Светлана Скиба

Агнец

© Скиба С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Горный Алтай – одно из красивейших мест в мире, но описанные в этой книге поселок Чулык, его окрестности и проживающие там люди не имеют ничего общего с реальностью. Все перечисленное лишь плод авторской фантазии.

Я раньше не задумывалась о смерти по-настоящему. Никогда не ощущала ее присутствие, не верила в фатальность судьбы, а уж тем более в жизнь после смерти. Она коснулась меня так внезапно, что я успела едва вздрогнуть, как агнец, отданный на заклание богам. Мое сердце разверзлось и уже никогда не стало прежним.

О Марууш, смотрящая на меня сверху,

Сделай так, чтобы я завтра мог увидеть тетерева,

Когда тетерев сидит на яйцах.

Чтобы я мог взбить желток

Кисточками из волос манула,

Которые прикреплены к маленькой палочке,

На которой хвост манула.

О моя рука, вот эта,

Я застрелю марала моей рукой

При помощи стрелы.

Я ложусь,

Я хочу пораньше убить марала

Завтра.

О Марууш, лежащая здесь,

Позволь мне убить марала

Завтра,

Чтобы я смог съесть марала.

Я выкопаю дары земли

Завтра,

Позволь мне съесть их.

О Марууш, проходящая здесь,

Я отдаю тебе свое сердце,

Ты отдай мне свое.

О Марууш, живущая здесь,

Я мог бы увидеть лося завтра.

Позволь мне убить его,

Позволь мне наесться вдосталь,

Чтобы я мог лечь и спать ночью.

О Марууш, выходи, дай нам воду.

О Марууш, пошли нам грозу с ливнем.

О Марууш, стряхни нам сверху ее.

О Марууш! О Марууш!

Разве мы не твои дети?

Разве ты не видишь, что мы голодны?

Дай нам пищу!

И она дает нам полными пригоршнями.

1

Рокот двигателей самолета успокаивает, я никогда не боялась летать. Я смотрю в иллюминатор, напоминающий глаз длинного чудаковатого животного. Самолет бороздит пуховые сгустки облаков, такие плотные и необъятные, что кажется, это навсегда. Рядом со мной сидит молодая женщина и постоянно поглядывает на выход, будто собирается в любую секунду покинуть самолет. Она нервными, дергаными движениями приглаживает короткие, торчащие ежиком волосы мальчугану лет восьми. Скорее всего, своему сыну. В отличие от мамаши ребенок спокоен, он полностью растворился в игре на планшете. Я кидаю взгляд на экран айпада и невольно задерживаюсь в виртуальной жизни улыбчивого квадратного человечка, который с энтузиазмом строит дом и разбивает сад с плодовыми деревьями. Затем, как и положено улыбчивым квадратным человечкам, он обзаводится семьей и даже прямоугольной собакой с виляющим хвостом.

Хм… ну пусть попробует. Я тоже пробовала, но у меня ничего не вышло.

Вырвавшийся из динамиков голос командира воздушного судна объявил, что мы находимся на высоте десять тысяч метров, за бортом температура минус пятьдесят пять градусов по Цельсию и нужно пристегнуться ремнями безопасности, потому что мы входим в зону турбулентности.

Я послушно щелкаю замком на ремне и делаю глубокий вдох. Боинг начинает трясти: вверх-вниз, вверх-вниз, как щепку в бурлящем потоке воды. Дрожащими руками соседка достала бумажный пакет, по ее лбу стекают капельки пота. Мальчик оторвался от игры и вцепился руками в подлокотники кресла, женщина судорожно задышала в шелестящий пакет, где-то в хвосте самолета заплакал младенец, а я закрыла глаза и представила себя в парке, на американских горках.

На самом деле я никогда в жизни не каталась на американских горках, но почему-то представляла себе их именно такими. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Когда я была маленькой, как сидящий рядом мальчуган, мой дедушка водил меня по выходным в парк аттракционов. Это было истинным счастьем. С тех пор прошло много лет, дедушки уже двенадцать лет нет в живых, а я до сих пор помню тот ветер в ушах и дикий восторг от того, как огромное существо под названием Ромашка несет тебя на дикой скорости в своей утробе. Тогда я была самым счастливым ребенком в мире. Потом я повзрослела, дедушки не стало, а аттракционы перестали излучать волшебство, они превратились в примитивные устройства, совершающие однообразные движения от нажатия кнопки. Ничего удивительного. В жизни вообще нет места чудесам, в этом я абсолютно уверена. Убедиться в этом мне помог мой муж, точнее бывший. До сих пор не привыкну, что я с ним развелась.

«Быть разведенной – это неприлично, – так считает моя мать, – каждая порядочная женщина должна иметь семью». Даже замаскировав очередной синяк на лице, поставленный моим отцом, она не отступала от своих убеждений. «В нашей семье не разводятся», – твердила мать как мантру. Новость о моем разводе привела ее в ужас, граничащий с неистовством. Если бы я заявила, что убила человека, это бы произвело куда меньший эффект. Так или иначе, развод стал некоей точкой отсчета моей новой жизни.

Я открываю глаза, за иллюминатором сизые облака посветлели, стали почти белоснежными, словно свадебное платье. Мое свадебное платье. «Замужество» сейчас для меня звучит как архаизм, я больше не хочу ввязываться в такую кабалу. Тогда казалось, что это любовь, но сейчас я понимаю – любви не существует. Все эти чувства с замиранием сердца при виде любимого можно объяснить по-научному: всплеск гормонов, животный инстинкт, похоть, в конце концов.

Все началось через год-полтора после свадьбы, хотя, возможно, звоночки были и раньше, только я их не замечала или предпочитала не замечать. Тогда мой муж, как Паук, начал незримо плести свою паутину вокруг глупой Мошки, перепутавшей паучьи фестоны с мягкой периной. Глупая Мошка и не заметила, как Паук начал высасывать из нее кровь, силу, веру в себя. Когда была нужна поддержка, она получала лишь подножку, восемь подножек, но почему-то не замечала и их. Потом Паук убедил глупую Мошку, что она разучилась ходить, раз она так часто спотыкается, и только он способен дать ей опору. Мошка считала так же, и паутина становилась крепче. Как же она не замечала очевидного? Когда меня повысили на работе с обычного менеджера до начальника отдела продаж, что сказал «любящий и заботливый супруг»? Ничего. Паук лишь посильнее затянул липкий кокон, удивленный и уязвленный тем, что Мошка еще на что-то способна. А значит, в глубине ее души еще есть силы, чтобы расправить крылья. Наступил момент, и глупая Мошка расправила их, потрепанные, жалкие, но еще способные вырваться из сдерживающих пут.

Младенец продолжал неистово кричать, хотя самолет уже перестало трясти. От этого душераздирающего звука с запредельными децибелами разболелась голова.

«Когда же он заткнется?» – воззвала я к небесам и тут же поймала себя на мысли, что я плохой человек, раз так отзываюсь о детях. Дети… Еще одна моя боль. Сколько у меня этих незалатанных дыр? Так и есть, я ощущаю себя лоскутным одеялом, в котором между кусочками ткани образовались дыры. Нити, связывающие лоскутки, истрепались, порвались местами, и теперь это одеяло ни на что не годится. Его остается только выкинуть.

«Пустая, – прошипел Паук после второго года супружества, – ты даже зачать ребенка не можешь».

Ядовитые высказывания, брошенные так тихо, шепотом, как бы вскользь, больно ранили и без того тонкую кожу Мошки.

Пустая, пустая, пустая.

Это слово так сильно вгрызлось в мой мозг, что это стало вторым моим именем. Кто ты? А я отвечу: пустая. Да, когда человеку каждый день повторяют, что он кактус, он рано или поздно начнет искать на себе иголки. Газлайтинг – есть такое модное слово в психотерапии – как раз об этом. Меня несколько раз заносило в кабинет психолога, но от одной меня толку мало, так сказала врач. Молодая, ухоженная женщина, обвешанная бусами Шанель, как новогодней гирляндой, посоветовала мне прийти с мужем: по ее словам, только так она сможет выстроить наши отношения. Выстроить… мне это слово тоже не нравится.

Затем эта доктор-психолог расписала мне посещение на полгода вперед и обозначила сумму, приближающуюся к стоимости моей однокомнатной квартиры в Химках. После этого я завязала с психологией. Единственное, что мне пригодилось после посещения ее кабинета, – понимание, что только я сама могу спасти себя, вытянуть себя из болота, в котором застряла. Такая простая и понятная мысль, но она почему-то раньше не задерживалась в моей голове, мне все время хотелось, чтобы кто-то помог мне это сделать. Сначала родители, потом Глеб, так зовут моего «любящего и заботливого мужа». И только после общения с этой женщиной в бусах Шанель меня словно током прошибло и внутри глупой Мошки проснулся кто-то новый. Еще сильный, еще смелый, еще с чувством собственного достоинства, и имя его – Достаточно.

Мне больше не хотелось видеть вечно хмурое, недовольное лицо мужа, слушать от него упреки, находиться с ним в одной комнате, дышать одним воздухом. Достаточно. Целых пять лет я не чувствовала себя, была словно придатком мужа, надстройкой, которую можно выключить, если нет настроения. Почему я не ушла от него раньше? Почему сама себе не позволяла дышать столько лет? Я не могла на это ответить, я была точно парализована, подавлена страхом и волей другого человека.

Воспоминания жгучей лавой всколыхнулись в проснувшемся вулкане души, и непрошеные стыдливые слезы покатились по щекам.

– Все уже хорошо, мы вышли из зоны турбулентности. – Соседка протянула мне бумажную салфетку.

– Да, вышли, – кивнула я, вытерев слезы.

– Я тоже боюсь летать, ужас как боюсь, – покачала головой она, убрав с влажного лба прилипшие светлые волосы. Ее раскрасневшееся мясистое лицо лоснилось, тяжелая грудь вздымалась, вместе с ней взлетали розовые цветы, разбросанные по кофте.

– А вот Марик ничуть не боится. – Женщина кивнула на мальчугана, снова уткнувшегося в планшет. – Но ему только семь, он мало что понимает.

Я внимательно посмотрела на Марика, и он мне показался вполне разумным; его квадратный человечек уже успел обзавестись бизнесом и купить себе Rolls-Royce. Мало кто из несмышленышей покупает Rolls-Royce.

– Я на случай тряски беру вот такие конфеты. Они мятные, попробуйте, сразу станет легче. – Соседка протянула мне горсть леденцов в изумрудной обертке. – Возьмите на всякий случай, нам еще лететь часа три, не меньше.

– А потом еще до Чулыка переться, – недовольным голосом вставил мальчуган.

– Вы тоже в Чулык? – удивилась я.

Блондинка кивнула и широко улыбнулась, будто встретила давнюю знакомую.

– Именно туда. Вы где будете жить? В «Кубае»? А вообще, что я спрашиваю, в Чулыке это единственная турбаза. Я там уже несколько раз останавливалась; кстати, меня зовут Яна.

– Инга, – представилась я, натянув вежливую улыбку.

– Вы летите одна или…

– Одна, – резко ответила я. Вот не люблю я подобных вопросов, вообще не люблю, когда лезут под кожу.

– Вы знаете, – продолжала моя соседка заговорщицким тоном, будто рассказывает мне великую тайну, – поговаривают, поселок Чулык магический, в нем творятся настоящие чудеса. Одинокие люди находят свою любовь, сбываются самые заветные мечты…

– Не верю в эту чушь. – Я демонстративно отвернулась к иллюминатору, дав понять прилипчивой соседке, что не жажду поддерживать с ней беседу и уж тем более слушать ее подбадривающие советы.

«Ты держись, у тебя все еще будет хорошо», – сколько раз я слышала эти приторные слова с сожалеющим тоном. Спасибо, хватит уже этих сочувственных взглядов. Когда я обивала пороги Центра по искусственному оплодотворению, то получила их сполна. А потом еще этот статус – разведенка. Для многих женщин он страшнее ядерной войны. После развода некоторые мои замужние подруги посчитали нужным одарить меня своим непрошеным утешением. Покровительственно-сочувствующим голосом, со злорадством в глазах они пели, как сирены, что все у меня еще будет хорошо, главное – не отчаиваться.

«Да я не отчаиваюсь, – отмахивалась я, – наоборот, мне так комфортнее».

«Не нужно нас обманывать, мы же видим, как тебе плохо», – настаивали они.

Я с ними не спорила, теперь у меня нет этих самых подруг.

«Нужно прекратить общение с людьми, из-за которых вы плохо себя чувствуете», – а это слова моего психолога. Я ее явно недооценивала: оказывается, она мне многое дала.

Мой нос уловил съедобные ароматы: наконец-то начали разносить еду. В путешествиях мне всегда хочется есть, к тому же еда кажется какой-то особенно вкусной, даже если это жилистый гуляш и пюре с комочками. Едва я опустила складной столик перед собой, как впередисидящая дама точным взмахом головы закинула свои волосы прямо на него.

Как жаль, что у меня нет с собой ножниц.

– Девушка-а‐а! Лохмы свои уберите! – Моя вездесущая соседка среагировала быстрее меня. И любительница раскидывать длинные волосы немедленно убрала свою шевелюру с моего столика и даже тихонько, еле слышно, извинилась.

– Ну что за люди такие? – продолжала возмущаться Яна, будто девушка нанесла ей личное оскорбление. – Не знают никаких норм приличия. Вы согласны со мной, Инга, что сейчас очень мало воспитанных людей?

Неизвестно, сколько лился бы из нее праведный гнев, но стюардесса подала нам ужин, и наконец-то рот моей соседки оказался занят едой. Курица с рисом и овощами меня разморили, я закрыла шторку иллюминатора и, откинув спинку кресла, проспала почти до самого Горно-Алтайска. Сразу после приземления, когда самолет еще двигался, бабульки с подсиненными волосами, сидевшие впереди, подскочили со своих мест и стали яростно выуживать ручную кладь из багажного отделения. Одна увесистая сумка шмякнулась на голову мужчине, тот начал громко возмущаться, снова заплакал младенец. Стюардессам пришлось успокаивать мужчину, младенца и рассаживать обратно по местам бабушек.

После остановки самолета салон заметно оживился: люди повскакивали со своих мест, хватая багаж, и торопливо ринулись к выходу, будто им дали команду покинуть самолет за минуту. Подавляющее количество пассажиров были туристами, их легко отличить от местных или командировочных по увесистым рюкзакам и тщательно оберегаемой технике, с помощью которой они снимут прекрасные виды Горного Алтая. Перед тем как отправиться в путешествие, я досконально порылась в интернете и многое прочитала про этот край. До сих пор не знаю, почему я выбрала поселок Чулык, такое ощущение, что он сам нашел меня. Сначала мне на глаза попался красочный буклет в моем почтовом ящике, затем я увидела рекламу на компьютере. Еще год назад я бы ни за что не полетела сюда, в глушь, где электричество дают по часам, а про интернет, скорее всего, придется забыть. Но сейчас все было по-другому. Рекламный флаер обещал умиротворяющий ретрит, восстанавливающий душевные силы, энергетические практики, обретение гармонии и прочую дребедень. Честно говоря, я не сильно верю во все это, просто картинка на флаере меня зацепила. Аутентичное, далекое от цивилизации место на берегу Телецкого озера, окруженное цепью Алтайских гор. Я такое видела только в кино.

Длинное чудаковатое животное с круглыми глазками вдоль туловища начало выпускать своих питомцев на волю. Стюардессы в форме цвета спелого апельсина, профессионально ослепительно улыбаясь, желали всем хорошего дня.

Я вынырнула из самолета, и свежий воздух дохну́л мне в лицо, как если бы в душном помещении резко открыли форточку. У меня на миг закружилась голова, и я крепко схватилась за перила трапа. Мой организм, привыкший к пыльному, пропитанному смогом воздуху, был приятно удивлен.

Бело-голубой аэропорт в Горно-Алтайске показался мне маленьким, почти крохотным, особенно в сравнении с Шереметьевом. В зале встречающих я заметила скуластого желтолицего мужчину, державшего над головой табличку с надписью «Кубай»; значит, мне к нему. Моя шумная соседка с сыном, идущие впереди меня, тоже направлялись к мужчине с табличкой. Они поздоровались, обменявшись несколькими фразами, – видимо, он встречает их уже не в первый раз. К нам присоединились еще несколько человек: пожилая пара, все время державшаяся за руки, смуглый подросток с дредами и высокий худощавый парень в красной бейсболке.

После того как все получили багаж, встречающий повел нас на парковку. Там нашу группу из семи человек рассадили по двум рамным внедорожникам с диодными фонарями на крыше и мощными решетками радиаторов. Эти джипы мне напоминали хищных животных.

Наш водитель, он же гид, представившийся Сыгыром, сказал, что отвезет нас на пристань Артыбаш, а оттуда на катере мы доплывем до Чулыка. Мы выехали из аэропорта и сразу стали подниматься по извилистой эстакаде, возвышающейся на несколько метров над землей. Наш внедорожник ехал первым, за нами на короткой дистанции вилял второй автомобиль с туристами. В отличие от Яны, прикрывшей глаза, и Марика, построившего солидный бизнес в своей виртуальной игре, я с жадным интересом смотрела в окно. Столица республики Алтай мне показалась малозаселенной, спокойной. Вдоль залитых солнцем улиц зеленели кустарники, кудрявыми сиреневыми пятнами пестрели гроздья еще не отцветшего маральника, разлапистые кедры, точно городские стражи, устало поглядывали на немногочисленных прохожих. За серыми панельками, словно приглашая ехать дальше, поскорее выбираться из города, призывно выглядывали горные вершины.

Когда мы выехали на Чуйский тракт, у меня перехватило дыхание. Необъятные просторы, кажется, вобрали в себя все оттенки зеленого цвета: от бледно-фисташкового до малахитового. Они трепетали, вибрировали, бились, как сердце в груди. Почему-то именно это слово пришло мне на ум, когда я смотрела на густые леса, блестящие ленты рек, крутые обрывы, горные отроги, похожие на клыки великана.

Горный Алтай и есть сердце Земли.

Все вокруг дышало свободой, величием и какой-то особенной горделивостью. Куда ни кинь взгляд – повсюду бесконечный простор, слияние неба и земли. Невесомые, без конца меняющие форму облака выстраивались в длинный хребет невиданного животного, потом разделялись и вытягивались в незаурядные башни-колпаки и уходили за горизонт. Небо разливалось бледно-лиловым свечением, оно пылало, и от него, как от плещущейся воды, волнами расходились лучи. На миг мне показалось, что предметы вокруг двоятся, бликуют, рассыпаются на пиксели и появляется величественная фата-моргана.

Глядя на «сердце Земли», я почувствовала, как мое сердце наполнилось уверенностью и неожиданной легкостью. Я смотрела в окно, восторгаясь величественными горами, поросшими соснами и кедрами. Желтые маки, фиалки, примулы, ромашки, огромные синие аквилегии, точно пестрые домотканые ковры, стелились по склонам гор и сопкам.

– Урочище Чехмык, – сказал Сыгыр, останавливая машину. Другой внедорожник тоже съехал на обочину. – Прошу на выход, такую красоту нужно получше рассмотреть, – добавил гид и открыл нам дверь.

Я выхожу из машины и вдыхаю сочащийся ароматами земли и трав воздух. Ветер тут же надувает мою футболку, щекочет ребра.

Сколько же здесь воздуха! Можно вечно дышать и не надышаться. А пространства! Бесконечность.

Гид жестикулирует, показывает на горы, рассказывает про знаменитую Белуху и Катунь, протекающую совсем рядом. По его словам, это самая длинная и полноводная река Алтая, чье название переводится как «хозяйка», а Чуйский тракт входит в десятку самых красивых трасс мира. Я ему охотно верю.

До моих ушей доносится шум реки и взбудораженные голоса туристов на рафтах. Катунь – бесстрашный свинцовый поток, точно артерия с мелкими ответвлениями. Она гремит, шумит, угрожающе бурля на порогах. Надувную лодку подбрасывает на камнях, люди визжат, взмахивают веслами, преодолевают порог, радуются. Я радуюсь вместе с ними. Парень в красной бейсболке свистит рафтингистам, они машут ему в ответ.

Еще минуту назад почти безоблачное небо тускнеет, над головой появляются тяжелые темнобрюхие тучи. Свежий ветерок становится вмиг холодным, и не успеваю я подумать, куда же могла положить свою джинсовую куртку, как на землю падают несколько тяжелых капель дождя.

Все как по команде запрыгивают в машину, не желая промокнуть. Все, кроме красной бейсболки, который продолжает смотреть вдаль, точно стараясь впитать в себя этот величественный простор и древнюю мудрость. Его белая футболка уже порядком намокла и прилипла к телу. Ненормальный какой-то, констатировала я, поежившись.

Наконец и он, не выдержав напора дождя, поливавшего землю точно из открытого шланга, сел в машину.

– Переждем ливень и поедем, – устало протянул Сыгыр, и на его плоском скуластом лице проступили морщинки.

Все пассажиры внедорожника напряглись, даже Марик оторвался от своей игры и, нахмурившись, посмотрел в окно. Мне сильно захотелось пить, и я, запустив руку в рюкзак, нащупала пластиковую бутылку. Воды оставалось на один глоток.

– Вот, возьмите. Я даже не открывала. – Яна протянула мне бутылку воды «Эвиан».

Поблагодарив ее, я жадно выпила полбутылки. Мужчина в красной бейсболке, сидевший рядом с Сыгыром, повернул голову, задержав на мне взгляд. Вдруг машину затрясло, снаружи что-то загудело, точно рев работающего двигателя самолета, по стеклам поползли водные дорожки. У меня перехватило дыхание, я едва не вскрикнула.

– Ревущие ветра сегодня особенно разговорчивы, – сказал гид и отхлебнул из бутыли ярко-зеленой жидкости.

Марик, сидевший по правую сторону от меня, выключил планшет и, достав телефон, стал снимать раздухарившуюся бурю на видео.

– Прикол. В школе покажу, – хмыкнул он.

В отличие от него я не была столь оптимистична. Мне вдруг показалось, что я останусь здесь навсегда и уже никогда не выберусь из этого внедорожника. Пройдут годы, прежде чем люди найдут нас, а точнее то, что от нас останется, – пять иссохших скелетов, обглоданных хищниками. Автомобиль резко дернулся, но ветер тут был ни при чем, это Сыгыр нажал на педаль газа. Кружась и завихряясь, буря двинулась в другую сторону, к северу, минуя нас. Мутная пелена еще заслоняла горизонт, но уже можно было разобрать, куда ехать, и мы тронулись с места. Второй внедорожник, силуэт которого едва просматривался в окне, последовал за нами.

Мы съехали с Чуйского тракта и покатили по более узкой дороге, идущей через поселки. Туньжа, Чоя, Ускуч, Верх-Бийск, Тулой – пролетали вывески с названием населенных пунктов, в которых жило двести, а порой и всего пятьдесят человек. Ненадолго скрывшееся за тучами солнце вновь золотило колышущиеся волнами луга, на которых мирно паслись поджарые кони и кудрявые, точно грязная сладкая вата, овцы.

Гид, оказавшийся очень болтливым, всю дорогу травил легенды про снежного человека, обнаруженного на вершине горы Белуха, и алтайских духов.

– Полная чушь, – шепнула мне Яна, скептически цокнув, – никакого снежного человека не существует.

– А алтайские духи? – спросила я.

Она пожала плечами.

– Местные в это верят. Видите, – она показала на деревья с развевающимися на ветру привязанными белыми кусочками ткани, – это Кыйра, священные ленты, для подношения духам. Здесь много разных духов: Тенгри, Этуген, всех и не упомнишь. Главное – не навязывать местным свое мнение по поводу веры, и все будет гуд.

В Усть-Пыжа мы сделали остановку, потому что Марик срочно захотел в туалет, а гид курить. Пока все занимались своими делами, я подошла к торговой палатке, разглядывая деревянные сувениры, похожие на крохотные идолы, разноцветные камни, кусочки сталактитов. На отдельной полке стояли в ряд разнокалиберные бутылки, наполненные кровью марала. По словам продавца, эта кровь могла вылечить от любой болезни.

– Обязательно примите ванну из крови марала, – сказал он.

«Вряд ли», – ответила я про себя.

Недалеко от палатки я заметила груду камней, сваленных в кучу, из которой торчали ветки, украшенные разноцветными лентами. Я поинтересовалась у Сыгыра, что это такое.

– Дорожный Обоо – место приношения даров духам. Несколько лет назад археологи нашли здесь кости жертвенных людей и животных, а еще стрелы, – буднично проговорил гид, затягиваясь сигаретой.

– Жертвенных людей? – переспросила я, чувствуя, как в горле перехватывает дыхание. Мой обескураженный вид, кажется, смутил его, отчего мужчина немного замялся.

– Это было очень давно и вообще не факт, что правда. Археологи тоже ведь могут ошибаться. – Стараясь разрядить обстановку, он улыбнулся, обнажив желтые зубы. – Давайте я вам лучше расскажу про Телецкое озеро, мы как раз к нему скоро подъедем, – добавил Сыгыр, сев за руль.

Как только мы тронулись с места, он стал с энтузиазмом рассказывать о «младшем брате Байкала». О том, что озеро очень глубокое и холодное и что оно считается проклятым.

– На его дне мертвецы. Многотысячное войско Чингисхана. Они стоят с открытыми глазами и ждут, когда их ряды пополнятся. И они действительно пополняются, каждый сезон в озере тонут десятки людей, которых потом никто не находит. – Мужчина нахмурился и покачал головой.

– Ерунда все это. Детские страшилки, – усмехнулся парень в красной бейсболке.

«Надеюсь», – подумала я. От этих разговоров, а особенно оттого, что сейчас придется плыть по «проклятому» озеру, мне стало не по себе.

– Так что купаться в нем я бы не советовал, – продолжил гид, – даже до воды лучше не дотрагиваться, чтобы не потревожить онгонов.

– А кто это? – поинтересовалась я.

– Духи предков. Они не любят, когда к ним относятся неуважительно. – Сыгыр строго посмотрел на меня через зеркало заднего вида, будто я намеревалась их тревожить.

Чем ближе мы подъезжали к воде, тем чаще нам попадались прогнившие, перевернутые днищем вверх лодчонки и тем реже встречались люди. У меня создавалось такое ощущение, что мы едем на край света, где кроме нас, тех, кто находился в машине, больше не было никого во всем мире. Только горы, сопки, леса и бесконечное, точно синий хрусталь, небо. Все вокруг поет, цветет, вибрирует, живет своей слаженной жизнью, которая не терпит чужаков, тех, кто тревожит…

Асфальтированная дорога давно закончилась, и мы уже несколько часов как тряслись по разбитой грунтовке. С каждым километром она становилась все хуже (хотя куда еще хуже?). Внедорожник подпрыгнул на очередной кочке, и задремавший парень в красной бейсболке стукнулся головой о стекло, открыл глаза и грязно выругался. Марик тихо хихикнул, а Яна окатила сквернослова злобным взглядом.

Впереди показалось что-то похожее на скелеты динозавров, не переживших суровые времена. Дюжина остовов деревянных лодок и покрытых коррозией катеров, разбросанных по берегу Телецкого озера, нашли свое последнее пристанище.

– Это место, которое духи создали в гневе, – печально проговорил Сыгыр.

– Крутяк! – восторженно отозвался Марик и сделал несколько снимков.

Я тоже достала телефон и сфотографировала застывшие туши лодок. Заброшенная буровая вышка, сваленная ветрами, обломки судов, покрытый ржавчиной баркас, севший на мель, но все еще покачивающийся в воде, – все выглядело удручающе и завораживающе одновременно.

Остановившись у небольшой пристани, Сыгыр заглушил мотор.

2

Яраньше никогда не видела такого огромного озера. Меня всегда восхищала и ужасала водная стихия. Я не боюсь летать на самолете, не боюсь высоты, закрытого пространства, но вот глубина всегда вызывала первобытный страх.

Словно чувствуя его, озеро, как шаловливый ребенок, решило позабавиться с новой игрушкой, вздымая гребни волн. Визгливые озерные чайки кружили над выброшенной на берег рыбой, их теснил крупный баклан. Сыгыр и второй гид-водитель передали нашу группу туристов другому сопровождающему: худому, как трость, парню в камуфляжном костюме и соломенной широкополой шляпе, которая пристегивалась шнурком. Я надела похожую шляпу, туго завязав ее на шее. Солнце, подходившее к зениту, разошлось не на шутку и, кажется, решило спалить все вокруг к чертовой матери.

Поздоровавшись со всеми присутствующими, парень представился Хароном. Ну и имя… Я сразу вспомнила перевозчика душ умерших через реку Стикс в подземное царство мертвых. Скорее всего, родители этого Харона не знали древнегреческую мифологию, раз так назвали сына. Благо моим родителям хватило здравого рассудка дать мне нормальное имя, хотя что оно означает, я не знаю; возможно, у него тоже зловещее происхождение.

Все разом засуетились, забираясь в моторную шлюпку, выглядевшую примерно как затопленный ржавый баркас на берегу. Первыми в лодку запрыгнули пенсионеры (я все больше убеждаюсь, что эти старички что-то себе подмешивают в лекарство), за ними Яна, Марик и подросток в растаманской шапке и с дредами. Глядя на всепоглощающий организм озера, я растерялась, да еще этот багаж и рюкзак, весивший с тонну. Парень в красной бейсболке взял мой тяжеловесный чемодан и сильными жилистыми руками перенес его в шлюпку. Он оказался сильнее, чем выглядел, надеюсь, шлюпка тоже производит обманчивое впечатление.

Когда я на нее посмотрела, меня вдруг охватило тревожное чувство, что нужно отсюда бежать. Хватать свои вещи и уезжать, пока не поздно. Но когда молодой человек подал мне руку, я шагнула в лодку, и перевозчик по имени Харон завел мотор. Пыхтя и плюясь сизым дымом, старая шлюпка устало поскребла по водной глади, окутанной туманной дымкой. Сноп брызг сразу же окатил мою левую руку, и я как можно дальше отодвинулась от края шлюпки. Только бы это старое корыто не затонуло. Я невольно вспомнила рассказы гида про глубину в двести метров и лес мертвецов на дне озера.

На вопрос, имеется ли в лодке спасательный жилет, Харон одарил меня таким взглядом, будто я попросила его показать мне белых медведей. Он несколько минут глядел на меня не отрываясь своими блестящими узкими глазами, выглядывающими из-под широких полей шляпы. Потом он покачал головой, словно сожалея о чем-то, и посмотрел вверх. В небе визжали озерные чайки, их крик напоминал детский плач. Свистя серыми маховыми крыльями, над головой пролетел тонкоклювый кулик. На верхушках волн показалась стайка серебристых рыбок. Минуя гребешки волн и лавируя между ними, они то исчезали, то снова выпрыгивали из воды. Послышался громкий всплеск, и я увидела стаю черных крупных рыб. Они плыли рядом, почти касаясь левого борта шлюпки, как раз там, где я сидела. Все как по команде схватились за телефоны, даже пожилая пара защелкала затвором на профессиональном фотоаппарате. Я же посильнее вцепилась в расшатанный поручень лодки, не имея никакого желания делать лишние движения. Парень, который помог мне подняться на борт, сидел напротив и с любопытством смотрел на косяк рыб. Резкий порыв ветра сорвал с него бейсболку, и она упала в воду, как капля крови.

Кровь. Почему-то это слово пришло мне в голову. Харон, заметивший слетевшую бейсболку, неодобрительно покачал головой, что-то бормоча себе под нос. Весь его вид выказывал неодобрение и толику жалости.

Ветер подхватил и растрепал волнистые золотисто-карамельные волосы парня. Я безотчетно засмотрелась на него, хотя и не сказать, что он был красив. Заметив мой взгляд, парень улыбнулся, и я поспешно отвернулась, демонстрируя чрезвычайный интерес к черным рыбам, сопровождавшим нашу лодку. Чем ближе мы подплывали к берегу, тем сильнее уплотнялся туман. Сейчас он казался молочным, как взбитые сливки. Поселок Чулык маскировался от любопытных глаз и непрошеных гостей, и мне показалось, что на миг весь мир растворился в этой белоснежной тишине.

Волнующее, странное, многоликое предвкушение вдруг накрыло меня, и почему-то стало страшно, аж мороз пробежал по спине, но в то же время сладостное предчувствие чего-то важного и притягательного манило. Когда шлюпка нырнула в марево, стая черных рыб резко развернулась, словно побоявшись пересечь невидимую черту. Мы зашли в небольшую бухту, обрамленную отлогим берегом, и сердце шлюпки перестало стучать. Каменные выступы, покрытые зелеными пятнами растительности, защищали бухту от ветров и сильных волн. Вода молочно-изумрудного цвета, как сливки в зеленой бутылке, шла рябью, и блики от нее слепили глаза.

Харон помог всем вынести багаж на пристань и, когда я уже попрощалась с ним, вдруг обратился ко мне:

– Ты не должна этого делать, – прошептал он, отведя глаза в сторону.

– Простите? – Я недоуменно уставилась в его напряженное лицо.

– Чулык… Он… – Харон затравленно посмотрел в шелестящие зеленые кущи и осекся.

– Что с ним не так? Скажите мне, раз уж начали говорить.

– Каждые три дня я причаливаю сюда примерно в это время. Просто запомни это и еще… – он задержал на мне взгляд, выражающий искреннее сочувствие, – надеюсь, я ошибаюсь и все будет нормально. – Развернулся и торопливо зашагал к своей шлюпке. Через несколько минут старый двигатель натужно загудел – сердце лодки снова ожило.

К пристани подошел сухонький мужчина с бегающими глазами. Он поклонился нашей группе и показал на УАЗ-буханку, припаркованный под сенью крупнолистного дерева. На двери микроавтобуса большими буквами выделялась надпись «Кубай» – название турбазы, на которой мне предстояло прожить десять дней. Вся группа послушно двинулась к УАЗу; пожилая пара дефилировала впереди колонны, фотографируя каждый свой шаг, мужская часть пассажиров шла следом, Яна о чем-то увлеченно разговаривала с сотрудником турбазы, тащившим тележку, под завязку заполненную багажом.

Я же не могла оторвать взгляда от удаляющейся старой шлюпки. Издали она казалась новой и красивой, оставляющей за собой бурлящий белый шлейф. Здесь все выглядело красиво, и я жадно впитывала эту красоту, приближаясь к ней, но боясь дотронуться до нее руками. Казалось, если я это сделаю, она рассыплется.

– Оставайся здесь, – пропел мягкий бриз.

– Оставайся здесь навсегда, – прошелестела взволнованная легким ветерком листва.

– Я согласна, – ответил голос в моей голове, мой собственный голос.

Меня окликнула Яна, выдернув из короткого забвения, и я поспешила к микроавтобусу. Все уже сидели на местах, с недовольными лицами поглядывая в мою сторону. Я их понимаю, сама не люблю, когда опаздывают и заставляют ждать.

В салоне все места оказались заняты, и мне пришлось умоститься рядом с медноволосым парнем, сидевшим впереди рядом с водителем. Дорога, вся в ухабах и рытвинах, заставляла «буханку» трястись и подскакивать, пыль, стоявшая столбом, не оседала, земля была высохшей и покрытой трещинами. Она жаждала влаги, ей не хватало воды. Я почему-то явственно ощутила это, точно сухая почва была моим горлом. Выудив бутылку «Эвиан» из рюкзака, я с разочарованием обнаружила, что в ней не осталось ни капли воды.

Мы ехали по грунтовой проселочной дороге, не вторгаясь в густые заросли леса, колыхавшегося чуть вдали. Все вокруг заполнял воздух и бесконечный простор, из сочной травы тут и там вздымались могучие вечнозеленые деревья, ползучая жимолость с желтыми цветочками обвивала их стволы. Почему-то мне они показались ядовитыми; я думаю, здесь много ядовитых растений и плодов. Густой ковер отдаленного леса, трепещущий как желе при прикосновении, плавно переходил в исполинские, буравящие облака горы. Сизое марево не давало рассмотреть местность внимательно – а может, сам Чулык не желал показываться нам.

Через приоткрытые окна я чувствовала запах травы, пахло чем-то терпким: смолой, гарью, жаркой землей. Где-то вдали вились длинные серые хвосты дыма. Мы выехали на дорогу пошире и поровнее. Автобус остановился, пропуская гурт овец и несколько гнедых лошадей, погоняемых мальчишками с длинными хлыстами и палками в руках. За ними бежали дети помладше, кто-то в куртке, кто-то в одних шортах. Лохматые псы размером с волков завершали процессию. Погонщики провожали УАЗ внимательным изучающим взглядом, собаки лаяли и пытались укусить за колеса.

Мы въехали в поселок, и между стройных сосен показались лотки, заставленные всевозможными травами, банками с медом, вареньем, орехами, семенами, одеждой из шкур и войлока.

Запахло хвоей и чем-то приторно-сладковатым. Мужчины, женщины, дети, старики – все сновали как муравьи, что-то подвозя на тележках, перебирая, перекладывая на прилавках. На некоторых женщинах были надеты необычные головные уборы, похожие на высокую тюбетейку, и яркие украшения. Мужчины, облаченные в камуфляж или спортивные костюмы, постоянно хмурились и много курили.

Сидевший рядом молодой человек, закрыв глаза, кажется, дремал, в его ушах торчали беспроводные наушники. Меня всегда удивляла способность людей спать под музыку. Вдруг в лобовое стекло автобуса с глухим треском шмякнулось что-то серое. От неожиданного грохота я подскочила на месте и вскрикнула. Автобус резко остановился, по ветровому стеклу скользким желе скатилась мертвая птица. Ее широко растопыренные крылья были поломаны в нескольких местах, а из открытого массивного клюва струилась кровь.

Я инстинктивно схватила за руку своего соседа, который, вжавшись в сиденье, с неприязнью смотрел на птицу. На этом странности не закончились, водитель УАЗа резко выгнулся, словно кто-то его ударил по спине, и затрясся, как в припадке.

– О черт! У него приступ! Здесь есть доктор?

Пока мой сосед звал на помощь и рылся в бардачке в поиске аптечки, я смотрела на птицу и водителя. Их глаза стали белыми, словно покрытые молочной пленкой, и от этого делалось жутко. Спустя несколько минут все прекратилось так же внезапно, как и началось. Перестав трястись, водитель вытер со лба пот и поглядел на нас вполне нормальными, человеческими глазами. Только что мертвая птица вдруг встрепенулась, расправила переломанные крылья и, сделав несколько взмахов, улетела прочь. На ее перекошенном клюве багрились капли крови. Липкий страх парализовал мое тело, и я почувствовала, как парень посильнее сжал мою ладонь. Произошедшее, похоже, позабавило водителя, мужчина ухмыльнулся, что-то буркнув себе под нос, и с силой нажал на газ.

Через несколько минут наша буханка подъехала к турбазе «Кубай», и только тогда я сообразила, что продолжаю держать своего соседа за руку. Как глупо. Выскочив из автобуса и забрав свой багаж из рук странного водителя, я направилась к открытым воротам турбазы, где нашу группу уже встречали.

Каменные, покрытые пятнами мха идолы на столбах ворот приветствовали туристов хищным, застывшим навеки оскалом. Задержав на них взгляд, я вместе с нашей группой двинулась к парадному крыльцу. Вдоль широкой дорожки, выложенной коричневой тротуарной плиткой, подрагивали цветы, высаженные в форме орнамента. Бледно-желтые лилии теснились с тянущимися к небу горечавками, цветущими аквамариновыми продолговатыми колокольчиками, фиалки соседствовали с бело-желтой дриадой – и все вкупе создавало эффект пестрого ковра, устилавшего двор. За ними, точно старшие родственники, возвышались деревья покрупнее. Двухэтажные срубы из лиственницы буквально утопали в зелени жимолости, обвивавшей стены. Дома в стиле шале, с высокой двускатной крышей, высоким фундаментом из серого, точно чешуя Левиафана, камня и деревянной надстройкой выглядели угрюмо, будто их кто-то обидел. Со временем от капризов погоды древесина потемнела и немного потрескалась, что придавало домам суровый шарм.

В просторном вестибюле нас встретили чайной церемонией и пронзительным горловым пением, от которого у меня мурашки побежали по коже.

Каждому прибывшему подарили сувенир из дерева и предложили чай с молоком, медом и пряностями.

Сотрудники турбазы, одетые в голубые костюмы и войлочные расписные жилеты, отороченные мехом, усиленно улыбались, показывая радушие. Их широкие скуластые лица выражали искреннюю радость от встречи с нами, уставшими, голодными туристами, желающими поскорее попасть в свой номер. Не знаю, как другие, но я только об этом и мечтала.

Долгий путь давал о себе знать, мои ноги гудели, голова отяжелела на тонну, и я только сейчас поняла, как же сильно устала. В этот момент кто-то коснулся меня рукой. Субтильного вида мужчина, кожа да кости, поклонился мне, я поклонилась ему в ответ.

– Меня зовут Калчу, и я рад прислуживать вам, аржан. – Его светло-голубая рубашка и брюки на контрасте с медной кожей, казалось, светились. – Мы ждали вас. Для Калчу большая честь подготавливать вас.

Я не совсем поняла, к чему меня нужно подготавливать, и когда я задала уточняющий вопрос, мужчина лишь туманно улыбнулся, сверкнув кривыми, но очень белыми зубами, и, подхватив мой огромный чемодан, лихо покатил его по крутому пандусу. Я поплелась по лестнице следом, едва поспевая за шустрым портье и осматриваясь по сторонам. Из стен торчали мертвые головы животных. Чучела марала, ирбиса, кабана и бурого медведя равнодушно взирали на меня, и я очень надеялась, что в моем номере такой «красоты» не будет.

В углах лестничных пролетов зеленели карликовые сосны, а над ними в позолоченных клетках трещали радужные птички, я таких даже на картинках не видела. Портье остановился перед дверью с табличкой тридцать три (возраст Христа, почему-то подумалось мне) и вежливо пропустил меня вперед. Мне повезло, и стены моих двух комнат скромно украшали картины, изображавшие пейзажи Горного Алтая и диких животных.

В номере пахло чем-то пряно-сладким, на журнальном столике, стоявшем рядом с бежевым тканевым диваном, усыпанным подушками со звериным принтом, тлела палочка благовоний. Я подошла к огромному панорамному окну, простиравшемуся на всю стену, чтобы впустить свежий воздух, и замерла, очарованная открывшимся мне видом. Белесый плотный туман немного рассеялся, и местность показала себя во всей красе. За кудрявым зыбким лесом возвышались Алтайские горы, казавшиеся отсюда огромными, далекими и ненастоящими. Среди них явно выделялась одна гора – ровная, конусовидная, как пирамида, с остроконечной вершиной, напоминающей темно-бирюзовую волну, взметнувшуюся в небо.

Раскаленное добела солнце заливало лес ослепительным светом, воздух вибрировал, вершины деревьев и зарослей дрожали, и казалось, что они танцуют.

– Гора Ар-куч, еще ее называют Копьем Бога, – послышался за спиной голос портье. Я была уверена, что он ушел, и от неожиданности вздрогнула.

– Здесь очень красиво, – сказала я и отошла от окна.

– Надеюсь, вам здесь понравится. Если Калчу вам больше не нужен, он может идти, аржан?

– Да, конечно. – Я проводила взглядом портье, пока он не скрылся из виду.

Закрыв дверь на ключ, я села на диван, сняла обувь и умостила ноги на белую овечью шкуру. Мой взгляд упал на фотографию, стоявшую на журнальном столике. Взяв ее в руки, я обомлела. Полностью обнаженная девушка, увешанная многочисленными бусами и браслетами, возносила руки к небу, точно прося его о чем-то. Костер, пылающий за спиной, освещал ее блестящую медную кожу, вот только лицо…

Я смотрела на девушку, и внутри меня все сжималось. Это было мое лицо, вырезанное из одной фотографии и вклеенное в другую. Фотография была отфотошоплена грубо, по-дилетантски, поэтому создавалось ощущение, что моя голова отрублена и как бы сшита с телом. Отпрянув от журнального столика, я брезгливо поежилась.

Что за ерунда? Кто это сделал? И для чего?

Выудив фотографию из витиеватой рамки, я хотела сначала порвать ее, но потом передумала и убрала в чемодан, чтобы, приехав домой в Москву, достать ее и посмеяться над чьей-то глупой шуткой. Глупой и совсем не смешной. Происшествие в микроавтобусе никак не выходило из головы, да еще эта дурацкая фотография сбивала с толку, но сейчас я слишком измотана, чтобы думать об этом. Накопившаяся усталость каменной глыбой пришпилила меня к мягким подушкам. Едва прикрыв глаза, я тут же провалилась в сон.

Страшный, глупый сон, в котором я, свернувшись, как эмбрион в матке матери, лежу на полу. Закрыв глаза, слышу, как что-то осторожной кошачьей поступью приближается ко мне. Открываю глаза и немею от страха. Огромный черный паук с мохнатыми лапами и лицом моего бывшего мужа улыбается мне одними лишь кончиками губ, его темно-карие глаза остаются строги, как обычно. Паук-Глеб смотрит на меня с упреком и как будто усмехается. Этот взгляд мне хорошо знаком, я видела его все пять лет своего замужества. Мы глядим друг на друга не отрываясь, я – маленькая, глупая Мошка, и он – сильный, властный Паук, так любивший пожирать маленьких глупых букашек. Я с омерзением смотрю на блестящий черный панцирь Паука и его звероподобное лицо. Рот Глеба назидательно цокает:

– Ты, как обычно, все делаешь неправильно. Я всегда говорил, что ты безрукая и безногая пустышка.

Я хочу ему возразить и вдруг с ужасом осознаю, что у меня действительно нет конечностей, только уродливое туловище, с помощью которого я пытаюсь сдвинуться с места. Мое искалеченное тело сотрясается, я дергаюсь, словно в конвульсиях, пока Паук не дотрагивается до меня и не вытирает мои слезы своей щетинистой лапой. Я застываю и, глядя ему в глаза, прошу отпустить меня.

– Так иди, я тебя не держу. – Рот Глеба расширяется в ухмылке до невероятных размеров.

Он сотрясается от смеха, его черные мохнатые лапы подергиваются, изо рта капает клейкая слюна. Я делаю отчаянные попытки отползти от него, но без рук и ног у меня ничего не получается, и я беспомощно дергаюсь на одном месте. Насмеявшись вдоволь, Паук успокаивается, лицо Глеба надевает привычную надменно-деловитую личину, и я уже знаю, чем это для меня обернется. Одно мгновение – и я оказываюсь в его объятиях, липкие паучьи слюни заливают мне лицо, попадают в рот, нос, застилают глаза. Я пытаюсь разжать губы, но у меня ничего не выходит: клейковина Глеба-паука слишком крепкая, и немой крик разрывает мое сердце.

3

Это всего лишь кошмар, убеждаю я себя.

Встав с кровати, я налила воды из графина и жадно выпила полный стакан, пролив себе на подбородок. Перед глазами продолжал стоять паук с лицом моего мужа – кажется, я еще ощущала его прикосновение и липкие мерзкие слюни на своем лице. По спине пробежал неприятный холодок, хоть в комнате было тепло. Я пошла в душ, чтобы поскорее смыть с себя этот мерзкий сон. Не знаю, сколько времени я провела под теплой отрезвляющей водой, но вышла из ванной комнаты обновленной.

Раздвинув плотные шторы, я впустила закатное солнце, тут же расплескавшееся по комнате золотым маслом. Бревенчатые стены, выглядевшие днем бледно-канареечными, сейчас приобрели золотистый оттенок, как алтайский мед. Деревянный манул со взъерошенной шерстью, стоявший в углу гостиной, выглядел как живой. Я подошла к картинам и провела пальцем по полотну. Настоящие, не печать. На одной картине стоял архар, гордо задрав голову с мощными согнутыми в виде полукруга рогами, на другой мирно спал ирбис, развалившись на камнях.

Я подошла к окну и посмотрела на гору Ар-куч. Сейчас она казалась ближе, чем перед сном, почти рядом с турбазой. Солнце уходило за горы, окрашивая небо оранжево‐розовым цветом. Я всегда любила смотреть на закаты; к счастью, мой номер выходит на запад и я смогу любоваться ими все десять дней, что буду здесь. В московской квартире, где мы жили с Глебом, окна спальни тоже выходили на запад, и я старалась не пропустить закат. С высоты пятнадцатого этажа он особенно прекрасен. Глеб всегда посмеивался над моей привычкой «пялиться в окно», так он выражался. Потом он купил трехкомнатную новостройку на втором этаже в клубном доме, и я перестала любоваться закатами. Какие могут быть закаты на втором этаже?

