Марьяна Куприянова

Карбоновое сердце

© Куприянова М., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

I don't know what it is

That makes me feel like this

I don't know who you are

But you must be some kind of superstar

'Cause you got all eyes on you

No matter where you are

You just make me wanna play

Jamelia – Superstar

1. Будь как дома

– Н-ну… как там твоя нога? – натянуто уточнил Патрик, взглянув на меня с таким сомнением, будто и сам не понимал, какая ему выгода делать вид, будто его волнует мое здоровье.

Меня, кстати, тоже это интересовало. Но не настолько, чтобы удостоить его ответом. Поэтому я лишь окинула мужчину презрительным взглядом и отвернулась, уставившись в окно.

Снаружи бушевал дождь. Его кристально чистые холодные струи омывали стекло автомобиля, крупные капли сливались в одну и стремились к оконной раме, чтобы сбежать по металлическим дверцам наискось прямиком к земле.

От обилия влаги краски внешнего мира становились темнее и контрастнее. Дождь насыщал их мрачными, почти мистическими тонами. Несущийся за стеклом черно-изумрудный пласт пейзажа, пестрый, как кожа мангрового крокодила в слоях тины, постанывал сырыми стволами и шевелил кронами, роняя капли на темно-синее дорожное полотно, разрезанное ослепительно белыми стрелами разметки и отливающее бликами серого антрацита.

Небо казалось таким густым и низким, будто намеревалось обрушиться на город, в котором каждое здание в такую погоду выглядело заброшенным еще в прошлом веке. Водяные пятна быстро разрастались на бетонных плоскостях строений, словно плесень.

Господи, ну и городок. Гребаные «Сумерки». Надеюсь, вампиров тут не водится, потому что мою кровь и так будет кому пить.

Все выглядело каким-то застывшим, умершим давным-давно, но дождь оживлял этот изолированный мирок, наполняя силой и скрытым могуществом. Наблюдать за пейзажем было куда приятнее, чем видеть кислую рожу Патрика, даже боковым зрением. Хотя в таких местах только психологические триллеры снимать, наверное. Подходящая атмосфера, чтобы сходить с ума и утаскивать кого-нибудь с собой на ту сторону рассудка.

Никогда прежде я не бывала в Уотербери и не думала, что визит сюда предстоит в ближайшее время. Но жизнь обожает устраивать сюрпризы. И теперь я еду в машине с человеком, которого ненавижу, туда, где жить не хочу. Кто-то скажет, что выбор есть всегда. Я отвечу, что это херня собачья.

Мы напряженно молчали всю дорогу, будучи оба одинаково не рады ситуации, в которой оказались. Патрик, конечно, безумно «счастлив», что я приехала. Прямо как утопающий с железной цепью на шее.

Едва показался небольшой белый домик с бордовой крышей, приятный и аккуратный, мужчина сказал:

– Давай хотя бы при ней делать вид, что не собираемся загрызть друг друга.

Это была третья фраза, которую он произнес от самого аэропорта, где встретил меня с моим «скромным» багажом. В отличие от нового мужа моей мамаши я держалась молодцом и не произнесла ни слова. Промолчала и в этот раз. Но Патрик был безусловно прав. Придется нам изображать приятелей. Хотя бы в то время, пока она рядом.

Гвен стояла на крыльце, облицованном красивой мелкой плиткой, держа над собою вишневый зонт с японским орнаментом. Такая маленькая фигурка в теплом кремовом халате. Ежится, поправляет свою идеальную укладку, как у гребаной Мэрилин Монро, щурится, выглядывая меня и Патрика за мокрыми стеклами и скользящими дворниками приближающегося седана.

Должно быть, мой приезд для нее действительно что-то значит, если она в такую непогоду вышла меня встречать. Вот только для меня ее великодушный жест не значит ничего.

Патрик плавно нажал на тормоз, и его любимый Chevrolet, такой же безупречный, красивый и честно заработанный, как этот домик, мягко остановился на мокром асфальте. Мгновение я смотрела на Гвен – она вся напряглась, встретившись со мной взглядом. Дверца открылась и захлопнулась, выпустив меня под дождь. Стараясь больше не смотреть в сторону миниатюрной женщины, я открыла багажник и взвалила на плечи бо́льшую часть своих вещей.

– Остальное принесешь ты, – тихо буркнула я.

Патрик кивнул, принимая условия игры.

Намокшие волосы липли на лоб и губы, лезли в глаза, но обе руки были заняты, чтобы поправить их.

– Господи, Сара! Пусть Пат все перенесет, зачем ты берешь такие тяжести, ты же девочка! Иди скорее под крышу, промокнешь.

Сама же Гвен, однако, не сделала и шагу в мою сторону, чтобы помочь или укрыть зонтом. В этом фальшивом участии и напускной заботливости вся ее эгоистичная натура. Я поднялась на крыльцо, остановилась и спросила только одно:

– Где моя комната?

– Комната? Но я думала, мы сначала посидим вместе, выпьем чаю, ты согреешься, расскажешь нам, как перелет…

– Ладно. Сама найду.

– Сара, но…

– Не надо, – угрюмо предупредила я и вошла в дом.

Только приехала, а уже устала от ее нарциссичного желания выслужиться и показать себя с наилучшей стороны. Будто я ее не знаю! Или спустя столько лет я для нее уже как новый человек? Пока я искала комнату, любезно предоставленную для моего проживания, а по мне стекала вода, капая на дорогие ковры, Гвен и Патрик о чем-то перешептывались у входа, поглядывая на меня весьма неодобрительно, но не решаясь сделать мне замечание.

– Миленько тут у вас, – как можно дружелюбнее, но не без нажима произнесла я, когда молчание стало невыносимым и неприличным. Даже для меня.

Лицо Гвен тут же разгладилось, будто по нему отпаривателем прошлись. Лет на пять точно помолодела. Она готова была уцепиться за любой намек на вежливость с моей стороны, чтобы завязать разговор и разрядить обстановку, но не додумалась до самого примитивного – дать мне, черт возьми, полотенце. Я стояла в коридоре у двери, очевидно, ведущей к искомому помещению, смотрела в глаза Гвен – глупые, как у косули, – и искренне не понимала, как эта женщина может быть моей матерью. Мы ведь с ней настолько разные люди, насколько это вообще можно представить.

– Тебе правда у нас нравится? Это так здорово, а я переживала, знаешь… Патрик, налей Саре чаю, а я покажу комнату.

– Это не обязательно, у меня все-таки есть глаза.

– М-м-м?

– Сама осмотрюсь.

– Хорошо, тогда мы подождем тебя на кухне. Располагайся, милая.

– Ага, – буркнула я себе под нос. – Будь как дома, и все такое.

Кажется, Гвен приняла новую стратегию – игнорировать мои колкости в надежде, что без ее реакции мне надоест. Ладно, это мы еще посмотрим. В данный момент я слишком устала и замерзла, чтобы продолжать.

Предоставленная наконец сама себе, я затащила сумки в комнату и с удовольствием переоделась в сухое и чистое. Обстановка внутри была самая обычная – односпальная кровать с двумя подушками, продолговатый стол, два стула, кресло, два высоких окна с видом на лужайку на заднем дворе с безупречным (само собой) газоном, белые занавески, тумбочка, настольная лампа, шкаф. Сочетание серо-голубого и разных оттенков древесного меня вполне устраивало. Могло быть и хуже. Кажется, все новенькое. Неужели потратились ради моего комфорта? Хотя для Патрика купить новый комплект мебели все равно что чайный сервиз приобрести.

Свободного места здесь было более чем достаточно, а голые стены так и просили примерить на себя мои плакаты и газетные вырезки, привезенные с собой, – неотъемлемая часть моей сущности. Я сходила за чаем и вернулась к себе, наотрез отказавшись играть в любящих родственников: поддерживать милые беседы ни о чем, изображать заинтересованность в делах посторонних мне людей, лживо заверять, как скучала и как рада здесь находиться.

Ни черта я не скучала и уж тем более не рада здесь находиться. Будь моя воля, нога бы моя не ступила на порог этого дома. От здешней фальши меня скоро стошнит, а ведь я тут не больше получаса. Патрик хотя бы не скрывает искренней неприязни, а Гвен делает вид, будто я ей небезразлична. Материнский инстинкт проснулся? Хочет поиграть в дочки-матери? Я скорее поверю, что завтра найду чемодан с деньгами, чем в этот бред.

Вдогонку мне Патрик негромко отправил что-то вроде: «Но как же так, она ведь…», – однако Гвен его прервала. Позволила мне уйти не оборачиваясь, чтобы я случайно не испепелила Патрика взглядом. Захлопнув за собой дверь нового пристанища, я бессильно опустилась в кресло и глотнула чаю, задумчиво глядя на улицу.

Перелет меня измотал. За несколько часов я так много успела обдумать, что устала скорее ментально, чем физически. Напиток обжигал горло, но это было то, что нужно, чтобы отвлечься. И даже когда чай закончился, я продолжала сидеть и смотреть куда-то, воскрешая в памяти события, из-за которых и оказалась здесь.

На всю комнату запевал David Bowie – «The Man Who Sold The World», одна из моих любимых песен всех времен. С первого раза, как я услышала ее в подростковом возрасте, и вплоть до сегодняшнего дня она все так же меня завораживала и расслабляла. А я была достаточно напряжена, зная, что на первом этаже находятся около пяти пьяных мужчин среднего возраста и крупного телосложения.

Ярко горела лампа, прикрепленная к полке шкафа слева и чуть выше моей головы. Резкий белый свет не хуже солнца освещал стол, за которым я работала. Из большого куска художественного пластилина телесного цвета под давлением пальцев и стека постепенно появлялся контур человеческой головы. С носом у меня всегда были проблемы: кривоватые они у меня получались. Изобразив на собственном лице всю возможную для меня концентрацию, я мяла упругую массу и срезала лишнее, стараясь не думать о том, что в тот момент симметрия тревожила меня меньше всего.

Конечно, я знала всех этих мужчин. Одним из них был мой отец. После развода он долгое время не мог найти себе ни места, ни дела. И вот наконец нашел – нажираться с друзьями каждые выходные, гостеприимно распахивая двери просторного дома и напрочь забывая обо мне.

Но так стало не сразу. Сначала они просто глушили пиво за просмотром хоккейных матчей, ели пиццу и наггетсы, много смеялись и не засиживались допоздна. Я была даже рада за отца – убитый тяжелым разводом, он находил в себе силы улыбаться в компании друзей. Я, например, сил не находила. Так ведь и друзей у меня не было. Кроме участников плей-листа.

Незаметно для меня безобидные посиделки превратились во что-то рискованное и удручающее. Все они так напивались безо всякого хоккея, что друзья отца начали оставаться у нас на ночь с субботы на воскресенье. Долго буянили, не давая мне уснуть (и соседям тоже), но в конце концов вырубались под действием алкоголя, занимая чуть ли не весь первый этаж своими пьяными вонючими тушами.

Я не знала, как это остановить, а звонить в полицию и стучать на собственного отца казалось глупостью. Первое время пыталась выпроводить мужчин за дверь, но в одиночку с ними не справиться. Каждый раз звать ради этого соседей странно. Разговоры с отцом тоже ни к чему не привели. Он с честными глазами обещал, что прекратит все это, бросит пить, возьмет себя в руки и это был точно последний раз. Но с наступлением выходных пил еще больше и моментально забывал о своих обещаниях, едва прикасаясь к бутылке.

Он становился другим, опасным и непредсказуемым. Каждой девочке знакомо чувство, будто ее отца подменили. Этому человеку плевать было на меня, на себя, на дом и на чувство собственного достоинства. Он получал долгожданное беспамятство и больше не думал о женщине, которая так жестоко его оставила. Но вместе с этим забывал и о том, что у него есть дочь.

Каждый уик-энд это пугало меня все больше, и я старалась не фантазировать, куда это приведет. Жизнь все равно более изобретательна. По правде сказать, я понимала, что мне остается только ждать кульминации.

После развода я, естественно, выбрала жить с отцом, даже не представляя, во что он со временем превратится. Поначалу не было никаких сомнений, что с ним мне будет лучше, а матери я вовсе не нужна. Мне не хотелось видеть ее еще хоть раз в жизни, и я была счастлива, что она умотала в Уотербери со своей новой любовью, по пути стряхивая с ног пыль от обломков нашей семьи.

Я не могла не остаться с отцом. Ему я нужна была еще больше, чем он мне. Но утешения в лице меня ему оказалось недостаточно. А ведь я тоже нуждалась в поддержке. Хоть чьей-нибудь.

Наверное, куда легче пережить развод родителей, когда ты ребенок и еще не совсем понимаешь, как устроен мир. Ты кажешься себе героем, способным решить любую проблему, у тебя много друзей, которые всегда помогут, ведь они любят тебя, и все вокруг такое простое и банальное, что совершенно не о чем переживать. Ты уверен, что знаешь жизнь, и чьи-то советы тебя унижают.

Однако, взрослея, понимаешь, что ты – бессильный кусок мяса, плывущий по течению обстоятельств, не обладающий достаточной отвагой или смекалкой, чтобы избавиться хотя бы от одной из десятков своих проблем. И друзей у тебя вовсе нет, ни одного, и, оказывается, никогда не было настоящих. В действительности ты ни черта не знаешь, никому не нужен и никто тебе не поможет. Кроме разве что родителей, которые раньше так надоедали с опекой, а теперь заняты личными проблемами и разбирательствами.

Мне было двадцать, когда выяснилось, что мама изменяет отцу, и семья наша рухнула, будто сухое дерево, в которое ударила молния – с чудовищным треском. Для меня это был серьезный удар, я как раз сдавала важные экзамены, нервов и так хватало. У меня не осталось даже того фундамента, который дает семья. Под ногами не было ни-че-го. Я так и замерла в подвешенном состоянии, не зная, что делать с жизнью, которая так резко сменила свой ландшафт.

Не то чтобы мои отношения с матерью были хорошими до развода, скорее назовем их нейтральными. Мы недолюбливали друг друга, стараясь не скандалить без повода. Но после этого предательства я раз и навсегда уяснила, что такая малодушная и эгоистичная лгунья заслуживает максимум презрения и ненависти с моей стороны. Она просто исчезла из нашей с отцом жизни, и мы бы больше никогда не общались, если бы не тот роковой вечер.

После бессмертного хита Боуи включилась «Alone I Break» от Korn, и именно тогда в мою запертую изнутри дверь начали ломиться. Я вздрогнула и мысленно поблагодарила себя за то, что догадалась запереться, словно что-то предчувствовала. Случившееся дальше заставило меня навсегда возненавидеть ранее любимую композицию. Она стала саундтреком моего личного кошмара. Ни выключить ее, ни сделать потише я просто не успела.

– Отец?! – крикнула я, привстав из-за стола и наскоро вытирая руки. С холодом в груди поняла: происходит что-то нехорошее.

– Открой, Сара!

– Где отец?

– Он уснул, дрыхнет без задних ног.

– Ага, натурально в отрубе!

– Тогда зачем вы здесь?

– А нам вот не спится. Ну же, впусти нас. Мы ведь тебе не враги, Сара.

– Это же мы, друзья твоего папы! Ты знаешь нас много лет!

– Уходите!

Судя по шуму, их было не меньше трех, и они определенно очень хотели войти.

– Мы все равно выломим дверь. – Тон мужчины пугающе изменился, когда ему надоело стучать и уговаривать.

– Что вам нужно? Идите домой, пожалуйста! – Мой голос надорвался и треснул, как сгоревший провод, от ужаса, который я испытала.

Дверь громыхнула от пробного удара. Еще немного, и они ее точно сломают. В груди и висках у меня быстро стучали тяжелым молотком. Кровь приливала к мозгу, чтобы он решил важнейший вопрос – как мне спастись? Но вместо этого у меня закружилась голова и появилась тошнота. Сглотнув тягучую слюну с привкусом железа, я отступила к окну и приоткрыла его. На улице расстилалась глубокая ночь.

Как много соседей не спят в выходные за полночь?

Успею ли я кому-то позвонить? Где вообще мой гребаный телефон…

В следующий момент дверь вынесли с петель с той стороны. Моя комната наполнилась радостными возгласами троицы пьяных мужчин, которым оставалось всего несколько ярдов до цели, и ничто не могло их остановить, даже мысли о последствиях. Я с отвращением заметила блестящие глаза и приоткрытые рты на потемневших лицах.

Отца действительно не было. Он не придет.

– А папаша твой внизу, слышишь, Сара? Не поможет он тебе, – сказал один из мужчин, словно прочитал мои мысли. Неужели ему это так нравилось? Он ведь всегда был добр ко мне, с самого детства.

– Дядя Сэм, уходите домой. Прошу.

– Нет-нет-нет-нет. Никуда мы не уйдем. И ты тоже.

– Да она же со второго этажа сейчас спрыгнет!

– Не спрыгнет.

Несмотря на внешнюю бодрость, с координацией у мужчин было не очень. Подступали они ко мне неспешно, в полной уверенности, что жертва не вырвется из капкана. Бесценные секунды промедления сыграли в мою пользу. Если бы они сразу бросились ко мне, скрутили, заломили руки, я бы уже ни за что не освободилась. И отец вряд ли проснулся бы до самого утра. Даже мои крики сквозь затыкающие рот ладони его не разбудили бы, как и соседей.

– Лови ее! – только и успел крикнуть Джек своим мерзким пьяным голосом, рванулся к подоконнику, взмахнув руками, но меня там уже не было.

Я неудачно приземлилась на землю и вывихнула лодыжку. Тупая боль пронзила ногу, словно она попала в самую медленную мясорубку в мире. Я вскрикнула, стиснула зубы и с гримасой боли посмотрела наверх – мужчин у окна уже не было. Значит, сейчас они сбегают вниз по лестнице, чтобы догнать меня, что удастся им с легкостью после моего падения.

В запасе оставалось секунд семь, максимум десять, и я, стоная от боли, поползла на четвереньках в сторону соседского дома, как раненый пес с подбитой охотниками лапой. Почему-то я не могла закричать в полный голос, чтобы хоть кто-то услышал и помог. Казалось, что все это происходит не со мной, потому что со мной подобного случиться не может. А еще мне было стыдно – за отца, за этих похотливых ублюдков, за то, что из-за них мне придется разбудить соседей.

В голове у меня помутилось от страха, перед глазами плыли круги. Я была уверена, что сейчас, прямо в эту секунду, пока я ползу по земле, меня подхватят на руки трое крепких мужчин, залепят мне рот зловонными пальцами, и никто меня уже не услышит. Наверное, оттого, что я передвигалась на четырех конечностях, или оттого, что мне было очень больно, во мне сыграло нечто звериное, когда меня действительно схватил один из них, и я с таким остервенением укусила его, что мужчина заорал во всю глотку, а на губах у меня осталась его кровь.

Пользуясь возможностью, я вырвалась и кое-как побежала дальше, сильно прихрамывая и чуть не падая на каждом шагу. Бежать, бежать, бежать – единственное, что было на уме. А если загонят в угол – напасть и разорвать. Но в окнах уже зажигался свет, кое-кто выглядывал наружу. Я как раз доковыляла к соседскому крыльцу и рухнула на бок, вскрикнув, когда на ступеньки вышел Джимми – сын миссис Нэш, паренек немногим старше меня.

– Какого хрена?! – громко спросил он, словно обвинял меня в чем-то.

– Помоги… вызови полицию!

Но тут Джимми и сам увидел полную картину происходящего и спрыгнул ко мне, единым рывком минуя лестницу. Это отпугнуло мужчин, к тому же и другие соседи высыпали на свои террасы, где неуверенно крутились, не решаясь вмешиваться.

– Ты ранена? Чья кровь?

– Поймай этих ублюдков, – прорычала я, держась за ногу, словно это могло унять боль.

– А ну, скрутите их, – громогласно крикнул Джимми, обращаясь сразу ко всем мужчинам в радиусе видимости.

Друзья моего отца пытались скрыться, но выпитый алкоголь сыграл против этой затеи. Их быстро задержали и вызвали полицию, а мне – такси до госпиталя, ибо как только выброс адреналина закончился, я испытывала уже такую боль, что не могла подняться на ноги, и от пережитого стресса была дезориентирована. Однако вызов «Скорой», честно говоря, не покрывался моей страховкой, так что даже в таком состоянии мне пришлось добираться самой.

Несколько дней в госпитале я находилась в полной прострации. Я не имела ни малейшего представления о том, как мне продолжать жить дальше в прежних условиях. На уме был только один вариант, но я до последнего от него отказывалась. Пока ко мне в палату не пришел отец.

На его жалкие попытки выпросить моего прощения, уговорить остаться, заверить, что больше такого не повторится, я разразилась неожиданно истеричным визгом. От громкости собственного крика у меня заболела голова, и после того как отец, осыпанный моими проклятиями, вынужден был удалиться, мне вкололи валиум внутривенно.

Проспавшись, я первым делом позвонила матери и все подробно рассказала. Пришлось раздавить всю гордость, сколько во мне было, а было немало. Я четко понимала, что уже ничем не помогу отцу и не смогу дальше жить с ним после всего, что случилось. Я и правда до последнего пыталась исправить ситуацию, тут моя совесть чиста. Но этот инцидент оказался переломным.

Дальше так нельзя. Слишком много риска. Еще раз подобное я просто не переживу, хотя ублюдки и были задержаны за попытку группового изнасилования, порчу имущества и нанесение психотравмы путем домогательств в измененном состоянии. Они обязаны были поплатиться за содеянное, но я была так истощена событиями, что не хотела затягивать весь этот ужас еще на долгие месяцы и оставила разбирательства на отца (а дачу показаний – на соседей и видеокамеру в нашем дворе), ведь свалить оттуда как можно скорее хотелось мне больше, чем добиться мнимой справедливости.

Так было решено, что я перееду к матери и ее новому мужу. Из Солт-Лейк-Сити прямиком в Уотербери, округ Нью-Хейвен, штат Коннектикут, где и произошло самое удивительное знакомство в моей жизни.

2. Мать или нет

– Как ты ее назвала?

– Я назвала ее Гвен. Разве это не ее имя?

– Патрик, хватит…

– Нет, постой. Как это возможно? Как ты можешь называть ее по имени? Она ведь твоя родная мать!

Тут я остановилась и усмехнулась, небрежно набросив куртку на плечи. Наверное, я давно ждала, пока мне в лицо открыто скажут нечто настолько провокационное.

– Родная мать? – переспросила я, осматривая этих двоих. – Так ты ее назвал? – Гвен изменилась в лице, побледнела. Она поняла, что сейчас произойдет, ибо отлично помнила мой нрав. – Родная мать, которая бросила меня и уехала жить в другую часть страны? Родная мать, которой плевать на меня? Родная мать, которая променяла меня и отца на член какого-то мудака, чтобы жить беззаботно и чувствовать себя моложе? Извини меня, Пат, но я категорически отказываюсь признавать, что мать способна так поступить со своим ребенком.

– О господи… – Гвен всхлипнула и вышла из комнаты.

Проводив ее победоносным взглядом, я закончила:

– Так что позволь мне, пожалуйста, называть эту женщину по имени. И я была бы очень рада, если бы ни один из вас не употреблял слова «дочь» в отношении меня.

– Как ты смеешь, мерзавка? Ты приехала сюда, чтобы оскорблять ее? Она дала тебе крышу над головой, когда родной отец на тебя наплевал, а ты кусаешь руку, которая тебя кормит!

– Не надрывайся так, она ведь уже вышла, – надменно бросила я, ни во что не ставя его слова, и нагнулась зашнуровать кроссовки.

– Сара, я понимаю, что наши отношения нельзя назвать радужными.

– Ну так и не называй их такими.

– Никто не попрекает тебя, но имей хоть каплю благодарности! Ладно я, но зачем ты обижаешь ее? Она была так рада, что ты к нам переедешь.

– Ага, в отличие от тебя. Все, я ушла. Адьес.

Громкий хлопок двери за моей спиной заглушил Патрика, который не мог обойтись без того, чтобы не крикнуть мне что-нибудь в спину. Последнее слово всегда должно оставаться за ним. Дико раздражает.

Патрик Гинзли, новый муж моей матери, кстати, владеет собственным турагентством, крупнейшим в Коннектикуте. Так что они с Гвен отлично проводят время, бороздя просторы в основном Европы благодаря почти бесплатным путевкам. Весь дом у них завешан и заставлен фотографиями путешествий и прочими артефактами других культур – статуэтками, сувенирами, магнитами, ракушками, украшениями, аксессуарами, специями.

Как я понимаю, Гвен ни в чем себе не отказывает. И ее можно понять, если не быть на моем месте. Женщины всегда ищут себе кого-то более обеспеченного и надежного. Когда она жила с нами, даже выглядела иначе – уставшей и неухоженной. Совсем не то что сейчас.

С самого начала я ненавидела Патрика за то, что Гвен предпочла его нам с отцом и семья разрушилась. Даже когда не знала его имени, даже когда ни разу его не видела. Патрик тоже не особо меня жаловал – за мой тяжелый характер, за отношение к нему и к матери. Я прекрасно понимала, что он считает меня обузой. Его больше устраивало, когда я жила у отца и не мешала им наслаждаться жизнью.

– Свежая выпечка! – послышалось неподалеку. – Свежая, вкусная, ароматная!

Едва я уловила этот запах, ноги сами понесли меня на голос. Надо же, я ела всего пару часов назад, а уже так голодна. Очередь к прилавку была небольшой. На кассе стоял высокий мужчина в теле, весьма добродушный на вид, с волосами песочного цвета, в фартуке с эмблемой пекарни и клетчатой зеленой рубашке. С каждым из покупателей он успевал кратко побеседовать о чем-то своем, будто знал их лично. Я приготовила деньги, засматриваясь на горы булочек, пирожков, эклеров и кренделей.

– Уже выбрали что-нибудь, юная леди?

Я даже не заметила, как люди передо мной исчезли, пока боролась со слюноотделением. Мой взгляд упал на бейджик на груди булочника.

– Вообще-то, нет, мистер Харви, – замялась я. – Но я голодна. Дайте мне еще пару секунд.

Мужчина любезно улыбнулся, а я удивилась его густым и темным ресницам.

– В первый раз здесь?

– Как вы узнали?

– Вы не можете выбрать, а значит, не знаете ассортимента.

– Это верно… Дайте мне что-нибудь на свой вкус.

– Как скажете.

Удивительно приятный вопрошающий взгляд из-под кустистых бровей. Слишком светлые глаза и крошечные зрачки.

– Сара. Меня зовут Сара.

Продавец протянул мне сверток, отсчитал сдачу.

– Приходите к нам еще, Сара. Самые вкусные булочки во всем Уотербери! – лукаво подмигнул мужчина.

– Спасибо. Приду.

Едва я договорила, зубы впились в тесто, вкус которого подтвердил только что услышанное. Какой любезный продавец, надо же. Если здесь большинство людей такие, то мне начинает нравиться Уотербери.

Разумеется, я не собираюсь долгое время жить у Гвен и Патрика. Не хочется висеть на чьей-либо шее, когда тебе почти двадцать два. Однако временное пристанище мне просто необходимо, пока я не найду работу и не сниму отдельный уголок. А для этого нужно освоиться в Уотербери, гулять, присматриваться к местным людям, порядкам, правилам, ценностям, заводить хоть какие-то знакомства. Вот взять хотя бы этого булочника. Сущий пустяк, а уже приятно.

Я долго бесцельно бродила в тот день, понимая, что мне действительно приятно здесь находиться и я почти не скучаю по Солт-Лейк-Сити. Насыщенные краски и ритм жизни Уотербери меня завораживали. На ходу вспоминала многое из детства, из подросткового периода. Размышляла о наших с матерью отношениях – какими они были и сильно ли изменились после развода. Пришла к выводу, что мы с ней всегда были слишком разные и не понимали друг друга.

По пути встречалось много детей и молодежи, и это мне понравилось. Психологически трудно жить в месте, где большая часть населения – люди пожилого или около пожилого возраста. Чувствуешь, будто медленно увядаешь вместе с ними. А здесь другое. Радуешься, будто пришел в лес и увидел на деревьях много-много молодых побегов – крошечных, нежно-салатовых, клейких и пахучих, словно сама весна.

Кем станут все эти дети? Какая судьба их ожидает? Ты узнаешь, если проживешь здесь достаточно времени. На твоих глазах молодые побеги превратятся в ростки, а затем в деревья. Вроде банальная истина, но сколько трепета приносит. Смотришь в лица незнакомых людей, а на них ни печати, ни тени чего-то низкого или фальшивого, и неосознанно начинаешь улыбаться. Есть свое очарование в небольших городках. Жить тут, наверное, прекрасно, если у тебя есть полноценная семья и уютное гнездышко.

За неделю пребывания здесь я уже не ощущала себя приезжей. Было нечто такое в Уотербери, что практически сразу пробиралось к тебе в хребет и разливалось теплом по телу, несмотря на все личные обстоятельства и внутрисемейные конфликты. Самое главное, что никто не смотрел на меня как на чужака. Приветливые люди, без косых взглядов и шепота за спиной. Все слишком заняты выполнением своей работы, чтобы отвлекаться на мелочи вроде презрения к приезжим.

Я бы хотела жить здесь дальше. Но отдельно от матери и желательно с ней не контактируя. Мне хочется независимости, в первую очередь материальной. Хотя об эмоциональной независимости вопрос зависает в воздухе. Мои отношения с отцом навсегда испорчены, с Патриком – никогда не наладятся, а Гвен я в глубине души презираю за эгоизм, малодушие и недалекость. Всегда хотелось видеть понимающего друга в лице матери, и до сих пор неясно, отчего я выросла столь не похожей на нее.

Ей захотелось погулять, вновь ощутить себя молодой и свободной, и поэтому все стало так ужасно, как оно есть сейчас. Отец спился и чуть не допустил, чтобы его дружки меня изнасиловали, я ненавижу себя и весь мир, живу с людьми, которых видеть не хочу, и не знаю, как распорядиться собственной жизнью. И все из-за того, что Гвен устала от обязательств. Вряд ли она любила Патрика, когда решила раздвинуть ноги. На его месте мог бы быть кто угодно с кошельком приятной тяжести.

Даже если она сто тысяч раз сделает для меня добро, я не прощу предательство. Как бы там ни было, а между нами целая пропасть. Я не ощущаю материнской любви, мне банально не хватает внимания и искренности. У меня, можно сказать, никого нет, кроме пластилина и музыки из прошлого тысячелетия.

Я вернулась домой поздно, но на кухне еще горел свет. Гвен попросила меня зайти и сесть с ней за стол. Ее ухоженные медовые волосы и неестественно розовые губы почему-то сильно меня раздражали. Пока она выглядит как светская львица, я не поверю ни единому ее слову.

– А где Пат? – спросила я, присаживаясь напротив.

– Он уже спит.

– А ты почему не спишь?

– Волновалась за тебя.

– Ой да брось. Будто я поверю.

– Почему ты не брала трубку?

– Еще запрети мне возвращаться после десяти. Я давно не маленькая.

– Я не могла уснуть.

– Довольно театра, Гвен. Я буду приходить, когда хочу. Тебе придется справляться с материнскими чувствами так же, как и полтора года до этого: просто забудь обо мне. Я здесь надолго не задержусь.

– Что ты имеешь в виду?

– Свалю отсюда, как только появится возможность. Прямо как ты от нас с отцом.

– Хватит, Сара. Забудем то, что было. У меня имелись основания уйти от твоего отца.

– Не желаю ничего слышать.

– Мы с тобой никогда это не обсуждали, а ты думаешь, что знаешь все.

– Чего же я не знаю? Чем конкретно ты можешь оправдаться?

– Во-первых, хватит грубить мне и Патрику…

– Какие у тебя были основания забыть о моем существовании? Ты хоть знаешь, как туго нам пришлось? Да что ты можешь об этом знать? Ты спокойно моталась по курортам, будто ничего не произошло! Как ты можешь сейчас говорить мне всю эту хрень?!

– Пожалуйста, сядь. Давай спокойно все обсудим.

– Признай, что ты легко оставила нас позади, потому что мы для тебя ничего не значили. Особенно я, я помню свое детство, молчи, Гвен. Ты меня не особенно любила, а сейчас изображаешь заботливую мамочку? «Я не могла уснуть, пока ты не вернулась домой»! Да ты уже забыла, как я выгляжу, пока меня не было.

– Я просто не хочу, чтобы отношения между нами были натянутыми. Хотя бы то время, что ты тут живешь.

– Вряд ли получится.

– Время решает все. Ты хочешь съехать? Найти работу? Поступить в университет? Ты взрослый человек, но давай мы поможем тебе. Это в твоих интересах, разве нет?

– Очевидно, вам не терпится избавиться от меня так же, как и мне от вас.

– Это значит, что нашу помощь ты не примешь? Какими вообще средствами ты располагаешь? Ты работала в Солт-Лейк-Сити? Сколько у тебя на руках?

– Мне хватает.

– И надолго тебе хватит?

– Увидим. Я справлюсь.

– Сара, пожалуйста, не веди себя как обиженный ребенок.

– Ты слишком инфантильна, чтобы бросаться подобными фразами. Не тебе указывать, как мне себя вести.

– Если ты меня так ненавидишь, зачем приехала?

– У меня не было выбора. Я до последнего не хотела просить у тебя помощи. Но то, что случилось…

Я вновь ощутила ту самую боль в лодыжке, будто только что упала со второго этажа на асфальт. Нога дернулась и подкосилась, я схватилась за край стола.

– Что с тобой?

Я видела этот испуганный взгляд однажды в детстве, когда Гвен заметила, как я падаю с качелей, но не успела меня поймать. В груди все взвыло от этого воспоминания.

– Пожалуйста, сотри эту чертову помаду, – попросила я, устало глядя на поверхность стола. – Я не могу ее видеть. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Сара.

Наверное, нам обеим стало легче. Мы знали, что этот разговор-без-Патрика рано или поздно произойдет. Он был неизбежен как гравитация. Ничего не решилось, но я высказалась хотя бы частично, и меня отпустило. За полтора года во мне скопилось куда больше гнева, и на первое время я сплюнула порцию яда, а она – с достоинством ее приняла. Не я затевала эту ночную беседу. Значит, ей было нужно, чтобы я выговорилась. Чтобы снять общее напряжение в доме.

В комнате меня ожидала успокаивающая обстановка, созданная вещами, которые я привезла с собой из Солт-Лейк-Сити. Это позволило мне немного расслабиться. Я легла, скрестив ноги, и тихо включила музыку под настроение. Сегодня оно звучало как East17 – Thunder: смешайте жажду свободы, душевный надлом, бездну горького прошлого и проблеск надежды на лучшее будущее.

Уют все-таки можно привезти с собой. Сейчас мне было бы гораздо более паршиво, если бы на стенах не висели плакаты с обложками альбомов The Prodigy, постеры любимых фильмов и просто красивые фотографии в стиле ретро; если бы на полочках не стояли корешок к корешку любимые книги и своими руками слепленные гипсовые фигурки; если бы не было на столе десятка баночек акриловой краски и разбросанных как попало кисточек…

Когда я вернулась из ломбарда на следующий день, где, кстати, познакомилась с приятным молодым человеком по имени Дуглас, меня подловил Патрик, пока Гвен не было рядом.

– Где была?

– Не твое дело.

– Слушай, хочешь скорее свалить отсюда, лучше согласись пойти туда, куда предложит Гвен.

– О чем ты?

– Тебе нужны в Уотербери знакомства? Одни влиятельные люди – наши друзья, и они пригласили нас на ужин. Хотят, чтобы ты пришла с нами и познакомилась с ними. Гвен тоже этого хочет.

– Пусть хочется дальше, я при чем? Что я там забыла?

– Не упирайся рогом только потому, что терпеть меня не можешь. Будь у тебя иной характер, мы бы с тобой поладили. Тебе самой это выгодно, повторяю.

– Влиятельные люди, говоришь?

– Очень. В твоих же интересах просто с ними поболтать о том о сем. Никто не заставляет им прислуживать, просто будь повежливее, вот и все.

– Я подумаю.

– И еще. Когда Гвен заговорит об этом, сделай вид, что впервые слышишь.

– Ладно. А теперь отвали от меня и дай пройти.

Сбережения мои сокращались, причем стремительно. Поиск работы не давал никаких результатов, а о продолжении обучения не могло быть и речи. Пришлось сдать кое-какие украшения в ломбард, чтобы мне было на что жить ближайшее время. Я не брала деньги Гвен (точнее сказать, деньги ее мужа) и сильно экономила. Все, кроме крыши над головой, у меня было свое.

То, что предлагал Патрик, как это ни тяжко признавать, вполне совпадало с моей главной стратегией – завязать как можно больше знакомств в Уотербери, и не важно, как полезны они будут. Связи решают все. Необходимо врастать в местную паутину, становиться своей, говорить и жить как все. И если мне удастся мимикрировать, вполне возможно, что скоро я распрощаюсь с матерью и ее муженьком.

Гвен, однако, не торопилась с предложением. Несколько раз проходила мимо меня, замирала, будто хотела что-то сказать, но боялась, и вновь уходила. Наконец, после обеда, она решилась и присела рядом со мной.

– Сара, как ты?

– Все в порядке. Что случилось?

– Мне не нравится, чем ты питаешься. Почему ты не хочешь брать нашу еду?

– Потому что это ваша еда.

– Но нам не жалко для тебя.

– Не хочу объедать.

– Что ты такое говоришь, ты ведь моя дочь.

– Что ты хотела, Гвен? – с нажимом спросила я, намекая, чтобы она закруглялась.

Женщина вздохнула, безропотно принимая мой недружелюбный тон.

– Видишь ли, у нас с Патриком в Уотербери есть друзья. Семья Хартингтонов. Они пригласили нас на ужин, и… я так подумала…

Взглядом я заставила ее продолжить.

– Не хочешь сходить с нами?

– Я?

– Да. Им бы очень хотелось с тобой познакомиться.

– Откуда они обо мне знают?

– Ну… Слышали от меня, когда ты еще не переехала. А теперь знают, что ты здесь.

– Без меня никак не обойтись?

– Если ты очень не хочешь там быть, я не могу тебя заставить.

– Хартингтоны. Звучит так, будто они владельцы поместья времен викторианской Англии.

– Тебе было бы крайне полезно выразить им почтение. У них очень симпатичный сын немного старше тебя…

– А, так меня уже засватали? Ну теперь мое присутствие более понятно.

Гвен искренне засмеялась, испытывая явное облегчение. Я чуть не улыбнулась в ответ. Смех матери расслабляет, какой бы она ни была, будто впрыскивает что-то в кровь. Теряешь бдительность.

– Пока еще нет, но кто знает. Надо вас сначала друг другу показать. Так что, ты идешь?

– Скорее да, чем нет. Я… подумаю.

– Если решишься, у меня есть для тебя потрясающее платье!

– О чем ты говоришь? Если я и пойду туда, то только в том, в чем мне будет удобно. И плевать мне на дресс-код светских приемов.

Гвен осеклась и не стала спорить. Она совершенно ничего не знала о моих вкусах и предпочтениях – ни в одежде, ни в еде, ни в музыке, ни в людях. И наверное, слишком боялась, что я передумаю, едва сменив гнев на милость.

– Иди, – сказала я. – Мне нужно побыть одной.

Хартингтоны, подумала я. Фамилия не предвещает ничего хорошего. Но может быть, у них я хотя бы сытно и вкусно поем. В последнее время мне этого не хватает. Я представила лицо Гвен, если прямо за столом начну накладывать еду в контейнеры, чтобы унести с собой, и настроение поднялось.

3. Его любят все

– Ты действительно хочешь пойти в этом? – спросила Гвен, осматривая меня с ног до головы с нескрываемым недоумением.

– А что не так? – с удовольствием поинтересовалась я, прекрасно зная, в чем дело.

– Сара, но к таким людям не приходят в гости в потертых джинсах и растянутых толстовках! Это может их оскорбить: они воспримут твой наряд как намеренное неуважение. Пойми, есть этикет…

– Это свитшот, и вполне нормальный. – Я по привычке засунула руки в карманы и пожала плечами. – А джинсы у меня только одни. И ты сама мне их купила, когда еще… Вот так.

Я замялась, а Гвен и Патрик почти с ужасом переглянулись. Сами они были одеты с иголочки, а переубедить меня казалось делом если не невозможным, то крайне сложным. Вот они и думали, стоит ли оно того. Устроить очередную перепалку и разругаться, подвергнув званый ужин огромному риску моей мести, или позволить мне идти в чем я хочу, сохраняя нейтралитет.

– Да что? – Я повысила голос. – Они что, реально какие-то английские аристократы? Мне, может, зубы отбелить, прежде чем переступить порог их дома?

– Но ты же девочка! – взмолилась Гвен.

– Может, пусть лучше останется? – с сомнением предложил Патрик.

– Нет-нет-нет, идемте. Хочу вас немного опозорить, раз уж меня жаждут там увидеть. Вы сами напросились, и они тоже.

Гвен закатила глаза, представив, что ей предстоит пережить. Теперь она явно жалела о своей затее, и это доставляло мне удовольствие. Патрик всю дорогу бросал на меня предупреждающе гневные взгляды в зеркало заднего вида. Впервые за последнее время я едва сдерживала ответную улыбку.

Дом Хартингтонов скорее напоминал усадьбу: большую и белую, окруженную морем зелени. Когда мы подъехали к высокому железному забору, я поняла, что была не так далека от истины, упомянув английских аристократов. Вот почему Патрик и Гвен выглядят так, будто собрались пройти по красной дорожке. Кажется, меня ожидает изумительное представление.

Да начнется ярмарка тщеславия!

Дверь нам открыла на удивление не прислуга, а хорошо одетая женщина, производящая впечатление хозяйки. Едва увидев меня, она изменилась в лице, но тут же взяла себя в руки и разразилась максимально приторным приветствием. Она вела себя строго по правилам этикета: ничего лишнего, ничего искреннего, и чем-то напомнила Бри из «Отчаянных домохозяек». Я и заметить не успела, как лица, движения и слова Гвен и Патрика наполнились тошнотворным раболепием. Они внимали всему, что произносит эта женщина, буквально заглядывая ей в рот.

Мне до смерти захотелось в Солт-Лейк-Сити.

Переступив порог дома, если не сказать усадьбы, Хартингтонов, они сделались другими людьми, еще более лицемерными, чем прежде. Я старалась не слушать, о чем они разговаривают, а осматривала изнутри этот шикарный дом, пока его хозяйка не обратилась ко мне с улыбкой натянутой гостеприимности.

– А ты, должно быть, Сара?

Она, чуть склонившись, смотрела с таким ожиданием, что мне стало не по себе.

– Должно быть, – буркнула я, и у женщины снова вздрогнули мышцы на лице, будто по нему прошелся ветерок.

– Гвен мне так много о тебе рассказывала! Меня зовут Стефани Хартингтон. Приятно видеть вас всех у себя дома. Проходите, располагайтесь.

Взгляд Патрика кричал: «Не вздумай все испортить! Мы гордимся расположением этой семьи!» Но я беззвучно усмехнулась в ответ. В отличие от них я не собираюсь принимать правила игры и слепо преклоняться перед местной элитой. Хотя бы потому, что вижу этих людей впервые. И они мне уже не нравятся. Причем настолько, что даже ради связей я их использовать не собираюсь.

– Нам тоже безумно приятно быть здесь! – услышала я голос Гвен, полный благоговения, и в следующий миг они с миссис Хартингтон мгновенно зацепились языками, принявшись обсуждать что-то несущественное, чтобы заполнить эфир. С каких пор тишина является дурным тоном? Иногда можно и помолчать.

В первые же минуты мне стало известно практически все о миссис Хартингтон. Прочесть ее, словно кричащий заголовок к очень скучной статье, не составило труда. Это была жеманная, отчаянно молодящаяся дама, которая кичится своим положением в обществе, не обладает достаточным вкусом, зато располагает большими средствами. Вот тебе и сливки Уотербери, подумала я. А мне только начинало здесь нравиться. Впрочем, богатство еще никогда не действовало на людей положительно.

– Стефани, дорогая, они уже здесь?

Обладатель приятного тенора показался на широкой лестнице. Изысканно одетый полноватый мужчина выглядел свежее своей жены, может, потому, что на нем не было столько косметики. Он посмотрел на меня, мимолетно улыбнулся и стал спускаться, заранее протягивая мне руку. Этот жест мне понравился куда больше, чем напускная вежливость его женушки. В нем было что-то честное, будто меня признали за равную без лишних слов.

– Брюс Хартингтон.

– Сара. Фрай.

Я почти пожала его ладонь, когда он вдруг наклонился и поцеловал мою. Какое разочарование!

– Приветствую гостей! Патрик, иди же сюда, дай обниму тебя и поцелую ручку жене.

После обмена любезностями глава семейства продолжил:

– В зале ожидает прекрасный ужин, однако я хотел бы сначала показать гостям новые картины, как вы на это смотрите? Нагуляем немного аппетит?

Гвен и Патрик взорвались от восторга. Я промолчала, держа руки в карманах и рассматривая лепной потолок, запрокинув голову. Как в гребаном музее. Если немного потерпеть, тебя покормят, говорила я себе. Это единственное, что меня там удерживало. Ну и любопытство, естественно. То самое, что не доводит до добра.

На мой скепсис, казалось, уже никто не обращал внимания. Я была ненужной деталью пазла, и они делали вид, что я им не мешаю, иначе вся их игра в богатую светскую жизнь полетела бы к чертям. Должно быть, эти люди настолько привыкли к перманентному лицемерию, что никогда не отклоняются от сценария, продиктованного этикетом, даже если что-то ощутимо идет не так. Не замечай помеху, и, возможно, она устранится сама собой. Не позволяй мелочи испортить общую картину.

– Идите за мной, – пригласил Брюс.

– О, это удивительные картины, уверяю вас! – убеждала Стефани, аккомпанируя мужу. – Шедевры современного искусства!.. Цена просто баснословная, даже озвучить страшно. Мы приобрели их на аукционе в…

Гвен понимающе кивала, а Брюс детально описывал Патрику, как именно приобрел картины, не забывая шутить и очевидно привирать. Мы поднимались по лестнице, и мне вдруг стало очень любопытно, кого такие люди, как Хартингтоны, могут считать гениальным художником нашего времени. Я оживилась и стала вертеть головой в поисках цели.

Приблизившись к внушительным полотнам, все остановились. Мне хватило одного взгляда, дабы понять, что передо мной, зато Патрик и Гвен не могли оторваться, созерцая с нескрываемым восхищением.

– Знаете, кто это? – самодовольно произнес мистер Хартингтон, подразумевая, что это риторический вопрос.

– Джексон Поллок, – фыркнула я. – Эти бессмысленные брызги с претензией на искусство я узнаю из тысячи.

– Сара! Ну что ты такое говоришь? Боже мой, Стефани, это великолепно, у меня нет слов! Сколько экспрессии и глубины! А как гармонирует с занавесками и торшером!

– А какое у вас образование, Сара? – добродушно поинтересовался Брюс.

– Экономическое.

– Неужели экономистов теперь учат разбираться в живописи? С каких это пор? Я полагал, искусство не в вашей юрисдикции.

Все снисходительно улыбнулись, смекнув, что выбрались из неловкого положения, унизив меня и обесценив мое мнение. Они и не подозревали, что я могу пойти дальше.

– Это не живопись, а безвкусица и спекуляция, компрометирующие искусство.

– Не обращайте внимания, – громко добавил Патрик, – ну что такая юная девушка может смыслить в живописи?

Все вновь улыбнулись, осматривая меня, словно недалекого ребенка. Нет, я этого так не оставлю.

– Я знаю о живописи гораздо больше всех вас, вместе взятых. Джексон Поллок – одно из проявлений феномена консервной банки, щупальце капитализма, душащее современное искусство, китч в угоду обществу массового потребления. Держать дома его картины – дурной тон. О чем мещанам, конечно, неизвестно.

– Но они стоят огромных денег! – возмутился Брюс, начиная сомневаться.

– Да! Как и любая вещь, лишь выдаваемая за искусство, но которая им в сущности не является. Именно ценник придает ей и смысл, и статус, и художественность. Подумайте сами: если бы подобная мазня стоила копейки, никто бы никогда не сказал, что это имеет отношение к искусству в его ортодоксальном понимании.

– А кого из современных художников вы считаете достойным и талантливым? – мягко спросил мистер Хартингтон, желая разрядить обстановку.

– Мэттью Сноуден, Дуэйн Кайзер, Джеффри Ларсон или Мэтт Талберт, – перечислила я первое, что пришло в голову. – Хотя я считаю, что современного искусства все же не существует. Это лишь подражание старой школе. Пастиш. Мир уже никогда не создаст ничего лучше Сезанна, Моне, Рубенса, Рериха или того же Ван Гога, которым все так заболели в последнее время…

– Ван Гог! – подхватила Стефани, услышав знакомое имя. – Это же тот самый, что отрезал себе ухо? Вот глупость! Ну разве может психически неуравновешенный человек быть гениальным творцом?

Все фальшиво засмеялись, оценив риторичность вопроса, но громче всех смеялась Гвен, не на шутку испуганная моим поведением. Судя по взгляду, она сама была не прочь мне что-нибудь отрезать.

– Только такой человек и способен творить по-настоящему, – мрачно заметила я. – И кстати, вопреки распространенному мнению, Ван Гог отрезал себе не все ухо, а только мочку. У него был какой-то синдром, из-за которого он считал, что сам может проводить себе операции.

– Эй, там, наверху! Я дома!

Погруженные в смятение из-за моей невеселой лекции, все встрепенулись и устремились вниз, желая скорее рассеять атмосферу неприятного диалога. А ведь мы еще даже не сели за стол.

– Это Билл, как раз вернулся с тренировки.

Патрик задержал меня и шепнул: «Еще одна такая выходка…», но я грубо вырвалась и ускорила шаг.

– Билл, мой дорогой мальчик! – с излишним чувством произнесла миссис Хартингтон и широко распахнула руки для объятий.

На первом этаже нас ожидал молодой человек среднего роста и приятного телосложения, но с какими-то женскими чертами лица, гораздо больше похожий на мать, чем на отца. Он широко улыбался, плотно сомкнув полные губы, и осматривал всех по очереди.

– Мистер Гинзли, Гвен. Мое почтение. Как поживаете?

– Прекрасно, Билл, а ты?

Я вновь заскучала под лавиной этикета. Неужели обязательно произносить так много лишних слов, проявлять столько фальшивого участия, интересоваться делами людей, которые тебе неинтересны? Ради чего они сотрясают воздух?

– Билл, познакомься: это Сара, дочь Гвен. Сара, это наш сын Билл. Я так надеюсь, что вы поладите!

– Привет, – без энтузиазма кивнула я.

Внешность этого паренька не вызывала во мне каких-то особенных эмоций.

– Вау, Сара, а вы с матерью так похожи.

– Взаимно.

– Ну теперь можно и к столу. Билл, только вымой руки, умоляю тебя. Не хочу, чтобы за ужином пахло бензином!

– Ма, ну сколько можно? Не при всех же…

Я внутренне усмехнулась и проследовала за всеми.

– Наша кухарка нашла какой-то новый рецепт запеченной индейки, все овощи свежие, а соусы особенно хороши. Я очень надеюсь, что всем понравится, – улыбалась миссис Хартингтон. – Пожалуйста, не стесняйтесь. Это все для вас.

Мы расположились за столом так, что Билл оказался прямо напротив, но меня это не смущало, и я без промедлений принялась за еду, стараясь не вслушиваться в увлекательные истории Стефани о том, как она что-нибудь покупала. Похоже, это все, чем она могла поделиться в компании. И моя мать была вся во внимании.

– Сынок, поухаживай за Сарой, налей ей выпить.

– Что ты будешь: вино или шампанское?

– Вино, – коротко ответила я, пережевывая мясо и брокколи.

Всех немного смутило то, что я с таким увлечением ем и ни с кем не общаюсь. Хотя, наверное, после того, как я высказалась о картинах, они не слишком хотели, чтобы я открывала рот. Билл с интересом поглядывал на меня, изредка поддерживая общую беседу короткими фразами вроде «Да-да, так все и было» или «Ну это уже совсем никуда не годится». Он искусно принимал участие в диалоге, полностью оставаясь вне его.

Насытившись, я стала медленно попивать вино и от скуки уже не могла не прислушиваться к разговору. Оказалось, они вполне обходились и без меня, и я вдруг подумала: что я вообще здесь делаю? Знакомство с Хартингтонами принесло мне только разочарование, а не пресловутые связи, которые помогли бы обрести независимость от людей, с которыми я живу.

Очевидно, уже не в первый раз за этим столом из уст Стефани звучала история о том, как они с Брюсом встретились на Кубе много лет тому назад. Как я поняла, миссис Хартингтон значительно младше мужа и в свое время увела его из семьи, о чем поведала чуть ли не с гордостью.

– Хватило одного танца на диком пляже, – говорила она, лукаво поглядывая на супруга, – чтобы он позабыл обо всем на свете и ушел ко мне.

Я чуть было не открыла рот, чтобы спросить, с каких это пор измена и предательство являются в нашем мире благом или достоянием, как Гвен, увидев, что я с каменным лицом гну в руке вилку, испугалась и поспешила сменить тему.

– Брюс, Сара ведь совсем недавно приехала, не мог бы ты рассказать ей о главной достопримечательности Уотербери?

Мистер Хартингтон отложил нож и вилку, переглянулся с женой.

– Как?! Сара до сих пор не знает о гонках? Действительно?

Изумления в его голосе хватило бы на десяток человек.

– Я хотела, чтобы именно вы с Биллом поведали ей об этом. Ведь вы имеете к гонкам прямое отношение.

Гвен заискивала перед ними, ей нравилось ощущать себя частью привилегированной элиты. Мне было так стыдно за нее. Как и ей за меня, но по другой, прямо противоположной причине.

– Видишь ли, Сара… Скажи, ты уже гуляла по нашему городу?

– Много раз.

– Как много улиц ты посетила?

– Достаточно.

Я не понимала, к чему он клонит.

– Уотербери не столь велик, поэтому ты должна была слышать отдаленный специфический гул автомобилей.

– Да. Было такое, – припомнила я.

Я действительно слышала нечто подобное, но не придала этому значения.

– Так вот. Этот звук, который ты слышала, доносился с нашего автодрома. И издавали его гоночные болиды.

– У вас тут в Уотербери что, своя Формула–1? – пошутила я, все еще не особо веря, что в таком захолустье могут быть настоящие гоночные болиды. Разве что подержанные, списанные за мелкими техническими неполадками и перекупленные местными божками типа Хартингтонов.

– Что-то вроде того, – засмеялся Билл, отвлекая меня от потока мыслей. – Я, кстати, пилот. С детства этим занимаюсь.

– С недавних пор чуть ли не главная финансовая жилка города – эти гонки с тотализатором.

И тут до меня дошло, на чем сколотили состояние эти недалекие люди. Может, они и сына ради этого отдали в спорт?

– Билл, а ты участвуешь в гонках ради денег? – облокотившись о стол, провокационно спросила я.

– Что ты, нет. Это мое увлечение, моя страсть. К тому же я редко выигрываю. Для меня главное участие. Но это не делает победу неприятной.

– Редко? Сынок, не скромничай.

– Тебе нравится скорость?

– Скорее опасность. Ведь убивает, как известно, не скорость, а…

– … внезапная остановка[1], – договорила я.

Билл улыбнулся.

– Тоже знаешь эту цитату?

– Как не знать… И много вас, гонщиков?

– Человек двадцать плюс-минус. Но не все из нас выдающиеся, как, например, Хаммонд или Гектор…

– Гектор – главный соперник Билла, – уточнил мистер Хартингтон.

– Его все любят, – пожал плечами Билл. – У нас в городе вообще любят гонки. Самое интересное развлечение.

– И что, этот Гектор постоянно тебя обгоняет?

– Он талантливый пилот. И очень рискованный. Почти всегда первое место достается ему.

– Очень тщеславный молодой человек, – скривив губы, сказала миссис Хартингтон. Очевидно, беседы о хваленом Гекторе никому за этим столом не нравились. – А ты, Сара, чем увлекаешься?

– Лепкой. Это моя главная страсть. Создаю фигурки из гипса, в основном с героями видеоигр, раскрашиваю их, иногда продаю. Слушаю старую музыку. Ищу работу. Гуляю, фотографирую. – Я почувствовала, как от вина меня слегка понесло в перечислениях.

– А как же мода, кулинария? – изумилась миссис Хартингтон. – Ты будущая мать и хранительница домашнего очага.

– Что за стереотипное мышление? Я отдельная личность, а не чей-то придаток, и делаю то, что мне интересно.

– Но как тебе может быть неинтересно готовиться к роли жены и матери в ближайшем будущем? Ведь это наше единственное предназначение, не так ли, дорогой? Тебе ведь уже не пятнадцать, милая, пора подумать не только о своих капризах и хобби, а о реальной жизни.

Я оторопела от этих слов. Все смотрели на меня: кто с ожиданием, кто с любопытством, а кто с откровенным страхом. Я глотнула вина, поднялась и мрачно спросила:

– А лучше быть как вы, миссис Хартингтон?

– Что ты имеешь в виду? – Она все еще натянуто улыбалась, не представляя, что зажгла бомбу замедленного действия.

– Я имею в виду вот что: быть неполноценной, финансово зависимой, безвкусной, ни в чем не разбирающейся женщиной, единственный шанс которой на обеспеченную жизнь – удачное замужество и роль трофейной жены до конца «срока годности». Ничего не уметь, кроме как тратить чужие деньги, ни в чем не реализоваться, уводить мужчин из семей. Быть не личностью, а пустым местом. Вы, конечно, извините, но не вам учить меня жизни, вы слишком далеки от образца для подражания, так же далеки, как ваш муж от настоящего искусства. Передавайте мои благодарности кухарке, ужин прелестный. А теперь я, пожалуй, откланяюсь. Нет сил больше находиться в вашей убогой компании.

Грохнув стулом, я вышла из-за стола и в гробовой тишине покинула дом Хартингтонов. Не знаю, что на меня нашло, может, я выпила слишком много вина, но я критически нуждалась в том, чтобы высказаться. Было так обидно, что меня изначально ни во что не ставили, не могли поверить, что я в чем-то разбираюсь, – эти люди, которые сами-то собой ничего не представляют, выставили меня пустым местом! И сейчас, выложив им правду и одновременно насолив Патрику и Гвен, я получила долгожданное облегчение.

4. Вижу тебя насквозь

– Да как ты посмела нас ТАК опозорить?! – орал Патрик, и на этот раз Гвен его не особо успокаивала, молчаливо поддерживая праведный гнев. – Ты хоть знаешь, что это за люди? Ты можешь себе представить, какими средствами и связями они обладают? Мы так гордились их расположением! Хартингтоны обожали нас! Пока не появилась ты! Да как вообще возможно быть настолько неблагодарной дрянью, черт возьми?! Ты же это специально!

Патрик замер среди комнаты, уставившись на меня. Казалось, изо рта у него вот-вот повалит пена, а из глаз – адское пламя, как у какого-нибудь демона из Doom.

– А знаешь, Пат, в моей жизни тоже все было нормально, пока не появился ты. Иронично.

Едкое замечание заставило мужчину скривиться.

– Не будем переводить стрелки, – сказала Гвен устало. – Разговор сейчас о тебе, Сара. Неужели нельзя быть более сдержанной? Не отчитывать людей, которые занимают куда более высокое положение в обществе и добились большего, чем ты.

Я пожала плечами, увлеченно облизывая ложку от пудинга.

– Даже если эти люди так тебе не понравились, всегда можно без конфликта решить проблему. Придумала бы что-нибудь, чтобы уйти. Посоветовалась бы со мной, я могла помочь тебе придумать причину. По правилам этикета никто бы не стал тебя задерживать.

Я вздохнула.

– Я изначально не горела желанием с вами туда идти, вроде было очевидно. Не понимаю, почему вы считаете, что я кому-то что-то должна? Должна быть вежливой и доброй, должна терпеть людей, раздражающих меня, должна, как вы с Патом, целовать им пятки, чтобы чувствовать себя частью элиты Уотербери?

– Замолчи! – прошипел Патрик.

– Вы даже правду принять не в силах. А хотите меня обучить лицемерию, в котором стали профи.

– Да заткнись ты уже, заткнись, дура!

– Патрик, не перегибай.

– Это я-то перегибаю? Да что ты говоришь, Гвен! Очнись. Вспомни, что твоя дочь наговорила Хартингтонам, как неловко и стыдно нам было весь оставшийся вечер! Наши отношения с ними никогда не будут прежними.

– Так же неловко и стыдно мне было за вас, когда я наблюдала за вашим раболепием. Зачем вы так унижаетесь перед ними? У вас осталось хоть немного достоинства?

– Да что ты можешь в этом понимать? Это банальная вежливость. Так принято! Сколько тебе там лет? Двадцать пять? Почему же тогда ума, как у пятилетней? Что ты знаешь о мире, чтобы указывать нам, как себя вести? Ты ни хрена еще не понимаешь!

– Ну-ну, – усмехнулась я. Интересно, а мама помнит мой точный возраст?

Мое внешнее спокойствие взбесило Патрика больше остального.

– Какого хрена ты мне тут рожу кривишь?

– Патрик! Хватит!

– И правда, хватит орать. – Я даже бровью не повела, так меня все это веселило.

– Слушай сюда, Сара. Еще одна такая выходка, и ты вылетишь из моего дома на хрен. Поняла меня?

Я поднялась с дивана и подошла к нему почти вплотную.

– Я тебя не боюсь, Патрик. У тебя нет ничего, чем ты мог бы мне угрожать. Сделать мою жизнь еще хуже ты уже не сумеешь, и так достаточно постарался.

– Какая же ты узколобая, Сара. Твердишь одно и то же. Не надоело? Ты, должно быть, очень тупая, если до сих пор не поняла, что Гвен ушла ко мне, потому что разлюбила твоего отца и больше не хотела жить с ним против своей воли, ради тебя. Потому что твой отец – слабовольный кусок дерьма, который даже тебя чуть не угробил. Он разрушает все, к чему прикасается.

– Еще хоть слово о моем отце, и я сожгу твой чертов дом, из которого ты так мечтаешь меня вышвырнуть, – с ледяным спокойствием пообещала я.

Мужчина смотрел на меня с плещущей через край ненавистью, крылья носа раздувались и опадали, но больше он ничего не сказал, хотя, очевидно, жаждал продолжить эту яростную перепалку.

– Господи боже мой… Когда же это все кончится?.. – простонала Гвен, схватилась за волосы на висках и вышла.

Держу пари, едва ее не стало рядом, Патрику захотелось броситься на меня так же сильно, как и мне на него, но мы сдержались и не стали избивать друг друга. В конце концов, в какой-то миг очаг злости просто иссякает, опустошая тебя.

Наверное, Хартингтоны больше не позовут их в гости. Какая жалость. Я могла бы еще очень многое сказать, но не стала. Единственное, что точно знала: мне нужно как можно скорее съезжать отсюда. Да я лучше под мостом буду жить. Там публика поприятнее.

В комнате я взяла плеер и наушники, включила Billy Idol – «Eyes Without a Face» и по привычке отправилась созерцать уютные улочки Уотербери, пока дома все более-менее не успокоится. Песня как никогда точно гармонировала с моим нынешним настроением, да и погода тоже.

Где-то полчаса спустя посреди Скавилл-стрит, когда солист Dope в наушниках желал кому-то скорой смерти, меня застал проливной дождь. Небо быстро затянуло, и город вновь погрузился в уже известный мне эффект темного колодца. Удивительно, что я ни разу не видела в городе кого-то с зонтиком, хотя ливни для Уотербери – обычное явление. Оправдывают название, стало быть. Я забежала под ближайший карниз, хотя уже достаточно промокла, и решила подождать, пока непогода стихнет.

Улочка обезлюдела. Из-за музыки в ушах и шума воды я не сразу услышала стук за своей спиной. Обернувшись, увидела за стеклянной витриной молодого парня, лицо которого показалось мне смутно знакомым. Он стучал пальцем по стеклу, будто я была рыбкой в большом аквариуме, и слегка улыбался.

– Дуглас, – удивилась я, освобождая уши.

Тот самый парень из ломбарда, ну надо же! Он открыл дверь и пригласил меня внутрь.

– Не думала встретить тебя еще раз, – призналась я.

– Взаимно, но Уотербери – городок тесный. Тебе еще не раз предстоит в этом убедиться. Проходи.

– Куда?

– Сейчас все увидишь.

Дуглас провел меня по небольшому коридору, стены которого были завешаны постерами, но я не успела их рассмотреть. Почему-то их рисовка напомнила мне комиксы Майка Миньолы о Хэллбое. Этот персонаж был личной гордостью на моей полочке с фигурками.

– Гулять по Уотербери без зонта – не очень удачная идея.

– Как будто их здесь кто-то носит.

– А ты внимательная. Уже походишь на местную.

– Так где мы?

Вместо ответа Дуглас распахнул передо мной дверь, и я моментально поняла, что это за место. Вне всяких сомнений, я оказалась в тату-салоне. Все возможные поверхности, включая стены и пол, были усыпаны различными эскизами, словно осенние лужайки рыжей листвой. Хотелось взять вилы, сгрести их в кучу и нырнуть с разбега. Некий логический порядок расположения имело только специальное оборудование и кресла для клиентов, все остальное, чем наполнено небольшое помещение, точно укладывалось в емкое понятие «творческий хаос».

– Вау, миленький бардак, – сказала я, осматриваясь.

– Кого это ты к нам привел, Дуглас?

У большого окна, по которому снаружи струилась вода, вокруг низкого журнального столика, прямо на полу, сидели молодые люди на первый взгляд отталкивающей внешности. Обилие татуировок и пирсинга, экстравагантные прически, нестандартная одежда – буквально все выдавало в них тот контингент, который обычно обходят стороной. Но приветливые лица и спокойные голоса диссонировали со стереотипной внешностью.

– Это Сара, мы с ней виделись в ломбарде недавно, – просто ответил Дуглас и тоже сел на пол, согнув ноги под себя.

– Сильно промокла? – спросила девушка с отросшим синим ежиком.

– Немного.

– Садись с нами. Мы как раз перекусить решили.

– Спасибо…

На крошечном столике теснились кружки с содовой и пластмассовые формочки с шоколадными кексами. Я сняла промокшую куртку и повесила на спинку пустого кресла в надежде, что она успеет просохнуть.

– Тут на всех хватит, – заверил меня молодой человек с большим кольцом в носу. – Угощайся. Это я испек.

– Серьезно? Пахнет вкусно.

– Могу подкинуть рецепт, если интересно. Кстати, меня зовут Расмус, это – Мэтт и Эвелин, Дугласа ты знаешь.

– Очень приятно, ребята. Спасибо, что приютили.

– Нет проблем. Ну, задавай свои вопросы.

Я даже не удивлена их проницательности.

– Вы здесь работаете, да? Хотя это ведь очевидно.

– Иногда самые очевидные вещи ломают все наши ожидания.

– Это точно. Прям про вашу внешность.

Ребята переглянулись и заулыбались. И в тот момент мне стало безумно тепло в их компании.

– Спроси еще что-нибудь, – попросил Мэтт.

– Не хочется мне ничего у вас расспрашивать, – призналась я. – Мне и так с вами комфортно.

– Ты недавно в Уотербери, верно? – уточнила Эвелин. – Лицо незнакомое. Да и ведешь ты себя иначе, речь другая. В этом нет ничего плохого, просто сразу заметно, что ты не отсюда.

– Это так. Я еще очень мало знаю о городе и его жителях. Но стремлюсь это исправить.

– Здесь это несложно. Я имею в виду подружиться с кем-нибудь. Люди в основном добродушные. За исключением некоторых особых экземпляров.

– Это я тоже заметила. Обычно все наоборот: на сотню неадекватов найдется пара-тройка нормальных.

– Значит, тебе у нас нравится?

– Пока что да.

– Но у тебя проблемы с деньгами.

– Что? Откуда ты?.. – Больше всего меня поразило отсутствие вопросительной интонации.

– Ты же была в ломбарде.

– А. Я и забыла. Да, деньги не помешали бы. Впрочем, они никогда не лишние.

– Тем не менее они далеко не главное.

– В моей ситуации без них не обойтись.

– Ищешь работу?

– Разумеется.

– Знаешь, какой самый легкий способ заработать в Уотербери?

– М-м, знала бы, уже бы сделала это.

– Тотализатор. У нас здесь обожают гонки.

– Да, об этом я немного слышала. Но меня это как-то не очень привлекает. Не разбираюсь в этой сфере, мягко говоря.

– А все просто. Если хочешь выиграть, ставь на Гектора – не прогадаешь.

Кажется, у ребят нет финансовой грамотности, ведь если на очевидного победителя поставит большинство, выигрыш будет скудным. Об этом я решила промолчать.

– Гектор наше сокровище.

– Да, если и любят во всем Уотербери что-то больше гонок, то только Гектора. Он и есть гонки. Главный символ. Выйди на улицу, спроси любого встречного, за кого он болеет, и услышишь: за Гектора, разумеется.

– Еще бы не любить Гектора, – мечтательно протянула Эвелин, – ведь он так хорош во всех возможных смыслах.

– Трудно не согласиться, – добавил Расмус. – Любой парень хотел бы быть на него похож. Но у каждого свое место. Ведь если идеальны все, то никто не идеален.

– Я уже слышала кое-что об этом вашем Гекторе, но гораздо менее лестное, чем сейчас, – заметила я, чувствуя, что у меня уже передозировка этого имени, а ведь я с ним пока даже не встречалась.

– Отзываться о Гекторе отрицательно могут только Хартингтоны. Вот кого у нас в Уотербери терпеть не могут.

Я хохотнула, заставив ребят переглянуться.

– Вы мне, наверное, не поверите. Но я буквально вчера была у них в гостях.

– Да ну. Как тебя туда занесло? – Они все сразу напряглись и осуждающе взглянули на Дугласа: привел змею в гнездо.

– Мать и ее новый муж уговорили. Я хотела развеяться, но быстро пожалела, что согласилась.

– Так ты действительно была у Хартингтонов?

Ребята выговаривали эту фамилию с осторожным презрением, будто осматривали собственные пальцы, испачканные в чем-то настолько неприятном, что даже нюхать не хотелось бы, и думали, как от этого избавиться, чтобы не замараться еще больше.

– Да, мне довелось побывать в этой обители лицемерия.

– Кстати, их обожаемый сынок Билл тоже пилот. И, если отбросить все личное и оставить лишь профессиональное, – неплохой.

– До Гектора ему далеко.

– Это ясно. Но они все равно конкуренты. Поэтому Хартингтоны и не любят Гектора.

– Видела я этого Билла. Не понравился он мне. Впрочем, мне там никто не понравился. И я, к несчастью своей матери, об этом не умолчала.

– Да ладно? – засмеялся Мэтт. – Прямо в лицо им высказала?

Тут я заметила, что ребята заглядывают мне в лицо с таким ожиданием и нетерпением, будто готовы заплатить мне за дальнейшую информацию. Пришлось красочно пересказать события вчерашнего вечера, после чего они разразились восторженными аплодисментами и улюлюканьем.

– Да ты героиня, Сара. А то мы уже напряглись.

– Могу себе только представить лицо миссис Хартингтон, когда она все это услышала!

– Поверьте, это было нечто.

– Не сомневаюсь.

– А знаешь что, – серьезно начал Расмус, и я заметила, как все вдруг подтянулись, услышав этот тон, – мне нравятся честные и прямые люди. Это подкупает. У нас тут особая система, не такая, как везде. Нет боссов и подчиненных – все одинаково главные и все равны.

Но кто-то обязательно должен быть главнее и «ровнее», подумала я, а вслух спросила:

– Как это?

– А вот так: мы все друзья детства, которые держались рядом и выросли, не оставляя мечту однажды открыть собственное дело. Вместе. Каждый из нас хорошо рисовал, и душа лежала именно к искусству тату. Вот мы накопили денег, вложились и открыли этот салон. И уже пятый год нам не нужно ничего другого. Нас полностью все устраивает. Я счастлив приходить сюда каждый день, общаться с друзьями, творить и делать чью-то жизнь лучше. Судя по твоему рассказу, я так понял, ты в живописи разбираешься?

– Немного, но… я не могу бить татуировки, я не обучена и не так хорошо рисую. Мне больше нравится лепить.

– Главное, чтобы внутри было чувство прекрасного, тогда ты с нами поладишь. Не переживай на этот счет, и так уже ясно, что мы на одной волне. Как ты понимаешь, мы люди творческие, царствуем в хаосе, но все-таки немного порядка в управлении салоном нам не помешало бы, особенно сейчас, когда клиентов становится больше. Мы давно присматривали человека, который нам в этом поможет, ведь, к сожалению, это не может быть кто-то из нас. А я верю в знаки судьбы. Ты свалилась нам как снег на голову, точнее, как дождь на крышу. Явно же не просто так. Короче: я хочу, чтобы ты была у нас администратором и добавила немного организованности нашей системе функционирования. Что думаешь, попробуешь? Ты всегда можешь отказаться, если тебе не понравится. Ничего не теряешь.

– Думаю, с этим я справлюсь, – заключила я после недолгого молчания.

– Главное – компания. Если в коллективе хорошие отношения, сможешь делать даже то, чего никогда не умел. Теплую атмосферу гарантируем.

– В этом не сомневаюсь.

– Ладно, не переживай ты так. Случайности не случайны. Это я про дождь.

– И про ломбард, – добавил Дуглас с довольной улыбкой.

– Спасибо, ребята, вы такие… уютные, что ли.

– Добро пожаловать в Уотербери! – торжественно сказала Эвелин.

Я, признаться, почти прослезилась. Эти люди, зная меня пять минут, дали мне именно то, в чем я нуждалась последние недели. Больше похоже на чудо, чем на реальность. Неужели ради этого мне всего лишь нужно было принять верную сторону в микромире города? Неужели моей личной неприязни к Хартингтонам хватило для такого уровня доверия? Так или иначе, кажется, жизнь налаживается.

Хорошо, что у меня нет зонта.

Когда обед закончился, пришло осознание, что я ни в коем случае не хочу покидать тату-компанию. И они позволили мне остаться, чтобы посмотреть, как проходит их обычный рабочий день. Я старалась не думать о том, что рано или поздно мне все же придется вернуться домой, где никто не будет ко мне так доброжелателен.

Клиентов было на удивление много, и, осторожно слушая их разговоры, я убедилась, что этот Гектор, очевидно, местный секс-символ или вроде того, если от него без ума как девушки, так и парни. Складывалось впечатление, что люди всех возрастов обожают этого гонщика. И почему-то чем больше я о нем слышала, тем меньше хотела его увидеть и вообще посещать эти гонки. Мое восприятие уже отторгало это имя, услышанное за день добрую сотню раз.

В тот период жизни меня не интересовали развлечения и уж тем более мужчины. Единственное, что казалось важным, так это материальное положение.

По дороге домой я мирилась с неожиданным, но четким осознанием, что люди здесь действительно без ума от гонок, но это вовсе не из-за тотализатора, как я мельком предположила еще на ужине у Хартингтонов, впервые услышав о «финансовой жилке города», как выразился Брюс. О нет, здесь дело было уже не в деньгах. Всему виной гремучая смесь драйва, скорости и азарта, текущая вместо крови по венам большинства жителей Уотербери. Словно коллективное сознание с собственным культом.

Не ожидала, что меня чем-то взбудоражит место, куда я переехала жить, но этот город и правда был как отдельный мир со своими законами и страстями, непонятными и даже диковатыми для приезжих. Едва речь заходила о гонках, собеседники становились похожи на наркоманов, которые могут часами говорить о своей зависимости. Ребята обещали, что я тоже такой стану, если хоть раз побываю на шоу. Я видела, как все они искренны и едины в своем увлечении, но изнутри почувствовать то же самое не могла. Точнее, тогда еще не могла.

– Невозможно не влюбиться в это зрелище, – заверил Расмус, и все присутствующие, включая клиентов, будто поклялись в истинности его слов, кивая головами.

– Правда, билет на гонки дороговат, но это еще никого не останавливало. К тому же, если твоя мать дружит с Хартингтонами, за тебя вообще могут договориться, – пошутил Мэтт.

– Боюсь, я поставила их дружбу под угрозу, – усмехнулась я.

В целом все складывалось хорошо. Я неожиданно нашла работу и новых друзей, пообщалась в приятной компании, а потому пребывала в приподнятом настроении. Воодушевленная, я вернулась домой к ночи и неожиданно для себя извинилась перед Патриком и Гвен, чем абсолютно их обескуражила.

Оставшись со мной наедине, Патрик тихо сказал:

– Может, она тебе и поверила, но меня ты не проведешь. Я же вижу, что ты притворяешься, ведешь двойную игру против меня.

– Слишком много чести будет, – осадила я его и отправилась к себе.

5. Гранж Пул Драйв

– Через две недели гонки, – невзначай обронила Гвен за завтраком. – Вроде пробного заезда перед предстоящим чемпионатом. Пилоты пробуют свои силы, тестируют автомобили и трек. Посмотреть на это съезжаются люди не только из нашего города, но и со всего Нью-Хейвена.

– И зачем ты мне это рассказываешь? – без энтузиазма уточнила я.

– Подумала, может быть, у тебя есть желание пропитаться истинным духом Уотербери. Для города это важный день. Почти все там соберутся.

– Такого желания у меня нет. И даже если бы было, у меня нет денег на билет, а брать их у тебя я не буду, – отрезала я, зная наперед, что она предложит.

– Есть еще один вариант попасть туда, – подал голос Патрик, читавший газету и прежде не обращавший внимания на нас.

– Хотите, чтобы я извинилась перед Хартингтонами? – усмехнулась я. – Вы себя-то слышите? Это просто смешно – надеяться, будто я пойду на такое унижение, чтобы меня бесплатно провели посмотреть, как ездят цветные машинки.

Гвен и Патрик коротко переглянулись. После того как я попросила прощения за свое поведение, они оба немного смягчились. Но я не думаю, что это надолго.

– Что ж. Попробовать стоило.

– Хотя, знаешь, это ведь не последнее соревнование. Ты упомянула грядущий чемпионат? Когда он будет?

– Через три с половиной месяца. Так ведь, Патрик?

– Именно.

– Что ж, к этому времени у меня уже будут кое-какие деньги, но нужны они мне на другое.

– Ты нашла подработку? – удивилась Гвен.

– Ну да.

– Почему не рассказываешь?

– А какое это имеет значение? Я скоро съеду отсюда – вот что самое главное.

– Прошу, Сара, не говори так. Никто тебя отсюда не гонит…

– Это ты так думаешь.

– Скажи хотя бы, где работаешь?

Я вздохнула, продолжительно глядя в зеленые глаза матери, настороженные и жалостливые одновременно. Когда-то, двадцать два года назад, эта женщина вытерпела сильную боль, чтобы я появилась на свет… и причиняла ей боль снова.

– В тату-салоне. На Скавилл-стрит, – сдалась я.

– В смысле? Ты делаешь татуировки людям? – Во взгляде Гвен читались ужас и отвращение.

– Я слышал, контингент там собирается не слишком достойный, – вклинился Патрик. – Знаю, что творится в подобных местах, особенно по вечерам. Молодой девушке не пристало там находиться. Мало ли что может случиться. К тому же это далеко от дома.

– Господи, Сара! Это ведь опасно.

– Что за глупости. Вы не представляете, о чем говорите.

