы тикового дерева, которые поставлялись из Индии, использовались местные сорта акации. Процесс постройки был долгим и трудоемким.

Марко Поло видел «сшитые» суда в Ормузском проливе у входа в Персидский залив. Великому путешественнику они не очень пришлись по душе. В своей книге он писал: «Они неплохо держатся, и их крепеж не подвергается коррозии, но такое устройство не вынесет шторма». Сама идея «шитья» лодки сейчас кажется странной, но на тот момент подобные технологии широко использовались во многих уголках планеты. Достаточно вспомнить поморское судостроение. Трудно поверить, но и сегодня кое-где эти технологии еще в ходу. В Индийском океане они доминировали в судостроении вплоть до XV века. Путешественники отмечали, что видели более крупные «сшитые» суда и в XX веке – у берегов Западной Африки и рядом со Шри-Ланкой.

Строительство доу опиралось не на чертежи, а на опыт и визуальную память корабелов. Мачты изготовлялись из тика или кокосовой пальмы, но позднее стали использовать и другие сорта дерева. Большинство доу оснащались одной либо двумя мачтами, несущими по одному парусу, но известны и трехмачтовые суда этого типа. Считается, что первоначально паруса делали из пальмового волокна; позже их стали шить из хлопчатобумажных тканей, которые производились в Индии. На парусах рифы не брались: большой парус заменялся маленьким. Большой был для светлого времени суток и благоприятного ветра, маленький ставился на ночь и в свежий ветер.

В современных Эмиратах традиции строительства доу стали утрачиваться, но некоторые состоятельные граждане прилагают все усилия для того, чтобы этого не случилось. С 1958 года, когда здесь была обнаружена нефть, страна неузнаваемо изменилась. Деревянные парусники быстро исчезали. Неудивительно, что секреты их строительства стали забываться. И тогда были запущены программы по сохранению национального культурного наследия. В соседнем Омане, Катаре и Саудовской Аравии были внедрены аналогичные программы.

Несколько лет назад Салах Бен Тоук аль-Мерри вместе с братом начал строительство, как на тот момент задумывалось, одного из самых крупных в регионе доу. Некоторые современники сравнивали Салаха с Ноем. На стапелях в дубайском заповеднике «Рас-аль-Хор» закипела работа. Салах Бен Тоук – старейший в стране судостроитель. 20 лет он служил капитаном во флоте ОАЭ, а по окончании службы в 1999 году решил посвятить себя давнишнему хобби, которым хочет увлечь своих внуков. По словам Салаха, если обратиться к истории, то каждый человек работал на доу, даже бедуины. Летом они выходили на лодках для ловли жемчуга и ведения торговли. Тогда не было ни самолетов, ни поездов, ни пароходов, а людям нужна была еда, одежда, лекарства, и единственным выходом было отправиться в море. Судостроение у Салаха в крови. Когда ему было 7 лет, они с братьями (у него их восемь) начали мастерить лодки из жести от банок и рифленого железа. Смышленые ребята укладывали железо на дорогу, чтобы проезжающие машины выравнивали его. Лодки несли по волнам счастливых «корабелов».

Спустя годы, когда Салах женился, он построил судно для путешествия в медовый месяц: денег у них не было.

Длина корпуса недавно спущенного на воду нового доу братьев аль-Мерри составляет 52 м, ширина 15 м. Это строительство самого крупного в мире парусного доу подстегнуло энтузиазм любителей истории в странах Персидского залива.

В отличие от традиционных, парусных, доу, их моторные собратья процветают. На них устраивают непродолжительные круизы практически во всех странах Персидского бассейна. Но парусные доу участвуют в фестивалях, для них даже устраивают регаты.

Молодой эмиратец Адиль Халид стал первым арабским яхтсменом, дважды обошедшим земной шар в Volvo Ocean Race. В сезоне 2014–2015 годов он гонялся в команде знаменитого Яна Уолкера. Отец и дед Адиля были ловцами жемчуга, зарабатывая этим опасным промыслом на хлеб еще тогда, когда Эмираты были малоизвестной страной с традиционным укладом жизни. Адиль рассказал, что начал заниматься парусом в 6–7 лет. «Мои предки торговали и ныряли за жемчугом, а в былые времена плавали из Дубая в Индию. Мы часто с братьями и дядей устраивали соревнования на традиционных арабских доу. Через них я пришел в большой парусный спорт», – добавил он.

Силами одного только яхт-клуба Абу-Даби в год проходит не менее 12 соревнований, а в соседнем Дубае в сентябре традиционно стартует регата 43-футовых доу. Здесь же проходят гонки 60-футовых доу, а с 1991 года – регата Al Gaffal Dhow Race, главным спонсором которой выступает заместитель правителя Дубая, министр финансов, шейх Хамдан бен Рашид аль-Мактум. Маршрут проложен через самые интересные части дубайского побережья. Гонка стартует у о. Сир-Абу-Найр, далее лодки следуют к о. Мун (23 мили), поворачивая затем к финишной линии у знаменитой гостиницы, построенной в виде паруса, – Бурдж-эль-Араб. Маршрут этот выбран не случайно: именно так возвращались с моря ловцы жемчуга. А сам термин gaffal переводится с арабского как «возвращение». Регата начинается в 5.30, с тем чтобы до полудня лодки вернулись назад. Al Gaffal Dhow Race собирает большое число участников и болельщиков на берегу, с каждым годом набирая популярность. Кто знает, возможно, именно в таких соревнованиях – истинный ренессанс лодок доу.

Часть 2

Герои нашего времени

Глава 1

Льюис Пью. Заплывы во льдах

Этой главой я открываю новую часть книги, посвященную удивительным людям, с которыми меня свела журналистская работа и путешествия. Среди этих людей – Льюис Пью, британско-южноафриканский пловец. Я познакомился с ним на конференции в стенах родного агентства РИА Новости несколько лет назад. А позже написал о нем статью[18] в журнал Discovery.

«С каждым взмахом руки я видел, как заледеневаю: через 100 метров мои пальцы побелели. Через 200 – я перестал чувствовать кисти, еще через 100 метров полностью утратил чувствительность рук… Я дал знак, чтобы меня вытаскивали из воды. Еще немного, и меня не было бы в живых», – это отрывок из дневника английского пловца Льюиса Пью, который он вел во время экспедиции в феврале 2015 года среди снегов и айсбергов. Температура воды между ледниками —2 °C, она не замерзает лишь благодаря растворенной в ней соли и течениям. Морозный воздух пронизывает насквозь, ветер сковывает движения. Это очень враждебная человеку среда, но именно эти арктические широты выбрал Льюис Пью для заплывов, чтобы привлечь внимание общественности к защите Мирового океана.

Как он это делает? Ведь ледяная вода вызывает гипотермию, приводящую к смерти в течение нескольких минут. Для феномена Льюиса Пью ученый Тим Ноукс из Университета Кейптауна даже придумал термин «упреждающий термогенез» – способность человека повышать температуру тела перед погружением в холодную воду. Пью умеет повышать температуру на два градуса, и больше ни у кого из людей такой навык не зафиксирован. Сам пловец считает, что таким образом его организм реагирует на страх перед очередным испытанием смертельным холодом.

Льюис Пью родился в Плимуте, городе, подарившем миру немало славных мореплавателей и любящих риск героев. В 10-летнем возрасте вместе с родителями он переехал в Кейптаун. В Африке и началась его одиссея, которая продолжается по сей день. «Решение заняться проблемами загрязнения океана пришло не сразу, – говорит Льюис. – Но океан всегда удивлял меня. Все эти истории об открытиях, которые мальчишки любят в детстве… Полеты воображения, которое будоражили развешенные по всему дому отцом карты мира».

В 17-летнем возрасте Льюис совершил первый протяженный заплыв в открытом океане, преодолев 10 километров от острова Роббен до Кейптауна. Подплывая к финишу, Льюис ужаснулся тому, как много мусора волны прибили к берегу. Заплыв был непростым, но успех окрылил молодого человека и подарил желание идти дальше. Изучая международное право в Университете Кейптауна, Льюис стал еще больше задумываться о состоянии океана и окружающей среды. В 1992 году он переплыл Ла-Манш, еще 10 лет спустя установил рекордное время в заплыве вокруг острова Роббен. А после сосредоточился на плавании в северных и ультраюжных широтах. После долгого процесса тренировок Пью стал первым человеком, совершившим заплыв вокруг мыса Нордкап на севере Норвегии. В 2005 году Льюисом было установлено два мировых рекорда по заплыву на километр: в северных водах, на 80-м градусе северной широты у берегов Шпицбергена, и на Антарктическом полуострове, на 65-м градусе южной широты, около острова Петерманн.

Льюис с командой единомышленников несколько лет вынашивал идею создания в море Росса заповедника. За проделанную работу 11 февраля 2004 года Льюис был назначен посланником ООН по океанам. Идея создания морской охраняемой акватории в море Росса впервые прозвучала в 1999 году, и понадобилось 17 лет, прежде чем она стала реальностью. «У нас нет еще 20 лет, для того чтобы защитить последние в мире поистине дикие места, нужно действовать решительнее», – говорит Льюис.

Работая над созданием заповедника, Льюис несколько раз приезжал в Россию, у которой, по его мнению, особая история, неразрывно связанная с освоением и изучением Арктики и Антарктики. Льюис уверен, что без участия России невозможно сохранить природные богатства Мирового океана, более того, он считает, что наша страна может и должна сыграть в этом ключевую роль. Поэтому во время каждого своего визита Льюис проводил множество встреч с российскими учеными и представителями Министерства природных ресурсов и экологии.

В один из таких визитов Льюиса Пью в Россию мы и познакомились. Решительный и мужественный человек с ясными, простыми и честными идеями – таким видится Льюис при личной встрече. В конце беседы, когда я попросил у Льюиса автограф, он написал: «Есть очень мало вещей в жизни, которых человеку невозможно достичь. Нужно лишь направить наш разум на цель». Как важно было услышать это от человека, который столько времени провел среди льдов и ледяных морей ради защиты океана и сумел сохранить здоровый дух и горячее сердце.

Некоторое время назад, когда я написал Льюису, чтобы узнать о его планах, он находился в очередной экспедиции в Арктике. Несмотря на плотный график тренировок и заплывов, которые зависят от благоприятных окон в погодных условиях, Льюис нашел время прислать фотографии из последних экспедиций и поделиться дневниками, которые он ведет. Читая эти записи, убеждаешься, насколько верными были первые впечатления о нем, и поражаешься его стойкости вместе с командой в движении к намеченной цели.

«Я никогда не забуду, как впервые увидел морского льва, появляющегося из папортникового леса. Не только из-за того, что растительность казалась до удивления тропической для острова, лежащего на полпути между Новой Зеландией и Антарктидой, но больше в силу того, что это было не милое создание, которое мы привыкли видеть в зоопарках и океанариумах прыгающим по дрессировке через кольца. Здесь морские львы – огромные. Это был молодой самец, полный энергии и гордыни, другие, такие же особи, были заняты проверкой силы в схватках друг с другом», – написал Льюис Пью 13 февраля 2015 года, когда его экспедиция ожидала разрешения от новозеландских властей для начала тренировок. Команда несколько дней простояла на рейде около острова Кэмпбелл на 52-м градусе южной широты, и единственным развлечением исследователей было наблюдение за морскими обитателями.

Для акклиматизации нужно было погружаться в воду, и ожидание разрешения, по признанию Льюиса, стало кошмаром, угрожавшим сорвать всю экспедицию. Тренировки, необходимые в этой сложной акватории, пока были невозможны. Из-за нарастающего стресса Льюис не спал трое суток.

Он вспоминает: «Я не мог подвести команду и сказать ей, что вся напряженная работа 34 человек напрасна. Когда мы наконец получили разрешение, быстро собрали команду в моторные лодки. Все были обеспокоены морскими львами, поэтому моторку спустили в воду у устья фьорда, где животных было меньше. “Если увидишь морского льва, немедленно вылезай из воды”, – сказал проводник. Я и не думал спорить: львы напоминали мне медведей с их огромной грудной клеткой. Не хотел бы встретиться с одним из них в воде. Я проплыл метров 200, как услышал крики команды. Морской лев подплыл быстро – и приблизился угрожающе близко. Я едва успел поднять руки, чтобы команда вытянула меня из воды».

Менее чем через две недели команда Льюиса достигла 78-го градуса южной широты. Здесь, в Китовой бухте моря Росса, Пью предстояло совершить самое опасное плавание в своей жизни – в воде, температура которой не превышала —1 °C, при температуре воздуха, опускающейся до пугающих —37 °C. Накануне заплыва Льюис напишет в дневнике: «Он был огромен – шельфовый ледник моря Росса. Это было самое страшное, что я когда-либо видел. Нисходящие ветра обрушивались на скалы, чтобы встретить самые южные пространства открытой воды. Мы находились в море 15 дней, за это время я смог провести тренировочный заплыв лишь на 740 метров. Это означало, что я совершенно не готов. И при этом все еще не отказываюсь от самого опасного в жизни заплыва. Страх помогает, паника убивает. Я основываюсь на определенной дозе страха, чтобы поднять температуру тела, умышленное теплообразование – вот что позволяет мне совершать заплывы в экстремальных условиях. Паника подрывает все это».

Льюису удалось преодолеть чуть более 350 метров.

В октябре 2016 года на специальной конференции в австралийском Хобарте, остров Тасмания, в которой приняли участие представители 24 стран и Евросоюза, было объявлено о создании заповедника в море Росса. Команду Пью буквально будоражил успех, но Льюис не собирался останавливаться на достигнутом. Сейчас он с головой погружен в программу «Антарктика 2020», которая подразумевает создание еще трех заповедников, общая акватория которых по площади будет больше Австралии.

Уже 10 декабря все того же 2016 года Льюис предпринял попытку заплыва вокруг мыса Горн на 56-м градусе южной широты. «В море нет участка с более ужасающим характером, чем мыс Горн. Его воды непредсказуемы, окружающие скалы опасны. Но когда мы прибыли сюда для тренировок, стоял приятный день, а воды были спокойные», – вспоминает Льюис. Заплыв прошел хорошо, температура воды была комфортной для пловца, около 7 °C, не было никаких признаков печально известных волн, из-за которых Горн назвали Кладбищем моряков. Но когда Пью поднялся на борт экспедиционного корабля, выяснилось, что он проплыл лишь 850 метров, не достигнув необходимого минимума в один километр для классификации попытки в категории дальних заплывов. «Меньше всего я хотел вернуться в воду, но шанс совершить дальний заплыв у берегов мыса Горн – это редкая привилегия. Поэтому я поплыл снова, – говорит Льюис. – Мысленно возвращаясь в тот день, я рад, что сделал это дважды. С точки зрения подготовки период, с которого мы начали программу “Антарктика 2020”, был самым худшим годом. У меня была операция в шейном отделе позвоночника, я провел месяцы в поездках в Россию, туда и обратно, чтобы обеспечить защиту моря Росса. Сейчас я возвращаюсь в Антарктику, чтобы совершить заплывы для еще шести морских заповедников, создания которых мы добиваемся. Ты никогда не знаешь, выдержит ли тело испытание новыми заплывами в ледяной воде, готов ли ты, – до того момента, пока не нырнешь. После двух тренировочных заплывов у мыса Горн я почувствовал, что готов».

Усилиями команды Льюиса Пью также удалось добиться запрета проекта по гидроразрыву пласта для добычи сланцевого газа в регионе Кару на юге Африки. Вместе с единомышленниками Пью смог убедить международные компании прекратить спонсировать соревнования по ловле акул и реализовал масштабную программу «Семь морей», целью которой было привлечь мировое внимание к защите экосистем Средиземного, Адриатического, Эгейского, Черного, Красного, Аравийского и Северного морей. Но его любовь – Антарктика. «Я надеюсь, что Антарктика останется местом справедливости и мира, где люди смогут найти общий язык, – говорит Льюис. – Местом, где создания, обитающие в этих суровых водах, будут ценны и защищены – ради них самих и ради нас, людей».

Глава 2

Сэр Робин Нокс-Джонстон

Встреча с живой легендой. Встреча-мечта. Встреча, изменившая меня… Все это в полной мере можно отнести к моему личному знакомству с корифеем океанских гонок, британским яхтсменом сэром Робином Нокс-Джонстоном.

Октябрь 2017 года. Я приехал в Лондон на конференцию Международной нефтяной недели. Это ежегодное знаковое мероприятие в области энергетики, которое собирает ключевых игроков и спикеров среди министров энергетики и глав крупных нефтегазовых компаний.

Еще в Москве я нашел электронный адрес Робина Нокс-Джонстона и написал ему: планирую быть в Лондоне в такие-то даты, очень хотел бы встретиться и взять интервью. Мне пришел ответ, в котором было сказано, что Нокс-Джонстон будет читать лекцию в Национальном морском музее на улице Ромни-роуд, прямо у самого Гринвича. Выступление сэра Робина в музее совпадало с последним днем конференции и моим свободным временем в Лондоне, в которое я планировал посетить легендарный парусник «Катти Сарк» в Гринвич-Виллидж.

Я сделал несколько эксклюзивных интервью на английском и арабском и с чувством выполненного долга сел в метро, чтобы добраться до станции «Катти Сарк» – ближайшей к легендарному паруснику-музею.

По набережной Темзы не спеша дошел до памятной таблички, посвященной Петру I. Будущий российский император в 1698 году останавливался в доме в районе Дептфорд, принадлежащем писателю Джону Эвелину. Рядом доки и верфи, которые Петр I мог посещать для ознакомления с процессом закладки новых судов. Об этом гласит табличка на набережной.

Здесь же, у стоящего на вечной швартовке знаменитого парусника «Катти Сарк», у меня была назначена встреча с Робином Нокс-Джонстоном. Это легендарное изящное судно – самое знаменитое в серии так называемых чайных клиперов, которые бороздили воды Мирового океана во второй половине XIX века. Морской историк Франко Джоржетти писал: «Британские клиперы соревновались в особого рода гонках на “чайных” трассах. В 1866 году не менее 16 клиперов встало на известную стоянку Пагода в порту Фучоу на р. Мин под погрузку своего ароматного груза… тремя годами позже с верфей “Скотт и Линтон” в Думбарте (Шотландия) сошла “Катти Сарк”, ставшая самым знаменитым судном этого класса и единственным сохранившимся до наших дней»[19].

Я поднялся на «Катти Сарк». Все здесь напоминало о дальних странствиях: и довольно тесные каюты, в которых неделями или месяцами жил экипаж, и широкая палуба, где в шторм матросы боролись за курс следования и живучесть парусника, и высокие мачты с парусами, приводящими в движение корабль в любую, кроме штиля, погоду.

Из углубления под судном, поднятым над землей, осмотрел корпус и днище.

В условленное время подошел сэр Робин Нокс-Джонстон. Все просто и по-настоящему: темные брюки, синий плащ-пальто, рубашка и галстук с вышитым якорем. Мы пожали друг другу руки, и я пригласил его в кафе, которое находилось внизу, под «Катти Сарк».

Сели за столик, и я достал диктофон.

О Робине Нокс-Джонстоне я знал давно. Я читал его книгу о первом безостановочном одиночном походе вокруг земного шара, совершенном в 1969 году. Это была эпоха открытий: 29 мая 1953 года новозеландец Эдмунд Хиллари и шерпа Тенцинг Норгей совершили успешное восхождение на высочайшую вершину мира – Эверест, 12 апреля 1961 года Юрий Гагарин совершил полет в космос, открыв новую эпоху в освоении космического пространства. Страны Европы и Советский Союз уже в полной мере оправились от последствий Второй мировой войны, и люди жили эпохой открытий. Человечество искало новых героев, и ими становились простые люди: советский летчик-испытатель, новозеландский пчеловод, гималайский носильщик грузов высокогорных экспедиций… И британцы, среди которых был сэр Френсис Чичестер, совершивший кругосветный одиночный переход на яхте с заходами в порты и марины. За это он был посвящен в рыцари с присвоением титула «сэр» королевой Великобритании Елизаветой II.

Оставался еще один непокоренный рубеж – одиночный безостановочный переход вокруг земного шара на яхте без захода в порты и марины. В 1968 году британская газета Sundy Times выступила с предложением провести именно такую гонку.

Тогда девять отчаянных людей вышли на старт. По условиям и оснащению эта гонка была сравнима с экспедициями XVII столетия. До финиша дошел лишь Нокс-Джонстон, проведя в океане 312 дней. Об этом снято много фильмов и написано немало книг, среди которых, конечно, книга самого Нокс-Джонстона «Под парусом в одиночку вокруг света. Первое одиночное безостановочное кругосветное плавание». Эту книгу я читал в походе по Жигулевским горам, а потом, пересекая Волгу на пароме, мы с Сашей Пановым ее обсуждали.

И вот он передо мной, этот удивительный человек. Сэр Робин смотрит на меня и улыбается, его лицо открыто, в нем нет гордыни или чувства превосходства над другими, он с вниманием слушает и слышит. Я спросил его вначале о лекции – выяснилось, что он выступал перед учениками школы. После чего перешел непосредственно к интервью[20] для журнала YachtRussia.

Вернувшись в Россию, я сразу же приступил к расшифровке беседы, а коллеги из МИА «Россия сегодня» помогли немного с английским.

Мы встретились с сэром Робином в Лондоне, в Гринвиче, под сенью знаменитого клипера «Катти Сарк». В самом деле, лучшее место для встречи с легендарным яхтсменом, патриархом мирового паруса, который в свои 78 полон планов на будущее. И начался разговор… О восстановлении легендарной «Сухайли», о проекте Clipper Round the World Race, о стартующей в 2018 году юбилейной Golden Globe Race, где честь России будет отстаивать Игорь Зарецкий, и о мечтах человека, всю жизнь беззаветно служившего парусу.

YachtRussia: Сэр Робин, вы отреставрировали «Сухайли». Работа заняла три года, настолько тщательным и бережным был процесс. Часто ли удается пройтись на ней под парусом? И есть ли в планах дальний поход?

Робин Нокс-Джонстон: Зимой она от меня отдыхала. Вообще, с тех пор как я спустил ее на воду, у меня толком не было возможности выйти на ней. А в дальние походы я на Suhaili идти не собираюсь. Может быть, до Корнуолла…

YR: На этом 32-футовом бермудском кече вы в 1968–1969 годах смогли в одиночку обойти земной шар. И не просто победили, но и стали первым в истории, чтобы так – под парусом в одиночку. Какой момент, эпизод, случай из того плавания самый памятный?

Р. Н.-Дж.: Когда я миновал мыс Горн. Это был своего рода перелом, стало окончательно ясно, что все у меня получится, и к тому же начинался путь домой. Хотя в памяти хранится много всего – сильные шторма, абсолютные штили… Да, постойте, ну конечно же: возвращение на родину было большим событием. (Смеется.) А если серьезно, то, да, мыс Горн. Пройти его для кругосветчика – момент значимый и знаковый.

YR: А самый счастливый момент? Или это тоже про мыс «великий и ужасный»?

Р. Н.-Дж.: Счастливые моменты – это когда попутный ветер, когда лодка идет по волнам спокойно и красиво, когда солнце и теплая вода. Это прекрасно, это самое счастливое время, и я его ни с чем не сравню и ни на что не променяю.

YR: Вы и другим дарите это счастье… В 2015–2016 годах команда проекта Clipper Round the World Race собрала 331 тысячу фунтов стерлингов для помощи детям в разных уголках планеты в рамках программы ООН. Получается, парусный спорт – это еще одна возможность, еще один способ привлечения международного внимания к подобной проблематике.

Р. Н.-Дж.: И способ эффективный! Мы участвовали во многих проектах ЮНИСЕФ и видим результат наших совместных усилий. Например, как много сделано для детей Вьетнама, которые до сих пор страдают от последствия применения эйдженторандж[21], а ведь прошло уже больше 40 лет с тех пор, как этой дикой смесью дефолиантов и гербицидов заливали тропические леса в Малайе и в том же Вьетнаме. Знаете, прежде чем детям подарить счастье ходить под парусом, им надо подарить счастье здоровой жизни. И то, что наша Clipper-команда к этому причастна, это вдохновляет.

YR: Вы хорошо знали Питера Блейка, с которым в 1994 году на катамаране «Энза» установили рекорд кругосветного плавания. В 2001 году Питер был убит во время экологической экспедиции в устье Амазонки. Как говорил сам Блейк: «Если не защищать океан, то рано или поздно на парусном спорте можно будет поставить крест». Какой вам видится роль парусного спорта в защите Мирового океана?

Р. Н.-Дж.: Заменить современные танкеры и контейнеровозы парусниками, к сожалению, не получится. Хотя от них столько зла… Да, есть Международная конвенция по предотвращению загрязнения с судов, которая обязывает подчиняться ее требованиям, и действительно это помогает. И тем не менее контейнеры все равно сыплются в море в огромном количестве, представляя собой опасность не только для яхт. И все же в этом плане ситуация стала лучше. Но ведь есть еще мусор, который попадает в море с берега. Что-то, конечно, тонет, но пластик… проклятый пластик! В общем, получается так, что мусора в море попадает меньше, а ущерба от него больше. И мы, яхтсмены, обязаны поднимать этот вопрос, он всегда должен быть на повестке дня.

YR: Кругосветная регата Clipper Round the World Race преследует и гуманистические цели, но прежде всего, разумеется, это спортивное соревнование, вернее, дальнее плавание под парусами со спортивной составляющей. И принять участие в этой регате может любой желающий, начиная от новичка, который никогда не ходил под парусом в открытом море, до профессионала. Медицинские ограничения мы опускаем. Но возникает вопрос: не размывает ли такой подход границы между профессионалами и любителями? Не излишне ли обнадеживает это одних и не снижает ли планку для других?

Р. Н.-Дж.: Начинающих, то есть тех, кто о парусах толком ничего не знает, у нас порядка 40 процентов. Столько же тех, кто знаком с парусами не понаслышке, но в дальние плавания не ходил. Остальные – состоявшиеся профессионалы, которые так или иначе должны свои умения постоянно применять. Они отвечают за вахты, руководят людьми, прокладывают курс, ни о каком падении уровня профессионализма тут и речи быть не может. Скорее уж наоборот. Что же касается новичков, назовем их так… Есть очень много простых людей, которым хочется сделать что-то выдающееся в своей жизни. А кругосветное плавание под парусами – это оно и есть, выдающееся событие, настоящее приключение. Да, я знаю, некоторые из них после финиша говорят: «Вау, я сделал это, теперь займемся чем-нибудь другим». Но есть и те, кто уже никогда не расстанется с парусами. Стали ли они после этой гонки профессионалами? Нет. Ну так что? У нас же и не было такой задачи – чтобы они потеснили профессионалов или полупрофессионалов. Мы лишь стремимся дать людям определенный опыт – в общении с морем, с другими людьми, который наверняка пригодится им в дальнейшей жизни. Даже если в их будущем не окажется места парусам.

YR: Как вы считаете, сможет ли ваша регата составить конкуренцию таким раскрученным гонкам, как «Фастнет», или даже таким кругосветкам, как «Ванде́-Глоб» и Volvo Ocean Race?

Р. Н.-Дж.: Фастнет слишком короткая регата…

YR: А Ванде-Глоб и Volvo Ocean Race?

Р. Н.-Дж.: Нет, сравнения тут некорректны. Эти гонки – совсем другая игра. В нее играют только профессионалы. А в Ванде-Глоб – профессионалы высочайшего уровня, да к тому же это гонка яхтсменов-одиночек. У нас другие цели, другие лодки – хорошие, но не экстремальные, другие экипажи на борту. Поэтому и сравнивать не надо. И все же, замечу, мы даем шанс простым людям обойти вокруг света под парусами, было бы здоровье и желание, а Ванде-Глоб и Volvo Ocean Race предоставляют такую возможность лишь немногим. В общем, у них свои недостатки, у нас свои достоинства. (Улыбается и, кажется, даже подмигивает.)

YR: В феврале этого года вы заключили партнерское соглашение с правительством китайского порта Санья. Теперь в этом городе будет stop-over[22] в регате Clipper Round the World Race. Почему выбор пал именно на Санью, а не на другой китайский город?

Р. Н.-Дж.: Восемь наших регат прошли через Циндао. И теперь к нему добавилась Санья. Во-первых, в этом есть смысл: один город – это тропики, другой находится севернее, и каждый из них по-своему примечателен. А во-вторых, нам импонирует такая заинтересованность в нашей регате китайской стороны. Там понимают, насколько она привлекательна с точки зрения массмедиа и как много она значит для популяризации парусного спорта. Китайцы тут заглядывают в будущее, и правильно делают.

YR: Следующая гонка Clipper стартует в начале 2018 года. Как проходит подготовка? Сколько будет команд? Ожидается ли участие яхтсменов из России?

Р. Н.-Дж.: У нас будет 12 экипажей, соответственно, 12 лодок. На сегодняшний день уже зарегистрировались примерно 700 человек. И это не только британцы, хотя первоначально гонка ориентировалась именно на них. Но мы открыты для всех, нет никаких барьеров, в результате больше половины участников – иностранцы. Что интересно, вторые по численности – австралийцы. А вообще в прошлой гонке, например, принимали участие представители 44 национальностей. Жаль, но к нам нечасто приходят российские яхтсмены.

YR: Несколько лет назад вы встречались с российскими участниками Фастнет. Что вы думаете о российских яхтсменах, что вообще знаете о российском парусе?

Р. Н.-Дж.: Если честно, не так уж много. И все по той же причине – они редкие гости. А ведь это было бы прекрасно – видеть их чаще, общаться, потому что парусный спорт – это, скажем так, спорт международного общения. Да, я помню, как российские яхтсмены выступали в Volvo Ocean Race и в Whitbread, и это было великолепно! Я помню, как мы говорили между собой: «Ты только посмотри, как русские идут! Ты только посмотри, как они вошли в гонку!» Я знаю, что в последние годы яхтсменов из России становится все больше в гонках самого разного уровня, но до самых вершин им еще далеко. Тут важно, чтобы парусный спорт стал популярен не среди избранных, а во всех слоях общества, вот как у нас в Великобритании. И тогда все у вас получится.

YR: А теперь позвольте о яхтах. Современные технологии не обходят и парус. И совершенно очевидно, что это хорошо. Хорошо, да не совсем. Зачастую на больших международных регатах, в офшорных гонках на первый план выходит борьба между технологиями кораблестроения, а значит, бюджетами команд, оттесняя на дальнюю периферию борьбу экипажей.

Р. Н.-Дж.: Вы правы, яхты стали до того усовершенствованными, что, кажется, дальше и некуда. Теперь и на море торжествуют… авиационные технологии. Мы уже переступили тот предел, когда спортсмен-любитель мог построить первоклассную лодку. Теперь это в состоянии сделать лишь профессиональные корабелы. Но что получается в итоге? Технологии ведь не утаишь, так что на старте оказываются лодки, разработанные в разных бюро, построенные на разных верфях, а все равно приблизительно равные по силе. И тогда в бой вступают экипажи, и в конечном итоге они все решают в противостоянии человека и моря. Ты по-прежнему должен принять его вызов – и победить. Нет, человеческий фактор рано сбрасывать со счетов, особенно что касается гонок яхтсменов-одиночек. И пусть многие яхты последней Ванде-Глоб были «крылатыми», пусть «крылатым» стал «Кубок Америки», но управляют этими совершенными аппаратами все-таки люди. С них и спрос – с человека или с команды.

YR: А сами вы пробовали ходить на «крылатых» лодках?

Р. Н.-Дж.: Нет, не доводилось. Но Бен Эйнсли предложил покатать меня на катамаране, на котором он будет бороться за Кубок Америки. Но только после финала. Ничего, я подожду. Кстати, еще о крыльях… Недавно, во время RORC Carribean 600, итальянец Джованни Сальдини так и не смог поднять свой тримаран «Мазератти» на два крыла – и проиграл гонку. Это я к тому, что все не так просто с этими крыльями. С другой стороны, нет таких вопросов, которые нельзя было бы решить, и они будут решены. И тогда все яхты поднимутся на крылья, альтернативы этому я не вижу. Если, конечно, вы не предпочитаете яхтенную классику, что не менее достойно уважения.

YR: Меньше 15 месяцев осталось до старта Golden Globe Race, старт гонки – 14 июня 2018 года. Ваше отношение к этой кругосветке, которая задумана в честь 50-летия той, легендарной, в которой вы победили, – приятно?

Р. Н.-Дж.: Приятно то, что организаторы Golden Globe Race стараются сохранить правила, условия и сам дух гонки 1968–1969 годов. Это касается длины лодок, парусов, под запретом современные технологии, вся нынешняя радиоэлектроника. Это осознанное возвращение в прошлое, в те годы, когда плавание под парусами было прежде всего приключением, потом уже все остальное… Я думаю, это здорово, что будет такое состязание.

YR: Вы на кого-нибудь ставите?

Р. Н.-Дж.: В этой кругосветке должен принять участие мой друг из Франции Жан-Люк ван ден Хид. Вот за него я и буду болеть, тем более что он классный гонщик.

YR: А мы – за россиянина Игоря Зарецкого.

Р. Н.-Дж.: И ему удачи! Уверен, эта кругосветка подарит парусному миру много громких имен.

YR: Вы многого достигли в жизни. Иногда кажется, что вы достигли всего. Так, может, и мечтать больше не о чем? Или она есть – мечта?

Р. Н.-Дж.: Я всегда куда-то спешил. (Смеется.) Особенно в этих гонках по океанам. Меня заботили дни, часы, минуты и рекорды. Мне никак не удавалось остановиться и оглядеться. Поэтому вот о чем я мечтаю: отдать швартовы и вновь пройти по знакомым… и незнакомым местам, совершить круиз и наконец-то заглянуть туда, где я бывал… и вроде как не был. Хотя увидеть новые места я тоже не прочь.

YR: Искренне желаем, чтобы ваша мечта сбылась!