После развода я вернулась в свою любимую старенькую квартирку и снова стала по вечерам провожать солнце глазами. За годы брака Глеб многое себе приобрел, я же осталась с тем, что у меня было до него. Мой отец, назвав Глеба хитрым пронырой, посоветовал обратиться в суд, но я отказалась. Во‐первых, я сильно устала, во‐вторых, Глеб – успешный адвокат, он чувствует себя в этой среде как рыба в воде. Крупная рыба, которая с легкостью проглотит меня.

Вспомнив, что в последний раз ела в самолете, я спустилась на первый этаж – узнать, где здесь кормят. Услужливые официанты проводили меня на летнюю террасу, где как раз подавали ужин. Шведский стол радовал разнообразием, а главное тем, что вся еда была съедобной и хорошо знакомой. Я опасалась, что здесь будут кормить какой-нибудь экзотикой, например жареными кишками или мясом медведя. Положив себе в тарелку немного рыбы, риса и овощей, я села за свободный столик.

На полупустой террасе почти никого не было, и я сразу заметила Яну с Мариком, сидевших около огромного окна. Увидев мою физиономию, Яна заулыбалась, махнула рукой, пригласив меня за их столик. Отказываться было невежливо, и я подсела к своим самолетным соседям. Так даже лучше, будет с кем пообщаться. В отличие от меня, державшей в руках единственную тарелку, Яна и Марик сидели за столом, ломившимся от разнообразия блюд. Розовощекие, пышущие здоровьем, плотные, как набитые мешки, такие люди всегда полны энергии. Жизненная сила бурлила, кипела в них, низвергаясь наружу, как вулкан. Подобным людям я даже завидовала: казалось, им не страшны никакие неурядицы. Съев большой кусок пирога и заручившись его поддержкой, они вольны справиться с любыми невзгодами.

– Вы уже ходили к озеру? – поинтересовалась Яна.

– Нет, – ответила я.

– Обязательно сходите. Сейчас в июне на побережье поднимаются гаммарусы.

– Кто-кто?

– Ну это такие светящиеся рачки, они выплывают к самой поверхности воды.

– Интересно, обязательно схожу, – пообещала я.

– Мы можем пойти вместе, – предложила Яна.

– Я не против. – Моя вежливая улыбка отразилась ответной на лице моей визави.

– Я раньше никогда не видела такое огромное озеро, только море, да и то Черное.

– На Черном море тоже неплохо, вот только уж очень много людей. Все толкаются, шумят, сомнительное удовольствие. А здесь всегда тихо и спокойно, поэтому я люблю сюда приезжать.

– Вы часто здесь бываете?

– Ну… – Яна призадумалась, почесав свой нос-картошку. – Раз десять точно была.

– Ого! – воскликнула я. – А мне раз в год если и удастся куда-нибудь вырваться, это уже счастье.

Яна допила янтарную жидкость в своем бокале и, откинувшись на спинку стула, проговорила:

– Мне повезло, я совмещаю приятное с полезным. Здесь я отдыхаю и, можно сказать, работаю.

– И кем вы работаете, если не секрет? – спросила я, удивляясь обострившемуся любопытству. Обычно такие легкие, непринужденные знакомства не про меня.

– Я занимаюсь предметами народного искусства, артефактами, если повезет. Здесь их навалом, только нужно знать места, а в крупных арт-галереях Москвы, Нью-Йорка, даже Парижа готовы за них заплатить совсем не маленькие деньги.

Хорошо устроилась, подумала я, но сказала, что это очень интересное занятие.

– И прибыльное, – добавила Яна, щелкнув пальцами. – А вы пробовали местное пиво с можжевельником? Уверена, что нет.

Она встала из-за стола и, шустро перебирая полными ногами, направилась к фуршету. Через пару минут на нашем столе стояли украшенные еловыми веточками два бокала с пивом.

– Здесь везде их пихают, даже в пиво, – буркнула Яна и выдернула «украшение» из своего, а заодно и моего, бокалов. – А вы чем занимаетесь? – Ее большие, чуть навыкате глаза выражали искреннюю заинтересованность.

– Тендерами, – кисло улыбнулась я и отпила прохладный напиток, по вкусу мало напоминающий настоящее пиво.

– Тендерами, – повторила за мной Яна с таким выражением лица, точно ругнулась матом. – И как вам, нравится?

– В этом году я стала начальником отдела.

– Так вам нравится или нет?

– Мне нравится моя зарплата, – честно призналась я, сделав несколько глотков пива. После того как язык перестал щипать, оно уже не казалось таким противным. – А вообще, я всегда хотела стать художницей, даже художку закончила. Многие говорили, что у меня к живописи есть способности.

– Так почему же не стали?

Я пожала плечами.

– Как-то не сложилось.

Я до сих пор помню запах растворителя и палитру с масляными красками, сползающими со стен. «Художник – это не профессия, это образ жизни бездельников, пьянчуг и маргиналов. Моя дочь не будет влачить никчемное существование, оправдывая свою нищету такими пафосными словами, как творческий кризис. Найди нормальную работу и не позорься. Мы с матерью работяги, простые люди, и никаких художников от слова “худо” нам не нужно», – мой отец сказал, что это его последнее слово. С того момента я перестала участвовать в художественных выставках, ездить на пленэры, и если и рисовала, то тайком, чтобы родители не видели. Один раз я попалась матери, и она сдала меня отцу, хоть и обещала этого не делать. После этого я больше не брала краски в руки и не доверяла матери свои секреты.

На улице резко потемнело, сумерки опустились на Чулык темной вуалью. В москитную сетку на окне бились бабочки. Я смотрела на их отчаянные попытки пробиться через непреодолимую преграду, и мне стало их жаль. Многие люди так же отчаянно стремятся к чему-то кажущемуся им притягательным и светлым. В итоге это притягательное и светлое оборачивается для них крахом, как огонь для ночного мотылька.

Мы выходим из террасы и попадаем в объятие синей, как чернила, ночи. Длинная дорожка из скрипящих деревянных дощечек ведет к озеру. На пустом пляже, представляющем собой каменисто-песчаную полосу земли, ни души. Только деревянные лавочки стоят вдоль берега в надежде, что на них кто-нибудь сядет.

– Хорошо здесь, правда? – говорит Яна, плюхнувшись на лавочку.

Я сажусь рядом. В руках у меня третий бокал алтайского пива, ударившего мне в голову.

– Очень. – Я делаю глубокий вдох, и мне кажется, что я раньше и не дышала вовсе.

Вокруг только вода и небо.

Покрытая рябью вода блестит в свете луны и звезд. Они светятся так ярко, что кажется, протянешь руку и дотронешься до них. Несмотря на то что ветра нет, еле слышно шумят усталые волны, озеро спокойно. Исполинский мастодонт спит. Потом от порыва ветра вода немного волнуется, и кудрявая зыбь плавно подкатывает к берегу.

– Я завтра собираюсь на цветной базар, – нарушила тишину Яна, – там много разной всячины, если хорошо поискать, можно найти что-нибудь стоящее. Марик останется здесь, ему не нравится бродить по местной деревушке.

– Что там делать? – отозвался Марик, ковыряя кроссовками крупные песчинки.

– Так что, если хочешь, пойдем вместе, – предложила моя новая знакомая, незаметно перейдя на «ты».

– Да, можно. Интересно взглянуть на местный колорит.

– О, колорита здесь хватает, – хмыкнула Яна, – ты, если увидишь что-нибудь странное, сильно не пугайся, здесь народ своеобразный. Ну знаешь, такой, с причудами.

Я понимающе кивнула, вспомнив инцидент в микроавтобусе.

– Для них мы чужаки, а они для нас, поэтому держись рядом со мной, и все у тебя будет зашибись. Я здесь уже много что знаю. – Она откинула голову, и ее светлые, чуть вьющиеся волосы заколыхались. При тусклом свете луны ее кожа казалась белой, почти прозрачной, со множеством конопушек на плечах и лице. Длинное свободное платье придавало ее коренастой фигуре еще больший объем, и она в нем походила на огромную чайную бабу, которую надевают на горячий чайник, чтобы он не остыл.

– Когда я приехала сюда в первый раз, то жутко всего опасалась. Эти местные с вечно хмурыми лицами казались мне дикарями, от которых можно ожидать чего угодно. У них ведь до сих пор развит шаманизм, они поклоняются духам гор, рек, озер, неба, земли. – Яна закатила глаза, всем видом показывая свое скептическое к этому отношение. – Думаю, ну все, приехали, сожрут меня и не подавятся. Но они мало того что не съели, а помогли, можно сказать спасли мне жизнь.

– Что с вами, точнее с тобой, случилось?

– Ну что бывает с людьми, пренебрегающими элементарными нормами безопасности? – усмехнулась она. – Недалеко от Чулыка есть горное озеро, его еще называют Черным, потому что, как говорят местные, его дно усыпано черными драгоценными камнями. Много сотен лет назад там перевернулась шхуна, перевозившая какого-то хана с его богатствами. Не знаю, откуда такая байка, ведь бриллиантов пока никто не находил. По другой легенде, в Черном озере обитает зло, темная сущность.

– И неужели ты решила в нем искупаться? – искренне удивилась я.

– Конечно! – кивнула Яна с невозмутимым видом. – Ну во‐первых, я в эту чушь не верю, а во‐вторых, это единственное теплое озеро в округе. Благодаря гейзерам оно даже зимой не замерзает. А какое оно красивое, с ума сойти. В общем, как ты уже поняла, мне захотелось увидеть это Черное озеро своими глазами.

Яна сделала несколько больших глотков, осушила свой бокал и, громко икнув, продолжила:

– О том, что там острые камни и нужно нырять с большой осторожностью, я как-то не подумала, решила, что ерунда, справлюсь. Я ведь прекрасно плаваю и ныряю, у бабушки в деревне за раками в пруд все детство ныряла. Ну и сиганула в воду с высоты. Дура. Короче, я напоролась на адский камень, который раскромсал мне ногу. – Она подняла подол своего платья и показала белый шрам, тянувшийся искривленной полосой по голени. – Я потеряла сознание и много крови, а местные спасли меня. Если бы не они, я бы не пила тут с тобой пиво.

– Хорошо, что все обошлось, – сказала я, – теперь ты, наверное, берег обходишь стороной.

– Ну почему же? – Яна подняла свои светлые брови. – Просто теперь я ныряю очень осторожно, без резких движений – правда, драгоценных камней так и не нашла. Ну и черт с ними, с этими бриллиантами. – Она откинулась на спинку лавочки, раскинув руки подобно морской звезде.

Я посмотрела на темное, усыпанное мерцающими звездами небо, допила свое пиво и сказала:

– Мне кажется, в таком месте забываешь обо всяком материальном и приземленном.

Яна кивнула, еще раз икнув.

– Только ненадолго. Потом жизнь снова берет тебя за шкирку и тычет мордой в дерьмо. Получай, получай!

– У всех бывают трудные времена, – тихо сказала я то ли своей собеседнице, то ли самой себе.

– Мне ли не знать, – с ухмылкой бросила Яна. – Люди не те, кем кажутся вначале. Ты веришь им, проникаешься ими, а они… Оказываются сволочами.

– Да уж, это точно, – на выдохе протянула я, вспомнив своего бывшего мужа. Как все хорошо начиналось…

Марик, умостившись на какой-то коряге за нашими спинами, как обычно, играл в планшете. Гаджет издавал грохочущие, ревущие звуки погонь и перестрелок. Я поинтересовалась у него, как поживает его квадратный человечек.

– Он уже всего добился, и мне стало скучно, – ответил Марик, не поднимая глаз от планшета.

Так оно и бывает: когда человечки всего добиваются, им становится попросту скучно.

4

Первое, что я увидела, проснувшись утром, – это два темных миндалевидных глаза напротив. Портье Калчу стоял у изножья моей кровати с непроницаемым лицом и беззастенчиво глядел на меня.

Оторопев на несколько мгновений, я подтянула сбившееся набок одеяло и чуть осевшим от сна голосом спросила:

– Что… что вы здесь делаете?

– Калчу пришел пожелать вам доброго утра, аржан, – учтиво ответил портье.

– Необязательно это делать около моей кровати!

Мужчина взял сложенный на спинке кресла тонкий хлопчатобумажный халат и, придерживая его за плечики, подошел ко мне.

– Я сама оденусь, – бросила я, заливаясь краской от злости и стыда. Обычно я сплю обнаженной и имею привычку скидывать с себя одеяло, а этот портье, так вероломно, без разрешения проникнувший в мой номер, наверняка успел меня внимательно рассмотреть.

– Вы не могли бы оставить меня одну? – повышая голос, потребовала я у портье, продолжавшего как истукан стоять около кровати с халатом в руках.

– Как скажете, аржан. – Мужчина кивнул и вышел из номера, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Закутавшись в халат, я несколько минут наматывала круги по номеру, переходя из одной комнаты в другую, чтобы хоть как-то снять напряжение.

Что это вообще было?

Возможно, здесь так принято желать гостю доброго утра, стоя рядом с его кроватью, но мне это было не по нраву. Совсем не по нраву.

Приведя себя в порядок, я взяла рюкзак, положив в него две бутылки воды, и спустилась на первый этаж. На террасе я встретилась с Яной и Мариком, вчера мы договорись, что вместе отправимся на цветной базар. Яна будет искать, по ее словам, «что-нибудь сто́ящее» для арт-галерей, а я просто глазеть.

Я с раннего детства питала особую тягу ко всяким барахолкам, сувенирным лавочкам, где можно обнаружить настоящий антиквариат или хотя бы что-то редкое. Особенно когда тебе ничего красивого не покупалось в детстве – ты будто стараешься восполнить зияющую дыру. Я до сих пор помню синее платье для школьных праздников, черные брюки, белую блузку и лаковые туфли, которые были мне велики на два размера. Я хлюпала в них, как в калошах, когда вышагивала по школьным паркетным коридорам, а одежда обычно носилась до тех пор, пока на ней не протиралась ткань. Побрякушки, которые я могла себе позволить, умещались в маленький потрепанный кошелек для мелочи. Это были цветные пластмассовые заколки, кольца и браслеты из бисера, которые я сама смастерила. Первое настоящее украшение у меня появилось в десятом классе: серебряная цепочка с кулоном в виде сердца. Я купила ее сама, отработав несколько недель в соседском ларьке продавцом. В более взрослом возрасте, начав неплохо зарабатывать, я как одержимая скупала все, по моему тогдашнему мнению, красивое и блестящее. Надев на себя сразу несколько браслетов, разномастных колец и серьги, усыпанные фианитами, я даже умудрялась чувствовать себя счастливой. Со временем голод притупился, я сняла с себя почти все украшения и перестала напоминать обезумевшую сороку. Тем не менее любовь к барахолкам и блестящему сохранилась, хоть и потеряла (к счастью) гипертрофированный вид.

Почти полностью заполненная посетителями летняя терраса с открытыми настежь окнами дышала утренним воздухом, смешанным с запахом кофе, корицы, выпечки и жареного бекона. За соседними столиками я увидела всех, кто плыл со мной на шлюпке, включая и того высокого парня, потерявшего бейсболку. Сегодня у него была другая бейсболка, белая. Она лежала на краю столика, рядом с солнцезащитными очками и телефоном. Мило воркуя и держась за руки, пожилая пара прошла в дальний уголок террасы и села за столик.

Неужели так бывает? Неужели с годами их любовь не угасла, не разбилась о быт, взаимные претензии и обиды? Интересно, сколько лет они вместе? Двадцать, тридцать, а может полвека? А возможно, они познакомились недавно и сейчас у них медовый месяц. Такое ведь тоже происходит.

– Если увидишь сусликов, не нужно их кормить и вообще трогать, – предупредила меня Яна.

– Здесь есть суслики?

– Да, они совсем потеряли страх, на базаре их вообще тьма-тьмущая, сама увидишь.

– А чем они опасны? Они вроде не кусаются…

– Зато от них можно заразиться бубонной чумой. Ты ведь не за ней приехала? – усмехнулась Яна, довольная своей остроумной шуткой.

На дороге, если ее так можно назвать, нас обогнало стадо овец с глупыми равнодушными мордами, за ними важно прошагали поджарые, переливающиеся на солнце лошади с необычной расцветкой – пегие в крапинку. Таких я еще не видела.

Я отошла в сторону, пропуская этих величественных животных. Погонщик, мальчишка лет десяти, смотрел на нас несколько минут, потом деловито ударил хлыстом о землю и поспешил за своими подопечными. Попадавшиеся по пути люди не обращали на нас никакого внимания, их лица, изможденные заботами и тяжким трудом, были напряжены и суровы. Тем не менее я про себя отметила, что некоторые молодые девушки и парни очень красивы, как с картинки: гладкие скуластые лица в форме сердца, черные, как смородинки, глаза, густые волосы, горделивая осанка. В этих людях с кожей цвета янтаря, в неброских одеяниях и необычных головных уборах было что-то дикое, необузданное, животное. Я как загипнотизированная не могла отвести от них взгляда, и Яна несколько раз ткнула меня локтем, чтобы я отвернулась.

Пробудившееся после сна солнце успело согреть воздух. Когда мы только вышли из турбазы, было прохладно, и я надела теплую флисовую рубашку. Сейчас же, разжарившись, я сняла ее и повязала на талии. Лазурное, точно озерная вода, небо предвещало прекрасный день без дождя, хотя, как я уже поняла, погода здесь менялась в один миг. Только было солнце – и уже невесть откуда грозовые тучи.

Свежий воздух, пропитанный влагой, пах хвоей и глиной. В раскидистых ветвях кедра что-то юркнуло, рыжее и шустрое. Белки, догадалась я. Под ногами бегали куры, индейки и серые в мелкую белую крапинку, с синими щеками одомашненные цесарки. Потом я увидела сусликов. Серо-бежевые создания с симпатичными мордочками прошмыгнули перед нами, издавая шипящие звуки, и оставили после себя неприятный мышиный запах. Один суслик держал в лапках что-то похожее на орех, который он наверняка стащил у нерадивого продавца. Сусличья стая, как банда налетчиков, урывками нападала на палатки и, схватив что-нибудь съедобное, сбегала с места преступления.

– Их лучше не трогать, – напомнила мне Яна, хотя я и не изъявляла желания прикасаться к маленьким разбойникам. Единственное, перед чем я не смогла устоять, так это сфотографировать их. Достав телефон из рюкзака, я осторожно подкралась к стайке сусликов, увлеченных поеданием какого-то плода, и сделала несколько снимков. От щелкающего звука телефона они будто озверели: раскрыв рты во вражеском оскале, суслики окружили меня, громко и агрессивно шипя. Несколько зверьков, наблюдавших за происходящим из кустов, бросились к своим собратьям, видимо на подмогу. Яна, вышагивающая впереди меня, резко остановилась, повернулась к животным и издала странный звук, похожий на громкий чмок, заканчивающийся покашливанием. Не знаю, как это подействовало, но звери тут же уняли свой пыл, а некоторые ретировались.

– Я же говорила, лучше их не затрагивать, – с неким упреком сказала она.

– Что это ты сейчас такое сделала? Как тебе удалось их прогнать? – спросила я.

– А, ерунда, местные меня кое-чему научили, – отмахнулась Яна.

– Познакомишь и меня с этими местными?

Она кивнула и тут же перевела мое внимание на корзины, наполненные чем-то серым, похожим на чипсы.

– Это слайсы пантов марала, – сказала моя спутница.

Сушеные, жареные, в виде порошка или даже целиком, они продавались здесь на каждом шагу. Яна купила у старухи за тысячу рублей большой пакет сушеных пантов марала и принялась с удовольствием их есть. От одного вида этих слайсов меня чуть не вырвало.

– Хочешь попробовать? – предложила она, но, заметив мое побледневшее лицо, все поняла.

– Как ты можешь это есть? – сморщилась я. – Это же рога!

– Не рога, а панты, очень полезные, кстати, и вполне даже вкусные. Напоминают мясные чипсы.

Я не стала продолжать тему, пусть ест что хочет, лишь бы меня не заставляла.

Удивительно, что в таком глухом, даже, можно сказать, диком поселке может быть такой шумный базар. Женщины и мужчины с серьезными, озабоченными лицами сновали между торговыми рядами, что-то громко выкрикивая друг другу на русском языке с сильным акцентом. Таком специфическом, что некоторые слова я даже не смогла разобрать.

Разложившись на низких столах, женщины разделывали туши птиц, лущили орехи и продавали пучки трав, которые, как мне объяснили, нужно зажигать для привлечения урожая. В последнее время он нечастый гость, и местные жители каждый день молятся жрице Марууш, чтобы она послала им земных даров. Все это мне рассказала моя новая подруга, у которой всю дорогу не закрывался рот.

Глядя по сторонам, я догадалась, почему этот рынок называют цветным, – он действительно был пестрым, как склоны Алтайских гор. Рядом с шишками, орехами, чаем, медом и плодами, название которых я не знала, возвышались холмики специй, по запаху напоминающие чеснок и куркуму. За ними простирались длинные лавки со всевозможными украшениями, перед которыми я не смогла устоять и прикупила массивные серьги, похожие на два блюдца.

Чем дальше мы продвигались в гущу рынка, тем безумнее он мне казался. Орехи и банки с вареньем сменились клыками и когтями диких животных.

– Не желаете лапу медведя? – спросил меня молодой мужчина в камуфляже. – Это приносит удачу.

– Пожалуй, нет, – ответила я, глядя на шкуры ирбиса и манула, распластавшиеся на широких столах.

Рядом со шкурами крепкий мужчина свежевал росомаху. Над окровавленной тушей зверя черной тучей кружили большие блестящие мухи, облепляя и добычу, и охотника. От этого зрелища и запаха у меня закружилась голова и стало немного подташнивать. Заметив, что со мной не все в порядке, Яна услужливо подхватила меня под руку и ускорила шаг.

– Я тоже не люблю всю эту мерзость, – сказала она, равнодушно глядя на черные, будто обугленные, головы сусликов с жуткими желтыми зубами.

Около белых, глянцевых, словно отполированных, черепов копытных с массивными изогнутыми рогами стояла кучка туристов и, видимо, выбирала самый симпатичный. Свернув в другой ряд, мы вышли к большим, пузатым, точно летающие тарелки, хангам, длинношеим топшурам и всевозможным варганам. На длинных прилавках громоздились крохотные деревянные идолы разных божеств. Большой популярностью в местном пантеоне пользовались верховные боги и духи умерших предков. Тенгри и Этуген, по словам Яны, почитались здесь примерно одинаково. Среди них явно выделялась позолоченная скульптура молодой обнаженной женщины, держащей в руках шаманский бубен. Остановившись около нее, я взяла статуэтку в руки и спросила продавца, сколько она стоит.

– Это для посвященных. Иначе она принесет тебе беду, – ответила за него Яна.

– Ты же говоришь, что не веришь во все это…

– Так и есть, но все же лучше не испытывать судьбу на прочность, – улыбнулась она, закидывая в рот сушеные панты марала.

– А кто это вообще?

– Жрица Марууш, – шепотом проговорила Яна. – Местные ей поклоняются больше всего. Ну мы-то не местные…

Меня привлекли маленькие деревянные лодочки, по размеру подходящие разве что хомякам. Черные, белые, в крапинку с различной символикой, напоминающей древние руны, или просто едва обработанные, покрытые лишь лаком.

– Для чего они нужны? – спросила я у Яны.

– Для ритуалов. Это духовная лодка или, как ее еще называют, ладья мертвых. С ее помощью кам, то есть шаман, совершает путешествие в Нижний мир.

– Чтобы вылечить человека? – уточняю я.

– Ну или наоборот, навести хворь или даже смерть.

– Ты так спокойно об этом говоришь! Это же дикость!

– Понимаешь, к смерти здесь относятся по-особенному, не как мы. Это их традиции, только и всего. – Она дернула плечами, повертев расписную ладью мертвых в руке и что-то сказав на местном диалекте продавцу, двинулась дальше. – Атрибутику, связанную со смертью, в арт-галереях не очень жалуют, современные люди, живущие в мегаполисах, до сих пор боятся ее как огня. А вот какие-нибудь побрякушки, произведения искусства или раритетные вещи улетают как горячие пирожки.

Мы передвигались от лотка к лотку, внимательно разглядывая все, за что зацепится глаз. Одежда из войлока, меха, вышивка, изделия из кожи и дерева, сверкающие под солнечными лучами клинки. Меня привлек один гобелен с изображением семиглавого уродца, пожирающего людей. Продавец – сутулый старик в расписном жилете, – заметив, что я заинтересовалась его товаром, стал с энтузиазмом рассказывать мне легенду про людоеда Дельбегена, который чуть не съел все живое на земле.

– Всего две тысячи, хотя он стоит гораздо дороже, – заискивающе улыбнулся старик, отчего его лицо превратилось в сморщенный инжир. Я призадумалась, нужен мне этот гобелен или нет. Мне хотелось привезти из Горного Алтая что-нибудь эдакое. Но вот что? Не везти же, в самом деле, лапу медведя…

– Тебе нравится? – поинтересовалась я у Яны, но ее рядом не было. – Яна…

Я огляделась по сторонам, но она пропала.

Быстрыми шагами я двинулась вдоль торгового ряда, выискивая глазами свою спутницу. Груженая телега, которую тянул крупный мужчина, едва не отдавила мне ноги. За миг до того, как это могло произойти, я успела отпрянуть в сторону и тут же угодила в кадку с орехами. Опрокинув все, до чего смогла дотянуться, я растянулась на земле, ожидая проклятий в свой адрес, а может и чего похуже. Удивительно, но никто из местных, вперивших в меня свои взгляды, даже не повысил голос. Более того, мне показалось, что они меня побаиваются.

«Аржан», – услышала я знакомое слово, которым меня нарек портье Калчу.

Дабы не искушать судьбу, я решила вернуться на турбазу и двинулась обратно по той же дороге, по которой мы шли сюда. Скорее всего, Яна увидела «что-нибудь стоящее» для арт-галерей и забыла про меня. Пройдя прилавки с идолами, маленькими лодочками, музыкальными инструментами и шкурами животных, я дошла до лотка с бижутерией. За ним тянулись длинные ряды съедобной всячины. Минуя специи, въедающиеся в нос, я увидела шныряющих под ногами сусликов. По-видимому, они что-то снова стащили и теперь радуются своей добыче.

Дальше дорога раздваивалась. Остановившись перед развилкой и немного поразмыслив, я свернула направо, где сновали бесстрашные суслики. Никогда бы не подумала, что эти обычно пугливые животные могут так себя вести. Странно, конечно. Тропа вильнула снова вправо, и цветной рынок пропал из виду; спустя еще несколько крюков я вышла к густому ковру зарослей, перетекающему в непроходимый лес.

Очевидно, я заблудилась. Вот этого мне еще не хватало.

Недалеко от меня раздалось утробное рычание, и я увидела, как стая тощих собак обступила испуганного мальчугана, прижавшегося к стволу кедра. Онемев от страха, ребенок лишь беззвучно открывал рот, а по его лицу текли слезы.

Схватив длинную палку, валяющуюся под ногами, я подбежала к псам и стала размахивать ею, пытаясь разогнать собачью свору. Ошеломленные моим безрассудным напором, псы ощетинились и немного отступили. Как только я загородила мальчика собой, собаки снова разразились оглушающим лаем. Самый крупный пес, размером с волка, выскочил вперед и разверзнул пасть с огромными мокрыми клыками. Я замахнулась на него палкой, но только разозлила его еще больше. Шерсть пса вздыбилась, и из его горла вырвался протяжный рык. Он сделал прыжок вперед, схватил палку зубами и, сжав челюсти, перекусил ее пополам. Через щели между собачьих клыков медленно стекала белая слюна, и я почувствовала, как от страха у меня свело живот.

Неожиданно нападавший пес взвизгнул и прижался к земле. Кто-то запустил в него камнем, потом еще одним и еще. Собачья стая словно по щелчку метнулась к человеку, стоявшему на дороге. Теперь добычей были не мы с мальчиком, а смельчак, решивший прийти нам на помощь. Им оказался тот самый парень в бейсболке, каким-то чудом очутившийся поблизости. Вся песья стая, подобно лавине, обрушилась на моего спасителя. Одна собака схватила его за штанину, яростно дергая головой, другие, обступив по кругу, готовились к сокрушительной атаке, уступив первую очередь вожаку.

Подняв с земли самый большой булыжник, я уже замахнулась, чтобы запустить камень в собачью свору, когда произошло нечто странное. Все псы разом замерли, будто парализованные, а их только что горевшие яростью глаза заволокла молочная пелена.

В смятении и растерянности я тоже застыла с камнем в руках, не сводя глаз с собак. Спасенный мальчик подбежал ко мне, схватил за руку и потянул к дороге, подальше от псов, впавших в странный анабиоз.

Нужно было поскорее убираться отсюда: еще неизвестно, сколько времени собаки пробудут в таком состоянии. Ребенок крепко держал меня за руку, постоянно повторяя «аржан, аржан». Когда он обращался ко мне, его миндалевидные глазенки выпучивались и наполнялись тревогой. На вид мальчику было лет девять-десять, его большая, чуть вытянутая голова казалась огромной на тоненькой шее и худеньких, с выпирающими ключицами плечах. На нем была обычная черная футболка с коротким рукавом и спортивные штаны, а на ногах старые ботинки, больше на несколько размеров, отчего при ходьбе они хлюпали. Кожу его рук и шеи покрывали шрамы в виде узоров, напоминающих вьющуюся лозу.

Парень, пришедший нам на помощь, стоял неподалеку и растирал свою ногу. Через разорванную ткань штанины проглядывала рана с кровавыми подтеками.

– О боже! Вам нужно к врачу! – ахнула я.

– Вряд ли в этом поселке есть нормальные врачи, – сказал он и, хромая, пошел рядом со мной.

– А если эти собаки болеют бешенством?

– Значит, мне недолго осталось, – усмехнулся парень.

– Не смешно, – бросила я и снова посмотрела на его ногу. Ткань штанины прилипла к ноге и уже успела окраситься багрянцем.

Увидев приближающийся силуэт на дороге, мальчик радостно воскликнул и рванул вперед. Навстречу ему, широко растопырив руки, бежал мужчина. Они бросились друг другу в объятия, громко всхлипывая и тараторя что-то на языке, который я с трудом понимала. Судя по каплям пота, струящимся по лицу мужчины, и его тяжелому дыханию, он долго искал мальчика и теперь выговаривал ему за это. Ребенок снова расплакался, рьяно жестикулируя и тыча в меня пальцем. Наконец мальчик перестал плакать, мужчина его крепко обнял, поцеловал в макушку и они оба подошли ко мне.

– Благодарю тебя, аржан, – сказал мужчина.

Руки и шею мужчины также украшали странные витиеватые шрамы. Одетый во все черное, он походил на большого грозного ворона. Его блестящие узкие глаза выражали беспокойство. Он взял меня за предплечье, придвинулся к моему уху и сказал:

– Уезжай отсюда, аржан, пока не случилось ничего худого. Она уже ищет тебя.

– Я вас не понимаю.

Мужчина с ужасом в глазах оглянулся по сторонам и прошептал:

– Ты, главное, не говори с ней, не отвечай на ее вопросы, ни с чем не соглашайся.

– С кем? – Я непонимающе покачала головой.

– С мертвой жрицей. Жрицей Марууш, – едва слышно ответил мужчина. – Это мой сын. – Он показал на мальчика. – Его зовут Багдыр, что означает «подающий надежду». Ты спасла мою надежду, и я тебе за это благодарен. Я не могу больше говорить, просто уезжай с Чулыка, ты, аржан, и твой эш-нокор.

– Эш-нокор? Кто это?

– Муж, – ответил мужчина, кинув взгляд на молодого человека, стоявшего рядом со мной.

– Нет, он мне не муж, вы ошиблись, – поправила я.

Мужчина снял со своей шеи кулон и протянул его мне.

– Возьми, аржан. Это амулет из священного кедра Бажиру. Дух Бажиру оберегает наш аймак тубал, пусть он оберегает и тебя.

Не успела я поблагодарить его за подарок, как он вместе с мальчиком нырнул в густые заросли, тут же скрывшись из виду. Сбитая с толку словами мужчины, я продолжала смотреть на еще колыхавшуюся траву на месте, где только что растворились отец и сын.

– Ты вообще что-нибудь понимаешь, что здесь происходит? – спросила я у молодого человека. – Точнее, вы…

– Лучше на ты, – заметил он, – а еще лучше Влад. И да, я ничего не понял из того, что тебе наговорил этот туземец. Я много читал о традициях и верованиях алтайцев, но про жрицу Марууш нигде не было ни слова. А вообще, они много кому поклоняются: духам земли, воды, озер, рек, неба.

– Ты ученый? – поинтересовалась я, поглядывая на ногу своего собеседника. Она не давала мне покоя. Как можно быть таким беспечным?

– Я историк, изучаю древние культуры разных народов.

– А ты знаешь, что означает «аржан»?

– Если не ошибаюсь, это целебный источник или важная гостья. Так что ты здесь важная гостья, – улыбнулся он.

– Только вот местные собаки об этом не знают, – хмыкнула я. – Вообще, здесь много странностей, сначала тот водитель и птица, потом собаки. Что с ними происходит? Ты видел их глаза?

Влад пожал плечами.

– Сам не пойму. Похоже на какую-то болезнь.

– Бешенство?

– Вряд ли. Возможно, это какая-нибудь местная лихорадка.

– Одно другого не лучше. Вообще, я смотрю, ты оптимист.

– Стараюсь не унывать. – Он улыбнулся, и на его щеках проступили ямочки. Такие ямочки обычно бывают у детей, а потом, когда люди взрослеют, они куда-то исчезают, как и многое из того, что пропадает с возрастом. Сложно поверить, но у меня в детстве были светлые курчавые волосы, теперь они черные и жесткие, как проволока. Я и сама себе все чаще напоминаю проволоку: тонкую, прочную, которую можно гнуть в разные стороны, но не сломать.

По пути до турбазы мы с Владом все больше молчали, разбавляя наше неловкое безмолвие короткими репликами о красоте Горного Алтая и об отличной погоде, которая может испортиться в любую секунду. Влад пообещал показать ногу врачу. Я все же надеюсь, что в этой глуши найдется хоть один человек с высшим медицинским образованием.

Над головой проплывали легкие, как куски ваты, облака, но доверять им я бы не стала.

Перед тем как разойтись по номерам, Влад предложил мне сегодня вечером отметить, как он выразился, чудесное спасение от возможности быть разорванными стаей злобных собак. Я согласилась.

В моей гостиной снова воняло благовониями. Едкий противный запах, кажется, пропитал каждую вещь, находившуюся в номере. Опять этот портье самовольничал, без разрешения заходил в мой номер и трогал мои вещи. В этом я убедилась, заметив, что вся моя одежда в шкафу присыпана чем-то напоминающим соль. Ерунда какая-то. Я со злостью стряхнула соль с платья, которое намеревалась надеть сегодня на ужин. Для чего он это делает? Чего он хочет этим добиться? Сумасшедший старикашка.

Запустив руки в карман шорт и нащупав подаренный амулет, я достала его. Небольшой деревянный кулон, выполненный в форме раскидистого кедра с широченным стволом, переливался приглушенным янтарем. Я подошла к вытянутому настенному зеркалу и надела амулет на шею. Кожаный шнурок, на котором висел кулон, пронизывал несколько черных бусин, похожих на оникс. Эти бусины напоминали мне мои собственные глаза: такие же жгучие, темные и блестящие. Солнечные зайчики, отраженные от зеркала, беззастенчиво прыгали по светлым стенам гостиной. Омытая желтым светом комната утопала в блаженстве, казалось, что все вокруг левитирует в сладкой неге: пузатые диван с креслом, овечья шкура на полу, вазы, портьеры и даже звери на картинах. Я взглянула в широкое панорамное окно, вид из которого так и манил. Мое внимание сразу же привлекла гора Ар-куч. Странно, но сейчас она мне показалась отдаленной и словно уменьшенной в несколько раз.

В дверь громко постучали.

Яна ворвалась в комнату как вихрь.

– А вот и пропавшая! Я все ноги сбила, разыскивая тебя, а она здесь, прохлаждается в своем номере! Ты куда подевалась? Я только отвлеклась на секунду, а тебя уже черти слизали!

– Я тебя тоже рада видеть. – Я жестом пригласила Яну войти, хотя это было лишним. Она и без приглашения влетела в мой номер и плюхнулась на диван.

– С тобой точно все хорошо? – спросила моя новоиспеченная подруга. – Вообще-то, я волновалась.

– Уже все нормально, – кивнула я, сев рядом.

Зоркий взгляд Яны тут же остановился на амулете, она даже подвинулась ко мне поближе, чтобы получше его рассмотреть.

– Красивое. Где ты взяла такое украшение?

– Подарили.

Янины светлые брови подлетели вверх.

– Расскажи-ка поподробнее.

– Это странная и не очень приятная история, – отмахнулась я.

– Мне правда интересно, – настаивала Яна.

Я вкратце рассказала про мальчика, собачью стаю, Влада, предупреждение мужчины и подаренный амулет.

– Какая чушь! – усмехнулась она. – Эти бажирцы совсем свихнулись. Помнишь, я тебе говорила про местных, что они немного того. – Яна покрутила пальцем у виска.

– А кто такие бажирцы? – спросила я.

– Местные дурики, которые поклоняются кедру Бажиру, ну вот тому, что у тебя на кулоне. Они верят, что дух дерева спасет их жизни. Да кому нужны их гребаные жизни?

– А ты сама-то веришь в эти духи?

– Я верю только в дух денег, – засмеялась Яна, вставая с дивана. – Ладно, раз с тобой все хорошо и тебя не съели местные собаки, я пойду. Встретимся на ужине.

В ответ я кивнула, умолчав, что договорилась ужинать с Владом.

5

Ближе к вечеру я испытываю легкое волнение, как перед настоящим свиданием. Последний раз я была на свидании лет шесть назад, когда мы с Глебом только начали встречаться. Он приглашал меня исключительно в дорогие рестораны, мы чинно о чем-то разговаривали, словно на каком-то важном деловом приеме. Мы никогда не ходили в кино или на дискотеку, боже упаси, если мне вздумается пуститься в пляс. Один раз, по незнанию, на первых свиданиях я вышла на танцпол. Я до сих пор помню тот вечер, как Глеб отчитывал меня за неподобающее поведение.

«Моя девушка, а тем более жена не должна выглядеть как дешевка!» – заявил мне Глеб. Не понимаю, как тогда меня это не отпугнуло, ведь это уже был первый звоночек, да что там звоночек, настоящий набат. Видимо, во мне сидит от моей матери что-то рабское, готовое повиноваться воле господина.

Я больше не хочу свиданий. Не хочу, чтобы какой-нибудь новый «Паук» опутал меня своей паутиной. Мне спокойнее быть одной. А сейчас я иду просто на дружеский ужин с человеком, который помог мне и к тому же от этого пострадал. С моей стороны было бы невежливо отказывать ему в ужине.

Я надеваю длинное шифоновое платье бледно-лилового цвета и белый жакет. На моей смуглой коже этот наряд, без ложной скромности, смотрится великолепно. Подаренное ожерелье я снимаю и прячу в сейф, мне не хочется, чтобы до него кто-нибудь дотрагивался, особенно этот Калчу. В уши я вдеваю купленные сегодня серьги: круглые диски с мехом и бисером, выполненные в этническом стиле. Они тут же оттягивают мои крохотные мочки, но я оставляю серьги, с ними мой образ закончен, я почти влилась в местный колорит.

Я вспоминаю свою подругу детства Лелю. С ней мы не мыслили свое времяпровождение без переодеваний. Мы могли полдня убить на дефилирование друг перед другом в собственноручно сделанных нарядах. В лифчики, купленные на несколько размеров больше (как говорила Леля: на вырост), мы запихивали вату или обычные носки. С торчащим бюстом наши тощие нескладные тела приобретали вожделенные округлости. Мы красили губы красной помадой, неаккуратно, выходя за края, но это не имело значения. Главное, наши рты источали секс, а ватные груди торчали антеннами. Нам было тринадцать, и мы считали себя королевами. Если вспомнить, мой тяжелый пубертатный период прошел под лозунгом: склони голову, холоп, пока королева тебе ее не отсекла.

Я и Леля, не сговариваясь, решили, что мы лучше других. Мы стройные, видные и, конечно же, очень умные. Поэтому просто не могли вести себя как обычные люди. Мы были особенными, не такими, как эта серая масса, и всеми силами подчеркивали это. По улице мы передвигались исключительно на высоченных каблуках и с выражением полной брезгливости к этому бренному миру и людишкам, населяющим его. Так как туфли на каблуках у меня были в единственном экземпляре, а ходить в них предполагалось каждый день, да еще и не глядя себе под ноги, мои девятисантиметровые каблуки сбивались очень быстро и становились похожи на неотесанные колышки. Мне приходилось постоянно закрашивать их черным лаком и ставить набойки.

С одеждой у меня тоже было скудновато: одни джинсы, одна юбка, десять раз перешитое платье и две кофты с катышками. Мы с Лелей частенько обменивались своими скупыми гардеробами, чтобы хоть как-то разнообразить их. Я ей давала джинсовую юбку и голубую блузку, а она мне – обтягивающие кожаные брюки. Конечно, они были не кожаные, а из дерматина, но я считала их крутыми. Мой отец жутко злился из-за этих обменов, принимая все на свой счет, и за каждую обменянную вещь я получала словесную оплеуху и какое-нибудь наказание. Какое именно, решал отец, а мама, как и положено послушной жене, во всем соглашалась. Когда отец был совсем зол, оплеухи получала мать за то, что воспитала такую непутевую дочь. Только уже наказание было не словесным. После него мать неделю замазывала лицо тональным кремом «Балет», который ничего не скрывал, а только подчеркивал сине-зеленые синяки. В такие дни мне было ее очень жаль и я ластилась к ней как котенок, но она с холодным равнодушием отталкивала меня, повторяя слова отца, что я непутевая.

«Отец с тобой слишком мягок, нужно бы ему стать построже, только тогда из тебя и выйдет толк», – говорила она. Мне кажется, она до сих пор так думает. Бог с ними. Я давно уже не считаю себя королевой, не обмениваюсь вещами и не общаюсь с Лелей. Я даже не знаю, где она сейчас живет. После того как она закончила одиннадцатый класс, ее семья переехала куда-то на север, в Мурманскую область.

Первое время мы переписывались, даже договаривались о встрече, но потом все общение стихло и полностью прекратилось. По прошествии лет, если вспоминаю Лелю, мне делается грустно: в моей жизни больше не случилось настоящей дружбы, какая была у нас. Поначалу я сильно переживала Лелино отсутствие в своей жизни, но потом началась учеба в университете, появились новые подруги, случилось знакомство с Глебом. От одного воспоминания о бывшем муже меня передергивает, вмиг портится настроение, но я беру себя в руки. Его здесь нет, он в холодной Москве – как обычно, выигрывает очередное дело.

Я спустилась по лестнице на первый этаж и из просторного вестибюля с деревянным ресепшеном и такими же панелями на стенах направилась на террасу, где накрывали столы для постояльцев. Ужин начинался в шесть часов вечера, но я специально опоздала на пятнадцать минут, будто этот ужин и впрямь был настоящим свиданием, где девушке положено немного задержаться.

Влад сидел в кресле около бара, расположенного перед двустворчатой дверью террасы, и пил кофе. На нем были лиловый джемпер (мы сегодня в одной цветовой гамме, как настоящая пара) и темные джинсы. Легкая щетина, небрежно уложенные волнистые волосы и задумчивый взгляд сделали свое дело, и мое сердце екнуло, как много лет назад, когда я впервые влюбилась. Увидев меня, он встал и сделал джентльменский комплимент моей внешности. Я же в свою очередь поинтересовалась судьбой его покалеченной ноги.

– Все нормально, это просто царапина, – отмахнулся он, – местный доктор сказал, что это не смертельно.

– Ну хоть лекарства он тебе дал?

– Какую-то вонючую мазь, я ее выкинул.

Я покачала головой и громко цокнула, дав понять, что я не разделяю его беспечность.

Мы направились к двери, ведущей во внутренний двор турбазы. В воздухе витал сладковатый цветочный аромат и запах скошенной травы. Около пышной клумбы жужжали насекомые, среди которых пестрели крупные бабочки нарядных расцветок. Юркий садовник увлеченно копошился около раскидистых кустов, громко щелкая ножницами. Увидев нас, он широко белозубо улыбнулся и что-то беззвучно прошептал себе под нос.

Мы прошли два бассейна (взрослый и детский с фонтаном-грибочком), около которых выстроившиеся в ряд шезлонги были частично заняты загорающими. За ними разместились пустующий теннисный корт и небольшой сквер с тенистыми деревьями, под сенью которых на лавочках отдыхали люди. Несмотря на то что на турбазе было три больших дома-шале, она выглядела какой-то полуобитаемой. Видимо, не все туристы такие ленивые, как я (и эти на шезлонгах), многие предпочитали активный отдых и сейчас наверняка взбираются на какую-нибудь гору или сплавляются по бурлящим ледяным рекам.

– Ты не против поужинать в том кафе? – Влад кивком головы показал на небольшой ресторанчик, стоявший на пирсе. Я ответила согласием.

Тонкие сваи, уходившие в воду, скрывались под лазурью и зелеными водорослями, и казалось, что ресторан со всеми его плетеными стульями и столами сам по себе качается на волнах. Из кафе доносились веселые оживленные голоса и негромкая музыка, служившая фоном.

Мы решили расположиться на летней террасе, недалеко от длинной барной стойки, за которой сидели люди. Ветра не было, и водная гладь, лишь слегка подергиваемая рябью и движением сонных волн, напоминала зеркало. Солнце клонилось к закату, заливая небосвод розово‐оранжевыми мазками, словно художник-импрессионист исполинской кистью раскрасил небо.

Едва мы сели за свободный столик, как шустрый официант, словно выросший из-под земли, зажег нам свечку в виде сердца. Это место предназначалось для влюбленных. Воздух, озеро, сияющее тысячами оттенков закатного неба, – все шептало о любви.

Пока официант нес заказ, Влад сделал комплименты моим глазам – прекрасным, как алтайская ночь, и моей доброй улыбке, а еще, оказывается, я в этом платье похожа на нимфу. Похоже, этот парень решил приударить за мной. Понимание этого меня совершенно не смущало, но и не приводило в восторг. Мне было просто приятно находиться здесь со своим новым знакомым. Если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что я разведусь с Глебом, а потом отправлюсь в алтайскую глухомань, куда катер приплывает раз в три дня, я бы не поверила. А если добавить еще и ужин с другим мужчиной, я бы ответила, что это просто невозможно. Так же невозможно, как если бы солнце с луной поменялись местами. Я и сейчас до сих пор не верю, что это происходит со мной. Ощущение присутствия моего бывшего мужа невидимой аурой окружает меня.

– Почему ты здесь одна? – спросил Влад. Этот вопрос был из категории тех неприятных вопросов, на которые не хотелось отвечать. Он мог таить в себе подвох, издевку, насмешку надо мной, а мог просто быть вопросом, без камня за душой.

– Почему я не могу быть здесь одна? – насупилась я.

– Ты имеешь полное право быть с кем хочешь и где хочешь, – примирительно проговорил Влад. – Просто мне интересно, почему красивая и молодая девушка поехала в такую даль совершенно одна. Для этого ведь наверняка есть причина. Хочешь проверить себя?

– Можно и так сказать, – зацепилась я за подсказку. А ведь он прав: я действительно где-то на подсознательном уровне хочу проверить себя, понять, на что я способна. Нащупать тот самый угол перегиба, после которого проволока сломается. – Я недавно развелась с мужем, – сказала я, – мы прожили пять лет. Сейчас я свободна и наконец-то могу выдохнуть.

Эта неприятная, болезненная для меня тема раскрылась как-то сама собой и потекла разлившимся ручьем.

– Тогда мы отмечаем не только спасение от стаи злобных собак, но и твое освобождение, – улыбнулся Влад.

Я улыбнулась в ответ, и наши бокалы звонко поцеловались. Местное вино пилось как сок, но после третьего бокала деревянный настил причала стал раскачиваться и взрыхляться. Звезды, проснувшиеся на небосводе, танцевали танго, а лицо моего визави расплывалось, как озерный туман.

6

Мой сон прервался от чьего-то прикосновения. Я вскрикиваю, и Калчу убирает свою тяжелую, как камень, ладонь с моего лба. Мои возмущения он воспринимает с бесстрастным, даже отрешенным выражением лица. Я велю ему немедленно уйти и никогда больше не заходить в мой номер. Угрожая ему жалобой управляющему турбазой, я приподнимаюсь на локтях и чувствую, как в мое тело впивается что-то острое, словно стеклянные осколки. Оглядев себя беглым взглядом, я понимаю, что с ног до головы обсыпана солью. Я окликаю портье, и он возвращается.

– Что это? – Я показываю на соль, впившуюся в мои руки. От нее моя кожа тут же покрылась красными пятнами.