– Если все так, как говорит Патрик, то я… я как твоя мать, как бы ты ни противилась этому, запрещаю тебе там появляться. Твоя безопасность дороже денег, Сара. Послушай, давай мы поможем тебе? Патрик может устроить тебя в свое агентство, хотя бы на первое время…

– Хватит, – допив сок, я громко поставила стакан. – Гвен, ты понимаешь, что предлагаешь? Быть в подчинении у твоего мужа? Серьезно? Спасибо, великолепная идея, учитывая, что наши взаимоотношения тебе прекрасно известны. К тому же я хочу добиться всего сама, а не быть кому-то должной. Мне не нужно, чтобы меня потом попрекали добротой, требуя благодарности. А теперь мне пора.

Я поднялась из-за стола и направилась в прихожую.

– Куда ты?

– На работу.

– Сара, не смей!

– Успокойся. Патрик ничего не знает об этом месте. Там работают замечательные люди. В тысячи раз лучше, чем ваши любимые Хартингтоны – эти напыщенные невежды.

Добравшись до Скавилл-стрит, я наконец-то ощутила себя в своей тарелке. Ребята встретили меня как свою, будто я уже много лет была с ними знакома. Расмус коротко объяснил мне, что входит в мои обязанности. Перечень этот был так прост, что я по обыкновению проявила инициативу и расширила его, чтобы облегчить всем работу.

Я вела учет клиентуры в отдельном журнале, составляла примерный график работы каждого из мастеров, распоряжалась финансовыми вопросами вплоть до расхода и покупки краски, новых игл для машинок, обеззараживающих средств, перчаток и прочих мелких расходников.

Ребятам больше не приходилось обговаривать с клиентами время и продолжительность посещения, подсчитывать затраты, остатки материалов и средств. Это облегчило им жизнь, прибавив драгоценного времени. Как и говорил Расмус, им давно не хватало кого-то, кто взялся бы их организовать. Можно сказать, мое образование в этом вопросе мне пригодилось.

Помимо прочего, на работе я могла слушать любимую музыку, подключая телефон к стереосистеме, а это очень оживило атмосферу. Когда в первый раз в помещении заиграли The Doors, никто не возмутился, что за беспросветное старье я слушаю.

– О, классная песня, – крикнул Мэтт, протирая салфеткой спину клиента от пены, под которой красовался свежий эскиз головы льва, оплетенной змеями вместо гривы.

– А мне больше нравится «People Are Strange», – добавил Дуглас.

После этого я уже не опасалась включать все, что мне нравится. Никто не протестовал, в том числе клиенты. Очевидно, здешний контингент был слишком недооценен Патриком.

Мне хотелось сделать как можно больше хорошего для этих ребят, которые приютили меня, приняли по-доброму, одарив не только симпатией, но и рабочим местом. Хотелось помогать им во всем, облагородить и обустроить обитель детской дружбы и любви к искусству, чтобы она и дальше процветала, осуществляя их мечты. Они достойны того, чтобы их планы воплощались в жизнь.

Motley Crue исполняли «Shout At The Devil», когда Эвелин спросила меня о том же, чем утром интересовалась Гвен.

– Сара, ты идешь на пробные гонки через две недели?

– Не-а. А вы с ребятами идете?

– Собираем деньги на билеты. А ты почему не идешь?

– Не хочется. У меня в приоритете накопить денег, чтобы жить отдельно.

– Очень жаль. Я мечтала о том, как мы все тебе там покажем, устроим экскурсию…

– Это ведь не последние гонки. Еще успеете.

Ребята немного расстроились, не понимая, как человек в здравом уме может не испытывать желания посетить их обожаемый автодром. Но уже к вечеру они позабыли о своей печали, начав детально обсуждать грядущее. С каким же предвкушением они смаковали разговоры о гонщиках, особенно о Гекторе!

Меня действительно не беспокоило, что я не попаду на столь значимое для всего Уотербери событие. То, как окружающие относились к нему, начинало меня удручать. Создавалось даже впечатление, пусть и ложное, будто меня со всех сторон одурманивают, чтобы заманить в ловушку. Что ж, паранойя всегда была моей верной спутницей. И я не хочу сказать, что это плохо. Порой она сильно помогает.

По крайней мере у меня была весомая причина не пойти на эти соревнования. Но кажется, сами звезды решили сложиться так, чтобы эта причина устранилась. Совпадения – частая для Уотербери вещь, такая же частая, как ливни. Меня об этом предупреждали, но я все никак не могла привыкнуть.

Через несколько дней, возвращаясь домой пешком по Принтерс-Корт, я встретила Билла Хартингтона.

Парень оказался рад этому примерно в десяток раз больше меня. Все в его поведении выдавало заинтересованность моей персоной. И если бы только внешностью! Он заявил, что восхищается моим характером и прямотой. Но больше всего его покорило то, как я, ничего не опасаясь, «поставила на место его родителей». Я порядком удивилась и напряглась, услышав от него эту фразу.

– Я давно не видел ничего подобного, – признался Билл. – Обычно перед отцом все заискивают. Наконец-то нашелся кто-то, кто не стал им подыгрывать. Не думай, что мне нравится, как ведут себя мои родители, но все же они мои родители. Думаю, ты понимаешь.

К сожалению, я понимала.

Решив не говорить, что вообще-то в Уотербери многим помимо меня не нравятся Хартингтоны, я лишь кивнула. Мне действительно была знакома эта ситуация, когда от кровного родства не отвертишься, как бы тебе ни хотелось.

Билл очевидно хотел произвести на меня впечатление, но не понимал, как это сделать, ведь я не реагировала ни на его признания, ни на сияющий чистотой и новизной кабриолет цвета слоновой кости.

– Ты домой? Давай подвезу.

– Не стоит. Я лучше пройдусь. Люблю слушать музыку во время прогулок.

– Скоро гонки. Ты придешь? Я участвую.

Чувак, мы знакомы всего ничего. С чего ты взял, что твое участие станет решающим фактором для моего визита?

– Нет, не думаю. Как тебе известно, я только недавно переехала, и у меня сейчас немного другие заморочки. Нужно обустроиться, ну и все такое. Деньги идут на другие вещи.

– Я тебя понял. Это не проблема. Я могу договориться, чтобы тебя пустили бесплатно. В этом нет ничего такого… Я просто хочу, чтобы ты побывала там. Разочек. С моей подачи. Я немного уловил твой дерзкий характер, и гонки тебе обязательно понравятся!

Я молчала. Билл упрямо шел рядом со мной, позабыв, что у него вообще-то есть машина, которую он оставил на парковке, чтобы побеседовать со мной. Почему они все так настаивают? Казалось, если и сейчас откажусь, то через десять метров найду на земле потерянный кем-нибудь пропуск на гонки, и отвертеться уже не выйдет.

– Понимаешь, Билл…

– Понимаю. Учитывая то, как ты вела себя у нас дома, я могу сделать вывод, что ты слишком гордая, чтобы принять мой бескорыстный жест. Наверняка он кажется тебе неоправданно щедрым, будто я на что-то намекаю, но, поверь, это не так. Ты мне ничего не будешь должна. В общем, я в любом случае договорюсь. А ты можешь как воспользоваться этой возможностью, так и проигнорировать ее. Действуй на свое усмотрение. Выбирать же лучше, чем не иметь права выбора вообще, верно? Жизнь переменчива – ты можешь еще много раз передумать.

Я остановилась и посмотрела на Билла с удивлением. А парень-то стремительно превращается в «зеленый флаг».

– Что ж. Должна признать, для сына богатых родителей ты весьма эмпатичен. И даже мудр.

Парень улыбнулся и отсалютовал мне, ничуть не обидевшись.

– Ладно, мне пора. Подумай хорошенько, ладно?

Я кивнула и продолжила свой путь, возвратив наушники на законное место. Как раз звучал изумительный вокал солиста Alice in Chains, и одна из моих любимых песен – «Check My Brain», густая и сочная, как ночной туман, в котором что-то затаилось.

Возможно, Билл не так испорчен, как мне сначала показалось. Если уж он способен беспристрастно анализировать ситуацию, понять чужой характер и признать, что его родственники далеко не ангелы, хоть ему и неприятно, рано ставить крест на человеке. В большинстве случаев первое впечатление обманчиво. Но люди продолжают слепо доверять первичному опыту, будто это последняя истина в их жизни. А человек ведь каждый день меняется, если речь, конечно, не про мою мамашу и ее муженька.

В течение недели начало твориться нечто, к чему я вовсе не была готова. Чем меньше времени отделяло Уотербери от дня тестовых соревнований, тем больше я слышала о них и, конечно, о Гекторе. Куда бы я ни пришла: в парк или магазин, на работу или в кино – повсюду обсуждали гонки, до которых оставались считаные дни.

Это походило на коллективное помешательство. Столбы, стены зданий, автобусные остановки и витрины покрылись ярко-красными афишами, не замечать которые было невозможно.

«Гранж Пул Драйв, 13 апреля» – гласили огромные белые буквы на плакатах, но из вредности я не стала читать напечатанное более мелким шрифтом, хоть мне и стало интересно, что такое этот «Гранж Пул Драйв».

На каждом углу раздавали флаеры с информацией о грядущем событии, как будто кто-то, кроме меня, еще не в курсе всех деталей. Город был взбудоражен, и мне начинало казаться, что я тоже заражаюсь томительно-сладким волнением, хоть и не имею к его причине никакого отношения.

Я старалась смириться с происходящим, утешая себя тем, что скоро все это кончится, но была одна вещь, не дававшая мне покоя. Я так часто против своей воли что-то слышала о Гекторе (в салоне от клиентов, на улице от прохожих, в общественном транспорте от попутчиков), что у меня сложилось личное впечатление о нем. Вроде барельефного слепка. Чужие речи лепили облик этого человека в моем воображении, хотела я того или нет.

Я не знала, как он выглядит, зато знала, что любая девушка в округе Нью-Хейвен мечтает его заполучить. Говорили, что он харизматичный, сексуальный, обладает животным магнетизмом и наверняка одержит победу и на этот раз. Я оставалась равнодушна к ярким эпитетам, зато анализировала море информации, глядя на ситуацию со стороны, более-менее беспристрастно, как мне казалось.

Не составило труда понять, что Гектор для Уотербери – икона, идол, красивая картинка – в общем, локальный объект обожания. Люди, как известно, не могут обойтись без возведения кого-то в культ. Гектора любят за успешный привлекательный образ, додумывая ему дополнительные качества, идеализируя его персону.

Судя по всему, что я слышала, вряд ли кто-либо знает его как человека из плоти и крови, равного остальным. А может, единицы и знают, только молчат. Никому не нужен кумир со слабостями и изъянами. Возможно, на деле Гектор тот еще подонок, а на публике отыгрывает роль. Ведет себя так, как хочет толпа. Ни от кого я не слышала о его личных качествах, о том, какой он человек вне трека. Все зачарованы его внешностью, брутальностью и профессионализмом. Этого им хватает, а вот мне нет.

От скуки я представляла себе восторженную толпу, десятки рук, протянутых к одному человеку, множество фанатов и поклонниц, обступивших гонщика и выкрикивающих его имя, и во мне крепла уверенность в том, что он пользуется славой в личных целях. Ведь в Уотербери столько хорошеньких девушек! Разве можно упускать шанс?

Иными словами, чем больше я слышала о Гекторе, тем меньше меня прельщала перспектива когда-либо увидеть этого человека. Хотя это не совсем верно. Одновременно мне хотелось и не хотелось узнать, как он выглядит. Я могла бы загуглить о нем все, вплоть до биографии, но это было слишком просто. Мне казалось, это испортит что-то… Вот только что именно?

И тогда я начала расспрашивать знакомых, как выглядит их обожаемый Гектор. На мои вопросы люди улыбались, заговорщицки переглядывались между собой и отвечали почти одно и то же: «Приходи на гонки – сама все увидишь».

За этой фразой будто крылась какая-то локальная тайна. Либо завуалированный призыв вовлечь еще одного приезжего в финансовые игрища жителей Уотербери, мистифицируя процесс гонок, будто в них есть что-то необычное. Я во всем видела подвох и не хотела, чтобы кто-то думал, будто Гектор мне интересен. Включая саму себя.

В своем воображении я составила его примерный визуальный облик на основе того, какие парни обычно нравятся девчонкам. Высокие, мускулистые, смазливенькие. Наверняка он блондин с выразительными глазами (или бровями, что тоже ценится), аккуратным носиком и полными губами. Этакий оболтус-симпатяга без личного мнения, целей в жизни, моральных принципов. Просто сорвиголова, взмах руки которого сводит с ума публику.

Ставлю все свои скудные деньги на тотализатор, что так оно и есть!

На этом я стала постепенно забывать о Гекторе и гонках, хотя трудно не обращать внимания на то, что тебя преследует буквально везде. Но со временем я просто обрела иммунитет и стала менее восприимчивой ко всей информации, которая не представляла для меня личного или рабочего интереса.

Перестав искать ответы и исследовать коллективный дух Уотербери, я зажила обыденной жизнью и думала совсем о других вещах. На полочке в моей комнате появился новый небольшой бюст, пока не раскрашенный, – голова одного из героев Star Wars, Дарт Мола. Над ней я трудилась не один вечер, слушая в основном Billy Idol и успев довольно сильно на него подсесть. Казалось, все мои дни звучали как его «White Wedding».

Лепка требовала кропотливости и отнимала много сил, но, осматривая каждую новую свою работу, я замечала, что сноровка растет, и это не могло не радовать. Ребята попросили принести несколько фигурок в салон, чтобы добавить помещению антуража, и я с удовольствием согласилась. Мне было приятно, что я могу с кем-то поделиться своим хобби. С кем-то, кто это действительно оценит, потому что Гвен и Патрик не относились к этому всерьез. А среди клиентуры, может быть, получится найти покупателей.

К сожалению, пришлось признаться себе, что должность администратора в салоне друзей не принесет мне дохода, который я бы хотела получать. Но просто уйти оттуда я уже не могла. По профессии работать не было смысла, как, впрочем, и вакансий. На университет мне еще копить и копить – я уже сомневалась, что когда-нибудь продолжу обучение в высшем учебном заведении. Возникла необходимость найти еще одну подработку, и я ее нашла.

Собеседование прошло на удивление успешно. Особых способностей от меня не требовалось, кроме пунктуальности и умения ездить на велосипеде. Ну и еще, разумеется, коммуникабельность, без нее сейчас никуда – время такое. Я сумела произвести впечатление, и меня сразу же приняли, сообщив, что завтра я могу приходить к восьми утра. Таким образом я и стала курьером самой популярной в городе службы доставки еды и товаров – «Уотербери-Хилл». Деньги не пахнут, а платить здесь обещали недурно.

Довольная собой после удачного собеседования, я вышла на Бакс-Хилл-Роуд и уже собиралась пойти на остановку, как вдруг услышала знакомый жужжащий звук – гораздо громче, чем прежде. Я остановилась и завертела головой, прислушиваясь, с какой стороны он доносится. Мне стало не по себе от догадки. Я достала телефон и проверила дату. Тринадцатое апреля. Черт!

В этой части города рев двигателей был слышен гораздо мощнее и четче. Разве может быть совпадением, что именно здесь мне назначили встречу с потенциальным работодателем? Я улыбнулась сама себе и посмотрела на наручные часы, хотя в этом не было необходимости. Сегодня выходной, у меня буквально вагон свободного времени.

У меня совсем вывалилось это из памяти, что гонки тоже сегодня. Так вот почему на улице так мало людей, а на дорогах почти нет машин? Уотербери – город случайностей, меняющих твою жизнь. Если, конечно, позволить им управлять ею. И вот вопрос: позволю ли я это прямо сейчас?

К визгу автомобильных шин прибавился шум толпы, который накатывал волнами и затихал. Значит, автодром где-то поблизости. При желании я могу найти его. Есть ли у меня это желание? Ноги не стали ждать ответа, просто понесли в нужную сторону.

Гул возрастал, наливался полнотой и мощью, а значит, двигалась я в правильном направлении. Улицы выглядели опустевшими, дома – тихими и брошенными. Здесь вообще был какой-то особенный квартал, нестандартный по меркам Уотербери. Дороги у́же, дома иной планировки, вокруг больше песка, бетона и гравия, чем обычно. Словно где-то поблизости начиналась промзона, искореняя привычную лесистость городского ландшафта.

Редкие прохожие не обращали на меня внимания. Почти весь город был на автодроме или спешил туда прямо сейчас. Чем ближе я была к месту Х, тем более наполнялась восторженно-радостным предвкушением, сама не понимая почему. Я волновалась, но не могла себе в этом признаться, от прилива адреналина ускоряя шаг.

Зачем я туда иду? Что мне там нужно? Убедиться, что Гектор выглядит именно так, как я себе представляла, и покончить с этим? Но при чем тут вообще Гектор? Я иду туда, чтобы, возможно, понять, от чего без ума жители Уотербери и стоит ли оно того. От этой мысли мне полегчало – она хоть как-то меня оправдывала. Пусть и являлась ложью.

Наконец, когда шум стал невыносимым (с непривычки мне так казалось), впереди возникло впечатляющих размеров специфическое строение, напоминающее высокие трибуны футбольного поля. На самом деле я никогда не интересовалась спортом, поэтому и видела их чаще в кино, чем в жизни.

Я остановилась и подняла голову. Над входной аркой висела прямоугольная вывеска с огромными буквами: «Гранж Пул Драйв». Белым по красному.

6. Сильно газированная кровь

– Ладно, – выдохнула я с волнением. – Так вот что это означает.

Я целеустремленно зашагала вперед. Раз уж обстоятельства забросили меня сюда, значит, так все и должно быть. Плывем по течению.

Однако стоящие на входе охранники сурового вида охладили мой внезапный пыл. Очнувшаяся логика заставила вспомнить, что я не имею ни денег, ни билета, чтобы попасть на автодром. Меня не пустят внутрь, не стоит даже пытаться. Как ни странно, этот вывод принес облегчение.

Но стоило сделать шаг в обратном направлении, как меня окликнул один из мужчин.

– Сара Фрай?

Чтобы перекричать порывисто визжащий шум, исходящий с автодрома, ему пришлось приложить большие усилия. Недоумевая, я направилась к нему.

– Вы Сара Фрай? – громко повторил охранник.

– Откуда вам известно?

– Меня предупредили.

– Что?

– Билл Хартингтон распорядился, чтобы вас провели и посадили в первых рядах, у паддока[2].

– Где-где? – Он им что, мое фото показал? Откуда у него мое фото?

– Пройдемте, я не могу надолго покидать свое место.

Мужчина взял меня под локоть и повел за собой. Я не сопротивлялась, хоть и мало что поняла. Поднявшись по ступеням, мы оказались будто в ином мире. Количество людей, равно как и космические масштабы «колизейной» конструкции автодрома, на дне которого располагалось полотно трассы, парализовали меня на пару секунд. Пока охранник вел меня к назначенному месту, я смотрела по сторонам, едва удерживая рот закрытым. Нет, я без шуток такое только по телику видела. Где там обычно это все проводится? В каком-нибудь Монако? Точно не в захолустье штатов.

Наконец мужчина, протащив меня ниже по ступенькам, указал на свободное местечко недалеко от высокого ограждения из прочной сетки, отделяющей трек от зрителей ради их безопасности. Гораздо позже я узнала, что это называется пит-уолл, а участок трека, предоставленный вниманию большинства зрителей, – виктори-лейн.

– Присаживайтесь. И лучше не подходите к сетке до окончания гонок.

С этими словами охранник удалился, оставив меня, как бы странно это ни звучало, в одиночестве на огромном автодроме, до отказа забитом людьми. Тяжело подобрать слова, способные в точности описать все, что я одновременно видела, слышала и ощущала, находясь там. Я была дезориентирована. Никогда прежде вокруг меня не было столь пугающего скопления людей. От каждого из них разило осязаемой волной энергии, сбивающей с толку. Я потратила не одну минуту, чтобы разобраться в этом оглушительном хаосе. Должна быть какая-то система, и нужно наблюдать за людьми, чтобы ее нащупать. Чем я и занялась.

На высоких толстых столбах громоздились гигантские экраны, куда транслировался прямой эфир с участков трассы, недоступных взору публики с данного участка трибун. С помощью плакатов и баннеров можно было ознакомиться с замысловато петляющей картой трека, списком участвующих пилотов, а также правилами поведения на стадионе. Над боксами, в которых проводились пит-стопы (это слово, как и его значение, я уже знала благодаря бдительным коллегам и их ежедневным ликбезам), на вышке расположились комментаторы, использующие громкую связь, чтобы держать присутствующих в курсе. Все силы были направлены на то, чтобы люди не упустили ни единого момента, ни единой детали соревнования.

Окружающие без устали кричали, общались, скандировали непонятные (на тот момент) для меня лозунги и незнакомые фамилии. На каждом шагу продавали гамбургеры, картошку фри, куриные крылышки, мороженое, чипсы, молочные коктейли и колу, а также сувениры с символикой стадиона. Люди в красных футболках и самодельных шлемах держали над головами транспаранты с надписями. На большинстве из них можно было прочесть: «Соулрайд–85! Вперед к победе!» Или что-то похожее по смыслу.

Сильнейшая атмосфера счастливого единения, ажиотажа и волнения пробивала насквозь. Я снова убедилась: мало кто здесь думает о возможности заработать большие деньги на тотализаторе. Личное обогащение – последнее, что волнует простых фанатов. Это видно по их лицам, слышно в их криках, заметно в том, как они пьют пиво и с вожделением провожают глазами очередной болид, с тонким визгом проносящийся за сеткой на невероятной скорости, которую сбавляет лишь на поворотах.

Я будто попала в сумасшедший дом, где всех больных выпустили разом, но поймала себя на мысли, что мне тоже хочется стать одной из «психов», испытывать тот же ураган эмоций, пока недоступный мне. Однако, осматривая людей, ничего не понимая и оставаясь равнодушной к самому процессу гонок, я ощутила себя как никогда чужой. И мне не понравилось это чувство. Оно заставило сожалеть о том, что я сюда пришла.

– Девушка! Угощайтесь!

Я не сразу поняла, что обращаются ко мне. Рядом очутился молодой человек с колпаком на голове и лотком разноцветного мороженого в вафельных стаканчиках.

– Это вы мне?

– Да-да, вам! Возьмите!

– Но у меня нет денег, – смутилась я.

– Берите просто так! – засмеялся парень, вытирая руки о фартук. – Угощаю.

– Берите, здесь не принято отказываться, – посоветовал мужчина, сидящий справа. На нем была красная футболка с номером 85 на груди.

– Л-ладно. Спасибо.

Я приняла стаканчик, удивленно осматривая свою руку. Будто отдавать что-то даром – это в порядке вещей.

– Не бойтесь, ешьте. Здесь такое на каждом шагу, – заверил меня пожилой болельщик. – Вам следует быть осторожнее, чтобы не оскорбить чужую щедрость своими сомнениями.

– Не привыкла, чтобы еду раздавали бесплатно.

– Привыкайте. Гонки на Гранж Пул Драйв – это что-то вроде пира, большого праздника, где все общее. Здесь совсем иные правила, нежели в обыденной жизни. Не стоит удивляться чему бы то ни было, что происходит на автодроме. Нужно просто принимать и благодарить.

– Меня зовут Сара Фрай, а как ваше имя?

– Стивен Смит. Приятно познакомиться.

– Взаимно. Скажите, а гонки давно начались?

– Как вы можете не знать точного времени начала соревнований? Весь город обклеен плакатами. – Мужчина почти смеялся, стараясь скрыть свое раздражение.

– Я недавно в Уотербери и еще ничего здесь не знаю, – призналась я и на всякий случай добавила: – Извините, если это вас обижает.

Стивен Смит окинул меня странным взглядом.

– Так вы, получается, впервые и на Гранж Пул Драйв?

– Именно.

Он покачал головой то ли с восхищением, то ли с недоумением.

– Я очень вам завидую.

– Почему?

Публика прильнула к ограждению, застыв на мгновение. Мужчина дождался, пока стихнет визг резины пары проносящихся болидов, от которых нас обдало волной горячего воздуха, и продолжил:

– Сегодня самый счастливый день в вашей жизни. Можете мне поверить.

– Ну не знаю. Я пока что ни в чем не могу разобраться.

– Я прекрасно помню, как впервые побывал здесь десять, нет, одиннадцать лет назад. Незабываемый день, после которого я влюбился в Гранж Пул Драйв навсегда и больше не пропускал ни одного соревнования. Пилоты, механики, тренеры, болельщики – все они меняются с годами, но Гранж Пул Драйв остается неизменным. Он все тот же, что и много лет назад, я имею в виду атмосферу. Уотербери по-прежнему сильно любит гонки и ни за что не променяет свой аналог на настоящую Формулу–1.

Мы помолчали. Я не знала, что на это ответить, ведь чувство трепета и любви, с которыми мужчина описывал свое прошлое, на тот момент не были мне близки.

– Как долго обычно все длится? – спросила я наконец.

– Так как это пробное соревнование, а не чемпионат, осталось четыре круга, это около двадцати двух минут.

– Хотелось бы мне больше об этом знать. А то чувствую себя не в своей тарелке.

Стивен Смит, одарив меня едва уловимой улыбкой, указал куда-то рукой.

– Взгляни туда. Это фан-зона. Там располагаются родственники и близкие друзья гонщиков. Финишная черта находится ярдах в тридцати от нас, сразу за пит-лейном. Когда все кончится, пилоты окажутся поблизости. Для зрителей откроют дальние ворота, как только последний участник пересечет финишную линию и все болиды остановятся.

– Болельщиков пускают на трек? – удивилась я.

– Разумеется. Чтобы они могли лично поздравить победителя и еще двух гонщиков на подиуме.

– А за кого болеете вы?

– А по мне не видно? – засмеялся мужчина. – Посмотри на эти красные футболки и шлемы вокруг, на плакаты, даже стаканчики с колой. Что между ними общего?

– Восемьдесят пять, – ответила я, уже догадываясь. – Это чей-то номер, да?

– Это номер самого лучшего пилота Нью-Хейвена на данный момент. Гектора Соулрайда.

Он произнес это имя с такой искренней гордостью, с таким восхищением, словно говорил как минимум о своем сыне. Должно быть, 85 считается священным числом в Уотербери. А Гектор у них вместо Иисуса Христа. От нетерпения я дергала ногой, постукивая ступней по железной перекладине. Мне хотелось, чтобы гонка поскорее закончилась. Было стыдно встать и уйти прямо сейчас, проявив такое неуважение к чьим-то чувствам.

– Почему вам всем так нравится Гектор? Почему лично вы за него болеете? – кусая губу, обратилась я к своему новому знакомому.

Мужчина повернулся ко мне. Вид его выражал глубокое изумление.

– А ты его что, не видела?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда.

– Ну, тогда смотри. Сама все поймешь.

– Мне все так говорят, – кисло заметила я.

– И они правы.

– Но почему? Почему вы все сводите к внешности? Зачем мне на него смотреть? – ощутив сильное раздражение, я повысила голос. – Вы хоть что-то знаете о нем, кроме визуального облика? За что вы любите его? Только за то, что он красивый? Я не понимаю!

До сих пор для меня является загадкой, отчего я тогда так разозлилась и почему мужчину не обидели мои слова. Должно быть, Стивен Смит был слишком снисходителен к тем, кто впервые посещал гонки и вопросов имел гораздо больше, чем терпения. Выслушав мою тираду, мужчина коротко усмехнулся, а я попыталась взять себя в руки.

– Предпоследний круг! Лидирует восемьдесят пятый. С небольшим отрывом от него идет шестьдесят третий! Сорок девятый зашел на пит-стоп! – громогласно объявил один из комментаторов, и трибуны зашумели, размахивая бесчисленным количеством рук.

Складывалось впечатление, что здесь действительно собрался весь Нью-Хейвен – размеры стадиона это позволяли. И ребята из салона сейчас где-то тут, и Гвен, и Патрик, и Хартингтоны, и наверняка все, с кем я успела познакомиться. Может быть, даже тот приятный булочник.

Не выдержав напряжения, я резко поднялась, чтобы покинуть Гранж Пул Драйв. Стивен Смит схватил меня за руку – не грубо, но настойчиво. Я взглянула ему в лицо, нахмурившись.

– Нет, не уходи. Я тебе не позволю пропустить самое интересное.

– Зачем мне оставаться?

– Не увидев финала, ты многое потеряешь. Сядь. Ты все поймешь.

Трибуны затихли, сотни глаз наблюдали за экранами видеотрансляции. Последний круг подходил к концу, комментаторы смолкли, всеобщее напряжение накапливалось в невидимый глазу энергетический купол, готовый рвануть над автодромом подобно атомной бомбе.

В воздухе носилось нечто пугающее и притягательное одновременно. В тишине стало более отчетливо слышно, как надрываются для последнего рывка двигатели и повизгивают на резких поворотах шины. Болиды приближались издалека с левой стороны, над черно-синим полотном трассы дрожал раскаленный воздух.

Я сама не заметила, как поднялась на ноги, подавшись всем телом вперед и вытянув шею. Оказалось, весь стадион синхронно сделал то же самое. От этой мысли мне стало на удивление волнительно, появилась слабость в коленях, вспотели ладони. Стивен Смит посмотрел в бинокль, что висел на его груди, и сообщил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Гектор и сынок Хартингтонов идут почти наравне.

– Черт возьми! – с досадой крикнул кто-то.

– Не может быть.

– Неужели будет ничья? Или вообще…

– Шестьдесят третий отстает на доли секунды, – доложил комментатор. – До финишной прямо остается совсем чуть-чуть. Но смотрите! Смотрите все! Пройдя шикану[3], Соулрайд делает рывок! Не может быть! Вы когда-нибудь видели подобное?! Он вообще сбавлял скорость на повороте? Как же он рискует!

Мимо нас пронеслось с десяток гоночных болидов. Тех, кто сидел в первом ряду, обдало пылью и горячим ветром, но никто не отпрянул. Сквозь шум моторов едва был слышен надрывный крик комментатора:

– Соулрайд приходит первы-ы-ым!

Трибуны взорвались так, что у меня заложило уши. Люди, даже незнакомые, обнимались друг с другом. Под всеобщее ликование прибыли пилоты, оставшиеся в хвосте, и через пару минут нижние ворота открыли, освобождая проход на трек. Первые ряды мгновенно хлынули туда, словно вода в пустой резервуар.

Людской поток подхватил меня, лишив всякой воли, и потащил за собой. Вырваться из него, чтобы покинуть автодром, было невозможно. Опасаясь, что толпа меня раздавит, если я продолжу двигаться в противоположном направлении, я на слабых ногах стала спускаться вместе со всеми, подчиняясь их траектории.

Плотность болельщиков на самой трассе разжижалась из-за широты трека, но когда я оказалась там, мне уже отдавили ноги и ребра. Люди продолжали стекаться вниз, и не было тому конца. Вокруг кричали, размахивая клетчатыми флагами и красными майками, кто-то успел откупорить шампанское. Я не успевала следить за всем, что происходит, продолжая хаотично перемещаться в поисках, за что зацепиться, и вдруг заметила что-то блестящее и гладкое, обтекаемое потоком людей с обеих сторон.

Никогда прежде я не видела настоящий гоночный болид так близко. И плевать, что он, вероятно, списанный с настоящих гонок и многократно ремонтированный. Но едва я успела насладиться его геометрически верными формами, стремительными линиями и вытянутым корпусом, как показался второй, и третий, и еще один – прижатые к земле, плоские, с большими колесами на упругих рессорах и абсолютно гладкими шинами, они напоминали внушительных насекомых, приготовившихся к прыжку.

Они заворожили меня, заставив замедлиться.

Люди обступали причудливые автомобили, а из открытых кабин вырастали мужские тела в шлемах, перчатках, сапогах и форме разной расцветки. Но наибольшая концентрация болельщиков наблюдалась в области красного болида под номером 85. Его пилот, кстати, вовсе не спешил показываться. В нетерпении я подошла ближе, насколько это было возможно.

Мне было жутко интересно, совпадет ли реальный Гектор с тем, кого я себе представляла. А потому я стояла, смотрела и ждала, испытывая желанное равенство с окружающими и щекочущее возбуждение, эпицентр которого находился у меня в диафрагме. Мне нужно было только взглянуть, одним глазком, и я бы ушла оттуда с чистой совестью. Это томительное волнение, когда находишься у границы неизведанного и вот-вот переступишь черту!

Наконец под всеобщее одобрение дверца кабины откинулась, и снаружи появилась длинная рука и очень длинная нога. Девушки завизжали, подпрыгивая на месте. Долговязая и гибкая, как ивовый прут, фигура, обтянутая красно-белой формой, встала на обе ноги и приветственно-робко подняла руку в серой перчатке до локтя. Публика впала в экстаз.

Из-за шлема с отражающей пластиной, радужно переливающейся в области глаз, я не видела его лица, но мне уже было смешно: как он вообще поместился в болиде? Это просто немыслимо. Куда он дел свои ноги? Каким иероглифом майя ему пришлось согнуться, чтобы не просто чувствовать себя комфортно, а сконцентрироваться для успешной езды? Этот нелепый рост никак не увязывался с моим представлением о самом прославленном гонщике Уотербери, местном звезданутом идоле.

Интересно, как часто он слышал, что со своими физическими данными выбрал не тот спорт?

Я засмеялась, но из-за шума меня никто не слышал, что позволило хихикать ровно до тех пор, пока Гектор не снял свой блестящий шлем. Когда он взял его в одну руку, а другой продолжил махать окружающим в знак приветствия, кивая со сдержанной улыбкой, я подавилась слюной, закашлялась и изумленно смолкла.

Вспышка. На миг все стало слепяще белым.

Трудно было поверить собственным глазам. Я ощутила, как онемели руки и ноги и как странно ими шевелить – будто под кожей у меня сильно газированная жидкость, которую намеренно взболтали и держат под давлением.

Гектор оказался совсем не таким, как я представляла. Внешний вид его, мягко говоря, уничтожил мои предположения и доверие собственной интуиции. Пораженная этим диссонансом, я наблюдала, как победителю пожимают руки в высоких перчатках, как его обступают девушки, стремясь любовно прикоснуться хотя бы к краю его формы, как обливают его душем из шампанского, а он неловко прикрывается рукой, и все смеются и радуются, словно на землю снизошел рай.

Только мне было не смешно. Почему-то в груди засаднило, будто я на большой скорости напоролась солнечным сплетением на ручку велосипедного руля. Со мной было подобное в детстве, я тогда долго не могла вдохнуть полной грудью. Будто кол забили в грудную клетку прямо между ребер. Сейчас такие же ощущения.

– Эй, Сара!

Я быстро обернулась. В кислотно-желтой облегающей форме, придерживая шлем под мышкой, ко мне приближался Билл Хартингтон, которого я едва узнала. Люди расступались, пропуская его и неловко похлопывая по плечу и спине.

– Ты все же пришла! Рад видеть. Постой, я сейчас.

Парень направился пожать руку своему главному сопернику. Пока их фотографировали вместе, я затерялась в толпе и в смешанных чувствах покинула Гранж Пул Драйв. Хватит с меня шоковой терапии, уже и так все системы организма сбоят.

Это что вообще сейчас было?

7. Покажи мне выход

– Ну что, ты была на гонках? Тебе понравилось там? Видела Гектора? Скажи, ведь красиво у нас на Гранж Пул Драйв? Ведь здорово, правда?

Эти и еще десятки разнообразных вопросов на одну и ту же тему градом сыпались на меня после посещения автодрома. Несколько дней молва о прошедших гонках не утихала – это событие сильно встряхнуло Уотербери, а мою жизнь и вовсе перевернуло вверх дном.

Всех до помутнения волновало то, что Билл Хартингтон едва не обошел местного любимца, который никогда не проигрывает. Конкуренция всегда приводила людей в восторг, давала пищу для обсуждений, споров и ожиданий.

Что касается меня, я отчаянно рефлексировала по поводу увиденного на стадионе и ни с кем не обсуждала свои переживания, хотя за пару дней их накопилось столько, что казалось, крышечку вот-вот сорвет. Стоило кому-либо напрямую обратиться ко мне с вопросом, и меня бросало в жар. Я лепетала нечто невразумительное, избегая прямых ответов, мои щеки пылали, а шея покрывалась алыми пятнами.

Все, что касалось Гектора, окружающие проговаривали с подозрительно лукавой интонацией, будто пытались подловить меня. Невыносимо было слышать это имя, а уж тем более говорить о его обладателе, иначе дрожащий голос и бегающие глаза действительно могли меня выдать.

Дабы пресечь на корню неприятный мне разговор, приходилось лгать всем, что я не видела Гектора, потому что покинула автодром сразу после финиша. И пусть меня трясло, когда я это произносила, и пусть язык не поворачивался выговорить «Гектор Соулрайд», вместо сакрального имени обращаясь лишь к номеру пилота, моему напускному безразличию поверили, ведь знакомые были обо мне хорошего мнения, а я им так бессовестно лгала!

Действовать иначе не представлялось возможным – паранойя, она же мой внутренний голос, подсказывала, что еще не время раскрывать карты. Я опасалась, что кто-то заметит мои истинные чувства, догадается о том, что я ощутила на Гранж Пул Драйв, когда восемьдесят пятый стянул с головы шлем. Лишь на короткое время мне удавалось забыть об этом.

Пробные гонки были событием, которое невозможно пропустить, поэтому сразу после них Гвен и Патрик сообщили, что ненадолго уедут в Ньютаун – гостить у родителей нового мужа. Ранее меня бы более чем устроил такой расклад, но не сейчас. Эти двое хоть немного меня отвлекали от удручающих размышлений, а теперь я буду предоставлена сама себе.

С кем мне ругаться, кого задевать? Как остаться наедине с чистым эфиром своего потока сознания? Выдержу ли я?

Заметив, что новость меня не обрадовала, Гвен решила, будто я не хочу с ней расставаться из-за внезапно разыгравшейся привязанности. А Патрик как обычно смотрел на меня с прищуром, наверняка полагая, что я снова притворяюсь, преследуя некие личные цели. Впрочем, чужие воздушные замки меня не особо интересовали – я-то знала истинную причину своего расстройства. Люди вправе верить в то, что они сами придумали. Разочарование – их ответственность. И меня это тоже касается.

Так я осталась хозяйкой дома, внезапно опустевшего. Отныне ни во время приема пищи, ни вечером перед сном меня ничто не отвлекало. Времени предаваться тяжелым раздумьям оказалось более чем достаточно. Эмоции, вызванные недавними воспоминаниями, переполняли меня настолько, что я начинала разговаривать со стенами и предметами, ощущая себя брошенной и подавленной.

Кажется, я начинала понимать, что́ они все имели в виду, когда неустанно твердили: Гектора лучше один раз увидеть – и тогда я сама все пойму. Действительно, при первом же взгляде все мои вопросы, раздражения и недоумения превратились в прах, который унесло сухим ветром перегретого автодрома. И дело тут не столько во внешности, сколько в некой совокупности всех важных черт, которые конструируют человека. Они сразу бросаются в глаза, когда видишь кого-то впервые.

Все, что я нафантазировала относительно Соулрайда, полагая, будто являюсь экспертом в человеческой психологии и лучше всех знаю людей и мир, оказалось так далеко от истины, что вводило в ступор. Казалось, я упускаю из вида нечто очень важное, и это не давало покоя. Испытывая потребность подробно обсудить с кем-нибудь этот вопрос, я в то же время понимала, что не сумею настолько довериться никому из окружения. Выразить заинтересованность в Гекторе означало открыть всем самую уязвимую сторону моей натуры.

Наконец эмоциональное потрясение ослабло, и я возблагодарила природу человеческого организма за то, что у любого чувства бывает начало и конец. В итоге всегда понимаешь, что надо двигаться дальше, просто делать что угодно, лишь бы не стоять на месте, не замирать в подвешенном состоянии. Что бы там тебя ни подвесило.

И я с удовольствием двигалась – в основном на велосипеде по Уотербери, доставляя еду и товары в первой половине дня. Безопасный и полезный транспорт с большими корзинами на руле и на багажнике, а также обязательным шлемом, любезно предоставила мне курьерская служба «Уотербери-Хилл» в первый же день моей работы. В какой-то степени я теперь тоже была гонщиком, и эта аналогия каждый раз вызывала легкую улыбку.

Гонять по городу на двух колесах мне понравилось еще сильнее, чем на двух ногах. Скорость добавляла остроты в передвижении между кварталами, которые оказались удивительно непохожи друг на друга. Жители Уотербери знали, что такое разнообразие. Крутя педали, я завороженно глазела по сторонам, наблюдая за тем, как вокруг меня струится энергия этого уютного городка. Такие разные люди, но все живут одинаково полной и насыщенной жизнью. В Солт-Лейк-Сити все было иначе.

Первое время я пользовалась навигатором в своем смартфоне, но за полторы недели езды успела не только выучить Уотербери вдоль и поперек, ведь городок в сущности был небольшим, но и подкачать ноги, поправить осанку. Регулярный спорт разогнал мой уснувший за лепкой метаболизм, я могла есть что захочу и не переживать по поводу набора веса.

Однако едва мои мысли улеглись, а душа пришла в равновесие с телом, меня ожидало новое потрясение.

Так как я нуждалась в деньгах и не слишком уставала от должности администратора, то решила забить доставкой все оставшееся свободное время, кроме воскресенья. А потому в субботу, когда в тату-салоне был сокращенный день, я сверхурочно бороздила Уотербери на железном коне. С утра и до глубокого вечера за приятную дополнительную плату.

В один из таких вечеров в «Уотербери-Хилл» поступил заказ доставить пять коробок пиццы для шумной вечеринки на Перл-Лейк-Роуд, и этот заказ поручили мне. Ничего не подозревая, я закрепила коробки в корзине и направилась по адресу. Отыскать нужный дом не составило труда, так как уже издали со стороны небольшого двухэтажного особнячка слышалась громкая музыка. Что ж, подобное со мной уже бывало.

Надеясь, что дверь мне откроют адекватные люди, я оставила велосипед и позвонила.

Никто мне не открыл. Это было нехорошо. Я начинала подозревать, что кто-то собирается испортить мой последний заказ на сегодня. Убедившись, что меня просто не услышат, даже если начать колотить ногой в дверь, я решила войти внутрь без приглашения.

В уши ударила волна громкой музыки вроде той, что включают в ночных клубах. Освещение было приглушенным, но я разобрала, что оказалась в прихожей, а основное движение людей происходит, должно быть, в зале. С дурным предчувствием я двинулась вперед, подумав мельком, что шлем я лучше снимать не буду. На всякий случай.

Уже не раз, приезжая по адресу, особенно ближе к ночи, я оказывалась на подобных тусовках. Главное в шуме и толкотне поскорее найти хозяина дома, забрать деньги и унести оттуда ноги, пока не вляпался в какое-нибудь дерьмо. Выпив, молодые люди обычно стремятся устраивать такое, что не придет ни на один трезвый ум. Да и не только молодые – друзья моего отца тоже ярко это продемонстрировали. При мысли о них меня передернуло.

Пробираясь через толпу, я задавала всем один и тот же вопрос, но не получала вразумительного ответа. Пары алкоголя навязчиво витали в воздухе, отчего у меня быстро заболела голова. Сознание мутилось, настроение портилось. Пришлось снять шлем, чтобы стало полегче, открыть себе больше доступа к воздуху.

– Сара! – крикнул кто-то, заставив меня подпрыгнуть на месте. – Да ладно! Это правда ты?

Голос казался смутно знаком, но из-за музыки я не могла уловить ни тембра, ни интонаций, а потому застыла и озиралась в поисках знакомого лица. Меня взяли за рукав и увели немного в сторону.

– Билл?

– Привет! Ты тоже приглашена? А я не в курсе.

– Ты знаешь, где хозяин дома?

– В смысле?

– Где мне найти хозяина дома?! – для убедительности и подняла связку с плоскими картонными коробками.

– Что это такое? – перекрикивая музыку и наклоняясь ко мне, спросил Билл. Он, кажется, только сейчас заметил, что я держу что-то объемное, и впал в недоумение, пытаясь расшифровать, что бы это значило.

– Это пицца. Вы ее заказывали.

– Ты привезла нам пиццу? Серьезно?

Видимо, «золотой мальчик» никогда не подрабатывал, и я этому не удивлена.

– Я должна ехать. Пожалуйста, найди хозяина дома.

– О… Джек, наверное, сейчас очень занят наверху с какой-то девчонкой… Нет проблем, я все оплачу. Поставь на стол.

Я послушалась, а Билл, даже не спросив цену, достал бумажник.

– Двадцать семь долларов, – уточнила я.

Билл отдал мне точную сумму и окинул странным взглядом.

– Так ты, выходит, работаешь?

– Да. И не только тут. Спасибо. Если замечаний к заказу нет, я пойду.

– Останься на чуть-чуть, давай поболтаем. Мы не виделись с самих гонок. Почему ты так быстро ушла? Я не успел тебе и пары слов сказать… ты ведь не сбежишь и в этот раз?

– Еще как сбегу, – ответила я и направилась к выходу, натягивая шлем обратно. Как бы я хотела, чтобы он защищал меня и ментально.

На уме у меня вертелось одно: не влезай в любое дерьмо, которое тебе тут предложат, не влезай, пожалеешь, уноси ноги. Но Билл не собирался сдаваться и последовал за мной. На нас никто не обращал внимания.

– Постой, ну хотя бы пару минут, Сара. Позволь представить тебя гостям, это не займет много времени.

– Какое им до меня дело? Я всего лишь доставщик пиццы.

– Но здесь сегодня собрались и другие гонщики помимо меня. Я думал, тебе это может быть интересно влиться в нашу компанию.

Услышав это, я замедлилась на секунду, но отбросила в сторону смелое предположение, от которого сердце в груди забилось быстрее.

– По-о-о-обереги-ись! – закричал кто-то пьяным голосом, и тут же мимо нас пронесся здоровенный парень с обнаженным торсом и двумя деревянными стульями в обеих руках. Кажется, он изображал быка на корриде, да с таким рвением, что пришлось экстренно отступить, чтобы нас не задело.

– Боже, Билл, просто покажи мне выход.

Страх, гулким эхом вернувшийся ко мне из недавнего прошлого, не утратил своей мощи. Захотелось забиться в угол, едва я осознала, как много вокруг меня нетрезвых парней крепкой комплекции. Я ни за что не хочу вновь пережить тот ужас неизбежности, который испытала, убегая от пьяных дружков отца с вывихнутой лодыжкой и чужой кровью на губах. Единственное, чего я хотела, это скорее выйти наружу, но ноги не слушались, а перед глазами плыло. Я понимала, что со мной, но не могла остановить паническую атаку.

Изумленный, Билл поддержал меня, когда я покачнулась, и начал о чем-то расспрашивать. Если бы не он, я бы повалилась на пол, как безвольный манекен. Перед глазами стояли лица тех мужчин в момент, когда они ворвались в мою комнату. Это омерзительное выражение мутной похоти, готовности к самому низкому поступку…

Вздрогнув, я пришла в себя и оказалась уже в другой части дома. Кто-то настойчиво звал меня сквозь непроницаемую пелену, встряхивая за плечи.

– Сара? Сара! Да что с тобой такое? У тебя демофобия?[4] Надо было предупредить. Держи.

Это был, конечно, Билл. Я подняла на него взгляд, полный недоумения и нарастающей злобы. Парень протягивал мне стакан воды, как будто это могло помочь.

– Ты зачем привел меня сюда? Мне нужно было на улицу!

Оттолкнув парня так, что он опрокинул на себя содержимое стакана, я отправилась самостоятельно искать выход, но нашла нечто более интересное.

На роскошном диване, увлеченный сразу двумя прелестницами, словно какой-то гребаный султан, восседал Гектор. Вальяжно раскинув руки и ноги, он позволял девушкам кормить и поить себя, улыбался, шутил, льнул то к одному, то ко второму юному телу, наслаждаясь их доступностью.

Девицы зазывающе изгибались, мурлыкая и подавая местному любимцу то виноград, то картошку фри, то бокал красного вина. Они выглядели так, будто появились на свет именно для того, чтобы всячески ублажать того самого Гектора Соулрайда. Это была основная функция их существования, и она приносила девушкам неподдельное счастье. Мимо дивана, на котором вот-вот должна была начаться оргия, прошел какой-то парень и сказал:

– У кого-то сегодня будет горячая ночка, да, Гектор?

Соулрайд расслабленно хохотнул, не собираясь отрицать услышанное, а во мне снова все засаднило, будто кожу до мяса изодрали на груди.

– Да что за чертова хрень со мной творится, – прошептала я сама себе и зашагала прочь, не привлекая внимания. Билл куда-то исчез.

Всю дорогу домой я боролась с болью в груди, которая мешала мне ехать, и сожалела о том, что вообще явилась на Перл-Лейк-Роуд этим вечером. Приходилось несколько раз останавливаться и катить велосипед рядом с собой, сгибаясь пополам. Отчего эта невыносимая боль? Что происходит? Как это остановить? Я больше так не могу…

Трудно придумать, что может быть хуже увиденного и услышанного мною в том особняке, полном развязной пьяной молодежи, привыкшей сорить деньгами и вступать в беспорядочные половые связи. Даже после горячего душа меня не покидало ощущение, будто я по собственной воле извалялась в зловонных помоях.

Негромко включив Alice In Chains – «Would», я легла на пол и задумалась, отчего в моей жизни в последнее время стало так много неприятного. Ведь, если быть честной с самой собой, куда ни глянь, везде все идет вкривь и вкось: чего ни запланируй, на что ни понадейся, а выйдет в итоге вообще не то, чего хотелось бы. И мелкие успехи не перекрывают глобальную картину.

Может, дело во мне? Но что с собой сделать, чтобы жизнь изменилась в лучшую сторону? Сейчас мне кажется, что я предпринимаю для этого все возможное, совершаю правильные шаги к лучшей жизни и независимости, но ведь результата нет, и это начинает беспокоить.

Если ты меняешься, то и мир для тебя изменится. Чаши весов обязаны уравновеситься, это закон Вселенной. Может, через несколько лет я и посмеюсь над всей этой ситуацией, удивившись, как можно было страдать из-за таких пустяков, как чье-то невнимание, временные финансовые трудности или семейные неурядицы, но сейчас мне очень и очень безрадостно. Ведь за каждым таким «пустяком» на самом деле затаилась проблема куда более серьезная.

Во сне мне явился Гектор. Не тот, который был в реальности, а тот, которого я хотела бы знать. Мне приснилось, что я снова на Гранж Пул Драйв: с неподдельным трепетом наблюдаю, как победитель показывается из своего болида, снимает шлем и улыбается окружившим его людям, в том числе и мне. Кивая, он отвечает на рукопожатия и произносит слова благодарности, позволяя пожирать глазами себя и свое великолепие.

Мы едины и счастливы в этом – для нас это высшая степень причастности к своему божеству.

Долговязый, рыжий на открытом солнце и шатен в тени, с неопрятной щетиной и беспорядочными, мокрыми от пота волосами, этот мужчина в красной форме с белым номером 85 напоминает рысь. Блестящие веселые глаза зеленовато-серого оттенка утопают в не слишком глубоких, но все же многочисленных морщинах, выдающих его возраст, одинаково далекий от юности и зрелости. Он улыбается широкой улыбкой-оскалом, при которой видны почти все зубы, крупные и белые, как у животного. Пугающее зрелище, пусть это и не клыки. Люди так не улыбаются. Это просто неестественно. Но в то же время влечет.

Как жаль, что сны не могут длиться вечно. Утром я обнаружила себя на полу и зареклась когда-либо еще затевать ночные философские размышления под медитативную музыку. Затекшие спина и шея болели невыносимо – приходилось передвигаться по дому, слегка согнувшись.

К моему удивлению, этот яркий, насыщенный эмоциями сон достаточно быстро выветрился из памяти, не оставив и следа эйфории, которую я испытывала в процессе. Хотя, с другой стороны, это закономерно. Все самое приятное забывается первым. Зато в голове достаточно места, чтобы бережно хранить самое мерзкое, злое и мрачное, что с нами случалось.

Десятки лет люди помнят, как их вырвало на уроке в школе или как машина сбила их ребенка, ни с того ни с сего вспоминая об этом перед сном или в разгар рабочего дня. Чтобы воскресить дурное, даже ассоциации не нужны. Зато надо как следует напрячься, чтобы вспомнить хорошее.

За завтраком я слушала Yes – «Changes», что помогло меня расшевелить. В конечном итоге устаешь мыслить негативно, да и невозможно оставаться в пессимистичном настроении вечно. У меня, по крайней мере, не получалось, хотя впасть в апатию не составляло труда. Я все еще мысленно возвращалась ко вчерашнему вечеру, но теперь старалась извлечь оттуда какие-нибудь позитивные стороны.

А младший Хартингтон оказался не таким уж плохим парнем, каким его считает весь Уотербери. Особенно на фоне соперника – тщеславного любителя женского внимания и, очевидно, завсегдатая шумных вечеринок. В общем-то, если мы еще раз встретимся с Биллом, я готова дать ему шанс, но только на дружбу. Никого не стоит подпускать слишком близко.

8. Болеешь за желтого?

– Хэй, наперегонки?

Повернув голову, я увидела кабриолет Хартингтона. Водитель лучезарно улыбался, поправляя широкие солнечные очки. В салоне у него приглушенно играла музыка, но я без проблем узнала исполнителя. Survivor со своей знаменитой «Eye Of The Tiger».

Слушает старье? Мы точно поладим.

– Не мне с тобой гоняться, – с улыбкой отозвалась я, намекая на Гектора.

Вместе с другими водителями я стояла на светофоре, ожидая зеленого. Двухколесный транспорт в Уотербери передвигался исключительно по проезжей части за неимением специально оборудованных дорожек. Здесь тебе не Нью-Йорк, другой уровень цивилизации. Хотя меня все устраивало.

– Учти, сейчас тебе не удастся от меня сбежать. Я обгоню велосипед, и это точно.

– Не стану спорить с очевидным.

– Куда едешь?

– Следуй за мной, если хочешь узнать.

Загорелся зеленый, и я рванула с места не оглядываясь. Был обед, и я как раз направлялась в забегаловку на Истон-авеню. У меня было замечательное настроение, которое к тому же дополнялось хорошей погодой. Теплые солнечные деньки в Уотербери никогда не заставят возненавидеть солнце и зной. Даже если температура повысится, прохладный ветер уравновесит погодные условия.

– Ты что, будешь обедать здесь? – подчеркивая последнее слово, скривился Билл, притормозив у дешевой закусочной, где я «парковала» транспорт.

Сам он не спешил покидать роскошный автомобиль, в недоумении глядя на меня и ожидая ответа. На что надеялся? Будто я могла сказать: да нет же, все это просто шутка! Черт возьми, и этот сноб начинал мне нравиться? Его брезгливость вызвала раздражение.

– Не все мы тут из богатых семей, Билли, – шутливо напомнила я, клацнув противоугонным замком велосипеда.

– Я вовсе не это имел в виду. Подожди. Да постой же. – Он наконец вышел из авто, хлопнул дверцей и сделал пару шагов в мою сторону, затем неуверенно покосился на ярко-желтую вывеску у меня над головой, будто оттуда свисала анаконда. – Вон там, чуть дальше и напротив, есть хороший ресторанчик… Мы с ребятами часто туда заходим.

– Значит, нам с тобой не по пути, – стараясь не выказывать обиды, резюмировала я и не стала больше тратить на него время.

Усевшись за компактный столик у панорамного окна, я заказала как обычно. Здесь ко мне уже привыкли, а потому принесли все быстро. Я не знаю, почему мне так нравилось в этой забегаловке. Она располагалась далеко от дома, далеко от обоих мест работы, но я все равно упорно приезжала именно сюда.

Дешевая еда, средняя по вкусу, грязноватые полы и окна, узкие сиденья, обтянутые бордовым микровельветом не первой свежести, неудобные столики на одной толстой ножке, будто припаянные к полу. Старый приемник потрескивает в ритме Tame Impala – «Elephant». Именно в таком месте Тарантино снял бы длинный экзистенциальный диалог двух бандитов перед ограблением. И был бы, как всегда, гениален в наделении смыслами бессмысленного. Может, поэтому меня сюда и тянуло.

Едва мне принесли заказ, звякнули колокольчики над входной дверью, а вошедший в нерешительности замер на пороге, пошаркивая ногами по коврику. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто там. Спустя несколько мгновений Билл с осторожностью опустился напротив меня, затравленно оглядываясь. Ему было дискомфортно, и все же он пошел за мной. Но, увы, я не могла оценить этот подвиг – мне было так противно наблюдать его брезгливое поведение, что недовольство перерастало в смех.

– Ну и зачем? – вяло поинтересовалась я.

– Ты часто здесь… бываешь?

– Почти каждый день.

– И как тут кормят?

– Ну-у… тараканы в супе довольно свежие, – непринужденно ответила я и посмотрела ему в глаза, отправляя ложку бульона в рот. Жаль, там не оказалось чего-то, что я могла бы разгрызть, делая вид, что жую насекомое. Интересно, его бы вырвало? Только не в мою тарелку!

Хартингтон слегка побледнел и попытался улыбнуться, растянув пухлые губы в нелепой гримасе. Я засмеялась, подавилась супом и тут же зашлась кашлем, отчего лицо мое покраснело, глаза заслезились, язык вывалился, а из носа потек бульон. Волосы липли к мокрому от пота и слез лицу. Я схватилась за салфетки, мечтая лишь восстановить дыхание.

– Ты как? – Билл обеспокоенно привстал, вроде бы и желая помочь, но не зная, чем именно.

– У-у-у, – отдышалась я, прочистив горло и болезненно сглатывая. – Больше никогда не буду шутить. С тобой.

– Так что тогда случилось? Я имею в виду, когда ты привезла нам пиццу.

– А что случилось?

– Тебе стало плохо, ты была… не в себе. Потом облила меня водой и ушла. Я просто хотел помочь. Если ты что-то там подумала на счет моих намерений, то ошиблась.

– А. Не бери в голову. Либо привыкай, – я проглотила хлеб и добавила: – к странностям. Если хочешь дальше со мной общаться, конечно.

А кто не хотел бы после только что увиденного? Ладно, шучу. Сцена была не из самых приятных, но Билли почему-то все еще сидит напротив.

– Мы могли бы пойти в тот ресторан. Я хотел угостить тебя.

– Я не собираюсь питаться за чужой счет. Если ты голоден, можешь пойти туда и пообедать с друзьями. Я тебя не держу. Обижаться не буду.

– Но почему именно здесь?

– Мне тут нравится. Самобытно. И вообще, дай мне хоть прожевать. Допрос настоящий.

– Извини.

Взгляд Билла, направленный мне за спину, внезапно стал испуганным, как у косули, которая услышала треск веток. Подал голос потревоженный колокольчик на входе, задорные мужские голоса и смех вынудили Билла выпрямить спину, напрочь забыв обо мне. Судя по звуку, посетители двигались в нашу сторону, потому я не стала оборачиваться, а продолжила есть. Все равно сейчас все увижу. Хлеба и зрелищ!

– Эй, желтый, какого черта ты здесь делаешь? Мы тут мимо ехали пообедать, я смотрю, твоя тачка красуется у помойки. Ну мы и остановились тебя найти. С каких это пор ты жрешь отбросы, а?

Трое молодых мужчин засмеялись, приблизившись к нашему столику. Они вели себя развязно, словно выпускники старшей школы, говорили громко и обращались исключительно к Биллу, словно меня вообще не существовало в их измерении. Хартингтон пытался отшучиваться, но в ответ получал еще больше подначек.

Я не вслушивалась в их диалог и не поворачивала головы, чтобы разглядеть прибывших. Мне претило смотреть на кого-то снизу вверх, кто бы там ни был. Боковым зрением я видела три пары ног в темных джинсах, ремни и легкие куртки. Аппетит пропал окончательно. Отложив ложку, я уныло косилась в окно и ждала, когда уже дружки Билла уговорят его уехать с ними и оставят меня в покое.

– Гектор! – удивленно хохотнул кто-то из них. – Ты что, отравиться хочешь? А чемпионат кто за тебя выиграет?

– Кто угодно, но точно не ты, можешь не беспокоиться, – весело отозвался грубоватый мужской голос, которого я не слышала прежде.

В груди похолодело, и та самая саднящая боль вновь дала о себе знать. Не дыша, я медленно обернулась и увидела, что у кассы расплачивается восемьдесят пятый, не обращая внимания на колкости товарищей. Звук ненадолго пропал для меня, а в конечностях снова разлилась газировка, покалывая кожу изнутри.

На Гекторе были самые обычные синие джинсы, белая футболка и бежевая кожаная ветровка. В руках он держал гамбургер, обернутый салфеткой, и широким оскалом улыбался официантке, флиртуя с ней. Я так же медленно развернулась обратно, чтобы ни в коем случае не встретиться с ним глазами. Господи, пожалуйста, если ты есть, пусть он не подходит сюда!

– Оглянуться не успеешь, он уже опять что-то покупает, бездонный обжора, – засмеялся один из мужчин, когда Гектор вернулся к ним. – Нет, и ты туда же. Ты действительно будешь это есть?

– Почему бы нет, если я голоден. Вы сами решили сюда заехать по пути на обед. Миритесь с последствиями.

– Но это же помои!

– Пахнет вкусно. А внутри все равно переварится.

Я больше не могла вынести этой клоунады, в которую втянул меня Билл. Будь он проклят, зачем он только повстречался мне на пути!

Сам Гектор Соулрайд на расстоянии вытянутой от меня руки спокойно пережевывал бургер. Будто ничего необычного не происходило! Я ощущала его присутствие каждое микромгновение, как будто сканировала все молекулы его тела неким внутренним радаром. Меня трясло от осознания, что он так непринужденно находится рядом, в то время как я боюсь оторвать взгляд от поверхности стола и ощущаю себя меньше, чем пустым местом.

Под аккомпанемент «Wicked Game» в исполнении Chris Isaak я кое-как поднялась, покачнулась на ватных ногах и двинула к выходу. Когда Билл окликнул меня, я ускорила шаг. Чем дальше отходила от них, тем легче мне становилось. Руки и ноги наконец стали послушными, пощипывание прошло, в голове прояснялось, боль в груди утихала.

Непосредственная близость Гектора, казалось, возмущала каждую клетку моего организма, и оно бунтовало, требуя, чтобы я немедленно покинула опасную зону. Это было похоже на системный сбой или магнитную бурю.

На свежем воздухе мне ожидаемо полегчало. Понимая, что если сяду на велосипед, то сразу повалюсь набок, я не стала искушать судьбу и покатила его рядом. Сердце возвращалось в прежний ритм, во рту было сухо, будто забито порошком цемента. За спиной раздавались мужские голоса. Видимо, пилоты и их друзья вышли из забегаловки, чтобы отправиться в более приличное место и не позориться.

Неудивительно, что никто из них в упор меня не замечал, стоя буквально надо мной. Наоборот, это кажется логичным. Все же они птицы иного полета, и говорить с теми, кто посещает подобные «помойки», им не пристало. Но Гектор без промедлений купил там бургер, пока остальные трепали языками. Что бы это могло значить? Заметил ли он меня и мою заторможенность? Его сегодняшнее поведение не вязалось с тем, что я уже знала о нем, а потому снова вызывало диссонанс.

Вернувшись домой в тот день, я заново прокрутила в памяти ситуацию. И поняла, что, не будь там Гектора, я бы в самом начале поднялась и облила супом того, кто нагло назвал мою еду отбросами (а меня саму, видимо, помойным енотом). Присутствие Соулрайда сдерживало меня, подменяло обыденные реакции на оцепенение.

Из Ньютауна вернулись Патрик и Гвен. Они застали меня в отвратительном настроении, которое, пришлось их убеждать, вызвано не их возвращением. По правде говоря, я даже немного скучала по ним, однако ни за что бы себе в этом не призналась. На следующий день они созвонились с Хартингтонами и, как я поняла, пригласили их в гости. Я сразу заявила, что в это время меня не будет дома, так что можно не переживать по поводу спонтанных конфликтов, которые я так люблю устраивать.

– Знаешь, было бы очень неплохо, если бы ты осталась, – ошарашила меня Гвен.

– Это еще зачем?

– Билл приедет с ними, он очень хочет с тобой пообщаться.

– Рада за него. А чего хочу я, никого не волнует?

Разумеется, подобная перспектива меня не устраивала. Но либо я не рассчитала времени, либо Хартингтоны явились раньше назначенного срока, когда я вернулась с работы вечером следующего дня, в гостиной меня уже поджидало собрание.

– Твою мать, – застыв на пороге, только и сказала я.

Они что, специально?

Билл выглядел взволнованным. У всех остальных были столь красноречивые лица, что закрадывалось впечатление, будто меня уже выдали замуж без моего ведома и даже присутствия. Я даже поискала глазами контракт у кого-нибудь в руках, а потом, не дожидаясь, пока кто-то из них произнесет очередную нелепость, вышла из дома спиной вперед и закрыла за собой дверь, оставив всех в недоумении.

Младший Хартингтон, однако, быстро меня нагнал и не дал дослушать такую мрачную и манящую «The Preacher» от Jamie N Commons. Я брела куда глаза глядят, а он не отставал, потому создавалось ощущение, будто мы гуляем вместе. В общем-то, он многого от меня не хотел. Извинился за то, как неловко все получилось в кафе, за приятелей, которые сочли меня пустым местом, за себя, что не познакомил нас и не приструнил их. Короче, он сам понимал свои огрехи, причем отчетливо.

– Еще не хватало мне знакомиться с такими ублюдками, – ядовито бросила я, и парень понял, что ситуация задела меня гораздо сильнее, чем он себе представлял.

Не меняя виноватого выражения лица, он вновь зашелся в извинениях и оправданиях, пока я не прервала его.

– Слушай, Билл. Чего ты ко мне прицепился? Иди уже домой.

– Сара, брось. Желание дружить с тобой сильнее, чем что-либо другое. Я не виноват, что они проезжали мимо в неподходящий момент. И не хочу, чтобы из-за них наши отношения испортились.

Вообще-то он был прав, но все же меня коробило сказанное ими тогда – и ничего не сказанное им в ответ самим Биллом.

– Ладно. Я тебя услышала. Только отвяжись, окей?

– Окей. И еще, знаешь, через два дня начинаются тренировки перед большим чемпионатом имени Дарта Хауэлла, он был одним из основателей Гранж Пул Драйв в середине шестидесятых[5]. Вложился в постройку трассы, первый начал закупать списанные болиды, из-за границы в том числе. Заложенный им фундамент неоценим, а традиции соблюдаются до сих пор. Если тебе это интересно, можешь приходить на автодром и наблюдать, как это все происходит. Я мог бы устроить тебе экскурсию…

– И что, все гонщики приводят девушек на такие экскурсии? Боюсь, в таком случае мне там не протолкнуться.

– Мало кто на самом деле. Фанатки не особо интересуются самим процессом, для них гонки – всего лишь собрание красивых парней на быстрых машинах. Статус. Они знакомятся с пилотами, чтобы быть в центре внимания и подпитываться их славой. Но ты не такая, я это точно знаю. Будь ты такой же, ни за что бы не осадила моих родителей и не была бы груба со мной. Не сбежала бы с пробного заезда, когда я попросил тебя остаться, не упустила бы случая познакомиться с другими гонщиками на вечеринке. Меня именно это в тебе и привлекает, Сара. Поэтому приходи и ни о чем не беспокойся.

Польщенная оказанной честью, я сказала, что, возможно, как-нибудь и приду, и попросила Билла проводить меня домой, ощутив внезапный упадок сил. Проигнорировав старших Хартингтонов, все еще гостящих у нас, я отправилась в свою комнату и включила один из первых альбомов Black Sabbath. Под хриплые завывания Оззи Осборна задумалась над полученным предложением.

Не оставляла уверенность, что я ступаю на путь, который вскоре меня погубит. Стоит ли прельщаться теми возможностями, что подкидывает судьба? Стоит ли мнить себя той, на чью долю выпадет чудо? Увы, ничего волшебного со мной не произойдет. Даже добившись своего и снова увидев Гектора, к чему подталкивают обстоятельства, я вряд ли привлеку его внимание. Мы с ним из разных миров, между которыми пропасть.

Раз за разом ища встречи с ним, я буду лишь унижать и мучить себя, мечтая о мимолетном взгляде, будоражащем кровь. Глупо в моем положении надеяться на интерес к себе, особенно после того, что случилось в забегаловке. Не стоит намеренно втаптывать в грязь свою гордость, если уже сейчас известно, что мне не добиться взаимности от человека, постоянно окруженного слепым обожанием и славой.

Я просто одна из многих. Ею и останусь.

Доводы рассудка почти убедили меня, но безумное желание еще раз испытать судьбу взяло верх. Не в силах противостоять стремлению сердца, я решила, что дам себе еще один шанс, позволив показаться там, где бывает Соулрайд. Слепые надежды, что в этот раз я точно привлеку его внимание, затмили разум. Трудно было думать о чем-то еще.

Черт возьми, мне это позарез нужно. Я себя не узнаю.

Выжидая удачного момента, я знала, что уничтожу шанс на успех, если потороплюсь. Так устроена жизнь: если хочешь, чтобы случайность была на твоей стороне, не нужно спешить. Ничего в этом мире не делается быстро, нужно время и терпение, чтобы насытить мироздание мыслями о желаемом. И ожидать сигнала к действию.

Некоторое время спустя мне подали столь ожидаемый знак: в разгар рабочего дня поступил заказ, доставить который нужно было на Дирвуд-Лейн. Этот заказ достался мне, и, сверившись с картой, я убедилась, что это неподалеку от Гранж Пул Драйв, где сейчас могут проходить тренировки.

Еще никогда я с таким остервенением не крутила педали. Встречный ветер обдувал мое разгоряченное, но счастливое лицо, пока мимо проносились дома, улицы, кварталы… Прибыв по адресу, я быстрее обычного отдала пакеты с едой, приняла оплату и помчалась вверх по Бакс-Хилл-Роуд, с трепетом вспоминая, как шла тут в первый раз, прислушиваясь к ревущим неподалеку двигателями диковинных машин, напоминающих насекомых.

Тот же шум я услышала и сейчас, что прибавило мне энергии. Значит, в настоящий момент гонщики тренируются, и пока все совпадает, а это хороший знак. На входе не было никакой охраны, и я решила, что билеты на Гранж Пул Драйв требуют только во время соревнований, а в обычный день проход свободен, что было бы логично. В любом случае надо пользоваться моментом.

Подхватив велосипед обеими руками, я беспрепятственно поднялась по ступеням и оказалась на огромном стадионе под покрывалом ярко-синего неба. Непривычно было видеть такое запустение на Гранж Пул Драйв, но я обратила взгляд на трек и стала пробираться к первому ряду, чтобы сесть неподалеку от пит-уолл.

В запасе у меня было не так много времени: если останусь на автодроме дольше, чем на полчаса, мне придется изобрести телепорт, чтобы не потерять работу. Ворота, ведущие на трек, были открыты, и вид проносящихся время от времени болидов на расстоянии вытянутой руки приводил меня в восторг. В одном из боксов, где производятся пит-стопы, показались два механика в спецодежде. Внезапно один из них заметил меня и направился в мою сторону. Я приготовилась отражать атаку, но вид у мужчины был добродушный.

– Ждешь кого-то?

– Э-э, да. Билл Хартингтон позвал меня сюда. Сказал, я могу прийти и посмотреть.

– Шестьдесят третьего сегодня нет.

– Правда?

– Он не пришел на тренировку, но, может, завтра будет.

– Тогда я… я просто посижу здесь. Ладно? Передохну и поеду.

– Нет проблем, только не высовывайся на трек, идет? Надеюсь, ты не сумасшедшая фанатка? Не хватало мне тут мясного фейерверка среди бела дня. Потом до самого чемпионата полотно не отмоем.

Не дожидаясь моего ответа, он уже начал уходить, затем на мгновение обернулся и добавил:

– И сядь повыше, хотя бы на шестой ряд. Мало ли, что в тебя отлетит.

Я молча послушалась его совета и стала ждать, поглядывая на наручные часы. Время утекало даже быстрее, чем болиды проносились мимо пит-лейн. Еще немного, и мне придется уйти отсюда с пустыми руками. Но мои ожидания не были напрасны. Ведь я получила знак, и счастливая случайность обязана была обрушиться на мою голову. Полностью к этому готовую, надо сказать.

Четверть часа спустя, повинуясь беспристрастной воле рока, благодаря которой я сегодня оказалась здесь, у боксов замедлился автомобиль с номером 85. Истома сковала мое тело, и я пообещала себе, что, как бы ни было тяжело и страшно, я не отведу глаз. Даже если он взглянет прямо на меня, не дрогну.

Как же глупа я была, разбрасываясь такими обещаниями.

Гонщик в бело-красной форме и плотно сидящем шлеме вылез из кабины и оставил болид двум механикам, предварительно сообщив им нечто, чего я не могла расслышать. Долговязая фигура направилась к месту отдыха гонщиков. Гектор достал из спортивной сумки бутылку воды аквамаринового цвета и лишь тогда заметил на трибунах одинокого наблюдателя.

Я дрожала нутром, изо всех сил справляясь с желанием отвернуться, сбежать отсюда, уехать из города навсегда. Но оцепенение, парализовавшее меня, и так не позволяло шевельнуться. Восемьдесят пятый стоял максимум в пяти ярдах и смотрел прямо на меня – я видела его прищуренный взгляд через прорезь, обычно закрытую отражающей пластиной.

Быть центром его внимания оказалось неожиданной пыткой.

Не без усилий стянув с головы шлем, от которого волосы стали мокрыми и темными, Гектор жадно прильнул к горлышку, продолжая коситься в мою сторону. Осушив бутылку за пару жадных глотков, он положил ее обратно. За его спиной вихрем пронесся сорок третий болид, протяжно взвизгнув, и Гектор машинально обернулся, а я испугалась, что сейчас еще один пилот устроит себе перерыв и нарушит то, к чему я так долго стремилась.

Соулрайд не подавал никаких признаков, что узнал меня, и я не могла сказать, что в его взгляде читалось любопытство. Так скорее смотрят на дорожный знак, которого еще вчера не было на пути, в попытке понять, откуда он здесь взялся, а главное – зачем.

Привыкнув к новым ощущениям, я поняла, что уже могу шевелиться. Внезапно Гектор улыбнулся – так открыто и приветливо, что по мне прокатилась новая волна эйфории, приподнимая волосы на теле. Гонщик сделал шаг в мою сторону и уже собирался заговорить со мной. Тогда я решила: пора. Резко поднялась и направилась к выходу, уверенно держа велосипед. Посмотри, какая я сильная! Ты так со своим болидом не сможешь.

В тот момент я готова была отдать все, чтобы увидеть, каким растерянным стало его лицо, заросшее рыжей щетиной, но не повернулась. И откуда у меня столько выдержки? Если играешь по-крупному, должен уметь блефовать. Все или ничего.

– Постой-ка, – требовательно позвали за спиной.

Я обернулась не сразу – первые несколько секунд на моем лице бушевало слишком много эмоций, которые ему не стоит видеть. Для него я должна оставаться бесстрастной.

Мой взгляд, направленный на Соулрайда сверху вниз, слегка надменно спрашивал, что ему от меня потребовалось. Я ощущала превосходство, стоя над ним, и мысленно поблагодарила механика, отправившего меня с первого ряда на шестой. Позиция давала ментальное преимущество, из-за чего мне вспомнился момент из «Звездных войн», когда Оби-Ван говорит, что битва окончена, потому что стоит выше противника. Вот бы и в жизни всегда работало правило «господствующей высоты» джедаев.

– Так это ты болеешь за желтого? – ухмыльнулся восемьдесят пятый, и голос его полнился столь пленительной для меня интонацией уязвленного любителя славы.

В недоумении я склонила голову, не сразу сообразив, что он имеет в виду цвет формы.

– За желтого?

– Ты ведь подружка Хартингтона.

Гектор стал медленно подниматься. Видимо, его не устраивало вести разговор, находясь со мной на разных уровнях. Словно уж, ползущий вверх по ступеням, он деликатно сокращал дистанцию, шаг за шагом, плавно, чтобы не спугнуть жертву. Я твердо стояла на месте и, надеюсь, производила впечатление бесстрашного мангуста.

– Мы с ним знакомы, – холодно отозвалась я.

Между нами установился слишком тесный зрительный контакт. Мы не отрывались от глаз друг друга, но смотрели с таким разным выражением. В висках шумела кровь. Паника нарастала, но я не подавала вида. К слову, я вовсе не ощущала себя хозяйкой ситуации, хоть и стремилась казаться таковой.

– Но ты пришла сюда к нему, – вторая ступенька, третья.

– Будь я его подружкой, знала бы, что сегодня его на тренировке нет.

– Логично, – четвертая, пятая. – Тогда… что ты делаешь здесь?

Гонщик в красном остановился почти вплотную, подавляя меня внушительным ростом. Впервые я видела Гектора так близко, что пришлось немного отступить, чтобы банально не потерять самообладание.

– Разве это запрещено?

– Наоборот. Но на фанатку ты не очень смахиваешь.

Я промолчала, глядя на него исподлобья, и Гектор оскалился той самой неестественно широкой улыбкой, гипнотизируя меня зеленоватыми радужками и расширенными зрачками. Рыжие волосы и щетина отливали медью на солнце. Лицо гонщика казалось старее, когда он так улыбался, но это не лишало его зловещего магнетизма.

– Гектор! Эй! Иди сюда, ну сколько можно трепаться? – раздраженно прокричал один из механиков, высунувшись из бокса, и добавил еще несколько терминов, значения которых я не знала.

Соулрайд быстро спустился к пит-лейн, мгновенно позабыв и обо мне, и о вопросах, оставленных без ответа. Я тоже сделала вид, будто ничего особенного не произошло, но внутри меня разрывало на части. Этот всеобщий любимец – тот еще наглец. Но ничего, я еще поставлю его на место. Осталось придумать, как это провернуть.

9. Я просто человек

– Слышал, Дуглас? Эй, брось уже свои клоунские штуки и иди сюда.

– Я жонглирую, – спокойно отозвался парень, не удостоив Эвелин взглядом.

– Сара говорит, что видела Гектора.

Это возымело свой эффект, и Дуглас, потеряв равновесие, уронил шарики – те покатились по полу. Принявшись собирать их, он жадно спросил:

– И как он тебе?

– Мягко говоря, не произвел впечатления.

Мой ответ заставил ребят в недоумении переглянуться. Должно быть, они не понимали, как я могу с таким безразличием отзываться об их горячо любимом кумире.

– Мы точно говорим об одном и том же человеке? – уточнил Дуглас.

– Думаю, да. Гонщик под номером 85, красно-белая форма, высокий и рыжий.

– Да, это он. Странно. Так в чем дело? Весь Уотербери обожает Гектора, а тебе он пришелся не по вкусу. Что же бедняга сделал не так?

– Беднягой его можно назвать с большой натяжкой, – со скучающим видом отозвалась я. – Как можно считать беднягой того, кто окружен любовью и вниманием целого города, у кого множество друзей, фанатов, девушек, в конце концов? Свободное время он проводит на вечеринках, где алкоголь льется рекой, и без зазрения совести пользуется своим положением в корыстных целях.

– О чем это ты говоришь? – наконец-то в тоне приятеля послышалась дрожь, как от подкатившего дурного предчувствия.

– Да видела я, как он и его братия развлекаются в особняке на Перл-Лейк-Роуд. Мерзкое зрелище.

– Как ты там оказалась?

– Доставляла заказ.