Выигранная Робином Нокс-Джонстоном первая в истории одиночная кругосветная безостановочная гонка Golden Globe навсегда останется в истории парусного спорта как один из символов победы человека над железом, духа – над стихией. Сегодня его знамя поднимают участники нового состязания, в нем все будет по старым лекалам.

Все лодки должны соответствовать размерам «Сухайли» Робина Нокс-Джонстона, то есть иметь длину в пределах 32–36 футов.

Все яхты должны иметь паруса из дакрона – никаких современных ламинатов.

Определение позиции в море возможно лишь по бумажным картам с использованием секстана и навигационных альманахов. Все страницы с письменными вычислениями после финиша должны быть сданы организаторам для исключения возможного жульничества.

Запрещена вся электроника на борту, даже сотовые телефоны и цифровые фотоаппараты. За исключением приборов, предоставляемых организаторами: спутниковые трекер и пейджер (два раза в сутки яхтсмен может отправлять в штаб-квартиру сообщение из ста символов), запечатанные спутниковый телефон и картплоттер. При этом использование телефонов или плоттера означает выход из числа участников борьбы за главный трофей («Золотой глобус») и переход в класс Chichester Trophy (гонщикам, участвующим в этом классе, разрешается одна остановка в ходе гонки).

Официальное вручение наград победителям будущей гонки запланировано на 22 апреля 2019 года – в день 50-летия завершения плавания Робина Нокс-Джонстона.

Факты и вехи жизни сэра Робина Нокс-Джонстона

Родился 17 марта 1939 года в Путни, Лондон. В семье был старшим среди четырех братьев.

Любовь к морю проявилась с детства. Свою первую полулодку-полуплот Робин построил в возрасте семи лет из ящиков, но «плавсредство» тут же пошло ко дну, стоило лишь будущему моряку забраться в него.

Еще в школьные годы в качестве матроса присоединился к Королевскому военно-морскому волонтерскому резерву.

Со своей будущей женой Сью познакомился еще в детские годы. Они поженились накануне отъезда из Англии в Бомбей, откуда следующие четыре года Робин совершал рейсы в Персидский залив, перевозя грузы и паломников.

Строительство 32-футового бермудского кеча «Сухайли» стартовало в Бомбее в 1963 году и заняло у Робина, его брата Кристофера и их товарища Хайнца Фингергута два года.

Стал первым человеком, сумевшим в одиночку без остановок обойти под парусом земной шар: 14 июня 1968 г. – 22 апреля 1969 г.

В 1970 году в паре с Лесли Уильямсом выиграл гонку Round Britain Race. Повторил успех с Джерри Боксалом в 1974 году на гигантском (по меркам того времени) катамаране «Бритиш Оксиджен».

Был шкипером яхты Heath's Condor в гонке Whitbread Round the World Race 1977 года.

В 1992 году Королевский институт навигации Великобритании наградил Робина Нокс-Джонстона золотой медалью за проведенные эксперименты в области навигации. В том же году яхтсмену было присвоено звание почетного доктора технологических наук Саутгемптонского университета.

В 1992 году Робин Нокс-Джонстон стал попечителем Национального морского музея в Гринвиче.

В 1994 году Робин Нокс-Джонстон и Питер Блейк на катамаране «Энза» установили рекорд Кубка Жюля Верна самого быстрого кругосветного плавания: 74 дня 22 часа 18 минут 22 секунды.

В 1994 году ISAF назвала Робина Нокс-Джонстона Яхтсменом года.

В 1995 году был посвящен в рыцари, теперь он сэр Робин Нокс-Джонстон.

Организованная в 1995 году сэром Робином совместно с Уильямом Уордом кругосветная регата Clipper Round the World Race является партнером ЮНИСЕФ (Международный чрезвычайный детский фонд ООН), в рамках которого собираются средства для помощи детям в разных уголках планеты.

4 мая 2007 года завершил свое второе одиночное кругосветное плавание на яхте Saga Insurance, заняв четвертое место в гонке Velux 5 Oceans.

В 2010 году Крейсерский клуб Америки наградил сэра Робина медалью «Голубая вода» за выдающиеся достижения в парусном спорте и обучении молодежи парусному делу.

В ноябре 2014 года сэр Робин на яхте Open 60 Grey Power финишировал в одиночной трансатлантической гонке «Ромовый рейс», став третьим в своем дивизионе.

Среди увлечений сэра Робина помимо плавания под парусами исторические исследования и охота.

Написал и издал полтора десятка книг, среди которых «Мой мир», «Последний, но не менее значимый», «История яхтинга», «Мыс Доброй Надежды», «Силы природы»…

UPD: Но это еще не все. В 2019 году я приступил к воплощению давней мечты – съемкам документального фильма «Люди большой воды». Нокс-Джонстон в нем стал одним из ключевых действующих лиц. Мы начали свой проект в городе Фалмуте в 50-летний юбилей его перехода вокруг земного шара. Об этом речь в отдельной главе. Наше общение с великим яхтсменом продолжается до сих пор. Мне очень хочется еще раз поехать в Англию и увидеться с ним. И я, конечно, надеюсь, что наш фильм будет востребован, а люди, посмотревшие его, проникнутся любовью к парусу, морю и открытиям. Современному поколению это очень нужно.

Глава 3

Акмарал Баталова. Делая невозможное

С этой милой интеллигентной женщиной и талантливой журналисткой из Казахстана нас связывает не один год дружбы. Мы познакомились в 2018 году в Сирии, когда в качестве журналистов освещали жизнь на освобожденных территориях. С тех пор общаемся, несколько раз виделись в Москве.

Во время одной из командировок я узнал об организованной Акмарал гуманитарной миссии в Сирии. Позже позвонил ей в Алматы, и она согласилась рассказать подробнее об этом смелом гуманитарном проекте.

– Начнем с предыстории. Акмарал, что тебя лично связывает с Сирией?

– Мне интересна не только Сирия, но и весь Ближний Восток. После завершения учебы на факультете журналистики Казахского государственного университета я окончила дипломатическую академию МИД РК, а затем обучалась в дипломатической школе Мадрида. На нашем курсе учились ребята из этого региона, мы по сей день продолжаем общаться. В 2003 году США ввели свои войска в Ирак, в 2006-м случилась ливанско-израильская война, в 2011-м началась так называемая арабская весна. Обо всех этих событиях я узнавала в первую очередь от очевидцев – своих однокурсников и, конечно, переживала за них и их семьи.

В 2015 году, во время отдыха в Турции, увидела толпы беженцев, это было что-то невероятное. Их было очень много. Они были везде, с сумками, тюками вещей. Больше всего меня поразило, что дети были одеты нарядно, особенно девочки. Как объяснила одна женщина, многие родители сказали детям, что они едут в путешествие. Поэтому детишки ждали какого-то праздника и выглядели радостными.

В январе 2017 года начался Астанинский процесс по мирному урегулированию сирийского кризиса. Статус журналиста из Казахстана – нейтрального государства, предоставившего площадку для мирных переговоров, позволил мне одновременно проинтервьюировать представителей двух враждующих сторон: полевых командиров сирийской вооруженной оппозиции и главу правительственной делегации САР Башара Джаафари. В ходе встреч также взяла интервью у глав всех делегаций стран-участниц и у спецпосланника ООН Стаффана де Мистуры и министров иностранных дел: России – Сергея Лаврова и Ирана – Мохаммада Зарифа. Эти интервью потом вошли в мои документальные фильмы.

Как цивилизованного человека меня глубоко печалит судьба безвозвратно потерянных исторических древностей. Это не просто грабеж национального достояния Сирии, это ампутация культурной генетической памяти всего человечества. И как казашку меня, безусловно, волнует судьба двух объектов, тесно связанных с историей Казахстана. Это мавзолей султана Бейбарса и историко-культурный центр аль-Фараби в Дамаске.

Сирийцы мне пишут: «Акмарал, говори за нас». Это огромная ответственность – говорить от их имени, поэтому в своих работах прежде всего обращаю внимание на проблемы простых людей, страдающих от войны, разрухи и экономических санкций. Мне повезло, я живу в уникальной по уровню миролюбия стране. За тридцать лет независимости у нас, за редким исключением, не было ни одного межнационального конфликта, тем более стычек на религиозной почве. У нас нет никаких конфликтов с нашими соседями, мы не участвуем в войнах.

При этом, как сказала героиня одного из моих фильмов, «советские люди живут с геном Отечественной войны». Поэтому война не только в Сирии – в любой стране вызывает у меня крайнее неприятие. Вот это и есть те вещи, которые связывают меня с Сирией.

– Расскажи о своих предыдущих поездках в Сирию.

– В первый раз я попала туда в сентябре 2018 года, когда мы с тобой познакомились. Как ты помнишь, Министерство туризма Сирии организовало пресс-тур по стране, и мы вместе с другими журналистами проехали от Дамаска до Пальмиры, заехав в Седнайю, Маалюлю, Алеппо и Хомс.

В сентябре 2019 года Министерство обороны России пригласило меня принять участие в международном пресс-туре. Общаться с иностранными коллегами было очень интересно, но отмечу один минус: в таких поездках журналисты снимают одни и те же картинки, перемещаясь по заданным локациям. Мне же хотелось увидеть все изнутри и узнать, как живут простые сирийцы.

У меня получилось сделать это в октябре 2019 года, и именно тогда я сняла фильм «Рябина на руинах» – о русских женах сирийцев.

– Как возникла идея организовать гуманитарную акцию по сбору средств на инвалидные коляски для сирийских детей?

– Я видела своими глазами, как тяжело приходится сирийцам. Помимо экономических трудностей там еще остается угроза террористических актов, люди каждый день погибают и калечатся на минах, по большей части дети. Поэтому организовала сбор средств, которые перечислялись напрямую на банковский счет казахстанского центра инвалидов «Независимая жизнь “ДОС”». Наши соотечественники с ограниченными возможностями собрали средства на 30 инвалидных колясок для сирийских детей. Таким образом, участники акции помогли и казахстанцам, и сирийцам.

– Сколько времени длился сбор средств?

– Он совпал с началом карантина в марте 2020 года, и за полгода удалось собрать деньги на 30 инвалидных колясок. На первый взгляд немного, но инвалидные коляски достаточно дорогие, и с учетом того, что грянул экономический кризис из-за пандемии, все бизнесы закрылись, люди не работали и сидели дома, это можно считать достаточно приличной суммой.

– А кто перечислял деньги?

– В основном мои друзья и знакомые, семейные бизнес-партнеры, мои читатели, подписчики в социальных сетях. Я бы хотела отметить, что сейчас у многих людей, особенно обеспеченных, в Казахстане появляется социальная ответственность, они много делают для общества, и это радует. Но есть и те, кто не понимает, зачем помогать людям где-то в Сирии, например.

– Расскажи про логистический момент: как ты довезла коляски в Сирию, сколько времени понадобилось, чтобы организовать саму поездку?

– Однозначно доставку гуманитарной помощи в условиях закрытых из-за пандемии границ было бы невозможно осуществить, если бы не безвозмездная помощь военных ведомств наших двух стран. Минобороны Казахстана доставило нас с оператором до Москвы. А оттуда уже российским военным рейсом мы полетели в Сирию. Российские Вооруженные силы также обеспечивали нашу безопасность в этой поездке.

Поскольку это был военный рейс, информацию о дате вылета я получила лишь за пять дней до него.

Для меня это был первый опыт доставки гуманитарного груза за границу. Как оказалось, для нашей бюрократической системы тоже. Раньше простое частное лицо само по себе никогда этого не делало. Для вывоза любого товара с территории ЕАЭС нужно выполнить несколько определенных законом требований. В первую очередь заполнить таможенную декларацию в стране вывоза с указанием конечного пункта доставки. Это делается для того, чтобы не проходить таможенные процедуры в стране транзита. А чтобы заполнить таможенную декларацию, надо получить разрешение Минздрава на вывоз медицинских товаров. А для этого разрешения нужно получить три справки на разных интернет-платформах.

Ну и еще необходимо было пройти другие бюрократические процедуры: получить разрешение на вывоз конфет, которые я тоже везла, оформить визу на въезд в Сирию, сдать ПЦР-тест. На все это у меня было пять дней. Так что стресс был еще тот!

– Какого числа в итоге получилось вылететь?

– 13 октября 2020 года мы вылетели из Алматы в Нурсултан, оттуда в Актобе, где переночевали. Поскольку это был транспортный самолет – он летит медленнее и вынужден останавливаться для дозаправок, – дорога до Москвы заняла сутки. В Москве опять последовала разгрузка-погрузка на Чкаловском военном аэродроме, и на следующий день, 15 октября, мы вылетели в Хмеймим.

– А с кем ты контактировала в Сирии по поводу передачи колясок?

– Это общество Сирийского Арабского Красного Полумесяца (SARC). Его возглавляет Халед Хбубати, занимавший когда-то пост президента Торгово-промышленной палаты Сирии. Во время войны он решил посвятить себя гуманитарной деятельности. Это человек, который вкладывает много энергии и личных средств в то, чтобы организация могла действовать полноценно. SARC оказывает помощь гражданскому населению по всей Сирии – и на той территории, которая контролируется правительством, и там, где находится вооруженная оппозиция.

– Акмарал, ты говорила, что коляски были переданы отделениямSARCв Дамаске, Сувейде и Алеппо. А каким конкретно детям? Кто-то знал заранее, что получит их?

– Да, мы отвезли их в три города. Во всей Сирии есть необходимость в этих средствах передвижения. Вопрос, кому передать эти средства, я оставила на усмотрение Красного Полумесяца. Попросила только, чтобы это были дети из малообеспеченных семей. В Дамаске и Алеппо никто не был предупрежден заранее. Родители привезли детей в реабилитационные центры Красного Полумесяца на плановые процедуры, и мы вручили им коляски прямо на месте. В Сувейде же их попросили приехать в офис SARC, и мы передали груз там. Несколько колясок, в особо тяжелых случаях, доставили по домам.

– А дети были какого возраста?

– Разного: пятилетний ребенок, семилетний, 11-летний. Но в основном – до 14 лет, потому что коляски предназначались для детей от 5 до 14 лет. Они сборные, их размер может регулироваться в зависимости от возраста ребенка. Если, например, пятилетний малыш получил коляску, то он до 14–15 лет может ею пользоваться. Коляски эти достаточно качественные и удобные.

– А как родители встречали вашу помощь?

– Конечно же, с большой благодарностью. Сначала они даже не понимали, кто мы и откуда, поскольку их никто не предупреждал, не готовил к моему приезду. Я рассказывала, что это помощь из Казахстана. Они удивлялись, радовались и благодарили, потому что всех этих детей, которые не могут ходить самостоятельно, родители носят на руках. Ты можешь себе представить, насколько тяжело, например, 10- или 14-летнего ребенка носить на руках? Это большая ноша для родителей.

– Расскажи про детей. Какие эмоции были у них?

– Только по приезде в Дамаск я узнала, что не всем детям, которым оторвало ноги в результате подрыва на минах, подходят инвалидные коляски. Им нужны протезы. Поэтому большую часть колясок мы раздали детям с ДЦП.

Это особые дети. Несмотря на то что их эмоции бывает трудно сразу угадать, было видно, что они счастливы. Они очень легко шли на контакт, начинали мне что-то рассказывать, жестикулировали, выражали свои эмоции. И они все улыбались. Это было удивительно. И еще они все пытались меня обнять.

Дети же, которые пострадали от подрыва на минах, те, кому была нужна коляска, вначале смотрели настороженно, молчали. Они не сразу понимали, что происходит, но, когда мы подкатывали к ним коляски и усаживали их, конечно, тут была неописуемая радость. Они начинали двигаться и ездить туда-сюда, по их лицам расплывалась улыбка.

Знаешь, ради этого стоило преодолеть все бюрократические преграды, пролететь такие расстояния, испытать усталость. Увидеть в итоге улыбки этих детей. Это, конечно, счастье.

– Ты знала кого-то из этих детей лично?

– В прошлогодней поездке в Сирию я встретила 13-летнего Нуруддина в Дамаске. Мы шли по улице и увидели мальчика без ног, он ходил на руках, я попросила оператора снять его на камеру. Показала его потом в своем репортаже и в фильме. Меня поразили его глаза. Бывает такое, посмотришь человеку в глаза – и сразу становится все про него понятно, все страдания, которые он пережил, чувствуешь как свои. Нуруддин – красивый мальчишка, глаза у него необыкновенно серые, глубокие. Я вдруг его увидела большим взрослым человеком, каким он мог бы быть, – красивым парнем, мужчиной. Представила, какую он мог бы создать семью… Какие у него были бы дети… У меня слезы навернулись, и я почувствовала этого ребенка своим, родным. Мальчишка не выходил у меня из головы все это время. Моей главной целью стало найти его.

– И ты нашла его, Акмарал?

– Да! Я его нашла в последний день пребывания в Дамаске. В самом начале миссии я попросила сотрудников Красного Полумесяца оставить одну коляску, и они держали ее у себя до последнего, на тот случай, если нам удастся найти Нуруддина. И мы его нашли! Я догадалась спросить о мальчике у профессора Сами Мубаеда, который жил в этом же районе старого Дамаска. Как раз в этот день я брала у него интервью. Профессор сказал, что знает, о ком идет речь, и что Нуруддина любят все жители района. Так мы нашли его.

– Нуруддин тебя вспомнил, когда вы приехали?

– Да, конечно, когда мы приехали, мальчик меня вспомнил. Мы же не просто сняли его в прошлом году – я разговаривала с ним. Спросила, не против ли он, если его будут показывать по телевизору. Также расспросила Нуруддина через переводчика, почему он остался без ног. Мальчик рассказал, что в их дом попала ракета, когда ему было 7 лет. Признался, что не ходит в школу, якобы обиделся на учительницу, которая обижает его сестру. Мне показалось, что причина не в этом – наверное, его дразнили в школе.

В этот раз мы зашли к нему домой. Старый дом, всего две небольшие комнаты, в которых живет семья из 15 человек. Мы застали только его мать – очень красивую молодую женщину со светлым лицом и большими темными добрыми глазами. Она не захотела ничего говорить, что и понятно: и так видно, какая у них жизнь. Действительно, их жилище дышит на ладан, внутри сыро, мебели нет, только матрацы на полу, какая-то утварь.

Оператор стал собирать коляску, это заняло определенное время, а мальчик терпеливо ждал. В конце, когда мы прощались, я его обняла и поцеловала, он засмущался. Когда же оператор его обнял, Нуруддин обнял его за шею и не отпускал долго, держал так крепко. Оператор Тимур не выдержал и заплакал.

Я его потом отругала, поскольку по отношению к таким людям нужно проявлять готовность помочь, но нельзя показывать, что испытываешь жалость.

Сейчас у меня новая цель – купить Нуруддину бионические протезы. В Сирии производят простые пластиковые протезы. Однако они натирают культю, и к концу дня человек испытывает сильную боль. А бионические протезы – легкие и удобные. Но очень дорогие.

– Печально, конечно… С какими мыслями ты возвращалась домой?

– С мыслями о том, что 30 колясок для такой страны, как Сирия, масштаб разрушений и человеческих трагедий которой просто катастрофичен, – это очень мало. Это капля в море. И еще думала о лицемерии западных стран, которые так много говорят о гуманизме, но на самом деле… Международные организации, та же ООН, передают гуманитарную помощь, например, только в Идлиб, который оккупирован сейчас террористическими группировками и боевиками так называемой вооруженной оппозиции, их поддерживает Турция. При этом представители этих организаций даже не заезжают туда, а передают гуманитарку полевым командирам, которые продают ее гражданскому населению.

Такая же история была в Гуте. У меня есть запись интервью с женщиной, которая была в плену у террористической группировки. Она рассказывала, что в тюрьме один раз в день, и то не всегда, им давали пакеты с едой. По всей видимости, это была гуманитарная помощь от международных организаций типа пайка. Но еда уже просроченная, а порой и протухшая. Остатки того, что боевики не смогли продать мирным жителям.

Меня часто спрашивают: зачем тебе Сирия, зачем тебе это надо? Это же опасно, и ты ничего не можешь изменить. Но мне кажется, если каждый человек на персональном уровне будет делать что-то хорошее и полезное, то добра в этом мире рано или поздно все-таки станет больше.

UPD: Гуманитарные миссии Акмарал Баталовой на этом не закончились. В апреле 2023 года казахстанские СМИ писали о новой акции поддержки сирийцев:

«Вторая партия гуманитарной помощи в объеме 100 тонн, собранная исключительно силами гражданского общества Казахстана, была доставлена пострадавшим от землетрясения сирийцам представителями общественных фондов, благотворительных организаций при поддержке МИД Республики Казахстан и содействии посольства Российской Федерации в Казахстане.

Исполнительный директор казахстанского общественного фонда “Мировое наследие аль-Фараби” Акмарал Баталова в интервью корреспонденту агентства САНА рассказала, что [фондом] совместно с представителями благотворительной организации “Асар Уме” и мусульманской уммы Казахстана Айдаром Бариевым, Багдашем Сулейменовым, Наурызбаем Кенжетаем и Канатом Алшимбаевым была роздана одежда, теплые одеяла, продукты питания и предметы личной гигиены жителям наиболее пострадавшей от стихийного бедствия сирийской провинции Латакия».

Глава 4

В блокадном Ленинграде. Интервью с Тамарой Грачевой

Мы познакомились с Тамарой Романовной Грачевой в 2019 году. В МИА «Россия сегодня» перед великим праздником для ветеранов была устроена встреча, где вспоминали о днях войны. Я попросил у этой приветливой, улыбающейся женщины о небольшом интервью[23]. Ее рассказ тронул меня до глубины души, я перевел материал на арабский язык. Накануне 9 Мая в рамках материалов о Победе интервью вышло на нашей новостной ленте.

История мужества и находчивости маленькой девочки в морозном Ленинграде внушала надежду и веру в лучшее в этом мире. Это был пример человеческой стойкости и непоколебимости. Я захотел встретиться с героиней интервью еще раз, и Тамара Романовна любезно пригласила меня в гости.

В книге С. Магаеевой и Л. Тервонен «Блокадные дети», которую Тамара Романовна подарила мне, ей посвящена шестая глава «Недетские подвиги». На двух с половиной страницах рассказывается о подвиге 14-летнего ребенка в охваченной войной стране.

– Тамара Романовна, как началась блокада?

– Немец шагал быстро, а Европа принимала его с цветами. Он дошел до Ленинграда, который мешал ему выйти на Москву и Балтику. Гитлер хотел уничтожить город. Гитлеровским войскам это не удалось, тогда они решили, что заморят нас голодом, и окружили город. Единственный путь, который остался, – это Дорога жизни через Ладогу. Сейчас это озеро называют морем, и у него серьезный характер.

– Расскажите об этом подробнее, пожалуйста.

– Сначала по дну этого озера проложили кабель, он шел с этой стороны, от деревни Коккорево (там на самом деле несколько деревень). А на другом берегу – деревня Кобона, это уже Большая земля. Из деревни Коккорево, если была зима, перевозили людей и груз «полуторки», это такие грузовики, – 33 км до Кобоны. Летом использовали баржи. Они привозили в Ленинград продовольствие и вывозили раненых, детей и все, что для фронта и Победы изготавливали заводы Ленинграда. Эта Дорога жизни очень многое сделала не только для Ленинграда, но и для Победы. Вам лучше поехать в Кобону, к Маркову Сергею Владимировичу, директору музея. Не пожалеете – такого материала, который у него есть, нигде не найдете. Я два раза в год вожу туда ветеранов Великой Отечественной войны – жителей блокадного Ленинграда. И каждый раз узнаем что-то новое, интересное. Вам покажут, что сейчас достают со дна Ладожского озера, ремонтируют и передают в музеи. А я была подростком, работала в Ленинграде. Мне уже 92 года, многие подробности, конечно, стала забывать.

Вы знаете, в городе было много заводов, частично они были эвакуированы, а оставшиеся – перепрофилированы: все для фронта, все для Победы. И делали снаряды, и ремонтировали танки, и шили ватники. Делалось все, что нужно было для фронта. Кого могли, взяли на фронт, в военкоматы в 1941 году стояла очередь добровольцев, когда объявили войну. А кого не взяли по каким-то причинам, они все в блокадном Ленинграде ушли в ополчение. Женщин послали на передовую, которая проходила по окраине города. В Ленинграде не было света, не было воды, не работала канализация, мороз с 1941-го на 1942-й достигал 40 градусов и ниже. И самое главное – город постоянно бомбили. Немцы бомбят, улетают, играет отбой. Снова сигнал воздушной тревоги – минут через 10 начинается обстрел города, обстреливают до тех пор, пока [другие самолеты] не заправились и не прилетели снова бомбить. В такой ситуации не все выдерживали, в особенности дети.

На заводах работали женщины и старики, как правило, с завода не уходили, там похлебку работникам давали. Детей было некуда деть, а у кого были бабушка и дедушка, того с ними оставляли. Подростки тоже стояли на ящиках за станком. Я один день стояла у конвейера, но только один день, а так занималась телефонной связью. Надо было ремонтировать кабели.

Я была на Васильевском острове, когда мне поступила информация о повреждении – в гавани, где детский дом. Были такие детские дома, куда отправляли детей, у которых не было дедушек и бабушек. Подошла к дому, а около него стоят две «полуторки», чтобы отвезти детей на Ладогу. Их должны были отправить в Кобону. У них в детском саду не работал телефон. Я его исправила, и заведующая попросила меня поехать в одной из «полуторок» на Ладогу – в саду была только одна воспитательница, она оставалась с другими детьми. Конечно, я села с детьми в машину.

Приехали, детям дали по сухарику и кружке компота. Потом их посадили на баржу. На них были белые панамки. Баржа отошла от берега не очень далеко, налетели два фашистских самолета и разбомбили ее.

Представьте, что было на берегу, когда по воде поплыли белые панамки.

— Сколько вам было лет, когда вы занимались телефонной связью?

– Шел 14-й год. В моей трудовой книжке записан стаж – с декабря 1942 года, именно тогда мы пришли в училище. Мы официально стали учащимися ремесленного училища № 55. Нас собрали в исполкоме, 15 подростков, и привели в классы для обучения на улице Чехова, Некрасовская АТС. Там нас учили многому: ремонтировать телефоны, восстанавливать порванные бомбами подземные магистральные кабели (тогда в дома к абоненту распределительные кабели шли воздушным путем). Центральный телефонный узел находился на улице Герцена, 20. Во дворе был одноэтажный домик, где мы должны были жить, но после бомбежки он сгорел, и нас расселили на набережной Фонтанки, дом 14, в ремесленном училище связи № 55. Я была самая младшая. В апреле 1944 года меня наградили медалью «За оборону Ленинграда», за выполнение спецзаданий Ленфронта по связи, и награждали как раз как учащуюся ремесленного училища № 55.

Однажды по радио объявили, что на продуктовые карточки, на мясные талоны на Конном рынке будут давать яичный порошок. Наши [хлебные] карточки, моя – на 125 грамм и мамина – на 250 – остались на столе, а с продуктовыми, моей и своей, она ушла на Конный рынок. Мама упала перед санитарной машиной, и ее положили в эту машину и увезли в госпиталь. Я ничего не знала. Не приходит домой сутки, двое, трое… Мама получала зарплату 8-го и 22-го числа, и 8 июня мама отправила бабушку с братом в деревню, в Новгородскую область, Боровичский район, а я должна была с ее получки поехать, то есть 22-го числа. А 22 июня началась война, и мы остались с мамой вдвоем.

И вот она ушла за яичным порошком и не вернулась… На третьи сутки я поднялась, взяла карточки и, держась за стенки, пошла в булочную. Туда хлеб привозили на лошадях, потом лошадей всех съели и стали возить на «полуторках». Стояли большие очереди, поскольку хлеб с опозданием завозили, и вообще очередь вставала заранее. Когда подошла моя очередь, я попросила продавщицу: «Тетенька, отрежьте мне за два дня. Мама не пришла, трое суток уже. Но, может, придет». И она отрезала мне хлеб. Она отрезала вот так, вдоль буханки, и положила на весы. И еще она добавила маленький кусочек. Мне очень хотелось есть, и я, естественно, потянулась за этим кусочком, чтобы запихнуть его в рот. И в это время другая рука схватила этот хлеб, лежащий на весах. Парень, подросток постарше меня, сразу начал пихать хлеб в рот. И я, естественно, тоже начала у него отнимать хлеб. Мы, оба дистрофики, упали. И, отнимая этот хлеб друг у друга, мы его, конечно, съели и собрали крошки с пола. А когда я поднялась и попросила тетеньку отрезать хлеба еще, «хотя бы за один день», она сказала «давай карточку», на что я ей ответила: так карточку вы мне не отдали. В итоге у нее карточки нет, у меня карточки нет, на полу карточки нет. То есть хлебных карточек нет, продуктовых карточек [моих] тоже нет.

Я пошла домой умирать. Легла. Умирать не хотелось.

Очень много было вшей. Рукой вытаскиваешь сразу несколько штук. Бабушка рассказывала, что, когда корабль тонет, с него бегут крысы. И когда человек умирает, так с него бегут вши. Наверное, у меня уже были галлюцинации, когда я вернулась без карточек домой. И лежа на кровати, я вдруг увидела такую картину: горы, и на них пасется стадо овец или коз… И от меня уходили вши, я понимала, что умираю.

Мне было недалеко до Невского, 174, там был исполком. Только там я могла получить карточки, другого [адреса] не знала, ведь мама получала карточки, а не я.

Вышла на улицу Исполкомскую, дошла до Невского, повернула. Здесь находился наш исполком Смольненский. Вошла. Там еще было несколько ступеней, и я уже не смогла идти, решила ползти. Какой-то мужчина увидел, что я ползу. Подбежал. И чувствую, меня подхватили сильные руки. Слышу: «Тамара, а почему ты не эвакуировалась со школой?» (Школа была напротив Невской лавры.) Это был отец Кириллиной Аллочки, с которой мы вместе учились. Все четыре года сидели за одной партой и дружили. Объяснила ему, что ходила весь сентябрь в школу, и никого там не было, мне никто ничего не говорил. Он сказал, что в октябре Аллочку и других детей эвакуировали. Я ответила, что в октябре уже туда не ходила. Говорю ему это, а он меня берет на руки и несет в конференц-зал. Там 14 подростков, им по 14–16 лет, они все старше меня. Он меня туда принес и сказал: «Сейчас придут “полуторки”, и мы вас отвезем в госпиталь, вас подлечат. А потом вы будете жить на Центральном телефонном узле, а учиться на Некрасовской АТС». Там были как раз эти классы, и нас там учили, как срастить кабель, как заменить его. Готовили сандружинниц. Мы ремонтировали только подземные магистральные кабели, а распределительные шли воздушкой.

Помогали нам солдаты, которые были на этом телефонном узле. Кабель прокладывается, потом его надо прозвонить – всему этому нас учили. Телефоны были очень простые. Висел вот такой ящик, аппарат номер 8, на нем две кнопки – А и Б. Нажимаешь кнопочку, и на одном из этих номеров – на А или Б – тебе отвечает телефонистка и соединяет. И этот телефон несложно было отремонтировать. Но чтобы загорелась у телефонистки лампочка, когда ты нажимаешь кнопочку, к этой кнопочке надо было подводить «землю». Одним словом, учили нас ремонтировать телефон, заменять кабель – его надо было срастить, спаять, надеть муфту, запаять. Одновременно готовили из нас санинструкторов, читали лекции. В декабре 1942 года нам вручали удостоверения: «монтер-спайщик», «сандружинник», где было написано «с правом работы в военное время», и третье удостоверение – о том, что являюсь бойцом МПВО[24] и уже приписана как боец к 53-му домохозяйству.

В Ленинграде многие ушли в ополчение, и была местная противовоздушная оборона. И мы, бойцы, гасили «зажигалки»[25]. На чердаках были щипцы, тяжеленные щипцы (чтобы хватать ими зажигательные бомбы и тушить их в бочках с водой или песком). И мы таскали воду в бочки или поднимали песок на крышу, на чердак. Такими были бойцы МПВО, как и я.

Мы жили на Фонтанке, 14. Там недалеко был мост, где «Чижик-Пыжик». Туда принято бросать монетки.

— От мамы, соответственно, никаких вестей не поступало?

– Никаких. О маме я узнала 18 января 1943 года…

Я шла домой, чтобы переодеться, был день прорыва блокады Ленинграда. Мне нужно было пройти со Среднего проспекта и выйти на Большой, выйти на этот мост. Через мост я перешла к началу Дворцовой площади – началу Невского, по Невскому надо было пройти до Московского вокзала, а дальше шел Старый Невский, так он назывался.

Вы понимаете, людей не было… были тела людей. Город, заваленный трупами. В квартирах трупы. Мне полагалось отмечать по 53-му домохозяйству, сколько трупов, сколько детей. Трупы свозить надо было тоже нам из квартир, они вывозились во двор. Мы ходили вдвоем с Танечкой Красовской. В один из дней мы шли по моим квартирам, а в следующий день – по ее квартирам.

– И какие вести вы получили от мамы?

– Иду домой по Старому Невскому, объявляют по радио: «Прорыв блокады!» Город ликовал. Вот эти дистрофики, которые сидели по домам, теперь вели кого-то под руки, был и смех, и радость. Все тянулись к этой площади, к Невской лавре, и я тоже пошла туда. Люди смеялись, обнимались и шутили. Это было 18 января [1943 года]. Улицы никак не убирались, и первое, что запомнилось: лежал снег, были протоптаны тропинки, где-то люди сидели на куче снега, обнимались.

Такая картина: я подошла к воротам, ворота в лавру закрыты, у ворот стоит человек, который показался мне дедушкой. Был он дедушкой или нет, не знаю. Он думал, что кричит – потому что так широко раскрывал рот, – но было видно, что у него нет сил сильно кричать: «Слава бойцам Ленинградского фронта! Слава бойцам Волховского фронта! Слава балтийским морячкам!» И было «ура», и это «ура» вдруг закричали все на площади. Это было до слез. Я ревела. Вот такая была радость. Все радовались.

