Владимир Дэс

Русский клуб

© Текст. Владимир О. Дэс, 2024

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Глава 1. Начало истории

Часть 1. Предчувствие

Наступил рубеж веков.

Заканчивалось второе тысячелетие.

Для первого президента России начались тревожные дни.

Прошло два года после операции на сердце, и вот опять появилась боль, чуть выше солнечного сплетения. Иногда она отпускала, но стоило пройтись побыстрее или поднять что-то тяжелее папки с документами, как боль появлялась вновь.

Занимаясь государственными делами, Ельцин стал быстро уставать. Путались мысли, возникало предчувствие беды.

На ночь он выпивал рюмку водки, и боль стихала, давая поспать, но утром опять возвращалась.

Всё чаще Бориса Николаевича мучило ощущение, что он может умереть в любую минуту. От этого на душе становилось тяжело. Давил страх за семью. Он прекрасно знал из курса истории, как поступали с семьями первых лиц, которые не подготовили себе замену.

Ельцин был твёрдо уверен, что именно семья – основа государства и всего человечества. Поэтому в первую очередь надо обеспечить надёжное будущее родных и близких, а уж они, вместе с его преемником, смогут сохранить с таким трудом воссозданную им Россию.

Борис Николаевич решил сперва переговорить на эту тему со своей старшей дочерью. Пригласил её к себе на дачу в Барвиху.

Сели пить чай.

Борис Николаевич не любил долгих реверансов, поэтому начал разговор без предисловий:

– Понимаешь, доча, пора… Надо решать, кого на моё место.

– Ты что, папа? Ты у нас ещё ого-го…

– Да нет, пора. Никто не вечен. Если не поставим президентом России своего в доску человека, вас всех разорвут на части…

– О чём ты говоришь?

– Всё о том же – пора определяться с моим преемником. Ты знаешь Певцова, губернатора из Нижнеокска?

– Бориса? Да, видела несколько раз, симпатичный парень.

– Поедешь к нему, поговоришь. Если почувствуешь, что сможешь с ним работать, предложишь сначала пост вице-премьера, с перспективой на место президента России.

– Да он ещё мальчишка, причём какой-то несерьёзный…

– Американцы его любят – это уже полдела на выборах. А ещё французы через свою разведку «крючок» на него передали.

– И что там?

– Фильм о человеческом скотстве, где в главной роли этот «мальчик», как ты говоришь. Там его политическая смерть. Но за это попросили подвинуться в Африке.

И с этим Борис Николаевич отпустил дочь.

Боль снова сдавила грудь.

Часть 2. Миловка

Иногда дороги человеческие настолько запутаны Господом Богом, что, сколько ни ломай голову, понять их невозможно.

Однако у каждого пути есть своё начало.

Для Глеба стартовой точкой, ведущей к его взрослой жизни, стало решение родителей впервые отправить его в деревню Миловка, к деду Якову, на всё лето.

Туда, в библиотеку клуба, пришла посылка с ежемесячной подпиской на периодику, и в ней, помимо «Здоровья», «Работницы» и «Сельской жизни», оказались выпуски журнала «Техника – молодёжи», где размещались статьи о достижениях в мире космоса и разных изобретениях, что очень сильно будоражило пытливые умы.

В одном из летних номеров 1972 года была новость о запуске космического аппарата «Пионер-10» с посланием человечества к внеземным цивилизациям и теория о том, что планета Земля – это не просто огромный шар с континентами и океанами, а живой организм по имени Гея.

Ещё сообщалось, как играть в шахматы без шахмат, что эмигрант из России изобрел в США Polaroid – фотоаппарат моментальной печати, американцы высадились в очередной раз на Луне, а СССР запустил станцию «Венера-8», которая совершила мягкую посадку на одноимённой планете.

Для мальчишек, начитавшихся жюль-верновских приключений, это были самые знаменательные события. Они так взволновали сельскую детвору, что обсуждения в библиотеке продлились до поздней ночи. Глеб, вернувшись в дедову избу, лёг на кровать и только провалился в сон, как пропели ранние петухи.

На востоке стало бледнеть звёздное небо.

Истончались лунные тени.

Почувствовав это, ночные химеры заметались по углам и закоулкам, нехотя поползли в свои тёмные, глухие овраги.

Засобирались по домам и влюблённые пары, забывшие в своих жарких объятиях о времени и пространстве.

Где-то заскрипели ворота.

Скотина, истосковавшаяся за ночь по воле, заспешила, толкаясь боками, со дворов на зовущую свежей прохладой улицу.

Замычали коровы, заблеяли овцы, замекали козы.

Следом гавкнула собака, звякнула колодезная цепь, заурчал трактор.

Но ни петухи, ни другие утренние звуки в проснувшихся домах не потревожили сон Глеба, лишь резкий хлопок под самыми окнами избы.

Сквозь улетающий сон Глебу вдруг стало понятно, что этот хлопок – удар кнута. Значит, пастух уже выгонял стадо из деревни на луговину и Глебу пора было вставать.

Его ждала рыбалка.

Он ещё летал где-то в другом мире, другом измерении, и прекращать это не хотелось, но Глебу шёл двенадцатый год, и в нём начинал определяться характер. Характер охотника и добытчика.

Стряхнув с себя остатки сна, он спрыгнул с кровати.

Самого солнца ещё не было видно, но его лучи из-за пригорка уже скользили по крышам.

Наступало время пробуждения жизни, встречи с новым днём, новыми событиями и новыми ощущениями.

Стадо прошло, и вновь воцарилась тишина.

Глеб накинул дедов пиджак и, подхватив во дворе две ореховые удочки, двинулся по первому свету на Градский пруд, ещё дремавший в туманно-молочной дымке. Глеб взял левее от плотины и остановился у пологого берега, который зарос ивовыми кустами. Пруд этот был настоящим подарком для тёмно-бордовых карасей и любителей рыбалки.

На застывшей поверхности воды начали появляться первые круги от лёгких касаний утренней мошкары.

Глеб закинул удочки, пристроил удилища на рогатки и, присев, стал ждать поклёвку.

Ему нравилось, как клевал карась.

Надо было иметь большое терпение, чтобы дождаться, когда вдруг вздрогнет поплавок. Вздрогнет и опять замрёт. И снова…

Но это только поклёвка, только первая проба наживки осторожным карасиком. Такая поклёвка могла продолжаться несколько минут.

И Глеб терпеливо ждал.

В ожидании он задремал.

Но вдруг вскрикнула птица.

Затем зазвенел комар.

Зашуршали ивовые ветки.

Глеб протёр глаза и уставился на гладь пруда, где дремали два его поплавка из гусиных перьев.

Воображение у него было богатое, потому что учителя в школе Глеба учили не так, как учат обычно, и оценки ставили не столько за знания, сколько за способность отстаивать своё мнение, пусть даже самое невероятное.

Например, на уроке истории учитель, рассказывая о фараонах, пирамидах, войнах, религиях, вдруг спросил: «А что самое необычное в истории Египта?»

Ответов было много, перечислили почти всё, в том числе и пирамиды. Учитель ухватился за это и давай пытать, почему же самое необычное – пирамиды?

Все и так и эдак.

А он:

– Нет.

И, увидев, что ученики его не понимают, сказал:

– Самое необычное – это не пирамиды, а тот человек, который в пустыне вдруг сумел увидеть горы, то есть пирамиды, а увидев, решил их построить. И вот теперь они – одно из самых больших и прекрасных чудес света. Способность видеть в обычном необычное и есть основное богатство разумного человека. Понятно?

– Понятно, – ответили ученики, поражённые выводами учителя.

– За вами будущее, – говорил он, – и тот из вас, кто увидит в обычном необычное, кто увидит Землю не шаром, а кубом, совершит очередной прорыв человечества.

И Глеб всегда ожидал чуда с приходом нового дня. Мир вокруг него был загадочный и огромный.

А вдруг клюнет не карась, а кит и из тумана покажется не плоскодонная полузатонувшая лодка, а пиратский корабль?

И сам Глеб – не мальчишка, приехавший из города на лето к деду, а смелый д’Артаньян со шпагой и в кожаных ботфортах…

Но вот один поплавок глубоко нырнул под воду.

Глеб резко, с оттяжкой дёрнул удилище вверх и в сторону, и из воды вылетел блестящий карасик размером с ладошку.

В этот момент нырнул второй поплавок. Глеб, вмиг забыв и про китов и пиратов, и про д’Артаньяна, окончательно проснулся и только хватался то за одну удочку, то за другую.

Сердце переполняла радость.

Это его пруд.

Его мир.

Всё вокруг существует для него: и туман, и хлопки кнута, и карасики, и гусиные перебранки, и запах крепкой махорки от проходящих мимо мужиков.

И это была его малая родина – деревня Миловка.

Малая родина – это место, где живёт детская память.

Куда тебя тянет всю жизнь.

Где человек помнит себя счастливым. И именно здесь к нему приходит осознание себя как личности в бесконечной цепочке поколений.

По легенде, передававшейся из поколения в поколение, деревня получила поэтическое название Миловка от первых поселенцев, которые осели здесь более десяти веков назад.

В те стародавние времена эти холмы, ещё свободные от пахоты, сплошь были покрыты душистым клевером и полянами алой луговой клубники.

Вокруг холмов струилась серебряным пояском быстрая речка. Была она настолько вертлява и непредсказуема, что получила очень меткое название – Пьяна.

Брала она своё начало неизвестно где, подпитываясь из многочисленных ручейков и речушек, впадала в Суру, а затем в полноводную Волгу. Из Волги в неё заходили на нерест и стерлядь, и осётр, а бывало, что и белуга наводила своим «рёвом» ужас на всю округу.

И такой простор расстилался вокруг, такая красота, что люди не смогли пройти мимо этих мест.

Остановились.

От восхищения воскликнули: «Мило, как же здесь, други, мило!»

И назвали свою будущую деревню Миловкой.

Деревнями росла Россия, а уже сёлами росло население.

Возникновение поселения на пустом месте – всегда дело удивительное, загадочное и непредсказуемое.

Зачем Господь остановил этих людей именно здесь?

И надолго ли?

Что будет потом?

Будет здесь село или город?

Или всё это сгинет бесследно?

Первым поселенцам это было неизвестно. Оставалось только трудиться и верить в правильность своего выбора.

Основатели-первопроходцы к природной красоте этих мест добавили красоту своего крестьянского труда – поля, засеянные рожью и репой.

Странствующий монах из Греции привёз в Миловку гречиху и шашки. Так у селян появились гречневая каша, гречишный мёд и увлекательная игра для коротания долгих снежных зим.

Во времена Петра I появилась картошка. Она потеснила гречу и стала самой любимой едой.

Жители разбили вокруг деревни фруктовые сады. Завели пчелиные пасеки. Посреди деревни в овраге построили плотины и в образовавшихся прудах развели карасей. Караси так прижились, что в иные года вода «кипела» рыбой.

Когда число дворов в деревне перевалило за пятьдесят, Миловка была жалована князю Хованскому.

С ним, как утверждает молва, и прибыл один из предков Глеба. Он осел в деревне и стал управляющим княжеского хозяйства.

С приездом князя деревня быстро разрослась до двухсот дворов. Рядом с Миловкой, на самом красивом месте Лысой горы, возвели Хованские свою каменную усадьбу. На фундаменте недостроенного монастыря времён Ивана Грозного князь возвёл великолепный храм в византийском стиле, и деревня стала селом.

В 1861 году император российский Александр II отменил крепостное право.

А южные штаты США объявили о вечном рабстве на их территории, и началась Гражданская война между Севером и Югом.

Почти в это же время химик из Франкфурта изобрёл спички, Альфред Нобель создал динамит, русский учёный Лодыгин и американец Эдисон подарили миру электрическую лампочку накаливания. Менделеев создал Периодическую систему химических элементов. В журнале «Время» были опубликованы пьеса Островского «Женитьба Бальзаминова» и роман Достоевского «Униженные и оскорблённые».

А в Миловке открыли земскую школу для крестьян.

Шло время.

Чтобы жить успешно в непростом климате, где надо постоянно готовиться то к жаркому лету, то к слякотной осени, то к морозной зиме и весенней распутице, князь вместе со своими людьми начал заводить новые промыслы. С этой целью были выписаны из Германии несколько семей, которые занимались изготовлением ткацких и гончарных станков и ветряных мельниц. Поселили их недалеко от Миловки. Так появилась немецкая слобода Брюкс.

В самой Миловке семьи были большие: от семи до пятнадцати человек. Промыслы и умения передавались от поколения к поколению.

Наиболее шустрых и догадливых Хованские поставили на торговлю.

По осени, после Яблочного Спаса, из года в год на околице Миловки стала собираться многолюдная ярмарка. На неё съезжались крестьяне со всей губернии.

А производили в Миловке с Божьей помощью, княжеской заботой и трудовой смекалкой крестьян всё, что было необходимо для жизни в те времена.

На зиму в бочках солили грибы, помидоры и капусту, а огурцы – в выскобленных изнутри гигантских тыквах.

В огромных количествах варили варенье, сушили грибы, ягоды, фрукты и овощи.

На особом положении был крыжовник. Выращивали его более двадцати сортов.

Крыжовник был и зелёный, и жёлтый, и красный, и бордовый, и тёмный до черноты, и белый, как молоко. И маленький, как горох, и с крупную сливу.

Из особого сорта зелёного толстокожего крыжовника делали «царское» варенье.

Кислые, как щавель, ягоды зелёного крыжовника собирали чуть-чуть недозрелыми, разрезали пополам, вынимали мякоть и зёрна, отжимали их и получали сок, а вычищенные дольки складывали в большой чан и варили в этом соку сутки. Затем, в последние минуты варки, добавляли в почти готовое варево гречишный мёд. Варенье становилось прозрачным, золотистого цвета.

Поставлялось это варенье в Петербург, к царскому двору, поэтому оно и называлось «царским». Туда же на Рождество везли миловскую вишню, сушенную по особому рецепту таким образом, что мякоть под кожицей внутри ягоды оставалась мясистой, сочной и сладкой, как у только что сорванной с дерева. Поэтому такая вишня пользовалась большим спросом в столице Российской империи.

В водоёмах вокруг Миловки, как и в самой реке Пьяне, водилось очень много рыбы. Её добывали и готовили в разных видах. На ольховых веточках коптили сомов, стерлядь, осетров и судаков. Щук, ершей и окуней сушили. Лещей и голавлей солили тоже своим особенным способом: тушки величиной с «локоть» разрезали пополам, вычищали, просаливали и укладывали в бочки под сильнейшим гнётом и так держали до первых морозов, потом гнёт снимали, рыбу вынимали и успешно ей торговали.

Луговины в Миловке и вокруг неё были богаты трава – ми, поэтому все дворы, включая княжеский, держали прожорливых гусей. Их было такое количество, что летом эти стаи напоминали бело-серые облака среди зелёного разнотравья. Все перины у господ в губернии были из миловского гусиного пера. А в Рождество откормленным гусем, нафаршированным антоновкой или гречневой кашей, томлённым полдня в русской печи, угощались в каждой миловской избе.

Скотины был у всех полный двор. Один из потомков княжеского рода привёз из военных походов новшество: топить печи навозом. Его утрамбовывали в специальных деревянных формах в виде прямоугольников и сушили. Назвали такой кирпич кизяком и использовали в печках-голландках для дополнительного обогрева домов в особо морозные дни. Кизяк горел быстро и жарко.

По осени охотники на овсах добывали медведя.

Из медвежьих шкур шили для дворян богатые воротники и шапки. А из мяса делали знаменитую мидовскую буженину, закоптить которую правильно было полдела – её ещё надо было сохранить до следующей осени. А хранили её в капустном рассоле вместе с мочёными яблоками. И только тогда таяла она во рту под рябиновую наливочку, как медовый пряник.

Медведей в округе водилось немало. Их даже ловили и дрессировали, а затем водили по российским ярмаркам, где эти лесные звери под липовую дудочку плясали на потеху публике.

Раз в несколько лет происходило нашествие лис. И тогда у господ и зажиточных крестьян появлялись роскошные лисьи воротники. А когда пропадали лисы, в большом количестве появлялись зайцы, и в ход шёл заячий мех.

Помимо двух-трёх коров, при каждом дворе было с десяток овец и пяток коз. Шерсти заготавливали вдоволь. Зимними вечерами в каждом доме пряли тонкую овечью и козью пряжу.

Из пряжи вязали платки, кофты, безрукавки, носки, варежки – и для себя, и на продажу.

Ткали много шерстяного сукна.

Из овечьих шкур шили тёплые тулупы.

Для тех, кто породовитей и побогаче, шкуры выбеливали, добавляли благородные меха на воротники и отвороты. Для женщин обшивали рукава и подолы узорами из красной тесьмы.

Среди кучеров спросом пользовались синие долгополые армяки из миловского сукна с красными кушаками.

Почти в каждой избе валяли валенки.

Мужские – поплотнее и с двойной подошвой, детям и женщинам – помягче, а для выхода на праздники – из белой шерсти, с рисунками в виде сердечек или зверюшек.

Не меньше ценились и миловские мастера, которые плели водостойкие лапти из липового лыка. Это была очень удобная, лёгкая обувь. В ней ноги всегда были сухими, не уставали и при долгой ходьбе чувствовали себя как у Христа за пазухой.

Из бычьей сыромятной кожи умельцы изготавливали пастушьи, везде узнаваемые, миловские кнуты.

В конец хлыста вплетали конский волос, обязательно выстриженный из хвоста, а не из гривы. От этого миловские кнуты издавали особенный, резкий хлопок при ударе. От других они ещё отличались дубовыми резными кнутовищами, которые вымачивали в постном масле. После обжига кнутовище становилось тёмно-жёлтого, медового цвета и очень уютно лежало в ладони.

Из конопляной пакли вили верёвки.

Из лыкового мочала плели чудо-короба, дивные ягодные туески.

На ткацких станках, сделанных соседями, слободскими немцами, ткали половики и покрывала.

В многочисленных оврагах вокруг села нашли нужную глину.

На гончарных кругах начали делать великолепную посуду: чашки, кружки, тарелки. Расписывали их так, что слава о миловской посуде загремела по всей России.

Несмотря на разнообразие промыслов и большие хозяйства, кругом были чистота и порядок. Люди болели редко и почти не калечились. Если кто и болел, то завсегда в Миловке были свои знахари. Они лечили от всех хворей травами, настоями, заговорами и примочками. Сращивали кости и вправляли суставы, избавляли от лишаёв, сводили бородавки, выводили камни из живота, а простуду или немощь изгоняли с помощью бани, берёзового веника и обильного чаепития из собственного самовара. Они и роды принимали, и от смерти спасали.

Молодёжь умела не только хорошо работать, но и весело отдыхать.

На престольные праздники миловские девицы приходили в необычайно красивых нарядах. Шили они всё сами и украшали, используя местный лебяжий пух, самодельные тонкие ажурные кружева, а также атлас, бархат и бисер, привезённые с заморских ярмарок.

Девушки водили хороводы, пели песни звонкими чистыми голосами. Вместе с парнями устраивали представления, разыгрывали сценки из басен Крылова, сказок Пушкина и поэм Некрасова. Вечерами по будням парни и девки ходили вдоль порядков, взявшись под руки, и пели частушки настолько заковыристые, злободневные и остроумные, что, слушая их, можно было узнать о всех новостях Миловки и догадаться о личной жизни любого односельчанина.

На посиделках играли в шашки, прятки, жмурки, считалки, догонялки, состязались в силе и ловкости. Там девушки пели на разные голоса старинные песни – как правило, о любви. Парни были большими виртуозами игры на балалайках и деревянных ложках. А с появлением гармошек они научились наяривать на них так, что ноги сами пускались в пляс.

Сельчане повзрослее пели задушевные и задумчивые песни и пересказывали древние предания, передаваемые из уст в уста.

В каждой крестьянской избе был красный угол с православными иконами.

В княжеской усадьбе, помимо икон и итальянских картин, висели мирские полотна, написанные миловскими художниками-самоучками. А искусные резные деревянные часы, изготовленные местными умельцами, время отсчитывали не хуже бронзовых голландских. В селе ездили самодельные велосипеды, стояли ветряные и водяные мельницы.

Так испокон веков жили – не тужили ловкие, умелые и, как говорили в округе, «рукастые» миловчане.

Богатство их было в повседневном труде, разнообразии промыслов и рецептов, в умении сохранить традиции.

Жили общиной.

Село росло.

Со временем появились пришлые людишки. Были среди них в основном пьяницы, болтуны, драчуны и лентяи, которые здесь надолго не задерживались.

А в Миловке народ славился трудолюбием.

Пахали, строились, платили подати.

Соблюдали посты.

Боялись Бога.

Любили царя-батюшку.

Верой и правдой служили своему Отечеству.

Часть 3. Дед Яков

После 1917 года миловские крестьяне спокойно приняли новую советскую власть и всё так же продолжали трудиться.

Большевики порубили иконы, свалили кресты с куполов, закрыли церковь, но открыли клуб для молодёжи, в котором по вечерам были танцы, а в выходные дни показывали кино.

Вместо общины создали колхоз имени Карла Маркса и присоединили к нему деревню Бритово, переименованную из немецкой слободы Брюкс. Сельсовет стал властью. Создали кооперацию, открыли магазин, где торговали солью, конфетами, пряниками и жирной атлантической селёдкой.

Электричество в Миловке появилось после Великой Отечественной войны, а асфальтированная дорога – во времена покорения космоса.

Барскую усадьбу разобрали по кирпичикам, но вокруг фундамента княжеского дома, стоявшего на Лысой горе, ещё сохранились искусственные водоёмы в форме восьмёрок и звёзд, засаженные по краям парными берёзками в виде буквы V, и остатки великолепного парка с липовыми аллеями, уходящими от княжеской усадьбы к Миловке.

Вот на этом стыке бывшего парка и края деревни, под Лысой горой, как раз и стояла крепкая, из столетних дубовых брёвен изба, крытая многослойной соломой с полынью. От своей древности и тяжести брёвен она вросла в землю по самую завалинку и больше напоминала медвежью берлогу, чем дом. Жил там, как бобыль, Яков – дед Глеба.

Изба его была соединена с двором, и зимой скотина – коза, куры, петух и собака – жила вместе с хозяином, греясь у печи. Пол был земляной и всегда покрыт душистым сеном, по субботам сено менялось, и от этого в избе всегда было свежо и чисто. За избой раскинулся огромный вишнёвый сад.

Дед Яков, когда к нему стали привозить Глеба, был уже в приличном возрасте, но, несмотря на это, оставался физически очень сильным, кряжистым. Глебу всегда казалось, что дед врос невидимыми корнями в землю и вырвать его из неё невозможно. Походка его была твёрдой, взгляд – цепким и внимательным. До сих пор он двумя пальцами сгибал медные пятаки.

А в престольный праздник Яблочный Спас, уже в советское время, дед организовывал в Миловке старинную забаву, возникшую ещё во времена князей Хованских. Суть её была в перекидывании двухпудовой гири через избу, в которой жил сам участник этой игры. Не все могли это сделать, но всем хотелось поучаствовать в ней. Тому, кто успешно перекидывал гирю, князья Хованские дарили золотой.

Гирю кидали одной или двумя руками из-под широко расставленных ног. Раскачиваясь всем телом, участник резко выпрямлялся и подкидывал двухпудовку вверх по дуге, чтобы перелетела через дом. Если она уходила в свечку, то, падая вниз, пробивала крышу, потолок и приземлялась в подполе. Если сил не хватало кинуть гирю правильно, она ударялась в стену избы, вызывая дружный смех зрителей.

Для чего дед поддерживал эту забаву, было непонятно, но того, кто перекинул двухпудовку, он по традиции награждал, но не золотым червонцем, как князья раньше, а бочонком своего особенного мёда.

Сам дед Яков легко перекидывал через свой дом грозную двухпудовку и всегда был вне конкуренции среди сельчан. Хотя уважали его не только за физическую силу.

Он слыл колдуном и знахарем, умел заговаривать лишаи, вытаскивать клещей, принимать роды, вправлять вывихи, ловко извлекал усик ржаного колоса из горла ребёнка.

При болезнях и бедах все шли к нему.

И лечил он не только людей, но и животных. Со всей округи к нему приводили и привозили немощную, больную скотину. Оставляли её на одну или две недели и забирали уже здоровую.

В его вишнёвом саду была большая пасека. Пчёлы понимали его, слушались, и он их уважал, ходил к ним только в белых одеждах. Поэтому мёда было много. Однако был у него и особый мёд, который стоял в отдельном погребе в бочонках, и был этому мёду не один десяток лет. Из него дед Яков и готовил свои знаменитые лекарственные снадобья.

Метод лечения с виду был прост.

Яков натирал больное место мазью из косточек своей вишни, смешанной с мёдом со своей пасеки, потом давал больному особую настойку и укладывал спать на печи, говоря: «Сон – это лучшее лекарство». После сна человек вставал абсолютно здоровым. Шли к нему не только из Миловки, и он никому не отказывал в помощи.

Но не только за лечением обращались к деду Якову.

В год необычайно сильной засухи пришли сельчане с просьбой возглавить крестный ход и вымолить у Господа дождь. Дед согласился.

Тогда засуха почти разорила колхоз, и это беспокоило его председателя. Он был коммунист во втором поколении и казался Глебу страшно злым дядькой. Ходил в хромовых сапогах и полувоенной форме.

Ездил на тарахтящем мотоцикле с люлькой. Всё время ругался. Основной его задачей было выгонять всех колхозников на работы и ловить тех, кто пытался что-либо унести с хоздвора: зерно, солярку или картошку. Но и он крестный ход не запретил, хоть и был ярым атеистом, и в этот день сбежал в районный центр от греха подальше якобы по своим делам. Понимал, что если и дальше засуха будет, а он запретит молебен, то народ взбунтуется.

Он помнил, что сделали люди с его отцом за Студенец, самый чистый и любимый сельчанами родник. Бил он из ложбинки на вершине стыка двух пологих ягодных холмов за Миловкой, и вода в нём была свежая и прохладная в любую жару.

Старожилы помнили, как на Студенце раз в год, в день весеннего равноденствия, устраивали весёлое гуляние. Они поджигали и пускали катиться от родника вниз по склону символ солнца – горящее колесо от телеги, обвитое соломой. И если колесо успешно катилось и полностью сгорало, это означало, что год будет урожайным.

Чуть повыше родника стоял двухметровый дубовый столб бледно-серого цвета и весь в трещинах от старости. На поверхности столба ещё можно было разглядеть рубленые черты какого-то языческого божества. Поговаривали, что это был идол Ярилы, бога первых поселенцев, осевших тысячу лет назад на месте будущей Миловки.

Столб этот стоял в земле как каменный, настолько крепко, что, возможно, когда-то это был и не столб вовсе, а живой дуб с мощными и глубокими корнями. Поэтому ни проповедники христианства, ни большевики не могли избавиться от этого символа язычества и, помучившись, оставили идола в покое.

Поэтому сельчане, которые не отреклись от Бога, стали ходить молиться вместо церкви на родник, приделав к идолу на Студенце иконку.

Отец председателя, первый коммунист в колхозе и ярый безбожник, чтобы люди и там не молились Богу, вылил прямо в исток родника бочку солярки.

За это безобразие били его цепами, поймав ранним утром на гумне. Не мужики били, а женщины.

Родник с годами восстановился, а вот бывший председатель так и не распрямился после бабьего урока. До самой смерти ходил полусогнутым.

И вот женщины всем миром решили идти к Студенцу, выпрашивать у Бога милости. За всё лето не было ни одного дождя. Вода исчезла и из оврагов, и из родников.

Даже река Пьяна высохла до дна, превратилась в канаву с жидкой грязью, а из обмелевшего омута вылез сом весом килограмм под двести. Всё тело его было в огромных бородавках и наростах. Гигантская голова в половину туловища, с шевелящимися, словно змеи, усами жадно хватала ртом жаркий воздух.

Сом был страшен.

Прошёл слух, что именно это чудовище и выпило воду из Пьяны. Высохли все колодцы в селе, люди и скотина мучились от жажды.

Дольше это терпеть было нельзя.

И решил народ совершить крестный ход от полуразрушенной церкви через высохшие поля к Студенцу.

Верили, что сообща смогут вымолить у Господа спасение.

Мужики предпочли, покуривая, собраться у правления колхоза и пообсуждать мировые проблемы. Многие из них были атеистами. Они считали, что крестный ход – бесполезное мероприятие, пусть этим занимаются бабы.

Женщины же подошли к делу серьёзно. Они были в праздничных одеждах, с иконами и нательными крестиками.

Вообще в деревне мало кто носил кресты, в основном это были старухи и несмышлёные дети. Городские ребятишки, на которых по приезде в деревню их бабки в обязательном порядке надевали алюминиевые крестики на верёвочках, как правило, их теряли или носили украдкой. Все они были либо октябрята, либо пионеры и считали ношение крестов делом позорным. Но их бабушки были уверены, что православные крестики защищают внуков от нечисти, увечий и травм.

Дед Яков пришёл на крестный ход весь в белом, с серебряным нательным крестом на толстой витой тесёмке. Он со всеми поздоровался, построил людей в колонну. Сам встал впереди. За ним на самодельных носилках приготовились нести храмовую икону Преображения Господня, сохранённую после разорения сельской церкви.

Благословясь, колонна не спеша, с молитвами тронулась в путь. Взрослые и дети с надеждой на милость Божью шли босиком по горячей пыльной дороге, мимо выжженных солнцем полей, к своему спасению, к Студенцу.

Наконец подошли к роднику, который почти пересох и едва бился малой струйкой. Дед Яков прислонил икону к древнему столбу, встал на колени перед ней и стал молиться.

Просить у Господа милости.

Большая толпа, окружив полумесяцем родник, тоже опустилась на колени. Истово крестясь, женщины и дети стали кланяться вслед за дедом, касаясь лбами иссохшей земли.

Дед молился долго. Сквозь звенящую жару только и было слышно: «Господи Иисусе, Царь наш небесный…»

Детишки, устав от кусачих слепней и занудных мошек, начали капризничать. Женщины от жары, духоты и тоски из-за уже пустой, казалось, затеи начали роптать…

Солнце подошло к зениту, а ожидание молившихся людей достигло предела.

Дед Яков перестал бить поклоны, встал с колен, сказал: «Аминь», широко перекрестился на все четыре стороны, вынул из-под рубахи крест, поцеловал его, прошептав: «Прости меня, Господи», и, закрыв глаза, замер.

И вдруг пропали слепни и мошки.

Исчезли звуки.

Мир, до этого звеневший, шептавший, зудевший, будто вмиг куда-то провалился.

Наступила полная тишина.

Всё замерло, а рядом с солнцем, посреди небесного марева неизвестно откуда возникла тёмная точка и стала быстро увеличиваться.

Не успели люди опомниться, как гигантское облако, заслонив собой солнце, взорвалось молнией, грохнуло громом и рухнуло на землю ливнем.

Все ахнули.

Заплакали дети.

Женщины повскакивали с колен и жадно стали ловить вымоленную воду.

Кто руками, кто ртом, кто подолом.

Кто смеялся, кто плакал, кто танцевал.

Глеб тогда понял одно: «Дед Яков попросил у Бога дождя, и Бог дал…»

Дождь лил сутки.

Земля от воды набухла, как губка.

Река Пьяна вошла в свои берега.

По всей деревне, как прекрасная музыка, гремели у домов колодезные цепи.

Вечером следующего дня председатель, вернувшийся из райцентра, пришёл к деду Якову с бутылкой «чистой» водки, купленной в кооперации. Глеб в это время уже был на печи и подрёмывал.

Председатель побаивался по-трезвому спросить деда, как ему удалось дождь с неба вызвать.

Он боялся, что дед возьмёт и вдруг откроет ему тайну, да такую, что она перечеркнёт всю его жизнь.

Шёл он к деду Якову, трусливо спотыкаясь и чавкая сапогами по раскисшей от дождя дороге. Сам себе шептал: «Я не боюсь тебя. Я власть. Что ты мне сделаешь? И Бога нет. Последнего попа мой батя шлёпнул в семнадцатом».

Придя в избу к деду, он начал крутить разговоры на отвлечённые темы и всё подливал и подливал себе из своей бутылки.

– Вот ты, Яков Александрович, вроде весь седой, а сказать, что ты старый человек, нельзя. Почему? – уводил он деда от серьёзного разговора.

– Старым человек становится не тогда, когда опал с виду, а когда перестаёт обращать внимание на дела и заботы других. Когда начинает искать покой и все разговоры сводит к самому себе, к своим болезням и пустым проблемам. Когда думает только о своей смерти, а не о жизни других.

– Ты хочешь сказать, что о смерти не думаешь? Может, ты и смерти не боишься? – перебил председатель деда, стуча гранёным стаканом по столу.

– Человеку страшна не смерть, а бессмертие, – попытался закрыть эту тему дед.

– Это ты что-то странное говоришь! – всё больше пьянел председатель.

Вопросы его становились всё смелее.

– Так как же ты сумел дождь вызвать? В чём тут хитрость?

– Нет никакой хитрости. Надо верить, и всё тебе Господь даст, по делам твоим.

– А кто видел твоего Бога? – продолжил председатель. – Мы вот в космос спутник запустили и никакого Бога там не видели. Может, ты его встречал?

– Встречу с ним ещё нужно заслужить. А вот Сатана каждый день в твоём стакане.

– Зачем ты меня обижаешь, дед Яков? Я пью не потому, что хочется, а оттого, что тоска в сердце.

– Тоска у тебя оттого, что в душе твоей Бога нет.

– Значит, в твоей есть?

– Ты выгляни в окно, – отвечал дед Яков. – Дождь был? Был! Вот тебе и ответ: есть в моей душе Бог или нет.

– По дождю как бы есть. Но я считаю, что просто совпали явление природы и твои молитвы пустые. А по жизни? Что же твой Бог не спас Россию от революции?

– Что Богу не угодно, то царям не подвластно, – спокойно сказал дед. – Значит, так надо было.

– Надо? Кому надо? Богу вашему?

– Суета ты. Всё вам, коммунистам, скорее да быстрее. Послушаешь вас – так вы, как и Христос, зовёте к свободе, равенству и братству. Но способы у вас иные, торопливые, и живёте вы так, будто сами не верите в то, что говорите, а жизнь не терпит суеты. Жизнь – это покой под Божьим покрывалом.

– Вон ты как повернул. Мой покой – это вот… – И председатель постучал пальцем по стакану с водкой.

Глеб, засыпая, слышал разговор, но особо ничего не понимал. А услышав слово «спутник», навострил уши: председатель заговорил о том, что Гагарин летал в космос и никого там не видел, Глеб с ним мысленно согласился. Он помнил, как им, школьникам, вбивали в голову простым стишком, что Бога нет: «Села бабка в самолёт и отправилась в полёт. Приземлилась бабка эта и сказала: “Бога нету!”»

Дети без устали повторяли этот куплет как считалку.

Дед, услышав, что Глеб зашевелился, сказал председателю:

– Ты давай пей, закусывай, а что да как, на это день будет.

И дед налил председателю не из его бутылки, а из своей, с медовой настойкой. Председатель выпил и тут же уснул прямо за столом.

Дед Яков уложил председателя на кровать и позвал Глеба спать в садовый шалаш.

Председатель, протрезвев поутру, вышмыгнул из избы Якова как мышь, даже не извинившись за вчерашние пустые разговоры.

Глеб тогда мало понял из того, о чём говорили дед и председатель, но одно он точно усвоил: Бог есть, раз дождь был.

В то время Глеб был по-мальчишески влюблён в деревенскую соседку, дочку председателя. Она была не похожа на остальных, и звали её необычным именем Ида, и отца своего она называла непривычно – тятей. Относилась к нему ласково и с уважением.

Ходили слухи, что её бабка была дочерью князя Хованского. В дни послереволюционных событий князь метался по фронтам Гражданской войны, а в их деревню Миловку прибыл представитель большевиков для создания колхоза.

Это был молодой, красивый парень Семён Ашек из семьи разночинцев. Их идеи о всеобщем равенстве, любви и счастье отозвались в сердце молодой девушки учением Христа. И хотя она была княжеских кровей, но активно включилась в создание колхоза. Ходила вместе с Семёном на собрания, отдала под агитбригаду дом отца и сама не заметила, как стала женой большевика.

Ашека избрали первым председателем колхоза, и он навсегда остался в Миловке вместе со своей красавицей. В семье Семёна старались не говорить о происхождении его жены, а после её смерти и вовсе об этом забыли, но слухи остались. Бабка Иды, родив, прожила недолго, очевидно, была слабо приспособлена к крестьянскому труду.

Её внучка представлялась Глебу ангелом, сошедшим с небес: прекрасная и какая-то нездешняя. Ему было тогда очень легко, радостно и весело рядом с этой девочкой. Глеб ещё не понимал, что влюбился.

Конечно, в Миловке были ещё девчонки, но те, остальные, воспринимались Глебом как обычные земные существа, а Ида – как сказочное создание.

Иногда она совсем не замечала Глеба. И его детский мир тускнел и бледнел. Становился неинтересным. Но достаточно было одного её взгляда, как всё моментально менялось. И вместо проливного дождя светило солнце, вместо карканья ворон пели соловьи, и душа Глеба рвалась наружу от счастья. Хотя, как правило, длилось это недолго.

Ида считалась первой красавицей в Миловке, пользовалась повышенным вниманием ребят и часто, отвернувшись от Глеба, играла и разговаривала с ними. В это время внутри у Глеба возникало необъяснимое чувство неприязни к мальчишкам, с которыми только что дружил. И он, удивляясь сам себе, сердился на них непонятно за что.

Но стоило Иде заговорить с Глебом, все вокруг опять становились добрыми и верными друзьями.

Порой он замечал, что Ида наблюдает за ним: какие поступки он совершает и как ведёт себя в различных ситуациях. Глебу в такие минуты казалось, что она старше, умнее и опытнее его и знает что-то такое, чего не знает он.

Ради её расположения он даже дрался с деревенскими мальчишками. Но Ида так и не стала с ним дружить, обозвав драчуном.

И тогда Глеб решил обратиться к Богу, но не сам, а через деда, как недавно это сделали сельчане.

– Деда, – смущаясь, заговорил он, – попроси, пожалуйста, Боженьку, чтобы Ида стала дружить со мной.

Дед всё сразу понял.

Он усадил Глеба напротив себя и сказал:

– Хорошо, я попрошу. Предположим, Господь услышит меня, исполнит просьбу и Ида станет с тобой дружить. Но со временем она может тебе разонравиться, и ты больше не захочешь с ней водиться. А Ида, увидев, что ты к ней стал равнодушен, будет плакать и переживать. Тогда как?

Дед Яков, видя, что Глеб совсем смутился, предложил:

– Ты же мало знаешь её, да и с её родственниками не всё так просто. Давай-ка подождём обращаться к Боженьке с такой просьбой. Это дело серьёзное, это не концерт по заявкам. Хорошо?

– Хорошо, – подумав, согласился Глеб, но на деда обиделся. Он-то был уверен, что никогда не откажется от дружбы с Идой и будет всю жизнь рядом с ней.

Глеб, конечно, не знал, что его дед, при всей своей мудрости и правильности, имел грешок, известный всему селу.

После Великой Отечественной войны в Миловке остались одни вдовы. К ним и стал заглядывать Яков. Похаживал и думал, что никто об этом не ведает и видеть не видит. Вроде умный мужик, но «не разведчик».

Частенько в сумерках задами отправлялся он к очередной кумушке, а его собака у всей деревни на виду порядком шла к дому, куда дед пробирался тайно. Собака ложилась перед крыльцом счастливой бабёнки и ждала. Яков под утро опять задами, не замеченный никем, как ему казалось, пробирался к своему дому, а его собака через всю деревню весело бежала домой и там уже, радостно виляя хвостом, встречала своего хозяина на родном крыльце.

Чем он так привлекал вдов, уже будучи немолодым человеком, доподлинно не известно. При всей своей строгости характера с ними был всегда нежен и ласков. Что и нужно было одиноким женщинам.

Когда-то и Яков был официально женат.

В Миловке жила целая легенда про Якова и его жену Анну.

Яков в молодости был балагуром, хорошо играл на гармошке и пел красиво. Женился, но играть, петь и гулять не перестал. Анна, молодая жена Якова, терпела-терпела, собрала в охапку своё приданое и ушла к родителям.

Молодой муж явился за ней через день. Стал уговаривать вернуться.

Она ни в какую: «Не вернусь, пока не сожжёшь свою гармошку».

– Зачем же хорошую вещь губить? Да и не в ней дело, – ответил Яков. – Мы по-другому это решим. Гармонь я продам, а чтобы совсем соблазна у меня не было, сделаем так…

Он взял топор, положил правую ладонь на чурбан, три пальца подогнул, а два, средний и безымянный, отрубил одним ударом топора.

Анна вернулась, родила ему сына Андрея, отца Глеба, и вскоре умерла. Сына взяла на воспитание сестра Якова Дария, которая вышла замуж в село Бритово и жила там с мужем.

Андрея в восемнадцать лет призвали в армию, после службы он в деревню не вернулся. Стал работать шофёром на радиозаводе в городе Нижнеокске, женился, получил жильё в хрущёвской новостройке да так и остался в областном центре. Больше из истории семьи Глеб ничего не знал, пока не стал ездить на лето к деду.

А вот в деревне о его предках знали всё.

Предки деда Якова служили при дворе князей Хованских. А с начала Первой мировой войны отец деда Якова вместе со своим барином был призван на Германский фронт.

По одной из легенд, в марте 1917 года он вместе с князем Хованским находился в псковской Ставке Северного фронта, куда прибыл поездом Николай II, Верховный главнокомандующий, император Всероссийский. Хотя император и был всего лишь в звании полковника, он в эти тяжёлые годы войны решил сам возглавить войска.

И вот он под Псковом на линии фронта. Князь Хованский в этот момент был назначен Ставкой дежурным генералом в императорском поезде.

Туда же из Санкт-Петербурга приехала уполномоченная Государственной думой делегация. Привезли императору манифест об отречении от власти. Николай II, выслушав их, разослал всем командующим телеграммы с вопросом: согласны ли они с предложением о его отставке? Все, кроме командующего Черноморским флотом, ответили утвердительно.

Получив ответы на свои телеграммы, император понял, что большинство командующих его предали. Расстроенный, он ходил по своему кабинету в царском вагоне, потом прошёл мимо Хованского, стоявшего по стойке «смирно», и остановился у буфета. Налил в серебряный фужер водки почти до краёв и залпом выпил. Не закусывая, закурил папиросу. Подошёл к окну и заговорил, как бы обращаясь к кому-то:

– Отец мне наказывал: не уступай ничего, потому что, если дать им палец, они всю руку отхватят. Не допускай ограничения самодержавной власти. А я уступил, разрешил собрания, партии, Думу, и вот итог: они требуют, чтобы я отдал престол и подписал манифест о своём отречении.

Несмотря на начало весны, было холодно, офицеры и солдаты грелись у больших костров вдоль императорского эшелона. Среди них был и отец деда Якова, и он даже видел профиль Николая II в окне вагона.

На душе у императора было неспокойно – фронт трещал по швам. Феликс Юсупов, эксцентричный супруг племянницы Ирины, зачем-то застрелил Григория Распутина. Но главное: окончательно рушилась экономика. Страна медленно, но упорно превращалась из Российской империи в колонию Европы: банки под англичанами, заводы под немцами, нефть и горнорудные месторождения под бельгийцами. Вывоз капитала из страны в пять раз превышал годовой национальный доход.

Потушив только что раскуренную папиросу, император продолжил говорить вслух: «Отрекусь… Отрекусь! Заберу Аликс, детей и уеду в Англию к брату Георгию. Буду колоть дрова для камина и заниматься фотографией». Он взял со стола первый попавшийся под руку карандаш и быстро подписал отречение.

Князь Хованский настолько был потрясён тем, что произошло на его глазах, что немедленно сдал дежурство другому генералу и тут же подал в отставку. Не признавая никакую власть, кроме монархии, он вначале «окопался» в своём миловском поместье на Лысой горе, а с началом Гражданской войны, оставив на хозяйстве прадеда Глеба, уехал на фронт. И уже из Крыма уплыл за границу, поэтому увезти семью и нажитое богатство не смог.

Ходили слухи, что перед отъездом на фронт генерал Хованский успел зарыть десять чугунов с золотом. И поручил отцу деда Якова зорко охранять это тайное место, но предупредил, что за кладом приедет сам лично – никому иному богатство не отдавать. Очень доверял князь своему другу и верил, что вся эта «власть Советов» ненадолго.

О богатстве Хованских ходили легенды ещё с прошлых веков, когда князья «чудили».

Один князь предлагал всем своим холопам от Рождества до Рождества брить бороды каждый день. Кто брил весь год – тому золотой.

Другой награждал за самый интересный подарок на свой день ангела – будь то говорящий скворец, генеральские сапоги со «скрипом» или концерт местного виртуоза на деревянных ложках с прибаутками и акробатическими трюками.

Кто в престольный праздник в трёх варежках на гармошке плясовую сыграет – тому тоже золотой.

В общем, потрясли деньгами в своё время князья. Этим и убедили Миловку, да и всю округу, что золото у них было.

Раз в два-три года являлись люди к отцу деда Якова с устными указаниями от князя или с его письмами. Может, и вправду были они от князя, а может, от жуликов – кто их разберёт? Но клад так никто из них и не получил.

А в начале тридцатых, обнищав в эмиграции и потеряв надежду на возврат к старому, больной и немощный Хованский тайно вернулся в Миловку за своим золотом.

Отец деда Якова даже заплакал от счастья, что сможет теперь снять с себя этот наказ, освободит душу от исполнения воли своего друга и господина. И рассказал, что княжеская дочь была замужем за Семёном Ашеком, председателем колхоза, и родила князю внука, но буквально за месяц до возвращения Хованского умерла непонятно от чего.

И когда они в глухую ночь собрались за золотом, уже полусогнутый председатель колхоза Семён, боясь своего родства, донёс на них в ЧК. Их арестовали. Оба ни в чём не признались и сгинули в подвалах НКВД. А вот своему сыну, Якову, отец якобы успел шепнуть, где закопан клад. Но дед жил скромно, и никто никогда у него никакого особого богатства не видывал.

А ещё была легенда про жену Якова Анну и её предков.

В те давние времена царь Иван Грозный возвращался после взятия Казани, и путь его пролегал мимо Миловки.

Царь был мрачен, тёмен, победа, казалось, не радовала его. Тысячи были забиты и замучены под стенами вражьего города.

Шли уже седьмые сутки пути. Все валились с ног. Но царь не спал. Он никогда не спал после большой крови. В начале пути бражничал. Потом кучами таскал девок к себе в возок. Потом в кровь избил Малюту.

Наконец затих.

С неба непрестанно лил дождь со снегом. Кони не шли по раскисшей дороге, и вместо них впрягли полуголых, тощих, измождённых пленных. И они, чуть не по горло увязая в чёрной, как дёготь, жирной земле, медленно двигали возок государя. Сотнями их оставляли по пути, захлебнувшихся в дорожной жиже или задавленных по нечаянности.

Мостов через реки не наводили. Просто заваливали теми же пленными, которые тянулись огромными шевелящимися колоннами по обе стороны от царского обоза.

Казалось, отдыха не будет до самой Москвы.

Но однажды, уже под вечер, занавеска за окошечком в царском возке вдруг шевельнулась. Конник, ехавший рядом, от этого шевеленья метнулся в сторону и, столкнувшись с телегой, гружённой утварью, слетел с коня. Телега не успела остановиться и проехала по нему задним колесом, вдавив конника в хлипкую землю, с хрустом переломав ему рёбра. Дикий его крик нарушил привычный гул долгого, тяжёлого похода.

Царь выглянул.

Возок остановился.

Дверка открылась. С десяток рабов рухнули в жижу, чтобы было куда ступить царю.

Царь вышел.

Все вокруг упали на колени, кто где стоял. Даже собаки поджали хвосты и униженно заскулили, вертясь на месте.

Царь по живой гати вышел на небольшой пригорок, огляделся вокруг и велел ставить лагерь.

При царе находился писарь. Ивану Грозному нравилось, как старательно тот выводит буквы, как правильно излагает государев глагол на бумаге.

В тот вечер он, записав, что ему надиктовал государь, и найдя сухое место под ореховым кустом, завалился туда и заснул как убитый.

Поутру с первым холодком проснулся. И не от того, что выспался, скорее, от того, что вокруг стояла сказочная тишина, от которой сон сам собой прервался. Писарь встал, тихо отошёл подальше от царского шатра и обогнул холм, поросший низкорослым орешником. Солнце едва-едва побелило облака на востоке. В низине, накрытой туманом, затаилось несколько болотин. Прямо за ложбиной, начинаясь редкими берёзами, вырисовывался громадный лес.

Писарь подошёл к липке, случайно проросшей в кустарнике, и срезал веточку чуть потолще пальца. Обрезал её с двух концов, обстучал и, присев на кафтан, брошенный на сырой бугорок, смастерил дудочку. Пока колдовал над липовой веточкой, солнце уже обозначило день.

Начали просыпаться птицы. Побежали кулики, шарахаясь от спящих походников.

Он облизал губы, встал и потихоньку заиграл мелодию – она сама вдруг пришла ему на сердце. Потом забылся, стал играть громче и громче, покачиваясь из стороны в сторону, и вдруг почувствовал: сзади что-то не то. Перестал играть и быстро обернулся. За спиной стоял царь, а за ним – войско, молчаливое и страшное.

Писарь онемел. Ноги подкосились. Он упал на колени, уткнулся головой в землю.

– Встань, – донёсся приказ.

Писарь встал, дрожа всем телом.

– Пошто играл на дудке? – спросил государь.

– Красиво, – через силу выдавил слуга.

– Красиво? – переспросил государь, удивлённо вскинул грозные брови и, медленно повернув голову, посмотрел на восход, набирающий силу. – Да-а, красиво… – протянул медленно и добавил, уже глядя в упор на писаря с дудкой в руках: – Быть здесь монастырю. – И царь ткнул посохом в болотину. – Ты строить будешь.

Он и строил.

Как-то на второй год бывший писарь, с охоты едучи, завернул к роднику. Слез с коня и не спеша шёл, огибая низкие ветки молодых дубков. Родничок был небольшой, но чистый, свежий. Он наклонился и стал, пофыркивая, пить вместе с конём. И вдруг заметил, что уши у коня насторожились и пошли вправо: кто-то был рядом. Лук остался на седле, однако нож – на поясе. Осторожно, из-под конской морды, осмотрел ближайшие кусты и наткнулся взглядом на голубые, как васильки, глаза. За кустами сидела, замерев от страха, девка.

Так вот он познакомился с Варей.

И закрутило, завело их, молодых, по рассветам да стожкам.

Была Варя как свежая тёплая белая булочка; небольшого росточка, в сарафанчике под упругие, как спелая антоновка, грудки, добрая, ласковая, нежная, смешливая.

Писарь и загулял. И подзабыл, зачем он тут, по чьей воле и с каким наказом. Церковь успели закончить, а вот ямы под угловые башни монастырской стены только начали, но – без присмотра – миловские строители бросили работы и занялись своими делами.

Зато недруги не дремали и доложили царю, что стройка встала. А писарь будто и не замечал ничего. Всё ходил целыми сутками пьяный без вина.

Однажды, утомлённый Варей, спал у себя в избе, и на него накинулись царские люди, и вот – он уже под кнутом.

В воздухе свистнуло.

Тягуче, быстро, хлёстко.

Спину от поясницы к шее обожгло.

Как писарь ни ждал этого удара кнутом, как ни готовился, боль была такой пронзительной, что его выгнуло коромыслом и в глазах заломило, как от вспышки яркого света, но не крикнул, не забился в припадке. Сжал до хруста зубы и ещё плотнее прижался к шершавой лавке, на которой его распластали.

Опять свист.

На этот раз кнут задел ухо и рассёк его пополам. Он подкинул голову и тут же с размаха, гулко ударился лицом о лавку. Писарь знал эти кнуты. Сам не раз плёл такие из сырой бычьей кожи, порезанной на длинные тонкие ремни.

Опять свист.

И опять – удар с оттяжкой, на этот раз поперёк туловища. Показалось, что тело перерубили пополам. Так глубоко врезался тонкий конец кнута. Он снова выгнулся в дугу, снова гулко ударился о лавку.

Но не крикнул. Только выплюнул разгрызенные свои зубы.

После четвёртого удара он затих.

На пятом даже не вздрогнул.

Лавка под ним стала скользкой от крови. Он сполз на правую сторону, его пинками вернули на место. Кнутобоец поднял за волосы, посмотрел и заключил:

– Пока хватит.

И палачи вышли из избы.

Мухи роем облепили его, потного, мокрого, окровавленного. Тело уже начало подсыхать со спины, и тут снова вошли его мучители.

Сытые с обеда. Весёлые от бражки.

Перекрестились на образа в углу и начали допрос. Куда да сколько? Где деньги царёвы? Почему стены монастырские до сих пор не стоят?

Он молчал. Не оттого, что не хотел отвечать, а потому, что боялся открыть рот: если разомкнёт крепко сжатые губы, то пытки не выдержит – кричать будет. А допытчики от этого распалялись всё сильнее и сильнее. Зверели.

Вот пошёл двенадцатый удар.

Спина была уже без кожи – белели рёбра. Ударов он больше не чувствовал. Тело содрогалось, но существовало как бы отдельно от сознания. Писарь лежал на лавке, оцепенев от боли.

И вдруг перед глазами стало светлеть. Показалось, будто над ним склонилась Варя, капая слёзками на его сухие губы.

Он разжал губы и прошептал:

– Варенька, милая… я умираю… Прощай, любимая.

Варя уплыла куда-то, и в лицо ему плеснули холодной водой.

Он увидел бороду с крошками сдобы в ней, потом ухо.

Борода покачалась из стороны в сторону и заключила:

– Что-то бормочет, а не поймёшь. Наверное, всё, кончается. Огрей-ка ещё разок, пока не помер.

И в воздухе опять свистнуло.

Мокрый от крови кнут последний раз хлюпнул в его теле и затих, свернувшись в клубок на прохладном земляном полу. Бесчувственное тело спихнули с лавки и за ноги выбросили за порог.

Через три избы в руках людей билась Варя.

Но её не выпустили.

А шесть месяцев спустя она родила сына, далёкого предка Глеба по линии бабушки Анны.

После смерти жены дед Яков жил один, сам за собой ухаживал, сам себе готовил, но с годами стал слабеть.

А когда его собака умерла, он, почувствовав, что и его путь на земле заканчивается, решил покинуть село.

Яков раздал соседям посуду, скотину, ульи и остальной скарб. Заколотил окна в избе, поклонился родным могилам. Односельчанам же сказал, что на «мир» не в обиде, а уходит по старости своей поближе к Богу, в Печёрский монастырь. Хороший пчеловод везде нужен.

Но похоронить себя просил в Миловке.

Уходил дед Яков из Миловки, опираясь на посох и с лёгкой котомкой за плечами. Провожали всем селом. На прощание, зная его мудрость, многие спрашивали: что их ждёт впереди?

Дед отвечал:

– Скоро страну захватит «Меченый», и она развалится. Наступит смута большая. К власти придут предатели. Народ страдать будет от несправедливости и мерзости. Одни будут в золоте, а другие в голоде. Но как только к власти придёт «Солдат», Русь опять возродится, как птица Феникс. Станет ещё сильнее и ещё богаче. Со всех концов света потекут реки людские на Русь спасать свои души. Народ российский сплотится, и наступит на земле русской время счастья, справедливости и милосердия. Руководить страной станут те, кто рисковал своей жизнью, защищая её.

Все слушали, охали, но деду верили. Хотя не понимали, кто этот «Меченый» и кто «Солдат»

В деревне только и разговоров было, что о предсказании деда Якова о будущем страны. И когда к власти пришёл Михаил Сергеевич Горбачёв с родимым пятном на голове, все ахнули: «Вот он, “Меченый”, о котором предсказывал дед Яков! Скоро беда придёт!»

Поговаривали и о мифическом золоте князя Хованского, часть которого, по слухам, Яков где-то у себя хранил.

Лихие люди, понимая, что дед ушёл налегке, перерыли весь его сад и перебрали по брёвнышку его дом, но клад так и не нашли. С этим и успокоились.

Глеб часто приезжал к деду в монастырь.

Дед Яков считал, что настоящая жизнь – это жизнь в монастыре. Только здесь приходит понимание, что путь у всех один: от Бога до Бога, а остальное – суета и ничего больше.

По началу жизни в монастыре Яков ещё был крепок и решил выкопать там колодец. Глебу была интересна эта идея, и он напросился в помощники.

Началось всё с поиска места.

Дед, взяв в руки по веточке липы, стал тщательно обходить территорию монастыря. Ходил долго, наконец веточки пересеклись, он опустился на колени, перекрестился, сотворил поклон и сказал:

– Копать будем здесь.

С утра им в помощники определили монаха. Они напилили метровых брёвен и очистили их от коры. Глеб с монахом стали копать яму под колодец, а дед, вооружившись топором, сооружал первый колодезный сруб.

Откопали с метр, поставили в яму этот сруб, собранный дедом. Тот вписался как родной.

Глеб с монахом по очереди стали копать дальше, а дед – собирать второй сруб. Они поставили его на первый, надавили – и первый сруб опустился ниже. Потом третий, четвёртый… А на пятом Глеб почувствовал под ногами жижу.

После шестого сруба дед сказал: «Хорош».

Глеб вылез, и они втроём присыпали наружные стены колодца глиной и утрамбовали землю.

– Теперь пусть постоит, – сказал дед Яков.

Глеб через неделю приехал в монастырь, там всё было готово к освящению колодца главным пастырем области владыкой Николаем. Был сооружён навес с лавочкой и прикреплён ворот с цепью и ведром.

Так в Печёрском монастыре появился «Яков-колодец».

С тех пор Глеб любил посиживать около него и слушать деда Якова. А рассказывал он много интересного:

– В молодости я объездил почти всю нашу огромную страну, но самое интересное путешествие, от которого не устанешь, – это путешествие в себя, если твой внутренний мир так же богат, как и внешний. И вот пришёл я в Печёрский монастырь и наткнулся на келью монаха-затворника, из которой двадцать лет он не выходил. Только захотел пожалеть этого монаха, как почувствовал, что на меня от этого «затвора» веет таким счастьем, спокойствием и благополучием, что я замер. Как же так?

И в этот момент на лице деда, который, казалось, в жизни видел всё, возникло удивление, и он, просветлённый неожиданно возникшей высшей идеей, радостно продолжил:

– Вот мы суетимся, счастье ищем, ощущений добиваемся, а оказывается, самые сильные ощущения и впечатления – внутри себя, в себе: надо только прислушаться к своей душе. Душа, а не тело – главный накопитель красоты в жизни. Самое прекрасное путешествие – это путешествие в свою душу. Закрыться, запереться и побродить по закоулкам своей души. Если душа твоя светлая, богатая и многообразная, то и путешествие будет интересное и долгое. И вспомнится много, и передумается о многом. И не скучно будет, а наступят покой и ощущение вечности. Так и ты, внучек, если устанешь от жизненной суеты, попробуй заглянуть внутрь себя. Зачастую человек живёт, не зная свой внутренний мир, не поняв себя и своих возможностей.

Глеб пообещал деду Якову, что обязательно воспользуется его советом, но потом, в будущем, а сейчас некогда лазить по своей душе, надо действовать: началась перестройка.

Дед слушал, кивал головой и говорил:

– Да, наступило новое время. Ваше время. Время молодых и дерзких. Кто-то в эти дни потеряет всё. Кто-то получит всё. Богатые станут бедными. Бедные – богатыми. Кто-то упадёт. Кто-то взлетит. Один род неожиданно поднимется, другой опустится. Атеисты станут верующими. Болтуны станут пророками. Каждый покажет свою настоящую сущность, своё истинное лицо. Пробуй себя, не бойся. Дорогу осилит идущий. Только тот, кто слабее, по ней мечется, как таракан в щели, а другой, сильнее духом, идёт прямо. Так и ты должен идти вперёд, а если возникнет проблема, делай шаг ей навстречу, а не назад или в сторону. Знай, что опасность надо преодолевать, а не бежать от неё… Не оставляй в своей жизни нерешённых вопросов. Если оставишь – они к тебе вернутся. Перестройка – это испытание, а испытание – это путь. Через него ты поймёшь истину и обретёшь покой.

– Ты многого в жизни добьёшься, если не скатишься в сторону, – ещё говорил он Глебу.

– Это как: «скатишься в сторону»? – не понимал Глеб.

– Это так, что Господь тебе по твоим способностям уже определил дорогу, по которой ты должен пройти в своей жизни, но дьявол соблазнами может тебя сбить с пути. Поддашься ему – и покатишься непонятно куда и зачем. Но, я думаю, с тобой этого не произойдёт. Ты парень правильный. А чтобы тебе легче было идти, я дам тебе свой посох. Он тебя поддержит в трудную минуту.

Глеб тогда удивился: зачем ему дедов посох, какой от него прок?

Дед же почувствовал это и добавил:

– Прок будет. Как определишься со своим местом в новом времени, тогда посох тебе и поможет.

«Сказки какие-то стал дед рассказывать», – подумал Глеб, но ничего не сказал деду, не хотел его обижать. Принял этот подарок за старческую причуду, а приехав домой, внимательно рассмотрел посох.

Он был тяжёлый, тёмно-серого цвета, вверху удобно вырезан под кисть руки. Заканчивался посох вкрученной в него металлической нашлёпкой. Чувствовалось, что он изготовлен давно, но им мало пользовались.

Что с ним делать, Глеб не знал и убрал посох под кровать, куда с детства складывал все свои ценные вещи.

В последнюю встречу дед Яков сильно кашлял.

– Да, видно, недолго осталось мне жить, – прокомментировал он сочувствующие взгляды и вздохи Глеба.

– Ну что ты, деда, – пытался возразить ему Глеб, – ты же не пророк.

– Конечно, не пророк, я всего лишь посредник и говорю то, что передаёт мне Господь – это Его откровения.

Глеба тогда поразили эти слова деда, и он, смущённый, свернул общение, заторопился и, наскоро простившись с ним, уехал. Но вскорости и это предсказание сбылось. Через две недели дед Яков умер.

Похоронили его, как он и просил, на кладбище в Миловке.

Глебу вовремя не сообщили о его смерти. И он приехал в Миловку на похороны прямо к кресту. Удивился, прочитав на табличке, что дед умер на девяносто шестом году жизни. Никогда бы он не подумал, что тот был в таком возрасте.

Он помнил, как в детстве с дедом Яковом приходил на деревенское кладбище. Тот говорил:

– Внучек, будет тебе тяжело, приезжай сюда, к родным могилам, сиди и рассказывай о своих бедах.

Глебу непросто было понять это. С малых лет он боялся смерти и всего, что было с ней связано.

В Нижнеокске, пока жил в Холодном переулке у тёти Вали, его крёстной, или «коки», как он говорил в детстве, Глеб часто ходил к Мытному рынку. Путь его лежал по улице Дзержинского, мимо старинного серого здания с большими витражными окнами. Глеба пугало это здание. В нём находился магазин с мрачным названием «Ритуальные услуги». По бокам у его входа висели чёрные траурные вывески: справа – «Гробы», а слева – «Венки».

Для него, пацана, в этом мире, полном неожиданностей и приключений, смерть была самой пугающей тайной. И хотя он боялся и чертей, и Бабы-яги, жившей в дедовом малиннике, но самым ужасным местом для него было кладбище, где неподвижно лежат в земле, в холоде мёртвые люди.

Глеб спрашивал: «Деда, и я умру?» – тот отвечал, что дети бессмертны.

– Почему?

– Потому что вы безгрешные. Грехи детей, пока они не выросли, – грехи их родителей.

Это успокаивало Глеба. И он уже спокойнее шёл с дедом на кладбище.

Дубовые кресты их рода стояли отдельно, у самого входа.

Яков вставал на колени пред крестами и начинал молиться, то и дело кладя поклоны. Глеб тоже опускался на колени рядом, чуть сзади, и всё повторял за ним: и слова, и поклоны. Затем они подходили к каждой могиле, и дед называл усопших по имени-отчеству и каждому желал «царства небесного».

Если ты помнишь своих предков, значит, они прожили жизнь не зря. И вот теперь сам дед Яков покоился под холмиком с крестом.

Во время поминального обеда, устроенного односельчанами, Глеб увидел Иду Повзрослела. Похорошела. Он узнал, что теперь она живёт и работает в Нижнеокске.

Но поговорить им так и не удалось. К нему то и дело подходили знакомые и незнакомые люди, заводили двусмысленные разговоры. После слов сочувствия они выпытывали, богато ли живёт Глеб, есть ли у него машина, дача, как поживают родители?

Глеб не таясь рассказывал, что его родители давно уехали на Колыму и там завербовались на рыбный комбинат острова Недоразумения, отец – ловить рыбу, а мать – фасовать её. А Глеба отправили жить к крёстной в Холодный переулок. Там, прямо за углом её дома, была школа № 14, знаменитая своими учителями и подходом к обучению.

Эту школу окончило большое количество выдающихся людей. «Кока» Валя очень хотела, чтобы крестник учился в ней и стал большим человеком.

Говорил, что потом с Колымы пришла похоронка на отца, а следом и на маму Там, на острове, их и похоронили. «Кока» Валя, так как у неё наметились изменения в семейной жизни, переехала жить в родительскую квартиру, а он остался жить в Холодном переулке.

После таких новостей любопытные люди исчезали с поминок.

Глеб понимал, что все эти подходы и тонкие разговоры связаны с легендарным золотым кладом князей Хованских.

После похорон Глеб приехал домой в Нижнеокск и первым делом достал дедов посох из-под кровати. Повертел его в руках. Старый, дубовый, в странных узорах. А так – палка как палка, только тяжёлая. И забросил обратно. Некогда было на посох смотреть и философствовать.

В стране наступала демократия, зарождались гласность и предпринимательство.

Глава 2. Перестройка

Часть 1. Первые шаги

История человечества – это история поступков людей, а поступки людей напрямую связаны с историей города, страны и всей нашей планеты. Хотя планета Земля – всего лишь пылинка во Вселенной.

А человек – пылинка на планете Земля. Он настолько мал в масштабах космоса, что его жизнь не имеет никакого значения в мироздании.

Но мы, люди, думаем иначе.

Мы воображаем себя «венцом творения, по образу и подобию…», думаем, что мы – единственные существа на Земле, наделённые разумом.

И только мы «имеем право».

И только нам дано понимать и анализировать, что происходит на этом свете.

Столько чувств и эмоций у вселенской букашки по имени «человек», что не хватит и всей космической матрицы выразить их многообразие.

Представители многих религий, учений и революционных теорий пытались определить, как надо жить, куда стремиться человечеству, где искать благодать.

Взрываются галактики, возникают чёрные дыры, гаснут белые карлики, формируются звёздные системы и зарождаются планеты. На одних живут люди, на других – разумные медузы, а третьими управляют мыслящие океаны.

Вселенная развивается, растёт, сжимается. Меняется и наша планета.

Континенты за миллионы лет то поднимались, то опускались в океан. Климат то обжигал, то замораживал планету. Биосфера то вымирала, то расцветала. Учёные доказали, что жизнь на Земле зародилась от удара молнии в воду.

Отдельно взятый человек за свою короткую жизнь крайне редко сталкивается с существенными изменениями человеческой цивилизации. И у Глеба не предполагалось никаких неожиданных перемен.

Но тут пришла перестройка. Вся страна всколыхнулась, а волны пошли по всему миру. В Польше неожиданно обрушилась Варшавская радиомачта, на то время самое высокое сооружение в мире. Начала разваливаться Югославия. Произошёл раздел Черноморского флота СССР между Россией и Украиной. А самое большое в мире государство, Союз Советских Социалистических Республик, распалось, и возникла новая страна – Российская Федерация.

Глебу, как человеку молодому, перестройка показалась очень интересной своей необычностью и сказочными возможностями для самореализации людей: плановое производство исчезло, появился свободный рынок. Но надо было понять, что это такое, и Глеб записался на курс лекций по разъяснению новой рыночной политики.

Лекции проводили на окраине города, в клубе Сормовского судостроительного завода. На них выступали чиновники, представители исполкомов и даже какие-то бизнесмены из Европы и США.

Всем хотелось сидеть ближе, всем хотелось всё услышать и всё понять, разобраться, как работать не на «дядю», а на себя. Уже началась лекция, и тут в зал заглянула девушка. Она поискала глазами свободное место и двинулась в глубину зала, прямо к Глебу. Высокая, с аккуратно уложенными густыми волосами, в лёгкой кофточке и джинсах. «Какая красавица, – подумал Глеб. – Да ещё и новинками экономики интересуется». Глебу показалось, что девушка ему знакома.

Да, это была Ида!

Глеб не видел её с похорон деда. В городе она выглядела совсем по-другому.

– Привет, Глеб! – сразу узнав его, сказала Ида и села рядом.

А Глеб уже ничего не видел и не слышал.

Жизнь его стала светлее и ярче, как в детстве. Он вспомнил, как говорил деду Якову, что будет любить её всю жизнь.

Когда лекция закончилась, они поболтали, повспоминали Миловку и поехали вместе на автобусе в центр города. Оказывается, Ида училась заочно на последнем курсе в Торговом институте, а на эти лекции её направили от ювелирного магазина «Рубин», где она работала старшим продавцом в «золотом» отделе.

Центр города после отмены указа Петра I о запрете возводить каменные здания, кроме как в Северной столице, стал застраиваться красивейшими особняками.

В школьном детстве Глеб любил искать приключения на главной улице – Большой Покровской. Она была очень широкой и длинной. По ней бегали красные троллейбусы. В старинных зданиях было множество больших и малых магазинчиков, парикмахерских, кафешек; здесь же располагался знаменитый на весь город Мытный рынок. Там, у нижних ворот рынка, стояла маленькая, чуть больше домашнего холодильника, будочка по ремонту обуви, наполненная запахами сапожного клея, кожи и крепкого табака. В ней сидел вечно согнувшийся над очередным ботинком сапожник дядя Зина с постоянно дымящейся «козьей ножкой».

Глебу нравились запахи кожи и клея в будочке. Он подолгу торчал там из-за того, что дядя Зина давал ему послюнявить сапожные гвоздики, перед тем как забивать их в обувные подмётки.

На этой же центральной улице находился кукольный театр, так любимый всеми детьми, и кинотеатр «Орлёнок», где показывали приключенческие фильмы. А в здании Дворянского собрания работало несколько судомодельных кружков и акробатических секций. В тире возле Дома офицеров можно было за две копейки пострелять из настоящей винтовки. На каждом перекрёстке стояли киоски с мороженым и газировкой. В огромной арке перед зданием Госбанка местные мальчишки зачастую устраивали игры в войнушку с воспитанниками сиротского приюта, проживавшими в Заводском доме.

Но все прогулки по Большой Покровской заканчивались у памятника великому лётчику за Благовещенской площадью. А уже от памятника ребята бежали к реке по гигантской лестнице в виде восьмёрки, купались и мчались по ней вверх обратно к памятнику – кто первый. Самым любимым местом у Глеба был небольшой сквер у Нижнеокского драматического театра. К нему примыкала пекарня, где продавали эклеры, которые он очень любил.

И вот в своём любимом сквере выросший Глеб и назначил свидание Иде для серьёзного разговора.

Встретившись, они присели на знаменитую на весь Нижнеокск скамейку Даля. Глеб рассказал Иде, что, отслужив в воздушно-десантных войсках и получив высшее образование, был распределён в «закрытый» институт здесь, в Нижнеокске, и живёт один в Холодном переулке. Затем увлечённо стал говорить о том, что с перестройкой у всех появилась надежда на более интересную жизнь, чем была до этого:

– Я понял: теперь каждый может работать сам на себя. Сколько заработал, столько и получил. Регистрируй кооператив и делай что хочешь. Никто тебе ничего не запретит и не помешает. Я, изучая в университете основы марксизма-ленинизма, где-то в труде Маркса «Капитал» встретил строчку, что если число наёмных работников не превышает семи человек, то это не капиталистическое предприятие, а социалистическое. При таком малом количестве людей, объединённых одним делом в производстве, нет возможности эксплуатации и несправедливого распределения доходов совместного труда. По этому принципу я и хочу создать свою фирму. Как ты думаешь, у меня получится?

Ида слушала его внимательно и кивала, а на вопрос Глеба ответила, что, конечно, у него всё получится.

Вдохновившись поддержкой Иды, Глеб, собравшись с духом, признался, что влюблён в неё с детства. Она ответила, что знала это. Глаза у Глеба загорелись, и он пригласил её на следующий день на обед в первое городское кооперативное кафе «Скоба», которое незадолго до памятного дня открылось рядом с пивным баром на улице Маяковского.

Раньше здесь был рынок на берегу реки, он как бы скобой охватывал Нижнеокский кремль. Улица Маяковского до революции носила название Рождественская. Тут были банки – и купеческие, и государственные, и иностранные, где заключались миллионные сделки. Украшали улицу пассажи купцов первой гильдии – Блиновых, Бугровых и Рукавишниковых – и красивейшая церковь купцов Строгановых. На Рождественской находились и самые дорогие рестораны. Народ победнее посещал бурлацкие «едальни», построенные в голландском стиле на набережной.

В советские времена в зданиях банков, ресторанов и пассажей расположились коммунально-хозяйственные конторы. Сохранились лишь один бар и пара столовых, но работали они отвратительно. Официанты хамили посетителям, меню было скудное, а в залах – грязь и мухи. Люди ходили туда только потому, что просто хотели есть. И, как только открылось кооперативное кафе «Скоба», оно стало стремительно набирать популярность. Глебу, как и многим горожанам, было очень интересно, что это за штука такая – кооперативное кафе.

На следующий день, в обеденный перерыв, Глеб зашёл за Идой. И хотя от «Рубина» ходил трамвай, они пешком спустились по Почаинскому съезду, вышли на улицу Маяковского и оказались прямо перед входом в кафе «Скоба». Вокруг него кружило много народа.

Не все решались зайти внутрь, побаивались нового, непонятного. Глеб тоже робел, но он уже пригласил девушку, и поэтому деваться ему было некуда. Немного потоптавшись, Глеб открыл дверь в кафе, пропуская Иду вперёд, и они, волнуясь, вошли в зал.

В кафе было очень чисто, от живых растений зелено и пахло свежестью. На столиках, застеленных белыми скатертями, стояли приборы со специями и вазочки с цветами, звучала тихая лирическая музыка. Глеб с Идой подошли к прилавку, где стояло несколько аппетитных блюд. Хорошо, что меню висело на самом видном месте. Салаты были по рублю, вторые блюда и того больше. Даже стакан чая, который в любой государственной столовой стоил четыре копейки, здесь продавался за пятьдесят.

Глеб от такой неожиданности разволновался. У него было только три рубля, которых хватило бы на хороший обед вдвоём в городском ресторане, а уж обед в советской столовой стоил не дороже пятидесяти копеек.

Ида, увидев удивление Глеба после ознакомления с меню, шепнула ему, что тоже взяла деньги. Но Глеб даже бровью не повёл. Молча взял два салата и два чая. Расплатился на кассе полностью, трёх рублей хватило копейка в копейку.

Поели они с удовольствием.

Салаты были в великолепных больших фарфоровых тарелках, свежайшие овощи украшены ароматной зеленью. Вилки и ножи были из тяжёлого металла, с красивыми узорами, а не как в государственных столовых – из алюминия. На столике лежали бумажные салфетки и даже пластмассовые зубочистки.

Со столов убирала миловидная девушка в ажурном переднике. К чаю она им подала сахар, колотый мелкими кусочками, и вазочку вишнёвого варенья. Глеб и Ида переглянулись, но официантка сказала, что это угощение от кооператива.

Всё было очень вкусно, а обстановка казалась настолько приятной, что Глебу стало совсем не жалко своих трёх рублей. Иде тоже всё понравилось.

На выходе из кафе к Глебу подошёл его знакомый Виктор Кальной. Они учились когда-то в одном классе. Сейчас Виктор работал в милиции. Поздоровавшись, он спросил, кивнув на вывеску:

– Ну как?

– Слушай, хорошо, – ответил Глеб.

Было видно, что Виктору очень хотелось поговорить с Глебом, поэтому Ида, взглянув на свои часики, не стала мешать друзьям. Сказав, что её провожать не нужно, поблагодарила за обед и, попрощавшись, уехала на подошедшем трамвае.

Одноклассники присели на скамейку.

– Хорошо-то хорошо, но дорого. Не расходишься в такое кафе, наглеют эти кооператоры. Дерут с честного народа три шкуры, – со злостью сказал Виктор. – Пойдём пивка попьём, – махнул он рукой в сторону пивного бара.

Глеб растерялся.

– Послушай, я совсем пустой. Была трёшка, но я её всю в кафе оставил.

– Не переживай, у меня есть рубль. Цены там пока государственные, хватит на четыре кружки.

И они двинулись в бар.

Там, после первой кружки, одноклассник вдруг стал говорить Глебу весьма странные вещи.

Им, ментам, запретили трогать кооператоров. А самое главное, что он, капитан, остался теперь без работы. Нет, он продолжал служить в милиции, но ничего не делал по своим обязанностям, хотя раньше ловил спекулянтов. И статью 154 Уголовного кодекса РСФСР о спекуляции никто не отменял, но она не действовала. Пришло закрытое письмо из Москвы о запрете применять ее.

Наступила какая-то ерунда под названием «свобода рыночных отношений», и все цены оказались «отпущены». Делай что хочешь. Покупай за копейки, продавай за рубли, и тебе ничего не будет.

Глеб после таких рассказов своего бывшего одноклассника крепко задумался.

Это был верный путь для заработка больших денег. А с деньгами можно начать уже большое дело. И в этом его очень хорошо убедил сегодняшний обед в кооперативном кафе.

Глеб размышлял о том, что происходило в стране.

Большевики, борясь с частной собственностью, создали очень неудобную экономическую систему. Всё было общим и в то же время ничьим. И земля, и здания, и вода, и горы, и курорты, и пляжи, и санатории, и поезда, и дороги, и металлолом, и свалки, и кафе, и рестораны, и торговля. Это была самая большая монополия в мире. В ней работало триста миллионов человек.

С приходом Горбачёва, а затем Ельцина государство ослабело. Всем кому не лень хотелось отнять у слабого государства его собственность. А как сделать это законно – никто не знал.

Хотя нет, кое-кто знал… догадывался.

И началось…

«Дерзай, и ты получишь», – неслось со страниц газет и с экранов телевизоров.

Самым правильным решением Горбачёва как автора перестройки стало разрешение предпринимательской деятельности.

Никто не мешал. Никто не бил по рукам.

Не останавливал. Не давил.

От этого кружилась голова.

У первых предпринимателей адреналин бил ключом.

Сил было как у Геракла.

Голова работала и днём и ночью.

И Глеб не был исключением. Казалось, вот сейчас вбей он в землю кол, да поглубже, да попрочнее, – и, ухватившись за него, перевернёт земной шар…

Но никто не знал, как из общества, строящего «коммунизм», перескочить в «капитализм». Такого прецедента в истории человечества ещё не было.

Глеб вместе с товарищем Сашей Ляхом вначале, как им казалось, выбрали самый лёгкий путь для заработка – начали перепродавать женские сапоги, торговать икрой, ветчиной, мылом. Затем они переквалифицировались в «челноков» и стали ездить в Польшу, меняя там российские молотки и зубила на колготки и губную помаду. А в Нижнеокске всё это продавали втридорога на рынке. Но это больших денег не приносило. Да и молотки в хозмагах быстро закончились.

Опять надо было придумывать что-то новое.

Как-то в разговоре с Аркадием Моисеевичем, отцом Саши, Глеб спросил:

– Сколько надо заработать денег, чтобы стать настоящим бизнесменом?

– Столько, – ответил Аркадий Моисеевич, – сколько нет у других.

– А конкретно? Тысячу? Миллион? Миллиард? Есть ли предел допустимого богатства?

– Этого предела нет, – сказал Аркадий Моисеевич. – И быть не может. У человека слишком много фантазий, желаний, и богатеть он хочет до бесконечности. А бесконечность не имеет границ. Я вижу ваши потуги разбогатеть и хочу напомнить, что основной закон капитализма – это создание прибавочной стоимости. А прибавочная стоимость создаётся только в товаре. И если вы хотите получать серьёзную прибыль, то вначале наладьте своё производство.

Папа Ляха работал директором швейной фабрики рядом с железнодорожной станцией Мыза на окраине города. Он и помог Глебу и Саше организовать производство женских колготок.

Друзья наладили ткацкие станки, сами следили за процессом и сами продавали, выдавая сделанные ими колготки за австрийские. Но два начинающих бизнесмена ничего не заработали, а только намучились с то и дело ломающимся оборудованием, нечестностью поставщиков сырья и обманом посредников при продаже продукции.

Хотя вокруг возникло огромное количество людей, которых не мучили такие проблемы. И у них-то всё получалось.

Это были бывшие комсомольские вожаки и партийные работники. Нисколько не смущаясь, они в одну минуту отреклись от Ленина и коммунизма. У них были и помещения, и оборудование, а самое главное – деньги: партийные и производственные кассы. Они ещё в советские времена занимались предпринимательской деятельностью через комсомольско-молодёжные структуры, стройотряды, комитеты по делам молодёжи.

Пока ещё не все предприятия разорились, хитрые комсомольцы вовсю использовали остатки госфинансирования, утаскивая их себе в карман. Вот к ним и подался Саша Лях.

От всего этого непонятного предпринимательства вера в успех у Глеба начала потихоньку пропадать.

С детства его учили не врать и не обманывать. И в школе, и дома говорили, что человек человеку друг, товарищ и брат. А сейчас оказывалось: если ты врёшь и обманываешь, тебя за это не презирают, а наоборот – уважают и восхищаются твоей изворотливостью.

В СССР хлынул поток западной литературы, а главное – фильмов о жизни Запада. В Нижнеокске появились первые видеосалоны. И горожане, особенно молодёжь, давились в очередях на сеансы зарубежных боевиков. Глеб решил открыть в Нижнеокске целую сеть видеосалонов. Он быстро понял проблему образования очередей: не хватало видеомагнитофонов, стоили они дорого, и выпускали их мало.

Начинать с одного видеосалона Глеб не хотел, поэтому он, как сумасшедший, бегал по знакомым и искал деньги, уговаривал, обещал. Видя себя со стороны, он представлял, что люди о нём думают: «Вот пришёл человек со звериным лицом капитализма. Ради денег он готов мать родную продать…»

У него был родственник Валера, двоюродный брат по матери, старше Глеба на десять лет. После окончания Нижнеокского политехнического института Валера распределился в Воронеж и работал мастером на оборонном заводе, где в одном из цехов стали собирать первые советские видеомагнитофоны «Электроника». Глеб поехал в Воронеж попросить у брата с десяток «видиков».

Валера встретил Глеба радушно, но бедно. Сказал, что последние полгода на заводе зарплату выдают «видиками», а не деньгами.

В продаже воронежская «Электроника» стоила тысячу двести рублей, а брат готов ему сдать двадцать штук по триста рублей. Но только сначала деньги, а потом «видики». Так что Глебу нужно было всего шесть тысяч рублей вместо двадцати четырёх, но и таких денег у него не было. И как он ни уламывал Валеру поменять деньги и «видики» местами, тот не соглашался.

Глеб стал уговаривать: мы братья, должны помогать друг другу. Убеждал, что он, Глеб, человек честный, через неделю деньги будут в Воронеже.

Брат слушал-слушал и наконец прямо спросил Глеба:

– Хорошо. Я соглашусь. Возьму ответственность за тебя перед своими ребятами из бригады. Дам им слово, что ты деньги через неделю привезёшь. А если нет? Меня же мои ребята просто разорвут. У них семьи. Жёны, дети. Им и сейчас есть нечего, а если мы с тобой у них последний кусок хлеба отнимем, что они делать будут? Они придут ко мне. А что я им дам? Посмотри на мою квартиру – «хрущёвская» двушка. Мебель простая советская: шкаф, кровать, стол, стулья. Машины у меня нет. Денег тоже. То, что накопили, уже проели. Как я понял, у тебя тоже особого богатства нет. А если что-то пойдёт не так?

Глеб молчал.

– Молчишь. Вот то-то.

Расстроенный, Глеб вернулся из Воронежа домой. Пока ехал, думал, где взять шесть тысяч рублей на покупку видеомагнитофонов. Это была стоимость легкового автомобиля.

По приезде в Нижнеокск Глеб навестил своего недавнего партнера Сашу Ляха. Тот изготавливал в комсомольских кооперативах таблички «Не влезай – убьёт», «Опасно», «Стой! Проход запрещён!» Делали такие таблички за копейки, а продавали за миллионы в сохранившиеся структуры с государственным бюджетом. Глеб попросил у Саши денег.

Саша напомнил Глебу про их дружеские разговоры во время «челночных» поездок в Польшу, где Глеб больше придумывал, чем говорил правду о своем дедушке Якове и золотых кладах князя Хованского. Саша уже тогда намекал, что некоторые друзья его папы Аркадия Моисеевича, уезжая жить на историческую родину, готовы заплатить большие деньги за дедово золото.

– Так где золото? – спросил Саша.

Глеб сказал другу, опустив голову, что никакого золота деда Якова у него нет и никогда не было. Извинился и ушёл.

Сам Глеб ещё до того, как ехать к брату в Воронеж, проделал большую работу: договорился с помещениями под видеозалы, нашёл специалиста по электронике, охрану, уборщиц. Через своего приятеля, работавшего механиком в гараже городского телецентра, познакомился с популярным ведущим программы «Джокер» на Нижнеокском телевидении Александром Блудышевым. Тот был обладателем богатейшей коллекции видеокассет с зарубежными фильмами с переводом на русский язык и был готов к сотрудничеству.

И тут Глеб договорился, и там пожали руки, даже где-то заплатил аванс. Деньги на это ему дала крёстная мать – «кока» Валя. Она всю жизнь работала на конвейере автозавода, была профсоюзной активисткой и сумела скопить несколько тысяч рублей.

Однажды по профсоюзной линии ей дали бесплатную путёвку во Владикавказ. Юг ей понравился, а парк санатория с его экзотическими деревьями и аккуратными до – рожками вызвал восторг. Там-то она и встретила парня из Сибири – высокого, красивого, с романтической профессией – сталевар. Они гуляли по вечерам. Запахи южных цветов кружили ей голову. Объятия сильного мужчины становились всё жарче, а руки всё настойчивей. И она сдалась…

Дни пролетели как один час. Он уехал первым, пообещав написать. И не написал. А вернувшись в Нижнеокск, она поняла, что беременна и что, кроме имени и профессии, ничего об отце будущего ребёнка не знает. Она смирилась с мыслью остаться матерью-одиночкой и из Холодного переулка, где жила вместе с уже взрослым Глебом, переехала в более комфортную квартиру его родителей, где её мало кто знал. И может, всё было бы хорошо, но работа на конвейере была не для беременных. Однажды днём, ближе к обеду, она устанавливала задний мост на новую модель отечественного грузовика, и вдруг острая боль в животе заставила её с криком скорчиться на бетонном полу.

Её увезли в больницу.

Из больницы она вышла сильно похудевшей. Ей дали больничный на три дня. Все три дня она пролежала дома, а на четвёртый вышла на работу.

Теперь к мужчинам она стала абсолютно равнодушна.

Но «кока» Валя очень любила крестника и, видя, как Глеб бегает, ищет деньги и переживает, предложила ему все уже ненужные ей сбережения.

Глеб этими деньгами закрыл первые траты на аренду помещений и аванс персоналу, но у него не было главного – денег на видеомагнитофоны для всей своей сети салонов.

Больше денег никто не давал.

И те люди, кого он уже вовлёк в этот проект, его начали дёргать: «Ну что? Когда начнём работать?»

Глеб уже совсем отчаялся, но как-то, копаясь в документах родителей, неожиданно наткнулся на облигацию государственного займа. Это была красивая бумажка выпуска 1951 года, с видом высотного здания МГУ и номиналом в десять рублей. Глеба как током ударило: «Какой же я идиот! Надо как можно быстрее ехать к бабе Мане, она точно денег даст!»

Баба Маня была соседкой по коммунальной квартире в Ленинграде, где Глеб жил, учась в университете.

Сама она была коренная петербурженка, но, оставшись одна, завербовалась на Дальний Восток, как и родители Глеба. Там она работала кассиршей в промысловом тресте по добыче золота и выдавала зарплату. Но, помимо зарплаты, она ещё выдавала облигации государственного послевоенного займа на восстановление народного хозяйства. Они, как правило, составляли до десяти процентов от зарплаты, а зарплаты были большие. И если деньги промысловики брали, то облигации, даже после того, как расписывались в их получении, оставляли на столе или бросали в мусорную корзину. Они им были не нужны.

Облигации номиналом от 10 до 200 рублей выдавались с 1947 по 1957 год с обещанием погашения через двадцать лет.

В каждой семье Советского Союза были такие облигации. В трудовых коллективах на общих собраниях принимали обязательства: всем работникам выкупить облигаций на определённую сумму. Надо было помочь государству. Люди были патриотичные. Облигации покупали, но они не ценились. Что будет через двадцать лет – неизвестно. Поэтому эти цветные листочки, похожие на красивые фантики от конфет, использовали в своих играх дети.

А баба Маня, тогда ещё крепкая Мария Петровна, складывала оставленные промысловиками облигации в чемодан, а во время отпуска привозила их в родной Ленинград, в свою коммунальную квартиру, где в её маленькой комнате стояло несколько тридцатилитровых фляг из-под молока. Раньше она работала бухгалтером в мясо-молочном совхозе. Вот оттуда и прихватила с собой эти фляги – она всегда была женщиной запасливой. Сложив привезённые облигации в вымытые и просушенные фляги, она отбывала опять на прииски.

И так десять лет.

По окончании вербовки она вернулась в Ленинград с льготной пенсией, и в добавок у неё скопилось пять фляг, доверху набитых облигациями.

Глеб сдружился с бабой Маней.

Её жильё было типичным для одиноких коренных ленинградок: никелированная кровать, на которой возвышались перины и пять разного размера подушек, а на прикроватной тумбочке ветхий томик жития какого-то святого. Дверь и окно были завешены тяжёлыми шторами оранжевого бархата. Круглый стол на одной массивной ножке всегда был застелен ажурной скатертью. Комод, на котором стоял зеркальный трельяж, был покрыт белой вышитой салфеткой. Два дубовых кресла с подлокотниками в виде львов. А над ними висел огромный жёлтый абажур с кистями.

Глебу нравилось долгими дождливыми вечерами сидеть с бабой Маней в этих креслах за чаем и с интересом слушать её рассказы о дальневосточном крае, его людях и богатствах. Ему этот край казался родным. Именно туда уехали за лучшей жизнью его родители.

У бабы Мани не было детей, и она воспринимала Глеба как родного, называла не иначе как «сынок», подкармливала и гладила по голове. Делилась с Глебом своими планами на жизнь, мечтая вслух, как использует накопленные облигации.

А Глеб, отучившись, уехал из Ленинграда и не узнавал больше, как сложилась жизнь бабы Мани. Закрутился, завертелся.

В восьмидесятые годы стали облигации гасить, и номинал их после «денежной реформы Хрущёва» уменьшился в десять раз. Но при таком объёме, который скопился у бабы Мани, это всё равно были приличные деньги.

И Глеб поехал к бабе Мане в Ленинград. В коммуналке от соседа-архивариуса узнал, что она купила себе большой дом на окраине города. Глеб поехал туда. Это было недалеко от станции метро «Автово», прямо за Красненьким кладбищем.

Дом бабы Мани был странный: с большими белыми крестами на каменном заборе и церковной маковкой посреди крыши.

Он долго стучал в окованную медью дверь, которую с большой неохотой приоткрыл какой-то бородатый дядька крепкого телосложения, в сапогах и длинной косоворотке.

Вместо ответа на вопрос Глеба «Здесь живёт баба Маня?» мужик начал расспрашивать, кто он такой и откуда знает «сестру» Марию. После объяснения, что Глеб хочет повидаться с бабой Маней, которая называла его «сынком», калитка распахнулась. Кругом были чистота и порядок: подстриженная травка, ухоженные клумбы и цветы, дорожки, посыпанные песком.

Глеб всё прикидывал, куда он попал. Но ничего путного не придумал. Как-то незаметно подошла баба Маня. Глеб бросился к ней обниматься, но его остановил бородач.

– Остепенись, братец, – сказал он Глебу.

Было видно, что баба Маня узнала его. В её глазах мелькнула радость, но быстро потухла. Они прошли в беседку, и она, помолясь на куполок крыши дома, присела напротив Глеба.

– Как поживаешь, сынок? – спросила она ровным тихим голосом.

Глеб на радостях, что нашёл её, выпалил в одно дыхание и про перестройку, и про свободу, и про кооперативы, и про нужду в деньгах.

Баба Маня сжала губы и, уже колким взглядом посмотрев на Глеба, сказала:

– А ты понимаешь, сынок, что всё от Создателя? И надо не брать, а отдавать ему всё до последней нитки, чтобы получить милость. Ты, как я поняла, хочешь взять не отдавая?

– Да нет, – ответил Глеб. – Я хотел у тебя попросить денег взаймы, я заработаю и всё тебе отдам, – и, уже теряя уверенность, добавил: – с процентами. Я же помню, сколько у тебя было облигаций…

Лучше бы он этого не говорил. Баба Маня тут же сжалась, а бородатый мужик, наоборот, вдруг как бы увеличился в размерах, и руки его стали огромными, как брёвна.

– Ты это о чём, милок? – заговорил он угрожающе.

– Да это я так, просто вспомнил молодость, – ответил Глеб, уже понимая, что денег не получит и пора выбираться из этого логова.

До Глеба стало доходить, что он попал либо в секту, либо в одну из западных церквей, потоком хлынувших в Россию. Он слышал, что свобода рынка, которую принесла перестройка, допустила и свободу религиозных предпочтений для граждан бывшего СССР.

Как только объявлялся новый мессия, тут же им назначалась новая дата конца света и появлялись последователи. Особо ценились всегда люди с капиталами, что, очевидно, и произошло с бабой Маней, одинокой и состоятельной женщиной. Каждому новоявленному пастырю, помимо паствы, нужно есть, пить, одеваться, а это деньги. То есть то, на что замахнулся откуда-то вдруг взявшийся Глеб. А это становилось опасно. Из-за красивых цветников и подстриженных ёлочек стали появляться довольно упитанные братья-бородачи.

Глеб, забормотав, что у него билеты на поезд и что он был рад повидать бабу Маню, но надо идти, быстро развернувшись, выскочил из беседки и одним махом проскочил в калитку.

И побежал.

Но никто за ним не гнался.

От этого визита осталось ощущение, что Глеб побывал в какой-то вязкой жидкости, а выскочив оттуда, вдруг понял, какой чистый и прозрачный воздух вокруг.

Жаль было бабу Маню, в прошлом весёлую и добрую женщину. Уж кто там в этой секте был пророком – баба ли Маня, бородач или другой мессия, Глеб не разобрался, да и желания не было.

Так закончилась очередная попытка получить первоначальный капитал.

Глеб совсем упал духом, но случайно встретил друга детства Вову Мосягина. Родом он был из соседнего Миловке села Бритово, и летом они вместе ходили на рыбалку, по грибы, играли в футбол. Со временем родители Вовы перебрались в Нижнеокск, и так совпало, что они с Глебом стали жить в одном доме. И уже тогда начали заниматься мелким «бизнесом», продавая ровесникам фотографии Фантомаса.

Однажды Глеб в очередной приезд к деду Якову стал жаловаться на друга Вовку Мосягина, который зажилил пятнадцать копеек с их общего дела. На это дед Яков сказал:

– Там, где начинаются деньги, заканчивается дружба. Если ты хочешь иметь друга на всю жизнь, не имей с ним никогда никаких денежных отношений. И вообще, в дружбе деньги – это первый шаг к ненависти и предательству.

С годами стало ясно, как был прав дед Яков в вопросе несовместимости дружбы и денег.

В чём причина?

В алчности людей?

В инстинкте самосохранения?

Несмотря на эти вопросы, Глеб и у Мосягина попросил денег. Вова сказал, что свободных денег нет, но есть одна штука, и вытащил из своего портмоне помятую половинку тетрадного листа.

Это была расписка.

Какой-то узбек Мирзо Бабур признавал за собой долг в пятьдесят тысяч рублей безымянному предъявителю расписки, с подписью и адресом, а также с указанием его родственника, который в случае чего вернёт долг. Этой суммы как раз хватало на покупку «видиков».

Куда делся сам должник, Вова не знал и деньги считал совсем потерянными. Но у Глеба в Ташкенте был институтский товарищ. Глеб попросил Вову отдать ему эту расписку. Просто так, как другу. Но Вова ответил, что «просто так» теперь никто ничего никому не делает, но вот ему, как другу детства, он готов продать эту расписку всего за сто рублей. И долг по этой расписке он может забрать себе, если найдёт этого Бабура.

Путём неимоверных усилий Глеб дозвонился до своего узбекского товарища. Тот сказал, что не знает никакого Мирзо Бабура, а услышав фамилию поручителя должника, ответил, что это уважаемый человек в Узбекистане, директор крупного хлопкового совхоза, зарабатывает миллионы и долг за своего родственника обязательно вернёт. И дал его телефон. Глеб созвонился с родственником, и тот подтвердил, что деньги по расписке отдаст.

Глеб выкупил за сотку грязный клочок бумаги у Вовы Мосягина, который был рад и этим деньгам, предполагая, что никто никаких денег не отдаст.

Глеб взял билет на самолёт в Ташкент, отправил телеграмму уважаемому родственнику должника и вылетел в Узбекистан.

В аэропорту Ташкента его встретил очень старый человек в тюбетейке, майке и ватном халате, спереди на котором висело несколько орденов Ленина. С аксакалом все вокруг здоровались и даже ему кланялись.

Глеб отдал старику расписку, тот её прочитал и махнул Глебу: мол, иди за мной.

Они вышли из здания аэропорта. Старик сам сел за руль белой «Волги», и они покатили за город.

Кругом, насколько хватало глаз, тянулись хлопковые поля. Чёрные кусты хлопка, холодный резкий ветер и рваный полиэтилен, болтающийся до самого горизонта, – вся эта мрачная атмосфера ещё более испортила и так не совсем оптимистическое настроение Глеба.

Они выехали за пределы полей, и дорога пошла в предгорье. Долго плутали, пока впереди не показалась кошара со сломанными воротами, полуразрушенным забором из булыжника и несколько крытых загонов для овец.

Въехав внутрь, машина остановилась. Кругом не было ни души.

Старик вышел из машины, открыл багажник, достал оттуда потёртый объёмный рюкзак, подал его Глебу.

– Иди, – показал он рукой на дверь загона, у которого они остановились, – там деньги. Бери, сколько надо, и я отвезу тебя назад в аэропорт.

Глеб вошёл в помещение. Там на деревянных палетах лежали кубы из денежных пачек, примерно метр на метр, перетянутые бечевой.

Глеб обомлел.

Подошёл к ближайшему. Этот куб был сложен из червонцев. Следующие кубы – из двадцатипятирублёвок, пятидесятирублёвок, а последний – из сторублёвых пачек. Глеб обошёл их все и остановился около куба с сотками. Решил взять как можно больше денег, раз разрешили, и набил рюкзак пачками по сто рублей.

Многие пачки были подгнившие, и Глеб тщательно выбирал, выдёргивая из куба те, что были поцелее. Руки его дрожали, от жадности он потерял голову и так набил рюкзак, что еле его поднял. Он никогда не думал, что деньги могут быть такими тяжёлыми.

Но своя ноша не тянет.

Радостный, он доволок рюкзак до машины и бросил его в багажник. Боялся, что старик начнёт пересчитывать деньги и поймёт, что Глеб взял намного больше долга, но дед даже не посмотрел на рюкзак, а спокойно завёл машину, и они поехали назад.

По пути Глеб спросил уважаемого аксакала, откуда у него столько денег и почему они так небрежно хранятся? Тот пояснил, что его совхоз зарабатывает миллионы от продажи хлопка. Продали много, получили много, а тратить негде и не на что. Деньги большие, поэтому их хранят в кошарах, в горах – это самое надёжное место: чужие не знают, а свои не возьмут.

В аэропорту Глеб сильно заволновался, что если будут проверять рюкзак, то начнутся расспросы. Но аксакал проводил Глеба до трапа самолёта, и проблем с рюкзаком не возникло.

В аэропорту Нижнеокска никто и не обратил внимания на рюкзак, который Глеб с большим трудом нёс, улыбаясь и делая вид, что он лёгкий.

Но деньгами этими Глеб так и не успел воспользоваться. Пока он был в Узбекистане, грянула «павловская» денежная реформа, и уже во время перелёта деньги, привезённые им из хлопковой империи, обесценились. Гражданам Советского Союза, имевшим сторублёвые купюры, надо было поменять их на новые в течение трёх дней. Причём «живыми» меняли только сумму до тысячи рублей в одни руки и не более. Поэтому два дня Глеб метался по знакомым с пачками сторублёвок, пытаясь обменять их на новые. Знакомые, к которым он обращался, шарахались от него как от прокажённого.

Вначале Глеб не понимал, почему это происходит, но, увидев, что в городе то тут, то там милиция задерживала в сберкассах людей, которые хотели обменять большое количество старых сторублёвок на новые без подтверждающих документов, сообразил, что поменять «узбекские» деньги не получится. Он смог за эти два дня поменять только тысячу рублей. А на третий день понял, что, если и дальше будет бегать со своими «миллионами», может очень быстро угодить за решётку. Вряд ли объяснение про расписку и узбекские кошары, набитые деньгами, могло оправдать наличие у него такой суммы.

После прекращения положенного срока обмена Глеб ещё несколько дней держал рюкзак дома, горевал и ходил вокруг него. Вынимал эти тяжёлые пачки, складывал из них пирамидки и разные фигурки. Но после ареста соседа, который работал на колбасном заводе и не смог объяснить, откуда у него двести тысяч сторублёвками, Глеб решил избавиться от своего богатства.

Поздней ночью Глеб, закинув рюкзак на плечи, пробрался в парк Пушкина, вокруг которого было много оврагов. Выбрав, как показалось ему, самый глубокий, он закинул в него рюкзак с никому не нужными деньгами и, оглушённый очередной своей неудачей, пошёл домой.

«Эх, надо было взять десятками, их бы хватило, и менять не надо», – с отчаяньем думал Глеб. Он решил, что ничего у него не получится с видеосалонами.

Часть 2. Посох

Дед Яков всегда говорил: не останавливайся, сталкиваясь с трудностями, делай им шаг навстречу, ищи другие пути и возможности. И это напутствие заставило Глеба заглянуть под кровать и вытащить из-под неё дедов посох, брошенный туда за ненадобностью.

Глеб вытер с него пыль. Посох был весь покрыт узорами, но какими-то странными: чёрточками и кружочками. Вглядываться в них Глеб не стал, ему сейчас было не до рисунков. Он мысленно обратился к деду Якову: «Деда, почему всё так? Почему одним и деньги, и бизнес, а мне только нервы, унижения, враньё? Почему? Почему у Саши Ляха всё как по маслу и у Вовы Мосягина, а у меня только беготня и пустые хлопоты?» Глеб вспомнил, каким сильным человеком был дед Яков. Как у него всё ладилось – и мёд собрать, и людей лечить. А у него, его внука, ничего не получается, ничего он не умеет. И что ему от тех умных разговоров с дедом, его наставлений?

