Паскаль Наварро

Модно, сексуально, бессознательно: психоанализ стиля и вечной проблемы «мне опять нечего надеть»

Pascale Navarri TRENDY, SEXY ET INCONSCIENT: REGARDS D’UNE PSYCHANALYSTE SUR LA MODE

© Presses Universitaires de France/Humensis, 2008 Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

© Наумова И., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Благодарность

Я благодарю Жана-Филиппа Азюлэ, Оливье Балле, Лею Коэн, Паскаля Жоли, Фредерику Лелан, Люс Мельшьор за любезное разрешение включить в это эссе отдельные сведения, касающиеся их лично, а также выражаю благодарность Алену Левамису за работу со статьями на английском языке и Патрисии Валле, руководителю центра документации Музея моды в Марселе.

Предисловие

Натянув «старые добрые джинсы» в выходной день, собираясь заняться спортом, я забегаю за ремнем в модный и хорошо знакомый мне бутик, где иногда покупаю себе одежду. Любезно обменявшись со мной приветствиями, молодая женщина, директор магазина, смотрит на меня с таким видом, который можно было бы расценить как «любезный, извиняющийся и строгий», и спрашивает, известно ли мне, что вот уже несколько месяцев как никто не носит джинсы с завышенной талией. Я отчасти растеряна, словно этот вопрос возвращает меня с небес на землю.

Действительно, я смутно припоминаю, что сейчас в моде заниженная талия, но я не сообразила, что утверждение «никто не носит джинсы с завышенной талией» может иметь настолько безусловный характер. Вместо того чтобы пуститься в объяснения по поводу предполагаемой уместности моих джинсов по отношению к виду спорта, которым я собиралась заняться в тот день (верховая езда = удобная и не обязательно «стильная» одежда), я решаю, что еще одни брюки помоднее не станут лишними, и выхожу из бутика с джинсами с заниженной талией той марки, «которую следует иметь», и с подходящим ремнем…

Меня не покидает ощущение, что я отчасти предала свои старые джинсы… и я испытываю некоторое замешательство, подпитываемое разными мыслями другого рода, так как мне не слишком по вкусу подобные изменения в силуэте, а затраты, показавшиеся в тот момент вполне естественными, оказались все-таки непредвиденными.

Когда я приезжаю в спортивный клуб, мое изначальное место назначения, ко мне подходят совсем юная девушка и ее друг, с которыми я обычно беседую лишь на спортивные темы. Они тут же замечают, что на мне джинсы «X», не ошибаясь как в бренде, так, впрочем, и в цене, сопровождая все это комплиментами и восхищенными комментариями и высказывая свое мнение о том, как выглядит одежда, а также о цене, словно она неотделима от джинсов, что меня, скорее, удивляет. Затем девушка мило замечает, что верхняя часть моего наряда не подходит к джинсам, но подсказывает, как это можно исправить. Однозначно, достаточно одного взгляда, и все или почти все сказано.

И вновь я спокойна и безмятежна насчет того, насколько «модно» то, что на мне надето. В этой связи мне приходит на ум процитированное психоаналитиком Флюгелем высказывание философа и социолога Спенсера: «Ощущение, что ты идеально одет, приносит порой покой, который не может дать сама религия»[1].

Итак, несколько недель спустя я вхожу в модный бутик, чтобы купить подходящую блузку. Встречающая меня и помогающая мне в выборе очень молоденькая продавщица вдруг весьма любезно заявляет (Ах! В конечном счете подобная любезность кажется мне слегка подозрительной!), что хочет просто кое-чем поделиться со мной: она увидела на мне джинсы «Х», но… талия совсем никуда не годится, потому что в данный момент ее нужно очень сильно утягивать, и тогда она живо советует мне найти хорошую портниху…

Я выхожу из бутика довольная тем, что получила «верную» информацию, но вновь в замешательстве. И замешательство мое еще сильнее оттого, что через несколько недель я, из уст другой продавщицы, узнаю, что такие джинсы нужно носить с подвернутым краем…

Как я смогла отказаться от собственного, подходящего мне образа, поменяв его на другой, менее удовлетворительный, на мой взгляд, и так внезапно отречься от того, что почитала своим стилем (как это определяет Гари Харви, модельер фирмы Levi’s: «Действующий на подсознание язык, влияющий на то, как вас воспринимают»[2])? Почему же этот новый взгляд со стороны, подкрепленный осведомленностью о процессах, протекающих в обществе, которые я не сумела вовремя оценить, превалирует над моим привычным взглядом на себя и другими соображениями?

Как и многим из нас, мне достаточно часто в течение нескольких часов приходится мерить шагами улицы своего города в поисках сезонной одежды либо листать модные журналы, получая при этом большое удовольствие или испытывая легкое чувство вины за то, что в них погружаешься значительно легче, чем в некоторые научные журналы, представляющие для меня безусловный интерес и обладающие явным приоритетом.

Мне также случается, открыв свой гардероб, убеждаться, стоя перед заполненными шкафами, что мне «нечего надеть», испытывая при этом довольно неприятное чувство, вместо того чтобы расхохотаться в ответ на столь нелепые с точки зрения объективности речи.

Возможно, идентичность той, что произносит эти слова, под угрозой и ей чего-то недостает, но чего? Что становится решающим в столь иррациональной ситуации, так это представление о себе, внезапно расходящееся с тем, к чему человек стремится. Ты упрекаешь свой гардероб в разношерстности, в том, что он «вышел из моды», что он больше не современен, как с неустанным постоянством твердят нам журнальные статьи.

Наши внезапные сомнения не подчиняются сезонам, создается впечатление, что речь идет совсем о другом, а именно о желании ощутить на себе новый взгляд, как свой собственный, так и посторонний, о той особой связи между внутренним миром того, кто модно одет, и внешним и внутренним миром тех, кто таким образом опознает его. Это визуальная инвестиция в настоящее, где должно разыграться какое-то новое действо.

Отнюдь не испытывая раздражения из-за того, что меня могут причислить к числу тех, кто не ощущает этого инстинктивно и кому приходится следовать за внешними проводниками, я посчитала необходимым присмотреться к данной теме поближе.

Зачем писать психоаналитическое эссе о моде?

Очень немногие психоаналитики осмелились исследовать данную область, даже если отдельные выдающиеся личности, такие как Джон Карл Флюгель[3] (1930) и Эдмунд Берглер[4] (1953), положили этому начало. Может быть, такая нерешительность объясняется тем, что для психоаналитиков тема моды обладает привкусом легкомыслия, совершенно неуместного для тех, кто ежедневно имеет дело со сложностями психической жизни и с тем, что находится за гранью очевидного с первого взгляда?

И правда, как перейти от богини, отмеченной поверхностностью, «богини видимости», к психологии глубин бессознательного? Не происходит ли это из-за самой ее сущности, эфемерности? Между тем основатель психоанализа подчеркивал, что «с точки зрения времени ценность эфемерного заключается в его редкости»[5]. Объясняется ли подобная нерешительность природой нашего видения?

В связи с этим вспомним, что, развивая свое учение, Фрейд, основатель психоаналитического метода, постепенно создавал рамки или условия, благодаря которым психоаналитик скрывался от пациента. Этот порядок было первым проявлением вопроса о необходимости фрустрации для психической работы, словно на заре психоанализа понятие «видеть – быть видимым» представляло собой препятствие, которое, впрочем, не было полностью обосновано теорией Фрейда.

Это также означало полное признание важности взгляда, тем более что легко можно представить себе, что высказывания Фрейда о «самых красивых» женщинах[6] относились, в частности, к его молодым и прекрасным пациенткам, позволившим ему разработать начала теории психоанализа.

В настоящее время вопрос психоаналитической работы лицом к лицу, связанный с расширением показаний к психоанализу, когда оба участника «видят» друг друга, притягивает еще большее внимание к значению взгляда в арсенале психоаналитика.

Объясняется ли редкость исследований о моде также и тем, что в психоаналитическом поле можно рассматривать моду как один из второстепенных аспектов среди множества проявлений телесного нарциссизма? Даже если эстетика и творчество неразрывно связаны с модой, то, казалось бы, хорошо, что порой, стоя рядом с ними, она не выглядит «бедной родственницей» на том, что можно было бы назвать психоаналитической шкалой ценности творчества.

Сегодня историки, социологи, журналисты либо экономисты, пишущие о моде, без колебаний прибегают к психоанализу для того, чтобы обогатить свое понимание этого феномена. Но до последнего времени к психоанализу обращались главным образом тогда, когда мода становилась откровенной демонстрацией сексуальности, чтобы он предоставил базу для понимания, в частности в связи с проблемами эксгибиционизма и фетишизма.

Сейчас тональность меняется, и писатель Патрик Морьеc может сказать: «Мода работает не как сущность, а как психологическая функция»[7]. Теперь речь идет о том, чтобы задаться вопросом об идентичности и овладении видимостью, об ограничении повторяемости, даже пагубной зависимости.

Эти вопросы чаще всего тревожат, настолько «система моды»[8] кажется встроенной в ту беспощадную и безумную логику, где коммерческие императивы хладнокровно манипулируют нашими хрупкими и подчиненными индивидуальностями. Может быть, мы недооценили тот факт, что язык моды – это язык императива, которому подчиняются и которого избегают. Тогда речь идет скорее о тирании, чем об удовольствии, в сущности, довольно непростом, где нужно следовать велениям[9] моды, быть in (внутри) или out (вовне), быть настороже, выдерживать внешнее влияние или отбиваться от него…

«You just feel it!» Мода – ты ее просто чувствуешь[10]

Если императив, действующий в области моды, проявляется и позволяет выстраивать гипотезы относительно своеобразной работы над идеалом собственного «я», то у моды есть и другая сторона, и эта самая сторона культивирует связь c тайнами чувственности и восхваляет своего рода инстинкт… Весьма сложный инстинкт, говорящий тому, кто, как он думает, обладает им, не «Мода – я ее вижу», а «Мода – я ее ощущаю».

Итак, это тот инстинкт, который, возможно, больше занят переменами, разрывом, нежели содержанием. На основе этого инстинкта создается элита, характеризующаяся не измеряемым дарованием, как, к примеру, абсолютным слухом в музыкальной области, а субъективной способностью «чувствовать» моду. Следовательно, неотделимое от данного феномена непостоянство делает его исследование особенно сложным!

Желание соединить императив, чувственность и ритм, которые движут языком моды, увлекает нас в область неосознанного стремления, энергии, обладающей неудержимой тягой, источник которой находится внутри и представляет собой требование работы, навязанной психическому аппарату.

Какие влечения или, скорее, какие комплексы влечений задействованы в моде? Как, с первого взгляда поняв, как работает скопическое влечение[11] [или влечение взгляда], характерное для эксгибиционизма-вуайеризма, мы прокладываем путь, который, начиная с имитации и идентификации, мало-помалу приводит нас к тому, что мы выстраиваем то, чем являемся, и собственный внешний вид? Внешний вид, принимающий порой весьма странную конфигурацию, если судить о нем по крайним случаям с анорексичными личностями в моде, по «метросексуалам», адептам приобретения фирменной одежды любой ценой либо fashion victims [жертвам моды]!

Не ведя систематической работы по этим разным аспектам, я лишь попытаюсь проанализировать самые чувствительные точки, те, которыми в наше время, когда так часто слышишь об обрушении культурного «сверх-я», обозначают различные способы колебаний категорий и границ. Именно в тесной связи с данным контекстом я, как психоаналитик, хочу рискнуть и докопаться до психических корней вечно эфемерного счастья быть модным.

1

Крайняя необходимость моды: прикосновение взглядом

«Я не знаю, что такое уязвимость». Если абстрагироваться от способного вызвать улыбку или раздражение оттенка гламурной философии, разговор между бывшей манекенщицей и супругой Николя Саркози, экс-президента Франции Карлой Бруни и Карлом Лагерфельдом (опубликованный в Figaro Magazine по случаю выхода фильма, посвященного этому модельеру) мог бы указать путь к размышлению о двух проблемах.

Проблеме того особого взгляда, которым является взгляд моды – в данном случае воплощенный в лице одного из самых талантливых современных модельеров, – и проблеме связей этого взгляда с той незащищенностью, которую мы чувствуем, становясь объектом внимания других людей.

Карл Лагерфельд отстаивает свое право на возможность говорить о себе, не раскрывая ничего из своей личной жизни, свободу что-то сообщать и, напротив, не сообщать в средствах массовой информации, при этом не ощущая себя скованным рамками жанра исповеди звезды. Также эта статья[12] может быть воспринята здесь и сейчас как фрагмент рассказа, имеющего своего рода мифическое значение.

После довольно лаконичных высказываний насчет того, каким образом рассматривать отношение к другим людям, Карла Бруни подчеркивает, что Лагерфельд был очень любимым ребенком. А тот отвечает: «Да, почти непонятным образом: у меня были сестры и сводные сестры, но родители любили только меня, я был центром мира, это было потрясающе… Сестры жили в пансионах, а я делал то, что хотел». И дальше: «Между тем люди говорили, что моя мать была жестокой; но она была и того хуже: она была ироничной».

Затем, отвечая на вопрос о красоте своей матери и вспоминая о ее личности: «Она считала, что была самой красивой светской женщиной… Она никогда ни для кого ничего не делала, я никогда не слышал, чтобы она говорила „спасибо“, но она обладала волшебной властью превращать кого угодно в раба». И еще: «Все боролись за то, чтобы нравиться ей. Именно поэтому я говорю так быстро. Она повторяла мне: „Поскольку ты собираешься нести всякую ерунду, говори быстрее, мы не должны терять время…“ Что касается моей сестры, то мать находила ее славным ребенком, но однажды она вынуждена была признать ее глупой и больше не интересовалась ею».

И еще дальше, с иронией, достойной этой «странной матери», предложив воспользоваться услугами дерматолога тем, кому не по себе в «шкуре мужчины», он добивает: «Я также ненавижу это выражение: любовь слепа. Для этого есть очки…» А здесь уже могла бы пригодиться помощь окулиста… И точно, разве необычный дендизм Карла Лагерфельда не подчеркивают темные очки, с которыми он расстается лишь изредка?

Вероятно, мы, наконец, можем понять, какую роль они играют: они служат ему для защиты, он носит их, видимо, для того, чтобы помешать любви прикоснуться к нему и ослепить его; но при этом он рискует уступить безразличию, которое, как он утверждает, является его главной проблемой…

Защита может быть признаком или причиной губительных последствий, потому что тот, кто был для своих родителей «центром мира», в конце этого интервью дойдет до того, что примерит на себя высказывание художника Пауля Клее: «Я все любил, все перепробовал, был всем, и теперь я – ледяная звезда».

Уязвимость и «защитные очки» моды

Здесь Лагерфельд предстает перед нами в образе персонажа и человека, зачарованного матерью, обладавшей инвазивным эгоизмом, женщиной, мимолетный взгляд которой следовало заслужить и дрожать под ним… Матерью, взгляд которой не упадет ни на что, если мгновенно и решительно не привлечь его, и которая подводит своего ребенка к тому, чтобы он, если хочет больше чем на секунду задержать на себе ее внимание, демонстрировал бы ей сокровища новизны и творческой активности.

Таким же образом через свои дефиле и свои творения Лагерфельд играет с нашими взглядами, которые нужно поймать, пусть даже ослепив нас яркостью того, что он демонстрирует. Потрясающим примером, доведшим этот эффект до высшей точки, стала зимняя коллекция высокой моды дома Chanel в 2006 г.: по словам одной редакторши модного журнала, белый цвет был до того ослепителен, что любой, кто находился на подиуме, где дефилировали манекенщицы, чтобы вынести его сияние, обязательно должен был надеть темные очки.

Таким образом, в некотором смысле можно сказать, что за каждой новой коллекцией мастера скрывается жесткий материнский взгляд, безусловно, гораздо более значимый, чем взгляды обожателей и критиков, и след внутреннего диалога с беспощадным идеалом. Можно даже рискнуть и представить, что с подобным внутренним идеалом Лагерфельд, подобно Пигмалиону, выводит на сцену другой аспект старой партии, бросая мстительный и возрождающий вызов своей матери.

Действительно, возможно, манекенщицы, которых он переосмысливает в духе времени, стирая с них всякий налет «глупости» – что, по его мнению, было причиной изгнания его сестер, – одевая их и выстраивая в ряд, как в пансионе, стали, наконец, достойными взгляда его матери, которая на мгновение, может быть, забыла бы о своем безжалостном безразличии, чтобы полюбоваться их стремительным проходом по подиуму?

Желание быть на виду – борьба с безразличием?

Одним из краеугольных камней моды служит наше желание открыть глаза на новое, желание, которое, в свою очередь, преследует главную цель: открыть глаза тому, кто на нас смотрит. Откроет ли кто-нибудь глаза на нас?

Каждый из нас когда-либо переживал неприятный опыт (легкую нарциссическую травму, сомнение в своем праве быть в центре мира, во всяком случае, нашего семейного мирка), когда мы, находясь в коллективе, пересекаемся с кем-то, кого мы узнаем, но кто не видит нас. Это отсутствие узнавания всегда вызывает множество сомнений у того, кто его ощущает.

Не стали ли мы, в связи с этой «не-встречей», невидимыми, как привычные предметы обстановки, которых мы больше не замечаем?[13] Являемся ли мы частью декора, если у того, кого мы видим, закрыты глаза? Или же он не свободен, чтобы смотреть на нас, он чем-то озабочен? Что у него в голове, раз он не видит нас?

Отсюда возникает вполне законная мысль попросить моду обеспечить нас эффективными и новыми сигналами, которые не дадут нам раствориться в толпе. Потому что, если абстрагироваться от телесных различий (рост, телосложение, цвет кожи и т. д.), то у тех, кто на нас смотрит, первое впечатление создается по одежде, которую мы носим.

Речь идет именно об обмене взглядами, обмене, где на карту ставится более или менее абсолютная, или более или менее крайняя, в зависимости от истории каждого, необходимость быть замеченным, узнанным, отличимым, то есть вызывающим восхищение или зависть.

Не говорит ли молодая манекенщица Лиза Энгель, анализирующая особенности своего ремесла, о похожей на эту, пережитую некоторыми с большой остротой ситуацию, описывая взгляд того, кто следит за модой, и мгновенность того, к чему он побуждает?

«Всего лишь несколько секунд – и ваша осанка, ваша жестикуляция, выражение лица, походка уже испустили тысячи визуальных сигналов, автоматически декодированных, вновь записанных, переведенных, проанализированных и интерпретированных тем, кто стоит перед вами. Еще до того, как вы вымолвили хоть словечко, человек, который смотрит на вас, уже испытывает некие ощущения по отношению к вам. Он уже знает, являетесь ли вы тем, кого он желает встроить в свое чувственное, эмоциональное, профессиональное, личное пространство…»[14]

Таким образом, перед модельером стоит задача найти вариант, способный не быть банальным для безразличного взгляда, в режиме «ничего не произошло», который уничтожил бы новизну видения. В частности, чтобы бороться с этой закрытостью из разряда привычки, уже известного, своего рода «дежавю» и заранее предвиденного, обязательным условием, по всей видимости, становится создание нового.

Именно закрытые, безразличные глаза тех, кто смотрит, не видя, стремится распахнуть и пробудить мода. И если мы настаиваем на ее бессмысленности, то не для того ли, чтобы защититься от ее значимости, согласно механизму превращения в собственную противоположность, которому нас научил процесс мечтания?

Итак, взгляд тех, кто следит за модой, выявляет нашу уязвимость, когда нас одновременно видят и не видят, противоречие, при котором желание существовать для другого проявляется с самого первого взгляда, вызывая срочную необходимость сигнализировать о себе, словно желая защититься.

Первые взгляды

Визуальное восприятие гораздо раньше, чем язык, занимает основополагающее место в нашем отношении к другим людям, отношении, связанном с базовой пространственной фиксацией, распознаванием идентичного и отличающегося. При этом постепенно создается образ самого себя и других людей, который нам позволят воспринимать все наши сенсорные и двигательные центры.

В психической деятельности «глаза воспринимают не только изменения внешнего мира, важные для сохранения жизни, но также свойства объектов, посредством которых последние возводятся в ранг объектов любовного выбора и являются притягательными»[15], и такая двойственная конструкция приводит к важным последствиям.

Кроме того, визуальный образ сразу же вызывает вопрос у того, кто смотрит и сам подвергается осмотру, и у того, кто на него смотрит. Так происходит изначально невзаимный и разбалансированный обмен.

Незамедлительно становящаяся носителем загадок неразрывная пара «видеть – быть увиденным» и ее влияние на нашу психическую конструкцию умножает ситуации, при которых сомнения рискуют одержать верх над уверенностью, причем самым непримиримым образом. Это отмечает Жерар Бонне[16], констатирующий также, что в скопическом влечении существуют три разные формы удовольствия: удовольствие видеть себя, удовольствие смотреть, удовольствие демонстрировать.

В нашей повседневной жизни обмен взглядами, к которому мы стремимся, несет на себе отпечаток тех, кем мы глубоко прониклись с самого рождения. «Новый» взгляд на себя, как предлагает мода, возможно, является поиском и желанием вновь обрести тот взгляд, которым смотрят на нас с момента рождения и в ранние годы детства, когда мы еще были самым новым «творением» в жизни наших родителей и открывали глаза на мир.

Действительно, некоторые составляющие главных будущих отношений появляются с самого первого момента жизни. Такое раннее развитие визуального восприятия в человеческих отношениях подчеркивается Фрейдом, который в работе «Я и Оно»[17] еще раз настаивает на первенстве визуального восприятия и его близости к бессознательным процессам в реестре одновременно более общем и более неуловимом, чем язык.

Механизмы, управляющие визуальным восприятием, можно исследовать на разных уровнях с самого рождения. Например, хорошо известен процесс запечатления (или импринтинга)[18], подчеркнутый этологами, который отлично проиллюстрировала история об утенке Конрада Лоренца (едва вылупившись из яйца, утенок, который видит в первую очередь Лоренца, тут же, с первого взгляда, опознает его как свою «мать» и эмоционально прочно привязывается к нему).

И хотя мы еще мало что знаем о сложности этих механизмов в человеческой природе, нам тем не менее известно, что у ребенка все сенсорные полюса активируются в разное время: именно обоняние, а также слух и осязание, вероятно, первыми участвуют в процессе.

Визуальное запечатление как будто существует даже в том случае, если оно не преобладает, может быть, по причине незрелости зрительного аппарата при рождении, из-за чего новорожденный видит очень расплывчато. Но зрение также является первым сенсорным полюсом, которым овладевает младенец.

Например, в промежутке от двух до четырех месяцев он прерывает общение, отводя глаза, если устал[19]. Не для того ли, чтобы мгновенно успокоить переживание ярких сенсорных ощущений, которым он подвергается с момента рождения?

По мнению психоаналитика Дональда Мельцера, «красивая и преданная мать представляет, как правило, для своего красивого младенца сложный объект, сенсорный и инфрасенсорный интерес к которому полностью овладевает им. Его бомбардирует ее внешняя красота, сконцентрированная, как и следует, на груди и лице, при этом и то и другое выглядит еще более сложно из-за сосков и глаз, вызывая страстное эмоциональное переживание, являющееся результатом его собственной способности визуально воспринимать эти объекты как „красивые“»[20].

Наряду со способностью младенца видеть существует также способность тех, кто на него смотрит: сложные взгляды, одновременно информативные и эмоциональные, любовные и восхищенные, но также внимательно следящие за состоянием ребенка. В первое время родители бессознательно оценивают ребенка с разных точек зрения, он становится для них источником радикально новых эмоций.

Счастливые или несчастливые расхождения между тем, что более или менее смутно ожидалось, и тем, что присутствует в реальности, вызывают разного рода удивление. Начиная с первых опытов общения и первых удовольствий, когда уже можно «есть глазами» или «не сводить глаз», организуются объекты и цели скопического влечения, парциального влечения, опирающегося на зрительный аппарат, что обеспечивает психическое удовлетворение, такое как видеть и/или такое как привлекать к себе внимание.

Первые звезды, нарциссическая полнота

Первые материнские и отцовские взгляды были уже подготовлены к появлению ребенка мечтаниями и разнообразными осознанными и неосознанными мыслями. Когда будущая мать занимается приданым для ожидаемого ребенка, она тем самым впервые одевает свое воображаемое дитя, ребенка, порожденного ее нарциссизмом.

Первые наряды для малыша неотделимы от предваряющих материнских взглядов: взглядов на своего идеального ребенка, на то, что она желает увидеть в нем, на то, как она представляет его в физическом плане и не только в нем, это взгляд на существо, которое она скоро произведет на свет. Но что происходит, когда оно появляется «по-настоящему»?

Нас часто забавляет способность родителей новорожденного приходить в восторг от красоты своего младенца. Центр внимания, звезда, его (или ее) величество, тот или та, кто простым фактом своего существования и ничего для этого не делая, кроме как пребывая в этом мире, пользуется восхищенным и восторженным вниманием и от кого больше ничего не требуется: вот что мы представляем собой в первые дни своей жизни! Нет ли в нашем очаровании звездами чего-то такого, что могло бы происходить из нашего собственного воображаемого воспоминания о том, как мы сами были полноценными звездами?

Во взгляде родителей малыш, вероятно, ощущает и «видит» именно ту силу притяжения, которой он воздействует на них, которая придает ему сложную новизну, поскольку несет в себе ожидания, связанные с предшествующим ему прошлым. Можно вообразить, что свет этого восхищенного родительского взгляда обладает особым блеском, проистекающим из своего рода «временного преодоления» реальности. Преодоления, потому что на самом деле новорожденный ребенок гол, а его выживание полностью зависит от окружения, и кажется, что подобной ситуации объективно мало кто позавидует…

Может быть, именно этого «преодоления реальности» мы затем добиваемся всю свою жизнь: вызывать восхищение, становясь «новым», становясь носителем всевозможных фантазий, свободным от всех внешних ограничений, которые нам позднее навязываются, таких как подавление влечения к вуайеризму и эксгибиционизму; а также освобождаясь от реальности преходящего времени, оставаясь в состоянии своего рода блаженной непосредственности.

Фрейд, упоминая о младенческой жизни Леонардо да Винчи, говорит о «любви матери к своему младенцу, которого она кормит грудью, за которым ухаживает и который является чем-то, что вызывает значительно более глубокую эмоциональную привязанность, чем ее последующая привязанность к подростку»[21]. Для Фрейда эта сильная любовь служит источником сублимации в живописи Леонардо да Винчи и, в частности, в картине «Джоконда».

На более общем уровне эти первые звездные моменты, когда нарциссическая полнота кажется, прежде всего, внутренней, несмотря на то что она переносится и подпитывается тем, что ребенок ощущает в восхищенном блеске родительских глаз, могли бы стать одной из основ определенного типа отношения к моде, когда новизна и восхищение находятся в центре очень эгоцентричного визуального удовольствия.

Эти взгляды, «предшествующие» отказам от влечений, даже могут сохранить силу, которая продолжает присутствовать в психике спустя многие годы, и тогда восприятие самого себя как звезды может остаться фантастической целью, особенно действенной в увлечении модой.

Зеркало: игра или непреложный императив

Затем на протяжении детства визуальное общение младенца с его окружением организуется и структурируется. На стадии зеркала, согласно концепции психоаналитика и философа Жака Лакана[22], в первый год жизни ребенок способен, глядя на образ самого себя и находя поддержку во взгляде извне, формировать нарциссическое удовольствие вокруг своего телесного «я».

Он идентифицирует себя с совершенным образом, отраженным в зеркале, и наслаждается. В этот момент детский нарциссизм на некоторое время совпадает с узнающим взглядом другого человека, и, вероятно, создается совершенная фигура, идеал собственного «я», состоящий одновременно из детского всемогущества и взгляда другого человека, в котором ребенок выискивает себя.

Таким образом, в этот основополагающий момент закладывается формирование «я» и его отношения с идеалом. Лакан настаивает на непримиримом характере этой связи с того момента, как она устанавливается между собственным «я» и воображением.

Однако под влиянием этого образа ребенок также чувствует свое несовершенство, потому что ощущает, что не полностью совпадает с тем, что от него ожидают, с идеалами своих родителей и среды.

С одной стороны, это несоответствие происходит из сложности родительских фантазий и из того, что, при первом общении, содержит в себе элементы сравнения между реальностью и фантазиями. Реальный ребенок никогда полностью не соответствует мечтаниям своих родителей, и малейшие, а иногда очень глубокие расхождения могут броситься им в глаза; иногда реальность даже разочаровывает их, заставляя осознать явное неисполнение собственных бессознательных желаний.

Так в той или иной степени выражается вся сложность их восхищения и неоднозначность их отношения к ребенку, и этот в значительной мере бессознательный язык станет носителем загадки для ребенка.

С другой стороны, необходимых для будущей самостоятельности отречений и приобретений не бывает без борьбы с ощущением детского всемогущества. Однако привыкание к реальности в значительной степени зависит от визуального восприятия, являющегося важнейшим инструментом ориентации в окружающем мире: удаленность предметов от ребенка, организация пространства, взгляд в сторону родителей, обозначающих границы и опасность, принятие того, что неприемлемо…

Из ощущения ребенком несоответствия своим собственным нарциссическим удовольствиям, к которому ему придется адаптироваться, возникает зов, неопределенное ожидание. Отсюда, по мнению психоаналитика Женевьевы Морель[23], «его страстное стремление на протяжении всей жизни ко всему, что могло бы усовершенствовать этот образ и сделать его желанным».

Именно этот комплекс сложных расхождений, смешивающий очень разные категории, и в значительной степени категории бессознательного, делает необходимым подход к зеркалу в поиске того «образа», который, наконец, будет удовлетворительным, вобравшим в себя чувства и зыбкие психические реальности.

Возможно, именно в этом возвратном движении, через мини-достижения, которых оно дает возможность добиться – образ сорванца, а затем образ молодой модной студентки или очень сексуальной молодой женщины, – и приобретает свой смысл следование моде.

Травматичные воспоминания

Более соблазнительный, более оживленный материнский взгляд, в зависимости от того, чем он окрашен, либо, напротив, взгляд, менее располагающий к тому, чтобы быть перехваченным, как показывает пример Карла Лагерфельда, возможно, вынуждает ребенка вызывать эффект удивления для того, чтобы притянуть его к себе и позднее породить такие фантазии, как: «Она узнает меня в толпе, и ее глаза засияют».

Мысль о том, чтобы спровоцировать новый взгляд, принудить к этому взгляду, то есть вызвать удивление, озарить другого человека благодаря самому себе и в ответ почувствовать себя необыкновенным, может даже превратиться в цель. Однако, когда дальнейшая жизнь не приносит достаточного удовлетворения, это стремление может принять ностальгический характер или порой даже травматический оборот, когда интериоризация отдельных взглядов преждевременно сгущает драматические события.

Мария Б. давно работает в сфере моды и думает, что ее тяга к одежде, образу, манере, а также ее интерес к истории моды связаны с воспоминанием ее раннего детства. Она рассказывает об этом одновременно с достоинством и без всякой напыщенности: эмоции, которые охватывают ее, когда она вспоминает об этом, едва ощутимы, и чувствуется, что ее отчаяние во время того обмена взглядами осталось неизменным.

Ей было примерно три с половиной года, возможно четыре, когда отец, в виде исключения, заставил ее подняться на переднее сиденье своей очень красивой машины и подарил несколько платьиц, которые она и сейчас может описать во всех подробностях.

Совсем маленькая девочка устремляет очарованный взгляд на платья, когда с заднего сиденья машины выглядывает улыбающееся лицо молодой женщины, а отец объясняет, что платья купила для нее его новая подруга. «В этот момент, – говорит она, – я подумала, что предаю свою мать». И это чувство вины больше не покинет ее.

Отцовская мизансцена, по всей вероятности устроенная для того, чтобы встреча с будущей мачехой сочеталась с удовольствием от получения новых вещей, подействовала на Марию Б. как ловушка, когда ее очарованный взгляд тут же был продублирован впечатлением, что она совершает непоправимую ошибку. И даже если при воспоминании об этом ей кажется, что она отнюдь не проявила смущения, она очень дорого платит за свое непреодолимое очарование этими платьицами.

Все происходит так, как если бы это воспоминание сгустило ужасное воздействие на совсем маленькую девочку, которая, возможно, в тот самый момент осознала, что ее мать действительно умерла. Девочку, чувства которой – в сценарии, когда ее отец словно хочет убедиться в ее соучастии, – вдруг внезапно подвергаются одновременному влиянию воспоминаний о той, что больше никогда не сможет взглянуть на нее, и очарованности подарками другой женщины, живой и улыбающейся замены, которая с жадным ожиданием смотрит на нее, одаривая платьями.

То, что Мария Б. сегодня работает в области моды, – не случайность. Теперь в ее распоряжении находятся платья, которые она выбирает в красивых витринах. Услуги, предлагаемые ею своим клиенткам, не ограничиваются советами по стилю и не оцениваются в деньгах, и можно вообразить, что в своих повседневных разъездах, когда она видит других женщин, сражающихся с собственным взглядом на самих себя, она лучше, чем кто бы то ни было, может помочь им сделать выбор, не попадая в ловушку.

Возможно, важность моды заключается также в том, что она позволяет разработать искусный язык наших самых глубоких, а иногда также самых интимных переживаний, интерпретируя их через мелкие штрихи в духе времени…

Через эффект сублимации нашего прежнего опыта, через его настойчивое влияние на самое актуальное в настоящем мода напоминает нам о прошедшем времени, делая возможным сиюминутное возвращение назад, благодаря чему можно легче пережить отречения, на которые пришлось пойти и которые проявились в вариациях взглядов на самих себя.

2

Подражание, соперничество, угроза клона?

Для всех, кто интересуется механизмами моды, феномен подражания занимает центральное место, а для некоторых, как, например, для этнолога Мари-Кристин Натта[24], он даже является «первейшим условием». Уже в своей работе Le rêveur nu [ «Обнаженный мечтатель»] Джон Карл Флюгель отмечал: «Основополагающая черта человека – подражать тем, кем он восхищается и кому завидует»[25]. Но когда мы слышим утверждения о центральном месте подражания, немедленно встает вопрос о соперничестве.

Таким образом, мода сразу же требует оценивающего взгляда по отношению к другим; можно желать быть похожим на модель и в то же время отличаться от нее, подражать иконе моды, но для того, чтобы доказать свое превосходство над равными себе. И эта особого рода связь между подражанием и соперничеством иногда может принимать конфликтный характер, как я смогла убедиться на примере долгое время остававшихся для меня загадочными замечаний одной моей знакомой.