А мне нужно было остановку пройти назад, чтобы прийти на мою Конную улицу. Я иду туда, на Конную улицу, домой, и навстречу мне управдом, тетя Шура, и говорит: «Тамара, так ты живая? Ты же столько времени не получала карточки! Где ты была? Мы с твоей мамой решили, что ты умерла…» И рассказывает мне, что мама упала перед санитарной машиной, ее отвезли в госпиталь, и теперь она работает в госпитале санитаркой. Я спросила: где? Она повела меня в этот госпиталь. Он располагался в школе. Там была широкая парадная лестница, потом две короткие в стороны. И я увидела, что эту широкую лестницу моет мама. И тетя Шура кричит ей: «Дуся, посмотри, кого я к тебе привела!»

Мне кажется, я побежала. Я заплакала. А мама побежала вниз. И на середине мы обнялись и сели на этой лестнице. Так я встретилась с мамой.

Мама умерла уже здесь, в Москве, и похоронена на Долгопрудненском кладбище.

– Расскажите, пожалуйста, как вы спасли жизнь человеку в блокадном Ленинграде.

– Разбомбило дом, и погиб надсмотрщик связи Васильевского острова. Фамилия его была Бичан. Меня посадили в «полуторку». Я сижу с водителем, два солдата в кузове. Там нужен был кабель, телефоны, этот Бичан обслуживал связь [Васильевского острова]. Я объяснила, что мне нужно найти место рядом с телефонным шкафом, куда приходит магистраль со станции и откуда потом идет распределение. Дом, где жил Бичан, разбомбили, они все погибли, и не одна семья погибла. Мы ехали по Большому проспекту, потом по Среднему проспекту, потом по 7-й линии, и солдат показывает: «Вон там шкаф». От шкафа нужно было протянуть провод 5–10 метров. И вот мы подъехали туда, к этому зданию. Все было обшарпанное и поврежденное от осколков. Мы вошли туда, это оказалась гробовая мастерская. Входим, здесь окно, куда я должна провести кабель. Стол и два стула, а там проем – двери не было, но был проем в другое помещение. Справа стоит крышка гроба, а на полу гроб. В гробу лежит человек. Был холод, но, даже несмотря на это, стояла неимоверная вонь, потому что он, наверное, уже давно там лежал. Уже не вставал. Но он смотрел, он был живой. Он был накрыт белым материалом наподобие штор.

– В каком году и когда точно это было?

– Ноябрь или декабрь 1942 года – на улице снег лежал. Подошла к нему: «Дяденька, можно мне здесь поработать?» Два солдата были со мной. Стояли гробы, рядом – обрезки досок, которые называли колобашками. В мастерской очень холодно. «У вас же есть колобашки, есть стружки», – говорю. Он пытался что-то ответить, но ничего невозможно было понять. Я встала на колени перед ним: «Я хочу здесь сделать диспетчерскую, но мне нужно будет остаться здесь с вами. Вы не будете возражать?» Он говорит: «Делайте что хотите, я давно не встаю. Я умираю». Там было все: и колобашки, и гробы. Один солдат в итоге притащил гроб, начал делать мне постель. Второй принес снег в ведре и затопил буржуйку.

В общем, один затопил печку, второй принес ведро [со снегом]. В ведре было немного воды. А мне нужно было телефон ставить. Я подключила телефон и сообщила, что связь есть. А мне сообщили, какой номер отдан. Осталось только найти в этом шкафу эту пару, там ведь стояли такие боксы…

– Что было с этим мужчиной – он умирал от голода? И сколько ему было лет на вид?

– Да, от холода и голода. Он вообще уже сдался, все. Умирал. И, наверное, умер бы, если бы мы не приехали. Он казался обросшим стариком. И у него было полно вшей.

– Что вы стали делать, Тамара Романовна?

– Солдатик, который занимался водой, сообщил, что вода закипела. Нашел в этом хозяйстве кружку. Чая не было, просто кипяток. Солдат начал его поить с ложечки. Я подключила телефон, созвонилась с бюро ремонта узла связи. Солдатам нужно было уезжать. А мне остаться. И мы с ним остались…

Однажды раздался телефонный звонок: «Не работает телефон на хлебозаводе». Я пошла на хлебозавод. Там исправила телефон. Директор сказал: «Пойдемте в подсобку, мы вас чаем напоим». И вот меня привели в подсобку, там были стены синего цвета и такие темные шкафчики, стоял стол и стул. Потом пришли женщины. На одной – брюки, которые когда-то были светлыми, и куртка, сверху огромный фартук, из этого фартука она высыпает на стол, за который меня посадила, сахарный песок. А вторая вытащила и положила буханку хлеба. И говорят мне: вы отламывайте хлеб и макайте в сахар. Целая буханка хлеба, горка сахара… После того как женщины ушли, говорю директору: «Можно я возьму с собой? Умирает гробовщик. Можно мне это взять?» Он сказал: «Если понесешь через проходную – арестуют, расстреляют, и не важно, сколько тебе лет. А меня расстреляют за то, что я это допустил. Тебе это надо?»

Вы думаете, я есть не хотела? Конечно, хотела. И с удовольствием бы макала этот хлеб в сахарный песок. Но не могла, когда знала, что там умирает человек.

Спасибо, говорю ему, не надо мне ничего, ни чая, ничего.

Хотела встать и уйти и даже встала. Он остановил меня: «Подожди немножко, посиди».

Принес вафельное полотенце (вы, наверное, не знаете, что это такое, оно сшито по краям в виде мешка) и говорит: держи. И смахивает сахар в мешок. Потом разрезает буханку вдоль и кладет туда же. Повесил мешок на плечо, сверху повесил противогаз, и так мы с ним пошли.

– Повесил противогаз, чтобы не видно было мешка, правильно?

– Все равно, по-моему, было видно. Но нас охрана не остановила, он же был директором. И ничего не проверяли. Мы вышли из проходной, и, когда завернули за угол, он мне отдал этот мешок: «Ну все, иди к своему гробовщику».

Пришла с целой буханкой хлеба, встала на колени (как иначе, ведь гроб стоит на полу), отломила от хлеба кусочек. Его руки все время были под темной тряпкой, и вдруг эти руки выскакивают, и не за этим кусочком, а за большим. Схватил его и сразу в рот. Стал жевать. У него были такие сумасшедшие огромные глаза. Темно-карие. Мне даже стало немного страшно. Но я знала, что если он много съест, то будет заворот кишок и он умрет, нельзя на голодный желудок столько есть.

И я ему сказала: «Это все вам, и там есть сахар. Я буду макать и кормить вас. Это все ваше, это все вам, но есть больше нельзя».

Но он почти и не слышал.

И когда я поняла, что почти половины буханки уже нет, я у него, конечно, это отняла.

– А он остался лежать?

– Конечно, он не вставал. Слушайте, он так начал плакать и тянуть руки. Я сказала: «Попозже! Все будет – и есть, и макать, и сделаем чай». Под чаем, конечно, подразумевался просто кипяток. Вот так.

А еще… Я никому не рассказывала, но вам расскажу. На Неве стояли корабли, там тоже нужна телефонная связь. И там тоже обязательно кормили. Первый раз было страшно. Морячки помогали. Когда я начала спускаться, мне казалось, что ступеньки вот такого размера. Очень узенькие ступеньки. Сил ведь не было. Я была дистрофиком. И один матросик взял меня на руки.

В общем, меня посадили за стол в камбузе. Принесли тарелку борща, настоящего борща. Я уже и не помнила, когда ела настоящий борщ… И конечно, я его съела. Принесли и хлеб, не буханку, а нарезанный кусочками хлеб. А потом говорят: «Сейчас принесем макароны по-флотски». Опять была такая же глубокая тарелка. Так было в первый раз.

Я сложила эти макароны по-флотски в компрессную бумагу, которая у меня была в санитарной сумке. И принесла гробовщику.

Что хочу сказать… Дважды я сама лично забиралась на предпоследний столб, там всегда был запас [провода] на случай, если что-то где-то оборвется, всегда был провод закручен. Я обрезала, откусывала один кусочек кусачками и бежала в свою гробовую мастерскую. А там уже поступает сигнал: телефон в такой-то воинской части не работает. Я знала, в какую воинскую часть надо идти, и шла. Дважды сама делала повреждение. Если бы об этом узнали, то меня бы точно расстреляли за то, что порчу связь в воинской части. Я это делала, чтобы попасть на судно и чтобы меня там покормили.

Мне была положена похлебка, и хлеб стали давать не 120, а 300 грамм, а потом нас кормили, когда перевели в ремесленное училище. Забрали карточки. Я обслуживала Васильевский остров и питаться должна была туда ходить.

– При этом остались жить в мастерской? И сколько времени прошло с тех пор, как вы его нашли в этом здании?

– Месяц, а может, и больше. Я и жила, и работала там до 18 января, к этому времени он у меня уже ходил. Но, во-первых, там была такая вонь… После того как натопили печку, она стала еще сильнее. Я у него спросила, есть ли здесь какая-то одежда, чтобы его переодеть.

– Он тогда еще не вставал?

– Еще не вставал, да. Он мне даже не мог помочь, когда я вытаскивала его из гроба. Я расстелила тряпку, которую принесла, и просто переворачивала его, мне ведь было сложно справиться с ним, он был тяжелый. Вот он лег, перевернула его. Мне нужно было все это снять с него и просто выбросить. Но гроб тоже уже провонял. Гроб я на улицу утащила. И из подсобки притащила другой гроб. Из деревянных стружек сделала ему новую постель. Воду тоже надо было достать, чтобы просто вымыть его на полу.

– Солдаты больше не возвращались?

– Нет, никто не возвращался. Потом он поднялся и начал ходить. В училище давали похлебку, первое и второе, я могла ему что-то принести. Но он ведь тоже должен был получать карточки. Наверное, в силу того, что он перестал получать [их], его посчитали [погибшим], не знаю. Когда мне нужно было, я пошла за карточками, но как-то не подумала, что он тоже должен получать карточки, раз живой.

– Как он встал на ноги?

– Ну как? Поднялся. Однажды сам поднялся.

– Сколько времени уже прошло к этому моменту – полтора месяца, два?

– Нет, наверное, больше.

– Вы все время были с ним?

– Да. И 18 января, уходя, я ему сказала, чтобы он записал на бумажке все повреждения, о которых ему будут говорить. Сказала, что вернусь и исправлю все повреждения, а сейчас пойду домой и переоденусь.

Когда я была у моряков, спросила у них, могут ли они мне дать хоть одну тельняшку, и рассказала, кому это нужно. Так они мне и тельняшку дали, и кальсоны. Когда я уходила, он уже встал. Конечно, он плохо ходил, но встал, уже поднялся. И потом он у меня в этой тельняшке ходил.

Ну а когда я ушла и встретилась с мамой 18 января, а потом вернулась… Вы знаете, у меня, наверное, стали отказывать ноги, просто не могла ходить. Я уже стала думать, что не надо было что-то носить. Но это было военное время, и нас по-другому воспитывали. И я знала, что у нас все для фронта и для Победы. Знала, что должна была это делать. В итоге меня перевели в бюро ремонта. И конечно, я там больше не появлялась.

— То есть вы больше с ним не виделись, да?

– Нет, мы виделись, он начал там работать. Он ведь гробовщик – там же, в мастерской, и жил. Не знаю, было ли у него какое-то другое жилье.

— Что он вам сказал, когда к нему вернулись силы и он восстановился?

– Он сказал, что записал, какие были повреждения.

— Он это сказал?

– Да. (Смеется.)

— А вам спасибо не сказал?

– Все время говорил: «Дочка, спасибо», ничего не могу сказать. Но дальше о его судьбе ничего не знаю, было не до этого.

Самого главного не сказала – отец ушел из семьи в 1938 году, еще до начала финской войны, в другую семью. У меня был брат. И мы остались жить вчетвером: мама, бабушка, брат и я. И вот в мой день рождения приходит женщина и ищет маму (мама вышла). И говорит, что она жена бывшего мужа моей мамы – Степанова Романа Степановича. И что он осужден по политической статье и находится в тюрьме, в «Крестах», и что их должны угнать по этапу. Он хотел попрощаться с детьми и сказать им, что он никакой не политический преступник. Мама, я и Лева поехали в «Кресты». Это было 26 мая 1941 года. «Кресты» находились далеко от нас. Нас привели в то место, где было свидание. Мы сидели здесь – решетка, за решеткой часовой, и где-то там дальше был отец. Он пытался говорить, что он никакой не политический преступник. Нас предупреждали: разговоры на эту тему прекратить или свидание будет окончено. Свидание было недолгим, мы попрощались и ушли.

— А как вы потом встретили отца?

– Был 1943 год. Никандров, наш главный инженер, звонит: «Тамара, поступила заявка, нам некого послать. К тебе вышла “полуторка”. По указанию обкома партии надо установить телефон. Номер уже подан на коробку, так что ты его найдешь. Канал Грибоедова, 22, квартира 72». Это недалеко от храма Спаса на Крови.

Одним словом, сначала я искала нужную коробку. Посмотрела, где находится квартира 72. Коробка была на улице, она находилась высоко, нужна была высокая стремянка. Попросила солдат, которые меня привезли, а также водителей найти стремянку. А в квартиру дверь мне открыла женщина, там бегали двое детей, мальчик и девочка, ненамного меня младше. Это была отдельная квартира, не коммуналка. Я сказала, что мне нужно поставить телефон по указанию обкома партии, и спросила, где его ставить. Она меня провела в комнату. Это была спальня. Я посмотрела в окно, и, представляете, коробка оказалась прямо под этим окном, то есть мне надо было просто бросить конец туда и в коробке все подсоединить. И у меня получилось быстро установить этот телефон. Я позвонила Никандрову и говорю: «Звоните мне». И сама позвонила ему, все работало. Но он меня попросил остаться минут на 20. Могут, сказал, позвонить из обкома, и будет лучше, если я отвечу сама. Я сидела ждала. Но не дождалась, перезвонила и говорю, что мне надо идти на Васильевский остров, теперь меня уже не повезут. Он мне сказал: хорошо.

И вот подхожу к двери – там была квадратная прихожая с двойными дверьми – открываю первую дверь, и в этот момент дверь на лестницу тоже открывается, и я вижу человека, который похож на моего отца. Но ведь я тогда понимала, что он ушел по этапу. Мы с ним простились в 1941 году, а шел уже 1943 год. И я даже немного попятилась: пусть входит, хозяин же вошел.

(Это мне уже мама рассказывала и бабушка: отец никак не хотел назвать меня Тамарой. Мама выступала за имя Тамара, а он – Валя. Он ушел, когда мне было 9 лет. В 1938 году мне было уже 9 лет. Он меня называл Дока.)

…И вдруг он мне говорит: «Дока, ты как меня нашла?»

Уже нечего было сомневаться, что это отец.

Я ему говорю: так ты же по этапу… Ничего не понимаю. По указанию обкома партии, человеку, осужденному… Ну просто не могло такого быть в советское время.

— То есть его отпустили, он был реабилитирован?

– Да. Он мне рассказал, что их не успели отправить. Немец быстро подошел к Пулковским высотам, была кровавая битва, погибло два батальона. Отец был в штрафном батальоне, от которого осталось три человека. Все трое ранены. Отец и ранен, и контужен. Их повезли в госпиталь в Ленинграде и довезли только двоих, третий умер в дороге. Но не отступили, отстояли высоты.

Это было самое продолжительное интервью в моей журналистской практике. Более двух часов я слушал рассказ удивительного человека, на детство которого пришлись тяжелейшие испытания и великие подвиги… Впереди у 14-летней девочки была долгая счастливая жизнь, знакомство с мужем в горах и поездки на Домбай, альпинистская молодость и дни, наполненные апостольским служением Союзу блокадников Ленинграда. Собираясь домой, бросаю взгляд на плакат, подаренный Тамаре Романовне на 80 лет, на котором изображены заснеженные вершины со словами: «Горы. Мои лучшие годы… Многоуважаемой Тамаре Романовне Грачевой в день 80-летия от уважающего ее необычайный человеческий талант и искренность души. Валерий Беленикин».

Глава 5

Александр Панов и фрегат «Штандарт»

300 лет назад по указу царя Петра и приказу губернатора Меншикова на Олонецкой верфи заложили корабли для российского флота. Флагманом стал фрегат «Штандарт» – первенец флота, как его называл царь Петр. Воссоздание знаменитого петровского парусника стало возможным благодаря энергии, упорному труду и предприимчивости молодого поколения. Существование «Штандарта» в наши дни доказывает, что нет ничего невозможного для тех, кто готов действовать.

Ради этой встречи и интервью с моим другом и коллегой по телевидению Александром Пановым я преодолел более 3000 км. До кипрской Ларнаки летел через Ереван – популярный транзитный хаб по пути на остров. Александр в это время находился в Пафосе, ожидая визу в Новую Зеландию, чтобы там осуществить свою мечту и начать новую жизнь на берегу Океана.

В апреле 2014 года команда под его руководством сняла документальный фильм о фрегате «Штандарт», российском паруснике – реплике корабля Петровского времени. Сразу по возвращении из экспедиции Александр два часа рассказывал мне эту историю. А спустя 10 лет он снова поделился со мной подробностями морского перехода – уже в нашем интервью на Кипре. И его глаза горели, как будто это было вчера.

– Саша, как ты узнал о проекте «Штандарт»?

– Совершенно случайно. Я в целом очень интересуюсь морем и всем, что связано с ним, и очевидно, что те или иные проекты, которые появляются у нас в стране, были под моим наблюдением. Есть много парусников, но на всем этом фоне выделялся необычный проект, поскольку «Штандарт» – это реплика фрегата Петровской эпохи. В 1990-е годы капитан Мартусь, наш известный яхтсмен и в прошлом спортсмен, решил создать такой деревянный парусник, реплику, в Санкт-Петербурге, на верфи. Этот проект начал создаваться в 1990-е годы, а уже в 2000-х фрегат был спущен на воду. И сам проект, и концепция «Штандарта» притягивает многих ребят. Меня заинтересовало в том числе то, что на борт может попасть каждый, кто интересуется морем, и стать моряком, и пойти на один из переходов «Штандарта» – а у «Штандарта» ежегодно очень много переходов. Я совершенно случайно узнал об этом в интернете, и мне стало безумно интересно. А потом я начал переписываться с руководителем проекта Ольгой Преображенской.

– Все случайное зачастую приводит к таким проектам. Как удалось договориться о съемках?

– Ты знаешь, очень быстро. Это произошло буквально за несколько дней. Я написал Оле Преображенской, она связалась с Владимиром Мартусем, капитаном, и он быстро и позитивно отреагировал на эту мысль – почему бы и нет, почему бы съемочной группе и не попасть на борт… Было не так уж и много фильмов [подобных]. И я очень благодарен Владимиру Мартусю, что он предоставил такую возможность и мы в составе съемочной группы оказались на борту. Договоренность произошла очень быстро. Было отрадно, что такая реакция.

– Как я понимаю, на тот момент ты работал режиссером монтажа в арабской редакции RT и переходил в документальную редакцию канала. Как удалось продвинуть проект – и это был твой первый проект на канале?

– Совершенно верно. Все было тоже достаточно быстро и просто. Так получилось, что я начал продюсировать эту историю, и нужно было, придя в редакцию, сказать, какие у меня идеи. Идей было много, но одна из них, которую я хотел реализовать, была самой заветной. Это как раз «Штандарт». Все совпало – мой переход в документальную редакцию и этот проект, который был принят радужно. Все интересы совпали: редакции, Владимира Мартуся и мои. Решили, что этот проект должен быть реализован – по обоюдному интересу. Так все и закрутилось.

– А когда проходила эта экспедиция и в какой акватории?

– У фрегата было много переходов, они тоже зависели от сезона. Есть зимние переходы, есть летние. График очень насыщенный. Мы с Олей решили, что одним из самых интересных переходов будет долгий переход, где команда сможет снять побольше материала, и это не три дня, не четыре, а полторы недели, даже больше. И мы выбрали, что самый длинный переход у фрегата был на Канарские острова и берега Франции, в частности в Шербур. Фрегат шел от Канарских островов через Мадейру. И мы поняли, что это, наверное, будет нам интересно, поскольку это самый долгий переход и мы можем увидеть трансформацию экипажа – как они реагируют на погодные условия и как притираются друг к другу. Потому что в переход идут молодые ребята, может, кто-то из них знает парусное дело, кто-то не знает, кто-то уже более опытный, кто-то уже давно на борту, а кто-то только сейчас присоединился. Поэтому у нас была идея наблюдать за трансформацией характеров и как люди закаляются в море. Вот это было самое интересное. А поскольку, повторю, фрегат – это реплика, то все инструменты, все парусное вооружение – той эпохи и все нужно делать руками. Это не современная яхта, где управление происходит через лебедки, через какие-то автоматические вещи и так далее. Там все было, как говорится, hand made и отрабатывалось руками. Поэтому – мозоли, пот, кровь… Ну, «кровь» я утрирую, но это было мощно. Эта идея была главной. Мы сошлись на том, что этот переход должен быть. И фильм должен сниматься именно на этом переходе. Капитан корабля Владимир Мартусь дал добро. Мы все опять подружились в этом моменте. Так все началось.

– Хотел спросить о характерах героев, которых ты встретил, о характерах людей, которые были с вами на борту. Как произошло знакомство с экипажем судна? И каким было твое первое впечатление от «Штандарта»?

– Первое впечатление… Это было в марине на Канарских островах, куда мы пришли. Когда мы только подъезжали к марине, было видно, как ярко выделялись мачты фрегата «Штандарт». Сразу было видно издалека, что здесь стоит большое судно. И когда мы только-только подъехали к кораблю, я увидел, что очень много людей с пирса наблюдает за судном. Все фотографировали его. Он привлекал внимание даже местных, несмотря на то что уже давно там стоял.

Наше знакомство с Владимиром Мартусем… Он на меня произвел невероятное впечатление. Всю жизнь в море, связан с морем и сам реализовал свою мечту. Очень трепетно к своему делу относится. Это видно в любом действии – как он судном управляет, как осматривает его каждый день. Фантастический человек. Самое сильное впечатление на меня произвел. И, естественно, само судно. Команда на тот момент тоже была разная. Приехали ребята, которые не были знакомы друг с другом. Они ничего не знали. Часть из них была из России, часть из Европы. Интернациональный экипаж. Но самое большое впечатление на меня произвел капитан и сама атмосфера. Потому что это волонтерство – приходят люди, вносят номинальную сумму и постигают невероятное количество и науки, и морского опыта.

Условия, в которых живет экипаж, тоже достаточно аутентичные. Это не какие-то фешенебельные яхты. Это, например, гамаки, как те, в которых когда-то отдыхали матросы. Конечно, правила безопасности соблюдены, без этого судно просто не выйдет из марины. Но все максимально приближено к тому времени. На меня это произвело сильное впечатление. Сама палуба и все из дерева. Я никогда не был на репликах, тем более таких, максимально приближенных к той эпохе. Сильное впечатление. Паруса – фантастика! И конечно, сам запах корабля, все мелочи. Корабль как будто разговаривает с тобой. Эти скрипы деревянной палубы, как он дышит на воде, как стоит на воде. Он живой! Это не пластик. Не хочу обидеть современные лодки и яхты, но, когда это максимально приближено к той эпохе, он совершенно по-другому ведет себя на воде. Всем рекомендую!

– Жизнь на борту такого судна продиктована определенными правилами. Как устроены вахты на борту такого судна?

– Это очень важно. У нас было построение… Кстати, построение очень любопытное: каждый день на фрегате поднимается российский флаг, исполняется гимн. И от этого идет регламент, жесткое расписание. Экипаж несет вахты. При утреннем построении капитан распределяет время экипажа, кто несет какую вахту. Все это регламентировано. У кого-то ночные вахты, у кого-то камбуз, у кого-то уборка, у кого-то вахта на парусах. Кто-то рулевой, занимается навигацией. В общем, как, наверное, и на любом судне, у всех распределены обязанности. И это не значит, что ты поступил на камбуз и все вахты будешь нести на камбузе. Нет! Это меняется. Сегодня ты на камбузе – завтра за штурвалом, послезавтра на парусах. А дальше ты уже впередсмотрящий. Все четко. Каждый понимает, что делает. Такой единый организм. И это очень ощущается на утреннем построении, когда мы все видим команду.

– Поговорим о съемках вашего проекта, Саш. Как они проходили? В чем особенность съемок на воде? Наверняка есть определенные, характерные для открытого океана моменты.

– Я тогда не сильно был искушен морскими переходами. Не совсем, наверное, понимал особенности съемок в морских условиях. Это агрессивная среда – вода, соль морская, и за всей техникой нужно постоянно внимательно следить, потому что немного морской воды – и она выходит из строя. И есть такой момент, о котором все слышали, – прикачивание. Морская болезнь. Два-три дня мне было очень тяжело, как, впрочем, и многим из экипажа. А ведь мы, съемочная группа, тоже несли вахты. Это было непросто. Мы тоже были частью экипажа. Возможно, не такое принимали участие в жизни корабля, как все остальные, но так или иначе помогали и несли вахты. И разделяли весь быт экипажа.

Особенностей было много. С капитаном мы сразу обговорили, куда заходить можно, а куда опасно в какие-то моменты. Но в целом при нормальной погоде, которая была на Канарских островах, и при переходе от одного острова к другому мы разбирались, как делать, как снимать, где ставить камеры, как экипаж на нас реагирует. Потому что не все хотели сниматься…

– Были конфликты?

– Нет, прямых конфликтов не было. Но кто-то просто говорил: меня сейчас не снимайте. Другие – наоборот. Я это прекрасно понимаю. Так при любых съемках – поначалу все, наверное, боятся показать свои слабые стороны. Потом человек привыкает и не замечает камеры, начинает разговаривать, признаваться, как ему тяжело. Наша задача была именно в том, чтобы расположить к себе экипаж и снимать. И не упасть за борт. (Смеется.)

– Сильно. Расскажи, как и когда сложился синопсис фильма. Это был плавный процесс или он трансформировался во время вашего перехода? Как это все происходило?

– Конечно, как и любое кино: ты что-то планируешь, а на месте съемок все идет, конечно же, иначе, поскольку очень много вводных, которые ты не можешь предусмотреть. Мы ехали снимать кино, уже зная, что хотим снять. С Олей Преображенской говорили: о чем можно его сделать, что это может быть, какие темы лучше затрагивать. Я знал, что, скорее всего, фильм получится о трансформации человека, о том, каким человек становится на корабле. По мере преодоления себя, обстоятельств, познания себя, парусного дела и вообще всего того, что происходит при таком уникальном проекте, мы понимали, что лучше всего снимать про трансформацию. Мне кажется, получилось увидеть, как человек меняется в течение перехода, и тем более такого. Сильно сценарий у нас не изменился.

Но, конечно, было много вводных. Кто мог предусмотреть, что мы можем попасть в определенные погодные условия? Когда мы еще были на берегу, в редакции, когда разбирали эту идею, мы не могли предусмотреть, что может там произойти. Но в целом мы хотели сделать кино о характере, душе «Штандарта», капитане и его экипаже. Мне кажется, у нас это получилось.

– Расскажи, пожалуйста, про шторм, это один из самых главных моих вопросов. В какой акватории вы тогда находились, как все это произошло?

– В тот момент мы уже «прикачались», то есть морская болезнь у всех закончилась, все прекрасно себя чувствовали, шли под парусами, были вахты, все как обычно. Условно говоря, это было после Мадейры. Мы взяли курс к берегам Франции. Известно, что все яхтсмены получают сводки о погоде – это обязанность экипажа, и в тот момент, когда мы уже достаточно далеко ушли от Мадейры, поступило штормовое предупреждение. Хотели обойти шторм стороной. Но, пока обходили его, образовался второй. Приняли решение пройти между двумя штормами. Но они собрались в один крупный шторм, а мы оказались в эпицентре. «Штандарт» – удивительное судно. Как сказал наш капитан, какая-нибудь другая яхта вряд ли бы продержалась так долго. А наш деревянный парусник более гибко реагирует на такие мощные вещи. Более лояльно «проглатывает» удары воды о корму. В тот момент действительно было мощно, мощно для меня – думаю, для капитана Мартуся это рядовая история. Он все прекрасно понимал. Нас потрепало за эти трое суток. Мы даже сломали мачту. И все эти дни было жестко. Но мы вышли победителями.

— Расскажи в деталях о том, какие были волны, когда ты стоял на носу судна.

– Как обычно, в таких историях, когда начинается нестандартная история, отклонение от погоды, понятно, что экипаж выполняет все четко, как выполнял до этого, – несет вахты, выполняет свои обязанности. Поэтому все это было регламентировано: есть ребята, которые в этот момент управляются с парусами, есть ребята, которые несут вахты в качестве впередсмотрящих на носу и смотрят волну, поскольку это ночные вахты, и очень плохо видно, что происходит за бортом. А судно большое, обзор сложен, когда облачно и луна не очень сильна, и не видно, какая волна набегает и с какой стороны. Поэтому, как правило, на нос корабля идут два человека впередсмотрящих и стараются больше информации передать рулевому путем голосовых выкриков, например, «большая справа», «средняя слева». И таким образом рулевой реагирует, и судно ложится более прямо к волне по курсу. И он ее не так тяжело преодолевает, ежели она придет в бок.

Помню, как мы с Алексеем, у нас был такой герой, пошли нести эту вахту в качестве впередсмотрящих, и я помню, что он кричит «большая», я смотрю и кричу «средняя», мы стоим на носу. Мы обвязались страховочными веревками. Чтобы вы все понимали, волна была такая, что нос корабля сильно зарывался в волну. Мы стояли в непромах. У нас были высокие сапоги. Вода подходила под самый край сапог, почти по пояс. Мы держались за веревки и сами были привязаны. Но в какой-то момент, помню, Алексей спрашивает меня: «Саш, ты что-то видишь?» Я говорю ему: «Нет, не вижу». Смотрим по сторонам. Нет и нет. Вестибулярка так работает, что не понимаешь, ровно ли мы идем или нет. В этот момент идет постоянное движение. И я помню, что все не было волны. То есть мы уже привыкли, что она постоянно приходила монотонно. Я после этого увидел, что корабль стал проваливаться носом куда-то вниз. И я помню, в этот момент вышла из-за облаков луна. Была ночь. Помню, смотрю на Лешу, а у него голова все выше и выше поднимается. И я увидел, что волна шла на нас. И мы полностью ушли под воду. В какой-то момент я понял, что сапоги у меня наполнились, непром наполнился. Я пытаюсь выплыть. Сил было не так много. И я помню, как меня подняла сама палуба из воды. Мы вынырнули оттуда. Это было сильное впечатление.

– Сколько это длилось?

– Сложно сказать. Мы затаили дыхание. Но это было мощно. В тот момент я понял, насколько мы ученики по сравнению с этой стихией. И насколько это мощно и невероятно. И какие отважные были моряки в то время, которые делали морские переходы на парусниках и таких кораблях. Это невероятно. Наверное, в тот момент я и понял, что это такое и зачем люди ходят в море, преодолевают себя. Мне сложно это объяснить словами.

– Ты думал в тот момент о Боге?

– Было правда страшно. Ты, конечно, кажешься себе таким отважным, ничего не боишься. Но когда оказываешься за столько миль в море и под тобой бездна, берег где-то там, и ты на этом маленьком судне среди всей этой разбушевавшейся стихии, у тебя происходит очищение головы. От всего этого шлака, всех этих лишних мыслей о каких-то глупых вещах. Ты понимаешь, сколько тратишь мыслей и энергии на что-то лишнее. Остается только главное в твоей голове: понимание смысла твоей жизни, понимание простых, но очень важных вещей, которые не сильно ценишь в обыденной жизни и которые начинаешь ценить в критических обстоятельствах. Все понимают, о чем я говорю. И конечно, мысль о Боге сразу приходит. Сразу. И по-другому начинаешь думать. В тот момент я о многом задумался, что главное для меня. Как ты к этому относишься, как ты веришь. Правильно ли все делаешь. Сразу приходит очень много ответов. По крайней мере, мне пришло в тот момент. И задумываешься, насколько коротка жизнь, насколько быстро она может закончиться. Все это очень интересно. Мне сложно объяснить, когда ты находишься в комфортных условиях, пьешь кофе на мягком диване, думаешь о кроссовках, о чем-то еще. А в тот момент все это уходит, и остается самое главное: семья, Бог, ценности твои, принципы, да и все, пожалуй. Вот и все! Все остальное настолько напускное и лишнее, что, оказавшись в такой ситуации, диву даешься, на что время тратишь.

– Как вело себя судно во время шторма?

– Судно вело себя прекрасно. Это тот случай, когда природа не отторгает, а, наоборот, принимает. Даже тогда капитан объяснил, что деревянный корабль – естественный объект в среде обитания. Если бы он был железным, пластиковым или из другого материала… Я в то время читал книгу Тура Хейердала «Путешествие на “Кон-Тики”», и там прекрасно изложено, как базальтовый плот выдержал такой огромный переход через океан.

– Но у него были другие условия, он шел на плоту, а вы были на паруснике, вы были подвержены ветру, движениям в воде…

– Да, и тем не менее я хочу мысль эту озвучить, что это естественный материал, который находится в агрессивной морской среде и, видимо, естественно реагирует на любые жесткие условия. Конечно, мы попали в шторм, все это было тяжело для корабля, мы потеряли часть мачты.

– Вы полностью сломали мачту?

– Нет, не полностью, а часть мачты, верхушку. Мы пришли с креном, потому что очень сильный шторм был, в трюм в какой-то момент стала поступать вода. Помпа вышла из строя. Потрепало нас здорово. Но, повторю, это естественный процесс. Нас не отторгал Океан.

– Впечатляет. Что ты чувствовал, когда вы пришли к берегам Франции после этого шторма и вернулись на сушу?