– Вот это совпадение! И что, там были и другие гонщики?

– Конечно. Хартингтон, например. Просил меня остаться, но я отказалась.

– Почему? Это же нереально крутой шанс познакомиться со всеми! Я так тебе завидую!

– Я устала и хотела домой. К тому же мне там не понравилось. Все были пьяные и вели себя так, будто собираются устроить оргию. А Гектор вообще…

– Что? Что он такого сделал?

Судя по лицам, ребята были не на шутку испуганы. Я понимаю, чего они боялись. Что их любимый кумир окажется не золотым, а позолоченным. Это разрушит их картину мира и ценности. Надеюсь, они простят мне жестокость и холод, с которыми я пересказывала увиденное. Но это должен был кто-то однажды сказать. Пора бы развенчать культ личности Гектора Соулрайда в Нью-Хэйвене. Это всем пойдет на пользу, и ему в первую очередь. Пустим кровь местному божку, а пастве уберем шоры.

– Развалился на диване сразу с двумя девицами, они его с рук кормили, трогали везде и глазами раздевали… – Меня передернуло, стоило воскресить в воображении эту картину, разумеется, чуть приукрашенную мной сейчас.

– Кто бы на его месте не пользовался славой, чтобы проводить время с девушками, которые сами не против? – удивился Мэтт. – Тем более он не состоит в серьезных отношениях, никому не изменяет. Для мужчины в расцвете лет такое поведение вполне нормально, к тому же… Куда ему деться от славы? Мы сами выбрали окружить его ею, потому что он нравится нам и этого заслуживает. Как только он пришел в гонки, все быстро поняли, что он более чем талантливый пилот, веселый человек, приветливый, простой в общении, харизматичный. В нем нет какой-то звездности или зазнайства, как в том же Хартингтоне, поэтому его популярность и взлетела до небес.

– Даже не обладай он той известностью и славой, что сейчас есть, – добавила Эвелин, – разве на него бы не вешались девчонки? Он до мурашек привлекательный. Эта фигура, огонь в глазах, высокий лоб… Будь он моим хотя бы на час, я бы…

– Привлекательный? – переспросила я. – Да вроде ничего особенного.

– Боже, да ты точно с другой планеты, Сара. – Девушка раздраженно закатила глаза.

– Просто не в моем вкусе, – улыбалась я, злорадствуя где-то в глубине души. – Знаете, если мне придется не по душе чье-то нутро, никакая внешность этого не исправит. Так я устроена. Ничего не поделать.

– Да ты его плохо знаешь.

Кажется, на меня махнули рукой в прямом и переносном смысле, но я еще не закончила.

– А вы? Вы знаете его хорошо? Я имею в виду, как человека. Разве вы общались с ним лично?

– Мы часто бывали на гонках, а ты – всего раз. Мы становились свидетелями ситуаций, где Гектор проявил себя как достойный уважения человек. Прошу тебя, Сара, – Эвелин почти взмолилась, – только не делай поспешных выводов. Хотя бы трижды побывай на Гранж Пул Драйв, прежде чем отзываться о Гекторе плохо. Ты убедишься, что ошибалась.

– Может, вы и правы. – Я дружелюбно пожала плечами, прекращая спор, который, кажется, могла продолжать еще долго. На этом все возвратились к работе со слегка упавшим настроением, за что меня, признаюсь, мучила совесть.

Естественно, я была не до конца честна с друзьями, хотя они и заслуживали моей честности, вне всяких сомнений. Я делилась лишь частью той правды, которой обладала. Стоило кому-то завести разговор о гонках, я с притворным разочарованием рассказывала, что местная звезда меня не впечатлила, что, исходя из услышанного ранее, я надеялась увидеть нечто большее. Реальность оказалось иной, подсунув более… скромную версию, и я осталась с неприятным осадком, когда мои ожидания превзошли действительность.

У жителей Уотербери мои слова вызывали недоумение, тревогу и жгучее желание доказать, что я ошибаюсь. Я слушала их, но в итоге так и не отказывалась от своего мнения, разбрасывая семена удивления и волнения. Плодородная почва принимала их, зарождая молву, передающуюся из уст в уста. Согласно моему плану, она должна дойти до самого Гектора.

Это был единственный способ контроля над ситуацией, доступный в моем незавидном положении. Я придерживалась стратегии, к которой прибегала всякий раз, когда мечтала добиться недостижимого: подключала множество других людей, из которых создавала нечто вроде сети для манипуляций и введения дезинформации.

На самом деле Соулрайд так сильно меня заинтересовал, что я готова была на что угодно, лишь бы заставить его заметить себя. Множество смелых, амбициозных идей и фантазий одолевали меня, стремясь к скорейшему осуществлению. Я так много планировала, что терялась, с чего бы начать и как к этому подступиться. Все казалось захватывающей игрой, правила которой я сама устанавливаю, а поэтому могу действовать как угодно: цель оправдывает средства.

Да, я хотела поиграть с Гектором, опробовать свои навыки, довольно беспринципно пользуясь окружающими меня людьми. Поставить опыт над жителями Уотербери и посмотреть, что из этого выйдет. Я изменилась в процессе этой безобидной, как мне казалось, игры – и не заметила, как эксперимент вышел из-под контроля. Увлекшись, я уже не осознавала, что хожу по тонкому льду, игнорируя звук трещин. Гектор стал занимать слишком много места в моих буднях. Я буквально жила им одним, наплевав, к сожалению, на чувства многих других людей, которые этого не заслуживали.

Я полностью отдавала себе в этом отчет, но уже не могла остановиться.

Желание обладать самой сутью Гектора Соулрайда, подчинить не только его, но и все, что его касается, его друзей, фанатов, информацию и сплетни о нем; быть причастной к его инфополю, знать и корректировать каждую новость, каждый диалог о нем, все это ослепило меня и затмило остальные потребности. Это было стремление к власти и контролю, ранее мне неизвестное, но пугающе пленительное, слишком многообещающее.

Местами оно даже напоминало соперничество за внимание жителей города. Строго говоря, мне не требовалось их внимание. Но я хотела, чтобы Гектор его лишился. Из-за меня. Пусть люди увидят его истинную натуру, пусть позолота осыплется с красного идола.

Сначала все шло как по маслу – каждый из элементов плана срабатывал. Применив свои лучшие качества, такие как дружелюбие и коммуникабельность, используя всевозможные связи, в первую очередь Билла, я постепенно познакомилась с людьми из окружения Соулрайда. Особенно меня интересовали пилоты. Но не менее важным пунктом было спровоцировать представительниц прекрасного пола сплетничать обо мне. Запустить этот механизм оказалось проще всего – он сам сработал, как только я влилась в нужное общество.

Я сознательно стремилась к тому, чтобы женская половина шипела обо мне гадости, а мужская – восхищалась моим обаянием. Вряд ли Гектор так глуп, чтобы, услышав это, не догадаться, почему меня невзлюбили обожающие его девушки. Он обязательно смекнет, что причина этих слухов – коллективная ненависть к серьезной сопернице. На этом моменте ему и станет интересно.

Но прежде всего моя персона должна вызвать в представлении Гектора такой же диссонанс, что и он сам вызвал во мне когда-то. Маленькая месть за нарушение моего душевного покоя и сна.

Упиваясь коварными намерениями, я и представить не могла, будто что-то может пойти не так. Взбудораженная поведением Соулрайда, особенно его неподдельным интересом к причине моего появления на автодроме, я мнила себя великим стратегом и предрекала желанный исход своих стараний.

Когда имеешь дело с человеком тщеславным, эгоистичным и привыкшим быть в центре внимания, особенно если это мужчина, трудно не догадаться, на какие точки нужно надавить, чтобы стать для него занозой. Стоит слегка покачнуть привычный ему порядок вещей, и ты обратишь на себя пылающий негодованием взгляд. И чем дольше он будет к тебе прикован, тем больше у тебя шансов. Работает без исключений.

Восторгаясь тем, как ловко получилось завести новые знакомства, я напоминала себе, что нужно иметь терпение. Должно пройти время, чтобы неприязнь марионеточных врагов ко мне укрепилась, как и благосклонность приятелей; чтобы сказанное и сделанное мной добралось до верхушки пирамиды и нарушило ее равновесие.

Я зачастила на тренировки к Биллу, с которым незаметно для себя сдружилась; здоровалась и общалась с механиками и пилотами уже как со старыми друзьями; ловила на себе презрительные взоры соперниц, вопрошающие у несправедливой судьбы, каким образом приезжая так быстро влилась в особый элитный круг, еще и смеет чувствовать себя как рыба в воде!

Наверное, это было побочным эффектом погружения в новую сферу, но как-то само собой я прониклась не только завоеванием симпатии, но и прелестью автогонок.

Мне вдруг открылся их простой и вечный, как мир, смысл: быть первым, быть лучшим, рисковать. А требовательное желание победы любой ценой оказалось мне более чем знакомо. Я неизбежно становилась частью Гранж Пул Драйв, будто прирастая к нему душой, в которой тихо загоралась ранее непонятная для моей натуры жажда скорости. Мне объяснили многие термины и понятия, связанные с Формулой–1, а я внимательно слушала и запоминала, зная, что это мне очень пригодится в ближайшем будущем.

Вскоре я без труда могла отличить апекс[6] от апрона[7] и кокпит[8] от паддока[9]. Я также узнала, почему их форма больше напоминает мотогоночную – не являясь официальными представителями Формулы–1, они не имеют права носить комбинезоны, как у профессиональных пилотов. Оказывается, Гранж Пул Драйв – автодром, некогда построенный на деньги мецената, а болиды здесь подержанные, выкупленные у реальной гоночной Ассоциации. Чтобы не нарушать авторских прав или вроде того, местным пилотам (своего рода подражателям) приходится носить форму, которую шьёт то же самое ателье, что и для мотокросса в соседнем округе. Их, кажется, все устраивает, но все равно каждый тут мечтает однажды примерить настоящий комбинезон и проехаться по настоящему треку где-нибудь в Сильверстоуне. Эта информация весьма облегчила мое общение с местным контингентом, благополучно выделяя на фоне других посетительниц автодрома. Однако Гектор, с которым я теперь пересекалась чаще, чем происходят пит-стопы, не спешил обращать на меня свой серо-зеленый взгляд. Он и без того прекрасно себя чувствовал в компании красивых и доступных фанаток, не знающих слова «нет».

Чем больше я присутствовала на автодроме, тем отчаянней восемьдесят пятый делал вид, что меня не существует. Я поступала аналогично. Он был весел и приветлив со всеми, даже с Биллом, пусть и с заметной натяжкой. Еще бы! Хартингтон теперь ассоциировался не только с конкуренцией, но и со мной. Что хуже для Гектора: быть кому-то не по вкусу или уступить победу? И то и другое проигрыш, так что пусть пострадает.

Со временем, правда, его поведение заставило меня усомниться в действенности плана. А вдруг все, чего я с таким старанием добилась, сработало против меня? Злые языки могли поведать ему обо мне такое, что он теперь и гравия из-под колес не швырнет в мою сторону.

Интуиция меня не подвела. Вскоре я убедилась, что все и правда начинает идти наперекосяк.

В очередной раз подбрасывая меня домой, Билл заявил, что нам нужно перестать общаться. Услышать это было неожиданно, ведь еще час назад у меня не было сомнений в его симпатии, но, видимо, ослепленная Гектором, я давно упустила момент, когда Хартингтон стал что-то подозревать. С холодом в груди я поинтересовалась, в чем дело, и парень объяснил решение тем, что ему кажется, будто я его использую.

– С самого первого дня, как я тебя знаю, Сара, ты была даже слишком честной с окружающими, особенно с теми, кто тебе не нравится. Так позволь же и мне побыть честным с тобой сейчас. Ты утратила то, из-за чего нравилась мне, заменив тем же, в чем обвиняла моих родителей. Очень жаль это признавать, а говорить тебе в лицо еще печальнее. Наверное, ты и сама не замечаешь, что становишься лицемерной, чего я от тебя никак не ожидал. Но я не слепой и вижу, что все это не просто так. Ты добиваешься чего-то. И твоя цель – не я. Догадываюсь, ради кого ты полюбила Гранж Пул Драйв. Поэтому… Давай с этого момента наши пути мирно разойдутся.

Пока он говорил, я смотрела в никуда и ощущала, как медленно наполняюсь отвращением к себе.

– Что ж. Я заслужила услышать это. Спасибо за прямоту. С моей стороны будет подло не признать, что отчасти ты прав. Но не во всем. Я на самом деле полюбила Гранж Пул Драйв, а не ради одобрения кого бы то ни было. Это случилось само собой, незаметно для меня, параллельно моим целям. Не ты объект моего внимания, хоть и неплохой оказался парень. Я не давала тебе ложных надежд на что-то большее, чем дружба, и не виновата, если ты сам их себе вообразил.

С этими словами я вышла из сияющего кабриолета Хартингтона и направилась к дому, не услышав в ответ ни слова. С того момента наше общение прекратилось, но это заботило меня не так сильно, как те слова, что я услышала о себе напоследок.

Что ж, я лишилась полезного Билла, так и не заслужив внимания Гектора. Казалось, все близится к логичному финалу, который обещает стать моим фатальным поражением. Пора возвращаться в привычную роль безликой неудачницы и как-то восстанавливать чувство собственного достоинства. Что-то я заигралась.

А может, еще не время сдаваться? С помощью Билла я завела полезные знакомства и больше в нем не нуждалась, если уж честно. Перейдя на новую ступень, дальше я могу двигаться сама, так что ничего страшного не произошло. На желтом пилоте свет клином не сошелся. Пора попробовать новую стратегию, в которой я не буду презирать себя за то, что использую людей.

В тату-салоне играла старенькая и горячо любимая мной «Sail Away» от Deep Purple, когда дверь отворилась и внутрь вошел один из знакомых гонщиков – Тревор Спенсер. Заметив меня за стойкой регистратуры, он удивился. Мы разговорились, что вызвало живейший интерес моих друзей, которые стремились не упустить ни слова из нашей беседы.

– Сара! Ты здесь работаешь? А я и не думал.

– Как видишь. Хочешь сделать татуировку?

– Да черт с ней! Лучше расскажи, как поживаешь.

– Отлично. Как тренировки?

– А, моя сейчас в парк-сервисе, промежуточную резину ставят. – Тревор махнул рукой.

– А что, обещают дожди? – изумилась я, и тут уже ребята не выдержали, шокированные моей осведомленностью.

– Оказывается, наша Сара так близко знакома со знаменитостями Уотербери. – Расмус пронзил меня выразительным взглядом.

– Да какая знаменитость. – Тревор засмеялся, взъерошив себе волосы от смущения. – Я просто человек, который хочет подобрать тату в честь любимого дела. Может быть, не только себе.

– Тогда вы пришли по адресу, – вклинилась Эвелин, взглядом намекая, чтобы я всех представила.

– Тревор, знакомься, это наши прекрасные мастера и мои товарищи: Расмус, Эвелин, Дуглас и Мэтт. Можешь ознакомиться с их портфолио, обсудить эскиз, а со мной договориться о времени сеанса, я запишу тебя в журнал.

– Сара, ну в самом деле, зачем так официально? – почти зашипела Эвелин. – Давайте сделаем гостю кофе и примем его как следует – все-таки это пилот Гранж Пул Драйв.

Слабые протесты гонщика не возымели успеха: его с комфортом усадили и окружили заботой. Само собой, разговор быстро зашел о гонках. Всем было в удовольствие размять языки на любимую тему, потому беседа завязалась живая и теплая. Тревор то и дело обращался ко мне, добавляя фразы вроде «ну ты видела, как он обычно едет по фаст-лейн» или «у него тогда стояли слики, помнишь?», а я лишь кивала, польщенная вниманием.

Ребятам оставалось в недоумении переглядываться. Они и понятия не имели, как сильно я сблизилась с Гранж Пул Драйв за последнее время и уж тем более – зачем я это делала.

Мы просидели за разговорами часа полтора и, вставая из-за стола, ощущали себя давними приятелями, которым было что вспомнить со времен, пока жизнь не раскидала по разным сторонам. Тревору явно понравились мои простые честные ребята, которые искренне восхищаются гонками и никогда их не пропускают. Уже на выходе Спенсер решился:

– А знаете что? Послезавтра состоится небольшая вечеринка, там соберутся все гонщики Уотербери. Сара их знает, а вас я бы мог с ними познакомить. Вы хорошие ребята, я буду рад увидеть вас там. Прорекламируем салон, обсудим идею групповой татуировки для всех пилотов. Как вам предложение?

Эвелин, Дуглас, Мэтт и Расмус пришли в восторг. Особенно Эвелин. Я молчала, пытаясь прикинуть, полезно ли мне происходящее и не нарушит ли это моих планов, как вдруг Тревор обратился ко мне:

– Ты придешь, Сара? Я тебя лично приглашаю. И настойчиво.

– Если только там не будет восемьдесят пятого, – отшутилась я.

– Чем тебе так не угодил Гектор? – усмехнулся гонщик, знающий, что я общаюсь со многими пилотами, но только не с Соулрайдом. И не о Соулрайде.

– Не нравится он мне, вот и все, – как можно мягче ответила я, пытаясь намекнуть, что не хочу это больше обсуждать.

– Уотербери его обожает, а тебе не нравится?

– Может, именно поэтому.

– Это правда, – заручился Дуглас. – У Сары странные вкусы.

– Она любит Гранж Пул Драйв, а это самое главное, – вздохнул Тревор, примиряясь с ситуацией.

Ребята распрощались, и, когда я пошла провожать гостя, он придержал меня в коридоре, где не было лишних ушей.

– Могу по секрету тебе сообщить, что восемьдесят пятый тобой активно интересуется, но делает это осторожно. Как будто не хочет, чтобы ты узнала. То взгляд на тебя бросит, думая, что никто не видит, – а я-то знаю этот его взгляд! То спросит какую-нибудь мелочь о тебе, да таким тоном, будто его заставили, а на самом деле ему плевать. Он делает вид, что недоволен твоим присутствием, но что-то мне подсказывает, на деле все наоборот. Что за игры вы с ним ведете, а?

Я удивилась настолько, что засмеялась. И то и другое было искренне.

– Не знаю, Тревор. Мне об этом неизвестно. Ты меня ошарашил. Но если он вдруг спросит, почему меня нет на этой вечеринке, можешь без стеснения открыть истинную причину. Ему не помешает это услышать, а я его не боюсь.

– Так ты действительно не придешь? Мы с ребятами спрячем тебя от Гектора, если надо!

– Не могу, Тревор, прости. Не переношу этого человека, вот и все. Хорошо вам повеселиться, увидимся на автодроме!

– Ну, смотри, как знаешь. Принуждать не буду. Но подумай о том, что я тебе сказал.

Мы тепло распрощались, даже обнялись, и я вернулась в салон, морально приготовившись к нападкам коллег, но обнаружила их в состоянии такой нирваны, что можно было не беспокоиться. От радости они позабыли все вопросы, которыми хотели уничтожить меня за скрытность. Настоящее имело для них куда больший вес, чем прошлое. Это меня устраивало.

– И правда не пойдешь туда всего лишь из-за Гектора? – спросила Эвелин, но, не дожидаясь ответа, подпрыгнула и крепко меня обняла. – Боже, как я рада, что буду там! Спасибо, что познакомила нас с Тревором! Он такой классный! Конечно же, не настолько классный, как Соулрайд, но все же…

Я пока не знала, чем для меня обернется такой поворот событий. Однако посвящать друзей в свои планы не стала, просто наблюдала за тем, как все сложится. А сложилось все очень даже удачно.

В тот вечер, когда состоялась вечеринка, я сидела дома, лепила гоночный болид под яркой белой лампой и переслушивала любимые песни Johnny Cash.

Настроение было соответствующим – тяжелым, безрадостным, полным флегматичной любви к жизни и одновременно убийственным разочарованием в ней. Под эту музыку всегда хотелось переосмыслить себя и свое место в мире, хотелось меняться, быть чистым, как трагический голос, который никого еще не оставил равнодушным.

Мне редко кто-то звонил на сотовый, а потому я не сразу поняла, откуда раздается звук стандартного рингтона. Сделав музыку потише, я подняла трубку и услышала голос Эвелин. Она возбужденно заговорила, но смысла я все никак не могла уловить.

– Постой же, Эв, послушай, ус-по-кой-ся. Что такого произошло? Что с тобой? Я ничего не поняла. Ты можешь рассказать адекватно?

– Ты издеваешься, да?! Здесь Гектор, и он очень, очень зол!

– На кого?

– На тебя, очевидно!

– Так. Рассказывай по порядку.

– В общем, мы с ребятами пришли, и все было отлично. Тревор познакомил нас с гонщиками, в основном приветливые ребята, но есть и не очень, вроде Билла. Мы здорово проводили время, обсуждая предстоящий чемпионат, а еще эскизы татуировок, знаешь, они хотят сделать всем одинаковые на плече, типа герба, но с разными номерами, ну короче! Мы выпивали, всем было весело. Но тут появился Гектор, естественно, с гаремом своим, и Тревор ему сказал, что мы твои друзья, так и говорит: «Привет, Гектор, а это друзья Сары», – и что-то еще, а Гектор нахмурился и спрашивает: «А где же она сама?» Тогда Тревор взял и при всех ляпнул: «Она не пришла из-за тебя, дружище. Не обижайся, но это чистая правда». И собственно, все подумали, какое ему до тебя дело, верно? Но он как заорал: «Что значит не пришла из-за меня? Что значит?..» – и так далее. Все подумали, что он уже изрядно выпил, если так разозлился на пустом, казалось бы, месте, а он рванул Тревора за футболку и трясет, а сам кричит: «Говори, что она сказала! Говори слово в слово!» Ну, Тревор в ответ: «Гектор, успокойся, давай лучше наедине это обсудим», а тот ни в какую: «Что она тебе сказала, я тебя спрашиваю!»

– Ну-ну-ну, и что дальше?! – От услышанного у меня сбилось дыхание и вспотели ладони.

– А Тревор, фу-ух, дай отдышаться, ему и отвечает: «Она сказала: если тут будет восемьдесят пятый, не пойду, он мне неприятен». Гектор его после таких слов оттолкнул, но несильно, все-таки тот ни в чем не виноват, развернулся, чтобы уйти, наткнулся на стул и как врежет по нему ногой! Стул отлетел ярдов на пять, наверное. Все испугались, что он сейчас дом разнесет. А он пошел и налил себе выпить, затем еще и еще, и весь вечер на нем лица не было, несмотря на то, что девушки прохода ему не давали. Я так поняла, его впервые видели таким расстроенным. Чуть позже он порывался поехать к тебе и «все выяснить без посторонних», но никто его не пустил за руль в таком состоянии, да и адреса твоего ему бы никто из нас не сказал. Сара, алло, ты слышишь? Сара?

Со злорадной улыбкой я сбросила вызов и откинулась на спинку стула. Не знаю почему, но Эвелин не стала перезванивать.

10. Пусть все горит

– Куда собираешься?

В дверном проеме показался Патрик, скрестивший руки на груди и прислонившийся спиной к косяку. Я стояла перед зеркалом в ванной в одном полотенце на груди, завязанном крайне небрежно, а Гвен не было дома. Меня встревожило, что мужчина вошел без стука, но я старалась не надумывать раньше времени. Полуобернувшись, я коротко окинула его мрачным взглядом и продолжила расчесывать мокрые волосы, рассыпанные по плечам.

– Тебе дело есть?

– Разумеется.

– Хоть бы постучался.

Патрик молчал и не спешил уходить. А слюна у меня во рту становилась все более вязкой. Паника нарастала.

– Ну что тебе нужно, м?

– А ты очень похожа на Гвен. Я только сейчас заметил.

– А ты очень похож на того, кто должен выйти отсюда сейчас же.

– Вы с Биллом больше не общаетесь?

– А что?

– Просто хочу узнать почему. Может, он тебя чем-то обидел?

– Нет, это была его инициатива. Будто ты заступаться за меня будешь перед Хартингтонами! Так и поверила.

– Вы поругались?

– Отвали, Пат. Я не обязана перед тобой отчитываться. Парень передумал со мной общаться, я недостаточно для него хороша. Доволен?

– Нет, Сара, ты очень хороша.

Взгляд Патрика стал… странным. Он все еще стоял в проходе, но уже не знал, что сказать, чтобы задержаться. И вновь я ощутила удушье, которое невозможно с чем-либо перепутать.

– Выйди. Мне нужно переодеться.

– Хм? – Он, казалось, глубоко задумался, осматривая меня. – Да. Конечно.

Едва Патрик вышел, я быстро закрылась изнутри и еще долго сидела на полу, успокаиваясь. Затем вернулась к зеркалу и осмотрела себя тяжелым взглядом, нависнув над белоснежной раковиной. Нужно было отвлечься от воспоминаний как можно скорее, и я пустила мысли по привычной колее.

Ладно этот лысый ублюдок, падкий на молоденьких девушек, которые в одиночестве и почти без одежды находятся в его доме чуть ли не в полном распоряжении. Но разве могут привлечь такого, как Гектор, эти затравленные карие глаза, заостренный подбородок, широкие скулы, обыкновенные темные волосы? Стоит ли мне на что-то надеяться? С момента переезда в Уотербери мною как девушкой интересовался только Билл, и то скорее из-за вредного характера.

Есть большая разница между умением привлечь внимание мужчины своей внешностью и попыткой вызвать к себе временный интерес тем, что уязвляешь его самолюбие. Обладая самой посредственной, как мне кажется, наружностью, я делала ставку на второе. Этим можно добиться внимания, но не чувств. Интерес Гектора ко мне способен угаснуть так же быстро, как и возгореться. Я хорошо это понимала.

И пусть на первый взгляд я могу показаться ему заурядной, но вряд ли, познав силу моего характера, он по-прежнему останется равнодушен. Соулрайд и сам, если честно, далек от совершенства. Но внешность теряет значение, когда перед тобой личность, чья харизма и уникальность подавляют присущие людям стереотипы, привычку оценивать только визуально. Личность выше этого, она упраздняет видимое в пользу незримого, выводя на первый план содержание, а не форму. Точнее, соединяя, сплавляя их в монолит.

Если же Гектор окажется тем, для кого смазливое личико представляет куда бо́льшую ценность, мой интерес к нему быстро угаснет, и сожалеть будет не о чем. Так рассуждала я, продолжая посещать Гранж Пул Драйв в свободное время, чтобы подразнить Соулрайда, заинтригованного моим противоречивым поведением. Зная, что неприятен мне (неоднократно он слышал об этом от самых разных людей), но и заметив, что я перестала общаться с Биллом, Гектор недоумевал, зачем я снова и снова прихожу на автодром. Я видела это в его растерянном взгляде, который он безуспешно пытался скрыть.

Мне доставляло удовольствие наблюдать за долговязой фигурой в красно-белом комбинезоне. С каким ребячеством он гнул свою линию, продолжая притворяться, будто не замечает меня! Гектор был весел и часто, общаясь с другими гонщиками, балагурил, смеялся, обнажая крупные зубы. Лицо его вновь приобретало будто рысьи черты, становясь необъяснимо опасным и притягательным, особенно если он забывал побриться.

Нет, он не был красивым – по крайней мере, в общепринятом понимании мужской привлекательности. Именно это меня так удивило, стоило в первый раз взглянуть на любимца публики без шлема. Но Гектор был соткан из гармонии странно сочетаемых элементов: все, что было в нем, было к месту. И темно-рыжие волосы, и щетина с золотыми вкраплениями, и множество морщин на лице, и слишком светлые, даже водянистые серо-зеленые глаза, и высокий лоб, и выразительный «тестостероновый» подбородок.

Природная цельность, завершенность всех этих черт в совокупности порождала силу притяжения, противостоять которой было невозможно. Влекомые ею, люди смотрели на Гектора и не могли оторвать глаз. Потому-то и объяснить словами не могли – ни мне, ни себе, – отчего так любят восемьдесят пятого. Хотя, может, в этой неуловимой харизме и есть настоящая красота, а мы всего лишь коллективно заблуждаемся, цепляя на нее ярлыки.

Не считая Гектора красивым, я тем не менее с вожделением пялилась на него. Его неприкрытая, хлещущая бешеными брызгами сексуальность впечатляла. Мне нравилось, как он двигается, как выглядит при ходьбе его гибкое тело с длинными конечностями, как он стоит на одной ноге, натягивая на другую высокий гоночный сапог, как хлопает кого-то по спине, взмахнув грубой рукой с растопыренной пятерней, как ловко запрыгивает в кабину болида, надевает шлем и в последний раз оборачивается на механиков, едва оголив жилистую шею, прежде чем дать по газам.

От ребят с работы я узнала о Гекторе новые подробности. Оказалось, он живет в Уотербери с рождения, но в гонки пришел далеко не сразу. Сначала отучился в ближайшем приличном колледже Сейбрук, что в Нью-Хейвене, затем устроился работать техником по обслуживанию оборудования на электростанцию в пригороде. Услышав это, я была поражена. Как? Соулрайд, звезда, – и какой-то там техник? Но меня заверили, что так все и было, в интернете можно почитать его полную биографию и несколько интервью, которые он дал местной прессе. Когда тем посчастливилось его поймать.

– Раньше гонки для него были просто хобби, – поведал Дуглас. – А потом он бросил работу ради увлечения. Кто бы на его месте поступил иначе? Гектор создан для этого, будем честны. Мы все рады, что он правильно расставил приоритеты, нашел свое место в жизни и получает от этого удовольствие. Он сделал счастливым не только себя, но и многих людей в о́круге.

Тут я с ним согласилась. В мои планы не входило изучать биографию Соулрайда или читать интервью с ним. Он и без этого крепко обосновался в моей голове, даже во снах не давал покоя. И по-детски наивно было надеяться, что это взаимно.

В один теплый вечер, когда небо уже розовело, предвещая безоблачный закат, я ехала по Янки-Экспрессуэй в сторону Мидлбери, доставляя заказ.

Фактически имелись дома и за пределами Уотербери, а мое начальство настаивало на том, что туда можно и нужно прокатиться. Для меня это не представляло тяжести, но некоторые курьеры жаловались, словно нас заставляли ходить туда пешком. Расстояние было меньше, чем пересечь город с запада на юг, поэтому заказ я взяла. О чем, конечно, много раз впоследствии жалела.

Удивительное по красоте небо плыло над головой: румяное, воздушное, матовое. Несмотря на пустую дорогу, я все равно ехала у обочины. На загородной трассе совсем другой скоростной режим, и рисковать не хотелось.

В непривычной гармонии с собой я крутила педали и наслаждалась ощущением, которое дарит встречный ветер, воображая, будто Гектор скоро сдастся и заговорит со мной. Но идиллию спугнул автомобиль, несущийся мимо на слишком высокой скорости. Мне показалось, он чуть меня не задел. Я насторожилась, приподнявшись на педалях и глядя вслед синему седану, который стремительно уменьшался, отдаляясь по странной траектории.

Я не видела, что конкретно произошло, но услышала громкий хлопок, будто лопнул под прессом большой резиновый пакет. Машина заюлила, снесла несколько оградительных столбиков и вылетела за пределы дороги. Там она по инерции перевернулась несколько раз, с пугающим скрежетом подпрыгивая, покачнулась, стоя на боку, и опрокинулась днищем вверх. Не веря своим глазам, я как можно сильнее утопила педали, но расстояние все еще было огромным. На такой скорости они успели далеко уехать, а я выбивалась из сил, преодолевая нужное расстояние.

Я не вполне осознавала, что происходящее реально. Мне не было страшно ровно до того момента, как легкий дымок взвился на фоне спокойного нежно-розового неба. Совершенно не к месту, как это часто у меня бывает в стрессовой ситуации, я вспомнила, как в одной из серий «Разрушителей мифов»[10] пытались опровергнуть, что машина взрывается после аварии. Но парни на Гранж Пул Драйв рассказывали о случаях, когда возгорание все-таки может произойти, и переворот, которому я только что стала свидетелем, как раз один из них. Это значит, что в автомобиле разорваны топливные магистрали, а бак потерял герметичность. Достаточно случайной искры от перебитых проводов, и бензиновая лужа превратится в хорошенький костер.

Я заклинала всех известных богов, чтобы кто-нибудь, кроме меня, проезжал мимо, но никого рядом не было. Подъезжая, я не могла оторвать глаз от последствий аварии. Ноги со вспухшими венами подкашивались, и я упала с велосипеда с мыслью, что теперь вряд ли смогу ходить, только ползать. Но сейчас были проблемы посерьезнее.

Автомобиль, а точнее то, во что он превратился, уже пылал. Огню не нужно много времени: я слышала, как он плотоядно потрескивает в салоне. Превозмогая боль, я поднялась с земли и из последних сил швырнула ослабшее тело к машине. Ноги и руки слушались плохо, я никогда не была в подобной ситуации и просто не знала, что делать. Еще больше я паниковала от мысли, что никто не может мне помочь.

Как я справлюсь с этим сама?

За побелевшими от трещин стеклами с трудом опознавались несколько окровавленных лиц – женщина за рулем и двое детей сзади. Находясь без сознания, они в неестественных позах распластались по потолку, оказавшемуся теперь внизу. Хуже всех выглядела женщина. Ее лицо напоминало кровавую кашу, должно быть, из-за удара головой о руль. Неужели подушки безопасности не сработали? Или их просто не было?

– Черт бы тебя…

От страха, беспомощности и вида крови я сама не заметила, как заплакала. Дверцы не поддавались, ни одна не могла открыться, их просто заклинило из-за деформации корпуса.

– Сука! Давай же! Ну, давай!

Я взвыла сквозь зубы. Огонь занимался все ярче, все задорнее – он обжигал руки, нагревая металл так, что ногти быстро стали черными, а ладони побагровели. Языки пламени облизывали одежду пострадавших, и я с ужасом ожидала, что вот-вот услышу сладковатый запах подпаленного мяса, но пока что лишь едкие пары бензина щипали мне глаза и слизистую носа, вызывая кашель и еще больший поток слез. Огонь мерно потрескивал, дым валил из мелких трещин в окнах, а мне оставалось гнать подальше мысль, что автомобиль может взлететь на воздух в любую секунду.

В полном отчаянии я била ногой по стеклу снова и снова. Осколки осыпались не только внутрь, но и на землю, устранить их полностью было невозможно, да и некогда. Остатки стекла торчали из оконной рамы, напоминая короткие кинжалы. Тащить наружу тело через них было чревато глубокими ранами. Я сбросила с себя ветровку и постелила на раму, по пояс влезла в салон, схватила женщину за безвольную руку и потащила на себя.

Почему люди без сознания становятся в десять раз тяжелее? Черт!

– Очнись, пожалуйста, очнись и помоги мне!

Внезапно лицо обдало таким жаром, что я моментально почувствовала, как ресницы и брови скрутились и почернели, а губы потрескались. Я словно заглянула в огромную духовку, нагретую до предела.

Но медлить было нельзя, поэтому, не жалея себя и не отвлекаясь на болевые ощущения, я кое-как выволокла тело женщины наружу и оттащила ближе к обочине. Оно было таким тяжелым, будто весило центнер, и безвольным как мешок с зерном. Не проверяя пульса, я бросилась обратно, заметив, что выпачкалась в крови. Своя она была или чужая, я не задумывалась. Как и о куртке, которая уже скукожилась от огня.

С детьми оказалось проще: девочка и мальчик были худенькими, к тому же не пристегнутыми. На вид не больше десяти лет. Схватив сразу обоих, я оттащила их чуть дальше, чем предполагаемую мать, затушила тлеющий огонь на их одежде и с ужасом осмотрела черные трясущиеся руки.

Неужели все? Я справилась?

На самом деле уже на тот момент я с трудом понимала, что происходит, действовала больше на автомате, чем осознанно, и мозг воспринимал лишь самые базовые вещи, игнорируя детали. Я знала, что плохо буду помнить этот кусок жизни в будущем.

Самое опасное было позади. Тела не подавали признаков жизни, но, проверив сонную артерию у каждого, я убедилась в наличии пульса и выдохнула. В горле першило от гари, меня крупно трясло. Едва я убедилась, что пострадавшие живы, волна адреналина схлынула, позволив боли от повреждений овладеть моим телом. Оставалось сделать еще одну важную вещь, и я кинулась к велосипеду, чтобы достать из пищевой корзины телефон и набрать 911.

Пальцы не слушались, без толку скребли по сенсорному экрану, который не срабатывал и не снимал блокировку. Сотовый выпал из рук в траву, и мне захотелось растоптать его, но тут, прищурившись из-за пелены в глазах, я увидела неподалеку несущийся к нам автомобиль. Облегченно подумала – «подмога» – повалилась на землю, как требовало того охваченное жжением и судорогами тело, и сухо закашлялась в позе эмбриона.

Пустая груда металла не спешила взрываться, и я, осторожно перевернувшись с бока на спину, осознала, как быстро и слаженно сработала, почти на автопилоте. Будто такое со мной каждый день, будто я спасатель. Причиной тому была не моя природная собранность или способность трезво мыслить в ситуации стресса. Я просто сильно испугалась и действовала, почти не думая, – промедление могло стоить жизни кого-то из них. Да и моей тоже.

Едва подъехали люди, я провалились в черную пустоту, из которой вынырнула только на больничной койке.

В глаза ударил холодный свет, благодаря чему обнаружилось, что жмуриться больно. Голова была как в тумане, поэтому я не сразу вспомнила случившееся накануне, хотя и осознавала, что это, к сожалению, не сон.

Моргнув несколько раз, почувствовала, что глаза воспалены, и побоялась представить, как это выглядит. Лицо жгло, и, кажется, кожа на нем превратилась в подпекшуюся корочку, поверх которой было что-то еще. Осторожно открывая рот или напрягая лоб, я ощущала характерную стянутость, будто меня обмазали глиной и дали ей хорошенько застыть. На попытку прокашляться горло отзывалось сотнями колющих иголочек.

Странно, что я все еще чувствовала боль, ведь, судя по замутненному сознанию, легкой эйфории и частичному онемению, мое тело было накачано анальгетиками. А еще мне прямо сейчас вливали что-то из стоящей рядом мобильной капельницы на колесиках, которую я не сразу заметила. Я прищурилась и постаралась разобрать названия препаратов на белой этикетке поверх прозрачного пузыря. Раствор какого-то Рингера, что-то десятипроцентное, и еще… нет, не разобрать.

Кажется, зрение у меня упало. Надеюсь, это не навсегда.

Разговаривать я даже не рискнула, вместо этого с трудом приподнялась, чтобы осмотреть руки. Их вид меня испугал: от кончиков пальцев до локтей все было забинтовано и пропитано какой-то мазью, а в вену вставлен катетер. Я медленно коснулась щеки и скривилась, проверяя мышцы. Лицо тоже покрывал тонкий и влажный слой ткани. Пахло антисептиками и немного уксусом.

Откинув покрывало, я увидела на себе больничную тунику и босые целехонькие ноги, если не считать ссадин на коленях и мелких порезов. Отсутствие кого-либо в палате, помимо каталки у выхода, позволило подняться с постели, прихватив одной рукой капельницу. К моему удивлению, стояла я довольно крепко, а потому уверенно зашагала к двери, чтобы найти кого-то, кто сообщит мне, что случилось после потери сознания. В моем представлении все было не так уж страшно, раз я жива и могу ходить, не умирая от болевого шока. Не собираясь смиренно дожидаться, пока кто-нибудь явится ко мне по своему желанию, я хотела заявить о себе и узнать положение вещей.

Обошлось ли? Справились дальше без меня? Кто-то погиб? Как быстро приехала «Скорая»? Сколько времени прошло? В чем была причина аварии? Вопросы вяло блуждали в моей затуманенной обезболивающими голове, сопровождаясь слабым поскрипыванием колесиков капельницы.

В коридоре никого не оказалось, и я спокойно направилась дальше, не задумываясь, как могу выглядеть. Плачевность моего состояния была столь очевидна, что я почти не обращала внимания на притупленную боль. Хоть бы дети выжили, думала я и переставляла ноги по скользкой больничной плитке, слишком гордая для того, чтобы придерживаться за белые стены. Мне хватало своеобразного костыля, на который я опиралась при надобности.

Завернув за угол, я остановилась. Поодаль, у приоткрытой двери, боком ко мне стоял мужчина в голубом халате, компанию ему составляли Гвен, Дуглас и Мэтт. Они негромко беседовали, не замечая меня, а я не спешила себя обнаруживать. Мое внимание привлекло мамино лицо – опухшие глаза и дрожащие губы говорили о том, что она точно плакала последние несколько часов, да и сейчас еле сдерживалась. Друзья из тату-салона выглядели обеспокоенными и мрачными.

Почему в госпитале настолько тихо? Ни в моей палате, ни в коридоре окон не было, только искусственное освещение, отливающее бирюзовым, как и все остальное здесь.

– Мам, – позвала я, уверенная в том, что мое сипение никто не услышит, и придется напрячь связки сильнее.

Но собеседники повернулись на странный звук и застыли. От удивления они лишились дара речи и все, что могли, – это смотреть на меня широко распахнутыми глазами.

– Господи Иисусе, – первым пришел в себя врач и кинулся ко мне. – Как вы сюда добрались, хотелось бы знать?!

– Сара, девочка моя! – воскликнула Гвен и тоже бросилась ко мне. – Как до такого дошло?!

– Не прикасайся, – предупредила я ее, как только она приблизилась.

– Вы не должны здесь находиться. Давайте мы поможем вам вернуться в палату, – беспокойно тараторил доктор, больше всех изумленный моим появлением. – Вам сейчас нельзя передвигаться самой, только на каталке!

По его расчетам, я не должна была приходить в сознание до вечера, а уж о том, чтобы встать и бродить по больнице, не было и речи.

– Я сама вернусь, – понимая, что гордость сейчас неуместна, я все же не могла от нее избавиться, как и от ощущения, что эти люди в чем-то передо мной виноваты. – Они в порядке?

– Все живы. Как ты сама? – спросил Дуглас. И по-моему, это самое нелепое, что можно было спросить у перемотанной бинтами мумии.

– Нормально, – отмахнулась, скрипя зубами.

– Нашу Сару огнем не возьмешь, – ухмылялся Мэтт. – Она же и так «фрай»!

Его каламбур никто не оценил. Парень всегда шутил странно и довольно неуместно.

– Идем, приляжешь. Все обсудим. Так легче будет. Ну? Будь послушной девочкой, – мягко добавил Дуглас, зная, как справиться с моим упрямством.

Я согласилась. Доктор и Гвен недоумевали, почему я не теряю сознание или хотя бы равновесие с учетом перенесенных травм и влитых в меня лекарств. Не зная всех деталей, известных им, о последних часах, проведенных в отключке, я просто была рада, что держусь на ногах при моей слабости.

Мысли о пережитой реанимации, наркозе, хирургической очистке ожогов, вскрытии пузырей и удалении кожи еще не приходили мне на ум. Вся эта информация лишь ожидала впереди.

Выяснилось, что пострадавшие при аварии доставлены в тот же госпиталь, и когда всем станет лучше, мы сможем увидеться. Мне диагностировали ожог кожи лица и рук второй степени, а также интоксикацию парами бензина и угарным газом. Пообещали восстановление в течение месяца, но тяжелое, с волдырями и болезненными процедурами.

– Рубцов не останется, если вас это волнует, – сказал доктор, видимо, пообщавшись с моей матерью и сделавший неверные выводы о моих приоритетах. – Оперировал профессионал. Судя по всему, у вас невероятно высокий болевой порог, значит, вы справитесь. Но держитесь, в течение суток начнется самое страшное – образование новых ожоговых пузырей. Первичные мы уже удалили, иначе могло начаться заражение. Ваше коматозное состояние вызвано не только наркозом после операции, но и опиоидными препаратами, такими как морфин и фентанил, которые усмиряют сильную боль. Поэтому я удивлен, что вы пришли в сознание и даже вышли из палаты. Не делайте так больше.

Еще на перечислении лекарств я посмотрела на маму, и она прошептала, чтобы я не переживала: Патрик все оплатит. Счет нам наверняка выкатят баснословный.

– Сколько я была без сознания?

– Со вчерашнего вечера, как все случилось.

– А сейчас?

– Сейчас, – он вскинул запястье, – пять утра четыре минуты.

– Хм…

– Боже, Сара, как же так? – Гвен будто заново осознавала случившееся и все никак не могла поверить, что ее дочь так сильно вляпалась. – Зачем ты полезла в огонь? – не сдерживая слезы, причитала она. В ее взгляде я видела опасение и неподдельную боль.

– Иначе было нельзя. Больше никто не мог им помочь.

– Но ты сама чуть не сгорела!

– Зато мы все живы. Было бы лучше, если бы сгорели те трое, зато я осталась цела?

– То, что вы сделали, Сара, достойно огромного уважения, – тихо заявил доктор, прервав неловкую паузу, – родственники пострадавших уже изъявили желание отблагодарить вас, но я запретил им приходить, пока вам не полегчает. Хотя бы неделю. Да и вам, – он обратился к ребятам и Гвен, – лучше не задерживаться. Ей больно разговаривать, моргать и шевелиться. Препараты не могут погасить всю боль. Нужен покой и как можно больше сна. Имейте это в виду. Я вернусь через пять минут.

Когда врач вышел, мне поведали, что как только меня доставили, в госпиталь примчались Патрик, Гвен и ребята из тату-салона. Но если бы только они! Событие быстро приобрело огласку и с шумом прокатилось по Уотербери, выплескиваясь и за пределы города. О моем поступке уже вчера вечером передавали по местному телевидению. Журналисты успели сделать несколько кадров с места происшествия и у машины реанимации. Тут я прервала рассказ и попросила зеркало. В ответ на эту просьбу все стыдливо отвели глаза.

– Не заставляйте меня злиться. Дуглас, Мэтт?

Я гневно посмотрела на друзей, но они молчали. Силы стремительно покидали меня, словно врач, уходя, запустил мне таймер на потерю сознания.

– Дуглас? – с нажимом повторила я. Мне хотелось себя увидеть, пока я вновь не провалилась в небытие.

– Сара, тебе сейчас нельзя волноваться. Может, лучше сделать это потом, хотя бы через неделю? – дрожащим голосом предложила Гвен.

– Неделю?! Вы хотите сказать, что весь Уотербери видел меня такой по телику в выпуске новостей, а я сама не могу взглянуть на свое лицо?!

– Сара, они сняли всего пару секунд, и там не очень видно твои…

– Что – мои? Немедленно дайте мне зеркало! Я требую, черт вас подери! Я жизни спасла!

Злость исказила лицо и вызвала боль, от которой из глаз брызнули слезы, тут же впитываясь в бинты. Перепугавшись, они выполнили мое желание, но прежде уговорили как можно спокойнее принять то, что я увижу. Достав из сумочки, Гвен подала мне небольшое квадратное зеркальце, я взяла его неуклюжими пальцами и помедлила, прежде чем поднять на уровень глаз.

Смотреть на себя, но не видеть своего лица было жутко. Хуже всего выглядели кроваво-красные воспаленные глаза с опухшими веками. Ни ресниц, ни бровей не было. Запеченные губы потрескались и слиплись. Слава богу, все остальное было под повязками. Я в ужасе и злобе швырнула зеркало на пол, где оно и разбилось. Только в тот миг я в полной мере осознала, какую боль мне предстоит терпеть ближайшие недели.

– Доченька, врач говорит, что все это пройдет, даже следа не останется… Главное, что ты жива!

– Глаза ужасно болят, – злобно бросила я. – Попросите у кого-нибудь капли. И уходите. Я больше не могу.

Новые волдыри проявились к вечеру того дня.

Их было пугающе много. На лице, шее, руках. Каждый день по два раза мне делали перевязки и обкалывали снова и снова, не позволяя выйти из коматозно-наркотического опьянения ради моего же блага. Так что реальность превратилась в сплошной поток дурмана и боли, сменяющих друг друга, граница между явью и сном исчезла, как и счет времени, а собственных мыслей у меня как будто больше не было.

Несколько дней я действительно больше не ходила (разве что под себя), лишь ездила на каталке на процедуры и спала на своей койке. Какой-то затерянный край моего сознания недоумевал, как я вообще могла выйти из палаты в самом начале, если сейчас и пары шагов сделать не в силах.

Я поняла, что мне стали уменьшать дозы, когда заметила, как постепенно возвращаются способности к мышлению и наблюдению. В какой-то момент я словно вынырнула из-под воды и застала себя за тем, что при каждой перевязке с отвращением следила, как ожоговые пузыри наполняются прозрачной желтоватой жидкостью, похожей на гной. Если оценочные суждения снова при мне, значит, точно прихожу в себя.

Я боялась представить, какой кошмар начнется, когда часть волдырей будет лопаться, превращаясь в открытые раны с капельками крови и лохмотьями кожи, а те, что не успеют лопнуть сами, будут бесконечно вскрывать хирургическими методами и обрабатывать, один за другим, и так каждый день.

По ночам я рыдала и не могла заснуть от жжения, так что врач был вынужден на свой страх и риск назначить мне мощное снотворное, которое к тому же не даст побочного эффекта при смешивании с остальными препаратами.

Я почти ничего не ела, только пила из трубочки (а еще получала глюкозу и витамины из капельницы), и скоро, когда мое лицо больше напоминало фарш, запретила кому-либо себя навещать, пока раны не начнут заживать. А они не всегда делали это сами, иногда врачам приходилось накладывать лоскуты моей собственной кожи, срезанной с неповрежденных участков тела. И это было омерзительно.

Учитывая, что я находилась в аду двадцать четыре часа в сутки, стало плевать, кто там и на что обидится. Плюс ко всему больницу стали осаждать репортеры, желающие взять у меня интервью. Выглядывая в окно из-за занавески, я видела их толпящимися у входа с диктофонами и фотоаппаратами наготове. Внутрь их не пускали, но представители этого контингента могли проникнуть в мою палату хитростью. Разумеется, это меня не радовало.

Один раз, уже своим ходом возвращаясь после процедур мимо регистратуры, где стоял небольшой телевизор, я услышала свое имя и остановилась. Глубоко дыша ртом и хмурясь, прислушалась к тому, что вещала ведущая новостей в красивом синем костюме.

– …героический поступок Сары Фрай останется в памяти Уотербери… Пожертвовав своим здоровьем, девушка без раздумий вытащила из объятого огнем автомобиля женщину и двоих детей незадолго до того, как пламя вызвало взрыв пробитого во время аварии бензобака… В данный момент дети вместе с матерью находятся в том же госпитале, что и наша героиня. Все вместе они идут на поправку, их жизням более ничто не угрожает…

Услышанное мне не польстило, напротив, расстроило. Почему они восхищаются? Разве можно было поступить иначе? Любой человек на моем месте сделал бы то же самое, разве нет?

Да, мне не повезло, я оказалась там одна. Но не окажись на месте вообще никого, эти люди, скорее всего, сгорели бы заживо, прежде чем смогли прийти в себя и выбраться из помятого автомобиля.

Да, теперь я вынуждена справляться с безумной болью и бояться взглянуть на себя в зеркало. Но это пройдет со временем, а лицо, ныне покрытое кровавыми язвами, восстановится. По крайней мере, так мне обещают. А я стараюсь верить в это изо всех сил.

Да, когда жжение становится невыносимым, я сожалею, что оказалась там в тот вечер и на рефлексах бросилась в огонь. Мне кажется несправедливой полученная «награда» за отвагу. Но едва боль утихает и дает мне поспать хоть немного, я корю себя за малодушие и эгоизм, которые так презираю в Гвен. Эти люди живы, я тоже. А могло быть иначе. Разве было бы мне сейчас лучше, если бы я проехала мимо?

Я и не знала бы, что упустила возможность стать «героиней» ТВ-новостей.

11. Я все видел

– Ну, Сара, как мы поживаем?

– Паршиво, – отозвалась я, вяло приподнимаясь в постели.

Изучив мой характер за две недели, доктор Фергюсон лишь доброжелательно хмыкнул.

– А ты вспомни, как плохо было в самом начале, и нынешнее положение покажется тебе манной небесной. Тут к тебе в гости просятся, кстати. И очень настойчиво.

– Кто? – с робкой надеждой спросила я.

– Глава спасенного семейства. Поблагодарить хочет. Впускать?

– Впускайте. И всех остальных, кто придет, тоже. Надоела изоляция.

К концу второй недели моего пребывания в госпитале раны, оставленные вскрывшимися волдырями, почти затянулись и выглядели как плоские красноватые кратеры. Приемлемо по сравнению с тем, как все выглядело ранее.

– Кое-кто очень обрадуется. Ладно, я ухожу. Кстати, на тебя тут медсестры жаловались. От мази не отказывайся. Знаю, что надоело. Но надо довести лечение до конца. Таковы правила. Зайду завтра утром.

Фергюсон вышел, и через минуту на его месте появился невысокий мужчина: поджарый, с седыми висками, но на лицо не очень старый, лет сорока пяти. В руках он держал гигантскую плетеную корзину, забитую соками, фруктами и шоколадом. Рассматривая его, я позабыла о том, как сама выгляжу.

– Сара Фрай? Бедняжка… – приблизился он. – Меня зовут Джеймс, я пришел, чтобы поблагодарить тебя за спасение своих близких. Раньше к тебе не пускали, и я не мог… Потом сказали, ты сама запретила, чтобы кто-либо приходил. Не представляю, сколько тебе пришлось вынести! Я так тебе благодарен!

Его голос полнился состраданием, а жалостливый взгляд не отрывался от моего лица на протяжении всей речи. Когда мужчина закончил, я безрадостно хмыкнула:

– Неужели все так плохо?

– О чем ты?.. – осекся он и потупил глаза.

– Вы знаете.

– Бедное дитя! Мне тебя очень, очень жаль. Но я безмерно тебе благодарен!.. Если бы ты в тот вечер не проезжала мимо… Если бы не рискнула!

– Они еще тут? Я с ними так и не пересеклась.

– Глорию и Макса, это мои дети, выпишут завтра, а Линда, это жена, еще останется здесь ненадолго. У нее оторвался тромб прямо за рулем, из-за чего все и случилось. Вот, теперь восстанавливается. Мы обязательно придем к вам все вместе еще раз!

– Я тоже скоро выпишусь. Надоело мне здесь.

Я бы выразилась грубее, но не хотелось разочаровывать человека, видевшего во мне святую.

– Ах да! – Он, казалось, так опешил от моего вида, что совсем забыл о корзине. – Прими это в знак нашей благодарности. Я в любом случае оставлю это здесь, откажешься ты или нет.

– Ладно уж, – усмехнулась я. – Вон там поставьте.

Выпроводить Джеймса оказалось куда сложнее, чем я предполагала. Но это было только начало. Гости повалили как из рога изобилия, заставив меня пожалеть о снятии запрета на посещение. Привыкшая к уединению, боли и собственному уродству, теперь я терялась, когда потребовалось снова общаться с людьми, которые так или иначе задерживали взгляд на красных пятнах, недавно бывших ожоговыми пузырями. Вы еще не видели их в самом расцвете, думала я. И слава богу. Ваша психика бы не выдержала.

Сперва меня навестили Патрик и Гвен (первый явно по принуждению), затем ребята из тату-салона, и все приносили что-то с собой, так что угол палаты оказался вскоре заставлен, словно съедобный алтарь. А вечером, когда время посещения кончилось, несмотря на строгий запрет врача, ко мне прорвались несколько гонщиков – Тревор, Саймон и Генри, только что с тренировки. Как ни странно, им я была рада больше всего – они напомнили мне о Гранж Пул Драйв, по которому я, оказывается, так скучала.

От мужчин пахло потом и бензином, но это не доставило мне неудобств, а даже понравилось. В этом было что-то неподдельное: их запахи говорили о том, что парни не стали тратить время на дорогу домой и душ, выбрав скорее увидеть меня.

– Мне тоже однажды лицо обожгло открытым огнем, когда двигатель внезапно загорелся, – задорно рассказывал Саймон, присаживаясь на край больничной койки. – Ничего страшного, видишь? Все равно я красавец, все зажило.

Остальные захохотали и тоже подошли ко мне.

– Да уж, красавец, конечно. Не слушай его, Сара.

– Мы тебе там кое-что принесли. Вижу, что не первые.

– Да, поставьте в общую кучу. Я все это и за месяц не съем, наверное. Спасибо вам, ребята. Так скучаю по Гранж Пул Драйв… по всем вам!

Я действительно была тронута их визитом – даже больше, чем можно было ожидать. Они оказались единственными из посетителей, кто не причитал по поводу состояния моей кожи и возможных шрамов, а просто махнул рукой, не понаслышке зная, что любая рана заживет, а облик не является главным.

– Так давай мы тебя украдем и свозим туда!

– Ты идиот, что ли? – возмутился Генри. – Кто ее отпустит?

– И кстати, где твои ожоги?

– Не видели вы меня неделю назад, – усмехнулась я, осматривая их воодушевленные лица.

– А ты молодцом держишься, Сара.

– Ага! Уотербери тобой гордится.

– Уотербери?

– Ну да. Теперь ты героиня. Нас переплюнула по степени известности.

– Да ну вас! Не выдумывайте.

– Серьезно! Не веришь?

– Ты тут телевизор не смотришь, что ли?

– Видела один репортаж, но… думала, все уже забыли.

– Уотербери – городок не настолько большой, чтобы такие события быстро забывались. Эта авария всколыхнула всех.

– Кадры с места происшествия… – начал Саймон и вздохнул, не закончив.

– Я с самого начала знал, что наша Сара – прочная девчонка.

– Без сомнений!

– Больно было?

Я молча кивнула, изменившись в лице.

– Ничего-ничего. Железо в огне закаляют. Теперь тебя ничем не возьмешь.

Мне вдруг жутко захотелось спросить их, как отреагировал Гектор на случившееся со мной, говорил ли что-нибудь, интересовался? Но смущение не позволило осыпать гонщиков вопросами. Им не нужно даже догадываться о моих чувствах к восемьдесят пятому. На самом деле я была рада, что он не пришел и не увидел меня в таком состоянии. Ни тогда, ни на следующий день, ни после. Это лишило бы меня последней надежды на отношения с ним.

Чем ближе был час выписки, тем чаще я думала о Гранж Пул Драйв – в частности, о Соулрайде. Напоминала себе, как во время сильной боли все связанное с восемьдесят пятым вылетало из моей головы, не оставляя следа. Так ли серьезны мои чувства к нему? Не сильнее тяги к жизни, не сильнее пережитых мучений уж точно. Эта авария что-то во мне изменила. Я никак не могла понять, что именно.

Время от времени меня одолевало противоречивое желание встретиться с Гектором под любым предлогом, ведь я столько пережила и могу позволить себе любой каприз. Но, вспоминая о своем внешнем виде, я отбрасывала эти мысли. Тем не менее во мне тлела глупая надежда, что через пару мгновений Соулрайд зайдет в мою палату в самом обычном прикиде, как тогда, в забегаловке, и без всякого притворства улыбнется мне, назовет по имени, обнимет и успокоит. Сладкие грезы, далекие от реальности… Сколько бы я ни прислушивалась к шагам снаружи, сколько бы я ни вставала, чтобы выглянуть за дверь, Гектора там не было и не могло быть.

С горькой усмешкой на губах я возвращалась в постель и включала музыку, за последние недели ставшую моей спутницей еще прочнее, чем раньше. Песни Led Zeppelin долгие дни помогали мне справляться с болью, от которой тишина становилась ненавистна, невыносима. Вместе с этой музыкой я прошла то, чего не пожелаю врагу. Подобно губке она впитывала мои страдания и теперь всегда будет напоминать о тех минутах и часах, когда хотелось только умереть побыстрее и больше не мучиться.

Мной овладела меланхолия. Да, выходит, я ошибалась. Во многом. Мнила себя манипулятором, ослепленная самоуверенностью, пользовалась людьми, строила планы… И все ради того, чтобы привлечь внимание мужчины. Это моя самая главная ошибка. Предположить, будто такая, как я, может вызвать интерес у такого, как Гектор. Даже если с ней что-то случится. Даже если что-то серьезное.

Будь у него чувства, разве продолжил бы он оставаться в тени и скрывать их после того, как я оказалась в больнице? Если бы я хоть что-то для него значила, разве не пришел бы он меня навестить? Хотя бы за компанию с остальными, чтобы не выделяться. Я переоценила себя и свои силы. Все, кому я действительно важна, приходили в эту палату. Даже чертов Патрик.

Все это убого и несправедливо.

Я никогда не получаю то конкретное, чего желаю больше всего.

Преступная жалость к себе породила во мне неприязнь ко всему окружающему, особенно к стенам больницы, где я столь дорого заплатила за свою смелость. К моменту, когда ожоги превратились в гладкие розовые пятна, а брови и ресницы хоть немного отросли, я была уже не в силах находиться взаперти. Собрала кое-какие вещи, переоделась и ускользнула, выгадав момент, когда Фергюсон совершал плановый обход, а Джессика отошла в туалет, оставив регистратуру пустовать в этот самый спокойный час.

Затравленно озираясь, я быстро спускалась по лестнице, накинув на голову капюшон и надеясь, что меня примут за странного посетителя, а не за сбежавшего пациента. Несколько медсестер из другого отделения проводили меня подозрительным взглядом, с прищуром обернулись, но, заметив, что мне никто не препятствует, тоже не стали ввязываться.

Слишком просто оказалось оттуда сбежать, и потому я ожидала какого-то подвоха впереди. Не ошиблась. Со скудным рюкзачком на спине и в домашней одежде я выбежала на широкие бетонные ступени у больничного входа, выдохнула и сбросила капюшон, полагая, что опасность быть разоблаченной уже позади. Но стоило сделать шаг за порог, кто-то выкрикнул:

– Это она!

– Фрай?

– Она!

– Извините, Сара? Я представляю…

Меня обступили непонятно откуда взявшиеся люди с диктофонами и компактными камерами, помещающимися в ладони. Боясь, что они могут привлечь внимание персонала больницы, я пыталась растолкать их, прорваться сквозь плотную толпу, ругалась и огрызалась, но все тщетно. Неужели они до сих пор ошивались здесь! Спустя столько дней?

– Сара, пожалуйста, пару слов для…

– Мисс Фрай, меня зовут Дэвид, я из газеты…

– Как вы себя чувствуете?

– Действительно ли вы получили ожог второй степени?..

– Ваше лицо было изуродовано?..

– Вы бы хотели получить награду за свой поступок?..

– Вы встречались с пострадавшими? Они благодарили вас? Предлагали деньги?

Мужчины и женщины повышали голос, перебивая друг друга, а я взвыла от бессилия и затопала ногами, как ребенок, что пытается отпугнуть собаку. Точнее, целую свору, окружившую его. Неужели мой побег раскроется таким глупым образом? Если Фергюсон заметит этот фарс, он меня убьет.

– Прочь! Довольно вопросов!

Угрожающий бас задушил крики журналистов. Они смолкли, растерянно озираясь, и в смятении расступились. Непонятно откуда взявшийся мужчина беспардонно схватил меня за локоть и потащил за собой. В недоумении я даже не додумалась воспротивиться. Усадив меня на переднее пассажирское, Соулрайд сел за руль и дал по газам, прежде чем репортеры успели опомниться и состряпать из увиденного новый инфоповод. А ведь со стороны можно было заподозрить, будто между мной и Гектором что-то есть, судя по его поведению.

Гектор напряженно молчал, с излишним усердием выворачивая руль на поворотах. Я тоже не спешила говорить, исподтишка поглядывая на него. Мужчина был одет максимально просто, но благодаря специфической фигуре и хищной харизме выглядел притягательно даже в этих голубых джинсах и темно-зеленой вельветовой рубашке поверх белой майки.

Такой обыкновенный. Сидит хмурится, везет меня куда-то, похитив из больницы. Может, я брежу? Лежу в палате под препаратами и вижу желанный сон.

Соулрайд казался раздраженным, будто делал то, чего в действительности не хотел. С крайне серьезным выражением лица и плотно сжатыми губами восемьдесят пятый не отводил глаз от дороги, предоставив мне возможность любоваться своим профилем, от которого веяло чем-то первобытным, диким и неправильным.

Из динамиков еле слышно доносился мотив Deftones – «Be Quiet And Dive», и я в очередной раз изумилась тому, как мистически случайная музыка становится саундтреком отдельных ситуаций в моей жизни. Слушая ее, несколько минут мы бесцельно катались по городу, не зная, как подступиться друг к другу и заговорить. И все бы ничего, но у меня немного кружилась голова (от постоянного приема лекарств, которые я уже ненавидела), хотелось нормально поесть и выспаться. Прокашлявшись скорее для вида, чем из надобности, я вдруг опомнилась, болезненно дернула плечом и надвинула капюшон поглубже.

– Нет необходимости, – мгновенно отозвался Соулрайд, мельком зафиксировав мое шевеление. – Я все видел.

– Ничего ты не видел.

– В тот вечер… в новостях. Я видел.

Последнее слово он наделил такой интонацией, будто ощущал свою вину передо мной. Глупо было и дальше скрывать безобидные розовые пятна перед человеком, который помнит, как выглядело мое лицо сразу после аварии. Я сбросила капюшон на спину, расправила по плечам волосы не первой свежести. Несмотря ни на что, это придало мне уверенности. Гектор окинул меня коротким взглядом и отвернулся, будто уличенный в чем-то постыдном. Ему противно, решила я, ну и пусть, к черту, это не моя вина.

– Было гораздо… хуже, – выдавил он с таким лицом, будто разом ощутил всю боль, что мне пришлось вынести в последнее время.

– Ты не представляешь насколько, – мрачно отозвалась я.

Автомобиль замер на перекрестке перед светофором, Гектор протянул свою длинную руку на заднее сиденье (ему и оборачиваться не пришлось), не глядя достал бумажный пакет и положил мне на колени. Ощутив сочный запах мяса и пряностей, я в недоумении взглянула на мужчину.

– Ты очень похудела… Поешь. Я-то знаю, как кормят в этом госпитале.

Аромат был слишком соблазнительным, и я не нашла в себе сил отказаться. Впрочем, не в моих принципах когда-либо отказываться от еды. Раскрыв пакет и обнаружив куриные ножки и крылышки в панировке, я приступила к делу, заметив на себе удовлетворенный взгляд Гектора. Ему явно польстило, что я приняла пищу, купленную для меня (если, конечно, это действительно так). Гордый и воодушевленный, он принялся рассказывать, пока я жевала добытое им, словно первобытным охотником, мясо.

– Несколько лет назад во время гонки попал в аварию. Полгода провалялся, пока все кости не срослись. Похудел фунтов на пятнадцать точно. Кормят там так себе… маловато и… пресно, что ли. В той забегаловке, помнишь? И то вкуснее.

– Точно, – засмеялась я с полным ртом мяса, припоминая тот день. – О да.

Переглянувшись, мы с Гектором одинаково ухмыльнулись, и я растерялась от этой нежданной похожести. Теперь я уже не была так уверена, что между нами нет ничего общего.

Мне вспомнился белый свет, ослепивший, когда я впервые увидела лицо этого человека, и онемевшие конечности с газировкой вместо крови. Сейчас подобного не было. Случившееся сильно притупило мои чувства, приучив только к боли, от которой сводило зубы, и временным облегчениям, когда вновь появлялось желание жить.

Теперь Гектору придется потрудиться, чтобы вновь смутить меня или взволновать. Впрочем, он вряд ли преследует подобные цели. Да и мне не хотелось больше никаких стратегических игр после того, как я с головой ныряла в огонь, вытаскивая оттуда тела в отключке и стараясь не вспороть их торчащим стеклом. Такое случается нечасто, если ты не спасатель, и что-то меняет в людях. Делает ломкими, оголяет как провод, с которого содрали резину.

– То, что ты сделала… восхищает. Всех. – Гектор с трудом подбирал слова.

Он не знал, как ко мне подступиться, бедняга: столько выслушал о том, как я его не переношу, что теперь не находил выражений для выражения даже простых мыслей.

– И тебя?

– В особенности.

– Любой на моем месте поступил бы так же.

– Все знают, что это не так. Ты тоже знаешь.

Я помолчала, пытаясь подавить пламя, идущее изнутри, а потом меня понесло.

– Хочешь сказать, я набиваю себе цену? Выпрашиваю больше похвалы, притворяясь, что совершила пустяковое дельце?

– Что ты, нет, погоди.

– Будто со мной подобное каждый месяц случается и мне это ничего не стоит?

– Сара, я же просто…

– Вы все думаете, что знаете меня лучше, чем я. Знаете, в чем я убеждена и какая у меня мотивация… Но вы ни черта не знаете! В этом ваша гребаная проблема. Мне не нужно ничье признание. Мне не нужно, чтобы мной восхищались, чтобы крутили по телику репортажи с кадрами моего обгоревшего тела, чтобы журналисты преследовали меня… – Голос дрожал и наливался мокрым хрипом с каждым последующим словом, по щекам сбегали горячие слезы, хотя я совсем не планировала плакать. Мне было так жалко себя, что я уже не могла остановиться и накрыла лицо ладонями.

Заткнись, замолчи, задуши эти позорные рыдания, закупорь слабость, рвущуюся наружу. Только не при нем, только не сейчас! Но если не с ним и не сейчас, когда еще?..

– Боже мой, Сара, я вовсе не это…

– Я не хочу, чтобы меня считали героем и спрашивали, каково это. Чтобы превозносили за вполне естественный для человека поступок. Нет – за трусливые сожаления о нем! Все это так лицемерно. Так убого. И я недостойна уважения. Я с радостью отдала бы свое место кому-то другому. Я чуть не сгорела там. Я чуть не сгорела вместе с ними. Когда я их в-вытащила, посмотрела на с-свои руки. Они были черными и т-тряслись, я даже не могла взять в руки чертов т-телефон и вызвать помощь. А когда я п-пришла в себя на следующее утро, к-когда попробовала м-м-моргнуть, растянуть рот, п-попросила зеркало… Я… Я… Лучше бы всего этого не случалось. Н-никогда. Это было не мое лицо, Гектор, не мое лицо, понимаешь? Это была глиняная маска, запеченная на углях. Никто не желает этого п-понимать. Я смотрела на себя, а своего лица не видела. Вместо него был огромный ожог, а потом появились волдыри, и как же мне было больно, Гектор, как больно! И днем и ночью боль, из-за которой я не ела, не спала, а только хотела сдохнуть, и никакие препараты и мази не могли заглушить ее полностью…

Сорвавшись, я в голос зарыдала с таким лающим хрипом, что не узнавала себя и проклинала за несдержанность. Слишком долго во мне копилось все это дерьмо, не высказанное, не осмысленное, а вырвалось именно в присутствии Гектора, в самый неподходящий момент, будто меня проткнули толстым шилом и грязная протухшая жижа радостно заструилась наружу, как под давлением из тонкой трубки.

Я захлебывалась, словно тонула, и не могла это остановить. Легкие содрогались, как в приступе астмы, руки мелко тряслись. Гектор прижался к обочине, остановил автомобиль и полуобернулся ко мне, выгадывая момент, чтобы вклиниться в мою истерику. Я была благодарна, что ему хватило ума не прикасаться ко мне, по крайней мере сейчас.

– Послушай меня. Я не могу представить, что ты пережила. Невыносимо видеть твои слезы… Все позади, Сара. Позади. – Соулрайд безуспешно пытался придать нежности грубому голосу. – Боли уже не будет. Поплачь. Наверное, так тебе полегчает, я не знаю точно. Я хочу лишь сказать… то есть… именно за твою стойкость тобой и восхищаются. Весь Уотербери знает, в каком состоянии тебя доставили в госпиталь…

Видя, что слова не действуют, Гектор предпринял попытку обнять меня, но едва завидев эти длинные руки рядом с собой, я оттолкнула их, чего-то испугавшись.

– Я знал, что ты не захочешь, – раздраженно произнес он и отстранился.

– Зачем ты приехал к больнице? Чего ты там ждал? Откуда ты знал, что я сбегу оттуда именно сегодня? Зачем купил эту еду? Для кого? Что все это означает?!

Игнорируя мой требовательный тон, Соулрайд не спешил давать ответы, а глядел перед собой, нервно покусывая губу. Я подумала, что наедине со мной он оказался совсем не таким говнюком, каким я видела его на Перл-Лейк-Роуд. Но почему-то сейчас я презирала его, будто именно Гектор был повинен в том, что со мной случилось.

Ты не пришел ко мне, ты ни разу не пришел ко мне, – ревело все внутри, но я не позволяла словам вырваться. Если бы ты пришел, я бы стерпела любую боль. Ты просто сволочь! Самовлюбленная, эгоистичная сволочь. Достаточно было одного твоего визита, чтобы притупить мою агонию. Ты мог бы стать моим самым эффективным обезболивающим, но просто не захотел. Дура! Он тебе ничего не должен!

Мы молчали, пока я окончательно не успокоилась. Наладив дыхание и устранив постыдные слезы, я подняла глаза на Соулрайда. Его вид полнился решимости и негодования, взгляд потемнел и затуманился, а лицо будто постарело. Он выглядел по-своему притягательно, когда негативные эмоции обуревали им, но не настолько, чтобы я тут же потеряла голову.

– Сара, – пробасил он. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Я молчала, физически ощущая, как одно его присутствие давит на меня, когда он говорит с такой интонацией. Я задала ему столько вопросов, а он спрашивает меня вместо того, чтобы дать хоть единственный ответ.

– Ты ничего не хочешь рассказать мне, Сара? – повторил Соулрайд и заглянул в глаза.

– Отвези меня домой, – не выдержала я.

– Что ты сказала? Домой?

– Риджфилд-авеню, 17.

Гектор взбесился, но просьбу выполнил. Всю дорогу я слушала его гневное сопение, пока мы не остановились у дома Патрика. Едва я двинулась, чтобы покинуть салон, мужчина мягко удержал меня и спросил:

– Я действительно настолько неприятен тебе?

Это прозвучало с таким наивным непониманием, что я едва подавила улыбку. Жестоко оставив вопрос без ответа, я покинула переднее пассажирское. Автомобиль умчался сразу, как только дверь за мной захлопнулась. Я проводила его самодовольным взглядом, спрятав руки в карманы.

Переступая порог дома, я ощущала, как толчками нарастает безудержная радость, бывшая приглушенной в присутствии ее источника. Восемьдесят пятый привез меня домой. Ничто не могло затмить этой мысли. Ибо она сияла, как свежий снег на солнце, ослепляющий перспективами.

12. Ехать по кругу

– Парней меняешь как перчатки.

Патрик снова застал меня врасплох появлением из ниоткуда. В последнее время я заметила за ним странную особенность: едва Гвен не было рядом, он навязывался мне со своими странными разговорами и подозрительными взглядами. Беседовать с матерью по этому поводу я не собиралась. Пока что. Она в нем души не чает и уверена, что это взаимно. А вот я уже сомневаюсь. И меня стало от него тошнить еще сильнее, чем раньше.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурилась я, отложив в сторону Диккенса.

Патрик вальяжно уселся в большое кресло напротив, окинул меня надменным прищуром, будто рентгеном просветил.

– А то сама не понимаешь.

– Допустим, что нет.

– Ты теперь с Гектором, я заметил.

– С чего это ты взял? – в негодовании я неосознанно приподнялась.

– Видел недавно, как ты вышла из его автомобиля.

– И?

– Сначала с Биллом катаешься. Теперь с этим… Через неделю будет кто-то третий?

– Я отчитываться перед тобой должна или оправдываться?

– Ты живешь в моем доме. Можно сказать, что я заменяю тебе отца. Так что будь добра…

– Не смеши меня. Отца он заменяет… И что, решил заняться моим сексуальным воспитанием?

– А тебе хотелось бы, чтобы я занялся им?

Я вздрогнула и покосилась на него. Нехороший был у него взгляд.

– Да что ты, мать твою, такое несешь?..

– Не хочу, чтобы о тебе говорили гадости… Да и нехорошо это, на мой взгляд, давать повод, чтобы тебя считали шлюхой.

– Шлюхой? Меня? Что я для этого сделала? Что за бред, Патрик?

Я не на шутку разозлилась, услышав подобное, да еще и от кого? От этого ублюдка?

– Сначала встречаешься с Биллом, теперь с Гектором. Кто знает, до чего у вас там дошло… Потом у всех пилотов по рукам пойдешь, очевидно? Уотербери – маленький город, здесь совсем иные порядки и моральные правила, нежели в твоем Солт-Лейк-Сити.

– А тебе, очевидно, Гектор не нравится так же, как и Хартингтонам? С каким же отвращением ты произносишь его имя. Что он вам всем сделал? И правда, Билл куда лучшая партия для меня, верно? Чисто политически. Это позволит вам с Гвен еще сильнее сблизиться с влиятельной семейкой. Возможно, даже породниться. Расслабьтесь, ни с кем из них я не встречаюсь и не планирую. А даже если бы так, то это не твое собачье дело…

Патрик бесшумно поднялся, даже не дослушав, зловеще прошелся по гостиной, чтобы оказаться у меня за спиной, и положил руки мне на плечи. Их тяжесть удерживала на месте и холодила кровь в венах.

– Сара, прошу тебя помнить, что именно я дал тебе приют, а не твоя мать. Я устал от того, что ты не держишь язык за зубами. И научу тебя уважению к старшим…

– Руки убери.

– Тише. Сиди на месте. Я не договорил.

– А я не хочу больше слушать.

– А чего же ты хочешь?

– Свалить отсюда.

– А тебе есть куда? Если да, пожалуйста, только не возвращайся, сделай нам одолжение. Тебе здесь никто не рад, говорю начистоту. Зачем ты вообще приехала, зная, что мать тебя осознанно бросила, я не понимаю. Твое присутствие мешает нам жить, ты не нужна ни ей, ни мне. И что бы я ни сделал с тобой, она поверит мне, а не тебе. Знаешь почему? Я ей дороже, чем ты и твой папаша-алкаш, вместе взятые. Только из правил приличия и кровного родства она уговорила меня приютить тебя.

– Что ты имеешь в виду, говоря: «что бы я ни сделал с тобой»? – Холодок коснулся моего живота.

– Увидишь, если продолжишь хамить, – напоследок он сжал мои плечи – несильно, но убедительно. – Чего я тебе не советую. Не хочется портить такое прелестное личико.

Патрик вышел, оставив меня в оцепенении. В любой другой ситуации я бы взбесилась, начала кричать и, может быть, даже ударила его. Но не сейчас. Очередная паническая атака, на этот раз гораздо мощнее из-за прикосновений мужчины к моему телу, перекрыла мне кислород, пустила в кровь паралитический яд. Лишь несколько минут спустя, все еще со звоном в голове осознавая услышанное, я с опаской поднялась на ноги, осмотрелась и очень тихо прошла в свою комнату. Полотно мира вокруг меня как будто трескалось, расходясь по швам. Такое всегда бывает, когда происходит что-то непредвиденное.

Ладно, он хотя бы сделал предупреждение. Нельзя сказать, что я ожидала подобного поворота событий, но мне сначала намекнули, прежде чем приступить к действиям, а могли бы и без этого обойтись. Патрик достаточно крупный мужчина, чтобы в два счета справиться со мной. Едва я вошла в свою комнату, как закрылась изнутри, но сразу вспомнила, что однажды запертая дверь меня не спасла.

Вещи собирала быстро и по возможности бесшумно. Было страшно: казалось, если Патрик пронюхает мои намерения, тут же ворвется, чтобы помешать. Он ведь думает, что я останусь здесь после всего услышанного, но стану шелковой и приветливой. Уверен, что мне некуда идти, и нужно использовать это заблуждение против него.