Подражание и соперничество

Однажды, когда я случайно столкнулась с ней на улице, эта высокая женщина со статью модели – которая, как мне, впрочем, было известно, интересовалась модными брендами – окликает меня и, явно нервничая, говорит, показывая взглядом на другую очень высокую и очень trendy [модно] одетую женщину: «Посмотрите-ка на моего клона, можно подумать, что она подражает мне!»

Если бы она поинтересовалась моим мнением, я сказала бы ей, что схожесть скорее объясняется их ростом, цветом волос и стрижкой, чем подобием их нарядов. Но ее полный гнева и пренебрежения тон не оставлял места для дискуссий.

Казалось, то, что больше всего ее беспокоило, было из разряда «угрозы клона». Безусловно, клона ее самой, но это напрямую заставляло усомниться в собственной идентичности и реальности ее собственной жизни; подражание, объектом которого она себя ощущала, не принося никакого удовольствия, выводило ее из себя. Оформилась угроза того, что, в сущности, их невозможно различить, в результате чего уничтожилась одна из главных целей моды и, отодвинув на задний план очевидный вопрос о подражании, дало о себе знать непримиримое соперничество.

Иногда атмосфера подражания может быть совсем другой. Во время одного сеанса молодая пациентка с завистью и восхищением рассказывает мне об эффектном кожаном мотоциклетном комбинезоне, который носит Ума Турман в фильме Квентина Тарантино «Убить Билла»: «Вот что мне хотелось бы носить, я мечтаю об этом! Ума Турман великолепна, и потом, какая она сильная и в то же время сексуальная женщина!»

Благодаря ассоциациям, связанным с фильмом, с желтым костюмом и актрисой, за жизнью которой она следила по журналам, мало-помалу ей стало казаться, что комбинезон стал символом «фаллической» женщины: женщины, которая, как мужчина, вместе со своими соратниками как будто вступает в беспощадную борьбу, женщины жестокой, вовлеченной в садомазохистские сценарии, в которых она раз за разом исполняет разные роли.

Во время этого сеанса, когда молодая женщина в присутствии своего психоаналитика – служащего одновременно инструментом идентификации и «используемого как воображаемый объект-партнер» – может проработать разные сценарии, раскрывается психическое пространство репрезентаций: желтый комбинезон является частицей, открывающей путь к самым разнообразным фантазиям и идентификациям в данный момент времени. Своей защитной ролью он обязан не только прочной коже, из которой сшит, но главным образом тому, что спасает молодую женщину от яркости ее фантазий.

Это пространство реализации представлений позволяет ей мелкими штрихами составить суждение о жестокости, которую она подспудно ощущает, и раскрыть свое желание быть защищенной. То есть то, что могло бы показаться простым желанием подражать знаменитой актрисе, является сложным феноменом, выход которого на психоаналитическую сцену открывает возможности психической проработки.

Постепенная разработка модной идентичности

Сам принцип моды, ее частая и регулярная сменяемость соответствует конструкции психики, благоприятствуя в небольших дозах попытке существовать и что-то делать в течение коротких промежутков времени, дающих возможность постепенно выработать идентичность. Эфемерность того, чем является мода, придает этой активности большую схожесть с игрой: словно мы, играя, наряжаемся в принцессу или в байкершу, но лишь на короткое время.

Многие женщины восприимчивы к глубоко игривому характеру моды, которая, дабы таковой и оставаться, должна быть обратимой, как приемлемая игра, которую можно остановить когда захочется и заново начать по-другому[26]… Способность принимать эфемерность служит конструированию психики, направляя к текучести и нестабильности; в этом смысле мода является деятельностью, особым образом связанной со временем и жизненными переменами.

Подражание – это основополагающая психическая деятельность, а что касается природы визуальных аспектов, она, вероятно, берет свое начало в аутоэротическом удовольствии смотреть на себя и удовольствии от того, что на нас смотрят. Мы стремимся воссоздать с целью присвоения то, что изначально спровоцировало наше собственное визуальное удовольствие, пережитое нами, когда мы страстно восхищались хорошо одетыми, значимыми и великолепными взрослыми людьми, которые занимались с нами, когда мы были детьми.

Признаки власти взрослых мгновенно передавались через их внешний вид и, следовательно, через одежду. Представления об авторитетных персонажах и высшем классе тех женщин или мужчин, которые вызывают восхищение, вполне могли в наших фантазиях о славе быть связаны с этими первыми королями и королевами, которыми были наши родители или взрослые, на которых нам хотелось походить и с которыми хотелось соперничать.

Сказки и чудесные истории, лежащие в основе детских переодеваний, являются вариациями на тему часто роскошно одетых сказочных персонажей, где всегда встает вопрос о сложных отношениях между взрослыми и детьми, чем-то вроде сна наяву, версиями мифических элементов – носителей наших скрытых фантазий.

В этом отношении серьезность, с которой дети и их матери относятся к смене нарядов, способна убедить в важности игры, которая может привести отдельные личности к желанию вновь обрести это удовольствие во взрослом возрасте.

Так, певица Вероника Жанс заявляет: «Мне также необходимы парики, костюмы, возможность, предоставляемая оперой, влезть в шкуру какого-то персонажа, почти детское удовольствие от переодевания. В опере становишься кем-то другим, словно освобождаешься от себя самой, и не существует никаких границ»[27].

Другая великая певица, Сандрин Пьо, утверждает: «Мне кажется, что я выбрала свою жизнь, дошла до конца того, чего мне хотелось достичь. В моих мечтах была только музыка, было также желание носить платья принцессы…»[28]

В тот день, входя в кондитерскую, я замечаю в очереди девочку примерно лет семи-восьми в длинном розовом платье и остроконечной шляпе. Я абсолютно не удивлена, так как только что закончились школьные занятия и сегодня Масленица. Но серьезный и почти грустный вид ребенка интригует меня. Поэтому я подхожу и делаю ей комплимент по поводу ее восхитительного платья. На секунду ее взгляд веселеет. Она смотрит на меня так, словно проверяет мою искренность, а потом очень твердо говорит, что, вопреки тому, что я могла бы подумать, это не платье феи, а платье принцессы. Я впадаю в замешательство от пылкой тональности этого объяснения.

По правде говоря, у меня ничего подобного и в мыслях не было, я не воображала ничего особенного по поводу ее наряда. Но я явно ошибалась! Видя, что я заинтересовалась, девочка страстно принимается объяснять мне, что, разумеется, у нее «шляпа как у феи», а также такой цвет платья (что касается шляпы, это безусловно, но я была бы не столь категорична относительно цвета платья), но лиф платья и фасон с поясом отлично могут «подойти принцессе».

Я ощущала в ней такое смятение, что поспешила утешить по поводу цвета и пояса (остерегаясь говорить о шляпе…), в результате чего она немного успокоилась. (Вероятно, она провела ужасный день рядом со своими немного придирчивыми и не слишком милосердными к ее костюму подружками!)

Только потом она с легкой улыбкой приподняла свое длинное платье и показала мне туфельки: у нее были очень узнаваемые туфельки феи Динь-Динь из диснеевского мультфильма о Питере Пэне: здесь я не могла промахнуться! И она сказала мне, что да, у нее туфельки феи, но платье принцессы было слишком длинное и их не было видно! Мы расстались добрыми друзьями, а вновь заигравшая на ее устах улыбка навела меня на мысль о том, что наша короткая беседа не прошла без пользы.

Эта история подтверждается тем, что в вас видят принцессу не потому, что вы думаете, что одеты как принцесса: нужно также иметь достаточное количество отличительных признаков, связанных с данным статусом. В этом отношении совершенно необходимы аксессуары, они служат характеристикой высшего класса, будь то знать былых времен или современные звезды.

Мода и семейный роман

Таким образом, игры моды продолжают наши детские игры с одеждой, игры с игрушечными наборами одежды, а также, для множества девочек, игры с одеждой своей матери. Некоторые блогерши с нежностью вспоминают:

«Сначала я получала удовольствие от игры: большой чемодан, наполненный старыми шмотками, вечером по вторникам можно было переодеваться в кругу подруг. Жюли наряжалась в цыганку, Валери – в принцессу, а я – в медсестру. Мы вели себя как на шопинге. А потом, мало-помалу, я стала более требовательной! От старых маминых платьев я перешла к тому, что стала получать удовольствие от шопинга. Я наконец покупала то, о чем мечтала: платья с блестками, чтобы они сверкали в ночи, джинсы с цветочной вышивкой на весну… Моей единственной навязчивой идеей было не стать немодной. Карманные деньги, которые мне давали родители, позволяли мне делать такие покупки. Я была красивой, стильной, я была модной!»[29]

Какие-то «старые материнские шмотки», разнообразные переодевания, которые можно совершать с их помощью (медсестра, цыганка, принцесса…), а затем воспоминания о сказках нашего детства ложатся в основу стремления к новым нарядам, когда девочки подрастают.

Также иногда в этом могут участвовать другие истории, те, что порождали особого рода мечтания (в которых, например, родители не были родными, а лишь подобрали брошенного знатными родителями ребенка), так как престиж, ранг, необыкновенные события – это то, что часто встречается в бесконечных хрониках, из которых состоят жизнеописания наших современных звезд, обильно комментируемые в глянцевых журналах.

Этот «семейный роман»[30], главные аспекты которого исследовал Фрейд, является фантазией, связанной с разочарованием детей в своих эмоциональных ожиданиях по отношению к родителям, которыми они восторгаются и желают, чтобы те всецело любили их. К этому разочарованию также присовокупляется разочарование от осознания того, что родители не обладают таким престижем, как можно было подумать.

Ситуация, когда становитcя невозможно представить себя как всемогущего в сердце своих всемогущих родителей, вообразить себя брошенным ребенком, подобранным затем реальными родителями, позволяет сконструировать для себя идеальную семью и стать ее чудесным отпрыском с удивительной судьбой, благородное происхождение которого, возможно, однажды будет признано.

Сны наяву, из которых состоит этот роман, развиваются на протяжении детства, но могут остаться, как средство спасения перед лицом разочарований реальной жизни, и иногда даже давать повод для довольно забавных вариаций: «Мои родители думают, что кто-то, должно быть, перепутал ребенка в роддоме, вопреки бросающемуся в глаза фамильному сходству, так как никогда, вообще никогда они не могли бы представить себе, что будут иметь подобную дочь: помесь Чудо-женщины и Уэнздей из семейки Аддамс»[31].

В этом смысле показательным является пример Коко Шанель. У нее была склонность к мифотворчеству, и, возможно, одна из ее главных «выдумок», касающаяся ее отца, берет свое начало в одном варианте семейного романа, спровоцированного событиями, произошедшими в ее детстве.

Мать Коко Шанель, потеряв в 32 года здоровье от тяжелой жизни, состоявшей из работы по дому и шитья, умирает от туберкулеза. Отец, странствующий торговец трикотажем и нижним бельем, бросает ее, как и ее четырех братьев и сестер. Ей всего 12 лет, и она оказывается в пансионе, откуда выйдет только в 18 лет, не имея никаких известий об отце, которого она никогда больше не увидит.

Она скажет и даже попытается сообщить в одной своей абсолютно выдуманной письменной биографии, что ее отец разбогател в Америке: возможно, это был способ разом стать дочерью необыкновенного человека (тогда как на самом деле он был торговцем трикотажем) и пережить, посредством воображаемого богатства, невыносимую боль от того, что ее бросил отец?

Можно сказать, что в истории жизни Коко Шанель этот «семейный роман» безусловно является фантазией о ее происхождении, но он также содержит определяющие элементы ее идентичности, которые проявятся в реальной жизни. Эта воображаемая конструкция, ведущая от материнского шитья и отцовской галантереи (откуда она позаимствует свои украшения в виде бутонов и тесьму) к богатству, несомненно способствовала трансформации несчастья и разочарования в мировую известность и славу.

В моде также существует этот аспект романтической игры с идентичностью, так как то, что нам предлагает какая-либо мода в конкретный момент, особенно в последние годы, часто заключается в том, чтобы нацепить на свою одежду новую «бирку» идентичности – идентичности модельера.

Можно задаться вопросом, не является ли эта новая идентичность, заявляемая подобным образом, способом выставления напоказ символа власти (превращаясь, например, для модника в авторитетного потомка Диора или Босса), а что касается модельера, не становится ли он сам восхитительным титулованным лицом, вдохновляющим «семейные романы моды»?

Джон Гальяно в предисловии к книге Камиллы Мортон «Как ходить на высоких каблуках»[32] говорит именно об этом, когда пишет о госпоже Мортон: «Она ходит по острию моды, находясь на линии огня… Мода – это ее жизненная энергия. Это истинная дочь Гальяно».

Что касается современных модных дефиле с их ритуалами и великолепием, то они иллюстрируют этот момент по-другому и, возможно, нацелены на то, чтобы представлять двор новых королей и королев: носить их одежду и афишировать бренд, вероятно, равносильно обновлению наших фантазий, связанных с желаниями выглядеть престижно.

Разве не об этом говорит журналистка Мари-Пьер Ланлонг, замечая, что некоторые торжества в честь открытия магазинов «воспламеняют модников, которые скорее предпочтут быть плохо одетыми, чем вообще не появиться на этих бессмысленных вечеринках, организуемых модными домами с тем же усердием, что бал в Версале во времена Людовика XIV?»[33]

Фантастическое единомыслие

Не за горами идея самовоспроизводства одновременно как у модельера, так и у того, кто следует моде, так как именно он решает, носить ли какое-то имя в модный сезон, эту новую и временную бирку идентичности. Но ни модельер, ни тот, кто носит его творения, до конца не верят в фантазию, которая стерла бы все различия между поколениями.

Модельер всегда признает, что работает в доме, где до него царствовал предыдущий творец, дело которого он унаследовал, чтобы реализовать свои собственные идеи. И вопрос наследия встает даже перед теми, кто создает свой собственный модный дом: когда модельер использует для своего дома собственное имя, действительно можно подумать, что он таким образом желает восстановить изрядно потрепанную в семейном романе репутацию своего настоящего отца, вводя его в славный круг великих имен моды.

Это плетение семейных романов, уравновешенное самовоспроизводством, видимо, соответствует подразумеваемому фантастическому единомыслию модельеров и fashion-addicts (модников). Именно этим единомыслием стимулируется желание носить вещи того, а не иного модельера, так как не все «семейные романы моды» одинаковы.

«Девушка Лакруа» не пробуждает те же самые мечтания, что «девушка Гуччи», особенно если это девушка, по версии Тома Форда, работавшего в доме Gucci. У одной – солнечная нежность королевы или Мадонны, у другой – эротический соблазн равнодушной распутницы.

Таким образом, новая временная идентичность влечет за собой весь воображаемый сценарий, позволяющий исследовать разные идентификации и соперничество в «историях», которые могут служить конструированию нашей реальной психики. И эти истории модельеров, брендов и звезд передаются в прессе, телевизионных выпусках, посвященных моде.

Так, Патрисия часто видит, как в ее бутик входят женщины с журналом под мышкой, с конкретной фотографией одетой определенным образом звезды с той или иной сумкой в руках. Эти клиентки, говорит она мне, хотят такую же сумку, такое же платье. Нравится ли им самим эта вещь, иногда представляется несущественным, и порой можно задаться вопросом, не является ли то, чего они желают, предметом желаний другого человека, в данном случае звезды, которая его носит, будь то платье или сумка, о которых идет речь…

Звезды играют роль посредников: как и королевы нашего детства, они по-прежнему издали кажутся идеалом благодаря своей исключительной судьбе, роскошной жизни и бесчисленным возможностям… Как подчеркивает философ и социолог Эдгар Морен: «Они живут очень далеко, очень высоко над миром смертных»[34].

Следовательно, обладание аксессуаром, который носит звезда, означает, что вы принадлежите к ее клану, ее семье, следуете в ее фарватере: во взрослом возрасте мы хорошо понимаем, что наши родители – не герои, которыми они казались нам в детстве, но сохранить отпечаток того времени в том, чем позволяют нам восторгаться образы звезды, приятно. С одной поправкой: для того, чтобы эта мечта устояла, когда мы станем взрослыми, необходим намек на реальность.

С учетом этого многочисленные несчастливые истории звезд, несомненно, способствуют тому, что наши идеальные фантазии становятся парадоксальным образом более приемлемыми перед лицом реальности внешнего мира и психической реальности. Они позволяют добавлять в наше восхищение долю неоднозначности по мере того, как короли и королевы нашего раннего детства превращаются в более реальных родителей.

И та роль, которую играют сплетни о звездах – упоительные комментарии об их безвкусице, промахах в выборе одежды, об их огорчениях, их пагубных зависимостях,– делают их более доступными. Тем более если звезда может упасть с пьедестала prima assoluta [первой в истории], ее исключительный жизненный путь позволяет мечтать о возвращении к великолепию, это мечта о нарциссической полноте.

Все это также создает форму близости, позволяющую нам идентифицировать себя с ними, так как нелегко подражать абсолютно счастливой звезде, а аксессуары не приносят счастья! Подобные недостижимость и несовершенство предохраняют нас, таким образом, от слишком прямого соперничества, которое порой переносится с трудом.

От соперничества к клонированию

Чувствительность к социальному неравенству начинает подвергаться испытаниям, начиная со школы, легче всего она определяется по одежде.

Юная Софи Ф. вместе с подругами попросила о встрече с директором, потому что хотела, чтобы в колледже ввели обязательную форму. Она была разгневана: она считала крайне несправедливым, что некоторые девочки ее возраста, приходя на занятия, страдают из-за нарядов других девочек, потому что у тех недостаточно денег на модную одежду.

Такая инициатива может показаться довольно удивительной со стороны девушки из очень обеспеченной среды, которая, если бы пожелала, могла бы войти в число красивых и модных подростков своего колледжа. И когда ее спрашивают, какова ее мотивация, то по ответам очень быстро понимают, что к этому взрыву эмоций ее подводит идеал равенства возможностей и эмпатия к девочкам из ее колледжа…

Она заявляет, что мода ее мало интересует: «Это ерунда по сравнению со всеми проблемами планеты». Сама она, как и ее родители, одевается достаточно сдержанно.

Утверждение, что феномен, подтолкнувший ее обратиться прямо к директору, несущественен, может показаться парадоксальным. Несколько девочек, которых опросили по поводу этой истории, полностью разделяют позицию Софи и восхищаются ее смелостью, настаивая при этом на последствиях различий внешнего вида для отношений с мальчиками.

Из сказанного ими стоит запомнить следующее: девочка может хотеть модное платье, «чтобы определенный мальчик не сводил с нее глаз, а у нее было бы право выбора, и даже чтобы все мальчики смотрели только на нее, а она смогла бы выбирать».

Здесь мы имеем дело с соперничеством, которое можно назвать классическим, когда под личиной социальных различий скрывается сексуальное соперничество. И то, что начинается здесь, впоследствии будет только нарастать.

Таким образом, можно повторить вслед за Флюгелем, что соперничество остается главнейшим принципом моды, и предположить, что поступок Софи продиктован более или менее осознанной мыслью о том, что некоторые девочки лишены благ, необходимых для «честного соревнования».

Итак, Софи просит директора, взрослого и ответственного человека, упорядочить женское соперничество в стенах колледжа, даже избежать его с помощью школьной формы, что во время занятий позволит свести на нет социальные различия и физические достоинства. Это своего рода призыв к приемлемому дресс-коду, чтобы противостоять соперничеству, произрастающему из модели братской конкуренции.

В этот поворотный момент, между окончанием периода латентности[35] и изменениями, характерными для полового созревания, в результате такого демонстративного обращения к третьему лицу создается промежуточное пространство, в котором смягчаются прямой визуальный эффект и его чувствительные аспекты.

Personna Grata, называющая себя в своем блоге «fashion addict» [страдающей пагубной зависимостью от моды], добровольной жертвой самых модных тенденций, утверждает: «Я – парадокс сама по себе: одинокая, потому что непонятая большей частью обитателей этой планеты». Затем она поясняет, что, к несчастью, ревность по отношению к ней мешает иметь подруг и что она боится вызвать зависть. Это отрицание того, чего она желает, но чему не может противостоять?

Подражание и соперничество не всегда вписываются в тот реестр, где частью истории, которая может случиться, является другой человек, и порой «абсолютно одинокое» «я» остается перед лицом как будто доминирующего «соперничающего» мира. Тогда атмосфера соперничества меняется. Именно это происходит в модном романе Лолиты Пий[36] «Хелл». Никакой попытки избежать соперничества, здесь оно доминирует и заявляет свои права.

С самых первых строк этой сказки о зле, причиняемом богатством и модой, юная героиня с энтузиазмом описывает огромные траты, которые она совершает, чтобы быть модной, сравнивая их с тем, чем располагают бедняки.

Немалая доля получаемого ею удовольствия вытекает из этого сравнения: «Я больше времени провожу, рассматривая витрины на улице Фобур-Сент-Оноре, чем вы работаете, чтобы удовлетворить свои скромные нужды»[37]. Восхваляется власть денег, позволяющая не заниматься ничем, кроме как покупать самые роскошные супермодные вещи.

Впрочем, Хелл предстает перед нами как продукт нарциссического триумфа: красивая, молодая и гламурная и ради собственного удовлетворения полагающая, что вызывает зависть. Между тем те, к кому она обращается в начале книги, ее воображаемые читатели, «полные зависти к ней бедняки», затем совершенно исчезают из романа, поскольку единственными возможными партнерами в этой «игре» соперничества остаются те, кто находится в такой же ситуации, что и она.

В отличии от примера Софи, в романе «Хелл» все происходит так, словно территорией конфронтации является не школьный двор, а ограниченная группа подруг и друзей, принадлежащих к клану таких же людей, как и героиня.

И действие романа протекает именно внутри этой небольшой группы очень похожих друг на друга персонажей – идеальных альтер-эго, почти клонов героини. Единственное, что отличает от них Хелл, – это ее непредсказуемый характер.

Ни родители, ни друзья не живут реальной жизнью: друзья и подруги – это одетые по последней моде партнеры по пьянкам, которые в лучшем случае задают тон тому, что совершается в данный момент; а родители, когда (крайне редко) проявляются, обесцениваются, ограничиваясь упреками, не считаясь со сложностью ситуации и оставляя свое потомство в совершенно беспомощном психическом состоянии.

Нет никакой идеальной фигуры в настоящем или прошлом, никакого семейного романа. Мгновенное наслаждение, будь оно от внешнего вида, от социального статуса или сексуальной мощи, лишь маскирует разрушающее Хелл одиночество.

Пресытившиеся престижными брендами роскошной одежды и одинокие герои. Сказочный принц, словно двойное подобие Хелл: он богаче, сексуальнее и умнее ее. Они изнемогают от такого совершенства и таких возможностей, как финансовых, так и на первый взгляд соблазнительных, но определяемых исключительно относительно их превосходства над другими.

Над людьми, у которых они должны вызывать зависть, в результате чего «превосходство» становится единственным идентифицирующим элементом. Впрочем, эта лавина возможностей довольно скоро показывает свою обратную сторону, их подстерегает «беспредельность».

Встреча этих «гламурных» героев начинается с полного любовного слияния, когда над ними витает фантазия о том, что они точно встретили «родственную душу». Затем история этих двух икон моды становится историей «слияния-разъединения», в которой доминирует пустота, контрастирующая с очевидным богатством.

Оставаясь «звездами для самих себя» в непревзойденной «визуальной аутосексуальности», которая отдаляет их, они очень скоро теряют влечение друг к другу, несмотря на все новые роскошные аксессуары, которые, как им казалось, должны были вызывать взаимную зависть.

Угроза клона становится реальной: будучи двойниками с нечистой душой, для которых нет ничего важнее вещей, герои вступают в соперничество, которое подкрепляется не желанием обольстить, а настоятельной необходимостью определить очертания самих себя: «Я важен, если кто-то другой завидует мне и хотел бы быть мной». Этот процесс раскрывает провал идентификации, и желание оставаться модным становится последним оплотом, мешающим избежать угасания желания.

Таким образом, звезды, модельеры и гламурные журналы, вероятно, служат средством, препятствующим подобному обнищанию. Отсутствие отличного от себя идеала усиливает эффект принуждения самому стать собственным идеалом. То есть «самому стать звездой», как предлагают сегодня некоторые рекламные кампании, не настолько желательно, как кажется, в том смысле, что эта фраза подспудно подразумевает стирание внешних ориентиров для самого себя.

Звезды и модельеры абсолютно необходимы, если они служат удобным напоминанием о прошлых ситуациях, как персонажи сказок для взрослых, которыми мы стали; некоторая форма доступа к третьей стороне дает возможность поиграть с модой и вариациями связанных с ней сплетен.

Зато, если «бренд» становится единственным ориентиром, то он быстро приводит к исчезновению организующего начала, подкрепленного историей, а его приключения недостаточно для того, чтобы обеспечить эпический размах. Когда доминируют или даже берут верх дуэльные столкновения, вариация приобретает количественный характер, измеряясь кучей денег; она скорее навязывается, а не выбирается, и личное поле интерпретации сводится к нулю.

Тогда человека затмевает аксессуар, обозначающий его, и есть риск, что этот аксессуар превратит в клоны всех, кто носит такой же… И желание избежать этой угрозы превращается в бесконечный бег с препятствиями.

3

Завораживающие или тревожащие модели

Глядя, как они стремительно выходят на подиум, словно их подгоняют, как будто нехотя соглашаясь на то, чтобы на них смотрели, двигаясь странным и прерывистым шагом и с отсутствующим видом, мы, вероятно, могли бы предположить, что они чем-то раздражены или заведены с помощью какого-то механизма, как кукла из сказок Гофмана…

Отличаясь от ведущих манекенщиц 80-х годов прошлого века, настоящих гламурных див, с лукавым взглядом игравших на своей недосягаемости, сегодняшние модели – до такой степени удивительные существа, что кажется, будто их отличают одни лишь специфические размеры, слишком далекие от самых распространенных у женщин параметров.

Эти странные женщины, на которых мы, возможно, страстно желаем походить в модный сезон, могут многое рассказать нам о самих себе и о нашем отношении к моде. Раскроют ли они свои истинные стремления к утонченности до полной неестественности?

«Тонкое и легкое, как бабочка, тело»

Ана Каролина Макан, очень красивая бразильянка, начала свою карьеру в 18 лет, и тогда она весила 51 кг, а ее рост составлял 173 см (одно агентство тогда сочло ее полной). Когда в 21 год она закончила свою карьеру, она весила 40 кг: ее остановила смерть. В обществе история Аны Каролины произвела эффект электрошока, отчасти благодаря журналисту Paris Match Давиду Де Байи[38], в статье которого описывается сошествие в ад этой девушки, ее переход с подиумов и от дефиле в больничные палаты и к смерти.

Ситуация не столь «типичная», какой могла бы показаться: речь идет не о том, чтобы продолжить длинный список «несчастных» знаменитостей, едва добравшихся до вершин и погрязших в алкоголе или наркотиках. Здесь мы имеем дело с прагматичным проектом ребенка, решительно настроенного стать моделью, зарабатывать деньги и обеспечивать свою семью, который сразу же попадает в сложные обстоятельства, где худоба, работа и деньги связаны вместе.

В исследовании, опубликованном в журнале Independent, процитированном журналисткой Франсуазой Широ[39] в ее статье в газете Monde о гонке за крайней худобой, одна из манекенщиц заявляет: «Единственное, что в нашей власти, – это соблюдать диету».

Социальное происхождение Аны Каролины также имеет значение, и не только потому, что романтический и трагический рассказ о судьбе красивой бедной девочки, продающей свое тело «дьяволу моды», должен вызвать сочувствие. В основе лежит то, что она в родной для нее среде не смогла найти помощи, которая позволила бы ей посмотреть на мир моды и его экономическую выгоду с долей отстраненности. Выгоду, которую, несомненно, проще расшифровать и уменьшить ее значимость в семейном и социальном окружении таких «топовых» моделей, как Клаудиа Шиффер или Карла Бруни.

Эта символичная история губительных последствий анорексии вызвала шумную реакцию профессионалов от здравоохранения. Таких как, например, профессор психиатрии Филип Жеамме, который в интервью газете Figaro[40] настаивает на тревожных последствиях чрезмерного преклонения на подиумах и в журналах перед худощавостью, даже истощенностью, как главного фактора окружающей среды, способного стать первопричиной анорексии.

В этом смысле Ану и всех тех, кто в подростковом или постподростковом возрасте, для того чтобы оставаться худыми, питается яблоками, помидорами и самыми разнообразными пилюлями, можно было бы назвать реактивными жертвами анорексии.

Их болезнь, несомненно, является реакцией на популярное требование крайней худобы и, по-видимому, отражением недостатка идентификации, выражающегося в повышенной чувствительности к самым разрекламированным в средствах массовой информации популярным трендам, как отмечает доктор Сильви Руер-Сапорта: «Чем большее значения придают худобе, тем сильнее она притягивает»[41].

Доминирующие стереотипы, оценивающие худощавость и привлекательность, вероятно, определяют сознательные или бессознательные формы, которые принимает их идентификация. Трудно сказать, стали бы эти молодые женщины анорексичными без современного диктата моды…

Ведь если ментальная анорексия – это психическое заболевание, гораздо более древнее, чем данная мода, то до недавнего времени она не считалась второй причиной смертности среди подростков. И худощавость, ставшая идентифицирующим ориентиром у молодых людей, особенно женского пола, в эпоху, когда парадоксы сливаются воедино (так как проблема ожирения детей тоже волнует государственное здравоохранение), ведет игру против природы, которая под видом «моды» становится довольно жестокой.

Визуальная аутосексуальность

В этом смысле очень познавателен роман Лорен Вейсбергер «Дьявол носит Prada»[42]: в нем показано, что тирания худобы – это не только диктат, навязанный сторонним «авторитетом», но также «самовоспроизводящийся» группой лейтмотив, если речь идет о «внешнем облике». Почти на каждой странице повторяются рассуждения о весе, талии и пище, причем с самого начала книги.

Молодую героиню, потерявшую несколько килограммов после дизентерии еще до того, как она встретилась с ужасной Мирандой Пристли, директрисой модного журнала Runway, сотрудницей которого она хочет стать, отнюдь не заботит ни будущее содержание важного для нее собеседования, ни состояние усталости, связанное с недавно перенесенной болезнью.

Она заявляет: «53 кг и рост 177 см – это физическая форма, отлично подходящая для того, чтобы добиться места в модном журнале»[43]. Однако она претендует не на место топ-модели, а на место ассистента редактора! Все происходит так, как если бы «условия», при которых необходимо быть худой, распространялись на другие сферы деятельности и обязательным был только вес «бабочки»… И это только начало.

Наша героиня, приступающая к новой работе, описывает женщин, с которыми там сталкивается: «Роскошная девушка с кожей цвета черного дерева… Просто-напросто очень тощая… Несмотря на полуобнаженность, ей удавалось выглядеть невероятно модно и сексуально»[44]. Почти на каждой странице мы встречаем тонких, высоких и выглядящих сексуальными благодаря роскошным вещам молодых женщин, причем «сексуальность» всегда ассоциируется с «оголенностью» и «худобой».

Кажется, автор не находит лучшего способа описать то, чем является сфера моды: «Рост всех этих молодых женщин, средний возраст которых составляет 25 лет, был 180 см, а вес – менее 55 кг»[45]. Она вкратце описывает группу молодых женщин, о которых идет речь, но главное, то, что сосредоточено на параметрах, там есть: вес бабочки превращается в слишком конкретную метафору насекомого, крыльями которому служит одежда, а в центре находятся нитевидные, очень калиброванные женщины, похожие на «гусениц»…

Все описания подчеркивают возбужденную визуальную атмосферу, в которую погружены эти молодые люди. И если присутствие мужчин отмечается, то только штрихами: все великолепны, и все гомосексуалисты.

Традиционно (и наивно?) можно было бы ожидать, что подобное сборище таких роскошных и сексапильных молодых людей провоцирует всплеск эмоций и страстных сексуальных желаний. Но ничего похожего не происходит: вожделение и любовные чувства кажутся весьма вторичными и оторванными от сексуальности. И именно это отсутствие может вывести на первый план особый статус «сексуальности», который сейчас приводит в движение ядро моды.

Без определенного реального или воображаемого партнера, без учета разницы полов, без того, чтобы поставить вопрос о том, что сексуальность не ограничивается чисто визуальным восприятием, эта характеристика, обозначающая то, что может вызвать смутное и всепоглощающее желание, превращается, строго говоря, в «визуальную аутосексуальность». И это абсолютное преобладание зрения над осязанием и речью вызывает ряд вопросов с типом либидо, который здесь напрашивается.

Таким образом, если в романе «Дьявол носит Prada» сексуальность кажется вторичной[46], то другие виды побуждений, связанные с речью и зрением, занимают важное место, и автор не без юмора рассказывает о провокации, заключавшейся в том, чтобы побаловать себя не бескалорийным супом…

Я подчеркиваю это потому, что отметка на шкале «то, что принято, и что не принято» отнюдь не считается с реальными физиологическими потребностями и служит лишь принципу визуального удовольствия: не прибавить ни грамма. В этом смысле такое отклонение, возможно, сродни извращению.

Можно сказать, что культ очень худой, очень высокой, очень молодой женщины, умеющей контролировать свой вес, сегодня находится в центре «гламурной» индустрии. И если журналы моды еще не дошли до того, чтобы предлагать хирургические операции для того, чтобы выиграть несколько сантиметров, вроде тех, что навязываются богатым юным китаянкам[47]. Проблемы веса и молодости остаются в центре внимания большинства женских журналов, о которых иногда можно сказать, что в наше время они базируются только на этих двух лейтмотивах, особенно весной!

Идентифицирующий штрихкод анорексичной модницы

«Neither too thin, neither too rich»[48], девиз герцогини Виндзорской, подхваченный Пэрис Хилтон, представляется непререкаемым императивом для fashionistas (модниц). Если приглядеться поближе, можно заметить, что к отрицанию очевидной физиологической реальности этот девиз добавляет пренебрежение по отношению к тем, кто, к своему несчастью, повелся на эти глупые высказывания.

Его заслуга в том, что он отлично подчеркивает подспудно продвигаемую им тенденцию: неукротимое стремление и борьбу за идеал, презирающий реальность (идеал, который тем самым обедняет идентичность того, кто ему подчиняется, вместо того чтобы обогащать новые перспективы), словно желание становиться все худее и худее не грозит смертью, а желание становиться все богаче и богаче зависит от одной только воли, без связи с реальностью внешнего мира.

Устремление, содержащееся в словах «ничто не слишком», оборачивается аскетизмом, и он, не зная границ, становится символом недостижимого идеала: 40 кг бедной Аны Каролины, безусловно, довели ее до смерти, так как, в конечном счете, с точки зрения этого девиза, прежде чем остановиться, можно потерять еще «немного» килограммов, потому что ты никогда не будешь достаточно худой…

И вновь встает вопрос о том, во что превращается традиционная цель эротического обольщения другого человека с помощью модной одежды? Разве один юноша, которому я предложила прочитать несколько страниц из очень популярного журнала мод, не отметил, что модели, в принципе, лишены того, что могло бы ему понравиться, что приводило его в большое замешательство.