– Невероятную гордость, у меня плечи расправились еще шире. Я почувствовал, что я самый крутой в мире человек. Утрирую, конечно. (Смеется.) Я был невероятно горд, что оказался в таких условиях с таким экипажем. Все были очень дружны. На корабле никакой паники. Все четко. Конечно, было страшно. Но было видно, что люди преодолевали себя, и нам, кстати, удалось это в фильме отразить, что даже новички, которые пришли в экипаж, правильно себя повели. Знаешь, как в песне у Высоцкого: «Если друг оказался вдруг… бери его в горы». И когда мы пришли уже к берегам Франции, сошли на берег, были самые невероятные, просто невероятные ощущения. У меня такое было первый раз в жизни, когда я ступил на берег, переполненный этими эмоциями, адреналином. Я за себя сейчас говорю, но, по-моему, всех тогда распирало. Реакция у всех была одинаковая, что мы очень отважные ребята. И всех нас этот шторм сплотил. Гордость нас переполняла, что так все здорово и хорошо. И конечно, Шербур был нашей финальной точкой, но мы так прижились там, мы так сдружились, мы так чувствовали себя единым организмом, что нам было очень грустно расставаться. Я даже не могу себе представить, какое счастье испытывает капитан, потому что он там живет. И для него это было одним из этапов «Штандарта». Сколько у него впереди и сколько у него было таких переходов. Это круто!

– Когда вы сошли на берег, вспоминали шторм, было ли понимание, что судно – не дай бог, конечно, – могло затонуть в этой буре?

– Шторм был сильный. И мы были далеко от берега. Даже во французских газетах писали, что шторм был серьезным и что были изменения в навигации, большие сухогрузы меняли свой курс, самолеты меняли свой курс, обходили этот район стороной. А мы оказались в эпицентре всего происходящего. А русские отважились и прошли четко насквозь. Мне было страшно. Страшно было, наверное, всем. Но только не капитану.

– Как продолжилась работа над фильмом? Как я понимаю, это был финальный этап съемок? Что вы делали, когда вернулись в Москву?

– Очень хотелось приступить к монтажу этого фильма и посмотреть то, что мы сняли, пережить это еще раз, посмотреть эти кадры. Конечно, очень хотелось начать работу над фильмом, и мы практически сразу приступили к этому. Конечно, картинка не передает [реальность], невозможно передать все эти крены, все экстремальные моменты, все это в естественных условиях выглядит интереснее, чем камера может передать. Но так или иначе, мне кажется, нам удалось эту атмосферу отчасти передать. И монтаж фильма был очень быстрым. Мы быстро смонтировали фильм, на мой взгляд. За две недели мы смонтировали кино. Все быстро озвучили. Было интересно.

Отмечу боцмана корабля. Это Лайви – английский матрос, в семье которого, насколько понимаю, не одно поколение увлечено морским делом. Очень интересный персонаж, как член экипажа он привлекает к себе своей необычной внешностью и сам очень добрый человек. Мы с ним крепко подружились, и мне хотелось начать кино именно с него. Получилось такое атмосферное начало: он стоит за штурвалом фрегата, рассекающего волну, и поет морскую английскую песню. И дальше весь фильм мы наблюдаем за Лайви, как он помогает и младшим, и опытным матросам управляться с парусами, как несет вахты.

– И мой завершающий вопрос. Как я понимаю, это был целый пласт новой жизни для тебя – этот переход, этот фильм. Что изменилось для тебя после этого перехода?

– Сложный и очень хороший вопрос. Что изменилось…

– Как я понимаю, ты потом начал больше внимания уделять морю, пошел на яхтенную учебу…

– Совершенно верно. До этого я читал книги о море. Много читал, и мне всегда хотелось [ходить в море]. Но погрузиться в этот процесс у меня не получалось. И вдруг у нас реализовался этот проект. Сошлись все точки. Это радикально изменило мою жизнь. Сейчас даже не представляю, как можно проводить время без морских переходов, не интересоваться этим. Все перевернуло – отношение и к жизни, и к реализации самого себя, к восприятию главным вещам в жизни. Очень сильно. Я до этого ходил в горы, горы меня меняли не так сильно, как море.

– Серьезно? Кстати, вначале хотел сказать, что ты взошел на гору Белуху на Алтае. То есть горы не так сильно меняли тебя, как океан?

– Конечно, с горами невозможно сравнить. Но так или иначе я понял, что такое вода в моей жизни. Именно у воды, в море, приходит самое главное. Самые главные мысли, самые главные решения – на воде. Поэтому быть рядом с водой для меня очень важно.

– Учитывая то, куда ты сейчас едешь, это очень символично.

– Да, и учитывая то, где мы сейчас находимся, на Южном Кипре. И там остров, и здесь остров. (Смеется.) Там тоже море со всех сторон. Этот переход так сильно изменил мою жизнь, что через несколько дней я окажусь в Новой Зеландии. Какой еще может быть пример и ответ?..

– На этой вдохновляющей ноте мы и закончим наше интервью. Спасибо огромное. Сила!

История фильма в итоге сложилась очень успешно. Картина стала призером многих кинофестивалей в Европе и России, а также единственным документальным фильмом, показанным на выставке Айвазовского в Третьяковской галерее, чем Александр Панов особенно гордится.

Глава 6

Насыр Абу Нассар. Гуманитарный лагерь на юге Ливана

25 декабря 2023 года, Москва

Этот разговор, записанный в конце 2023 года, завершает гуманитарный цикл, начатый с интервью с Акмарал Баталовой. Из Сирии в той главе мы переносимся в Ливан.

Мой друг Насыр Абу Нассар – палестинский активист и борец за свободу арабского народа. В свои 23 года в разгар Второй ливанской войны он отправился с гуманитарной миссией на юг Ливана. Вместе с другими волонтерами и ливанцами участвовал в спасении мирных граждан, рискуя жизнью под бомбежками израильских войск.

Об этом я узнал от него совершенно случайно. Мы знакомы с 2006 года, и лишь в 2023 году, во время нашего путешествия по России, в один из летних дней он рассказал мне об этой миссии. В конце года я провел с Абу Нассаром часовое интервью, и вот оно перед вами, одно из последних в главе «Герои нашего времени».

Не берусь судить о том, кто прав, а кто виноват в той войне. Однозначно следующее: в любом военном конфликте пострадавшими можно считать обе стороны. И как и в сирийском вопросе, я не навязываю своего мнения читателю.

Добавлю, что в то время я был в Иордании, а нарастающая напряженность между Ливаном и Израилем не могла не отразиться на настроениях иорданского общества. Хотя на тот момент я, конечно, не мог предвидеть масштаб надвигающегося бедствия.

За все время этой относительно короткой войны потери Израиля составили 170 человек убитыми, в том числе более 120 солдат и офицеров, и около 2,5 тыс. ранеными. Число погибших боевиков «Хезболлы», по разным оценкам, варьируется от 250 до более чем 700. Жертвы среди мирного населения, полицейских и военных Ливана превысили 1,2 тыс. человек.

Боевые действия длились 34 дня в июле – августе 2006 года.

– Насыр, твой опыт, о котором ты мне рассказывал, был поистине уникальным, ярким и сложным, но прежде всего смелым. Мой первый вопрос: как ты узнал о Второй ливанской войне – или, как ее называют, войнетаммуз, июльской войне?

– Скажу точно, что война началась 12 июля 2006 года. Это день рождения моей сестры Ранд. Да, мы были заняты приготовлениями ко дню рождения, и вдруг в новостях по телевизору сообщили о событии, которое впоследствии назовут июльской войной.

– С первых дней войны юг Ливана был под усиленными бомбежками Израиля. Но ты все равно решил туда поехать…

– Сначала была общественная работа в Иордании. У нас были молодежные объединения левого толка, коммунисты и социалисты, молодежь из иорданских университетов. Мы стали проводить встречи…

– Ты тогда учился в университете, верно?

– Да, и работал в аналитическом центре. Мы стали проводить молодежные встречи и организовывать демонстрации в Иордании в поддержку Ливана перед ливанским посольством. Помню одну важную демонстрацию во время войны, когда Кондолиза Райз посетила Иорданию.

– Она занимала пост госсекретаря США.

– Верно. В этот день на улицы вышли десятки тысяч молодых людей в Аммане и других городах страны. Мы, студенты университетов, выступили организаторами этой демонстрации, и возникшее тогда гражданское единство было удивительно сильным, незнакомым. Нас объединяло нечто общее между иорданским, палестинским и ливанским народами. Как ты знаешь, американская повестка крепко работала над разделением арабского народа и разжиганием религиозных и региональных войн между арабами. Также американская повестка работала над разделением иорданского народа и распространением ненависти между суннитами и шиитами. Но политическое сознание иорданцев, которые тяготеют больше к суннитам, стало сюрпризом даже для американцев. Люди, которые вышли на улицы проявить солидарность с ливанским сопротивлением, исчислялись десятками тысяч. Не могу забыть, как кричали в громкоговорители: «США, уходи прочь!» Это было, повторяю, когда Кондолиза Райз посетила Иорданию.

Иорданский народ поддержал ливанское сопротивление и пытался использовать любую возможность протянуть руку помощи ливанскому народу, потому что израильтяне пытаются разрушить арабское общество и на войне не делают различий между христианином, мусульманином и друзом. Если не удается разрушить его изнутри, они занимаются уничтожением. Очень многие христианские деревни на юге Ливана – я буду дальше говорить об этом – подверглись бомбежкам и обстрелам. Было разрушено много церквей. Это была война против всего ливанского народа. До появления «Хезболлы» в Ливане существовал Фронт национального ливанского сопротивления, который организовал Джодж Хави, ливанский христианин, состоявший в коммунистической партии. И этот фронт выгнал израильтян и освободил Ливан в 2008 году. Покидая Ливан, отходя на свои позиции, израильтяне просили в громкоговорители не стрелять в них. То, что происходило в Ливане, происходило и в Палестине. И если мы будем попустительствовать этому в Ливане, если позволим оккупантам вершить злодеяния, не противопоставив этому единодушие иорданского общества и не оказывая помощь ливанскому народу, тогда мы позволим этому повториться и в Иордании, и в Палестине, и в Сирии. К сожалению, события в дальнейшем показали, что мы были правы. Если мы не встанем на пути агрессии, убийства будут продолжаться. И сейчас мы это наблюдаем в Газе – самый яркий пример.

Возвращаюсь к вопросу, как я решил поехать на юг Ливана.

Как я сказал, у нас была группа молодых людей, коммунистов и социалистов. Мы основали Союз молодежи левого толка, он включал в себя от 100 до 150 молодых людей из иорданских университетов и некоторых школ.

И мы организовали рейс гуманитарного автобуса из Аммана в Ливан. Хотели установить контакт со стороной, которая организует пункт или лагерь гуманитарной помощи для ливанского народа. И в это время мы обнаружили, учитывая, что мы левое движение, что самые близкие к нам партии – это Партия коммунистов Ливана и Демократический союз молодежи Ливана. Я связался с одной из ливанских подруг, сообщил ей о нашей идее о гуманитарном конвое и создании лагеря помощи и спросил, как можно связаться с Демократическим союзом молодежи Ливана. Она дала мне номер телефона лидера этого движения, Араби аль-Андари. А ее имя – Сузи Матах, она была моей девушкой, а вообще она ливанская поэтесса. Я позвонил Араби и тоже рассказал ему о наших планах. Сказал, что хотим приехать в Ливан и помочь ливанскому народу противостоять войне (война в то время еще продолжалась). Он поддержал нас. Но мы договорились, что для обеспечения безопасности участников лагерь надо обустраивать после окончания войны. И действительно, мы ждали окончания войны, с тем чтобы поехать туда. Вместе с тем не покладая рук организовывали помощь: посещали компании, аптеки, магазины одежды, собирали пожертвования для Ливана деньгами, медикаментами, молоком, игрушками для детей и смогли снарядить два полных больших автобуса. Но началось перемирие между «Хезболлой» и Израилем на два дня.

И тут я решил поехать. В первую очередь чтобы изучить безопасность пути, чтобы понять, может ли наша группа выдвигаться и закончилась ли война. Этого никто не знал, однако мы думали, что перемирие означает окончание войны и начало переговорного процесса. Помню, поехал домой, сложил вещи в сумку…

– Как родители приняли твое решение?

– Мой отец не говорил много, только пожелал мне удачи. Мама немного забеспокоилась и несколько раз звонила, и говорила мне – будь осторожен. Я почувствовал, что она не хотела, чтобы я уезжал, однако и отец, и мать ясно поняли необходимость и важность того, что я делал, и того, что делали эти молодые люди. В районе Абдали в Аммане, откуда машины отправляются напрямую в Бейрут, сел в такси. До сих пор помню цену поездки – 32 динара, примерно 50 долларов. И поехал.

– Один?

– Да, поехал прямиком до Ливана. Конечно, я координировал свои действия с Демократическим союзом молодежи Ливана и Араби аль-Андари. Пересекли границу и сразу увидели разруху. КПП Аль-Маснаа остался невредим, его не взорвали. Однако по направлению к селению Штура дороги были разрушены полностью. Ближе к Бейруту разрушений было меньше, однако над зданиями поднимался дым. Потому что перемирие началось только день назад. Машина доставила меня к местечку под названием Муджамаа-Шарль-Аль-Хильву в Бейруте. Я прибыл в 8–9 вечера. Меня встретили друзья, товарищи, а также Омар ад-Диб, член политического бюро Ливанской коммунистической партии, и Хасан Сабра. Они сразу переложили мои вещи к себе в машину. Это был, напомню, 2006 год, связь не была такой, как сегодня. Иорданская карточка у меня в Ливане не работала. Чтобы договориться о встрече со своими товарищами, я попросил одного из ливанцев позвонить с его сотового телефона. После этого они сразу взяли меня в штаб Демократического союза молодежи Ливана, и там я встретился с Араби.

События разворачивались с большой скоростью. Ливанская молодежь работала как пчелы в улье в попытке помочь жителям юга Ливана. Основная часть этой работы заключалась в предоставлении убежища тем, кто покинул южные деревни Ливана из-за войны, развязанной Израилем. Их нужно было дислоцировать в других районах Ливана, в горах или на севере, в самом Бейруте – вдалеке от того, что называлось квадратом безопасности, и южного региона. Нужно было приступить к действию без промедления, сразу взять на себя ответственность за гуманитарную миссию. Мы быстро обсудили обстановку, ничего не зная о перспективах перемирия.

Покинули штаб-квартиру союза поздним вечером, примерно в 11, и оттуда отправились в дом Араби аль-Андари. И теперь с уверенностью могу сказать, что это дом моего брата. Для всех нуждающихся и беженцев, для всех товарищей это была штаб-квартира, логистический хаб. Символ оперативной гражданской солидарности. Десятки молодых людей спали на стульях, на полу, на подушках. Днем и ночью работали над оказанием помощи ливанскому народу. Мы уже начали обсуждать процесс встречи конвоя из Иордании, но через день бои возобновились. В это время мы не могли принять два автобуса с гуманитарной помощью из Иордании. Война продолжалась 36 дней, если быть точным. Я помню эту атмосферу во всех ее деталях.

– И тогда ты отправился на юг Ливана?

– Да. Под бомбежкой, которая продолжалась, на личных автомобилях мы помогали эвакуировать мирных граждан. Помню, отправились в город Срифа, в дальнейшем он принял для размещения наш лагерь. Посетили деревню Заутар и другие населенные пункты, там мы тоже участвовали в эвакуации гражданских.

Я особенно чувствовал значимость своего дела и не заставил их ни на минуту почувствовать страх за себя, несмотря на увиденные ужасы. Не имел права дать им почувствовать, что сомневаюсь. Погибнуть можно было в любую минуту. Я не хотел быть бременем для них и полностью погрузился в полезную работу. И ни разу не вел себя как гость, а старался быть наравне с ними хозяином дома, показывая, что все происходящее с ливанским народом касается меня. Как палестинец я чувствую этот долг. И здесь нужно вспомнить не только совместное сопротивление Палестины, Иордании, Ливана, Сирии, Египта. Это братство – основа, возникающая из понимания реальной сущности панарабизма, который отрицает разделение. А еще в наших традициях – кто принимает тебя как брат, как товарищ, тот стирает барьеры между вами. Меня сразу приняли в доме товарища Араби. И он принял меня как брата. Для меня это многое значило. Я должен был протянуть руку помощи ему и ливанскому народу.

Хорошо помню, как в этих обстоятельствах обостряется ненависть к врагу. Нет ничего, кроме желания помочь мирным жителям, и этой ненависти. А еще, возможно, покажется странным, но на войне ты не слишком боишься. Происходящее страшно, но тобой движет желание жить. Ты в определенной мере забываешь об опасности и забываешь о враге, сосредоточившись на своей задаче – помочь тем, кто рядом с тобой. Ты словно глух и слеп к бомбовым ударам, хотя непосредственно слышишь и видишь их.

Мой опыт в боевых условиях был непродолжительным – война после перемирия длилась, может, шесть или восемь дней, не более. Но в течение этих дней было многое. И главное, чему я научился, заключалось в том, что настоящее братство дает обществу силу для защиты от врага. Солидарность, которую я увидел в ливанском обществе, и поддержка сопротивления были вдохновляющими для меня. Там были тысячи людей, которые потеряли своих детей и дома, потеряли по факту все, и от них слышишь слова поддержки сопротивлению, Хасану Насралле. Да, можно не разделять взгляды некоторых ливанцев, но я с ними – и в вопросе сопротивления, и в вопросе необходимости освобождения заключенных.

Эта солидарность наблюдается во всех слоях ливанского общества, она научила меня тому, что настоящая победа – это победа, которую создают народы. Потому что народы в войнах – это те, кто платит цену. И если общество готово, наполнено духом освобождения и верит в свое дело, то оно платит цену, оно осознает свою правду, осознает, что сопротивление борется от его имени.

Это то, что я видел в Ливане, и это вдохновляло. Например, Араби и его семья – ливанцы, но у них есть венесуэльское гражданство. Они могли просто покинуть Ливан и уехать в Венесуэлу. Но, напротив, когда началась война, некоторые братья Араби, которые были в Венесуэле, а следом и он приехали в Ливан. Потому что хотели участвовать, хотели помочь. Тысячи людей были за пределами Ливана, а во время войны приехали в страну, чтобы быть плечом к плечу с соотечественниками и встать в ряды сопротивления. Это вдохновляющий опыт. Скажу больше, ты можешь испытывать страх как человек, но, когда видишь, как эти люди работают, забываешь о нем в той или иной мере. Сознаешь: то, что ты делаешь, – важно. Это меняет происходящее. Личный страх теряется перед мощью сопротивления и проявлением воли народа.

– Два простых вопроса для уточнения. Где ты ночевал в то время? Ты возвращался в Бейрут каждую ночь?

– По-разному. Было и такое, что мы спали на тротуаре в спальниках. Демократический союз молодежи Ливана раздавал их беженцам, и мы порой ночевали, подобно беженцам, на улице. Приходилось спать и на ступеньках у входа в учреждения. Потому что эти районы были более защищены по сравнению с другими. Да, вспоминаю, как-то я ночевал в спальнике на тротуаре. И не одну ночь, а несколько. Спал в период работы в деревне Заутар, и в деревне Срифа, где был размещен лагерь, и в деревне Адлюн, там мы провели одну ночь. Также спали как-то в машине. В общем, где приходилось. Потому что это условия войны. Нет безопасного района. В это время все является мишенью.

Однако, если быть точным, скажу, что усиление бомбежек на юге Ливана создавало трудности в возвращении обратно. То есть это было большое рисковое дело. Мы должны были встречать беженцев, с тем чтобы переместить их в безопасное место. Мы не всегда могли отправляться на юг в силу возобновления боев. Потому что любой район и в любую секунду мог подвергнуться бомбардировке. В этом был большой риск. Товарищи в Ливане пытались, конечно, избежать этого. Они пытались сосредоточиться на районах, где было безопаснее. Они рисковали своей жизнью и всем, что у них было, ради того, чтобы спасти большее количество южан.

– Сколько дней ты провел в Ливане?

– До окончания войны – восемь дней, и потом мы прождали шесть дней в Ливане, пока не прибыли автобусы.

– Это как раз мой следующий вопрос: что стало с той гуманитарной помощью, которую вы собрали в Иордании?

– Мы ее привезли. Мы собрали два полностью укомплектованных автобуса. И через шесть дней после окончания войны эти автобусы направились в Бейрут. В это время мы думали над тем, где разбить лагерь. И решили, что он будет в деревне Срифа. Там был интересный случай…

– Человеческая история?

– Не только человеческая история… Там, в этой деревне, есть улица, которая называется Москва. Учитывая, что в этой деревне есть много коммунистов и там было много студентов, которые учились в СССР, то ее назвали улица Москва. И эта улица там до сих пор, если ты поедешь в Ливан, ты найдешь эту улицу.

Мы решили, что лагерь будет разбит в деревне Срифа, и там мы начали координировать наши усилия для встречи товарищей из Иордании. Число участников акции достигло примерно 62 человек, плюс два водителя автобусов. То есть в целом было 64 человека, среди которых парни и девушки, которые приехали из Иордании. Помню имена некоторых из них, они помогали нам и работали с нами над этим проектом: первым делом Мухаммад Фарадж, Лейля Зуаби, Ранда Зуаби, Хадиль аль-Хаваджа, Исам Хамбус, Ханан Зуаби, Тарик аль-Джундий, Маан ас-Саййед, а также, примечательно, Висам Джавад, он один из сотрудников RT сегодня. Висам Джавад – журналист, живет в Москве, он из Иордании.

Мы встретили эти два автобуса в Бейруте рядом со штаб-квартирой Демократического союза молодежи Ливана в районе Мар-Ильяс (в юго-западной части города). Трудно передать ту радость, которая царила, когда мы встретили ребят. Было большое счастье у ливанцев, они почувствовали, что есть единодушные с ними люди, которые пришли на помощь.

Наши ребята из Иордании спали на тротуаре. И наши героические девушки спали на тротуаре. Демократический союз не мог принять такое большое количество беженцев, перемещенных лиц и нас, прибывших из Иордании. Офис большой, но он не вмещал в себя такое количество людей. Некоторые спали на ступеньках, некоторые на софах, а некоторые на тротуаре. При этом стояла жара, не было электричества. Это усугубляло проблему. Помню, однажды ночью мы сидели со свечами. А на следующий день подготовились к отправке в деревню Срифа, для того чтобы открыть там гуманитарный лагерь и раздать гражданскую помощь и медикаменты, которые собрали. По дороге в Срифу мы видели неутешительную картину. Разрушенные взрывами здания. Жилые дома. Школы. Правительственные организации. Там не было каких-либо очагов сопротивления. Они ударили по гражданской инфраструктуре, чтобы разрушить человеческое присутствие на юге Ливана. Они не хотели видеть там человека.

Я посетил улицу Москва дважды – во время перемирия и после него. Во время перемирия эту улицу еще не затронула бомбежка. А к окончанию войны улица была уже в руинах, 70 процентов домов разрушено. Однако народ Срифы встретил нас с любовью, и он поднял флаги Коммунистической партии Ливана и символы Демократического союза.

Помню, мы добрались до деревни вечером. Солнце садилось. Мы расположились практически на голой земле. Один из домов уцелел, там разместились на ночь девушки, а мы, ребята, спали на земле. После войны чувствуешь усталость, усталость в теле, хочется спать. Помню, в тот день я рано ушел от друзей, в 8 или 9 вечера. Утром проснулся. Ребята из Иордании, еще не пришедшие в себя после дороги, спали. Ливанские девушки из деревни принесли завтрак, это были сэндвичи с сыром и заатаром[26]. Они накормили нас всех в лагере. Этот яркий момент я вспоминаю с благодарностью. Всего лишь неделю назад люди вышли из войны и уже проявляют радушие. Приготовили завтрак, пока ты спал. Ливанский народ остался гостеприимным, несмотря на то что все потерял. Всем нам утром принесли завтрак. А потом мы начали разбор завалов. И дальше нас ждала ежедневная работа.

– Как-то ты рассказал мне историю о ливанском ребенке…

– Верно. Мы добрались до Срифы, и, как я тебе сказал, нас встретили жители деревни. Среди них были дети. Там я впервые увидел этого ребенка, которого звали Башар. Он встретил нас с коммунистическим флагом. В Иордании дети не носят флаги, да и вообще у нас очень мало коммунистов. И я удивился – откуда в Ливане, в этой деревне в частности, такие дети?

Однако это не все, что характеризует этого мальчика. Однажды я был у друга Али Амаша и увидел сцену начинающейся драки двух детей. Один из них ударил второго. И тут подошел Башар и велел им остановиться: «Что вы делаете? Так не подобает себя вести коммунистам». Я удивился этому парню. Что это за ум, что это за сила в нем? Рост его был не больше метра. Он был очень маленьким. Я спросил Али: кто это? И он мне сказал, что это Башар и «он не только это делает – он смог захватить оружие израильских солдат». «Этот парень? Как так? Это невозможно». И он мне ответил: «Сейчас позову его, и ты сам спросишь, правду я сказал тебе или нет».

Он позвал Башара.

Я спросил его:

– Правда, что ты захватил у израильтян их оружие?

– Конечно, – ответил он.

– Как? Ты ведь маленький, – сказал я.

– Тапочками, – ответил он.

– Серьезно?

И он мне ответил:

– Мы смелый народ.

Я подумал, что это шутка, но он мне ответил, что, когда приедет его отец, он покажет мне оружие, которое смог захватить у солдат.

Если честно, мне до конца не верилось в эту историю.

Но спустя четверть часа приехал на машине его отец. «Папа, постой!» – крикнул Башар. И попросил отца открыть багажник. Конечно, я увидел там оружие.

Это было уникально в силу того, что, когда народ воспитывают с мыслью, что он может, то народ становится способным, могущим. А когда воспитывают с мыслью о его неспособности, то становится беспомощным.

Башар был воспитан в том духе, что он все может. Что может победить, какие бы ни сложились обстоятельства. И поэтому он победил. Он смог захватить оружие у солдат. Потому что он верил в то, что может и способен.

И я думаю, что самая важная причина победы ливанского народа над армией с самым современным вооружением, танками и самолетами – в том, что этот народ был воспитан в руках сопротивления и с идеей, что он все может.

– От этого человеческого вопроса мы переходим к другому человеческому вопросу. Когда мы были в деревне, я услышал от тебя фразу, которую тут же записал себе в тетради: «Мы должны быть готовы к любви в любое время, даже во время войны».

– Верно.

– Мой вопрос в данном контексте: ты любил тогда какую-то девушку в Ливане? И можешь ли раскрыть немного то, что было связано с ней и гуманитарной помощью?

– Конечно. Я любил одну ливанскую девушку. Это была ливанская поэтесса, я сказал тебе о ней – Сузи Матах. Она очаровательная девушка, и я до сих пор ее уважаю и ценю. Однако сейчас она доставляет мне проблемы с моей женой. (Смеется.)

Любовь во время войны раскрывает свои новые смыслы. Человек во время войны испытывает множество чувств и эмоций, которые скрывает от него обычная жизнь. Именно во время войны любовь усиливается, а чувства проявляются с большей ясностью и более благородно. Самые красивые касыды[27], принадлежащие моему перу, написаны на юге Ливана. Я написал их в то время, когда проживал войну. Когда ты пишешь стихи, а ты тоже поэт, и писатель, и деятель искусств, ты знаешь, что момент вдохновения – это момент встречи сердца с душой, с художественным опытом, или творческой способностью. Когда ты проживаешь войну, твое сердце становится ближе к твоей душе. И все твои способности и возможности, и все приемы выражения, которыми ты владеешь, становятся доступнее. Ты можешь дотянуться до них с легкостью, потому что все второстепенное теряется, так как нет пространства для лжи. Ты не можешь обманывать, когда понимаешь, что через пять минут можешь погибнуть, что через минуту тебя может поразить ракета. Поэтому любовь становится искреннее. И если можно так сказать, человек становится более поэтичным и романтичным. И те уголки души, которые возникали из этого чувства во время войны, навсегда в нем останутся. И возможно, основная часть меня, моего знания и моих принципов, опирается в той или иной мере на то, что я прожил в Ливане.

Насыр также рассказал мне о Ясире, брате Араби аль-Андари, и Разан, которые прямо со своей свадьбы, в свадебных костюмах в самый первый день войны отправились в штаб-квартиру Демократического союза молодежи Ливана, для того чтобы оказать помощь гражданским лицам и раненым. И приняли в своем доме беженцев и пострадавших. У меня сохранилась эта фотография.

– Как потом продвигалась ваша работа?

– Мы расчищали завалы, у нас была работа в разрушенных домах. И в то же время у нас была программа с детьми. Одной из самых главных программ, которую мы реализовали, была программа по привозу группы артистов, музыкантов из Иордании. Также там были художники, писатели, поэты. То есть группа, которая приехала в лагерь, обладала большими художественными и творческими возможностями.

Одной из главных наших целей была попытка предотвратить возникновение поствоенного синдрома у детей Ливана. Мы привезли много театральных постановок, обучили их рисованию, провели музыкальные концерты. Артист Тарик аль-Джундий, один из главных артистов в арабском мире, был одним из тех, кто выступал для детей Ливана в это время, для того чтобы купировать у детей послевоенный синдром. Также мы раздавали одежду и питание для нуждающихся, игрушки для детей. Основная цель заключалась не только в проявлении солидарности, но и в попытке выправить, насколько возможно, ситуацию. И для этого мы придумали нашу программу. Каждый вечер у нас был концерт, в котором принимала участие вся деревня. Теперь наш лагерь, символ войны, стал еще символом возвращения к жизни.

То есть через шесть дней после окончания войны видишь: ливанцы, несмотря на то что еще вчера гибли люди, поют, танцуют, их дети играют. Это и есть воля к жизни, способность определять будущее и свою судьбу: мы хотим жить, что бы ни планировал для нас израильский солдат. Вы убивали нас вчера, а мы победим завтра. Это тот дух, который господствовал там.

Как я тебе уже сказал, эти дни были вдохновляющими. Ты думаешь, что ты тот человек, который дает, а потом осознаешь, что больше берешь. Потому что уроки, которые тебе дает ливанский народ и народ Юга, это нечто большее, чем любая твоя помощь. Они дают тебе опыт жить, чтобы ты научился, как жить завтра, для того чтобы ты ценил, что есть в твоих руках, и смог преодолеть любые трудности.

– И мой последний вопрос, хотя ты уже затронул частично эту тему. Что изменилось в твоей жизни после этого опыта?

– Одним словом здесь не ответить, все изменилось, Андрей. Все изменилось в мыслях, в душе, и в теле, и в моем взгляде на жизнь. С тех пор как я увидел разруху в южных районах, на долгие годы сохранил привычку сжимать вот так зубы. До этого я не видел такого разгрома. И это дало толчок психической привычке. Во сне я стал с силой сжимать зубы.

И это началось после того, как мы приехали в южные районы страны. Мой друг, товарищ Максим, один из борцов Ливанской коммунистической партии, а также его отец и брат погибли от израильского авиаудара. Потом я встретил его маму, она готовила для нас кофе в сохранившейся после авиаудара части дома. Все это пробудило во мне праведный гнев. Сегодня на то, что происходит в Газе, я смотрю не просто как на картинку. Я прожил, испытал это сам.

Увеличилась моя вера в сопротивление. Сопротивление – это духовное убеждение, связанное с верой в правду и в то, что нельзя мириться с агрессией. Мысль о примирении делает человека соучастником преступления.

Юг Ливана научил меня не примиряться с преступлением. Мы всегда можем что-то изменить. Также я узнал больше о человеческом долге и самоотверженности. Познакомился с самым преданным своему делу человеком в Ливане, Араби аль-Андари. Наша дружба продолжается до сих пор, он один из моих ближайших друзей. Этот человек днем и ночью занимался проблемами бедняков и рабочих Ливана, вопросами гражданского сопротивления, строительства Ливана и арабского мира, которым движет свобода, справедливость и социализм. Я не встречал человека, более преданного своим убеждениям, чем Араби аль-Андари. Также считаю, что самая главная черта человека – скромность. Я получил этот урок у него. И принял решение никогда не изменять своим идеалам и бороться до конца ради того, во что верю. Это основная причина, по которой я приехал в Россию и остался здесь жить.

Когда у Насыра Абу Нассара родился сын, он назвал его Араби в честь своего друга в Ливане, Араби аль-Андари.

Глава 7

Владимир Падохин. Летчик, облетевший весь мир и ставший яхтсменом

Этому интервью предшествовали дни, проведенные в Турции, часы бесед, во время которых я делал заметки в блокноте и записывал реплики своего героя. С Владимиром Падохиным, летчиком гражданской авиации с 30-летним стажем, я познакомился во время работы переводчиком курсов по морской безопасности для яхтсменов в Долгопрудном.

Владимир Борисович пилотировал воздушные суда, на которых летали первые лица государства, включая нынешнего президента России.

Он пригласил меня на яхту, но я все не мог добраться до Турции. И вот в октябре 2023 года вместе с дочерью и женой мы приехали к нему на Анатолийское побережье.

Это была история, подобная «Старику и морю» Хемингуэя. И даже нечто большее. Пять дней напролет мы с ним занимались лодкой, ее ремонтом, покраской, работали с двигателем и сектором газа карбюратора. И наконец – победа! В последний день перед отъездом, когда уже поджимало время, мы завершили ремонт, спустили яхту со стапеля на воду и вышли в море. Купались в открытом заливе, нарвались на береговую охрану, порвали грота-фал, и это еще не все наши приключения. С героем моей новой главы я провел интервью прямо на борту его яхты Toma, названной так в честь его жены Тамары Николаевны.

– Владимир Борисович, расскажите о начале своей летной карьеры: где проходили обучение, на чем начали летать?