Глеб ещё раз посмотрел на посох: «Эх, деда, деда… Лучше бы сказал, где золото князей Хованских спрятано! И что мне с этим посохом делать? Как его использовать? Как дубину? На большую дорогу идти, людей грабить?! Не тому ты меня учил! И посох твой мне не нужен!»

И, подняв посох вверх, взявшись за концы, в сердцах переломил его о колено. Посох хрустнул, и вдруг изнутри вылетел жёлтый кружок. Он глухо ударился об пол, подпрыгнул, сделал на ребре небольшую петлю и, дребезжа, улёгся у ног Глеба.

Глеб обомлел.

Присел на колени.

«Неужели?..» – забилось в голове. Он бросил обломки посоха и осторожно подобрал жёлтый кружочек.

Это была монета.

С одной стороны на ней был двуглавый орёл, с другой цифра пять, ниже было выбито «рублей», еще ниже – «1848», а по окружности – «золотник 39 долей чистого золота».

Глеб покрутил монету в пальцах и, подобрав с пола одну из частей сломанного посоха, стал с силой ее трясти.

И, как в сказке, оттуда посыпались монеты. Глеб вытряс обе половины и насчитал их двадцать штук.

Главное, что стало понятно Глебу, – они все были из золота.

«Ай да дед, – удивился Глеб, – как он лихо всех провёл. Ничего не взял из своего дома в деревне, только посох. Ай да дед!»

Как он сумел так хитро пристроить монеты, Глеб не смог понять. Но дед был на выдумки горазд, и руки у него были золотые. Глеб ещё раз постучал обломками посоха об пол. Потом поковырял внутри спицей от велосипеда – монет больше не было. Но он был несказанно рад и этому подарку.

Счастлив тот человек, у которого есть «посох», на который можно опереться в трудной ситуации.

Глеб наугад отложил два золотых в сторону. Остальные ссыпал в носок, который достал из чистого белья, а носок засунул в резиновый сапог, стоявший в кладовке. Посчитал это самым надёжным укрытием у себя дома, так как там стояло много старой обуви и всякой рухляди. Ну кто подумает, что в сапоге золото? Туда же, в кладовку, убрал и обломки посоха.

Потом Глеб вышел из квартиры, тщательно запер дверь на ключ и поехал к Иде на работу, в «Рубин». Вызвал её в сквер, показал монеты и попросил узнать у оценщика их магазина, сколько они могут стоить.

Ида удивлённо посмотрела на монеты, но не стала спрашивать у Глеба, где он их взял, и пошла выполнять просьбу.

Оценщик через лупу осмотрел монеты и сказал, что как золотой лом они будут стоить рублей по восемьсот каждая, а как нумизматическое изделие – раз в десять больше. Когда Ида ушла, он внимательно посмотрел ей вслед и тут же стал кому-то звонить.

Ида вышла во двор, отдала Глебу монеты и передала слова оценщика.

Глеб от радости закружил её на месте, а затем расцеловал.

«Значит, было золото, – только и повторял Глеб, вспоминая деда Якова. – И возможно, оно ещё где-то есть, не только в посохе. Вот только где? Но об этом потом».

Поблагодарив подругу, он помчался на фабрику, где работал Аркадий Моисеевич. Тот был на месте.

Глеб зашёл к нему в кабинет, плотно прикрыл дверь и положил монеты на стол.

Аркадий Моисеевич осторожно осмотрел их и сказал:

– Вы что, хотите это продать?

– Да, – ответил Глеб.

– Чтобы вас не обмануть, молодой человек, я должен их показать специалисту.

– Берите. Показывайте.

– Вы мне доверяете?

– Конечно. Вы же отец моего друга.

– Доверие многого стоит. Приходите завтра.

На следующий день Глеб приехал к Аркадию Моисеевичу. Тот всего за две монеты предложил Глебу пачку денег в банковской упаковке. Там было десять тысяч долларов США.

– Вас это устраивает? – спросил Аркадий Моисеевич.

– Да! – радостно ответил Глеб.

Папа Саши Ляха сказал, что знакомый нумизмат готов покупать такие монеты в неограниченном количестве.

Глеб, не вдаваясь в подробности этой сделки, сказал: «Спасибо, но пока мне хватит» – и убежал.

В голове его начал складываться интересный коммерческий проект под названием «Русский клуб».

Почему такое название?

Всё очень просто…

Русский – потому что всё это происходит в России. Клуб – потому что в то время были популярны такие формы досуга, как клубы по интересам и возрастам с просмотром фильмов.

Но для того, чтобы всё это заработало, необходимо было официально открыть кооператив. И Глеб пришёл регистрировать в Нижнеокском исполкоме кооператив под названием «Русский клуб».

Чиновница, принимавшая документы, проворчала: «Вот попёрли националисты. Вчера татарский клуб регистрировали, позавчера еврейский, сегодня русский. Деятельность-то какую вам писать?»

Глеб тогда ещё до конца не видел границ своего бизнеса и не понимал, что он будет делать, помимо видеосалонов. Хотелось работать на себя и зарабатывать деньги по-честному, не воруя ни у государства, ни у людей. Выручку от своих будущих предприятий Глеб предполагал вкладывать в такой бизнес, который будет востребован. Это автосервисы, производство мебели, строительство, издательская деятельность и так далее и тому подобное. Ему мечталось охватить как можно больше разных направлений. Но это потом…

– Не знаю… – растерянно ответил Глеб.

Очевидно, он выглядел так наивно, что женщина сжалилась и пояснила: «Вот в татарском кооперативе будут заниматься перевозками грузов, в еврейском – торговлей и ювелиркой, а ты-то чем?»

– Я деньги зарабатывать хочу.

– Это понятно. Все сейчас этого хотят, думают, что деньги прямо на улице валяются. Ещё хлебнёте горюшка, погоняетесь за этими деньгами. Раз пока не определился, чем будешь заниматься, я тебе впишу всю деятельность, разрешённую на сегодняшний день. Годится?

– Годится! – обрадовался Глеб.

Ещё до регистрации своего предприятия в исполкоме он думал о его многопрофильности. Но не знал, можно так сделать или нет.

Оказалось, можно.

По его идее, если одно из предприятий вдруг начнёт хиреть, загибаться, тут же в рамках «Русского клуба» и люди, и ресурсы должны будут перейти на те предприятия, которые работают успешно.

Вот так деятельность фирмы Глеба была определена случайной доброй чиновницей, работавшей на небольшой должности ещё в советском бюрократическом аппарате.

«Русский клуб», созданный неожиданно быстро, стал ярким событием и большой загадкой для жителей Нижнеокска. Стало ходить огромное количество самых невероятных слухов, домыслов и историй вокруг него. И говорили много. И спорили до хрипоты, и сочиняли, и привирали. И каждый видел то, что он хотел видеть.

После регистрации перед Глебом встала проблема быстрого изготовления штампов и печатей. Старое производство уже не успевало за спросом. От заказа до получения печати со всеми согласованиями проходило больше месяца. Тогда Глеб нашёл умельцев на местном военном заводе, которые, немного переделав станок, ваяли штампы и печати лазером из каучука за несколько минут. Получив печать, Глеб стал официальным владельцем «Русского клуба».

И помчался в Воронеж. Там всё прошло гладко и быстро. Брат был очень доволен. Вся его бригада помогала упаковывать «зарплатные» видеомагнитофоны, и Глеб быстро и без приключений вернулся со своим приобретением в Нижнеокск.

Начал с двадцати видеосалонов, со временем довёл их количество до пятидесяти.

Люди шли на фильмы, которые никогда нигде не видели, и, если не хватало мест, стояли в проходах.

Народ как с ума сошёл.

Всем хотелось посмотреть американские фильмы со странным голосом переводчика.

В этих фильмах было всё новое – города, страны, люди.

А самое главное – там была необычная жизнь, куда сейчас всех звали. В светлое сытое будущее.

Через два месяца Глеб отбил все свои вложенные деньги.

Вскоре выяснилось, что многие фильмы нельзя было показывать, потому что советский закон о цензуре не был ещё отменён. И в Нижнеокске была создана комиссия из деятелей культуры, которая стала определять, какие зарубежные фильмы можно показывать в видеосалонах, а какие – нет. В состав комиссии включили и Глеба.

Возглавил эту комиссию руководивший гостелерадио-компанией Нижнеокска Джордж Болдин. Тут Глеб с ним и познакомился.

Джордж был известной личностью в городе, обладал очень приятным тембром голоса. Он знал наизусть многое у Пушкина, Чехова, Довлатова, Бродского. К тому же был прекрасным рассказчиком, владел энциклопедическими знаниями и помнил множество интересных фактов об исторических личностях. Одевался по моде и со вкусом. С его профилем римского патриция Джордж имел головокружительный успех у девушек. А как человек высокопрофессиональный, снискал уважение среди своих коллег.

Журналисты за глаза называли его Мэтром.

Глеб и Джордж, работая в комиссии, крепко подружились. С помощью Болдина одним из главных направлений деятельности Глеба стало производство рекламы.

Первые рекламные щиты с логотипом «Русского клуба» на центральных площадях были непривычно яркими. Не обратив на них внимание, нельзя было ни пройти, ни проехать.

Каждый час на радио и по телевидению мелькала реклама «Русского клуба». С большинством газет и радиостанций были заключены долгосрочные договоры.

Возникшая вначале только для нужд фирмы деятельность по изготовлению роликов превратилась в отдельный бизнес. Многие стали заказывать видеоклипы для своих предприятий.

Был открыт учебный Центр новой журналистики, который возглавил Джордж Болдин.

Впервые в городе стала выходить газета, печатавшая бесплатные объявления, и её популярность резко возросла. Главным редактором стал племянник губернатора.

В одном из цехов полиграфического комплекса на улице Фигнер была организована типография, которая занималась изготовлением указателей, рекламных листовок и самоклеящихся объявлений, приносивших фирме немалую прибыль.

Неожиданно появился интересный контракт с Кипром – по производству обёрточной бумаги. Глеб запустил этот проект и не прогадал.

В помощь творческой интеллигенции «Русский клуб» стал издавать толстый литературно-художественный журнал.

После выхода первого номера к Глебу пришёл парень по фамилии Беловолк с кипой исписанных карандашом листов. Это был его роман «Золото Третьего рейха». Глеб взялся читать роман и за сутки одолел всю толстущую стопку. И дал команду напечатать этот роман в журнале, что и было сделано.

Как потом оказалось, этот парень, отправившись в «Русский клуб», оставил жене записку, в которой признался, что, если его роман не напечатают, он от горя повесится. Так журнал спас жизнь талантливого писателя.

Глеб брался за любой выгодный проект. Не думал о трудностях, а если они возникали, то решал их по мере поступления.

Ему было легко работать и открывать новые предприятия. Не надо было ходить неделями по чиновничьим кабинетам, ждать месяцами разрешений – захотел открыть производство, почувствовал потребность людей в этом – открывай, создавай новые рабочие места, получай прибыль, плати налоги. После регистрации кооператива не нужны были разрешения и согласования на виды деятельности. Только благодаря этому Россия в девяностые окончательно не развалилась, обеспечив через многочисленные кооперативы занятость населения.

Накопив приличный капитал, Глеб вложил его в автосервис, обслуживавший первые частные такси. Государственных автосервисов было мало, и «славились» они плохим оборудованием и бюрократическими проволочками.

Разноцветные «Москвичи», «Волги», «Жигули» без устали носились по городу Их владельцы рассказывали какие-то сказки, что всё, что они заработали за день извозом, они не отдавали государству, а забирали себе. Приносили в свою семью, жене, детям. И это было всё законно. Но, чтобы много заработать, надо было много трудиться. При столь беспощадной эксплуатации автомобили часто ломались.

Глеб же оборудовал десять автосервисов в разных концах города хорошим, привезённым из Германии оборудованием и устроил обслуживание без бумажной волокиты.

Прежде чем заняться автосервисами, Глеб решил вернуть деньги «коке» Вале. Она их не взяла. И, как Глеб её ни уговаривал, упорно отказывалась. Причиной такого своего поведения она назвала непонимание, где он взял такое «богатство».

Глеб начинал объяснять, что это он заработал на своём бизнесе, на что она отвечала: «Ты, крестник, меня не путай. Деньги я тебе давала не взаймы, а жалеючи тебя. А что ты с ними сделал и как свои миллионы заработал – это Бог тебе судья, хотя я не понимаю, как можно за несколько месяцев заработать сумму, которую я копила всю жизнь, работая честно. И тебе того же желаю». И, сколько бы раз Глеб ни пытался вернуть ей деньги, она все его попытки сразу же пресекала.

Фирма расширялась, деньги потекли рекой.

И тут начала мешать работе преступность, захлестнувшая страну.

С одной стороны, была чётко структурированная бандитская иерархия. За каждым регионом и крупным городом был поставлен «смотрящий», обязательно коронованный вор в законе. В Нижнеокске это был высококвалифицированный щипач по кличке Серёжа-Дипломат. А с другой – появилось множество новых бандитских группировок, которые не подчинялись никаким воровским авторитетам. Они возникали и в Нижнеокске как грибы после дождя. Всем хотелось крышевать «Русский клуб». К таким относилась и группа недавно освободившегося из заключения насильника Цыпы, которая занималась рэкетом. Именно он и пришёл к Глебу, прихватив с собой двоих «солдат».

На шее у Цыпы красовалась «якорная» цепь из красного золота с огромным кружевным крестом, на безымянном пальце сидел золотой перстень-печатка с чёрным камнем. Пришёл он в фирменной одежде: спортивном костюме, кроссовках «Адидас» и плаще из лайки.

Цыпа слыл философом в блатном мире. Беседу он начал с того, что Глеб сделан не из железа, что и президентов убивают и никакая милиция не убережет. Поэтому надо платить за «крышу».

Не то чтобы Глеб испугался. Его поразили бандиты, сопровождавшие Цыпу. В их глазах было абсолютное равнодушие, пустота. И было понятно, что в них что-то зажжётся, только если Цыпа даст команду «фас». Глеб поёжился и набрал своего одноклассника капитана Кального. Сказал, что пришёл Цыпа и хочет крышевать его видеосалоны. Тот попросил передать бандиту трубку телефона. Глеб передал.

Цыпа послушал, что ему говорил Кальной, отдал трубку Глебу, молча встал и пошёл на выход, прихватив с собой своих воинов. Но у двери он всё же повернулся и сказал: «Береги себя, дядя», на что Глеб ответил: «И ты тоже, тётя».

Наконец с Глебом захотел встретиться самый главный человек среди бандитов Нижнеокска – вор в законе Серёжа-Дипломат.

С виду «смотрящий» был больше похож на заурядного инженера: аккуратная боцманская бородка, ухоженные руки и вежливая манера разговора. Вел себя скромно. Но, несмотря на кажущуюся интеллигентность, всю свою работу он строил по одному принципу: или платишь, или получаешь пулю.

На встрече с Глебом Серёжа-Дипломат всё время спрашивал о профсоюзах и говорил, что если у Глеба есть с ними проблемы, то он их решит. Глеб вначале удивился, но потом понял, что этот бандит просто насмотрелся голливудских фильмов, и ответил, что у него нет никаких профсоюзов и поэтому никаких проблем решать не надо. Серёжа-Дипломат сказал: «Хорошо, встретимся, когда возникнут проблемы». И ушёл.

Проблемы возникли после того, как Глеб выкупил и стал разрабатывать городские и производственные свалки.

Тогда к нему перешла огромная гора отработанного шлака с Сормовской ТЭЦ. Все машины «Русского клуба», которые вывозили шлак на переработку, вдруг стали останавливать бандиты и требовать плату за выезд со свалки, объясняя водителям, что они – «крыша».

После этого наезда Глеб решил усилить в «Русском клубе» охрану. И пригласил на должность начальника охраны своего одноклассника, капитана милиции Кального. Тот отказался: «Пойми, я хорошо к тебе отношусь, но честь советского офицера мне не позволяет служить буржуям, хотя работать сейчас с вами, негодяями, всё равно приходится». И рекомендовал на эту должность своего сослуживца майора Малышева Юрия Валентиновича, тот как раз попал под сокращение.

Майор – сухощавый, всегда чисто и аккуратно одетый (костюм, галстук, белая рубашка, ботинки, начищенные до блеска) – производил впечатление человека спокойного, уравновешенного, знающего себе цену. В милиции он работал в отделе по незаконному обороту драгметаллов.

Ещё при оформлении он попросил Глеба, чтобы тот называл его не по имени-отчеству и не по фамилии, а просто «Майор» – мол, ему так легче будет работать.

Глеб спросил, не помешает ли работа в «Русском клубе» его личной жизни.

Тот ответил, что нет.

Шло время. Взяток Майор не брал, деньги в фирме не «щипал», повышения зарплаты не просил, но у него были очень странные взгляды на жизнь вообще и её устройство в частности.

Он считал человека самым обыкновенным сгустком биоматериала. И полагал, что по законам биологии можно легко просчитать действия любого человека. Как и всё живое, любой человек и тысячу лет назад, и сейчас ест, пьёт, размножается, спит, боится смерти и не боится дня, хотя боится ночи. Поэтому для хищника, например волка, он – не что иное, как пища, а не существо, созданное для каких-то высших целей по образу и подобию самого Бога.

Хотя лишних людей нет: каждый человек – это частица великого Замысла. Как, например, для огромного количества микробов внутри человека он – оболочка, такой уютный домик для микроорганизмов.

Глеб с «Русским клубом» тоже является частью этого мира, и это означает, что Майор честно и тщательно будет охранять тот мир, в котором они существуют вместе.

Глеб не совсем понимал теорию Майора, но думал, что эти странные взгляды никак не отразятся на их обязательствах друг перед другом.

Родом Майор был из Сочи, и его жена была когда-то первой красавицей в этом городе.

В восемнадцать лет она победила на конкурсе красоты, и к ней сразу полезли разные донжуаны, предлагали руку и сердце. А какой-то больной на голову поклонник плеснул ей в лицо серной кислотой.

В СССР это было очень резонансное преступление. О нём писали все газеты.

Майор, тогда ещё в звании лейтенанта, вёл это уголовное дело, поэтому часто общался с несчастной девушкой и стал провожать её домой, окружил вниманием. И сам не заметил, как влюбился. После закрытия дела он сделал ей предложение, и они поженились.

Лицо ей кое-как подлатали местные хирурги. Но жить в Сочи она не хотела. Майор перевёлся в уголовный розыск Нижнеокска, и они переехали, получив квартиру в Кожевенном переулке. Жена нигде не работала и из-за сильной психологической травмы практически не выходила из дома. Майор всё свободное время проводил с ней. Она хорошо пела, а он играл на гитаре. Жили они тихо, скромно и были счастливы вдвоём. С ней Майор был не – жен и внимателен, а на работе был как автомат Калашникова: верный, бесстрастный и безотказный. Разбирался с бандитами, мешавшими работе «Русского клуба», жёстко и бескомпромиссно. Не оставлял проблемы на потом, решал их тут же. Если не получалось, не замалчивал, а шёл к Глебу.

Когда вывоз шлака стал практически невозможен, он доложил:

– Глеб Андреевич, тяжёлый случай. Тут не просто три паренька решили денег подзаработать рэкетом. Это бандитская организация под ворами в законе. Эти люди ничего не понимают, кроме силы. Разговоры с ними вести бесполезно. Они сами большие любители поговорить. У них есть идеология. Под любой предмет подведут свою бандитскую основу. Здесь просто охранниками мы не обойдёмся, тут нужны настоящие бойцы, профессионалы.

– И что делать? – озадачился Глеб, понимая, что просто так Майор страху нагонять не будет, значит, дело серьёзное. – Опять встречаться с Серёжей-Дипломатом?

– Да, но, если вы попросите о встрече, придётся платить. Надо сделать так, чтобы он сам захотел встречи с вами.

– А как этого добиться? – спросил Глеб.

– Усложнить жизнь бандитам. На меня вышел командир Дзержинского городского отделения ОМОНа. Парень порядочный. Интеллектуал. Его между собой бойцы зовут «писатель». Какие-то рассказы пописывает. Зарплату в ОМОНе сейчас задерживают, а у всех семьи. Вот он и предложил поработать своим отделением на «Русский клуб» в свободное от дежурств время. У них здесь, в Нижнеокске, на базе стоит никому не нужный «крокодил» – обитая бронёй и зарешечённая спецмашина, переделанная из «Урала». Они со своим опытом разберутся с жуликами быстро и по-мужски.

– Если считаешь, что нужно, делай.

– Хорошо, – ответил Майор и пошёл к двери, но, не дойдя, остановился. – Кстати, он здесь, в приёмной. Поздороваетесь? Ему будет приятно.

– Конечно. – Глеб встал из-за стола и вышел вместе с Майором в приёмную.

Там стоял парень в камуфляжной форме. Глеб протянул руку и представился:

– Глеб.

– Евгений, – парень тоже протянул руку.

Ладонь его была тверда, рукопожатие крепкое.

– Ну что, Евгений, поможешь нам?

Всё пошло по плану Майора, бандиты отстали, и Глеб за полгода превратил свалку шлака в производство блоков для строительства. Изготовление таких блоков было проще и дешевле кирпича. Так Глеб и территорию для города освободил, и деньги заработал, и строительству дал новый толчок. На этот раз и навсегда проблема рэкета в фирме была закрыта.

Серёжа-Дипломат после этого заходил иногда к Глебу поболтать, говорил ни о чём, про жизнь, про власть и никаких претензий к Глебу не имел. Если и были проблемы, то встречался с ним Майор. Он выстроил работу охраны так, что бандиты стали обходить фирму «Русский клуб» стороной.

Глеб решил повысить Майору оклад. К удивлению, он категорически отказался, сказав: «Вы мне уже достаточно заплатили». Глеб чувствовал, что тут что-то не так, и это его насторожило. Он проанализировал причины своего беспокойства, но ничего непонятного в поведении Майора не обнаружил. И Глеб успокоился, продолжая совершенствовать структуру фирмы «Русский клуб».

А Майор, наладив охрану всех предприятий «Русского клуба», сосредоточился только на безопасности самого Глеба, его семьи и близких Глебу людей, выполняя личные поручения, которые нельзя было доверить другим.

Через какое-то время Глеб поинтересовался: «Как там “писатель” со своей командой?»

Майор доложил: «Порядок. Блатные теперь в галстуках ходят в наши заведения, на “вы” разговаривают и вообще ведут себя прилично. А “писатель” воевал на Кавказе, а сейчас ушёл со службы и стал заниматься журналистикой».

Душа у Глеба была творческая, и Господь иногда награждал его идеей. Сначала непонятной. Кажется, какая-то звёздочка – там, впереди. И к ней уже тянет. И вот Глеб начинает двигаться к этой цели, но пока в темноте. Идти трудно – путь незнакомый. Никто до него им не ходил. Так что это движение вслепую, на ощупь. Но он идёт. Упорно. Твёрдо. Прямо. И вдруг ощущает, что идёт не один, что рядом ещё кто-то пристроился. Они тоже идут. Вроде как бы и вместе с ним, но в то же время где-то сбоку и чуть сзади. Прислушиваются, как Глеб идёт. А идёт он нормально. Прямо.

Но вот он упёрся во что-то. Потрогал руками – стена. Попутчики тут же советуют:

– Разбегись – и лбом. Пробьёшь. Вон ты какой умный и сильный.

Глебу поначалу было приятно это слышать. И он по первости разбегался и – тресь лбом о стену! Конечно, стену не пробивал, но от удара зачастую сам чуть не помирал. Бывало, полежит немного, отойдёт, плюнет на этих советчиков и пойдёт проход в стене искать. Осторожно, не спеша. И найдёт. Минует стену – и снова вперёд. Тут же появляются новые попутчики. Даже несут Глеба на руках. Зачем – непонятно. «Сил у меня полно. Ноги ходят. Но ехать – не идти. Раз сами захотели, пусть несут», – думал Глеб. Но вскоре почувствовал, что попутчики там, внизу, завозились, заворчали, якобы он отожрался, растолстел, сел, мол, им на шею и поехал. Услышав это, Глеб хотел слезть – не дали. Только стало после этого мотать его из стороны в сторону. Он забеспокоился: как бы с намеченного пути не сбиться. И, несмотря на их протесты, спрыгнул. Пошёл сам. Легко и быстро. Но опять услышал: попутчики догоняют. Подбежали. Идут рядом. Поддерживают под локти, а некоторые даже подщекотывать стали. Это, значит, чтобы веселее идти было.

И так расщекотали, что Глеб остановился и давай хохотать что было сил. Смеётся, смеётся, но чувствует, что довольно, с этим смехом так в темноте и останешься, до цели не дойдёшь. Собрал волю в комок, оборвал смех – и вперёд. Но уже подустал, сбавил темп. Вдруг чувствует – щиплет кто-то. Не обратил внимания – опять щиплют. Отмахнулся – опять. Потом удар в спину получил и пинка дали. Оказывается, это попутчики его подгонять стали. Им, видишь ли, показалось, будто Глеб слишком медленно ведёт их к своей цели.

А кто их звал? Сами пристроились.

Тогда Глеб собрал все свои силы – и бегом, чтобы от них оторваться. Но они успели вцепиться в него и повисли, как пиявки. И он – может, от усталости, а может, от невнимательности – споткнулся и упал. Растянулся со всего маху. Ногу сильно зашиб. Но и непрошеные гости с перепугу отцепились.

Глеб встал и, хромая, пошёл дальше. И вдруг: впереди забрезжило. Кое-кто из идущих рядом, завидев мерцание, тут же сорвался – вперёд скачками; дальше – больше: то вправо, то влево… – и сгинули куда-то.

А путь-то все ухабистее становился, ладно хоть, немного посветлело. Но, как ни осторожно Глеб шёл, не угадал: в дерьмо вляпался. Видимо, те, что умчались вперёд, перед тем как окончательно метнуться в сторону и пропасть, нагадили ему напоследок. Ну да ничего. Глеба этим уже не возьмёшь. Почистил ботинки – и дальше к цели. Тем более что всё светлее и светлее становилось. От этого возникло чувство, что конец тёмного пути близок.

И вот она – идея!

Хотя Глеб понимал, что всё равно будет трудно: уж очень долго в темноте шёл. Но это опять же не главное. Главное – мрак позади, цель реальна и он идёт к ней осознанно и только с верными попутчиками. В этот момент он был счастлив и доволен своей жизнью.

Но таких, как он, были единицы. Основная масса граждан Советского Союза была инертна и недовольна реформами. Народ нищал, страна разваливалась, и во всех бедах вначале винили первого Президента СССР Горбачёва, а затем первого Президента России Ельцина.

Уже тогда многим было понятно, что вся эта перестройка – всего лишь личная схватка двух лидеров. Горбачёва, ставропольского партийца и подкаблучника, и Ельцина – уральского карьериста и властолюбца. Соперничество и борьба за власть этих людей сильно изменили жизнь миллионов россиян, и Глеба в том числе.

Глеб из сопливого паренька быстро превращался в состоятельного человека, а многие, наоборот, теряли свои состояния.

Так, сосед Глеба со второго этажа, дядя Петя, в период социализма работал водителем, развозил колбасу с мясокомбината в магазины. На комбинате ему загружали в фургон продукции больше, чем по накладной. Разницу он продавал по своим да нашим. Вырученными деньгами делился с подельниками, а свою часть хранил в чулках жены под матрасом.

Он имел семью, двоих детей, «Москвич», дачу, шведскую стенку для посуды, ковры в каждой комнате, жена – шубу, а дети ели каждый день бутерброды с колбасой.

Летом они всей семьёй ездили в Крым загорать и купаться.

Сосед из другого подъезда, дядя Коля, возил молочные продукты. В его машине было место, куда он прятал неучтенную продукцию молокозавода. Так он воровал молоко в пакетах, сметану в банках, творог в пачках у государства. Часть съедала семья, часть он менял у дяди Пети на колбасу и мясо, а часть продавала его жена на Мытном рынке. Деньги они хранили в погребе, в трёхлитровых банках. Имели «Жигули», ковры, жена – шубу, и тоже всей семьёй ездили отдыхать на юг.

Тётя Зоя, соседка по площадке, торговала пивом в киоске на Блиновском рынке, а муж её впритык к киоску принимал стеклотару. Она разбавляла пиво водой или недоливала его в кружки, а дядя Паша покупал всё, что приносили из дома пьяницы, чтобы похмелиться тёть-Зоиным пивом. И эта семья тоже копила сторублёвые купюры, прокладывая ими книги, красиво стоявшие на полках чешской стенки. Они тоже имели машину, ковры, шубы, сытых детей и отпуск в Крыму.

А такие семьи, как у Глеба, всего этого не имели. Потому что родители Глеба не воровали у государства. Жили только на зарплату.

И конечно, и дядя Петя, и дядя Коля, и тётя Зоя, лишившись своих левых заработков, ругали всех: и Горбачёва, и Ельцина, и перестройку, и кооператоров. Теперь им нельзя было воровать из общего «корыта» государства. Частный владелец и колбасы, и молока, и пива не давал это делать. Они жалели, что социализм в стране рухнул. Они потеряли свой мир, кормивший их, и не хотели принимать мир, кормивший Глеба.

И завидовали, что Глеб стал жить лучше, хотя он не воровал, а просто работал и, зарабатывая большие деньги, не складывал их в кубышку, а вкладывал в новое дело.

Глеб, открывая очередное предприятие, перед каждым новым коллективом выступал с речью:

– Раньше, при социализме, работая на государство, каждый из вас что-нибудь тащил домой. Потому что всё было общим. Сейчас вы пришли трудиться в частную фирму «Русский клуб», принадлежащую мне. Я буду платить вам хорошо, в два-три раза больше, чем вы получали раньше, поэтому воровать не советую. Я не государство и растаскивать своё предприятие не позволю.

Люди слушали, понимающе кивали головами, но всё равно воровали. И здесь сказывалось доперестроечное воспитание, что всё общее, а значит, и твоё.

Это понимание заставило Глеба ввести определённый затратный процент на своих мелких жуликов при планировании прибыли. После долгой борьбы с воровством в виде штрафов и усиления контроля Глеб обязал кадровиков увольнять работников сразу же после первого, пусть и незначительного хищения. Большинство всё же оказались людьми честными и порядочными, поэтому фирма «Русский клуб» работала успешно.

Глеб, имея уже достаточное количество предприятий, сам кочевал с одного места на другое, а для стабильной работы как воздух был нужен постоянный офис.

Помог Саша Король.

Он, начав работать в советские времена на центральной овощной базе Нижнеокска грузчиком, к началу перестройки уже стал директором этой базы. И всё бы ничего, но в это же время его жена подала на развод.

Если с первым событием всё было ясно и понятно – должности директора Саша добился тяжёлым трудом и примерным поведением на работе, то второе событие свалилось на него совсем неожиданно. А случилось вот что.

Его жена Асиля, миниатюрная, тихая брюнетка, которую он страстно любил, но при каждом удобном случае ей изменял, в пятницу повезла детей на выходные к бабушке.

Саша проводил семью на вокзал, посадил на поезд, поцеловал жену, ребятишек, помахал им рукой и бегом бросился домой, крича: «Свобода! Свобода!»

Люди оглядывались, а он всё бежал и кричал.

Заскочив в телефон-автомат, быстро набрал номер своего верного приятеля по похождениям.

– Вася, привет! Что? Привет, говорю. Моя уехала с детьми к тёще, вернётся в воскресенье вечером. Давай дуй ко мне, я сейчас слетаю в магазин, куплю чего-нибудь и буду дома. Что? Откуда звоню? С вокзала, конечно. Ну давай.

Через час товарищи уже сидели дома у Короля и крутили диск телефона, вызванивая своих подружек. Но им не везло. Либо телефон не отвечал, либо дома девушек не было, так что решили пока прогуляться по центральной улице – может, что обрыбится. Но там были одни малолетки, которые шарахались от друзей, как от трухлявых пней в лесу, при этом называя их «дедушками».

С горя друзья попили пивка и стали строить планы на вечер. По пути зашли в магазин. Купили две бутылки шампанского и три водки, колечко краковской колбасы и пару шоколадок.

Придя домой, снова засели за телефон. И опять им катастрофически не везло. Правда, в этот раз немного по-другому: подружки были дома, но либо болели, либо были заняты. Друзья пока не горевали – выпивали, закусывали, рассказывали друг другу байки о своих «великих победах».

– А вот с этой, которой только что звонил, я три дня «зажигал», не спал ни одной минуты. Она бы приехала, но, понимаешь… Болеет, выглядит неважно. Не хочет позориться.

– А я с той, которая сказала, что уезжает на похороны бабушки, так «зажигал», что она взмолилась: «Дай передохнуть».

– А я вот с той, которая завтра…

– А я вот с…

– А я…

Так никого и не вызвонив, они, изрядно выпив, уснули на диване одни.

Утром пошли похмелиться пивком. В кафе, несмотря на ранний час, было уже шумно и многолюдно. Подсели к двум симпатичным девушкам – они тоже пили пиво. Слово за слово, предложили им прогуляться до Сашиной хаты. Девочки не возражали, но попросили двести долларов вперёд. На эту нетактичную просьбу друзья обиделись и вернулись к своему любимому телефону, к своим пока ещё живым надеждам. Но судьба решила: раз уж смеяться, так до конца, и их двухчасовые переговоры с прекрасной половиной человечества опять ни к чему не привели.

День шёл к концу, а результата не было.

Перемежая звонки рассказами о своих подвигах, со временем заметили, что они стали повторяться, а потом и вовсе перепутались так, что уже было непонятно, кто же из них и с кем был, настолько истории стали похожи одна на другую.

Стемнело.

Решили теперь пройтись по парку. В центр что-то уже не тянуло. Но и этот поход по закоулкам результата не дал, кроме разве что привязавшейся к ним бомжихи, которая предлагала за стакан портвейна устроить им «райское наслаждение».

Василий тут же послал её куда подальше, но Саша, одурманенный коктейлем из пива, шампанского и водки, хотел уточнить, что же это такое – «райское наслаждение». Он пообещал, что нальёт стакан, но сначала она должна хотя бы намекнуть, что его ждёт.

Женщина, почувствовав, что на неё клюнули, повела Сашу на крышу пятиэтажной хрущёвки. Они залезли туда. Она указала на лохмотья за трубой и произнесла:

– Вот мой рай. И здесь, глядя на звёзды, ты получишь кусочек «райского наслаждения».

– Да? – удивился Саша и, дав ей пинка, спустился вниз.

– Ну что, побывал в раю? – спросил его Василий.

– Да. Ты знаешь, там, оказывается, была её подружка, вполне приличная и молодая девка.

– Да ты что? – подпрыгнул приятель. – И что?

– Ничего. Я в порядке.

– Я тоже хочу, – и Вася рванул на крышу.

– Стой! – тормознул его Король. – Я пошутил.

Дома, сделав для приличия пару звонков, они легли спать. Правда, перед этим традиционно рассказали друг другу, как их любят женщины.

Утром у Саши неприятно защемило сердце: до приезда жены остался один, последний день. Друзья даже похмеляться не пошли – допили то, что было, и решили разойтись.

Попрощались, вяло пожав руки.

Саша захлопнул дверь и решил навести порядок в квартире. Прошёл на кухню. Там была полная пепельница окурков, гора грязной посуды и куча пустых бутылок.

Только открыл воду, как в дверь позвонили.

«Кто это ещё?» – удивился Король.

Не спрашивая, зло открыл дверь.

На пороге стоял только что ушедший от него друг, сияющий, как юбилейная медаль, и торжественно обнимал двух шикарных блондинок.

– Вот, смотри, что я принёс, то есть привёл.

Обалдевший Саша впустил всю троицу в квартиру.

Девушки прошли в зал.

– Где ты их откопал? – зашептал он.

– Не поверишь. Просто чудо какое-то. Выхожу я от тебя, только завернул за угол, а мне навстречу они. Вика с Люсей. Я с ними месяца два назад у приятеля на свадьбе познакомился. Мы с ними там и «зажгли». Только телефоны я у них не взял. А тут как снег на голову. Я им: «Девчонки, у меня друг один в квартире от тоски умирает». А они переглянулись и говорят: «Нам как раз делать нечего. Пойдём лечить твоего друга».

– Дай я тебя расцелую, – закричал Саша и от избытка чувств прижал к своей груди товарища.

Работа закипела.

Девушкам предложили присесть на диван.

Вновь накрыли на стол, включили музыку. Достали из заначки нетронутую бутылку шампанского.

Девчонки выпили, закусили конфетами, разговорились. Стало весело и шумно. Разбившись по парам, перешли к танцам. Перед этим зашторили окна, создав интим. И в тот момент, когда Саша сообщил другой танцующей парочке, что они с Викой решили посмотреть мебель в соседней комнате, со скрипом открылась дверка шифоньера и оттуда вышла женщина.

Все замерли. Даже музыка, казалось, стала тише.

Женщина, как привидение, в полумраке подошла к окну, резко распахнула шторы и, обернувшись к застывшим парам, громко сказала:

– Здравствуй, милый! – У окна стояла Асиля.

Саша затряс головой и упал в обморок.

Потом был развод. В суде Король узнал, как жена, заранее договорившись с родственницей, передала ей в поезде детей, чтобы та отвезла их к бабушке, а сама сошла на ближайшей станции, вернулась к родному дому и там заняла позицию наблюдателя у соседнего подъезда. Когда муженёк с приятелем пошли прогуляться, быстро и незаметно проникла в квартиру, спряталась в шифоньер и всё это время просидела там, слушая пространные истории о любовных похождениях своего мужа – Саши Короля.

Так Саша стал холостым.

С первых дней перестройки Король начал сдавать все склады и магазины своей овощной базы в аренду. За это стал получать приличные деньги. Теперь на работе ему делать было нечего, забот никаких, деньги текут и текут. Такая перестройка ему нравилась.

В собственности овощной базы Саши Короля было двухэтажное здание в самом центре города с огромным подвалом, где хранилась сельхозпродукция.

Это здание ему было не нужно, и он не знал, куда его деть. Глеб в разговоре с ним посетовал, что не может найти удобное помещение для своего офиса, где можно спокойно работать, и Король предложил здание в хозяйственное ведение «Русского клуба».

Глеб тут же согласился, уж больно место было «центровое».

Заключили бессрочный договор.

В здании Глеб открыл офис, а подвалы хотел приспособить для выращивания грибов, вёшенок и шампиньонов.

Так Саша Король избавился от очередной ненужной ему собственности. Плата за аренду сданных помещений позволяла ему вести праздный образ жизни. От безделья, которое принесли ему перестройка и развод, он стал попивать. У него появилась новая записная книжка, состоявшая из двух частей: всегда доступных и не всегда доступных девушек. Разговаривал он с ними быстро – здоровался и приглашал весело провести время. Если слышал отказ, бросал трубку и звонил другой. Закончив список труднодоступных, немного скиснув, переходил к легкодоступным.

Такими были бизнес и личная жизнь Саши Короля.

У Глеба они были другими.

С появлением постоянного офиса на Малой Покровской он предложил Иде уволиться из «Рубина» и перейти в «Русский клуб» вести бухучёт. Ида, видя, как увлечён Глеб, как у него блестят глаза и как основательно он подходит к своему делу, согласилась.

Через месяц Глеб предложил ей жить вместе.

– Жить вместе – это что значит? – спросила Ида. – Если семьёй, то у меня есть представление о том, каким должен быть мой муж. Первое: он должен меня любить. Второе: не должен быть жадным. Третье: я ему всегда должна доверять. И всю жизнь мы должны прожить вместе. У нас будет трое детей. Если ты согласен, то и я согласна быть не только твоей помощницей, но и стать твоей спутницей на всю жизнь.

Глеб повздыхал для вида, прошептал как бы про себя: «Семья так семья» – и, сбросив с себя задумчивость и согласившись со всеми предложениями Иды, сказал, что уже снял для них квартиру на площади Горького.

На вопрос Иды, почему им не жить у него, ответил, что дом в Холодном переулке, где его квартира, на ладан дышит. А в перспективе для семьи с детьми нужно своё хорошее и удобное жильё.

Недели Глебу хватило подремонтировать съёмную квартиру, подкупить мебель, и наконец они провели первую ночь вместе.

Глеб, проснувшись, счастливый, нырнул в ванную, а выйдя оттуда, замер у приоткрытой двери спальни.

Ида ещё не проснулась.

Из-под одеяла выбрался только мизинчик её правой ноги. Выглянул, как любопытный розовый зверёк, и застыл от удивления на белом поле постельного белья.

Всего-навсего женский пальчик.

Пальчик спящей любимой женщины.

Во сне она потянулась, вздохнула и, что-то пробормотав, медленно перевернулась на другой бок.

Одеяло, нежно облегавшее её тело, сползло чуть в сторону и обнажило ногу до бедра. К одинокому беглецу – маленькому розовому пальчику – присоединились остальные его собратья. Они слегка подрагивали, как бы хвастаясь друг перед другом новым лаком на ноготочках.

Взору Глеба открылась розовая пяточка, щиколотка с пульсирующей на самой её вершинке жилкой и близкая к совершенству линия голени.

Нога была немного согнута, и две небольшие складочки потянулись к неровным бугоркам коленки, за которыми начиналось нежное поле бедра. Он не выдержал, подошёл и легонько дотронулся. Кожа была нежная, как бархат.

От прикосновения Ида опять потянулась и выскользнула из-под одеяла почти вся.

Но так и не проснулась.

Глеб решил не рисковать и не стал больше беспокоить своим грубым пальцем её нежное тело.

Но глазами продолжал медленно скользить по волнующим линиям.

Выше.

Выше…

И ещё чуть выше.

Бедро крутой горкой скатилось на тонкую талию, взгляд Глеба застыл над небольшим кратером спрятавшегося пупка.

Животик сладко спал. Дыхание пробегало по нему мирными волнами. Иногда, видимо подчиняясь течению сновидений, дыхание сбивалось, и животик неожиданно поджимался.

В эти секунды Глеб тоже вздрагивал. Казалось, никакие силы не заставят его отвести взгляд от этого чуда.

Ида вдруг глубоко вздохнула и медленно перевернулась на живот, открыв взору Глеба бесчисленное богатство волнующих выпуклостей и впадинок спины.

Свою великолепную голову она положила высоко на подушку и, успокоившись, задышала ровно и тихо.

Волосы укрыли спину до лопаток и открыли застывшее в сонной неге прекрасное лицо. Оно было настолько беззащитно, что больше походило на личико юной девочки из детства Глеба.

Рот был чуть приоткрыт, виднелись белые, как жемчуг, зубки.

Губы слегка подсохли, и от этого казалось, что они вот-вот лопнут под напором жизненной силы.

Подбородок немного приподнялся и как бы нечаянно обнажил тонкую чувственную шею. Взбегая от хрупких ключиц тонким стеблем, она раскрывалась в гордый и очаровательный бутон головы.

Глаза, как свёрнутые лепестки бутона, были прикрыты. Длинные чёрные ресницы спали.

Изящное, но беззащитное ушко обмотало вокруг себя локон прелестных шелковистых волос и ничего не слышало.

И тут Глебу показалось, нет, скорее, он почувствовал, что Ида чуть замёрзла, и он очень бережно укрыл её – самую великолепную и прекрасную девушку. И, не удержавшись, шепнул, но так, чтобы она не проснулась:

– Спи, родная, я буду с тобой вечно.

Каждая женщина, выбирая для себя мужчину, за букетиками и поцелуями думает: «Будет ли этот мужчина рядом всю жизнь, как он будет относиться к нашим детям? Прокормит ли он нас? Защитит ли от невзгод?»

А мужчина за этими женскими поцелуями и клятвами верности думает: «Будет ли моя избранница любить меня всю жизнь, устраивать меня как женщина? Будет ли она рядом со мной не только в радости, но и в горе?»

Но всё это происходит инстинктивно, не более.

Глава 3. Губернатор

Часть 1. Аспирант

В XIX веке Нижнеокск был основным торговым центром России, а к середине XX века стал крупнейшим промышленным центром. Он был так напичкан оборонными предприятиями, что его пришлось закрыть для посещения иностранцами на долгие годы. Город открыли, когда Горбачёв объявил в СССР «перестройку, гласность и ускорение».

Народ заволновался, заговорил о своих проблемах не только на кухнях, но и на работе, в автобусах и на митингах. Ему явно требовалось что-то новое, а власти Нижнеокска ничего нового придумать не могли. Но тут в своих закромах архивариусы нашли берестяные грамоты, из которых узнали, что Нижнеокск ещё до нашествия монголов назывался Горка и принадлежал мордовским племенам. Тогда решили переименовать город и тем самым показать, что и в Нижнеокске началась перестройка.

Пресса создала из переименования целую вселенскую проблему. Таким образом народ на какое-то время отвлекли от митингов и собраний. Людям с утра до вечера через газеты, радио и телевидение промывали мозги, что, мол, возвращение исторического имени городу – это основная задача горожан в период ускорения.

Больше идей у старого руководства не было. Помогла Москва. Из столицы пришло указание провести открытые, конкурентные выборы законодательной власти области. И про переименование города забыли.

В Нижнеокске стали составлять избирательные списки, просто двигая с места на место старых руководителей, но не привлекая новых.

Это народу не понравилось.

Появились крикливые, говорливые и энергичные люди, далёкие от планового социалистического хозяйствования и партийных привилегий. В основном молодые теоретики, физики и химики. В их числе был и младший научный сотрудник института физики Борис Певцов.

Активисты расставили палатки, развесили плакаты на главной площади города и под песни Виктора Цоя, звучавшие из магнитофона, стали требовать «перемен». «Выбирайте нас новыми руководителями города и области! – кричали они. – Мы все проблемы горожан решим и все вы, нижнеокцы, будете жить при капитализме, как жили бы при коммунизме!»

А Борис Певцов неожиданно для себя стал лидером активистов.

Это было начало перестройки – время тех, кто был против старого «светлого будущего», но за новое «светлое будущее»!

После очередного митинга Глебу позвонил Джордж Болдин:

– Глеб, выручай. Я знаю, что у тебя есть знакомый в милиции, а Бориса Певцова час назад задержали, и ему грозит пятнадцать суток за несанкционированный митинг.

Глеб позвонил Виктору Кальному и попросил похлопотать, чтобы Певцова выпустили из камеры предварительного заключения.

Тот выслушал и ответил: «Приезжайте».

Глеб с Болдиным приехали в милицию. Кальной под свою ответственность добился освобождения из КПЗ молодого кудрявого Певцова и сказал ему: «Ты давай прекращай без разрешения петь, а то тебя посадят, певец».

– Я не певец, – буркнул Певцов.

– Это у него фамилия такая, Певцов, – пояснил Джордж.

– Да? – удивился Виктор. – А я думал, певец. Уж больно на Киркорова похож.

Все поулыбались, «хулигана» выпустили.

На фоне первых протестов Певцов легко избрался депутатом в Верховный совет РСФСР. Там, на съездах и пленумах, в жёлтых джинсах, в рубашке без галстука, с неординарной внешностью – высокий, худой и кудрявый, больше похожий на «гадкого утёнка», чем на депутата, – он выступал с трибун, вовсю ругая существующий строй.

Во время таких выступлений Борис Ельцин, сидя в президиуме, и заметил неугомонного паренька. Поинтересовался – кто он и из какого региона. Ему доложили: это Певцов Борис Ефремович из Нижнеокска.

Двенадцатого июня 1991 года состоялись выборы первого президента России, и народ избрал Ельцина. После избрания Борис Николаевич приехал представлять нижнеокской элите Певцова как губернатора Нижнеокской области.

Представление затянулось, и Борис Николаевич, прилично выпив, решил остаться ночевать в Гостевом доме нижнеокской администрации на улице Малая Покровская.

Вечером Глебу вдруг позвонил Борис Ефремович Певцов и попросил срочно подойти в Гостевой дом.

– Что прихватить? Выпить? Закусить? – разволновался Глеб.

– Захвати сантиметр.

– Какой сантиметр?

– Обыкновенный, для измерения длины. Понимаешь, кровать в Гостевом доме стандартная, а президент ростом под два метра. Нужна другая. Сможешь решить эту проблему быстро? – спросил Певцов.

– Конечно, – ответил Глеб.

Глеб быстро сориентировался и привёз в Гостевой дом с базы отдыха местной баскетбольной команды самую длинную кровать и постельные принадлежности. Через охрану доложил, что всё готово.

Президент с губернатором осмотрели кровать. Борис Николаевич сказал: «Годится» – и пожал руку Глебу. Высокий, решительный, с громким командным голосом и сильным рукопожатием, президент очаровал Глеба: «Так вот ты какой, “Солдат”, предсказанный дедом Яковом!»

Наутро президент уехал.

Глебу позвонил Певцов и поблагодарил за оперативность.

– Давай ко мне в команду. Мне такие исполнительные люди очень нужны. Приходи завтра в кремль, поговорим. Борису Николаевичу ты понравился. Я ему сказал, ты один из первых предпринимателей в Нижнеокске, а уж когда он узнал, что ты не из «комсомольцев», даже велел обратить на тебя пристальное внимание.

Первым своим распоряжением губернатор Певцов отменил в Нижнеокском кремле пропускной режим и сократил охрану. А что дальше делать, он не знал.

Из институтского краткого курса социалистической политэкономии он помнил, что человек в первую очередь должен есть, пить, одеваться и иметь жилище… Но как это сделать, физик-губернатор понятия не имел.

Борис надеялся, что скоро с Запада придёт тот загадочный «рынок», который сам всё отрегулирует и всё за него, Певцова, сделает. Так же думали и все его российские единомышленники-демократы.

Губернатор считал, что государство не имеет права влиять на развитие хозяйственных отношений. Поэтому он больше думал о своей славе, чем о чистых улицах, хороших дорогах и благоустроенных дворах.

И тут Ельцин подписал указ «О свободе торговли». Цены моментально взлетели: пачка сливочного масла в двести граммов стала стоить больше месячной зарплаты. Народ зароптал.

Из Администрации Президента России Певцову сообщили, что в Нижнеокск едут ему в помощь реформаторы из команды Ельцина. Они научат, как жить дальше в новых экономических условиях.

Один из реформаторов, Егор, был внуком знаменитого детского писателя. Второй, Григорий, – создателем очень популярной в то время демократической партии «Груша».

Певцов для более продуктивной работы приезжих «младореформаторов» организовал встречу с предпринимателями губернии.

Встреча проходила в бывшем Доме партпроса, где раньше располагался Институт марксизма-ленинизма и проходили партийные и комсомольские съезды.

Съехалось довольно много предпринимателей. Им всем хотелось из первых уст услышать: куда им, молодым и неопытным бизнесменам, идти и что делать в это смутное время.

Внук писателя, выступая увлечённо и уверенно, говорил о реформах и ваучерах. Но с первых его слов все присутствовавшие на встрече поняли, что он плохо знает и понимает российскую реальность. И презентованная на этом собрании программа реформаторов «500 дней» по строительству «капиталистического рая» в России – это просто фантазии мечтателей. Создавалось впечатление, что эти «младореформаторы» приехали из Америки и начали рассказывать, как хорошо там живётся.

Губернатор за поддержку этих реформаторов получил от американского фонда «Сорос» долгосрочный кредит в несколько миллионов долларов в бюджет губернии. На эти деньги продвинутые гости жили на даче в Зелёном Бору, ели в только что открывшемся ресторане «Русского клуба», но, как только деньги закончились, быстро уехали, так толком и не объяснив, что делать в этих новых условиях и как жить новому классу бизнесменов.

Глебу вся эта история напомнила самый обыкновенный «хапок» – бизнес-приём, набиравший тогда популярность в России. Урвать, а там трава не расти.

Эти умники новой волны были никакие не новаторы, а обыкновенные перевёртыши. Совсем недавно они учили людей основам коммунизма, а теперь стали учить основам капитализма. Они могли себе это позволить, так как были в фаворе у новой власти и занимали важные посты в Администрации Президента, в правительстве и губернаторствовали в большинстве регионов. Главным для них было выполнить основную установку англосаксов по продаже всей государственной собственности России в частные руки. За это как манна небесная сыпались на них с Запада и из Америки деньги. Щедро присуждались всевозможные премии, гранты, создавались фонды с функцией надзора за уничтожением государственной собственности. Понаехало огромное количество советников, и, как правило, это были сотрудники разведок западных стран.

Но были у Певцова и другие советчики. Свои, доморощенные. Так, будущий губернатор Нижнеокской губернии ещё студентом познакомился с Климом, парнем чуть постарше его.

Клим Анатольевич Андреев был из семьи крупного партийного номенклатурщика. Жил в большом достатке около Нижнеокского кремля в элитном доме с прислугой и охраной, ни в чём себе не отказывая. У него первого в городе, ещё в начале восьмидесятых, появился видеомагнитофон.

Эта техника нещадно эксплуатировалась и часто ломалась, её надо было постоянно ремонтировать. Климу порекомендовали Борю Певцова – студента-физика, который и стал этим заниматься за бесплатные просмотры фильма «Греческая смоковница». Для Клима студент-физик вначале был просто парнем из его случайного окружения, но со временем они подружились и Клим стал называть его по-приятельски – Борёк.

Наблюдая за этой дружбой, люди со стороны недоумевали: что могло их связывать?

А объединяла этих двоих ненависть к государственной системе, которая за них, молодых и дерзких, решала, что они должны делать, сколько зарабатывать, о чём думать и что говорить. Оба, родившись внутри этой системы, не хотели жить так, как им определяли какие-то дяди. «Идейный» Певцов видел Клима не ловкачом, а борцом с существующей властью и несправедливостью.

Клим же был просто талантливым авантюристом. Имея большие деньги, он бросил институт на третьем курсе, стал мотаться по черноморским курортам, а в московских ресторанах появились его именные столики. Уже тогда он понял, что может заработать больше, чем ему давало папино положение. Ещё до перестройки он благодаря папе организовывал «шабашки» по строительству дорог в колхозах области и получал за это многотысячные комиссионные.

Правоохранительные органы следили за его незаконной деятельностью сквозь пальцы, боялись отца. Но после его смерти организовали арест распоясавшегося сына, осудили и отправили в колонию строгого режима.

А Борис, с золотой медалью окончив школу, блестяще учился в университете и свободно говорил на английском. Был он трудолюбивым и усидчивым аспирантом, но, считая, что ему, как и его товарищу Климу, недодают по способностям, решил заняться политикой. Хотя понимал, что в этом случае у аспиранта-физика три выхода, как в стихах у Твардовского: «кому память, кому слава, кому тёмная вода».

Получив распределение в «закрытый» институт, он познакомился с Верой, тихой, скромной девушкой старше его на семь лет, из этого же института. Они стали встречаться, а через пару месяцев Борис услышал от Веры, что с ней происходит что-то странное и, кажется, она беременна.

Боря сказал ей, что это ерунда, так бывает у девушек, и в жёлтых вельветовых джинсах побежал дальше по своим делам.

Мама Веры, хранившая для своей дочки старинные фамильные серёжки с бриллиантами, сразу смекнула – пора их доставать. Мама считала, что девушка, у которой в ушах бриллианты, получает дополнительный шанс на замужество.

Она подождала ещё немного и, когда живот у Веры уже сильно обозначился, повесив на уши дочери серёжки, повела её к Бориной маме, которая работала учительницей английского языка в школе.

Через месяц молодые расписались, и вскоре у них появилась дочка. Теперь уже Вера сняла серёжки с бриллиантами, убрав их для своей малышки.

Певцов, как семейный человек, получил однокомнатную квартиру в полуподвале старого деревянного дома недалеко от Мытного рынка, с туалетом во дворе. И только став губернатором, он переехал на улицу Агрономическую, в двухкомнатную квартиру со всеми удобствами.

Клим, находясь в заключении, узнал, что его друг Борис назначен на высокую должность, и решил, что настал и его звёздный час. На зоне Клим понял, что кругом полно слабых, порочных людей, и научился манипулировать их действиями. Оказавшись на свободе, он тут же пришёл к «Борьку» и сразу полез во все губернаторские дела. Участвовал во всех совещаниях, зачастую принимал решения за губернатора и отдавал от его имени распоряжения.

Так в Нижнеокской губернии появилось два губернатора. Реальный – Борис Ефремович Певцов и теневой – его лучший друг, «страдалец прошлого режима» Клим Анатольевич Андреев.

Глеб, помня приглашение Певцова, решил сходить в кремль. Волнуясь, он погулял по скверу перед кремлём, затем вошёл внутрь через центральную башню и стал прикидывать – в каком из строений мог расположиться губернатор.

Справа выступало полукругом из-за деревьев серое здание.

Нет, Глеб не то чтобы совсем не бывал в Нижнеокском кремле. Бывал, конечно. Пионером – у Вечного огня. Потом с девчонками и мальчишками на выпускном, у танка. Но где какая власть сидит – не знал. А теперь вот понадобилось.

«Хоть бы указатели поставили», – посетовал он.

Пройдя по лужайке, Глеб вышел к зданию, напоминавшему самолёт со сломанным крылом. Красная табличка разъяснила, что в этом здании находится власть города. А ему была нужна власть областная. Глеб, поняв, что зашёл не туда, повернул назад.

Слева, в глубине территории, высилось огромное пятиэтажное здание, похожее на московский Дворец съездов. Глеб прошёл мимо бокового входа, на котором блестела табличка, сообщавшая, что здесь находится обком комсомола. Завернул за угол – там возле центрального входа красовалась вывеска «Обком КПСС», но двери были заперты. У другого бокового входа, напротив собора, увидел священника, который, видимо, только что вышел из здания.

Священник был в полном облачении, весь в чёрном, в клобуке, с большим крестом на груди и папкой с бумагами в левой руке. Он перекрестился на собор, повернулся к Глебу и вдруг кивнул ему.

– Здрасьте, – ответил Глеб.

Тут его как прострелило: он же видел его раньше, у деда Якова в Печёрском монастыре на освящении колодца! Как ему рассказал тогда дед, это был Владыка, главный священнослужитель области.

Смутившись, к «Здрасьте…» Глеб добавил:

– Владыка.

Владыка запросто, как будто знал Глеба сто лет, спросил:

– Как Яков? Вы, кажется, внук ему будете?

– Умер дед Яков, – ответил Глеб.

Владыка сотворил молитву и сказал:

– Хороший был человек, правильный. Это же он колодец соорудил в Печёрском монастыре?

– Да, я ему помогал.

– Доброе дело. Славная там водица. А здесь что тебе за нужда?

– Вот ищу вновь назначенного губернатора, – ответил Глеб.

– А чего его искать? Он там, на пятом этаже, – кивнул Владыка в направлении верхних этажей здания, – в бывшем кабинете первого секретаря обкома. Так сказать, получил по наследству. А дед где покоится?

– В деревне, в Миловке.

– Понятно. А сам чем занимаешься?

– Я? Я фирму «Русский клуб» организовал.

– Слышал-слышал. Говорят, солидное предприятие. Приходи ко мне, потрапезничаем. Я живу при Карповской церкви. – И, видя, что Глебу это ни о чём не говорит, добавил: – В нижней части города, там красивая церковь с голубым куполом, у автозаводских корпусов, где раньше была деревня Карповка.

– А, – сообразил Глеб, – обязательно приду. А когда к вам можно?

– Можно на утреннюю службу, а потом потрапезничаем.

– Насчёт службы не знаю. Никогда не был. А вот пообедать – могу.

– Ну вот и ладно, жди приглашения.

– Хорошо, – ответил Глеб и вошёл в здание.

Милиционер на вахте при входе полусонно посмотрел на Глеба и опустил голову.

Глеб не стал задавать ему вопросы, просто прошёл мимо, к широкой парадной лестнице.

Милиционер его окликнул:

– Товарищ, там тупик, – пояснил он. – Если вам на этажи, то надо по другой лестнице. Вон она, – и он махнул рукой влево.

– Понял, – сказал Глеб и спустился назад. – А лифт здесь есть?

– Есть, – ответил страж порядка, – но лучше в нём не ездить. Ломается часто, можете застрять.

– Спасибо, – поблагодарил Глеб и пошёл, куда тот махнул рукой.

В пустынных коридорах сотрудников не было. Где-то в здании что-то ремонтировали, и был слышен стук молотков и визг дрели. В каждой замочной скважине торчали ключи с номерками, двери были солидные и внушали уважение, от них веяло властью.

Глеб дошёл до ещё одной парадной лестницы. По ней поднялся на пятый этаж и повернул в левое крыло здания.

«Да, – подумал он, – не всякий желающий дойдёт в этом лабиринте лестниц до власти».

Навстречу ему двигался представительный седой мужчина с орденами на пиджаке. Даже не обратив внимания на Глеба, он прошёл мимо, громко бранясь:

– Ноги моей больше у этого молокососа не будет! Пропадёт страна!

Повернул к лифту и нажал на кнопку вызова.

Глеб, помня о предостережении милиционера, остановился посмотреть, что будет дальше.

Сердитый человек зашёл в лифт и поехал вниз. Через пару секунд кабинка встала, и из неё послышались удары по стенкам и ругань.

Глеб про себя позлорадствовал и двинулся дальше по коридору.

В конце была приоткрытая двойная дверь. Сбоку от неё Глеб увидел прямоугольное пятно от старой вывески. «Очевидно, новую ещё не успели повесить», – подумал он, открыл одну створку и зашёл в помещение.

Там оказалась просторная приёмная с окнами почти до самого пола. Вдоль стены на стульях сидели люди. Не напрягаясь, можно было определить, что они при больших должностях. Все как один в тёмных пиджаках, светлых рубашках, галстуках и ботинках на толстой подошве. При орденах, медалях и депутатских значках.

Все вопросительно посмотрели на Глеба.

– Скажите, а губернатор здесь принимает?

Никто ему не ответил.

Глеб потоптался и уже хотел уходить, как человек со звездой Героя Соцтруда сказал:

– Здесь.

Глеб встал боком у стены, у самой двери, как бы показывая, что он не с ними.

Секретарши не было.

Лица у сидевших в приёмной были напряжённые. Кто-то проворчал: «Второй час сидим…»

Из-за губернаторской двери выпорхнула девочка – худенькая, тёмненькая, в короткой юбочке.

– Ждите, господа, – сказала она серьёзным дядям. – А где господин Недяев? Его господин губернатор примет после общего совещания.

– Он ушёл, – сказал кто-то.

– Как ушёл?! – удивилась секретарша.

Все тяжело молчали.

– А вы кто? – обратив внимание на Глеба, спросила она.

Глеб немного осипшим голосом ответил:

– Я руководитель фирмы «Русский клуб». Мы договаривались.

– «Руководитель фирмы», – фыркнул кто-то из ожидавших.

– Минуту. – И, опять зайдя в кабинет губернатора, тут же выпорхнула. – Заходите, – кивнула она Глебу.

Глеб, отводя взгляд от недовольных посетителей, быстро прошмыгнул в кабинет.

Тот оказался похож на пенал. Губернатор вышел из-за стола к Глебу навстречу, крепко пожал руку, обнял, усадил в кресло.

– Ну что? Будем строить новую жизнь?

– Будем, – согласился Глеб.

– Видел, там, в приёмной? Это так называемые «красные» директора прибежали жизни меня учить. Вот один тут рвался ко мне в кабинет, но я его не принял. Он меня к себе на автозавод не пускал на встречу с рабочими, когда я избирался в депутаты. Пришлось туда в багажнике легковушки проникать. И остальные не лучше, пусть сидят и ждут. Они нам в новой жизни не нужны, и их военные заводы тоже. Нет железного занавеса, нет империи зла, нет СССР, так что и армия нам не нужна!

Глеб немного опешил от столь неожиданного заявления. Губернатор это заметил – тут же отодвинулся от Глеба и пересел в кресло за своим столом:

– А ты что, так не думаешь?

– Честно?

– Да, честно.

– Я ещё не знаю, как я думаю, как-то всё это неожиданно. Я сам до недавнего времени работал на военном заводе.

– Вот именно. Работал. А сейчас чем занимаешься? Бизнесом! Вот и люди с этих заводов, все, освобождённые от рабского советского труда, будут заниматься бизнесом: шить сапоги, печь пирожки, делать колбасу, строить пассажирские корабли и самолёты. Представляешь, сколько бездельников, сидящих на бюджете, будут теперь заниматься полезным трудом? Рынок нам поможет. Мы вмиг обеспечим людей жильём, продуктами, дорогами.

– Да… – уже колеблясь, согласился Глеб. – Это хорошо.

– Вот видишь! Так что пусть ждут в приёмной. Я тебе вот что скажу: определяйся со своей позицией. – И губернатор кивнул на приёмную. – А вообще-то, я тебе предлагаю стать моим заместителем и курировать вопросы торговли, продовольствия и строительства.

Глеб от такого неожиданного предложения замялся.

Борис внимательно смотрел на него.

– Так ты с кем, с коммунистами или со мной?

– Я за свободу.

– И я за свободу. И за такими, как мы, будущее. – И Борис осторожно достал из письменного стола листок и протянул его Глебу. – А про это что думаешь?

На листке было написано: «Люди, перевернувшие историю России: Рюриковичи, Романовы, Ленин, Сталин, Хрущёв, Брежнев, Горбачёв, Ельцин, Певцов».

– Как тебе? – спросил губернатор.

– Интересно. Никогда об этом не думал.

– А оказывается, есть люди, которые думают об этом уже сейчас. И меня в дрожь бросает от того, что они меня вставили в этот ряд.

– Ответственность большая, страшно.

– Чёрт не выдаст – свинья не съест. Надо смотреть в будущее. Оно за нами, молодыми. Так ты со мной?

– Конечно, с вами, – ответил Глеб.

И подумал про себя: «Не с этими же злыми мужиками, что в приёмной сидят. Они бы меня раньше и на порог этого здания не пустили, а сейчас я в кабинете губернатора».

Видя, что Глеб задумался, Певцов сказал:

– Ты о заместительстве подумай. Если не согласишься – я тоже не обижусь, станешь моим советником, а советнику губернатора полагается спецтелефон, так называемая «тройка» для оперативной связи. По ней сможешь напрямую связываться со мной и со всеми руководителями области, минуя секретарей и помощников, в любое время суток. Ну что?

– Да я бы сначала советником, а там видно будет…

– Мудро. Считай, что ты уже мой советник. С тобой свяжутся и оформят. А пока всё, давай…

Губернатор нажал кнопку связи с секретаршей:

– Катя, приглашай директоров. А хочешь, – вдруг обратился он к Глебу, – поприсутствуй, послушай, как я их буду… Или жди, у меня после этих директоров большая пресс-конференция. Можешь поучаствовать. Её, кстати, Джордж проводит.

– Да нет, я пойду.

В этот момент стали заходить уставшие от долгого ожидания директора. Глеб вышел из кабинета и стал спускаться вниз. Лестница вела к центральному входу, который, как помнил Глеб, был закрыт, а теперь оказалось, что его уже открыли.

На улице двое рабочих снимали старую красную вывеску обкома КПСС и привинчивали новую, элегантного серого цвета: «Губернатор Нижнеокской области».

Ноги почему-то понесли Глеба к Вечному огню, мимо мраморных плит с именами героев. Подошёл он к монументу, а пламени-то там и не было! Потухло пламя.

Эйфория после разговора с губернатором у Глеба мгновенно исчезла. На душе стало смутно и тревожно, вспомнились только что озвученные лихие планы нового руководителя области. Хотя было заманчиво въехать в Нижнеокский кремль, но Глеб понимал: власть – это всегда навязанная сверху структура, живущая по директивам и приказам. А ему хотелось свободы, возможности проявить себя. В отличие от губернатора он видел будущее иначе.

Глебу был очень симпатичен губернатор. Смелый, решительный, хорошо говорит, но город набит оборонными заводами, что с ними будет? Это сколько же людей без работы останется?! Мысли в голове путались. Глеб пожалел, что не остался на пресс-конференцию.

Часть 2. Болдин

В самом начале перестройки Джорджа Болдина назначили генеральным директором гостелерадиокомпании Нижнеокской области. Он с русским размахом стал усиленно «обмывать» новую должность, кочуя по ресторанам со своими многочисленными друзьями и коллегами.

Об этом «стуканули» в обком КПСС.

Его вызвал второй секретарь обкома партии по идеологии и начал читать нотации: «Вы понимаете, вам партия доверила ответственный пост, вас ввели в областной комитет Коммунистической партии, вы теперь, так сказать, вошли в партийную элиту области и так себя ведёте…»

– Как? – уточнил недавно назначенный генеральный директор.

– Как-как… Женщины, ночные походы по ресторанам. Члену партии вести себя так, как вы, не положено. Вы же гуляете во всю ивановскую. Нет бы, как ваши старшие товарищи, где-то в закрытом санатории или дома под одеялом. А так, как вы, – нельзя!

– Ну, раз нельзя… – Джордж достал свое удостоверение генерального директора областной гостелерадиокомпании, партбилет и всё это положил перед вторым секретарём обкома КПСС на стол. – Тогда так.

У секретаря затряслись губы.

– Вон! – заорал он.

Болдин развернулся и ушёл.

На должности его оставили, но слух о разговоре в обкоме партии быстро распространился по городу. Впечатлительный Борис Певцов разыскал Джорджа и искренне, как настоящему борцу с существующим режимом, крепко пожал руку.

И теперь благодаря Джорджу Борис Ефремович с утра до вечера мелькал по каналам местного и центрального телевидения.

В своих выступлениях губернатор говорил, что очень скоро, вот-вот, у нас будет всё хорошо, как у американского народа. В Америку Боря был влюблён с детства, как только собрал самостоятельно «мыльницу» – свой первый любительский радиоприёмник, чтобы слушать зарубежные радиостанции.

И вот судьба дала ему такую возможность: и свою жизнь, и жизни горожан переделать на американский лад.

Искренне веря, что Соединённые Штаты – самое идеальное государство на Земле, губернатор стал перекраивать область, теперь подчинённую ему, на западный лад. Ему казалось, что с минуты на минуту братья-американцы приедут и денег дадут, и поесть привезут, и научат, как построить светлое будущее в его провинциальной губернии.

И братья-американцы приехали, но с одной лишь целью – увезти что-то материальное или секретное: станки, металл, сведения об оборонных предприятиях и талантливых учёных.

От этой американской «помощи» в Нижнеокске становилось всё хуже. Перестройка перестройкой, но времена настали в городе тяжёлые. Было и голодно, и холодно.

Простые люди стали поругивать и американцев, и губернатора. К тому же никто не хотел, чтобы ими руководил друг Певцова – человек, имевший судимость.

Клим настолько был уверен в своей неприкосновенности, что решил упорядочить криминальное «крышевание» всех крупных кооператоров Нижнеокска. В городе этим занимались не только люди из классического воровского мира, но и просто компании случайных «товарищей», сидевших без денег. От этого в бандитском деле наблюдался хаос. И тут появился организатор. Глеб с ним столкнулся сразу, как только фирма «Русский клуб» вышла по доходам на первый миллиард.

Не стесняясь, Клим обзвонил всех предпринимателей Нижнеокска. В том числе и Глеба. Назвал сумму, которую «Русский клуб» должен будет ему теперь платить, а уж он сделает так, что о поборах со стороны жуликов, бандитов и рэкетиров Глеб Андреевич забудет навсегда.

– А если не забуду? – своим вопросом Глеб поставил перед рэкетиром сложную логическую дилемму…

– Не забуду – это как? – спросил тот, почуяв в вопросе подвох.

– Да так. Память у меня хорошая.

Клим понял, что «Русский клуб» платить не будет, хотя все остальные кооператоры так жёстко ему не отказывали. Отвечали, что подумают, понимая, что это предложение исходит от друга губернатора, первого лица области. Глебу больше звонков от Андреева не было, но в течение следующей недели убили трёх кооператоров. Одного забили насмерть, другого сожгли. Выстрелом в пах смертельно ранили владельца первой Нижнеокской биржи.

Глеб задумался: «Что это? Совпадение или звенья одной цепи? Разорвав государственные путы, попадаем в “блатные” лапы. Хрен редьки не слаще».

Надо было как-то это останавливать. Нижнеокск – не Чикаго, и Клим – не Аль Капоне.

Глеб вызвал Майора и рассказал ему о звонке Клима.

Майор ответил:

– Я со своей стороны переговорил с блатными. Им эта инициатива Клима не нужна, они сами с усами. Вам это надо как-то довести до Бориса Ефремовича. Другого выхода нет. Но не самому, а через силовиков. Вряд лги губернатор в курсе. Дружба – это как любовь, влезешь со стороны и горя не оберёшься. А они давние друзья, как я знаю.

– Ты правильно всё понимаешь, – ответил Глеб и поехал к начальнику госбезопасности, а от него – к начальнику УВД.

Каждый из генералов связался со своими руководителями в Москве. Обрисовали ситуацию: мол, судимый друг губернатора Певцова всюду лезет и всех учит, ведёт себя как хозяин.

В Москву из Нижнеокска обрушился поток докладных и секретных сообщений об активизации преступных группировок в городе, координатором которых является «теневой губернатор», человек с криминальным прошлым, друг и товарищ Бориса Ефремовича.

Клим держал губернатора на «коротком поводке», говоря ему: когда Москве надоест играть в капитализм и к власти опять придут коммунисты, то у него, у Клима, есть для Певцова «место в лодке», если «Борёк решит валить из России».

Тут же раздался звонок из Администрации Президента с предупреждением, что если губернатор Певцов не примет мер, то обо всём, что творится в его области, будет доложено напрямую Ельцину. Впереди выборы в Государственную Думу, а явное и открытое присутствие преступных элементов в местной власти может дискредитировать избирательную кампанию. Сейчас основная задача всех губернаторов – обеспечить Москве нужный результат на выборах. Певцов испугался и запретил пускать Андреева в кремль. На звонок Клима ответил, что он сильно занят, у него на носу выборы. И это была правда.

Это были первые в постперестроечной России выборы в Государственную Думу, и надо было показать, что губернаторы могут их правильно организовать.

В Нижнеокской губернии Певцов поручил курировать выборы Болдину, как человеку опытному в проведении мероприятий и находящемуся в центре политической жизни.

Тот позвонил Глебу:

– Вот думаю, кого в Госдуму выбирать. Я под это дело организовал целый штаб в Доме актёра. Губернатор приказал через пару дней дать ему кандидатуры. И представляешь, Глеб, никто не хочет туда идти. Все хотят в городе, ну на край в области депутатствовать, а в Москву – никак. Может, ты пойдёшь или найдёшь кого?

– Надо подумать, – ответил Глеб.

Москва тогда кипела. Кипела опасно и надрывно, того гляди взорвётся. Из неё постоянно шли какие-то непонятные инициативы, законы, распоряжения. Партии и движения возникали и пропадали, как шарики в руках фокусника. Появилось огромное количество доморощенных вождей, от ярых националистов до безбашенных космополитов с лозунгами «Люди Вселенной, объединяйтесь!», «Да здравствуют свобода, равенство и братство!», «Мы – не россияне, мы – земляне!». Глеб чувствовал, что пройдёт ещё очень много времени, пока появится понимание, куда и как двигаться стране, сколько и каких ей надо партий.

Но на следующий день ради интереса Глеб дошёл до Дома актёра, где заседал Болдин со своим штабом. Он явился туда, прихватив с собой утренний «джентльменский набор»: конфеты для женщин, коньяк для мужчин.

Глебу все очень обрадовались. Болдин предложил ему баллотироваться в Госдуму, но Глеб подозревал, что те, кто сейчас встанет в Москве у руля, будут перемолоты этой российской «пугачёвщиной». А у него было своё дело, фирма «Русский клуб», и искать чего-то большего для себя в мутной водичке он не хотел. Уже тогда он решил избираться депутатом Городской думы Нижнеокска, считая, что там сможет реально помочь своему городу и его жителям. Поэтому он порекомендовал двоих коллег по бизнесу в Госдуму.

Первым Глеб рекомендовал Женю Бушмина, делавшего бизнес на медицинских инструментах. Но у него, как у начинавшего неожиданно богатеть, уже возникли проблемы с женой из-за того, что вокруг Жени появилось достаточное количество молодых помощниц. С ним Глеб уже переговорил, тот с радостью согласился уехать в Москву.

Вторым – Вадима Веселовского, заместителя директора автозавода по режиму и сохранению соцсобственности. Его давно прижимал генеральный директор, так как Вадим не всегда буквально выполнял его указания, был поумнее, помоложе, чувствовал, куда движется страна, и сразу согласился избираться в Госдуму.

Болдин этих людей знал и сразу же доложил губернатору, что кандидатуры нашёл и готов их явить «пред его ясные очи».

Так Глеб остался в Нижнеокске, а два приятеля благодаря его рекомендации и усилиям Джорджа стали депутатами Государственной Думы первого созыва.

Все потихоньку забыли о Климе. А тот, чтобы не дразнить гусей, уехал в Норвегию. Через месяц вернулся в Нижнеокск с целой командой норвежских бизнесменов. Здание телецентра представил им как собственную резиденцию, а крупнейший завод города, ранее выпускавший атомные подводные лодки, – как своё предприятие. Даже рестораны «Русского клуба» были якобы его, Клима, собственностью.

Партнёры, ни слова не знавшие по-русски, верили всему, что им говорил и показывал Клим. Казалось, теперь он никому не мешал.

Глеб был уверен, что норвежцы, привыкшие к упорядоченному веками правовому бизнесу, не просчитали авантюрную натуру Клима. И даже немного позлорадствовал: «Не всё им разводить нас, русских». То, что Андреев «разводит» новых партнёров, было видно всем нижнеокским предпринимателям. Но в чём эта авантюра заключалась, было пока непонятно. Глебу даже подумалось, что бывший друг губернатора так плотно занят с доверчивыми иностранцами, что ему до кремлёвских разборок и дела нет.

Борис Ефремович со временем стал понимать, что судимые люди рядом с государственной властью неприемлемы.

Он стал чаще ездить в Москву и более плотно контактировать с демократическо-либеральной элитой.

Однажды, вернувшись из столицы, Певцов пригласил Глеба к себе. Была тёплая летняя погода, и Борис предложил Глебу прогуляться по кремлю. Глеб насторожился. Понимал, что прогулка эта неспроста. У губернатора было прекрасное настроение, он много рассказывал о своих встречах в Москве и вдруг спросил:

– А ты представляешь, что бы сейчас было в нашем городе, если бы с нами по кремлю гулял Ричард Гир?

– Какой Ричард Гир? – удивился Глеб.

– Голливудский актёр. Совсем, что ли, кино не смотришь?

– Некогда мне смотреть.

– Ну ладно, – похлопал по плечу Борис Глеба. – Тут такое дело. Скоро будет объявлено о выборах губернатора. Надо придумать что-то такое, чтобы народ от этого побежал голосовать за меня бегом. А в Москве в это время будет проходить международный кинофестиваль, на котором Гир будет председателем жюри. Мне Соловьёв, президент фестиваля, – для дураков объясняю: режиссёр фильма «Асса» – и Абдулов, которого ты не можешь не знать, предложили пригласить американского актёра в Нижнеокск. Это будет мой подарок для наших женщин.

Глеб вопросительно посмотрел на Бориса.

– Понимаешь, президент России наконец решил поиграть в демократию и вместе с выборами в Госдуму второго созыва объявил первые в истории страны выборы губернаторов. Как в Америке! Теперь я, назначенный президентом, стану всенародно избранным. Понял, для чего нам Гир? Но у губернии денег нет, а стоит его приезд довольно дорого. Но ты, я думаю, потянешь!

– В смысле «потяну»? – спросил Глеб.

– В смысле ты заключишь с кинофестивалем договор, согласно которому возьмёшь обязательства по оплате всех расходов, связанных с посещением Гиром нашего города.

Глеб почесал затылок и сказал:

– Хорошо. Надо же и нашим жителям устроить праздник.

– Да-да. Впервые к нам приедет американский актёр, и вдобавок мы сможем показать бесплатно в кинотеатрах фильм «Красотка», где он играет главную роль.

«Русский клуб» заключил контракт, в котором были оговорены все условия приезда гостя: предоставление лимузина, президентских апартаментов, специальной охраны с сопровождением и переводчика, а также специальное меню.

Естественно, Глеб согласился на все требования, но не оттого, что всё это в городе было, а от широты русской души: если приедет Ричард Гир – всё сделаем, достанем, организуем – в общем, вывернемся как-нибудь.

За неделю до приезда было получено подтверждение: звезда прилетит на частном самолёте.

Возникли вопросы.

Во-первых, где взять лимузин?

В городе не было ни одного. А столичные ребята заломили за аренду такие деньги, что дешевле было Ричарда Гира носить на руках.

Во-вторых, где найти президентский номер? Никто даже не представлял, как он выглядит. Кто-то слышал, что в нём должно быть десять комнат. Поэтому стали думать, где найти помещение, чтобы было достаточное количество комнат одновременно со множеством ванных, туалетов, спален.

С охраной всё ясно – решили задействовать вооружённую службу безопасности Глеба.

Найти сопровождение тоже не составило труда.

Ну а специальное меню – это вообще не проблема. На Руси гостей всегда кормили отменно.

Таким образом, нерешёнными остались только три вопроса: лимузин, гостиничный номер и переводчик.

С последним вопросом помог губернатор, предложив в качестве переводчицы свою помощницу Полину Серебрякову.

Лимузин отыскали в закрытом военном испытательном центре. Это был бывший правительственный автомобиль «Чайка», простоявший без движения лет десять. Для чего он там находился, никто не знал. А кто знал, тот давно уже забыл.

Его почистили, подремонтировали, покрасили, отполировали. И ко всеобщему удивлению, в нём даже нашли спецтелефон, вмонтированный в подлокотник сиденья пассажира.

По гостинице решили ещё проще.

В бывшей обкомовской гостинице освободили верхний этаж, на котором находилось десять номеров. Там было много ванных комнат, душевых, спален – пусть звезда выбирает.

На входной двери этажа повесили табличку с надписью на двух языках «Президентский номер», увенчанную короной.

И только после этого с облегчением выдохнули.

В аэропорту для встречи голливудской знаменитости собралась вся административная свита в чёрных пиджаках, белых рубашках и галстуках. Только губернатор был в футболке и джинсах. Рядом стоял хор девушек в кокошниках с хлебом-солью. Каждый из начальников держал по тарелке с хохломской росписью в подарок гостю.

И вот лайнер приземлился, вырулил к встречающим. Подъехал трап. Из самолёта вышел мужчина с очень знакомым лицом в модном пиджаке из мятого льна и брюках из такой же ткани, улыбающийся и симпатичный. Его сопровождал лысый человек, завёрнутый в жёлтую ткань.

Серебрякова первая подошла к высокому гостю, представилась и как прилипла к Гиру намертво со своим блокнотом, так и не отлипала от него все сутки. Общение началось.

К приезду актёра была подготовлена программа с посещением теннисного турнира, обедом в ресторане «Охотник» с отцами города, потом выступление в кинотеатре, где должен был демонстрироваться фильм «Красотка», после встречи – банкет и прогулка на теплоходе, затем ночь в президентском номере, а утром – завтрак и отлёт.

После хорового пения, хлеба-соли, речей с разукрашенными тарелками все расселись по машинам и поехали на теннисный турнир, который был организован специально для Гира, так как, по мнению Певцова, американцы сплошь играют в большой теннис.

Колонна с мигалками и ревунами мчалась по улицам города. Люди, давно не видевшие такого чуда, высовывались из окон. Прохожие останавливались в удивлении, гадая, что же происходит.

А гостя в лимузине «Чайка» оккупировал Борис Ефремович и всю дорогу болтал с ним о жизни в Голливуде.

Старая «Чайка», видимо, проснулась от долгой спячки и мчалась на такой скорости, что все остальные машины безнадёжно отстали, в том числе и машины сопровождения. Поэтому лимузин приехал на теннисный корт без шумной свиты.

Почётного гостя привели на корт и объяснили, что он должен сыграть матч с губернатором. Гир улыбнулся, взял предложенную ракетку, размахнулся и так ударил по мячу, что тот улетел за трибуны.

Ричард Гир, как оказалось, в большой теннис никогда не играл, не играет и играть не умеет.

«Ничего страшного, – решили организаторы встречи. – Будем кормить». И направились к ресторану «Охотник», который находился недалеко от корта. Все были слишком взволнованы общением со знаменитым актёром, и никто не обратил внимания на его отказ от обеда. Гира чуть ли не силком потащили в ресторан. А чтобы сэкономить время, решили пройти напрямую через парк. Кто-то падал, спотыкаясь о корни деревьев, кто-то застревал в кустах, на что гость только смеялся, думая, что это всё запланировано, и постоянно повторял:

– Good, good…

Гостей встретило в фойе чучело бурого медведя, несчётное количество голов лосей и кабанов висело на стенах ресторана. В зале столы ломились от разных блюд: жареных поросят, фазанов в перьях, осетрины, шпигованной кашами, розовых тушек рябчиков на огромных тарелках. Все были очарованы этим зрелищем, и мало кто заметил, как побледнел американский гость, как сошла улыбка с лица его лысого спутника. Ричарда почти насильно усадили за центральный стол на почётное место.

Ричард ничего не ел и не пил. Его спутник тоже.

Но этого уже никто не замечал.

Все принялись за трапезу и стали провозглашать тосты.

Гир неожиданно вскочил из-за стола и выбежал из ресторана. Некоторые из присутствующих, которые не особенно интересовались настроением гостя, продолжали пиршество. Остальные же поспешили за Гиром. На вопросы он не отвечал, просил отвезти его с лысым другом от – дохнуть. Просьба была выполнена. Эскорт помчался в гостиницу.

Проезжая мимо одного из православных храмов, Гир велел остановить машину. Сказал, что хочет помолиться.

Удивление было огромным. Неужели Ричард Гир православный христианин? Долго выясняли, какого он вероисповедания. Переводчица, измусолив словарь, объяснила, что он буддист. А по буддистской вере, как оказалось, сотворить свою молитву можно в любом храме.

Внутри церкви никого, кроме сторожа, не было. Спросили разрешения, дали бутылку.

– Валяйте! – ответил тот.

Ричард Гир с другом зашли в храм, накрылись одеялом, часа полтора что-то бубнили. Из церкви они вышли вновь весёлыми, улыбающимися. Как узнали, он просил Бога простить его за присутствие на ужасном пиршестве в ресторане. Ни один буддист не может убить даже мошку, не говоря уже о том, чтобы есть блюда, предложенные ему на торжественном обеде. Все живое на земле – свято.

И вот эскорт прибыл в гостиницу. Звезде показали табличку с короной и надписью «Президентский номер».

Удивлению гостя не было предела. Таких апартаментов он ещё не видел.

Вскоре нужно было ехать в кинотеатр на фестиваль. Ричард захотел принять душ. Но это оказалось не так-то просто. Из десяти душевых работали только две. Причём туалеты как раз в этих номерах не работали, зато в остальных были исправны. Но даже это не испортило ему настроение: он был готов уже к любым неожиданностям. Освежившись и переодевшись в светлый шёлковый костюм и тёмную рубашку, он выехал на демонстрацию фильма. А его спутник в жёлтом остался в одной из комнат и стал усиленно молиться.

Около кинотеатра собралась огромная толпа почитательниц его таланта.

Лимузин подкатил не к служебному входу, а к центральному подъезду. И теперь, чтобы попасть в здание театра, необходимо было пройти двадцать метров. Эти двадцать метров шли тридцать минут. Охранники один за другим выбывали из сопровождения – их оттирали обезумевшие от желания прикоснуться к звезде женщины.

От костюма Ричарда остались какие-то лохмотья, висевшие на плечах. Даже ботинки и один носок умудрились снять. Но Гир всё это перенёс на удивление спокойно и с улыбкой вошёл в кинотеатр.

В служебном помещении он переоделся в новый, поспешно привезённый костюм и невозмутимо вышел на сцену.

Зал долго рукоплескал, не давая ему произнести ни слова. Наконец люди успокоились. Гир сказал, что рад приветствовать город, горожан и их губернатора. На этом его миссия закончилась. Он, зная, что в программе его пребывания на фестивале есть прогулка на теплоходе, чуть ли не на коленях упросил Певцова освободить его от присутствия на банкете и отправить покататься по реке. Борис уже нафотографировался, наобнимался с ним и отпустил с миром. То-то было радости у человека!

На небольшом катере с переводчицей и всего двумя охранниками Гир поплыл вдоль высокого берега реки, долго стоял на корме, задумавшись и глядя куда-то вниз по течению. Потом покормил чаек хлебом и попросил пристать к берегу одного из островов. Там он собрал хворосту, развёл костёр и присел рядом на камень.

Стало смеркаться. Холодало.

Но Ричард настолько был отрешён в этой тишине, что, казалось, даже ветер слегка притих – вся природа настроилась в тон его настроению, и люди, находившиеся рядом с ним, улавливали в воздухе звучание плавной тихой музыки, успокаивающей сердца и убаюкивающей души.

– Руки вверх! – прервал идиллию громкий крик. Из кустов выскочили три вооружённых человека.

Охрана выхватила пистолеты. Но что такое пистолет против автомата!

Автоматчики положили всех на песок, обыскали, ничего не нашли. Долго допрашивали, где сети, где рыба. Когда представители рыбнадзора выяснили, что ничего подобного нет, задали давно назревавший вопрос:

– А что вы здесь делаете?

Ричард Гир, ничего не понимая, только улыбался и бросал камушки в воду.

Серебрякова и охранники объяснили инспекторам, кого они задержали, а один из рыбнадзора, тот, что был помоложе, узнал известного американского актёра. Они извинились и занырнули обратно в засаду.

А Ричард Гир со своим сопровождением отправился в гостиницу.

Все участники банкета – от отцов города до гостей – гуляли всю ночь, поэтому провожал звезду только Глеб.

Утром он с Серебряковой поднялся к нему в номер. Завтрака ещё не было. Гир, уже одетый и свежий, стоял у огромного, во всю стену окна, закинув руки за голову. Перед ним открывалась безграничная даль земного простора. Бледно-синяя лента реки ощущалась как мощная гигантская артерия. Гир перевёл взгляд на облака, плывущие над городом как сказочные корабли, и покачнулся, уходя мыслями за синеющее безмолвие неоглядного заречья.

Переводчица, сидевшая рядом, вскочила, чтобы поддержать его. Гир её остановил и, повернувшись к Глебу, сказал, что такого простора и красоты он не встречал нигде в мире.

Глеб через Полину рассказал Гиру, что нижнеокский писатель Зарудин ещё в начале века с этого откоса слышал, «как в Канаде поют петухи». Актёр ещё раз полюбовался видом из окна и, как показалось Глебу, поверил в его слова.

Принесли завтрак: поджаренный хлеб, сметану, салат, чай.

Сели за стол, стали вспоминать вчерашние события. Смеялись над тем, как порвали его одежду. И Глеб спросил Гира, что самое необычное было в его жизни.

Он задумался, поставил чашку с чаем на стол, сложил руки и рассказал:

– Я много путешествовал, и однажды в Австралии, на одном из островов, застучали бубны, выскочили местные жители, одетые в яркие одежды. Они пели, плясали, и вдруг всё смолкло, все застыли. Вышел папуас, у которого сквозь нос была продета не просто косточка, как у всех, а здоровенная тяжёлая берцовая кость. И он её носил с гордо поднятой головой. Это был герой того маленького острова. Его показывали всем туристам. Для племени он был звездой в нашем понимании. Вот и я ощущаю себя тем папуасом, которого показывают людям как чудо. И даже, – он улыбнулся своей обаятельной улыбкой, – трогаю иногда себя за нос – проверяю, не торчит ли у меня там берцовая кость…

Этим закончился завтрак.

Гостя отвезли в аэропорт, загрузили в самолёт несколько десятков подаренных хохломских тарелок. Расцеловались троекратно по-русски. При этом Серебрякова почему-то заплакала. Гир погладил её по голове, что-то прошептал.

Из самолёта Гир помахал рукой и улетел.

Певцов был убеждён, что приезд американской звезды в Нижнеокск поможет ему победить на выборах. Видя его уверенность, Глеб рассказал Борису историю Ричарда Гира о папуасе. И посоветовал иногда трогать себя за нос: не появилась ли у него там берцовая кость.

Губернатор долго хохотал, но весёлость его была недолгой.

К вечеру он позвонил Глебу из Зелёного Бора по спецсвязи и сообщил, что Клим тоже идёт на выборы. И, как тот заявил в СМИ, победит и займёт место своего друга Певцова. Узнав об этом, Борис позвонил Климу, чтобы спросить, что он имел в виду, делая такое заявление.

Клим ответил: «Борёк, это тебе за то, что забыл друга. Я тебя, щенка, на выборах порву, как вчерашнюю газету!» – и бросил трубку.

По тону и спутанной речи губернатора Глеб понял, что тот испугался.

«Вот так Клим! Вот так фокусник! Значит, он не успокоился. Значит, он ещё попортит всем крови. Не дурак, не дурак», – рассуждал Глеб. Он решил обсудить эту проблему не по телефону, а лично с Борисом Ефремовичем в Зелёном Бору.

Это была охраняемая территория в заповедном лесу. Там в советские времена находились дачи партийных деятелей, а с перестройкой эти дома заняли новые руководители области. Самую шикарную дачу, естественно, занял Борис Ефремович Певцов, как губернатор Нижнеокской губернии.

Шофёр Глеба, Сергей Комаров, был очень суетливый и болтливый, хотя водитель от Бога. Если у него было плохое настроение, то это значило только одно – что-то не в порядке с машиной, на которой он работал.

Резво выскочив с Ильинки на улицу Горького, Комаров сбавил скорость: улица больше напоминала полигон после бомбёжки, была вся в ямах и рытвинах. Ругаясь и объезжая колдобины, Сергей медленно двигался по ужасной дороге. Была зима, декабрь, справа парк – бывшее кладбище, слева высотные дома с магазинами «Русского клуба». Глеб увидел, как на обочине замерзает девушка, сверкая от – крытыми коленками в какой-то лёгкой поддергайке и без шапки. Небольшого роста, симпатичная, светловолосая, со стройными ногами и идеальной фигурой.

– Замёрзнет «плечевая», – как бы сам себе и о чём-то естественном забубнил Комаров. – Простудит лёгкие и помрёт, и никому до неё дела нет.

– Стоп, – приказал Глеб.

И не успел Глеб выйти, как та, открыв переднюю дверцу машины, заскочила на сиденье рядом с водителем. Видно было, что она сильно замёрзла, тут же закашлялась и, обращаясь к нему, затараторила:

– Куда поедем? Или в машине? Если едем, то сто долларов, если в машине, то пятьдесят.

– Ты что, дура?! Тут шеф тебе хочет что-то сказать, – остановил её монолог Сергей.

Девчонка резко обернулась к Глебу.

– Чего надо? – с вызовом спросила она.

– Ничего, – ответил Глеб.

– Тогда чего остановился?

– Тебя жалко стало, лёгкие простудишь…

– А твоё какое дело?

– Ты давай не хами, – вмешался Комаров, – а то я тебе…

Девчонка сжалась, но вылезать из тепла ей не хоте – лось.

– Как звать?

– Танечка.

– Танечка? Может, тебя подвезти туда, где теплее, Танечка? – спросил Глеб.

– Мне нельзя отсюда уходить, это моя «точка».

– Оделась бы потеплее, замёрзнешь.

– А у меня больше ничего нет, я приехала из посёлка Шпальный, работы там нет, и здесь приличной работы найти не могу, а деньги нужны. На мне остались младшие брат с сестрой, родители умерли. Вот меня Ахмед и поставил на эту «точку».

– Понятно, – сказал Глеб. – Тогда, Танечка, пойдём со мной. – И, выйдя из машины, открыл ей дверцу.

Девчонка покорно вышла. Они перешли дорогу, Глеб открыл дверь в магазин и пропустил её вперёд. Продавцы, увидев Глеба, засуетились, зашептали: «Шеф, сам шеф пришёл!» Выскочила заведующая магазином.

– Здравствуйте, Глеб Андреевич! – узнала она Глеба.

– Вас как звать? – спросил Глеб.

– Вера Константиновна.

– Тут надо вот девочку согреть. Вера Константиновна, у вас в магазине шубы есть приличные? – спросил Глеб.

– Есть… – ответила заведующая.

– Подберите на неё, – показал он на девчонку.

Продавцы забегали и быстро подобрали шубу. В пол, из чернобурой лисицы. Танечка закуталась в шубу и от удовольствия закрыла глаза.

Глеб спросил её:

– Нравится?

– Да, – ответила она, – но денег у меня нет.

И с неохотой стала снимать шубу.

– Это тебе, подарок.

Глеб повернулся к заведующей и сказал:

– Вера Константиновна, запишите на моё имя.

– Хорошо, хорошо, – ничего не понимая, заговорила заведующая.

– До свидания, прекрасно работаете, – поблагодарил Глеб и, опять пропустив девчонку вперёд, вышел на улицу.

– Ну что, Танечка, теперь будет потеплее. Береги себя, – сказал Глеб.

– Спасибо, – прошептала она. – Я знала, что вы появитесь в моей жизни.

– В смысле?

– Ну, я верила, мечтала, что появится человек, который поможет мне в жизни.

И Танечка крепко прижалась к Глебу. И столько в её голосе было надежды, что Глеб не выдержал и тоже приобнял её. Сквозь шубу он почувствовал, каким хрупким и тонким было её тельце, но, понимая, что делает что-то не так, прошептал ей на ухо:

– Всё хорошее у тебя впереди, и встретишь ты ещё своего принца.

Она отпрянула и спросила:

– Вы так думаете?

– Да, ты веришь мне?

– Вам – верю! – улыбнулась девушка.

Глеб сел в машину и почему-то сердито сказал Комарову:

– Поехали.

– Куда?

– Куда ехали!

Глеба не отпускала мысль о судьбе этой наивной юной девочки. Он решил, что, как вернётся в офис, даст команду Майору, чтобы он пристроил её на постоянную работу в Дамский клуб.

Они продолжили ползти по перекопанной улице Горького, мимо парка. Ситуация с замерзающей Танечкой сильно огорчила Глеба. Он уныло смотрел в окно. Глеб ещё застал время, когда этот парк был кладбищем. Там, среди вековых деревьев и простых крестов, до революции находились склепы известных людей Нижнеокска.

Комаров теперь тарахтел про богатство и смерть, а Глеб невольно вспомнил историю дяди Миши, соседа «коки» Вали.

Дядя Миша слыл человеком состоятельным. Носил старинный перстень в виде осьминога и золотую витую цепь с огромным крестом. Обедал всегда в самом дорогом ресторане города, стригся в салоне на центральной улице, щедро подавал попрошайкам у Мытного рынка.

Несмотря на это, его не уважали простые люди, а те, кто посолиднее, презирали за то, что тот раскапывал и разворовывал богатые захоронения в парке Кулибина и этим зарабатывал себе на безбедное существование.

В те времена это было так страшно для Глеба, что он обходил дядю Мишу за три версты.

И вдруг дядя Миша пропал по осени.

Нашли его через год мёртвого в Марьиной роще.

Он, оказывается, пошёл туда по грибы, споткнулся, упал грудью на сломанный сук поваленного дерева, и этот сук прошил его насквозь. Умирал он долго и мучительно.

Люди судачили, что это ему по делам его.

Опознали его только по знаменитому золотому перстню с осьминогом.

– Вот тебе и богатство, – почему-то вслух сказал Глеб.

– Да-да, сыт будешь, богат никогда не будешь, как говаривал мой батя, – обрадовался Сергей, думая, что шеф поддерживает его.

В фирме «Русский клуб» Сергею Комарову дали кличку Комар. Прозвали его так не только за фамилию, но и за то, что он был довольно занудным парнем. На всё-то у него была своя точка зрения, и любое событие в фирме или стране он яростно анализировал и всюду искал правду. В общем, зудел как комар. Был он шестым, младшим ребёнком в семье. Отец его, тоже шофёр, гонял по всей стране автобусы с Павловского завода-изготовителя. Как только Серёжа подрос, отец стал брать его с собой. С раннего детства парню нравился запах бензина, ровный гул мотора и бегущая вдаль дорога. Отец умер, но сына успел выучить на водителя всех категорий. Сергей отслужил в армии, а после стал работать личным шофёром Глеба.

Водил он машину хорошо и особенно тщательно следил за её состоянием: она всегда была на ходу и вымыта до скрипа.

Но имелась у него одна чисто русская привычка. Каждую субботу, в свой первый выходной, он отмечал так называемый «день водителя». Начинал с утра, где-то в гаражах с друзьями-корешами, а заканчивал, напиваясь до беспамятства в злачных местах. Но однажды такой «день водителя» закончился травмой, и он впервые за всё время работы в «Русском клубе» не вышел на смену.

Как всякий много и регулярно пьющий человек, Комаров просыпался с похмелья всегда тяжело, а просыпаться в таких случаях у себя дома тяжело вдвойне.

Серёга Комаров заранее знал, что и в эту субботу, кроме пожелания «Чтоб ты сдох!», ничего от любимой жены не получит.

Он открыл глаза.

Сделал глубокий выдох, стараясь не попасть на цветы. А то в прошлый раз они все дружно повяли, отчего тщательно спланированный подъём был нарушен метанием цветочных горшков в его бедную голову. Итак, что у нас сегодня? Жена, кажется, собирается в магазин. Глаза открыты. Выдох сделан, и цветы, кажется, целы.

Пора.

– Сонь, – позвал Комаров со слезою в голосе.

Это он пробует пробудить жалость.

Не сработало…

Теперь уже громко и бодро:

– А ты знаешь, Сонь, иду это я вчера домой, смотрю: у самого подъезда, на лавочке, бумажник лежит, толстый такой. – И замолчал.

Главное в нелёгком похмельном деле – вызвать жену на интерес, а потом уже и на разговор. Надо сказать, жена у Сергея страх какая любопытная, а тут ещё бумажник. И она затихла – значит, слушает.

– Так вот, Сонь, я смотрю: бумажник, такой толстый, кожаный, на лавочке лежит. – И опять замолчал. Оглянулся. Смотрит, а Соня уже стоит в дверях и, хотя на лице её недоверчивом безразличие, в глазах прямо полыхает вопрос: «Ну что там… что за бумажник? Может, с деньгами?»

Комаров, конечно, тут же ноги с дивана спустил, но вставать не стал: рискованно, дрожь в ногах, можно упасть.

– Представляешь, Сонь, беру я его, открываю, а он пустой.

Соня плюет и уходит, но через секунду возвращается с вопросом:

– Ну и где он?

– Кто? – делает глупое лицо Сергей.

– Бумажник.

– Какой?

– Который ты, паразит, вчера нашёл!

– А-а, этот, – тянет Комаров и начинает оглядываться по сторонам, как бы ища бумажник.

И видит вместо бумажника: по всей комнате разбросана его одежда, а сам он на голом диване в одних трусах.

Кто его раздевал и кто так художественно раскидал вещи по углам, он не помнил, как и не помнил, естественно, где лежит выдуманный им бумажник. Но раз Соня спросила про бумажник, значит, контакт есть, а остальное – дело техники.

Он развёл руками:

– Где-то здесь… Не могу вспомнить, сама понимаешь, голова болит, не работает. Вот если бы рюмочку, я бы сразу вспомнил, куда его вчера спрятал.

Соня оценивающе смотрит на своего мужа, прикидывая, насколько он соврал. Похоже, ей зачем-то понадобился этот бумажник. Они оба прекрасно знают, что и Сергей, и все его вещи были ещё вчера на самом пороге дома тщательно просеяны заботливыми Сониными руками на предмет изъятия всего мало-мальски ценного. Но Соня-то хорошо знает, что порой муж проявляет чудеса находчивости, если дело касается его заначки.

Минуту посомневавшись, она сдалась:

– Ты же знаешь, что дома ничего нет.

«Победа, – торжествует Сергей. – Теперь бы только не спугнуть».

– А ты сходи купи «маленькую», – и тут же, опережая её заведомо отрицательную реакцию на очень хорошее и разумное предложение, быстро добавил: – А я, чтобы зря не сидеть, полы намою и заодно бумажник поищу.