Однако в тот момент, когда я пишу эти строки, мне кажется, что происходит некоторое осознание, перечеркивающее процесс, охарактеризованный в одной статье газеты Monde как «диктатура тонкой девушки»[49], или разоблачающее «худобу манекенщиц как нездоровую модель для подражания»[50]. За это берутся отдельные пользователи интернета, высмеивая худобу американской актрисы, модели и дизайнера Линдси Лохан на сайте feed-lindsay.com (питайтесь по lindsay.com), которая, как пишут журналы, «весит 10 миллионов долларов и 48 кг при росте 168 см»[51].

Вес, размеры, деньги – теперь это новый «идентифицирующий штрихкод»? Даже некоторые рекламщики и сами модельеры реагируют на это двусмысленно, как, например, фотограф Тоскани, выставляющий на всеобщее обозрение обнаженную анорексичную молодую актрису. Сейчас это изображение, запрещенное цензурой в Италии, признано Институтом итальянской рекламной самодисциплины «вызывающим шок у всех, и, в частности, у больных», а французское Бюро проверки рекламной продукции формально не рекомендовало его расклейщикам постеров[52].

Одним и тем же манером выставлять напоказ то, что одобряется, и то, что порицается, разве это не наилучший ответ? Не является ли своего рода манией величия представление о том, что послание, которое якобы хотят передать, полностью контролируемо, и не служит ли оно отрицанием силы визуального восприятия, действующего при взгляде на такое изображение?

Выставлять напоказ обнаженную и крайне худую молодую женщину – очень рискованная затея, которая, возможно, подразумевает отрицание смертоносной мазохистской притягательности подобных изображений. Между тем эта притягательность неотъемлема от той патологии, при которой превозносится фетишизация тела в целом.

Ментальная анорексия – не новость, худоба моделей тоже. Твигги, знаменитая манекенщица 60-х годов прошлого века, отличавшаяся экстремальной худобой (ее именем «Тростинка» был назван светильник спартанского дизайна), вероятно, является самой репрезентативной иконой стиля в начале этого движения к худобе.

В качестве одной из причин для оправдания критериев худобы и высокого роста приводят тот факт, что на очень высоких и худых девушках лучше сидит одежда, она лучше ниспадает с них. Одежда сама по себе выглядит на них эстетично. И надо сказать, что трудно спорить с подобным визуальным суждением: оно формулируется через взгляд того, кто таким образом навязывает свое видение женщины и одежды.

Достаточно ли, чтобы модельеры, фотографы и вообще члены модного сообщества до такой степени ценили высоких и ультратонких женщин? Нужно ли, как писатель и дизайнер Колин Макдауэлл[53], видеть здесь связь с гомосексуальностью многих модельеров, идеалом женского силуэта для которых, вероятно, является «the adolescent boy’s shape with the addition of breasts» (силуэт мальчика-подростка с добавлением груди)? Если некоторые специалисты и разделяют эту теорию, все же существует вероятность того, что здесь замешан более сложный механизм.

Андрогинная мода через гибридный перенос?

Когда кое-кто из модельеров доходит до того, что объявляет своим моделям: «Ну вот, я берусь за это»[54], можно вообразить, что женщина, лишенная ярко выраженной женственности, охотно идет на фантасмагорическую операцию. «Творец-кутюрье» показывает тем самым, что передает отдельные черты своего собственного идеализированного телесного нарциссизма, создавая женский гибрид «творец-модель», с которым он сможет слиться на время торжества собственного «я».

Благодаря андрогинной поддержке своей манекенщицы модельеру, вероятно, удастся в течение короткого времени осознанно пережить одно из выражений своего нарциссического желания: «То, что я создаю, я надеваю на себя через ее посредничество; в сущности, я задумал это для того, чтобы носить самому».

Как бы то ни было и каким бы ни было искусство, механизмы художественного творчества неоднозначны, и можно предположить, что характер творческой работы, связанный с подобным типом переноса, весьма отличается от того, что задействует уровень прототипа материнского объекта – первичного объекта, который вдохновляет творчество.

Когда, например, такой модельер, как Ив Сен-Лоран, говорит, словно грезит наяву, в то время как работает над платьем для дефиле: «Я вспоминаю о шарфе, который надевала моя мать, он был из органди, как эта ткань», мы имеем дело со встречей после разлуки и переносом путем воспоминания.

Смокинг, созданный Ивом Сен-Лораном, давал возможность сыграть на «мужском-женском началах», это был намек на женщину, решившую на один вечер подчеркнуть двусмысленность своей мужественности. Сейчас андрогиния как будто должна проявиться в самом теле, потому что «гибридный перенос», возможно, больше не довольствуется одной лишь внешностью «на время ношения наряда».

Наряду с идентифицирующим стилем, прибегающим к модельному женскому образу, который, как скрытый след, вновь приходит на память, когда мы видим манекенщицу, речь скорее пойдет о более прямой идентификации, даже о проекции. Теперь сам модельер, так же как любой человек, дает себе право проявляться в каждой топ-модели. А женщина, чье тело остается на стадии подростка, облегчает этот тип слияния-переноса…

Между тем напряжение – через внутреннее принуждение, которого требует необходимость оставаться очень худой,– не снимается, как корсет, и «коварная замена» этого самого корсета на мускулатуру не проходит без последствий, как отмечает историк искусства и философ Франс Борель[55].

Обратимая и сиюминутная игра с андрогинией сегодня действительно уступает место форме андрогинии через обязательное затушевывание, через нейтрализацию женственности. Что наводит на мысль о том, что формы (скрытой или нет) гомосексуальности, складывающиеся между модельером и моделями, вероятно, выражаются в общей притягательности андрогинии.

Она стала ориентиром, признаком психической бисексуальности[56], которая, в данном случае, вместо того чтобы усиливать ментальную жизнь и влечение – что предполагает не упразднение или обострение половых различий, а их релятивизацию[57], – пойдет, вероятно, по пути нейтрализации.

Что сказать об этом движении? Женщина, «следящая за модой», должна вписываться в очень маленькие размеры, приближающиеся к размерам доподросткового возраста. Не все девушки и женщины анорексичны, но очень многие из них постоянно следят за фигурой. Мы живем в эпоху, когда желание сохранить 36-й [42] размер или поставить перед собой цель добиться его становится самоцелью. Происходит ли это только потому, что в отделах модных магазинов приятнее причислять себя к женщинам, носящим небольшой размер одежды? Сохранить девичью фигуру, будучи женщиной, – вот вызов, который не столь банален, как кажется.

Впрочем, на вопрос одной журналистки: «Донателла воплощает собой женщину Версаче?» Донателла Версаче отвечает не без удивления: «Безусловно, с моей тысячью и одним страхом – быть недостаточно красивой, недостаточно худой, недостаточно совершенной, недостаточно чувственной, недостаточно умной… Я не знаю ни одной женщины, у которой не было бы таких страхов, даже самая потрясающая из манекенщиц находит у себя недостатки. Каждая из нас стремится достичь совершенства»[58].

Донателла Версаче, сестра сверхталантливого модельера, – сама дизайнер и деловая женщина с необычной судьбой. По мере того, что она говорит, становятся очевидными ее приоритеты: сразу за красотой следует худоба! Даже если присутствуют ум и чувственность… Честь спасена!

Стремление к худобе – это стремление оставаться юной, в возрасте до полового созревания, так как физиологически в этот период проявляются половые признаки и, как правило, женские тела округляются. Речь, наверное, идет о том, чтобы сохранить «прежнюю» внешность. И, несомненно, контроль за весом, когда женщина доходит до анорексии, – это «эффективный» способ борьбы с половой зрелостью: никаких так называемых женских форм, никаких месячных, а также никаких признаков материнства.

Таким образом, топ-модель становится как бы воплощением девочки, ставшей женщиной, но создающей иллюзию того, что она не достигла полового созревания. Очень высокий рост создает впечатление, что мы имеем дело со сложившимся человеком, которому, благодаря какому-то трюку, удалось повзрослеть без всякого намека на женские формы.

Гибрид «большой – маленький», «женщины – мужчины», «вешалки – живые женщины». Так модельеры превращаются в современных Пигмалионов для этих странных существ – бабочек, которые иногда обжигают крылья, не выдержав всего объема усилий, которые необходимо приложить…

Вторая телесная и вещественная кожа

Понимание «визуальной аутосексуальности» обогащается пониманием сопровождающей ее худобы и тем, какие вопросы она вызывает с точки зрения анорексии. Эта «сексуальность», которая не направлена на поиск полового партнера, вероятно, свидетельствует о некоторой отстраненности от половой проблемы и желании избежать непосредственных сексуальных моментов половой зрелости, отдавая предпочтение аспектам прегенитальной стадии…

Мода культивирует двусмысленность, и то, в чем предлагается видеть культ «очень-высокой-и-сексуальной» женщины, возможно, является просто отражением проблемы взросления и взрослой сексуальности. Основные предшествующие стадии развития человеческой психики, которые могут оставаться превалирующими, сохраняя при этом энергию парциальных влечений, отражают отказ, отрицание решительного перехода к взрослому возрасту (включая то, что относится к взрослой сексуальности и ее связям с нежностью и любовью).

И этот смутный соблазн ведет к тому, что предпочтение отдается нарциссическому замыканию на себе, возвращающему в те далекие времена, когда для того, чтобы тобой восхищались, не нужно было ничего делать.

Это «ауто», наводящее на мысль о нарциссизме и мазохизме, вероятно, служит элементом уклонения и защиты, скорее щитом, чем призывом к любовной встрече, становясь словно «второй телесной и вещественной кожей», позволяющей дистанцироваться от объекта, его взгляда или призыва.

Эта вторая кожа, наследница мускульной оболочки – согласно концепции, развитой психоаналитиком Дидье Анзье вслед за Эстер Бик,– как будто обеспечивает псевдонезависимость по отношению к объекту[59]. Также притяжение к самым странным манекенщицам иногда берет начало в наших бессознательных попытках гибридизации на фоне реальности тела, и притяжение к искусственности служит ее выражением, а иногда оборотной стороной.

Если рассуждать более оптимистично и принимать во внимание то, что есть лучшего в моде, можно подумать, что, ввиду трудностей человеческого развития и взросления, мода через свои повторяющиеся игры и заклинания позволяет нам представить себе периоды перехода от того, что было прежде (нашего детства, нашего прошлого), к настоящему моменту нашей психической жизни.

Мода, судя по всему, стоит на службе более или менее успешной интеграции перехода к новому и в конечном счете должна постепенно привести к обретению стиля. Этот стиль, возможно, выразит утверждение индивидуальности и того, что она подразумевает, демонстрируя отдельные следы различных совершенных ею переходов, увлекательное конструирование модной идентичности.

4

К новым дресс-кодам?

Быть членом небольшой группы избранников моды, быть похожим на звезду (будь то кинозвезда, певица, представитель элиты), ощущать себя желанным и не беспокоиться о собственной «значимости» благодаря тому, что на вас надето… Почему бы и нет?

В этом тоже предназначение моды, она служит для того, чтобы указывать, что вы принадлежите к небольшой группе сильных мира сего, что это главенство окрашено в цвета самого нежного соблазна, которые должны вызывать желание, или в цвета агрессивности, связанной с властью денег, красоты и «молодости».

Таким образом, желание принадлежать к числу тех, кого замечают, может выглядеть как понятная нарциссическая обеспокоенность. Но так ли это просто? Какие последствия ожидают нас, когда мода становится главным ориентиром, затмевая все остальные?

В офисе требуют подходящий костюм!

Профессор Жан-Филипп А. в изумлении: он видит, как по коридору больницы, где он работает, идет один из его интернов в шортах под халатом и вьетнамках. Это время обхода, и профессор не может представить, что молодой врач войдет в палату, где лежат больные, в подобном виде. Все происходит так, будто наряд этого молодого интерна рискует подорвать необходимую значимость, присущую подобному моменту.

Профессору А. известно (так как мода и ее эволюция ему не безразличны), что в этом году у мужчин в моде вьетнамки и шорты, но ему кажется совершенно неуместным носить такую одежду в подобной ситуации. А когда он попросит молодого человека одеваться для обхода в более классическом стиле, то наткнется на абсолютное непонимание.

Такое непонимание смущает профессора А., он не помнит, чтобы до такой степени пренебрегал дресс-кодом, когда был в том же возрасте, и, идя на работу в больницу, он надевал костюм и никогда не осмелился бы предстать в таком раскрепощенном виде на службе.

Этот молодой человек словно не осознает, что нарушает правила, он относится к этой ситуации так, будто она не требует особого внимания. Эта встреча кажется ему такой обычной с точки зрения того, как одеться, что верх берет личная исключительность, желание «быть модным».

«Небрежность» этого интерна, которая «в моде», и его с виду удивленная реакция (несмотря на то, что на нем надет халат), когда ему напоминают об особом статусе места, где он находится, указывают на своего рода уничтожение традиционного отношения к дресс-коду. То, что он носит халат и обут во вьетнамки, запутывает посылаемые сигналы, так как униформа должна обозначать единственный код, связанный с должностью, а этому молодому человеку можно приписать более или менее осознанную попытку поставить себя «выше всего этого».

Мадам Фредерика Л. работает в известном банковском учреждении. В ее обязанности входит найм молодых сотрудников, и, проведя отбор, она принимает одного из наиболее подходящих кандидатов. Когда она видит, как в ее кабинет входит молодой человек в майке, она, скорее, ошарашена, так как подобный стиль нехарактерен для ее учреждения и для большинства тех, кто добивается приема на работу.

Однако нельзя сказать, что наряд небрежен: кандидат словно только что сошел с экрана, он выглядит как герой фильма об американском кампусе, переживающем бум новых технологий. Тем не менее, убедившись в его профессиональных качествах, рекрутер позволяет себе заметить, что для работы, на которую претендует кандидат, вероятно, придется сменить стиль одежды, она делится с ним своим удивлением от того, что он пришел на важное собеседование в подобном наряде.

Сегодня, когда Фредерика вспоминает об этом эпизоде, ей все еще трудно объяснить реакцию молодого человека: одевшись так, он попытался показать себя с наилучшей стороны, он ни секунды не сомневался в том, что необходимо внимательнее рассмотреть особенности ситуации, в которой он оказался.

Действительно, он надел все «самое лучшее, что у него было», и, подчеркнув, что его одежда не подходит для данной ситуации, рекрутер больно обидела его. Будучи чувствительным человеком, Фредерика все еще сожалеет о своих резких высказываниях (впрочем, заключающих в себе полезное для карьеры этого юноши предупреждение, если он желает работать в этой сфере), удивляясь при этом любопытной эволюции нравов.

С тем же успехом можно привести историю молодого судьи, который, после его перевода в Париж, явился на работу в джинсах и черной рубашке, а ему было сказано пойти и представиться Первому председателю апелляционного суда, повязав перед этим галстук. Несмотря на протесты молодого судьи, его начальство оправдало этот наказ, приведя статью 43 статуса судебного ведомства: «Любое нарушение судьей обязанностей, связанных с его должностью, честью, порядочностью или достоинством, является дисциплинарным проступком»[60].

Простые современные примеры вечного конфликта поколений? Будут ли протестовать те, кому давно за сорок? Ведь они довольно болезненно переносят то, что молодежь не подчиняется правилам, которые они сами себе навязывают уже много лет. Вероятно, при таком раскладе каждый «будет вести свою игру» в конфликте поколений.

Однако в этих историях удивляет то, что молодые люди в недостаточной степени исполняют ту партию, которую от них ожидают на занимаемом ими месте, и для их реакции характерно то, что они настаивают на нормальности своего поведения. Это отнюдь не провокация постподросткового возраста, а, скорее, кажущееся бесконфликтным изменение точки зрения.

«Начальника» изумляет именно то, что молодой интерн мог подумать, что «достаточно было просто надеть халат», и что он был явно удивлен произведенным эффектом. Небывалая ситуация, в которой присутствует двойное удивление, а не классический межпоколенческий бунт по отношению к этикету, расцененному как устаревший и негибкий.

Представляете, если бы мода требовала от интерна, чтобы тот приходил в больницу в строгом костюме с галстуком? Такая ситуация описана в статье журнала The New York Times от 11 октября 2007г.: «After years being out, the neckties is in» (Спустя годы галстуки снова в моде)[61]. Желание носить «самое лучшее, самое современное, самое модное» приходит на смену желанию носить «то, что подходит к определенной ситуации, в которой ты находишься»: дресс-код переключается с представления, связанного с должностью, на то, «что навязывает» мода в данный момент.

Та же направленность наблюдается в рассказе молодой 22-летней американки, повествующей в газете о том, как, желая походить на Джулию Робертс в фильме «Эрин Брокович», чтобы стать идеальным адвокатом, она начала с того, что надела такую же одежду (в фильме Эрин Б. часто меняет провоцирующие наряды, чтобы удачно провести расследование), а затем, чтобы подчеркнуть сходство, сделала хирургическую операцию на груди. Ей тогда было 19 лет, она училась в университете и без колебаний прибегла к пластической хирургии, чтобы осуществилась ее мечта стать адвокатом (как в фильме)[62].

«Потому что я этого достойна!»

Фактически эти молодые люди, которые каким-то образом знают, как адаптироваться к социальным кодам (на протяжении всей их школьной, потом студенческой жизни им приходилось соблюдать некоторые из них!), сегодня подвержены другому очень значимому влиянию: в частности, влиянию звездной моды в том виде, как они ее воспринимают в фильмах, журналах, рекламе, и которая начинает представлять ценность в повседневной жизни.

Кажется, что акцент делается на важности правильного образа самого себя, на «том, что принято», что желаемо: один надевает майку, как самое красивое из одежды, другой считает себя модным, обувшись во вьетнамки, молодая женщина видит себя будущим адвокатом, нарядившись в одежду звезды, и т. д. Здесь исчезает внимание к конкретной ситуации и важности суждения о другом реальном человеке, занимающем иное положение на иерархической или социальной лестнице. Классический дресс-код стирается.

Таким образом, можно сказать, что правильный образ самого себя и соблазнительное тело неявно превалируют над всем остальным. Нарциссический комфорт, повышение ценности тела превращаются в излюбленные «рациональные» инструменты. Все происходит так, будто играющие на человеческой психологии рекламные лозунги типа: «Потому что вы этого достойны» воспринимаются буквально, слово в слово.

Отношения между людьми смещаются к нарциссическому полюсу самообольщения. Хотя обольщение доминирует, кажется, что в нем почти не ощущается озабоченности тем, чтобы привлечь к себе другого человека, часто оно не выходит за рамки собственного «я» и предназначено для себя самого с более или менее прямой ссылкой на звезду, как на идеал для подражания. Чтобы представить себе, что предполагает такая позиция, можно вообразить внутренний монолог человека, который ведет себя подобным образом.

Этот монолог выглядел бы так: «Я соблазняю самого (саму) себя, я должен (должна) чувствовать себя красивым (и красивой) как звезда, это главное условие моего благополучия, а способность соблазнять будет лишь следствием этого и придет сама собой». Происходит своего рода внутреннее короткое замыкание в психике. Это короткое замыкание приводит к двум главным последствиям.

Прежде всего, полюс обольщения собственным образом становится приоритетным. Этот полюс не только формирует первый аспект встречи (вхождение в отношения, за которым могли бы последовать другие, не только визуальные связи), но становится главной осью. Личный образ смешивается с самоуважением (повсеместно приемлемая, но, в сущности, трудно определяемая психологическая концепция), и идея «если я соблазнителен, значит, я что-то значу» превращается в кредо, что обедняет психическую жизнь и даже рискует привнести в нее элемент преследования.

Сохранение любой ценой моложавой и модной внешности становится целью зрелищного представления о себе самом, разыгранного для себя самого, и то, что выдается за отстраненность и свободу по отношению к дресс-коду, подчиняется значительно более тиранической логике… Если «мы того стоим», не значит ли, что «мы ничего не стоим», если больше не следуем моде и недостаточно молоды?

Между тем, если и есть в человеческой жизни что-то неуправляемое и нестабильное, то это телесный образ самого себя. Здесь мне приходит на ум мрачная история Дориана Грея[63], молодого денди, который, под пагубным влиянием очарованного его красотой лорда Генри Уоттона, выражает желание всегда оставаться молодым: его желание сбывается, но день за днем он замечает следы старения на своем портрете.

Его нарциссическое притяжение к совершенству собственной красоты и молодости – при условии, что они остаются неизменными, застывшими, – толкнет его на совершение двух убийств, прежде чем он покончит с собой перед этим портретом, который станет ему невыносим… Здесь желание контролировать свой образ и молодость достигает уровня императива, отражения смертоносного идеала, постепенно поглощающего все остальное.

По сравнению с этим сверхнарциссическим отклонением социальные дресс-коды, вытекающие из культуры, в целом разделяемой всеми членами общества, относятся к категории «сверх-я»[64].

Так же, как и оно, дресс-коды, возможно, играют защитную роль: используя внешнюю ссылку, происходящую из правил общественной жизни, они защищают от столкновения с самим собой с помощью идеального образа самого себя, который всегда несет в себе «недостижимую» защиту, сформировавшуюся на стадии зеркала и обеспечивающую некоторую отстраненность, некоторую благоприятную дистанцию, которая, например, способна привести к внутреннему диалогу с самим собой: «Я хотел(а) бы быть одетым(той) как кинозвезда, когда иду за покупками в магазин, расположенный по соседству, но я отлично знаю, что буду выглядеть эксцентрично в глазах моих детей, значит, я должен(на) отказаться от этого».

Это внутреннее «короткое замыкание», иногда приводящее к тому, что человек становится пленником идеальных представлений, сопровождается коротким замыканием в отношениях с другим человеком через эффект, как правило, бессознательных сопоставления и обесценивания.

Это происходит, когда тот, кто соблюдает подходящий для своей должности дресс-код, неявно подчиняется ему, становится тем, кто идет на компромисс со своим нарциссизмом в отличие от того, кто ставит себя выше правил. Поскольку только кажется, что конфликт отсутствует, порой такое поведение может иметь прямые последствия.

Значительная часть переноса, при наличии иерархического порядка, опирается на возможность двойной идентификации: начальник, старший по возрасту, мастер, способен разглядеть в представляющемся молодом человеке того, кем сам он был в его возрасте, а молодой человек способен увидеть в начальнике того, кем он желает стать. Что происходит, если та или другая сторона больше не способна воспроизвести эту игру?

Границы модного дресс-кода

Мадам Л. и профессору А. нелегко было адаптироваться к такой ситуации и идентифицировать себя в этих «модных силуэтах», чтобы занять положение наставника по отношению к молодым людям в ситуации, которую они сами пережили в начале своей карьеры. Дебютантам тоже нелегко вкладываться в образ старшего по возрасту человека, такой далекий от образа восхищающих их звезд, героев сериала «Скорая помощь» или фильмов об Уолл-стрит.

Красноречивая иллюстрация тому – фильм «Блондинка в законе», симпатичная и занимательная картина о приключениях калифорнийской девчонки, местной модницы, одетой в стиле бимбо, которая из-за любви поступает учиться в Гарвард.

По мере развития сюжета, когда девушку, несмотря на ее необычные и яркие наряды, начинают ценить преподаватели за великодушное сердце и психологическую тонкость, позволяющие ей выиграть важный судебный процесс, мы наблюдаем постепенный переход от киношной «моды бимбо» к одежде молодого адвоката, безусловно модной и сексуальной, но значительно более строгой, чем ее предыдущие наряды: прежде всего, это костюмы профессионала!

Некоторые из наших воспоминаний о людях, например воспоминания о преподавателях, чье присутствие было для нас значимым, их высказывания, а также порой манера одеваться оставляют следы, которые заставляют нас инвестировать в должность, что способно привести к желанию надеть галстук-бабочку в горошек, как у руководителя службы, где вы хотите позднее работать, или, наоборот, к решению, что вы никогда не наденете галстук-бабочку; к фантазии надеть платье с шикарными пышными рукавами, как носила бывшая учительница музыки, и т. д.

Эти следы сильно отличаются от тех, что оставляют идеальные образы звезд, так как они сотканы из реальных отношений, отношений, которые сами по себе напоминают следы еще более давних связей. Однако отправная точка неизменна – это подражание. Но, исходя из этого основополагающего процесса, относящегося к области действий (мы одеваемся, подражая модели), устанавливается более или менее правильная идентификация.

Это гораздо более многообразный механизм, чем простое подражание, связанный со сложной сетью представлений, начиная с внешнего вида одежды и заканчивая глубиной того, что вы переживаете в плане отношений с тем, кто ее носит, или с другими людьми, воспоминание о которых всплывает у вас, когда вы смотрите на эту одежду.

Среди всех историй о моде и дресс-кодах, которые я смогла услышать, самой интересной мне представляется та, что была рассказана совсем молодым человеком, так как развязка ее была неожиданной. Месье Рено С., молодой двадцатилетний пациент, обычно одетый в «джинсы – майку» спортивных брендов, рассказывает мне о двух профессиональных собеседованиях, на которых он недавно побывал с целью найти стажировку, необходимую ему в рамках учебы на инженера.

Первое собеседование проходило на одной из модных киностудий, которая его очень привлекала, а второе – в явно менее «гламурном» кабинете геодезистов. Он сообщает мне, что был принят последним предприятием, но между тем во время беседы я понимаю, что он успешно сдал два «вступительных экзамена», но выбрал второе предприятие. Его выбор меня удивил.

Тогда он говорит, что хотя дама, принимавшая его на киностудии, была одета «гламурно» – в очень модное платье розового цвета с переливами, не скрывавшее бретелек от бюстгальтера и стрингов, – и что собеседование прошло «очень мило» и перспективы были «классными», он сказал себе, что это не лучшее место для того, чтобы чему-то научиться. Другая же женщина, принимавшая его в кабинете геодезистов, показалась ему более серьезной (а предыдущее описание позволяет предположить, что ее одежда тоже была более классической и закрытой).

Почему же сделал такой выбор этот молодой человек, некоторые из вполне понятных высказываний которого, выдвигающие на первый план его сексуальные и любовные ожидания по отношению к молодым женщинам, позволяют, однако, предположить, что его скорее привлекло бы смешение «соблазна, блесток и моды» на киностудии? Разве его возраст и поколенческие различия не должны были бы логически подвести его к «молодым», в данном случае к моде?

Ответ ясен: «Это для того, чтобы чему-то научиться». Он, как и мои друзья, «сорокалетние работодатели», по причине личных идентификаций, несомненно, тоже признал, что должность должна обозначаться определенной одеждой и что тот, кто мог научить его чему-то, был обязан соблюдать некий дресс-код…

Как бы то ни было, любое другое своеобразие одежды необязательно привело бы к тому же результату, а эмоции, с которыми он говорил мне о наряде руководительницы киностудии, навели меня на мысль о том, что в данных условиях успех профессионального обучения мог бы оказаться под угрозой.

В самом деле, здесь мода транслирует слишком откровенное выставление себя напоказ, и, несмотря на притягательность этой непринужденности и «модной» внешности, которую он, может быть, ощущал, чувство бессознательной провокации подвигло его отказаться. Одевшись подобным образом, молодая женщина, возможно, отнеслась с некоторым пренебрежением к своей должности и своему собеседнику: здесь оказались смешанными чувства и смысл!

Дресс-коды, связанные с должностью, одновременно являются опознавательным знаком, отложенным личным выбором, а также выражением обязательной сдержанности. Пиджаки, униформа, костюмы, так называемые подходящие наряды указывают, со стороны того, кто их носит, на намерение дистанцироваться от своего телесного нарциссизма, своей индивидуальности, своей соблазнительности и проявление, прежде всего, готовности соответствовать своей должности.

Тогда почему наблюдается тенденция к замыканию кодов? Скрытая ссылка на идеальный образ в том виде, как она присутствует в моде, вероятно, способствует процессу, который «забывает» о реальности и ее границах больше, чем противостоит им… Стоит один раз поощрить нарциссический идеал, как он переходит все границы. Но даже там, где мы меньше всего предполагаем, нас иногда поджидает сюрприз.

Second life – это виртуальное интернет-пространство, которое сегодня насчитывает несколько миллионов пользователей: смысл в том, чтобы создать «аватар», виртуального представителя самого себя, жизнь которого находится во власти желаний его создателя.

Здесь развивается настоящий параллельный мир с его экономикой и валютой; здесь присутствует множество крупных брендов из разных областей, вплоть до модных бутиков, например Armani. К нему также проявляют интерес некоторые кадровые агентства, и в июне 2007г. крупные предприятия виртуально встретились с кандидатами в сети Second life. Последние были телепортированы в помещения предприятий для собеседования, длившегося от десяти до двадцати минут.

Целью этого эксперимента было доказать, что Second life может предложить интернет-пользователям выходы в реальную жизнь. Можно было бы вообразить, что в виртуальном мире дресс-коды, остатки прежней системы, предназначенной для регресса, полностью неактуальны.

«Игровой характер встречи позволяет разбивать стереотипы и запрещает любую дискриминацию»,– отмечает Янн Офрэ, ответственный по электронному набору персонала компании L’Oréal[65]. Действительно – и это может стать доказательством, что в современных экономических системах все отнюдь не так,– даже на сайте Second life, рае всемогущей виртуальности, личная презентация все еще имеет значение для бизнеса.

Как пишет Паскаль Гранмезон, журналист из газеты Figaro, нужно, даже несмотря на новые кажущиеся возможности, обращать внимание на те личные черты, которые вы транслируете: «С помощью аватаров, или виртуальных персонажей (осторожней с нарядами), собеседники изъясняются письменно (осторожней с орфографическими ошибками) в более непринужденной, нежели во время собеседования при традиционном найме на работу, манере».

Разумеется, вы играете и ведете себя раскованно, но реалистичный журналист подчеркивает, что здесь, как и везде, выбранный наряд предоставляет, как и орфография, полезную информацию для рекрутеров…

Если не все предприятия требуют, как в финансовых кругах, аккуратной и элегантной униформы на основе костюмов Hartwood или Zegna и запонок, которые можно увидеть на 7-часовом рейсе авиакомпании Сityjet[66] [которым летают финансовые воротилы], исключения довольно редки, и дресс-коды, мягко говоря, присутствуют там не в последнюю очередь.

Модный дресс-код и переход к действию

Действительно ли мадмуазель Акселла А., молодая «очень броская» пациентка, играет с модой, когда приходит в мой кабинет в образе рок-звезды, хотя сама она – инфантильная молодая женщина хрупкого телосложения?

Пирсинг на брови, несколько сережек в каждом ухе и наряды, начиная с разрезанных и надетых друг на друга маек с довольно широкими, чуть ли не спадающими с нее брюками и заканчивая колготками в сеточку под очень короткой юбкой, дополненными вдобавок кедами с носочками. Все ее топы обнажают живот ниже пупка, а из-под брюк, в зависимости от их фасона, выглядывает край стрингов. Ее лицу и очень молодежным повадкам чужда вульгарность.

Поражает контраст между ее желаниями и внешним видом. Эта девушка пришла к психоаналитику для того, чтобы решить проблемы, связанные с ее стремлением к самостоятельности, которой, по ее мнению, можно добиться, если положиться на ее манеру преподносить себя и одеваться.

В первые недели нашей общей работы ее облик не раз оставлял меня в замешательстве, особенно когда она слишком обнажалась, очевидно, ничуть не осознавая провокационного вида своего наряда, потому что ничто в ее высказываниях или ее поведении не давало повода так думать. Акселла «посылает» сигнал, которому явно чего-то недостает, поскольку ее соблазнительная обнаженность не производит нужного впечатления.

Мы столкнулись с двусмысленностью, которая, видимо, сводится к тому, что она, бессознательно или нет, играет на контрасте, который можно было бы сформулировать следующим образом: «Я одета так, словно иду танцевать необузданный рок, но на самом деле собираюсь кататься на роликах», лишая таким образом рок-н-ролл всей его двойственной и эротической значимости.

Эта явная несостыковка не оставляет меня равнодушной, и я с удивлением спрашиваю себя, позволила бы я своей дочери так одеваться. У меня даже возникает запоздалая мысль насчет организации консультаций: иногда мне хочется предложить ей встретиться утром, чтобы не допустить, чтобы она вечером возвращалась домой в подобном наряде.

Это возможность не нарушить (и успеть понять) очевидную удивительную и парадоксальную связь между соблазном и целомудрием. Несоответствие между ее словами, инфантильным поведением и манерой одеваться отсылает нас ко всем «классическим» знакам показного и скрытого обольщения, а также вопросу об эротичности нижнего белья и пупка…

В своей очень поучительной работе об эротической значимости пупка зоолог, этолог и художник-сюрреалист Десмон Моррис подчеркивает, что «учебники по половому воспитанию не ошибались, настаивая на очарованности молодых любовников, пытливо разглядывающих тело своих партнеров». И далее: «Эротический потенциал женского пупка иногда доходит до фетишизма… В одном документе американского Центра пупка под названием „Архитектура пупка“ насчитывается не менее девяти различных его форм»[67].

У этой юной пациентки открытый пупок становится загадкой, вызывающей вопрос об ее одновременно прямолинейном и довольно расплывчатом желании обольщения. Мода высвобождает желание обольщать, соответствующее ее личной позиции (поскольку это модно, она может все себе позволить), и оно, отдаваясь рикошетом, вероятно, приводит эту девушку и ее психоаналитика к форме подавления эмоций, связанных с особого рода эротикой, одновременно присутствующей и отсутствующей…

Если только не принять эту загадку такой, какая она есть, что я и предлагаю себе сделать, пока получше не разберусь, в чем заключается ее смысл.

Чему соответствует этот образ? Не желает ли Акселла походить на сексуально агрессивных рок-звезд, которыми она восхищается и клипы с которыми смотрит один за другим? Если принять эту гипотезу, то ее желание, видимо, полностью поддерживается одеждой, при этом ничто из ее личной жизни – как она о ней рассказывает – в действительности не соответствует этому, так как ее по-прежнему занимают мысли, сконцентрированные исключительно на отношениях внутри семьи.

Служит ли ее внешний вид сообщением для ее родителей, демонстрацией силы для парадоксальной деэротизации тела с целью избежать возрождения подавленных сексуальных желаний и выраженной языком, напоминающим язык отрицания детской сексуальности? «Я действительно могу носить то, что мне нравится, не думая об осуждении, поскольку все вокруг меня согласны не видеть в этом сексуальной озабоченности», – как бы говорит она.

Таким образом эта женщина хотела подвести также и меня к пониманию своей специфической формы отрицания сексуальности, и, возможно, в этом был весь смысл очевидной несостыковки.