– Моя летная карьера началась с самых низов, если можно так сказать про какую-то летную специальность. Я начал работать бортпроводником в Домодедовском объединенном авиаотряде ГА. Это был мой первый шаг, я совершенно сознательно пошел по этому пути, чтобы мне увидеть всю эту авиационную систему, понять, почувствовать, правильно ли меня туда манит или, может, это ошибка. Вот и все. Мой товарищ детства объяснил мне, как это можно сделать, он был старше меня на несколько лет. И он уже этот путь проделал, но в авиацию не пошел, а окончил институт Патриса Лумумбы и выбрал совершенно другую стезю. Он меня научил и рассказал все детали. Я попробовал, отучился, начал работать, и мне это очень понравилось. Очевидно, что в глубине души я путешественник.

Более того, у меня были встречи с пилотами перед вылетом, были разговоры, и они меня спрашивали, кем я хочу стать, чем хочу заниматься. Я им говорил: хочу стать пилотом. Мне многие летчики отвечали, что не стоит этого делать – профессия тяжелая, надо следить за здоровьем, проходить медкомиссии, разлучаться с семьей. В общем, есть определенные испытания, которые не все выдерживают. Но безумная тяга к перемене мест меня все время подталкивала к этому. И хотя я тогда еще не мог знать, какие ощущения дает владение штурвалом, романтика полета меня захватила, и я понял, что это мое.

Первый раз я прилетел в составе бригады бортпроводников в город Братск. Очень долгий рейс на Ил-18 до Магадана, промежуточная посадка в Братске. Весь экипаж пошел отдыхать, потому что это была эстафета, следующий вылет примерно через 10 часов. А я поехал на Братскую ГЭС на общественном транспорте. Почему-то меня потянуло туда. Впечатление этот объект произвел грандиозное.

И когда я удостоверился, что небо – это мое, настало время летного училища. Конечно, родители были против. Пришлось проявить характер и настойчивость. Даже мой отец, который был военным летчиком и прошел войну, по каким-то причинам не поддержал меня. Наверное, мамино влияние. Но в итоге они отпустили меня. С этого все началось. Сначала военное училище – учебно-авиационный центр, там была система подготовки военных летчиков по укороченной программе. Давали полный курс летного образования, за исключением точных наук: математики, физики, химии. Готовили исключительно боевых пилотов без упора на теорию.

– В каком году окончили учебу?

– В 1973 году я окончил этот учебный центр, выпустился со специальностью «Летчик-истребитель», и тогда же эта система военной подготовки прекратилась, ее перестали финансировать – решили, что нам таких специалистов не надо, а нужны прошедшие полный курс летного училища. После выпуска предоставлялась возможность тем, кто хотел, доучиться в Высшем военно-авиационном училище, а кто не хотел, тот мог идти куда желал. То есть нам зачли эту службу в вооруженных силах и разрешили поступать в летное училище гражданской авиации. И я поступил в Сасовское летное училище под Рязанью. Пришел туда уже со специальностью, и для таких, как мы, был организован специальный выпуск на самолете Ан-2, пришлось девять месяцев отучиться, отлетать в Сасове. Я выпустился пилотом ГА 4-го класса в должности второго пилота самолета Ан-2.

– И где были первые полеты?

– Тут, конечно, мне немного помог мой отец, имея определенные возможности, так как я очень хотел в полярную авиацию. Джек Лондон, мой любимый писатель, заразил меня Севером. Я хотел этого «белого безмолвия» до безумия. И попал по распределению в Тюменское управление, а оттуда мне дали направление на мыс Каменный (северо-восток полуострова Ямал), далеко за полярным кругом. Это была Мыс-Каменская объединенная авиаэскадрилья, в составе которой – звено самолетов Ан-2. Там я полетал, и вдруг совершенно неожиданно пришла разнарядка для переучивания на самолет Як-40. Не знаю, какая нелегкая меня дернула, но, когда на разборе прочитали эту депешу из управления и последовало слово командира: «Кто желает?» – моя рука была первой, и дальше пошло-поехало. Конечно, я не хотел оставаться на Ан-2, меня манило большое небо. Когда над мысом Каменным пролетали большие самолеты, например Ил-18, я смотрел вверх, в это полярное небо, черное со звездами, и думал: «Господи, доживу ли я когда-нибудь до четырех моторов?»

И однажды, когда летели на Ан-2, звезда упала, и я загадал. Командир спросил: «Ты что загадал?» Я ответил: «Получить 3-й класс пилота и переучиться на тяжелую технику». А я еще был летчиком 4-го класса, сейчас этого нет. Летчик мог за 10 лет дойти от 4-го класса до 1-го, с Ан-2 через все ступени попасть на самолет первого класса: Ту-154 или Ил-62. Это 10 лет. Сейчас переучиваются на «Боинг», нет ни опыта, ни налета, ничего, им только кнопки нажимать и по-английски разговаривать. И называют себя опытными пилотами.

– Страшно было летать в самом начале? Как с этим справлялись?

– Это вопрос некорректный, слова «страх» в нашей профессии нет. Есть какие-то другие ощущения при определенных ситуациях. Но страха нет, так как страх человека парализует, как правило. Лишает возможности принимать правильные решения. Какая-то часть сознания уходит в этот страх, и человек не способен на решение основной задачи. Поэтому это немного не так называется. Конечно, бывают какие-то ощущения, что-то там сжимается, но в основном накатывает потом. Когда идет работа, этого нет. Во всяком случае, у меня.

– Какой был самый памятный полет, где и когда?

– Сложно ответить на этот вопрос, у меня есть они, конечно, но не знаю, можно ли об этом говорить… Когда я летел с президентом на Як-40, при заходе на посадку в Санкт-Петербурге были сильные ливневые осадки и предельно допустимый боковой ветер, залило приемник статического давления, который находился по левому борту фюзеляжа.

Вариометр стал давать неверные показания. И что бывает очень опасным в авиации – это ситуация, когда приходит отказ и он не сразу проявляется, а медленно, то есть показания изменяются медленно, как будто так и происходит на самом деле. Я иду по глиссаде с вертикальной скоростью 2,7–3 метра в секунду. Тут показания вертикальной скорости снижения начинают чуть уменьшаться, я парирую штурвалом, чтобы догнать глиссаду. Ничего не происходит. Еще чуть-чуть – не происходит. А ведь самолет летит достаточно быстро. Причем это произошло на высоте менее 200 метров. Этот отказ было крайне сложно отследить, учитывая ливень и боковой ветер. Щетки молотят… Так стучат, что громко сказать – не услышишь. Причем и слева стучат, и справа. И все это в совокупности не способствует быстрой реакции на событие. Через несколько мгновений я понял, что вариометр показывает неправильно. Но тут есть способ переключиться на другие приборы. Мы догнали глиссаду, сели – и все-таки в одно мгновение, буквально в одно, в моей голове проскочило, кто сидит у меня за спиной. И стало немного жутковато. Это степень ответственности. В любой другой ситуации мы об этом не думаем. Такое было один раз в жизни.

– Поговорим о заграничных полетах… В чем заключалась миссия в Анголе?

– В 1989 году я туда уехал. Вы помните это время в Советском Союзе?

– Не помню, мне было четыре года.

– Это был, и я говорю откровенно, один из способов поправить свое материальное положение. Я тогда работал командиром эскадрильи. И очень долго бился над тем, чтобы в наш летный отряд дали хоть какую-то заграничную командировку чтобы мы хоть как-то подзаработали, чтобы хоть как-то «поддержать штаны». У меня была семья, двое детей, и, естественно, мне нужно было зарабатывать. Потом, как правило, после таких командировок, летный состав переучивался на более высокую, другую технику. И это тоже был очень большой стимул. В итоге отвоевали мы эту командировку. Причем это на наш летный отряд была первая командировка. Кто полетит, определяли демократическим путем. Голосовали, опуская бумажки в вазу. Было несколько кандидатов, в числе которых и я. И народ проголосовал за меня.

Я был из спецотряда, поэтому попал туда с миссией возглавить экипаж министра обороны Анголы. Но, как часто случается в жизни, один очень шустрый парень из Красноярска с помощью дефицитных телевизоров и видеомагнитофонов через управление кадров Министерства гражданской авиации эти контракты поменял. Он должен был летать в ангольской авиакомпании TAG, подобной «Аэрофлоту», а я – возить министра обороны, что предполагало и совершенно разные жилищные условия. Мне по условиям контракта предоставлялся большой дом, где жили военнослужащие военной миссии и у каждого члена экипажа была шикарная квартира. А от TAG выделяли югославский контейнер – с кондиционером и всеми удобствами. Но квартира не сравнится с контейнером! Когда я прилетел и пришел в офис «Авиаэкспорта», мне сказали, куда меня отправят, а я им: «Минуточку, тут же все написано, куда определяют меня, а куда определяют его». Мне ответили: условия поменялись. Я почувствовал, что бороться бесполезно. Да и бог с вами, подумал, мне все равно где летать. И все. Я заселился.

Буквально на следующий день я слетал. Там был еще один летчик из Липецка, и я подумал: пускай он слетает со мной в первый раз, чтобы были соблюдены все формальности. Дал мне так называемую провозку. Мы загрузили пассажиров, взлетели, летим. Есть такой город Дундо, алмазная провинция на востоке Анголы. На севере граничит с Конго. В чем особенность полетов в этой зоне? Несмотря на то что Як-40 предназначен для полетов на большой высоте, нужны радиотехнические средства, а там ничего не было, ничего не работало. Там есть одна приводная радиостанция, которая схватывает сигнал на удалении 60–70 км. Но не более. И все опиралось на визуальную память. Конечно, на реактивных самолетах со скоростью около 500 км в час визуально не летают. Потому что в данный момент можно лететь визуально, а через несколько секунд все небо, скажем, закрывается облаками. У нас, конечно, были свои навыки, работа с локатором, счисление пути, все эти дедовские способы работали. Но разговор о том, что я понадеялся на напарника, а он слабаком оказался. Каждый раз, когда он летал, его трясло. В авиации надо надеяться только на себя и быть все время в тонусе. Я немного упустил этот момент. Я не сильно изучил еще этот район полетов и все визуальные ориентиры. И мы уклонились. Я чувствую, по времени пора снижаться. А он смотрит вперед и не видит, не узнает местность.

Я ему говорю: «Что такое? Мы не туда пришли, что ли?»

Он отвечает: «Что-то я ничего не узнаю».

Когда человек психически слабоват, он всегда желаемое выдает за действительное. И тут он видит грунтовку. А земля в Анголе красная, рыжая, как глина, потому что в ней много окиси железа. Он это видит, отключает автопилот и направляет самолет прямо туда. Я ему: «Куда?!» Он говорит: «Вот полоса», на что я ему отвечаю, что это не полоса, а грунтовка. Но он уже ничего не соображает. Думаю: вот это первый полет у меня. Говорю ему: «Стоп, мы на 4 тысячах зафиксировались, давай искать реки». Они все текут в том направлении, в Дундо. Мы вышли на одну речку, с более или менее различимыми изгибами. Карта, правда, была очень крупного масштаба, без мелких ориентиров. Я предложил выйти на нее и спускаться дальше по ней на юг. Он в итоге ничего не опознал. Я же наконец увидел город, а там городов не так много – может быть, один на сотни километров. Я подвернул туда, и мы точно вышли, сели, и я перекрестился. Вот, думаю, мне напарника подобрали.

– Как я понимаю, тогда в Анголе шла война? Каково было летать во время боевых действий?

– Страшно было летать. Потому что случалось всякое. Прилетаешь, например, с пассажирами в какой-нибудь городишко – чисто транспортный полет, – а туда уже зашли «унитовцы». В Анголе было два вооруженных формирования: ФАПЛА – армия правительства, и УНИТА – повстанцы, которых поддерживала Южная Африка и весь Запад. И они вели полупартизанскую войну. В их составе были и юаровцы, у них была техника. Они сбивали наших летчиков. Есть истории… Несколько наших пилотов попали к ним в плен.

– Да, это серьезно. Расскажите о случае с акулой в Анголе.

– В свободное от работы время я плавал, поскольку в молодые годы занимался плаванием, это снимало стресс, и мне это нравилось. Океан… в нем такая дивная вода. И я постоянно делал заплывы. Один раз, когда я плавал между волнорезами, совершенно случайно посмотрел на берег, а там работал экипаж с Ту-134, и они что-то мне кричали и махали руками. Я никак не мог понять, что происходит. Они энергично звали меня на берег. Я покрутил головой. Батюшки мои, а там со стороны океана было, я уже не помню, два или три плавника. Они плыли прямо на меня. Конечно, у меня немного похолодело внутри, но без паники…

– Вы далеко были от берега?

– Где-то 300 метров. Там вода была чище. Я включил четвертую передачу и, как ребята потом сказали, все еще греб, когда выскочил на песок. (Смеется.)

– После этого еще плавали там?

– Конечно, плавал. Это был так, частный случай. Человек только с возрастом начинает правильно оценивать опасность. А когда ты еще молод, кажется, что уж с тобой-то ничего не будет, и нет этого страха, боязни, опаски. Это, кстати, сгубило многих молодых.

– Поговорим об Афганистане. Что это были за миссии в Афганистан?

– Ничего особенного. Нам просто поступило задание – в Камбодже оставалось три самолета, принадлежавших королю, которого свергли, это было как раз после Пол Пота. Я, кстати, посетил в Камбодже лицей, где он устроил тюрьму. Это, конечно, что-то страшное. Такой звериной жестокости я не видел. Это было за гранью… И мы летали через Кабул. Потому что самолет Як-40 не может преодолевать дальние расстояния. Тысяча километров – вот его дистанция.

– А вы оставались в Кабуле на ночевку?

– Да.

– Какое впечатление у вас оставили кабульцы?

– Андрей, ты понимаешь, тогда задачи не было приглядываться, это сейчас я путешественник с желанием посмотреть мир, разобраться, а тогда задача была прилететь и безопасно улететь. В кабульском аэропорту были сплошные заплатки от снарядов. Снаряд падает, и дырку в бетоне тут же заливают. Я перегнал два самолета, это было незабываемо. Сейчас тебе маршрут даже скажу: Пномпень – Ханой – Вьентьян – Рангун – Бомбей – Дели – Карачи – Кабул – Ташкент – и дальше по Советскому Союзу несколько городов. Ты представляешь это?

– И сколько длился рейс?

– Долго. Мы туда прилетали и ждали. Пока самолет примешь, пока облетаешь… В обратную сторону мы летели примерно неделю, а может, даже больше. Уже не помню. Но мне показалось, что безумно долго, потому что в каждой точке была ночевка. А про Кабул что хочу сказать? Там, конечно, был и криминальный заход, и все такое прочее, там и обстреливали. Но я о другом скажу: лицо солдата, до сих пор его помню. Когда рулили с перрона на взлетную полосу, там наши солдаты стояли – охрана. Самолет Як-40 невысокий, и мы их видели. И вот стоит парень, а у него такая тоска в глазах! Я помню этот взгляд до сих пор… Советский солдат. Мы ему помахали рукой. Это был 1984 год.

– Да уж… Поговорим о России. Остров Белый – в каком году это было?

– В 1974-м. Я тогда попал на страницы газеты «Красный Север» совершенно не по заслугам. Дело в том, что меня поставили в наряд. Командир писал график полетов: Иванов – туда, Сидоров – сюда. А меня распределили на остров Белый. Мне сказали – я полетел. Вот и все. Но место, конечно, было непростое. Полет этот памятный – мы доставили на остров Белый первые бочки с дизельным топливом для сейсмической партии. Они бурили и взрывали породу, чтобы определить, что там залегало.

– Как я понимаю, дело было как раз на заре полетов в этот регион.

– Тогда начинали осваивать месторождение на мысе Харасавэй. В то время там стояла всего одна нефтяная вышка. А сейчас целая провинция. В те времена туда подходил также ледокол «Арктика».

– Вам там пришлось заночевать в чуме?

– Нет. Это было на полуострове Ямал. Удивительный момент – это его геологическая особенность – он абсолютно плоский, максимальное превышение рельефа по полуострову 99 м. Именно поэтому там такие жуткие ветра – с Карского моря идут воздушные массивы, и им негде задержаться. Все вокруг плоское, и ветер врывается на материк, частично уходит на Северный Урал. Там очень сложные метеоусловия, они меняются.

– Но все же расскажите про ночевку в чуме. Как это случилось?

– Было это так. Лопнул на морозе радиатор самолета.

– Какой был самолет?

– Ан-2. А без масла, как мы знаем, поршневые двигатели не работают. Вот и все. Мне пришлось садиться, температура масла стала повышаться. И нам на удачу попался ненецкий чум.

– То есть вы сели без взлетно-посадочной полосы?

– Прямо сели, и все. Остановились около чума. Вышел парень, подпоясанный армейским ремнем. Ненец. Вышел он с женой, двумя детьми, тещей и собаками. И тут мы еще на их шею. Все было тривиально. Пока была связь – в это время как раз шел высотник, Ил-18, – мы передали информацию, они ее передали на мыс Каменный, а мыс Каменный мгновенно передал, что утром прилетит вертолет и привезет масло и новый радиатор.

– Как вы заночевали там?

– Ну это вообще отдельная история.

– Какая была температура воздуха?

– В районе 40 градусов ниже нуля. Я приехал из Москвы. Для меня это был Джек Лондон, сто процентов. Когда попал туда, я обалдел от того, как люди живут, в каких условиях они едят, каким воздухом дышат, как себя обслуживают в быту. А они так живут и жили всегда, многие столетия. Это их образ жизни. Другого они и не хотят. Может, даже при другом образе жизни они и не выживут. Они такими созданы. Белый упадет в мороз – замерзнет. А ненец упадет в мороз с нарт и, даже если упряжка собачья не вернется к нему и не обложит (самые ценные собаки, которые не оставляют наездника и, чувствуя, что он упал, делают круг, к нему приходят и ложатся вокруг него), он от мороза не умрет. А белый от мороза умрет.

Ночь прошла ужасно. Я все время выходил на свежий воздух, вроде как самолет проверить. (Смеется.)

Но самое интересное не это. Нас пригласили к очагу, мы ели вокруг печурки-буржуйки. В дырке наверху звезды было видно. И у них что-то булькало в кастрюле. Хозяйка достает мешок холщовый и оттуда вынимает моссельпромовские тарелки, представляешь? Мы ведь почетные гости. Берет и плюет на тарелку и вытирает подолом. И тут я ей говорю: «Не-не! Я как все, из кастрюли есть буду!» (Смеется.) Они берут вареную оленину и отрезают, не откусывают. А мы летали с ножами. У меня был острый нож. Я беру – раз! – и отрезал себе нечаянно кусок носа. Ты представляешь? (Смеется.) Что ж мне так не везло! А запах там был не для нашего обоняния, очень специфический.

– Потом, на следующее утро, как я понимаю, вы отремонтировали самолет?

– Прилетел вертолет, привезли новый радиатор, техники приехали, вздернули вверх самолет, поставили и все залили. И мы полетели.

– Попадали ли в шторм на самолете? Какие были случаи?

– Мне запомнился один перелет из Гаваны в Шаннон (Ирландия). Мы как раз пролетали над Бермудским треугольником. И представляешь, за весь перелет, а это было около восьми часов, поесть не смогли – ни мы, ни пассажиры. Пассажиры, конечно, уделали весь салон, на то они и пассажиры, а нам все время выбивало автопилот, мы летели практически всю дорогу на руках на этом лайнере Ил-62. Штормовая погода. Я такого ни разу не видел в своей летной карьере за 30 лет.

Еще был случай в Ясеневе, там у нас проходит третий разворот. Такой вдруг бросок, так заштормило – очень кратковременно, может, секунд 10, но я не ожидал этого. Приборы ходят ходуном, невозможно снять показания. Вот такое бывает. Мы как вскочили, так и выскочили. И не было ни облака, ничего, все это при ясном небе.

А один раз на Як-40 – это было на Севере, где-то над Ханты-Мансийском, – тряхнуло так, что чемоданы, которые закреплялись на полках сеткой (может, бортпроводница сетку не поставила), вывалились и заблокировали выход. И вот мы прилетели, пассажирам надо выходить, а никто дверь открыть не может, ни ту, ни эту. Пришлось по приставной лестнице спуститься и боковую дверь, которая у кабины, открывать с улицы.

– Владимир Борисович, расскажите о Кубе. Когда вы летали туда? И каковы ваши впечатления от страны, которая упорно строила коммунизм?

– Да, они упорно строили коммунизм, и, конечно, их упрекать в этом стремлении нельзя. Если они такой путь выбрали – это их право. Но мне кажется, что там как-то не совсем так все происходило, нельзя людей в такой нужде держать. Они, конечно, потрясающая нация. Они счастливы от ерунды. Они рождены для того, чтобы все время веселиться, танцевать. У них есть две три тряпки – они и рады. Но это так кажется. Я же не знаю. Я их жизнью не жил. Я там был еще при Фиделе. И достаточное количество кубинцев ждало перемен – он же не вечный. Не передать, как им тяжело жилось.

В арсенале Владимира Падохина – 13 тысяч часов в небе.

После окончания летной карьеры, долгой, богатой на события и насыщенной, Владимир Падохин серьезно увлекся яхтингом и приобрел яхту, сначала одну, небольшую, потом другую – бермудский шлюп длиной 39 футов, построенный по британскому заказу на хорватской верфи, и стал ходить у берегов Турции, открывая новые берега и места, попадая в шторма и изучая грани до конца не познаваемого человеческого характера, и своего в первую очередь. Мир полон загадок, которые он стремился отгадать. Сидя теперь в кокпите своей парусной лодки, он по-прежнему с любовью вспоминает летные годы.

По возвращении в Москву мы встретились вновь, чтобы продолжить нашу беседу, но уже о морской части приключений моего героя.

(24 февраля, Москва, 2024 год)

– Владимир Борисович, расскажите о ярких эпизодах вашей яхтенной жизни.

– Безусловно, были интересные и связанные с риском случаи. Расскажу о самых запоминающихся. В 2021 году мы отправились в яхтенное путешествие. Двигались по Анатолийскому заливу, постепенно приближаясь к береговой линии. Мне хотелось показать внукам красивую панораму Анталии, часть которой расположена на обрывистом берегу. И самое главное – очень красивый водопад, который можно увидеть с борта яхты. Вода срывалась с высокого обрыва и падала, закипая, в море – завораживающее зрелище. Мы прошли достаточно близко от этого водопада и дальше собирались следовать в бухту, которая была рядом с развалинами древнегреческого города недалеко от горы Олимп, где, как все знают, жили древнегреческие боги. Потрясающее место. Все побережье Турции – это сплошная история древнего мира и фантастика. В виде развалин и полуразвалин сохранилось очень много исторических объектов. Мне даже кажется, что их больше, чем в самой Греции и Италии. Просто, может быть, они не так там популярны и не так освещены.

Когда мы прошли это побережье и водопад, потихоньку стала меняться погода – ветер крепчал, волна пошла. В общем, проявились жесткие погодные условия. На борту были мои внуки – девятилетний Гоша и пятилетний Миша, их мама и папа, а также моя жена Тамара Николаевна. Причем зятю надуло в ухо, и он вышел из строя – лежал в носовой каюте и стонал. Основным помощником была моя супруга, дети сидели в кокпите, пережидали бурную погоду. Мы взяли курс на юго-запад. Траверсом прошли большой морской порт в Анталии, к которому примыкала марина. И тут произошло невероятное событие.

Оборвалось крепление ванты. Ванта крепится через стальную пластину к корпусу яхты болтами, толщина которых – с большой палец руки. Как потом оказалось, в одном из них был воздушный пузырь. От постоянных нагрузок накапливалась усталость металла, и в этот раз он лопнул, а вслед за ним «потек» второй болт. Пластина согнулась под 90 градусов, а толщина ее 10 мм, и оборвался второй болт.

Ванта отскочила, ее стало колотить, парус захлопал на ветру, как огромное знамя, а верх мачты загнулся. Изгиб был виден конкретно. Это произошло в одно мгновение с громким звуком. Все, кто был внизу, выскочили, потому что там внизу стоял грохот. Я отдал штурвал жене, она поставила яхту против ветра. На палубе я поймал оторвавшуюся ванту и закрепил ее ко второй ванте, которая от палубы идет под краспицу мачты. Ванта перестала колотить по корпусу.

И, как я понял, путешествие на этом закончилось…

Мы были в 4 милях от порта, но шла боковая волна. Развернулись, и через несколько минут опять в районе кормы в подводной части раздался жесткий металлический удар, началась вибрация на весь корпус – с кормы на нос. Разрушающая вибрация, то есть, если ее не остановить, могли начаться другие неисправности. Обороты двигателя были 1800 в минуту, пришлось убрать их до малого газа. Вибрация не прекратилась, но уменьшилась. И я понял, что с этой вибрацией еще можно какое-то непродолжительное время идти. Скорость сразу упала до одной мили в час. А идти нам надо было 4 мили, значит, 4 часа мы боролись со стихией. Причина этого заключалась в сходе лопасти. Как позже я определил, сошла ось, и вслед за осью сошла одна лопасть. А поскольку расположение оставшихся двух лопастей было асимметричное, то и возникла вибрация.

Во всем виноват капитан, никого не виню. И так мы шли 4 мили по бурному морю, с такой командой, в сторону Анталии.

Но в этой жизни все не зря и не случайно, а испытания дают нам встречи с новыми людьми. Мы вошли в марину – это было практически в сумерках, там заночевали. Утром я стал нырять, анализировать ситуацию. Лопасть действительно сошла. Надо было искать новый винт и ремонтировать ванты.

Я ковырялся со всеми этими делами, и тут ко мне подошел человек – я сразу не понял, русский или турок, и на чистом русском говорит: «Ребята, что у вас случилось? Может, вам помощь какая-то нужна?» Я ему объяснил ситуацию, на что он мне ответил: «Сейчас что-нибудь придумаем». Появился его сын – дайвер – и отстранил меня от ныряния. Сам нырнул и сдернул винт, с тем чтобы поставить новый. Тот мужчина, который к нам подошел, все время был со мной и помогал мне во время монтажа пластин и дальнейшей их установки. А потом совершенно случайно в разговоре на понтоне перед яхтой выяснилось, что он художник и фамилия его – Самсонов. Моя супруга в обморок чуть не упала. Марат Самсонов – знаменитый народный художник-баталист, художественный руководитель студии Грекова (до 2000 года), и репродукции его картин – в учебниках истории, по которым мы учились. Моя супруга стала перечислять те картины.

Его сын Александр Самсонов, тоже художник-баталист и тоже был художественным руководителем студии Грекова. Но самое главное – что он делает в Турции. Здесь он купил апартаменты, яхту и работает над историческими полотнами для Турецкой Республики. Оформлял мавзолей Ататюрка в Анкаре, писал портрет Ататюрка. Одна из самых красивых его панорам находится в городе Газиантеп, который сейчас сильно пострадал от землетрясения. А его галерея осталась практически целой.

– Еще один случай, о котором я хотел бы расспросить, это когда у вас посреди моря заглох мотор…

– Это было два года назад. Мы шли вдвоем с женой. Весь путь в один конец был потрясающим. Мы дошли до залива Гёкова, там шхеры. Залив прикрыт вытянутыми островами от основного моря, там всегда штиль. Это место паломничества яхтсменов. Туда мы дошли отлично…

У меня нет смущения или опаски перед ночными переходами, это благодаря профессии, потому что основное время моего налета – ночные полеты (около 9000 часов). Я ночи не боюсь. Яхта оборудована картплоттером, дополнительными навигационными средствами. Мы туда пришли ночью.

Зашвартовались у ресторанчика, провели там какое-то время. И уже на обратном пути, через несколько дней, при заходе в Анатолийский залив это случилось. Мы обогнули мыс и прошли буквально 10 миль, как вдруг в моторном отсеке раздался стук, который можно ассоциировать только с разрушением. Металлический стук, словно молоток бьет по наковальне. Я заглушил мотор. Поднял кожух, но там ничего не было видно. Попробовал его еще раз запустить, но стук продолжался. Мотор схватывал, а потом по электронике отключался.

Тут я определил, что звук идет из редуктора, а редуктор – это то же самое, что коробка передач в машине.

Без редуктора лодка не поплывет.

Эту ситуацию надо было обдумать. И, как назло, начался полный штиль. Ряби даже не видно, вода в море – как в бассейне. Поднимать паруса нет никакого смысла.

Тут еще одна неприятность: в этот день ближе к вечеру ожидается сильнейший шторм. Ветер по прогнозу достигнет 20–25 м/с. Будет нагоняться волна, и тогда уж мы точно познаем все прелести штормовой яхтенной жизни. Можно дождаться этого ветра и идти под зарифленными парусами, искушая судьбу, но, во-первых, до нашей марины порядка 70 миль. И при такой жуткой погоде в этом мало радости.

Я раздумывал, что еще можно сделать. На счастье, по сотовой связи откликнулся мой товарищ, который тоже швартуется в Аланье – в марине, у него там яхтенная школа. Это Валера, очень мощный, опытный яхтсмен. Ты его знаешь.

Сквозь шум помех он ответил. Оказалось, он со своей группой курсантов в Кемере, в 40–50 милях от точки, где находились мы.

Я объяснил ему ситуацию. А у него очень большая лодка – 50 футов. Я потому к нему и обратился – лодка большая, он сможет взять нас на буксир.

– Так, Володя, не волнуйся, давай координаты. К восьми вечера за тобой приду, – сказал он.

Представляешь, какая удача?!

– Валера, хорошо, буду тебя ждать.

– Никого больше не вызывай, – сказал он мне.

Мы перекрестились. Было около 10 часов утра.

Сидим. Над головой тент, у нас второй завтрак, включена радиостанция, я не обращал на нее внимания… Но тут пошел разговор на повышенных тонах. Прислушавшись, узнал, что случилось очередное обострение в отношениях между Турцией и Грецией. Греки выгоняли из своих территориальных вод, а турки – из своих.

Все это было в эфире. Не могу сказать, что не заволновался.

В 11.30 вижу, как появился один сторожевой турецкий корабль на удалении 3 миль от нас, с другой стороны появился второй. Этот второй встал на дежурство.

В 15.00 я увидел двухмоторный самолет, похожий на наш Ан-8. Он летел вдоль берега, потом повернул и взял курс на нас, на нашу лодку, только со снижением. Ты понимаешь?

Я сказал супруге спрятаться под тент, как будто нас нет, и сам тоже спрятался. Он прошел над нами на высоте 50 м и отвалил в сторону берега. Через час примерно опять самолет полетел с берега курсом на нас, снизился и прошел над нами.

Нас никто на буксир не брал, в нас не стрелял, но ситуация была напряженной. Я это хорошо прочувствовал.

К 8 часам начало смеркаться. Я встал на боевое дежурство, взяв бинокль. Стал осматривать акваторию. На берегу засветились огоньки, появилась дымка. Рыбаки начали выходить. У них тоже навигационные огни. Но не было на ожидаемом азимуте Валериной яхты. Я уже подготовил фонари, чтобы себя обозначить.

Примерно через 15 минут понял, что он идет. На топе яхты горел навигационный огонь, я начал сигналить фонарем. Он мне стал отвечать. И я понял, что мы спасены.

Ну а дальше все было как в кино. Валера подошел, у него на борту целая группа курсантов. Мы не могли встать борт в борт, чтобы не сцепиться краспицами, он дал соответствующие инструкции по радио. У меня это был первый опыт хождения на буксире. Закрепились канатами, перекрестились и пошли…

– Сколько вы шли?

– Все не так просто было. Мы пошли в Кемер, но на полпути Валера принял решение идти в Анталию. В итоге в Анталии оказались в пять утра. А шторма все не было… Появился легкий ветерок, волна небольшая. Зашли в марину, там есть небольшая бухточка. Расцепились, вызвали буксир из марины, и он нас довел до стоянки. Только мы туда встали, едва я накинул швартовы – задуло так, что ванты завыли. А бухта при этом прикрыта, вот такая сила ветра. Валера шел за мной. Как он зашвартовался к понтону, я даже представить себе не могу.

Часть 3

Люди большой воды

Мне трудно ответить на вопрос, почему идея снять свой главный фильм зародилась у меня в горном Алтае. Горы расширяют представление о свободе, заставляют мыслить критично и предметно. При этом они абстрагируют, отрывают от жизненной суеты, возвышают, в конце концов. Именно там, среди надмирных ландшафтов, мне вдруг захотелось на языке кино рассказать о людях, жизнь которых неразрывно связана с большой водой. О выдающихся людях, сделавших что-то неординарное в стихии океана.

Идея кинопроекта возникла у меня в походе по Мультинским озерам в 2018 году. К тому времени я уже снял несколько фильмов: «Лица Австралии» – о моей первой поездке в Австралию в 2010 году, с ним мне очень помог мой друг из Russia Today Саша Панов, «Камчатка. Край озер и вулканов» – о поездке на Камчатку летом 2012 года, «Португалия. Край мореходов» – о серфинге и маяках этой страны, а также «Португалия. Навстречу друг другу» – о свадебном путешествии на родину Васко да Гамы.

После экспедиции на остров Гогланд в 2016 году я завершил работу над фильмом о маяках, начатую пять лет назад. В нем рассказывается о маяках трех стран – России, Португалии и Новой Зеландии, об их смотрителях, с которыми мне посчастливилось познакомиться. Этот фильм, так же как и несколько последних, я снял на свою вторую камеру «Сони», к тому времени изрядно устаревшую, но по-прежнему служившую мне верой и правдой. История охватывает крайние точки на карте: маяки Камчатки, маяк Сан-Висенте в Португалии, маяк острова Тиритири-Матанги на восточном побережье Новой Зеландии и, наконец, маяк острова Гогланд в Балтийском море. Лишь последние кадры на Южном маяке Гогланда были сняты на относительно новый фотоаппарат «Кэнон 60D». В 2016 году эта картина участвовала в XI Международном фестивале «Балфест», проходившем 28–30 октября в Пловдиве, и получила награду в номинации «за интересный ракурс». Мне прислали сертификат, на шапке которого красуется флаг Болгарии и звезды Евросоюза. Конечно, я должен признать, что этот 19-минутный фильм, снятый на любительскую камеру, несколько затянут.