– Это оберег, аржан, – отвечает Калчу. Его наглость и безмятежность, подкрепленные верой в правильность своего поступка, начинают меня раздражать. – Наш поселок Чулык и Калчу заботятся о вас, аржан, – сказал он, глядя мне в глаза.

– Что вы такое говорите? И кто дал право вам врываться в мой номер, пока я сплю, и хозяйничать здесь?

– Жрица Марууш, дорогая аржан. Я подчиняюсь только ей.

– Подчиняйтесь кому хотите, только ко мне больше не приближайтесь! – вскрикнула я, придерживая одеяло, прикрывающее мое тело. После первого случая я перестала ложиться спать обнаженной.

Портье коротко, с таким видом, точно делает мне одолжение, кивнул и спросил разрешения покинуть мой номер. После того как он закрыл за собой дверь, я резко встала с кровати и тут же села обратно. Перед глазами все плыло, белые крапинки, будто мошки, беспорядочно кружили по комнате, к горлу подступил ком, и меня чуть не стошнило. На слабых ногах, придерживаясь о стену, я дошла до графина с водой и залпом выпила полный стакан. От воды мне стало еще хуже, я побежала в туалет, и меня вырвало.

Мое сердце бешено колотилось, а ноги и руки тряслись мелкой дрожью. Я обессиленно рухнула на диван в гостиной, пытаясь понять, отчего мне стало так плохо. Скорее всего, все дело в местном вине, которое я вчера выпила в неприличном количестве. Я обещаю себе больше никогда не пить спиртного, оно для меня имеет тяжелые последствия, особенно с возрастом. Когда мне было пятнадцать лет, мы с Лелей считали тридцатилетних женщин старухами. Мне двадцать восемь, я красива, молода, но сейчас чувствую себя как древняя рухлядь.

Принимаю решение сегодня же обязательно разобраться с этим наглым портье, и мне на душе становится чуть легче. Я даже представила, как его грубо отчитывают и с позором выгоняют с работы. Обычно не в моих правилах на кого-то жаловаться, но этот Калчу сам напросился.

Я откидываю голову на одну из бархатных подушек, которыми усыпан диван, и чувствую боль. Из-за новых сережек, которые я вчера надевала, мои мочки воспалились, стали горячими и вздувшимися. Я знаю, что мне противопоказаны все другие металлы, кроме золота, но вчера я хотела быть красивой. В глубине души я хотела произвести впечатление на Влада, понравиться ему, хоть в этом и не признавалась даже самой себе. Сейчас я смотрю на себя как бы со стороны и замечаю это. Еще я вспоминаю вчерашний ужин, и легкая улыбка появляется на моем лице. Фрагменты вечера, как слайды на белой стене, вспыхивают в моей памяти. Мы много пили вина, много разговаривали, в обоих случаях я лидировала. Странно, это на меня не похоже, я не большой любитель распространяться о своей жизни. Даже психолог, специалист со стажем, с трудом вытягивала из меня информацию, практикуя на мне все свои психологические штучки. А с Владом меня прорвало, будто плотину, – кажется, я поведала ему всю свою жизнь, начиная от запрета заниматься живописью и заканчивая разводом с Глебом и той фотографией, которую я обнаружила по приезде у себя в номере. Влад слушал меня внимательно, не перебивая, дав возможность высказаться израненной душе. Удивительно, как, по сути, совершенно посторонний человек сумел меня по-настоящему понять, как не смог бывший супруг за пять лет замужества и даже родители. Я помню, что мы много смеялись, тогда я еще отметила, какая потрясающая у Влада улыбка, открытая и немного детская.

Еще мы танцевали. Когда заиграла «Smooth Operator» Sade, Влад пригласил меня на танец. Тогда мне казалось, что в этом мире есть только мы и только для нас играет эта песня, только для нас сияют яркие звезды и колышется Телецкое озеро.

Я лежу на диване, потирая свои воспаленные, словно с огненными шариками внутри, мочки, и мой внутренний взор в деталях воскрешает вчерашний ужин. Я помню вкусный жареный хариус, которым едва не подавилась, овощи на гриле, сласти, трепыхающуюся свечу в центре стола, танцующие пары, компанию изрядно выпивших туристов, все норовивших запеть в унисон. Я помню светящуюся озерную гладь, словно в нее разлили жидкие изумруды. Гаммарусы, похожие на зеленые переливающиеся креветки из фантастической сказки, всплыли на поверхность и превратили воду в северное сияние. Такие вот чудеса природы. Я вспоминала вчерашний вечер и думала о том, что снова хочу увидеть Влада.

В дверь осторожно постучали.

«Калчу, – тут же пришло мне на ум, – надеюсь, что он сам уволился и теперь пришел извиниться». Стучавшим в дверь оказался улыбчивый паренек, служащий турбазы. Он передал мне корзину с цветами и пожелал хорошего дня. В бело-розовых бутонах, напоминавших орхидею, только более крупных, с вьющимися стеблями, застенчиво торчала карточка с лаконичной подписью: «Спасибо за прекрасный вечер».

Я улыбнулась и вдохнула сладкий цветочный аромат. Поставив корзину на ротанговый столик рядом с палочкой благовоний, которую настойчиво зажигал портье, я подошла к своему излюбленному панорамному окну и невольно залюбовалась расстилающимся передо мной пейзажем.

«Поселок Чулык заботится о вас. – Мне вспомнились слова портье Калчу. – Заботится, заботится…» – Его голос метрономом звучал в голове.

От этих слов мне становится не по себе. Если поселок заботится обо мне, значит, я ему для чего-то нужна. Вопрос: для чего? Что ему от меня нужно? Я ловлю себя на мысли, что говорю о Чулыке как о каком-то разумном существе, способном мыслить, чувствовать, принимать решение. Так же говорил о нем тот мужчина, отец спасенного от собак мальчика. Еще он советовал уехать. Я не знаю, насколько его слова правдивы, но чувствую нутром одно: каким-то образом я связана с этим местом и силами, обитающими в нем.

Мне не хочется верить, что мне действительно может что-то угрожать, я ведь ничего никому плохого не делала. Местные жители, такие как портье Калчу, верят в несуществующих духов. Но каким образом это может коснуться меня? Я никоим образом не связана с их религией, ни в каких ритуалах не участвовала даже ради забавы. К тому же не совсем верю в этих духов, в мертвую жрицу Марууш, дух священного кедра Бажиру. Все эти туземные ритуалы похожи на шоу умалишенных, и никакой магии в них нет и быть не может. Люди сами придумывают себе богов, а потом верят в них, наделяя несуществующей силой.

7

Решив как можно скорее разобраться с портье, я направилась на ресепшен. В просторном вестибюле, где воздух так же, как и в моем номере, полностью пропитался благовониями, у стойки ресепшена меня внимательно выслушали и обещали позвать управляющего турбазой и непременно разобраться с проблемой. В широком зеркале на стене я заметила, как учтивые, доброжелательные улыбки сотрудников турбазы, как только я отвернулась, сменились презрительными, даже злобными гримасами. Этот факт оказался для меня неожиданно-неприятным открытием, которое я никак не могла объяснить. Несмотря на это, я не теряла надежды, что управляющий турбазой окажется порядочным человеком и примет меры по поводу неподобающего поведения своего портье.

Я села в кресло у окна, рассматривая застывшие лица каменных идолов, охранявших главный вход турбазы «Кубай». Грязно-серый камень с одной стороны покрывал зелено-голубой мох, а другая сторона камня, которую захватывало солнце, выглядела желтой и потрескавшейся. Эти идолы, я сама не знаю почему, вызывали у меня отвращение и легкую толику страха. Это всего лишь каменные изваяния, глупо бояться их, подумала я, подбадриваясь презрительным смешком. В этот момент ко мне подошли. Каково же было мое удивление обнаружить вместо долгожданного управляющего турбазой портье Калчу.

– Вы хотели видеть меня, аржан? – спросил он елейным голоском.

– Я хотела видеть управляющего, – бросила я.

– Он перед вами, аржан. – Мужчина улыбнулся самой премерзкой улыбкой.

На секунду-другую я даже потеряла дар речи.

– Вы? Вы разве не портье?

– Для вас я готов стать кем угодно, аржан. Я ведь вам уже говорил, что для меня большая честь подготавливать вас.

– Подготавливать? К чему? – Мой голос перешел на повышенный тон, и несколько человек, находившихся в вестибюле, повернули в мою сторону головы.

– Вы не против? – Калчу протянул мне руку, как галантный кавалер. – Мы с вами немного прогуляемся, и я попробую вам кое-что объяснить.

Я встала с кресла, не подав ему руки, и с холодным молчанием последовала за портье, направлявшимся во внутренний двор.

Пройдя вытянутый и круглый бассейн с грибами-фонтанчиками, под которыми плескались дети, теннисный корт и великолепный цветник, пестрившийся яркими цветами, мы вышли на небольшую полянку. Она находилась на возвышенности, и с нее, как с панорамной площадки, открывался замечательный вид.

– Посмотрите сюда, аржан. – Портье указал вдаль, вытянув тощую, как кочерга, руку.

Над густой, чуть подрагивающей кроной леса тянулись вверх сизые дорожки дыма. Слабый ветер доносил едва уловимый запах гари.

– Вы видите этот дым? – спросил портье, он же управляющий отелем.

– Конечно.

– Так вот, аржан, люди жгут сухую траву, чтобы жрица Марууш увидела их горе. В Чулыке уже шесть лун ничего не растет, а это означает смерть для нас. Куры дохнут, коровы не дают молоко, маралы умирают едва родившись, колодцы, которые мы роем, пусты. Даже рыба стала обходить сети. Люди просят жрицу Марууш смилостивиться над ними и послать хоть немного земных благ. Вам не жалко этих несчастных? Они умирают.

– Мне, конечно, жаль этих людей, но какое я имею к этому отношение?

Калчу посмотрел на меня странным взглядом. Его темные, хитрые, как у лиса, глаза выражали благолепие и в то же время упрек.

– О, самое прямое, аржан, самое прямое. Вы можете помочь им.

– Но каким образом?

– Чулык подскажет вам, вы только не закрывайте от него свое сердце, аржан. Слушайте внимательно его голос, внимите гласу жрицы Марууш, матери всего нашего народа, и тогда вы сможете помочь.

– Вряд ли я смогу помочь вашему народу, – ответила я. Хитросплетенный диалог с портье меня уже стал порядком раздражать, и мне хотелось его закончить как можно скорее.

– Вы жестоки, аржан, – прошептал Калчу, и его глаза сверкнули злобой. – Вы должны быть благодарны за эту честь, не каждому она выпадает. – Он задрал голову, что-то увидел, и его глаза испуганно расширились. – Я должен идти, аржан. Подумайте о том, что я вам сказал. Будьте милосердны, и жрица Марууш ответит вам тем же.

Он сорвался с места, словно за ним кто-то гнался, и скрылся за стенами шале. Растерянно проводив портье глазами, я осталась стоять на месте. Что его так напугало? Почему он сбежал от меня как ошпаренный? Я посмотрела в чистое безоблачное небо. Высоко вверху парил орел, темный на бледно-васильковом небе.

8

Мы с Владом собираемся поехать на Черное озеро. То самое, где Яна, прыгнув с обрыва, рассекла себе ногу. Я не собираюсь повторять ее подвиг, просто составлю Владу компанию. За обедом Яна во всех подробностях рассказала нам, как туда добраться и уберечь себя от ее ошибки.

– Спускайтесь в воду очень осторожно, там есть выступы в виде ступеней, – медленно и членораздельно повторила она раз десять, с недоверием поглядывая на Влада. – Вы точно справитесь или придется поехать с вами?

– Не переживай, мы справимся, – бодро сказала я, перекидывая взгляд с Яны на Влада и обратно. Они оба выглядели какими-то напряженными, общество друг друга их заметно тяготило, доставляло дискомфорт. Яна заверила, что доверяет моему спутнику, хотя, судя по скепсису в ее голосе, все обстояло ровно наоборот. Лишь одному Марику ни до чего не было дела. От долгого пребывания на солнце его бледная кожа блондинистого человека сильно покраснела, а на плечах и носу покрылась бордовыми пятнами. Я представила, как ему больно – наверное, примерно как если коснуться моих воспаленных мочек.

Я взяла с собой рюкзак, в который положила две бутылки воды, печенье, телефон и крем от солнца с высоким фактором защиты. По описанию на тюбике, намазавшись этим кремом, можно спокойно лечь на солнце – и ничего страшного с тобой не случится. Еще я запихнула в рюкзак полотенце и пакет с булочками для чаек и рыб. Купальник я надела сразу, чтобы не рыскать на берегу в поисках места для переодевания.

Оседлав двухместный скутер, который Влад арендовал здесь же, мы двинулись на юго-запад, в противоположную сторону от Телецкого озера. Допотопный навигатор, установленный на руле, показывал извилистую дорогу, вьющуюся между поселком и лесом. Послеполуденное солнце разошлось не на шутку, и мне даже стало жарко. В безоблачном небе, где я раньше наблюдала большого и величественного орла, резвились только маленькие пичужки.

Мы едем на рычащем скутере, поднимая столбы пыли на сухой дороге. Я сижу сзади Влада, и его развевающиеся волосы щекочут мне лицо. Сегодня он без бейсболки, и даже не удивлюсь, если он получит солнечный удар.

Я раньше никогда не ездила на скутере и ни на каком другом мотоцикле. Жужжащий двухколесный монстр, развивающий бешеную скорость, никогда не вызывал у меня доверия. Он и сейчас не вызывает его, но другого выхода у меня нет, к тому же Влад ведет скутер спокойно, размеренно, без резких движений, и это притупляет тревогу. Через некоторое время я перестаю нервничать и даже умудряюсь получить удовольствие от поездки. Мы обгоняем старый минивэн, до отказа набитый людьми, и трясущийся мотоцикл, посигналивший нам несколько раз. За рулем мотоцикла сидел подросток, совсем еще ребенок, а за ним двое таких же детей. Между ними я замечаю связанного барана, его жалобное блеяние перебивает даже рев нашего двигателя. У меня почему-то возникла глупая аналогия, что я и есть тот самый баран.

То, что озеро совсем близко, я поняла еще до того, как я увидела его. Визги шумных чаек и соленый теплый бриз предшествовали открывшемуся виду. Мы оставили скутер на небольшой площадке, где уже стояли один ржавый мопед и не уступавший ему в коррозии велосипед. Недалеко от парковки под самодельным навесом из пленки и мешковины виднелась одинокая лавчонка. Мы подошли к ней поближе, и мои глаза разбежались. Прилавок был завален всякой всячиной: сверкающими на солнце камнями разных форм и расцветок, сталагмитами, сталактитами, чучелами рыб, бледно-розовыми раковинами и засушенными водорослями. В корзине, стоявшей на земле, поблескивали ракушки: круглые, овальные, плоские и с завихрениями. Продавец в рваной камуфляжной фуражке мирно спал, устроившись на раскладном стуле за прилавком. Я дотронулась до колокольчика из ракушек, изделие тихонько звякнуло, и мужчина проснулся. Он исподлобья посмотрел на нас сонными прищуренными глазами и широко улыбнулся щербатым ртом.

Каменистый берег, местами заросший травой, в несколько крутых уступов поднимался из воды. Мы расположились в небольшой нише в скале, она создавала тень и хоть как-то защищала от жары. Водная поверхность искрилась, изобилуя солнечными зайчиками, заставляя жмуриться. Раскаленное солнце косыми лучами впадало в озеро, освещая до самого дна прозрачную, как растаявший айсберг, воду.

Влад снял с себя белое поло, джинсы, летние тряпочные кеды и, осторожно балансируя на мокрых валунах, направился к воде. В одежде он казался более худощавым и долговязым, сейчас же я вижу его подкачанную фигуру, мышцы на ногах, крепкие широкие плечи. Он спустился на несколько выступов и резко, но легко, как большая рыба, прыгнул в воду. Вспомнив Яну, которая, нырнув в это озеро, распорола себе ногу, я взволнованно смотрю на то место, где пропал Влад. Там несколько секунд шли круги, но сейчас все затихло. Не выдержав, я вскочила на ноги, уже готовая нырять в воду, как Влад показался в нескольких метрах от того места, куда прыгнул.

Он улыбнулся и помахал мне рукой, чтобы я спускалась к нему. Ну уж нет. Я не имею никакого желания нырять в бездонное озеро, испещренное острыми рифами.

Раскаленная звезда медленно совершала свой обычный променад по небу, и наше с Владом укрытие уже мало спасало от жалящего солнца. Даже когда я сняла с себя одежду, оставшись в раздельном купальнике, мне не стало легче, и когда Влад дотронулся до меня мокрой рукой и обдал прохладными брызгами, я не возражала. Растянувшись около меня, как сытый довольный кот, он закрыл глаза, позволив солнечным лучам скользить по его телу. На его груди почти совсем не было волос, кожа выглядела гладкой как шелк, только на руках и ногах кудрявились прилипшие к телу мокрые волосы. На шее у Влада блестела тоненькая золотая цепочка с тусклым, чуть искривленным православным крестиком. Этот крестик был дан ему при крещении, еще в младенчестве. Так мне сказал Влад.

Он много чего рассказывал о себе, а я слушала, не упуская ни слова. Оказывается, его отец, в честь которого его и назвали, бросил свою семью, когда Влад учился в институте. Говоря слово «отец», он поморщился, словно ему было трудно произносить его. Скорее всего, так и было. При упоминании о семнадцатилетнем брате, которому он, по сути, заменил папу, на его лице расцветала улыбка. Его звали Алекс, и у него были проблемы со сверстниками. Алекса несколько раз били в школе за его молчаливость и некую отрешенность, которые многие принимали за высокомерие и в то же время за слабость.

– Но он не слабый и уж точно не высокомерный, – сказал Влад, – просто он другой. Он всегда был такой, с самого детства, а когда отец ушел от нас, стал еще более закрытым. Тогда ему было семь лет, и после этого я не могу его растормошить.

– Может, его не нужно тормошить? – предположила я. – Все люди разные. Кто-то открыт, кто-то закрытый, как Алекс.

– Я не хочу переделывать его. Просто таким, как он, очень трудно бывает в жизни, понимаешь?

Я понимала, о чем он говорит. Удивительно, как этот человек, которого я знаю всего несколько дней, стал мне так интересен. Я хотела знать о нем все, до самых мелочей, хотела познакомиться с его братом и мамой, о которой он отзывался очень тепло.

– Она самый добрый человек на свете. Это правда, не только потому что она моя мама. – Влад рассказывал о ней с такой нежностью, с которой я никогда не говорила о своей. У нас были совсем другие отношения, официальные: она – мать, я – дочь, все ясно и понятно.

Еще я обнаружила интересную и важную деталь в своих чувствах к Владу, ранее не знакомую мне. И называется она – ревность. Когда он, по моей же просьбе, рассказал о своих прошлых отношениях, это мерзкое чувство острыми иголками кольнуло меня. Я поняла, что не хочу ни с кем его делить. Ничего подобного к Глебу я не испытывала, он даже специально пытался вызвать во мне эту самую злосчастную ревность. Но я ему объясняла, что лишена этого чувства и просто-напросто не ревнивый человек. Оказывается, я врала ему, сама того не подозревая.

– Ты счастлива? – спросил меня Влад.

– Ну не знаю… – замялась я.

– Если бы ты была счастлива, то не стала бы задумываться, а ответила бы сразу. А если задумываешься, значит, уже что-то не то.

– Ты сам вывел эту теорию?

Влад рассмеялся.

– Сама рассуди, это ведь очевидно.

– Ты знаешь, у меня бывали счастливые дни, просто нужно вспомнить. Я вот помню, как была счастлива в детстве, когда мой дедушка водил меня в парк или на пруд купаться. Тогда у него сильно болели ноги, а до речки идти километров пять, не меньше, но он шел ради того, чтобы я, малявка, поплескалась в летней воде. А еще я помню это ощущение счастья, когда моя картина заняла первое место на городском конкурсе по живописи.

– А ты сейчас не рисуешь?

– Нет, уже сто лет не брала краски в руки. Хочешь, кое-что покажу?

Влад кивает и, чуть приподнявшись на локтях, заинтригованно наблюдает, как я копошусь в своем телефоне. В запароленных папках я нахожу то, что ранее никому не показывала. Даже себе, чтобы не расстраиваться. Это фотографии моих последних картин, запечатленных мной перед тем, как отправиться в мусорный бак.

Я протягиваю телефон Владу, и он вдумчиво минут десять рассматривает моих плачущих девушек, украшенных поталью. Не знаю почему, но я всегда рисовала только женщин, и выглядели они так, словно плачут. Созданию этого эффекта способствовали нарочитые подтеки краски и пятна серебристой и золотой потали.

– Мне нравится, – наконец вынес свой вердикт Влад. – Жаль, что ты это бросила, у тебя талант.

– Другие так не считают.

– Кто эти другие?

– Мои родители.

Он громко фыркнул.

– Они ошибаются. Не позволяй никому уничтожать свои мечты, даже близким людям.

Почему мне эти слова никто не сказал раньше? Почему я разрешила сломать себя в угоду другим? Почему, почему… Я могу нарыть тысячу «почему», но уже не хочу копаться в этом. Мне надоело заниматься самоедством, пришло время наращивать мышцы.

– Закрой глаза, – попросил Влад.

Я послушно прикрыла веки. Послышалось шуршание: видимо, он полез в свой рюкзак – и потом около моего лица зазвенел колокольчик из ракушек.

Я приняла подарок, радуясь, как ребенок, получивший заветный мешочек со сладостями на Новый год. Давно мне не было так хорошо. Сейчас мне хотелось танцевать, дурачиться, даже прыгнуть в воду. Я так долго себя сдерживала в узде, что разучилась радоваться жизни, самым простым вещам. И теперь я начинаю хотеть то, к чему раньше была совершенно равнодушна. Мне хочется вдвоем с Владом принять ванну, посмотреть фильм, обнявшись на диване, хочется заснуть у него под боком, накрывшись одним одеялом. Когда я жила с Глебом, у каждого из нас было свое одеяло, и мы закутывались в них, как в броню, лежа на одной кровати. Какая-то форма извращения. С Владом все обстоит иначе, но мне страшно его полюбить, потому что любовь – это больно. Я это знаю не понаслышке, у меня уже рефлекс, как у собаки Павлова.

– О чем ты думаешь? – спросил Влад, словно читая мои мысли.

– О нас с тобой, – честно отвечаю я, – мне с тобой хорошо.

– Мне тоже. – Он улыбнулся, проведя рукой по моим волосам. От улыбки на его щеках появляются едва заметные ямочки. Легкая щетина придает его лицу взрослость, мне хочется провести рукой по его щеке, но я не решаюсь.

– Раз мы заговорили про счастье, тогда встречный вопрос: а ты счастливый человек? – спрашиваю я.

– Да, почти всегда.

– Так не бывает. – Я скептически ухмыльнулась. – Никогда еще не встречала почти всегда счастливых людей. Ну, конечно, если эти люди не младенцы или умалишенные.

– Это правда, я живу той жизнью, которую выбрал для себя сам. Мне это нравится. У меня любимая работа, путешествия, друзья, теперь я познакомился с тобой.

– Но что-то ты бы хотел изменить в своей жизни или в себе?

Он призадумался.

– Я бы хотел выкинуть из головы своего отца, этого урода, – бросил он со злостью и болью в голосе. – Но не будем о нем. А еще я бы поменял свое имя.

– Тебе не нравится собственное имя?

Он покачал головой.

– Всегда хотел быть Львом.

– Как царь зверей? – Я рассмеялась, взъерошив его волосы, сейчас отливающие медью.

Влад откинул голову на скрученное в рулон полотенце, и я увидела в его глазах цвета потускневшего золота капельки солнца. Он смотрел на меня взглядом, исполненным такой нежности, что у меня перехватило дыхание.

9

Всепоглощающее солнце заполнило наш спасительный альков, а камни так раскалились, что на них впору жарить яичницу. Мы спустились к воде по многоступенчатым валунам, покрытым водорослями. За одну руку меня придерживал Влад, чтобы я не растянулась на скользких камнях, в другой я несла пакет с булочками для рыб и чаек.

Солнечные лучи пронизывали воду золотом, смешиваясь с синевой озера. Мы сели на край большого плоского валуна, смотрели вдаль и наслаждались обществом друг друга. Я замечаю, как по моему телу, облаченному в купальник светло-лимонного цвета, скользит его взгляд. Не наглый, не похотливый, но достаточно заинтересованный, чтобы я могла заметить его. Внимание Влада меня ничуть не смущает – напротив, мне приятно купаться в нем, как в освежающих брызгах, которыми благосклонно окатывает нас озеро.

Я кидаю в воду куски хлеба, чтобы посмотреть, кого мне удастся приманить. Пока это только мелкие рыбешки, снующие в воде серебристыми клиньями. В небе плачут озерные чайки, я бросаю раскрошенный хлеб и им, и они ловят его на лету. Вместе с чайками подлетели и осторожные черные птицы с красными зобами, словно их ранили в грудь. Одна из птиц камнем бросается в воду, а через секунду в ее изогнутом клюве уже бьется зелено-серебристая рыба. Над головой пролетает серый буревестник – неужели и впрямь будет буря? Вряд ли: на чистом индигово‐синем небе ни облачка. Хотя от этой местности можно ожидать чего угодно.

Влад с громким плеском ныряет в воду, обещая достать мне со дна самый большой бриллиант. На несколько секунд он исчезает из виду и, как и в прошлый раз, выныривает в нескольких метрах от места прыжка, около скалы. Он подплывает ко мне и окатывает прохладными брызгами, я громко смеюсь, мой смех смешивается с противным визгом чаек. Почему-то я вновь вспоминаю Глеба и его недовольно-укоризненный взгляд. Ему бы не понравилось мое поведение: он был бы возмущен тем, как я громко, вызывающе смеюсь, бултыхаю в воде ногами, встаю на камень и, о нет, начинаю танцевать. Он бы сказал, что это вульгарно, но мои бедра считают иначе, им нравится двигаться в такт музыке, играющей в моей душе. Влад улыбается, кружась около меня, как Ихтиандр вокруг своей возлюбленной Гуттиэре.

Я смотрю в ту сторону, где находится гора Ар-куч. Сейчас она скрыта туманной дымкой и напоминает призрачный айсберг, плывущий за горизонтом. Мне кажется, что гора медленно движется сюда, и мне становится немного не по себе. Мягкий летний бриз становится резче, наполняясь хлесткими порывами ветра. Погода испортилась словно по щелчку пальцев. Темная туча, надвигаясь на нас, заполонила собой все небо и вскоре поглотила солнце. Только что спокойная вода расшумелась. На Черном озере появились волны, они шли одна за другой, обрушиваясь на скалистый берег бурлящим водопадом. Влад до сих пор находился в воде, и это мне совсем не нравилось.

Я приближаюсь к самому краю валуна и, встав на колени, протягиваю ему руку. Сильный прибой не дает ему ухватиться за мою руку, Влада кидает из стороны в сторону, все дальше относя от берега.

Шквалистый ветер раскачал гладь воды, она стала мутной от камней и песка, пенистые волны скрывали дно. Весь мир накрыла страшная стихия, все вдруг стало серым, холодным, и казалось, этому не будет конца. Я продолжаю звать Влада, держа руку вытянутой над бурлящей, словно лава, водой. Наконец ему удалось приблизиться к берегу и уже почти коснуться моей руки. Еще немного, и он бы выбрался на сушу, еще немного…

Высокая волна с неистовой силой сбивает меня с ног и, словно щепку, утягивает с собой в Черное озеро.

Я ничего не вижу, мне нечем дышать. Меня больно бьет о камни, и я, открыв рот, давлюсь мутной водой. Мое горло сжимают холодные руки озера, эти руки тащат меня на дно, в вечную ночь, печальную и тоскливую. Меня окружает мрак, темные воды озерных глубин застыли, как желе. Здесь не существует времени. Мимо меня проплывают рыбы, они без чешуи, у них нет плоти, только белые скелеты с плавниками и хвостом. Они смотрят на меня своими мертвыми рыбьими глазами и щелкают челюстями с мелкими острыми зубками. Их не интересует хлеб, который я скармливала другим живым рыбам, у них есть кое-кто повкуснее. Одна из рыб подплывает ко мне и больно кусает за плечо, дергает головой, рвет мою плоть. За ней подплывают вторая и третья. Я размахиваю руками, пытаясь отогнать их, но только сильнее запутываюсь в водорослях, словно в сети. Они опутывают меня крепкой паутиной, и я снова ощущаю себя пойманной Мошкой, только на этот раз предо мной является не Паук, а что-то пострашнее.

Я знаю, кто это. Мертвая жрица.

«Жрица Марууш, – прошумели озерные воды, – повинуйся ей».

Тугие водоросли тянут мою голову вниз, принуждая к поклону, который вышел корявым, неестественным. Жрица Марууш смотрит на меня пустыми глазницами, и на ее желтом иссушенном лице раскрывается широкий рот с гнилым зевом. Она улыбается, но ее улыбка похожа на звериный оскал. От страха и ужаса я цепенею. Длинные черные волосы жрицы Марууш извиваются, как змеи Медузы Горгоны, а голову венчает массивная корона. Приблизившись вплотную, она дотрагивается до меня рукой, и мое тело, точно острые клыки вурдалака, пронизывает щемящий холод. Он буравит меня до костей, как и парализующий страх.

Мертвое тело жрицы касается меня, ее змееподобные волосы обвивают мою шею. Я чувствую, как она поглощает меня, пытается забраться под мою кожу, внутрь моей души. Я смотрю в ее пустые глазницы, в которых только мрак, и меня затягивает туда с неведомой силой.

Я больше не я, меня больше нет. Я часть Черного озера, часть поселка Чулык, мое тело принадлежит жрице Марууш.

«Склони голову перед ней, – продолжают нашептывать озерные воды, – склони».

И я добровольно склоняю.

Бой бубна и жуткий, завывающий голос, словно волчий вой, проходят сквозь меня.

О жрица Марууш, дай нам земных благ, твои дети умирают.

Их тела ссохлись и хотят есть.

О жрица Марууш, не оставь нас.

На веки вечные мы будем тебе служить

Живыми и мертвыми, пока солнце всходит на небо

И луна покрывает ночь серебром.

Ледяные руки мертвой жрицы обхватывают мое лицо, и из ее рта выползает длинный мясистый язык, напоминающий угря. Он медленно скользит по моим щекам, глазам, губам. Я взрываюсь исступленным воплем, и озерная вода бурным потоком вливается внутрь меня.

Я снова слышу стук шаманских бубнов и собачий вой.

О жрица Марууш, не бросай нас,

Мы твои дети и дети твоих детей,

Прими нас в свои объятия

Да накрой нас своей благодатью.

Вдруг что-то сильное хватает меня и рывком выдергивает из цепких объятий смерти. Темная фигура жрицы Марууш теряет очертания и растворяется в воде подобно чернилам.

10

– Давай, ну же! Инга, дыши!

Далекий голос, доносящийся словно через стену, пытается пробиться ко мне. С каждой секундой он становится все громче и отчетливее. Я разлепляю глаза и вижу напуганного Влада, пытающегося вернуть меня к жизни. Я лежу на спине, на каменных глыбах, а вокруг кипит белый шумный прибой. Горло разрывается от боли, изо рта и носа течет вода, с неба тоже капает вода, словно там, наверху, меня уже оплакивают. У меня совсем нет сил, я даже не могу шевелиться.

– Как же я за тебя испугался, – шепчет Влад, его голос дрожит.

Он пытается меня поднять и поставить на ноги, но мое тело неподатливо и тяжело; Влад оскальзывается и падает на камни. По его лицу и окровавленным локтям я понимаю, как ему больно, но продолжаю лежать как мешок. Вокруг льет дождь, воет неистовый ветер, бурлит вода, волны уже обрели запредельную высоту. Кажется, нас сейчас снова смоет в озеро – и на этот раз уже навсегда.

Владу все же удается поставить меня на ноги. Придерживая под локти, он страхует каждый мой шаг, когда я взбираюсь по выступам. Мы кое-как добираемся до ниши, в которую уже порядком набралось воды. Наши рюкзаки и полотенца, промокшие насквозь, плавают в ней, как в большой ванне. Влад подбирает вещи и, не отпуская мою руку, буквально волоком вытягивает с каменного обрывистого берега.

Мы прячемся под густыми кронами деревьев, через которые все равно умудряется просочиться вода. По широким листьям, как барабанные палочки, стучат капли дождя. Ливень свирепствует на полную катушку, не думая прекращаться. Мы сидим на корточках, обнявшись, а вокруг нас бушует стихия. Меня бьет озноб, я дрожу и громко икаю, как ребенок. От горячего дыхания Влада и его объятий мне становится теплее. Я только сейчас начинаю осознавать произошедшее. Что со мной было?

– Что с тобой случилось? – спрашивает Влад, заботливо убирая прилипшую прядь волос с моего лица. Он определенно научился читать мои мысли.

– Я думала, что утонула.

– Когда я тебя вытащил, ты была без сознания.

– Мне страшно, – прошептала я, уткнувшись лбом в плечо Влада.

– Я так за тебя испугался. О господи, Инга. – Он так крепко прижимает меня к себе, что мне становится трудно дышать. На мои глаза наворачиваются слезы. Слезы запоздалого страха и благодарности своему спасителю.

Темный небосвод рассекла зигзагообразная молния, я зажмурилась, чтобы не видеть ее. После яркой вспышки воздух, небо и земля содрогнулись от раскатистого грома. Сухой кедр, торчащий из скалы, вдруг полыхнул ярким пламенем, и я громко вскрикнула.

Сегодня Зевс разошелся не на шутку. Меня с детства пугали молнией, говорили, что ни в коем случае нельзя от нее прятаться под деревом. Конечно же, я поступаю в точности наоборот. Мне на мгновение чудится, что сейчас в дерево, под котором мы сидим, тоже попадет молния и мы вспыхнем вместе с ним, как два живых факела. Странно, но эта бредовая фантазия не пугает меня так сильно, как воспоминания, нечеткой картиной всплывающие перед внутренним взором. То, что произошло в Черном озере, куда страшнее. От этих воспоминаний мне становится по-настоящему жутко.

Дождавшись, пока ливень сбавит напор (а было ощущение, что там, наверху, кто-то на полную открыл кран), мы сели на наш арендованный скутер и поехали в сторону турбазы. Сегодня земля получила свою порцию влаги, напилась живительной водой, которая в свою очередь напитает посевы. Только надолго ли?

Если то, о чем говорил портье Калчу, действительно правда, может ли мое знакомство со жрицей Марууш что-либо изменить?

Неужели я начинаю верить во всю эту чушь?

Измученная, совершенно без сил, я сижу за спиной Влада, крепко его обняв. Иссушенная почва так жадно впитывала воду, что на дороге даже не осталось луж и грязи. Ветер и сильный дождь постепенно стихли, только противная морось сыпалась на голову, будто небесный великан сменил лейку на пульверизатор.

Мы проезжаем бескрайние луга и сопки, где-то там на горизонте упирающиеся в горы. Проселок извивается, уводит нас за очередной склон. В темно-синем, но уже местами посветлевшем небе зияет просвет, через который пробиваются солнечные лучи. А потом я увидела радугу – яркую и красивую, такую изображают на картинках. Влад остановил скутер, и мы, не сговариваясь, будто научившись общаться телепатически, достали свои телефоны и сфотографировали радугу. Потом, обнявшись, сделали общее селфи на ее фоне.

Когда мы подъехали к турбазе, у меня начался жар.

Накрывшись сразу двумя одеялами, я послушно приняла лекарство из рук Влада и ощутила себя маленькой. В детстве я любила болеть: только тогда на короткое время мать переставала быть ко мне равнодушной и проявляла материнскую заботу. В те счастливые минуты я ощущала ее любовь, мне хотелось, чтобы так было всегда, но болезнь проходила, и мать становилась прежней. Выпив жаропонижающее, привезенное с собой из дома, я уговорила Влада обработать перекисью водорода его стесанные до крови локти. От меня у него одни неприятности: сначала собака, укусившая его за ногу, теперь израненные руки. Возможно, ему не следует со мной общаться, для его же блага. Я тут же гоню эту мысль на задворки, где роятся глупые идеи.

– Не уходи, – прошу я, поймав его руку, когда он трогает мой лоб.

– Я никуда и не собирался уходить. Сначала дождусь, пока ты уснешь, а потом пойду в свой номер. Кстати, он рядом с твоим.

– Ты живешь в тридцать четвертом? – уточняю я.

– Нет, в тридцать втором. Как раз мне столько же лет.

– Совсем старик, с кем я только связалась? – Я пыталась пошутить, но резко закашлялась.

Влад достает электронный градусник и засовывает его мне в подмышечную впадину.

– Вроде температура спала, но лучше еще проверить, – говорит он.

– Ты мой спаситель. Что бы я без тебя делала?

– Лежала бы весь день на шезлонге у бассейна. Это ведь была моя идея – поехать на Черное озеро.

– Это неважно, все равно ты мой спаситель.

– Уговорила, – улыбнулся Влад, подоткнув одеяло, хотя я уже вполне согрелась.

Он садится на край кровати, и его рука, занырнув под два одеяла, нащупывает мою ступню. От его прикосновений мне становится щекотно и по телу бегут мурашки. Очень приятные мурашки.

– А вот ноги холодные, пальцы как ледышки. – Он принимается растирать мои ступни, и в этот момент раздается стук в дверь. Влад бросает свое занятие и идет открывать дверь.

Небось опять этот неуемный Калчу, злюсь я, но в проеме комнаты появляется Яна.

– Я так и знала, что случится какая-нибудь хрень. – Она с укором зыркнула на Влада.

– Со мной все нормально, просто я промокла до костей.

Яна подошла к кровати и, подбоченившись, встала передо мной. Нахмуренные брови и поджатые губы выражали упрек и толику жалости. Я знала, что она во всем обвиняет Влада, он ей сразу не понравился.

– Ты все-таки решилась искупаться в озере? А говорила, боишься…

– Это вышло случайно, – ответила я, доставая градусник. Тридцать семь и пять, противная температура. – Поднялась буря, и меня захлестнуло волной.

Яна громко, чтобы все присутствующие слышали, цокнула.

– А ты куда смотрел? Ты ведь был рядом. Или нет?

– Это допрос? – Влад исподлобья посмотрел на Яну. Его взгляд источал неприязнь.

Ничего не ответив, Яна взяла у меня из рук градусник и, покачав головой, положила в футляр. Ее внезапная забота, обусловленная пока неизвестными для меня причинами, вызывала у меня непонимание, благодарность и в какой-то степени смущение. Я не знаю, как бы отреагировала, если бы Яна вдруг заболела, но точно не так эмоционально.

– А где твой амулет? Ты его не потеряла, тоже случайно? – спросила она, окинув взглядом мою обнаженную шею.

– Нет, он в сейфе.

– Отлично, а то жалко было бы потерять такую вещицу. У меня ведь глаз наметан на стоящие побрякушки. – Она улыбнулась, и ее полные лоснящиеся щеки подпрыгнули. – Скоро начнется ужин, ты спустишься или как?

– Я принесу ужин сюда, – ответил за меня Влад. – Спасибо за беспокойство, Яна.

Она обдала его холодным взглядом и, пожелав мне скорейшего выздоровления, сказала, что ее ждет Марик. Вышла было из спальни, но потом вернулась и с озабоченным видом добавила:

– Если у тебя поднимется температура или еще что-нибудь произойдет, Инга, ты не стесняйся, обращайся ко мне. Я живу в соседнем шале, номер сорок два.

– Спасибо. – Я устало улыбнулась.

Моя новоявленная подруга кивнула в ответ, бросила мрачный взгляд на Влада и вышла из номера. После ее ухода в комнате образовалась тишина, словно в вакууме. Мы с Владом несколько минут молчим, будто Янино недолгое присутствие разъединило нас и теперь мы на разных частотах.

– Тебе что-нибудь принести поесть? – нарушил молчание Влад.

– Если тебе не трудно.

Мы обедали перед тем, как поехать на Черное озеро, и у меня было такое ощущение, что я не ела целую вечность.

Влад ушел мне за ужином, и я осталась одна. Сейчас, лежа в мягкой и теплой постели, накрывшись двумя одеялами, я думала, то, что я видела там, в воде, было миражом, возможно помутнением рассудка. От недостатка кислорода и не такое может привидеться. Рассеянный вечерний свет наполнял комнату спокойствием и умиротворением, взлохмаченное свинцово‐синее небо, так и не отошедшее от бури, пронизывали теплые лучи закатного солнца. Я посмотрела на стену перед собой, на которой висела картина с изображением маралов. Эти грациозные, красивые животные мне всегда казались неземными; было в них что-то завораживающее, притягательное. Большие умные глаза, хрупкие ноги, ветвистые рога, из которых, пока они еще панты, добывают целебную кровь.

Но смотрела я на стену не только из-за картины, мое периферийное зрение уловило то, отчего мне сделалось жутко. Что-то неясное, неопределенное, похожее на тень быстро промелькнуло перед глазами, и мне стало так страшно, что волоски на руках встали дыбом. Поскорее бы вернулся Влад.

Это всего лишь игра света и тени, сказала я себе и посильнее вжалась в подушки. Это мне только кажется, здесь никого нет. Но как же объяснить то, что я сейчас увидела?

Это все обман зрения, этого не может быть, убеждала я себя.

Влад, почему тебя так долго нет?

В двери щелкнул замок, и в комнату наконец-то вошел Влад, держа в руках поднос с едой.

– Ужин доставлен. – Он мастерски, как профессиональный официант, покрутил поднос в одной руке и поставил на прикроватную тумбочку рядом со мной. – Ты что такая бледная?

– Я видела что-то странное, Влад! Это было похоже на тень. Тень человека с рогами. Она прошла прямо вот здесь, рядом со мной.

Он дотронулся ладонью до моего лба и сделал вид, что обжегся.

– Со мной все нормально! – крикнула я, отдергивая его руку. – Я не сошла с ума, и я не в бреду. Я это видела своими глазами!

Осторожно, будто я была диким необузданным зверем, Влад взял мою ладонь в свою и спокойно проговорил:

– Я не сказал, что ты сошла с ума. Просто тебе нужно успокоиться и поесть.

– Нет, ты мне не веришь, я же вижу…

– С чего ты взяла? Ты видела какую-то тень, я тебе верю.

Я приподнялась и теперь не лежала, как какая-то больная, а полусидела в кровати.

– Не просто тень, а тень человека с рогами!

– С рогами? – переспросил Влад с серьезным лицом. Если бы он позволил себе улыбнуться, я бы выгнала его из номера. И тут он улыбнулся.

– И какие у него были рога? Изогнутые или прямые?

– Уйди, Влад, – процедила я.

– Да перестань. – Он хотел сесть со мной рядом, но я резким движением отпихнула его и повторила:

– Выйди отсюда, пожалуйста.

По моему стальному подрагивающему голосу он понял, что я не шучу и что вряд ли получится вернуть разговор в доверительное русло. Влад посмотрел на меня извиняющимся, чуть снисходительным взглядом, как смотрят родители на своих чад, которых нечаянно обидели, но, извинившись, получили в ответ лишь надутые губы и глаза, наполненные слезами.

Не проронив ни слова, он вышел из спальни, и входная дверь тихонько щелкнула.

Я посмотрела на еду, уже не понимая, хочу я есть или нет, но все же затолкала в себя безвкусный овощной салат и маленький кусочек мяса.

Сегодня выдался беспокойный день со множеством странностей, и я хотела бы, чтобы он скорее закончился. Мой озноб уже прошел, температура спала, я легла на бок, скрючившись в свою любимую позу эмбриона, и подумала о Владе. Наверное, я с ним была слишком груба.

Завтра наступит новый день, и я извинюсь перед ним.

11

Моя башня из камешков получилась кособокой и неустойчивой в отличие от той, что сделал Марик. Его творение действительно выглядит прочным и высоким. Он говорит, что это небоскреб, и я подтверждаю схожесть. Когда моя башенка феерично рассыпалась грудой мелких камней, едва не задев соседнюю, Марик нахмурился, но деликатно промолчал.

Я говорю ему, что он прирожденный строитель, и это правда: сначала в компьютерной игре он отгрохал великолепный особняк в неоклассическом стиле, сейчас вполне умело возводит башню из прибрежных камней.

Марику мой комплимент пришелся по душе, его недовольное лицо смягчилось, но, когда его башня сильно накренилась, снова нахмурил светлые выгоревшие брови. Каким-то образом он умудрился обгореть, его воспаленная кожа сейчас подсохла, побелела и облезает пластами. Моей смуглой коже такая экзекуция незнакома, загар на нее ложится всегда ровно и красиво, как в рекламе солнцезащитного крема.

Я посмотрела на воду; казалось, что озеро дышит, по блестящей глади бежала зыбь и мелкие, едва заметные волны от ветра. Они катились друг за другом не спеша, вдумчиво, сосредоточенно, словно были заняты важными делами и им некогда отвлекаться на такую ерунду, как люди.

Яна предложила перебраться поближе к бассейну, тем более что в нем вода с подогревом.

Быстро сбегав в номер, я надела купальник и присоединилась к моей новоявленной подруге, которая уже заняла нам шезлонги.

Мое вчерашнее недомогание почти исчезло. Хотя у меня немного кружится голова и подташнивает, точно с похмелья. А если выражаться более научным языком, после интоксикации организма ядовитыми веществами. Можно сказать и так: у меня интоксикация после того, что я увидела там, в воде.

– Вы ничего не употребляли? – поинтересовалась Яна после того, как я ей рассказала о случившемся.

Мой насупившийся взгляд стал ответом.

– Я ничего плохого не имею в виду, – примирительно сказала Яна, – просто местные постоянно предлагают туристам всякую дрянь, которую лучше не пробовать. Им-то ничего от этого не будет, их организм уже адаптировался, а вот приезжим может и поплохеть.

– Мы пили только воду и вообще ничего не ели. А, нет, я съела несколько кусочков булочки из кафе нашего отеля.

– Ну тогда это водоросли, сто пудов. – Яна перевернулась с живота на спину, и шезлонг под ней жалобно скрипнул. Ее большие желеобразные груди растеклись в разные стороны, и, если бы не сдерживающий лиф купальника, они наверняка доплыли бы до подмышек.

– Какие еще водоросли? – На радость Марика, я оторвалась от строительства замка и легла на соседний шезлонг рядом с Яной.

– Я не помню их название, но знаю точно: если до них дотронуться, то может привидеться всякая чертовщина. Ты касалась водорослей?

– Вроде да. Точно касалась, – кивнула я, вспомнив прикосновение скользких, извивающихся растений. – Неужели какие-то водоросли и впрямь могут вызывать галлюцинации?

Яна громко усмехнулась, посмотрев на меня как на несмышленыша, который только начал познавать мир.

– Ну конечно. Водоросли – это, по сути, что? Трава. А трава такое может творить… – Яна закатила глаза.

– Я ничего подобного не пробовала.

– И не надо, иначе можно свихнуться. Реально, можно тронуться умом. Я как-то проходила церемонию рапэ. Знаешь, что это такое?

– Неа.

– Когда тебе в нос вдувают специальный табак, который здесь называют священным. Говорят, что он очищает твой организм, а главное мысли от всякого дерьма. Так вот, я так однажды очистилась. – Яна хмыкнула. – Думала, у меня откроется третий глаз, а открылось кровотечение из носа – и еще понос. Так что не советую ничего нюхать, есть и пить, ничего экзотического, в чем не уверена. Ну только под моим присмотром, я‐то здесь уже все знаю.

Яне даже не стоило утруждаться в предупреждениях, я не большая любительница экзотики и вообще экстрима (до сих пор удивляюсь самой себе, каким образом решилась отправиться в эту глушь) и предпочитаю все ясное и понятное.

Я встала с шезлонга и направилась к бассейну. Опустила ногу. Да, действительно, вода что надо. Только потом как вылезать? Ветерок-то не жаркий совсем.

Но желание поплавать пересилило, и я нырнула с головой. Вода была теплая-теплая, как в ванной, которую я принимала в своей московской квартире. Я любила, особенно когда на улице холодно и неуютно, набрать полную ванну с ванильной или цитрусовой пеной и, усиливая свой гедонизм бокалом вина, посмотреть на планшете какой-нибудь фильм. Я могла так откисать часами, отчего Глеб сильно злился. Его вообще раздражало все, что делало меня счастливой. Но это я поняла уже гораздо позже.