Соня, не успев ничего возразить на первое предложение и получив вдогонку второе, растерялась, но тут же собралась:

– Ну смотри, паразит, купить-то я куплю. Но если не найдёшь бумажник да ещё не намоешь полы, знаешь, что тебя ждёт?!

Комаров знал, как в их дружной семье карается обман слабого пола при весе этого самого «пола» в сто тридцать килограммов, но знал также сотни способов свести самый гнусный обман к недоразумению и недопониманию. Но полы всё же придётся мыть, тут никаким обманом зрения не отговоришься.

Соня, потоптавшись в прихожей, с шумом хлопнула дверью.

– Полная победа! – обрадовался Сергей. И прямо в трусах побрёл претворять в жизнь семейный утренний лозунг: «Кто не работает, тот не пьёт».

Взял ведро, налил в него воды, бросил туда тряпку и начал трудотерапию с большой комнаты. С целью экономии времени решил мыть только те места на полу, которые не закрыты половиками и ковром. При таком творческом подходе работы было совсем мало, но всё же ему было тяжело. Он решил опуститься на колени. Достал тряпку из ведра, сгрёб её в небольшую кучку и положил на открытое место на полу. Решил – пусть пол понемногу сам намокает.

Котёнок, сидя на подоконнике, с удивлением наблюдал за этими манипуляциями. Впрочем, кучка тут же расползлась. Комаров опять сгрудил тряпку и начал водить ею по мокрому полу, отодвигая ведро, постоянно попадавшееся на нелёгком пути.

Вот так, ползая и извиваясь, как червяк, между стульями и шкафами, он продвигался к чугунной батарее парового отопления. Пот заливал ему глаза, поэтому Сергей не заметил, что котёнок, давно перебравшись на диван, хищным взглядом наблюдает за трусами, болтающимися на тощем заду хозяина.

Большие, тёмные, сатиновые – словом, «семейные» трусы были плодом Сониной сообразительности. Она была твёрдо уверена, что ни одна дура, кроме неё самой, не ляжет в постель с идиотом в таких дурацких трусах. А поскольку муж с трусами был навечно одно целое, то хотя бы от Сониной ревности он был полностью застрахован при возвращении домой в любое время суток.

Но котёнок охотился не за трусами, а за белой узкой тряпочкой, болтающейся на них. Такие тряпочки пришивают к трусам на наших швейных фабриках, чтобы каждый их счастливый владелец мог запросто прочитать, кто, когда, в каких количествах, по какому ГОСТу и с чьего мудрого соизволения изготовил этот шедевр высокой моды.

И вот Сергей в очередной раз собрал в кучу непокорную тряпку и отодвинул ведро с водой. Он приближался к финишному этапу трудового подвига, а проще говоря, к батарее. Тут котёнок прыгнул, повинуясь охотничьему инстинкту. Прыгнул неожиданно, а Комаров, уже расслабившись, предвкушал скорое окончание своего титанического труда. Сергею показалось, будто в его зад безжалостно впились ногти Сони. Он привычно дёрнулся вперёд… и со всего маху врезался головой в чугунную батарею, оказавшуюся на линии его рывка. От этого мощного удара он потерял сознание и рухнул как подкошенный на пол. А падая, опрокинул на себя ведро с водой.

Потом оказалось, что острым ребром батареи Комаров рассёк себе лоб до крови. Стекая по лицу, кровь смешивалась с водой, разлитой вокруг, и от этого создавалось впечатление, будто тело покоится в огромной кровавой луже. Зрелище не для слабонервных. Даже Соня, закалённая долголетней совместной жизнью, многое повидавшая и ко всему привыкшая русская женщина, увидев мужа – широко раскинувшего руки, с огромной раной на лбу, – на миг оторопела, а потом с истошным криком «Убивают!» выскочила как ошпаренная на лестничную площадку.

Вызвали скорую помощь. Санитары привели Сергея в чувство. Врач, зашивая рану на лбу, долго допытывался, кто и чем так красиво его обработал. И при этом очень выразительно косился на мощные формы Сони.

Но Комар не был бы Комаром, если бы только такие приключения отличали его от других водителей.

Ещё он любил поговорить «за жизнь».

Глебу уже порядком надоели его разговоры, но он терпел. Вот и сегодня Сергей начал с важнейшего для всех вопроса: зачем русский олигарх купил английский бойцовский клуб.

– Ну что, Глеб Андреевич? Воруют здесь, у нас, а тратят деньги там, в Лондонах.

– Почему же «воруют»? Он заработал. И свои деньги может тратить, как хочет и где хочет, – возразил Глеб.

– Заработал… Конечно, заработал, кайлом махал! Знаем, как они, бывшие комсомольцы, зарабатывают! Я вот давно хотел вас спросить, Глеб Андреевич: когда это всё закончится?

– Что именно?

– А то, что народ за дураков держат. Они думают, что мы ничего не видим и не знаем? Нет, мы всё видим и всё знаем. А то: «это элита, а элита имеет право», а кто им, этим «элитам», право давал быть элитой? И что это за право: все богатства страны грести под себя? Я им этого права распоряжаться моим национальным достоянием не давал. И сосед мой не давал, и отец мой не давал, фронтовик, между прочим. И те, что умерли за Победу, – не давали…

Выехали на Сенную площадь и уже с ветерком покатили к Зелёному Бору, а Комар вдохновенно продолжал:

– Нахапали себе власти, денег и баб. И учат уму-разуму нас, дураков. А мы не дураки.

– Ты кого имеешь в виду? – не выдержал Глеб этого потока демагогии.

– Не вас, не беспокойтесь. Вы ещё не доросли до них. Вы создаёте, а они растаскивают страну и думают, что так и надо. Думают, что они одни такие умные. Найдутся умники и на них. Народу жить хорошо хочется, а не смотреть, как они жируют. Покупают английские спортивные клубы: нет чтобы своих спортсменов поддержать, а им надо игрушки повеселее, покрасивее. Свои что, плохо пахнут? Дождутся… Русский человек долго терпит, но если уж его достанут, он всё сметёт к чёртовой матери…

– И что? Жизнь лучше будет?

– Лучше не лучше. Но без них. Народ видеть не может, как это вчерашнее «ничто» начинает законы писать, да ещё и обворовывать.

Комар, как и всякий русский человек, хотел справедливости. Хотя каждый её понимает по-своему, как и свободу, равенство и братство.

Но в одном Комар прав. Русский человек долго терпит, терпит и вдруг неожиданно может сорваться, поддавшись провокационному крику, и тут же начнёт крушить всё вокруг себя, уничтожая и правых, и виноватых, и будет, озверев от долгого и унизительного терпения, делать это вплоть до самоуничтожения. Русский бунт – самый бессмысленный и беспощадный. Русскому человеку важен не закон, а правда и торжество справедливости. Ради этого он может снести любую власть, любое правительство.

– Стоп. Приехали, – остановил Глеб Комара. Машина уткнулась в шлагбаум Зелёного Бора.

Зайдя в дачный дом губернатора, Глеб увидел Джорджа.

В самые тяжёлые минуты Певцов всегда встречался с Болдиным. Началось это со времён путча ГКЧП. В тот день, 19 августа 1991 года, в Нижнеокске был информационный вакуум. У многих возникали вопросы, а газеты молчали, выходили с пустыми страницами. И народ тысячной толпой двинулся к зданию телерадиокомпании. Почти все, кто был в это время в здании, попрятались или разбежались. Только Болдин остался на месте.

Толпа кипела.

Джордж вышел к народу и стал говорить.

И его слушали, хотя могли бы разорвать, как разрывали за ноги и руки «крайних» в русских бунтах.

Он не побоялся объяснить, что страшного ничего не случилось и скоро всё нормализуется.

Своей честностью и искренностью Болдин заставил людей успокоиться, поверить ему, разойтись. И это оценили все. Даже будущий губернатор.

И сейчас Джордж, сильно жестикулируя, говорил Борису Ефремовичу:

– Не переживай, прорвёмся! Я сам возглавлю штаб по твоим выборам, соберём хорошую команду и победим. Только в критической ситуации можно понять, кто с тобой рядом: подлец или герой.

Желающим участвовать в выборах надо было собрать несколько тысяч подписей в свою поддержку.

Джордж напомнил, что в фирме «Русский клуб» работает более трёх тысяч человек. Естественно, Глеб поклялся, что все они как один подпишутся за Певцова, а также их родные, близкие, друзья и товарищи.

– Вот уже тысяч пятнадцать, это больше необхощимого одного процента избирателей. Для регистрации хватит, – заявил Джордж Борису. – А прессу я организую, да и журналисты вспомнят Климу его «хождения» по тюрьмам, и он проиграет выборы.

Они втроём просидели всю ночь: наметили планы, подобрали надёжных людей.

Утром стали разъезжаться.

Борис остановил Глеба.

– Понимаю, что, может, и не время, но хотел тебя кое о чём попросить.

Глеб насторожился.

– Ты наверняка знаешь дядю Зину, сапожника у Мытного рынка.

– Да, знаю, причём с детства. Мы с ним дружим. Я его любимый табачок иногда ему заношу, но давно уже у него не был. А у тебя в чём с ним проблема?

– Да городские чиновники-архитекторы придумали, что его сапожная будка не соответствует новому времени, и решили её снести…

Он смущённо продолжил:

– Центр города… Я бы сам решил вопрос, чтобы его не трогали. Но он мой родственник, и Клим знает об этом. Как бы защита дяди Зины не навредила мне в выборах. Ты сделай так, чтобы не трогали его сапожную будку.

– Конечно, не переживай.

– Да, вот ещё что. Там к нему какие-то блатные заходили, сказали, что они теперь его «крыша»… Я не хочу через ментов. Слышал, что ты знаком с «ворами». Переговори, чтобы они отстали от старика. И не от Клима ли это. Ещё я знаю, что ты хочешь создать отдел переводчиков в своей фирме. Возьми на работу одну девушку? Она очень хорошо владеет языками. Мы с ней. Ну, ты понимаешь. Да ведь ты с ней знаком, это Полина Серебрякова, она сопровождала летом Ричарда Гира. Только ей надо оплатить лечение в Ирландии.

– Хорошо, – пообещал Глеб. Он понял, что перед выборами Борис хочет обрубить все «хвосты».

Все обещания губернатору Глеб и Джордж выполнили.

Певцова Бориса Ефремовича зарегистрировали как кандидата в губернаторы Нижнеокской губернии.

От будки дяди Зины отстали и чиновники, и блатные.

Серебрякова перешла работать к Глебу начальником отдела переводчиков. Она быстро из тихой, скромной девочки превратилась в требовательного руководителя.

А Клима Анатольевича Андреева сняли с выборов за недостоверность паспортных данных в собранных подписных листах горожан по выдвижению его в кандидаты на пост губернатора.

Поняв, что власть по-серьёзному настроена против него, Андреев уехал на ПМЖ в Норвегию.

Устроившись там, он позвонил Певцову и сказал:

– Борёк, помни, что в моём норвежском доме для тебя всегда найдутся комнатка и тарелка супа, чтобы ты с голоду не умер.

Выборы пусть и тяжело, но Борис выиграл и стал избранным губернатором.

Все радовались. А Борис больше всех.

Обещал жизнь в губернии наладить.

Команду, которая привела его к успеху, не забыть.

И забыл, конечно. Но это было позже.

А после губернаторских выборов сам Борис Ельцин приехал в Нижнеокск на выставку российского вооружения. Проходила она на территории Нижнеокской ярмарки, где Глеб занял несколько торговых мест и стал активно представлять продукцию губернии в Главном ярмарочном доме. Всё это пользовалось большим спросом у иностранцев. Особенно мёд в бочонках с городецкой росписью.

Фишкой обновлённого Ярмарочного дома стал бар с пивом собственного производства. В баре завели новую традицию: у постоянных посетителей в специальном шкафу хранились свои именные литровые пивные кружки.

А особой популярностью пользовался ресторан «Грибной», где из шампиньонов и вёшенок готовили до десяти вторых блюд, а также салаты, грибные щи и солянки.

Часть 3. Ярмарка

Когда-то в Нижнеокске была самая крупная ежегодная ярмарка в мире. Она диктовала мировые цены на чай, хлеб, лён, железо, меха, дуб, пеньку, рыбу, воск и многое-многое другое.

Русские купцы были стержнем всей мировой торговли. Лондонская биржа не смела даже открываться, пока не приходили цены с Нижнеокской ярмарки.

Именно при ярмарке появились первые посольства: американское, бразильское, китайское, персидское. Именно там, а не в столице Российской империи – Санкт-Петербурге.

Там были представлены не только новые архитектурные проекты, но и первый автомобиль, первый трамвай, первый кинотеатр и первое радио.

При населении Нижнеокска в те времена в семьдесят тысяч жителей ярмарка за два месяца принимала полтора миллиона гостей.

Вот это был размах!

Само слово «ярмарка» было каким-то чистым, светлым, весёлым.

Дед Яков говорил о миловской ярмарке как о празднике на селе, и Глеб усвоил, что это радость для всех людей, от мала до велика. Весёлые и добродушные продавцы, довольные покупатели, праздная публика, музыка, песни, цирк, самовары, баранки – такой была, по рассказам деда, ярмарка.

Ещё из рассказов деда Якова Глеб запомнил, что в 1900 году в русском павильоне Всемирной выставки в Париже было представлено самое главное богатство России.

На вопрос деда «Как ты думаешь, что это было?» Глеб только пожал плечами и ответил:

– Ну, наверное, соболя.

– Нет, – ответил дед.

– Тогда какой-нибудь золотой самородок…

– Нет, – опять отрезал дед.

– Бочки с чёрной икрой?

– Нет, хотя и это всё было.

– Тогда не знаю, – сдался Глеб.

– На выставке была представлена земля российская.

– Какая земля? – удивился Глеб.

– Российская земля! Там был выставлен наш чернозём, чернее воронова крыла. Куб стоял в самом центре павильона под стеклом, на возвышении, как особая драгоценность Российского государства, да и всей планеты! Кусок земли два на два метра: мощный, упитанный, сочный. От него пыхало силой плодородия. Подобной богатой земли не было во всём мире.

Глеб именно тогда осознал, что и в самом деле нет ни – чего дороже земли. «Надо бы узнать судьбу этого куба», – решил он.

И узнал при первой же возможности. Небольшой кусочек земли русской до сих пор хранится в лаборатории почвоведения Международного бюро мер и весов в Сорбонне. Остальное растащили наши западные друзья. Очевидно, на сувениры. И, как показывает жизнь, именно это наше богатство и пытаются у нас отнять все кому не лень.

С самого начала перестройки Глеб чувствовал всем своим нутром, что Нижнеокску необходимо возродить традиции российского купечества. А уже после создания «Русского клуба» окончательно решил объединить всех предпринимателей города под эгидой ярмарки.

Глеб встретился с известным в городе букинистом Олегом Рябовым, накупил у него книг по истории Нижнеокской ярмарки. Заставил своих помощников порыться в архивах. Собрал великолепный материал и увлёк своих друзей этой идеей.

У одного из приятелей Глеба, Вити Воронина, оказался родственник в Москве, ответственный товарищ, работавший в правительстве СССР. И через Витю Глеб отправил его родственнику письмо с просьбой поддержать идею возрождения знаменитой Нижнеокской ярмарки. В послесловии написал, что эта поддержка будет как раз «в тему» гласности и перестройки.

Товарищ Воронин прочитал, удивился и проникся этой идеей. Затем поручил Госснабу Нижнеокской области «проработать вопрос».

Госснаб проработал, ничего не зная ни о Глебе, ни о его письме, и, удивившись глубоким историческим познаниям своего московского шефа товарища Воронина, назначил одного из заместителей руководителя Госснаба, молодого, перспективного, бывшего первого секретаря областного комитета комсомола Владимира Бесараба, генеральным директором Нижнеокской ярмарки.

Он создал акционерное общество «Нижнеокская ярмарка», которому передали полномочия по проведению ярмарок, и великолепный Главный ярмарочный дом, построенный нижнеокскими купцами-миллионерами.

С распадом СССР были потеряны прежние производственные и торговые связи. Со всех сторон в уши предпринимателей лилось: «Теперь вы хозяева страны, создавайте, производите, торгуйте. Видите, что хлеба нет, – открывайте хлебопекарни. Пришла зима – валяйте валенки. Вы должны регулировать производство, а не государство». Глеб чувствовал, что здесь что-то не то. Хорошо, открыл он хлебопекарню. А кто возьмёт этот хлеб в продажу? А где брать муку, из которой печётся хлеб? А где зерно, из которого делается мука? А где фермер, который выращивает зерно? Оказывается, не всё так просто.

Возникла острая необходимость понимания, где что покупать для нового производства и кому будет нужна эта продукция.

Глеб понимал: если перестройка и дальше так пойдёт, разрушая связи, то скоро ярмарка как центр общения предприимчивых людей станет самым востребованным местом для развития новых экономических отношений, знакомств и деловых контактов. Туда должны стекаться тысячи ручейков от производителей, продавцов и покупателей.

Он завёл дружбу с Бесарабом, оказавшимся очень хорошим парнем, весёлым и оптимистичным. По его рекомендации вошёл в совет директоров, купив двадцать пять процентов акций АО «Нижнеокская ярмарка».

Вначале и Бесараб хотел того же – сделать Нижнеокскую ярмарку центром предпринимательства новой России.

Но в Москве, разумеется, хотели, чтоб этот центр возник у них в столице. И другие крупные регионы хотели того же. Там были свои лидеры, свои идеи. Да и в самом Нижнеокске директора крупных заводов «душили» Бесараба, упрекали его: мол, хватит работать на чужих директоров и на другие регионы, работай на нас.

Губернатор Певцов тоже вначале не воспринял должным образом идею ярмарки. Она как будто заслоняла собой самого Певцова, его индивидуальность в решении губернских проблем. Он сперва вообще не понимал, зачем она нужна. Так, баловство новоиспечённых бизнесменов. «Рынок» же сам всё решит.

Впрочем, ярмарка всё-таки стала ему слегка интересна как ещё одна возможность показать себя личностью в масштабах страны и за рубежом. Так, при огромном стечении журналистов, особенно иностранных, Певцов очень ярко, с юмором рассказывал об истории ярмарки, о купцах в армяках и с балалайками, но ничего не говорил о её будущем. Но через своих московских друзей организовал приезд самого Ельцина на выставку вооружения на территории ярмарки. И президент России приехал.

Певцов был очень рад, так как в российских СМИ стали появляться материалы о том, что Нижнеокск становится столицей реформ, а это поднимало и статус губернатора.

На выставке были представлены новейшие разработки ещё не до конца уничтоженных конструкторских бюро и оборонных заводов России. Военные равнодушно смотрели на все эти чудеса старого военпрома. Теперь всё было в частных руках и без денег ничего в армию, как раньше в СССР, не давали. Причём очень много акций оборонных предприятий купили иностранные корпорации. Всё вооружение поступало в войска по новому принципу: вечером деньги – утром ракеты, утром деньги – вечером ракеты. А денег у военных не было. Финансирование армии было сильно сокращено, а по многим направлениям прекращено совсем. Последние ракеты были сняты с боевого дежурства против блока НАТО по инициативе самого Ельцина.

У армии не имелось денег не то что на новые ракеты, даже зарплату офицерам выдавали сухпайками, а рядовым – талонами на питание в столовых.

Президент, осмотрев выставку и увидев кислые лица генералов, стал кричать на военных, столпившихся вокруг: «Что стоите как истуканы? Ракет вам мало, а с кем воевать собрались? Молчите? Вот то-то же!»

После официальной части ожидался банкет. На него были приглашены не только первые лица Нижнеокской области, военные и чиновники, но и те, кто, верно и последовательно следуя рыночным курсом, поддерживал внутреннюю и внешнюю политику президента.

В их число попал и Глеб.

Его фирма «Русский клуб» к этому времени процветала, у неё была уже целая сеть ресторанов: «Колизей», «Речной», «Ярмарочный», «Курбатов», «Дамский», «Интим» и «Грибной». Они всегда были переполнены: чтобы попасть туда, нужно было резервировать столы за месяц.

Такое количество ресторанов было открыто из-за того, что в Нижнеокск стало прибывать много статусных гостей. В ресторанах «Русского клуба» всегда звучала живая музыка, стояла на столах великолепная фарфоровая посуда, приборы из мельхиора, вышколенные официанты блестяще обслуживали посетителей, кухня работала по рецептам всего мира – здесь кормили вкусно, качественно, быстро, культурно и круглосуточно. Всегда были свежайшие продукты и только сертифицированные напитки.

При «Русском клубе» создали школу официантов, поваров и метрдотелей. Сами себе готовили профессиональные кадры. Было создано управление снабжения ресторанов всем необходимым для успешной деятельности. Для сотрудников в собственном ателье «Элегант» была пошита униформа. А специальная форма на весь обслуживающий персонал для приёма ВИП-гостей была заказана у начинающего московского модельера Юдашкина.

Работники фирмы жили хорошо, получали зарплату в несколько раз больше, чем в среднем по городу.

Да и сам Глеб жил великолепно.

На улице его узнавали.

Сильные мира сего с ним считались.

Что плохого в том, что ты создаёшь прочную основу для себя, своей семьи и своих близких на долгую счастливую жизнь? И делаешь так, чтобы твои потомки тоже жили без бед и лишений.

И хотя история показывает, что бесконечных счастливых династий не бывает, но… но все стремятся к этому. «А вдруг у меня получится? Я буду зарабатывать много-много денег, а деньгами можно решить всё», – думал он.

В любом действии при желании можно увидеть великий смысл. Глеб понимал, что Ельцин словно дал каждому в руки карандаш – рисуй, что хочешь. Если будешь рисовать красиво и талантливо, то что-то получится. Если не сумеешь этого сделать, то ничего в итоге не получишь. Значит, стать полезным в это время – не твоя судьба. Все одновременно не могут быть богатыми.

А вот счастливыми – возможно.

И Глеб хотел именно этого. И старался весь свой бизнес строить именно так, чтобы не только быть счастливым самому, но и сделать таковыми всех, кто рядом. В «Русском клубе» было тридцать семь предприятий, и работало в них несколько тысяч человек. Хотелось верить, что новая власть не совершит глупостей и наконец отрегулирует рыночные отношения, чтобы бизнес мог работать долго и успешно. На тот момент и сам Глеб, и люди, работавшие в его фирме, считали Бориса Николаевича Ельцина лидером продуктивных российских перемен. Однако в народе ходили слухи о его бурных возлияниях на банкетах, и, чтобы участвовать в таких пиршествах, надо было иметь богатырское здоровье, как у самого президента.

Традицию императора Петра I во время царских приёмов напаивать гостей до беспамятства первый президент России соблюдал свято. За что и получил среди элиты кличку Царь.

Несмотря на эти разговоры, Глеб с удовольствием принял приглашение на банкет после выставки вооружений.

Губернатор Певцов за банкетным столом сел по правую руку от президента, а Глебу велел сесть по левую.

Певцов напомнил Борису Николаевичу, что Глеб – тот самый малый, который в первый приезд Ельцина в Нижнеокск помог решить проблему с президентской кроватью.

Глеб вначале не понял, зачем Певцов посадил его рядом с президентом. Только потом догадался, что он так отвлекал президента от себя, малопьющего человека, памятуя о прежних банкетах, в которых «имел счастье» поучаствовать.

И как только Глеб оказался рядом с президентом, тот самолично налил ему огромный фужер водки, отодвинув официанта. У Глеба в голове всплыла картина из рассказа Михаила Шолохова «Судьба человека», где главного героя Андрея Соколова в концлагере под дулом пистолета заставляли пить водку, стакан за стаканом.

– Пей, – сказал президент Глебу, – за нашу победу!

И Глеб, представив себя Соколовым, выпил фужер залпом.

Подражая герою рассказа, в ответ на поданный ему президентом бутерброд с чёрной икрой сказал, что после первой не закусывает.

Президент удовлетворенно крякнул, выпил и тоже не стал закусывать.

– Молодец, – похвалил он. – Люблю таких. Говори, что ты хочешь?

Глеб, оглушённый водкой, не понял президента. И тот, увидев это, пояснил:

– Ну, вот мне понятно, что хотят эти, – и махнул рукой в сторону чиновников и политиков. – Они хотят суверенитетов, власти и славы. А вот вы, будущие капиталисты, что хотите вы? Вы, которые должны построить новую Россию.

Глеб был напуган ответственностью, свалившейся на него так неожиданно, – высказаться от лица всех предпринимателей России. Он заробел.

– А то, понимаешь ли, отдай вам нефть, газ, золото. Это всякий хочет. А вот чтобы для страны, чтобы для народа! – обратился президент уже ко всему банкету.

Глеб, волнуясь, затараторил:

– Кредиты дорогие! Я не за себя, я кредитов не беру, за других предпринимателей обидно, по тысяче процентов в год с них дерут! Ещё и налоговая полиция давит, с каждого заработанного рубля требует два! – И Глеб замолчал.

– Всё? – спросил Ельцин.

– И это… Свободы хотим… – уже пьянея, добавил Глеб.

– Вот за свободу и выпьем.

И тут же налил Глебу ещё.

Глеб закрутился на стуле. Понимал, что он не герой Шолохова и без закуски не выдержит такого испытания. В лучшем случае просто упадёт на стол головой и уснёт.

Но алкоголь уже давал о себе знать, и у Глеба вдруг откуда ни возьмись стали расправляться крылья. Он взял второй фужер.

– Орёл! – улыбнулся президент.

Глеб, осознавая, что надо спешить, пока не захмелел окончательно, судорожно глотая, выпил. И, уже рисуясь, опять отказался от закуски.

Президент расцеловал Глеба и налил третий.

У Глеба что-то щёлкнуло в голове.

Он вдруг стал благодарить президента за его указ о свободе торговли, за приватизацию, за поддержку, за новую Россию…

И когда президент предложил тост «За рынок», Глеб уже прилёг головой на плечо своего соседа слева.

Президент погладил Глеба по склонённой голове и громко сказал всему столу:

– Вот и строй с такими слабаками новую Россию, понимаешь ли…

И, повернувшись к губернатору Борису Ефремовичу, передал ему фужер Глеба со словами: «Давай вьтрзутай своего героя».

Борис тряхнул курчавой головой и ответил:

– Нет, Борис Николаевич, пусть он сам решает свои проблемы. Мы с вами им дали всё, а уж дальше пусть сами. Надо уметь правильно оценивать свои возможности. Его я выручать не буду, а вот за вас, Борис Николаевич, выпью. За вас хоть в огонь, хоть в воду.

Ельцин посмотрел на своего тёзку:

– Да ты, смотрю, не дурак, парень. С американцами смог договориться, вон как шпаришь на английском. А я ищу преемника. Я же не вечный. А ты и молодой, и умный, в теннис играешь не хуже меня. Губернией руководишь успешно. Историей России интересуешься, всех первых лиц страны знаешь, списки составляешь, молодец! Ну чем не будущий президент?

Весь стол замер.

Многие присутствовавшие на этом банкете ещё помнили 21 сентября 1993 года – день, в который была совершена попытка свергнуть Ельцина с поста президента России.

Во главе этого переворота были Хасбулатов, председатель Верховного совета РСФСР, с вице-президентом Руцким. В этот день Верховный совет РСФСР объявил Руцкого и. о. президента России, о чём и сообщили все СМИ.

Хасбулатов стал обзванивать председателей законодательных собраний областей с требованием не подчиняться Ельцину и признать власть Верховного совета и и. о. президента России Руцкого.

В ночь с 21 на 22 сентября Глебу позвонил Джордж Болдин и попросил приехать в кремль, в кабинет председателя областного законодательного собрания.

– Мы тут с губернатором и силовиками сидим уже несколько часов, обсуждаем решение Верховного совета, и конца этому не видно. Привези поесть!

Глеб, прихватив еды и выпивки, через полчаса был в кремле. Он открыл дверь кабинета председателя ОЗС и увидел странную картину. За дальним концом длинного стола сидел Борис с председателем законодательного собрания. На ближнем, довольно далеко от них, – с десяток генералов и с ними Болдин. Все были сильно взволнованы. Увидев Глеба, генералы обрадовались и вместе с Болдиным пригласили его за свой конец стола. Открыли бутылки, зашуршали пакетами, стали выпивать и закусывать. Певцов со злобным лицом смотрел на них.

Глеб шёпотом спросил Джорджа:

– Чего Борис такой злой?

– Да он мечется, как юная разведчица, никак не может определится, кому звонить: Ельцину или Руцкому. Как бы не прогадать. Мы за Ельцина, – показал он на свою группу, – а он всё думает.

– Понятно, – сказал Глеб.

Поев и выпив, все повеселели, и тут один из генералов крикнул:

– Губернатор, хватит метаться, давай к нам.

Боря вначале отвернулся, но, может, оттого, что еда, привезённая Глебом, вкусно пахла, а может, потому, что всё же надумал, встал, подошёл, поздоровался с Глебом и, взяв бутерброд с колбасой, стал есть. За ним подошёл председатель ОЗС. Они перекусили и, посовещавшись ещё раз, пошли звонить Ельцину.

– Ну так что, наконец-то разговор стал общим? – прервал тишину Ельцин и улыбнулся.

Все тоже улыбнулись и выдохнули.

А Певцов так и не понял, светит ему президентство или нет.

Под тосты и речи ярмарочный банкет продолжался ещё часа три. Президент уходил с застолья довольным. Водки было много, выпивали хорошо и к концу стали крайне весёлыми, и всем уже казалось, что всё в России идёт правильно.

На следующий день поутру, несмотря на тяжёлое состояние после банкета, у Глеба в больной голове почему-то крутилась одна и та же мысль: вожди российской земли, цари и императоры начинали своё правление с укрепления армии и флота, а Ельцин – с уничтожения. Это не вязалось с образом «Солдата», предсказанного дедом Яковом. Но к обеду головная боль прошла и мысль о царях, императорах и армии сама собой исчезла.

А его фирма «Русский клуб» к лету 1996 года была на самом пике.

Россию приняли в Совет Европы.

Компания Microsoft разработала программное обеспечение бухгалтерского учёта. Фирма «Русский клуб» сразу перешла на него, чем упростила работу бухгалтерии.

Федеральный суд Нью-Йорка отменил законодательный акт, ограничивающий свободу слова в интернете.

В России начался новый этап формирования интернета.

Клонировали первое теплокровное животное – овечку Долли.

Согласно Маклюэну, земной шар сжался до уровня «глобальной деревни».

На выборах президента России победил Борис Николаевич Ельцин.

После инаугурации он отдыхал вместе с семьёй на теплоходе и проплывал мимо Нижнеокска. Губернатор Певцов решил устроить для него встречу и обед в ресторане «Речной», который принадлежал «Русскому клубу».

Ресторан находился на верхнем этаже здания Речного вокзала. С высоты открывался великолепный вид на заливные луга и собор Александра Невского.

Теплоход Президента, четырёхпалубный «Маршал Жуков», хотели встретить все: и первые, и вторые, и третьи лица города и губернии, но им запретили.

Президент сошёл на берег без семьи и встречаться ни с кем не стал, кроме губернатора.

Ельцин с охраной поднялся в ресторан «Речной», и его провели в банкетный зал, где гостя в большом волнении ожидал Певцов. Никто не понимал, почему запретили встречать президента у причала и отчего такая секретность.

Ещё за неделю до этого Глеб узнал от управляющего делами губернатора Виктора Потапова, что президент сделает остановку в Нижнеокске и будет обедать в его ресторане.

Приехали люди из Федеральной службы охраны, осмотрели ресторан.

Глеб уже тогда на всякий случай приготовил три коробки специальной водки «Золотое руно».

Эта водка была разработана ещё в советское время для народов Севера. Те очень мучились с похмелья, и от этого участились случаи летального исхода. Для решения этой проблемы учёные-химики и создали беспохмельную водку.

Тут началась перестройка, и всем уже было не до похмелья якутов, эвенков и других малочисленных северных народностей. Изготавливать водку прекратили, потому что производство было очень дорогое и технологически ёмкое.

Но последняя партия сохранилась у приятеля Глеба – вино-водочного короля Самары Евгения Качалина. Он пытался наладить её выпуск, но у него не получалось.

Глеб после предыдущей бурной встречи с президентом на ярмарочном банкете понимал, что пьянка может повториться, поэтому заранее и подстраховался беспохмельной водкой. Выкупил у Качалина три ящика и привёз её из Самары в Нижнеокск.

Президент поднялся в ресторан и был потрясён видом из зала. Таким простором веяло, таким спокойствием и такой силой земли русской, что он предложил Певцову выпить за Россию, которую любит. Певцов, поняв, что одной рюмкой здесь не отделаться, предложил Борису Николаевичу попробовать беспохмельной водки. Разлили.

Президент выпил и даже не поморщился. Потом выпил ещё. И ещё.

А после они вдвоём с Певцовым долго сидели в банкетном зале и всё говорили, говорили…

Борису Николаевичу понравились ресторан Глеба и беспохмельная водка. Он лично об этом сказал Глебу. Тот был доволен.

А Певцов был счастлив оттого, что Ельцин в разговоре подтвердил свою готовность поддержать его кандидатуру на пост будущего президента России.

– Жди, – расставаясь, сказал высокий гость. – Я дам знак.

Под конец разговора выпили на посошок и обнялись.

Глеб на радостях, что его не пригласили в его же банкетный зал и ему не пришлось опять падать замертво от опьянения, передал весь свой запас беспохмельной водки, все три ящика, на президентский теплоход.

После отъезда Ельцина Глеб велел изготовить табличку «Здесь сидел первый Президент России» и прикрутить к креслу в банкетном зале ресторана «Речной».

Глава 4. Бизнес-клуб

Часть 1. Подземелья

Жители Нижнеокска были людьми трудолюбивыми и смекалистыми, спокойными и в быту неприхотливыми, патриархально семейными и верными друг другу. Они мало изменились за многие столетия. Но если надо было что-то сделать «немедля и за ради», то собирали всю свою волю в кулак и делали всё быстро, качественно, красиво и на века. Сами первыми ни в какую заваруху не лезли, но, если их задевали, мало никому не казалось. Нижнеокцы любили волю и уважали вождей прежде всего за справедливость.

Это были типичные россияне.

Срез русского православного, глубинного народа.

Много веков назад нижнеокцы постоянно страдали от набегов воинственных кочевников, которые грабили, сжигали и уничтожали всё, что было на поверхности земли. Жители города были смелыми, но осторожными и, спасая свои жизни, копали схроны, тайные ходы, глубокие длинные туннели, подвалы, лабиринты под городом и скрывались там, пережидая нашествия врагов.

В результате этих подземных работ образовался ещё один город под Нижнеокском, и который из них был больше – это ещё вопрос.

И никто не думал, что через сотни лет кому-либо понадобятся эти запутанные катакомбы под улицами города.

Глеб слышал немало легенд про эти подземные лабиринты. Про купцов Блиновых, Строгановых, Дмитриевых, Бугровых, которые свои склады держали глубоко под землёй, потому никто и не знал размеры их богатства.

Иногда кажется, что произошедшее с нами – случайность. Случайно упал кирпич с крыши. Случайно выпал снег среди лета. Случайно выиграл миллион в лотерею.

Нет. Не бывает никаких случайностей.

После того как Саша Король передал Глебу старинный дом на перекрёстке Малой Покровки и Ильинки, у него мелькнула мысль: «Здесь можно найти много интересного». И он не ошибся.

Именно здесь Глеб открыл свой первый офис, в подвале начал выращивать вёшенки, а со временем, перенеся производство грибов в посёлок Афонино, организовал в катакомбах здания «Бизнес-клуб», сыгравший основную роль в судьбе его фирмы.

Раньше здесь был просто постоялый двор на окраине Нижнеокска. Границы города постепенно расширялись, и постоялый двор закрыли. Само здание несколько раз перестраивали, и в конце концов оно перешло к овощебазе. Рядом сохранилась маленькая часовенка Казанской Иконы Божией Матери, построенная в стародавние времена.

Своды бывшего постоялого двора были сложены из красного кирпича, крепившегося на растворе с яичным белком, отчего здание смогло простоять без трещин не один век. Культурный слой за это время поднялся на целых два метра, и первый этаж ушёл под землю, превратившись в подвал в полторы тысячи квадратных метров. Он оказался сильно захламлён, и, чтобы его расчистить, Саша Король порекомендовал Глебу нанять бригаду землекопов во главе с Эдиком Крыловым.

Эдик ещё в период социализма заключал договоры с колхозами на строительство коровников и свинарников, получал за это большие деньги и вкус их знал. А сейчас его ребята сидели без дела и надеялись прилично заработать у Глеба.

И когда подвал был почти очищен, Глеб неожиданно туда нагрянул. Эдика он нашёл глубоко под землёй, уже вне границ дома, добравшись до него по узкому тоннелю, который несколько раз прерывался какими-то помещениями с крепкими сводами.

Эдик и двое его подручных копошились возле низенькой, чуть выше пояса, обитой железом дубовой двери, которая притаилась рядом с загадочным сундуком. Вся троица под яркими лучами фонарей сильно растерялась, увидев Глеба и его охрану.

– И что здесь происходит, господа, из того, что я не знаю? – спросил их Глеб.

Они молчали, как пленные партизаны.

Глеб осмотрел сундук.

Он был похож на огромный дубовый сундук деда Якова, который стоял за голландской печкой, покрытый стёганым широким половиком. Глебу нравилось спать на нём, свернувшись калачиком. Если деда не было дома, он, поднатужившись, поднимал крышку и видел там книги. Глеб любил читать и стал потихоньку вытаскивать их из сундука. Книги в основном были религиозные, старинные, но попадались и иные. Так, как-то он вытащил том Мопассана 1900 года выпуска с повестями «Жизнь» и «Милый друг». Потом несколько томов энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона. Мопассан тогда ему по возрасту был неинтересен, а вот словарь Брокгауза очень заинтересовал. В нём было много неизвестного о событиях, которые произошли в мире, об открытиях и изобретениях, описания машин и животных. Изучая эту замечательную книгу, Глеб понял, что много чего происходит не только в его деревне и городе, но и по всему миру. А самое невероятное открытие, которое он сделал, листая словарь, – это то, что одно изобретение цепляет другое, затем третье, причём в разных странах, и в итоге вот уже с конвейера сходит первый автомобиль. Это было похоже на волшебство.

И вот такой же сундук, только пустой, стоял перед Глебом. Что хранилось в нём, теперь мог рассказать только бригадир.

Поэтому работников Глеб отпустил, а с Эдиком имел долгую беседу с глазу на глаз. Тот рассказал, что в подвалах после того, как оттуда сняли двухметровый слой грязи и глины, им стали попадаться ходы, ведущие неизвестно куда, и Эдик, конечно, собирался доложить о них Глебу, но не успел. А на вопрос Глеба про сундук ответил, что он и был пустым.

Глеб сделал вид, что поверил бригадиру, и после беседы даже дал команду выплатить ему все деньги за очистку подвала. Но предупредил, чтобы больше он не видел ни Эдика, ни его людей. Впредь подвал будет очень тщательно охраняться.

– Кто не понял – я не виноват, – пошутил Глеб.

Эдик воспринял шутку Глеба буквально и долго не появлялся не только у офиса Глеба, но и в городе.

А через год объявился банкир Эдуард Крыловский, владелец частного Земельного банка – меценат и хранитель исторических традиций Нижнеокска. И стал требовать у города передать Дворец детского творчества на улице Пискунова его банку. Как оказалось, это здание до революции и было зданием Земельного банка Нижнеокска. Но у него ничего не получилось. Обижать детей никто не стал.

Ещё громче Эдуард заявил о себе на аукционе по продаже облигаций автомобильного завода, запросто купив первую облигацию номиналом в миллион рублей.

– Да, быстро стал богатеть Эдик, – подумал тогда Глеб. – Интересно, где взял начальный капитал для своей коммерческой деятельности простой бригадир землекопов? Как много тайн хранит земля…

Напрашивалось подозрение, что тот в подвалах откопал нечто по-настоящему ценное.

После финансовых успехов Эдика Глеб позвонил в управление инженерной защиты. Там работал его родственник Александр Куландин. Надо было всё же выяснить, что за богатства скрывались в подземельях Нижнеокска, начиная с подвала в доме, который был теперь в ведении «Русского клуба».

Александр был одним из заместителей руководителя городского управления по работам с подземными коммуникациями. Он нисколько не удивился, услышав от Глеба о подвале приобретённого им здания.

«Весь город, как паутиной, испещрён под землей подвалами и ходами, – сообщил он Глебу. – В нашем управлении это беда номер один. Как только начинали что-либо строить глубже трёх метров, то трактор провалится, то кран».

В период холодной войны правительство СССР пыталось использовать часть подвалов как бомбоубежища, но своды держались на «замковом кирпиче» и от ударов современных бомб и снарядов этот кирпич мог выпасть, и тогда сразу обрушился бы весь свод, заваливая подземные убежища вместе с людьми.

Тогда стали строить бомбоубежища под бетонными плитами на новых местах и совсем забыли про эти древние подземные ходы.

Остались на учёте в городском хозяйстве только штольни на склонах для слива подземных вод. Они, может, и были связаны с подземным городом, но со стороны штолен ни входов, ни выходов пока не находили.

«Многие энтузиасты и искатели кладов пытались это делать, но бесполезно. Очевидно, землекопы Эдика наткнулись на ещё сохранившиеся входы в эти катакомбы», – закончил Александр свой экскурс в историю. Он вызвал своих работников, и они пошли смотреть подвалы Глеба. Оказалось, что под домом, который он приобрёл, есть подземные ходы, ведущие в разные районы города.

Глебу надо было понять, насколько велики эти площади и куда они выходят, и он предложил родственнику создать карту подземелий.

Куландин согласился с предложением Глеба, приняв это за чудачество состоятельного человека.

Они ударили по рукам.

Через три месяца Александр принес Глебу карту исследованных подземных помещений и схему коридоров, залов, кабинетов и даже целых галерей, которые расходились из подвала дома на все четыре стороны. Там оказались очень интересные помещения с переходами и большими залами на глубине от трёх до десяти метров. Своими сводами они растянулись на десятки километров. Через всю Большую Покровскую, начиная от площади Арестантской и до Благовещенской, шла под землёй сухая галерея. Она была настолько большая, что по ней можно было проехать на легковом автомобиле.

Часть тоннелей уходила вниз на набережную, в подвалы Блиновского пассажа, усадеб Зайцевых, Голицыных и Строгановых, а часть – в Благовещенский монастырь.

Ближайший выход был рядом со стадионом «Динамо», через дорогу от офиса Глеба.

Глеб сам лично вместе с Куландиным осмотрел часть этих подземелий, и даже то, что он увидел, его очень впечатлило.

Совсем древние ходы вели на Гребешок, ранее называвшийся Ярилиной горой, на берег Оки, затем на Слуду в парке «Швейцария» и к главному корпусу областной клинической больницы имени Семашко.

Другие вели в Почаинский овраг: там было бомбоубежище ЧК, а ранее текла река Почайна.

И оказалось, что эти подземные помещения не числятся ни в каких городских реестрах. А это значит, что их как бы и нет и ни у кого на владение ими разрешений получать не надо.

Александр начал работы по очистке и восстановлению подземелий. Ему стали попадаться очень интересные вещи: стулья, больше похожие на примитивные биотуалеты, сусеки с окаменевшим хлебом, очень глубокие колодцы с чистой водой. В залах находили канделябры, свечи, соляные камни, посуду из дерева, фарфора, стекла, медные и серебряные монеты, иконы, сундуки с книгами и истлевшей одеждой. Книг было очень много: с кожаными переплётами в бронзовых окладах, пергаментные свитки с восковыми печатями и старинными знаками. Несколько сундуков битком были забиты только ими. У Глеба зародилась мысль, что это может быть знаменитая пропавшая библиотека Ивана Грозного, который очень любил читать и даже в военные походы брал книги с собой. Вполне вероятно, что во времена казанских походов, которые начинались из Нижнеокска, часть книг просто забыли. Там могли быть и рукописи, написанные предком Глеба по линии бабушки Анны, который, по легенде миловчан, сопровождал царя из Казани. Глеб понимал, что находки наверняка имеют историческую ценность. Он передал их в музеи, а книги – на экспертизу.

Поговорив с юристами, Глеб решил приспособить катакомбы под деятельность фирмы.

«Чем не место для делового клуба? – прикинул Глеб. – Наверняка, если всё правильно организовать, такой клуб будет иметь бешеный успех у бизнесменов, да и не только… Место, где ты чувствуешь себя в неге и спокойствии, без бед и потрясений, на всю жизнь останется с тобой».

И в первую очередь дал команду восстановить под домом на Ильинке водоотвод и вентиляцию. Сделали несколько куполообразных помещений для отдыха с барами и спутниковым телевидением. Два бильярдных зала – для русского и для американки. Тренажёрный зал, две финские сауны и две русские парилки, косметические и массажные кабинеты. Повторяя изгибы подвальных лабиринтов, очень оригинально вписался бассейн. И если с одной стороны вода подавалась холодная, то с другой – горячая.

Стены отделали карельским гранитом, туфом телесного цвета и уральским мрамором. Мебель изготовили из чёрного дуба, который «Русский клуб» уже добывал по малым рекам области.

Диваны и кресла обтянули хромовой кожей, закупленной в Казахстане, на ощупь больше похожей на бархат. Залы украсили витражами со множеством узоров из натурального стекла, которые меняли свои цвета в зависимости от того, с какой стороны смотреть.

После реконструкции бывшее подземелье под домом на Ильинской превратилось в великолепный, модный и уютный комплекс. Глеб заметил: когда он находился там, время как бы останавливалось. Словно через века передавались умиротворение и уверенность предков, прятавшихся в этих залах от бушевавших наверху огненных вихрей и злобных кочевников.

Так через полгода в Нижнеокске начал работу круглосуточный бизнес-клуб закрытого типа. Центральный вход был на пересечении улиц Ильинская и Малая Покровская.

Для посещения «Бизнес-клуба» Глеб ввёл членские билеты. Их владельцы могли находиться без ограничения по времени во всех помещениях и пользоваться всеми услугами. Членами клуба становились люди, которых лично знал Глеб. Все отношения строились на полном доверии и конфиденциальности.

А главное – у всех членов клуба появлялось чувство полной защищённости. Во времена бандитского произвола и вседозволенности органов это было место, где человек чувствовал себя спокойно. И находиться он там мог столько, сколько хотел. Казалось, что тебя здесь никто не найдёт: ни бандиты, ни менты, ни кредиторы, ни партнёры, ни жена. Попасть в клуб можно было не только через главный вход: желающие могли это сделать и через три потайных других.

В помещении «Бизнес-клуба» Глеб выделил себе личную комнату, где он мог остаться переночевать и, не заезжая домой, сменить костюм. Это было необходимо из-за того, что он часто задерживался на работе за полночь.

Здесь собирались все крупные предприниматели Нижнеокска – пообщаться, попить пива, поесть раков, попариться, а заодно порешать финансовые вопросы.

Все бизнесмены друг друга знали.

Кто что может и кто что имеет.

Кто держит слово, а кто – нет.

Все тогда ещё доверяли друг другу. Без расписок давали кредиты, иногда собирали деньги в шапку по кругу для экстренной помощи тому, кто попал в трудную ситуацию.

Здесь можно было получить самые верные сведения и заключить самые надёжные сделки.

И всё было по-честному…

Многим такое общение дало возможность поднять своё дело на более высокий уровень и приобрести нужные связи.

«Бизнес-клуб» быстро стал самым популярным заведением в Нижнеокске. Вкусная еда, ненавязчивое и очень внимательное обслуживание, приятные, неслучайные сотоварищи. Было ощущение братства. Все в одной лодке.

Теперь только там правительство Нижнеокска принимало всех московских чиновников самого высшего ранга. Поэтому быть членами клуба стремились многие люди. От этого у Глеба появлялись проблемы.

Однажды помещение отключили от энергоснабжения.

Звонки администраторов «Русского клуба» в аварийную службу не давали никаких результатов. Долгов по электричеству не было. Все разрешения были в порядке. Но света не было. Почему?

– Потому, – просто и весело говорили клерки Горэнерго.

Люди Глеба попытались попасть к директору, но им намекнули, что их «генеральный генерал» ждёт только «самого» – хозяина «Русского клуба».

Глеб решил посетить главного энергетика города.

Вечером он подъехал к зданию энергетической компании. Над козырьком главного входа переливался всеми цветами радуги световой щит с приветствием: «С праздником вас, дорогие энергетики!» Электричества для себя было не жалко, и надпись светилась круглосуточно весь год.

Это же была их продукция. Как если бы булочники выложили приветствие из булок. Кто их осудит? Сами пекут. Куда хотят, туда булки и складывают. Да и приветствие было достаточно честным: дороже «дорогих» энергетиков в то время не было никого.

Всякого входящего в это здание просителя этот двойной смысл в слове «дорогие» сразу ставил на место. С одной стороны, это был намёк посетителям на уважительное обращение с энергетиками, а с другой – напоминание всем желающим посетить это здание: мол, подумайте, прежде чем зайти, хватит ли у вас денег?

В приёмной чуть живой старичок безразлично посмотрел на Глеба и разрешил войти в кабинет.

За столом руководителя сидел человек в рубашке, галстуке и в застёгнутом на все пуговицы пиджаке и смотрел в огромный, как шкаф, цветной телевизор. Изображение мелькало без звука.

Глеб подошёл к столу и сказал:

– Здравствуйте, я из «Русского клуба».

Человек, сидевший за столом, никак не отреагировал на эти слова. Он, как загипнотизированный, смотрел на экран телевизора.

Глеб не стал отвлекать человека от столь внимательного изучения того, что мелькало на экране, присел на стул и осмотрелся. Кабинет был солиден, строг и душен, как старая берлога. Барско-советского стиля, подавляющий своей внушительностью: на стенах огромные картины с изображением плотин и линий электропередачи, грамоты, дипломы и бесчисленные знамёна по углам. Всё это как бы показывало каждому входящему, что здесь находится кто-то важный и недосягаемый.

И очевидно, молчание хозяина кабинета как дополнение к обстановке ещё больше должно было погрузить Глеба в благоговение.

Так прошло минут пятнадцать. Человек за столом, видимо, достаточно насмотрелся на немой телевизор и обратил внимание на Глеба.

– Да, это я дал команду отключить «Бизнес-клуб». Неделю назад я заехал туда, меня не пустили – не член клуба. Безобразие, безобразие! Сам понимаешь, надо делать выводы…

И нажал кнопку на столе.

Вошёл старичок из приёмной. Главный энергетик сказал ему, кивнув на Глеба:

– Проводи.

Глеб, поняв, что аудиенция окончена, встал и, сказав спасибо, покинул кабинет.

«Да, – подумал Глеб, – если так дальше пойдёт, то он в городе поотключает электричество везде, куда его не пускают… Силён. На такого самодура надо искать что-то с “винтом”».

Приехав в офис, Глеб вызвал своего специалиста, который занимался электроснабжением всех предприятий фирмы.

Глеб, как только «Русский клуб» стал расти и расширяться, ввёл в штатное расписание главных специалистов по работе с компьютерами, электрикой, водой, канализацией – по направлениям, без которых предприятия существовать не могли.

Зашла Светлана, секретарь.

– Глеб Андреевич, к вам энергетик Бурдаев, но он немного того…

– Чего «того»? – не понял Глеб.

– Ну того… не в себе, выпивши.

– Пусть заходит.

К Глебу в кабинет вошёл потрёпанного вида человек. По улыбке и походке было видно, что он «под мухой», знает, что творится в фирме, и, возможно, знает результат посещения Глебом главного городского энергетика.

Глеб хотел пригласить его присесть, но тот уже сам сел в кресло у стола.

Глеб ещё раз внимательно посмотрел на него и решил выгнать, но не успел. Энергетик, вдруг закинув ногу на ногу, закурил. Это было так быстро и неожиданно, что Глеб не успел даже отреагировать. Сам он не курил и никому не позволял этого делать в своём кабинете.

– Глеб Андреевич, я вот что хотел сказать. Как-то вы не цените нас, энергетиков. И вот результат – стали отключать предприятия. А ведь я учился вместе с «главным» в школе. Вы меня и взяли из-за этого к себе в фирму. Поэтому у меня к вам просьба…

Да, Глеб взял на работу этого проворовавшегося человека из-за того, что он учился с «главным», и по рекомендации одного автозаводского жулика. Предприятия «Русского клуба» росли как грибы после дождя, и их все надо было подключать к электричеству, а, как оказалось, это было не так просто – не лампочку в гараже вкрутить. Нужен был специалист со связями.

Бурдаев работал в советские времена начальником где-то на загородной подстанции. После перестройки остался со своей семьёй без жилья и денег, да вдобавок ещё за что-то отсидел, поэтому за него и похлопотал один автозаводский авторитет, бывший его сокамерник.

– Я всё хорошо помню, Вячеслав. С просьбами потом, – перебил его Глеб. – У нас большие проблемы с электричеством, за которое отвечаешь ты.

Тот немного смутился, но упорно продолжал, словно не слышал, что сказал ему Глеб:

– Просьба вот какая… Я постарше вас лет на десять и поэтому хочу обращаться к вам на «ты».

И с вызовом посмотрел на Глеба. Даже про сигарету забыл, которая всё тлела и тлела. Глеб приподнялся и щелчком стряхнул пепел с его сигареты прямо на полированный стол. Энергетик, вскочив, быстро смёл пепел со стола к себе в кулак и замер перед Глебом, словно озорник перед взрослым дядей.

– Если так надо, обращайся ко мне на «ты», разрешаю. А теперь иди и работай, делай то, за что я тебе деньги плачу. Нам «Бизнес-клуб» отключили, если завтра не подключат, придётся мне тебя уволить и рассказать твоему сокамернику, что ты не оправдал его поручительство.

Энергетик вздрогнул и выскользнул из кабинета.

Глеб прикинул: далеко ли он уйдёт? По его подсчётам, тот дошёл до конца коридора. Через три минуты в дверь постучали.

– Да, – ответил Глеб.

Тот вошёл и встал подальше от Глеба, у двери.

– Вы извините меня, Глеб Андреевич. Не знаю, что нашло. А этого «главного» можно прошибить только через Толю Пикина – помните, который за меня просил? Мы все росли в Серобусыгинском квартале и учились в школе в одном классе. Так вот, «главный» у Пикина был всю жизнь в шестёрках, пока судьба не развела по разные стороны. Но тот до сих пор боится Толю как огня. Видимо, с кровавыми соплями в него этот страх въелся. Теперь партийного контроля нет, и испугаться он может только Пикина, поверьте мне. Подумайте, вы человек умный, а меня ещё раз простите, бес попутал…

– Иди, – сказал Глеб. И, видя, что тот ещё держит пепел от сигареты в зажатом кулаке, добавил: – Иди, Слава, работай. И пепел в урну выкинь.

Тот что-то пробормотал и исчез за дверью.

Анатолий Пикин был автозаводский блатной авторитет. Глеб знал его по тем временам, когда вокруг автозавода было много пустырей и было непонятно, кому они принадлежат – заводу или муниципалитету. Пока чиновники решали, что да как, Глеб на всех этих пустырях открыл платные парковки и стоянки для перекупщиков автомобилей, а под огромным виадуком устроил мастерскую на двадцать машин для тюнинга и дооборудования автомобилей под заказ клиентов: бронирование, тонировка, усиление двигателей. И эта услуга стала приносить немалый доход «Русскому клубу». Вдобавок тогда Автозаводский район Нижнеокска хотел отделиться в «суверенный» город по инициативе гендиректора автозавода Недяева. И Глеб по просьбе губернатора Певцова, не без помощи Пикина, который пользовался уважением среди простого народа, помог выбить из жителей Автозаводского района желание отделиться.

Глеб вызвал Майора и велел разыскать Анатолия.

На следующий день к девяти утра Глеб вместе с Пикиным приехали к «главному» энергетику на работу. Они прошли прямо в кабинет к генеральному директору. Тот, увидев Глеба, нахмурил брови, а увидев Пикина, уронил авторучку под стол и быстро наклонился за ней. И всё, больше из-под стола не появлялся. Пикин зашёл за стол, что-то там пнул, что-то шепнул и, повернувшись к Глебу, сказал:

– Поедем, Глеб Андреевич. Я думаю, дядя всё понял.

В тот же день «Бизнес-клуб» был подключён к электроснабжению. А «главный» энергетик по-тихому продал подчинённую ему организацию финнам и исчез.

Этот случай стал показателем высокого статуса «Бизнес-клуба», и в него зачастили члены правительства России и звёзды культуры. Во время таких визитов Глеб слышал много странных, но интересных вещей.

Например, министр обороны маршал Грачёв рассказал о новой стратегии ведения войны.

Суть её состояла в том, что в современном мире можно определить местонахождение врагов и «на раз» уничтожить их одним ударом точечного оружия. Это понимают все. Поэтому страх за свою жизнь будет удерживать «ястребов» от военных планов и в ближайшее время никаких войн не будет.

Зампред правительства Фёдоров ему возражал: «Глупости! Все страны мира делают ракеты, танки, пушки, снаряды, патроны. И все ангары уже забиты оружием, а военные заводы работают и работают. Строятся новые склады. Скоро жить негде людям будет. И что делать? Правильно! Война – это самый выгодный и сверхдоходный бизнес».

Министр иностранных дел Козырев был озабочен только собой и рассказывал, как его обзывали президенты США:

– Я им на вопрос об интересах России от всей души, по-честному отвечал: у России своих интересов нет! А они, что эти Буши, что Никсоны, почему-то меня после этого оскорбили. Один назвал идиотом, другой – слизняком.

«Какое точное определение сущности этого человека, – подумал Глеб. И после отъезда Козырева велел сделать в клубе санобработку, а на вопрос, от каких паразитов, ответил: – От слизняков».

В другой приезд Грачёв рассказал Глебу о том, что в Нижнеокске на военном заводе «Сокол» стоит чудо отечественного самолётостроения, аналог сверхзвукового пассажирского самолёта Ту-144 и франко-немецкого «Конкорда». Но то, что сделали наши разработчики на закате «коммунистической империи», превосходило все эти модели, вместе взятые, на целый порядок.

Глеб решил посмотреть на эту фантастическую машину. Приехал на завод. Там его встретил главный инженер и проводил в ангар, где стоял огромный, больше похожий на иглу самолёт. Он рассказал, что на этом самолёте можно обогнуть земной шар без посадки и заправок. И летает он быстрее не только звука, но и времени.

Глеб не поверил. Инженер обиделся и сказал, что, если Глеб выплатит им зарплату, купит топливо и компенсирует расходы на полёт, они запросто это продемонстрируют.

– Каким образом? – спросил Глеб.

– Полетите с нами и убедитесь.

Это Глебу понравилось.

И вот в ясное солнечное утро Глеб с пилотами и разработчиками самолёта стартовали с аэродрома Стригино. Глеб посмотрел на свои часы (они показывали семь часов пятьдесят девять минут).

Полёт был не совсем гладким. Самолёт то громко выл, то вдруг как бы застывал, то куда-то падал. Лётчики в поту и с матюгами носились от одних приборов к другим. Но самолёт летел, и разработчики показывали: вот Вена, теперь Лондон, а это Сан-Франциско…

Странным было только то, что, над каким бы пунктом они ни пролетали, на всех часах, в том числе и у Глеба на Rolex, было восемь часов по Москве. Казалось, время остановилось.

Промелькнули Владивосток, Новосибирск, и полёт подошёл к концу. При подлёте все уже перекрестились, но лётчики вдруг опять засуетились, забегали. Происходило что-то непонятное. Но что?

Аэродром Стригино вёл себя странно. Диспетчеры упорно не давали разрешение на посадку. Всё время запрашивали: что за борт и как он здесь оказался?

Наконец разрешение на посадку дали.

Каково же было удивление Глеба, когда он увидел, как точно такой же лайнер готовится к отлёту. Экипаж и штатский человек поднялись по трапу, дверь закрылась, и самолёт вырулил на взлётную полосу.

Глеб стал выяснять, откуда здесь ещё один точно такой же самолёт. Все только разводили руками и говорили, что такая машина создана в единственном экземпляре.

Но самое главное: если экипаж того самолёта был в комбинезонах и выглядел одинаково, то человек в штатском был точь-в-точь как Глеб, даже по походке.

Это, несомненно, был самолёт, на котором летел Глеб, и он, прилетевший, увидел себя улетающим.

Потом посмотрел на взлётную полосу, от которой оторвалась серебряная игла и исчезла в небе. Глеб взглянул на часы, и ему стало не по себе – времени было восемь ноль одна…

В следующую встречу с министром обороны Павлом Грачёвым Глеб задал ему вопрос о том самом самолёте.

Грачёв улыбнулся и сказал: «Засекреченные военные разработки советских времён. Лучше сейчас о них не спрашивать. Забудь».

Часть 2. Паратов

В один из осенних дней Глеб познакомился с известным режиссёром и великолепным актёром Сергеем Сергеевичем Паратовым, который в Нижнеокской губернии планировал снимать свой новый фильм «Обожжённые». С первой же встречи Глеб почувствовал, что Сергеич, как он сам просил себя называть, был матёрый «дядька», вожак, знающий себе цену.

Сергей Сергеевич мог часами подписывать фотографии, проспекты, билеты или просто бумажки, если люди просили, и фотографировался без разбора и с бомжами, и с принцессами. Никому не отказывал.

О нём ходило множество слухов, и Глеб, наслушавшись всяких баек – и хороших и плохих, – решил сам выяснить, что из себя на самом деле представляет Паратов как человек. Самый простой способ – это пригласить его на обед.

По тому, как человек ест, можно составить полную картину о его характере. Тот, кто ест с рывка, торопливо заталкивая в рот всё что ни попадя, – человек бестолковый, и с ним дел иметь нельзя, не то что дружить. Кто ест с чувством, с толком, с расстановкой – человек серьёзный, вдумчивый и приличный.

В «Бизнес-клубе» было чем угостить, шеф-повар был мастером высочайшего класса.

Глеб лично несколько раз уговаривал его перейти на работу в «Русский клуб». И хорошую зарплату предлагал, и защиту от всяких проверок и бандитов. Обещал, что и в ресторанах «Русского клуба» Сергей Иванович будет лично определять, чем кормить посетителей.

Но Сергей Иванович никак не хотел идти работать к кооператорам. А если по-честному, как он потом признался Глебу, не верил, что после перестроечной разрухи в России человек, до этого всего один раз посетивший частное кафе, может создать что-то дельное в такой сложной сфере обслуживания.

Тогда Глеб сказал, что готов выполнить любую его просьбу.

А просьба Сергея Ивановича была навеяна мечтой его учителя, который хотел, чтобы на кухне русского ресторана стояла настоящая русская печь, где можно было приготовить и томлёные щи, и пшённую кашу с пеночкой, и так протушить гуся, чтобы он таял во рту, как масло.

Но санитарные правила советских времён это запрещали. Дома – пожалуйста, но не на производстве. Дрова, зола, ухваты – всё это не проходило по санитарным нормам социалистического государства. Но времена изменились, и Глеб дал команду своим помощникам найти печника. Мастера, который умеет класть настоящую русскую печь.

Глеб помнил, что в Миловке был дядя Миша, который клал печи по всей округе. И большие, в которых можно было не только готовить, но и мыться всей семьёй, и маленькие – на пару чугунов. Каждая печь была произведением искусства и с прекрасной тягой. Дядя Миша давно умер, а других мастеров не было.

К Глебу стали приходить молодые люди с чертежами, как надо собирать русскую печь. Это были начинающие братья-коммерсанты, умельцы, которые считали, что могут теперь всё. Но печи, сложенные этими «мастерами», либо разваливались, либо нещадно дымили.

После длительных поисков нашли мастера Василия Ивановича, деда восьмидесяти шести лет.

Жил он в городе Павлово с женой, сам печей уже не клал, а исправлял недоделки молодых печников в первых российских коттеджах.

Глеб поехал к нему сам.

Василий Иванович оказался старичком небольшого росточка, смешливым и в полном подчинении у своей жены Марии Фёдоровны, на голову выше его, дородной, строгой и крепкой.

Глеб завёл разговор о русской печи, но Василий Иванович сразу намекнул, что договариваться надо не с ним, а с его женой. Он сам не против, но это работа высокооплачиваемая, а деньгами в их доме заведует супруга. У неё был ряд условий: деньги за работу отдавать только ей, Василия Ивановича утром увозить на машине и вечером привозить, кормить три раза в день и за обедом больше одной рюмки не наливать.

Глеб тут же со всеми требованиями Марии Фёдоровны согласился и пообещал подарить ей красивый павловопосадский платок с яркими цветами, чем окончательно расположил её к себе.

Со следующего утра Василия Ивановича в течение двух недель каждый день привозили в «Бизнес-клуб».

На первом этаже Василий Иванович выбрал комнату с прекрасно сохранившимся дымоходом и дал добро на постройку печи. Комнату очистили, выделили печнику двоих подмастерьев, снабдили глиной, специальным кирпичом, и работа пошла.

Василий Иванович, гоняя помощников туда-сюда, мочил глину, готовил кирпич, обедал, выпивая рюмку водки, отдыхал, но день за днём печь росла и росла.

Глеб приходил и смотрел на это волшебство. А когда Василий Иванович клал свод горнила, обозначая его деревянными дугами, даже помогал ему. Не понимая при этом, куда потом денутся дуги. Завершив работу, печник разжёг огонь внутри печи, и деревянная конструкция просто сгорела, а свод остался.

Печь получилась красивая и такая ладная, что Сергей Иванович, протопив её несколько раз, вычистив и сложив новую поленницу из берёзовых дров, приготовил в чугуне замечательные русские щи по старинному рецепту. Накормив всех работников «Бизнес-клуба», он тут же дал Глебу согласие на работу в фирме.

Глеб, прихватив с собой обещанный супруге печника платок, сам повёз Василия Ивановича домой с окончательным расчётом. После того как Глеб отдал деньги и подарил платок Марии Фёдоровне, она так растрогалась, что повела его в сарай и подарила ему несколько старинных чугунов и ухватов с осиновыми ручками.

Так во всех ресторанах фирмы появились традиционные блюда из русской печи под заказ. Слух об этом быстро прошёл по городу. Это совпало с очередным приездом Паратова в Нижнеокск на поиск натуры для своего фильма. Глеб решил пригласить его отдохнуть в «Бизнес-клубе» за обедом.

Предупредив Сергея Ивановича о высоком госте, Глеб лично привёз Сергея Сергеевича на Ильинку.

Они спустились в зал:

– Сергеич, давай я приглашу шеф-повара, и мы по русскому обычаю вместе выберем, что будем есть, а пока готовят – поиграем на бильярде.

– Хорошо, – согласился Паратов.

Принесли меню.

Вместе с Сергеем Ивановичем они прошлись по закускам.

Из закусок в меню были: салат из квашеной капусты и брусники, винегрет с грибами и рыбой, астраханская селёдка залом собственного посола, паштет из гусиной печени и сардин, холодец из бычьей головы, заливной судак с солёными огурцами. Выбрали квашеную капусту и залом.

На первое – уха из стерляди и молодой курицы, уха из осетра с перловой крупой, солянка мясная с огуречным рассолом и свежей капустной кочерыжкой. Остановились на ухе из осетрины.

На второе блюдо Паратов выбрал стерлядь колечком, тушенную в русской печи, под соусом с шампиньонами, хотя в меню была и тушёная говядина с маринованными грибами и вишнёвым сиропом, и говяжья печень, жаренная в сухарях, и баранина с курагой и маринованным крыжовником, и рёбра карпа с жареным луком.

Из гарниров отдали предпочтение отварному картофелю с укропом, оставив без внимания капусту с молочным соусом, свёклу, запечённую с луком, и запеканку из картофеля.

Сергей Иванович предложил соусы на выбор. В меню их было три вида: сметанный на мясном бульоне, томатный с грибами и чесноком, соус бешамель и отдельно к нему тёртый хрен. Паратов выбрал бешамель.

На десерт были пышные оладьи с яблоками и гурьевские блины на кислом молоке с вареньем.

Определившись с обедом, Сергей Сергеевич спросил:

– И что, это так всегда?

И спросил не зря. В московских государственных ресторанах было тогда скромное меню, да и сами они почти все позакрывались, а частные ещё или не успевали за спросом, или начали с самых простых блюд экзотических кухонь.

Глеб же пошёл по пути возрождения традиций самых лучших русских ресторанов начала двадцатого века. И это было обязательным условием для работы «Бизнес-клуба».

Поэтому Глеб ответил, ничуть не лукавя:

– Конечно. В принципе, Сергей Иванович может исполнить любой гастрономический каприз.

Увидев накрытый стол, гость был поражён. Фарфоровая посуда, мельхиоровые приборы, хрустальные фужеры, изящно украшенные блюда.

После небольшого перекуса Глеб позвал Паратова погреться. Хотел удивить его своей русской баней, но удивился сам. Сергеич оказался заядлым парильщиком. Пар ему понравился, и он сам предложил Глебу его попарить. Вначале он уложил Глеба на полок, затем большими вениками нагнал жара. После попросил положить перед парилкой стопку свежих полотенец. Перевязал большие веники на маленькие, под кулак, и этими вениками, как кисточками, стал обмахивать быстро вспотевшего Глеба. Затем обтирал его холодным полотенцем и по новой повторял этот ритуал. И как Глеб ни пытался вырваться из цепких рук Паратова, у него ничего не получалось, пока Сергей Сергеевич не закончил всю процедуру. Этот метод он привёз из Монголии, где снимал фильм, который получил «Золотого льва» в Венеции.

После длительного обеда, чередовавшегося с посещением уже финской сауны и игрой на бильярде, стол был перенакрыт, и Глеб пригласил Сергеича на раков под пиво, сваренное в «Русском клубе». В кружках принесли пиво с шапками плотной пены и живыми пузырьками. Паратов глотнул пива, попробовал первого рака и воскликнул: «Это невероятно! Я такого не пробовал никогда – это сказка!»

Раки были сварены в солёном бульоне с недозревшими зонтиками укропа. На кухне «Бизнес-клуба», прежде чем опустить рака в бульон, у него отламывали кончик среднего плавника на хвосте и осторожно вытягивали тельсон. Во время варки через образовавшееся отверстие в шейку рака попадал подсоленный укропный бульон, и весь рак не только снаружи, но и внутри пропитывался им. Перед самым концом варки в бульон добавлялись крупно нарезанный лимон и лавровый лист.

Сергеич каждого рака так тщательно разделывал, что от него не оставалось ничего, кроме панциря. Сразу было видно – он специалист по поеданию раков.

По тому, как он ел, было видно, что Паратов от еды получает большое удовольствие, и он обязательно комментировал, что его особенно поразило в блюде. Лицо его выражало наслаждение. Он ел с таким аппетитом и с такой серьёзностью, словно это происходило после долгой голодовки и последний раз в жизни.

Вечер, проведённый в клубе, как показалось Глебу, Паратову очень понравился: хороший стол, дружеская атмосфера.

– Ну что, можно объявлять Сергею Ивановичу благодарность?

– Да! Потому что после этого пиршества у меня осталось послевкусие. Это не просто проглотил еду и ушёл. Если есть послевкусие, значит, обед удался, – ответил Сергей Сергеевич.

Расставаясь, он обнял Глеба.

А Сергей Сергеевич умел обнимать так, что казалось, для него роднее человека, чем ты, нет. Это были настоящие мужские объятия. Честные, сильные, искренние. После таких объятий и слов «Спасибо, друг!» они пожали друг другу руки, как было принято испокон веков на Руси. Глеб понял: человек, с которым свела его судьба, обладал необычайно глубоким миром и таким стержнем внутри, который ни согнуть, ни вытащить нельзя.

Но у Глеба в отношении заезжих звёзд была в голове всегда одна «закладочка» – как они себя поведут, если он приедет к ним в Москву? Помимо жителей Нижнеокска, его «Бизнес-клуб» посещало очень много москвичей. В столице подобного заведения ещё не было. Звёзды были очень довольны и говорили, расставаясь с Глебом: «Приезжай к нам в столицу, и мы тебя встретим по-королевски, как ты нас».

Но, как правило, когда Глеб приезжал в Москву и звонил тем, кто его приглашал, в ответ слышал:

– Ты знаешь, извини, я бы тебя встретил, но сегодня я никак не могу. Как-нибудь в другой раз увидимся…

При всей своей значимости в эти смутные лихие времена, при всей своей обеспеченности Глеб не воспринимался бывшей партийной элитой. А она, как ни крути, «перекрасившись» и «переобувшись», так и осталась у власти.

Уезжая, Сергеич тоже пригласил Глеба к себе в Москву.

К этому времени у Глеба уже была идея об открытии филиала «Русского клуба» в столице и проект по продаже мэрии Москвы новых автомобилей марки «Волга» для такси. В то время столица остро нуждалась в этом виде общественного транспорта. Причём Глеб предлагал каждый автомобиль на тридцать процентов ниже среднерыночной цены по Москве. В Нижнеокске из-за непонимания и непринятия руководством завода рыночных торговых отношений реализация автомобилей шла вяло. Хотя все знали, что если прямо на территории предприятия купить «Волгу», то она будет стоить триста тысяч рублей, а за воротами уже девятьсот. Если же это авто доезжало до столицы, его цена там поднималась уже до полутора миллионов.

Схема была очень проста: после подписания договора в столице Глеб купит на аванс через своих людей двести автомобилей по триста тысяч рублей прямо на заводе и разместит их на стоянках «Русского клуба». Потом перегонит «Волги» в Москву без перекупщиков и получит с каждой прибыль по семьсот тысяч.

С этим проектом Глеб приехал в Москву.

Первый день ходил по кабинетам и ничего не добился.

На второй день позвонил Паратову:

– Я в Москве, – и не успел договорить, как тот перебил:

– Давай адрес, сейчас буду.

И действительно, через полчаса приехал. Они обнялись и поехали к нему домой на Патриаршие пруды. Сергей Сергеевич познакомил Глеба со своим отцом. Много рассказывал о маме, о прадедах, об известном предке, потомственном дворянине Александре Николаевиче Островском, служившем мировым судьёй.

К вечеру Сергеич пригласил Глеба в ресторан Дома кино.

Там Глеб рассказал Паратову о проекте для столицы и что он этот проект договора по сотрудничеству уже носил в мэрию Москвы, но дальше приёмной его не пустили. Вдобавок нигде не смог снять помещение для филиала «Русского клуба». На что Паратов ответил, что выделит Глебу комнату в своём офисе и напишет рекомендательное письмо мэру Москвы Лужкову.

К вечеру следующего дня Глебу позвонил Паратов и сказал: «Приезжай, я договорился о встрече с Лужковым. Мы поедем к нему вместе». Глеб засуетился, начал говорить, что если дело выгорит, то и Сергеич получит свой приличный процент. На что он ответил: «Глеб, это я делаю по твоей просьбе, это твоё дело, а не моё, и ты за него отвечаешь. Я в финансовых делах ничего не смыслю, в школе во время уроков арифметики я падал в обморок от того, что все решают какие-то задачки, понимают в этих цифрах, а я – нет. Поэтому я буду просить за тебя, а ты – за свой проект, и мне от этого ничего не надо. Давай и на будущее договоримся так».

То, что Глеб увидел в кабинете Лужкова, чуть не свело его с ума.

Паратов, переступив порог, вдруг упал на колени и начал бить поклоны с причитаниями: «Батюшка наш, спаситель, не дай пропасть бедному нижнеокскому купцу, помоги ему, Христа ради!» Глеб настолько был ошарашен этим поступком, что автоматически тоже упал на колени, решив, что так в Москве принято обращаться к мэру.

Лужков выскочил из-за своего стола и тоже упал на колени с причитаниями: «Спасибо тебе, свет нашей культуры, за то, что посетил меня, недостойного раба града стольного!»

Глеб совсем одурел и поднялся с колен.

А Паратов с Лужковым продолжали кланяться друг другу. Наконец они встали, посмеялись, обнялись, потом пили чай, и Лужков подписал с Глебом договор на поставку автомобилей «Волга» в Москву.

Глеб предложил Лужкову двести автомобилей за миллион каждый – на пятьсот тысяч ниже московской рыночной цены.

Операция эта была проведена без сучка и задоринки. Глеб был доволен и очень благодарен Сергею Сергеевичу.

После этого случая Паратов стал называть его настоящим русским купцом. Да, до революции русские купцы торговали, строили фабрики и заводы, прокладывали железные дороги и кормили и дворян, и простой люд. Это они нашли залежи металла, нефти, наладили торговлю, чем поставили Российскую империю на одно из первых мест в мире по росту промышленного производства.

Об их делах писали классики, но о самих купцах – больше с иронией или снобизмом, в основном про купеческие загулы, в лучшем случае – о безумном транжирстве и щедром меценатстве.

Купечество как класс ликвидировали пролетарии после революции. По теории марксизма, человек, умеющий выгодно купить и выгодно продать, построить и что-то создать для прибыли, считался эксплуататором. Поэтому и в социалистической литературе купец был пьяница и дурак.

А они были в первую очередь труженики, и честнее их «купеческого слова» ничего на Руси не было.

Купцы были людьми умными, степенными и в то же время изворотливыми и прижимистыми, с таким ухарским характером, который заставлял весь мир не только их уважать, но и бояться. Приезжая на парижские выставки, покупали там первые автомобили и самолёты и всё это везли в Россию. И помнить русских купцов будут не за то, сколько денег заработали, а за то, что именно они сделали для простых людей и своего государства. Как помнят в Нижнеокске Бугровых, Рукавишниковых, Блиновых, Строгановых.

Они строили театры, содержали артистические труппы, поддерживали художников, композиторов, писателей. Первый трамвайный маршрут и первый водопровод в городе были запущены на их деньги.

А в перестройку, как будто проснувшись, потомки начали ставить им памятники, называть их именами улицы и площади.

Однажды Борис Ефремович Певцов, давая интервью иностранным журналистам, сказал, что вырастил в своём провинциальном городе в самом центре России купца «нового времени», и назвал имя Глеба. Уже в то время Борис говорил и делал только то, что нравилось западной элите.

После того интервью Глеб понял, какими на Западе хотят видеть таких, как он: в армяках и кушаках, с бородами и головками чеснока в карманах, верой, что Земля плоская и стоит на трёх китах. А в стаканах с серебряными подстаканниками у них вместо чая должна быть водка.

Но это были мифы западников, и создавались они от боязни конкуренции с умными и ловкими русскими купцами.

Из рассказов деда Глеб знал, что честнее и порядочнее русских купцов в мире никого никогда не было. Все сделки заключались пожатием рук. Однако новоявленные «русские купцы», как только поднимались «с колен», зачастую тут же забывали о славных традициях.

Дело в том, что в перестройку появились люди из других городов и даже стран со своим менталитетом и с иными понятиями о чести. Пошли обманы, появились первые «кидалы». Круг товарищей сократился и стал уже настолько узким, что отпала сама необходимость собираться вместе в определенный день в клубе на Малой Покровской.

Рукопожатие как единственная договорённость о сделке стало исчезать из взаимоотношений. Даже государство, утопая в проблемах, стало вести себя не по-честному, а по-бандитски по отношению к новому классу бизнесменов.

«Русский клуб» после крупной сделки с мэрией Москвы вышел на новый уровень по финансовым показателям. И Глеб всеми ресурсами фирмы стал помогать Паратову в съёмках фильма. Они договорились, что потом всё подсчитают и решат, как делить прибыль. А в том, что она будет и будут мировые призы и бешеный прокат, ни Глеб, ни Паратов ни минуты не сомневались.

Паратов, потомственный дворянин из культурной элиты, артист, кинорежиссёр, любимец зрителей, принял Глеба как равного. И относился к Глебу с уважением и вниманием. Подчёркивал, что талант у человека проявляется по-разному: у него – в кино, а у Глеба – в бизнесе. Дружба с Паратовым дала возможность Глебу познакомиться с культурной элитой не только Нижнеокска и России, но и, пожалуй, всего мира.

Глеб был очарован Сергеем Сергеевичем. Его честностью, последовательностью и прямотой суждений, уверенным поведением и любовью к России, а особенно мощью его интеллекта. Паратов верил в себя, а Глеб верил в Паратова. Человек не может жить без кумира, хотя это и страшный грех.

На съёмках в Нижнеокске Паратов часто обедал в «Бизнес-клубе» Глеба. И они с Глебом подолгу беседовали о жизни, о проблемах времени, о чести, дружбе, истории и искусстве. Но нельзя сказать, что Сергей Сергеевич говорил только об этом: он любил розыгрыши, мог очень удачно и к месту пошутить.

Однажды Паратов пригласил Глеба на съёмки в Зелёный Бор. Там, на даче губернатора, с разрешения Певцова он снимал один из эпизодов своего фильма. Когда Глеб приехал, съёмки эпизода шли ни шатко ни валко. На площадке ходил сердитый Певцов и с раздражением твердил Сергею Сергеевичу:

– Ты говорил – неделя, а уже второй месяц пошёл, а мне всё это время приходится жить чёрт-те где.

Паратов, поздоровавшись с Глебом, отмахивался от губернатора:

– Ну чего ты пристал ко мне, я же тебе дал сценарий почитать. Там всё прописано: и сроки, и сцены.

– Да некогда мне сценарии читать.

– Так ты не читал? А зря. Там по сценарию дачи же не будет больше.

– Как не будет? – опешил Певцов.

– Так читать сценарий надо было прежде, чем мне дачу под съёмки отдавать. В сценарии чётко на шестнадцатой странице расписано, что после отъезда главного героя на его дом, то есть сюда, на твою дачу, падает бомба и всё взрывается.

– Как взрывается? – очумел Певцов.

– Как-как… До основания. Но ты не переживай, мы после съёмок потихоньку отстроим тебе дачу не хуже старой.

И Паратов пошёл знакомить Глеба со съёмочной группой. Борис был в бешенстве и, вызвав машину, поехал в Нижнеокск, обещая пожаловаться на Паратова министру культуры.

После отъезда губернатора Сергей Сергеевич признался Глебу, что это шутка, но Глеб видел, как после этой шутки обострились отношения между Певцовым и Паратовым.

В этот день, узнав, что образовался суточный перерыв в съёмках, Глеб предложил Сергеичу поехать в Васильсурск – небольшой городок на Волге. Место было необычайно красивым. Сергеич как-то замялся, а Глеб стал уговаривать:

– Поехали! Там река делает гигантскую петлю, а на этой петле рыбаки часовенку сами срубили в честь спасения своего товарища. Тот пришёл на этот изгиб реки на последнюю зимнюю ловлю, хотя был уже конец мар – та, и попал под страшную непогоду и неожиданный раз – лив речной петли. Смыло всю его стоянку вместе со снастями и продуктами. Идти по тонкому, уже подтаявшему льду – это значит провалиться в ледяную воду и тут же замёрзнуть. Вдобавок осел туман, который мог простоять целый месяц. Рыбак проверил карманы – кроме щепотки махорки, там ничего не было, в рюкзаке оказались армейская фляжка, котелок с ложкой и коробок спичек да нож на ремне. А чтобы выжить, необходима еда, но ничего, кроме тонкого льда и мёрзлых кочек с гнилой осокой, вокруг не было. Поголодав пару дней и поняв, что скоро он с этой петли не выберется, рыбак решил отрезать себе уши и сварить из них бульон. Он считал, что для рыбака, в отличие от охотника, уши – это самый ненужный элемент головы. Нащипал прошлогодней осоки, развёл костёр, за – черпнул в походный котелок воды, приспособил его над костром. Дождавшись, чтобы в нём закипело, он промыл уши. Оторвал от рубахи снизу широкий лоскут, наложил на него льда, перекрестился и, оттянув левое ухо, резанул его ножом сверху вниз. Бросил ухо в котелок и моментально, пока боль не ослабила его, перекинул нож в левую руку и отхватил правое ухо. И тоже бросил его в котелок. От боли сжав зубы до хруста, он не спеша прижал снизу от подбородка к кровоточащим местам повязку и завязал её узлом на голове. Потом долго варил свои уши, и когда они превратились в студень, глотнул первую ложку. И так он питался этим варевом по три ложки в сутки. А через две недели вода спала, туман рассеялся и его нашли. В больнице, осмотрев его голову, доктор только поцокал языком и сказал, что нагноений нет.

– Да ладно тебе! – удивился такой истории Паратов.

– Поехали, сам увидишь.

И они поехали.

Глеб, зная особенность этих мест, где много рыбы, но мало водки, и предполагая, что без гостинцев рыбаки их не отпустят, прихватил с собой им в подарок коробку водки «Абсолют».

По приезде их переправили на другой берег, где стояла часовня. Сергей Сергеевич познакомился с рыбаком без ушей и долго в сторонке с ним беседовал, а позже пригласили гостей к столу, где лежало с десяток копчёных осетров. Рыбаки сварили уху из царской стерляди. Старший из артели достал водку в тёмно-зелёной бутылке и с жестяной пробкой:

– А что, «барину», – намекая на Паратова, спросил он, – западло выпить водочки с простым народом?

Паратов, взяв в руку бутылку и посмотрев на этикетку, приклеенную наискосок, ответил:

– С вами? С удовольствием! Только что тут пить-то?

Сорвал пробку и, крутанув бутылку, опрокинул её себе в рот. И не успели мужики охнуть, как всё содержимое бутылки быстрыми глотками оказалось внутри Сергея Сергеевича.

Рыбаки застыли, поражённые.

– Ну что, ребята, загрустили? – спросил их народный артист.

– Да мы ничего, но это у нас была единственная бутылка.

– Так не надо было меня задорить.

– Да кто ж знал…

Глеб, видя, как все сильно расстроились, кивнул Майору, и тот поставил на стол коробку. А там, как сказочные сокровища, стояли шесть литровых бутылок чистейшей шведской водки «Абсолют».

Радости рыбаков не было предела.

Вот тут-то и пошёл и разговор, и братание на всю жизнь с трёхкратными поцелуями и объятиями. На следующий день приехал священник и освятил часовенку, потом было застолье. Разошлись только к ночи, а Глеб с Паратовым выехали в Нижнеокск.

С утра к Глебу в кабинет ворвался заместитель главного бухгалтера и, заикаясь, доложил, что уже сутки как налоговая полиция заморозила счета у всех предприятий фирмы.

– Что говорят? – спросил Глеб.

– Говорят, что не все налоги выплатили.

– А наши зачёты продукцией в счет местных и федеральных налогов?

– Разводят руками. Без объяснений.

Налоговые отчисления в федеральный и местный бюджеты «Русский клуб» платил регулярно, без задержек и в полном объёме. Но, несмотря на это и даже, как казалось Глебу, благодаря этому, многим чиновникам фирма встала поперёк горла.

Он сел в машину и поехал в налоговую. Пока ехал, на душе стало как-то тягостно от этих непонятных действий власти.

Жизнь последнее время напоминала Глебу поездку на крыше старого вагона, который тянет древний паровоз. Причём паровоз этот мчится с невероятной скоростью по расшатанным рельсам, плохо прикрученным к подгнившим шпалам. По сторонам этого страшного пути, ведущего в никуда, стоят пустые станции и валяются покорёженные рельсы. Ехать на крыше этого состава очень некомфортно, если не сказать опасно. Мотает из стороны в сторону – того гляди свалишься. Надо крепко держаться за что-то. А этого «чего-то» на крыше вагона нет. Обдувает сильный ветер, трясёт на стыках рельс, заносит на поворотах. От неожиданных торможений и ускорений всё время бросает то влево, то вправо, то вперёд, то назад.

Но Глеб держался и с упорством, ему самому непонятным, двигался к началу поезда по этим дёргающимся из стороны в сторону крышам вагонов. Иногда Глеб себя спрашивал: «А зачем всё это надо? Что заставляет терпеть эти трудности и ехать неизвестно куда?» В такие минуты душа его особенно сильно волновалась, что тело, в которое она попала, не соответствует её стремлениям. Тело с гнусными желаниями, подчинённое только удовлетворению своих прихотей, совсем не соответствовало движению души к лучшей жизни. Но иногда тело побеждало душу и заставляло жить под диктовку его желаний. Это, кажется, и объясняло странное и непонятное поведение Глеба.

При этом Глеб мечтал ехать в этом поезде в купе, а не на крыше, запрыгнув туда случайно, больше из интереса, чем по надобности.

Машина остановилась у налоговой, рассуждения Глеба прервались. Пора было не философствовать, а работать. Быстро и чётко.

С охраны Глеб позвонил начальнику налоговой полиции и спросил: «Я внизу, что произошло?» Тот сказал, что вопросы не к нему, а к новому вице-губернатору. От него пришло указание.

– Хорошо, – ответил Глеб.

Позвонил в приёмную вице-губернатора и договорился о приёме на следующее утро.

Раньше этот вице-губернатор работал в архитектурном институте замом ректора по хозяйственной части, а у «Русского клуба» там, в центральном здании института, была своя типография. По договорённости за аренду помещения фирма платила не деньгами, а газетной бумагой, которую получала вагонами с Балахнинского бумкомбината, где у Глеба было в собственности тридцать процентов акций. Но заместитель ректора института по хозчасти вдруг стал вице-губернатором и решил, что «Русский клуб» должен платить больше, и не только бумагой, но и деньгами.

Утром Глеб был в кремле.

Вице-губернатор встретил его с объятиями.

С порога он стал благодарить Глеба:

– Представляешь, твоими деньгами всю зарплату в моём бывшем институте за год выдали и даже чиновникам немного досталось!

Глеб напомнил, что все налоги он закрыл зачётами две недели назад. А с институтом всегда рассчитывался бумагой.

– Да ты что? – наигранно удивился вице-губернатор. – Ну, знаешь, извини. Я человек новый. Ошибочка вышла. Хотя науку и власть обижать не надо. С тебя не убудет. Кстати, а как там у тебя «Бизнес-клуб», ещё работает?

Глеб внимательно посмотрел на человека, который считал, что уже «едет в купейном вагоне», и ответил: «Работает». И ушёл.

Стала ясна причина происходившего. Институт находился рядом с «Бизнес-клубом», и этот новоиспечённый вице-губернатор всё рвался стать его членом. Но не стал.

Глеб после посещения вице-губернатора собрал совещание. Распорядился юридический адрес и типографское производство перевести из архитектурного в сельхозинститут. Майору – связаться с прокуратурой и решить вопрос по налогам и беспределу нового чиновника.

Вариантов подобных «хотелок» у чиновников было много, разных, в зависимости от желаний и аппетитов желающих.

Интересы отдельного человека никуда не делись, только способы реализации их изменились. Одни продолжали удовлетворять свои потребности честной работой, а другие старались действовать с новым нахрапом.

Иногда напоминали о себе «хотелки» из прошлого.

Как-то утром к Глебу явились три работника «Русского клуба», двое мужчин и женщина, и сообщили, что хотят создать партийную ячейку коммунистов внутри фирмы.

И положили на стол протокол собрания о создании партийной группы в фирме «Русский клуб». Осталось только встать на учёт в местном райкоме. В то время Компартия Советского Союза ещё не была запрещена.

Не понимая, для чего им это надо, Глеб не стал разбираться с вдруг возникшим из прошлого «призраком коммунизма», сразу позвонил в райком партии и договорился с первым секретарём о встрече.

Первый секретарь, товарищ Стрельников, был человеком умным и ловким. Начинал он с комсомола, постоянно депутатствовал в советах, а сейчас не знал, что будет дальше. Вроде бы был за перестройку, объявленную Горбачёвым, и в то же время думал: «Вдруг эта афера лопнет, как бы не выпасть из карьерной обоймы».

Глеб всегда приглашал его, как первое лицо района, на презентации новых проектов фирмы, поэтому и Стрельников радушно принял его в своём кабинете. Глеб объяснил, что вот такая интересная инициатива возникла у него внутри предприятия.

Стрельников был человеком с чувством юмора.

– Хорошая инициатива, – объявил он. – Вы же знаете, Глеб Андреевич, что коммунисты за то, чтобы у всех всего было поровну. Вот и «ваши», наверное, решили, что вы уже достаточно заработали, пора делить ваше богатство.

Глеб оценил шутку первого секретаря района и пригласил его на открытие своего нового ресторана.

Стрельников правильно оценил приглашение и пообещал регистрацию этой группы коммунистов попридержать: «А там посмотрим, куда кривая выведет».

И это было правильным решением. Потому что через месяц Компартию объявили вне закона и Стрельников переместился на должность главы района.

После своего нового назначения он предложил Глебу выкупить Блиновский рынок на Нижнеокской набережной.

Правда, от него остались только кованые ворота с буквами «Б» и «Р» и старинной надписью «Торговый дом».

Когда-то этот рынок, как и все постройки вокруг него, принадлежал знаменитому нижнеокскому мукомольному магнату, купцу первой гильдии Блинову.

Здесь, на своём рынке, в гигантских подвальных складах Блинов хранил зерно, а вокруг выстроил пассаж, в котором разместил конторы, банки и магазины.

Покупатели съезжались к Блинову со всего света. Он через ярмарку назначал мировую цену на муку и кормил хлебом почти всю Европу.

После революции рынок закрыли.

Потомков купца расстреляли, а на рынке поставили пивнушку да складировали всякое барахло райкомхоза.

В зданиях пассажа наделали коммуналок, заселили их революционным пролетариатом и пооткрывали множество различных бюрократических контор.

Так это место и захирело. Пролетариев расселили, подвалы и склады загадили.

В советские времена рынок был знаменит только тем, что на его территории, в глубине, слева, если заходить с набережной, стоял спрятанный от посторонних глаз пивной ларёк, где с раннего утра торговала соседка Глеба тётя Зоя. У неё же можно было купить пару воблин. Если не нравилась вобла, можно было самому подойти к реке и под опорами моста наловить раков, тут же их сварить и, вернувшись на рынок, употребить в хорошей компании с пивом.

Потом началось строительство Чебоксарской ГЭС. Уровень реки, омывающей Нижнеокск, должен был подняться, и берега стали закатывать в бетон.

Развернулась стройка.

Раки исчезли.

Кругом грязь, трактора, краны.

Рынок окончательно завалили мусором и хламом. Его Глебу и предложил выкупить товарищ Стрельников.

Тогда таким, как Глеб, не назначаемым райкомами руководителям возникшего бизнеса, продавали все запущенные и заброшенные объекты. Всё «сладкое» и перспективное забирали себе бывшие комсомольские вожаки и партийцы.

Глеб решил осмотреть рынок повнимательнее, и оказалось, что все крепкие подвалы были завалены землёй, строительным мусором и фекалиями.

Во время строительства набережной на слиянии рек все подземные воды, включая и канализацию, залили бетоном, а строительный мусор и бытовые отходы из ближайших домов, чтобы далеко не возить, ссыпали в эти никому не нужные тёмные подвалы.

Имея уже опыт работ по очистке подземелий, Глеб из любопытства откопал один подвал, наиболее хорошо сохранившийся. Там остались и водоотводы, и вентиляционные шахты, а своды были крепкие и сухие.

Нанял бомжей, накупил им курева и еды, и те постепенно стали очищать подвалы один за другим. Они работали самозабвенно, не чувствуя ни запахов, ни гнили, и не пугались, даже находя скелеты.

Помимо мусора, в этих подвалах нашли множество старинной посуды, бумажных денег, статуэток и домашней утвари. Антиквары наперебой выкупали всё, что там находили. Но хрусталь и серебряную посуду Глеб передал в рестораны «Русского клуба».

Так за осень вычистили все катакомбы по периметру рынка.

Обнаружились великолепные сводчатые сооружения.

Глеб задавал себе вопрос: почему он всё это не находил под зданием своего «Бизнес-клуба»? Очевидно, потому, что подземелья Блиновского рынка принадлежали богатейшему купцу Нижнеокска, а подвалы на Ильинке были под постоялым двором.

Во время поездки в Санкт-Петербург Глеб посещал пивные бары в подвалах Петергофа и был ими очарован – и не столько пивом, сколько помещениями со сводчатыми потолками и длинными галереями.

И, увидев, что откопал на Блиновском рынке похожие помещения, решил открыть первый в Нижнеокске частный пивной ресторан. С раками, воблой и большим разнообразием пива.

Через месяц ресторан был открыт.

В нём подавалось двести сортов пива и всегда свежие, величиной с приличного океанского омара раки, привезённые из Краснодарского края.

Когда с Нижнеокска сняли статус закрытого города, его жители вдруг узнали, что мир может быть иным. Всем захотелось чего-то нового, яркого, светлого, вкусного… всего того, что есть в «свободном» мире. Глеб чувствовал эту большую потребность людей в западных товарах и подошёл к этим запросам системно. Он подгонял к центральному рынку Варшавы двадцатитонный контейнер с «металлоломом» из России. Им его обеспечивал Саша Лях, продавая Глебу по низким ценам изделия и некондиционный металл с остановившихся заводов местной промышленности. Это всё покупали поляки. На вырученные деньги помощники Глеба набивали контейнер доверху товарами с рынка и перегоняли его в Нижнеокск.

Вот здесь и пригодился Блиновский рынок. Глеб подвозил контейнер прямо во двор рынка, туда же приезжали таможенники, растаможивали груз, и за полчаса всё содержимое распродавалось.

В контейнере было всё, что нужно народу: от цветных телевизоров до детского питания, от горчицы до холодильников.

С таможенниками расплачивались этим же привезённым товаром.

Контейнеры из Польши пошли потоком, и Глеб стал направлять эти товары прямо в свои магазины. «Русским клубом» была создана обширная сеть продовольственных, хозяйственных и мебельных магазинов. Продавали всё, что имело спрос.

Вот тогда-то к Глебу и пришел Камков, начальник торгового отдела рабочего снабжения Окского речного пароходства. В СССР всё было по распределению. Свои доли в виде продуктов, одежды, санаториев и автомобилей имела вся партийно-советская элита.

Свои базы и магазины с продуктами, одеждой и бытовой техникой, как и партийная элита, имели и пароходчики, и железнодорожники, и энергетики, и многие другие бюджетообразующие отрасли огромной страны.

Ещё до прихода Камкова Глебу приходилось сталкиваться с проблемами пароходства.

До перестройки в Нижнеокске было сильно развито судостроение, что обеспечивало очень хорошее судоходство по рекам. Оно было таким интенсивным, что Глеб с отцом, собираясь удить рыбу, подолгу не могли переплыть на лодке к Мочальному острову.

В годы перестройки судоходство почти исчезло.

Приятель Глеба Егор Коровин, купив на аукционе часть акций пароходства, стал жаловаться, что все суда стоят в затонах и не ходят по рекам. Глеб предложил ему использовать несколько пароходов в качестве плавучих гостиниц и ресторанов возле наиболее многолюдных набережных. Так были поставлены два огромных теплохода – один под Чкаловскую лестницу, второй напротив Нижнеокской ярмарки. Работали они круглосуточно и всегда были забиты посетителями до самого трюма.

Пока Глеб занимался решением этих вопросов, неожиданно на него вышли люди, готовые продать по дешёвке десять водолазных катеров. В перестройку они стали не востребованы и потихоньку ржавели. Глеб осмотрел катера. На каждом было по три каюты, кухонька, душевая, большая палуба. Под палубой – огромная барокамера для водолазов. Глеб придумал вырезать палубу, демонтировать барокамеры и подарить их МЧС.

Катера покрасили, залили топливом, и «Русский клуб» стал использовать их для семейных путешествий до Астрахани и обратно.

Окское пароходство, помимо пассажирских судов, имело всевозможные баржи, сухогрузы, танкеры, причалы, ремонтные заводы, затоны, порты, доки и ещё много всякого.

Предприниматели из Башкирии купили контрольный пакет пароходства и сразу стали скидывать с его баланса всё, что им было не нужно, оставив себе только теплоходы.

В ведении отдела, который до перестройки возглавлял товарищ Камков, были также сотни магазинов и баз. Все они попали под это разбазаривание хозяйства речников по городам и крупным посёлкам на берегах Оки.

Местные власти не спешили принимать на свой баланс эти хозяйственные постройки и, главное, людей, работавших там. Им зарплату надо было платить, здания содержать, а где взять деньги? Денег в то время у власти не было. Все эти магазины, базы и склады остались бесхозными.

За двадцать лет работы у кормушки Камков поднакопил приличную сумму. Но горбачёвская, а затем ельцинская финансовые реформы «съели» эти деньги, и Камков, обеднев, пришёл к Глебу с предложением приобрести это добро фирме «Русский клуб».

И попал в самую точку.

Фирма росла, ширилась, требовалось всё больше и больше точек сбыта – и тут такой подарок.

– Что вы хотите лично? – спросил Глеб Камкова.

– Вы знаете, я не привык к роскоши. Я, работая начальником, двадцать лет каждый день после работы приносил в свою семью батончик колбаски, курочку, творожка, десяток яичек. Если и у вас будет так, мне хватит.

– Хорошо, – сказал Глеб. – Такой паёк я вам обеспечу, причём пожизненно, если будете честно работать на «Русский клуб».

– Вот и отлично. Я знаю, что вы человек слова, поэтому подберу вам такие объекты, которые ещё долго прослужат, и в хороших торговых местах. Будете довольны. А самое главное – по себестоимости, всё по себестоимости. Я тоже человек слова.

И они пожали друг другу руки.

Так фирма «Русский клуб» стала владеть огромной торговой сетью.

Часть 3. Клондайк

Самой главной бедой в период перестройки стало разрушение чётко отлаженной при социализме системы поставок и реализации готовой продукции. Поэтому своей, отечественной, продукции становилось всё меньше и меньше. Хотя ещё кое-где сохранились производства, но они стали больше похожи на предсмертные конвульсии доисторического животного.

Недопоставки останавливали заводы и фабрики, но даже то, что создавалось на них невероятными усилиями, было уже неконкурентоспособным товаром. С Запада хлынул целый поток галантереи и ширпотреба. Эта продукция была лучше. А сокращение оборонных заказов полностью обрушило промышленность СССР, которая, прямо или косвенно, вся работала на армию. А армия новым политикам была не нужна.

В начале перестройки оборонные заводы сначала забили все склады, а затем и территории своих предприятий никому не нужной военной продукцией, а затем стали свозить то, что не представляло секретности, на свалки.

Быстро стал процветать бизнес по реализации всего того, что было на складах и свалках. Для людей, которые первыми занялись этим бизнесом, Нижнеокск был настоящим Клондайком. И в прямом и в переносном смысле – после закрытия девяноста процентов предприятий по всему городу остались разбросаны рельсы, груды железа и чугуна, станки, техника, электрооборудование. К тому же на брошенных заводах скопилось множество отходов с драгметаллами, так как изделия электроники были с элементами серебра, золота и платины. Всё стало никому не нужным и, значит, бесхозным. Кооператоры раскапывали гигантские свалки, срезали кабели, инспектировали гаражи с брошенной автотехникой, цеха со станками, ангары с оборудованием и склады с продукцией. Всё это сортировали, утилизировали и продавали на Запад как сырьё. Каждый человек от рождения гений, а по жизни – старатель, ищущий золото для своей счастливой жизни.

Не остался в стороне и Глеб, создав кооператив «Зачистка» на базе чуть живого предприятия «Вторчермет». Он взял в аренду полуразрушенную базу в Щербинках, на окраине города, и организовал туда доставку и сортировку «оборонного» мусора с производственных складов и свалок. А свалок в городе было большое количество. Берег был крутой, и оврагов много, и почти у каждого – оборонный завод. И к перестройке почти все овраги были завалены отходами оборонной промышленности. Теперь всё это в виде мусора отправлялось за границу: в Австрию, Германию и США.