Хотелось выскользнуть из дома незаметно, ведь мое исчезновение наверняка потревожит Гвен, а с вопросами она обратится к мужу. Такой расклад Патрика не устроит. Я нужна ему здесь, чтобы тренировать на мне навыки домашнего тирана. А потом выставлять все так, будто я упала с лестницы, например.

Трясущимися руками я кое-как откопала в коробках, так и не разобранных после переезда, свой старенький складной нож, подаренный другом детства. Проверила, сунула в карман. Выдохнув, закинула спортивную сумку на плечо и вышла из комнаты. Тихо. Прошла по коридору, жадно прислушиваясь к каждому скрипу и шороху. Никого. Но стоило прибавить шагу к спасительной входной двери, из-за угла вышел Патрик, преградив мне дорогу. Я чуть не налетела на него по инерции, но вовремя отскочила.

– За идиота меня держишь, Сара? Я знал, что ты попробуешь уйти. Вернись к себе. Давай. Сейчас я проведу с тобой воспитательную беседу, – он показал мне огромные ладони и ухмыльнулся, – буду распускать руки, предупреждаю.

В висках застучало, я сглотнула тошнотворную слюну и поспешно достала нож, едва не выронив его.

– К черту иди, ублюдок.

– Ой, да убери это. Им даже бумаги не порезать.

– Сомневаешься, что всажу тебе в глаз? С превеликим удовольствием сделаю это и свалю отсюда, оставив тебя истекать кровью. С дороги, Патрик. Я не люблю просить дважды.

С какой же ненавистью мужчина смотрел на меня, неохотно отступая на несколько шагов в сторону. Я обошла его по дуге, не отворачиваясь ни на миг и вытянув перед собой ножик. Стоит Патрику кинуться на меня, и он наткнется на лезвие.

Если бы не было этого маленького, но все еще опасного предмета в моей руке, если бы мне не посчастливилось найти его в своих вещах, можно только гадать о тяжести последствий плохо спланированного побега. Сдается мне, он планировал не только избиение.

И все же Патрик испугался, если дал мне пройти. Пусть и не сразу. Видимо, было нечто в моем одичавшем взгляде и голосе, что заставило его убедиться в серьезности намерений. Я не блефовала. В тот момент я готова была изрезать его на лоскуты, броситься в атаку как загнанная в угол крыса, готовая на все, лишь бы остаться в живых. Но стоило переступить порог дома, и со мной остался лишь Страх. Предательской слабостью он разлился в коленях, мелкой дрожью вибрировал в дыхании, кровью стучал в ушах, закладывая их.

Ноги стремительно понесли меня на Скавилл-стрит, благо ключи от тату-салона у меня всегда с собой. Но помещение и так не пустовало. Распахнув дверь, я наткнулась на Расмуса и Мэтта. Ребята сразу заметили, что со мной что-то неладное, и я без промедления поведала им о случившемся.

– Ну что за урод, – взбесился Мэтт, – хочешь, мы сейчас пойдем и лицо ему разобьем? Мы вдвоем с ним справимся легко! Расмус, вставай!

– Не стоит. Он завалит вас исками. Охота по судам таскаться месяцами? Мне нет. Тем более как доказать его угрозы? Он мне ничего не сделал. И уже не сделает, ведь жертва вырвалась и могла рассказать кому-то, какой он на самом деле. Теперь ему нужно еще более рьяно придерживаться легенды о собственной безобидности.

– Маньяк какой-то… Но где ты будешь жить, Сара?

– Здесь, – заявила я и сбросила с плеча сумку с вещами.

Возражений от парней не последовало – лишь недоумение. Когда о моей ситуации узнала Эвелин, предложила первое время пожить у нее. Я вежливо отказалась, сославшись на то, что не хочу садиться ей на шею и кого-либо стеснять, а здесь мне хватит места, чтобы как минимум ночевать. Естественно, мое поспешное решение было крайне необдуманным. И Эвелин не постеснялась обозначить все его слабые стороны.

– Нет, Сара, так не пойдет. Ты не сможешь здесь жить. У нас нет ни ванной, ни кухни, ни полноценного туалета. Это бред. Тебе нужно снять номер или койку хотя бы на месяц. Если нужно, мы с ребятами скинемся и все решим.

– У моей кузины есть крошечная квартира на Мартин-стрит, там почти нет мебели, она уже долгое время пустует, все никак ремонт не сделают, – вспомнил Дуглас. – Я поговорю с ней. Не переживай. Мы не оставим тебя без крыши над головой.

Несмотря на мои протесты, Дуглас решил этот вопрос и заставил меня «переехать». Так я оказалась в маленькой квартирке, где из удобств был матрас, стул да небольшой стол, а кухня, ванная и туалет ютились в одном помещении.

– Ладно, – выдохнула я, свалившись на «кровать» поздним вечером того дня. – Это сойдет.

И мгновенно уснула.

Я быстро привыкла жить в спартанских условиях, ведь по большому счету дома только купалась и ночевала, а остальное время продолжала тратить на две работы, чтобы подкопить денег, в перерывах обедая в своей любимой забегаловке.

Мое первое после госпиталя появление на Гранж Пул Драйв стало настоящим событием, из-за которого даже прервали тренировку, чего я никак не ожидала. Механики и пилоты бросили свои обязанности и второпях окружили меня, спеша завалить вопросами и заразить хорошим настроением благодаря локальному и весьма специфическому юмору.

Слишком свежим в их памяти было воспоминание о шокирующих кадрах с моим непосредственным участием, что крутили по ТВ. По взглядам я поняла, что большинство «обитателей» автодрома видели меня в наихудшем состоянии, в котором я попала в госпиталь. Тем не менее они безудержно шутили, пытливо всматриваясь в мое лицо в поисках следов былых повреждений.

Даже Гектор был в этой толпе, плотно окружившей меня. Стоял неподалеку, держа шлем под мышкой, выставив одну ногу вперед, крутил головой, улыбался, сверкая акульими зубами. Не мог же он проигнорировать такой повод, отделиться от коллектива и остаться в стороне. Это поставило бы под вопрос его эмпатию. Время от времени наши взгляды пересекались, но ничего особенного не происходило.

Тем временем меня хвалили за проявленное мужество и терпение. Каждый считал своим долгом поделиться личным опытом, поведав о тяжелых травмах, которые тоже однажды привели его в больничную палату.

– Кстати, Сара, у меня скоро день рождения, приходи, будет много гостей, – вспомнил Генри, и все одобряюще закивали.

Я мельком посмотрела на Соулрайда, его улыбка выглядела многообещающе, хоть он и пытался это скрыть. Рысье лицо ощетинилось грубыми рыжими волосками, покрылось морщинами, глаза на солнце просияли ярко-зеленым.

– Ну ты как, придешь? – уточнил Генри, когда все немного угомонились, а у меня было время подумать.

– Конечно, не вопрос. Удачной тренировки, мне пора на работу. Увидимся, чемпионы!

Я подмигнула довольным гонщикам и покатила велосипед к выходу, заметив на трибунах девушек. Судя по лицам, они не испытывали ничего хорошего по отношению ко мне. Их неприкрытая зависть неожиданно подпитала меня, придала сил и уверенности. Я возгордилась особым положением на Гранж Пул Драйв, хоть и понимала, что это не очень хорошо. Ничего не могла с собой поделать. Я слишком многое пережила, чтобы отказать себе в такой слабости, как тщеславие.

Трудно было не радоваться сложившейся ситуации. Я смогу весь вечер провести в одной компании с Гектором и посмотреть на его реакцию. Прельщала сама возможность за ним понаблюдать – пришлось признаться себе в том, что меня все больше и больше привлекает его внешность, далекая от идеала. А еще я по нему банально соскучилась. Впрочем, как и по остальным.

Всколыхнулись прежние чувства, которые вызывала во мне эта странная долговязая фигура с грубым лицом, и я до кончиков пальцев наполнилась болезненным возбуждением, смятением и азартом. Отныне, вспоминая о Гекторе, я покрывалась мурашками и неосознанно улыбалась, предвкушая встречу и возможные варианты развития событий. Неужели нас ждет кульминация? Захочет ли он продолжить тот разговор, который оборвался в салоне его автомобиля, или уже сделал выводы и больше меня не побеспокоит?

В назначенный день я появилась с большим опозданием, извинилась и поздравила Генри с 26-летием. После обмена любезностями и вручения подарка (мне давно было известно, что пилот увлекается сборкой моделей самых разных машин, не только гоночных) я заняла позицию на заднем дворе – недалеко от бассейна, чтобы затеряться среди суматохи и наблюдать за присутствующими.

Это была обыкновенная молодежная вечеринка – с пивом, барбекю, картошкой фри, морем пиццы и громкой музыкой. К счастью, без травы: на Гранж Пул Драйв такое резко не одобряли. Мало кто из пилотов курил даже обычные сигареты. Но иногда спортсмены позволяли себе выпить и расслабиться. Удивительно, что изредка здесь звучали и те песни, которые я могу назвать нестареющей классикой рока и ню-метала. Гостей пришло действительно много, что заставило поволноваться – никого, кроме гонщиков, я там не знала.

Генри пригласил множество девушек, и это мне не понравилось. На фоне каждой из них я выглядела бледной тенью, хотя тем вечером приложила много усилий, чтобы произвести впечатление на мужскую половину гостей не только как приятельница. Видимо, после моих горячих приключений об этом можно только мечтать. Благо хорошие отношения с хозяином дома и его друзьями-гонщиками компенсировали эту брешь.

Мы стали общаться о предстоящем чемпионате, временами переходя на язык профессионализмов. Я замечала на себе недовольные взгляды красавиц Уотербери, возмущенных тем, что некто отнимает у них внимание желанных мужчин, напрочь забыв о своем внешнем виде и статусе. Это натолкнуло меня на любопытную мысль: удивительно, но ни здесь, в толпе гостей, ни на Гранж Пул Драйв в первый раз, в мешанине болельщиков, мне не становилось так же плохо, как среди подвыпивших в особняке на Перл-Лейк-Роуд, куда я доставила пиццу. Должно быть, потому что знала: пилотов не интересует то, что у меня между ног, и общаются со мной они не ради того, чтобы получить туда доступ.

Под «Youth Gone Wild» от зажигательных Skid Row, в самый разгар торжества на вечеринку ворвался Соулрайд, что показалось мне символичным. Этот трек очень даже подходит к запальчивому, взрывному нраву Гектора. Поздравляя Генри, он нервно улыбался и рыскал глазами в толпе, выискивая что-то. Или кого-то.

Фанатки обступали его с обеих сторон, загадочно улыбались и посмеивались, не давая прохода, однако Гектор их совершенно не слушал и то и дело дергал плечом или рукой, с раздражением и даже некоторой стыдливостью сбрасывая с себя девичьи ладони, обещающие божественные ласки, если на них откликнутся. Позабавленная нетипичным поведением Гектора, я вытянула шею, позволив нашим взглядам встретиться, и мгновенно прочла облегчение на «породистом» рыжем лице.

Это был акт милосердия с моей стороны, не иначе.

Соулрайд был одет в неброские, но дорогие вещи – не нужно быть экспертом в моде, чтобы с первого взгляда прикинуть цену. Очень жаль, если они испачкаются в пиве или кетчупе, которые льются здесь рекой. Хотя, пожалуй, армия поклонниц с радостью разденет кумира и вручную все отстирает (если не вылижет), лишь бы добиться его внимания. А я постою в сторонке и полюбуюсь этим цирком, злорадно посмеиваясь.

– …так вот, Нэвилл мне заявил, якобы NASCAR[11] интереснее, чем Формула–1, – продолжал Саймон, обращаясь ко мне и еще паре гонщиков. – Сара, вот ты бывала на NASCAR? Разницу знаешь?

– Не бывала, – призадумалась я, выуживая из архивов памяти нужные данные, дабы не разочаровать компанию, – но я слышала, что там другая трасса, другие скорости, командная работа, а болиды больше смахивают на обычные автомобили.

– Вот! Вот именно! Ну что интересного в том, чтобы все время ехать по кругу, по кругу, по кругу?.. Один поворот, и все время влево. Вот скукота… так и крышей поехать можно!

– То ли дело ваша загогулина, – пошутила я, имея в виду трек на Гранж Пул Драйв, по форме напоминающую рисунок ребенка с нетвердой рукой или нелюбовью к прямым линиям. – Заскучать не получится, да и разогнаться не успеешь – уже поворачивать.

– Но ведь так интереснее! Больше шансов проиграть, выше конкуренция, море опасных моментов. Нужна стратегия, баланс между разгоном и торможением! Нужно умение вовремя и на нужной скорости зайти в поворот. Рай для азартных болельщиков и комментаторов. За минуту положение дел на треке может полностью измениться! Знаете что? Давайте выпьем за нашу загогулину!

В продолжение вечера я ловила на себе зеленый взгляд долговязого гонщика, чуть более пристальный, чем следовало ожидать. Такое внимание к моей персоне не осталось незамеченным, особенно женской половиной собравшихся. Я старалась общаться со всеми, кроме Гектора, избегала тех компаний, где он вступал в беседу. Так, блуждая от одной группы людей к другой, лишь бы не находиться рядом с Соулрайдом, я много с кем познакомилась, произвела хорошее впечатление и, что самое главное, раздразнила восемьдесят пятого до такой степени, что он уже приобретал цвет своей формы.

Когда Ридли, Пол и я обсуждали Хартингтонов (оказывается, мужчины тоже не прочь посплетничать, да еще как!), выпивая по чуть-чуть ради удовольствия, Гектор направился к нам, сверля меня взглядом так, будто хотел приковать к месту. Ему не понравилось, что я весело провожу время с его друзьями, а от него все время ускользаю. Это вызывало во мне удушающую волну злорадства.

– Ладно, ребят, пойду кое-что спрошу у Генри, – поспешила улизнуть я, пока Соулрайд не приблизился.

– Возвращайся, Сара, – жалобно попросил Пол, которого уже развезло, и нелепо помахал на прощание.

Чтобы сократить путь к бегству, я направилась вдоль кромки круглого бассейна, двигаясь за плотной стеной людей, удачно скрывающих меня. Наполненный почти до краев резервуар все же не вызывал ни у кого желания искупаться – вечер выдался прохладным, к тому же вода не успела прогреться. Но это не помешало злоумышленнице. Внезапно выступив из толпы и очутившись прямо на моем пути, брюнетка в зеленом платье сильно толкнула меня, и я повалилась набок, хватаясь руками за воздух. Даже осознать происходящее толком не успела. Единственное, что врезалось в память, – это песня, которая играла в момент падения. GodSmack – «Bad Religion». А вот и фанатики Соулрайда пожаловали, чтобы наказать такого еретика, как я.

Холодная вода приняла мое тело с радостным плеском, я ушла ко дну с головой, словно свинцовый снаряд. Все происходило слишком быстро и слишком странно, будто не со мной. Вынырнув, я жадно схватила ртом воздух, откинула мокрые волосы назад, протерла глаза и стала искать взглядом стерву, в голову которой пришел этот план, достойный премии Дарвина. Та даже не подумала скрыться.

Музыка затихла, гости в недоумении обступили бассейн, не зная, что делать и говорить. Видимо, я не первая оказывалась в такой ситуации. Девушка надменно смотрела на меня, сложив руки на груди, будто только что преподала мне самый главный урок в моей жизни, и я должна благодарить ее.

Я даже не успела как следует разозлиться, как раздался еще один всплеск, более мощный. Брызги осыпались мне на голову, заставляя вжать голову в плечи. В толпе засмеялись, заговорили что-то, а лицо у ревнивицы поменялось. Я не успела увидеть, кто решил составить мне компанию, но мгновение спустя рядом со мной эффектно вынырнул Гектор. Невозможно! – подумала я и ошарашенно уставилась на него.

– Приветик, – лукаво улыбнулся Соулрайд, протирая высокий лоб рукой, чтобы вода не заливала глаза.

Даже вымокший насквозь он выглядел так сексуально, что для меня разом пропали все остальные. В мире остались только двое, что покачивались в прохладной прозрачно-голубой воде и уже не могли игнорировать друг друга.

– Привет, – с внезапной робостью отозвалась я, убеждая себя в том, что просто замерзла, поэтому мой голос дрожит. – Зачем это ты?

– Вот я тебя и догнал, – подмигнул восемьдесят пятый, не прекращая ухмыляться.

Мокрый до последнего волоска, до последней ниточки дорогой одежды, потемневшей от воды и прилипшей к спортивному телу, Гектор все равно выглядел довольным и не упускал шанса съязвить в мою сторону. Как и меня, его не волновали окружающие, иначе он бы не оказался на этом месте. Мы видели лишь друг друга, но за нами в напряженном молчании наблюдали несколько десятков человек. Точно так же, как я, они не понимали, зачем Гектор прыгнул следом и что получится из этой странной ситуации.

– Холодно, – прошептала я бледными губами.

Соулрайд подплыл и обхватил меня так, чтобы наши тела плотно соприкасались. Словно ребенок на руках у родителя, я машинально положила голову ему на плечо и ощутила прилив тепла, несмотря на то, что вымокла у всех на глазах таким позорным образом. Уютно. Это именно то, что я испытывала, цепляясь за Гектора, будто не могла выплыть оттуда сама. Еще как могла, но уже не хотела.

– Давай-ка я тебе помогу, – мягко предложил мужчина и тихонько поплыл к бортику, все еще прижимая меня к себе более крепко, чем требовалось. По глазам видела: ему меня жаль. И это не раздражало, что самое странное.

Но зачем он сделал это? Глубина небольшая, утопление мне не грозило, обморожение тоже. Вариант лишь один – понимая, что я буду чувствовать себя нелепо, он решил разделить со мной эту участь. И, честно говоря, я очень благодарна, что меня не оставили одну на посмешище публике.

Наблюдая за нами, девушка в зеленом платье чуть пеной не зашлась. Я одарила ее презрительным взглядом и больше головы не повернула в ту сторону. Желая опозорить меня и поставить на место, она сама же угодила в яму. Можно было и подумать, прежде чем действовать спонтанно.

– Ты вообще в своем уме? – повысил голос Генри, протрезвев от удивления. – Сара детей из огня вытащила, две недели мучилась с ожогами в госпитале, а ты ее решила в воду столкнуть? Думаешь, это забавно? Ну и сучка же ты, Стейси. Проваливай отсюда, и чтобы больше я тебя ни здесь, ни на Гранж Пул Драйв не видел.

Окружающие громко поддержали эту идею, заглушая причитания девушки, а я молча ликовала. Пусть у каждого будет такой враг, как эта ревнивица, своей глупостью еще более облагородившая меня в глазах окружающих. Если бы не она, тот вечер мог обернуться не так удачно. Иногда дрянь, которая с нами случается, происходит для того, чтобы помочь нашим планам осуществиться.

Тем временем мы выбрались на сушу. Вода ручьями струилась по одежде, а Гектор продолжал прижимать меня к себе одной рукой, скорее всего, уже на автомате. Нам обоим было холодно и неловко, и это неясным образом роднило. Мы находили защиту друг в друге.

– Идемте, я дам вам полотенца и что-нибудь переодеться, – рассеянно позвал расстроившийся Генри и увел нас в дом, где никого больше не было.

Для Гектора он нашел свои майку и шорты, подходящие по размеру, а для меня кое-как откопал ночной халатик своей сестры Хелен, которая давно уже не живет здесь. Он пришелся мне по фигуре, хотя и немного коротковат. Однако выбирать было не из чего, так что я облачилась в то, что дали, заметив скользящий взгляд Соулрайда на своих коленях.

Мокрые вещи Генри вывесил на заднем дворе. Разумеется, не стоило надеяться, что они высохнут быстро, учитывая отсутствие солнца, но мне уже стало плевать на это. Так всегда бывает. Сначала ты боишься облажаться, тебя мучает паранойя, а потом, когда самое хреновое уже случилось, ты наконец-то можешь расслабиться, потому что теперь свободен от всяких страхов и предрассудков. Гонщик предложил переночевать у него, и я пообещала подумать над этим.

– Где мне умыться? – спросила я, вспомнив о поплывшем от воды макияже, и ужаснулась тому, как могу сейчас выглядеть. Причесаться, кстати, тоже было бы неплохо.

Хозяин дома отвел меня в ванную, дал расческу и полотенце. Вместе мы вернулись на кухню, я сиротливо села на диванчик, Гектор ожидал за барной стойкой, положив мокрую вихрастую голову на сложенные руки. Очень волосатые, кстати, руки. Я поправила халатик, сжимая колени.

– Холодно? – спросил Генри, осматривая меня.

– Прохладно, – пришлось прочистить горло перед ответом.

– Так. Меня ждут гости, вы только не обижайтесь. – Генри достал из шкафчика две рюмки и бутылку текилы в толстом стекле. – Вот вам средство, чтобы согреться, а я пошел. Не скучайте. И, Гектор, – он обратился к Соулрайду с многозначительным взглядом и погрозил пальцем, – не обижай нашу Сару.

– Не буду, – пообещал восемьдесят пятый, хотя его широкая улыбка говорила об обратном.

Именинник поспешил на улицу, оставив нас наедине. Мне тут же стало не по себе. Я старалась не смотреть на Гектора, одновременно понимая, что глупо сейчас быть скованной и молчаливой. Соулрайд разлил текилы, сел рядом со мной и протянул рюмку. Я молча приняла ее, опрокинула в себя, скривилась. Прозрачная жидкость обожгла горло, огненной волной прокатилась по пищеводу. Тяжко было только первые несколько секунд. Соль и лайм сейчас не помешали бы.

– Еще.

Гектор хмыкнул, заново наполнил рюмки и поставил бутылку между нами. Точно так же в Средние века между мужчиной и женщиной клали меч, чтобы ясно обозначить невозможность прелюбодеяния между ними. Меня позабавила эта мысль. Если и дальше все так пойдет с текилой, то до плотских утех останется небольшой шаг, и мы оба его с радостью сделаем.

– Можно тебя попросить?

– Что я могу для тебя сделать? – О, этот голос, полный рыцарского рвения совершить подвиг во имя дамы сердца!

– Найди плед или нечто подобное. Пожалуйста.

Гектор заглянул мне в глаза и с умилением на лице поднялся, дабы исполнить просьбу. А я и не замечала раньше, как глубоко он уже сидит у меня на крючке. Настало время воспользоваться этим.

Едва он вышел из комнаты, я направилась на задний двор, чтобы забрать свои вещи и смыться, пока никто не заметил. Не знаю, о чем я думала тогда, ведь ночные прогулки в таком виде, как у меня, не доводят до добра. Но то ли абсурдность происходящего, то ли пиво и текила требовали от меня каких-нибудь диких поступков, чтобы уж точно поставить крест на этом вечере. Хвала небесам, мой мобильник чудом остался в рабочем состоянии. Видимо, грубая ткань джинсов не позволила ему вымокнуть слишком сильно.

Хотелось просто уйти и не обременять никого своим присутствием, этой нелепой ситуацией с бассейном, ведь я мастак вляпываться во всякое дерьмо. В особенности не хотелось обременять собой Гектора, с которым нужно было теперь поддерживать диалог, а это в некоторой степени угнетало. Я полагала, что если по-тихому исчезну, это решит все проблемы, и Соулрайд сможет спокойно вернуться к друзьям и фанаткам, иными словами, провести время так, как он привык, а не в попытках наладить контакт со мной. Потому что наши посиделки с текилой ощущались как принуждение. И я чувствовала себя неловко. Не так мне хотелось бы сблизиться с ним, не при таких обстоятельствах.

Решив оставить вещи досыхать и забрать как-нибудь потом, я беспрепятственно вышла за ворота и побрела вверх по улице, уставившись в экран телефона, чтобы вызвать такси. Экран все-таки немного поплыл. Нужно было положить его на время в соль или сахар, но эта мысль пришла мне только сейчас. Теперь сенсорные клавиши не очень-то меня слушались, а навигация приложения подглючивала.

Снаружи было тихо и сумрачно, прохладный ветерок гонял мелкий мусор по дороге, желтый свет фонарей прекрасно освещал мне путь. Я глубоко вдохнула. Вместе со свежим воздухом пришло осознание того, что мне хочется вернуться, закутаться в плед вместе с Гектором и нагло трогать его мускулистую грудь, широкие плечи и упругий живот, лениво перебирать пальцами темно-рыжие волосы, касаться губами его горячих губ, тереться щекой о щетину, прижиматься к нему и слушать, пока он что-нибудь рассказывает, сдерживаясь изо всех сил.

Едва я поднесла телефон к уху, как услышала шорох за спиной и оглянулась. Выступив из области непроглядной тьмы, мужчина шел на меня огромными шагами и с таким устрашающим лицом, что я невольно обратилась в бегство.

Для девушки я довольно быстрая, но это отнюдь меня не спасло. Несколько мгновений спустя в меня врезались и чуть не повалили на землю. Я оказалась в деревянных объятиях. Лицом к лицу. Мы буквально дышали в нос друг другу. Не шевельнуться. Не сбежать.

13. Людям нужен идол

– Не смей еще хоть раз убегать от меня, маленькая дрянь.

Негодование, ярость и возбуждение от услышанного ударили мне в голову вместе с выпитым за вечер алкоголем. Гектор выглядел не лучше. Обхватив и сжав меня до хруста, он, кажется, готов был увеличить мощность и сломать мне что-нибудь. Рысье лицо озлобилось, оскал обнажил крупные зубы. В сумерках это выглядело особенно пугающе.

Соулрайд пузырился от гнева. В этот раз я исчерпала его терпение до последней капли. Ему нестерпимо надоело вылавливать меня и верить моей лжи. Когда мужчину доводят до состояния временной потери рассудка – это всегда страшно. В нем пробуждается нечто первобытное и необузданное. И пеняй на себя, если в этом виноват ты.

Тело мужчины источало жар, взгляд пожирал заживо. Я стиснула зубы, сдерживая похоть, вызванную желанным гневом. Дальше тянуть было нельзя.

– Я нравлюсь тебе?

Мой голос прозвучал слишком серьезно, тон диссонировал с обстоятельствами. И это привело нас обоих в замешательство. Восемьдесят пятый опешил, ослабил тиски. Лицо его разгладилось, взгляд стал изумленным. Мужчина нахмурился, склонив голову набок и рассматривая меня, словно видел в первый раз.

Нет, я не могла спросить у Соулрайда такой глупости. Ведь это очевидно. Передо мною – восемьдесят пятый, местная знаменитость, гонщик аналоговой Формулы–1. Все это лишь причудилось. Кровь мерно постукивала в висках. Мой взгляд молил о милосердии с его стороны. Долгая заминка с ответом доказывала, что я напрасно раскрыла карты. Во рту сделалось кисло, как после несвежего молока. Я отвела глаза, борясь с ощущением сильнейшего позора своей жизни, который буду годами вспоминать перед сном.

В полной тишине Соулрайд схватил меня за плечи, не рассчитав силу, встряхнул, заставляя посмотреть на себя, и прорычал сквозь плотно стиснутые зубы:

– Издеваешься?! Да я без ума от тебя!

Вновь белый свет короткой вспышкой затмил мне обзор, несмотря на темное время суток, и возникло ощущение, будто отломился от обрыва массивный кусок снега, заскользил по крутому склону, позвал за собой лавину – побежать наперегонки и разрушить небольшое селение у подножия гор. Секунды тянулись необычайно медленно. Сложно было поверить в реальность происходящего, ведь эмоции, которые меня сопровождали, я обычно испытываю только во сне.

– От меня?

Гектор медленно кивнул, не сводя с меня глаз, кажущихся особо зелеными и водянистыми в желтом свете фонарей.

Эйфория была невыносимой. Стопроцентный провал только что превратился в безоговорочную победу. Прилив энергии накрыл с головой. Не контролируя себя, я запрыгнула на Соулрайда, обхватив руками за шею, а ногами – за спиной. Мужчина пошатнулся, но вовремя сориентировался и подхватил меня за бедра.

Впервые я видела его столь растерянным, и это забавляло. Мысль о том, что я далеко не безразлична предмету своего обожания, пробудила во мне озабоченное чудовище, жаждущее разорвать кого-нибудь когтями из застывшей лавы. С остервенением, обычно мне несвойственным, я впилась в мужские губы, о которых столько ночей могла только мечтать, вздыхая и пряча мокрые пальцы под подушку от стыда.

Так и рождаются стереотипы о переменчивости женского настроения. Сами же провоцируют.

Но недолго инициатива оставалась на моей стороне. Пусть и ошеломленный моим напором в первые секунды, Соулрайд все же оказался не из робкого десятка. Грубо распуская руки, он с головой бросился в пучину бешенства, так неожиданно вскипевшего между нами.

Ему не составляло труда держать меня на руках, хотя после госпиталя я успела поправиться. Сложнее всего было оторваться друг от друга. В те моменты, пока мы сгорали в истоме от глубины этих первых, а потому особенных поцелуев, мир стремительно менялся. Интуитивно мы оба понимали это, хотя трезвость ума покинула нас, опьяненных долгожданной близостью.

Ничего уже не будет, как прежде.

Когда первый порыв страсти схлынул, Гектор мягко опустил меня на землю, но полностью оторваться не сумел – поднял мою ладонь к лицу, прижал к губам, покалывая щетиной. Наши взгляды в тот момент зацепились так прочно, как два запаянных звена в цепи. Хотелось верить, что это навсегда.

Опьяненная до головокружения, я почему-то не могла улыбнуться. Может, у меня инсульт случился? – пронеслась идиотская мысль. От бури эмоций и резкого перенаправления крови в организме. Казалось, стоит безоговорочно поверить в происходящее, признать его, обрадоваться, – и чудо рассеется как зыбкий мираж. Оставит меня с перекошенным лицом.

– Прости, что… запрыгнула на тебя. Гектор… прости, что так распущенно себя веду. Я слишком много выпила. Я не всегда такая.

Голос вышел дрожащим и слабым. Я наконец опомнилась и пристыдилась. Что я вообще натворила? Нельзя было нормально поцеловаться с парнем, как все остальные девушки в мире?

– Ничего, я только за.

В смущении мы помолчали, держась за руки.

– Не верю, что это происходит, – почти шепотом признался Соулрайд и как-то смущенно ухмыльнулся.

– Не веришь? Ты? – Я была ошарашена.

Восемьдесят пятый замер с обворожительным оскалом и тихонько рассмеялся неизвестно чему, запрокинув голову. Его некрасивое лицо сейчас было слишком притягательным и доступным; хитрые глаза смеялись среди морщин под нависшими бровями… Чрезмерное искушение легко соблазнило меня, и я вновь прильнула к его губам, встав на носочки. Он с готовностью наклонился.

Как сладко было впервые прижиматься к его телу, осознавая, что отныне оно мое, предвкушая, как в ближайшем будущем смогу распоряжаться им по своему желанию. А желаний у меня много, и накапливала я их давно.

Переведя дыхание, Гектор прижал меня к себе и принялся нежно гладить по волосам, еще влажным после бассейна.

– Что же ты так долго сопротивлялась? – вздыхал он, качал головой и улыбался. А со двора именинника доносились слова совсем не танцевальной песни Korn – «Kiss», как будто дополняя озвученный вопрос:

What do I have to do?

Why can't this hurt be through?

I'm going head unto

Something I know I will fail

Why can't this kiss be true

Why won't you please let me through?

I don't understand why you always

push me away?[12]

Я молчала, пытаясь уложить в голове события этого вечера, однако чемоданчик моей черепной коробки пришелся непозволительно мал для всех перемен последних минут. Не знаю, насколько растерянной или даже испуганной могла казаться тогда, но Соулрайд выглядел по-настоящему счастливым.

Его тело, пахнущее потом, ветром и немного бензином, казалось средоточием силы и мужества. Глубокий низкий голос с зачастую игривыми интонациями ласкал слух, вызывая стойкие ассоциации с плотским наслаждением. Когда звучал этот бас, не похожий на все, что я слышала прежде, мне представлялось, будто его обладатель разоружает меня, раздевает, нагло укладывает на лопатки и со знанием дела раздвигает ноги… Мурашки бежали по телу от этого наваждения.

– Как все это может быть, Гектор? Это нереально.

Я качала головой, упираясь в его грудь, как теленок, бодающий дерево. Отказывалась верить.

– Порой чудеса все-таки случаются.

– Да, но обычно они случаются не со мной.

– Думаешь, я охотно верю, что прикасаюсь к тебе? Могу поцеловать?..

– Я не знаю, я же… но это ведь – ты. Ты – восемьдесят пятый. Тебе ли удивляться обожанию девушек?

– Да. Я не знаю в нем недостатка. И что теперь? Ты совершенно другое. – Он помолчал, прикидывая, продолжать ли эту мысль или оставить на потом. – Я бы предложил погулять по городу, но вряд ли ты согласишься в таком коротком халатике.

– А твой внешний вид тебя не интересует? – в привычной саркастической манере усмехнулась я, чувствуя, что почти полностью пришла в себя.

– Мне все равно, как я выгляжу, если рядом будешь ты. Замерзну или буду казаться дураком – плевать.

– Вернемся в дом?

– А это не очередная уловка? Вдруг ты запрыгнула на меня, чтобы снова усыпить бдительность?

Я рассмеялась и крепко обняла Гектора, испытывая сильное желание укусить его от переизбытка эмоций. Держась за руки, мы возвратились в дом с заднего двора, чтобы нас никто не заметил, сели на диван друг напротив друга и долго беседовали. Определенно нам было что обсудить. Начиная с первого впечатления друг о друге и продолжив взаимными догадками о поведении обоих вплоть до этого вечера.

Соулрайд не отпускал моей руки, неотрывно смотрел мне в глаза, словно я приворожила его. Наше общение один раз прерывалось Генри, уже изрядно выпившим к тому моменту. Он заходил в дом, чтобы проверить, как наши дела, не поругались ли мы, но, заметив, что мы с Гектором держимся за руки, подумал, что текила сделала свое дело, и поспешно удалился, дабы нам не мешать.

От перевозбуждения мне не сиделось на месте. Бывало, прямо среди разговора, слушая голос Гектора, следя за мимикой на рысьем лице, покусывая губы, я в итоге без предупреждения забиралась на мужчину, прижимала его голову к груди, целовала большой нос и гладила высокий лоб с легкими залысинами. Затем гонщик снимал меня с себя, опасаясь за мою (или же свою?) безопасность, если все и дальше так пойдет.

Знал бы Гектор, сколько раз в течение нашего диалога я грезила, как возьму его за руку и отведу за собой куда-нибудь в глубь дома, где темно и никто нас не найдет, а там уже предоставлю волю своему неуемному либидо. Представляла, как он возьмет меня сзади, зажимая рот рукой, чтобы нас никто не услышал. Хотя он стискивал меня с таким пылом, что, пожалуй, размышлял аналогично. Так или иначе, оба мы сдерживались, понимая, что сейчас еще не время, и, поправляя одежду, с трудом возвращались к беседе.

Первый секс по пьяни – именно то, что может все разрушить.

А у нас все только начинается.

– …я подумал тогда: кто она такая, что делает здесь? Я никогда не видел ее прежде, и в то же время, какое знакомое лицо, будто всегда знал ее, заранее знал, что она появится. А ты… ты сидела там, на шестом ряду, придерживая велосипед одной рукой, и смотрела на меня с таким безразличием, смотрела как бы даже сквозь меня. И тогда я не выдержал и решил подойти. Что-то двинуло меня вперед. Сняв шлем, я тут же вспомнил, где видел тебя. В забегаловке на Истон-авеню, куда мы заехали с ребятами, потому что увидели машину Хартингтона. Билл сидел напротив тебя. Ты ела суп и вся дрожала.

– Твои друзья тогда сказали: как можно есть такие отбросы? И меня трясло. Они будто не видели, что рядом сидит человек, который все слышит.

– Я видел тебя прекрасно.

– Зачем ты купил тот бургер?

– Мне хотелось перекусить, пока они разминают языки. И еще хотелось немного поддержать тебя. Хэнк довольно грубо выражался на счет местной кухни. А поступки работают лучше слов. Вот я и…

– Поддержать?.. Я была уверена, что никто из вас меня даже не заметил. Ощущала себя пустым местом. И еще ты… ты стоял рядом, руку протяни – дотронешься. Это сносило мне крышу.

– А когда ты вдруг поднялась и ушла, ничего не говоря, я подумал, тебе стало плохо. Тебя шатало, и вид был болезненный.

– Я увела себя, чтобы никому там не врезать.

– Какая разница, что они говорят? Бургер был отличный. Просто они привыкли питаться в других местах. И кстати, по той же причине я прыгнул за тобой в бассейн. Неловко же ей будет там одной, подумал я, почему бы не составить компанию? И плевать, что все подумают.

– Я очень удивилась, увидев, как ты выныриваешь рядом. Не думала, что ты на такое способен.

– Я рад, что сделал это. Если бы не прыгнул, мы бы сейчас вряд ли друг другу все это рассказывали. Хотя мне все еще не верится, что я могу вот так запросто сидеть тут, держать тебя за руку и обнять в любой момент.

– Но почему?

– Ты еще спрашиваешь? – засмеялся Гектор. – Отовсюду я слышал, что ты меня не переносишь. И наяву убеждался в этом. Снова и снова, все более четко ты давала мне это понять. Многие говорили о тебе… разное. Кто-то хорошее, кто-то – полную чушь, будто ты… впрочем, это уже не важно. Сейчас я понимаю, зачем они рассказывали гадости. Ты для них слишком сильная конкурентка. Я наблюдал за тобой, когда ты стала появляться на Гранж Пул Драйв, и удивлялся, с какой легкостью ты подружилась там со всеми, кого я знаю много лет. Мне не давало покоя, что ты приходишь к Хартингтону. А ко мне относишься с неприязнью. И все говорили об этом. В открытую. Я слышал – «наша Сара не очень-то любит Гектора». Наша Сара. Как же меня это раздражало. Я не понимал, чем заслужил твою антипатию. Что и когда сделал не так. Всегда и с любым человеком у меня получалось наладить контакт. Но ты – исключение. Моя личная заноза, которую я ощущал постоянно, даже в твое отсутствие.

– Знал бы ты, каких усилий мне стоило скрывать свои настоящие чувства, мысли… Скрывать ото всех, когда каждый считал своим долгом спросить: ну что, ты видела восемьдесят пятого? Ну как тебе Гектор? Правда ведь, он у нас потрясающий? Правда, Сара? А меня от этих вопросов наизнанку выворачивало. Первое время я даже имени твоего произнести не могла.

– Но зачем? Зачем было скрывать?

– А зачем раскрывать? Кому, кроме меня, это нужно? Прятать слабость в моей натуре. А ты сделал меня очень слабой. В тот период, когда силы нужны были больше всего. Или ты предлагаешь прямо после гонки подойти к местной знаменитости, окруженной толпой обожателей, и сказать: знаешь, едва ты снял с себя шлем, я забыла, как дышать?

Гектор захохотал, запрокинув голову. Его веселило любое упоминание о том, с каким трепетом к нему относятся горожане, но еще больше ему нравилось слушать, как об этом говорю именно я и с какой интонацией это делаю.

– Жаль, что я не заметил тебя еще тогда, после тренировочного соревнования. Я бы обязательно задержал на тебе взгляд, попадись ты мне на глаза.

– О да. Если бы я не сбежала, Билл наверняка захотел бы познакомить нас.

– А ты сбежала? – опять засмеялся Гектор, раскрасневшись. – Чего ты испугалась?

– Мне больше ничего не оставалось. Твой внешний вид поверг меня… как бы это сказать помягче, в смятение. И мне не нравилось то, что я чувствовала. Я была не в себе, и поэтому предприняла стратегическое отступление.

Соулрайд слушал с такой жаждой, что сам не заметил, как наклонился вперед и вытянул шею, прищурил глаза, и вожделение затаилось на его губах. Ему льстит все это, думала я, потому что он был уверен, будто я его не перевариваю, а теперь сидит и слушает, что я влюбилась в него, как в дурацком фильме, с первого взгляда.

– А что не так с моим внешним видом? – уточнил он.

– В общем, я представляла тебя… другим. Совсем другим. И меня поразило, насколько реальность не сошлась с ожиданиями.

– А вот это уже любопытно. И каким ты меня представляла?

– Вроде Билла, только симпатичнее. Жгучий брюнет с выразительными темными глазами, квадратным подбородком и выпирающей мускулатурой. В общем, ничего такого, что может меня привлечь. Помню томительное ожидание после гонки – ты не спешил вылезти из болида, а все уже его окружили, чтобы поздравить тебя, и мне самой так сильно хотелось на тебя взглянуть одним глазком… И вот ты встал в полный рост, и это… это меня рассмешило.

– Рассмешило? – не понял Гектор.

– Ну да, просто… ты показался мне слишком длинным, чтобы поместиться в кабине.

Гектор взорвался от смеха. Отдышавшись, он окинул взглядом свои вытянутые ноги:

– Это было не совсем то, что ты ожидала увидеть, верно?

– Точно. Никто не слышал, как я хихикала, все были заняты тобой. А потом ты сделал то, чего я ждала более всего: снял шлем. И тогда я прекратила смеяться.

– Сара, но это же немыслимо. У меня в голове не укладывается, что я мог сразу тебе понравиться.

– И у меня не укладывалось. Поэтому я временно не могла двигаться.

– Во мне нет ничего такого, чтобы…

– Почему тогда весь Уотербери души в тебе не чает?

– А при чем тут внешность? Я знаю, красивого во мне мало, и мне как-то…

– Ты так думаешь? Действительно? – Мне даже нравилось, что мы с ним друг друга постоянно перебиваем. Впервые в жизни меня не бесила такая манера диалога.

– Да. Я так считаю. Уотербери любит гонки. Любит Гранж Пул Драйв. Любит скорость и азарт. А я – гонщик, который побеждает. И мне достается часть их обожания. Но ни рыжие волосы, ни рост, ни что-либо еще в моей внешности тут ни при чем. Я уверен в этом как в том, что умею водить. Люди любят лидеров, чемпионов. Им нужны идолы. Они стали бы превозносить любого на моем месте, любого, кто выигрывает и дарит им бешеные эмоции. Ведь внешность, она… – мужчина пожал плечами, будто оправдывался, – вторична по большому счету. Если перед тобою личность с определенными талантами и достижениями, тебя уже не волнует, как выглядит этот человек, все это уходит куда-то на дальний план. Тебе интересен его успех, его уникальные качества. Ты хочешь быть похожим на него, в тебе просыпается желание стать лучше. Именно в такой мотивации нуждаются люди.

Услышав из уст Гектора собственные убеждения, я опешила. Чем дольше мы общались, тем больше я замечала, что мы с ним схожи гораздо сильнее, чем я могла представить. Радоваться этому или насторожиться?

– Все это так, но любого другого на твоем месте не обожали бы столь самозабвенно. Я знаю это, потому что я приезжая. И мне было видно со стороны. Меня изумляло всеобщее помешательство на гонках и на тебе, пока я сама не побывала на Гранж Пул Драйв. Но весь парадокс заключается как раз в том, что у тебя нестандартная внешность, а она не совпадает с массовыми взглядами на мужскую привлекательность. Извини.

– Ничего. Пусть только тебе нравится. Это меня устроит.

– Я все еще не верю. Неужели это ты, восемьдесят пятый, сидишь напротив меня и говоришь все это? Так долго не замечавший меня, так мучительно равнодушный.

– Ты мне небезразлична, Сара. Я очень давно дал это понять.

Я действительно не понимала, как мне это удалось, но вот он – всеобщий любимец, – целует мои пальцы, преданно смотрит в глаза. И самое удивительное в данной ситуации – взаимность. Невозможно. Все, что было во мне, отрицало это и одновременно стремилось к Гектору.

– Знаешь, я долгое время на тебя обижался, – хмыкнул Гектор и отвел глаза, – хоть и понимал, что веду себя как ребенок. Знал твое отношение и тоже делал вид, что ты мне не нужна. Обиднее всего было видеть, что ты общаешься с моими друзьями, но меня избегаешь. Даже с Хартингтоном шутила и веселилась. Я его еще больше возненавидел. Никогда так сильно не жадничал людьми.

– Все это я делала лишь для того, чтобы иметь возможность видеть тебя, привлечь твое внимание.

– Скажи мне, только честно. Вы с Биллом встречались?..

Настала моя очередь заливаться смехом. Гектор нахмурился.

– Ревновал меня к нему?

– Я и сейчас ревную.

– Боже. Извини. Это так смешно. Я не знаю. Просто забавно видеть, как ты ревнуешь меня. Не обижайся. Я с первого взгляда в твою сторону начала ревновать тебя ко всем, кто тебя окружает. Мне не хотелось тобой делиться. Угораздило же. Его знает весь Нью-Хейвен, а я… Так нелепо.

– Значит, вы встречались. – Он как будто пропустил мимо ушей все остальное.

– Наверное, Билл так думал. И его родители тоже. И мои. Но только не я.

– И у вас с ним что-то было? – напрягся Гектор.

Ради забавы я ответила не сразу, а выждала несколько секунд.

– Я все время думала о тебе. Рассчитывала, что еще сделать, чтобы быстрее к тебе подобраться. У меня не было времени крутить романы. Единственной моей целью был ты. Я не хотела тебе «изменять», даже если бы ты не стал моим.

Соулрайд расслабился и обнял меня.

– Мне не нравится Билл. Он неплохой гонщик и может составить конкуренцию. Но как человек… мне было тяжело видеть тебя с ним. Я переживал, что он может тебя обидеть. А меня не будет рядом, и я даже не узнаю об этом.

– Мы недолго общались.

– Я был этому рад. Что между вами случилось?

– Видимо, он захотел большего. К тому же догадался, что мне нравишься ты и лишь из-за тебя я провожу с ним время.

– Он знал?!

– Думаю, да.

– Такое ощущение, что все вокруг догадывались, кроме меня.

– Все мы слепы, Гектор. До определенного момента.

Мы вновь обнялись со всей возможной нежностью, что накопилась в нас. В тот момент в дом вошли Тревор и Генри. Ничем не смущенный, Гектор заговорил с ними:

– Привет, ребята. Ну как вечеринка? Скучно там без нас?

Гонщики переглянулись, подошли ближе.

– Вижу, разногласия устранены?

Я покраснела и спрятала лицо на груди Гектора. Безудержно хотелось смеяться. И Соулрайду тоже, но он из последних сил сохранял серьезность.

– Да, все отлично. Мы с Сарой больше не враждуем. Я серьезно с ней поговорил, наши недопонимания в прошлом.

– Сара, у вас тут все в порядке? – недоверчиво спросил Тревор.

– Все хорошо, – тихо отозвалась я. – Не волнуйся.

– Ну ладно. Вечеринка закончилась. Уже четыре. Все расходятся по домам.

– Четыре утра?!

– Ну да, – зевнул Тревор. – Пойду я спать. Сил нет.

– Я тоже, – поддержал его Генри. – Можете заночевать у меня, ну как и договаривались. Только найдите свободную комнату и сильно не шумите.

И мужчины отправились к лестнице на второй этаж, еле переставляя ноги и держась за плечи друг друга.

Мы с Гектором переглянулись. Меня ошеломило то, как быстро утекло время. Оказывается, мы проговорили на этом диване около пяти часов. Соулрайд был удивлен не меньше. Спать нам обоим совершенно не хотелось.

– Мы пробыли вместе всю ночь, – начал Гектор, – а мне мало. Хочется еще. И так будет постоянно. Я не могу себе представить, что поднимусь сейчас и уеду домой – после всего, что рассказал и узнал. Мне не хочется домой. Мне хочется… везде сопровождать тебя. С этого момента.

Я его понимала. Прекрасно понимала. За эти часы ночного бдения мы будто приросли друг к другу. И если каждый пойдет в свою сторону, произойдет что-то страшное. Последует наказание нам обоим. И скорее всего, я проснусь. И долго буду вспоминать этот счастливый сон.

– Никто тебя и не прогоняет, – улыбнулась я. – Пойдем проверим, может, наши вещи подсохли.

– Идем, – согласился Гектор.

Ночь выдалась теплая, так что вещи действительно высохли, и не только благодаря времени, но и ветру, который порывами бушевал снаружи. Так что мы сняли то, в чем угодили в бассейн, и вернулись в дом.

– Переоденешься при мне? – шепнул Гектор с напускной наглостью.

– Боюсь, в этом случае произойдет нечто незапланированное.

– Ты права. И я буду тому инициатор, – вздохнул Соулрайд.

– Уверен, что ты?

Мужчина самодовольно усмехнулся и почесал кончик носа, куда я за всю ночь поцеловала его столько раз, что впору образоваться мозоли. Этот жест обозначал у него смущение и при мне проскакивал довольно часто, а вот раньше я его не наблюдала ни разу.

Эти шутливые подтрунивания веселили и подстегивали нас, но мы оба отдавали себе отчет, что между нами уже зародилось нечто более глубокое и сильное, чем страсть и влечение двух тел. Оно стремительно растет, подпитываясь нашими эмоциями, диалогами, прикосновениями, взглядами, чтобы в ближайшее время набухнуть и расцвести, наполнив жизнь самым великолепным ароматом, который только можно вообразить.

14. Время раскрывать карты

– Смотри, я кое-что набросал для Генри.

Соулрайд приблизился, едва я вышла из ванной, где переоделась и привела себя в порядок. В руках у него была маленькая записка, и держал он ее с какой-то наивной гордостью, будто ребенок, который сочинил свой первый стишок.

– Хочешь оставить послание?

– Чего ты так долго? – Гектор коснулся моего плеча, лицо его сделалось встревоженным. – Я уж было решил, ты снова сбежала.

– Ну и каково тебе стало от такого предположения? – усмехнулась я, обвивая его руками так, чтобы касаться ладонями лопаток.

– Мягко говоря, не очень. На самом деле не оставляет чувство, что с наступлением утра ночные события рассеются. Знаешь, как счастливый сон, который забывается очень быстро в отличие от кошмаров.

Еще как знаю, подумала я, а вслух спросила:

– А который час?

Он вскинул запястье, прищурился, выпятил нижнюю губу. Так естественны и оттого красивы были его эмоции, его мимика, что я невольно улыбалась, наблюдая за ним.

– Без двадцати пять.

– Самое время, чтобы покинуть этот дом, – кивнула я сама себе. – Так что у тебя там?

– Где? Ах, ты про записку. Я успел о ней забыть. Хотя держал в руках. Ну надо же. Никогда не был таким рассеянным.

– Еще скажи, что я тому виной.

Как нравилась мне ироничность, которой мы негласно принялись удобрять большую часть разговоров.

– Вполне вероятно, ведь все мое внимание теперь сосредоточено на тебе. Так вот. Пока ты прихорашивалась, Сара, – мое имя он произнес с особой интонацией, якобы был крайне недоволен тем, что я задержалась, – я решил, что мы не можем уйти, ничего не сказав хозяину дома, который так любезно позволил нам остаться на ночь и поближе познакомиться.

Гектор протянул мне листик. Ровные строки, геометрически красивый почерк, на который приятно смотреть. С улыбкой на лице я прочла:

«Генри! Мы с Сарой тебе очень благодарны. Не только за крышу над головой и одежду, но и за нечто большее, о чем ты, наверное, уже догадываешься, если не был слишком пьян, когда направлялся спать. В любом случае надеюсь, когда ты проснешься, то найдешь это письмо. Мы ушли ближе к пяти утра. Спасибо и еще раз с днем рождения! Гектор и Сара».

– Гектор и Сара, – повторила я вслух, задумавшись. – Как много значит одна маленькая подпись. Скоро она станет достоянием общественности. Учитывая твою известность, многие начнут говорить о нас.

– И пусть. Я ничего не хочу скрывать. Мне все равно, как они отреагируют. В конце концов, взаимная неприязнь зачастую так и заканчивается. Не думаю, что кто-то сильно удивится. По-моему, к этому все и шло.

– Выходит, мы с тобой чертовски предсказуемы.

– Это меня не заботит. Ты готова? Я зверски голоден.

Оказалось, что я тоже. Оставив записку на самом видном месте, мы отправились на поиски ближайшего круглосуточного кафе. К счастью, Соулрайд знал Уотербери куда лучше, чем я, а потому наш путь был недолгим.

На свежем воздухе алкоголь почти выветрился, но мы этого даже не заметили, потому что никак не могли насытиться обществом друг друга. Десятки тем для разговора всплывали одна за другой, и неловкому молчанию между нами не было места. Мой новый миропорядок явно не должен был включать в себя сон или отдых. Все свободное время хотелось тратить только на Гектора.

Даже во время приема пищи трудно было молчать. Накупив еды, мы стали искать подходящее место, где можно позавтракать в столь раннее время, когда большая часть заведений закрыты или работают только навынос. Гектору сразу приглянулся закуток между широкими ступенями какого-то административного здания и перилами примыкающего к нему музея. Уотербери был пуст и безлюден, среди бетонных стен в этой части города сновал прохладный ветер, но наступающий день обещал быть теплым.

Совершенно одни, мы ютились на просторной площади, ели и разговаривали. Ветер ворошил нам волосы, трепал одежду, а мы переглядывались и загадочно улыбались, делясь едой и напитками друг с другом. Это было самое необычное, что я делала за последнее время, но рядом с Гектором невозможно было чувствовать дискомфорт.

– Скажи, зачем ты тогда приехал к больнице? Откуда знал, что я сбегу?

– Я не знал. Просто приезжал туда каждый день после аварии. Зайти не решался. И вот – мне повезло. Ты сама появилась снаружи.

– Каждый день? Ты сейчас серьезно?

– Абсолютно.

– Но ради чего?

– Хотя бы взглянуть со стороны. Я ведь понимал: ты не захочешь со мной общаться. И на беседу не очень надеялся. Но одно я знал точно: мне нужно увидеть тебя. Вживую, а не обгоревшее тело без сознания на экране. Ты смотрела тот репортаж?

– Нет. Мне было не до того. Да и не хотелось снова видеть себя в том состоянии, в каком меня доставили в госпиталь.

– Признаться, когда я увидел это, мне так поплохело, что я присел, – поведя бровью, Гектор с содроганием закатил глаза, вспоминая свои впечатления.

– Это было не слишком приятно, – пережевывая хрустящие наггетсы, я уставилась вдаль. – А кстати, ты что, каждый день привозил с собой еду на случай, если удастся заманить меня в машину?

– Только последние два дня. Доверился интуиции.

– То мясо было самым вкусным в моей жизни. А я тебя так и не поблагодарила за него. Как и за спасение от журналистов. Только наговорила всяких глупостей.

– Да и я хорош. Недомолвки до добра не доводят.

Мы помолчали, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах.

– Знаешь… До аварии я не представлял, как много ты для меня значишь. Слышал разное о тебе. Часто наблюдал за тобой на Гранж Пул Драйв. Незаметно, как мне казалось. Пытался понять, кто ты. Зачем приходишь на тренировки. Почему я тебе ненавистен. Какие у тебя могут быть цели. То есть я думал, что в любой момент могу просто забыть о тебе, будто тебя и не было, например, если ты покинешь Уотербери. Я был уверен, что ничем к тебе не привязан и особого интереса не испытываю. Но этот сюжет в новостях… спасенные дети, твое обгоревшее лицо, дымящаяся груда металла, бывшая автомобилем… Все это испугало меня. Но и расставило приоритеты. Один твой поступок оказался куда более весомым и… показательным, нежели все гадости, которые я о тебе слышал на протяжении многих дней. И тогда я понял, что, вне всяких сомнений, ты хороший человек. И, что важнее, ты личность. Как бы плохо ты ко мне ни относилась. Еще я понял, что обязан произвести на тебя хорошее впечатление. Уладить, исправить тот неизвестный мне факт, из-за которого я мог быть неприятен такому достойному человеку, как ты. Мне не давала покоя мысль, что между нами произошло какое-то недоразумение, а я его даже не заметил. И в этом вся причина.

Я помолчала, решаясь, признаться или нет.

– Ты прав. Причина была. Я ненавидела тебя за то, что ты не замечаешь меня и никогда не заметишь. За толпы девушек вокруг тебя. За славу, из-за которой к тебе не пробиться. Я ревновала. Чувство собственности пожирало меня. Было трудно вынести то, как относится к тебе Уотербери, частью которого я стремилась стать. Особенно женская половина. Меня раздражала твоя непринужденная харизма, животный магнетизм, недоступность. Все, что так нравится не только мне. Я злилась на себя, не веря, что мое сердце выбрало такого неподходящего человека, чтобы так сильно полюбить. Я имею в виду – такие как ты никогда не обращают внимания на девушек вроде меня. Мешает слишком плотная стена красоток. Загораживает, знаешь, обзор. Иными словами, я отдавала себе отчет, что шансов у меня нет. И потому еще больше злилась. Если ты не можешь стать моим, значит, я сделаю все, чтобы тебя возненавидеть.

– Интересная тактика. В тот день, когда ты впервые пришла на Гранж Пул Драйв… ради кого ты пришла? – сколько надежды в голосе. Он явно боится услышать ответ, нервничает.

– Меня пригласил Хартингтон. Но механик предупредил меня, что его не будет. И я осталась. Мазохистское желание посмотреть на тебя было сильнее.

– Тебе было так больно видеть меня?

– Не больно, но… хотя в какой-то степени и больно, да. Я теряла контроль над собой. Очень этого не люблю. К тому же был один раз, когда я видела тебя, а ты меня не заметил. Вот тогда я и напиталась истинным отвращением к обожаемому пилоту.

– Когда это было? Что такого я делал? – забеспокоился Гектор, прекратив жевать. В зеленом взгляде притаилась тревога.

– Мне до сих пор противно вспоминать. Это было поздним вечером на Перл-Лейк-Роуд.

– О нет.

Соулрайд сразу понял, о чем я говорю, так что продолжать не имело смысла, и я умолкла, с интересом наблюдая за его реакцией. Он скривился, будто припомнил нечто постыдное, отложил еду в сторону и спрятал лицо в ладонях. Взъерошил рыжие волосы, виноватым взглядом посмотрел на меня в просвет между пальцами.

– Я понял, о чем ты. Дерьмо. Не представляешь, как мне стыдно. Я в тот вечер надрался так, что почти ничего не помню. И вел себя соответственно. Сара, я… вот же идиотское совпадение. Ты, должно быть, в это не поверишь, и я тебя пойму. Обычно я так себя не веду. Но почему-то именно в тот вечер… именно тогда. М-да. Как назло. То, что я вытворял там, вовсе не похоже на меня в естественном состоянии. Как многое ты видела?

– Достаточно, чтобы понять, как и с кем ты проведешь ночь, – с отвращением ответила я, припомнив события того вечера.

– Ох, черт… Мне жаль. Еще никогда прежде я не был настолько мерзок сам себе, как сейчас. Теперь понимаю, почему ты меня невзлюбила. Наверное, решила, что это мой привычный стиль жизни.

– Что вполне соответствовало твоему статусу. Поэтому, да, так я и решила.

– Но как ты оказалась там? Ты тоже была на вечеринке? Я не видел тебя. Я бы обязательно запомнил.

– Я работаю в службе доставки и привезла туда пиццу. Пока искала хозяина, наткнулась на Билла. Он просил меня остаться, я хотела уйти, а потом… мне стало плохо. Что-то вроде панической атаки.

Гектор нахмурился, серьезно глядя мне в лицо. Пришлось рассказать ему, откуда у меня страх оставаться в закрытом помещении с выпившими людьми. Соулрайд выслушал меня внимательно, не перебивая. Но я видела, что ему хотелось.

– …и вот я лежу у ступенек соседского дома с вывихнутой лодыжкой, с чужой кровью на лице, – дрожащим голосом заканчивала я, чувствуя, как мелко дергается веко над левым глазом, – и слышу, что они совсем близко. Но тут на пороге появляется Джим, смотрит на меня и выдает нечто вроде: какого черта тут происходит? А потом увидел тех троих и догадался.

– Их поймали?

– Конечно.

– Что было дальше?

– Дальше… – вздохнула я, – дальше было так: я поругалась с отцом и уехала сюда, к матери, с которой долго не общалась и надеялась больше никогда не встречаться.

– Боже, Сара, – Соулрайд притянул меня к себе, – и после всего этого ты увидела меня пьяным и развязным… Я не мог и догадываться, что ты попала туда в такое неподходящее время. Да что там. Я ведь вообще тебя не знал на тот момент. Куда мне задумываться о последствиях.

– Теперь ты понимаешь, в чем была причина.

– Если ты когда-нибудь сумеешь забыть об этом как о страшном сне, я буду счастлив. А пока что, если тебя это утешит, меня будет мучить совесть.

– Я постараюсь забыть. Не хотелось бы омрачать наши отношения одним воспоминанием. Одной ошибкой. Я тоже много чего натворила, и лгала в том числе.

– Давай поговорим о чем-то другом. Ты упомянула мать. Расскажи о ней.

– Это тоже не самая радужная тема, – грустно усмехнулась я.

Но поведала Гектору все, абсолютно все, что связывало меня и Гвен помимо родства. Мой собеседник не переставал удивляться в равной степени как глубине моих рассуждений, так и истории моей жизни. Ему казались необычными многие обстоятельства и факты, для меня давно привычные. Все-таки мы из разных миров – деньги и слава тут даже ни при чем.

Постепенно тематика «мать и дочь» перетекла в нечто куда более масштабное, разделилась на ручейки, и Гектор узнал о моих друзьях, работе, жизни в Солт-Лейк-Сити, интересах, отношениях с Патриком. Последнее особенно насторожило его.

– Не беспокойся. Я с ними больше не живу. После того как он стал угрожать мне физической расправой.

– Этот ублюдок угрожал тебе?! – Гектор мгновенно закипел от гнева, готовый сейчас же ехать и разбираться с Гинзли по этому вопросу.

Пришлось его успокаивать, заверив, что больше мне ничто не грозит. Но Соулрайд требовал подробностей того дня, когда мне пришлось сбежать из дома, вытягивая перед собой нож для самообороны. И я не могла отказать ему в деталях происшествия, пусть и пожалела об этом. Выслушав меня, Гектор решительно поднялся на ноги и не своим голосом спросил:

– Он сейчас будет дома?

– Ты уедешь и бросишь меня здесь? – опешила я.

Он молчал, глядя в сторону и гневно дыша.

– Ты поедешь со мной.

– Я никуда с тобой не поеду, – неохотно бросила я, не торопясь подниматься. – Я не хочу видеть их обоих. Мне тошно даже вспоминать о них. К тому же Патрик мне ничего не сделал. Все было только на словах. Я покинула его дом, и больше ему незачем мне угрожать.

– Сара. Как ты не понимаешь? – Гектор нервно заходил передо мной из одной стороны в другую, сжимая кулаки. – Я ведь не просто поговорить с ним хочу. Я рожу ему разбить хочу. Не за то, что будет, а за то, что было. За то, что он просто планировал сделать. В голове своей гнилой представлял.

– Я думаю, беспокоиться не о чем. Теперь я не в его юрисдикции. И вместо того чтобы марать руки о такое дерьмо, как Патрик, не лучше ли провести время со мной? Мне ты гораздо нужнее здесь, рядом. Я больше не хочу с тобой расставаться. Зачем вновь поднимать былые проблемы? Все это в прошлом. Как и Перл-Лейк-Роуд. Верно?

Соулрайд с неохотой вернулся на прежнее место, уткнулся головой мне в плечо, чтобы я обняла его и погладила, будто бездомного пса. Я понимала, что он не привык резко отказываться от своих решений и только ради меня перешагивает через принципы, что дается ему с трудом.

– Успокойся. Я рядом. И все хорошо.

Темно-рыжие волосы оказались жесткими, как медная проволочка, и слегка завивались, ложась друг на друга, как завихрения на поверхности Юпитера. Я водила по ним пальцами, задумавшись о Гвен, которая меня даже не хватилась. Впрочем, мне этого и не хотелось бы. Я не нуждаюсь в ее заботе. Я вообще ни в ком не нуждаюсь, пока у меня есть Гектор.

– Знаешь, у меня, в сущности, никого больше и нет. Кроме тебя, – после долгого молчания призналась я. – Нет тех, кому я нужна.

– Ты неправа. Гранж Пул Драйв любит тебя. Теперь ты часть Уотербери, а здесь не бывает одиночек.

Я грустно улыбнулась, стараясь отбросить печальные размышления. Последствия бессонной ночи навалились на меня непосильным грузом, а внезапная сытость усиливала это чувство. Веки внезапно отяжелели, плечи опустились. Хотелось прилечь в мягкое и теплое, чтобы рядом обязательно был Гектор, и отрубиться в полной зоне комфорта. А потом, проснувшись, еще больше радоваться, что все это был не сон.

Я поделилась своими соображениями с Соулрайдом. Еда разморила нас обоих, он тоже был не прочь вздремнуть, но только при условии, что я никуда не сбегу. Не успела я что-либо понять своим стремительно засыпающим мозгом, как появилось такси. Разговаривая со мной как с плаксивым ребенком, Гектор уговорил меня забраться на заднее сиденье, где я в ближайшие минуты благополучно отрубилась.

А последней моей мыслью было то, что я не знаю, есть ли у Гектора свой автомобиль, не болид, а что-то для обыденной жизни. Скорее всего, есть, просто он не взял его, потому что собирался выпить на дне рождения друга.

Позже выяснилось, что Соулрайд отвез меня к себе и от такси до постели нес на руках, а я даже не проснулась. Придя в себя, я никого не обнаружила рядом на не слишком просторной кровати, кстати говоря, самой обыкновенной, без богатеньких причуд. Спальня вообще не была чем-либо примечательна, кроме столба света, бьющего из высокого окна. Я с ужасом вспомнила о своей смене и отправилась на поиски хозяина дома.

Найти его не составило труда – он пел в душе. Ладно, от такого будильника я согласна просыпаться. Я замерла у приоткрытой двери, наблюдая, как из небольшой щели струится пар. Там, внутри, шумела вода. Подумав несколько секунд, я решила, что лучше не дразнить судьбу и отыскать свой сотовый. Он нашелся на подоконнике рядом с книгой Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей». Впечатленно хмыкнув, я взяла телефон и взглянула на время.

– Черт. Тебя. Возьми.

Да, я уже два часа как должна быть на Скавилл-стрит, но почему-то пропущенных вызовов не наблюдалось. Я оглянулась на дверь, ведущую в ванную, прислушалась. Кажется, Гектор вообще не собирался оттуда выходить, превратив душевую кабину в настоящую эстраду. Сквозь шум падающей воды я с удивлением разобрала слова Pearl Jam – «I Am Mine». Музыкальный слух у Гектора имеется, а голос звучит глубоко и насыщенно, как эхо на дне океана.

Пользуясь моментом, я набрала номер Расмуса и оперлась на подоконник, слушая гудки. Из воображения никак не выходила картина, представить которую не составило труда: Соулрайд стоит спиной ко мне за прозрачной душевой стенкой, весь в воде и пене, прикрыв глаза под горячими струями воды, и мне не видно самого интересного из-за запотевшего стекла…

– Ого-о, кто это у нас проснулся? – с хитрой интонацией заговорил мой неофициальный начальник. – Ну как, хорошо тебе спалось?

Этот тон намекал мне, что Расмус знает гораздо больше, чем я. Нахмурившись, я не могла подобрать слов.

– Что… постой… Расмус, это в первый и последний раз, клянусь. Я не спала всю ночь.

– Ну-ну-ну, такие подробности мне не стоит уже рассказывать, лучше поделишься ими с Эвелин, поверь, она жаждет тебя как следует расспросить.

– О чем ты, мать твою, толкуешь?

– Тебе должно быть виднее, Сара. Впрочем, не одна Эвелин завалит тебя вопросами.

– Какими вопросами? Расмус! Я только что раскрыла глаза и ни хрена тебя не понимаю! Давай без намеков, ну?

В трубке послышался сдавленный смех. Говорили со мной по громкой связи, и это было единственное, что я поняла.

– Пока ты пребывала в плену Морфея, милочка, мы с ребятами тебе звонили. И не один раз. Угадай, кто поднял трубку и оповестил нас, что ты, оказывается, видишь девятый сон и на работу опоздаешь, потому что всю ночь бодрствовала по его вине?

Эвелин по-доброму подтрунивала надо мной, но мне было не до веселья. Поверить не могу, что Гектор поднял трубку и рассказал им… как много он рассказал?! Дыхание перехватило, горло стиснули невидимой рукой.

– Это вовсе не то, что вы там себе придумали, – поспешила я, понимая, как шаблонно звучат мои оправдания. Один в один как в гребаных ромкомах нулевых, когда герои вместо того, чтобы за пять секунд выдать правду и все решить, говорят много бессмысленных слов, но так и не добираются до сути.

– Естественно. Ты у него дома. Вы всю ночь не спали. Это вовсе не то…

– Расмус, еще хоть слово, и я засуну руку в трубку, чтобы придушить тебя с той стороны.

Парень от души рассмеялся.

– Да угомонись, Сара. Я тебя просто дразню. Гектор рассказал нам все как есть. Может, и не в таких подробностях, как нам хотелось бы, но… Выдохни.

Я действительно выдохнула, закатив глаза до самого мозга. В этот момент я поняла, что шум из ванной доноситься перестал, как и протяжный бас, и все за моей спиной как-то подозрительно смолкло, будто затаилось перед прыжком. Я медленно обернулась, ожидая увидеть что угодно.

– Сара, ты там? – донеслось из динамика.

Я сбросила вызов и полностью повернулась. Дверь в ванную была распахнута, наружу валили клубы пара. Среди них возвышался стройный силуэт, в районе бедер перетянутый полотенцем, будто каким-то туземным одеянием для охоты. Потемневшие от воды волосы всклокочены, улыбка в половину лица. Мужчина наслаждался произведенным впечатлением и не торопился двигаться с места.

15. Купание в кипятке

– Обож-жаю погорячее! – прорычал Гектор, пылая задором, встряхнул головой и бросился на меня, будто нападающий регби.

В тот миг я действительно испугалась, не успев разобраться, чего в большей степени: хищного выражения его лица, или же контраста белого полотенца с красной кожей (будто он действительно искупался в кипятке!), или же скорости, с которой мужчина сорвался с места.

Сердце заколотилось, принимая опасную игру за чистую монету. Я рефлекторно метнулась к противоположной двери, словно вспугнутая гепардом газель, умом понимая, что хищник слишком быстр. Но я успела. Краем глаза, правда, заметила – рванувшись в мою сторону, Соулрайд чуть не потерял полотенце. Ничего не рассмотрела – была уже в другой комнате. Но фантазия додумала за меня.

В воздухе стоял густой мужской смех. Из-за которого он, вероятно, и не смог бежать дальше.

Затаившись, я перевела дыхание. Кажется, погони не было. Прекратив смеяться, Гектор занялся какими-то делами. Слышалась возня, шорохи. Нет, я больше не зайду туда. Что это вообще было? А ведь я испугалась. Теперь будет припоминать мне это…

Меньше минуты прошло, и Соулрайд появился в поле зрения – в черных джинсах и с ужасно самодовольным лицом. Застыв у проема, он якобы невзначай поиграл мускулатурой, затем нашел меня взглядом и прыснул смехом, не сдержавшись. Только тут я вспомнила, что все еще стою за диваном, прячась от былой опасности.

– Напугалась. Бедная беззащитная Сара.

Он приближался плавными кошачьими шагами, поддразнивая. Ухмылка словно приклеилась к его рту. Высокий, подтянутый, жилистый мужчина с лицом более старым, чем тело. И грудь, испещренная светло-рыжими волосками. Ох, эта грудь! От нее нереально было оторваться. Я газель, которая хочет, чтобы ее сожрали с потрохами.

– Ни капли, – холодно отозвалась я, обошла диван и демонстративно села.

«Смотри, я тебя не боюсь».

А он подошел и тоже сел. Локоть к локтю. Вытянул свои неправдоподобно длинные ноги, скрестил. Прочистил горло. Видимо, чтобы придать голосу серьезность.

– Так что, уже позвонила друзьям?

Мы разговаривали нарочито небрежно и даже не смотрели друг на друга. Будто вели светский прием.

– Как много ты им рассказал?

– Не переживай на этот счет. Ничего лишнего.

– Почему не разбудил?

– Зачем? Из-за меня ты и так не спала всю ночь. В самом безобидном смысле этих слов, к сожалению. Я думал, ты будешь рада, что я тебя отмазал. Слышала бы ты их голоса, когда они поняли, с кем разговаривают. По голосу узнали, настоящие фанаты.

– Ты обрек меня на допрос с пристрастием от четырех инквизиторов сразу. – Я закатила глаза.

– Рано или поздно они все начнут задавать вопросы. Так какая разница, сейчас или потом?

Мы помолчали.

Я прикидывала в уме, как бы мне вывернуть разговор, чтобы как можно ловчее забраться на Гектора и нагло лапать тело, что так манило меня своей наготой, переливаясь в росе после душа. Нельзя было перейти к этому вот так сразу. Мы ведь дразнили друг друга. И нарушать правила этой игры никому не хотелось. Выдержка – главное в ней. Терпение наращивает последующую сладость.

– Спасибо, что привез меня к себе. Да и вообще позаботился обо мне, когда я… вырубилась.

– Это не составило труда.

Наши взгляды все еще не пересекались, мы глядели строго перед собой, словно два чванливых аристократа.

– Отлично поешь. Я, кстати, очень люблю эту песню.

– Я надеялся, ты присоединишься ко мне. Могли бы спеть ее вместе.

– Войди я внутрь, боюсь, нам было бы не до вокала. Полотенце и так слетает с тебя, стоит мне появиться рядом.

Кажется, он в полной мере оценил колкость моего ответа. Боковым зрением я заметила широкую улыбку, готовую перерасти в смех.

– Это особое удовольствие – пугать беззащитных девушек.

– Видимо, многих успел напугать, если пристрастился к этому занятию, – парировала я.

– Немногих. Но все предыдущие реакции даже вкупе не стоят одной-единственной, что я увидел пару минут назад.

– В таком случае, думаю, ты получил, что хотел, и мне пора идти. Спасибо за все. Зрелище с падающим полотенцем меня действительно впечатлило, как-нибудь повторим.

Договорив, я поднялась с дивана. Точнее, я хотела это сделать и у себя в голове уже сделала. Но Соулрайд распорядился иначе. Схватил за руку, рванул. И вот – уже лежит, обездвижив добычу. Добыча, кстати, не особо сопротивляется. Распускает руки и с рвением отвечает на поцелуй поймавшего ее хищника. А что ей? Она ведь этого и хотела.

– Может, прямо сейчас повторим, если тебе так не терпится?

Хриплый полушепот, теплые губы и жесткая щетина, грубые напористые руки. Я смеюсь и целую его, кровь отливает от головы. Знаю: не тронет. Только запугивает. Ему очень нравится меня возбуждать. Это взаимно.

– И как это мне удалось тебя заполучить, Гектор Соулрайд? – с прищуром спрашиваю я, а самой хочется смеяться и плакать одновременно.

Тело в эйфории, в голове – бардак. Вместо ответа самый сексуальный пилот Гранж Пул Драйв стискивает меня так, что на волосатых руках вздуваются вены. И посмеивается. О, этот сиплый смех. Кого угодно он может вывести из душевного равновесия.

– Знаешь, я начинаю понимать, почему Уотербери обожает тебя, – призналась я.

– Уотербери и тебя любит, – отозвался Гектор, – ты спасла детей из огня, сама чуть не сгорела, – тут он стал серьезным и провел ладонью по моим волосам.

– Что такое?

– Переживал за тебя.

– Мы даже знакомы не были.

– Не имеет значения. Я волновался, и все тут.

– При этом был убежден, что я тебя не перевариваю?

– И оттого еще чаще думал о тебе.

– Обними меня.

Сели, прижались друг к другу. Будто через минуту расстаемся навсегда.

– Мы спали в одной постели? – уточнила я.

– Ну-у… – шкодливым тоном протянул Гектор, – вообще-то, да. И знаешь что?

– Не нравится мне эта интонация.

– Я обнимал тебя, пока ты спала. Столько, сколько хотел.

– И больше ничего?

– Возможно.

Мы засмеялись.

– Так что, они действительно удивились? – спросила я, чувствуя себя школьником, совершившим невероятно веселую пакость.

Соулрайд с задором стал пересказывать диалог с моими друзьями из тату-салона. Я хохотала как умалишенная, даже скулы заболели, а в щеках, кажется, накачались мышцы. Гектор обнаружил в себе нетривиальное чувство юмора. Когда он улыбался, воздух вокруг становился искрящимся и плотным.

– Я уже стал твоим любимым гонщиком или еще нет? – с мальчишеским бахвальством спросил за завтраком восемьдесят пятый. – Будешь за меня болеть на чемпионате Дарта Хауэлла?

– Посмотрим, – я мечтательно вскинула брови, – если Хартингтон меня не уведет…

– От меня никто тебя не уведет. Можешь забыть об этом.

– Кстати, за что его так не любят?

– Он неплохой гонщик, хотя бывает невыносим. Недолюбливают в целом его семейку. Его отец, Брюс…

– Я с ними знакома, – перебила я.

– Это я уже понял. Так вот, отец Билла – богатый человек, как ты знаешь.

– А дома на стенах всякое дерьмо висит.

– Например?

– Джексон Поллок, представляешь. Какая безвкусица.

– Заметил, нравится тебе меня перебивать.

– Не то слово, – рассмеялась я и чуть не подавилась чаем. – Так что там с Брюсом?

– Откуда у него большие деньги, догадываешься?

– Ха. Да это просто: тотализатор.

– Верно. Он вместе с еще парой человек – они больше не живут в Уотербери – искусственно создавали условия для денежных махинаций. И неплохо зарабатывали. Правда, это было до того, как я пришел в гонки. Но еще не будучи пилотом, я уже был завсегдатаем на Гранж Пул Драйв. И все мы помним, как эта шайка спевшихся хитрецов попалась на грязных делишках. Как откупилась. Те двое благоразумно уехали из города. Хартингтоны остались. Годы прошли, а осадок все еще першит в горле. Но теперь за ними следят и подобного не допустят. К тому же… они жуткие зануды. Брезгливые и чопорные. Кичатся своим положением, воротят нос от небогатых, но достойных людей. А таких в Уотербери много.

– О, об этом можешь не рассказывать, дома я у них побывала.

– А говорила, с Биллом у вас было несерьезно.

– Не упустишь момента съязвить!

– Ну естественно.

Я поделилась с Гектором своей историей под названием «Обед у Хартингтонов». Теперь был его черед смеяться. Он даже покраснел, все не мог остановиться. А я все подливала масла в огонь.

– Вот скажи мне, Сара, если ты такая прямая и честная. Позволь задать вопрос.

– Валяй, – разрешила я, взмахнув чайной ложечкой.

– Я тебе действительно нравлюсь?

– Откуда вдруг сомнения? – нахмурилась я.

– Знаю, я меньше всего похож на неуверенного в себе человека…

– Это уж точно, – я коротко усмехнулась, – ты похож на самого харизматичного и непосредственного мужчину, которого я видела. И вот тебе наводка, ну просто на всякий случай: я сижу тут и завтракаю с тобой не потому, что мне больше заняться нечем.

– А почему?

Я отложила еду и приборы в сторону, серьезно посмотрела ему в глаза.

– Я секретный агент Хартингтонов, меня под легендой забросили на Гранж Пул Драйв, чтобы я за тобой следила и отвлекала от гонок. Но операция вышла из-под контроля. Объект слежки оказался слишком сексуален.

Гектор захохотал. По-ребячески искренне и слегка смущенно, после чего снова раскраснелся. С каждой минутой он раскрывал передо мною новые стороны, неизвестные остальным и потому такие удивительные. Наедине мне позволяли видеть гораздо больше. И не боялись, что я ударю в незащищенное место.