Еще он любил обижаться. Если у него было плохое настроение, он мог обидеться на что угодно: не так заварила кофе, не так погладила рубашку, не таким тоном пожелала доброго утра, не так посмотрела; слишком долго молчу, слишком много говорю, слишком веселая, слишком унылая. Обижаясь, он мог днями, неделями не разговаривать со мной, включая игнор. Психолог, к которой я ходила, сказала, что это психологическое насилие. Агрессивное молчание всегда сбивало меня с толку, выбивало почву из-под ног. Я становилась рассеянной, нервной, подавленной и, конечно, во всем обвиняла себя. Я первая приползала вымаливать прощение, и тогда Паук снисходительно, с барского плеча даровал мне индульгенцию.

Я думаю о Владе и нашей вчерашней ссоре, если ее можно так назвать, она меня тяготит и угнетает. Мне хочется поскорее увидеть его и объясниться. Странно, но на завтраке я его не застала – и в номере тоже. Я настойчиво стучала в дверь (даже соседка из тридцать первого номера поинтересовалась, все ли в порядке), но ее мне так никто не открыл. Возможно, Влад на меня обиделся (Глеб бы непременно обиделся и наказал меня двухнедельным игнором).

От мысли, что мы с Владом можем перестать общаться, меня охватывает тоска, почти граничащая с физической болью.

Когда я так успела привязаться к нему, ведь мы знакомы всего несколько дней?

12

Я, закутанная в махровый халат и два полотенца, все еще продолжаю мерзнуть, от моих жалких содроганий, кажется, трясется даже шезлонг. Официант приносит заказанный мной чай и варенье из шишек. Я делаю глоток и моментально согреваюсь.

Сегодняшний день течет медленно, лениво. Солнце заняло свое излюбленное место на небосводе и превратилось в большого огненного ежа. Я расстегиваю халат, позволяя «огненному ежу» прикоснуться ко мне. Яна, за несколько минут съевшая три розетки с вареньем, продолжает вещать про особенности поселка Чулык и Черного озера. Как ей удается и есть, и разговаривать одновременно?

– Ты столько знаешь об этих местах, словно родилась здесь, – говорю я с нескрываемым удивлением и даже толикой восхищения.

– Да уж, мне известно такое, о чем ни один путеводитель не знает. Это мое место.

– Место силы? – уточняю я.

– Просто мое место. И оно может стать твоим тоже. – Она внимательно смотрит мне в глаза, будто ожидая какого-нибудь особенного ответа. Но я ограничиваюсь ничего не значащей улыбкой. Все мои мысли сейчас о Владе. Почему мы еще не обменялись телефонами? Где он? Куда запропастился? Как же я хочу его сейчас увидеть!

Закрыв глаза, я перебираю в голове различные ответы, и они мне нравятся все меньше и меньше.

Когда меня коснулась чья-то рука, я даже с закрытыми глазами поняла, что это Влад.

– Не обгоришь? – Он провел пальцами по моей коже, словно пробуя, насколько она горячая.

– Обгореть – это не про меня.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, а сейчас, глядя на тебя, стала чувствовать себя еще лучше, – подлизываюсь я, как нашкодивший котенок. – Мы вчера немного повздорили… Я хотела извиниться.

– Да брось, все нормально.

Внутри себя я с облегчением выдохнула.

– Ты правда не обиделся?

Влад улыбнулся, и на его щеках проступили ямочки, которые так сводят меня с ума.

– Ну что за глупости, мне что, пятнадцать лет? Пойдем лучше купаться.

Он погрузился в воду, как субмарина, я нырнула следом за ним. Затем Влад обхватил меня за талию, поднял на руках и бросил в воду. Мы смеялись и дурачились, как два больших ребенка. Схватив его за ногу, я стала щекотать ему пятку, потом обвила за шею руками и повисла сзади, как львенок Ррр-Мяу из мультика про черепаху. Влад набрал в рот воздуха и, опустив лицо в воду, смешно выпустил струю пузырьков. Я залилась громким смехом. Наверное, со стороны я выгляжу как идиотка. Ну и плевать.

Потом мы легли на шезлонги, и услужливый официант принес нам дымящийся чайник, пахнущий алтайскими травами, и три розетки с вареньем, которые заказала Яна. Влад сухо, почти грубо поблагодарил ее за заботу и сказал официанту записать заказ на его счет.

– А я хочу ток-чок, – заявил Марик. – На этой турбазе вся еда какая-то пресная.

– Где я тебе возьму ток-чок? – Яна шумно отхлебнула горячий чай и тут же поморщилась.

– Ну ты же мне покупала, помнишь?

– Это придется ехать черт-те куда, – лениво протянула она.

– Ну ма-а‐ам!

– А что это за ток-чок? – поинтересовалась я. Мне правда стало интересно.

– Да ерунда, местный десерт, чем-то похожий на мюсли. Ничего особенного, но Марику нравится.

– Я бы тоже попробовала.

– Ты же говорила, что не любишь ничего экзотического.

– Я и не буду ничего такого есть, только десерт. Они же в него сушеные панты маралов не добавляют?

– Не знаю, не знаю, – рассмеялась Яна. – Если хотите, то поехали. В том кафе можно и пообедать: у них вкусное мясо на гриле и никаких пантов марала.

– Влад, ты как? – спросила я.

– Почему бы и нет. – Он дернул плечами.

Рядом с нашей компанией устроилась молодая пара с ребенком. Шилопопый двухгодовалый на вид малыш в яркой цветастой панаме и кроксах бегал между шезлонгами под пристальными взглядами родителей. Устав от марафона, он подошел почему-то именно ко мне и, улыбнувшись своим щербатым ртом, обнял за шею.

Растерявшись, я застыла на месте, вцепившись в свою кружку с чаем. Раньше ко мне дети не проявляли особого интереса, да и я к ним тоже.

Родители ребенка, вместо того чтобы забрать свое гиперактивное чадо, засмеялись, скорчив приторно-умиленные лица.

– Тебе идет, – улыбнулся Влад, когда ребенок наконец-то отцепился от моей шеи и переключился на планшет Марика.

– Что именно?

– Материнство. Ты отлично смотрелась с ребенком.

– Ты так говоришь, будто ребенок – это какой-то наряд. О, тебе это платье к лицу, бери скорее, пока распродажа, – хмыкнула Яна, зыркнув на Влада.

Он равнодушно, почти снисходительно посмотрел на нее, как большой добродушный пес смотрит на маленькую надоедливую собачку, и ничего не ответил.

– Ма-а‐ам, ну мы скоро поедем? – снова простонал Марик, вырвав из рук малыша свой планшет.

13

Мы выехали из турбазы на двух скутерах. Впереди, как самые опытные, почти местные жители, ехали Яна с Мариком, а мы с Владом за ними. Сначала мы двинулись по той самой дороге, ведущей на Черное озеро, но потом свернули вправо и затарахтели по дороге, еще более разбитой и щербатой, чем прежняя. Сегодня, когда Влад зашел за мной, чтобы вместе спуститься в вестибюль, я показала ему ту самую фотографию, которую обнаружила в первый день приезда. Взяв фотокарточку в руку, он задумчиво осмотрел ее со всех сторон, точно пытался найти на ней ответы, откуда она взялась и что делала в моем номере. Он сказал, что это, конечно, очень странно и ему непонятно, кто и для чего это сделал. В этот раз он не подшучивал, я заметила его искреннюю озабоченность, когда он вертел фотографию в руках. Мне очень важно, чтобы он мне верил, без его веры я слаба, почти бессильна.

Мы ехали вдоль высокой травы, колыхавшейся волнами, густого подлеска и возвышающихся вдалеке горных хребтов. Впереди расстилался ковер из голубики, и мы остановились, чтобы ее попробовать. Я раньше никогда не собирала ягоды, да и сейчас бы не рискнула, если бы была одна. Но Яна заверила, что хорошо разбирается в здешних растениях, и для пущей убедительности закинула несколько немытых чернильных ягод себе в рот. Мы с Владом и Мариком, все-таки помыв голубику, последовали ее примеру.

Облака, напоминающие кудрявых овец, медленно проплывали над головой. Воздушное стадо направлялось куда-то на север, нам навстречу.

Когда за нашими спинами прокатился приглушенный рокот грома, мы заметно ускорились, очень надеясь, что ливень не застанет нас в пути. Сегодня на мне, как и на Владе (мы снова в одном стиле), спортивный костюм и, конечно, никакого дождевика. Пока я ругала себя за беспечность, которую наверняка подхватила от Влада, мы въехали на вздыбленный косогор. Крутой склон, усыпанный оранжевыми маками, был весь освещен солнцем и словно пылал огнем.

Съехав со склона, мы вернулись на грунтовую дорогу, вилявшую между сопками, впереди показался огороженный покос, значит, скоро будут и жилые дома. Вскоре мы въехали в соседний поселок, название которого я так и не запомнила. Он мне показался более жизнерадостным, чем Чулык. По улицам бегали куры, цесарки, под разлапистыми деревьями отдыхали пятнистые коровы, лошади и овцы. Рядом с ними на брошенных на траву шкурах нередко можно было заметить и спавших людей, преимущественно мужчин. Женщины же, в отличие от них, приглядывали за детьми и занимались домашним хозяйством.

– Их мужчины до ужаса ленивы. – Яна с неким осуждением покосилась на Влада, словно он был в ответе за весь мужской род.

Припарковавшись у сложенного из сруба просторного на вид дома, на входной двери которого синей краской было выведено «Домашняя еда», мы вошли внутрь. Яна поздоровалась с персоналом кафе и, кивнув в нашу сторону, скорее всего, бросила какую-то шутку, потому что парень, стоявший за барной стойкой, и девушка, разносившая еду, заулыбались.

Мы сели за расшатанный стол, накрытый засаленной, с желтыми пятнами, клеенкой, и сделали заказ. Официантка, молодая девушка с двумя длинными косами толщиной с удава и красивыми раскосыми глазами, посоветовала нам взять суп кочо, буур, курут и алтайский шербет. Для Марика повар пообещал приготовить самый вкусный ток-чок в мире, десерт, ради которого он сюда и приехал.

– Я смотрю, вас здесь принимают как своих, – заметил Влад, подмигнув Марику.

– Так мы же здесь не первый раз. К тому же эта девушка, Начак, – сестра Адыбая, парня, который спас меня, когда я раскромсала ногу в рифовом заливе, – сообщила Яна. – После этого мы как-то заобщались, сдружились. Я им даже подарки привозила, фонарики, батарейки, всякое там для кафешки, клеенку вот эту, обои, клей, даже лекарства. Хотя обычно они лечатся своим, у них тут, как бы это сказать… свои методы.

– Дикие, – вставила я.

– Просто непривычные для нас, – возразила она. – Когда они узнают, что некоторые люди, особенно современные, ни во что не верят, вот это для них настоящая дикость. Они же, наоборот, верят во все что можно. У них, как это, потизм.

– Политеизм, – поправил Влад, тут же получив от Яны уничижительный взгляд.

– Помню, когда я сюда только в первый раз собиралась, меня предупреждали: будь осторожна, все эти местные захотят тебя наколоть. Я приезжаю сюда уже раз десятый и отметила для себя: если кто и хочет меня наколоть, так это кто угодно, но не они.

Официантка Начак поставила на стол большое дымящееся блюдо с мясом, завернутым в тесто, затем принесла суп кочо и сырные шарики. Если суп и мясо с тестом были очень вкусными, хоть и немного специфическими, то от сыра у меня свело скулы.

– Что за?..

– Это курут, – засмеялась Яна. – А мне нравится. К нему нужно привыкнуть. – Она взяла шарик сыра и, запивая белой, точно густое молоко, жижей, с удовольствием съела.

– Я лучше дождусь десерта, – сказала я, глядя, как Влад с аппетитом уплетает мясо в тесте и сыр, на который я даже не могла смотреть.

Получив свой долгожданный десерт, представлявший собой сладкие ореховые колобки, Марик разом съел всю порцию, и нам пришлось заказывать еще.

Я не ожидала, что в так называемом местном кафе глухого алтайского поселка будет так вкусно (сыр курут не в счет). Все-таки не всегда претенциозность ресторана соответствует вкусовым качествам предлагаемых блюд. Часто бывает, что в известном, величавшем себя чуть ли не вершиной пищевого гедонизма ресторане блюда получаются пресными, пластмассовыми, привлекательными только эстетически.

В детстве мы с Лелей любили ходить в «Снежинку» – маленькое кафе с пластмассовой мебелью и обветшалой обшивкой на стенах. Там продавались самые вкусные хот-доги, которые я ела в жизни, и вафельные трубочки с вареной сгущенкой внутри, за которые, как выражалась Леля, можно продать душу дьяволу.

За соседним столиком сидела большая компания мужчин, они так громко разговаривали, что перебили мои мысли и обратили на себя внимание. Их гортанные голоса были обрывистыми, резкими, казалось, что они сейчас станут ругаться или, что еще хуже, начнется потасовка. Но потом они заливисто засмеялись, хлопая друг друга по плечам, и мне стало ясно, что все хорошо, это они так общаются.

Как только в руках Влада зашелестели купюры, чтобы заплатить за заказ, перед ним словно из-под земли материализовалась группа детей человек из пяти-семи.

С жалостливыми, почти скорбными лицами они стали клянчить у него деньги, жадно протягивая ручонки. Получив от щедрого Влада по «сотке», они, восторженно загалдев, табуном выскочили из помещения, радостно размахивая купюрами.

– Ну все, ты попал, – усмехнулась Яна, посмотрев на Влада, – они тебя приметили и теперь не отстанут. Здесь только стоит дать слабину, и все.

14

Выйдя из кафе, мы направились не на парковку, а в местную аптеку – место, где, по словам Яны, продавались целебные снадобья. Ей для чего-то понадобился какой-то мужской корень, а Влад изъявил желание приобрести таблетки от головной боли, йод, вату и пластырь, которыми он даже не соизволил запастись. Я все больше удивляюсь его пофигизму: как он вообще с такой беспечностью дожил до тридцати двух лет?

Разбившись по парам, мы шли по проселочной дороге, вдоль щербатых заборов, из-за которых выглядывали деревянные дома, хлев, загончики, огороженные сеткой-рабицей, теплицы, амбары. Расстояния между дворами были порой огромные, все здесь до краев да с горкой. Мужчины рубили дрова, косили траву, копошились под своими допотопными автомобилями. Не похожи на бездельников, зря так Яна про них говорит.

Пока мы, медленные и сытые, брели по дороге, нас обогнали несколько человек верхом на лошадях. Похоже, здесь это распространенный способ передвижения.

Ну еще бы, столько простора! Мне вдруг тоже захотелось оседлать какого-нибудь красавца скакуна и слиться с ветром. Хорошо, что мой костюм – с начесом: во второй половине дня ощутимо похолодало.

Вокруг пели птицы, журчала вода, по траве танцевал ветер. Небо потемнело, сгустилось и как будто еще больше расширилось. Мне даже на миг почудилось, что я на дне океана, а вместо небосвода вода.

Мы с Владом идем, взявшись за руки. Я готова вот так, держась за руки, идти с ним хоть на край света. Я смотрю в его глаза и понимаю, что это взаимно. Очень надеюсь на это. Это мой человек, мой. Я чувствую его каждой клеточкой своей души.

Как такое вообще объяснить? Три дня назад я его даже не знала, а сейчас не представляю свою жизнь без этого улыбчивого беспечного парня с растрепанными волосами. Это ли не волшебство? Приз, данный нам Богом, если не боишься открыть свое сердце.

Мы дошли до небольшого торгового лотка, заставленного всевозможными склянками разных форм и размеров. На прилавке лежали плетеные корзинки с перетертыми травами и цельными сушеными листьями, вонючие настойки и засушенные насекомые с длинными изогнутыми усами. Заспиртованные змеи, ящерицы, даже жуткий эмбрион неизвестного животного – все это служило на благо здоровья местных жителей.

Продавец-лекарь так сильно шепелявил, что, кроме Яны, которая, похоже, умела читать по губам, его никто не понимал. Заметив Влада, он стал настойчиво предлагать ему медвежий жир, объясняя с помощью пантомимы, что этот жир лечит кашель и импотенцию. Отказавшись от такого «дара небес», а точнее «дара медведей», Влад все же предпочел остановиться на болеутоляющих таблетках.

– Ты уверен, что это не козий помет? – спросила я, подозрительно глядя на черные горошинки в банке.

– Некоторые вещи лучше не знать, – кисло улыбнулся он.

В конце концов я все же уговорила его ничего не покупать, потому что моя аптечка была набита лекарствами на все случаи жизни.

Мужской корень, который купила Яна, по своей форме напоминал человеческую фигуру, а точнее маленького новорожденного: розового и сморщенного.

– Что это за ерунда? – Я повертела корень в руках.

– Алтайская мандрагора, очень ценная штука. Некоторые мои покупатели готовы ее с руками оторвать, да еще и за хорошие денежки. – Яна плотоядно улыбнулась.

– И что они с ней делают?

– Да что угодно: лечатся, поднимают здоровье или еще что-нибудь. Говорят, с помощью этого корня можно навести порчу.

– Неужели столько людей реально верит в такую ересь?

Яна неоднозначно пожала плечами.

– Раз покупают, значит, верят.

– Добрый аржан, дай и мне на конфеты! – раздался рядом детский голосок. – Дай, дай, – вторили ему другие голоса.

Янин прогноз оказался верным. Один раз дав денег попрошайкам, Влад, сам того не желая, нарек себя денежным кошельком, и теперь его обступила толпа маленьких туземцев, требующих поделиться и с ними.

Пока рублевый магнат раздавал купюры направо и налево, вокруг нас стали собираться местные жители, среди которых были уже не только дети.

– Дай и мне, дай! – заполнилась возгласами узенькая улочка.

Люди все прибывали – казалось, даже дремавшие под деревьями главы семейств проснулись и примкнули к вопрошающей толпе. Влад все давал и давал, и только когда его карманы оказались пусты (он их даже для наглядности вывернул), люди немного успокоились.

– О благодарим тебя, добрый аржан! – запричитали они нараспев. – Добрый большой аржан.

– Нужно сваливать, – буркнула Яна.

В этот момент я почувствовала, как меня кто-то схватил за лодыжку. От неожиданности я вскрикнула, резко дернув ногой. Первое, о чем я подумала: на меня напали собаки! Но это оказался человек.

Весь перемазанный в грязи, с взлохмаченными длинными волосами, он завопил, не отпуская мою ногу:

– Агнец выбран! Скоро все зальется жертвенной кровью, смоет смерть с этой земли!

Потом он убрал свою руку с моей ноги и стал кататься по земле, продолжая горланить о жертвенной крови агнца.

Влад прижал меня к себе, и мы быстро двинулись через толпу, а безумец все кричал и кричал.

– Она уже близко! – вопил он, тараща на меня свои выпученные безумные глаза. Затем он поднялся на ноги и побежал за нами, пока Яна не преградила ему дорогу. Она что-то прошептала ему на непонятном мне языке, и он тут же сник, сжался и, как побитый пес, отпрянул прочь.

– Что ты ему сказала? – поинтересовался Влад, настороженно переводя взгляд с Яны на толпу, оставшуюся позади.

– Чтоб не путался под ногами. Ты как? – обратилась она ко мне.

– Нормально. Что он такое говорил?

– Он сумасшедший, не обращай внимания.

Всю обратную дорогу, пока мы ехали на турбазу, меня подташнивало: возможно, местная кухня не пришлась моему желудку по вкусу, а может быть, это все нервы. Как я ни старалась выкинуть случившееся из головы, у меня ничего не получалось. Слова сумасшедшего до сих пор гремели в ушах, словно на репите. Про какого агнца он говорил? Почему именно меня выделил из толпы? А может быть, он просто наелся какой-нибудь галлюциногенной ерунды и все сказанное им полный бред?

Я уткнулась в спину Влада, и мне стало спокойнее.

Из внутреннего двора «Кубая» доносилась музыка. В одной из украшенных шарами и цветами беседок толпились нарядные люди. Видимо, у кого-то из гостей было торжество. Тонкая полупрозрачная ткань, декорировавшая ротонду, от малейшего дуновения ветра трепетала и вздувалась парусом. Проходя по дорожке рядом с беседкой, я увидела невесту в белом, струящемся, как пенящийся водопад, платье. Люди в ротонде пили шампанское, смеялись, фотографировались, произносили тосты. Я невольно засмотрелась на красивые, счастливые лица молодоженов. Они действительно выглядели счастливыми, и казалось, что ничего не способно омрачить их всеобъемлющее счастье.

По статистике, на десять свадеб приходится шесть разводов, цинично подумала я и искренне пожелала этим молодоженам вечного счастья. Вечного… звучит устрашающе.

– Рад вас видеть, аржан. – В вестибюле предо мной материализовалась улыбающаяся физиономия Калчу. – Не желаете в номер горячего травяного чая или кофе? – склонив набок голову, спросил он.

– Не нужно беспокоиться, – ответила я.

– Для меня честь прислуживать вам, аржан. Мне это не доставляет никакого беспокойства. – Улыбка портье сверкала, как в рекламе зубной пасты.

– А я вот не откажусь от чая, – сказал Влад, отчего лучезарная улыбка Калчу сникла.

– Хорошо, – прошелестел он бесцветным голосом. – Ваш номер тридцать второй, верно?

– Именно, – кивнул Влад.

15

Квечеру озеро расшумелось как настоящее море: мощное, грозное, непримиримое. Взяв теплые пледы, мы с Владом расстелили их на еще теплом песке и стали кидать желтоногим чайкам печенье, которое прихватили из кафе специально для них. Вскоре у них появились конкуренты: трясогузки – маленькие птички на длинных ножках, похожие на балерунов. Птицы пронзительно визжали, стараясь первыми ухватить добычу. По наглости и напористости балеруны не уступали чайкам, за которыми закрепился стереотип самых нахальных птиц. Сейчас эта стая пернатых, пытающаяся вырвать печенье прямо из рук, напомнила мне маленьких туземцев‐попрошаек. Тех и других можно понять: они дети природы и выживают как умеют.

Влад постоянно касался своей ноги, расчесывая укус. Рана уже затянулась, и теперь вокруг короткой изогнутой линии, покрытой багряной коркой, растекался сине-зеленый синяк. Отек на ноге уже спал, и я рада, что у Влада все так быстро заживает.

– О чем ты думаешь? – спросил он, глядя на меня ласковым завораживающим взглядом.

– О твоей ноге.

Влад улыбнулся и подвинулся ко мне.

– Моя нога польщена твоим беспокойством и передает тебе, что с ней все в порядке.

– Ты как большой ребенок…

– Вот как. – Он прищурился, и в его медно-золотистых глазах запрыгали лукавые огоньки.

– В тебе столько жизни, задора, непосредственности, а я… Я себе иногда напоминаю старуху, точнее чувствую себя как старуха.

Влад окатил меня оценивающе-заинтересованным взглядом, точно видел в первый раз.

– На старуху ты точно не похожа, ну, может, немного на училку.

Я нарочито громко фыркнула и нахмурила брови.

– Очень сексуальную училку.

– Ну тогда ладно, – улыбнулась я.

Перед нами, загребая песок ногами, продефилировала дама в черной широкополой шляпе, солнцезащитных очках и шелковой полупрозрачной тунике. За ней, горделиво задрав голову, трусил белоснежный шпиц. Ну как белоснежный, кончик его хвоста был выкрашен в розовый цвет, а брюхо и лапы от мокрого песка и еще невесть отчего приобрели грязно-желтый оттенок. Проявляя небывалые для своей породы охотничьи качества, розовохвостый шпиц принялся гоняться за птицами. Игриво и в то же время с нарастающим азартом он бегал за ними до тех пор, пока им это не надоело и они не покинули свое прикормленное место.

Отвоевав пляж, шпиц шнырял между лавочками, вынюхивая что-нибудь интересное в песке. В конце концов его старания увенчались успехом, он нашел конфету и стал жадно жевать ее прямо с оберткой. Заметив это возмутительное действо, дама сморщила нос и громко закричала на пса, чтобы тот немедленно выплюнул эту гадость.

Потом шпиц подбежал к торчащей из песка коряге и, задрав заднюю ногу, продемонстрировал свое отношение к хозяйкиным воплям.

– Давай, когда приедем в Москву, заведем собаку, – сказал Влад.

Его предложение прозвучало как гром среди ясного неба, я такого никак не ожидала и на несколько минут опешила.

– Ты не любишь собак? Я понял, ты кошатница.

– Я не… я…

– Можем завести хомяка, хотя я грызунов не очень. Давай попугая.

– Я готова с тобой завести кого угодно, только не пауков, я их боюсь до чертиков.

– Договорились. Тогда заведем собаку, например французского бульдога.

– Только девочку, бульдожку.

– А чем тебя мальчики не устраивают?

– Ты видел, что сделал этот шпиц с этим пнем?

– А ты слышала, как его хозяйка на него кричала? Я уже сам был близок к тому, что он сделал.

Я рассмеялась, закинув голову назад. Как же здорово, когда мужчина умеет рассмешить.

Влад обнял меня сзади и коснулся губами моей шеи. От его прикосновений по моей коже пробежала приятная дрожь. Я медленно повернулась к нему, и наши губы встретились. Сначала наш поцелуй был робким, немного стыдливым, но затем страсть охватила нас, и я не заметила, как жгучий закат сменило черное небо с мерцающими звездами.

Влад закопошился в карманах шорт и протянул мне овальную коробочку в виде ракушки.

– Это мне? – задала я наиглупейший вопрос.

– Нет, шпицу, – улыбнулся он.

Внутри коробочки находился кулон с мерцающим черным, точно оникс, камнем. При свете луны казалось, что он светится.

– Я же обещал тебе достать камень. Вот и достал. Правда, не со дна, ну это уже нюансы.

– Он такой красивый. Спасибо.

Мне раньше никто не дарил подарков просто так. Для этого обязательно должен был быть повод. От Глеба я получала цветы строго два раза в год: на мой день рождения и Восьмое марта, на другие дни было наложено эмбарго.

Равнодушные к человеческим страстям и желаниям звезды смотрели на нас сверху и, кажется, знали все об этом мире. А мы с Владом лежали на еще теплом песке и смотрели на них, продолжая верить в то, что они исполняют желания. Я, кажется, потеряла счет времени, да и зачем оно нужно, когда в этом мире есть только мы.

– Это наш Горный Алтай и небо, и звезды, и все-все-все, – сказал Влад, и я покрепче прижалась к нему.

Он снова касается моих губ, и по моему телу бегут сладостные волны.

Я не помню, как мы дошли до номера, по-моему, мы целовались не переставая. Всю дорогу к шале, даже в вестибюле, под смущенно-осуждающие взгляды персонала и гостей турбазы. Мне не хотелось, чтобы наш поцелуй когда-нибудь закончился, но Влад неожиданно прервал его, открыв ключом мой номер, и пожелал мне спокойной ночи.

Какая уж тут может быть спокойная ночь, теперь я буду думать о нашем поцелуе до утра. Я все еще ощущаю вкус его губ и запах тела, мои пальцы до сих пор фантомно касаются его мягких шелковистых волос.

О Влад. Я и подумать не могла, что буду испытывать к кому-нибудь такие сильные чувства. Еще недавно, буквально несколько дней назад, меня до скрежета зубов раздражало все, что связано с романтикой и любовными отношениями. Я ощущала себя ущемленной, обиженной, обделенной, но только не признавалась себе в этом.

Сейчас у меня такое ощущение, что Влад всегда был в моей жизни. Теперь он наконец-то занял свое законное место, как недостающий пазл в композиции. Только с ним картинка завершена.

Достав из мини-бара крохотную бутылочку шампанского, я налила себе бокал. Спать совсем не хотелось. Тогда я выудила из чемодана книжку, которую не могла осилить два месяца, и принялась вымучивать строки. Не помогло, я все равно не могла заснуть. Потом мне захотелось увидеть амулет, подаренный отцом мальчика из аймака тубал. Сфотографировав амулет, я загрузила фотографию в поисковике, но ничего интересного не нашла, только разрозненные упоминания о древнеалтайском искусстве да с десяток объявлений контентной рекламы, предлагающей купить антиквариат по супернизким ценам.

Отложив айпад, я закрыла глаза и снова вспомнила Влада. Под сладостные думы о нем я погрузилась в сон, в котором надеялась продолжить наш вечер.

16

Дребезжащий звон, доносившийся из гостиной, заставил меня проснуться. Кто-то разбил окно? Я замерла в постели, спросонок не понимая, что мне делать. Новый удар в окно – и звук расколотого стекла наполнил собой весь номер. Страх сдавил мою грудь, расползаясь по телу острыми иглами. Я все же заставила себя встать с кровати и заглянуть в гостиную. Никого. Я сделала еще несколько шагов, не сводя глаз с окна. Стекло целое, ни единой трещины. Странно, что это тогда был за звук?

Я осмотрелась. Растущая луна хорошо освещала комнату тусклым серебром.

И тут я заметила на потолке шевеление. Нечто темное находилось там, и когда оно дернулось, то приобрело силуэт большой обезьяны. Онемев от ужаса, я осталась стоять на месте, боясь пошевелиться. Это нечто спрыгнуло с потолка и мягко, почти бесшумно приземлилось на пол в нескольких метрах от меня.

Истошно закричав, я было рванула к входной двери, но жуткая тварь оказалась быстрее. Преградив мне путь, она сверкнула на меня свирепыми желтыми глазами, ее черная густая шерсть вздыбилась. Это жуткое существо напоминало смесь гориллы с карликом. Ужасным, уродливым карликом. Тварь стояла на четырех лапах, медленно двигая гибким обезьяньим хвостом. Она выжидала, следя за каждым моим движением. Я сделала шаг к окну, и тварь еще сильнее напряглась, приняв охотничью стойку.

Я должна выбраться из номера. Если не через дверь, так через окно. У меня третий этаж, уж лучше сломать ногу, чем эта тварь меня сожрет. Сковывающий страх уступил место адреналину, и я что есть мочи бросилась к окну, схватилась за ручку оконной рамы. Тварь пронзительно завизжала и, обнажив пасть с острыми клыками, кинулась на меня. В этот момент раздался оглушающий звон, окно раскололось на мелкие кусочки и в комнату заскочили еще две такие же твари.

От столкновения меня отбросило в сторону, я ударилась головой о стену и, кажется, на несколько секунд потеряла сознание. По моим рукам текла кровь. В правом предплечье торчал кусок стекла, левую руку я вообще не чувствовала, словно ее ампутировали.

Всхлипывая от боли, я осторожно вынула стекло из руки и снова чуть не потеряла сознание. Мое тело исходило мелкой дрожью, я совсем не чувствовала ног, и даже кровавая рана на руке не отвлекала меня от попытки спастись. Вжавшись в стену, я медленно встала на ноги. Три жуткие твари не сводили с меня своих желтых, как огненная Геенна, глаз. При каждом моем движении они вздрагивали, их мускулистые тела напрягались.

В моей голове зазвучала молитва, призывающая Господа помочь мне.

Господи, помоги, Господи, помоги!

Вдруг я вспомнила про амулет, лежавший на прикроватной тумбочке.

Господи, помоги, Господи, помоги!

Резко, как стрела, я метнулась к открытому проему спальни и тут же почувствовала раздирающую боль в спине, от которой аж потемнело в глазах. Мою спину терзали когти трех тварей, ринувшихся за мной следом. Влетев в спальню, я упала ничком на пол, ударившись головой о тумбочку, ту самую, на которой лежал амулет. Я ожидала дальнейшего нападения, но мерзкие твари не приближались ко мне. Скалясь и ощетинившись, они замерли в дверях.

Взяв амулет с тумбочки, я направила его на трех уродцев. Они еще более злобно и угрожающе зашипели, раскрыв свои черные пасти, и медленно попятились в гостиную. Понимая, что ключ к спасению у меня в руках, я, молясь про себя всем богам, которых знаю и не знаю, пошла на них.

Мне бы только добраться до двери, только добраться до двери…

Шипение тварей переросло в протяжный вой. Злобно зыркая глазами, они неистово бегали по стенам и потолку. От их визгов внутри мня все сжалось, я понимала, что если не сбегу из номера, то сойду с ума прежде, чем они меня разорвут в клочья.

Крепко сжав амулет в ладонях, я вышла из комнаты. Мои руки отбивали дрожь, ног я совсем не чувствовала, сердце билось так, что казалось, еще немного – и оно вырвется из горла.

Господи, помоги, Господи, помоги!

Медленно, прижавшись спиной к стене, я двинулась к входной двери. Твари неистовствовали. Люстра, слетевшая с потолка, разбилась буквально в полуметре от меня. Казалось, воздух в номере дрожит и вибрирует и стены ходят ходуном. Когда до двери оставалось всего несколько шагов, одна из тварей, громко взвизгнув, все же кинулась на меня, сбив с ног, но укусить меня у нее не получилось. Едва амулет коснулся ее, она разорвалась на мелкие скользкие ошметки, словно внутри ее взорвалась бомба.

Господи, помоги, Господи, помоги!

Не растерявшись, я на четвереньках доползла до входной двери и, распахнув ее, кубарем вывалилась из номера.

Господи, спасибо.

17

Вдверь Влада я тарабанила так, что наверняка разбудила всех соседей на этаже. Ничего не понимающий, сонный и растерянный, он спросил, что произошло. Тыча пальцем в стену, я в ответ что-то промычала, заикаясь от пережитого страха, а потом, дрожа всем телом, припала к его груди. Лишь почувствовав его тепло и защиту, я смогла хоть немного успокоиться и перевести дух.

– Там… там были они!

– Кто они? Где?

– В моем номере! Я не знаю, кто это такие, то ли обезьяны, то ли карлики. Они… они напали на меня. Они хотели меня убить! – Я села на пол, не в силах держаться на ногах, и Влад сел рядом со мной.

– Ты говоришь, на тебя напали? – Его растерянный взгляд стал напряженным. Между его бровями залегла морщинка и по мере моего рассказа становилась все глубже.

– Да, я же говорю, они царапали меня, кусали, хотели убить! О боже, как мне было страшно!

Сосредоточенный взгляд Влада заскользил по моему телу, стараясь что-то найти, но не находил. Я посмотрела на свои руки и ахнула. Как такое может быть? Только что, буквально несколько минут назад, они истекали кровью, а сейчас на них не было ни царапинки.

– Я не вру, – сказала я, чувствуя, как мой голос начинает дрожать. – Ты думаешь, я сошла с ума?

– Я такого не говорил.

– Но ты на меня так смотришь… Хочешь, мы сейчас пойдем в мой номер и ты сам во всем убедишься?

– Ты уверена?

– Конечно уверена! – Мое дыхание перехватило от возмущения и нарастающей обиды.

– Ладно, ладно, пойдем, – примирительно сказал Влад и, поднявшись, подал мне руку. Отвергнув его жест галантности, я самостоятельно поднялась на ноги и направилась к выходу. Перед дверью номера моя бравада резко поутихла, и я замерла как вкопанная.

Влад первый вошел в номер. Он включил свет и внимательно осмотрел гостиную, в которой, по моей версии, происходило кровавое нападение. Продолжая крепко сжимать деревянный амулет в ладони, я зашла вслед за ним и растерянно огляделась. Комната как комната, без изменений. Целая и невредимая люстра висит на потолке, на окнах ни единого скола. Жуткие карлики-обезьяны, конечно же, отсутствовали. В этот момент я подумала, что уж лучше бы они были здесь, где-нибудь притаившись за диваном, лучше бы у меня по рукам текла кровь, лучше бы все это, чем безумие.

Я закрыла лицо руками. Круговерть абсурда скрутила мое тело судорогой.

– Я ничего не понимаю, – прошептала я, будто обращаясь к самой комнате. – Как же так?

– Инга, тебе нужно отдохнуть…

– Но я видела, я видела все своими глазами! – Я упала на диван и, уткнувшись лицом в подушку, дала волю слезам.

– Я тебе верю, – пробился сквозь мои завывания спокойный голос Влада.

Я повернула к нему свое заплаканное лицо и поняла: он не врет.

– Останешься сегодня со мной? – попросила я.

– Конечно, – кивнул он и мягко, по-отечески поцеловал меня в лоб.

18

Япроснулась, когда чернильное небо только начало наполняться первыми утренними вздохами. Я проспала совсем немного, но чувствовала себя бодро: видимо, это все нервы. Влад спал на диване, точно красивый холеный кот, свесив передние и задние лапы. Он был довольно высоким, и ему не удавалось раскинуться на диване, как бы он того хотел. Я подошла к нему поближе, разглядывая полюбившиеся черты лица: прямой нос, густые брови, изогнутые рыжеватые ресницы, легкую щетину на красивом, чуть крупноватом подбородке.

Наверное, портье Калчу так же рассматривал меня спящую, каждую черточку моего лица, каждый изгиб моего приоткрывшегося из-под одеяла тела. От этого мне стало неловко, и я отошла от Влада. Еще не хватало, чтобы он, проснувшись, увидел, как я на него пялюсь. Я подошла к окну и провела рукой по гладкому стеклу. Тому самому стеклу, которое ночью, разбившись, вгрызлось мне в руку. Сейчас я верила в это и не верила одновременно. Странное ощущение, будто я научилась раздваиваться и одна моя часть присутствовала при этом, а второй даже не было рядом.

Небо окончательно посветлело, окрасившись в розово‐янтарный цвет. Почему-то сейчас мне оно не казалось красивым, было в нем что-то ядовитое, опасное. Опасность. Это чувство не покидало меня ни на секунду. Оно уже сроднилось со мной, став той первой Ингой, которая видела и верит. Кто мне поможет найти правду? Кто мне даст подсказку? Яна? Вряд ли, она сама-то в это не верит. Наверняка опять скажет что-нибудь про галлюцинации.

Я подумала о мужчине из аймака тубал, отце мальчика, которого мы с Владом спасли от собак. Как же его звали? Мальчика вроде Багдыр, а вот мужчину не знаю. По-моему, он и не называл свое имя. Хорошо бы его обо всем расспросить. Конечно, если он вообще захочет что-нибудь рассказывать. Но для начала его нужно как-то найти. Вдруг он сможет объяснить мое ночное наваждение и почему это со мной происходит? А если я по своему неведению и употребляю что-то галлюциногенное, воду или еду из кафе, то почему это действует только на меня, а Влад и Яна ничего подобного не видят? А может, они тоже видят, но скрывают это от меня? Но зачем?

– Не спится? – Влад разлепил глаза и широко зевнул.

– Доброе утро. – Я посмотрела на него и улыбнулась.

Расчесавшись растопыренными пальцами, он еще раз потянулся (ну точно как кот) и сел на диван.

– Ты хоть спала? – спросил он, вглядываясь в мое лицо.

Видимо, я выглядела совсем неважно.

– Немного. Знаешь, что я подумала, нам надо поговорить с тем мужчиной. Ну отцом мальчика, которого ты спас от собак, помнишь?

Влад неопределенно помотал головой, то ли пытаясь сбить остаток сна, то ли обескураженный моим предложением.

– Что ты хочешь у него узнать?

– Да хоть что-нибудь. Возможно, ему известно об этих уродцах, которых я видела ночью.

– Откуда он может это знать? И как мы его найдем? Мы даже не знаем, как его зовут.

– Мы знаем, что он из аймака тубал.

– Этого мало.

– Давай хотя бы попытаемся, пожалуйста, Влад. – Мой голос стал приобретать истерические нотки. – Или я сойду с ума, ты что, не видишь?

– Хорошо, хорошо. – Он подошел ко мне и, бережно обняв, поцеловал в шею. От его прикосновений я тут же обомлела и земля ушла из-под ног.

Влад – настоящий волшебник. Я положила голову на его плечо и закрыла глаза. Для полного счастья мне не хватало только кофе и душа. Договорившись встретиться внизу на террасе, Влад ушел в свой номер, а я побрела в душ.

Посмотрев в зеркало, я ужаснулась: на меня смотрела женщина с отекшим лицом и красными припухшими глазами, окруженными синеватыми тенями, да еще один ноготь оказался поломанным под самый корень. Красота. В моем возрасте уже нужно быть осторожней со слезливыми истериками, иначе есть вероятность с утра распугать людей, которым я еще нравлюсь.

К нижним векам я прилепила скользкие, похожие на расчлененных медуз патчи в надежде на волшебное преображение. Но от них стало только хуже.

Оставалась надежда на консилер, нивелирующий изъяны кожи, и солнцезащитные очки, миссия которых сегодня – спасти меня не только от солнца, но и от роли пугала.

Выйдя из ванной, я сразу же почувствовала что-то неладное.

В комнате стоял устойчивый запах благовоний. Странно, я их не зажигала. Неужели снова Калчу? Так и есть, на журнальном столике вяло курилась вонючая палочка, распространяющая по комнате удушливо‐приторный аромат. В этот момент шторы на окнах слегка дрогнули, будто их кто-то задел. Переведя взгляд с благовоний на окно, я уже точно убедилась, что они колыхаются. По спине пробежал мороз, и сердце заухало сильными ударами.

За шторами точно кто-то находился: видимо, пока я принимала душ, этот кто-то зашел в мой номер. Подняв с пола деревянную, но вполне увесистую статуэтку манула, я шагнула к окну и рывком одернула портьеру. За шторами никого не было.

Мои руки разжались, и деревянный манул с грохотом упал на пол. Но что же это тогда было? Может, все-таки сквозняк? Но окна в гостиной были плотно закрыты. Я оглядела комнату, и тут мой взгляд упал на картины, висевшие на стене. Что-то с ними было не так. Новая волна страха обрушилась на меня. Эти животные… Все дело в них. Меня словно ужалила оса, я вспомнила, как они выглядели – совсем не так, как сейчас. Раньше архар стоял с гордо поднятой головой, а ирбис мирно спал на камнях. Сейчас же ирбиса пронзали две стрелы, а с мертвого архара браконьеры спиливали рога. Я в ужасе отшатнулась от картин и, споткнувшись о деревянную статуэтку манула, грохнулась на пол.

Что за чертовщина? Что, вообще, здесь творится?

Впопыхах переодевшись и схватив рюкзак, я галопом выскочила за дверь, не желая ни секунды оставаться в этом номере.

19

Когда я была маленькой, то очень боялась страшилки про гроб на колесиках, я и сейчас ее хорошо помню.

Жила-была девочка. Как-то раз, оставшись одна дома, она включила радио, а там говорят: «Девочка! Девочка! Гроб на колесиках хочет тебя убить. Сейчас он ищет твой город». Девочка испугалась, не зная, что делать. И тут по радио передают: «Девочка! Девочка! Гроб на колесиках нашел твой город, теперь он ищет твою улицу. Прячься, пока не поздно». Девочка еще больше испугалась, стала метаться по квартире, взяла телефон, чтобы позвонить маме, а из трубки ей говорят: «Девочка! Девочка! Гроб на колесиках уже нашел твою улицу, сейчас ищет твой дом. Спасайся скорее».

Девочка страшно пугается, но выйти на улицу боится и снова слышит голос из радио: «Девочка! Девочка! Почему ты не убежала? Гроб на колесиках уже нашел твой дом и теперь ищет твою квартиру».

Девочка заперла все замки, все окна, спряталась за диван и сидит дрожит, как голос из радио говорит: «Девочка! Девочка! Прощайся с жизнью, гроб на колесиках нашел твою квартиру» – и вдруг раздается звонок в дверь.

Когда вечером мама пришла домой, то нашла девочку мертвой. Только во рту одно колесико…

Этот ужастик мне рассказала Леля. Она всегда рассказывала страшилки жутким потусторонним голосом. Потом я принимала эстафету, и наступала Лелина очередь бояться. Так, напугав друг друга до начальной стадии тахикардии, мы взвизгивали и шарахались от малейшего звука. Со временем такой примитивный способ получения адреналина перерос в увлечение просмотром фильмов ужасов. После черно-белого «Вия» с Натальей Варлей я долгое время спала с ночником, получая насмешки от родителей, а Фредди Крюгер мне даже несколько раз снился.

Леля призналась, что тоже не может заснуть без ночника, и просила об этом никому не рассказывать. Хотя я бы и без ее просьбы никому не рассказала, ведь мы были лучшими подругами.

С возрастом интерес к страшилкам прошел сам собой, как пубертатный период, сменившись душераздирающими любовными историями. Меня больше не будоражили монстры, зомби, покойники, даже неупокоенная панночка не вызывала особых эмоций, кроме сочувствия. Для меня настало время Джека и Розы из «Титаника», Ромео и Джульетты, Жади и Лукаса из бразильского сериала, который смотрел даже отец. Он гневно плевался и говорил, что Жади круглая дура и вообще все бабы дуры. Потом я увлеклась артхаусом, постмодернизмом, как в кино, так и в литературе. Я полюбила классику, и страшилки в каком-либо виде перестали для меня существовать. Сейчас же, по стечению обстоятельств, жизнь решила внести свои коррективы и злополучный гроб на колесиках снова ищет город несчастной девочки. Только на этот раз эта девочка – я и все похоже на правду.

20

Ввестибюле я замечаю Влада, он стоит у ресепшена и о чем-то беседует с сотрудником турбазы. Увидев меня, он улыбается, и я, приблизившись к нему, невольно слышу окончание разговора.

– Если решите выезжать, просим сообщить нам заранее, – с холодной вежливостью протянул консьерж.

Пообещав так и поступить, Влад взял меня за руку, и мы двинулись к террасе, где уже должны были подавать завтрак.

– Ты собираешься выезжать? – поинтересовалась я, как только мы отошли от стойки администратора. Я старалась сохранять голос спокойным, хотя внутри меня просыпался вулкан.

– Нет. – Влад остановился, обхватив ладонями мои предплечья, словно я собиралась сбежать. – Я интересовался ранним отъездом специально для тебя.

– Для меня? Зачем?

Его брови резко вздернулись, обозначая искреннее недоумение.

– Ты разве не хочешь отсюда уехать? То, что случилось ночью, – это нормально?

– Нет, не нормально. Вот я и хочу с этим разобраться…

– Разобраться? Ты шутишь? Не логичнее ли уехать отсюда? Консьерж сказал, что завтра прибудет катер, и если мы хотим пораньше съехать, то автобус отвезет нас на пристань.

Внутри меня что-то делилось и расщеплялось. Одна моя часть желала поскорее покинуть это место и забыть, что здесь произошло, другая же словно была крепко привязана к нему. Какие-то невидимые, но невероятно крепкие канаты удерживали меня здесь.

– Я не могу вот так взять и уехать, но если ты решил, то… я все пойму. Ты езжай, а я пока останусь.

– Не говори глупостей, я без тебя не уеду. Ладно, пойдем завтракать. – По лицу Влада, по его тону я видела, что он не понимает и не принимает моего решения и, скорее всего, мы еще вернемся к этому разговору.

На террасе почти никого нет, сейчас рано и, видимо, многие еще спят. Яна с Мариком точно, она как-то рассказывала, что любительница продрыхнуть подольше.

Влад принес мне овсянку, щедро сдобренную голубикой. Я морщусь и говорю, что с детства ненавижу овсянку наравне с манной кашей и пенкой в молоке.

– Она полезная, поешь, – настаивает он, и я принимаю его опеку. Мне приятно, что он обо мне заботится. Моя невыспавшаяся физиономия, видимо, способствует этому желанию. Я добросовестно съедаю то, что принес Влад, и теперь медленно, со смаком наслаждаюсь двойным американо. Будь у меня выбор, я бы предпочла кофе, сваренный в турке, а не из этого бездушного аппарата.

На террасе появляется вчерашняя влюбленная пара. Для молодоженов они что-то рановато встали. Может, им тоже мешали спать обезьяны-карлики?

Как и мы, они берут себе овсянку с голубикой и кофе. От этого совпадения мне почему-то делается весело, и я еле сдерживаю улыбку. Влад воспринимает мое улучшение настроения на свой счет и продолжает тему здорового питания, рассказывая, как в овсянке много витаминов. Мне становится совсем смешно, и я громко прыскаю, закрыв рот ладонью. Видимо, бессонная ночь и расшатанные нервы все же дают о себе знать.

Влад несколько секунд смотрит на меня недоуменным пристальным взглядом, потом все же заражается моей истеричной веселостью, отзеркалив мою улыбку. На его щеках появляются притягательные ямочки, и я снова отмечаю про себя, что он очень красивый. Несколько раз я украдкой поглядываю на молодоженов, но они на нас не реагируют, им нет ни до кого никакого дела. И лишь когда тихая фоновая мелодия, лившаяся словно из стен, разрывается задорными детскими воплями, молодожены отлипают друг от друга, повернув головы на источник шума. Вчерашний шилопоп ураганом несется по длинной террасе, а за ним волочатся измученные, невыспавшиеся, как и я, его родители. Малыш юрко, как бигль на охоте, проскочил между столов, едва не столкнувшись с официантом, несшим поднос с пирамидой из пустых, сверкающих белизной чашек. Для полноты картинки не хватает только дамы со шпицем, подумала я, когда мы вышли из кафе, и тут же, словно по заказу, встретили ее в сквере отеля.