Когда однажды она пришла ко мне в военной форме и грубых башмаках – новой «современной униформе», мне легко было понять по столь радикальному «модному ходу», что таким образом она продолжает варьировать способы подхода к вопросу своей сексуальной идентичности. Смена нарядов имела значение почти психодраматической игровой попытки, игрушечного набора инструментов, своеобразного момента развития, фантастической сиюминутной перемены, происходящей в отношениях с ее окружением и со мной.

Впрочем, эти изменения, сопровождавшие эволюцию конструирования собственной женской идентичности, приняли впоследствии параметры игры с модой, где некоторые из них, сводившиеся к ее ставшему более осознанным желанию обольщать, смогли пробрести некоторую специфику.

От провокации к замыканию на себе

Дресс-коды, находящиеся под слишком сильным влиянием моды, теряют, таким образом, свою конструктивную ценность. В них стало сложнее различить значение подчинения и трансгрессии [нарушения запрета], зависящих от отношений с собственным «сверх-я», и того, что мы готовы уступить или не уступить цивилизованной жизни и ее требованиям.

Чтобы восхититься первой дамой Франции, которая в день церемонии инаугурации ее супруга с самого утра надевает золотистое платье марки Prada, чистый образчик скандального стиля «блинг-блинг», нужно, чтобы в глазах других людей это представляло собой «модное прегрешение очень могущественной женщины».

И блогеры не обошли молчанием блеск этого платья, например Грей, светский лев, который пишет следующий комментарий: «Что-то вроде блестящего коктейльного платья в 11 часов утра! Нет, честное слово, это уже дурной вкус, даже для стиля „блинг-блинг“!» Комментатора оскорбляет отношение к неизменным кодам церемониальных ритуалов, он готов допустить возможность, что «блинг-блинг» – это хороший вкус, так как, хотя он легко может вообразить, что можно стоять во дворе Елисейского дворца, одетой платье в стиле «блинг-блинг» в 11 часов утра, нужно, чтобы это платье было в утреннем стиле «блинг-блинг», а не вечернем![68]

Зачарованность, удивление – комментаторы исходят из того, что каждый из них чувствует, несмотря на то что отдельные наряды существуют для того, чтобы провоцировать, а также утверждать нарциссическое первенство и всемогущество того или той, кто демонстрирует их.

Если с течением времени вопрос трансгрессии культурного и социального кода перестает возникать или возникает реже и становится обыденностью, очень возможно, что исчезает важная часть языка взглядов, которыми мы обмениваемся с другими людьми. Не придется ли нам восхищаться только виртуальными образами и самими собой, когда, замкнувшись на наших собственных идентификациях, мы погрузим взгляд исключительно в наши собственные зеркала?

5

Мужская мода: к исчезновению «прекрасных различий»?

Сегодня спорт занимает центральное место в моде. Он лежит в основе идеи молодости, свободы и физического совершенствования. Как отмечал Джон Карл Флюгель, начиная с 30-х годов прошлого века эту моду ввела молодая и талантливая французская теннисистка Сюзанна Ланглен, укоротившая свои юбки ровно ниже колена. Ее последовательницей стала американка Элен Уиллс, которая, переодевшись в носки, положит конец закатанным чулкам на кортах[69].

То, что тогда было правильным в женской моде и что, по его мнению, соответствовало общему движению эмансипации женщин, более свободных в своих порывах, не обязательно отражалось в мужской моде.

Действительно, примерно два десятка лет назад только серферы создавали для себя особый образ, предшественник современного «модного образа», коррелирующий с идеей маргинальности. Футболисты, теннисисты и велосипедисты оставались верны классике, по крайней мере пока занимались спортом. Что же касается регбистов, то они стали (не так давно и на взгляд непрофессионалов) отдавать предпочтение квинтэссенции неприкрытого мужcкого начала.

Ни те, ни другие не были склонны к открытой, более или менее подразумеваемой претензии на определенный образ. Иначе говоря, то, что выражалось в спортивных достижениях, не имело своего продолжения в обычной одежде, поскольку традиционно в мужской спортивной одежде ценились практичность и удобство.

Спортсмены в тренде

Паскаль – мужчина, которого сложно не заметить. Этот «знаменитый марселец», чемпион по виндсерфингу (газета La Provence, июль 2007 г.), выполняющий акробатические трюки на доске для серфинга, также большой модник: джинсовые комбинезоны или продуманные брюки карго, рубашки изысканных брендов, цвет и рисунок которых обычно характерен для женского гардероба. А именно розового или нежно-желтого цвета, либо яркие с кружевными вставками, этнические украшения, тщательно отделанные, потертые джинсы или с очень продуманными дырками.

Паскаль тщательно следит за своим образом и физической формой. Это привлекательный мужчина со смеющимися глазами, которому не дашь сорока лет и которому нравится обольщать.

Он следует за модой, вплоть до того, что даже его костюмы для виндсерфинга хорошо узнаваемы благодаря своей оригинальности. Отличающиеся крайней сложностью смелые технические трюки, которые он выполняет на воде, иногда при сильном ветре, требуют идеального владения мышцами и сенсомоторикой, любая неточность может привести к неудаче или падению.

Его эстетико-спортивные качества, его тело, на взгляд тех, кто восхищается им, – это способ выражения сущности его самого, единое целое, которое явно приносит большое удовлетворение.

Исходя из такой инвестиции нарциссизма, связанного непосредственно с телом, можно предположить, что удовольствие от того, что его видят и им восхищаются, смешано с мускульными и сенсорными физическими ощущениями от скольжения по воде, и это удовольствие отличается такой сложностью, что оно переносится на сушу, когда Паскаль надевает свои модные наряды.

Сегодня спортсмены – особенно мужчины – на пике моды, и мы наблюдаем особую заинтересованность в их внешнем виде и культе совершенного тела. Это происходит не столько через силовые тренировки, практику, которую охотно описывают спортсмены, если ею не занимаются непосредственно с целью подготовки, сколько через подчеркивание «модного спортивного тела». Это возвращение назад или новшество?

Можно задаться этим вопросом, когда видишь, до какой степени некоторые спортивные костюмы, как, например, у современных велосипедистов, похожи на обтягивающие трико людей эпохи Возрождения. Что можно сказать наверняка, так это то, что в последние годы произошел глубокий сдвиг, являющийся признаком эпохи, когда спорт, спонсорами которого выступают рекламные бренды, постепенно передвинул спортивного чемпиона в ранг личного манекена спонсора, что сопровождается шумихой в прессе.

Этот вклад чемпиона как «носителя бренда» сегодня находит свое продолжение в мастерстве, которое приобрел спортсмен, используя себя для самого себя. Словно ощутив себя объектом, он вернулся к своего рода нарциссическому участию, лично выходя на сцену ради своего собственного интереса.

Но «визуальное возвращение к самим себе» великих спортсменов, как показывает пример иконы моды и очень талантливого футболиста Дэвида Бекхэма, представляет собой феномен, способный иногда превзойти обычный интерес современных людей к моде.

Метросексуалы

Дэвид Бекхэм, известный также своими талантами манекенщика, приносящими не меньшие доходы, чем спортивные успехи, не только искушенный любитель моды, умеющий продавать свой образ: татуировки, маникюр, заимствование белья у своей жены – так он заявляет о женской стороне своей личности.

После того как он позировал для обложки журнала для геев Attitude, Бекхэм утверждает в журнале Sports Illustrated, «что для него большая честь стать иконой геев, и у него нет с этим никаких проблем, что это должно было бы стать нормой, обычным делом»[70].

Его, так же как футболиста Джибриля Сиссе или регбиста Фредерика Мишалака, считают «метросексуалами»[71], то есть «живущими в огромных мегаполисах мужчинами, которые, независимо от сексуальной ориентации, обладают очень развитым эстетическим чутьем и посвящают много времени и денег тому, что занимаются своим внешним видом и стилем жизни».

Концепция метросексуала была разработана в 1994г. журналистом Марком Симпсоном, который позднее уточнил – поскольку слово слишком двусмысленно,– что так он определил новую категорию мужчин, более заинтересованных в собственном образе, чем в утверждении достоверных черт, относящихся к сексуальной идентичности[72].

Хотя термином «метросексуал» было отмечено начало длинной серии характеристик, к которым мы еще вернемся, возможно, что его успех и его темная сторона означают нечто большее, чем простой сиюминутный эффект. Разве нельзя признать за модой (которая принесла успех этой концепции) способность с легкостью и не без юмора демонстрировать нам результат более глубокого течения, возникновение проблемы, которая, как со стороны мужчин, так и со стороны женщин, ставит под сомнение мужское начало и мужественность?

Сам термин действительно приводит в некоторое замешательство, и мы задаемся вопросом, зачем добавлять в это определение понятие сексуальной ориентации. Почему бы просто не говорить о мужчинах, более внимательно, чем прежде, относящихся к своей внешности и более решительно настроенных тратить на это немалые суммы? Несомненно, потому, что речь идет не просто о повышенном внимании.

И Марк Симпсон не без причины предложил описание этого феномена. Рассматривая само слово, построенное по модели терминов «гомосексуал» и «гетеросексуал», можно было бы ожидать, что префикс «метро» указывает на любовный объект, так же, как это предлагают «гомо-» или «гетеро-».

То, что с некоторой парадоксальностью утверждается здесь, безусловно справедливо и имеет отношение к сексуальности, но имеется в виду сексуальность особого рода, выстроенная вокруг образа собственного «эго», оторванная от сексуального выбора, как говорится, «не важно, какой ориентации»…

Таким образом, мы довольно близко подходим к идее «визуальной аутосексуальности», обозначающей поведение, при котором сексуальность не распространяется на обольщение объекта, а касается своего эго как объекта самого себя, что происходит через взгляд другого человека, через своего рода неуловимое скольжение, сводящееся к нарциссизму.

Этот отрыв от проблемы сексуального выбора очень похож на упрощение, и все происходит так, словно «барьер» между полами стал столь же легко преодолимым, как и несущественным, даже если необходимость утверждения сексуального выбора остается неизменной. В самом деле, нет ни одной статьи, посвященной метросексуалам, которая не подтверждала бы их гетеросексуальность, что неизбежно напоминает о достойном лучшего применения упорстве неявно посеянного сомнения.

После того как появился этот термин, родилось некоторое количество других слов, что даже наводит на мысль о том, что все это – простая последовательность разных видов мужской сексуальной моды, своеобразная социальная игра вокруг сексуальной идентичности «гомо-, гетеро-, метро-», теперь еще и уберсексуалы, а что завтра?

Например, в противоположность довольно «женственному» с виду метросексуалу уберсексуал[73] якобы тоже очень внимателен к своему образу, которому он придает мужественное очарование… но при этом не забывая о своей семье. Опять же, все происходит так, будто кто-то хочет развеять сомнение, будто раньше мужчинам строго запрещалось выбирать между вниманием, с которым они относятся к себе, и своей способностью быть хорошим мужем и отцом.

Глядя на современные блоги Джорджа Клуни и Билла Клинтона, можно даже подумать, что они – иконы уберсексуалов. Не являются ли эти броские названия рекламными образами, пытающимися подтолкнуть мужчин к потреблению моды, не навешивая на себя ярлык эгоиста?

Однако «ницшеанский подтекст о сверхчеловеке» добавляет его к вопросу о чрезмерном, недостаточном или даже «радикально измененном» вместе со скрытым стремлением к искусственности, которую этот подтекст предполагает. Так о чем мы говорим, о каком сомнении в мужском начале идет речь?

Современные гермафродиты или постподростки?

Итак, «метросексуал» заявляет о дополнительной свободе кажущегося отрыва от пола. Психоаналитик Жак Седа[74] говорит о вызывающем беспокойство силуэте третьего типа, для него метросексуал – это мужчина, обладающий скрытой способностью признать свою психическую бисексуальность, «современный гермафродит».

Такая игра с психической бисексуальностью, которая, возможно, проявляется подобным образом, заставляет задуматься о позиции по отношению к сексуальной идентичности, которую она влечет за собой, так как, несмотря на видимость, нелегко понять, как то, что относится к сложному процессу бессознательного, может с такой прямотой выражаться визуально.

Бисексуальность, смутное и зыбкое присутствие женского начала у мужчины и мужского начала у женщины, «действительно одаряет каждого виртуальной сексуальной инаковостью и тем самым несет в себе неопределенность»[75]. Это незаметное присутствие, потому что обычно чем сильнее утверждается разница полов, тем больше, начиная с изменений, происходящих в подростковый период, потенциальная бисексуальность переходит в область виртуального и инволюционирует[76].

Так не происходит ли что-то особенное с некоторыми подростками, которые, предпочитая по-разному использовать «аксессуары», воплощающие в себе женственность, сохраняют нечто из того, что «предшествует» выбору пола, и для этого играют с возможностями, которые предоставляет им мода: своего рода параллельное соединение пресексуальности и взрослой сексуальности, которое, в случае если оно сохраняется, может превратиться в попытку примирить новый стиль, оторванный от уготованной либидной судьбы, с требованиями общественной и семейной жизни?

Подростковый возраст – это период, когда на теле появляются половые признаки – оволосение, ломка голоса у мальчиков – и когда, на уровне психики, возникает побудительный пубертатный всплеск. Эти телесные изменения представляют собой своеобразную внутреннюю атаку, так как трансформируют «детское тело», то, что находилось в латентной фазе в преддверии бесценного для психического развития периода, которым является фаза нарциссического равновесия.

Перед лицом опасности потери детского тела (проявляющейся, например, в дисморфофобии, форме смещения тревоги, вызванной трансформациями, происходящими в период полового созревания, на различные части тела либо в ментальную анорексию), иногда имеет место нарциссическая защитная реакция: интерес ко всему, что предшествует генитальности и ее трансформациям, следуя в этом смысле путем, противоположным интересу ко всему внешнему, к другому человеку, объекту любовной встречи.

Защищенное, спортивное тело, на которое было потрачено немало средств, можно рассматривать как форму сохранения нарциссической полноты, которая в отрочестве, вероятно, играет роль промежуточной фазы, опираясь на взгляд другого человека для проверки своей способности вызывать восхищение, прежде чем стать объектом желания.

Теперь намного понятнее, почему великие спортсмены часто становятся иконами метросексуальности и почему в этом замешаны спорт и вложения в мускулатуру: видимо, таким образом в момент подростковых телесных изменений они обозначают установку защиты от возбуждения, когда «вторая мускульная оболочка», возможно, приходит на помощь видимой и телесной, визуально-аутосексуальной коже.

Такой специфический тип действия имеет, вероятно, одновременно аутоэротическое и творческое значение: сложная система собственного эго, направленного к себе, относительно независимая от объекта и служащая лишь подготовкой к критическому этапу встречи с ним. Эта временная защитная и регрессивная форма возрожденного интереса к прегенитальности, форма детских сексуальных влечений, возможно, относится к «прегенитальной бисексуальности».

Прегенитальная бисексуальность сохраняется у некоторых мужчин, которые таким образом, скорее всего, отстраняются от исключительной вовлеченности в мужскую идентификацию. Может быть, именно так нужно понимать слова Дэвида Бекхэма: «Мой отец – очень мужественный человек, мне ближе чувствительность моей матери, в этом мы с ней похожи»[77]. Врожденная мужская сексуальность больше не в моде?

Одна подруга рассказывала мне о том, как растерялась, заметив, что ее шестнадцатилетний сын делает полную эпиляцию, и задалась вопросом, не может ли это быть связано с тем, что в ее муже очень сильно мужское начало и он мало уделяет внимания своему внешнему виду. Из-за подобных сомнений эпиляция ее сына склонна стать показателем искусственного и временного сохранения того, что было «прежде», в качестве реакции на «отцовскую мужественность» в момент возрождения сопровождающих отрочество эдиповых фантазий.

Эгокастинг и сублимация

Оливье Б. сообщает мне, что выглядит точно так же, как выглядел подростком, и, таким образом, желает дать мне понять, что его нельзя воспринимать как мужчину, который дал бы себя соблазнить модой.

Во время одной из наших дружеских бесед я тем не менее узнаю, что он охотно надел бы костюм от Versace, перешив брюки на свой вкус. Не от Boss, а от Versace (мимоходом заметим, что эта мысль кажется довольно проработанной для человека, который не «меняет» свой образ, и все же свидетельствует о некоторой чувствительности к моде у мужчины, который говорит себе, что далек от всего этого).

Одно можно сказать с уверенностью – он демонстрирует большую симпатию к дендизму: он восхищается американским музыкантом Принцем, в котором ценит одновременно артистический талант и интуитивный эгокастинг. Впрочем, он с юмором и теплотой рассказывает о юноше, которым был сам, и задается вопросом о том, почему у него возникло желание походить на поп-звезду – певца Джорджа Майкла.

Если он ставит перед собой такой вопрос, то, очевидно, в связи с «каминг-аутом» Джорджа Майкла, признавшегося в своей гомосексуальности, до поры скрытой от публики. Оливье вспоминает, что артист носил две сережки в виде колец, и этот женственный элемент особенно интриговал его.

Многие девочки и мальчики того времени помнят эстетически совершенные клипы этого певца с участием самых красивых манекенщиков в сладострастных позах… Какой роман с модой разыгрывается в этих мгновенных идентификациях? Несомненно, роман, в котором доминирует физическая красота, а чувственность слишком очевидна.

Сам Оливье выглядит сегодня очень оригинально: он высокий и атлетически сложенный (он с большой настойчивостью замечает мне, что был очень высоким уже в 11 лет и у него было тело юноши), он охотно носит украшения (кроме неизменной серьги) и укладывает волосы с помощью шиньона в виде катогана [хвост с бантом].

После такого описания можно было бы подумать, что он демонстрирует подноготную своей сексуальной идентичности. Но быстро понимаешь, что он включает в свой образ «женственные» элементы скорее для того, чтобы оригинально дополнить его, словно это произведение искусства, которое требует расшифровки.

Его история, его путь, так же как его увлечение символичными татуировками, берущими свое начало в культуре маори, позволяют предположить, что его эстетское поведение – это своего рода «идентифицирующее творчество», если вспомнить терминологию психоаналитика Мартины Вотрен-Эстрад[78], когда она анализирует поступок одного из своих пациентов, методика татуировок которого уходит корнями в японскую культуру.

Как и Паскаль, Оливье – большой любитель спорта, в частности, он много занимался серфингом. Кинезитерапевт по образованию, он работает остеопатом, обнаруживая проблемы и восстанавливая разбитые, страдающие тела.

В его бальнеолечебнице, в окружении женщин, где все они наблюдают за тем, как он организует свои сеансы, он разминает тело пациента мышцу за мышцей, разрабатывая и формируя его с помощью воды. С подросткового возраста постоянство и эволюция его интересов позволяют говорить о сублимации его тела и его состояний, и сегодня этот путь подтверждает профессиональная деятельность Оливье.

Но такая интерпретация не всегда верна, и некоторые элементы, почерпнутые из двух бесед с пациентом, который в срочном порядке пришел на прием, возможно, способны прояснить более проблемную ситуацию, когда гиперинвестиции мужчины в моду свидетельствуют о психической бисексуальности.

Сложный поиск идентификации

Позвонив мне и сообщив, что пережил непонятное для него тревожное состояние, способное помешать в предстоящих переговорах, месье Филипп С. приходит в мой кабинет и объясняет, что, разъезжая по региону, ему придется участвовать в необычных переговорах, где он впервые за всю свою карьеру столкнется с человеком, который намного старше его, а также известен в своих кругах не только грубостью, но и влиянием.

Проблема этого пациента касается одновременно настоящего и будущего. Пытаясь поделиться со мной своими страхами по поводу переговоров, он со смешанным чувством восторга и презрения упоминает мужчину, от которого желает добиться чего-то важного для своих дел, и, желая высмеять его в моих глазах, превращает его в фигуру, достойную огромного восхищения.

После таких слов мне показалось, что ему очень хотелось бы работать с этим мужчиной и одержать над ним верх благодаря своей способности достигать харизмой того, чего тот добивается силой. Хотя он не осознает этого двоякого чувства «сближения-соперничества», он связывает переживаемый им приступ тревоги с ситуацией конфронтации, так как приступ начался именно в тот момент, когда он подтвердил, что свободен в назначенное для встречи время.

Даже если для той среды, где вращается этот мужчина, характерна роскошная одежда, он тем не менее одевается с особой оригинальностью, и мне в голову приходит немного странная мысль о том, что, если он придет на переговоры в том костюме, который надет на нем в данный момент, может оказаться, что собеседника смутит его нарциссический вид.

В самом деле, на нем костюм, отличающийся очень смелыми, скорее эксцентричными, покроем, фактурой и цветом, не соответствующими ни одному классическому коду (в его профессиональной среде, безусловно, принят совсем другой дресс-код).

Действительно, трудно сказать, похож ли он на делового человека, работающего в сфере коммуникаций и кино, или на модельера, на мужчину в разгар рабочего дня или на отправляющегося на уик-энд светского льва. Также сложно с точностью определить его возраст, так как в нем одновременно сочетаются подросток и взрослый мужчина.

Можно сказать лишь то, что он с огромнейшим вниманием относится к дорогой одежде, которую носит. Он транслирует не просто идею о том, что это модный молодой человек, но что это мужчина, который своей манерой одеваться и своим поведением, сознательно либо нет, культивирует некую изощренную форму двусмысленности.

Когда во время второй беседы со мной ему удается сообщить о себе чуть больше, он рассказывает о своем интересе к одежде, который, говорит он мне с наивностью, к которой примешивается смутное беспокойство, приводит к тому, что многие его друзья и подруги принимают его за гомосексуалиста.

Пытаясь прочитать по моим глазам, задаюсь ли я тем же вопросом, он убеждает меня, что между тем его окружение, зная о его многочисленных связях с женщинами, может понять, что он любит женщин. Но несмотря ни на что, он сомневается в своей идентичности, так как большинство женщин, с которыми он встречается, прямо говорят ему о том, что находят его «сексуальным», но странным.

Он рассказывает о своей любовной жизни как о любимом, но изнуряющем спорте, которым ему нравится заниматься, но который, как и все остальные его привязанности, не затрагивает глубинных струн его души. Он не понимает, как взаимные ласки могут вызвать такую реакцию фрустрации со стороны партнеров. И, кажется, искренне удивляется жалобам своих подруг.

Молодость и спорт – абсолютно необходимые для его личного благополучия условия, его преследует навязчивая боязнь того, что он станет старым и пузатым, что заставляет его, прикрываясь занятиями спортом, контролировать свой вес и подводит к порогу анорексии.

Также, когда он, не задумываясь, заводит речь о полной эпиляции (что, как и остальные его высказывания, кажется мне проявлением серьезной склонности к эксгибиционизму), любопытно, что он объясняет это своими спортивными занятиями, даже если полной эпиляции не требует ни один вид спорта…

Во время двух этих бесед он очень сдержанно упомянет о своем детстве и своих родителях: я добьюсь от него лишь кратких ответов, что само по себе говорит о каком-то дефиците. Главное, что я узнаю о его отце, это то, что тот, поглощенный своей карьерой, проводил очень мало времени с ним и его матерью.

Тогда мне в голову пришла мысль о том, что он, через свои эксцентричные наряды, пытался привлечь внимание отсутствующего отца, безразличного к его потребностям и потребностям одинокой матери, возможно, слишком склонной потакать ему.

В таком случае та весьма специфическая манера «демонстрировать себя», которая представлялась взгляду психоаналитика, была связана с отсутствующим в психической жизни элементом конфликта, который заявлял о себе очень сложным способом.

Во время этого преходящего экзистенциального кризиса, сопровождавшегося настоящей аллергией на тревожность – до такой степени невозможно было ее переносить, – проявлялось очень сильное подчинение Филиппа потребности вызывать восхищение и быть признанным как объект желания. Из-за чего он часто вел себя инфантильно по отношению к другим людям, в которых, кем бы они ни были, он видел взрослых.

Поэтому ожидавшие его переговоры сталкивали его одновременно с желанием подчиняться и крайне агрессивными чувствами по отношению к собеседнику, которого он описывал как человека с очень сильным мужским началом, с которым он не мог идентифицировать себя и которого стремился обесценить.

Я подумала, что в любопытных взглядах посторонних людей он искал именно подтверждения своеобразного бессознательного усилия: успешно смешать все для того, чтобы оставаться в некой форме детского существования и поддерживать потенциал прегенитальной бисексуальности, отказываясь влезать в шкуру взрослого мужчины, которой ему не удавалось доверять.

С возрастом это стало время от времени ставить его в сложное положение. Кроме желания нравиться, культивирование манеры одеваться, двусмысленной в своей сексуальной дифференциации, и желание молодиться выдавали глубокое стремление к идентификации, которое передавалось через внешний вид.

Если две наши беседы, возможно, помогли ему пережить сложный момент, можно только пожелать, чтобы, вернувшись к себе домой, он смог «проработать» обнажившиеся во время этого кризиса элементы, обратившись к углубленной психотерапии.

Посттравматическая реакция или нейтрализация?

Итак, на сцене моды молодость, свобода, активность, совершенство и культ внешности берут верх как у мужчин, так и у женщин. Не последуют ли также мужчины движению эмансипации, как это сделали женщины в прошлом веке? Но по какому образцу и избегая каких ловушек? Не являются ли Паскаль, Оливье и все те, кто более или менее неприкрыто интенсивно работает над своей внешностью, представителями общего течения, или не выдвигают ли метросексуалы и уберсексуалы через свой образ на первый план нарциссизм и аутосексапильность? Идет ли речь о реакции на «агрессивное мужское начало», которым были отмечены литература и искусство прошлого века?

Женской эмансипации, порой неправильно понятой, которая могла содействовать созданию образа гиперактивных женщин, как будто возводивших жеманного партнера в ранг простого аксессуара, соответствует эмансипация мужчин. Они, в свою очередь, освободились от классической мужской внешности и повсеместно принятой идеи о том, что чрезмерно явный нарциссизм у мужчины указывает на его низкую способность посвящать себя общественной деятельности и жертвовать собой ради другого человека, на своего рода недостаток командного духа.

Однако Фрейд рассматривал командный дух, «социальные чувства», являющиеся столпом цивилизации, как сублимацию гомосексуальности: «С точки зрения психоанализа мы привыкли понимать социальные чувства как сублимацию гомосексуальных позиций объекта»[79]. Не стало ли это требование сублимации менее настоятельным?

Наверное, можно выдвинуть идею о том, что матери современных молодых людей, достигших взрослого возраста, которые противятся «мужскому началу», считая его чрезмерным, уже не транслируют той самой «однозначности» разницы полов.

Также их партнерам-мужчинам, очень занятым и, возможно, испытывающим бессознательное чувство вины, больше не удается передать образ самих себя, который будет воспринят положительно. Не становятся ли некоторые метросексуалы гендерно нейтральными в ответ на такие схемы?

Отказ от разницы полов (аналогичный борьбе сильного со слабым) и сексуальности (в целом аналогичный насилию), вероятно, облегчает, как подсказывает психоаналитик Андре Грин, психическую конструкцию, «нейтральный гендер»: «Субъект выстраивает и бесконечно подпитывает фантазию об асексуальности. Субъект не желает себя видеть ни мужчиной, ни женщиной, а принадлежать к нейтральному гендеру»[80].

К такой бессознательной фантазии, вероятно, лежащей в основе этого течения, можно добавить неясность, касающуюся последствий человеческой истории и того, что она транслирует, особенно с точки зрения образа. Так как поколения, о которых идет речь, с самого раннего детства были окружены визуальными средствами массовой информации, это была глубинная революция нашей цивилизации.

Таким образом, не сталкиваются ли сегодняшние молодые люди с ситуацией особой сложности, когда неизменный образный ряд мужской одежды иногда соседствует с военной униформой, акцентируя униформу насилия, как показал нам прошедший век?

Униформы палачей, униформы жертв, символы лишения права, символы насилия над другим человеком – недавняя история богата ужасающими образами мужественного «сверхчеловека», стремившегося уничтожить все различия, другого человека, женское начало…

И, возможно, попытки создания вокруг себя нового мужского начала – это способ отказаться от своеобразной травмы, что-то вроде игры для того, чтобы проработать ее. Чревато ли какими-то последствиями такое стирание «прекрасных различий»?

Как подчеркивает психоаналитик Кристиан Давид[81], если такой путь к «бисексуальности вызывает размывание границ мужской и женской вселенной и сглаживает разницу полов, короче говоря, если возрастает общность между мужчинами и женщинами, либидное напряжение, несомненно, снижается, существует даже опасность некоторой инволюции сексуальности, но общение оживляется, расширяется…»

Больше общения через большее сближение, но при этом либидо идет скорее по пути сублимации, чем действия, даже с риском того, что визуальная аутосексуальность возобладает над сексуальным контактом.

Сохраняя некоторый оптимизм, можно вообразить, что подобная креативность, направленная на самого себя, станет прелюдией к более сбалансированным отношениям между полами. При которых доля нарциссизма каждого из нас, лучше защищенная адаптацией телесного нарциссизма, будет служить, скорее, для того, чтобы обогащать отношения между взрослыми людьми, а не фиксироваться в определенной реактивной позиции, якобы необходимой для того, чтобы избежать слишком большого разочарования и отречений.

6

Мода и детство: парадоксы

Что касается моды, то оставляем ли мы детям время, чтобы пережить опыт, сотканный из эмоций, фантазий и визуальных воспоминаний, который во взрослом возрасте сможет трансформироваться во влечение к моде и желание вступить в игру с эфемерным? Не относятся ли сейчас к детству как к простой категории моды? И не приведет ли эта тенденция, предлагающая, начиная с самого раннего детства и заканчивая подростковым возрастом, одни и те же бренды и очень схожий стиль, сглаживая при этом этапы, различия и промежуточные образы, к неожиданной форме обезличивания?

Такие вопросы могут возникнуть при чтении статьи Вероники Лорель «Роскошь на школьной перемене» (Le monde en ligne, 5 мая 2007 г.), по мнению которой, в зависимости от того, как одеты дети, «существует как будто два типа мам: те, кто ищет прежде всего веселую, удобную, легкую для стирки одежду, и те, кто отдает предпочтение брендам. И, в частности, своим любимым брендам в формате для ангелочка.

И их тьма… если посмотреть, сколько люксовых брендов отныне присоединяются к выпуску детской одежды». Идет ли речь о простом коммерческом расширении территории моды, либо после мужчин дети становятся новой «добычей», тем более легкой, что известно, насколько чувствительны дети к новому?

Роскошь с самого детства: возвращение назад?

Дети всегда были заинтересованной стороной в процессе, связывающем одежду с властью в обществе и ее узнаваемыми внешними признаками: красивые платьица девочек из буржуазных семей весьма отличались от платьев бедняков, великолепные наряды на картине Веласкеса «Менины» были копиями роскошных одеяний их благородных родителей, сшитыми для миниатюрных взрослых. И когда поэт Малларме предлагает и описывает платье, сшитое по последней моде для элегантной красавицы[82], он затем упоминает, как о само собой разумеющемся, о наряде, подобранном для маленькой дочки этой дамы.

Появление роскошной одежды в школьных дворах или, скорее, в некоторых из них (так как пропорция тех, кто носит одежду марки Burberry Kids или же Miss Dior, остается небольшой, даже если бросается в глаза, что многие маленькие дети одеты в брендовую одежду), видимо, указывает на возврат к общему принципу после временного отступления, связанного с популярностью демократических идей.

Брендом, как первым шагом к роскоши, озабочены не только некоторые матери, но также многие дети, и в обездоленных семьях, начиная со школьных уроков, возможность иметь брендовую бейсболку или фирменный рюкзак тоже становится целью, иногда до такой степени, что, вероятно, можно говорить о новой униформе, продиктованной модой.

Не станет ли новым способом определения социальных различий привычка с самого детства надевать на себя брендовую одежду, благодаря которой вас будут считать богатым, тогда как почти вся наша повседневная жизнь постоянно доказывает, что это не совсем так или совсем не так?

Таким образом, в этом процессе задействованы и родители, и дети: в основе интереса к моде и брендам лежит подражание и в то же время стремление быть замеченным и желание обольщать. Логично, что через эти феномены, которых дети не могут не ощущать, они выражают желание носить такую же одежду, как взрослые, ту одежду, которая олицетворяет их власть и обольстительность.

Например: сколько мальчиков всего несколько лет назад терпеть не могли короткие штанишки, навязанные им статусом ребенка, и с нетерпением ждали того возраста, когда по праву смогут носить брюки?

Если присмотреться к этому поближе, то сегодня можно наблюдать реальное изменение со стороны взрослых: центральное место занимает желание во что бы то ни стало сохранить молодость, а тревога в ответ на малейший признак старения такова, что некоторым атрибутам молодости, как носителям новизны и ее посулов, придается чрезвычайное значение.

Речь идет не только о том, чтобы оставаться молодым среди молодых, но также о том, чтобы оставаться таким же молодым, как молодые, что приводит к тому, что некоторые взрослые люди завидуют не только физическому аспекту детства, но, в частности, некоторым из его психологических характеристик.

«Нарциссические переносы» от взрослых к детям

О каких атрибутах молодости идет речь? Создается впечатление, что кроме гладкой кожи, отсутствия морщин и физического состояния, характерного для детства, это желание переходит, главным образом, на идею о том, что на детей якобы не распространяются правила, руководящие жизнью взрослых, и им не приходится сталкиваться с границами, навязанными временем и жизнью в обществе, лежащими тяжелым грузом на плечах их родителей.

Такое отношение может проявляться, например, в озабоченности некоторых взрослых чрезмерным, по их мнению, желанием их детей иметь брендовую одежду, обувь и вообще все аксессуары. А ведь подобная озабоченность и удивление масштабам этого феномена, а также его стоимость способны застать врасплох. Так как, в конечном счете, довольно наивно полагать, что одни лишь дети могут остаться безразличными, видя, как их родители, братья и сестры или родственники получают определенное удовольствие, и слыша, как средства массовой информации без умолку твердят о том, что внешний вид и мода – главное в жизни!

Нет ли в этой видимой озабоченности взрослых признания в том, как трудно сдерживать этот процесс, считая себя большими детьми и обладая очень скудными возможностями ограничивать тех, кого они должны воспитывать, и, в сущности, будучи вполне довольными тем, что для их потомства не существует границ, которые они навязывают себе?

На самом деле такое отношение (часто проявляющееся в обращении к «специалистам» с целью узнать, что нужно делать) нередко является результатом переноса на детей доли нарциссизма, которым страдают и от которого не в состоянии отказаться взрослые. Бессознательно поощряя детские манию величия и нарциссизм, родители хотят верить, что могут компенсировать свой собственный ущемленный нарциссизм.