А как-то раз к Глебу пришёл его старый приятель Саша Лях и напомнил о швейной фабрике местпрома на станции Мыза, где они пытались делать «австрийские» колготки и где работал его отец. Он пояснил, что таких фабрик и заводов по городу сотни. И что он теперь председатель комиссии по ликвидации всей этой местной промышленности по изготовлению ножей, чашек и кастрюль. Ранее на эти предприятия поступал некондиционный металл из оборонки, в основном листы нержавейки. Теперь производство встало и скопились тысячи тонн невостребованного металла. Глеб активно включился в работу по очистке не только свалок, но и предприятий местной промышленности. «Русский клуб» быстро скупил всю некондицию, очистил Нижнеокск от теперь никому не нужного металла и освободил площадки для более современных производств. А из листов нержавейки стали делать великолепные шампуры для шашлыков.

Самые расторопные предприниматели везли из-за границы компьютеры. За один компьютер можно было купить шикарную трёхкомнатную квартиру в центре Москвы. Но можно было и пулю в лоб получить после обеда в ресторане «Прага» на Арбате по случаю удачной сделки.

После убийства Эдика Крыловского, который перешёл дорогу самому Ходорковскому, Глеб опять задумался над нравственными основами своей деятельности.

К чему стремиться, на что тратить эту свободу, заработанные деньги и неограниченные возможности?

– Как на что? На машины, дома, драгоценности, отдых, – отвечали друзья.

– А дальше?

– А что дальше? Дальше денег ещё больше!

Глеба не устраивало просто «дальше – больше». Он понимал, что в гроб деньги с собой не заберёшь, да и деньги были разные, некоторые «пахли паскудством».

Ему хотелось чего-то иного.

И тут в «Бизнес-клубе» произошло ЧП – туда рвался странного вида гражданин. Глеб обедал в отдельном кабинете. К нему заглянул охранник и сказал, что его хочет видеть член какого-то общества господин Синяк.

– Как?

– Синяк. Это его фамилия, а сам он сказал, что бизнесмен.

Глеб никого не принимал, но такая необычная фамилия заинтересовала его, и он сказал:

– Пусть заходит.

Внешне господин Синяк больше напоминал огромную вертикально ходящую свинью. Он захрюкал, забормотал и, вдруг заговорив человеческим языком, задыхаясь, без разрешения присел на стул. Он твердил и твердил о том, что давно хотел познакомиться, что погода на дворе ужасная, что кругом грязь и вонь, а вы… а у вас… кругом чистота и пахнет жизнью и новыми веяниями.

Прыгающим взглядом он всё время шарил по столу, словно собираясь что-то схватить и зажевать.

Глеб подвинул к нему вазу с печеньем и конфетами. Лучше бы он этого не делал. Синяк стал с омерзительной жадностью запихивать в себя всё, что ему было предложено. Происходило это так неаккуратно и поспешно, что Глеб отшатнулся. Изо рта посетителя летели крошки и слова о гуманизме, очищающем мир от грязи, о справедливости Бога, поставившего человека на высшую ступень развития, снабдив его оружием, и давшего ему, человеку, право самому решать, какую «тварь», созданную им, уничтожить, а какую – нет.

Глеб, которому было неприятно общение с этим типом, хотел было его выгнать, но поток философских размышлений, выплёскивавшийся из нутра этого «высшего» существа, остановил его. Он интуитивно почувствовал, что за этой философской ширмой скрывается какое-то предложение.

И точно. Пожевав, «философ» откинулся в кресле и предложил Глебу весьма выгодный в финансовом отношении проект.

В это непростое для страны и честных людей время, сообщил новоявленный философ, город забит человеческим отребьем: бомжами, проститутками, бандитами, нацменами и просто нищими людьми без мыслей и всяких понятий. А порядочные, смелые люди сидят дома и не хотят выходить на улицу, чтобы не сталкиваться с этим диким сбродом. Возникает вопрос: что делать?

– Не знаю… – не поняв его мысль, честно ответил Глеб.

– А я знаю! Надо отстреливать всю человеческую мразь, которая мешает нам, приличным людям, жить. Отстрелял – и гуляй спокойно, наслаждайся жизнью, – с каким-то бесовским огнём в глазах заявил господин Синяк.

Глеб и ранее выслушивал подобные гнусные предложения.

Так, по городу началась скупка квартир на первых этажах домов на центральных улицах. На перспективу, под магазинчики и офисы.

Но это был криминальный бизнес.

Куда-то надо было переселять живших там людей.

А куда?

Строительство стояло.

Как правило, на первые этажи в советские времена селили людей «второго сорта». Это была лёгкая добыча для криминала, и жители таких квартир либо просто умирали по непонятным причинам, либо увозились в неизвестном направлении, а их квартиры быстро и легко перепродавались.

Глеб в этом не участвовал. Он был уверен, что на горе других счастья не построишь.

– Да-да! – увидев недопонимание на лице своего визави, воскликнул гость. – Отстрелять, очистить наши улицы от всей этой грязной прослойки общества…

– Людей?

– Нет, это не люди, – резко возразил Глебу «философ». – При любом великом проекте, а жизнь на Земле – это проект Бога, всегда получается брак. Вот эти люди и являются той самой выбраковкой Создателя, и мы должны помочь ему избавиться от этого брака.

Глеб был ошарашен.

– А при чём здесь я?

– Как при чём? Во-первых, вы человек авторитетный, надо будет в Думе поправить кое-какие законы, наделить чрезвычайным правом нас, истинных ценителей человеческой жизни. Вложения финансовые будут нужны. Надо будет закупить арбалеты, самострелы, ружья. Чтобы уничтожать отбросы общества. Потом, у вас хорошие контакты с силовиками. Надо от них получить списки мест обитания этого сброда.

Глеб молчал.

Синяк опять что-то горячо доказывал, хрюкал и жевал, но, в какой-то момент взглянув на Глеба, резко стушевался и залепетал:

– Да у меня всё записано, всё-всё, и вы не сомневайтесь, всё будет по-честному…

– Что «по-честному»?

– Как что? Я же понимаю, вы бизнесмен, в первую очередь вас интересует прибыль, так вот, мы из этих никому не нужных трупов чисто из гуманных соображений будем делать удобрения и отправлять на Запад. Там с радостью примут и платить будут чистой валютой. У меня уже есть опыт, я в Черноморье работал на комбинате по переработке дельфинов в сельхозудобрения. Вот, смотрите, тут, – и он, достав из-за пазухи засаленную тетрадь, стал тыкать ею в собеседника.

– Вон! – заорал Глеб. – Вон!

На его крик в кабинет заглянул охранник.

– Выкинуть эту мразь, – приказал Глеб.

После этого случая Глеб категорически запретил пускать к нему незнакомых людей. Обязал охрану направлять их всех в офис «Русского клуба», где у него был раз в неделю день приёма.

К Глебу шли многие с просьбами и за помощью, но в основном с идеями, как, например, Синяк. Как правило, говорили они много и понять их было трудно. Но теперь Глеб в сложных случаях просил Майора навести справки о просителе, чтобы понять, так ли живёт человек, как говорит.

И сразу всё становилось ясно.

Непонятно только, как при одном и том же Создателе человеческих душ вдруг появляются люди без стыда и без совести. Это всегда было большим вопросом для Глеба. И, сталкиваясь с очередной подлостью или просто обманом, он всегда задумывался: «Откуда это? Раньше, при социализме, эти люди были такими хорошими. Никто не мог ни подозревать, ни предполагать, что внутри них столько грязи. Никаких признаков гнусностей и мерзостей не наблюдалось. А теперь? Почему честные, тихие, спокойные люди стали вести себя как звери? Полезло наружу всё низкое и подлое, всё, что было закрыто, запечатано внутри, казалось, навеки. А если бы в стране наступил обещанный коммунизм, к которому все так стремились семьдесят лет, люди наверняка остались бы милыми, добрыми и приятными. Из них бы вылезла не звериная сущность, а, наоборот, добродетельность, самопожертвование, братство, терпимость. Так что, похоже, люди тут ни при чём. Виновато время, ломающее нравственные ориентиры на пути к успеху. Хотя чувства у всех людей одинаковые, но путь реализации желаний у всех разный».

Глеб окончательно запутался в вопросе о смысле своей новой жизни. Для чего всё это, если стали появляться такие «философы»? Может, он ещё мало варится в этой «каше»? А может, это и есть настоящее лицо современного бизнесмена?

И такие, как Глеб, должны стать теми, кого ранее, в прежней жизни, называли кровопийцами и паразитами на теле пролетариата? Семьдесят лет в Стране Советов презирали и ненавидели тех, кто работал на себя, а не на общество. Но, как только разрешили быть «кровопийцей и паразитом», люди почему-то с удовольствием становились ими.

А для чего он, Глеб, в конечном счёте зарабатывает капитал? Этот вопрос опять возник в его голове.

Будущим детям, родственникам… Но история показывает, что уже четвёртое поколение потомков, паразитирующих на богатстве, деградирует и вырождается.

Ответа в то время на свои терзания он так и не нашёл.

Глебу казалось, что в нём одновременно существуют сразу несколько человек.

Один был из прошлого – человек, заряженный коммунистической идеологией, желающий равенства, братства, того, чтобы все были сыты, одеты, обуты и счастливы.

Другой изворачивался, требовал, заставлял, эксплуатировал всех работающих на него и этим самым просто богател и упорно создавал свою империю «Русский клуб», где и рос его капитал.

И как ни крути – этот капитал создавался за счёт эксплуатации людей.

И себя, конечно, в том числе.

Третий человек – философ, сидящий в нём, всегда и во всём сомневался: «А для чего всё это, ради какой цели? Хорошей или плохой? По-христиански ли всё то, что ты делаешь? По справедливости ли? Кто кем двигает? Ты или тобой? Есть ли в жизни случайные поступки? Или есть только неосознанное желание лучшей жизни? Случайно ли происходящее, или всё предопределено?»

Но всех троих подавлял четвёртый жилец его бренного тела – «романтик», которому было мало двадцати четырёх часов в сутки и семи дней в неделю. Жизнь этого «четвёртого» была сверхбыстрая, мчалась и поворачивалась, а чаще скручивалась жгутами, как кнут в руках пастуха, которому надо срочно перегнать полуспящее стадо на новое пастбище. И Глеб часто забывал о тех троих, сидевших в нём, и просто бешеными темпами создавал свою будущую жизнь.

Этот «четвёртый» его кормил, поил, лечил, следил, чтобы он не споткнулся, не погиб, чтобы не остались без работы люди, которые трудились на него в «Русском клубе», чтобы репутация фирмы была безупречной.

И радовался, если ему всё это удавалось.

Но иногда, сталкиваясь с уже совсем вопиющими поступками и выходками сотрудников, партнёров и чиновников, он зверел, и тут в Глебе просыпался кто-то пятый. Которого он сам боялся. Но, как ни странно, после вмешательства «пятого» все проблемы решались быстро и положительно и те, кто попадал под его жернова, сразу же забывали про свои низменные желания и пороки. Негодяи становились паиньками.

Глеб, чувствуя в себе этого «пятого», спрашивал себя: «Откуда это?»

И приходил к выводу, что это в нём из далёкого-далёкого прошлого, из эволюции животного мира. В то время человек, используя самые жестокие первобытные способы выживания, охотился на зверей. Очевидно, в подсознании и сохранились эти звериные инстинкты.

Встретившись с разными сторонами Глебовой натуры, одни люди его боялись, другие уважали, третьи понимали, четвертые любили, а пятые обходили стороной. Себе дороже.

Видимо, сочетание в одном человеке всех этих внутренних мироощущений и давало ему возможность успешно выживать в непростое время.

Но тогда возникает вопрос: кто он, Глеб Андреевич, на самом деле?

Зверь или Человек?

Глава 5. Деятельность «Русского клуба»

Часть 1. Тэтчер

Из Московского Кремля в администрацию города пришла информация, что Нижнеокск с полуофициальным визитом посетит Маргарет Тэтчер. Она приедет с мужем, Дэнисом Тэтчером, чтобы познакомиться с первым современным российским губернатором – Борисом Певцовым.

Посещение Нижнеокска лидером правящей партии Великобритании и премьер-министром Соединённого Королевства Маргарет Тэтчер имело огромное значение для Бориса Ефремовича. Певцов знал, что руководители других губерний его не любят. Но если этот визит состоится, то он, подтвердив, что Запад признаёт Бориса лидером реформ, заставит всех его уважать.

Певцов искренне полагал, что если бы перестройка не вынесла его на гребень политической жизни, сделав губернатором, то он бы, несомненно, проявил себя в науке, стал бы великим учёным, академиком, трижды Героем труда, как, например, Андрей Сахаров. Тот был в ссылке в Нижнеокске и жил в обыкновенной панельке на проспекте Гагарина в микрорайоне Щербинки.

Глеб с Андреем Дмитриевичем Сахаровым лично знаком не был, но видел его несколько раз на улицах города и в автобусе. В отличие от публичных характеристик, у Глеба сложилось мнение об академике Сахарове на основе его личных наблюдений и впечатлений Певцова о нём.

Борис рассказывал, что встречался с академиком в его ссыльной квартире. Во время беседы Сахаров только и твердил, что атомные станции нужно строить под землёй, больше ничего нового и интересного Борис от него не услышал. На этом они, два физика – один кандидат наук, другой академик – и распрощались.

Вначале, когда государство давало будущему академику образование и возможность заниматься наукой, он был против буржуазной идеологии, предлагал уничтожить Соединённые Штаты. Получил за это звание и звёзды и, вдруг передумав, начал вести политику против своей страны.

Думая и оценивая этот поступок, Глеб решил, что здесь просто сработал страх ответственности за основной вклад в создание советского атомного оружия и предложения по его применению.

Именно Сахаров придумал, как уничтожить весь западный мир с помощью его Царь-бомбы, или изделия АН-602. Доставленная подводной лодкой к месту предполагаемого взрыва в Атлантическом океане, бомба могла создать цунами с высотой волны не менее одного километра. И это цунами смыло бы все штаты с Американского континента и Великобританию с её островов.

В военных и политических кругах Запада тоже было известно об этих предложениях. Но США спас один из советских адмиралов, который на это предложение физика ответил: «Я солдат, а не убийца».

Испытывали его детище с ограниченным зарядом у берегов Северного Ледовитого океана. И даже эта слабая взрывная волна дважды обогнула земной шар. Саха – ров тогда получил третью звезду Героя Социалистического Труда. Но планы его так и остались в штабе Вооружённых Сил СССР. Это уже потом академик под влиянием жены стал демократом и отказался от своих агрессивных предложений.

Англичане очень боялись атомных подводных лодок СССР. Королевский военно-морской флот Великобритании прикрывал вход в Атлантический океан от советских субмарин и с севера, и с юга.

А подводные лодки, которые реально могли осуществить план Сахарова, с согласия Ельцина были порезаны на куски на стапелях Нижнеокского судостроительного завода.

В мире происходило много неожиданного:

Китай выдвинулся в экономические лидеры по Азиатскому региону.

Иран и Пакистан обзавелись атомным оружием, увеличив «ядерный клуб» до семи членов.

В ЮАР приняли конституцию, которая провозглашала конец апартеида.

Началось создание Европейского союза.

Вдобавок в Англии королевская семья открыла для свободного посещения Букингемский дворец – резиденцию британских монархов.

Кубу покинули последние российские войска.

В России в Свердловской области провозгласили Уральскую республику.

Маргарет Тэтчер очень хотелось побывать в России и посмотреть, где создавались, а теперь уничтожались опасные подводные лодки. Раньше она не рискнула бы поехать в такую провинцию, но министр иностранных дел России Козырев пообещал, что там ей воочию покажут, как режут те самые жуткие субмарины, а из их титановых корпусов клепают питьевые бачки на полтора ведра для сельских поликлиник. С краниками и кружками на цепочках. Она не поверила. Но в MI5 ей подтвердили, что так и есть.

И леди Тэтчер, из чисто женского любопытства, решила приехать на один день в этот город и пообщаться с этими странными русскими.

В Нижнеокск за месяц до её визита прибыла целая команда из MI5, Британской разведки. Стали согласовывать маршрут, встречи, осматривать помещения и проверять их на радиацию.

Встал вопрос, где кормить Маргарет Тэтчер и всю её команду.

В столовой областной администрации это было невозможно из-за запаха жира и скудного меню.

А самое главное: даже в административных зданиях города не было ни одной приличной дамской комнаты, где премьер-министр могла бы привести себя в порядок перед обедом и после него.

По этим банальным причинам приезд Маргарет Тэтчер в Нижнеокск мог не состояться, что очень напугало Бориса Ефремовича. Но тут губернатор вспомнил про рестораны «Русского клуба», где не только была достойная еда и официанты во фраках, но и все туалеты содержались в абсолютной чистоте, оборудованные импортной сантехникой.

На центральной улице Нижнеокска, как раз по пути согласованного маршрута, напротив Театра кукол, находилась диетическая столовая, занимавшая почти весь первый этаж девятиэтажного дома.

Неприбранная территория сквера перед столовой, давно немытые окна, поломанная мебель, убогое меню производили тягостное впечатление на горожан. Поставки диетических продуктов давно были нарушены, и столовая превратилась в простую забегаловку.

Вот её и предложил губернатор Глебу – через месяц вместо неё должен появиться шикарный ресторан с «мишленовской» кухней и европейскими туалетами: «Сможешь?»

– Конечно, – ответил Глеб. – Посуда у меня есть, официанты вышколены, шеф-повар Сергей Иванович самого министра иностранных дел СССР Громыко кормил в советские времена, а из этой горе-столовой я за три недели сделаю лучший ресторан города.

– Тогда посылай своих людей к начальнику управления имущественных отношений Стасу Антюганову. Он уже в курсе.

Стас сидел на «золотом» месте, но был человеком честным, советской закалки.

Глеб позвонил Стасу.

– Присылай юриста с печатью, и мы с ним всё быстро оформим, столовую уже закрыли, аукцион назначен. Как только проплатишь деньги, получишь ключи.

– Хорошо, – сказал Глеб и стал звонить архитекторам Зубовым, мужу и жене.

Они уже сотрудничали с Глебом, выполнив качественно и быстро проект «Бизнес-клуба».

К приезду Маргарет Тэтчер у Глеба всё было готово.

За день до её визита сам Певцов приехал принимать заведение. Оглядел придирчиво каждый угол. Выходя, пожал Глебу руку и одобрил: «Ну, это прямо Колизей».

Глеб ничего на это не ответил, но на следующий день над рестораном красовалась яркая вывеска на русском и английском: «Колизей».

Утром английская делегация прибыла в аэропорт Нижнеокска. Их привезли в кремль. Певцов и Тэтчер поговорили с глазу на глаз. У Великобритании было своё видение перестройки Горбачёва. Маргарет Тэтчер высказала позицию английской элиты Певцову: объединение ГДР и ФРГ усилит Германию, а, как показывает история, сильная Германия – это всегда война. Певцов в умиротворённом и приподнятом настроении этого не слышал или не хотел слышать. На прекрасном английском он развлекал «железную леди» рассказами о том, как лихо разрушает социалистическую экономику Нижнеокска.

Тэтчер нравился молодой и обаятельный губернатор.

Они поехали в строительный институт, где состоялась встреча с местными либералами. После Борис свозил Маргарет на бывшие оборонные заводы Нижнеокска и лично показал, как там режут подводные лодки, ракеты и самолёты. И наконец, всю делегацию пригласили на банкет.

Ресторан «Колизей» блестел, сверкал. Гостей встречала шеренга официантов в чёрных смокингах и белых перчатках. Огромный стол был сервирован серебряной и хрустальной посудой, которую обнаружили при расчистке подземелий Блиновского рынка. Шеф-повар, Сергей Иванович, сам наливал русские щи премьер-министру Великобритании леди Маргарет Тэтчер. Она осталась довольна, за исключением одного обстоятельства.

Прибыв в «Колизей», губернатор поручил Болдину опекать сэра Дэниса Тэтчера, мужа премьер-министра.

Сэр Тэтчер оказался любителем русской водочки. За столом во время банкета он вдруг повёл себя очень странно. Заметив, что его опекает Джордж, стал ему подмигивать и показывать глазами то на водку, то на пустой фужер. Болдин удивился, но всё же налил ему водки и в фужер.

Высокопоставленный гость, во время тоста выпив рюмку водки, с таким же удовольствием запил её фужером якобы минералки. И это несмотря на то, что его грозная супруга то и дело бросала свирепые взгляды то на мужа, то на Болдина. К концу банкета сэр Тэтчер еле поднялся из-за стола.

Провожая Маргарет Тэтчер, Певцов прямо у трапа самолёта преподнёс ей на хохломском подносе великолепный шоколадный торт в форме атомной подводной лодки с надписью «Россия» на борту. Уже в самолёте Маргарет с огромным удовольствием разрезала ножом подводную лодку на несколько кусков и раздала членам своей делегации. Они с жадностью ели торт, и им уже стало казаться, что сбылась давняя мечта англосаксов – вот так запросто, как торт, порезать и съесть Россию.

И Певцов, и другие губернаторы России понимали систему нового государственного строительства как копирование госустройства западных стран или американских штатов. Там в деятельность бизнесменов чиновники не лезли. Участие в рыночных отношениях – это личное дело каждого.

Российские же доморощенные губернаторы поняли это буквально и больше ничего не делали, кроме самопиара. Главное – побыстрее всю госсобственность передать в частные руки для того, чтобы рынок быстро этой собственностью распорядился.

И Нижнеокская губерния во главе с Борисом Ефремовичем Певцовым стояла в первых рядах этого «почина».

Из Соединённых Штатов Америки в Нижнеокск приехал экономист Джордан со своими программами по преобразованию социалистического хозяйства.

Певцов настолько верил в святость американской экономической системы, что целиком и полностью был убежден, что американские предложения по переустройству экономики промышленных и сельскохозяйственных предприятий сработают и в его губернии.

Глеб же скептически относился к этим идеям губернатора. Он ещё помнил кукурузные программы, навязанные Канадой и Америкой после посещения этих стран первым секретарём ЦК КПСС Хрущёвым. Строительство свинокомплексов, похожих на американские и канадские, привело СССР к голоду. После таких экспериментов партийного руководства люди относились с большим недоверием к любым реформам, которые привозились из западных стран. На горьком опыте они чётко усвоили, что всё это реформаторство направлено только на уничтожение России как страны.

Глеб отлично помнил тот день, когда к домам в Холодном переулке, где он тогда жил с крёстной, пришёл участковый дядя Витя Ломтев, живший на соседней улице. С отцом Глеба они были друзьями ещё с армии. Только отец после армии сел за баранку, а дядя Витя пошёл работать в милицию. Они часто встречались, вспоминали службу и спорили на кухне у дяди Вити, что нужно сделать, чтобы жить на Руси стало лучше.

И вот теперь старшина милиции Виктор Ломтев, стоя на коленях перед жителями, умолял зарубить всю домашнюю скотину – кур, кроликов, свиней, которых семьи держали в сарайках при домах, иначе его уволят.

Первый секретарь ЦК КПСС Хрущёв решил уничтожить всё это мелкочастническое подворье, мешавшее реализации его идеи построить к 1980 году в СССР коммунизм. Параллельно началось строительство огромных фабрик-кухонь с проходимостью в несколько тысяч посетителей за день. Все жители Советского Союза, по идее Никиты Сергеевича, должны были питаться не дома, а на таких фабриках-кухнях.

Участковый дядя Витя уже неделю ходил по домам и уговаривал людей «порушить» живность. А назавтра должна была прийти комиссия из исполкома и посмотреть, как выполняются указания ЦК КПСС. Кто мог, отправил живность к родне в деревню, но не у всех была такая возможность, да и не верилось, что власть пойдёт на такую глупость. Но это свершилось.

В солнечный тихий летний день, пожалев участкового, люди прямо с утра начали резать свиней, телят, рубить головы домашней птице. Особенно много было кур. С десяток мужиков, как на картине Василия Сурикова «Утро стрелецкой казни», топорами рубили головы приговорённым к смерти.

Дети, не понимая всю трагичность события, с восторженными криками носились за безголовыми курами, которые, брызгая кровью из перерубленных шей, в предсмертной агонии метались между небом и землёй. Они не кричали, кричать было нечем, только взрывное хаотичное хлопанье крыльев наводило ужас на зевак.

И ещё Глеб помнил, как по примеру американцев везде стали сажать кукурузу, в магазинах пропал ржаной и пшеничный хлеб, зато появился кукурузный.

Помня всё это, как советник губернатора, он считал, что надо спросить самих людей, чего они хотят. Певцов видел в этой позиции Глеба обыкновенную ревность «глупого» русского советника к «умным» западным и однажды предложил ему:

– Поехали с нами, увидишь, как будут хлопать твои любимые колхозники американцам и их идеям.

Губернатор собрался посетить одно из самых передовых сельхозпредприятий области, так называемый колхоз-миллионер, где чиновники уже подготовили общее собрание по реформированию колхозной собственности в частную. Там Борис хотел с помпой дать старт американской программе «Зерно».

Глеб поехал.

Добрые крестьяне с песнями и караваем с солью встретили всю их команду на въезде в колхоз. Губернатор пообнимался с председателем, орденоносцем и лауреатом социалистических сельскохозяйственных премий, и подмигнул Глебу: «Видишь, как меня встречают?!»

Вся делегация быстро прошла мимо памятника Ленину в местный клуб, где собрались колхозники для запуска американской программы. Помощники губернатора даже подготовили документы, чтобы подписать их тут же на общем собрании.

Борис Ефремович после приветственных хлопков стал рассказывать, как они, колхозники, будут жить хорошо, как всем раздадут паи на бывшую общую землю, сельхозтехнику, амбары, скотину – и делайте что хотите.

Кто-то из зала крикнул «Ура!» и тут же затих.

Потом на сцену вышел местный бригадир.

– Стать собственником земли – это мечта каждого крестьянина.

Певцов с чувством собственного превосходства опять посмотрел в сторону Глеба.

– Но, – продолжил с хитроватым прищуром бригадир, – мы это уже проходили в семнадцатом…

Губернатор хотел было вскочить и объяснить, что сейчас не семнадцатый год, а девяностые и что к власти пришли не обманщики-большевики, а друзья-демократы.

Но бригадир, не обращая на него внимания, продолжил:

– А как комбайны, трактора делить будем? Их на всех не хватит. Одному – гусеницы, другому – кабина? Семенной фонд – хорошо, поделим, а на следующий год кто нам его даст? А продукты где будем покупать? Пряники ребятишкам? Кооперацию закрывают, как я понял?

– Да, – кивнул Борис Ефремович.

– А солярку где брать? А запчасти? А корма для скотины? А удобрения для полей? А дороги кто теперь строить будет? Кто все эти вопросы решит, если каждый сам за себя будет?

– Рынок! – сердито бросил ему в лицо губернатор.

– Рынок? Вы не сердитесь. А где он, этот рынок? Пока этот рынок появится, все поля зарастут и скотина передохнет! Что-то я нигде не вижу этот рынок…

– Увидите, – утверждал бывший физик-теоретик, сам только неделю назад впервые увидевший корову в хлеву. – Всё получится, всё будет хорошо. У ниже, в Америке, покупалось.

Но народ в клубе начал волноваться. Зал зашумел: «Американцы всё создавали на пустом месте», «А у нас всё есть», «Зачем рушить?», «Ломать – не строить», «Хотите как большевики? До основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим?», «Построить-то мы построим, не впервой», «Но это будет через пот, кровь», «Нельзя внедрять это “Зерно” в нашем колхозе», «Не дадим!».

Председатель колхоза, видя, что его односельчане начинают закипать, шепнул на ухо губернатору: «У меня там зябь закондыбилась». И смылся из клуба.

Глеб почувствовал, что сейчас всё это мирное собрание может перейти в самый обыкновенный мордобой.

Люди загудели, затопали, засвистели.

Тут из середины зала поднялась крупная, руки в боки, красивая на лицо женщина лет тридцати. И все стихли.

– Рынок, говорите? – обратилась она к президиуму и ткнула пальцем в худого лощёного Джордана. – Это он, что ли, рынок? Это он, что ли, всё отрегулирует? Да вы мне его дайте, Борис Ефремович, на один денёк сенокоса, я его там так «отрегулирую», что он сразу забудет про свой американский рынок.

Зал грохнул от смеха.

Американец, в которого тыкала эта мощная красивая женщина, ничего не понял, но весь сжался и стал собирать со стола свои бумаги, испещрённые схемами.

Губернатор только отмахивался.

– Угомонитесь вы, – стал он уговаривать колхозников. – Ни ты, красавица, ни я никогда не жили при капитализме, а они жили, они знают, они понимают…

Но понимать американцев никто не хотел. Люди нутром чувствовали, что им опять навязывают очередной гибельный эксперимент.

Борис, осознав, что голосовать за американский эксперимент не будут, быстро свернул всю эту пропаганду. Уезжали они быстро и без провожатых. Губернатор не смотрел на Глеба. Но, вернувшись в город, всё же американскую программу принял.

И конечно, программа «Зерно» не сработала ни в этом колхозе, ни в целом по области.

Советчики деньги получили, вещички собрали и улетели назад в свою Америку, где рынок решает всё.

Западные СМИ вовсю пиарили не понятные никому в России реформы в Нижнеокске, где рынок будто бы процветает и широко шагает по заводам, фабрикам и колхозам.

С провозглашением Нижнеокска столицей реформ в губернию со всего мира приехало огромное количество «друзей». Объявленные ими цели были благие – научить русских рыночной экономике. Некоторые западные страны предлагали и реальную осязаемую помощь.

Голландцы предложили тридцать полностью оборудованных колбасных и молочных мини-заводов почти бесплатно. Губернатор раздал их крупным хозяйствам, и более мелкие стали сдавать свою скотину туда. Но и её еле хватало на это производство. А мясомолочные отечественные заводы позакрывались.

К своим мини-заводам щедрые западные партнёры стали поставлять в губернию брикеты мяса и сухого молока в неограниченном количестве, только уже по среднеевропейским ценам, хотя и в кредит. С их помощью голландские мини-заводы заработали во всю мощь.

И тут вдруг выяснилось, что всё то, что прислали с Запада, по технологическим параметрам выработало свои технические возможности – надо менять.

Но теперь уже не даром, а за приличные деньги. Которых в бюджете нет.

Область почти совсем перестала производить продукты питания, все мясомолочные заводы и заводики оказались закрыты. Люди остались без мяса, колбасы, молока, сыра, сметаны.

Но новые «друзья» опять пришли на помощь и стали спасать Нижнеокск, напрягая уже свои западные мясомолочные заводы, хорошо работавшие у них во Франции, Голландии и Германии, увеличили их мощности, и в город стала поступать готовая продукция в неограниченном количестве, но по высоким европейским ценам.

– Вот видите, – говорил губернатор, – у нас в губернии никакого мясомолочного производства нет, а магазины ломятся от колбасы и сыра. Как я и говорил, Запад всегда нам поможет.

Глеб стоял на своём:

– Я так понимаю, что по этой схеме мини-заводиков западники и угробят всю нашу промышленность от кастрюльной до космической.

После этого спора к молодому неопытному губернатору пришли два его школьных товарища. Они создали фирму «Территория», которая должна была не производить в губернии продукты питания, а закупать их на бюджетные деньги в Европе. Создавать, так сказать, резервный запас продуктов на случай перебоев в поставках сельхозпродукции.

Губернатор на совете предпринимателей рассказал об этом проекте, и все, кроме двух его друзей, были против. Глеб сказал: «Не пойдёт». На вопрос «Почему?» ответил: «Кое-кто телегу поставил впереди лошади. И убедил тебя, что и так сойдёт. Нет. Надо самим восстанавливать животноводство и строить свои мясомолочные заводы, выращивать овощи и фрукты, а не покупать у немцев и голландцев. И бюджетные деньги надо отдать на это, а не на очередную авантюру».

Губернатор не слушал Глеба. Как увлекающийся чело – век, он решил, что в данный период надо всё делать по запросам рынка, и перевёл несколько миллионов долларов на счёт «Территории» для закупки сельхозпродукции в Германии.

Через месяц «Территория» завалила область консервированной немецкой картошкой, размером чуть больше вишни, в литровых стеклянных банках. Нижнеокцы, которые из чистого любопытства купили этот немецкий продукт, попробовав его, долго ругались и поносили на чём свет губернатора. Русский человек привык к натуральному вкусу варёной картошки с сальцом, укропчиком и солёным огурчиком.

Конечно, если бы это было дёшево, жители Нижнеокска скупили бы этот картофельный «горох» ради банок, которые в то время тоже были в дефиците. Но цены… Цены были запредельные, и продажа встала. Деньги бюджетные не возвращались.

Губернатор начал дёргать создателей этой аферы. Те вначале приходили, что-то объясняли, а затем покинули город, уехав на Землю обетованную. Мини-картошка как стояла, так и продолжала стоять в вагонах, занимая железнодорожные пути.

Губернатор, поняв, что «попал», вызвал Глеба и стал ему жаловаться:

– Деньги бюджетные. Надо возбуждать уголовное дело на моих друзей. Впервые доверил такие деньги, а они их профукали. Это пятно на моей репутации и на всей «столице реформ». Все помнят, как я отстаивал этот проект. Что делать?

– Напрячься, – ответил Глеб, – как делали это в советские времена. Один в поле не воин. Надо комплектовать эту картошку в наборы с ходовым товаром – с тушёнкой, сгущёнкой, пряниками – и потихоньку продавать. Не сразу, но в бюджет деньги вернём. Я в свою сеть возьму, и другие ребята помогут. Выручим, господин губернатор.

И выручили.

Но тут же приехали новые друзья-реформаторы.

Певцов, опасаясь очередных неприятных сюрпризов, стал направлять всех приезжих к мэру Нижнеокска.

Этот товарищ в прежние годы жил на одной лестничной площадке с Борисом и выносил ему домашний мусор в уличные контейнеры. В благодарность за это Певцов рекомендовал его Ельцину на должность мэра, и тот утвердил кандидатуру.

Новоявленный мэр города, до этого ни разу не видевший живого американца, просто затрясся от счастья, когда к нему в кабинет зашёл человек и на ломаном русском сказал, что хотел бы помочь России и русскому народу в налаживании общественного питания. Мол, у него в штате Огайо есть семейный бизнес – сеть кафе. И он готов здесь, в этом замечательном городе, открыть такое же кафе, чтобы горожане были счастливы, питаясь по рецептам и из рук настоящего американского гражданина и членов его семьи.

Правда, человек этот внешне мало подходил под образ американца, распространённый в России средствами пропаганды. Это был не спортивного вида блондин, а толстый, среднего роста, постоянно пыхтевший и потевший палестинец, получивший гражданство США по миграционной квоте. И звали его не Сэм, как, казалось, звали всех американцев, а Симон Хури. Но в те времена на такие тонкости никто не обращал внимания.

Хури стали предлагать то одно здание, то другое, но он вдруг сказал, что приглядел кафе «Чайка» на главной набережной города.

Оно стояло на великолепном по красоте месте с видом на реку и бескрайнюю даль.

– Забирай, – одобрительно сказал мэр, и, повернувшись к заму, добавил: – Оформи в собственность господину Хури, а заодно освобождение от всех налогов, сборов и коммунальных платежей навечно.

– А как? – выпучил глаза зам.

– Как хочешь. Ты что, не понимаешь?! Первое американское кафе в России – и здесь, у нас, в нашей «деревне». Оформить как передачу в вечную собственность.

Американец не ожидал такой щедрости.

Мэр с Хури пожали друг другу руки, обнялись и дважды по западной традиции расцеловались.

Прокурор области написал бумагу о незаконности передачи государственного помещения в частную собственность. Единственной возможной частной собственностью в СССР был гараж, и то только для человека, имевшего личный автомобиль.

Несмотря на это, своим силовым решением губернатор утвердил передачу здания в собственность Хури.

На открытие этого кафе в Нижнеокск приехал посол США в России, и они вдвоём с губернатором перерезали ленточку, выполненную в цветах флагов обеих стран.

В день открытия очередь растянулась по Верхнеокской набережной на целый квартал. Жители Нижнеокска толпами приходили в кафе к Хури пробовать, что же едят американцы.

Хури продавал фастфуд. Всё обжаренное, пережаренное, кислое или приторно-сладкое.

Через неделю очередь стала поменьше. А к концу месяца редкий прохожий забредал в это заведение и, пробуя еду, тут же выбегал. Вскоре кафе совсем опустело и закрылось, а американец исчез. Администрация не знала, что с ним делать, и опечатала здание до лучших времён.

Обозначилась проблема: как всё же законно провести приватизацию государственной собственности? Как открыть этот ящик Пандоры? Губернатору захотелось и здесь быть первым в России. А если очень хочется, всегда найдутся толковые юристы, которые подскажут, как сделать то, что нельзя. И протеже губернатора, мэр Нижнеокска, запустил первый процесс. Во время подготовки к первой продаже госсобственности в частные руки Глеб и познакомился с ним.

Мэр, как это ни удивительно, действительно оказался юристом по образованию. Изучая в институте право, он чётко уяснил основной постулат: социалистическое право есть не что иное, как узкий горизонт буржуазного права, и предложил провернуть аукцион с повышением цены, с длительным правом аренды и с последующим переходом в собственность.

Так был выставлен на продажу магазин «Табак» на центральной улице Большая Покровская.

Ещё подростками Глеб и его друзья стайкой забегали в этот небольшой магазинчик поглазеть на красоту его интерьера. В стеклянных витринах были выложены на продажу папиросы в ярких, как из-под дорогих конфет, коробках. Изящные сигары в золотистой или серебристой фольге лежали отдельно в открытых упаковках.

На коробках были нарисованы или лихая русская тройка, или горы в снегу, или солнце с тропическими пальмами. Отдельно лежали толстые кубинские сигары, которые ассоциировались у мальчишек с бесстрашными и сильными ковбоями. А курительные трубки были произведениями искусства из дерева и кости. И запах… В магазине стоял пьянящий запах взрослой жизни, зовущий вдаль, в иную, интересную и красивую жизнь.

С началом перестройки вся эта красота исчезла, и магазин стоял пустой. По залу без дела слонялись продавцы. Поставок не только дорогих папирос, но и простого «Севера» или «Примы» не было и не предвиделось. Вот этот магазин за ненадобностью и решили продать.

К мэру были приглашены наиболее активные кооператоры для обсуждения кандидатуры покупателя. Руководству было очень важно провести аукцион без сбоев.

Все бизнесмены Нижнеокска очень хотели получить в собственность госимущество, но волновались и побаивались. Первая продажа недвижимости в частные руки! Это было нечто…

Долго обсуждали у мэра в кабинете, кому доверить эту покупку. Выбор пал на Глеба, на его «Русский клуб».

Глеб волновался – торги-то с повышением, вдруг у него денег не хватит?

Тогда было принято решение: если появится залётный покупатель с большими деньгами, все бизнесмены Нижнеокска добавят Глебу, чтобы он, и только он, выкупил магазин. В это время ещё были живы традиции местного патриотизма и остатки общинной взаимовыручки.

Началась продажа с повышением. Шла она ровно, без неожиданностей и сюрпризов. Аукционист в белой рубашке, красном пиджаке и бабочке после третьего удара молотком объявил победителя аукциона. Победил «Русский клуб».

Так прошла первая продажа госсобственности в Нижнеокске.

Часть 2. Казино

Фирма «Русский клуб» успешно развивалась. В ней было около сорока разнопрофильных предприятий, в которых работали более трёх тысяч человек.

Но во времена широкого разгула бандитизма так успешно работать было нелегко. Правоохранительным органам было запрещено охранять кооператоров по неотменённому закону «О советской милиции». Поэтому все предприниматели охраняли себя сами. В «Русском клубе» штат охраны состоял из четырёхсот пятидесяти человек. Как правило, это были ребята, прошедшие Афганистан и оставшиеся без работы. Трудились они честно и без нарушений.

Глеб добился разрешения на использование электрошокеров и газовых пистолетов охранниками «Русского клуба».

Внутри службы охраны приветствовались занятия спортом, особенно новое его направление – кикбоксинг.

Была создана особая группа безопасности из двадцати человек, которых Глеб вооружил уже боевыми пистолетами Макарова. Они не только обеспечивали охрану руководителей фирмы, но и выполняли заказы других бизнесменов. В здании «Русского клуба» оборудовали комнату для хранения оружия.

Блатные, видя такую мощную и организованную охрану, как правило, не лезли. А если и были такие, то Майор разбирался с ними быстро, да так, что они забывали дорогу в «Русский клуб». Всё это давало возможность спокойно работать предприятиям фирмы.

После открытия «Бизнес-клуба» для мужчин Глебу со всех сторон стали говорить, что и женщины Нижнеокска хотели бы иметь что-то подобное для досуга и общения по интересам.

Тогда на городском аукционе было выставлено на продажу ателье «Элегант» на улице Дзержинского – большое трехэтажное здание. Желающих купить его не было, потому что одним из условий сделки была выплата «декретных» пятидесяти шести женщинам, которые числились в штате этого ателье.

Глеб предприятие купил вместе со зданием и погасил задолженность.

В созданном им «Дамском клубе» теперь были ресторан, подиум для показов моделей современной одежды, ателье, где шили на заказ женские платья. Также здесь начали проводить тематические вечера, посвященные истории моды и кухням мира, организовывать встречи с психологами, сексологами, врачами, известными артистами и кутюрье.

Ида взялась сама курировать мероприятия «Дамского клуба». Помощником к ней Глеб приставил Влада Трухина – сотрудника, который пришёл работать в «Русский клуб» в самом его начале, когда в фирме числились только Глеб и Ида.

Перед самым открытием «Дамского клуба» в кабинет к Глебу вошла его секретарь Светлана и чуть взволнованно сказала:

– К вам сотрудник КГБ Болгарии.

По её поведению, интонации и лицу, по тому, как она докладывала о посетителе, Глеб всегда мог оценить ситуацию. Светлана работала у Глеба со дня появления офисного кабинета с приёмной.

Выбор на неё пал из-за внешности: маленькая, тёмненькая – такой типаж женщин вообще не интересовал Глеба, и, соответственно, Светлана никогда не отвлекала его от работы.

Со временем у Светланы проявились внутренние качества, нужные Глебу в секретаре, – настойчивость, преданность, дерзость и бесстрашие. Черты характера, необходимые для успешной работы, в том числе и с посетителями разного калибра: от генералов до воров, от олигархов до бомжей, от мелких жуликов до сумасшедших. Глебу с ней было спокойно.

– Запускай, – сказал он Светлане.

В приёмную вошёл мужчина лет тридцати пяти, элегантно одетый, с аккуратно стриженными тёмными волосами:

– Старший лейтенант Комитета государственной безопасности Болгарии, – представился он и предъявил документ.

Глеб подумал: «Болгарские разведчики ко мне ещё не приходили…» И предложил тому присесть. С любопытством рассмотрел удостоверение сотрудника госбезопасности и не увидел особых отличий в оформлении и шрифте от российского.

– Слушаю вас, – сказал гостю Глеб.

– Я из Новосибирска. Выполнял там определенные поручения. Но две недели назад наше ведомство в Болгарии было ликвидировано, и возвращаться туда мне смысла нет. Из Новосибирска я приехал сюда к вам. Ваш «Русский клуб» уже приобрёл всероссийскую известность. Я изучил направления деятельности и понял, что вам не хватает только одного…

И болгарин-кагэбэшник интригующе замолчал.

Но и Глеб молчал. У него был достаточный опыт общения с такими людьми.

– У вас нет казино. Я по линии своего ведомства курировал деятельность подпольных болгарских казино и досконально знаю, как это всё обустроено и снаружи, и изнутри. Оборудование у меня есть: и столы, и рулетки, персонал обучим за месяц. И вы будете иметь возможность ещё больше улучшить финансовое положение вашей фирмы.

С подобными предложениями к Глебу приходили часто, но после беседы с Майором пропадали.

– Казино – это всегда игра. А если проиграем? – спросил Глеб.

– Казино не может проиграть. Выиграть один человек может, но казино обыграть нельзя. Это простой арифметический закон. Ещё ни одно казино мира ни разу за всё существование этого вида бизнеса не обанкротилось из-за проигрыша. Поверьте мне.

Глеб посмотрел на болгарина и сказал:

– Хорошо, приносите всё, о чём вы говорили, на бумаге: планы, расчёты, затраты.

– Я тоже говорю «хорошо», но, прежде чем уйти, хочу добавить: обещаю, что это будет сверхприбыльное предприятие, и всю жизнь, пока казино будет существовать, я буду вам приносить половину моего личного дохода. Слово офицера.

– Посмотрим, – ответил ему Глеб.

Давать обещания, когда в руках ничего нет, легко, а вот выполнять их, когда в руках зашелестят купюры, непросто. Глеб знал этот парадокс. Он испытал его не раз на своих партнёрах, да и на себе тоже.

На следующий день болгарин пришёл с самого утра. Принёс все бумаги. Расчёты вселяли оптимизм. Глеб вызвал Майора, представил их друг другу и разъяснил, что да как.

Майор, оставшись наедине с болгарином, ещё раз повторил, что фирме это интересно и что Глеб Андреевич отдаёт под это дело половину помещения «…Дамского клуба». Совладельцем туда войдёт человек из «Русского клуба», но за всё отвечать перед Глебом будет сам Майор. Вначале вся выручка будет уходить на компенсацию затрат фирмы, затем – делиться пополам между болгарином и «Русским клубом».

– Всё понятно? – спросил Майор старшего лейтенанта.

– Всё понятно, – ответил тот.

– Тогда неделя мне на проверку вас, лейтенант, и если всё нормально, то приступим.

Они допили кофе, пожали друг другу руки и расстались. Через неделю Майор доложил, что болгарин «чист». Тут же было открыто финансирование нового проекта в «Дамском клубе». Через месяц казино заработало, и весьма прибыльно.

А ещё через месяц Глеб вышел из машины около «Дамского клуба», а проходивший мимо мужчина, вдруг резко протянув руку, быстро представился: «Мазин, Вова Мазин».

Глеб не испугался, не шарахнулся от него. Он уже попривык к собственной узнаваемости. Как говорил ему Паратов: «Ты теперь публичный человек и не имеешь права не отвечать на внимание людей к тебе».

И хотя охрана запоздало оттеснила шустрого Вову, Глеб всё равно пожал руку этому человеку. Мужчина открыто и располагающе улыбался – ну сама невинность. Но от него за версту тянуло «зоной», хотя ладонь была нежная, мягкая, явно не «зэковская». Такие руки тапочки не шили.

– У вас какие-то проблемы? – спросил Глеб, остановив дальнейшие действия охранников.

– Да, есть. Я картёжный игрок по кличке Маза, вот только что «откинулся». Десятку оттянул. Вышел – и бац, другая страна, другие законы, порядки. Кто бы разъяснил?

Глеб никогда не боялся блатных. Они такие же смертные, из того же материала, что и все люди, не железные и так же умирают. И в большинстве своём примитивные и посредственные, а в этом человеке его что-то заинтересовало.

– Ну тогда пойдём чайку попьём, товарищ Маза, – пригласил его Глеб внутрь «Дамского клуба». – Я тебе всё и разъясню.

За столом Вова сразу заговорил. Видно было, что никаких разъяснений ему не надо. Всё он знал не хуже Глеба и, как оказалось, в некоторых темах разбирался даже лучше.

– Казино, начальник, – это хорошо. Гэбист во главе – тоже хорошо, но выручку можно увеличить вдвое. Казино ваше работает не по всем направлениям.

– Смотри, как ты осведомлён о казино, а говоришь, что только «откинулся». Оказывается, ты много чего знаешь!

– Дело в том, что есть люди, которые сами до игры принесут в казино деньги, чтобы потом их выиграть, – пояснил Мазин.

– Не понял? – переспросил Глеб.

– Всё просто, – продолжил Мазин. – Я, например, пришёл в казино и выиграл миллион. Легально, и не придерёшься. Если менты спросят: «Где деньги взял?» – «Да в казино выиграл!» Я от таких людей. Они готовы приносить в казино деньги почти каждый день и помногу. А потом их выигрывать, за определённый процент, конечно, какой ты отмеришь, по справедливости. Всё будет по-честному. Я отвечаю. Знаю, что воры в законе к вам относятся с уважением, и в случае чего мои же кореша порежут меня на нужные им формы и сдадут на фарш.

– Страсти ты какие-то говоришь, Вова.

– Вы не сомневайтесь, Глеб Андреевич, я жулик правильный. На деньги не жадный, я их в любых количествах видел. Я заметил, что мои ладони вас удивили. Я, сидя на зоне, тяжелее колоды карт ничего не поднимал. Вот такая моя натуэа.

– Не у одного тебя такая натура, – добавил Глеб, – но ты мне нравишься. Сейчас подойдёт начальник безопасности, его Майором зовут, вот ему всё и объяснишь. Если с Майором «подружишься», то и со мной будет всё в порядке.

Глеб знал, о чём говорил Вова. Недавно «Русский клуб» заключил договор с колонией общего режима в посёлке Мирный Нижнеокской области на изготовление офисной мебели для своих предприятий. Там же стали шить чехлы для мебели и автомобильных сидений, организовали пошив курток и шуб из меха и овчины. Ещё в одной колонии Глеб отремонтировал старые станки и возобновил производство гвоздей, которые вообще в те годы перестали выпускать в России. Гвозди были тогда страшным дефицитом.

Заключённые работали день и ночь, но были и такие, как Вова Мазин, которые даже на зоне жили в своё удовольствие. Используя свои шулерские умения и будучи прекрасным артистом и психологом, Маза стал жить хорошо и на свободе.

Как-то Паратов, посещая казино Глеба в «Дамском клубе», увидел колоритную фигуру Вовы Мазина. Ему для фильма нужен был очень фактурный уголовник в один из эпизодов, он и предложил его сыграть Вове. Тот согласился.

Глеб предупредил Паратова, что Мазин – виртуоз-картёжник по кличке Маза, с ним надо быть осторожным.

Тот махнул рукой:

– Я его в эпизод пригласил, а не в карты играть.

– Ну-ну, – покачал головой Глеб.

В день выдачи зарплаты Паратов увидел, как вся киногруппа столпилась на месте отдыха. Сергей Сергеевич подошёл:

– Что делаете?

– Да вот, дядю Вову учим в карты играть.

Посреди группы сидел Мазин и, роняя карты, с абсолютно наивно-глупым лицом проигрывал свои деньги.

– Играйте, – сказал Паратов, – но смотрите, через десять минут съёмки, чтоб без опозданий.

Вова услышал это и сказал:

– Ну, тогда по последней…

Все согласились, и, перетасовав карты, он кое-как сдал. Играли в «свару». При сдаче кто-то подглядел у Вовы первую карту – шестёрку и всем по-тихому сообщил, что у него беда. Вова, как бы жалея, что это последняя сдача, махнул рукой: «Была не была» – и поставил всю свою зарплату на кон. Те, у кого был хороший расклад, тоже стали ставить большие деньги, а тот, у кого пришло на руки три туза, поставил не только все свои наличные, но и занял у друзей. На кону скопилась довольно большая куча денег, а Вова при этом охал и жаловался, что жена (которой у него не было) его убьёт.

– Да, дядь Вова, придётся тебе и машину ставить, на которой приехал.

– Что делать? Сто бед – один ответ, ставлю и машину.

Наконец пришло время открывать карты. Счастливчик кинул на стол три туза и уже начал сгребать, как ему казалось, выигранные деньги. Вова схватился за голову и чуть не зарыдал.

– А у тебя-то что? Покажи карты? – спросили его.

Вова, чуть не плача:

– Да у меня какие-то три шестёрки, – и бросил свои карты на стол.

В «сваре» три шестёрки били три туза. Но это был такой редкий случай, один на миллион. Все замерли. Но в киногруппе Паратова работали только честные люди, и они объяснили дяде Вове, что он выиграл. Однако Мазин даже после того, как упаковал весь свой выигрыш в огромную коробку, делал вид, что не верит в свою неожиданную удачу, и всё охал и твердил:

– Что-то тут не так, похоже на розыгрыш. Ох, придётся мне возвращать все деньги.

Но деньги, конечно, он никому не вернул.

Это был высший пилотаж шулерского картёжного искусства.

А вскоре в казино «Дамского клуба» заработала предложенная Мазиным схема по выигрыванию своих же денег.

Глеб понимал, что стал заниматься незаконной деятельностью, но на это его толкнуло государство. Оно стало вести себя не по-честному, а по-бандитски, установив сумму налогов и иных отчислений в виде оплат страховки, лицензии и разных государственных разрешений в суммах свыше ста процентов от прибыли.

Глеб подсчитал: если ты хочешь честно работать, то должен всю выручку отдавать в казну и ещё столько же где-то добывать через незаконные схемы. Так поступали все. В том числе и «Русский клуб», хотя в силу масштабности такие «схемы» носили редкий характер – как правило, после изменения налогового законодательства все незаконные действия прекращались за ненадобностью.

А болгарин, женившись на крупье из «Дамского клуба», успешно расширял сеть казино в Нижнеокске. Он купил дом, у семьи появились две дочки-близняшки. Казалось, он осел в городе навсегда.

Но Глеб не доверял болгарину и считал, что человек, предавший Родину, в любой момент может предать и его. Поэтому дал команду Майору приставить к нему Влада Трухина, который курировал работу «Дамского клуба».

Не рассматривая доходы от казино как основные, Глеб стал расширять разнообразие услуг в своих клубах. Там начали работать тренажёрные залы, парикмахерские, косметические и массажные кабинеты, солярии, круглосуточные сауны. На эти услуги стал расти спрос, и тогда открыли более двадцати спортивных комплексов, но попроще и подешевле, почти во всех уголках города и даже области.

В «Русском клубе» в движении находилось огромное количество наличных денег. Их приходилось перевозить в коробках из-под бытовой техники и этими коробками забивать пустые охраняемые квартиры. Об этих денежных схронах знало ограниченное количество людей.

И пока Бог миловал, но Майор предупреждал, что всё это до случая. Ограбить могли в любой момент. Как воздух была нужна инкассация, а ей занимался в Нижнеокске только Центробанк.

Глеб позвонил по спецсвязи Калошину Станиславу Фёдоровичу – председателю отделения Центробанка Нижнеокска, и тот ответил, что готов с ним встретиться. Ранее Калошин был партийным руководителем и когда-то принимал Глеба в пионеры у Вечного огня.

Нижнеокское отделение Центробанка находилось на главной улице города в великолепном здании, построенном к 300-летию царствования рода Романовых. Там до революции хранился золотой запас Российской империи.

Глеб пошёл пешком от своего офиса и через десять минут оказался перед Центробанком. Массивные дубовые двери с орлами и бронзовыми ручками предполагали визиты только солидных посетителей.

Чем мощнее дверь, тем сильнее власть.

Глеб с трепетом и трудом открыл дверь в банк.

Милиционер, сидевший на входе, скользнул по нему взглядом, а на вопрос Глеба, как пройти к председателю банка, встал, отдал честь и, не спрашивая документов, ответил: «Проходите на второй этаж».

Глеб поднялся по ажурной чугунной лестнице.

Справа были высокие двери из чёрного дуба.

Прямо – красивый просторный зал с цветными витражами и фресками. Кругом стояла гробовая тишина.

«Да, видно, совсем плохо с деньгами в губернии», – подумал Глеб и не пошёл в зал, хотя очень хотел погулять по этому архитектурному великолепию.

Он повернул направо и подошёл к чёрной двери, на которой была едва различимая табличка «Председатель».

Глеб открыл дверь и попал в типичную приёмную начала двадцатого века, массивную и строгую. Женщина за столом секретаря спросила фамилию посетителя и пригласила в кабинет Станислава Фёдоровича.

Глеб вошёл. Его встретил полумрак. Огромный стол на возвышении в тёмной нише. Два гигантских цветных старинных витража в окнах. Они скрывали кресло в своей тени, и было непонятно, есть кто в кабинете или нет.

Внезапно уже знакомый Глебу голос предложил присесть и спросил: «Что нужно?»

Глеб ответил, что оборот денег в его фирме «Русский клуб» требует инкассирования и не будет ли возможности у Центробанка осуществить это.

В темноте что-то скрипнуло, тень превратилась в Станислава Фёдоровича. Он пригласил Глеба к журнальному столику, где стояли чашки. Дама из приёмной принесла ароматный чай и сладости.

Выслушав просьбу, председатель сказал, что даст «Русскому клубу» разрешение на государственную инкассацию, но и у него будет просьба. Дело в том, что инкассирование в последнее время сильно сократилось, и если у Глеба будет возможность принять часть инкассаторов на работу, он будет благодарен. Глеб ответил, что, конечно, возьмёт этих профессиональных людей в подразделение охраны «Русского клуба».

Затем Калошин спросил:

– А сами вы не хотите поучаствовать в создании коммерческого частного банка? Сейчас по всей России пошла такая тенденция.

– Нет. Потому что… Видите ли, со временем начнет сбываться зашифрованное послание Фёдора Михайловича Достоевского.

– Какое послание?

– Ну как же… О том, что на каждого ростовщика найдётся свой Раскольников. У нас в России никогда не принимали и не понимали одалживание денег под проценты. Наша страна – это большое «товарищество», а не сборище стяжателей.

– Странное у вас понимание финансовых взаимоотношений между людьми.

– Почему? Нормальное. Взаимоотношения взаимоотношениям рознь, – ответил Глеб.

Он помнил из университетского курса, что в «Капитале» Карла Маркса утверждалось: деньги в истории человечества возникли как эквивалент товару. И это было хорошо. Но как только первые ростовщики стали в деньги закладывать прибавочную стоимость, то есть процент за их использование, деньги тоже превратились в товар. На них стали зарабатывать, а прибавочную стоимость получать из ничего, а это всегда ведёт экономику к кризису. Поэтому будущее у денег как у эквивалента есть, а как у товара – нет.

Об этом он и сказал председателю, а от себя добавил:

– Мы привыкли, что все люди – друзья, товарищи и братья. Вы нам о том же говорили, принимая в пионеры. И банков у нас не было. Были кассы взаимопомощи, причём беспроцентные. Так что я стараюсь кредитов не брать и тем более ни под какие проценты денег не давать, а помогать людям бескорыстно.

Станислав Фёдорович внимательно посмотрел на Глеба и с сожалением сказал:

– Да. Вы, наверное, правы. Всё меняется, но взгляды у вас совсем не современные, хотя о вас везде говорят как о первом купце-капиталисте наших дней.

– Пусть говорят…

– И ещё один вопрос, просто ради интереса. Мои люди отследили движение ваших денег, и оказалось, что вы не работаете с бюджетными средствами. Почему?

– Я считаю, что предприниматель должен не брать, а отдавать деньги государству.

Председатель на минуту задумался и сказал:

– Интересный вы человек, Глеб Андреевич, но с такими взглядами на новую финансовую политику работать вам будет тяжело.

Калошин, прощаясь, заверил Глеба, что был рад познакомиться с ярким представителем современного купеческого класса.

«Опять! Опять купец, – подумал Глеб. – И чем это я так похож на российских купцов? Надо будет перечитать Мельникова-Печерского». И с этими мыслями поехал в офис. Там ему сообщили, что из Польши пришло долгожданное оборудование.

В связи с увеличением числа представительских мероприятий и новым требованием – встречать клиентов улыбкой – остро встал вопрос оказания стоматологических услуг работникам фирмы «Русский клуб». Глеб, видя состояние медицинского обслуживания в Нижнеокске, заказал из Польши немецкое оборудование для стоматологического кабинета.

А затем открыл первый в городе частный зубной кабинет.

После открытия кабинета к Глебу на приём пришел парень лет двадцати пяти с предложением открыть в городе коммерческий частный медицинский центр.

Он, Гринин Артём Борисович, сам только что закончил медицинский институт, но уже был женат, имел троих детей и, как сказал, они с женой останавливаться на этом не собирались, поэтому их семье остро нужны были деньги и, значит, работа. Его холостые однокурсники поехали на Кавказ, на войну, в госпитали. Надели военную форму, а он не захотел.

Посетитель принёс Глебу расписанный проект медицинского центра. Кадры у него есть. Нет помещения и денег на оборудование и расходники. Он сам готов работать либо за приличный оклад (знает, что в «Русском клубе» платят хорошо), либо за процент от прибыли.

Глеба это предложение заинтересовало. Хотя сам Глеб никогда не болел и даже не думал ни об усталости, ни об отдыхе, спал по три-четыре часа в сутки.

Если ранним утром он спешил на разминку – значит, мир подарил ему это утро.

Если вовсю светило солнце – значит, мир существовал, чтобы у Глеба было хорошее настроение от солнечного дня.

Если шёл дождь – значит, надо было, чтобы он немного погрустил.

Если падал снег – значит, пора было вставать на лыжи.

В общем, Глебу казалось, что вся природа была вокруг только для него. И даже вся Вселенная крутилась вокруг его «я» и на пользу только ему.

Казалось, его сутки вмещали не менее тридцати шести часов. Дни бежали, мчались как сумасшедшие, и в центре его Вселенной был он – человек, которому нравилось жить, работать, есть, пить, любить, пребывать в гармонии с окружающим миром.

Глеб с недоверием смотрел на людей, которые болели, на врачей, которые их лечили, удивлённо слышал сирены скорых, дикторов, объявляющих о каких-то эпидемиях, но…

Но медицина в Нижнеокске, как и во всей стране, тогда была в плачевном состоянии.

Глеб предложил Гринину прийти через неделю.

Тот кивнул и ушёл.

Глеб позвонил директору областного департамента здравоохранения, пригласил его в свой ресторан пообедать. От него и узнал, что нужно для оказания платных медицинских услуг.

Ранее, в СССР, вся медицина была государственной и бесплатной. Практика частной медицины была нулевой, поэтому бояться было нечего. Решили, что медицинский центр возьмёт в аренду один из корпусов городской больницы в центре города, у здания Центробанка. Глеб примет на работу высококвалифицированных врачей, которых нельзя терять. А то, как сказал директор департамента, они или сопьются, или за границу уедут. Платить им нечем, денег бюджетных нет.

Поспорили немного о руководителе.

Глеб настоял на том пареньке, что был у него на приёме, почувствовав у него хватку нового времени.

За обедом, решив все вопросы, ударили по рукам.

Через неделю Глеб вместе с Грининым поехали принимать лечебный корпус. Туда же привезли немецкое оборудование, правда, не новое, но отремонтированное по европейским стандартам. И быстро развернули стоматологию, гинекологию и общую терапевтическую практику.

Медцентр заработал во всю мощь. Контрольные цифры экономических показателей совпадали с прогнозами. И через полгода все затраты окупились.

Это было очередное прибыльное предприятие фирмы «Русский клуб». Глеб хотел защитить и накрыть, как тёплым одеялом, жителей Нижнеокска, потерявших себя в это тяжёлое время. Но пока грел одних – другие, оказывается, мёрзли.

Часть 3. Морфий

Гринин оказался талантливым администратором, стал получать хорошую зарплату. Фирма подарила ему, как многодетному отцу семейства, приличную квартиру недалеко от места работы.

И вдруг…

Гринин приехал к Глебу в ресторан «Речной». Но на этот раз был он немного не в себе.

Шла война на Кавказе, и людей «немного не в себе» было достаточно, но те воевали, а он… А он предложил Глебу морфий в шприц-ампулах. Целый железнодорожный рефрижератор, который стоял в тупике на нижнеокском перегоне. Если продать всё это в розницу, можно было получить миллиард. Самый сильный наркотик в мире – это деньги.

Глеб не стал выяснять, как к нему попал этот рефрижератор, и так было ясно: с войны. Материальная помощь от холостых друзей-однокурсников. Но шутить с такими вещами, как морфий, было нельзя. Тем более в таких гигантских объёмах.

Глеб понял по словам Гринина, что тот неадекватно оценивает этот необычный подарок. Очевидно, мозг парня отключился из-за фантастической суммы, плывущей к нему в руки.

Глеб тут же просчитал все чудовищные последствия этого «подарка».

Оставив Гринина на пару минут, передал указания Майору, чтобы тот загнал вагон с морфием на склады госрезерва. Понимал, что этот груз уже отследили и бандиты, и силовики.

И те и другие наверняка уже начали подчищать людей, причастных к этой афере. Только одни – для продажи товара, находившегося в вагоне, а другие – чтобы вернуть его медикам в госпитали.

А тут Гринин, отец уже четверых детей, обезумевший от сказочных перспектив возможного богатства…

Глеб тянул время и переключал разговор то на жену, то на детей Гринина. Но тот всё сильнее волновался. Сидел и дёргался. Он, очевидно, уже всё посчитал и в своих фантазиях сумел приспособить этот гигантский барыш для будущей богатой жизни.

Глеб понимал: если не сделает вид, что поможет, Гринин побежит в другое место. И как только Глебу на ухо доложили, что вагон в госрезерве, он сказал:

– Артём, ты понимаешь, что ты уже умер?

– Как умер?

– А так. Ты понимаешь, что теперь за тобой охотятся все наркоторговцы страны? И сейчас уже стоит задача не разбогатеть, а спасти тебя и твою семью.

Артём опустил голову и несколько минут сидел молча. Потом посмотрел на Глеба и зло выдавил:

– Решил всё себе хапнуть? Всё мало?! И так тысячи на тебя горбатятся. Хрен тебе… Я сам всё скину. Ты думаешь, я один?

– Нет, не думаю. Я думаю, что твои подельники уже покойники. Да и ты ещё жив, и твою семью не разорвали на куски только потому, что сидишь здесь, со мной.

Гринин смотрел на Глеба, и видно было, что он не верит ни одному его слову.

«Да, – подумал Глеб, – сильно стукнуло парня, но.»

И не успел Глеб развить свою мысль, как Гринин вскочил и побежал к выходу.

Заглянул охранник.

Глеб махнул рукой: «Пусть побегает, но далеко не отпускайте».

Охранник исчез.

Из ресторана Глеб сначала поехал к начальнику Нижнеокского военного округа. Рассказал историю вагона. Тот пообещал, что вагон со всем его содержимым отправит обратно на войну.

Затем Глеб встретился с вором в законе Серёжей-Дипломатом. Тому «засвеченная» наркота была не нужна, своих проблем хватало.

А Гринин исчез. Его долго искали. Дома он не появлялся. После того как в гаражном кооперативе нашли три трупа офицеров медицинской и интендантской службы, Майор от греха подальше семью несостоявшегося миллиардера вывез в надёжное место.

Самого Гринина задержали у складов госрезерва. Он знал, что всё самое ценное имущество «Русского клуба» хранится там, и пытался проникнуть на охраняемую территорию.

Склады госрезерва появились в поле деятельности «Русского клуба» после того, как из Польши пришло сразу десять двадцатитонных контейнеров с западным ширпотребом и возникла проблема с его быстрой реализацией.

Контейнеры эти надо было где-то хранить, вернее, товар из них. Глебу помог Джордж Болдин:

– Езжай к «Николаю Захарычу» на улицу Новикова-Прибоя.

– Кто этот Николай Захарыч? – удивился Глеб.

– Это так называют неприкосновенный запас – «Николай Захарыч», склады госрезерва, там целый город из ангаров. Склады сейчас опустели, но охраняют их, как и раньше, очень строго. Финансирование охраны идёт по отдельной статье прямо из Москвы.

Глеб поехал.

О госрезерве он знал, наверное, как и каждый гражданин страны, что это неприкосновенный запас продовольствия и иных ресурсов, которые хранятся на специальных складах и в подземных хранилищах на случай чрезвычайных ситуаций: катастроф, неурожая и, не дай Бог, войны.

Склады, куда ехал Глеб, находились на самой окраине Нижнеокска, на пересечении железнодорожных путей и автомагистралей и к тому же недалеко от аэропорта.

Огромная территория была огорожена высоким двойным забором с колючей проволокой и охранялась собаками. Всё было как по линеечке, к каждому блоку складов вели железнодорожная ветка и хорошо обустроенная дорога.

Имелись пропускные шлюзы и на въезд, и отдельно на выезд. Везде стояли люди в форме и с оружием.

Глеб ехал по звонку. Его встретил начальник охраны и повёл на территорию. Видно было, что, несмотря на видимую строгость, здесь давно ничего не ввозили и не вывозили, всё внутри было по-простому, по-домашнему, а территория поросла травой.

Все склады стояли пустые, везде были порядок, чистота и сухие проветриваемые помещения.

– И давно так? – спросил Глеб.

– Да уж несколько лет. Горбачёв разрешил склады опустошить. Людям в его времена вообще есть было нечего. И правильно сделал, – вздохнул начальник охраны. – Если бы не распечатали «энзэ», народ бы сам всё смёл.

– Я бы хотел арендовать склады, не все, конечно.

– Это не ко мне. Есть директор этих складов, но его надо искать дома, он здесь уже полгода не появляется. Я только охраняю. Договоритесь, вот тогда и побеседуем, – подмигнул Глебу повеселевший начальник охраны.

Глеб нашёл директора, договорился, и фирма «Русский клуб» арендовала надёжные склады от «Николая Захарыча».

И вот именно там задержали безумного человека, пытавшегося попасть внутрь. Документов у него не было, ни одного разумного слова от него добиться не смогли. Оборванный, голодный, худой, с бешеными глазами, вслух подсчитывающий какие-то миллионы и миллиарды. Его связали и отправили в психиатрическую клинику на окраине Нижнеокска.

Глеб съездил туда.

Да, это был он, Артём Гринин.

Когда-то умный, хороший парень, пока не коснулся возможности необычайно разбогатеть, причём сразу. Но такое богатство никогда не оставляет людей в прежнем состоянии. Многие, получив, как им кажется, такой подарок судьбы, меняются – как правило, в худшую сторону, причём очень быстро. И это был не единственный случай.

Что-то подобное произошло и с Евгением Буслаевым, который пришёл к Глебу на приём в офис «Русского клуба» прямо в походной одежде. Представился заядлым охотником и рассказал, что у них сейчас возникла большая проблема с патронами: их в полной сборке перестали выпускать. Заводы позакрывались. Пожаловался, что приходится покупать отдельно гильзы, капсулы, порох, пыжи, дробь, чтобы собрать патроны для ружей.

Пыж – самая трудоёмкая в изготовлении деталь патрона. И нигде нет картона нужной толщины. Но даже если есть картон, пыжи из него надо резать ножницами вручную, по нескольку штук на патрон. А они разного калибра, значит, и пыжи должны быть разного размера.

Охотник убеждал Глеба в течение пятнадцати минут, что жизнь у охотников из-за отсутствия в продаже пыжей стала просто невыносимой, хоть вешайся.

Глеб терпеливо слушал этого полноватого и лысоватого мужчину с хитрецой в глазах.

Оказалось, что Буслаев уже всё придумал. Нашёл, где взять картон, – в местном издательстве валяются ненужные обрезки, и руководство ещё заплатит Глебу Андреевичу за вывоз. Придумал и мини-пресс сразу со всеми калибрами пыжей. Этот пресс может работать двадцать четыре часа в сутки и выдавливать по двенадцать пыжей в секунду. Сказал, что знает директоров всех охотничьих магазинов и с ними уже переговорил: те готовы взять пыжи в любых количествах. Спрос на них огромен. Они с Глебом озолотятся.

Охотников только в одной Нижнеокской области сотни тысяч! Глеб и не подозревал об этом.

Глеб поинтересовался у посетителя:

– А скажи мне, Женя, зачем тебе я?

– Э, Глеб Андреевич, этот бизнес связан с оружием, а где оружие, там и бандиты. Ну, у бандитов вы знаете, какие методы, а я боли боюсь. Если меня бить начнут, то я всех сдам и всё отдам. Но если мы договоримся, то я уверен, что вы меня защитите.

– Хорошо. Сейчас я вызову директора одного из своих предприятий, Седова Игоря Ивановича. Он, кажется, охотник. Вы с ним и побеседуйте.

– Да я его знаю. Мы с ним вместе охотимся. Я и брата его знаю, Евгения, заслуженного артиста России, друга Юрия Никулина. Они мне и посоветовали к вам на приём прийти.

Глеб встречался со старшим из братьев Седовых, Евгением, в Голландии.

Евгений был там на гастролях, а Глеб по делам «Русского клуба». Выпала свободная минута, и он сходил на представление своего земляка. После они вдвоём посидели в местном кафе. Евгений не был в России пять лет, и Глеб стал ему рассказывать, как он и ему подобные русские бизнесмены перестраивают, перекраивают, переделывают Россию под Запад. В ответ Глеб услышал весьма интересную историю.

С Седовым на гастроли приехал уникальный русский аттракцион «Мир животных – мир друзей». Там выступало много животных: и козы, и свиньи, и гуси, и собаки с кошками, но солировал бурый сибирский медведь по имени Прохор – гигантское животное весом под шестьсот килограммов. Он был страшен в своём величии, но с очень добрым характером. С Прохором работал опытнейший дрессировщик, который мог, придя в гости, через полчаса заставить рыбок из вашего аквариума прыгать через его обручальное кольцо.

На гастролях в Голландии дрессировщик заболел, и голландские служащие, проявив инициативу, кормили Прохора не сырым мясом, а модным генно-модифицированным кормом и тщательно вычистили клетку медведя, а его самого вымыли всеми имеющимися моющими средствами до скрипа шерсти.

Прохор от их «заботы» забегал по клетке как сумасшедший и умер.

Как ругался дрессировщик, как он материл этих работников! Выяснилось, что сверхправильные голландцы своей «заботой» лишили животное его иммунной защиты.

– Это к чему ты мне рассказал? – не понял Глеб.

– Это к тому, что и с Россией с вашей помощью может случиться такая же история. Такие же уборщики из Европы или Америки усердно вам навязывают своё понимание, как надо жить, и заставляют подгонять российскую жизнь под привычную для них среду обитания. Запад тысячелетиями шёл к своему европейскому «райскому саду», а вы сейчас хотите по их красивым картинкам сделать из России Швейцарию в одну минуту. Не спешите вы перестраивать Россию под западную цивилизацию. Не получится. Россия идёт своим путём, пусть тяжёлым, трудным, но своим, – развёл руками Евгений.

И Глеб был с ним согласен. Согласился он и с Буслаевым, что пыжи надо делать из русского картона, а не ждать подачек из-за границы.

Фирма «Русский клуб» открыла цех по производству пыжей, и вскоре ими была завалена вся Нижнеокская область. Потом соседние регионы, а через полгода Москва и Питер. Себестоимость была копеечная, а прибыль миллионная.

Но Глеб понимал, что эта монополия скоро закончится. И когда на «Русский клуб» вышла крупнейшая австрогерманская оружейная фирма «Ваффе-ягд» с предложением о сотрудничестве, Глеб почувствовал, что здесь будет интересное дело.

Австрийцы сказали, что пыжи – это «смех на лужайке», а вот сборка и торговля хорошими охотничьими винтовками с австрийской оптикой в России – это уже миллиардные прибыли. Они тщательно изучили этот рынок в мире, и Россия пока оставалась за бортом.

Дело было связано с перспективой заключения договора на производство охотничьего оружия, и Глеб решил на встречу в австрийскую фирму «Ваффе-ягд» отправить автора проекта пыжей Евгения Буслаева.

Фирма солидная, основал её в 1956 году герр Николаус Хофман. В девяностые руководил фирмой его сын – Хельмут Хофман.

Из собственного опыта Глеб знал, что западные бизнесмены, как правило, вначале нагоняли такого форса, что многие начинающие русские предприниматели терялись, попадая в полную зависимость от них, и получали копейки, а вся прибыль шла западным «товарищам». Что почти и произошло во время пребывания Буслаева в Вене. Хельмут подарил ему сверхдорогую охотничью винтовку, и тот от счастья готов был подписать всё. Это понял Глеб из телефонных разговоров с Евгением и немедленно вылетел в Вену, прихватив Полину Серебрякову, своего начальника отдела переводчиков.

Как оказалось, Буслаев ушёл в пивной запой, во время которого рассказывал австриякам через их переводчика про золотые горы, и что всё им решит, и что он самый главный в «Русском клубе». Пришлось Глебу его поправить, благо Серебрякова прекрасно знала язык и объяснила австриякам, кто есть кто. После чего Женя пить пиво бросил и стал тише воды и ниже травы.

По возвращении в Нижнеокск Глеб начал готовиться к ответному визиту владельцев фирмы «Ваффе-ягд», во время которого должно было состояться подписание договора о совместной деятельности. С этой целью он выкупил цех на Курбатовском заводе и начал оформлять его под лицензирование на сборку охотничьего оружия.

По стечению обстоятельств во времена Второй мировой Николаус Хофман воевал против СССР. В 1943 году попал в плен под Сталинградом и был этапирован в Нижнеокск на строительство Чкаловской лестницы. После окончания её строительства в 1949 году за примерный труд был освобождён и отправлен в Вену.

С тех пор Николаус мечтал ещё раз побывать в Нижнеокске. И вот такая возможность представилась.

Бывший солдат Третьего рейха, а теперь старый человек, герр Хофман оказался на редкость энергичным и крепким. Он был обут в хромовые сапоги, одет в полувоенную форму, а на голове у него была австрийская полевая кепка. К нему Глеб приставил переводчицу, которая ранее была в Вене.

Герр Хофман был очень рад побывать в городе своей военной, хотя и пленной молодости. И, несмотря на возраст, очень много пил русской водки, а выпив, гулял по центральной площади и распевал «Катюшу», которую знал наизусть на русском языке.

Странное поведение пожилого иностранца вызывало недоумение прохожих, удивляло оно и Глеба.

Переводчица герра Хофмана всё разъяснила Глебу.

В плен он был взят унтер-офицером. Поэтому на стройке Чкаловской лестницы был поставлен бригадиром и ходил подписывать выполненную дневную норму работ к русской нормировщице Кате. И конечно, влюбился в неё.

А русские очень часто пели песню «Катюша».

Он даже выучил первый куплет:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой.

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег, на крутой…

И был в полной уверенности, что эта песня посвящена его Кате. И вот теперь, через пятьдесят лет, опять высокий берег, туманы… Нахлынули воспоминания о прекрасной русской девушке.

Конечно, он хотел её разыскать.

Но в архивах не нашлось никаких документов, никакой информации о том, где она теперь и что с ней стало.

Основатель фирмы «Ваффе-ягд» во время пребывания в Нижнеокске часто приходил на откос и подолгу стоял на верхней площадке им построенной лестницы. Он с тоской смотрел в даль российских просторов, которые их «великая» нация так и не смогла завоевать силой военной интервенции. Так думал Хофман или просто вспоминал свою первую любовь, доподлинно не известно.

«Русский клуб» и «Ваффе-ягд» подписали договор о намерениях по сборке охотничьих винтовок в Нижнеокске. Деревянные приклады изготавливались на Семёновской хохломской фабрике, кожаные патронташи и чехлы привозились с Богородской кожевенной фабрики. Австрийцы, со своей стороны, поставляли полный комплект механизмов для винтовок, в том числе и оптику. Сборка же должна была осуществляться в Нижнеокске, на заводе Курбатова.

Проект заработал, но Буслаев, которого в фирме теперь называли просто Бусля, к нему никакого отношения уже не имел. Торговля пыжами, как и предсказывали австрияки, со временем заглохла. Из-за границы пошли дешёвые уже готовые охотничьи патроны любого калибра. Пыжи фирмы «Русский клуб» стали нужны только единицам, истинным любителям пострелять.

Как доложил потом Майор, Буслаев успел скопить приличное состояние на пыжах, воруя деньги от сбыта продукции. И где-то около миллиона долларов закопал в погребе охотничьей заимки.

Отойдя от фирмы «Русский клуб», Буслаев превратился в плохо одетого, неухоженного, одинокого человека, который знал, что у него есть клад, и которому было наплевать на своё одиночество, неряшливый вид и неухоженность. Он жил грёзами, что может в любой момент откопать эти деньги, отмыться, побриться, надеть белый костюм, облиться одеколоном и, распихав деньги по карманам, отбыть на белоснежном лайнере с самой красивой девушкой Нижнеокска в направлении Канарских островов. Вкушать там устрицы, запивая столетним французским коньяком. Деньги у него на все эти мечты были.

Но Глеб так и не увидел Женю в белом костюме на белом лайнере и с красивой девушкой. Бусле было достаточно того, что он всё это имеет в своём воображении и потенциально может осуществить в будущем.

Вот такие Серёжи и Жени всё чаще и чаще стали возникать и быстро исчезать в эти годы неожиданных денег и небывалых возможностей. Они приходили к Глебу, объясняли идею, а когда «Русский клуб» подхватывал и доводил её до успеха, инициаторы или довольствовались успешным проектом и своим процентом от него, или, наворовавшись, пропадали. Глеб иногда сам закрывал прибыльное, но заражённое человеческой непорядочностью направление.

Для успешной работы фирмы была выкуплена автобаза предприятия «Рязаньтрубопроводстрой», которая обеспечивала транспортом строительство газопровода «Уренгой – Помары – Ужгород». Там было около сотни автомобилей и автобусов. На этой автобазе «Русский клуб» открыл логистический центр.

Казалось, этот вид деятельности никакого отношения не имеет к развитию сети казино «Русского клуба», но цепь событий, связанных с выкупом автобазы, привела не к расширению сети казино, а к окончательному закрытию этого направления.

По договорённости с руководителем российского АО «Автодор» Глеб организовал поставки автомобилей «Жигули» от тольяттинского ВАЗа в Нижнеокск. Оплатой за доставку груза были те же «Жигули».

Первая партия из ста автомобилей была успешно продана, но затем из-за смены руководства ВАЗа этот проект встал.

Однако Глебом уже была выкуплена база отдыха «Автодора» на окраине Зелёного Бора, где работники «Русского клуба» стали бесплатно отдыхать и проходить профилактическое лечение. После открытия базы отдыха возникла идея развить туристическое направление. Одно цепляло другое.

Были установлены хорошие контакты с губернатором Краснодарского края Егоровым. Он предложил Глебу начать осваивать Дагомысский гостиничный комплекс, состоявший из двух гостиниц и мотеля, которые ещё в советские времена построили болгары.

Глеб отправил команду во главе с болгарином открыть и там казино. Подобрали помещение, обучили персонал, и через месяц казино заработало. Там произошёл интересный случай.

Время и память иногда как будто издеваются над разумом. Вот воткнётся в голову что-то такое, что никак не может человек выкинуть из памяти, хотя умом понимает, что ничего изменить уже нельзя, и время прошло, и забыть это надо, но память не даёт, и человек бессмысленно и долго мучается.

История была давняя, корни ее уходили в студенчество Глеба.

Учась в Ленинградском государственном университете, он снимал комнатку в двадцатисемикомнатной коммуналке на Васильевском острове. Из всех соседей же близко сошёлся только с бабой Маней и архивариусом Рафаилычем. И если у соседки он пил чай, то у соседа-архивариуса Глеб познавал историю человеческой цивилизации.

Рафаилыч, длинный, худой, постоянно кашляющий, в очках с дужкой, перевязанной синей изолентой, остался в памяти Глеба как человек, у которого в руках постоянно была книга. Круглосуточно работавшее радио нисколько ему не мешало, потому что он был туг на уши. Верхняя лампочка под жёлтым абажуром давным-давно перегорела, а единственное окно на улицу было так сильно затянуто паутиной, что казалось какой-то сюрреалистической картиной, слегка подсвеченной дневным светом. В его маленькой комнатке были кровать и письменный стол с зелёной настольной лампой в виде гриба. Остальное свободное пространство занимали стеллажи с книгами от пола до потолка. И всё это было покрыто полумраком.

На стеллажах не было художественных книг, там были собраны энциклопедии на русском, английском, французском, немецком и латинском языках. Рафаилыч знал все эти языки, но самое главное было в том, что благодаря этой своей библиотеке он знал всё, что происходило в истории человеческой цивилизации. А зная это, он легко и точно определял, какое событие может произойти в будущем.

«В жизни случайностей нет», – любил повторять Рафаилыч.

Всё это необычайно заинтересовало Глеба, и он вначале часами, а затем сутками пропадал в этой соседской библиотеке, слушая анализы событий и утверждения архивариуса. А Рафаилыч был этому только рад. Через сведения, почерпнутые из энциклопедий, он, как взмах крыла бабочки иногда порождает цунами, порождал в голове Глеба жажду к знаниям.

После лекций в университете Глеб бежал к соседу по коммуналке, и они разбирали исторические изменения в странах мира сквозь призму других событий. И всё совпадало, и всё можно было предвидеть. Надо было лишь повнимательней посмотреть не только себе под ноги, но и вокруг себя. Все события и явления в конечном итоге предопределены высшим разумом. Человек – единственное существо на планете, которое благодаря данному ему разуму имеет право выбора своих реакций на всё происходящее в нашем мире. А динозавры не имели разума и, хотя жили и властвовали на планете миллионы лет, вымерли потому, что действовали в период страшного катаклизма лишь одним способом: бежали и прятались. И эта однотипность действий их не спасла.

Глебу была интересна такая теория Рафаилыча, и он увлёкся анализом того, что происходит вокруг. И даже стал находить объяснение действиям исторических личностей и видеть связь между различными событиями. Так, например, ему стало ясно, что трагедия на Чернобыльской атомной станции предопределила трагедию развала СССР. А работа в космосе на станции «Мир» предопределила начавшуюся в девяностые годы «дружбу» с американцами.

И так везде и всюду. Глеб был поражён.

Всё это сильно увлекало его, но не мешало учёбе.

Глеб шёл на красный диплом. Последний экзамен у него принимал молодой талантливый профессор Ковалёв.

Во время экзамена Глеб ответил отлично, со стороны можно было подумать – два приятеля болтают. Только один был уже профессором, а другой студентом. Один был экзаменуемым, а другой экзаменатором. По окончании этой дружеской беседы профессор Ковалёв что-то черкнул у себя в ведомости, затем в зачётке, закрыл её и, зная, что это последний экзамен в университете, пожал руку Глебу и пожелал успехов.

Глеб в полной уверенности, что получил пятёрку, вышел из аудитории и только на улице посмотрел в зачётку. Там стояло «хорошо». Он был удивлён. Это была единственная его четвёрка за пять лет учёбы в университете.

Он бросился назад в аудиторию. Профессора там уже не было, но Глеб его поймал на кафедре. Ковалёв выслушал, посмотрел на зачётку и вернул как ни в чём не бывало, улыбаясь: «Успехов, товарищ бывший студент, успехов. Да и ведомость я уже сдал в деканат. Не в оценках счастье, а в знаниях, а они у вас есть».

Глеб долго стоял на месте как громом поражённый. Нет, не из-за четвёрки, а из-за несправедливости: он знал предмет на отлично. И почему с ним так поступили, он не понимал.

А всё непонятное очень обидно и неприятно.

Он ещё несколько раз пытался добиться справедливости в деканате. Но наталкивался на стену холода и непонимания проблемы: «Что тебе надо, студент? Иди себе…»

Прошло много лет, но эта оценка нет-нет да и всплывала в памяти.

Из-за четвёрки его не оставили на кафедре. Может, это было и к лучшему и судьба распорядилась правильно.

Глеб, слушая Рафаилыча, всегда задавал сам себе один и тот же вопрос: так для чего же человеку был дан разум? Материя, из которой состоит человек, создана высшим разумом около четырнадцати миллиардов лет назад, а мозгу человека в том виде, каков он есть сейчас, всего-навсего пятьдесят тысяч лет. Почему так? Эти вопросы беспокоили Глеба. И он не понимал, что делать с этим беспокойством ищущей души.

Хорошо, что началась перестройка и переключила его мозг с решения тайн мироздания на решение простых житейских проблем после возвращения в Нижнеокск. Как тут было не вспомнить слова Рафаилыча о том, что наша жизнь пронизана событиями, которые тянут одно другое, надо лишь нащупать эту ниточку, и тогда придёт понимание всего происходящего.

Со временем Глеб постепенно стал осознавать, что всё же именно эта ковалёвская четвёрка резко изменила его жизнь.

И со временем он решил найти профессора Ковалёва и узнать, почему тот тогда её поставил.

После самостоятельных, долгих, но, увы, безрезультатных поисков Глеб поручил Майору разыскать Ковалёва.

Но и его результат был отрицательный.

В своё время Ковалёв быстро шёл вверх по служебной лестнице. В перестройку был уже проректором, потом стал ректором коммерческого полулегального вуза. Потом было уголовное дело по торговле дипломами. Срок. А дальше его следы затерялись.

Обнаружились они неожиданно – на открытии казино в Дагомысе под Сочи. Там швейцар, кланяясь, открывал двери в гостиницу, и Глеба в этот момент что-то резануло. Но распутыванию этого предчувствия предшествовала одна колоритная сцена.

В полдень Глеб вышел из гостиницы и спустился к морю, его догнал Майор. Они присели в кафе, откуда доносились ароматы восточной кухни, и заказали обед. Мимо кафе проходила семейная пара с девочками-близняшками. К своему удивлению, Глеб узнал в мужчине болгарина с семьёй.

– Да, – сказал Майор, – я его вызвал на всякий случай.

Жена болгарина, высокого роста, в туфлях на платформе и в огромной шляпе, прогуливалась, гордо неся своё тело, но при этом не забывала о соблюдении равновесия, которое регулировала, опираясь на зачехлённый красный зонт, больше похожий на королевскую трость. И конечно, эта эффектная женщина, размечтавшись, забыла, что на набережной есть неровности, и, сделав очередной шаг, неожиданно запнулась, нога её соскользнула с правой туфельки-платформы. Её муж, моментально среагировав на возникшую опасность, превратился из безразличного человека в быстрого леопарда.

Он успел подхватить её. Но туфелька осталась на мраморной плите с оборванной тесёмкой, а великолепная ножка жены повисла в воздухе. Болгарин, тут же распихав гуляющих, поднял и по-будничному, как у себя дома, стал осматривать туфельку. Дочки тоже перестали играть и резвиться и, присев на корточки, как два букетика, стали внимательно следить за тем, что делает папа.

А папа, осмотрев туфельку и оценив проблему, достал из кармана перочинный ножичек и приступил к ремонту ремешка.

Вокруг этой сцены моментально образовались зрители. В основном отдыхающие, разогретые солнцем и дагомысским вином. Наиболее активные стали предполагать: «Сейчас муж изрежет туфлю-платформу, взвалит жену на плечо и понесёт в гостиницу», другие: «Нет, он стащит вторую туфлю, а мамашу зарежет, для чего и достал нож». Третьи начали спорить, что нет, мужик отдаст свои шлёпанцы жене, а ножом сам себя зарежет. Споры, шум, толкотня.

Но семейство совсем не обращало внимания на то, что происходило вокруг них. Муж спокойно чинил туфельку.

А толпа всё увеличивалась и увеличивалась.

Задние, не видевшие, что происходит на самом деле, спрашивали передних. Начались предположения. Кто-то решил, что кого-то задавили, другой – что обокрали, третий заверил, что женщина упала в люк канализации, а те, кто стоял ещё дальше, предполагали, что поймали инопланетянина или американского шпиона.

Те, которые поверили в свои версии, перешли от словесного доказывания гипотез к рукоприкладству. Толпа возбудилась, загудела и запульсировала.

И неизвестно, чем бы это закончилось, если бы болгарин быстро не починил ремешок. Он сложил ножичек, осмотрел ещё раз свою работу и аккуратно, с нежностью вернул туфельку на прежнее место. Причём, застёгивая замочек, он нежно поцеловал стройную ножку своей супруги. Девочки, как будто только этого и ждали, тут же забегали как ни в чём не бывало вокруг папы и мамы.

Жена, опять встав на платформу, выпрямилась, гордо вскинула голову и пошла дальше по набережной во главе своего семейства.

Толпа расступилась, и… вначале один хлопок, потом второй, затем шквал оваций разразился им вслед.

Глеб с Майором тоже зааплодировали, а болгарин, разглядев в кафе шефа, смутился, хотел подойти, но, увидев, что жена пошла дальше, последовал за ней.

– Вот тебе и комитетчик, – улыбнулся Глеб Майору.

Но заноза в голове, связанная со швейцаром, не давала расслабиться, и Глеб попросил Майора проверить, что за личность этот швейцар в гостинице.

Через сутки Майор пришёл к Глебу в номер и сказал:

– Не знаю, как вы это поняли, шеф, но это тот самый профессор Ковалёв.

Потом Майор пригласил швейцара в номер.

– Ковалёв? – с порога спросил его Глеб.

Швейцар обречённо сел на стул и ответил:

– Да.

Потом помолчал и добавил:

– Был Ковалёв, да весь вышел, теперь Баженов.

Он понял, что ничего неприятного его не ждёт, и, расслабившись, долго рассказывал про свою несчастную жизнь и даже плакал.

Наконец Глеб спросил Ковалёва:

– А ты меня узнал?

– Нет, – приглядевшись, ответил тот.

Тогда Глеб рассказал историю о той злосчастной четвёрке. И спросил конкретно, почему он тогда получил эту оценку. Ковалёв посмотрел на него как на ненормального и сказал, что да – он был тогда профессором, что да – принимал экзамены, но четвёрку эту не помнит.

Глеб не поверил ему. «Как так? – подумал он. – Я вот помню это всю свою жизнь, а он забыл. Врёт». И опять, уже в подробностях, рассказал о том случае, пытаясь освежить его память. Но профессор-швейцар только качал головой и твердил, что ничего не помнит, мало ли кто и как ему сдавал экзамены, он тогда денег за это не брал. А четвёрка или пятёрка – всё условно, не в оценке счастье, а в знаниях.

– И в чём моя вина?

– Да ни в чём! Иди.

И он отпустил швейцара, а Майору сказал:

– Дай ему денег и сделай так, чтоб я его больше никогда не видел.

Заноза из памяти была вынута. Профессор Ковалёв тут был ни при чём, это были шутки судьбы. Если бы Глебу тогда поставили пятёрку, сегодня он был бы не создателем и руководителем «Русского клуба», а, возможно, таким же швейцаром, как этот бывший профессор, и открывал бы двери другому герою нового времени. И почему-то в тот момент Глеб подумал о предопределённости своего пути.

После открытия дагомысское казино перестало интересовать Глеба как предприятие. Оно стало для него таким же скучным и нелепым казусом, как и необъяснимое поведение азартных людей, которые проигрывают и проигрывают с маниакальным упорством. Он понял, что всё в казино основано на обмане и часто ломает судьбы слабых людей. Да ещё Трухин доложил, что болгарин стал работать только на свой карман, а Маза продал свою долю в этом бизнесе грузинским ворам в законе.

Вся жизнь игра, а казино – это не игра, это беда.

И Глеб дал команду Майору закрыть все казино «Русского клуба». К этому времени только в Нижнеокске их работало пять. И именно закрыть, а не продать. Хотя бизнесменов, желавших купить казино, было много. Им всем хотелось стать хозяевами «рулетки» с гарантированной постоянной выручкой и этим подстраховать свой основной бизнес. Как всегда, Майор воспринял это без эмоций и всё сделал быстро и чётко.

И в этой мутной воде новой жизни каждый «ловил рыбку» по-своему. Многие даже не обращали внимания на изменения, которые происходили в их жизни, поведении, психике. Так и у Глеба после проекта «Казино» появилось странное чувство, что он под постоянным контролем. И это чувство усилилось после того, как по настоянию болгарина внутри и вокруг казино поставили огромное количество камер. Глебу показывали эти видео. Там люди, абсолютно уверенные, что на них никто не смотрит, делали такие вещи, которые, казалось бы, не могут прийти в голову нормальному человеку.

После просмотра таких кадров Глебу было не по себе, он стал и себя ощущать под постоянным наблюдением. Его всё время сопровождали, на встречах за ним наблюдали. От него отсекали всех, как кому-то казалось, ненужных людей: просителей, негодяев, потных, пьяных, дурно пахнувших, безобразно выглядевших, оравших, шептавших, просто надоедливых.

Дозвониться до него могли уже только по спецсвязи, достучаться до него могли уже только сверху, и то не все.

Он почувствовал себя как бы в коконе, словно он вернулся в раннее детство, где мама вела Глеба в садик, а он мечтал быть птицей. Мама крепко держала его за ладошку, а вверху, над ними, свободные, как ветер, летали птицы. Как он им завидовал! И думал, что вот вырастет большой, освободится от маминой руки и станет свободным.

Вышло наоборот.

Из простого парня, доброго, открытого и весёлого, он превращался в экзотическое животное, покрытое панцирем, да ещё и запертое в клетку. Всё время под наблюдением, всё время под охраной.

От такого психологического давления Глеб начал думать, что ещё немного – и с ним произойдёт что-то ужасное.

Дальше – больше. У него стали возникать мысли, что он скоро будет не он. Глеб стал бояться жить без охраны. Hie потому, что был трусом, а потому, что это вошло в привычку. В отсутствие охраны он уже чувствовал себя неуютно, точно так же, как ощущал бы себя, выйдя на улицу без брюк. Стал привыкать к постоянной слежке за собой. И думал: а как он выглядит в минуту, когда за ним наблюдают? Причёсан ли, не заляпаны ли ботинки, ровно ли сидит галстук?

Дом охраняют, семью охраняют, его охраняют. И везде Майор, Майор, Майор… И вместо свободы появилась тоска. И вопрос: «Это то, к чему я стремился? Это то, как живут все эти бедные богатые люди? Если так, зачем это богатство, деньги и положение?»

Вырваться из этого кольца ограничений было практически невозможно. Если порвать это кольцо, то масса, которая хлынет извне, просто могла его раздавить.

Надо было что-то с этими мыслями и этим положением делать.

Глеб вспомнил весьма курьёзный случай, который произошёл вскоре после того, как он стал использовать два сотовых телефона с разными операторами связи и с разными номерами. Однажды он отправил случайно с одного телефона СМС «Как дела?» на другой свой сотовый телефон. И забыл.

А потом посмотрел на второй телефон, увидел свою же СМС и, не поняв, кто ему написал, но решив, что раз прислали на его новый номер, то это кто-то свой, ответил: «Нормально. А у тебя?» Потом отвлёкся, увидел на экране другого телефона это сообщение и вновь ответил: «Да тоже ничего, а у тебя что нового?»

И началась его осторожная, предельно вежливая переписка с самим собой. Боясь обидеть того, кто с ним переписывался, Глеб отвечал собеседнику и задавал ему вопросы очень деликатно. Незнакомец был столь же тактичен.

Глебу был приятен тон этих переписок. И это не было подконтрольно его службе безопасности. Это был глоток свободы. Узкая лазейка в кольце его ограничений.

Но внезапно Глеб понял, что отвечает сам себе, и очень огорчился.

В конце концов он вызвал Майора, велел до минимума сократить охрану и контроль за ним.

– Задача ясна. Сделаем, Глеб Андреевич.

– Сделай и побыстрее, а то мне жить стало неудобно.

Озадаченный, Майор ушёл, а Глебу стало стыдно, что отвлекает людей по пустякам.

– Да и вообще, – сказал он сам себе вслух. – Пора заканчивать это самокопание, делом надо заниматься.

По основным трассам при выезде из города так и просились супермаркеты с широким ассортиментом товаров для дома, отдыха, путешествий и сада-огорода. Чтобы людям было удобно заехать в супермаркет и прикупить всё, что требовалось за городом.

На открытие первого супермаркета «Русского клуба» приехал губернатор Певцов с Томасом Пикерингом, послом США в России.

Таким образом губернатор хотел показать американцам, как смело и уверенно бывшие «узники коммунизма» идут к капитализму.

Супермаркет получился огромный, светлый, удобный. В нём было всё, что могло понадобиться для жизни. Там даже разместили несколько «Волг» и «Газелей» в качестве выставочных экземпляров. Были и продукты, и промтовары, и хозяйственный инвентарь. А также кафе с горячими обедами. На улице при входе жарили шашлыки и пекли лаваш.

Возглавил этот супермаркет Трубников Владимир Петрович. Глеб пригласил его к себе для строительства, и тот так и остался директором.

Мужчина серьёзный, большой и солидный. Одевался на работу строго: в костюм и галстук. Правда, в кроссовках. Это, как он считал, была дань современности, чтобы все видели: он «за» и в строгом костюме «прошлого», и в обуви «настоящего».

Супермаркет был готов к открытию с десяти часов утра. Но Глеб знал, что губернатор в данный момент, непринужденно болтая по-английски с послом США, гуляет по центру Нижнеокска, показывая горожанам этого высокопоставленного американца, как в России водили слона по улицам.

Открытие отложили.

К часу дня прибыл кортеж из «Чаек» и «Волг». Посла познакомили с Глебом и директором супермаркета. Они вместе вошли в первый супермаркет губернии и направились вдоль прилавков, всему удивляясь и всем восхищаясь.

В кафе посол пригубил стакан томатного сока и, помахав ручкой, отбыл вместе с губернатором в его загородную резиденцию Зелёный Бор.

Уезжая, Борис успел шепнуть Глебу: «Молодец!»

Глеб, довольный, поблагодарил директора, коллектив супермаркета и поехал в свой офис на Ильинку.

Трубников поспешил к себе в кабинет. Он был до перестройки крупным строительным руководителем. Строил много и хорошо в Нижнеокске и других городах.

Но бес попутал.

Когда только пахнуло свободой и народ немного раскрепостился, Владимир Петрович, как и многие большие начальники, следуя «моде», позволил себе роман с секретаршей. Она была юна и красива. Не успели они встретиться пару раз, как девушка заявила, что беременна, и начала вести себя как хозяйка всего строительного управления.

Супруга Владимира Петровича работала в этом же управлении. Их сын только поступил в строительный институт. И тут такая история.

Жена слегла, у неё от переживаний отнялись ноги. Сын бросил институт.

Финансирование строительной отрасли резко сократилось, и господин Трубников остался совсем без денег. Юная секретарша исчезла, её беременность оказалась ложной. Жена, ставшая инвалидом, лежала дома, а сын без дела мотался по городу. Вот в это самое время к Трубникову и приехал Глеб.

Владимир Петрович видел Глеба раньше несколько раз. Но, как человек бывшей партийной системы, прошедший все ступени иерархии от монтажника до начальника крупного управления, недолюбливал Глеба. Считал его выскочкой, мошенником, как и всех остальных предпринимателей, случайно выброшенных пеной перестройки на золотой берег.

Но Глеб предложил заниматься его любимым делом – строительством, и он скрепя сердце согласился.

Сынок его, Ваня, стал часто заезжать к папе на новую работу и лазил по строительным задворкам. Там подружился с азиатами и пристрастился к травке, а затем к героину. Что только ни делал Владимир Петрович, чтобы отвадить его от этой гадости!

И сутками держал запертым в одном из ангаров, и бил, и выгонял из дома – ничего не помогало. Ваня исчезал на какое-то время, потом Трубникову докладывали, что его чадо опять болтается по баракам.

Вот и сегодня, в ночь перед открытием супермаркета, отец отловил сына, притащил к себе в офис и пристегнул наручником к чугунной батарее, чтобы тот не смог помешать ответственному мероприятию.

После торжественного открытия супермаркета Владимир Петрович прибежал в кабинет и, увидев сына на полу, в ломке, бьющегося в конвульсиях, заплакал. Он помнил, каким Ваня был красивым и умным мальчиком. Какая у них была хорошая семья. Верная жена, мальчишка, светленький, словно ангелочек. Казалось, вырастет он на радость родителям и всем добрым людям. И вдруг эта перестройка…

И такая тоска подкатила к сердцу Владимира Петровича, такая боль, что он бросился к сыну, упал на колени, отстегнул его от батареи и обнял, прижал к себе. Тельце оказалось настолько худым и хрупким, что Владимир Петрович зарыдал от жалости: «Сынок, сыночек, прости, родной».

Ваня тоже прижался к отцу, тоже обхватил его, как мог, и зашептал на ухо: «Зачем? Зачем вы меня родили?» Но отец его не слушал, он только рыдал и твердил: «Я не виноват, не виноват». А Ваня спросил: «А кто виноват? Кто?!» И, вытащив из кармана длинное шило, сильно, с размаха ударил отца в спину.

Владимир Петрович вздрогнул, но сына не отпустил. А тот ударил ещё раз. Потом ещё и ещё. Бил до тех пор, пока отец не обмяк и не повалился на пол.