Облаченная в нежно-персиковый пеньюар со страусиными перьями, обрамляющими летящие рукава, она важно вышагивала по дорожке из гравия, издавая пренеприятнейшие скрежещущие звуки. Высокие каблуки дамы то и дело соскакивали с камешков, отчего ее ноги тряслись, норовя в любой момент подвернуться, но она настойчиво продолжала свое шествие, держа в одной руке электронную сигарету, а во второй телефон.

Розовохвостый шпиц звонко лаял на кудрявые кусты барбариса, все норовя цапнуть невидимого противника. Возможно, в кустах сидела какая-нибудь птица или ящерица, а может быть, пес просто вообразил себя грозным зверем.

Минуя забавную парочку, мы направились к выходу. Сегодня солнце жарило особенно яростно, словно мы его чем-то разозлили и оно намеревалось спалить нас во что бы то ни стало. Моя льняная блузка взмокла, едва мы вышли из шале. Влад тоже поблескивал от пота.

21

Мы решили начать поиск мужчины из аймака тубал с того места, где впервые встретились с мальчиком. Испещренная рытвинами дорога привела нас к сусликам, не покидающим свою сусликовую заставу. Я почему-то вспоминаю тех страшных существ, вломившихся в мой номер: уродливые карлики с хвостами, покрытые черной шерстью. Мне до сих пор непонятно, как видение может быть таким реалистичным. Я помню, точно помню, что чувствовала боль от их острых когтей, процарапавших мне кожу, а когда стекло вонзилось в мою руку, я чуть не потеряла сознание. Как такое объяснить?

В тени деревьев, под брезентовым навесом, я замечаю кучку людей. Они жарят на костре мясо или рыбу, издалека сложно разобрать, но пахнет довольно-таки вкусно. Мы подходим к ним поближе и здороваемся, учтиво склонив головы. Кивнув нам в ответ, люди продолжают заниматься своими делами, что-то обсуждая на местном языке. Среди них в основном дети, старики и женщины, одна из которых беременная. Судя по размеру ее живота, женщина на большом сроке. Она похожа на вытянутую змею, проглотившую что-то круглое и неперевариваемое.

– Прошу прощения, вы не могли бы нам помочь? – начинаю я беседу.

Люди внимательно, даже вопросительно смотрят в нашу сторону, но не заговаривают, точно опасаются чего-то. Заметив на моей шее талисман, они оживляются, их голоса повышаются на несколько децибелов.

– Что вы хотите, аржан? – спрашивает меня беременная.

– Нам нужно найти одного мужчину из аймака тубал, у него есть еще сын Багдыр, – говорю я.

Люди переходят на свой язык, о чем-то громко споря. Я не понимаю ни единого слова, но догадываюсь, что причина раздора – наша просьба. Наконец беременная что-то говорит двум мальчишкам и те кивают нам: мол, пойдемте.

Мы как два послушных вола идем за детьми, едва поспевая за ними. Они напоминают детенышей манула: красивые, быстрые, гибкие. Мальчишки уводят нас в гущу деревьев, подальше от дороги и людей. В глубине рощи верхушки сосен смыкаются, образуя полог, и становится легче дышать. Воздух здесь свежий, прохладный, и солнце уже не хочет тебя убить. Мы идем по мягкой, местами поросшей мхом земле. Где-то рядом трещат птицы. Чувствуя наше приближение, они боязливо вспархивают, наполняя зеленую тишину шумом. В этот момент я понимаю, что мы с Владом одни. Эти хитрые маленькие проныры бросили нас, обдурили двух доверчивых болванов. На верхушках сосен кто-то прячется, я вижу темные юркие силуэты, похожие на ночных уродцев, и у меня начинает сбиваться дыхание.

– Это всего лишь белки. – Влад достает из рюкзака бутылку воды и дает мне. Я жадно пью, а потом прижимаюсь к нему, он обнимает меня, и наши влажные одеяния соприкасаются.

Мы идем, как нам кажется, в обратном направлении. Влад вышагивает первым, я за ним, вокруг нас скачут белки. Я их не вижу, но точно знаю, что они наблюдают за нами. Наверное, среди беличьего народца уже ходят слухи о том, что два глупых туриста умудрились заблудиться в трех соснах и теперь, как слепые котята, плутают в непроходимых кущах.

Тут перед нами выскакивает крепкая человеческая фигура. Мы отшатываемся назад, и в этот момент из кустов выныривают еще двое мужчин. Я не успеваю и глазом моргнуть, как в мою шею впивается острие ножа. Застыв на месте, я не решаюсь даже пошевелиться, от каждого движения стальной, на совесть заточенный клинок все сильнее буравит мое тело. Влада атакуют сразу двое, ему накидывают удавку на шею и сбивают с ног. Он пытается сопротивляться, и между ними завязывается драка. Я узнаю одного из нападавших, а он узнает меня. Мужчина издает громкий повелительный клич, и потасовка тут же прекращается. Он что-то говорит своим друзьям, и они отступают, хоть и не сводят с нас своих черных недоверчивых глаз. У Влада на шее краснеет след от удавки, он некоторое время хрипло кашляет, потирая горло. Снова он из-за меня пострадал.

– Что ищут аржан и ее эш-нокор в наших землях? – после недолгого молчания спрашивает мужчина. Его сухое жилистое тело напряжено, я замечаю, как вздуты мышцы на его руках и шее. Узорчатые шрамы, витиеватыми рисунками ползущие по коже, едва заметно подрагивают. Другие мужчины, воинственно насупясь, стоят чуть поодаль, их широкие скуластые лица не выражают ничего хорошего. Одетые с ног до головы в зелено-коричневый камуфляж, они почти слились со стволами деревьев. В руках они сжимают массивные охотничьи ножи.

– Со мной происходят странные вещи, и я не могу объяснить их. Я так надеялась, что вы поможете мне в этом… – проблеяла я не своим от волнения голосом.

В тяжелом укоризненном взгляде мужчины просквозило сочувствие. Он как-то неуклюже крякнул и покачал головой.

– Уезжать надо, аржан, уезжать скорее. Ты хочешь счастья? Муж, дети, небо для вас, солнце для вас, жизнь для вас…

Счастье… Кто же его не хочет?

– Я не могу уехать, я должна остаться здесь, – изрекаю я, после чего мужчина вздрагивает, словно мои слова обожгли его.

– Все ясно. Ладья мертвых уже спущена на воду. Она не отпустит аржан, ладья мертвых держит аржан, – быстро тараторит он, отшатываясь от меня, как от прокаженной.

– О чем вы говорите? Какая на фиг еще ладья мертвых? – вмешался Влад.

– Ее ладья. – Мужчина указал на меня длинным и тонким, как стрела, пальцем. – Живые мертвецы ждут. Едва взойдет Кровавая Луна, как она будет здесь. Мертвая жрица Марууш придет за тобой, аржан.

– Что за чушь? – вспыхнул Влад. – Пойдем, Инга. Завтра же уедем отсюда.

– Аржан уже не сможет покинуть Чулык, он держит ее, наблюдает за ней, он входит в нее.

Вдруг послышался шорох, а за ним пронзительный визг, словно закричал ребенок. Мужчины затравленно заозирались по сторонам, пригнувшись и навострив свое оружие.

– Что же мне делать? – спросила я.

– Анай не должен рассказывать, не должен лезть куда ему запрещено. Мертвая жрица разгневается и накажет Аная. У нас договор: зуи не лезут к нам, мы не лезем к зуи. Анай может поплатиться за это.

– Прошу вас, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок.

Двое мужчин что-то быстро затараторили на своем языке, кидая на меня злобные взгляды. Их резкое гортанное стаккато длилось минут десять, не меньше. Они все бубнили и бубнили, пока Анай не воткнул нож в землю и не встал на колени. Тогда все трое стихли, как по щелчку.

– Мои братья против, что Анай вам помогает, – проговорил мужчина, поднимаясь с колен. – Они говорят, что это может наслать беду на наш аймак, но я верю, что Бажиру защитят нас. Духи нашего священного кедра всегда защищают нас. А ты, аржан, проси Чулык отпустить тебя. Пока Кровавая Луна не вышла, у тебя еще есть шанс. Шанс узнать счастье.

– Но как мне это сделать? Как попросить Чулык, чтобы он меня услышал?

– О, о, о, – протянул мужчина, задрав голову, – обернись орланом-белохвостом, посмотри его зорким глазом вокруг и поклонись Чулыку. А когда поклонишься, расскажи ему о своей беде, и он ответит, обязательно ответит. Если он отпустит тебя, ты почувствуешь это сразу, а если нет… ты поймешь, ты все поймешь.

Возможно, он прав и я когда-нибудь что-нибудь пойму, но сейчас я была совершенно растеряна. Мужчина протянул мне небольшой кожаный мешочек, сшитый грубыми кривыми стяжками, и сказал:

– Анай дарит аржан пепел священного кедра Бажиру. Он поможет тебе стать птицей. Когда увидишь орлана на небе, просто осыпь голову пеплом и не забудь про амулет. Никогда не снимай его. Духи Бажиру вознесут тебя в небеса, дадут орлиные глаза и сильные крылья. Твой взор станет взором орлана-белохвоста – хозяина поднебесной. Попроси, аржан, о своем прощении, взмолись о своей свободе, и Чулык услышит твое горе.

Поблагодарив Аная за подарок, я спрятала мешочек с пеплом в карман джинсов. Двое других мужчин, внимательно наблюдавшие за мной, неодобрительно покачали головами, их ноздри раздувались, и я кожей чувствовала их неприязнь.

– Аржан не должна медлить, уже завтра иди на острие Копья Бога, дождись, пока появится орлан-белохвост, и действуй.

– А когда он появится? – поинтересовался Влад.

– Когда солнце коснется своего небесного трона. – Анай снова задрал голову, словно что-то мог разглядеть через густые кроны сосен. – Он своими крыльями закрывает глаза мертвой жрицы, и она слепнет. Вместе с ней слепнут и зуи. Пока орел кружит над горой, они становятся беспомощными, как новорожденные щенки, а потом их мертвые очи вновь прозревают.

– Зуи – это слуги жрицы Марууш? – уточнила я.

– Да, – медленно проговорил Анай, точно его язык держали, не давали говорить. По его напряженному побледневшему лицу было понятно: этот разговор тяжело ему дается. Он рисковал, сильно рисковал: собой, сыном, друзьями, всем аймаком тубал.

В зарослях опять что-то взвизгнуло, и по верхушкам сосен словно бы пронесся ветер. Трое мужчин инстинктивно пригнулись к земле, крепко сжав свое оружие. Мне казалось, что они сейчас прыгнут в заросли и исчезнут, как дикие животные, которых спугнули нерадивые охотники.

– Подождите, Анай, я вам еще не все рассказала! Сегодня ночью я видела что-то странное. Это были большие обезьяны с клыками, они похожи на людей, только с шерстью.

– Алмысы, – процедил мужчина, – духи морока, слуги Марууш. Они тебя мучат, аржан, хотят забрать твой разум.

– Так это правда… – едва слышно протянул Влад.

В этот момент меня охватила обида и в то же время чувство облегчения. Обида за то, что Влад все же сомневался в моих словах, а облегчение, что я не сошла с ума, это действительно правда и он сам убедился в этом.

– Посыпь пеплом Бажиру окна, посыпь и порог, и зуи с алмысами не смогут войти. Они боятся священного кедра, как сухая трава боится огня. Если завтра Чулык отпустит тебя, беги, аржан, отсюда. Беги и ты, эш-нокор, глаза мертвой жрицы уже увидели тебя. – Мужчина пристально посмотрел на Влада.

– А если я насильно увезу Ингу отсюда? – спросил он.

Анай и два его собрата, почти мимикрировав с окружающей растительностью, издали протяжные рокочущие звуки, похожие на рев двигателя.

– Вы умрете.

«Умрете, умрете…» – словно эхом пронеслось по воздуху, и вдруг резко повеяло холодом. И я почувствовала, как ледяные пальцы чего-то страшного и необъяснимого коснулись меня.

– Амулет нашего аймака, сделанный из священного кедра Бажиру. – Анай окинул взглядом мою шею. – Доверься ему, и он тебя выведет.

Вдруг его глаза расширились, он замер, как ирбис перед прыжком, и быстрым, метким броском ножа сбил со ствола змею прямо за моей спиной. Угольно-черная гадюка, напоминающая жуткий резиновый шланг, упала в мох, скрутилась кольцами и, резко распрямившись, замерла. Я отпрянула от дерева, едва не вскрикнув от тошнотворного ужаса. Всегда терпеть не могла змей, особенно мертвых. Хотя в этом случае лучше мертвая змея, чем живая.

Я повернулась к Анаю, чтобы в очередной раз поблагодарить его, но мужчины исчезли, как ветер. Мы с Владом снова остались одни.

– Ты как? – спросил Влад, приобняв меня.

– Вроде нормально.

– Нам надо поскорее выбраться отсюда, – сказал он, покосившись на змею.

– Давай я пойду первая, – предложила я и сделала то, что советовал Анай, – доверилась амулету.

Сняв с шеи амулет, я крепко зажала его в ладони. Я не знала, почему сделала это, просто мне так подсказывало сердце. Словно моя обостренная интуиция синхронизировалась с невидимым компасом и каким-то необъяснимым образом они повели меня. Я не понимала, как это действует, что это: местная магия или самовнушение, но вскоре мы вышли на дорогу, по которой пришли.

22

Всю обратную дорогу до турбазы мы шли молча, зарывшись в свои мысли. Сегодня жарко, как в тропиках, никогда бы не подумала, что в Горном Алтае может быть такое пекло. Расширившееся до невероятных размеров солнце жалит, словно тысяча шмелей. Возможно, это вовсе не солнце, а проснувшийся страх. Страх кончается там, где начинается вера, так говорил мой дедушка, когда я не могла уснуть, боясь монстров, живущих под моей кроватью. Я не помню, сколько они просуществовали – может, год или два, но потом, когда я приехала к своим бабушке и дедушке на лето, просто перестала их бояться – и они исчезли.

Я несколько раз, как пленку, прокручиваю наш разговор с Анаем, задерживаясь на особо важных деталях.

Ладья мертвых уже спущена на воду. Она не отпустит аржан, ладья мертвых держит аржан. Я пытаюсь вспомнить все, что мне известно про шаманизм. Кроме того, что сказала мне Яна на рынке, больше ничего. Они способны как излечить, так и сделать больно, даже убить.

– Привет, голубки! – Во дворе турбазы мы наткнулись на Яну (легкую на помине). – Вы что такие взмыленные? Опять с местными собаками сражались? Или с кем посерьезнее? – Раскрасневшаяся, с лоснящимся лицом, она, как всегда, излучала жизненную энергию, которая у меня была в дефиците. Ее фигура похожа на базуку, да и характер такой – взрывной, вероломный.

– Ходили на цветной рынок, – вру я.

– Купили что-нибудь?

– Не-а. – Я не хочу ничего рассказывать ей про Аная. Это становится слишком личным.

Яна неодобрительно смотрит на Влада, будто он обязан был скупить для меня как минимум половину рынка.

Нахлобученная на голову соломенная шляпа, огромная тряпичная сумка и Марик, маячивший поблизости с ластами и подводной маской в руках, говорили о том, что они собрались в бассейн.

– Не хотите окунуться? – Внимательный Янин взгляд пробежал по моей влажной одежде, прилипшей к телу.

– Да, можно, – отвечаю я. Будь такая возможность, я бы сейчас прямо с разбега занырнула в воду.

– Я займу вам шезлонги, сегодня в бассейне ажиотаж, – говорит она, и мы расходимся.

В моем номере, как обычно, пахнет благовониями. Я бы даже удивилась, если бы было по-другому. Сегодня я выбрала слитный купальник темно-синего цвета. Его мне подарил Глеб, когда еще ухаживал за мной. Тогда он примерял на себя личину щедрого мужчины и ему это вполне удавалось. По прошествии времени он, конечно же, напомнил мне, как много на меня тратил и что теперь я обязана ему по гроб жизни. Он припомнил мне золотой браслет, подаренный на мое двадцатипятилетие, туфли, купленные на распродаже, и этот купальник. Я не удивлюсь, если у него был специальный блокнот, в который он записывал все траты на меня и совместный отдых. Те туфли я надевала всего несколько раз, потому что они оказались жутко неудобными, а браслет он у меня забрал при разводе. Зато купальник я носила уже несколько пляжных сезонов и он мне совсем не надоел. Строгий, почти целомудренный, он выгодно подчеркивал мою фигуру, к тому же на теле ощущался как вторая кожа.

За мной зашел Влад, представ в плавательных шортах, футболке, сланцах и белой бейсболке. Он окинул меня выразительным взглядом и многозначительно дернул бровями. Я улыбнулась и, вальяжно (почти похабно) виляя бедрами, продолжила собирать пляжную сумку. Я никогда не умела флиртовать как роковая женщина, и, скорее всего, мои попытки соблазнить Влада выглядят жалкими и комичными.

Выйдя из номера, мы встречаем Яну, которая, пыхтя и обливаясь потом, поднимается по лестнице.

– А почему ты не у бассейна? – спрашивает ее Влад.

– Забыла солнцезащитный крем, без него я просто сгорю.

По лицу Влада понятно, что он не сильно бы расстроился.

– А ты разве живешь не в соседнем шале? – уточняет он.

Яна хлопает себе по лбу и закатывает глаза.

– Похоже, я перегрелась на солнце, – смеется она каким-то неестественным смешком, точно плохая актриса. – Как я могла перепутать? Подождете меня? – спрашивает она, когда мы выходим на улицу. – Я быстро.

– Странная она какая-то, – говорит Влад. – Почему-то я ей не верю.

Я считаю, что он просто к ней придирается, как и она к нему. Они раздражают друг друга с первого взгляда, с первого слова.

Спустя несколько минут показалась Яна, и мы втроем направились к бассейну.

– Ты бы лучше сняла это, – говорит мне она, кинув взгляд на амулет. Как только мы с Владом вышли из сосновой рощи, я снова надела его на шею. – Он ведь деревянный, может испортиться.

Она права, думаю я и, сняв амулет, кладу его в пляжную сумку.

В жарком, почти обездвиженном воздухе чувствуются нотки гари. Скорее всего, местные опять жгут костры, призывая жрицу Марууш дать им земные блага.

– Ты что-нибудь знаешь про зуи? – неожиданно спрашивает у Яны Влад.

– Нет, откуда мне знать? – отвечает она испуганным голосом, будто ее уличили в краже.

– Ну ты же сама говорила, что все здесь знаешь. А про алмысов слышала?

– Я ничего не слышала, а почему ты спрашиваешь?

– Да так.

– Кто вам об этом рассказал? – вкрадчиво интересуется Яна.

– Почему ты решила, что нам кто-то рассказал? – Влад пристально смотрит ей в глаза, и она, не выдержав взгляд, отворачивается. – Получается, ты все-таки знаешь, кто это такие, но по каким-то причинам не говоришь нам.

– Ничего я не знаю. Это допрос? – огрызнулась Яна и демонстративно отвернулась от нас с Владом.

В бассейне, кажется, собралась добрая половина отдыхающих «Кубая». Почти все шезлонги заняты, кроме четырех стоявших рядом друг с другом. Я замечаю знакомые лица: пожилую пару из самолета, парня в растаманской шапке с дредами, шилопопа с родителями, молодоженов и даму со шпицем. Она так громко разговаривает по телефону, что весь пляж кидает на нее неодобрительные взгляды. На шпице сегодня надета тельняшка. Бедный пес, в такую-то жару. На его месте я бы ее укусила. На одном из шезлонгов сидит Марик и буравит взглядом маленького шилопопа и розовохвостого шпица. Они его явно напрягают, как и других обитателей бассейна, в частности бесстрашных чаек, снующих около жующих людей. Пока не было этой парочки, птицы свободно гарцевали и вообще чувствовали себя вольготно, а сейчас вынуждены отступить в тыл. Шилопоп со шпицем сначала сломя голову бегают друг за другом, сбивая все на своем пути, а затем вместе прыгают в воду. За ними бегут родители ребенка и хозяйка собаки. Все дружно орут.

Яна расстилает свое полотенце на крайнем шезлонге подальше от меня и Влада, явно давая понять, что не расположена с нами общаться. Она несколько раз уходит от бассейна, а потом возвращается. Марик тоже как никогда серьезен и сосредоточен. Надев ласты и маску, он идет играть в водолаза. Он неуклюже ныряет в детский бассейн с грибочком, громко хлопает ластами и пускает пузыри. Водолаз из него никудышний.

Вскоре бассейн пустеет, многие уходят на обед, в том числе и Яна с Мариком.

Мы с Владом заказываем еду из ресторана навынос и с удовольствием ее уничтожаем. Почему после плаванья она кажется такой вкусной?

Переодевшись в сухую одежду, мы идем прогуляться к озеру. Сегодня оно особенно загадочное и спокойное, но при этом таящее в себе опасность. Затишье перед бурей, проносится у меня в голове. Оно знает, оно все знает.

Я смотрю на гору Ар-куч, а она смотрит на меня. Мы словно договариваемся о завтрашней встрече. На пляже целое скопище птиц, они галдят над нами, шумно взмахивая крыльями. Мы с Владом почти синхронно поднимаем головы, всматриваясь в чистое небо. Он (как и я) высматривает орлана-белохвоста, я это понимаю без слов.

– Ты веришь в то, что сказал тот мужчина? – спрашивает Влад.

– А ты?

Он неопределенно дергает плечами, не сводя глаз с чаек, отважно подступающих к нам.

– Не знаю, не хочется верить во всю эту чушь, но похоже, мы влипли.

– Точнее, я.

Он качает головой, отрывая взгляд от чаек, и смотрит на меня.

– Я тебе уже говорил, что не брошу тебя. Значит, мы.

– Влад… – Мое сердце сжимается от его слов.

– Давай уедем, – говорит он.

– Ты же сам слышал, что сказал Анай, – вздыхаю я.

– К черту, что он сказал.

– Значит, ты все-таки не веришь.

– Я верю, что мы сами вершим свою судьбу, а не какой-то шаман, зуи или мертвая жрица.

Он встает с лавочки и с досадой пинает ногами песок, отчего недовольные чайки и балеруны отступают от нас на несколько метров.

– Я не могу уехать. Хочу, но не могу. Я не знаю, как объяснить тебе это, я и сама себе-то толком не могу объяснить.

Влад измученно фыркает и возвращается на лавочку.

– Это похоже на какой-то гипноз. Может, этот портье, как его там, Калчу, загипнотизировал тебя?

Калчу… Мне приходит в голову одна интересная идея, которую мне не терпится осуществить.

– Хорошо, что ты его вспомнил. Скоро мы узнаем, кто он такой на самом деле.

– Что ты задумала? Посыплешь порог номера пеплом? – В голосе Влада проскальзывает сарказм, но я слишком воодушевлена предстоящим экспериментом, чтобы зацепиться за это.

– Угадал, – киваю я.

23

Вхолле второго этажа мы натыкаемся на Калчу, и у меня возникает такое подозрение, что он только что вышел из моего номера. Портье приветствует нас хитрой улыбкой, обнажающей его белые и кривые, как старый штакетник, зубы.

«Я тебя выведу на чистую воду», – думаю я и отвечаю ему зеркальной улыбкой.

В номере по-прежнему курится палочка благовоний, прогоревшая почти до конца. Я уже не реагирую, как раньше, раздражением, а просто открываю панорамное окно и впускаю свежий воздух.

Влад кашляет от удушливого запаха и тушит тлеющий огарок. Я пытаюсь вспомнить, куда положила мешочек с пеплом кедра. Если мне не изменяет память, он в шкафу, в отсеке для белья. Зайдя в спальню, я застываю на месте от увиденного и зову Влада.

– Что за ерунда? Мракобесие какое-то! – вспыхивает он.

– Похоже на ритуал, – говорю я, уставившись на ссохшуюся и почерневшую куриную лапу, лежащую на шелковом покрывале моей кровати. Ее хищно загнутые когти выкрашены в желтый цвет, а к основанию лапы привязаны веер из перьев и моток ракушек. Влад обходит вокруг кровати, обшаривая глазами каждый сантиметр комнаты.

– Бред какой-то… Кто это сделал? Этот портье? Я его сейчас…

– Я не знаю, я ничего не знаю, – устало шепчу я, прислонившись спиной к стене.

Все силы, восстановившиеся на пляже, утекают из меня, будто их кто-то забрал. Я хотела сказать Владу, чтобы он ни до чего не дотрагивался, но он уже взял куриную ногу в руки и внимательно рассматривает. Мне даже смотреть на нее противно.

Я достаю мешочек, подаренный Анаем, и, как планировала, посыпаю пепел кедра Бажиру тонкой линией на пороге. Позвонив на ресепшен, я попросила портье Калчу подняться ко мне в номер, добавив серьезным голосом, что дело важное и не терпит отлагательств. Через минуту Калчу уже стоял передо мной в дверях.

– На моей кровати находится нечто странное – не могли бы вы зайти и посмотреть? – прошу я.

Портье поднял ногу, чтобы переступить порог, но тут же опустил ее обратно.

– Что такое, Калчу?

Вместо ответа он одарил меня пронзительным, тяжелым взглядом.

– Аржан точно нужна помощь Калчу или аржан хочет посмеяться над ним? – прошелестел он тихим змеиным голосом, от которого у меня мурашки побежали по коже.

– Конечно, нужна, я хочу вам кое-что показать, – невозмутимо проговорила я.

– То, что видит аржан, предназначено только для нее. То, что происходит с аржан, предначертано судьбой и самой жрицей Марууш. – На миг мне показалось, что лицо мужчины теряет очертания и превращается в желтое пятно.

– Так это ты сделал? – Влад схватил портье за грудки и попытался затащить его в номер. Тот неистово завопил, словно его резали, стал извиваться и с силой вырвался из захвата. Упав в коридоре на пол, он затрясся всем телом, как если бы у него случился эпилептический приступ.

– Жрица Марууш все видит! Жрица Марууш накажет! Агнец выбран! Все зальется жертвенной кровью, смоет смерть с этой земли! – выкрикнул он, повторяя слова сумасшедшего. – Кровью кровь ответом будет, нечестивые сердца! – кричал он, продолжая трястись.

Влад резко захлопнул дверь и, обняв меня за плечи, прижал к себе. Я только сейчас почувствовала, что дрожу так же, как этот ненормальный портье. Мое тело охватил озноб, мне вдруг стало так холодно и страшно.

– Я не хочу оставаться в этом номере, не хочу ложиться в эту кровать, – пролепетала я.

– И не надо, в твоем распоряжении есть мой номер, – сказал Влад, и его объятия стали крепче.

О Влад. Ты мое спасение, ты моя награда за все мои неудачи на любовном поприще, ты моя опора, моя любовь. Ты тот, о ком я читала в книгах, о ком бредила в своих самых смелых фантазиях, тот, о ком я плакала, ощущая твое отсутствие, тот, кто мне нужен, тот, кого я искала всю жизнь.

В номере Влада я окончательно прихожу в себя. Здесь мне спокойно и хорошо. Никаких благовоний и ритуальных куриных ног на постели, никакого Калчу, ничего, что заставляло бы меня нервничать.

Мы достаем из мини-бара чипсы, фисташки, местное пиво и включаем телевизор. Просто идиллия.

Из телевизора доносятся красивые минорные ноты. Певица в длинном блестящем платье пытается выразить всю гамму чувств в душещипательной лирической балладе. Она берет высокие ноты, ее голос вибрирует, глаза наполняются тоской. Я думаю о том, что никогда не была в опере и нужно обязательно восполнить этот пробел.

Влад садится рядом со мной и наливает нам пива.

– Расскажи о своей семье, – прошу я.

– Про кого именно?

– Про всех.

Он делает несколько глотков пива и начинает рассказывать.

– Алекс сейчас ходит на хоккей. Играет в молодежной хоккейной лиге. Ему недавно выбили первый зуб. Я ему сразу сказал: будь готов, это не последний, будут еще травмы. Ему это все не по душе, но он должен расти мужиком, уметь дать отпор, если понадобится. До этого он ходил на бальные танцы, представляешь? Уперся, и все тут, и мать еще встала на его сторону. Неудивительно, что в школе у него проблемы. Что он сможет сделать, если ему вломят хулиганы? Пируэт? – Он беспомощно разводит руками. – Я хотел отдать его на бокс, но он вообще ни в какую. Хорошо, что хоть на хоккей согласился.

– Мне кажется, ты к нему придираешься. Ты пытаешься его подстроить под себя. А так нельзя.

– Не под себя, а под мир. Если он будет мягким, ему сложно придется. Как ни крути, но мужчинам нужно уметь быть пожестче.

Я поджимаю губы, выражая тем самым свое сомнение.

– Законы джунглей?

– Если уж совсем примитивно, то да.

– Я хотела бы познакомится с Алексом.

– Еще наобщаешься с ним, – улыбнулся Влад и показал в телефоне его фотографию. Карие глаза, широковатое лицо, жесткий темный ежик – так и не подумаешь, что они родные братья. На одном из снимков, где они стоят вдвоем, я обращаю внимание, что у них похожие улыбки: открытые, немного детские, с ямочками на щеках.

– А это моя мама, – говорит Влад. Худощавая, изможденного вида женщина едва достает ему до плеч. Он, несомненно, похож на мать, особенно глазами, только в ее взгляде нет блеска и задора, какие есть у Влада.

– После того как ушел отец, она сильно сдала. Как говорят сейчас, у нее была депрессия. Она не опустила руки только ради нас с братом. Выжила, чтобы поставить нас на ноги.

– Почему он так поступил?

Влад хмыкнул.

– Хотел бы я знать. Мудак потому что. Как я его раньше ненавидел, думал, если встречу, то убью.

– А сейчас?

– Просто набью морду. – Он машинально сжал кулаки, и на его скулах проступили желваки.

– После того как он ушел, ты его так и не видел?

– И даже не слышал. А, нет, до матери как-то дошли слухи, что он уехал куда-то то ли в Индию, то ли во Вьетнам. Он был заядлым путешественником, одержимым просто. Работал археологом, все время в раскопках. По своей натуре он был авантюристом, мог весь семейный бюджет спустить на какую-нибудь поездку. Поэтому у нас не было нормальной мебели, даже телевизора, только радиоприемник. Матери приходилось прятать от него деньги, чтобы хватило на еду и хоть какую-то одежду для нас с братом. Не понимаю, за что она его любила.

Я вспоминаю свою вечно затравленную, обложенную матом мать. И даже получив затрещину от отца, она упорно продолжала его защищать. Что это? Извращенная форма любви или эмоциональная зависимость?

Я стесняюсь рассказывать о побоях отца, поэтому, когда Влад спрашивает, какие мои родители, ограничиваюсь обтекаемым словом «обычные».

Про Глеба мне говорить тоже совершенно не хочется, его образ стирается в моей памяти, как выцветшая фотография. При мысли о нем у меня больше не возникают эмоции и воспоминания, как это было раньше. Теперь он для меня как безликий дальний родственник.

Вторая бутылка пива ударяет мне в голову, и я обрушиваю на бедного Влада все, что меня гложет. Я не хочу обманывать его ни в чем и сообщаю о своей невозможности забеременеть. Он говорит, что это все неважно. Если у нас не будет детей, мы заведем десять кошек, десять собак и будем их воспитывать.

Мы звонко чокаемся бокалами и заказываем в номер еще пива и еды. Через несколько минут официант (не Калчу) приносит наш заказ, и мы накидываемся на спагетти с сыром и ветчиной. От нервов мой аппетит нестабилен: то его нет совсем, то он зверский. Сейчас второй случай, и я еще съедаю медовик и большой кусок наполеона. Странно, но с местным пивом это все вполне сочетается.

24

Влад уходит в душ, а я остаюсь лежать на диване, ощущая себя набитой до отвала бочкой. Мои глаза начинают слипаться, но я упорно пялюсь в телевизор, потому что, если отвлекусь от этого монотонного, затягивающего, отупляющего мозг действа, ко мне в голову сразу начнут лезть мысли о том, что со мной происходит. Я пытаюсь отбросить их в сторону, в специальное огражденное для них место, но они настойчиво лезут в голову.

Для чего Калчу сделал это? Чтобы попугать меня? Несомненно. Безмозглый шизик, это место просто кишит сумасшедшими.

– И ты можешь стать одной из них, – говорит внутри меня ехидный голос.

– Я лучше умру, чем стану как вы, – отвечаю я.

– Тебе уже недолго осталось.

Я слушаю этот диалог как бы со стороны – он в недрах моего сознания или это что-то другое?

Влад выходит из душа в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер. Я смотрю на него в упор, даже не пытаясь ради приличия отвести взгляд.

Какой же он…

Потом беру его чистую футболку и тоже иду в душ. Все мои вещи остались в моем номере, хорошо, что в ванной есть новая зубная щетка. Когда я вышла из душа, Влад уже спал на диване, укрывшись тонким покрывалом. В телевизоре безудержно тряслись три девицы, страстно открывая рты, закатывая глаза и надувая губы. Почему-то мне вспомнились павианы в брачный период, в это время они тоже весьма эксцентричны.

Выключив телевизор, я легла в кровать, показавшуюся мне такой большой и унылой, и закрыла глаза.

Завтра предстоит важный день, и я хочу хорошенько выспаться.

Мне снится сон, странный и жуткий. Странный, потому что в нем творятся непонятные вещи, а жуткий из-за чрезвычайной реалистичности, будто бы это вовсе не сон, а воспоминания из другой жизни, где я была не я.

Я – это ОНА.

ОНА – это девица с моим лицом, с той самой фотографии, которую я обнаружила по приезде сюда.

Я (ОНА) стою около пылающего костра, и он меня (ЕЕ) не обжигает. Разрастающееся пламя бросает огненные блики на мое (ЕЕ) лицо, отражаясь в черных глазах.

Из темноты выходят не то люди, не то тени и обступают меня (ЕЕ). Они поют и танцуют, на их широких блестящих лицах горят багрянцем глаза. Они намазывают мое (ЕЕ) обнаженное тело чем-то липким и вязким и надевают на голову корону. Я (ОНА) сажусь на возвышающийся трон из палок и листьев, и они припадают к моим (ЕЕ) ногам.

– Наша жрица! – говорят они, поднимают руки и начинают петь низкими гортанными голосами:

О Марууш, смотрящая на нас сверху.

Мы отдаем тебе свои сердца,

Ты отдай нам свое.

О Марууш, живущая здесь, дай нам земные блага.

Пошли нам урожай.

Дай пушнины, мяса и рыбы в сетях.

О Марууш! О Марууш!

Разве мы не твои дети?

Разве ты не видишь, что мы страдаем?

Дай нам блага!

С каждым их словом я (ОНА) наполняюсь силой и ощущением несокрушимой власти. Я (ОНА) взмываю в темное небо и оттуда смотрю на своих жалких, беспомощных детей с умилением и скорбью. Они скоро умрут, если я не сделаю ЭТО.

Я (ОНА) велю им встать и веселиться, еще не время горевать.

Они поют и пляшут, у них сегодня пир. Огонь трещит, испуская снопы искр. Меня (ЕЕ) переполняет восторг и азарт предстоящей охоты. Я (ОНА) чувствую, что моя жертва совсем рядом, она слаба и запутана. Остается немного подождать. Как только Кровавая Луна откроет свой лик и сольется со смертным пламенем, все случится.

Тени неистовствуют. Их глаза мелькают красными точками в темноте. Луна расширяется, заполняет собой все небо и кровью проливается на землю.

О дети мои!

Протяните ко мне руки,

Уверуйте в меня.

Насытьте мое сердце верой,

Напоите мои жилы кровью,

И я дам вам, о чем вы молите,

Дам вам полными пригоршнями.

Я (ОНА) запрыгиваю в смертельный огонь. Не то люди, не то тени берутся за руки и водят вокруг меня (НЕЕ) хоровод.

Их голоса затихают, и по лесу разносится вопль. Я (ОНА) вою как дикий зверь, раздирая ногтями свое лицо. Моя содранная кожа пластами падает в огонь, а под ней уже зреет новое лицо.

Лицо жрицы Марууш.

25

Когда я открываю глаза, то вижу перед собой испуганного Влада.

– Ты кричала…

Я провожу ладонью по влажному лицу и прошу принести мне воды.

– Хочешь, я лягу с тобой? – спросил он.

– Очень.

Когда Влад ложится рядом, мое растревоженное сердце, бьющееся где-то в районе горла, успокаивается. Дыхание становится ровным, словно я выпила двойную дозу успокоительного. Я принимаю такую позу, чтобы мои ноги касались Влада, мне нужно физически ощущать его, мне это необходимо. В этот раз мне ничего не снилось.

Лучи утреннего солнца, залившись в окно, пробежали по стенам, потолку и, коснувшись моего лица, заставили меня разомкнуть глаза. Влад спал на боку, лицом ко мне, тихо и размеренно посапывая. Его потемневший подбородок зарос жесткой щетиной, с ней он выглядит старше и мужественнее. Ему бы пошла борода, а вот с короткой стрижкой я его совсем не могу представить.

Встав с кровати, я подошла к окну, из него открывался такой же вид, как из моего номера. Утренний туман молочной взвесью окутал окрестности, и дальше территории турбазы ничего не было видно, в том числе и гору Ар-куч. Надеюсь, скоро туман рассеется, и я не пропущу орлана-белохвоста, подумала я, невольно прислушиваясь к грохоту, доносившемуся из соседнего номера. Моего номера. По моей спине пробежал холодок, и волоски на руках встали дыбом. По идее, сейчас там никого не должно быть.

Мне не терпелось поскорее отправиться к горе, то, что сказал Анай, давало хоть какую-то надежду. Если у меня все получится, то я забуду это как страшный сон, а если нет…

Я не хотела даже думать об этом.

Нужно думать о хорошем, верить в него, так ведь все говорят. Вот я и буду верить, по крайней мере стараться.

Приняв душ, я переоделась в свою одежду и разбудила Влада.

– Какая ты красивая, – сказал он, щурясь от солнца.

Я улыбнулась и провела рукой по его волнистым волосам. Мне хотелось завалиться с ним на кровать, целоваться, пить кофе, шампанское, потом снова целоваться и никуда не идти. Остаться в этой комнате, замуроваться, отгородиться от всего мира, чтобы никто не нарушал наш покой. Но пока такая роскошь нам была недоступна.

Влад принял душ, и мы спустились на завтрак. По пути нам встретились две горничные, тащившие тяжеловесный пылесос и большую тележку, наполненную принадлежностями для ванны и бутылками с водой. Увидев нас, они остановились, вперившись в меня глазами, полными ненависти. Я не понимала, что происходит, что я им сделала плохого, но от их взглядов мне стало нехорошо. В кафе, на террасе тоже произошли странности, которые я не могла не заметить.

Живые мертвецы ждут… потом их мертвые очи вновь прозревают.

На завтраке всех официантов будто подменили. Вместо прежних любезных улыбок и приветствия я ловлю на себе злые, тяжелые взгляды. Будь я посмелее (или безумнее), подошла бы к ним и спросила: «Что вам от меня надо? Что вы так вылупились?»

Но инстинкт самосохранения и остатки благоразумия не давали мне это сделать.

Влад снова взял мне овсянку, на этот раз посыпав красными ягодами, похожими на бруснику. Себе он сделал то же самое. За соседним столиком, как и вчера, сидели молодожены. На этот раз они не ворковали, а громко ругались. Новоявленная жена, активно жестикулируя, что-то доказывала своему мужу, а он отвечал ей резкими односложными предложениями. В какой-то момент он схватил телефон и с силой бросил его на пол, как гранату. Громко шмякнувшись о мраморный пол, айфон срикошетил, по его широкому экрану поползли трещины. Девушка резко подскочила со стула, подняла телефон и, закрыв всхлипывающий рот ладонью, пулей вылетела из кафе. Спустя несколько минут еще недавно счастливый муж тоже покинул террасу.

Переглянувшись, мы с Владом уткнулись в свои тарелки, молча доедая свой завтрак, словно боясь, что энергия раздора перейдет и на нас. После этой ссоры гнетущая атмосфера на террасе стала еще тяжелее. Происходило что-то неладное, но я пока не понимала, что именно.

Уставившись в большое панорамное окно, выходившее во внутренний двор, я, неспешно попивая свой кофе, наблюдаю за спорой работой садовника. Он увлеченно щелкает большими садовыми ножницами, ювелирно сглаживая разросшуюся растительность.

«Вжик, вжик, – доносился звук лязгающих лезвий через открытую фрамугу окна. – Вжик, вжик».

Вдруг садовник резко оборачивается и смотрит на меня долгим сверлящим взглядом. На миг, буквально на миг мне чудится, что его глаза сверкнули красным, и я, поперхнувшись кофе, громко кашляю. Из дальнего угла террасы доносится тихий смешок. Присмотревшись, я замечаю сидящую за тем столиком пожилую пару, ту самую, которая летела со мной в самолете. Они пристально наблюдали за происходящим с такими лицами… Меня аж замутило при взгляде на них. Их лица были словно из рыхлого бледного теста.

– Что-то не так? – спросил Влад, доедая кашу.

В вязкой овсянке, которую он зачерпывал ложкой, вместо ягод барахтались красные жуки.

– Не ешь это! – вскрикнула я. – Ты что, ничего не видишь?

Влад ошарашенно уставился на меня, потом осмотрелся по сторонам.

– Посмотри на кашу!

– И?

И действительно, каша как каша. В ней уже не было никаких жуков, а обычные ягоды, похожие на бруснику. Я кинула взгляд на пожилую пару, и сейчас они мне показались вполне нормальными людьми с обычными лицами.

– Все хорошо, – выдохнула я, отодвинув от себя недопитый кофе. Я уже боялась притрагиваться к еде.

На террасе появился маленький шилопоп и немного разрядил напряженную обстановку. Сегодня он был вялым и как будто приболевшим. На его круглом пухлощеком личике залегли синяки под глазами. Родители шилопопа тоже выглядели уставшими и изможденными, впрочем как всегда.

Ненавязчивая фоновая музыка, льющаяся из колонок, почему-то сменилась звуками бубнов. И откуда-то издали, будто из глубины стен, послышалась песня-молитва, которую я слышала вчера во сне.

– Ты это слышишь? – спросила я Влада.

– Да, что-то местное.

– А песню?

– Я слышу только бубны.

В этот момент к нашему столику подошел официант и поставил передо мной клош.

– Это вам, дорогая аржан, – сказал он и артистично поднял блестящую крышку.

На плоской широкой тарелке лежала черная скрученная многоножка. Она воняла дымом и подпаленным панцирем.

Громко вскрикнув, я отпрянула от стола.

– Зачем вы это принесли? Вы в своем уме? – нахмурился Влад.

– Это презент от шеф-повара для аржан, – невозмутимо ответил официант.

– Уберите это! – рявкнул Влад, и официант нехотя подчинился ему.

О Марууш, проходящая рядом,

О Марууш, живущая здесь,

О Марууш, выходи, дай нам благ.

О Марууш, пошли нам много рыбы.

О Марууш, заполни все капканы дичью.

О Марууш! О Марууш! – лилось из динамиков.

26

Для похода мы собрали два полных рюкзака. Восхождение в гору, пусть и не самую высокую, – дело нелегкое, и к этому нужно основательно подготовиться.

«Хоть бы у меня все получилось, главное – верить», – твердила я себе, когда мы шли на парковку, где нас ждал арендованный двухместный скутер «Хонда».

Главное – верить.

Я смотрю на каменные хребты, тянущиеся к небесам. Вершина Ар-куч, самая острая, одетая в белое платье из облаков, уже показала свои очертания. Она разрешила приоткрыть завесу тайны. Мне кажется, что гора немного подрагивает и склоняется набок, но тут же ловлю себя на мысли, что такого не может быть.

Ворча и чихая, скутер везет нас по размякшей, изъеденной мелкими кратерами, словно от оспы на лице, дороге. Она узкая и петляет, как извивающаяся змея. По этой дороге мы еще не ездили, она находится западнее Черного озера, где мы были, и уж тем более дальше того поселка, где обедали с Яной и Мариком.

Старенький навигатор скутера ведет нас к горе Ар-куч через покрытые цветами и молодым ельником сопки. Над колышущимся морем травы и невысокими деревьями неспешно плывут облака. Они похожи на гигантских жирных капибар, ищущих водопой. Свежий ветер приятно обдувает мое тело и треплет волосы, порядком выбившиеся из хвоста. В моем рюкзаке, кроме провизии, дождевики и теплое худи. Сегодня немного свежее, чем вчера, а на вершине и подавно будет холодно.

Влад сбавляет ход, и мы объезжаем мертвую лошадь, над которой кружат стервятники и рой мух. Воняет от нее невообразимо, и я утыкаюсь носом в спину Влада, хотя это, конечно, не спасает ситуацию. Пока мы не отъехали от разлагающейся плоти на довольно-таки большое расстояние, зловоние преследует нас, пропитав собой весь воздух.

Недалеко от горы мы оставили арендованный скутер в небольшом закутке, похожем на нишу, накрыв его от посторонних глаз широкими листьями и ветками. Конечно, никакой надежности в этом способе сохранности не было, кто угодно мог взять наш транспорт, поэтому нам только остается надеяться на честность местных и на то, что его никто не заметит.

У подножия горы Ар-куч трава густая и гладкая, как шелковые ленты. Подниматься по склону оказалось не такой уж и легкой задачей, как я думала вначале. Уже через двадцать минут восхождения мне стало казаться, что я еще немного – и начну плеваться своими легкими.

– Представь, что ты просто занимаешься спортом, – пытался подбодрить меня Влад, но это у него плохо получалось.

Что значит – просто занимаешься спортом? Я никогда им не занималась, да и не собираюсь этого делать.

Тогда Влад берет меня за руку и тянет за собой, как тяжелую повозку. Я и правда ощущаю себя повозкой, нагруженной проблемами и страхами.

Мы несколько раз делаем привал, распаковывая рюкзаки с провизией. Из еды я ничего не хочу и только пью воду. Влад тоже устал, запыхался, но, в отличие от меня, ему подъем в гору доставляет удовольствие. Его глаза светятся от восторга, как у азартного путешественника, и я невольно вспоминаю его отца. Он ведь тоже был заядлым путешественником. Я его никогда не видела (даже на фотографии), но мне думается, что у них эти огоньки похожи.

Я смотрю на вздыбленную к небу вершину горы и только сейчас замечаю, что с одной стороны она круто обрывается, а другие более полого переходят в лес. Склоны горы покрыты низкой травой с валунами, о которые я несколько раз ударилась мысками кроссовок.

После привала у меня открывается второе дыхание, такое ощущение, чем ближе я приближаюсь к верхушке горы, тем больше у меня становится сил. На последнем подступе к вершине Влад вдруг замирает и восторженно восклицает:

– Глянь! Ты только глянь! Аж дух захватывает!

Все краски вокруг такие яркие, словно пропущенные через специальный фильтр с радужным стеклом. Мы стоим на склоне, поросшем белыми и голубыми цветами. Под ногами шуршат ящерки, жужжат толстые жуки. Все небо пронизано лазурным свечением – кажется, оно горит и колышется. Сверкающие лучи расходятся, растекаясь слоями, заставляя дрожать все предметы. Они трясутся, множатся и появляются там, где их не должно было быть. Я удивляюсь и ахаю, а Влад все объясняет по-научному, сказав, что это просто мираж.

Сегодня у него все просто. Просто спорт, просто мираж, просто зуи, жаждущие крови (моей). Нет, он такого не говорил, но я умею домысливать.

Мы взбираемся на вершину горы, и меня охватывают поразительные ощущения, мне кажется, что время остановилось и я парю в воздухе. Но это не так, под моими ногами твердая почва, а впереди каменные уступы и широкая долина, переходящая в густые хвойные леса. Впереди я вижу ленты рек, озерную гладь, точно расплавленное зеркало, а за спиной вздымаются суровые Алтайские горы. Я заражаюсь от Влада ощущением восторга и, растопырив руки, громко кричу, как здесь красиво.

– Посмотри! – Влад тычет в мой бок рукой и показывает вверх. Там парит орел – медленно и величаво, как небесный фрегат.

27

Пора.

Я достаю из кармана джинсов мешочек с пеплом и посыпаю им свою голову, будто я пасхальный кулич, а пепел кедра Бажиру – сахарные украшения. Мне становится неловко и даже смешно от всей нелепости происходящего. Я нервно смеюсь, глядя на Влада, но он как никогда серьезен. Он мне что-то говорит, но я его не слышу и не вижу. Я теряю ощущение собственного тела и…

Плотный поток воздуха держит меня, как надувной невидимый матрац. Вместо рук у меня крылья, вместо человеческих глаз – орлиные очи.

Я вижу все, что творится вокруг, чем дышит Горный Алтай, я знаю его страхи и его желания. Я чувствую ЕЕ присутствие, но не боюсь. Я выше всех. Выше гор и облаков – я недосягаема.