В какой-то мере мы имеем дело с продолжением и обострением описанного Фрейдом процесса: «Рассматривая поведение родителей, с нежностью относящихся к своим детям, мы должны распознать в нем восстановление и воспроизведение их собственного нарциссизма, от которого они давно отказались… Болезнь, смерть, отказ от наслаждения, ограничения по собственной воле не имеют никакого значения для ребенка; законы природы, как и законы общества, не властны над ним, он действительно снова становится центром и ядром творения. His majesty the baby [его величество ребенок], которым мы воображали себя когда-то прежде»[83].

Но иллюзорная вера в возможность сохранять мегаломанию, выйдя из детского возраста, у тех, кто таким образом «может позволить себе все и всего добиться» потому лишь, что они очень молоды, имеет существенную обратную сторону: взросление больше не в цене, напротив, стать взрослым – значит многое потерять. Также, когда взрослые позволяют маленьким девочкам одеваться как женщинам под ошибочным предлогом, что к ним неприменимо понятие сексуального обольщения, происходит та же любопытная метаморфоза.

Под маской кажущейся благодушной вседозволенности скрывается отрицание детской сексуальности. И пока это отрицание служит нарциссическим эксгибиционистским влечениям взрослых, перенесенным на детей, в то же время с этой точки зрения взрослое состояние переживается как постепенная и неизбежная утрата способности обольщать, утрата инфантильности.

Мода и «смешение языков» между взрослыми и детьми

Через бессознательную тягу взрослых к всемогуществу детских желаний устанавливается своего рода смешение языков между взрослыми и детьми[84]. В самом деле, свойственное детям желание обольщения побуждает их к взрослению, чтобы иметь возможность обольщать так же, как взрослые. Однако если на это бессознательное желание дается такой же бессознательный ответ, состоящий в том, что, будучи детьми, они так же обольстительны, как взрослые, и даже больше, то что же остается в качестве проекта на будущее?

Невозможно сформировать никакого идеала собственного «я», который можно было бы спроецировать перед собой и который мог бы стать движущей силой взросления. А если образ лишен недостатков, если, на взгляд других людей, он уже слишком «совершенный», ни один созидательный выбор не представляется необходимым: в своеобразной путанице будущего и настоящего, времени, которое нельзя повернуть назад, и где нет возможности подождать, доминирует возбуждение. В сиюминутном настоящем слишком сильное сближение превращается в тяжелую ношу и помеху для психического здоровья ребенка.

В сказках часто прибегают к описаниям одежды, чтобы выразить различные этапы, которые должен пройти ребенок, достигая взрослого возраста: сказка «Ослиная шкура», отличающаяся пикантной иронией, прекрасно иллюстрирует смысл этих этапов и их рисков через желания родителей.

На смертном одре мать прекрасной принцессы берет со своего мужа-короля обещание, что он снова женится «только на той принцессе, которая будет краше и лучше, чем она». Шарль Перро уточняет: «Предположительно, королева, не страдавшая от недостатка себялюбия, потребовала такую клятву, не веря, что можно найти на свете хотя бы одну женщину, которая могла бы сравняться с ней, думая, что так король наверняка никогда не женится. Но король считает, что его дочь намного превосходит красотой его жену: „Ее молодость, приятная свежесть и прекрасный цвет лица воспламеняют короля…“»

Делая вид, что сожалеет о сложной ситуации – молоденькая девушка со слишком рано умершей нарциссической матерью борется против кровосмесительных желаний отца, не способного подавить их, – крестная юной героини, фея Сирень, сознательно провоцирует ее развитие своими странными советами.

Чтобы помешать притязаниям короля, молодой принцессе следует все более и более экстравагантными просьбами заставить своего отца поверить в то, что она стала чем-то вроде fashion victim (жертвы моды), снимая одно и тут же запрашивая другое платье и в конце концов требуя от него самой драгоценной жертвы, источника его богатства – осла, шкуру которого она наденет на себя…

Что за странная идея просить мужчину и получать от него все более и более роскошные платья для того, чтобы отвадить его! Цель всех превратностей этой сказки в том, чтобы одновременно показать силу кровосмесительных влечений и повторяющиеся попытки обольщения-уклонения, которые, весьма окольными путями встречаясь с силой запрета – поскольку дочери приходится поучать отца, – позволяют в итоге найти приемлемого партнера вне семьи.

Кровосмесительный и полный соблазна подтекст, филигранно выписанный в сказке «Ослиная шкура», сегодня как будто значительно более замаскирован и в то же время значительно более очевиден. Так как то, что продвигается посредством «модного ребенка», наделенного некой формой передачи преждевременного соблазна, относится к прегенитальной сексуальности, к эксгибиционизму, не встречавшемуся с запретом инцеста.

Девушка из сказки «Ослиная шкура», борющаяся с эдиповым комплексом и чувствами своего отца, ищет помощи у взрослой женщины-феи, чтобы преодолеть нечто вроде межпоколенческого барьера, и обзаводится для этого очень странным, но эффективным, поскольку оно позволяет ей ускользнуть, одеянием. Она прячется под звериной шкурой, чтобы начать свою собственную жизнь…

Сегодня принцесса из «Ослиной шкуры» может найти поддержку в своем стремлении к обольщению, и ей будет сложнее выбраться из ловушки своих роскошных одежд. Разумеется, она не вышла бы замуж за своего отца, но все-таки ей было бы нелегко встретить другого мужчину. Когда доминирует желание межпоколенческой близости, то, из-за разницы в зрелости, проистекающее из него нарциссическое единомыслие имеет неравную ценность для обоих: ребенок может потерять в нем целый пласт возможностей психического развития.

Действительно, время, следующее за преодолением эдипова комплекса, латентный период – это время инвестиций во внешний мир и культурные познания, важнейшее время десексуализации, которое подготавливает переход к отрочеству и помогает ему. Для того, чтобы оно случилось, нужно, чтобы детские прегенитальные и половые влечения были достаточно подавлены и сублимированы.

Однако, если детский эксгибиционизм слишком поощряется вуайеризмом взрослых, он сохраняется, как своего рода НЛО, и, вероятно, таким образом открывает путь к преобладанию визуальной аутосексуальности, то есть сексуальности без реального объекта, несущей на себе следы детского прегенитального стремления к обольщению.

Панцирь, предохраняющий от будущих отношений во взрослой сексуальной жизни, созданный для защиты от излишних побуждений в детстве, принимает тогда обманчивый вид: в нем отражается кажущаяся легкость, с которой человек любит показывать себя, раскрываться, но, с учетом его вуайеристской склонности, взгляд другого человека привлекает его гораздо больше, чем попытка эротического обольщения.

Главным следствием всего этого является то, что детство больше не рассматривается как особый момент жизни, с его темпом, его желаниями и заботами, поскольку взрослые вносят все в единый реестр, для того чтобы продолжать быть его частью.

Другое важное следствие: отрочество кажется единственным возмутителем спокойствия этого так называемого прекрасного единства… И, за неимением возможности опираться на достаточно спокойные, нежные и десексуализированные периоды в отношениях со взрослыми, проработать побудительную силу влечения в это время будет намного сложнее.

Как логическое следствие своей эволюции, молодые люди посредством выбора одежды, а именно идентифицирующего временного выбора (например, желание иметь длинное черное пальто, как у Нео[85], когда подрастаешь на 15 см) через моду передают свое продвижение вперед в процессе обретения самостоятельности.

Иногда этот переход будет проходить через череду брендов, предназначенных для них, своего рода подростковой униформы из разряда готового платья, обозначающей их принадлежность к группе, которая отличается от семьи. Чтобы это происходило относительно безмятежно, необходимо, чтобы взрослые соглашались оставаться теми, кто в данный момент олицетворяет то, что осталось позади, то, что has been [было], то, что out [вышло из моды].

Как с ноткой удовлетворения в голосе говорила мне о своей матери одна юная пациентка, в детстве считавшая ее не очень модной женщиной: «Вот как я поняла, что моя мать отстает от моды: судя по сочетанию цветов, это было совсем не то!»

Постепенная сепарация может произойти благодаря согласию взрослых, которые должны «пережить»[86] атаки подростков. Что касается моды, то если такой эволюции не случается, поколенческие различия превращаются в обычную разницу форматов: маленький формат для одних, большой формат для других, и с точки зрения коммерции ребенок становится «целевым объектом небольшого размера»…

«Состаривание» детей в угоду взрослому инфантилизму

Поскольку обезличивание тормозит развитие идентификации, то берет верх подражание, при этом взрослые уже не желают в достаточной степени разграничивать поколения и не выполняют своей задачи в процессе взросления собственных детей.

Тогда ребенка, как миниатюрную копию взрослого, можно в процессе своего рода «слияния-смешения» выводить на сцену в новой рекламной роли, как если бы это был информированный и способный делать выбор взрослый, даже создавать элементы его повседневной жизни.

Так на одном сайте, посвященном моде для детей (littlefashiongallery.com), в рубрике «Младенцы» можно прочитать: «Для модных малюток: мягкие и нежные материалы… ничуть не напоминающие обычное детское приданое!» «Малыши создают для себя уютный гардероб, порождающий желание беременеть снова и снова».

В «специальном детском» приложении к журналу Petit Officiel от марта 2006 года была напечатана статья под названием «Выбор Виктуар»[87], развивающая ту же мысль. Страница была посвящена продвижению средств для купания младенцев и подросших малышей, выпускаемых под различными марками: в центре – фотография Виктуар, красивой двухлетней девчушки, и подпись, поясняющая, что «все средства, фигурирующие на этой странице, были протестированы и оценены Виктуар с момента рождения».

То есть мы должны покупать эти средства, опираясь на выбор и тесты, которые маленькая девочка проводит с момента рождения? Хотя это высказывание может показаться невинным, то, что выдвигается на первый план подобной рекламной фигурой речи, иллюстрирует между тем то, что стоит на кону: никто не говорит, что мама этой девчушки считает, что той понравилось то или иное средство.

Напротив, все прямо указывает на Виктуар как на ту, кто с самого рождения выражает свои желания, руководя покупками своих родителей. И одновременно благодаря той же фигуре речи девочка становится чисто маркетинговым объектом, обязанным своей очаровательной мордашкой и славным именем [Victoire – победа] вызывать страстное желание купить именно это, а не другое средство.

Никого это в заблуждение не вводит, но незаметно такая концепция прокладывает себе дорогу: всемогущий ребенок-король становится, несмотря на свою внешность, всего лишь объектом соблазнительной роскоши. И так же незаметно в этом жанре рекламных образов ребенок превращается для взрослых в своеобразный парциальный нарциссическим объект, миниатюрное воплощение желаний взрослых людей. В конце концов, опять же, несмотря на подчеркнутую привлекательность внешности, это ведет к отрицанию специфичности и зависимости детства.

Реклама детской одежды дизайнера Джорджио Армани, предназначенная для Испании, также прекрасно иллюстрирует это отрицание, которое, не переставая создавать несомненно эстетичные образы, тем не менее обесценивает состояние ребенка: две девочки с накрашенными губами, едва ли достигшие десятилетнего возраста (одна из которых – маленькая азиатка), появляются в шортах и бикини.

Эта реклама вызвала протест в Мадриде со стороны руководителя службы защиты несовершеннолетних, обвинившего ее в потенциальном подстрекательстве к сексуальному туризму (mod.blog, lemonade.fr от 12 марта 2007 г., парижские дефиле). Под предлогом создания все более и более привлекательных линеек одежды для молодежи наши модные рекламщики, как и наше общество, любопытным образом отрицают притягательность детей как объектов обольщения и объектов, доставляющих удовольствие для глаз: они действуют так, словно это обольщение не имеет большого значения, в то же время как никогда прежде манипулируя его побудительной силой…

Дети, с которыми реклама обращается как с полноценными взрослыми, опираясь на линейки одежды и силу соблазна, вопреки своей кажущейся избранности оказываются в положении, когда очень мало кто считается с их потребностью в защите от обольстительной силы их образа. И даже если отвлечься от проблемы сексуального туризма, не слишком ли быстро мы забыли о том, что большинство случаев сексуального насилия происходит в семье?

В том виде, который сейчас склонна принимать притягательность моды для молодежи, то, что касается уважения к самым маленьким и самым незащищенным, все больше и больше отходит на второй план, рискуя совсем исчезнуть.

Всеобщая «моложавость»

Неужели в наши дни стало так трудно быть взрослым, что все мы проявляем чрезвычайный интерес ко всему, что можно назвать детским и молодежным? Во всяком случае, так, видимо, думает Франс Борель: «Если общества проводят в жизнь геронтократию, понятие красоты выворачивается наизнанку и, вопреки всему, связывается со стремлением оставаться молодым. Наш век – яркое и грозное подтверждение тому»[88].

Действительно, все происходит так, словно взрослый возраст рассматривается только с точки зрения изнуряющей ответственности, потери динамики и старения и так, будто его прерогативы и удовольствия находятся на грани исчезновения. Таким образом, мода иногда культивирует в молодежи стремление всегда оставаться юным, пробуждающее у некоторых женщин и некоторых мужчин желание походить на подростков, а теперь даже на детей.

В плане гардероба, если оставить в стороне косплей, недавно завоевавший популярность у отдельных японцев постподросткового возраста[89], то мода в своем отношении к телу и, в целом, к внешнему виду, вероятно, развернулась лицом к молодежи, ассоциируемой с новыми формами свободы, вследствие бреши, пробитой движением панков[90] и их шокирующим имиджем в 70-е годы прошлого века.

С появлением стиля гранж[91] идея свободы движения скатывается к свободе инфантильной провокации и свободе распущенности: манера одеваться как «бедный, замызганный пацан», в стиле «окрашенные или намазанные гелем волосы, одежда, купленная в комиссионном магазине или даже найденная на помойке, рваные и эпатажные костюмы» кажется иногда последним криком моды.

Сегодня эта одежда, переработанная модельерами и fashion addicts, умело разорванная, в шикарном варианте стиля гранж несет на себе отпечаток детского протеста, природа которого кроется в подавлении черт анальной стадии психосексуального развития, и отпечаток подросткового возраста, богемы на манер поэта Рембо и поведения, находящегося на полпути от бунта к нигилизму.

Не подталкивает ли вторжение моды на территорию отрочества и детства к тому, что молодые люди в качестве ответной реакции откатываются на еще более ранние стадии развития? Это могло бы объяснить их любовь к таким широким джинсам багги, что туда легко мог бы поместиться подгузник, тем более что сейчас их носят без ремня и так, чтобы были видны трусы.

Возможно, что еще лучше иллюзию возвращения в детство мода выражает посредством того, что еще более открыто демонстрируется в сфере сексуальности. И вот на свет появляются секс-игрушки, гламурный аспект которых продвигает дизайнер Соня Рикель: новые вибромассажеры и разные фаллоимитаторы стали сексуальными аксессуарами, которые ужасно похожи на игрушки. Впрочем, можно найти секс-игрушки, которые продаются в автоматах, «похожих на машины, массово выплевывающие в торговые галереи ужасные гаджеты для детей ценой в 1 евро»,– отмечает журналистка Флоранс Амалу[92].

В этом контексте следы детской сексуальности, встроенные в прелюдию взрослой сексуальной связи, склонны становиться частью целого, чему способствует внешнее сходство детской игрушки и секс-игрушки.

Таким образом, не превращается ли желтая уточка, которую вы кладете в детскую ванночку, в фаллоимитатор для взрослой девочки (доходит до того, что ее делают непромокаемой, для того чтобы можно было опустить ее в ванну). Мастурбация становится прототипом «молодой» и не закомплексованной сексуальности, «классические» же сексуальные отношения превращаются в объект, вызывающий скуку и усталость. Вы больше не покидаете территорию детства, вы растягиваете и колонизируете ее…

И уже не начало отроческой сексуальной и любовной жизни вызывает зависть в новом идеале модной молодежи, а детство, избежавшее любой формы подавления и способное безгранично расширять реестр влечений.

Что активирует эту ностальгию, слияние, порождающие и усиливающие вкус «того же самого», так это то, что, на более глубоком уровне, детство и отрочество возбуждают в нас желание стать новыми, желание стать теми, на кого бросят новый взгляд, взгляд, который, как мы более или менее бессознательно полагаем, придает смысл нашему существованию. Но готовы ли мы пожертвовать всем, чтобы поймать тот взгляд, которым на нас смотрели в момент нашего появления на свет?

7

Жертвы моды

Не является ли очаровательная девушка, которая на моих глазах садится в трамвай, fashion victim [жертвой моды]? На ней надето абсолютно все, что в этот самый момент характерно для тренда лета 2007 г.: начиная с широкой повязки на волосах и заканчивая греческими сандалиями, не говоря уже об облегающих брюках до середины икры и черном ремне из лакированного винила, который станет абсолютно незаменимым модным аксессуаром следующей зимой. Она – само совершенство, на нее обращают внимание, в ней чувствуется стиль!

Я легко представляю себе одетых таким образом Софи и Personna Grata: в своих блогах эти молодые женщины превращают свое состояние жертвы моды в бесценную идентичность: «Я просто отслеживаю дефиле дизайнеров, чтобы стать первым клиентом, а иногда даже покупаю без счета, даже если ничего из этого не стану носить… Я не жду, когда мода вступит в свои права, я хочу все сию же секунду, я хочу получить это раньше всех. Я – fashion victim»[93] или «я – fashion addict, добровольная жертва самых раскрученных брендов…»[94]

Выделиться любой ценой

Уловить модные тенденции в самом начале, следовать им систематически и доходя до крайности – такова линия поведения жертвы моды. Даже если необходимость пробежаться по магазинам, чтобы купить самые модные наряды, кажется в первую очередь принуждением, стремление «быть первой и самой заметной», видимо, является настоящей движущей силой этого настоятельного порыва и полезной инвестицией.

И опять же, не потому ли жертвы моды так озабочены новизной, что опасаются почувствовать себя клонами, боятся стать всего лишь жалкими копиями?

Вырисовывается один из аспектов опасности стать клоном: копиями кого из «опередивших их и более заметных, чем они сами» рискуют стать жертвы моды? Какая форма самоуничтожения угрожает им? Как мы видели выше, этот процесс всегда сопровождается скрытым соперничеством, даже если оно ослабляется обезличивающей глобализацией (другие… весь мир…). Конкретно риск, угрожающий жертвам моды, заключается в том, что они будут неразличимы среди прочих, не смогут выделиться из толпы и с этого момента превратятся в ничто.

Мазохизм этого явления проявляется уже в самом термине «жертва моды», это осознанное удовольствие подвергаться агрессии сложной природы. Даже если те, кому это присуще, относятся к такому удовольствию с юмором – «ну да, я одна из них, и мне это нравится», что, вероятно, указывает на ощущение контроля над процессом с пользой для себя – то те, кто изучает данный феномен, дают менее позитивные определения и считают, что мазохизм может проявить свои губительные свойства.

В самом деле, по мнению большинства наблюдателей, жертвы моды – это те, кому не хватает разборчивости, чье поведение часто граничит с карикатурой и пагубной зависимостью. Многие комментаторы добавляют к этому низкую самооценку и отрицание собственной значимости, а некоторые даже отмечают, что из-за своей хрупкой идентичности жертвы моды – не более, чем «женщины – носители брендов», современный эквивалент прежних walking billboards [ходячей рекламы], тех самых «людей-сэндвичей», которым когда-то платили за то, чтобы они расхаживали по улицам американских городов, таская рекламные щиты на своих спинах…

Действительно, дать определение жертве моды[95] очень трудно, так как следует иметь в виду, что в ее понимании связь между личной значимостью и внешним видом настолько превалирует, что новизну следует незамедлительно продемонстрировать на себе, а также то, что речь идет о поведении, предполагающем принуждение без устали повторять такого рода обновление.

Добавим к этому, что ускоренная замена одной новинки на другую приводит к большим расходам, и в конечном счете это очень дорого обходится, как подчеркивается в песне французской певицы Лори:

Нужно всегда иметь подходящие джинсы,

Те, что хорошо сидят, и с дырками, это ясно.

Ты платишь за них кучу денег, и ты «в тренде»,

Если ты – жертва моды[96].

Хотя существуют, вероятно, различные виды «зависимости» от моды, как правило, все согласны с тем, что жертвы моды, тратя кучу денег и времени на то, чтобы быть на пике моды, кроме всего прочего, без колебаний меняют свой образ резко и целиком, очень быстро забывая о том, за что они недавно так дорого заплатили. Эта слишком быстрая смена образа (и вместе с тем личности) по мере смены сезонов, по мнению Джорджио Армани, видимо, и определяет, строго говоря, жертву моды[97].

Таким образом, мы видим молодых женщин, которые по мере проведения разных модных дефиле по очереди меняют образ «гранж» на bcbg [bon chic, bon genre – «элегантный стиль, безупречный образ», фр.], на блинг-блинг, затем на бобо хиппи, популярный в 70-е годы прошлого века…

Но жертвами также являются те (женщины или мужчины), которые не видят предела тому, что они вкладывают в собственный внешний вид, и воображают, что привлекут к себе все взгляды, вызывая восхищение, соответствующее тому, чего стоила их одежда.

Пагубная зависимость от моды, хронопатия

Болезнь жертвы моды – это, вероятно, в какой-то мере болезнь крайностей, из которой мир моды непрерывно извлекает прибыль: чрезмерное подчинение трендам и брендам, чрезмерные расходы, чрезмерная зависимость от взглядов других людей, чрезмерная трата сил, необходимых для того, чтобы поддерживать такой ритм в ходе различных перемен своих временных «знаков отличия».

Между тем пораженные этой болезнью люди редко жалуются на такое состояние дел и, скорее, радуются ему! Когда им удается заполучить целую коллекцию супермодных брендов и добиться желаемого образа, они счастливы, даже если это счастье длится совсем недолго, так как у полученных таким образом эксклюзивных вещей короткая жизнь и нужно непрестанно вновь приниматься за поиск последней новинки.

Им необходимо заиметь такой-то аксессуар или такой-то наряд, заполучить его раньше всех остальных, то есть «сразу же», как говорит Софи в своем блоге, а также быть готовыми быстро сменить его, поскольку слишком многие, в конечном счете, тоже заимеют его. В этом смысле можно сказать, что такое «увлечение» модой является новой формой «хронопатии», «болезни», связанной с ощущением времени.

В самом деле, можно интерпретировать «цепь», состоящую из того, чтобы первым понять тенденцию, раньше других «обновить» свою манеру одеваться, оставаясь при этом в засаде и поджидая следующий поворот моды, как выражение некоторой неудовлетворенности собственным образом, который снова и снова должен меняться согласно духу времени.

Это, скорее, короткая психическая цепь, не оставляющая ни малейшего места для личных фантазий, где центральное место занимает проблема новизны, которой необходимо овладеть раньше всех. Что нужно контролировать, так это перемену: жертва моды предчувствует ее, укрощает, как только она происходит, жертва моды использует ее с пользой для себя, чтобы продемонстрировать на себе то, что, как ей кажется, сделает ее, таким образом, более заметной. Вот, так сказать, портрет гиперактивной модницы, которая, для того чтобы контролировать все изменения, чувствует себя обязанной следовать за ними по пятам…

Откуда такое компульсивное поведение? Почему эта странная борьба с уходящим временем побуждает ту, что ведет ее, к довольно жестокой смене образа, даже помыкает ею? Под привлекательной маской скрывается своего рода аутоагрессия, которая властвует посредством отказа от личной эстетики, более индивидуального вкуса, а удовольствие следовать собственному стилю словно не имеет никакого права на самовыражение.

Мода – одно из переходных явлений подросткового возраста

Некоторые из главных изменений облика, в данном случае изменения в период полового созревания, преобразующие детское тело во взрослое, не поддаются контролю. Они совершенно не зависят от нашей воли и могут переживаться как своеобразная атака на предыдущий образ самого себя, провоцируя более или менее осознанную тревогу у подростков, сталкивающихся с категоричным понятием «до-после»: до – детское тело, после – взрослое тело со всеми его особенностями сексуального характера, «которые все изменили».

Даже анорексичная девушка, ведущая борьбу с женскими формами, тем не менее не возвращает себе детского тела. А, как подчеркивает психоаналитик Пьер Марти[98], телесные трансформации также сопровождаются трансформацией психической экономики.

Однако, хотя с этим сталкиваются все люди, некоторые обладают такой психической историей, которая с трудом идет на уступки окончательным изменениям. Непредсказуемое психосексуальное будущее пробуждает в них давние страхи. Обычно «родительские объекты» постепенно теряют силу, уступая место первой любви, страстной дружбе и другим «объектам» за пределами семьи. Но в подростковый период, окончание которого позволит снова отдалиться от них, они мгновенно реактивируются в своем эротическом аспекте.

Телесные трансформации меняют расклад всех прежних отношений, и эдипово соперничество (которое заставляет ребенка ревновать родителя того же пола, влюбленного в родителя противоположного пола, если давать этому классическое определение) приобретает тогда более конкретное выражение, так как теперь мы имеем дело со взрослыми телами.

Эти шокирующие трансформации пубертата может смягчить более или менее продолжительный переходный период, когда возникает необходимость в гонке за новинками, он станет чем-то вроде периода акклиматизации к наступлению взрослого возраста, когда нужно разом отказаться от детского тела, от фантастических представлений, которые были так дороги, и от интенсивности особых связей, касающихся вещей и одежды, во взаимоотношениях детей с матерью. Связей, в которых большое значение придается прикосновению и взгляду.

Таким образом, девочка, ощущавшая, что мать находила ее очаровательной в пышном платьице, должна мало-помалу согласиться с тем, что родительский взгляд больше не является доминирующим ориентиром в ее отношениях с другими людьми. Весь язык тела и одежды должен постепенно утратить силу для того, чтобы ему на смену пришли другие взгляды и другие отношения.

В подростковом возрасте процесс постепенного, более или менее умеренного отделения проявляется в виде повторяющихся отказов от привычного гардероба и возвращений к нему, когда, например, переходят от свободного пуловера к облегающим майкам или от джинсов багги к обтягивающим джинсам, и этот процесс может быть направлен на установление отношения к моде как к игре.

В лучшем случае воспоминание об этих детских отношениях и постепенные переходы, которые пришлось совершить, чтобы достичь взрослого возраста, подталкивают к сублимации. Тогда они могут участвовать в «совместном творении» самого себя, когда новое становится результатом помощи, которую оказывает личному стремлению знакомство с «творцами моды».

Тогда модельеры и бренды выполняют роль переходных ресурсов, в том смысле, который придает этому Винникотт[99], проиллюстрированных примером с игрой с медицинским шпателем: блестящий шпатель оставляют рядом с ребенком, он привлекает ребенка, тот берет его и смотрит, согласна ли мать, а потом бросает его. Для того чтобы шпатель стал служить связью и движущей силой для переходного психического пространства между ребенком и матерью, поводом для личного творчества с опорой на пространство, которым мать позволяет завладеть ребенку, взрослый должен вернуть шпатель ребенку.

Если воспроизвести этот сценарий, модная одежда сможет приобрести другое значение, оставаясь при этом носителем напоминания о прошлом: на память приходит уже не сияющий взгляд матери, одевающей своего ребенка (если повторить высказывания психоаналитика Рене Руссильона[100]), а сам предмет модной одежды. Тогда он становится совместной формой творения между, с одной стороны, взглядом матери, связью с ней и старыми вещами, и с другой стороны – актуальной психической инвестицией своего «я», которая может происходить посредством современного культурного пространства и, таким образом, обогащаться им.

Когда игра с модой теряет свой переходный характер

Но порой происходящие изменения провоцируют, прежде всего, ощущение потери. Отношение к себе прежнему и прежние отношения с родителями как будто теряются, и, страшась переживаний, связанных с этой неконтролируемой потерей, человек, чтобы обойти препятствие, пытается вернуться к старому процессу идеализации.

По сравнению, например, с анорексией, «очевидно идеализирующей не сексуализированное тело», компульсивное поведение по отношению к своему образу, вероятно, должно обозначать, что перемены коснулись только того, что находится под контролем. А также, что прегенитальные парциальные влечения (контролируемое анальное влечение, скопическое влечение, проявляющееся в виде эксгибиционизма и вуайеризма) все еще, как таковые, преобладают над либидинозными влечениями.

В этом смысле поведение жертвы моды можно было бы понять как способ «во что бы то ни стало» контролировать изменение, овладеть им с самого начала и не дать ему застать себя врасплох с помощью огромных инвестиций нарциссического либидо и идеализации внешности.

Такая идеализация позволяет понять, почему сексуальность в данном случае носит визуальный характер и направлена на себя самого: выставление напоказ «контролируемого» внешнего вида, подпитываемого взглядом со стороны, позволяет спровоцировать «самоудовлетворение», связанное с восхищением, которое ощущает прежнее тело ребенка, оставшееся под контролем, несмотря на «угрозы» формирования созревшего в половом отношении организма.

При этом визуальная аутосексуальность производит короткое замыкание на внешнем объекте, ценность которого возрастает еще больше благодаря взгляду и нарциссической уверенности, которые он приносит, а не оттого, что он является первым шагом на пути его обольщения, например, началом любовной связи.

Аксессуары, образ, одежда теряют переходную способность, а мода, по правде говоря, отходит на второй план, становясь инструментом радикальной оппозиции к неумолимым половым трансформациям и отделению, которое она предполагает.

Когда отрицание отделения заключается в утверждении, что не существует ничего, чем нельзя было бы обладать, интерес направлен исключительно на аксессуары и одежду, которые, чего бы это ни стоило, обязаны заявлять о том, что ничего не потеряно. Начинается мания, так как то, что потеряно, потеряно на самом деле, и аксессуар служит лишь временным решением. Это метание, вероятно, представляет собой поистине сизифов труд.

Впрочем, мода это отлично поняла, и, возможно, высокая цена и организация воображаемого дефицита желаемого аксессуара способствуют усилению ощущения недоступности, которое удерживает процесс на уровне потребности и нехватки, в пределах того, что возможно исправить. Действительно, будь то из-за отсутствия или из-за неприемлемой цены, но недостижимый объект – это обещание нирваны.

Пусть он «недостижим» для других, но для жертвы моды, которая добивается его первой, он принимает вид фетиша (конкретного объекта, отрицающего изменение), которым она временно владеет. Бренд превращается в фетиш, а его жертва переходит на уровень гибельного мазохизма.

Книга «Тайный мир шопоголика», написанная писательницей Софи Кинселлой, прекрасно иллюстрирует этот процесс[101]. Молодая журналистка Бекки, работающая в журнале, посвященном финансам, ведет очень скромную и одинокую жизнь. Работа и личная жизнь не увлекают ее, ей кажется, что единственное удовольствие приносит абсолютно необдуманная покупка одежды и продуктов дорогих брендов.

Она встречает блестящего бизнесмена и, после разных приключений, прежде всего касающихся ее отношения к своему банковскому счету, она наконец замечает, что он ей нравится (невозможно представить, что ему так повезло бы, не будь он столь богат и известен, что оставляет в недоумении в связи с такого рода знакомством), и позволяет себе сблизиться с ним.

Эта современная сказочка о злоключениях молодой транжиры, поскольку речь идет о брендах и роскошных товарах, начинается и заканчивается письмами ее кредиторов: в ответ на настоятельную потребность купить одежду той или иной марки мгновенно возникает напоминание о цене и ее последствиях в плане финансовых потерь.

В лице этой героини можно отчетливо различить форму раннего аутоэротического действия: Бекки играет партию с самой собой, удовлетворение, получаемое ею при виде кредитных карт и модных товаров, которые она может купить с их помощью, на самом деле очень ограничено и относится к архаичному реестру анальной стадии – единственным симптомом при этом является ее финансовое состояние, и он срабатывает как крайнее средство и как предел как раз перед блокированием банковского счета.

Ей не с кем поговорить: она считает реальность грустной и заурядной, свою собственную жизнь – банальной, своих родителей в начале романа – смешными и неинтересными. И, может быть, для того, чтобы вернуть себе детскую манию величия – она великолепна, и ее родители тоже, – она провоцирует в себе желание быть престижной: ее отношение к шопингу и брендам относится к сфере как минимум мифомании, своеобразного полностью выдуманного семейного романа (она, например, придумывает престижную богатую тетушку), где ей все чаще труднее и труднее удержаться от лжи, превращенной в императив ее собственным гипертрофированным эго, которое реальность никогда не сможет удовлетворить.

При такой конфигурации, когда обретение возможностей взрослого возраста не вызывает интереса, когда роль внешности сводится к сохранению детской мании величия, на тело на протяжении всех этапов жизни (которых не бывает без потерь) будет возложена обязанность занимать позицию отрицания перемены.

Эта несостоятельная позиция «во что бы то ни стало будет поддерживаться» модой, которая благодаря своей особой структуре времени «лечит» хронопатию, связанную с одеждой, не излечивая ее. Желание быть первой и самой модной будет регулярно исполняться модой, но такая «терапия» имеет предел, в том смысле, что она требует постоянного обновления.

Соперничество с архаичным, идеализированным образом матери

После первой же беседы, о которой попросила меня мадмуазель Лоранс Л., в планах которой было провести сеанс психоанализа, она заявляет, что не может быть речи о том, чтобы тратить на это много денег, так как они требуются ей для покупки одежды: это ее приоритет, она не желает чувствовать себя ограниченной в своей потребности покупать модные «шмотки», главное для нее – чувствовать себя очень хорошо одетой.

Эта красивая молодая женщина хочет начать сеансы психоанализа, потому что чувствует, что неспособна нести ответственность за свою жизнь. Она только что получила высшее образование и должна найти первое место работы, что погружает ее в угнетенное и пугающее ее состояние. Но перед лицом этой ответственности и оказавшись в ситуации материальной реальности, которую представляет собой такой демарш (а это также словесное изложение «здесь и сейчас» ее проблем с принятием того, чем, как ей кажется, является реальная взрослая жизнь), она подумывает отступить, что с самого начала спланировано в тональности переноса.

«Деньги», о которых она говорит мне, уже обозначаются как те, которые отберет у нее психоаналитик, и в момент начала нашей работы я являюсь для нее той, кто, слишком много отбирая у нее, не позволит ей больше ощущать себя достаточно модной, чтобы соперничать с ней в мире взрослых. Не поведает ли она мне чуть позже, причем с юмором, как, будучи подростком, она иногда чувствовала себя как «Золушка, которой не давали поехать на бал»?

Своей манерой связывать деньги, одежду и соперничество с другой женщиной Лоранс довольно неплохо иллюстрирует один из оборотов, которые порой принимает интерес к моде. Временно наделяя своего психоаналитика ролью женщины, которая, как она полагала, должна помогать ей, но также представляет собой ту, которая отбирает у нее деньги, мешая заполучить красивые наряды, которые позволили бы ей соперничать с ней, она действительно попадает в положение Золушки. Принцессы, которую третирует ревнивая мачеха, отказывая в том, чтобы она явилась на бал во всем блеске своей новизны и молодости, либо в том, что ей по силам соблазнить прекрасного принца.