– Давай, Соулрайд. Ответная честность. Я жду.

Как меня забавляло общаться с ним в такой манере, будто он мой давний приятель, подтрунивать друг над другом, соревноваться в остроумии! По его хитрому взгляду я догадывалась – ему тоже по душе плясать на острие ножа. Мы уже сильно нуждаемся друг в друге, хотя времени прошло всего ничего. Столько еще предстоит узнать и обсудить!

– Я задал этот вопрос не просто так, Сара. Многие девушки мечтают быть рядом со мной только потому, что я гонщик. Им неинтересен лично я, их волнует мой статус. Не то чтобы я совсем недавно это осознал. Но все же такие вещи неприятны. Кому по вкусу откровенная ложь? Мне, например, никогда не нравилось, что девушки пропускают мимо ушей мои убеждения, взгляды, даже мое настроение. А так зачастую и происходит. Красно-белая форма для них куда важнее, чем все, что я произношу или чувствую.

– Я понимаю, о чем ты. Не буду лгать – ты нравишься мне внешне. Скрывать это глупо. Но мне мало твоей красно-белой формы с номером 85. Дай время, и я выведаю о тебе все, вплоть до того, с какой ноги встаешь по утрам. Еще пожалеешь, что связался со мной. Я тебя замучаю своим любопытством. Хочу узнать тебя как себя саму.

– Подумать только, – начал Соулрайд вполне серьезным тоном, – только вчера вечером мы хлопнули по рюмашке текилы и ты запрыгнула на меня, чуть на землю не повалила. – Он искажал события в свою пользу, откровенно издеваясь. У меня загорелись щеки, как будто их натерли перцем. – А сейчас я ощущаю, будто мы знакомы с самого детства и никогда не расставались… И у меня… есть сильная потребность в том, чтобы ты никуда от меня не делась.

– Но рано или поздно мне придется уйти. Есть обязательства.

– Они есть у всех. Но знай: я сделаю все, чтобы как можно больше времени проводить с тобой.

– Взаимно, Соулрайд. Взаимно.

Он протянул ко мне свободную руку через обеденный стол, и я накрыла ее своей. Прикосновения казались единственным, что могло выразить эмоции – слов уже не хватало. И кажется, мы оба говорили на тактильном языке любви.

Так начался наш роман, для многих непонятный, шокирующий и даже раздражающий. Все свободное время мы проводили вместе, как и пообещали друг другу. Виделись каждый день, вместе завтракали, обедали и ужинали – либо у меня, либо у него, либо находили уютное местечко в Уотербери, где будет меньше глаз. А люди пялились, еще как. И это было самой тяжелой частью отношений.

Совместный прием пищи параллельно разговору о чем-либо (а нам всегда было что обсудить) стал для нас с Гектором важнейшим ритуалом, от которого мы получали огромное удовольствие. В лепешку расшибиться, но поесть вместе было взаимным признанием, бессловесной потребностью на кончиках пальцев, соприкасающихся почти каждую секунду, необходимым откровением.

Ни с кем и никогда я с такой страстью не общалась, не обсуждала все, что только есть в нашей жизни, чтобы узнать другое мнение и понять его. Гектор не отставал в стремлении как можно подробнее узнать, что я за человек, каков мой характер и под каким углом я смотрю на жизнь.

Это было удивительное время, полное незабываемых моментов. Наших самых первых моментов вместе, которые потом вспоминают всю жизнь.

Соулрайд стал воздухом, которым я дышу, водой, которую я пью, светом, что воспринимают мои глаза, последним образом перед сном и первой мыслью, едва я открывала глаза по утрам. Вскоре я готова была поклясться, что знаю его даже лучше, чем себя. И с каждым днем мне сильнее хотелось, чтобы он до конца оставался со мной.

Чтобы ничего не встряло между нами.

Тяжело было находиться порознь, как того требовала моя работа или его тренировки. Даже несколько часов по отдельности без возможности поговорить, прикоснуться друг к другу казались мукой. Зато какой сладостью встречи вознаграждалось томительное ожидание!

По обстоятельствам, как только мог, Гектор заглядывал ко мне в салон. Когда это случилось в первый раз, мои друзья были ошарашены. В голове не укладывалось, что лучший пилот Нью-Хейвена, знаменитость Уотербери, обожаемый всеми восемьдесят пятый – тот самый, в красно-белой форме, высокий и рыжий, с яркой жестокой улыбкой, но веселым нравом – в свободное время мимоходом заскакивает в тату-салон, где они работают, чтобы обнять Сару Фрай. Коснуться губами уголка ее рта, пощекотать шею щетиной, обсудить какой-нибудь пустяк и вновь уехать, пообещав: «Скоро увидимся, крошка».

Эвелин изнывала от белой зависти. Нет, козней она строить не планировала, я ее хорошо знаю. И все-таки девушка покусывала губы, не отрывая взгляда от Гектора, едва он приезжал ко мне, старалась заговорить с ним, угодить чем-нибудь. А стоило ему скрыться – набрасывалась на меня с очередной порцией вопросов, порою слишком интимных. Мужская часть коллектива восприняла новость не так бурно, однако не без восторга. Их воодушевляла возможность перекинуться парой слов со своим кумиром, может быть, даже выпить с ним кофе за обедом, если у него будет время.

– Просто охренеть, – удивлялся Дуглас, – я все еще не верю. Он приходит к нам, будто к себе домой! Никогда бы не подумал, что будет такая удача… А вблизи он еще проще, чем с трибун. Такой весельчак. И всегда улыбается. А как он смотрит на нашу Сару!..

Работа и сон – только это и разлучало нас с Гектором. Но радовало то, что мы засыпаем и просыпаемся вместе. И если уж на то пошло, спали мы очень мало – дурачились, бесились, слушали музыку, общались, целовались без остановки далеко за полночь, пока от усталости не начинала трещать голова. Несмотря на постоянный недосып, мы были полны сил. Взаимное чувство, подобное эндорфинному реактору, стабильно насыщало нас энергией.

Реакция жителей Уотербери была неоднозначной. Естественно, город пчелиным роем гудел о том, что у главного холостяка и «бабника», каковым его считали из-за количества фанаток, наконец появилась постоянная девушка, и эти отношения не похожи на что-либо, наблюдаемое за ним прежде. Ведь Гектор обожал меня и ни от кого не собирался это скрывать, а ранее не был уличен в продолжительных отношениях.

Между нами завязалась крепкая ментальная связь. Будучи рядом, нам важно было смотреть друг другу в глаза, без слов считывать эмоции, оттенки и выражения, по взгляду понимать друг друга. Окружающих это удивляло, некоторых даже умиляло. Хотя были и те, кто с недовольством фыркал, кривил лицом, глядя в нашу сторону. Их было немного, и Гектор даже не замечал негодования своих поклонниц, потерявших надежду завоевать сердце лучшего гонщика. Не могу того же сказать о себе. Но по большому счету я испытывала при этом только злорадное ликование. В этой гонке я достигла финиша первой, девочки.

На Гранж Пул Драйв на нас обрушились подкалывания и изощренные шутки пилотов и механиков. Они искренне радовались такому повороту событий, хитрыми взглядами окидывали нас с Гектором и сообщали, что еще раньше нас обоих догадывались, к чему дело идет. Соулрайд и я смущенно улыбались, не зная куда деться от доброй иронии общих друзей. Особенно ехидным был Генри, он рассказывал всем, что, если бы не текила, которую он нам предложил на свой день рождения после купания в бассейне, мы с Гектором еще бы долго воротили друг от друга носы.

И только Билл молчал. Зато взгляд у него был говорящий – обвиняющий, уличающий меня в чем-то. Хартингтон был недоволен тем, что я, пользуясь его дружелюбием (если это было оно), проложила себе дорожку на Гранж Пул Драйв и сошлась с его соперником. Желтый ощущал себя частью «коварного плана», жертвой моей расчетливости. Он, а не Гектор должен быть рядом и обнимать меня. Видимо, его собственный план оказался не таким уж результативным и продуманным, как мой.

Постепенно Уотербери (исключая единичные случаи) начал привыкать к тому, что мы с Соулрайдом повсюду появляемся рука об руку – вместе едим, отдыхаем, гуляем; катаемся на машине, из которой на всю громкость играет Iron Maiden или Def Leppard, одинаково любимые обоими; посещаем вечеринки, зачастую ради реакции окружающих вырядившись во что-нибудь нелепое вроде пляжных шорт, полувоенных сапог и свитера, и обязательно – бейсболка и очки, даже если на улице ночь. Нам нравилось выглядеть как двое сумасшедших и ловить на себе взгляды недоумевающей публики.

Совсем недавно эти двое порознь представляли собой вполне адекватных людей, а теперь они вместе, и это какое-то безумие: они неудержимо творят глупости и радуются этому! Да, мы радовались. И да, мы были сумасшедшими. Потому что любили друг друга. Потому что больше ничего для счастья не требовалось, кроме как открывать глаза по утрам. И мир казался не таким уж поганым местом.

16. Это совсем другое

– Я еще никогда не видел его таким счастливым.

Мы с Тревором сидели на трибунах и наблюдали за тренировкой. Сам пилот не принимал в ней участия, потому что на днях повредил ногу, упав с лестницы. Но даже травма не мешала ему просто появляться на Гранж Пул Драйв, где он привык проводить бо́льшую часть своей жизни. Здесь практически текла его кровь, все жизненно важные и мыслительные процессы.

– Серьезно?

– Да. То есть я имею в виду, Гектор… он же всегда веселый и жизнерадостный, шутит и пышет энергией. Ну ты знаешь его. Только один раз я видел его злым и разбитым: на той вечеринке, когда он узнал, что ты не пришла из-за него. Но теперь вы вместе, и он… воодушевлен как никогда прежде. Одного взгляда в его сторону достаточно, чтобы сказать: да, у этого человека есть все, и каждый вздох ему в радость.

– Приятно это слышать. Спасибо, Тревор. Я только одного боюсь…

– Чего ты можешь бояться? – удивился пилот, прищурив большие карие глаза с густыми темными ресницами.

Я уже пожалела, что решила поделиться откровением, но довела начатое до конца.

– Что потеряю его. Стану ему не нужна. Знаешь, ведь это – Гектор. А я – это всего лишь я. Какая-то приезжая из Солт-Лейк-Сити. Пылинка, которую может легко сдуть ветер перемен. Вдруг завтра он проснется и поймет, что я ему больше не нравлюсь? Что он вполне может обойтись без меня. Что он… банально ошибся. Обознался. Остыл.

– Откуда такие мысли? У вас с ним какие-то проблемы?

– Нет, все прекрасно. Но до моего появления Гектор считался… – я замялась, подбирая слово.

– Бабником, да?

– Спасибо, что произнес это вместо меня.

– Сара, ох, Сара. Да ты радоваться этому должна! Прикинь в уме, ты же умная девочка: мужику тридцать лет. Прежде чем встретить тебя, он здорово нагулялся. В его возрасте всех уже начинает тянуть на спокойствие и серьезные отношения, появляются мысли о семье. Ты, можно сказать, приехала на готовенькое. Менять девушек каждую неделю до смерти надоедает. Особенно таким, как Гектор, а я-то его знаю! И вот тут и наступает момент, когда мужчина может влюбиться. По-настоящему. В кого-то, кто, как он думал, даже не в его вкусе. Не то что бы я намекаю, будто у тебя внешность непривлекательная, ты не подумай. Нет, Сара, ты очень даже… – Тревор жестами изобразил, что именно ему во мне нравится, заставив меня отвернуться со смущенной улыбкой. – Я понимаю, почему Соулрайд глаз на тебя положил. Да и не только он, если уж говорить прямо.

– Что ты имеешь в виду?

– Да то. Не будь среди нас Гектора, кто-то из ребят уже встречался бы с тобой. Поверь на слово.

Я покраснела. Мимо промчался болид шестьдесят третьего, временно оглушив нас и обдав волной горячего воздуха.

– Например?

– Мужская солидарность не позволит мне этого выдать. – Тревор развел руками, поднял брови, как бы извиняясь. – Но ты хороша собой, пусть и иначе, чем девчонки, которые ходят на Гранж Пул Драйв, чтобы поглазеть на гонщиков, а не на сами гонки.

Мы, не сговариваясь, повернули головы туда, где сейчас сидели несколько таких болельщиц. Одна подкрашивала ресницы, другая не отрывалась от экрана телефона, третья посасывала молочный коктейль. Тревор печально вздохнул.

– Хорошенькие, но по большей части пустые. Они ни черта не смыслят в гонках, у них нет спортивного интереса, но все равно они сюда приходят. Настырные хотя бы. Думаешь, одна из них могла бы, рискуя жизнью, спасти других людей?

– Не знаю. Я и о себе так не думала. Может, и могла бы.

– Сомнительно, – поморщился Тревор. – А ты просто скромница. И это одна из твоих лучших черт.

– Я не скромница. Просто в стрессовых ситуациях люди могут вести себя не так, как привыкли. Экспертное мнение.

Мы помолчали, наблюдая, как на пит-стоп подъехал сорок второй, вылез и коротко махнул нам, не снимая синего шлема. Мы махнули в ответ. Запах выхлопных газов, горячего асфальта и нагретой резины автомобильных шин насыщал воздух поздней весны – теплый, густой, разливающий в душе умиротворение, как бензин в луже.

– И все же… пусть Гектор делал вид, что ты ему неинтересна, все мы понимали, что он лукавит. Потому и не предпринимали ничего в твою сторону. Никто из нас не хотел бы соперничать с Гектором где-то еще, кроме трека.

– Почему? Думаю, ревность бы подстегнула его сделать первый шаг.

«Которого я так сильно ждала», – добавила я мысленно.

– Не знаю. Правда. С таким человеком, как он, не хочется портить отношения. Он дорог нам. Как талисман для наших гонок, для Гранж Пул Драйв, для всего Уотербери. И если бы кто-то из нас, заметив, какими глазами Гектор поглядывает в твою сторону, посягнул на тебя…

– Но ведь Биллу ничего не было.

– Это как сказать. Кажется, у них был разговор.

– Да ну?

Молчание Тревора насторожило меня.

– Ты не пошутил?

– Не-а.

– А подробнее?

– Не знаю, что конкретно они сказали друг другу, но вскоре после этого Билл прекратил с тобой общаться. Увидев, что ты все равно продолжаешь посещать Гранж Пул Драйв, Соулрайд уже не скрывал самодовольства.

Я засмеялась и на радостях ударила Тревора в плечо. Вот теперь сошлось. Теперь я все поняла.

– Хэй, Сара, что это за калека рядом с тобой? – крикнул один из механиков, с язвительной усмешкой показавшись из бокса.

– Я сейчас из тебя самого калеку сделаю, Джейсон, – пообещал Тревор, подавшись вперед.

– Давай спускайся уже, хватит языком трепать. Помощь нужна.

Тревор пожал плечами и захромал к пит-лейн. Оставшись одна, я снова посмотрела на девушек неподалеку. Да, мы с ними ведем себя по-разному и выглядим тоже. Но так ли мы не похожи, как кажется?.. Действительно ли я лучше них, как утверждают окружающие и нашептывает жажда любого человека быть особенным и неповторимым?

У каждого в жизни свои приоритеты. Эти девушки сделали свой выбор, отличный от моего. Но ведь он не делает их хуже… Они тоже личности, цельные и прекрасные, просто другие. Мы все одинаково люди. А что такое человек, как не медуза мозга со щупальцами нервных окончаний, зачем-то и кем-то завернутая в плоть? В этой парадигме уже странно выделять чье-то превосходство из-за решений, принятых в извилинах головной коры на основе электрохимических импульсов.

Гектор прекратил перебирать варианты и остановился на мне. По взглядам его поклонниц я вижу: им это не по душе. Возможно, кто-то из них однажды провел с ним ночь или только планирует это сделать. Поэтому со мной они никогда не будут дружелюбны.

Отчего же меня это волнует? Да потому что я боюсь. Еще ничто действительно хорошее не длилось в моей жизни долго. Лишь неудачи, депрессия и страх могут быть вечными, постоянными, удушающими. Их невозможно в одночасье потерять. Их не боишься лишиться.

А что, если я для Гектора далеко не последняя? Может, это в его натуре – быть неспособным к моногамии и серьезным отношениям. Бывают люди, которые всю жизнь не могут нагуляться. Просто так устроены. Иначе у них не получается, даже если хотят. И ведь они тоже влюбляются, искренне и чисто, но на короткий промежуток. А затем сердце требует влюбиться заново, только уже в другого человека, чтобы снова испытать неповторимую гамму эмоций, тех первых бурных страстей, которые мы с ним проживаем сейчас.

Либо я вижу в глазах соперниц насмешку, что подтверждает мою теорию, либо это просто моя паранойя. Она у меня так любит поиграть с нервишками, подогнать факты реальности под схему воображения. Чтобы все казалось ненадежным, хрупким и обманчивым в свете моих страхов и опасений, зачастую столь глупых, что и самой стыдно в них признаться.

Болид под номером восемьдесят пять замер на пит-стопе, как замирает на ветке большая стрекоза. Завораживает, когда скорость превращается в полную статику буквально за секунду. Пилот предоставил автомобиль техникам, а сам, не снимая шлема, широким шагом направился к трибунам, и каждый мускул его тела источал уверенность и энергию. А еще – нетерпение.

Невозможно не любоваться.

Несколько минут, что имелись в запасе, гонщик собирался потратить с пользой, но его вынудили остановиться. Путь преградили пять девушек с плакатами и фломастерами. Они требовали автографа, внимания, беседы, щеголяя гладкими ножками и плечиками, открытыми благодаря теплой погоде.

Те самые фанатки, которых я осматривала несколько минут назад. Одна из них не выдержала – обернулась с ехидным лицом, чтобы проверить мою реакцию. Я улыбнулась как можно более дружелюбно, как бы давая понять: то, что вы вешаетесь ему на шею, лишь подчеркивает мой статус. Все равно Гектор Соулрайд мой. Душой, телом и мыслями.

Я меланхолично наблюдала, как сладкоголосые нимфы обступили гонщика, овивая его руками, опутывая волосами, а он не смог им отказать и расписался для каждой, пусть и с заметной поспешностью. Ревновать было бы слишком просто с моей стороны. Мне хотелось отпихнуть их от него, не то он сейчас задохнется.

Я с нетерпением ожидала, чем кончится показательное представление, явно устроенное для меня. То, что я сидела на трибуне и глядела на все это сверху, усиливало театральный эффект. Но вот мужчина в форме напрягся и мягко растолкал тела, дабы протиснуться между ними. Вытянул руки вперед и отстранил их в стороны, как занавес на сцене. Негрубый, как мне показалось, жест возмутил и озадачил девушек. Хотя я бы на его месте точно действовала жестче. Большими глазами, полными недоумения, поклонницы проводили широкую спину кумира.

Поднимаясь по ступеням между рядами, Соулрайд стянул с себя надоевший шлем, плотно облегающий череп во избежание травм на треке, встряхнул головой, разметав влажные от пота волосы, оскалился, подчиняя меня властью своего взгляда. Едва он приблизился, наши губы сомкнулись, мучимые жаждой, известной только нам двоим. Мы обнялись и стояли так некоторое время, ничего не говоря.

Не покидало глупое ощущение, будто я чуть не потеряла Гектора, и эти объятия послужили колоссальным утешением. Соулрайд каким-то образом понял это, будто кожей ощутил мой внезапный испуг, и теперь пытался успокоить, защитить без слов.

Важно было не потерять лицо, ведь девушки продолжали стоять внизу, скрестив руки на груди и недовольно поглядывая на нас. Рядом с Гектором ко мне вернулась прежняя уверенность. Выглянув из-за его плеча, я одарила девиц красноречивым взглядом. Состроив недовольные мины, они решили, что лучшим решением сейчас будет покинуть поле проигранной битвы.

На несколько секунд чувство победы заставило меня забыть, что рядом со мною тот, кого я люблю и ради кого эта победа в принципе нужна. Это испугало меня. Неужели я настолько тщеславна, что могу выбросить из головы даже Гектора?.. Меня захлестнуло отвращение к себе. Кто мне нужен: он или его статус?

– Я не заслуживаю тебя, – в сердцах произнесла я и отстранилась.

– Сара, о чем ты говоришь? – Мужчина обеспокоенно взял меня за плечи, заглянул в глаза.

– Гектор! – крикнули с пит-лейн и жестом показали, чтобы он поторапливался. Обычные пит-стопы во время официальной гонки занимают не больше минуты, но на тренировке пилоты могли позволить себе отойти на больший срок. Правда, лучше было не наглеть и придерживаться дисциплины даже сейчас.

– Мы продолжим этот разговор, – пообещал Соулрайд. Уже на ходу, весело и громко добавил через плечо: – Будь с ними помягче, сладкая.

И, натянув шлем, прыгнул в раскрытую кабину.

– Финальный, – крикнул механик и постучал по противоударному стеклу.

Болид сорвался с места, разогнавшись до нереалистичной скорости.

Конечно, я поняла, кого имел в виду Гектор. Этих девушек, к поведению которых он оставался в той же степени равнодушен, в какой и снисходителен. И о том же просил меня. Быть выше интриг и дрязг. Нужно не просто не обращать внимания, а воспринимать как естественные последствия, с которыми лучше заранее смириться. Соулрайд понял все без объяснений, вновь удивив своей проницательностью. Хотя было ощущение, что сейчас я просто любимая наложница султана в большом гареме, и это временно.

За обедом мы коротко обсудили эту ситуацию. Я призналась, что есть за мной грешок поиграть с фанатками Гектора в игру «кто круче», но и покаялась тут же. Соулрайд слушал меня и сдержанно улыбался, будто в уме прокручивал забавные ситуации, о которых мне знать не положено.

– …и в тот момент я поняла: стыдно. За чувство триумфа, которое я испытываю. За то, что ставлю себя выше других. Потому что рядом со мною – ты. Кумир Уотербери. Мечта девушек. Мне противно, что я вступаю с ними в соревнование за твое внимание. Когда ты не знал обо мне, я уже принимала в нем участие, но сейчас-то зачем? Больше не требуется что-то доказывать. Ты бесконечно прав, когда просишь быть выше этого. Но могу ли я? Или ничем не отличаюсь от них, и тогда… тогда не заслуживаю быть рядом с тобой. Вот, что я хотела сказать.

– Ты сама себе противоречишь. Вот посуди: то ты ставишь себя рядом с ними, то мнишь себя выше, и поэтому снова как бы падаешь на их уровень. Но все дело в том, что нет вообще никаких уровней. Отбрось эту ненужную иерархию. Все монолитно и цельно. Слито воедино. Это не продвижение по карьерной лестнице. Все идет по сценарию, определенному не кем-то одним из нас. И каждому достается то, что достается. Так что просто… цени момент. И не спрашивай, за что это получила, доброе оно или плохое. Довольно самоанализа, Сара. Заезженная фраза, но в этом плане надо действительно быть проще и не сводить себя с ума ненужными вопросами. Все есть как есть, и будет так, как будет. На этом все. Или ты несчастлива со мной?

– Наоборот. Я пытаюсь понять, за какие заслуги такое счастье.

– Напрасно. Не все события в нашей жизни требуют понимания. Не все можно объяснить, и не все необходимо объяснять. Ты мыслишь излишне рационально. Но это часть тебя, а значит, она дорога мне. Как и все остальное.

– Прости, – тронутая его словами, я потянулась за салфеткой, шмыгнув носом, – прости за эти глупости…

– Ох, Сара, ну что ты?

– Ты такой рассудительный, а я… просто…

– Перестань. – Гектор пересел на мою сторону стола, мягко приобнял. – Хочу тебе предложить кое-что…

Звонок телефона прервал его.

– Возьми, – разрешил Соулрайд.

– Хорошо. Это Дуглас. Алло?

– Сара, привет. У меня не очень хорошие новости.

– Что случилось? – Мы с Гектором переглянулись.

– Квартира, где ты живешь… В общем… ее надо освободить.

Я выдохнула. Помолчала. Собралась с мыслями.

– Как скоро?

– Два дня. Мне только что звонила кузина. Они решили сделать там ремонт и сдавать помещение. Начать собираются на днях.

– Я поняла. Моих вещей там немного… задерживать не буду.

Говоря это, я ощущала, как голова наливается свинцом и начинает тяжело пульсировать. Разминая пальцами переносицу, добавила:

– Спасибо, что дали крышу над головой.

– Ничего не поделаешь, Сара, – извиняющимся тоном сказал Дуглас. – Но ты не переживай. Найдем мы тебе новое жилье. Дело наживное. Главное – связи.

– Да. Конечно. Предупреди Расмуса, что ближайшие два дня я буду заниматься этим вопросом и не смогу выйти на смену.

– Само собой. Ну пока. Извини еще раз.

– Не бери в голову. До скорого.

Я убрала сотовый, подперла пальцами лоб. Решила не медлить и не юлить, поэтому выдала как есть:

– Мне негде жить.

Гектор протянул руку, направил мое лицо к своему. Наши глаза оказались в нескольких дюймах. Я непонимающе уставилась на него.

– Тебя только что подготовили к тому, что я хотел предложить. Мне это даже помогло. – Он глубоко вдохнул, будто опасался продолжить. – Знаешь, бросай работу в службе доставки и переезжай ко мне.

Я прищурилась, склонила голову набок, неловко улыбнулась. Уверена была – разыгрывает. Но Соулрайд выглядел серьезно.

– В смысле жить? – уточнила я, ощущая себя полной идиоткой.

– А ты как думаешь?

– Ну…

– Так и знал, что ты будешь не в восторге.

– Почему же?.. Я и так частенько ночую у тебя… Просто жить вместе – совсем другое. Переход на новый уровень. Совместный быт и все такое. Это практически как…

– Муж и жена? – перебил Гектор и выразительно помолчал, не дождавшись ответа. – А что тебя смущает? Почему нет, Сара? Мне хочется как можно больше времени проводить с тобой. Хочется, чтобы ты мне готовила, поддерживала уют в моем доме. Пусть это будет твоей рентой, забесплатно ты все равно не согласишься ведь, да? Разумеется, я готовить и убираться буду тоже, не подумай! Хочется делить с тобой все, что сам имею, в том числе обязанности. Разве это плохо? Со мной ты ни в чем не будешь нуждаться, особенно во второй работе. Я же вижу, как ты себя загоняешь.

Я смотрела в глаза взрослого мужчины, полные юношеской наивности, и думала о том, что мы с ним еще ни разу не сказали друг другу «люблю» – официально и откровенно, а лишь подразумевали это во всех наших поступках; думала о том, что между нами еще не было ничего, кроме опасных ночных поцелуев, таких глубоких и горячих, что впору потерять разум. Ну и петтинга под одеялом, если быть честной.

Теперь никто не будет сдерживаться. Пугает ли это меня? Не знаю.

– Ты меня ошарашил, честно говоря.

– Почему? Разве это не логично? Было ясно, что я предложу это рано или поздно.

– Не думала, что так скоро. А теперь, когда мне негде жить, это предложение выглядит еще и как жалость. Ты ведь не можешь бросить меня на улице, и поэтому…

– Нет, все не так. Сара. Последнюю неделю я обдумывал эту идею. Хочу, чтобы ты жила со мной. И ты будешь со мною жить. Если потребуется, я тебя свяжу и перевезу…

– Да я не против, Гектор! Просто удивлена.

– Правда? Ты за? – спросил он с недоверием.

– Правда.

Я с благодарностью прижалась к его груди, а сама от радости кусала губы, не зная, куда спрятать глаза, полные слез. Я буду жить с Гектором Соулрайдом. Это ведь невероятно? Или было таковым еще минуту назад… И почему у меня такая реакция, будто мне сделали предложение?

– Сара, только представь: теперь каждое утро мы будем просыпаться вместе. И засыпать. И готовить. Какие перспективы! Не нужно будет ехать куда-то, чтобы увидеть тебя. Достаточно просто…

– Нужно перевезти мои вещи.

– В чем проблема? У меня машина, перевезем.

– Нет, Гектор. Все мои вещи. И проблема тут есть.

Соулрайд понял, о чем я.

– Мы приедем туда, заберем все, что требуется, и больше не будем видеться с этими людьми.

– Да.

– Я буду с тобой, ни на шаг не отойду. И пусть только попробует что-то сказать… Язык вырву.

– Давай сделаем это прямо сейчас. Ты доел?

– Сейчас?

– Не вижу смысла тянуть. Или ты уже передумал?

Восемьдесят пятый просиял:

– Не дождешься.

Мы оплатили заказ и через несколько минут уже сидели в салоне его машины. Я пыталась сохранять спокойствие, однако сама мысль о возможной встрече с Патриком повергала в тихую тошнотворную панику. Гектор беспокойно поглядывал на меня и, конечно, заметил, что со мной творится неладное.

– Сара, я тебя в обиду не дам, будь там хоть десяток Патриков.

– Знаю. Просто терпеть его не могу.

– А помнишь, как я забрал тебя из больницы? Ты тогда попросила отвезти тебя домой. Хотя нет, на просьбу это было мало похоже, скорее на приказ.

Я в смущении засмеялась, вспоминая тот день как будто из прошлой жизни.

– Ну, хватит. Мы оба вели себя как придурки. А ты мне: «Сара, ничего не хочешь мне сказать?» И смотришь так многозначительно, как будто сейчас вовсе не домой увезешь.

– А если бы и увез?

– А хотелось?

– Очень.

Мы переглянулись и расхохотались. Волнение как рукой сняло. Тепло распространилось по телу, как будто я легла в горячую ванную, закрыла глаза и погрузилась в воду по самый нос.

– Риджфилд-авеню, 17. Я хорошо запомнил. Ты сказала это таким тоном, будто из последних сил держишься, чтобы не врезать мне.

– Должна же я была тебя чем-то задеть. Ох, как же ты разозлился!

– Вот оно что, – улыбался Гектор, – по-твоему, ты меня еще недостаточно зацепила к тому моменту?

– А чем я могла тебя зацепить? Тем, что питаюсь в дешевых забегаловках, выгляжу как пришибленная в твоем присутствии? Дружу с Биллом? Или своим обгоревшим лицом?

– Ты поэтому делала вид, что я тебе неприятен? Забавно узнавать твои истинные мотивы. Особенно сейчас, когда ты вот-вот начнешь жить со мной.

Гектор был весел и всю дорогу целовал мою руку, притягивая к губам и покалывая рыжей щетиной. Беззаботная улыбка не сходила с его лица до тех пор, пока мы не свернули на Риджфилд-авеню и беспокойно переглянулись.

17. Мухи не обидит

– Сара! Боже мой! Где ты пропадала?

Гвен подбежала ко мне, будто вообще ничего не произошло. Гектор слегка выступил вперед, плечом загородив меня. Женщина непонимающе остановилась, уставилась на Соулрайда округлившимися глазами с идеальными стрелками.

– Восемьдесят пятый? А ты здесь что забыл?

– Приехал забрать вещи вашей дочери, – сухо ответил Гектор.

К слову, он был выше Гвен примерно на две головы, а потому все сказанное им моментально приобретало дополнительный вес.

– Сара, ты почему за ним спряталась от меня? Где ты была все это время? Скажи хоть слово! Я жду объяснений.

– Уж не хочешь ли ты сделать вид, будто ничего не знаешь? – ядовито бросила я.

Мы стояли в гостиной, сжимая кулаки и переминаясь с ноги на ногу. Соулрайд, как громоотвод, – между нами. Гвен выглядела, как всегда, безукоризненно, но глупые косульи глаза портили картину. Казалось, я не видела ее уже несколько лет. И вовсе не жалела об этом расставании.

– О чем ты говоришь? Ответь на мои вопросы, в конце концов.

– Ответить? Хорошо, – оскалилась я, выступая из-за спины Гектора. В один миг я стала человеком, которому больше не нужна никакая защита. – Сейчас я тебе отвечу. Тебя волнует, где я пропадала? И Патрик ничего не рассказывал?

– Сказал, что ты ушла из дома, ничего ему не сообщив.

– Вранье, – подал голос Соулрайд. – Он дома? Я хочу с ним поговорить.

– Сейчас его нет, но… О чем тебе с ним разговаривать?

– Он угрожал Саре… побоями.

– Патрик?! Угрожал?! Да он и мухи не обидит, о чем вы говорите?

– Гектор, нет смысла ее переубеждать. Ты же видишь, она считает его святым. Знаешь, Гвен, мне пришлось сбежать отсюда с ножом в руках, и Патрик выпустил меня крайне неохотно. Едва ты уходишь за порог, он становится другим человеком.

– С ножом? Какие же глупости, Сара. Нет, я знала, что ваши с ним отношения будут тяжелыми, но чтобы вот так врать, выгораживая свои эгоистичные поступки! Сара, девушке не пристало так себя вести! Даже если ты просто ревнуешь меня к нему – а это очевидно.

Я была вне себя от ярости. Заметив это, Гектор, как мне показалось, немного замешкался.

– Я пропала, ничего не сказав, а ты даже не побеспокоилась, где я и почему ушла. Не позвонила. Не бросилась искать. Хотя чему удивляться? Ты всегда была рада от меня избавиться под любым предлогом.

Жестокий холод моих слов заставил молчание распространиться по дому, словно секунду назад между нами громыхнула молния. Наконец Гвен встрепенулась.

– Я не стала звонить и искать, потому что была уверена, что ты ушла по своей воле и не захочешь, чтобы я тебя трогала. Я ведь вижу, как ты ко мне относишься.

– Гвен, черт возьми, ты моя мать! Когда ты плакала в больнице над моими ожогами, я думала, что дорога тебе и не все еще потеряно. Но твой новый муж угрожал мне! Делал недвусмысленные намеки, стоило тебе уйти! Заходил ко мне в ванную, пока я была в одном полотенце! Раскрой глаза! Хватит парить в облаках, спустись, блядь, на землю!

– Сара, не кричи, – попросил Соулрайд, но не рискнул коснуться моего плеча, хоть и протянул к нему руку.

Гвен стояла как оглушенная. Лицо вытянулось в бессмысленном выражении. Ей было тяжело отреагировать на услышанное.

– Жаль, что его нет дома. Я очень хотел с ним поговорить… Ну ничего, Уотербери – тесный город, мы с ним обязательно встретимся. А теперь позвольте нам просто забрать вещи Сары и уехать. Вас конкретно мы больше не побеспокоим.

– Но… Как же… Где ты будешь жить?

– У меня она будет жить. – Гектор почти прорычал это.

– У тебя?! Ты! Наглец и бабник! Мою дочку?..

– Как раз с ним я буду в безопасности, поэтому помолчи, – попросила я, а Гектору кивнула: – Идем. Там была моя комната. Надеюсь, они не выбросили вещи.

– Да что происходит? Я сейчас же звоню Патрику…

– Замечательно, звоните. Я его очень жду, – бросил Гектор через плечо.

Мы зашли в комнату и закрылись изнутри. Я без промедления принялась снимать плакаты со стен. Руки тряслись. Не так-то просто высказывать собственной матери все, что накипело. Нечто внутри так и кричит: ты не посмеешь, она тебя родила, ты обязана ей жизнью!

– А если действительно позвонит?..

– Не бойся, – пробасил Соулрайд, складывая книги в ровную стопку на зависть любому перфекционисту. – Я только и жду, чтобы он приехал. Струсит.

Но я все равно боялась. Внезапного появления хозяина дома, в который мы так нагло вторглись. Самого внешнего вида Патрика. Его голоса, который мог бы раздаться у входной двери или во дворе в любой момент. Потенциальной драки между ним и Гектором. Последствий этого конфликта. Сердце сжималось, отчего руки работали еще слаженнее. К тому же у меня был помощник, поэтому справились мы на удивление быстро.

– Подумать только, – возмущался Соулрайд, – она верит не тебе, родной дочери, а этому ублюдку! Да как такое вообще может быть?..

– Мне тоже это интересно.

– Успокойся, слышишь? Дыши глубже. Чего тебя так трясет?

– Н-ничего… Хочу скорее отсюда свалить.

Дрожащие и вспотевшие от волнения ладони выронили мою любимую гипсовую статуэтку. Она упала на пол, крошечная голова отвалилась и закатилась под кровать.

– Вот же… черт! – приложив усилия, я сдержалась от более крепкого словца, коснулась ледяными пальцами пылающих щек, растерянно подумав: да что это со мной?

– Мне нравится, когда ты ругаешься, – на мгновение Соулрайд замер, глядя на меня с новым выражением, затем продолжил утрамбовывать вещи в коробке. – Но не нравится, когда ты расстраиваешься. Это была очень дорогая тебе вещь? – добавил спокойно.

– Довольно ценная, – горько отозвалась я, села на кровать и накрыла лицо руками. – Я целую неделю красила ее своей самой тонкой кисточкой.

Голова шла кругом. Кажется, этот отколовшийся кусочек стал последней каплей. Больше всего мне хотелось просто спрятаться от всего мира, от всех. Будто меня нет и никогда не было. Полная изоляция, хотя бы на время.

– Терпеть не могу, когда что-то ломается. Особенно из-за меня.

Гектор отложил свои дела, встал на колени, заглянул под кровать. Пошарив там рукой, через пару секунд вытащил на свет кусочек гипса, с интересом осмотрел его, поднеся к лицу и прищурившись.

– Занятно. Вроде не повредилось сильно.

– Все это теперь только выбросить. Хлам. Ломкий и хрупкий. Ненавижу.

– Дай туловище.

– Зачем? Я выкину это.

– Дай, говорю. Непослушная какая.

Я смиренно протянула гипсовое тело длиною в мизинец, Гектор взял его, осмотрел, замотал вместе с головою в тряпку и куда-то спрятал. Затем вернулся к утрамбовке вещей, оглянулся на меня, поиграл бровями, подмигнул. Я сразу почувствовала себя лучше.

– А ты красивая.

– Очень вовремя, – усмехнулась я. – Ты просто хочешь поднять мне настроение.

– А вот и нет. Я это давно хотел сказать.

– И все не решался? Бедняга. Боялся, наверное.

– Вот это моя Сара. У меня от твоего сарказма даже глаза заслезились.

– Не плачь, мы ведь еще не женаты.

Соулрайд захохотал, запрокинув голову.

– Теперь я точно женюсь.

– На ком это?

– А… Ты ее не знаешь.

– Будь осторожен. Возможно, на самом деле ты и сам ее не знаешь, – подмигнула я.

– Тем не менее я без ума от нее.

– Да ну? И что же в ней хорошего?

– Ну как тебе сказать… Она умна. У нее есть характер и, что немаловажно, чувство собственного достоинства. И сила воли. И бесстрашие перед трудностями. В общем, мир не успел испортить ее. К тому же она крайне хороша собой.

Мне польстило, что внешность он упомянул в последнюю очередь. Сдерживая улыбку, я напустила на себя безразличие и произнесла:

– Что ж… в таком случае тебе действительно повезло.

Соулрайд очутился рядом, сел почти вплотную. Вздрогнув от удивления, я застыла в кольце его рук и повалилась на бок под глубокий искренний смех. Мы упали на кровать, и Гектор ни за что не желал меня выпускать, сколько бы я ни брыкалась.

– Тебе не кажется, что это немного не к месту? – проворчала я, изображая недовольство.

– Молчи уже.

Соулрайд накрыл мои губы большой ладонью с длинными пальцами. Его рыжеватые ресницы почти касались моих. Мужчина вздохнул и поцеловал меня в нос.

– Давай полежим… хоть минутку. Переведем дух.

– Ладно, – шепотом согласилась я.

– Сара, Сара… Вот здесь, на этой кровати ты засыпала, думая обо мне?.. Трудно представить это. Трудно поверить.

– Так все и было. Включала музыку и грустила. Мечтала о недостижимом.

Я чуть-чуть покраснела, вспомнив, что еще я делала на этой кровати, пока думала о нем перед сном. Слава богу, герой моих эротических фантазий ничего не заметил. Иначе он бы не отстал от меня, пока не выбил признания.

– Если бы я только знал… Если бы мог предположить.

– Сейчас уже не важно.

– Я мог бы забрать тебя отсюда гораздо раньше. Тебе не пришлось бы терпеть отчима. Как я хочу встретиться с ним, ты даже не представляешь. Надеюсь, она и правда ему позвонит.

– А я вот не хочу. И вообще, все сложилось как надо. Разве не ты сам говорил мне об этом? Каждому достается то, что достается. Плохое или хорошее – некому задавать вопрос «за что?». Я уже не хочу, чтобы было иначе. Меня все устраивает.

– Иди ко мне.

Мы прижались друг к другу и лежали так, пока снаружи не послышался скрип половицы. В полной тишине он был особенно четким. Вероятно, Гвен ходила неподалеку и прислушивалась к тому, что происходит в комнате.

– Благословения нам не получить. Твоя мать меня недолюбливает.

– Мягко говоря.

– За что, кстати?

– Забыл? Они дружат с Хартингтонами.

– Но я никому из них ничего не сделал.

– Я думаю, они просто завидуют. Тебя любят все, а их…

Мы помолчали, понимая, что хотим сказать друг другу гораздо больше, чем произносим вслух, и это неизбежно при реальном общении. Человеческий язык слаб и зачастую не способен передать весь спектр эмоций и чувств.

– Сара, – каким-то болезненным тоном позвал Гектор, прижимаясь губами к моей щеке. Наши взгляды в тот момент не пересекались.

– Что? – тихо отозвалась я, а внутри все замерло. Я уже знала этот тон – Соулрайд пользуется им, когда хочет сообщить что-то важное или неприятное.

– Люблю тебя.

Сухо и коротко. Кроме того – боязливо. И это он-то! Он! Любимец, знаменитость! Когда в последний раз говорил такие веские, такие значимые слова? Кому? Забыл, наверное, как это делается. И делал ли вообще…

Перед глазами у меня вспыхнуло, отдало в уши, в затылок… Вот как оно бывает. Самые искренние слова в нашей жизни звучат в самые неподходящие моменты. В этом великая тайна и великая истина.

Вместо ответа я покрепче прижалась к нему. Да, плакать хотелось, но это было роскошью, которую я не могла себе позволить. А отвечать ему что-то вроде «и я тебя» или «взаимно» было бы самой дешевой глупостью, которую можно представить. Ну как можно было испортить такой счастливый момент всего лишь словами? Ведь они – мусор, пустота и фальшь. Иногда они обесценивают момент, даже если звучат лучшие из них.

Ах, как было бы легче, если бы люди научились обходиться без слов! В молчании кроется истина, искренность и настолько сильные чувства, что никак иначе их не выразить. И я надеялась, Гектор того же мнения, а значит, не обидится на отсутствие вербального ответа с моей стороны.

И Соулрайд действительно не обиделся. Он привык отдавать, ничего не прося взамен, а значит, чувств и обещаний это тоже касалось. Знал, что каждый к этому приходит в разные моменты жизни, знал, что человек должен самостоятельно решиться, чтобы такое произнести, а не просто повторить за кем-то из вежливости. И если он уже готов, это меня никак не обязывает. Хотелось поблагодарить его за этот уровень осознанности. По-настоящему взрослый.

За сравнительно короткий промежуток наших отношений он здорово научился чувствовать меня и мои эмоции. Признавшись мне в любви, он понимал, что это априори взаимно. Мы оба знали, и уже давно, что любим. И сообщил он это не для того, чтобы ввести меня в курс дела, а просто вырвалось от переизбытка чувств.

Мы вернулись к вещам и вскоре закончили. На удивление Патрик так и не приехал, хотя я была уверена, что Гвен позвонила ему и настучала. И когда мы покидали дом, я уже не волновалась, что отчим может неожиданно появиться прямо перед нами, сверкая глазами и лысиной. Даже Гвен не высовывалась, пока мы сноровисто выносили вещи, складывали их в открытый багажник и на заднее сиденье. Это меня устраивало. Сделаем вид, что этих двоих вообще не существует, и забудем обо всем, что нас связывало.

– Ну как ты?

– Теперь, когда мы уезжаем отсюда, все просто прекрасно.

Соулрайд хитро подмигнул мне и включил магнитолу, сообщив, что сейчас заиграет его любимая песня. Следующие минуты мы ехали под Fear Factory – «Invisible Wounds». Нельзя было недооценить музыкальных предпочтений мужчины, сидящего за рулем и поглядывающего на меня то с умилением, то с любопытством, то игриво. Что тут скрывать, его вкус разительно схож с моим, а потому кажется идеальным.

Вечером, разобрав и расставив большую часть вещей, мы решили выпить – чисто символически – в честь моего переезда.

– Текилы? – злорадно предложил Гектор.

– Можно и ее, – отшутилась я. – Если не боишься, конечно, что я буду распускать руки.

– Этого я боюсь меньше всего, – загадочно ответил Соулрайд.

Я не стала ничего отвечать, потому что мне вдруг сделалось не по себе. Но виду, конечно, не подала, а осталась той же уверенной и саркастичной Сарой, какой старалась казаться хотя бы внешне. В то же время внутри меня бесновалось множество противоречий. Я боюсь близости с ним, но хочу его практически с первого взгляда. Я знаю, что он тоже хочет, но страха в глазах не вижу. Только самодовольная насмешка, как и всегда. Готовность перевести все в шутку, а потом, в самый неожиданный момент, ловко прижать меня к стене.

Да и чего ему бояться? Он мужчина, ему легче. Отдался во власть чистых инстинктов и наслаждаешься жизнью, а быть женщиной – значит заморачиваться по любому возможному поводу. Вроде меня сейчас.

Но чего я боюсь? Ведь я уже давно сгораю от желания и наконец получу то, чего мы оба хотим, но старательно прячем под масками иронии и взаимного стеба. С этого момента я живу дома у Соулрайда. И близость неминуема. Да, выпить, оказывается, действительно надо, и как можно скорее.

Как будто секс между нами станет чем-то непоправимым. Перечеркнет, «офальшивит» наши отношения, сотрет всю искренность и взаимность. Как будто физическая близость – единственный исход, ради которого все затевалось. Хотелось верить, что после нее ничего не изменится в худшую сторону.

Мы переоделись в первые попавшиеся под руку вещи и отправились в ближайший супермаркет. Теплая погода позволяла выглядеть так нелепо, как нам того хотелось. На мне была его белая футболка с красным номером 85, свободно сидящая по фигуре, и короткие джинсовые шорты. Высокие черные ботинки на шнуровке гремели бляшками при ходьбе. В бейсболке с буквами NY надобности не было – все же солнце уже скрылось, – но я все равно ее нацепила.

Гектор не уступал: он накинул на себя тонкую, почти просвечивающую рубашку гавайской расцветки – такую только на пляж и носить. На нем были красные трико с совершенно убогими лампасами, сланцы и солнечные очки. Откуда у него вообще настолько идиотские вещи? Перед выходом мы осмотрели друг друга и несколько минут смеялись над тем, как нелепо сочетаемся, не в силах остановиться. Затем отдышались и все же вышли в свет, надеясь встретить на своем пути как можно больше знакомых.

И действительно, теплым вечером в центре Уотербери было людно. На нас оборачивались через плечо. Кто-то улыбался, с умилением закатывая глаза, кто-то в недоумении выгибал бровь, а кто-то не скрывал презрения к нашей очередной выходке. Кто-то исподтишка фотографировал, но нам было плевать. Мы шли непринужденной походкой, позволяя слабому ветерку обдувать наши лица, и крепко держались за руки.

– Знаешь, с тобой я чувствую себя как с лучшим другом, которого можно обозвать говнюком или дать пинка под зад, а он не обидится, – призналась я, пока мы ходили вдоль ряда с алкогольной продукцией по полупустому супермаркету.

Гектор захохотал, даже эхо загуляло под потолком. Я повисла на его плече, заглядывая в глаза.

– Ты удивительная, Фрай. Весело мне с тобой будет жить. Что взять? – Он показал мне две бутылки на выбор.

– Ту, что покрепче.

– Вот как? Хочешь забыться рядом со мной?

Соулрайд положил что-то в корзину, взял меня за руку, повел в отдел с фруктами, ступая размеренным шагом человека, который ни о чем никогда не переживает.

– Нет, что ты… я просто… хотелось бы…

– Сара, да тебя трясет. Снова. Впрочем… Не будем об этом.

Я не догадывалась, но ничего не ответила. В голове было мутно, а в груди неспокойно.

– Вот мы и ходим по магазину, словно молодожены, верно?

– А мне даже нравится.

– Даже? Думала, со мной так ужасно ходить по магазинам? – возмутился Гектор.

– Скорее я себя не могу назвать любителем таких мероприятий. Но когда рядом со мной Гектор Соулрайд, я готова идти даже босиком по стеклу.

– Ты же знаешь, я не позволю тебе поранить свои прекрасные ступни ради меня, в каком бы смысле ты ни выражалась. Я недостоин твоих страданий. И вообще, хватит о печальном. К чему это вдруг? Как думаешь, взять апельсины? Ты хочешь? Вообще, чего бы тебе хотелось? Бери все, что пожелаешь.

– Мне бы хотелось тебя.

– Но я и так твой. – Он наклонился, чмокнул меня в переносицу. – А из фруктов?

Я молча указала ему на ананас. Он так же молча положил его в корзину. Наверняка удержался от пошлой шутки – либо это я такая испорченная.

– А если серьезно, мне с тобой тоже хорошо, будто я нахожусь в обществе старого приятеля, – задумчиво признался Соулрайд, осматривая ящики с овощами. – Который знает меня лучше, чем я сам. С которым можно выкидывать всякие штуки, словно тебе пятнадцать лет, а не вдвое больше…

– Ой, не вздыхай особо. А то рассыплешься. – Я закатила глаза.

Мы подходили к кассе, и девушка, коротко оглядев нас, тут же узнала. Взгляд ее изменился.

– Нет, а ведь правда, – Гектор выложил покупки на продуктовую ленту, и они поехали вперед с характерным жужжанием, – тебе не приходило в голову, что я для тебя слишком взрослый? Добрый вечер, девушка.

– Добрый вечер, мистер Соулрайд.

– По-моему, в самый раз.

– Ты так считаешь? А мне кажется, разница в возрасте все же существенная…

– У вас есть карта нашего магазина?

– Нет.

– Желаете приобрести?

– Нет, девушка, – недовольно ответил Соулрайд, затем, изменив тон, нежно добавил: – Может, стоило взять еще что-нибудь? Хочешь шоколада? Маршмеллоу? Хочешь? Какао? Арахисовой пасты? Что ты любишь?

– Гектор, достаточно, правда.

– Точно?

– Уверяю.

– Так вы будете брать что-то еще?

– Нет, это все. И все же я не кажусь тебе слишком старым?

– Мне? – оторопела кассирша.

Мы переглянулись и засмеялись. Стало очень неловко, но оттого хохотать тянуло еще больше, особенно меня.

– Как идет подготовка к чемпионату имени Дарта Хауэлла? – вдруг спросила девушка, когда мы уже забирали свои покупки и собирались к выходу.

– О, а вы, вижу, фанатка?

– Еще бы. С самого детства хожу на Гранж Пул Драйв вместе с отцом.

– Правда? А я вас не видел на автодроме. Я бы обязательно заметил!

Соулрайд передумал уходить, возвратился к кассе. Девушка мило улыбалась ему, а у меня кольнуло в груди. Несильно, предостерегающе. Непонятно, кого из них в большей степени мне хотелось ударить ананасом по голове. Но я держала себя в руках. До определенного момента, пока не начали трястись руки.

– А вы не дадите мне автограф? – рискнула девушка.

– Ну разумеется… А где расписаться? На чеке? А может, лучше на коже?

Господи, да что это с ним?

Как глупо было верить, будто такие, как Гектор, меняются! Я наблюдала за тем, с какой охотой, с каким отточенным мастерством ловеласа он отвечает на завлекающие улыбки и взгляды кассира, с каким трепетом относится к ее просьбе об автографе, как они оба забыли о моем присутствии, увлеченные друг другом, и меня сжигало изнутри. Нет, Соулрайд был и останется бабником. Такова его натура. Мне этого не изменить ни любовью своей, ни ненавистью.

18. Как старые друзья

– Спасибо большое, Гектор! До встречи на Гранж Пул Драйв! – с пылающими щеками кассир привстала и помахала своему кумиру, который так удивительно долго общался с нею, позабыв о собственной девушке.

Это был невыносимый позор для меня.

В висках пульсировала боль. Я совершенно не представляла, что мне теперь говорить и как себя вести. Обида разъедала любую фразу, которую я могла бы произнести, и воздух застревал в дыхательных путях, не успев коснуться голосовых связок. Я его притормаживала. Просто шла и молчала, не понимая, зачем нахожусь рядом с этим человеком, как проведу с ним ночь, если все это вмиг опротивело.

Едва мы в тишине подошли к машине, я все-таки не выдержала:

– Я вам не слишком помешала?

– М-м? Ты о чем? – Гектор словно витал в облаках, но взгляд был сосредоточенный, словно он ждал чего-то.

– Ты забыл, что я рядом? – Я готова была упасть на асфальт, настолько паршиво мне сделалось от безразличия, мелькнувшего во взгляде и тоне Соулрайда. – Как ты мог вот так, при мне, открыто флиртовать с какой-то девкой?.. Может, пригласишь ее пожить к себе, а меня выбросишь на помойку? Я едва переехала. Уму непостижимо. Как же быстро меняются твои предпочтения, восемьдесят пятый! Я ошибалась в тебе. Очень сильно.

Я злобно швырнула в него ананас, целясь в лицо, и быстрым шагом стала удаляться, сама не зная куда. Первые секунды меня никто не догонял и даже не окликнул. Лишь раздался хлопок автомобильной дверцы. «Уехать собрался», – решила я, и меня пробрало до костей, будто сильный яд распространялся по организму.

Я не знала, куда мне идти. Все вещи у него. И мне снова негде жить.

Каждый отчеканенный шаг убеждал меня в том, как сильно я ошибалась. Во всем, что считала надежным и родным. Да неужели это правда? Стоило мне переехать к нему, он в тот же вечер заигрывает с девушкой в моем присутствии! А что будет дальше? Это неслыханная, немыслимая наглость, которую мне тяжело даже осознать. Реальность расплывалась передо мной, расходилась по швам пластами, как нехороший сон.

Нет, что-то не вяжется. Гектор ведет себя слишком… нелогично? Противоречие в том, что он не стал ничего скрывать. Ведь ему невыгодно, чтобы я была в курсе его интриг. Тогда зачем весь этот фарс? Или он настолько абьюзер, что решил раскрыться во всей красе, как только я стала от него финансово зависима?

Раздумывая, я настолько глубоко погрузилась в себя, что не услышала быстрого топота за спиной. Точнее, он достиг моего слуха в последний момент. С презрением на лице я обернулась, и тут же оказалась запрокинута на плечо Соулрайда. Он хохотал, не обращая внимания на удары, что я обрушивала на его спину безо всякого сожаления.

Гектор нес меня обратно в супермаркет, а я подпрыгивала в такт его шагу и кричала на него, желая оставить как можно больше синяков.

– Приревнова-а-ала! Приревновала меня! – то ли смеялся, то ли напевал Гектор, будто я его чем-то сильно обрадовала. Прошла какую-то замысловатую проверку.

Автоматические двери разъехались перед нами, и надо было видеть лица людей, включая кассира. Разумеется, закинутая на плечо, словно сумка, я и сама их не сразу увидела. Но Гектор, заговорив с ними, сделал пару оборотов вокруг своей оси, чтобы продемонстрировать добычу.

– Девушка! Взгляните сюда! – Он повернулся спиной ко всем, и мне пришлось со стыдом встретить недоумевающие взгляды. К сожалению, я ничего не могла изменить. – Видите? Это Сара Фрай – моя будущая жена. Если вы подумали, будто я с вами флиртую, это не так. Я просто рад был познакомиться, как и с любым фанатом гонок.

Гектор невзначай подкинул меня, либо чтобы я не соскальзывала, либо чтобы показать присутствующим власть надо мной, и гордо удалился из супермаркета. Никто так и не произнес ни слова. Мое лицо пылало то ли от стыда, то ли из-за того, что меня удерживали вниз головой.

Уже у машины я расхохоталась, не выдержав напряжения и пережитого стресса. И Соулрайд вместе со мной. Едва он поставил меня на ноги и я смогла увидеть его глаза, стало ясно, что я полная идиотка и параноик. Как может стать холоден ко мне этот влюбленный зеленый взгляд? Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– Будущая жена, значит? А ты уверен, что мне нужен такой старикан?

О, месть должна быть сладка! Почему он имеет право пугать меня, а я его – нет? Пусть тоже боится потерять меня.

– Значит, все-таки старикан.

– Ага. С тупыми розыгрышами. Но жутко сексуальный.

– Хоть что-то… – Рыжий мужчина обреченно вздохнул. – Кстати. Ты умеешь чистить ананасы?

– Нет. А ты?

– Я тоже.

Мы вновь засмеялись как старые друзья, которые сделали бессмысленную глупость и теперь оба не знают, как ее расхлебывать. Я ударила его по плечу, мы поцеловались и сели в авто. Дома все-таки справились с фруктом, точнее, им занимался Соулрайд, открыв ролик в интернете. Выпили. И сразу отпустило. По крайней мере меня.

– Я боюсь проиграть в этом чемпионате, – неожиданно признался Гектор, когда мы сидели на полу у большого окна, ведущего на задний двор. Между нами стояло большое белое блюдо с ярко-желтыми кусочками ароматной мякоти, карточки «Уно» и два бокала.

– Проиграть? – нахмурилась я.

В моем представлении Гектор не мог иметь таких глупых страхов, неуверенности в себе и прочих атрибутов обыкновенных смертных. Ведь он – восемьдесят пятый, который никогда не лажает.

– Да. Это моя слабость, о которой никто не знает, кроме тебя. Страх… разочаровать публику. Победа в гонках всегда была для меня средоточием жизни. Смыслом и кульминацией. Можешь считать меня тщеславным, но я ни за что не откажусь от своего нынешнего положения. Для меня Гранж Пул Драйв – все.

– Разве у тебя есть повод переживать на этот счет? – аккуратно уточнила я, погладив его по голове.

– Хартингтон. В прошлый раз он почти опередил меня. Билл быстро растет как пилот. На треке он как рыба в воде. Мне кажется, еще немного и он меня вытеснит. Сбросит с пьедестала, как устаревший мусор. Он молод и талантлив, а я… уже всем приелся, наверное. Каждый раз одно и то же, все тот же победитель, кому это интересно? Людям нужна настоящая конкуренция. Настоящая драма.

Выслушивать это было нелепо и немного страшно. По глазам я видела: если бы не алкоголь, у Гектора еще нескоро развязался бы язык, чтобы рассказывать мне о своих тайных опасениях и слабостях. Передо мною вновь открылась его новая грань. Самоуверенный, славолюбивый, привыкший выигрывать, независимый, гордый Соулрайд вдруг с горечью в голосе говорил о каком-то проигрыше, о своей мнимой старости в спорте и о смене поколений.

Ну вот как, как этого человека можно не любить? Даже учитывая все его недостатки, которых наберется порядочно. Как можно не видеть в нем добро, наивность и искренность, которые затмевают любой изъян? Я люблю Соулрайда, люблю со всеми его минусами и в тот момент поняла это так ясно, словно посреди темного океана зажегся свет далекого, но яркого маяка.

– Боже, Гектор, какие глупости! – вспылила я, ощущая, что кровь приливает к щекам и ушам, а негодование переполняет черепную коробку. – Как ты… Как ты можешь чего-то бояться?! Ты не проиграешь. Ты – восемьдесят пятый. Это просто невозможно. Передо мной самый талантливый и профессиональный пилот во всем Нью-Хейвене! Я слышала это о тебе задолго до того, как убедилась сама. Тебя обожают, в тебя верят, о тебе беспокоятся. Ты не можешь в себе сомневаться, не имеешь права. Я же видела, я видела, как ты водишь, скорость – это твоя кровь, трек – это твои вены. Ты рожден быть гонщиком и не можешь проиграть, тем более какому-то Хартингтону.

– Если это случится, я стану пустым местом для Гранж Пул Драйв, для всего Нью-Хейвена. Но самое страшное – для тебя тоже, – печально хмыкнул Гектор, будто все уже было предрешено.

– Нет! Нет! Хоть тысячу раз проиграй свои гонки, а я буду тебя любить! Я буду! Клянусь.

– Ты любишь меня?

Я застыла, осознав, что сболтнула лишнего. Спасибо, алкоголь. Обратного пути нет.

– Я думала, это и так понятно.

– Ты не видишь моих недостатков, иначе бы…

– О нет. Я их вижу, я знаю их, и я люблю их так же сильно, как все остальное. Мне не нужен Гектор без его недостатков. Это будет не мой Гектор. Не тот рыжий сукин сын, в которого я влюбилась с первого взгляда, мать твою.

Благодаря выпитому разговор наш становился все менее связным, но все более пылким и искренним. Каждое слово шло прямо от сердца, и даже если язык заплетался, ты мог быть уверен, что собеседник тебя прекрасно понимает.

– Может быть, со временем ты поймешь, что во мне слишком много отрицательных качеств… – задумчиво протянул Соулрайд, – но я хочу, я хочу, чтобы ты знала: они не мешают мне тебя любить, Сара, моя Сара. Мне так понравилось, что ты меня приревновала. Я знаю, что это нехорошо. Но мне очень льстит это ощущение, – покаялся мужчина, уронив голову на грудь. – Я так долго тебе этого сказать… не мог! Будто разучился за много лет. А теперь…

В тот миг он напоминал мне ребенка, готового сознаться во всех своих шалостях и понести за это соразмерное наказание. Я молчала, не отрывая от него взгляда. Глаза у меня уже пощипывало.

– Гонки и победа – моя жизнь. Но теперь у меня появилась ты. Я… я же помешался на тебе. Это как минимум. Я боюсь потерять свое положение, потому что боюсь потерять тебя… Ты не станешь любить неудачника, бывшего любимца публики, вчерашнюю знаменитость. Это сейчас тебе так кажется, а когда все произойдет… Такие никому не нужны. И я…

Слушая его стенания, я едва заметно прикусила губу и подумала: неужели меня настолько возбуждает вид страдающего мужчины? Сильного при всех и слабого только со мной… Определенно да.

Не выдержав, я повалила Гектора на пол, прерывая его жалобную речь. Страсть вспыхнула между нами непредвиденно и губительно, словно взрыв на электростанции. Оказалось, для этого мы были достаточно трезвы. Сплетаясь языками, мы яростно срывали друг с друга одежду. Пуговицы отлетали в сторону.

Все произошло на полу, в горячечном полубреде, где животная грубость сменялась истомой и нежностью. Потратить хотя бы пять секунд, чтобы перебраться в более удобное место, казалось кощунством. Мы предались похоти там, где она настигла нас. Гектор стонал, ни в чем себя не сдерживая, называл меня шлюшкой и другими грязными словами, а я… мне нравилось все, что бы он ни делал со мной. Мне нравилось каждое его движение, каждый звук, запах, игра неяркого света на коже, рыжие волосы на груди и в паху…

Мы открыли новый мир, по которому то прогуливались без спешки, выцеживая эйфорию из каждого шага, то пускались бежать со всех ног, не представляя, какое блаженство принесет нам финиш, но уже предвкушая его. Задыхаясь и захлебываясь до хрипоты, замедляли темп, чтобы отдышаться, но ненадолго. Меня кусали, шлепали, швыряли, таскали за волосы, но я в долгу не осталась. Зубы и ногти у меня тоже имеются, и почему бы не пустить их в ход во имя общего блага?

Неудивительно, что наутро, раскрыв глаза, я обнаружила на себе ссадины и пятнышки гематом. Особенно на бедрах, где в меня отчаянно впивались пальцами, поддерживая на весу. Спина болела. Попытавшись потянуться, я сипло вскрикнула и сбросила с себя одеяло. В какой момент мы перебрались в постель? На полу не было никаких следов вчерашних посиделок, да и самого Соулрайда в поле зрения тоже.

– Ох, черт…

Голова ныла от тупой боли, я повернула ее, чтобы размять шею, и заметила поблизости листок, на котором лежала квадратная зеленая таблетка. «Выпей», – гласила надпись. Стакан с водой, как по волшебству, был тут же. Я послушалась своего спасителя, пригладила волосы, похлопала себя по щекам и подумала: «Прямо как Алиса в Стране чудес. Сейчас я упаду в колодец?»

– Нужно прийти в себя. Какого черта ты так долго спишь? Давай, оклемайся уже. О господи…

Мой взгляд застыл на темных пятнах у локтей. Мелочи, подумала я и усмехнулась, вспоминая бессонную ночь. Оно того стоило. Это было настолько горячо и бурно, что я до сих пор заливаюсь краской, вспоминая, как этот рыжий мерзавец управлялся с моим телом, будто с личной собственностью. Даже с портовыми девками обращаются более бережно. Какие же грязные ругательства летели в мой адрес, пока он со знанием дела придушивал меня одной рукой, а другой…

Смущение заставило меня броситься обратно в подушки, издав глупый смешок. От воспоминаний уши горели, но губы улыбались. Причем и те и другие. Я спрятала лицо в одеяло, ноги подтянула к подбородку. Пожалуйста, пусть сейчас никто не появится. Прошу. Мне просто необходимо полежать вот так наедине со своими мыслями. Чтобы белая простыня охлаждала мои горящие щеки, чтобы каждую секунду заново осознавать один и тот же факт и с новой силой радоваться ему.

Неужели это было? Мы с Гектором… невозможно. Но нет, вот же – постель пахнет его жесткими рыжими волосами, его потом, грубой кожей, нашими выделениями… Значит, было. Не приснилось. Да и синяки говорят о том же. А в промежности ноет… Ну ничего. Это с непривычки, пройдет. Тебе ведь самой нравилось, что с тобой грубо обращались? Теперь молчи и не вздумай жаловаться.

Черт-черт-черт! – проносилось в голове. Гектор Соулрайд, восемьдесят пятый пилот, этот рыжий стервец – что это было? Сложно представить подобное между людьми, которые друг друга не любят. Мы провели вместе ночь, лучшую ночь в моей жизни, и это только начало… Чего боялась? Глупая. Разве такого бояться стоит? Гектор в постели – что-то невероятное. Внимательный, неутомимый, молчаливый и грубый по необходимости. Вот это я и называю «горячий».

Собравшись с мыслями через несколько минут, я поняла, что готова отправиться на поиски предмета моей похоти и виновника моих синяков (ладно, оргазмов тоже). В голове прояснилось, но ноги дрожали при ходьбе из-за слабости в коленях, на которых мне долго пришлось простоять этой ночью в самых разных позах.

И как я посмотрю ему в глаза? Что мы скажем друг другу? Снова глупости… брось это. Просто найди его, а там все станет ясно. Накинув первое, что попалось под руку, я вышла из комнаты. Гектор, очевидно, проснулся уже давно и успел прибраться. Стало немного стыдно за бардак, который мы развели здесь ночью. Но, наверное, даже хорошо, что я его не застала.

В отдалении звучала музыка, я замерла и прищурилась. Def Leppard – «Love Bites». Какая прелесть. Любовь действительно иногда кусается. Лучшего, что можно послушать этим утром, придумать невозможно. И, надо признать, я подозрительно сильно растрогалась от голоса солиста, который и послужил мне ориентиром в поисках Гектора. Гормональный всплеск, должно быть. Я не была в отношениях несколько лет.

Дом у него не такой уж и большой, однако музыку он слушал негромко, чтобы не разбудить нового жильца. Я старалась ступать по паркету неслышно, насколько это возможно, однако обмануть мужскую бдительность не так-то просто. Соулрайд нашелся за журнальным столиком, на котором стоял крошечный приемник, кружка кофе, тюбик клея и причудливые щипцы.

– Сара! – Мужчина вскинул рыжую голову. – Это я тебя разбудил, да? Старался потише.

– Нет, я сама встала. Что это там у тебя?

– Вот… Собственно, хотел успеть к твоему пробуждению, сделать сюрприз… секунду.

Он вертел в пальцах что-то мелкое и неразличимое с расстояния, на котором находилась я, но снова поднял голову и внимательно меня осмотрел.

– Ну что я за чудовище?

– О чем ты?

– Взгляни на свою кожу. Я мог бы и без этого. Прости. Это все алкоголь. Когда я выпью, становлюсь грубее. Уверяю, я не всегда такой, и если тебе не по вкусу, только скажи.

– Не беспокойся.

– Неисправимое животное. Но… я иначе не сумел бы. В первый раз с тобой мне слишком снесло крышу.

– Все нормально. Для первого раза сойдет, – отшутилась я.

Он улыбнулся уголком рта и подмигнул мне.

– Мне уже можно взглянуть?

– Иди сюда.

Гектор спрятал что-то в своей большой ладони, а другой рукой подозвал меня сесть. Я с радостью плюхнулась на диванчик рядом. Солнце било в окно, позволив мне разглядеть, что кожа мужчины тоже покрыта отметинами. Я наполнилась злорадством, но пока что не стала ничего говорить. Мы покалечили друг друга, чтобы блаженство, и без того удивительно сладкое, хоть чем-то разбавить.

– Показывай уже, – улыбнулась я.

Соулрайд спрятал руки за спину, подставил щетинистое лицо.

– Сначала целуй.

– Я с престарелыми садистами не целуюсь.

Брови его поползли на лоб от такого заявления, губы сами собой растянулись, обнажили хищные зубы, что ночью впивались в меня.

– Ах вот оно что. Не целуешься, значит. А все остальное – запросто? – Я уже хохотала от произведенного эффекта сброшенной бомбы. – Если бы у меня сейчас все не болело, я бы задал тебе жару.

– Спасибо, это ты уже сделал. У меня то же самое.

– Надо поесть, любовь моя. Восполнить потерянные силы. Так что, поцелуешь?

Как удержаться, глядя на эти искусанные губы? Как не потерять голову, слушая его по-прежнему едкие и веселые фразы? Видя, что его реакция на меня, мой юмор и мои реплики ничуть не изменилась, взгляды и интонации остались все те же?

– Гектор… – дрожащими губами произнесла я, и из глаз покатились слезы, даже не предупредив, что возьмут сейчас и хлынут водопадом, и ничто не сумеет их остановить.

Я накрыла лицо ладонями, чтобы Соулрайд не видел, как оно исказилось. Мужчина попытался развести мои руки в стороны, но я замотала головой, и тогда он просто обнял меня в той позе, в которой я сидела и качалась от слез.

– Не надо, Сара, к чему это ты? Прошу, иначе я и сам… ну зачем ты рыдаешь? Хватит.

На последнем слове грубый мужской голос дрогнул, поддавшись моим всхлипываниям. Дрогнул, но не сломался.

– Моему счастью… Гектор… это просто… нет слов, чтобы передать его. Ты понимаешь? Это безумие. Со мною такого не может быть. Я неудачница. Я не могу отхватить такой огромный кусок пирога на вечеринке в сотню человек!

– Можешь. Прекрати. Не хочу, чтобы ты плакала рядом со мной. Даже от радости. Мне плохо, когда я вижу твои слезы. Тревожно.

Когда меня перестало трясти, Гектор показал, над чем возился последние полчаса.

– А я совсем о ней забыла! – всхлипнула я, вытирая глаза и нос кулаками.

Та самая фигурка, у которой отвалилась голова. Теперь она цела, и даже следов склейки не наблюдалось. Значит, его руки золотые еще и в этом!

– Я понял, что она дорога тебе. Поэтому отвлек твое внимание, спрятал и привез сюда. Чтобы, как только будет возможность, вернуть в прежнее состояние.

– Гектор! – Я обняла мужчину что было сил, отчего нам обоим сделалось больно, мы застонали и скривились.

– А еще меня стариком называет. Себя-то видела?

– Спасибо огромное. Я и правда очень люблю эту фигурку… Она у меня одна из первых: неказистая, но любимая. И далась с большим трудом. Тут много мелких деталей…

– Это я заметил. Покажешь, как ты это делаешь?

– Тебе интересно?

– Почему нет?

– Ладно. Покажу. – Я радовалась как ребенок, которого взрослые хвалят за каракули, едва обретающие форму какого-либо предмета. – Только сначала мы поедим.

– Ты такая милая.

Будто в подтверждение этому я шмыгнула носом и смущенно улыбнулась, поджав губы.

– У тебя телефон звонил, кстати. Я поставил на беззвучный.

– Кто звонил?

Гектор вздохнул, и мне это не понравилось.

– Твой отец.

19. Я не вернусь

– Отец? – переспросила я упавшим голосом.

Что еще за эмоциональные качели сегодня? Я уже не выдерживаю.

Почти за все время, проведенное в Уотербери, я вспоминала об отце только в тех случаях, когда речь заходила о причине, по которой я здесь оказалась. Ведь он и был этой причиной, точнее, последствия его ужасного поведения по отношению ко мне. Просто так, от скуки или совестливости, я ни разу о нем не думала. Печально, но факт, как утверждает Metallica[13].

То есть, конечно, сначала было тяжело, потому что те события не выходили из головы: пьяный отец в отключке, его дружки в том состоянии, когда человек хуже дикого зверя… Все это привело меня сюда, вытолкнуло с насиженного места в иной мир под названием Уотербери, где я сперва была не в своей тарелке, а потом встретила Гектора.

Не вспоминать о том вечере поначалу казалось невозможным. Я даже думала, что до конца жизни буду паниковать при виде выпивших, особенно находясь с ними в замкнутом помещении. Наверное, эта фобия как-то называется, да в этом ли дело? Нет. Дело в том, что очень скоро я напрочь забыла о существовании отца. Уотербери обрушился на меня тяжелым ливнем в первый же день моего прибытия – этот удивительный город словно смыл с меня всю грязь, очистил грубой дождевой водой, промыл мои поры, забитые скверной.

Здесь я начала жить заново. Научилась. К тому же новые проблемы не заставили себя ждать. Сначала Гвен пыталась строить из себя заботливую мамочку, чтобы компенсировать муки совести за то, что бросила меня. А это раздражало. Впрочем, не так сильно, как поведение Патрика, что становилось все более непредсказуемым с течением времени. Поиск работы, знакомства с новыми людьми, поразившими меня своими страстями и вкусами, потом – таинственный Гранж Пул Драйв, где рыжий мужчина снял свой шлем и заставил меня впервые ощутить себя ничтожеством…

Иными словами, вспоминать об отце у меня не было времени в закрутившемся водовороте жизни. И вот теперь я слышу от Гектора: тебе звонил отец. Отец? А что это за слово такое – отец? Я этого слова теперь не знаю. И впредь его знать не хочу. Как и слово мать.

– Именно он, – кивает Соулрайд.

Я вижу, что ему неприятно сообщать мне об этом, но промолчать он не может. Знает, что это меня расстроит, но иначе никак.

– Что ему теперь могло от меня понадобиться?

Вопрос в никуда. Но Гектор выбирает ответить.

– Думаю, он хочет с тобой помириться.

– Помириться, – повторила я, словно впервые слышала это слово. – О чем тут вообще может быть речь.

– Слушай, я знаю, что он сделал…

– Ты бы сам себя простил, окажись на его месте? – внезапно разозлилась я, пресекая нотации о важности родственных связей.

Но Соулрайд никогда не обижается на перепады моего настроения – должно быть, это одна из причин, по которой он любит меня. Либо после этой ночи я могла вести себя как угодно, и все равно мне будут целовать ноги. Но, конечно, делать этого я не буду. Надеюсь.

– Я бы себя не простил, – ответил Гектор. – И не думаю, что он бы простил себя, если бы тебе не удалось сбежать тогда от них и они бы… изнасиловали тебя.

Меня передернуло, будто шершавая ящерица пробежала по плечам, задевая холодным хвостом лопатки.

– Ладно, – сказала я, не понимая, с чем именно соглашаюсь.

Просто надо было хоть что-то сказать после того, как прозвучало это гадливое слово. Сделалось как-то неловко, но потом я вспомнила, что рядом мой Гектор, а значит, мне нечего бояться или смущаться. Я обняла его и еще раз поблагодарила за то, что он склеил фигурку, которую я уронила при переезде.

– Я всего лишь хотел тебя порадовать.

– Знаешь, я в последнее время какая-то нервная.

– Это из-за меня?

– Нет… из-за всего, кроме тебя. Теперь еще отец заявился.

– Ты будешь ему перезванивать? Хочешь, я возьму трубку и скажу, что он ошибся номером? Или что ты не хочешь его видеть.

– Нет. Не нужно. – Я помолчала. – Как ты считаешь?..

– Вам необходимо поговорить. Прошло много времени, дай ему шанс хотя бы объясниться. Ты ничего не потеряешь. Вот как я считаю.

Я поднялась и встала напротив окна, боком к Соулрайду. Он остался сидеть на прежнем месте и выкрутил динамик приемника на минимум, так что Ian Brown – «Reign» едва доносилась до ушей.

В помещение бил яркий солнечный свет, слепяще-синему небу не было дел до моих проблем. Как и всегда. Я вдруг поняла, что очень люблю своего отца. Несмотря на то, что и ненавижу тоже.

– Я к нему не вернусь, – заявила я, сжав кулаки, и обернулась, встретив спокойный взгляд Гектора.

– Разумеется, не вернешься, – ответил он. – Как минимум я тебя не отпущу.

– Я люблю тебя, Гектор.

– И я тебя. Но вам с ним нужно поговорить, – повторил Соулрайд настойчивее.

И тогда я перезвонила отцу.

Оказалось, он сейчас здесь, в Уотербери. В довольно сухой и официальной манере, словно два деловых партнера, мы условились встретиться через час в кафе на Берч-стрит. «Напротив средней школы», – объяснила я, ведь он, в отличие от меня, совершенно не знал город.

Соулрайд сказал, что сам отвезет меня туда и будет поблизости. Я хотела прибыть на встречу одна, даже не знаю почему. Просто хотелось независимости от мужского плеча. И так пляшу меж двух огней.

Мы приехали чуть раньше, чем надо было. Я отправилась за столик, ощущая дрожь в коленях и стараясь идти так, чтобы Гектор не заметил моей слабости. Волнение нарастало. Словно я встречаюсь не с родным отцом, а с его дружками, черт возьми. И что со мной творится?

Я села за столик у окна и первым делом посмотрела наружу, туда, где на капоте своего автомобиля, сложив руки на груди и скрестив вытянутые ноги, сидел Соулрайд. Он заявил, что поедет со мной и это даже не обсуждается. Почему он так настаивал? Неужели знал, что я захочу поехать одна? Боится, что отец может забрать меня силой?

По правде говоря, еще как может. Вот сейчас придет, начнет орать, ударит по лицу и заставит сесть в машину, а затем увезет меня обратно в Солт-Лейк-Сити, где не будет Гектора, не будет свободы, не будет Гранж Пул Драйв и не будет этих замечательных ливней, которые могут отмыть тебя от любых проблем. Вот чего я боялась. Вот почему ныли мои колени и зубы. Предчувствуя что-то нехорошее.

– Добрый день! Готовы сделать заказ?

– Лимонад, пожалуйста. Сегодня так душно, да?

– Хм, возможно, – официантка так не считала. Ведь душно было только мне.

Да, в те мгновения, ожидая отца за столиком, я размышляла о том, как полюбила Уотербери за тот небольшой промежуток времени, что мне довелось здесь жить. Этот город изменил меня, как ничто прежде не меняло. Я привязалась к каждому кленовому листочку на его улицах, к каждому камешку на его дорогах, изъезженных мною вдоль и поперек во время работы в Уотербери-Хилл. Я знала город как свои пять пальцев. И я по-своему любила в нем все. Включая надоедливых фанаток Гектора и даже Патрика с Хартингтонами.