Но мне хотелось снять что-то большое, красивое, серьезное.

Замысел фильма «Люди большой воды» вырос отчасти из моей давней идеи снять кино на норвежском острове Лофотен, где находится самая северная и единственная лежащая за полярным кругом школа серфинга. Серфинг в этих суровых северных местах был открыт еще в 1963 году. Считается, что норвежцы Тор Франтцен и Ганс Эгил Кране были первыми серферами на норвежском побережье. Еще мальчишками они участвовали в дальних океанских походах на кораблях, которые не только заходили в европейские порты, но и совершали торговые рейсы к австралийскому Сиднею. Здесь норвежцы впервые увидели скользящих по волнам теплого океана серферов. Вернувшись домой, Тор Франтцен и Ганс Эгил Кране начали делать собственные доски и серфить на них, благо Норвежское море создавало хорошие волновые условия. Хотя вода, естественно, была ледяной. Эти доски до сих пор можно видеть в школе серфинга залива Унстад. Люди стали кататься на волнах в окружении покрытых снегом гор, окаймляющих залив. Идея соединить прошлое и настоящее, теплую Австралию и заснеженную Норвегию возникла у меня в самом начале работы в МИА «Россия сегодня» в 2014 году. Но ее реализация, как я сейчас понимаю, требовала большего профессионального опыта и системного подхода.

Кто будет одним из первых героев будущего фильма, я уже знал: сэр Робин Нокс-Джонстон – легенда мирового парусного спорта, который в 1969 году завершил первый одиночный переход вокруг земного шара на лодке «Сухайли», построенной им самим. Событие перевернуло весь парусный мир, это был последний рубеж в области покорения Мирового океана. Знакомство с сэром Робином в феврале 2017 года под сенью знаменитого парусника «Катти Сарк», нашедшего свой последний причал у Гринвича, дало мне пищу для размышлений. В YachtRussia вышло мое интервью с сэром Робином.

В марте 2015 года я также познакомился с патроном Общества покровителей океанов при ООН, британско-южноафриканским пловцом Льюисом Пью, приезжавшим в Москву для обсуждения идеи расширения океанских природных заповедников.

Этих двух героев я в первую очередь хотел занять в своем проекте.

Еще одним должен был стать Гарретт Макнамара, гавайский серфер, покоривший в 2011 году самую высокую на тот момент волну в мире (24 метра) у берегов португальской деревни Назаре.

С тяжелым рюкзаком за спиной, проходя броды и пересекая реки, на подъемах, перевалах и спусках я думал о фильме. Это не мешало мне наслаждаться красотой гор, а сопутствующие трудности, так сказать, только стимулировали мою креативность.

Мне не терпелось поделиться идеей с Сашей Пановым и услышать его мнение. По возвращении в Москву я сделал это.

В круг действующих лиц также хотелось включить смотрителя отечественного маяка. Россия – страна, где эта благородная профессия еще не исчезла и где сами маяки еще не превратились в отели или дистанционно управляемые объекты. Идеально подходил к этой роли смотритель Ай-Тодорского маяка в Крыму Юрий Иванович Тюрин, создавший уникальный морской музей при маяке. Согласование съемок с ВМФ России нельзя было затягивать, ведь Юрию Ивановичу было уже за 90.

Вообще, первоначальная идея заключалась в съемке небольших историй о героях с раскрытием их отношения к морю и океану. Все просто: каждый из них рассказывает о своем становлении в профессии и делится мыслями об океане. Мы снимаем интервью и жизнь отдельного героя в его привычном окружении и монтируем фильм в подобном ключе.

Обсуждая со мной за чашкой чая в московском кафе эту концепцию, Саша Панов ее серьезно пересмотрел. По его мнению, для сюжета не хватало самой истории. Он предложил соединить героев в одном действии, а именно познакомить их всех в один день на борту «Сухайли» и посмотреть, как они взаимодействуют и делятся друг с другом своим опытом и историями. В этом и была соль! Люди разных профессий и миров, не знающие друг друга, знакомятся и идут к одной цели – маяку. К идее снять кино в Крыму Саша отнесся скептически: если мы хотим делать международное кино и показывать его на фестивалях за границей, то крымская история по понятным причинам может этому помешать. Ведь на Западе неоднозначно относятся к итогам референдума 2014 года и присоединению Крыма. Также Саша советовал включить в фильм представителей разных профессий, например художников или музыкантов. Чем полярнее люди, тем лучше для кино.

Через несколько дней Саша разработал и прислал мне свой сценарий и синопсис с глубокой композиционной проработкой будущего фильма. В его видении герои раскрываются в небольших отдельных историях, а в кульминации знакомятся на борту парусной яхты и вместе идут к маяку, чтобы там познакомиться с его смотрителем. Теперь мы стали думать о Калининграде как об одном из направлений возможной экспедиции от берегов английского Фалмута, где жил сэр Робин.

Работа вначале тянулась монотонно. Я все структурировал, перевел синопсис на английский язык и стал высылать приглашения к участию в проекте. Первым откликнулся сэр Робин, он согласился. Сказать, что я был обрадован, – ничего не сказать. Потом я отыскал почту Гаррета Макнамары и написал ему. От него долго не было реакции, но наконец ответил и он, что согласен.

Потом я принялся искать художника. Думал о разных кандидатах – от художников-маринистов в Калининграде, с которыми по замыслу должны были встретиться наши путешественники по прибытии в Калининград, до английских художников. И однажды вспомнил о Мартине Макрилле, англичанине, живущем на острове Уайт, о котором когда-то написал большой материал в питерском «Тарпоне». Мы были знакомы, пусть и дистационно, и он прекрасно, на мой взгляд, вписывался в галерею действующих лиц. Получив мое предложение, Мартин с радостью согласился и написал мне: «Буду рад стать частью твоего фильма – он обещает быть интересным, больше того – захватывающим».

Что касается Льюиса Пью, то он лишь спросил, будет ли фильм документальным. Продолжения разговора не было. Я даже разыскал представителя офиса ООН по климату в Москве, курировавшего приезды Пью в Москву, но и от него не последовало какого-либо ответа. И я оставил этого выдающегося человека в покое.

Итак, у нас была разработана идея – наиболее досконально на тот момент, было согласие всех героев – всех, за исключением смотрителя маяка, с которым я собирался навести мосты позднее (переговоры с Минтуризма Калининграда велись мною с определенным внушающим надежду продвижением). И был определен хронометраж кино и формат съемки – 4K. Оставалось найти деньги на фильм, чтобы приступить.

Этим я занялся на выставке Московское Боут Шоу 2019, открывавшейся по традиции в Красногорске в начале марта. Надев лучший костюм и распечатав проспекты, я отправился искать потенциальных спонсоров кино – чартерные компании, судостроителей и компании, работающие в области морской экипировки и одежды. До этого мы с Сашей планировали на машине поехать в Хельсинки на международную яхтенную выставку, к слову, одну из крупнейших в Северной Европе. Мы сделали аккредитацию, детально изучив список участников, но в последний момент из-за работы Саши отменили поездку. Поэтому московская выставка оказалась безальтернативной.

К ее открытию я наметил несколько организаций для попыток взаимодействия с ними. Среди них – располагающая базами на многих акваториях Dream Charter, французский гигант в чартере парусных лодок. Миловидная девушка Евгения, по-видимому, недавно пришедшая в компанию, с живым любопытством выслушала мой рассказ до конца. Мы условились обсудить это более подробно после моего информационного письма. Но спустя время мне дали понять, что идея не интересна. Все очень просто. Вопрос с этой организацией отпал. На выставке я познакомился и с другими менеджерами чартерных компаний. Однако те, кто посещал Московское Боут Шоу в последние годы, наверное, согласятся со мной, что представительский уровень выставки постепенно снижался и сокращалось количество участников. Выбор был не таким большим, как, например, в Дюссельдорфе.

Было одно действительно важное знакомство, а именно с удивительным Андреем Подколзиным, генеральным директором «Океан-ТВ» – телеканала с аудиторией 25 миллионов человек и единственного в мире, эфир которого целиком посвящен морской стихии. Мы поговорили откровенно: «Океан-ТВ» не готов инвестировать в съемки или покупать фильм для показа на телеканале. Но готов поддерживать проект в медиапространстве публикациями и новостями. Также мы договорились, что в случае успешного завершения фильма «Океан-ТВ» покажет его в своем эфире. Теперь мы могли спокойно упоминать эти договоренности с новыми потенциальными спонсорами. Этот поворот событий чрезвычайно ободрил меня. Забегая вперед, скажу, что в конце 2020 года Андрея не стало. Его уход из жизни был серьезной утратой и болью для всех, кто его знал и любил, настоящей потерей для «Океан-ТВ» и всего парусного и морского сообщества России…

Еще раньше я написал очередное письмо сэру Робину, и мне пришел ответ: «Я буду идти на «Сухайли!» в Фалмут, отмечая юбилей – 50 лет с момента моего возвращения в Golden Globe Race. Думаю, это будет интересным моментом для вашего фильма». Речь шла о 22 апреля. В Англии готовилось большое мероприятие с участием флота из Clipper Round the World Race и открытие музея уникальных фотографий из кругосветки сэра Робина.

Я стремился найти спонсоров или хотя бы положить начало возможному сотрудничеству на яхтенной выставке, но результата по-прежнему не было. Апрель приближался. Передо мной стоял выбор: отказаться от проекта, продолжать поиск инвестиций либо рассчитывать на собственные силы. Я выбрал последнее. Через соцсети стал искать опытных операторов в Англии со своими камерами. И вскоре нашел Роджера Эдвардса, талантливого оператора с богатым многолетним опытом. Мы созвонились, обсудили детали съемок, стоимость его работы, договорились о совместной работе и условились координировать действия вместе со штабом Clipper Round the World Race.

В то время в отделе коммуникаций работала Джулия Фрай, которая вплоть до ухода из компании оказывала огромную поддержку нашим съемкам в Фалмуте. Постоянно находясь на связи с Роджером, я прислал ему вопросы для сэра Робина. Также мы утвердили план работы, согласно которому Роджер будет снимать все действие с суши, а команда Clipper Race произведет съемку с воды и воздуха, так как в Англии параллельно проходили съемки документального фильма Sailing Legend о сэре Робине.

22 апреля 2019 года я следил из офиса МИА «Россия сегодня» на Зубовском бульваре за новостями и эфирами из Англии. И вот появились первые фото с парада в честь «Сухайли» и ее капитана.

Все было так, как 50 лет назад: яхту встречала парусная флотилия, отважному яхтсмену салютовали военные корабли, на берегу было тесно от встречающих… Легендарный кеч, у румпеля которого стоял Нокс-Джонстон, пересек финишную прямую в 15.25 – именно в это время 50 лет назад «Сухайли» вернулась домой из кругосветки. В этот же день состоялась встреча с публикой, среди которой был замечен мэр Фалмута.

Я откликнулся на это событие публикациями в трех изданиях – Discovery, Yacht Russia и «Океан-ТВ», – одновременно анонсируя наши съемки.

В британском Фалмуте прошли праздничные мероприятия, посвященные 50-летию первой в мире одиночной кругосветки. Она завершилась задолго до изобретения спутниковой связи, GPS, картплоттеров и развития береговой службы спасения.

С того момента, как, проведя 312 дней на борту своего кеча «Сухайли» в открытом море, сэр Робин ступил на сушу, людей стало еще больше тянуть к одиночным безостановочным переходам под парусами. Теперь люди знали: лодка и человек могут выдержать это испытание.

В путешествии, проходившем в рамках гонки с участием девяти смельчаков и организованном газетой The Sunday Times, Нокс-Джонстон столкнулся с небывалыми рисками. Так, однажды в открытом море, работая над образовавшейся в яхте течью, Нокс-Джонстон встретился с акулой. Спустя несколько месяцев одиночного странствия у яхтсмена вышло из строя радио, до конца гонки лишив его связи с землей. А в районе «ревущих сороковых» его едва не смыло за борт.

«Люди сперва не осознают, что море никогда не выглядит одинаково, – говорит Нокс-Джонстон, организовавший в 1996 году кругосветную регату на моносудах Clipper Round the World Yacht Race. – Ты смотришь на него секунду, а в следующую оно уже изменилось. Ты никогда не знаешь, что всплывет на поверхность – дельфин, кит или птица. Когда лодка идет под парусом, ты чувствуешь себя комфортно, у тебя отличное настроение и ты быстро продвигаешься. Я хочу, чтобы у каждого был такой опыт, хочу, чтобы каждый это попробовал».

Вместе с празднованием 50-летнего юбилея первой одиночной парусной кругосветки начался еще один проект, но уже телевизионный: журналист Андрей Кирсанов и документалист Александр Панов начали работу над фильмом «Люди большой воды», который расскажет о людях, посвятивших жизнь морской стихии, от яхтсменов до смотрителей маяков. По задумке авторов, съемки картины пройдут в самых красивых уголках планеты, начиная от португальского городка Назаре, у побережья которого зарождаются самые большие в мире волны, до островов Таити.

В начале июня по старой доброй традиции я отправился в командировку в Петербург на международный экономический форум, где почетными гостями выступали представители Катара. В свете готовящегося чемпионата мира по футболу-2022 все разговоры в спортивных кругах только и были о том, сможет ли Катар в своих пустынных условиях организовать достойное спортивное мероприятие мирового уровня. Мне же хотелось познакомиться с командой организаторов ЧМ и поехать работать в эту ближневосточную страну.

В последний день форума после всех интервью мне выдался свободный час, я собрался с духом и отправился в павильон «Мерседес». И здесь, в огромном круглом секторе с зонами отдыха и столиками, я совершенно случайно познакомился именно с тем, кто мне был нужен, – сотрудницей отдела коммуникаций. Девушка Ольга выслушала меня, и первый ее вопрос был: а есть видеопромо? Давайте посмотрим. Видео у нас не было.

Вы спросите, при чем здесь компания, производящая автомобили с мировым именем, и фильм о яхтинге и серфинге? Но именно «Мерседес» делает доски для серфинга, на которых катаются в Назаре, и именно они стали спонсором Гаррета Макнамары, – обо всем этом я и рассказал Ольге. Она заинтересовалась, особенно в части предстоящих съемок в Португалии, где можно, допустим, как-то обыграть автомобильную тему. Например, роль автомобиля в спасении человека. Я был готов немного скорректировать сюжет – без ущерба, конечно, историям самих героев – в обмен на финансовую поддержку проекта. К слову, девушка входила в состав комитета по спонсорству. Мы обменялись визитками и договорились все обсудить более детально после подготовки видеопромо.

До этого, весной, на отраслевой московской выставке я также отыскал людей из Министерства туризма Португалии и поговорил с ними о возможном сотрудничестве. Но знакомство с «Мерседесом» все же представлялось мне наиболее перспективным.

2019 год был особенно богат на события. Вместе с Александром Пановым мы завершили обучение на Bareboat Skipper в школе Гончаренко и отправились на практику и сдачу экзаменов в Черногорию.

Но еще раньше у меня была командировка в Лиссабон, там открывался форум Africa Energy 2019. За несколько недель перед поездкой я написал Гарретту Макнамаре о том, что в июне планирую приехать в Португалию, и предложил встречу. Но ответа на мои письма не последовало, возможно, он передумал сниматься в фильме, не поверив в него. Я усиленно искал нового героя для серфинга. В этом мне помог небольшой фильм, снятый командой «Рэд Бул», в котором рассказывается о португальце Серджио Кошме, серфере и спасателе, работающем на водном мотоцикле на огромных волнах Назаре. Мне понравился этот скромный человек. Написав ему, я получил ответ, что «этот документальный фильм выглядит удивительным, сама история очень красива» и для него большая честь поучаствовать в этом проекте.

Об обстоятельствах поездки в выросший из рыбацкой деревни город Назаре и знакомстве с Серджио я написал небольшой очерк[28] в яхтенном журнале.

Португалия – удивительная во всех отношениях страна. Подобно большой любимой книге, страницы которой всегда хранят в себе новые интерпретации и интересные повороты, этот край первопроходцев таит в себе красивые места, неизведанные истории, а путешествие сулит яркие моменты, запоминающиеся на всю жизнь.

Назаре притягивал меня давно, но лишь в июне 2019 года мне удалось на три дня выбраться в это прибрежное поселение. По воле случая оно прославилось во всем мире не мягким климатом и летними пляжами с теплой морской водой, а уникальной погодой в осенне-зимний период и состоянием непокоренного океана в этот ветреный сезон…

Назаре – центр одноименного муниципалитета, входящего в состав округа Лейрия. Окна города выходят на Атлантический океан, спокойный летом и ярый зимой. Добраться в это очаровательное место из Лиссабона можно за полтора-два часа: всего 122 км отделяют его от столицы.

Официально Назаре получил свое название лишь в начале XX века, после того как произошло объединение нескольких населенных пунктов, в том числе и «места Назаре». Это верхняя часть города, где находятся важные исторические памятники, среди которых храм Богоматери из Назарета. Здесь хранится священный образ Богоматери из Назарета, которую иначе называют Черной Мадонной. В честь нее и назван сам город. Согласно преданию, в V веке один из образов был привезен из Назарета греческим монахом в город Мерида на юго-западе Испании, который в тот период был религиозной столицей всего Иберийского полуострова. В начале VIII века на Иберийский полуостров пришли мавры. Они завоевывали новые города и территории, стремительно осваивали эти земли, привнося в них вместе с культурой, которая в дальнейшем тесно переплетется с культурой Андалусии, и свою религию. Кто добровольно обращался в новую религию, даровали жизнь. Несогласным грозила смерть. В сражении за Мериду арабские захватчики одержали победу. Предводителю христиан, вестготскому королю Родриго, удалось бежать с поля боя. С одним из монахов, спасаясь от неминуемой расправы, он отправился на Атлантическое побережье, бережно неся образ с собой. Он устремился на север Португалии, после чего укрылся в монастыре, где находился образ Божьей Матери. Преодолев более 300 км, король и монах решили стать отшельниками и поселились в разных местах. Дон Родриго – в заброшенной церкви на горе Сан-Бартоломеу, лежащей в нескольких километрах к востоку от современного Назаре. А монах жил до конца своих дней в пещере, как раз над обрывом, где находится современное «место Назаре». Так он и жил здесь каждый день, созерцая океан и незамирающую игру волн. Образ Богоматери из Палестинского Назарета остался с ним. Сейчас здесь открыт храм Часовни Богоматери Назаре, построенный на самом краю мыса в 1182 году. Это четырехсторонняя часовня, пирамидальная крыша которой уложена не черепицей, а сине-белой керамикой.

По мере приближения к городу мое волнение и предвкушение новых впечатлений от поездки возрастало. Мы должны были встретиться с Серджио Кошме, португальцем из Лиссабона, который проводит в Назаре практически весь зимний сезон. Ведь в это время здесь зарождаются самые большие в мире волны. «Океан для меня все: время для отдыха, дом и место работы. Такой же родной, как мой отец и дед. Это моя семья и то, что я люблю», – рассказывает Серджио.

О волнах Назаре местные знали давно. Но лишь в ноябре 2011 года Гарретт Макнамара, гавайский профессиональный серфер, покорил гигантскую волну, которая была рождена штормом за сотни тысяч километров от португальского побережья и обрушилась сильнейшим гребнем у берегов Назаре. Этому предшествовали многочисленные тренировки в здешних водах, попытки катания на серфинге на этих волнах и получение лицензий и разрешений от местных официальных лиц.

Спустя несколько мгновений за спиной отважного серфера обрушивается несколько тонн ледяной морской воды, готовые любого на своем пути утянуть ко дну. Этот день вошел в Книгу рекордов Гиннесса: на доске для серфинга была покорена самая высокая к тому моменту волна. Высота этой волны, сформировавшейся на северном пляже, Прая-ду-Норте, составляла 24 метра. Фотографии, запечатлевшие этого человека на гигантской волне, облетели весь мир. Осуществить подобное в одиночку тогда и сегодня невозможно. Добиться этого удалось благодаря поддержке Дика Брюэра, который на специальном водном мотоцикле вытянул Гарретта к самому гребню. С этого дня, без преувеличения, началась новая эпоха Назаре…

В дальнейшем Гарретт Макнамара перебрался в Назаре и стал единственным иностранцем, удостоившимся медали Васко да Гамы от Военно-морских сил Португалии. Почувствовать дыхание стихии можно с форта Святого Михаила Архангела и крыши маяка, расположенного на нем.

Вместе с Серджио мы направляемся к Океану, к этому знаменательному месту. Проезжаем огромную каменную фигуру с головой оленя. В правой руке доска для серфинга. Эта фигура тесно связана с именем дворянина Фуаша Роупинью, коменданта замка Порту-ди-Мош, который в 1182 году охотился с друзьями в береговых угодьях. Благодаря чуду и заступничеству Богоматери он спасся от падения с коварного обрыва… Это еще одна легенда, еще одна история, нашедшая свое отражение в обликах современного Назаре.

Подъезжаем к форту, оставляем машину и заходим в цокольную часть маяка. Несколько лет назад здесь открыли небольшой музей, где рассказывается о покорении этих волн. На стенах выставлены фотографии атлетов, местных и иностранных спортсменов, а также их доски для серфинга. А с крыши маяка нам открывается потрясающий вид на Атлантику, воды которой в этот летний день предельно спокойные и даже умиротворяющие. Мы здесь одни. В зимний сезон, во время прихода свелла (прибоя), на крыше маяка с трудом можно найти место. С раннего утра десятки, сотни фотографов, операторов, спортсменов, местных любителей больших волн и иностранных гостей собираются на этой крыше и на дороге, ведущей к форту. С этих двух точек им открывается прекрасный вид на все, что в последующие часы будет происходить на воде.

При посещении маяка и других мест, куда мы в дальнейшем отправились с Серджио, его приветствует практически каждый, он местная легенда, и его здесь очень любят и уважают. В команде со многими местными и иностранными спортсменами он работает профессиональным спасателем на водном мотоцикле, в тесной связке помогая встать на волну. И конечно, сам встает на доску, покоряя новые и новые высоты.

В 2017 году Серджио Кошме помог бразильскому серферу Родриго Коша установить новый рекорд Гиннесса. 8 ноября 38-летний Родриго покорил волну высотой 24,38 метра. Покорять волны Назаре приезжают и российские спортсмены, среди которых Андрей Карр и Андрей Овчинников.

Но в чем загадка и уникальность волн Назаре?

Почему именно здесь зарождаются эти морские исполины? «В Назаре обычно применяют два водных мотоцикла для одного серфера. Я думаю, это единственное место в мире, где все проходит именно таким образом. Команда – это все, – рассказывает мне позже Серджио. – Подводный каньон делает это место уникальным. Благодаря каньону волны встречаются и становятся огромными. И у тебя никогда нет выхода, так называемого безопасного канала [из опасной зоны]. В южной части находятся скалы, которые серфер не может переплыть, к северной части приходит “белая вода”, где для безопасного выхода тебе нужно пересечь волну, – говорит Серджио. – Поэтому зимой это место может быть реально очень опасным. Волна может быть высотой в несколько метров и принести с собой 10, 12 и даже 30 тысяч джоулей энергии». Морской каньон расположен очень близко к берегу. Эта гигантская подводная долина ведет к Иберийской абиссальной равнине, лежащей примерно в 210 км от берега. Глубина каньона в этих местах достигает 5 тысяч метров. У берегов Назаре эта глубина резко сокращается до 20 метров, что при особых погодных условиях и приводит к образованию таких огромных волн.

Но не волнами едиными богат и знаменит город Назаре. С древних времен он жил рыбным промыслом, на протяжении лет обеспечивая устойчивый доход местных семей. Мореходные качества и отвага местных жителей были известны далеко за пределами округа. История гласит, что сам Васко да Гама высоко ценил опыт, хладнокровие и выносливость местных рыбаков, вербуя их в свои индийские экспедиции. На Назаре-Бич до сих пор можно увидеть традиционные лодки назареновских рыбаков. Не премините посетить этот небольшой музей под открытом небом. У лодок высокие крепкие борта и тяжелый корпус, управляться в одиночку на них было невозможно. Кормой обращенные к океану, эти тяжелые, рассчитанные на самые суровые погодные условия суда – яркий фрагмент жизни прошлых поколений.

История Назаре, к сожалению, тесно переплетена с потерей многими семьями своих братьев, сынов и мужей. Шторма и коварные волны не раз уносили жизни рыбаков и мореплавателей. Так продолжалось, пока в 1983 году наконец не была построена безопасная гавань с мощным оградительным волнорезом. Отныне появилась возможность безопасно выходить в море и возвращаться обратно, минуя образующиеся у берегов смертельные волны. Сегодня попробовать свежевыловленную в здешних водах рыбу, крабов и различные морские яства можно в многочисленных кафе и тавернах. Вкус морских даров такой же, каким его знали и любили многие поколения.

Истории из Назаре еще ждут своего часа быть рассказанными. И как может быть иначе? Здесь, где славное прошлое тесно переплетено с молодым и пульсирующим настоящим, культура дает яркие плоды. Город ждет новых героев, при этом бережно храня наследие прошлых лет, людей и эпох. Не откажите себе в удовольствии отправиться сюда. И поверьте – этот город прекрасен и зимой, и летом.

В Назаре у Серджио Кошме, когда он закончил занятия на воде с португальскими детьми, мы взяли небольшое интервью. В записи участвовал его друг, оператор Род Каэтано. Это блиц-интервью прекрасно легло в основу нашего проморолика, а затем и самого фильма.

С этим знакомством список героев вырисовывался все четче: в него входили сэр Робин Нокс-Джонстон, Серджио Кошме, Мартин Макрилл и, возможно, смотритель Балтийского маяка Валерий Безуглов, над чем еще предстояло поработать.

В октябре 2019 года вместе с журналистами сайта «Спутник» мы поехали в командировку в Саудовскую Аравию на очередной форум «Инвестиционная инициатива будущего», международную конференцию, которую называли Давосом Ближнего Востока по аналогии с международным экономическим форумом в швейцарских горах. Поездка принесла еще одно интересное знакомство, а именно с коллегой из агентства Александром Петровым, опытным тележурналистом с хорошими навыками видеомонтажа. Вернувшись в Москву, я рассказал ему о нашем проекте, и Александр любезно согласился помочь с монтажом проморолика. Я самостоятельно собрал «рыбу» проекта на монтажном столе, из Англии Мартин Макрилл также прислал кое-какие видеоматериалы. Мы нашли музыку, наложили цветофильтры, титры, я написал закадровый текст, который прочитал на английском мой коллега из английской редакции Джастин, и наш видеоряд о фильме хронометражем 2:20 к концу года был готов!

Этот материал с сопутствующей информацией и опубликованными статьями о начале проекта я отправил в Швейцарию моей коллеге Елизавете Исакиевой, у которой были завязки с одним обеспеченным швейцарцем, теоретически готовым оказать нам спонсорскую поддержку. Мы никогда с ним не виделись, но я был готов вылететь в Женеву, чтобы представить проект. Его команда занималась организацией поездок на Северный полюс, и, как я думал, мы могли найти точки соприкосновения для сотрудничества. Мы готовы были взять на себя некоторые спонсорские обязательства, например, внести его имя и название компании в заглавные титры и многое другое. Но дальше моих писем дело не сдвинулось. Ответа не последовало.

В начале 2020 года из Китая стали поступать тревожные сообщения о возникновении нового, неизвестного человеку вируса. По миру прокатилась волна антиковидных мер, о которых известно каждому нашему современнику. Агентство перешло на удаленную работу. Многие проекты буквально повисли в воздухе. И все же я решился позвонить Ольге из «Мерседеса», расспросить, как у нее и компании дела, и вкратце рассказать, что ролик готов и нам бы очень хотелось сотрудничать. Без удивления я услышал от нее, что сейчас «не самое подходящее» время для подобных вещей из-за всемирной неопределенности. Другого ответа, признаться, и не ожидал получить…

В условиях закрытых границ стало понятно, что стоит обратить внимание на внутренние направления. Летом 2020 года мы с младшим братом и сестрой поехали в Карачаево-Черкесию. Целью нашего горного маршрута были знаменитые Софийские озера. Брат Никита взял с собой примечательную книгу – «Кино между адом и раем» гениального сценариста и режиссера Александра Митты. Как я потом узнал, брат увлекся написанием сценариев и создал собственный продукт, за который получил первый небольшой гонорар. Круто, подумал я, мне в юношестве удавалось зарабатывать только на строительных объектах, которыми руководил отец.

Однажды вечером в палатке я попросил у него эту книгу, и она меня сразу так захватила, что потом на каждой стоянке мы спорили, кто читает следующий. Она стала едва ли не главным моим учебником и помогла в работе над обрисовкой и доработкой нашего сценария, и благодаря ей в горах у меня родилось несколько новых идей. В дальнейшем я также изучал киножурналистику по книге крупнейшего советского специалиста в этой области Анатолия Головни «Мастерство кинооператора». Это пособие научило меня общаться на одном языке с операторами.

Весь 2020 год прошел под знаком КОВИД-19, и для нашего проекта он новостей не принес. Кроме одной: в начале года я отправил свое резюме в новый арабский телеканал Asharq News – совместный с «Блумберг» проект, а в мае состоялось собеседование. После этого – несколько моих выступлений в прямом эфире в качестве гостя по российской политике и экономике. И по результатам онлайн-теста меня выбрали на позицию корреспондента в Москве. У меня выросли крылья: возвращаюсь на телевидение! В середине июля 2020 года я официально начал работу, которая помимо ощутимого профессионального успеха открыла новые возможности для инвестиций в фильм. При этом в штате арабского канала я стал, как и в РИА Новости, единственным корреспондентом – не носителем языка, выступающим в прямых эфирах и делающим видеорепортажи на арабском.

Итак, шаг за шагом мы двигались дальше. У меня уже было представление, каким будет начало фильма. Несомненно, это должны быть красивые кадры надводной и подводной съемки. А лейтмотивом будет вопрос, который объединит всех героев: что нас связывает с океаном? И, собственно, может ли человек жить так же гармонично в морской стихии, как рыбы? Для стартовых кадров я задумал провести съемки в самом большом аквариуме, который удалось бы найти. Переговоры с «Океанариумом» в Красногорске ни к чему не привели, сердце пресс-службы не растопило даже предложение об оплате особого разрешения. В итоге я нашел подходящим для этого «Москвариум» на ВДНХ. Как меня уверяли, съемки на непрофессиональное оборудование там можно проводить.

Я договорился с одним из операторов, которого знал раньше, взял у друзей стабилизатор, все оборудование и вместе с дочерью Таисией и женой Дарьей приехал к открытию. Внутри не было ни души – идеальные условия. Мы нашли самый большой аквариум и приступили к работе. Но тут появились проблемы: оператор не мог освоить новую для него камеру (это я не предусмотрел), и вскоре нами заинтересовались охранники, которые увидели наши штативы и оборудование. Съемочный процесс велся буквально урывками, оператор работал под стрессом и очень спешил. Через пару дней я отсматривал материал – ничего не подходило: кадры короткие, многие из них в расфокусе, нужных мне стабильных красивых картинок нет. Съемка провалилась.

В середине осени 2020-го я связался с Серджио Кошме и Родом Каэтано и обсудил с ними план наших действий в Назаре. Интервью со всеми героями я хотел провести лично, а остальную работу можно было доверить местным операторам, четко обозначив задачи. Так я думал, по крайней мере. В Назаре предполагалось снять мощь океана, стихию во всей красе зимнего сезона. Гигантские волны, огромные гребни, стремительно обрушивающиеся на поверхность воды, пенные брызги, скалы – все это я хотел снять с разных локаций, в первую очередь с площадки на маяке форта Архангела Михаила и с северного пляжа в стороне от мыса. Также нам предстояло снять Серджио, его поездку к океану и подготовку к серфингу. Все это надо было сделать в дни, когда приходит свелл. Мы обсудили все детали с Родом, я сделал раскадровку, обсудили бюджет и стоимость работ, и я стал с нетерпением ждать съемку.

К Новому году в Португалии ужесточили карантин. Род, как я увидел из соцсетей, улетел на Азорские острова снимать собственный заказ. Попытки связаться с ним ни к чему не приводили, и я серьезно задумался о поиске другого оператора. Медлить нельзя: сезон больших волн скоро сойдет на нет. Но мы нашли нового оператора, обсудили бюджет и разбили эти съемки на два дня. Я начал работать с португальцем по имени Рикардо Пино, опытным оператором, получившим специальное образование в Лиссабоне. Он сотрудничал с такими крупными заказчиками, как Мировая лига серфинга, и снимал даже в далекой Коста-Рике. Съемки Серджио в Назаре были назначены на конец февраля 2021-го.

24 февраля, в тот самый момент, когда мы были заняты монтажом моего последнего интервью с заместителем министра иностранных дел России Сергеем Рябковым, Рикардо прислал это фото: Серджио с выбитыми передними зубами. Выяснилось, что его ударило на волне о джет-ски[29]. Также повреждена спина и колени, есть другие травмы. О съемках, естественно, не могло быть и речи.

Наступил март, челюстно-лицевая операция была назначена на 6 апреля. Признаться, мне очень хотелось включить этот момент в фильм, но из уважения к Серджио я не мог творчески воспользоваться его проблемой. Но все же эту настоящую историю не хотелось упускать. Я осторожно спросил Серджио, не будет ли он возражать против съемок в госпитале. Он неожиданно легко согласился, идея ему понравилась. Все больничные перипетии прекрасно легли в нашу картину: получалось реальное документальное кино.