Там, вдалеке, люди жгут костры и вспахивают земли, они измучены и озлоблены. Я чувствую это. Среди этих людей есть живые, а есть зуи. Я взмахиваю крыльями, подлетаю к вершине Копья Бога, и глаза живых мертвецов слепнут. Они ненавидят меня за это и одновременно боготворят, как и выбранного ими агнца.

Они ждут его жертвы в день выхода Кровавой Луны. Агнец нужен им, как живым нужны воздух, еда и вода.

О земные блага…

Я знаю это, я и есть приговоренный агнец, чья кровь омоет землю поселка Чулык. Но сейчас я орлан-белохвост, небесный смотритель. Я лечу сквозь грязно-белые облака, и мое орлиное сердце наполняется свободой. Подо мной острозубая гора Ар-куч, зеленый ковер леса, каменистый пляж и ломаный очерк берега, уходящий в холодные воды Телецкого озера.

Я хочу навеки остаться птицей и забыть все людское. Моим богом будет солнце, а ветер – эш-нокором. Мне больше ничего не нужно, только свобода. Свобода и любовь. Любовь… Я вспоминаю Влада, и саму себя, и все свое человеческое. Как будто только сейчас до меня доходит, что вообще происходит. Если это сон, то он слишком реалистичный.

Вся моя прежняя жизнь проносится в моей орлиной голове, я вижу ее словно со стороны, под разными ракурсами. Я удивляюсь человеческой слабости и в то же время умению восстать как феникс из пепла сгоревших надежд.

Мы, орлы – хозяева поднебесной, живем по-другому.

Я обращаюсь к Чулыку как к кровному брату, созданному единым Богом. Я прошу его освободить агнца, избавить от ужасной участи. Я прошу отпустить аржан домой, а вместе с ней и эш-нокора.

Я вижу их будущее, и мое орлиное сердце замирает.

Где-то внизу, под склоном горы, из норки вылезла алтайская пищуха и замерла, навострив уши. Мои глаза ясно видят ее, а также суслика и греющуюся на камне змею. Все они могут стать моей добычей, но сейчас мне нет до них дела. Я смотрю на людей, стоящих на горной вершине. Прикрывая глаза от солнца ладонью в виде козырька, Влад смотрит в небо, а рядом с ним стоит ОНА – жрица Марууш.

Я понимаю, что произошло, и мои крылья слабеют.

– Выпей. – Влад подносит к моим губам бутылку с водой, и я делаю несколько глотков.

– Ты видел ее?

– Я никого не видел. Ты потеряла сознание.

– И долго я была в отключке?

– Может, минуту. Не знаю. Как только посыпала на себя эту ерунду, сразу отключилась.

– Я видела ее рядом с тобой. Вместо себя.

– Кого? Жрицу Марууш?

– Да, – понуро киваю я.

– И что это значит?

– Что у меня ничего не получилось. Чулык не хочет помогать мне.

Влад шумно выдохнул и цокнул.

– Чулык хочет, Чулык не хочет! Это просто кусок земли в огромном Горном Алтае. Он не может чего-то хотеть или не хотеть, он не обладает разумом и силой.

– Я смотрела глазами орла, я была им…

– Я не отрицаю, что в мире существует что-то такое, что недоступно нашему пониманию. Возможно, этот пепел и правда обладает какой-то силой, но лишь только потому, что местные шизики верят в это. Возможно, от соприкосновения с кожей он вызывает у человека галлюцинации и все, что ты видела, – лишь в твоем воображении.

– Ты говоришь как Яна.

– Опять эта Яна…

– Тебе она не нравится.

– Я этого не говорил.

– Но у тебя всегда лицо делается кислым от одного ее имени.

– Просто она… ну как тебе сказать… грубая, – говорит он, скорчив лицо.

– Да, есть такое, но это еще не означает, что она плохой человек. Можно быть учтивой, воспитанной сволочью и грубым, но хорошим человеком.

– Она не хороший человек.

– С чего ты взял?

– Ты сама это не замечаешь? Она какая-то мутная.

– Мутная? Что за определение такое? Как мутная вода?

– Да, она что-то скрывает, или недоговаривает, или замышляет. С ней нужно быть начеку.

– Ладно, не будем о Яне.

Влад и Яна друг другу не нравятся, это очевидно. Твоему мужчине не нравится твоя подруга, а твоей подруге не нравится твой мужчина. В каком-то смысле это закономерность, почти как неприязнь между свекровью и невесткой. Свекрови чуют ту самую, и чем сильнее сынок влюблен, тем больше она не любит невестку. Точно в свекровей встроен измерительный радар. Так и здесь.

Я ложусь на расстеленный плед и гляжу в небо. Над нами ни одной птицы. Так высоко, кроме орла, никто не взлетает. Он недосягаем. Я тоже была недосягаема, полна сил и решимости.

Сейчас же ощущаю опустошенность, будто я выпотрошенная рыба, которую готовят на ужин. А еще мне холодно, очень холодно. Я надеваю худи с капюшоном и все равно дрожу то ли от холода, то ли от страха.

Чулык отказал мне.

Ладья мертвых уже спущена на воду. Она не отпустит аржан, ладья мертвых держит аржан. Аржан остается только смириться и терпеливо ждать своей участи, как и полагается выбранному агнцу.

Внутри меня что-то восстает против этого. Это не моя участь, я ее не выбирала, и я не собираюсь проливать свою кровь. Маленькая Мошка не позволит вновь поймать ее в паучьи сети и замотать в смертельный кокон.

Не знаю, на сколько хватит моей решимости, но я твердо заявляю Владу, что хочу уехать отсюда, и как можно скорее.

Внутри меня словно живут две Инги: одна сильная и решительная, другая слабая, которую подчинил шаман, и теперь она его марионетка.

– Как раз сегодня приплывает шлюпка. Мы можем еще успеть, – воодушевленно говорит Влад.

Он верит сильной Инге и не видит (не хочет), что на ее место уже приходит та другая, слабая. В моей душе тут же зарождаются сомнения, и мысль о том, что я вот так самовольно покину Чулык, вызывает во мне почти физическую боль.

Влад собирает наши вещи и торопится спуститься с горы. Склоны холма не крутые, и идти вниз оказалось гораздо легче, чем подниматься. Я невольно ищу глазами орлана-белохвоста, но его нигде нет. На сегодня его время вышло, как и мое.

Почему Чулык не захотел мне помочь? Что я сделала не так?

Я перебираю в голове наставления Аная из аймака тубал и вспоминаю про амулет. Амулет, который я должна всегда носить. Может, в этом все дело? Если бы на мне был надет амулет, возможно, все бы получилось?

И зачем я только его сняла? Ах да, Яна… Вездесущая Яна со своими ценными советами. Может быть, Влад прав и она действительно мутная? Не знаю, ничего подобного я за ней не замечала.

«Он сам мутный», – ехидным голоском нашептывает одна из моих личин. Какая из них точно, я не могу разобрать, они, когда хотят, могут быть идентичными.

Сейчас солнце находится в зените, и наши с Владом тени выглядят пятнами, но за то время, пока мы спускаемся, они удлиняются, и кажется, что заслоняют собой всю долину. Дневной свет окрашивается в розовато-охровые цвета, как на картинах импрессионистов. Меня охватывает дикое желание взять кисти и краски и запечатлеть все, что я вижу, на холсте.

Я твердо решаю, вернувшись домой в Москву, непременно продолжить свое занятие живописью. Когда мы с Владом возвращаемся на наше потайное место, где спрятали скутер, то вместо него обнаруживаем старый двухколесный велосипед. Что это еще за фокусы?

Еще раз мы внимательно осматриваем местность: вдруг по ошибке мы вскрыли чужой тайник? Но нет, это та самая ниша, где мы оставляли скутер.

– У этих местных забавное чувство юмора, – отмечает Влад, хотя ему совсем не смешно.

– Какой-то неравноценный обмен, – ворчу я, забираясь на прогнувшийся багажник. Деформированные алюминиевые перекладины больно впиваются мне в ягодицы, на каждой кочке я корчусь от боли, называя воришек самыми неблаговидными эпитетами.

Влад тужится, скрипит педалями, ругаясь сквозь зубы. Я пытаюсь его подбодрить, заикнувшись что-то про спорт, но потом замолкаю, решив, что это звучит как издевательство. Мне кажется, если бы мы пошли пешком или поехали на самом медленном осле, то добрались бы до турбазы быстрее, чем на этом допотопном велосипеде. Когда я с него наконец-то слезла, у меня ныло все тело, словно меня разобрали по частям, а потом вновь собрали. Причем это сделали дилетанты, и какие-то важные детали они упустили, и теперь у меня все болит, особенно ягодицы, ноги и поясница. Представляю, каково сейчас Владу. Он бросает ржавый агрегат прямо у ворот, и мы, походкой как на шарнирах, движемся к главному входу шале.

28

Ввестибюле полно народу. Новая партия туристов прибыла в «райские кущи». Мне хочется крикнуть им: убегайте отсюда! Берите свои чемоданы и проваливайте, ради вашего же блага.

Мы с Владом пробиваемся через шумную улыбающуюся толчею к ресепшену и спрашиваем про катер.

– Он уже уплыл, – отвечает консьерж. – А вы что, хотите выписаться из номера?

– Да, – отвечаем мы почти синхронно.

– Вы из какого номера?

– Тридцать второй и тридцать третий, – говорит Влад.

Консьерж щелкает компьютерной мышкой, проверяет даты нашего проживания.

– У вас еще несколько дней, – сообщает он.

– Мы знаем.

– Что-то не так? Вам у нас не понравилось? – Ледяной голос консьержа звучит угрожающе.

– Мы хотим съехать по личным обстоятельствам, – отвечает Влад.

– Ничем не могу помочь. – Консьерж поджимает губы. Мне кажется, он сейчас ухмыльнется.

Честно говоря, я не питала особых надежд насчет катера, я уже понимала, что мы опоздали.

С трудом протиснувшись через пузатые рюкзаки и чемоданы, мы направляемся в тридцать второй номер. Точнее, сначала мы заглядываем в мой номер, я хочу взять чистую одежду и другие необходимые вещи. Конечно, можно не заморачиваться, а просто собрать чемодан и переехать с ним к Владу, но я на такое не могу решиться. Это будет выглядеть слишком вызывающе, почти манифест, будто я переезжаю к нему жить. А к такому я еще не готова, возможно и он тоже.

Все-таки прошлые отношения оставили на мне раны – я, конечно, иду на поправку, но шрамы еще саднят.

Первым делом я беру пляжную соломенную сумку, в которой оставила амулет, и роюсь в ней. Исследовав всю сумку изнутри и даже вывалив ее содержимое на диван, я не нахожу его. Я помню, что сняла амулет и положила в сумку. Мы тогда направлялись на бассейн, и Яна предупредила меня, что он может испортиться в воде. Неужели я потеряла его? Не может быть, я точно помню, что положила амулет во внутренний карман сумки с молнией.

– Скорее всего, опять этот сумасшедший Калчу, – говорю я.

Внутри меня закипают злость и обида, я хочу найти его и… не знаю. Накричать на него, сделать ему что-то нехорошее.

– Или Яна, – задумчиво произносит Влад. – Ты не замечала, как она пялилась на твой амулет? Глаз с него не сводила.

– Для чего он ей нужен? Чтобы продать? Так у нее полно этих этнических штучек. Она знает, где это все продается и покупается.

– Я так понял, это не обычный амулет, вряд ли он продается на рынке.

Я громко и протяжно вздыхаю, дав понять, что очень сильно сомневаюсь в его доводах. Забрав с собой почти половину вещей, я покидаю свой угрюмый, обиженный за то, что его бросаю, номер.

Приняв душ и переодевшись в чистую одежду, я стою у окна и жду Влада, чтобы вместе пойти на ужин. День клонился к вечеру, и пылающий закат окрасил небо багряными разводами. Спустившись в вестибюль, я замечаю Яну, разговаривающую с водителем УАЗа-буханки, который вез нас от пристани на турбазу. Увлеченная беседой, она не замечает нас, и я думаю, что так даже лучше. Все-таки предположение Влада отпечаталось в моей голове: мутная.

Сегодня мы садимся за дальним столиком у стены, я хочу как можно меньше привлекать внимание. Но моим попыткам спрятаться не сопутствует успех, и я получаю щедрую порцию враждебных взглядов официантов и других сотрудников отеля. Мне кажется, их неприязнь стала еще сильнее. Это никак не проявлялось внешне, я это чувствовала на интуитивном уровне.

– Мы можем проверить Яну, – предлагает Влад, глядя на то, как я внимательно осматриваю, точно сканирую, кусок рыбы, прежде чем отправить его в рот.

– Как мы это сделаем? Вломимся в ее номер?

– Не обязательно вламываться, можно спокойно войти, – невозмутимо отвечает он. – Доедай скорее, у меня есть план.

Рядом с нашим столиком садится пожилая пара (они что, преследуют нас?). Периферическим зрением я вижу, что они смотрят на нас, перешептываются.

На террасу вваливается шумная компания – новенькие. Они слишком громкие, веселые, прожорливые. Они напоминают мне саранчу, бледную, напористую саранчу. Гляжу на них, и ко мне приходит понимание, что им не стоит бояться острова. Они не в его вкусе.

Вот опять я наделяю Чулык разумом и эмоциями, возможно ли такое на самом деле? Влад, конечно, сказал бы, что нет.

– Прощай, аржан, – говорит мне метрдотель на выходе с террасы. Его лицо преисполнено злорадным энтузиазмом, он в предвкушении, он знает то, чего еще не знаю я.

Мы с Владом молча проходим мимо него, направляясь к лестнице. Яна и водитель микроавтобуса до сих пор не могут отлипнуть друг от друга, в буквальном смысле слова: они нежно, мягко касаются друг друга руками, сжимая пальцы в замок.

Кто они друг другу? Близкие друзья, любовники? Непонятно почему, но увиденная сцена озадачила меня, ввела в ступор. Будто бы я случайно застукала целующихся учителей, например трудовика и математичку. Разве не абсурд? Хотя в жизни всякое бывает. Яна взрослая женщина и вправе встречаться с кем хочет, хоть с водителем УАЗа, да хоть с сумасшедшим Калчу.

Влад потянул меня за руку, и я послушно последовала за ним.

29

Яне знаю, правильно ли мы поступаем. Скорее всего, нет. Конечно, нет. Вламываться в чужой номер – это за гранью. С другой стороны, то, что творится в Чулыке, разве не за гранью?

– Мне нужны скрепки, – говорит Влад, когда мы заходим в тридцать второй номер. – Поможешь найти?

В ящике письменного стола я нахожу то, что ему нужно: три металлические скрепки, удерживающие листы бумаги. Я осторожно снимаю их с документов и отдаю Владу, а еще отдаю мешочек с пеплом кедра Бажиру. Он считает, что это может пригодиться.

Весь недолгий путь в соседнее шале, туда, где живет Яна, я ощущаю себя воришкой, крадущейся в чужой дом, чтобы сотворить там какую-то гадость. Но я не собираюсь делать никаких гадостей, мне нужно просто проверить.

И все равно мне неловко, даже стыдно. Мы поступаем неправильно. Не мы, конечно, а только я. Именно я втянула Влада во все эту кабалу. Я почему-то вспоминаю ту странную пожилую пару, постоянно держащуюся за руки, и мне хочется, чтобы и мы с Владом прошли вместе долгий путь. Раньше такие мысли меня не посещали, скорее удручали.

Со стороны мы действительно выглядим как воришки. Влад копошится в замке двумя вытянутыми скрепками на манер отмычек, а я стою на стреме и верчу головой во все стороны.

Коридор пуст, это хорошо, но вот номер напротив, а точнее глазок, словно выпуклый стеклянный глаз, заставляет меня нервничать. Я очень надеюсь, что с другой стороны двери не затаилась чья-нибудь досужая физиономия.

Скрепки-отмычки в руках Влада делают свое дело, и я слышу щелчок замка.

– А ты точно научный сотрудник? – улыбаясь, спрашиваю я, и мы входим внутрь.

Однокомнатный Янин номер скорее напоминает прилавок с оккультными вещами на цветном рынке, чем человеческое жилище. На полу, выстроившись в шеренгу, стоят шаманские бубны, все обувные полки завалены разнообразными статуэтками: здесь и фигурки животных, и людей, и что-то абстрактное. Много фигурок разных божеств: я узнаю позолоченную статуэтку жрицы Марууш, деревянные лодочки и крохотных, вырезанных из дерева идолов. По всей комнате валяются побрякушки: четки, бусы, цветные камни, ракушки, бутылки с какой-то жидкостью или заспиртованной ранее живой божьей тварью. Больше всего в коллекции Яны змей: здесь и черные, и красные, и серые, и в ромбик, и даже прозрачные, похожие на гигантских червей.

Влад с некой брезгливостью и оторопелостью таращится по сторонам, время от времени приближаясь к чему-нибудь, что заинтересовало его.

– Да она сумасшедшая, причем на всю голову, – резюмирует он.

– Она просто этим занимается, покупает, продает, это ее заработок, – рассуждаю я.

– А это тоже ее заработок? – Он показывает мне фотографию, на которой изображена я.

На письменном столе, больше похожем на алтарь, лежит с десяток моих фотографий, сделанных в разное время. Вот я в строгом деловом костюме с кипой бумаг в руках где-то в стенах офиса, на другой в белом пуховике и со стаканчиком кофе. Я помню этот день, мой Opel Corsa был в ремонте, и я ждала такси около своего подъезда, а так как оно задерживалось, то решила купить кофе, чтобы скоротать время.

На третьей и четвертой фотографии я сплю в самолете. Ну конечно, Яна была моей соседкой и успела щелкнуть меня на телефон (или у нее имеется специальный фотоаппарат для такого?), пока я спала. На других примитивно отфотошопленных фотографиях моя ничего не подозревающая голова грубо приклеена к разным телам.

Преимущественно обнаженным.

Рядом с моими снимками белеет человеческий череп, который обвивает мертвая черная змея. Маленькие фигурки алмысов, точь-в‐точь как те, которые нападали на меня, только крохотные, словно воины-стражи, стоят на своем посту, охраняя сокровенное. Мой взгляд падает на жуткие предметы, являющиеся продолжением моих фотографий, продолжением меня. От них к горлу подступает тошнота и меня охватывает отвращение.

Вот моя прядь волос, аккуратно отстриженная почти под корень, сломанный кусок ногтя с лиловым лаком и использованная прокладка. Тоже моя.

– Ты был прав. Она…

– Кто? – раздался голос Яны.

Она буквально влетела в номер, тяжело дыша, как после быстрой пробежки. Мы втроем смотрим друг на друга и молчим.

– Так кто же я? – с вызовом повторила она свой вопрос.

– Мои фотографии… Зачем они тебе?

Яна смотрит на стопку фотографий в моих руках и громко цокает.

– Для твоей защиты.

– От кого? – спрашивает Влад. Он весь набычился, ощетинился словно дикобраз.

Яниной выдержке можно позавидовать, она взяла себя в руки и спокойно ответила:

– Помнишь, ты спрашивал про алмысов и зуи? Так вот, они реальны, это не местные байки. Все, что вы видите в моей комнате, может защитить от них, только нужно знать, как это использовать. А я знаю, я много знаю.

– Для чего тебе вообще нужно, как ты говоришь, защищать меня? Откуда у тебя мои фото? Ты что, втихую фотографировала меня? Эти снимки сделаны задолго до нашего знакомства. Здесь что-то не сходится.

Яна демонстративно закатила глаза.

– Сколько вопросов…

Она подошла ко мне близко-близко и, взяв за руку, тихо спросила:

– Ты мне веришь?

– Чему я должна верить? Ты говоришь одно, но я вижу другое.

– Останься со мной, и я тебе все расскажу. Только ты и я, а он пускай идет.

– Пойдем, Инга, с ней все ясно, – зовет меня Влад.

Я делаю попытку высвободить свою руку, но Яна крепко держит меня.

– Не верь ему, он один из них, – яростно шепчет она мне в ухо.

– Отпусти, – твердо говорю я и дергаю руку, но она зажата, как в тисках.

– Ты останешься со мной! – шепот Яны переходит в угрожающее змеиное шипение. – Для твоего же блага. Для твоего-о‐о!

Резким рывком Влад разнимает наши сцепившиеся руки и отбрасывает Яну в сторону. Она тяжелым мешком падает на кровать, а мы спешно покидаем номер.

– Стой! – Она бросается следом, но неожиданно как вкопанная останавливается на пороге.

Ее глаза широко распахнуты, в них ярость, удивление и испуг. Она смотрит себе под ноги, и ее тело начинает трястись. Я беззвучно ахаю, увидев пепел священного кедра Бажиру, посыпанный дорожкой на пороге. Влад…

Ее полное, покрытое красными пятнами лицо перекашивается от злобы и становится устрашающим. Она беспомощно бьет кулаками в воздух, в невидимую преграду, и ее рыхлые телеса странно подергиваются, точно от судороги.

– Скоро все случится! Жрица Марууш идет за тобой! – слышу я вслед. Ее крик гонит меня вниз по ступенькам, как обжигающий огонь.

Влад был прав, она одна из зуи. Они везде, их много, их слишком много. Мой мозг кипит, и я лечу по лестнице, по коридорам, по сплетениям мыслей и страхов, и я мечтаю просто исчезнуть, раствориться, как утренний туман. Чтобы меня это не касалось, не затрагивало, отпустило.

Отпусти меня, Чулык! Отпусти…

Я не могу здесь больше находиться, я хочу уехать отсюда, переправиться по озеру хоть вплавь. Я не собираюсь здесь умирать, где угодно, только не здесь.

Моя сильная Инга вновь обретает волю.

– Тебе помочь собрать чемодан? – предлагает Влад, когда мы вбегаем в наше шале и останавливаемся около тридцать третьего номера.

– Нет, я сама. Я быстро, обещаю. – Я чмокаю его в губы и захожу внутрь.

30

Это мой номер, но что-то в нем не так. Комната будто потеряла очертания, она колышется, вибрирует, словно вместо воздуха желе. Здесь очень темно, и я рукой нащупываю выключатель. Щелчок. Ничего. Еще щелчок. Люстра слабо вспыхнула и снова потухла. Я чувствую, как липкий страх покрывает меня, и тут включается свет.

Диван, кресло, журнальный столик, даже картины с убиенными животными, вроде все на местах. Но все же чувство тревоги и нарастающего волнения не покидает меня. Этот номер страшит, пугает до дрожи в коленях. Я хочу поскорее собрать чемодан и покинуть «Кубай» навсегда.

Мне очень не хочется заходить в спальню, но чертов чемодан находится именно там. Я сделала большую глупость, что не приняла предложение Влада.

На моей кровати до сих пор возлежит куриная лапа, как напоминание о том, для чего я здесь. Это мракобесие до сих пор никто не удосужился убрать. Хотя что можно ожидать от турбазы, в которой работает Калчу и подобные ему.

Мне кажется, если я отведу взгляд от кровати, то случится что-то страшное, выходящее из ряда вон, и я медленно, не теряя из виду куриную лапу, продвигаюсь к большому платяному шкафу. Когда я оказываюсь на середине комнаты, межкомнатная дверь резко захлопывается и гаснет свет.

Безумие.

Меня накрывает паника. Я судорожно глотаю воздух ртом, но в нем будто закончился кислород. Я шарю мокрыми от страха ладонями по стене и включаю свет.

Теперь эта комната выглядит иначе. Дверь между гостиной и спальней исчезла, но там, где было окно, появилась другая.

Я оцепенело стою на месте, совершенно не зная, что мне делать. Мои лицо, шея, спина покрыты потом, я чувствую его противную прохладу. Еще немного, и я разрыдаюсь, но сейчас я пытаюсь успокоить себя, дать всему рациональный ответ.

Скорее всего, я упала в обморок и это все мне кажется. Да, наверняка в этой комнате находится что-то галлюциногенное, что и вызвало такие видения. Не стоит бояться, пройдет немного времени, и я приду в себя, Влад найдет меня лежащую на полу в спальне и спасет. Как всегда.

Из шкафа доносится тихое протяжное гудение, словно в его недрах бушует вьюга, и я вскрикиваю. Я больше не могу оставаться в этой комнате. Нет больше сил. Я хватаюсь за дверную ручку и тяну ее на себя. Впереди простирается длинный коридор, почти такой же, как в отеле, только без дверей. Мягко ступая на ковровую дорожку, я неуверенными шагами продвигаюсь вперед. Шаг за шагом, шаг за шагом я все дальше погружаюсь в неизвестность.

В конце коридора виднеется новая дверь. У меня нет выбора, я открываю ее и вхожу в комнату. Я сразу узнаю ее. Я хорошо помню розовые обои с вьющимися белыми розочками. Мне всегда хотелось раскрасить их, и я это сделала, за что была наказана. На целых две недели меня лишили сладостей (хотя меня ими и так не баловали) и мультфильмов. Это была трагедия, моя настоящая трагедия в восемь лет. Я вижу большого плюшевого медведя с оторванным и вновь пришитым ухом. Так как медвежье ухо я пришивала сама, стежки получились кривыми и неровными.

Это она – моя детская комната в родительском доме.

– Привет. Поиграешь со мной? – спрашивает меня детский голосок, и я замечаю девочку, сидящую на кровати. У нее каштановые волнистые волосы, заплетенные в два хвостика, хитрые серые глаза и нос картошкой.

– Леля… – шепчу я на выдохе.

Девочка встает с кровати и делает несколько шажков в мою сторону. Она тянет за собой на веревке что-то большое и громыхающее. Большой черный гроб.

Я отшатываюсь от нее обратно к двери, а она все идет на меня, гремя колесиками гроба.

– Мы нашли тебя. – Она улыбается мне, ее улыбка растягивается до ушей, и я в ужасе выбегаю из комнаты.

Галлюцинации, просто галлюцинации, говорю себе, но это не помогает. Мое сердце неистово скачет, как у зайца, пойманного в капкан.

Коридор стелется длинным бескрайним тоннелем, и я все бегу и бегу, пока не выбиваюсь из сил. Из стен коридора доносятся шорохи и такие звуки, от которых кровь в жилах стынет. За ними воют, стенают, сходят с ума.

Обхватив голову руками, я сажусь на корточки и закрываю глаза. Облизав языком пересохшие губы, я больно зажимаю нижнюю губу, будто это должно вернуть меня к реальности.

Где-то позади слышатся шаркающие шаги и грохочущий гул.

(Девочка! Девочка! Гроб на колесиках уже нашел твою улицу, сейчас ищет твой дом. Спасайся скорее.)

Я смотрю наверх и вижу, что лампочки гаснут. Одна за другой. Вот погасла еще одна, и сумрак продвинулся дальше, приближаясь ко мне. Он настигает меня.

Я бросаюсь вперед в приоткрытую дверь и вновь оказываюсь в спальне шале. Тогда я вхожу в следующую дверь и в следующую, но спальня не заканчивается. Она бесконечна. Моя голова идет кругом.

Я должна выбраться отсюда, должна.

Боже, помоги!

Я пытаюсь растормошить, пробудить в себе первую Ингу, ту, которая сильная, которая верит в себя.

Ты сможешь, сможешь!

Я открываю новую дверь и выхожу из тридцать третьего номера.

Мне удалось!

– Влад! Открой! – Я тарабаню в соседнюю дверь, но мне никто не открывает.

Тогда я бью по ней ногами и кричу во весь голос, но снова ничего.

Как же здесь тихо, слишком тихо. Жуть. Где Влад? Где я?

Тоска и отчаяние накрывают меня, и я, прислонившись спиной к двери номера Влада, тихонько плачу.

Из тридцать третьего номера доносится грохот, и входная дверь дергается, трещит, словно кто-то хочет взломать ее изнутри или выйти наружу.

Я спешу прочь, подальше отсюда. Выйдя в холл второго этажа, я упираюсь в лестницу, уходящую вниз.

Я должна выбраться из этого проклятого шале. И я сделаю это. Я выберусь отсюда, только вот где Влад? Куда он запропастился? Где мне его искать? Или ему меня?

А может, я сейчас лежу в постели, а он гладит меня по лбу.

О Влад, вытащи меня отсюда, прошу тебя!

Когда я спускалась по лестнице, что-то заставляет меня остановиться. Какой-то неуловимый шорох, мимолетное движение, что-то, отчего сжимается желудок и хочется пройти это место быстрее, но потом вернуться, чтобы посмотреть, что же это все-таки было.

Я стою на месте перед стеной, из которой торчат охотничьи трофеи. Мой взгляд устремлен на вытянутую морду кабана, на его щетину, клыки. Буквально на миг мне кажется, что он тоже смотрит на меня своими крохотными глазками. Нет, этого не может быть, его глаза стеклянные. Это просто чучело, как и бурого медведя и снежного барса, застывших в немом рыке. Серебристая, в черных пятнах шерсть ирбиса враждебно вздыбилась, белые торчащие усы и пасть подрагивают. Из его глотки ясно и отчетливо доносится утробный рык.

«Беги! Беги!» – стучит в голове, но я продолжаю пялиться в эту чертову стену. Мощные рога марала, похожие на разлапистые ветви сосны, вдруг дернулись, и я вместе с ними. Я отшатываюсь в сторону и бегу по лестнице. Из стены снова доносятся звуки, мои ноги заплетаются, и я, споткнувшись, кубарем лечу вниз.

31

Ялежу на дощатом полу у подножия лестницы, раскинув руки и ноги в стороны. Измученная, надломленная, но все же живая. Я шевелю пальцами, проверяя их на пригодность. Вроде все цело, но я продолжаю лежать на полу, тупо пялясь на громадную люстру над головой. Я внимательно рассматриваю хрустальные подвески, плафон, каждый кристаллик, переливающийся как настоящий бриллиант. Я буду лежать здесь сколько хочу, все равно вокруг ни души. Мое сознание, подвергшееся воздействию галлюциногенного препарата, не хочет впускать в себя никого.

Это ведь не может быть правдой.

Я скрупулезно, с неким мазохистским удовлетворением рассматриваю бревенчатые стены, отливающие карамелью, с крупными панно, на которые раньше не обращала внимания. На них изображены фрагменты из жизни местного населения: леса, горы, из которых выделялся остроконечный Ар-куч, люди с копьями, охотящиеся на зверей (или на других людей?), озера, реки. На самом большом панно поблескивает выпуклая фигура женщины, рядом с которой лежит расписной бубен. В одной руке она держит человеческий череп, в другой, словно скипетр, большую берцовую кость. Ее голову венчает корона. Эта позолоченная женщина не кто иной, как жрица Марууш. Она всегда была в этом шале. «Кубай» – ее обитель, как и всех зуи, находившихся в поселке Чулык. Кроме жителей аймака тубал, они не в ее власти.

«Ты тоже не в ее власти», – говорит мне сильная Инга.

«Ненадолго», – парирует другая Инга, та, над которой властвуют шаманы.

Я ловлю себя на мысли, что если сейчас не встану, то останусь лежать здесь навсегда. Пока Влад не спасет меня или же зуи не доберутся первыми.

Я сильно ударилась бедром, и теперь при каждом шаге боль отстреливает в правой ноге. Тяжело шаркая, я вошла в вестибюль. Обычно здесь всегда много народу, и видеть его опустевшим совсем непривычно. Неестественная тишина давит на уши, но я иду к выходу, стараясь абстрагироваться от окружающей обстановки. Кожаная мебель, шкуры животных, стеклянный дизайнерский стол необычной формы, напоминающий еловую шишку, цветочная композиция в хрустальной вазе – все выглядит мрачно и враждебно, несмотря на помпезность. Входная двухстворчатая дверь открыта настежь, как зев гигантского чудовища, и я намерена войти в нее.

Справа от меня раздается шум, словно кто-то скребется по полу. Я поворачиваю голову и вижу Глеба за стойкой ресепшена. Как всегда, он чисто выбрит, с идеально уложенными волосами (так идеально, что они похожи на парик), выпрямленной спиной, будто в позвоночник вогнали кол. Вместо своего обычного классического костюма он одет в голубую форму сотрудника отеля.

Застыв на месте, я смотрю на него, а в голове бешено стучит кровь, будто тысяча маленьких молоточков бьют внутри черепа.

– Ну здравствуй, Инга. Вот мы и встретились, – говорит он. – Думала спрятаться здесь? Но от себя не убежишь.

Я продолжаю молча смотреть на него. Во рту у меня пересохло, язык сделался огромным и инертным, как моллюск в раковине.

– Ты не рада меня видеть? Бедная, до чего ты себя довела. – Он качает головой, будто сочувствует мне, но глаза его холодные, как у змеи. – Ты что, меня не узнаешь? Я твой муж.

– Бывший, – выдавливаю я из себя.

– Ошибаешься. Ты почему такая напуганная? Тебя кто-то обидел? Может быть, я тебя обидел?

Он выходит из-за стойки ресепшена, медленно перебирая мохнатыми паучьими ногами. Я в ужасе отступаю от него на несколько шагов. Вдыхаемый воздух становится тяжелым и вязким, как болотная жижа. Я чувствую, что начинаю задыхаться. Мои ноги исходят мелкой дрожью, и все пространство вокруг меня сжимается. Сделав глубокий вдох, словно перед прыжком в воду, я бегу к выходу.

– Куда же ты, Инга? – кричит мне в спину Глеб. – Тебе некуда бежать, не-ку-да-а‐а!

Я снова оказываюсь в своем номере. Да что же это такое! Я никогда не выберусь отсюда.

Тебе некуда бежать, не-ку-да-а‐а!

В моих ушах до сих пор звенит голос Глеба. И как бы сильная Инга ни пыталась меня вызволить отсюда, ничего у нее не получилось.

В гостиной на журнальном столике, как обычно, тлеет палочка благовоний, распространяя по номеру приторно-сладковатый аромат. Рядом с благовониями в рамочке стоит моя фотография, та самая, которую я обнаружила в первый день приезда в Чулык и которую убрала в чемодан. Шторы в комнате задернуты, основной свет выключен, горит только настольная лампа. Из спальни доносятся щемящие, точно плач ветра, звуки варгана.

Я не решаюсь зайти дальше в комнату и остаюсь стоять при входе. Что мне делать? Вернуться к Глебу? А если за входной дверью больше его не будет, а будет что-то другое (еще ужаснее)?

В спальне послышались шаги. Значит, в номере кроме меня был еще кто-то. Я отступила к двери и дернула за ручку. Ничего. Дверь даже не дернулась. Она не хочет выпускать меня. Я заперта. Заперта с кем-то, кто сейчас находится в спальне.

Снова послышались шаркающие шаги, и в проеме межкомнатной двери показался портье Калчу. Он был совершенно голым и, кажется, совсем не замечал меня.

В приглушенном свете комнаты его медная кожа блестела, как янтарь на солнце. При каждом шаге его тело странно подрагивало, будто его кто-то дергал за невидимые ниточки. Но самое страшное было другое: за ним шла тень, но не его тень, а человека с рогами.

Зажав рот, чтобы не закричать, я буквально вросла спиной в дверь. Не обращая на меня внимания, портье подошел к журнальному столику и, вынув мою фотографию из рамки, засунул себе в рот. Глядя на то, как он жует ее, а потом глотает, я почувствовала, как к моему горлу подступил ком. За все это время рогатая тень даже не шелохнулась, не сделала ни единого движения. Она следила за мной.

По моей коже побежал мороз, и все волоски на теле встали дыбом.

Это все неправда, неправда, это не может быть правдой. Это безумие.

Я не хочу это видеть. Я зажмуриваюсь, словно мне это сможет помочь, но страх только усиливается, и я открываю глаза. За это короткое время, пока мои глаза были закрыты, в руках Калчу появляется какой-то блестящий предмет. Когда я поняла, что это нож, по моим щекам побежали слезы, и я громко всхлипнула, не в состоянии сдерживать себя.

Для чего ему нож? Что он собирается сделать? Ведь, кроме нас, в этой комнате никого больше нет.

Будто лишенный слуха и зрения, Калчу сосредоточен только на ноже. Взяв его двумя руками, он вытягивает нож перед собой и завороженно смотрит на него, будто любуясь его красотой. Потом резко сгибает руки и вонзает нож себе в горло.

Меня накрывает инфернальный ужас, я исступленно кричу, колотя кулаками в дверь. В этот момент портье поворачивает ко мне голову, и его рот, наполненный пузырящейся кровью, растягивается в ухмылке. Комната наполняется его мерзким булькающим смехом.

Это все неправда, это галлюцинации. Боже, помоги!

Дверь резко распахивается, и кто-то с силой вытягивает меня из номера.

32

Конечно, это Влад – мой герой, мой спаситель.

Я кидаюсь к нему на шею, сжав ее так сильно, что он кашляет. Меня всю трясет от пережитого ужаса, от плача, от радости видеть его.

– О боже, Влад! Не оставляй меня больше одну, прошу тебя!

Он выглядит ошарашенным не меньше меня: лицо бледное, волосы взъерошены.

– Инга! Скажи, что случилось? Что произошло?

– Я не… не знаю. Мне так было страшно, я видела… я столько всего видела… этот номер… я думала, не выберусь из него. А потом… – Я всхлипнула и замолчала.

– Что? Что дальше?

– Портье Калчу… он появился в моем номере.

– Он касался тебя?

– Нет. Он убил себя. Взял нож и… – Я снова разрыдалась.

– Ну, ну не плачь. – Влад прижал меня к себе. – Скоро все закончится. Мы прямо сейчас свалим из этого проклятого отеля, и все будет хорошо. – Он вытер мое мокрое от слез лицо ладонями и поцеловал его.

Паника и путаница в мыслях отступали, я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, чувствуя, что потихоньку прихожу в себя. Я судорожно начинаю обдумывать, что нам делать дальше, как правильнее поступить. Возвращаться в тридцать третий номер я, конечно же, не буду, даже с Владом. Это исключено. Останусь без вещей и чемодана, да и черт с ними, но там же еще документы. Как я смогу улететь домой без документов? Что я скажу в аэропорту? Извините, но мой номер, похожий на Бермудский треугольник, арендовали для самоубийства. Он был занят портье, а я не привыкла нарушать чьи-либо личные границы. (Мой психолог считает, что это плохой тон.)

Ну вот, я уже шучу. Чтобы не лишиться рассудка, мой мозг выдает порцию глупых шуток.

– И чего они на нас уставились? – тихо произносит Влад, напряженно всматриваясь в левое крыло коридора.

Я поворачиваю в ту сторону голову и вижу трех горничных, выходящих из полумрака. Они как-то странно идут: медленно, словно малейшее движение им дается с трудом. При каждом шаге они нелепо подергиваются, как поломанные куклы. Было в них что-то нечеловеческое, неживое.

– Зуи, – прошептала я, и мои губы задрожали.

– Так, спокойно, без резких движений. Мы сейчас идем к выходу, – говорит Влад, не сводя глаз с горничных.

Мы двинулись к лестнице спокойными, размеренными шагами. Как же трудно сохранять внешнее спокойствие, когда хочется броситься бежать сломя голову, но Влад сдерживает меня. Скорее всего, он прав и, если не создавать панику и не привлекать к себе внимания, нам удастся улизнуть из логова этих чертовых зуи.

Не выдержав, я один раз обернулась: женщины продолжали приближаться к нам, вот они уже миновали тридцать третий номер, тридцать второй…

Запланированный спуск по лестнице нам отрезал двухметровый охранник, выросший, как громадный гриб, на ступенях. Весь его вид говорил о том, что он не намерен уступать нам дорогу. Его черные застывшие глаза, напоминающие щелочки, смотрят на нас с призывом, но он не нападает, словно ждет приказа от главного.

Мы двинулись дальше, в глубь правого крыла коридора. Там должен быть запасной выход. Мне кажется, или я уже схожу с ума, но по мере нашего продвижения коридор стал сужаться. Все у́же и у́же… Еще совсем немного, и он раздавит нас. Вокруг все будто бы вибрирует, изображение теряет четкость, словно я смотрю на мир через тонкую ледяную корку. По лицу Влада я понимаю, что он видит то же самое.

Дверь на пожарную лестницу оказалась закрытой (тебе некуда бежать, не-ку-да-а‐а!), и Владу приходится несколько раз ударить по ней ногой, прежде чем она соизволит выпустить нас.

Когда мы только начали спускаться, было очень тихо, так тихо, что звенело в ушах, но затем появились гул и шорохи, такие жуткие, противные. Казалось, что за стенами скребутся крысы, я даже (я не схожу с ума, нет) несколько раз услышала их мерзкое попискивание. Льющийся с плафонов на потолке тусклый свет постоянно мигает, несколько раз выключается, потом снова включается и мигает, будто подавая кому-то сигналы SOS.

Вцепившись во Влада, я не отхожу от него ни на шаг, но страх то накатывает ледяной волной, то отпускает. Мои внутренние Инги тоже борются друг с другом, оставляя на мне ссадины и синяки. Я чувствую эти раны, точно они настоящие. Я уже не разбираю, что настоящее, а что нет.

Запасной выход тоже оказался запертым, и сколько бы Влад ни бил по нему ногами, металлическая дверь не поддалась. В шале имелись еще несколько выходов: с террасы, запасной с другого крыла и главный. Я думаю, нас везде ждут закрытые двери или засада, а может быть и то и другое. Главный вход находился ближе других и, по мнению Влада, был единственным открытым. Думаю, он прав и нам стоит попытаться. Возможно, если мы будем двигаться медленно и непринужденно, нам удастся притупить бдительность зуи и пройти мимо них.

Чем ближе мы подходим к вестибюлю, тем сильнее у меня дрожат ноги. Возможно, мы погорячились и нам нужно было сначала опробовать все другие выходы, прежде чем идти на такой отчаянный шаг.

У меня возникает ассоциация с двумя маралами, которые самовольно приходят к охотникам, утыкаются лбами в ружья и надеются, что их не убьют.

Глупые маралы, курки уже взведены, ножи заточены, костер распален, чтобы зажарить ваши тушки.

Когда мы заходим в вестибюль, то я сразу понимаю, что моя ассоциация становится реальной. Холодные стеклянные глаза зуи смотрят на нас не мигая, ловя каждое наше движение. Мы делаем один шаг, и они повторяют за нами, мы делаем второй, и они тоже. Желтые хладнокровные лица, лишенные чувств и эмоций, обступают нас. Их становится так много, они кружатся вокруг нас и жужжат, жужжат, как мухи цеце.

Отпусти, прошу тебя, Чулык!

Влад сильно сжимает мою ладонь, и я понимаю, что пора. Мы срываемся на бег, летим, как две торпеды. Но не тут-то было. Зуи безумны, их слишком много, и они жужжат.

Кто-то хватает меня за волосы и оттягивает назад.

– Аржан не покинет нас. Аржан не может, – слышу я.

Влада мутузят несколько человек. Среди них есть и женщины, они невысокие и жилистые, но юркие, как ящерицы. Раздается звон стекла: один из зуи, напавший на Влада, пробивает своей головой дизайнерский столик. Ваза с цветами ухает на пол, а вместе с ней и еще несколько человек. Боковым зрением я вижу, что среди них нет Влада. На светлом деревянном полу среди стеклянных осколков и черепков от вазы появляются первые пятна крови. Вкупе с раздавленными бутонами цветов они создают жуткую метафорическую композицию.

Вдруг все вокруг погружается во тьму, и вестибюль наполняется протяжным звериным воем, вытекающим из раскрытых ртов зуи. Их трясет, скручивает, точно у всех разом случился эпилептический припадок. Руки, удерживающие меня за волосы, разжимаются, и я освобождаюсь.

Что именно произошло в вестибюле, я уже догадалась позже, когда мы с Владом выскочили за ворота турбазы «Кубай». Там в эти минуты зуи корежились и визжали от боли от соприкосновения с пеплом священного кедра Бажиру.

33

Мы бежим сломя голову, а вслед нам доносятся крики.

Лес – наше спасение, звучит странно, но это действительно так. Мы врываемся в темную чащобу в надежде укрыться в ней. Не может же здесь все принадлежать зуи? Мы продолжаем углубляться в заросли, пока вопли за спиной не становятся тише, а потом и вовсе умолкают. Луна как громадный мощный прожектор висит над нами. Ее лик уже почти обрел идеальную округлость. Скоро, совсем скоро луна окрасится багрянцем. Зуи ждут этого дня, для этого у них все имеется, кроме меня. Я – то самое недостающее звено, и я понимаю, что они сделают все, чтобы добыть меня.

Я не хочу погибнуть в этом лесу, как загнанный зверь, не хочу стать чьим-либо агнцем. Я хочу жить и быть счастливой. С Владом, только с ним.

Страх время от времени охватывает меня, сжимая в своих тугих объятиях, но потом отпускает.

Мы с Владом решаем, что нам нужно найти аймак тубал. Возможно, они смогут нам помочь, я еще не знаю как и чем, но все же это шанс на спасение.

Мы не понимаем, куда нам идти, единственный ориентир – это кедры Бажиру. Я знаю, как они выглядят, я видела их на картинке. Эти деревья – огромные, похожие на пузатую башню или исполинскую морковку, увенчанную пучком ботвы.

Ничего похожего я поблизости не вижу. Я вообще ничего не вижу, здесь очень темно, и мы пробираемся буквально на ощупь. Часы Влада показывают два часа ночи, до рассвета еще далеко, и нам нужно как-то пережить эту ночь.

В глубине чащобы раздается жалобный пронзительный визг, я вздрагиваю и прижимаюсь к Владу.

– Это просто ночная птица, – успокаивает он меня.

Нас обступает частокол деревьев, они жмутся друг к другу, протягивая к нам искривленные ветви. Мы идем вглубь леса по мягкой податливой земле, вдыхая запах хвои, земли и мха. У меня такое ощущение, что за нами наблюдают, я нутром чую незримое присутствие кого-то. Кого-то страшного. Но я снова и снова пытаюсь побороть этот страх.

Вокруг нас зловеще поскрипывают деревья. Тьма полна неизвестности, в ней может быть спрятано что угодно. Это что-то уже затаилось в кустах, я вижу эти желтые глаза, вижу его зубы, но потом оно исчезает, дав возможность выдохнуть.

И появляется надежда на спасение.

Где-то я читала, что мясо животного, убитого в агонии, не такое вкусное, как если бы его настигла внезапная смерть, когда оно еще не успело как следует испугаться. Возможно, сейчас именно тот случай.

Неожиданно из темноты вырывается крик, жуткий, потусторонний. Он поднимается к верхушкам деревьев и растворяется в ночном воздухе. Потом наступает тишина. Все вокруг безмолвствует.

Каждый звук, даже едва слышимый в тишине, становится пугающим. Хрупкие ветви ломаются слишком громко, наши шаги слишком тяжелы, малейший шорох вызывает во мне новый виток страха.

Устроившись под деревом с просторной развилкой и выпирающими из земли корнями, напоминающими дикобразов, мы обустраиваемся на ночь.

Сырая мгла облепила наши лица, как мокрое ледяное полотенце. Кругом жужжат комары, жаждущие нашей крови (как и все здесь). Мое тело сотрясает мелкая дрожь – от холода и от пережитого ужаса. Влад тоже подрагивает, безуспешно пытаясь отогнать насекомых. Они кусают нас, насыщая свои брюшки нашей кровью. Мы для них неотъемлемый элемент пропитания, они без нас не выживут. Мы – важное звено.

Дайте нам вашу кровь и вашу душу, и мы возблагодарим вас в своем потомстве.

Я не хочу больше думать о зуи, я очень устала. Свернувшись калачиком, я утыкаюсь в теплую шею Влада и засыпаю.

34

Вэту ночь мне приснилась мама, чего раньше не случалось. Обычно мне снился Глеб в разных вариациях: Глеб-паук, Глеб-тиран, Глеб-мучитель, мертвый Глеб, даже Глеб-соблазнитель. Иногда отец, иногда коллеги по работе, или незнакомые люди, или персонажи из фильмов и книг. Чаще всего они оказывались со мной в местах, каким-либо образом связанных с моими воспоминаниями. По какому принципу отбирались герои моих снов, я не понимаю, скорее всего, что-то на подсознательном уровне или просто рандомно. Как, например, сон про соседку со второго этажа, с которой я постоянно встречаюсь в лифте и всегда задаюсь вопросом: «Зачем молодой женщине, живущей на втором этаже, нужен лифт?»

Как-то раз мне приснилась главная бухгалтерша с моей работы. Мы почему-то катались с ней на колесе обозрения. Это был забавный сон: кабина трясется, раскачивается от сильных порывов ветра, а Инна Николаевна вопит, что во всем виноват наш отдел и никто из нас не получит премии и тринадцатой зарплаты. Ну кроме нее, разумеется. За толстыми стеклами очков глаза Инны Николаевны вращаются, как у персонажей мультфильмов, на головы которых упало что-то тяжелое. Когда наша кабинка достигла наивысшей точки колеса обозрения, Инна Николаевна резко распахнула стеклянную дверь кабинки и, продолжая что-то кричать о зарплате, сиганула вниз.