Их нашли к вечеру.

Безумного юношу и его отца, уже мёртвых. Оба лежали в огромной луже из мочи и крови.

Глеб знал про сына Владимира Петровича, несколько раз предлагал отправить парня в монастырь под селом Оранки, где православные священники излечивали даже конченых наркоманов. Но в своём былом величии коммунист Трубников не верил ни Глебу, ни церкви.

Прошлое сопротивлялось, никак не отступало, постоянно цепляло и шло рядом с Глебом.

Глава 6. Бои местного значения

Часть 1. Горбачёв

Глеб, работая с утра до вечера, не забывал время от времени заезжать на старую квартиру и всегда заглядывал в кладовку, где стояли резиновые сапоги. Он обязательно тропы их. Тот, что с монетами деда Якова, был тяжёлым, тот, что без них, – лёгким. Поняв, что золото на месте, Глеб спокойно бежал дальше покорять мир. Ему хотелось высыпать дедовы монеты на стол, перебрать их, полюбоваться и узнать их настоящую цену, но всегда не хватало времени, и Глеб всё откладывал этот момент и откладывал, пока к нему не пришёл папа Саши Ляха.

Аркадий Моисеевич уезжал на ПМЖ в Израиль и предложил Глебу купить четырёхкомнатную квартиру на Верхнеокской набережной. И он был готов продать её за десять золотых монет, похожих на те две, что Глеб когда-то ему принёс.

Глеб согласился. Заскочив в Холодный переулок, он взял сапог, вынул носок с монетами, высыпал их на стол… и обомлел.

Вместо монет по столу раскатились латунные, величиной с золотую монету, шайбы. Обыкновенные шайбы, которые используют при ввинчивании болтов. Глеб от неожиданности даже зажмурился и тряхнул головой. И, растерявшись, перебрал и даже пересчитал латунные шайбы – их оказалось ровно восемнадцать.

Глеб осмотрел второй сапог, но там ничего не было. Перетряхнул все старые ботинки.

Перерыл кладовку – пусто.

Сломанный посох, как и раньше, валялся в углу.

На всякий случай Глеб ещё раз потряс посох, полазил по всем углам кладовки: вдруг в беспамятстве сам перепрятал золото и забыл. Нет, золота нигде не было.

После часа бесполезных поисков понял – украли.

Но кто?

О монетах, кроме него, знали только Ида, Саша Лях и его отец.

Ида всё время была на глазах, да и зачем ей?

Аркадий Моисеевич? Вряд ли. Зачем тогда предлагал купить квартиру?

Глеб помчался к Саше.

Тот, выслушав Глеба, сказал, что для еврея самое святое на свете – мама, и тут же поклялся здоровьем своей мамы, Софьи Абрамовны, что никакого отношения к исчезновению монет не имеет. Так же как и его папа.

У самого Саши теперь был стабильный бизнес. На выручку от их совместных операций по продаже металлолома с «кастрюльных» заводиков он стал заниматься поставками водки, овощей и фруктов из Израиля на Нижнеокскую ярмарку. Видя, как расстроился Глеб, пообещал поспрашивать об этих монетах знакомых ювелиров и нумизматов. Монеты редкие, мол, могут всплыть.

А вечером в офис пришёл испуганный Аркадий Моисеевич и попросил забыть о его предложении – и квартиру он не продаёт, и золота ему никакого не надо.

Глеб погоревал, но ситуация не была смертельной. Деньги у него уже были. А дедовы монеты были даровые, хоть и из золота.

Бог дал – Бог взял.

Даже Майору не стал ничего говорить об этой пропаже. У фирмы уже было более десяти филиалов в других городах и за рубежом, оборот превышал миллиард долларов.

Глеб вкладывал всё, что зарабатывал, в развитие и расширение «Русского клуба», стараясь удовлетворять запросы нового времени, – в автосервисы, мастерские, здравоохранение, производство мебели, строительство, СМИ и издательскую деятельность.

Если какое-либо его предприятие начинало «хромать», он ехал туда и, засучив рукава, сам принимался за дело, отстранив от работы всё руководство. Поняв, где сбой, он перестраивал структуры производства и управления. Увольнял тех, кто был виновен, и подбирал более профессиональные кадры. И вёл это предприятие дни, недели, месяцы, пока не выводил на стабильную прибыль.

Так он добивался слаженной работы своих предприятий.

Глеб, когда родился, кудряшками был похож на маленького Ленина, а когда создал «Русский клуб», своим авторитаризмом стал похож на Сталина.

Фирма Глеба быстро вышла на первое место в Нижнеокске по рейтингу предпринимательской активности и получила свою первую Всероссийскую премию за лучшие показатели по динамике развития новых рыночных отношений. Поэтому у Глеба состоялось большое интервью с Джорджем Болдиным для центрального российского телеканала.

Одним из главных вопросов интервью был такой: как он, Глеб, после стольких лет коммунистического рабства смог создать настолько успешную фирму, не имея за плечами ни знаний о рыночной экономике, ни навыков предпринимательской деятельности? В ответ Глеб неожиданно стал рассказывать не о своих успехах, а о людях, живших в селе Миловка Нижнеокской губернии. О том, что ему и не надо было ничего знать, надо было лишь вспомнить, как трудились его предки. Как в тяжелейших жизненных и климатических условиях они сумели выстроить свой быт и хозяйство так, что кормили не только себя, но и полмира. Вот он их традиции и продолжает.

После интервью Джордж сообщил Глебу, что к ним в Нижнеокск едет Михаил Сергеевич Горбачёв: «…Да-да, именно тот самый! Последний генеральный секретарь ЦК КПСС, первый и последний президент СССР».

Михаил Сергеевич Горбачёв после отставки с удовольствием ездил по стране. Встречаясь с огромным количеством людей, он чувствовал, что многие, получив пока пусть только краешек обещанного им благополучия, уже были не прочь жить так вечно. Буржуазное будущее им однозначно представлялось куда лучше той жизни, какой они жили при построении социализма.

Глеб сразу же предложил принять Горбачёва в одном из своих ресторанов. И не просто принять, а собрать там первых, наиболее активных бизнесменов и поговорить о настоящем и будущем России.

Увидеть генерального секретаря ЦК КПСС, пусть и бывшего, – об этом мечтали все, кого задела перестройка.

После согласования всех организационных вопросов с Певцовым было решено провести встречу с Михаилом Сергеевичем Горбачёвым в ресторане «Охотник». Это здание в свое время досталось «Русскому клубу» в аренду от общества охотников и рыболовов в очень запущенном состоянии.

Глеб капитально отремонтировал его. В итоге получилось великолепное заведение для приёмов и торжеств. Ресторан был отделан в стиле охотничьей заимки, украшен охотничьими трофеями и чучелом бурого медведя. В глубине зала, у самой сцены, была собрана в пирамиды коллекция охотничьих ружей разных времён и народов. Правда, в виде муляжей.

Новый ресторан в городе, да ещё и Горбачёв его гость! Всё это создало ажиотаж вокруг необычного мероприятия, попасть на которое стремились многие.

И кооператоры хотели увидеть своего «прародителя», и новая администрация Нижнеокска, пришедшая к власти.

Ресторан хоть и был большим, двухэтажным и мог вместить человек двести, но желающих было в десять раз больше. Решили завезти дополнительные стулья, столики.

Горбачёв приехал с госохраной, но без жены Раисы Максимовны. Ранее она – ни до перестройки, ни после – ни на минуту не оставляла мужа без попечительства, ездила повсюду вместе с ним. И, как поговаривали, это Раиса была инициатором перестройки.

На сцене ресторана был организован президиум, в котором по плану должен был сидеть Михаил Сергеевич Горбачёв, справа от него – губернатор и мэр, слева – Джордж. И он же должен был вести эту встречу.

В первых рядах решили разместить охрану Горбачёва и генералитет силовых структур.

Но всё сразу пошло не так.

В ресторан набилось народа вдвое больше, чем было запланировано. По углам жалось около сотни желающих лицезреть разрушителя их «тёмного прошлого» и пророка «светлого будущего». Большинство этих людей ранее, до перестройки, пребывали у кормушки прежней власти.

Зачем они пришли? Наверное, затем, чтобы вживую увидеть пусть и бывшего, но главу их Коммунистической партии.

Там-то, в прошлом, жизнь коммуниста руководящего звена была предопределена на многие годы вперёд – и для него, и для его детей и внуков. Заботы о семье и её комфорте брало на себя государство. Сейчас всё это приходилось организовывать самим и заново доказывать свою значимость.

Губернатору Певцову позвонили из Администрации Президента и предупредили, что Борис Николаевич недоволен планируемой помпезной встречей Горбачёва в Нижнеокске. Но губернатор не стал обращать на это внимание и поехал в «Охотник».

Ему очень хотелось пообщаться с Горбачёвым, вместе с ним прокатиться по нижнеокским заводам. Потыкать «красных» директоров носом в бывшего лидера, тем самым показав, что их время прошло.

Джордж обсудил с помощником Горбачёва порядок встречи. Было договорено, что вначале выступит губернатор, затем Горбачёв и уже после дадут слово людям из зала. Но Горбачёв отказался выступать. Тогда и губернатор отказался.

Когда пришедшие расположились в зале и президиум, куда пригласили и хозяина заведения, расселся по ранжиру, Джордж дипломатично предложил гостю:

– Михаил Сергеевич, всё же надо сказать несколько слов присутствующим, люди ждут…

– После. Хотелось бы народ послушать. Как живут, что волнует?

– Хорошо, – согласился Джордж и предоставил слово Глебу.

Тот этого не ожидал, но не растерялся и, встав, повернулся к Горбачёву. Михаил Сергеевич смотрел на Глеба спокойным, уверенным взглядом. От его позы и лица веяло непоколебимой верой в правильность своих решений.

Глеб посмотрел на Горбачёва и сказал:

– Я и мои друзья очень рады видеть вас на нашей древней нижнеокской земле. Мы понимаем, что вы сделали для нас, страны и всего человечества. Хорошо это или плохо – жизнь рассудит. Но мы верим, что делали вы это искренне. Поэтому вы наш желанный гость.

Глеб протянул свою ладонь Горбачёву для рукопожатия. Михаил Сергеевич пожал руку Глеба. Но не встал и даже не приподнялся, чтобы дотянуться до протянутой ему ладони. Дотягивался Глеб.

Джордж после выступления Глеба ещё раз предложил Горбачёву:

– Может, вы хотите что-то сказать?

– Нет, давайте послушаем, что люди скажут.

Глеб понял, что этот человек очень непрост и умело отсекает все некомфортные для себя вопросы. Чувствовались как большой опыт выступлений, так и готовность к любым провокациям слушателей.

– Хорошо, – сказал Джордж и, обратившись к залу, спросил, кто хотел бы выступить или просто задать вопрос уважаемому гостю.

Сразу встал генерал, сидевший в первом ряду.

– Михаил Сергеевич, разрешите обратиться. Я – генерал-майор Ермаков, командующий дивизией, расквартированной в Нижнеокске. У нас прекратилось финансирование, отменили учения, офицеры увольняются, и скоро моя дивизия превратится в полк. Как это стало возможно и почему?

По реакции экс-президента было понятно, что в последнее время военные этот вопрос задают ему довольно часто.

Михаил Сергеевич, вздохнув, начал заученно отвечать:

– Вы знаете, военный бюджет нашей страны был необоснованно раздут…

Но тут его перебил губернатор:

– Да чего вы им объясняете, Михаил Сергеевич? Нам армия теперь совсем не нужна. Ни с нами, ни мы – никто воевать не собирается. Я вообще запретил нижнеокчанам отдавать своих детей служить в армию. Садись, генерал, скоро будешь сержантом, – оборвал Певцов Ермакова.

В зале раздался смех. Генерал сел. Горбачёв поймал его смущённый взгляд и развёл руками:

– Ну вот вам и ответ. Слышите, что народ говорит?

Но следом поднял руку другой генерал. Джордж ему кивнул. Тот встал, представился:

– Генерал-майор милиции Усачёв. Михаил Сергеевич, после развала СССР милиции вообще делать нечего. Спекулянта не трогай, грабят заводы – не арестовывай, кругом частная охрана. Может, и мы, милиционеры, не нужны новой власти?

Горбачёв как будто ждал и этого вопроса:

– А давайте спросим людей?

Но опять встрял губернатор. Ему явно хотелось порисоваться перед Горбачёвым.

– Михаил Сергеевич, чего вы их слушаете? Рынок сам всё отрегулирует. Сейчас предприятия сами нанимают частную охрану. А милиция? Зачем нам милиция, надо людей рублём наказывать, а не тюрьмами.

Горбачёв опять развёл руками, как бы показывая: «Ну вот видите?»

Но тут встал и без разрешения ведущего заговорил мужчина лет шестидесяти:

– Я – директор судостроительного завода. Раньше мы делали атомные подводные лодки стратегического назначения. В страхе держали всю Атлантику, всю Великобританию…

И не успел он продолжить, как его перебил уже сам Горбачёв:

– Знаете что? Вообще не надо никого держать в страхе. Не надо. Я уже понимаю, к чему вы клоните: сейчас заказов на эти атомные лодки нет и вы не работаете. Так вот что я вам скажу: делайте не пугающие весь мир атомные лодки, а товары народного потребления. То, что простому народу надо – кастрюли, вёдра. И вам народ спасибо скажет.

Директор смутился и, подавленный, сел. В зале зашептались. Поднялся крупный мужчина и, по-деревенски «окая» и громким голосом заглушая окруживший его шёпот, заявил:

– Хватит нападать на нашего дорогого гостя! Я глава северного района области, и мы все рады, что Михаил Сергеевич уничтожил монополию государства на землю. Я уже продал девяносто процентов всей земли колхозникам, и они рады. Теперь они собственники. Каждый что хочет, то и выращивает, а не как раньше, по разнарядке из Москвы: то свиней разводи, то кукурузу сажай.

Зал засмеялся.

Михаил Сергеевич согласно закивал, как бы говоря: «Ну вот…»

Потом он повернулся к Глебу и негромко спросил:

– Нельзя ли выйти позвонить моей жене, Раисе Максимовне? А то я беспокоюсь о её здоровье, она перед моим отъездом приболела.

Глеб утвердительно кивнул. Они встали и, сказав Джорджу, что на минутку, пошли в кабинет директора, где был телефон.

Горбачёв попросил разрешения сделать междугородний звонок. Глеб, конечно, позволил. И, когда Михаила Сергеевича соединили с женой, оставил его одного. Минут через десять Горбачёв вышел из кабинета.

– Спасибо, – сказал он, – Раиса Максимовна чувствует себя лучше.

Глеба поразило трепетное отношение Горбачёва к супруге. При разговоре о ней глаза его увлажнялись, а голос дрожал.

Вернулись в зал. Вопросы Горбачёву сыпались как горох.

Кто-то спрашивал: «Не стыдно ли вам за то, что вы сделали со страной?! Где наши пенсии?!»

Кто-то кричал: «Спасибо за то, что вы нас освободили!»

Кто-то тряс документами: мол, люди знают, сколько заплатили «Мише» американцы.

Одни были готовы поставить автору перестройки памятник из чистого золота прямо сейчас перед рестораном «Охотник», а другие тут же, у «Охотника», – расстрелять.

От любви до ненависти один Указ.

Горбачёв спокойно всё это слушал и только кивал. Было видно, что он не считал ни себя, ни тем более Раису Максимовну виновными в чём-либо.

Что поразило лично Глеба, так это полная, бескомпромиссная уверенность Горбачёва в своей исторической правоте. Он смело смотрел в глаза людям и безапелляционно отвечал на самые трудные, казалось бы, вопросы.

Наконец зал выдохся и все успокоились. Горбачёв встал, развёл руками, улыбнулся и сказал, обращаясь к ведущему, а вместе с тем и к залу:

– Вот видите, какая у нас интересная получилась дискуссия. Раньше разве так можно было поговорить с генеральным секретарём КПСС, пусть даже и в отставке?

Зал молчал. И вдруг раздались крики «Ура!». К ним быстро присоединились возгласы «Позор!». А генералы с первого ряда вообще стали свистеть и топать ногами.

Вдруг какой-то гражданин, сидевший в зале, бросился к пирамиде с ружьями у сцены. Он был необычайно взволнован.

На голове у него красовалась немецкая тирольская шляпа с пером, а вместо брюк были надеты баварские шорты с подтяжками.

Он подскочил, схватил одно ружьё из пирамиды и, заорав на весь зал: «Любого убью за Горбачёва!» – направил муляж на генералов. Те тут же перестали свистеть и топать.

Охрана Михаила Сергеевича дёрнулась, но личная охрана Глеба опередила их, моментально скрутила орущего и выкинула из зала, а ружьё было передано Глебу.

Джордж быстро оценил ситуацию и развернул инцидент в пользу принимающей стороны, так как в этой суете все забыли о подарке Горбачёву. Он попросил у Глеба ружьё и под фотовспышки объявил, что этот муляж – подарок Михаилу Сергеевичу. Но подарок чисто символический. Высоко подняв ружьё, опытный ведущий от имени всех присутствовавших преподнёс его Горбачёву со словами:

– Мы дарим вам ружьё, которое не стреляет. Хотелось бы, чтоб та свобода, что вы подарили нам, тоже ни в кого не выстрелила.

Зал замер, несколько секунд переваривал этот спич и вдруг зааплодировал, а выступление сумасшедшего «тирольца» все приняли за оригинальное начало для вручения подарка Горбачёву, заранее задуманное Болдиным.

Так закончилась встреча нижнеокцев с автором перестройки.

При расставании Горбачёв со всеми сфотографировался. А на следующий день вместе с губернатором проехался по заводам и институтам.

Часть 2. «Красные» директора

Певцов после визита Горбачёва раздавал интервью направо и налево. Он говорил о том, что первым в России начал распродавать госсобственность. Уверял, что настоящий рынок в России будет только тогда, когда у большинства людей появится частная собственность.

Но пришла другая беда. Причём опять спровоцированная самим губернатором.

Поздно вечером Глебу позвонил Певцов и пригласил к себе в кремль. Именно пригласил, а не вызвал. Кроме него, на заседание были приглашены ещё пять ведущих предпринимателей Нижнеокска, которые тоже были советниками губернатора.

Глеб опоздал на встречу и в начале ничего не понимал.

Борис был на взводе. Говорил громко, грязно ругался и кого-то всё время называл «козлами».

Потом губернатор стал обращаться к каждому с вопросом: «Тебе что надо?»

Один из приглашённых ответил: «Аэропорт».

– А тебе? – спросил другого советника.

– Автозавод.

– А тебе? – спросил третьего.

– Стадион «Старт». Я там спортивно-торгово-развлекательный комплекс открою, как в Гамбурге.

Вот тут-то Глеб и въехал в суть разговора.

Певцов не нашёл общего языка с директорами крупнейших предприятий города. В период социализма заводы, которые они возглавляли, делали атомные подводные лодки, танки, самолёты, ракеты, получали огромные средства от Минобороны и с этих гигантских доходов содержали и город, и область.

Им кланялся сам первый секретарь обкома КПСС, а Борис Ефремович, молодой, дерзкий, захотел, чтобы директора ему кланялись. Но они этого не желали. И считали Певцова выскочкой. На свои заводы не пускали. На выборах его не поддерживали, потому что такого высокого поста люди раньше добивались годами, доказывая свою компетентность с простых должностей на производстве.

Нашла коса на камень.

Поэтому, когда началась приватизация госсобственности, губернатор не дал им возможности выкупать заводы. Началась «война» между ним и «красными» директорами, которые настраивали свои коллективы против Певцова. А он вставлял им палки в колёса. Бои бывают наступательные, бывают оборонительные, но никогда не бывают бескровными. И долго так продолжаться не могло.

Губернатор собрал наиболее успешных предпринимателей, чтобы единым фронтом выступить против «красных» директоров. Борис хотел ещё раз убедиться, что большинство бизнесменов за него и готовы принять за – воды, которые он им пообещал отдать почти бесплатно. Но на общем совещании всё же решили, что губернатору надо ещё раз переговорить с «красными» директорами, прежде чем раздавать заводы. Лучше плохой мир, чем хорошая война.

Той же ночью «красным» директорам доложили, о чём говорил губернатор с бизнесменами. Особенно их взбесило, что у них пытаются отнять заводы. Все они считали, что эти перемены временные, перестройка скоро закончится, опять пойдут оборонные заказы и трудовые коллективы заживут по-прежнему.

Утром все восемь «красных» директоров, на заводах которых держалось семьдесят процентов «оборонки» России, были у Бориса Ефремовича в кремлёвском кабинете. Они первыми пошли в атаку, объявив ультиматум: «Если ты помогаешь нам в приватизации наших предприятий, тогда мы помогаем тебе. Если нет – мы тебя раздавим».

И Борис взорвался:

– Вот вам, козлам, а не заводы! – И он показал им кукиш. – Забыли, как меня не пускали на свои территории? Забыли, как меня поливали грязью в своих многотиражках?

И, ещё раз показав им кукиш, выскочил из своего кабинета.

Он понимал, что директора были мужики нехилые, тягали гири и увлекались боксом, могли после кукиша и морду набить бывшему младшему научному сотруднику.

После своего «побега» Борис лично объехал тех, кто его всегда поддерживал: студентов, интеллигентов, демократов и бизнесменов – и с их помощью наметил на всех этих заводах митинги. Рабочим уже несколько месяцев не выплачивали зарплату.

Глеб всё это знал, но воевать с «красными» директорами не хотел.

И тогда губернатор сказал ему:

– А тебе отдам самое сладкое: завод имени Ленина.

Глеб ответил:

– Нет, он мне не нужен.

Губернатор глухо спросил:

– Почему?

– Боюсь подавиться.

– Не подавишься… С такой-то пастью, как у тебя. – И резюмировал: – Это не подарок, это приказ.

Глеб, конечно, таким приказом был недоволен. У самого было хлопот невпроворот, а тут надо выкупать акции, разгонять забастовки, прекращать митинги. Да и на заводах всё теперь решалось через собрания, как в колхозах, а он привык к единоначалию.

«Как это объяснить? Что губернатору эти заводы дались? Всё равно от них толку сейчас никакого, еле дышат. Отдал бы директорам. Они всю жизнь там проработали. Пусть бы сами хлебали свои проблемы, тем более они того и хотят», – полагал Глеб.

Оборонные заводы составляли основную часть промышленности Нижнеокска. А если и были предприятия, выпускавшие продукцию для гражданского населения, то всем казалось, что это временно. Бытовала шутка, что и макаронная фабрика в случае войны готова на все сто процентов выпускать вместо макарон патроны.

Переход власти от Горбачёва к Ельцину вогнал партийно-хозяйственную советскую элиту в ступор.

Кто-то был за старую жизнь, кто-то – за новую.

Пока руководство страны определяло, с кем они и за кого, экономика областей и городов начала разваливаться. И Нижнеокск не был исключением.

Родственники и знакомые Глеба, работавшие на заводах, говорили: «Если у тебя получается создавать новые предприятия и выдавать зарплату, почему бы тебе не прийти и не поговорить с нашим директором? Может, у вас совместно что-то получится. Жалко завод, всю жизнь на нём проработали».

У Глеба был уже опыт общения с генеральным директором автомобильного завода. Он хотел предложить сотрудничество по продвижению и реализации еще только разрабатываемых мини-грузовиков и малотоннажных автобусов «Газель» по рыночным ценам.

Поговорить с ним при случайной встрече в кремле не получалось. На просьбу Глеба о совместном бизнесе буркнул: «Записывайся ко мне на приём». Он записался. Помощник доложил гендиректору, что Глеб записан на вторник в 14:00, тот поморщился и спросил: «А кто он такой, чтобы я принимал его? Передай, что проходимцев я не принимаю!»

Так встреча и не состоялась. А затем гендиректор, забрав земли у муниципалитета, поотбирал у «Русского клуба» и все его оборудованные автостоянки, и его автомастерскую, и даже пятьдесят грузовиков ЗИЛ, пригнанных Глебом из Москвы для перевозки щебня на строительство нового метромоста. И никто не мог повлиять на это.

Москва самоустранилась.

Местной власти директор не подчинялся.

Городская милиция не вмешивалась.

На заводе была своя милиция.

Что это было?

Ненависть коммуниста к новому классу предпринимателей?

Зависть, что у вот этого, молодого и наглого, получается, а у него – нет?

Или просто боязнь всего нового и непонятного?

Были и директора, которые надеялись, что смогут восстановить работу предприятий с помощью акционирования.

Но соборная православная традиция, заложенная в характере русских людей, требовала равноправия, чтобы всего у всех было поровну, и многие руководители, как и рядовые рабочие заводов, приобрели акции в тех же количествах, что и все – по нескольку штук.

Директора, верные социалистическим принципам, хотели управлять заводами через голосование, как в колхозах. Но вышло не так, как им думалось. Собрания коллективов, на которых принимались решения, теперь стали собраниями акционеров, изменив статус рядовых работников в жизни предприятия.

Многие несознательные работники стали продавать свои акции кому попало. Их можно было понять: людям просто надо было кормить свои семьи, но денег у «родных заводов» не хватало – нечем было даже платить зарплату. И вышла странная картина: директора, не выкупившие контрольный пакет, оказались «заложниками» иногородних или иностранных скупщиков акций.

Так честных руководителей предали свои же работники, продав акции перекупщикам. И на заводы пришли незнакомые люди. Они стали настоящими владельцами предприятий, и многие бывшие «красные» директора, имея возможность стать миллионерами, закончили жизнь, довольствуясь только самым необходимым. Это те, у кого была совесть. Сказалась инертность: директора заводов все жизненные блага раньше получали от государства, а когда «отрубили» гособеспечение, они растерялись: куда идти, что делать?

А многие просто боялись стать хозяевами. Вдруг всё вернётся назад и что тогда будет с новыми собственниками? К стенке? В лагеря? Но и те и другие, и совестливые, и трусливые, в конечном итоге, не поняв перемен, потеряли себя в новой жизни.

Глеб в детстве видел, как по утрам и вечерам к их подъезду подъезжала служебная машина «Победа» директора крупного телевизионного завода, который жил в этом же доме, в двушке на третьем этаже, и в его квартире был телефон. А семья Глеба жила в такой же двухкомнатной хрущёвке, но на первом этаже и без телефона.

Сосед-директор так и закончил жизнь в этой квартире, и никаких миллионов, вилл и яхт за границей у него не оказалось, как предполагали многие его коллеги.

Глеб в аукционах по продаже акций заводов не участвовал, хотя на свои капиталы он мог купить акции любого из них. Ему это предлагали и губернатор, и сами руководители предприятий. Но он не покупал.

Во-первых, там были свои взаимоотношения с «оборонкой». Во-вторых, не все директора до конца определились с позицией. Дёргались то туда, то сюда – куда идти, назад или вперёд?

Сами заводы в то время являлись весьма громоздкими структурами со старым оборудованием, большими территориями и гигантскими непрофильными активами: детскими садами, профсоюзами, жильём для рабочих. Для поддержания этих активов требовались колоссальные вложения. И если покупать, то надо было бросать весь свой бизнес и нырять в новое дело с головой.

Глеб, правда, поддавшись «приказу» Певцова, приобрёл часть акций завода имени Ленина, где работали его родственники.

Выкупив акции, он вложил огромные деньги в совместное предприятие, соблазнившись предложением о сотрудничестве с японской фирмой по выпуску телевизоров. Это была не покупка, а инвестирование. Телевизоры вначале пошли на ура.

Но в Москве приняли закон о снижении ввозных пошлин на импортную электронику. И техника из Азии завалила российский рынок, в том числе и телевизоры, которые были намного дешевле выпускаемых «Русским клубом».

Совместное предприятие тут же обанкротилось.

Хорошо, что чётко работала система взаимозаменяемости внутри «Русского клуба». После этого случая ситуацию в фирме Глеб потихоньку выправил, но больше не участвовал в приобретении акций заводов.

Расслабляться в отношениях с Москвой было нельзя. Там политики-демократы вдыхали рубли, а выдыхали доллары. Главным для них стало стремление избавиться от госсобственности, пусть и за бесценок. С этой целью по всему миру, а особенно в Польше, организовали множество семинаров по продаже и реформированию госпредприятий.

Глеб был против открытых аукционов по продаже городских и областных активов. Город – это не отдельно взятое государство. Законы Польши не допускали на аукционы иностранцев, а Нижнеокск был всем открыт. У области не было своей таможни, своей валюты, верховной власти, Центробанка. Глеб настаивал на том, что надо учитывать эти факторы и дать жителям области возможность через кредиты или гособеспечение участвовать в аукционах, организуемых на их родине.

Как любой прохожий мог сорвать в поле одинокий колосок, так и любой иностранец или просто жулик с деньгами теперь мог купить любую собственность. Глеб помнил свой опыт покупки небольшого магазина «Табак». Он понимал, что надо финансово и юридически поддерживать своих земляков, потому что у большинства денег для участия в аукционах не было. Также он считал, что нельзя массово привлекать иностранцев в развитие и восстановление промышленности Нижнеокска в качестве владельцев. А губернатор с мэром заставляли всех чиновников проводить реформы по примеру Польши. Хотелось всё как в Европе.

– Ничего ты не понимаешь в мировой экономике, – говорили Глебу певцовские экономисты. – Тут главное – конкуренция и рынок.

Его не слушали, и демократы делали своё дело, мечтая лишь о мировой известности. Установление нормальной жизни для граждан Нижнеокска не являлось их целью.

Вот если на аукционы приедут иностранцы, а с ними американские и европейские средства массовой информации, то тут тебе и интервью, и пресс-конференции, и «хлеб с маслом».

А жители Нижнеокска перетерпят.

Семьдесят лет терпели – ещё потерпят. А потом они, современные руководители Нижнеокска, вмиг построят для земляков капитализм.

Как?

Да как-нибудь.

Но потом, потом.

Вначале нужна мировая слава, а достичь её быстро можно, только продав в частные руки всё, что было нажито «непосильным трудом» при социализме. А кому продавать – неважно.

В итоге всё в области, что было «сладко», на аукционах скупили иностранцы.

А нижнеокчанам остались заброшенные столовые, магазины, подвалы, заваленные мусором, да полуразрушенные заводики и фермы.

Но были и исключения.

Герой Соцтруда, директор завода «Гидролёт», сумев забрать себе контрольный пакет акций, заключил договор с европейской авиастроительной компанией Airbus на поставку комплектующих для их самолётов. И завод сохранил, и себя не забыл.

«Разные директора – разные люди», – рассуждал Глеб и решил сходить на один из заводов и лично переговорить с его директором.

В самом центре города, у Оперного театра, стояло красивое кирпичное здание дореволюционной постройки. В царские времена это был винокуренный завод, а в советские годы вместо вина там стали делать гильзы для патронов. С перестройкой эта продукция стала не востребована. И завод встал.

Вот его-то Глеб и решил посетить. Ворота были закрыты. Он прошёл через проходную – она оказалась без охраны. По пустой территории гуляли собаки. У административного корпуса стояла одинокая директорская «Волга». Глеб поднялся на второй этаж. Открыл дверь с табличкой «Приёмная», увидев за столом симпатичную, ухоженную секретаршу, представился и спросил, как увидеть директора.

Секретарша ответила: «Минутку» – и проскользнула в директорский кабинет.

Через десять минут вышла, поправила причёску и сказала: «Входите, директор вас примет».

Глеб вошёл в кабинет, отделанный полированной фанерой. Ему в глаза бросилась стена, увешанная бесчисленным количеством почётных грамот с портретами Ленина. За массивным столом сидел мужчина в возрасте, с волевым лицом, одетый в белую рубашку, галстук и тёмный пиджак. Не представляясь, он предложил гостю:

– Присаживайтесь.

Глеб присел и назвал себя. Директор покивал головой:

– Да-да, слышал-слышал. И откуда вы только берётесь?

– Что? – не понял Глеб.

– Да нет, это я так… Ну, в чём проблема?

– Я думаю, что проблема сейчас одна – как реанимировать ваш завод.

– Зачем?

– Как зачем? Гильзы ваши сегодня никому не нужны. У вас нет заказов, да и поставки металла, как я понял, прекратились. Для чего и из чего вы будете делать эти никому не нужные гильзы?

– Вы так считаете?

– Конечно. Я предлагаю восстановить историческое производство по выпуску истинно русских наливок и настоек, которые изготавливали здесь раньше. Рецепты сохранились, переоборудование завода фирма «Русский клуб» возьмёт на себя.

– Предлагаете опять, как в царские времена, начать спаивать народ?

– Почему же спаивать? Спаивали народ водкой из опилок, а старинные русские настойки и наливки медали завоёвывали на мировых выставках. Предлагаю восстановить то, что было утрачено. «Русский клуб», например, поддержал Почаинский винзавод, который был остановлен. Сейчас он работает, люди получают зарплату, а в продаже опять появилась его лучшая продукция – вина из ягод и фруктов Нижнеокской области: «Рябина на коньяке», «Клюква на коньяке», из крыжовника, малины, вишни, напитки яблочные, грушевые, сливовые. Там же мы организовали разлив чистейшей природной воды «Родники Подновья». И заводу хорошо, и городу тоже.

– Понятно. Это вас послал ко мне губернатор?

– Да нет, это я сам, по собственной инициативе. А на месте полуразвалившейся заводской столовой мы построим с вами современный торговый центр в несколько этажей с кафе и ресторанами.

Директор вдруг неожиданно встал из-за стола, повернулся спиной к Глебу и молча стал смотреть на пустой двор завода, где две собаки гоняли ком не то бумаги, не то ветоши.

– Так, значит, всё закрыть, сломать, всех разогнать, – вдруг отрывисто заговорил он, продолжая глядеть в окно. – А вы знаете, что я на этом заводе сорок лет? Пришёл простым инженером ковать надёжный щит Родины. Здесь трудятся двадцать династий, сорок орденоносцев, два лауреата Ленинской премии. И вот приходите вы и говорите: «Всё, теперь вы все не нужны и защищать страну не надо, пусть пропадает. А мы, новые русские, будем здесь самогон гнать, а вместо столовой, где вы обедали, многоэтажный торговый центр построим, чтобы торговать шмотьём для богатых».

Он вдруг резко повернулся к Глебу и, переместившись за свой стол и опять став грозным и солидным, закричал:

– Нет, господин, так не пойдёт! Передайте это и вашему дружку губернатору! Мы подождём: не может быть такого, чтобы это безобразие продолжалось долго. Не может! Мы не дадим вам Россию продать! – захлебнулся он в крике. Лицо его налилось кровью.

– Да нет, Родину я не продаю, она мне так же дорога, как и вам… – Но договорить Глеб не смог.

В кабинет ворвалась секретарша.

– Уходите! Немедленно уходите! – зашикала она на Глеба и бросилась к директору.

Глеб понял, что действительно надо уходить. Молча покинул кабинет, прошёл мимо директорской «Волги», где спал водитель, и, сопровождаемый облезлыми собаками, вышел через проходную.

Он ехал в свой офис и думал: «Да, тяжело, конечно, этим людям. Но что делать? Если сидеть и просто ждать непонятно чего и непонятно от кого, можно так и помереть, сидя в кабинете в обнимку с верной секретаршей. Наверное, Певцов прав, они ведут себя как собаки на сене. Но и по живому резать тоже нельзя. Надо как-то уладить конфликт. Многие директора по-своему правы».

Но конфликт неожиданно обострился: ночью застрелили гендиректора завода «Салют».

Утром губернатор собрал силовиков, а затем своих советников. Никто не понимал, кто мог замахнуться на этот завод. Он выпускал в СССР радиолокационные станции по обнаружению американских самолётов-невидимок «Ночной ястреб». Без директора мог начаться полный хаос. Хотя и до этого происшествия завод был брошен. Электронная военная продукция, которую он ранее выпускал, лежала невостребованной на складах. Все основные специалисты разбежались: кто-то за границу, а кто-то стал в своих гаражах изготавливать из наворованных запчастей и изделий завода электронные светильники и игрушки.

И если перед силовиками Певцов поставил задачу немедленно найти убийцу директора, то перед своими советниками он поставил вопрос: «Что делать с этим заводом?»

И Глеб предложил Певцову компромиссный вариант: отдать «Салют» не одному лицу, а объединению предпринимателей, освободив его от уплаты аренды и налогов. И это объединение зарегистрировать на заводе «Салют» под будущую Конфедерацию промышленников и предпринимателей. Пригласить в Конфедерацию руководителей остальных заводов, и, если всё получится, это станет средством компромисса с «красными» директорами.

В администрации Нижнеокска не было чиновника, который занимался бы проблемами предпринимательства. Глеб в разговорах с Певцовым настаивал на том, что это необходимо, и добился этого. Чиновника назначили, он доложил о проблемах, и в правительстве сформировали целый отдел, а затем и управление по предпринимательству.

К этому времени уже заканчивался делёж богатств страны, которому способствовала пустота в новой законодательной сфере. Заполнением этой пустоты занимались все кому не лень: от политических выскочек и новоявленных экономических гениев до местных царьков.

Всю большую «рыбу» уже выловили и благополучно поделили, и к каждой был приставлен свой «рыбак». Глеб не лез в эти заводи. Но ещё оставалось много мелкой «рыбёшки».

Владельцам этой мелочи выживать было тяжело из-за сильной конкуренции, и они становились наиболее уязвимыми перед властью и бандитами, занимаясь в основном бизнесом в сфере оказания услуг населению.

Глеб говорил губернатору:

– Тысячи предпринимателей живут в хаосе. Им не у кого и негде проконсультироваться, они не могут даже просто помочь друг другу. И собраться им негде.

Вот тогда Певцов и предложил Глебу возглавить Конфедерацию промышленников и предпринимателей области. Они долго беседовали о том, какой она должна стать и какими задачами должна заниматься. Одной из идей Глеба было создание под эгидой Конфедерации так называемых бизнес-инкубаторов, которые в период дефицита банковских кредитов, налогового беспредела и рэкетирских разборок должны были помочь энергичным людям, желающим заниматься своим серьёзным делом, встать на ноги.

Губернатор согласился.

Начали резво. Масса идей и предложений. В общем, всем стало ясно: губернатор поддерживает Конфедерацию. И казалось, что всё, что задумано, должно было вот-вот заработать.

Работа пошла, но не все предприниматели были ею довольны. Те, кто создавал бизнес для немедлен – ной покупки автомобиля «Мерседес» и трёх шуб жене, как правило, быстро прогорали и исчезали. Им главное было – хапнуть, блеснуть золотыми цепями, перстнями, девочками.

Глеб хотел не этого.

Конфедерация вырабатывала рекомендации для новых законов, следила за произволом госструктур, пожарных, СЭС, милиции и помогала привлекать опытных юристов в конфликтных ситуациях. Конфедерация стала крепнуть. Борис испугался, что она может стать мощной политической силой и того, как бы Глеб не спихнул его, Бориса, с губернаторского места.

По пропавшему интересу Певцова и шквалу проверок со стороны правоохранительных структур на предприятиях коллег Глеб понял, что всех не обогреешь. Надо спасать свой бизнес. И он распустил Конфедерацию.

Губернатор из вежливости немного посетовал: мол, зря, но больше не толкал Глеба на создание каких-либо объединений. Ему была безразлична судьба нижнеокских бизнесменов – не тот масштаб: его уже интересовала вся Россия. Но деятельности «Русского клуба» на «Салюте» он не препятствовал.

Завод имел огромные корпуса цехов и много пустующих административных зданий. Территория предприятия представляла собой незавершенную и забытую стройку. То тут, то там стояли недостроенные ангары, какие-то домики из бетонных плит и бараки из фанерных щитов. В корпусах не было людей. Рядами, насколько хватало глаз, стояли мёртвые проржавевшие станки. Рядом со старыми корпусами находилось внешне великолепно отделанное новое производственное здание. Но его только-только построили, не успели подключить к энергоснабжению и забросили. У завода была гигантская задолженность по электроэнергии, воде, канализации. Цеха не работали, были завалены хламом. В них, забитых никому не нужным оборудованием, было холодно и неуютно.

Надо было как-то решать вопрос и с электроэнергией, и с задолженностью по коммуналке, и с ненужным хламом.

Глеб доложил обо всём губернатору.

И надо отдать тому должное: тот сразу же, пользуясь своей властью, списал с завода все коммунальные долги. «Остальное сами», – поставил он точку.

Расчистив один из цехов, Глеб разместил там производство по сборке румынской мебели, которая приходила в разобранном виде. Её собирали, покрывали лаком, полировали и продавали уже как готовые гарнитуры для гостиных и спален. В соседнем цеху «Русский клуб» открыл многофункциональный автосервис для иномарок, мини-типографию, мини-пекарню и завод по изготовлению колбасных изделий по австрийским рецептам.

Поскольку завод стоял на окраине города, прямо на трассе, то здесь ещё открыли круглосуточную столовую и автомастерскую.

После этого губернатор собрал всех более или менее успешных бизнесменов, привёз их ещё раз к Глебу на бывший завод «Салют» и с «барского плеча» объявил:

– Видите, у «Русского клуба» здесь всё получается. Вот вам цеха, мастерские, склады, стоянки, и с вас никто налогов брать не будет. Развивайтесь. А встанете на ноги – тогда и начнёте платить.

Дело закипело. Однако в стране началась гиперинфляция. И опять, как в начале перестройки, стали закрываться предприятия, только уже не государственные, а частные.

Глава 7. Предательство

Часть 1. Немец

В 1767 году Екатерина II путешествовала по России. Маршрут её пролегал через немецкую слободу Брюкс Нижнеокской губернии. Там императрица остановилась на несколько минут, чтоб поприветствовать своих земляков-переселенцев. Те в знак уважения встали на колени и сняли шапки. Все оказались лысыми.

Увидев столь необычную картину, Екатерина повелела переименовать слободу Брюкс в деревню Бритово. Вот из этой деревни и были родичи Вовы Мосягина, друга детства Глеба.

Глеб ходил в Бритово к бабушке Дарии. Там он часто оставался на ночлег у Мосягиных. Вместе с Вовкой они спали на сеновале, ходили на рыбалку, по грибы, и Глеб даже доверил ему свою тайну влюблённости в Иду.

Друг – это самая надёжная кладовая твоих тайн.

Настоящая фамилия семьи друга была Мосман, но с годами кем-то переделана в Мосягиных. Сам Вова, войдя в разум, считал, что его Родина – Германия, мечтал о ней и твердил, что при первой же возможности переедет туда.

Сразу после института Вова Мосягин удачно женился на дочке важного чиновника и стал директором единственного в Нижнеокске комиссионного магазина по продаже подержанных автомобилей. Но в нём же малыми партиями продавались и новые. Во власти директора было право оформить эти авто или отказать, используя десятки бюрократических причин.

Как-то раз Глеб, ещё в советские времена приехав в магазин к Вове, стал свидетелем грандиозного скандала. У входа вилась очередь инвалидов без ног, которые имели право купить себе «Запорожец» с ручным управлением. Получилось, что в тот день всем автомобилей не хватило.

К сожалению, этот искусственный дефицит создавал сам директор Мосягин. Тем, кто «благодарил» его, он мог продать сразу, а те, кто не догадывался «отблагодарить», топтались на костылях до потери сознания.

Один немолодой инвалид, приезжая уже в третий раз вместе со своей женой, опять не смог купить выделенную им машину. Семья была на взводе. Вова в очередной раз сказал им, что их автомобиль ещё не готов к продаже, тут жена не выдержала и прямо в кабинете стала стыдить Мосягина: «Мы из области третий раз приезжаем, а вы нас, пожилых и заслуженных людей, мурыжите и мурыжите. До нас вы уже всем подписали разрешение на покупку. Ну нет у нас денег вам на благодарность, еле-еле наскребли на машину. Чтоб вы ослепли, чтоб глаза ваши бесстыжие лопнули…» Вова выгнал их, а на вопрос Глеба «Что творишь?» ответил: «Пусть ещё недельку на костылях поскачут, тогда поумнеют и поймут, как надо со мной разговаривать».

И если Глеб, организовав фирму «Русский клуб», объединил вначале сотни, а затем и тысячи людей вокруг себя, то его друг Мосягин в одиночку приватизировал свой магазин, а заодно и соседний авторынок.

Глеб считал, что надо создавать многопрофильные кооперативы, чтобы поднимать экономику страны, на что Вова отвечал: «Чтобы стать миллионером, и одного магазина хватит. Зачем кормить других – самому бы наесться. Это у тебя Родина здесь, а мне надо заработать и свалить в Германию».

Все эти слова Глеб списывал на обиженность своего друга на коммунистический режим. Вова ему рассказал, как его унизили, когда он хотел поехать на свою историческую Родину.

В период брежневского застоя на учреждение, где Вова работал, пришла разнарядка – одна путёвка в ГДР. Пройдя все партийные и профсоюзные проверки и собрания, Мосягин оказался в «святая святых» – на комиссии в райкоме Коммунистической партии, где должны были окончательно решить, пустить его за границу или нет.

Устроили допрос по всем строгостям социалистического времени. Вова с высшим образованием, не стоявший нигде на учёте и не имевший татуировок и вредных привычек, ответил по всем пунктам. Но напоследок старым партийцем был задан коварный вопрос: «В каком году было восстание Спартака?» Это было настолько неожиданно, что Вова застыл. Он знал, что восстание было в Италии, до нашей эры, но в каких годах – не помнил. Пока он лихорадочно соображал, лица членов комиссии стали выражать явное презрение к человеку, который едет в Восточную Германию и не знает что-то там о Спартаке.

«Боже, – подумал Мосягин, – какое же я ничтожество. Имея высшее историческое образование, комсомолец, я даже не знаю, как Германия, куда я собираюсь ехать, связана со Спартаком. Но как-то они связаны, раз мне задали такой вопрос. Не идиоты же они, члены этой комиссии!» И, пока он так молча думал, задавший вопрос партиец очнулся и, постукивая клюшкой о райкомовский паркет, провозгласил: «Не знает молодой человек, не знает. А значит, нечего ему и делать в ГДР!»

Не успел Вова возразить, что, мол, знаю, только не помню года, партиец поднял свою карающую руку: «Я против поездки данного товарища за границу!» И вся комиссия тут же согласилась с ним.

Так Вова не попал на свою историческую Родину. И теперь ненавидел из-за этого партийца и страну, мечтая только об одном – уехать навсегда в Германию.

Правда, первые противоречия между Глебом и Вовой начались ещё после открытия сети видеосалонов. Вова считал, что Глеб так быстро и удачно поднял свой бизнес только благодаря узбекской расписке. Он даже привёз к Глебу москвича Юру, владельца той расписки, и объяснил, что москвич – очень влиятельный человек.

Майор «пробил» этого Юру, первого владельца той расписки: из блатных, с очень плохой тюремной репутацией, кидала по кличке Свищ. Начинал с угонов авто, за что ещё с советских времён имел судимость. Они с Мосягиным работали вместе по обману залётных на авторынке. И это их связывало. Свищ был дерзким жуликом, машины в его комбинациях в большинстве случаев были элитные. Покупателей и продавцов подбирал Свищ, а Вова Мосягин обеспечивал оформление сделки. Официальная оплата авто составляла десять процентов стоимости, остальное передавалось наличными из рук в руки. Тут появлялся Свищ со своими «нукерами», и наличные деньги так и не попадали к продавцу. Особо Свищ любил «кидать» кавказцев. Зачастую и сами бандиты попадали под хитрые схемы при продаже своих автомобилей. Поэтому и в блатном мире репутация Свища была подмочена.

Вначале вместе с Вовой, а затем в одиночку он стал завсегдатаем ресторанов «Русского клуба» и уже нагулял с дорогими винами и чёрной икрой приличную сумму в кредит, но что было самым противным – так это его болтовня о том, как он в своё время помог Глебу деньгами и теперь тот ему должен по гроб жизни. Было видно, что Вова боится этого бандита. Очевидно, потому, что был повязан с ним в делах с угнанными машинами.

Раньше Глеб часто помогал своему другу наличными. Они были ему нужны для быстрых и успешных сделок на авторынке. Мосягин всегда вовремя отдавал долги. Но с появлением блатного приятеля стал задерживать деньги. Да тут ещё долг Свища перед ресторанами «Русского клуба»… Глебу всё это надоело, и он попросил Вову передать Свищу, чтобы тот погасил ресторанный долг и перестал трепать языком про мифическую помощь. После этого Свищ надолго пропал из поля зрения. Вместе с ним пропал и друг детства. Трубки не брал, на работе не появлялся.

И тут Вова приехал сам. Глеб был рад. Поболтали, вспоминая нехорошими словами Свища, который якобы был под крышей московского вора в законе Япончика.

У друзей была давняя традиция ездить в баню спортивного центра «Самбо» к известному спортсмену Геннадию Бурдикову. И Вова снова предложил:

– А давай смотаемся к Бурдикову. Посидим вдвоём, без водителей, без охраны. Я тебя там веничками похлопаю, как раньше. Поболтаем.

И, увидев, что тот задумался, положил ему руку на плечо.

– Давай, дружище!

В дружбе, как и в любви, человек слеп.

– Давай, – согласился Глеб. – Только надо время освободить да Майора как-то нейтрализовать. Он не даст мне уехать без охраны.

– Так ты отправь его в командировку.

– Точно, в Калининград его отошлю.

– А что у тебя там? – сразу же заинтересовался Вова.

– Да там по янтарю вопрос. Можно поставки приличные нашим ювелирам организовать.

– Интересно, – задумчиво протянул Вова. – Мысль отослать его в Калининград – отличная. Майор у тебя во все дыры лезет. Так что определяйся с ним и со своими делами, а я с Бурдиковым договорюсь о бане.

На том и расстались.

Глебу очень хотелось сохранить отношения с другом, к тому же он знал, что тот в последнее время никак не мог вырваться из цепких лап так называемых воров-«лаврушников», контролирующих авторынок по всей России. Глеб решил: может быть, именно там, в бане, один на один, Вова расскажет о своей проблеме и они вместе найдут способ её решения.

Через неделю после разговора с Мосягиным пришёл Майор.

– Извините, дело срочное. Думаю, что всё изложу быстро.

Майор плотно прикрыл дверь, присел рядом и, не глядя Глебу в глаза, сказал:

– Вас продали.

Глеб уже знал манеру Майора излагать только факты без эмоциональных рассуждений. Он и сам не пускался в охи и ахи, а требовал только факты.

– Кто?

– Мосягин.

– Точно?

– Я, понимая, что вопрос сложный, перепроверил пять раз.

– Кто «покупатели»?

– «Лаврушники», наводчик Свищ. Все они московские.

– Цена вопроса?

– Ваша фирма со всеми потрохами.

– А я?

– Вы им не нужны. Вы просто исчезнете, но после того, как перепишете всю фирму на «левого» покупателя. И, скорее всего, на Мосягина.

Ситуация, вообще-то, известная и понятная. Но здесь была осложнявшая ее проблема: Мосягин – человек, вхожий в близкий круг Глеба.

Он задумался и спросил Майора:

– Что делать мне?

– Первое – отправить меня завтра в командировку, как вы и обещали.

Глеб бросил на него быстрый взгляд: откуда, мол, знаешь?

– Я потом всё объясню, – сообщил Майор. – Они считают, что вы ведёте себя не по «понятиям». «Крыши» не признаёте, денег «братве» не даёте. Поэтому идёт очень серьёзная подготовка, Глеб Андреевич. Они уже пасут даже меня. Я полечу в Калининград, но сразу же вернусь. Ваш друг пригласит вас, если уже не пригласил, к Бурдикову, погреться в сауну.

Глеб промолчал.

– Бурдикова самого там не будет. Да и никого не будет. Потом подъедет Свищ с «быками». Вас должны упаковать. Вывезти на квартиру, где будет их нотариус. А после, когда вы подпишете все документы, вас растворят в ванне с кислотой. Она уже готова в этой же квартире. И вы исчезнете.

– А что Мосягин?

– А он поедет к вашей жене Иде. Объяснит ей, что вы с любовницей навсегда отбыли за границу. Любовь, мол, зла. Вы знаете, что во время одной из ваших поездок в Краснодар он пробыл у вас дома весь день?

Глеб знал об этом. Ида ему рассказывала, что Вова неожиданно приехал к ней без объяснений и просидел весь день в кресле молча: «Представляешь, сидит и молчит. Часами. Мне уже даже страшно стало. Я позвонила Майору, и Вова сразу ушел. Я так и не поняла, что ему было надо…»

Глеб тогда спросил друга детства, с какой целью тот наведывался к нему домой, уж не решил ли нарушить заповедь «Не желай жены ближнего твоего»? Друг ответил, что он для него же и старался. Якобы Глеб со своей работой совсем с ума сошёл и, кроме фирмы, ничего не видит и не слышит. Слухи пошли о неверности Иды, вот он и проверял её на «передок». Глеб удивлённо посмотрел тогда на Вову, но тот рассмеялся и, обняв его, забормотал: «Да шучу. Просто тоскливо было, вот и посидел в твоём доме среди твоей семьи и как бы с тобой, со своим лучшим другом». Глебу показалось всё это странным, но больше этот вопрос он не поднимал.

– Ладно. Давай дальше.

– Будем играть по их правилам, – продолжил Майор, – но с нашими поправками. Иначе эти бандиты изменят план, и тогда уже беда. Как я понял, они крепко вцепились. Их очень хорошо подогревает сказками о ваших несметных богатствах Свищ. Поэтому сейчас будьте внимательны, второго инструктажа я вам провести не смогу. «Колпак» надо мной хороший.

И Майор рассказал, что надо делать Глебу и как себя вести.

– Может, не надо всё так усложнять? Не проще ли подключить силовиков? – спросил Глеб.

– Думаю, нет. У бандитов и там могут быть свои люди. Сами всё сделаем, а уж потом передадим силовикам. Мой информатор говорит, что всё идёт пока по-моему.

– А твой информатор не сдаст меня, как это сделал мой друг?

– Нет.

– Делай как считаешь нужным, – подвёл итог беседы Глеб.

Ему был очень неприятен этот разговор. Хуже предательства только смерть. И он позвонил дяде Вите Ломтеву, старому другу отца, который теперь был полковником и работал начальником отдела у генерала Кладницкого.

В этот же день в Нижнеокск к Серёже-Дипломату приехал его приятель из Москвы, известный вор в законе Вячеслав Япончик. Приехал не один, а с бригадой.

Они встретились в ресторане «Охотник». Там было тихо и уютно. Им накрыли в банкетном зале. Обнялись, повспоминали прошлые денёчки, друзей-товарищей. Кого-то обсудили, кого-то помянули. Серёжа-Дипломат задал вопрос, что привело столь авторитетного вора в их провинцию. Япончик сказал, что валит в Америку и перед отъездом хочет разжиться капиталом. Он рассказал, что Свищ нашёл здесь очень богатого, но неправильного «дядю». Они уже сняли квартиру, залили в ванну серную кислоту, туда привезут этого богатенького и потихоньку будут там растворять. А пока растворяется – расскажет, где деньги, и весь свой бизнес перепишет на нужного человека. В другом городе уже такое проделывали. Работает безотказно. Предполагают лимонов пятьдесят зелёными снять. Ждут сигнала и скоро поедут за ним, этим неправильным ко – оператором. Один их должник, друг этого миллионера, вывезет «клиента» без охраны в баньку, там они его и снимут с маршрута.

– И кто же он? – спросил Серёжа-Дипломат.

– Так мы сидим в его ресторане, – победно оглядев своих жуликов, сказал Япончик.

Серёжа-Дипломат очумел.

– Это подстава, Япончик. Он депутат, советник губернатора. У этого «неправильного» бизнесмена, как тебе нарисовали, охрана в четыреста человек, а его личная вооружена до зубов. Да и я его знаю, правильный он человек. Слава, этот придурок Свищ своих кидает и тебя кинет, хоть ты вор и авторитетный, он вместе со своими «лаврушниками» тебя просто закапывает.

Япончик немного опешил от такого напора.

– Говори! – сказал он Серёже-Дипломату.

– Ты знаешь, как я к тебе отношусь, мы с тобой не одно ведро баланды выхлебали на зоне. Нас с тобой вместе короновали на Бутырке. Езжай назад в столицу, домой. Я сам здесь разберусь по нашим понятиям. Это моя территория, мне здесь проблем не надо. Я приеду к тебе в Москву, мы перетрём всё это по воровским законам. Внакладе не останешься, я тебя уверяю. Это моё слово.

Япончик задумался. Потом встал и ответил: «Я тебя услышал».

Весь этот разговор в ресторане слушал начальник управления по борьбе с бандитизмом генерал Кладницкий. Поняв, что происходит, он сразу послал оперативную группу в спортивный центр «Самбо».

В баню, где отдыхали Глеб с Вовой, ворвались оперативники во главе с полковником Ломтевым, а следом Майор. Мосягин при виде Майора почти потерял сознание.

В управлении милиции ход этому делу Глеб давать не стал. Вову Мосягина под поручительство Глеба отпустили домой. Единственный вопрос, который он задал Вове: «Почему?»

– Мне сказали: или ты ляжешь в эту ванну, или он. Выбирай.

– А я бы лёг ради тебя.

– Ну и дурак, – сказал Вова и махнул рукой. Мол, разговаривать больше ни о чём не хочу.

Свищ вообще исчез из города.

Бизнес у Вовы Мосягина отобрали «лаврушники». Он закрылся дома и запил.

Но Глеб хотел всё же разобраться в том, какую роль его друг сыграл в этой истории. Не для мести, нет. Он надеялся найти оправдание действиям Мосягина и поехал к Вове.

Дом, в котором была его квартира, располагался в двух шагах от кремля. Глеб без охраны поднялся, позвонил в дверь. Открыла жена. Глеб поздоровался и прошёл на кухню.

Там Вова в халате ел из глубокой миски какую-то похлёбку. Он сильно обрюзг. Оброс щетиной. Неухоженность и небрежность резко били в глаза и нос. Перед ним стояли початая бутылка водки и пустой стакан. Пахло чесноком и затхлостью.

– Что, – спросил вдруг Вова, – совесть заела?

Глеб подошёл к столу. Вова положил ложку, налил себе полный стакан водки, выпил. И только тут посмотрел на Глеба. Глаза у него были пустые. Глеб смотрел в эти глаза и не знал, что сказать. Он долго молчал. Вова не выдержал, отвёл взгляд. Опять налил себе водки и опять выпил. Но прежде, чем пить, предложил: «Будешь?»

– Нет, – мотнул головой Глеб.

Вова выпил и заговорил:

– Кто ты такой? Ты фирму создал на мои деньги, разбогател, к губернатору советником влез, депутатом избрался. Всё чего-то тебе надо. А почему? Потому что у тебя самого никогда ничего не было. А у меня было! А тут и Свищ подвернулся. Жаль, что твой Майор, падла, всё испортил. Ты думаешь, я успокоился? Нет. Всё ещё впереди. И Свищ, которого Япончик «опустил» среди «братвы», тебе этого не простит.

Он опять схватил стакан с водкой, залпом допил остатки и откинулся на спинку стула. Резко запахло кислятиной. Под столом разлилась лужа мочи. Глеб встал и вышел из кухни.

В дверях стояла, прислонившись к косяку, жена Мосягина.

– Зря ты приехал, он боится тебя. И пьёт от страха – знает, что подлость совершил. Он пытался вместе со мной выехать на ПМЖ в Германию. По дороге пил до безумия, а прилетев, уже совсем ничего не соображал и прямо с трапа заорал: «Хайль Гитлер!» Его тогда арестовали за пропаганду нацизма, и въезд в Германию теперь для него закрыт навсегда. После этого он стал слепнуть. Всё про какого-то Майора говорит, что ты-то его простишь, но Майор не простит. Боится. Он ведь вообще трус, и все беды от того, что отец его сильно бил в детстве по голове, он мне рассказывал. Поэтому он и злой на всех.

– Мы выросли вместе, – сказал Глеб, – он своего отца почти не видел. Мама его растила. Он очень много врёт и врал всегда. И тебе тоже.

Как-то Глеб, проезжая по улице, вдруг увидел человека, очень похожего на его бывшего друга Вову Мосягина.

Тот осторожно шёл по тротуару и тонкой тросточкой из алюминия прощупывал свой путь. Было понятно, что человек слепой. Одет он был в поношенный спортивный костюм. Глеб даже при всей похожести засомневался: Вова ли это?

Услышав звук тормозов, слепой остановился. Перестав стучать палочкой по асфальту, он стал прощупывать ею пространство вокруг себя.

И вдруг он закричал:

– Майор! Ты? Сука…

Закрутился на одном месте и стал тыкать тросточкой, как рапирой, в разные стороны. Прохожие шарахались от него.

– Вот и всё, – подумал Глеб и вспомнил проклятие жены инвалида в автомобильном магазине Мосягина.

Сказал водителю: «Поехали», и машина тронулась, а слепец всё крутился на одном месте, махал руками и что-то кричал, пугая людей.

В этот же вечер был показ мод Валентина Юдашкина в «Дамском клубе». Приехал и сам модельер с великолепной выставкой женских платьев. Глебу Юдашкин подарил клубный костюм, Иде – вечернее платье из его новой коллекции, а губернатору Певцову – элегантное кашемировое пальто с поясом.

В «Дамском клубе» особым успехом пользовался ресторан. Играла живая музыка. Среди музыкантов заведения отличался саксофонист Валерий Яговкин.

В советские времена он выступал в оркестре Анатолия Кролла. Его семья жила где-то за Уралом, сам он в Нижнеокске сожительствовал с одинокой женщиной, работавшей в тресте ресторанов и кафе. Она его и пристраивала на заработки в ресторанные оркестры. Так по вечерам он стал играть в затрапезном ресторане «Якорь» на окраине Нижнеокска, а днём продавал мороженое в детском кафе «Снежинка». И порой на мороженом зарабатывал больше, чем на саксофоне. Но с началом перестройки и кафе «Снежинка», и ресторан «Якорь» закрылись. Общепит рухнул. Дама сердца подалась в религию, а саксофонист – в оркестр комбината ритуальных услуг.

В конце концов и эта услуга стала неподъёмной для обнищавшего народа. Валерию оставалось только играть на улицах города, надеясь на встречу с любителями джаза. И судьба улыбнулась ему. Саксофониста услышал Глеб, гуляя по центральной улице. Ему очень понравилось исполнение джазовых мелодий, и он пригласил музыканта поработать в его ресторанах.

В день модного показа Глебу позвонила директор Нижнеокской филармонии Ольга Львовна.

К ним приехал известный во всём мире виолончелист Вячеслав Ростропович, который попросил её разыскать его хорошего знакомого, саксофониста Валерия Яговкина, – до великого музыканта дошли слухи, что тот работает в ресторанах «Русского клуба».

– Да, есть такой музыкант. Он сегодня как раз будет на показе мод в «Дамском клубе». Приходите. И ужин, и встречу организуем.

– Вот и отлично, – обрадовалась директор филармонии. – А ты сам там будешь?

– Конечно, буду, – ответил Глеб.

Ростропович оказался не по годам бодрым, весёлым, весьма остроумным человеком и искренне обрадовался, увидев Яговкина. Они долго вспоминали свои похождения, а под конец Слава пригласил Валеру в Прагу. Там, в Праге, Ростропович познакомился с певицей Галиной Вишневской и там же сделал ей предложение руки и сердца.

Через месяц намечался юбилей этого исторического события.

Яговкин замялся: мол, с деньгами проблемы. Услышав это, Глеб сказал, что тоже собирался в Прагу – там у него важный контракт – и он в составе делегации «Русского клуба» готов отправить на юбилей Валеру Яговкина.

Из их разговора Глеб понял, что Ростропович чувствовал вину перед Валерой, и было это связано с его эмиграцией и работой дирижёром и художественным руководителем Национального симфонического оркестра в Вашингтоне.

Что-то он тогда обещал Валере, но в последний момент передумал. Тем не менее надо отдать должное Ростроповичу: на следующий день он опять пришёл в ресторан «Дамского клуба» и подарил своему другу золотой саксофон фирмы Selmer. Тот был в восторге от подарка и весь вечер играл на этом инструменте так, что все слушали, затаив дыхание.

Через неделю Валера с командой «Русского клуба» улетел в Прагу, а сам Глеб поехал на машине в Москву, чтоб завершить там кое-какие дела и полететь следом.

В поездке Глеба сопровождал Макс. До фирмы «Русский клуб» он служил в охране Московского Кремля. Был человеком спокойным и невозмутимым, но по молодости своей чересчур прямолинейным.

Макс своим ответственным поведением обратил на себя внимание Паратова, и Сергей Сергеевич с согласия Глеба предложил Максу охранять актрису Джулию Ормонд, снимавшуюся в его фильме. Съёмки вначале проходили в Нижнеокске, а затем в Москве.

Шли по трассе хорошо, но под Владимиром попали в огромную пробку. Стало понятно, что стоять придётся долго, и вся колонна попутных машин заглушила двигатели. Дело было летней ночью, в машине сидеть не хотелось, и Глеб, отойдя от дороги, прилёг на полянку, как на ковёр. Было тихо. Рядом на пеньке пристроился Макс.

А Глеб смотрел на звёзды – большие, яркие, загадочные. Смотрел и мучительно вспоминал, когда он последний раз видел небо в звёздах. Оказывается, в детстве, когда он в отцовских сапогах посреди ночи выскакивал на улицу, криками «Ура!» провожая искусственные спутники Земли, которые быстро двигались среди звёзд.

А сейчас вот случайно, из-за пробки, снова смотрел на великую загадку бытия, бесконечную и вечную Вселенную.

От переизбытка чувств Глеб даже вспомнил стихотворение:

Звёзды, звёзды…

Как вы далеки.

Вы спуститесь, звёзды,

К берегу реки.

– Глеб Андреевич, вы что-то говорите? – вдруг нарушил это романтическое настроение Макс.

– Нет, тебе я ничего не говорил, хотя… Ты знаешь, что звёзды, которые мы видим на небе, есть не что иное, как результат взрыва, и они разлетаются в разные стороны с гигантской скоростью?

– Может быть, – осторожно согласился с шефом Макс. – Но я думаю, это не так.

– А как? – удивился ответу Глеб.

Он-то ещё со школы увлекался астрофизикой и неоднократно побеждал в математических и физических олимпиадах. А его охрана состояла из прекрасных парней, сильных и ловких, но по большей части мало разбиравшихся в математике, физике и тем более в астрономии.

– Я думаю, наша Вселенная не взорвалась, – вполне уверенным тоном стал объяснять Глебу охранник. – Она как-то возникла, как у женщин возникает младенец, а теперь просто растёт, как и всё живое в ней.

Глеб задумался, откуда у этого парня такая теория, и попытался разглядеть лицо Макса – не смеётся ли тот? Нет, он был абсолютно серьёзен. И было понятно, что он так и думает. Макс считал, что Вселенная – живое существо. Она вырастет, состарится и умрёт. Не надо ничего придумывать. Надо только это понять. И ему наплевать на все эти коперниково-галилеево-эйнштейновские теории возникновения и развития Вселенной.

Глеб приподнялся, чтобы поспорить об этом с Максом, но тут заурчали моторы и стоявшая в пробке колонна тронулась.

Доехали до Москвы уже без остановок. Макс поехал на съёмки, Глеб – в филиал «Русского клуба», а оттуда в аэропорт, на самолёт в Прагу. В самолёте он всё думал: «Откуда у Макса такие философские мысли и такие необычные рассуждения? А у меня откуда?» И с этими мыслями, как всегда в перелётах, уснул.

Часть 2. Прага

Глеб любил Прагу.

Ещё школьником ему посчастливилось съездить и в Чехословакию, и в ГДР. Германия ему не понравилась, а от Чехословакии он был в восторге.

И вот через много лет опять выдался случай побывать в Праге. Там он собирался подписать контракт на поставку чешского пива в открывающийся пивной ресторан «Русского клуба».

Галина Вишневская в Прагу не прилетела, она приболела, и празднование в полном объёме не состоялось. Но это не помешало Ростроповичу заказать шикарный банкет в ресторане, куда были приглашены и Валерий с Глебом.

С самого начала банкета пошли тосты с дифирамбами великому музыканту. Ростропович слушал-слушал и встал с ответным тостом. Говорил он хуже, чем играл или дирижировал, но также вдохновенно. Глеб запомнил этот тост почти дословно. Суть его была такова:

– Господь на восьмой день создания Земли и всего живого на ней подошёл к Божественному пюпитру, на котором лежала только что написанная Им симфония.

На Земле бушевал хаос.

Недра кипели.

Океан свирепствовал.

Небеса гремели.

Природа буйствовала.

Звери ревели.

Люди воевали.

Господь постучал по пюпитру своей дирижёрской палочкой.

Всё разом смолкло.

Затем…

Недра забасили контрабасами.

Океан заплескал флейтами.

Небеса заструились скрипками.

Флора и фауна зазвенели свирелями.

Звери засопели трубами.

Насекомые запищали саксами.

Люди запели и засверкали своими талантами.

И по всей земле зазвучала Божественная симфония Жизни.

И звучит по сей день:

То ласковая, как травинка на лугу, то нежная, как волна на море, то лёгкая, как луч солнца на рассвете.

То буйная, резкая, как гибель империй, катаклизмы и войны.

То волнующая и неожиданная, как открытие материков и освоение космоса.

То паническая, как отрицание Божественного первородства.

Но Господь уверенно ведёт эту сложную музыкальную партию.

Каждое живое существо добавляет в Божественную мелодию свою нотку.

От червя в земле до слона на земле,

От креветки до китов и дельфинов в океане,

От птахи-воробья до орла-стервятника —

Всё живое на земле является инструментом в этом оркестре.

Господь, создав человека по образу своему и подобию, дал ему возможность участвовать в создании этой симфонии Жизни.

Некоторым из людей, истинно талантливым, Он дал способность творить вместе с Ним.

В любом творчестве, а бизнес – это тоже творчество (при этих словах Ростропович посмотрел на Глеба), должны присутствовать ноты, должна звучать музыка.

Творческий человек должен слышать жизнь вокруг себя, а жизнь – это волны, волны музыки и Господь… и только Он, как дирижёр, ведёт нас под музыку управляемого Им оркестра.

Поэтому предлагаю выпить не за меня, а за Господа нашего, самого великого и самого талантливого композитора Вселенной, – закончил Ростропович.

Это было великолепно. Все впали в восторг от слов Ростроповича.

На банкете присутствовал работник российского посольства в Чехии со своей супругой. Они сидели на другом конце стола, но Глебу было слышно, как тот всем твердил, что обижен на президента Ельцина за эту «ссылку» в Чехию. Несмотря на постоянные одёргивания супруги, не стесняясь в выражениях, он рассказывал, что на последних выборах президента России был членом Центральной избирательной комиссии и отвечал за подсчёт голосов. Он под давлением американцев «дорисовал» Ельцину голоса, хотя большинство избирателей проголосовали за Зюганова, лидера коммунистов.

За эту «псевдопобеду» Ельцина он ожидал от него наград и более значимую должность, но никак не такую, да ещё и в Чехии.

Услышав это откровение, Глеб воскликнул:

– А как же народ? Воля его? Где демократия? Где свободные выборы? Для чего перестройку и гласность объявляли?!

Работник посольства посмотрел на Глеба и ответил:

– Какая перестройка? Какая демократия? Какая воля народа? Нам американцы деньги на выборы давали, а им нужен был демократ Ельцин, а не коммунист Зюганов. По этому случаю приезжал даже сам директор ЦРУ Джон Дэйч, хотя и его, как и меня, после выборов отправили «куда подальше».

После этого заявления Глеб громко, через весь стол, почти прокричал:

– То, что вы сделали, – это предательство российского народа!

– Предательство, говоришь?! Это вам сейчас легко судить, а тогда никто не знал, куда Россия качнётся: или назад в лагеря, в нищету, или в новую жизнь, где улыбающиеся американцы и сытая Европа. И это всё должен был решить я. Вот тут и подумаешь, вот тут и почешешь «репу», как быть и что делать? Ты бы побыл тогда в моей шкуре, посмотрел бы я, как бы ты поступил. Это вы сейчас, с капиталистическим жирком, все честные, принципиальные, а я один предатель! – И, махнув фужер коньяка, рассерженный, ушёл вместе с супругой с банкета.

Все сразу замолчали. Многие знали эту историю, но открыто её никто не обсуждал, считая разговоры на эту тему дурным тоном.

Потом из компании пропал саксофонист Яговкин, который вышел из ресторана покурить, а обратно не вернулся. Как позже выяснилось, его на улице ограбили и избили. Причём наши же соотечественники. Прохожие вызвали полицию, и Валеру вместе с пойманными бандитами вначале увезли в участок, а утренним рейсом отправили в Россию.

Ситуация в Чехии в то время была странной. Вместе с туристами из России в Прагу хлынул криминальный поток так называемых «шакалов» – бандитов, которые грабили туристов.

На следующий вечер у Глеба всё уже было готово по договору, оставалось только поставить печать на документ. Команда заканчивала работу в офисах, а Глеб пошёл прогуляться по центру Праги.

На Староместской площади он свернул в переулок и очутился в великолепном баре, где к пиву подавались знаменитые солёные чешские трдельники. Глеб выпил пива, закусил трдельником и вышел на улицу. Договор подписан, вроде и настроение должно быть хорошим, но на душе скребли кошки. То, что ему рассказал обиженный работник посольства, лишило его спокойствия. Глеб гулял по вечерним улицам Праги и рассуждал сам с собой.

Из университетского курса истории он знал, что император российский Николай I в письме Наполеону III написал: «Дорогой друг…», а по протоколу межгосударственной переписки тех времён должен был написать «Дорогой брат…».

Наполеон III обиделся, и началась кровопролитная Крымская война. Почему Николай I написал «Дорогой друг» и для чего он это сделал, доподлинно не известно. Известно, что он считал Наполеона III авантюристом и человеком, случайно получившим императорский титул. В итоге началась война, не нужная никому. Тысячи убитых и с той и с другой стороны.

Как слаб человек в своих амбициях, будь он хоть трижды императором! И ничего не изменилось с годами, чему и был свидетелем Глеб, когда высокие гости из Москвы рассказывали о причинах войны в Чечне.

Дудаев, руководитель Чеченской Республики, на тот момент был генерал-майором, а Аушеву, главе соседней Ингушской Республики, было присвоено звание генерал-лейтенанта. Дудаеву тоже хотелось быть генерал-лейтенантом. Хасбулатов, его земляк и председатель Верховного Совета РСФСР, был против присвоения тому второй генеральской звезды. Дудаев не получил звания генерал-лейтенанта, и в Чечне началась война. Опять личная неприязнь. Опять десятки тысяч убитых и раненых.

Как правило, именно действия людей, стоящих у власти, приводили к трагедиям стран и народов, а не какие-то неведомые законы мироздания.

Так и Ельцин, двигаясь по политической лестнице наверх, в ЦК КПСС, не сошёлся характером с генеральным секретарём. И сделал всё, чтобы убрать Горбачёва из власти. Вплоть до развала СССР.

Вот вам и законы человеческого мироздания. Обыкновенные человеческие желания, причём не высокие, а даже более низменные, чем у простых людей.

Туристов в городе было полно. То и дело слышалась русская речь. Въезд в Чехию был безвизовый, и поэтому соотечественников, желающих отдохнуть несколько дней в этой великолепной стране, было много.

Как только Глеб свернул в тихий переулок, к нему, щёлкая семечки, обратились два русских парня:

– Как отдыхается, земляк?

Глеб оглядел «земляков» – типичные «шакалы».

– Хорошо отдыхается, земляки, – ответил Глеб.

– За хороший отдых надо платить.

«Чёрт, – подумал Глеб, – и так нет настроения из-за этого посла, а тут ещё российская шпана».

Они приблизились вплотную и, нагло ухмыляясь, смотрели на Глеба, бесцеремонно сплёвывая шелуху прямо на него.

Глеб посмотрел на эти тупые физиономии и не стал спорить. Он был так зол, что не стал ждать грабежа, а с разворота двумя ударами уложил обоих «земляков» на брусчатку Старого города.

Он понимал, что эти «братки» за свою многолетнюю практику отработали отъём денег до мелочей и разговаривать с ними о совести и дружбе народов так же бесполезно, как просить любого банкира о снижении процентной ставки.

Глеб знал психологию этой шпаны. Они, как правило, были люди трусливые, физически слабые, испорченные алкоголем и наркотиками, но наглее, чем их жертвы, и, используя приёмы психологического давления, делали своё дело быстро и профессионально. Сами же распускали слухи о поборах и сами же сочиняли страшилки, и по их россказням получалось, что проще отдать деньги, чем связываться с полицией и получать проблемы вместо отдыха. Поэтому туристы отдавали всё, что могли, и убегали подальше.

Бандиты, не ожидая такой «оплаты», вскочили, рассыпав семечки, и моментально скрылись из переулка.

Желание гулять дальше пропало. Глеб направился в гостиницу. На следующий день он завершил в Праге дела и начал собираться домой. На душе было муторно и прямо-таки тянуло напиться. Даже не напиться, а запить. Запить по-чёрному.

Но в Праге было как-то неудобно.

Здесь можно выпить. Но напиться по-настоящему можно только в России.

Пить Глеб начал сразу по прилёте в Шереметьево. Пил и рассуждал: «Вот тебе и на! Ну что за люди? Всё на обмане! Вот тебе и пик демократии и власти народа». Он переместился в ресторан столичной гостиницы «Националь», где стал угощать всех присутствовавших.

Там же познакомился с каким-то адмиралом. Подарил ему свои часы Rolex. Тот в ответ отдал Глебу свой парадный адмиральский китель с золотыми погонами.

И Глеб продолжил пить уже в кителе адмирала. Ходил в таком наряде по столам. Кричал, свистел. Метрдотель вызвал милицию.

В это время примчался из Нижнеокска Майор с личной охраной Глеба, но никак не мог уговорить шефа покинуть ресторан. Тот уходить не хотел и кричал уже: «Все меня предали!»

Очутившись в «обезьяннике», Глеб остыл. Дав денег Майору, велел купить два ящика французского коньяка и стал предлагать его всем задержанным и даже работникам милиции. Теперь Глеб Андреевич отказывался уходить уже из милиции. Тогда Майор пошёл на крайний шаг и позвонил Паратову.

Сергей Сергеевич тут же приехал. Он, используя своё обаяние, уладил всё с милицией и уговорил Глеба поехать к себе домой. Там напоил его крепким чаем, и они за разговорами просидели до утра.

Глеб с болью рассказал о том, что услышал в Праге.

– Я всегда поддерживал перестройку и, как мог, помогал нашей новой, молодой власти выстраивать рыночные отношения, а эта власть обманула меня. И не только меня, а всех россиян, которые голосовали за Ельцина, за его политику. – Глеб глотнул чая. – Я у власти никогда ничего не просил, никаких сладких кусков и особых условий не требовал. Всего добивался сам.

– И правильно делал, – ответил Паратов, – никогда не жди подачек. Ждать и догонять – это самое трудное в жизни.

– Ты прав, – согласился Глеб. – И знаешь, если я раньше смотрел на тех, кто мог мне что-то дать, глазами, полными надежды, то сейчас я смотрю на них глазами человека, который от них уже ничего не ждёт, с иронией и сочувствием. Ты, наверное, говорил именно о таком ожидании?

– Да. Им просто нечего тебе дать. Богатство? Им самим его хочется. Хвалу? Из их уст – это низко. Любовь? У них её нет. Здоровье? Все мы смертны.

– Вот именно. Я чувствую, что после нашего разговора произойдёт что-то хорошее. Пусть даже не сейчас, пусть даже потом, но я верю, что придёт время и все они будут молить меня, чтобы я хоть что-то у них попросил.

– Я рад, что у нас произошёл такой разговор, – подвёл итог Паратов. – Надеюсь, больше ты по столам ходить не будешь. Тем более в адмиральском кителе!

Утром Майор отвёз шефа в «Сандуны»: парилка, массаж, обед. Окончательно придя в себя, Глеб Андреевич поехал домой, в Нижнеокск. Трудиться.

После Праги Глеб ещё один раз лично встречался с Ельциным, но больше не рвался пожать ему руку. Как-то не хотелось. Но судьба всё же свела его с Борисом Николаевичем за год до ухода Ельцина с президентского поста.

В Москву Глеба пригласил Паратов – посмотреть, как проходят съёмки его фильма в Кремле, где по сценарию Александр III принимает присягу юнкеров.

Глебу выписали пропуск, у Спасских ворот его встретил Макс, и они, беседуя, шли к съёмочной площадке. В это время Ельцин, желая узнать, что там творит у него в Кремле Паратов – то звёзды на башнях гасит, то парады устраивает, – со свитой и охраной тоже шёл на Преображенскую площадь, где была площадка. Тут президент случайно скользнул взглядом по лицу Глеба и что-то шепнул начальнику охраны. К Глебу тут же подлетели два охранника. Макс объяснил, что они здесь по личному приглашению режиссёра.

– Где-то я вас видел, – сказал Ельцин, когда Глеба представили под грозные, но усталые очи, – и у меня почему-то очень хорошие воспоминания о нашей встрече.

– Я из Нижнеокска. Вы, путешествуя по Волге во время отпуска, в моём ресторане «Речной» проводили встречу с губернатором Певцовым.

– Да, вспомнил. Какой прекрасный вид был тогда из окон ресторана, какой простор! И там у тебя была какая-то удивительная водка. Похмелье, конечно, было. Но, понимаешь, намного меньше, чем всегда. А здесь что делаешь?

– Приехал посмотреть на съёмки. Интересно.

– И мне интересно. Присоединяйся. – И немного отодвинул охранника от себя.

Глеб встал рядом.

А по площади уже шли, чеканя строевой шаг, шеренги офицеров царской армии.

Было видно, что президент плохо себя чувствует. И рукопожатие слабое, и голос был уже не тот, что провозглашал с танка у Белого дома: «Великая Россия поднимается с колен». Было понятно: развал страны, который начал Горбачёв, Ельцин не остановит. Слишком сильной была энергия разрушения.

«Да, – решил Глеб после той последней личной встречи, – это не “Солдат”. Не о таком “Солдате” вещал дед Яков. Нужен созидатель, а не разрушитель. Ошибся я в своём предположении. Да, наверное, и не только я».

К тому времени в обществе уже обнажились основные пороки и слабости разорванной страны.

Нервы у всех были как струны, на пределе.

Люди растерялись: они не видели ясной картины своего будущего. А в таких ситуациях рано или поздно вскрывается сущность любого человека. В какой-то момент становится ясно, чего человек стоит и кто он на самом деле. К пониманию Ельцина как человека добавилось интервью корреспондента иностранного телеканала с Борисом Николаевичем, увиденное Глебом по телевизору.

Было заметно, как Ельцин устал. Говорил он тяжело. И Глеб уже хотел выключить телевизор, как вдруг услышал довольно странный вопрос: «Борис Николаевич, как вы думаете – вы попадёте в рай?» Тот, ни на минуту не задумываясь, ответил: «Нет… В рай я не попаду». Они помолчали, и корреспондент спросил: «А почему?» Лицо Ельцина стало грустным, и было видно, что он последнее время много и часто думал об этом. «У меня есть грехи», – признался он.

Глава 8. Владыка

Часть 1. Романовы

У Глеба с детства понимание Бога было связано с дедом Яковом, который был главным для него на земле, а Бог – самым главным на небе.

В перестройку народ бывших социалистических республик резко развернулся от идей коммунизма к своим традиционным религиям. После развала СССР в России стало модно ходить в храмы, слушать проповедников, покупать и носить религиозные символы.

Глеб не остался от этого в стороне.

В Москве, в период обустройства филиала своей фирмы, он был приглашён на ужин в закрытый клуб. Ему пообещали, что там, помимо вкусной еды и хорошего вина, будет встреча с проповедником нового религиозного учения.

– Старец Феодосий, – представился проповедник.

На лице старца лежал отпечаток приевшейся обыденности. Это был мужчина лет тридцати, с жиденькой сивой бородёнкой, бледными тонкими ладонями, розовыми наманикюренными ногтями и кругленьким, значительно обозначившимся животиком, одетый не то в рясу, не то в длинную куртку от Версаче. На шее у него висела огромная золотая цепь с непонятной панагией, усыпанной бриллиантами.

Говорил он тихим голосом, как сильно уставший от толпящихся вокруг него людей с их мирскими проблемами. И, что бы он ни говорил, в наборе его слов была только истина. Все они высказывались в форме нравоучения и с тайным подтекстом, который мог разглядеть только тот, кому это дано. Предполагалось, что если ты не понимаешь, что говорит старец Феодосий, то это оттого, что ты глупый и пустой человек.

Однако звать «старцем» этого молоденького проповедника как-то язык не поворачивался. И Глеб, определив свое отношение к этому молодому священнику, стал звать его про себя просто: младостарец.

Зашёл разговор о бедах, навалившихся в последнее время на человечество, и кто-то задал вопрос:

– А что по этому поводу нам скажет духовное лицо?

– Ждите и услышите, – мудро ответил младостарец и прикрыл белёсые глазки.

И всё.

«Глубоко, ничего не скажешь», – подумал Глеб. Остальные собеседники просто впали в оцепенение от краткости и величия изречения, высказанного тихим елейным голосом.

После младостарец показал всем своим томным видом, что изнемог, и ему тут же придвинули обтянутое тол – стой тёмно-коричневой кожей кресло с высокой, резной, в ангелочках спинкой. Он упал в него, будто отстоял три обедни.

– Устали, устали… – защебетало общество. – Притомились…

И в зале моментально установилась тишина. Доносился только шёпот: кто-то вспоминал удивительные истории из жизни этого младостарца, но все воспоминания в основном начинались и заканчивались одним:

– Говорят, что старец Феодосий напрямую общается с Господом, что он необыкновенные вещи изрекает и необыкновенные поступки совершает…

А где и какие, никто не знал и не видел. И что это за прямое общение с Господом, тоже никто не понимал. Но каждый, боясь показаться невеждой, многозначительно замолкал, делая вид, что всё уже давно всем известно и вдаваться в частности не надо.

Наконец, очевидно насладившись хвалебным шёпотом в адрес своей персоны, младостарец открыл глаза и приподнялся со своего резного кресла. И настолько этот подъём был торжественен, что многим показалось, будто это не простое вставание со стула, а явление народу нового пророка.

– Просим! Просим! – заскандировала перед ним толпа.

Младостарец Феодосий обвёл всех взглядом, благосклонно кивнул и опять присел в кресло, как бы придавленный громадой своих мыслей.

– Дети мои, – начал он, хотя все присутствующие годились ему в отцы и деды. – Сейчас буду говорить с вами не я, а Он… – И Феодосий указал перстом вверх. – Моими устами будет говорить сам Господь! Вы все грешники, и грехи ваши нам видны.

«Круто», – подумал Глеб.

– Мы с Господом видим всё, и вам, смертным, не отвертеться от небесного суда.

После этих слов он подскочил в кресле, размашисто перекрестил толпу, стоящую перед ним, и, срывая голос, прокричал фальцетом:

– Аминь!

При этом он так звякнул огромной цепью с панагией, висевшей до этого без дела на его груди, что многим этот звук показался ударом Божественного грома.

Зал впал в экстаз, как на сеансах Кашпировского. Некоторые на коленях поползли к креслу, где, как Пророк на Голгофе, стоял младостарец.

– Прости нас! Прости нас! – голосили они.

– Прощаю! – неожиданно тихо промолвил младостарец.

И пошёл из зала.

Младостарец исчез за дверью. Глеб тоже стал собираться в офис. Пока ехал, переваривал то, что ему пришлось увидеть и услышать. Было понятно, что на эту встречу пришли люди, как и Глеб, ещё не воцерковлённые и ищущие истинную веру. И неизвестно, куда бы завели Глеба такие новоявленные пророки и в какие храмы он стал бы ходить, если бы после смерти деда провидение не привело его к общению с удивительным человеком – главой Нижнеокской митрополии Русской православной церкви владыкой Николаем. Он пользовался огромным авторитетом среди прихожан и власти, восстанавливал брошенные храмы, открывал новые приходы, говорил, что в России только тогда наступят покой и благоденствие, когда будут восстановлены все церкви. Владыка разъяснил Глебу, что России необходима исконная православная вера, а не иноземные пророки и пророчества.

И Глеб со временем стал ему помогать в этом, как мог. Он в обязательном порядке отдавал десятину дохода на нужды православных храмов. Начал финансирование первой православной школы при Строгановской церкви и благотворительного фонда «Серафима».

Священник священнику рознь…

Жил владыка Николай в небольшом, чистеньком и ухоженном домике при Карповской церкви.

Раньше Карповкой называлась деревня на окраине Нижнеокска – её давно снесли, но церковь каким-то чудом сохранилась. На месте крестьянских домов построили огромные корпуса автозавода. А церквушка стояла, как чистая красивая девица среди пыльных мужиков в ватниках.

Под Новый год Глеб получил приглашение на званый обед в честь Рождества Христова в резиденцию Нижнеокской митрополии. Туда же были приглашены первые лица губернии и города: губернатор, его первые замы, мэр, «красные» директора, ещё руководившие заводами, руководители силовых структур. Глеб был единственным приглашённым от предпринимателей.

И теперь он шёл на первую свою рождественскую трапезу, опасаясь, как бы не опростоволоситься. Из церковных норм поведения он только и мог, что правильно перекрестить лоб да повторить то, что часто говорил дед Яков: «Прости, Господи!»

Гостей на входе в трапезную встречал сам владыка. Все прикладывались к его руке и получали благословение. Глеба он встретил радушно, перекрестил, но Глеб руку целовать не стал. Владыка это опять как бы не заметил и сказал:

– Проходи, проходи! Чем богаты, тем и рады.

Глебу было неловко оттого, что он не поцеловал руку, но сделать с собой ничего не мог.

Глеб уже признавался ему раньше, что не может пересилить себя и поцеловать руку мужчине. Владыка объяснял, что целуется не рука, а так выражается любовь к Господу. Глеб кивал, что понимает, но не все священники святы. Глеб часто говорил об этом владыке.

У того был один ответ:

– Ты, друг мой, своим поведением показываешь отношение к Богу, а не к его служителю. Как тот себя ведёт и как служит – это его ответственность перед Богом. Если что не так, он и ответит. Не тебе судить. Думай о себе, о своём поведении, о своих грехах. Человек, осознающий свою греховность, уже наполовину прощён Господом.

Сели за стол. Владыка прочитал «Отче наш» и благословил трапезу.

Настроение было праздничное. Столы ломились от яств. Глеб сам прислал владыке и рыбки белой и красной, и икорки, и буженинки, и колбасок разных.

Владыка, сидя во главе стола, предлагал попробовать то или иное блюдо. Особенно нахваливал малосольные хрусткие огурчики.

– Это не к водке огурчик, а к огурчику водка, – говорил владыка. – Вкус их – с чесночком, с укропчиком, с перчиком, с хреном, со смородиновым и вишнёвым листочками – не передать словами.

И правда, рюмка «горькой» после малосольного огурчика, с запахом мороза, летней прохлады, свежести трав и чистоты русского поля, превращается из отравы в мёд.

Первые тосты были за праздник. Затем за гостей.

Сам митрополит выпил за трапезой только три раза. И на четвёртый перевернул свою серебряную рюмку дном вверх.

Глебу запомнился тост владыки о том, что, зарабатывая, не надо спешить: курочка по зёрнышку клюёт, а потом златы яички несёт. Похоже было, что владыка озабочен будущим зарождающегося класса нового русского «купечества».

После той рождественской трапезы Глеб стал часто бывать у владыки, который, несмотря на занятость, всегда находил время для него, и они подолгу беседовали. И даже один раз вместе ходили на зимнюю рыбалку, на окуньков.

Глеб переживал, что он недостаточно воцерковлённый, и искал это в себе. Говорил, что хочет полюбить Бога, но не знает, где его найти, в каком храме.

На что владыка говорил:

– Чего Бога искать? Вспомни свою мать, которая тебя из себя родила и своей грудью кормила, когда ты был беспомощным комочком, – вот тебе чистое Божественное начало. От него и пляши. Если любишь мать свою, полюбишь и Бога. И придёшь в тот храм, который душе твоей всех ближе.

В резиденции владыки обволакивала атмосфера покоя и откровенности. Незаметно для себя Глеб начинал говорить о каких-то своих проблемах, зачастую незначительных. Владыка слушал внимательно, никогда не перебивал и чаще всего при таких обращениях к нему отвечал: «Терпи, Господь всё управит».

Глеб от этих слов задумывался. И вдруг начинал понимать, что его проблемы действительно суета и пустые житейские хлопоты. А жизнь течёт и продолжается, уверенная в своей нескончаемости, по законам Божьим, по воле Его.

На Крещение к Глебу приехал Паратов, и по совету владыки они отправились на святой источник Серафима Саровского. Тогда это ещё был совсем не оборудованный родник.

Было очень холодно. Добрались до родника – стало совсем морозно. От воды поднимался зимний пар. Водитель даже не выходил из машины.

У источника увидели семью из пяти человек. Папа и мама лет тридцати пяти и трое детей мал мала меньше. Они разделись, накинули на себя белые рубахи и окунулись по три раза в источник. Глеб на эти купания глядел с большим удивлением.

Выйдя из воды и стоя у родника, они прочитали молитву, а затем оделись, перекрестились, поклонились святому источнику и ушли в лес.

Глеб явно был не готов к такому подвигу. Но Паратов так уверенно стал раздеваться, что Глебу стало стыдно за слабоволие и он тоже скинул с себя всю верхнюю одежду. Сергеич со словами «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!» смело три раза окунулся с головой. Глеб – следом за ним. От такого омовения у него перехватило дыхание, и, как только он выбрался из источника и собрался одеваться, Паратов его пристыдил:

– Только что семья с маленькими детьми прочитала целый акафист Серафиму Саровскому, а ты!

И стал молиться. Когда Сергеич закончил, Глеб уже примёрз ногами к снегу, на котором стоял.

Кое-как оторвав ноги от наста, Глеб оделся быстрее Паратова и юркнул в машину, подумав, что тут же в ней и помрёт. Но, пока они ехали от источника, Глеб стал ощущать радость жизни. Всё тело его ликовало, а душа пела.

Владыка ко всем был добр и внимателен, излучая отеческую любовь к каждому обратившемуся к нему. Никогда не показывал, если у самого что-то болело. Он всегда полностью выстаивал долгие службы. И даже то, что у него часто ныла нога, раненная во время Великой Отечественной войны, никто не замечал.

Под Нижнеокском тогда он прошёл трёхмесячные курсы водительской подготовки и был отправлен почему-то не на запад, а на юг – в Азербайджан, а затем в Иран. Там собирали военные грузовики для фронта по ленд-лизу, которые через Азербайджан переправляли к Волге, под Сталинград, где шли ожесточённые бои.

После Сталинграда будущего владыку отправили на курсы артиллеристов, и он со своей батареей дошёл до Берлина, хоть и был уже ранен в ногу. Многое перенёс, многое повидал, но мало рассказывал о войне после. И если за столом заходил разговор о его службе в армии, он полушутя говорил, что вкуснее американской тушёнки в банке, с листиком лаврушки и несколькими горошинками перчика, ничего никогда не «ёдывал».

И войну не считал продолжением «противостояния идей». Война всегда – это обыкновенное бандитское нападение. Он называл войско Гитлера бандой, а солдат вермахта – грабителями. Они не столько воевали, сколько грабили.

В рейхе одним из самых основных и крупных департаментов была почта. Как только солдаты приходили на новую территорию, они всё, что могли, отправляли домой посылками. И делали это все – от рядового до фельдмаршала. Не гнушались ничем: ни половиками, ни кринками. Поток посылок был бесконечен и исчислялся миллионами ящиков. Идеология нацизма была не чем иным, как оправданием безнаказанного грабежа.

В подтверждение слов владыки знакомый Глеба, голландец и партнёр по бизнесу, жаловался, что жители его страны до сих пор обижены на немцев, которые во время войны увели у них миллионы велосипедов и до сих пор, даже через полвека, не вернули.

После слов владыки и Глеб стал по-иному смотреть на любую войну.

Идёт время, увеличивается население, осваиваются континенты, строятся новые города, но ничего не меняется в сознании людей. Все винят в своих бедах или соседа, или государство, или другую нацию, или другую религию, но не себя. В конечном итоге всё сводится к одному желанию: жить лучше, чем живёт «сосед».

Владыка имел свой особый взгляд на события и любую проблему. Был самоироничен, мог пошутить: «Гром гремит, земля трясётся – поп на курице несётся!»

Но был строг и мог ударить архиерейским посохом слишком назойливого верующего, который ходил по кругу и по нескольку раз возвращался к владыке за благословением.

С удовольствием рассуждал об искусстве, живописи, музыке, истории.

Малевича считал авантюристом. Его картину «Чёрный квадрат» называл агитплакатом большевиков, выставленным вместо православной иконы в красном углу.

Лучшей книгой считал «Графа Монте-Кристо» Александра Дюма, а лучшим видом музыкального искусства – хоровое пение.

Говорил, что все люди от рождения добрые и красивые. Это потом дьявол находит слабых, соблазняет их, и такие люди становятся злыми и уродливыми.

Считал, что пьяницами мужья становятся из-за неласковых жён.

А ведьмами женщины становятся из-за невнимания мужчин.

Дети всегда рождаются талантливыми – кто в чём, но талант в них убивают родители, запрещая «лезть, куда не надо».

Общаясь с владыкой, слушая его и наблюдая за ним, Глеб чувствовал, что его собственное понимание мира становится более глубоким и ясным.

В детстве он ассоциировал веру с церковью в Миловке. Мальчишкой лазил в ней, и ему слышался шёпот веков, и виделись суровые бородатые люди в армяках, молящиеся Богу. Но храм был заброшен, стоял с покосившимися крестами. Хотя Глебу тогда казалось: то, что от Бога, – вечно и нерушимо. А оказывается, Божественный храм можно сломать. И тогда храмом для Глеба стала Вселенная, колыбель всего мира.

Сейчас же душа Глеба просила восприятия веры не как разрушенного каменного здания, а как Господнего дома, где Бог слышит и чувствует души людей более ясно, чем в суете мирской жизни. Церковь – не только храм, это память и служение Богу многих поколений. К этому пониманию и вернул Глеба владыка.

Несколько раз он приглашал его на службу.

Глебу нравилась красота и торжественность убранства церкви. Но сама служба утомляла, и Глеб не пони – мал, о чём вещают попы на странном языке. А вот хор он слушал с удовольствием: его увлекало, как изящной ладошкой девушка дирижировала, как бы подавая поющим ноты. Кисть её и даже отдельно каждый пальчик плыли чуть впереди мелодии и звонких голосов певчих. Это было восхитительно. Вообще Глебу всегда очень нравились руки женщин. Тонкое запястье, нежные пальчики. В них было что-то детское, чистое, напоминающее лепестки прекрасных цветов.

Постепенно Глеб стал регулярно посещать церковь и более вдумчиво относиться к словам владыки, и загадочные слова молитв становились всё понятнее. Теперь, прежде чем что-то предпринять, он соотносил свои решения и поступки с рассуждениями владыки: «Ты имеешь дело с деньгами, и заработанная копеечка должна истлеть в твоём кулаке, прежде чем потратиться».

Когда Глеб поехал в Голландию за покупкой мини-пекарен на колёсах, владыка вместо благословения сказал ему: «Бешеной собаке семь вёрст не крюк». Глеб тогда обиделся на эти слова. Конечно, можно было это организовать самим в России, но за границей всё было уже готово, приезжай и бери. И только со временем он понял, что если владыка говорил, то всегда видел дальше и глубже, чем неопытное поколение.

Как-то Глеб открылся ему и признался, что при возникновении необычайно сложной ситуации, не видя её решения, он начинал невольно думать о том, чтобы какое-либо стихийное бедствие своей неотвратимостью отложило наступление последствий.

– А вот это страшный, несмываемый грех, – говорил владыка. – Тот, кто пытается свои дела решить через беды и горе других, сам будет гореть в аду, а потомки его будут прокляты до седьмого колена. Ты не кусай, и тебя не укусят.

Глеба от этих слов пробил пот, и он поклялся, что больше такие мысли не появятся в его голове. Благо, что он только думал об этом, но не предпринимал никаких действий. Ему после этой клятвы даже дышать стало легче.

А о загробном мире владыка рассуждал так:

– Человечество никогда не вымрет само по себе, без Божьего перста. Каждый получит то, что заслужил. Кто будет париться, а кто жариться. Человека создал Бог, он его и уничтожит. Человек слишком слаб и мал, чтобы уничтожить самого себя, как ни пытается уродовать тело и морить душу.

Глеб был согласен, а владыка, видя его молодой задор, улыбался и благословлял ангелом.

Детские мечты и фантазии продолжали жить в сознании Глеба, но, вникнув в смысл религии, он вдруг обнаружил большую схожесть с учением коммунистов.

И там и тут не принимались богатеи, было сочувствие к бедным.

И там и тут все люди признавались братьями и должны были любить друг друга.

Осознание этого всё ближе и ближе двигало его к полному восприятию религии, но, веривший во всеобщее братство, равенство и справедливость, Глеб постепенно стал ощущать, что в новое время на этих принципах далеко не уедешь. А если и уедешь, то совсем не туда.

Не все его сверстники и товарищи по бизнесу думали так же.

Это как в семье братьев Карамазовых. Один брат преданно любил Бога. Второй не признавал Его.

Третий вроде понимал, что Бог необходим, и в то же время обходился без Него. А четвёртый, внебрачный, был занят проблемами родства с единокровными братьями, и ему было не до их душевных метаний.

Вот эта «каша» в умах бизнесменов и чиновников Нижнеокска особенно ярко проявилась во время визита якобы царствующей семьи бывшей Российской империи.

Губернатору пришло письмо из Администрации Президента о том, что по Волге путешествует семья Романовых. Пока не всеми признанная. Мария Владимировна Романова, называющая себя Великой княгиней и главой Российского императорского дома, её двенадцатилетний сын Георгий и мать Марии Леонида Георгиевна Романова. По мнению Марии Владимировны, императорский дом состоял из неё самой и сына Георгия.

Четырёхпалубный комфортабельный теплоход «Георгий Жуков» был им предоставлен совладельцем Окского пароходства. Ни президентская Администрация, ни правительство к их путешествию никакого отношения не имели. Но пришёл сигнал из Москвы: «Соображайте, мол, сами, как встретить».

Губернатор вызвал бизнесменов, силовиков, мэра города, и собравшиеся стали думать: «И как же встретить?»

Силовики сказали, что в Нижнеокске есть два «официальных» дворянина, каким-то чудом уцелевшие при социализме, и надо посоветоваться с ними. Один из бывших графов, Лапшин, работал в ГАИ. Кукушев, из князей, – учителем труда в школе. Но они тщательно скрывали своё дворянское происхождение. Была ещё одна «дворянка» лет тридцати, активная, которая всё пыталась создать Дворянское собрание с меркантильной целью продажи дворянских титулов.

После долгих обсуждений решили, что эти трое и будут встречать гостей. К ним приставят из отдела культуры пару человек, привлекут кого-то из творческих союзов, партий и общественных организаций, попросят поприсутствовать митрополита с духовенствомвот и получится приличная толпа. Потом будет экскурсия по городу, встреча в здании бывшего Дворянского собрания на Большой Покровской с желающими поглазеть на царских потомков и званый ужин в ресторане фирмы «Русский клуб».

Для этого пригласили на совещание Глеба.

– Вот в «Охотник», на неформальное общение, уже приедем и я, и мэр. Хорошо? – спросил Борис Ефремович.

– Хорошо, – согласились все.

Борис закрыл совещание, но Глеб и мэр остались.

– Чем будем угощать? – спросил губернатор.

– Не знаю, – честно ответил Глеб. – Что они едят – я без понятия. Всё же царская семья. Если по Гоголю, то что-то из золота.