Сейчас я это осознала. Негативные моменты и отрицательные персонажи дополняли город, делая его живым. И я полностью их принимала, потому что хотела остаться здесь. Для себя я твердо решила, что не покину Уотербери. По крайней мере, без Соулрайда.

А потом появился отец. Он легко зашел в кафе, прошел между столиками и сел напротив меня. Когда я посмотрела в его глаза, мне показалось, словно мою голову сильно сжали и теперь держали под давлением.

– Привет, па.

– Привет, Сара.

– Здравствуйте! Что будете заказывать?

Это, конечно, официантка. Тут как тут, вырастает из-под земли. Спасибо, что спасла. Что бы я без тебя делала. Мне хотелось, чтобы она подходила к нам как можно чаще, лишь бы мешать нашему разговору. Отец заказал холодного чая. Ну конечно, он так его любил раньше, пока не начал пить, променяв его на того же цвета, но более крепкий виски.

– Ну как ты тут поживаешь?

Я даже не знала, что сказать. Будто встретила соседа по парте из младшей школы, который ни черта не знает о твоей жизни, о тебе самой и вдруг интересуется, как это там у тебя дела, будто вы виделись на прошлой неделе, а не двадцать лет назад. В общем, я молчала, не в состоянии подобрать какие-нибудь слова. Даже забыла о том, что Гектор ждет меня снаружи.

– Неплохо выглядишь, пап, – отозвалась я невпопад.

Ну а что мне было еще сказать?

– Ты тоже, дорогая.

Вот и все. Наверное, произошел бы взрыв, если бы не подоспела официантка с заказом и приклеенной улыбкой.

– Ваш чай.

– Благодарю.

– Еще что-нибудь?

– Благодарю.

Она ушла, зашумев льняным фартуком. Теперь ничто не могло спасти нас друг от друга.

– Послушай, – начала я.

Мы оба не притронулись к своим стаканам: я к лимонаду, он к чаю. Это были просто декорации.

– Послушай, я терпела до последнего. И сделала, что должна была.

– Я бросил пить, – перебил отец.

Я молчала, рассматривая узор на бежевой салфетке. Интересно, она когда-нибудь была белоснежной или изначально ее сшили из материала столь отвратительного для салфетки цвета? Будто ее давным-давно не стирали…

Я знала, к чему он клонит. Естественно, он приехал меня забрать. Но перед этим он покажет, что изменился. Постарается меня убедить. Скажет: «Я ведь остался совсем один». «Не бросай меня, как твоя мать». «Я не вынесу этого». «Ты мне нужна». И так далее. Я все это знала. Я также знала, что мне станет его жаль.

– Я лечился, – добавил отец.

Молчание с моей стороны продолжилось. Мне не хотелось поддерживать этот разговор, неминуемо ведущий к ссоре. Я всего лишь хотела отсрочить момент, когда мы начнем кричать друг на друга и бросаться вещами. Уже сейчас мне хотелось вылить на него лимонад и уйти. Но сделать этого было нельзя. Все-таки он мой отец.

– Ты поэтому мне не звонил все это время?

– Сара…

Вздохнул и замолчал. Нечего ему было на это ответить. А может, и было, только он не хотел оправдываться. Не хотел выглядеть жалко. Я его понимала.

– Я знаю, зачем ты приехал.

– Сара, поехали домой. Я же знаю, тебе с ними гадко живется.

– С кем?

– Ну как же… – скривился отец, – с Гвен и ее новым мужем.

Ну конечно, подумала я, откуда ему быть в курсе.

– Па, ты очень многого не знаешь.

– Прости меня за тот случай. – Он меня не понял и продолжал о своем. – Прости. Я сам себе этого никогда не прощу, но ты – прости. Мне будет хоть немного легче.

Как он может требовать от меня того, на что сам не способен? Я почти поднялась, чтобы уйти, но его взгляд остановил меня.

– Поехали домой, умоляю тебя.

– Уотербери – мой дом.

– Неужели ты помирилась с матерью?

– Послушай. Отец. Слушай. Ты ничего не знаешь. Ничего.

Каждое слово давалось мне с трудом.

– О да, дети всегда так говорят. Особенно повзрослевшие.

– Я давно с ними не живу.

– В смысле?

Я не ответила. Мне просто не хотелось. Он не заслуживает, чтобы я сидела и пересказывала ему в течение нескольких часов, сколько всего успело со мною тут случиться и как сложилась моя жизнь, пока он там… что он вообще делал? Наверное, был занят великими свершениями, раз обо мне вспомнил только сейчас. Даже не связался с бывшей, чтобы задать пару вопросов. Я взглянула за окно, увидела Гектора, и мне полегчало.

– Уезжай, – коротко посоветовала я вместо всего, что собиралась сказать. И что обязательно сказала бы, будь я прежней Сарой.

Напротив сидел чужой человек. Он осматривал свою дочь с недоумением.

– Сара, я лечился, и все это всерьез.

– Если ты себя никогда не простишь, с чего ты взял, что я могу это сделать?

– Я долгое время был в изоляции от мира, – продолжал отец, словно и не заметил моих слов.

– И теперь я должна вернуться в Солт-Лейк-Сити? Потому что ты больше не пьешь? А твои друзья? Они тоже не пьют? Они лечились? В соседних с тобою палатах?

– Они мне больше не друзья, – с нажимом заявил отец. – И они не на свободе.

Тут я поняла, что меня вот-вот прорвет и яд польется наружу. Хорошо, поехали. Есть вещи, которые просто необходимо проговорить, иначе они разорвут тебя.

– Ты валялся в отключке, совершенно пьяный. И ничего не мог сделать, чтобы меня защитить. Мне пришлось спасаться от них самой, – зачем-то напомнила я, хотя не собиралась воскрешать тот вечер детально и мучить нас обоих. В особенности его.

– Не надо.

– Нет. Надо. Тебе очень надо услышать это от меня, причем самыми жестокими словами. Еще бы чуть-чуть, и они… они могли сделать со мной что угодно. Покалечить. Убить. А ты бы даже не проснулся там, в своем кресле на первом этаже. Заваленный чипсами. Залитый пивом. Как ты можешь звать меня обратно? Как ты смеешь? Очнись уже: твои дружки хотели меня изнасиловать, и у них почти получилось!

– Сара, мне жаль. Мне очень жаль. Но так вышло. Все уже случилось, я не могу исправить прошлое. Хочу забыть его и обеспечить тебе безопасное будущее. Ничего действительно ужасного так и не произошло. И больше никогда не произойдет. Я обещаю.

Это вывело меня из себя, я с трудом промолчала.

– Так где ты живешь? Почему не у Гвен и Патрика?

– Патрик – ублюдок. Он угрожал мне рукоприкладством. Я сбежала оттуда. Но, судя по твоей логике, ничего ведь не случилось. Я могла бы оставаться жить у них. И тогда бы Патрик вволю порезвился со мной.

– Что ты имеешь в виду? – Отец побледнел.

– Гвен ничего не знает. Точнее, отрицает. Она считает его безобидным. А меня лгуньей.

– Патрик угрожал тебе?

– Послушай, почему бы тебе просто не вернуться в Солт-Лейк-Сити? – наверное, со стороны это звучало как издевка, но он ее заслужил.

– Сара!

Я нарочито беззаботно отпила лимонада и вновь глянула наружу. Гектор смотрел прямо на нас, даже не скрывая волнения. Его взгляд настаивал на том, чтобы я сейчас же пришла к нему. Или он сам придет к нам. Что-то в нашем диалоге его настораживало, хотя он даже слов не слышал. Видимо, у меня все на лице написано.

– Я больше с ними не живу. Но ты не мог и задуматься над тем, что моя жизнь здесь сложилась иначе, чем ты предполагал. И мне, как всегда, пришлось справиться со всем самой. Никого не оказалось рядом.

– Сара, зачем ты так?

– Пап, я рада, что ты больше не пьешь. Но уезжай домой.

– Тебе не нужна моя помощь? Деньги? Где ты живешь?

Я не горела желанием отвечать на все эти вопросы. Просто хотела, чтобы он встал и уехал.

– Я очень по тебе скучаю, – признался он и опустил глаза. Вот оно, финальное оружие.

– Пап… У меня тут все в порядке. Правда. Мне не нужна помощь. Честно говоря, я привыкла обходиться без нее. Так уж вы меня с Гвен воспитали. Пока были заняты собственными дрязгами.

– Ты испытываешь какие-нибудь трудности? Я могу помочь тебе материально?

– Я останусь в Уотербери, – заявила я, как обычно игнорируя его вопросы. Странно, что сейчас его это не раздражало, как раньше.

Но тут случилось непредвиденное: к столику подошли дети. Мальчик и девочка. Их лица сразу показались мне знакомыми, но я не успела сориентироваться. Они по очереди дали мне двух журавликов, сделанных из разноцветных салфеток. Я не понимала, что происходит, пока мальчик не заговорил.

– Здравствуйте! Вы ведь та самая Сара Фрай?

И тут я его узнала. Точнее, их обоих. Сейчас их лица были чистыми и сияли детским восторгом.

– О господи, – только и сказала я, оглядываясь по сторонам. Их мать приветливо помахала мне из-за столика в углу. Я кивнула ей в ответ.

– Ваше лицо зажило, теперь вы снова красивая, – сказала девочка.

У нее были забавные светлые кудряшки над ушами и на висках. И голубые глаза – милые, как и у всех детей ее возраста. В тот вечер я всего этого заметить не успела.

– О чем они? – насторожился отец.

Теперь он действительно понял, что многого не знает. Но дети на него не реагировали. Они видели только меня. Смотрели как на супергероя, сошедшего с обложки комиксов. Я не знала, что и сказать, а потому просто улыбалась им. Затем встала из-за стола, села на корточки, обняла детей и прижала к себе как родных. Хрупкие тельца, спасенные из огня, доверчиво прильнули к спасителю.

– Спасибо вам большое, – это снова мальчик, – что не испугались и вытащили нас.

После аварии я так и не увидела пострадавших. Только отец семейства приходил ко мне с корзинкой. А потом я сбежала из госпиталя. Но их мать знала, как я выгляжу. Спасибо новостным репортажам.

– Откуда вытащили? – спросил отец.

– Из пожара, – пискнула девочка.

Я снова обняла детей, погладила по светлым волосам. Живите, думала я, живите. Все это не просто так. Живите. Взрослейте. Становитесь личностями. Не забывайте друг о друге. Не будьте идиотами. Не злитесь. Любите маму. Не ругайтесь. Живите.

– Это мне? – спросила я, кивнув на оригами.

– Да. Мы сами их сделали.

– Какие молодцы. Ну, идите. Передавайте привет папе. И не балуйтесь!

Довольные собой, дети убежали к своему столику, держась за руки. Я не могла налюбоваться ими. А ведь этого могло не случиться, если бы я тогда струсила, решила не рисковать собой. Плата ожогами за сохраненные жизни, у которых есть будущее, теперь казалась мизерной. Я задумалась, рассматривая бумажных журавлей, которых вертела между пальцев. Отец долго ничего не говорил.

– Расскажешь?

– Лучше. Покажу.

Я включила ему ролик об аварии, без труда отыскав его в Сети. Репортеры прекрасно сделали все за меня. Отец был в шоке.

– Так об этом по телевизору показывали?

– Да.

– Господи. Немыслимо. И ты бросилась прямо в огонь?

– У меня был ожог второй степени. Я некоторое время восстанавливалась в госпитале.

– Сара… это ведь невыносимая боль…

– Я знаю.

Он замолчал. Понял, что сболтнул глупость.

– Я не вернусь, пап.

– Прости меня.

– Не смогу.

Зная, что разговор окончен, мы оба не хотели уходить и потому принялись за напитки. В кафе включили радио. С треском зазвучали первые аккорды Led Zeppelin – «Kashmir». Так же неуместно, как и лимонад в моем желудке после столь тяжелого разговора.

Я все поглядывала в окно, недоумевая, как это отец все еще не заметил столь открытых и даже наглых взглядов долговязого рыжего мужчины снаружи. Гектор стоял там, весь напружиненный, готовый броситься на любого обидчика по моей команде, словно натренированный питбуль, и ему не нравилось, что я сижу тут так долго. Я это видела по выражению его глаз.

«У тебя все в порядке?» – спрашивали они, но четкого ответа не получали.

Я думала о том, какой же он красивый, когда стоит вот так, скрестив руки, и смотрит вдаль, на мгновение повернувшись в профиль. Ветер обдувал его жесткие и слегка курчавые волосы. Природный магнетизм проступал в каждом движении, рысье лицо сохраняло величие сытого хищника. И как Соулрайд может любить кого-то вроде меня? Он же буквально произведение искусства в мире эволюции.

Я сотворила себе кумира и вовсе не жалею об этом. Плевать, что в нем довольно негативных качеств. Я сама не идеал. Да и не нужно мне совершенство. В конце концов, это слишком скучно. Я люблю его и даже из жалости к отцу не покину Уотербери. Отныне мой дом здесь.

Подходила к концу «Jump» в исполнении Van Halen, когда отец спросил:

– Что это за мужик снаружи, с которым ты переглядываешься?

Я не ответила.

– Это у него ты сейчас живешь? А не староват ли?

– Ты знал, что в Уотербери есть автодром и трек, где проходят гонки?

– Нет, – недовольно ответил отец.

– Вот и я не знала.

– Он гонщик?

– Да.

– Ты счастлива с ним?

Надеюсь, отец не заметил, что моя одежда слишком закрытая для теплого дня, ведь наличие синяков и царапин мог истолковать не так, как нужно.

– Я люблю его.

– Ясно.

– Я и тебя люблю, пап. Но возвращаться к тебе не буду. И не проси. Можем созваниваться иногда.

– Ты меня с ним не познакомишь?

– Нет. Не думаю. Нет. Это плохая идея. Как-нибудь в другой раз.

Я допила свой лимонад и хотела уже позвать официантку. Но отец сказал:

– Иди. Я оплачу.

Он смотрел в окно, когда я садилась в автомобиль Гектора. Смотрел безо всяких эмоций, будто отпустил меня навсегда. Возможно, он смирился с этим еще до того, как приехал забрать меня.

20. Смеются надо мной

– Как все прошло?

– Дерьмово.

Хлопнули дверцы, мы оказались в салоне. Я вкратце поведала Гектору суть моего с отцом диалога, на что мужчина недовольно фыркнул и завел двигатель.

– Вот поэтому я и поехал с тобой. Отцы обычно имеют сильное влияние на своих дочерей. Так уж заведено в этом мире.

– Боялся, что он увезет меня без моего согласия?

– Скорее догадывался, что такой вариант возможен. Ведь он возможен?

– Еще как… Сначала давил на жалость, затем авторитетом. Не знаю, как мне удалось выстоять. Не будь тебя за окном, я бы, наверное, сдалась.

– Я так понял, твой отец меня заметил, – кивнул Соулрайд.

– О да. Поинтересовался, не староват ли ты для меня.

– Понятно, в кого ты такая вредная.

Гектор усмехнулся, бросил на меня хитрый зеленый прищур. Его насмешливые губы напрашивались на укус, заросшие темно-рыжей щетиной щеки и скулы умоляли, чтобы мои руки коснулись их. По крайней мере, мне так хотелось.

– Ну и что ты ответила, Фрай?

– Что люблю тебя. Чтобы он уезжал. Что у меня тут все в порядке. Теперь. Он ведь даже ничего не знал. Совсем. Думал, я все еще живу у Гвен.

– Восхитительно, – выдавил Гектор, и его длинные пальцы сжались на руле. Взгляд снова устремился строго на дорогу.

Я поняла, что он вспомнил о поведении Патрика, но ничего не сказала. В конечном счете я больше не собираюсь возвращаться к этой теме и заострять на ней внимание. Патрик не успел мне навредить, а сейчас уже нечего бояться. Пусть только повод даст, и Соулрайд разорвет его, как бойцовский пес кусок тряпки.

От этих мыслей стало спокойно, и я вдруг вспомнила о спасенных детях, что подошли ко мне в кафе с поделками, которые для меня смастерили в качестве благодарности.

– Отец был шокирован, узнав о моих здешних приключениях, – добавила я, показывая две маленькие фигурки журавлей, которые забрала с собой. – Подобного он точно не мог предположить. И как дети оказались именно в этом кафе, причем в то самое время, когда мы с отцом решили встретиться?

– Уотербери – город случайностей, которые решают все, – усмехнулся рыжий мужчина и хитро взглянул на меня. – Мы с тобой тоже встретились случайно. И вот что из этого вышло.

– Есть теория, что случайностей не бывает, все закономерно и происходит именно в то время, когда мы к этому созрели. Ты так не считаешь?

– Все возможно, – нахмурился Гектор. – Но я не сторонник фатализма. Как бы там ни было, я готов благодарить кого угодно за нашу встречу. Людей, обстоятельства, Бога, судьбу. Не имеет значения.

– Представь только, если бы я погибла тогда, чисто гипотетически? Автомобиль мог рвануть немного раньше, и в таком случае… Отец приезжает сюда, чтобы забрать меня домой, а его отправляют на кладбище. Ведь он совершенно ничего не знал и только что вынырнул из информационного вакуума.

– Считаешь, что строить такие предположения – забавно? – слегка рассердился Соулрайд. – Послушай-ка, Сара. Я запрещаю тебе думать и говорить о своей смерти. Гипотетически или нет. Что за декадентские настроения? Может, я тебе настолько надоел, что ты мечтаешь уйти из жизни и намекаешь на это?

– Ты мне никогда не надоешь. И не мечтай о том, что я оставлю тебя одного на съедение множеству твоих поклонниц, – усмехнулась я. – А на счет суицидальных мотивов не беспокойся. В подростковом возрасте я часто об этом думала. Но потом переросла мысль, что могу себе навредить. Чем дольше живешь, тем крепче цепляешься за жизнь. И тем меньше тебе хочется ее покидать, как бы паршиво тут ни было.

– Значит, все-таки паршиво, – засмеялся Соулрайд.

– Было, – поправила я. – До встречи с тобой. Куда мы направляемся?

– На Гранж Пул Драйв. Я должен кое-что обговорить с Хэнком насчет моего болида. Затем отвезу тебя на работу, идет?

Я согласилась, и вскоре мы достигли пункта назначения. Гектор припарковал машину на стоянке поблизости. Я обратила внимание на бежевый кабриолет Билла и вяло отметила, что сынок Хартингтонов сейчас на тренировке.

Со стадиона доносились надрывные взвизгивания гоночных каров, столь привычные и родные слуху. И этот запах жженой резины, бензина, дыма и новеньких пластиковых сидений; неподдельные флюиды азарта и скорости, которые я так люблю, наполняли и пропитывали собою Гранж Пул Драйв. Мы с Гектором в очередной раз вместе поднялись по широкой лестнице, на первых ступенях которой уже открывается простор неба над автодромом, а стоит взойти чуть выше – становится виден он сам: трибуны, вышки и цифровые билборды, причудливо изогнутый трек, пит-лейн, боксы, ворота… Словно входишь в другой мир, где нет никаких личных драм, только коллективные.

Поднявшись, мы на мгновение замерли, рассматривая все это великолепие, открывающееся глазу лишь на последних ступенях. И каждый, кто приходит сюда, на миг замирает, прежде чем пройти дальше. Потому что на одно маленькое мгновение внутри что-то защемит, захлебнется, попросит больше воздуха, и ты, вздохнув, почувствуешь себя на своем месте.

Я взглянула Гектору в глаза и сразу увидела в них чувства, идентичные собственным. Словно посмотрела в зеркало. Те же восхищение и трепет, что и во мне. То же самое желание обожать мир и людей просто так. Потому что мы здесь, потому что это наше место силы. Наверное, это и есть любовь – смотреть на своего мужчину как в отражение. Гранж Пул Драйв одаривал нас всем необходимым. Здесь мы чувствовали себя как дома.

– Присядь, я скоро вернусь, – попросил Соулрайд и стал спускаться к боксам, где орудовали механики в синих и черных комбинезонах.

По треку изредка проносились болиды, но не так быстро, как обычно. Я даже рассмотрела несколько номеров, подсознательно желая увидеть среди них сакральное 85, хоть и понимала, что сейчас это невозможно.

Вопреки обещанию, Соулрайда не было дольше, чем планировалось. От скуки я стала оглядывать просторы стадиона, и тут мой взгляд зацепился за парочку девушек в первых рядах, которых я не заметила изначально. Они были похожи друг на друга, словно двойняшки. Роскошные пшеничные волосы колосились на ласковом ветру, короткие джинсовые шорты открывали длинные стройные ножки в белых кедах. Свободные майки, сумки через плечо.

Я рассматривала девушек до тех пор, пока одна из них не заметила этого. И когда наши взгляды пересеклись, меня осенило. Ну конечно! Это ведь те самые девицы с вечеринки на Перл-Лейк-Роуд. Именно они сидели рядом с Гектором и кормили его, обещая незабываемую ночь движениями своих тел – горячих и раскрепощенных. О, я уверена, у них тогда случился замечательный тройничок. В этом нет никаких сомнений.

Я действительно обещала себе, что не стану злиться по этому поводу. Не буду даже нервничать. Ну и что, что здесь сидят бывшие пассии Соулрайда? Должно быть, на Гранж Пул Драйв таких очень много. Каждая третья? Или даже вторая. Дело ведь в том, что сейчас он со мной, а не с кем-то из них. И я, в отличие от них, с Гектором не на пару ночей. Мы живем вместе. Не представляем жизни друг без друга. Но какое это имеет значение, если девушки, с которыми мой мужчина развлекался совсем недавно, переглядываются, оборачиваются и смеются?

Я обещала себе не злиться.

Я обещала.

Я так люблю не выполнять своих обещаний.

О чем они могут перешептываться? Что такого смешного они нашли в нынешнем положении дел? Неужели они полагают, что, если когда-то провели с Соулрайдом ночь, это привязало его к ним навсегда и теперь они имеют на него какое-то право?

Глупо, если они мнят себя куда более значимыми персонами на Гранж Пул Драйв, нежели я. Я не должна обращать на них внимания. Не должна. Но черт возьми, ведь он трахался с ними, и это единственная мысль, занозой засевшая в голове. Ни о чем другом я не могу думать, глядя, как девушки хихикают надо мной.

Да, былое не играет роли, ведь оно прошло. Умом я это понимаю. Но сейчас во мне преобладают эмоции. В особенности гнев. Гектор спал с ними. С обеими. Одновременно. Он трогал меня точно так же, как трогал ранее их. Целовал точно так же. Стискивал в пылких объятиях. Возможно, даже кусал. Вставлял между прекрасных длинных ножек сначала одной, затем другой. И так всю ночь напролет. В пьяном угаре предавался разврату с двумя красотками, чьи тела находились в его полном подчинении.

А теперь они сидят там и смеются надо мной, почти показывая пальцами. И с этим ничего не сделать. Никак не изменить. Невыносимо.

Я вспоминала нашу с Гектором незабываемую ночь, а воображение переносило все его ласки на других девушек. Должно быть, многочисленных. Это было омерзительно, но остановиться я не могла. Дошло до того, что я вдруг поняла: с этого дня я не смогу лечь с любимым мужчиной в одну постель. Едва он будет касаться меня, перед глазами будет стоять совсем другая картина.

– Сара?

Знакомый голос разрезал пространство, до отказа заполненное дурными домыслами и готовое лопнуть от их количества. Я вздрогнула, коротко осмотрелась и увидела Хартингтона. Мы оба скорчили такие лица, словно нам положили слишком много горчицы в хот-дог. Признаться, с того момента, когда Билл решил больше со мной не общаться, мы с ним так и не встречались один на один. Виделись, конечно, очень часто, потому что проводили на Гранж Пул Драйв все свободное время. Перекидывались взглядами, но не здоровались и не общались. Я все время находилась в компании, да и о чем нам было беседовать? Парень сам решил, что нашим дорожкам лучше разойтись. Я не настаивала на обратном.

И вот теперь мы смотрим друг другу в глаза и одинаково не рады этой встрече тет-а-тет. Я не собиралась с ним заговаривать. Мои размышления были совсем в другом месте. Мы могли бы обойтись без слов, но Билл все-таки раскрыл свой пухлый рот. Он решил, что так будет лучше. Мое мнение не учитывалось.

– Гектора ждешь?

– Жду. Здравствуй.

– Привет. Смотрю, у тебя все прекрасно. Своего добилась. Теперь пожинаешь плоды расчетов.

Я слушала его голос, полный насмешки, а думала о том, что Билл вполне симпатичный и даже похож на Тома Харди в молодости. Но в нем нет и капли харизмы. Зато у Соулрайда ее чересчур – хлещет из бесовских зеленых глаз, сыплется медью с рыжих волос, змеей таится в каждом упругом движении поджарого тела, выжидая, чтобы пружинисто броситься и угостить тебя ядом, капающим с крупных белых зубов рысьего оскала. Должно быть, по этой причине за Биллом не бегает столько поклонниц, как за Гектором, вовсе не из-за поражений на треке. Повезет его девушке, наверное. Она не будет мучиться, как я. А может, и будет. Только по-другому.

– Хочешь сказать что-то конкретное – говори, – отозвалась я спустя небольшую паузу.

– Я знал, что ты меня используешь, чтобы приблизиться к Соулрайду.

– Ну и что я должна тебе на это отвечать? Ты пришел только этим со мной поделиться? Хорошо, давай правду за правду. Я знала, что твои родители – неприятные люди и ты мало чем от них отличаешься.

– Мои родители меня хотя бы любят. Я нужен им.

Хартингтон закипал, пусть и старался не подавать виду. Я улыбнулась в ответ на эту реплику. Нет, Билл вовсе не выводил меня сильнее, чем те девушки, смеющиеся надо мной. Вызывать в ком-то злость не так обидно, как вызывать насмешку. К тому же я все еще хорошо помнила, что нравилась Биллу. И наверное, до сих пор нравлюсь, если он так бесится, стараясь задеть меня за живое.

– А ты, очевидно, надеялся, будто у нас с тобой что-то получится? Это напрасно, Билл. У тебя был шанс мне понравиться, но ты сам его загубил.

– И знаешь, я рад этому. Не хотелось бы иметь такую эгоистичную и расчетливую девушку, как ты.

– Увы, только сильные мужчины способны вынести таких, как я.

– Это ты Гектора имеешь в виду? Он-то сильный мужчина? Бабник, падкий на любое глубокое декольте и хорошенькие ножки? Гонщик, что боится проиграть каждый раз, как садится в болид? Это его ты считаешь сильным мужчиной?

– За его спиной ты горазд распускать язык. Зато, помнится, когда Гектор намекнул тебе о своих намерениях относительно меня, ты сразу отошел в сторонку, – язвила я, внимательно наблюдая за тем, как каждое мое слово отзывается на лице Хартингтона.

– Ты не должна была об этом знать. У нас был уговор… И вообще! Кто ты такая, Фрай? С чего взяла, что тебе есть место на Гранж Пул Драйв? Тебя не интересуют гонки, как и всех потаскух, которые приходят поглазеть на мужиков. И сюда ты вклинилась только ради того, чтобы заполучить восемьдесят пятого. Получила. Теперь проваливай. Хватит лицемерно делать вид, будто жить не можешь без гонок.

– Здесь ты неправ, Билли, – сдержанно возразила я.

– Прав. И мы все это увидим, когда Соулрайд бросит тебя. А это, поверь, случится в ближайшее время.

Я беззлобно смотрела на паренька, брызжущего желанием самоутвердиться и напакостить мне. В нем было столько негатива, что мой собственный запал куда-то подевался. Во мне воцарился эмоциональный штиль. Как же все это низко и мелочно. Я презирала себя за то, что вообще приняла участие в этой перепалке.

– Можешь не продолжать. Мне и так жаль тебя.

– Меня? Жаль?! Посмотрим, кого придется жалеть, когда я выиграю кубок.

– Иди отсюда, Билл, – вздохнула я устало. – Меня твоя злость не трогает. Наши дорожки разошлись, помнишь? Не надо теперь пытаться заново их свести. Какие бы скрепы ты ни использовал, этого не выйдет.

– Кем ты себя возомнила, Сара? – скривился парень. – А поначалу казалась такой безобидной девушкой.

– Чем же я тебя обидела?

– Ты сама все знаешь.

– Разве я изначально горела желанием с тобой общаться? Не ты ли ко мне лип?

– Люди видят лишь то, что им хочется видеть. Твоя самооценка сыграла с тобой злую шутку.

– Злую шутку сыграла с тобою жизнь, Хартингтон. В тот момент, когда ты познакомился со мной.

Вероятно, этим я задела его за живое. Билл развернулся, но, прежде чем уйти, напоследок бросил:

– Ваши отношения долго не протянут.

– Зато наши с тобой отношения не начались вообще. А ведь тебе и моим родителям так этого хотелось! – парировала я.

Затем немного повернулась корпусом, нашла глазами девиц – они неотрывно пялились в нашу сторону, пытаясь услышать, о чем я тут болтаю с желтым пилотом, пока Гектора нет рядом, – вытянула обе руки и показала им средние пальцы. Казалось, мой смех заполонил весь автодром, птицей пронесся над трассой, обгоняя болиды. И Билл, и девушки поверглись в смятение. Парень ушел, посмотрев на меня как на душевнобольную, а барышни скривились и отвернулись.

Все же лучшее действие на врагов оказывает наш смех. Никакое слово не заставит их измениться в лице, зато стоит тебе рассмеяться, и противники дрогнут, отступив для переоценки собственной стратегии. Я должна быть стойкой. Знала, на что иду. В конце концов, все это действительно от зависти – древнейшего и, пожалуй, прочнейшего из человеческих чувств. И мне нужно не страдать от нападок, а наслаждаться бессилием врага, упиваться его жалкими попытками насолить.

Возвратился Гектор, лицо – виноватое. Я сразу поняла, что мне придется тут задержаться.

– Все оказалось непросто, я должен прокатиться хотя бы пару кругов, чтобы кое-что протестировать. Это важно. Подождешь?

Я ответила согласием – теперь, когда я больше не работаю в службе доставки, могу приходить в тату-салон в любое время и уходить тоже. Мне разрешалось провести там весь день с утра и до ночи, или пять часов в день, или два – не важно. Главное, чтобы моя работа была выполнена. Когда начальник – твой хороший друг, это огромный плюс.

Едва Соулрайд ускакал переодеваться в свою красно-белую форму с щитками, шлемом, сапогами и перчатками, я покинула трибуны и сходила к ближайшему автомату, чтобы купить баночку Mountain Dew. Из радиоприемника соседнего киоска доносился такой узнаваемый проигрыш из «Bitter Sweet Symphony».

Едва коснувшись слуха, легендарная мелодия наполнила меня воодушевлением и даже странным намеком на жизнелюбие. Я улыбнулась сама себе, осмотрелась, прищурившись от солнца, глотнула освежающей газировки, вкус которой обожала с детства, и подумала, что жизнь, в сущности, неплоха, если тебя сопровождает хорошая музыка.

Хотелось насладиться каждым ее мгновением. Именно сейчас, когда поблизости были не слишком приятные люди, как никогда раньше этого хотелось. Вот и зной ненадолго расступился благодаря холодной жестяной баночке в руках, и ветерок так неспешно обдувает вспотевшее от жары лицо, и ступни в свободных сандалиях – недели через две уже будут загорелые, с бледным узором прикрытой застежками кожи. Небо такое синее, что хочется лечь и смотреть только на него, пока оно не станет черным шелком с россыпью далеких бриллиантов.

Харизматичный рыжий мужчина тестирует свой болид на автодроме, куда я сейчас вернусь, чтобы с любовью наблюдать за каждым его действием. И в сумочке лежит книжка, которую он пару дней назад попросил прочесть, целуя меня в яремную вену и мурлыча слова в мою кожу, вызывая вибрацию…

Мысли обо этом очаровывали, пьянили и дурманили. У меня есть все, что нужно человеку для счастья. И я не имею права жаловаться на несправедливость мироздания еще хотя бы раз, иначе незамедлительно поплачусь за это.

Возвратившись на Гранж Пул Драйв, я устроилась поудобнее, достала и раскрыла повесть Джозефа Конрада «Сердце тьмы». Шум автомобилей нисколько не мешал, а потому я быстро увлеклась чтением, позабыв обо всем, кроме баночки содовой.

Но, к моему великому сожалению, если я и выпала ненадолго из реальности, выбросив из головы все лишнее, то меня из головы выбрасывать вовсе не собирались, потому что я была на виду и демонстративно читала, пока некоторые жаждали конфликтов.

21. Какая наглая ложь

– Ну привет. Фрай.

«О господи, ну кто еще?» – мысленно вздохнула я и подняла голову.

Передо мной стояла симпатичная девушка среднего роста – одна из той компании. Тень ее падала прямо на меня, но я все равно сощурилась, разглядывая местную красавицу с таким выражением лица, с каким смотрят на протухший овощной салат, который жалко выбросить, но уже противно съесть.

– Чего подружку не взяла? – поинтересовалась я, глотнула газировки и состроила скучающий вид. – Я думала, вы с ней только парой ходите.

Блондинка пропустила колкость мимо ушей. Ничего особенного в этой девушке не было, кроме самоподачи. Она очень себя любила и всех вокруг заставляла себя любить. От книги отвлекаться не хотелось, но послушаем, что она собирается сказать.

– Ты не слишком вежлива.

– С чего мне быть вежливой?

– Я знаю кое-что, чего ты не знаешь. О Гекторе.

– Да ну? По-моему, это очевидно. Любой житель Уотербери знает о нем больше, чем я. Хотя бы потому, что я совсем недавно переехала.

– Ты права. Есть информация, которую тебе никто не расскажет просто так. Особенно контингент Гранж Пул Драйв. Мужчины… Все они на стороне Соулрайда. Всегда. Я тоже долгое время оставалась в неведении из-за их солидарности.

Последние слова она произнесла с какой-то затаенной обидой, и меня это покоробило. Ну вот, а все было так хорошо. Я смотрела на нее и взглядом требовала, чтобы девушка либо продолжала, либо проваливала. Она, кажется, поняла, что ей удалось меня заинтересовать, и тепло улыбнулась.

– Меня зовут Грейс. Я бывшая Соулрайда.

– Отлично, – отозвалась я.

Этого еще не хватало. Отшатнуться, сбежать на слабых ногах. Уехать с отцом. Больше никогда здесь не появляться. Забыть все. Выбросить из головы, что когда-то была по-настоящему счастлива. Ведь все мы знаем – это не может длиться долго.

– Ты довольно странная. Не знаю, что все в тебе нашли, но послушай, что я тебе расскажу, Сара.

– Что ж, начало интригует. – Я поперхнулась, прочистила горло, снова глотнула газировки без надобности. За что мне это? – Послушаю, почему бы нет.

Трудно сохранять самообладание. Чертовски трудно. Есть вероятность, что она не лжет. Меня тошнило, но я решила сидеть на месте и делать вид, что я, мать вашу, человек из железа и меня просто так не возьмешь.

– Ты ведь знаешь Гектора. Его все так любят. И я влюбилась в свое время. А когда он узнал об этом, не стал упускать шанса на развлечение. Он обожает это – подпитываться чужой влюбленностью. Как энергетический вампир. Конечно, он не прошел мимо молодой девчонки, которая ночью не могла сомкнуть глаз, думая о нем. Мы довольно долго были вместе, и это основная причина, по которой я была уверена, что у нас все серьезно. Но разумеется, как выяснилось потом, он спал с другими, пока я думала, что у нас вечная и чистая любовь. Я ничего не знала. Я была счастлива с ним как никогда в жизни. Моя мечта исполнилась. Кумир Уотербери был моим парнем. Разве не об этом грезит каждая из нас?

Меня затошнило сильнее. Жара казалась невыносимой. Я почти поднялась на ноги, но Грейс заговорила дальше. Ее голос приковал меня к месту. Перед глазами плыло. Происходило то, чего я больше всего боялась. Подобное могло присниться в страшном сне. Словно вот-вот у меня заберут Гектора. Грубым словом разрушат чудо, случившееся со мной раз в жизни. Расскажут мне что-то такое, от чего я зарекусь верить людям. У меня было мерзкое предчувствие. Я сидела, оцепеневшая, и вслушивалась в каждое слово.

– Гектор Соулрайд… Знаменитый восемьдесят пятый. Ветреный и влюбчивый. Изменник и эгоист. – Она усмехнулась, будто вспоминала о глупых школьных ошибках, затем обратила на меня взгляд, исполненный насмешки и жалости. – Не слишком-то обольщайся на свой счет. Я вижу, все видят, что вы с ним «счастливы». – Она показала кавычки в воздухе. – Все это только показуха. Шелуха. Скоро она слетит. Я не считаю тебя достойной быть рядом с Гектором. Я даже не понимаю, что он в тебе нашел. – Девушка печально вздохнула, привычным жестом поправила роскошные волосы. – Наверное, ты его слишком любишь. Сгораешь от этого чувства и огнем задеваешь его. А Гектор у нас падкий на обожание. Да, наверное, в этом весь секрет. Хочу тебе посочувствовать. По поводу твоей внешности и наивности. Поверь мне. Оглянуться не успеешь, как окажешься на скамейке запасных рядом со мной и многими другими.

Она замолкла, я тоже не спешила говорить. Прежде всего – взять себя в руки. С чего я должна ей доверять? И все-таки ужасно печет солнце. Как я могла радоваться ему каких-то пятнадцать минут назад? Невыносимый зной. А мне так нужен дождь. Отмыться от всей этой грязи, которая может оказаться правдой с той же вероятностью, что и ложью. Меня трясло.

Я ощущала себя запеченной, зажаренной, сожженной. А так хотелось воды и свежести. Как в тот первый день, когда я только приехала в Уотербери. Да уж, обстоятельства сыграли с моей фамилией злую шутку[14]. А я, побывав в огне, теперь всю жизнь буду мучиться от фантомных ожогов. Особенно в такие моменты, как этот, когда нечего сказать и девать себя тоже некуда.

– Слушай, – я замялась, пытаясь припомнить ее имя, – Г… Грейс? Почему я должна тебе верить?

– Потому что это правда. – Девушка пожала плечами. – В крайнем случае ты можешь лично спросить об этом Гектора или кого-то из его приятелей. Спроси их, правда ли все то, что я рассказала. И если заметишь хоть немного замешательства в их лживых глазах, то… Впрочем, ты и сама все поймешь.

Я взглянула на небо. Там не было ни облачка.

– Как же жарко сегодня… – прошептала еле слышно. Губы как будто запеклись.

– Что ты сказала?

– Допустим, все это правда. Зачем ты продолжаешь унижаться и бегать за ним? Приходишь на Гранж Пул Драйв, зачем-то беседуешь со мной? При любом удобном случае стараешься затащить Гектора в постель. Я видела вас на вечеринке. Втроем. Если ты его так любишь и хочешь вернуть, как ты можешь делить его с подругой? Это какое-то новое развлечение для безнадежно влюбленных? Или я чего-то не понимаю? Ты правда думаешь, что привяжешь Соулрайда к себе через постель? Ну тогда ты его очень плохо знаешь. У него таких, как ты, слишком много побывало, Грейс.

– А таких, как ты, у него сейчас еще больше, Сара, – ядовито отозвалась девушка. – А то, как, где и когда мы с Гектором трахаемся, тебя вовсе не касается.

– М-м, вот оно как. Ладно, – усмехнулась я.

Чем больше девушка раздражалась, тем спокойнее становилась я сама, будто подпитывалась ее отрицательными эмоциями.

– Если хочешь знать, мы с ним до сих пор спим. И ты ему в этом не помеха.

Я откровенно расхохоталась ей в лицо.

– Мы с ним живем вместе, дура! Чего ты только добиваешься этой ложью? Хотя, знаешь, мне плевать, что ты ответишь. Просто иди к черту.

Она поднялась на ноги, я следом за ней, не забыв прихватить жестяную баночку. Лицо у меня больше не пылало. Я вдруг подумала о том, что Уотербери пропустил меня через воду и огонь, остались только медные трубы.

Как в мясорубке.

– Недолго вам осталось ворковать. У меня задержка.

– Какая наглая ложь, – вздохнула я, подняла газировку и плеснула ей в лицо.

Грейс отступила в недоумении, посмотрела на меня как на сумасшедшую и выкрикнула, выжимая локоны, залитые сладким липким напитком:

– Больная!

– Именно поэтому он со мной, а не с тобой.

Пожав плечами, я рывком допила то, что осталось от Mountain Dew, запрокинув голову. Когда я ее опустила, девушка уже удалялась. Решила не связываться. И правильно сделала. Я посмотрела на пит-лейн. Там, у боксов, видимо, давно наблюдали за развернувшейся сценкой, дерзкий исход которой не мог не порадовать моих соратников. Тревор и Генри показывали мне большие пальцы. Гонщики стояли, прислонившись плечом к стене бокса и скрестив ноги, обтянутые плотной тканью и высокими сапогами.

Я не стала думать, была ли это окончательная победа или мелкое сражение, а просто вернулась к повести. Но и во время чтения границы моего сознания нагло пересекали пределы черепной коробки, распространяясь в реальный мир, наслаиваясь на него. Я ощущала себя так, словно мне вскрыли голову, а едкий белесый туман моей паранойи растекся поблизости и будто бы любой мог посмотреть в мою сторону и увидеть его. Увидеть, как на волнах качается единственное слово, тревожный красный поплавок – задержка.

Все это ложь, твердила я себе. Всего лишь уловка, чтобы поссорить нас с Соулрайдом. Им всем это нужно. Фанаткам, Хартингтонам. Я ведь не буду в это верить? Конечно нет. Вылью газировку в лицо любому, кто решит очернить Гектора передо мной. Все его грешки я и сама прекрасно знаю. Но в то, что он изменяет, верится с трудом. Мы вместе буквально двадцать четыре часа в сутки.

– Как тебе книга? – первым делом спросил восемьдесят пятый, выбравшись из кабины и взобравшись ко мне на трибуны, чтобы поцеловать.

– Твоя «небольшая тренировка» длилась столько, что я почти дочитала. Куртц – душка, хоть и деспот, по воле которого аборигенам отрезали головы. И я прекрасно понимаю главного героя. Как можно не восхищаться личностью, повстречавшейся глубоко в джунглях? Когда вокруг первобытное дикарство, такие как Куртц, само собой, приводят в восторг. Да и как иначе приручить тьму? Для победы над злом требуется что-то эквивалентное.

Гектор удовлетворенно закивал и окинул меня зеленоватым прищуром с пушистыми рыжими ресницами. По выражению его лица было ясно, что я совершенно точно уловила ход его собственных мыслей, и наше впечатление относительно повести во многом сошлось. То, что наши мнения зачастую совпадают, уже не казалось удивительным, и все же я замечала, какое удовольствие доставляет Соулрайду снова и снова убеждаться в этом.

– Куртц – талантище, – произнес Гектор. – Замечательный человек. Но попал не в те условия. Хотя, может, как раз в те. Кто его знает.

– Считаешь, его дар мог не проявиться при других обстоятельствах?

– Вполне. Эти сумасшедшие – такие интересные люди. Вечно всем хочется быть рядом с ними. И только они способны привести хаос в порядок.

– Ой да брось. Куртц не был психически болен. Так повлияла на него дикая жизнь джунглей.

– «И тьма поглотила его»… – процитировал Соулрайд уже из другой книги, но такую подходящую фразу, – и открыла ему его истинную суть, которой он испугался.

– И все же как беспомощен человек, оказавшийся в дикой среде. Если у него нет дара, он обречен умереть в ближайшие полгода. Как минимум от жары и насекомых.

– Это лето в Уотербери тоже обещает быть жарким во всех смыслах. Ты, кстати, смотрела «Апокалипсис сегодня»?

– Нет, а что?

– Ну, это своего рода экранизация, только в более современном сеттинге. Война во Вьетнаме, сбежавший в Камбоджу полковник с собственным культом.

– Ничего себе! С этого и надо было начинать. Уже очень хочется сравнить.

– Я тебе покажу. А сейчас пойду переоденусь. Потом поедем перекусить?

Обсуждение продолжилось по пути в кафетерий. Аккомпанировали нам в этой оживленной дискуссии Lynyrd Skynyrd – по радио включили их незабвенную «On The Hunt», которую Гектор сделал потише, чтобы яснее донести свое мнение, но не так тихо, чтобы мы вообще ничего не слышали.

Соулрайд имел свой взгляд на любое явление в этом мире, причем взгляд этот был чистым, непосредственным и лишенным всяких стереотипов. Это восхищало. Он не боялся высказываться на любую тему, не опасался напугать или оттолкнуть меня своими убеждениями, местами слишком идеалистическими, а местами даже варварскими.

Я слушала его, кивала, но едва он замолкал, чтобы вдохнуть воздуха или сделать крошечную паузу в потоке речи, я быстро заполняла этот пробел собой, не позволяя ему даже понять, как это вышло. Оставалось только восторгаться тем, какой клондайк мнений и суждений, порой противоречащих друг другу, таился в гонщике, внутренним миром которого до меня мало кто интересовался. Некоторые неувязки, на которые я, естественно, обращала внимание, его не смущали, а наоборот, воодушевляли мыслить дальше, копнуть еще глубже, найти источник противоречия.

Гектор всячески открещивался от истины в последней инстанции и уж тем более не считал себя законодателем норм нравственности. То и дело твердил, что человеку свойственно ошибаться, и в этом-то вся и прелесть людей, человечества, да и жизни вообще.

– Ты прав, ты прав. – Я покусывала губу и прислушиваясь к радио, где начинали играть The Cranberries, а сама обдумывала, какой контраргумент применить, усыпив бдительность оппонента признанием его мнения.

Хотелось, чтобы эта поездка никогда не кончалась. Для Соулрайда было важно поделиться со мной всем, что у него есть, потому он попросил, чтобы я прочла и посмотрела как можно больше из его культурного опыта. И был готов на взаимный обмен. Это действительно многое значило для Гектора: он был глубоко убежден, что истина рождается только в споре, а спорить ему хотелось бы со мной.

Вскоре мы подъехали на Пилгрим-авеню, где еще никогда не обедали. Кафе называлось Dennis Dan и снаружи выглядело вполне прилично. Исполненные высоких и чистых чувств после литературной баталии, где друг перед другом вывернули наизнанку себя и свои принципы, мы с Гектором двинулись ко входу. Нам требовалось немедленно подкрепиться, чтобы восполнить силы.

Все было настолько прекрасно, что я забыла рассказать Соулрайду и о Хартингтоне, и о Грейс – да что там, я просто вычеркнула их из головы. Никто во время спора не смел занимать мои мысли, кроме противника – бесконечно харизматичного и нетривиально мыслящего рыжеволосого мужчины. Который читает книги, прошу заметить. Меньше всего я ожидала того, что случилось в следующие минуты.

Все вышло так пугающе быстро, что ни я, ни окружающие не успели вовремя осознать и предотвратить происходящее.

Вот мы с Гектором заходим в кафе, посмеиваясь над его очередной остро́той, над головами звенят колокольчики, отчего мой голод усиливается вдвое (как у собаки Павлова, думаю я в тот момент), и я точно знаю, что мой спутник чувствует (и думает) то же самое. Мы жаждем взять в руки меню, если здесь такое есть, сделать заказ и наброситься на пищу. Я уверена, мы оба хотим пеперони и безалкогольного пива. Проходим по коридору, направляемся к свободному столику в уголке, чтобы спрятаться от всех, как оба любим. По радио играет Tityo – «Come Along With Me». Я иду чуть поодаль и разглядываю широкие плечи Соулрайда, мне хочется прижаться к ним, ощутить их надежность и мощь, как вдруг…

– Какая встреча! – восклицает он кому-то, кто остается вне поля моего зрения.

Рука Гектора взлетает назад и вверх, набирает замах и обрушивается на кого-то впереди, я машинально отступаю, чтобы не попасть под удар локтем, и не могу разглядеть, что там, за спиной Соулрайда, в узком проходе. Между тем посетители уже всполошились, женщины вскрикнули, мужчины повставали со своих мест, где-то упал стакан и опрокинулся стул.

– Гектор, что такое?

Взгляд у него был безумным, и мне стало не по себе. Он махнул головой в сторону, приказывая, чтобы я отошла подальше, и молча отвернулся. С пола поднимался опрокинутый навзничь мужчина. Подбородок у него был в крови, которую он пытался утереть манжетой дорогой рубашки. Наши с Патриком глаза встретились, отчего по шейным позвонкам пробежался холод. Я отступила, съежившись от силы этого взгляда, полного ненависти и презрения.

– Ты что себе позволяешь, дерьма кусок? – спокойно спросил Гинзли, осматривая пятна крови на безнадежно испорченной рубашке лилового цвета.

Никто не вмешивался в конфликт, завороженно наблюдая за его развитием, словно за театральной постановкой. Обоих мужчин в городе знали слишком хорошо. Это не какие-то рядовые склочники, напившиеся в баре.

– Только то, что давно надо было сделать, – отозвался Гектор.

– Тебя натравила эта потаскуха? – усмехнулся Патрик кровавым ртом.

Я пыталась разглядеть поблизости Гвен, но ее не было. Наверное, это к лучшему.

– Заткнись, ты, ублюдок вонючий, – встряла я, сжимая кулаки.

– Еще мне какие-то шлюхи не указывали, что делать. Ты почти раздвинула ноги даже передо мной, своим отчи..!

Не позволив ему закончить, Гектор сделал быстрый выпад и нанес еще один удар, но на этот раз Патрик был готов отразить его. Завязалась грубая потасовка. Гинзли уступал противнику в росте, зато по комплекции был более плотным, квадратным, почти шкафоподобным. Однако молодость, гнев и спортивное сложение Гектора сделали свое дело – вскоре он повалил соперника на лопатки и вцепился обеими руками в толстую шею. Мужчина захрипел.

Тут посетители Dennis Dan наконец опомнились и принялись разнимать борцов за справедливость, которая у них не сходилась. Патрик орал что-то о суде, адвокате и огромной денежной компенсации, а Соулрайд, гневно порыкивая, словно загнанная рысь, вырывался из рук троих мужчин, что удерживали его на месте, но не очень-то справлялись.

– Гектор, успокойся, прошу, – подбежала я и заглянула в мечущиеся глаза, выражение которых еще больше испугало меня. – Успокойся же ты. Достаточно. Ну? Посмотри на меня! Что с тобой?

– Нет, Сара, прочь! Отойди! – закричал Соулрайд. – Ты, мразь! Еще и жертвой себя считаешь? А? Я с тобой не закончил! Отпустите меня, мать вашу!

Он так размахивал руками, что мне пришлось отпрянуть, спасаясь от удара. Я никогда еще не видела его столь взбешенным. Казалось, если его отпустить, он без раздумий убьет Патрика голыми руками. К трем мужчинам подключился четвертый, чтобы этого не допустить.

– Сиди на цепи, пес подзаборный, – бросил Патрик и посмотрел на меня. – Как поживаешь, Сара?

Все в последнее время с особым выражением произносили мое имя, это уже начинало раздражать.

– После того как получилось сбежать от тебя и угрозы побоев, поживаю прекрасно, – огрызнулась я как можно громче. – Как там Гвен? Все еще считает тебя святым?

– Не беспокойся о Гвен, ей без тебя прекрасно живется. Святым? О да. После этого случая она лишь укрепится в своем убеждении. А вот я по тебе даже немного скучаю. Нам так и не удалось позабавиться вдвоем, пока твоей матери нет рядом. – Он говорил так, чтобы разобрать его слова могла только я.

– Какой же ты подонок.

– Уведите его, – сказал бармен, кивнув на Гектора, – он мне тут сейчас всю посуду перебьет.

– Не нужно, я уже ухожу, – отозвался Гинзли более громко. – Прошу прощения у всех за этот… сумбур.

Проходя мимо меня, он снова вытер рот от крови и тихо произнес:

– Будь осторожней, милая.

Я оцепенела и не могла двинуться от страха. Сил успокаивать Гектора не осталось. Он порывался броситься за Патриком, но его все еще удерживали и кричали, что сейчас вызовут полицию, если он не успокоится. Я села на свободный стул, наугад нащупав его поблизости, и уставилась в одну точку.

Посетители потихоньку приходили в себя, а я все ждала, когда Соулрайд угомонится и вспомнит о моем существовании. Мне не нравилось ощущать себя забытой им – им, о котором были все мои мысли. Еще несколько минут Гектор вел себя так, будто меня здесь нет, а затем с его лица словно сорвали пелену. Он оправился, нашел меня взглядом и замер. Мужчины тут же отпустили его и нерешительно отошли.

– Сара?..

Я смотрела на него, чувствуя, как скапливаются слезы. Видимо, взгляд отражал такой укор, что Соулрайд замешкался, прежде чем приблизиться.

– Прости. Я задел тебя?

22. Мне этого хотелось

– Едва я его увидел… клянусь, готов был убить голыми руками, – взволнованным голосом говорил Гектор, чрезмерно сжимая руль, и костяшки на кулаках белели от ярости. – Я заметил его выражение лица. Оно мне не понравилось. Очень. Понимаешь? Я сразу же вспомнил, что он делал с тобой… Как угрожал и что планировал. Успел представить, что могло произойти, если бы ты не сбежала из дома. И… потерял над собой контроль. Буквально отключился. Рука сама замахнулась… но мне хотелось этого. Мне хотелось убить его. И меня не пугает это желание.

Я долго молчала, подставив лицо горячему воздуху, бьющему в окно автомобиля. Слезы давно высохли, но оставленные ими дорожки все еще ощущались на щеках и даже на шее. Парализующая паника, спящая глубоко внутри и разбуженная интонацией Патрика, с которой он обратился ко мне, никак не унималась. Тот же иррациональный страх, что мучает меня, стоит поблизости появиться нетрезвому мужчине. Никто меня от этого не спасет, даже если устранит все текущие угрозы.

Несмотря на относительно счастливую жизнь, пусть и со своими проблемами, пожалуй, в плане психики со мною все же что-то не так. Дружки отца постарались. Впрочем, не только они. Тот огонь, поджаривший меня в награду за спасение людей, превративший в урода на некоторое время, погрузивший в пучину боли и страдания, тоже не исчез бесследно. Угольки все еще тлели под кожей, и время от времени меня посещало чувство, будто языки пламени снова облизывают мое лицо и оно медленно покрывается отвратительно пахнущей коркой и пузырями. Я читала об этом эффекте. Фантомные боли. Возможно, они будут преследовать меня всю жизнь.

– Сара, ответь что-нибудь. Я не знаю, что думать.

Впервые я видела Гектора столь растерянным. Глаза выдавали его испуг. Он страшно боялся, что я отвернусь от него. Откажусь быть с ним после увиденного. Теперь я тоже боялась. Этот мужчина на многое способен. Он может убить и покалечить, и сделает это так же легко, как и запоет в душе.

– Ты вел себя как животное, – тихо отозвалась я.

– Знаю. Я могу быть и таким. Зверем. Очень редко, когда меня действительно доведут, когда нужно защитить самое ценное. – Он горько усмехнулся. – Зато теперь ты видела меня с еще одной нелицеприятной стороны. Узнала получше. Наверное, так и должно быть. Я пойму, если ты решишь сделать паузу или вообще все прекратить после случившегося.

Он сурово прочистил горло и уставился на дорогу, шумно дыша. Я думала над его словами и посчитала лишним что-либо отвечать. Он и сам все отлично понимает, такой сообразительный. Соулрайд нервно молчал, и я была благодарна ему за это. Отсутствие слов – это именно то, что нужно было в тот момент. Мы просто слушали музыку и успокаивались.

К концу пути Соулрайд, пожалуй, уже был уверен, что я вот-вот заявлю ему о своем желании расстаться, что напугана его поведением, что в гневе он страшен и вполне может покалечить меня. Об этом он, скорее всего, напряженно размышлял всю дорогу.

И вот Гектор остановил автомобиль, прижавшись к обочине на Скавилл-стрит неподалеку от тату-салона. Несколько секунд он смотрел строго перед собой с таким мрачным видом, словно прощался со мной навсегда. Затем повернулся. Глаза его были так необыкновенно печальны, что я позабыла обо всем, что меня тревожило.

– Если ты не хочешь видеть меня, я могу уехать. Я не хотел, чтобы ты стала свидетелем моего гнева. Но рано или поздно ты бы все равно узнала. Никому не нравится эта часть моего характера. – Соулрайд тяжело вздохнул. – Поверь, я не прятал эту черту специально, просто не было повода, и мне жаль, что ты узнала о ней уже после переезда ко мне.

Я протянула руку и повернула к себе его лицо. Темно-рыжая щетина колола пальцы, но это всегда мне нравилось. Настороженность затаилась в морщинах вокруг светло-зеленых глаз, изучающих меня.

– Тринадцатого апреля, когда я впервые пришла на Гранж Пул Драйв и увидела там тебя, едва ты снял с себя шлем и стал улыбаться всем, пожимать руки, кивать головой, я сразу заметила, что в тебе есть нечто звериное.

– Правда?

– Я никогда тебе об этом не рассказывала, но ты напоминал мне рысь.

– Рысь?

– Да. Дикий рыжий хищник под номером восемьдесят пять. Рычит и скалится. Неприрученный. Но очень красивый и гордый.

– Прости меня, Сара. Я вышел из себя. Ненавижу Гинзли. И не жалею, что врезал ему. Я бы сделал это снова, и еще тысячу раз. За то, что он говорил о тебе, за то, что думал и планировал в отношении тебя.

– Я тоже не жалею.

– У нас все по-прежнему? Я имею в виду, ты ведь не хочешь от меня уйти?

Я закатила глаза и рассмеялась.

– А мне казалось, ты умнее, Соулрайд.

– Зови меня Рысь–85. – Гектор мгновенно подхватил эту игру и вернулся в свое обычное расположение духа, с блеском в глазах и задором в голосе.

А я думала, это у меня настроение по щелчку пальцев меняется. Или он притворялся расстроенным, чтобы я скорее его простила?

Тем не менее мое молчание заставило его заметно поволноваться. И он с облегчением выдохнул, вновь услышав мой смех. Такое положение вещей оказалось неожиданно приятным. Неужели я могу им манипулировать? Это низко, и я, конечно, не стану… Но сама возможность прельщает. Знаменитый Гектор Соулрайд боится лишиться какой-то девицы с неустойчивой психикой и не слишком выдающейся внешностью. Иронично устроена жизнь: я ведь боюсь потерять его еще сильнее.

– Я люблю тебя и буду любить вместе со всеми твоими демонами. Иди ко мне.

Я притянула мужчину к себе и поцеловала. Пожалуй, слишком пылко. Дыхание Соулрайда сбилось, стало тяжелым, он грубо прикусывал мои губы, обдавая горячим дыханием. Когда длинная волосатая рука забралась мне под платье, я игриво остановила ее.

– Средь бела дня, прямо в машине? – засмеялась я.

Гектор несильно сжал меня за шею, еще плотнее подтянул к себе, больно укусил за ухо. Он был настроен решительно, но, кажется, уже брал себя в руки.

– Я бы трахнул тебя где угодно, Фрай. И когда угодно.

Всего от одного слова на меня нахлынуло такое возбуждение, что рассудок помутился, а зубы свело. Соулрайд взял мою ладонь и направил в область паха. Едва мои пальцы коснулись твердой плоти под тканью, я ощутила ее сочащийся запах, и крышу окончательно снесло.

Мы непозволительно долго целовались, то и дело порываясь раздеться и перебраться на заднее сиденье, чтобы отдаться друг другу за тонированным стеклом, но чувство приличия останавливало обоих. Все-таки центр города, тем более прямо у рабочего места. Не хватало еще, чтобы нас кто-то сфотографировал.

– Я сейчас взорвусь, – предупредил Соулрайд. – Со мной никогда не было подобного. Либо остановись, либо забирайся назад и раздвигай ноги, дрянь, – прорычал мужчина, вновь теряя контроль.

– Обожаю, когда ты меня так называешь. Но не в этот раз. Зайдешь со мной?

– Дай только отдышаться.

Кое-как мы успокоились и привели себя в порядок. Оказалось, шов на моей кофте лопнул под внешним напором, но из-за длинных волос это не бросалось в глаза.

– Сара! Гектор! – Ребята тут же окружили нас, едва мы вошли, держась за руки, и радостными глазами осматривали гостей.

– А вот и я. Уже спешу на рабочее место. – Я подмигнула Расмусу.

– Есть хотите? – спросила Эвелин, обращаясь скорее к Соулрайду, чем ко мне.

Он ответил вежливой улыбкой и сообщил, что мы недавно перекусили. На самом деле из-за стычки с Патриком полакомиться мы успели только друг другом, поэтому вскоре заказали еды прямо в салон, и ребята к нам присоединились.

– Уже были сегодня на Гранж Пул Драйв? – расспрашивали мои коллеги. – Как подготовка к чемпионату Дарта Хауэлла?

Завязался обмен вопросами, ответами, шутками, дежурными фразами и пожеланиями удачи. Я ускользнула на рабочее место, включила музыку и раскрыла журнал учета. Из динамиков зазвучали Led Zeppelin – «All Of My Love». Не удержавшись, я принялась тихонько подпевать, покачиваясь. На душе было хорошо. Пока мужчины решали свои дела, Эвелин упорхнула ко мне, перегнулась через стойку и прошептала:

– Так он, что, будет здесь до вечера?

– Хотелось бы, если можно. Это плохо?

– О чем ты говоришь?! Посетители салона будут просто в восторге от такого «аниматора»!

– Думаю, не только они, – с улыбкой отозвалась я, вчитываясь в документы.

– Ох, Сара, да ты только взгляни на него… Каков же он! Горяч. Весьма и весьма горяч. Он даже сидит сексуально! Я не могла и мечтать, что сам Соулрайд когда-либо будет проводить столько времени на моем месте работы! Ты только представь: приходит сюда кто-нибудь набить себе тату и видит восемьдесят пятого, который попивает чай и беседует с нами! Взрыв мозга! И как ты можешь спокойно относиться ко всему этому?

– К чему именно?

– Да посмотри же на него! Оторвись от журнала. Подними голову. Неужели ты настолько привыкла к нему, что не замечаешь, как он чертовски охренителен? Даже когда ничего для этого не делает!

Я последовала требованию Эвелин, и несколько секунд мы разглядывали, как Гектор непринужденно общается с мужской частью нашей команды. Дуглас, Расмус и Мэтт, как всегда, осыпали его искренним восхищением, делились впечатлениями и прогнозами. Уставал ли от этого Гектор? Думаю, да. Но, по крайней мере, он этого не показывал. Сидел, скрестив руки на груди, безупречно скалился, щурился от смеха, кивал, бросал на меня многозначительные взгляды, в которых еще таился огонь, не успевший окончательно погаснуть.

– Он прекрасно сложен, ты так не думаешь? – тихо спросила Эвелин и печально вздохнула. – Вот бы и на меня кто-нибудь так смотрел, как Гектор на тебя. Эх, сколько слез я пролила из-за этого красавца в свое время. Пойду, что ли, предложу ему что-нибудь. Снова. Не могу спокойно сидеть на месте, когда знаменитый гонщик находится в радиусе трех ярдов.

Удивительно, но, несмотря на всю ее прямолинейность относительно симпатии к Гектору, ревность во мне так и не проснулась. Эвелин без стеснения говорила о своих предпочтениях, причем задолго до того, как я сама увидела Гектора и влюбилась в него. Поэтому я знала, что дружба не позволит ей увести у меня парня, даже если он понравился ей раньше, чем я вообще появилась в поле зрения. Ее трепет перед Гектором не волновал меня, я позволяла ей общаться с кумиром всей ее жизни (после Оззи Осборна, конечно). В благодарность Эвелин не позволяла себе лишнего. Мы понимали, что нам нечего делить и не за что конкурировать. Не тот случай.

Моя коллега не из тех девчонок с Гранж Пул Драйв, о которых стоит беспокоиться. Я бы без задней мысли оставила их наедине. Между ней и условной Грейс огромная пропасть.

При мысли о Грейс я скривилась.

– В жизни, я имею в виду наедине, он немного не такой, каким вы привыкли его видеть, – отозвалась я, поборов задумчивость. – Меня тоже восхищала оболочка, пока я не узнала, что внутри.

– И что же там? Все так плохо?

– Не совсем. Просто не сходится с внешностью и образом всеобщего любимца. Он обычный мужчина, просто человек, как все мы. Со своими изъянами, сомнениями и даже страхами. Именно поэтому я не могу себе позволить таскаться за ним, как одна из фанаток. Это сложно объяснить. Я очень его люблю, но нужно соблюдать баланс. Иначе… он просто расслабится, и тогда… – Было слишком поздно, когда я поняла, что сболтнула лишнего.

– Боишься потерять его? Вот это я уже понимаю. Что ж, тут необходимая стратегия планируется только тобой. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо во всем Нью-Хейвене.

Я смущенно улыбнулась и пожала плечами, а Эвелин, подмигнув мне, удалилась за свой стол и продолжила работать над эскизом уробороса – зме́я, что кусает собственный хвост. Ей нравилось добавлять в изображения толику разных мифологий и религий, без этого у нее просто не включалось вдохновение.

– Уроборос – древнее мифическое существо, отражение первобытного мышления о добре и зле, вечном единстве противоположных вещей, – рассказывала она, хотя все мы, конечно, и так это знали. – Конец – это всегда новое начало. Вы хоть понимаете, как много в этом смысла? Это и есть рождение бесконечности всего сущего. И почему, собственно, именно змея? Зачем ей кусать себя за хвост, принимая форму кольца? Этот символ настолько гениален, что его можно применить ко всему, что есть в жизни, да и к самой жизни.

Никто не возражал. Эвелин была фанаткой мифов. Ей, наверное, надо было родиться в Древней Греции или Скандинавии эпохи викингов. Вот где она была бы на своем месте. Особенно с ее нынешними дредами. Могла бы набивать крутые рисунки на телах отважных воинов, – кажется, у них на это всегда был спрос.

Остаток дня мы провели в салоне, слушая музыку из моего плей-листа, которая нравилась, к счастью, не только мне. Народу после обеда повалило больше, чем мы ожидали. Стоило клиенту переступить порог, как взгляд его натыкался на легендарного гонщика и становился безумным. Соулрайд сидел рядом со мной за стойкой регистратуры, общался и управлял моим плей-листом. Включая что-нибудь в духе Elvis Presley – «A Little Less Conversation», он внимательно наблюдал за тем, как мои пальцы мнут художественный пластилин, который я давно сюда притащила ради свободных минут.

За полдня мы несколько десятков раз услышали возгласы вроде: «Да это же Гектор!», «Черт меня возьми, если это не Соулрайд!» или «Восемьдесят пятый собственной персоной, мать твою!» И каждый раз Гектор смеялся и терпеливо приветствовал нового посетителя, который незамедлительно желал пообщаться, взять автограф, пожелать удачи в предстоящем чемпионате или даже сделать селфи.

Когда первые восторги утихали и люди верили своим глазам, а мастера напоминали им о времени посещения, Соулрайд возвращался ко мне и поглаживал шершавым пальцем мою щеку или нос, будто бы извиняясь, что отлучился.

Он старался быть рядом, наблюдал, помогал, слушал мои истории о детстве, об отношениях с родителями и прочем, пролистывал каталоги с эскизами, взяв на себя ответственность все-таки подобрать что-то общее для всех гонщиков, эскиз, который объединит условных конкурентов в их любви и причастности к самому родному и ценному, чем они вместе обладают, к Гранж Пул Драйв.

Вместе с Расмусом они поговаривали о том, что пора расширять мастерскую, и обсуждали адреса знакомых арендодателей, а то здесь становится тесновато. Еще бы, с такой-то рекламной кампанией!

Спустя время я заметила, что Гектор сделался странно молчалив, хоть и улыбался всем по инерции. Новое выражение поселилось в его взгляде, и я пыталась рассмотреть его, как разглядывают рисунок, едва проступающий за мутным стеклом. Возможно, мне это только казалось, но я на всякий случай насторожилась. Быть начеку никогда не помешает, особенно если слишком сильно любишь человека. Будь готов, что он помашет тебе ручкой, оставив заточку между твоими ребрами, и даже ничего не объяснит. Ну а пока что… радуйся жизни и взаимной любви, если, конечно, ты можешь заставить паранойю заткнуться.

Время от времени я вспоминала о Грейс и обо всем, что она мне сказала, но уже беззлобно. Словно это было так давно – в другой жизни. Была ли хоть часть правды в ее словах? Чтобы узнать, мне нужно спросить Гектора или кого-нибудь из его друзей. Хотя не обязательно друзей – они могут прикрывать его похождения. А кто расскажет больше горькой правды о нас самих, кроме врагов? Но не буду же я обращаться к Биллу после нашей милой беседы. Это глупо.

Я решила ничего не спрашивать у Соулрайда по этому поводу. По крайней мере не сейчас. Чемпионат на носу, и как бы там ни было, ни к чему обоим лишние переживания. Я как никто знаю, насколько важно для него выиграть кубок Дарта Хауэлла. Он засыпает и просыпается с мыслью об этом. Боится, хоть и кажется всем самым стойким, везучим и непоколебимым мужчиной в Уотербери.

На этот раз ставки слишком высоки. Если Соулрайд уступит Хартингтону хоть на долю секунды, можно считать, что рухнет все. И дело тут не столько в больших деньгах на тотализаторе, сколько в смене приоритетов и потере престижа, нажитого годами. Гранж Пул Драйв перевернется с ног на голову, если это произойдет. Да что там, весь мир перевернется с ног на голову. Этого и опасается Рысь под номером 85.

Я вижу искорку волнения и раздражения на дне его зеленых глаз, и, кроме меня, никто этого не замечает. Соулрайд никому не позволит усомниться в собственной уверенности. Никому не позволит подступить так близко, чтобы увидеть: и богу можно пустить кровь. Но я-то знаю, что можно. И он сам показал мне, куда бить.

Некоторое время спустя у меня зазвонил телефон. Что-то заставило меня поднять трубку, хотя я никогда этого не делаю, если на экране незнакомый номер. Оказалось, это всего лишь Гвен. Я поняла это еще до того, как услышала ее голос. Каким-то образом догадалась. Родственная связь?

– Сара! Что происходит?

– О чем ты говоришь?

– Что он себе позволяет? Зачем ты натравливаешь на Патрика своего цепного пса?

– Никаких псов у меня нет. И я никого не натравливаю.

– Гектор разбил ему лицо!

– Знаю. Я видела. Лучше бы ты за меня так переживала в свое время, чем за этого подонка. Видимо, я не заслуживаю.

– Подонка? Сара! Это уже перешло границы. Я знала, что у вас плохие отношения, но…

– Но Патрик лично сделал все возможное, чтобы их усугубить. Он получил по заслугам. Поверь.

– Чем же он заслужил такое? Только давай без твоих выдумок о домогательстве.

– Выдумок? А зачем мне это выдумывать? Чтобы вернуть тебя и твою любовь? Будто мне это нужно. Тем более я съехала от вас. Мне нет никакой выгоды больше осквернять твоего муженька. Так что я говорю правду. Или ты не можешь даже вообразить, чтобы Патрик посмотрел еще на кого-то, кроме тебя? Полагаешь, ты для него единственная женщина на свете? Он сказал, что я напоминаю ему тебя, когда пялился на меня в ванной, раздевая глазами.

– Так вот в чем дело! Ты хотела увести его! А я, идиотка, сразу не поняла… Когда ты перед ним в одном полотенце щеголяла, и еще…

– Такого не было. Он сам зашел в ванную, когда я была полуголая.

– А он говорит, что было. И похлеще этого.

– Да черт возьми, мама! – заорала я. – Что за чушь ты несешь, ты сама себя хоть слышишь? Ты сошла с ума, не иначе! А если бы он изнасиловал или ударил меня на твоих глазах?! Что бы ты тогда придумала? Снова поверила ему? Снова стала бы его выгораживать?

– Я ни разу не видела и дурного взгляда от Патрика в твою сторону! Ни разу, Сара! Мне кажется, то, что ты пережила, когда друзья отца погнались за тобой, стало твоей навязчивой идеей, и теперь ты повсюду ищешь ей подтверждения. Но Патрик ни в чем не виноват. Поверь мне. Он обычный мужчина. И любит меня.

– Мама! Да он обещал избить меня, если я продолжу хамить ему в его доме!

– Не знаю, что там между вами произошло, пока меня не было, но это было явное недопонимание. Могла бы и не лезть на рожон. Так или иначе, это не повод разбивать ему лицо.

– А я и не разбивала ему лицо, – сквозь зубы процедила я. – Хотя с радостью бы сделала это сама.

– Сара, когда ты стала такой жестокой?.. – вздохнула Гвен.

– Как вы со мной, так и я с вами.

– И что за глупости ты вбила себе в голову?

Мне захотелось взвыть, меня совсем не слушали, не желали слышать.

– Слушай, если твой парень еще раз нападет на Патрика, мы напишем заявление в полицию и подадим в суд на моральную компенсацию. В этот раз я его отговорю.

– Какая щедрость! Спасибо тебе большое. Заявление? Отличая мысль. Тогда я напишу ответное заявление о домогательствах и угрозах твоего муженька. Передай ему, что последнюю нашу беседу я записала на диктофон и смогу использовать в суде.

– Ты это серьезно?

– Иди к черту, – прошипела я и бросила трубку. Доказывать ей что-то – все равно что на ноль делить.

Выслушав мои грубые телефонные переругивания, Соулрайд подошел ко мне сзади и обнял.

– А ты отлично блефуешь. В покер играть не пробовала?

Я усмехнулась.

– Если только с тобой на раздевание, тогда я могу научиться.

– Знаешь, дерьмово, что у тебя так сложилось с отцом и матерью. Но я хочу, чтобы у тебя были родители. Хорошие. Нет, просто – обыкновенные. Такие, которым ты будешь нужна.

Я не понимала, к чему он клонит.

– Хочешь, чтобы я уступила им обоим, простила, затоптала гордость? Ради благородной идеи об идеальной семье?

– Нет. Хочу как-нибудь познакомить тебя со своими родителями.

23. Нельзя горевать вечно

– Я тоже приглашена?

– Ну разумеется. Все, кому небезразличен Гранж Пул Драйв, будут там сегодня, – ответил Гектор, застегивая белую рубашку перед зеркалом с крайне серьезным выражением лица.

Его сосредоточенность и в то же время взволнованность меня умиляли.

– Ты выглядишь как молодой преподаватель перед первой лекцией, – усмехнулась я, пытаясь его развеселить, но это несильно подействовало.

Соулрайд, сдвинув брови у переносицы, посмотрел на меня и стал поправлять воротник с таким остервенением, будто хотел оторвать его.

– Да что с тобой?

– Ничего.

– Ты так переживаешь… Есть повод?

– Там будет очень много людей. Этот день важен для Уотербери. Для всех нас. Трудно объяснить. Без Хауэлла у нас не было бы Гранж Пул Драйв. И всего, что с ним связано.

– Если все так серьезно, может, мне лучше не идти туда? Я не так давно переехала. Для меня его имя не является сакральным. Кто-то может посчитать мое присутствие лицемерием.

Соулрайд посмотрел на мое отражение, пошевелил рыжими бровями и наконец улыбнулся. Он действительно был сам не свой, что на него не похоже.

– Нет, поверь, тебя там будут рады видеть.

– С чего ты взял?

– Ну, понимаешь… Черт.

Теперь он пытался справиться с галстуком, который не так часто носил, чтобы запомнить, как он завязывается. Пришлось прийти на помощь, ведь мой опыт в этом деле куда богаче: я несколько лет помогала отцу приручить офисную удавку, однако из нас двоих лучшим факиром оказалась я. Мимолетом коснувшись губами моего лба (они были почти на одном уровне, а устоять так сложно), Соулрайд с облегчением продолжил:

– Тебя там будут рады видеть даже несмотря на статус приезжей. Почему? Да очень просто. Гранж Пул Драйв принял тебя. Молодая девушка, которая никогда прежде не интересовалась Формулой–1, вошла в тесный круг и стала своей. А сегодня там соберутся все, кто имеет и прямое, и косвенное отношение к автоспорту в Уотербери.

– Должно быть, там будет весь город, – отшутилась я.

– Около того, поэтому и холл выбран самый просторный, – кивнул Соулрайд, соглашаясь и благодаря за помощь. – Никогда не умел с ними управляться.

– Да. Мой отец тоже не умеет. Именно поэтому пришлось научиться мне.

Гектор накинул пиджак, бегло взглянул на наручные часы и вздохнул.

– Поехали?

На мне было простое темно-синее платье – единственная более-менее подходящая для официальной встречи вещь, что я нашла в своем скудном гардеробе. Гектор, конечно, уговаривал пройтись по магазинам и даже обещал составить компанию, но я отказалась. По нескольким причинам: во-первых, я очень редко покупаю себе одежду – только когда у меня специфическое настроение. Во-вторых, я ненавижу шопинг – таскаться по примерочным и то и дело переодеваться страшно утомляет, особенно если у тебя повышенная потливость.

Ну и, в-третьих, банально не было средств на серьезные покупки, а тратить деньги Соулрайда мне не хотелось, даже несмотря на его уговоры и заверения, что это нормально для тех, кто любит друг друга, и вообще он хочет меня обеспечивать. Его зарплата это позволяет, чем я (пока что) не планирую злоупотреблять.

– Сара, но мы теперь живем вместе, я хочу все время покупать тебе что-нибудь, – почти обиделся Гектор.

– То, что мы вместе живем, не значит, что я должна сесть тебе на шею и стать финансово зависимой.

Границы были обозначены строго, и ему пришлось уступить. Теперь мы ехали на вечер памяти Дарта Хауэлла, который официально проводят ровно за неделю до начала чемпионата в его же честь. Я – в легком платье и туфлях на небольшом каблуке, Соулрайд – в смокинге, который, разумеется, был ему к лицу, как и вся остальная одежда на свете.

– Это происходит каждые три года, – рассказывал Гектор по пути, – и давно воспринимается как преддверие чемпионата. Первая его ступень. А потому всегда так волнительно. Борьба за кубок Дарта Хауэлла – это что-то вроде… Цели всей жизни, главного достижения. Если ты пилот из Нью-Хейвена, конечно. Принимать участие в этом соревновании – уже престижно. Я не говорю о том, чтобы заполучить сам кубок. Мы живем и тренируемся ради этих решающих гонок. Их результат определяет все. Буквально все. Кто ты и чего стоишь. Все твои профессиональные навыки. Шансы попасть в мировой спорт. Это самая тяжелая проверка для гонщика. Вроде экзамена на пригодность. Понимаешь?

– А кто стал чемпионом три года назад? – спросила я, заинтригованная. Ветер бил в приоткрытое окно, путая распущенные волосы, и это давало неповторимое чувство свободы и раскованности.

– А, один парень, – отозвался Гектор. – Кстати, ты можешь его знать.

– Серьезно?

– Да. Он сейчас перед тобой.

Мой смех наполнил салон, вступая в схватку с шумом, который создавал ветер. Я вытащила волосы изо рта и спросила:

– Правда, это был ты? Ты взял кубок Дарта Хауэлла? Но я не видела его у тебя дома в отличие от многих других. И ты никогда не говорил об этом.

– Верно. Выиграть кубок можно, но это только символ победы. Ты держишь его в руках некоторое время, но не имеешь права забрать домой. Он хранится в музее.

– В том самом, куда мы едем?

Соулрайд кивнул.

– Каждый раз на этом мероприятии немыслимо много людей, так что держись рядом со мной, а еще лучше – держись за меня, иначе можешь потеряться.