Однако в то же время она ожидает, что я превращусь в фею, которая придет ей на помощь, обеспечив всеми доступными средствами, позволяющими пробудить ее собственную женственность и способность соблазнять.

«Золушка», сказка о переходе от детства к взрослой женственности,– это сказка о девочке, выметающей золу из печки и выполняющей грязную работу, иными словами, о привязанности к детским анальным влечениям – «какой ребенок никогда не мечтал, следуя самому заветному желанию своего сердца, изваляться в пыли и грязи?..»[102], – как говорит психолог и психиатр Беттельгейм, – чтобы стать «самой красивой и поехать на бал» и соблазнить прекрасного принца.

Чтобы выделиться из всех претенденток, эта девушка должна тайно договориться с феей, которая подарит ей платье и аксессуары, но заберет все, если она не будет подчиняться ей целиком и полностью (и вот Золушка уже садится в карету из тыквы…).

Отношения Золушки с феей не ограничиваются их общением между собой, они всегда направлены в будущее и ориентированы на внешний объект: задача – дать возможность девушке обольстить принца. И когда она и вправду соблазняет будущего короля, когда она понимает, что занимает первое место в сердце молодого человека, она уже не нуждается в материнской магии…

В этой типичной ситуации желание быть новой и возведенной в ранг первой является отголоском эдипова страха никогда не быть первой, если побеждает соперница, перед лицом воображаемой матери, которая остается идеалом, вместо того чтобы занять свое место в реальности.

Многие блогерши, не обязательно жертвы моды, так вспоминают о своих матерях, в частности, если речь идет о «винтаже»[103]: «Мне дико повезло: моей матери пришла в голову счастливая идея сохранить некоторые блузки и платья в цветочек „тех времен“, они смотрятся потрясающе элегантно. Единственная проблема в том, что они мне достались после первых родов, и я не могу влезть в них… ААААААХ!!!»[104]

Иногда фее не удается «отпустить» Золушку, или Золушка слишком сожалеет о времени, проведенном с феей, олицетворяющей идеализированный и эгоистичный материнский персонаж. Тогда желание быть первой и оставаться ею означает пребывать в рамках взаимного влияния в отношениях с матерью, когда речь идет о том, чтобы, в первую очередь, сохранить тот напряженный и особенный взгляд, которым мать смотрит на свою маленькую дочку.

Таким образом, желание поддерживать компульсивную связь с модой, вероятно, служит способом оставаться в «прежней» атмосфере. Никакого внешнего объекта на горизонте, никакого третьего в лице защитника-мужчины, соперница занимает все пространство в воображении дочери.

По мнению психоаналитика Мишеля Олива, «…подумать только, что успех в жизни женщин зависит от их отношений с матушкой и что мужчины участвуют в этой игре только потому, что матушка отвернулась от дочери…»[105]

Как подсказывает этот автор, отец, например, в порыве нежности и без раздражения мог бы помочь дочери выйти из этого тупика: «Именно мужчина посредством одного только слова может спасти ее от разрушительных последствий воображения: „Мне нравится, как смотрятся твои черные волосы на фоне красного пуловера“, – к примеру, может он сказать ей. Комплимент по поводу ее выбора и особенно по поводу ее личности поможет успокоить ее и укрепить ее идентичность. Разве не желательно, чтобы мужчины чаще вспоминали об этой подсказке, персонализируя ее?[106]»

В самом деле, если бы подобные слова (или эквивалентная поддержка) были вовремя произнесены отцом, девочка могла бы избежать того, что она ощущает как материнское влияние, и освободиться от доэдиповых идентификаций до наступления подросткового возраста.

Но, возможно, одно слово в настоящем, которое расстроило бы замыслы женской хронопатии и ее колдовства, тоже способно стать источником подлинного удовлетворения, на которое могла бы опереться жертва моды, чтобы избавиться от слишком настойчивой потребности в соперничестве и пробудить в себе удовольствие быть просто довольной собой.

8

Рабы и палачи моды?

Милан, 2007–2008 гг.: «В этом сезоне Доменико Дольче и Стефано Габбана не поскупились на символику. Их цель: сделать так, чтобы был услышан их голос, выступающий против возвращения минимализма в окружающую действительность.

На вас широким фронтом надвигаются платья с металлическим лифом – из мятого золота и серебра. Лица, отражающиеся на экране, кажутся застывшими и волнующими. Мало-помалу вы как будто погружаетесь в фильм „С широко закрытыми глазами“ c чувственными кружевами, платьями с заклепками или из черного латекса.

Перед вами дефилирует полный набор роскошного порно с аксеcсуарами из волчьей шкуры, ремнями с шипами и цепочками. Леопардовый принт сочетается со смокингом в стиле доминатрикс и воздушными нарядами из прозрачного муслина. В финале фейерверк из вечерних платьев со светящимися кристаллами, созвездие, накинутое на более чем откровенные прозрачные одеяния»[107].

Жесткие корсеты, платья с заклепками, наряды из латекса, стиль доминатрикс… Порношик, появившийся в моде конца 90-х годов прошлого века, снова добивается успеха, и даже если хлысты предназначаются только для дефиле, вариации из кожи, латекса, собачьих ошейников и разных замков и сбруи, все снаряжение, вызывающее мысли о сексуальности, до сих пор практикуемой в сокровенных, даже тайных местах, снова заявляет о себе в повседневной жизни через аксессуары модниц.

Шоковая реклама?

С тех пор как порно начало время от времени превращать модные показы в светские пип-шоу [то есть транслировать порно в прямом эфире], в моде все более открыто стала утверждаться особая форма визуального сексуального насилия, приводящая к появлению рекламы порой крайне садистского содержания, занявшей «привычное» для нее место в журналах и вынудившей, например, одну мятежную блогершу сказать: «У D и G насилие является трендом» (unechicfillr.com).

Впрочем, рекламные кампании некоторых модельеров вызвали такую полемику[108], что некоторым из них, изобличавшим при этом наличие цензуры, пришлось прекратить публикацию подобной рекламы.

Так случилось с Дольче и Габбана, которые были вынуждены отозвать из журналов рекламу с изображением «обутой в туфли-лодочки женщины со связанными на запястьях руками и оголенными ногами, прижимаемой к земле мужчиной с обнаженным торсом»[109]. Присутствие трех мужчин, бесстрастным взглядом наблюдающих за этой сценой, прямо намекало на групповое изнасилование, что вызвало шумные протесты против такого подстрекательства к «групповухе».

Наряду с этими страницами есть и другие, навевающие не менее мрачные мысли: здесь мужчина, который вот-вот будет изнасилован другими мужчинами, там пухлый младенец в крестильном платьице на операционном столе, в свете хирургических ламп и сидящий в чем-то вроде странной кувезы в окружении бледных женщин в вечерних платьях… Что можно подумать об этих беспорядочных порнографических фантазиях в стиле одновременно сверхреалистичных и безумных сценариев, претендующих на гламур?

В марте 2007г. в довольно пикантном интервью журналу Newsweek Дольче и Габбана заверяют, что их реклама не изображает ни изнасилования, ни насилия, и если ее интерпретируют подобным образом, то следовало бы говорить о сексуальных играх или эротических мечтаниях. Они заявляют, что слишком любят женщин (тех женщин, которые представляют для них 60 % оборота, как они говорят) и не могут позволить себе заходить «слишком далеко», утверждая, что выступают за сексуальность без вульгарности.

Из их дальнейших оправданий следует, что, поскольку они публикуют красивые фотографии безо всякой похабщины (это эстетическое суждение уже не выдерживает критики), то речь идет не об изнасиловании или насилии, а о сексуальности.

Эти утверждения наводят на мысль о картине художника-сюрреалиста Рене Магритта «Это не трубка»[110], и их желание «выступать за сексуальность без вульгарности» словно указывает на то, что они видят насилие не в содержании произведения искусства, а исключительно в его выразительности. Это означает, что эстетика, вероятно, превалирует над всеми другими соображениями…

Как бы то ни было, это позволяет им, несмотря на протесты, продолжать свои рекламные кампании, используя те же самые средства, которые обеспечивают немаловажное медийное прикрытие.

В тот момент, когда я пишу эти строки, интерес публики к коллекции модного садо-мазо словно иллюстрируют следующие страницы: в типичных декорациях отделанной мягкой обивкой комнаты одна женщина замахивается плеткой, чтобы отстегать другую, или стоящий на коленях обнаженный мужчина прижимается головой к корсетному поясу с замком одетой в кроваво-красное вечернее платье и сохраняющей ледяное спокойствие светской львицы (реклама Дольче и Габбана, 2007 г.).

Дизайнер Жан-Клод Житруа, чуть деликатнее, предлагает рекламу с изображением женщины на шпильках в блейзере из кожи и меха, под которым она полностью обнажена, намек на повесть Леопольда Захер-Мазоха «Венера в мехах». Компания Nina Ricci представляет очень молоденькую бледную и растрепанную девушку на лесной поляне, одетую в длинное платье с бахромой, напоминающей порванную ткань, что вызывает вопрос: что она там делает в полном одиночестве, в таком состоянии, если только не вспомнить романы в стиле «Истории О» [эротический роман Доминик Ори] или роман «Ксавьера» неизвестного автора.

Идет ли здесь речь о простой эксгибиционистской провокации, нацеленной на то, чтобы обеспечить этим модным домам продажи через shockvetising[111], как способ эксплуатировать подавляемые нами сексуальные влечения, бесцеремонно подстегивая их?

Как подчеркивает семиолог и лингвист Жиль Люгрен в статье «Между завышенными гомосексуальными ожиданиями и glam trash [трэш-гламур, буквально – гламурный мусор]: полемика о роскошном порно», реклама должна продемонстрировать смелость, а «усиленно вовлекая адресную аудиторию, шоковая реклама гарантирует, что ее заметят, и существенно повышает уровень запоминаемости»[112].

Итак, выдвижение на первый план обнаженного тела, выставляемого напоказ и подвергающегося в скрытых или явных садомазохистских сценариях разной степени грубому обращению, якобы не более, чем способ надежно привлечь внимание, а также запомниться тому, кто на него смотрит. Демонстрация элементов жесткого секса через аксессуары, ситуации, подразумевающие его признаки, якобы напрямую активируют вуайеризм и создают абсолютно новую связь между продуктом и тем, кто на какое-то время становится объектом этой манипуляции.

Цель такой рекламы – представить «своего рода оферту, воздействующую на инвестиционные возможности зрителя путем травматического обольщения через картинку»[113], как считает психоаналитик Поль Дени, упоминая об особенностях некоторых видов обольщения через образ. Вероятно, это именно то, что заставляет связывать эти образы с литературными ссылками, словно эти ассоциации тоже были предопределены, поскольку оферта расширяется, охватывая речь, письменность, историю.

Не правда ли, какая неприкрытая ирония скрыта в том, что некоторые фотографы, работающие в области моды, чтобы защититься от своей жестокой сексуальной рекламы, взывают к именам великих художников, таких как Караваджо и Делакруа, утверждая, что вдохновляются классическими полотнами, «чтобы демонстрировать и превозносить» человеческое тело[114].

Кажется, что эта привязка к исторической и мифологической традиции, одновременно слишком прямая и слишком завуалированная, и плот [явный намек на картину Делакруа «Плот „Медузы“»], на который они хотят погрузить нас, странным образом отклоняется от цели…

Опошление эротики

Сценарии с намеком на изнасилование, со сценами подчинения, с одетыми в меха женщинами, в окружении аксессуаров и несущих в себе угрозу предметов, с порабощенными или предающимися садизму мужчинами строятся на первичных фантазиях, описанных Фрейдом и показанных здесь особо жестоким и разрушительным образом.

Не соблюдая ни психической, ни материальной дистанции, которую устанавливает произведение искусства, эти типичные фантазии выводятся на сцену, эксплуатируя темы соблазна, страха кастрации и примитивных влечений. А модные журналы и дефиле напрямую продвигают и все больше и больше превращают порношик в обыденность.

Превращение в обычное явление происходит на двух уровнях: с помощью средств массовой информации, где публикуется этот порношик, и с помощью содержания, так как в отличие от того, что позволяет произведение искусства, защитный барьер между фантазией и ее визуальным представлением становится все менее и менее прочным.

Без сомнения, некоторые модельеры полагают, что то, что они показывают во время своих дефиле и в рекламе, относится к искусству, тогда как другие, и среди них самые знаменитые, дистанцируются, утверждая оригинальность своего творческого пространства[115].

Тем не менее слишком легкое уподобление моды миру искусства пренебрегает этим очень специфическим параметром, так как то, что создается модой, предназначается для живых людей и не может быть полностью отделено от главной цели – отношения к телу. (Может быть, для того, чтобы отстраниться от этого параметра, модные дома часто настаивают на фундаментальной разнице между одеждой для дефиле и той одеждой, которую мы носим, как будто этот отрыв от реальности позволяет избежать ее ограничений и законов.)

Глядя на рекламу и фотографии, приходится иметь дело непосредственно с тем, что визуальный шок активирует в наших фантазиях, не успевая осмыслить воспоминания, символические переносы и все культурные ссылки, связанные с определенным личным опытом.

Пойти на выставку или в музей – гораздо менее обыденный поступок, чем открыть газету, пусть даже модный журнал. Тот, кто приходит посмотреть на картину, обращается к культуре и мифам, и если он внезапно оказывается во власти удивления и эмоционального потрясения, то в строго определенном контексте, поскольку музей и выставочный зал представляют собой одновременно сложный доступ к произведению искусства и социализированное вместилище воздействий, которое окажет произведение на зрителя.

Февральский номер журнала Vogue Paris за 2007 г., то есть в тот период, когда порношик еще считался окончательно вышедшим из моды, представляет в этом смысле особый интерес: в заголовках на обложке – «Наследники миллиардера Гаспара Ульеля», «Новая волна Марио Тестино», «Принцесса – инструкция по применению», «Хвала округлостям», «Бум английских дизайнеров» – ничего, что предрасполагало бы к эмоциям, вызываемым статьей «Жесткий секс», подготовленной редактором журнала Карин Ройтфельд и Марио Тестино, престижным фотографом, освещающим моду.

Мы внезапно сталкиваемся с набоковской Лолитой в трусиках с рисунком в цветочек, которая направляет к своей промежности ботинок с подошвой, снаряженной тремя револьверными пулями. На следующих страницах эта фотография показана в разных ракурсах, трусики сползают до колен, открывая вульву модели, фотографии представлены как «скорое возвращение роскошного шоу во славу Эроса». Сами изображения восхитительны и с успехом могли бы быть опубликованы в таком журнале, как Photo или Playboy, но я не могу отделаться от некоторого дискомфорта, натыкаясь на подобные фотографии в обычном гламурном журнале, посвященном моде.

Если нам официально говорят об Эросе, то не для того ли, чтобы продвигать [бога смерти] Танатоса, как подсказывают револьверные пули? Кругом царит путаница. Расположение фотографий внутри модного журнала, без намека на какое-либо предупреждение о смене тематики, уничтожает саму идею о переходе черты, которая только и помогла бы подготовить к осознанию того, что то, что волнует в данном случае, относится к образному ряду жесткого секса.

Нет ни малейшей возможности создать фантастический или реальный интервал, который позволил бы намеренно отыскивать это сексуальное содержание или отказываться от него. Ни разграничительной линии между страницами, посвященными туризму, искусству, моде, и страницами, посвященными сексу, все выровнено.

Как будто создатели журнала «забыли» идею о том, что именно возможность открывать и закрывать двери в мир жестоких сексуальных фантазий, а не отсутствие дверей дает возможность выстраивать эротические последовательности: между «рекламой» духов и рассказом о лондонских художниках – всего несколько фотографий, полных агрессивного вуайеризма. Они навязчиво предлагаются взгляду читателя, которому остается только терпеть или, возможно, отрицать их травматическую силу.

К явному желанию провокации присовокупляется некоторая ирония по отношению к тем, кто, протестуя, якобы заявляет о своем пуританстве, так как модельеры, фотографы и редакторы журналов могли бы заметить, сталкиваясь с тем, что они иногда расценивают как цензуру, что в нашем лживом обществе обложки порнографических журналов выставлены на всеобщее обозрение в газетных киосках. Так минимизируется коммерческая сторона дела, тогда как она находится в центре этого процесса.

Здесь речь идет о том, чтобы передать точное послание: иметь эти люксовые бренды – значит иметь доступ, в качестве «членов высшего общества», к жестоким сексуальным сценариям, которые предназначаются им лишь потому, что у них, вероятно, есть деньги, чтобы организовывать подобные мероприятия, контролировать их и получать от этого наслаждение. В этом дефиле и реклама намного больше схожи с садизмом, чем обычные порнографические журналы.

Таким образом, модным желанием, вероятно, является желание иметь доступ к предположительно разнузданной сексуальности богачей и сильных мира сего, «которые все могут себе позволить». У тех, кому по средствам роскошь, дверь спальни остается открытой, и первичные фантазии превращаются в прекрасные застывшие фотографии, доступные в любой момент.

Очень оригинальный способ путем опошления противостоять страху, который пробуждают фантазии, касающиеся своего происхождения, своей жизни, сексуальности и разницы полов… И так реализованная оферта намного беспощаднее разрушает этим опошлением наши влечения, чем грубые башмаки очевидной провокации.

Итак, мода – и это главнейшая часть осуществляемого ею обольщения – влечет за собой все первичные тревоги, связанные с существованием либидо, обеспечивая их исключительной репрезентативной поддержкой. Игра может проходить на фоне этих страхов, порой с эротическим налетом. Но во что она превращается, когда мода, совершая неожиданный разворот, переходит от опошления к крайнему опошлению, стирая разницу полов и поколений, интимного и социального?

Игры и страхи, от фетишизма к мазохизму

«Сегодня в большей степени, чем когда бы то ни было, мода решила ответить без обиняков на все призывы дремлющих внутри нас фетишистов. Она, как ненасытный вампир, питается разными фантазиями и экзотикой… которые четко отделяет от мономании убежденного фетишиста, не считающегося с модой по причине ее эфемерности»[116].

Те, кто в последние годы пишет о моде, часто прибегают к учению Фрейда о психоанализе, чтобы понять так называемые фетишистские периоды. Как пишет журналистка Женевьева Лафосс-Довернь, многие из опрошенных модельеров связывают свою тягу к одежде со своего рода «милым фетишизмом», «прелестным извращением», как предлагает называть это Жан-Поль Готье[117], и мнят себя, на собственный манер, «де Клерамбо»[118].

В психоанализе фетишизм имеет смысл, превосходящий расположение к объекту культа. Это психический процесс, особый способ решения проблемы, встающей перед каждым ребенком, открывающим для себя разницу полов: откровение об отсутствии пениса у женщины вызывает у мальчика страх потерять этот орган, которого, как он узнает, лишена значительная часть человечества, что в реальности становится для него своеобразным обоснованием его страха.

Иногда этот главный страх, традиционно называемый страхом кастрации, способен повлечь за собой специфическую психическую реакцию – фетишизм. Когда это открытие происходит в травматичной психической атмосфере[119], связанной с превратностями психической жизни детей с родителями, борьба со страхом кастрации и сопутствующими ему психическими травмами может сжать дистанцию между проблемой и ее решением, доведя ее до состояния «всегда готового, волнующего, приятного и эффективного действия, позволяющего контролировать» тревогу и травмы. Именно это сжатие и является фетишем, действием, обеспечивающим сексуальное возбуждение от определенного предмета.

Для фетишиста, наряду с реальностью разницы полов, существует психическое пространство нереальности, где он располагает особым пенисом, который можно добавить к женщине и наличие которого необходимо для того, чтобы он смог добиться сексуального удовольствия. Именно этот необходимый и постоянный аспект является признаком фетишизма.

Однако наряду с этим специфическим видом уклонения от тревоги «ни один человек мужского пола, вероятно, не избавлен от ощущения ужаса кастрации при виде женских половых органов»[120]. Самого дьявола не минует эта участь[121].

Хотя огромное множество мужчин преодолевает этот страх, большинство из них, вероятно, празднуют свою победу над ним, уделяя особый интерес тому или иному виду аксессуаров – носителей специфического возбуждения, одновременно напоминающих о прежнем страхе и его преодолении. Речь идет о том, чтобы накрепко затвердить, через препятствия и добавление аксессуаров, что только у женщин нет мужского органа и что это они должны по-настоящему страдать, представляя себе такую потерю.

«Вероятно, можно наблюдать другой вариант фетишизма, но в данном случае это было бы параллелью, взятой из сравнительной психологии, как в том китайском обычае уродовать женскую стопу, чтобы затем, как перед фетишем, преклоняться перед искалеченной ногой. Можно было бы считать, что китаец хочет отблагодарить женщину за то, что она подчинилась кастрации»[122].

Сегодня, хотя «ритуалы сдерживания» могут показаться менее травматичными, чем перебинтованные ступни и корсеты, они постоянно обновляются в соответствии с современной модой. И хотя, безусловно, большинство западных женщин так радикально не калечат себе ноги, весьма возможно, что хирургические операции, например, для коррекции вальгусной деформации стопы стали необходимы в результате повреждений, связанных с постоянным ношением высоких каблуков.

И не случайно журналистка и писательница Камилла Мортон посвящает множество страниц своей книги деликатной проблеме, давая разумные советы по поводу того, как носить туфли на шпильках, например: «Когда шпильки начинают врезаться вам в ноги, как нож для сыра, смените туфли» или: «Всегда давайте своим ногам денек передохнуть»[123].

Итак, когда модельер задается этим вопросом, его мозг работает в особом режиме психической деятельности, возможно, смешивая черты сублимации с собственной волей демиурга: он может добавить к обнаженной женщине нечто одновременно драгоценное и то, что подразумевает некоторое стеснение и недостаток телесной свободы.

Таким образом, в зависимости от его настроения, женщина может показаться иногда кастрированной, а иногда нет. Но ради чего женщины согласились бы усмирять мужскую тревогу?

Когда Фрейд говорит о вытекающем из этого чувстве признательности со стороны мужчин, можно предположить, что женщины, соглашающиеся с таким стеснением, делают это ради обольщения, удваивая нарциссическую уверенность, являющуюся результатом такой памятной практики. Но наряду с этим, несомненно, очень сильным мотивом можно найти и другие: например, женщины часто коллекционируют отдельные аксессуары (сумки, обувь…) и способны превратить свой гардероб, созданный с любовью и пристальным вниманием, в настоящий культ, поскольку он способен пробуждать у них удовлетворение и эмоции.

Также создается впечатление, что некоторые женщины очень дорожат своими аксессуарами, представляющими для них череду временных «фаллических» триумфов («обладание им в нужный момент»). Однако при этом накопительный аспект все-таки не перестает означать отсутствие, как змеи на голове Медузы, поскольку известно, что в психоанализе умножение символов пениса означает кастрацию[124].

Другим важным мотивом, позволяющим понять, почему женщины с целью обольщения способны с таким удовольствием подчиняться подобным требованиям к одежде («Красота требует жертв!»), является «женский мазохизм».

Мазохизм – это сложный термин. Фрейд распространяет это понятие далеко за пределы извращения, описанного сексологами, начиная с Рихарда фон Краффт-Эбинга (1840–1902). Он полагает, что мазохизм присутствует в жизни каждого человека, и думает, что его первые проявления следует искать в детской сексуальности.

В психоанализе мазохизм в одном из своих вариантов, а именно моральный мазохизм, может быть лишен любого прямого аспекта сексуального удовольствия, его единственная цель – ощутить себя жертвой.

Если говорить об эрогенном мазохизме у женщин, то удовольствие от жестокого обращения и ощущения себя беззащитной жертвой может быть направлено на то, чтобы «зацепить» интерес партнера, который тогда прекращает напрямую бороться со своими собственными мазохистскими фантазиями и переживает их посредством идентификации.

Соучастие в мазохизме

Мазохистские фантазии, характерные для обоих полов, базируются на идее грубого обращения со стороны взрослого, родителя, на которого направлены инцестуозные желания ребенка: «Люди с поразительной частотой признаются, что представляют в своих фантазиях „избитого ребенка“… С этой фантазией связаны ощущения удовольствия, по причине чего она повторялась бесчисленное количество раз или все еще повторяется»[125].

Фрейд подчеркивает, что фантазии с поркой, проявляющиеся в детстве и используемые для получения аутоэротического удовольствия, могут быть бессознательными или осознанными. Наряду с возможностью их развития в психическую патологию, именно присутствие фантазий такого рода «позволяет вообразить, как мазохизм в паре с его активным превращением в садизм формируют сексуальную жизнь в целом»[126].

Тому, как эти фантазии подавляются, преодолеваются или частично отрицаются, может сопутствовать настоящее памятное удовольствие (согласно процессу, о котором мы уже говорили, описывая существование страха кастрации). Это удовольствие может стать одной из составляющих дозволенных и организованных игр, которые предлагает мода.

Инсценировка открыто афишируемого женского страдания как минимум подходит мужчинам, разделяющим садомазохистские фантазии и способным уловить в них памятный аспект. Тогда они отдают предпочтение обращению к садизму; мазохистское удовлетворение достигается через отождествление и соучастие, благодаря чему они избегают страха кастрации.

Обеднение процесса сублимации

Иногда соучастие в мазохизме оборачивается противостоянием, и тогда верх как будто одерживает садизм. Философ Ролан Барт позволяет себе подчеркнуть: «Мужчины нередко придумывают странные способы, чтобы отомстить женщинам»[127].

Это высказывание, опубликованное задолго до появления порношика, возможно, близко к тому, что подразумевает Эдмунд Берглер в своей книге Fashion and the Unconscious[128] (Мода и бессознательное) или, например, Колин Макдауэлл в книге Dressed to Kill: Sex, Power and Clothes[129] (Убийственная одежда: Секс, власть и одежда).

По мнению представителя постфрейдовского психоанализа американца Берглера, опирающегося на свою работу с модельерами, нельзя говорить о разделенном памятном аспекте. Для него именно чувство унижения и страха по отношению к зависимости от матери составляет ядро будущего поведения некоторых дизайнеров, поведения отторжения женщин, идет ли речь о том, чтобы стеснить их или представить в карикатурном виде, чтобы помешать навредить себе.

Со своей стороны, историк моды Колин Макдауэлл настаивает на отрицании материнского начала и глубинном стремлении модельеров высмеять женщин. Стремлении, которое, как считает этот автор, терпит крах, когда, например, Мадонна выходит за пределы карикатуры, чтобы посмеяться над теми, кто хотел посмеяться над ней…

Возможно, ирония является для юмора тем же, чем порнография для любовных отношений: попыткой добиться господства там, где трудно получить удовольствие… Но с иронией памятная игра теряет свою утонченность, а в карикатуре просвечивает садизм, последний заслон перед беспредметным самовозбуждением, которое, вероятно, ни к чему не приведет.

Если на протяжении разных эпох отношение моды к садомазохизму обеспечивало площадку для представления общих для мужчин и женщин фантазий, подстегивая их соучастие или выводя на сцену их противоборство, то сегодня проявляются другие аспекты.

Крайняя переоценка визуального возбуждения, сконцентрированного на эксгибиционизме-вуайеризме, словно застилает глаза, стараясь скрыть глубинное обеднение процесса сублимации. Предлагаемая сексуальная мешанина, отнюдь не способствующая свободе нравов, лишает остроты эротику, вызывая ее постепенное вырождение в недифференцированное возбуждение.

С другой стороны, атмосфера деградирует также тогда, когда проблема страха кастрации не приводит к мгновенной символизации посредством походки и аксессуаров и сводится к отрицанию, делая обязательным требование, чтобы тело топ-модели было однозначно андрогинным и как можно менее женственным.

И действительно, проблема бисексуальности, тяготеющая к нейтрализации и больше не допускающая никакой игры с психосексуальностью, выходит на первый план, словно страх кастрации таков, что влечет за собой зацикливание на желании стать неотличимым…

Таким образом, на пути проработки психических конфликтов, касающихся разницы полов, страхов и неосознанного чувства вины, имеющих отношение к детским сексуальным желаниям и противостоянию им во взрослом возрасте, встает все больше и больше преград. Не потеряет ли мода одно из своих цивилизационных полномочий, отдавая сейчас приоритет эффектам возбуждения и мобилизации парциальных влечений?

Между тем именно мода, имея самое непосредственное отношение к физическому телу и психике, благодаря сочетанию множества обратимых переменных, к которым она прибегает, и постоянно варьируя дозировку страха кастрации, дефицита и мазохизма, способна обеспечить недолговечное равновесие, которое придает новую самобытность духу времени.

9

Бренд: сторонний защитник и/или кризис идентичности

«Отныне не так важна форма или даже удобство дамской сумки, как фирменный знак…»[130] Как бы категорично ни звучало это высказывание, оно выражает замешательство, которое может охватить вас при взгляде на модную сумку. Не стоит искать каких-либо эстетических ссылок, так как ее форма не имеет значения, и забудьте о здравом смысле, потому что, если сумка должна служить для того, чтобы в нее что-то положить, то в отношении некоторых из них это рискованное, даже невозможное дело.

Главное, это, разумеется, бренд: модная сумка представляет собой некую фигуру, привидевшуюся во сне. Все в ней смещено-уплотнено, но таким образом, что традиционные бессознательные связи этого загадочного вместилища женственности принимают более абстрактный характер, вплоть до того, что могут просто раствориться. В реальности же такое отвлечение от формы, смысла, цели, вероятно, приводит к тому, что вы больше не думаете, что сумка – это сумка!

Во всяком случае, мое предположение подтверждает Патрисия, владелица модного бутика: для нее главное – суметь в подходящий момент предложить модную брендовую сумку, ее клиентки хотят именно такую… в противном случае – никакую.

Мари Пьер Ланлонг заходит намного дальше в своих заявлениях по поводу брендов: «Когда вы покупаете модель Gucci, она должна обладать всеми характеристиками, ожидаемыми от этого бренда, и, когда вы ее покупаете, она должна заставить вас пережить момент Gucci»[131].

Выходя далеко за пределы обычного желания выделиться с помощью аксессуара, что уже является сложным феноменом, бренд, таким образом, может трансформировать нашу способность доставлять себе удовольствие от ношения модной сумки в возможность благодаря этой сумке пережить «брендовый момент». То есть он, видимо, обладает властью извлекать нас из нашего собственного времени, чтобы спроецировать и разместить в другом, более желанном; это настоящая «телепортация» в виртуальный мир бренда, населенный теми, кто ценит его.

Это немаловажное перемещение, ведь что значит захотеть пережить брендовый момент благодаря сумке? Это означает, что бренд, как олицетворение связанных с ним истории и качества, окруженный аурой роскоши, молодости или свободы, иногда может превращаться в нечто совершенно иное… Для того, кто в это верит, бренд, вероятно, обладает властью отрывать его от собственного пространства-времени, создавая временное пространство «за пределами своего „я“».

Бренд – сторонний защитник от мании величия

Прежде чем пойти дальше, я расскажу вам короткую историю: Лола Р. входит в бутик, известный продажей роскошной одежды, в восхищении останавливается перед брендовым платьем и без малейших колебаний, несмотря на высокую цену, примеряет и покупает его. Когда она выходит из бутика, друзья, забавы ради, говорят ей, что договорились с директором бутика, чтобы тот предложил ей вещи, купленные за копейки на рынке.

Эта двусмысленная шутка в отношении жертвы моды может, в лучшем случае, означать, что, в конечном счете, небрендовые вещи могут быть вполне модными… И, скорее, приятнее думать именно так, потому что воодушевленная своей верой в силу брендов, та, что, не зная того, участвовала в маленьком розыгрыше, смогла сделать другой выбор.

Однако с помощью этой истории, несомненно, можно лучше понять то, что питает наши подспудные мысли, всплывающие, когда мы покупаем безумно дорогую брендовую одежду: стоила бы она действительно столько, если бы на ней не было драгоценного логотипа? Посчитали бы мы ее настолько красивой, если бы нам на глаза попалось название какого-нибудь малоизвестного бренда?

Продолжая задавать эти тревожные вопросы, можно также задуматься о том, насколько мы доверяем самим себе, своему собственному эстетическому суждению, даже не замечая, что делегируем бренду способность «убеждать» нас в ценности этой одежды. Почему же мы соглашаемся так дорого платить за двойственный порыв к отречению-приспособлению?

Бренд, становясь известным «лейблом», первостепенным ориентиром для того, что соответствует или перестает соответствовать духу времени, вероятно, играет роль стороннего защитника по отношению к остаточным явлениям детских мегаломании и эксгибиционизма, веры в то, что можно надевать исключительно то, что вы пожелаете, когда хочется не считаться ни с кем, кроме самого себя.

И это возвратное движение между нашим собственным взглядом на себя и на реальность внешнего мира и служит его движущей силой. Бренд может стать вектором для более или менее загадочных посланий: благодаря ему предъявляемая одежда становится носителем дополнительных признаков, свидетельствующих о том, что можно сказать о среде, финансовых возможностях, «символическом статусе» и о том, что вам хочется привлечь к себе взгляды посторонних людей.

Он также позволяет напрямую замерить энергию, которую вы готовы потратить, чтобы представить другим людям соответствующий желаемому образ самого себя, опять же с более или менее скрытым кодом, когда инвестиция или сокращение инвестиций в образ своего «я» в глазах другого человека или в собственном понимании оцениваются с первого взгляда…

Это дополнительное желание «быть собой», избыточно искусственное и связанное с добавлением к своему «я» визуального отпечатка, выигрывает в скорости у долговременных усилий, которые пришлось бы приложить, чтобы стать абсолютно «самоценным „я“», тем, кем хотелось бы быть, не прибегая к подобным уловкам.

Желание стать сверхутонченной личностью, которой нравятся только старинные замки, требует усилий, которые редко могут увенчаться успехом, желание стать чемпионом по футболу – тоже. Тогда как украсить себя атрибутами, достойными нарядов герцогини или короля футбола, достаточно легко.

В этом смысле бренд участвует в разработке нашего личного дресс-кода, проистекающего из наших детских желаний и нашего пути через конструирование эдипова комплекса. Как мы видели ранее, когда логотип опирается на историю каждого или каждой из звездных личностей, он позволяет нам привести свою психику в такое состояние, при котором сторонняя культурная составляющая не оставляет нас наедине с самими собой.

Вообще игры с брендами представляют собой, скорее, интересный компромисс, своего рода облегченную цепь, с помощью которой мода позволяет связать наши желания, то, чем мы являемся, и то, что мы сообщаем о себе через воображаемые и временные бирки.