– Ерунда всё это, – взял инициативу в свои руки мэр. – Я уточнил у своих коллег из городов, где Романовы уже побывали: они небогатые и непривередливые люди. С ними едут ещё человек двадцать каких-то безумных монархистов – вот те и гонят понты, а сама семья – скромные особы, хоть и царских кровей.

– Я считаю, что надо их встретить как следует, не в пример соседям, – возразил губернатор. – Так что действуй, Глеб Андреевич. Эта часть за тобой.

– Понятно, – сказал Глеб. – Оплаты никакой, как я понял, не будет?

Губернатор посмотрел на мэра.

Мэр на губернатора.

А потом оба на Глеба. И мэр выдавил:

– Тебе честь выпала такая, а ты про деньги…

Поняв, что придётся всё взвалить на себя, Глеб, отдав распоряжения, поехал к владыке и сообщил ему, что в ресторане «Охотник» он будет принимать царскую семью.

Владыка его словно не услышал. Заговорил о новой резиденции недалеко от Нижнеокского кремля, на улице Пискунова, о курочках, которых он там завёл в маленьком курятнике. Глеба это немного задело. Он, дослушав про курочек, чем их кормят и как хорошо они несутся, спросил, будет ли владыка на этом приёме, но тот со вздохом ответил:

– Тебе поручили, ты и встречай. Там и без нас, служителей Божьих, будет достаточно народа. Вволю все натешатся.

И благословил Глеба на «подвиг».

Глеба удивило такое отношение владыки к царской семье. Чувствовалась неприязнь. Откуда?

Из беседы с владыкой Глеб понял, что у Русской православной церкви есть обида на царскую семью. Старые счёты православной церкви с родом Романовых тянулись ещё с петровских времён.

Создав Российскую империю и проведя реформу государственного управления, Пётр I упразднил патриаршество и создал вместо него Святейший синод. Тем самым поставил церковь в один ряд со всеми другими структурами царской власти. Девиз петровских времён «За Веру и Верность», впоследствии преобразованный в девиз «За Веру, Царя и Отечество», потерял весь свой сакральный смысл.

И тут началось. Каждый из сменявшихся на российском престоле государей и государынь приложил руку к уничтожению доверия к православному духовенству.

Большую роль в этом сыграли фельетоны и пасквили, эпиграммы и карикатуры деятелей российской культуры, народовольцев, разночинцев и интеллигенции, благодаря которым похабные сказки и гнусные картинки с участием попов стали нормой. К приходу большевиков русская классическая литература не скрывала своего пренебрежения к нищим и спившимся попам. И естественно, большевики окончательно уничтожили авторитет православия среди народа арестами и расстрелами священников.

Глеб был поражён такой предысторией решения владыки.

После отказа владыки быть на встрече Глеб расстроился, что так быстро согласился устроить банкет. Но слово уже было дано, и он приказал готовить приём по высшему разряду. Хотя проведение этого банкета уже стало ему казаться не торжеством, а шутовством.

На самом деле мать и дочь Романовы были без царского апломба и оказались приятными собеседницами, а Георгий – любопытным и капризным пареньком.

А вот их свита!..

Свита была в потёртых пиджаках, кургузых смокингах и стоптанных ботинках, но апломба у них было немерено.

В ресторан прибыли первые лица: губернатор и мэр Нижнеокска. С ними за одним столом оказались скрывавшие до этого свои дворянские корни гаишник, учитель труда и энергичная «дворянка». Столы стояли буквой «П» на втором этаже ресторана.

Перед почётными гостями на огромном серебряном подносе, украшенный овощами и фруктами, красовался искусно приготовленный полутораметровый осётр.

Гости бросились рассматривать чудо-рыбу. Вдруг Георгий разглядел что-то особо интересное у этого осетра.

– Мама, – закричал он, обращаясь к Великой княгине. – Смотри, что у этой рыбины в голове!

К жаберным щелям осетра были прикреплены огромные серёжки, сделанные шеф-поваром из сахарной глазури таким образом, что их нельзя было отличить от натуральных – из драгоценных металлов с самоцветами.

Пригласили Сергея Ивановича – автора этого шедевра. Он скромно поклонился и рассказал, как в 1896 году в Нижнеокск на Всероссийскую промышленную и художественную выставку прибыл император Николай II с семьёй. Российское купечество приготовило царской семье необычайный подарок: в Волге выловили шестиметровую белугу. Ювелиры изготовили из золота и бриллиантов великолепные серьги в виде герба Российской империи и прикрепили их к костным жаберным перепонкам. Поместили рыбину в аквариум, и там она плавала с серьгами до приезда царской семьи. После осмотра императрице стало жалко эту большую красивую рыбу, бившуюся в подтухшей воде, и она попросила купцов отпустить белугу в Волгу, что и было исполнено. Только в суматохе забыли снять серёжки.

Рыбина ударила хвостом и исчезла в Волге.

На следующий день в сети под селом Безводное, в нескольких километрах ниже города по реке, попалась огромная белуга. Рыбаки, вытащив её на берег и увидев в жабрах украшения, очень удивились. Пока думали да гадали, один из рыбаков вытащил одну серьгу и – бегом в кабак. Кабатчик серёжку принял, водки ведро дал, но, разглядев на ней герб Российской империи, доложил об этом в полицию. Рыбака немедленно задержали. В сказку о том, что они рыбацкой артелью вытащили белугу в этих серьгах, никто не верил. Пока сам полицмейстер не сходил на промысел и лично не увидел в сетях белугу со второй драгоценностью.

«Эта история дошла до самого генерал-губернатора Нижнеокска. Он-то и дал распоряжение отпустить рыбака. А серьги уже в хохломской шкатулке, обитой внутри красным бархатом, были вручены царской семье» – и с этими словами Сергей Иванович вручил Марии Владимировне точные копии тех серёжек на блюдечке.

Гости взорвались овациями, и банкет начался.

Но, прежде чем начать резать осетра, всем желающим предоставили возможность сфотографировать это чудо.

Через каждый метр по всем столам стояли специальные вазы с тремя видами чёрной икры: зернистой осетровой, паюсной белужьей и замороженной стерляжьей, а также вазы с красной икрой. Камчатских крабов и медвежьей буженины было в избытке. А уж остальных яств такое количество, что не верилось в их реальность. Большинство гостей поначалу эти яства даже и не ели, считая их бутафорией. Ну а когда распробовали, то начался пир горой.

На первое предлагались: уха из осетрины и стерляди с шампиньонами, мясная солянка, борщ по-киевски, суп венгерский «Уйхази».

На второе: паровая стерлядь «кольцом», язык по-итальянски, котлеты из осетрины «Камен», антрекот по-варшавски, спагетти «Ницца», шницель по-римски, цветная капуста по-марсельски.

На десерт: печенье овсяное, лимонное, шоколадное, имбирное: конфеты «Трюфели», «Птичье молоко», «Коровка»; пирожные «Наполеон», «Окское», «Эклер», «Медовик»; малиновый мусс, крем-брюле; сдоба – крендели, розанчики и жаворонки; вафли; блинчики «Райские»; мороженое пяти сортов. И всё – собственного производства.

Гости ахали и восхищались изобилием, вспоминая скромные меню в других волжских городах.

В середине застолья на сцену вдруг вышел один из первых предпринимателей Нижнеокска, бывший комсомольский вожак. Он встал по стойке смирно и дал команду оркестру, который сам и пригласил, к исполнению гимна Российский империи «Боже, Царя храни!».

Дворяне повскакивали с мест, пришлось вставать и губернатору с мэром.

Потом пили, ели, пили, ели… Со всех сторон за столом слышалось: «Ваше сиятельство…», «Извольте отведать буженинки из медвежатинки…», «А вот отварная осетринка…», «Но обязательно с польским соусом, его так любила императрица Александра Фёдоровна, Царство ей Небесное…».

Все были в прекрасном настроении.

После застолья Глеба долго благодарили за сказочный приём и гости, и губернатор, и мэр. А энергичная нижнеокская «дворянка» пообещала принять его в местное дворянство, которое она будет формировать сразу же после отъезда столь важных особ.

Но Глебу после потёртых пиджаков, апломба и какой-то игрушечности в поведении этого общества стало неловко за российскую послереволюционную имперскую элиту в изгнании.

В голове стучало: «Господи! И эти люди, сидевшие сегодня у меня в ресторане и давившиеся икрой, крабами, осетрами, – потомки тех, кто создал наше великое государство? Что это за обман? Что это за страшное вырождение? Во что же тогда должны превратиться мы, простые пахари и воины, если господа превратились в посмешище?»

Хотя царская делегация со своей свитой выглядела довольно смешно, в самой ситуации не было ничего весёлого.

Когда губернатор сказал Глебу: «Ты завтра пришли счёт», Глеб ответил: «Не надо, ничего не надо.» – махнул рукой и ушёл из ресторана первым. Поехал к владыке. На душе было тошно. Владыка его не принял. Отдыхал. Глеб уехал из резиденции владыки ещё более расстроенный. Куда ехать? Домой? Не хотелось Иде портить настроение.

Хотелось побыть одному, и он поехал в «Бизнес-клуб».

Часть 2. Приём по личным вопросам

На следующий день у Глеба был приём по личным вопросам. Приходили вроде бы товарищи по детскому саду, школе, институту, армии, соседи, родственники, которых у него неожиданно оказалось очень много, причём больше половины из них он никогда не видел и даже не знал, что они существуют.

Но приходили и самозванцы, замотивированные халявой: «А вдруг получится? Если нет, так ничего страшного, пойду к другому дураку. Чего-нибудь да урву…»

Личные вопросы одних – проблемы и заботы других.

Глеб очень много помогал своим настоящим друзьям и товарищам. Он себя спрашивал: «Мне это тяжело? Это нанесёт ущерб “Русскому клубу”, семье? Нет. Тогда помогай». Что он и делал.

Так к нему заглянул Майор и сказал:

– Приходил Анатолий Пикин, долго вас ждал. Он нам улаживал конфликты с блатными при открытии автостоянок на автозаводе и помог с главным энергетиком. Пом – ните?

– Да, помню. И что? – спросил Глеб.

– Он просит за одну девочку, которую французское модельное агентство выбрало по фотографиям на обучение в свою школу моделей. Её родственник по кличке Водяной боится, что она попадёт не на учёбу, а в публичный дом Парижа. А вы через свои связи можете узнать, насколько серьёзны те люди, которые приглашают её за границу.

– Нам это надо? – спросил Глеб.

– Понимаете, Глеб Андреевич, начало судьбы этой девочки-модели напоминает карьеру моей жены. И не хочется, чтобы её жизнь, только начавшись, сразу закончилась трагедией на задворках Парижа или Амстердама.

Глеб велел Майору сообщить Трухину все данные по этой фирме. У Влада Трухина, помощника Иды, установились дружеские отношения с Валентином Юдашкиным. Глеб и поручил ему узнать у кутюрье, что это за модельное агентство. Через неделю Трухин сообщил, что модельное агентство, пригласившее автозаводскую девочку, весьма авторитетно в мире моды. О чём Майор и сообщил её родственникам. Девочка уехала в Париж, и у неё там не было никаких проблем.

Но Глеб знал и о других случаях. В «Русском клубе» работало официантками, парикмахерами, массажистками, маникюрщицами очень много бывших моделек – мечтательниц о звёздном подиуме и короне принцессы. Мечты мечтами, но многие из них, не выдержав конкуренции или столкнувшись с суровой действительностью, были вынуждены за кусок хлеба торговать своим телом. Порой они заканчивали эту свою жизнь очень быстро и трагически. Немногим удавалось взять себя в руки, получить профессию и выйти замуж.

Сотрудники фирмы и просители знали, что Глеб Андреевич всегда поможет. Помогал не только звонками, визитами, рекомендациями и просьбами, но и деньгами.

Он слыл человеком нежадным и, не скупясь, распоряжался своими свободными средствами. Считал, что создаёт условия для получения денег, а не сами деньги. Они для него были просто частью природы: как воздух и вода. Вот их нет, а вот они есть.

Тем не менее ему всегда были интересны люди, приходившие за деньгами. Все они за редким исключением несли что-то неожиданное.

Это не была рутина: «Дайте» и всё.

Нет, это была всегда игра. Навылет.

Кто кого победит!

Это было соревнование их желания разжалобить, обмануть, соврать, придумать или умение Глеба разглядеть лукавство и принять правильное решение.

Это иногда захватывало. Служило своего рода зарядкой для ума.

Однажды секретарша Светлана сообщила, что у неё в приёмной какие-то его родственники.

Так бывало часто.

Вошли парень и девушка.

Что-то в них было отдалённо знакомое.

Они представились. Это были родственники жены. На свадьбу Глеб с Идой подарили им легковой автомобиль.

– Ну и как автомобиль? – спросил он.

– Сломался…

«Ага, – понял Глеб, – надо помочь отремонтировать». И нажал кнопку вызова секретарши: «Пригласи ко мне механика нашего автохозяйства, надо одну машину отремонтировать».

– Да нет, мы ту машину уже продали, – вдруг заговорила девушка. – Вы бы нам теперь автобус подарили, он нам нужен для маршрутки.

Глеб опешил:

– Какой маршрутки?

– Которая людей возит, «Вокзал – кремль».

– Стоп, – сказал Глеб, – а вы что, работаете на перевозках?

– Нет, – ответила она. – Мы просто знаем, что там бешеные деньги зарабатывают.

– Понятно. Хотите заняться извозом. Муж будет водить, а вы будете за кондуктора?

– Зачем? Мы её, маршрутку, просто сдадим в аренду. Да у мужа и прав-то с такой категорией нет.

Парень закивал головой, подтверждая, что его жена говорит чистую правду и «автобусной» категории в его правах нет.

Глеб откинулся в кресле и стал рассматривать родственников.

Ему вспомнился вчерашний разговор с губернатором, который позвонил и предложил купить самолёт – почти бесплатно, потому что весь авиапарк Нижнеокска распродавали за ненадобностью. Глеб отказался. «А они бы не отказались», – подумал он и предложил:

– А зачем вам автобус, давайте я вам подарю самолёт.

– Самолёт? – удивились гости.

– Конечно. У тебя же нет категории ни на вождение автобуса, ни самолёта. Тебе, значит, всё равно? – обратился Глеб к родственнику.

– Да, – согласился тот. – Мне всё равно.

– И ты, – обратился он к родственнице, – совершенно ничего не понимаешь в работе ни самолётов, ни маршрутных автобусов?

– Да, – согласилась она.

– Поэтому, – продолжил Глеб, – самолёт лучше, чем автобус, и маршрут я вам дам не «Вокзал – кремль», а «Москва – Париж»!

Они замялись.

– Ну что, согласны? – спросил их Глеб.

Они молчали. Парень смотрел то на жену, то на Глеба, соображая, правду ли им говорят или просто издеваются.

Вошла Светлана вместе с механиком.

Глеб обратился уже к вошедшим:

– Вот, предлагаю им самолёт вместо автобуса в подарок, а они ещё думают… – развёл руками Глеб. – А затем добавил: – Проводите их…

И Светлана, поняв, что шеф начал злиться, стала оттеснять посетителей к выходу.

Они ушли. Можно было, кажется, приступать к делам, но Глебу не работалось.

«Сам виноват, – думал он. – Сколько в фирме работает бестолковых, никому не нужных родственников – ни образования, ни ума. А куда деваться? Свадьбы, похороны, крестины, встречаешься, здороваешься, обнимаешься, обещаешь, спасаешь. И как их ни облизывай и ни обмазывай – всё мало. И к тебе они относятся как к чему-то непонятному. Рос у них на глазах, вместе с ними хулиганил, и наказывали, как всех, и вдруг ты с деньгами, а они – нет. Несправедливо. Это не ты же всего добился, а тебе просто кто-то дал. Почему тебе, а не им? Почему, чёрт возьми?»

Вот что их душит, обижает. Коробит от зависти и непонятной несправедливости.

Гаже родственного покровительства нет ничего. У Глеба почему-то всплыл в памяти случай с троюродным братом, которому он дал работу и велел платить повышенную зарплату. Родственника это быстро избаловало.

В Афонине у Глеба было столярное производство. Прежде в области по малым рекам местной промышленностью добывалось много морёного дуба. Он и продолжил этот промысел. В одном из цехов из добытого дуба стал делать элитную мебель, двери и доску для дорогого паркета. Но работать с таким твёрдым материалом было тяжело.

Один из работников этого ответственного производства, который резал дубовые чурки на небольшие бруски для дальнейшей обработки, пришёл на работу пьяный. Это и был троюродный брат Глеба. Сунул неосторожно левую руку в станок, и ему отхватило палец.

Вызвали скорую, кровь остановили, оказали медицинскую помощь и зафиксировали актом, что работник был пьян. Это ему показалось оскорбительным. Он родственник и должен иметь к себе особое отношение: лечение за границей, изготовление пальца-протеза в Израиле. Но Глеб ему в таких требованиях отказал, а брат сообщил, что будет судиться, поскольку стал инвалидом из-за производственной травмы – так сказать, угробил здоровье на обогащении Глеба. Даже написал прокурору, но про то, что был пьяным, забыл упомянуть.

Глеб понимал, что, имея на руках акт об алкогольном опьянении парня, юристы «Русского клуба» выиграют все слушания, и, жалея его (всё же пострадал человек), опять по-родственному предложил ему приличные деньги и работу по его возможностям.

Тот отказался.

Начались суды, пересуды.

Глебу это всё надоело, и он ещё раз встретился с братом и прямо спросил, что он хочет.

Тот ответил: «Справедливости!»

– Какой справедливости? – уточнил Глеб.

– Простой. Чтобы ты, родственничек, тоже оторвал себе палец, как и мне оторвало на твоём станке в твоём цехе.

– А это ничего, что ты был пьян? – напомнил ему Глеб.

Тот посмотрел на Глеба как на идиота:

– При чём тут «пьян»? Я же дошёл до работы!

– Понятно, – сказал Глеб.

После всех судов, которые брат проиграл, он уже был согласен и на деньги, и на все предложения, сделанные ему ранее, лишь бы хоть что-то получить с Глеба, но тот уже ничего не предлагал.

Глеб терпеливо нёс этот унизительный неудобный крест на своей шее: родственников, друзей, одноклассников, одногруппников, однополчан, сослуживцев и просто знакомых, но не устроенных в жизни, не достигших того же, что и он.

Он просто терпел. Потому что другого решения этой проблемы всё равно не было. Об этом он как-то и поведал владыке.

– Гордыня тебя одолела, – с грустью ответил владыка. – Дьявол к тебе подбирается.

Глеб задумался. Вспомнил, как после первого званого обеда пришёл к владыке на чай в спортивном костюме, сразу после игры в большой теннис. Спешил к нему и переодеваться не стал.

Владыка мельком взглянул на него и напрягся. Глеб понял, что тот мысленно нарисовал себе портрет хозяина «Русского клуба» – типичного нового русского, полублатного, интеллекта которого только и хватает на спортивный костюм да на то, чтобы жрать чёрную икру вместо квашеной капусты и просить стакан водки вместо чая.

Глеб тогда сказал, что занимался спортом и не стал переодеваться, потому что опаздывал на эту встречу. Хотя стоило поторопиться – и он успел бы переодеться. Но полезла гордыня: что он вот весь такой и может даже на встречу с владыкой прийти в спортивном костюме. Но по взгляду владыки он сразу почувствовал, что тот понял все его выкрутасы.

После того как Глеб стал извиняться, взгляд владыки смягчился. Он стал расспрашивать, где сейчас в Нижнеокске играют в теннис и есть ли хорошие игроки, корты. Он сам любил спорт.

Видно было, что владыка успокоился, и они с удовольствием пошли пить чай.

После чая владыка вдруг задал вопрос Глебу, но не в лоб, а издалека:

– У меня есть знакомый парень, похожий на тебя, – Павел Зарубин, знаешь, наверное, его. И у него есть мечта стать первым российским валютным миллиардером. То есть он зарабатывает деньги ради денег, а это сумасшествие. А у тебя какая мечта? Ты кем хочешь стать при твоих сегодняшних возможностях?

Глеб, когда стал зарабатывать очень большие деньги, вскоре задумался: наверняка государство со временем придёт к пониманию какой-то определённой суммы допустимого богатства для одного человека. Как ни оправдывайся безумной тягой к накопительству или прогрессом и развитием человечества, это всегда в конечном итоге приведёт к беде. Потому что все эти «забеги» за триллионами – это уже сумасшествие, как говорит владыка.

Глеб ответил уклончиво:

– Паша Зарубин мечтает о миллиарде потому, что у него его нет, а у меня есть, и я знаю, что такое миллиард. И цель моей жизни – наверное, как у всякого нормального человека: чтобы всё в этом мире было хорошо. Хочется сделать так, чтобы все люди были счастливы. А миллиард – это не мечта, а средство для достижения мечты, потому что человек при всех его желаниях может потратить из миллиарда только мизерную сумму. Деньги превращаются в непонятную эфемерную субстанцию. Я не коплю деньги. Как только они появляются, я их сразу вкладываю в новое дело.

Владыка выслушал Глеба, покачал головой и сказал: «Господь внутри тебя, но и дьявол ходит рядом с тобой. Будь осторожен».

После этого разговора Глеб поинтересовался у Павла Зарубина, для чего ему этот миллиард и что дальше тот с ним будет делать, но внятного ответа так и не получил. Павла больше интересовало само слово «миллиард».

Он говорил:

– А потом я выйду на мировой уровень в бизнесе и буду первым на земле триллионером.

– А дальше что? – спросил его Глеб.

– А дальше полечу в космос и посмотрю оттуда на Землю, на вас, людишек мелких и ничтожных… – и захохотал.

Так ничего и не понял в желании Павла Глеб.

Единственное, что ему стало ясно: люди даже не понимают, сколько в конечном итоге им надо денег для счастья. Они просто хотят всё больше и больше, а для чего – не знают сами… Неопределённость в желаниях – одна из удивительных черт русского человека: «Вот хочу чего-то, а чего – не знаю сам. Вот хочу быть самым главным, а зачем мне это надо – не понимаю. Но хочу!» И эта загадочная черта особенно ярко проявлялась у сотрудников «Русского клуба».

Работал в фирме водитель Петя по прозвищу Колобок. Было ему около тридцати, неженатый, жил на съёмной квартире, после армии перебрался из села в город.

Этого парня как-то поставили к Глебу в личные водители – это считалось престижным. И зарплата побольше, и к «телу» поближе.

В фирму незадолго до этого купили джип Range Rover. Вот Колобка тогда и посадили в этот вездеход. Глеб поинтересовался, почему у Пети такое странное прозвище. Но охранники только рассмеялись: Колобок – он и есть Колобок. Так Глеб и не выяснил, почему к тому прилипла эта кличка. Помог понять один случай.

Как-то утром Колобок приехал за Глебом на джипе и повёз шефа в «Бизнес-клуб». На шоссе, по которому они ехали, после обильного ночного снегопада образовались весьма глубокие колеи.

Ехали, ехали, и вдруг Колобок резко бросил Range Rover влево, вылетел на соседнюю полосу и, прибавив газу, помчался вперёд. Хотя была видна встречная машина. Обогнав «Волгу», за которой спокойно ехал до этого, он начал выворачивать руль вправо, чтобы выскочить из колеи. И ему это удалось только потому, что они ехали на джипе.

Приехав в «Бизнес-клуб», Глеб вызвал в кабинет Колобка и попытался выяснить, для чего он совершил этот ничем не объяснимый опасный манёвр.

– Зачем? – спрашивал Глеб. – Я же никуда не спешил. Для чего? Объясни.

Колобок стоял, опустив голову, переступал с ноги на ногу и ничего не говорил.

Создавалось впечатление, что он просто ехал неведомо куда, совершенно бессмысленно: просто ехал, просто повернул, просто…

Вот тут-то Глеб и понял всё. Мудрость народная неисчерпаема. В знакомой всем сказке Колобок убегает от своих дедушки и бабушки. Зачем он это делает? Непонятно. Просто катится себе и катится. Не понимая, почему, куда и для чего. Как маленький и ещё неразумный ребёнок, бежит куда-то без мыслей и цели. Но он это делает от радости жизни, света вокруг него, пока его не догонят и не подхватят родители. А Петя – это взрослый парень!

«Гляди-ка! В “Русском клубе” быстро разглядели в нём эту беспричинность поступков и чётко прилепили подходящее под его характер прозвище. Народ не обманешь…»

Глеб, конечно, его убрал от своего «тела», но работать водителем в фирме оставил. Колобка перекидывали с места на место. На последнем он возил деньги из казино. И вот в один из дней, а точнее, в одну из ночей Колобок пропал. Вместе с машиной, кучей денег и двумя охранниками.

Последних нашли к обеду в ближайшем лесочке за городом, связанными и пьяными. А Колобка и след простыл.

Утром Майор доложил:

– Глеб Андреевич, не беспокойтесь, найдём. Я уже и ментов, и блатных поднял на ноги. У охранников сейчас выбивают всё, что знают. Федеральную трассу на Кавказ под Ростовом уже перекрыли.

– Зачем? – спросил Глеб.

– Как зачем? По логике этот грабитель должен рвануть сейчас туда…

Глеб посмотрел на Майора.

– А ты знаешь, какое у этого «бандита» прозвище в фирме?

– Нет.

– Колобок. У тебя вот прозвище Майор, потому что ты умный, а у него – Колобок, потому что он непредсказуем, как младенец. Ищи его, Майор, в деревне, у бабушки с дедушкой…

Майор уставился на Глеба. Тогда Глеб добавил:

– Пока его лиса не съела…

Через сутки Петю нашли в селе Малая Якшень, где он родился и вырос. По дороге, в сельмаге, он купил два ящика водки и два мешка пряников. Больше там ничего не было. В селе он собрал всех на праздник с водкой и пряниками и в течение нескольких часов пира показывал сельчанам, какой он богатый и щедрый. Из инкассируемых денег он взял только одну пачку, которую и потратил в сельмаге. Остальные так и лежали упакованные в инкассаторской «Газели». На них у Колобка, очевидно, не хватило воображения.

Пьяного, на этих же мешках с деньгами его и привезли в «Русский клуб». Но сколько с ним ни говорил Майор, так и не понял, зачем Петя это сделал.

Вот вам загадочная русская душа.

Вот как странно порой она сочетается с деньгами… Деньги как камень: тащить в гору непросто, даже тяжело. Но ещё тяжелее их содержать. Они становятся членом семьи, за ними требуется постоянный уход и внимание: как бы они не заболели, не похудели и не исчезли совсем. Их владелец становится Сизифом.

И где предел богатства? Вот это непонятно. А когда что-то непонятно умному и энергичному человеку, то он может натворить очень много нехорошего и даже страшного.

Так случилось со знакомым Глебу бизнесменом Павлом Зарубиным.

Он пошёл в областные депутаты, чтобы использовать депутатские полномочия в личных целях, экономя на расходах по бизнесу.

Зарубин строил много по всему городу и области. У него был великолепный план расселения людей из ветхих домов центральной части города – так называемое «веерное строительство». Строился на свободной площадке дом, ломался рядом старый, и жителей переселяли из старого в новый многоквартирный дом. На месте старого вновь строился новый дом большей жилой площади, а рядом ломался старый и так далее по той же схеме.

Очень красивый проект.

Но в старых домах жили люди со своими требованиями и желаниями. Начались конфликты, приостановки в строительстве. Не всех, оказывается, на деле селили в соседний, только что отстроенный дом, многих перемещали из центра на окраину. И «красивый проект» стал трещать по всем швам.

Начались поджоги старых домов. И людей стал уже расселять сам город, а не Зарубин, поэтому дело у него пошло веселее. Расчистил место под сгоревшим домом – и вперёд, строй себе на головешках новый.

И вдруг у Павла в автокатастрофе на новеньком «Мерседесе» погиб сын. Казалось бы, вот тебе первый звоночек: «Остановись!» Но нет.

Дальше – больше: дома стали сгорать вместе с людьми. То инвалид не успел выползти, то бабка спала и не проснулась, а когда сгорела целая семья, да ещё среди них оказался участник Великой Отечественной войны, началось расследование.

И тут следственные органы вышли на Павла.

Он всё отрицал: «Знать ничего не знаю, там проводка старая, там печное отопление подвело». Но последнюю сгоревшую семью кто-то запер в их доме снаружи. И след вёл в команду Зарубина.

Павел запил. А представители прокуратуры, приехавшие в его загородный коттедж, нашли предприимчивого бизнесмена уже висящим на крюке бронзовой итальянской люстры. В кармане его обнаружились ключи от входной двери последнего сгоревшего дома. Возник вопрос: если это сделал он сам, то зачем положил себе в карман ключи? А если ему эти ключи положили как организатору поджога, то, наверное, и подвесили за это. Но чужих следов не нашли. И дело заглохло.

Глеб был на кладбище у Павла. Постоял у могилы. Жаль было его. Но не оттого, что он умер или был убит, а потому, что продал свою душу за идиотскую мечту о миллиарде, а веру в счастливую жизнь – за деньги. И ладно бы только свою.

Глеб знал, что владыка имел беседу с Павлом, после которой сказал Глебу, что Зарубин продал душу дьяволу. И тогда Глеб понял: владыка видел, что внутри у Паши было не всё в порядке. Поговорка «Чтобы копеечка истлела в твоём кулаке» означала не накопительство, а стремление к терпению и здравому смыслу в зарабатывании и расходовании этой «копеечки».

При всей его смиренности сила духа у владыки была неимоверной. Как-то раз Глеб попытался побудить владыку на худые слова.

Глеб волновался, говорил отрывисто:

– В первые дни войны, в июне 1941 года, около сотни миловских мужиков призвали на фронт, и все они погибли в первый же месяц. Женщины остались вдовами. Им надо было кормить детей, а семьи были большие. Но уполномоченный по сельхоззаготовкам не давал готовить дома еду. Заливал растопленные печи водой. Гнал всех на работы с утра и до глубокой ночи. Он был единственным мужиком в селе и пользовался этим. Он даже рубил иконы топором, чтобы бедные женщины не тратили время на молитвы, а тех, которые ему сопротивлялись и бунтовали, арестовывал как врагов народа. В него несколько раз стреляли подростки, сыновья этих вдов. Но не убили, пулей только ухо оторвало. После войны ему, как заслуженному человеку, было предложено переехать по государственной программе в Молдавию, и он уехал. И, молва говорит, жил до ста лет. В сытости и покое. Почему? – спрашивал Глеб владыку.

– Так угодно Господу. Всё по воле и замыслу Божьему. Планы Его и дела скрыты от нас, смертных, за семью печатями, – отвечал тот. – Обсуждать поступки людей ты можешь, а вот дела Господни обсуждать нельзя. Всё, что происходит в нашем мире, – от Бога, и верующий человек не имеет права осуждать волю Создателя.

Это великое смирение перед высшим разумом не совсем устраивало Глеба, но было честно.

Беседуя на эту тему с владыкой, Глеб так и не понял, почему верующий человек должен покорно смириться со всем, что происходит.

«Да, – думал Глеб. – Шла война, он был уполномочен государством обеспечивать заготовки для фронта, для победы. Чтобы солдатам было что поесть, чтобы обуть их, одеть. Вроде это должно оправдывать жестокость уполномоченного, но владыка не сказал об этом. Почему? Я же нашёл оправдание жестокому поведению? Но так можно оправдать любое зло».

Тогда Глеб запутался в своих мыслях, но сделал вид, как будто всё понял, а владыка, расставаясь, сказал:

– Не делай умный вид. Принять мои слова можно, а вот понять… Думай о Боге как о первичной истине, и тогда тебе станет всё ясно.

Но дальнейшие события ещё больше запутывали Глеба.

Однажды к нему пришёл Соин Андрей, бывший одноклассник, человек, не веривший в Бога, но живший по принципам построения справедливого и светлого будущего человечества.

В школе Андрей принимал активное участие в жизни пионерской организации. В седьмом классе вступив в комсомол, мечтал стать коммунистом. И его, как рьяного активиста, направили от школы вожатым на летнюю смену в «Артек». В его сознании эта поездка отложилась на всю жизнь. В то время «Артек» был маленьким утопическим коммунистическим государством, каким и должен был стать через двадцать лет весь Советский Союз. Андрей искренне в это верил, и у него возник конфликт на этой почве с родным отцом, который работал мужским парикмахером. У них дома было парикмахерское кресло. Солидные дядьки приходили стричься и платили деньги уже не государству, через кассу, а прямо в руки мастеру. Сын же глубоко презирал отца за эти «левые» деньги.

После школы Андрей окончил политехнический институт и стал работать на закрытом военном предприятии. Там исполнилась его мечта, его приняли в ряды Коммунистической партии Советского Союза.

Но к концу горбачёвской перестройки завод закрыли, и он остался по-прежнему с идеями коммунизма, но без работы.

Глеб ещё тогда предлагал ему организовать совместную сеть парикмахерских, благо его отец был жив и мог передать азы мастерства, но Андрей категорически отказался чисто по идеологическим соображениям, не поддерживая то, что тогда творили Горбачёв и Ельцин.

Одноклассник сорвался в суверенную Белоруссию, где пришёл к власти человек, который, как показалось ему, не предал идеи марксизма-ленинизма. Там он устроился работать инженером на завод, выпускавший конкурентоспособные холодильники «Минск». Глеб через него наладил бизнес по реализации их в Нижнеокске.

Андрей быстро поднимался по карьерной лестнице, активно поддерживал белорусского президента и со временем стал замдиректора предприятия. Но, узнав, сколько зарабатывает на холодильниках Глеб, прекратил поставки. Позвонил ему и обозвал акулой капитализма и эксплуататором трудящихся масс.

В дальнейшем с этого завода он перешел в правительство Белоруссии, и Глеб опять наладил поставку и продажу этих холодильников через свои старые знакомства.

Тогда связь с Андреем прекратилась полностью, и вот он позвонил. Сказал, что приехал в Нижнеокск. Они встретились в одном из ресторанов «Русского клуба» – в «Колизее».

Раньше Андрей выпивал мало. А на этот раз, сразу после нескольких рюмок, начал говорить не останавливаясь о том, что его мучило всё время. В числе прочего он вспомнил давний спор с Глебом, ещё с горбачёвских времён: «Что делать и как дальше жить?»

– Ты знаешь, я ушёл из правительства. Теперь я буду заниматься политической деятельностью. Хочу создать новую коммунистическую партию.

И, торопливо выпив ещё одну рюмку, он стал рассказывать, что это будет за партия и чем она займётся.

«Как интересно устроена судьба, – думал Глеб, пока его школьный друг объяснял, как надо строить страну всеобщего счастья и благополучия. – Вот мы вместе учились, сидели за одной партой, читали одни и те же книги, ухаживали за одними и теми же девчонками, а смотрим на жизнь совершенно разными глазами».

Андрей верил в справедливое общество, где нет богатых, а Глеб был уверен, что самое справедливое общество – это где нет бедных.

Андрей, хотя и был уже достаточно выпивши, всё же заметил, что Глеб думает о чём-то своём, и перестал развивать теорию о всеобщем равенстве и счастье.

– Не слушаешь, – остановил он думы Глеба, – считаешь, что я просто не нашёл себя, поэтому и мечусь? Нет, это не так, я терпеливо искал, где правда, долго искал, но не нашёл. Теперь терпение моё лопнуло. Сторонников у меня в Белоруссии много, и мы через свою обновлённую компартию добьёмся справедливости в Белоруссии, а затем по всему миру. Тогда все будут жить одинаково, никто не будет одет в три шубы при голом соседе.

– А если сосед лентяй и пьяница? – остановил его Глеб.

– Надо ему помочь перестать лениться и пить.

– А если он не хочет?

– Надо заставить.

– Как, в лагере?

– Может, и в лагере… Цель оправдывает средства.

– Понятно, – подвёл итог Глеб.

Где-то он уже это слышал. Только владыка говорил, что нам неведомы замыслы Господа о той дороге к спасению души, которую он готовит для каждого из нас, а Соин как будто всё видел и точно знал, что нужно для построения рая на земле.

Принесли уху. Андрей ел плохо, больше выпивал и говорил. Видимо, накопилось, накипело, хотелось всё высказать. А кому? Любому ведь не скажешь, он может обидеться и в лоб дать, а тут Глеб, школьный друг, товарищ… Сколько с ним было в юности переговорено и пережито! Они даже вместе романы писали: одну страницу Глеб, другую Андрей и чтобы продолжение было понятно и одно из другого вытекало. И вроде получалось.

Андрей доел уху. Потом попил чайку. Немного остыл:

– Не обижайся на меня, Глеб. Ты человек умный и наверняка понимаешь, что «Русский клуб» – лишь механизм для создания твоего личного капитала, не более. А деньги – вещь непостоянная: сегодня есть, а завтра нет. Надо создавать что-то вечное и справедливое для следующих поколений. Будущее за этим.

Глеб ему ответил:

– Деньги дают возможность поиска своего пути.

Он чувствовал, что Андрей ещё что-то хочет сказать.

Прощаясь, они обнялись, и тот прошептал Глебу на ухо: «Неужели ты ещё не понял, что нас всех уже предал Горбачёв и Ельцин предаст? Я теперь не верю ни одному вождю. Я сам буду вождём. И вот тогда…»

Андрей побледнел, сжал губы и погрозил кому-то там наверху кулаками. На этом они расстались.

Больше Андрей Глебу не звонил и не приезжал. По слухам, созданная им партия была в оппозиции к президенту Белоруссии. Деятельность её приостановили, и Соин эмигрировал в Польшу.

Потом был теракт в Минском метро с человеческими жертвами.

Андрея объявили в розыск как причастного к подготовке этого теракта.

После этого Глеб понял ещё один смысл веры в Бога, который ему давно пытался разъяснить владыка: мечтать не вредно, но очень опасно, особенно если ты убеждённый атеист.

Глава 9. Дела семейные

Часть 1. Венчание

Ида верила Глебу.

Верила, что он никогда её не обманет и не предаст. Это стало главной причиной, почему она дала согласие жить с ним.

Семья начинается с любви. Реже – с расчёта. И уже как исключение – от безысходности.

Ида понимала, что связала свою жизнь с человеком, который сам не знает, когда уснёт сегодня, где будет завтра и доживёт ли до конца недели. Сразу и полностью растворившись в Глебе, она умела, не обостряя ситуацию, вначале отступить, а потом потихоньку вернуться к решению проблемы. Имея немало увлечений, Ида, зачастую наперекор себе, стала подстраиваться под интересы мужа. Давалось, правда, ей это нелегко. Но она это делала так, что Глебу казалось: его и её интересы – это одно и то же.

После убедительных слов Глеба о его любви и желании иметь детей она решила, что нашла мужчину своей мечты.

Главным в её мире стал муж.

Глеб создавал в «Русском клубе» одно предприятие за другим. Ида всегда была рядом, помогала и поддерживала Глеба не только дома, но и в работе, отлаживая бухгалтерский механизм фирмы. Контролируя финансы «Русского клуба», она обеспечивала материальное благополучие и покой в своей семье. Но никогда не считала себя богатой, ввела термин «обеспеченные» и всегда повторяла, что богатство не цель и не главное явление в жизни. Хотя она теперь имела возможность не думать о продуктах, одежде и деньгах. Достаточно было звонка, и помощники Глеба всё привозили.

У Иды появился интересный круг общения – артисты, режиссёры, музыканты, губернаторы, министры, генералы, умные и самодостаточные люди. Она прекрасно готовила, на её пироги и котлеты многие знаменитости с удовольствием приезжали в гости.

Была ли у Глеба и Иды взаимная любовь?

Была.

Как Глебу не любить ту, которая нравилась ему с детства?

Как Иде не любить сильного, смелого, решительного и умного парня?

И если Ида ему верила, то Глеб ей доверял, целиком и полностью.

И всё у них было хорошо. Ида была беременна первым ребёнком.

Но в этот период произошло событие, которое резко изменило его жизнь.

Как-то Глеб, выйдя из своей приёмной, столкнулся с необычайно красивой девушкой. Та шла по коридору и читала таблички на дверях. Высокая, стройная. Глеба словно что-то царапнуло: она была точь-в-точь Ида.

– Что вы ищете? – поинтересовался Глеб.

Она скользнула по Глебу взглядом, не ответила и продолжила искать нужную дверь.

Глеб не стал больше беспокоить девушку.

Спросил сопровождавшего его охранника:

– Кто это?

– Это из отдела Серебряковой, новенькая переводчица.

– Как звать?

– Еще не познакомились, – пожал плечами охранник.

Глеб вернулся в свой кабинет и набрал по внутренней связи Полину:

– В Италию со мной ты едешь?

– Ну вот. В нашей фирме не успеешь пикнуть, как уже все всё знают. Не могу я, по личным обстоятельствам. Я взяла в отдел новую переводчицу, она хорошо знает итальянский.

– Хорошо. Зайди сейчас с ней ко мне.

Через пять минут Серебрякова привела в кабинет к Глебу ту самую девушку.

Полина присела к столу, положив на стол тоненькую папочку – личное дело новой сотрудницы.

Та стояла напряжённая. Очевидно, поняла, кто с ней пытался заговорить в коридоре.

– Как вас зовут? – спросил Глеб.

– Натали Литовская.

– Натали? – переспросил Глеб.

– Да какая там Натали… Наталья Никоновна Литовская, окончила наш иняз. Основные языки: английский, немецкий. Итальянский как дополнительный, но лучше основных, – резюмировала Полина Серебрякова.

Дома за ужином Ида вдруг спросила Глеба:

– А разве Полина не едет с тобой в Италию?

– Господи! Прямо не фирма у меня, а Гайд-парк, где все всё знают. Я сам-то об этом узнал только в обед. А ты откуда?

– Да так… Сорока на хвосте принесла, и у меня сердце ёкнуло… Там у тебя, говорят, какая-то молодая да ранняя переводчица появилась.

Глеб отложил нож с вилкой.

– Ида, ну ты чего? Ревнуешь, что ли?

– Может, и да. Что, уж и поревновать нельзя?

– Почему же нельзя, можно. А вот к Серебряковой ты не ревнуешь? Мы с ней вдвоём полмира объездили.

– Серебрякова – твоя помощница по работе, хороший исполнитель, честный и требовательный. Все знают, что она женщина губернатора, она как буря, а тебе нужна мягкая женщина, такая, как я, с которой ты можешь отдохнуть от своей беспокойной работы. Поэтому я не вижу в Полине угрозу для семьи, с таким характером, как у нее, твоё сердце завоевать невозможно. Ты знаешь, как её зовут за глаза в «Русском клубе»?

– Как?

– Стервой.

– Смотри, как точно… Хотя она больше стерва не для себя, а в интересах фирмы.

– Ну вот, ты её понял полностью, вряд ли у тебя к ней возникнет интерес как к женщине. А тут новенькая, и у тебя может проявиться инстинкт охотника. Тем более, как мне сказали, она очень похожа на меня.

Да, на Иду Натали была очень похожа, но только у неё волосы были потемнее, талия потоньше, зубки поровнее. И с первого момента она показалась Глебу очень красивой девушкой. Хотя красота – дело относительное.

Глеб прекрасно помнил один свой разговор с дядей Зиной. Приехав в очередной раз из-за границы, тогда он принёс ему в подарок пачку табака. Потом стал восторженно рассказывать о красивых девушках. Дядя Зина, свернув из газеты «козью ножку» и закурив подарочного табачку, поблагодарил Глеба и сказал, что любому мужчине (так уж устроено дьяволом) все без исключения девушки моложе его лет на десять кажутся невероятными красавицами.

И они оба посмеялись над этим.

Но вот и Глеб попал под этот «закон дьявола».

У Глеба было правило: специалистов, с которыми он впервые планировал поездку за границу, он обязательно приглашал на чай или на обед, чтобы понимать, с кем едет. И перед поездкой в Италию он пригласил и Натали.

В это время Глеб решил уйти от оплаты работникам «чёрным налом», из-за чего возникло много сложностей. Руководители предприятий «Русского клуба» не приветствовали это, и даже Ида не понимала, зачем ему это надо.

Во время чаепития Глеб почему-то решил рассказать Натали о «чёрном нале». Она его внимательно выслушала и сказала:

– Жалко мне вас, Глеб Андреевич. Работаете вы, крутитесь день и ночь, а никто вас не ценит.

– Не ценят, чёрт с ним. Главное – понимания нет!

– Я вас понимаю! – И, глядя ему в глаза, она положила свою ладонь на его и слегка её сжала.

– Спасибо, – ответил Глеб. – Наконец-то нашёлся такой человек.

И под взглядом Натали он вдруг вспомнил слова Есенина: «Лицом к лицу лица не увидать…» И ему на миг показалась в этом взгляде суть главной тайны Вселенной, известной только женщине. В нём все ответы на все вопросы мироздания, над которыми мужчины бьются тысячелетиями, открывая законы, создавая теории и ломая свои головы.

А женщины уже всё знают, им всё известно. Но они тщательно скрывают это от второй половины человечества, агрессивной, самолюбивой, самовлюблённой.

До всего додумались мужчины.

Они же всё изобрели и построили.

Иллюзия.

Женщины создают!

Кажется, что они слабы. Не видят перспектив. Не стремятся к будущему. Но в этом и есть их секрет.

Женщины просто терпят мужчин.

Терпят и когда любят, и когда ненавидят.

В этом смирение. Но не обречённое, а снисходительное.

Тонкая, на грани фола игра в уязвимость и готовность сдаться. Но только игра. Не более. Игра ради жертвенности. Жертвенность ради великой цели.

Эта цель – жизнь.

И что бы вокруг ни происходило, всё равно будет так.

И не потому, что женщине так хочется. А потому, что так создан наш мир.

Вот так случайно пойманный женский взгляд расставил всё по своим местам. Стало понятно, почему всё именно так, а не по-другому. Надо только один раз внимательно присмотреться.

После этого Глеба как будто «тюкнуло», и он стал жить с двумя женщинами. Не только спать, а именно жить. На работе с Натали, а дома с Идой.

После поездки с Натали в Италию он открыл в Москве филиал «Русского клуба» и стал налаживать его работу, ориентированную в основном на заграницу. Купил квартиру в Тушине и поселил там Натали, чтобы она была под рукой в столице.

Но, как только Глеб заканчивал дела в Москве, он, как нахлёстанный, мчался домой в Нижнеокск. Каждый мужчина глубоко, внутри своей души любит одну-единственную женщину, данную ему Богом с рождения и до смерти.

Скорее, скорее к Иде!

После рождения ребёнка Ида отошла от дел фирмы и постоянно находилась дома. И чем ближе Глеб подъезжал к дому, тем сильнее тосковал по семье.

Так он и метался примерно полгода то туда, то сюда.

И всё это время Ида не подавала виду и ни слова не говорила Глебу о том, что ей известно о его связи с Ната – ли. Но стала затухать: и радости в её глазах поубавилось, и в словах появилась какая-то недосказанность. А самое главное – в её поведении чувствовалась вина. Но это же у Глеба появилась любовница, а виноватой чувствовала себя Ида.

Ида прощала Глебу всё.

Он всегда говорил, что никогда не разлюбит и не бросит её, и этого было достаточно. Хотя жить ей стало неудобно.

Но, несмотря на это, Ида старалась сохранить в доме атмосферу счастья и непринуждённости, в каком бы настроении Глеб ни приходил. Она понимала, что видит только вершину айсберга жизни мужа. Но ни о чём не спрашивала и чувствовала, что лучше ей и не знать больше.

При таких обстоятельствах Ида говорила себе: «Терпи». И если Глеб срывался, она добавляла, как бы ей ни было обидно: «Прости, забудь. Это не специально, это не он. Это не оттого, что он меня разлюбил. Это пройдёт».

Но, думая так, она часто стала сидеть неподвижно и смотреть в одну точку. Случайно увидев это, Глеб был потрясён. Ему показалось, что Ида в параличе. Будто она так медленно умирает. Он спросил: «Что с тобой?» Вместо объяснения она тихим голосом ответила: «И когда же ты успокоишься?»

«Что же я за сволочь, что за мразь таксы? Что я делаю?» – говорил он себе, но опять ехал к Натали. Однажды перед его очередным отъездом в Москву Иде стало плохо. Приехавшие врачи, никакого диагноза не поставили, но она была очень слаба.

Она ничего не говорила. Только смотрела на Глеба и что-то шептала. Потом уснула.

Глеб сидел рядом.

И вдруг Ида встала.

Глеб вздрогнул и тоже поднялся.

Ида прижалась к нему, обняла и сказала: «Давай потанцуем?» Глеба всего перевернуло.

Он готов был зарыдать. Но сдержался.

Танцуя, она вдруг обмякла, и Глеб, подхватив Иду на руки, положил её на диван.

В Москву он не поехал.

И поутру, после бессонной ночи странная тяга к Натали исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Испарилось желание её видеть, целовать, спать с ней.

Исчезло видение чего-то нового, необычного в этой девушке. Мама Натали, постоянно зудевшая о внуках и обеспечении их будущей семьи, стала раздражать. Глеб вдруг понял, что в Тушино он больше не вернётся.

Ида ещё раз поверила Глебу и призналась, что у них будет второй ребёнок.

На следующий день Глеб пошёл к владыке и сказал, что хочет покаяться.

На что тот сказал:

– Наконец-то. А то я слышал, что ты блудишь, а это грех большой.

Владыка рассказал, что нужно сделать, чтобы покаяться, и велел прийти на покаяние вместе с женой.

Что они и сделали.

После покаяния и совместной беседы владыка, отпустив Иду, спросил Глеба:

– Вот ты живёшь с этой прекрасной женщиной. У вас ребёнок, скоро будет второй, ты называешь её женой, но не венчаешься с ней. Ты что, дурак?

От такого аргумента владыки Глеб как будто очнулся и неожиданно сказал Иде, что через неделю венчание.

Ида хотела венчаться в традиционном белом платье в пол.

В продаже тогда таких не было.

Встал вопрос о пошиве подвенечного платья. Ида сама нашла ателье, где ей пообещали сшить в срок. Сняли мерки, утвердили фасон, кружева и отделку. Ида дважды ездила на примерку, платье ей очень нравилось. А за день до венчания вдруг позвонили из ателье и сухо сообщили, что платья не будет, и бросили трубку.

Ида помчалась туда. Её встретили по-хамски, сказали, что платье перекупили, но аванс всё же вернули.

Расстроенная, она спросила, кто это сделал, ей нагло ответили, что есть покупатели покруче и побогаче.

Вернувшись домой, она рассказала Глебу, что произошло в ателье, и расплакалась.

Глеба поразила эта ситуация, а особенно расстроили слёзы Иды.

Он не стал никого привлекать – ни Майора, ни связи – и сам поехал в ателье.

Глеб был необычайно спокоен с виду, но внутри весь кипел. И это отражалось на его поведении. Он так разговаривал с работницами, что одна из дам упала в обморок. Прощаясь, вежливо попросил, чтобы платье как можно быстрее было у его жены.

Уже через час платье привезли прямо домой.

Радости Иды не было предела. Она вся светилась и, прижавшись к Глебу, сказала, что знает и чувствует его любовь.

Об этом случае он рассказал Паратову перед венчанием. Тот ответил, что Глеб поступил по-мужски, потому что любовь надо показывать и доказывать не только словами, но и делами.

Венчание проходило в Строгановской церкви. Было много гостей, белое платье невесты произвело фурор. Ида была в восторге, а Глеб был доволен тем, что она счастлива.

Самое таинственное и непонятное действие в жизни мужчины – это венчание, а у женщины – это самый желанный и счастливый день.

На свадебном пиру в ресторане «Охотник» присутствовала вся съёмочная группа во главе с Сергеем Сергеевичем Паратовым. Он и рассказал притчу, как в прошлом веке молодые ехали в бричке со свадьбы и вдруг лошадь, которая их везла, споткнулась. «Раз», – сказал муж. Поехали дальше. Лошадь опять споткнулась. «Два», – сказал муж. Поехали дальше. Лошадь споткнулась в третий раз. Муж вышел из брички, достал пистолет и выстрелил лошади в голову. Молодая жена в ужасе закричала: «Что ты наделал?!» «Раз», – сказал муж… После этого случая они прожили долгую счастливую жизнь, ни разу не поссорившись.

Отец Иды, приехавший на свадьбу, в церковь не пошёл, а всё застолье в ресторане, пьяный, проплакал в обнимку с артистом, игравшим энкавэдэшника в фильме Паратова, жалуясь ему, что не отдал в своё время дочь за Игната, колхозного комсомольца-активиста.

Ида тщательно берегла самолюбие своего мужчины и всегда хвалила Глеба за добрые дела в семье. Зная, что он резко отрицательно относится к дифирамбам, делала это очень тонко.

Эта невидимая для Глеба позиция жены и позволяла сохранять в семье тёплые и крепкие отношения. К этому времени в семье появилась вторая дочка. Казалось, что и для Глеба, и для Иды наступила «долгая счастливая жизнь».

Ситуация вокруг фирмы с каждым днём обострялась. А самым уязвимым местом Глеба были Ида и дочки.

У дверей квартиры стала постоянно дежурить охрана. Участились случаи вынужденного пребывания дома взаперти сутками и внезапных исчезновений Глеба. Иногда, даже среди глухой ночи, требовалось неожиданное перемещение семьи из квартиры в безопасное место.

Иде всё это не нравилось, но она понимала, что мужу виднее. Значит, так надо.

В стране творилось что-то невероятное.

После относительно тихих и спокойных десятилетий социализма, где основными поводами для привлечения к уголовной ответственности были бытовая драка или кража курицы у соседа, наступил разгул преступности. Теперь рэкет с убийствами и похищениями ради денег стал вполне естественным, как и «крышевание» всех и всюду.

Осознавая это, Глеб создал в «Русском клубе» эффективную систему безопасности, чтобы максимально исключить вмешательство преступного мира в его бизнес и семью.

После предотвращённого покушения в центре «Самбо» Глеб пригласил в «Бизнес-клуб» полковника дядю Витю Ломтева. Они попарились, пообедали, обсудили прошедшую операцию по спасению Глеба. Уходя, дядя Витя протянул Глебу пакет, в нём оказалась с виду обыкновенная белая рубашка под галстук, но сделанная из специального пуленепробиваемого материала.

– По своему опыту я знаю, – предупредил полковник, – что такие подонки, как Свищ, злопамятны. Но пока Япончик на свободе, а он сейчас в Америке, Свищ дёргаться не будет. А случиться сейчас всё может. Воры начали выходить на международную арену, они уже оккупировали Австрию, Испанию, Чехию и Словакию. Теперь замахнулись на знаменитую «Коза ностру». И это уже не шутки. Им застрелить человека – как нам стакан воды выпить.

Глеб поблагодарил дядю Витю за такое внимание, но никому об этой рубашке не сказал, даже Майору.

После предупреждения Ломтева Глеб усилил свою охрану, а в квартиру купил трёхмесячного щенка-кавказца – сучку по кличке Ада. Щенок быстро рос. До полугода кормил её только сам и только свежим мясом.

Вскоре она превратилась в великолепного зверя, больше похожего на светло-бурого медведя, чем на собаку.

Ада была умным животным.

Для неё все люди вокруг были членами её стаи, и неважно, что на двух ногах.

Есть вожак стаи – Глеб, и если он что-то делает или разрешает, значит, так должно быть. Все должны его слушаться, ему подчиняться и должны любить его так же, как она его любит. И когда машина Глеба только поворачивала к дому, во двор, она уже бежала к входной двери, вставала в стойку и начинала скулить.

Хозяин едет.

Всех остальных членов стаи Ада делила по ранжиру. Ида – самый близкий к хозяину член стаи. После Ады, конечно.

Дети – смешные щенки.

Помощники по дому – рядовые члены стаи.

Ада же была, естественно, самой главной над всеми, второй после вожака стаи. Она вставала на задние лапы, а передними упиралась в грудь хозяину, и её морда оказывалась напротив его лица. Она видела, как они были похожи.

Ада так любила хозяина, что готова была разорвать любого, кто задумал бы что-либо плохое против него.

Готова была умереть за него, сразиться с кем угодно и где угодно. Естественно, она любила тех, кого любил хозяин. Особенно его детей. Она видела, что хозяин их любит, и поэтому детям позволяла всё. Они катались на ней, валялись с ней, бегали вместе с ней, играли в прятки.

Но однажды старшая из дочерей Глеба, познавая мир, стала изучать его более тщательно. Ей в этот день попалась на глаза Ада.

Малышка, потрогав хвост и лапы, перешла постепенно к глазам, носу и клыкам. Увидев открытую пасть этой мохнатой игрушки, она моментально засунула внутрь свою ручонку. Ада, не ожидая такого, подавилась и, закашлявшись, слегка прикусила руку девочки.

Сколько было крика, слёз! Даже Глеб напугался. В итоге на руке дочки остался маленький кровоподтёк. Но он был на ручке его ребёнка, а в мыслях Глеба это пятнышко превратилось в страшную рану, поэтому Глеб не сдержался и так сильно отругал Аду, что та, распластавшись на полу и закрыв морду лапами, застыла, скуля, потом уползла к себе в угол, а Глеб, проходя мимо, добавил к её горю: «И как тебе не стыдно. Ты укусила такую маленькую девочку. Мою дочь. Бесстыжая».

Утром Ада отказалась от еды. Она лежала в углу, спрятав морду под лапы, и ни на что не реагировала. Вечером приехал Глеб и увидел, что с собакой происходит что-то неладное.

Но вместо того, чтобы пожалеть Аду, сказал: «Ну что, натворила дел, бесстыжая?» – и, покачав головой, ушёл к себе в кабинет. Ада, подняв голову, растерянно смотрела вслед хозяину виноватыми глазами.

Утром следующего дня она опять лежала в углу и ничего не ела. Потом Глеба два дня не было дома, вернувшись он увидел, что Ада, как и прежде, отказывается от еды и лежит в углу.

Тут уже Глеб сменил гнев на милость. Подошёл и стал гладить Аду. Она устало подняла голову, посмотрела в глаза Глебу. «Да, – говорил её взгляд, – виновата, хозяин. Прости. Хотя понимаю, что мне прощения нет, и лучше я умру, чем так жить». И опять спрятала голову в лапах.

Глеб решил на всякий случай вызвать ветеринара. Тот приехал, осмотрел вялую Аду и сказал: «Стресс. Очень сильный стресс. Может умереть. Она переживает, что вы так сильно её отругали».

«Чушь какая-то, – подумал Глеб. – Ещё у собак не хватало гамлетовских страстей».

Но, так это или не так, через неделю Ада уже еле дышала. Она по-прежнему ничего не ела, только пила. Реагировала только на Глеба и смотрела влажными глазами.

Глеб её гладил и говорил: «Ну что ты? Ну поругал маленько, что ты расстроилась? Всякое бывает. Ну извини, переборщил. Вставай, я не сержусь».

Но Ада уже прятала глаза и не вставала.

Глеб опять вызвал ветеринара. Поставили Аде питательную капельницу. Но ничего не помогало. Ветеринар сказал, что всё бесполезно и она вот-вот умрёт.

Глеб уже не знал, что делать. Присаживался к Аде и тихим голосом говорил, поглаживая её: «Ну прости меня, дурака. Давай забудем всё, хорошо?» – Глеб разговаривал с собакой как с самым близким человеком.

Она уже почти не дышала. Глеб подошёл к ней, присел. Ада шевельнулась, подняла морду, глубоко вздохнула. И тут Глеб увидел, как из её закрытых глаз текут слёзы. Она дёрнулась, вытянулась и умерла.

Глеб встал и бесцельно заходил по квартире. «Боже, – думал он. – Оказывается, вон что творится в душах этих бедных животных, а мы, люди, способны ли на такие чувства? Всё бежим, суетимся, кого-то ищем, что-то всё нам надо, и не замечаем, что рядом с нами уже есть и любовь, и верность, и преданность. А не разобравшись, обвиняем близких в том, чего не было, мы их смертельно обижаем».

Вспомнился давний разговор с дедом Яковом.

У деда была замечательная собака. Огромная кавказская овчарка по имени Хана.

Глеб разговаривал с Ханой, играл с Ханой, спал с Ханой, а уезжая в город, тосковал по Хане.

Не было, наверное, ни одного мальчишки, которому в детстве не хотелось бы иметь собаку. Собаку-друга.

Родители Глеба были категорически против собаки в городской квартире.

Дед Яков на все стенания Глеба по поводу желания иметь в городе хотя бы кутёнка говорил:

– Кутёнок – это хорошо. Иметь верного друга – тоже хорошо. А как ты думаешь, откуда берутся на городских улицах бездомные, тощие и голодные собаки? Взрослые ходят на работу, и им некогда заниматься животными, а детям взрослые собаки не так интересны, как кутята. И собаки оказываются на улице. За собакой надо ухаживать, кормить, поить, лечить и быть очень верным ей, чтобы, как ты сказал, прожить с ней всю жизнь. Запомни: если ты кого-то приручил, должен отвечать за него.

И эти слова деда невольно вернули его мысли к тому, как он поступил с Литовской. Глеб боялся, что и с Натали, не дай Бог, случится что-то подобное тому, что произошло с Адой. У него в душе осталось чувство вины перед ней. Но Бог миловал. Даже наоборот: у Натали как раз всё сложилось очень даже неплохо.

Бориса Ефремовича Певцова вызвали в Москву для получения награды за поддержку курса Ельцина. Глебу тоже предстояла поездка в столицу. Они поехали вместе, в одной машине. Во время поездки губернатор вдруг задал Глебу вопрос: «Что у тебя с Натали?»

Глеб ответил: «Ничего, мы расстались».

В Москве интерес Бориса Ефремовича к Натали вдруг получил неожиданное развитие. Губернатор вытащил из сумки парадные брюки. Увидев, что они помялись, он расстроился. И Глеб предложил заехать в Тушино к Натали и погладить брюки. Она по-прежнему работала в московском филиале «Русского клуба». Борис согласился. Натали и дома была, и брюки погладила молодому кудрявому политику. Тот, счастливый, уехал в Кремль за своей медалью. Вечером они уже все вместе в её квартире обмывали награду Певцова. Глеб немного посидел и уехал в Нижнеокск, а губернатор остался. Это стало началом романа Бориса и Натали.

Глеб, поняв, во что вылилась глажка брюк, даже обрадовался, да и Натали вела себя так, как будто у неё с Глебом ничего не было. «Значит, синдрома Ады не будет», – выдохнул Глеб. А после первого дорогого губернаторского подарка для Натали Глеб совсем успокоился. Через месяц на день рождения Натали, который отмечали в модном рыбном ресторане Москвы, Борис пришёл без подарка – только пиджак через плечо. Все стали поздравлять именинницу, а Борис вдруг взял пиджак со спинки стула и из рукава вытащил великолепную соболью шубку. Это было настолько неожиданно, что, когда он накинул Натали на плечи эту красоту, Глеб понял: тут всё серьёзно.

Натали родила Борису двоих детей.

Он, будучи в Москве, периодически заезжал к ней.

Но шуб больше не дарил, хотя секса требовал. Да и с деньгами стал зажимать – появилась новая пассия. Тогда Натали говорила Борису, что пойдёт на ток-шоу Малахова «Моя семья» и вместе с детьми даст пресс-конференцию журналистам – пусть посмотрят, кто есть кто.

И Певцов тут же присылал деньги.

Но проходило время, и история повторялась. Время шло, аппетиты у Натали росли. Она стала требовать у него всё больше и больше денег на свои расходы. И если, заезжая, Борис говорил, что сегодня у него денег нет, Натали заявляла: будут деньги – будет секс. И тогда он предупреждал, что зря она с ним ссорится. Если он её бросит, как она проживёт?

– А я детей в Кремль к Ельцину отведу. Ты же его любимчик, вот пусть Ельцин и берёт их на содержание.

Борис сразу же сникал, и всё начиналось по новой.

Деньги – секс, деньги – секс.

Видно было, что его тянуло к ней. Но он её и боялся: вдруг испортит ему политическую карьеру? А планы у него к тому времени были уже большие. Прямо грандиозные. Президентские.

Так, благодаря Певцову у Глеба окончательно закончилась история с Литовской.

Со стороны казалось, что в отношениях Глеба и Иды ничего не изменилось. Они всегда целовались и при встрече, и при расставании. Но поцелуи её стали чуть осторожнее, будто она опять начала чего-то бояться. И было чего: у Глеба началась история с Полиной Серебряковой. Что толкнуло Глеба на более близкие отношения с Полиной, он так и не понял.

Высокая, спортивная, красивая, с роскошными рыжими волосами, энергичная, но немного странная. Ходила всегда с блокнотом и все поручения записывала в него.

Карьеру Серебрякова начала в перестройку, когда Нижнеокск был заполнен бизнесменами со всего мира. Полина училась в особой группе иняза.

На одном из приёмов в честь мюнхенской делегации промышленников в Гербовом зале Нижнеокского торгового дома она работала переводчицей. Её-то, с роскошными рыжими волосами и спортивными ногами, и заметил молодой губернатор и предложил ей работать у него в правительстве. Она согласилась и через неделю улетела с губернатором в Мюнхен с ответным визитом.

Её и Бориса не было ровно две недели. Что и как было в Германии между переводчицей и красавцем губернатором, никто не знал, но вернулась Серебрякова уже его первой помощницей. Была она сверхработящей и очень хорошо играла в большой теннис, стала партнёром губернатора в миксте. В то время все хотели играть в большой теннис. Это было очень популярно и престижно, так как этим видом спорта занимался сам Борис Николаевич Ельцин. Подражая ему, многие чиновники также стали играть в теннис.

После того как по просьбе губернатора Полина перешла на работу в «Русский клуб», Борис прекратил с ней всякое общение. Глеб быстро оценил профессионализм Серебряковой: она возглавила отдел переводчиков «Русского клуба» и Глеб стал постоянно брать её в командировки за границу, где Полина профессионально переводила и готовила документы. Глеб вёл себя с ней только как работодатель. Не более. И стал воспринимать Серебрякову как важную деталь в сложном механизме фирмы.

Но, безусловно, в ней было что-то особенное.

Однажды в Мюнхене они пили пиво. Полина вдруг стала внимательно наблюдать, как араб разгружает целый фургон с кегами. От усталости он почти валился с ног. Ему никто не помогал, а работники пивной, сытые, ухоженные немцы, улыбаясь, с пренебрежением смотрели на бедного араба. И Полина сказала:

– Хорошо, что немцы войну проиграли. А если бы они выиграли, то я бы сейчас, как рабыня, работала в какой-нибудь их пивнушке посудомойкой и меня бы каждый день насиловал жирный немец. Как это противно.

Глеб удивлённо посмотрел на неё: «Надо же, что там в этой красивой головке. А так и не скажешь…» И спросил:

– Так боишься насилия?

– Да.

– Почему?

– А я ещё ни разу не спала ни с одним мужиком по согласию.

– А как же губернатор?

– А что губернатор? Ему тело моё нужно было. Душа моя ему неинтересна, как, впрочем, и всем остальным мужчинам.

«Вот так фокус», – подумал Глеб.

Их сближение началось с командировки в Москву ради договора с концерном по производству бутилированной воды. Владелец концерна был швейцарцем, основные производства находились в Австрии и Германии. Документацию и все разрешительные документы делали в Бельгии, а головной офис находился в Голландии. Вот такая европейская окрошка. Обо всём предварительно договорились. И эта встреча в Москве, причём в здании МИДа на Садовом кольце, была больше протокольная, чем переговорная. Но в то же время самая важная и ответственная.

Глеб решил ехать поездом.

Хотелось перед важной встречей собраться с мыслями, отдохнуть одному в купе. Поэтому он взял с собой минимум сотрудников: охранника, экономиста и Серебрякову.

В поезде было забронировано три СВ.

Поезд тронулся. Глеб сидел в своем купе у окна.

Он любил смотреть против движения поезда на исчезающую реальность. В эти моменты у него возникала иллюзия жизни, совсем не зависящей от его присутствия.

Поезд идёт себе и идёт. То тихо, то быстро. За окном меняется пейзаж. Мир живёт сам по себе.

И вот он сидит у окна, смотрит на мелькающие картинки перед ним и вдруг – стук в дверь. По заведённым правилам никто его в дороге не беспокоил. Только если случалось ЧП. А тут стук – и сразу дверь открылась. На пороге купе стояла Полина Серебрякова с бутылкой водки в одной руке и каким-то пакетиком в другой.

– Не хотите выпить, Глеб Андреевич? – нисколько не смущаясь, спросила она.

Глеб от такой неожиданности и наглости даже сказать ничего не смог. Только кивнул – мол, заходи.

Она вошла, закрыла дверь в купе. Поставила на столик бутылку водки, достала из пакета блюдце с нарезанным лимоном, две рюмки и присела напротив.

Глеб смотрел на неё и думал: «Что это: наглость, глупость или отчаянный вызов судьбе?»

Но оказалось, что ни то, ни другое, ни третье.

Полина сама открыла бутылку и наполнила рюмки.

– За что пьём? – спросил Глеб.

– Пьём, Глеб Андреевич, за то, что с меня сняли инвалидность.

И Полина опрокинула рюмку.

Глеб настолько был изумлён тостом, что тоже выпил. Поперхнулся и, прокашлявшись, спросил:

– Какую инвалидность?

– Первой группы.

И Полина, встряхнув роскошными волосами, налила себе вторую.

– Эх, Глеб Андреевич, вы даже не представляете, как приятно чувствовать себя не инвалидом, а здоровым человеком.

Выпила вторую рюмку. И пробормотала:

– И всё благодаря вам.

– Мне? – окончательно растерялся Глеб.

– Да вы, похоже, совсем не в курсе моих дел. Странно. А ведь у вас кадровики очень грамотные.

Глеб не давал поручение кадровикам особо её проверять. Майор запнулся на чём-то в её биографии, Глеб сказал ему, чтобы не лез куда не надо. Всё же протеже первого лица области.

– Зачем мне было тебя проверять? Ты же пришла по просьбе губернатора. Знаю, что закончила иняз, спортсменка. Пожалуй, всё. Нет, ещё то, что всегда мало говорила и имела при себе небольшой блокнотик. Тихая, смирная.

– Вот именно «мало говорила». Ещё учась в инязе, я совсем не умела говорить, слышала очень слабо и окончила в институте спецфакультет для инвалидов в группе глухих.

У Глеба глаза вылезли из орбит.

– Вы и вправду этого не знали?

– Нет, – ответил Глеб. И, налив себе вторую рюмку, выпил.

– Но вам же звонил губернатор, просил оплатить клинику в Ирландии для своей помощницы?

Глеб вспомнил: «Было дело».

– И вы не знали, что это за клиника?

– Не хочу тебя обижать, но таких звонков насчёт его помощниц, с разными просьбами, было довольно много.

– Ах, вот оно что. – И она задумалась. – А я-то считала, что вы в курсе всего. И это было продолжение помощи. Видите, как иногда я бываю наивна, хотя знаю, что вы считаете меня сильной и прямолинейной. Теперь всё понятно. Но всё равно спасибо вам, что оплатили клинику. Борис отправил меня туда рожать, в Ирландию. Это был его ребёнок. Роды были неудачные: младенец умер, я впала в кому. Но после ко мне начал возвращаться слух. И надо было платить уже за лечение. Вы забыли, что и лекарства на реабилитацию вы оплачивали. Очень дорогие. Я их принимала почти год, и вот я здорова.

Глеб вспомнил, что губернатор просил дополнительно к зарплате оплачивать ей ещё какое-то лечение.

– Да, дела… – сказал Глеб и ещё раз сам разлил по рюмкам.

И они опять выпили.

– Вообще, мне повезло. При Горбачёве почти во всех вузах пошла мода на помощь инвалидам, и всякие американские и европейские фонды давали им деньги на обучение языкам. И у нас в инязе открыли такую группу. Я поступила туда, а на пятом курсе в институт приехал Борис, только что назначенный губернатором. Ему организовали в нашей группе встречу, и он ещё там заметил меня и потом с приёма в Гербовом зале, где я работала с иностранцами, забрал к себе в администрацию. А потом попросил перевестись к вам, но говорил, что вы знаете всё обо мне.

– Клянусь, ничего не знал…

– Да, я теперь вижу. Если бы не ирландские доктора, не только младенца, но и меня бы не было в живых. Я стала работать в «Русском клубе», и у меня постепенно исчезли все комплексы тихой, смирной девочки.

Так, за разговорами, они допили бутылочку.

Она принесла вторую.

Они и её прикончили. И, подъезжая к Москве, они плакали, обняв друг друга, о коварной судьбе и нелёгкой доле красивых баб и умных мужиков.

И казалось, поездка как поездка, но за эти семь часов Глеб узнал так много нового и неожиданного, что только и сказал по прибытии в Москву: «Да, Господи, пути твои неисповедимы!»

«Какая отчаянная женщина», – подумал Глеб. После этого они подружились, а к поездке в Лос-Анджелес уже стали намечаться другие, более близкие отношения.

Часть 2. «Оскар»

Любой актёр мечтает сыграть Гамлета.

Любая актриса – Анну Каренину.

А каждый режиссёр – получить «Оскар».

Среди русскоязычного населения Америки эту статуэтку весом 3850 граммов, покрытую золотом, называют «Оскар Моисеевич».

Фильм «Обожжённые» кинорежиссёра Паратова имел большой успех в прокате и был номинирован на премию Американской киноакадемии.

А так как большинство эпизодов снимались в Нижнеокске и фирма «Русский клуб» помогала в съёмках, Паратов пригласил Глеба в Лос-Анджелес.

Ида тогда занималась двумя маленькими детьми и была беременна третьим. Поэтому Глеб полетел в Америку с Полиной Серебряковой, а не с женой.

Ида, может быть, и ревновала Глеба, но этого не показывала, считала, что любовь – это не чувство собственности, а взаимная радость и жертвенность, когда ты живёшь для любимого, а он – тебя. И, чтобы любовь не погасла, Ида давала Глебу свободу, понимая, что сердце его всегда с ней.

В Лос-Анджелесе для российской делегации были забронированы номера в шикарной гостинице. Для Паратова – королевский номер, а для Глеба – апартаменты. Но Сергея Сергеевича пригласил на свою виллу Стивен Спилберг, и его номер в гостинице остался свободным. Он и предложил его Глебу. Балкон с выходом на океан и столько комнат, туалетов и кроватей, что можно было заблудиться.

Все были в приподнятом настроении. Единственное, что огорчало: было жарко. В России в феврале стояли приличные морозы, и в Лос-Анджелес вся делегация прилетела в зимней одежде. Женская половина ходила на пляж в купальниках и шубах.

К тому времени фильм «Обожжённые» вызвал большой интерес. Зрители плакали во время просмотра, пропуская истории героев через свои сердца. Причём плакали и в России, и в Америке, и в Европе. Кинозалы были битком.

В Лос-Анджелесе Глеба перехватила известная актриса Наталья Андрейченко. Она мечтала снять собственный фильм по мотивам русских народных сказок, а тут Глеб с деньгами. Она была красива, обаятельна и считала, что между мужчиной и женщиной, ищущими просветления, существует магнетизм.

И тут же притянула к себе Глеба.

Заметив это, Полина закрылась в королевском номере и впала в жуткую депрессию.

Глеб всегда относился к женщинам с уважением, не оскорблял, не обижал. Многие принимали это хорошее отношение за ухаживание, которое в их сознании превращалось во влюблённость.

Однажды в своём офисе Глеб увидел сотрудницу, которая плакала оттого, что её бросил жених. Он стал её успокаивать, посоветовал перестать плакать: и жизнь её сложится, и всё у неё будет хорошо – и свадьба, и белое платье, и кольцо с бриллиантом. И эта женщина после таких знаков внимания Глеба стала всем говорить, что Глеб Андреевич сделал ей предложение.

Андрейченко со свойственной ей энергией оторвала Глеба от делегации и три дня водила его повсюду, знакомя то со своим мужем, актёром Максимилианом Шеллом, то с Вилли Токаревым, то с Михаилом Шуфутинским.

Глеба закружило.

На очередном приёме к Глебу с Натальей подошёл Павел Лебешев, тоже из делегации Паратова, и сказал, почему-то глядя на Андрейченко: «В нашей гостинице закончился весь запас водки!»

– Что же вы так много пьёте? У вас горе какое или беда случилась? – пошутила спутница Глеба.

– Да нет, мы-то как раз и не пьём. Нечего. Всё выпила одна рыжеволосая дама, проживающая в номере Глеба Андреевича. Вот у неё, наверное, и горе и беда в одном флаконе. А послезавтра церемония. Думаю, её придётся везти не в «Кодак-театр», а в госпиталь.

Глеб едва дождался конца приёма и, передав актрису в руки Максимилиана, помчался к себе в номер.

Уже светало.

В номере он нашёл свою помощницу в невменяемом состоянии. Быстро завернул её, полуголую, в простыни и поволок на воздух, в прохладу океана.

Глеб зашёл в воду по пояс и опустил её извивающееся тело в Тихий океан. Та выскользнула из простыней и энергично поплыла от берега.

«Очевидно, Полина решила вернуться на родину через Дальний Восток…» – подумал Глеб. А она отплывала всё дальше и дальше. Копна её рыжих волос то появлялась, то исчезала в волнах.

Глеб испугался. Рядом стоял катамаран, он прыгнул в него и, судорожно работая ногами, стал догонять Полину. Ему это едва удалось. Та, уже почти без сил, зацепилась за край катамарана и еле-еле забралась на сидение. Полину трясло, и она сжалась в комок. Глеб накрыл её своей рубахой, и они поплыли к берегу.

Полина вдруг заговорила:

– Маяковский застрелился оттого, что его не любила ни одна женщина, а особенно та, которую по-настоящему любил он. Я побывала в коже Маяковского в эти дни. – Задумалась, помолчала и неожиданно спросила: – А вы знаете, что из всех ножей мира самый несуразный и уродливый – нож для снятия кожи?

Глеб удивлённо смотрел на Полину.

– Да-да! Чтобы снимать кожу с живых существ. Он напоминает большой широкий скребок, один конец которого плавно изогнут снизу вверх, а на другом конце – короткая деревянная ручка, – стуча зубами, объяснила она. – Несуразность и необычность наших отношений, после того как я вас полюбила, вполне похожа на этот нож. Пройдя через них, я осталась без кожи. Без единого кусочка, лоскутка. Тело моё стало напоминать большой окровавленный кусок мяса с миллиардами пульсирующих капилляров. Даже слабый ветерок из кондиционера задевал мои нервы, раздражал меня и заставлял волноваться и страдать. А что было со мной, когда я представляла вас в объятиях другой женщины?

– Ты ревнуешь? – спросил Глеб.

– Нет, просто когда я представляла возбуждённый шёпот и напряжённое тело, как мне казалось, моего мужчины в чужих жарких объятиях – кровь вскипала внутри меня. Тело распалялось до безумного жара. Сердце рвалось на части. Обнажённые капилляры лопались. И кровоточили, и кровоточили. Но вы всего этого не замечали. Вам было интереснее новое, необычное. От этих ощущений у вас горели глаза. Вы не плакали, как я.

– Откуда ты знаешь: плакал я или нет?

– Нет. Вы улыбались, пили, хохотали, острили. У вас повышалось настроение, вы балагурили. И в начале мы оба играли в эту опасную игру. И так увлеклись, что даже не сразу почувствовали запах крови на моём теле и не сразу заметили, что оно – моё нежное тело – осталось без кожи. Если Господь хочет наказать человека за грехи, то отнимает у него разум, но не жизнь. А у меня он отнял и разум, и жизнь. Сколько это могло продолжаться? Сколько я могла прожить без кожи?

– Ты меня спрашиваешь?

– Нет, я знаю ответ: ровно столько, насколько я была уверена, что вы только играете в эти игры. Но как только я поняла, что это не просто игра, нервы мои запульсировали, тело стало свиваться в жгут. Я мысленно ходила за вами, оставляя повсюду следы своих окровавленных ступней. Разбрасывая вокруг себя страдания, злость и низость наших новых отношений. Ещё немного времени, и я никогда не вернула бы свою кожу. А нервы мои превратились бы в острые шипы, торчащие из моего обнажённого тела. И разум мой начисто бы стёр такие понятия, как любовь, верность, преданность. Мне стало страшно. И тогда…

Полина замолчала, зачерпнула ладошкой воду, протёрла ей лицо и продолжила уже спокойнее:

– Тогда я решила напиться в одиночестве. И сразу почувствовала, как у меня стала нарастать кожа. Пусть пока тонкая и хрупкая, но она уже не давала пачкать окружающий мир. Мир настоящей любви. Да, пусть я страдала. Пусть. Но я благодарна вам. Этому времени. Благодарна за волнение, за муки, за любовь через страдания. За ад и рай единовременно. Спасибо… Тебе… – она запнулась и продолжила: – Я готова, если вам это надо, быть рядом столько, сколько нужно.

Глеб обнял Полину и, не зная, что сказать, просто поцеловал её руку.

В номере он заставил её принять тёплый душ, напоил горячим чаем и, укутав одеялом, уложил спать. Причём сидел рядом на кровати, пока она не уснула. Уснув, она отпустила его ладонь, которую до этого сжимала, словно боясь, что он опять исчезнет.

Глеб не исчез.

Утром Полина попросила у него прощения. Глеб ответил, что это он сам должен просить у неё прощения.

Весь следующий день прошёл в подготовке к оскаровской церемонии. Оформление, прокат смокингов, лимузинов. Парикмахеры, визажисты. Суета, беготня.

Ровно в четыре все были в холле.

Там было много кинознаменитостей.

Паратов стоял чуть в стороне, но, заметив Глеба, кивнул и сообщил, что на церемонию Глеб едет не с ним: он в первом лимузине, а Глеб в шестом, но в зале сидеть будут рядом.

Стали подъезжать лимузины.

Первым уехал Паратов. Потом – ведущие актёры и авторы фильма. Следом – композитор и команда киностудии. Наконец пришёл и шестой лимузин, но какой-то весь потёртый, с шофёром лет под сто и пыльными фарами.

С Глебом и Полиной посадили ещё трёх администраторов, девушку-гримёра и десятилетнюю дочь Паратова Машу.

До дворца, где должна была состояться церемония, пешком тихим шагом идти минут тридцать, но американцы без показухи просто не могут. Они перекрыли все ближние улицы, и ко дворцу со всех концов огромного города со скоростью раненого муравья стали стекаться лимузины, каждый длиной не менее десяти метров: гость должен именно приехать, а не прийти – за этим очень строго следили устроители.

В салоне было просторно, но душно. Хотелось пить.

Глеб открыл бар – виски, джин, мартини. Холодильник не работал, и всё было тёплое. Воды не было и льда тоже.

Полина сняла трубку внутреннего телефона и спросила водителя, почему не работают кондиционер, холодильник и нет воды? Тот улыбнулся и пожал плечами.

В смокинге и бабочке стало невмоготу. Открыли люк, и Глеб высунулся в него. Мимо бесконечного ряда чёрных, серых и белых лимузинов, обгоняя их, беспечно и весело шли люди. Они с удивлением смотрели на фигуру в смокинге, торчащую из люка лимузина.

Глеб от души рассылал всем желающим воздушные поцелуи, а особенно женщинам-полицейским, которых было вокруг великое множество. Вскоре ему надоело, и он спустился в салон. Там была парилка. Все попутчики уже разделись до возможного предела и болтали. Одна Маша, забившись в уголок огромного дивана, сидела и плакала: у неё в холле гостиницы пропало пальто. Глеб пообещал купить ей новое, но она рассказала, что жалко ей не пальто, а разноцветные стёклышки, которые лежали в кармане.

– Как теперь мне смотреть на солнышко? – всхлипывала она.

– Вот проблема так проблема у человека. Не то что у нас, взрослых: виски горячее, – со смехом объявил всем Глеб.

Прошло сорок минут.

Все утешались мыслью, что терпеть осталось недолго.

Прошло еще сорок минут. Казалось, что лимузин не едет, а стоит на месте. Сотни длинных раскалённых чудовищ в восемь рядов медленно и важно пробирались ко дворцу.

В других сидели радостные люди, у которых, очевидно, работали и холодильники, и кондиционеры. Они приветствовали всех запотевшими от холода фужерами с минеральной водой и «американским шампанским».

Один из администраторов тоже предложил выпить. От такого предложения Полину чуть не стошнило.

К исходу второго часа подъехали ко дворцу церемоний.

В глаза ударило солнце, а в душу – магическое восхищение праздником тысяч людей, которые облепили «Кодак-театр».

Глеб с Полиной очутились в огромном коридоре, где позировали для кинофотоиндустрии легендарные звёзды Голливуда.

Трибуны по обе стороны этого великолепного коридора с красной дорожкой были битком забиты киноманами.

Папарацци было неважно, кто ты. Ты – на красной дорожке, и со всех сторон они кричали: «Посмотри на меня!», «Look at me!», «Regardez-moi!», «Schau mich an!». Глеб с Полиной тоже позировали, здоровались со Шварценеггером, Сталлоне, Аль Пачино и Де Ниро. Глеб даже поцеловал ручку Клаудии Шиффер и обнял Спилберга.

Затем они вошли в фойе зала, выпили холодной кока-колы и, разделившись, направились: Глеб – к седьмому ряду по центральному проходу, а Полина – туда, где сидела основная киногруппа фильма «Обожжённые».

Место Глеба было третьим. Он сел, расслабился, взял программку, в которой было приглашение на банкет лауреатов премии «Оскар». И тут его как током ударило: «Что-то тут не так. Выходит, уже известно, какой фильм получит статуэтку».

Глеб заёрзал.

Постепенно зал начал заполняться.

Подошёл Паратов.

Глеб показал приглашение на банкет. Сергей Сергеевич посмотрел на Глеба как на ребёнка и спросил:

– А ты что, сомневаешься в нашей победе?

Глеб тут же состроил отрицательную мину, хотя так ничего толком и не понял.

И тут началось чисто американское шоу – с размахом, с помпой. Было интересно, особенно когда на сцену выехал огромный куб с красным роялем наверху, а невысокий Элтон Джон всё никак не мог на него забраться, чтобы спеть свою знаменитую «Песню песен».

Началось награждение лауреатов по номинациям.

Через сцену за «Оскарами» продефилировали все награждённые звёзды.

В конце длинной церемонии ведущий вдруг объявил, что фильм «Обожжённые» стал лауреатом премии, и пригласил команду российского фильма на сцену, но драгоценную статуэтку дали только одну – режиссёру. Паратов принял «Оскар» и долго благодарил академиков, пока его вежливо не попросили пройти в зал.

Дальнейшее Глебу было уже неинтересно.

Паратов раздавал интервью и автографы, Глеб держал бесценный приз у себя на коленях, а все вокруг тянулись подержать или хотя бы потрогать это сокровище.

Глеб каждого предупреждал:

– Осторожно! Он тяжёлый.

Люди, не слушая, хватали статуэтку, от неожиданности громко ойкали и чуть не роняли.

И так продолжалось до бесконечности.

На банкете, который устроила Американская киноакадемия для лауреатов «Оскара», русская киногруппа Паратова оказалась между столами Тарантино и Стивена Сигала.

Тарантино, молодой и нервный, был недоволен церемонией и, быстро напившись, стал хулиганить и кричать.

Стивен подсел к русскому столу и стал пробовать пить водку по-русски. Он оказался рубахой-парнем.

Потом подошёл интеллигентный Максимилиан Шелл со своей красавицей женой Натальей Андрейченко. Глеб расцеловался с Наташей. А Полина демонстративно расцеловалась с Максимилианом.

Паратов уединился с голливудскими продюсерами и обсуждал прокат своего фильма в США. А его золотая статуэтка свободно ходила по рукам. Глеб даже забеспокоился, как бы она случайно не потерялась, и краешком глаза наблюдал за этими перемещениями. После пятого перемещения «Оскара» по столам Глеб перестал следить за ним. Стало понятно, что Паратов каким-то образом просто притягивает к себе эту золотую статуэтку. И та, покочевав по залу, в конечном итоге всегда возвращалась к владельцу.

Гуляли долго и весело. Разъезжаться стали только под утро.

Можно было наблюдать очень забавную картину: когда собиралась уехать очередная компания звёзд, на брусчатке у дороги, дожидаясь лимузинов, стояли, поблёскивая золотом и платиной, то две, то три фигурки «Оскара».

На следующий день был показ для американцев. Зрители искренне благодарили Паратова и восхищались его талантом. А Сергей Сергеевич на пресс-конференции после показа сказал немало тёплых слов о фирме «Русский клуб» за её большую помощь в съёмках фильма.

Во время банкета Глеб договорился с американскими бизнесменами русского происхождения о заключении сделок на поставку в Нижнеокск астраханской чёрной икры, вологодского масла и белорусских комбайнов. Но для их подписания надо было лететь в Нью-Йорк, и следующим вечером Глеб вместе с Полиной вылетели туда.

Прилетев, они стали обозревать достопримечательности, а после их затащили в популярнейший ресторан «Русский самовар», который содержал Рома Каплан, очень милый и общительный эмигрант.

Ресторан был небольшой. С русской кухней, фирменной клюквенной настойкой и потрясающей джазовой музыкой Игоря Бутмана.

В разгар веселья на стол принесли две бутылки дорогой водки, и официант показал на затемнённый угол ресторана, где за столиком сидели какие-то дяди в кожаных куртках.

– От зрителей, уже посмотревшихфильм «Обожжённые».

– Кто это? – спросил Глеб.

– Наши, из России, но умеющие стрелять с двух рук.

Больше у Глеба вопросов не было.

Потом появился Фетисов, легенда советского хоккея. И только они все вместе распробовали подаренную водку и решили заказать ещё, как владелец ресторана сказал:

– Всё, ребята, баста!

– Рома, в чём дело?! – обратился Глеб к владельцу.

– С двадцати трёх ноль-ноль в этом городе запрещено торговать алкоголем.

Все дружно возмутились:

– Да ты что, Рома?! Да ты давай потихоньку, как у нас в России, чтобы никто не видел.

– Нет. Если поймают, мне придётся закрыть заведение. Так что гуд бай.

Расставались поздно, с целованиями.

На следующий день дооформили очень выгодные контракты, о которых Глеб договорился во время «оскаровского» банкета.

Глеб был доволен поездкой.

Единственное, что огорчило по прилёте в Москву, – пропажа чемодана. Его по ошибке отправили в Пекин. «Ну что ж, это тебе привет от американского беса», – подумал он.

Хорошо, что всё проблемное рано или поздно заканчивается. Ты радуешься этому и не подозреваешь, что у тебя на пороге новая проблема, ещё более сложная, чем все, вместе взятые, до этого.

Расставаясь с Полиной в Нижнеокске, Глеб её спросил:

– Вот ты работаешь, работаешь. Ни семьи у тебя, ни мужа. Хотя на моих глазах тебе предлагали великолепные партии. Австриец в Вене – миллиардер, итальянец Фулио Тафони – у него на Сицилии замок, и даже князь Лопато в Париже. Что не пошла?

– Не знаю. Всё понимаю, но ничего с собой сделать не могу. Как ты думаешь, бабы русские после общения с такими, как ты, – подарки, внимание, лёгкая и весёлая жизнь, уважение, стихи, защита от всего – смогут потом жить с другим мужиком?

– Не знаю, может быть, и нет. Но если нарожают детей, думаю, смогут.

– После мужиков, с которыми даже рядом побыть за счастье? Чушь. Не смогут.

Глеб вспомнил их совместную поездку в Париж годом ранее для финального оформления договора на поставку в «Русский клуб» оборудования для выпечки французских булочек и круассанов.

Тогда, завершив все свои парижские дела, Глеб в прекрасном расположении духа вышел погулять на Елисейские Поля. Проживал он в небольшом номере на втором этаже отеля «Рафаэль». Идти было недалеко – отель стоял на авеню Клебер, метрах в ста от Триумфальной арки. Полина осталась в своём номере доделывать контрактные бумаги.

Глеб нашёл открытое кафе. Заказал чашку кофе и круассан и уже хотел приступить к приятной процедуре, как вдруг увидел своего земляка-приятеля, владельца Окского пароходства. Тот шёл мимо в компании пяти-семи человек, и Глеб, естественно, окликнул его:

– Егор! Коровин!

Тот, конечно, удивился, что кто-то посреди Парижа вдруг зовёт его по имени, но, разглядев Глеба, неожиданно очень обрадовался этой встрече. Даже как-то слишком уж обрадовался.

Земляк буквально выхватил Глеба из-за стола и, энергично дёргая за рукав пиджака, стал почему-то шёпотом спрашивать:

– Послушай, у тебя здесь, в Париже, переводчик есть?

Глеб заверил, что есть, но не переводчик, а переводчица.

– Ещё лучше, – обрадовался Егор.

И пригласил Глеба вместе с переводчицей вечером на ужин, который устраивал его французский партнёр в одном из рыбных ресторанов.

Опасаясь, что Егор оторвёт рукав, Глеб быстро согласился.

Потом земляк всё так же шёпотом рассказал, какую роль он предназначил Глебу на этом замечательном ужине:

– Понимаешь, я тут, в Париже, был с переводчицей, а ко мне приехала жена, – и он показал на мощный тыл женщины, стоявшей впереди. – Я, естественно, переводчицу тут же отправил домой, в Россию, – продолжал шептать он, – а никто из русской компании, приглашённой на ужин, не знает французского.

– Хорошо, хорошо. Давай адрес, – подтвердил своё согласие Глеб.

– Но у меня к тебе ещё одна просьба: я представлю её, твою переводчицу, будто это моя.

Егор заметно заволновался и заговорил слишком громко, отчего тыл супруги, тут же выразил настороженность. Увидев это, приятель тут же сбавил тон:

– В общем, выручай, земляк!

Глеб ещё раз поклялся его выручить. И, придя в гостиницу, сказал Полине, не вдаваясь в подробности, что они приглашены в ресторан.

Вечером в ресторане Егор, радостный, встретил их и усадил посреди русско-французской компании за огромный, но почему-то пустой стол.

Тем, кто не бывал во французских рыбных ресторанах, здорово повезло.

В первую очередь всем присутствующим принесли по огромному белому клеёнчатому слюнявчику – местные официанты с тихой, но фанатичной настойчивостью завязали тесёмки на шеях; Глебу при этом слегка перетянули горло, и он понял, что с такой удавкой много не съест.

Все дяди и тёти за этим круглым столом сразу стали похожи на детсадовцев младшей группы.

Женщины чуть не плакали: под атрибутами французского рыбного этикета скрылись как прелестные ювелирные украшения, так и собственно женские прелести.

Так и сидели. Кивали друг другу головами, изучали трещинки и дырки на клеёнчатых манишках своих визави и ждали, что сейчас принесут что-то невероятное, большое, жирное, смачное – и все посетители сразу поймут необходимость этих гнусных слюнявчиков.

Принесли. Подали каждому гостю по две копчёных кильки. Съели. Запили. Выслушали речь.

Следом – по одной дольке маринованного огурца величиной с мизинец. Съели и это. Запили. Опять речь.

Сменили приборы.

Принесли по три креветки под жёлтым соусом. Съели. Запили. Опять пошли речи.

И так далее в том же духе.

Настроение стало скучное и томное. Единственное, что согревало, так это тугое бедро Полины. За неё Глеб и предложил тост под какого-то морского таракана с ложкой уксуса – зря, что ли, она все предыдущие речи переводила?

Все встрепенулись, выпили.

И хотя приятель что-то с жаром нашёптывал в этот момент своей жене, показывая вилкой то на Глеба, то теперь уже на «свою» переводчицу, жена его пить не стала и закусывать не захотела.

После десятой смены блюд французы вдруг запели, и только тут все русские поняли, что к кильке и огурцам подавали вино, а не прокисший сок, чёрт знает из чего надавленный. Егор, видя поскучневшие лица соотечественников, достал из своего кейса презент французскому другу – две бутылки водки.

Произнёсся великолепный тост. Выпили. До дна. И французы тоже.

Потом произнёсся ещё один великолепный тост. Выпили. До дна. И французы тоже.

Стало жарко. Все стали снимать опостылевшие слюнявчики, не спеша дожёвывая килек, лягушек и таракашек.

И тут кто-то предложил поехать в «Распутин». Все радостно закричали, запрыгали, захлопали, и Егор объявил, что он за всё там заплатит. Позвонил в «Распутин» и сделал заказ.

Ресторан встретил лёгким полумраком. Новым гостям был выделен будуар в красно-бордовых тонах. Стол уже был накрыт чёрной икрой, солёными огурчиками, маринованными белыми грибочками, горячей картошкой кругляшами, с дымком и замороженной, в маленьких айсбергах, русской водкой.

Тут же к будуару подошли девять седых скрипачей. А первая скрипка, старый Поль, поняв, что сейчас здесь будет жарко, заиграл так, будто это был последний день в его жизни. Музыканты играли вдохновенно, легко и дерзко.

Потом откуда-то вынырнули русские эмигранты, князья и графы. Особенно выделялся князь Лопато – высокий, седовласый красавец с элегантной тростью. Увидев его, Полина вдруг решила, что ей пора замуж и мужем обязательно должен быть граф, ну, на худой конец князь.

Пили все и пели тоже все. Женщины отплясывали «цыганочку с выходом», мужчины щедро раздавали скрипачам деньги – вначале франки, потом доллары.

Егор, раздав всё из кошелька, снял с себя золотые часы и отдал Полю. Потом потребовал наличные у жены и после резко отрицательного ответа стал навязывать скрипачам свои кредитные карточки.

Старый Поль, извлекая из своей скрипки всё новые волны чарующей музыки, мило улыбался и вежливо отказывался от карточек. Егор от этого очень расстраивался. Повернувшись к жене и угрожая ей карточкой, он твердил:

– Вот наступит утро, откроются банки, наменяю франков… За малым не покажется!

На это жена равнодушно пожимала плечами и пожирала глазами сцену, где Полина и князь Лопато десятый раз били по рукам, клянясь друг другу в вечной любви.

К шести утра ресторан напоминал бивак усталых воинов в степи. По столам, креслам и кабинкам валялись в разных позах люди, но в основном французы. А в одном углу, как у походного костра, вокруг кучки самых стойких собрались скрипачи, официанты и все хоть что-то соображавшие гости ресторана. Пелись русские народные песни, да такие, что плакать хотелось и бить себя в грудь, и жалеть, и гладить кого-то по буйной голове-головушке.

Наконец, утомились и самые стойкие. Стали выносить французов. Поминутно возвращаясь то за кем-то, то за чем-то, сильно поредевшая компания медленно двинулась по лестнице к выходу из ресторана. Разъезжались на такси. Полина решила проводить князя. Глеб не возражал, дал ей денег, а сам пошёл пешком в гостиницу. Утренний Париж – в лёгком молочном тумане – ещё красивее, чем вечерний. Редкие машины и редкие прохожие на тротуарах.

На следующий день Глебу и Полине надо было улетать домой, но Полина так и не появилась и не позвонила. Глеб решил лететь один. Сев в самолёт, он никак не мог по-хорошему уснуть. Болела голова. Мутило, и стоило ему закрыть глаза, как начинал сниться странный сон.

Во сне Глеба, голого, волокла на гильотину толпа скрипачей, официантов и поваров из рыбных ресторанов, все они были с головы до ног обвешаны лягушачьими лапками и креветками. Причём путь пролегал почему-то через палаты реанимации, где на койках рядами лежали вчерашние друзья-приятели, полуживые.

А следом бежала жена Егора. Она то и дело подскакивала к Глебу и под общее ликование больничных палат давала ему пинка под зад, приговаривая при этом: «Вот теперь тебе, милок, мало не покажется!» А Глеб, вырываясь, кричал что есть мочи, что это вовсе не он предложил ехать в «Распутин». Но тут же появлялся Егор и шептал в самое ухо: «Не отпирайтесь! Предложение исходило от вас, и вы это сделали затем, чтобы соблазнить мою переводчицу». И, рыдая, начинал кредитной карточкой резать себе вены на левой руке. От такого кошмара Глеб раз за разом просыпался.

Настроение его совсем испортилось, мысли то и дело возвращались к Полине. Он понимал, что с ней ничего плохого не случится, если только она и в самом деле не выйдет замуж за этого Лопато.

Но этого не произошло. Полина вернулась в Россию через неделю и вышла на работу как ни в чём не бывало.

При воспоминании об этом парижском приключении у Глеба всё же заскребло на сердце, и он спросил Полину:

– А помру, что будешь делать?

– Попрошу похоронить в одной могиле.

– Да… Как у вас, женщин, всё легко и просто…

Сказал, а сам подумал, что это не женщины усложняют ему жизнь, а он сам ставит себе капканы, в которые потом и попадает.

Хотя… Каждая женщина имеет право на свою личную жизнь. Впрочем, как и каждый мужчина.

Ида встретила Глеба из Лос-Анджелеса тепло. Видно было, что соскучилась. Приготовила праздничный ужин, сама, как всегда, выглядела великолепно и детей нарядила.

Имея мужа серьёзного и известного, Ида очень тщательно, ежедневно и ежечасно следила за собой. И ей это удавалось. Глеб ни разу – ни ранним утром, ни поздним вечером, ни в сладкие минуты ночи – не видел Иду неприбранной.

Она не была ханжой, но и особого желания «звездиться» у неё не было.

На губернаторские балы, встречи, фестивали она с удовольствием надевала наряды от известных кутюрье и драгоценности, которые дарил Глеб.

Она видела и чувствовала, как этим был доволен муж и как другие мужчины тоже были очарованы её красотой и обаянием.

Что ж, Глеба всё устраивало.

Ида жила словно королева.

Завидуя этому, что только ни говорили о ней по углам её подруги и недруги. «Как часто люди бывают эгоистичны и жестоки», – думала Ида, когда до неё доходили эти нехорошие слухи. Но за делами и заботами о детях, о муже она переставала думать об этом. И опять жизнь продолжалась как всегда. Пусть не такая простая, как кажется всем со стороны, но с любимым и близким человеком, отцом её детей, мужем и хозяином фирмы «Русский клуб».

Ида считала, что без детского смеха счастья в доме нет.

А чтобы детский смех звучал постоянно, воспитанием детей должна заниматься мать. Это требует времени, терпения и большой любви. Ида говорила: если мать будет мало говорить с детьми, то с ними начнут говорить чужие люди.

А Глеб воспринимал детей как взрослых людей, только маленьких.

От любимой женщины не обязательно нужен секс или приготовленный ужин. Память мужчины порой фиксирует не моменты любви и вкусный борщ, а проводы или встречи. Это всегда как шаг к счастью.

Глеб в мгновенья самых горячих объятий, в секунды самой великой и сладкой близости начинал понимать суть и счастье жизни.

Всё живое на Земле и вся Вселенная были созданы для этого мига. Мига любви.

Ида никогда вслух не говорила про свои чувства, но Глеб слышал этот её внутренний голос всем своим сердцем, всей душой: «Как я рада, что ты пришёл живой и здоровый, мой милый, мой единственный любимый мужчина, люблю тебя, люблю».

С Глеба моментально сваливалась грязная шелуха дневных проблем, которая обволакивает всякого, кто связал свою жизнь с миром денег. Он как бы очищался в потоке радости и ласки, встречающей его. Внутри разливалось море тепла и спокойствия. И Глеб понимал, что это не влечение и сладость, это – любовь. Чувство, которое человечество пытается понять и объяснить тысячелетия. И не может.

И не потому, что оно, это чувство, непонятно людям, а оттого, что оно многогранное, индивидуальное и неповторимое, как и сам человек. Штучное создание Господа.

Дом был вотчиной Иды. Она всегда встречала мужа с хорошим настроением. Глаза светились. От её фигуры, движений, голоса исходили волны любви и ласки. Переступая порог квартиры, возвращаясь из мира жестокости и хаоса, Глеб попадал в мир стабильности, нежности и добра. Начинался он с поцелуя Иды, с тапочек, принесённых старшей дочкой, с ласк второй и лепета младшей о том, как они ему рады. Всё это сразу успокаивало, и он был безмерно рад своему дому.