Вместе с тем буксовали съемки для стартовых кадров, которые должны были открыть фильм. Я хотел начать повествование с подводных пейзажей, сперва показать силу и красоту океана, а потом – человека в океанских глубинах. И для московских подводных съемок я наконец нашел решение. С коллегой-оператором Зиядом аль-Халяби мы договорились поработать 25 апреля 2021 года в океанариуме. Для этого моей дочери Таисии, героине, мы с женой выбрали новое белое платье и такого же цвета детские туфли. Я заранее расписал и нарисовал все будущие кадры, мы заказали специальные для этого дня объективы и лампу и в 10.30 начали.

В этот раз все шло гладко. Вначале Тая стеснялась, но потом вошла во вкус и раскрепостилась. Мы снимали в трех точках: в подводном тоннеле, где на платье жены и дочери очень красиво падал синий цвет, в небольшом аквариуме, где фигурировала только Тая с рыбой причудливой формы, и в большом аквариуме, где намечался финал этой сцены и диалог дочери и матери об океане и человеке. «Мама, а мы можем так же?» – должна была спросить маленькая девочка в фильме, которая пришла знакомиться с подводным миром. Этой фразой я хотел начать фильм. После чего зритель должен был перенестись в Англию на празднование 50-летней годовщины первого безостановочного перехода вокруг земного шара на яхте «Сухайли». «Сердце человека очень похоже на море: в нем случаются штормы, приливы и отливы, и в своих глубинах оно хранит свои жемчужины», – эти строчки Ван Гога должны были открыть всю нашу картину.

Ко мне приходило понимание, что такое съемки документального фильма: ты должен получать тот максимум достойной картинки, который представляется возможным в данных условиях и при данном материале. Ребенка нельзя научить играть или быть неискренним, он в кадре и в жизни неразделим: если не хочет смотреть на рыб и восхищаться ими, он этого делать не будет. Поэтому задача оператора – ловить живую картинку такой, какая она получается. А задача режиссера и режиссера монтажа – грамотно представить эту картинку в рамках видеоряда.

Результат нашего творчества превзошел мои самые смелые ожидания.

Тем временем в Португалии тоже пошли дела. Серджио восстановился, и 26, 27 и 28 мая вместе с нашим оператором Рикардо Пино они провели съемки в Санта-Круз и Назаре, посетив, как и было задумано, форт Святого Михаила, музей серфа и прибрежную часть Назаре. Мне нравилось работать с этими людьми с каждым днем все больше. Рикардо написал, что ему «нужен идеальный свет», и для продолжения они вернулись в Назаре на следующий день. Мне не терпелось увидеть отснятый материал.

Между тем на 4 мая была назначена операция на коленях Серджио. Для съемок в клинике Лиссабона требовался отрицательный тест на ковид, Рикардо сделать его не мог, так как днем раньше, в День матери, был в гостях у своей мамы. Мы с Дарьей находились в Нижнем Новгороде в небольшом путешествии. Нужно было срочно найти хорошего оператора. Серджио порекомендовал человека из продюсерской компании Brocinema по имени Томас Рапосо. Мы поговорили, у него был неплохой опыт, как мне показалось, но Томас работал на совершенно другой камере, а именно на BlackMagic 6K, аппарате, совершенно мне не знакомом, снимающем в режиме 6К. Эта камера было немного хуже, чем те, на которые мы снимали в Назаре и Англии. Вариантов было немного, и я решил дать зеленый свет на съемки с Томасом, несмотря на то, что, по его признанию, он в основном работал как ассистент оператора.

Томас заранее сделал ковид-тест, утром 4 мая выехал из Лиссабона в Санта-Круз снимать весь путь из Санта-Круз в Лиссабон и саму операцию.

Позже он мне прислал скриншоты этого дня и рассказал, что «некоторые моменты прошли лучше, чем остальные». Итак, они начали съемки в доме Серджио: приготовление завтрака, проверка почты, сборы в госпиталь и просмотр журнала «Тарпон», в котором была опубликована моя статья о Серджио с фотографиями Алексея Снежинского из Назаре. Моя идея включить в фильм эпизод с журналом пришла мне в самый последний момент и Серджио тоже понравилась.

После этого Томас заснял весь путь Серджио в машине из города в столицу, во время которого он встретил своего друга, серфера Мигеля Бланко, и они поговорили. Документальное кино интереснее постановочного тем, что никогда до конца не знаешь, что будет дальше. Такие моменты особенно ценны, они показывают настоящую жизнь. И возникают сами по себе, когда ты этого не ожидаешь. Впрочем, при производстве документалки фактор непредсказуемости не только продуктивен, но и вызывает известную тревогу. И этого не избежать.

Итак, Томас снял в деталях момент входа Серджио в госпиталь Da Luz в центре столицы, все детали регистрации и приема нового пациента – и саму операцию. Я до сих пор удивляюсь, как ему разрешили присутствовать на ней, учитывая, что он не был членом семьи, и более того – как ему разрешили пронести в операционную все съемочное оборудование. Несомненно, большая удача в период пандемии. В палате их было двое. Томас рассказывал, что на съемках ему несколько раз становилось так плохо, что он чуть не ронял камеру. При взгляде на скриншоты мне тоже поплохело, и я решил быть более избирательным при монтаже. В итоге ему удалось даже снять пробуждение Серджио на следующий день, что не входило в наши договоренности. У нас было около 1 Tb отснятого материала за полтора дня.

После лиссабонских съемок я решил сосредоточиться на Англии и Мартине Макрилле. Еще оставалось небольшое дело в Португалии, но основную часть работы мы там завершили. Я связался с Мартином, подтвердил его заинтересованность, начал поиски оператора на остров Уайт. Роджер Эдвардс прислал контакты трех операторов на острове, я написал им и составил первое представление об их профессиональном пути. Это были очень опытные люди, некоторые из них даже работали с ведущими британскими телеканалами. У одного из них была своя лодка для съемок на воде. Но стоимость всего одного дня в несколько раз превосходила оплату нескольких полных дней съемки в Португалии.

Я созвонился с одним из них, его звали Николас Хамбильтон. Опытный оператор, работавший с BBC и SkyOne. Бонусом к его заслугам у него была лицензия на управление дроном. Мы договорились о совместной работе, обговорили бюджет, в котором он немного пошел нам навстречу, и я написал техническое задание. Нико работал на Кэнон C500 Марк-II – очень крутой киношной камере, и я был уверен, что за два дня съемки с Мартином должен получиться отличный материал. Вскоре они связались между собой и начали договариваться о дате встречи. Я хотел использовать особую операторскую технику, которую не буду раскрывать в этой книге. Мартин сперва не понял моей идеи, но после подробных объяснений одобрил ее. Николасу тоже идея показалась интересной. Я стал ждать.

24 мая 2021 года я созвонился с Рикардо, мы обговорили планы на лето и осень. Предстояло отснять восстановление Серджио после операции, его занятия в бассейне и на беговой дорожке, а потом готовиться к главному дню – серфингу в осенне-зимний сезон. Рикардо оказывал огромную помощь мне и проекту, за что я ему очень благодарен. На следующий день я позвонил Серджио. Оказалось, что после операции на ногах он почти не ходит и на восстановление ему требуется еще месяц или два. После разговора, пожелав ему скорейшей поправки, я занялся организацией других съемок.

Вечером того же дня, гуляя по набережной Красногорска, я стал думать о финале фильма. И продолжал размышлять о том, чтобы отразить в фильме историю смотрителя маяка. Именно российского маяка. Но получив отказ от Балтийского флота, курирующего маячную службу в этом регионе, я фактически оставил эту идею. Теперь же она вернулась, но в другом свете. Я стал думать об организации съемок на Камчатке, на Петропавловском маяке – том самом, который мы посетили в 2012 году. Он находится в ведении Тихоокеанской службы Министерства обороны. Я навел справки и узнал, что пару лет назад территорию вокруг маяка обнесли колючей проволокой, так как сюда стали приезжать туристы и желающие пофотографироваться для свадьбы.

Я нашел одного оператора и даже договорился о стоимости его услуг, но прежде с помощью Зияда аль-Халяби попытался разобраться с его камерой. Выяснилось, что камера GH5, на которую он снимал, нам совершенно не подходит. Стал искать других операторов и нашел Илью Мельникова, снимавшего на Sony A7S-III. Это был неплохой вариант для всех остальных эпизодов. Мы условились попробовать пробить разрешение на съемки у Минобороны, хотя это была непростая задача.

3 сентября пришло письмо от нашего оператора в Англии, Николаса Хамбильтона, с обнадеживающей темой «Хорошие новости». Он писал, что в следующий понедельник отправляется на пароме на остров Уайт снимать Мартина Макрилла. Признаться, это была действительно хорошая новость, мы так долго согласовывали все технические, творческие и логистические моменты этого эпизода.

Николас также написал, что по прогнозу погода летная, и мы держали за это кулачки.

К слову, согласовывать эти съемки мы начали еще 28 апреля, планировали отснять этот эпизод до конца августа. Но несколько раз были вынуждены откладывать работу из-за переменчивой погоды на Туманном Альбионе.

В понедельник, 6 сентября, Николас на пароме добрался до острова Уайт, где его встретила семья Мартина. В тот же день они приступили к съемкам в мастерской Мартина.

Вторник был полностью посвящен работе над этим эпизодом. Утром Мартин со своей супругой на яхте «Сумерки» вышли из устья реки в местечке под названием Ярмут и отправились к Нидлсскому маяку. Переход занял у них примерно два часа. После чего Мартин поднял паруса в двухчасовом переходе к местечку под названием Кейхевен, деревне на южном побережье Англии в графстве Хэмпшир. Обычная рыбацкая деревня, где торговля за многие годы пришла в упадок, но зато расцвела туристическая отрасль и получил развитие парусный спорт. Здесь «Сумерки» поставили на якорь, и Мартин приступил к своей новой картине, как я и задумывал для нашего сюжета, с маяком Харст-Пойнт-Лайтхаус. После того как высохли краски на готовом пейзаже Мартина, они подняли паруса и отплыли обратно в Ярмут.

Увидев кадры, которые мне прислал Николас – яхта стоит в лагуне, а вдалеке белоснежный маяк, – я понял, что мои ожидания оправдались. Отличные условия для яхтинга – прекрасная погода, чистое небо, крепкий бриз. Однако, как рассказал Нико, несколько раз дрон чуть не утонул, ветер мешал его поднимать.

Съемки на воде, как я задумывал, проводили с баркаса, с которым помог друг Мартина Крис Виддингтон. Мы получили кадры яхты с воды во всех ракурсах и с дрона.

Не обошлось без опасных ситуаций. На кадрах с дрона запечатлен момент прохода «Сумерек» через шлюз в гавани, который представляет собой поворотный мост, открывающий и закрывающий проход в гавань всем судам. Нико поднял дрон в небо, «Сумерки» стала медленно проходить через шлюз в строго отведенное для этого время. Нико, находящемуся на суше, сразу пришлось бежать к баркасу, который также выходил из гавани – судам в этом узком проходе нельзя останавливаться без движения. Управляя дроном, Нико умудрился взойти на борт уходящего баркаса и не потерять кадр и плавность съемки при сильных ветровых условиях.

Я ликовал, когда смотрел кадры, отснятые Нико за эти три дня в доме нашего художника и во время морского перехода. Это был успех и прорыв. Такой погоды стоило ждать!

Как позже мне рассказал Нико, семья Мартина приняла его радушно, в день встречи они устроили барбекю, а на следующий день приготовили сэндвичи для парусного перехода и вообще были очень милы с Нико и его помощником – бразильским парнем, живущим в Лондоне.

Спустя несколько дней мы связались наконец с самим Мартином, я хотел услышать его мнение о съемках. Один из первых вопросов был: когда выйдет этот фильм? Было приятно видеть, как за это время возросла его заинтересованность в проекте.

На кадрах, которые я пересматривал снова и снова, была отснята шикарная студия-мастерская Мартина. Как я узнал, чтобы найти интересный ракурс, Нико поднялся на крышу и установил камеру со штативом в оконном проеме над студией. Это позволило, по сути, с улицы снять Мартина, сосредоточенного над картиной. На ней изображен вечерний залив после бури: на волнах барашки, плотная завеса туч стянута к горизонту, в открывшемся небе несколько тающих облаков, а из тени мыса, дымя двумя трубами, выходит белый пароход.

Получив все видео от Николаса в формате прокси, я решил, что настал момент придать некой огласке этот этап съемок, и начал заниматься подготовкой публикации в одном из российских журналов или онлайн-изданий. Смонтировал полутораминутный тизер и начал общение с изданиями. К моему удивлению, ни Discovery, ни YachtRussia не ответили на мое предложение.

Между тем на португальском направлении тоже были новости. Вместе с Рикардо Пино мы запланировали снять новый эпизод с Серджио Кошме: утренний диалог между Серджио и его матерью, в котором она озвучивает свои тревоги в связи с новыми тренировками сына после инцидента в океане и операции. Также я хотел отснять занятия Серджио на беговой дорожке и, главное, в бассейне. С Рикардо мы сошлись во мнении, что съемка в бассейне в ночное время внесет больше драматизма в наш фильм.

Изначально я планировал завершить съемку этого эпизода до 20 августа. Мы хотели отснять этот эпизод вместе с Ником Ван Ропом, знаменитым португальским серфером – другом Серджио из его команды, с которым они покорили много больших волн. В середине лета я связался с Ником, мы все проанализировали и согласовали. А ближе к осени он вернулся из Индонезии, но не присоединился к нам из-за операции на веке.

Рикардо несколько раз был вынужден отложить съемку: то мешали обстоятельства, то Серджио не был уверен в своей готовности. Рикардо выходил из себя, когда в последний момент съемочный день срывался, и его можно понять, если учесть его договоренности с владельцем бассейна и организационные вопросы, связанные с арендой света.

Я связался с Серджио, и он мне сказал, что отодвигал сроки из-за опасений врачей. Конечно, он волновался, что не полностью восстановился.

– Но теперь я готов, можно начинать на следующей неделе, – заверил меня Серджио.

С Рикардо у нас уже был план по необходимому оборудованию и свету. И вскоре он приступил к работе.

Съемки проходили 20–21 сентября 2021 года. В понедельник Рикардо запечатлел пробежку на дорожке и вечернюю тренировку в бассейне – с бортика и из-под воды на вторую камеру в ватербоксе. А во вторник Рикардо отснял утренний диалог между матерью и сыном, перевод которого мне не терпелось получить.

Под водой второй оператор, помощник Рикардо, снимал в режиме слоу-мо c 100 fps (кадров в секунду), это было просто великолепно. Когда я увидел результат – не мог скрыть восторга.

– Пожалуй, у нас будет первая полнометражка о серфинге с диким количеством деталей и кадров из жизни серфера, – сказал я Рикардо.

Итак, Серджио восстанавливался, мы готовились к большим волнам. Сцена с Мартином Макриллом была практически готова, и я решил активизировать съемки с сэром Робином. Что оказалось не таким простым делом.

Еще в середине августа я написал письмо сэру Робину о нашей идее продолжить съемочный процесс на борту «Сухайли». Сэр Робин был занят, и мы договорились вернуться к вопросу в середине сентября, с тем чтобы отснять материал в октябре.

Роджер Эдвардс был в курсе, и он был готов в заранее согласованный день выехать из Плимута в Портсмут для работы над фильмом.

Но в переписке сэр Робин явно показывал, что в его графике нет окна для целого дня на воде. Я не отставал от него и продолжал убеждать: проект за последнее время получил сильный импульс, сделано очень многое. Одним словом, нам было важно снять – на нашу камеру с нашими требованиями – сэра Робина.

22 сентября мне написала Карла Грейвз, глава отдела по международным коммуникациям в Clipper Race, и предложила помощь в области видеоматериалов, которыми располагали организаторы. Вот это был поворот! Кадры с кругосветных регат мы никак не могли достать. Чтобы их получить на нашу камеру, нам необходимо было снарядить оператора на несколько недель и месяцев перехода через океан на одном из участков гонки. Из-за ковида гонка не проводилась, и такая поддержка была бы очень кстати. Я писал Карле в мае 2019 года, но письмо осталось без ответа. (Забегая вперед, скажу, что кадры я так в итоге и не получил, несмотря на мои многочисленные письма и звонки.)

В начале сентября на острове Уайт после многочисленных согласований, решения логистических вопросов и недель ожидания подходящей погоды состоялся очередной этап съемок фильма «Люди большой воды».

Британский офис съемочной группы провел несколько дней, фиксируя на камеру жизнь и творчество замечательного британского художника-мариниста Мартина Макрилла и снимая его тендер «Сумерки» – белопарусный одномачтовый красавец, который семья Мартина любовно восстановила несколько лет назад и на котором художник отправляется в самые удивительные места британского побережья в поисках вдохновения и новых сюжетов.

Детали фильма, который российская команда начала снимать еще 22 апреля 2019 года, в момент празднования 50-летнего юбилея первого безостановочного перехода сэра Робина Нокс-Джонстона вокруг земного шара, до сих пор в определенной мере хранились в тайне… С началом пандемии проект пришлось приостановить, но с лета 2020 года создатели фильма вернулись к реализации своей идеи, которая охватывает съемки в самых красивых локациях планеты, включая Россию, Португалию и Великобританию.

В понедельник, 6 сентября, оператор британского офиса проекта Николас Хамбельтон, ранее сотрудничавший с такими ведущими британскими каналами, как BBC и SkyOne, на пароме добрался до острова Уайт, где его встретила семья Мартина Макрилла. В тот же день они начали съемки в мастерской Мартина, чей отец был морским инженером, а дед владел несколькими траулерами. Неудивительно, что море, его труженики, лодки и регаты являются главными героями картин Макрилла.

Вторник стал главным днем съемок эпизода. На борту своей яхты «Сумерки» Мартин вместе с супругой рано утром вышли из устья реки в местечке под названием Ярмут и отправились к рыбацкой деревушке Кейхевен, что в графстве Хэмпшир. Там «Сумерки» встала на якорь, экипаж зарифил паруса, и Мартин, установив мольберт прямо на борту лодки, приступил к новой работе – стал рисовать маяк Харст-Пойнт.

В дни съемок на острове Уайт сошлись все условия – погода, солнце и время семьи Мартина, которое позволило уделить должное внимание проекту.

Съемки на воде проводили с баркаса, которым любезно поделился друг Мартина Крис Виддингтон. В итоге проект – в добавление к съемкам с дрона – получил кадры яхты с воды со всех ракурсов.

Команда проекта включает российского журналиста-документалиста Александра Панова, за плечами которого походы на барке «Седов» и съемки документального фильма на борту фрегата «Штандарт», и Андрея Кирсанова, журналиста-международника и страстного поклонника парусного спорта (именно он является руководителем проекта), а также опытных операторов в основных локациях фильма.

Поддержку российскому фильму оказывает штаб кругосветной гонки Clipper Round the World Yacht Race, которую в 1996 году основал Робин Нокс-Джонстон.

Между тем я усиленно искал режиссера по монтажу. Как оказалось, эта задача была не из простых. Александр Панов порекомендовал мне коллегу из Russia Today, мы созвонились, я посмотрел образцы работ, обсудили все детали проекта и вроде как договорились. Но потом почему-то монтажер отказался, сославшись на загруженность на основной работе.

После этого мне порекомендовали одну девушку с небольшим опытом, но большим рвением, она явно хотела войти в проект, после того как я рассказал о наших планах. Правда, мне показалось, что ей не хватает опыта подобного масштаба и она слишком молода, чтобы взяться за такой проект.

Я продолжал искать специалиста исключительно по рекомендациям, и наконец мой старый добрый знакомый – звукорежиссер Александр Оспанов посоветовал Елену Филатову, профессионала с богатым портфолио. В начале зимы 2021 года, в исключительно морозный день, Лена появилась у нас в офисе, впечатлив всех своим тоненьким пальто. Я показал ей отснятое на большом экране и рассказал о проекте. Она с убедительной заинтересованностью выслушала, а потом задавала предметные вопросы и предлагала идеи. Мне не могло это не понравиться.

Мы решили работать вместе и после Нового года встретились вновь, я передал ей жесткий диск с материалом.

Нам оставалось отснять интервью с Мартином Макриллом, его супругой Брауни и провести съемки с Серджио Кошме: интервью с ним самим и его мамой. А также снять эпизод, который я назвал Big Mama Day – эпический день возвращения на большие волны после операции и долгого периода восстановления.

На тот момент, по моей оценке, уже было готово 60–70 % фильма. Пора была приступить к остальному материалу.

Лена потихоньку собирала весь материал в один большой сюжет, а я приступил к поиску дополнительных операторов в Португалии.

Рикардо порекомендовал мне отличного специалиста – Даниэля Эспирито Санто, который должен был помогать Рикардо в съемках Big Mama Day. А из двух дрон-пилотов со своими дронами, Даниэля Невеса и Мануэла Косты, я выбрал последнего, так как он располагал свободным временем. Опыт Мануэла очень вписывался в наш проект, тем более что его портфолио включало в себя работу с такими звездами, как Криштиану Роналду. В середине января 2022 года мы провели совместный видеозвонок и обсудили планы. Рикардо Пино и Даниэль Эспирито Санто должны были снимать Серджио дома и во время серф-сессии, а Мануэл Коста – все действие с воздуха. Тогда никто не мог предположить, что съемка одного дня растянется почти на год, даже больше… Но не будем забегать вперед.

Я надеялся, что мы сможем закончить этот эпизод с Серджио зимой 2022-го. Мы выбирали день, добивались согласования, но Серджио… Он все еще ходил на физиопроцедуры и попросту был не готов к воде и большим волнам. Он не мог выходить на воду даже в качестве спасателя, и о том, чтобы встать на доску, не могло быть и речи.

Итак, вместе с зимой закончился период больших волн, а Серджио по-прежнему не чувствовал в себе уверенности, чтобы выйти на воду. После серьезной операции и длительного восстановления Серджио попросту не хотел рисковать, и его можно понять.

Наступила весна, в которую я планировал приехать в Португалию на финальные съемки интервью с Серджио и на мысе Кабо-да-Рока. Но эскалация широкоизвестных событий резко перечеркнула мои планы. Зарубежные поездки в обозримом будущем не предвиделись.

Между тем проект жил своей жизнью. Летом я начал организовывать новые финальные съемки на острове Уайт. После зимних событий Мартин Макрилл перестал мне отвечать, я ждал ответа… Хотелось ускорить работу над заключительным интервью с ним. В итоге в мае Мартин мне ответил, мы созвонились, и я узнал, что он продал свой прекрасный парусник «Сумерки», которым владел больше 38 лет. Семья купила новый кеч, более крупную и дальноходную яхту, только ее нужно было довести до ума. «А что, прекрасный поворот», – подумал я и решил непременно отснять этот момент для нашего проекта. Лодка стояла на стапелях в новом доке. Мартин буквально с головой ушел в ее реконструкцию. По выходным вместе с Брауни они ездили в док и до позднего вечера работали на палубе.

В начале лета 2022-го мы обговорили наши планы, прислали составленные мной 18 вопросов чете Макрилл и стали ждать погожего дня. Съемка несколько раз откладывалась: то погода не позволяла, то один, то другой из вовлеченных в проект людей был занят. Я ждал.

В августе мы с женой уехали в горы в Дагестан. Поймав связь на последней стоянке, я получил сообщение от Николаса Хамбильтона, что 10 августа он провел съемку, а также две фотографии из интервью с Мартином и Брауни. Я был доволен. Николас, как мы и договаривались, снял новый парусник четы Макрилл – «Пилигрим», а также Мартина за работой над небольшим графическим рисунком, на котором была изображена новая лодка в доке. Мы ушли в горы и затерялись среди горных пиков, лесов и рек.

В это время в Португалии должны были состояться съемки. Прежде я просил Серджио прислать мне несколько локаций для финального интервью. Из семи присланных им потрясающих точек на побережье Санта-Круз, где жил Серджио, я выбрал одну и спокойно отключил телефон. Все должно было пройти в ближайшие дни.

Но спустившись с гор и снова включив телефон, я получил сообщение от Рикардо, что съемка сорвалась в последний момент. И не особенно удивился этому, просто знаю характер южан. Время было в запасе. Мы ждали Big Mama Day, который должен был наступить не раньше следующей зимы. Тем не менее я хотел скорее довести проект до логического завершения. Пора уже прокладывать дорогу к фестивалям и международным конкурсам, полагал я.

Запланировали съемку на 3 ноября, но она тоже не состоялась из-за непогоды. «У нас плохой свет», – написал мне Рикардо. Мы опять все перенесли.

12 ноября Океан раскрылся во всей красе. Утром Рикардо вместе с ассистентом из Германии Алексом выехал из Эрисейры в Санта-Круз, взяв с собой оборудование. В этот день у меня были занятия по фотографии, а вечером – домашнее задание в городе. Я снимал улицы и машины с длинной выдержкой на штативе, когда мне на телефон в общую группу по нашему проекту стали одно за другим поступать сообщения от Рикардо и Серджио. Что-то пошло не так, понял я, но не мог оторваться от съемки. Придя домой, я убрал фототехнику и прочитал сообщения, в которых португальцы обвиняли друг друга в срыве съемочного дня из-за неотвеченных звонков. Созвонился с каждым из них, выслушал их версии… Как же тяжело было согласовывать этот день и как легко все сорвалось из-за простого непонимания между двумя взрослыми людьми, которые не могли найти друг друга в одном городе! Мы снова отложили съемку на неопределенный срок.

Приближалось Рождество и Новый год, погода на побережье была не ахти: ветрено, дожди, солнце за тучами. Поймать погодное окно было крайне сложно. Я буквально каждые два-три дня отслеживал изменения погоды на португальских метеосайтах. Наконец выдалось окно на 22 декабря. Мы снова стали согласовывать съемку. Все было в силе, пока Рикардо не уехал в Андорру кататься на сноуборде. Мне уже стало досадно от такого отношения к нашему проекту, учитывая, что его работу я оплатил заранее, в начале осени.

После Рождества установилась ясная погода. По словам местных, так всегда бывает в это время года на португальском побережье. Но в этот раз подвел Серджио – он уехал к сестре в Великобританию. Все складывалось против того, чтобы отснять интервью до НГ.

И все же проект жил своей жизнью, и в нем, несмотря на трудности, были подвижки. Мы нуждались в эксклюзивном видео для начала фильма, в кадрах волн, снятых из-под воды, и эпического серфа. Хороших кадров было не так уж и много. Я искал их во Французской Полинезии, и именно у Тима Маккенны, профессионального видео- и фотохудожника, уже много лет профессионально снимающего Океан и спортсменов в этих южных водах.

13 июня я написал в соцсеть Тиму и отправил ему почтой описание нужных мне кадров. Через две с небольшим недели Стефания, супруга Тима, которая работала с ним в команде, отправила мне ролик на 1 час, из которого мне предстояло выбрать кадры на 2 минуты. Загрузив весь материал в Final Cut, я начал отбор, прописывая необходимые тайм-коды. Результат этого отбора – сногсшибательные кадры на 2 минуты. Больше и не нужно было, да и не позволял бюджет. В итоге эти 2 минуты обошлись мне дороже, чем целый день съемок дрон-пилота в Португалии. Но это того стоило. Я выкупил у Тима права и получил эксклюзивный материал, с которого планировал начать фильм. В него входили кадры с дрона, полет над Океаном, съемка над и под водой, проезд серферов по волне со съемкой из-под воды… Все это был удивительной красоты материал. Немного хромало качество – это было 4К, часть была в формате HD, но я остался доволен. Надо сказать, и для Тима неплохой получался гонорар за видео, которое, по сути, лежало на полке. Получив этот эксклюзив, я отправил его Лене на монтаж.

Возвращаюсь к съемке интервью с Серджио Кошме и его мамой. В конце декабря 2022 года, после католического Рождества на побережье выдалась хорошая погода. Как говорил Рикардо, это был рождественский подарок. Мой телефон уже стал сборником скриншотов прогнозов на португальском побережье, которые я отправлял Серджио и Рикардо для выбора наиболее подходящего для съемки дня. Мы запланировали работу на 22 декабря, но в итоге, как я уже говорил, Рикардо уехал в Андорру кататься на сноуборде, а в конце месяца сам Серджио отбыл в Англию на новогодние каникулы. С приближением праздников я понимал, что в уходящем году, несмотря на все усилия, вряд ли этот эпизод будет снят.

В начале 2023 года мы с женой уехали в Калининград. Я не переставал думать о возобновлении работы и держал на контроле прогноз погоды, от которой многое зависело. Серджио вернулся из Англии, Рикардо – из Андорры. Новую съемку я назначил на 12 января, все дали согласие. Обещалось, что погода в этот день будет отличной, и я стал ждать, сгорая от нетерпения. И вот Рикардо приехал в Санта-Круз, Серджио его уже ждал, в этот день, к сожалению, не смогла его мама, но для этого Рикардо пообещал выделить еще один день… Все пазлы сошлись, и мы сняли важнейший эпизод. Я был счастлив! Полгода ожиданий и координаций – и мы осуществили задуманное.

В это время на экраны столичных кинотеатров выходил фильм режиссера Константина Кокорева и продюсера Сергея Расшиваева «Путь за мечтой» о российском серфинге, который они снимали четыре года. 13 января мы попали на спецпоказ в «Каро Октябрь» на Новом Арбате, где по Зуму пообщались с создателями фильма. Как рассказал Константин, на монтаж они потратили около трех месяцев. Трудилась большая команда – в глубине души я мечтал, чтобы у меня была такая.

Приближалась встреча с Леной, которая обещала показать, что получилось на монтаже. Нам нужно было поторапливаться и завершить съемки и, соответственно, монтаж до конца 2023 года.

Что касается съемок, нам оставался только финальный день. По моему замыслу, Серджио Кошме после долгого восстановления должен был выйти на воду на скутере, а в идеале – встать на доску.

– Когда ты сможешь это сделать, Серджио? – осторожно спросил я его однажды.

– Думаю, в феврале буду OK. До этого не хочу рисковать, иначе вся реабилитация и лечение насмарку, – ответил он.

– Да, давай подождем, твое состояние в приоритете. Зачем рисковать здоровьем ради хорошего кадра. Подождем, время терпит.

Хотя, признаться, время поджимало. Съемки, напомню, мы начали в 2019 году. Мысли о международных фестивалях и кинопрокате я вынужден был отгонять, потому что оставалась еще куча работы.

Для съемок этого эпизода я планировал привлечь сразу трех операторов, о которых уже писал. Мы могли обойтись и двумя, так как в пик сезона больших волн Рикардо был нарасхват. Думая о предстоящем дне, я невольно задумывался о том, как буду переводить деньги за оплату съемок моим португальским друзьям. К тому времени почти все банки, работающие по системе SWIFT, прекратили транзакции с Россией. Я заранее сделал один из последних переводов во Французскую Полинезию Тиму Маккену летом и в начале осени – Рикардо. А 15 октября из-за западных санкций российский банк, услугами которого я пользовался, прекратил переводы в долларах и евро. Больше отправлять за рубеж деньги через российские банки в нужных мне объемах я не мог. Такова была реальность, в которой мы все жили. Я гадал о том, как делать следующий перевод.

Что касается монтажа, то Лена обещала мне прислать пилотный вариант первой части фильма до нового, 2023 года. Она говорила, что это будет подарок к Новому году. Я хотел увидеть уже отснятый материал в итоговом фильме с музыкой и титрами. Но Лена медлила и смогла прислать мне ютуб-ссылку на закрытый просмотр только 30 января, когда мы уже вернулись из Калининграда.

На монтаже получился материал хронометражем 37 минут. Туда вошли почти все кадры, которые мы отсняли с сэром Робином, Мартином Макриллом из первой части, и часть кадров с Серджио Кошме. Монтаж был сделан на основе материала, который я отправил Лене по техническому заданию. Мне многое понравилось, за исключением некоторых композиций, которые Лена подобрала сама: они неплохо подходили по смыслу, но были чересчур, как мне показалось, слащавы.

По последовательности монтажа у меня не было каких-либо нареканий, но были замечания по титрам и монтажу съемок Мартина Макрилла, где Лена в неправильном порядке расставила кадры. Все это было поправимо. Но я твердо решил, что следующий эпизод фильма нам нужно монтировать вместе. Лена проделала отличную работу, и мы стали согласовывать время для совместного монтажа.

Со списком, в котором были расписаны по тайм-кодам реплики Мартина и его жены Брауни, 5 февраля я приехал к Лене.

Монтировать вместе однозначно лучше и легче. За этот день мы очень хорошо продвинулись вперед, разобрали все мои замечания по предыдущему монтажу и сделали существенный шаг вперед. Для меня было важно в смысловом плане упорядочить слова Мартина и доделать монтаж с выходом в море сэра Робина. На одном из файлов на борту «Сухайли» на одной довольно интересной реплике сэра Робина был некачественный звук, техника подвела. К сожалению, пришлось отказаться от этой цитаты, взяли другую.

Что касается Мартина, то звук везде был превосходен, и за этот день мы расставили почти все его реплики в смысловом порядке. Получилось круто. Лена предоставила мне доступ к музыкальной библиотеке, где можно почерпнуть интересные мелодии для нашего фильма, и мы подобрали отличные композиции для главы, посвященной Мартину и его жене. Как же красиво получалось! С музыкой, цитатами, кадрами с воздуха и другими киношными «вкусностями». Мне уже представлялся этот фильм в кино на больших экранах.

12 февраля 2023 года в Санта-Круз Рикардо наконец отснял интервью с Серджио Кошме, которое я ждал с прошлого лета. Мы были счастливы, ребята прислали в нашу группу в мессенджере радостное видеообращение о том, что это наконец случилось. В ближайшее время Рикардо обещал прислать свежие кадры – он теперь пользовался новой камерой Red, в которой файлы весили значительно больше, чем на стандартной камере.

Второй раз я приехал к Лене 19 февраля. Работа кипела, и мы не хотели терять темп. Вкусно пообедав, мы сели за монтаж части, посвященной Серджио Кошме, и в этот день неплохо продвинулись.

Я все еще не видел кадры из больницы, которые снимал Томас Рапосо, Рикардо должен был увидеться с ним и получить их.