После этого сна я несколько дней косилась на главную бухгалтершу, проверяя, все ли у нее хорошо с глазами.

Еще мне снился наш директор, Игнат Анатольевич. Мы бродили с ним по коридорам нашего офиса и о чем-то спорили. На поводке он вел за собой трех огромных жирнющих крыс. «Они везде, – заговорщицки шептал он. – Этих троих я успел выследить, остальные пока прячутся. Их так просто не вычислить, они умеют хорошо маскироваться, но ничего, ничего, от меня не скроешься».

В какой-то то степени этот сон отражал действительность. Игнат Анатольевич повсюду видел заговоры и прикладывал немалые усилия, чтобы разоблачить их. Из-за этой его паранойи (долбанутости, как говорил весь наш отдел) многие люди были незаслуженно уволены.

Сегодня мне приснилась мама.

Вот я отчаянно гребу в океане, мои силы на исходе, я почти задыхаюсь, глотая воду, я уже выбилась из сил. Волны все выше и выше. Надвигается буря. Мне страшно. А она подошла ко мне по воде, прямо как Иисус, и накрыла мягким одеялом. Она всегда накрывала меня одеялом, когда я была маленькой. Я раскрывалась, а она накрывала, я капризничала, а она пила валерьянку.

Больше всего я любила капризничать и болеть: тогда внимания от мамы было с лихвой. Чтобы заболеть, я специально стояла босыми ногами на холодной плитке в нашей котельной и с остервенением грызла сосульки, мечтая о долгожданной ангине. Иногда я это делала просто так, потому что мне нравился их хруст. И приучила к этому Лелю, которая тоже заболевала ангиной. Тогда тетя Маша (Лелина мама) звонила моей маме и разливалась гневной тирадой, обзывая меня плохой компанией. Моя мама в ответ называла ее скандалисткой и грозила, что ноги моей у них дома не будет. Наши семьи периодически враждовали, почти как Монтекки и Капулетти, и мы с Лелей, подобно Ромео и Джульетте, были вынуждены тайно встречаться, чтобы поиграть с куклами или обменяться последними школьными сплетнями. Ограниченная запретами дружба становилась только крепче: как известно, запретный плод сладок. Мы не понимали, почему наши родители такие глупые, ведь им немало лет, пора уже и поумнеть.

Проходило немного времени, и моя мама, смирившись с нашей непоколебимой дружбой, приглашала Лелю в гости, а тетя Маша звала меня на чай с пирожными. Она работала в кондитерской и частенько приносила домой сласти. Больше всего мне нравились корзиночки с ягодами и шоколадная картошка.

В сегодняшнем сне мама была необычайно нежной, словно это была и не она вовсе. Я совсем не помню, чтобы она меня обнимала, целовала перед сном, гладила по волосам. Возможно, она бы и хотела это сделать, да только не была приучена к таким проявлениям нежности. Для нее любовь и забота заключались в необходимости накормить меня, и неважно, хочу я доедать этот суп или нет. Тарелка должна быть пустой. Это правило распространялось на всех членов семьи. Несмотря на то что мама никогда не указывала отцу, что делать, а что нет, это правило касалось и его. Оно было непреложным, в нем заключался своего рода метафорический уклад нашей семьи.

В этом понятии у моих родителей не было разногласий. Генетическая память о голодных временах проявлялась во всем: в еде, одежде, отдыхе. С упрямой настойчивостью мои родители каждый месяц откладывали и без того скромные сбережения на «черный день». Они всю жизнь ущемляли себя во всем, и себя, и меня. Поехать на море? Это глупая идея, для мажоров и транжир. Какое расточительство, почти декадентство!

Как можно спустить столько денег за неделю, когда лучше купить двадцать килограммов картофеля, свеклы и моркови? А еще накрутить с десяток трехлитровых банок с солеными огурцами и помидорами.

В результате картошка обрастала усами, морковь сгнивала, банки взрывались. Много банок так и оставались стоять на полках погреба нетронутые. Спустя десять лет. Мне кажется, их уже нельзя употреблять в пищу.

Даже сейчас, когда я сообщила родителям о поездке, первое, о чем они меня спросили, – сколько это все стоит?

А уж потом, ахнув от озвученной суммы, уточнили, куда именно я лечу и на кой черт мне это надо.

– Как можно хотеть лететь в глухой поселок Горного Алтая? Ладно бы в Париж, Италию или Лондон.

– Там невероятно красиво.

– Ты едешь в глухомань, там может случиться с тобой что угодно. Ты знаешь, что там до сих пор процветает язычество?

– Не смешите меня, сейчас двадцать первый век, какое нафиг язычество? Цивилизация!

– Есть такие места, куда твоя цивилизация не доходит.

Я помню, как тогда вызывающе усмехнулась и подумала, что мои родители, как всегда, отстают от жизни. Сейчас я уже не была так уверена в своей правоте.

35

Япроснулась раньше Влада и какое-то время просто смотрела в темный небосвод. Затянувшийся рассвет невозможно долго сдирал с неба яркие звезды. Я напряженно вглядываюсь в заросли леса, погруженного в сумерки утренней зари. Где-то рядом с нами робко скребутся маленькие грызуны или жуки, спрятавшиеся под корнями деревьев. Здешний воздух пропитан какой-то свирепой злобой, я ощущаю ее каждой клеточкой своего тела.

Влад ровно и тихо посапывает, положив голову мне на плечо. Его тело пахнет мускусом и чем-то хвойным. Я вдыхаю его запах, наслаждаясь им. Где-то я читала, что чем сильнее привлекает запах партнера, тем выше вероятность рождения детей. Это как-то даже объясняется по-научному. Запах Глеба мне никогда не нравился, более того – он меня отталкивал, хотя Глеб всегда следил за собой и с точки зрения гигиены хорошо пах.

Мне жалко будить Влада: сейчас еще так рано, а нам предстоит долгий путь. Незаметно я и сама погружаюсь в сонное забвение, а когда открываю глаза, то восточная сторона неба уже успела порозоветь. За ночь воздух остыл, и я чувствую, как меня пробирает холод. На мне только худи и джинсы, которые меня совсем не греют. И сейчас мне остается только мечтать о теплом пуховике или хотя бы ветровке. Влад тоже мерзнет, даже во сне сотрясаясь от дрожи. Густо сплетенные кроны деревьев образуют шатер, через который едва пробивается свет. Если бы не часы Влада, показывающие десять часов утра, я подумала бы, что сейчас часов пять, не позже. О еде я даже не хочу думать, только зря раззадориваться. Я была бы сейчас не против позавтракать даже овсяной кашей, особенно горячей. Прислушиваясь к шепоту раскачивающихся деревьев, я снова ощущаю чье-то присутствие. У меня такое чувство, будто лес накрыл нас огромным колпаком.

Поблизости хрустнула ветка, и ужас сдавил мою грудь. Там зуи! Они совсем рядом!

Я расталкиваю Влада, показывая жестом, чтобы он молчал. Покинув хорошо просматриваемую расщелину дерева, мы затаились в густых кустах можжевельника. Может быть, мне все померещилось? Или это всего лишь животные? Какой-нибудь суслик или заяц?

– Здесь никого нет, пойдем, – шепчет мне Влад, но я удерживаю его.

– Подожди. – Я напряженно вглядываюсь в сумеречную зелень, и мне кажется, что она едва заметно подергивается.

Затем раздаются шаги и тихие гнусавые голоса. Я перестаю дышать, мое сердце громко ухает в груди, так громко, что я боюсь, что его услышат. Наши преследователи проходят в нескольких метрах от нас. Их человек десять, не меньше, все в камуфляже, вооруженные ножами и короткими копьями. Мне кажется, среди них я вижу девушку со светлыми волосами – скорее всего, это Яна, но я могу ошибаться. Я стараюсь не сильно высовываться из кустов.

Каждый их шаг, каждое движение отражается новым ударом в моем дико бьющемся сердце. Они пошли вправо, в сторону горы Ар-куч, постепенно отдаляясь от нас.

Лишь когда зуи полностью исчезли из вида и снова воцарилась тишина, я смогла выдохнуть. Я посмотрела на Влада: его лоб покрывали шарики пота, как роса на траве.

Но тишина длилась недолго. Зуи возвращались. Они были словно хищники, почуявшие, что напали не на тот след. Совсем рядом затрещали ветки, и вдруг перед моим лицом высунулось острие копья. В одну секунду все заполнилось криками и улюлюканьем. Не знаю, каким чудом мне удалось вырваться из этой западни, теперь я неслась вперед, не различая дороги. Слева от меня в стволах деревьев мелькал силуэт Влада. Или это не он? Или его уже схватили? Я на секунду сбавляю ход, чтобы точно убедиться, что это он.

Мы бежим по земле, которая, казалось, бежит вместе с нами. А вдогонку нам летят охотничьи кличи и хохот – жуткий, истеричный.

Крепкие ветви, покрытые иголками, напоминали змей. Эти змеи извивались, норовя ухватить нас, ужалить побольнее. Они заодно с ними.

Обогнув деревья, мы с Владом ныряем в высокие заросли и скатываемся в лощину, освещенную ярким полуденным солнцем. В моей многострадальной правой ноге вспыхивает фейерверк боли. Черт, кажется, я подвернула лодыжку. Влад подхватывает меня под руки и помогает идти дальше. Я не могу наступать на правую ногу, боль немыслимая. Мое лицо застилают слезы, но я все же пытаюсь идти. Нам нельзя останавливаться, я прекрасно осознаю это. А еще я понимаю, что нам не спастись. Это говорит слабая Инга, та, над которой властвуют шаманы, создавшие ладью мертвых. А может быть, это глас разума? После небольшого пролеска снова возникают густые заросли, и мы погружаемся в них, как в трясину.

Зуи немного отстали от нас, но я все равно слышу за нашими спинами дружное улюлюканье и обрывистые голоса. Они играют с нами, как кошка с мышкой. Еще немного – и кошке надоест играть, тогда она просто перегрызет мышке горло.

От боли в лодыжке, жажды, голода, зуда от укусов комаров и всеобъемлющего страха меня подташнивает и кружится голова. Ступню правой ноги я совсем не чувствую, будто ее ампутировали. Влад отрывает от ствола сосны обвивавший его дикий плющ, чтобы сделать мне жгут. От этого самодельного жгута никакого толку, нога продолжает немыслимо болеть и пульсировать, словно через нее проходит ток.

Но нам нужно бежать, и я делаю над собой очередное усилие. Мы влетаем под сосны, кедры и лиственницы. Ветви скребут по нашим затылкам, шеям, раздирая до крови. Мы несемся сквозь густой колючий кустарник, не обращая внимания на многочисленные порезы. Пробиваемся через мшистые расселины, поросшие валежником.

Вокруг нас щебечут птицы, журчат ручьи, звенят комариные стаи. От их укусов моя кожа покраснела, чешется и зудит, но я ничего не могу сделать. Нам нужно двигаться вперед, как можно дальше уйти от зуи.

Мы бежим в глубь леса, вброд по воде, по мелким протокам. В ручьях вода чистая, как воздух после дождя, и, немного отдышавшись, мы вдоволь пьем.

Впереди сплошной ельник. Глухомань. Ни тропинки, ничего.

Как же хочется есть. От этих мыслей мой желудок отзывается жалобным урчанием. Влад находит ягоды, похожие на клюкву, говорит, что, скорее всего, они съедобные. Скорее всего…

Но есть хочется так, что я запихиваю ягоды в рот и тут же морщусь от их горечи. Влад, прислонившийся к толстому стволу лиственницы, тоже морщится, плюется.

В отличие от меня комары его щадят; или для них я тоже агнец?

– Ты, наверное, меня ненавидишь, – говорю я ему. – Пока я не появилась в твоей жизни, у тебя не было проблем.

Он смеется и говорит, что я глупая. Возможно. Но если он, вернувшись в Москву, не захочет со мной общаться, я пойму. Честно.

Немного отдохнув, мы бредем дальше, хотя с каждым шагом сил становится все меньше. Тоненькая, едва заметная тропинка ведет нас через сосновый бор. Кто ее вытоптал? Охотники, зуи, туристы или люди из аймака тубал? Туристы отметаются сразу – эти места знают только посвященные. Я в этом убеждена. Посвященные или глупцы, ненадолго сбежавшие от охотников. За темнеющим ельником мы натыкаемся на жуткое урочище с остатками былого капища. Белые кости, черепа, копья, разрушенные сооружения из камней, поросших мхом. На каменных глыбах выцарапаны петроглифы: животные, люди, какие-то непонятные символы, похожие на древние руны.

Я буквально кожей ощущаю боль, которая здесь разливалась. Я не хочу на это смотреть, меня от всего этого воротит.

Узкая тропинка, по которой мы шли, обрывается на ручье, из которого мы пьем воду, и движется дальше. Свежий воздух, нагретый солнцем, едва просочившийся сквозь густые кроны деревьев, немного теплеет, и я снимаю худи. Влад говорит, чтобы я этого не делала, иначе меня сожрут комары, но я его не слушаю.

– Давай немного отдохнем. – Я заваливаюсь в густую траву, раскинув руки. Боль от моей ноги теперь расползлась по всему телу, и это невыносимо. Влад оказался прав (как всегда): как только я разделась, десант комаров тут же спикировал на мое и без них измученное тело. Я пытаюсь их прогнать, но тщетно: их слишком много и они голодны.

«Нам отсюда не выбраться», – думаю я.

«Не выбраться, не выбраться», – вторит мне слабая Инга.

Вдруг под моей левой ладонью что-то шевельнулось. Я приподнимаю голову и вижу серо-коричневую змею, ползущую сквозь невысокую траву. От нахлынувшего лавиной ужаса я на несколько мгновений впадаю в ступор.

«Змея! Это змея!» – кричит мой ошалевший разум. Я резко отдергиваю руку, но все еще продолжаю чувствовать ее сухое прохладное тело.

– Что случилось? – спрашивает Влад, замечая, что со мной происходит что-то неладное.

– Там была змея! – шепчу я, вскакивая на ноги. Меня всю колотит, трясет, глаза наполняются слезами. Запоздалая реакция.

Влад прижимает меня к себе, говорит, что все хорошо.

Слава богу, что змея не укусила.

* * *

Наступили сумерки – время теней. Лес шумел, переговариваясь тысячами голосов. С ним творилось что-то странное. Деревья, окружавшие нас, вдруг стали подрагивать, растворяться, как чернильные пятна, принимая жуткие очертания.

Чертовы комары совсем потеряли совесть. Прихлопнув одного кровососа, я испытываю злорадное удовлетворение.

Поднялся ветер. Надсадно заскрипели деревья, издавая почти человеческие стоны. Недалеко от нас послышался протяжный вой. Боже, только волков не хватало.

На темном небе вспыхнула молния, разделив его надвое. Воздух сотрясся от грома, и первые капли дождя упали нам на головы. Сразу стало холодно, зябко. Накинув на головы капюшоны (хотя какой от них прок, они ведь тряпочные), мы с Владом укрываемся под крупным деревом с густой кроной. Еще несколько секунд – и ледяные капли неистово застучали по толстой листве, частично долетая и до нас.

– Если нас не убьют зуи, мы умрем от голода и холода, – произносит моя слабая Инга вслух.

– Мы выберемся, обязательно выберемся. Обещаю, – говорит Влад, но его голос звучит как-то неуверенно.

Мы сооружаем матрац из мха и листьев, а одеяло – из листвы и пока еще сухого валежника. Содрогнувшись от очередного громового раската, я закапываюсь в нашу «постель». Мое тело бьет озноб, пустой живот, кажется, прилип к спине, распухшая нога горит, точно ее облили бензином и подожгли.

За весь день мы с Владом съели только горсть ягод и несколько полупропавших орехов. Радовало только то, что в лесу было много питьевой воды и нас еще не сожрали дикие звери.

Мне снова кажется, что на нас кто-то смотрит, я буквально кожей чувствую этот зловещий взгляд. Вдруг вспышка молнии на мгновение выхватывает из густой темноты чей-то силуэт – то ли человека, то ли зверя. Я вскрикиваю и посильнее прижимаюсь к Владу. А может, мне все это кажется? Я закрываю глаза и думаю: будь что будет. Если мне и суждено здесь умереть, то хотя бы в объятиях любимого человека. С этими мыслями я засыпаю.

В эту ночь мои сны коротки, обрывисты, нечетки, как старые диафильмы.

Просыпаюсь я от стука. Стука собственных зубов. Мне так холодно, что я не могу даже пошевелиться. Дождь уже подходит к концу, но лес продолжает шуметь, точно его колышут невидимые пальцы.

Рядом сидит Влад, отрешенно глядя в небо. Я тоже устремляю взгляд в небосвод, через который простирается величественный Млечный Путь. Бледная, частично прикрытая луна с каждым днем становится все обнаженней. Скоро она оголится полностью и нальется кровью.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я Влада.

Он вздрагивает, не ожидая услышать мой голос, и пожимает плечами.

– Да так, о разном. Когда я был маленький, то мечтал стать как Индиана Джонс: спасать мир от нечисти, разных мерзких тварей. Что ни день – то опасное приключение. Жизнь висит на волоске, и я такой сильный и храбрый всех побеждаю. – Он прихлопнул комара, размазав его по своей щеке. – Кто бы мог подумать, что у жизни такое своеобразное чувство юмора?

– Твое желание исполнилось, – без сарказма говорю я. – Ты почти как Индиана Джонс, даже лучше.

– Не совсем, – усмехается Влад кислой улыбкой, – я хотел спасать людей, стать героем.

– Ты и есть настоящий герой. Без тебя меня уже давно бы не было. – Я обнимаю его сзади, утыкаясь носом в его затылок. Он пахнет травой. Магической травой, от которой у меня сносит крышу.

– Давай спать. – Влад поворачивается ко мне и легонько касается моего лба губами. От его прикосновения у меня начинает кружиться голова.

– Ты вся горишь, – говорит он.

Я игнорирую его слова и, бесстыдно запрыгнув на него, жадно целую в губы.

– Ты вся горишь, – повторяет Влад, в его голосе слышна тревога. Я и сама понимаю, что заболеваю, в моем горле колючий ком, тело слабое, голова точно свинцовая.

– Тебе нужно отдохнуть, – строго говорит Влад и укладывает меня в «постель» из мха и веток, накрывая сухими листьями.

– Не бросай меня, – прошу я, держа его за руку.

– Я никуда не ухожу. – Влад устраивается рядом и закрывает глаза.

Тепло его тела согревает, успокаивает, и я ныряю в сон, точно в глубокую прорубь.

Когда я открываю глаза и не обнаруживаю Влада, меня тут же накрывает паника. Тысяча мыслей и жутких предположений охватывают мой и без того напуганный разум. Его схватили зуи и сейчас мучают, убивают. Но почему только его одного? Разве им не нужна я? А если он… нет, он не мог бросить меня… или все же…

Едва выбравшись из-под вороха листьев и валежника, я тут же вскрикиваю от боли в ноге. От этой боли у меня брызжут слезы, и я едва не падаю. Из-за комариных укусов мои веки распухли и ужасно зудят, голова точно набита ватой, горло першит, и мое жалобное «Влад, ты где?» еле слышно.

Ночной ливень сделал все вокруг влажным, рыхлым, и при каждом шаге мои ноги утопают в мягком податливом мхе и настиле из опавших сосновых иголок. Скорее всего, Влад где-то рядом, собирает ягоды или нашел орехи. Я знаю это, точнее верю.

Пробивающееся сквозь густые ветви солнце слегка нагрело воздух, и я уже не дрожу, как мелкая собачонка.

За густым ельником я замечаю шевеление, и мое сердце тут же падает в район пяток. Стараясь не шевелиться, я внимательно слежу за движущейся фигурой, показавшейся из зарослей. Слава богу, это Влад. Сидя на корточках у ручья, он пытается поймать мелкую рыбешку. На радостях, не разбирая дороги, я бегу к нему и тут же проваливаюсь в вязкую жижу.

– Влад! – кричу я осипшим голосом.

Он бросается мне на помощь и вытягивает из болотца, но моя кроссовка все же соскакивает с левой многострадальной ноги. Тогда он, распластавшись на мхе, погружает руку по локоть в тину и шарит в ней.

– Ее уже не найти, – говорю я. В этот момент Влад вытаскивает комок грязи, внутри которой моя кроссовка.

Расположившись у ручья, мы отдыхаем, отмываемся от едкой, воняющей тиной грязи. Влад делает еще несколько попыток поймать рыбу, серебристыми искрами копошащуюся в воде, но у него ничего не получается.

– У нас все равно нет огня, – говорю я.

– Я такой голодный, что съем ее живой, – отвечает он, и я понимаю, что это не шутка. Наверное, я тоже присоединилась бы к нему, от нескольких ягод, которые мы съели, нет никакого проку. Мне кажется, еще немного – и я упаду в голодный обморок.

Я вижу, что Влад тоже измотан, он осунулся, зарос щетиной, под его глазами пролегли тени, руки и шею покрыли красные пятна от укусов насекомых. Он идет впереди меня, слегка пошатываясь и время от времени собирая горькие ягоды, которые еще поддерживают в нас жизненные силы.

– Глянь. – Он показывает на раскидистое дерево с плодами, похожими на сливы.

Когда Влад вплотную приближается к дереву, почва под ним оседает и он проваливается под землю. Это ловчая яма для диких животных.

Самый сильный уже пойман, осталось дело за малым. Истощенное, покалеченное существо уже не представляет сложности.

И тут я слышу шум и отдаленные голоса. Зуи. Они нашли нас.

Оголтелые крики и издевательские улюлюканья становятся все отчетливее.

Наши преследователи даже не пытаются поймать нас с помощью хитрости и ловкости, они идут напролом. Они уверены в своих силах, уверены в этих местах, они знают, что мы не сможем сбежать. Я хватаю палку, на которую опиралась при ходьбе, и протягиваю Владу, но она слишком короткая, а голоса зуи все ближе. Тогда я бросаю никчемную палку и ищу другую, подлиннее.

– Бросай меня и беги! Спасайся! – кричит он, но я продолжаю рыскать в кустах, нащупывая разные прутья. Конечно, я его не брошу. Ни за что на свете.

Наконец-то мне удается найти длинный крепкий сук, и я спускаю его в яму. Влад хватается за него двумя руками и, упираясь ногами в стены ямы, потихоньку выбирается из ловушки.

Но уже поздно. Мы не успеваем сделать и шага, как нас атакуют зуи.

Меня кто-то обхватывает за ноги и резко дергает, я падаю на землю и пытаюсь ползти. Там, где находился Влад, все смешалось: рев, хруст, мельканье рук и ног. Меня тянут, трясут, сжимают пальцами горло, надавливая на трахею, кто-то сует пальцы мне в рот, и я кусаю их. Что-то острое упирается мне в спину, я почти ничего не вижу и ничего не чувствую, мне даже не сильно больно. Я словно выпадаю из реальности на какое-то время. Но затем на меня обрушивается какофония дико ревущих звуков. Меня переворачивают на спину, и я вижу перед собой напряженное, блестящее от пота лицо Яны. Она смотрит на меня без тени сострадания. Она тоже жаждет моей крови.

Зуи нервничают, суетятся, беспокойно задирая головы. Я тоже смотрю наверх. Сквозь густой шатер смыкающихся крон я вижу лишь небольшой кусочек неба, как узник в камере. Когда в моем небесном окошке появляется орлан-белохвост, я ахаю и зуи все до одного впадают в кататонию.

Он видит все, что творится вокруг, чем дышит Чулык, он знает о его страхах и его желаниях. Он – хозяин поднебесной.

Влад первым приходит в себя. Конфисковав у зуи увесистый нож, напоминающий мачете, он освобождает меня от веревок, которыми зуи успели оплести мое тело, и помогает подняться на ноги. Я подхожу к Яне и несколько секунд смотрю в ее подернутые молочной пеленой глаза. Предательница. На ее шее висит амулет Бажиру, мой амулет. Влад тоже подходит к Яне и смотрит на нее таким взглядом, словно хочет влепить ей пощечину; потом он подносит к ее шее нож и перерезает кожаный шнурок с амулетом.

36

– Ябы сейчас не отказался от бургера. Двойного, – говорит Влад.

– Издеваешься? – Я сглотнула голодную слюну.

Воздух в лесу свежий, влажный, густые кроны деревьев не дают распалившемуся солнцу прогреть его полностью. Сосны, кедры, лиственницы и другая растительность соткали плотный зеленый навес, но сверкающие снопы солнечных лучей все равно умудряются пробиться через него. Мы забредаем в такие густые заросли, что Владу приходится буквально прорубать нам дорогу ножом-мачете. Здесь деревья кряжистые, высокие, они протягивают к нам свои ветви, словно голодные попрошайки.

Моя нога отекла и покраснела, лодыжка ноет и постоянно отдает пульсирующей болью. Я стараюсь не думать о боли, чувство жажды и голода почти заглушают ее.

Теперь с амулетом Бажиру мы не похожи на двух слепых котят. Я знаю, точнее чувствую, куда нам нужно идти, будто внутри меня встроен навигатор. Оказывается, мы шли совершенно в другую сторону, в ловушки зуи. Неудивительно, что они нас поймали.

Теперь главное добраться до аймака тубал дотемна. Боюсь, третью ночь в лесу мы можем не пережить. Я точно не переживу.

Вокруг нас бренчат насекомые и щебечут птицы, под ногами шуршат ящерки и змеи. Одну из змей я едва не задела. Очень страшно наступить на кого-нибудь ядовитого, будь то лягушка, змея или паук. В ковре палой листвы их крайне трудно различить, это их территория, и они наверняка считают нас врагами, захватчиками. А лучшая защита, как известно, – нападение.

Из мохнатой чащобы мы вышли на прогалину, усыпанную сухими шишками и белыми цветами, над которыми танцевали бабочки. В воздухе витали смешанные ароматы: цветов, чего-то сладкого, прелого и разлагающегося. Подул резкий ветер, расшевелил застоявшийся воздух и раскачал кроны деревьев. Кедровые ветви задрожали, захлопали друг о друга, и рядом с Владом упали несколько свежих шишек. Это было настоящим подарком судьбы, чудом, упавшим с небес, точнее с деревьев.

Таких вкусных орехов я в жизни не ела. Вкусных и к тому же очень сытных. Съев несколько горстей кедровых орехов, мы устраиваемся под деревьями перевести дух. Моя бедная нога раздулась еще сильнее и приобрела синюшный оттенок. Это нехорошо, даже очень нехорошо.

Над нашими головами послышались шорохи и приглушенные звуки, напоминающие стрекот цикад. В ветвях дерева кто-то копошился. Влад, как настоящий охотник, тут же навострил нож, но тревога оказалась напрасной, это были всего лишь белки. Рыже-серые, с острыми, словно нарисованными мордашками и вздыбленными хвостами, зверьки бесстрашно спускались по стволу дерева, чтобы посмотреть на пришельцев. Среди взрослых зверей попадались и совсем крохотные, похожие на головастых мышат бельчата. Они были самые смелые, если не сказать отчаянные. Задрав пушистые хвосты, белки с самодовольным видом красовались перед нами, испуская при этом цокающие и крякающее звуки.

Влад выковырял из шишки несколько орешков и положил в ладонь. Никто, кроме одного храброго детеныша, похожего на живую плюшевую игрушку, не решился приблизиться к нам. Сбежав от материнской опеки, он стал неуклюже ползти вниз по стволу кедра. Громко цокая, точно ругаясь, белка-мать поползла за ним, испуганно поглядывая в нашу сторону. Она боялась нас, но все же продолжала спускаться с дерева за своим ребенком. Оказывается, и среди зверей встречаются шилопопы.

Обхватив двумя лапками кедровый орех, детеныш тут же запихнул его себе в рот и стал грызть, дожидаясь новой порции, пока белка-мать не загнала его наверх, поближе к дуплу. Впечатлившись его безрассудной смелостью, другие белки тоже стали спускаться с дерева, но их бравады хватило ненадолго. Стоило нам с Владом сделать хоть малейшее движение, как они, задрав хвосты, снова взбирались на ветви.

Еда забрала у меня все оставшиеся силы, и я лежу на податливом мху, утопая в нем, словно в перине, вся размякшая, как сдувшийся надувной матрац. Мне кажется, я не совсем наелась и могу еще осилить горсть орехов, но боюсь, что у меня заболит живот. Так сильно я объедалась кедровыми орехами лет восемь назад, когда с первых заработанных денег купила себе целый килограмм и почти все за раз съела. Это была моя детская мечта – вдоволь наесться этими орешками. Когда я была маленькая, у нас не было денег на такое и я пообещала себе, что, когда вырасту, наемся ими до тошноты. Так я и сделала. После того раза мне было плохо, и я на орехи не могла смотреть долгое время.

Глядя на опустевшие шишки, ягоды, цветы, окружающие нас, я вспоминаю Лелю: как мы играли в ресторан. Тогда скорлупа из-под грецких орехов выполняла роль бокалов, большие листья служили тарелками, маленькие – деньгами. Все было просто и понятно. Захотела купить себе еды, нарвала листиков, и вуаля – у тебя шикарный обед. Захотела навести красоту – это тоже не проблема: черный тутовник или клюква держались на губах не хуже дорогой помады, лепестки календулы клеились слюнями на ногти – и маникюр готов. Из желтых одуванчиков и ромашек можно сплести прекрасную корону, и вот ты королева. Королева… это слово мне напомнило сон, в котором мне надевали на голову корону.

Не хочу я таких регалий, не хочу.

Солнце уже обошло свои владения и теперь окрашивало западный небосвод насыщенной охрой. Нам нужно спешить, думаю я, но остаюсь лежать на мягкой траве, точно приклеившись к ней.

«Прости меня», – шепчу я сама не знаю кому, то ли этому месту, то ли самой себе.

– В детстве я несколько раз с родителями ходил в поход, – сказал Влад. – А когда родился Алекс, то мама оставалась с ним дома и мы с отцом ходили вдвоем. Он учил меня ставить палатку, насаживать червяка на крючок, разжигать костер. Он много рассказывал про красивые места нашей страны, особенно про Горный Алтай. Тогда у меня появилась мечта – приехать сюда.

– А я, наоборот, никогда не ходила в походы и, честно говоря, никогда не понимала этой романтики. Я не приспособлена к такому. Ты даже сейчас посмотри на меня. – Я протянула руки. – Они все в ссадинах и укусах. Про ногу я вообще молчу.

На Владе же нет ни одной значимой раны, только мелкие царапины, грязь, немного покраснений от комариных укусов и сучки в волосах. Хотя он попал в ловчую яму и бился с зуи. Вот как так?

– Однажды в таком одном походе на меня напала змея, – продолжил он. – Она была такой огромной и страшной, а отец просто схватил ее голыми руками и откинул в сторону, потом взял саперную лопатку и убил ее у меня на глазах. Просто перерубил пополам. Тогда я его считал героем, он ведь спас мне жизнь. Только уже позже я узнал, что это был обычный уж. Отец убил беззащитного ужа, чтобы я еще больше восхищался им. – В его голосе сквозили тоска и презрение.

– Интересно, где он сейчас? – тихо спросила я.

Это был риторический вопрос, и Влад оставил его без ответа.

Пока солнце окончательно не ушло в закат, мы продолжили путь. Амулет Бажиру вел меня дальше, будто большой невидимый магнит притягивал его, а вместе с ним и нас с Владом. С каждым шагом он становился все горячее, и мне пришлось завернуть его в плотный лист, чтобы не обжечься. Мне показалось что воздух стал более влажным, лиственная бахрома – выше и крупнее, а на стволах деревьев все чаще появлялся серо-зеленый лишайник, похожий на свисающие бороды стариков. Влад нечаянно спугнул из гнезда крупную птаху с переливающимся, как изумруд, хвостом. С хриплым криком она взвилась в небо, и эхо тут же подхватило этот крик.

Я смотрю ввысь, следя за птицей, и мой взор натыкается на кроны исполинских деревьев. От увиденного у меня захватывает дух, и я едва не плачу от переполняющих меня эмоций.

Священный кедр Бажиру! Мы нашли его!

С улыбкой на устах я поворачиваюсь к Владу и в ужасе наблюдаю, как он ничком падает в густые заросли.

– Влад?!

Что-то острое, точно жалящая оса, кольнуло меня в шею, и моя голова тотчас наполнилась черной ватой. Эта вата застилает мне глаза, и я теряю сознание.

37

– Аржан! Аржан! – Я слышу детские голоса, и маленькие юркие силуэты проносятся у меня перед глазами и исчезают.

Я внутри чего-то глубокого и вытянутого, то ли колодца, то ли башни. Потом я догадываюсь, что нахожусь в полом стволе кедра Бажиру. Мое тело вымазано чем-то вонючим, на распухшую лодыжку наложен компресс из крупных листьев и зеленоватой кашицы. Не знаю, что это за чудесная мазь, но царапины и укусы насекомых перестали саднить и зудеть. Когда я пытаюсь встать, моя нога больше не взрывается от боли.

Едва я выбралась из дерева, как меня тут же обступили люди. Вперившись в меня удивленно-испуганными глазами, они галдят, хихикают, норовят дотронуться, но, едва коснувшись, тут же убирают руки, как если бы обожглись о мою кожу.

Я ищу глазами Влада, но он сам находит меня, появившись словно ниоткуда. Мы бросаемся друг другу в объятия и стоим так долгое время. Тыча пальцами и посмеиваясь, вокруг нас продолжает собираться народ. Среди них я замечаю знакомое лицо Багдыра и здороваюсь с ним. Он кивает в ответ и что-то говорит молодой женщине с ребенком на руках. Она опускает ребенка на землю, плюет на свою ладонь и протягивает мне. Мне ничего не остается делать, как пожать ее. Потом таким же образом она здоровается с Владом.

– Багдыр – мой сын, Кайсым – дочь. – Женщина показывает на жмущуюся к ней маленькую девочку. – Я Санук – мать детей Аная. – Она улыбается, и ее казавшееся невзрачным лицо вдруг расцветает. Она одета в длинное красное платье и кожаный жилет, отороченный мехом. Бусы из бисера и мелких цветных камней украшают ее длинные смоляные волосы и шею. По ее медной гладкой коже тянутся выпуклые узоры – шрамы. Все жители аймака тубал, независимо, мужчины или женщины, украшены подобными рисунками.

Желающих поздороваться со мной и Владом оказывается так много, что наши ладони становятся мокрыми и липкими уже через минуту. Люди пытаются заговорить с нами, они активно жестикулируют и шумно тараторят. Половину из того, что они говорят, я не понимаю, поэтому просто улыбаюсь и киваю.

Слово «аржан» звучит отовсюду, его говорят все: и стар и млад, даже лохматые собаки, снующие под ногами, кажется, гавкают «аржан, аржан».

Влад тоже не обделен вниманием. Его постоянно трогают, щупают, только не пробуют на зуб.

– Можно нам остаться у вас ненадолго? – спрашиваю я у Санук.

– Это решают камы. Нужно ждать, они сейчас сильно заняты, – ответила она.

Солнце уже село, и на небе появились первые звезды. Я очень надеюсь, что нас не выгонят в темный лес. Там мы совершенно беззащитны.

Санук и еще несколько женщин, среди которых беременная (судя по ее огромному животу, на последнем сроке), показывают нам свой аймак. При ярком, хорошо освещающем свете луны я отмечаю, что будущая мама совсем юная, почти ребенок. Ее живот обтянут тканью с белыми узорами, а голова покрыта платком. Видимо, я слишком долго смотрю на нее, и беременная смущенно отводит взгляд, но потом берет мою руку и кладет на свою выпуклость. Ее живот теплый и плотный, как барабан, в его недрах развивается новая жизнь. Это внезапное осознание так трогает меня, что я снимаю со своих ушей золотые гвоздики с крохотными бриллиантами и дарю беременной. Она радуется как ребенок (хотя она и есть ребенок), хвастаясь подарком. Люди, толпившиеся вокруг нас с Владом, теперь перекочевали к ней. Не проходит и пяти минут, как около меня появляются еще две беременные и тоже кладут мою ладонь на свои едва наметившиеся животы.

– У меня больше ничего нет, – говорю я им. Они разочарованно вздыхают и уходят.

В аймаке тубал жизнь кипела. Из каждого аила, представляющего собой конусообразную конструкцию, тонкой нитью струился серый дымок. Вокруг аилов бегали дети, куры, собаки. Старшие дети таскали младших в платках за спинами. В загонах, огороженных плетнями, паслись овцы и козы, рядом фыркали лошади и маралы с обрезанными рогами.

– Какие они красивые, – говорю я, и в этот момент к Санук приближается прекрасный вороной жеребец и тыкается мордой в ее раскрытую ладонь. Она гладит его по шелковой гриве и говорит, что этого коня Анай подарил Багдыру на десять лет.

– А где Анай? – спрашиваю я у Санук. – Я бы хотела его увидеть.

– Увидишь, – кивнула она.

– Я так благодарна ему за помощь, он очень добр.

Санук снова кивает, и почему-то ее черные миндалевидные глаза наполняются печалью. Рядом с нами, около одного из аилов, раздалось громкое блеяние козы. Один мужчина держал ее за передние ноги, второй за задние, а третий, закрыв ладонями рот и нос, душил. Бедное животное вопило, брыкалось и отчаянно дергалось. Не в силах смотреть на издевательство, я быстро отвернулась.

– Для чего они это сделали? – спросил Влад после того, как коза замолчала.

– Сегодня праздник, – ответила Санук.

– Но зачем было мучить животное? Не проще ли зарезать?

Женщина испуганно вытаращила на него глаза и замотала головой:

– Нельзя проливать кровь живым! Только убиенным.

«Но не таким же варварским способом», – подумала я, но не озвучила. У каждого народа свои традиции, я понимаю это. Главное, чтобы они не сделали нечто подобное со мной и Владом. Мы идем с ним рядом, не отходя друг от друга ни на шаг. Его близость придает мне уверенности и твердости.

Остановившись около одной юрты, Санук беседует с немолодой женщиной, с головы до ног замотанной в красную ткань. Женщина то и дело поглядывает в нашу сторону, потряхивая тощими руками. Ее узкие губы поджаты, лицо выражает недовольство. Я слышу, как она несколько раз произносит «аржан» – мое второе имя. Из ее уст оно звучит грубо, в ее тоне слышится что-то ругательное, даже агрессивное. Я решаю не принимать это на свой счет: в конце концов, я ничего плохого ей не делала.

Мы подошли к пылающему костру, над которым на вертеле жарились две освежеванные козьи туши. Огонь ревел и вздымался в небо, раскидывая вокруг себя снопы искр. На поваленном бревне в стороне сидело трое пожилых мужчин. Похоже, они дремали.

– Это камы. Они сейчас очень заняты, – прошептала Санук с благоговейным трепетом в голосе.

– Но их глаза закрыты. Разве они не спят? – спросила я и тут же поймала ее осуждающий взгляд.

– Нет! Они принимают важные решения. Сегодня им многое предстоит.

Что именно им сегодня предстоит, я не стала спрашивать. Я терпеливо жду, когда нас позовут. Минут через двадцать, не меньше, подошел лысый мужчина и, что-то сказав Санук, кивнул на нас с Владом.

– Они готовы выслушать вас, – прошептала она. – Идите, их нельзя задерживать.

38

Мужчина проводил нас к камам, которые еще долгое время не желали пробуждаться. Их янтарные сухие лица, испещренные сетью глубоких борозд, были неподвижны и напоминали маски. Облаченные в шкуры животных, они точно впали в кому или шаманский транс. Откуда-то издалека доносились пронзительные, словно плач ветра, звуки ханга. Мне вдруг стало очень тоскливо и захотелось плакать.

И тут сидевший посередине старик открыл глаза и посмотрел на меня ясным взглядом. Его седые волосы были словно припорошены солью, как и ресницы с бровями.

– У вас есть глаза, но вы ничего не видите, у вас есть уши, но вы ничего не слышите, – сказал он гулким, точно раздающимся за стеклом, голосом. А потом спросил, чего бы я хотела, и добавил: «Инга».

Услышав свое имя, я опешила. Откуда этот человек из аймака тубал, обитающий в глухих лесах Горного Алтая, может знать мое имя? Растерянно поглядывая на Влада, я сказала, что мы будем очень признательны, если нам разрешат здесь остаться. И еще расскажут, как выбраться из этих мест. Во время моего монолога старик не сводил глаз с Влада, точно сканируя его. От его взгляда мне сделалось не по себе, было в нем что-то нечеловеческое.

– Скрыться от Марууш, – прошелестел он и снова закрыл глаза и не открывал их минут десять, может пятнадцать.

Все это время я не выпускала руку Влада, мои ноги дрожали, и мне казалось, что я сейчас упаду. Наконец шаман сообщил, что совет разрешает нам остаться до завтрашнего утра и подскажет, как сбежать из владений Марууш. Но взамен мы должны отдать духам Бажиру что-то из личных вещей. Так как на мне никаких украшений больше не осталось, я сняла с себя амулет, подаренный Анаем, и протянула каму. Увидев амулет, шаман отшатнулся, выставив руки вперед.

– Вернешь его тому, кому он принадлежит, – отчеканил он и перевел взгляд на Влада, который как раз снимал свои наручные часы. – Ты отдашь нам свое время? – прошуршал шаман, и что-то нехорошее было в его словах.

– Да. – Влад протянул ему часы, и беспричинный прохладный ветерок прошелестел около нас, хотя воздух был горячим.

Взяв часы в руки, кам забубнил на непонятном языке длинным легато, и двое других шаманов открыли свои взоры.

– Река Чойа отделяет земли зуи от внешнего мира, и вы должны пересечь ее, – заговорил он словно другим голосом, не таким, как говорил до этого. – Священный кедр Бажиру неприкасаемый, зуи к нему не могут приблизиться. Это все, что вы должны знать для своего спасения.

Он поднял руку, и перед нами тут же вырос лысый мужчина и показал жестом, чтобы мы уходили.

Все произошедшее оставило у меня неприятный осадок, было такое тягостное ощущение, что мы с Владом только что заключили роковую сделку. Хотя вроде бы ничего страшного не произошло: никого не душили, никого не мучили.

Нельзя проливать кровь живым. Только убиенным.

Вокруг костра собралось много народу. Все готовились к какому-то празднику. Среди людей я ищу глазами Аная, но не нахожу его. Санук, Багдыра и маленькую Кайсым я тоже не вижу. По правде говоря, все мужчины аймака тубал кажутся мне очень похожими: невысокие, коротко стриженные, почти лысые, в войлочных жилетах, разукрашенных этническим орнаментом. Женщины хоть как-то друг от друга отличаются.

Вдруг жаркий от костра воздух сотрясается барабанным грохотом, поднимаясь все выше. Праздник начинается. Интересно, в честь чего это торжество? У кого-то свадьба или день рождения? Здесь же отмечают такие события?

Вскоре собирается весь аймак тубал: мужчины с кинжалами в кожаных ножнах, нарядные женщины, дети, сморщенные старики. Я замечаю несколько ручных сусликов, без всякой опаски снующих среди людей. Происходит непонятная возня, но потом толчея расступается, и несколько мужчин выносят человека, укутанного во что-то белое, и кладут на настил из листьев. Я понимаю, что этот человек мертв. Значит, мы попали не на свадьбу и не на день рождения, это – похороны.

К почившему подходят камы и раскрывают саван из козьих шкур. От увиденного я ахаю и, закрыв рот ладонью, утыкаюсь лицом в грудь Влада. Это Анай! Тот самый Анай, который помогал мне. Теперь он мертвый лежит на земле, а над ним трое шаманов бьют в бубны, затягивая ритуальную песню. Седовласый старик, тот самый, с кем мы вели беседу, вздымает руки к небу, и все люди припадают к земле в коленопреклоненной позе. Мы с Владом, не сговариваясь, делаем то же самое. Коснувшись лбом влажной, пахнущей навозом земли, я думаю о том, не я ли виновата в смерти Аная.

На несколько секунд все замирает, будто весь мир накрыло звуконепроницаемым куполом, но потом глухие дроби бубна вновь ударяют по ушным перепонкам.

Подскочив на ноги и встряхнувшись, как утки, вышедшие из воды, люди пускаются в пляс. Все вокруг зашумело и задвигалось. Хлопья пепла поднимались в воздух и, подхваченные ветром, танцевали свой странный танец. Трещал огонь, кидая отблески на танцующих, и казалось, что и земля трещала у них под ногами. Их тела, облаченные в длинные одеяния, двигаются ритмично, волосы женщин вздымаются от резких прыжков, лица серьезные, глаза смотрят в одну точку.

Воздух, эфемерная субстанция, становится жарким и плотным. Костер гудел, выплевывая огоньки к небу. Мы с Владом стоим в стороне и невольно подергиваемся в такт танцующим. Удивительно. Но скорбь постепенно уходит, словно вытекает из сосуда, и остается лишь светлая печаль. Мне тоже хочется броситься в пляс, слиться в танце с подрагивающими телами. Но я не решаюсь и только с наслаждением смотрю на этих красивых людей, так чувствующих нюансы природы, понимающих то, что нам, людям из больших каменных городов, не понять. Мы по-другому видим и чувствуем этот мир, у нас другие ценности, другое временное измерение.

Ты отдашь нам свое время?

Я смотрю на жителей аймака тубал, они двигаются в едином ритме, они одно целое. Повернувшись лицом к мужчинам, женщины потряхивают перед ними грудью, их бусы звенят. В их движениях ощущаются неуловимые нотки эротизма, для меня это странно, учитывая причину сборов. Возможно, я просто не понимаю чего-то.

Во время танца люди по очереди подходят к покойному, прикладывая ладони к его груди. Так делают все по нескольку раз, все, кроме меня и Влада. Я боюсь, да, именно боюсь подойти к нему. Боюсь посмотреть в его неподвижное лицо.

Вдруг бубны замолкают и танцы прекращаются. Завернув покойного обратно в козьи шкуры, мужчины несут его куда-то вглубь леса, кладут под кедр Бажиру и начинают петь. Тихая гортанная песня-молитва проносится по воздуху и поднимается к звездам. Мои глаза сами собой наполняются слезами.

К телу Аная подходит немолодая женщина, с которой разговаривала Санук, и склоняется над ним. Она снимает с себя бусы и кладет на меховой саван. Аналогичные действия проделывают рослый парень лет восемнадцати на вид и две девушки чуть помоложе. Следом за ними появляются Санук с Багдыром и Кайсым. Я уже догадалась, что все подошедшие к усопшему – члены одной семьи. Кем приходилась ему немолодая женщина, облаченная в красное, я не знаю, возможно сестра или мать.

Санук тоже снимает с себя бусы из бисера и цветных камней и кладет рядом с мужем.

– Аржан! – слышу я мужской голос, и внутри меня все замирает. Седовласый кам смотрит на меня сквозь толпу. – Амулет.

Я должна вернуть амулет. Конечно. Я пробираюсь через толпу. Все взгляды устремлены на меня. Влад идет рядом, разделяя со мной всеобщее внимание, которое меня тяготит. Я кладу подаренный амулет на саван и кидаю быстрый взгляд на Аная. Его лицо безмятежно, кажется, что он спит, только едва уловимый противно-сладковатый запах говорит о том, что в нем больше нет жизни.

Последним к усопшему подходит седовласый шаман, он кладет на саван большой охотничий нож и начинает громко чревовещать, исторгая из себя странный гортанный звук, похожий на мычание. Мне делается не по себе, и я шепчу Владу, что хочу уйти отсюда куда-нибудь подальше, но его происходящее совершенно не пугает – напротив, ему очень любопытно.

Тому, что произошло дальше, я не могу дать рациональное объяснение. Это что-то из области фантастики, это место полно тайн, и я в этом еще раз убедилась. Неожиданно земля под ногами вздрогнула и из нее стали вылезать длинные корни кедра Бажиру, напоминающие щупальца исполинского спрута. Они обвили тело Аная и потащили его вглубь, в самые недра Земли.

Я смотрю на происходящее вытаращенными глазами, которые еще немного – и выпрыгнут из орбит. Но мне совсем не страшно. Ужас отступил.

Как только тело Аная исчезает и взрыхленная почва перестает вибрировать, все жители аймака тубал возвращаются к костру. Вновь раздаются удары бубнов, и начинается пиршество. По воздуху разносятся ароматы жареного мяса, все суетятся, усаживаясь вокруг костра. Сквозь гул человеческих голосов просачивается заливистый смех. Мне странно его слышать на похоронах, неужели они такие бессердечные?

По кругу начинают передавать угощения, и мне достается большой кусок мяса, истекающий соком и жиром. Владу вручают целую ногу, на вид вполне аппетитную.

– Гостям самое лучшее, – отмечает Санук, присаживаясь рядом со мной. У нее в руках кусок мяса гораздо меньше моего.