В семье Ида создавала свои традиции. Воскресные спектакли. Поделки к праздникам. Выпуски газет к дням рождения всех членов семьи. Дома обязательно жили кошки, собаки, птицы. Всё это требовало постоянного присутствия помощников.

Детям было строго запрещено хамить этим людям и смеяться над ними. Ида считала, что смех может обидеть человека сильнее, чем грубая брань. От этого обстановка в доме была доброжелательная. Хотя и не обходилось порой без ироничных шуток Глеба.

Как-то Глеб пошёл поцеловать дочерей на ночь.

Старшая, обнимая его, вдруг зашептала ему на ухо:

– Папа, а я знаю, кто ты…

– Кто? – опешил Глеб.

– Ты буржуй. Мне об этом тётя Тамара сказала.

Тётя Тамара – это Тамара Ивановна, которая помогала Иде по хозяйству.

– Ну, раз тётя Тамара сказала, значит, буржуй.

– А это хорошо или плохо?

– Для тебя хорошо, а вот тёте Тамаре будет плохо.

– Жалко тётю Тамару, её и так муж бьёт.

– Откуда ты знаешь?

– Она маме рассказывала.

– А-а-а… А мама не рассказывала, как я её бью?

– Ты? Маму?

– Да нет. Тётю Тамару за то, что она тебе глупости всякие говорит.

А младшая вдруг вскочила из кроватки и бегом бросилась из спальни:

– Мама, мама! – кричала она. – А папа тоже тётю Тамару бьёт!

Улыбнувшись, Глеб подошёл к Иде и сказал: «Я скажу Майору, чтобы он угомонил мужа Тамары Ивановны».

Но бывало и так, что Глеб приходил домой злым, сердитым и грозным. И не сразу переключался на семью. Вот тут-то и срабатывало ещё одно важное качество Иды – терпение.

Она терпела и его сердитый взгляд, и громкий голос, и раздражение, и недовольство. Хотя она-то как раз тут была ни при чём. Но всё терпела и повторяла про себя: «Я всё тебе прощаю до тех пор, пока ты меня любишь». И конечно, Ида поняла, что после Лос-Анджелеса отношения между Глебом и Полиной стали не только рабочие. Ида опять стала замыкаться.

Глеб любил Иду, но порой поступки его говорили об обратном. Казалось, он делает всё для того, чтобы жена перестала верить ему и разлюбила его. «Какая же я сволочь, – подвёл он итог поездки в Лос-Анджелес. – А сколько у Иды было потрясений и мук от этого!»

Но Глеб уже остыл к Полине и в один из дней, не выдержав самокопания, решил поговорить с Идой. Дождался, когда дети ушли гулять с няней и она осталась на кухне одна. Он взял её за руки и, как была она с поварёшкой и в фартуке, привёл в зал, посадил на диван и сказал: «Всё, я вернулся. Прости меня, больше этого не повторится. Я понял, что люблю только тебя и буду с тобой всю жизнь».

Ида резко встала. Подошла к окну.

Повернулась спиной к Глебу. Закрыла лицо руками, поварёшка со стуком упала на пол. Он вскочил, шагнул к Иде и одним движением крепко-крепко прижал её к себе. И тут Ида зарыдала так, что её всю затрясло. Кровь хлынула из её носа.

Кровь не просто лилась – она яростно пульсировала, повинуясь ударам её сердца. Ида забилась в руках Глеба, как в лихорадке.

Это было страшно.

Тело Иды замерло, и она, затихнув и выскользнув из его рук, сползла на пол.

Глеб смотрел на женщину, лежавшую у его ног, на свои руки в её крови. В голове его помутилось, и он, потеряв сознание, рухнул рядом с Идой. Реальность исчезла, и его окружили упыри и вурдалаки. Они пока не трогали его, но, злобно шипя и гортанно лая, твердили, что вот-вот начнут терзать его на части. Кто говорил, что он сейчас напьётся крови до сытости, кто рассказывал, как он будет резать Глеба на части, другие, сладко облизываясь, бахвалились друг перед другом, как они будут рвать на куски его душу. От этих ужасных посулов нечисти тело стало выгибать в дугу, как на дыбе. Он пытался кричать – звать на помощь, но вместо крика из его горла вырывались только хрипы. Вдруг стали появляться друзья и тут же пропадать – один за другим, бездеятельно и безмолвно. Страх, что ему никто не может помочь, казалось, вот-вот сведёт его с ума, но тут он услышал голоса Иды и детей. Дети, маленькие хрупкие девочки, сидя на каких-то ступеньках, закрыв от ужаса глаза, твердили, как заклинание: «Мы любим папу! Мы любим папу!» А Ида, полностью обнажённая, без страха, как разъярённая львица, бросалась на толпу чудовищ и кричала: «Не отдам! Я вам его не отдам!» Она пробилась к Глебу и накрыла его своим телом.

Сознание стало возвращаться к нему. Очнувшись и оглядевшись вокруг, он понял, что всё это кошмарное видение было бредом его воспалённого мозга. Но, по сути, Глебу через подсознание сообщалось какими-то высшими силами, что только любовь Иды и детей защищает его от ужасов мира.

Он лежал на полу на спине, рядом сидела Ида, голова его покоилась на её коленях, и она, переворачивая мокрое полотенце, обтирала его лицо.

Лицо Иды было в крови, и халат, и волосы. Она всё еще всхлипывала, но уже не надрывно, а устало. Увидев, что Глеб очнулся, стала целовать его, гладить и шептать: «Я знаю, я верю, у нас всё будет хорошо. Я знаю, я знала, что ты меня любишь».

В голове у Глеба была странная лёгкая пустота.

Он осторожно встал, и, поддерживая друг друга, они пошли в ванную комнату. Там кое-как разделись и вместе встали под душ, смывая с себя слёзы, кровь и боль.

Потом Глеб целовал и ласкал Иду так, как никогда раньше. Она прижималась к нему и была бесконечно нежна. И хотя за все эти годы у них было очень много минут счастья, то, что они испытывали сейчас, не шло ни в какое сравнение с тем, что было прежде.

А кем Ида была для Глеба?

Возлюбленной?

Матерью его детей?

Просто женой, которая мелькает рядом и не даёт скучать?

После такого откровения Глеб понял: Господь к нему, как к не потерянному ещё до конца своему созданию, для постоянного присмотра и контроля приставил именно Иду. И вот теперь эта частица Бога наблюдает, помогает, предупреждает, оберегает и даже дарит наслаждение.

При расставании с Идой у Глеба всегда возникала тревога.

А вдруг что-то произойдёт и больше не будет в жизни этого уголка счастья? А вдруг… А вдруг… И чем дольше длилось расставание, тем сильнее ныло сердце и душу глодали страхи. Но, слава Богу, это всё проходило, как только Глеб возвращался домой, к той женщине, которая была ему дороже всего на свете. Дороже всех побед, договоров, денег, пустых восхищений и случайных знакомств.

И было всё это оттого, что Ида относилась к Глебу с вниманием, пониманием и осторожностью. Она старалась его не расстраивать и не беспокоить по пустякам. Ида знала, что сердце Глеба здесь, дома. Поэтому без прямых расспросов понимала его настроение. Если сложно, она могла как-то его успокоить, поддержать или просто промолчать, перетерпеть.

Ида – всегда спокойная, ласковая, искренне любящая.

Дочки – добрые, весёлые и счастливые.

Глеб – надёжный, умный и сильный.

Тишина и понимание в доме, человеческие отношения без разборок и претензий – всё это давало возможность жить в покое. Их дом был неприступной крепостью и спасением в непростое время. А мир вне семьи был жестоким и страшным.

Глава 10. Быстрые деньги

Часть 1. Гиперинфляция

На самом пике финансового подъёма «Русского клуба» началось катастрофическое обесценивание российских денег.

Гиперинфляция обрушила всю кредитную систему Из-за того, что деньги не имели постоянного номинала, стали чаще пользоваться для оплаты услуг, товаров и налоговых начислений бартером. И опять, как в перестроечные времена, стали менять валенки на семечки, семечки на трактора, а трактора на валенки. В такой ситуации можно было и разориться, и в то же время прилично заработать.

Единственным стабильным платёжным средством оставался американский доллар.

Доллар – это такая зелёная бумажка, навязанная с середины двадцатого века мировой экономике как резервная денежная единица. В начале своей финансовой авантюры американцы уверяли, что доллар обеспечен их золотым запасом.

В 1965 году президент Франции де Голль подогнал к берегам Америки французский эсминец, набитый доверху этой зелёной бумагой, и поставил ультиматум американцам: или они меняют, как и обещали, эту свою разрисованную бумагу, то есть доллары, на золото, или он открывает огонь по их Форт-Ноксу, хранилищу золотого запаса США.

Американцы посопротивлялись-посопротивлялись и, забрав бумажки, загрузили на французский эсминец золото. Но после этого инцидента объявили на весь мир, что больше они свой доллар на золото менять не будут.

А если кому-то нужны эти «фантики» без золотого обеспечения, то это уже их, этих стран, проблемы.

Умно.

Так система расчётов в международной торговле начала работать на долларе, а главное – цена на нефть установилась на всех мировых биржах только в долларах. Повздыхали страны мира да и продолжили свои расчёты под американскую диктовку.

Экономика России под руководством «гения» экономики Егора Гайдара, внука знаменитого писателя, влетела в гиперинфляцию. Отечественный рубль упал тогда окончательно.

Первоначальные шесть процентов годовых за кредиты до «успеха» гайдаровских реформ стали достигать при расчётах с коммерческими банками нескольких сотен процентов. И теперь, чтобы рассчитаться со всеми поборами, надо было дополнительно к прибыли украсть где-то столько же, сколько заработал. Только тогда хватало средств на погашение долгов.

Банки – самая удачная афера в мире бизнеса.

Хорошо, что Глеб имел солидную «подушку безопасности». Закрыв часть абсолютно нерентабельных в данный период предприятий, он перевёл освободившихся работников в те, которые оставались прибыльными. Но тут Глеб столкнулся с серьёзным давлением со стороны правоохранительных органов.

Против него возбудили уголовное дело о незаконном обороте валюты.

Как оказалось, статья Уголовного кодекса о запрете оборота валюты в стране не была отменена. Времена начались новые, а законы остались старые. И хотя почти в каждом магазине и даже ларьке можно было рассчитаться долларами, в статье Уголовного кодекса, запрещавшей частный оборот валюты, всё ещё были прописаны конкретные сроки лишения свободы вплоть до расстрела.

Глеба вызвал первый заместитель прокурора области полковник юстиции Видонов и предъявил обвинение в организации преступной группировки, то есть банды, по незаконному обороту валюты в особо крупных размерах. Уголовное дело было реальное, и срок по нему был тоже реальный. Товарищи по бизнесу в таких случаях просто бежали в страны, с которыми не было договора о выдаче преступников. И у Глеба на уровне инстинкта возникло точно такое же желание. Бежать куда угодно: в Арабские Эмираты, в Англию, в Швейцарию.

Но усвоенные с детства жизненные принципы деда Якова останавливали его. Тот учил, что при возникновении проблемы надо шаг делать не назад, а вперёд, навстречу проблеме. Только так её можно преодолеть. Это как в драке: побежал от противника – получи нож в спину. А если смело шагнул врагу навстречу, то его и ошеломишь, и напугаешь, и победишь.

И Глеб с прокурором спорить не стал, бумаги подписал, но, уходя, задал Видонову вопрос:

– Извините, вы же власть?

– Да, власть, – ответил прокурор.

– Значит, вы представляете собой государство?

– Да, так и есть.

– Так почему же вы, провозгласив перестройку, заставили нас всех строить капитализм вместо социализма? Идиоты вроде меня, послушав вас, стали делать это, но по-своему. Потому что как это правильно делать, вы не объяснили и законов не создали. А теперь заводите на нас уголовные дела, причём по старым законам, вместо того, чтобы объяснить, как этот капитализм строить.

Видонов встал, подошёл к окну и подозвал Глеба.

– Видишь столб? – спросил он его.

– Да, – ответил Глеб.

– Так вот, вас всех надо вешать на этих столбах без суда и следствия, как бешеных собак.

– Почему? – удивился Глеб.

– Потому что вы уничтожаете то, за что мы боролись всю жизнь.

От этих слов Глебу стало жутко. В голове что-то щёлкнуло, и он как бы вернулся в детский сад, где его часто ставили в угол. За что, сейчас уже даже не помнил. Но помнил ужас, который охватывал его в углу оттого, что он не понимал, за что его наказали. А теперь взрослый Глеб стоял в кабинете прокурора и опять ничего не понимал.

Он сказал спасибо и поехал к Певцову.

Борис, выслушав Глеба, долго возмущался беспределом прокуратуры и по спецсвязи позвонил областному прокурору. Тот ответил, что он в курсе и уважает Глеба Андреевича, но закон есть закон. К тому же одному из его работников – городскому прокурору – жить негде: он недавно перевёлся из другого региона, а город всё тянет и тянет с выделением ему квартиры.

И положил трубку.

Разговор был по громкой связи, и Глеб всё слышал.

Губернатор развёл руками:

– Глеб, ты слышал? Давай как-то сам. Я же должностное лицо и не могу давить на прокуратуру. Но как друг я тебе помогу, чем смогу. Ты вот слышал, что городскому прокурору негде жить. Дай городу квартиру, и, думаю, всё будет в порядке.

Глеб поблагодарил и поехал к своему товарищу ещё со времён юности – сыну председателя областного суда.

Тот созвонился с отцом, и после часовой беседы Глеб, успокоившись, вернулся к себе в офис. Вызвал начальника строительного управления, который как раз сдавал в Холодном переулке новый многоквартирный жилой дом, и дал ему поручение выделить городу квартиру.

По всем каналам телевидения и радио, во всех газетах хоронили фирму «Русский клуб» и судачили, что её руководитель Варкашин Глеб Андреевич якобы сбежал за границу.

Наступили совсем трудные дни. Гиперинфляция, уголовное дело, слухи, домыслы – Глеб почти не появлялся дома. А главное – и силовики, и бандиты набросились на предприятия «Русского клуба», как шакалы на раненого зверя.

Но Глеб держал удар. Он понимал, что не надо делать никаких резких движений, помня слова деда Якова, что терпение в трудной ситуации равносильно победе.

Каждый день, выбритый и свежий, Глеб проводил встречи с нужными чиновниками, генералами и влиятельными политиками. Два раза съездил в Москву.

Неожиданно к нему приехал Саша Лях и предложил хорошего адвоката. Но разговор начал издалека:

– В мире из всех наций традиционно «любят» русских и евреев. Русские владеют самой большой территорией в мире, где сосредоточены огромные запасы всех видов полезных ископаемых. А евреи владеют самыми мощными в мире инвестиционными фондами, где сосредоточены самые крупные мировые капиталы. Русских считают слишком упёртыми, а евреев слишком умными. А не пора ли нам, «любимым», объединиться для успешного развития человечества?

– Да, я согласен, но не на такой «любви». Такое объединение ни к чему хорошему не приведёт. Тем более современная генетика доказала, что мы все – родственники и произошли от одной Праматери, которая, как и всякая мать, своих детей, то есть всех нас, любила одинаково.

Друг внимательно посмотрел на Глеба, усмехнулся и сказал:

– Понятно. Тогда у тебя, родственник, всё будет нормально. Я тебе дам одного моего московского адвоката, и если ты его заинтересуешь, он подпишет с тобой договор.

Глеб всё сделал так, как рекомендовал ему Саша.

И московский адвокат пообещал, что закон об отмене «валютной» статьи примут побыстрее.

Глеб был очень благодарен Саше за дружеское участие.

И все вроде всё понимали, да и городской прокурор квартиру получил, но уголовное дело двигалось медленно и неотвратимо. Допросы, обыски, и наконец дело было передано в областной суд.

Все враги Глеба – и тайные, и явные – затаив дыхание стали ждать суда. Того, как раздавят этого выскочку из ниоткуда, как уничтожат этот успешный и потому ненавистный всем неудачникам, лентяям и негодяям «Русский клуб».

Но Глеб был настолько спокоен, что многие терялись и от этого ещё больше злились.

Глебу показали передачу по телевидению, в которой мать пятерых детей говорила:

– Ну и что, что платит тысячам людей зарплату? Ну и что, что создал в период повальной безработицы десятки предприятий, финансирует театры, музеи, помогает школам, больницам, детским домам и домам престарелых? Будем лучше голодать и есть картофельные очистки, чем работать на этого буржуя!

И столько ненависти к нему было в этих словах, что Глеб сам себя начинал ненавидеть. Да, он понимал простых людей, воспитанных на принципах всеобщего равенства в стране, где не должно было быть богатых, а только нищие и убогие.

Он понимал, что его ненавидит часть бывшей советской элиты, у которой не получилось быстро устроиться в новой жизни, а у него, парня из народа, получилось.

Товарищи, коллеги по бизнесу, очевидно, уже твёрдо усвоили основной закон рынка: человек человеку враг. И они пытались то тут откусить, то там отжать хоть маленькую частичку «Русского клуба».

Но Глеб не злился на них. Ему было жаль этих людей. Он представлял, что будет с ними, когда они узнают, что все потуги посадить его были всего лишь пшиком.

И этот пшик произошёл.

Глебу позвонил председатель суда и сказал, что его уголовное дело рассматриваться не будет и прекращается в связи с отменой статьи УК РСФСР «Нарушение правил о валютных операциях».

После того как все судебные страсти по Глебу улеглись, неожиданно рядом с ним появился товарищ с Запада, некий месье Моро. Знакомство произошло как бы непринуждённо, за кружкой пива в баре Нижнеокской ярмарки.

Своего разведчика Андре Моро французы внедрили и легализовали в России очень элегантно. Он, под именем Василий Тулупов, по документам выпускник Свердловской киностудии, поступил на двухгодичные Высшие курсы сценаристов и режиссёров в Москве. Там получил место в общежитии. Затем Тулупов потерял старый, фальшивый, зелёный советский паспорт, и ему выдали новый, настоящий, красного цвета, российский.

Темой своего диплома, как режиссёр документального кино, он выбрал жизнь и работу дважды Героя Социалистического Труда машиниста паровоза Ивана Петровича Застулина. Сценарий Василия в деканате утвердили. Согласие Застулина он тоже получил и поехал снимать воспоминания героя-машиниста. Тот в молодости работал, доставляя грузы по всему Советскому Союзу, в том числе и на российские объекты военно-стратегического значения.

Так Андре Моро попал всюду, куда вели рельсы. Под утверждённый сценарий и поручительство самого героя Тулупову оформили допуски на посещение закрытых городов и оборонных заводов, куда возил секретные грузы машинист Застулин.

Таким образом французский разведчик как бы прошёл героический путь ветерана-машиниста, и он не только снимал на камеру, что хотел, но и получил доступ к сверхсекретным материалам в архивах. Моро радостно потирал руки и уже готовил в пиджаке дырку под орден Почётного легиона, но тут… тут вмешался совсем нелепый случай.

На Высших курсах Василий Тулупов был в авторитете. Его избрали старостой общежития. И он, приехав из очередной командировки, во дворе общежития на ночь глядя увидел драку. Пятеро парней молотили друг друга что есть мочи. Девчонки позвонили в милицию, и пока патрульная машина ехала, чтобы унять драчунов, Василий решил сам прекратить это безобразие. Слово за слово, и через минуту все пятеро, прекратив драться между собой, накинулись на него. В результате все пятеро лежали на земле: кто с вывихнутой рукой, кто со сломанной ногой, кто с разбитой головой.

И тут приехала милиция. Пятеро лежат, один стоит. Забрали всех в отдел. Кто кого бил – уже не разберёшь. Провели медосмотр всех шестерых. Врач из травмпункта, раньше работавший с командой спецназа, сразу обратил внимание на необычное развитие мышц Тулупова, как будто он был не студентом, а специалистом по рукопашному бою. И даже намекнул следователю, что данный товарищ, очевидно, проходил где-то подготовку. И весьма серьёзную. Следователь побеседовал с гражданином Тулуповым, но ничего необычного в его биографии не обнаружил. А врач из чистого любопытства позвонил своему коллеге, работавшему с группой «Альфа», и рассказал про странного товарища с Высших режиссёрских курсов. И Тулупова из отдела милиции тут же перевезли в подвалы контрразведки.

Дня два его допрашивали, но ничего не добились. Послали запросы в Свердловск. И была бы крышка французскому разведчику Андре Моро, если бы не вмешался машинист, Герой Труда. Под его поручительство Моро-Тулупова выпустили. Но тут пришёл ответ от Свердловской киностудии о том, что студента Тулупова у них никогда не было. Контрразведчики бросились в общежитие, но того и след простыл. Долго метались, искали. Не нашли.

А в годы перестройки, после реформ в КГБ, сотрудники, которые вели дело Тулупова, уволились. Да и герой-машинист умер. И, чтобы не трогать имя ветерана, дело по сбору информации на секретных объектах СССР закрыли.

Все материалы, наработанные месье Тулуповым с Героем Соцтруда, уже устарели и утратили свою актуальность. А сам Моро, побывав в Москве и Питере, появился в Главном ярмарочном доме Нижнеокска, где Глеб с ним и познакомился.

Товарищ француз был очень кстати, потому что к этому времени Глеб начал продвижение народных российских промыслов за границей. Под этот проект он приобрёл в деревне Ковернино один из цехов по производству хохломских изделий.

Роспись зародилась в нижнеокском Заволжье в XVII веке – в Ковернино и Хохломе Семёновского уезда. Мастера, жившие в окрестностях, вырезали из липы и раскрашивали чашки, плошки, кружки, ложки, игрушки и в базарные дни привозили свой товар в Нижнеокск.

И просто, и красиво.

Этот стиль росписи, который славился на всю Россию, стали называть хохломой. Эти изделия не вздувались и не трескались.

Но с началом перестройки почти весь мировой рынок наводнили подделки, сделанные из прессованных опилок и без всякой термической обработки.

В Марселе же был целый торговый дом «Русская хохлома», со штатом, складами и разветвлённой сетью продаж. Глеб, реализуя проект по хохломским изделиям, поехал туда, взяв с собой разнопрофильных специалистов, чтобы, проведя полную ревизию, приобрести данное пред – приятие.

При торговом доме оказался фургон для перевозки товара, раскрашенный под хохлому. Водителем был алжирец, работавший на нём ещё со времён Советского Союза. Звали его Акрам, и он более или менее говорил по-русски.

Глеб с ним подружился и часто беседовал, расспрашивая про Африку и пустыню Сахару.

А Акрам очень интересовался Сибирью, считая, что Сибирь – это и есть Россия, а особенно расспрашивал, как русские живут там, где почти круглый год холодно, нет солнца и ещё вдобавок всё засыпано снегом.

Глеб объяснял, что мороз для русских так же естественен, как для арабов жара.

Акрам удивлялся, но было видно, что он никак не поймёт, как люди могут жить в таких жутких условиях.

– А мороз – это как? – не унимался алжирец.

– Это когда уши отваливаются и ты в валенках и кока-колу не пьёшь, а сосёшь, как сосульку.

Акрам задумался, пытаясь всё это представить.

– А зачем вы там живёте? Кругом же полно тёплых стран!

«Глупый он, и вопросы у него глупые», – решил Глеб и стал объяснять Акраму:

– Человек, живущий в холоде, всегда выживет в тепле, а вот человек, привыкший жить в тепле, не выживет в холоде. Климат на Земле меняется. Там, где сейчас пустыня Сахара, были джунгли, а там, где сейчас Голландия, – лёд. Думаю, что скоро на Земле так потеплеет, что там, где сегодня Европа, будет жаркая пустыня, а там, где Сибирь, будут расти виноградники. И Россия будет самая привлекательная территория на Земле.

– Вы шутите? – заволновался Акрам.

– Шучу? Сходи в музей Мирового климата, там всё тебе разъяснят.

В Марселе, помимо французов и алжирцев, проживало множество потомков эмигрантов из России, ещё первой волны, после революции 1917 года. Это были дети дворян. О современной России они не знали почти ничего, да и между собой были едва знакомы. Теперь, сильно постарев, они желали от таких, как Глеб, «новых русских», узнать, как живёт их бывшая империя сегодня. И по вечерам эти скучающие по России эмигранты приглашали Глеба на обеды или ужины на двоих.

Перед самым отъездом Глеба из Марселя он познакомился с Уваровым Михаилом Бориславовичем, в эмиграции Мишелем д’Увар, которого в 1918 году, ещё совсем мальчишкой, родители увезли из России.

Это был крепкий, седовласый, аккуратно одетый восьмидесятипятилетний мужчина.

Уваров тоже пригласил Глеба на ужин.

Глеб не любил этих потомков бывшей российской элиты, но приглашения принимал. Скоро ему надоело слушать, как эмигранты любят Россию. «Любили бы, – считал Глеб, – давно бы приехали, а так одни разговоры. Когда любят, живут вместе».

Поэтому на последних званых обедах Глеб стал озорничать. Он приходил не один, а с парой-тройкой своих работников.

Рассуждал Глеб так: «Чего мои товарищи в гостинице будут сидеть? Эмигрант-миллионер не обеднеет от лишней чашки буйабеса».

Увидев, что Глеб пришёл не один, господин д’Увар засуетился. Глеб же, засунув руки в карманы, смотрел на всё это отстранённо, а его спутники и вовсе болтали друг с другом, как будто это их ни с какой стороны не касалось. Официанты подставили новые столики, принесли дополнительные приборы. Едва все расселись, как прибежал ещё кто-то опоздавший из команды Глеба, а с ним ещё несколько человек. Мишель, натянуто улыбаясь, позвал официантов, хозяина ресторана, что-то им объяснял. Опять приставляли столы, искали стулья. И только все успокаивались, как приходил ещё кто-то.

В конечном итоге хозяин ужина оказался затёртым где-то среди приставных столов. С бордовым лицом, с полными ужаса глазами он взирал на то, как его незваные гости распоряжались официантами, разносившими серебряные супницы со знаменитым и страшно дорогим супом. Никто уже не замечал растерянного эмигранта, да многие его и просто не знали. Все с ходу начали выпивать и закусывать, а выпив и закусив, начали ругать французскую кухню. Съеденный суп назвали бурдой, а вино – кислятиной, вспоминали щи и водку, а наиболее резвые требовали чего-нибудь посъедобнее и покрепче. И только к ночи разошлись по гостиницам.

В зале остались бедный – в самом прямом смысле после счёта за званый обед «на двоих» – Мишель д’Увар и Глеб.

Но прощались они друзьями. Обменялись адресами, и Глеб обещал так встретить Мишу в России, что всем чертям тошно станет.

И он приехал.

Глеб встретил Михаила Бориславовича в аэропорту Нижнеокска и привёз его в свой «Бизнес-клуб».

Проводя экскурсию по заведению, он увидел, что гость сильно разволновался во время показа русской печи.

Там в десятилитровом чугуне готовил телятину шеф-повар Сергей Иванович. По всей кухне разливался запах томлёного мяса. Гость из Франции обратился к шеф-повару:

– Покажите, что вы варите?

Сергей Иванович огромным ухватом, с использованием катка достал чугун.

Михаил Бориславович вытаращил глаза на огромные куски настоящего мяса в чугуне, из которого исходил дух здоровой и вкусной пищи.

Вдохнув этой сытости, он покачнулся и, обняв Глеба, заплакал:

– Я этого запаха не ощущал семьдесят лет. Это запах моего детства, это запах обедов в родовом поместье. В Европе мясо не пахнет. Чтобы оно было съедобным, его надо обязательно поливать целым рядом соусов.

Сергей Иванович достал кусок говядины из чугуна и, присолив, подал его со ржаным хлебом. Мишель проглотил его в одну минуту.

Но это было потом, а пока эмигрант ещё был в Марселе и, не зная, как его встретят на бывшей родине, только плакал, оглядывая опустевшие столы. И было непонятно отчего: от неожиданных и непредвиденных расходов или от расставания с новым другом.

Глеб уже закончил всё, что запланировал в своей бизнес-программе, и пора было возвращаться в Россию.

Понимая, что в портовом городе нужен глаз да глаз, Глеб созвонился с Моро и попросил стать куратором его хохломского проекта в Марселе. Моро согласился. Они сдружились ещё сильнее, и, часто приезжая в Нижнеокск, тот даже завёл интрижку с одной из помощниц Глеба.

В один из приездов Андре подарил Глебу красивые настенные часы в виде герба России с двуглавым орлом, с маятником и мягким боем, работающие от батареек.

Они украшали кабинет Глеба до избрания его депутатом.

Депутатом Городской думы Глеб стал легко.

На заводе «Гидролёт» у него был соперник, какой-то местный активист по фамилии Чечевичкин. Он говорил избирателям: «Я такой же, как вы. Живу плохо, еды нет, пол гнилой, краны текут, унитаз не работает. Голосуйте за меня!» Ему кричали в ответ: «Себе жизнь не можешь наладить, а нам и подавно не сможешь помочь!» Подавляющее большинство проголосовало за Глеба, который смог создать реальные рабочие места на своих предприятиях.

Глеб был в первой Городской думе единственным предпринимателем. Остальные тридцать пять депутатов были либо главными врачами больниц, либо директорами школ, либо просто громкоголосыми горлопанами, но всё знавшими и всё умевшими.

После первого заседания губернатор, оставшись с ним один на один, вдруг сказал:

– Ты теперь депутат – лицо неприкосновенное.

– Не понял?

– А чего тут понимать? Есть вещи, которые с тобой нельзя теперь делать людям в погонах.

– Что со мной нельзя делать?

– Что-что… Арестовать, например, обыскать и, в общем, много чего они не могут с тобой сделать. Как, впрочем, и со мной.

Глеб вообще не понял разговора.

Борис Ефремович, видя это, сказал:

– Ты вот что: езжай сейчас к себе в офис и выкинь из своего кабинета настенные часы.

– Какие часы?

– У тебя что, их там сотня висит?

– Одни…

– Вот их и убери.

– Зачем?

– Затем. Убери, и всё.

Глеб всё понял и не стал больше задавать вопросов.

Он поехал в офис, вошёл в кабинет, снял со стены часы, покрутил их и попросил пригласить Майора.

Тот пришёл, Глеб его спросил:

– А у нас есть специалист по спецтехнике?

– По спецтехнике какой?

– Подслушивающие устройства, например.

Майор внимательно посмотрел на часы и ответил:

– Это незаконная деятельность, Глеб Андреевич.

– Знаю, поэтому и спрашиваю. У меня вот часы, надо их осмотреть.

Майор вызвал некоего Петровича. Пришёл мужичок лет пятидесяти, вынул из часов какой-то странный механизм, с виду больше напоминавший музыкальный камертон, чем прослушивающее устройство.

Петрович повертел его в руках и сказал:

– Прослушка хорошая, заводская, не самоделка. Французского производства.

И положил на стол.

Петрович ушёл, а Глеб спросил Майора:

– Кто это сделал?

– Не знаю, – развёл руками Майор.

– Хорошо, – сказал Глеб и набрал по спецсвязи заместителя начальника агентства федеральной безопасности.

Договорился о встрече и, положив часы и устройство в хозяйственную сумку, поехал на приём.

У Глеба с замначальника были ровные отношения, но не товарищеские. Глеб прошёл в кабинет и выложил ему на стол часы и обнаруженное устройство.

Тот посмотрел, вызвал офицера и велел забрать часы и понять, что это такое. Затем доложить.

– А я буду поить гостя чаем.

Пока то да сё, вернулся адъютант и доложил, что система не российская, надо разбираться. – Хорошо, разбирайтесь. – А повернувшись к Глебу сказал: – Как только будет что-то понятно, я позвоню. – И добавил: – Вас проводят.

Сколько он был под прослушкой? И какова здесь роль Моро?

В свой кабинет Глеб больше заходить не стал. У него появилось ощущение, что всё это время он находился там голым.

На душе было гадко.

Дал Майору команду – под тщательным присмотром перевести офис на улицу Дзержинского, а старый кабинет вместе с приёмной запереть навсегда.

Вечером Глеба звонком дёрнул к себе губернатор, но не в кремль, а в загородную резиденцию Зелёный Бор.

Как правило, нежданные звонки не предвещают ничего хорошего. И самое лучшее при таких звонках – не гадать, а просто выслушать и идти навстречу неизвестности.

Через полчаса Глеб был на месте. Губернатор прогуливался с каким-то человеком. Так бывает: ощущение, что где-то видел его, а где – не помнишь… Певцов, заметив его, помахал рукой: подходи, мол.

Глеб подошёл, поздоровался.

– Знакомься, это министр финансов России.

У Глеба щёлкнуло в голове: «Вот теперь понятна узнаваемость». Он сразу сообразил, что тот приехал на обсуждение интересного проекта, на который Певцов после поездки Глеба в Австрию постоянно намекал.

Рука у министра была пухлая и сухая. Голос мягкий, спокойный и уверенный.

– Мне Борис Ефремович рассказал о вас. Важно, что вы успешно вошли в рыночную экономику. У вас не один десяток предприятий разного профиля и высокого уровня и более трёх тысяч работников. Я хотел посмотреть на вас лично, прежде чем запустить проект помощи вашей губернии. Я думаю, у вас получится. Вы мне понравились, – твёрдо сказал министр и, ещё раз пожав руку Глебу, попрощался.

Губернатор пошёл провожать министра до машины, сказав на ходу Глебу: «Подожди меня…»

Считалось, что серьёзные разговоры надо вести на улице. В стенах домов очень много ушей.

Проводив гостя, губернатор вернулся:

– Помнишь, ты ездил в Австрию? И я ездил туда. Мне там рассказали об экономической теории Йохана Гезелля, которую община Вергеля приняла к действию в 1932 году, в период Великой депрессии и экономического кризиса в Европе, очень похожего на сегодняшнюю ситуацию в России. Люди спасли свой город, введя так называемые местные «быстрые деньги», и вышли из финансового кризиса. Экономика города моментально стабилизировалась, поднялось строительство, зарплата стала выдаваться вовремя, безработица и взаимозачёты исчезли. Может, и мы свои деньги выпустим. И если сможем сделать такое у себя в Нижнеокске, это будет пример для всей России. И опять мы будем первые. Я уже всё продумал.

После этих слов Бориса Глеб вспомнил: когда «Русский клуб» открыл казино, Певцов, узнав об этом, сказал:

– Я отличный математик и приду к тебе в казино. И казино обыграю, и тебя оставлю с голой жопой.

Глеб хотел ему объяснить, что казино обыграть невозможно, но тот его не слушал, хвастался, что Черномырдин ему выдал премию в размере годового оклада и в казино он увеличит её в сто раз.

В один из вечеров Борис посетил казино «Дамского клуба». Глеб, узнав об этом, специально не поехал туда, потому что не хотел присутствовать там, где губернатор будет обобран до нитки. Но Глебу позвонили и сообщили, что Певцов всё проиграл, и Глеб всё же поехал.

Борис был удручён, но не расстроен. Увидев Глеба, он даже не поздоровался, а только сказал, глядя мимо него:

– Надо мне что-то тут додумать, – и уехал к себе в резиденцию.

Что он должен был додумать, Глеб тогда не понял.

Но сейчас, в этом разговоре о «быстрых деньгах», понял, что Борис верил и верит, что он может всё. Даже обыграть казино. Хотя никому в мире это не удавалось, но ему, Борису, надо лишь напрячься, подумать получше, и он решит любую проблему.

Очевидно, проект «Быстрые деньги» и стал результатом его долгих и глубоких размышлений.

И теперь, слушая губернатора, Глеб думал: может и правда Борис – гений и всё до мелочей продумал?

– Ты кому руку жал? – продолжал губернатор. – Правильно, министру финансов России. Чувствуешь? Мы в нашей губернии пойдём австрийским путём, и ты мне в этом поможешь. Будем выпускать свои губернские «быстрые деньги», назовём их «губернки». Возьмёшь пятьдесят миллионов долларов в Инкомбанке у Виноградова. Я знаю, что он твой приятель. На эти деньги купишь в Швейцарии золото. Помнится, ты знакомил меня с одним французом. Кажется, Андре Моро. Думаю, он тебе поможет. Заинтересуй его. Нам в этом проекте без такого человека не обойтись.

Опять всплыл Моро. Только теперь сам губернатор предлагал работать с ним.

Глеб хотел напомнить про прослушку в своём офисе, но Борис его остановил: «Я знаю, кто он. И по нему вопрос решён с безопасниками».

– Так вот, – продолжил губернатор. – Я предлагаю тебе взять на себя всю швейцарскую часть проекта – от составления договора до его подписания – и всё его практическое выполнение там. Швейцарское золото дадут под активы твоей фирмы и мои гарантии. Денег от этой операции хватит и тебе, и мне, и, что самое интересное, эта наша эмиссия решит проблемы жителей области с зарплатой и взаимозачётами. Наконец-то люди будут получать деньги, а не ими же сшитые тапочки. И ещё: у меня далекоидущие планы на политическую карьеру, поэтому надо привлечь хороших рекламных специалистов для успешного продвижения этого проекта.

Для Глеба теперь всё встало на свои места: и ранний звонок, и знакомство с министром финансов, и интерес губернатора к французу, который приезжал за полгода до этого. Тогда Гайдар обрушил российскую экономику, и вся страна со всеми областями, городами, госпредприятиями и бизнесом была в тяжёлом состоянии. И Глеб согласился с предложением Певцова.

– Хорошо, – сказал Глеб, – у меня есть такой рекламщик.

Он вспомнил канадца польского происхождения, которого привлекал для рекламы «Русского клуба». Глеба тогда поразила его основная установка, что все люди, за редким исключением, идиоты, поэтому реклама должна быть рассчитана именно на таких. Умному массовая реклама не нужна.

Чем проще, глупее и невероятнее реклама, тем она эффективнее.

Глебу это было слышать неприятно, и он решил тогда на себе проверить то, что ему сказал специалист.

Приехав домой, он включил телевизор и стал щёлкать каналы в поисках рекламы.

Быстро нашёл, как люди рекламируют товары, которые не нужны, бесполезны и даже вредны человечеству.

– Какие же они там, в телевизорах, дебилы, если думают, что мы, нормальные люди, купимся на их идиотские рекламные штучки. Ида! – окликнул Глеб жену. – Посмотри, что нам втирают идиоты с экрана.

Она после родов немного поправилась, и её это нервировало.

Хотя Глеба всё устраивало.

На экране в это время какой-то невероятно толстый человек (толстый до того, что невозможно было понять, где его больше: в высоту или в ширину) достал из кармана маленький пузырёк и накапал из него себе в рот три капли.

При этом голос за кадром повторял: «Сейчас вы видите самое эффективное средство для похудения. Я вешу двести килограммов, а после того, как я закапал себе в рот эту чудодейственную жидкость, на ваших глазах я сейчас похудею с двухсот до пятидесяти килограммов».

И точно, он тут же посвежел, постройнел и превратился в юношу.

– Какой идиотизм, – засмеялся Глеб, но неожиданно замолчал, увидев, как Ида что-то записывает. – Ты что делаешь? – спросил он. – Разве ты не понимаешь, что это просто телевизионный трюк?

А она в ответ:

– Может, да, а может, и нет.

Глеб переключил канал. Там рекламировали новые безопасные бритвы «Пшик».

В рекламном ролике показывали бритву размером с ладонь с двадцатью лезвиями одновременно.

Небритый мужчина в порыве безмерной радости заявил, что теперь ему не надо тратить много времени на бритьё, ведь, чтобы быть идеально выбритым, достаточно только приложить «Пшик» к лицу. После этих слов он приступил к демонстрации: улыбаясь так, будто только что выиграл миллиард, одним лёгким движением сбрил щетину и стал радостно показывать то бритую щёку, то другую, небритую.

Глеб потрогал себя за уже обросший к вечеру подбородок и подумал: «Чего только не придумают. И ведь найдётся наверняка идиот, который купит такую бритву. Хотя идея интересная, надо купить. Если что – выкину».

Он опять переключил канал и увидел рекламу питьевой воды.

С экрана предлагали покупать воду по цене столетнего французского коньяка.

Рекламировали какую-то «Акву-макву» и говорили, что эту воду пили ещё динозавры и она была добыта из ледников Антарктиды.

– Каким же надо быть невеждой, чтобы не знать, что все динозавры вымерли задолго до ледникового периода.

К Глебу подбежали дочки:

– Папа, купи динозавровской воды!

Они в этот период как раз собирали маленькие фигурки динозавров.

«Боже мой, и дети туда же», – подумал Глеб, но поостерёгся сказать об этом вслух. И снова переключил канал.

Но сильнее всего Глеба развеселила реклама МММ.

На экране показывали, как обычный парень Лёня Голубков покупает билетик компании МММ за тысячу рублей. Потом отдыхает на природе, ловит рыбу, жарит шашлыки и через какое-то время возвращается с отдыха, сдаёт этот билетик обратно в МММ и получает за него миллион рублей.

Голубков радостно кричит «Ура!» и едет отдыхать уже на Канары.

В это время подошла Тамара Ивановна, няня детей. И, увидев эту рекламу, спросила у Глеба, знает ли он, где находится МММ?

Тогда Глеб понял, что специалист из Канады оказался прав.

Он успешно и профессионально поставил рекламный бизнес в «Русском клубе» и теперь мог сделать то же в проекте губернатора.

В Швейцарии губернатора встречали как арабского шейха: Rolls-Royce к трапу самолёта, королевские апартаменты в самом шикарном отеле Монтрё на живописном берегу Женевского озера.

Следом прилетел Глеб со своей командой, и они стали работать с документами. Губернатор подписал предварительные бумаги и теперь уезжал из Монтрё.

Золото Глеб уже видел. Его запечатали в пятидесяти кейсах весом по десять килограммов. Слитками по килограмму 999-й пробы.

Глеба Певцов оставлял вместе с Андре подписывать оставшиеся документы. Выходило, что только после отъезда губернатора он должен был поставить окончательную подпись в договоре о переводе своих денег в Швейцарский банк и на право получения золота. Выходило, что именно Глеба в случае чего делали крайним.

Вечером Глеб с Борисом очень хорошо посидели в ресторане. Глеб удивился, что тот выпил достаточно много; ранее он пил мало, только за компанию, для куража.

Завязался откровенный разговор. Борис неожиданно признался, что его основной страстью была не политика, а женщины. Поэтому все оказавшиеся с ним рядом девушки и женщины тут же попадали в сферу интересов губернатора. И интересовали они его только с одной целью – секс! Если ему и отказывали в нём, он не обижался, а просто искал следующую. Поэтому детей у него было много, и всем он помогал. Он говорил: «Мне для детей денег не жалко, всё равно деньги не мои. Почему бы не помочь? Это же так легко и просто». За это женщины его обожали.

Глеб и сам на себе испытал несколько раз «простоту» этих финансовых отношений губернатора с женщинами. Певцов звонил или просто при встрече как бы невзначай говорил, что надо бы купить или подарить квартиру его очередной даме. Или открыть счёт на женское имя, или заказать драгоценности, или оплатить отдых на Канарах, или… И так далее и тому подобное… Глеб ему никогда не отказывал. И никто не отказывал.

– Я люблю понятливых женщин, люблю свободу, – признавался губернатор. – Люблю постоянный поиск. Люблю одерживать победы, а женщины – это быстрый и реальный приз, осязаемое самоутверждение моего «я». В постели виден мой успех, мгновенный результат моей победы. Женщина – это единственная быстрая возможность реализовать свои амбиции. Вот наш проект великолепен?

– Да, – подтвердил Глеб, слушая губернатора.

– Но как всё это долго: подготовка, поиск партнёров, переговоры и что ещё там впереди, – продолжил губернатор. – А сколько нервов и времени мне стоило назначение губернатором, столько было проблем и забот? А тут: вот женщина, вот ты, вот победа. Дело одного дня. И ты для неё – Бог, она забыла обо всём и обо всех. Вот это победа так победа! В политике и бизнесе долгая дорога, а здесь ты держишь её, дрожащую, в своих руках, она – твоя, а если ещё и рожает ребёнка, тут вообще: и она победила, и ты победитель. Все на равных, никаких обид друг на друга.

– Ай-яй, какие тараканы у тебя в черепушке, – ухмыльнулся Глеб.

Певцов, резко прервав свою тираду, спросил:

– Считаешь, что я не прав?

– Почему не прав? Для себя прав, а вот женщинам наверняка нужна ещё и любовь.

– Брось! Какая любовь? Любить надо только себя… – И он как ни в чём не бывало, забыв об ухмылке Глеба, продолжил: – Я вообще люблю помечтать. Меня вырастила мама, учительница начальных классов, тихая, скромная. Отца же видел только по телевизору: он с нами не жил, но я знал, что он занимает высокий пост в Москве. Вот, видимо, гены отца и дали о себе знать. Но тем не менее власть, известность – это не самоцель. Мне не надо дрожать за карьеру, чтобы себя реализовать. Я реализуюсь тем, что могу переспать с любой женщиной. Это меня увлекает. И самое главное – приносит мне полную уверенность в себе. И женщины счастливы, что они побывали в руках «принца на белом коне». А для меня праздник – это ожидание, а само обладание – это уже счастье.

Губернатор, пьянея, говорил и говорил. Говорил просто, от души, легко, без каких-то загогулин:

– Вот такие дела, дорогой. Я был зачуханным, нищим аспирантом, и на меня ни одна девушка не обращала внимания. Кроме такой же аспирантки, как я, но старше меня. Потом пришла перестройка, митинги, я стал лидером протестов, и ко мне, как мухи на липучку, полетели девчонки. А когда назначили губернатором, то этого добра, женского пола, стало как у дурака махорки. А буду президентом России – любая звезда моя будет, понимаешь?

Глеб посмотрел на губернатора и, зная его отношения с Натали, предположил, что в этих откровениях Бориса больше пьяного хвастовства, чем реальности. Выслушав Певцова, ничего ему не ответил и пошёл к себе в номер.

Вдогонку Борис крикнул Глебу, чтобы Моро пришёл к нему: он минут через десять будет гулять по парку перед отелем.

– Хорошо, – ответил Глеб.

Зашёл к Андре в номер и сказал, что его ждёт в парке Певцов.

У каждого своя жизнь, свой мир, своя правда.

Каждый живёт и идёт только к своей, только ему ясной и для него желанной цели. Но один идёт к ней грубо, жёстко, нагло, а другой – легко, красиво и непринуждённо.

Утром губернатор улетал в Россию.

Он был очень уставший и помятый.

Глеб провожал его.

В аэропорту Женевы на великолепном английском Певцов дал несколько интервью местным газетам и, крепко пожав руку Глебу, пожелал ему удачи на завтра в подписании договора.

Проводив губернатора, Глеб поехал назад в отель.

Пошёл снег.

Потом дождь.

Потянулись серпантины, туннели, подъёмы, повороты…

Глеб даже задремал.

И вдруг раздался резкий скрип колёс, автомобиль мотнуло, встряхнуло, он завалился набок и в следующее мгновение перевернулся.

Глеба с водителем спасло только то, что это был Rolls-Royce – двухтонная цельнометаллическая железка. Поэтому и Глеб, и водитель отделались синяками.

По этой причине в тот день подписания контракта не произошло. Но банкет вечером не отменили. Считалось, что всё уже сделано. Там, на банкете, Глебу подарили серебряную статуэтку с капота перевернувшегося Rolls-Royce.

Глеб, сидя напротив Андре, сказал ему, что он подлец. И что Глеб знает, кто установил ему прослушку. Очевидно, подействовало выпитое вино.

Моро только ухмыльнулся и спросил:

– И что? Вот вы где у меня все. – И он показал сжатый до хруста кулак. – Всё это было с согласия ваших политиков и ваших комитетчиков. Завтра подпишешь договор, и всю оставшуюся жизнь будете плясать так, как я захочу. А взамен будут вам и бабы, и деньги. И чтобы ты не дёргался, вот, посмотри фильм. – И он дал Глебу диск.

Глеб очень устал. Придя в номер и включив телевизор, он уснул прямо на тахте, забыв об этой просьбе Моро.

Очнулся среди ночи. По телевизору шли новости, в которых сообщалось, что из-за ошибки швейцарского диспетчера разбился самолёт Boeing. Взяв из кармана пиджака диск, который ему рекомендовал посмотреть товарищ француз, Глеб вставил его в приёмник. И… покрылся липким потом. Он знал, кто такой Андре Моро, и знал, на что тот способен.

На этом диске его умный и обаятельный губернатор и, как все уже считали, будущий президент России, гуляя с Моро по ухоженному парку отеля Монтрё, вёл тихую беседу накануне возвращения в Россию, то есть вчера.

Вначале о том, как будет хорошо теперь жить простым работягам Нижнеокска, их жёнам и детям.

Затем губернатор уточнил, кому из команды сколько причитается, и после слов о прекрасной Швейцарии и погоде разговор перешёл на распределение долей, откатов (по-европейски «гешефтов») ему и Глебу. Запись была великолепная, слышимость разговора отличная. Съёмка велась с трёх точек, как понял Глеб, профессиональной аппаратурой западных спецслужб.

Глеб отчётливо слышал и видел, как губернатор пояснял Андре, что этот проект придумал он лично. Поэтому доли «гешефтов» надо изменить: не пятьдесят на пятьдесят, а семьдесят пять и двадцать пять. Естественно, семьдесят пять – ему.

– Как прикажете, – без всяких эмоций ответил Андре.

– Вот и хорошо.

Губернатор обрадовался, разогретый разговорами о всеобщем счастье, и вдруг неожиданно заявил Андре, что русские бабы – лучше француженок, но хотелось бы попробовать экзотики, чего-нибудь африканского.

Моро, услужливо кивая головой, спросил:

– Помочь?

– Да. Если можно, сразу двух.

– Будет сделано, мой друг, – ответил Моро.

Борис продолжал мысль, как бы оправдывая своё необычное желание: он скучает с девушками, которые клюют на его регалии и узнаваемость, и он может соблазнить любую, что, впрочем, и делает в Нижнеокске, и что через его руки за последние годы прошли все более или менее красивые женщины города, и неважно, замужем они или нет. Но иногда и на окраинах области попадаются такие красавицы, что ему приходится за этой «штучкой» ехать в глушь, на самый север губернии, где чуть ли не медведи ходят по улицам.

Они повернули ко входу в отель, а губернатор всё говорил и говорил.

Далее на экране шла сцена в апартаментах губернатора.

Чувствовалась рука опытного оператора: все апартаменты просматривались на записи очень хорошо.

Вначале был виден только губернатор, мечущийся по номеру и взволнованный каким-то ожиданием. Затем раздался стук в дверь и в прихожей появились две ухоженные негритянки необыкновенной красоты с великолепными формами, прекрасно говорившие на английском.

Глеб от этой сцены обалдел. И даже остановил просмотр: вот так губер, вот так артист…

Дальше всё было долго, страстно и очень-очень развратно – не только в кровати, но и из комнаты в комнату, с дивана на диван, со стола на стол.

Под утро прощальные поцелуи. Губернатор хотел дать им денег, но они сказали, что им уже заплатили. И негритянки исчезли. Как ничего и не было.

У Глеба от этого видео всё внутри опустилось. Ноги стали ватными. В голове шумело как от чего-то страшного, но неизбежного. Глеб понял – это не просто шалость Бориса. Это катастрофа, будет взрыв. Французский разведчик, хоть и перевербованный, на всю жизнь останется французским разведчиком.

Надо принимать решение.

Поутру, после ещё одного просмотра, Глеб через коридорного вернул диск Андре, позвонил губернатору и сказал ему, что он, Борис Певцов, идиот и просто больной человек. И что теперь ему, Борису, никогда не стать президентом не только России, но даже и Гондураса.

– Почему? – спросил губернатор.

– Потому что тебя насадили на крючок. Просрал ты, любитель африканской эротики, этот проект. Не заживёт народ Нижнеокска счастливо и богато, впрочем, как ты и все, кто был задействован в этом проекте. Я договор подписывать не буду.

– Ты что, пьян?! – заорал губернатор.

Глеб прервал звонок и стал собирать чемодан, бубня про себя: «Накрылись “быстрые деньги”».

Ему тут же позвонил Андре. Глебу разговаривать с ним не хотелось. Было ясно, что с прослушки ему уже доложили о звонке Глеба губернатору.

«Жалко проект, – подъезжая к аэропорту в Женеве, размышлял Глеб. – Хотя всё, что ни делается, – к лучшему». Он уверенно пошёл покупать билет в Москву. В первый класс билетов не было, свободным осталось только одно место в самом хвосте самолёта. Но на такие мелочи он уже не обращал внимания.

«Ужас, куда я чуть не вляпался, – уже в самолёте подумал Глеб. – Пятьдесят миллионов долларов и пятьсот килограммов золота в такой негритянской “оправе” могли исчезнуть, а последнюю подпись должен был поставить я. Меня и мою семью за такие деньги порубили бы на куски. Губернатор за то, что я сорвал проект, житья не даст. И что теперь делать? Забрать семью и бежать… Только куда?»

Часть 2. Родина

Бегство за границу в период перестройки из разваливавшейся России напоминало бешеный, мутный, кипящий поток, прорвавший плотину из большого, ранее спокойного, но начавшего бурлить родникового озера. Этот поток разлился по якобы цветущей Европе. А при близком рассмотрении старушка Европа оказалась болотом с гниющей водой.

В перестройку Глеб постоянно мотался по заграницам и всё чаще чувствовал, что он там чужой. Всё у них по полочкам: туда не ходи, тут не стой, здесь не сиди. Вроде правильно, но в воздухе всегда висело напряжение от этой правильности. Только в России он чувствовал себя спокойно и уютно. Глеб задумывался: почему так? Наверное, у него очень тесная связь с Родиной, которую он любит, как и она его.

Глеб вспоминал узбека, который отдал ему деньги за своего земляка. Тогда урожай хлопка давно был убран. Стояла азиатская зима без снега, но с ветром и сухостью. Глеб ехал с аксакалом и из окна машины видел, насколько хватало глаз, только хлопковые кусты, торчащие из земли, как чёрная щетина небритого мужика. И чем дальше они ехали, тем более удручающие виды открывались Глебу.

А старик так любил свою Родину, что, глядя на эту пустыню, видел в ней оазис. Картина была мрачная, но не для узбека. Было видно, что он доволен тем, что видел, спокойно вёл машину и что-то напевал себе под нос. И Глеб, уже одурев от однообразия постхлопковой пустыни, стал подрёмывать, тут аксакал вдруг заговорил скрипучим голосом. Глеб аж вздрогнул.

– Я весь мир объездил, – повернулся старик к Глебу, звякнув орденами на пиджаке. – И в Европе был, и в Америке, и в Австралии, но такой красоты, какая здесь, нигде не видел!

Сказал и, удовлетворённый, запел на родном языке о своём крае. Он видел цветущий хлопок. Счастливые лица земляков. Богатства этой земли.

Глеб очумело уставился в окно автомобиля.

«И это красота? – подумал он. – Всяк кулик своё болото хвалит…»

А у Глеба Родина ассоциировалась с деревенским детством. В памяти его всегда оставалась Миловка с парным молоком из кринки, с запахом испечённого в русской печи ржаного хлеба, с лесами, полными белых грибов, с пологими склонами, красными от сладко-кислой ягоды, с родничками с чистейшей, холодной до ломоты в зубах водой и с ловлей карасиков в прудах. И ещё с дубовыми крестами на погосте, где лежали те, кто дал ему возможность родиться. С церковью, где крестили, венчали и отпевали его предков.

И, решив создать «Русский клуб», Глеб приехал в Миловку на кладбище.

Там всё осталось по-старому: полуразрушенная церковь, заросшие травой могилы и отдельной стайкой дубовые кресты. Мужские кресты были огромными, в три метра, женские поменьше, но сохранились хорошо. Ставились они на могилы прямо с комелями, поэтому время не трогало их. Те, что были постарше, от ветров, дождей, холодов и солнца стали почти белыми, но были все крепкими. Стояли твёрдо.

Глеб обошёл кресты, постоял у каждого, мысленно поделился своими проблемами. Потом присел, и как-то само собой у него вслух вырвалось: «Я не подведу». И перекрестился.

После посещения могил стало как-то легче дышать. Сразу появилась уверенность в деле, которое он задумал. Глеб ещё постоял, потом поклонился крестам и прошёл в деревню мимо прудов, где в детстве ранним-ранним утром закидывал ореховую удочку; мимо церкви, где на окнах ещё сохранились узорчатые решётки. Затем – к разобранному дому деда Якова. Посидел на крыльце закрытого клуба, вспоминая вечера с песнями, запах солярки от молодых трактористов, виртуозную ругань хмельных мужиков и смех чудо-девчонок.

Вроде всё здесь оставалось прежним, и при этом уже было не то и не так, но петухи в деревне ещё перекликались, а, как говорил дед Яков, «деревня жива, пока в ней кукарекает хоть один петух».

Это была его память. Сердце билось тревожно и сладостно. Хотелось плакать, но не от горя, а от умиления и счастья, от чего-то хорошего и нежного. Уезжая из деревни, он чувствовал себя легко, но ощущение было неполным. До сих пор он не видел могил своих родителей, это тяготило. Хотя он знал, что они были похоронены у посёлка Рыбачий под Магаданом, куда уехали на заработки.

И когда у него появился «Русский клуб», Глеб решил найти могилы отца и матери. Поручил Майору выяснить, как добраться до острова Недоразумения. Майор всё разузнал, и они вдвоём полетели в Магадан.

В гостинице, где они остановились, администратор на вопрос, как попасть на остров Недоразумения, сказал, что до него километров двадцать по морю, на хорошем катере час хода. Остров небольшой, два на три километра, и состоит из косы и вертикальных каменных столбов-кекуров. Причала там уже нет, рыбу давно не добывают, и делать там нечего. На вопрос Майора «Почему?» ответил: «Потому что рыбзавод ликвидировали, жилые бараки разобрали. Что могли, вывезли. Остальное ветер и холод сровняли с землёй. Если вы хотите туда попасть, то лучше лететь вертолётом. Тем более в воинской части недалеко от города с удовольствием за отдельную плату вам предоставят такую услугу».

Администратор посоветовал взять с собой старика коряка, но предупредил, что тот со странностями. Он работал там на заводе сторожем и самым последним покинул его. Глебу было всё равно, со странностями или без них будет их проводник. Хотелось побыстрее прибыть на землю, где последний раз вздохнула его мама и выкурил свою последнюю папиросу отец.

Остров Недоразумения старик называл Делан, по-местному – «камень». Он рассказывал, что там разделывали китов, потом стали ловить рыбу и открыли завод по её переработке. Рыбы добывали в те времена очень много. Там же, на косе, сам собой организовался маленький посёлок с бараками для жилья временных рабочих. Родителей Глеба коряк помнил: «Хорошие люди были, никогда не ругались, но слабые, мало водки пили. Водка у нас здесь дорогая, а они деньги на неё жалели, поэтому простыли и заболели, а потом умерли почти в один день. Местных хоронили на материке, а приезжих – прямо на острове, вот и их похоронили там на кладбище».

Когда подлетали, у Глеба сильно заколотилось сердце. По всей косе между каменных проплешин расстилался травянистый покров вперемешку с чахлыми низкорослыми берёзками.

Приземлились. Коряк показал, где был завод, где стоял барак, а где было кладбище. Всё снесло ветром и штормами. И даже намёка не было на место, похожее на кладбище. Кругом дикая природа, кусты, мелкие берёзки и грибы, грибы, всюду грибы. Глеб вначале подумал, что какие-то поганки, но нет, это, оказывается, подберёзовики – крепкие, стойкие, каких в нашем лесу не найдёшь.

Глеб осторожно ходил по территории, где, со слов старика, было кладбище, стараясь не давить грибы. Он всё хотел почувствовать, где могли лежать тела его родителей. Но не смог. Кругом было какое-то ощущение края земли, брошенного Богом места.

Вертолётчики с Майором соорудили стол из ящиков, выставили нехитрую закуску и бутылку водки. Глеб налил две рюмки и поставил их с кусочками хлеба на землю как раз между двумя подберёзовиками. Один гриб был побольше, другой поменьше.

Выпили за помин душ родителей Глеба, закусили и полетели назад, сделав прощальный круг. Вертолёт, поднимаясь вверх, разметал потоком воздуха по косе рюмки и хлеб. В памяти Глеба очень чётко зафиксировался этот остров Недоразумения как последнее пристанище его родителей.

Всегда человек на чужбине пропадает и в прямом, и в переносном смысле.

Назад в Нижнеокск добирались долго, и Глеб предался воспоминаниям.

В детстве для Глеба абсолютным злом был страх смерти, но, стоило прижаться к маме, почувствовать её тепло, услышать её голос, как страх исчезал, зло испарялось и наступало чувство покоя, счастья и вечной жизни. Уже тогда у Глеба сформировалось понятие абсолютного добра – это мама.

В пять лет он решил сделать ей взрослый подарок на Восьмое марта. В его копилке лежало три копейки.

Был выходной, никакие магазины не работали, кроме аптеки, куда Глеб и зашёл. Он долго ходил у прилавков и вдруг увидел щипчики для чистки ногтей как раз за три копейки. И решил купить. Продавец спросила, зачем они ему?

Глеб ответил, что в подарок маме.

Растроганная таким ответом продавщица уложила щипчики, аккуратно перевязала их красивой лентой, и Глеб, прижимая пакетик к груди, побежал домой.

Мама стирала. Он подошёл и поздравил с праздником.

Она взяла подарок, развязала бант, развернула пакетик, вынула щипчики, пощёлкала ими, сказала: «Спасибо, сынок!» – и обняла его. Глеб был счастлив.

От отца память сохранила запах табака. Тот постоянно курил папиросы «Север». Курил и читал. Много читал. И сына записал в детскую библиотеку имени Чапаева. Глеба поразило это царство книг: высокие стеллажи, особый библиотечный дух, тишина, торжественность и покой. Книги, которые он брал домой, открывали ему новый мир, который манил приключениями и путешествиями.

Но никакие другие страны не смогли перечеркнуть в его сердце любовь к России.

Как-то в Португалии он столкнулся с одним русским. Сравнительно молодой и здоровый, он жил на берегу океана в уютной бухте, ночью закидывал в воду рыбацкую клетку, а утром вынимал её. Там всегда были или рыбины, или крабы. Он их доставал, потрошил, жарил и съедал. На десерт у него были апельсины. Они росли там всюду, как в России растут яблоки. Потом этот рыбак спал, потом гулял, затем мечтал, спал, опять гулял, а на ночь снова закидывал в море клетку для ловли рыбы и крабов. Глеб спросил его, тоскует ли тот по Родине, и услышал в ответ: «Зачем? У меня здесь всё есть. Здесь рай, а где рай, там для меня и Родина».

– А по скрипу снега не скучаешь? – продолжил Глеб.

– По чему?

– По скрипу под валенками, когда ты идёшь в жаркую баньку по чистому, сверкающему алмазами снегу. Скучаешь или нет?

Он задумался и, ничего не сказав, ушёл вглубь бухты.

Посмотрел Глеб ему вслед и подумал: «Скучает, гад!»

С другим объяснением понимания Родины Глеб столкнулся во время бизнес-тура по Сирии, Испании и Австрии.

Там он встретил немало русских женщин, которые вышли замуж за арабов, учившихся в советских вузах. И оказалось, что женщины за границей считали родной ту страну, где живут их дети и где находится дом, в котором они готовят обеды мужьям.

Глеб был настолько поражён этим фактом, что вначале даже обиделся на всех женщин мира, но, подумав, решил: «И это, наверное, правильно…»

В детстве он слышал разговор дяди Зины с его приятелем Лёвой, известным в Нижнеокске мастером по пошиву фуражек. Все грузины с рынка шили себе «аэродромы» только у него. Говорили, что он сшил фуражку даже самому Иосифу Сталину. Дядя Лёва несколько раз в беседе произнёс слово «Родина». И, сердитый, ушёл. Глеб, заняв его место напротив дяди Зины, спросил:

– А что такое Родина?

Дядя Зина положил молоточек, закурил.

– Это, мой друг, место, где ты родился, где ты чувствуешь себя счастливым, как младенец у груди матери. Жаль, что не все это понимают, – кивнул он в сторону уходящего дяди Лёвы.

– Фу, – фыркнул Глеб.

Он тогда был ещё очень мал и не понимал, о чём спорят эти два пожилых человека. Оказывается, прожив всю жизнь в России, дядя Лёва решил уехать из страны и звал своего друга с собой, но дядя Зина ответил, что останется здесь, в Нижнеокске.

И уже в Испании, на встрече земляков, на веранде арендованной виллы, Глеб вдруг услышал слово «Рашка».

Вначале он стерпел, но эти люди, обворовавшие свою страну и жившие за её счёт за границей, продолжили так называть Россию, и вскоре Глеб затеял драку. Одному выбил его заграничные зубы, другому сильно подпортил его эмигрантский левый глаз. Так, кулаками, он напомнил подонкам, кто их родил, вскормил, вырастил и обогатил. Больше при нём Россию никто Рашкой не называл.

Эти люди напоминали младенцев, научившихся ходить и неожиданно оторвавшихся от подола матери. Многие не прижились в силу своего менталитета и так и не смогли принять новый образ жизни, больше напоминающий законы волчьей стаи, чем законы человеческие.

Многих давили внешняя пристойность и чистоплюйство в отношениях между соседями, семьями и товарищами по работе. Это безликое, никому не нужное «How are you?».

Многие пытались удержаться в этой новой жизни, стоя одной ногой в России, другой на Западе. У кого-то получалось, у кого-то – нет. Но эта двойственность не давала ощущения полноты жизни и уравновешенности. Эта жизнь приносила мало радости и создавала видимость существования. Хотя русских за границей больше, чем, например, китайцев. В какую страну ни приедешь, куда ни придёшь – везде русские. Нет, конечно, китайцев по переписи больше, только они живут за границей компактно, в кварталах «Чайна-таун», а русские – по одиночке, но везде. Как изюминки в булочках.

Русские всюду: в живописи, литературе, музыке, бизнесе, науке, космосе…

Вся Европа читает Достоевского.

Вся Америка слушает Чайковского.

Журнал Forbes – половина русских.

Аукцион Sotheby’s – русские покупают «русских».

Кого боимся? Русских!

У кого загадочная душа? У русских!

Кремниевая долина кем заселена?

Хакеры чьи впереди планеты всей?

Кто бежит с Родины, а потом всю жизнь мучается?

Чьи ещё генералы могут работать таксистами в Париже?

Кто пьёт, гуляет и скандалит во всём мире так, что чертям тошно? Понятно кто… Тот, кто может тосковать по Родине так, что хоть пулю в лоб.

Глеб не причислял себя к этим людям. Но как-то, находясь в Америке, довольно длительное время гулял по окраинам Лос-Анджелеса. И вдруг увидел в придорожной канаве сочный, свежий, полный сил и мощных листьев лопух. Как в России. Он торчал из грязи, как зелёное пламя, как вызов всей этой чахлой и жёлтой ковыльной растительности лос-анджелесского пригорода.

«Вот он я! – показывал лопух всем. – Смотрите, завидуйте!»

Глеб упал на колени перед этой частичкой российской природы и обнял его. Он прижимал его влажные прохладные листья к своим щекам, трогал твёрдые, полные жизненных соков стебли и… любовался, любовался и любовался своим красивым соотечественником.

К Глебу подошёл афроамериканец и стал с удивлением смотреть на него, очевидно думая, что перед лопухом сидит сумасшедший.

– Why are you looking at me, Tom? I’m Russian!

Афроамериканец заулыбался.

– Tell me, American, would you embrace the tree that’s this native to you here in Los Angeles? – добавил Глеб.

Он ничего Глебу не ответил, пожал плечами и ушёл.

Наверное, подумал, что эти русские очень странные. Сидят в канаве, лопухи обнимают и спрашивают: обнимет он пальму или нет? А зачем её обнимать – пальма она и в Африке пальма. Непонятные эти русские, как инопланетяне.

Здесь, за границей, иностранцы – люди второго сорта, чужаки. И дети их будут чужаками.

Но самое гнетущее чувство российских эмигрантов – тоска. Тоска по докторской колбасе, по водке, по добрым соседям и верным друзьям, по работе, охоте и рыбалке, по борщам, щам и Гимну. Услышав Гимн России, они вскакивают с мест и, перекрестясь или отдавая честь, стоят, пока Гимн не закончится. Он стал для этих эмигрантов гражданской молитвой. Для русского есть священные вещи: мать, честь, Родина…

От этой тоски и ностальгии по России бывшие соотечественники стрелялись в Париже, спивались в пабах Лондона, засыпали от кокаина в Амстердаме или просто умирали в приютах Барселоны.

В начале перестройки в Россию в основном приезжали иностранцы-авантюристы, чтобы заработать, пока в стране хаос. Были даже безработные и ничего собой не представлявшие люди, но зато с красивыми визитками. Тех русских, которые сумели заработать деньги, они звали в Европу: обещали, соблазняли лёгкой жизнью и понятными правилами ведения бизнеса.

Глеба жизнь тоже пыталась вытолкнуть из России. И он даже как-то поддался на это, устав от препятствий и сложностей.

Первый раз его соблазняла Голландия.

Он тогда поставлял местным бизнесменам «бобровую струю» для производства парфюмерии. Там ему предложили два дома по довольно приемлемой цене на только что намытых землях Эйбурга в окрестностях Амстердама.

Глеб съездил туда, посмотрел. Просто сказочная картинка. Домики как с лубка, яркие, игрушечные. Газончики, ручейки, мостики, клумбочки, рыбки в маленьких прудиках. И при этом в одном доме можно жить самому, а другой сдавать внаём и на эти деньги содержать свой домик.

Потом был шторм. Ветер, молния, огромные волны, и всё это лубочное царство смыло. Но и здесь ему пояснили, что всё застраховано и будет восстановлено за счёт страховых фондов.

Второй раз, в самом начале бизнес-проекта «Быстрые деньги», ему предлагали остаться в Швейцарии. Мало ли куда может повернуть в России этот проект? Может, кому-то из Москвы всё это и не понравится. Лучше не рисковать и спрятаться там, откуда не достанут.

Доводы были реальные.

Однажды ему предложили домик в Монтрё. Глеб съездил и туда, познакомился с русскоговорящим депутатом местной общины и погулял у Женевского озера.

Всё чисто, хорошо, спокойно. Даже слишком спокойно. Спокойствие, переходящее в однообразие. Все жители городка вежливые. Даже слишком вежливые, на грани полного безразличия. Кислое вино с северных склонов предгорий. С утра дождь, в обед снег, к вечеру солнце. На следующий день с утра солнце, к обеду дождь, вечером снег. И так почти каждый день, в разных комбинациях, в зависимости от времени года.

И от Монтрё Глеб отказался.

Дважды столкнувшись с какими-то непонятными укладами и жизненными устоями, чуждыми для русского человека традициями и вдобавок с непривычным для него климатом, Глеб прекратил обращать внимание на предложения поменять российское гражданство на иное. Хотя за границу ездил часто, но долго там находиться не мог. Душила тоска по России. Доходило до того, что хотелось одновременно напиться, застрелиться и, бросив всё, немедленно вернуться в «Бизнес-клуб» на Малой Покровской.

Понимая всё это, Глеб знал, что никуда из Нижнеокска не уедет.

Вот и на этот раз, возвращаясь из Швейцарии, он верил в свою звезду, верил в справедливость. Знал, что он ничего плохого не совершил, надеялся, что всё обустроится. В голове то и дело всплывали кадры новостей про разбившийся Boeing. Глеб смотрел в иллюминатор на сверкающие белыми кристаллами горы Швейцарии, монотонно сменяющиеся снежные вершины, слушал ровный гул моторов и незаметно для себя задремал.

Часть 3. Дефолт

Вдруг самолёт затрясло как в лихорадке.

По салону забегали стюардессы, а сам самолёт круто спикировал вниз, затрясся ещё сильнее и резко перешёл в совсем уже отвесное падение.

Глеб застыл от ужаса, не в силах сообразить, что же ему теперь делать. На всякий случай посмотрел в иллюминатор. Лучше бы не смотрел. Солнце яркое. Небо чистое. А навстречу с бешеной скоростью несётся земля.

Не успел Глеб помянуть хорошими словами Создателя, как правое крыло отвалилось со страшным визгом и скрежетом. Самолёт охватило рваное голубое пламя. В ту же секунду что-то треснуло прямо под сиденьем Глеба, и хвост, отломившись, вместе с его креслом отделился от фюзеляжа, подпрыгнул вверх и бешеной юлой закрутился в ледяном вихревом потоке.

Через долю секунды Глеба вместе с креслом выдрало из взбесившегося хвоста, и он понёсся следом за самолётом навстречу неминуемой гибели.

Сознание замерло, но зрение и слух успели отметить чудовищную вспышку левее и ниже, затем мощная взрывная волна ударила по креслу, как бы оповещая: самолёту амба, и Глеб влетел в круговерть алюминиевых клочьев, липкого мяса и горелой пластмассы.

Спасибо креслу – оно помогло ему пролететь этот хаос почти невредимым и после этого моментально развалилось на части.

А Глеб полетел в свободном падении навстречу земле.

Но мозг парашютиста, независимо от подавленного состояния души и телесной дрожи, начал автоматический хронометраж высоты в секундах: «…501, 502, 503…»

Глеб прикинул, что если до встречи его грешного тела с землёй осталось секунд восемьдесят-девяносто – значит, высота около пяти тысяч метров. Вспомнил, что в падении прежде всего надо удерживать тело параллельно земле, руки и ноги в стороны. Глеб так и сделал. «…504, 505, 506.»

Небо чистое. Вся земля как на ладони. «…523, 524, 525.»

Глазам больно. Куда летим? Кругом огромный город – квадратики домов, линии дорог. «…542, 543, 544.»

Но в середине города огромное озеро.

Используя навыки свободного падения, Глеб осторожненько корректировал траекторию полёта своего тела к этому озерку. Всё же лучше падать в воду, чем на крышу дома или автомобильную парковку. «.558, 559, 560.»

Но озеро вдруг стало похоже на Градский пруд. И тут Глеба как прострелило. В детстве его удивляло: почему деревенский пруд назвали Градским? Теперь, падая, он понял. Миловчане много веков назад мечтали, что пруд в итоге окажется в центре огромного города. «Ну вот, – подумал он. – Хоть перед смертью ещё одна загадка моей жизни прояснилась». Но мозг продолжал отсчитывать: «…565, 566…»

Глеб только успел закрыть руками лицо, как тут же «солдатиком» влетел в воду. Доля секунды – и, пройдя воду как иголка масло, он вонзился в илистое дно и сразу завяз в нём выше колен.

Слава Богу, успел глотнуть воздуха перед этим – он едва не задохнулся, пока выдирал ноги из вязкого ила.

Уже на карачках выполз из воды и упал ничком. Отдышался, оглянулся. Вокруг был не город, а деревня Миловка, знакомые с детства места с ивовыми кустами. На лавочке сидел дед Яков и играл на гармошке. Рядом на табуретке стояла четверть самогона. Дед после каждой песни с наслаждением прикладывался к стакану Вокруг него толпились люди. Глеб поднялся, подошёл. Дед играл свободно и легко, все пальцы на его руке были целы. А в толпе стояла невесёлая Аяна, бабка Глеба. И хотя Глеб воочию её не видел, понял, что это именно она. Вокруг Анны толпились её дети – мал мала меньше. На Глеба никто не обращал внимания, как будто его здесь и не было. Дед Яков отыграл, все разошлись. Глеб спросил:

– Деда, ты же отрубил себе пальцы? И не на гармони играл, а людей лечил.

Дед посмотрел на Глеба, усмехнулся:

– Это в той, другой жизни. А в этой, где мы сейчас все живём, я не стал пальцы рубить. И зачем мне теперь кого-то лечить? Я могу и на гармони поиграть, людей веселить и сам повеселиться. Заниматься чужим горем тяжело. Гораздо легче играть весело на гармошке и жить припеваючи. Вот так-то. – И засмеялся громко и как-то неестественно.

Глеб впервые услышал, как смеётся дед, и испугался. Тут его кто-то тронул за плечо, и Глеб, повернувшись, увидел стюардессу, салон самолёта и пассажиров в креслах. Стюардесса, улыбаясь, сказала:

– Please fasten your seat belts and no smoking. The plane is landing in Moscow soon.

Через неделю после провала проекта «Быстрые деньги», часа в три ночи, вдруг кто-то стал усиленно ломиться в квартиру Глеба. Вначале звонили, потом начали стучать.

Дверь была бронированная. Глеб подошёл к двери, ему сообщили, что это милиция. А зачем он нужен, представители органов объяснят, когда им откроют.

«Ну вот. Началось», – подумал Глеб.

– Хорошо. Потише, детей разбудите. Сейчас оденусь и открою.

Он позвонил дежурному охраннику «Русского клуба». Через несколько минут Глебу по телефону позвонил начальник охраны: «Шеф, это точно менты, но зачем вы им нужны – не говорят».

Ключевым было слово «шеф». Если бы начальник охраны назвал Глеба по имени-отчеству, это бы означало, что тут что-то нечисто.

Подъехал Майор, и Глеб, уже одетый, открыл дверь. На лестничной клетке стояли охрана Глеба вместе с Майором, два милиционера в форме и двое в штатском.

– Вы извините, – обратился к Глебу один из них. – Вам надо проехать с нами в управление. Там вас ждут.

Глеб не стал спорить.

Если к тебе приезжают из милиции, зачем спорить? Спорить с представителями власти всегда себе дороже, тем более после таких происшествий в Швейцарии. Он понимал, что губернатор не сможет ему простить то, что он, не подписав контракт, провалил проект «Быстрые деньги». Откровенно говоря, Глеб всю неделю удивлялся, что по приезде в Нижнеокск его сразу же не задержали. И если то, что происходит сейчас, делается по команде Певцова, то его не спасёт и Майор. Он его отпустил и только со своей личной охраной поехал в управление милиции.

Там в дежурной части его ждал полковник. Поздоровались.

– Своих «нукеров» оставьте здесь, – сказал он и провёл Глеба в комнату без окон.

«Ну вот и всё. Да, от “быстрых денег” богатства не бывает, только головная боль», – подумал Глеб.

Лязгнул замок, и огромная, тяжёлая дверь захлопнулась.

На полу лежал человек в костюме-тройке, белой рубашке, галстуке, в синих носках, но без ботинок. Шея, ноги и руки были вывернуты в неестественном положении. Человек не шевелился и не дышал. Глеб поёжился.

– Вот, только привезли, упал с седьмого этажа, – сказал полковник. – Вы его знаете?

Глеб подошёл к лежавшему на полу, заглянул в лицо.

– Да. Это Данилов Николай Севастьянович, адвокат. Он оказывал моей фирме юридические услуги. А почему он не в морге?

– Все морги закрыты на ремонт, поэтому «жмуриков» теперь возим к себе. В кармане у него нашли вот это, – и полковник протянул конверт, на котором были написаны фамилия, имя, отчество Глеба и стояла приписка: «…передать лично в руки…»

Конверт был вскрыт, и Глеб вынул из него листок, на котором было написано только одно слово: «Прости».

– Если не убийство, то пахнет доведением до самоубийства, Глеб Андреевич. Давайте поднимемся ко мне в кабинет и там побеседуем.

– Хорошо, – сказал Глеб и пошёл за полковником.

Шёл, а в голове крутились мысли: «Данилов, Данилов… Что это? Что-то личное или совесть неожиданно проснулась?»

В то время «Русский клуб» много строил. На одной из центральных улиц Нижнеокска, на улице Горького, между тремя высотными зданиями были выстроены три помещения. И Глеб, чтобы не заморачиваться со сложным оформлением на фирму, всё оформил на адвоката Данилова как на частное лицо. Так было и проще, и дешевле, и быстрее.

Данилову он доверял, тот был честным человеком. С принципами, на которых выросло всё советское поколение. Человек человеку друг, товарищ и брат. Все люди равны. Если кто и живёт лучше – это случайно. Если кто и добился большего – это просто так надо, просто так произошло. Врать нельзя, обманывать – преступление. Поэтому в начале этого пути больше верили простым человеческим взаимоотношениям, слову чести, а не договорам и бумажкам.

Договоры и бумажки – это для государства, которое можно обманывать, оно не обеднеет, а друг друга нельзя. Глеб, как человек, воспитанный на уважении к труду других людей, ввёл в «Русском клубе» бесплатные обеды для сотрудников. И искренне радовался, что люди в голодное время сыты. И думал, что эти бесплатно питающиеся сотрудники ему благодарны. Оказалось, нет.

Через месяц к нему на приём пошли работники фирмы с претензиями: «Я первое не ем, а все остальные едят. Раз я не ем, то вам как владельцу фирмы делаю экономию. А вы и так на нас, простых людях, зарабатываете много, поэтому прошу мне компенсировать стоимость не съеденных мной первых блюд в денежном эквиваленте».

Глеб вначале посмеялся, но к нему пошёл поток таких людей: кто хлеб не ест, кто кисель не пьёт.

Потом он разозлился и отменил эти благотворительные обеды. И сразу всё затихло. И сразу он, хозяин фирмы, опять стал хорошим.

Тогда-то у него и возникли первые сомнения в том, что капитализм может быть иным, не звериным.

Полное понимание, как эти новые отношения ломают людей, пришло после того, как он приобрёл мини-пекарню и поставил её в супермаркете на выезде из города, около деревни Афонино.

Глеб уже имел приличные доходы от супермаркета и решил, что хлеб, выпекаемый в этой мини-пекарне, он будет продавать по чисто условной цене пенсионерам, жившим в Афонине. Бабушки брали одну или две буханки хлеба почти даром, благодарили и желали здоровья и счастья. Несколько дней всё было хорошо. Первые тревожные сообщения стали поступать от охраны супермаркета через неделю.

Бабушки уже стали приходить за хлебом с молодыми родственниками, с мешками и тележками.

Хлеба стало не хватать. Мощности пекарни были ограниченны. Ввели правило: в одни руки одна буханка в день.

Пошли угрозы, затем проклятья, начались драки в очереди. Чего только не наслушались работники супермаркета от «обиженных» жителей этой деревни. И от кого? От стареньких бабушек, до этой акции милосердия милых, тихих и добрых – таких, какой, наверное, была няня Арина Родионовна у маленького Саши Пушкина, рассказывавшая ему сказки о добре и зле.

Тем же путём пошёл адвокат Данилов. По прошествии какого-то времени Глеб пригласил его к себе и сообщил, что магазины, которые были оформлены на него, надо передать в фирму.

– Какие магазины? – спросил он.

Глеб, думая, что Данилов подзабыл, напомнил, какие магазины. Но услышал весьма конкретный ответ:

– Это мои магазины. У меня всё оформлено по закону. Да и к тому же я переписал их на свою дочь от первого брака.

Он разводился со своей второй женой Еленой. И два адвоката погрязли в судебных процессах по вопросам дележа имущества. Но и Николай, и Елена знали, что это имущество Глеба.

– Ты уверен, что делаешь всё правильно? – спросил Глеб своего адвоката.

– А ты мне не угрожай. Я ведь столько знаю про тебя, что мало не покажется. Ты и так стал слишком «толстым», не лопни.

Глеб посмотрел с тоской на своего юриста и сказал:

– Не переживай, не лопну, а вот ты будь поосторожнее…

– Что?

– Иди, Данилов, иди.

Тот потоптался на месте и вышел.

Но через год пришёл снова. И как ни в чём не бывало полез обниматься. Попросил выпить. А выпив, заплакал.

– Откуда берётся человеческая подлость?

Глеб опешил. Он знал, что Данилов выиграл все имущественные процессы и вроде теперь всё у него должно быть в порядке. Дочь Данилова от первого брака давно эти помещения раздала в аренду аптекам и пиццериям.

– Представляешь, я столько боролся с этой сукой, столько денег угрохал, здоровье подорвал. И вот выиграл все суды и пошёл к дочери. Говорю ей: «Всё, дочка, спасибо тебе. Я победил, теперь переоформляй мои магазины назад», а она мне: «Какие магазины, папа?» – «Мои. Ты разве не помнишь? Мы же с тобой обо всём договорились». А она, Глеб, представляешь, смотрит на меня бесстыжими глазами и говорит: «Ты что-то перепутал, папа. Это мои магазины». И выгнала меня. Что творится с миром? Её наказать надо.

– А ты не помнишь, что мне ответил точно так же, когда я просил вернуть мои магазины?

Данилов уставился на Глеба. Его как током ударило. Он вскочил и, спотыкаясь, выбежал из кабинета.

Конечно, всё это Глеб не стал рассказывать полковнику. Просто пояснил, что у Данилова было очень много семейных проблем, а так как они дружили, покойный знал, что Глеб, как православный, резко отрицательно относился к самоубийствам. Очевидно, он у него, как у близкого человека, и просил прощения за этот неправильный свой поступок.

Полковника удовлетворило объяснение, а Глеба – понятливость полковника. Было понятно, что тому что-то надо.

Они прошлись по коридорам управления. Тот посетовал на слабое финансирование – нужен ремонт и новая мебель. Зарплату задерживают, и нет даже денег на бензин для выезда оперативных групп на происшествия.

В голове Глеба всё сложилось: и ночной визит милиции, и морги якобы на ремонте, и разговор один на один с личными интересами. Он пообещал помочь. Стало понятно, что это ещё не месть губернатора.

Вернувшись домой, Глеб решил проверить свои предположения и позвонил Майору. Попросил его узнать, работают ли морги. Майор, удивившись этому вопросу, спросил:

– А что случилось?

Глебу не хотелось рассказывать о своих догадках и он резко ответил:

– Частные морги будем открывать!

– Дожили. – Чувствовалось, что Майор обескуражен.

Он помолчал и отключился. Через час сам набрал Глеба и доложил:

– Все морги работают, хотя у них есть проблема с оплатой электричества. Что надо делать?

– Да ничего не надо, – ответил Глеб, – ты извини за резкость и забудь об этом разговоре. Я очень нервничаю после Швейцарии, а тут ещё труп Данилова с полковником и моргами.

Глеб не стал говорить Майору о конфликте с губернатором в Швейцарии, но каждый день, каждый час, каждую минуту после провала «Быстрых денег» ждал провокаций от губернатора или его команды.

Ждать пришлось недолго.

Неожиданно позвонил мэр и пригласил Глеба вместе с семьёй приехать к нему на базу на Гребном канале. На яхте покататься, ухи поесть. «Я с женой и детьми и ты с женой и детьми. Отдохнём, поболтаем».

Глеб вначале засомневался: поехать или нет? Он подозревал, что там может произойти что-то неприятное, но приглашение было семейное, и он понадеялся, что ничего опасного не случится.

Яхта, прогулка по воде – хотелось и семью немного развлечь. Как бы между прочим Глеб сказал Майору об этом пикнике. Так, на всякий случай.

Майор принял к сведению и попросил:

– Глеб Андреевич, а можно, раз уж вы едете отдыхать, и моим ребятам отдохнуть? Я бы им и их семьям пикник устроил на природе.

– Не возражаю, – согласился Глеб.

Дома после ужина Глеб сказал Иде, что они завтра едут всей семьёй к мэру покататься на яхте.

Заметив её смущение, Глеб успокоил Иду:

– Не беспокойся, это прогулка на природе, по реке. Оденемся по-спортивному. Дети поиграют, рыбку половят. Он мне об этом сказал только сегодня.

– Хорошо, – помедлив, ответила Ида. – Я, пожалуй, пойду собирать детей.

У Иды с Глебом была чёткая договорённость: если Глеб идёт на какое-либо официальное мероприятие с ней, то предупреждает об этом за три дня: «Годы, дорогой, а я должна всегда соответствовать тебе. Но теперь мне на это нужно больше времени».

Утром к подъезду подъехал минивэн. Сели туда всей семьёй и поехали. Следом двигалась машина «Русского клуба» с охраной.

На Гребном канале у мэра было целое поместье.

Пока собирались на яхту, дети подружились и играли в догонялки. Ида мирно беседовала с женой мэра. Охранники травили байки. Атмосфера была непринуждённой, и мэр предложил охрану оставить здесь, на базе. Глеб легко согласился.

Яхта отчалила от города к Мочальному острову. Участок палубы, отведённый под торжество, был невелик. Там был накрыт стол. Глеб сидел напротив мэра города, справа его семья, слева Ида с детьми.

Вряд ли кто-то, кроме мэра, знал, что произойдёт дальше. Он поднял тост за умных людей, которые всё понимают и знают, где их место. Ида сразу повернулась к дочкам и стала отвлекать их от речи хозяина. Жена мэра, наоборот, открыв рот, слушала своего мужа. Их дети не отрываясь смотрели на папу. А тот заливался курским соловьём. Его монолог больше походил на бред сумасшедшего.

Мэр говорил, что всё в этом мире предопределено. Рождённый ползать летать не может. Глеб Андреевич – хороший человек, но сел не в свои сани, и сейчас пришло время занять своё, подобающее ему и его семье, место в обществе. Поэтому он в присутствии обеих семей предлагает Глебу добровольно передать ему фирму «Русский клуб». Он, мэр, как благодарный человек поставит Глеба управляющим в своём поместье, а Иду – гувернанткой для его прекрасных детей.

Он торжественно поднял фужер. И в этот момент капитан яхты дал гудок.

Взгляды всех присутствовавших устремились на Глеба. Затем Ида сгребла дочерей в кучу и развернула от стола. Глеб мог бы, перевернув стол, выкинуть за борт человека, пригласившего его на семейный обед. Но…

«Мэр не дурак. Кругом вода», – промелькнуло в сознании Глеба. Из люка на корме показались головы двух мордоворотов – охранников мэра.

– Мы же договаривались охрану оставить на берегу? – уточнил Глеб.

– Я слово дал, я же его и взял. Какие претензии ко мне?

– Плохой ты пример подаёшь детям, – ответил Глеб. Дотянулся и потрепал по голове его младшего сына.

Этот жест заставил мэра заволноваться. Он знал, что Глеб бывает непредсказуем. Поэтому для реализации своего плана он выбрал яхту, предполагая, что этим ограничит и реакцию Глеба на предложение отдать «Русский клуб», и действия его охраны.

Но спокойствие Глеба заставило его занервничать. Мэр прокричал прямо ему в лицо:

– Плевать я хотел на тебя! И на твою жену! И на детей! А моих не трогай!

– Ну что ты? Предлагаю тост! Я поднимаю этот бокал за хозяина и хочу, чтобы начиная с этой минуты вся его жизнь текла по старинному закону гостеприимства: как ты встретишь гостей, так и тебя будут всю оставшуюся жизнь встречать твои друзья и недруги.

Глеб чокнулся с мэром и выпил.

Ида, чтобы разрядить обстановку, предложила детям разыграть сцену из популярного тогда фильма «Титаник» на носу яхты.

Тост Глеба сбил мэра с толку. Его жена, впрочем, вообще ничего не поняла.

– Уха обещанная будет или нет? – спросил Глеб.

– Ты чего дурака валяешь? – вскочил с места мэр. – Я тебе всё сказал: или ты сейчас подписываешь документы, или… – Тут он, дав «петуха», закашлялся и отступил к каютам.

Все замерли. А старшая дочь Глеба очень громко сказала:

– Дядя мэр, не кричите так на папу, он рассердится. А если вы нас обидите, он вас убьёт, у него есть ружьё!

Мэр уставился на голубоглазого ангела, не зная, что сказать.

– А где нотариус? – разрядил обстановку Глеб.

Мэр сразу засуетился.

– Вот это правильно. Нотариус у меня в каюте, сейчас позову. Я всегда знал, что ты умный человек. Хотя непонятно, почему провалил проект «Быстрые деньги».

– Зови-зови, только не забудь, что и твоя семья здесь.

Мэр замер и прошептал:

– Моя семья? При чём здесь моя семья?

– При том же, что и моя.

В это время Ида кому-то замахала руками, а дети закричали: «Ура!»

К ним подплывала огромная дизельная баржа под названием «Шестая пятилетка».

На верхней палубе сидел Майор, а вдоль бортов загорали, танцевали и жарили шашлыки человек двести – вся свободная охрана «Русского клуба» с семьями.

Подойдя к яхте мэра, баржа издала громовой гудок. И вся охрана «Русского клуба» вытянулась во фрунт.

Майор подошёл к борту и доложил:

– Разрешённый отдых охраны «Русского клуба» проходит без происшествий.

– Хорошо. Мы уже здесь нагулялись, теперь погуляем с вами. Примете?

Из-за борта баржи вышла шлюпка, Майор прыгнул в неё и пришвартовался к яхте.

Глеб стал не спеша пересаживать Иду и дочек в шлюпку. Поблагодарил всех за прогулку и потрепал по голове теперь старшего сына мэра.

Мальчик спросил Глеба:

– А вы куда?

– Домой, милый друг, домой. К себе в «Русский клуб».

– Так папа нам сказал, что «Русский клуб» теперь наш.

– Да, двадцать минут назад в голове вашего папы он был ваш, а теперь опять наш.

Глеб последним сел в шлюпку. Тут громыхнуло троекратное «Ура!» и снова раздался длинный гудок.

Мэр закричал им вслед:

– Да кто ты такой? Плевал я на тебя! Подумаешь, «Русский клуб» у него! Да у меня денег столько, что я любого задавлю, а из твоего «Русского» «Якутский клуб» сделаю!

Эта очередная попытка мэра получить «Русский клуб» больше напоминала неуклюжий водевиль, чем рейдерский захват. Глеб даже не воспринял эту попытку всерьёз.

Хотя после такого пикника Глебу стало ясно, что провала проекта «Быстрые деньги» ему не простят. Но тут произошла череда спасительных случаев.

Сначала в Нижнеокск приехал лидер фракции ЛДПР Владимир Жириновский.

Он со своими охранниками, вооружёнными табельным оружием, пришёл в Нижнеокский кремль и, поднявшись на пятый этаж здания администрации, потребовал личной встречи с губернатором Певцовым. Бориса в кремле не было. Он знал о приезде Жириновского и не хотел с ним встречаться. До этого они в прямом эфире Центрального телеканала России так разругались, что стали плескать друг в друга соком из стоявших перед ними на столе стаканов.

Жириновский не поверил, что Певцова нет на рабочем месте, и самовольно прошёл в его кабинет. Стал звонить по «тройке» и «вертушкам» спецсвязи, рыться в бумагах на столе губернатора. Никто не мог ему помешать, он обладал депутатской неприкосновенностью.

Обо всех безобразиях гостя доложили Борису.

Певцов же, сидя в Зелёном Бору, обзвонил всех силовиков и понял, что они не хотят связываться со скандальным лидером фракции Госдумы. Тогда он позвонил Глебу и попросил, чтобы он очистил кремль от безумного депутата.

Глеб, прихватив с собой две бутылки водки «Жириновский» и «кирпичик», граммов в триста, паюсной икры, поехал в кабинет Певцова.

Жириновский был обижен на Певцова, но, поговорив с Глебом о жизни города и России и распив одну бутылку водки, покинул сначала кабинет Певцова, а затем и территорию кремля.

Расставаясь, Владимир Вольфович расписался красным фломастером на этикетке второй бутылки со своим портретом, подарил её Глебу и сказал: «Передай этому мальчишке, что не видать ему России как своих ушей».

Через несколько дней в Нижнеокск прилетела дочь Ельцина – Татьяна, по совместительству его официальный советник. Вслед за ней – Борис Березовский, теневой советник президента.

Они с разницей в полчаса прибыли на служебную дачу для высокопоставленных гостей администрации Нижнеокской губернии.

Глебу позвонил губернатор и как ни в чём не бывало пригласил к себе в Зелёный Бор. Глеб приехал. Борис попросил накормить и обеспечить охрану гостей.

– Ну что? Видишь, кто ко мне приехал? – торжествующе спросил он Глеба.

– Вижу, – ответил Глеб.

Казалось, Борис специально именно Глебу поручил это, чтобы ткнуть носом, как тот был не прав в своих швейцарских прогнозах насчёт будущего Бориса Ефремовича.

– Вот и хорошо, что видишь. Сама дочь президента России приехала меня уговаривать переехать в Москву. Практически возглавить работу правительства, а затем стать президентом. И Березовский здесь, самый богатый и влиятельный человек страны! Он пообещал свою поддержку, а у него весь Лондон и Уолл-стрит в кулаке.

Было заметно, что Певцов несказанно рад приезду таких гостей. Он уже достаточно наработался в Нижнеокске. Всем в городе было известно, что, кроме личного обаяния и громких деклараций, у него ничего нет. Откуда у младшего научного сотрудника закрытого института опыт руководства трёхмиллионной областью? Да ещё в переломный период.

Всю ночь губернатор с гостями сидели и определяли будущее России. Певцов требовал гарантии и выставлял условия, но в итоге дал согласие на переезд в Москву. И первым об этом узнал Глеб.

Гости разъехались, и Борис пригласил Глеба к себе.

– А ты помнишь, что говорил мне в Швейцарии? – начал Певцов.

– Я много что говорил, – пожал плечами Глеб.

– А говорил ты, что я не стану президентом. А меня приехали уговаривать! Так что президентом я стану!

– Хорошо, – ответил Глеб. – Я пойду?

– Да, иди, но вот ещё что, – остановил его Борис Ефремович. – Я всё же хочу сказать тебе, что это ты помог мне стать явным кандидатом в президенты России. Тогда, после твоей выходки, я, прилетев домой, готов был тебя уничтожить, но из Москвы приехал человек из Администрации Президента, который стал мне задавать вопросы по проекту «Быстрые деньги» и предупредил, что если я не прекращу заниматься этой самодеятельностью, то могу забыть о своём счастливом будущем и, возможно, даже расстанусь с моим хорошим настоящим. Я тогда быстро сориентировался и сказал, что уже закрыл этот проект и дал команду не подписывать контракт. Так что ты меня, считай, не только спас, но и проложил дорогу в будущее. Понял?

– Понял, – ответил Глеб.

– Вот-вот. Но если бы не твой звонок и твой тон, я бы тебя сейчас оставил вместо себя губернатором Нижнеокской области или взял в Москву министром. Но теперь извини… Хотя ты мне и помогал и даже я тебе как бы обязан, но ты слишком много личного обо мне знаешь, чего никому знать не надо, тем более сейчас. И парень ты, как оказалось, чудной, и бизнес свой ведёшь как-то странно, на своих принципах, и с такими, как ты, нам в новой России не по пути. Так что прощай.

На этом они и расстались.

После этого разговора события стали развиваться стремительно.

Певцов не во всём был доволен предложением Ельцина. Если бы сразу президентом, а так ещё придётся попотеть. Сначала вице-премьером, затем премьером, потом исполняющим обязанности президента, и только после победы на выборах его мечта возглавить Россию станет явью. Тем не менее предложение выглядело заманчиво.

«Как только стану президентом, – рассказывал в Нижнеокском кремле Борис Ефремович, – первое, что я сделаю, – подпишу Европейскую энергетическую хартию, как просит Чубайс, отдам Дальний Восток американцам – всё равно там никто не живёт. Разгоню армию, она нам не нужна, воевать не с кем. Введу в каждой губернии свои деньги. В общем, наведу порядок в стране».

Но Певцов понимал, что одному ему не потянуть работу в правительстве, и поставил условие: он приезжает в Москву со своей командой. Президент разрешил ему взять семь человек. Борис набрал верных, как ему казалось, людей и уехал в Москву.

Ни Глеба, ни Джорджа Болдина, своего лучшего друга, Певцов с собой не взял.

Надо отдать Борису должное: через месяц он позвонил Глебу и пригласил его к себе в Дом правительства. Но только для того, чтобы посмотреть его новый кабинет, отделанный карельской берёзой.

Глеб, видел Бог, хотел заехать, но не успел.

Семнадцатого августа 1998 года Правительство России и Центральный банк объявили о техническом дефолте по основным видам государственных ценных бумаг.

Трагедиям народов всегда предшествуют глупости, сделанные их лидерами.

Рано утром после «чёрного понедельника» из Белого дома без охраны вышел первый заместитель председателя Правительства России Певцов Борис Ефремович. В его руках были литровая бутылка водки и стакан. Он подошёл к шахтёрам из Кузбасса, которые проводили на Горбатом мосту сидячую забастовку. Певцов всем стал предлагать выпить, но людей было много и, естественно, водки на всех не хватило. Шахтёры, окружившие его, ворчали: «Даже напоить всех не может, не то что накормить. А ещё в президенты лезет…» И разговора не получилось.

Борис потоптался-потоптался и поплёлся в Белый дом собирать вещи.

В этот же год академик Лихачёв был награждён орденом Андрея Первозванного за номером один.

Президент США Билл Клинтон дал показания Большому жюри о своих отношениях с Моникой Левински.

Александр Исаевич Солженицын за выдающийся вклад в развитие русской литературы, русского языка и российской истории получил Большую золотую медаль имени М. В. Ломоносова.

Была сконструирована бионическая рука, обладатель которой мог двигать плечом, сгибать локоть, вращать запястьем и сжимать пальцы в кулак.

В продаже появилась «Виагра».

В США была основана компания Google.

Астана стала столицей Казахстана.

Глава 11. Назначение министром

Часть 1. Новая «метла»

После переезда Певцова в Москву в Нижнеокск со столичной Болотной площади прибыл новый губернатор.

Его приезд совпал с прокатом американского мультфильма про болотного монстра. И к губернатору вначале прилипло прозвище Шрек, но не прижилось.

Главный герой мультфильма по имени Шрек, хотя видом и походил на одну из шемякинских порочных скульптур в композиции на Болотной площади, душой был мягок и справедлив. А прибывший губернатор, внешне похожий на Шрека, характером оказался полной его противоположностью.

Во время инаугурации в Гербовом зале Ярмарочного дома новый губернатор, оглядев зал, битком набитый чиновниками, предпринимателями и журналистами, тряхнул инаугурационной цепью, надетой на него, и, замахнувшись губернаторским штандартом, отчего люди сжались, рявкнул: «Боитесь? Бойтесь! Я у вас тут порядок наведу!»

Новая метла по-новому метёт, и он первым же своим указом вычистил чиновничий корпус, повыгоняв почти всех нижнеокцев. Но мэра оставил: рыбак рыбака видит издалека. А вот руководить губернией пригласил своих, из столицы. В районах, от глав администраций до начальников ЖЭКов, были назначены только его земляки. И для них даже пустили электричку Нижнеокск – Москва, по пятницам и понедельникам.

В пятницу вечером все новые чиновники уезжали к себе домой, а в понедельник утром возвращались. Причём поездки эти оформлялись как оплачиваемые командировки.

Спустя месяц выяснилось, что новому губернатору почему-то вдруг не понравилось название фирмы «Русский клуб».

– Что за шовинизм, где этот Сусанин? Быстро его ко мне. Позвали.

Глеб понимал, что название фирмы – это только повод. Он пришёл и, слушая сплошной мат, не мог понять, что от него хочет губернатор. Такой площадной брани и глумления над человеческим достоинством Глеб ещё не слыхал.

Мэр, стоявший рядом, «перевёл» эту речь:

– Россия – это не клуб, это страна. А губернатор своим орлиным глазом сразу увидел, что таким названием своей фирмы ты обижаешь и унижаешь всех нас, россиян.

– Заменим, – с готовностью ответил Глеб.

Повисла пауза.

Губернатор, не ожидавший такого быстрого и неожиданного ответа, растерялся и вопросительно посмотрел на мэра, который тоже находился в замешательстве.

Видимо, у них был какой-то выверенный план, но сейчас всё рушилось.

Глеб, воспользовавшись заминкой, быстро сказал:

– Ну я пойду… название менять.

И выскочил из кабинета.

К вечеру в офис к Глебу приехал мэр и с порога спросил:

– Думаешь, это я? Ошибаешься, это губернатор! Он, как появился, сразу спросил о тебе, кто ты и что, и сказал, что тебя раздавит. Он вообще всех нижнеокцев хочет раздавить. Знаешь, сколько я ему занёс денег, чтобы он меня оставил мэром?