Однако наряду с «весьма умеренным» использованием моды и брендов порой как будто происходит настоящее психическое короткое замыкание (как мы видели ранее, например, упоминая о некоторых жертвах моды), ведущее к обеднению своего «я», с того момента, как бренд становится единственным ориентиром, раскрывая хрупкость идентичности, а его нарциссическая цена слишком сближается с рыночной стоимостью.

При такой конфигурации, где слишком велико присутствие крайней идеализации, возможность носить тот или иной бренд означает быть человеком, о котором напоминает этот бренд: одеваться у Dior значит быть Моникой Белуччи, словно «иметь – значит быть» или даже «если я имею, значит, я существую».

Бренд, став для человека основным средством, дающим ему возможность почувствовать, что на него смотрят другие, превращается в идентифицирующий штрихкод. Вы существуете, потому что одеты в костюм от Armani или в платье марки Prada. Откуда следует, что никакой другой ценности вы собой не представляете…

«Американский психопат»: идентичность растворяется в бренде

Этот феномен проявился с особенной силой в романе Брета Истона Эллиса American Psycho («Американский психопат»)[132], где одежда и бренд сами по себе определяют идентичность персонажей.

Герой романа Патрик Бейтман, золотой мальчик, вращающийся в среде нью-йоркских яппи [молодых состоятельных людей, увлеченных профессиональной карьерой и ведущих светский образ жизни], совершает серию убийств, но у его окружения не возникает ни малейших подозрений, так как, находясь в кругу своих, он является одновременно модником среди модников и в то же время совершенно прозрачен.

С самого начала роман, разворачивающийся в среде безумно богатых людей, нашпигован названиями брендов, которые как будто очерчивают географические границы территории, за пределами которой можно встретиться с реальной смертью, а по эту сторону которой давно бродит психическая смерть.

Не случайно, что журналист и писатель Марк Симсон (создатель термина «метросексуал»), социолог Гийом Эрнер[133] и другие авторы упоминают этот роман в своих статьях о моде. Это произведение, которое, может быть, еще сильнее, чем следующая книга того же автора[134], позволяет шире взглянуть на отклонения, связанные с пагубной зависимостью от брендов и фетишистским воздействием, способным усилить их притягательность.

В предисловии к роману писатель Мишель Бродо подчеркивает впечатляющий талант Эллиса к «холодному и монотонному повествованию» и «к клинической отчужденности»[135]. Если бесчеловечные поступки, совершаемые героем, относятся к «классике» садистской литературы, то находка и сила автора заключаются в том, что он, через описание этой ледяной и насыщенной роскошью вселенной, показал связь между бесчеловечностью и крайней хрупкостью персонажей.

Благодаря поразительной настойчивости, с которой автор упоминает о брендовой одежде и аксессуарах, мы понимаем, что они «значимы» для персонажей, о большинстве из которых мы больше ничего не узнаем – ни об их жизни, ни переживаниях, кроме нескольких очень расплывчатых упоминаний их профессии и финансовых возможностей. Одежда, бренды, манера носить ту или иную одежду, то, как они заботятся о своем физическом здоровье, – это также выражение единственно возможного общения между героями.

Вот, например, как представляют нам Вэнден, молодую женщину из окружения героя: «Вэнден – это помесь кардигана The limited со старьем от Benetton…» Вся подсказка в этом сжатом высказывании.

Вы наверняка поймете ее, эта молодая женщина – все что угодно, только не модница: подчеркивается отсутствие новизны, обе марки в момент развития романа не «топовые», и носить кардиган отнюдь не в тренде. Это также изобличает смещение ориентиров: на модной планете героя нет никакой проблемы в том, чтобы говорить о личности молодой женщины так, будто бы она была лишь результатом спаривания двух брендовых предметов одежды.

Слово «спаривание», разумеется, применимо лишь к животным, но если два предмета одежды способны породить человеческое существо, то задаваться вопросом об исчезновении проблемы плотского аспекта зачатия и рождения становится совершенно неуместно… И если, в крайнем случае, все еще нужны два бренда, чтобы «создать» плохо одетого человека, то бестелесное животное начало соединяется с чрезвычайной искусственностью, откуда возникает идея об особенно странном «не человеческом начале».

Нужно ли видеть в этом попытку провести грань между реальностью и модой, своего рода схематизацию себя и других в том, что касается одежды, чтобы избежать фантазий, проистекающих из первобытной сцены, делая ее до крайности возможной?

Патрик Бейтман отлично знает, одежду каких брендов носят его друзья и подруги, и высказывается по этому поводу всякий раз, когда встречает их. Эффект потрясающий. Кажется, что мы постоянно присутствуем на дефиле, которое комментирует удивительно педантичный модный журналист: «Что до Прайса, то на нем костюм из шерсти и шелка фирмы Ermenegildo Zegna с шестью пуговицами, хлопковая рубашка от Behar с манжетами с отворотом, шелковый галстук Ralph Lauren и двухцветные кожаные туфли от Fratelli Rossi»[136].

Лавина описаний, откуда всплывет едва ли несколько имен, показывает, что представляет собой эта вселенная, где идентичность каждого мимолетна, где люди буквально и с исключительной одержимостью заняты тем, что хотят оказаться на виду в нужном месте и в нужное время, «в брендовые моменты».

Но эти весьма характерные высказывания, способные каким-то образом стать новым удостоверением бестелесной сущности человека, стоящего перед героем, служат всего лишь ширмой, за которой он путается в них. С самого начала повествования чувствуются пробелы на уровне идентичности, на первый взгляд кажущиеся банальными: герой ошибается в именах, путает людей, похожих на… являющихся, возможно… Превалируют неуверенность и расплывчатость, силуэты неопределенны, взаимозаменяемы, как неотличимые друг от друга манекены – носители брендов.

И сам Патрик Бейтман не избежит этой путаницы, когда его несколько раз примут за другого человека: «К нашему столику приближается тип, который точь-в-точь похож на Кристофа Лаудера, и, слегка похлопав меня по плечу, прежде чем исчезнуть, заявляет: „Привет, Гамильтон, у тебя великолепный загар“». И чуть дальше: «Где Конрад?..» – говорю я. «Этот сумасшедший назвал тебя Гамильтоном,– говорит Прайс.– Это был не Конрад».– «Ты уверен? Он на него удивительно похож»[137].

Это постоянное пренебрежение, когда «ошибочно узнанный» ошибается насчет идентичности других персонажей и героя, усиливает колебания в идентичности Патрика Бейтмана, который только и делает, что без конца трансформирует других людей в простые продукты своего визуального превосходства над ними, чтобы гарантировать себе минимум психического выживания, что затягивает его в смертельную спираль. И все персонажи в его окружении, пусть менее безумные, чем он, словно поражены той же болезнью идентичности.

Ни их голос, ни запах, ни особенности поведения не дают возможности отличить их друг от друга, и, по иронии судьбы, их невозможно различить даже по одежде. Они – клоны, а механизмы, способствующие их исчезновению и задуманные предположительно для того, чтобы они имели возможность выделиться и восхищаться друг другом, являются, прежде всего, признаком мощной защитной реакции в ответ на любую возможную встречу, защитой, которая, к несчастью, работает очень эффективно.

Эти исключительные инвестиции во внешний вид и бренды, своего рода сверхидеализация, и один из симптомов безумия героя представляют собой последнее средство для спасения собственной личности от распада. Этот крохотный остаток общности с другими людьми, достаточно похожими на него самого, чтобы не слишком подрывать в нем ощущение того, что он еще существует, возможно, демонстрирует, что герой страдает некой формой аутизма, адаптированной благодаря костылю идентичности, которым и служит это чрезмерное эстетическое инвестирование.

Фетишистское действие бренда

Но смерть действительно бродит рядом, и неистовый эстетизм, не имеющий ни будущего, ни прошлого, который захватывает все и еще больше подчеркивает страшную и завораживающую «грязь», не позволяет герою «Американского психопата» заполнить пустоту.

Запертый, как один из многих образчиков, внутри своей группы, он сам, будучи обычным продуктом, доведен до того, что попадает во власть садизма и разрушения. И если роскошь и деньги доминируют в сюжете как единственная возможная площадка, где разворачивается действие романа, то триптих «роскошь, деньги, идентичность через бренды» является лишь оборотной стороной абсолютно симметричного отрицания: «грязь, бедность, люди без идентичности, превращающиеся в продукты-отбросы», оставившего свой отпечаток на личном кошмаре героя.

Так же, как у антигероев-садистов, жертвы Патрика Бейтмана относятся к двум типам: одни из его среды, увлеченные им себе на погибель красавцы и красавицы, другие, так сказать, люди второго сорта, бедные и плохо одетые.

Эта двойственная «цель» уже присутствовала в садистской вселенной, как пишет об этом психоаналитик Жанин Шасге-Смиржель[138], где старый, грязный и некрасивый человек (а я еще добавлю «в лохмотьях») становится объективизацией садистской фантазии: «он уже наполовину переварен […] и превращен в дерьмо»[139], избавляя того, кто на него нападает, чистого молодого красавца, от того, чтобы в глубине души тот почувствовал себя полным ничтожеством.

Чтобы избежать ареста на пути серийного убийцы, Патрик Бейтман воспользуется эффектом клонирования и исчезновения своей идентичности: подспудное кредо собственной безнаказанности – «Поскольку я не существую, значит, я могу все себе позволить», – сопровождающейся отрицанием страдания от совершенной открытости, снова прекрасно срабатывает, и обезличенные жертвы в его голове смогут превратиться всего лишь в уродуемые тела, а затем в изуродованные продукты его садистского безумия.

Несмотря на старания, прилагаемые героем для того, чтобы умертвить свою сексуальность, превратив ее только в полосу препятствий в борьбе за сексуальное наслаждение, его ненависть к тому, кто грязен, беден, к человеку с физическим недостатком, к женщине, которую нужно уничтожить после сексуального контакта, потому что она сталкивается c тревогой отсутствия и с тревогой желания другого человека, наводит на мысль о фекальной направленности сексуальных отношений.

Эта ненависть нацелена лишь на то, чтобы полностью подчинить другого человека своей власти, обесценить его, как отмечает психоаналитик Жаклин Шеффер[140]. Обладание брендом, как печатью роскоши, превращается в своего рода фетишистское действо, достигающее таким образом своей цели уклонения от любой тревоги, так как все, чего недостает, все, что делает героя решительно незавершенным, отрицается, и он может пребывать в иллюзии, что, имея деньги, всегда всего можно добиться.

Аксессуар, бренд и иллюзия идентичности

Сумка, которой вы должны обладать, важность которой заключается исключительно в фирменном знаке и которая вообще не совсем сумка, постоянно рискует потерять долю своей репрезентативной ценности, даже если она рассматривается как нечто большее, чем просто аксессуар.

Если нужно иметь сумку марки Prada или Chloé, то этот императив превращает стремление заполучить ее в пробел, который следует немедленно заполнить: обладать этой сумкой все равно что обладать «временным фетишем». И обладание этим воспроизводимым по своему действию, повторяемым предметом, смыслом существования которого служит только бренд, не имеющий никакого значения с точки зрения пользы или эстетики, позволяет избежать некоторых переживаний.

Исчезновение этой сумки привело бы лишь к потере брендовой вещи, потере, мгновенно восполняемой, так как знаменитый бренд продолжит выпускать целую серию других, одновременно похожих и новых сумок. И неважно, какая модная сумка в будущем снова откроет возможность пережить «брендовый момент» и в свою очередь станет парадоксальным образом необходимой… Ни больше, ни меньше!

Потому что потеря сумки, ценной только благодаря бренду, – это не потеря, которая питает воображение: эмоциональные элементы (цвет, форма, обстоятельства приобретения вместе с подругой или, например, по важному поводу) и все воспоминания, связанные с этой сумкой, никогда не были на первом плане. Главным для желанного аксессуара стало то, что он представляет своеобразный «сезам» или «ковер-самолет», гарантирующий вхождение в удивительный мир и реализацию идеальной внешности.

Таким образом, он влечет за собой более прямую инвестицию, так как предлагает исключительность, но так же быстро теряет ценность, так как его исключительность очень недолговечна. Бренд выдает себя одновременно за пункт средоточия значимости модного предмета и за пункт его самоотрицания, потому что он всего лишь логотип.

Мы только что видели, что существуют ужасные ситуации, когда сильные эмоции опасны, потеря невозможна, страдание невыносимо и когда исключительный интерес к брендам, заслон от всего, что могло бы вызвать тревогу, становится сигналом к обесчеловечиванию.

Благодаря дополняющей его сверхидеализации внешнего вида другой человек и собственное «я» становятся такими же продуктами, как все остальные, предназначенные для потребления или идущие в отбросы, как это подчеркивает в своем блоге журналист и писатель Марк Симпсон. «Герой А.П. [ „Американского психопата“] слишком занят своей огромной пилкой для ногтей, чтобы позаботиться о том, чтобы сделать счастливой молодую женщину. И, в любом случае, это имело бы для него не столь большое значение, как пятно на белом, обитом шелком диване…»[141]

С той же точки зрения стоило бы, возможно, поразмыслить над словами кутюрье и бизнесмена Тома Форда (ранее работавшего в компании Gucci): «Я человек, но я также и продукт»[142]. Потому что помимо коммерческой перспективы, в которую они вписываются – как и очень распространенное высказывание в стиле «нужно уметь подать себя», – и понимаемые буквально, эти слова, возможно, служат признаком постепенного смещения понятия идентичности и проблемы цивилизации.

Выражение «Это не сумка», как и выражение «Это не человек», принимают тогда поразительный характер, так как десимволизация здесь парадоксальным образом сочетается с процессом, искусственно создающим моду как империю символов, практически лишенных своего привычного смысла и порой даже любого смысла.

Здесь мы оказываемся в высшей точке мира потребления, как его описывает философ и культуролог Жан Бодрийяр: «Эта конверсия, при которой объект переходит в промежуточное состояние знака, предполагает одновременное изменение человеческих отношений, которые превращаются в потребительские отношения, то есть тяготеющие к потреблению самих себя (в двойном смысле самореализации и самоуничтожения) в объектах и посредством объектов, которые от этого приобретают вынужденно посреднический характер и очень скоро превращаются в замещающий символ, в алиби»[143].

Могут ли современные структуры моды дать нам указание на это «изменение» в человеческих отношениях? Поскольку желание превосходства, увлекаемое нашей все более и более сомнительной идентичностью, больше не приемлет того предела неопределенности, который может противопоставить нам другой человек, нами овладевает исключительное стремление к обладанию чем-то конкретным, вещью или брендом, которые будут носителями «молодых» символов, отрицая таким образом непостоянство всего, что было создано в переменчивых, шатких, хрупких человеческих отношениях.

Однако цивилизационный процесс подразумевает отношение к другому человеку, признающее, что другой, как и ты сам, является совершенно непотребляемым видом. Пространство, обеспечиваемое таким признанием, – это пространство, позволяющее подавить наши архаичные фантазии или превратить их в воображаемые, перенесенные, сублимированные сценарии. Благодаря им становится возможным построение отношений с другим человеком, существующим отдельно от нас.

Однако если верх возьмет архаичное соперничество, если категория мгновенного и настоятельного потребления «того же желанного» превращается в обыденность отношений, то что останется от творческого пространства себя самого и другого человека, которому оказывала помощь мода?

10

Взгляд омрачается: меланхоличные попытки моды

Видя, как мертвенно-бледные манекенщицы с темными кругами под глазами, с суровым выражением лица демонстрируют свою худобу в рваной, дырявой одежде, понимаешь, что мода тоже может играть в «мрачной» тональности, и не только во время дефиле.

«Рваная, изношенная» одежда, при условии, что она хорошо сидит, в большой моде считается очень стильной, как доказывают злоключения Кейт Мосс[144], которую некоторые считают эталоном модного поведения:

«Вечером в прошлый четверг Музей королевы Виктории и принца Альберта проводил прием в честь открытия уникальной выставки „Золотой век моды“. Приглашенная на него Кейт Мосс явилась в винтажном шелковом платье от Диора цвета шампанского. Проблема: едва она сделала три шага, как ей на шлейф наступила эта дурочка Кортни Лав[145], мгновенно порвав непрочное платье. Кейт, отнюдь не расстроившись, продолжила вечеринку… в дырявом платье, словно ничего не случилось. Между тем через некоторое время дырка увеличилась. И представьте себе, она приподнимает платье, драпирует его вокруг бедер и импровизирует с платьем мини… результат безупречен. Настоящий стилист, говорю я вам»[146].

Любая другая быстренько вернулась бы домой из страха показаться смешной, но когда ты лучшая в мире моды, то извлекаешь из этого выгоду, создавая новые тренды…

Небрежность (смотри-ка, у меня отпоролась подпушка, я потеряла пуговицу, я выбрала слишком большой размер) становится вершиной некоторых модных тенденций, отсутствие аккуратности превращается в моду… Тут разорвем, там продырявим, здесь отпорем, и иногда, кроме заштопанных прорех или покрытых вышивкой заплат, мы видим выдернутые нити, потертости, наполовину отпоротую подпушку.

А ведь еще совсем недавно, в 80-е годы прошлого века, когда появились первые швы с лицевой стороны, видевшие такую одежду задавались вопросом, не надо ли указать, как святой Элой доброму королю Дагоберу, на то, что платье или пальто вывернуты наизнанку [намек на старую французскую песню о том, как король надел штаны наизнанку].

Дырявая одежда в тренде, она мало шокирует современные поколения, пропитанные модой панков, откуда она берет свое начало и затем заново интерпретируется Вивьен Вествуд и большинством модельеров. Например, большие дыры на джинсах, скорее, вызывают споры на форумах: если одним молодым людям, «жертвам» этой моды, нравится, что дыры увеличиваются, то другие считают это вульгарным, особенно если расползающаяся дыра находится на ягодицах[147].

Дырка и пирсинг: модное обозначение агрессии?

Знаменует ли собой разорванная или неухоженная одежда – что побуждает говорить об истерзанных джинсах – течение, сторонники которого дырявят и протыкают не только ткань, но и кожу? Ведь делая пирсинг, вы делаете дыру, разрываете поверхность кожи, чтобы подвесить кольцо, гвоздик или маленький бриллиант на манер того, как украшают дырами джинсы, а некоторые приемы многократного прокалывания ушей делают ушную раковину похожей на истрепанное кружево…

Обхождение с собственной кожей как с обычной тканью, которой можно манипулировать по своему усмотрению, вероятно, свидетельствует о странном отношении к собственной оболочке, о форме всемогущей власти над телом, которое представляет собой скорее предмет обладания, чем вовлечения. И тот или та, кому не удается его контролировать, может испытывать разочарование и гнев.

В этом смысле забавную историю, случившуюся с Кейт Мосс и Кортни Лав, можно было бы озаглавить: «Как преобразовать агрессию (позволить сопернице наступить на подол платья от Диор) в личную победу, которая сделает вас еще более гламурной». Можно сказать: «Ты разорвала мое платье? Ну ладно, рваное и испорченное платье – это еще лучше!»

Так вы оказываетесь в удивительной ситуации, сравнимой, так сказать, с той, когда вы с гордостью не прячете лицо со следами только что полученного удара кулаком… Сформулированная таким образом скрытая агрессивная провокация, лежащая в основе попытки порвать платье, становится понятнее и благодаря своей простоте может раскрыть интересный психический механизм.

Не стала ли мода на «рваную и небрежную одежду» проявлением следов некой формы агрессии или соперничества, пережитых на определенном уровне, а затем трансформированных в модную игру?

Эти агрессия и конкуренция, связанные с более древними процессами, чем соперничество с целью обольщения, вероятно, относятся к категории зависти. Зависти, адресованной идеальному образу, образу архаичной и всемогущей матери[148]. Той, которая одарила его кожей и очертаниями, той, которая ухаживает за маленьким ребенком и является частью его самого до тех пор, пока он не сможет рассматривать себя как отдельного человека.

Однако, если ранний период создания идеального образа своего «я» на стадии зеркала был осложнен травматичными отношениями, несущими в себе утрату стимула, как, например, реальная разлука или порой почти незаметные трудности контактирования с депрессивной матерью, внезапно растерявшей свою нежность, след этой утраты стимула и ее психические последствия могут выражаться непосредственным образом.

Например, человек носит рваную и дырявую одежду или «сам занимается своей кожей», чтобы лучше обозначить разрыв, проткнув, даже изменив ее (пирсинг, татуировки и т. д.). Также иногда процесс отделения и автономии остается незавершенным, и переступить через раннюю модель идеализированного телесного образа оказывается невозможно, особенно если детство и состояние ребенка воспринимались как непревзойденное золотое время.

Все, что позднее нарушит этот триумфальный образ, за который мы цепляемся, станет объектом повторяющейся атаки, которую прекратит только смерть: в словах киноактрисы Хеди Ламарр, бывшей светской красавицы и посему обреченной на борьбу с помощью пластической хирургии, сквозит тонкое самоуничижение, когда она говорит о смерти, ожидая ее с облегчением: «Подумать только, больше никаких морщин, никаких подтяжек!»[149]

Когда по этой либо какой-то другой причине процесс контроля над собственным «прежним телом» берет верх и происходит своеобразная фетишизация молодого тела, превращающегося в объект одновременно глубоко укорененный и отделенный, «молодое „я“» может стать объектом зависти и даже безусловным и идеальным соперником самого себя, так как, в сущности, оно неконтролируемо, поскольку род людской смертен. Тогда единственным выходом остается возможность умереть, выглядя молодым.

Следовательно, власть над молодым и иллюзорно свободным телом осуществляется через контроль над ним и его принуждение к подчинению: мускулистое, упругое, легкое, гладкое тело таким и должно остаться. Однако молодое тело ожидает увядание, и главная цель моды – помешать этому: забыть о биологическом времени и заменить его вечной молодостью, убаюканной в ритме подпитываемой искусственностью моды.

Но откуда тогда желание делать в нем дырки, раскрашивать, изменять такое молодое и модное тело? Вероятно, для того, чтобы проверить и ощутить, что вы действительно стали его обладателем с точки зрения телесной фетишизации. Между тем существует одно важное препятствие на пути к обладанию им, так как объект, который мы хотим сберечь, «свое прежнее „я“», потерян навсегда, ведь тело, являющееся его хранителем, – это вечно нестабильный и непокорный объект культа, если оно было носителем телесного идеала.

Как и всякая попытка контроля, не способная принести длительного внутреннего удовлетворения, она приводит к тому, что усугубляется его садомазохистский аспект, чаще всего в минимальной степени, сохраняя следы разрыва, дырку, пирсинг.

Размер пробойника для кожи и объект, возможно, варьируются в зависимости от глубины потребности в постоянстве, якорной точке [по терминологии Лакана], контролирующей прошлое и вечность, что является выражением непреодолимого желания всевластия.

Именно этим объясняется сдержанность одного из героев романа «Змеи и серьги», хотя и являющегося сторонником крайне травматичных практик. Он говорит, что никогда не прибегнет к некоторым из них, например не станет расщеплять язык на две части, начав с пирсинга, чтобы сделать его похожим на жало змеи. Чтобы оправдать свой отказ обозначить предел, до которого он может дойти в своей личной мании величия, он добавляет: «Я верю, что один только Бог имеет право это сделать»[150].

Молодые мумии

Высшей точкой контроля над телом в том виде, как она вырисовывается здесь, является, скорее всего, получение актуальной определенности, в связи с чем писатель и философ Доминик Кессада и историк моды Фарид Шенун пишут следующее: «Мода замышляет заговор против смерти, она воспевает живого человека, но в то же время останавливает его скоротечное становление и мумифицирует, превращая в изысканный труп»[151].

Связь моды со смертью хорошо известна[152], сама сущность моды, ее эфемерность вынуждает драматурга Жана Кокто сказать: «Мода умирает молодой…»[153], а Борис Виан в своей песне привносит в нее нотку черного юмора:

Я сноб…

Еще больше сноб, чем был только что…

И, когда я умру,

Пусть меня завернут в саван от Диора!

Но в наши дни кажется, что эта связь принимает иногда очень специфический характер: мы оказываемся в парадоксальной ситуации, когда для того, чтобы не попасться в ловушку уходящего времени, можно пожелать раньше срока превратиться в мумию…

Миф о вечной молодости становится «планом» для вечной видимости молодости. В этом постепенном смещении человеческое начало больше не ценится по причине своей недолговечности, и по той же самой причине оно становится ненавистным. И тело вместе с тем, что оно выражает и передает, не подчиняясь никакому контролю, находится в постоянном изменении в зависимости от нашего психического, физического состояния, а эротическое и крайне относительное, крайне непостоянное течение времени невыносимо, его нужно остановить.

Превратиться в живой труп еще до смерти было бы головокружительным пиком определенной моды, и, возможно, по причине тревожного беспокойства, вызванного таким бессознательным проектом, мода и средства массовой информации сталкивают нас со специфическими изображениями, от которых веет ужасом. Став площадкой для изменений по воле желания, тело вызывает такое чувство бессилия перед смертью, страхом кастрации высшего порядка, что контроль над ним, будь оно мертвое или живое, был бы чистым хвастовством.

Хронопаты и танатофилы

Танатофилия витает в воздухе, и многочисленные современные полицейские сериалы, переполненные трупами или мумиями, которые должны быть расчленены и изучены, не опровергают этого: все расследования проходят в одновременно рабочей и драматической атмосфере, когда веселые и сосредоточенные судмедэксперты без лишних эмоций занимаются телом, мертвецом, ставшим простым объектом расчленения и исследования и находящимся в полной власти этих проницательных ищеек.

Таким образом, пассивность, с которой сталкивается скорбящий, исчезает, уступая место очевидному посмертному контролю над телом, к которому, после того как оно предоставит более или менее точные указания на то, что лишило его жизни, начинают относиться как к отбросам. Мы имеем дело с антиподами святых мощей, тщательно хранимых священных фрагментов, которые предположительно передают дух и силу святого.

Под предлогом требований общества в моде начинается увлечение танатофилией. Уже несколько лет тому назад Оливьеро Тоскани открыл это течение, создав несколько рекламных продуктов для компании Benetton, на одном из которых демонстрировались ягодицы, низ живота и сгиб локтя разных людей (лиц которых не было видно) с татуировками со знаком ВИЧ-позитива, сделанными фиолетовыми чернилами, метками, весьма недвусмысленно напоминающими жертв концентрационных лагерей.

Во время судебного процесса, проходившего во Франции, секретарь Национального совета по СПИДу заявил по этому поводу: «Ничто не позволяет публике расшифровать послание, содержащееся в этой рекламе. Фотографию можно понять буквально, как символ дискриминации ВИЧ-инфицированных людей». Президент Общества борьбы со СПИДом продолжил в том же духе, добавив: «Представить широкой публике послание такой ментальной сложности – значит пойти на риск».

Адвокаты, защищавшие компанию Benetton, вынуждены были сказать, что речь шла о том, чтобы «осветить не только способы заражения СПИДом, но также опасности, связанные с травлей отдельных социальных групп и их образа жизни»[154]. Такая ошеломляющая защитная аргументация предлагала поразительное упрощение, в котором были смешаны социальные группы, тяжелая болезнь и приемы травли.

Итак, почему же мода и реклама могут позволить себе использовать серьезные жизненные проблемы таким двусмысленным образом? Не выльется ли такая пограничная мода в своего рода очарование тем, что породило в реальной истории агрессию по отношению к телу и его смерть в жестоких условиях концентрационных лагерей и геноцида? Несмотря на энергичное отрицание задействованных в этом процессе эксгибиционистских и вуайеристских влечений, не делается ли тут ставка на скрытый проект: демонстрацию телесного обольщения садизмом и смертью через изображение живого трупа?

Многие в этом уверены, и одна журналистка, бравшая интервью у молодой драматической актрисы Изабель Каро после того, как та снялась для рекламы фирмы Nolita, озаглавила свою статью так: «Тень ее самой», с самого начала упомянув о «скелетообразном, преждевременно состарившемся теле» этой молодой анорексичной женщины, говорящей, что она «была на грани смерти».

Автор особо отмечает крайнюю хрупкость и одиночество этой «женщины-ребенка» ростом 1,62 м и весящей 32 кг, которая признается, что не сожалеет о том, что позировала для постера «Нет анорексии»: «Я приняла участие в этой рекламной кампании, чтобы вызвать шок, чтобы что-то сдвинулось с места»[155]. Эта словно поглощающая ее тень болезни, акцентированная очень характерным блеском глаз, демонстрируется Тоскани на стенах итальянских городов, и тем, кто ее видит, предлагается, из осторожности, самим сделать выводы.

С вводящей в заблуждение псевдоискренностью нас хотят уверить, что взгляд – это побуждение, которое можно было бы приручить нашей сознательной волей, и он не способен забрести на смертоносный уровень. Например, приучить нас к крайней худобе, подготавливая почву для того, чтобы мы проследили связь между худобой и известностью. После обезличенного и татуированного тела на плакатах красуется обнаженная натура, которая сменяется обнаженным скелетом… Что теперь отбрасывает тень на моду?

Циничные игры?

Не пересекаются ли эти провокации моды с меланхоличным фоном, характерным для нашей культуры, которая, впрочем, легко может приспособиться ко всем отклонениям по причине разочарования в собственных проектах и отказа цивилизации от того, что в ней не поддается контролю? И снова модная реклама может помочь нам составить представление о тревожных неполадках в духе времени.

Совсем недавно было совершенно невозможно представить себе, чтобы человек, занимавший пост президента крупной мировой державы, стал сниматься в рекламе, как звезда шоу-бизнеса (чтобы генерал де Голль позировал для детского фонда, чтобы президент Миттеран рекламировал роскошный отель, где подписывали европейский договор, и т. д.).

Мода и ее современная аура все изменили, и бывший президент Советского Союза Михаил Горбачев принял участие в туристической рекламной кампании фирмы Louis Vuitton точно так же, как Катрин Денев, Стеффи Граф и Андре Агасси, звезды кино и спорта.

Постер производит довольно странное впечатление: Михаил Горбачев сидит на заднем сиденье лимузина, рядом с ним стоит дорожная сумка знаменитого бренда, а его взгляд устремлен на Берлинскую стену, вдоль которой едет машина. «Он сам предложил позировать на фоне Берлинской стены. Ему хотелось бы, чтобы о нем вспоминали как об одном из тех, кто содействовал ее падению…»[156], – поясняет бизнесмен Арно Лагардер.

«Ментальное усложнение», такое характерное для моды и для тех, кто ее ценит, здесь играет на руку весьма специфическому юмору: довольно необычно представить себе символ обретенной свободы в виде брендовой сумки. И, без сомнения, Арно Лагардер почувствовал намек на смехотворность, так как он добавляет в статье в Paris Match: «Никто не посмел бы попросить его об этом»[157].

Можно задаться вопросом, не призвана ли здесь история встать на службу логотипа, который тем самым лишает ее содержательности и смысла, превращая понятие свободы в обычную возможность приобрести роскошный аксессуар.

Если бы этот процесс еще больше акцентировал этот десимволизирующий сговор между свободой, роскошью и властью, он был бы направлен на отказ от того, что непосредственно не служит силе знаков-объектов. Сумерки падут на Историю, когда государственные деятели захотят быть только большими детьми, играющими со своим собственным образом, и в ней уже будет не различить ничего, кроме того, что пишут в гламурных журналах о знаменитостях…

Мода превращается в насмешку

Иногда в таком контексте происходит некоторое отстранение от своего «я» в том, как оно проявляет себя, и некоторые надевают одежду так, как надели бы на себя театральный костюм. Разворачивается своего рода игра, в которой костюм теряет свое символическое значение и тяготеет к смехотворности. Тот или та, кто ведет себя подобным образом, как бы отстраняется от своего «я», находясь во власти маскарада без связи с собственным глубинным «я», которое, предположительно, находится… где-то в другом месте.

Гийом Эрнер подчеркивает, что сегодня мода склонна к иронии: «Благодаря одежде мы можем надеть костюм и стать кем-то другим, одеться как хиппи и играть на бирже, носить военную форму и участвовать в антивоенной демонстрации, нарядиться в легкомысленную красотку, оставаясь невинной…»[158]

Мы принимаем образ, отстраняясь от связи с самим собой, так же, как в наши дни кутюрье во время своих дефиле представляют модели, абсолютно оторванные от реальности, странные модели, предназначенные не для того, чтобы их носили, а для того, чтобы показать смелость модельера, поразить, даже шокировать. Остальное почти вторично… Не страдаем ли мы своего рода ностальгией?

Потеря связи такого рода, видимо, является способом сохранить в себе сожаление о специфической форме отношений в детстве и верность ей, когда ставка делается не на полюс идентификации, а, скорее, на факт одевания без всяких последствий. Создается впечатление, что мы, прежде всего, стремимся оставаться ребенком, который переодевается в карнавальный костюм, вызывая восхищение у своих родителей и доставляя им удовольствие; оставаться тем или той, кому все позволено.

Этот отрыв от реальности может выглядеть иначе, когда на личном горизонте нет ни одного крупного или мелкого проекта, и тело, возведенное в ранг фетиша, начинает занимать слишком значимое место в психической жизни.

Собственное «я» в тени грандиозного телесного «эго»

Телесное начало, когда оно возведено в ранг фетиша, занимает важное место в психической жизни, и в том случае, когда личные трудности кажутся непереносимыми, может начаться описанный Фрейдом процесс, близкий по своему действию к меланхолии.

Чтобы объяснить некоторые глубокие депрессии, Фрейд выдвинул гипотезу о том, что при потере очень ценного для вас объекта – смерть дорогого вам человека или, например, конец любовной связи – может случиться так, что обычная скорбь, продолжающаяся некоторое время, не прекращается, а продолжается. Все происходит так, как если бы этот объект, покинувший нас, оставил внутри нашего эго нестираемый след в виде своей тени: «Таким образом, тень объекта пала на „я“»[159].

Тем же путем меланхолия моды может привести того или ту, кто может вкладываться в себя исключительно через визуальный образ своего идеализированного, молодого, совершенного и неизменного тела (образ, подпитывающий визуальную сексуальность), к тому, что он или она не сможет расстаться с этим стереотипом.

Он или она оказывается, как мы видели, в состоянии борьбы с функционированием своего фетишизированного тела, на которое возлагались слишком большие надежды, «прежнего» тела, с которым плохо обращались, но которому завидовали, этого внутреннего идола, продолжающего в настоящем оказывать влияние на работу психики в целом. И именно с ним субъект постоянно сравнивает себя, не принимая во внимание ничего другого.

В этом смысле визуальная аутосексуальность, если она полностью доминирует, близка к смертельному нарциссизму, как его описывает Андре Грин: «„Я“ обещает небеса и отпускает земную любовь, где пускает корни жизнь. Оно стало апологией смерти, отвернувшись от Эроса, от любви (замещение) к самому себе, не способной сравниться с Эросом, которым наделяются объекты. В итоге нарциссический оттенок здесь переходит от нарциссизма жизни к нарциссизму смерти»[160].