Как только Рикардо прислал наше последнее интервью, Лена принялась его скачивать, что было не так уж просто. Видео автоматически резалось на файлы по 1,2 Гб каждый в очень высоком разрешении.

Как только она скачала интервью с Серджио, мы выгнали отдельно звук, и я отправил его своим друзьям из Бюро переводов Job For Arabists – именно они предложили самую хорошую смету за 27-минутный перевод и самые короткие для этого сроки. Через три дня получил расшифровку всего интервью на португальском и полный перевод на английский. Надо сказать, интереснейшее получилось интервью – без лишних слов и воды, все четко, по делу и очень интересно. Приехав в один из выходных за город, я расписал все цитаты, которые решил использовать в фильме. Получилось куда меньше цитат по сравнению с Мартином, но они были намного длиннее. Осталось только их все перекрыть картинкой.

Не забывали мы и о музыкальном сопровождении. Мне хотелось на финальные кадры поставить композицию «Ты мое море» в исполнении Лолиты и Антона Беляева. Путем долгих переписок я достал почту их продюсера и написал ему с предложением передать нам права на эту песню. Она очень понравилась моей жене, а я был просто очарован ею (и женой, и песней).

Для финальных кадров я придумал кольцевую композицию, где маленькая Тая вместе со своей мамой оказывается на море или на парусной яхте. Мне виделось это прекрасным и, главное, логичным завершением фильма, где каждый из героев также произносит резюмирующие слова.

Я думал отснять эти кадры летом в Черногории, если туда соберемся. Позвонил другу Игорю Ивченко, который там проживал, и узнал, как это можно сделать. Но вскоре у нас наметился визит на Кипр к Саше Панову. Поняв, что он, скорее всего, состоится, я стал искать операторов. Изначально собирался отснять все сам, но нужна была новая камера и, главное, хорошие операторские навыки, над чем мне также предстояло еще много работать. Поэтому я остановился на идее найти местного оператора. Написав в пару компаний, занимающихся продюсированием, и не получив ответа, я обратился за советом к Саше, и через какое-то время мне написали несколько местных русскоговорящих операторов, работающих на Кипре. Пообщавшись с каждым из них, я остановил свой выбор на Сергее Зотове, у него наряду с большим опытом и богатым портфолио была одна из самых лучших камер. Он снимал на Blackmagic 6K Pro. Это была не полнокадровая камера, а кроп 35, но при профессиональном владении и на нее можно было снять все, что мне требовалось.

20 марта мы получили визы на Кипр и 26 марта вылетели в Армению, чтобы продолжить полет до Ларнаки.

Встреча с Сашей в аэропорту Ларнаки была теплой. Всю дорогу к Пафосу, где он жил, мы обменивались новостями и всем тем, что мы знаем об истории Кипра. Мой друг рассказывал о жизни на острове. Я был очень рад его видеть.

На второй неделе мы занялись поиском яхты и экипажа для перехода с героями фильма – Таисией и Дарьей. Как я уже говорил, эти съемки готовились для оформления финала фильма, который должен был выглядеть примерно так: маленький ребенок, символизирующий связь поколений, выходит на яхте в море, открывая для себя мир парусников.

Мы отправились в маленький порт Лачи на северном побережье Западного Кипра, на полуострове Акамас.

День только начинается, мы заходим на территорию небольшой марины, куда приехали без предварительных договоренностей. В марине в это время не так много людей, моторные лодки стоят вперемежку с парусниками, но моторок в разы больше, количество яхт можно по пальцам пересчитать.

Идем мимо белоснежных парусников, на приколе стоят Beneteau и Bavaria. На палубе современного моторного катера сидит пожилой человек. Подходим к нему и просим разрешения зайти на борт. Знакомимся, нашего дедушку зовут Элестар, он англичанин и говорит на чистейшем английском языке, который так легко понять.

Сидит на стареньком стуле и смотрит через очки то на нас, то на берег.

– Вы давно здесь в марине, знаете каких-нибудь яхтсменов? – спрашиваю я.

– Да, достаточно, и почти всех знаю. Вот, например, один джентльмен, хозяин этой лодки, мимо которой вы только что прошли, он мечтает создать здесь яхт-клуб.

Я объясняю, что мы снимаем кино и нам нужен капитан и судно на несколько часов перехода. Мы, конечно, готовы заплатить.

Элестар неторопливо достает телефон и звонит своему знакомому Джорджу.

Прошу у него трубку и вкратце объясняю, что нам нужно. Находятся общие точки, и я вздыхаю с облегчением, записываю номер Джорджа.

А потом, попрощавшись, мы отправляемся на трек в местных горах. Хотя нет, перед этим мы еще прошлись по марине и поговорили с представителем чартерной компании, который запросил за переход в несколько часов сумму, которая укладывается в бюджет недели в обычных условиях. Ну это уж слишком, думаю я. Однако на всякий случай сохраняю номер.

С Джорджем мы предварительно договорились на выход через несколько дней. Но после нескольких созвонов и переписок вдруг выяснилось, что все срывается: ему нужно подготовить лодку к переходу в Лимасол. Что ж, нужно срочно искать другой вариант, время отпуска подходит к концу.

Мы отправились в Лимасол и после тщательных поисков наконец нашли парусную лодку с экипажем за вполне нормальный бюджет.

Позже я написал для YachtRussia:

«Команда документального фильма под руководством Кирсанова Андрея и единомышленника проекта Александра Панова в начале апреля провела съемки на Кипре, которые по замыслу должны лечь в финал картины.

Этим съемкам на побережье Средиземного моря предшествовало несколько дней поиска подходящей лодки.

По договоренности с местной чартерной компанией 50-футовый парусник «Циркон», построенный на верфи Атлантик, вышел в море с российскими героями фильма на борту.

Погодные условия вначале были не очень. При выходе из марины дул слабый ветер, после чего немного распогодилось, и экипаж поднял стаксель и грот.

В итоге был отснят отличный материал, над которым московский офис уже начал работу.

После Кипра и Великобритании ожидается съемка нескольких финальных дней в Португалии, а затем московский офис и режиссер монтажа Елена Филатова планируют полностью сосредоточиться на сборке фильма».

Мы вернулись в Россию и продолжили работу над картиной.

А к середине весны 2023 года почти полностью закончили монтаж двух частей фильма – с сэром Робином Нокс-Джонстоном и Мартином Макриллом. Мы расставили все интервью по своим смысловым местам и отобрали практически на каждый участок музыку, которая подходила наилучшим образом.

Оставалось снять два дня в Португалии. Первый – это съемки интервью с мамой Серджио Кошме, Лилиани. И второй день – выход на воду Серджио после операции.

В начале мая нам прислали видео из больницы, которое снял Томас Рапосо. Оно воодушевило меня. Конечно, было грустно видеть моего друга в таком положении, и я за него переживал, но я был очень рад, что это удалось отснять. Это придавало нашей ленте больше драматичности, чего зачастую не встретить в фильмах про серфинг.

– Успеем к концу лета смонтировать все эти части фильма? – однажды спросил я у Лены.

– Надеюсь, – ответила она.

– Отлично, тогда нам останется только ждать Big Mama Day – и фильм готов!

Я спешил приступить к новому этапу жизни фильма…

17 мая я записал и отправил видеообращение для Серджио и Рикардо, в котором говорил, что, мягко говоря, уже пора бы записать наше интервью с мамой Серджио. Никого прямо не обвиняя, я не скрывал своего недовольства, что все продвигается так медленно.

По предварительной договоренности Рикардо должен был приехать из Эрисейры 23 мая и отснять весь материал. Но съемка не состоялась из-за недопонимания между Серджио и Рикардо. После провала съемок я выслушал довольно резкие обвинения в адрес друг друга со стороны Рикардо и Серджио о том, что каждый из них, в свою очередь, не профессионал и на него нельзя положиться.

У меня на работе в этот день был завал, и только вечером я смог созвониться с каждым из них, выслушав каждое мнение в отдельности. По правде говоря, я стал уже удивляться, почему они не могут снять этот день. И что я могу с этим поделать… Мне было легко координировать съемки в Англии – я просто получал информацию от оператора, что он договорился с героем на конкретный день. Они проявляли способность к саморегулированию, иными словами, были самостоятельны и инициативны. А здесь…

После этого провала я принял решение, что отныне сам буду назначать день съемок с учетом их свободного времени. Решил взять все в свои руки и не пожалел.

Вскоре Серджио снова уехал в Англию, и мы поставили проект на небольшую паузу, в течение которой я интересовался индивидуально, в какой день они могут выйти на съемку.

В результате мы договорились на 20 июня на 11 часов утра.

Вечером 19 июня я позвонил Рикардо, он был на съемках музыкального фестиваля в Барселоне.

– Завтра все в силе? – спросил я.

– Да, в 18.50 возвращаюсь обратно в Португалию, завтра снимаем.

– Удачи, хорошей дороги. Надеюсь, завтра все сложится.

Утром 20 июня я получил сообщения от Рикардо, что Серджио уже два часа не поднимает трубку и он не может ему дозвониться.

«Мои попытки ему дозвониться тоже не имели успеха. Неужели опять все сорвется», – думал я.

Но вскоре Серджио сам перезвонил и сказал, что все это время готовился к съемкам.

Мне не хотелось на него давить, и я просто сказал, чтобы он был готов к приезду Рикардо.

Итак, все сложилось – спустя почти год согласований и ожиданий. Ведь письмо со всеми деталями съемки и списком вопросов и нужных кадров я отправил Рикардо еще 30 августа 2022 года. И только сейчас дело близко к развязке.

Я чувствовал, что поймал волну.

Вечером поговорил с каждым из них. От Рикардо узнал, что мама Серджио плакала на интервью. Значит, мои вопросы вызвали нужный драматургический эффект. «Это было достаточно сильно и эмоционально», – написал мне Рикардо. «Да, мы поставим эту лайв-сцену в фильме целиком», – ответил я.

Не ожидал такого, конечно… Настоящий документальный фильм!

Теперь только нужно все это грамотно подать и смонтировать.

В начале июня Тая и Даша приехали ко мне в офис, и мы смогли записать аудио для реплики Таи в начале фильма (в эпизоде, где они в океанариуме и на фоне воды и рыб). Маленькая девочка говорит следующие слова: «Я хочу узнать об этом мире больше!» Под красивую музыку это должно было гармонично лечь в итоговом монтаже.

Мы сели работать с историями героев и к середине лета 2023 года завершили монтаж всех интервью. Осенью 2023-го перекрыли все эти монологи картинкой, которую отсняли наши операторы. Получалось красиво и лаконично.

И при монтаже, особенно в сюжете про бассейн и тренировку Серджио, получилось тоже хорошо. Лена работала как настоящий профессионал, она подобрала подходящую композицию, и у нас вышел прекрасный сюжет с бассейном. Все это я планировал дать до выхода на большую воду, соответственно, после операции на ноге Серджио.

Я ждал только Big Mama Day, когда Серджио должен был вернуться в мир больших волн.

В апреле 2023 года я нашел компанию по озвучке фильмов на английском, и мне не терпелось приступить к этому этапу. Но впереди нас ждала еще большая работа.

С музыкой все складывалось не так просто. Мне нужна была мелодия на начало фильма, а тот трек, который мы нашли, надо было переделать. Он хорошо ложился на наше повествование, но брать его мы не могли.

По рекомендации Лены я позвонил Василию Базилю, с которым заочно познакомился еще в июне 2022 года. У нас было смонтировано начало фильма, которое я ему и отправил. И лишь в январе 2024 года у меня появились финансы оплатить работу по написанию музыки. Но об этом чуть позже.

В начале декабря я уехал на полторы недели в деревню в отпуск, ходить на лыжах и работать над главой об Австралии. Сезон в Португалии уже начался, и по прогнозу ожидались большие волны. Я написал в нашу группу для координации и после подтверждения всех стал ждать прояснения погоды, чтобы понять, стоит затея всего этого или нет. Но, поговорив с Серджио, я услышал, что волны будут маленькими. «Прилив еще не наступил», – сказал он. Оставалось ждать… А ждал я уже очень долго.

Наступил 2024 год, в который я намечал закончить монтаж всего фильма и приступить к его фестивальной жизни.

Мало сказать, что я пристально следил за прогнозом погоды в Назаре – я жил на сайтах, оповещающих о серфинге и ветре.

В один из январских дней 2024 года я открыл сайт и увидел, что к побережью идет сильный прибой, образовывались хорошие волны, и вместе с тем в соцсетях прошла информация, что в Назаре начинаются соревнования Tudor на больших волнах. Все складывалось. Я немедленно написал в группу и приложил фото прогноза.

Волны, по моим оценкам, должны были прийти к побережью Назаре 24 января. В группе (осенью я собрал новую группу операторов, так как Рикардо Пино теперь не мог со мной работать из-за обязательств перед другими компаниями) все ответили положительно. С нами на этот день на съемку снова выходил Томас Рапосо, пилот дрона Карлос Пинота и Метью Пеликан, француз, который должен был снимать все с воды, у него для этого был гидробокс.

– Давайте наконец сделаем это. Два года мы шли к этому дню, – сказал я ребятам.

Итак, все были готовы, и мы стали ждать.

Накануне мы несколько раз созвонились с Серджио Кошме и все обсудили. Метью Пеликан судорожно искал пилота для джет-ски, и только вечером 23 января он сообщил мне, что хороший пилот найден.

Я был в предвкушении. Съемки назначили на 10 часов утра.

Серджио написал в группу, что по прогнозу в этот день должен быть туман, и попросил проверить эту информацию. Я зашел на специализированный сайт погоды и проверил прогноз. Согласно ему, туман 24 января будет только ночью, утром с рассветом солнца он должен развеяться. Как оказалось, это было не так…

Карлос начал снимать еще до восхода, я попросил его запечатлеть ночные кадры маяка и Океана. Но туман не рассеялся утром и даже днем, что существенно затруднило работу.

Томас Рапосо и Метью Пеликан приехали в гавань Назаре, где в гараже Серджио стояли его доски и джет-ски. Оттуда началась съемка. К ним также присоединился Карлос Пинота, который снимал с воздуха.

Как потом позже поделился со мной Томас, в гараже «все происходило очень быстро», и ему стоило больших усилий все это снять в нужном качестве.

Вскоре Серджио и его команда на аквабайке вышли в океан и отправились на лайн-ап напротив маяка.

Туман все еще стоял в воздухе, и это сильно ухудшало условия. В добавление к этому у нас не было споттера – человека с рацией, который бы указывал операторам и тем, кто в воде, откуда идет волна и насколько она большая.

А мне очень хотелось снять споттера с рацией.

Весь день я был на связи и ждал возможных сообщений от нашей координационной группы, но все было тихо. Лишь вечером я сам написал в группу, узнать, снимают ли они еще или уже завершили.

Карлос ответил мне, что он ждет Серджио в гавани, и прислал видео встречи с ним.

Вскоре объявился и Метью, написав, что это «был эпический день». По его словам, Серджио проехал на трех-четырех волнах, и ему удалось снять это на камеру. Я принял эту информацию со сдержанным оптимизмом.

В течение следующих дней я связался с каждым из операторов для отдельного разговора.

По словам Серджио, ребятам удалось многое, учитывая малобюджетность фильма и ограниченное количество операторов.

– Андрей, смотри, когда снимает «Рэд Бул», у них четыре-пять операторов на одной локации: несколько в воде и несколько на маяке. Так что это уникально – то, что сделали ребята, – сказал мне он.

Один лишь Томас был не очень доволен съемкой.

– У меня для тебя не очень хорошие новости. Весь день в дымке, я не мог понять во время серфинга, где Серджио и его команда, поэтому снимал, что мог разобрать… Что касается больших волн с эффектными брызгами, таких волн мы не дождались. И опять же этот туман. И свет, неподходящий для съемок. Вышлю несколько кадров, чтобы ты понял, – сообщал мне Томас.

Я ждал. Через день Карлос прислал первые файлы, на которых я увидел его ночные кадры, все было очень хорошо снято, с ровным гармоничным пролетом над водой и фортом. Через день он прислал еще три папки с файлами, которые я сразу стал просматривать. К сожалению, Карлос не снял ни одного проезда Серджио на волнах. Все было снято слишком высоко, и люди, и волны на экране были мелкими и даже, если можно так сказать, неприглядными. При этом ему удалось поймать удачно маяк и стоящих на нем людей. Пролеты над маяком были захватывающими, что тут говорить.

Мне осталось только дождаться кадров от Метью и Томаса. Но по скриншотам Метью я видел, что ему удалось эффектно заснять несколько волн, которые покорил Серджио. Он сказал, что нашего героя дважды чуть не прибило волной к скалам. Метью успел запечатлеть один из таких моментов. При этом раньше мы обсуждали с ним, как лучше снимать на воде, в обычном режиме или замедленном. Я предлагал в замедленном, но оставлял этот вопрос на его усмотрение, доверяя ему. Думаю, там, на воде, он принял правильное решение.

Шли дни, я стал поторапливать ребят завершить съемки – а нужно было доснимать ночной Назаре (Метью) и приготовления утром в доме Серджио (Томас).

Готовность к долгому ожиданию стала моим профессиональным навыком.

А пока самое время рассказать о подготовке саундтрека нашей киноленты.

Большую часть музыки я собирался официально приобрести в одной из международных библиотек треков и композиций, которые при годовой подписке можно выкупать и ставить со всеми правами в любой фильм.

Но ради эксклюзива я пригласил Василия Базиля (Писаренко) для написания заглавной композиции.

Заочно мы познакомились достаточно давно, еще в июне 2022-го, тогда у меня возникла идея, что именно нужно написать для заглавия фильма. И лишь в январе 2024 года мы непосредственно приступили к работе.

Я подробно написал творческое задание и отправил его Василию, мы все в частностях обсудили, и он посмотрел уже начало фильма, которое мы смонтировали с Леной.

И 15 февраля 2024 года я получил этот трек. Вернувшись со съемок нового интервью с А. Ведяхиным (это первый заместитель председателя правления Сбербанка), я доделал монтаж и потом спокойно прослушал композицию, которую написал Василий. Трек как родной ложился на наш монтаж, при этом был новой уникальной композицией, соответствующей моей режиссерской задумке.

Получилось здорово.

Мы с Леной подложили трек под кадры и в полной мере насладились началом фильма. Композиция звучала загадочно и мистически, при этом была просто красивой и даже трогательной.

Шло время, работа продвигалась, и, когда мы вплотную подошли к финальным кадрам и завершению фильма, я снова позвонил Василию. И вновь поставил перед ним задачу по финальному треку: это должна быть жизнеутверждающая композиция с глубоким смыслом и словами о семье и любви. Уникальный трек, написанный исключительно для нашего фильма.

Новое, до мелочей расписанное творческое задание я отправил музыканту 30 марта 2024 года.

Началась работа…

Для этого трека предполагался женский вокал. Василий предложил певицу Тамару Ласточкину – с очаровательным голосом и отличным английским. Она однозначно вписывалась в проект.

Тем временем мы уже выбрали видео с цитатами всех трех героев – сэра Робина Нокс-Джонстона, Мартина Макрилла и Серджио Кошме. Именно в такой последовательности я и хотел их вывести в конце фильма.

С Василием мы предметно обсудили последовательность работы над этим участком фильма и сошлись во мнении, что сначала он напишет музыку, а под нее мы уже сделаем монтаж картинки.

Вечером 15 мая Василий прислал мне этот шедевр. Я послушал его и поставил Дарье. Как и ей, композиция показалась мне превосходной. Он прислал и слова, которые сам написал на английском, и мне стал понятнее смысл песни. Нежный вокал Тамары стал голосом нашего фильма. Это была наша новая победа.

Возвращаясь назад: лишь 10 апреля Метью отснял обещанный материал и отправил его мне. Я внимательно изучил все кадры. Получилось очень хорошо. Что касается Томаса, то он отснял утренний материал только 2 мая, поскольку с 24 января был серьезно загружен (к тому же Серджио в очередной раз был травмирован – повредил плечо на тренировке). И только через несколько дней Томас прислал мне две ссылки – Big Mama Day и утренние приготовления к большой воде.

Итак, 2 мая 2024 года – день, который ознаменовал официальное окончание съемок.

Я отправил все ссылки Лене и, отсмотрев все кадры подробно, на 14 листах расписал для нее весь монтажный лист с названиями кадров, последовательностью шагов и мелодиями.

В середине мая мы приступили к заключительному монтажу. Предстояло смонтировать три сцены с Серджио Кошме и финал со всеми героями фильма. Продолжили монтаж в июне: наступило лето, по выходным заниматься этим было сложнее, и мы собирались по вечерам после работы в центре и монтировали допоздна.

Так было весь июнь. И наконец 5 июля, почти ночью, с Леной завершили весь монтаж. Торжественный момент! Длительность фильма – 1 час 46 минут. Выходя из азиатского ресторанчика в центре Москвы, мы попали под проливной дождь и едва успели добежать до офиса Лены, где внесли последние штрихи в наш фильм.

Подошла к концу большая глава моей жизни и работы над этой картиной, оставалась лишь цветокоррекция (над которой должен был сосредоточиться Кирилл Чекмаковский), озвучка фильма на русском и английском и звукоинжиниринг, но это уже техническая работа, в суть которой не буду погружать моего читателя.

Я верю, что этот фильм принесет его участникам удачу, что его посмотрит как можно больше людей по всему миру. Верю, что, возможно, это только начало пути. И также надеюсь, что наша картина вдохновит людей на яркие и смелые поступки, ведь она именно об этом.

Дописывая финальные строки главы и всей книги, я понимаю, что на старте проекта не догадывался, к чему он приведет. У нас сложилась отличная международная команда профессионалов, с которыми было классно пройти этот путь. И самое главное, что я сейчас чувствую, – благодарность ко всем героям и коллегам, кто трудился над фильмом. Это чувство сильнее триумфа.

P. S. Сэр Робин Нокс-Джонстон, сыгравший выдающуюся роль в истории парусного спорта, продолжает вдохновлять тысячи людей и до сих пор успешно проводит гонку Clipper Round the World. С 1996 года в ней уже приняли участие более 5000 человек из всех слоев общества и со всего мира.

Мартин Макрилл по-прежнему пишет картины и вместе с семьей открывает новые горизонты на лодке «Пилигрим», которую они отреставрировали с супругой.

Серджио Кошме полностью оправился после травмы в Назаре и следует своей мечте, покоряя самые большие в мире волны. А еще, управляя своим гидроциклом, помогает другим серферам состязаться с водной стихией.

А 6 июля наш оператор Николас женился. Я написал ему и поздравил с этим радостным событием. И добавил: мы завершили монтаж! Он ответил, что было бы неплохо успеть на фестиваль кино в Англии – Кендальский горный фестиваль, самый крупный фестиваль приключенческих фильмов в стране, который будет проходить осенью 2024-го. И пообещал помочь с регистрацией. Да, я ждал фестивальной жизни и верю, что она будет яркой. Но это уже совсем другая история…

UPD: К моменту сдачи рукописи в издательство я подал заявки на участие в 58 международных фестивалях. Фильм уже удостоился наград в различных номинациях в 11 кинофестивалях, включая такие известные, как Colortape International Film Festival в австралийском Брисбене, Каннский кинофестиваль во французских Каннах, Anatolia International Film Festival в турецком Стамбуле, Международный кинофестиваль в Дубае, онлайн-фестиваль Frames of New York в США и др.

Послесловие

Работая над книгой, я часто задумывался, почему решил рассказать именно об этих героях, а, например, не о министре нефти Ирака, у которого я взял интервью, процитированное крупнейшими агентствами мира, включая «Рейтер» и «Блумберг», или не о министре иностранных дел этой же страны, эксклюзивный материал с которым я записал на борту самолета по пути из Саудовской Аравии в Россию, а потом срочно передавал в Москву во время стыковки своего рейса, или не о министре энергетики Алжира, на интервью с которым я приехал ранним зимним московским утром, в момент острых колебаний цен на нефть, когда Алжир выступил с первой инициативой создания нефтяной коалиции, позже она будет носить название ОПЕК. Все высказывания этих высокопоставленных лиц и так можно найти по публикациям в СМИ. А герои этой книги, за некоторым исключением, – люди малоизвестные. Тем ценнее их истории, которые я представил вам без всяких прикрас.

Они идут по морю, рассказывают о героях войны, спасают людей под бомбами, пишут иконы и строят храмы в горах, делают добрые дела, они творят и ЖИВУТ.

Каждый человек уникален, каждая встреча неповторима. Этих людей, можно подумать, не встретишь в обычной жизни, как не увидишь парус в горах – что он забыл среди заснеженных вершин? Но есть горные озера, где кто-то занимается парусным спортом, и есть эти герои, которых я очень люблю.

Я также думал о том, что место, в котором мы живем, во многом определяет нашу судьбу и мышление. Кажущееся привычным в секторе Газа или на Западном берегу реки Иордан не имеет логики в Океании или Европе. И наоборот.

Каждая страна накладывает неизгладимый отпечаток на своих сыновей и дочерей. Традиции Ближнего Востока все так же сильны, как и столетие назад, хотя регион сейчас проходит стадию трансформации, предвосхищающую глобальные изменения в мире. А тем временем Новый Свет, Европа и Океания отдают приоритет инновациям, в которых зачастую не остается места для жизни. Именно цифровой прорыв в Германии, одной из стран ЕС, не так давно поставил под угрозу увольнения сотни журналистов одного авторитетного издания – им на смену пришел искусственный интеллект.

Я верю, что эта книга подтолкнула вас к размышлениям и пробудила стремление к собственным географическим открытиям. Если это так, то мой труд не напрасен. Я верю также, что она открыла вам что-то новое и рассказала об интересном, стоящем и смелом в нашей жизни, и я буду считать это заслугой тех, кто поделился с вами своими историями. И наконец, я верю, что эта книга заставила вас искать и не сдаваться, в какой бы ситуации вы ни оказались. Ведь и герои этого повествования остаются людьми высоких идеалов, готовыми идти на риск и совершать что-то неординарное не только ради успеха, но и ради спасения других.

И я хотел бы, чтобы вы в своих поисках и открытиях не останавливались на достигнутом, ведь каждый новый день может стать лишь звеном в череде удивительных событий на пути к мечте.

Спасибо за выбор книг нашего издательства!

Будем рады вашему отзыву.

Благодарности

И в заключение хочу от всей души поблагодарить всех причастных к этой книге. В первую очередь жену Дашу и дочь Таю. Сердечное спасибо дорогим родителям, брату Никите и сестре Ксении – за поддержку, волнение и любопытство к моему скромному труду.

Искренне признателен преподавателям МПГУ имени Ленина – Саиду Кямилеву, Дмитрию Жантиеву, Елене Гимон, которые привили мне любовь к арабскому языку, сложному и удивительному. Славе Елисееву, арабисту, предпринимателю, моему давнему другу и коллеге. Всему коллективу Job For Arabists за содействие в расшифровке и переводе. Наде Бадран за помощь с контактами в ОАЭ. Рание аль-Джаабари за контакты в Иордании. Мухаммаду аль-Дарагме и Касиму аль-Хаттыбу за организацию интервью в Палестине. Моему другу из Сирии Ноурасу Худхуду за разъяснение арабских премудростей. Риме Майта и Виктории Поликарповой из МИА «Россия сегодня» за бесценный журналистский опыт, которым они поделились со мной. Заману Рамазанову из РИА Новости за чувство плеча в работе над главой о Сирии. Мухаммаду Мааруфу из Дамаска за встречу с арабскими героями книги и сопровождение моего творческого процесса. Науману Фаллюху и Ахмеду аль-Хинди за то, что открыли мне другую Сирию. Махмуду аль-Баталу и Розе аль-Еид за редактуру моих новостей и репортажей на арабском, многие из которых вошли в состав этой книги.

Ане Матвеевой и Тимуру Камалову из Калининградской области за серфинг в зимних водах Балтики и помощь в работе над главой о Калининграде. Косте Белову из «Алтай Саммит» за походы в его родных горах и помощь в написании главы об Алтае. Лене Филатовой за монтаж нашего фильма «Люди большой воды» – без нее этот фильм не появился бы на свет. Моему спортивному тренеру Артему Тетерину за вдохновение и неподдельный интерес к книге на всех этапах ее написания. Спасибо вам!

Признателен Алексею Кукаевскому и Наталии Штаевой из журнала Discovery. Андрею Стрельникову из питерского отделения РГО за помощь в работе над главой о Гогланде. Володе Трефилову и Жене Одинокову из МИА «Россия сегодня» за бесценные кадры. Сергею Афонину из журнала «Тарпон» за многолетнее продуктивное сотрудничество и Сергею Борисову из YachtRussia, а также коллективам этих журналов, которые дали мне шанс погрузиться в сферу яхтенной журналистики. Ксении Шакаловой и Андрею Савенкову из агентства «Спутник» за помощь в переводе с английского.

Большое спасибо моему редактору и всему коллективу издательства «Бомбора» за веру в успех этой книги и тонкий индивидуальный подход к ней. И конечно, отдельное спасибо редактору Диме Рысакову – его вдохновение и упорство превратили рабочую рукопись в достойный прочтения текст.

Я также глубоко признателен всем, кто с энтузиазмом принял идею «Паруса в горах», всем неравнодушным к моему труду людям. Таких людей очень много. Низкий вам поклон.

Двенадцать апостолов, штат Виктория, Австралия

Кипр, Пафос. Море во всем своем величии

Алтай. Озеро Дарошколь.

Одна из моих картин под названием «Храни нас, Боже, когда мы в море»

Кавказ. Маршрут к Софийским озерам

Во время перехода из Черногории в Италию, Яхтенная учеба

Маяк на мысе Оутвей, Австралия, Великая океанская дорога

Кавказ. Маршрут от Теберды до Архыза

Маяк Пойнт-Лонсдейл. Австралия, Штат Виктория

Уоррнамбул. Австралия. Flagstaff Hill Maritime Village

Россия. Алтай. Маршрут по Мультинским озерам

Работа над новой картиной всегда вдохновляет

На серфе в Португалии

Южный маяк о. Гогланд. Во время экспедиции с РГО

Примечания

1

Иисус Навин 13:8–9, 15–16.

2

Указание на то, что Мертвое море находится ниже уровня Мирового океана.

3

4-я Книга Царств 14:7.

4

Числа 20:10–11.

5

Числа 20:12–24.

6

Матфея 2:1–12.

7

На краю земли («Тарпон», № 3 (17), 2017).

8

Город под парусами (Discovery, № 10 (113), 2018).

9

Новозеландский портал («Тарпон», № 4 (18), 2017).

10

Национальное прозвище новозеландцев и часто используемое у жителей Новой Зеландии. – Прим. ред.

11

Кто не рискует, тот не выигрывает.

12

Upper Intermediate (Advanced Level).

13

Уоррнамбул – город первых китобоев («Тарпон», № 2 (24), 2019).

14

По Великой океанской дороге («Тарпон», № 4 (22), 2018).

15

Нерассказанные истории (Discovery, № 10 (113), 2018).

16

Портативное устройство передачи видеосигнала для прямого эфира.

17

Паруса Востока («Тарпон», № 1–2 (27), 2020).

18

«Сквозь льды во имя океана».

19

«Самые знаменитые парусные суда. История парусников с древности до наших дней». Под редакцией Франко Джорджетти. М., 2004. С. 104–107.

20

Беседовал Андрей Кирсанов. Печатается с разрешения журнала YachtRussia.

21

Agent Orange – отравляющее вещество, которое использовалось, в частности, армией США во время войны во Вьетнаме. – Прим. ред.

22

Долгая транзитная остановка в промежуточном пункте путешествия. – Прим. ред.

23

Текст интервью печатается с разрешения Т. Р. Грачевой с сохранением стиля от 4 апреля 2021 года, Москва.

24

Местная противовоздушная оборона. – Прим. ред.

25

Зажигательные бомбы. – Прим. ред.

26

Традиционная арабская смесь с кунжутом. – Прим. автора.

27

Особый тип арабских стихов. – Прим. автора.

28

На волнах Назаре («Тарпон», № 4 (29), 2020).

29

Jet ski – водный мотоцикл, который также принято называть гидроциклом или аквабайком. – Прим. ред.

Content

Андрей Кирсанов
Парус в горах. История о тех, кто живет там, где другие не выживают

Отзывы на книгу

Вместо предисловия

Часть 1 Крайние точки на карте

Глава 1 Иордания. Начало пути арабиста-востоковеда

Глава 2 Корни

Глава 3 Первый раз у океана

Глава 4 Тянь-Шань. Шторм в горах

Глава 5 Австралия. На пути к Зеленому континенту

Глава 6 Камчатка. Удивительный Дальний Восток. 2012 год

Глава 7 Новая Зеландия (Апрель – июнь 2013 года)

Глава 8 Бункер. История Роджера из Окленда

Глава 9 Португалия. На краю Европы

Глава 10 Бег. Горы. Перемены

Глава 11 Гогланд. На рубежах Балтики

Глава 12 Возвращение в Австралию. В поисках волн

Глава 13 Чудо Алтая

Глава 14 К нам едет Чемпионат!

Глава 15 На Святой земле

Глава 16 Первая поездка в Сирию

Глава 17 Озера среди заснеженных вершин

Глава 18 Очарование Севером Мурманск. 23–26 января 2022 года

Глава 19 На волнах неизведанного

Глава 20 Персидский залив

Часть 2 Герои нашего времени

Глава 1 Льюис Пью. Заплывы во льдах

Глава 2 Сэр Робин Нокс-Джонстон

Глава 3 Акмарал Баталова. Делая невозможное

Глава 4 В блокадном Ленинграде. Интервью с Тамарой Грачевой

Глава 5 Александр Панов и фрегат «Штандарт»

Глава 6 Насыр Абу Нассар. Гуманитарный лагерь на юге Ливана

Глава 7 Владимир Падохин. Летчик, облетевший весь мир и ставший яхтсменом

Часть 3 Люди большой воды

Послесловие

Благодарности

Примечания