Глеб пожал плечами.

– Вот именно, что не знаешь. Но я, правда, ему сразу предложил не давить тебя, а спокойно передать твою фирму мне. Извини, бизнес есть бизнес.

И мэр, нисколько не стесняясь, продолжил:

– Я так понял, он тебя хочет побольней ударить. Уже собирал силовиков по твоему вопросу. Но те пока молчат. Ты губеру почему-то поперёк горла. Поэтому давай так: чтобы тебе обойтись без больших потерь – отдавай сам мне «Русский клуб». Так будет лучше и всем спокойнее. Поверь, так карты легли. Хотя я к тебе, ты знаешь, нормально отношусь.

После этого разговора Глеб задумался: «Воевать с властью в лице первого чиновника области – это как писать против ветра. И не пописаешь как следует, и весь в брызгах будешь. Мэр вроде не врёт. Но в чём причина этой лютой ненависти губернатора, человека пришлого, – вот в чём вопрос. И причину надо искать где-то в другом месте».

Прошла неделя.

На Глеба больше не давили и никуда не вызывали. Он, видя, что ничего не происходит, немного успокоился и название своей фирмы менять не стал. А стал чаще бывать в «Бизнес-клубе» и вдруг ощутил сладость отдыха.

Так прошёл день, второй, и от сладости этой ничего не осталось. Тело вроде отдыхало, и ему это нравилось, но мозг требовал работы. И Глеб придумал новую игру в бильярд. Произошло это, очевидно, оттого, что в «Бизнес-клубе» было несколько столов для игры в русский бильярд и в «американку».

Вроде игры разные и в то же время имеют много общего: шары, столы и кии. В голове у Глеба сработал фактор, который всегда толкал его на невероятные проекты, – желание совместить несовместимое.

А в это время в жёлтой прессе то и дело писали о том, что России пора вернуть Аляску, и у Глеба сразу появилось название этой новой игры – «Аляска».

Суть её была в том, что использовался стол и шары «американки», а сама игра происходила по правилам русского бильярда, но ограниченная по времени и дающая начисление очков игрокам. Это была совершенно новая игра – не долгая и скучная, а быстрая и напряжённая, сжатая до минут с одновременным подсчитыванием бал – лов.

Глеб протестировал её в «Бизнес-клубе» на посетителях. Игра им понравилась. Глеб издал брошюру с правилами «Аляски», и через какое-то время она стала популярной во всём Нижнеокске.

Дальнейшие поиски идей приостановил звонок из Нижнеокского кремля. Глеба опять туда приглашали.

На этот раз губернатор сильно не матерился. В кабинете, кроме него и Глеба, больше никого не было. И даже принесли чай.

– Послушай. Ты, оказывается, человек непростой, но и не сложный для меня. Я и не таких давил и ломал. Но я хочу тебе сделать предложение…

И губернатор вопросительно посмотрел своим бычьим взглядом на Глеба. Глеб впервые увидел и почувствовал этот взгляд пусть и одомашненного, но опасного животного.

– Я готов, – ответил Глеб.

Губернатор ухмыльнулся и сказал:

– У тебя есть друг Паратов.

«Понятно, – подумал Глеб. – Вот она, основная причина».

– Так вот, он должен перестать быть тебе другом. И тогда…

«Вот так поворот», – подумал Глеб, а в следующую секунду услышал такое, что мурашки побежали по спине.

– И тогда наверняка, – продолжил губернатор, – вдруг запляшут облака, ха-ха, и кузнечик запиликает на скрипке… – и заржал, как лошадь.

От этой прибаутки и смеха Глеба передёрнуло.

Перед ним сидел не человек, а гибрид человека и животного.

Выбрав паузу в неожиданном ржании губернатора, Глеб спросил:

– Вы что имеете в виду?

– А всё то же. Слишком много интеллигентного говна у твоего друга. Поэтому пахнет он не по-нашему. А как говорят: скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты! Меня охрана не пустила на его кинофестиваль в Москве, потому что я был одет не по дресс-коду, «рылом», видишь ли, не вышел! А теперь ни Паратов, ни его друзья мне в моей губернии не нужны. Ты парень простой, и тебя просят отодвинуться, отойти, так сказать, от этой гнилой интеллигенции. И тогда всё будет прекрасно.

Глеб задумался.

Всё это походило на сумасшествие: пустил – не пустил. Чушь какая-то.

– Алло? – прервал мысли Глеба губернатор. – Три дня тебе на размышления. Если я сел на мыша, то давлю не спеша. У меня богатый опыт по этой части.

Вечером Глеб позвонил Паратову и рассказал о разговоре с новым губернатором. Тот выслушал и ответил: «Я разберусь».

Через три дня Глеба снова пригласили в Кремль.

«Вот привязался. Делать ему нечего?» – открывая дверь кабинета, думал Глеб.

Губернатор сидел за столом, а рядом с ним стоял какой-то человек с глупым лицом.

– Я предлагаю вам место министра в моём правительстве, – не здороваясь, с ходу начал губернатор.

И замолчал.

Глеб тоже молчал.

– Вы согласны?

– Это что, обмен? – спросил Глеб. А про себя подумал: «Подкупает меня постом министра в обмен на разрыв дружеских отношений с Паратовым. Как же ему хочется меня унизить! Да нет, наверное, не меня, а Сергеича через меня. Сам-то он до него не может дотянуться, слишком мелковат и понимает это».

– Какой обмен? О чём вы? Я не понимаю. Вас рекомендовали из Администрации Президента как человека успешного и знающего современные методы управления. Вот я и предлагаю вам должность министра.

«Играет, как кошка с мышкой», – подумал Глеб и решил подыграть.

– Я согласен, – ответил он.

– А как же «Русский клуб»?

– Ничего, я его почти уже «скинул».

Губернатор заёрзал в кресле: «Как “скинул”?» – схватил трубку спецсвязи, поднял её, бросил…

Глеб видел, что ему так и хочется открыть рот и вылить потоки брани, но большими усилиями губернатор сдержал себя:

– Хорошо…

И приказал человеку, молча стоявшему рядом:

– Иди оформляй.

– А каким министром?

– Ты кадровик, сам и реши!

И уже Глебу:

– Но усвой основное правило у меня в губернии: каждый чиновник должен входить ко мне с пачкой денег, и неважно, где он их взял. Я сюда поставлен зачем?

– Зачем? – переспросил Глеб.

– На кормление. На Руси испокон веков заслуженных вельмож царь-батюшка ставил на кормление. А Ельцин кто у нас?

– Кто-кто… Президент.

– Дурак ты. Это для вас он президент, а для таких, как я, он царь! Так что понимай, что к чему…

– Но это коррупция, – грустно сказал Глеб.

– Да, коррупция. А ты знаешь, что это такое?

– Представляю.

– Коррупция – это товарищество. Точнее, высшая его форма.

Столь откровенной наглости и своеволия Глеб в жизни не встречал и твёрдо сказал:

– Как хотите, но я ни брать, ни носить взяток не буду.

– Не будешь?

– Не буду!

– Ну посмотрим. Пока иди оформляйся.

– Что, прямо сейчас? – удивился Глеб.

– Да, прямо сейчас. А послезавтра доложишь мне лично, как и с чего начал свою работу. И вообще, ты вроде человек культурный… А поэзию знаешь? Маяковского, например?

– Я больше люблю Есенина.

– А зря… У Маяковского есть чему поучиться. Вот, например: «Коррупция и взятки – близнецы-братья. Кто более матери-истории ценен? Мы говорим – коррупция, подразумеваем – взятки, мы говорим – взятки, подразумеваем – коррупция!»

И губернатор, встав, ушёл в комнату отдыха, а Глеб, поражённый, вышел из кабинета. В приёмной кадровик спросил, есть ли у него с собой документы. Глеб сказал, что есть водительское удостоверение.

Кадровик вытер потные лоб и шею и, махнув обречённо рукой, сказал: «Пойдемте оформляться по удостоверению. Подпишу приказ у шефа и через час – представление коллективу министерства».

– А какого министерства? – спросил Глеб.

– Сейчас подберём какое-нибудь подходящее.

Глебу всё это казалось какой-то шуткой. Но через час он увидел указ губернатора о назначении его министром внутренней политики. Бывший министр по собственному желанию стал замом, и Глебу пришлось поверить в происходящее.

Быстрое и неожиданное назначение на руководящую должность часто заканчивается трагично.

Вечером все СМИ – городские, областные и даже частные – трубили, что неправду говорят о губернаторе: он не коррупционер и не только своих земляков привлекает, вот, поставил министром местного предпринимателя, руководителя самой крупной нижнеокской фирмы «Русский клуб».

Утром следующего дня Глеба ждали сюрпризы.

В приёмной на краешке стула в позе готовности ко всем неожиданностям сидел мэр с каким-то большим щитом. При виде Глеба он вскочил и начал распаковывать то, что принёс. Это оказалась репродукция картины Рембрандта «Возвращение блудного сына».

– Прошу принять, господин министр. – И он стал тыкать картиной в сторону Глеба. – Так сказать, по старой дружбе. Надеюсь, верю и хочу заверить – за одного битого двух небитых дают. Так что я, как и прежде, всегда, вечно… ваш… твой… наш… А фирма «Русский клуб» пусть живёт и процветает, – запричитал он, дрожа как струна.

Глеб картину принял, и они прошли в кабинет. Едва за ними закрылась дверь, мэр подошёл к Глебу и неожиданно обнял его. Чем очень удивил.

И Глеб решил: кто старое помянет, тому глаз вон.

Сели пить чай. Мэр молчал, и Глеб молчал. Он задумчиво смотрел на этого человека, который с приходом нового губернатора весь город поджал под себя так, что ни одна стройка без учёта его интереса не могла начаться. Все лакомые площадки для строительства были строго под ним. В декларации его жены был показан чистый доход в полтора миллиарда.

Наконец, мэр спросил:

– Ну что, большой данью тебя обложил шеф?

– Какого шефа имеешь в виду? – уточнил Глеб Андреевич.

– Какого-какого… Всё того же. Он со своей командой как приехал, так и обложил всех данью, но не нашей, нижнеокской, а московской. Я после инаугурации пытался ему объяснить, что в провинции другие цены, не московские, а он ответил, что приедет его команда и всё объяснит и про цены, и про провинцию, и про столицу. Я первый раз принёс ему «на лапу» в сумке, а он меня выгнал и сказал: «Вот в тележке привезёшь, тогда приму!» Как тебе?

– Никак, – ответил Глеб. – Я сюда пришёл работать, а не взятки носить… и брать.

Мэр резко встал и зашептал:

– А, понимаю…

Он покрутил ладонью в воздухе и добавил:

– Это была шутка. Я побегу. Дела, знаешь. Миллионный город, жители, транспорт, и все хотят есть, пить, прямо беда. Потом как-нибудь повидаемся, поболтаем.

И резво покинул кабинет Глеба.

Без стука и доклада секретарши вошёл бывший министр, теперь заместитель Глеба, с какими-то бумагами. Он бесцеремонно расселся в кресле и положил перед Глебом листки, испещрённые должностями и подписями.

– Что это? – спросил Глеб.

– «Бегунки» на получение почётных грамот, – с озабоченностью ответил зам.

– «Бегунки»? На что? – не понял Глеб.

– На почётные грамоты!

Глеб перелистал их, прочитал фамилии, посмотрел даты годовой давности начала этого марафона по согласованиям и вдруг с ужасом понял, с чего начинается бюрократия.

Глеб вызвал секретаршу, отдал ей «бегунки» и велел тут же оформить все почётные грамоты, а через полчаса подписал их. И уже на завтра назначил вручение, без согласований и унизительных хождений уважаемых людей по чиновничьим кабинетам.

Увидев это, бывший министр побледнел и, вскочив, побежал жаловаться.

Глеб в течение дня обошёл все кабинеты своего министерства. Девяносто девять процентов работников были печальные женщины. Глеб собрал их и спросил, почему они такие грустные? Оказалось, дело было в том, что бывший министр снял зеркала в кабинетах, чтобы сотрудницы не отвлекались от работы на прихорашивание. Глеб, узнав про такую глупость, приказал немедленно вернуть зеркала на место. Радости женщин не было предела.

Но, несмотря на зеркала, сотрудницы продолжали работать, не поднимая головы. И когда он спрашивал: «Чем занимаетесь?» – ему со вздохом отвечали: «Пишем отчёты».

Услышав это, Глеб понял, что система бюрократии нагружает себя сама. И отменил все отчёты. А чтобы прикрыть себе тылы, назначил начальником министерской канцелярии свою верную помощницу Светлану. Майора оставил в «Русском клубе». А охранника Макса оформил в министерство специалистом первой категории.

Вечером Глеб пришёл домой, и Ида рассказала:

– Мне позвонила доброжелательница и поведала, что ты первым делом привёл в министерство свою любовницу. Я спросила, как она выглядит. Мне ответили, что симпатичная, худенькая брюнетка. Тогда я сказала этой доброжелательнице, что это не любовница, а Светлана. Любовница у него одна, это я – его жена. И положила трубку.

– Молодец, – ответил Глеб и поцеловал Иду.

Самым главным в деятельности чиновника в правительстве нового губернатора было не своевременное и точное выполнение поставленных задач и планов, а максимальное угождение своему шефу.

Это было до неприличия смешно и в то же время горько.

А самое главное – невооружённым глазом было видно, как сделать структуру министерства более эффективной.

Глеб по своей чиновничьей неопытности и предложил это губернатору. А именно: подготовил предложения по оптимизации структуры своего министерства. Вместо девяноста шести человек он оставлял в штате только тринадцать. В том числе секретариат из четырёх человек. Сокращал всех замов. Убирал управления, отделы, департаменты.

Тот почитал. Пожевал губами и сказал:

– Зачем всё это?

– Меньше чиновников – меньше бюрократии.

– Глупый ты. Не понимаешь, что государство – это бюрократия. Не будет бюрократии, не будет государства. И в твоём варианте ты уже не министр, а просто начальник отдела. Это во-первых. Во-вторых, если идти по твоей логике, то и все остальные министерства надо сокращать.

– Конечно, – согласился Глеб.

– Тогда и у меня не будет ни одного министра, а только начальники отделов и мелких комитетов? Так?

– Так, – согласился Глеб.

– А раз так, тогда какой я губернатор? Я тоже по твоей системе от силы начальник управления, на худой конец директор департамента. А куда я дену тысячи сокращённых работников министерств? Они что будут делать? Они же ничего другого не умеют, только писать отчёты и запрещающие распоряжения. Ты предлагаешь создать в губернии массовую безработицу? А безработные – это опасный контингент, так и до бунтов недалеко. Бунта хочешь? Меня спихнуть вознамерился?

– Никого я спихивать не вознамерился, слишком сложный путь для такого простого дела.

– Что? Теперь понятно, зачем к тебе постоянно ездит этот актёришка. Сговорились, спелись.

Глеб возмутился:

– При чём здесь реорганизация министерства и то, с кем я дружу?

– Ха-ха, – засмеялся губернатор. – Большого ума не надо, чтобы людям мозги запудривать, изображая из себя то Цезаря, то Гамлета. Ещё раз тебе говорю: или ты прекращаешь с ним все контакты, или вали из моего кремля к чёртовой матери! Понял?

Глеб опешил.

– Не понял. Мы же начали говорить о министерстве. При чём здесь друзья?

– Всё при том. Я тебе уже говорил: или Паратов, или я. Выбирай.

– Знаете что…

– Что? Пошёл вон!

– Зря вы так, – сказал Глеб и, забрав листки со своим проектом, пошёл из кабинета.

У порога его остановил окрик:

– Стой!

Глеб обернулся. На него смотрел с самой доброй улыбкой губернатор.

– Ну что, здорово я пошутил? Парень ты вроде неплохой, трудишься как пчёлка, но мёда от тебя для меня нет. А это должно быть главным в твоей работе, но ты никак не поймёшь. Ладно, иди, – махнул рукой он.

Часть 2. Власть

Вечером, выйдя из кремля, Глеб решил пройтись пешком через Мытный рынок и зайти к дяде Зине, для которого у него была давно припасена пачка хорошего табака.

Остановился у сапожной будки, поздоровался и отдал подарок. Дядя Зина поблагодарил, набил «козью ножку» и с удовольствием затянулся:

– Хорош табачок! Говорят, тебя министром поставили?

Глеб подтвердил:

– Да, поставили, а радости мало.

Дядя Зина посмотрел на Глеба и сказал:

– Власть – это и радость и горе одновременно. Пойми, власть без понимания долга не власть, а сладкая конфетка. И чем больше её сосёшь, тем больше хочется.

– Наверное, ты прав, – ответил Глеб.

И они расстались.

С первых дней работы в кремле Глеба поразила атмосфера чинопочитания.

Шло постоянное унижение нижестоящих бюрократов вышестоящими. Вся работа строилась по принципу «Я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак».

Любой руководитель мог наорать, обложить матом, послать, не стесняясь в выражениях, выгнать с заседания, унизить перед случайными людьми. Или, например, начальник мог пригласить к себе подчинённых и держать их в приёмной с утра до вечера, десять раз проходя мимо и не замечая их, а в конце дня выйти и сказать:

– Ну что, обосрались от страха?

Или в другой раз просто удивиться:

– А вы что здесь делаете?

– Вы вызывали…

– Я? Не помню.

И все терпели.

«Почему? – задавал себе вопрос Глеб. – Зарплата маленькая, работа нудная, от звонка до звонка, постоянный риск быть оскорблённым или уволенным. Что их заставляет терпеть такое отношение? Возможно, страх. За себя, за будущее своей семьи».

Но были и такие, которые, попав в министерский аппарат, ничего не делали, просиживая рабочее время.

Такой чиновник сидел за столом в своём кабинете целый день. Было скучно. Он смотрел в окно, ритмично стуча пальцами по крышке стола, чихал, кашлял.

За окном шёл дождь. Окно было немытое, с паутиной по краям и дохлыми мухами, которые валялись в пыли, задрав кверху лапки.

«Идёт дождь», – думал он.

В это время пробили настенные часы.

«Прошёл час», – щёлкнула мысль в его голове.

Достал бутерброд с сыром. Дунул на стол, уложил на него чистый белый лист бумаги, на лист – бутерброд. Встал, включил электрический чайник. Опять сел в потёртое кресло и стал ждать. Посмотрел в окно.

«Дождь», – опять шевельнулась мысль.

Взгляд его погулял по окну, остановился на паутине, где в самом укромном уголке сидел паучок, который, возможно, от его взгляда, вздрогнул и заметался по своему паутинному миру.

«Бегает», – отметил чиновник.

Из стола вытащил папку для бумаг, потянулся к окну и, разорвав паутину, стал пытаться папкой придавить паучка, нарушавшего покой кабинета. Но паук оказался быстрым; очевидно, это было не в первый раз, и, осознав, что это вторжение в его мир – не что иное, как нападение, он быстро шмыгнул в щель между рамами.

«Убежал», – отметил чиновник и положил папку для бумаг обратно в стол.

Щёлкнул чайник. Чиновник налил в стакан кипятку, тут же насыпал заварки и размешал листья чая, стараясь не стучать ложкой по стенкам стакана.

Зазвонил телефон.

– Да, – ответил он, – вы не туда попали. – И положил трубку так, чтобы телефон больше не звонил.

Чаинки опустились на дно. Те, что не пожелали тонуть, были отловлены ложкой и выброшены в урну. Чиновник отхлебнул чай, откусил бутерброд и стал жевать, глядя в окно.

«Всё ещё идёт дождь», – подумал он.

Доел бутерброд, допил чай, сдул со стола на пол крошки.

Дождь закончился.

Пробили часы.

Чиновник встал из-за стола, поправил костюм и, немного постояв в раздумье, вышел из кабинета в коридор.

Там напустил на лицо значимость и озабоченность – и пошёл… Сначала в одну сторону коридора, потом – в другую, здороваясь со всеми, кто попадался на пути. Уважительно, но обязательно озабоченно, чтобы чувствовалось, что он не просто прогуливается, а идёт по очень важному делу.

Затем поднялся на следующий этаж. Там также прошёл из одного конца коридора в другой, здороваясь с такими же, как он, важными, озабоченными, серыми персонами.

Это был обязательный ежедневный ритуал.

Надо, чтобы его видели.

Чтобы знали, что ходит и что-то делает.

В кабинет к нему ни служащие, ни посетители уже давно не заглядывали. Незачем.

Так, пройдя все пять этажей чиновничьего дома, спустился опять к себе в скучный, пыльный кабинет с потёртым креслом, сел за письменный стол.

Тоски не было. Было ожидание истечения времени и целый ритуал по его убийству.

Можно было рисовать чёртиков на листочке или домики, можно было опять пройтись по коридору, покурить в курилке, сходить в туалет по малой или большой нужде, несколько раз тщательно помыть руки. Или просто смотреть в окно.

Часовая стрелка замерла на цифре пять, в голове щёлкнуло: «Всё, пора домой».

Внутри тела поднялась волна какого-то облегчения. Наконец-то чиновник будто скинул с себя всё: пыль, дохлых мух, часы, крошки, весь кабинет в целом. Закрыв дверь на ключ, он вышел вместе с толпой себе подобных в другой мир.

Появилась даже какая-то весёлость, хотя на лице сохранялась усталость от огромной дневной работы.

От этих образов у Глеба портилось настроение, но он сам для себя решил, что это временно и жизнь его на должности чиновника будет деятельной и полезной.

После назначения Глеба министром к нему на приём стали приходить люди, с которыми он давно не общался.

Старый, прожжённый аппаратчик Алексей Алексеевич Стрельников сразу смекнул, что назначение Глеба министром неспроста. И пришёл прямо в кабинет со свёртком. Протянул его Глебу. На вопрос «Что это?» ответил:

– Книги. Желаю понимания современной нелёгкой жизни. Всегда готов к дальнейшему сотрудничеству.

На этом и удалился. Глеб рассмотрел подарок Стрельникова, но это оказались не книги, а французский коньяк, забутафоренный под двухтомник с названием «Библиотека Хеннеси».

«Да, – подумал Глеб, – и просто, и хитро. Вот что значит стреляный воробей».

Директор филармонии Ольга Львовна пригласила его к себе – посмотреть, чем живёт культура области.

Филармония находилась в кремле, в одном здании с правительством губернии.

Здание было старинным. В нём в царские времена располагался кадетский корпус.

Внешне красивое, внутри оно было ветхим.

Гуляя по лабиринтам филармонии, Глеб с Ольгой Львовной как бы случайно наткнулись на достаточно большое помещение над сценой концертного зала.

– Глеб Андреевич, наша мечта – привести это помещение в порядок и использовать для репетиций.

– А что для этого надо? – спросил Глеб.

– Желание правительства области. Сегодня желания такого ни у одного министра нет. Если бы у вас оно появилось, то дело бы сдвинулось с мёртвой точки. Я помню, как вы поддержали меня, ещё будучи простым бизнесменом, в проведении Сахаровского фестиваля.

При упоминании о Сахаровском фестивале Глеб поморщился. Сахарова он уважал как учёного, но не понимал как гражданина и патриота своей Родины.

Ещё в начале становления «Русского клуба» директор Нижнеокской филармонии Ольга Львовна приехала к Глебу с предложением стать соучредителем фестиваля искусств имени Сахарова. В бюджете денег на проведение такого фестиваля не было, и ей из-за этого приходилось обращаться к бизнесменам.

Глеб тогда высказал ей свою точку зрения на двуличное поведение академика, но Ольга Львовна всё же уговорила его в необходимости проведения фестиваля: «Пусть история рассудит, кто чего стоит, а вот вашу помощь – не академику, а фестивалю – историки Нижнеокска точно не забудут».

Глебу не нужно было бессмертие в истории. Ему стало жалко женщину, влюблённую в искусство. В итоге первый Сахаровский фестиваль в Нижнеокске начался с первого финансового взноса «Русского клуба». И все Сахаровские фестивали заканчивались бесплатными банкетами в ресторане «Охотник». В дальнейшем фестиваль стали поддерживать и другие предприниматели.

Ольга Львовна, очевидно, подумала, что Глеб и на посту министра продолжит помогать искусству. Она была женщина непростая, руководила филармонией уже не один десяток лет. Была незаменимым директором с абсолютным музыкальным слухом и к тому же очень толковым психологом. Менялись руководители области и даже государства, а она оставалась на посту и умела находить общий язык с нужными людьми. Знала, когда принести приглашения на выступление популярного артиста, предоставить слово или похвалить того или иного руководителя области. И теперь решила сыграть на патриотических чувствах Глеба.

– Нам в филармонию недавно умерший художник Бахманов завещал сорок своих картин при условии их выкупа у наследников. Его картины – это уникальное творчество, выполненное в особой художественной форме, из берёзовой коры. Чудо необыкновенное. И разместить мы их сможем только в этом зале, если, конечно, его отремонтируем. Но это полбеды. Я узнала, что в настоящий момент наследники художника ведут переговоры с американцами о выкупе этих картин одним из нью-йоркских музеев. Наше национальное достояние может уплыть за границу. Спасите! Если зал будет сделан, мы повесим картины здесь, как гвоздями прибьём, никто их за границу не вывезет.

Глеб попросил показать картины.

– Пойдёмте ко мне, у меня есть одна его работа.

В кабинете из-за шкафа была вытащена картина с изображением русской берёзки из коры этого же дерева. Исполнение было великолепное.

– Уникальная вещь, – оценил Глеб, – я вам помогу.

– Глеб Андреевич, – запричитала Ольга Львовна, – век не забуду. Я в этом зале повешу табличку с вашим именем, чтобы потомки знали, кого благодарить за спасение русского искусства.

– Спасибо, конечно, Ольга Львовна, только в наше время очень много людей становятся «бывшими» и табличек на всех не хватит.

Глеб через «Русский клуб» сумел организовать ремонт этого брошенного помещения. Выкупил картины, которые повесили в репетиционный зал, и он засверкал во всём великолепии.

Ранее «Русский клуб» уже помогал не только отдельным людям, но и организациям. Например, два года фирма полностью финансировала знаменитую на весь мир Нижнеокскую хоровую капеллу мальчиков и замечательный ансамбль ложкарей.

Оказывала благотворительную помощь Нижнеокскому областному фонду культуры и детскому центру «Золотой ключик».

Выкупала пустующие ложи и оплачивала постановки театров города.

Содействовала в организации творческих встреч и концертных программ в учебных заведениях и армейских подразделениях. Участвовала в создании библиотек в воинских частях Нижнеокской области в рамках благотворительной акции «Армия и культура».

Детские дома города получали от «Русского клуба» игрушки из Австрии и Голландии, которые Глеб тоннами привозил на самолётах.

Прошёл месяц с тех пор, как Глеб был назначен министром. Ему стала понятна вся эта система бюрократической власти.

Основной посыл был прост: все хотели усидеть в своих креслах как можно дольше. От этого распространённым явлением среди чиновников была лесть. Чем слаще ты льстишь, тем больше добиваешься привилегий, тем быстрее твой карьерный рост, тем разнообразнее всевозможные добавки к зарплате и тем увереннее ты сидишь в своём кресле.

В правительстве губернии работало очень много людей.

Все они были всегда чем-то озабочены.

Ранее Глеб думал, что кремлёвские небожители озабочены важными государственными делами и всё время решают, как сделать так, чтобы жизнь народа была лёгкой и безбедной.

Но, как оказалось, это было совсем не так.

Заботы чиновников были другими.

В основном это были заботы о себе, о семье, о второй, тайной семье, о вилле на Кипре, о квартире в Испании, о земле, оформленной на родственников, о будущей правительственной награде и хорошей пенсии.

Чиновники-мужчины были озабочены тем, как завести служебный роман с какой-нибудь симпатичной женщиной, находящейся в подчинении.

Чиновницы-женщины стремились ухватить себе покровителя поважнее, посильнее и постатуснее.

«Нет, бескорыстными небожителями здесь и не пахнет», – понял Глеб.

Тем не менее система работала. Куда-то двигалась.

Тогда Глеб решил изменить работу своего министерства, исходя из опыта управления фирмой «Русский клуб». Раз его система в тяжёлые времена сработала успешно, не надо ничего выдумывать – надо просто воссоздать и в министерстве то же самое.

Осталось только определить талантливых и честных людей. А их было в достатке, но они тихо сидели по своим «норкам» и никуда не высовывались.

Глеб отменил отчёты – ежедневные, еженедельные, ежемесячные и годовые – неизвестно, куда, кому и для чего. Основным показателем работы сделал конкретные дела. Что не понравилось тем, кто требовал отчёты.

Он предложил передать все кремлёвские строения под музеи, выставки и общественно-культурные пространства. Кремль, по мнению Глеба, должен был стать туристическим центром города, а не символом бюрократизма.

Сам он решил переехать вместе со своим министерством в пустующее здание Центра инноваций на окраине города с прекрасным подъездом, современными коммуникациями, парковками и блоком питания.

Открыл ежедневные приёмные с группами немедленного реагирования на обращения граждан. Стал добиваться создания благоприятных условий для инвестирования, регистрации предприятий и закона об освобождении от налогов в объёме инвестиций. Тогда, не без оснований полагал Глеб, в область может хлынуть поток коммерческих предложений со всех уголков страны и мира.

Но от работы его отвлекали частые командировки в Москву.

Каждый министр правительства Нижнеокской области должен был ездить в столицу за бюджетными средствами для региона. Не миновал этой участи и Глеб.

Правда, министры в российском правительстве менялись очень часто – чаще, чем в областях.

Глеб первый раз приехал в Москву в новом статусе. В министерстве финансов ему сообщили, что их министр находится в данный момент в Госдуме. Там слушают его доклад на профильном комитете, и, если Глеб хочет с ним переговорить, пусть едет туда.

Глеб поехал. Там он встретил своего коллегу по нижнеокскому правительству. Тот носился по комитетам, выбивая деньги для области. Увидев Глеба, он вдруг затараторил:

– Хорошо, что ты здесь. Сейчас будет выступать Задорнов, надо успеть его перехватить.

И помчался, волоча Глеба за собой куда-то в глубь здания Госдумы.

Глеб опешил. Он знал только одного Задорнова – это был известный своими прекрасными миниатюрами писатель-сатирик, в России он был очень популярен, и билеты на его концерты было не достать. Глеб подумал: «Надо же, как они здесь живут хорошо. К ним в комитет приезжают выступать артисты».

Они ворвались в какой-то зал. Там на сцене лысоватый дядька, совсем не похожий на того Задорнова, которого знал Глеб, что-то нудно говорил, а люди в зале совсем не смеялись, а даже, наоборот, злились.

Оказалось, что это новый министр финансов России, однофамилец сатирика.

Глеб немного послушал, позевал, незаметно выскользнул из зала и поехал в Нижнеокск. В таком бедламе вряд ли что-то можно было решить.

Но и в области ни один министр не сидел постоянно в кремле. За каждым из них было закреплено несколько районов, которые он должен был посещать хотя бы раз в месяц.

За Глебом закрепили дальние северные районы: Варнавинский и Семёновский.

Глеб на посту министра успел съездить в Семёнов на праздник и в Варнавино на инспекцию училища народных промыслов.

В старинном городе Семёнове решили, что именно здесь зародился промысел по изготовлению деревянных ложек. В подтверждение нашли какие-то берестяные грамоты, затем сослались на краеведческие труды местных историков и объявили жителям, что скоро будет праздник «Тысячелетие деревянной ложки». Подали заявку в правительство Нижнеокской области. Там рассмотрели и одобрили. Выделили на эти цели аж сто миллионов рублей.

Глеба назначили куратором этого праздника. Как человек ответственный, он тут же отправился в Семёнов. Приехав, пошёл в кабинет главы района. Тот, как только увидел входящего министра областного правительства, прервал совещание и сказал во всеуслышание:

– Ещё один «стервятник» прилетел.

И распустил подчинённых.

Глеб, обескураженный таким приёмом, прошёл через толпу толкавших его чиновников и поздоровался.

– Что надо? – спросил глава. – Если денег, их уже нет.

Глеба это напрягло:

– Я хоть и не за деньгами прилетел, а помочь в проведении праздника, но где деньги? Их только вчера при мне выделили.

– Да, выделили вчера утром, а в обед позвонили пять министров, и каждый велел мне перечислить по десять миллионов каким-то непонятным фирмам, не имеющим никакого отношения к празднику. И вот ты явился. Тебе сколько надо?

– Мне ничего не надо, – ответил Глеб и, пожелав главе удачи, поехал обратно в Нижнеокск.

Ехал и думал, что праздник глава, конечно, проведёт, и будут музыка, местные актёры с наклеенными бородами, гигантская ложка из папье-маше, пиво рекой, радости полные штаны и грамоты.

А потом – проверки, ревизии, нервотрёпка и уголовные дела.

Праздники людей у власти значительно отличаются последствиями от праздников простых людей, которые, к их счастью, обычно заканчиваются только похмельем.

В следующий раз Глеб поехал в Варнавинский район.

В отличие от семёновского глава Варнавина встретил Глеба приветливо. Повозил по городку. Посмотрели на быструю и полноводную Ветлугу с высокого откоса.

Затем глава пригласил Глеба в районную столовую. Там они прошли через грязный зал, потом по ободранным коридорам, пахнущим квашеной капустой и плесенью, и протиснулись в комнатушку, где был стол, застеленный яркой, в цветах клеёнкой, залепленное мухами окно под потолком и два шатающихся табурета.

Глава, щуплый малый с редкими волосами и красным носом, сел на один из табуретов и предложил Глебу располагаться как дома.

Полная женщина в белом халате быстро заставила стол макаронами, огурцами, помидорами и тарелкой пережаренных котлет. Закончив сервировку гнутыми алюминиевыми вилками, почерневшими ложками и гранёными стаканами, она громко спросила главу:

– Водку какую нести: палёную али нет?

– Ты что, дура! Какую палёную? Конечно, «чистую», министра встречаем!

Женщина фыркнула, окинула взглядом Глеба и выдавила себя из комнатушки. Затем быстро появилась с двумя бутылками и водрузила обе на стол.

Глава вилкой открыл одну и наполнил стаканы доверху. Глеб не успел опомниться, как глава сказал:

– Ну, будем.

И залпом выпил стакан водки.

Полная женщина махнула рукой и, громко хлопнув дверью, ушла.

Глава быстро закусил макаронами и тут же налил себе второй. Удивлённо посмотрел на нетронутый стакан Глеба и спросил:

– Что не пьёшь? Пей. Это водка хорошая, не отравишься.

Глеб сказал, что не пьёт вообще.

– Больной?

– Да, – не стал спорить Глеб.

– Ну тогда давай…

И глава опорожнил второй стакан. Его он уже не стал закусывать, а просто закурил. И его понесло. Он вдруг распрямился, и Глебу даже показалось, что стал повыше и посолиднее.

И пошло-поехало: заговорил о том, что он потомок Ильи Муромца, а святой Варнава, принёсший христианство на эту землю, был его прадедом. Стал рассказывать, что он только с виду такой щупленький, но одним ударом сбивает двухгодовалого телёнка с ног. И если Глеб не верит, они хоть сейчас пойдут на ферму и он перебьёт там всех телят.

Глеб отказался. Глава налил себе третий стакан и, выпив его, упал головой на стол прямо в помидоры.

Глеб растерялся. Такой быстроты общения с главами районов у него ещё не было, и он не знал, что делать дальше.

Заглянула женщина, которая им накрывала.

– Готов, – не то спросила, не то констатировала она.

– Да, – ответил Глеб и попросил вывести его из этого лабиринта подсобок.

Она кивнула и проводила его на улицу.

Выйдя, Глеб двинулся в сторону какого-то здания, напоминавшего школу. Оказалось, что это художественное училище, где он и должен был провести инспекцию.

Его заметили люди, стоявшие возле здания. Он подошёл.

– Наш-то уже спит? – спросила одна из женщин, как оказалось, директор этого заведения.

– Да, – ответил Глеб. – Спит.

– Пойдёмте, мы вам покажем училище.

То, что увидел Глеб, его поразило. Оказывается, здесь, в Варнавине, процветал костяной промысел – из кости делали разнообразные предметы быта.

Промысел этот с перестройкой еле теплился. Но училище, в котором детей обучали художественной резьбе, ещё работало. Директор, милая женщина с грустными глазами, обратилась к Глебу с просьбой: в училище есть талантливый мальчик, но родители пьяницы, а ему надо учиться дальше. Не мог бы товарищ министр помочь в этом?

Показали Глебу пацана лет пятнадцати и его рисунки карандашом. Глеба поразило в этих работах сочетание света и тени. «Это не просто талантливо, а гениально», – подумал он.

– Собирайте парня, я его захвачу с собой и пристрою в наше городское училище. Там и интернат есть.

– Ой! – обрадовалась директриса. – Мы его мигом соберём, но у нас есть ещё просьба от нашей преподавательницы. – И она выдвинула вперёд женщину лет тридцати. – Жилья нет и мужа, а трое детей.

– Что надо? – спросил Глеб.

– Тут дом продаётся недорого, а денег ни у неё, ни у района нет. Может быть, город поможет?

– А сколько надо? – спросил Глеб и, услышав ответ, позвонил в бухгалтерию «Русского клуба», велев перечислить на счёт училища нужную сумму.

Вернулся парень с котомкой и плачущей пьяной мамой.

Глеб распрощался с директрисой и с преподавателями.

Возвращаясь из Варнавина в своём «Мерседесе», Глеб, глядя на эти полуразрушенные убогие деревеньки, почему-то вспомнил закон сохранения массы. Суть его – если в одном месте убыло, то в другом прибавилось и наоборот: если в одном месте прибыло, значит, в другом месте убыло. Одни становятся богаче, другие – беднее.

И Глебу подумалось, что он стал невольным участником действия этого закона.

В Нижнеокск из Варнавина Глеб приехал уже ночью. Парня привёз домой, там Ида его отмыла, накормила, а на следующий день Глеб отправился с ним в художественное училище.

Директор училища попросил нарисовать скомканный лист бумаги.

Парень простым карандашом перенёс образ мятого листочка на ватман.

– Беру, – сказал директор.

Со временем Глебу начало казаться, что он стал понимать работу нижнеокского кремля. Но жизнь преподносила сюрпризы.

В окружении губернатора были определённые традиции, которые, впрочем, сложились ещё во времена Древней Руси. Например, застолья, на которых подчинённые показывали свою преданность или – после выпитого – дурь.

Так, однажды к Глебу подошёл управляющий делами губернатора и поинтересовался, не забыл ли он, что через неделю в доме губернатора в Зелёном Бору состоится обязательный званый ужин для всех министров с жёнами.

Глеб позвонил Иде и предупредил.

Через неделю они с Идой прибыли на дружеский банкет. Там в большом зале стоял накрытый яствами и дорогими напитками стол. Чиновники высших мастей с жёнами жались по углам.

Вошёл губернатор и, ни с кем не здороваясь, сел во главе стола. Все стали рассаживаться.

Как и во всякой компании, у одного из присутствовавших была роль шута. Оказался им тот самый бывший проректор строительного института, который несколько лет назад шантажировал Глеба. Он так и осел в правительстве, передвигаясь с одной должности на другую.

Проректор знал великое множество шуток-прибауток и целых сто анекдотов в стихах и с первого тоста так и сыпал ими. Губернатор смеялся до слёз и даже похвалил его: «Хоть ты и дурак, но с тобой весело».

Минут через десять появилась нечёсаная, неприбранная, в каком-то затёртом халате, в тапочках на босу ногу первая леди губернии – жена губернатора. Она, тоже ни с кем не здороваясь, прошла вдоль стола и села рядом с мужем. Он сразу притих, сделался каким-то маленьким и стал торопливо накладывать в тарелку своей половинке. Что-то пожевав, она так же молча ушла.

А губернатор вышел из-за стола, прилёг на диван и уснул, сладко похрапывая.

Сразу воцарилась тишина. Кто-то звякнул вилкой, и на него сразу зашикали. Все сидели, мило улыбаясь друг другу.

Ида уткнулась в свой клатч и что-то там рассматривала.

Через полчаса губернатор, взяв самую высокую ноту в своём сонном похрапывании, вдруг проснулся и с ходу заговорил, обращаясь к застольному шуту:

– Ну что, как у тебя там про тех, кто не спит?

Это было любимое выражение губернатора.

Шут подскочил и выдал:

– Кому не спится в ночь глухую… Вору, десантнику и…

Потом пили. Потом плясали. Потом клялись в верности губернатору. Потом в дружбе друг другу. И в ночь, уставшие и одуревшие, разъехались.

Дома Ида попросила Глеба избавить её впредь от участия в губернаторских застольях.

– Да я и сам больше не поеду! – пообещал Глеб.

Глава 12. Конец истории

Часть 1. Взятки

Глеб, конечно, не свалился с Луны.

Но он не умел давать взятки.

Вот всё умел, а взятки давать не умел. Ему всегда казалось, что, когда он это делал в случае крайней необходимости, этим своим поступком он унижал человека. В очередной раз пытаясь решить вопрос, Глеб переживал, что этот чиновник и так ему всё сделает, а он вот – несёт конверт.

Он представлял, как этот чиновник приходит домой и говорит жене: «Сегодня у меня на приёме был этот хвалёный Глеб Андреевич, которому принадлежит “Русский клуб”, и пытался дать мне взятку. И дело-то у него пустяковое, я бы и так документы подписал, а он деньги суёт, думая, что все вокруг, как и он, жулики и воры».

От таких мыслей Глебу хотелось плакать: и дело надо сделать, и взятку дать – без неё, как правило, ничего не получается. Потому что все дают и все берут – круговая порука. А самое главное, другие его партнёры по бизнесу в Нижнеокске весьма успешно решали свои вопросы, раздавая взятки направо и налево. Глеба эта проблема мучила больше, чем бандитские наезды. С бандитами всё было ясно: вот бандит, вот его «нукеры». Глеб отдавал команду, и Майор давил или главарей, или их «нукеров» – по обстоятельствам.

«Откуда возникло в таком масштабе это явление? – думал Глеб. – Вроде в советские времена взяток не было. Хотя уголовная статья была. Брали и давали взятки в виде водки, коньяка или банкета в ресторане. И больше это было похоже на благодарность. Но сейчас изменились понятия добра и зла и сильно выросли аппетиты».

Семьдесят лет всем вбивали в мозги, что капиталист – плохой человек, хуже любого взяточника. А теперь сам Бог велит обобрать этого плохого человека. Он же гад, вор и негодяй, как учили при социализме.

Чиновник перестроечных времён был новым, постсоветским видом чиновника.

Он был обижен.

До перестройки любой чиновник получал зарплату намного больше просителя.

А теперь приходил не просто проситель, а мешок, набитый деньгами: человек в шикарном малиновом пиджаке, в золотых цепях, зарабатывающий за один час больше, чем чиновник за год. И просил подписать документ. Ну и как у него не взять? И стала взятка больше похожа не на преступление, а на обязательное приложение к чиновничьей должности.

Взятка как явление возникла не вдруг. В царские времена чиновники ставились в губернии на кормление, а в советские времена им давались взятки самим государством в виде дополнительных льгот, «кремлёвских» продуктовых пайков, машин или квартир. А потом эти льготы исчезли. Это было обидно. Но лазейки всё же остались. Тем более что структура новой власти до конца не была сформирована – можно было и так повернуть закон, и эдак. Власть в руках чиновников стала неограниченной, и предприниматели, толкаясь локтями, побежали с конвертами к ним в кабинеты. Так заработал нескончаемый поток желающих побыстрее решить свои вопросы.

Скажи человеку сто раз, что он свинья, и на сто первый он хрюкнет. И, каким бы стойким чиновник ни был, сто первый конверт он брал.

Что же такое взятка?

Для одних это подарок, благодарность.

Для других – приличный приработок к несправедливо маленькому окладу.

И вот идут богатые бизнесмены, которые денег не жалеют, и несут. Несут и несут.

Став министром, Глеб сразу же столкнулся с этой проблемой. Среди просителей было немало людей, которые считали, что, если у него не взяли взятку, то вопрос его, пусть и законный, никогда не будет решён.

Неожиданно Глеба вызвали в протокольную часть администрации и заставили расписаться в том, что теперь он должен ставить визу на окончательном разрешении после сбора всех условий «бегунка» на строительство зданий. Предполагалось, что при таких полномочиях взятки к нему должны потечь рекой и он не выдержит и, конечно, начнёт брать и будет думать, что он умнее самого умного, а в итоге окажется глупее самого глупого.

Очевидно, губернатор решил таким образом посадить Глеба или «на крючок», или в тюрьму. Понимая это, Глеб решил встретиться со своим знакомым, начальником налоговой службы области Виктором Михайловичем Полянским. Поехал к нему за советом: что делать, как поступать с конвертами, которые ему несут? А сам, в виде взятки, взял с собой серебряные карманные часы, которыми был награждён дед Иды, Семён Ашек, за успешный сбор налогов в первые годы советской власти. Ему хотелось посмотреть, как Полянский поведёт себя перед ним.

Виктор Михайлович часы у Глеба взял, осмотрел и сказал: «Этим часам место только в нашем музее. Спасибо за такой подарок!»

Увидев, как повёл себя начальник налоговой, Глеб подумал: «Умно, очень умно». Они сели пить чай, и Глеб начал разговор:

– Я приехал к тебе как к человеку опытному. Подскажи, как быть: мне взятки несут и несут, причём в большинстве своём уважаемые люди.

– А ты бери.

– Посадят.

– А так бери, чтобы не посадили.

– Как это?

– А как я у тебя взял часы? Или другой пример. В Нижнеокске самый крупный в России музей самоваров есть?

– Есть.

– А кто его организовал? Я. Ко мне за подписью идёт товарищ, а я ему: самоварчиков не хватает в краеведческом музее. И через день мне звонит директор музея и говорит, что принесли в подарок пять редких моделей самоваров. Другой пример: деревня, в которой я родился, вырос и где похоронены мои предки, должна была вот-вот исчезнуть с лица земли. Церковь рушилась. Дом культуры сгорел. Школа закрылась. Дорог нет. Воды нет. Света нет. Что делать?

– Что?

– А всё то же. Приходит ко мне другой товарищ – подпиши, мол, товарищ Полянский. А я ему – подписать можно, но вот вода нужна в деревню Батунки. И пожалуйста: через год и дорога построена, и вода есть, и церковь восстановлена, и деревня не только живёт, но уже и процветает. Вот и подумай. Можно зло повернуть в русло добра. Другому я не стал бы об этом говорить, но ты парень честный, поэтому тебе скажу.

– Слушай, а это выход! – Глеб поблагодарил Полянского и поехал домой.

Дома он объяснил Иде, что часы её деда теперь находятся в музее налоговой службы. Она нисколько не огорчилась, а даже обрадовалась.

На следующий день в приёмной Глеба уже с утра сидели человек десять с портфелями бумаг на подпись.

И пошло дело.

Глеб просто перевёл поток благодарностей на помощь нуждающимся: в детские дома, приюты и другие социальные учреждения. Это стало правилом. Но не всем понравилось.

Так, к Глебу пришла начальница областного управления по охране объектов культурного наследия. Её называли «железной леди». При первом взгляде на неё она и вправду показалась неприступной и недоступной женщиной-памятником.

Чуть за сорок, не замужем, волосы собраны в строгий пучок, юбка ниже колен, кофточка с глухим воротником.

Взяток она не брала. Ни явных, ни скрытых.

Она объяснила Глебу, что всё построенное до революции на территории Нижнеокска – это памятники старины. А раз так, то и сносить ничего нельзя. Это её личная и твёрдая позиция. И предупредила Глеба в этой беседе, что, если он подпишет ещё одно разрешение без её резолюции, она его «съест». Хотя знает, что себе в карман он ничего не кладёт. Так и заявила.

И как человек, пришедший из бизнеса, Глеб понял, что такие фанатики ещё хуже взяточников.

Глеб напоил её чайком, сделал комплимент по поводу брошки на блузке, пожалел, что она вся отдаётся работе, а личная жизнь проходит мимо. Потом налил коньячка, они выпили. «Железная леди» сказала, что знает про его «Русский клуб» и уважает Глеба за предприимчивость и умение зарабатывать деньги. А она ни от кого и рубля в жизни не взяла. Почему? Да потому, что вот такая дура. И расплакалась.

Прощаясь, шепнула ему на ухо: «Никто никогда так со мной не разговаривал. Но будь поосторожнее». Забрала у Глеба остатки коньяка и ушла.

Но через несколько дней её перевели на работу в Москву, в Российский комитет по охране памятников. На её место поставили какого-то отставного полковника-тыловика. Тот пришёл к Глебу и сразу сказал, что он в армии взятки брал, но только вениками.

– Какими вениками? – удивился Глеб.

– Всякими: и берёзовыми, и дубовыми, и даже пихтовыми. Веники – это вроде и несерьёзно, но если их вагон, то и продать уже можно за большие деньги.

И предложил Глебу на пару согласовывать свои подписи, а он возьмёт Глеба в долю по веникам. У него всё это отлажено.

Глеб, конечно, работать с ним согласился. Только без веников.

Взятки и коррупция – это такая странная вещь, без которой бюрократия существовать не может.

После открытия казино Глеб от профессионалов игорного бизнеса услышал поговорку: «Выиграть в казино можно, но обыграть казино – никогда». А когда пришёл работать в кремль, там услышал другую поговорку: «Со взятками бороться можно, но победить – никогда!»

Взятка всегда предполагает наличие двух субъектов: того, кто даёт, и того, кто берёт. При этом каждый улыбается и говорит добрые слова, но на самом деле они ненавидят друг друга.

Хотя уверяют, что любят и уважают…

Врут.

Так, на празднование дня рождения супруги губернатора, которое проходило в Гербовом зале Нижнеокской ярмарки, пригласили известную московскую музыкальную группу «Мистер Робинс». И название странное, и группа тоже. Одетые как попугаи, четыре похмельных, но брутальных мужика в возрасте исполняли куплеты популярных песен под фонограмму. А после того, как они всё спели и сплясали, оказалось, что им никто не заплатил.

Они подняли страшный скандал. Время за полночь, а у них через час поезд.

Мужики из ансамбля, видимо, были тёртыми и Москвой откормленными. Они заблокировали двери и, несмотря на усилия охранников, никого не впускали и не выпускали, требуя двадцать тысяч долларов, которые им обещали за выступление.

Таких денег при себе ни у кого не оказалось. Губернатор надулся как индюк и начал краснеть, того гляди лопнет.

К Глебу подскочил мэр:

– Выручай! Звони своим – пусть из «Русского клуба» привезут двадцать тысяч долларов! Завтра я лично тебе отдам.

Глебу стало противно, но он всё же позвонил Майору и велел привезти деньги. Через пятнадцать минут привезли две пачки по десять тысяч долларов. Глеб передал их мэру, а тот – артистам.

Те разблокировали дверь. Грозный губернатор с женой покинули Гербовый зал ярмарки, и все облегчённо вздохнули.

Артисты уехали.

На следующий день мэр не позвонил и денег не принёс. Через неделю Глеб напомнил о них мэру, тот небрежно ответил, что доллары, которые привёз Майор, оказались фальшивыми и ему пришлось платить свои, да ещё столько же сверху, чтобы в Москве не возбудили дело.

Так что Глеб Андреевич ещё ему должен остался.

«Да, – подумал Глеб, – кругом одни фокусники».

И поручил Майору перепроверить информацию о фальшивых долларах. Майор слетал в Москву, встретился с музыкантами и сообщил Глебу о том, что это бред.

Глеб сказал об этом мэру.

– Что? Ты о чём? – и махнул рукой: мол, забыли. – Всё равно мы все здесь на один губернаторский карман работаем.

Единственным человеком в Нижнеокском кремле, не бравшим взятки, был милиционер Федоренко. Дежуривший на площади, у центрального входа в кремль, он честно штрафовал всех за нарушения правил поведения и общественного порядка. Из-за этого и стал легендой города. Ему даже пообещали поставить памятник на центральной площади с надписью «Человек, не бравший взятки».

Проблема взяточничества кроется в самом человеке, который не всегда уверен в правоте своего дела, а лучший способ стать более уверенным – укрепить дело взяткой, подарком.

И если государство не может справиться с проблемой, надо её сделать государственной нормой, так сказать, узаконить. Заплатил – пожалуйста, вот тебе зелёный свет. Как в Америке действует лоббирование во власти любой проблемы бизнеса? Бизнесмен идёт в сенат, вносит в кассу деньги и пишет заявление с просьбой решить свой вопрос. И за деньги вопрос решается.

И всё это они делают не в тишине кабинета, а открыто и с участием прессы. И, как правило, с пользой делу. Развивают предпринимательство в своей стране.

«Странные мы, россияне, – думал Глеб. – Мы очень сильно отличаемся от американцев. Там главное – сделать дело, и неважно как, а у нас нужно сделать его по справедливости. Иначе русский человек будет переживать. А кто из иностранцев станет из-за справедливости переживать? Никто. А в России порой разыгрываются из-за этого большие трагедии».

Так, к Глебу в приёмный день пришёл водитель-дальнобойщик Пименов, он по договору с «Русским клубом» возил овощи и фрукты из Краснодарского края. И рассказал, что ему надо помочь решить вопрос с судьёй, который должен рассматривать уголовное дело его сына за кражу компьютеров с железнодорожной станции. Воровали они группой, и адвокаты подсказали, что судья за взятку может освободить его сына прямо из зала суда, есть такая возможность.

И Пименов попросил Глеба передать взятку судье. Адвокаты говорили, что Глеб с ним в дружеских отношениях.

Да, Глеб хорошо знал этого судью и был уверен, что тот взяток не берёт, за это и уважал его.

Глеб ответил, что такими делами он не занимается. И вдруг Пименов упал на колени и Христом Богом стал умолять помочь, а иначе он повесится. Глеб, увидев такой поворот, сказал Пименову, чтобы тот успокоился и шёл домой, он подумает.

А сам вызвал Майора и спросил:

– Что делать?

Майор не удивился поведению Пименова и рассказал, что там сложная семейная ситуация: жена гуляет, а сын ворует. И предложил:

– Возьмите у Пименова деньги для взятки и отдайте на благое дело, а ему скажите, что передали судье. Вам же всё равно он поможет, а Пименов будет спокоен. А если не возьмёте у него деньги, он подумает, что вы просто не хотите это делать. Ваши объяснения, что судья честный, ему будут непонятны, и он со своими деньгами пойдёт к кому-то другому, а решит тот его вопрос или нет – ещё неизвестно. Кругом ведь полно жуликов, а вам он доверяет.

Глеб сделал так, как посоветовал Майор. Судья вопрос Пименова решил по-дружески, как показалось Глебу. За что он сказал судье спасибо. А деньги Пименова отправил в детский дом.

Через год Пименов пришёл к Глебу и сообщил, что случайно встретил того судью, а он высказал претензию:

– Я тебе помог, когда меня попросил Глеб Андреевич, а ты даже меня не отблагодарил. Хоть бы авторучку подарил…

Глеб был ошарашен. Его вера в порядочность людей, казалось, рухнула раз и навсегда. Вот так «честный из честных» оказался обыкновенным «тайным» взяточником.

Глеб настолько растерялся, что стал рассказывать не как человек, уверенный в своём поступке, а как мошенник, присвоивший чужие деньги. Пименов ему не поверил и остался обижен на Глеба на всю жизнь.

А жизнь у него оказалась короткой. После разговора с судьёй и Глебом он разорвал договор с «Русским клубом» и через неделю повесился у себя в гараже.

До Глеба дошли слухи об этом, и он поручил Майору разобраться. Тот разобрался и доложил, что «это» на семейной почве: сын Пименова опять залетел на краже.

В деле о самоубийстве Пименова было зафиксировано, что в гараже был накрыт стол с вином и конфетами, а на потолочной балке были прикреплены две петли. В одной оказался Пименов, а для кого была приготовлена вторая, следствие так и не установило. Жена дала показания, что муж в тот день приглашал её посидеть с ним в гараже. Но она не пошла.

– Поговаривают, что у него в последнее время «крыша поехала». Доставал жену, что их сын не от неё, – доложил Майор.

Глеб молчал.

– Если вас что-то беспокоит, я попрошу ментов, чтобы они посерьёзнее посмотрели на это дело.

– Не надо, – сказал Глеб. – Я сам.

А что «сам», Глеб не знал. Он уехал на одну из своих запасных квартир и долго там ходил из угла в угол. Интуитивно он понимал, что его обман, пусть и во благо, мог послужить толчком к помешательству Пименова.

Благими намерениями вымощена дорога в ад.

После этого случая Глеба стал мучить вопрос: почему так получается? Почему люди так поступают? Это что, условный рефлекс, приобретённый в течение жизни, или безусловный – данный при рождении? Если данный при рождении, то для чего Господь при создании себе подобных допускает этот «брак»? В чём его смысл?

Всегда из сотни людей найдётся пара из негодяя и гения, а остальные – обычные люди. Убери эту пару, и опять появятся негодяй и гений. Убери вновь – и они появятся снова. Так что этот «брак», очевидно, заложен в натуре человеческой на веки вечные.

И Глеб, окунувшись в министерскую жизнь, с ужасом понял, что большинство чиновников заняты одной мыслью – как заработать себе «на карман», используя служебное положение.

Чтобы изменить такой порядок вещей, он ввёл публичные коллективные подписания разрешений на строительство. У него в кабинете собирались люди, которые должны были поставить подписи на документах, и каждый чиновник обязан был в открытую объяснить, почему он их подписывает или не подписывает. Этими заседаниями он решил вопрос взяток в своём министерстве.

Но в целом правительство Нижнеокской области продолжало работать в прежнем режиме.

На очередном заседании с участием мэра вдруг встал вопрос об общественном транспорте. Автобусы, оставшиеся ещё с советских времён, были в ужасном техническом состоянии. Как они перевозили пассажиров, было загадкой дм всех.

Мэр тут же доложил, что уже провёл переговоры с бургомистром немецкого города Эссен и европейские партнёры готовы продать Нижнеокску до сотни автобусов MAN. Цена приемлемая, бюджет выдержит. Правительство проголосовало за это предложение.

Автобусы пришли, деньги в Германию ушли.

Но в кулуарах кремля сразу поползли слухи, что мэр «наварил» на этих автобусах несколько миллионов марок. Оказывается, из Германии пришли списанные автобусы: свой ресурс они уже выработали и по экологическим законам Европы их предстояло утилизировать, потратив за эту процедуру немалые средства. Но тут появляется мэр российского Нижнеокска и говорит: «Друзья, я заберу у вас эти автобусы, вывезу их из Германии, и вам не придётся их утилизировать за миллионы марок. Заплатите ровно половину моей фирме». Так мэр получил на одну свою фирму марки с немцев, а на другую – рубли из бюджета Нижнеокска.

Очень красиво. А главное, все довольны. Мэру – благодарность, а жители города получили по российским меркам вполне приличные немецкие автобусы, особенно по сравнению с отечественными развалюхами, доставлявшими пассажирам и водителям немало неудобств. Бюджет города перестал тратить деньги на ремонт приходившего в негодность общественного транспорта.

И таких схем было немерено.

Под любое движение бюджетных денег коррумпированными чиновниками придумывались хитроумные схемы, о которых простые граждане не могли даже догадываться.

Как-то к Глебу на приём пришёл молодой парень – директор Музея истории Нижнеокска – и попросил помощи в одном деликатном деле. До него музеем заведовал его отец, а до него – дед. Вся семья, независимо от политического строя, искренне служила музею и городу.

«Власть приходит и уходит, а история остаётся» – он так и сказал Глебу. Глеб хорошо знал его отца, честного и образованного человека. Да его знал таким весь город! По горящим глазам молодого директора Глеб понял, что и сын вырос весь в отца.

Он рассказал, что в запасниках музея хранятся сто пятьдесят уникальных русских платков, платьев и пелерин, шитых золотом, украшенных драгоценными камнями, жемчугом и дорогими мехами. Но всё это богатство находится на ответственном хранении как принадлежащее одному давно обанкротившемуся кооперативу. Было оно принято на хранение по цене каждого изделия, не превышающей стоимости комплекта постельного белья. На самом же деле цена каждого экспоната, по оценкам искусствоведов, в среднем была от пятисот тысяч до одного миллиона долларов США.

Каким-то образом жена губернатора узнала про сокровища музея и потихоньку стала вести переговоры с одним из западных аукционных домов о продаже всей коллекции. Об этом Глебу и доложил директор музея.

– Как это возможно? Это же национальное достояние, – удивился Глеб.

– В том-то и дело, что сейчас это возможно. Пока эти изделия числятся за кооперативом, но если бы учредители кооператива передали эти изделия с ответственного хранения в собственность музея, мы бы тут же признали их национальным достоянием, и тогда плакали бы аукционные дома во всём мире.

– Так договоритесь с учредителями и заберите…

– Не так всё просто. Учредители этого кооператива – две старушки, и на них повесили сто пятьдесят тысяч рублей налоговых долгов. Денег у бабушек нет. И тот, кто заплатит этот долг, – тот и станет владельцем этих сокровищ. Спасать ситуацию надо быстро, а то и бабушек уберут, и изделия уплывут. Сами понимаете, кто сейчас на них нацелился.

– Да, задача. Я подъеду к тебе в хранилище, посмотрю на эти сокровища и придумаю, как их спасти.

То, что Глеб увидел в хранилище, его потрясло. Такой красоты, созданной русскими мастерицами, он ещё не видел. Гордость за талант соотечественниц распирала, но душила и обида на тех, кто готов продать и вывезти из страны всё, даже столь ценные произведения искусства.

И Глеб придумал хитрый ход.

– Исчезни на двое суток, – предупредил он директора музея, – а послезавтра приходи на телевидение с печатью и членами экспертной комиссии ровно в двенадцать. Никому ни слова. Если выдержишь, сохраним коллекцию и для музея, и для наших потомков.

– Выдержу! – поклялся директор музея.

За эти два дня Глеб, во-первых, пригласил к себе бизнесмена Павла Варопаева. Подписал бумагу о разрешении на строительство его офиса и попросил Павла вместо положенной взятки погасить долги бабушек по их кооперативу и, став совладельцем «старых платьев и платков», подарить их музею.

Бизнесмен сразу согласился. Всем имеющим деньги хочется почёта и уважения и хоть чуть-чуть приобщиться к искусству, хотя бы просто постоять рядом. Глядишь, и тебя коснётся дыхание славы.

Во-вторых, Глеб договорился с Джорджем Болдиным о пресс-конференции по спасению уникальной коллекции.

Через два дня все СМИ Нижнеокска опубликовали сенсационное сообщение о спасении забытой коллекции стоимостью несколько миллионов долларов и благодарили бизнесмена Павла Варопаева за столь щедрый подарок городу. А тому приходилось отвечать на вопросы журналистов и на пресс-конференции, и в музее, среди платков и пелерин.

Директор музея всё сделал грамотно и быстро: нотариально закрепил сделку и без промедления отправил в Москву уведомление о постановке на учёт Гохрана России новой нижнеокской коллекции.

На следующее заседание правительства области, состоявшееся сразу после того, как коллекция была передана в Гохран, ворвалась жена губернатора и, тыча пальцем в Глеба, заорала мужу: «Идиот! Ты понимаешь, что эта сволочь обокрала нас с тобой на сто пятьдесят миллионов долларов?»

У губернатора хватило ума быстро свернуть заседание и уже один на один выяснять отношения со второй половиной.

Потом он спросил Глеба:

– Ты знал, что там наш интерес?

– Ваш? – искренне поинтересовался Глеб. – А в чём?

– Хорошо… А ты не так прост, как кажешься. Надо за тобой приглядывать.

Глеб никогда не отрицал огромную роль женщин в жизни общества и их влияние на действия мужчин, имеющих рычаги власти. Он сам не раз оказывался свидетелем того, как рычащий на всех и всюду губернатор становился тихим мышонком при появлении своей жены. Так, во время одного совещания она вошла в зал, неся стопку документов. Обойдя министров, подошла к губернатору, который вдруг словно уменьшился в объёме и превратился в смирного школьника, бросила перед ним на стол бумаги и, отгибая краешки листов так, чтобы он не видел текста, сказала:

– Подпиши здесь и здесь. И ещё вот здесь.

Губернатор попытался выяснить, что он подписывает, но жена грозно сказала:

– Не многого ли ты хочешь?!

И, выровняв подписанные листы в стопке, гордо вышла из кабинета.

Губернатор, ещё в образе послушного школьника, развёл руками и, обращаясь к министрам, смущённо промолвил:

– Вот они, женщины…

Для всех присутствующих это стало очень неприятной сценой, унижающей губернатора как высшее должностное лицо.

Но самыми неприятными днями работы в правительстве для Глеба стали выборы жены губернатора в Государственную Думу. Ей надоело быть «первой леди» губернии, захотелось стать «царицей». И чтобы все от мала до велика с уважением шли к ней на поклон.

Она, словно на молодёжный концерт, ходила на встречи с избирателями в рваных джинсах и майке от Versace, волоча за собой шлейф чиновников – от министров до генералов и глав районов. Ответственным за них был назначен Глеб.

А в районные дома культуры сгоняли народ простой, в основном бюджетников и пенсионеров. Они шли на встречу с властью большой губернии. Поэтому одевались скромно и прилично. Женщины в платьях и юбках ниже колен. Мужчины в костюмах, а многие и в галстуках.

Кандидатка в Versace говорила им, что если они её изберут, то станут жить как в раю. При этом добавляла, что они, её избиратели, не дураки и знают, кто её муж, но муж – это всего лишь голова, а жена – шея: куда жена повернёт губернаторскую голову, туда голова и глядеть будет.

Ей вяло похлопывали.

Потом она разрешала задавать вопросы и высказывать просьбы.

Вопросов обычно не возникало, но просьбы случались – правда, осторожные, в основном улучшить плохие дороги, медицину и образование.

Она поворачивалась к своему «шлейфу» и спрашивала:

– Кто тут у нас отвечает за дороги?

– Я, – вставал министр дорожного строительства.

– Так вот, министр, бросай все дела и строй дороги в этом месте! Понял?

– Так точно, – отвечал министр.

Обнадёженные люди начинали рассказывать о своих проблемах. Например, заведующая клубом говорила, что у неё нет музыкальных инструментов.

Жена губернатора опять обращалась к свите с вопросом: «Где у нас тут культура?»

Поднимался министр культуры.

– Немедленно купить сто балалаек.

Если кто-то жаловался на плохое коммунальное обслуживание, она поднимала мэра и приказывала ему лично проверить, как вывозится мусор или убирается дворовая территория.

И так на каждой встрече.

Все быстро поняли, что это пустой трёп, и она, конечно, проиграла выборы. Не помогли ей ни «шлейфы», ни Versace, но остались виноватые. Особенно пострадал мэр.

Вечером, после того, как итоги выборов в Госдуму были объявлены, у самого кремля Глеба перехватил бывший одноклассник Виктор Кальной. Он уже давно ушёл из милиции и потихоньку спивался.

Его уволили за то, что он оказался «честным ментом». Это была очень интересная история.

Капитана Кального перевели в отдел по борьбе с экономическими преступлениями. В это время в милицию обратился военный, майор в отставке Иван Иванович с заявлением, что у него мошенническим путём забрали квартиру.

В дежурной части офицер направил его к Кальному.

Иван Иванович рассказал, что он получал неплохую офицерскую пенсию, поэтому занимался только домашним хозяйством и огородничеством. А сыну, который сидел без работы, говорил, что сейчас в стране перестройка с курсом на решительную поддержку предпринимательства и надо ему следовать.

Сын, наслушавшись заверений правительства, как-то пришёл к отцу и сказал, что продаётся автомобильная мойка, а в перспективе там, рядом с мойкой, можно открыть автосервис, а это уже серьёзный бизнес. Но на покупку мойки нужно пятьдесят тысяч долларов.

Отцу хотелось, чтобы сын жил в ногу со временем и был хозяином своего дела. Иван Иванович решил помочь ему и заложил в банке свою квартиру под кредит.

Так сын стал владельцем мойки. Дело пошло. Но через год отец вдруг получил повестку в суд. На заседании ему объяснили, что сын перестал платить по кредиту и теперь банк требует досрочного возврата. А бывший хозяин автомойки предъявил в суде требования по расторжению договора на покупку, так как сын не выполнил некоторые условия договора. Поэтому мойку решением суда вернули прежнему владельцу, а квартира Ивана Ивановича, как залог за невыплаченный кредит, перешла в собственность банка. Отец из решения суда ничего не понял. Попытался выяснить у сына, почему так произошло. Сын сказал, что его обманул продавец мойки: при покупке заставил подписать целую кучу документов, и вот теперь оказалось, что и мойка не оплачена, и кредит он просто подарил этому мошеннику за какие-то непонятные услуги.

Судебные приставы по решению суда забрали квартиру в пользу банка, выдавшего кредит. И Иван Иванович переехал в дачный домик, который остался за ним после развода с женой.

Немного оправившись от волнений, он пошёл с заявлением в милицию.

Капитан Кальной вдумчиво его выслушал и пообещал, что поможет разоблачить и наказать мошенника.

Как потомственный русский военный, майор в отставке уважал власть. И стал ждать, когда восторжествует справедливость и зло будет наказано.

Через пару недель он, с надеждой на справедливость, ещё раз пришёл к Виктору Кальному. Но капитан уже ничего не обещал и никого наказывать не собирался, а, наоборот, стал задавать вопросы, по которым выходило, что это не продавец мойки был мошенником, а мошенниками были Иван Иванович, его бывшая жена и сын. Так как квартира, заложенная в банке под кредит, теперь оспаривается женой как незаконно заложенная.

Иван Иванович опять ничего не понял. При чём здесь его жена, его квартира и раздел имущества при разводе? Единственное, что он уяснил, что теперь уже ни мойку, ни квартиру им с сыном не вернут. Весть о том, что это он теперь мошенник, Иван Иванович не воспринял всерьёз. Посчитал, что работник милиции просто пошутил.

Но нет – то были не шутки. Теперь его, сына и бывшую жену стали постоянно вызывать в милицию. А в его садовом домике произвели обыск; изъять ничего не изъяли, потому что, кроме граблей, лопат и вёдер, там ничего не было. Но, как оказалось, теперь было заведено уголовное дело против Ивана Ивановича.

Тогда он нашёл номер телефона своего племянника, который работал в милиции на какой-то хозяйственной должности, позвонил ему и всё рассказал. Тот пообещал переговорить с кем надо.

Иван Иванович встретился с сыном и сообщил ему, что им помогут.

Сын слушал и шмыгал носом, допивая бутылку пива. А потом заявил отцу, что никто им не поможет, что мошенник-продавец дал капитану Кальному взятку в пять тысяч долларов и тот его полностью отмазал, а отцу лучше никуда не ходить, иначе им же хуже будет.

Отец сыну не поверил и даже разругался с ним и пошёл к своему племяннику, но тот уже как-то по-иному разговаривал и прятал глаза. Сказал, что ничего не может сделать. Он встречался с капитаном Кальным, и тот ему нарисовал совсем иную картину.

Тогда Иван Иванович сказал своему племяннику, что есть сведения, что Кальной взял взятку.

На что ему племянник заметил:

– А кто сейчас не берёт? Берут все. И у всех. А Кальной если взял у кого, то за это отвечает. У него репутация «честного мента».

Иван Иванович ушёл расстроенный и долго не мог успокоиться. Уж больно всё это было странно. Поэтому он стал искать других знакомых в милиции, которые могли бы ему объяснить ситуацию. Находил – и ему разъясняли:

– Что ты хочешь? Он «честный мент». Он получил в лапу и честно эти деньги отрабатывает. Если бы ты дал первым, то он бы точно так же, по-честному, на тебя работал. Кто первым встал, того и тапки.

Иван Иванович начинал возмущаться и говорить, что это его обманули и почему он, пострадавший, должен давать в лапу офицеру милиции?

– Очнись, – говорили ему. – На дворе рынок, капитализм, где всё покупается и продаётся.

– А как же присяга? Уголовный кодекс? Совесть? Честь офицера?

– Всё это в прошлом. Сейчас деньги правят миром.

«Да, – думал Иван Иванович, – другая страна, другие времена». И зря он, наверное, возмущается и хлопочет. Надо смириться с этой действительностью и не путаться под ногами со старыми понятиями. Не сопротивляться, а, наоборот, помогать этим новым людям, идти с ними в одном строю в ногу со временем.

И наконец Иван Иванович достал из заначки свои гробовые десять тысяч долларов, опять пошёл к своему племяннику и отдал ему их. Попросил передать эти деньги тому «честному» капитану, чтобы тот теперь за эти деньги помогал ему, Иван Ивановичу. Племянник деньги взял и опять пообещал помочь. Но через неделю позвонил и вернул деньги Иван Ивановичу.

Возвращая деньги, сказал:

– Ну, что я тебе говорил? Он «честный мент». Хоть и предложил ты ему вдвое больше, он сказал, что честью офицера не торгует и перекупить его нельзя.

Иван Иванович вообще ничего не понял: то кругом капитализм, где всё покупается и продаётся, то кругом «честные менты». Он крепко задумался.

Почитал прессу, посмотрел теледебаты и, сравнив суть своей проблемы с жизнью сегодняшнего общества, понял, что он ничего уже не смыслит в этом новом мире. Выходило, что этот офицер сейчас всё делает правильно. Так он борется за процветание своей новой страны. Как и он, Иван Иванович, боролся за процветание своей Родины.

Пораскинув мозгами, майор в отставке Иван Иванович решил, что обидел капитана Кального, а раз так, надо исправить свою ошибку и написать письмо министру внутренних дел генералу армии Куликову Анатолию Сергеевичу.

И написал.

Нет, в письме он не просил помочь ему, Ивану Ивановичу, вернуть честно заработанную им квартиру, а сыну – мойку. Он просил министра вручить орден или объявить благодарность Кальному Виктору Ивановичу – самому «честному менту» в современной России. Письмо, конечно, до министра не дошло, но Кального вызвали в кадры, дали почитать письмо и предложили написать заявление на увольнение. Что он и сделал.

Глеб не раз слышал эту историю, но сам Виктор на вопрос, почему его стали называть «честным ментом», только отмахивался. И хотя капитан Кальной больше не работал в правоохранительных органах, связи у него там остались. Он пользовался уважением среди своих бывших сослуживцев и иногда снабжал Глеба полезной информацией.

Вот и на этот раз Глеб, поняв, что у того есть что-то интересное, пригласил его зайти в ресторан «Дамского клуба».

Виктору принесли пиво. Глебу – кофе.

Кальной – небритый, отёкший, с трясущимися руками – схватил бокал с пивом и с жадностью осушил его почти полностью.

Подошли Майор с Трухиным, поздоровались.

Трухин сообщил:

– Глеб Андреевич, подтвердили приезд Юдашкина на заседание «Дамского клуба». Мне об этом сообщить вашей супруге или сами скажете?

– Сам скажу, – ответил Глеб.

Трухин кивнул и отошёл.

Майор спросил:

– Я вам нужен?

Глеб вопросительно посмотрел на Виктора, тот пожал плечами: мол, мне не нужен.

– У тебя срочного ко мне ничего нет?

– Нет, – ответил Майор.

– Тогда свободен.

Кальной, захмелев от пива и глядя вслед Майору, съязвил:

– А Майор-то, как вижу, в шоколаде…

– Да, работает хорошо.

– Хорошо-то хорошо, но будь с ним поосторожнее…

– В смысле?

– Ещё с ментовки он интересовался, откуда у тебя деньги на бизнес.

– И что?

– Да ничего, только непростой он человек…

– Ну, в этом ты прав, – и Глеб, посчитав, что Кальной просто завидует Майору, перевёл разговор: – Так что ты мне хотел сказать?

– Завтра арестуют мэра: возьмут с поличным при получении очередного отката.

И ввёл Глеба в суть дела.

Мэр уже несколько лет ежемесячно получал деньги за оформленных, но неработавших дворников из Средней Азии. Со всего города выходило несколько миллионов рублей. Все силовики об этом знали, но почему-то ничего не предпринимали, а сейчас что-то произошло и была дана команда задержать мэра при передаче ему «дворничьих» денег.

Сотрудники милиции быстро установили старших, которые регулярно собирали деньги со своих земляков-дворников, и главного из них, который носил деньги. «Поработали» с ним, и он сдал мэра сразу же, согласившись передать очередной откат под контролем органов.

Перед такими операциями всегда устанавливали сопровождение подозреваемого, то есть слежку за ним. Занимались этим сослуживцы Кального из службы наружного наблюдения. Они же ему об этом и сообщили по дружбе.

Глеб вначале не поверил. Все чиновники в своих районах воровали бюджетные деньги таким же способом: официально оформляли дворниками тысячу азиатов, а подметали улицы около ста человек. Деньги за девятьсот «мёртвых душ» делили, и половина этой суммы отправлялась мэру. Схема работала безотказно. Если возникали вопросы, то дворники, плохо понимавшие по-русски, убегали к себе в Среднюю Азию. Поэтому концы этих афер найти было нельзя. Глебу даже стало жаль мэра. Если уж сажать, то надо было сажать всех. Или менять саму систему, чтобы не было возможности воровать бюджетные деньги.

А так получается, что мэр просто мешает кому-то другому разворовывать бюджет Нижнеокска. Но очевидно, что спусковым крючком для «отмашки» на арест послу – жило то, что он не смог обеспечить в Нижнеокске нужное количество голосов для избрания жены губернатора в Госдуму.

Глеб тоже участвовал в этой избирательной кампании и считал, что часть вины за этот «провал» лежала и на нём. Пусть мэр довольно много попортил ему крови и неоднократно покушался на захват «Русского клуба», но он остался последним нижнеокчанином, не считая самого Глеба, в губернаторском правительстве. Поэтому Глеб решил предупредить земляка об его аресте.

Уже ночью, после того как ушёл Кальной, Глеб поехал в Зелёный Бор, где жила семья мэра. Боковыми дорожками прошёл к его даче. Не заходя в дом, вызвал хозяина.

На ухо рассказал, что ждёт его завтра. Тот так напугался, что, не сказав ни слова, вдруг убежал в дом. Глеб растерялся и не знал, что ему делать, а через несколько минут мэр вытолкнул к Глебу жену и двоих сыновей и громким шёпотом стал говорить:

– Вставайте на колени перед этим человеком!

Жена и дети ничего не понимали, а мэр, упав на колени, обхватил Глеба за ноги и стал бормотать:

– Спасибо! Спасибо, что спас меня и семью! Век не забуду, всю жизнь будем за тебя молиться! Клянусь всем сердцем!

Глеб еле вырвался от этого семейства и быстро уехал из Зелёного Бора.

Ночью он плохо спал, а утром помощница ему напомнила, что он сегодня должен ехать на ярмарку в резиденцию Деда Мороза.

За два дня до этого Глебу по прямой спецсвязи позвонил губернатор и сообщил:

– К нам в город приезжает из Великого Устюга Дед Мороз.

У Глеба невольно вырвалось:

– Настоящий?

– Ты ненормальный? Настоящих не бывает! Актёр какого-то театра. Проворные московские ребята организовали тур по России.

– Хорошая благотворительность, – сказал Глеб. – Пусть детей порадуют.

– Если бы! Эти «артисты» требуют штуку баксов, иначе маршрут его саней пройдёт мимо нашего города. Я сказал, что мы согласны и что деньги отдадим Деду Морозу прямо на месте. Дал слово губернатора.

Глеб загрустил. Слова губернатора рушили его веру в чистоту и безгрешность сказочного мира.

Губернатор, будто прочитав его мысли, добавил:

– В общем, ты понял. Ищи деньги, а я сообщу, что всё в порядке, пусть маршрут прокладывают и через наш город. А ты, как Дед Мороз приедет, отправишься на ярмарку и отнесёшь им деньги.

– Я деньги не понесу. Это взятка, – грустно сказал Глеб.

– Какая взятка? Это не взятка, раз для детей. У тебя что, детей нет? Поручаю тебе найти деньги и заплатить этим ребятам.

– Тогда зачем же «кому-то» отдавать деньги? Я отдам прямо Деду Морозу! – зло ответил Глеб.

Губернатор вздохнул, помолчал и сказал:

– Делай как хочешь, малохольный. Главное – не сорви мне праздник, там прессы будет куча.

Настроение у Глеба стало препротивное: «Что же мы за народ такой, взрослые? Воспитываем, воспитываем в своих детях честность, доброту и справедливость, а параллельно их дерьмом нашим взрослым мажем, всякой гадостью пичкаем».

Деньги он взял в кассе «Русского клуба» и решил: раз свои, то, значит, не взятка, а просто подарок Деду Морозу. Положил тысячу долларов в конверт, расписанный новогодними узорами, и с утра поехал на ярмарку.

А там праздник! Ребятишки радостные щебечут, как весенние птицы. Выстроились к Деду Морозу, и у всех в руках письма с их детскими просьбами.

Дед Мороз на троне с посохом. Огромный, внушительный, красивый. Как настоящий. Принимает письма, раздаёт подарки, от него так и веет волшебством и всемогуществом. Глеб тоже встал в очередь. Смотрелся он со стороны странно. Взрослый дядька с грустным лицом среди весёлой новогодней кутерьмы. Глеб чувствовал себя неуютно и, чем ближе подходила его очередь, тем больше робел. Уж больно дети, кружившие вокруг, верили в «настоящесть» Деда Мороза.

А когда Глеб оказался совсем близко у трона, ему стало так противно, что, подойдя к Деду Морозу и протянув ему конверт, он грубо и резко сказал:

– Это вам. – Сделал паузу и громко добавил: – Взятка!

Дед Мороз взял конверт, покачал его в своей расписной варежке и протянул обратно:

– Мил человек, Дед Мороз взяток не берёт.

Улыбнулся как шаловливому глупому мальчику, и таким холодом от трона Деда Мороза повеяло, что Глеб, сунув конверт в карман, бросился бежать из этого мира сказки.

И, уже садясь в машину, подумал: «Ну до чего нас, взрослых, жизнь довела…»

Часть 2. Новый год

В последний день старого года Глеб приехал в министерство очень рано.

Ида с девочками уехала на Новый год к отцу. Дома не сиделось.

И, проходя по коридорам кремлёвского здания, Глеб вдруг почувствовал, какой же он здесь чужой. Кругом было непривычно тихо: ни наигранной суеты, ни полусогнутых спин, ни заискивающих и ненавидящих глаз.

Стены, ковровые дорожки, закрытые двери, кабинеты дышали спокойствием, солидностью и правильностью власти. Но через час придут чиновники и всё изменится.

Глебу уже поднадоела эта жизнь кремлёвского чиновника, ложь везде и всюду Да и времени на работу в «Русском клубе» почти не оставалось. Не смог Глеб усидеть на двух стульях.

Помощница Светлана, только придя на работу, сразу заглянула к Глебу и сообщила:

– Вчера поздно вечером звонили от губернатора. Говорят, вы детям праздник сорвали. Деда Мороза обидели…

Глеб махнул на Светлану рукой и, вспомнив давний разговор с Паратовым после Праги, набрал его номер:

– Знаешь, Сергеич, я ухожу. Сил нет терпеть всё, что тут творится. Если останусь, то или в тюрьму попаду, или стану таким же подонком, как все здесь.

– Тебе решать. Свобода души и разума всегда дороже должностей и званий. С Богом…

И только они распрощались, как позвонил спецтелефон прямой линии с губернатором.

Глеб снял трубку, и на него обрушился поток мата. Из трубки неслось: «…и мать, и я, и тебя, и туда, и сюда…»

Глеб осторожно положил матерящуюся трубку на стол. Подошёл к окну. Заметил внизу у разрушенной Зачатьевской башни какое-то движение. Два века назад эта часть кремлёвской стены сползла от плавунов и обрушилась. Никому не было до неё дела. Сползла и сползла. Никто её восстанавливать не хотел. Глеб первый из чиновников велел провести исследования грунта и составить план восстановления стены.

«Ну хоть что-то полезное для города успел сделать», – подумал он.

Вызвал своих в приёмную и сказал:

– Всё, я ухожу. Кто хочет со мной, пакуйте вещи.

Светлана с Максом тут же пошли собираться, а Серебрякова задержалась в кабинете:

– Глеб Андреевич, можно я здесь останусь?

– В смысле?

– Здесь, в правительстве, на госслужбе…

– Где и кем?

– Меня давно зовут в министерство внешних связей. Там работает министром мой хороший друг Андрей Маков, мы вместе учились в инязе.

Глеб тупо смотрел на Полину: «Пройти столько вместе и вдруг…»

Ему казалось, она настолько давно рядом, что стала неотъемлемой частицей его жизни.

– А как же я? Кто-то говорил о вечности…

– Вы тоже мне много чего говорили. Я думаю, вы не пропадёте! У вас жена, дети, фирма «Русский клуб», Майор, деньги, связи, в конце концов, Паратов – ваш друг. А я? Денег не скопила, семьи нет! Что впереди – непонятно! Вы меня никогда не любили, а мне пора замуж, ребёнка, надо жизнь свою устраивать, бабью…

И Полина, заплакав, отвернулась.

Глеб, хоть и не ожидал такого от верной помощницы, ничего ей не сказал. Только, уходя из приёмной, громко хлопнул дверью своего кабинета.

Обиделся ли он на Полину?

Конечно, обиделся.

«По её словам получается, – рассуждал Глеб, – что я всё для себя, а для других ничего… Нет, это не так! Чёрт с ней, пусть остаётся, может, замуж выйдет, родит маленьких бюрократиков…»

Последний раз сел за министерский стол и написал заявление на увольнение. Отдал его вместе с удостоверением министра Светлане и велел передать в приёмную губернатора.

Уходя из своего кабинета, позвонил владыке. По личному номеру тот не ответил. Набрал его приёмную. Андрей, помощник, ответил, что владыка простыл на зимней рыбалке и сейчас неважно себя чувствует. Как поправится с Божьей помощью, позвонит. Глеб пожелал владыке здоровья.

Уже на выходе заработала «тройка». Звонил дядя Витя, полковник Ломтев. Сказал, что вора в законе Япончика в Америке посадили на девять лет. И предупредил, что в Нижнеокске опять объявился Свищ. Напомнил Глебу, что такие, как Свищ, – люди злопамятные, и велел быть осторожнее.

Глеб его поблагодарил за предупреждение, но переспросил:

– Мне непонятно, что ему от меня надо? Времени прошло уже много, случай в спортивном центре «Самбо» давно забылся, у него что, других проблем нет?

– Вот в том и дело, что у него после случая с тобой возникло много проблем в блатном мире. Он подставил Япончика и после этого окончательно потерял авторитет среди воров, которого и так-то не больно много было, и он тебе этого не простит.

– Знаешь, дядя Витя, спасибо, конечно, но волков бояться – в лес не ходить…

Ломтев помолчал и добавил:

– Я тебе в лес ходить не могу запретить, но будь начеку, – сказал Виктор Алексеевич.

Глеб, выйдя из кремля, прошёл в сквер к замёрзшему фонтану, остановился, оглянулся: «Что это было?» Постоял и, не найдя ответа на свой вопрос, направился к себе в офис через Мытный рынок. По дороге решил зайти к дяде Зине, но его не было. Как не было и его сапожной будочки. На её месте посреди утоптанного снега чернел квадрат голого асфальта. Глеб застыл: вроде бы мелочь – будка старого сапожника, но его поразило, что вот что-то есть, и вот – уже нет: «Да, в этом мире нет ничего вечного. Всё всегда в итоге заканчивается».

Решил по сотовому позвонить Болдину. Гудок прошёл какой-то странный.

– Джордж! Привет, что нового?

– А ты что, не знаешь? Ельцин, говорят, сильно болеет.

– Интересно. Какой-то гудок у тебя, как за границу звоню.

– Да какая заграница? Я в Болгарии! Курица не птица, Болгария не заграница. У моей жены тут наследство объявилось, причём приличное. Теперь у нас свой дом здесь, прямо на берегу моря. Красота!

– Здрасьте… Вот так новость! А я сегодня уволился.

– И правильно сделал.

– Ты когда вернёшься?

– Наверное, никогда. Тут море, солнце, вино дешёвое, народ братский. И тебе советую валить. В сегодняшней России жить нельзя. Я тут хочу новый телевизионный канал открыть.

– Ты серьёзно? Как же так? Столько лет боролись за нову… Росси…, и бежать.

– Я бегу не из России. Россия для меня – святое. Я бегу от сегодняшней власти. Надоела эта московская семибанкирщина. Сил нет больше бороться! Одна нервотрёпка да беготня. Пропади они все пропадом.

Он ещё что-то говорил, но Глеб не стал слушать и отключил телефон.

«Ну вот, последний приличный человек бежит из Нижнеокска. Всё как всегда и везде. Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше, – подумал Глеб. – Куда ехать? – задал он себе вопрос. – Обедать ещё рано. Поеду постригусь».

И вызвал дежурную машину «Русского клуба».

Ольга, парикмахерша Глеба, надомник, жила легко и весело. Находясь в хорошем расположении духа, она всегда рассказывала ему всевозможные любовные истории, приключавшиеся с ней. Причём рассказывала не стесняясь, во всех подробностях. Наверное, потому, что знали они друг друга давно. Так давно, что стали друзьями, и Ольга не удивилась, увидев его на пороге квартиры.

– Чего-то тебя давно не было видно, а оброс-то как! – И она потрепала Глеба за волосы.

И его сразу отпустило: вот нормальный человек, никакого подхалимства и лизоблюдства…

Ольга, усадив Глеба в кресло, затараторила без умолку, стараясь выложить как можно больше информации:

– Ты ни за что не угадаешь, где я познакомилась с одним мужчиной.

– Наверное, в Музее народов Севера, – предположил Глеб.

– Ха-ха-ха, – от души засмеялась она. – Не угадал. В платном туалете! Я бегала по магазинам, сапоги себе подбирала. Набегалась, и мне стало невтерпёж, а в женский – очередь. Я и зашла в мужской. Там мы снимипознакомились.

– Не может быть, – съёрничал Глеб.

– Смеёшься? А смеяться тут нечего. Мы поехали к нему. Некоторые из вас «после того как» глотка воды из-под крана не дадут. А тут проводил, поцеловал и на дорогу денег дал. Да и вообще он мне понравился как мужчина. Сильный.

– И что дальше? – спросил Глеб.

Она махнула рукой:

– Я его бросила. Далеко к нему ездить. Скажи, почему, когда мужчины знакомятся со мной, им надо только одно – как можно быстрее затащить меня в постель?

На это Глеб ей резко ответил:

– Ты знаешь, когда женщины знакомятся со мной, им надо только одно – как можно быстрее и как можно больше вытащить из меня денег.

Она посмотрела на него сначала сердито, а потом вдруг как расхохоталась и, закурив, сказала:

– Ты прав. Наверное, каждый хочет того, чего ему не хватает в жизни. Я ведь однажды вышла замуж. Мужем стал горький пьяница – нигде не работающий сосед по этажу, дверь в дверь. Мне было жаль смотреть, как он пропадает, и я решила изменить его жизнь, а заодно и свою. Боролась за это целый месяц. Много работала. Детей стричь начала, чем раньше не занималась.

Глеб продолжил ёрничать:

– Ну, если так тяжела замужняя жизнь, завела бы себе любовника.

– Что ты! – замахала она руками. – Что ты, я разве двоих потянула бы? Мне еле хватало сил мужа прокормить, а ты о любовнике. Какой уж тут любовник! Не до любовников мне было. Я жизнь изменить хотела. Понимаешь? Я даже за стрижки стала брать вдвое больше, чем обычно. Хотя могла всех клиентов растерять. Но, слава Богу, этого не произошло. Мужу моему, как выяснилось, не нравилось, что к нам домой приходят мужчины и я глажу их расчёсками. Он сказал об этом. Я стала ему объяснять, что это моя работа, что этим я ему же на хлеб и зарабатываю. Чем больше мужчин, тем больше клиентов, тем больше денег. «Понял?» – спросила я его тогда. «Понял», – ответил он и дал мне в глаз. Потом в ухо. Я упала, а он пошёл спокойно на кухню допивать початую бутылку водки. Но допить не успел. Я была бы не я, если бы спустила ему это с рук. Я поднялась на ноги, схватила в руки табурет и огрела его что есть силы. В итоге он позорно ретировался в свою квартиру. Потом он несколько раз пытался помириться. Просил прощения. Но я его не простила. Не простила по – тому, что он избил мою мечту, а о чём мечтает каждая женщина – о замужестве.

– Тебе бы родить, Ольга.

– От тебя, что ли?

От такого быстрого и колкого вопроса Глеб смутился:

– Почему же от меня?

– А от кого? От соседа-пьяницы?

– Ну почему обязательно от пьяницы?

– А от кого? Где сейчас, в мои годы, найти нормального мужика? Они все уже заняты, а если не заняты, значит, ненормальные. Или тут, – она постучала себя по голове, – не в порядке, или тут, – она показала ниже пояса. – Но мне таких не надо. У меня уже были такие. Одни мучения.

– В каком смысле?

– Да во всех смыслах, – ответила она игриво. – И вообще, где вы, мужики? Одни воюют. Другие по тюрьмам сидят. Остатки пьют или за мамкины юбки держатся. Тех немногих, нормальных, разобрали. А я к этому «разбору» опоздала. Всё, с вас как всегда…

Глеб встал, осмотрел себя в зеркало, положил деньги на столик и сказал:

– Не переживай, всё у тебя будет хорошо.

Пока надевал пиджак, вспомнил про звонок дяди Вити. Решил поехать домой и сменить рубашку на пуленепробиваемую.

Пока переодевался, включил телевизор. Там Борис Николаевич Ельцин жаловался, что ему тяжело, и сообщал, что уходит с поста президента России.

«Господи, – подумал Глеб. – Что это такое? Что за день сегодня? Закончится он когда-нибудь или нет?» И решил поехать перекусить в «Бизнес-клуб».

Во время обеда к нему неожиданно прямо в комнату отдыха вошёл Майор. Такого он раньше себе не позволял. Глеб спросил:

– Что-то случилось?

– Мэра арестовали при передаче ему отката за дворников.

– И он что, взял?

– Да. Говорит, что как увидел деньги, мозги отключились.

– Я же его, идиота, предупредил! – вырвалось у Глеба.

– Об этом уже все знают.

– В смысле?!

– Когда его арестовали, он вас сразу сдал. И ещё… Губернатор дал команду всем службам, СЭС и ментам прессовать «Русский клуб». Что-то ему ещё не понравилось в вашем поведении.

– Я уволился.

– Понятно.

Они помолчали.

– Это всё? – спросил Глеб.

– Нет. – Майор подвинул к себе сумку, с которой пришёл, достал оттуда носок и высыпал из него на стол золотые монеты.

У Глеба глаза вылезли на лоб.

– Да, это ваше золото. Я в милиции курировал драгметаллы, и оценщик из магазина «Рубин» был моим агентом. Он тут же стуканул мне про золотые монеты, которые ему показала ваша будущая жена, поэтому мне несложно было всё понять. В милиции стало нечего делать, а Кальной предложил работать у вас. Вот тогда я эти монеты и забрал. Я уже примерно подсчитал, сколько будет стоить моя работа в «Русском клубе». В то время вы мне платить столько, сколько я хотел, не могли. Никто бы не понял ни вас, ни меня. Я знал, что пропажа золотых монет была не трагична, у вас уже было достаточно денег. Так я стал работать спокойно, зная, что вы мне как бы уже заплатили на многие годы вперёд, хоть и изъятым мной золотом. Это давало мне возможность жить с уверенностью в завтрашнем дне и честно работать на вас. Но вы постоянно повышали мне зарплату и относились ко мне по-человечески, поэтому монеты я продавать не стал.

Глеб осмотрел монеты. Да, это были они, те самые золотые из посоха деда Якова. Причём все в целости и сохранности. «Так вот о чём мне говорил Виктор Кальной», – подумал Глеб.

– И что дальше? Зачем ты их принёс? – спросил он Майора. – По твоей логике они твои, раз ты сам себе заплатил.

– Но они мне теперь не нужны. Я, Глеб Андреевич, ухожу от вас.

– Не понял. Как это уходишь? А как же фирма, я?

– Назначьте вместо меня Макса. Он парень честный, толковый, да и давно уже рядом с вами.

– А что будет с твоей женой? Она же болеет, насколько я знаю. Лечение дорого стоит.

– Жена, Глеб Андреевич, уже месяц как умерла от рака кожи. Я у вас брал отгулы на похороны, а вы за своими заботами этого даже не заметили. В течение месяца она вся побелела, даже не побелела, а обесцветилась, стала больше похожа на пергаментную куклу и так же быстро сгорела, как горит пергамент. Врачи сказали, что рак кожи у неё от кислоты, которой в неё плеснули.

Глеб воскликнул:

– Так что же ты сидишь?! Надо наказать этого подонка.

– Да что вы, Глеб Андреевич, я его уже давно похоронил. Да и самому пора. Я хочу как можно скорее встретиться с Галей там, на небесах. Потому мне сейчас не золото, а смерть нужна. Я уже подписал контракт, буду командовать разведгруппой. Завтра уезжаем на Кавказ, может, там убьют. Хотел застрелиться, но слышал, что самоубийцы не попадают в рай, а Галя точно в раю. Я с ней не ходил по земле. Я летал. У меня за спиной были крылья…

Глеб молчал.

– Галя жила только для меня. Я вставал утром, и всегда меня ждали только что сваренный кофе, чистая рубашка, отглаженные брюки, начищенные ботинки. Она знала все мои привычки, чувствовала все мои желания. И я ей ни разу не изменил, ни телом, ни душой. Но вот её нет.

Глеб был поражён этим откровением.

Майор задрожал всем телом.

«Вот тебе и сгусток биоматериала», – подумал Глеб, а вслух, впервые назвав его по имени-отчеству, сказал:

– Держись, Юрий Валентинович.

Казалось, Майор этого даже не заметил. Он попрощался и, сказав: «Пойду сдам оружие», вышел.

Жаль было его…

Оставаться в «Бизнес-клубе» уже не хотелось. Глеб оделся, забрал со стола золото деда Якова и вышел.

Вдруг человек у выхода поднял руку и дважды выстрелил Глебу в грудь из пистолета. Может быть, он бы ещё пострелял, но Глеб упал, а стрелявшего сбила с ног охрана. Глеб, очевидно, на какое-то время потерял сознание и очнулся уже в клубе.

Он растолкал охрану, сел в кресло и расстегнул пальто, пиджак и жилетку. В них было по две дырки, а вот рубашка была цела. Пули закатились под жилетку, к брючному ремню и, как горячие маслинки, обжигали тело. «Спасибо дяде Вите за такой подарок», – подумал Глеб, собрал пули, положил их на стол и расстегнул рубаху. На теле были красные точки в области сердца. Все удивлённо глядели на манипуляции с одеждой почему-то не убитого, а живого шефа.

– Майор… – позвал Глеб. – Кто стрелял?

– Свищ. Мы его задержали.

– Понятно.

– Как вы? – спросил Майор.

– Я в порядке.

– А со Свищём что делать?

– Делайте что хотите.

– Тогда я его заберу на Кавказ, пусть он там своей кровью, а не чужой добудет себе право на жизнь.

– Забирай, – устало ответил Глеб.

Майор ещё раз обнял Глеба и прошептал: «Бросайте вы всё это, Глеб Андреевич. Не застрелили сегодня – застрелят завтра». И, забрав Макса, поехал с ним в офис передавать дела «Русского клуба».

Глеб попросил принести из его комнаты пиджак и пальто. Переоделся. В голове промелькнула мысль: «Отвезу-ка я это золото владыке, пожертвую на. – Но на что, пока не решил. – А заодно проведаю его и расскажу, что со мной произошло». Хотелось поделиться с близким человеком.

У ворот резиденции отпустил машину и охрану, планируя до утра остаться у владыки.

Во дворе было многолюдно. Глеб поинтересовался, что случилось, по какому случаю сбор? Какая-то женщина сквозь слёзы ответила: «Владыка умер…»

– Как?! – вырвалось у Глеба.

– Всё в руках Господа, – сказал кто-то рядом.

Глеб, опешив от такой новости, перекрестился и, совсем растерявшись, отдал золотые монеты первому встреченному священнику. Постоял ещё в этой дождливой морози и пошёл куда глаза глядят, а глаза уже ничего не видели от смешавшихся мыслей и подступивших слёз.

И тут сплошной стеной полил дождь вперемешку со снегом.

Глеб позвонил своему личному водителю и попросил приехать к резиденции владыки.

Комаров был странно молчалив. Сидел и не спрашивал, куда ехать. Так они просидели в машине минут пять. Наконец Глеб сказал:

– Поехали.

– Куда? – спросил Сергей.

– Туда… – махнул рукой Глеб.

– Куда «туда»? Вы уж как-то попонятней выражайтесь, Глеб Андреевич. Новый год за окном, домой хочется, – пробурчал Комаров.

Глеб, впервые услышал недовольные нотки в голосе своего верного водителя.

– Куда-куда. В «Колизей»!

Тот резко рванул с места, напугав людей и обрызгав их снежной жижей.

Остановились у «Колизея», и Глеб сказал:

– Сбегай узнай, банкетный зал свободен? Хочу один побыть…

Но Сергей как сидел, так и продолжал сидеть.

– Ты чего сидишь?

– Я вам не слуга, чтобы быть на побегушках. Я водитель.

Глеба как прострелило.

– Что?!

– А то!

Услышав это, Глеб завёлся. Вышел из машины и, открыв водительскую дверцу, сказал:

– Давай ключи от машины.

Комаров отдал.

– А теперь выходи…

Тот послушно вышел.

Видно было, что он уже и сам не рад своему бунту.

Глеб сел за руль, громко хлопнул дверцей и бесцельно рванул с места.

Машина, поплутав по городу, выскочила к кремлю.

На Георгиевской башне несколько человек с остервенением рвали рекламный щит. На нём была изображена красивая девушка, приглашавшая всех в «Русский клуб».

Глеб остановился.

В этот момент щит с громким скрежетом упал в тротуарную жижу. Люди, спешившие под зимним дождём, вначале отпрянули, а затем пошли прямо по лицу девушки.

Настроение окончательно испортилось.

Из автомагнитолы зазвучали куранты, обозначая наступление нового века.

С последним боем холодный дождь неожиданно прекратился, а над мрачным кремлём вдруг вспыхнул ярким светом одинокий салют. Глядя на него, Глеб успокоился и, прошептав: «Дорогу осилит идущий», включил скорость и поехал в офис «Русского клуба».

Content

Владимир Дэс
Русский клуб

Глава 1. Начало истории

Часть 1. Предчувствие

Часть 2. Миловка

Часть 3. Дед Яков

Глава 2. Перестройка

Часть 1. Первые шаги

Часть 2. Посох

Глава 3. Губернатор

Часть 1. Аспирант

Часть 2. Болдин

Часть 3. Ярмарка

Глава 4. Бизнес-клуб

Часть 1. Подземелья

Часть 2. Паратов

Часть 3. Клондайк

Глава 5. Деятельность «Русского клуба»

Часть 1. Тэтчер

Часть 2. Казино

Часть 3. Морфий

Глава 6. Бои местного значения

Часть 1. Горбачёв

Часть 2. «Красные» директора

Глава 7. Предательство

Часть 1. Немец

Часть 2. Прага

Глава 8. Владыка

Часть 1. Романовы

Часть 2. Приём по личным вопросам

Глава 9. Дела семейные

Часть 1. Венчание

Часть 2. «Оскар»

Глава 10. Быстрые деньги

Часть 1. Гиперинфляция

Часть 2. Родина

Часть 3. Дефолт

Глава 11. Назначение министром

Часть 1. Новая «метла»

Часть 2. Власть

Глава 12. Конец истории

Часть 1. Взятки

Часть 2. Новый год