– Прими мои соболезнования. Мне очень жаль, – говорю я.

– Не стоит грустить. Когда кто-то умирает, мы радуемся, а когда рождается ребенок, плачем. Мы считаем, что жизнь в этом мире очень трудна, и поэтому оплакиваем родившееся дитя, понимая, сколько тягот ему предстоит испытать в жизни. А тот, кто уходит от нас в мир иной, освобождается от них. Он счастлив.

– Счастлив, – повторяю я.

В глазах Санук блеснули слезы, она быстро вытерла их ладонью и виновато улыбнулась.

– Ешьте, пейте, мы должны как следует проводить Аная. Праотцы ждут его, у них сегодня тоже будет пир.

Нам с Владом дают кружки, наполненные мутной жидкостью, напоминающей по вкусу забродивший лимонад. Я краем глаза замечаю, как несколько сусликов пытаются стащить еду, но люди прогоняют их.

Я изо всех сил стараюсь прожевать мясо; это не так-то просто: оно жесткое, непрожаренное и совсем без соли. Но я такая голодная, что просто глотаю его. У Влада выходит с мясом гораздо лучше, чем у меня, он аккуратно срезает его с кости своим мачете, а уже потом кладет в рот. Глядя на мои мучения, он помогает и мне. Когда трапеза закончилась, от двух коз остались только шкуры да большая лужа крови. Обглоданные кости люди бросают себе за спины в кусты; каждый раз, когда кто-то делает это, мне кажется, что в кустах что-то шевелится. Я инстинктивно прижалась к Владу, и в этот момент ему на плечо сел огромный мотылек, размером с голубя. На черных крыльях мотылька был изображен глаз, похожий на человеческий.

– Это же черное око! – весело говорит Влад, словно увидел что-то совершенно прекрасное.

Испуганно шарахнувшись в сторону, Санук мотает головой и шепчет:

– Вестник смерти. Нехорошо. Очень нехорошо.

– Это всего лишь мотылек, – усмехнулся Влад, но Санук, похоже, напугалась не на шутку. Подняв с земли ветку, она ударила по бабочке, едва не задев самого Влада. И даже после того, как ночной мотылек замертво упал на землю, она еще долго что-то причитала на непонятном языке.

Вдруг из догорающего костра вынырнули двое мужчин и стремительными шагами направились к нам. Мгновение – и два ножа вгрызаются в бревно перед моим лицом. Все происходит так быстро, что я не успеваю среагировать.

Влад резко подскакивает на ноги, и они замирают друг против друга, как быки перед схваткой. Я узнаю этих мужчин, это охотники, что были с Анаем в сосновой роще. Один из них отводит глаза от Влада и смотрит на меня. Его взгляд полон злости и презрения.

– Жрица Марууш забрала его. Он не должен был помогать тебе! – отчеканивает он, брызжа слюной.

Мне нечего ему ответить. Я смиренно смотрю в его искаженное ненавистью лицо и молчу.

Санук что-то быстро говорит им на местном языке, и мужчины, взяв свои ножи, уходят.

«Он прав», – думаю я, глядя охотникам вслед.

Я виновата в смерти Аная.

39

Санук предлагает нам с Владом переночевать в ее аиле. Мы, конечно, не против.

Костер потух, и люди стали разбредаться по своим домам. Мы тоже пошли за Санук. Багдыр с Кайсым бежали впереди, где-то недалеко плакал младенец, вокруг сновали собаки с обглоданными костями в зубах. Окружающий аймак тубал лес наполнился ночными звуками.

Я вошла в аил, довольно-таки уютный и просторный (снаружи он показался мне совсем крохотным). В правой его стороне находилась разная домашняя утварь: посуда, вещи, что-то похожее на веретено, в левой – коса, ножи, удочки, какие-то инструменты, посреди располагался потухший очаг. Мы сели на пол, застеленный козьими шкурами, и тут я почувствовала, как кто-то прикоснулся к моей спине. От неожиданности я подскочила с места и громко взвизгнула, чем вызвала всеобщий смех. Даже маленькая Кайсым громко засмеялась, глядя на меня.

– Это Балу, – сказала Санук, показывая на белого козленка, тыкающегося мордашкой мне в плечо.

Багдыр взял козленка на руки и перенес на другую сторону аила, туда, где Санук укладывала спать девочку, и положил рядом с сестрой.

– Наша коза умерла при родах, у нее была козья лихорадка, а детеныш выжил, теперь вот живет у нас. Кайсым к нему очень привязалась.

Я подумала о том, каково им будут потом убить животное, к которому привязались. Или можно сделать исключение и подарить ему долгую козью жизнь?

В аиле спать было вполне удобно, если не считать жужжащих комаров, которые почему-то не кусали (видимо, мазь их отпугивала). Санук с детьми и козленком теснились в одной стороне юрты, а мы с Владом в другой. Мы лежали, как две шпроты в тесной банке, плотно прижавшись друг другу. Влад обнимал меня сзади, зарывшись лицом в мои волосы. Сначала он ворочался, кряхтел, но потом его дыхание стало ровным и слегка посапывающим. Я же совсем не могла уснуть, хотя мое тело жаждало отдыха. О своей больной ноге я почти не вспоминала, что очень радовало. Отек заметно спал, и лодыжка не отстреливала острой болью, когда я вставала на ноги. Кто бы мог подумать, что зеленоватая кашица, похожая на блевотину, оказалась живительной.

Не важно, как ты выглядишь, главное – не быть реальным дерьмом, пришла мне на ум наитупейшая метафора, которая только может прийти. Я даже хмыкнула от ее нелепости. Мерзкие насекомые продолжали звенеть, видимо решив взять меня измором.

Раз мы не можем сожрать тебя, так хоть немного помучаем. У них почти получилось, я вышла из аила и вдохнула свежий ночной воздух.

Ночь дышала особенным покоем и умиротворением. «Затишье перед бурей», – промелькнуло в голове. Полная луна, окруженная звездами, смотрела на меня отрешенно и бесстрастно. Для нее нет отличия, человек ты или комар, под ее бледным ликом все равны.

– Завтра она станет краснеть. Зуи очень ждут этого дня, – раздался голос Санук, и стройный женский силуэт приблизился ко мне. – Тебе нужно быть очень осторожной, ты ведь аржан.

– Я не хочу, чтобы ты мне помогала, я боюсь…

– Я знаю, что Анай подарил тебе амулет, и еще я знаю, что ты винишь себя в его смерти. Ты не виновата. Корни древа Жизни сами решают, когда им оторваться, и мы, смертные, не властны над этим. Только духам Бажиру известны наши судьбы, только им. Пойдем. – Она легонько коснулась моей руки, двинувшись вперед, и я пошла за ней. Совсем недавно шумный, аймак спал. Костры не горели, из аилов не струился дымок, только стрекот цикад да редкий собачий лай нарушали тишину.

Мы подошли к священному кедру Бажиру, тому самому, в котором я сегодня очнулась.

Санук нежно провела рукой по шершавой бежевой коре, напоминающей кожу с бородавками, а потом прижалась к нему всем телом, словно это было не дерево вовсе, а что-то живое и очень близкое.

– Говорят, что кедр Бажиру был одним из первых деревьев на земле. Но он оказался очень капризным, все ему не нравилось, все его раздражало. Увидев изящную березу, он попросил богов сделать его тоньше, а когда появилось дерево с белыми цветами, он потребовал такие же цветы. Кедр Бажиру злился и даже плакал, когда появились деревья со вкусными плодами. Он требовал себе такие же плоды. Тогда боги разозлились и выдернули его из земли, а потом воткнули корнями вверх, чтоб не слышать его постоянного недовольства.

После этого кедр Бажиру понял свою ошибку и попросил прощения. Милостивые боги простили его и сделали самым большим деревом на всей земле. Его корни достигают трех миров, поэтому мы считаем его священным. Он знает, что было, что есть и что будет.

– Красивая легенда.

– Это не легенда, зря ты не веришь. Обними его.

Я подошла к кедру и прижалась к его стволу, как делала Санук.

– Ты любишь его?

– Дерево?

– Своего мужчину.

– Очень.

– Я вижу это, и он тебя любит. Теперь закрой глаза, аржан.

Я послушно прикрыла веки.

– Ты слышишь ее?

– Кого?

– Песнь своего ребенка, – благодушно проговорила Санук.

– Но у меня нет ребенка.

– Своего будущего ребенка.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. Какая еще песнь? Какой ребенок?

Она села под дерево и, посмотрев на меня задумчивым взглядом, начала рассказывать:

– У нас датой рождения человека считается не появление его на свет и даже не зачатие, а когда матери приходит в голову завести ребенка. Тогда она идет к кедру Бажиру, обнимает его и вслушивается в тишину. Она ждет до тех пор, пока не услышит песнь своего будущего ребенка, просящегося в наш мир. Потом она идет к своему мужчине и поет ему эту песнь. У каждого из нас своя песнь. Мы поем ее, когда человек рождается и когда умирает. Ты слышишь ее? – с надеждой в голосе повторила она свой вопрос.

– Слышу, – сказала я, чтобы ее не расстраивать.

Санук просияла счастливой улыбкой и продолжила:

– Когда Анай взял меня в жены, я сразу же услышала песнь нашего Багдыра. Анай всегда любил его больше других детей. Больше Алтына, Шакыр, Таат и даже Кайсым.

– У него есть еще дети?

– Конечно. Я его вторая жена, а Тюкей первая. Ее аил рядом с моим, но Анай всегда проводил время больше со мной, чем с ней. Теперь Алтын, его старший сын, будет заботиться о нас, пока не вырастет Багдыр.

– Это хорошо, что есть кому позаботиться.

– Мы все большая семья и помогаем друг другу. А Анай… – Она запнулась. – Он скоро вернется онгоном и будет оберегать нас. – По ее лицу побежали две мокрые дорожки.

Все-таки они плачут о своих умерших.

– Сюда люди приезжают, чтобы восполнить утраченное время. Алтай – это не просто горы, реки и озера. Это дух, он живой. Постарайся почувствовать его, а сейчас пойдем спать, – сказала она. – Завтра тебе предстоит быть сильной, как никогда в жизни.

В аиле пахло дымом, смолой и хвоей. Видимо, Санук зажгла благовоние. От дыма немного слезились глаза, но главное, не было комаров.

Умостившись рядом с Владом, я моментально отключилась.

40

Я проснулась от запаха гари. Санук стояла на корточках и дула на золу. Влад помогал ей разжечь огонь, размахивая куском фанеры. Аил наполнялся ядовитым дымом. У меня тут же заслезились глаза. Багдыр и Кайсым, которым гарь совершенно не доставляла неудобства, весело рассмеялись. Я выскочила наружу, глотая ртом свежий воздух. По правде сказать, не такой уж он был свежий. Как раз мимо хижин дети-пастухи прогоняли стадо овец, оставляющих после себя неприятный запах и навоз.

Я обратила внимание, что в стаде были не только взрослые особи, но и ягнята, жавшиеся к своим мамам-овцам.

Около соседнего аила толпилось много женщин. Они бегали, суетились с кучей тряпья в руках, тащили большой чан, из которого валил пар. Вдруг из этого аила раздался голос, длинный и жалобный, похожий на стон раненого зверя, потом этот стон перерос в настоящий вопль. Женщины окружили аил кольцом и, покачивая ветками тлеющего можжевельника в руках, затянули тихую песню-молитву. Это была очень грустная песня, гораздо грустнее, чем вчерашняя песня на похоронах.

Мое любопытство заставило меня подойти к аилу и заглянуть внутрь. Первое, что бросилось в глаза, – это пропитанные кровью тряпки, горкой лежавшие у входа. В глубине юрты я разглядела беременную, широко раздвинувшую ноги. Она полусидела, а одна женщина гладила ее по животу и что-то нашептывала, другая придерживала роженицу сзади, вместо спинки стула. Через тонкие просветы в стенах, состоящих из скрепленных бревен, едва сочился дым от можжевельника.

Вдохнув его, я почувствовала, как у меня закружилась голова и подкосились ноги. В этот момент кто-то крепко взял меня за руку и оттащил от хижины.

– Не время глазеть. Дай новой душе прийти в этот мир, – строго сказала Санук, и мы пошли в «наш» аил.

Там громко трещал огонь, над которым, шкворча, жарилось мясо в большой бадье. Удушливая гарь рассеялась, и можно было нормально дышать.

Глядя на Влада, которого оккупировали дети и козленок, я невольно улыбнулась. Ему идет быть отцом семейства. Что еще нужно для счастья? Сын, дочка и козленок Балу. Ах да, еще две жены на выбор.

Усмехнувшись разыгравшейся фантазии, я взяла у Санук свой завтрак – мелко нарезанные кусочки козьего мяса с луком и специями. Особого желания есть жесткое, непрожаренное мясо у меня не было, но я все равно стала жевать его. Во‐первых, я не хотела обидеть хозяйку, во‐вторых, я понятия не имела, как сегодня сложится день. Возможно, это будет единственная еда за весь день, поэтому мне нужно наесться. Влад тоже с трудом пережевывал мясо, постоянно запивая его напитком, похожим на айран. На вопрос, нравится ли нам еда, мы ответили, что очень.

В отличие от нас Багдыр и Кайсым с наслаждением съели свои завтраки, запили желтоватым напитком и жадно косились на наши порции.

– Возьмите мое, – предложила я детям, но Санук шикнула на них, точно кошка на котят, и они отвернулись.

– Они могут есть, пока животы не лопнут, – сказала она и тут же замолчала, приложив палец к губам.

Монотонный рокот песни-молитвы, напоминающий гудение старого двигателя, сменился радостными возгласами и бурными хлопками. Значит, ребенок появился на свет.

Бросив недоеденное мясо, Санук выскочила из аила, мы с Владом последовали за ней. Кажется, весь аймак тубал высыпал на улицу и теперь толпился около юрты роженицы. Я заметила, что среди собравшихся не было ни одного мужчины.

– Нельзя! – испуганно прошипела Санук, заметив Влада, стоявшего рядом с нами. – Эш-нокор может сглазить.

Владу пришлось возвращаться в аил, а я осталась с женщинами. Ритмично двигая головами, они раскачивались из стороны в сторону, и я раскачивалась вместе с ними. В тот момент мне казалось, что я одна из них. Я тоже из аймака тубал.

Потом из юрты вышла седовласая женщина, та самая, которая поглаживала роженицу по животу, и подняла на вытянутых руках розовый комочек. Ребенок кричал, дергая ручками и ножками, а я, обуреваемая нахлынувшей нежностью, завороженно смотрела на него и боялась, как бы он не упал.

– Анай! – провозгласила седовласая, и мы с Санук переглянулись. Ее лицо было мокрое от слез, она плакала и смеялась одновременно.

Когда мы вернулись в аил, Влад с Багдыром строгали из толстой палки что-то похожее на звериную фигурку. Кайсым и козленок Балу бегали друг за другом вокруг тлеющего костерка, и мне вдруг сильно захотелось подойти к Владу и обнять его. Конечно, я не стала этого делать, слишком много любопытных глаз, к тому же к юрте подошел тот вчерашний лысый мужчина и вызвал Санук. Он бросил всего несколько слов, коротких, резких и сокрушающих. Я хоть и не понимала местный язык, но сразу догадалась, что он сказал.

– Это воля камов, – с виноватым видом проговорила Санук. – Мы не имеем права ослушаться.

– Конечно, мы все понимаем, – кивнул Влад.

Мне очень не хотелось покидать аймак тубал, но не могли же мы здесь остаться навсегда. Санук, Багдыр и маленькая Кайсым с козленком Балу вышли нас проводить.

– Вы должны передвигаться от дерева к дереву, быстро и не останавливаясь, – сказала Санук. – Священный кедр Бажиру защитит вас, к нему зуи не посмеют подобраться. Река Чойа уже совсем близко, до нее всего несколько деревьев. Идите по тропе тубал не сворачивая, и она выведет вас на берег.

Поблагодарив за помощь, я крепко обняла семейство Аная, каждого по очереди. У меня было такое чувство, что я прощаюсь с близкими людьми. Глядя на Влада, я поняла, что он тоже к ним привязался.

– Аржан! – Меня окликнула новоиспеченная мамашка. Она медленно ковыляла в нашу сторону, придерживая руками еще выпирающий живот. На ее ногах виднелись дорожки высохшей крови. Она сняла с себя бусы из бисера и надела мне на шею. Потом коснулась моего живота и сказала, что желает мне материнского счастья и дарит свои бусы, чтобы и я стала красивой, как она.

Тронутая ее заботой, я обняла девушку и поблагодарила ее за подарок. Скрепив прощальные рукопожатия с Санук и Зэмой смачными плевками на ладонях, мы с Владом покинули аймак тубал.

41

Мы снова с лесом один на один. Я и Влад как одно целое, и лес – квинтэссенция всего мракобесия, происходящего в этих местах. Хотя я уже не понимаю, что здесь является квинтэссенцией: лес, поселок Чулык, турбаза «Кубай» или все в целом.

До спасительной реки Чойа, по словам Санук, осталось недалеко, всего несколько кедров Бажиру. То, что эти деревья способны защитить нас, вселяет надежду. После шумных, хоть и неторопливых жителей аймака тубал лес кажется тихим зеленым омутом. Все вокруг звучит на несколько децибел ниже, даже навязчивые насекомые усмирили свой пыл. Ели, сосны, лиственницы, кустарники, жимолость, мохнатый дикий плющ, обвивающий стволы деревьев, – все словно замерло, застыло в ожидании чего-то. Даже свежий, слегка влажноватый воздух ощущался вовсе не воздухом, а некой плотной субстанцией, пахнущей хвоей, травой, землей и перегноем.

Мы шли туда, куда указали жители аймак тубал, к первому кедру Бажиру. Санук сказала, что внутри ствола они держат небольшой запас воды и еды. Какие предусмотрительные.

Влад идет впереди меня, время от времени размахивая своим мачете, хотя особой необходимости в этом нет, здесь растительность не такая уж и густая.

Мы шли по тропе тубал, про которую нам говорила Санук, она должна привести нас к реке. Мысль о том, что уже завтра мы с Владом сможем покинуть это место, приободряет. Я уже представляю, как мы садимся во внедорожник и мчимся по Чуйскому тракту в аэропорт. Быстрее бы закончился сегодняшний день и наступило завтра.

Около нас резко вспархивает в воздух стайка перепуганных пичуг. Что напугало их?

Я ощущаю знакомый холод. Он касается моей кожи, и мне делается зябко. Влад резко останавливается и крутит головой, точно высматривая кого-то. Он тоже чувствует опасность. Ледяные пальцы дотянулись и до него.

Что-то не так. Что-то происходит.

И тут я замечаю темные силуэты, мельтешащие между стволов деревьев. Не сговариваясь, мы с Владом ныряем в кусты. Но уже поздно, нас заметили. Тогда мы побежали. Рванули вперед сломя голову. И снова в наши спины понеслись издевательские улюлюканья. Они пронеслись над нашими головами, забрались под кроны деревьев, запутались в извилистом плюще. Это улюлюканье было повсюду.

«Мы окружены», – пришло мне в голову. В этот момент я увидела ощетинившихся ножами и копьями зуи. Нас окружили со всех сторон, и бежать было некуда.

Влада оглушили первым, ударив древком копья по голове. Со мной им пришлось повозиться. Я орала, визжала, царапалась. У меня была почти агония. Агония пойманного агнца. Меня крепко связали, в рот запихали кляп и куда-то понесли. Один из зуи, самый крепкий и большой, закинул меня к себе на спину, как барашка. Владу «повезло» меньше: его, связанного и обездвиженного, просто волочили по земле. Мне оставалось только беспомощно хлопать глазами, глядя, как его тело покрывается кровавыми ссадинами. Я снова начала брыкаться, и тогда здоровяк влепил мне пощечину, от которой у меня искры посыпались из глаз, а за ними полились слезы. После этого я старалась больше не дергаться.

«Он мне челюсть сломал, – думала я всю дорогу, – как же я теперь буду с поломанной челюстью?»

Когда здоровяк опустил меня на землю, солнце уже клонилось к закату. Получается, зуи тащили нас полдня, часов пять, не меньше. Влад уже успел прийти в себя и рьяно мычал и дергался, отчего тут же получил несколько пылких пинков. По пути здоровяк ударил меня еще два раза, хотя я уже не дергалась, и теперь у меня текла кровь из разбитой губы. Лицо Влада тоже сильно пострадало, особенно нос. Он вспух и наполнился кровью, которая лилась из него как из открытого крана.

Моя разбитая губа не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось у меня внутри. Такого животного страха я в жизни не испытывала. Понимание того, что тебя будут убивать, привело к оцепенению. Я словно впала в кататонию. Я не желаю верить, что это все действительно происходит. Что это не сон, не кошмар, не галлюцинации.

Инга, ты агнец. Ты скоро умрешь. Жрица Марууш нашла тебя и теперь уже не отпустит. Расслабься, Инга, и твоя смерть будет не такой мучительной, как может быть.

Я слышу жалобное блеяние. Со мной рядом кладут маленькую серенькую овечку, похожую на козленка Балу. Ее передние и задние ноги связаны, прямо как у меня, ей только не хватает кляпа для нашей идентичности.

– Пей, – раздается знакомый голос, и я, проморгавшись, вижу перед собой Яну. Ее лицо и полное рыхлое тело намазаны черной краской. Распущенные светлые волосы взлохмачены, большие чуть выпученные глаза кажутся стеклянными. Она вынимает кляп из моего рта, подносит к нему узкую вытянутую емкость и повторяет: «Пей».

Я мотаю головой, намереваясь сказать ей, какая она лживая тварь, но не успеваю. Меня хватают сзади за волосы и, удерживая голову, разжимают рот. Яна заливает в меня густую жижу, напоминающую по вкусу протухшую рыбу. От первого глотка меня едва не выворачивает. Второй глоток падает в желудок чугунной гирей, и меня начинает трясти. Мне так холодно, что зубы стучат.

«Пей!» – слышу я отдаленный Янин голос.

Кажется, что она находится далеко-далеко, хотя вот она – совсем рядом. Мои руки освобождают от веревок, и я двигаю ими, словно плыву. Да, мне кажется, что я плыву в бурлящей реке против течения. Каждое движение дается мне с большим трудом, но я продолжаю грести.

Я смотрю на Влада, на то, как он сопротивляется, и мне это кажется глупым. Следующие глотки я делаю самостоятельно. Мне даже нравится этот вкус. Внезапно озноб проходит так же быстро, как и начался. Теперь мне делается жарко. Я пылаю, как огонь, вокруг которого собрались зуи. Они поют песнь жрице Марууш. Их прекрасные гортанные голоса то растекаются, как вода, то звучат стройным речитативом. Тела зуи раскачиваются, а глаза горят багрянцем. За песней следует звук бубна, призывающего жрицу Марууш дать блага.

Откуда-то мне это известно. Мне теперь многое известно.

Я понимаю зуи. Я нужна им, без меня они погибнут.

42

Визнеможении я падаю на спину, но мне кажется, что я падаю в глубокую яму. Я все лечу и лечу, словно в черную пустоту.

В темноте перед моим взором мелькают картинки: искрящийся костер, вокруг которого пляшут мертвецы, Кровавая Луна на небе и Влад. Такой слабый и беззащитный. Его сотрясает дрожь, он протягивает руки к небесам и восклицает: «Отец!»

Конечно, никакого отца рядом нет. Он бредит. Бедный Влад.

Я помогу тебе. Я помогу нам обоим. Я спасу нас от тяжелого бремени. Бремени Жизни.

Некуда бежать! Не-ку-да-а‐а‐а!

Я продолжаю падать, растворяясь в пространстве. Я вижу все расплывчато, будто одна реальность наложена на другую.

Голоса зуи становятся все выше, их звероподобные лица и тела, облаченные в шкуры животных, пугают и в то же время завораживают. Огромные оранжевые языки пламени полыхают, злобно треща, как пробудившееся чудовище. Песнь жрице Марууш уже звучит непрерывно, она льется словно из самого воздуха.

Танцы зуи становятся неистовыми. Костер трещит, шевелится, как живой, бревна взрываются, кидая искры в воздух. Издав истошный вопль, один мертвец бросается в огонь, за ним следует второй, и третий, и все остальные. Они по очереди запрыгивают в костер.

В последнем из них, самом низком и мелком, я узнаю Марика. Перед тем как войти в огонь, он смотрит на меня и манит пальцем. Я тут же встаю на ноги и иду к нему медленно и послушно, как сомнамбула, управляемая высшими силами. Силами Кровавой Луны.

Я знаю, что должна подчиняться ему, – он здесь главный. Марик шагает в огонь и приказывает мне следовать за ним.

«Да, мой господин», – говорит моя внутренняя Инга, и я иду в пылающее пламя.

Удивительно, но огонь не обжигает меня – напротив, он ласкает, как свое дитя. Глупое и заблудившееся дитя.

Марик дает мне рог, наполненный темной жидкостью, и я послушно пью. Сделав глоток, я почувствовала, как внутри меня что-то зашевелилось. Словно спящий паук проснулся и стал увеличиваться.

Я уже не маленькая Мошка, я и есть тот самый Паук. Я чувствую внутри себя новую силу. Она черная, как зуи, и яркая, как Кровавая Луна. Я на миг прикрываю глаза, а когда открываю, то вижу перед собой жрицу Марууш. Она смотрит на меня таким взглядом, будто ей известно все на свете. Все мои страхи и мои печали. Она протягивает ко мне иссушенные руки с длинными когтистыми пальцами, и я иду к ней. Я хочу стать ее частью. Я хочу служить ей.

О жрица Марууш, я отдам тебе все, что ты захочешь.

Она гладит меня по голове и прижимает к своей мертвой груди, в которой не бьется сердце.

«Отдам все, что ты захочешь», – повторяю я, благоговейно всматриваясь в пустые глазницы своей госпожи.

Зуи приносят связанного ягненка и кладут его на землю передо мной. Он протяжно блеет, дергается, делая слабые попытки вырваться. Но зуи придерживают его за ноги. В мои руки вкладывают кинжал, острый и блестящий, как игла.

– Убей, – приказывает мне жрица Марууш.

– Да, моя госпожа.

Я резко замахиваюсь и вонзаю кинжал в горло ягненка. Его светлая шерстка тут же орошается красными брызгами.

Ягненок трясется, охваченный предсмертной агонией, а потом замирает.

«Смерть, смерть, аржан, аржан!» – разносится над костром, и ночное небо вспарывает яркая молния, за которой тут же раздается гром. От его грохота сотрясается земля.

Зуи вопят, ликуют, пускаются в танец. Их лица сливаются в одно лицо: мутную безумную гримасу.

Они берут истекающего кровью ягненка и по очереди припадают к его ране. Напившись его кровью, зуи жадно пожирают сердце ягненка. Я смотрю на них, и мне совсем не страшно, меня уже не тошнит от вида крови, от ее запаха, даже когда они всю меня с головы до ног обмазали ею.

Мы беремся с жрицей Марууш за руки и медленно расширяемся, заполняя собой все пространство. Весь Горный Алтай, весь мир.

Есть только ОНА и Я. Я и ОНА. ОНА – это Я. Я – это ОНА.

Мы движемся с ней синхронно, отзеркаливая друг друга. Ее лицо непроницаемо, но я знаю, что она довольна. Довольна мной.

Она снимает с себя черную корону, усыпанную крошечными черепами, и надевает мне на голову.

Зуи тут же припадают к моим ногам и по очереди целуют мои руки. Среди них я вижу Яну, Марика и Калчу.

– О мои братья и сестры, я счастлива быть с вами, рада служить вам! – восклицаю я. – Я рада отдать вам свою душу, свое сердце и кровь. Всю до последней капли. Лишь бы насытить вас.

– Аржан наша жрица! Аржан наша сестра! Аржан наша спасительница! Аржан наш агнец! Пролей же свою кровь!

Краешком другого сознания, из какой-то другой реальности, я слышу свое настоящее имя и отчетливое «НЕТ». Этот мужской голос мне знаком, я его уже где-то слышала, когда-то я его любила.

– Сначала он, потом ты, – говорят неподвижные губы моей богини. – Убей его.

– Убей! Убей! Убей! – скандируют зуи и кладут мне под ноги человека. Я где-то видела его раньше, я знала его. Я смотрю в его лицо, и что-то внутри меня трепещет.

«Инга…» – шепчет он. Кто эта Инга? Я знакома с ней?

«Убей! Убей! Убей!» – разрывается воздух громким стаккато.

Я беру окровавленный кинжал и заношу его над человеком. Что-то мешает мне, что-то не дает пронзить ему грудь. Это что-то находится глубоко в моем сердце. Оно словно бы теплеет, наполняясь светом. Я вдруг вспоминаю этого человека, и Паук показывает свои клыки. Он недоволен мной. Он злится. Он не хочет подпускать меня к нему.

– УБЕЙ! – вопит мертвая жрица, и ее голос становится нечеловеческим. Он сводит с ума.

– Я люблю тебя, Инга, – доносится до меня голос Влада.

Я замахиваюсь и со всей силы вонзаю кинжал в грудь жрице Марууш.

43

Ночное небо вновь полыхнуло яркой желто-голубой вспышкой, за которой последовал всепоглощающий грохот. Все как один зуи упали на землю, схватившись руками за то место, куда я ударила кинжалом их жрицу. Мой разум вернулся ко мне, скинув с себя мишуру морока.

– Это ты? – спросил Влад, вглядываясь мне в глаза. – Да, это ты, – выдохнул он и крепко обнял меня.

– Что… что здесь произошло? – Я с ужасом смотрю на поверженных зуи и разодранную тушу ягненка.

– Пойдем скорее, бегом! – Влад забрал у зуи свой нож-мачете и, взяв меня за руку, потянул в заросли леса.

Моя голова гудела и раскалывалась, как после алкогольного опьянения, во рту до сих пор оставался противный вкус какой-то тухлятины. Память возвращалась ко мне постепенно, как темное шоссе, освещенное автомобильными фарами, открывается перед водителем. Метр за метром. Когда мы подошли к первому кедру Бажиру, растущему недалеко от тропы тубал, я все вспомнила.

Внутри дерева пахло смолой и хвоей. Предусмотрительные жители аймака тубал оставили здесь сухари, орехи и несколько полосок засушенного мяса. Спасибо им. Понятно, что это они оставили не для нас, но все равно им спасибо.

– Мы справились, Влад, мы справились, – без конца повторяла я, до сих пор не веря, что мы вырвались из этого ада. – Теперь все позади. Мы их победили! Победили!

Меня время от времени потряхивало и накрывала волна рыданий, но Влад знал, как убаюкать мои страхи. Его объятия меня успокаивают, я зарываюсь в них, как в теплую перину.

Только спустя несколько часов я замечаю, что все его тело испещрено ссадинами и царапинами, а мое перемазано засохшей кровью ягненка (которого я убила). Она жутко воняла. Мы выбираемся наружу и пытаемся оттереть засохшую кровь с помощью листьев и травы. Частично нам удается это сделать. К саднившим царапинам Влада и моей разбитой губе я прикладываю кашицу из перетертых иголок кедра Бажиру. Так меня научила Санук; по ее словам, это средство помогает от любых болезней.

То, что было там, у зуи, я вспоминаю яркими картинками и хочу забыть это. Я прошу свою память благосклонно вычеркнуть этот отрезок моей жизни, даровать частичную амнезию.

От мысли, что я могла причинить Владу боль, мне делается плохо. Я посильнее прижимаюсь к нему и шепчу, чтобы он простил меня.

– Я как представлю, что я тебя едва не… – Мои глаза наполняются слезами.

Влад вытирает их ладонью и говорит:

– Ведь этого не произошло.

– Но могло. О боже…

– Ты оказалась очень сильной.

– Это твоя любовь сделала меня такой. Я люблю тебя! – шепчу я дрожащим от волнения голосом.

Под кронами деревьев мерцают далекие созвездия. Лунный свет, проникающий внутрь дерева через небольшое отверстие, касается кожи Влада. Его лицо словно светится.

В глазах любимого я вижу страсть и что-то такое, что заставляет мою кровь сильнее бежать по венам. Он ласково касается пальцами моего лица, потом прижимает к себе, и мы целуемся с такой жаждой, как пьют воду в пустыне. Мне кажется, что мы парим в воздухе. Влад медленно проводит рукой по моему животу, потом по бедрам, и они тут же наполняются приятной тяжестью. Я не хочу, чтобы он останавливался. Все, что мне сейчас нужно, – это его поцелуи. Наше дыхание перетекает друг в друга. Мы перетекаем друг в друга. И это лучшее, что когда-нибудь со мной случалось.

Я не знаю, когда наступило утро и желтое солнце залило все вокруг. Я не знаю, который сейчас час, у нас с Владом больше нет часов. Они нам больше не нужны. Это, конечно, глупо и по-детски наивно, но я хочу, чтобы Влад принадлежал только мне. Чтобы он был поглощен только мной, чтобы он даже не смотрел на других женщин. Вот такие эгоистичные мысли влюбленной женщины. К тому же, как оказалось, ревнивой. Я сама от себя такого не ожидала. Влад и так только мой. Я знаю это, я чувствую это.

От переполняющих к нему чувств мне хочется плакать. Со мной такое впервые. Значит, я впервые познала настоящую любовь. Ее невозможно объяснить словами.

Я ощущаю себя вулканом, в недрах которого бурлит раскаленная магма. Огненная и невероятная. То, что мы лежим, обнявшись, внутри кедра, – тоже в своем роде невероятно. В этом непонятном, полном мракобесия мире наша любовь – это единственное, что окрыляет меня.

Я люблю тебя.

– Я люблю тебя, Влад, – шепчу я, рассматривая любимое лицо.

Я не могу оторвать от него взгляд. Какой же он красивый. Ни синяки, ни ссадины с кровоподтеками не портят его. Я вся пропитана ароматом его кожи, а он моим. Я хочу, чтобы так было всегда.

– С добрым утром, – сказал он, улыбнувшись лишь одними глазами. Он взял мою ладонь, прижал к своей колючей щеке, а потом поцеловал ее.

Новая волна блаженства охватила меня.

– Влад…

Из остова дерева мы вышли спустя несколько часов.

44

Река Чойа уже рядом. Я чувствую ее. Влад говорит, что это самовнушение, до воды еще далеко. Мы уже прошли второе дерево Бажиру и идем по тропе тубал не сворачивая. Только один раз мы отклонились от маршрута, потому что наткнулись на поляну, усыпанную голубикой. Наевшись вдоволь, мы вернулись на тропу тубал. Мне не терпится поскорее выйти к берегу и переплыть спасительную реку. Надеюсь, она не с сильным течением. Санук говорила, что она неглубокая и ее можно перейти даже вброд. И хоть речушка не сильно приметная, я пойму, что это она самая, нам нужно только выйти из чащобы.

Хорошо бы, чтобы так все и было. Главное, не проглядеть ее. А если ее не будет? Если она вдруг пересохла? Или около нее нас поджидают зуи? Вряд ли, я видела, что с ними случилось. Они мертвы. Мертвы ли? Или мертвые не могут умереть? Как же сложно и глупо все это. От подобных вопросов у меня заболела голова, и я стараюсь не думать об этом. Лучше послушать оркестр из птичьих голосов. Он здесь повсюду, и он прекрасен.

А лес не такой уж и страшный, отметила я. Совсем не страшный. Особенно когда спасительная река так близко, а зуи повержены.

Я смотрю наверх и по привычке ищу глазами орлана-белохвоста. Но его там нет, над головой только чистое небо без единого облака да шустрые пичужки размером с воробья, не больше. Я смотрю на синеющие в стороне горы и вершину горы Ар-куч, она словно живая, неустанно следит за нами, надзирает. Я смотрю на ее острую вершину, и мне вдруг делается страшно. Страх поднимается во мне, подкатывает к горлу. Я громко вскрикиваю, отшатываюсь в сторону, потом закрываю лицо ладонями и тяжело дышу.

– Ты чего? – настороженно спрашивает Влад.

– Сама не пойму, что со мной.

– Иди ко мне. – Он сгребает меня в охапку и целует в кончик носа. – Ты оказалась права: река совсем близко. Вон, видишь, там, впереди, еще один кедр Бажиру, а за ним берег… – Он вдруг замолчал и резко отпихнул меня в сторону.

Над моей головой пролетело копье, потом еще одно. Мы бросаемся к кедру Бажиру. Я слышу свист копий, буквально кожей чувствую их вибрацию. Так быстро я еще никогда в жизни не бегала. Лишь оказавшись внутри дерева, я смогла перевести дух.

– Когда они уже сдохнут?! – тяжело дыша, восклицает Влад.

– Главное, мы сейчас в безопасности, – говорю я, – ничего, дождемся, пока зуи ослепнут, и рванем к воде.

Я смотрю на Влада и замечаю, что он очень бледный. Слишком бледный.

– Влад, с тобой все хорошо?

Он кивает. Но его кивок выходит тяжелым, вымученным. Я осматриваю его со всех сторон, и мое дыхание перехватывает.

– У тебя кровь! – восклицаю я, глядя на рваную рану под лопаткой. – Ты ранен!

– Это ничего, ерунда. – Его глаза закатываются, и он падает на спину.

– Я сейчас что-нибудь придумаю… Мы вернемся в аймак тубал, мы…

– Поцелуй меня, Инга. – Его голос звучит слабо и как будто издалека. И я касаюсь губами его губ.

– Влад… – Я смотрю ему в лицо, хочу увидеть его глаза, но они больше не открываются.

Я в истерике трясу его, но он не реагирует. Я гляжу на его бездыханное тело и не верю. Нет! Это неправда. Этого не может быть!

Я снова трясу его, кричу: «Влад, Влад!», но он не слышит. Я ошарашенно оглядываюсь по сторонам и не понимаю, почему остальной мир не умер вместе с ним. Почему поют птицы и светит солнце? Почему я могу дышать, а он нет?

Я тоже хочу умереть. Хочу быть вместе с ним там, куда медленно утягивают его корни Бажиру. Я словно в бреду цепляюсь за них, борюсь с ними, не давая им отнять его у меня. Я царапаю ногтями то место, где он только что лежал, повторяя, что это все неправда.

Неправда, неправда! Я отказываюсь в это верить! Это все галлюцинации, мираж!

О боже…

Я не уйду отсюда, пусть меня убьют зуи, вырвут сердце, как у того ягненка, и сожрут. Мне все равно. Я не хочу жить без Влада. Свернувшись клубком, я лежу так некоторое время. Какая-то моя часть умерла, я это чувствую, она навсегда останется здесь, с Владом.

Моим возлюбленным, моим эш-нокором.

Около дерева я слышу шорохи. Это, наверное, за мной. Через проем в стволе я вижу птицу, большую и красивую. Орлан-белохвост. Он смотрит на меня черными глазами-бусинками и словно бы говорит, что соболезнует мне. Еще он говорит, что я должна жить.

«Я не хочу больше жить», – отвечаю я орлу.

«Ты должна жить ради него», – говорит он мне, и я вижу то, чего раньше не видела.

Потом он взлетает в небо и закрывает зуи глаза. Какая-то внутренняя сила поднимает меня и заставляет идти. И я иду.

Санук была права: едва я вынырнула из лесной чащобы, сразу наткнулась на реку Чойа. Тропа тубал вывела меня прямиком на берег. Едва я захожу в реку, как течение сбивает меня с ног, я больно бьюсь коленями о камни и слышу, как над головой пролетает копье. Это копье по мою душу, и пусть.

Вдруг небо резко затянуло, подул сильный ветер и хлынул ливень. Сильный и всепоглощающий. Он заливал собой весь мир. Еще одно свистящее копье едва не задевает меня. Я снова слышу песнь жрице Марууш. Она звучит в моей голове.

Меня резко разворачивает и швыряет в бурлящий поток. Я почти не сопротивляюсь, у меня совсем нет сил. Но все же почему-то хватаюсь за торчащую из-под воды корягу и вытягиваю себя на берег.

Встав на ноги, я иду вперед, едва сдерживаясь, чтобы не обернуться. Мне кажется, если я обернусь, то останусь здесь навсегда, как Эвридика, оставшаяся в царстве теней.

«Там Влад», – проносится в моей голове, и я оборачиваюсь.

Эпилог

– Явзял тебе американо.

– Спасибо, – улыбнулась я.

– Ну привет, разбойник. – Алекс сел на корточки и взъерошил рыжеватые волосы мальчугана.

Малыш подбирал блестящие каштаны и бросал в ворох сухих листьев, а собака искала их. Найдя добычу, она радостно виляла своим хвостом-обрубком, брала каштан в зубы и торжественно приносила своему маленькому хозяину. Увидев своего дядю, малыш сразу забросил игру с собакой и каштанами и переключился на него. Алекс подарил ему желтую гоночную машинку с синими полосками на бампере, и мальчик принялся катать ее по земле, специально въезжая в мутные лужи. Если бы не быстрая реакция Алекса, он бы уже измерил их глубину.

– Он растет как на дрожжах. Мы ведь виделись на прошлой неделе, когда он успел так вымахать?

Я усмехнулась, отпив свой кофе, и сказала:

– Я так мечтала, чтобы он поскорее начал ходить, а теперь… Теперь он мне напоминает торпеду или ураган, в общем что-то очень быстрое, за которым я не могу успеть.

Поиграв немного с машинкой, малыш выудил из кармана курточки несколько глянцевых каштанов и протянул их Алексу.

– Благодарю, Лев Владиславович, вы очень щедры. – На лице Алекса заиграла улыбка. Она у него вышла лучезарной, немного детской, с ямочками, как у его старшего брата.

Я прикрыла глаза и подняла лицо к еще теплому солнцу. Скоро наступит холодная осень, небо станет низким и серым и зарядят дожди.

– Как учеба в универе? – поинтересовалась я.

– Все норм, – кивнул Алекс.

– А как хоккей? Я слышала, ты делаешь успехи?

– Мама уже похвасталась?

– Почему сразу похвасталась? Просто рассказала. Я видела последний матч, ты всех порвал.

– Не я один, – поправил он меня и погладил за ухом Зефирку, которая тыкалась своим приплюснутым носом в его коленку.

Налетевший порыв ветра поднял в воздух опавшие листья и закружил их в сумасшедшем танце. Все вокруг дышало умиротворением и каким-то особым состоянием, от которого мне делалось грустно. По аллее неспешно гуляли люди, наслаждаясь последними теплыми деньками. Через три дня, если верить прогнозу погоды, сильно похолодает. Придется доставать из шкафа теплые вещи и купить резиновые сапоги для Левы. Я уверена, что ему понравится бегать по лужам, у него к ним особая страсть.

Я смотрю на своего ребенка и понимаю, что нет такого, что ему бы не нравилось. У нас с Владом получился добрый и веселый ребенок, чудесный мальчик, для которого счастье – естественное состояние. Ему не нужно ехать на край света, чтобы ухватить за хвост ту самую птицу счастья, которую все ищут. Все взрослые, но не дети. Я смотрю на своего малыша, и мое сердце наполняется теплотой.

– Как твоя выставка? Все в силе? – спрашивает Алекс.

– Еще вчера все картины переехали в галерею. Честно говоря, я очень волнуюсь.

– Понимаю. Как-никак, первая персональная выставка, да еще в таком крутом месте. Все будет норм.

Я киваю.

– Я приду, – говорит он.

– Еще бы ты не пришел. – Я по-дружески толкаю его локтем.

– И мама собирается. Она вас с Левой очень любит. Лева для нее – все.

– Я знаю, – улыбаюсь я.

Так мы посидели на лавочке еще некоторое время. Наигравшись с машинкой, Лева снова переключился на свое прежнее занятие. Потом к нему подключился Алекс, и они вдвоем стали кидать Зефирке каштаны. Собака радостно гавкала и подпрыгивала на своих коротких лапах, а Лева заливался самым что ни на есть заразительным смехом. При взгляде на них все мои страхи и сомнения насчет завтрашней выставки утихли.

Я верю, что со всем смогу справиться. Я постараюсь.

После парка я с Левой заехала в мастерскую, чтобы еще раз все проверить. Здесь всегда пахло масляными красками и растворителем. Эти ароматы для меня желаннее, чем самый дорогой парфюм. Моя мастерская представляет из себя большую комнату с электрическим обогревателем в виде камина, креслом, мольбертом и столом, загроможденным палитрами, кисточками и тюбиками с краской. В углу комнаты стоит тумбочка с электрическим чайником, в ящичках тумбочки всегда лежит пачка молотого кофе и много печенья. Я люблю здесь находиться, мне здесь хорошо.

Мысли о завтрашней выставке снова накрывают меня. А если все пойдет наперекосяк? Если мои картины засмеют? Нарекут бездарностью? Халтурой? Если это будет провал?

Примерно два года назад я совершила путешествие в ад, в самое его пекло, и смогла вернуться. Главное слово тут «смогла». Но это оказалось не самое страшное. Ад еще оставался во мне. Иногда я думала, что не выберусь.

Но я смогла. Смогла собраться по кусочкам и жить дальше. Ради Влада, ради Левы, ради Алекса, ради себя. Я смогла.

Я смогла бросить нелюбимую работу и вернуться к живописи, я смогла родить ребенка, будучи не совсем устроенной в жизни, я смогла простить себя и весь мир и полюбить его заново.

И завтра я смогу блистательно провести свою первую выставку.

Когда я была на седьмом месяце беременности, ко мне в дверь позвонил Глеб. Я не знаю, что он хотел спустя столько времени. В руках он держал букет цветов и конфеты. Увидев мой огромный живот, он растерялся и быстро-быстро, как краб, попятился к лифту. От его глупого нелепого вида мне стало смешно, и я, еще сильнее выпятив живот, пошла на него тараном. А он все пятился и пятился, пока не уперся спиной в стенку. Я громко рассмеялась, чем еще сильнее ужаснула бедного Глеба. Тогда он здорово напугался. Таким жалким и растерянным я его еще никогда не видела. Пусть думает, что я сошла с ума. Лучше так. С сумасшедшими шутки плохи.

Мои родители не сразу смирились с моей беременностью. Точнее, они совсем с ней не смирились. Даже на выписку не пришли. Меня встречали Алекс со свекровью и две новые коллеги, с которыми я арендую художественную студию. Познакомились мои родители с внуком лишь спустя месяц: видимо, столько времени им потребовалось, чтобы переварить случившееся. В подарок они принесли большого робота с маркировкой шесть плюс и шоколадный торт, от которого у меня аллергия. Они напряженно покосились на кричащий сверток, который я им вынесла, и всем своим видом показывали крайнее неодобрение. Но когда мой отец взял Леву в руки и тот улыбнулся ему, что-то изменилось. Раз и навсегда. Тумблер переключился. Отец долго и внимательно смотрел на Леву, не произнося ни слова, а потом спросил, можно ли ему прийти завтра.

Я сказала, что не против.

Вот и завтра я буду не против. Мои родители обещали к восьми утра уже быть у меня и забрать Леву с Зефиркой. Я знаю, что они отлично проведут время, будут играть на детской площадке и есть много сладостей, какие Левиной душе угодно. Когда он с моими родителями, для него нет запретов. Моего отца словно подменили, стрелка с минуса перешла на плюс. Иногда мне даже приходится останавливать его, ставить рамки.

Сейчас Лева спит в коляске, посасывая свой указательный пальчик, а рядом с ним на коврике развалилась Зефирка, бело-черная французская бульдожка.

Я сажусь в старое кресло и внимательно смотрю на две картины, которые ни за что не выставлю напоказ. Они слишком личные. Я провожу пальцами по гладкому холсту, и на мои глаза наворачиваются слезы. Золотисто-карамельные волосы, чуть прищуренные смеющиеся глаза, ямочки на красивом лице. Таким я буду помнить его всегда. Таким он приходит ко мне во сне. Мой эш-нокор, моя любовь. Засунув руки в карманы светлых шорт, просто стоит и смотрит на нас с Левой. Иногда берет его на руки и закидывает себе на шею. Лева радостно визжит, обнимая отца за голову.

Влад…

Мои тихие всхлипы переходят в рыдания, и сердце разрывается от тоски.

О боже, Влад! Почему? Почему?

Я обессиленно спускаюсь на пол, стараясь сдержать рыдание, и чувствую, как теплый мягкий язык касается моей щеки.

– Зефирка, – шепчу я, обнимая собаку. От моих рыданий просыпается Лева, и мне приходится убаюкивать его. Он быстро успокаивается и засыпает у меня на руках. Я прижимаю его к себе. Моя любовь к нему безгранична.

Я смотрю на вторую картину и утопаю в ее манящей зелени.

Я больше не боюсь жрицу Марууш, я победила ее.

Я знаю, какое будущее меня ждет.

У меня и у Левы все будет хорошо – орлан-белохвост сказал мне это.

Content

Светлана Скиба
Агнец

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Эпилог