– Хорошо, папочка, – всегда закатывала глаза, если меня отчитывали как ребенка.

Мужчина хмыкнул и погрозил мне пальцем.

– И я серьезно. Этот музей – одно из самых крупных зданий во всем Уотербери. Как понимаешь, добрая часть города хочет почтить память славного гонщика. Так что людей и правда будет много, приготовься к этому морально и будь поблизости.

– Так он был гонщиком?

– Конечно! В самом начале. И довольно успешным. Потом получил серьезную травму, отошел от дел, переехал сюда. И в середине пятидесятых вместе с еще парой человек основал Гранж Пул Драйв.

– Видимо, он очень скучал по Формуле–1, раз решил создать ее аналог здесь. Представляю, каких денег это стоило. А что было потом?

– Долгое время Дарт был спонсором и меценатом, внося огромный вклад в развитие гонок во всем Нью-Хейвене. Ты права, это была его большая мечта – всюду, где бы он ни появлялся, заражать людей любовью к риску и скорости. Я не знал его лично, но уверен – удивительный был человек. Его дух живет на Гранж Пул Драйв и в каждом из нас. Я чувствую в себе любовь Дарта Хауэлла: к болидам, бензину, упругим изгибам трека, нервным пит-стопам… Мне жаль, что я никогда не смогу пожать ему руку и поблагодарить за счастье и смысл, которые обрел благодаря его мечте. Если бы не все, что он сделал, я бы не был собой. Таким каким ты меня знаешь. У меня бы никогда не появилось возможности стать пилотом, а я всегда ощущал, что рожден именно для этого.

Исповедь Гектора тронула меня, заставила смолкнуть и задуматься. Я поняла, почему для него так много значит этот вечер, и глубоко ушла в свои мысли.

Если бы не деятельность Хауэлла много лет тому назад, задолго до рождения меня и Гектора, Уотербери сейчас ничем не отличался бы от обычных мелких городишек Восточного побережья. Не существовало бы замечательного автодрома под названием Гранж Пул Драйв, изменившего судьбы многих людей, в том числе мою. Соулрайд никогда не стал бы пилотом, вряд ли бы мы встретились и, соответственно, в данный момент не ехали бы вместе в его автомобиле под меланхоличную Jon Licht – «Long Way Home». Я бы не думала обо всем этом, запутавшись в петлях причинно-следственных связей.

Да… Вообще-то, мне тоже есть за что любить и благодарить Дарта Хауэлла. И есть причина быть на этом вечере сегодня и волноваться перед ним, улавливая слабую дрожь в голосе и пальцах. Этот человек, сам того не зная, когда-то обеспечил мне счастье. Если бы не он, я бы никогда не узнала Гектора Соулрайда. Чем я была бы сейчас без него? Сложно представить. Ведь стоило ему появиться в моей жизни, я совершила огромный скачок через ранее непреодолимую пропасть ненависти к себе и окружающему миру, неуверенности в собственных силах, во многом стереотипного мышления и прочей чепухи, мешающей жить. Я сильно повзрослела ментально, эмоционально. И многие мои взгляды, непоколебимые прежде, естественным образом изменились, превратились во что-то более терпимое. Более мудрое.

Увидев, как много автомобилей окружают здание музея, я заволновалась еще сильнее. Пока Гектор пытался припарковаться, отыскав свободную лунку в металлическом месиве, мы не сказали друг другу ни слова. Знали, что хорошо выглядим, особенно в паре. Сегодня был не тот случай, когда можно заявиться в общественное место в военных ботинках, растянутой пижаме и бейсболке «Nevada is my love».

– Видишь, – произнес Соулрайд, осматриваясь, едва мы хлопнули дверцами его машины, – я же говорил.

Приехали мы вовремя, однако людей вокруг уже было столько, словно мы прибыли не в музей, а на Гранж Пул Драйв в разгар гонки. Я всего пару раз бывала в этой части Уотербери, но строение, похожее на древний античный храм, расположенный будто на возвышенности, с высокими колоннами и капителями, балюстрадами и резным фронтоном, врезалось в память. Теперь оно возвышалось белоснежной горой в летних сумерках, густеющую плоть которых пронизывала разве что редкая летучая мышь.

– Держись, детка, – ухмыльнулся Соулрайд и подставил мне локоть. Хотя имел в виду, наверное, не только это. Он ведь хорошо осведомлен, что в столпотворении меня может накрыть паническая атака.

Я ухватилась за любимого мужчину, как за спасательный круг, и мы принялись рассекать непокорные людские волны, чтобы войти внутрь, попутно улыбаясь кому-нибудь, кивая, перекидываясь парой слов. Многие взгляды обратились в нашу сторону, но я уже настолько к этому привыкла, что не искала в них скрытого смысла. Гектор, конечно, знал гораздо больше прибывших, чем я, – он здоровался практически со всеми, заставляя меня чувствовать себя не в своей тарелке.

Ажиотаж царил под стать моему первому посещению автодрома. Люди были оживлены происходящим, но теперь я понимала их поведение и разделяла его. Все это вновь походило на некий диковинный ритуал, который должен был изжить себя, перейдя в цивилизованное общество, но вместо того, чтобы стать преданием, превратился в гипертрофированный праздник поклонения.

«Людям нужен идол», – вспомнила я слова рыжеволосого мужчины, что шел рядом со мной и акулоподобно улыбался всем, кого видел. Для него окружающие находятся на одинаковом уровне, и все в равной степени заслуживают взгляда знаменитости. Разве это не одна из причин, по которой он вообще обратил на меня внимание?..

Если да, то это, пожалуй, даже грустно.

– Это он, – кивнул Соулрайд, повышая голос, дабы побороть шум.

В просторном зале с высоким потолком, между двумя монументальными белыми арками, прямо над крошечной сценой с одиноким микрофоном висел огромный плакат с черно-белой фотографией. Мужчина лет шестидесяти был практически седым, лишь изредка пробивались упрямые темные пряди; гладко выбритым, приятным. Квадратный подбородок был жизнерадостно приподнят, а взгляд чем-то напоминал мне отцовский, каким тот был еще до того, как Гвен ушла от нас.

– Дарт Хауэлл, – выдохнула я, вскинув брови.

– Представляла его иначе?

– Как и тебя в свое время. Вы, гонщики, удивительный народ.

– Идем. Найдем кого-нибудь из наших, пока все не началось. Это важно.

Да, подумала я, Дарт – такая же святыня для жителей Уотербери, как и Гранж Пул Драйв, им основанный. Причина и следствие. Людям обязательно нужен идол. В Солт-Лейк-Сити я не обращала на это внимания, хотя, может, там и поводов не было. Здесь совсем другое общество, но мне нравится их коллективная натура. Не безразличная ни к чему. Она способна испытывать сильную, всеобъемлющую страсть, которая заглатывает и пожирает, как водоворот, даже приезжих вроде меня – тех, кто не привык любить хоть что-то в этом мире с такой глубиной и самоотдачей.

– А что с ним случилось? Как он умер?

– Трагически погиб в автокатастрофе в Сан-Франциско ровно тридцать три года назад. Жестокая ирония: на треке он был гениальным пилотом. Сегодня годовщина смерти.

Я промолчала и вновь посмотрела на портрет виновника собрания. Окружающее торжество приобрело совсем иные очертания, несмотря на то что черно-белые глаза Хауэлла улыбались присутствующим. Погиб в этот же день. Вот как. Все это затянувшаяся на десятилетия панихида, которая повторяется каждые три года. Мне стало не по себе, и тут же бросилось в глаза, что многие одеты в темные оттенки. Вечер памяти. Могла бы и догадаться. Рядом с Гектором совсем мозги размякают в зоне комфорта. Думать не хочется, жду, что это сделают за меня.

– А вот и наши, смотри.

Наконец-то я хоть кого-то узнала. Тревор и Саймон, стоящие почти у сцены, отчаянно махали нам, держа в руках по изящному бокалу шампанского и чуть не подпрыгивая.

– Привет, ребята. – Мы приблизились и обнялись с ними, будто не виделись вечность. – Давно тут?

– Минут десять. Каждый год все больше людей. Так удивительно. – Саймон пригубил пузырящейся жидкости.

– Наверняка еще много таких приезжих, как я.

– Таких как ты, Фрай, много не бывает, – подмигнул Тревор. – Ты у Гранж Пул Драйв на особом счету, сама же знаешь.

Я смущенно поджала губы, сдерживая улыбку. Все-таки вечер памяти.

– А где остальные? – спросил Гектор, осматриваясь.

– Безнадежно утеряны в толпе.

– Попрошу минуточку внимания…

На сцену поднялся невысокий плотно сбитый мужчина, которого я не видела прежде. Он неуверенно коснулся микрофона, и все стихли, словно волна схлынула с побережья и потухла где-то на дне безутешно молчаливого океана.

– Я очень рад снова видеть так много гостей в стенах этого музея в этот важный для всех нас день. Ровно тридцать три года назад ушел из жизни профессиональный гонщик Формулы–1, сильный и мудрый человек, талантливый пилот, меценат, подаривший нам настоящее чудо – Гранж Пул Драйв. Дарт Хауэлл для Уотербери не просто имя – это история. Хочу поблагодарить всех присутствующих: я знаю, что сегодня здесь есть и те, кто пришел впервые, и потому коротко поведаю вам о человеке, фотографию которого вы видите за моей спиной…

Пока мужчина, забыв представиться (наверное, от волнения) озвучивал краткую биографию Дарта, я заметила неподалеку Хартингтонов и Гинзли в полном составе. Как ни странно, настроение мне это не испортило. Именно в тот момент ничто не могло сбить мой настрой – я ощущала себя значимой частью целого, что молчаливо скорбит об оставившем их герое.

Затем на сцену стали подниматься родственники Дарта, старые гонщики, знавшие его, и просто те, кто хотел высказаться. Все они были столь искренними и в то же время потерянными, словно Дарт умер лишь неделю назад и им все еще трудно осознать потерю. Их речи растрогали меня.

– Прошло столько лет, а горе по-прежнему живо в наших душах, – сиплым голосом рассказывал пожилой мужчина, бывший пилот. – Но и радость, и благодарность живы не менее. Я хорошо знал Дарта, и знаете, что могу сказать?.. Когда я прихожу на Гранж Пул Драйв, уже сейчас, в новом тысячелетии, когда я вижу, как многие в Нью-Хейвене всем сердцем любят гонки, как они болеют за таких талантливых гонщиков, как Гектор, – он нашел взглядом Соулрайда, и они обменялись кивками, – или Тревор, – ритуал повторился, – или Генри, Билл, Чак… Вижу, как эти ребята счастливы, найдя свое место в жизни… В эти моменты я думаю о том, что Дарт желал нам добра; он был бы рад увидеть все, что вижу я. Дарт мечтал, чтобы основанный им автодром стал центром кровеносной системы Уотербери, его главным механизмом, качающим кровь и несущим кислород по улицам-аортам и венам-авеню, да простят мне такую кривую метафору. – Присутствующие чуть слышно похихикали вместе со спикером. – Я рад, что мечта всей его жизни сбылась. Значит, все это было не зря. Еще раз спасибо всем, кто пришел сегодня.

Зал разразился аплодисментами, которые не стихали до тех пор, пока мужчина не спустился и не затерялся в толпе. Мы выпили, и я с удивлением ощутила слезы на лице и порадовалась, что не стала краситься. После ожогов, пусть и почти не оставивших следов, отношение к макияжу разительно изменилось. Теперь и тонкий слой пудры воспринимался как лицемерие.

Несмотря на то что я никогда не встречала Дарта вживую, я чувствовала удивительную близость с ним. Мне достаточно было видеть его наследие вокруг себя, с которым я каждый день соприкасалась. О мертвых либо хорошо, либо ничего… кроме правды. Почему-то я была уверена, что Хауэлл был именно таким, каким его описывали сейчас: даже спустя десятилетия его имя не превратилось в пустой звук, все еще вызывая трепет и восхищение.

Поспешив смахнуть слезы, пока никто не увидел, я заметила на себе пристальный взгляд Билла. Он стоял ярдах в десяти от меня и, чуть склонив голову, смотрел в прореху, образовавшуюся между людьми. Выражение его глаз мне не понравилось: слишком настырное и требовательное для человека, которому я должна быть безразлична.

К моему удивлению, старший Хартингтон произнес весьма трогательную речь. Оказывается, он благодаря покойному ныне отцу (деду Билла) был знаком с Дартом в далекие времена, когда тот только переехал в Уотербери. Сам Брюс был молод и только начинал интересоваться Формулой–1, не подозревая, что тоже посвятит ей жизнь, но по-другому.

Я ожидала, что мероприятие превратится в молчаливый траур, где запрещены улыбки и шутки, но ошибалась. Когда речи кончились, люди не стали никуда расходиться – они выпивали, общались и даже смеялись, разбившись на группки и курсируя по залу. Что меня удивило больше всего, так это медленные танцы под живую музыку. Я спросила гонщиков, почему все именно так.

– Понимаешь, это не поминки, – объяснил Саймон, – а вечер памяти. Дарта не стало тридцать три года назад. Мир не может скорбеть так долго. Такова правда жизни, и все признают ее главенство над смертью. Мы здесь, мы живы. И Хауэлл жив, пока мы помним о нем, не так ли? Впадать в уныние никто не собирается. В этом весь смысл, понимаешь?

– Примерно, – призналась я.

– Нельзя горевать вечно. Запрещено законами природы. Дарт хотел бы видеть нас счастливыми. Но это не отменяет того, что мы сожалеем о его уходе.

Кажется, я начинала понимать. Вечное торжество жизни над смертью, начала над концом. Эвелин со своим любимым уроборосом сейчас разгулялась бы. Интересно, посещают ли мероприятие рядовые болельщики?

– Принесу всем еще выпить, – подмигнул Гектор. Наконец-то он стал прежним, его словно отпустило. – Подожди меня здесь. Ребята, оставляю самое ценное, что у меня есть. Надеюсь на вас.

– Так точно, сэр. Не украдем.

– За себя говори…

Соулрайд сделал пару шагов от нас и сразу потерялся за спинами снующих людей.

– Что скажешь? – поинтересовался Тревор.

– Необычно, – призналась я. – И… слишком искренне для меня, пожалуй. Не привыкла я, чтобы вокруг было так много людей, открытых друг другу на все сто.

– Именно, сестренка. На все сто. Это и есть то, что мы называем Гранж Пул Драйв.

– Теперь я понимаю.

– Взгляните-ка, и Гинзли здесь. Я слышал, Гектор недавно разбил морду Патрику? С удовольствием повторил бы его достижение, жаль здесь сегодня территория нейтралитета.

– Правда?

– Да. Любой конфликт будет расцениваться как неуважение к памяти Дарта. Таковы правила. – Тревор пожал широкими плечами.

Гвен выглядела неотразимо, а взгляды Патрика пугали, хоть я и понимала, что сейчас он мне ничего не сделает.

– Даю голову на отсечение, их раздражает, что ты встречаешься с Гектором, а не с Биллом, – почесав кончик носа, заявил Саймон, и Тревор тут же усмехнулся.

– Тут и спорить не с чем.

– О чем вы?

– Проще простого. Ты нравилась либо все еще нравишься Биллу, и Хартингтоны недовольны, что ты выбрала не их любимого сынка, а его главного соперника. Перед таким важным чемпионатом любые межличностные отношения, неурядицы и конфликты играют важную роль. Билл бесится, а это делает его нервным, то есть уязвимым, следовательно, понижает шансы на победу. С Гектором все наоборот. У него в отношениях все отлично, он любит и любим, ему спокойно, на душе равновесие. Получается, и шансы взять первое место в разы выше.

– Кстати, вон и кубок.

Я коротко обернулась и вновь наткнулась на недоброжелательные взгляды, мгновение назад скользившие по спине.

– Логично, – кивнула и поежилась.

– Вон как тебя глазами пожирают Хартингтоны. Видно, что строят планы.

– Очень на них похоже, – подтвердил Тревор.

– Какие планы?

– Фрай, ты же умная девочка. Смекни: если твое сердце не лежит к Биллу, что тогда может его осчастливить?

Я задумалась.

– Расставание с Гектором?

– Бинго.

– Но это смешно.

– Судя по всему, они так не думают. Хартингтонов не любят в том числе и за то, что они жуткие интриганы. Соулрайд рассказывал тебе о махинациях, которые они устраивали? Ну вот. Сейчас они собираются поставить большие деньги на Билла. А ты думаешь, почему он ходит и на каждом углу кричит, что заберет кубок в этом году? Создает иллюзию заочного выигрыша. А остальные оплетают город сетью сплетен и козней. Это старая схема, чтобы выдать желаемое за действительное. Им нужна победа, поэтому они приложат максимум усилий, чтобы расстроить ваши отношения.

24. Льется горючая кровь

– Как, например?..

– Не знаю, Сара. Точнее, могу лишь представить, но лучше просто быть начеку. Все это слишком очевидно, чтобы не брать в расчет.

– Что-то вроде поддельных фотографий или видеосъемки, – добавил Тревор, увидев мое замешательство. – Слухов о том, что Гектор изменяет тебе. Или ты ему. Ну и все в таком духе.

Я тут же вспомнила о Грейс. А может, она тоже заслана? Может, ее подкупили?.. От сердца отлегло.

– Вы… стыдно спрашивать. Вы знаете что-нибудь о Грейс? Помните вечеринку на Перл-Лейк-Роуд? Гектор тогда провел ночь с нею и еще одной девушкой.

– Припоминаю, – ответил Саймон, но насторожился, очевидно, чтобы не сболтнуть лишнего. Мне это не понравилось, и я тоже решила не раскрывать всех карт.

– Я слышала, они были парой. Гектор и она. До того, как я приехала в Уотербери.

– От кого ты это слышала?

– А в чем разница, от кого? Я же спрашиваю, что знаете лично вы.

– Я думаю, тебе лучше поговорить об этом с Гектором… Что-то его, кстати, долго нет.

Так, подумала я. Значит, дружки Гектора и правда не хотят ему случайно навредить, вот и переводят тему. Следовательно, есть вещи, которые мне не положено знать. Но я могу узнавать их частично. Все это начинало мне не нравиться, вот только что делать с этими тайнами и переглядываниями испуганных гонщиков, я не знала. А потому прикинулась дурочкой – самый оптимальный выход в любой жизненной ситуации.

– Что бы там ни было, она всего лишь его бывшая, верно? – улыбнулась я, и мужчины с облегчением растянули губы, одобряя мою позицию. – Ревновать к бывшим девушкам глупо.

– А ты у нас вовсе не глупая, Сара. Знаешь, это одна из причин, по которой Гранж Пул Драйв «пустил тебя на трек». Поэтому ты здесь сейчас.

Они пускали пыль в глаза, чтобы отвлечь внимание от основного вопроса. Но они даже не представляют, насколько правы: я действительно не так глупа, чтобы не заметить их намеренную лесть.

– И правда, Гектора давно нет. Пойду поищу его. Не скучайте, ребята.

Я помахала им и отправилась к бару. Умиротворяюще играла живая музыка, кто-то танцевал, остальные просто общались. Женщины в изысканных темных платьях заставили меня понервничать, пока я не вспомнила, что сегодня тоже одета не в худи с джинсами, как обычно. В голове теснилось столько догадок и предположений, что мыслям о собственном внешнем виде там не осталось места. Мало когда им там было место в принципе.

Я с максимальной осторожностью пробиралась сквозь все еще плотную толпу. Старалась трезво осмыслить услышанное тогда от Грейс и Билла, сейчас – от Саймона и Тревора. Соотнести, найти зацепки. Да и вообще, много кто говорил, и у каждого была своя правда, которая порой не совсем укладывалась в общую картину. А может, я просто не имею достаточно элементов пазла, чтобы рассмотреть четкие границы изображения?

Одно знала точно: я без ума от Соулрайда, черт бы его побрал. И если всплывет что-то такое… Если выяснится нечто настолько неприятное, о чем мне сейчас трудно и подумать, придется навсегда покинуть Уотербери, который я так полюбила. И это будет больнее, чем все остальное.

В этом русле и текли мои мысли, пока некто в толпе не задел меня плечом. Я не успела среагировать – меня тут же схватили чуть выше локтя, не позволив продвигаться дальше.

Не то чтобы я удивилась, увидев перед собой вытянутое и гладкое лицо с пухлыми губами, которые невозможно перепутать с чьими-то другими. В тот вечер они блестели, отражая яркий холодный свет музейных ламп.

– Сара.

– Билл.

Парень прищурился, осматривая меня и по-прежнему стискивая руку.

– Отлично выглядишь.

Сам он был в дорогом костюме, ведь отпрыск Хартингтонов может себе позволить хорошо одеваться. Рубашка и брюки сидели идеально, но я не сделала ответного комплимента. Это может быть странным, но мне не хотелось высвободиться. В сложившихся обстоятельствах любая информация будет ценна. Тем более пока Гектора нет рядом. Кто расскажет нам больше правды, кроме врагов, верно? А Билл не умеет держать язык за зубами, особенно рядом со мной. Особенно если я его выведу.

– Что тебе нужно?

– Вопрос в том, что ты тут делаешь? – спросил младший Хартингтон с интонацией, которая не предвещала ничего хорошего.

– В каком смысле?

– Тебе здесь не место, Фрай. И всем это ясно. Твои лицемерные слезы не способны разжалобить кого-то в этом зале. Приезжая потаскушка вдруг прониклась такой любовью к Гранж Пул Драйв, что плачет из-за смерти постороннего ей человека, о котором узнала неделю назад? Ты так тронута, тебе так грустно! О, бедный Дарт! Как же так? Безвременная кончина, великий человек! – Билл почти перешел на шипение, обличая меня в злостном притворстве. – Мне противно твое двуличие, твоя наигранная печаль – всему Уотербери они противны. Тебе лучше выметаться отсюда. Неужели ты этого сама не чувствуешь?

– Пошел ты, Билл, – негромко отозвалась я, не собираясь ни в чем оправдываться.

Хартингтон засмеялся, тоже негромко, чтобы не нарушать этикет, и сильнее стиснул мою руку.

– Твоя грубость всегда заводила, Фрай. Ну что, не уходишь?

– Проваливай сам. И держись от меня подальше.

– Боюсь, все будет не так, как тебе хочется. Идем-ка потанцуем, а то люди уже косятся.

– Отпусти и иди к черту. Я не буду с тобой танцевать. Я сказала – нет.

– Сара, Сара. Глупая поджаренная девчонка. Это вечер памяти, здесь соблюдается нейтралитет, неужели дружки тебе не сообщили? – Он уже тянул меня за собой, а я упиралась. – Ты не имеешь права мне отказать, не имеешь права шуметь, устраивать ссоры, ясно? Это оскорбит память Дарта, который оказался тебе столь дорог. А еще это не придется по вкусу жителям Уотербери. Поставит под вопрос твое присутствие здесь, твою принадлежность Гранж Пул Драйв. Ты ведь не хочешь этого, верно?

Лицо и уши у меня пылали, словно в огне. Поджаренная Сара… Зачем он так сказал? Эти слова прозвучали куда более устрашающе, чем любые угрозы. Они напоминали о самом болезненном периоде моей жизни. Мы затесались в ряды танцующих, и я поймала на себе взгляды Хартингтонов и Гинзли, стоящих поодаль. Заинтересованные и обеспокоенные взгляды.

Мне нельзя брыкаться, это верно. При таком количестве гостей Билл мне ничего не сделает. Просто подожду, пока появится Гектор или кто-нибудь из ребят. Но никто, как назло, не появлялся. Мне пришлось положить руки на плечи Билла, и он с охотой обхватил мою талию.

– Послушная. Что скажешь? Не так уж и неприятно?

Мой взгляд испепелил его. Я оставалась нема, зная, что мне не обязательно разговаривать, чтобы Хартингтон выложил все как на духу.

– Узнала что-нибудь интересное о своем ненаглядном Гекторе?

Я вежливо улыбнулась, отыгрывая роль.

– Замечательно. Надеюсь, вскоре ты поймешь, что он не твой человек.

– Кажется, уже начинаю.

– Да? Я рад. Очень рад этому. – Его руки мгновенно опустились чуть ниже талии. – Тебе многое еще предстоит узнать, но я хочу, чтобы это произошло естественным путем. Мне-то ты на слово не веришь.

– И когда ты успел стать таким?.. – скривилась я. – Ведь ты ничуть не лучше.

– Ты сделала меня таким.

– Неужели? Ты настолько слаб, что отказ девушки заставит тебя потерять достоинство?

– Не всякой девушки, – поправил он, и пальцы его замерли на моих бедрах. – Знаешь, – Билл приблизился так, чтобы его губы почти касались моего уха, – как бы я тебя отымел, Сара… Думаю об этом с первого дня знакомства. С Гектором ты и мечтать не можешь о подобном.

Мне стало так стыдно и гадко, что я позволила ему облапать себя ради информации. Всего на миг разрешила себе представить, будто Билл, а не Гектор – то, что мне нужно. Откуда взялась эта нелепая иллюзия? Я забыла, кто находился передо мной. Упустила из вида его истинную суть, которая мне хорошо известна.

То ли от горячего шепота, то ли от сути сказанного тело предательски возбудилось и, наверное, поэтому я оттолкнула Хартингтона чрезмерно сильно. На нас с недоумением посмотрели люди. Билл с легкостью устоял на ногах и улыбался так открыто, будто этого и добивался. Я не сразу сообразила, что повелась на провокацию. И вполне успешную.

Через весь зал огромными шагами с печатью гнева на лице к нам приближался Соулрайд. Я с ужасом поняла: он все видел, потерял над собой контроль и сейчас произойдет нечто непоправимое. Мне стало так страшно, что я кинулась к нему, прекрасно понимая: если все действительно плохо, Гектор отбросит меня, как тростинку, отшвырнет любого, кто посмеет преградить ему путь, а затем сломает что-нибудь Биллу.

Рыжий мужчина со страшно расширенными глазами и дрожащим от гнева подбородком ничего не сказал мне, когда я попыталась его остановить, вразумить, напомнить о нейтралитете внутри музея. Казалось, я просто перестала существовать для него, как и в тот раз, когда он ударил Патрика в кафе.

– Гектор, прошу, только не здесь…

Приняв вызывающую позу, Билл продолжал ухмыляться. Он только и ждал удара. Этот удар стал бы его первой победой на пути разрушения престижа соперника. Стратегия ясна как небо, но объяснять ее Гектору было некогда.

Соулрайд приблизился к Хартингтону вплотную. Он был почти на голову выше, сочился яростью, но Билла это не пугало – он стоял на месте, нагло улыбаясь. Никакого рукоприкладства не последовало, поэтому Саймон и Генри, подоспевшие к нам, замерли, наблюдая, что будет дальше, как и я, затаив дыхание.

– Привет, Билли. Мы вроде договорились, что мою Сару ты обходишь стороной. Разве нет? Еще давно обсудили это. Мне показалось, тогда ты был не против отвалить от нее. Что же изменилось? С тех пор ты стал меньше меня бояться?

От того, как хладнокровно повел себя Гектор, насколько спокойно звучал его голос, Билл опешил и изменился в лице. Мы с ребятами тоже не ожидали, что наш любимый гонщик сумеет удержать себя в руках, ведь знали, каких дров он способен наломать со своей вспыльчивостью. Давалось это ему с трудом, я-то видела. Но все же. Он ни на миг не забывал о Дарте, о том, где находится. Хауэлл слишком многое для него значил, чтобы взять и перечеркнуть это одной ошибкой.

– Что такое? Проглотил свой поганый язык?

– Она не должна быть здесь. Не имеет права. Ты это знал, но притащил сюда. Зачем?

– Гранж Пул Драйв ее принял. Остальное – не твоего ума дело.

– Принял? Говори за себя. Я предостерегал тебя. Она преследует свои цели. Я познакомился с ней раньше, чем ты. И поверь мне, я понял, чего она стоит. Пока у тебя есть слава – она будет с тобой. Но стоит тебе проиграть… она убежит к тому, кто сильнее. Почему она решила завоевать именно тебя, для чего и использовала общение со мной? Подружилась со всеми на Гранж Пул Драйв, притворилась, будто любит гонки, чтобы быть к тебе ближе. Потому что ты знаменит! Потому что ты был лучшим в Уотербери. Потому что ей, – он указал пальцем в мою сторону, – нужно только лучшее. Она приехала сюда и сразу решила занять выгодную ячейку. Быстро сообразила, вокруг чего тут все вертится. Сначала дружила с теми, с кем удобно, шла по головам, чтобы добраться до тебя. А сейчас пошла со мной танцевать и подставила мне свои прелести, – Билл показал ладони Гектору, – потому что ясно понимает: твоя слава сходит на нет и переходит ко мне. Она понимает, что кубок достанется мне. И я в ее глазах вполне естественно приобретаю более привлекательные черты.

Соулрайд повернулся и взглянул на меня так, будто поверил каждому слову.

– Ты ничего о ней не знаешь, – он старался звучать уверенно, я-то разбираю его интонации. И эта меня задела.

– Я знаю, что она тебя использует, дружище. Так же как и меня в свое время.

– А еще меня называешь лицемерной, – не выдержав, я подала голос. – Гектор, ты можешь верить чему угодно, в этом я тебе не указ. Но, прошу, не устраивай конфликтов прямо здесь. Он провоцирует тебя, чтобы подорвать репутацию перед чемпионатом. Пока тебя не было, он в той же манере рассказывал мне гадости о тебе, как сейчас обо мне!

– Не верил бы я той, кто соблазнял отчима, чтобы увести у матери! А потом выставила его в выгодном для себя свете.

– Я бы посоветовал тебе заткнуться и больше думать о гонках, а не об интригах или моей будущей жене. Вся причина в зависти, мне это совершенно ясно.

– Чему завидовать? Тому, что тебя водят за нос? Что кубок Дарта Хауэлла получу я, а не ты?

Соулрайд положил руку на плечо говорящего, мрачно сказал: «Давай выйдем», и увел его за собой. Я ринулась за ними, подозревая драку, но Саймон остановил меня и покачал головой.

– Не надо. Пусть сами разберутся. Они уже не раз это делали.

Потерянное спокойствие вернулось в помещение музея, но полностью покинуло меня. Противостояние Билла и Гектора достигло апогея. Лицом к лицу. Что они скажут друг другу, пока меня не будет рядом? Теперь они не просто конкуренты на гоночном треке, но и враги в реальной жизни. Из-за меня их взаимная неприязнь переросла в открытую конфронтацию. Я посеяла смуту на Гранж Пул Драйв. И ненавидела себя за это. Как и за то, что многое из сказанного Биллом в глубине души считала правдой.

Совсем скоро эта вражда выльется во что-то ужасное. Ясно, что сам по себе Билл не стал бы вести себя так вульгарно. Его натравили родители. Им не нравлюсь я; им не нравится, что я получила лучшего гонщика Уотербери, а моя любовь делает его счастливым и сильным. Они хотят, чтобы этих отношений не было. Как минимум ради душевного равновесия их сына.

– Вот видишь, – заметил Саймон. – Мы были правы. Хартингтонам нужен выигрыш. Им неудобно, чтобы у тебя с Гектором все было хорошо.

– Но почему? Как это повлияет на профессиональные качества Билла? Как поможет ему победить?

– Как я уже сказал, – подал голос Генри, – они ставят большие деньги. Серьезный риск. А все из-за кубка. Тот, кто выигрывает, выходит на новый уровень. Победителя, скорее всего, пригласят на Гран-при в Санта-Монике, а это престиж и билет в большой спорт.

– Да у них просто деньги кончаются, вот они и идут ва-банк. От обычной работы достаток небольшой. Не к лицу аристократам, – добавил Тревор. – Так что… если Билл проиграет, они банально обанкротятся.

Пока Гектора не было, я тратила время, сводя концы с концами. Неужели Билл, Патрик и Гвен действительно могут стать марионетками в руках Брюса Хартингтона? Если да, то это грустно. Но какая им выгода? Допустим, чета Гинзли не хочет терять своего привилегированного положения, а конкретно Патрик вообще готов на что угодно, лишь бы мне насолить. Гвен идиотка и безоглядно верит ему. А Билл… сколько раз я уже буду в нем ошибаться? Сколько у него граней? Одно время он казался мне не столь плохим. И поступал порою именно так, как поступают люди, у которых есть совесть. Почему же он так омерзительно ведет себя сейчас?

Я много думала о Дарте, о Гекторе, обо всем. Как выразился один из пожилых гонщиков, Гранж Пул Драйв действительно оказался сердцем Уотербери. Сейчас это очевидно. Я снисходительно вспоминала себя из недалекого прошлого: свое возмущение и непонимание, почему весь город обклеен красными плакатами, почему все так сходят с ума, будто дружно подсели на вещества и обрели коллективную зависимость.

Автодром для города – его главный клапан, что качает кровь, насыщенную необходимой для жителей плазмой: смесью раскаленного металла, блестящего, как кожа дельфина; нагретой резины гладких шин; расплавленного битума трассы, воспламеняющегося бензина и машинного масла. И льется по венам кровь, и повсюду горит она. Есть в этом то, что невозможно разлюбить, единожды познав.

Совсем недавно я искренне недоумевала, за что все обожают Соулрайда. Затем ошибочно купилась на его внешность, но вовремя поняла, что дело вовсе не в ней, просто у меня вкусы на мужчин специфические. Он прирожденный гонщик, но его красота непривычна глазу. Зато он мужественный, харизматичный, талантливый. Любая его черта намекает, что с этим человеком ты не соскучишься и будешь как за каменной стеной.

Это подкупает. И заводит тоже.

Любить Гектора все равно что любить матадора, покалеченного быком, – без глаза, хромого, но все еще достаточно сильного и бесстрашного, чтобы вернуться на корриду и устроить реванш голыми руками. Как можно променять столь огнедышащую брутальность на блестящие губки Хартингтона? Никому и в голову это не придет. Кажется, я влюбилась в огонь и снова готова войти в пламя, даже если сгорю дотла…

Вскоре Соулрайд возвратился – невредимый и спокойный, – вежливо распрощался со всеми и забрал меня домой. На все мои вопросы относительно Билла и их беседы с глазу на глаз он сворачивал диалог, намекая, что мне об этом не стоит переживать. Я совершенно по-идиотски обиделась, что он избегает разговора о таком животрепещущем вопросе, но Гектор, резко затормозив, прильнул к моему телу и буквально на пальцах объяснил, что существуют темы гораздо более интересные.

Вероятно, он так и не выпустил пар, скопившийся из-за Билла, и теперь нужно было направить энергию в иное русло. Оставив на моей шее несколько отметин, Соулрайд раздвинул мне ноги, хотя я сжимала их до последнего. Протестовала, повышала голос, пыталась отпихнуть его от себя, пока не получу ответов. Но Гектор приподнял платье и направил пальцы туда, где на самом деле все ожидало этого прикосновения.

– Мокрая вредная шлюшка, – прохрипел он, пока я извивалась, кусая губы и стараясь снова свести вместе колени. – Хватит строить из себя жертву и послушай, что я тебе сейчас расскажу.

Он заблокировал двери в автомобиле, сжал мою шею, чтобы я сидела смирно, уткнулся носом мне в щеку, продолжая ласкать меня снизу, и низким вкрадчивым голосом заговорил:

– Если тебе и стоит о чем-то беспокоиться, то точно не о Билле, а о себе. Потому что сейчас я сделаю так, что ты, Фрай, готова будешь отдаться мне даже в подворотне за углом. Хорошо понимаешь, что я говорю?

Я слабо закивала, не имея уже никакого желания сопротивляться. Злой рыжий мужчина в смокинге со сбившимся галстуком держал меня за шею и нашептывал грязные слова и не менее грязные обещания. Уже от этого я готова была кончить, не говоря о том, что вытворяла его рука под платьем, господи боже.

– Отлично. – Мужчина поднял ладонь к лицу, обнюхал мокрые пальцы, словно дикое животное, задрожал всем телом и вернул их на место. От этого мне стало трудно дышать. – Сейчас я отвезу тебя домой. Мы спокойно войдем внутрь. Закроем за собой дверь. Пройдем в спальню. Там ты снимешь с себя всю одежду. Если не захочешь, это сделаю я. Я поставлю тебя лицом к стене, пару раз для разминки шлепну твою сочную задницу, оставив красные пятна. Затем сниму с себя кожаный ремень с железной бляшкой и так тебя выпорю, что последующее покажется тебе цветочками.

– За что?.. – еле выдавила я, чувствуя, что близка к оргазму. Его рука ускорялась в зависимости от количества сказанного, и замедлялась, когда он слушал меня.

– Ты полагаешь, не за что? А кто сегодня пошел танцевать с Хартингтоном, пока меня не было рядом, а? Кто позволил трогать свое тело, будто у тебя нет парня? Кто, спрашиваю?

– Я…

– И считаешь, тебя не за что наказывать? Хочешь остаться невиновной?

– Хочу тебя.

– Потерпишь, сучка. Потерпишь.

Он впился в мою шею и быстрее заскользил пальцами, иногда проникая внутрь. Уже по своей воле раздвинув ноги, я хрипло дышала и изворачивалась, а он все плотнее прижимал мою шею к сиденью и обзывал, пока я не вскрикнула, затряслась и обмякла на его руке. Гектор, сверкая глазами, молча отстранился от меня, вытер руку салфеткой и завел двигатель, будто сразу стал чужим. Но я-то знала: дело в том, что он сам возбужден до предела и едва сдерживается.

Радио отозвалось композицией Static-X – «Invincible». Мы слушали ее и ничего не говорили. Я пыталась прийти в себя, налаживая дыхание и кровообращение, борясь с головокружением. Готовилась ко второму раунду. А когда приехали домой, все произошло в точности, как обещал Соулрайд. Ведь такие, как он, держат свое слово.

Иными словами, моя претензия была исчерпана.

25. Эхо моего прошлого

– Переры-ыв! – крикнул механик Фрэнк и поднял над головой скрещенные руки, подавая условный знак пилотам.

Те, кто в этот момент проезжал поблизости, заметили и сбавили скорость, чтобы прибиться к пит-лейн. Наступило обеденное время, которого я так ждала, потому что, к своему удивлению, за несколько часов успела соскучиться по своему ненаглядному восемьдесят пятому.

Я заметила его болид, не без волнения вытягивая шею и вставая на носочки. Как будто в первый раз. А потом показался Соулрайд собственной персоной. Долговязая фигура в красно-белой форме покинула кабину, осмотрелась, сняла с себя шлем, встряхнула мокрыми от пота волосами. Сделав несколько шагов в сторону трибун, Гектор перебросился парой слов с Саймоном, что остановился неподалеку и тоже вылез из кабины. Они похлопали друг друга по спине и засмеялись, вероятно обсуждая, как ловко обошли один другого на шикане в отдаленном участке трека.

Соулрайд скалился своими акульими зубами, держа шлем под мышкой. Вместе с Саймоном подошел к механикам, затем к ним присоединился Тревор. Я не слышала, что они обсуждают, но могла с легкостью предположить. Можно было спуститься к ним или хотя бы намекнуть на свое присутствие, но почему-то хотелось до последнего остаться незамеченной, иметь возможность понаблюдать за восемьдесят пятым со стороны, полюбоваться им, именно таким, какой он бывает с ребятами, с коллегами, когда поблизости нет меня. Удивительное сочетание мужественности и дружелюбия, опасности и задора.

Я могла бы вечно смотреть на то, как гармонично эти качества переливаются в пределах одной личности. Но Соулрайд меня заметил. Приветственно вскинул руку в серой перчатке. Помахал, неестественно широко улыбаясь. Лицо его просияло, он больше не видел смысла тратить свое время на коллег, когда мог провести его со мной, потому и устремился вверх по трибунам, оставив шлем на первом ряду.

Мы крепко обнялись, и Гектор чуть приподнял меня от переизбытка эмоций, затем поставил на место и обхватил пальцами мое лицо, чтобы впиться в губы. От него разило потом, бензином, пылью, но я обожала этот запах, такой уникальный и едкий. Запах мужчины, который является самым лучшим, что произошло в моей жизни.

– Что-то соскучилась, – пожала плечами я, отвечая на немой вопрос в его глазах. – Ничего ведь, что приехала? Я тебе поесть привезла.

– Кого бы я съел сейчас, так это тебя…

– Только после душа, мистер Соулрайд.

Мы присели рядом, наслаждаясь неповторимым летним зноем, друг другом и особенным ощущением, которое бывает лишь на Гранж Пул Драйв – ощущением, будто здесь твое единственное, самое надежное убежище. Здесь можно быть открытым, честным, прямолинейным и добрым, ничего не опасаясь. Здесь можно надеяться на помощь или предлагать ее.

– Ладно, – вздохнул он, – гамбургер тоже подойдет.

– Как быстро ты променял меня на булочку с котлетой!

– И овощами. Не говори, что тебе не нравится, как я пахну, – усмехнулся он, раскрывая бумажную упаковку и перескакивая с темы на тему. – Я так рад, что ты приехала.

– Потому что привезла еду?

– И газировку. – Он показал мне баночку колы и поиграл бровями, поддразнивая.

– Говорила мама: всем вам только одно и надо – вкусно поесть.

– Святая правда. – Соулрайд с пугающей скоростью пожирал гамбургер, не переставая при этом с ухмылкой заигрывать со мной. – О которой я тебя тоже предупреждал.

Я не выдержала и прижалась к его плечу – несмотря на жару, несмотря на мокрую форму и стойкий запах.

– Ого, а как же «только после душа»? – Он произнес это почти как «только после свадьбы».

– К черту. – Я прикрыла глаза и мгновенно стала еще счастливее. – Я обожаю тебя. В любом виде, Гектор. Даже когда ты воняешь.

– Не могу сказать того же, – хохотнул мужчина, – в том смысле, что я еще не слышал, чтобы от тебя воняло. Хотя… все впереди.

Мы засмеялись и помолчали.

– Ты сама-то обедала? – опомнился он, понимая, что остались только крошки.

– Да, не волнуйся. Это все для тебя.

– Спасибо, сладкая.

– Как проходит тренировка?

– Замечательно. Хотя все переживают. Напряжение медленно нарастает. Порою ловишь на себе чей-нибудь взгляд… будто угроза. Или предупреждение.

– А что Билл?

– Ничего.

С вечера памяти Дарта Хауэлла младший Хартингтон вел себя адекватно и не демонстрировал неприязни в открытую, хотя и не разговаривал с нами.

– У него действительно есть шанс обойти меня на этот раз. И вижу, он прекрасно это понимает.

– Не верю, что ты заранее ему сдался. Проигрыш начинается в голове.

– Я и не сдаюсь. Не собираюсь. Я выложусь по полной. Но в гонках многое зависит от случая, понимаешь? – Он одним махом допил половину банки, выдохнул. – Этот чемпионат… люди возлагают на меня большие надежды. А я так боюсь их не оправдать. Уотербери уверен: восемьдесят пятый непобедим. Я это чувствую. Вижу в каждом перекрестке, в каждом изгибе зданий, в глазах случайных прохожих, в свете фонарей. Наваждение какое-то. Я боюсь, Сара. У меня дурное предчувствие. Оттого на тренировках я веду себя еще более раскованно, чем обычно. Шучу, веселюсь, балагурю. Хотя и понимаю: наступает время, когда пилоты перестают быть закадычными друзьями. Они становятся… Вроде как соперниками на грани вражды. Временно, но это необходимо. Меня это и тревожит, и нет. – Он вздохнул. – Не могу я потерять всеобщее признание. Это будет ударом для меня. И для города тоже.

Я представила масштабы массового разочарования, если не сказать траура, и поежилась.

– Ребята рассказывали, что Хартингтоны могут использовать Билла, чтобы расстроить наши отношения и выбить тебя из колеи ради проигрыша. Достаточно сделать одну ошибку, и Билл тебя обойдет. Этого они и добиваются.

– В этом есть доля правды. Ты о чем-то конкретном сейчас?

– Я подумала, если этот чемпионат так много значит для тебя… Ты ни в коем случае не должен проиграть его. Особенно из-за меня.

Соулрайд пытливо взглянул мне в глаза.

– На что ты намекаешь?

– Почему бы нам не расстаться на время? Точнее, сделать вид, будто мы расстались. Провести этих аристократичных ублюдков, пользуясь их же оружием. Пусть решат, что добились своего. Тогда, возможно, они от тебя отстанут. Никто не сумеет использовать меня как твою слабость. И ты сможешь сосредоточиться на своей главной цели. Безо всяких помех.

– Вот еще, – посерьезнел Гектор, нахмурив медные брови, и зелень его глаз утонула в тени морщин. – Надеюсь, ты не ждешь, что я реально соглашусь на эту идею. Пойми, ты для меня не какая-то фанатка из прошлой жизни. И то, что между нами происходит, – не фарс, не развлечение, которое можно в любой момент прервать, которым можно пренебречь. Я не хочу тебя лишаться. Я не хочу, чтобы между нами что-то изменилось. Даже на время. Даже ради победы. Это было бы слишком эгоистично с моей стороны, ты так не считаешь?

– Скорее рационально.

– Нет. Это усложнение простых вещей. Да черт возьми, что такого они могут сделать? Я люблю тебя. И кто-то вроде Хартингтонов этого не изменит, как бы ни старался. Я сильно сомневаюсь, что у них получится пошатнуть наши отношения. Разве можно иглой проткнуть камень? Все это глупости. Ничто не заставит меня отказаться от тебя.

Я сжала его руку в ответ. Нечасто от Гектора можно услышать подобные душеизлияния.

– Даже если ты проиграешь, в чем я сомневаюсь, это ничего не изменит между нами. Проигравший Гектор нужен мне так же сильно, как и Гектор-победитель.

– Спасибо. Мне важно слышать это. Действительно важно.

Но сам-то он и представить боится подобный расклад. Это его величайший страх. Поражение. Хуже, чем монстр под кроватью. Чем выше взлетаешь, тем больнее падать. Насколько же больно окажется упасть, когда тебя обожает целый город, а то и весь Нью-Хейвен? Не будет ли смертельным это падение?

Я могла себе представить, что произойдет. Знаменитый восемьдесят пятый облажался на важном чемпионате, утратив шанс попасть на настоящую Формулу–1. Уотербери впадает в ступор, затем – отрицание, «Великая депрессия». А Гектор и того хуже. Тщеславный, эгоцентричный пилот, слишком привыкший быть средоточием силы в маленьком мирке, сотворившем себе кумира.

С самого начала я знала его недостатки. И приняла вместе с ними. Зачем же удивляюсь им сейчас? Зачем планирую исправить взрослого мужчину с головой на плечах, темперамент которого давным-давно сформировался без моего влияния? Сколь бы настойчивой и изобретательной я ни была, мне не под силу изменить Гектора. К тому же Соулрайд не из тех, кем можно управлять, – он сам любит все контролировать. Это уже не податливый пластилин, а горная порода. И чем скорее я с этим смирюсь, тем лучше.

Восемьдесят пятый не бросит гонки ни ради меня, ни ради кого бы то ни было. По крайней мере, мне трудно такое представить. Без Гранж Пул Драйв он чувствует себя пустым местом – да и я теперь тоже. Душе Гектора необходимо перманентное движение, езда на бешеной скорости, иначе она увянет, застынет, опустеет, и никому от этого не будет хорошо.

Если Соулрайд оставит дело всей жизни, то определенно станет другим человеком. А я – именно тот якорь, который тормозит его постоянную душевную гонку[15]. Характер Гектора настолько прекрасен сам по себе, уникален и целостен, что я не имею права трансформировать его во что-то, удобное для себя. Рука не поднимется. Словно стоишь перед произведением искусства и в восхищении понимаешь: здесь все на своем месте – ни прибавить ни убавить. И кто посмеет перечеркнуть гениальный штрих мастера своей неумелой рукой? Кто не возненавидит себя за это?..

Почти звериная натура Гектора требует постоянной опасности, риска для жизни. Но оттого она так очаровательна. Эта вечная жажда ясно отражается во всем, из чего складывается впечатление о человеке: в быстрых и колких речах, но порою таких длинных и странных «говорящих» взглядах; в жестких рыжих волосах по всему телу; папирусных морщинах вокруг зеленой, будто восковой капли глаза; в совершенно пугающей своей шириной улыбке-оскале; в выступающих жилах на шее, когда он поворачивает голову; в веревках вен, плотно оплетающих вытянутые кисти его рук; в длинных ногах и мускулистых плечах, осыпанных веснушками. Во всем его существе.

То, как он выглядит, говорит, двигается, – все это не терпит полумер, стремится к апогею и имеет определенный размах, потому как идет наружу, не претерпевая никаких фильтров, прямо из недр души, не знающей границ и всякого спокойствия.

Весь день меня не оставляло дурное предчувствие. Я уже сама не понимала, с чем конкретно оно связано: с Биллом, Патриком, Грейс или предстоящим чемпионатом, где на кон поставлено слишком многое. Казалось, что и моя будущая жизнь. Да уж, Гранж Пул Драйв – место, где вершатся судьбы человеческие, никак не меньше. Я так к нему прикипела, что вовсе не желаю покидать, как бы дальше все ни сложилось.

Мне было неспокойно. И чем беззаботнее вел себя Гектор, чем более обыденным казалось все происходящее на первый взгляд, тем сильнее возрастала моя тревога. Я бы всю жизнь могла просидеть на трибунах в одиночестве, наблюдая за долговязой фигурой, вспоминая, как в первый раз приехала сюда, или как пилот под номером 85 окликнул меня, заставил остановиться, поднялся, подошел вплотную…

Эти воспоминания я лелеяла еще больше, чем все, что имела сейчас. То, с чего все начинается, обычно дороже сердцу. Незабываемые моменты, когда взгляды Гектора впервые стали искать меня, выделять среди других, говорить со мною без слов… Когда я начинала догадываться, что заинтересовала его. Это невозможно с чем-либо сравнить. И я абсолютно и безоговорочно счастлива, когда осознаю, к чему это привело.

Но были бы мы сейчас вместе, если бы я в свое время не приложила столько усилий?

Перерыв закончился, и мне пришлось вернуться на работу, а Гектору – в кабину болида. Мы распрощались до вечера. По пути в салон я слушала совершенно восхитительную Tame Impala – «The Less I Know The Better». Психоделический рок безупречно вписывался в мое нынешнее состояние, да и название песни как нельзя подходило к ситуации, в которой я зависла. Небо обещало скорый дождь, и это радовало. Уотербери становится другим под тяжестью ливня. Преображается. Как и в тот день, когда я впервые появилась тут, даже не подозревая, какой переворот меня вскоре ожидает.

Домой я попала раньше Гектора – он позвонил, чтобы предупредить, что слегка задержится. Голос у него был подозрительно измученный.

– Что у вас там произошло?

– Не телефонный разговор. Дома расскажу.

– Что-то серьезное?

– Да.

– Гектор…

– Я скоро буду.

Он приехал спустя час. В окно я видела, как он припарковал автомобиль, не спеша покинул его, глядя куда-то мимо предметов, не с первого раза нащупал ключи в кармане и с толикой отчужденности на лице прошел к дому. Я не на шутку перепугалась и отправилась встречать его у двери. Казалось, я не видела его целую вечность. Будто это вовсе не мой Соулрайд приехал сейчас домой.

– Рассказывай.

Но сначала он обнял меня и поцеловал в переносицу. Обнял так, будто был очень слаб и нуждался в опоре, чтобы не упасть. Будто потерял все силы и как никогда нуждается во мне. Затем мужчина присел на тумбу у зеркала и обхватил меня руками. Я погладила его по жестким волосам, успокаивая.

– Где-то через час после того, как ты уехала, – начал он спокойным тоном, – на Гранж Пул Драйв случилась авария.

– Никто не пострадал?

– Том.

– Ридли?

– Не справился с управлением. Снес напрочь пит-уолл. Болид в гармошку.

– Боже!

– Его еле вытащили. Придавило.

– Он жив?

– Сотрясение, открытый перелом обеих ног. Лицо расквашено.

– Но у Ридли никогда не было проблем с управлением!

– Он начал тренировку позже всех. После обеда. Подозревают, что тормоза отказали. А ты сама знаешь, как он любит гонять. Особенно на шпильках[16]. Все перед этим чемпионатом с ума посходили. Даже на чертовых тренировках хотят непременно быть лучшими. Хотя мы эту трассу уже наизусть знаем – с закрытыми глазами проехать можем.

– Он в госпитале?

– Да. Он вроде в порядке. Даже в себя пришел. Шутить пытался, но… сама понимаешь. Ничего тут смешного нет. Он не просто выбыл с этого чемпионата. Возможно, он навсегда потерял возможность вернуться в автоспорт.

– Какой ужас… – Я прижала Гектора к себе. – А если бы твои тормоза отказали?! Я не могу и слов подобрать… Мне страшно. Страшно, Гектор! Это так пугает!

– Это гонки. Здесь всякое случается. Он еще легко отделался.

– Потому что остался жив?!

– Да. И поэтому тоже. Он не будет инвалидом.

– Инвалидом?! – ужаснулась я. – Значит, это может вот так внезапно произойти с любым из вас?!

– Разумеется. И мы знали, на что подписываемся, когда пришли в автоспорт. Риск есть всегда, и он велик. Иначе за что еще так любят гонки? И зрители, – он вздохнул, – и пилоты…

Мне вдруг открылась ужасная истина, о которой я раньше не догадывалась. Причина – возможно, самая главная, – по которой все так любят Гранж Пул Драйв. Опасность. Игры со смертью.

– Гектор! Но что, если… если с тобой случится…

– Не случится, – отрезал он.

– Ты понимаешь, что Том тоже так думал? Я не вынесу.

– Уйдешь от меня, если стану калекой? – разозлился он.

– Еще раз скажешь такое, я тебя сама калекой сделаю.

Я схватила его за волосы и заставила посмотреть на себя.

– Ты, Гектор Соулрайд, будешь охренительно осторожен с этого момента, особенно на треке.

– Осторожность и успех – вещи несовместимые, – криво ухмыльнулся гонщик.

– Да мне плевать. Тебе нужна только победа? А мне нет. Мне нужен еще и ты. С кубком или без – не важно. Долгая и счастливая жизнь с тобой – вот, что имеет значение. И я тебя убедительно прошу пересмотреть свои приоритеты.

– Сара… – вздохнул он. – Никому не нужен Соулрайд-неудачник.

– И ты в лепешку расшибешься, лишь бы не стать им? Даже если придется поставить под угрозу свое здоровье? Возможность снова меня увидеть? Свою жизнь?

Он помолчал, глядя в стену. Я уже знала, что он ответит.

– Да.

Я оттолкнула его, фыркнула:

– Да ты кретин, мать твою.

После чего спешно ушла в глубь дома. Соулрайд, немного погодя, последовал за мной. На кухне я вытащила рюмку, достала текилы, налила себе, опрокинула, скривилась. Гектор стал в проеме, облокотившись о дверной косяк, скрестил волосатые руки на широкой груди, перетянутой серой тканью облегающей водолазки, которую они все надевают под комбинезон.

– Знаешь, я бы никогда не променяла то, что между нами есть, на какой-то кубок, – раздраженно проговорила я.

– Это не просто какой-то кубок, Сара. Ты же прекрасно понимаешь.

– Да. Конечно. Да. Ради него стоит стать инвалидом. Зато на коляске уже не так-то легко превысить скорость, верно?

– Не нравится мне, как ты шутишь.

– А я и не шучу.

– Ты очень злишься?

Я посмотрела ему в глаза, нервно покачала головой, резко развела руками, намекая, чтобы он сам догадался. Соулрайд вздохнул.

– Я понимал, что к этому рано или поздно придет. Не хочешь ли ты поставить меня перед выбором: ты или Гранж Пул Драйв?

– Ни в коем случае, – алкоголь был не так плох, по крайней мере лучше, чем то, что я слышала, – кто я такая? Не имею права. Без сарказма. Гранж Пул Драйв появился в твоей жизни гораздо раньше меня, – я помолчала, зная, что лучше не говорить того, что пришло мне в голову, но это было так к месту, так метко и язвительно, а я была слишком зла, поэтому не сумела сдержать языка за зубами: – как и Грейс.

Едва Гектор услышал это имя, его лицо изменилось. Руки повисли вдоль тела, взгляд стал настороженным.

– Откуда ты ее знаешь? При чем тут она?

– А что? В точку попала? Будущий папаша прямиком с Перл-Лейк-Роуд.

Мужчина подошел и сел рядом.

– Что тебе известно?

– Ага. Так все это правда.

– Смотря что она тебе рассказала.

– Хорошо же ты провел тогда вечер. В отличие от меня, – я вся тряслась от злобы, – жаль, что я вообще появилась там и увидела то, что увидела. Может, сейчас мне не было бы так омерзительно, если бы я не знала, в каком состоянии были вы оба – ты и Грейс, – когда сделали это.

Не говоря ни слова, Гектор налил себе текилы и обреченно выпил. Он не спешил отвечать, чем сильно меня раздражал, поэтому я сама заговорила.

– Она действительно может быть беременна от тебя?

– Такое возможно.

– Черт возьми! Но почему ты сразу мне не сказал? Почему я узнаю это хер пойми от кого, а не от тебя?!

– К чему тебе слышать эхо моего прошлого? Я хотел сам во всем разобраться.

Я не нашлась что ответить. Мне было слишком тяжело выдавить из себя хоть слово. Внутри я была абсолютно разбита – не столько новостями, сколько реакцией и поведением Гектора, который планировал все от меня скрывать. Пол уплывал у меня из-под ног, и виной тому были вовсе не три стопки на голодный желудок.

Соулрайд удрученно молчал, не глядя на меня. Это означало, что мы больше не сможем быть вместе с чистой совестью. Ему придется быть либо одному, либо с Грейс. Ребенку всегда нужна полноценная семья. Отец и мать. Что вырастает из детей, у которых родители не любят друг друга? Точно ничего хорошо. Мне ли не знать этого?

Теперь выглядела я спокойно. Никакого эмоционального взрыва, истерик, скандалов. Лишь холодное осознание. Отстраненное, будто из черепа выбили все мозги. Болезненное, словно кишки мои выжимали как грязную половую тряпку. Не хотелось показывать Гектору хоть одну слезинку. До тех пор пока на глаза не попались бумажные журавлики. Те самые, что вручили мне дети, когда я виделась с отцом. Я хранила крошечные оригами с того дня. Сама не знаю зачем. Просто людям нужен идол, особенно маленьким людям. А я, вытащив детей из огня, стала для них героем, хотя тоже могла умереть. И это кое-что значило для меня.

Я поднялась на подрагивающих ногах, последний раз глянула в лицо непобедимого Гектора – он выглядел подавленным – и направилась к выходу. Никто не спешил меня останавливать, а это означало лишь одно: правда вскрылась, и все действительно кончено. Для нас обоих. Я должна была радоваться, ведь отношения, построенные на лжи, – это то, что я ненавижу, то, с чем никогда не могла бы смириться. Но не было и толики облегчения, когда я подошла к входной двери и осознала, что в последний раз вижу этот дом. Да и куда мне было идти?..

Узел разрублен топором. На теле пылают огненные пятна. Я снова возгораюсь. Чтобы стать пеплом, из которого восстанет крошечная лавовая фигурка, свободная от любви и привязанностей. Не доверяющая людям. Ненавидящая жизнь, в которой ничто хорошее не может длиться вечно. В отличие от плохого.

Обуваясь, я услышала торопливые шаги. Кажется, Соулрайд опомнился. Но какое это имело значение, если я решила уйти?

– Сара, постой.

Не отвечая, я нажала на ручку и приоткрыла дверь, однако Гектор гневно захлопнул ее перед моим носом.

– И это все? Ты просто уйдешь – вот так?

– Да, – без эмоций ответила я.

– Почему ты решаешь за нас двоих?

– Ты имеешь в виду себя и своего ребенка?

– Ничего еще не доказано, отцом могу оказаться не я.

– Сомнительно.

– Нам необязательно расставаться.

– Серьезно? И как это будет выглядеть?

– А с каких пор тебя это волнует?

Я вновь попыталась открыть дверь, и мужчина опять ее захлопнул, с такой силой, что она громыхнула, чуть не прищемив мне пальцы.

– Я сам во всем разберусь.

– Вот и разбирайся. Я больше не хочу мешаться.

– Ты никуда отсюда не уйдешь.

– Попробуй остановить.

Соулрайд грубо схватил меня за плечи и толкнул спиной в стену – лопатки отозвались болью, но она тотчас прошла. Мужчина навис надо мной, удерживая на месте. И вдруг, сквозь пелену злости и недоумения, я абсолютно точно поняла, что не ошиблась в этом человеке. Он не позволит управлять собой, решать за себя, портить себе жизнь – вообще никому. В том числе мне. Он никогда не откажется от того, что ему по душе, ради чего-то, что он сделать обязан по общественным нормам. И плевать он хотел, кто и что скажет или подумает о нем. Независимый, властный, жадный Гектор Соулрайд.

Глотка мужчины издала совсем уж звериный клекот, и лучший пилот Нью-Хейвен принялся вгрызаться в мои губы, словно в кровавый шмат мяса. Он оказался прав, как и всегда. Я действительно никуда оттуда не ушла. Не хватило сил от него оторваться.

И пусть весь мир полетит к чертям.

26. Мир другими глазами

– Знаешь, – заговорила она, пока я завтракал приготовленными ею оладьями (пожалуй, лучшее, что я ел в жизни), – я так испугалась. Ну когда ты не бросился меня останавливать, не пошел за мной. Увидела дверь и подумала: ну вот и все. Сейчас я отсюда уйду. Навсегда. Это конец для нас обоих. Невыносимая была мысль.

Я мог бы не смотреть на нее в этот момент и все равно знать, что она, договорив, заправила волосы за уши. Но я смотрел, потому что любил видеть Сару перед собой. Это было все равно что дышать или моргать. Она стояла у окна и глядела наружу – на начинающийся день, уже сейчас полный яркого солнечного света. День, когда кому-то достанется кубок Дарта Хауэлла. Есть вероятность, что мне. По крайней мере, я постараюсь.

Я поднялся, подошел к ней сзади и обнял так, как люблю – попытка обхватить ее всю, без остатка, впитать в себя, сделать своей душой, и пусть себе сидит у меня в грудной клетке, слушает, как стучит для нее сердце – навсегда со мной, навсегда рядом. Вот чего мне хочется каждый раз, как я ее обнимаю. Но, конечно же, я об этом молчу.

– Напрасен твой испуг, о дева юная. И страх твой не имеет смысла.

– Что это на тебя сегодня нашло?

– Не знаю. Настроение какое-то странное. Не могу разобраться в себе. Хочется… отшучиваться. От всего. Пока этот день не кончится.

– И страх мой не имеет смысла… – повторила она задумчиво. – А как же Том?

– Он в порядке. Держится бодро. Восстановится еще нескоро… Даже в роли зрителя присутствовать на чемпионате не сумеет, – честно рассказал я.

– Но я имела в виду тебя!

– Я не Ридли.

– А можешь им стать.

– Ты предлагаешь мне проигнорировать самую главную гонку в жизни пилота?

– Не заводи старую песню. Ты хорошо знаешь, что я имею в виду.

Я повернул ее лицом к себе. Большие карие глаза, необыкновенные, маслянистые, как на старых картинах, смотрели на меня снизу вверх, просили, обвиняли, боготворили… Так много оттенков сразу. И так сложно разобраться, какой из них преобладает в данный момент.

– Послушай, ну? Я ведь уже говорил, что буду осторожен.

– Знаю, говорил. Но не будешь.

– Ты веришь в меня? Веришь в мою победу?

– Именно поэтому я и боюсь.

Я прижал ее к себе и поцеловал в родинку над изящной бровью.

– Понимаю, – приглушенно начала она. – Черт, я просто слишком многое понимаю. Ты придешь первым. Это важно. Важнее всего. Не так ли?..

Я промолчал.

– Ты даешь мне много сил и уверенность в себе. Многие думают, все это и так есть у Гектора Соулрайда. Но раньше я выигрывал только для себя, а эту победу хочу посвятить тебе, Фрай. Именно поэтому для меня неприемлема даже мысль о том, что мы можем временно расстаться.

Она взяла себя в руки, обняла меня в ответ – слишком крепко для девушки, как и всегда, но мне это так нравилось в ней.

– Сегодня ты должен быть самым сильным. Самым ловким. И быстрым. Но и самым осторожным. Неоправданный риск – глупость.

– Но порой только он и дает последний шанс.

– Знаю. И напрасно все это говорю. Ох черт! Я так переживаю. Пожалуйста, скажи, ты сыт? Этого достаточно? Я хочу, чтобы сегодня все было идеально. Все, что я могу сделать для твоей победы, я сделаю. Все, что от меня зависит, только скажи…

– Тогда просто приходи на Гранж Пул Драйв в час дня.

Она молчала и обиженно сопела мне в грудь.

– Придешь?

– А как иначе? Я болею за восемьдесят пятого. Тебе пора.

– Пора, – кивнул я.

Сара проводила меня до двери. Раннее утро окатило волной свежего ночного воздуха, который еще не успел рассеяться под гнетом надвигающейся жары. Этот день наступил, и сегодня все решится. Я не ощущал особого волнения, пока ехал на автодром. Наверное, потому что все время думал о Саре. И слушал музыку, которую она любит. Особенно мне нравились Tame Impala – «New Person, Same Old Mistakes» и странная норвежская группа Royksopp, о которой я прежде ничего не слышал.

Все то время с момента, как я узнал Сару получше, едва научился различать ее эмоции – в глазах или в голосе, приноровился понимать ее, иногда и без слов, я абсолютно точно знал: она очень полюбила Уотербери и Гранж Пул Драйв, так же сильно, как все время до знакомства с нею любил их я. Она так за меня боится, что это вызывает и умиление, и раздражение одновременно. Может, она и хочет, чтобы я бросил гонки, но хорошо понимает, что в широком смысле только автоспорт – моя жизнь и любовь. Поэтому не смеет ставить перед выбором. Знает, что если она об этом заикнется, я выберу не ее.

К тому же ее так достали ухищрения моих сумасшедших фанаток, да и вообще попытки кого бы то ни было расстроить наши отношения. Но Грейс, конечно, всех превзошла: сообщения с угрозами, подделанный тест. Воспользоваться тем, что я с ней спал, и заявить, что беременна от меня! А ведь почти сработало. Я практически поверил. Но когда речь зашла о проверке сказанного ею – банальной экспертизе на отцовство, – она еще попсиховала какое-то время, а потом резко сдала позиции и больше не заявляла о себе.

Похоже, если она и впрямь беременна, придется ей искать отца где-нибудь в другом месте. Я, конечно, хорошо провел с нею время, но, черт возьми, как же омерзительно сейчас об этом вспоминать. Вообще, как убого и низко я развлекался, пока не встретил Сару. Каждый раз, вспоминая о Фрай – такой естественной, загадочной, как улыбка Джоконды, странной, как картины Шагала, местами мрачной, как готика, которую мы с ней читали, – я испытываю острое чувство стыда за то, что прожигал деньги и время на бабочек-однодневок, вместо того чтобы искать птицу высокого полета. А потом она сама ко мне прилетела. Огненная птица, восставшая из пепла. Моя Фрай, которой не страшно пламя, а уж меня она и подавно выдержит.

Когда я приехал, Гранж Пул Драйв уже кишел репортерами.

Расставленное тут и там, как автоматные турели, медиа-оборудование на треногах говорило о том, что прямая трансляция уже ведется на местные телеканалы. Это большое событие для всего Нью-Хейвена. И совсем эпохальное в рамках небольшого американского городка вроде Уотербери, который раньше, до появления автодрома и трассы, совершенно ничем не отличался и не привлекал туристов. Люди стремятся быть уникальными, иметь отличительный знак, который сплотит их, словно маленькую нацию. Для жителей Уотербери символом единства и братства стал именно Гранж Пул Драйв. И все благодаря Дарту Хауэллу. И немножко мне.

Я заметил Хэнка – моего механика – у гаражей, где хранились наши болиды, бензин, запасные шины, автодетали и оборудование, и хотел было направиться туда, но журналисты словно из-под земли выросли и обступили меня, безо всяких предисловий и приветствий завалив грубыми вопросами вразнобой.

– У вас две минуты, – коротко предупредил я, насупившись, чтобы нагнать строгости. Уж я-то знал, как с ними обращаться.

– Как настрой, готовы взять кубок? – встряла невысокая женщина в очках с серебристой оправой и нелепом пиджаке не по погоде.

– Я абсолютно спокоен, как ни странно. Еще неделю назад переживал, а сейчас нет. Готов как никогда. Эй, парень, имей уважение к личному пространству, убери диктофон от моего лица, иначе я его откушу. Спасибо. Держись на расстоянии, идет?

– А как вы относитесь к тому, что ваш главный соперник – Билл – абсолютно уверен в своей победе?

– Всячески желаю ему удачи, и пусть победит сильнейший.

– Его родители поставили большие деньги на тотализаторе, это ведь неспроста?

– Всем бы такую самоуверенность. Не знаю, чем они думают, когда так рискуют. Видимо, хотят обанкротиться, если не берут в расчет восемьдесят пятого, – отшутился я.

Это вызвало волну одобрения во вздохах и восхищения во взглядах. Все эти люди, хотя и выполняли свою работу, что обязывала быть объективными и беспристрастными, а порой и наглыми, все еще боготворили меня в глубине души, и любой намек на мою силу, на мое превосходство – из моих же уст – вызывал в них трепет. Вот они стоят передо мной и задают вопросы, но в то же время понимают, насколько я недосягаем. И просто перекинуться со мной парой фраз по работе – уже радость, неоценимый материал для репортажа, ступенька по карьерной лестнице.

– Кого, кроме Билла, вы считаете своим конкурентом сегодня?

– Всех. Знаете, это в большей степени колесо Фортуны. Перед удачей мы все равны.

– Значит, выиграет тот, кому повезет?

– Откуда мне знать, кто выиграет? Хотите от меня прогнозов? Я не оракул, я просто пилот. А вы?

Раздались одобрительные усмешки.

– Это правда, что вы боитесь проиграть в этом соревновании? Как отреагирует Уотербери, если это произойдет?

– В глубине души сегодня боятся все. Все нервничают. Это слишком значимое событие в жизни пилота. Как первая сессия в колледже, как свадьба, как рождение ребенка… А что касается реакции Уотербери в случае моего поражения, это вопрос не ко мне, а к жителям города.

– Ваша спутница, Сара Фрай, – какая она?

Я немного опешил.

– Вау. Даже такие вопросы будут? Ребята, а как же кубок? Я думал, сегодня событие дня – сами гонки, а не девушки гонщиков.

– Фрай вытащила людей из огня, она что-нибудь об этом рассказывала? Дело в том, что она не дала ни одного комментария по этому поводу. А потом вы с ней начали встречаться.

– Из нас двоих скорее я любитель отвечать на вопросы. – Я усмехнулся. – Такой она человек. Непубличный во всех смыслах. Тяжело ей с таким, как я, быть вечно на виду.

– Так что там об аварии? – напомнили мне, и стало даже смешно оттого, насколько обиженным я себя в тот миг ощутил, не желая разделять славу с кем-либо.

– Я помню, девушка. Сара многое об этом говорила. Мне сейчас не хочется пересказывать. Это было ужасно, что тут еще добавить? Ей пришлось вытерпеть адскую боль. Но она не жалела о своем решении.

– Вы сказали, ей с вами тяжело. Фанатки достают?

– И это тоже.

– Был слух, одна из них беременна от вас?

– Действительно? Тогда пусть позвонит мне, я готов пройти ДНК-тест, – засмеялся я вполне естественно.

– Вы и Фрай: это было слишком внезапно и странно для Уотербери. Яркая пара, которая не стесняется выходить в свет и творить нелепости. Как же сошлись два главных героя?

– Мы обычные люди, а не иконы. Сошлись, потому что нам очень повезло встретить друг друга и испытать взаимные чувства. Уотербери – город счастливых случайностей, вы же знаете.

– У вас все серьезно?

– Более чем.

– Когда же мы увидим кольцо?

– Всему свое время. А ваше время, кстати, как раз вышло, так что позвольте мне, пожалуйста, продолжить свой путь. У меня все-таки гонка сегодня. И не суйтесь на трек!

Журналисты неохотно расступились, пропуская меня к боксам. Кто-то еще пытался задавать вопросы, но я уже игнорировал. Теперь у этих акул есть на меня кое-что. Приукрасить, кое-где приврать – и сенсация готова. Ну и пусть. Сейчас мне нужно думать только о кубке. Но почему-то я думаю о Саре и о музыке, которая ей нравится. И в голове у меня вертится одна из песен Static-X, пока я вышагиваю к гаражам по антрацитовому покрытию. «Invincible». Непобедимый. Это обо мне – или все-таки о ней?

Фрай должна отработать до полудня в салоне, закончить все свои дела, закрыть помещение, а затем направиться прямо сюда. Я хочу выиграть ради нее. Она заслуживает самого лучшего. Быть с победителем.

Хэнк встретил меня у ворот гаража, мы перекинулись парой фраз и вошли внутрь. Некоторые уже были здесь, хлопотали над своими болидами вместе с механиками. Стандартная процедура перепроверки каждого винтика перед важным заездом – изнурительная и нервная. Ни двигатель, ни трансмиссия, ни шины не должны отказать в самый ответственный момент. От этого зависит твоя победа, а может, и жизнь.

– Утро доброе, парни.

По взглядам, направленным на меня, стало ясно, что не все к этому дню сохранили способность радоваться простым вещам вроде погоды или встречи с друзьями. Мало кто ответил мне вслух – многие просто кивнули и продолжили свои дела. Крохотные молнии напряжения искрили в воздухе тут и там, создавая неповторимую стрессовую атмосферу, когда каждый хочет избавиться от нервирующей тишины, но продолжает молчать.

Никто не желал и на минуту отвлекаться от подготовки: шутить, болтать, обсуждать что-либо сегодня не в планах. Пока меня не было, пилоты успели настроиться на волну максимальной серьезности и концентрации.

А я уже и забыл, что именно так все и бывает перед чемпионатом. Мы намеренно отдаляемся друг от друга, даже если вчера были лучшими друзьями, пили вместе или стирали друг другу форму. Так удобнее конкурировать на треке. Ничего личного, только карьера. И на один день необходимо забыть, кто мы друг другу, чтобы совесть и привязанность не помешали взять кубок. Зато механики вели себя как обычно – открыто и приветливо.

Я снял с крючка запачканный машинным маслом фартук, перчатки, ящик с инструментами и направился к болиду номер восемьдесят пять вместе с Хэнком. Сара говорила, что когда впервые увидела наши автомобили вблизи, они напомнили ей насекомых – блестящий хитин, яркие цвета, необычно изогнутые линии, хищные формы. Странно, что это сравнение, теперь такое очевидное, никогда не приходило мне в голову. Все-таки она творческий человек со скульпторской жилкой.

Пока мы с Хэнком проверяли исправность механизмов, он с охотой поведал мне о планах на ближайшие часы. Прибудет независимая инспекция, прочешут трассу на наличие технических нарушений, проверят газон, разметку, чистоту покрытия, углы поворотов. В общем, все особенности трека, отвечающие за пригодность и безопасность во время заезда.

– Вообще очень много всего нужно успеть проверить, – рассказывал Хэнк, подавая мне клеммы. – Состояние пит-стопов, например. Действительно ли они оборудованы, как требуется. От количества запасных шин до бутылок с водой. Эти три дня перед чемпионатом – сумасшедший дом. Сплошные осмотры, выверки, ревизии. И пусть хоть что-то будет не на своем месте – получат все. Кроме пилотов, конечно.

– Ну да, – хмыкнул я. – Наше дело маленькое – сел и поехал. А кто приведет Гранж Пул Драйв в нужное состояние?

Хэнк никогда не понимал моего сарказма, наверное, поэтому мы так хорошо общались – обидеть его было невозможно. Да и не хотелось никогда.

– Вот и я о чем. Гонка начинается через, – он приподнял запястье, – три с половиной часа, грубо говоря, а работы еще непочатый край, и когда все успеть, когда?

– Так говоришь, будто один тут все делаешь.

– Нет, разумеется. Так я и не за себя возмущаюсь. Еще и трибуны, представь. Все обойти – вдруг взрывное устройство подложили? И нельзя этого не сделать – все строго по протоколу, понимаешь? И никого не волнует, что только идиоту придет в голову взрывать Гранж Пул Драйв. Такие глупости.

Каждый раз одно и то же. Головная боль, нервы, причитания Хэнка. Типовые приготовления, к которым уже можно было привыкнуть, но проходит три года, и мы заново обсуждаем их, будто все это происходит впервые. Наверное, это часть ритуала, который помогает немного отвлечься, избавиться от удушающего волнения.

Подготовительные процессы шли своим чередом, а солнце все поднималось, чтобы достичь зенита и поведать оттуда, кто достоин кубка Дарта Хауэлла. Одним из последних на Гранж Пул Драйв явился пилот, больше других уверенный в своей победе. Билл коротко взглянул в нашу сторону – мы тогда уже покончили с болидами и вышли наружу – и направился в гараж, где почти никого не осталось. Не знаю почему, но мне не понравилась его походка. Я смотрел ему вслед и думал, что Хартингтон ведет себя как-то неестественно. Может быть, от подавленного волнения. Все мы люди, в конце концов. Даже самые паршивые из нас.

С Биллом мы, кажется, все решили еще в тот вечер, когда он провоцировал меня в музее. Я никогда не рассказывал Саре, каким он бывает ублюдком, и впредь не собираюсь. Просто я хорошо знаю Билла: видел, какой он, когда забывает о своих родителях, статусе в обществе, материальном положении. Становится совершенно нормальным парнем без комплекса бога и довлеющего тщеславия. И я слишком точно помню Билла адекватным, чтобы выставлять его перед Сарой только с негативной стороны. В глубине души он обычный, в нем всего понемножку, но что происходит с ним сейчас, мне не совсем понятно. Может, старшие Хартингтоны действительно ведут свою игру, вот и сделали из сына марионетку.

В тот вечер, когда я предложил ему выйти наружу, он собирался драться, но я этого не планировал. Хотя кулаки чесались, особенно после того, как я увидел, что Хартингтон прикасается к моей Саре. Билл предложил пари: тот, кто выиграет чемпионат, получает не только кубок, но и Фрай. Тот, кто проигрывает, отказывается от девушки навсегда. Он был уверен, что я, с присущими мне азартом и любовью соревноваться, особенно со своим главным конкурентом, без раздумий соглашусь. Но он ошибся. Старый Гектор, который был до Сары, наверное, так и сделал бы. Но эта необыкновенная девушка изменила меня в лучшую сторону. Жаль, что его – в худшую.

Пока мы обходили пит-стопы, осматривая, чтобы все было готово для технической остановки, заправки топливом, смены шин и быстрого ремонта каких-либо повреждений, я вспомнил, как в первый раз увидел Сару на Гранж Пул Драйв. Остановился у бокса воды попить, а она сидела на трибуне прямо напротив, с этим своим дурацким велосипедом. Каноничная все-таки была встреча. И такая эмоционально насыщенная.

Теперь-то я понимаю, зачем она там сидела. Но в тот день эта гостья со смутно знакомым лицом и совершенно непонятным взглядом была для меня нерешаемым ребусом. Подойдя к ней поближе, я еще раз убедился, насколько же она не похожа на девушек, которые обычно сидят здесь во время тренировок. Подчеркнуто чужая, самодостаточная и немного раздраженная. Такой она мне показалась. И это подстегивало разговорить ее. Хватило пары фраз, чтобы я понял: она не отсюда. Да и внешность не как у местных, не только говор. Приезжая. Но почему меня не оставляет ощущение, будто я давно ее знаю? И потом я вспомнил. Закусочная. Она сидела с Биллом. Его подружка?