Такая конфигурация все чаще и чаще встречается у тех, кто одержим телесным инфантилизмом, у новых гибридных модников – молодящихся стариков, которые лишь своим джинсам оставляют возможность казаться изношенными и старыми.

Вот уже несколько лет как метафора, предложенная модой, традиционно направленная на сдвиг во времени с целью возвращения повседневной свободы от нашей ограниченности, как будто теряет организующую ценность наших страхов перед упадком, оставляя простор для зависти и агрессивного противостояния самому себе.

Явный признак того, что нечто в нашем эго, в связи со временем и его течением (взросление и его прерогативы, принятие старости и получение некоторых преимуществ), не получило достаточной поддержки. И перед этим провалом организации символической связи моментов времени, который выводит из игры даже моду, несмотря на то что она флиртует с ним, думая, что избежит его, остается лишь умереть молодым: нет никакого спасения, кроме этого единственного выхода!

Заключение

Последняя мода

Взгляд каждого из нас на время – хотим ли мы остановить его воздействие или уловить его мгновенность – и сложные отношения с ним проявили себя как тайные организаторы движения, способного подтолкнуть нас к желанию быть модным.

Все люди, в той или иной мере, хронопаты, пусть даже это не всегда относится к сфере одежды. Но, пытаясь вернуть минувшее или догнать лучшее будущее с мыслью о том, что нам не хватает времени, мы можем быть внимательны к взглядам и способам видения в том смысле, в каком позволяет трактовать их психоаналитический подход.

Мы способны ощутить, что жертвы моды или другие рабы видимости всего лишь выходят за границы того поведения, которое каждый из нас может допустить более или менее сознательно.

Проявления моды неотделимы от более общего цивилизационного процесса. Все сдвиги, которые я смогла исследовать, позволяют набросать контуры изменения в моде, которая до сих пор скорее предназначалась для демонстрации силы, креативности и обольщения. Нарциссический аспект становится настолько превалирующим, что изменяет весь процесс в целом и сужает его.

Сила творчества начинает служить исключительно беспредметному соперничеству, а обольщение направлено, прежде всего, на то, чтобы нравиться себе, не выходя за рамки идеализации внешности, которая обязана говорить о нас как о человеке в целом.

Однако вместо того чтобы этот «разворот моды на себя», продвигаемый духом времени, ограничился только появлением модных, безразличных к другим Нарциссов, непрестанно занимающихся самолюбованием, равнодушных и наделенных крайней «визуальной аутосексуальностью», время охватила некая форма головокружения.

Для жертв моды – но не только для них – время стало настоящим врагом, и взгляду угрожают невиданные формы «угасания»: ему требуется все больше и больше возбуждающих средств на уровне парциальных влечений, его подстерегают издевки со стороны эксгибиционизма-вуайеризма, он обесценивает табу, перестает распознавать различия, будь то различия полов или поколений. Одновременно он замыкается на себе, не видя других перспектив, рискуя при этом впасть в беспрерывный самообман.

По определению мода стремится к новизне, но отнюдь не очевидно, что нам понравится будущее, и в «последней моде» призыв к новому порой лишь маскирует то, что движущей силой моды является не будущее, а наши психические переживания в прошлом: «К тому же сейчас, когда наши глаза ослеплены переливами всех цветов радуги, оптическими явлениями или мерцанием, невозможно без труда разглядеть нечто такое смутное, как Будущее»[161].

В наши дни последние модные тренды радикализируются и могут дойти до того, что примут форму неминуемого конца. Тогда мода станет поистине последней, едва замаскированной модой «без будущего», поскольку кажется невозможным смириться с уходящим временем.

Когда время воспринимается только как непримиримый диктат и весь нарциссизм замыкается на плотском начале, начинается беспощадная борьба между новым и вечным, принимающая любопытный оборот, когда отказ от временного занимает место игры с эфемерным, определявшей между тем моду.

Чтобы избежать чувства подчиненности времени, некоторые люди без колебаний воздействуют на себя, желая всеми средствами – даже ценой саморазрушения – контролировать любое изменение, которое можно пережить только как невыносимую потерю.

Между тем футуристические перспективы тех, кто интересовался модой в XX столетии, были оптимистичны. В частности, Флюгель воображал, что «желание подчеркнуть достоинства тела с помощью лаконичных, но декоративных предметов одежды, в ущерб сдерживающей и вспомогательной функции одежды, могло постепенно превратиться в важный культурно-этический этап в истории и развитии одежды в той мере, в какой он подразумевает все усиливающуюся гармонизацию эротического и культурного идеалов и подлинных реальностей человеческого тела»[162]. Вплоть до того момента, полагал он, когда можно будет считать одежду бесполезной для человечества.

Верно ли, что сегодня мы следуем этим путем? Современные источники моды все еще делают ее крайне изобретательной и игривой, и размах игры между своим эго и другими людьми, к счастью, остается мощным мотивом для того, чтобы продолжать любить ее.

Тем не менее в манере одеваться появилась некая форма насилия, которая «не имеет ничего общего с игрой» или уже не является гармонией между эротикой и культурой, остающейся оплотом моды, и где деградация сексуальности и атака на сублимацию ведут к безграничным провокациям.

Можно ли еще сохранять долю оптимизма с учетом того, что это движение представляет собой всего лишь этап, возможно, ставший необходимым благодаря формам насилия, с которыми столкнула нас недавняя История?

Какая-то доля насилия, занявшая место на территории моды, проникнув во всякого рода структуры, берущиеся за дело от сезона к сезону, вместо того чтобы действовать напрямую, вероятно, продолжает проявлять себя в многочисленных, более или менее сублимированных попытках.

Этот переходный период, несмотря ни на что, через раздробление и разрывы кодов продолжит показывать дорогу к другому человеку, отличному от собственного «я».

С тех пор как я начала писать это эссе, прошло некоторое время, в результате чего возникли другие вопросы и другие аспекты в исследовании тех сложных связей, которые мода поддерживает с психикой… Но, чтобы закончить этот первый набросок, мне кажется как никогда важным вернуться к главному элементу: достоинству моды, а также к формам открытий, предлагаемых ею на полном испытаний жизненном пути.

Как говорит Присцилла Л.: «Для меня это как обязанность и удовольствие, каждое утро красиво одеться, почувствовать себя модной, современной. Я потеряла мать, когда мне было 3 года, она была портнихой, думаю, что от нее я унаследовала любовь к одежде, и, стоя перед зеркалом, я воображаю, что она видит меня и радуется. Я же отлично начинаю свой день!»

Отлично начать день, на мгновение почувствовав себя на одной волне с духом времени, пусть даже несколько секунд посмотреть широко открытыми глазами на «прекрасное сегодня» и наделить его – поскольку оно мимолетно – самой большой ценностью: может быть, именно это делает моду столь важной – чудесным и ужасным напоминанием о нашей эфемерной судьбе?

Примечания

1

John Carl Flügel, Le rêveur nu, ориг. изд. N. M. J. Bennett, 1930, пер. на франц., Paris, Aubier-Montaigne, 1982, p. 9.

2

Gary Harvey цитируется по: Terry Jones, Susie Rushton et al., La mode aujourd’hui: Fashion now, Paris, Taschen, «Icônes», 2006, p. 106.

3

J. C. Flügel, Le rêveur nu, op. cit.

4

E. Bergler, Fashion and the Unconscious, New York, Robert Brunner, 1953 (переизд., Madison, International Universities Press, Inc., 1987).

5

S. Freud, «Éphémère destinée» (1915–1916), Résultats, idées, problèmes, I, Paris, PUF, «Bibliothèque de psychanalyse», 1985, p. 234.

6

S. Freud, «Pour introduire le narcissisme» (1914), La vie sexuelle, Paris, PUF, «Bibliothèque de psychanalyse», 1969, p. 94.

7

Patrick Mauriès, Tout Goude, Paris, La Martinière, «Mode», 2005.

8

Roland Barthes, Le système de la mode, Paris, Le Seuil, 1967.

9

Что касается моды, то все законы, указы, проекты, постановления, как говорят наши господа, все теперь обнародовано: и ни одно новое послание этой государыни (а она – весь мир!) не застанет нас врасплох через две или четыре недели!) (Stéphane Mallarmé, La dernière mode (обзор), Paris, 1874, цитируется по: Michel Draguet, Mallarmé. Écrits sur l’art, Paris, GF, 1998, p. 244).

10

E. Bergler, Fashion and the Unconscious, New York, Robert Brunner, 1953 (переизд., Madison, International Universities Press, Inc., 1987), p. 151.

11

Концепция скопического влечения связывает зрение и либидо. Начиная с 1905г., в работе Trois essais sur la théorie sexuelle («Три эссе о сексуальной теории») (Paris, Gallimard, 1987, p. 67, 85 и особенно p. 119), Фрейд описывает «скопическое удовольствие от возможности „смотреть и демонстрировать себя“, которое неотъемлемо от парциальных или частных влечений, поскольку использует зрение: „Удовольствие смотреть и показывать“ неотделимо от парциальных влечений, которые являются „составляющими детской сексуальной жизни“ и в которых „другие люди с самого начала фигурируют в качестве сексуальных объектов“».

12

Беседа Карла Лагерфельда и Карлы Бруни, переданная Ришаром Жианоро, Le Figaro Magazine, 5 октября 2007 г., p. 141–146.

13

Согласно механизму, сходному с действием следующего небольшого нейропсихологического эксперимента: речь идет о том, чтобы сосчитать, например, сколько раз в небольшом тексте встречается определенная гласная. Многие читатели ошибаются, несмотря на то, что читают внимательно, так как внутреннее представление о слове доминирует над тем, что они читают на самом деле, и только точное перечитывание позволяет не ошибиться.

14

Lysa Aengel, My Beautiful Egotrip, la bible du mannequin, Paris, Scali, 2005, p. 94.

15

S. Freud, «Le trouble psychogène de la vision dans la conception psychanalytique» (1910), Névrose, psychose et perversion, Paris, PUF, «Bibliothèque de psychanalyse», 2007, p. 171.

16

Gérard Bonnet, Voir-être vu, клинические исследования эксгибиционизма, Paris, PUF, 1981, p. 44.

17

З. Фрейд, цитируется по: S. Freud, Essais de psychanalyse, Paris, Payot, p. 233: «Мысль, выраженная в изображениях, также в некотором роде ближе к бессознательным процессам, чем мысль, выраженная словами, и она безусловно древнее как с точки зрения онто-, так и с точки зрения филогенетики».

18

Запечатление: отношения привязанности, приводящие к успокоению, хорошему самочувствию в присутствии другого человека и к грусти в его отсутствие (Alain Lenoir, Ontogenèse des comportements, Université de Tours, 2004, p. 14).

19

Patrick Lemoine, Séduire. Comment l’amour vient aux humains, Paris, J’ai lu, 2005, p. 39.

20

Williams Meltzer, L’appréhension de la beauté (1988), пер. на франц., Larmor-Plage, Le Hublot, 2000, p. 43.

21

S. Freud, Un souvenir d’enfance de Léonard de Vinci (1910), Paris, Gallimard, 1987, p. 146.

22

J. Lacan, «Le stade du miroir comme formateur de la fonction du Je», Écrits, Paris, Le Seuil, 1966, p. 96–100 (концепция, введенная в 1937г. на 14-м Конгрессе психоаналитиков, Мариенбад, 1937г., International Journal of Psychoanalysis, 1937).

23

Geneviève Morel, «Le corps à la mode ou les images du corps dans la psychanalyse», Коллоквиум ALEPH [Ассоциации изучения психоанализа и его истории], 11 марта 2006 г.

24

M.-C. Natta, La mode, Paris, Anthropos, «Poche-ethno-sociologie», 1996.

25

J. C. Flügel, Le rêveur nu, ориг. изд. N. M. J. Bennett, 1930, пер. на франц., Paris, Aubier-Montaigne, 1982, p. 130.

26

И напротив, татуировка и хирургические вмешательства – мимолетное желание, окончательно запечатленное на коже и на теле, – и их технически совершенный вид, подчеркивающий необратимость вне зависимости от психических изменений, с которыми сталкивается каждый из нас, свидетельствуют о фиксации и остановке.

27

Véronique Gens, 5 Questions, июнь 2003 г., на сайте forumopera.com.

28

Olivier Bellamy, «L’extrême selon Sandrine Piau», Air France Magazine, август 2006 г., № 112.

29

Отрывок из блога Софи, 22 года, на сайте Ctoutmoi.com/savoir/fashion-victim.

30

S. Freud, «Le roman familial du névrosé» (1909), Névrose, psychose et perversion, Paris, PUF, «Bibliothèque de psychanalyse», 1973.

31

Отрывок из блока Personna Grata: kittyfraise.myspace.live.com, декабрь 2006 г.

32

Paris, City Éditions, 2006.

33

M.-P. Lannelongue, La mode racontée à ceux qui la portent, Paris, Hachette, «Littérature», 2004, p. 142.

34

E. Morin, Les stars, Paris, Le Seuil, «Points-Essais», 1972, p. 20.

35

Согласно Фрейду, период латентности начинается с ослаблением Эдипова комплекса (к 5–6 годам). Он отмечает время остановки развития детской сексуальности, остановки, которая продлится до начала полового созревания. Традиционно с этим периодом ассоциируются некоторая десексуализация предметных отношений, превалирование нежности, появление моральных и эстетических чувств, развитие сублимации.

36

L. Pille, Hell, Paris, Grasset-Fasquelle, 2002.

37

Ibid., p. 7.

38

David Le Bailly, «Ana Carolina, le rêve brisé», Paris Match, 21 ноября 2006 г.

39

Françoise Chirot, «À la veille des défilés de prêt-à-porter, la course à l’extrême maigreur», Le Monde, 21 февраля 2007 г.

40

Philippe Jeammet, «La mode valorise l’anorexie», интервью М. Перез, M. Perez, Le Figaro, 24 января 2007 г.

41

Интервью Сильвии Руер-Сапорта, взятое Софи Бесс, lenouvelobs.com, три вопроса… 25 сентября 2007 г.

42

Lauren Weisberger, The Devil Wears Prada (2003), пер. на франц. Christine Barbaste, Le diable s’habille en Prada, Paris, Fleuve noir, 2004.

43

Ibid., p. 27.

44

Ibid., p. 37.

45

Ibid., p. 69.

46

Это отнюдь не так: начиная с Фрейда, создавшего теорию детской сексуальности, известно, что сексуальность в разных ее формах является неотъемлемой частью жизни людей любого возраста.

47

www.agoravox.fr, Chirurgie esthétique à la demande, un pacte contre nature: «Сегодня эти запрещенные операции заключаются в том, что разрезают берцовые кости, вставляют металлические штифты и раскручивают гайки для того, чтобы постепенно (и в ужасных страданиях) добиться увеличения роста на 10 см».

48

«Нет предела худобе, нет предела богатству».

49

Le Monde, 28 ноября 2006 г.

50

Le Monde, 20 сентября 2006 г.

51

Élisabeth Quin, «Lindsay Lohan, moderne égérie», Le Figaro Madame, 2006.

52

La publicité de Toscani sur l’anorexie censurée en Italie? LCI.fr, 19 октября 2007 г.

53

C. Mac Dowell, Dressed to Kill: Sex, Power and Clothes, Londres, Hutchinson, 1992, p. 17

54

«Les falbalas de Jean-Paul Gaultier», документальный фильм, Tonie Marshall, France, 2004.

55

F. Borel, Le vêtement incarné, Paris, Calmann-Lévy, 1992, p. 211.

56

Бисексуальность: совместное присутствие у каждого из нас противоположных психосексуальных склонностей, одни из них осознанные, другие неосознанные. Благодаря интериоризации этих различий в становление сексуальности могут вмешаться элементы игры.

57

Christian David, La bisexualité psychique, Paris, Payot, 1992, p. 36.

58

Paola Genone, «Prima Donatella», L’Express, 19 февраля 2007 г.

59

D. Anzieu, Le Moi-Peau, Paris, Bordas, 1985 (переизд., Paris, Dunod, 1995, p. 220).

60

«Cravate de juge», Le Canard enchaîné, 26 сентября 2007 г.

61

David Colman, «Dress codes: After years of being out, the necktie is in», New Times, 11 октября 2007 г.

62

Robert Davis, USA Today.com, «Teens’ cosmetic dreams don’t always come true», 28 июля 2004 г.

63

Oscar Wilde, Le portrait de Dorian Gray (1891), Paris, LGF, «Le Livre de poche», 1972.

64

S. Freud, «Le Moi et le ça» (1923), Essais de psychanalyse, Paris, Payot, 1981.

65

«Second life: Candidats virtuels pour job réels», Le Figaro, 29 июня 2007 г.

66

«Le „cityjet“ de 7 heures: le vol des as de la finance», Le Monde, «Bienvenue chez les puissants», 20 августа 2007 г.

67

Desmond Morris, The Naked Woman, A Study of the Female Body (2004), пер. на франц. Benjamin Loveluck, La femme nue, Paris, Calmann-Lévy, 2005, p. 212.

68

Изначально понятие «блинг-блинг» обозначало наличие украшений и всего, что притягивает взгляд и служит облачением для рэперов. Позднее это слово, в более широком смысле, стало обозначать показной стиль с чрезмерным количеством побрякушек.

69

J. C. Flügel, Le rêveur nu, éd. originale N. M. J. Bennett, 1930, пер. на франц., Paris, Aubier-Montaigne, 1982, p. 138.

70

Дэвид Бекхэм, цитируется в People.com.

71

«David Beckham: le métrosexuel du ballon rond», Le Monde, 7 августа 2007 г.

72

Mark Simpson, «Meet the metrosexual», Salon.com, 22 июля 2002 г.

73

«Il a bonne mine l’ûbersexuel», точка зрения Дэвида Абикера, 6 декабря 2005, на сайте fboizard.blog.lemonde.fr.

74

Jacques Sédat, «Métrosexuels. Hermaphrodites modernes», L’Express, 6 апреля 2004 г.

75

Christian David, La bisexualité psychique, Paris, Payot, 1992, p. 26.

76

Ibid., p. 27.

77

David Beckham, цитируется по: People.com. Эти слова как нельзя лучше иллюстрируют тот факт, что если слово «метросексуал» выстроено по модели слова «метрополия», то следует обратить особое внимание на материнский корень («метро»).

78

M. Vautherin-Estrade, «Des grenouilles tropicales dans un paysage», Revue française de Psychanalyse, 2003, 2, p. 515–526.

79

S. Freud, «Sur quelques mécanismes névrotiques, dans la jalousie, la paranoïa et l’homosexualité» (1922), Névrose, psychose et perversion, Paris, PUF, 1973, p. 281.

80

A. Green, Narcissisme de vie. Narcissisme de mort, Paris, Minuit, 1983, p. 219.

81

C. David, La bisexualité psychique, Paris, Payot, 1992, p. 45.

82

S. Mallarmé, La dernière mode (обзор), Paris, 1874, цитируется по: Michel Draguet, Mallarmé. Écrits sur l’art, Paris, GF, 1998, p. 247: «Для девочек от 5 до 11 лет, целая серия туник, которые носят дамы».

83

S. Freud, «Pour introduire le narcissisme» (1914), La vie sexuelle, Paris, PUF, 8-е изд., 1989, p. 96.

84

В своем эссе, написанном в 1932 г., «Смешение языков между взрослыми и детьми» психоаналитик Шандор Ференци описывает смешение реестров как травматическое: взрослый навязывает ребенку окрашенный сексуальностью язык страсти, непонятный для ребенка, язык которого относится к реестру нежности.

85

Нео – главный герой фильма Матрица, одетый в длинное черное кожаное пальто.

86

Дональд Вудс Винникотт: «Если мы рассматриваем фантасмагорический мир пубертата и отрочества в целом, то находим там чью-нибудь смерть» (D. W. Winnicott Jeu et réalité [1971], переизд., Paris, Gallimard, Folio, 2002, p. 200).

87

Приложение Kids’ к журналу Petit Officiel, март 2006 г., № 903, p. 48.

88

F. Borel, Le vêtement incarné, Paris, Calmann-Lévy, «Agora», 1992, p. 30.

89

Косплей – очень специфическая мода, непосредственно связанная с виртуальным пространством и многочисленными героями японских комиксов манга, ее сторонники надевают такие костюмы, желая быть сфотографированными.

90

Панки – протестное движение, родившееся в 70-е годы прошлого века, выдвинутое на первый план американскими музыкальными группами. Для него характерны провокационный образ в рваных джинсах, который меняется и воссоздается, используя эксцентричные элементы, нередко связанные с бедностью, при этом подчеркивается нелепость образа.

91

Гранж – буквально означает корки на немытых, покрытых грибком щиколотках или ступнях, это слово появляется в 80-е годы прошлого века, позднее, чем слово «панк». Группа Nirvana является символом этого движения.

92

F. Amalou, «Des sex-toys distribués comme des friandises», Le Monde, 7 декабря 2007 г.

93

Софи.

94

Personna Grata, цитируется по блогу, 8 декабря 2006 г.

95

Термин fashion victim (жертва моды) придумал кутюрье Оскар де ла Рента. По воспоминаниям издателя Джона Фейрчайлда, сидя в ресторане La Caravelle и оглядевшись вокруг, тот воскликнул: «Эти люди, это абсолютный ад, они похожи на жертв моды» (цитируется по: Nicholas Coleridge, The Fashion Conspiracy, Londres, Harper Collins, 1988, p. 71).

96

Fashion victim – 6-я песня из альбома певицы Лори Rester la même, выпущенного в 2005 г.

97

Джорджио Армани: «Когда женщина от сезона к сезону слишком часто меняет свой образ, она превращается в FV [fashion victim – жертву моды]» (Википедия).

98

P. Marty, «Potentialités perverses à l’adolescence», Cliniques méditerranéennes, 2001, n 63, p. 263–279, в частности, p. 275.

99

По мнению Винникотта, для маленького ребенка переходный объект является объектом, «созданным в тот же самый момент, когда он был найден», это одновременно «я» и «не-я», что позволяет ему экспериментировать с особым пространством близости, возникающим между ним и его матерью (объект, мягкий на ощупь, пропитанный материнским запахом и т.д.). Созданная таким образом промежуточная зона между его «я» и внешними объектами, это «потенциальное пространство», на протяжении всей жизни остается активным в игре, в фантазиях и культурной жизни.

100

R. Roussillon, Logiques et archéologiques du cadre psychanalytique, Paris, PUF, 1995 (переизд., 2007 г.).

101

S. Kinsella, Confessions d’une accro du shopping, пер.: Isabelle Vassart, Paris, Pocket, 2004.

102

B. Bettelheim, Psychanalyse des contes de fées, Paris, Pocket, 1999, p. 373.

103

Этот англицизм, который обозначает в виноделии год созревания винограда, применяют к моде с начала 90-х годов прошлого века. Согласно Le Dictionnaire international de la mode (Международному словарю моды) термин «винтаж», в конечном счете, стал указывать на игру с образом, использующую старую одежду, начиная с сочетания старья с новой повседневной одеждой и заканчивая эксклюзивными вещами.

104

Комментарий Валли в блоге Диди на сайте deed eeparis.com/blog/, 13 августа 2007 г. в 12.30.

105

M. Oliva, «Je n’ai rien à me mettre», Коллоквиум в Серизи (1998), Paris, L’Harmattan, 2001, p. 83.

106

Ibid. p. 84.

107

Франка Соццани на сайте vogue.com, отчет о дефиле зимней коллекции прет-а-порте Dolce & Gabbana, 9 мая 2007 г.

108

L. Girard, «Les marques jouent la provocation à leur risque», Le Monde, 15 марта 2007 г.

109

Там же.

110

Серия Вероломство образов, 1929 г., холст, масло, Лос-Анджелес, Музей искусств округа.

111

Le shockvertising [шоковая реклама] использует все, что отбрасывает и осуждает общество, чтобы читатель заметил рекламную публикацию: насилие, секс, наркотики, смерть, расизм, зоофилия… Цель заключается в том, чтобы шокировать и привлечь внимание публики, которой потребуется… хладнокровие, чтобы перейти к действию, потребляя продукт, расхваливаемый вызывающими шок-рекламными кампаниями (определение, предложенное специалистом по коммуникациям Джефом Даржаном в его блоге mokle.fr 29 октября 2007 г.).

112

G. Lugrin, «Entre surenchère homosexuelle et glam trash, la polémique du porno chic», Комментарий в: Magazine d’information des professionnels de la communication, сентябрь 2001 г.

113

P. Denis, Emprise et satisfaction, les deux formants de la pulsion, Paris, PUF, «Fil rouge», 2002, p. 191.

114

L. Girard, «Les marques jouent la provocation à leur risque», Le Monde, 15 марта 2007 г.

115

Карл Лагерфельд даже настаивает на противоположном: «Нет, я не художник. Я умею создавать одежду, у меня есть ремесло, идеи, я любопытен, что все время питает то, что я делаю. Но говорить, что „я занимаюсь искусством“, да нет же» (ответы Нелли Каприелян, «Le cuirassé Lagerfeld» [Броненосец Лагерфельд], Vogue, ноябрь 2007 г., р. 318–323).

116

G. Lafosse-Dauvergne, Mode et fétichisme, Paris, Alternatives, 2002, p. 17.

117

Ibid., p. 16

118

Гаэтан де Клерамбо, знаменитый психиатр, автор книги La passion érotique des étoffes chez la femme (Эротическая страсть к тканям у женщины) (1908–1910), rééd., Paris, Le Seuil, «Les empêcheurs de penser en rond», 2002. Он сам питал страсть к тканям и драпировкам и сделал тысячи фотографий с ними.

119

См. по этому поводу дискуссию о происхождении фетишизма в: Robert Stoller, Masculin ou féminin? Paris, PUF, «Fil rouge», 1989, p. 231.

120

Freud, «Le fétichisme» (1927), La vie sexuelle, пер. D. Berger, J. Laplanche et al., Paris, PUF, 1970.

121

Freud, «La tête de méduse» (1922), Résultats, idées, problèmes, II, Paris, PUF, 1985.

122

Freud, «Le fétichisme» (1927), op. cit., p. 138.

123

C. Morton, Comment marcher sur des talons aiguilles, Paris, City Éditions, 2005, пер. на франц., Paris, LGF, «Le Livre de poche», 2007, p. 48.

124

S. Freud, «La tête de méduse» (1922), op. cit., p. 49.

125

S. Freud, «Un enfant est battu. Contribution à la genèse des perversions sexuelles» (1919), Névrose, psychose et perversion, пер. D. Guérineau, Paris, PUF, 1973, p. 219.

126

Trois essais sur la théorie sexuelle (1905), trad. P. Koeppel, Paris, Gallimard, 1987, фрагмент, добавленный в 1915 г.

127

Р. Барт, отрывок из журнала Le Nouvel Observateur, 28 марта 1966 г.

128

E. Bergler, Fashion and the Unconscious, New York, Robert Brunner, 1953 (переизд., Madison, International Universities Press, Inc., 1987).

129

C. McDowell, Dressed to Kill: Sex, Power and Clothes, Londres, Hutchinson, 1992.

130

M.-P. Lannelongue, La mode racontée à ceux qui la portent, Paris, Hachette, «Littérature», 2003, p. 29.

131

Ibid., p. 50.

132

B. E. Ellis, American Psycho, trad. franç., Paris, Robert Laffont, «Pavillons», 2000.

133

G. Erner, Victimes de la mode? Paris, La Découverte, 2004, p. 211.

134

B. E. Ellis, Glamorama [Б. И. Эллис, «Гламорама»] (действие происходит непосредственно в среде деятелей моды), trad. franç., Paris, Robert Laffont, «Pavillons», 2000.

135

М. Брадо (M. Braudeau), презентация книги Эллиса (American Psycho, Paris, Le Seuil, «Points», 1998).

136

B. E. Ellis, American Psycho, пер. на франц., Paris, Robert Laffont, «Pavillons», 2000, p. 11.

137

Ibid., p. 71.

138

J. Chasseguet-Smirgel, Éthique et esthétique de la perversion, Seyssel, Champ Vallon, 2006.

139

Ibid., p. 207.

140

Cf. J. Schaeffer, La différence des sexes dans le couple et la cocréation du masculin et du féminin, sp.asso.fr/main/conférencesenligne, 20 марта 2003 г.

141

М. Симпсон, блог, июль 2002 г.

142

M.-P. Lannelongue, La mode racontée à ceux qui la portent, Paris, Hachette, «Littérature», 2004, p. 50.

143

J. Baudrillard, Le système des objets, Paris, Gallimard, «Tel», 1978, p. 279.

144

Кейт Мосс – одна из самых престижных британских топ-моделей. Она стала знаменитой благодаря «образу брошенного ребенка» (waif look).

145

Кортни Лав – американская певица и актриса, родилась в 1964г. в Сан-Франциско. Вдова лидера группы Nirvana.

146

Café mode, l’oeil d’une Parisienne (presque à la page), пятница 21 сентября 2007 г. [Блог Жеральдин Дормуа «Модное кафе, взгляд Парижанки» (почти актуально)].

147

Forum.doctissimo.fr/mode/mode, 21 мая 2006 г.

148

«Все угрозы, приписываемые архаичной матери, в том числе образ Эринии [древнегреческой богини мести и ненависти], являются одной из возможных репрезентаций и, таким образом, переносятся на функцию одежды» (Monique Schneider, La peau et le partage sexué, Коллоквиум в Серизи, Le vêtement, Paris, L’Harmattan, 2001, p. 25).

149

P. Murat, «Calling Hedy Lamarr», Télérama, 12 декабря 2007 г.

150

Hitomi Kanehara, Serpents et piercings, Paris, Grasset & Fasquelle, 2006, p. 21 [Хитоми Канехара «Змеи и серьги»]. В книге на примере судьбы молодой японки исследуется тяга к различного рода членовредительству, начиная с пирсинга и заканчивая более серьезными изменениями своего тела.

151

D. Quessada et F. Chenoune, «Mélancolie de la mode», Revue des deux mondes, июль 2001 г., p. 17.

152

Giacomo Léopardi, Petites œuvres morales, trad. franç. Joël Gayraud, Paris, Allia, 1993, p. 22–27.

153

«Мода умирает очень молодой, и это озаряет ее своеобразным свечением, окрашивает щеки румянцем, который так волнует нас. С момента своего рождения она приговорена. Она почти мертва, не успев начать жить. Она вынуждена бросать свой букет с первого раза, без повторов. Она бесстыдна и трогательна. Можно было бы охарактеризовать ее следующим образом: молниеносная эпидемия, благодаря которой люди с разным образованием и придерживающиеся противоположных взглядов подчиняются таинственному приказу, взявшемуся неизвестно откуда, и покоряются привычке, нарушающей их собственные обычаи, вплоть до того момента, когда новый приказ не сменит игру и не обяжет поменять убеждения» (J. Cocteau (1951), dans Cahiers Jean Cocteau: Cocteau et la mode, n3, 2004).

154

Блог ulfablabla.free.fr/index.php., 2006/07/30.

155

Marie-Ève Barbier, Marseille l’Hebdo, среда, 3 октября 2007 г.

156

«Gorbatchev nouvelle icône de mode de la marque Vuitton», Le Monde, 3 августа 2007 г.

157

Le Monde, op. cit.

158

G. Erner, Victimes de la mode? Paris, La Découverte, 2004, p. 219.

159

S. Freud, «Deuil et mélancolie» (1915), Métapsychologie, Paris, Gallimard, 1968, p. 158.

160

A. Green, Le travail du négatif, Paris, Minuit, 1993, p. 303.

161

S. Mallarmé, La dernière mode (обзор), Paris, 1874, цитируется по: Michel Draguet, Mallarmé. Écrits sur l’art, Paris, GF, 1998, p. 118.

162

John Carl Flügel, Le rêveur nu, ориг. изд. N. M. J. Bennett, 1930, пер. на франц., Paris, Aubier-Montaigne, 1982, p. 209.

Content

Паскаль Наварро
Модно, сексуально, бессознательно: психоанализ стиля и вечной проблемы «мне опять нечего надеть»

Благодарность

Предисловие

Зачем писать психоаналитическое эссе о моде?

«You just feel it!» Мода – ты ее просто чувствуешь

1 Крайняя необходимость моды: прикосновение взглядом

Уязвимость и «защитные очки» моды

Желание быть на виду – борьба с безразличием?

Первые взгляды

Первые звезды, нарциссическая полнота

Зеркало: игра или непреложный императив

Травматичные воспоминания

2 Подражание, соперничество, угроза клона?

Подражание и соперничество

Постепенная разработка модной идентичности

Мода и семейный роман

Фантастическое единомыслие

От соперничества к клонированию

3 Завораживающие или тревожащие модели

«Тонкое и легкое, как бабочка, тело»

Визуальная аутосексуальность

Идентифицирующий штрихкод анорексичной модницы

Андрогинная мода через гибридный перенос?

Вторая телесная и вещественная кожа

4 К новым дресс-кодам?

В офисе требуют подходящий костюм!

«Потому что я этого достойна!»

Границы модного дресс-кода

Модный дресс-код и переход к действию

От провокации к замыканию на себе

5 Мужская мода: к исчезновению «прекрасных различий»?

Спортсмены в тренде

Метросексуалы

Современные гермафродиты или постподростки?

Эгокастинг и сублимация

Сложный поиск идентификации

Посттравматическая реакция или нейтрализация?

6 Мода и детство: парадоксы

Роскошь с самого детства: возвращение назад?

«Нарциссические переносы» от взрослых к детям

Мода и «смешение языков» между взрослыми и детьми

«Состаривание» детей в угоду взрослому инфантилизму

Всеобщая «моложавость»

7 Жертвы моды

Выделиться любой ценой

Пагубная зависимость от моды, хронопатия

Мода – одно из переходных явлений подросткового возраста

Когда игра с модой теряет свой переходный характер

Соперничество с архаичным, идеализированным образом матери

8 Рабы и палачи моды?

Шоковая реклама?

Опошление эротики

Игры и страхи, от фетишизма к мазохизму

Соучастие в мазохизме

Обеднение процесса сублимации

9 Бренд: сторонний защитник и/или кризис идентичности

Бренд – сторонний защитник от мании величия

«Американский психопат»: идентичность растворяется в бренде

Фетишистское действие бренда

Аксессуар, бренд и иллюзия идентичности

10 Взгляд омрачается: меланхоличные попытки моды

Дырка и пирсинг: модное обозначение агрессии?

Молодые мумии

Хронопаты и танатофилы

Циничные игры?

Мода превращается в насмешку

Собственное «я» в тени грандиозного телесного «эго»

Заключение Последняя мода

Примечания