В ту встречу нам удалось произвести друг на друга впечатление. И не знаю, кого за это благодарить, кроме Гранж Пул Драйв, конечно. Он дал нам эту судьбоносную возможность. И сейчас дает мне еще одну, предоставляя замысловатые изгибы полимерно-битумной трассы[17] для проверки, из какого теста я сделан.

Время утекло сквозь пальцы. Я слегка вздрогнул, когда нас подозвали и сообщили, что до начала гонки остается час. Мне не верилось. А потом я посмотрел на трибуны. Народ стремительно накапливался, людская масса все сгущалась, заполняя пробелы свободных мест, как размножающиеся микробы. А я даже не обратил на это внимания, привыкший к фоновому жужжанию на трибунах.

Я взял у Саймона маленький бинокль и посмотрел туда, где было забронировано место Сары. Оно пустовало, но на тот момент это меня не удивило. Однако за полчаса до начала, когда мы уже переоделись в комбинезоны и выводили свои болиды на стартовые позиции, я заволновался, вновь не увидев Фрай на месте.

– Где она? – спросил Тревор. – Не придет посмотреть на твой триумф? Она же планировала.

– Я и сам не знаю. Как-то это странно. И тревожно.

Гранж Пул Драйв уже ревел, кричал, гудел, не замолкая ни на секунду. Большой день. Важное событие. А Сары почему-то нет. Я не выдержал и позвонил ей, забившись в угол бокса и закрывая ухо одной рукой. Никто не взял трубку. Я набрал номер еще раз – то же самое.

– Саймон, глянь, Хартингтоны в паддоке? – попросил я.

Гонщик без вопросов приник к окулярам, нашел ВИП-ложу, где обычно располагаются высокопоставленные либо просто богатые зрители, и ответил:

– Есть, оба.

– А Гинзли? – спросил я, предчувствуя неладное, и не ошибся.

– Только женщина. Патрика нет. Это, кстати, странно. Он не из тех, кто станет пропускать подобное событие.

– И Сары нет, – сказал я, но из-за гула толпы никто меня уже не услышал.

Болельщики свистели, махали флагами и транспарантами, гудели в фанатские дудки. Огромное шевелящееся море людей в яркой одежде с преобладанием красного, на что сегодня, особенно сейчас, мне было уже плевать. Отдельный мир, пантеоном в котором является наш трек, а божествами – мы.

– Двадцать минут до старта, – объявили в громкоговоритель. – Просим пилотов приготовиться.

Саймон похлопал меня по спине и отправился на стартовую решетку, куда из парк-сервиса выводили последние болиды, но я почти не замечал того, что происходит вокруг. Мой мозг отчаянно сопоставлял факты и приходил к пугающим выводам. Вот-вот начнется долгожданная и многообещающая гонка. Важнейший чемпионат, который я обязан выиграть. Ведь здесь, на треке, в легкой карбоновой[18] кабине, на опасной скорости – здесь мое место!

Рев двигателей, визг тормозов, оглушительный шум толпы. Запах бензина, жженой резины и машинного масла. Волнение, трепет, азарт, граничащий с безумием, взмах черно-белого флага. Гранж Пул Драйв – место, где сбываются мечты и разрушаются судьбы. Побывавший здесь однажды захочет остаться навсегда. И я тоже. Но хочет ли этого моя любимая женщина?

Автоспорт – дело всей жизни, и я не должен бросать его сейчас из-за паранойи. Но с другой стороны, что есть моя жизнь, если рядом не будет Фрай? Задав себе этот вопрос, я решился окончательно. С трудом стянул с себя плотные и толстые гоночные перчатки. Двумя серыми трупиками они упали у моих сапог на темно-синее полотно трека, словно выбросившиеся на берег киты. Немой протест. И жирная точка на карьере.

– Эй, Гектор, ты куда это собрался? – закричал Хэнк, нагоняя меня. – Гонка вот-вот начнется, не время покидать автодром!

Лицо у него было испуганным, прямо как в тот день, когда Ридли пробил пит-уолл на своем болиде и вылетел за пределы трека. Я ничего не ответил и сделал так, чтобы никто меня не догнал. Потому что уже все решил и никому бы не позволил себя переубедить. Сев в свой обычный автомобиль, завел двигатель вспотевшими от бега и тревоги руками и снова позвонил Саре. Бесконечные гудки подстегнули не соблюдать скоростной режим. Все равно почти весь город сейчас на автодроме.

Я мчался к тату-салону на красный свет, уже уверенный в том, что случилось неладное, и виноват в этом я. Было ясно, что я не смог бы начать эту гонку без присутствия Сары, и мне не нужен этот кубок без Сары, и я не смог бы выиграть без Сары, и ничего в моей жизни уже не будет благополучно без Сары. Она не могла не прийти просто так, она меня любит, я это точно знаю – получается, с ней что-то случилось. И мне нужно найти ее как можно скорее.

Фрай сидела снаружи, прямо на бордюре у тату-салона, выставив ноги на дорогу, будто хотела, чтобы их переехали. На лице явные следы побоев, локти на коленях, ладони – в крови, дрожащие пальцы размазывают красное по щекам, смешивая со слезами. Так сильно я еще никогда не пугался, даже когда ее обгоревшую привезли в госпиталь.

Она просто сидела, осматривая свои руки, словно была не здесь, и даже не сразу заметила, как я подбежал к ней и начал задавать вопросы. Встряхивания за плечи не помогали вывести девушку из ступора. Я понял, что опоздал.

Затем Фрай подняла на меня опустошенный взгляд и тихо сказала:

– Я вызвала «Скорую».

– Где он? Где Патрик? Слышишь меня?

– Он хотел… он хотел меня… – И Сара отвернулась, спрятав лицо.

Кровоподтеки на скуле и на лбу, разбитая губа, взъерошенные волосы, словно ее за них таскали по полу, – все это привело меня в бешенство.

– Нет, не уходи! – Сара схватила меня за штанину и потянула на себя. – Не оставляй меня. Прошу, – последнее слово практически шепотом.

Я сел на дорогу рядом с нею, аккуратно прижал к себе, понимая, что могут быть травмы, которые я пока что не вижу из-за одежды. Тут она начала совершенно пугающе захлебываться словами, слезами, пережитым страхом и болью. Ничто не могло ее успокоить, и я почти ничего не разобрал, пока она более-менее не пришла в себя. Хотелось верить, что мои объятия ускорили этот процесс.

– Я закрыла его внутри. Он, видимо, ждал, когда все уйдут, чтобы я осталась одна. Не пускал меня на Гранж Пул Драйв. Не пускал к тебе. Кажется, он хотел меня… Но… я сопротивлялась, и поэтому ему пришлось… Применять силу. – Она болезненно усмехнулась, и это привело меня в ужас.

– Что он сделал с тобой?..

– Я всадила ему в колено иглу для татуировок. Чтобы он не смог меня догнать. Выбежала и вызвала «Скорую». Минут пять назад.

– Ему?!

– Да.

– Лучше бы он сдох. Не зря я в тот раз ему рожу разбил. Недооценил угрозы. Надо было вообще в реанимацию отправить.

– Нет, – ухмыльнулась Сара, – надо было мне ему глаз выколоть. Я однажды это обещала…

– Как ты себя чувствуешь? Кости целы?

– Да… Он в основном по лицу бил, – тут она смолкла, задумалась, расширенными глазами посмотрела на меня, будто очнулась. – Чемпионат!

– С ним все в порядке.

– Почему ты не на Гранж Пул Драйв?! Гонка уже началась!

– Да и к черту ее.

– Что ты такое говоришь?! Это же кубок Дарта Хауэлла!

– Да зачем он мне, если ты в опасности?

– Но как ты понял, что надо приехать?

– Заметил, что тебя нет. Начал переживать. – Я тихонько прикоснулся к ее опухшей брови, Фрай скривилась и зашипела. – Затем увидел, что Патрика тоже нет. И мне стало не по себе. Ты не брала трубку, сколько бы я ни звонил.

– И бросил гонку? Ты должен был участвовать! Я справилась с ним.

– Не захотел. Без тебя все равно бы не выиграл. Думал бы не о трассе, а о том, почему ты не пришла, что случилось. Нервничал.

– Но ведь раньше ты выигрывал и без меня.

– Раньше мы с тобой… не были знакомы. Раньше я не был в тебя влюблен, Фрай.

Сара оказалась у меня на шее, я ощущал на коже ее кровь и слезы, спутанные волосы, пот. Всю ту невидимую грязь, которой подверг мою любимую женщину этот урод.

– Я так люблю тебя, Гектор! Как только увидела в тот день, не могла больше думать о ком-то другом. Я не нужна ни матери, ни отцу, ты все, что у меня есть.

Я не мог ничего ответить, слишком ненавидел себя за то, что не успел, не помог ей, когда она во мне нуждалась, не защитил… И этого уже ничем не исправить. Мне начали звонить с автодрома, но я не взял трубку и поставил телефон в режим полета. Теперь это не имело значения. Сегодня я научился мыслить и видеть гораздо шире, чем прежде.

Мы просто сидели и дожидались «Скорую», а вокруг не было ни души. Я слышал, как ревел вдалеке автодром. И впервые не придавал этому значения.

27. Пыль на ветру

– Он там, внутри. Нет, она с вами не поедет. Нет. Идите. Пока что я сам о ней позабочусь. У этого ублюдка игла в колене.

– Вы случайно не Гектор Соулрайд?..

– А внутри – Патрик Гинзли. Он напал на девушку и вынудил ее обороняться.

– Так, может, вызвать полицию?

– У нас есть несколько суток, насколько мне известно. Сейчас я хотел бы позаботиться о Саре. Этого я больше никому не могу доверить.

– Внутри есть камера. Мы недавно ее поставили. Расмус настоял, – сказала я, опираясь на руку Гектора. Ноги были слабыми и едва слушались, а голова кружилась.

Медики, совершив еще несколько попыток уговорить меня обследоваться немедленно, все-таки уступили и ушли, позаимствовав у меня ключ от помещения. Мы постояли еще немного, чтобы посмотреть, как Патрика вынесут на носилках. Гектор хотел увидеть страдание в его глазах, полное осознание произошедшего. Он желал бы сам причинить ему боль, но уже не мог. Я ведь, как оказалось, такая самостоятельная.

Гинзли посмотрел на нас и ничего не сказал. Я бы на его месте тоже промолчала. Когда у тебя в коленной чашечке сидит длинная игла, а брюки намокли от крови, тебе не очень-то хочется общаться. Как же он орал, когда я засадила ее, совсем неожиданно нащупав на столе, куда он бросил меня, словно тряпичную куклу. Как бы мне хотелось снова услышать этот вопль.

– Идем. – Гектор подхватил меня на руки, чтобы отнести в машину и положить на заднее сиденье, которое мне так неловко было пачкать.

Мне все еще не верилось, что Соулрайд находится здесь, рядом со мной, а не участвует в гонках, которыми грезил все время, что я его знаю. Нереальным казалось, что я так легко отделалась, хотя едва увидела Патрика на пороге салона, сразу подумала: невредимой отсюда не выйду. Слишком хорошо я знала это выражение лица – у дружков моего отца в тот вечер были те же самые ухмылки.

Восемьдесят пятый отвез меня домой, а Патрика увезли в госпиталь. Надеюсь, теперь он будет хромать до конца жизни и частенько вспоминать меня. За ошибки приходится платить.

По пути домой Гектор еще раз обстоятельно меня допросил: как все случилось, во сколько; почему в салоне не оказалось никого, кроме меня; где были остальные; что говорил Патрик; куда он бил и где меня трогал; до какой степени дошло его стремление меня изнасиловать; как я себя чувствую сейчас; не хочу ли пройти рентген и проверить, нет ли сломанных костей или трещин…

Я слушала радио – там на пределе слышимости пели Kansas – «Dust In The Wind» – и отвечала все более неохотно. Я ощущала себя разбитой, вывернутой наизнанку, истощенной. Меня клонило в сон. Может быть, у меня даже легкое сотрясение, но совершенно не хотелось со всем этим сейчас разбираться, и я надеялась, Гектор позаботится обо мне, ведь он наверняка имел дело и не с такими травмами.

Ужас, пережитый во время схватки с Гинзли, постепенно выветривался. Я взглянула на Гектора, чтобы сказать ему, как мне хочется спать, и что я устала отвечать на вопросы, и не хочу ничего слышать, кроме радио, и только сейчас поняла, что он ведет машину в своем гоночном комбинезоне – красно-белом, с сакральным числом на спине, груди и плечах. Восемьдесят пять. Пилот, который не принял участия в чемпионате имени Дарта Хауэлла, а приехал спасать меня – свою девушку-неудачницу.

Оказалось, я ненадолго отключилась, потому что пришла в себя от звука захлопнувшейся двери, уже когда Гектор занес меня в дом. Я была уверена, что наши с ним весовые категории не слишком сильно отличаются – я хоть и ниже ростом, но далеко не худая. Однако Соулрайд не имел с этим никаких проблем. Мужчина был задумчив и словно боялся встретиться со мной взглядом. Ясно: винит себя в случившемся. Я тоже винила исключительно себя. Замешкалась, потому что терпеть не могу чуть-чуть незавершенные задачи, и наткнулась на того, кто давно вожделел пересчитать мне кости.

– Сейчас мы со всем разберемся, Фрай… – промурлыкал Гектор.

– Что ты задумал? – слабо спросила я.

– Не важно. Ты, главное, слушайся. И доверься мне. Я за всю жизнь много травм получал и точно знаю, как с ними обходиться, что нужно организму… Так, хорошо.

– Пыль на ветру, – скорее прохрипела, чем пропела я.

– Все мы просто пыль на ветру[19], – согласился Соулрайд и положил меня на кровать. – Подожди минутку, милая.

Я осталась лежать, прислушиваясь к телу. Оно отходило от шока, от обезболивающего выброса адреналина, и в разных местах появлялось жжение. Отяжелевшая кровь вяло текла где-то там, внутри, нагоняя апатию и упадок сил, превращая организм во что-то резиновое. Гектор быстро набрал мне теплую ванну, вернулся, раздел, поднял на руки и аккуратно посадил в воду.

– Погружайся полностью. Прямо по шею.

Кожа на ребрах, ключицах и руках начинала темнеть – в воде это было особенно заметно, хотя она тоже перестала быть прозрачной. В тех местах, где побывали кулаки или ботинки Патрика, наливались гематомы. Взгляд Гектора был весьма красноречив. Не знаю, как он удерживал себя на месте.

– Одной иглы маловато для такого подонка, – спокойно заметил он, не отрывая взгляда от моего тела. Выискивал новые следы, чтобы оправдать желание убить Гинзли своими руками. – Он не заслуживает жить.

Я ничего не ответила, чувствуя себя виноватой в произошедшем. Теперь мое тело перестанет привлекать его. Определенно. И думать об этом омерзительно.

Вода тихо плескалась, нарушая молчание. Мне становилось лучше. Скорее ментально, чем физически.

– Ну как ты?

– Бывало и хуже.

– Ничего-то тебе не страшно, Фрай, – вздохнул Гектор и подошел к аптечке, раскрыл дверцы, начал что-то доставать, повернувшись ко мне спиной. – В огне не горишь, в воде не тонешь, ублюдкам даешь прикурить.

– Прости за все это. Тебе, наверное, противно видеть мое тело в таком состоянии.

– Лучше помолчи, Сара! – нервно хохотнул Соулрайд, и этот смех будто вернул меня к жизни, сказав: «Эй, ну чего ты, все в порядке, все по-прежнему, не стоит переживать!»

Я улыбнулась и расслабилась, позволив рыжеволосому мужчине отчитать себя за сказанные глупости. В силу моего положения он не мог на меня разозлиться всерьез, но дал почувствовать себя провинившейся. Да, мне определенно становилось лучше. Значит, травмы не столь тяжелые. Переломов я точно не ощущала.

Соулрайд все еще был в своей гоночной форме, когда встал на колени перед ванной, засучил рукава и под моим недоумевающим взглядом принялся обмывать меня, нежно касаясь пальцами ссадин и ран. Вода окрасилась в розовый. Гектор делал все с такой бережливостью, словно от неосторожного движения я могла растаять. Он внимательно следил за выражением моего лица, чтобы сразу уловить, если мне станет больно.

Я молчала и тоже наблюдала за ним, стараясь не подавать виду, когда было неприятно. Мышцы расслабились в теплой воде, и тело будто отдавало ей истощение как проводнику, медиатору. Удивительное чувство. Я будто растворялась и засыпала одновременно.

Соулрайд сканировал меня дьявольски-зелеными прищуром, который восхитительным образом гармонировал с его густыми темно-рыжими волосами и неизменной щетиной, отрастающей за пять часов. Каждая морщинка на лице, каждая ресница, каждая жила на шее – все было на своем месте, все складывалось в притягательную картинку, наделяя обладателя тем особым магнетизмом, когда ты сам не понимаешь, почему тебе так хочется смотреть на человека, но смотришь, смотришь и не можешь отвести глаз.

– Знаешь, я, кажется, влюбилась, – призналась я, подняла руку из воды и неловко намочила заросшую щеку Соулрайда.

Он ухмыльнулся в ответ, принимаясь обрабатывать открытые ранки.

– Уж не в Билла ли Хартингтона?

Пришлось плеснуть водой ему в лицо, потому что слов ответить на такую наглость у меня не нашлось.

Нам было так хорошо вдвоем, здесь, в изолированности от всего остального мира, в оторванности от Уотербери, который сейчас неотрывно следит за гонкой и напряженно слушает комментаторов, недоумевая, где главная звезда чемпионата. Мы заперлись дома и чувствовали себя очень счастливыми, буквально качались на волнах эйфории, как в тот вечер, когда впервые признались друг другу в чувствах.

Гектор не хотел никого слышать и выключил телефон – я поступила так же. Пусть весь мир подождет. Трудно было принять, что гонка его больше не интересует, но новый Соулрайд пришелся мне по душе. Теперь я знала: если поставить его перед выбором, он выберет меня. И всякая надобность ультиматума отпадала.

Что-то необыкновенное случилось с ним, и между нами тоже. Более чудесное, чем осознание взаимных чувств. Наверное, Гектор сильно испугался за мою жизнь. Когда после ванной он отвел меня на диван и укутал пледом, а сам отправился греть вино, я все еще видела в его глазах – на самом дне, осадком – гнев, ненависть к себе, чувство вины, желание уничтожить виновника моих травм. Хотя снаружи мужчина казался вполне умиротворенным, я-то знаю, как он умеет подавлять истинные эмоции.

– А вот и ваш глинтвейн, миледи, – чопорно произнес Гектор, присаживаясь рядом и подавая мне бокал. – Поощрите же верного слугу. Хоть чем-нибудь. А?

Этот харизматичный наглец так мило пытался меня развеселить, что я растаяла и поцеловала его в губы. Он заставил меня выпить до дна и все пошучивал, чтобы я не волновалась: если меня «развезет», он не позволит себе «ничего лишнего», и так задорно подмигивал, что складывалось абсолютно обратное впечатление. Представлять, что Соулрайд воспользуется моей беспомощностью и даст волю рукам (и не только рукам, очевидно), было весело и возбуждающе одновременно. Видимо, этого эффекта он и добивался. А может, так на меня подействовало вино.

– А теперь укладывайся. – Он аккуратно забрал у меня пустой бокал и поставил на журнальный столик.

– А ты?

– И я.

Мы легли, завернувшись в плед, как в слоеное тесто. Такая разная начинка для диванного пирога: поплывшая от стресса, теплой ванны и алкоголя я – и крепко обнимающий меня абсолютно трезвый Гектор. Словно тающая нуга и цельный орех.

Я не успела понять, как уснула, не увидела снов и проснулась. Оказалось, прошло около пяти часов. Мое тело забыло, что такое боль, – я будто возродилась из пепла. Благодаря заботливому мужчине, который так умилительно сопел рядом.

Смутно припоминался ужас, пережитый при встрече с Патриком. Неприятное событие уже приобрело сюрреалистические черты и теперь казалось сном, который вот-вот забудется. Я много размышляла о Гранж Пул Драйв, о Дарте Хауэлле, о решении Гектора не участвовать в этом чемпионате. А едва Соулрайд проснулся и спросил, как я себя чувствую, предложила ему съездить на автодром. Он немного помялся и согласился.

Был вечер, и гонка давно закончилась, трибуны и трасса выглядели опустевшими после большого события. Кое-где между рядами сидений ходили уборщики, на виктори-лейн[20] и около боксов общались друг с другом несколько механиков, среди которых и персональный помощник Гектора – Хэнк. Он и сообщил нам последние новости.

Кубок Дарта Хауэлла – высшую награду для гонщика во всем Нью-Хейвене – выиграл Майкл Старквилл, непримечательный молодой пилот из Уоллингфорда, ныне восходящая звезда. Я внимательно наблюдала за Соулрайдом, но эта информация, кажется, не слишком тронула его. Я не заметила, чтобы он расстроился, хотя еще вчера мысль о том, что кто-то займет его место, была невыносима.

– Мальцу просто повезло, поверьте, – махнул рукой Хэнк. – Я тут был и все видел. Может, он и лучший, но только среди слабых пилотов. На ближайшей же гонке он облажается, помяните мое слово. Он выиграл только потому, что Хартингтон в последний момент отказался от участия. Да что вы все, с ума посходили? Что у вас там такое случилось?

– В смысле? Билл тоже не участвовал? – удивился Соулрайд. – Это странно. Без меня победа была у него в кармане. Я думал, он этого и добивался.

– Да-а, что-то вы все темните, не нравится мне это, – протянул Хэнк с недоверием и одарил нас своим специфическим прищуром. – Это же надо с такой халатностью отнестись к настолько серьезному событию в вашей жизни. Такой шанс упустить!

Гектор рассказал ему, что на меня напали и он должен был уехать, потому что почувствовал неладное, когда не увидел меня на стадионе в условленное время. А вот почему Билл отказался от легкой победы, которая в отсутствие главного противника была в кармане, – никому неясно.

– Ах да, чуть не забыл. Он, когда уходил, подошел к нашим техникам и сказал, чтобы все болиды перепроверили еще раз. Если понадобится, то лучше старт перенести.

– И ушел?

– Да.

– Проверили?

– О да. Твой болид был неисправен, да еще у парочки ребят. Стоило набрать большую скорость, и тормоза бы просто не сработали. А ты сам понимаешь, что это означает.

– Но как?! Мы разобрали его на винтики с утра!

– Не знаю, Гектор, не знаю. Но вот, сдается мне, только Билл и знает, в чем дело. Да где его теперь искать? Он повздорил с родителями и ушел. Телефон не берет. Брюс там орал как сумасшедший, трибуны заглушал, ты бы слышал. Мы все починили, конечно, но сегодня несколько человек были на волосок от смерти. И я уверен, это дело чьих-то грязных рук.

– Если бы ты не отказался от гонки, – заговорила я, обращаясь к Гектору, – Билл тоже не отказался бы. Я знаю это. Без конкуренции с тобой борьба за кубок не имеет смысла. Стоило тебе остаться, и сразу нескольких аварий было бы не избежать.

– Да, согласен. И никакой бы Старквилл не выиграл, а выиграл бы Хартингтон. Так что тебе повезло. И как жить без счастливой случайности? Трибуны, конечно, негативно отреагировали на твой побег. Но люди любят что-то новенькое. И Старквилл в качестве перетасованной колоды карт подошел.

– Свежая кровь, – кивнул Гектор. – Бог с ним. А на счет болидов, думаю, мы все понимаем, кто тут постарался. Те, кто поставил много денег и планировал остаться в выигрыше любой ценой.

– Так, значит, они обанкротились?! – воскликнула я.

– А куда им деваться? – усмехнулся Хэнк. – Все. Новая эпоха. Мир перевернулся с ног на голову. Сегодня в Уотербери многое изменилось, если не все. Хартингтоны теперь ничего не значат, два лучших гонщика Гранж Пул Драйв отказались от кубка, чемпионат выиграл какой-то сопляк из богом забытого Уоллингфорда, восемьдесят пятый больше не чемпион, но все еще кумир.

– С чего ты так решил?

– Когда люди узнают, почему тебе пришлось сбежать, а они узнают, поверь, им это безумно интересно, сегодня это главный вопрос дня. Так вот, когда они узнают, что ты пожертвовал славой и таким шансом на успех, чтобы спасти свою девушку, тебя полюбят еще сильнее.

– Вся эта каша из-за меня…

– Нет, Сара, вся эта каша из-за того, что люди – жадные ублюдки. Ты ни в чем не виновата.

– Нет. Все началось, когда я переехала сюда. Я полюбила Гранж Пул Драйв, но когда стала его частью, то изменила здесь все. Я этого не хотела. Мне не место здесь.

– Конечно же, тебе здесь место. Кто сказал, что изменения – это плохо? Как вообще жить без перемен, без информационной свежести? Мы все, я считаю, изначально находимся именно на своем месте. А все, что происходит, – так и должно быть. Иначе это не жизнь, а застой.

– И все это к лучшему? – слабо спросила я.

– Разумеется, – кивнул он с убежденностью, которой позавидуешь.

Мы распрощались с Хэнком и другими ребятами и поехали ужинать в мою любимую забегаловку на Истон-авеню. Она встретила нас запахом карри и песней «She Sells Sanctuary» в исполнении The Cult из хрипящего радиоприемника. Как всегда, неповторимая атмосфера, отдельный мир, где меня, постоянного клиента, уже хорошо знают. Как и мои вкусы.

Сделав заказ, мы заговорили обо всем, что обрушилось на нас после посещения Гранж Пул Драйв и нуждалось в осмыслении и обсуждении. Вероятность того, что сегодня Гектор мог погибнуть (да и я тоже), и это почти случилось, держала нас в ступоре и не позволяла прийти в себя.

Если бы он принял другое решение и не поехал искать меня, его бы уже точно не было в живых. Кажется, для Соулрайда эта нереализованная возможность разбиться насмерть стала еще одним тревожным звоночком после нападения Патрика. Мужчина был задумчив, покусывал губу и явно переживал по поводу всего этого, но выводы, к которым приходил, раскрывать не спешил.

Что наша жизнь без счастливой случайности? Это Хэнк хорошо подметил. Мудрый и простой человек. Сегодня он открылся мне с новой стороны. Загадочно повел себя и Билл. Правильно, но не совсем понятно в рамках той логики, которой он придерживался в последнее время. Не оставляло ощущение, что какие-то детали пазла мне пока не позволено знать, а потому я не вижу общей картины. Значит, это еще не конец и что-то обязательно случится в ближайшее время.

О выдвижении обвинений Патрику мы пока не говорили, ведь это казалось чем-то само собой разумеющимся, особенно при наличии видеозаписи с места событий. Обсуждать этот вопрос хотелось в самую последнюю очередь. В целом нанести ему ответную физическую боль для меня было важнее, чем посадить в неволю, так что свое он уже получил.

Ночью я долго не могла уснуть. Меня мучила совесть. Вмешиваясь в мир Гранж Пул Драйв, я совсем не хотела менять его настолько сильно. Не было у меня цели все тут перетрясти. А все равно не оставляло ощущение, будто именно я была винтиком, который запустил необратимый процесс деформации карбонового сердца, в которое я случайно попала. А что, если теперь оно остановится? Из-за меня Уотербери может стать совсем другим, выродиться, потерять ценных пилотов. Всего лишь из-за меня. Песчинки в пустыне. Проклятая причинно-следственная связь.

Ощущая себя творцом истории, я заставила воспаленное сознание погрузиться в сон. Но он оказался слишком тяжелым, чтобы я могла его вынести.

Наутро я обнаружила, что Гектора нет дома. Ни записки, ни сообщения. Зато появилось странное письмо с неизвестного адреса на моей электронной почте. Еще не открыв его, я уже понимала, что сейчас случится что-то нехорошее. И дурное предчувствие, застыв где-то на дне желудка, приготовилось к смертельному прыжку. Я не ошиблась.

Мне подбросили последний элемент мозаики.

В письме ничего не было, кроме видеозаписи и нескольких фотографий. Ни одного слова. Хватило и визуальной информации. Загадочный отправитель весьма потрудился, чтобы запечатлеть, как мой любимый Гектор весело проводит время в компании обнаженной девушки. Вот они вдвоем в сауне, целуются, причем девушка уверенно держит мужчину за то, что впоследствии окажется внутри нее. Вот она уже сидит на нем сверху, положив руки на плечи, и в кадр попадает еще несколько парней с бутылками и сигаретами в руках.

Они, кажется, довольны ситуацией и подстрекают Гектора расправиться с красоткой, которая, как я поняла, была там одной на всех. Среди мужчин я узнаю одного, я и раньше видела его, только на фото. Это кузен Гектора, Клинт. Месяц назад он женился и устраивал посиделки по этому поводу, куда и ездил Соулрайд. Всего на пару ночей. На тот момент мы уже довольно долго были парой, но Соулрайд почему-то не стал брать меня с собой. Сдается мне, эти фотографии именно оттуда.

А мне рассказывали, что все прошло мирно, в бильярде, без стриптизерш даже.

Еще одна фотография.

Та самая девушка у окна, упирается руками в подоконник, выгнув спину, и старается удержаться изо всех сил, потому что сзади ею занимается Гектор, крепко схватив за бедра. Естественно, никакой одежды. Сомнений в том, что это именно мой Соулрайд, не остается, когда я с упавшим сердцем открываю видео. Фотограф расположился, очевидно, в здании напротив, и ему хорошо было видно все, что происходит в помещении с распахнутым окном, где находился Гектор со своей многофункциональной пассией.

Они были слишком увлечены друг другом, чтобы задуматься о безопасности или банально о стыде. Наблюдать за их времяпровождением мог любой сосед. Чего бояться, если все в другом городе и даже штате?

На видео в оконном проеме был отчетливо заметен диван, часть стола, одежда на полу, голый рыжеволосый мужчина во весь рост, широко раздвинутые длинные женские ноги, отчаянно порхающие над его плечами. Фотограф постарался, чтобы увеличить и детализировать изображение. Даже звуки классического порно доносились до моих ушей в такт слаженным движениям. Подделать такое просто невозможно.

Ролик длился около двадцати минут. Я посмотрела весь. За это время они успели трижды сменить позы и даже подключить других парней. Гектор был в ударе. Девушка визжала так, что я начинала ей завидовать. Казалось, она несколько раз успела поймать оргазм, и ее снова возбуждали не одной парой рук. На улице стемнело, но в занятом ими помещении горел электрический свет, поэтому видимость оставалась прекрасная. Это их не очень волновало.

Значит, спокойно посидели, поиграли в бильярд чисто мужской компанией. Хорошо провели время. Отлично. Очень за вас рада, ребята. Интересно, сколько раз он вот так меня обманывал с честными глазами? Сколько раз изменял, а затем возвращался ко мне, целовал, обнимал без зазрения совести? Как ни в чем не бывало.

Неисправимый Гектор. Все-таки неисправимый.

– Пыль на ветру, – сказала я неизвестно кому и отправилась за успокоительным. Ноги слушались плохо. – Все мы просто пыль на ветру.

28. Нет, нет, нет

– Привет!

– Здравствуй, Гектор. Где ты был?

– Да так, ездил на Гранж Пул Драйв, решал кое-какие вопросы.

– Понятно.

Он пристально вгляделся в мое лицо.

– Что-то случилось?

– С чего ты взял?

– Ты разговариваешь… странно. И не обнимаешь меня как обычно. Обиделась, что я уехал без предупреждения?

– Если бы только это, – обреченно вздохнула я, к тому моменту успевшая частично свыкнуться с горем, которое меня постигло.

Оставалось самое трудное – поговорить с Гектором, произнести нужные слова, увидеть его глаза, что я так долго считала любящими и честными. И – ошиблась. Снова.

– Что произошло? Меня не было всего три часа. – Голос у мужчины изменился, взгляд стал испуганным. – Мы ведь еще успеваем и в госпиталь, и в полицию.

– Давай сядем.

Я не хотела сразу раскрывать козыри. Посмотрим, насколько ему привычно обманывать меня. Может, получится вывести на чистую воду без основных аргументов.

Мы сели друг напротив друга: я и мужчина, которого я все еще любила, к своему сожалению, столь безрассудно, что могла бы простить даже измену. Но не виртуозную ложь. Мной овладела та степень отчаяния и отчуждения, когда никому не позволишь вытирать о себя ноги, потому что слишком устал от этого дерьма.

Гектор взял мою руку, тревожно сжал, заглядывая в глаза, силясь уловить причину перемен в моем настроении. Он выглядел таким… обычным. Мой Гектор. Тот, который любит меня и защитит от любых невзгод. От этого становилось еще горше.

– Так что случилось, Сара?..

– Помнишь, где-то месяц назад ты ездил к своему кузену на мальчишник?

– Клинту? Помню. А что?

Совершенно спокойное лицо, ровный голос, честные зеленые глаза. Может, все это большая ошибка, и моя жизнь и вера в людей не растоптаны?

– Знаешь, мне тут сон нехороший приснился, – отшутилась я, с трудом вызывая на лице улыбку. – Скажи, вы ведь и правда только в бильярд играли?

– Ну разумеется, детка.

– И девушек не было?

– Это же мальчишник, какие девушки? Я тебя только поэтому с собой и не взял.

– Ну мало ли. Танцовщицы какие-нибудь…

– Ты еще скажи, что мы проституток вызывали. Такие глупости. Я ведь только тебя люблю. У нас была чисто мужская компания. Клянусь. Твой сон, что бы тебе там ни приснилось, не имеет никакого отношения к реальности.

– Ты даже не представляешь, какую могилу вырыл себе только что, – печально вздохнула я, прекратив косить под дурочку.

Гектор опешил, заволновался, как в тот раз, когда я заговорила с ним о Грейс.

– О чем это ты?

– Я надеялась, ты сам мне все расскажешь. Чистосердечное признание обычно… Ну знаешь, облегчает вину.

– Не понимаю.

– Сейчас поймешь.

Я открыла ноутбук, поставила ему на колени, включила видео. Соулрайд смотрел молча, но спустя секунд десять не выдержал, захлопнул крышку и схватился за растрепанные рыжие волосы, упираясь локтями в колени.

– Да как же так… Да кому это в голову пришло?..

– Все еще не понимаешь?

– Сара, позволь объяснить. Это… это было до знакомства с тобой. С чего ты взяла, что…

– Там на одной из фотографий ты, Клинт и остальные – в сауне. Совпадение? Не надо больше лгать, прошу тебя. Мне и так страшно представить, сколько лжи я вытерпела от тебя за все время.

– Но, Сара… Это же какой-то бред.

– Да, я тоже не верю. Трудно все это осознать. Особенно в свете вчерашних событий. Я словно… сплю и вижу кошмар. Мне одно только непонятно. – Я поднялась, скрестила руки на груди и принялась расхаживать по комнате как детектив, рассуждая вслух и быстро теряя спокойствие в присутствии предателя. – Вот объясни мне, Соулрайд, если ты такой полигамный, весь из себя альфа-самец, изменник и ловелас, зачем тебе я? У тебя было все, чего только может желать такой, как ты. К чему тебе эта обуза в виде постоянных отношений, сожительства? Серьезно. Я просто не вижу смысла. Или изменять при официальной девушке гораздо слаще? Ты дал мне надежду, что я могу быть любима, могу быть счастлива. Заставил меня поверить, будто жить без меня не можешь и пожертвуешь ради меня мечтой и целью всей жизни. О браке говорил – подумать только! Какая наглость. Но зачем тогда все это было, если ты позволяешь себе подобные вещи? И, сдается мне, это не единичный случай.

– Откуда у тебя это видео? – только и спросил он в ответ на мою тираду.

– Прислали на почту. Не знаю, кто это сделал, но благодарна ему.

– Благодарна? – горько усмехнулся мужчина. – Да ты издеваешься. За что тут благодарить? Теперь наши отношения разрушены. А все было так хорошо. Разве несчастливо ты жила в неведении?

– Хорошо? Это теперь так называется? Мужчина при любом удобном случае ходит на сторону от девушки, которая влюблена до беспамятства? Да мне глаза раскрыли! Любая правда лучше, чем вранье.

– Да все было нормально! Ты никогда бы об этом не узнала. Я всегда о таком заботился!

Сердце у меня куда-то провалилось, замерло там, как запуганный зверек на дне норы, и отказывалось биться дальше.

– Знаешь, а я ждала, что ты скажешь: это был единственный раз.

Гектор не смотрел мне в глаза, а я этого так хотела. Потому что только его взгляд мог дать мне ответ на главный вопрос.

– Зачем тебе понадобилась вся эту бутафория, оболванивание меня и всего Уотербери? Перед тобой любая раздвинет ноги. Тебя все обожают. Я-то на что сдалась? Объясни.

– Потому что сердце у меня к тебе лежит! А та шлюха – так, развлечение на один раз. Я ведь был пьян. Черт, да мы все нажрались до беспамятства. Прямо как на Перл-Лейк-Роуд. Парни предложили разделить ее на всех, ну а я… Я себя не контролировал. Ты ничего бы никогда не узнала. Я оберегаю тебя от этого, потому что люблю.

– Странное у тебя представление о любви. Любящие так не поступают.

– Я люблю как могу. Полигамен, да. С этим ничего не сделать. Но мне нужен был конкретный человек, который будет рядом постоянно. А ты – ты меня зацепила. Задела. Я ничего не мог сделать против интереса к тебе.

– Значит, все это время ты пользовался мной и делал вид, что мне удалось тебя исправить, а сам продолжал вести привычный образ жизни?.. И все это затем, чтобы… – Я задохнулась от осенившей меня догадки. – Чтобы чувствовать себя по-настоящему любимым? Необходимым кому-то? Тому, кого тебе пришлось добиваться? Водрузить флаг над неприступной крепостью и всем продемонстрировать?

Гектор молчал, глядя мимо меня.

– Так вот зачем я тебе нужна. Всего лишь эмоциональная поддержка! Бедняжка Гектор не хочет быть одиноким, он хочет настоящей любви, вот только сам любить не умеет, лишь трахаться на стороне.

– Это была ошибка. Я раскаиваюсь…

– Нет, – прервала его я. – Не ошибка. А привычка. Ты просто никогда меня не любил. Но убеждал себя в этом.

– Я отказался от кубка ради тебя!

– Чтобы теперь попрекать? Благородный поступок, нечего сказать. Как и все твои измены. Представить страшно… Надо было мне не отбиваться от Патрика, а с радостью залезть на стол и отдаться ему. Он, в сущности, красивый мужчина. Если бы я только знала. Даже он не такой ублюдок, как ты! А Билл так вообще идеальный!

Уже не понимая, что говорю, но стараясь как можно сильнее обидеть Гектора, я рванула в сторону выхода, игнорируя боль в теле. Мужчина сделал попытку задержать меня, но с размаху получил по лицу и отпрянул. Я вложила всю душу в этот удар, так мне хотелось сделать ему больно, заставить испытать то же самое, что и я. А рука у меня тяжелая, даже когда сама я слаба. Вот уж никогда не думала, что у нас до рукоприкладства дойдет. Непредсказуемая штука – совместный быт.

– Сара, нет, Сара, да не уходи же ты, давай поговорим спокойно и все решим, я обещаю, этого больше никогда не повторится, клянусь тебе!

Он выглядел жалко и вызывал только одно чувство – презрение. Совсем не тот Гектор, которого знала я, которого привык видеть Уотербери – король Гранж Пул Драйв, непобедимый, особенный, самоуверенный.

– Ты ведь любишь меня, ты все равно ко мне вернешься, Сара, нет смысла уходить! Рано или поздно ты мне все простишь, вы все прощаете!

В спешке догоняя меня, Гектор оступился и упал на колени, хватаясь рукой за край моей рубашки. Я развернулась и оттолкнула его коленом в грудь. Кажется, слишком сильно, но плевать. Слезы текли ручьем, горючие слезы, воспламеняющие лицо, как подожженные струи бензина. Как дорожки лавы.

– Пусть те, с кем ты развлекался у меня за спиной, подарят тебе любовь, спокойствие и уверенность в себе.

– Сара, мы можем все начать заново. Куда ты сейчас уйдешь?

– Я тебя презираю, восемьдесят пятый. Жалею, что приехала в Уотербери и встретила тебя, ты это хоть понимаешь?

– Не надо так со мной.

– А ты меня пожалел? Меня тебе не жалко?

– Сара, я ведь люблю тебя, как ты не понимаешь? Все это – пустяки, просто мусор. Ну подумаешь! Оступился. С мужчинами такое бывает. Со всеми. Без тебя моя жизнь превратится в ад, ты же знаешь.

– Ты заслужил. Не трогай меня. Не смей. Мразь.

Гектор остался сидеть на полу – разбитый, подавленный, обескураженный происходящим и той скоростью, с которой изменилась наша жизнь и утеряно было все, что связывало нас. Замахнулись и обрубили топором – не иначе.

Что творилось со мной, помнится смутно. Меня словно пытались утопить. Мгновение, чтобы сделать вдох, а после – снова на дно, в иссиня-черную пучину отрицания, отчаяния и страха; прижимает к мокрому плотному песку куском скалы – не продохнуть, не пошевелиться, пена хлещет в глаза и уши, во рту – солоно от крови и морской воды, легкие забиты водорослями – не откашляться, грудная клетка трещит и лопается под весом камня, привязанного к телу, и водяной толщи, раскрывая зубастую пасть из торчащих наружу ребер. И так – снова и снова, и нет конца этому кошмару.

Не помню, как оказалась у Расмуса дома и почему именно у него. Но меня приняли, напоили какао с маршмеллоу, выслушали, впитали грудью мои безостановочные слезы, пожалели и уложили спать – истощенную и покалеченную горем сильнее, чем Патриком накануне. Все казалось нереальным, и, засыпая, я очень надеялась, что либо проснусь где-нибудь не в этой жизни, либо не проснусь вообще.

Счастье в Уотербери оборвалось как нить, не выдержавшая натяжения, и ничего не осталось, кроме зияющей дыры. Как же так, спрашивал меня Гектор. Мне самой интересно. Разве такое бывает в реальной жизни? Чтобы вот так – больно. Лучше бы я вновь обгорела и две недели валялась в больнице с волдырями, чем это. Осознавать случившееся было все более невыносимо. Люди и вещи, которые делали меня счастливой, оказались нестабильны и внезапно исчезли.

Я помнила об этом каждое мгновение последующей жизни.

Пока Соулрайда не было дома, мы с Расмусом забрали из квартиры мои вещи и оставили дубликат ключей, недавно сделанный специально для меня. Встретиться с Гектором еще хоть раз я вовсе не планировала. Знала, что будет еще больнее.

– Неужели ты его боишься? Или настолько ненавидишь? – спросил Расмус.

– Наоборот. Все еще люблю. И даже простить готова.

– Так почему бы вам не увидеться?

– Потому что я не собираюсь давать слабину. Хочу, чтобы его жизнь превратилась в кошмар. Как моя.

Слезы кончились быстро. Со мною осталось отчаяние, огромное и холодное, как ледники где-нибудь в Исландии. Ощущение после страшного предательства, которое остается с тобой до самой смерти, звенящую пустоту которого ты слышишь внутри себя в течение всей жизни и не можешь от этого спастись. Вот с чем мне предстояло смириться.

Пришлось перебраться обратно к отцу, вернуться в солнечный Солт-Лейк-Сити, и нельзя сказать, что мне совсем этого не хотелось. Всегда приятно возвратиться к истокам, взглянуть, с чего все начиналось, какой была твоя жизнь прежде. Да и отец несказанно обрадовался. Его дни вернулись на круги своя, чего нельзя было сказать обо мне. Немного полегчало, когда Уотербери остался позади, покинутый мною безвозвратно.

Но окончательно избавиться от тени полюбившегося города не удавалось. Слишком многое все еще связывало меня с ним. Друзья из тату-салона, безуспешно уговаривавшие меня не уезжать, остались там. Как и многие приятели с Гранж Пул Драйв. Я скучала по ним. Всем. Черт возьми, я сходила с ума от тоски по всему, что бросила ради своего же блага. Сам автодром, тяжелые ливни, заброшенный облик города, его мрачная архитектура, природа, неповторимые дороги, которые я исколесила на железном коне… Я продолжала любить каждую травинку в Уотербери, каждый камушек у обочины, каждую дешевую забегаловку и даже того приятного булочника – одного из первых, с кем я там познакомилась.

Вернувшись в Солт-Лейк-Сити, я продолжала быть частью Уотербери, душой оставаясь там, на Гранж Пул Драйв, где текла моя кровь, где счастье было неподдельным, пусть и временным, где все эмоции и люди были настоящими, где я узнала, что свобода и скорость – это одно и то же.

Постепенно я пришла к выводу, что у меня никогда не получится забыть случившееся в Уотербери. Если сравнивать со всей моей жизнью, я прожила там небольшой ее отрезок, но его я запомню лучше всего, что со мной когда-либо происходило. Самое необыкновенное время, еще раз доказывающее, что там, где есть радость, обязательно будет и печаль – и наоборот. Уроборос. Снова чертов змей кусает себя за хвост, обвиваясь вокруг моей жизни.

Легче не становилось.

Первую неделю Соулрайд пытался дозвониться, писал, просил вернуться, чем разрывал мне сердце. А затем просто замолчал. Будто его никогда и не было. И всего, что мы пережили вместе, говорили друг другу, планировали, тоже не стало. Страшно было осознавать это. Беспощадный ход времени стирал из памяти, из самой реальности сначала какие-то мелкие детали вроде морщин или расположения родинок на лице Гектора, формы его ногтей; затем нечто более значимое вроде специфических фраз или взглядов, которыми он меня одарял.

А мне не хотелось, чтобы это уходило, исчезало бесследно. Чем же мне тогда жить, как не постоянными возвращениями в прошлое, воспоминаниями о самых счастливых моментах, прокручиванием в голове всего того, что так врезалось в память – снова и снова?.. Я хотела остановить время, чтобы сохранить, удержать все то, что считаю своим по праву. А еще лучше – вернуться в прошлое и пережить его заново. Пусть даже с известным финалом.

Я ненавидела себя за то, что даже после столь низкого предательства, после вскрытой лжи Соулрайд оставался для меня всем. Я жила воспоминаниями о том, каким он был до того, как я узнала об измене, и по-прежнему любила своего восемьдесят пятого, неповторимого, славного, единственного такого с акульей улыбкой и рысьим лицом, которое я больше не увижу.

По электронной почте я продолжала общаться с Дугласом и Мэттом. Не знаю, почему именно с ними. Никто с Гранж Пул Драйв не совершил попытки связаться со мной. Оставалось только гадать, какую версию событий представил им Гектор, как теперь ко мне относились… Да и не все ли равно? Я никогда не спрашивала у друзей из Уотербери, как поживает Соулрайд, мы обходили стороной больные темы, обсуждая что угодно, кроме табу. Это сводило с ума.

Вскоре мне написал – странное дело – Билл. Я даже обрадовалась его письму, впервые за долгое время испытав некое подобие положительного чувства, словно на миг вернулась в прошлую жизнь. Хартингтон разорвал все связи с родителями и Гранж Пул Драйв, переехал в Нью-Йорк, открыл свой бизнес, никак не связанный с автоспортом, и больше никогда не хочет слышать что-либо о гонках. Как и я, он желал забыть Уотербери и все, что с ним связано, как страшный сон. Перечеркнуть множество совершенных там ошибок. Начать жизнь с чистого листа. Но у него, как и у меня, ничего не получалось. Гранж Пул Драйв – необыкновенное место. Побывавший там однажды останется его частью навсегда, как бы мучительно это ни оказалось.

На мгновение я представила, что я и Билл могли бы сойтись в своем горе, но сразу отбросила эту мысль. Если уж у нас раньше ничего не вышло, то почему сейчас должно? Тем более он рассказал, что нашел себе девушку. Хотя я, конечно, ощущала, что Билл по-прежнему ко мне неравнодушен, и если бы я только изъявила желание… Но желания не было. Ни заводить новые отношения, ни жить вообще. Билл странным образом стал связующей ниточкой между ужасающим настоящим и идиллическим прошлым. Мостиком, на который я стала часто выбегать, чтобы поговорить о былом. Потому что иначе жить не получалось.

Отец действительно перестал пить, в этом он меня не обманул, и больше не общался с мужчинами, которые хотели меня изнасиловать. Я ни разу не спрашивала, получили ли они наказание, и если да, то где его отбывали. О моей жизни в Уотербери мы говорили мало. Он понимал, что мне больно это вспоминать, и вскоре совсем перестал задавать вопросы о Патрике, Гвен, о том мужчине, которого видел, когда приезжал ко мне, о спасенных детях и так далее.

Я устроилась на спокойную, монотонную работу – сидела в офисе и оформляла документы. В общем, привела в порядок ту часть своей жизни, которая оставалась мне подвластна. Вновь усиленно занялась лепкой, слушала музыку – в основном ту, что связывала меня с прежней жизнью, а потому вгоняла в депрессию глубже и глубже. Отец отчаялся расшевелить меня, а я не представляла себе, что же такое должно случиться, чтобы я вдруг сбросила с себя оковы апатии и ненависти к миру.

Жизнь ощущалась бесконечным кошмаром, в котором все негативные детали утрированы, тревоги гипертрофированы, а самые потаенные страхи взяли и сбылись, оставив тебя уничтоженным и вопрошающим. Что самое страшное, я начинала к этому привыкать.

Примерно полгода спустя мне позвонили с неизвестного номера. Сначала я не хотела брать трубку, потому что сердце пугающе участилось, и я шестым чувством поняла – это кто-то с Гранж Пул Драйв. Хотя уже давно удалила номера всех пилотов.

– Алло?

– Привет.

Я сразу узнала этот голос. И обрадовалась.

– Господи, Тревор! Тревор! Это же ты! Боже мой, как я по тебе скучала! Как я рада слышать тебя… Тревор! Как ты поживаешь? Почему ты не звонил раньше? Я так соскучилась по всем вам… По Гранж Пул Драйв. Как бы я хотела туда вернуться, вновь увидеть вас. Тревор, ты слышишь?

– Сара, я… звоню не просто так.

– У тебя… у тебя что-то случилось?

– Не у меня. – Он сделал глубокий вздох, не зная, как продолжить, как сообщить то, что обязан был сообщить. – Гектор…

– Что? Что с Гектором, Тревор?!

Я спрашивала, а сама уже знала ответ. Только не это. Только не это. Пожалуйста. Если у судьбы осталась хоть капля милосердия ко мне, пусть я не услышу то, чего больше всего боюсь.

– Наш Гектор… разбился. Насмерть. Это не выдумка и не шутка. К сожалению. Хотелось бы мне, чтобы это было неправдой, однако… В общем, я звоню, чтобы сообщить тебе это. Прости, что обрушился как снег на голову. Мы с ребятами хотим, чтобы ты приехала в Уотербери на похороны. Авария была серьезной, поэтому… Гектор будет в закрытом гробу. Слышишь? Сара?

– Как это – разбился? Что это означает? Гектор умер?

– Его больше нет с нами. Прости, едва ли мне приятно сообщать тебе это. Я ведь знаю, что вы все еще любили друг друга…

– Нет-нет-нет, подожди, он не мог умереть, ты что-то путаешь. Как это случилось? Когда?!

– Врачи нашли в его крови высокий процент алкоголя. Очевидно, он сильно выпил и поехал кататься по городу. Вот и вылетел на встречную. Знаешь, он часто напивался с тех пор, как ты уехала. Жуткая ирония. Он был гениальным пилотом. Прямо как…

– Дарт. Нет. Это неправда. Он жив.

– Сара, я понимаю… принять это тяжело. Я и сам все еще слабо верю. Но, прошу тебя, подумай над тем, что я сказал. Для Гранж Пул Драйв очень важно, чтобы ты присутствовала на церемонии прощания. Ты все еще часть автодрома, даже если переедешь жить на Северный полюс. Помни об этом. Перезвони, как будешь готова все обсудить.

В трубке раздались короткие гудки прежде, чем я успела что-либо ответить. Услышанное не поддавалось осмыслению. Я медленно опустилась на пол, обхватила колени и замотала головой:

– Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет…

29. Вдруг нам понравится?

– Нет!

Меня разбудил звук собственного вскрика, полного отчаяния. Распахнув глаза, я услышала свое шумное дыхание и поняла, что, скорее всего, потеряла сознание, но пришла в себя в каком-то незнакомом месте. Больница? Не похоже. Слишком много вещей. Хотя, может быть, отец испугался и отвез меня в какую-нибудь дорогую клинику, ориентированную на то, чтобы клиент чувствовал себя как дома.

Я приподнялась на локтях и осмотрелась. Странное место, но я здесь как будто уже была. Очень давно. Звонок Тревора как будто случился в другой жизни, но боль была настоящей. Сколько времени прошло с тех пор, как я получила известие? Что со мной стало? Я решила еще немного полежать, чтобы прийти в себя и перестать плакать, и без разницы, где я нахожусь, ведь Гектора больше нет, а значит, отныне вообще ничего в этом мире не имеет смысла.

– Не может быть, – горько прошептала я в тишину, накрыла лицо руками и вновь разрыдалась. – Это все неправда. Неправда.

Я готова была всю жизнь провести вдали от него, зная, что он жив, там, в Уотербери, – пусть и мерзавец, но живой мерзавец, дышащий, смеющийся, участвующий в гонках, а не лежащий в закрытом гробу. Невыносимая мысль, которую я гнала от себя, а она все лезла и лезла прямо в глаза: посмотри, ты здесь, живая, а мужчина, которого ты все еще любишь, там, мертвый, и ты его больше никогда не увидишь, не поговоришь с ним, не скажешь, что простила. Ничего не исправишь.

Почему ты не осталась и не дала ему еще один шанс, ведь он так этого хотел? Почему не постаралась выслушать его и понять? Почему была так категорична? Почему отказалась даже думать о том, что со временем он исправится? Вам ведь было так хорошо вместе. Вы могли бы оба постараться и пережить этот кризис. Вы не так уж долго были вместе, чтобы…

Так, – подумалось мне, – нельзя больше оставаться на одном месте с этой ужасной мыслью наедине. Надо пошевелиться, хоть что-нибудь сделать, иначе можно сойти с ума.

Стоило встать на ноги, как голова пошла кругом, и меня пошатнуло. Гектора больше нет в живых. А я так и не успела сказать ему самого важного. Так оно всегда и бывает. Нет ничего, что невозможно исправить, пока смерть не взмахнет блестящим серпом. Но ты понимаешь это именно тогда, когда становится поздно.

Вспомнив о закрытом гробе, я вновь разрыдалась, согнувшись, чтобы обхватить руками живот. Страшно представить, во что превратила авария его длинное тело и необыкновенное лицо, подобных которому я нигде не встречала. Смерть забирает молодых и талантливых, ведь они слишком хороши для этого дерьмового мира.

Нужно было умыться и хоть немного успокоиться. Странно, но я все еще не понимала, где конкретно нахожусь, и меня это не особенно волновало. Надо найти ванную или кого-нибудь живого, – решила я, сделала пару шагов и услышала музыку, словно из ушей достали вату. Прислушавшись, я разобрала мотив, а затем и слова. Duran Duran – «Ordinary World». Пошла на звук, отмечая, как помещение приобретает все более знакомые черты, а тело начинает знакомо побаливать.

Вместо ванной я отправилась на кухню, интуитивно зная, где она находится, но не задаваясь вопросом, откуда мне это известно. Музыка становилась отчетливее, слова – разборчивее, я медленно приближалась к источнику, затаив дыхание, опасаясь спугнуть догадку. И вдруг услышала мужской голос, подпевающий исполнителю – глубокий и звучный, как долгое эхо в подземной пещере:

But I won't cry for yesterday

There's an ordinary world

Somehow I have to find

And as I try to make my way

To the ordinary world

I will learn to survive

На пороге кухни я замерла, не веря своим глазам.

Там, между столом и плитой, в одних шортах и со сковородкой в руках жарил блинчики Гектор Соулрайд. Это его кухня, его квартира, я узнала это место, я наконец-то его узнала. Но как я оказалась здесь? Или эта райская идиллия – награда за все мои муки?.. Тогда мне не хочется обратно, в реальность. Не хочется.

Гектор поначалу меня не заметил, а я все молчала, наблюдая за его слаженными движениями, как зачарованная. Развитые мышцы груди и плеч играли на свету, ничем не прикрытые и прекрасные; рыжие волосы на груди, на руках, на лице и животе искрились медью; пот блестел на крепкой шее и высоком лбу, словно масло. Пахло тестом, молоком и ванилью. В распахнутое окно бил солнечный свет, такой яркий и прошибающий насквозь, что хотелось жить. Впервые за долгое время мне хотелось жить.

Потянувшись к щетине, чтобы почесать испачканную мукой щеку, мужчина заметил меня. Я вздрогнула, стоило нашим глазам снова встретиться. Из груди вырвался непонятный звук, похожий на тот короткий смешок, когда испытываешь внезапное облегчение.

– Живой?

Ноги подвели меня, и я безвольно осела на пол, слабо цепляясь за стенку.

– Сара! Тебе стало хуже?

Гектор быстро оказался рядом, даже слишком быстро для реальности.

– Что с тобой? Все-таки вызвать врача?

Эти зеленые глаза – они снова рядом. И жесткие рыжие волосы волной зачесаны назад. И грубоватые жилистые руки прикасаются ко мне, требуя ответов. Неужели все это наяву?

– Гектор?.. Ты живой?

– А с чего мне умирать? – хохотнул Соулрайд, оскалившись во все зубы. – Я, конечно, не очень хорошо готовлю, но не настолько же.

– Просто ты… ты же разбился. И мне только вчера об этом сообщили. И я была… в Солт-Лейк-Сити. Вернулась жить к отцу. Потому что…

– Почему?

– Узнала, что ты мне изменил.

– Я? Тебе?!

– Да… все это было несколько месяцев назад. – Я подкрепляла свой рассказ слабой жестикуляцией и вяло размахивала руками. – Сразу после чемпионата Дарта Хауэлла. Ты не помнишь?

– Сара, но чемпионат был вчера. И я в нем не участвовал, так что не мог разбиться.

– Что? Как?

– Ну вот так… И я не изменял тебе. Если только где-нибудь в твоих снах.

– Не может быть, – я зажмурилась, помассировала виски. – Хотя если все это сон, я готова остаться в нем навсегда. Здесь ты живой, и я… могу простить тебе что угодно. Гектор! Знал бы ты, как плохо мне было, когда мне сообщили, что тебя больше нет. Когда Тревор позвонил мне… и сказал… что ты будешь в закрытом гробу… О господи! А я ведь все еще люблю тебя!

– Так, Сара, стоп. Остановись, пожалуйста. Давай кое-что проясним. Черт, сейчас у меня сгорит блинчик.

Мужчина метнулся к плите, выключил ее, набрал стакан воды и подал мне.

– Тебе, видимо, приснился слишком реалистичный кошмар, но давай посмотрим фактам в глаза. Именно сейчас ты не спишь. Знаешь почему? Ты помнишь, как на тебя напал Патрик?

– Конечно.

– Когда это было?

– Давно… В день чемпионата. С тех пор прошло уже много времени.

– А вот и нет. Посмотри на свои руки, ребра, лицо. Там свежие следы побоев, Сара. Можем съездить в больницу к Гинзли – вчера ты его здорово проучила. Заодно поговорим о выдвижении обвинений и моральных компенсациях.

Я задумалась, поднялась, осмотрела свое тело.

Оно было в синяках и ссадинах.

– Мы ездили с тобой на Гранж Пул Драйв после гонки? Я что-то запуталась.

– Да, вчера.

– И выиграл… какой-то Старквилл?

– Да. Билл тоже не принял участия. Помнишь?

– Да. Он потом бросил все это и уехал в Нью-Йорк, мы даже переписывались.

– Нет, Сара. Потом мы с тобой поужинали на Истон-авеню, вернулись домой, ты уснула. И проспала до утра.

– Да. А наутро мне прислали видео и фотографии, доказывающие твою измену.

– Я не изменял тебе, – настойчиво повторил Соулрайд. – Где бы, когда, с кем? И главное – зачем?

– Ты ездил к своему… кузену. Клинту. На мальчишник. И там…

– Фрай, ты из ума выжила. Нет у меня никакого кузена. Похоже, я недооценил твои травмы, мы сегодня же отправимся на обследование.

Я внимательно посмотрела на Гектора, затем отправилась искать свой ноутбук. Заходить на почту было страшно – если бы все это снова повторилось, я бы не выдержала. Но на почте был только спам из онлайн-магазинов и оповещения из социальных сетей. Никаких фотографий и видео, даже в удаленном. И тут до меня начало доходить.

– Так ты действительно не умер? – спросила я, понимая, как глупо все это выглядит.

– Всего лишь решил пожарить блинчики, пока ты спишь, – засмеялся Соулрайд. – А уже как-то успел загулять и разбиться насмерть. Ты сводишь меня с ума.

– Господи! Все это правда? Ты живой! – До меня начинало доходить по-настоящему, но я слишком боялась это принять.

– Ну, наконец-то, Фрай. Я уже не надеялся снять с себя клеймо предателя. И мертвеца заодно. Непонятно, что хуже, – пошутил он.

Расхохотавшись, я бросилась ему на шею, игнорируя боль в теле. Слезы радости оросили влажную от пота кожу Гектора. Меня трясло крупной дрожью. Кошмар отступил так же внезапно, как и начал душить меня, не позволяя вынырнуть. Не верилось, что несколько месяцев жизни могли уместиться в одну ночь, еще и настолько убедительно.

– Этот сон, Гектор, он был такой настоящий, такой правдоподобный! Мне не с чем его сравнить, кроме самой жизни. Все было как наяву, я все ощущала, все переживала…

– Расскажешь подробнее? – ухмылялся Соулрайд и гладил мои плечи. – Хочу послушать, какой я мерзкий изменник.

– Нет, ни за что. Ни за что не буду восстанавливать в памяти эту жуткую историю. Пусть она останется только сном и навсегда выветрится из моей головы, из моей жизни.

– Глупышка. – Мужчина мягко обнял меня, поцеловал в висок, покалывая щетиной. – Придумала тоже. Зачем мне кто-то другой, если я люблю тебя?

– Все это было так… невыносимо. Ты себе не представляешь. Увидеть, каким ты можешь быть, понять, что ты притворялся.

– Есть хочешь? Мне нужно кое-что обсудить с тобой. Заодно отвлеку, верну в реальность.

– Не пугай так.

– Клянусь, ничего преступного. – Гектор поднял руки, словно клялся. – Так что?

– Да. Я, кажется, голодна. Очень. А который час?

– Половина двенадцатого. Ты проспала почти полсуток.

Мы сели завтракать, и это были самые вкусные блинчики в моей жизни. Десерт воскрешения. Соулрайд сделал нам кофе, протянул мне чашку, окинул любящим взглядом и сел напротив.

– Я вот что хотел тебе сказать, Фрай. Ты меня знаешь, а потому не будет долгих предисловий. Просто выслушай меня полностью, а потом уже задавай вопросы. Идет?

Я слабо кивнула, не зная, к чему готовиться, но понимая, что это неизбежно. Только бы не очередное потрясение.

– Хочу предложить тебе продать этот дом и уехать в Канаду. На заброшенную ферму моих родителей. Восстановить там все и некоторое время пожить не так, как мы привыкли. Без всех этих Гинзли, Хартингтонов, бешеных фанаток и гонок. Просто спокойная, обыденная жизнь наедине с природой. Попробуем. Вдруг нам понравится? Мне нужен перерыв от скорости, от… Да от всего, кроме тебя. Впервые в жизни хочется не разгоняться, а замедлиться. Не постоянного движения неизвестно куда, а стабильности, статичности. Видимо, я старею и… Чувствую, что мне хочется семьи, а не бегства от обязанностей. Тем более я нашел человека, с которым хочется быть до самого конца. Я хочу… знаешь, просто сделать паузу. Взять на себя ответственность за что-нибудь серьезное. Вроде большой фермы с кучей овец или… лошадей, – он усмехнулся сам себе, затем с опаской взглянул на меня.

Я старалась не перебивать, и лишь дрожащие пальцы выдавали мое волнение.

– Может, я все это не к месту сейчас говорю, но ты прости. Я многое осмыслил за последнее время. Конечно, для тебя это как снег на голову, особенно после того, что ты пережила – я имею в виду не только Патрика, но и твой гиперреалистичный сон. Но попробуй меня понять. Я очень люблю Уотербери, но хочу примерить на себя и другую роль, кроме местного идола. Попробовать жить иначе. Сменить приоритеты, расширить границы моих целей, что ли. Хотеть от жизни нечто большее, чем приехать к финишу первым. Жить не только гонками. И ты помогла мне осознать это. Если бы не твой приезд в Уотербери, я так и остался бы на всю жизнь в своей единственной роли. Не развивался дальше. Стоял на месте, несмотря на то, что на трассе я постоянно в движении и мчусь к победе. Вот такая ирония. Ты – это нечто совершенно новое для меня. Ты все изменила, появившись в моей жизни. Открыла во мне… новые грани. Новые потенциалы и желания. Вот только я не сразу это понял. Не сразу к этому прислушался.

Выждав несколько секунд, я убедилась, что он закончил, и теперь смотрит на меня так, словно я должна решить судьбу целого народа. Вместо ответа на его предложение я вновь зажмурилась и похлопала себя по щекам.

– Кажется, я все еще сплю.

Гектор хохотнул в кулак. Он был растроган и смущен, как и я. Еще ни разу он мне так искренне не исповедовался, как сейчас. Лицо у меня горело.

– Ты хочешь бросить автоспорт, оставить Гранж Пул Драйв и уехать в Канаду, чтобы возродить там собственную ферму? Нет, я просто уточняю, ты не подумай, что я тебя не слушала.

– Все именно так. И я жду вердикта.

– Гектор, пойми… Нет, не смотри на меня так. Я не верю своему счастью, но мне кажется, что ты… делаешь все это только из-за меня, при этом в ущерб себе. Я ведь лучше других знаю, как ты привязан к Гранж Пул Драйв, как твоя душа нуждается в скорости. Не будет ли тебе плохо, если ты уйдешь, так и не получив шанса попасть на настоящую Формулу–1? Ты был в шаге от этого.

– Если ты последуешь за мной – точно не будет плохо. Я так решил. Да, мы с тобою любим Гранж Пул Драйв. Мы провели там счастливое время и уже навсегда носим в себе частицу любимого автодрома. Он будет внутри нас, куда бы мы ни поехали. Пойми, меньше всего мне хотелось бы сделать тебя несчастной и одинокой. А если я продолжу пилотировать, вероятность такого исхода будет расти. В последнее время многое случилось. И я больше не вижу смысла в любом занятии, если в моей жизни не будет тебя. Ты – приоритет.

– Гектор, я… могла только мечтать услышать подобное, – дрожащим голосом призналась я и вдруг решила взять себя в руки, стать прежней Сарой, которую так любит Соулрайд – язвительной и ироничной. – Значит, ферма в Канаде?

– Да. Ферма. В Канаде.

– Черт знает где.

– Именно. Черт знает где.

– Сделаем там ремонт и начнем разводить овец? Или лошадей?

– Не важно кого. Главное – вместе, вдали от мира, в полном умиротворении.

– И никаких автодромов, болидов.

– Да.

Я помолчала, пытливо глядя в зеленые глаза напротив моего лица.

– А мне нравится эта чертова идея. Почему бы и нет, в конце концов?!

Жизнь заиграла новыми красками. Она не стала лучше и не стала хуже. Просто она стала совершенно другой, оставив нас с Гектором прежними – возродившимся фениксом и мчащейся душой, что влюблены друг в друга неизвестно почему.

Уже три недели спустя мы решили все дела с недвижимостью, продали ненужные вещи, взяли с собой только необходимое, распрощались с друзьями, Гранж Пул Драйв и всем Уотербери, покидать который мне все же оказалось тяжелее, чем я думала. Здесь началась моя невероятная история, здесь навсегда осталось биться мое пылающее сердце. Мне будет очень не хватать долгих ливней, которые омывают город, превращая его в дремучий темный лес с руинами зданий, насыщая краски и увеличивая контраст всего, к чему прикоснется его кристальная влага.

Я уже пережила эту тоску – во сне, словно пробную версию реальных событий. Поэтому надеялась, что в жизни мне будет не так тяжело вновь распрощаться с Уотербери, несмотря на то, что здесь останутся мои хорошие друзья, а также мать, которую я, должно быть, все-таки люблю где-то в глубине души, пусть она этого не заслуживает и даже не знает.

Я утешала себя тем, что уезжаю не навсегда, хотя понимала, что подвожу длинную черту определенному периоду своей жизни, и после точки невозврата снова приехать в этот маленький городок, перевалочный пункт между крупными этапами будет невозможно. Но надо было как-то успокоить сердце, пока разум оставался чист и ясен.

Уотербери стал действительно важным периодом, пусть и недолгим. Я попала туда не просто так. Выжала город, как грубое полотно, исцарапав себе пальцы, до последней дождевой капли, чтобы получить лучшее, что было в нем – Гектора Соулрайда, и забрать себе этот концентрат, возвратив остальное на прежнее место.

Мы выехали ближе к вечеру, едва солнце стало крениться к горизонту, и вскоре свернули на шоссе, чтобы догонять бледнеющее с каждой минутой светило. Дорога была пустой и тихой, встречный ветер бил в окна, освежая лицо и играя с волосами, а наш автомобиль стремительно уносился в закат.

Мы с Гектором одарили друг друга влюбленными взглядами и наивно улыбнулись. Он потянулся и включил радио, зная, как я люблю слушать хорошую музыку, особенно в долгих поездках. Сквозь шум ветра и двигателя послышались первые ноты «Ballad Of The Mighty», и сердце мое окончательно растаяло от осознания важности текущего момента.

Закат старой жизни. И восход новой.

– Сделай-ка погромче, – попросила я, борясь с пощипыванием в глазах.

Эпилог

– Здесь так много людей!

– Это еще не все пришли. Гонка начнется минут через сорок, лучше быть тут заранее, места занять.

Двое подростков примерно одного возраста разместились на трибунах с колой и хот-догами. Один из них разглядывал все вокруг с нескрываемым восхищением и любопытством, а второй явно пришел сюда уже не в первый раз и рад бы выступить в роли гида.

– Никогда не был на Формуле–1, – признался первый, его звали Джош.

– У нас в Уотербери это главный вид спорта, – покровительственным тоном заговорил другой, Макс. – Гранж Пул Драйв – самое важное место в городе. Здесь должен побывать каждый приезжий.

– Почему?

– Сам увидишь. Я сразу решил: если подружимся, обязательно приведу тебя сюда.

– Что они делают?

– Выводят болиды из парк-сервиса на стартовую решетку, – Макс чувствовал превосходство над новоиспеченным другом и старался как можно чаще употреблять гоночные термины, хорошо ему известные.

– Все это так круто! А ты знаешь кого-нибудь из гонщиков?

– Лично еще ни с кем не знаком… – Тут Максу пришлось признать свое поражение, склонив голову, однако он сразу оживился и добавил: – Но по именам и номерам знаю всех пилотов!

– Расскажи еще что-нибудь! – попросил Джош и даже отложил хот-дог. – Пока гонка не началась. А то будет слишком шумно.

Макс с удовольствием принялся рассказывать то, что знал сам, удивляя нового соседа загадочными словами из большого спорта. Те отзывались в умах подростков некоторой магией и потому будоражили воображение. Граунд-эффект, стинт, бамп-драфтинг, сплитстрим, слики, споттер – иными словами, Максу было чем произвести впечатление. Но вдруг посреди своей «лекции» он заметил недалеко на трибунах молодую женщину, лицо которой показалось ему знакомым.

– Помнишь, я тебе рассказывал, что в детстве попал в аварию вместе с мамой и сестрой?

– Помню. А что случилось?

– Я же говорил, что машина загорелась и нас из огня вытащила девушка, которая проезжала мимо на велосипеде?

– Кажется, нет, – задумался Джош. – Ты просто сказал, что была авария. И все.

– Эта девушка попала вместе с нами в госпиталь. С тяжелыми ожогами. Ее звали Сара. Сара Фрай.

– А к чему ты это сейчас рассказываешь? Она пилот?

– Да потому что вон она сидит, – Макс протянул руку, но этого было недостаточно, чтобы указать на конкретного человека в такой толпе. – В джинсовой рубашке. Темные распущенные волосы. Видишь?

– Кажется, вижу. Да.

– Я не видел ее лет… пять? Раньше она жила в Уотербери, потом уехала. Все думали, что навсегда. Странно. Что она делает здесь теперь? – Макс помолчал, все еще глядя в сторону Фрай. Ему казалось, что девушка совсем не изменилась.

– Хочешь к ней подойти?

– Да нет, нет… Черт, вот я тупица. Посмотри! Рядом с нею – рыжий мужчина. Провалиться мне под землю, если это не легендарный Гектор Соулрайд!

– Что еще за Гектор?

– Лучший пилот Нью-Хейвена за все время существования Гранж Пул Драйв! Второй Дарт Хауэлл! Знаменитый восемьдесят пятый! К тому моменту, когда я увлекся гонками, он уже бросил автоспорт, внезапно отказавшись от важнейшего чемпионата. Я многое слышал об этом, много статей прочитал. До сих пор спорят, почему он ушел, если был лучшим. Неужели спустя столько лет он решил вернуться?

– Так они с этой Сарой типа вместе? – уточнил Джош.

– Я слышал, что да. О них говорил весь Уотербери, когда они сошлись. Это было прям после аварии. А спустя время просто уехали вдвоем. Кажется, вообще за границу.

– Может, они соскучились по Гранж Пул Драйв? – предположил Джош.

– Скорее всего, – кивнул Макс.

Некоторое время взволнованные подростки продолжали общаться на эту тему, рассматривая Сару – все еще такую молодую и красивую, Гектора – все еще темно-рыжего, без единого седого волоса, по-прежнему источающего силу и уверенность, а также мальчика лет пяти, что сидел на руках у легендарного пилота, улыбался и был так неуловимо похож на обоих родителей.

А потом на треке взмахнули черно-белыми флагами; взвыли двигатели, комментаторы объявили о старте, и Джош с Максом, почуяв запах бензина и выхлопных газов, показавшийся им обоим таким родным и правильным, переключили все свое внимание туда, где десятки болидов сорвались с места, повизгивая гладкой резиной, и устремились прочь.

На Гранж Пул Драйв все было как всегда.

03.01.2018

Примечания

1

«Скорость ни разу никого не убила, внезапная остановка… вот, что убивает», – цитата Джереми Кларксона, знаменитого английского автожурналиста, одного из ведущих передачи Top Gear.

2

Паддок – закрытая для сторонних посетителей территория, где располагаются зоны управления автогонкой, площадки для парковки транспорта, боксы, медиацентр и прочие рабочие зоны.

3

Шикана – последовательность тесных извивающихся поворотов (обычно в форме буквы S) на дороге, используемая в автогонках и на городских улицах для намеренного замедления автомобилей; их располагают регулярно на прямых участках для ограничения скорости.

4

Демофобия – это паническая боязнь толпы, необъяснимый страх перед большим скоплением народа.

5

Формула–1 была учреждена и официально стартовала в 1950 году. Первая гонка в истории Формулы–1 состоялась 13 мая 1950 года на Гран-при Великобритании на трассе «Сильверстоун». По сюжету романа, спустя пятнадцать лет начал зарождаться Гранж Пул Драйв и местный аналог Формулы–1 в Уотербери.

6

Апекс – точка гоночной траектории, ближайшая к внутренней стороне поворота.

7

Апрон – внутренняя, плоская часть трековых трасс, отделяющая наклонный бэнкинг от внутренней части трассы, на которой расположен пит-лейн. Апрон используется гонщиками для съезда с бэнкинга и движения к пит-лейн для совершения пит-стопа.

8

Кокпит – открытая кабина гоночного автомобиля, в которую гонщик залезает сверху.

9

Паддок – специальное место, служащее для развертывания моторхоумов команд и пребывания высокопоставленных личностей.

10

Научно-популярная телепередача, выходившая на телеканале Discovery Channel в 2003–2016 годах.

11

NASCAR (National Association of Stock Car Auto Racing) – американская гоночная ассоциация, включающая комплекс различных серий. Большинство гонок проходят на овальных треках, где пилоты разгоняются до 300 км/ч, проходя повороты на пределе сцепления. В отличие от многих других автоспортивных серий, здесь нельзя полагаться только на скорость. Гонщик и его команда должны тщательно продумывать пит-стопы, учитывать аэродинамику и взаимодействовать с напарниками, чтобы добиваться лучших результатов. У наскаровских болидов гораздо более мощные двигатели, чем у серийных автомобилей.

12

«Я не понимаю, почему ты всегда меня отталкиваешь?» (англ.)

13

Sad but true – одна из песен группы, что означает буквально: «грустно, но правда».

14

Обыгрывается идентичность звучания и написания фамилии Сары и глагола fry (англ.) – «жарить, поджаривать», что является намеком, отсылкой на эпизод с пожаром и полученными Сарой ожогами.

15

Обыгрывается буквальный перевод фамилии Гектора: soul – «душа», ride – «ехать, езда». Любовь к скорости – это состояние души Соулрайда.

16

Шпилька – тип поворота в автоспорте, когда после длинной прямой на коротком участке трассы спортивные автомобили резко поворачивают на 180 или чуть менее градусов, и после которого также следует прямая часть трассы. Такой тип поворотов предполагает сильное торможение и проходится на низких скоростях.

17

Покрытие трассы Формулы–1, в том числе трека на Гранж Пул Драйв, состоит из трех слоев: первые два слоя из песка, щебня и гравия, укрепленных геосинтетическими материалами, а также битума. Последний, третий слой покрытия – полимерасфальтобетон.

18

Из карбона делают практически все внешние элементы гоночных каров, чтобы снизить вес, улучшить аэродинамику, увеличить прочность и скорость: кузовные панели, бамперы, крылья, капоты и крышки багажников, тормозные диски и колодки, приборные панели. Существуют болиды нового поколения, полностью сделанные из карбона. Материал, который легче и прочнее стали, позволяет машине разгоняться до 100 километров в час за 4 секунды.

19

Герои цитируют слова из песни, которая звучала по радио, пока они ехали домой: Kansas – «Dust In The Wind».

20

Виктори-лейн (аллея Победы) – зона внутри трековой трассы, где останавливается победитель гонки после финиша и где производится его чествование.

Content

Марьяна Куприянова
Карбоновое сердце

1. Будь как дома

2. Мать или нет

3. Его любят все

4. Вижу тебя насквозь

5. Гранж Пул Драйв

6. Сильно газированная кровь

7. Покажи мне выход

8. Болеешь за желтого?

9. Я просто человек

10. Пусть все горит

11. Я все видел

12. Ехать по кругу

13. Людям нужен идол

14. Время раскрывать карты

15. Купание в кипятке

16. Это совсем другое

17. Мухи не обидит

18. Как старые друзья

19. Я не вернусь

20. Смеются надо мной

21. Какая наглая ложь

22. Мне этого хотелось

23. Нельзя горевать вечно

24. Льется горючая кровь

25. Эхо моего прошлого

26. Мир другими глазами

27. Пыль на ветру

28. Нет, нет, нет

29. Вдруг нам понравится?

Эпилог

Примечания